Федор Раззаков

Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика

Глава 1

В еврейском потоке

Аркадий Райкин родился 24 октября (6 ноября по новому стилю) 1911 года в Риге, в еврейской семье. Отметим, что с 1791 года в России существовала так называемая черта оседлости – граница территории, на которой разрешалось постоянное жительство евреям. Эта территория охватывала 15 губерний Польши, Литвы, Курляндии, Белоруссии, Бессарабии, большей части Украины, Кавказа и Средней Азии. Черта оседлости и привела предков Райкина в Прибалтику. Так, его дед по отцовской линии – Давид Райкин – происходил из какого-то местечка, затерянного в лесах Белоруссии, где и родился отец будущего великого сатирика. А вот родители его матери – Елизаветы Борисовны Гуревич – были коренными рижанами, причем весьма зажиточными – Гуревич-старший владел аптекой.

Родители Аркадия – Исаак (Ицик) и Елизавета – познакомились еще в конце XIX века, а первого ребенка решили завести спустя десятилетие, когда обоим было уже за тридцать. Райкин-старший в ту пору работал лесным бракером в Рижском морском порту: в его обязанности входило встречать и контролировать груженные лесом суда и баржи, а также ездить в другие порты, где он отбирал и закупал образцы лесоматериалов. Елизавета Борисовна какое-то время работала по специальности, акушеркой, но после рождения сына вынуждена была стать домохозяйкой. Тем более что приличные заработки мужа позволяли им это сделать. В итоге в 1916 году у Райкиных родился еще один ребенок – дочь Белла, а спустя год на свет появилась еще одна девочка – Софья.

Как и положено отцу, Райкин-старший имел большие виды на своего первенца. Он хотел, чтобы тот получил серьезную профессию, которая могла бы обеспечить ему безбедное существование. Например, в перечень этих профессий входила… игра на скрипке, поскольку евреи-скрипачи часто приглашались на свадьбы, дни рождения, похороны и разного рода другие мероприятия, которые необходимы людям при всех общественных строях. Поэтому для Аркадия в детстве была приобретена скрипка, чтобы он освоил ее и стал музыкантом. Но мальчик не жаловал этот инструмент: она ему нравилась вовсе не потому, что из нее можно было извлекать звуки, а потому, что она превосходно… скользила по снегу. И из смычка получался прекрасный… кнутик, которым незадавшийся скрипач гонял скрипку по снегу. Короче, достаточно быстро скрипка была заброшена в самый дальний угол. А настаивать на своем отец не стал – у него не было на это времени, поскольку он постоянно пропадал на работе в порту или в разъездах. По словам А. Райкина:

«Странными были наши отношения с отцом. Если бы не скрытое, почти бессловесное сопротивление мамы (она умудрялась выгораживать нас, не переча ему), было бы и вовсе не весело. Достаточно сказать, что в нашей семье не имели обыкновения отмечать дни рождения детей. У нас почти не было игрушек. Нас не фотографировали (считалось дорогим удовольствием). Впрочем, как я понял позднее, не всегда это зависело от отца. В пору Гражданской войны и военного коммунизма (а это ведь тоже мое детство) он был вынужден на детское «хочется» отвечать «перехочется». Как бы то ни было, мы привыкли ничего не просить и не ждали сюрпризов…»

Отметим, что к театру Райкин-старший относился как к пустой забаве. Хотя сам он обладал несомненным актерским даром, поскольку вынужден был постоянно завлекать своих клиентов выгодными предложениями, а иногда и отвлекать их от сути дела. Поэтому он был неплохим рассказчиком и «травителем» анекдотов. Причем делал это мастерски, по-актерски. Так что актерский талант к его сыну явно перешел от него. Слава богу, что не перешла нелюбовь к театру, поскольку последний, как уже отмечалось выше, Райкин-старший не любил и почти не посещал. А вот его сын с шести лет стал завзятым театралом. Причем любовь эта проснулась в будущем сатирике уже не в Риге, а в Рыбинске. Почему именно там?

Дело в том, что в 1914 году началась Первая мировая война, в которой участвовала и Россия. Именно она и заставила сняться с насиженных мест сотни тысяч евреев. Как пишет историк Г. Костырченко:

«С 1914 по 1921 год почти 500 тысяч евреев вынуждены были, спасая жизни и в поисках лучшей доли, покинуть родные дома и мигрировать по стране. Получилось так, что вызванные войной голод и разруха заставляли обычных горожан бежать в деревню, тогда как обитатели разоренных местечек, гонимые страхом насильственной смерти, наоборот, устремились в города близлежащие, а также прежде недоступной им Центральной России, восполняя образовавшийся там дефицит населения…»

Когда летом 1917-го немецкие войска начали подходить к Риге, многие евреи-рижане решили покинуть город. В их числе оказались и Райкины: отец, мать и трое их детей, что называется, мал-мала меньше. В итоге судьба занесла их в старинный город Рыбинск, что на высоком берегу Волги. Жилье они нашли сразу, но непритязательное – первое время спали всей семьей на полу вповалку. И только спустя некоторое время жизнь наладилась – Райкин-старший сумел устроиться работать на местную лесопилку.

В Рыбинске в ту пору был всего лишь один театр, однако волею судьбы располагался он неподалеку от дома, в котором жили Райкины. И однажды 6-летний Аркадий попал на спектакль какой-то заезжей труппы. На сцене шел «Шентеклер» Э. Ростана. По словам будущего сатирика:

«Сцена изображала птичник. Артисты ходили в костюмах петухов и кур. А посредине сидел мой приятель Витя и, ни на кого не глядя, строгал палочку. Я чуть не умер от зависти. Ему повезло – у них во дворе снимали квартиру две настоящие артистки…»

Тем временем в том же 1917-м в стране случилось сразу две революции: Февральская (буржуазная) и Октябрьская (социалистическая). Обе они привели к братоубийственной Гражданской войне, которая заполыхала в России в 1918 году. Естественно, не могла она миновать и некогда тихий и провинциальный Рыбинск. В итоге единственный в городе театр сгорел. Однако – о чудо! – вскоре после этого в том же Рыбинске (впрочем, как и по всей стране) появились тысячи других театров – любительских. Это было парадоксально: в тот момент, когда в стране бушевала война, интерес людей к искусству не только не угас, а, напротив, принял массовый характер. Вот и в Рыбинске вместо одного сгоревшего театра теперь появилось несколько любительских. В один из них и зачастил ходить 8-летний Аркадий. Более того, он и своих малолетних сестричек пытался приобщить к прекрасному.

Однажды он взял их обеих за руки и отправился с ними на семичасовое представление взрослого спектакля. А в девять часов домой вернулся их отец и, не застав детей на месте, бросился на их поиски. Узнав, где они находятся, он в самый разгар театрального действия ворвался в зал и начал кричать, переполошив как артистов, так и зрителей: «Где мои дети? Мыслимое ли это дело играть пьесы с пяти часов до девяти? Это же можно и взрослым людям задурить голову! А ну, марш домой!» После этого случая какое-то время Аркадий вынужден был прекратить свои театральные похождения, но, едва история забылась, как он тут же возобновил походы в театр. Правда, теперь уже ходил туда один, без сестер. А однажды и сам дебютировал в спектакле, сыграв роль… убитого купца в постановке дворового театра (последний размещался в сарае).

Между тем в 1922 году Гражданская война закончилась победой большевиков. А значительную их часть, как известно, составляли евреи. Достаточно сказать, что на тот момент из семи членов Политбюро, избранных на Пленуме ЦК РКП(б) в апреле 1922 года, четверо были людьми, в жилах которых текла еврейская кровь: В. Ленин, Л. Троцкий, Г. Зиновьев и Л. Каменев. А если взять шире и посмотреть на всю тогдашнюю советскую высшую партийно-хозяйственную элиту, то можно смело сказать, что евреи имели в ней весьма внушительное представительство (в составе первого советского правительства из 22 наркомов 17 были евреями). Поэтому новой властью евреи были объявлены наиболее угнетаемым прежним царским режимом народом и на этой почве получили значительные преференции. Например, декретом Совнаркома от 25 июля 1918 года антисемитизм ставился вне закона – его приверженцам давали до 3 лет тюрьмы. Кроме этого, была отменена пресловутая черта оседлости, которая позволила сотням тысячам евреев сменить место жительства – переехать в крупные города, в том числе в Москву и Петроград. Как писал видный сионист М. Агурский:

«Речь идет о массовом перемещении евреев из бывшей черты оседлости в Центральную Россию и особенно интенсивно – в Москву. В 1920 году здесь насчитывалось 28 тысяч евреев, то есть 2,2 % населения, в 1923 году – 5,5 %, а в 1926 году – 6,5 % населения. К 1926 году в Москву приехали около 100 тысяч евреев…» (К началу 30-х их число вырастет почти до 242 тысяч человек. – Ф. Р.)

А вот еще одно свидетельство на этот счет – известного еврейского идеолога В. Жаботинского, датированное второй половиной 20-х годов:

«В Москве до 200 тысяч евреев, все пришлый элемент. А возьмите… телефонную книжку и посмотрите, сколько в ней Певзнеров, Левиных, Рабиновичей… Телефон – это свидетельство или достатка, или хорошего служебного положения…»

Райкины в 1922 году осели в Петрограде, поскольку там некоторое время обосновались родственники Райкина-старшего, некоторые из которых, судя по всему, имели неплохие должности в государственных структурах. Именно поэтому по приезде в Петроград Райкины стали жить не как в Рыбинске в пору своего приезда туда (спали вповалку на полу), а совсем иначе – они вселились в отдельную пятикомнатную квартиру на шестом этаже в доме № 23 на Троицкой улице (чуть позже ее переименуют в улицу Рубинштейна – известного русско-еврейского пианиста, основавшего в 1859 году Русское музыкальное общество). Рядом с домом возвышалась школа, в которую отправился учиться Аркадий (его дом и школу разделял всего лишь деревянный забор, который юный ученик преодолевал достаточно споро).

Про эту школу стоит рассказать особо, поскольку она во многом способствовала тому, чтобы на свет появился гениальный сатирик Аркадий Райкин. Впрочем, начинать надо издалека. Во-первых, сначала надо сказать большое спасибо родителям нашего героя, которые поспособствовали его появлению на свет. Во-вторых, отдельное «спасибо» должна получить и Советская власть, которая, являясь наполовину еврейской, способствовала тому, чтобы еврейские родители будущего гения смогли из провинциального Рыбинска приехать в Северную столицу и значительно облегчить своему отпрыску путь в артисты. Наконец, в-третьих, надо сказать спасибо советской системе образования, которая вобрала в себя все самое лучшее из образования царского и, таким образом, сумела выпустить в свет миллионы образованных людей, значительная часть из которых впоследствии и составит гордость страны.

По словам А. Райкина: «При царе наша школа называлась Петровской, потом название отменили как старорежимное, а нового не дали, только пронумеровали ее. Но в обиходе она как была Петровская, так и осталась. Это была отличная школа. Когда-то она имела статус коммерческого училища, за которым укрепилась негромкая, но солидная репутация благодаря отлично подобранному преподавательскому составу. Но и в годы моего учения она по-прежнему славилась высоким уровнем преподавания.

В отличие от многих других петроградских заведений, здесь почти все педагоги согласились сотрудничать с советской властью. Они оставались на своих привычных местах и занимались своим привычным делом как ни в чем не бывало. Как бы наперекор разрухе, голоду и разброду в умах, подвергавших интеллигентов старой закалки (даже и тех, что не были настроены непримиримо) искушению опустить руки, устраниться от активной деятельности.

Благодаря этому нашу школьную жизнь отличала стабильность давным-давно установившихся и тщательно оберегаемых традиций. Во всем чувствовались организованность и рачительность.

Так, учебные кабинеты, будто их не коснулось время, были превосходно оснащены. Доски и парты, атласы и книги не только не пошли на растопку (что случалось сплошь и рядом, ибо за годы Гражданской войны нужда в топливе доводила и не до такого), но сохранились в идеальном порядке. Даже когда занятия, как и везде, прерывались на неопределенный срок, педагоги и служители школы, точно защитники осажденного бастиона, не покидали ее…»

Итак, в рыбинской школе Райкин проучился три года, после чего с четвертого класса отправился продолжать обучение в школе петроградской – № 23. Причем в его классе училось много отпрысков из знатных фамилий. Например, Арик Сойкин был сыном знаменитого издателя, который еще до революции начал выпускать журнал «Вокруг света», а при большевиках принимал активное участие в становлении советского издательского дела. Или Анатолий Жевержеев – отпрыск известного деятеля культуры, который основал Ленинградский театральный музей и театральную библиотеку. Или племянник Евгения Вильбушевича, который был постоянным аккомпаниатором артиста Александринского театра Николая Николаевича Ходотова. Или Яков Зельдович – будущий знаменитый академик.

Как видим, среди них было немало евреев, которых в Петрограде, так же как и в Москве, после Гражданской войны стало особенно много, и их дети теперь имели возможность получить прекрасное образование и стать достойными людьми (при царизме таковых были единицы). Как верно отметит потом историк И. Бикерман:

«Раньше евреям власть вовсе не была доступна, а теперь доступна больше, чем кому-либо другому…»

Действительно, взять, к примеру, то же образование. В 20-е годы из вузов начали в массовом порядке исключать уже состоявшихся студентов, которые имели «неправильное» социальное происхождение: детей дворян, духовенства, чиновников, офицеров, купцов, мелких лавочников. Отметим, что большую часть из них составляли русские. На их место пришли люди иного социального происхождения и иных национальностей – чаще всего евреи. По этому поводу у А. Солженицына написано следующее:

«Читаем в Еврейской Энциклопедии: «При отсутствии каких-либо ограничений по национальному признаку при приеме в высшие учебные заведения… в 1926/1927 учебном году евреи составляли 15,4 % всех студентов… СССР, что почти в два раза превышало долю евреев среди всего городского населения страны». А дальше студенты-евреи, «благодаря высокому уровню мотивации», легко опережали в учебе неразвитых «пролетарских выдвиженцев», рабфаковцев, – и так открывался свободный путь в аспирантуру. В первую очередь этим, уже с 20—30-х годов, определилась на долгое будущее столь видная затем доля евреев в советской интеллигенции. Отмечает А. Аронсон: «Широкий доступ в высшие и специальные учебные заведения привел к созданию не только кадров врачей, учителей и особенно инженеров и технических работников среди евреев, но и открыл для евреев возможность преподавательской и научно-исследовательской деятельности в университетах и других учреждениях – в размножившихся потом НИИ…»

В середине 20-х Аркадий Райкин тоже широко пользовался всеми этими благами: жил в крупнейшем городе страны (бывшей столице) и учился в прекрасной школе. А его отец занимал хорошую должность, которая позволяла его семье не бедствовать. Правда, в недавних хоромах – пятикомнатной квартире – им принадлежало уже только две комнаты, а три остальные заняли другие семьи. Это было не случайно. Во второй половине 20-х руководство страны вынуждено было отреагировать на возрастающий в обществе антисемитизм, когда представители титульной нации – русские – начали в открытую выражать недовольство засильем евреев буквально снизу и доверху. В результате чистка началась с головы: в 1927 году из Политбюро были выведены сразу трое видных евреев: Л. Троцкий, Е. Зиновьев и Л. Каменев. Началось «уплотнение» евреев и внизу, на что ясно указывает жилищная история Райкиных – их заставили потесниться в пользу представителей титульной нации.

Несмотря на то что отец продолжал питать надежды на то, что его сын после окончания школы получит серьезную профессию (Райкин-старший прочил отпрыску юридическое поприще), однако сам Аркадий мечтал только об одном – стать артистом. Поэтому в старших классах он все свободное время проводил в драматическом кружке. Очень часто это плохо сказывалось на учебе, но будущему сатирику несказанно повезло – учителя ему многое прощали. По его же словам:

«Если бы я был просто бездельником, со мной наверняка бы не либеральничали. Но поскольку у меня был достаточно выраженный круг интересов, педагоги предпочитали делать вид, будто не замечают, как я всеми силами уклоняюсь от точных наук. К моему увлечению искусством относились с пониманием. Поощряли мои занятия в школьной самодеятельности. И не видели ничего ужасного в том, что больше всех предметов я люблю рисование…»

Этот либерализм школьных учителей имел под собой объяснение. Дело в том, что в те годы в стране шла широкомасштабная кампания по духовному и физическому воспитанию молодежи. И в то время как председатель ВСНХ и ОГПУ Ф. Дзержинский со товарищами ликвидировали в стране детскую беспризорность, направляя беспризорников в школы и детские дома, то школьные учителя ориентировали учеников на раскрытие своих талантов в самых разных областях жизни. Поэтому почти в каждой школе открывались кружки по интересам, которые способствовали тому, чтобы дети могли опробовать там свои таланты. Райкин выбрал драматический кружок, через который он попал в Театр юного зрителя, организованный в 1922 году в Петрограде А. Брянцевым. Два года спустя впервые ленинградские школы направили в ТЮЗ своих делегатов, чтобы те приняли активное участие в жизни этого театра: обсуждали спектакли, рассказывали о них своим одноклассникам. Ребят, которые были прикреплены к ТЮЗу, называли «полпредами зрителей», и от своих сверстников они отличались тем, что носили на руках голубые повязки. Точно такую же повязку одел в середине 20-х на свою руку и Райкин. Однако носил ее не долго, поскольку очень скоро серьезно заболел и вынужден был почти год не выходить из дома. Что же случилось?

В начале 1925 года, катаясь на коньках, Райкин сильно простудился. Ангина дала осложнение на сердце. После этого ревматизм и ревмокардит надолго приковали подростка к постели. Прогнозы врачей были малоутешительными, и родители готовились к самому худшему. Однако организм мальчика оказался сильнее болезни. Он выжил, но теперь ему предстояло буквально заново учиться ходить. А едва ноги его обрели прежнюю силу, как Райкина снова потянуло… в ТЮЗ.

Посмотрев весь тамошний репертуар, Райкин в старших классах перекочевал в другой театр – Театр драмы имени А. Пушкина, где играли тогда замечательные артисты: Симонов, Певцов, Горин-Горяинов, Корчагина, Тиме, Юрьев и др. По словам А. Райкина:

«Я лез в театр через все мыслимые и немыслимые щели, как-то раз даже через дымовую трубу, хотя в это и трудно поверить. Смотрел спектакли из будок суфлера и осветителя. Меня знали все контролеры и рабочие сцены, поначалу гоняли, но потом привыкли и иногда даже помогали спрятаться от грозных режиссеров и нервничающих артистов. Мне было совершенно неважно, что я, допустим, смотрел этот спектакль сорок три раза. Больше того, я вообще предпочитал смотреть не из зала, а из-за кулис. Меня бесконечно волновало таинство превращения, происходящего с актером, когда он неожиданно перестает быть обыкновенным человеком и становится персонажем пьесы, быть может, в другом веке, другой стране и вообще очень похожим на исполнителя роли…»

Отметим, что, помимо театра, Райкин тогда увлекался еще музыкой (ходил в филармонию на концерты местных артистов, а также заезжих знаменитостей), а также живописью (как мы помним, его любимым предметом в школе было рисование). Однако в перечне этих увлечений не было кинематографа, который в 20-е годы был весьма популярен. Но Райкин считал кино второсортным видом искусства по сравнению с театром. Поэтому большинство тогдашних новинок, которые собирали полные залы и были притчей во языцех (фильмы Якова Протазанова, Сергея Эйзенштейна, Льва Кулешова, а также зарубежные ленты с участием Мэри Пикфорд, Дугласа Фернбекса, Бастера Китона и даже Чарли Чаплина) не видел.

В 1929 году Райкин закончил среднюю школу и поступил на работу лаборантом на Охтенский химический завод. Почему он поступил туда, а не в институт? По существовавшим тогда правилам, всем будущим студентам необходимо было иметь трудовой стаж. Вот Райкин его и приобретал. А спустя год благополучно поступил в Ленинградский институт сценических искусств, на киноотделение, которое вели знаменитые кинорежиссеры из числа его соплеменников – Григорий Козинцев и Леонид Трауберг. Как мы помним, Райкин к кино относился с некоторым пренебрежением, поэтому мечтал поступить к другому человеку – театральному режиссеру Владимиру Соловьеву. Но попал к киношникам.

В этот институт Райкин поступил вопреки воле своего отца, который был категорически против того, чтобы его сын-еврей стал артистом. Несмотря на то что в советской культуре евреи в ту пору занимали видное место (например, советское кино, театр и эстрада больше чем наполовину были еврейскими: на всех киностудиях страны работало много евреев, с 1921 года функционировал Еврейский камерный театр, а с 1925-го – Государственный еврейский театр и т. д.), однако Райкин-старший продолжал считать искусство отхожим промыслом. Он мечтал о том, что его сын займет высокую должность в среде юристов, тем более что само время тогда продолжало благоволить к евреям.

Это был год (1930), когда в центре Москвы был взорван храм Христа Спасителя. Причем взрывал его интернациональный коллектив: инженер русского происхождения Жевалкин (из крестьян Скопинского уезда) и политик еврейского происхождения Лазарь Каганович. Таким образом, русские и евреи в едином порыве продолжали уничтожать следы былого самодержавия. При этом русским обязывалось ощущать себя перед евреями людьми второго сорта, значительно больше виноватыми в беззакониях царского режима. Не случайно новые советские правители русского происхождения в открытую провозглашали тезисы, вроде таких: «Русский народ необходимо искусственно поставить в положение более низкое по сравнению с другими народами и этой ценой купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций» (Н. Бухарин), или: «Малую национальность надо поставить в заметно лучшие условия по сравнению с большой» (М. Калинин). Поэтому само слово «русский» в те годы считалось чуть ли не крамольным. И в Народном комиссариате по делам национальностей не было русского комиссариата, в то время как другие народы таковые имели. Как писал все тот же А. Солженицын:

«С конца 20-х на 30-е прошла полоса судебных процессов над инженерами: избивали и убивали всю старую инженерию – а она была по своему составу подавляюще русская, да еще прослойка немцев.

Также громили в те годы устои и кадры русской науки во многих областях – истории, археологии, краеведении, – у русских не должно быть прошлого. Никому из гонителей не будем вменять собственного национального побуждения. (Да если в комиссии, подготовившей и обосновавшей декрет об упразднении историко-филологических факультетов в российских университетах, состояли Гойхбарг, Ларин, Радек и Ротштейн, то также там состояли Бухарин, М. Покровский, Скворцов-Степанов, Фриче, и подписал его, в марте 1921, – Ленин). А вот в духе декрета национальное побуждение было: ни история, ни язык этому народу – «великоросскому» – больше не нужны. В 20-е годы было отменено само понятие «русской истории» – не было такой! И выметено прочь понятие «великороссы»: не было таких!

Тем больней – что мы, сами русские, рьяно шли по этому самоубийственному пути. И именно этот период 20-х годов принято считать «расцветом» освобожденной – от царизма, от капитализма – культуры! Да даже само слово «русский», сказать: «я русский» – звучало контрреволюционным вызовом, это-то я хорошо помню и по себе, по школьному своему детству. Но без стеснения всюду звучало и печаталось: русопяты!..»

В 20-е годы, по словам А. Воронеля: «евреи восприняли как благоприятную ситуацию, трагическую для русского народа»…»

Кстати, и в тогдашней советской юмористике массовому осмеянию подвергались в основном те категории граждан, которые состояли из русских, шире – из славян. Причем речь шла не только о так называемых бывших (представителях дворянского сословия, духовенства или царского офицерства), но и нынешних – например, рабочих и крестьянах. Первых часто изображали алкоголиками и неотесанными мужланами, вторых – крохоборами, пекущимися исключительно о личном благе. И еще одна закономерность главенствовала тогда: нельзя было смеяться над евреями. Впрочем, эта же ситуация была характерна и для дореволюционного времени, о чем еще писал А. Куприн:

«Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что мы все сознаем это, но во сто раз ужаснее то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно печатно и иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуй-ка еврея! Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди всех этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов и особенно громко среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн, каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем…»

Итак, русский инженер Жевалкин и еврей-большевик Каганович сообща взрывали символ русского православия храм Христа Спасителя. А русско-еврейский писательский тандем в лице Евгения Петрова и Ильи Ильфа высмеивали в своих книгах носителей русского национального духа – дворян и духовенство. Вспомним их самую знаменитую книгу – «12 стульев». Там главный герой Остап Бендер – по национальности еврей (он сам признается, что его папа был турецким подданным, а это значит, что его родитель был, скорее всего, еврейским коммерсантом, принявшим турецкое подданство – евреи часто поступали таким образом, чтобы в случае различных неурядиц пользоваться привилегиями «иностранных граждан»), который выглядит самым обаятельным персонажем в книге. Зато два других центральных ее героя на фоне турецко-подданного выглядят полными ничтожествами: бывший дворянин Ипполит Воробьянинов и священник Федор Востриков. Обратим внимание, что оба – русского происхождения. Как пишет историк и публицист И. Шафаревич:

«Книги Ильфа и Петрова, приобретшие такую громадную популярность, были далеко не безобидным юмором. Говоря коммунистическим языком, они «выполняли социальный заказ», а по более современной терминологии, «дегуманизировали» представителей чуждых, «старых» слоев общества: дворян, бывших офицеров, священников. То есть представляли их в таком виде, что их «ликвидация» не будила никаких человеческих чувств…»

Кроме этого, под сюжетной канвой в книгах Ильфа и Петрова о похождения Бендера явственно проступала та ситуация, которая была типична для 20-х годов: что именно еврей является некой прогрессивной силой, которая должна тянуть за собой силу инертную – консервативного «русака». Как заметил Максим Горький: «Россия не может быть восстановлена без евреев, потому что они являются самой способной, активной и энергичной силой».

Скажем прямо: во многом Горький был прав – евреи действительно внесли в советскую систему массу положительного. Но есть и оборотная сторона медали: они же слишком рьяно взялись возлагать на русских вину за свое якобы унизительное дореволюционное прошлое. Началось элементарное сведение счетов «малого» народа с «большим». Причем верховной властью это сведение счетов долгое время поощрялось, поскольку, повторимся, именно на долю русских выпала участь нести ответственность за перегибы царских времен. Например, в дореволюционные годы среди классиков русской литературы почти не было евреев, зато много было русских: Лев Толстой, Федор Достоевский, Александр Куприн, Алексей Толстой, Александр Блок, Валерий Брюсов, Максим Горький, Николай Гумилев, Иван Бунин, Андрей Белый, Дмитрий Мережковский. Зато в советские годы ситуация кардинально поменялась – евреи взяли реванш, значительно оттеснив русских на культурном поприще. В той же литературе евреев представляли: Джек Альтуазен, Маргарита Алигер, Исаак Бабель, Эдуард Багрицкий, Александр Безыменский, Владимир Билль-Белоцерковский, Василий Гроссман, Даниил Данин, Илья Ильф, Вениамин Каверин, Эммануил Казакевич, Семен Кирсанов, Александр Крон, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Агния Барто, Самуил Маршак, Михаил Светлов, Галина Серебрякова, Илья Сельвинский, Лев Славин, Иосиф Уткин, Лев Шейнин, Бруно Ясенский и др.

Однако иные времена были уже не за горами. И Аркадию Райкину суждено будет обрести всесоюзную славу именно в новом времени, когда русские и евреи несколько умерят свой пыл по части сведения счетов и займутся одним общим делом – начнут готовиться к войне с фашизмом. Впрочем, не будем забегать вперед.

Итак, Райкин пошел наперекор родительской воле и поступил учиться на артиста. Отец ему этого поступка не простил, создав для сына дома невыносимую обстановку. В результате Аркадий собрал свои нехитрые пожитки и ушел жить в институтское общежитие (отметим, что незадолго до этого конфликта семья Райкиных пополнилась еще одним членом: 8 февраля 1927 года у Исаака Давидовича и Елизаветы Борисовны родился поздний ребенок – сын Максим).

Как мы помним, учиться на киноотделении Райкин не хотел с самого начала, мечтая попасть к театральному режиссеру Соловьеву (ученику В. Мейерхольда). В начале учебы его желание еще больше усилилось, поскольку оба Мастера, ведущие киноотделение, – Г. Козинцев и Л. Трауберг, – постоянно отсутствовали на своем рабочем месте, целиком занятые своими киноделами (они снимали фильмы в творческом тандеме), которые они считали более важными, чем преподавание в институте. В итоге устав терпеть все это, Райкин подал заявление о переводе его на театральное отделение. Но в ректорате ему заявили: перевести не можем, но вы имеете право написать заявление об отчислении и поступить на театральное отделение заново. Другой на месте Райкина после этого забрал бы свое заявление, но он поступил иначе. Его желание попасть на курс Соловьева было столь велико, что он… согласился сдавать новый экзамен. И ведь сдал, после чего был благополучно принят на театральное отделение к своему любимому педагогу. По словам А. Райкина:

«Я не вижу существенной разницы между учением Станиславского и методом, которым нас воспитывал Соловьев. Они пользовались разной терминологией, но цель и у того и у другого была одна – органичность. Мне даже кажется, что Соловьев в своей практике соединял учение Станиславского и метод Мейерхольда.

У него был педагогический дар по-особому образно разговаривать с учениками. До сих пор помню одно из его замечаний: «Вчера у тебя было шампанское, а сегодня – ситро». И ученик сразу же понимал, что он лишь повторил вчерашний рисунок, не согрев его душевным теплом. Вроде бы то же, но «эрзац».

Соловьев не уставал нам повторять: «Никогда не делайте, как вчера, играйте, как играется сегодня». Учил, что каждый человек – олицетворение природы, сама природа. Если плохо на улице, мерзко на душе, то нельзя себя насиловать, нельзя нажимать. Публику надо завоевывать только искренностью, органичностью, которые идут от верного сценического самочувствия…»

Соловьев был знатоком комедии дель арте, театра Мольера, и эту свою любовь передал своим ученикам, в том числе и Райкину. Еще будучи студентом, тот стал участвовать в эстрадных концертах, преимущественно детских: показывал номера с патефоном и надувными поросятами из мультфильма Уолта Диснея «Три поросенка».

Во время учебы студенты театрального отделения проходили практику в бывшем Александринском театре – ныне Театре драмы имени А. Пушкина. И Райкин вблизи увидел своих кумиров, игрой которых он восторгался с детства. А чуть позже будущий сатирик встретился с Всеволодом Мейерхольдом, который специально приезжал из Москвы в Ленинград, чтобы восстановить здесь свои знаменитые постановки: «Дон Жуана» и «Маскарад», а также ставил новые спектакли – «Пиковую даму» в Малом оперном театре. Самое интересное, но и Мейерхольд обратил внимание на молодого студента во время репетиции спектакля «Горе уму» в зале Консерватории. Далее послушаем самого А. Райкина:

«Мейерхольд нервно ходил взад-вперед по проходу между кресел. Вдруг он заметил меня и на несколько секунд задержал на мне свой пристальный взгляд. Долгие несколько секунд показались мне вечностью. Но затем Мейерхольд резко повернулся и ушел к сцене. В перерыве меня разыскал Александр Николаевич Бендерский, исполнявший при Мейерхольде функции режиссера-администратора, и сказал, что Всеволод Эмильевич хочет поговорить со мной. «О чем?» – робко спросил я. «Там узнаете», – важно ответил Бендерский.

Я подошел к Мейерхольду в фойе, он снова поглядел на меня и, не здороваясь, не спрашивая, кто я такой и что здесь делаю, спросил: «Чей вы ученик?»… Я ответил, чей я ученик. «А почему у вас голос хриплый? Вы что, простужены?» – спросил Мейерхольд. Я сказал, что не простужен, просто у меня голос такой. «Ну ладно, Бендерский вам все скажет», – заключил Всеволод Эмильевич и немедленно отвернулся. Чуть позже меня снова подозвал Бендерский и объявил, что меня приглашают в труппу театра, что я буду репетировать в пьесе «Дама с камелиями», что придется переехать в Москву и чтобы я не беспокоился о жилье: Всеволод Эмильевич уже распорядился и мне выделят место в общежитии театра. «Но он же не видел меня на сцене?!» – спросил я в крайней степени изумления. Бендерский усмехнулся: «А Всеволоду Эмильевичу этого и не нужно…»

Биограф Райкина Е. Уварова по этому поводу удивляется: «Что мог увидеть Мейерхольд в юноше, в жалкой позе прятавшемся между кресел? Выражение глаз? Тронуло ли его искреннее восхищение, смешанное с испугом, которое было на лице Райкина?..»

Действительно, со стороны поведение Мейерхольда выглядело более чем странно: впервые увидел юного безвестного студента и буквально с ходу пригласил его в труппу своего театра, да еще и о месте в общежитии для него оперативно позаботился. С чего бы это? Может быть, с того, что Мейерхольд был… гомосексуалистом?

По словам близко знавшего его И. Романовича, «круг гомосексуальных связей Мейерхольда был достаточно широк, в него входили многие известные люди. Этот факт интимной жизни Мастера, бесспорно, оказывал огромное влияние на его отношения с Зинаидой Николаевной Райх (жена Мейерхольда. – Ф. Р.). Может быть, меня заклеймят блюстители «чистоты риз», но я предполагаю, что и в бисексуальности Мейерхольда наряду со многим иным – ибо человеком он был сложным и противоречивым, многослойным – кроется, хотя бы частично, ответ на вопрос, почему он принял большевистскую революцию. В старой России свобода и нетривиальность сексуальной жизни не поощрялись. Возможно, Мейерхольд связывал с большевистским переворотом выход в царство подлинной свободы, в том числе творческой и сексуальной. Он не мог предположить, что этот переворот принесет еще большую несвободу, закрепощение всех и каждого, что гомосексуализм будет преследоваться как уголовное или даже государственное преступление».

Касаясь этой щекотливой темы, отметим, что Мейерхольд довольно часто увлекался актерами своего театра. Например, известно, что он сильно симпатизировал Михаилу Цареву и, как отмечает Татьяна Есенина, «Мейерхольд постоянно тащил Царева в дом, на дачу. Не отпускал от себя. Постоянно восхищался им и своей дружбой с ним».

Подобные же знаки внимания Мейерхольд оказывал и другим молодым актерам: например, Евгению Самойлову. Этим же, судя по всему, было вызвано и его внимание к молодому Аркадию Райкину. Видимо, скромный юноша понравился ему внешне, и он решил заполучить его в свой «гарем» (как написал сам Райкин: «Он был похож на орла, высмотревшего с горных высот свою добычу»). А администратор Бендерский, судя по всему, выполнял при режиссере те же функции, что и полковник Саркисов при Лаврентии Берии – подыскивал ему новых любовников.

Итак, перед Райкиным, который ни о чем еще не догадывался, открылись заманчивые перспективы – переехать в Москву и работать под началом самого Мейерхольда. Естественно, на следующий же день наш герой отправился к своему преподавателю, Соловьеву, и рассказал ему о предложении режиссера. Однако педагог отнесся к этому… негативно. Он посоветовал Райкину сначала закончить институт, а уже потом решать – ехать ему к Мейерхольду или не ехать. «Но я вам этого делать не советую, – заключил Соловьев. – Работа у Мейерхольда, как бы привлекательна она ни была, только затормозит ваше самоопределение».

Вроде бы странное заявление из уст бывшего ученика Мейерхольда? Однако вполне вероятно, что он был прекрасно осведомлен о нетрадиционных сексуальных наклонностях своего бывшего учителя и поэтому пытался оградить своего юного ученика от опрометчивого шага. Если это так, то скажем ему за это запоздалое спасибо.

Между тем близилось окончание Райкиным института. Как вдруг на последнем году обучения (в 1934 году) он взял да и женился. И в жены себе взял свою соплеменницу – 19-летнюю Рому Иоффе. Вот как об их знакомстве вспоминал позднее сам А. Райкин:

«Еще мальчиком, занимаясь в самодеятельности, я был приглашен выступать в соседней 41-й школе. Не помню, что я играл, но ясно помню, что обратил внимание на девочку в красном берете, в котором было проделано отверстие и сквозь него пропущена прядь черных волос. Это было оригинально и осталось в памяти. Через несколько месяцев я встретил ее на улице, узнал и вдруг увидел ее живые, выразительные, умные глаза. Она была очень хороша собой, мимо такой девушки не пройдешь… Тем не менее я прошел мимо, не остановился, стесняясь заговорить с незнакомой особой на улице. Прошло несколько лет, я стал студентом Ленинградского театрального института. На последнем курсе я как-то пришел в студенческую столовую и встал в очередь. Обернувшись, увидел, что за мной стоит она. Она заговорила первая, и этот разговор я помню дословно. «Вы здесь учитесь? Как это прекрасно!» – «Да, учусь… А что вы делаете сегодня вечером?» – «Ничего…» – «Пойдемте в кино?» Когда мы вошли в зал кинотеатра «Гранд-Палас», заняли свои места и погас свет, я тут же сказал ей: «Выходите за меня замуж…» Та ответила очень просто: «Я подумаю». Через несколько дней она сообщила, что согласна…»

Однако отец и мачеха девушки (а отцом Ромы был двоюродный брат выдающегося советского физика Абрама Иоффе – Марк Львович Иоффе), узнав о ее намерении выйти замуж, выступили категорически против этого. Во-первых, они в глаза не видели жениха, во-вторых – они считали, что Роме сначала надо закончить институт, а уже потом создавать семью. Когда Райкин узнал об этом, он решил лично встретиться и поговорить с родителями своей возлюбленной.

Это рандеву состоялось на даче девушки под Лугой, куда Аркадий добирался на перекладных в течение двух с половиной часов. По дороге юноша только и делал, что проговаривал текст своей речи. Но она не понадобилась, поскольку визитера разгневанные родители даже на порог дачи не пустили. Но Райкин оказался настойчивым юношей. Он решил взять родителей измором и даже не подумал уезжать, а занял позицию у ворот, надеясь, что над ним смилостивятся. Но так и не дождался. Единственное, что сделали родители, – позволили на минутку выйти своей дочери и проститься с незадачливым ухажером. Рыдали влюбленные, как герои шекспировских трагедий.

Вскоре семья Ромы вернулась с дачи в город, и влюбленные возобновили свои встречи. Причем тайные: они встречались в общежитии на Моховой, где обитал Аркадий. В конце концов, родители узнали об этих встречах и, как ни странно, смирились с выбором дочери. И в один из дней пригласили Райкина к себе на Мойку, 25, на обед. С тех пор лед между ними и женихом стал постепенно таять. Хотя давались эти обеды молодому жениху ценой большого напряжения. Дело в том, что родители Ромы относились к нему как к мальчишке и постоянно учили жизни. Иной раз, если он говорил что-то невпопад, его даже отправляли обедать отдельно от всех – на кухню. Иной бы на месте Райкина после таких случаев навсегда прекратил бы появляться в этом доме, но наш герой вынужден был терпеть – уж больно сильно он полюбил Рому.

В лучшую сторону отношение родителей девушки к ее жениху изменилось после того, как они сходили на премьеру спектакля «Смешные жеманницы», где Райкин играл одну из ролей. Видимо, талант его был оценен по достоинству, поскольку сразу после этого влюбленные получили-таки долгожданное родительское благословение, и им разрешили жить вместе (конечно, в доме родителей Руфины на Мойке, 25). Поженились молодые в 1935 году.

Кстати, согласно астрологии, это был год Свиньи – «именной» для Райкина, который родился под тем же созвездием (1911). Это было начало нового 12-летнего астрологического цикла в жизни Райкина, которое обещало ему очередные перемены в жизни. Как покажет будущее, перемены эти будут эпохальными, причем как для самого Аркадия, так и для страны. Под последним имеется в виду следующее.

После прихода в 1933 году к власти в Германии Гитлера, Сталин ясно осознал, что войны с последним ему не миновать. Почему? Во-первых, двум медведям в одной берлоге никогда не удавалось ужиться вместе, во-вторых – фюрер провозгласил у себя идеологию национал-социализма, а одними из главных его врагов объявлялись евреи – одна из опор советского режима. Поскольку Гитлер взялся сплачивать германскую нацию на основе ее богоизбранности, Сталин понял, что и ему без подобной идеологии не обойтись. Поэтому руль государственного управления страной начал разворачиваться в сторону титульной нации – русских. Ведь подавляющую часть населения в СССР (75 %) составляли именно они, и Сталин прекрасно понимал, что в предстоящей войне с германским нацизмом (а что такая война случится уже в ближайшем будущем, он нисколько не сомневался) основная тяжесть ляжет на русские плечи. Как писал известный философ и историк В. Кожинов:

«Кардинальные изменения политической линии Сталина в середине 1930-х годов главным образом определялись, надо думать, очевидным нарастанием угрозы войны – войны не «классовой», а национальной и, в конечном счете, геополитической, связанной с многовековым противостоянием Запада и России…»

Выиграть эту войну Сталин мог только в единственном случае: собрав страну в единый и мощный кулак, а также опираясь на патриотизм не просто советского, а русского народа. Ведь в ближайшем будущем именно «русскому Ивану» предстояло взвалить на себя всю тяжесть разрушительной войны и доказать всему миру, кто он – гой или герой. Именно поэтому начался поворот сталинского режима к традиционному пониманию Родины и патриотизма.

Отметим один любопытный факт. Еще в середине 20-х в низах общества в большом ходу была карикатура, нарисованная неизвестным художником. На ней была изображена река с высокими берегами. На одном из них стояли Троцкий, Зиновьев и Каменев (все евреи), на другом – Сталин, Енукидзе, Микоян, Орджоникидзе (все кавказцы – три грузина и один армянин). Под картинкой был весьма лаконичный текст: «И заспорили славяне, кому править на Руси».

Суть карикатуры была понятна каждому жителю СССР: страной правят в основном люди не русские. Правда, эта ситуация стала меняться уже во второй половине 20-х, когда из высшего руководства партии (из Политбюро) были выведены евреи Троцкий, Зиновьев и Каменев. В 1934 году Политбюро было уже более чем наполовину славянским: из 10 его членов и 5 кандидатов десять человек были славянами (русскими и украинцами), один еврей, три кавказца и т. д. Точно такие же процессы постепенно происходили и в низовых структурах власти, где славян также становилось все больше.

Менялась и идеология. Важной вехой в этом процессе следует считать события весны – лета 1934 года, когда руководство партии обязало советских историков написать новый учебник истории России. До этого в советских школах дети учили историю по Михаилу Покровскому, который был ярким представителем тех деятелей, кто уничижительно относился к прошлому России. Это уничижение было еще как-то оправданно в 20-е годы, но уже в середине следующего десятилетия оказалось не только неактуальным, но и вредным для будущего страны. Поэтому Сталин и «сдал его в утиль».

9 июня 1934 года в «Правде» была опубликована статья «За Родину!», которая возводила в ранг высших общественных ценностей понятия родины и патриотизма. По мнению современного публициста Анатолия Салуцкого:

«Сталин кардинально изменил цели Октябрьского переворота: вместо подстрекания мировой революции речь пошла о построении социализма в отдельно взятой стране. С марксистской точки зрения эта перемена казалась тактической – из-за сложной международной обстановки. Но на шкале российской истории это был «квантовый скачок», означавший переход страны в принципиально иное состояние. Избавляясь от остатков петербургской России (а она всегда некритично, с вожделением смотрела в сторону «цивилизованного» Запада. – Ф. Р.), Сталин как бы осуществлял замысел Александра III, соединяя присущую ей европейскую образованность с приверженностью к национальным корням в духовной жизни. В итоге западная революционная идея сменилась привычной державной идеей. Теоретические изыски о строительстве социализма де-факто превратились в забальзамированные останки марксизма – как и тело Ленина в Мавзолее. Им поклонялись, но в уме держали только одно: создать могучее государство, способное выстоять в грядущей войне.

Не случайно даже монархисты приветствовали этот процесс. В. Шульгин радовался, что при Сталине «наша страна стала мировой империей. Именно он достиг цели, к которой стремились несколько поколений русских. Коммунизм исчезнет, как бородавка, но империя – она останется». Зато о Ленине мнения были иные. Возможно, точнее всех указала ему место в истории Марина Цветаева, емко сравнившая его с Круппом: «Крупп – это завод, Ленин – это декрет. Ленин вне революции не существует, просто не любопытен».

Принято считать, что сталинские репрессии начались после убийства Кирова 1 декабря 1934 года. На самом деле они стали следствием резкого поворота к державостроительству, который начался раньше – с решения в идеологической сфере. Еще 15 мая того года ЦК и Совнарком приняли постановление «О преподавании истории в школах». Оно и возвестило о возврате к национальным корням…»

Именно в это самое время Аркадий Райкин благополучно закончил институт (1935) и был распределен в труппу Ленинградского театра рабочей молодежи (ТРАМ). Он был создан в 1925 году, достаточно быстро завоевал популярность своими спектаклями, что стало поводом к тому, чтобы подобные ТРАМы стали создаваться по всей стране. В результате к середине 30-х таковых в СССР было уже более трехсот. Однако Райкину суждено было попасть в тот самый знаменитый – ленинградский. Правда, к тому времени он уже утратил у публики былую популярность и уступил лавры первооткрывателя московскому ТРАМу, где тогда работали Николай Хмелев, Николай Баталов, Илья Судаков, Валентина Серова.

Первой ролью Райкина на сцене ТРАМа стала роль комсомольца Воробушкина, которую можно назвать центральной. По ходу сюжета герой Райкина, проявляя бдительность, преследовал влюбленную пару – секретаря комсомольской организации Марка и комсомолку Зину. Но все в итоге завершалось «хеппи-эндом» – шумной и веселой комсомольской свадьбой.

В этой роли уже начал проявляться юмористический талант Райкина. По словам его биографа Е. Уваровой:

«Роль Воробушкина давала Райкину простор для шутливых импровизаций, смешного обыгрывания нелепостей поведения персонажа. Его Воробушкин любил фотографировать, но при этом постоянно забывал снять крышку с аппарата (нечто подобное демонстрировал герой Юрия Никулина в комедии «Бриллиантовая рука». – Ф. Р.). С комической серьезностью относился он к «идеологической» опасности, которую по его представлению таила любовь…»

После этого дебюта Райкину доверили сыграть еще две роли: одна была эпизодическая – молодой боец Виноградский в спектакле «Начало жизни», одна центральная – председатель колхоза Керекеш (венгр по национальности) в «Глубокой провинции». А летом 1937 года герою нашего рассказа пришлось на время забыть о театре – его сразил очередной приступ ревматизма в сочетании с заболеванием сердца. Врачи в больнице, где оказался Райкин, предрекали ему самый тяжелый исход. Многим тогда казалось, что если он выживет, ему суждено стать инвалидом и навсегда оставить театр. Видимо, думал об этом и сам Райкин, который во время своего нахождения в клинике… поседел. Однако трагедии не случилось. О том, почему этого не произошло, рассказывает журналист А. Левиков:

«Когда Райкина привезли в больницу, один известный в то время профессор, руководивший клиникой, сказал врачам: «Прописывать никаких лекарств не будем». Те удивились: «Почему?» – «Через неделю будем хоронить». И стал Райкина лечить совсем другой профессор, из другой больницы. Он приходил в эту, чужую для него клинику, и лечил, добился разрешения. Он сделал невероятное – вылечил. А что же тот, первый профессор?

– Он не мог простить мне, – рассказывал Райкин. – Я подорвал его авторитет тем, что выжил. Упало доверие к нему, врачи стали хуже к нему относиться как к диагносту. И он меня за это ненавидел. Вот, оказывается, на что способен человек. Он готов был пожертвовать жизнью больного ради того, чтобы сохранить в глазах окружающих свой престиж. Их поклонение для него дороже человеческой жизни…»

Когда в конце лета наш герой выписался из больницы, в ТРАМ он уже не вернулся. Его новым пристанищем стала труппа Нового театра (в будущем – Ленсовет), где главным режиссером был И. М. Кролль.

Первой ролью Райкина на новом месте был исправник в «Варварах». Но этим все и закончилось. В 1938 году вместо Кролля в театр был назначен новый режиссер – Борис Смушкевич из Театра драмы, и Райкин, возмущенный этой рокировкой, принимает решение покинуть Новый театр. Достаточно смелый шаг для молодого актера, у которого к тому времени уже родился первенец – дочь Катя (15 апреля 1938 года).

Как вспоминал потом сам артист, после рождения дочери он надеялся, что отношение тестя и тещи к нему изменится, что они перестанут его воспитывать и одергивать. Но этого не произошло. Особенно изгалялась над ним теща, Рахиль Моисеевна Рутенберг, – женщина властная, работавшая некогда воспитательницей в детском доме. В конце концов, нервы Райкина не выдержали: вместе с маленькой дочкой он сбежал к своим родителям, на Рубинштейна, 23. Следом за ним ушла из дома и Рома. И хотя в свое время родители Аркадия не приняли увлечения сына театром (отец даже хлестал его ремнем и орал: «Еврею быть клоуном – никогда!») и его ранней женитьбы, тем не менее встретили супругов радушно. Их сердца растопила прелестная внучка, которую до этого они видели слишком редко. Глядя на то, как его родители трясутся над девочкой, Райкин порой даже ловил себя на мысли, что вокруг него в детстве они так не плясали.

Глава 2

Начало триумфа, или Приближение к трону

Между тем из театра Райкин уходил не в никуда – он уже в течение нескольких лет пробовал себя на эстраде в жанре короткой миниатюры, а также начал сниматься в кино. Так, в том же 38-м году он снялся сразу в двух картинах: «Огненные годы» («Ленфильм») и «Доктор Калюжный» («Белгоскино»). Оба фильма сняли соплеменники нашего героя, причем в обеих лентах он сыграл персонажей той же национальности (в отличие от театра, где он сыграл двух героев-славян и одного венгра).

Первый фильм снял супружеский тандем в лице Эраста Гарина и Хеси Локшиной. В нем Райкин воплотил образ врача Мони Шапиро. Режиссером второй картины был Владимир Корш-Саблин, и там будущий сатирик сыграл опять же еврея по фамилии Рубинчик.

По сути, Райкин успел вскочить на подножку уходящего поезда. В каком смысле? Дело в том, что его дебют в кинематографе состоялся в конце 30-х годов, когда «еврейская» тема в нем постепенно сходила на нет. Бурно развивавшаяся все предыдущее десятилетие, она затем была свернута, что было связано с политической ситуацией в стране. С середины 30-х, когда Сталин стал опираться прежде всего на славянские кадры (в стране, как мы помним, начал проводиться державный курс), еврейская элита явственно ощутила в этом процессе опасность для себя. В их среде вновь заговорили о великодержавном русском шовинизме. В итоге во второй половине 30-х еврейская элита предприняла попытку сместить Сталина с его поста с помощью военной верхушки и чекистов. Среди последних особенно много было евреев, причем началось их проникновение туда еще в первые годы советской власти. Происходило это не случайно. Всем была хорошо известна ненависть многих евреев к самодержавию, поэтому было логично, что в качестве палачей для «бывших» были выбраны именно евреи.

Итак, в конце 30-х еврейская элита попыталась сместить Сталина, дабы пресечь активное ославянивание властных эшелонов. О накале этой борьбы говорит множество фактов, из которых я приведу лишь один – тот, что имел место быть в НКВД по Свердловской области.

В октябре 1936 года туда из Москвы (а пост наркома внутренних дел СССР в ту пору занимал еврей Генрих Ягода) был прислан самый настоящий «еврейский десант» в лице нового начальника областного НКВД Меера Плоткина, а также его сподвижников: Наума Боярских, Даниила Варшавского, Якова Дашевского, Михаила Ермана, Семена Кричмана. Все они, при посредстве опять же своих свердловских соплеменников – второго секретаря обкома Бермана, прокурора Уральского военного округа Шмулевича, начальника дорожно-транспортного отдела НКВД на Свердловской железной дорога Лазаря Арова и др. – начали массовые репрессии против сотрудников НКВД, в основном славянской национальности. В ходе этой кампании были арестованы следующие чекисты: Весновский, Плахов, Моряков, Казанский, Лосев, Петухов, Воронов, Челноков, Самойлов, Буланов, Колесников, Мужиков, Баранов, Губин, Бахарев, Костин, Милютин, Парфенов, Решетов, Серегин и др. Кто-то из них был расстрелян, кто-то осужден и отправился в ГУЛАГ (кстати, одним из его главных организаторов опять же был еврей – Нафталий Френкель).

Однако весной 1937 года к руководству НКВД вместо еврея Генриха Ягоды пришел русский Николай Ежов, и маятник репрессий вскоре качнулся в другую сторону. В итоге практически все деятели из того «еврейского десанта», который прибыл в НКВД Свердловской области осенью 36-го, были сняты со своих постов и позже репрессированы (Плоткин, Аров, Берман, Шмулевич – расстреляны). На этом примере хорошо видна та война элит, которая разгорелась в советской верхушке во второй половине 30-х. Сталин в этой войне занял славянскую сторону, поскольку значительная часть еврейской верхушки оказалась в стане его недоброжелателей. Но это совсем не значило, что репрессии, обрушившиеся на гос– и партверхушку в 1937–1938 годы, носили конкретный антиеврейский характер. Сталин всего лишь сократил процентную норму евреев на верхних этажах власти, поставив вместо них либо своих соплеменников – кавказцев, либо людей славянской национальности. Вождь всех народов не собирался объявлять войну всем евреям, поскольку их поддержка была ему необходима и дальше, причем как во внутренней политике, так и во внешней (ведь в будущей войне с германским фашизмом именно евреи, объявленные Гитлером врагами № 1, должны были стать одной из опор советского режима: отметим, как советские евреи, так и международные). И было бы верхом глупости со стороны Сталина отказываться от поддержки этой влиятельной силы. Как отмечал видный историк и философ В. Кожинов:

«Широко распространены попытки толковать 1937 год как «антисемитскую» акцию, и это вроде бы подтверждается очень большим количеством погибших тогда руководителей-евреев. В действительности обилие евреев среди жертв 1937 года обусловлено их обилием в том верхушечном слое общества, который тогда «заменялся». И только заведомо тенденциозный взгляд может усмотреть в репрессиях 1930-х годов противоеврейскую направленность. Во-первых, совершенно ясно, что многие евреи играли громадную роль в репрессиях 1937 года; во-вторых, репрессируемые руководящие деятели еврейского происхождения нередко тут же «заменялись» такими же, что опрокидывает версию об «антисемитизме»…»

Кстати, новым наркомом внутренних дел СССР вместо русского Николая Ежова стал в ноябре 1938 года Лаврентий Берия – грузинский еврей.

Соразмерно процентному сокращению еврейского присутствия в «верхах» начался и процесс вытеснения евреев на периферию медийного пространства. Например, в том же кинематографе закрылась «еврейская тема», которая активно разрабатывалась полтора десятка лет. Как писал исследователь этой темы М. Черненко:

«Даже на студиях, именовавшихся в ту пору периферийными, еврейские персонажи мало-помалу сдвигаются вглубь сюжетов, просто отмечая факт своего присутствия. Так, в картине Игоря Савченко «Всадники» (1939), снятой по роману Юрия Яновского, где-то в массовке маячит некий Зяма, старательно изображающий освобожденного от эксплуатации еврея-пролетария. Так, в «Докторе Калюжном» (1939) Эраста Гарина и Хеси Локшиной мельтешит на экране Моня Шапиро, сыгранный юным Аркадием Райкиным…

В картине белорусского режиссера Владимира Корш-Саблина «Огненные годы» (1939) тот же Райкин сыграл роль еврейского юноши, бойца комсомольской роты Иосифа Рубинчика. Что же касается этнического фона, антуража, реквизита и прочих деталей быта и бытия насельников бывшей черты оседлости, то они здесь отсутствуют начисто. Как, впрочем, и в ряде картин украинских, снятых на ту же тему в Киеве. Персонажем Райкина еврейское присутствие на белорусском экране исчерпывается на многие и многие годы вперед…»

Благодаря съемкам в Белоруссии в эстрадном багаже Райкина объявился такой персонаж, как кукла Минька. О том, каким образом он набрел на него, рассказывает сам артист:

«Для актеров, снимавшихся в фильме «Огненные годы», не оказалось места в гостинице – съемки шли в Минске, – и нас всех расселили по частным квартирам. Мне досталась многодетная семья, где были не бол бола больше, а мал мала меньше. Самого маленького звали Минькой. Он просыпался в шесть часов утра, будил меня и сразу же просил чаю. Детей много, на них в семье не обращали внимания. Маленький Минька упорно ходил за мной и повторял: «Хотю тяй!»; «Хотю хлеб, песок!». Потом, указывая на свои штанишки, требовал: «Отшпили!» Затем следовало: «Зашпили!»

Вечером после съемок я приходил домой усталый, он уже был тут как тут со своим «хотю тяй». Я поднимал его высоко в воздух, тряс, ставил на пол, а он, как ни в чем не бывало, продолжал: «Хотю тяй».

Это было со мной в жизни, об этом я и рассказывал с эстрады. Я выходил, вынимал из кармана куклу, смешную балабошку по имени Минька, и начинал с ней разговаривать. «Отшпили! А то…» – угрожающе требовал Минька. Я убеждал его заснуть, пел песенку. Когда он засыпал, я уходил на цыпочках за кулисы и по дороге шепотом объявлял следующий номер программы».

Поскольку кино так и не смогло стать главным искусством в карьере Райкина, он все свои силы по-прежнему отдавал эстраде: выступал с эстрадными номерами в Домах культуры, Дворцах пионеров в основном перед детской аудиторией. Почему не перед взрослой? Вот что писал об этом сам Райкин:

«Разве я мог составить тогда конкуренцию таким корифеям речевых жанров, дебютировавшим еще до революции, как К. Гибшман, В. Гущинский, М. Добрынин, А. Матов, Н. Орешков, Н. Смирнов-Соколький, Вл. Хенкин и многие другие? Да они бы растерзали того администратора, который осмелился бы пустить на «их» площадку какого-нибудь артиста, делающего первые шаги!

Одно дело – приветствовать творческую молодежь в принципе (в принципе никто никогда не против «достойной смены»), другое дело – самому потесниться…»

Однако именно в конце 30-х на советской эстраде шла смена поколений, когда артисты, которые пришли туда до революции и вскоре после нее, в 20-е годы, вынуждены были уступать дорогу молодым. Во-первых, в силу возраста, во-вторых – в силу идеологических запросов, которые в ту пору формировались в обществе. А формировала их новая поросль советской бюрократии, которая именно тогда приходила в политику в массовом порядке. Так, именно в судьбоносном для Райкина 1939 году в ряды ВКП (б) влились 1 535 060 человек – самый массовый прилив в партию в сталинские годы. Как верно пишет историк Г. Костырченко:

«В партию, таким образом, хлынул бурный поток молодой бюрократии, свободной от ставших ненужными, а иногда и опасными идейных предрассудков своих предшественников и руководствовавшейся главным образом карьеристскими соображениями. Примерно к тому же 1939 году полностью завершился процесс сращивания партийной и государственной бюрократии и образования прочно слитого воедино номенклатурного слоя чиновничества…»

Именно над отдельными представителями этой бюрократии вскоре и начнет смеяться Райкин в своих интермедиях. И бюрократия ему это позволит, поскольку будет считать его своим – плотью от плоти той номенклатурной «волны», которая накрыла страну в 1939-м.

Итак, тот год стал судьбоносным в карьере Райкина. Началось же все с того, что с лета он начал вести конферанс – весьма ответственное дело, которое абы кому не доверяли. Получилось это следующим образом.

В эстрадном театре сада «Эрмитаж» должен был состояться концерт, а конферансье заболел. Тогда директор «Эрмитажа» Исаак Гершман и вспомнил про Райкина. Но тот поначалу ответил отказом: дескать, с чем я буду выступать перед взрослой аудиторией – со своим Минькой и тремя поросятами? Но Гершман все-таки уговорил его попробовать. Успех молодого актера превзошел все ожидания. Как заметит потом сам Райкин: «Взрослые оказались большими детьми, чем сами дети!»

После этого с каждым днем талант Райкина креп и привлекал к себе внимание многочисленной публики. В отличие от кинематографа, здесь наш герой уверенно шел к своему триумфу.

Отметим, что основной формой функционирования советской эстрады в те годы были сборные концерты, объединенные конферансом. Они проходили в самых разных аудиториях: Колонном зале Дома союзов, Дворцах и Домах культуры, сельских клубах, иногда прямо на строительных площадках или в поле под открытым небом. Эти «сборники» весьма эффективно помогали приобщить к культуре широкие массы еще совсем недавно безграмотного населения. Ведь в одном сборном концерте зрители могли увидеть не только сразу нескольких известных артистов, но и представителей разных жанров. Например, сатирика Аркадия Райкина сменял певец Леонид Утесов, а того – мастер разговорного жанра Владимир Хенкин, его – юмористический дуэт в лице Льва Мирова и Евсея Дарского и т. д. Как видим, все перечисленные артисты – евреи, что лишний раз доказывает тот непреложный факт, кто именно держал в своих руках советскую юмористику в те годы (вместе с артистами не забудем упомянуть и авторов миниатюр – драматургов, большую часть которых тоже составляли люди все той же национальности).

Юмористика составляла значительную часть советской эстрады, чуть меньшую – сатира, которая в основном бичевала бытовую жизнь советских граждан. Однако сатира также «била» и по недостаткам верхов – например, любимым персонажем сатирических юморесок были разного рода бюрократы из различных министерств и ведомств (в кино таким нарицательным героем стал с 1938 года замшелый бюрократ Бывалов из комедии «Волга-Волга» в исполнении Игоря Ильинского). Как писала критик Е. Уварова:

«В творчестве таких артистов, как А. Райкин, М. Миронова и А. Менакер, П. Муравский и др., эстрада вырывалась за пределы официоза, формировала у зрителей непредвзятое отношение к действительности. Каждая удачная острота, каламбур, реприза получали широкий резонанс, работали на авторитет эстрады…»

В тогдашнем репертуаре Райкина было несколько удачных миниатюр: тот же Минька, а также «Узник» и «Мишка», где артист впервые прибег к искусству трансформации – виртуозно перевоплощался то в мальчика по имени Димка, то в его бабушку. Суть рассказа была в следующем. Отец-полярник ко дню рождения сына Димы присылал ему в подарок медвежонка, с которым никак не могли справиться ни сам именинник, ни его бабуля.

Что касается миниатюры «Узник», то вот как описывал игру в ней Райкина исследователь его творчества Н. Милин:

«Райкин читал пушкинского «Узника», вернее, изображал, как прочитали бы это хрестоматийно известное стихотворение актеры разных жанров. Вот как это сделала бы танцовщица. Райкин выходил в балетных пачках, надетых на его обычный костюм. Из-под пачек нелепо торчали ноги, развернутые по всем правилам первой позиции классического танца.

– Сижу… – начинал чтение артист и менял первую позицию на третью, низко приседая при этом.

– …за решеткой… – продолжал он, и средний и указательный пальцы обеих рук складывались крест-накрест.

– …в темнице… – широкий жест – и руками он закрывал глаза.

– …сырой… – выразительный плевок в сторону».

Еще Райкин в ту пору любил изображать Чарли Чаплина. Делал он это опять же виртуозно, облачившись в экипировку великого комика: котелок, тросточка, усики, чаплиновские нелепо вывернутые ноги в больших стоптанных башмаках. При этом Райкин пел куплеты, где фигурировал и сам:

Живет он в Ленинграде,

Зовут его Аркадий…

Иль попросту Аркаша,

Иль Райкин, наконец…

Как видим, все тогдашние номера нашего героя были исключительно юмористические, даже без намека на какую-либо сатиру. Но это вполне объяснимо – начинающему артисту надо было еще дорасти до последней, которая в основном являлась прерогативой более опытных и зрелых мастеров. Советская сатира бичевала недостатки и пороки тогдашнего советского строя, правда, делала это без какого-либо сарказма, как это было, к примеру, совсем недавно – во времена НЭПа (вспомним хотя бы Ильфа и Петрова с их «12 стульями» и «Золотым теленком»). В конце 30-х сарказм из советской сатиры был фактически исключен, причем не только в силу того, что власть стала более суровой. Она стала более продержавной, из-за чего евреям просто запретили смеяться с сарказмом, оставив им возможность смеяться с иронией. В целом эстрадные артисты легко обходились без сарказма, что нисколько не обедняло веселый жанр, который в те годы действительно процветал.

В либеральной историографии принято изображать те годы исключительно как «жутко страшные» (видимо, либералов до сих пор преследует «синдром 1937 года», когда их соотечественники были оттеснены от реальной власти – если в 1935 году среди избранных в ЦИК СССР 608 членов было 98 евреев (16 %), то в сформированном в конце 1937 года Верховном Совете СССР, состоявшем из 1143 депутатов, евреев оказалось всего 47 (4 %). Однако либеральная присказка о том, что в те годы все жители огромной страны чувствовали себя пассажирами трамвая («полстраны сидело, а остальные тряслись»), была явно притянута за уши. Страх испытывали разве что представители элиты, находившиеся близко к власти и имевшие больше шансов реально пострадать от репрессий с ее стороны, а вот простые граждане этот страх ощущали в меньшей степени. Чуть позже сам Райкин в одной из своих интермедий пошутит по этому поводу следующим образом: «Эпоха была жуткая, жутчайшая была эпоха, однако рыба в Каме, представьте себе, была…»

Как уже говорилось выше, несмотря на то, что в 1937 году началось вытеснение евреев из власти (после «дела Тухачевского»), в других областях общественной жизни этого не последовало. Например, в культурной политике евреи продолжали играть весьма существенную роль. Лишь единицы из них пострадали в те годы (вроде поэта Осипа Мандельштама, писателя Исаака Бабеля или режиссера Всеволода Мейерхольда), а тысячи остальных продолжали находиться на вершине советской идеологии и активно работали на советскую власть. Вот и в годы так называемой сталинской «оттепели» конца 30-х их роль была весьма значительной. Например, композитор Исаак Дунаевский писал бравурные и оптимистичные мелодии, поэты Самуил Маршак и Агния Барто сочиняли веселые стихи для детей, кинорежиссеры Михаил Ромм, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг, Марк Донской, Абрам Роом снимали идеологически правильные фильмы, юмористы Аркадий Райкин, Владимир Хенкин и Александр Менакер веселили народ искрометными интермедиями и т. д. Короче, без активного участия евреев не было бы того выдающегося советского искусства, которое потрясало весь мир в сталинские годы.

Либеральные историографы сегодня напирают на то, что тогдашнее советское искусство создавалось запуганными до смерти людьми, хотя на самом деле это утверждение звучит как нонсенс: люди, находящиеся в состоянии страха за свою жизнь, просто не в состоянии создавать шедевры. А ведь страх этот должен был длиться у них не один год – десятилетия. У любого нормального творца, окажись он под подобным прессом (годами ждать репрессий!), давно бы, что называется, «съехала крыша» и он бы просто превратился в творческого импотента. А мы видим совсем иное: творческая плодовитость тех же Дунаевского или Ромма с каждым годом возрастала, позволяя им выдавать «на гора» один шедевр за другим. Кстати, это именно Дунаевский в одном из своих частных писем, написанном уже на излете сталинской эпохи (в 1950 году), признался в следующем:

«Не надо здесь никаких романтических взглядов, чтобы сказать, что Сталин является величайшим человеком не только нашей эпохи. В истории человеческого общества мы не найдем подобных примеров величия и грандиозности личности, широты, популярности, уважения и любви. Мы должны гордиться, что являемся его современниками и пусть крохотными сотрудниками в его деятельности. Как часто мы (особенно молодежь) забываем, что одним воздухом дышит с нами, под одним с нами небом живет Сталин. Как часто у нас кричат: «Дорогой, любимый Сталин», а потом уходят в свои дела и пакостят на работе, в жизни, в отношениях к людям, друзьям, товарищам. Сосуществование со Сталиным требует от его современников безграничной чистоты и преданности, веры и воли, нравственного и общественного подвига. Сама жизнь Сталина является примером такого подвига во имя лучшей жизни на всей земле».

Напомню, что это не строки из какого-нибудь доклада на торжественном собрании, а отрывок из частной переписки Дунаевского – значит, они шли от чистого сердца, а не являлись «обязаловкой». Однако вернемся в конец 30-х.

Кто тогда властвовал умами в советской юмористике и сатире? Артистов было много, что называется, на все вкусы.

Например, был такой сатирический еврейский дуэт в лице Аркадия Громова и Владимира Милича. Они начали выступать вместе еще в 1916 году в Одессе, а в конце 30-х на их афишах значилось: «Лучшие сатирики страны». Тексты для их куплетов писали опять же два их соплеменника: Я. Ядов и М. Ямпольский. Одной из любимых форм дуэта были «Куплеты с газетой»: Громов в первых строках заявлял о событии, а Милич продолжал, используя «случайное» рекламное объявление, что придавало куплету сатирическую окраску. Например:

Громов: «Муссолини заявил открыто, что теперь главнее он, чем король…»

Милич: «Если завелись вдруг паразиты, покупайте мазь «Паразитоль»!..»

Или взять другой дуэт, опять же еврейский – Рафаил Корф и Яков Рудин, который сложился в конце 20-х. Они играли сценки, вели короткие диалоги. При этом Корф играл ярко выраженного комика с легкой хрипотцой в голосе, а Рудин противостоял ему как резонер. Чуть позже они перешли на миниатюры. В одной из них сюжет был таким. В квартиру врача забирались попеременно два вора. Испугавшись один другого, они стали выдавать себя один за врача, другой – за его пациента. Другая миниатюра происходила в лифте, где встречались два жильца, не любившие друг друга. Они начинали ссориться, но потом лифт застревал и между двумя недавними врагами происходило примирение.

Еще один чисто еврейский дуэт – Александр Шуров (Лифшиц) и Анатолий Трудлер. Они познакомились в середине 20-х в живой газете «Синяя блуза». Создали дуэт, где Шуров играл на рояле, а Трудлер пел арии из оперетт. Чуть позже перешли на исполнение злободневных куплетов, диалогов и интермедий. С 1935 года стали работать в московском «Артистбюро» (Цирк на сцене).

Далее следует назвать дуэт евреев в лице Льва Мирова и Евсея Дарского, который возник в 1937 году. Это был парный конферанс в саде «Аквариум», где Дарский играл роль профессионального конферансье, взявшегося подготовить к этой профессии молодого человека, роль которого исполнял Миров. Новичок на сцене дрожал как осиновый лист: у него заплетались ноги, тряслись руки, он путался в занавесе. Глядя на него, Дарский объявлял: «А вот и Миров – веселый человек». Затем он предлагал новичку начинать конферировать, но тот путался в словах, кашлял. К тому же он показывал себя как трус и беспринципный человек. Дарский в ответ относился к нему снисходительно и одновременно иронически. Одна из лучших их сценок называлась «Танец или пение», где Дарский предлагал Мирскому объявить номер певца или танцора, а тот никак не мог определиться, кого объявлять первым, поскольку не знал мнения вышестоящего начальства. Наконец он вроде бы набирался смелости, шел к микрофону, но в самый последний момент опять начинал сомневаться.

А вот, например, русско-еврейский дуэт – Петр Ярославцев и Натан Эфрос. Поначалу два этих мастера художественного слова работали поодиночке, но в 1930 году встретились в Государственном институте слова и стали выступать дуэтом. Подлинную славу им принесла работа с детской аудиторией, где артисты стали первооткрывателями. Они читали произведения К. Чуковского (начали с «Мухи-Цокотухи», потом читали «Телефон», «Тараканище», «Доктор Айболит»), С. Маршака, С. Михалкова, А. Барто, Н. Кончаловской и др. Короче, в отличие от сегодняшних детей, которым никто ничего с эстрады давно уже не читает (как и не снимает фильмов специально для них), советским детям повезло больше – для них работали настоящие мастера своего дела, истинные виртуозы. Как пишет искусствовед Е. Дубнова:

«В совершенстве владея разнообразными стихотворными ритмами, тонко ощущая игровую природу детской поэзии, Эфрос и Ярославцев создали особую форму литературной эстрады для детей. Их «двухголосье» было основано на контрастах темпераментов несхожих индивидуальностей. В то же время они оставались единомышленниками в определении целей своего творчества… Дуэт не использовал театрализацию в обычном смысле слова, образы создавались интонационно и ритмически, но допускался выразительный жест, порой возникала игровая мизансцена. На вечерах Эфроса и Ярославцева дети учились слушать и любить поэзию. Получали веселые уроки добра и человечности. Дуэт создавал и программы для юношества: «Неистовый Виссарион» – композиция о В. Белинском, включающая документы и фрагменты статей критика; «Всадник, скачущий впереди» – литмонтаж, посвященный А. Гайдару (авторами обеих композиций были М. Зисельман и Е. Попова)…»

Из артистов-одиночек следует назвать еврея Владимира Хенкина и двух русских – Алексея Матова (Стрелкова) и Николая Смирнова-Сокольского. Первый начал работать на эстраде еще в 1911 году, а в советские годы прославился чтением со сцены рассказов Михаила Зощенко. Кроме этого, он выступал с пародиями на «цыганщину», на модное осовременивание текстов старинных романсов, был непревзойденным мастером коротких «рассказов в лицах». Народ на его выступления буквально ломился. Стоило организаторам концертов написать на афишах имя Хенкина, как билеты в кассах на такие концерты разлетались в считаные часы.

Матов пришел на эстраду на год раньше Хенкина – в 1910 году в Нижнем Новгороде, выступая с имитацией, куплетами, сопровождая их подтанцовками (танц-комик-куплетист). Чуть позже увлекся сатирой, высмеивая представителей различных партий: «Песенка октябриста», «Песня кадета» и др. Матов блестяще имитировал женский голос, выходя на эстраду в женском парике и исполняя партию колоратурного сопрано («Соловей» А. Алябьева). Причем до последнего момента некоторые зрители не догадывались о том, что под женским париком и одеждой скрывается мужчина. И только в финале Матов показывал свое истинное лицо.

Матов одним из первых на советской эстраде стал копировать Чарли Чаплина, за что его прозвали «советским Чарли Чаплином». Кроме этого, он исполнял злободневные монологи и сатирические куплеты. Причем во время исполнения номера он мог неожиданно с визгом промчаться по сцене, прокукарекать и т. п., сохраняя при этом полнейшую невозмутимость. Матов был одним из любимых артистов Аркадия Райкина. По словам последнего:

«Алексей Михайлович Матов – это был маэстро! Я поднимаю руки. Может быть, особых текстов у него и не было, но как он выступал! Какой артистизм! Чувство юмора! Это прелесть, что он делал. Как смешно он танцевал, пел. Мог петь даже женским голосом. А как он знал, сколько надо держать паузу…»

Смирнов-Сокольский пришел на эстраду на четыре года позже Хенкина и на пять лет позже Матова – в 1915 году и уже спустя год занял первое место на конкурсе юмористов. После чего был приглашен в театр миниатюр «Одеон» в Москве (ул. Сретенка). Образ у него тогда был такой: добродушный босяк-пропойца, относящийся ко всему иронически. Но в 1917 году Смирнов-Сокольский стал исполнять сатирические вещи, сменив свой сценический образ: теперь это был бунтарь, выступавший против казенщины, бюрократизма, ханжества, лицемерия и пошлости. В годы Гражданской войны Смирнов-Сокольский выходил на сцену в красном фраке, поверх которого иногда был повязан модный в ту революционную пору красный бант.

В 20-е годы в череде масок этого артиста появился бывший анархист Бывалый. Этот деляга рассматривал революцию как возможность экспроприировать в свою пользу богатства буржуев. Он считал, что чем больше будет разрушено, тем лучше. Особую ненависть Бывалый испытывал к интеллигенции. Короче, это был тип, весьма распространенный в те годы.

Как пишет искусствовед Ю. Дмитриев: «Читал монологи Смирнов-Сокольский от собственного лица темпераментно, более того, вдохновенно, его голос гремел. Пафосные строки соседствовали с шутливыми, сатира с лирикой. Монологи обращались к разным темам, но главная тема всегда выделялась. И постоянно Смирнов-Сокольский стремился, наряду с критическим, увидеть и отметить положительное. Почти ежегодно появлялись новые фельетоны-монологи: «Император-всероссийский» осмеивал попытки реставрировать в России монархию (1927), «Хамим, братцы, хамим» (1928) был направлен против хамства; в «Отелло» (1938) артист доказывал, что искусство и, в частности, театр должны утверждать высокие идеалы, что поиск новых форм не может быть самоценным…»

Отметим, что Смирнов-Сокольский являл собой редкий пример артиста русского происхождения, сумевшего сделать блестящую карьеру в жанре, в котором господствовали почти сплошь одни евреи.

Среди последних назовем еще одного известного артиста-одиночку – Эммануила Каминку. Он в течение нескольких лет играл в московском театре «Комедия» (бывший театр Корша), но в 1930 году перешел на эстраду. Каминка специализировался на чтении рассказов из русской и зарубежной классики (Н. Гоголь, А. Чехов, Шолом-Алейхем, М. Твен, Г. де Мопассан, О. Генри и др.). В конце 30-х выпустил программу из сказок, очерков, фрагментов из «Истории одного города» и «Пошехонской старины» выдающегося русского писателя-сатирика М. Салтыкова-Щедрина. По сути это было аллюзивное представление, где под многими реалиями царской действительности угадывалась действительность советская. Напомним, что это был конец 30-х – время, которое нынешними либеральными историками преподносится как период жесточайших репрессий и немыслимой цензуры. А вот поди ж ты – еврей Каминка не побоялся клеймить советские пороки устами Салтыкова-Щедрина. Это было время так называемой «бериевской амнистии» № 1 (вторая случится в начале 50-х), когда были отменены расстрельные «тройки» и тысячи людей были реабилитированы и возвращались из лагерей на свободу.

Еще один артист-одиночка – Илья Набатов (Туровский), который поначалу исполнял куплеты собственного сочинения на бытовые темы, но во второй половине 20-х, под влиянием Николая Смирнова-Сокольского, начал исполнять фельетоны на те же бытовые темы (ему аккомпанировал его брат – Леонид Набатов). Однако в 1938 году Илья Набатов вернулся к куплету, причем их темы были уже не бытовые, а политические. Например, он исполнял куплеты, посвященные военному столкновению Красной Армии с японской армией на озере Хасан. У Набатова действовали четыре японских военачальника, которые докладывали императору о поражении (таким образом персонажей было пять). После каждого куплета шел рефрен на популярную песню Л. Утесова «Прекрасная маркиза»: «А в остальном, божественный микадо, все хорошо, все хорошо».

Кстати, Райкину творчество Набатова не нравилось. Почему? Вот как он сам объяснял это:

«Я не признавал литературу Набатова, считал ее не очень качественной. Я знал, что это хороший артист, но более уважительно относился к Смирнову-Сокольскому. Считал, что на политическую тему можно говорить серьезнее, не каламбуря. Каламбурный юмор никогда не уважал, считал его дешевым. Это как реакция эстрадного артиста, которая не стоит никакой душевной затраты. Он не болел тем, о чем говорил. Имел успех как человек музыкальный, умело использовал популярные мелодии. Но все это было ради красного словца…»

Помимо юмористов-мужчин были тогда на эстраде и женщины-юмористки, хотя и не в таком количестве. Например, знаменитая Рина (Екатерина) Зеленая, которая начинала свою карьеру в одесском театре КРОТ (1919–1921). Затем она переехала в Петроград, устроилась в театр «Не рыдай», где выступала в паре со своей сестрой-танцовщицей З. Зеленой. Рина Зеленая играла эксцентрические роли в пародийных пьесах, исполняла монологи в стихах, частушки, песенки, написанные в основном опять же евреями: В. Инбер, В. Типотом, Н. Эрдманом, на музыку М. Блантера, С. Каца, Ю. Милютина. Уже в 1923 году зрители специально шли на Зеленую, что давало повод конферансье Семену Тимошенко (театр «Балаганчик») объявлять ее следующим образом: «Это современная актриса, актриса сего дня, актриса речи, рассказчица, мимистка, танцовщица, плясунья, певица – все сие проделывающая с ироничной улыбкой, блеском глаз и мгновенной реакцией на окружающее».

Как пишет искусствовед О. Кузнецова: «Уникальная индивидуальность актрисы, сформировавшаяся благодаря природной склонности к пародированию, эксцентрике, импровизации, позволила Зеленой создать ряд ярких сатирических ролей и номеров: в Московском театре сатиры (1924–1928), в театре Дома печати (1928–1930), в Московском и Ленинградском мюзик-холлах (1929–1931), в Московском театре миниатюр (1938–1941), на концертной эстраде. В их числе и песенка беспризорника, исполнение частушек с использованием трансформации (то, что потом возьмет на вооружение и Аркадий Райкин); в пародийном номере «Чарльстушки» Зеленая, исполняя частушки в русском сарафане, внезапно сбрасывала его и оставалась в шаржированном костюме герл (купальник, но застегнутый наглухо ворот косоворотки, голова серебряного петуха на трусиках и пышный букет страусовых перьев сбоку, как бы хвост петуха), переходила на чарльстон и в его ритме продолжала исполнять частушки – «стиль рюсс на изысканный вкюс» (конец 20-х)…

В 1929 году Зеленая вынуждена была заполнить паузу, возникшую в концерте по непредвиденным обстоятельствам. И актриса, созорничав, прочла «Мойдодыра» К. Чуковского срывающимся, запинающимся голосом ребенка. Успех был оглушительным. Так возник знаменитый, ставший с 40-х гг. основным для ее концертной эстрады жанр «Взрослым о детях» или «О маленьких для больших». Органика в исполнении Зеленой была столь велика, что на радио шли письма маленьких слушателей девочке Рине Зеленой…»

А вот еще одна юмористка – Анна Гузик, которая сценическую карьеру начала в 1924 году в Еврейском театре, руководимом ее отцом Я. Гузиком. Она исполняла характерные и комедийные роли в еврейских пьесах, опереттах, инсценировках произведений Шолом-Алейхема. В начале 30-х Гузик работала в драмтеатрах в Ленинграде (комедии), Киеве и Харькове (оперетты). С середины 30-х она начала работать на эстраде, создав свой собственный небольшой театрик, где спектакли игрались на двух языках: русском и идиш. Гузик исполняла отрывки из оперетт, сценки, монологи, окрашенные еврейским колоритом. Она также использовала искусство мгновенной трансформации, создавая подряд самые разные образы. Например, в эстрадном представлении «Колдунья» по А. Гольфадену Гузик на глазах у зрителей превращалась из болтливой торговки в уличного мальчишку, во влюбленных, в старуху-колдунью, меняя лишь отдельные детали костюма (кепка, платок и т. д.). Много позже Гузик станет выступать дуэтом со своим мужем Михаилом Хумишем.

Кстати, о дуэтах, которых в советской юмористике было достаточно много. Как и в случае с Гузик – Хумишем, среди них было много супружеских дуэтов. Например, Петр Муравский и Ольга Малоземова, Александр Менакер и Мария Миронова. Но расскажем о каждом в отдельности.

Петр Муравский (Бартосяк) из Одессы поначалу выступал в мужском обрамлении. Он был родоначальником такого жанра, как фельетон-беседа, и в сопровождении дуэта баянистов П. и Д. Стрыгиных Муравский комментировал исполняемые под баян песни, связывая их с современностью. Как пишет эстрадовед О. Кузнецова:

«Говоря, казалось бы, о простых бытовых вещах, Муравский умел подметить в них столько смешного, нелепого и даже горького, что «мелочи жизни» оказывались достаточно серьезными объектами сатирического осмеяния. Делал это Муравский в своей мягкой, интеллигентной манере, не лишенной ироничности, язвительности и даже сарказма. Своеобразие выступлениям Муравского придавала его напарница-гитара, под ее переборы, используя мелодию какого-нибудь известного романса, он исполнял свои номера. Муравский был из той плеяды старых эстрадных артистов, которые владели, по его же определению, «фокусом», умели своим творчеством удивлять. Как правило, такие артисты были создателями собственного жанра на эстраде».

Во второй половине 20-х Муравский стал выступать дуэтом со своей женой Ольгой Нехлюдовой. В их тандеме он был этакий свойский парень, «братишка», а она – капризная, недовольная новой властью барыня. В 30-е годы подобному дуэту уже не было места на советской эстраде, поэтому он прекратил свое существование, зато на свет родился другой – в лице супругов Александра Менакера и Марии Мироновой (родителей гениального артиста Андрея Миронова). Там роли распределялись следующим образом: он был интеллигентным и уравновешенным мужем, она – властной, капризной и энергичной женой, по делу и без дела понукающей своим непутевым, как ей казалось, супругом.

Дуэт Миронова – Менакер появился на свет в 1938 году и обрел постоянную прописку на сцене московского Театра эстрады и миниатюр, который был открыт 15 декабря того же года. Отметим эту дату, поскольку именно тогда началась первая сталинская «оттепель». Как уже отмечалось, существенную роль в ее расцвете играли евреи. Например, руководителями московского Театра эстрады и миниатюр были Николай Вальдман, Давид Гутман, Борис Петкер и Леонид Изольдов. Поскольку некоторое время в этом театре играл и наш герой – Аркадий Райкин, расскажем о нем чуть подробнее. Вспоминает А. Менакер:

«Театр пользовался успехом у москвичей. Ежедневно игралось по два спектакля – в 19.30 и в 22 часа. Если на первых сеансах бывал порой некоторый недобор, то вторые всегда шли с аншлагом. В ложе театра можно было видеть А. Таирова, А. Коонен, А. Тарасову, В. Катаева, Ю. Олешу, С. Эйзенштейна и многих других артистов, писателей, режиссеров.

В театре была прекрасная и разнообразная труппа. В нее входили Рина Зеленая, Мария Миронова, Софья Мэй, Дина Нурм – прекрасные комедийные актрисы, и каждая имела свое лицо, свой жанр. Поэтому никто из них друг другу не мешал.

О Рине Зеленой, которая работала в этом театре со дня его основания, надо рассказать особо. Казалось бы, ничего сверхъестественного она не делала – имитируя детскую речь, выступала с рассказами о маленьких для больших, раскрывая своеобразный мир ребенка. Но, по сути дела, была создательницей особенного жанра на эстраде и много лет выступала в своем оригинальном репертуаре с огромным успехом. Ее любили все – и взрослые и дети. Она обладала огромным сценическим обаянием, и уже одно появление актрисы вызывало улыбку и радость. Многие пытались ей подражать, но даже приблизиться не могли к тому, что делала Рина Зеленая; они просто имитировали детскую манеру речи, а Рина Зеленая стремилась показать душевный мир ребенка. Она всегда записывала слышанные ею забавные детские высказывания, так что писателям, работавшим с ней, доставался подлинный материал…

На сцене Театра эстрады и миниатюр ею были созданы три маленьких шедевра: Буфетчица в «Антракте без антракта» (авторы Л. Ленч, А. Бонди, Р. Зеленая), Розалинда Лазуревская в «По существу вопроса» (В. Поляков и Р. Зеленая) и зубной врач в миниатюре Л. Ленча «Одну минуточку». Три совершенно разных образа, три совершенно не похожие друг на друга женщины, с разной речью, разной пластикой, созданы ею.

В «Антракте» Рина играла разбитную буфетчицу. Она сидела за буфетной стойкой и высказывала свои впечатления о зрителях: «А вот к нам в театр ходит одна женщина, такая хорошая, скромная женщина, и каждый раз приходит с мужем… и муж у нее каждый раз разный…»

Розалинда Лазуревская из «По существу вопроса» была «светской дамой» – вздорной, болтливой, больше всего в жизни любящей луну, шпроты и Изабеллу Юрьеву. В «Одной минуточке» Рина Зеленая играла несчастного зубного врача. Она то и дело просила своего пациента то открыть рот, то закрыть рот, то открыть ее сумочку, то закрыть ее сумочку. Рядом стоял телефон, и она без конца отрывалась: «Минуточку!» – говорила она и брала трубку, а пациент замирал с открытым ртом. Пациента замечательно, без единого слова, только иногда издавая какие-то звуки от мучительных зубных страданий, играл Аркадий Райкин…

Был в программе водевиль «Правдивый лжец» Э. Скриба, поставленный режиссером Р. Корфом. Миронова исполняла остроумно написанный Владимиром Поляковым монолог «У актерского подъезда». Она играла девушку-психопатку Кису, которая звонила из телефонной будки подруге и рассказывала, как ей удалось съесть след ноги певца Ивана Козловского на снегу. Потом шла маленькая опера «Усы» на музыку Никиты Богословского с текстом В. Полякова, где высмеивались оперные штампы. На центральные роли были приглашены оперные певцы Театра имени Станиславского: баритон Н. Д. Панчехин и тенор В. И. Якушенко. Опера была пародийная, действие происходило в парикмахерской, где парикмахер все путал: одному, вместо того чтобы побрить голову, сбривал усы, другому, наоборот, оставлял усы и брил голову. Сочетание серьезных музыкальных тем с нелепыми ситуациями и поступками персонажей было остроумным и очень смешным.

Вспоминая сейчас о Московском театре эстрады и миниатюр, приходишь к убеждению, что его можно было бы считать образцом подобных театров. В его программе было найдено равновесие всех жанров. И труппа была очень точно подобрана…»

Сталинская «оттепель» конца 30-х дала новый импульс советскому искусству, в том числе и эстраде. Тому же московскому Театру миниатюр было разрешено воскресить многое из того, что было насильственно прервано еще в 20-е годы. Эта «оттепель» явилась стимулом к появлению на эстраде целой плеяды молодых талантливых драматургов и артистов, в том числе и Аркадия Райкина. Как пишет энциклопедия «Эстрада России. XX век»:

«Вокруг московского Театра миниатюр группировались молодые авторы. В программах театра участвовали лучшие эстрадные артисты, рождались своеобразные синтетические номера (вроде сценки «Расставание» в постановке Сергея Юткевича и балетмейстера П. Кретова), шли поиски новых форм конферанса, была возрождена форма обозрения…»

Отметим, что в труппе Московского театра эстрады и миниатюр Райкин работал недолго. Ведь его родным городом продолжал оставаться Ленинград, где ему и требовалось найти постоянную работу. И вот однажды его пригласил попробоваться на роль Шута в «Короле Лире» режиссер БДТ Лев Рудник. Райкин с удовольствием согласился, тем более что там же работал и его тогдашний друг Виталий Полицеймако. Однако именно пробы в БДТ едва не поставили крест на этой дружбе. Как будет вспоминать позднее сам Райкин:

«Я пришел на первую репетицию и понял: здесь меня «съедят». Как они все смотрели на пришлого! А больше всех сверлил меня глазами мой же товарищ Виталий Полицеймако. Оказывается, мы с ним были назначены на одну роль. Прекрасный был артист Полицеймако! Надо было видеть, как он Эзопа играл в «Лисе и винограде» Фигерейдо (постановка Г. А. Товстоногова). И человек был широкий. А вот не смог он тогда справиться со страстями актерскими. Тогда-то я, конечно, обиделся. А сейчас скажу так: могу его понять, могу. Потому что артист, который жаждет сыграть роль… О, это словами не опишешь!..»

Итак, в БДТ Райкину попасть было не суждено, что, впрочем, только пошло во благо как ему самому, так и советскому искусству в целом. Не став Шутом на сцене драматического театра, он в итоге достаточно скоро станет Шутом всея Руси на эстраде. И начался этот путь осенью 1939 года, когда Райкин оказался зачислен в штат только что созданного в Ленинграде в рамках все той же сталинской «оттепели» Театра эстрады (улица Желябова, 27, до революции – Большая Конюшенная улица). Отметим, что с 1770 года в этом здании помещалась гостиница и Демутов трактир, а в 1878 году был открыт роскошный ресторан художественной интеллигенции и богемы «Медведь», существовавший до Октября 1917-го. В советские годы в доме № 27 размещался Новый ТЮЗ, пока в 1939 году это здание не отдали Театру эстрады в качестве прокатной площадки «Ленконцерта», не имеющего своей труппы. Одним из организаторов и руководителей ТЭ был тот самый Исаак Гершман, который до этого был директором московского театра «Эрмитаж» и первым начал привлекать к его постановкам Райкина. Естественно, когда Гершман был назначен руководителем Театра эстрады, он не мог не продолжить своих контактов с молодым артистом. Так Райкин стал вести в ТЭ конферанс. А затем стал актером созданного тогда же на базе ТЭ нового театра – миниатюр и эстрады.

Таким образом, таких театров (ТЭиМов) в СССР в ту пору было два: один московский, созданный за год до этого, и ленинградский. Повторимся, все это было результатом наступившей сталинской «оттепели»: из тюрем и лагерей возвращались тысячи невинно осужденных в последние годы людей, а в идеологии царило пусть относительное, но свободомыслие.

Вспоминает А. Райкин: «Осень 1939 года. Я был уже довольно известным в Ленинграде артистом, успешно прошли и летние гастроли в московском «Эрмитаже». Однажды две ленинградские актрисы Надежда Копелянская и Зинаида Рикоми, профессиональные певицы, премьерши недавно закрывшегося мюзик-холла, подошли ко мне с предложением создать театр миниатюр (естест-венно, что, не будь определенного импульса с «верхов», никогда бы две, пусть и известные, актрисы не смогли бы создать целый театр. – Ф. Р.). Не было ничего – ни труппы, ни помещения, ни руководителя, ни средств. Первое время собирались на квартире у Рикоми. Пригласили Константина Эдуардовича Гибшмана, одного из корифеев русской дореволюционной эстрады, занимавшего ведущее положение еще в дореволюционных театрах миниатюр. Пришел художник Петр Снопков, впоследствии он оформит не одну нашу программу. Людмила Давидович, тонкий остроумный человек, прекрасный литератор, в прошлом выступавшая как актриса на эстраде «Балаганчика», написала несколько текстов. Помню песенку двух шарманщиков, я должен был ее исполнять в паре с Гибшманом. Сначала думали, что у нас будут лотки с мороженым, которое мы продаем. Потом, уже не помню почему, решили стать шарманщиками. Тогда все делалось быстро и просто. Вместо шарманки Снопков надел на нас старые венские стулья с вынутыми сиденьями. Потом обмотал нижнюю часть стульев красными платками. Концы их мы должны были крутить, распевая песенку. Вспоминать это сегодня смешно – нечто вроде капустника! И ведь имело успех у публики, изголодавшейся по таким представлениям…»

Небольшое уточнение напрашивается по поводу фразы о том, что у нового театра не было своего помещения. Оно было – Театр эстрады на Большой Конюшенной. Поэтому главным администратором ТЭиМа стал директор ТЭ Исаак Гершман.

Отметим, что новый театр следовал тем лучшим традициям, которые были присущи еще дореволюционной эстраде. Именно поэтому в нем поначалу ведущую скрипку играли актеры, которые начинали свой путь в искусстве до революции: Константин Гибшман и Зинаида Ракоми. По словам А. Райкина:

«Иной раз столкнешься – в мемуарах ли, в ученых ли книгах – с дежурными сетованиями на то, что молодой советской эстраде (опере, оперетте, цирку и т. д.) достались в наследство лишь рутина и пошлость, и подумаешь: полноте! Да как же не стыдно такое писать!

Пожалуй, когда речь заходит о наследии русской литературы, музыки, живописи, подобных перлов уже не встретишь. Да и понятно: произведения живут и говорят сами за себя. Что же касается сценического искусства, тем более эстрады, то здесь о качестве судить трудно.

Как бы то ни было, сводить наследие эстрады к полупорнографии, к куплетам и скетчам на потребу обывателя – это значит фальсифицировать не только дореволюционную, но и послереволюционную историю этого искусства. Я намеренно не называю здесь имен многих выдающихся эстрадных артистов прошлого, потому что имею в виду общий уровень профессиональной культуры, достаточно высокий для того, чтобы мы не начинали с нуля…

Именно опытные артисты – работавшие еще в балиевской «Летучей мыши» и кугелевском «Кривом зеркале», да и более молодые, успевшие в двадцатые годы пройти школу изобретательного и остроумного Давида Гутмана в Ленинградском театре сатиры, – именно они способствовали становлению нашего театра синтетического актера. Актера, который должен уметь (в идеале, конечно) и легко вести диалог, и петь, и танцевать, и фокусы показывать, и конферировать. Актера, чья профессиональная техника позволяет ему вызывать зрительское доверие, без которой (вот что главное) не может быть выразительным его общественный темперамент…»

Отталкиваясь от этих слов, можно смело сказать, что советская юмористика была в какой-то мере продолжательницей своей предшественницы – юмористики дореволюционной. Взяв из нее все самое лучшее, она сумела не только стать с ней вровень, но и во многом обогнать ее. Увы, но про постсоветскую юмористику этого уже не скажешь, поскольку с ней произошло диаметрально противоположное – она так и не сумела стать продолжательницей лучших советских традиций. Видимо, потому, что, во-первых, пошла на поводу у обывательских вкусов, во-вторых – стала копировать западные аналоги, которые достаточно примитивны. Впрочем, обо всем этом у нас будет время поговорить чуть ниже, а пока вернемся к событиям конца 30-х.

Ленинградский театр эстрады и миниатюр был открыт 6 сентября 1939 года. На его аббревиатуре значилось – МХЭТ (Малый Художественный Эстрадный Театр). Аркадий Райкин был зачислен в его штат с первого же дня и исполнял в нем две роли: был конферансье и играл сценки «Песенка шарманщика» (с Константином Гибшманом) и «Путаница» (с тем же Гибшманом и Ольгой Малоземовой). Отметим, что последняя проработает с Райкиным почти полвека, став вместе с ним старейшей работницей Театра миниатюр. Они даже из жизни уйдут почти одновременно: Райкин в декабре 1987 года, а Малоземова – полгода спустя.

Вспоминает О. Малоземова: «Первое знакомство с Аркадием Райкиным состоялось в сезон 1937/38 года. Ленинградский Дом работников искусств. После одной из репетиций с Михаилом Розановым очередного номера для эстрады ко мне подошел приятный скромный молодой человек и сказал:

– Разрешите познакомиться с вами, я вас знаю, видел на сцене, вы – Малоземова?

– Да, – сказала я.

– А я – Райкин, Аркадий, давайте работать вместе, мне хотелось бы играть с вами.

У него был такой юный вид! Я уже слышала о нем хорошие отзывы, о чем не преминула ему сказать тут же. Но, подумав и представив себе моих партнеров: Копьева Льва Николаевича, Розанова Михаила, Виталия Доронина и Костю Сорокина – а все они были старше его, – я, слегка растерявшись и смутившись, ответила:

– Вы знаете, мне еще не хочется играть вашу маму.

И все же через некоторое время мы с ним встретились на сцене Харьковского театра миниатюр, где мы с Сорокиным и Дорониным играли пьесу Нестора Сурина и Владимира Вознесенского «Сентиментальная повесть», а Аркадий читал монолог об «авоське» (авось что-нибудь дадут), за который позднее он получил лауреатство на первом конкурсе артистов эстрады…»

Кроме Райкина, Гибшмана и Малоземовой в дебютной программе были также задействованы: певица З. Рождественская, эквилибристы А. и Р. Славские, трио Кастелио, Евгений Деммени с куклами (пародии), Николай Смирнов-Сокольский с фельетоном «На все Каспийское море» и др.

Между тем Райкин отыграл всего несколько недель, после чего в октябре отправился в Москву, где в Колонном зале Дома союзов проходил I Всесоюзный конкурс артистов эстрады, который опять же был задуман в русле той «оттепельной» политики, которая проводилась тогда в стране. И снова отметим: среди членов жюри конкурса было много соплеменников нашего героя (Исаак Дунаевский – председатель жюри, Леонид Утесов (заместитель председателя), Евгений Бермонт, Ирма Яунзен, Давид Гутман, Владимир Типот, Виктор Ардов и др.), а среди артистов их было больше половины. Например, соперниками Райкина (он выступал в речевом жанре) в финале были два его соплеменника (Николай Эфрос и Анна Гузик), а также двое русских (Мария Миронова и Петр Ярославцев).

Райкин представил на конкурсе три миниатюры: «Чаплин», «Мишка» и «Авоська». Причем первый номер у него едва не сорвался по причине того, что кто-то похитил его реквизит – тросточку. А без нее какой Чаплин? Райкин обнаружил пропажу за несколько минут до выхода на сцену и, естественно, впал в панику: что делать? Решение пришло мгновенно: надо бежать в гардероб. Сметая все и вся на своем пути, артист помчался вниз. И там действительно нашел то, что искал – какую-то палку, чуть ли не от щетки, которую ему согласилась отдать на время сердобольная гардеробщица (уж больно жалобно артист выпрашивал у нее «хоть какую-нибудь палку»). С нею Райкин и выбежал на сцену, когда пауза грозила вылиться в катастрофу – члены жюри и зрители уже недовольно начали шуметь. Однако едва артист начал исполнять номер, как шум недовольства сменился громкими аплодисментами.

Кстати, чуть позже выяснилось, кто именно похитил трость у Райкина. Оказалось, что это был… член жюри, знаменитый артист Николай Смирнов-Сокольский. Когда Райкин спросил его «Зачем?», шутник ответил: «Артисту необходим опыт. Всяческий опыт. В старое время зеленых юнцов еще и не так разыгрывали».

Среди трех райкинских миниатюр одна была сатирическая – «Авоська». Речь в ней шла о том, как некий гражданин выходил из дома за продуктами и брал с собой две сумки-сетки, которые он называл «авоськой» и «напраской». Название были подобраны не случайно: «авоськой» называлась сетка для необходимых вещей («авось что-нибудь куплю»), а «напраска» – для вещей ненужных, купленных вместо тех, которые были нужны, но в продаже не оказавшихся («напрасные вещи»). Отметим, что сатира была весьма едкая, но вполне «проходимая» в годы сталинской «оттепели» конца 30-х. И название «авоська» с тех пор ушло в народ – так стали называть сумки-сетки для продуктов.

Во многом благодаря своей «Авоське» Райкин на том конкурсе завоевал 2-ю премию (1-ю премию не дали никому, хотя некоторые члены жюри настаивали на том, чтобы она досталась именно Райкину). Третья премия досталась Марии Мироновой – еще одной восходящей звезде того времени (кстати, она ровесница Райкина – родилась в 1910 году). Вот какие впечатления остались от выступления Райкина у Леонида Утесова:

«В процессе конкурса мой коллега по жюри Исаак Дунаевский все время грустно спрашивал меня: «Этот надолго?» – «На год», – отвечал я. «А этот?» – «Может быть, на три года».

Вдруг на эстраду вышел худощавый, с большой шапкой черных волос молодой человек. Это был Аркадий Райкин. Он быстро и непринужденно исполнил три эстрадных номера…

Члены жюри оживились, зрители аплодировали артисту. И когда Дунаевский, улыбаясь, спросил меня: «Старик, а этот надолго?» – «На всю жизнь!»…»

Успешное выступление на престижном конкурсе принесло Райкину и материальный успех: его семье (а в нее помимо него входили жена и полуторагодовалая дочь Катя), наконец, выделили комнату в коммунальной квартире. Кроме этого, его стали записывать на радио, которое в ту пору (в отсутствие телевидения) считалось главным средством стать знаменитым на всю страну для любого артиста.

После победы на конкурсе Райкин сыграл несколько спектаклей в московском Театре эстрады и миниатюр (вел конферанс и играл с Риной Зеленой миниатюру «Одну минуточку»: актриса, как мы помним, играла стоматолога, а он – пациента). Жил он вместе со своей женой Ромой в гостинице «Москва» (а театр был в пяти минутах ходьбы оттуда – на улице Горького, в этом здании теперь Театр имени Ермоловой).

В декабре 1939 года Райкин вплотную приблизился к монаршему трону: дал свой первый правительственный концерт в Кремле лично для Сталина, который в тот день отмечал свой 60-й день рождения (уже в наши дни выяснится, что на самом деле вождь родился на год раньше – 21 декабря 1878 года). Причем история с попаданием Райкина на это торжество выглядит как анекдот.

Его включили в состав участников концерта за пару недель до дня рождения. Прошло две репетиции, после которых Райкину сказали: ваш номер остается в программе. Однако утром назначенного дня ему внезапно позвонили и сообщили, что концерт отменяется – Сталин якобы не захотел. Но молодой артист без дела не остался: тем же вечером он выступил сразу в двух местах – в Доме актера и Доме архитекторов. А когда ночью вернулся в гостиницу, дежурная по этажу буквально ошарашила его новостью: «Где же вы пропадали? Концерт-то в Кремле был!» Райкин тут же позвонил в Комитет по делам искусств. Там ему подтвердили: да, концерт был сыгран, но Райкина так и не смогли найти. «Но вы не переживайте и ложитесь спать», – посоветовали артисту. Что он, собственно, и сделал, устав после двух концертов, как раб на галерах.

Среди ночи его разбудил телефонный звонок. Звонили из того же Комитета по делам искусств: «Быстро одевайтесь. Едем в Кремль». Артист поначалу принял этот звонок за шутку (он грешил на мастера таких розыгрышей – композитора Никиту Богословского). Но спустя несколько минут ему позвонил все тот же человек и недовольно спросил: «Ну где же вы? Я жду вас внизу в машине». Райкин пулей сорвался вниз. В машине, кроме чиновника, он обнаружил еще одну актрису, которой предстояло выступать в Кремле – Наталью Шпиллер. Втроем они через пять минут были на месте. Далее послушаем рассказ самого А. Райкина:

«В центре Георгиевского зала стоят четыре стола. За ними сидят, как я потом подсчитал, шестьдесят человек – по числу лет Сталина. Нас встречает М. Б. Храпченко, председатель Комитета по делам искусств. Он-то и дал распоряжение привезти меня на этот второй, уже не запланированный концерт. (Первый давно закончился, а гости не расходились. Надо было их чем-то занять).

Храпченко берет стул, на который я, войдя в зал, положил свои «носы» и прочие аксессуары, ставит его прямо перед столом Сталина, примерно в двух метрах от него. То есть выступать я должен не на эстраде, которая где-то в конце зала, а прямо на паркете возле центрального стола.

Я смотрю на всех и продолжаю думать о чае. На столах, однако, все, что угодно, кроме чая. Но надо начинать. Читаю «Мишку». Быстрое изменение внешности, и появляется первый персонаж – докладчик, пользующийся набившими оскомину штампами.

Сталин, по-видимому, решил, что на этом мое выступление закончилось. Он наливает в фужер вина, выходит из-за стола, делает два шага в мою сторону и подает мне фужер. Пригубив, я ставлю бокал и продолжаю номер. В моем «человеке с авоськой» присутствующие усматривают сходство с Дмитрием Захаровичем Мануильским.

Это вызвало оживление.

Сталин у кого-то спрашивает, что это у моего персонажа за сетка: ему объясняют – для продуктов.

Я заканчиваю. Сталин усаживает меня перед собой. До восьми, то есть около трех часов, я сижу напротив него. По одну сторону от него – Молотов, по другую – Микоян и Каганович. Помню, Сталин вынимает из кармана, по-видимому, давно служившие ему стальные часы. Это знак, что пора уходить. На что Микоян (он со Сталиным на «ты») говорит:

– Сегодня ты не имеешь никакого права. Мы празднуем здесь твой день рождения, мы решаем.

Ворошилов провозглашает тост за великого Сталина. Сталин никак не реагирует, словно его это не касается. Следующий тост произносит сам:

– За талантливых артистов, вот вроде вас!..»

В том, что Сталин разглядел в Райкине особенный талант и в течение последующих четырнадцати лет этот талант всячески опекал и поддерживал, нет ничего удивительного. Вождь разбирался в искусстве, впрочем, как и во многом другом. Вопреки мнению отдельных историков, привыкших демонизировать образ вождя, Сталин был образованным человеком (его личная библиотека насчитывала около трех тысяч книг, причем почти во всех были его пометки – значит, эти книги Сталин читал и анализировал) и ценил хороший юмор. Он был поклонником творчества Чарли Чаплина, а из родных комиков больше всего ценил фильмы с участием Игоря Ильинского – по сути, продолжателя чаплинского таланта. Любимыми фильмами Сталина были две комедии Григория Александрова: «Веселые ребята» (1934) и «Волга-Волга» (1938; последний фильм он знал наизусть, буквально до каждой реплики, поскольку смотрел его в своем кремлевском кинотеатре не один десяток раз).

Кто-то удивится: как же совместить жестокость Сталина с его отменным чувством юмора? На мой взгляд, лучше всех это объяснил… Михаил Булгаков в своем самом знаменитом романе «Мастер и Маргарита». Там посланец дьявола Воланд тоже творит добро – помогает в любви Мастеру и Маргарите. Поскольку Булгаков хорошо знал Сталина и даже написал о нем пьесу («Батум»), вполне вероятно, что под Воландом он подразумевал опять же его – вождя всех народов. В его интерпретации Сталин был злом, творящим добро. Вот почему Сталина еще при жизни боготворило больше людей, чем проклинало – его современники лучше понимали его поступки, чем многие из нас, живущих сегодня. Сталина можно сравнить с французским республиканцем Максимилианом Робеспьером (1758–1794), про которого историки напишут, что его отличала «безукоризненная честность и стремление бороться с несправедливостью, с одной стороны, и нетерпимость, жесткость, доходящая порой до жестокости, с другой».

Между тем среди сталинских хулителей больше всего евреев. Почему? Он для них оказался самым неуправляемым советским руководителем из всех существовавших – в равной степени мог как миловать, так и беспощадно рубить головы, невзирая на заслуги. Евреи ведь народ практичный. Они и в революции 1917 года приняли активное участие исходя из этой своей практичности: понимали, что, объединившись с русской беднотой, могут достичь лучшей для себя жизни, чем это было при царизме. Так, собственно, и произошло. Но Сталин «испортил всю малину»: в 30-е годы оттеснил евреев от власти, сделав ставку на славян. Видимо, вождь хорошо знал натуру евреев, проведя со многими из них немало времени – ведь в революционном движении, в котором он обретался с молодости, евреи были представлены в большом количестве. Сталин ценил евреев за их ум и бунтарскую натуру, но в то же время понимал, что в этих же качествах может скрываться и опасность для его власти. В его личной библиотеке в Кремле была книга немецкого журналиста К. Гейдена «История национал-социализма» (1932), в которой Сталин подчеркнул следующие слова, прозвучавшие из уст Гитлера в 1922 году:

«В правом лагере евреи стараются так резко выразить все имеющиеся недостатки, чтобы как можно больше раздразнить человека из народа; они культивируют жажду денег, цинизм, жестокосердие, отвратительный снобизм. Все больше евреев пробираются в лучшие семьи, в результате ведущий слой нации стал по существу чужд собственному народу».

Устраняя евреев из политики как опасных бунтарей, Сталин в то же время оставил их в других сферах жизнедеятельности советского общества, в том числе и в юмористике. Он понимал, что только евреи с их вечным бунтарством могут стать тем клапаном, с помощью которого из «котла» народного недовольства можно будет выпускать пар. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Главным Шутом при его троне стал Аркадий Райкин. Еврей, бунтарский дух которого был направлен в позитивное русло – на благо государства.

Обратим внимание на следующий факт: в отличие от большинства своих соплеменников, которые после смерти Сталина вылили на него в своих мемуарах ушаты грязи, Райкин поступил иначе: вообще не стал обсуждать его деяния. А ведь мог это сделать, учитывая, что его мемуары писались в горбачевскую перестройку, когда страна была уже другой и многие соплеменники великого сатирика принялись с удвоенной энергией сводить счеты с покойным вождем. Но герой нашего повествования поступил иначе. Вот как это выглядит в его мемуарной книге:

«Вспоминая прошлое, я, конечно, не беру на себя смелость оценивать одну из самых сложных и темных фигур нашей истории. Политика кнута и пряника, страха и личной преданности составляла основу его взаимоотношений с теми «винтиками», которыми мы все тогда были…»

Теперь сравните эти «разоблачения» с теми проклятиями, которые обрушили на голову Сталина соплеменники Райкина в годы хрущевской «оттепели», а также горбачевской перестройки. Речь идет о Михаиле Ромме (он за одну ночь вырезал из своих фильмов 660 метров пленки, где был запечатлен Сталин), Григории Козинцеве, Евгении Габриловиче, Александре Галиче, Виталии Коротиче, Марке Захарове, Марке Розовском и т. д. и т. п. Все это лишний раз подтверждает факт того, что Аркадий Райкин относился к Сталину гораздо объективнее и мудрее, чем многие из его соплеменников, сделавших из вождя народов жупел для своих узкокорыстных целей.

И вновь обратимся к событиям предвоенной поры.

В начале 1940 года Райкин покидает Москву и в течение двух месяцев выступает в военных частях на финском фронте (шла советско-финская война). И только поздней весной он, наконец, возвращается в Ленинград и вновь вливается в состав Театра эстрады и миниатюр (а вот его партнер по сценке «Песня шарманщика» К. Гибшман труппу покинул), которому летом предстояла первая гастрольная поездка по стране – в Украину (Днепропетровск и Одесса). Но прежде чем уехать на гастроли, Райкин снимается в своем третьем фильме – «Валерий Чкалов», где играет эпизодическую роль американского журналиста. Кстати, снял картину (как и две предыдущих) соплеменник Райкина – грузинский еврей Михаил Калатозов (Калатозишвили).

Что касается Театра эстрады и миниатюр (ТЭиМ), то там за Райкиным числился конферанс и участие в новой миниатюре – «Кетчуп», где его партнерами были его жена Рома (она пришла в театр тем же летом, отработав сезон в Архангельском детском театре) и Роман Рубинштейн (отметим, что режиссеров в театре тогда не было, поэтому все миниатюры актеры ставили сами, так же подбирали и репертуар). По словам А. Райкина:

«Текст «Кетчупа» (его автором был артист МХАТ Н. Дорохин. – Ф.Р.) представлял собой коллаж из торговых реклам. Ради забавы мы сталкивали в диалоге одну рекламу с другой, доводили ее до абсурда. Рубинштейн играл мужа, Рома – жену, я – любовника. Жена угощала любовника:

– Пейте советское шампанское!

– Я ем повидло и джем, – отвечал любовник.

– Всем попробовать пора, как вкусны и нежны крабы, – продолжала беседу жена.

Неожиданно появлялся муж, снимал со стены ружье и обращался к любовнику:

– Ты застраховал свою жизнь?

Любовник что-то отвечал (тоже рекламным текстом), раздавался выстрел, я падал, восклицая следующее:

– Сдайте кости в утильсырье!..»

Практически с первых же спектаклей нового театра львиная доля зрительского успеха доставалась именно Райкину. Не случайно на афишах театра после состава участников спектакля, набранного мелким шрифтом, красной строкой было выведено: «На просцениуме Аркадий Райкин». То есть он с самого начала был «гвоздем» программы. Что, естественно, не могло нравиться всем, особенно критикам. Так, один из них – Евгений Мин – в 1940 году написал следующее:

«В первой программе Райкин занят много. Пожалуй, даже слишком много. Он конферирует, играет, поет, дирижирует оркестром, и порой кажется, что присутствуешь не на эстрадном спектакле, а на гастролях Райкина при участии других актеров…»

Какие же интермедии исполнял в те годы Райкин?

Например, во втором сезоне за ним числились миниатюры, где речь шла о следующем.

Миниатюра № 1. Убеленный сединами лектор, выступая с трибуны, с пафосом призывает беречь социалистическую собственность. Однако упоенный своим красноречием, он так рьяно жестикулирует и размахивает руками, что сначала ломает указку, а потом и… саму кафедру. Мораль: иные радетели социалистической собственности сами ее не берегут.

Миниатюра № 2. Некий гражданин переходит улицу в неположенном месте. Его замечает милиционер и свистит в свисток, после чего объявляет: «С вас штраф – три рубля». Нарушитель: «Хорошо. Берите десять». «Зачем?» – «У меня нет других денег». «А у меня нету сдачи», – объявляет страж закона. «А я опаздываю на поезд», – заявляет нарушитель. Короче, патовая ситуация. Тогда прохожий придумывает следующее: он на глазах у милиционера еще два раза стремительно перебегает улицу в неположенном месте. «На три рубля я уже нарушил, – говорит он, – теперь к ним надо прибавить шесть рублей, плюс на рубль я обегу вокруг фонаря». Мораль: будь находчив даже в безвыходных ситуациях.

Отметим, что в те годы штраф равнялся всего лишь трем рублям. Сегодня он вырос до… одной тысячи рублей. То есть в наши дни мето́да Райкина не действует – штрафники рискуют попросту умереть во время пробежки.

Но идем дальше.

Миниатюра № 3. Отпетый алкоголик купил бутылку водки и ждет, пока к нему не присоединится его приятель. Но тот никак не идет. Тогда алкоголик выпивает всю бутылку, представляя, что пьет не один, а с собутыльником. Мораль: пить вредно, тем более много.

Миниатюра № 4. Некий человек до того жаден, что однажды, потеряв в комнате пять копеек, безуспешно ищет их во всех углах, а когда не находит там… вскрывает пол. Но и там, увы, ничего не находит. Мораль: нельзя быть таким жадным.

Как напишет чуть позже биограф артиста Е. Уварова:

«В исполнении Райкина жанр микроминиатюры и в самом деле выглядел молодо и талантливо. Проницательный критик сразу заметил, что «короткие миниатюры не так уж пустячны по содержанию, как это может представиться на первый взгляд… булавочная сатира маленьких миниатюр-интермедий лучше поражает цель, чем давно притупившиеся пики острот некоторых фельетонистов».

Жанр микроминиатюры, если быть исторически точным, не был изобретением Райкина. Еще несколько десятилетий назад он успешно, хотя и несколько иначе, использовался Никитой Балиевым в «Летучей мыши». В 1939 году гастролировавший в Москве Львовский театр миниатюр включил в спектакль инсценированные шутки, курьезы, анекдоты при участии всех артистов труппы. Новая форма, показавшаяся интересной, была сразу подхвачена Московским театром миниатюр. Однако нигде она не получила такого резонанса, как в Ленинграде у Райкина.

В спектаклях львовского, а вслед за ним и московского театров маленькая интермедия строилась преимущественно на занятном анекдотическом повороте сюжета, на игре слов, – нечто вроде инсценированной рубрики «Нарочно не придумаешь».

У Райкина сюжет и игра слов большей частью служили средством создания сатирических и комедийных зарисовок, современных типажей, выхваченных из бесконечной галереи жизни. Мастерство трансформации самого артиста многократно усиливало впечатление и обеспечило миниатюрам счастливую судьбу…»

Осенью 1940 года новым художественным руководителем ТЭиМа был назначен Михаил Янковский. Значительно обновилась и труппа, куда были приняты несколько новых актеров: О. Малоземова, Б. Дмоховский, Г. Карповский, Н. Галацер, З. Шиляева, Ю. Стессен, К. Сорокин, Т. Майзингер.

Естественно, что это расширение состава труппы требовало и увеличения объема драматургического материала. Отметим, что практически все тогдашние интермедии Райкина были написаны разными авторами. Но теперь театру требовался свой собственный драматург, опираясь на творчество которого можно было строить свой репертуар на долгие годы. В середине 1940 года такой автор был найден – Владимир Поляков.

Он родился в еврейской семье 14 декабря 1909 года и еще в школе стал писать фельетоны для стенгазеты. Некоторые из них он затем стал посылать в газету «Пушка», где в 1926 году и состоялся его литературный дебют. Однако, закончив школу, Поляков поначалу поступил в Ленинградский электротехнический институт. Но проучился там всего лишь год, после чего ушел на литературный факультет Высших государственных курсов искусств. Попутно сотрудничал с юмористическим журналом «Бегемот» (членом редколлегии там был кумир Полякова – Михаил Зощенко), где публиковал рассказы. В 1928 году Поляков дебютировал как автор на театральной сцене: театр «Кривое зеркало» поставил его пародийную пьесу «Солнцеворот». После этого имя молодого автора стало известно в ленинградских писательских кругах, и появился спрос на Полякова. Он писал для Театра миниатюр (спектакли «Зигзаги любви» (1929) и «Моя хата» (1930); в соавторстве с Н. Суриным), Театра малых форм, Театра обозрения Дома печати, Ленинградского мюзик-холла. Кроме этого, Поляков писал и для отдельных артистов, вроде Рины Зеленой, Марии Мироновой, Петра Муравского, Владимира Гущинского и др.

Первый совместный спектакль Райкина и Полякова увидел свет осенью 1940 года и назывался «На чашку чая». Правда, в нем перу Полякова принадлежал один большой фельетон, который и дал название всему спектаклю. Эта «чашка чая», собственно, и свела вместе артиста и драматурга.

Как-то Райкин набрался смелости, пришел к Полякову домой и с ходу выложил ему свою просьбу: «Напишите мне, если возможно, фельетон. Только, чтобы это был не фельетон. Я должен сидеть за столом и пить чай. А все зрители – это мои гости…» Поляков поначалу не понял, чего хочет от него артист, но ему понравилось, что тот горит желанием исполнить со сцены фельетон, который… не фельетон. Короче, драматург взялся за этот «нефельетон», из которого в итоге получилась целая программа. В ней Райкин опять был главным действующим лицом. Он поднимался из зрительного зала на сцену, садился за стол, на котором стоял самовар с горячим чаем, и начинал… чаевничать, попутно беседуя с залом, рассказывая интермедии и вызывая на сцену других артистов. В общем это было «театрализованное чаепитие» с настоящим реквизитом: самоваром, горячим чаем и печеньем (периодически Райкин зазывал зрителей к себе за стол, но никто, естественно, на это не реагировал, понимая, что это часть спектакля).

Отметим, что состав участников этого спектакля был сплошь еврейский. Помимо Полякова, в качестве авторов интермедий в нем значились: И. Прут, А. Раскин, М. Слободской, З. Горин, А. Валевский. А режиссерами были: Р. Рубинштейн, А. Ругби и Г. Карповский.

Та же история случилась и со следующим спектаклем – «Не проходите мимо», который увидел свет в апреле 1941 года. Текст к нему написал Владимир Поляков, режиссером был Арнольд Арнольд (до этого он работал с теаджазом Л. Утесова), балетмейстером – А. Обрант. И только художником был русский – Петр Снопков, который оформлял спектакли ленинградского Театра эстрады и миниатюр с момента его основания.

«Гвоздем» программы был сатирический фельетон «Невский проспект», в основу которого были положены мотивы одноименного рассказа Н. Гоголя. В советской юмористике это был традиционный метод – под видом классики бичевать современные недостатки и пороки. В изложении Е. Уваровой исполнение Райкиным этого фельетона выглядело следующим образом:

«Рассказ Гоголя о красотах Невского, о встречах, которые там случаются, как бы переносился в настоящее время. Монолог густо населялся персонажами, и каждый из них, охарактеризованный двумя-тремя словами, в интерпретации Райкина становился живой и достоверной фигурой. Толпа на Невском сгущалась, люди встречались, расходились, обменивались репликами. Рассказчик, с наслаждением окунаясь в эту толпу, наблюдал ее, комментировал, размышлял. Зритель, увлеченный внутренней логикой рассказа, был ошеломлен богатством портретных зарисовок и наблюдений. А рассказчик уже снова уходил в историю – он вспоминал о создателе города Петре и об его указе подвергать порке за замусоривание Невского проспекта. «Сегодня такого указа нет, а жаль!» Он приглашал зрителей совершить вместе с ним путешествие от Адмиралтейства с его золотым шпилем к Московскому вокзалу, завернуть по дороге на улицу Желябова, где помещался театр. «Прогулка» позволяла затронуть различные темы, поговорить о строительстве, о театрах, о магазинах, о памятниках и даже о телефонах-автоматах. В рассказе об Аничковом дворце, отданном после революции детям, возникали лирические интонации. Они незаметно переходили в сатирические, а задушевная беседа – в комические зарисовки. Бытовые темы, то, что презрительно именовалось «мелкотемьем», подчинялись отчетливо заявленной идейной и гражданской позиции рассказчика, и зритель понимал, во имя чего критикует артист те или иные недостатки…

Время доказало, что обращение к Гоголю было не случайным. Как всякий крупный комик нашего театра, Райкин связан с Гоголем, испытал его сильное влияние. Хотя, вероятно, нельзя не учитывать и влияния творчества М. Зощенко и Н. Эрдмана. И с тем, и с другим артист был близко знаком и высоко их ценил. И все-таки великий русский писатель-сатирик был особенно близок молодому актеру. Он и в дальнейшем будет черпать у Гоголя типажи и сюжеты, но главное, всю жизнь учиться силе гоголевского Гнева и Любви. «Гнева против того, что губит человека, Любви к бедной душе человеческой, которую губят» (Н. Гоголь)…

Стремление к характерам-символам, к предельной обобщенности в соединении с реализмом деталей сближает искусство Райкина с творчеством Н. В. Гоголя. «Больше от Шекспира, чем от Диккенса», – говорил Чаплин. А Райкин, вероятно, мог бы сказать: «Больше от Гоголя, чем от Чехова»…»

Согласимся с Уваровой: Райкину действительно было ближе творчество Николая Васильевича Гоголя, чем, к примеру, творчество другого русского классика – Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Почему? Видимо, потому, что для характеристики гоголевского юмора применима формула «смех сквозь слезы», а для юмора щедринского – «смех сквозь негодование и презрение». И дело тут не только в текущем моменте (следовать заветам Салтыкова-Щедрина на советской сцене было небезопасно), но и в характере самого Райкина – он был более мягким и менее саркастичным человеком, чем выдающийся русский классик. Поэтому из двух сатир он и выбрал гоголевскую – более мягкую, чем грозная и бичующая щедринская. Гоголь (а значит, и Райкин) был проповедником, а Щедрин – обвинителем. Отметим, Гоголь мало интересовался политикой и к существующему строю относился лояльно (как и Райкин). Чего не скажешь о Салтыкове-Щедрине, произведения которого всегда были полны политического подтекста, а сам он буквально жаждал перемен. Из-за этого судьба его была полна драматизма: там были и арест, и ссылка, и закрытие журнала, которым он руководил.

Ссылка писателя последовала в 1848 году, когда Европу потрясли революции и русский император Николай I испугался, что крамольные идеи, которые распространял в своих книгах Салтыков-Щедрин, найдут горячий отклик у широкой интеллигенции. В тот революционный год писатель выпустил в свет повесть «Запутанное дело», где писал следующее: «Россия – государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрет себе с голоду в обильном государстве». В итоге писателя арестовали и сослали в Вятку. Чуть позже, уже при новом императоре – Александре II – Салтыкову разрешили вернуться в Петербург, поскольку новый государь был реформатором и ему позарез нужны были честные и либеральные деятели. Однако произведения Салтыкова продолжали вызывать гнев цензуры. Были запрещены к печати несколько его злободневных сказок, закрылся журнал «Отечественные записки», в котором он был главным редактором.

Кто-то скажет: будь это при Сталине, наверняка бы дело завершилось куда более трагично: писателя отправили бы в ГУЛАГ, а то и вовсе расстреляли. Хотя на самом деле при Сталине ни один известный сатирик к стенке поставлен не был. Другое дело, что сатира при нем была под более жестким контролем государства, чем это было при царизме. Однако и повод к этому у Сталина был: он-то прекрасно знал, к чему привел либерализм государей-императоров, в том числе и в отношении распространения крамольных идей в среде интеллигенции – развалом империи. В итоге сатира при нем стала «ручной», а тех из сатириков, кто не захотел активно сотрудничать с властью (Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, Даниил Хармс и др.), он попросту заставил уйти из жанра, но отнюдь не уничтожил. И произведения того же Салтыкова-Щедрина при Сталине издавались (пусть и не все), а некоторые даже были инсценированы, причем и на эстраде тоже. Так что, как говорил один из персонажей Аркадия Райкина, «эпоха была жуткая, жутчайшая была эпоха, но рыба в Каме, представьте себе, была».

Глава 3

От войны к миру

В мае 1941 года Театр эстрады и миниатюр отправился с гастролями в Мурманск (это была четвертая гастроль театра: после Днепропетровска и Одессы они еще побывали в Новосибирске). Представления прошли успешно, и в следующем месяце артисты поехали с концертами в Днепропетровск. Открытие гастролей было назначено на воскресенье, 22 июня. А в субботу в местном обкоме был устроен банкет в честь приезда столичных артистов. Одним из участников того действа был Леонид Брежнев – в ту пору секретарь Днепропетровского обкома, позднее доросший до должности Генерального секретаря ЦК КПСС. Так вот на банкете Брежнев внезапно решил приударить за женой Райкина Ромой: подливал ей в бокал вина, рассказывал анекдоты, неоднократно приглашал ее танцевать. Райкин, сидевший рядом с женой, вынужден был все это стоически терпеть, хотя в душе буквально клокотал от негодования.

Этот гнев выплеснулся наружу в гостинице, когда супруги остались наедине. Артист начал кричать на жену и даже в порыве ревности влепил ей пощечину. К счастью, ревнивый муж, в конце концов, быстро остыл, попросил у жены прощения, а на следующий день эта история начисто забылась, поскольку в 12.00 по радио объявили, что фашистская Германия напала на Советский Союз. Артистам пришлось срочно возвращаться в Ленинград, причем налегке – для громоздких декораций и реквизита не было лишних вагонов, и их пришлось оставить.

Волею судьбы Райкину удалось вывезти жену и дочку из Ленинграда, который вскоре угодил в блокаду. Более того, из города успела эвакуироваться и вся его родня – родители, сестры и брат, а также и вся труппа Театра эстрады и миниатюр. Что здесь поражает? Скорость, с которой из города были эвакуированы артисты райкинского театра. Эта скорость была обусловлена тем, что власти спешили отправить в глубокий тыл работников идеологического фронта, чтобы уже в скорейшее время начать использовать их в различных контрпропагандистских акциях на фронте (выпуск фильмов, спектаклей, создание стихов, песен и т. д.). Хотя из того же Ленинграда в тыл были эвакуированы далеко не все работники культуры. Например, писатели в большинстве своем не только не эвакуировались из города, но даже и не помышляли об этом. Почему? Вот как об этом вспоминает очевидец событий – писательница В. Кетлинская:

«Кроме женщин и детей, предполагалось эвакуировать нетрудоспособных и престарелых писателей. Ссылавшихся на всякие хвори было немного, зато больных, уверяющих, что они здоровы, – более чем достаточно. Ведь эвакуация считалась аморальным поступком, проявлением трусости. Как сказать такому писателю, что он будет обузой в городе, к которому все ближе подкатывается фронт?.. Списки на эвакуацию составлялись, фамилии то вычеркивались, то снова вносились в список…»

Итак, Райкин и его коллеги оказались вдали от фронта – в столице Узбекской ССР городе Ташкенте. В месте, где в те годы оказались миллионы советских граждан, в том числе и евреи. Причем последних было особенно много. Почему?

Как мы помним, Гитлер поставил одну из первоочередных для себя целей – беспощадное истребление евреев. Правда, в этом вопросе у него существовала определенная селекция – он стремился истребить не всех евреев поголовно, но значительную их часть, в том числе и советскую. Например, мало кто знает, что в составе гитлеровских войск во время войны воевали 150 тысяч (!) евреев. В случае победы Германии им (вернее, тем, кто дожил бы до этой победы), видимо, было уготовано не истребление, а вполне сносная жизнь в Третьем рейхе. Но они почти все погибли на Восточном фронте. Из них 10 172 еврея (по другим данным около 20 тысяч) угодили в плен и отбывали наказание в советских лагерях. А вот из 55 тысяч советских евреев, попавших в плен к гитлеровцам, живыми останутся всего лишь 4 457 человек. Так что в случае победы Германии советским евреям грозило полное истребление. Вот почему, вторгшись на территорию СССР, фашисты первым делом расстреливали всех евреев и комиссаров (среди последних большинство, кстати, тоже составляли евреи). Зная об этом, советские власти принялись спасать еврейское население в первую очередь. Читаем у А. Солженицына:

«…Многих и многих спасла от уничтожения эвакуация 1941 и 1942 годов. Ряд еврейских источников военного и послевоенного времени не выражает сомнений в энергичности мер по этой эвакуации. Например, в сборнике «Еврейский мир» 1944 года читаем: «Советские власти полностью давали себе отчет в том, что евреи являются наиболее угрожаемой частью населения, и, несмотря на острую нужду армии в подвижном составе, тысячи поездов были предоставлены для их эвакуации… Во многих городах… евреев эвакуировали в первую очередь»; хотя автор считает преувеличением «утверждение еврейского писателя Давида Бергельсона, будто в общем 80 % евреев были благополучно эвакуированы»…

В бюллетене «Хайаса» летом 1946 года Е. М. Кулишер писал: «Не вызывает сомнений, что советские власти принимали специальные меры для эвакуации еврейского населения или для облегчения его стихийного бегства. Наряду с государственным персоналом и промышленными рабочими и служащими всем евреям отдавалось преимущество при эвакуации… Советские власти предоставили тысячи поездов специально для эвакуации евреев»; безопаснее от бомбежки эвакуировали евреев и на многих тысячах подвод, наряжаемых от колхозов и совхозов до железнодорожного узла поглубже.

Б. Ц. Гольдберг, зять Шолом-Алейхема, будучи корреспондентом нью-йоркской еврейской газеты «Дер Тог», после очередной поездки в Советский Союз зимой 1946/1947 года напечатал статью «Как во время войны эвакуировали евреев в Советской России» («Дер Тог», 21 февраля 1947 года): кого он об этом расспрашивал на Украине, «евреев и христиан, военных и эвакуированных, все отвечали, что политика власти заключалась в том, чтобы предоставить преимущества при эвакуации евреям, чтобы наци не могли их уничтожить»…

Эвакуированные и беженцы из занятых немцами и угрожаемых областей направлялись глубоко в тыл, «в частности, евреи в большинстве – за Урал, особенно в Западную Сибирь, Казахстан, Узбекистан и Туркменистан». В материалах Еврейского антифашистского комитета содержится утверждение: «В Узбекистан, Казахстан и другие среднеазиатские республики эвакуировались в начале войны около полутора миллионов евреев». Эта цифра – без Волги, Урала, Сибири…»

В сегодняшней России часто ли евреи из числа проклинателей «сталинской деспотии» вспоминают эти факты? В том-то и дело, что вообще не вспоминают, поскольку им это не выгодно. Сталин в их понимании должен олицетворять собой вселенское зло без единого светлого пятнышка. Иные нынешние евреи даже доходят до того, что ставят его на одну доску с Гитлером. Что тут скажешь: Бог им судья.

Но вернемся к событиям начала войны.

О том, какое участие проявляли к нему в те дни совершенно незнакомые люди, Аркадий Райкин подробно описывает в своих мемуарах. Например, он рассказывает, как они с женой и дочкой, прежде чем попасть в Ташкент, успели изрядно поколесить по стране. Так, сначала они из Ленинграда попали в поселок Гаврилов Ям под Ярославлем (туда эвакуировали детей из пионерского лагеря, где отдыхала Катя Райкина), а оттуда должны были ехать в Ленинград, чтобы воссоединиться с труппой театра. Однако денег у них не было ни копейки. Тогда Райкин придумал следующее: он один отправится в ближайший город – в Ярославль, возьмет в местной филармонии взаймы денег на три железнодорожных билета до Ленинграда.

В Ярославской филармонии Райкина встретили как своего. Организовали ему концерт (для военных), заплатили приличный гонорар, которого хватило бы не на три билета, а значительно больше, даже обещали дать машину. Однако тут же сообщили, что единственное, что не могут сделать – отправить его в Ленинград, поскольку единственная дорога через Мгу уже перерезана фашистами. Райкин был в отчаянии. Но наутро ему пришла телеграмма, где его товарищи по театру сообщали, что Театр эстрады и миниатюр выезжает таким-то эшелоном из Ленинграда и будет проезжать через Ярославль в такое-то время. Однако до этого времени оставалось всего-то несколько часов, а машины под рукой Райкина не было – надо было искать попутку. А на это могло уйти драгоценное время. Короче, положение было отчаянное. И тут артисту снова помогли совершенно незнакомые люди.

Когда он вышел с телеграммой из филармонии буквально в прострации, к нему подошел какой-то незнакомый военный летчик и спросил: «Что с вами, товарищ? Вам плохо?» Райкин начал объяснять ему свою ситуацию, после чего летчик взял его под руку и привел к… генералу Изотову. И тот распорядился выделить для семьи Райкина свой автомобиль, который благополучно довез их до Ярославля аккурат за несколько минут до прибытия поезда из Ленинграда.

Кстати, и родственникам Райкина – родителям, сестре и брату – помог эвакуироваться в Уфу тоже военный – генерал Гоглидзе (судя по всему, бериевский заместитель Сергей Гоглидзе, который в 1938–1941 годах возглавлял ленинградское УНКВД). А в Уфе их уже ждала сестра Райкина Софья, которая была замужем за авиаконструктором М. Анцеловичем и успела выехать туда чуть раньше (отметим, что в 1942 году в Уфе от болезни скончается отец Райкина).

По прибытии в Ташкент артистов Театра эстрады и миниатюр включили во фронтовую концертную бригаду, после чего начались их гастроли по различным фронтам (всего Красную Армию во время войны обслуживали 3800 театрально-концертных и цирковых бригад). Отметим, что актеры райкинского театра выступали во многих регионах (в Средней Азии, в Сибири и на Дальнем Востоке), но чаще всего их зрителями были моряки. Как вспоминал А. Райкин:

«Да, мы не ходили в атаку и в разведку, не стреляли из винтовок и орудий, не пускали под откос поезда, не ремонтировали танки в студеных цехах. И тем не менее работа, которую мы делали, была важна. Мы проехали десятки тысяч километров, выступали на кораблях и батареях, на заводах и полевых станах, в землянках и госпиталях.

Не раз попадали под бомбежки и артобстрелы, а однажды ночью даже залетели на самолете в тыл к противнику (это было в 1944 году в Латвии; самолет сбился с курса, и нас обстреляли из зенитных орудий). Бывало, продрогшие и промокшие в непогоду, попав, наконец, на место, мы сразу же начинали выступление. Ведь нас ждали бойцы, получившие для отдыха такое короткое и драгоценное время. Как они ждали нас! Как встречали!..»

Пока Райкины колесили по фронтам, их дочь Катя жила в Ташкенте с кем-то из взрослых: сначала в гостинице, потом – на квартире, в тесной комнатушке с глиняным полом. Условия были не ахти какие (например, в свободной комнате хозяйка держала… поросят), однако это было лучше, чем жить в осажденном врагом Ленинграде. Правда, евреям в Ташкенте порой было неуютно, поскольку среди эвакуированных было достаточно таких, кто смотрел на них косо. Почему? Вот как это описывает историк Г. Костырченко:

«На первый взгляд кажется странным, что особенно неблагополучными с точки зрения распространения антисемитизма были расположенные за тысячи километров от линии фронта такие области глубокого советского тыла, как Западная Сибирь, Казахстан, Средняя Азия. Но именно сюда с запада хлынули основные потоки сначала еврейских беженцев, а потом раненых фронтовиков и военных инвалидов, которые, участвуя в боевых действиях, зачастую подвергались воздействию гитлеровской пропаганды. Бытовой антисемитизм подогревался еще и тем, что в эти регионы была эвакуирована большая часть польских евреев, которые уже одним своим «экзотическим» видом и полной неприспособленностью к специфике советской жизни вызывали раздражение местного населения. К тому же многие из них, чтобы как-то прокормить себя и свои семьи, вынуждены были торговать на рынках и базарах, где часто вовлекались в конфликты с покупателями. Впрочем, негативную реакцию испытывали на себе и отоваривавшиеся на тех же рынках, так сказать, русские евреи (главным образом состоятельные служащие с эвакуированных предприятий и учреждений), готовые платить за все втридорога и тем самым способствовавшие росту и без того высоких цен. В одном из совершенно секретных сообщений 3 управления НКВД СССР, направленном в августе 1942 года на имя Берии, говорилось о том, что в Узбекистане в связи с приездом «по эвакуации значительного количества граждан СССР еврейской национальности антисоветские элементы, используя недовольство отдельных местных жителей уплотнением жилплощади, повышением рыночных цен и стремлением части эвакуированных евреев устроиться в систему торгующих, снабженческих и заготовительных организаций, активизировали контрреволюционную работу в направлении разжигания антисемитизма. В результате в Узбекистане имели место три случая избиения евреев, сопровождавшиеся антисемитскими выкриками». Несмотря на то что тогда были произведены аресты хулиганствующих антисемитов и подстрекателей погромов, еврейское население Самарканда и Ташкента и других среднеазиатских городов было серьезно обеспокоено за свою безопасность…»

С отдельными выводами Г. Костырченко не согласен А. Солженицын. Читаем у него следующее:

«В эвакуации «так называемый бытовой антисемитизм, впавший в летаргию со времени установления в начале 30-х годов сталинской диктатуры, теперь вновь ожил на фоне общей неустроенности, разрухи, других тягот и лишений, порожденных войной». Это относится главным образом к Средней Азии, Узбекистану, Казахстану, «особенно когда сюда хлынули с фронта массы раненых и военных инвалидов», а там-то жила и масса эвакуированных евреев, в том числе польских, депортацией «вырванных из традиционной обстановки», вовсе не советско-колхозной. Вот собранные сразу после войны свидетельства евреев, бывших в среднеазиатской эвакуации: «Низкий уровень производительности труда депортированных евреев… служил в глазах местного населения доказательством нежелания евреев заниматься физическим трудом, что будто бы составляет характерную черту евреев» (Д. Гликсман). «Росту антисемитских настроений много содействовала активность, которую беженцы из Польши вскоре начали проявлять на товарном рынке» (С. Шварц): «вскоре они убедились, что регулярный заработок, который им обеспечивает труд в качестве рабочих в промышленных предприятиях, колхозах, кооперативах… не спасает их от угрозы голодной смерти. Чтобы выжить, был только один путь – рынок, торговля, «спекуляция», и так советская реальность «заставляла польских евреев прибегать к рыночным операциям, хотели они этого или нет» (Р. Эрлих). «Нееврейское население Ташкента встретило евреев, эвакуированных с Украины, недружелюбно. Раздавались голоса: «Посмотрите-ка на этих евреев. У них у всех много денег» (Р. Эрлих). «В это время наблюдались также случаи оскорбления евреев, угроз, выбрасывания евреев из хлебных очередей» (Д. Гликсман). «Другая группа русских евреев, принадлежавшая главным образом к бюрократии и располагавшая значительными денежными средствами, вызывала враждебность местного населения за вздувание цен на вольном рынке, которые и без того были очень высоки» (Д. Гликсман).

И приводя такие свидетельства – автор в соседних строках с уверенностью объясняет эти явления так: «И сюда доходили отголоски гитлеровской пропаганды» (С. Шварц), – и не он же один так определяет.

Да заголовокружиться надо! Да какая ж гитлеровская пропаганда могла так широко и победительно достигнуть Средней Азии, если она и фронта касалась редкими листовками с самолетов, которые опасно было в руки брать, а радиоприемники у всех в СССР были отобраны?

Да нет, автор понимает: была «и еще одна причина роста антисемитских настроений в районах, куда направлялся эмиграционный поток. Здесь в скрытой форме проявился антагонизм между основной массой населения в провинции и привилегированной частью бюрократии в центрах страны. Эвакуация учреждений из этих центров в глубокий тыл дала возможность местному населению очень осязательно ощутить этот социальный контраст» (С. Шварц)…»

Короче, именно тогда в первый (и, кстати, в последний) раз простые советские люди смогли не только вблизи увидеть своих кумиров – популярных актеров эстрады, театра и кино, – но и жить с ними бок о бок, на одной жилплощади. И, скажем прямо, было много таких, кто после подобного совместного проживания разочаровался в своих кумирах. Впрочем, и последние тоже не остались в долгу. Пишет же А. Райкин в своих мемуарах:

«Вскоре театр отправили в распоряжение командования Тихоокеанского флота, и мы оставили Катеньку на попечение нашей квартирохозяйки. Вместо нас квартирохозяйка подселила к девочке… поросят».

Ни имени этой женщины, ни каких-нибудь других характеристик ее характера артист не упоминает, хотя именно этой женщине их семья была обязана хлебом и кровом.

Но вернемся к событиям 1942 года.

Именно тогда Райкин был назначен художественным руководителем ленинградского Театра эстрады и миниатюр. Назначение вполне закономерное, учитывая факт того, что именно Райкин был ведущим актером этого театра и ключевой фигурой в его репертуарной политике. Кроме этого, он был евреем, а назначали его на этот пост опять же его соплеменники, сидевшие в Комитете по делам искусств.

Между тем именно тогда сталинские чиновники из числа русских предприняли новую попытку потеснить евреев, теперь уже на поприще культуры. В августе 42-го начальник Агитпропа Г. Александров направил докладную записку секретарям ЦК ВКП(б) Маленкову, Щербакову и Андрееву, где сообщалось следующее:

«…Отсутствие правильной и твердой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотек в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссеров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжелое положение…»

Далее в записке приводились конкретные факты того, как евреи захватили «командные высоты» в культуре, а «русские люди оказались в нацменьшинстве». Так, в качестве примера приводилась ситуация в Большом театре, где среди руководства и ведущих исполнителей значились почти одни евреи. Это были: Леонтьев (директор), Самосуд (главный режиссер и дирижер), Файер (дирижер), Штейнберг (дирижер), Небольсин (дирижер), Габович (заместитель директора филиала Большого театра), Мессерер (художественный руководитель балета), Купер (заведующий хором), Кауфман (заведующий оркестром), Жук (главный концертмейстер), Садовников (главный администратор).

Далее упоминались ситуации в Московской и Ленинградской государственных консерваториях, где все «почти полностью находится в руках нерусских людей» (шел список из более двух десятков еврейских фамилий: Гольденвейзер, Фейнберг, Мострас, Дорлиак, Гедике, Пекелис, Ойстрах, Гилельс, Флиер, Фихтенгольц, Гинзбург, Пантофель-Нечецкая и др.).

Освещая ситуацию в Московской филармонии, Г. Александров сообщал, что и там имеют место «вопиющие извращения национальной политики». Что там «всеми делами вершит делец, не имеющий никакого отношения к музыке, беспартийный Локшин – еврей, и группа его приближенных администраторов-евреев: Гинзбург, Векслер, Арканов и др. В результате из штата филармонии были отчислены почти все русские: лауреаты международных конкурсов – Брюшков, Козолупов, Емельянова; талантливые исполнители и вокалисты – Сахаров, Королев, Выспрева, Ярославцев, Ельчанинова и др. В штате же филармонии остались почти все евреи: Фихтенгольц, Лиза Гилельс, Гольдштейн, Флиер, Эмиль Гилельс, Тамаркина, Зак, М. Гринберг, Ямпольский и др.».

Обратим внимание, что в этой записке ни слова не говорилось о ситуации в эстрадной сфере, где преобладание евреев тоже было доминирующим. Впрочем, эффект от этого документа был подобен пшику, поскольку никаких кардинальных мер после него не последовало – все закончилось лишь незначительными пертурбациями. Так, в Московской консерватории был сменен лишь один человек – ее руководитель А. Гольденвейзер (вместо него назначили русского В. Шебалина), а в Большом театре были уволены два человека – директор Я. Леонтьев (пришел Ф. Бондаренко), худрук и главный дирижер С. Самосуд (пришел А. Пазовский). Вот и все перестановки. Даже киношникам не дали размежеваться с коллегами-евреями – организовать на базе «Мосфильма» киностудию «Русь-фильм», в штате которой должны были состоять деятели славянского происхождения. Короче, в этих вопросах сталинское руководство встало на сторону евреев, о чем последние, кстати, тоже не любят сегодня вспоминать.

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Вместе с театром он в ту пору подолгу отсутствовал в Ташкенте, находясь на различных фронтах. Несмотря на то что выступали они чаще всего в тылу, однако опасности порой подвергались не меньшей. Например, однажды они ехали в Геленджик на концерты, но на Михайловском перевале их задержала пурга. Ответственный за эту поездку молодой морской офицер стал требовать от водителя автобуса, чтобы тот вновь завел автобус и попытался проехать по заснеженной дороге: дескать, они должны приехать в город в точно назначенное время. Но водитель оказался принципиальным человеком – ехать наотрез отказался. Его поддержали и актеры. В итоге в Геленджик они приехали только утром. И там узнали, что в дом, в котором они должны были остановиться, ночью угодила фашистская бомба. То есть, не будь задержки на перевале и приедь они вовремя, их бы всех уже не было бы в живых.

А вот еще одна любопытная история военных лет. Случилась она на одном из фронтов, где райкинцы в очередной раз были с концертами. В одной из воинских частей на передовой они выступали больше часа с разными интермедиями, а ответом им было… гробовое молчание, а в лучшем случае – жиденькие хлопки. Подобного приема Райкин и его коллеги нигде еще не имели. Однако артисты доиграли представление до конца. А после его окончания за кулисами к нашему герою подошел один из офицеров и сообщил: «Вы извините нас, товарищ Райкин, что у нас такая обстановка. Просто перед началом концерта нам сообщили, что наши разведчики пошли на задание и все погибли. А теперь выяснилось, что они живы-здоровы и вернулись обратно». Услышав это, артист тут же принял решение… играть спектакль заново.

В 1943 году Райкин со своим театром полгода (!) жил и выступал под Новороссийском. Там судьба вновь свела сатирика с бывшим секретарем Днепропетровского обкома Леонидом Брежневым, который теперь занимал иную должность – был начальником политотдела 18-й армии в звании полковника. Наученная горьким опытом, в этот раз Руфь Марковна вела себя более осмотрительно с Брежневым, поэтому никаких разборок с мужем у них не было. Впрочем, и самому Брежневу было тогда не до ухаживаний. Отметим, что знакомство с ним пригодится Райкину в будущем: когда спустя 21 год Леонид Ильич станет Первым секретарем ЦК КПСС, он сделает много полезного для сатирика. Впрочем, речь об этом у нас пойдет чуть позже.

Выступал Райкин и непосредственно в самой Средней Азии, где его театр числился как эвакуационный. Например, был дан концерт на одном из крупнейших в тех краях строительств – Чирчикстрое. Там с артистом произошел эпизод, о которой он потом все годы будет жалеть. По его же словам, случилось следующее:

«Зрительный зал был полон. В первом ряду я увидел человека, который сидел, опустив голову, и лишь изредка на меня поглядывал. Во время действия к нему несколько раз подходили какие-то люди. Я уже нафантазировал себе, что они уговаривали его уйти. Прошло сорок с лишним лет, а не могу этого забыть: я задел его со сцены. Сказал уже не помню что, наверняка глупое. Каков же был мой ужас, когда в перерыве я узнал, что это был директор строительства. Больной, с температурой сорок градусов, он из уважения ко мне пришел на концерт. Урок получен был на всю жизнь: зрительный зал никогда нельзя трогать. А лучше всего не смотреть…»

Отметим, что труппа райкинского театра тогда насчитывала не больше десяти человек, однако периодически в нее вливались новые артисты. Например, летом 1943 года туда была принята молоденькая студентка щепкинского училища Виктория Горшенина, которой суждено будет стать долгожительницей этого театра – она проработает в нем почти полвека! Ей и предоставим слово:

«Лето 1943 года. Я была студенткой школы им. Щепкина при Малом театре. Нас, старшекурсников, занимали в массовых сценах спектакля. В тот вечер в Малом театре шел спектакль «В степях Украины», я была занята в массовках. В первом антракте к нам в грим-уборную заглянул студент-старшекурсник Михаил Дудник и, наклоняясь ко мне, тихо сказал: «Вика! Ты должна сейчас быстро сбегать в сад «Эрмитаж» в Летний театр. В Москву на гастроли приехал Аркадий Райкин со своим театром. Им нужна молодая артистка. Я перебрал всех наших девчонок и решил, что для них ты подходишь».

– Но я же еще студентка!

– Ты молодая актриса. Ты уже познала сцену. Дерзай, есть возможность поработать лето.

– Но я не знаю эстрады! Это что-то вроде второго сорта? Меня же мой педагог Вера Николаевна Пашенная, если узнает, убьет за халтуру.

– Беги, и никому ни слова! – Дудник улыбнулся и добавил: – И запомни на всю жизнь: Райкин – это не халтура!

Быстро разгримировавшись и переодевшись, я выбежала из театра, но в дверях столкнулась с режиссером спектакля Цыганковым. Он удивленно спросил:

– Куда вы, Вика? Почему разгримировались?

– Вениамин Иванович! Я на одну минуточку, мне срочно нужно в «Эрмитаж», – скороговоркой проговорила я. – Я сейчас же вернусь! Я успею за время антракта… Пожалуйста, отпустите!

– Ну бегите, – сказал он.

Вот так я выбежала из Малого театра и добежала до «Эрмитажа», вот так и решилась моя судьба… В этот вечер в Летнем театре «Эрмитажа» шла какая-то монтировочная репетиция. Спросила: «Где режиссер?» Думала, что это будет Райкин. Но меня подвели к Эрасту Павловичу Гарину. Я обомлела и как-то косноязычно попыталась ему объяснить, кто я и почему здесь. Эраст Павлович улыбнулся и сказал, растягивая слова: «Думаю, вы подойдете… Приходите завтра утром к одиннадцати часам сюда, на репетицию».

Наутро, в начале одиннадцатого, я была в «Эрмитаже», села на скамейку в аллее, что вела к театру. Какой Райкин, как он выглядел, я не знала. Мимо меня проходили какие-то люди, видимо, рабочие сцены, актеры театра. Незаметно к ним присматривалась: «Нет, не он, не он». Но вот в аллее появился молодой человек, стройный, красивый брюнет с седой прядью. Он шел легкой, чуть-чуть пружинящей походкой, смотрел куда-то вверх на кружево деревьев и чему-то улыбался. «Вот это, наверное, Райкин», – подумала я и с бьющимся сердцем пошла вслед за ним в театр.

Все актеры сидели в первых рядах партера и о чем-то между собой говорили. Подошла к полноватому актеру с тростью (это был Роман Михайлович Рубинштейн, как потом я узнала) и спросила: «Где Аркадий Исаакович Райкин?» Подошел ко мне щеголеватый интересный мужчина (Гриша Карповский). Тоже поинтересовался, кто мне нужен. Через несколько минут приблизился Аркадий Исаакович с доброй, как бы виноватой улыбкой, и мы стали говорить с ним… Вот так и проговорили с ним, и подружились семьями, и проиграли на сцене 45 лет…»

Из этого длинного отрывка выделим одну фразу: «Какой Райкин, как он выглядел, я не знала». Действительно, несмотря на то, что имя героя нашего рассказа было известно всей стране, однако живьем его видел далеко не каждый. Во-первых, фильмы с его участием были сняты давно (во второй половине 30-х) и с тех пор не повторялись, а телевидения тогда в СССР еще практически не было. Поэтому сатирика в основном знали по голосу – интермедии в его исполнении часто транслировали в радиоэфире. Однако в том же 1943 году Райкин вновь вернулся в большой кинематограф, причем на этот раз в главной роли: в фильме-концерте «Концерт фронту» (1943), который крутили практически везде, он исполнил роль веселого киномеханика. Компанию ему в этой ленте составили следующие знаменитые артисты: Михаил Царев, Иван Козловский, Ольга Лепешинская, Михаил Румянцев (клоун Карандаш), Клавдия Шульженко, Лидия Русланова и др.

В те годы в советскую юмористику широким фронтом вернулась сатира, причем политическая. Естественно, что направлена она была против врага – фашистов. Уже спустя месяц после начала войны (в июле 1941 года) в репертуаре Райкина появилась миниатюра «Монолог черта», где под последним подразумевался Гитлер. Отметим, что между написанием монолога и его окончательной шлифовкой в устах Райкина прошло всего лишь… три дня.

Кстати, Гитлер и его политические союзники были любимыми героями тогдашних советских сатирических юморесок. Например, в репертуаре московского Театра эстрады и миниатюр была интермедия в жанре «тантоморесок» (кукольное представление) под названием «Хор шакалов». В ней действовало пять кукол: Гитлер (он был дирижером хора), итальянский дуче Муссолини, румынский генерал Антонеску, венгерский ставленник Хорти и французский маршал Петен. В другой интермедии этого же театра – «Тихое семейство» – Гитлер действовал уже с двумя своими верными подручными-немцами – Геббельсом и Герингом.

Но вернемся к миниатюрам Райкина.

Еще одна его сатирическая сценка подвергала осмеянию позицию союзников СССР в войне – англичан и американцев. Вот как об этом вспоминал сам А. Райкин:

«В 1942 году, когда по дипломатическим соображениям избегали говорить, а тем более писать о том, что союзники медлят с открытием второго фронта, я выходил к зрителям-бойцам, смотрел на часы и спрашивал кого-нибудь из тех, кто сидел близко от меня:

– Сколько на ваших?

– У меня без пяти минут, – следовал ответ.

– А у вас?

– Без четырех…

– А у вас?

– Без шести.

– Как хорошо было бы, – заключал я, – если бы во всем мире часы шли одинаково. А то мы смотрим по нашим московским и говорим: «Уже пора», а в Лондоне и Вашингтоне отвечают: «А по нашим еще рано»…

Тут зрители дружно смеялись, отлично понимая, что речь идет о втором фронте…»

А вообще в репертуаре ленинградского Театра миниатюр (название «эстрада» выпало в 1944 году) за годы войны появилось больше десятка сатирических миниатюр политического толка. Среди них значились: «Буква В» (исполнители: Л. Таганская и Б. Дмоховский), «Ать-Два» (Л. Таганская, Г. Карповский и Р. Рубинштейн), «Передача окончена» (Т. Этингер и Р. Рубинштейн), «Немецкий театр» (Л. Таганская, Г. Карповский и Б. Дмоховский) и др.

Однако политсатира все-таки не превалировала над юмористикой, поскольку последняя вызывала большую зрительскую симпатию. В перерывах между боями бойцам хотелось больше развлечься, чем слушать «агитки». Об этом, кстати, говорят и документы той поры. Например, был такой циркуляр от 1943 года, где артистам вменялось в обязанность больше исполнять агитационные произведения, чем чисто развлекательные. Однако артисты часто нарушали этот циркуляр, поскольку собственными глазами видели, что именно пользуется успехом у бойцов. И в другом документе об этом говорилось в открытую: «Анализ 228 программ ВГКО за ноябрь – декабрь 1943 года показал, что на долю лирики, шутки, сатиры падало 80 процентов исполняемых произведений…»

Кстати, за этот уклон в развлекательность доставалось и райкинскому театру. Так, 24 октября 1942 года в «Вечерней Москве» появилась заметка, в которой по адресу театра звучало следующее резюме:

«В общем, картина становится ясной. Пустота, безыдейность, бессодержательность – смех в его «чистом» виде – вот что пока главным образом интересует театр и его руководителя Райкина».

Заметим, что эту же программу под названием «Кроме шуток» летом того же года райкинцы уже показывали в Москве, выступив перед воинскими частями, охранявшими Кремль (Райкин лично приглашал на это представление Сталина, написав ему письмо, но вождь прислал в ответ записку: дескать, прийти не смогу, поскольку очень занят). И кремлевцы эту программу приняли на «ура», наградив артистов оглушительными аплодисментами в финале. Однако рецензент из «Вечерки» имел собственное мнение. Впрочем, дело здесь могло быть в элементарной… мести.

Дело в том, что в программе «Кроме шуток» были интермедии, которые высмеивали людей из категории «кому война, а кому – мать родна». Например, была там миниатюра о неком художнике Карусель-Базарском, который всю жизнь рисовал мирные пейзажи, а во время войны решил их приспособить под новые реалии – то есть примазаться к военной теме. Поэтому картину «Горы в снегу», где были изображены не только горы, но и человеческие следы на снегу, он назвал «Наши автоматчики, ушедшие в энском направлении», а картину «Морская гладь» переименовал в «Финский транспорт в 15 тысяч тонн, ушедший на дно», картину «Зеленый лес» – в «Замаскированные танки» и т. д. и т. п.

Поскольку подобных приспособленцев во время войны было много, естественно, они узнавали в миниатюре Райкина себе подобных и реагировали соответствующим образом – таили злобу на артиста.

Заметим, что в его репертуаре в те годы были и другие злободневные миниатюры, которые удивительным образом проходили тогдашнюю цензуру. Однако на самом деле удивляться тут было нечему: среди цензоров было немало умных людей, которые понимали, что юмор может быть таким же мощным оружием, как автомат или граната. Поэтому в репертуаре Райкина в 1943 году появилась миниатюра «Время идет вперед», где он впрямую говорил о том, что у нас есть предатели, а их воспитатели ходят среди нас. Но послушаем самого А. Райкина:

«Я выходил в халате, в шлепанцах, в руке был подсвечник с горящей свечой. Ставил его на пол и начинал монолог. Я говорил о том, что человек, прежде чем лечь спать, обычно вспоминает прожитый день. Рассказывал, что сегодня прочел в газете, как расстреляли одного дезертира. Это ведь не в какой-то среде, а в нашей Советской стране! Кто же его так воспитал? Размышлял об обстоятельствах, пагубно влияющих на молодежь. Вот, например, папа взял за руку мальчика и повел его в школу. По дороге говорит сыну: вот ты новенький, немного опоздал к началу учебного года, имей в виду, если кто-нибудь тебя будет дразнить, ты спуску не давай.

В школе к нему подошел мальчишка: что это у тебя за пуговица? Он опустил голову, а тот его раз – за нос. Он развернулся и дал ему по уху. Мальчишка заплакал и пожаловался учительнице. Та стала учить: никто не имеет права драться, нужно было пожаловаться.

Мальчик вырос. Когда он провожал девушку, к ней пристали хулиганы. Он встал на защиту, их всех забрали в милицию. Действовал закон, по которому привлекали к ответственности и хулиганов, и тех, кто защищался. В милиции юноша также получил надлежащий урок.

Попав на фронт, он оказался номером вторым у пулемета. Когда увидел, как идут немцы, оставил товарища и побежал жаловаться. В результате – суд и расстрел. Кто же его воспитал?

Я кончал монолог словами: «Вот сегодня, когда вы будете ложиться спать, вспомните то, что вы слышали». Гасил свечу и в темноте уходил с эстрады. Монолог завершал спектакль, но я не выходил на аплодисменты. Кажется, это производило впечатление…»

Заметим, что подобных острых миниатюр среди советских юмористов почти никто больше не читал – только Аркадий Райкин. Все это ясно указывало на то, что власть именно его назначила Главным Художником в советской юмористике и сатире, этаким разрешенным внесистемщиком. Отсюда и назначение его худруком родного театра (1942), и разрешение стать Театру миниатюр хозрасчетным учреждением (1943), что тогда дозволялось не каждому учреждению. Короче, Райкину дозволялось затрагивать в своих интермедиях такие темы, которые для других его коллег были табу. Например, творческий соперник райкинского театра – московский Театр эстрады и миниатюр – предпочитал ставить более «легкие» миниатюры, что, кстати, тоже могло вызвать неудовольствие властей, поскольку в тематической легковесности тоже надо было соблюдать меру. Артисты московского ТЭиМа, видимо, об этом забыли. И им напомнили: в конце 1944 года театр был подвергнут жесткой критике. Вот как об этом вспоминал А. Менакер:

«Пресса обрушилась на нас со страшной силой. Нас обвиняли в мелкотемье (исключение делалось только для «Тихого семейства»), в отсутствии острого сатирического прицела, все смешное казалось критикам подозрительным…

Тучи над театром сгущались. Настроение было скверное. В конце 1944 года было созвано совещание, на котором обсуждалась наша работа. Здесь были представители Московского управления искусств, руководство театра и ведущие актеры, а также наши постоянные авторы – Масс, Ленч, Червинский. Замечания повторяли в основном положения критических статей.

В конце совещания вдруг встал Червинский и сказал:

– Мы с Массом беремся в короткий срок написать для театра обозрение, в котором будут отображены сегодняшние темы и будет преобладать положительный юмор…

Так на свет родилась программа «Где-то в Москве»…»

Отметим, что даже эта программа не содержала в себе того «перца», которым отличались спектакли райкинского театра. И это неудивительно, если брать во внимание тот факт, что Ленинград всегда славился своей некоей оппозиционностью. Именно ею и питался талант Аркадия Райкина.

Оппозиционность Ленинграда вынуждала Сталина внимательно следить за обстановкой в этом городе и назначать туда своих самых преданных соратников. Сначала это был Сергей Киров (1926–1934), а после его трагической гибели – Андрей Жданов (1934–1948), который приходился Сталину родней, поскольку его сын был женат на дочери вождя Светлане. Как пишет Г. Костырченко:

«Для Сталина Ленинград, этот символ русского европеизма и западничества, то же самое, что вольный Новгород для Ивана Грозного, – вечно саднящая и незаживающая душевная рана. Даже лишенный большевиками столичного статуса, этот город еще сохранял космополитический дух Петра Великого и европейский архитектурный лоск, как бы бросая тем самым символический вызов традиционно почвеннической Москве, в основном хаотично и убого застроенной. И это также не могло не задевать Сталина, высоко оценивавшего историческую миссию Москвы как «основы объединения разрозненной Руси в единое государство, с единым правительством, единым руководством». Известно, что подозрительный правитель называл Ленинград «заговорщицким городом», и думается, до него дошли бродившие в народе с 1944 года слухи о Ленинграде как о будущей столице РСФСР и о руководителях этого города как без пяти минут республиканских, а может быть, и союзных правителях…»

Несмотря на подозрительное отношение к Ленинграду, Сталин не стал препятствовать тому, чтобы именно там появился и укрепился Главный Художник в советской сатире и юмористике – Аркадий Райкин. Более того, вождь внимательно следил за его творчеством и весьма лестно о нем отзывался. Поэтому во время войны Райкин несколько раз вызывался на дачу к Сталину для выступлений с новыми интермедиями. Так что благословение вождя у артиста было.

В конце того же 1944 года наш герой со своим театром окончательно вернулся в Ленинград. А к моменту окончания войны семейство Райкиных сменило место жительства: переехало с улицы Рубинштейна, 23, в серый шестиэтажный дом-коммуналку № 12 по Греческому проспекту. Три комнаты в квартире № 9 заняли Райкин с женой и дочерью, а этажом ниже, в квартире № 7, поселились его мать, сестры Белла, Соня и брат Максим. Последний так описывал их тогдашнее житье-бытье:

«На Греческом мы прожили что-то лет двенадцать. Я был совсем маленький, когда умер отец (как мы помним, он скончался в 1942-м в Уфе. – Ф. Р.), и Аркадий заменил мне его. Всем, что я имею в жизни, я обязан ему. Он мне дал образование, в институт я поступил, профессию выбрал – все это он. Помогал моей семье, когда было трудно».

А вот что вспоминает о жизни Райкиных на Греческом их соседка – В. Маркова:

«Очень хорошие люди были. Они три комнаты занимали – столовую, спальню и комнату для няньки. Правда, жили здесь от силы четыре месяца в году. А так по гастролям мотались. Артисты к ним приходили: Черкасова я видела, Утесова, Целиковскую. Приходили в основном ночью, после спектакля, и никакого шума, крика не было. Все прилично было.

Добрые они были люди. Неудобно говорить, но Руфь Марковна отдавала моему мужу рубашки и галстуки Аркадия Исааковича. И пес у них был прекрасный – черный пудель Кузя, здоровый такой и умный…»

Конец войны Райкин застал в своем родном городе – в Риге, где в мае 1945 года гастролировал его театр. А два месяца спустя райкинцы выпустили в свет новую программу – «Своими словами», премьера которой состоялась в московском «Эрмитаже». Отметим, что автором нового спектакля был не Владимир Поляков, который тогда взял паузу в своих взаимоотношениях с ленинградским Театром миниатюр, а два московских драматурга, до этого сотрудничавшие со столичным ТЭиМом, – Владимир Масс и Михаил Червинский. Как видим, оба – евреи. Как и большинство остальных создателей этого представления: Вениамин Зускин (режиссер), С. Мандель (художник), Л. Пульвер (композитор). Единственным исключением был Федор Каверин – второй режиссер спектакля.

В этом представлении не было единого сквозного сюжета. В нем были самостоятельно существующие сценки, в которых было все – от лирико-юмористического фельетона «Дорогие мои земляки» до пародии на классические произведения «Африканская любовь». Естественно, главным действующим лицом спектакля оставался Аркадий Райкин, который за целый спектакль умудрялся предстать перед зрителем в двух десятках ролей. Среди них были: милиционер, дворник, старый интеллигент, подвыпивший рабочий паренек, подхалим из канцелярии и т. д.

«Гвоздем» программы был фельетон «Дорогие мои земляки», действие которого происходило на железнодорожной станции. Как писала Е. Уварова:

«На маленькой станции встречались возвращавшиеся домой фронтовики, они радостно узнавали земляков, обменивались короткими репликами. С помощью таких реплик, состоявших иногда из одного-двух слов, Райкин воссоздавал зримые образы, умудрялся наделять своих персонажей характерностью. Все разные – смоленские, калининские, саратовские, вологодские, – они были «земляками», составляли единую семью советских людей. Общая интонация фельетона была мажорной, жизнеутверждающей, праздничной. Избегая патетики, громких слов, Райкин какими-то только ему ведомыми средствами передавал радость победы и гордость за людей, сумевших ее завоевать. Он и сам, за четыре года проехавший чуть ли не по всем фронтам, многое повидавший и переживший, чувствовал себя «земляком»…

Для сатирика и юмориста Райкина это было одно из первых обращений к образам положительных героев. Через некоторое время они уже займут заметное место в его творчестве…»

Отметим, что год спустя те же Масс и Червинский написали райкинцам еще один спектакль – «Приходите, побеседуем». Это представление состояло из миниатюр: «Мои современники», «Человек остается один», «Гасан и шейх», «Пуговицы», «Спальный вагон прямого сообщения» и др.

В «Моих современниках» герой Райкина существовал в 80-х годах и вспоминал свою молодость, своих далеких современников. Причем это были не только светлые воспоминания. Так, вспоминатель рассказывал о проявлениях бюрократизма, о плохом строительстве, о беспорядках на транспорте и других недостатках. Мораль миниатюры была понятна: ее авторам мечталось, что через сорок лет всего этого в советской стране не будет. Увы, увы… Более того, под лозунгами искоренения этих недостатков к власти в СССР придет человек, который в итоге пустит под откос целую страну, и на ее обломках возникнет новое государство, где имя Аркадия Райкина будет, по сути, предано забвению, собственно, как и дело всей его жизни – сатира. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже, а пока вернемся к программе «Приходите, побеседуем» (1946).

В миниатюре «Человек остается один» Райкин опять играл главную роль. По сути это был моноспектакль, что явствовало из его названия (людям моего поколения он хорошо знаком по телефильму «Люди и манекены» 1974 года выпуска). По сюжету, некто Петр Петрович ожидал дома прихода гостей, среди которых был и его начальник Иван Кузьмич. Однако когда гости приходили, хозяин внезапно обнаруживал, что дверь его квартиры заперта (в первом варианте это была комната в коммуналке, в более поздней редакции – отдельная квартира), а ключей он найти не может. В итоге незадачливому хозяину приходится развлекать гостей анекдотами, песнями из патефона… через дверь. Финал у миниатюры был печальный: разозленные гости уходили, а вскоре после этого находились и ключи – они вываливались из носового платка, который Петр Петрович извлекал из брюк, чтобы вытереть со лба пот.

В «Гасане и шейхе» Райкин играл роль Гасана – умного и хитрого жителя некоего древнего восточного государства (образ явно был списан с Ходжи Насреддина). В миниатюре бичевались те советские чиновники, что пытались заполучить из госбюджета большие деньги, но эффективность их производственной деятельности была мизерной, а то и вовсе никакой. Говоря современным языком, Райкин бичевал советских «распильщиков» – тех, кто «пилил» бюджет. Выглядело это следующим образом.

Шейх объявлял ежемесячную награду в тысячу динаров любому жителю страны, кто возьмется обучить его осла грамоте. Гасан немедленно собирался и отправлялся во дворец. По пути он встречал своего приятеля, который, узнав о цели Гасана, восклицал: «Зачем ты на это соглашаешься? Ведь если ты не выполнишь волю шейха, то он тебя казнит!» На что Гасан отвечал: «Я хорошо понимаю, что научить осла грамоте невозможно. Но… чтобы его учить, нужны пособия… Пока заявку рассмотрит заместитель шейха, производственный сектор, финансовая часть, бухгалтерия… пока, наконец, придут учебники… либо осел сдохнет, либо шейх умрет, либо я умру». Сказав это, Гасан устремлялся во дворец, а вслед ему несся крик его приятеля: «Возьми меня в свои ассистенты!»

В интермедии «Пуговицы», которую придумал сам Райкин, его герой, пришивая к пиджаку пуговицу, попутно размышлял об актуальных политических темах современности: о западных милитаристах, о делегатах Генеральной Ассамблеи ООН и т. д. Причем политрассуждения Райкин обильно перемежал бытовыми размышлениями, чем достигался дополнительный эффект – большая политика и бытовая жизнь тесно переплетались.

В «Спальном вагоне прямого сообщения» главную роль снова исполнял Райкин. Вернее, это была не одна роль, а несколько, поскольку актер существовал в жанре трансформации – постоянно менял маски, перевоплощаясь то в старого проводника, то в лысого драматурга, то в жену драматурга, то в подвыпившего пассажира и т. д.

Заметим, что эти перевоплощения доставляли удовольствие не всем рецензентам. Так, критик В. Городинский писал, что эти сценки – старомодны. Что «райкинские перевоплощения, скорее технические трансформации, в которых отчетливо просвечивает собственный образ артиста, и именно этот собственный образ – главная ценность в игре Райкина».

Впрочем, об этом же еще в конце 30-х писал и артист Владимир Хенкин: «Когда Райкин один на один с публикой без носов, париков, кафедр и прочих аксессуаров, он всего интереснее».

Однако сам Райкин никогда не обращал внимания на подобную критику, ориентируясь прежде всего на массового зрителя. А тому его сценические трансформации были очень даже по душе. Да и сам он прекрасно к ним относился. По его же словам:

«Когда я впервые стал заниматься трансформацией (а это случилось еще в студенческом спектакле «Смешные жеманницы», где он играл слугу Маскариля, который ловко представал в разных обличьях. – Ф. Р.), многие говорили, что это трюкачество, цирковой жанр. А я шел на это сознательно, понимая, часто трансформация является одним из компонентов театра миниатюр. Переодевался вначале недостаточно быстро, со временем появилась техника…»

Кстати, многие жесты своих персонажей Райкин придумывал сам, подсмотрев их у реальных людей, с которыми его сводила судьба. Вот лишь один подобный случай, рассказанный актрисой райкинского театра Викторией Горшениной:

«Сразу после войны, во время гастролей театра в Риге, Аркадия Исааковича и Рому пригласили в гости. Пришли в очень богатый дом. Хозяйка дома была полная, с очень высокой пышной грудью. Рома сказала, хмыкнув: «Если на ее бюст поставить чашку с чаем, она на ходу удержит и не расплещет. У хозяйки была манера как-то рукой снизу поправлять грудь. Мы про это забыли бы, если бы однажды не заметили, как Аркадий, репетируя роль администратора гостиницы Агнессы Павловны (когда на него надели дамское ярко-голубое длинное платье с большим подкрепленным бюстом), вначале робко, тыльной стороны левой руки, стал поправлять грудь. А когда мы рассмеялись и он понял, что смешно не только ему, стал делать это смело, ярко. И этот жест потом, в спектакле, когда он играл Агнессу Павловну, всегда вызывал дружный смех в зрительном зале.

Хозяйка дома, назвав гостей, не удержалась от соблазна прихвастнуть знаменитостью и после обильного ужина, мило улыбнувшись, произнесла: «А теперь, Аркаша, пожалуйста, исполни нам что-нибудь». У Аркадия мрачным блеском заблестели глаза. Сделав вид, что вытирает губы перед выступлением, он заговорил: «М-да! Значит, так… Закуску съели, спасибо, вкусно! Горячее тоже. Ну что же?.. М-да… А если бы вы пригласили к столу сапожника? Вы бы его попросили тачать сапоги? М-да?.. Рома, Вича, завтра спектакль, нам пора. Извините, надо отдыхать. Мы ведь после спектакля, немного устали. Вы уж нас извините… Приходите к нам в театр. Уж там-то я вам обязательно исполню все, обещаю», – сказал и, виновато улыбнувшись, стал прощаться…»

Тем временем в 1946 году прекратил свое существование творческий соперник ленинградского Театра миниатюр – московский Театр эстрады и миниатюр. Как мы помним, у него еще два года назад возникли проблемы, за которые на него ополчилась пресса: плохая режиссура, мелкотемье и т. д. В результате там сменили режиссера: вместо А. Лобанова был приглашен из Ташкента А. Алексеев. Им тут же была поставлена оперетта «Бронзовый бюст», которая вызвала еще большее неудовольствие критики. 29 декабря 1945 года в «Правде» была опубликована разгромная рецензия на этот спектакль под названием «Фальшивая комедия». После этого судьба театра была предрешена – спустя месяц его закрыли.

Райкинский театр никто закрывать не собирался, однако ему тоже было нелегко под пристальным вниманием цензуры, которая в 1946 году усилила свою бдительность в свете фултонской речи премьер-министра Англии Уинстона Черчилля (март 1946-го), объявившего от лица западного мира холодную войну Советскому Союзу, а заодно и всему Восточному блоку. Спустя месяц после этого события был смещен с поста главный идеолог партии Георгий Маленков, и эта обязанность была возложена на «хозяина» Ленинграда Андрея Жданова. В итоге в августе на свет родилось постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором резкой критике подвергались в общей сложности 15 авторов, главным образом ленинградских, в том числе поэт Анна Ахматова и сатирик Михаил Зощенко. Отметим, что последний давно входил в круг знакомых Райкина, а Ахматова станет таковой чуть позже – в самом начале 50-х, о чем артист много лет спустя поведает в своих мемуарах.

Ахматовой досталось за то, что она являла собой пример этакой литературной аристократки, демонстративно отстранившейся от официальной литературной жизни. Как явствовало из донесения ленинградского УМГБ, в августе 1944 года она заявила в одной из частных бесед: «Я вообще перестала печатать сейчас стихи, так как, по-видимому, участь русской поэзии сейчас – быть на нелегальном положении…»

Спрашивается, на что же жила поэтесса, если почти нигде не печаталась? В Союзе писателей она проходила как элита и имела кучу привилегий: рабочую карточку на питание, лимит на 500 рублей (его получали только избранные – например, бывший муж Ахматовой профессор Пунин получал лимит на 300 рублей), пропуск в закрытый распределитель на Михайловской улице (он был очень высокого класса), талоны для проезда в такси на 200 рублей в месяц и право иметь дополнительную комнату (там жил ее сын, вернувшийся из лагеря). Имея все это, можно было действительно не печататься и не бояться пойти по миру с протянутой рукой.

Ахматова пользовалась большим авторитетом в кругах либеральной советской интеллигенции, о чем наглядно говорили события мая 46-го: тогда в ее честь был устроен литературный вечер в Колонном зале Дома союзов, на который пришли не только сливки столичного общества, но и иностранные дипломаты. Среди последних особенную активность проявлял еврей-англичанин, родившийся в России, Исайя Берлин – второй секретарь английского посольства, который установил с Ахматовой личные дружеские отношения (а за несколько месяцев до этого с ней познакомился и сын У. Черчилля Рэндольф). Естественно, что в свете объявленной Западом «холодной войны» (устами Черчилля-старшего) эти контакты поэтессы не могли вызвать одобрения у советских властей.

Что касается Зощенко, то он пострадал за свое творчество – весьма едкую сатиру на советские порядки. Кстати, Зощенко в 30-е годы был одним из любимых авторов… Гитлера, и тот однажды даже заявил в беседе со своими приближенными: «Если Зощенко пишет правду и советские люди действительно такие, какими предстают в его рассказах, то победить их будет не трудно». Кроме этого, цитаты из Зощенко включал в свои речи министр пропаганды нацистской Германии Геббельс, что позже стало известно Сталину (ему специально перевели на русский язык эти речи рейхсминистра).

Как мы знаем, фюрер и его приближенные ошиблись: описанные Зощенко типажи все-таки составляли меньшинство советского общества – быдл-класс того времени представлял из себя незначительную прослойку населения, чего не скажешь, к примеру, о сегодняшней российской действительности.

Возвращаясь к Райкину, отметим, что упомянутое постановление ЦК ВКП(б) некоторым образом коснулось и репертуара райкинского театра. Дело в том, что в числе прочих неугодных литераторов там был упомянут и ленинградский драматург Александр Хазин (в постановлении – «некто Хазин»), который к тому времени успел сделать стремительную карьеру в литературе. Достаточно сказать, что он долгое время жил в Харькове, где работал на тамошнем электромеханическом заводе. Попутно писал стихи. Причем первые из них он опубликовал в 1931 году, а три года спустя (!) уже был принят в Союз писателей СССР.

Во время войны Хазин был фронтовым корреспондентом, а с 1945 года перебрался жить в Ленинград, где вскоре и познакомился с Райкиным. Их настоящее сближение произошло в том же году в Харькове, где Театр миниатюр давал гастроли. Поскольку Хазин был родом из этого города, он взял на себя обязанности гида. Именно тогда сатирик и обратил внимание на Хазина-драматурга. Послушаем рассказ самого актера:

«В Харькове Хазин показал мне свою только что написанную сатирическую поэму «Похождения Евгения Онегина», где пушкинский герой оживал в современном Ленинграде. Согласитесь, что, услышав, например, такую строчку: «В трамвай садится наш Евгений…», можно было прийти в некоторое замешательство. Но мне понравилась эта остроумная, смелая и в то же время корректная стилизация. Она была близка мне по духу. Ведь я не раз прибегал к подобному травестированию классических литературных сюжетов и образов. И кстати сказать, до сих пор считаю, что такой прием (требующий ювелирной отделки, ибо малейший сбой здесь неминуемо приводит к вульгарности и развязности) по самой сути своей не только не оскорбителен для классики, но и глубоко укоренен в традициях мировой сатиры. А для театра миниатюр он практически неисчерпаем, ибо позволяет давать в гротескном соотношении злободневное и вневременное, низкое и высокое. Это прием, который укрупняет, если так можно выразиться, масштаб иронии.

Я сказал Саше, что вижу в его сочинении некий импульс для работы над новым спектаклем. Впрочем, пока только импульс. Так что если он готов пройти вместе с нами все круги ада, прежде чем увидеть свою фамилию на афише, то мы могли бы заключить договор. Он ответил, что готов на все и даже больше, ибо далеко не каждому харьковчанину (хотя бы и переселившемуся, как он, в Ленинград) является театральный Мефистофель вроде меня.

Честно говоря, я не очень-то поверил в серьезность его заверений: решил, что это фигура речи, и только. Знаю я вас, братцы-литераторы: поначалу все вы – образец кротости, но стоит вам чуть-чуть расправить крылья, утвердиться в общественном мнении, как ваши претензии начинают расти, как грибы после дождя, – и вот уж не подступиться к вам, и управы на вас не найти. Впрочем, это и к нам, артистам, относится.

Как бы то ни было, принялись мы работать. Первое, что я посоветовал ему, – убрать некоторую запальчивость обличительного тона. При повторном прочтении ощущался определенный перекос в сторону бурного негодования по поводу «отдельных» недостатков. Это – суета. Это мельчит. Всегда и везде требуется чувство меры, а в нашем деле оно приобретает решающее значение…

Кроме того, образ Ленинграда – центральный образ поэмы и будущего спектакля – не может быть, по моему убеждению, положительным и, насколько это возможно в нашем жанре, возвышенным. Город только что пережил блокаду, нам дорог здесь каждый камень. Да ведь и образцы высокой сатиры, рожденной на берегах Невы, ориентируют нас не только на обличительство, не только на осмеяние пороков. Достаточно вспомнить хотя бы Гоголя с его «Невским проспектом».

Развивая эту мысль, я не без тревоги посматривал на тогда еще малознакомого, но уже вполне симпатичного мне автора, пытаясь угадать, в какой форме и в какой степени он выразит несогласие со мной. Но, к моему удивлению, он не только не стал спорить, но подверг написанное еще более критическому анализу, точно речь шла о тексте, принадлежащем какому-то третьему лицу.

Суть его рассуждений состояла в следующем. Он, мол, от природы менее всего склонен к зубоскальству, но в данном случае действительно ушел от лирики и внутренней патетики. Это не случайно, ибо лирика и патетика скомпрометированы, превращены в унылую жвачку усилиями эстрадных рифмоплетов с их дежурными, так называемыми положительными фельетонами. Теперь же он видит, что «перестарался». И еще он сказал, что стилизовать – не значит лишь «впрыгнуть» в пушкинский размер и более или менее удачно разбавлять архаизмами современную бытовую лексику. Главное – обрести внутреннюю свободу, такое дыхание стиха, которое создавало бы у читателя впечатление легкости и вольности авторской мысли, фантазии, иронии… Да только где же возьмешь-то их – легкость и вольность?! Вот в чем печаль.

С этим он и ушел. А я тогда подумал, что могу обрести в его лице не просто автора, но единомышленника. Человека, осознающего предназначение и положение сатирика так же, как я.

Второй вариант «Похождений Евгения Онегина» меня вполне устроил. На его основе – прежде чем приступить к репетициям в нашем театре – я подготовил моноспектакль, премьера которого состоялась в Риге, на гастролях. Потом была сделана запись на ленинградском радио (эта уникальная пленка и по сей день хранится в Ленинградском музее эстрады и у некоторых коллекционеров). Но завершить работу над спектаклем, увы, не удалось по обстоятельствам, как говорится, от нас не зависящим…»

Здесь Райкин не прав: упомянутые обстоятельства вызвал сам Хазин, отдав свою поэму в журнал «Звезда». Там ее опубликовали в сокращении в разделе «Литературные пародии» (№ 10, 1946). Эта пародия была расценена властями города как издевательство не только над классиком русской литературы, но и над Ленинградом, где происходило действие поэмы. То есть, если Райкин не нашел в поэме ничего крамольного (вспомним его слова: «Это была остроумная, смелая и в то же время корректная стилизация… такой прием по самой сути своей не только не оскорбителен для классики, но и глубоко укоренен в традициях мировой сатиры»), то ленинградские чиновники оценили произведение Хазина иначе. В результате инсценировка оказалась неуместна.

Итак, советская власть в августе 1946 года дала понять либеральной интеллигенции, что ее иллюзии относительно расширения демократии в стране в свете фултоновской речи преждевременны. И все же, несмотря на то, что в упомянутом постановлении по адресу критикуемых писателей применялись отнюдь не дипломатические выражения (Ахматова была названа «блудницей», а Зощенко – «пасквилянтом и пошляком»), однако это не стало поводом к суровым репрессиям. Например, Зощенко, хотя и исключили из Союза писателей (восстановят в 53-м), а также запретили выступать со своими рассказами на эстраде, но запрета на профессию для него не последовало. В 1947 году в «Новом мире» будут опубликованы рассказы Зощенко на партизанские темы. Он также займется переводами: переведет повести финского писателя М. Лассила «За спичками» и «Воскресший из мертвых».

Что касается Ахматовой, то ее поначалу лишили тех привилегий, о которых мы говорили выше: карточек на питание, лимита на 500 рублей для избранных, пропуска в закрытый распределитель на Михайловской улице, талонов для проезда в такси на 200 рублей ежемесячно, оставив только дополнительную комнату, где жил ее сын. Однако уже спустя месяц (!) Ахматовой все отобранное восстановили, причем вернули даже рабочую карточку за пропущенный месяц.

Глава 4

До смерти Сталина

В 1946 году в Москве прошел II Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Председателем жюри на нем был известный теоретик эстрадного и циркового искусства, художественный руководитель Ленинградского цирка Евгений Кузнецов. В жюри ему помогали: Леонид Утесов (он же, как мы помним, входил и в состав жюри I конкурса), Сергей Михалков, Владимир Хенкин, Николай Смирнов-Сокольский, Тамара Ханум и др.

Конкурс явил советской эстраде новых кумиров. Так, 1-ю премию на нем получили два артиста из Киева: украинец Юрий Тимошенко (1919) и еврей Ефим Березин (1919). Их дуэт появился на свет еще в 1941 году, когда они, закончив Киевский театральный институт, стали выступать на больших сборных концертах. В этом дуэте Тимошенко играл милиционера (произносимая им фраза «Давайте не будем» станет крылатой), а Березин выступал в образе театрального осветителя.

В годы войны артисты начали выступать в армейской самодеятельности, затем в профессиональном военном ансамбле песни и пляски – вели программу в образах банщика Мочалкина (Тимошенко) и повара Галкина (Березин). С этими персонажами они впервые выступили летом 1942 года в Москве, в Концертном зале имени Чайковского, где проходили Дни Украины. В этих образах они проработали всю войну. А после ее окончания на свет родились два других персонажа, которые, собственно, и стали их визитной карточкой на долгие годы. Речь идет о сельском милиционере Тарапуньке (Тимошенко) и театральном осветителе Штепселе (Березин). Именно в этих образах дуэт и выступил на конкурсе эстрады, покорив жюри своим искрометным юмором. С этого момента и началась их подлинная слава.

Уже спустя несколько месяцев Тарапунька и Штепсель выступили в качестве конферансье в московском эстрадном театре «Эрмитаж». Их автором стал опытный эстрадный драматург Павел Григорьев (это он написал слова к песне С. Покрасса «Белая армия, черный барон»). Как пишет историк эстрады Ю. Дмитриев:

«В конферансных интермедиях Тимошенко изображал, казалось, простоватого парня, но острого на язык, ироничного, умеющего за себя постоять. Разговаривал он на украинском языке. Персонаж Березина, поработав в театре, был уверен в своем превосходстве над участником художественной самодеятельности, милиционером, старался его поучать. Тарапунька отвечал ему колко, неожиданно, остроумно, сбивал спесь (как тогда шутили многие: «там, где прошел хохол, еврею делать нечего». – Ф. Р.). Интермедии часто имели злободневный, сатирический характер. Артисты использовали импровизацию, эксцентрику, буффонаду, гротеск. Естественно возникающее двуязычие стало дополнительным художественным приемом, вносило особый национальный колорит…»

Среди других лауреатов конкурса в речевом жанре также значились: Герман Орлов, Афанасий Белов, Александр Блехман, Тамара Кравцова. Расскажем о каждом в отдельности.

Г. Орлов прославился в годы войны исполнением сатирических куплетов и песенок («Джеймс Кеннеди», «Барон фон дер Пшик» и др.), а также стихотворных фельетонов и сценок в паре с Михаилом Кудриным, в прошлом актером Ленинградского молодежного театра «Стройка». После войны Орлов и Кудрин еще какое-то время работали дуэтом в Ленгосэстраде, хотя Орлов выступал порой и в одиночку: конферировал, пел куплеты и песни («Дождливым вечером», «Потому, потому что мы пилоты» В. Соловьева-Седого).

А. Белов артистическую карьеру начал в конце 20-х, исполняя частушки под собственный аккомпанемент на балалайке. Затем работал актером в Театре революции. В годы войны вернулся к музыкальному творчеству – исполнял куплеты, конферировал в образе нескладного, стесняющегося человека. Именно в этом образе он и предстал перед жюри II конкурса эстрады и стал лауреатом.

А. Блехман был известным куплетистом, рассказчиком и пародистом. На эстраду он пришел в 1939 году из художественной самодеятельности. В годы войны сражался на фронте, был ранен и комиссован. Выйдя из госпиталя, начал играть в оркестре одного из кинотеатров Оренбурга на барабане (там же играл и будущий знаменитый композитор Ян Френкель). После войны Блехман вернулся в Ленинград, где возглавил группу эстрадных артистов и гастролировал с нею по стране. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«Веселый, музыкальный, темпераментный, Блехман умел петь, танцевать, непринужденно общаться с публикой, вести конферанс. Он был универсальным артистом, владеющим разными жанрами, играл на нескольких музыкальных инструментах. Уже тогда напоминал своего кумира – молодого Леонида Утесова, у которого заочно учился. В репертуаре Блехмана были музыкальные пародии на Л. Утесова, К. Шульженко, А. Вертинского, Р. Зеленую, Р. Бейбутова, куплеты, музыкальные мозаики, танцевальные пантомимы. Его исполнительская манера приближалась к амплуа опереточного простака, так называемые «позитивные» номера, которые приходилось исполнять, как правило, ему не удавались…»

Т. Кравцова в 1942 году поступила в Ленинградский институт театра, музыки и кино. Ее амплуа там было лирико-комедийная актриса, причем она любила те роли, где можно было спеть и станцевать (пению она обучалась у В. Гариной, причем одновременно с будущей оперной примой Галиной Вишневской). Все это и привело к тому, что, еще будучи студенткой, Кравцова стала выступать и на эстраде. В итоге в 1946 году и попала на конкурс эстрады, где исполнила фельетон А. Фатьянова «Концерт в колхозном клубе» – речевой номер перемежался частушками, русской песней, был насыщен народным юмором. Победив на конкурсе, Кравцова после окончания института (1947) была принята в Ленгосэстраду, где стала выступать с песнями и куплетами.

Отметим, что из перечисленных выше лауреатов сразу трое (Г. Орлов, А. Блехман, Т. Кравцова) представляли Ленинград. Что ясно указывало на то, что город на Неве в те годы был настоящей кузницей кадров для советской юмористики. Впрочем, и председателем жюри того конкурса тоже был ленинградец – Евгений Кузнецов.

А что же Райкин? Он в 1947 году выпустил в свет очередную новую программу под названием «Откровенно говоря», авторство которой принадлежало его давнему знакомому – драматургу Виктору Полякову (как мы помним, две предыдущие программы писали для Райкина В. Масс и М. Червинский). Помимо Полякова руку к этому спектаклю приложили еще три человека (режиссеры), опять же соплеменники Райкина: Е. Альтус, В. Канцель и Я. Фрид (последний был известным кинорежиссером, снявшим такие фильмы, как «Хирургия», «Патриот» (оба – 1939), «Возвращение» (1940), а также был мужем актрисы райкинского театра – Виктории Горшениной).

Как всегда, Райкин играл множество персонажей: строителя, шахтера, журналиста, кинооператора, инженера, шахматиста и даже одного генерала. Всех этих героев объединяло одно – они были недавними фронтовиками, приехали в Москву и поселились в одноименной гостинице (в ней всегда селился и сам Райкин, приезжая в столицу). В большинстве этих миниатюр Райкин играл не один, а в окружении артистов театра. Но были у него и сольные номера – моноинтермедии, вроде «Однажды вечером» (текст Арта и Грея). Много позже нечто подобное по сюжету появится в знаменитой пьесе Э. Брагинского «Ирония судьбы». Сходство этих произведений было в том, что в них некий молодой человек случайно попадал в чужую квартиру. Однако если у Брагинского далее появлялась хозяйка квартиры – молодая особа, то у Арта и Грея компанию молодому человеку составила… собачка.

Это была чистая юмореска без примеси какой-либо сатиры. Райкину потом даже кто-то из критиков будет пенять за нее: дескать, «растрачивает по пустякам свое дарование и мастерство». В советской критике это было распространенное явление: претензии к артистам за их склонность к голой развлекательности без намека на какую-либо мораль. Таким образом эти критики пытались призвать артистов не размениваться на мелочи и постоянно думать о высоком. Во многом благодаря этому советская юмористика и сатира достаточно высоко держали планку. В наши дни, когда такие критики перевелись, эта планка упала ниже плинтуса. И вернуть ее в прежнее состояние, видимо, уже не удастся.

Но вернемся к спектаклю «Откровенно говоря».

Нашлось в нем место и для Райкина – виртуоза трансформации. Так, в интермедии «Из окон дома» он перевоплощался сразу в пятерых персонажей. Вот как это описывала Е. Уварова:

«На сцене была легкая декорация, изображавшая фасад многоэтажного дома. Поочередно из разных окон выглядывали пятеро разных персонажей, пятеро «воспитателей», отличавшихся и по внешнему облику, и по характеру, и по отношению к детям. «А может, у ребенка такой переломный возраст, что он стекла ломает!» – патетически произносил человек в очках. «Бобочка, не слушай маму, делай что хочешь!» – тонким голосом кричала сердобольная бабуся. А человек с тупым «свинячьим» лицом был немногословен: «Сева, иди домой, папа ремня даст!» Артист не предлагал готовых рецептов воспитания, он приглашал задуматься, внимательно взглянуть на себя и окружающих…»

В другой интермедии, уже с элементами политической сатиры, под названием «Некто из Токио», Райкин перевоплощался в японца – фокусника Фудзикато Многосуки. Этот персонаж ловко манипулировал шариками, платками и в конце разрывал надвое «фашистскую гидру», после чего… ловко соединял разорванные половинки. При этом из уст фокусника звучали следующие слова: «Раньше я пытался делать фокусы с Порт-Артуром – не удалось, теперь пытаюсь делать фокусы с Макартуром (американский генерал, командовавший оккупационными войсками в Японии. – Ф. Р.) – как будто удается».

Отметим, что политическая сатира в СССР имела право касаться только международных тем, но не внутренних. На последние со времен окончания НЭПа было наложено табу, которое соблюдалось неукоснительно, и нарушить его никто даже не пытался – себе дороже. Хотя сюжетов на эту тему, конечно же, было не меньше, чем на тему международную. Например, будь это возможно, отталкиваясь от интермедии с японским фокусником, можно было бы перенести действие из Японии в Советский Союз и поразмышлять на тему противостояния двух влиятельных деятелей ЦК ВКП(б): москвича Георгия Маленкова и ленинградца Андрея Жданова. Советский фокусник в исполнении того же Райкина мог бы разрывать надвое двуглавого дракона, а потом безуспешно пытаться воссоединить обе половины, тем самым констатируя несоединимость позиций двух влиятельных политиков. Об этом, кстати, в 1947 году судачили рядовые граждане как в Москве, так и в Ленинграде, несмотря на то что в официальных СМИ об этой подковерной борьбе не было ни строчки и ни звука. Но люди-то были не слепые. Они прекрасно видели, чья сила ломит – Жданова. Осенью 1947 года он уже был полновластным хозяином в аппарате ЦК и руководил подготовкой к очередному съезду партии (а Маленков был удален из аппарата ЦК). Кроме этого, он тянул на самый верх своих земляков – ленинградцев: Алексея Кузнецова (ему было поручено курировать работу органов МГБ СССР) и Николая Вознесенского (его назначили 1-м заместителем Председателя Совета Министров СССР, то есть – Сталина).

В Ленинграде особенно внимательно присматривались к этой борьбе, поскольку именно Жданов больше всего котировался на место преемника Сталина. Поэтому все политические телодвижения Жданова вызывали у ленинградской интеллигенции противоречивые впечатления. Например, либералы не могли ему простить постановления 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», где он «наехал» на Ахматову и Зощенко. «Если такой придет к власти – добра не жди», – рассуждали либералы. Хотя Сталина они, конечно же, боялись больше.

Между тем слава Аркадия Райкина продолжала расти. Порой на этой почве с ним происходили случаи, которые напоминали его интермедии. Об одном таком эпизоде вспоминает актриса его театра В. Горшенина:

«Аркадий или Рома приносили письма, которые приходили Райкину, в театр, мы возмущались, хохотали, сочувствовали людям. Одно письмо приведу, сохранив орфографию и пунктуацию оригинала:

«27 марта 1947 года.

Глубокоуважаемый товарищ Аркадий Райкин!

Извините, что не знаю полностью ваше отчество. Я очень долго думала раньше, чем написать к вам это письмо. Что мне сказать вам о себе. Мне 25 лет я стройная шатенка вернее даже темная блондинка. Глаза голубые образование среднее. Я кончила в городе Сестрорецке. Может быть вы слыхали. Я не хочу быть нахальной, но скажу вам, что я пикантна у меня все как говорит мама на месте. Вполне ничего руки, ноги ничуть не хуже, а груди маленькие но имеют виды. Я сейчас не работаю, а в свободное время увлекаюсь танцами и пением. Танцую я все а пою главное из опер и оперетт. Особенно хорошо у меня получается «А на диване подушки алые, духи Дюрсо, коньяк Мартель…» Это я исполню с чувствами и с выражением лица… Я имею голос, песни, хорошую фигуру чтоб воздействовать на публику как говорят во мне есть зекс, но у меня не хватает единственное денег на хорошее платье. И я очень прошу вас помочь мне и прислать 700–800 рублей для пошивки платья в виде кимоно с воротником и вырезом.

А если вы захотите со мной иметь встречу о которой не пожалеете. Я уже встречалась с артистами и никто не жалел то напишите мне по адресу куда вышлете деньги город Ленинград Бармалеева 14 кв 6 Зое Степановне Победнюк».

Письмо кончалось стихотворными строчками: «Прошу… Одно, Любите. Я давно К вам чувствами пылаю. Об этом воздыхаю и мечтаю».

Мы сидели после спектакля за кулисами. Это письмо переходило из рук в руки. Мы и смеялись, и возмущались. Автор наших программ Володя Поляков ходил и молча что-то обдумывал. Рома сказала: «Улица Бармалеева. Это на Петроградской стороне. Надо в ближайшие дни зайти по ее адресу. Поговорить с этой девицей, отчитать ее и посоветовать взяться за ум».

Володя Поляков вдруг остановился и вскрикнул: «Нет! Я против! Я предлагаю совсем другой вариант. Пойти к нам домой (Поляковы жили на Невском, рядом с театром), Ирина нас ждет с ужином, выпить по рюмочке коньяка за здоровье этой девицы. Честное слово, она неплохая баба». И лукаво добавил: «Ну, посмотри, Аркадий, как она трогательно пишет. Она же тебя любит, Аркаша», – и повторил стихотворное окончание любовного письма: Прошу Одно Любите Я давно К вам чувствами пылаю Об вас одном Вздыхаю и мечтаю!

Первые буквы каждой строки: ПОЛЯКОВ… Короче говоря, после спектакля мы ужинали у Поляковых, а Володю Полякова в тот вечер называли «Мадам Победнюк с Зексом», чему он радовался как мальчишка. Он любил розыгрыши и радовался, когда ему это удавалось…»

4 февраля 1948 года произошло знаменательное событие. В тот день свет увидел приказ Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР, который гласил: «Выделить из состава Ленинградского государственного театра эстрады и миниатюр коллектив артистов под руководством А. И. Райкина, организовав из него самостоятельное хозрасчетное предприятие под наименованием «Ленинградский театр миниатюр».

Как мы помним, райкинский театр стал хозрасчетным предприятием еще в 1943 году. Ведущим актером в нем был Райкин, на спектаклях которого, собственно, и держался весь репертуар этого коллектива. Однако штат Театра эстрады, судя по всему, был настолько велик, что тянуть его на себе в материальном плане актеру в итоге оказалось не под силу. И он, забрав с собой ту часть актеров, которая работала с ним, добился того, чтобы его отпустили в «свободное плавание».

Летом 1948 года райкинцы выпустили новую программу – «На разных языках», где авторами выступили сразу несколько драматургов – опять же одной национальности: В. Поляков, М. Червинский, Б. Ласкин, И. Луковский, А. Верховский и В. Галковский. Это был спектакль во многом патетический, иногда даже слишком. Например, в положительном фельетоне «Мечты и люди» (В. Поляков) героями были ученые, общественные деятели и просто советские люди, берущие пример с выдающихся людей страны – С. М. Кирова, И. В. Мичурина, К. Циолковского. Действие начиналось в страшные годы ленинградской блокады: герой Райкина, обутый в валенки, укутанный в женский платок и с противогазом через плечо, находился в комнате с обвисшими, сырыми обоями на стенах, заиндевевшим окном и с коптилкой на столе и мечтал о том времени, когда наступит мир и вместо коптилки под потолком будут гореть электрические лампочки.

В следующем эпизоде комната действительно преображалась: горела большая люстра, стол был уставлен яствами, по радио звучал умиротворяющий вальс. Однако хозяин снова был недоволен: дескать, в комнате слишком жарко, в кондитерской нет любимых конфет, а по радио гоняют одну и ту же мелодию.

Наконец, в третьем эпизоде действие разворачивалось в будущем. На вокзале пассажиры усаживались в… ракету, которая должна была унести их на выходные на Луну. Тут же сообщалось, что на Северном полюсе растут цветы, зреют лимоны и апельсины.

Как писала Е. Уварова:

«Если в фельетоне «В гостинице «Москва» герои были заняты повседневными будничными делами и заботами, из чего и складывался обобщенный образ современника – положительного героя, то фельетон «Мечты и люди» страдал многими натяжками. К тому же необходимость показать, как «сбываются самые смелые мечты наших людей», диктовала чуждую Райкину слащавость…»

Действительно, подобные сценки нельзя было назвать «коньком» Райкина. Гораздо органичнее он смотрелся в остросатирических миниатюрах, где его талант трансформатора мог блистать во всей своей красе. Здесь же все было вяло, статично и слишком умильно. Кстати, так было не только в интермедии «Мечты и люди». Та же история приключилась и в сценке «Три тысячи метров над уровнем моря», где Райкин играл американского разведчика, скрывающегося за маской корреспондента, а в роли его разоблачителя выступал рядовой пастух (актер А. Рубин). Как писали об этом спектакле некоторые рецензенты: «Игра Райкина не согрета живым чувством… На некоторых сценках скучно, не смешно».

Как видим, райкинский театр ежегодно выпускал в свет новую программу. Естественно, и гонорары артистов и драматургов от этого только росли, поскольку театр Райкина, как мы помним, был хозрасчетной организацией (с 1943 года) и часть прибыли мог оставлять себе. Больше всего при этом доставалось нашему герою, который получал несколько зарплат: как актер, режиссер, соавтор миниатюр, а также ему «набегал» процент от общего сбора (общая сумма гонорара актера равнялась нескольким тысячам рублей в месяц). Никто из актеров райкинского театра на это не роптал (во всяком случае в открытую), поскольку всем было понятно – Главному Художнику положено иметь такие гонорары.

Неплохие деньги получали и драматурги (кстати, самые высокооплачиваемая в СССР категория литераторов): им платило Министерство культуры, выкупая у них пьесы, а также театры, которые эти пьесы ставили. Например, самым богатым советским драматургом в послевоенные годы был Константин Симонов, который только в 1947 году был удостоен гонорара в 275 267 рублей, поскольку его пьесы шли во многих театрах страны. Правда, в следующем году он получил на руки всего лишь… 18 721 рубль, но это была общая тенденция – многие театры (особенно на периферии), испытывая нужду, перестали сдавать полностью или частично кассовую выручку от продажи билетов в банки, расходуя деньги на нужды театра, избегая банковского контроля. Поэтому Управление авторских прав лишилось возможности получать причитающуюся авторам зарплату.

Кстати, с К. Симоновым, в жилах которого тоже текла еврейская кровь, Райкин был не только знаком, но и дружил семьями. Их дружба началась еще перед войной. Причем это Райкин познакомил Симонова с его женой – знаменитой актрисой московского ТРАМа Валентиной Серовой. Вышло это случайно. Райкин знал Серову (как мы помним, сатирик одно время тоже работал в ТРАМе, но только в ленинградском) и однажды, будучи за кулисами, представил ее Симонову, который пришел в театр по долгу службы – трамовцы ставили его пьесу «Парень из нашего города». О своей дружбе с драматургом Райкин вспоминал следующее:

«Мы с Симоновым дружили недолго – примерно до 1950 года. Потом и виделись редко, и общались сдержаннее. Но как забыть, например, первое послевоенное лето, когда мы с Ромой гостили у него на даче в Гульрипше!

Он очень любил готовить шашлыки и делал это превосходно. Еще до завтрака мы отправлялись на базар, и там он, я бы сказал, вдохновенно отбирал баранину, причем не терпел никаких советов в этом столь важном вопросе, и даже присутствие такого знатока, как местный поэт Иван Тарба, не смущало его. Мы втроем – Рома, Тарба и я – покорно плелись за ним.

Однажды я попробовал усомниться в необходимости нашего присутствия, поскольку он лишил нас даже совещательного голоса. В ответ он только пожал плечами. Точно я его всерьез обидел. Некоторое время спустя разъяснил:

– Понимаешь, вы мне нужны как зрители. Тогда я чувствую себя увереннее. Как человек, который заботится о благе ближних и знает, что ближние в случае чего могут подтвердить, что он действительно заботился.

Каждое утро после кофе совершался следующий ритуал: на доске раскладывалось купленное на базаре мясо, и Симонов, склонившись над ним, как полководец над картой, отдавал приказы:

– Это – в суп. Это – на котлеты. А это – в уксус. Отмачивать будем. Для шашлыка!!!

Чудесным летом в Гульрипше главным, сильнейшим моим впечатлением были его военные дневники. Я читал их запоем. Там была правда о войне. Он в ту пору приводил их в порядок, систематизировал. И мы с Ромой стали свидетелями того, как он, заглядывая в свои торопливые записи военных лет, диктовал стенографистке, что называется, с ходу какое-то новое прозаическое сочинение. Как звали стенографистку, я запомнил – Муза Ивановна. А что это было за сочинение – запамятовал. Но факт, что и в других случаях ему было свойственно ничего не менять в надиктованном художественном тексте…

Его проза оценена и не нуждается в защите. Но должен заметить, что Симонов-журналист, Симонов как автор дневников лично мне ближе, нежели Симонов в других своих ипостасях».

Как признался сам Райкин, с Симоновым они дружили недолго – чуть больше десяти лет. Причину того, почему потом они перестали тесно общаться, артист не называет. Поэтому об этом можно только догадываться. Но несколько соображений на ум просится. Во-первых, видимо, оба они были слишком самостоятельными личностями, чтобы долго терпеть диктат другого. Такие люди не любят, когда их держат за статистов даже в мелочах (вроде того, что мы видели во время походов на рынок Симонова).

Во-вторых, на их взаимоотношения могли повлиять события конца 40-х, связанные с так называемой кампанией против космополитизма, в которой Симонов как один из влиятельных писателей и общественных деятелей еврейского происхождения играл немаловажную роль. О том, какой была эта роль и что это была за кампания, стоит рассказать более подробно.

Все началось весной 1948 года, когда на свет появилось новое государство – Израиль, к возникновению которого непосредственное отношение имел СССР. Практически весь 1947 год Сталин через постоянного представителя СССР в ООН Андрея Громыко не только активно поддерживал создание Израиля, но и помогал евреям оружием в их борьбе с арабами. Наконец 18 мая 1948 года СССР в течение двух суток признал де-юре объявленную Израилем независимость. Хотя США и Англия были против возникновения подобного государства. Но уже ближайшее будущее показало, что Сталин в своих расчетах ошибся – израильтяне переметнулись к США. Как пишет философ В. Кожинов:

«Это произвело, конечно, самое ужасное впечатление в нашей стране. Именно поэтому был снят с поста министра иностранных дел Молотов, поскольку одновременно он руководил так называемым Комитетом информации, который являлся тогда основным звеном стратегической разведки. Молотов был обвинен в том, как это он не смог понять, куда пойдет Израиль. По этой же причине был снят с поста министра вооруженных сил Булганин, поскольку Главное разведывательное управление, которое находилось под его руководством, в конечном счете тоже неправильно информировало Сталина. То есть все предполагали, что произойдет вот так, а произошло – прямо наоборот!

Наконец, естественно, в тех условиях и при тогдашнем, пользуясь модным нынче термином, политическом менталитете крайнее раздражение вызвал тот факт, что огромная масса советских евреев не только восторженно встретила создание государства Израиль, но и после проявившейся его антисоветской, проамериканской позиции продолжала приветствовать. В частности, организовали очень пышную встречу Голды Меир (она была назначена послом Израиля в СССР. – Ф. Р.), когда она пришла в синагогу в Москве, и так далее…

Для Сталина это был страшный проигрыш. Причем я бы сказал, что прежние его надежды на Израиль – это я уже говорю как историк – были в общем-то неразумны. Я даже не берусь разбираться в идеологических настроениях тогдашних руководителей Израиля, да и вообще самого народа Израиля, но дело в том, что СССР находился после войны в ужасном положении.

Это была разоренная страна, которая должна была по кусочкам склеивать разбитую жизнь. И помочь всерьез Израилю она не могла. Америка, которая только обогатилась за годы войны, обладала гигантским богатством. Поэтому безотносительно к идеологическим и политическим симпатиям руководителей Израиля понятно: заново созидающейся стране, в которую они хотели собрать со всего мира миллионы людей, можно ли было опираться на пережившую тяжелейшую войну Россию, СССР?

А опасность еврейского национализма у нас в этот период стала особенно сильной…»

Итак, история с Израилем существенным образом повлияла и на внутреннюю политику в СССР – большое число советских евреев во власти поняли, что теперь у них есть союзник, и начали атаку на своих оппонентов из русского лагеря. Тем более что в августе 1948 года внезапно скончался лидер «русской партии» Андрей Жданов и место главного идеолога освободилось. На него стал метить глава отдела пропаганды ЦК ВКП(б) Дмитрий Шепилов, который и стал тем человеком, на которого влиятельные евреи решили сделать свою главную ставку. В итоге на свет родилось «дело театральных критиков», после которого, собственно, в СССР и была затеяна пресловутая «кампания против космополитизма».

Главной фигурой для своей атаки критики-евреи избрали генерального секретаря Союза писателей СССР Александра Фадеева, который был влиятельнейшей фигурой не только в советской культуре, но и в политике. Свалив его, недруги мечтали поставить во главе Союза своего человека – Константина Симонова, который был заместителем Фадеева в СП. Однако и Фадеев не сидел сложа руки. Он нашел себе союзника в лице другого видного партаппаратчика, не меньше Шепилова мечтавшего вернуть себе кресло главного идеолога партии – Георгия Маленкова. В итоге на свет родилось письмо журналистки газеты «Известия» Анны Бегичевой, которое она написала 8 декабря 1948 года и которое через аппарат Маленкова попало в руки Сталина. Приведем из него некоторые отрывки:

«Товарищ Сталин! В искусстве действуют враги…

Виновники дезориентации театров… группа ведущих критиков, замаскированных космополитов, формалистов, занимающих основные позиции в критике, направляющих мнение недалеких руководителей даже таких газет, как «Советское искусство» и «Известия». Их главари: Юзовский, Мацкин, Гурвич, Альтман, Бояджиев, Варшавский, Борщаговский, Гозенпуд, Малюгин. Эти критики поднимают низкопробные пьесы, пристраивают в театры таких пасквилянтов на нашу действительность, таких ловкачей и дельцов, как Масс, Червинский (оба они, как мы помним, писали в том числе и для Райкина. – Ф. Р.), братья Тур, Прут, Финн, Ласкин (еще один драматург, сотрудничавший с Райкиным. – Ф. Р.) и проч. Космополиты пробрались в искусстве всюду. Они заведуют литературными частями театров, преподают в вузах, возглавляют критические объединения: ВТО, Союза писателей, проникли в «Правду», «Культуру и жизнь», в «Известия»… Эта группа крепко сплочена. Скептицизмом, неверием, презрительным отношением к новому они растлевают театральную молодежь и людей недалеких, прививая им эстетские вкусы, чему, кстати, очень помогают пошлые заграничные фильмы, заливающие экраны (низкопоклонничество перед Западом, отрицательное отношение к явлениям нового в нашей жизни)… Бороться с ними трудно. Они уважаемы и занимают ответственные посты. Людей, осмеливающихся выступить против них, подвергают остракизму через своих приверженцев и ставленников во всех нужных местах, создают вокруг протестующих атмосферу презрения, а их принципиальную борьбу расценивают как склочничество…

Все эти космополиты-деляги не имеют любви к советскому, «мужичьему» (Юзовский о Л. Леонове) искусству. У них нет национальной гордости, нет идей и принципов, ими руководит только стремление к личной карьере и к проведению евроамериканских взглядов о том, что советского искусства нет. Эти «тонкие» ценители страшно вредят, тормозят развитие искусства…»

Судя по всему, Сталин и без этого письма прекрасно был в курсе всего перечисленного Бегичевой. Все-таки политик он был гениальный, мастер аппаратных интриг и подковерных баталий. Долгие годы он и сам активно участвовал в этом противостоянии славян и евреев, то на одной стороне (на еврейской, до конца 20-х), то на другой (на славянской, с начала 30-х), но чаще всего занимал сторону третейского судьи, пытаясь таким образом быть над схваткой и держать ситуацию под контролем. Вполне возможно, вождь и в этом бы случае предпочел не брать чью-то сторону, разведя дерущихся по разные стороны ринга. Однако после предательства Израиля его симпатии к евреям резко поубавились, поэтому он решил их серьезно осадить – затеял ту самую кампанию против космополитизма. Во главе ее он поставил Маленкова, тем самым дав понять противоположной стороне, на чьей стороне он находится. И та сторона этот сигнал приняла. В результате Шепилов отрекся от своих вчерашних протеже, сдав их, что называется, с потрохами. 23 января 1949 года из аппарата Шепилова на имя Сталина была составлена докладная (или «закладная») записка, где сообщалось:

«…В декабре 1948 года проходили перевыборы бюро секции критиков ВТО. Предвыборное собрание прошло под знаком засилья указанной группы (речь идет о деятелях, о которых упоминала в своем письме и Бегичева: Юзовский, Гурвич, Малюгин, Альтман, Борщаговский и др. – Ф. Р.), которая почти целиком вошла в избранное бюро секции критиков… Из девяти избранных оказался лишь один русский. Следует отметить, что национальный состав секции критиков ВТО крайне неудовлетворителен: только 15 % членов секции – русские…»

Спустя несколько дней – 28 января – имена упомянутых в письме Бегичевой и записке Шепилова критиков узнала вся страна: о них написала главная газета страны «Правда». В статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» Юзовского и К° назвали людьми, «утратившими свою ответственность перед народом» и «носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма».

После подобной статьи можно было ожидать сурового наказания для упомянутых критиков. Наказание действительно последовало, но не для всех. Например, Юзовский и Гурвич отделались порицанием, после того как написали покаянные письма руководству Союза писателей. А вот Борщаговский был выведен из состава редколлегии журнала «Новый мир» и уволен из Центрального театра Красной Армии. Кстати, его покровителем был Константин Симонов, который в 1946 году и вытащил его из Киева в Москву, мотивировав это тем, что ЦК КП(б) Украины готовит антисемитский удар по молодому талантливому критику. Однако в 49-м Симонов ничем не смог помочь своему протеже (или не захотел, дабы не усложнять себе жизнь). Чуть позже был исключен из СП и другой театральный критик – Альтман. Это были все репрессии, которые постигли тогда безродных космополитов.

Кстати, в своих мемуарах А. Райкин так описывает то время и свои ощущения от него:

«…В послевоенные годы… началась новая волна репрессий. В Ленинграде она была, кажется, особенно сильной и вместе с другими вполне могла унести и меня – я отдавал себе в этом ясный отчет. Н. Акимов (в конце сороковых годов он оформлял и ставил у нас спектакли) не раз говорил мне в свойственной ему иронической манере:

– Неужели, Аркадий, мы с тобой такое дерьмо, что нас до сих пор не посадили?

Нам с Акимовым повезло, страшная участь нас миновала…»

Что здесь не бесспорно? Вряд ли кто-то из высших руководителей страны, включая Сталина, думал о том, чтобы репрессировать Райкина. Да, актера и режиссера Соломона Михоэлса в 1948 году постигла печальная участь – он погиб при весьма загадочных обстоятельствах: его якобы сбил автомобиль, хотя многие угадывали в этом руку МГБ. Однако даже если предположить, что Михоэлса убрали по приказу свыше, здесь есть хоть какое-то объяснение: погибший был не только известным актером, но и видным международным деятелем, напрямую связанным со своими соплеменниками на Западе – американскими евреями из числа политиков, банкиров, артистов. И если его убрали, то исключительно за то, что он развил активную деятельность на политическом поприще и эта деятельность шла вразрез с установками Кремля (по некоторым данным, Михоэлс собирал данные о семейных делах Сталина – в частности о его дочери Светлане и ее муже Морозе, который был евреем). А Райкин? Он никогда не лез в политику, за что, собственно, и ценился Сталиным. Кроме этого, он был одним из выдающихся советских артистов, что тоже всячески приветствовалось – сталинская власть гордилась такими людьми, как Райкин, поскольку наличие их демонстрировало всему миру, что социализм не могильщик талантов, а их активный прародитель и культиватор.

Но вернемся к событиям 1949 года, в частности – к позиции Константина Симонова в «деле безродных космополитов». А позиция его заключалась в следующем.

В начале кампании он предпочел не «светиться» в ней и уехал в Ленинград. Видимо, таким образом он хотел издалека посмотреть на то, как будут развиваться события (этакий «Горбачев в Форосе времен ГКЧП»). А когда «безродные космополиты» были разгромлены, Симонов принялся всячески от них дистанцироваться. Так, 15 февраля 1949 года он написал письмо Шепилову, где утверждал, что никогда не поддерживал антипатриотическую группу театральных критиков, а также не редактировал письмо Борщаговского Сталину (на самом деле все это с его стороны присутствовало). Дальше – больше.

18 февраля Симонов выступил с докладом на собрании драматургов и критиков Москвы, где еще недавно опекаемых им литераторов, причисленных к «безродным космополитам», назвал «ядром сил, занимающихся преступной работой, враждебной советской драматургии». Далее он сказал следующее:

«Космополитизм в искусстве – это стремление подорвать национальные корни, национальную гордость, потому что людей с подрезанными корнями легче сдвинуть с места и продать в рабство американскому империализму…»

После этого выступления Симонов вновь обрел доверие кремлевских верхов, однако потерял авторитет в глазах многих недавних своих соплеменников. В том числе, судя по всему, и в глазах Аркадия Райкина.

Переориентация Израиля в сторону США несколько осложнила жизнь советским евреям, хотя и не всем. Так, в начале 1949 года в СССР были закрыты около десяти еврейских театров (в Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Минске, Биробиджане и других городах). Причем их закрыли не волевым порядком, а просто перестали их субсидировать из госбюджета, объявив, что это делается по одной причине – из-за их нерентабельности. Понятно, что на самом деле виной всему был, конечно же, Израиль. Видимо, Сталину не хотелось быть кинутым в одиночку, поэтому он внес в этот список и советских евреев – так сказать, за компанию. Правда, список этот был не столь обширен, поскольку существенно ограничить еврейское влияние Сталин был не в силах – для этого бы потребовались массовые репрессии, а вождь не ставил перед собой подобной цели. Поэтому подавляющая часть советских евреев продолжала жить в режиме трудового энтузиазма, как и все остальное население необъятной страны.

Не станем утверждать, что Сталин испытывал особую любовь к евреям, однако на протяжении последних 24 лет своего правления (1924–1948) он многое делал для того, чтобы евреи не чувствовали себя изгоями в братской семье советских народов. Он даже дочери своей Светлане не запретил выйти замуж за еврея, хотя наверняка имел возможности этому помешать (отметим также, что в 1949 году 9 членов Политбюро из 11 имели родственные связи с евреями). Да и в годы войны Сталин многое сделал для того, чтобы миллионы евреев смогли перебраться из Европы в СССР и здесь нашли надежное укрытие от фашизма. Апогеем же отношения Сталина к евреям была его помощь в создании Израиля. Выбери тот союз с СССР, и никакой «борьбы с космополитами», «дела врачей» и других кампаний, в которых пострадали лица еврейской национальности, в СССР бы не было. Но израильское руководство пошло по иному пути, по сути, подставив своих советских соплеменников под сталинскую секиру возмездия.

Те люди, кто валит с больной головы на здоровую (то есть уличает в антисемитизме Сталина), забывают, что после войны советские евреи продолжали играть существенную роль в государственном и культурном управлении страной. Вот данные, которые приводит на этот счет историк А. Вдовин:

«После войны евреи составляли 1,3 процента населения страны. В то же время, по данным на начало 1947 года, среди заведующих отделами, лабораториями и секторами Академии наук СССР по отделению экономики и права евреев насчитывалось 58,4 процента, по отделению химических наук – 33 процента, физико-математических наук – 27,5 процента, технических наук – 25 процентов. В начале 1949 года 26,3 процента всех преподавателей философии, марксизма-ленинизма и политэкономии в вузах страны были евреями. В академическом Институте истории сотрудники-евреи составляли в начале 1948 года 36 процентов всех сотрудников, в конце 1949 года – 21 процент.

При создании Союза советских писателей в 1934 году в московскую организацию был принят 351 человек, из них писателей еврейской национальности – 124 (35,3 %), в 1935–1940 годах среди вновь принятых писателей писатели еврейской национальности насчитывали 34,8 процента, в 1941–1946 годах – 28,4 процента, в 1947–1952 годах – 20,3 процента. В 1953 году из 1102 членов московской организации Союза писателей русских было 662 (60 %), евреев – 329 (29,8 %), украинцев – 23 (2,1 %), армян – 21 (1,9 %), других национальностей – 67 человек (6,1 %)…»

Отметим, что это далеко не все цифры еврейского присутствия в советских верхах. Теперь представьте себе такую картину: еврейское государство Израиль благоволит главному стратегическому противнику СССР Америке, а советское руководство безучастно взирает на то, что огромный процент евреев играет ключевую роль в его руководящих сферах. То есть руководители СССР добровольно соглашаются сидеть на пороховой бочке, поскольку симпатии большинства советских евреев к Израилю грозят серьезными проблемами для государственных основ СССР. Поэтому те чистки в среде советско-еврейской элиты, которые начались вскоре после создания Израиля, были вполне объяснимы.

Особенно не повезло еврейским националистам, вроде тех, что входили в состав Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Они слишком рьяно поддерживали создание Израиля, а также вынашивали мечту о том, что советское правительство разрешит советским евреям заполучить в свои руки благодатный Крым. Сталин расценил это как проявление крайнего национализма и отдал команду арестовать всех руководителей ЕАКа. В конце концов их потом расстреляли.

Однако от карающей руки Сталина пострадали тогда не только еврейские националисты, но и русские. Речь идет о представителях так называемой «русской партии», вожди которой группировались вокруг Жданова и были выходцами из Ленинграда. Это были секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Кузнецов, зампредседателя Совета Министров Николай Вознесенский, 1-й секретарь Ленинградского обкома П. Попков, начальник ленинградского УМГБ П. Кубаткин и еще несколько десятков человек. Этим людям было инкриминировано желание создать Компартию России со штаб-квартирой в Ленинграде, перевести туда правительство России, написать российский гимн. Все эти люди были арестованы: в июне 1949 года эта участь постигла Кубаткина, в августе – Кузнецова, Попкова (последних арестовали прямо в кабинете Маленкова, который, как мы помним, давно точил зуб на ленинградцев). В следующем году всю верхушку людей, арестованных по «ленинградскому делу», расстреляют. Таким образом Сталин уравновешивал ситуацию, не позволяя каким бы ни было националистам взять верх и тем самым «накренить лодку на один борт».

А что же Райкин? В разгар «ленинградского дела» он, следуя своему давно заведенному правилу «каждый год – новая постановка», выпустил в свет очередной спектакль – «Любовь и коварство», авторство которого принадлежало Владимиру Полякову. Режиссером спектакля был бывший руководитель ленинградского ТРАМа Владимир Кожич, в труппе которого Райкин играл в середине 30-х. Однако его режиссура весьма осложнила выход спектакля в свет, поскольку обстановка в Ленинграде тогда была весьма нервозная и новый руководитель города – ставленник Маленкова Василий Андрианов (бывший 1-й секретарь Свердловского обкома партии) – проявлял чрезмерную бдительность. А Кожич вдруг решил в своем спектакле вскрывать недостатки советского общества, образно говоря, не скальпелем, а тесаком. Как вспоминал сам Райкин:

«Когда Владимир Платонович Кожич ставил у нас «Любовь и коварство», интуиция подсказывала мне, что так нельзя. Нужно тоньше. Я говорил ему об этом, но настаивать не мог. Он – мэтр…»

В результате спектакль встретил яростное сопротивление цензоров и его пришлось переделывать. По словам В. Полякова, выглядело это следующим образом:

«В спектакле было порядочно отрицательных героев, и режиссер решил их образы сугубо гротесково. На просмотре в эстрадном театре «Эрмитаж» присутствовало высокое театральное начальство. После спектакля состоялось обсуждение, в результате которого от спектакля ничего не осталось. От меня и Райкина – тоже… Мы с Райкиным молча дошли пешком до гостиницы «Москва», вошли в номер, сели на диван, посмотрели друг на друга, и вдруг на нас напал смех. Мы смеялись, хохотали, не могли прекратить смеяться, наверное, минут десять. Это была самая настоящая истерика… За ночь была переписана большая часть сценария, утром Кожич и его ассистент Белинский уже ставили спектакль заново…»

Обратим внимание, что переделке подверглись только персонажи из разряда «для внутреннего пользования» – то есть отрицательные типажи советского розлива. Зато герои с иностранными именами и фамилиями были оставлены практически в первозданном виде. А таковых в репертуаре Райкина было достаточно много, поскольку в разгаре была «холодная война» и идеология требовала от деятелей культуры активного участия в высмеивании господ империалистов (кстати, последние с таким же энтузиазмом бичевали у себя «красных товарищей» – коммунистов). А в свете борьбы с космополитами эта активность со стороны еврея Райкина должна была быть удесятерена.

Артист в те годы изображал на сцене совершенно разных обитателей капиталистического мира: начиная от реальных западных политиков, вроде бывшего премьер-министра Великобритании Черчилля, президента США Трумэна, папы римского Пия XII, и заканчивая более мелкими деятелями: пасторами, фабрикантами, журналистами, артистами. Причем узнаваемых персонажей он представлял с помощью каучуковых масок, которые он менял с молниеносной быстротой.

Тем временем 24 октября 1949 года Райкину исполнилось 38 лет. А в следующем месяце его жена, Руфь Марковна, внезапно сообщила ему, что она… беременна. Учитывая, что будущей роженице на тот момент тоже было немало лет – ей исполнилось 34 года, данная новость оказалась из разряда приятных и в то же время ошеломительных. Однако на семейном совете было решено, что ребенок на свет появиться должен. Тем более что на тот момент единственному ребенку Райкиных – дочке Кате – было уже 11 лет и, значит, она вполне могла стать помощницей своей маме в деле воспитания будущего ребенка.

Судя по всему, решение родить ребенка у жены Райкина было связано с тем, что она была не слишком востребована в мужнином театре. В силу своего характера Райкин выделял в труппе только себя, а к остальным относился как к необходимой массовке. Не делал он исключения и для своей жены. Как признавалась она сама: «Это театр одного актера – Аркадия Райкина. Он думает только о себе. Даже я сама пишу себе монологи». В такой ситуации работы в театре у Руфи Марковны было не слишком много, поэтому она порой откровенно маялась от безделья. В конце концов ей это надоело и она решила родить ребенка – чтобы загрузить себя настоящим делом. Но в самый разгар беременности случилось событие, которое едва не привело к трагедии – убийству еще не родившегося ребенка. Что же случилось?

Дело в том, что Аркадия Райкина, как и всякую знаменитость, преследовали женщины. Перед некоторыми из них актер не мог устоять, и тогда случалось то, что во французском языке именуется словом «адюльтер». Один из таких романов у великого актера произошел как раз перед рождением Константина, и Руфь Марковна каким-то образом про него узнала. Вот тогда она и решила прервать свою беременность. Но, к счастью, прежде чем пойти к врачу, она рассказала о своем намерении подругам, и тем удалось убедить ее отказаться от этого шага. Ребенок все-таки родился.

О романе великого сатирика много лет спустя поведает широкой общественности его дочь Екатерина. Ей слово:

«У родителей был замечательный брак, но бабы буквально липли к отцу. Если он уезжал на гастроли без мамы, то дамочки не давали ему прохода. Романы, конечно, у Аркадия Исааковича были, но мама его обожала и не представляла своей жизни без него. Мудрая женщина, она, например, простила отцу отношения с одной актрисой Театра Вахтангова (судя по всему, это была Антонина Гунченко. – Ф. Р.). Причем эта история продолжалась и тогда, когда мама носила под сердцем Костика. Любовница отца была очень красивой в жизни, но талантами не блистала. Злющая такая, с противным голосом, ставила перед собой единственную задачу – «схватить» папу. Мама очень страдала, ей же все доносили…

Первая встреча отца с этой актрисой произошла на каком-то банкете. Не думаю, что папа ее любил. Тут во главе угла стоял секс. Хотя ко мне эта женщина относилась с невероятной нежностью, особенно когда я пришла в театр (это случится в самом конце 50-х. – Ф. Р.). Старалась приблизиться, подружиться. Но я держала дистанцию, помня, что она пыталась разрушить нашу семью. В театре мне потом рассказывали, как в свое время эта дама брызгала слюной: «Если бы не этот жиденок – имея в виду родившегося Костю, – он был бы мой!» – имея в виду папу. Представляете, «жиденок»! Как будто папа был другим! Не уверена, что у нее могло получиться увести Аркадия Исааковича, ведь мамина любовь к отцу перевешивала. Ну, царство небесное этой даме, ее уже нет на свете. Кстати, у нее самой была семья: дочь, муж – актер Максим Греков…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Спустя два месяца после своего дня рождения он был приглашен на другое торжество – 60-летний юбилей самого Сталина (21 декабря 1949 года). О своих впечатлениях от этого события артист поведал много лет спустя:

«Единственный номер, который я должен был показать, был, конечно же, заранее оговорен. И после того, как я изобразил одного из своих персонажей, Сталин засмеялся, начал аплодировать, встал. Тут же поднялись и все в зале. Он предложил тост «за Аркадия Райкина!». Все выпили. И тут я возьми и скажи: «Товарищ Сталин, могу я и других типов показать?» Он кивнул головой, и я стал работать никак и никем не согласованные номер за номером. И после каждого из них он вставал и хлопал. И все присутствующие – за ним следом…»

По давно заведенному графику, райкинский театр два-три месяца давал спектакли в Ленинграде, после чего выезжал на гастроли по стране: Москва, Киев, Минск и т. д. В Москве театр гостил по два-три месяца, причем выступали райкинцы в основном в эстрадном театре сада «Эрмитаж». Именно там в самом начале 50-х и случилась история, которая добавляет новый штрих к портрету нашего героя.

После очередного концерта в «Эрмитаже» к Райкину подошел незнакомый молодой человек и предложил ему купить у него… золотую брошь-скрипочку. Артист внимательно посмотрел на вещицу, после чего спросил: «Откуда она у вас?» Незнакомец рассказал следующую историю. Оказывается, он был сыном бывшего советского посла в Чехословакии Сергея Александровского, которого репрессировали еще в конце 30-х. Его жену и детей выслали из Москвы на поселение, и вот теперь сын посла, приехав в Москву на короткий срок, хочет заработать немного денег продажей фамильных драгоценностей. «Потом мне надо идти на Лубянку, отмечаться и похлопотать о жилье», – закончил свой рассказ сын посла. «По поводу жилья не беспокойтесь – будете жить у нас», – ответил Райкин. И действительно предоставил молодому человеку кров и пищу – поселил его на даче в Быково, которую они всегда снимали, когда жили в Москве. Там сын посла прожил около двух недель.

Несмотря на то что эта история была хорошо известна на Лубянке, никаких неприятностей Райкин после нее не имел. Все-таки для властей он был человеком вне подозрений, несмотря ни на какие кампании по борьбе с безродными космополитами. Но вернемся к творческим делам героя нашего рассказа.

В начале 50-х от Райкина потребовали на время отставить в сторону внутреннюю сатиру и вновь вспомнить о сатире внешнеполитической. Тем более что «холодная война» пришла к своему новому витку: создав в 1949 году атомную бомбу в ответ на американскую, советское руководство достигло в этом вопросе паритета с Западом, после чего началась гонка вооружений. Именно на эти темы и предстояло теперь шутить Райкину.

В 1950 году свет увидел спектакль-обозрение «Вокруг света в 80 дней», в котором его автор – все тот же Виктор Поляков – использовал сюжет Жюля Верна. Как мы помним, в нем это путешествие совершал писатель Фелеас Фогт, причем вызвано это было его участием в пари. У Полякова Фогт отправлялся в кругосветку не на спор, а из меркантильных соображений – в поисках завещанной его дядюшкой шкатулки. Фогт у Полякова был не только меркантилен, но и аполитичен. Однако, приезжая в разные страны, он вынужден политически просвещаться, причем его симпатии вызывают левые идеи. Как читатель наверняка догадался, роль Фогта исполнял Аркадий Райкин. Но это была не последняя его роль в спектакле: он также был в нем Автором, клоуном парижского цирка месье Жу-Жу, Чарли Чаплином и даже папой римский Пием XII.

В конце представления Райкин выходил на сцену в образе Чарли Чаплина, снимал с лица усики и уже от себя лично приглашал великого артиста поставить свою подпись под воззванием сторонников мира.

Отметим, Чаплин в те годы вынужден был покинуть Америку и перебрался жить в Швейцарию. Случилось это после того, как в США вышел в свет его очередной фильм – «Мсье Верду» (1947), где Чаплин сыграл роль банковского служащего, который, оставшись без работы в годы кризиса, чтобы прокормить свою семью, принимается… убивать людей. Эта лента вызвала яростную кампанию в США и была названа антиамериканской. В итоге Чаплин собрал вещи и вместе с семьей покинул Америку. Учитывая его изгнание, многие левые движения обращались к нему с предложениями подписать разного рода антиамериканские воззвания, но Чаплин все эти обращения вежливо отклонял. Так что концовка райкинского спектакля прямо вытекала из этого: это была очередная попытка обращения к великому комику с тем же самым предложением. Как ни странно, но очень скоро Чаплин действительно стал поддерживать мирные инициативы СССР, за что в 1954 году будет удостоен советской Международной премии мира.

Спектакль «Вокруг света в 80 дней» только вышел в свет, когда 8 июля 1950 года Райкин стал дважды отцом – у него родился сын, которого назвали Костей. Какое-то время мать мальчика занималась ребенком, а когда тот слегка подрос, Рома вернулась в театр, а для маленького Кости была нанята няня – татарка. Супруга Райкина была включена в новый спектакль-обозрение на все ту же международную тему – «Под крышами Парижа», авторами которого были Константин Гузынин (он был известным конферансье) и драматург Евгений Шварц. О последнем А. Райкин вспоминал следующим образом:

«…Евгений Львович жил в писательском доме на Малой Посадской улице. Теперь эта улица, поблизости от киностудии «Ленфильм», носит имя Братьев Васильевых… Наверху жили Хазин, Пантелеев, Гранин. В соседнем дворе – Козинцев…

Шварц жил в небольшой уютной квартире, где командовала жена, Екатерина Ивановна, женщина нелюдимая и, как мне всегда казалось, слишком ревностно оберегавшая его покой. Во всяком случае, когда она открывала входную дверь, выражение ее лица отнюдь не излучало приветливости. Однажды я попробовал пошутить, сказав, что могу открыть дверь и своим ключом (мы заказали дверные замки одному мастеру, и он сделал их одинаковыми), но она ничего не ответила. Вот, в сущности, и все, что я могу о ней рассказать. Однако у них с Евгением Львовичем, судя по всему, были крепкие, хотя и негладкие отношения. Он был привязан к ней, и это ощущалось даже в том, как он вам говорил:

– А мы вот что. Мы Екатерину Ивановну беспокоить не будем. Пойдемте-ка на кухню, поставим чайку…

Бывало, придешь к нему; дверь откроет Екатерина Ивановна, и, глядя на нее, можешь заключить, что Евгению Львовичу не до гостей. Но тут же из кабинета доносится раскатистый хохот в два голоса. Заглядываешь туда, а там Евгений Львович с Юрием Павловичем Германом (известный писатель, отец кинорежиссера Алексея Германа. – Ф. Р.) ведут «борьбу животов». Это у них была такая игра: выпятив живот, каждый пытался сдвинуть соперника с места. Причем прибегать к помощи рук в этом состязании категорически возбранялось. Проигрывал, как правило, тот, кто первым начинал смеяться. Но поскольку оба они были очень смешливы, борьба часто заканчивалась вничью. Добродушно подначивая друг друга, они были неистощимы. Мне очень нравилось наблюдать за ними в такие минуты…

Для нашего театра Шварц (совместно с конферансье Константином Гузыниным) написал пьесу «Под крышами Парижа». Это была именно пьеса – «полнометражная», сюжетная, и некоторая ее эстрадность от сюжета же и шла. Главный герой – французский актер Пьер Жильбер – служил в мюзик-холле. Этот Жильбер позволял себе задевать сильных мира сего и в результате поплатился работой, стал бродячим артистом, любимцем бедных кварталов…

Две стихии царили в этом спектакле. Первая – стихия ярмарочного театра, навеянная отчасти фильмом «Дети райка», который нам довелось увидеть сразу после войны. (Между прочим, это один из самых любимых моих фильмов; много лет у меня висела и сейчас висит на стене афиша с изображением Жана-Луи Барро в роли Гаспара Дебюро. Когда Барро впервые приехал в Советский Союз и побывал на одном из наших спектаклей, он заглянул ко мне в грим-уборную. Мы познакомились, и, испытывая волнение от этого знакомства, я хотел было сказать ему, как много значит для меня его виртуозное искусство, но вместо того указал на афишу «Детей райка» и развел руками. Барро тоже развел руками и сделал на этой афише трогательную надпись.)

Другая стихия – политическая сатира, обличение буржуазного общества, осуществленное нами, надо признать, в духе времени, с вульгарно-социологической прямолинейностью.

Готовя «Под крышами Парижа» в 1952 году, много переделывали по собственной воле и по взаимному согласию, но еще больше – по требованию разного рода чиновников, курировавших нас и опасавшихся, как водится, всего на свете. Всякий раз, когда я приходил к Шварцу с просьбой об очередной переделке, мне казалось, что Евгений Львович взорвется и вообще откажется продолжать это безнадежное дело, которое к тому же явно находилось на периферии его творческих интересов. Но он лишь усмехался как человек, привыкший и не к таким передрягам.

– Ну, – говорил он, – что они хотят на сей раз… Ладно. Напишем иначе.

Он принадлежал к литераторам, которые всякое редакторское замечание, даже, казалось бы, безнадежно ухудшающее текст, воспринимают без паники. Как лишний повод к тому, чтобы текст улучшить. Несмотря ни на что…»

В новом спектакле у Райкина было несколько ролей. Помимо упомянутого бездомного и безработного актера Пьера Жильбера, который ходит по парижским кварталам и развлекает бедноту, он также исполнил еще две роли: директора мюзик-холла (того, что уволил Жильбера) и федерального канцлера ФРГ Конрада Аденауэра, который проводил курс на ремилитаризацию и возрождение реваншизма в своей стране, за что, собственно, и угодил в спектакль Райкина. По поводу подобных ролей сам артист однажды сказал следующее:

«Мне никогда никто не заказывал. Это была моя потребность. Я считал, что сегодня с этим надо выступить, это меня волновало. Тот же Черчилль, который недавно еще казался нашим другом, а теперь стал врагом… В иных случаях я обходился портретным сходством, а иногда пытался наметить характеры. Аденауэр у меня выращивал цветочки, этакий милый добрый дяденька. Вокруг римского папы был закручен сюжет, у него оказывалась шкатулка с драгоценностями, за которой гнались люди. Мне было важно другое – его точка зрения на мир…»

Отметим, что в 1952 году в политической жизни страны происходили эпохальные события. Сталин затеял после долгого перерыва в 13 лет (!) проведение очередного съезда партии – 19-го по счету. На нем вождь собирался значительно расширить состав Политбюро (тогда – Президиум ЦК) до 25 человек, введя туда много новых и, главное, более молодых деятелей, вроде А. Аристова, С. Игнатьева, Д. Коротченко, В. Кузнецова, О. Куусинена, В. Малышева, Л. Мельникова, Н. Михайлова, М. Первухина, П. Пономаренко, М. Сабурова, М. Суслова, Д. Чеснокова, М. Шкирятова. Кроме этого, кандидатами в члены Политбюро должны были стать еще 10 человек – опять же молодая поросль партийцев в лице Л. Брежнева, Н. Зверева, И. Игнатова, И. Кабанова, А. Косыгина, Н. Патоличева, Н. Пегова, А. Пузанова, И. Тевосяна, П. Юдина.

Короче, намечалась широкомасштабная смена одних кадров (прежних) на новые (молодые), а значит, должны были измениться и подходы ко многим проблемам, в том числе и к идеологическим. То есть Сталин готовил ту самую «оттепель», авторство которой после его смерти присвоит себе Хрущев. Именно при Сталине, к примеру, началась борьба с теорией бесконфликтности в советской литературе, когда в большинстве произведений «хорошее боролось с лучшим». Толчком к этому послужила передовая статья в «Правде» под названием «Преодолеть отставание драматургии» (апрель 1952 года – то есть за полгода до открытия XIX съезда КПСС).

Буквально следом за этой статьей идеологическим структурам была спущена сверху директива о смягчении цензурного надзора за острыми темами. В итоге на свет одна за другой появляются достаточно острые по тем временам сатирические пьесы, вроде «Не называя фамилий» В. Минко, «Раков» С. Михалкова, «Извините, пожалуйста» А. Макаенка и др. На театральную сцену возвращается пьеса «Баня» В. Маяковского, которую в СССР не ставили более двадцати лет – с начала 30-х (на этот раз ее поставил московский Театр сатиры). Более того – возвращается русский сатирик М. Салтыков-Щедрин и его «Тени», которые были поставлены сразу в двух ведущих театрах: имени Пушкина в Москве (режиссер Алексей Дикий) и Новом театре в Ленинграде (Николай Акимов; он же, кстати, и поставил Райкину «Под крышами Парижа»).

К салтыково-щедринской сатире обратился тогда же и Аркадий Райкин, выпустив вскоре после XIX съезда партии (в начале 1953 года) спектакль «Смеяться, право, не грешно» В. Полякова. То есть после череды спектаклей-обозрений на международные темы артист вернулся к прежнему жанру – локальным интермедиям на внутренние темы, благо их теперь разрешили критиковать значительно глубже, чем раньше. Как пишет Е. Уварова:

«Полемически звучало название спектакля. Смех был представлен во всем многообразии – от легкой шутки и безобидного юмора до щедринской сатиры.

Едва смолкали звуки увертюры, как из зрительного зала с шумным протестом вырывался на эстраду пожилой человек с насупленными лохматыми бровями. На его желчном лице лежала печать самодовольства. От раздражения оно нервно подергивалось: «Что делаете, а? Комедию показываете?» – брызгая слюной и высоко вскидывая брови, кричал он оторопевшему представителю театра (его роль играл Г. Новиков). «У нас огромные достижения, колоссальные успехи, а вам смешно? – Но ведь речь идет не об успехах, а о недостатках. – Тем более, у нас недостатки, а вам смешно!»

Сняв парик и грим «человека, который не смеется», Райкин радостно сообщал, что его персонаж убран со сцены. Театр верит в силу и могущество смеха и призывает всех дружно смеяться над недостатками. И зрительный зал радостно откликался на этот призыв:

«Каждая острота буквально подхватывается на лету, каждое меткое слово, смешное положение рождает в зале смех и аплодисменты… Талантливый коллектив сумел создать подлинно комедийный современный спектакль, в котором поучительность не только прекрасно уживается со смехом, но, так сказать, вытекает из него», – писал корреспондент журнала «Театр» (№ 3, 1953)…»

Одной из самых острых миниатюр в этом спектакле была «Лестница славы», которая весьма точно характеризовала ту ситуацию, которая сложилась тогда в советских политических верхах. По сути, это был социальный заказ, спущенный с самого верха – от Сталина. Как уже говорилось, он затеял серьезную перетряску руководящих кадров – подобную тому, что он провел в конце 30-х годов. Только теперь эта должна была быть бескровная чистка: репрессии, судя по всему, подразумевались, но должны были стать локальными, не массовыми, а в основном людей должны были просто снимать с должностей и отправлять либо на пенсию, либо перебрасывать на другой участок работы с понижением. Причем речь шла даже о высшей номенклатуре: под угрозой ухода из большой политики были многолетние соратники Сталина: Молотов, Берия, Хрущев, Каганович, Маленков, Булганин, Ворошилов и др. Вот почему райкинская «Лестница славы» была столь актуальной. Там речь шла о том, что любому номенклатурному деятелю не грех не забывать о том, что по лестнице славы иной раз легко забираться, но столь же легко можно и слететь вниз (эту интермедию Райкин вскоре возьмет в кинофильм «Мы с вами где-то встречались», о чем речь у нас еще пойдет впереди). И вновь обратимся к тексту Е. Уваровой:

«На эстраде у подножия пышной лестницы с золочеными ступеньками стоял скромный молодой человек приятной наружности и приветливо разговаривал по телефону с другом.

«Боренька, здравствуй! Привет, дорогой! Поздравь меня: получил новое назначение… Вот заеду – все расскажу… Ну что ты! Какая машина?! Ничего не надо. Я отлично на трамвайчике доеду… Привет Зоечке». (Кстати, глава Ленинградского обкома Василий Андриянов в самом начале своего прихода на эту должность – в 1949 году – ездил на работу в общественном транспорте, причем в часы пик. Но очень скоро вернулся к привычному служебному автомобилю. Аккурат в 1953 году его с этой должности снимут. – Ф. Р.).

Так начиналось восхождение по «лестнице славы», а точнее, лестнице чинов и окладов. Он поднимался на первую ступеньку. Деловой, озабоченный вид. Его ждут в приемной? «Ничего, раз люди ждут, значит, им нужно. Скажите им, что я их всех приму…» Почти не изменяя деловитой интонации, он отвечал на телефонный звонок друга: «Боря? Здравствуй, Боря… Ты меня извини, пожалуйста, у меня тут народ… Да, как-нибудь в другой раз…»

Вторая ступенька. Фигура приобретала солидность, голос – начальственные интонации. «Что там за шум в приемной? Народ ждет? Ничего, подождут… Кто там еще? Боря? Какой Боря? Ах, Боря! Вот что, Боря, у меня сейчас совещание… позвоните как-нибудь в другой раз…»

Третья ступенька. Фигура на глазах вырастала. Голос становился крикливым, интонации резкими, самоуверенными. «Опять в приемную народ просочился? Скажите, что я сегодня никого принимать не буду. Кто говорит? Боря? Какой Боря? Ах, Борис Николаевич! Послушайте, Борис Николаевич, неужели вы не понимаете, что я занят, у меня дела, а вы… Ну позвоните через несколько месяцев».

Новая ступень. Лицо и фигура артиста становились почти квадратными. В ответ на звонок друга он рычал: «Алло? Кто? Борис Николаевич? Послушайте, товарищ, вы вообще понимаете, с кем вы разговариваете? Все…»

Еще ступенька. Здесь раздавался лишь истошный крик: «Я, как руководитель организации…» В темноте слышался грохот, а когда загорался свет, то у подножия лестницы снова стоял скромный, худой, хотя уже не очень молодой чиновник с телефонной трубкой в руке: «Алло… Боренька? Ты не узнал меня, милый? Нехорошо забывать старых друзей… Я, я… Ну, конечно, я».

Миниатюру Полякова можно считать классикой малой формы. Выстроенность драматургии – завязка, кульминация, неожиданная развязка – придала завершенность композиции, позволила обрисовать характер в движении, в развитии. В самой драматургии предполагалось использование трюка, гротескового преувеличения…»

Не менее острой была и другая миниатюра в спектакле «Смеяться, право, не грешно» – «Непостижимо». В ней речь тоже шла о некоем высокопоставленном чиновнике по имени Петр Сидорович (его играл все тот же Райкин), который утром приходил на работу, усаживался в свое начальственное кресло и внезапно обнаруживал, что у него пропала… голова. Согласимся, намек был более чем прямой.

Отметим, что долгие годы чиновники из цензорских комиссий пили кровь у Райкина, а он, конечно, мог их критиковать со сцены, но весьма осторожно и достаточно мягко. В 1952 году ситуация изменилась: с самого верха было разрешено от всей души ударить по безмозглым и безголовым чиновникам, которые за семь прошедших послевоенных лет успели заплыть жиром и перестали «ловить мышей». Вот Поляков с Райкиным и ударили, изобразив безголового чиновника на сцене своего театра.

Чиновник, обнаруживший, что у него нет головы, вел себя соответствующим образом: звонил домой и спрашивал у жены, не оставил ли он там свою голову. Та, естественно, была в шоке. Потом вызывал свою секретаршу (В. Горшенина) и начинал допытываться у нее: не замечает ли она в его внешности каких-нибудь изменений. Та отвечала: да нет, все нормально. То же самое говорил и ревизор, появлявшийся в кабинете чиновника, чтобы проинспектировать его учреждение. В итоге Петр Сидорович изумлялся: «Да что они, ослепли, что ли?» После чего приходил к следующему выводу: «А! Черт с ней, с головой!» – и принимался как ни в чем не бывало подписывать бумаги.

Заканчивалась миниатюра словами Н. В. Гоголя (впрочем, и сама миниатюра была неким плагиатом его «Носа»). На сцену выходил Райкин, лукаво улыбался и обращался к залу со следующими словами: «Непостижимо! Но кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, редко, но бывают!»

Кстати, у Гоголя была позаимствована и другая миниатюра в этом спектакле – «Наш знакомый». В этом случае Райкин и Поляков вспомнили про «Ревизора», перенеся его главного героя – Ивана Александровича Хлестакова – в современные дни, то есть в первую половину 50-х годов XX века, на территорию СССР. Современный Хлестаков возлежал на сцене на большом кожаном диване и рассказывал зрителям о своей успешной жизни и карьере: начальственный кабинет, секретарша, по воскресеньям футбол, дача, полезные знакомства. «Я с самим Козловским на дружеской ноге! – объявлял Хлестаков, имея в виду знаменитого тенора Ивана Козловского. – Ну что, говорю, брат Козловский? Все еще поешь? Ну пой, пой. Я не возражаю».

Далее Хлестаков рассказывал о том, как он руководит своим учреждением. На словах это выглядело следующим образом: «Засучим рукава, поднатужимся – и выполним план не на двести процентов, а на восемь тысяч восемьдесят шесть». Далее он признавался, что спуску никому не дает: «Я ведь и на себя не посмотрю! Я в случае чего сам на себя анонимку хлоп – и все!» Таким образом авторы интермедии бичевали очковтирателей, клеветников, работников, использующих свое служебное положение.

Впрочем, одними безголовыми руководителями и чиновниками-очковтирателями дело в спектакле «Смеяться, право, не грешно» не ограничивалось. Были там и другие объекты высмеивания: например, некий лектор – большой «ходок», любитель дамского пола (интермедия «Любовь! Любовь!»). Он с большим воодушевлением читал с трибуны лекцию о моральном облике советского человека, когда в разгар выступления к нему подходил организатор мероприятия и сообщал, что к нему пришла жена. Тут же из другой кулисы выходил еще один человек, который объявлял то же самое: дескать, и к нему пришла женщина, которая назвалась женой лектора. Уличенный в многоженстве, «борец за нравственность» тут же сворачивал лекцию по «техническим причинам».

Итак, спектакль «Смеяться, право, не грешно» вышел в свет в самом начале 1953 года. Как раз в то самое время, когда вся страна обсуждала так называемое «дело врачей»: арест большой группы кремлевских эскулапов, которых советские власти обвинили в том, что они виновны в неправильном лечении, повлекшем смерть отдельных кремлевских руководителей, в частности А. Щербакова и А. Жданова. Отметим, что это дело принято называть антисемитским, поскольку часть арестованных врачей были евреями, которых обвинили в еврейском буржуазном национализме и сотрудничестве с еврейской антисоветской организацией «Джойнт». На самом деле из 37 арестованных большая часть были русскими: П. Егоров (бывший начальник Лечебного управления Кремля), В. Виноградов, В. Василенко, А. Федоров, Г. Майоров, А. Бусалов, Б. Преображенский, Н. Попова, Р. Рыжиков, М. Егоров, В. Закусов и др. Однако, как это обычно бывает, даже наличие одного еврея в любом списке пострадавших от репрессий (а в «деле врачей» их было больше десятка) приводит к тому, что подобные дела тут же выдаются за антисемитские. Например, когда в начале 60-х советские власти начнут аресты подпольных «цеховиков», среди которых тоже было много евреев, эти аресты на Западе также будут преподноситься как антисемитские.

«Дело врачей» привело к возникновению в еврейской среде слухов о том, что власти готовят широкомасштабную акцию – выселение евреев из Центральной части России за Урал. Якобы уже готовы тысячи железнодорожных вагонов, в которых евреи должны были отправиться к месту своей ссылки. На самом деле ничего подобного не планировалось, да и не могло планироваться ввиду бредовости этой акции. Впрочем, это был не единственный бред в этой «утке» – там вообще все было доведено до абсурда. Как говорил когда-то мастер подобной пропаганды – нацистский министр Геббельс: «Чем больше лжи в информации – тем больше вероятность того, что она западет людям в души». Как пишет Г. Костырченко:

«Утверждается, что эта акция (депортация евреев. – Ф. Р.), уже детально подготовленная – по всей стране домоуправлениями и отделами кадров предприятий были вроде бы составлены миллионы листов списков евреев (ни один из этих списков потом так и не был найден), – намечалась Сталиным на март 1953 года… Говорят также, что депортация будто бы должна была сопровождаться публичным повешением «врачей-вредителей» на Красной площади в Москве и массовыми казнями евреев в других крупных городах страны, а также специально организованными властями крушениями составов с евреями на пути их транспортировки в концлагеря по Транссибирской магистрали, кстати, единственному и потому стратегическому железнодорожному пути, связывавшему центр с Дальним Востоком. Причем, по версии авторов этих холодящих душу сценариев, пригодных разве что для постановки триллеров, устраивать диверсии на железной дороге, а также творить самочинную расправу над депортируемыми должны были сформированные властями летучие отряды «народных мстителей»…

Думается, что масштабы антисемитизма, которые имели место в СССР в начале 1953 года, были предельно допустимыми в рамках существовавшей тогда политико-идеологической системы. Дальнейшее следование тем же курсом, не говоря уже о проведении еврейской депортации, поставило бы страну перед неизбежностью радикальных политических и идеологических преобразований (легализация антисемитизма, а значит, и введение расовой политики, отказ от коммунистической идеологии, освящавшей государственное единство советских народов, и т. д.), чреватых самыми непредсказуемыми последствиями. Ибо зверь стихийного антисемитизма мог вырваться на свободу, и тогда страна погрузилась бы в хаос национальных и социальных катаклизмов. Подобная перспектива, разумеется, Сталина не устраивала. Да и по складу своего характера он не решился бы открыто выступить против евреев, хотя в душе, особенно в последние годы жизни, мог быть, что называется, патологическим антисемитом. Поэтому вождь, ревностно оберегавший свой революционный имидж большевика-ленинца, был обречен пережить муки психологической амбивалентности, которая, возможно, и ускорила его конец…»

«Дело врачей», намеренно гипертрофированное до масштабов абсурда заинтересованными лицами, станет серьезным козырем в руках еврейских националистов, которые еще при жизни Сталина рисовали его отъявленным юдофобом, а после его смерти и вовсе превратят вождя всех народов в исчадие ада сродни Гитлеру. В этом лично мне видится большая несправедливость по отношению к покойному вождю. Почему? Во-первых, он бывал жесток абсолютно ко всем национальностям, населявшим СССР, не делая каких-либо разграничений. Во-вторых, это была жестокость, которая во многом была вынужденной и диктовалась тогдашними реалиями: например, озверевшего Гитлера мог победить только жестокий оппонент. В-третьих, эта жестокость чаще всего не была слепой и в глазах подавляющей части населения воспринималась как акт высшей справедливости (именно этим объясняется огромная популярность Сталина в народе). Наконец, в-четвертых, – именно при Сталине те же евреи достигли высочайших успехов во многих областях жизни общества, обрели ту высшую духовную цель, которая позволила им превратиться из недавней угнетаемой и беднейшей нации в нацию мессианскую, материально хорошо обеспеченную. Вобрав в себя все лучшее, что было в советской культуре, евреи обогатили ее духовно, отставив в сторону соображения меркантильного характера. Впрочем, таким образом поступали тогда все нации и народности советской империи.

Сталин ушел из жизни 5 марта 1953 года. Причем уже тогда в народе ходили слухи, что смерть его была не естественной, а насильственной. Дескать, едва вождь затеял серьезную кадровую перетряску с целью замены старых кадров на новые, как буквально спустя четыре с половиной месяца после начала этого процесса (напомним, что в октябре 1952 года прошел XIX съезд партии) его настигла смерть. В результате чего те деятели, которые должны были уступить место молодым, сохранили бразды правления страной в своих руках, а вот «молодежь» была выведена из Политбюро (Президиума), после чего высший ареопаг «похудел» с 25 человек до 10, а его кандидатов осталось всего четверо, вместо 11 прежних. Короче, Хрущев, Молотов, Берия, Маленков, Каганович и иже с ними по-прежнему оставались на «лестнице славы», не захотев уступать дорогу молодым.

Глава 5

«…и такие Гоголи, чтобы нас не трогали»

Между тем запущенная еще при жизни Сталина «оттепель» была продолжена его преемниками. Ее результатом в идеологии, например, стало окончание так называемого периода малокартинья в кинематографе (когда четыре последних года в СССР выпускалось всего чуть больше десятка фильмов), а также продолжилось развитие сатирического жанра как в литературе, так и на эстраде. Например, следом за райкинским спектаклем «Смеяться, право, не грешно» в Москве было поставлено эстрадное обозрение «Вот идет пароход», где знаменитый артист старого поколения – Николай Смирнов-Сокольский (как мы помним, один из кумиров Райкина) от имени Носа читал миниатюру «Проверьте ваши носы», в которой высмеивались зарвавшиеся бонзы, в том числе и партийные. В тексте это выглядело следующим образом:

«О носе человек не должен забывать ни на минуту! Я обладаю способностью, например, задираться кверху. А люди, задравшие носы, неминуемо забывают, что они только слуги народа и что без народа – они выше носа не прыгнут и дальше носа ничего не увидят».

Согласитесь, что этот текст напоминал то, что показывал Райкин в интермедии «Лестница славы».

В этом же спектакле супружеская пара в лице Александра Менакера и Марии Мироновой играли все тех же «слуг народа»: он – номенклатурного сановника, она – его весьма амбициозную жену. Они со сцены исполняли достаточно длинные куплеты, где был следующий текст:

Менакер:

За тетей послана «Победа»,

За маникюршей послан «ЗИМ».

Миронова:

Ну а на «ЗИСе» я поеду

За креп-сатином в магазин.

Менакер:

Скажите мне, на что это похоже —

Всем вертит в городе она…

Миронова:

Вы забываетесь, я все же

Номенклатурная жена!..

Менакер:

У телефона на диване

Проводит целый день она.

Миронова:

Я иждивенка по призванью,

Я по профессии – жена…

Отметим, что авторский коллектив этого спектакля состоял сплошь из одних евреев: драматурги – Владимир Дыховичный, Морис Слободской, Борис Ласкин, композитор – Николай Минх. Среди актеров тоже было немало людей той же национальности: Александр Менакер, Лев Миров и Марк Новицкий (как мы помним, до этого Миров работал в дуэте с Евсеем Дарским, но после смерти последнего в 1949 году стал сотрудничать с Новицким), Илья Набатов. Премьера спектакля состоялась в эстрадном театре сада «Эрмитаж», директором которого в ту пору был Борис Корчакевич, а администратором – Борис Фридман.

Кстати, в «Эрмитаже» спектакль шел недолго и уже в том же 53-м переехал по новому адресу: на площадь Маяковского, где в бывшем здании Театра сатиры теперь был организован Театр эстрады под руководством Н. Смирнова-Сокольского. Все это тоже было не случайно: в «оттепельные» времена власти благоволили к эстрадникам, даже несмотря на то, что те поминали некоторых из них ядовитым словом. Тот же Смирнов-Сокольский, к примеру, в первом же спектакле Театра эстрады читал фельетон «Путешествие на Олимп», где снова едко высмеивал номенклатурных небожителей.

Раз речь у нас зашла о тогдашних артистах эстрады, напомним вкратце наиболее известных из них. Начнем со «старой гвардии».

Итак, Смирнов-Сокольский продолжал быть на виду широкой публики, отметив в 1953 году 38 лет своего пребывания на эстраде. А вот его ровесник Владимир Хенкин в ту пору закончил как свою карьеру, так и земное существование – он скончался 17 апреля 1953 года в возрасте 69 лет. Причем в начале 50-х Хенкина отстранили на год от участия в концертах, после чего он работал на радио.

Не было в живых и двух дуэтистов – Рафаила Корфа и Якова Рудина, которые в самом начале войны – в сентябре 1941 года – в составе концертной бригады отправились на Западный фронт и попали в окружение. В результате из артистов погибли трое: Корф, Рудин и циркач Макеев.

В годы войны погиб еще один артист – Анатолий Трудлер, который, как мы помним, выступал в дуэте с Александром Шуровым (Лифшиц). Трудлер записался в народное ополчение и сложил голову в одном из боев в 1942 году. После этого Шуров выступал один, а в 1946 году создал новый дуэт – с Николаем Рыкуниным. Шуров аккомпанировал на рояле и в то же время пел, вел диалоги, играл в интермедиях, а Рыкунин прекрасно двигался, танцевал, пел, разговаривал, играл в сценках. Но их «коньком» были куплеты. Обычно начинал их Рыкунин, а Шуров заканчивал куплет ударной репризой. Их первый музыкальный спектакль появился в 1953 году и назывался «Вместо концерта» (авторы: В. Дыховичный и М. Слободской).

Другой упоминавшийся ранее дуэт – Аркадий Громов и Владимир Милич, – работавший в форме «Куплеты в газете», еще в 40-е годы ушел в тень.

Как уже говорилось, распался дуэт Лев Миров и Евсей Дарский, и вместо последнего с Мировым стал выступать Марк Новицкий (Брук). В новом дуэте Миров выступал в роли ворчливого и вечно поучающего учителя, а Новицкий – ученика, который относится к своему учителю иронически. Именно этот дуэт родил на свет крылатую фразу «Нас дядей не запугаешь!», которая присутствовала в интермедии Р. Ворончук и В. Гальковского. Суть ее была такова.

Новицкий просил Мирова объявить певицу Ольгу Петровну, поскольку она спешит в гости. Но Миров возмущался: дескать, мало куда она спешит. Тогда Новицкий пояснял: дядя певицы большая «шишка» – работает в управлении. Однако тут выяснялось, что у другого артиста тоже есть дядя-«шишка» – из министерства и он пропускать вперед себя певицу не желает. Миров растерян – что делать? Тогда Новицкий просит передать несговорчивому артисту, что его дядя еще большая «шишка», чем министерский дядя. Узнав об этом, Миров «умывал» артиста крылатой фразой: «Нас дядей не запугаешь!»

Другой артист – Эммануил Каминка, – приобретший славу в 30-е годы, исполняя классические рассказы и новеллы (М. Салтыков-Щедрин, Л. Толстой, А. Чехов, Шолом-Алейхем, М. Твен, О. Генри и др.), благополучно продолжал этим заниматься и в 50-е годы. Более того, после смерти Сталина сатирическая составляющая в его рассказах стала доминирующей: Каминка стал включать в свои выступления рассказы М. Кольцова, И. Ильфа, Е. Петрова, А. Зорича, И. Бунина. Как пишет эстрадовед Е. Дубнова:

«Острота сатиры, гротесковость сатирических типов достигались Каминкой с помощью виртуозного владения словом, разнообразия интонаций, контрастов ритма. Его речь была исключительно экспрессивна, переходы от юмора к драматизму внезапны, паузы эмоционально насыщенны. Он умел смешить аудиторию, заражал ее своей жизнерадостностью и в то же время потрясал драматизмом судеб простых, «маленьких», бедных людей – персонажей Шолом-Алейхема, а позже – одиноких потерянных русских эмигрантов в рассказах И. Бунина. Обнаруживал тонкое мастерство психологического портрета в «Письме незнакомки» С. Цвейга, поднимался до высот трагедии в отрывке из «Крейцеровой сонаты» Л. Толстого…»

Кстати, в конце 50-х свет увидит книга об Э. Каминке авторства Л. Барулиной.

Продолжал выступать на эстраде и Илья Набатов (Туровский). Как мы помним, он был мастером куплета, чаще всего посвященного международным темам. После войны он высмеивал политических деятелей из разряда «поджигателей войны» – то есть занимался тем же, чем и Райкин, который изображал на сцене тех же героев: Черчилля, Аденауэра, папу римского Пия XII и др. Правда, как мы помним, Райкин к творчеству Набатова относился достаточно критически. По словам Ю. Дмитриева:

«Набатов появлялся на эстраде в безукоризненном костюме, сосредоточенный и стремительный; высокого роста, худощавый, с продолговатым выразительным лицом, на котором выделялась тонкая нитка усов. Предваряя номер, часто сухо, по-деловому напоминал публике событие, послужившее основой. Следовал знак в сторону аккомпаниатора, и актер, используя характерные жесты, пластику, энергичную мимику, акценты, создавал широкую панораму политических деятелей.

Набатов высмеивал «поджигателей войны», лживость зарубежной прессы: «Факты, факты», «Соната, посвященная НАТО», «Живые трупы» и др. (в свете сегодняшнего понимания истории многое отнюдь не заслуживает однозначно высокой оценки)…»

По поводу последних слов так и напрашивается ремарка. Действительно, в свете того, что произошло в мире после распада СССР, многое смотрится иначе. Сегодня либеральная пропаганда приучает людей ставить знак равенства между фашизмом и коммунизмом, между Гитлером и Сталиным. Зато западные деятели типа Черчилля и Аденауэра возведены на пьедестал, как истинные демократы. НАТО объявлено другом России, и, хотя опоясывает последнюю своими ракетами вдоль границы, это выдается либералами как вполне миролюбивые действия. И нет на сегодняшней российской эстраде сатирика вроде Ильи Набатова, который мог бы адекватно отреагировать на подобные поступки и заклеймить новых «поджигателей войны»: например, тех, кто бомбил в 1999 году Югославию, а в новом веке утюжил бомбами Афганистан, Ирак, а потом добрался и до Ливии. Судя по всему, рано или поздно придет очередь содрогнуться от бомбовых ударов и России, ибо, как писал один английский поэт четыре сотни лет назад: «Не спрашивай, о ком звонит колокол: он звонит по тебе». Аркадий Райкин или Илья Набатов шестьдесят лет назад это понимали. А вот многие из нас не понимают, поскольку двадцать лет оголтелой либеральной пропаганды все-таки дают о себе знать.

Но вернемся к событиям начала 50-х и продолжим знакомство с артистами, которые работали в те годы на советской эстраде.

Петр Муравский (Бартосяк), явившийся зачинателем собственного жанра – фельетона-беседы, продолжал этим заниматься и в послевоенные годы. Причем, в отличие от Набатова, он в основном касался бытовых тем, минуя международную тематику.

На те же бытовые темы острила и Рина Зеленая. Как мы помним, в 40-е годы она работала в московском Театре эстрады и миниатюр, но после его закрытия в 1946 году стала выступать с сольными номерами. Причем Зеленая исполняла не только взрослые монологи, но и детские, изображая на сцене озорных и веселых девочек.

На 50-е годы выпала феерическая слава дуэта в лице Юрия Тимошенко и Ефима Березина. Как мы помним, первый изображал сельского милиционера Тарапуньку, второй – театрального осветителя Штепселя. С 1949 года они отказались от прежних масок и стали выступать в обычных пиджачных костюмах (вместо милицейской формы и одежды осветителя), но под теми же именами. Прежними остались и их амплуа: Тимошенко выступал в роли комика (Рыжий клоун), Березин – в роли резонера (Белый клоун). В первой половине 50-х на этот дуэт обратил внимание кинематограф, после чего в 1954 году свет увидел их первый фильм – «Штепсель женит Тарапуньку». Кстати, в том же году свой фильм-бенефис выпустил и Аркадий Райкин, о чем мы обязательно расскажем чуть ниже. А пока продолжим знакомство с популярными артистами, работавшими на советской эстраде в 50-е годы.

Среди молодой поросли таких артистов выделим следующих. Например, Бен Бенцианов, который долгое время работал на периферии (в Башкирской и Новосибирской филармониях), но с конца 40-х перебрался в Ленинград, где поступил в труппу Нового театра-студии (позднее Театр драмы и комедии). В марте 1951 года Бенцианов переходит в Ансамбль эстрадных артистов «Ленконцерта» под руководством его соплеменника – А. Блехмана. Одной из первых миниатюр Бенцианова, принесших ему известность, стала миниатюра Л. Славина, где артист сыграл роль глупого бюрократа Доморощенко. Роль оказалась настолько заметной, что из одной программы («Не проходите мимо») перекочевала в следующую («По разным адресам»). Кроме этого, Бенцианов исполнял скетчи (короткие, в одно действие, комедийные пьесы с 2–3 персонажами), интермедии, монологи, конферировал. Чуть позже Бенцианов вместе с группой других актеров покинул Ансамбль эстрадных артистов и возглавил эту группу, с которой начал ставить собственные эстрадно-музыкальные представления.

Еще один артист, к которому слава пришла в начале 50-х, – Лев Горелик. Родившись в 1928 году в Астрахани, он затем переехал в Москву, где поступил в Студию под руководством А. Гончарова. Кумиром Горелика уже тогда был Аркадий Райкин, поэтому юноша стал мечтать о карьере артиста-сатирика. Подспорьем ему в этом было то, что одним из его педагогов в студии была Е. Шереметьевская, которая некогда учила и Райкина, а также то, что Горелик активно посещал спектакли и репетиции райкинского театра, когда тот гастролировал в Москве. Однако в столице Горелику тогда закрепиться не удалось, поэтому он в конце 40-х уехал в Саратов, где создал при тамошней филармонии эстрадно-сатирический ансамбль с участием молодежи.

Слава пришла к Горелику в 1953 году, когда он выпустил свою первую программу – «Розы и шипы» (1953) в постановке режиссера Э. Краснянского (авторы текстов З. Гердт, В. Драгунский и др.). Особый успех в ней имела сатирическая сценка «Рыболов» (текст самого Горелика), где артист исполнял монолог от лица «рыболова», запечатленного на известной картине художника В. Перова. Чуть позже на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады (1957) эта работа Горелика будет отмечена дипломом.

Другой артист, ставший известным в первой половине 50-х, – Геннадий Дудник. Он был участником войны, после окончания которой поступил на актерский факультет ГИТИСа. Закончив его, Дудник работал в театре, а параллельно выступал на профессиональной эстраде с пародийным номером «Артисты в зоопарке», сделанном еще в стенах ГИТИСа, где представлял целую портретную галерею мхатовских артистов: Б. Добронравова, В. Ершова, А. Зуеву, Б. Ливанова, П. Масальского, М. Прудкина, М. Тарханова, Н. Хмелева. Причем Дуднику удавалось не только талантливо имитировать голос и манеру поведения объекта пародии, но и проникнуть в суть его характера, воссоздать внутренний мир.

В итоге талант пародиста привлек к себе внимание Николая Смирнова-Сокольского, который в 1954 году пригласил Дудника в открывшийся Московский театр эстрады. В первом же спектакле «Его день рождения» Дудник исполнял два номера: пародии «Артисты на стадионе» и сатиру на «стилягу», похожего на обезьяну. С этого момента определились два направления деятельности Дудника: пародии на конкретных лиц (круг пародируемых расширялся – к мхатовцам прибавились Эраст Гарин, Леонид Утесов, Николай Смирнов-Сокольский и др.) и исполнение жанровых картинок, сатирических сценок, иногда с партнером (первым из них будет Евгений Весник, потом – жена Дудника Елена Арнольдова, о чем мы еще расскажем чуть позже).

Как видим, среди перечисленных артистов (и авторов) опять же много евреев, что лишний раз доказывает, что бразды правления юмором и сатирой в стране они по-прежнему крепко держали в своих натруженных руках. Однако не обходилось и без исключений. Так, в первой половине 50-х на эстраде объявился чисто славянский дуэт в лице Павла Рудакова и Вениамина Нечаева. Оба они были фронтовиками и познакомились после войны на Дальнем Востоке, где проходили службу. Будучи офицерами, они руководили в своих подразделениях художественной самодеятельностью и впервые увидели друг друга на одном из совместных концертов в хабаровском Доме офицеров. Там же решили… выступать дуэтом.

Демобилизовавшись, они сначала три года работали в Дальневосточной филармонии: конферировали, играли сценки, исполняли куплеты (самые популярные: «Кому как, а нам нравится» – о победе, о фронтовиках). Самое интересное, что свое восхождение к успеху они начали со… скандала. В 1948 году они выступили в Ленинграде, и это выступление было подвергнуто зубодробительной критике в одной из газет. Именно эта критика и привлекла к артистам внимание широкой публики. Об их творчестве музыковед Г. Териков отзывается следующим образом:

«Рудаков и Нечаев аккомпанировали себе сами: Нечаев на гитаре, Рудаков на концертино (миниатюрная гармошка. – Ф. Р.). Прием исполнения был прост. Нечаев проговаривал первые строчки, а ударную концовку «выдавал» Рудаков. Каждый нашел свою маску, свою манеру подачи куплетов. Полноватый Нечаев был резонером. Он как бы все знал, во всем разбирался, любил поучать и относился к партнеру свысока, насмешливо. Рудаков – комик, выглядел простоватым, недалеким, но именно он приходил к правильным, хотя иногда и парадоксальным выводам. Порой казалось, что Рудаков и Нечаев бесстрастно «докладывают» под музыку текст. Такая манера была проявлением тонкого понимания жанра применительно к созданным маскам.

В 50-е годы – время «оттепели», когда поощрялись оперативность, злободневность, даже острота (естественно, в меру), – Рудаков и Нечаев стали постоянными участниками многочисленных концертов в дни партийных съездов и всесоюзных совещаний. Обычно артистов и их постоянных авторов (В. Константинов и Б. Рацер, Я. Грейц, А. Мерлин и др.) знакомили утром с докладом Н. Хрущева, вечером в концерте артисты отыгрывали затронутые в этом докладе темы. Создавалось впечатление, что куплеты рождались на сцене экспромтом. Репертуар приходилось менять чуть ли не каждый день. Это было как бы возрождением старого куплетного принципа «Утром в газете – вечером в куплете». Артисты часто даже не успевали выучить текст. В таких случаях Нечаев по примеру старых куплетистов-«злобистов» прикреплял текст к гитаре, зрители не замечали «шпаргалки». Рудакову было труднее, концертино – инструмент миниатюрный. Оставалось надеяться только на то, что, пока Нечаев исполняет первые строчки, можно будет по смыслу вспомнить «сброс». Рудаков рассказывал, что, случалось, Нечаев уже заканчивал свой текст, а он никак не мог вспомнить: что дальше? И после небольшой паузы действительно выдавал экспромт!..»

И вновь вернемся к Аркадию Райкину.

В 1953 году он не стал выпускать очередную новую программу, обкатывая предыдущую – «Смеяться, право, не грешно». А тут еще 19 июня райкинский Театр миниатюр (в него входило 25 человек, из которых только 12 были актерами) был выведен из штата Ленконцерта и передан в непосредственное подчинение Управлению музыкальных учреждений Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. Сделано это было не случайно: театр хоть и был хозрасчетный, но его прибыли будоражили воображение Центра (райкинцы давали около 250 спектаклей в год), и он давно хотел наложить на них свою длань. С другой стороны, и самому театру была выгодна такая опека – все-таки под опекой Центра было легче решать свои проблемы.

Помимо театра Райкин в том году вернулся в большой кинематограф. Как мы помним, артист пришел в него еще в конце 30-х, снявшись в двух фильмах: «Доктор Калюжный» и «Огненные годы» (оба – 1939). В обоих он сыграл своих соплеменников – евреев (Моню Шапиров в «Калюжном» и Иосифа Рубинчика в «Годах»). Перед самой войной вышел третий фильм с участием Райкина – «Валерий Чкалов» (1941), где ему досталась эпизодическая роль американского журналиста. Потом была роль в фильме-ревю «Концерт фронту» (1943), где Райкин сыграл главную роль – веселого киномеханика, который выступал связующим героем между разными концертными номерами. После того фильма должно было пройти десять лет, прежде чем Райкин вновь вышел на съемочную площадку. На этот раз это был его настоящий бенефис – фильм, где он играл практически самого себя (только под другой фамилией – Максимов; кстати, это был сценический псевдоним его брата Максима Райкина).

Играя роль эстрадного артиста, Райкин буквально нашпиговал фильм своими интермедиями из последних спектаклей (больше всего – из «Смеяться, право, не грешно»). Как мы помним, драматургом того спектакля был Владимир Поляков – поэтому он же выступил и автором сценария фильма, который назывался «Мы с вами где-то встречались». Режиссерами ленты были Николай Досталь и Андрей Тутышкин (последний до этого прославился ролями в кино, самая заметная – главная роль в комедии «Волга-Волга»).

По сюжету, известный эстрадный актер Максимов едет отдыхать на юг, но на одной из станций отстает от поезда и оказывается в незнакомом городе без денег и документов. После ряда стычек с весьма занятными персонами ему удается добраться до санатория. Не в меру ретивые отдыхающие, случайно увидев репетицию сценки «Обманутый муж», принимают ее за чистую монету и, желая помочь Максимову, чуть не ссорят его с женой (Людмила Целиковская).

Отметим, что во время работы над этой картиной произошла ссора между Райкиным и Поляковым, которая в итоге надолго разведет их в разные стороны после почти 13-летней совместной творческой деятельности. Судя по всему, этот конфликт назревал между ними давно, поскольку оба на тот момент представляли из себя достаточно заматеревших деятелей, которые с трудом выдерживали звездные закидоны друг друга. Вспомним, как запомнился Полякову Райкин в момент их первой встречи: застенчивым юношей с удивленными глазами (заметим, что Райкин был моложе Полякова всего на два года). В 1953 году Райкин уже не был ни юношей, ни тем более застенчивым – он был мегазвездой покруче Полякова. Эта крутизна, а также некая утрата поляковской драматургией ритма жизни (с райкинской точки зрения), собственно, и стали причиной конфликта. Вот как об этом вспоминал сам А. Райкин:

«Поляков был автором сценария фильма «Мы с вами где-то встречались». В ходе съемок сценарий бесконечно переделывался. Листки с очередным эпизодом он подкладывал мне ночью под дверь гостиничного номера, а наутро эпизод должен был сниматься. Я нервничал, торопил его. А однажды сказал, что новый вариант такого-то эпизода меня категорически не устраивает.

– Тут тебе не театр, – ответил он. – Посмотри, уже массовку собрали.

Делать нечего, стали снимать, но чувствую: не могу произносить текст. Попросил остановить съемку. А он мне говорит, да еще так громко, что слышно всем участникам массовой сцены:

– С чего ты взял, что ты здесь главное лицо?!

Мне стало обидно. Хотя отчасти это была правда. Потому что в кино все, что угодно, может быть главным, только не творческое самочувствие артиста. Но разве я в этом виноват?!

В общем, мы тогда разругались, и он сказал:

– Все, с меня хватит. Никогда в жизни больше к тебе не обращусь.

– Нет, – говорю, – ошибаешься. Это я никогда больше к тебе не обращусь.

Но ошиблись оба. Прошло время, и мы помирились. Старый друг лучше новых двух. Впрочем… как автор Поляков все реже и реже появлялся на наших афишах. Появились новые, молодые. Они принесли иное качество юмора.

Я всегда придерживался одного правила: несмотря ни на какие приятельские отношения, нельзя поддаваться сентиментальности, надо уметь проявлять жесткость, когда ощущаешь, что это требуется самим движением жизни…»

В этом конфликте можно разглядеть и некую мистическую составляющую. Какую? Дело в том, что еще до ссоры Поляков успел написать для Райкина новую программу – «За чашкой чая» (1954). Это название возникло не случайно. Как мы помним, их (Райкина и Полякова) первая совместная программа в 1940 году носила почти такое же название – «На чашку чая». Поскольку в 1954 году райкинский театр собирался отмечать 15-летие своего существования, и было принято решение продублировать дебютное название. А получилось так, что именно программа «За чашкой чая» стала последней для творческого тандема Поляков – Райкин. То есть начали они «На чашку чая», а закончили «За чашкой чая». Как говорится, круг замкнулся.

Вот как описывает новую программу Райкина все та же Е. Уварова:

«Программа умышленно строилась по образцу довоенной «На чашку чая». В нее входили пародии, куплеты, шутки (например, пародия на оперетту «Летучая мисс» как бы дублировала прежнюю пародию «Мадам Зет»). Но было в ней и нечто принципиально новое. Монопьеса «Зависть» продолжала «гоголевскую» линию, хотя автор и не обращался здесь к прямым заимствованиям и аналогиям.

Трагикомическая фигура завхоза Лызина, героя «Зависти» – ничтожного, злого и завистливого человека, – оказалась одним из совершенных созданий зрелого Райкина. Маленький, невзрачный человек скучал за канцелярским столом. На нем мешковато сидящий светлый френч. Лицо без грима, лишь густые черные волосы, зачесанные на пробор, взбиты в какой-то лихой и небрежный кок – знай наших! С выражением тупой брезгливости смотрел он на бутылку дешевого вина, наполовину опустошенную. Изнывая от безделья, то и дело прикладывался к ней. Каждый новый глоток распалял его мечты о «роскошной» жизни, она представлялась ему по рисункам на коробках «Казбек», «Курортных» и «Северной Пальмиры». Эти сорта курили его начальники, в то время как он сам мог позволить себе лишь «Беломор». Один вид таких коробок, подобранных в чужих кабинетах, рождал у него мучительную зависть. Она усиливалась ощущением неудавшейся жизни: «Живет же человек! Мне бы так… Не получается. Вот и разбиваюсь перед ними за свои восемьдесят, не считая вычета в профсоюз и подоходного… А жизнь идет… а музыка играет, а кто-то на курорты ездит, портвейн десятый номер пьет». И Лызин мечтает, как вдруг его назначат начальником с окладом сто двадцать рублей. Первое, что он тогда сделает, – вызовет подчиненных и всех уволит.

В мечтах он уже видит следующее повышение с окладом двести рублей: «Закуриваю «Казбек» и в мягком вагоне еду на юг», на этот самый Казбек. Посылаю на службу депешу: «Снять с работы всех, кого не успел»…

Невзрачный человечек с мутным, пьяным взглядом выпрямляется, вырастает. Честолюбивые мечты Лызина поднимают его над унылой действительностью. Распаленный, он влезает на канцелярский стол, словно на трибуну, и видит себя уже самым главным: «Стою, едят тебя мухи, и все. И ничего не делаю. Все вокруг все делают за меня. А я только стою и плюю на всех. Вот я вас всех!»

Телефонный звонок с известием, что надо явиться за расчетом, опускал его на землю. Лызин уничтожен. Ему не удастся топить, снимать, уничтожать других. Но почему-то финал не веселил, зритель, заранее настроенный на смех, затихал и задумывался. Фигура Лызина заставляла о многом задуматься.

Райкин жалел ничтожного, пресмыкающегося перед начальством человека (впоследствии он сам скажет об этом). Он окрасил сатирический характер, удачно найденный автором, своим духовным опытом, гражданским максимализмом. «По-своему увидеть, по-своему рассказать и заставить зрителей задуматься» – так видится артисту его задача. Сочетание гнева и сострадания, насмешки и грусти в исполнении Райкина поднимало его Лызина до уровня высокой классической сатиры.

В моноспектакле «Зависть» эстрадный театр демонстрировал неограниченные возможности создания характера, по своей значимости не уступающего, а во многих случаях превосходящего персонажей больших сатирических пьес. Как и в «Лестнице славы», здесь было стремительное нарастание темпа, сгущение красок, превращавшие реальный, поначалу даже бытовой персонаж в гротесковую, фантастическую фигуру, олицетворяющую зависть. Нагнетание страсти достигало космических масштабов и оборачивалось комическим балаганом в финале…»

Глядя из нашего сегодняшнего далека, вот какие мысли приходят в голову в свете миниатюры «Зависть». Бесспорно, что это чувство преследует человека все время его существование на земле, однако в советские годы зависть нельзя было назвать типичным и распространенным явлением среди большинства населения. Особенно в те далекие, 50-е годы, когда люди только-только начали отходить от последствий ужасной войны. Куда более распространенным это чувство станет чуть позже – два десятилетия спустя, когда жизнь в СССР с материальной точки зрения станет богаче, чем раньше, и людям будет из-за чего друг другу завидовать. Однако даже в те времена различали два вида зависти: белую (когда завидовали по-хорошему, без задней мысли) и черную (зависть по-плохому, по-лызински). И порой даже трудно было сказать точно, какой именно зависти в тогдашнем обществе было больше.

В наши дни ситуация резко изменилась. Белая зависть практически ушла из массового обихода, и на авансцене общественных отношений превалирует только одна ее форма – черная. То есть по-хорошему сегодня уже мало кто завидует. Все это закономерно, если учитывать, что постсоветская Россия превратилась в одно из самых несправедливых обществ в мире, где меньшая часть социума сказочно обогатилась, а большая – обеднела. И отныне черная зависть буквально накрыла страну. Люди стали завидовать друг другу буквально с пеленок: дети в детском саду уже щеголяют друг перед другом крутизной своих родителей, их достатком и положением в обществе. Из детского сада эта зависть переходит в школу, потом в институт и выше – вверх по иерархической лестнице. Таким образом, если в советском обществе Лызиных все-таки было меньшинство, то в нынешнем российском социуме им несть числа. Однако Райкина на них уже нет. Впрочем, как и самой сатиры, которая отменена высочайшим указом сверху за абсолютной ненадобностью – она мешает власть предержащим обтяпывать свои темные делишки.

Кстати, в спектакле «За чашкой чая» была еще одна сценка, которая весьма актуальна и по сей день. Называлась она «Жизнь человека» и тоже была моноспектаклем (всего-то три минуты!) с участием одного актера – Райкина. Суть ее была проста. Артист короткими штрихами показывал жизнь некоего человека с детства до глубокой старости. Причем сначала все выглядело достаточно оптимистично: веселые детские годы, первая любовь, женитьба. А вот дальше жизнь героя выглядела куда более прозаично: скучная работа, скупые повседневные радости, когда зрелый мужчина пропускал рюмочку перед обедом и перекидывался с друзьями в картишки. В финале постаревший герой рассматривал в зеркало свой старческий животик и приходил к грустному заключению: жизнь прошла, а вспомнить по большому счету и нечего. Как написал один критик по поводу этой сценки: «Жизнь, лишенная смысла, огня, цели». Короче, это была насмешка Райкина над обывательским существованием. По советским меркам это была острая сатира, поскольку вся официальная пропаганда трубила о том, что жизнь каждого советского человека должна быть творчески и духовно насыщенна. Райкин в сценке «Жизнь человека» констатировал, что не все советские люди проживают свою жизнь, держа в уме высокую цель.

Согласитесь, в сегодняшней постсоветской действительности эта сценка могла бы обрести новую жизнь, додумайся кто-нибудь из нынешних юмористов взять ее в свой репертуар и расширь, к примеру, с трех минут до десяти, сделав из короткого моноспектакля полноценную интермедию. Ведь сегодня обывательская жизнь стала мерилом жизни подавляющего большинства людей. Никаких высоких идеалов они уже не имеют: одни бесятся с жиру, другие попросту выживают, перебиваясь с хлеба на воду. И снова приходишь к грустному выводу о том, что если в советском обществе большинство людей все-таки имели какой-то высший смысл в жизни (во всяком случае к нему стремились), то в реалиях теперешнего капитализма по-российски единственным смыслом стали деньги (или «бабло» на современном слэнге).

Однако вернемся на полвека назад – в середину 50-х.

Почти одновременно с выходом в свет программы «За чашкой чая» на широкий экран вышел и фильм «Мы с вами где-то встречались». Несмотря на то что и программа и фильм пользовались большим успехом у зрителей, однако у ленты аудитория, конечно же, была больше, поскольку кино в СССР было самым массовым видом искусства. В итоге картина собрала аудиторию в 31,5 миллиона человек (6-е место).

Отметим, что ленту снял режиссерский дуэт в лице еврея (Николай Досталь) и русского (Андрей Тутышкин). Это было весьма характерно для советского кинематографа, где погоду делали именно режиссеры славянских и еврейский кровей. Так повелось еще на заре советской власти, с 20-х годов. Например, на поприще комедийного жанра самыми заметными постановщиками были: среди евреев – Лев Кулешов («Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков», 1924), Сергей Юткевич («Даешь, радио!», 1924), Абрам Роом («Что говорит «Мос», 1924), Григорий Козинцев и Леонид Трауберг («Похождения Октябрины», 1924), Федор Оцеп («Мисс Менд», 1926), Яков Протазанов («Закройщик из Торжка», 1925; «Процесс о трех миллионах», 1926; «Праздник святого Йоргена», 1930) и др.; среди славян – Всеволод Пудовкин («Шахматная история», 1925), Борис Светозаров («Шпундик-оператор», 1925), Александр Довженко (Вася-реформатор», 1926), Сергей Комаров («Поцелуй Мэри Пикфорд», 1927), Василий Журавлев («Приемыш», 1928), Иван Пырьев («Посторонняя женщина», 1930) и др.

В 30-е годы ситуация почти не изменилась – погоду в комедии продолжали делать представители все тех же двух «кланов». Однако самыми кассовыми режиссерами были двое славян: Григорий Александров («Веселые ребята», 1934; «Цирк», 1937; «Волга-Волга», 1938; «Светлый путь», 1940) и Иван Пырьев («Трактористы», 1939; «Свинарка и пастух», 1941).

Из противоположного лагеря следует назвать следующих: Константина Юдина («Девушка с характером», 1939), Яна Фрида («Хирургия», 1939), Юрия Музыканта и Надежду Кошеверову («Аринка», 1940), Герберта Раппапорта («Музыкальная история», 1940, с Александром Ивановским).

После войны опять же самые кассовые комедии выпали на долю режиссеров-славян: Сергея Тимошенко («Небесный тихоход», 1945), Михаила Жарова («Беспокойное хозяйство», 1945), Андрея Фролова («Первая перчатка», 1947), Григория Александрова («Весна», 1947).

Короче, в отличие от юмористики, где доминирующее положение и львиную долю славы имели евреи, в кинематографе славяне сумели составить им достойную конкуренцию, ни в чем не уступая, а часто и превосходя их в таланте. В последующие годы, при сохраняющемся доминировании евреев в юмористике, на авансцену советской комедии выйдут режиссеры не из их «клана»: Эльдар Рязанов («Карнавальная ночь», 1956; «Гусарская баллада», 1962; «Берегись автомобиля», 1966, «Зигзаг удачи», 1969, и др.), Леонид Гайдай («Пес Барбос и необыкновенный кросс», 1961; «Деловые люди», 1962; «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», 1964; «Кавказская пленница», 1967; «Бриллиантовая рука», 1969, и др.), Георгий Данелия («Тридцать три», 1966; «Не горюй!», 1969, и др.). Правда, сценаристами у них будут работать… евреи: Эмиль Брагинский у Рязанова, Морис Слободской, Яков Костюковский и Владлен Бахнов – у Гайдая, Виктория Токарева и Александр Бородянский – у Данелия.

Однако вернемся к Аркадию Райкину.

На момент выхода в свет фильма «Мы с вами где-то встречались» он уже вовсю работал над новым спектаклем под названием «Человек-невидимка» (1955). Скажем прямо, это окажется не лучшей постановкой великого сатирика. Многие тогда даже будут говорить, что, расставшись с Владимиром Поляковым, Райкин совершил большую ошибку и теперь вряд ли найдет такого же талантливого автора. Хотя сам артист думал иначе и, в общем-то, оказался прав. Однако не с «Человеком-невидимкой», автором которой был их с Поляковым соплеменник – Яков Зискинд. Он был на год моложе Райкина (1912) и начал свою карьеру в городе, где родился, – в Тбилиси. Закончил там техникум связи, после чего работал на местной киностудии осветителем, а потом помощником режиссера. Параллельно писал интермедии, сотрудничая с тбилисским Домом Красной Армии. Однажды познакомился с известным кинорежиссером Сергеем Юткевичем, и сразу после войны тот пригласил его в Москву, в Ансамбль песни и пляски НКВД, где Юткевич работал художественным руководителем. Зискинд быстро завоевал авторитет у ведущих актеров столицы, в основном у своих соплеменников (например, писал тексты для Эстрадного оркестра под управлением Леонида Утесова, куплеты для дуэта Г. Рашковский – Н. Скалов, миниатюры для А. Менакера и М. Мироновой, для Л. Мирова и М. Новицкого, Р. Зеленой и др.). Наконец в 1954 году на него обратил внимание Аркадий Райкин.

Сюжет «Человека-невидимки» был достаточно незамысловат: главный герой в исполнении Райкина случайно получал в свое распоряжение волшебный эликсир, который позволял ему становиться невидимым. В итоге он мог наблюдать жизнь не с парадного, а с черного хода. Однако, как пишет Е. Уварова, «этот прием, создавший ряд комедийных ситуаций, был невыгоден для такого артиста, как Райкин, в большинстве случаев остававшегося сторонним наблюдателем. В пьесе и спектакле не было и отдельных миниатюр, которые по своему содержанию могли бы стать вровень с его лучшими работами. Возможности артиста остались в основном нераскрытыми».

В спектакле Райкин много комиковал, хотя была там и сатира на актуальные темы. Например, в интермедии «Папино крылышко» речь шла о весьма распространенной в те годы ситуации, когда отдельные выпускники вузов стремились избежать распределения в далекие края, предпочитая устроиться поближе к родному дому. В райкинской миниатюре речь шла о случае из противоположного ряда: там девушка мечтала отправиться работать подальше от дома, а вот ее родители были категорически против этого (кстати, отец девочки был председателем комиссии по распределению молодых специалистов, сделавший исключение для своей дочери). В ситуацию вмешивался герой Райкина: будучи невидимым, он проникал в дом к девушке и пытался незаметно от родителей забрать ее вещи, чтобы доставить на вокзал. Однако от запаха нафталина в шкафу, где он прятался, его невидимость почему-то исчезала, и начиналось голое комикование – сценка с родителями.

Одна из лучших сценок спектакля называлась «Однажды вечером» (автор – А. Хазин), которая была вставным номером («волшебная» тема в ней отсутствовала). Речь в ней шла о пожилой паре – профессоре и его супруге, которые сумели до старости сохранить любовь и душевную близость. Действие сценки происходило в сквере на лавочке, причем герой Райкина исполнял задушевную песню в ритме вальса «Осенние листья» Б. Мокроусова и М. Лисянского, которой, после выхода спектакля в свет, суждено будет стать всесоюзным шлягером. Уже в наши дни ее заново перепоет Алла Пугачева в телемюзикле «Старые песни о главном» (1997), объяснив это тем, что песня была одной из любимых у ее покойной мамы. Скажем прямо, спев ее по-своему, Пугачева вдохнет в нее новую жизнь.

Возвращаясь к Райкину, отметим, что именно со спектакля «Человек-невидимка» начнется и его певческая слава: в последующих своих постановках он будет исполнять от одной до нескольких песен, некоторые из которых станут очень популярными, уйдя в народ.

В 1956 году Райкин выпустил новый спектакль – «Времена года», автором которого был уже другой драматург: не Зискинд, но опять же его соплеменник – Владимир Лившиц. Правда, на самом деле он был лишь номинальным автором спектакля, поскольку тот создавался усилиями всей труппы театра. Однако Лифшиц как поэт написал к постановке целый букет песен – четыре штуки под названием «Весенняя», «Летняя», «Осенняя» и «Зимняя» (автором музыки был Матвей Блантер). Чтобы не обижать его, Райкин отдал ему авторство в спектакле, а также взял его в свой театр завлитом – заведующим литературной частью. Артист часто поступал подобным образом со своими авторами – таким образом он помогал им глубже войти в коллектив: ездить с театром на гастроли, ближе познакомиться с артистами.

Режиссером-постановщиком был приглашен вахтанговец Евгений Симонов, с отцом которого, Рубеном Симоновым, Райкин был дружен. Причем дела Симонова-младшего на творческом поприще в ту пору шли не совсем гладко – только что провалился его новый спектакль, но Райкина это нисколько не смутило, а даже наоборот. Впрочем, послушаем самого Е. Симонова:

«В то время я поставил спектакль – крайне неудачный. Назывался он «Вот она, любовь» Веры Кетлинской. Несмотря на популярное имя автора и участие в спектакле молодых артистов Яковлева и Кацынского, у нас ничего не получалось. Пресса была безжалостна, и, уверенный, что Аркадий Исаакович наслышен о нашем провале, я уже не сомневался, что он просто не захочет приглашать в свой театр скомпрометированного режиссера. И вдруг… раздался междугородный телефонный звонок. Решив, что это кто-нибудь звонит отцу, я небрежно снял трубку и, остолбенев, услышал знакомый голос:

– Женя? Простите, это Евгений Рубенович?

– Да, Аркадий Исаакович. Он самый.

– Помните о нашем разговоре у «Метрополя»?

– А как же…

– Так вы – как? Не передумали?

– Что вы… Как можно…

– Я завтра утром буду в Москве. Вы смогли бы зайти ко мне в Театр эстрады, знаете, на площади Маяковского?

– В какое время?

– А как вам удобно?

– Я, как вы. Мне нетрудно приспособиться к вашему распорядку дня. Вы же так заняты…

– Если часов в тринадцать? Вы не суеверны?

– Суеверен, но это число счастливое для вахтанговцев…

– Итак, жду вас в час дня прямо в зрительном зале. Проходите через служебный вход. Я предупрежу. Вас пропустят. Привет Рубену Николаевичу. До завтра…

Театр эстрады, находившийся тогда на площади Маяковского, уже давно снесен, на его месте высится гостиница «Пекин». До «Пекина» там работал молодой театр О. Ефремова «Современник». Но все это еще впереди, а пока я, одетый небрежно, но гладко выбритый, входил в полутемный зал театра. Зал был вытянут в длину, как железнодорожный туннель, и в середине зала, перед входом, за режиссерским столиком с настольной лампой под стеклянным зеленым абажуром сидела большая группа людей, и все смеялись, как на вечеринке.

Я некоторое время постоял в дверях за тяжелой пыльной занавеской и, наконец, набравшись храбрости, словно в омут, провалился в черное пространство зрительного зала Московского театра эстрады и поплыл к маленькому островку, освещенному настольной лампой под зеленым абажуром. При моем приближении смех смолк, и Аркадий Исаакович, отложив в сторону отпечатанную на машинке интермедию, которую он, по-видимому, читал исполнителям, с места в карьер начал:

– А вот и молодой Симонов, о котором все газеты пишут. Пусть он не огорчается. Чем больше о нем пишут газеты, тем лучше, а ругают они или хвалят – не имеет решительно никакого значения. Вот меня, например, хвалили только один раз, а все остальное время бранили! (Здесь великий сатирик, конечно же, лукавил – на самом деле пропорции были диаметрально обратными. – Ф. Р.). Но как! Я ведь у них и пошляк, и развратитель молодежи, и антисоветчик, и слуга проклятого империализма!

Запомните на всю жизнь, что критики более всего ненавидят музыку, поэзию и юмор, потому что лишены: во-первых, музыкального слуха, во-вторых, умения мыслить образами и, в-третьих, дара от души смеяться. Люди, лишенные этих трех качеств, обречены ненавидеть нас, грешных. Мы действуем на них, как красное на быка. Мы вызываем в них чувство злобы, ревности и зависти! Бог с ними! Они несчастные, неполноценные люди. Их пожалеть надо и никогда, ни при каких обстоятельствах не читать их рецензии, ибо они могут сбить нас с пути истинного и превратить в нетрудоспособных зануд. Критики пытаются умышленно убить нашу волю. Они клоуны, они порождение дьявола. А скольких людей они погубили! И Мандельштам, и Бабель, и Мейерхольд, и Таиров на их совести! Уважаемые лицедеи! Актеры и актерки! Я произнес в адрес нашего молодого коллеги этот длинный монолог, чтоб сразу настроить его на нужную волну, чтоб он выкинул вздор из головы и радостно вошел в наш союз. Знакомьтесь!

Я поклонился, и актеры театра мне благосклонно зааплодировали…

Репетиции начались в Москве в январе 1956 года, а в марте были перенесены в Ленинград в Театр эстрады на улице Желябова, там проходил и выпускной период спектакля…»

В отличие от предыдущего спектакля, в этом не было единого целостного сюжета, а был набор интермедий на разные темы. Естественно, главным героем большинства сценок был по-прежнему Райкин. Например, в моносценке «Жанна на шее» (автор – А. Лихачев; названа так в честь очень популярного в те годы фильма «Анна на шее» 1955 года выпуска) артист в течение нескольких минут читал монолог пожилого человека, который раздавлен случившейся с ним драмой: он оставил свою жену-ровесницу ради молодой любовницы, а последняя его через год бросила ради более молодого ухажера. То есть человек погнался за журавлем в небе, упустив синицу в руках.

Кстати, критики встретили этот монолог весьма скептически. Так в «Литературной газете» (21 августа 1956 года) некий рецензент написал, что монолог «выглядит довольно странно, а иногда и просто фальшиво».

Зато другая миниатюра – «Доброе утро» – была почти всеми (и критиками, и зрителями) встречена куда более восторженно и продержалась в репертуаре театра не один десяток лет (она вошла в телефильм «Люди и манекены» 1974 года выпуска). В этой сценке было два действующих лица: начальник канцелярии Василий Васильевич и уборщица Маша (актриса Ольга Малоземова). Сюжетную канву составила нелепица: рано утром сонный директор второпях собирался на работу (он был чрезвычайно пунктуален и никогда не опаздывал) и второпях надевал на себя вещи жены: ее пиджак с кружевами, туфли на высоком каблуке. Примчавшись на работу, начальник тут же… укладывался спать на столе, а сердобольная уборщица все боялась его потревожить, поскольку в кабинете нещадно звонил телефон. В итоге начальник просыпался, брал трубку, а там… его вышестоящий руководитель. И сонный начканц бодро рапортовал: «Нет, что вы, я уже минут сорок на службе священнодействую!»

Отметим, что текст к этой миниатюре написал Михаил Зощенко. Это было его первое сотрудничество с Райкиным. По словам последнего:

«…Не знаю, рискнул бы я когда-нибудь заговорить с ним о возможном сотрудничестве, если бы не трагические обстоятельства, в результате которых его перестали публиковать и исполнять с эстрады (как мы помним, большим мастером по части исполнения зощенковских произведений был Владимир Хенкин. – Ф. Р.). В конце сороковых – начале пятидесятых годов удары в адрес Зощенко следовали один за другим. Только, казалось, начал он оживать после постановления 1946 года – вновь (!) был принят в Союз писателей (в 1953-м. – Ф. Р.), начал печататься в «Крокодиле» и других изданиях, – как после памятной встречи с английскими студентами весной 1954 года началась новая травля Зощенко (на той встрече писатель поставил под сомнение справедливость обвинений против своего творчества, которые содержались в постановлении 1946 года. – Ф. Р.).

В тяжелое для него время Михаил Михайлович, и без того малообщительный, замкнутый, старался как можно реже появляться на людях. Он избегал людей, чтобы избежать новых разочарований.

Я убежден, что среди его знакомых не было человека, который бы не понимал, что с Зощенко обошлись несправедливо. Кто-то старался уверить его, что вскоре все образуется, справедливость восторжествует. Кто-то молча пожимал руку при встрече. Но было немало и таких, которые, завидев его на улице, делали вид, что не замечают его, и норовили свернуть в сторону, сбежать. Обнаружив это раз-другой, Михаил Михайлович и сам стал отворачиваться, когда встречал кого-нибудь из знакомых. На всякий случай спешил сделать это первым…

Я позвонил Зощенко и без всяких предисловий, точно мы расстались только вчера, сказал:

– Михаил Михайлович, надо восстановить справедливость. По крайней мере в возможных для вас пределах. Я считаю несправедливым, что вы до сих пор ничего не написали для нас.

Он долго молчал. Очень долго. И я уж было пожалел о несколько неестественной игривости, с какою сформулировал свое предложение. Может быть, я и впрямь взял не самый верный тон. Но, так или иначе, Зощенко ответил:

– Хорошо, я подумаю. Спасибо.

Вскоре он принес миниатюру…

Ее сюжет, актуальный и сегодня, заключает в себе много возможностей для эскцентрического артиста. Но тогда ведь у всех было свежо в памяти, как за опоздание отдавали под суд. Так что это был не просто смешной, но и социально острый юмор. Надо сказать, что в этой миниатюре мы, напротив обыкновения, ничего не переделывали в процессе репетиций. Этого не требовалось. Оказалось, что автор превосходно чувствует законы нашего жанра.

Чувство жанра выражалось прежде всего в том, что он оставлял персонажу минимум текста, зато помещал его в такие предлагаемые обстоятельства, которые говорили сами за себя. В этих обстоятельствах мог оказаться кто угодно – хороший человек или дурной, умный или глупый. Неважно кто. А важно, что любой из нас. Трагикомический эффект возникал не только независимо от индивидуальности персонажа, не только против его намерений, но и как бы независимо от намерений автора и артиста. То есть мы стремились дать не гротеск, но объективность, видя в том одну из важнейших особенностей зощенковской прозы и пытаясь перевести ее на язык театра миниатюр. Главная задача состояла в том, чтобы ненормальную спешку персонажа, его загнанность изобразить как совершенно естественное, привычное для него состояние.

В переводе на язык миниатюр лапидарность и концентрированность, присущие прозе Зощенко, достигались активным включением актерской мимики, пластики, жестко заданной еще на стадии литературной работы. Нам оставалось лишь точно следовать замыслу автора…»

Итак, с миниатюры «Доброе утро» началось сотрудничество Райкина и Зощенко. Затем писатель напишет еще несколько сюжетов для артиста («Маленький секрет» и ряд других), но долгого союза, увы, не получится: в июле 1958 года Зощенко скончается, не дожив двух недель до своего 64-летия.

Заметим, что писатель и артист по своим характерам были разными людьми, несмотря на то, что делом они занимались одинаковым – сатирой. Вообще среди обывателей распространено мнение, что сатирики – это сплошь веселые люди. На самом деле это не так – в большинстве своем это люди скучные и малообщительные, как это было с тем же Зощенко (вспомним слова Райкина). Что касается последнего, то и он не был записным хохмачом, душой компании. На этот счет существует масса свидетельств. Приведем лишь некоторые.

Г. Портнов: «Райкин никогда не шутил. Он, как я его помню, всегда работал. Даже когда пили вечерний чай в номере гостиницы или когда солнечным весенним днем шли по набережной Москвы-реки после долгой репетиции.

Говорил он только о деле. Всего один раз в жизни я видел Райкина веселым, абсолютно раскованным…»

В. Горшенина: «Аркадий Исаакович никогда не был ни «хохмачом», ни пошляком в жизни. Со сцены же с искрометным юмором показывал и тех и других. Он никогда не старался понравиться. Он нравился потому, что излучал обаяние, которым его просто наградил Господь Бог. У Аркадия была удивительная особенность – он умел своим взглядом, своей улыбкой охватить зрительный зал так, что каждый зритель считал: Райкин со сцены общается только с ним.

Аркадий никогда не любил больших компаний. Он не был «заводилой» за столом. Не тянул внимание на себя. Он был молчаливым, скучноватым, вялым, но все подмечал, а потом использовал в своем творчестве. И как же удивительно он все подмечал! И какие образы зажигались на сцене! И какая точность, емкость и яркость! А вот среди чужих он тушевался. Смущался, когда его узнавали и подходили поблагодарить незнакомые люди…»

Только в кругу очень близких ему людей Райкин иной раз позволял себе по-настоящему расслабиться и даже похулиганить. Порой он совершал такие поступки, которые тому же Зощенко не могли присниться даже в кошмарном сне. Не верите? Тогда послушаем дочь актера – Екатерину Райкину:

«Мама рассказывала, что в очередной раз вашего пребывания в гостинице «Москва» (а вы всегда там жили во время гастролей в Москве, и номер 1212 на двенадцатом этаже становился вашим домом на полгода) вы возвращались вечером после спектакля. Вышли из лифта, поздоровались с клюющей носом дежурной по этажу и направились к своему номеру, который находился (и находится сейчас) в самом конце длинного коридора. Мама впереди, ты за ней. Вдруг ты ее обогнал и начал медленно снимать с себя всю одежду: пиджак, галстук, рубашку, брюки… Все это на ходу. Мама в ужасе, но, давясь от смеха, стала тебя упрашивать не делать этого, может увидеть дежурная, может в любую минуту открыться любая дверь и появиться кто-нибудь из гостей столицы… Но ты неумолимо раздевался и вошел в номер совершенно голый. Мама чуть не упала в обморок. Но это было давно, в пятидесятых годах, когда вы были еще сравнительно молоды…»

Но вернемся к программе «Времена года».

Не менее восторженно была встречена публикой и критиками (даже известный французский режиссер Жан Луи Барро выразил ей свой восторг) интермедия «Диссертация», где Райкин царствовал в одиночку. Впрочем, это не совсем верно – ему помогала… кукла младенца. Сюжет у сценки был такой. Некий молодой ученый готовится дома к защите диссертации, а попутно качает в коляске своего новорожденного ребенка (видимо, молодая мамаша куда-то на время отлучилась). Какое-то время ребенок ведет себя спокойно, но затем начинает истошно плакать. И папаше приходится периодически отвлекаться на него: он то качает коляску ногой, а рукой пишет, то танцует перед младенцем с книгой в руках. Наконец он брал ребенка на руки и тот затихал. Но едва папаша возвращал его обратно, плач возобновлялся. Тогда незадачливый отец изобретал следующее: он с помощью полотенца привязывал ребенка себе на спину и таким образом освобождал свои руки, которыми ему надо было писать диссертацию. Но этот трюк только усугубил ситуацию: младенец попросту описал своего родителя. Короче, это была весьма забавная миниатюра, которая вновь явила публике Райкина как виртуоза-мимиста.

А вот еще один моноспектакль с участием Райкина – «Походка». Он был похож на его прежнюю миниатюру – «Жизнь человека», хотя идея была несколько иной. В новой миниатюре артист имитировал походки разных людей и на этой основе показывал не только характер человека, но и его социальный статус. Райкин играл моряка, балерину, официанта, после чего добирался до какого-то высокого начальника, у которого походка… исчезала, поскольку он получил персональную машину. Нашлось место в этой интермедии и для школьника, убегавшего домой после конца занятий, и для целинников, которые твердым шагом идут навстречу ветру. Не обошел вниманием Райкин и международную тему, изобразив с помощью двух кусочков бумаги и микрофона шаги… милитаристов в Западной Германии.

Естественно, были в спектакле и остросатирические сценки. Например, «Горит, не горит» (авторы – В. Медведев и С. Михалков), где наш герой изображал некоего чиновника, который работал в пожарном управлении. Ему звонили с пожара, просили прислать помощь, а он вступал в дискуссию: «Ах, пожар? Ну что там у вас горит? Говорите по буквам. Ах, дача! Так что же вы хотите? Чтобы мы потушили!» Чиновник предлагал владельцу дачи… написать заявление в двух экземплярах и приложить фотографию дачи. А сам в это время звонил своему помощнику. А тот внезапно начинал… рассказывать чиновнику новый анекдот, услышанный им недавно. Чиновник заразительно смеялся, семенил ногами. Затем выдавал: «Да, а зачем ты мне звонил? Ах, это я звонил. А зачем я звонил? Не знаешь? Вот и я не знаю, забыл. Ну, ничего, потом вспомню. Позвоню. Не горит!»

Чиновник клал трубку, но телефон тут же звонил снова. Это опять звонил владелец дачи. Услышав его голос, чиновник недовольно морщился: «Ну, сейчас, сейчас потушим! А, уже не надо? Уже все сгорело? Так что же вы тогда? Ну, не дают спокойно работать!»

Образ чиновника, конечно же, был гиперболизирован, однако подобные истории действительно порой случались в советской действительности. И авторы брали их не с потолка, а из прессы, которая периодически об этом писала. Например, о том, как некий домовладелец однажды позвонил в пожарную часть, а там его так долго мурыжили разными вопросами, что за это время его дом успел выгореть почти дотла. Естественно, таких случаев были единицы на фоне общей картины борьбы с пожарами в СССР – советские пожарные части считались одними из лучших в Европе и достаточно эффективно справлялись с возложенными на них обязанностями. Кстати, именно поэтому Райкина часто не понимали чиновники. Они считали, что он гиперболизирует проблемы, намеренно оглупляет свои персонажи, вместо того чтобы подходить к этому процессу более объективно – то есть ругая, в то же время и оставлять место для похвал. Но у Райкина была иная миссия, поскольку хвалить и без него было кому – все тогдашние советские СМИ только этим и занимались: положительных материалов там было порядка 70 %, а все остальное составляла критика.

В другой сатирической миниатюре – «Процесс» (автор – В. Гальковский) – Райкин снова играл некоего большого начальника по имени Иван Фомич, а партнер по театру Герман Новиков – его подчиненного Барабашкина. И вот однажды они вдвоем отправились на рыбалку, и там начинало происходить странное: у подчиненного рыба ловилась одна за другой, а вот крючок начальника она стоически избегала. На этом и строилась вся хохма. Она достигала кульминации, когда перепуганный насмерть Барабашкин восклицал по адресу очередной пойманной им рыбины: «Не соображает ни черта, за что хватается!» В ответ герой Райкина чуть ли не ревел от злости. А Барабашкин не знал, чем ему угодить: то предлагал вместо него плюнуть на червяка (видимо, полагая, что его слюна имеет некую чудодейственную силу), то бросался в воду, дабы распутать леску начальника. Короче, весьма распространенная картина в отношениях между подчиненным и руководителем. Она имела место быть в советском прошлом, не исчезла и в нашем настоящем. Причем, думается, сегодня такое встречается даже чаще, поскольку теперь работник еще меньше социально защищен от самодурства начальства, как это было в советские годы, где можно было пожаловаться на начальника-самодура в те же партком, профком или заводскую многотиражку. Теперь ничего этого нет, поэтому любимыми словами современного капиталистического начальства по адресу своих подчиненных являются: «Не нравится? Скатертью дорога – новых наберем».

Вообще за долгие годы работы Райкина в труппе Театра миниатюр (более полутора десятка лет) в его арсенале накопился не один десяток персонажей из разряда начальственных: от самых низших (вроде начальников канцелярий) до достаточно высоких (директоров крупных предприятий, председателей колхозов и министерских чиновников). Самые острые интермедии на подобного рода руководителей стали появляться в репертуаре артиста на излете сталинской эпохи: за год до смерти вождя – в 1952 году («Лестница славы» и «Непостижимо»). Как мы помним, в первой был показан испорченный большой должностью человек, во второй – безголовый (или безмозглый) чиновник.

Между тем в середине 50-х в советских СМИ шла весьма оживленная дискуссия на тему: «Какой быть сатире?» Всем хотелось найти золотую середину, чтобы и волки были сыты, и овцы были целы. Как заявил известный поэт Александр Безыменский: «Чернить наших руководителей мы не позволим. Но, охраняя их от клеветы, надо не дать возможности понять это так, что прекращается борьба с бюрократами и разложившимися людьми». Поэтому чернить руководителей сатирикам особо не давали, а если разрешали это делать, то только избранным – вроде Главного Художника Аркадия Райкина. В принципе это была вполне взвешенная политика в государстве, которое считалось идеократическим (главным в нем всегда является идеология) и где слово имело большое значение – ему верили, к нему прислушивались (не то, что теперь, где слово почти полностью утратило свой прежний эффект – никто в него уже по большому счету не верит).

В сатирическом журнале «Крокодил» в 1953 году (№ 12) было опубликовано коротенькое четверостишие поэта Юрия Благова под названием «Осторожный критик». Звучало оно следующим образом:

Я – за смех! Но нам нужны

Подобрее Щедрины

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали…

Четверостишие стало достаточно популярным, а крылатым стало после того, как в середине 50-х его использовал в одной из своих речей сам Хрущев (после этого Ю. Благова приняли в Союз писателей СССР – то есть за одно четверостишие!). С этого момента сатира в СССР несколько ожила и с ее стороны начался новый антибюрократический «накат». Он нужен был Хрущеву, чтобы расчистить площадку для новых, собственных кадров взамен сталинских. Поэтому бюрократов старой формации старались всячески высмеять средствами эстрады, литературы и кинематографа. Например, в последнем объявился новый нарицательный персонаж: бюрократ Огурцов из комедии Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» (1956) в исполнении Игоря Ильинского (как мы помним, в его арсенале уже был подобный образ – бюрократ Бывалов из «Волги-Волги» (1938) – опять же бюрократ сталинской формации).

Напомним, что в феврале 1956 года прошел XX съезд партии, где Н. Хрущев выступил с закрытым докладом «О культе личности Сталина», в котором фактически на весь мир объявил вождя всех народов преступником. После этого личность вождя начала подаваться в массовых СМИ весьма критически, как и многие его деяния. Сделано это было не случайно. Во-первых, таким образом Хрущев и его команда готовили почву для удаления из большой политики целой группы деятелей, которые мешали им проводить задуманные реформы (речь идет о Молотове, Кагановиче и Маленкове, которых через год действительно отправят на пенсию), во-вторых – с помощью очернения Сталина и его политики высшая гос-, парт– и хозноменклатура навсегда убирала долгие годы висевшую над ее головой секиру репрессий (для этого, под видом борьбы со сталинскими перегибами, были заметно урезаны полномочия карательных органов).

Между тем, даже отдавая образ Сталина на заклание своим идеологам, тогдашние властители все-таки знали меру. Например, сатиру к этому делу они не подключили. Поэтому тот же Райкин, до этого блестяще изображавший с помощью масок различных западных политических деятелей (Черчилля, Аденауэра, папу римского и др.), изображать на сцене Сталина не стал. Зато много позже, уже при Горбачеве, это станет делать другой его соплеменник – Геннадий Хазанов. Однако вернемся к программе «Времена года» (1956).

Как мы помним, в ней Райкин выступил еще и как певец, исполнив целых четыре песни. Вот как об этом вспоминает режиссер спектакля Евгений Симонов:

«Я люблю музыку, сам мечтал стать музыкантом. К счастью, мои родители силой заставили меня научиться играть на фортепьяно. Музыкальные репетиции доставляли мне истинное наслаждение, и работа с Аркадием Исааковичем над песенками к спектаклю «Времена года» – одна из самых светлых страниц моей биографии. Песенки называлась соответственно: «Зима», «Весна», «Лето», «Осень» – и каждая репетировалась отдельно, почему-то по вечерам, по окончании спектакля, прямо на сцене, при неярком освещении. Во всем театре стояла тишина. С Невского проспекта иногда доносился звук сирены, то ли «Скорой помощи», то ли милицейской машины. Во всем театре, кроме Райкина, концертмейстера, меня, дежурной в проходной и спящего пожарника, никого не было. Благодать!

Райкин, выйдя перед занавесом, пел:

Огни катка сверкали, потрескивал мороз.

Торчал у продавщицы наружу только нос…

Я поражался, как артист без всякого грима действительно замерзал на сцене – нос его становился красным. Пальцы без перчаток костенели, голова уходила в плечи, и его ступни в черных туфлях стучали друг о друга. Он не заглушал своей игрой ни текста, ни мелодии. Игра становилась фоном куплета и не мешала ни стихам, ни музыке. Это называется – исполнительское искусство. Уметь исполнять куплет не так-то просто, как кажется, и Райкин, обладая абсолютным чувством меры и не останавливая игры, успевал при этом намекнуть зрителю – смотрите, мол, какая красивая песенка. Неплохо было бы, если бы она врезалась в вашу память. Слово «репетиция» происходит от французского «репете» – что означает «повторять», и Райкин часто останавливался, требовал замечаний, сердился, если их не было, ждал советов, забывал о времени и бился над каждой фразой нехитрой песенки, как бьется виртуоз-пианист над каким-нибудь сложнейшим пассажем из сонаты Сергея Прокофьева…»

Отыграв премьеру «Времен года» в Ленинграде, райкинцы привезли спектакль в Москву. Там директором представления был известный администратор Павел Леонидов (кстати, родственник Владимира Высоцкого). Вот как он вспоминал о тех временах в своих мемуарах:

«Я проводил гастроли этой программы в Москве. Летом. Но не как обычно в «Эрмитаже», а в помещении Театра имени В. Маяковского. И здесь за два с половиной месяца познакомился я довольно близко с худруком ленинградского Театра миниатюр А. Райкиным. И с главным режиссером театра А. Райкиным. И с ведущим актером этого театра А. Райкиным. Нет, музыку и декорации писал не он. И текст он покупал на стороне, а вот репетировал сам. И репетировал страшно: до изнеможения каторжного, до умирания на кушетке в гримуборной, до приступов безудержного гнева – молчаливого, до белизны меловой лица, когда руки напрягаются и мелко трясутся…

А вот после репетиций – откуда что берется: тихий-тихий человечек, голос – стертый, сутулость, и костюм висит на нем, и оглянется вокруг беспомощно – ну, прямо дитя заблудшее. Ему машину предложишь, просто хоть силком его в машину заталкивай. И так – изо дня в день. Правда, когда он был на гастролях в Болгарии (впервые на зарубежные гастроли райкинский театр стал выезжать именно в 1956 году и начал с Болгарии. – Ф. Р.), побил лицо в кровь своему директору Григорию Давыдовичу Тихантовскому за какую-то дерьмовую болгарскую валюту, за гроши какие-то, ему не причитавшиеся. Удивительное дело, ибо был Тихантовский легендарно добрым и хорошим человеком. Ленинградцы это могут засвидетельствовать, но, может, переутомился Аркадий Исаакович, да и неудивительно: так работает человек, так работает. И ведь – за троих…»

Эту особенность Райкина – самоотверженную работу за троих – отмечали многие. Артист действительно не жалел себя, впрочем, как и актеров своей труппы, требуя от них максимальной самоотдачи на репетициях и спектаклях. На этой почве у Райкина все чаще стали случаться неполадки со здоровьем. Видя это, его близкие и друзья пытались воздействовать на него, умоляя снизить нагрузки, но он их просьбы игнорировал, считая, что настоящий профессионал не имеет права работать вполсилы, вполнакала. По этому поводу уместно привести один случай, когда один из его приятелей – драматург Виктор Ардов (Зигберман) – даже написал в ноябре 1956 года жене Райкина письмо, в котором… Впрочем, прочитаем сам текст того послания:

«Милая Ромочка! Извините, что тревожу Вас таким грустным письмом, но иначе поступить не могу.

Я тут недавно заглянул к Вам на спектакль и просмотрел один номер в исполнении Аркаши (монолог пожилого человека, который завел нехорошую молодую жену). Меня поразило, до какой степени он устал, тяжело дышит и тихо говорит. В зал я пришел из-за кулис, где беседовал с ним минут пять. Там, в уборной, он выглядел еще печальнее. Простите меня за нехорошее сравнение, но я вспомнил, как играл в моей пьесе покойный Паша Поль – на премьере и через десять лет. За эти десять лет Поль постарел, и потому мне показалось, что я вижу те же обои с тем же рисунком, но сильно выцветшие. Но Полю было 60 лет в первом случае и 70 лет – во втором. А наш Аркадий – он, конечно, не износил себя, как старик, но, боюсь, к тому идет…

Ревность актерская могла заставить Райкина десять лет тому назад стремиться занять девять десятых времени спектакля. Сегодня это просто вредно для него даже творчески. Надо, чтобы зритель уходил со спектакля не совсем сытым. Пусть ему хочется еще немного полюбоваться этим артистом. А физически то, что делает Аркадий, – медленное самоубийство (и даже не очень медленное). Вы представляете себе, что через пять лет Аркадий будет приходить за кулисы с палочкой и с горечью вспоминать, как он нравился публике?.. А дело к тому идет.

Простите меня еще раз, но я не могу видеть глаза загнанной лошади, которые из зрительного зала наблюдают мало-мальски вдумчивые люди. И ни Утесов, ни даже Хенкин, ни Смирнов-Сокольский не делали этого никогда».

Несмотря на этот крик души, содержащийся в письме, жена Райкина так и не решилась показать его супругу. Видимо, понимала, что толку от этого мало – муж все равно все делает по-своему. Она слишком хорошо знала Райкина, чтобы не понимать – иначе работать он не может. Если он снизит темп работы, то превратится в развалину еще раньше, чем ему предрекал Ардов. А вот что написал по этому поводу в своих мемуарах сам А. Райкин:

«Я прочитал письмо Ардова много лет спустя, когда его уже не было в живых (В. Ардов скончался 22 февраля 1976 года. – Ф. Р.) и когда уже не было возможности сказать ему, как растрогало меня это проявление дружеской заботы. Растрогало, хотя я принципиально не могу согласиться с тем, что зритель должен уходить со спектакля «не совсем сытым».

Страстное желание работать, играть как можно больше – необходимое условие актерского долголетия. И если считать аксиомой, что «цель творчества – самоотдача», то это означает – по крайней мере, для нас, артистов, – постоянное существование на пределе духовных, нравственных и физических сил.

Наша работа – точно катание с горы на санях. Сначала долго взбираешься на гору, долго накапливаешь в себе кинетическую энергию, а потом – в одно мгновение тратишь ее, летишь с ветерком, набирая скорость. Только бы не занесло на вираже! И чем труднее дается тебе внутренний подъем, восхождение к роли, тем щедрее и радостнее отдаешь то, что накопил.

Я не принадлежу к тем людям, которые с пренебрежением относятся к своему здоровью. Убежден, что соблюдение режима, умеренность в привычках для актера, как и для спортсмена, являются профессиональной необходимостью. К тому же и с возрастом не считаться нельзя.

Но когда меня принимаются лечить, так сказать, по стандарту, то есть безотносительно к особенностям моей профессии и моей человеческой индивидуальности, я внутренне сопротивляюсь и даже воюю с докторами. Когда они рекомендуют мне полный покой (исходя из «среднестатистического», но лично ко мне совершенно неприменимого тезиса, что старость – пора отдохновения), я вспоминаю одну излюбленную фразу моего отца и в какой-то степени разделяю ее грубоватую логику:

– Надо вставать и работать, – говорил отец, – тогда не будешь болеть…»

Раз уж речь зашла о личном, самое время вспомнить о семействе Райкина – в частности, о его детях. Как мы помним, их у него двое: дочь Катя (1938) и сын Костя (1950). Екатерина на тот момент уже закончила школу (в 1955-м) и пошла по стопам родителей – решила стать артисткой. Она поступила в Щукинское театральное училище и там встретила своего первого мужа – актера Михаила Державина.

Что касается Константина, то он с малых лет рос чрезвычайно активным мальчишкой. Видя такую подвижность, родители отдали его в спортивную школу – в секцию гимнастики. Именно там он в первый раз сломает себе нос – когда сделает неудачное сальто на брусьях. В дальнейшем последуют еще пять переломов, правда, к спорту они уже не будут иметь никакого отношения – их Константин заработает в драках. Причем последняя произойдет, когда он будет уже достаточно знаменит. Он тогда играл в «Современнике», приехал с театром на гастроли и однажды вышел прогуляться. Едва он сделал несколько шагов, как рядом с ним выросло несколько незнакомых молодых людей, которые без всяких объяснений принялись его бить. Один из них и нанес коварный удар артисту в переносицу. Что это были за люди и почему они на него напали, Райкин так и не узнал.

Однако вернемся в детские годы нашего героя.

Так как родители большую часть времени проводили на гастролях, сына и дочь воспитывала нянечка – малограмотная татарка. Как расскажет позднее К. Райкин:

«Я очень переживал, когда моя няня, чрезвычайно заботливая, но жутко невежественная женщина, принималась кричать в общественном месте: «Это сын Райкина идет, пропустите его без очереди!» Мне казалось, что я обкакаюсь от стыда. Я физически не мог пользоваться именем отца, меня в жар бросало от одной мысли…

Что касается моей национальности, то с этим у меня проблем не было. На меня антисемитизм не распространялся: кто-то когда-то ругнет за глаза – это можно не считать. Для всех я был прежде всего сыном национального героя, сыном Райкина, а не евреем. У меня с самого детства все было хорошо, но глаза и уши у меня были. Когда моего товарища, талантливого парня, не принимали в консерваторию, когда Ойстрах при мне жаловался папе, что ему навязали жесткую квоту по национальному признаку, я понимал: с этой национальностью в этой стране жить сложно…»

Как и положено сыну знаменитых артистов, Константин не мог остаться равнодушным к театру. Поэтому, параллельно занятиям спортом, он увлекался и сценическими действиями. Причем на этом поприще достиг даже больших успехов и уже в дошкольном возрасте стал изумлять взрослых своими актерскими способностями. В числе его поклонников, например, оказался знаменитый детский писатель Корней Чуковский, с которым Райкины познакомились во время эвакуации в Ташкенте. С тех пор их встречи стали достаточно регулярными – они дружили семьями. В своем дневнике от 17 и 19 августа 1957 года писатель сделал по этому поводу следующую запись:

«17 августа. Завтра костер (речь идет о посиделках возле костра на даче писателя в Переделкино. – Ф. Р.). Я пригласил Екат. Павл. Пешкову, Нилина, Либединского, Вс. Иванова, Федина, Тихонова, индийскую посольшу, Маршака, Михалкова, Тараховскую, Барто и т. д., и т. д.

Выступать будет Райкин, иллюзионисты из цирка, будет самодеятельный Котя Райкин (гениально) и мн. др…

19 августа. Костер прошел отлично… Погода разгулялась. Детей пришло больше 300.

В детской самодеятельности больше всего мне понравился безмерно артистичный Котя Райкин, выступавший с номером собственного изобретения – «Природа», кукольный театр Тани Абашкиной, танец Ирочки Кассиль с подругой.

Первым выступил Кассиль, пожелавший детям хорошо учиться. После самодеятельности Аркадий Райкин со стихами среднего качества и с прелестной миниатюрой «Рыбная ловля», потом оказалось, что приехал Михалков, милый поэт, он оставил дома гостей – и (всегда аккуратный) приехал на полчасика – выступил с «дядей Степой», которого ребята подсказывали ему, если он запинался…»

А теперь заглянем в мемуары самого А. Райкина:

«…Во всем, что касается детей, Корней Иванович был человеком душевно щедрым и неутомимо деятельным. По сей день в Переделкино работает детская библиотека, построенная на средства Чуковского и укомплектованная сотнями томов из его собрания, которые он передал в дар детям. Не знаю, как сейчас, а при его жизни дети не только читали там книги, но и делали уроки. И вообще это был как бы детский клуб, причем обязанности его председателя Корней Иванович добровольно взял на себя. Он верховодил окрестной детворой, я бы сказал, ритуально. С таким сознанием важности своей миссии, с каким иные его коллеги по Союзу писателей просиживают добрую половину жизни в президиумах различных заседаний.

Незабываемы детские праздники у костра, которые Чуковский многие годы подряд устраивал в Переделкино. Дети всей округи собирались на них, ждали их, готовились загодя. Да и взрослым было интересно. Пропуском на костер служила пригоршня сосновых шишек, которые каждый обязан был самолично набрать в лесу. Надо было видеть, с какой серьезностью и с каким азартом проверял Корней Иванович наличие этого пропуска у каждого пришедшего независимо от возраста, и если иметь в виду взрослых, то и от занимаемого положения в обществе. Так что, будь ты даже солидным дядей, а все равно, если хочешь участвовать в общем веселье, изволь собирать шишки.

Я много раз участвовал в «чуковских кострах». Выступал на них, вспоминая свой довоенный детский репертуар. Приходил, как правило, с сыном.

Котя – ему было тогда лет шесть – изображал, как падает дерево. Р-раз – и действительно падал как подкошенный. Чуковский хохотал до слез, просил бисировать. Вообще он любил Котю. Был первым зрителем его танцев. Когда узнал, что он рисует, устроил в Переделкино выставку его рисунков. Хвалил его, когда вышла книжка «Раннее солнце», где В. Глоцером были собраны стихи и рассказы, написанные многими детьми, в том числе и Котины.

Впрочем, в последнем случае ему наверняка приходилось делать некоторое усилие над собой. Вступительную статью к этому сборнику писал Самуил Яковлевич Маршак. А ко всему, что делал Маршак, Чуковский относился в высшей степени ревниво и не мог да и не хотел этого скрывать…»

В 1957 году райкинский Театр миниатюр отправился в свои первые зарубежные гастроли. Правда, страна была социалистическая – Польша. Прием был устроен более чем теплый, что неудивительно – польские власти и интеллигенция в ту пору были обильно унавожены евреями, поэтому, естественно, не могли оставить без своего внимания приезд райкинского театра. В тот свой приезд Райкин подружится с весьма влиятельным польским чиновником-евреем – премьер-министром Польши Юзефом Циранкевичем (кстати, он окажется премьером-долгожителем – пробудет на своем посту 21 год (1947–1952, 1954–1970). В польских СМИ Райкина назовут «Паганини эстрады» и «гением метаморфозы».

Отметим, что особенно хорошо Райкина будут принимать в трех социалистических странах: Польше, Чехословакии и Венгрии (руководитель последней – Янош Кадар – даже станет личным другом Райкина). С чем это было связано? В тамошних компартиях были сильны позиции евреев, а последние, как известно, весьма сплоченны. Именно поэтому первый документальный фильм о творчестве Аркадия Райкина был снят не в СССР, а в Чехословакии. Случилось это в 1958 году. А год спустя в той же ЧССР свет увидела и первая большая книга о Райкине – «Человек со многими лицами».

В том же 1957 году Райкин продолжил свое творческое сотрудничество с Владимиром Лифшицем и выпустил с ним новый спектакль – «Белые ночи». Напомним, что это был юбилейный год – 40-летие Великого Октября – и вся советская идеология была нацелена на восхваление круглой даты. Не стал исключением и райкинский театр: его новый спектакль был посвящен сразу двум знаменательным датам – 250-летию Ленинграда и 40-летию Великого Октября. Поэтому первая миниатюра под названием «Путевка в жизнь» обыгрывала революционную тему: ее главными героями были матрос с крейсера «Заря» (А. Райкин) и беспризорный мальчишка (Н. Конопатова). Начало сценки происходило сразу после революции, матрос горячо убеждал мальчишку обязательно пойти учиться: дескать, при новой власти позарез нужны будут образованные люди, с которыми они и построят светлое будущее. Вторая часть сценки уже происходила несколько десятилетий спустя. В ней снова встречались те же люди: бывший матрос и бывший беспризорник. Причем если последний (его роль исполнял Герман Новиков) дорос до звания профессора, то бывший «братишка» так и остался неучем. То есть каждый из героев подошел к своей жизни с разной долей ответственности. Эта тема, кстати, не раз звучала и в прежних интермедиях Райкина: например, в «Жизни человека».

В миниатюре «Скептик» Райкин действовал на сцене один – играл злобствующего либерала-космополита, который бичует все свое, родное, зато хвалит все чужое, заморское (подобных деятелей в те годы в советском обществе появлялось все больше). Выглядел персонаж весьма отталкивающе: лысый череп с узкой полоской волос, лохматые брови, на тонких губах многозначительная усмешка, холодный взгляд недоверчивых глаз. С его уст слетали следующие слова:

«Вот тут все говорят – весна, лето, осень, зима. А где они? Настоящих-то времен года у нас раз-два и обчелся! Вообще, кое-что есть, конечно, но не то, не то». После чего герой Райкина пускался в воспоминания о прошлом: ностальгически вспоминал весну на Дону и лето в Поволжье много лет назад. «Вот это было лето! – восклицал персонаж. – А теперь разве это лето?.. А вот там, у них (и Райкин делал многозначительный жест, который понимался буквально всеми), говорят, есть… Все четыре времени года… как полагается по системе. Зима, весна, лето, осень! А у нас? Нет, есть, конечно, кое-что… кое-что есть… Но… не то!..»

Не обошлось в спектакле и без любимого комического приема Райкина – трансформации. Ее настоящая феерия была показана в миниатюре «Гостиница «Интурист», где артист сыграл сразу нескольких персонажей: экспансивного иностранца в клетчатом пиджаке, театрального администратора с манерами старого одессита, молодящуюся даму, неизменно поправляющую свой бюст (как мы помним, этот жест Райкин «срисовал» у одной женщины, у которой он был в гостях в Риге), пожилого швейцара-бородача, зубрящего иностранные слова.

В другой интермедии – «Жил на свете рыцарь бедный» (автор А. Хазин) – Райкин играл знаменитого идальго Дон Кихота, который переносился в современность. Рядом с ним был его верный друг Санчо Панса (Владимир Ляховицкий), а также две женщины: Дульцинея (Руфь Рома) и хозяйка гостиницы (Виктория Горшенина). По словам А. Райкина:

«Это была прекрасная вещь, одна из самых интересных в спектакле. В ней была масса находок, и постановочных, и актерских. Я играл Дон Кихота на ходулях. У меня были такие высокие сапоги, как теперь говорят, «на платформе», я оказывался под потолком. А рядом Ляховицкий своего роста в роли Санчо Пансы. Исполнял песенку Дон Кихота на популярную тогда французскую мелодию «Парижские бульвары». Я защищал добро, боролся с мельницами, часто оказывался смешон. Это была глубокая сатирическая вещь, поэтому она и оказалась непонятой…»

Эту интермедию действительно часть критиков не приняла, впрочем, как и весь спектакль. Одни заголовки статей в различных изданиях говорили сами за себя: «Ожидания не оправдались» («Комсомольская правда», 8 сентября 1957 года), «Не выходя из коммунальной квартиры» (газета «Смена», 7 февраля 1958 года), «Победы и поражения Аркадия Райкина» («Советская Латвия»). Так, в «Комсомолке» звучал следующий вердикт:

«Есть в спектакле что-то вымученное и незавершенное, какой-то застывший, окостеневший поиск… Время от времени стыдливо возвращается и к белым ночам, и к теме Ленинграда, но скоро и охотно переходит на привычную стезю рассказа о непорядках в пошивочном ателье и семейных неурядицах…»

Вообще время тогда на дворе стояло жаркое, дискуссионное. Хрущев уже окончательно утвердился у власти, выгнав из своего окружения не только своих соперников (Молотова, Маленкова и Кагановича), но и тех, кто помог ему их одолеть (маршала Г. Жукова). Кстати, с удалением Кагановича завершилась эпоха правления евреев в советских политических верхах – их там практически не осталось. Однако иначе дело обстояло в идеологии и культуре, где евреев по-прежнему оставалось много: в кинематографе (самом массовом виде искусств) они составляли почти половину действующего состава, в литературе – меньше половины, в эстрадном искусстве их было подавляющее большинство.

Именно тогда интеллигенция окончательно размежевалась на либералов (сторонников углубления демократии с опорой на западные ценности) и державников (сторонников консервативных взглядов с опорой на русскую почву) и при помощи своих печатных изданий пыталась уличить оппонента в неверных взглядах. В этой борьбе герою нашего рассказа больше доставалось от последних, виной чему была не только его принадлежность к сатире, но и еврейское происхождение (среди либералов большинство составляли именно они). Поэтому, если, к примеру, Райкин бичевал в своих интермедиях какого-нибудь тупого чиновника, носящего русское имя (а иных у него и не было), отдельными державниками это расценивалось как скрытое издевательство над русской нацией вообще. Либералам в этом отношении было полегче: бичевать евреев в советском искусстве было категорически нельзя – это тут же объявлялось антисемитизмом и могло повлечь за собой самые суровые санкции.

На конец 50-х райкинский Театр миниатюр насчитывал в своем составе уже почти три десятка человек, причем только половина из них были актерами (остальные – административный и технический персонал). В актерском составе значились: А. Райкин, Р. Рома, М. Максимов (Райкин), В. Горшенина, О. Малоземова, В. Ляховицкий, Н. Конопатова, Т. Кушелевская, В. Меркушев, И. Минкович (кстати, единственный член КПСС в труппе театра), Г. Новиков, И. Улиссов, Валентина, Валерий и Михаил Степановы.

Райкин, как худрук и главреж, весьма тщательно подходил к набору людей в свой коллектив – особенно в его актерский состав. Поэтому новые исполнители туда принимались редко, а если и принимались, то они должны были обладать одним несомненным качеством – их талант не должен был конкурировать с талантом Райкина, а служить всего лишь его обрамлением. Об этом, кстати, вспоминают многие мемуаристы. Например, вот как об этом писал П. Леонидов:

«…Набор актеров в труппу, это ли не труд? Поэтапная каторга, а не работа. Первый этап: человек Райкин рекомендует режиссеру Райкину, а тот, в свою очередь, отзванивает худруку Райкину, и в труппу принимаются жена и родной брат артиста (Максим Максимов (Райкин) до этого работал в Ивановском театре. – Ф. Р.). Опять же худрук и главреж под влиянием ведущего актера не берут талантливых артистов, а берут – бездарных. Это – основной критерий, помимо родственных отношений, но этим и любое демократическое государство, и граждан его не удивишь.

И с талантом очень бывает нелегко, ибо не всегда его разглядишь!

И случилось такое, что главреж и худрук Райкин дали маху и взяли в свою труппу молоденького мальчика Вадю Деранкова, а тот, подлец, возьми и окажись талантливым. Что же произошло, это же срамотища! После Самого выходит в рядовой интермедии какой-то шпендрик, замухрышка, заморыш, а в зале – хохот до слез, до икоты, до того, страшно сказать, что начинают сравнивать какую-то рядовую кочерыжку с Самим. Что ж такое получается? Еще в оркестре звучит тема: «Это было летом, летом, на асфальте разогретом возле входа в старый парк, я стоял мрачнее тучи, вдруг услышал я певучий, нежный, чистый, серебристый, милый сердцу голосок» – это ж его, райкинская тема, можно сказать, золотая жила сатирика – смех сквозь слезы, – а на нее рушатся обвалы хохота! Чужого!

Помыслить даже, чтоб талантами сравниться, – упаси Бог! И речи быть не может! А значит, дело в тексте, текст смешной сопляку подсунул худрук и главреж Райкин. Артист Райкин взбешен: текст отобрать и дать другой, несмешной. И подсовывает несмышленышу загробно несмешной текст; однако на следующий день выходит щенок на сцену с загробным текстом, и зрители – в лежку, животики надрывают и аж стонут. Артист в ошпаренности, в гневе, артист рвет и мечет и приказывает главрежу и худруку гнать щенка взашей из театра. Но не все так просто: у худрука тоже ведь начальство есть, которое, правда, после того как сатира райкинская процежена и отлажена, любит его, худрука Райкина, и готово его баловать и пестовать. И увольняют Вадима Деранкова (он потом перейдет в московский Театр эстрады, но большой карьеры так, увы, и не сделает. – Ф. Р.). В трудовую книжку ему записывают: «уволить по собственному желанию», а на самом деле причину искали недолго, нашли и указали ее Ваде в частной беседе, а причина та… вот вы сроду не догадаетесь, вот, убей вас, не додумаетесь, вот что хочешь с вами делай, не допрете, ну, ну же!!!

…Причина оказалась такая, что, несмотря на то, что «Деранков» – на «ов», оказался он… евреем, а их в театре и так полным-полна коробочка: худрук Райкин – еврей, главреж Райкин – еврей, артист Райкин – еврей, его жена, его брат – евреи, его дети, хотя в данном театре они не служат, – тоже, дак сколь ж можно?! Ну, артист Райкин – не в счет, ибо он будет народным СССР, Героем Соцтруда и ленинским лауреатом.

Так что выгнали Вадю «по собственному желанию», но артист Аркадий Исаакович Райкин в этом деле ни при чем, потому что в той стране, а скорее всего, не только в той, талант борется за свое единоличное место под своим персональным солнцем, за свою исключительность, за свою неповторимость, творческую и человеческую, за свои весомость и зримость, и если в этой борьбе таланта с окружающей средой государство на стороне таланта – он, талант, – друг и слуга государства до гробовой доски, а вот если государство не помогает таланту, они взаимоотталкиваются и разводятся, расходятся, расстаются, и иначе не бывает…»

А вот еще одно мнение на эту же тему – оно принадлежит популярному артисту Борису Сичкину (Буба Касторский из «Неуловимых мстителей»):

«Виктор Драгунский организовал театр «Синяя птичка». Он был тем хорош, что в нем работали артисты разных театров, которые оставляли все дрязги в своем родном коллективе, а здесь расслаблялись и отдыхали от закулисного и театрального кошмара. На гастролях в Ленинграде Аркадий Райкин, посмотрев наш спектакль, влюбился в меня и предложил перейти к нему в труппу. Я всегда восхищался талантом Аркадия Райкина, к тому же новую программу должен был ставить мой друг Евгений Симонов (речь идет о спектакле 1956 года «Времена года». – Ф. Р.), так что я с радостью согласился. Я был знаком со всеми актерами и актрисами из труппы Райкина, но, когда я пришел на первую репетицию, никто, за исключением жены Райкина, обаятельной Ромы, со мной не поздоровался. После репетиции ко мне подошел актер Вадим Деранков и сообщил, что Райкин – это дутая фигура, и держится он на четырех штампах. Я ему ответил:

– Вадим, мой тебе совет: укради у Аркадия Исааковича один штамп, и ты станешь приличным артистом.

…В тюрьме или в психиатрической больнице обстановка была намного доброжелательнее, и я бежал оттуда со всех ног. Коллектив – это сила, чтобы уничтожить талант…»

Глава 6

Бриллианты почти не видны

Обильная критика, вылившаяся на голову Райкина после спектакля «Белые ночи», не стала поводом к тому, чтобы артист умерил свой пыл по части оперативного (раз в год) выпуска новых спектаклей. Более того, в авторы своего нового детища он взял людей, которые приложили руку и к «Белым ночам». Речь идет о творческом трио под оригинальным названием «сестры Гинряры». Под этим псевдонимом скрывалось трое молодых людей – Михаил Гиндин, Генрих Рябкин и Ким Рыжов. Все они в середине 50-х закончили Ленинградский электротехнический институт, где, собственно, и началось их творческое содружество – в студенческой самодеятельности. Они написали сатирическое обозрение «Весна в ЛЭТИ», автором музыки к которому был их однокашник Александр Колкер (в будущем – известный композитор, муж певицы Марии Пахоменко). Показанное на вечере институтской самодеятельности в 1954 году, это представление привлекало остротой, свежестью, молодым задором, исполнялось на многих сценах, на радио. Спустя три года, уже закончив институт, «сестры Гинряры» выпустили новый спектакль – «А мы отдыхаем так…», показанный на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов летом 1957 года. Именно тогда на них и обратил внимание Райкин.

В «Белых ночах» перу «сестер» принадлежало несколько миниатюр («Скептик», «Гостиница «Интурист», «Анкета», «Умелец» и др.). В новом спектакле Райкина «На сон грядущий» (1958) за ними числились уже почти все интермедии.

Спектакль начинался оригинально: на сцене был установлен макет огромной кровати, на которой возлежал герой Райкина (Автор) и который никак не мог заснуть. По ходу своей борьбы со сном он говорил монолог, в котором было сразу несколько остроумных реплик. Например, такая: «Чтобы заснуть, надо подумать о чем-нибудь однообразном. Например, о товарном магазине». Зал сопровождал эту реплику громкими аплодисментами: намек поняли все – ассортимент большинства промтоварных магазинов в те годы и в самом деле был весьма однообразным.

В другом эпизоде герой Райкина рассказывал о некоем человеке, которого все критиковали, но однажды все же нашли повод сказать о нем добрые слова. Реплика звучала так: «Потом так тепло о нем говорили… на похоронах». Тоже понятная всем ситуация, весьма распространенная, кстати, в любые времена.

Следом шла интермедия иного звучания – гражданственного. Она называлась «Встреча с прошлым». В ней некий современный молодой человек – инфантильный и привыкший жить за счет своих родителей – внезапно встречался со своим сверстником из прошлого, участником Гражданской войны. По ходу их диалога зритель наглядно убеждался в том, как все-таки разительно отличаются два поколения: послереволюционное и современное. Первое было жертвенным, второе – больше иждивенческим. Правда, авторы миниатюры не рисовали всех современных молодых людей отпетыми иждивенцами, но определенная доля тревоги за молодое поколение присутствовала (чуть позже, в следующем спектакле, эта обеспокоенность опять всплывет в новой миниатюре, о чем речь у нас пойдет чуть ниже).

Всего в спектакле «На сон грядущий» было около двух десятков миниатюр, в большинстве из которых главным действующим лицом был, естественно, Райкин. В 1960 году Центральное телевидение запишет спектакль на пленку и выпустит в эфир. Эта запись в наши дни выйдет на DVD (в несколько сокращенном варианте: например, миниатюры «Встреча с прошлым» на ней нет), который есть и в моей фильмотеке. Поэтому у меня есть возможность вкратце познакомить читателя с теми миниатюрами, которые вошли в этот диск.

Миниатюра № 2. Разговор двух пожилых людей (одного из них играет Райкин, другого – Г. Новиков), которые в силу возраста вынуждены весьма внимательно относиться к своему здоровью – у обоих проблемы с сердцем. С этого и начинается их разговор: они приходят к выводу о том, что надо поменьше волноваться. Но буквально следом вступают в жаркую полемику, которая доводит обоих буквально до белого каления. Причем повод для спора выбран пустяковый. Партнер Райкина вспоминает некоего Петухова, которого вроде бы должен бы знать и его партнер по разговору. Но тот заявляет, что никакого Петухова он не знает. «Как это вы не знаете Петухова? Да его все знают!» – восклицает визави Райкина, после чего и начинается бурная полемика, приводящая зрительный зал в состояние бурного восторга.

Миниатюра № 3. В ней участвуют актеры Театра миниатюр (Райкина среди них нет). По сюжету, работники некоего предприятия выехали на рыбалку и поймали золотую рыбку. Правда, та объявляет, что она 3-го сорта, поэтому выполнить может всего лишь одно желание. Начинается спор о том, какое желание озвучить рыбке для выполнения. Кто-то печется о квартире, кто-то о стадионе. Однако выигрывает спор жена начальника, которая заявляет, что хочет иметь… купальник лучше, чем у ее подруги. Учитывая номенклатурный статус говорящей, именно ее желание и побеждает.

Миниатюра № 4. В ней участвуют двое актеров: Аркадий Райкин и Владимир Ляховицкий. Первый играет директора овощной базы, второй – его подчиненного, который был послан в магазин, чтобы потратить накопившиеся в фонде предприятия деньги на разного рода необходимые предметы. Но в ходе диалога выясняется, что в магазинах нужных вещей нет, поэтому подчиненный купил то, что было. Сначала он заявляет, что приобрел холодильник. Герой Райкина недоумевает: «Зачем нам холодильник, если нужно было купить теплоизолятор?» На что его визави отвечает: «Летом включим, пиво будем хранить». Герой Райкина сразу светлеет лицом: «Пиво – это хорошо».

Дальше выяснилось, что вместо набора инструментов, подчиненный купил… рояль. Тут уже герой Райкина вовсе хватается за голову: «Зачем нам рояль?» Ответ следует такой: «Поставим на входе, для солидности». На что начальник реагирует следующими словами: «Действительно, солидно будет – рояль у входа на овощную базу». Но тут же находит применение и для рояля: «Крышка у него есть? Значит, будем в нем картошку хранить».

Миниатюра № 5. Она называлась «Флюгер», и в ней снова главную роль играл Райкин. Сценка делилась на три части. В первой наш герой играл начальника строительного треста, который представляет из себя тип руководителя, всегда чутко держащего нос по ветру (на его голову специально был водружен флюгер): он ведет диалог с двумя начальниками (дамой и мужчиной) по поводу выделения квартир. Начальник-флюгер сначала соглашается с дамой, но, услышав аргументы противной стороны – оппонента-мужчины, тут же меняет свое мнение на противоположное. Но дама приводит новые аргументы, после чего герой Райкина вновь оказывается на ее стороне. Потом то же самое делает начальник-мужчина, и человек-флюгер уже соглашается с ним. И так по кругу до бесконечности.

Во второй части сценки речь уже шла не о производственном, а о бытовом флюгеризме. Там героем Райкина был муж-флюгер, который мечется между пожеланиями двух женщин: своей жены и ее матери, то есть своей тещи. Речь шла о том, куда лучше ехать отдыхать: на юг (туда хотела теща) или на север (туда хотела жена).

В третьей части герой Райкина – режиссер театра – ведет беседу с двумя критиками: один хвалит спектакль, другой ругает. Режиссер соглашается то с одним из них, то с другим. В ходе этого диалога соглашатель роняет фразу, которую можно назвать выстраданной лично Райкиным за долгие годы его пребывания на эстраде. Вот она: когда один из критиков спрашивает «У вас театр сатирический?», Райкин отвечает: «Сатирический… к сожалению».

Миниатюра № 6. Райкин снова в главной роли: играет кондового начальника, в которого влюбилась его сотрудница – Зина Ласточкина. Сослуживцы влюбленной, зная о ее чувствах, приходят к начальнику и просят его принять Зину по личному вопросу. Во время этого рандеву женщина признается в своих чувствах к начальнику, а тот сначала заявляет: «Мы будем работать или чуйствовать» (эта фраза потом уйдет в народ), после чего предлагает ей изложить свою просьбу… в письменной форме. В конце концов, он соглашается жениться на подчиненной, поскольку он, по его словам, просто обязан отреагировать на ее письменное заявление.

Миниатюра № 7. В ней речь шла о моде. Сначала шел конкурс мод, в котором артисты театра показывали различные костюмы, после чего на сцену выходил Райкин и начинался номер с трансформацией – артист менял различные маски, представляя членов жюри конкурса мод. Наиболее смешным было выступление пожарника, который предъявлял претензии увиденным им нарядам с точки зрения пожарной безопасности. Дескать, можно ли в облегающем талию вечернем платье спастись от пожара? И отвечал: нельзя!

Миниатюра № 8. Она называлась «Встреча с будущим» – ею открывалось второе отделение. Эта миниатюра идейно перекликалась с заглавной, из начала спектакля – с «Встречей с прошлым». В новой сценке герой Райкина, размышляя о будущем, объявлял, что очень скоро советский человек ступит на Луну. Самое интересное, но эта миниатюра окажется во многом пророческой: уже три года спустя – 12 апреля 1961 года – советский человек действительно первым покорит космос, хотя и не ступит на Луну (первыми это сделают американцы в 1969 году).

Миниатюра № 9. Это была трехминутная сценка «Жизнь идет», которая, как мы помним, впервые была показана три года назад – в спектакле «За чашкой чая» (1954). В ней Райкин показывал жизнь скучного обывателя с детских лет и до глубокой старости. Жизнь, лишенную какого-то высшего смысла, огня и цели.

Миниатюра № 10. Она называлась «Мухи-сплетницы», и Райкин в ней не участвовал. В ней актрисы театра, изображавшие мух, разносили друг другу последние сплетни о жизни насекомых (а вернее, людей). Чуть позже у Владимира Высоцкого, видимо, под влиянием этой миниатюры, родится на свет песня «И словно мухи тут и там ходят сплетни по умам…».

Миниатюра № 11. Одна из самых смешных интермедий спектакля – сатирическая сценка «Отцы и дети». Действие ее происходит в сквере, где на одной лавочке встречаются двое новоявленных папаш, которые пришли туда, чтобы погулять со своими новорожденными детьми. Обоих папаш зовут Иванами, они одеты в совершенно одинаковые костюмы (разве что у героя Райкина на шее бабочка, а у его визави галстук), их дети спят в одинаковых колясках красного цвета, завернуты в одинаковые одеяльца желтого цвета, у них одинаковые имена – Евгений. Эта одинаковость была не случайна: таким образом авторы миниатюры высмеивали не только ограниченный ассортимент товаров в советских магазинах, но и некую стандартизацию советской жизни.

Завязка сюжета строилась на том, что в ходе полемики (она возникала, когда случайно выяснялось, что одинаковые коляски выпускает как раз герой Райкина, а его визави ответственен за выпуск детских одеялец) папаши начинали путаться, где чей ребенок. Что в общем-то неудивительно, если учитывать, что у них почти все было одинаковое: коляски, одеяльца и даже имена. Следовал каскад уморительных гэгов, которые прекрасно смотрятся даже сейчас, полвека спустя (впрочем, так можно сказать почти о большинстве миниатюр в исполнении Райкина). В итоге коллизия разрешалась благополучным образом: выяснялось, что дети, хотя и носят одинаковые имена, но принадлежат к разным полам.

Миниатюра № 12. Это была сценка без участия Райкина. В ней были задействованы четверо актеров, изображавших две семейные пары, одна из которых ждала в гости другую. А поскольку их отношения нельзя было назвать по-настоящему дружескими, а даже наоборот, эти сборы и ожидания выглядели как боевые действия: семейные пары крыли друг друга последними словами почем зря, благо происходило это все вдали от посторонних глаз. Однако едва одна пара приходила в гости к другой, как тут же недавняя ненависть сменялась дружескими объятиями и поцелуями. Естественно, деланными.

Миниатюра № 13. Ее можно смело назвать настоящим бенефисом Аркадия Райкина. Это интермедия с трансформациями, когда артист изображал сразу нескольких персонажей, обитающих в одной из гостиниц на юге. Это тоже одна из лучших миниатюр спектакля – настоящий фейерверк юмора и сатиры в исполнении великого артиста. Вот как ее описывал композитор спектакля Г.Портнов:

«Однажды на гастролях райкинского театра в Кишиневе я взял с собой на спектакль «На сон грядущий» своего 11-летнего племянника Вовку. Посадил его рядом с собой у дирижерского пульта. Второе отделение я посоветовал ему посмотреть из-за кулис, потому что оттуда видно и сцену, и то, что происходит за сценой. А происходит там чудо, которое называется трансформацией. Райкин это делал блестяще. Я не раз наблюдал тот закулисный фейерверк. Зритель видит, как в одну дверь вышла элегантная дама, поправив прическу и оглаживая грудь, тут же в другую вошел охотник в резиновых сапогах и соломенной шляпе, сказал две фразы, вышел, тотчас же его сменил хилый интеллигент с красным носом, взлохмаченный, мягко проходит по сцене в лаковых штиблетах, трогает рукой черную бабочку на стерильно-белой манишке, уходит, а на его месте уже житель Кавказа в папахе и бурке… И так минут пятнадцать – двадцать.

Это филигранная работа, как под куполом цирка, как… нет, это не стоит с чем-то сравнивать! Все это делает один Райкин, но помогает ему весь коллектив, все, как говорится, «на ушах»: костюмеры, гример, актеры. Все меняется в секунды: парик, костюм, обувь. Все четко, как в часах, и все на нерве. И все легко (как бы), все в собственное удовольствие! Прекрасное зрелище! Вдохновенное!

Володька тоже был потрясен этой работой. А в довершение праздника, после спектакля, Аркадий Исаакович подписал ему программку: «Володе Захарушкину на память о встрече – А. Райкин».

Весь путь от театра до дома Володя восторженно рассказывал родителям о том, что «вытворял Райкин за декорацией» и «еще при этом говорил за двоих» и как «в секунду его раздевали и одевали». На следующее утро я проснулся от рева. Плакал Володя, убежавший из школы. Дело было в том, что он в классе показал программку с подписью Райкина, а его засмеяли как вруна. Пришлось бабушке пойти в школу и подтвердить ребятам, что у Володи дядя композитор и работает у Аркадия Райкина. Бабушке поверили. Но насмешки сменились завистью, и не сразу одноклассники простили Володе его «исключительность»…»

Но вернемся непосредственно к спектаклю «На сон грядущий».

Миниатюра № 14. Еще одна сценка с участием Райкина, который играет роль директора химкомбината, загрязняющего окружающую среду, а именно – водоем, куда этот комбинат сливает воду.

Как уже говорилось, телевидение записало на пленку не весь спектакль, однако большую его часть (более полутора часов экранного времени). Поэтому впечатление о нем составить можно: это очень веселое и остросатирическое представление – одно из лучших в репертуаре райкинского Театра миниатюр. Напомним, что драматургами данного представления выступили молодые авторы, которые сумели вдохнуть свежую струю в райкинский театр, считавшийся в советской эстраде долгожителем – почти 20 лет существования.

Кстати, круглая дата выпала на 1959 год. Специально к этой дате Райкин выпустил новый спектакль, но текст к нему попросил написать уже не молодых драматургов, а своих старых соавторов – Владимира Масса и Михаила Червинского. Художником спектакля был Д. Лидер, а эскизы костюмов рисовал И. Сегаль. Как видим, и здесь весь авторский коллектив постановки состоял из лиц одной национальности. Таким образом, можно констатировать, что в советском эстрадном искусстве с 20-х годов ничего не изменилось – значительный процент артистов и постановщиков в нем по-прежнему составляли евреи. И вообще в конце 50-х времена для них наступили весьма благодатные – некое повторение нэповских времен. После того как Хрущев на XX съезде осудил культ личности Сталина и началась массовая реабилитация людей, пострадавших в годы правления вождя всех народов, тысячи евреев получили возможность вернуться домой – в основном в крупные города (в конце 50-х евреев в СССР насчитывалось почти 3 миллиона и большая их часть – почти 2 млн 200 тысяч – проживало в мегаполисах). Как писал А. Солженицын:

«…Надо думать, Хрущев и недолюбливал евреев, но и не влекся бороться против них, да и смекал, что это никак ему не выгодно в международном смысле. Все-таки в 1957–1958 годах разрешили широкие по стране еврейские концерты и чтения, во многих городах (так, «в 1961 году еврейские литературные вечера и концерты еврейской песни посетило около 300 тысяч зрителей»)… В 1954 году, после длительного перерыва, была издана на русском языке книга Шолом-Алейхема «Мальчик-Мотл», затем другие его книги и переводы на другие языки неоднократно, а в 1959 году значительным тиражом вышло его собрание сочинений. С 1961 года в Москве стал выходить на идише журнал «Советиш Геймланд», хотя и со строго официальной позицией. И на идише и на русском выходили книги расстрелянных еврейских писателей, можно было услышать по всесоюзному радио еврейскую мелодию…»

Короче, в конце 50-х евреи весьма активно проявляли себя в культурной политике страны. Например, в кинематографе появилась так называемая «новая волна», в которой значительную роль играли прежде всего режиссеры-евреи: Григорий Чухрай («Сорок первый», 1956), Александр Алов и Владимир Наумов («Павел Корчагин», 1957). Был открыт студенческий театр МГУ «Наш дом», во главе которого опять же стояли евреи: Илья Рутберг, Александр Аксельрод и Марк Розовский. Кстати, открывал этот театр 27 декабря 1958 года герой нашего рассказа – Аркадий Райкин.

Кроме этого, на эстраду тогда приходили новые исполнители той же национальности. Например, Александр Лившиц и Александр Левенбук. Оба они окончили 1-й Московский медицинский институт (1957), где евреев всегда было особенно много, и там же начали выступать в художественной самодеятельности. В год окончания института оба были приняты в «Москонцерт», где подготовили свою первую программу – «Детские стихи для взрослых» (1957), состоявшую из стихов «Муха-цокотуха», «Телефон» К. Чуковского, «Багаж» С. Маршака, «Хрустальная ваза» С. Михалкова (по сути Лившиц и Левенбук были продолжателями дела другого эстрадного дуэта – в лице Натана Эфроса и Петра Ярославцева, тоже начинавших с «Мухи-цокотухи», только в 30-е годы). С Лившицем и Левенбуком работали в основном их соплеменники-драматурги: Аркадий Хайт, Александр Курляндский, Феликс Кандель, Эдуард Успенский.

А вот еще один дуэт – еврейско-русский в лице Ефима Левинсона и Георгия Поликарпова. Эти артисты специализировалась на сценках с участием… кукол. Причем поначалу они выступали поодиночке. Так, Левинсон, комиссованный по ранению с фронта в 1944 году, устроился на работу в Театр кукол при ленинградском Дворце культуры имени М. Горького. В дуэте с А. Корзаковым они поставили кукольный политсатирический номер на японского милитариста.

Что касается Поликарпова, то он до войны работал в Ленинградском театре миниатюр, где вместе с Аркадием Райкиным исполнял эксцентрический номер «4 канотье». Во время войны Поликарпов был в народном ополчении, потом выступал во фронтовых бригадах. В 1955 году судьба свела его с Левинсоном, после чего на свет родился знаменитый кукольный дуэт. Причем куклы они делали сами: эскизы и скульптуру Левинсон, а конструировал – Поликарпов. Как пишет искусствовед Е. Уварова:

«За 20 с небольшим лет существования дуэта было сделано около ста номеров (двести кукол). Среди них сатирические, пародийные: «Обезьянка-модница», «Повар и собака», «Художник-абстракционист», «Бемолькин» и «Диезкин». Большинство номеров были небольшими жанровыми сценками с точно очерченными, психологически достоверными характерами. Классикой эстрады стали «Любящий муж», «Очи черные», «Умирающий лебедь». В маленьком шедевре «Мелодия» скрипач (на ширме) вдохновенно играл Глюка. Неожиданно появлялся рычащий тигр, готовый наброситься на скрипача. Под влиянием музыки зверь постепенно успокаивался, начинал внимательно слушать, в глазах появлялась слеза. Он снимал с себя шкуру и укутывал ею музыканта. Зачарованный, уходил вслед за скрипачом, унося в зубах футляр со скрипкой…»

Но вернемся к драматургам Массу и Червинскому.

Итак, благодаря их новому сотрудничеству с Райкиным, на свет родился двухактный спектакль «Любовь и три апельсина» (1959) по мотивам сказки Карло Гоцци – самое, наверное, богато костюмированное действо райкинского театра за два десятка лет его существования. Это была постановка с единым сюжетом и сквозным действием, но решенная в жанре итальянской комедии масок, о создании которой Райкин давно мечтал (как мы помним, любовь к этому жанру ему привил еще в студенческие годы его педагог – В. Соловьев). Режиссером спектакля выступил Андрей Тутышкин из Театра имени Вахтангова. Тот самый, который в молодые годы снялся в главной роли в комедии «Волга-Волга» (1938), а потом, уйдя в кинорежиссуру, снимет не менее знаменитую комедию «Свадьба в Малиновке» (1967).

В этом спектакле на просцениуме снова был Аркадий Райкин – он играл пять ролей: директора театра, мага Челио, Труффальдино, Тарталью и Панталоне. Виртуоз трансформации, артист и здесь мгновенно менял костюмы и маски и всякий раз выходил к зрителям в новом, неузнаваемом облике. Так, весельчак и насмешник Труффальдино (кстати, два десятилетия спустя этого же героя с блеском сыграет на телевидении Райкин-младший) был одет в пеструю блузу с белым большим волнистым воротником и темный плащ, перекинутый через плечо. На голове у него была забавная шапочка в виде колпачка. Это был насквозь положительный герой (он готов был прийти на помощь к каждому, попавшему в беду человеку), которого Райкин играл весело и задорно. Его персонаж с честью выходил из любых передряг, хотя порой это было нелегко. Так, по ходу сюжета ему однажды отрубали голову (за то, что помог засмеяться заколдованному феей Морганой принцу), но директор театра эту голову потом благополучно восстанавливал. Юморил Труффальдино постоянно, причем очень часто его юмор был весьма злободневен. Когда ему пригрозили отрубить голову в случае, если он не сумеет рассмешить принца, Труффальдино заметил: «Вот такая постановка вопроса мне нравится. Не рассмешишь – снять голову! А то ведь чаще наоборот бывает: рассмешишь, а тебе за это голову снимают!» Это был камень в огород тех начальников и критиков, которые «наезжали» на Райкина за его острую сатиру.

Другой персонаж – Панталоне – был из другого «теста». Это был напыщенный и глупый придворный референт, руководивший так называемым смехотворным институтом при академии смехотворных наук. Чинуша из чинуш с бородой, усами, густыми бровями и седыми в завитках волосами. В его устах и текст был соответствующий: «Нами окончательно установлено, что смех бывает: идейный – безыдейный, оптимистический – пессимистический, нужный – ненужный, наш – не наш, иронический, саркастический, злопыхательский, заушательский, утробный, злобный и… от щекотки».

Еще один герой в исполнении Райкина – Тарталья – являл собой современного бюрократа с голым черепом и черными густыми бровями, который объявлял, что «сила в бумажке – на ней печать», что «бумажка без человека – бумажка, а человек без бумажки – нуль!».

Большую часть времени Райкин в спектакле действовал в этих образах и лишь иногда появлялся без грима и в привычном одеянии – в строгом современном костюме. В начале второго отделения в таком облике он читал монолог о современной молодежи. Мораль монолога заключалась в следующем: дескать, среди молодежи растет число тех, кто готов смеяться над теми, кто составляет гордость советской культуры. Между тем, по мнению Райкина, чтобы говорить о том, какой плохой композитор Шостакович, надо знать хотя бы семь нот. Как минимум. Точно так же, не зная живописи, нельзя судить о великом художнике Сарьяне, которым может гордиться не только наша страна, но и все наши современники.

В этом монологе звучала искренняя обеспокоенность ее авторов поколенческой проблемой: тем, какая молодежь идет им на смену (напомним, что эта же обеспокоенность звучала и в монологе «Встреча с прошлым» из предыдущего спектакля «На сон грядущий»). Новое поколение советских людей, входивших в жизнь в начале 60-х, не знало ужасов войны, росло на всем готовом и поэтому заметно опережало своих предшественников по части иждивенческих настроений. А тут еще в том же 1959 году Хрущев посетил Америку, был сражен наповал ее достижениями по части бытовых удобств и, вернувшись на родину, провозгласил свой знаменитый лозунг: «Догоним и перегоним Америку!» Причем речь шла не только о научно-технической гонке, но и о духовной. Советская элита отныне как бы заявляла: «Поскольку наш человек в своем мещанстве неисправим и хочет жить так же хорошо, как в Америке, надо ему такую возможность предоставить». С этого момента прежний духовный дискурс, присущий советскому проекту, станет все больше тесним дискурсом потребительским. Как там у Ф. М. Достоевского в «Бесах»:

«Мы… тотчас решили… что «мы, русские, пред американцами – маленькие ребятишки, и нужно родиться в Америке или по крайней мере сжиться долгими годами с американцами, чтобы стать с ними в уровень». Да что: когда с нас за копеечную вещь спрашивали по доллару, то мы платили не только с удовольствием, но даже с увлечением. Мы все хвалили: спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг. Раз мы едем, а человек полез в мой карман, вынул мою головную щетку и стал причесываться; мы только переглянулись… и решили, что это хорошо и что это нам очень нравится…»

Эти проамериканские подвижки чутко уловила советская интеллигенция, в том числе и Аркадий Райкин, который включил в два своих спектакля монологи о современной молодежи. То же самое делали и другие деятели советской культуры, причем значительную часть таковых представляли евреи. Уже спустя год после поездки Хрущева в США и появления на свет его знаменитого лозунга, режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос сняли на «Мосфильме» самый знаменитый советский антимещанский фильм – «Шумный день» (1961) по пьесе Виктора Розова. Его главный герой – десятиклассник Олежка Савин – отцовской саблей кромсал новую мебель жены своего старшего брата – патологической мещанки, а его сестра выносила по адресу последней безжалостный приговор: «Ты никогда не насытишься, потому что ты – прорва!» Итог всего этого подводила мама Олега, из уст которой звучал суровый приговор всем, кого обуял мещанско-потребительский инстинкт: «В этой погоне можно потерять душу». Эти слова окажутся пророческими: по мере втягивания СССР в потребительскую гонку с Америкой, душа из советских людей будет постепенно уходить, уступая место душонке. Это будет происходить на всех социальных этажах советского социума – от низа до самого верха.

Критикуя молодежь, Райкин в то же время внимательно вглядывался в отдельных ее представителей, пытаясь отыскать в ней талантливых людей и приобщить к своему творчеству. Так у него в соавторах появились «сестры Гинряры» – трио молодых драматургов в лице Михаила Гиндина, Кима Рыжова и Генриха Рябкина. Как мы помним, их содружество началось с написания нескольких интермедий к спектаклю «Белые ночи» (1957), а затем привело к выпуску совместного спектакля «На сон грядущий» (1958). Потом во взаимоотношениях Райкина и «сестер» была взята пауза, которая была нарушена в 1960 году выпуском очередного совместного представления под названием «От двух до пятидесяти» (некая перекличка со знаменитой книгой К. Чуковского «От двух до пяти»). Режиссером спектакля опять же стал молодой человек – Наум Бирман (впоследствии он станет известным кинорежиссером и снимет такие фильмы, как «Хроника пикирующего бомбардировщика» (1967), «Волшебная сила искусства» (1970) с тем же Райкиным в одной из главных ролей, и др.).

Впрочем, режиссура спектакля была, конечно же, райкинская, поскольку он давно стал сам себе голова. Но поскольку официально он тогда числился всего лишь художественным руководителем Театра миниатюр, то, естественно, режиссеров к нему присылали свыше. Райкин их терпел, но делал все по-своему. Вот как это выглядело в натуре – в воспоминаниях одного из тогдашних руководителей московского Театра эстрады И. Шароева:

«Год 1960-й. В нашем Театре Райкин выпускает свой спектакль. Тогда он нередко убегал из Ленинграда, от надзора тамошних властей, не спускавших с него «бдительного ока». А в московской суете было как-то проще выпускать новую программу: спектакль уже родился, живет, и его, как песню, «не задушишь, не убьешь» – и привет ленинградскому обкому!..

Я давно мечтал «подглядеть» Райкина в деле, посмотреть на работу Мастера из-за кулис. Каждое утро, к 10 часам, я приходил в зрительный зал, садился незаметно в темные дальние ряды и слушал, смотрел, запоминал.

Как он работал! Наблюдать за самим процессом репетиций было наслаждением.

Райкин не щадил ни партнеров, ни авторов, ни режиссеров. От всех требовал максимальной отдачи, предельного напряжения сил. Но больше всех работал сам: самозабвенно, в течение многих часов не прекращая сумасшедшего ритма репетиции, вкладывая в нее всю свою взрывную энергию. Он тратил себя неимоверно, ежедневно просто сжигал свои нервы.

И этот напряженный, даже мучительный процесс затрагивал не только чисто исполнительскую сторону. Постоянно в работе был текст: он переделывался, переписывался – зачастую самим Райкиным. А сколько рождалось текстовых находок, сколько словечек и остроумных фраз, которые потом будет повторять вся страна, придумывалось Аркадием Исааковичем прямо на сцене!

На репетициях Аркадий Исаакович был всегда возбужден, требователен, чутко реагируя на предложения, – хотя, мне казалось, не очень любил это.

Напряжен, собран, как пружина, и вдруг – хохот. Да какой! Он смеется, закатываясь, сморщившись, останавливается, чтобы глубоко вздохнуть, и снова – приступ смеха. Это значило, что Райкин придумал какое-то острое слово, которое – он знал это абсолютно точно! – уйдет из его спектакля «в народ» и будет жить самостоятельной от него жизнью, как живет безымянный фольклор…

Бывало, он делал передышку. Но для других. Сам же продолжал работу – чаще всего с текстом. И вдруг – словно и не было многих репетиций – начинал читать текст, как в первый раз: ни пауз, никаких интонационных красок, подтекстов, ритма. Просто текст, который он именно читал, проверяя не себя, а автора, – его интонацию, ритмику, «примеривая» на себя, на свою индивидуальность. Читал, читал по нескольку раз… и все, к ужасу автора, начиналось заново.

Видимо, во время репетиции что-то в тексте мешало Аркадию Исааковичу. Поэтому он, сознательно абстрагируясь от своей роли, смотрел на него как бы посторонним глазом, издалека. И находил наконец то, что мешало. Тут же фраза переделывалась, переписывалась. Но структура миниатюры настолько хрупка, что любая переделанная строчка, как ниточка, тянет за собой следующую, та – еще, и опять начинается…

На райкинских репетициях я понял, что в глубинах своей удивительной души он ощущал цель, к которой шел сам и вел других, но путь был извилист и тяжел.

Бесконечно мог повторять один и тот же кусок, рождая при этом десятки вариантов – один интереснее другого; кажется – пора остановиться, все найдено… Но он не доволен: понимает, что только лишь в середине пути, что главного еще нет – оно не найдено. Поэтому он бросается вперед – без оглядки, стремительно, увлеченно. И следом за ним, спотыкаясь на кочках, пошатываясь на ухабах и накреняясь на резких поворотах, устремлялся перегруженный скарбом и людьми фургон – его Театр миниатюр…

Который день присутствую на репетициях и никак в толк не возьму: зачем Аркадию Исааковичу режиссер? Он все делает сам: работает с автором над текстом, с композитором над музыкальным оформлением, распределяет роли, репетирует с актерами, устанавливает мизансцены. А режиссер (обычно приглашенный, постоянного режиссера у него нет)? Что делает он?

Однажды утром весь его театр уселся в зале. На сцене один Аркадий Исаакович: примеряет маски, которые только что привезли. Он и сам их увидел впервые. Надевает маску с париком, садится в кресло и спрашивает: «Ну как?» Из зала слышатся голоса актеров: советы, критика, восторги.

«А если так?» – спрашивает Райкин, что-то исправив в маске и несколько изменив ракурс. И опять из зала – советы, мнения. И так весь день: Аркадий Исаакович пробовал маски, а актеры их оценивали.

А режиссер? Где же его голос?

Режиссер же весь день нервно вышагивал по залу, пытался вставить свой голос в нестройный хор голосов. Обиженный, расстроенный, он выбегал в пустое фойе, возвращался на репетицию, заявлял, что не согласен, что у него есть свое мнение. Но, увы, его никто не слушал: все увлеченно занимались масками, горячо обсуждали, спорили. Аркадий Исаакович так ни разу к режиссеру и не обратился, не сказал ему ни одного слова.

И я подумал – может быть, Райкину нужен «глаз со стороны», чтобы посоветоваться, когда он сам на сцене? Но когда Аркадий Исаакович репетировал свои эпизоды, в зале сидели актеры, не занятые в сцене, и он обычно обращался к ним. Не знаю, как было, когда свои спектакли ставили Борис Равенских или Николай Акимов, – я же видел режиссера иного творческого ранга и рассказываю о том, чему был свидетелем…»

Судя по всему, этот режиссер действительно был «иного творческого ранга», поэтому Райкин его и игнорировал. Он ценил настоящих Мастеров, от которых мог бы взять что-то новое для себя, хотя за два десятка лет работы на эстраде уже стал признанным асом в своем деле и удивить его чем-то было уже трудно. Поэтому постепенно Райкин возьмет бразды режиссерского правления в свои руки. Хотя еще совсем недавно, в 40-е – 50-е годы, он многое черпал из общения с великими режиссерами. С какими? Вот как он сам отвечал на этот вопрос:

«Дело в том, что были люди, которые работали, а были, которые не работали. Одним из интереснейших режиссеров, если не самым интересным, был В. С. Канцель, постановщик знаменитого спектакля «Учитель танцев» в Театре Советской Армии (с Райкиным он поставил спектакль «Откровенно говоря», 1948. – Ф. Р.). Понимал наш жанр, очень любил его. Эта работа оставила у нас глубокий след. Точно так же я признателен Каверину и Зускину (Федор Каверин и Вениамин Зускин ставили с Райкиным спектакль «Своими словами» в 1945 году. – Ф. Р.). Они работали вместе, но Каверин был скорее постановщиком.

Зускин дал больше, он умел показать, сыграть. Например, он мне говорил: представьте себе, что у вас нос длиннее, чем он есть, а на кончике носа пенсне. Необязательно его надевать, достаточно только представить. Это уже давало ощущение другого человека. Зускин умел рассказать актеру, чтобы тот представил себе то, что нужно. Подсказать отношение к образу: что это характер или только намек на характер. Если сравнивать с живописью, рисунком пером – это не рисунок карандашом, а рисунок маслом – не рисунок тушью, рисунок тушью – это не акварель. Столь тонкие вещи мог подсказать только такой сведущий и опытный актер, как Зускин. Кстати, Канцель тоже был когда-то актером. Что касается других, то у каждого был свой почерк, и это было нам интересно. Но не каждый знал жанр…

Николай Павлович Акимов (он ставил спектакли «Под крышами Парижа», 1952; «На сон грядущий», 1958. – Ф. Р.) был человек необыкновенно острого ума, мысливший небанально, бравший под сомнение любые… истины. В своем творчестве он крайне редко шел логичным, размеренным путем, всегда предпочитая неожиданные решения, крутые повороты. Когда он репетировал со мной как режиссер, я просто поражался его идеям. Например, он мне говорит: «В этой сцене вы входите в дверь. Это скучно. Входите лучше в окно!» – «Но зачем?» – спрашиваю я. – Что мы хотим сказать публике?» – «А ничего, – отвечает Николай Павлович. – Просто зрители удивятся и обратят на вас внимание». Я ужасно спорил с ним, не соглашался… а он только посмеивался. Ему доставляла удовольствие моя горячность, быть может, он и выдвигал подобные предложения, чтобы поспорить со мной, молодым тогда артистом. Он был блестящий полемист, но еще в большей степени человек творческий…»

И вновь вернемся к спектаклю «От двух до пятидесяти» (1960). Он появился в знаменательное время: хрущевская «оттепель» пыталась выйти на новые рубежи, продолжала будить творческую инициативу людей. В эстрадном искусстве это вылилось сразу в несколько важных событий. Так, осенью 1958 года впервые после 12-летнего перерыва был проведен 3-й Всесоюзный конкурс артистов эстрады (председатель жюри – корифей сцены Николай Смирнов-Сокольский, в ту пору руководивший московским Театром эстрады, что на площади Маяковского). Среди артистов разговорного жанра в нем лауреатами стали уже известные нам Лев Горелик и Юрий Филимонов.

Кроме этого, в декабре 1959 года в Москве было проведено Первое Всероссийское творческое совещание по вопросам эстрады (главным его «толкачом» от эстрадников был все тот же Н. Смирнов-Сокольский). Как писала «Советская культура»:

«Откровенно поговорить о своих радостях и бедах, сообща наметить и обсудить конкретные пути и средства для дальнейшего расцвета всех без исключения жанров эстрадного искусства – такова цель Первого Всероссийского совещания…»

Наконец в 1960 году параллельно с Всесоюзным конкурсом артистов эстрады стал проводиться Всероссийский конкурс под эгидой Министерства культуры РСФСР (кстати, председателем жюри в том году был все тот же Н. Смирнов-Сокольский).

В рамках того же процесса – придать эстраде новый импульс – в Москве был создан Театр миниатюр, возглавил который бывший автор Райкина, драматург Владимир Поляков. Создавая свой театр, последний ставил целью бросить вызов райкинскому детищу, став его полноправным конкурентом, но, как покажет время, достичь этого не удастся – Райкин будет вне конкуренции. Впрочем, вызов райкинскому Театру миниатюр в те годы пытался бросить не один Поляков. Например, в январе 1960 года в столичном Театре эстрады был поставлен спектакль «Кляксы» (авторы – В. Дыховичный и М. Слободской), где блистал квартет в лице Марии Мироновой, Александра Менакера, Афанасия Белова и Ильи Панаева. Как вспоминала М. Миронова:

«Кто только не перебывал на этом спектакле. Его смотрели Н. Охлопков, А. Попов, А. Арбузов, В. Розов, А. Микоян, авиаконструктор А. Яковлев, первый министр иностранных дел ГДР Лотар Больц (кстати, тексты «Клякс» переведены его женой Тамарой Больц на немецкий язык и изданы в ГДР). Побывал на спектакле и Юрий Гагарин, а вместе с ним и его коллеги – будущие космонавты Титов, Попович, Береговой. Гагарин пришел за кулисы, оставил на программке автограф, и мы все вместе сфотографировались на сцене театра…»

А вот что рассказал другой участник спектакля – А. Менакер:

«Самый первый обстоятельный отзыв на «Кляксы» пришел в письме от Виктора Типота. «Дорогие мои Маша и Саша! Как старый деятель эстрадного искусства (актер, конферансье, режиссер и автор) и старый Ваш друг, не могу не порадоваться вместе с Вами успеху новой Вашей программы, от души поздравляю Вас, общее впечатление чистоты, легкости работы. Конечно, это не совсем эстрада, а может быть, и совсем не эстрада, – это театр миниатюр. Но создание театрального зрелища (большого, полноценного) силами трех-четырех исполнителей – задача крайне трудная, и решена она Вами на редкость удачно. Это нельзя не приветствовать…»

Обстоятельно писал о спектакле В. Сухаревич в статье «Слово на эстраде»: «Достижения у сатириков немалые. Мне кажется, что новое обозрение «Кляксы» – знаменательный этап в развитии всей эстрады. Стоны немощных по поводу того, что трудно нынче юмористу и сатирику, – вернейший признак творческого бессилия. Если ясна цель, точно известно, что художник хочет бороться в жизни, ему всегда легко в искусстве. Авторы обозрения В. Дыховичный и М. Слободской люто ненавидят пошляков, взяточников, бюрократов – «кляксы» нашей жизни, – и они вместе с актерами осмеивают это зло. Блистательное мастерство перевоплощения проявили в этом спектакле М. Миронова, А. Менакер, А. Белов. Без оглядки на привычные, давно найденные маски они представляют нам целую галерею не только персонажей отрицательных, но и чудесных советских людей…»

Таким образом, советская эстрада в ту пору активно развивалась, пытаясь открывать новые темы, а также, используя новые формы, придать свежесть темам старым. Вот и Аркадий Райкин в своей новой постановке «От двух до пятидесяти» шел по этому же пути.

Итак, название спектакля было явно навеяно книгой К. Чуковского. Поэтому в прологе Райкин выходил на сцену не один, а с маленькой девочкой, и, обращаясь к залу, говорил: дескать, воспитывать приходится не только детей, но иногда и взрослых, которые ведут себя в иных случаях не лучше маленьких. «В нашем спектакле, – продолжал Райкин, – мы хотели показать, как порой действуют большие дяди и тети, от двух до пятидесяти, в каких делах они выросли, а в чем еще порой остались маленькими».

В спектакль вошли как большие по объему миниатюры, так и короткие сценки – этакие зарисовки на злободневные темы. Например, такая: в ней языком сатиры бичевались очереди в поликлиниках, а также бездушное отношение некоторых докторов к своим пациентам. Итак, некий доктор (А.Райкин) опаздывал к началу приема, а в приемной его уже ждали более… шестидесяти больных. Чтобы успеть принять всех, эскулап принимал следующее решение: он запускал в кабинет сразу десятерых страждущих, заставлял их встать в цепочку, а сам прикладывал стетоскоп к спине последнего. После чего объявлял: «У четвертого сухой плеврит, остальные здоровы. Давайте следующих».

Еще одна миниатюра – «Вокруг бифштекса». В ней Райкин играет наивного приезжего из Петрозаводска, который плохо понимает по-русски. Он приходит в ресторан, заказывает бифштекс, но никак не может его разжевать. В итоге он зовет официанта, а их приходит целых два. Причем оба – молодые специалисты: один закончил… ветеринарный институт, а второй – иностранных языков. И приезжий пытается у них узнать, из чего сделан его никак не жующийся бифштекс. И начинается полная абракадабра, когда каждый из официантов пытается со своей «научной» точки зрения объяснить происхождение бифштекса.

Другая миниатюра с участием Райкина называлась «Говорящая кукла» и бичевала недостатки легкой промышленности, которая порой выпускала игрушки, которые страшно было давать детям в руки – они могли их попросту испугаться. Райкин играл роль директора фабрики игрушек (ФИГ), который никогда до этого игрушками не занимался, но был переброшен на новую должность с другой работы (весьма распространенное явление как тогда, в советские годы, так, кстати, и сегодня). Восседая на лошадке-качалке, выкрашенной в ужасные цвета, страдающий одышкой толстяк искренне недоумевает: «А что я такого делаю? Я же ничего не делаю». На самом деле директор очень даже делает: выпускает ужасные игрушки зверей, где, к примеру, зайцы похожи то ли на собак, то ли на… верблюдов.

Одна из самых смешных интермедий спектакля называлась «Отчет на носу» и состояла из двух актов. Вот как ее описывает хорошо знакомая нам Е. Уварова:

«Райкин играл непоколебимого бюрократа – профсоюзного деятеля, любителя рубить сплеча. Накануне предвыборной конференции он решил повернуться на 180 градусов, «лицом к народу». В пьеске комедия положений сочеталась с комедией характеров. Заваленный огромными папками и бумагами член месткома (Райкин в обычном концертном костюме) решал, что для отчета ему нужен живой пример («Общественность требует!»). Парадоксальность ситуации заключалась в том, что в поисках живого примера он напарывался на склочницу, некую Иголкину, которую прекрасно играла Ольга Малоземова. Их диалог был полон комического абсурда и вызывал гомерический смех в зале (не случайно он потом будет включен в документальный фильм «Адрес: «Театр» (1967), посвященный творчеству А. Райкина. – Ф. Р.). Доверившись сплетнице, член месткома приписывал «аморалку» людям ни в чем не повинным и, затеяв разбирательство, доводил их до обморока. В финале, удовлетворенный своей деятельностью, он гордо возвышался над трупами лежащих вокруг людей.

За буффонностью манеры, в которой игралась пьеска, возникала фигура почти зловещая. Смешное становилось страшным…»

А вот еще один герой Райкина – пусть не такой зловещий, но не менее зловредный: некий субчик из миниатюры «Одиннадцать неизвестных». Он сидел за столом и читал «Вечернюю Москву» – рубрику о разводах. Внезапно ему приходит в голову мысль: припомнить своих разбросанных по свету детей, которых он бросил в разное время с их матерями. Ведь дети давно выросли и могли бы помочь папаше материально. Субчик извлекал из кармана фотографии детей и начинал вспоминать каждого из них. Но лицо на одной из фотографий он никак не мог вспомнить. «Это что же за подлец?» – удивлялся многодетный папаша, после чего читал надпись на обороте фотографии. «Да это же я сам в двадцать лет!» – следовал удивленный возглас. Действительно, подлец из подлецов.

В моноспектакле «Борьба с проклятой» Райкин играл лектора, который читает лекцию о вреде самогоноварения. Однако на самом деле лектор сам – злостный самогонщик и любитель «проклятой». И в его монологе это нет-нет да и проскальзывает, придавая особый комизм ситуации. Например, кто-то из зала спрашивает, из чего лучше гнать самогон? И лектор неосторожно пускается в рассуждения: «А-а, которые потребляют ее, проклятую, говорят нет лучше, как из свеклы. На меду, очищенная так забирает, что… да!» После чего вспоминает, где он находится, и заканчивает: «Значит, я говорю: вред народному хозяйству!..»

Чуть позже он снова забывается, когда ему задают следующий вопрос: «А что, говорят, будто вредна она, самогонка? Будто отравиться можно?» Лектор пускается в следующие рассуждения: «Можно, ежели кто неопытный… Какая же будет наша задача в борьбе с нею, родимой… Одно должны помнить, самогонка – это яд! По себе знаете, примешь банку, вторая не идет! Потому как от нее разит сивухой». – «А ежели не нюхать?» – пытают из зала. «Ежели не нюхать, тогда ничего!..» – с нескрываемым блаженством в голосе отвечает лектор.

Совсем иной образ рисует Райкин в другом моноспектакле – «История одной любви». Эту сценку можно отнести к разряду лирико-печальных («смех сквозь слезы»). И вновь обратимся к словам Е. Уваровой:

«Этот моноспектакль не укладывается ни в какую типологию комических форм искусства. Четыре времени года – весна, лето, осень, зима – соответствовали четырем периодам жизни человека: юности, молодости, зрелости, старости. В соответствии с временем года менялась музыка (композитор Г. Портнов) и окраска ветки, укрепленной на заднике. За короткие минуты перед зрителями проходила жизнь человека, упорно гнавшегося за счастьем. Оно представлялось ему в твердом общественном положении, зажиточности, личном спокойствии и независимости. Человек добился всего этого, но остался бесконечно одиноким.

В отличие от прежних моноспектаклей «Человек остался один», «Лестница славы», где герой разговаривал либо через дверь с невидимыми гостями, либо по телефону со столь же невидимым другом, в «Истории одной любви» было несколько действующих лиц: Таня, Танюша, она же баба Таня, Леночка, Вовка. Райкин играл так, что зрители как бы видели их. Он встречался с ними, разговаривал, по-своему к каждому относился. Перевоплощение артиста из мальчишки в старика происходило без помощи грима. Поражало его умение воссоздать обстановку, не прибегая к декорации и бутафории, точность и выразительность жеста, пластики. «Вот он открыл окно, нажал кнопку звонка, повесил пальто на вешалку. А когда герой снимает со стены гитару и начинает играть на ней, зритель забывает, что гитары нет», – писал В. Сухаревич.

Впрочем, некоторые упрекали артиста в том, что ему не удалось создать целостный, вызывающий симпатии образ из-за противоречивости литературного материала. Но как раз эта «противоречивость», отсутствие однозначности и сделали «Историю одной любви» художественным шедевром, в котором доведенная до совершенства техника служила главному – передаче глубоко драматической личной темы артиста. Осуждая суетность, эгоизм, равнодушие своего персонажа, Райкин сожалел о напрасно прожитой жизни, сожалел о человеке, который остался одиноким, никому не нужным. Некоторый налет сентиментальности, окрасивший этот образ, придавал ему теплоту и человечность…»

Тем временем начиналось новое десятилетие – 60-е. Вот уже несколько лет на дворе стояла хрущевская «оттепель», которую державники называли то «слякотью», то «сквозняком» – во время нее действительно чего только не «надувало» как в политике, так и в культуре. Хрущева бросало из одной стороны в другую, его буквально раздирал зуд реформизма всего и вся. Он упразднял одни ведомства и создавал другие, брался за одну сложную проблему, не успев разделаться с другой. Естественно, что в этом бурлящем котле перемен темы для сатирических миниатюр рождались одна за другой – только успевай их фиксировать. Правда, критиковать можно было далеко не все, однако и того, что было разрешено бичевать, хватало с лихвой. Причем лучше всего это получалось у молодежи, которая в те годы, что называется, с цепи сорвалась – рвалась в бой, мечтая переустроить общество собственными руками. Райкин все это видел, поэтому все больше внимания обращал на молодых авторов. Так, в начале 1960 года ему на глаза попался Михаил Жванецкий – весьма талантливый еврей из Одессы.

Жванецкий во второй половине 50-х закончил Институт инженеров Морского флота и работал в Одесском порту. Однако еще в студенческие годы он подвизался актерствовать и писать миниатюры в студенческой самодеятельности, в институтском театре миниатюр «Парнас-2», который гремел на всю Одессу (там же играл и его однокашник – Виктор Ильченко, который вскоре станет знаменит на всю страну, создав дуэт с Романом Карцевым). Вспоминает М. Жванецкий:

«…Вместе с Виктором Ильченко (я был на четвертом, он на первом курсе) мы стали писать для нашего студенческого театра нечто вроде капустников. Когда мы закончили институт, наш театр не только не развалился, а, напротив, укрепился и получил название «Парнас-2». Авторами были Ильченко, Жванецкий и Кофф. Нашей мечтой и кумиром, конечно же, был Райкин. Мы постоянно слушали его по радио. Я работал в порту по портальным кранам и находился наверху, а Ильченко по автопогрузчикам, он был внизу. И вот ночью, в смене по радиоточкам мы непрерывно слушали Райкина: «На сон грядущий», «Любовь и три апельсина» – последние программы театра.

В 1960 году наш театр поехал в Ленинград «по обмену» с ленинградским студенческим коллективом. И не помню, кажется, вдвоем с Ильченко пошли в дирекцию ленинградского Театра миниатюр. Как ни странно, в коридоре увидели живого Райкина. Для нас это была сказочная ситуация – мы хотели показать свой спектакль и совершенно не знали, с кем поговорить. И вот встретили Райкина, красивого, стройного.

Он подошел и в ответ на нашу просьбу предложил показать спектакль на сцене сразу после окончания спектакля Театра миниатюр.

«У вас много декораций?» – «Да нет». – «Ну вот, вы поставите свои декорации, а мы, все артисты, сядем в зрительном зале».

Была зима, время студенческих каникул. Мы пришли, принесли в руках свои декорации – две деревянные «занавесочки». Стояли за кулисами, слышали эти бесконечные крики, смех, аплодисменты – Райкин играл спектакль «От двух до пятидесяти». Там было много смешных вещей. Я думаю, лучшими, самыми смешными авторами были Поляков, Гинряры. У Хазина были прекрасные вещи, наиболее мудрые, но по количеству смеха, юмора лидировали Поляков и Гинряры.

И вот мы вышли на сцену, еще горячую от аплодисментов, от запаха, от света. Сначала в зале была настороженная тишина, потом пошел смех, мы приободрились. Когда закончили, нас попросили сойти в зал. Тут Аркадий Исаакович познакомился со мной, с Ильченко, предложил, нет не предложил мне быть его автором, а просто сказал: «Ну вот, если что-нибудь будет, то присылайте. У меня сейчас прекрасные авторы, Гиндин, Рыжов и Рябкин, тоже бывшие студенты, тоже из самодеятельности». Надписал нам программки…»

В наши дни представить подобное уже невозможно. Во-первых, нет уже такого количества талантливой молодежи, которая «куется» в стенах различных вузов, выступая в студенческой самодеятельности. Во-вторых, даже та из них, что считается талантливой, вряд ли может приехать в Москву по шефскому обмену, поскольку обменов таких уже не существует. В-третьих, вряд ли какой-нибудь знаменитый артист согласится посмотреть их спектакль, предоставив им свою сцену. Вон, к примеру, Геннадий Хазанов уже сколько лет возглавляет Московский театр эстрады, но что-то не видно той молодежи, которую он бы вывел «в люди».

Но вернемся к герою нашего повествования – Аркадию Райкину.

В 1961 году он едва не потерял свою дочь Екатерину. Каким образом? Расскажем обо всем по порядку.

Как мы помним, она еще во второй половине 50-х, когда училась в Театральном училище имени Щукина, выскочила замуж – за своего однокурсника Михаила Державина. Заметим, что родители Екатерины, не будучи ортодоксальными евреями, никогда не стремились к тому, чтобы их дети брали себе в мужья или жены исключительно людей их же национальности. Поэтому, к примеру, у той же Екатерины оба ее первых мужа были русскими и только третий оказался евреем. Но вернемся к Державину.

Его отношения с именитым тестем складывались прекрасно. Когда однажды Михаилу потребовался костюм для выступления в концерте, помог ему в этом именно Аркадий Исаакович – отдал один из своих. Выступление прошло прекрасно, и Державин, окрыленный успехом, похвастался перед тестем. Тот ответил как подобает великому сатирику: «Миша, даже если бы ты молча стоял на сцене, все равно был бы успех. Ведь ты выступал в моем костюме!»

Однако брак Райкиной и Державина оказался не крепким. По словам Михаила, они с женой после окончания «Щуки» работали в разных театрах (Екатерина – в Театре имени Вахтангова, Михаил – в Ленкоме), своей квартиры у них не было, и эта неустроенность медленно убивала их любовь. Именно в разгар этого «убийства» на горизонте Райкиной «нарисовался» новый мужчина. Это был уже ставший к тому времени популярным (после фильма 1958 года «Идиот») актер ее же театра Юрий Яковлев. Волею судьбы, они получили роли в одном спектакле – «Дамы и гусары» А. Фредо, где Екатерина играла юную пани Зосю, а он – влюбленного в нее Майора. И так случилось, что любовные отношения двух актеров вышли за рамки сцены и продолжились вне ее. По словам Ю. Яковлева:

«Вдохновению чаще всего сопутствует муза. Мне она явилась в образе молоденькой, только что пришедшей в театр после училища Катюши Райкиной. Согласно сюжету водевиля, мой Майор влюбляется в ее героиню, юную пани Зосю. Я начал было влюбляться от имени персонажа, но вскоре обнаружил, что по уши влюблен сам. Тем более что по гороскопу я Телец, а это значит – влюбчивый…» (кстати, Райкина по гороскопу Овен, а два этих знака плохо гармонируют друг с другом, что будущее развитие событий, собственно, и покажет. – Ф.Р.)

В итоге между «звездой» и недавней выпускницей училища начался тайный роман, который привел… к беременности девушки. Отметим, что на тот момент она все еще была замужем за Михаилом Державиным, но в той семье у нее детей не было. Самое неожиданное, но в это же время ждала ребенка и… законная жена Яковлева – Кира. Узнав об измене мужа, она подала на развод (тем самым Яковлев повторил судьбу своих родителей – его отец с матерью тоже расстались, едва Юрий появился на свет). То же самое сделала и Райкина – развелась с Державиным.

Стоит отметить, что появление Яковлева в доме Райкиных было встречено отнюдь не с восторгом. Глава семейства, великий сатирик, буквально рвал и метал, когда узнал, от кого его дочь забеременела. Понять отца было можно: в его представлении мужчина, который одновременно живет с двумя женщинами, никакого доверия не заслуживает. Но Екатерина мнение отца проигнорировала.

Между тем не успели молодые пожениться, как едва не… погибли в автокатастрофе. Вот как об этом вспоминает Ю. Яковлев:

«В мае 1961 года театру предстояли гастроли в Ленинграде. Мы решили поехать туда на машине. Во-первых, меня трудно было оторвать от руля любимого «Тузика», во-вторых, это давало нам возможность свободного передвижения по городу и окрестностям, тем более что и у меня, и у Кати там было много родственников и друзей.

Накануне отъезда я долго копался, готовя машину, потом, по обыкновению, тщательно, до глубокой ночи, собирал чемоданы.

Рано утром, часов в семь, после совершенно бессонной ночи, мы с Катей и ее приятельницей Аидой выехали из Москвы. Решили приехать пораньше, потому что на следующий день в двенадцать часов надо было играть «Дамы и гусары».

Дорога была только что отремонтирована – гладкая, прямая, да еще субботний день и мало машин, поэтому ехали быстро. Остановились только раз перекусить незадолго до Новгорода.

Зная, что я не выспался, Катя с Аидой оживленно разговаривали со мной. Потом Катя заснула, и некоторое время мы беседовали с Аидой. Затем смолкла и она.

Однообразная прямая дорога, мало населенных пунктов, тишина в машине – не знаю, как случилось, что я на секунду закрыл глаза, а открыв, увидел, что мы на скорости несемся куда-то вбок. Я судорожно стал выворачивать руль. От резкого движения руля машина встала на левые колеса, некоторое время ехала так, потом скатилась на обочину и начала переворачиваться. При первом перевороте открылась задняя дверь и вылетела Катя, при втором – моя, и вылетел я. На какое-то время я потерял сознание. Очнувшись и открыв глаза, понял, что лежу в воде, а вокруг плавают яркие диковинные растения. Когда смог сосредоточиться, увидел, что эта живописная картина состоит из моих галстуков, выпавших из чемодана. Рядом со мной мерно работал двигатель стоящей на крыше машины и валил густой черный дым. Я подполз, подлез к рулю и выключил зажигание.

В наступившей тишине послышались стуки из машины – это Аида, придавленная оставшимися чемоданами, просила освободить ее. Совершенно машинально, еще плохо соображая, я, к удивлению, легко открыл дверь и, превозмогая дикую боль в плече, вытащил Аиду. Потом увидел Катю. Она лежала неподалеку от машины, совершенно не понимая, что произошло, потому что в момент аварии спала. Я был напуган – ведь она была беременная. К счастью, после осмотра у нее оказалось только расцарапано лицо и поранена нога. У Аиды была ушиблена шея, а у меня – сотрясение мозга и трещина в ключице. Невероятное везение, в которое не могли поверить санитары «Скорой помощи», взглянув на искореженную машину. Их первый вопрос был: «А где трупы?»…»

Как выяснится много позже, Яковлев утаил весьма существенную деталь в этой истории. Какую? Послушаем другого участника той же аварии – Екатерину Райкину:

«Мой отец совсем не пил, а вот у Юры была такая проблема. Однажды то, что Яковлев выпил и сел за руль, едва не стоило нам жизни. В мае 1961 года, когда я была на четвертом месяце беременности, мы ехали из Москвы в Ленинград на гастроли. Я и моя подруга уселись сзади в «Москвиче». Юра утолил жажду пивом и через некоторое время заснул за рулем. В итоге мы оказались в канаве. Спасло, что рядом не было высокой насыпи, навстречу никто не ехал и рядом не стояло никаких столбов. Вылетели из машины вместе с чемоданами. Сзади ехало какое-то авто. Те, кто в нем сидел, увидели нашу аварию и вызвали перевозку трупов. Они и предположить не могли, что мы остались живы. Когда приехала труповозка, вышел мужик в грязном халате и спросил: «Ну и где покойники?» Я, сидя на пригорке, ответила: «Это мы!»…

Когда мы все-таки добрались до Ленинграда, позвонила моя мама и сказала: «Мне приснился страшный сон, что вы погибли в автомобильной катастрофе». Врач, когда я пришла к нему на осмотр, сказал, что произошло чудо. Ведь я была вся в синяках, в волосах застряли мелкие осколки стекла, но все остальное оказалось целым. После аварии мы даже сыграли спектакль, Юра вышел на сцену с трещиной в лопатке…»

Спустя три недели после этого случая бывшая жена Яковлева Кира родила на свет их общую дочь – Алену (2 июня 1961 года). А в ноябре того же года на свет появился второй ребенок Яковлева – сын Алексей от Екатерины Райкиной. Таким образом Аркадий Исаакович и Рома Марковна Райкины стали дедушкой и бабушкой.

Но вернемся на творческую «кухню» героя нашего рассказа.

Выпустив в 1960 году спектакль «От двух до пятидесяти», Райкин потом два года ничего не ставил. Но без дела не сидел: ездил по Союзу с последним спектаклем, а также выступал за рубежом. Правда, в основном это были страны соцсодружества: Венгрия, Чехословакия, Польша. Кстати, в тот момент, когда Театр миниатюр находился в Варшаве – 12 апреля 1961 года, в космос полетел Юрий Гагарин. Там Райкин показывал отрывки из своего спектакля «На сон грядущий», где был монолог «Встреча с будущим», в котором речь шла о том, как советский человек высадился на Луне. И хотя Гагарин до Луны не добрался, однако поляки были поражены точностью попадания интермедии в современные реалии. Некоторые тамошние критики даже написали, что монолог был подготовлен за ночь на основе оперативной информации о полете Гагарина, поступившей из Москвы. На самом деле, как мы помним, эта вещь была написана более чем за год до этого события.

Как покажет будущее, полет Гагарина окажется последним по-настоящему всенародным торжеством в СССР, когда на улицы той же Москвы вышли миллионы людей, объединенных единым порывом – мечтой о светлом будущем. Это были представители последнего поколения советских людей из породы мечтателей, которые еще не были испорчены инстинктом потребительства. Они верили, что их страна идет по правильному пути и действительно является маяком для всего человечества в деле нравственного переустройства жизни на Земле. Как выяснится чуть позже, эти люди ошибались. Уже в то время в ткань советского общества вживлялась иная константа – потребительско-коммерческая, которая, как ржа, будет разъедать следующее поколение советских людей и в итоге подтолкнет их к желанию осуществить новый эксперимент: сменить социализм на капитализм. Поэтому среди миллионов советских людей-мечтателей, вышедших на улицы встречать Гагарина, были и люди с душой коммерсантов, кто очень скоро поведет страну в обратном направлении, а прежний путь безжалостно заклеймит. Этих людей мы все хорошо знаем, поскольку они регулярно мельтешат в сегодняшних российских СМИ: Михаил Швыдкой (в своей «Культурной революции» он как-то признался, что специально сбежал с уроков, чтобы приветствовать Гагарина), Андрей Макаревич, Николай Сванидзе, Егор Гайдар, Леонид Млечин и др.

Всем перечисленным деятелям в начале 60-х было от четырнадцати (Швыдкой) до пяти (Млечин) лет. Поэтому они только стояли на пороге вступления во взрослую жизнь. Между тем свое земное существование в ту пору завершали представители поколения-победителей. Так, 13 января 1962 года скончался один из корифеев эстрадного жанра в СССР Николай Смирнов-Сокольский. До своего 64-летия он не дожил каких-нибудь двух месяцев.

Как мы помним, Смирнов-Сокольский пришел на эстраду еще до революции – в 1915 году. Его «коньком» были сатирические куплеты (кстати, его выгнали из Александровского коммерческого училища за то, что он сочинял сатирические стихи на учителей). Смирнов-Сокольский был ярчайшей фигурой на советской эстраде – этакий бунтарь-трибун, да еще к тому же русский в целом сонмище юмористов-евреев. Советские правители с уважением относились к таланту этого артиста, признавая в нем настоящего вожака в эстрадном цехе. Поэтому именно под авторитетное имя Смирнова-Сокольского Сталин разрешил в 1940 году открыть в Москве Всесоюзную студию эстрадного искусства, а Хрущев в 1954-м – Московский театр эстрады.

Отметим, что Смирнов-Сокольский был человеком энциклопедических знаний, настоящий книгочей. Как пишет о нем искусствовед Ю. Дмитриев:

«На протяжении всей жизни Смирнов-Сокольский собирал уникальную библиотеку (20 000 экземпляров переданы Библиотеке имени Ленина), в нее входили прижизненные издания А. Пушкина и все, что при жизни о нем было написано; поэтические сборники от В. Тредиаковского до Демьяна Бедного и В. Маяковского, комплекты «Колокола» и «Полярной звезды», книги, запрещенные цензурой, начиная от «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева, литературные альманахи, в том числе сборники эстрадных куплетов…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Летом 1962 года райкинский Театр миниатюр приехал с гастролями в Одессу. И там состоялась новая встреча великого сатирика с молодым драматургом Михаилом Жванецким. Вот как об этом вспоминает последний:

«Мы снова показали ему спектакль («Я иду по улице». – Ф. Р.), хотя он уже был гораздо хуже, как всякая самодеятельность, мы деградировали. Но все-таки там тоже были смешные вещи. У нас уже появился Роман Карцев (тогда он еще был Кацем, а Карцевым станет у Райкина. – Ф. Р.), он делал пантомимические сценки, читал монологи. Автором всех этих вещей был я.

Когда после спектакля мы окружили Аркадия Исааковича, я обратил внимание, что с Карцевым творится что-то неладное. Он странно смотрит, странно разговаривает. «Что такое, Рома?» – «Аркадий Исаакович велел мне прийти завтра к нему в санаторий Чкалова».

Когда Роман на следующий день к нему пришел, Райкин уже вынул готовое заявление, которое Карцеву надо было только подписать. Наш Рома чуть не сошел с ума от радости. Он неоднократно пытался поступить в цирковое училище, его не брали. И тут такое предложение! Конечно, было от чего сойти с ума – попасть из Одессы, где ты был наладчиком швейных машин фабрики «Авангард», где в обеденный перерыв ел помидорину с колбасой, а лучшими собеседниками были механики, не дураки выпить, – в Ленинград, к Райкину!

Вечером Аркадий Исаакович ужинал у него дома. Мы все прилипли к окнам со стороны улицы. Было немного высоковато, но мы прыгали и поддерживали друг друга. Райкин, как всегда, выглядел прекрасно.

Роман уехал в Ленинград…»

Заметим, что это был не первый талантливый еврей, которого Райкин переманивал в свой театр. Например, до этого, как мы помним, был Вадим Деранков, который, так же, как и Карцев, летел к Райкину на крыльях счастья, но очень скоро эти крылья превратились в обрубки. И Деранков превратился в одного из тайных ненавистников Райкина в театре, о чем нам выше рассказал Борис Сичкин. С Карцевым произойдет почти похожая история, но об этом мы обязательно расскажем чуть позже. А пока продолжим знакомство с событиями 1962 года, в частности, с историей Романа Карцева. Последний вспоминает:

«Приглашения от Райкина все не приходило. Это было лето 1962 года. Прошел июнь, июль, август, сентябрь, октябрь!..

И вот в начале месяца – телеграмма: «Приглашаетесь в театр на работу в 20-х числах ноября».

Ради такого случая отец мне сшил в ателье «бельцовский» костюм цвета морской волны (это была очень глубокая волна), черное пальтишко драповое и прикупил модельные туфли. С маленьким чемоданчиком меня проводили на поезд, где стояла огромная толпа парнасовцев, родственников, зевак.

Двадцать второго ноября часов в двенадцать я сошел на Московском вокзале. В Ленинграде было градусов двадцать мороза, я сразу околел. Я шел по Невскому до улицы Желябова, забегая в магазины и столовые, чтобы согреться, и, весь синий, вошел в служебный вход Театра эстрады, где базировался театр Райкина. Было пусто, холодно, неуютно, и первая, кого я встретил, была Тамара Кушелевская, с трудом меня узнавшая после того просмотра в Одессе. Первые ее слова: «Идиот, зачем ты приехал?»

Я вошел к директору, меня стали оформлять, дали зарплату 88 рублей и тут же пригласили на репетицию. На меня почти не обращали внимания, с трудом вспоминали, кто я такой. Райкина не было, он в это время был в Западном Берлине, но дал задание вводить меня в «Избранные миниатюры». Я получил маленький эпизод: два здоровых лба спаивают маленького. Я выпивал – падал. Боже, я вспомнил, как я падал в Одессе, но здесь меня быстро поправили: не тяни одеяло на себя…»

Итак, Райкин в тот момент был за рубежом. Отметим, что это была его первая поездка в капиталистическую страну. Причем отправился он туда отнюдь не с гастролями, но в итоге все-таки вынужден был выступить. Все вышло случайно. Артист отправился в Западный Берлин вместе с профессором-искусствоведом Юрием Дмитриевым (на страницах этой книги цитировались его публикации о советских артистах эстрады), чтобы принять участие в Международном фестивале пантомимы в качестве гостя и участника дискуссии – он должен был прочитать доклад. Во всяком случае, так ему объяснили цель его визита в Министерстве культуры. Однако на самом деле никакого доклада он читать не должен был, а должен был выступить с двухчасовым концертом. Это была самая настоящая «подстава», поскольку артист, во-первых, ни к какому концерту не готовился, во-вторых – не знал в совершенстве немецкого языка (все его знания умещались в рамки школьного курса). Поэтому, когда артисту в Германии объявили, что все билеты на его концерты давно распроданы и он просто обязан выступить через три дня, его поначалу охватил шок. К счастью, он длился недолго. Потом Райкин собрал всю свою волю в кулак и, запершись в гостинице с переводчиком, принялся готовиться к спектаклю. Им в основном были отобраны миниатюры с пантомимой, где было минимум текста: «Диссертация», «История одной любви», «Времена года», «Жизнь человека» и др.). По словам А. Райкина:

«Тексты моих номеров надо было перевести на немецкий язык и выучить их. Это выяснилось за шестьдесят четыре часа до моего выступления. Шестьдесят четыре часа я не спал, пил кофе и работал, осваивая немецкий язык. Надо было, чтобы текст стал своим, чтобы включилась механическая память (она у Райкина была феноменальная. – Ф. Р.). Пришлось мобилизовать все: и энергию, и память, и волю. Главным образом, волю. Это было как шок. У меня сохранилось ощущение, будто я подержался за провод высокого напряжения – не знаю, почему меня не испепелило. Впрочем, реакция дала себя знать несколько позднее…

Что я могу сказать о том выступлении? Я видел, как люди аплодировали. Но аплодисментов не слышал. Все было как в немом кино. Потом мне сказали, что меня вызывали 14 раз.

Когда все было позади, ко мне в грим-уборную зашел профессор-театровед Ю. А. Дмитриев, тоже приглашенный на фестиваль. Он был единственным советским человеком, присутствовавшим на том концерте. Юрий Арсентьевич пытался меня уверить, что все было просто великолепно. Но кажется, отчаялся убедить меня в этом.

Зашел и Марсель Марсо (выдающийся французский клоун-мим. – Ф. Р.). Тоже стал поздравлять. Мы с ним давние знакомые, и обычно, когда он приезжает в Москву, у нас всегда находится время друг для друга. (Между прочим, общаемся мы с ним по-немецки, на котором он изъясняется значительно лучше меня). Но на сей раз мы пока еще не виделись. Марсель сказал, что перед моим выходом на сцену он заглянул ко мне, чтобы поздороваться и сказать «той-той» (что-то вроде нашего «ни пуха ни пера»), и был крайне удивлен, что я ничего ему не ответил. После чего решил, ни слова не говоря мне, пригласить за кулисы врача.

– Ты был ужасно бледен, – сказал Марсо, – и я испугался.

Затем он стал изображать, как я выглядел. И это было так смешно, что окончательно привело меня в нормальное состояние…»

Вернувшись на родину, Райкин вскоре оказался втянут в еще более неприятную историю, слухи о которой потом распространились по стране, причем в весьма гипертрофированном виде. Что имеется в виду?

Дело в том, что вокруг семейства Райкиных вот уже почти два десятка лет ходило множество слухов и сплетен, подавляющая часть из которых не имела под собой никаких реальных оснований. Например, утверждалось, что Райкины являются обладателями баснословного богатства, которое включает в себя коллекцию фамильных бриллиантов стоимостью в несколько миллионов рублей (астрономическая сумма по советским временам). Было ли это правдой и вообще насколько богат был великий сатирик Аркадий Райкин, стоит сказать отдельно.

Среди официальных биографов артиста принято существенно занижать его благосостояние, дабы выдать его этаким бессребреником. Например, Николай Надеждин в своей версии биографии Райкина пишет следующее:

«Вопрос о зарплате считался неприличным в Советском Союзе, где все получали примерно одинаково (уточним – одинаково мало)… И все-таки любопытно – был ли Аркадий Исаакович богатым человеком? Судя по его популярности – да, наверняка. Но в реальности – ничего подобного…

Миллионер? С восемью сотнями рублей в месяц? Минус налоги? Учитывая то, что Райкин часто выплачивал премии артистам своей труппы и гонорары авторам из собственных денег? Да упаси бог…»

Далее автор приводит слова сына артиста Константина Райкина:

«Никакого особенного благополучия у нас не было… Папа играл двадцать спектаклей в месяц, получал по сорок рублей за спектакль – это было много, это была зарплата академика, но это не богатство… Машина у нас когда-то появилась, дачи так никогда и не было… Папа очень спокойно относился к житейским благам, мама тоже, и меня они не баловали…»

Дочь Райкина Катерина идет еще дальше, заявляя следующее: «Всю жизнь папа получал гроши, ему постоянно недоплачивали…» (интервью «Экспресс-газете» от 25 апреля 2011 года).

Теперь разберем все по-порядку. Начнем с жилплощади. Райкины жили в Ленинграде в отдельной просторной квартире на Кировском проспекте, 17 (переехали туда в 1956 году). Кроме этого, у них был собственный отдельный номер 1212 в гостинице «Москва» в столице, где они иной раз жили от 4 до 6 месяцев в году. Причем жили там бесплатно.

Дачи у Райкиных действительно не было, но они каждое лето снимали таковую то в Москве (в Быково), то в Ленинграде (у озера Долгое). Опять же удобно и экономия средств. Машина у Райкина была всегда: сначала служебная, а потом и личная – «Волга ГАЗ-21» (цена – 5500 рублей).

Концертная ставка у Райкина была одной из самых высоких среди артистов эстрады – 40 рублей. Однако к тем 20 спектаклям в месяц, о которых упоминает его сын, следует добавить и разного рода побочные выступления Райкина-старшего, которых в месяц могло набежать около десятка. И там ему платили не официальные 40 рублей, а значительно выше – от 200 до 500 рублей, поскольку Райкин относился к мегазвездам советской эстрады, к артистам штучного типа.

Кроме этого, Райкин получал еще и официальную ежемесячную зарплату как художественный руководитель Театра миниатюр (с 1942 года), а это 250 рублей. Прибавим сюда и доплаты за звание – ведь Райкин был сначала заслуженным артистом РСФСР, потом – народным РСФСР, народным СССР (каждое звание давало право получать доплату от 25 до 150 рублей). Но это еще не все.

Райкинский Театр миниатюр с 1943 года был хозрасчетным учреждением, то есть полукоммерческим, поэтому часть прибыли имел право оставлять себе. А это весьма немалые деньги, учитывая, что не было в Ленинграде прибыльнее театра, чем райкинский. Вспомним слова Е. Шварца: «Ленинградская эстрада держалась, да и до сих пор, по-моему, держится на сборах райкинского театра…» Таким образом, учитывая положение Райкина в его собственном театре, он имел возможность распределять эту прибыль так, как ему заблагорассудится. Думаю, вряд ли он обижал самого себя. Впрочем, как и своих артистов. Именно оттуда, из прибыли, Райкин брал те самые доплаты и премии своим коллегам, о которых пишет Н. Надеждин.

На основе этого можно с уверенностью сказать, что Райкин все-таки был рублевым миллионером (имеются в виду деньги, которые лежали на его сберкнижке). Другое дело, что он был скромным миллионером – не чета нынешним, которые кичатся своим богатством и всячески стараются его выпятить. Вот почему все тот же драматург Е. Шварц писал в своих дневниках:

«Он (Райкин. – Ф. Р.) не пьет и не курит, и ест в меру, и даже дом его устроен и обставлен куда скромнее (точнее, безразличнее), чем у людей, зарабатывающих так много…»

Кстати, взаймы людям Райкин давал весьма охотно, хотя иной раз ему это дорого обходилось. В каком смысле? Вот что на этот счет рассказывает актриса Виктория Горшенина:

«Мы работали в горьковском Дворце культуры. Подъезжаем к служебному входу. На проходной Аркадия ждали две женщины: одна молодая, мрачная, отошла чуть в сторону, вторая, пожилая, со слезами кинулась к Аркадию. Я остановилась рядом. Она, захлебываясь от слез, стала рассказывать, как у нее и у ее дочери вытащили билеты до Мурманска и деньги, двести рублей. Они приехали за покупками, кое-что купили, зашли в «Пассаж» и там спохватились. Ни денег, ни билетов. Что теперь делать? Может быть, Аркадий Исаакович им поверит и одолжит двести рублей? А как они приедут в Мурманск, тут же вышлют. Я слегка наступила ему на ногу. Аркадий отсутствующим взглядом посмотрел на меня:

– Ты чего?

– Ничего! – сказала я, разозлившись, и спросила: – А паспорт у вас есть? Покажите, пожалуйста.

Она достала паспорт и судорожно сунула его Аркадию, продолжая рыдать.

Аркадий, заглянув в паспорт, передал его мне в развернутом виде. Я взглянула и отдала женщине. Она продолжала рыдать. Аркадий достал двести рублей. Они ушли.

– Ты понимаешь, Аркаша, что это две авантюристки? Этих денег ты никогда не получишь!

– Понимаю. Конечно, не получу. Но как-то стыдно за них, вот и отдал.

– Но ты хоть запомнил по паспорту фамилию?

Аркадий расхохотался:

– Я же без очков ни черта не вижу. Я передал тебе паспорт, чтобы ты посмотрела.

– Но я без очков тоже ничего не вижу!

Мы стали смеяться. Ну а деньги он, конечно, обратно так и не получил…»

Итак, Райкин материально был весьма состоятельным по советским меркам человеком. Однако обладателем баснословного богатства, основу которого составляли фамильные драгоценности, он не был. Хотя бриллианты в его семье имелись, и именно они стали причиной той криминальной истории, о которой мы сейчас расскажем.

В один из дней 1962 года супруга актера Руфь Марковна внезапно обнаружила пропажу двух своих золотых перстней с бриллиантами (один был на полтора, другой на два с половиной карата). Зная, что никто из близких ей людей взять драгоценности не мог, она поняла, что их, скорее всего, похитили. Но кто это мог сделать, если двери и окна в их ленинградской квартире на Кировском проспекте, 17, были целы и невредимы. Если же в квартире побывали профессиональные воры, то почему тогда остались нетронутыми другие ценные вещи, хранившиеся в доме. Короче, вопросов была масса, но ответа на них ни Руфь Марковна, ни ее родные найти так и не сумели. И тогда они обратились в милицию, а именно – к начальнику ленинградской милиции генералу А. Соколову.

С этим человеком Райкины были прекрасно знакомы и вполне справедливо рассчитывали на его помощь в запутанном деле. Буквально в тот же день, когда поступило заявление от звездной четы, в УВД была создана специальная бригада из лучших сыщиков, которым было поручено в кратчайшие сроки найти пропавшие драгоценности. Руководителем группы был назначен молодой, но уже прекрасно себя зарекомендовавший оперативный работник В. Робозеров. Ему в ту пору было чуть больше двадцати лет, однако опыт и смекалка, бывшие при нем, позволяли ему стоять вровень с ветеранами Ленинградского угро. Но Райкины, естественно, этого пока не знали. Поэтому, когда молодой оперативник появился у них в доме, Аркадий Исаакович встретил его отнюдь не дружелюбно. В те дни артист чувствовал себя неважно, лежал на кровати, и, когда супруга привела к нему в комнату сыщика, он окинул его подозрительным взглядом и, не скрывая недовольства, произнес:

– Видно, в ленинградской милиции опытные сыщики уже перевелись.

Любого другого подобная встреча наверняка бы обескуражила, но только не Робозерова, который в кругу своих коллег считался человеком находчивым и сообразительным. Поэтому, не успело стихнуть эхо райкинских слов, как сыщик, с улыбкой на устах, произнес в ответ:

– Как мне известно, артист Аркадий Райкин тоже начинал работать на эстраде довольно молодым.

– Но у меня был талант, способности, в конце концов.

– Я надеюсь, что в процессе нашего общения, Аркадий Исаакович, вы убедитесь и в моих способностях.

Только после этой фразы в глазах актера появилась хоть и не теплота, но какое-то любопытство к гостю, и Райкин пробурчал:

– Ну что ж, посмотрим, на что вы способны, молодой человек. Приступайте к вашей работе. Только прошу вас, не обыскивайте мою квартиру и особенно кровать, на которой я лежу. Бриллиантов в доме все равно нет.

В отличие от Райкина, его супруга была куда более доброжелательно настроена по отношению к гостю, поэтому с ее стороны он получил всю необходимую информацию о пропаже. В результате сыщик выяснил следующую картину.

Злополучные перстни и бриллианты хозяйка хранила в платяном шкафу в спальне, на дне деревянной шкатулки, в коробочке под ватой. Не самое надежное место для хранения в случае проникновения в дом воров, подумал про себя сыщик, но ворами здесь явно не пахнет. Ведь ничего другого в пятикомнатной квартире знаменитого артиста, больше похожей на музей, не пропало. Замки на дверях без внешних повреждений, окна закрыты (квартира была расположена на 4-м этаже). Значит, действовал кто-то из своих. Но кто? Подумать на самого хозяина дома или его детей сыщику и в голову не приходило, но ведь в квартире, помимо них, могли быть и другие люди, например, друзья или какие-нибудь знакомые.

Чтобы развеять все эти сомнения, сыщик пригласил в гостиную Аркадия Исааковича, Руфь Марковну, их сына Костю и домработницу. Спросил, есть ли у них какие-нибудь подозрения по отношению к кому-нибудь из своих друзей или знакомых. Все ответили, что нет. Даже своих поклонниц и поклонников, которые иногда бывали в этом доме, хозяева ни в чем не заподозрили. Казалось, что дело зашло в тупик, но тут сыщик обратил внимание на домработницу – пожилую бездетную женщину. Она уже давно работала в доме у Райкиных, по существу, вырастила их детей и никак не должна была подпадать под подозрение. Но что-то в ее путаных показаниях дознавателю не понравилось. Уж больно усердно она упирала на то, что она ничего не помнит из-за склероза и что пропавшие кольца не подходят к ее пальцам. Однако виду, что он что-то заподозрил, сыщик в тот раз не подал.

Тем временем хозяин дома, видя, что дело явно становится «глухим», стал настаивать на том, чтобы немедленно было возбуждено уголовное дело.

– Иначе, я чувствую, вся эта история будет длиться вечно.

– Но в таком случае, Аркадий Исаакович, нам придется привлекать в качестве свидетелей массу ваших знакомых, которые бывали в этом доме, – предупредил Райкина Робозеров.

– Вы хотите сказать, что вызовете в качестве свидетеля даже Индиру Ганди, которая тоже совсем недавно было в моем доме? – в голосе великого сатирика звучала ирония.

– С вызовом госпожи Ганди, конечно, могут возникнуть трудности, однако пригласить Георгия Товстоногова, Махмуда Эсамбаева и других ваших друзей и знакомых нам придется.

Видимо, этот аргумент сильно повлиял на решимость Райкина, и он от своего желания заводить уголовное дело отказался. Однако доверия к молодому сыщику у него от этого не прибавилось. Только этим можно объяснить то, что Райкин стал дотошно выспрашивать Робозерова, каким образом будет происходить проверка оперативными средствами: кого будут допрашивать, будут ли проводиться в их доме обыски, изъятия следов и т. д. и т. п. На все эти вопросы молодой розыскник отвечал уверенно и спокойно. В конце концов Райкин удовлетворился ответами и спросил:

– Где же вы набрались таких знаний по юридическим вопросам?

– Всего лишь в средней специальной школе милиции.

– Неужели там все это преподают? – искренне удивился Райкин, тем самым показывая, что даже он, знаменитый сатирик, не в курсе всех особенностей работы советских правоохранительных органов.

Когда все необходимые вопросы были обсуждены и встреча плавно шла к своему завершению, Райкин внезапно обратился к Робозерову с просьбой:

– Вы должны меня понять, но я хотел бы взять с вас слово, что в течение ближайших 25 лет об этой неприятной истории никто посторонний не узнает.

– Аркадий Исаакович, об этом вы могли бы меня и не просить. Я прекрасно вас понимаю и даю слово, что так оно и будет.

На этом тогда они и расстались.

Следствие по делу о пропаже бриллиантов длилось не один месяц. На причастность к краже проверялось несколько вхожих в дом Райкиных людей, но никто из них не оказался вором. Один раз сыщикам показалось, что удача им улыбнулась. В их поле зрения попала парикмахерша жены Райкина, которая незадолго до пропажи была в их доме. Выяснилось, что эта женщина ранее была судима за спекуляцию и после пропажи драгоценностей уехала отдыхать в Юрмалу. Туда тут же был отправлен опытный сыщик, которому надлежало допросить эту женщину. Поначалу ему не везло: с парикмахершей отдыхал ее ухажер, который был очень ревнив и ни на шаг не отпускал свою пассию от себя. Но, к счастью, он не умел плавать, и поэтому в море женщина оставалась без его присмотра. Этим и воспользовался розыскник. Он подплыл к ней и, качаясь на морских волнах, допросил подозреваемую. В ходе этого допроса выяснилось, что женщина к краже не причастна.

В конце концов, в поле зрения сыщиков остался один человек, на которого больше всего падало подозрение, – домработница Райкиных. Однако уличить ее в краже никак не удавалось, хотя косвенных улик было предостаточно. Например, когда однажды Робозеров позвонил на квартиру Райкиных (те тогда были на гастролях) и попросил домработницу вновь подробно описать пропавшие вещи, ему показалось, что та, описывая их, держит их в руках. Уж больно точно она рассказывала о каждой детали драгоценностей. После этого Робозеров, общаясь с ней, стал настойчиво склонять ее к мысли, что укравший драгоценности человек явно близок семье Райкиных и наверняка переживает о случившемся. Мол, он бы и рад вернуть украденное, но не знает, как это сделать. Как и следовало ожидать, домработница включилась в эту игру и принялась уверять сыщика, что так оно и есть. «Вот увидите, все будет хорошо, – твердила она с детской наивностью. – Драгоценности обязательно вернут, может быть, к дню рождения Руфи Марковны». И сыщик вдруг понял, что так оно и будет.

Действительно, сразу после дня своего рождения Руфь Марковна позвонила Робозерову и сообщила, что драгоценности найдены. Домработница призналась в своей краже и со слезами на глазах просила ее простить. И Райкины, конечно же, простили пожилую женщину, которая вот уже несколько десятков лет работала в их доме. Вскоре сыщику позвонил Райкин. Он выражал благодарность сыщикам за их усердие и пообещал, что никогда больше не будет высмеивать в своих миниатюрах работников милиции. В конце разговора пригласил Робозерова на премьеру своего нового спектакля, где тот, наконец, увидел злополучные драгоценности: супруга Райкина в одном из номеров специально помахала ему рукой, на которой сверкали те самые перстни.

Глава 7

От Хрущева к Брежневу, или Прогресс, в смысле урожай

В декабре 1962 года, после почти трехлетнего перерыва, Райкин, наконец, выпустил новый спектакль – «Время смеется». Заметим, что время тогда действительно располагало к смеху, причем сквозь слезы, поскольку хрущевская «оттепель» шла вразнос – лидер страны продолжал волюнтаризничать, не считаясь абсолютно ни с чьим мнением. Так, в октябре 1961 года, на XXII съезде партии, он повел новую атаку на Сталина, обвинив его в целой череде новых преступлений (в ходе съезда, под покровом ночи, тело вождя было вынесено из Мавзолея и захоронено рядом). На этой почве совсем расстроились отношения СССР с Китаем, который из недавнего стратегического партнера СССР превратился в его заклятого врага. А спустя год Хрущев втянул страну в «карибский кризис», установив советские ракеты на Кубе. Американцы, узнав об этом, готовы были уже начать бомбить Остров свободы, что неминуемо привело бы мир к третьей мировой войне. К счастью, Н. Хрущеву и президенту США Д. Кеннеди удалось уладить этот конфликт мирным путем.

Во внутренней политике у Хрущева тоже получалось мало путного. Например, начались перебои с хлебом, который с трудом можно было достать даже в столице СССР – городе Москве. А летом 1962 года правительство подняло цены на мясо и молоко, что вызвало недовольство по всей стране. В городе Новочеркасске по этому поводу люди вышли на демонстрацию, но были встречены… автоматными очередями. Приказ о расстреле лично отдал Хрущев. В результате были убиты около десятка человек и несколько десятков были ранены.

Еще больше обострились отношения внутри советских элит, в частности между либералами и державниками. Каждая из сторон стремилась занять господствующие высоты в экономике и идеологии, накаляя градус противостояния все сильнее и сильнее. Причем либералов активно поддерживал Запад, который был заинтересован в их победе над державниками, представлявшими консервативное крыло гос-, парт– и хозаппарата. Поэтому, когда начался новый «накат» на евреев (после зажигательной речи кинорежиссера Михаила Ромма в ВТО в ноябре 1962 года), в переписку с Хрущевым лично вступил влиятельный европейский еврей – английский писатель и общественный деятель Бертран Рассел. На дворе стояло начало 1963 года, сама переписка была опубликована в газете «Правда». Как писал А. Солженицын: «После этого советские власти, кажется, сильно поостереглись трогать евреев».

Поэтому Райкин со своим спектаклем «Время смеется» подоспел как нельзя вовремя.

В этой постановке был постоянный персонаж – некий Попугаев, который олицетворял тупость, махровое невежество, бюрократизм в разных ипостасях. Естественно, играл этого героя Райкин. Играл азартно, можно сказать, даже яростно – так, будто этот Попугаев был его личным врагом. Например, в миниатюре «Талант» (автор – М. Ланской) Попугаев выступал в роли начальника отдела кадров некоего учреждения и получал указание сверху – «выдвинуть» какого-нибудь талантливого изобретателя. Раз спущено указание, надо его выполнять. И Попугаев вызывает к себе одного из сотрудников (эту роль исполнял актер Герман Новиков) и требует от него стать… изобретателем. Тот в ответ отказывается: дескать, я же не имею никакого отношения к изобретательству. Но Попугаев непреклонен. И рассказывает собственную историю: мол, он когда-то был начинающим ветеринаром, но его однажды вызвал начальник и дал указание «сесть на кадры». «Вот и сижу», – заключал свой рассказ Попугаев.

Кстати, эта миниатюра вызовет яростный протест со стороны ветеринаров, которые даже напишут письмо в ЦК КПСС с жалобой на Райкина: дескать, среди них таких беспросветных начальников отродясь не водилось. Конечно, советская ветеринария была не самой худшей в мире, однако в интермедию она попала случайно – что называется, с потолка. Но в советской системе, где к любому печатному слову (а также к слову, звучащему со сцены или с киноэкрана) люди относились серьезно, любая неосторожная критика могла вызвать протест со стороны критикуемых. Однако в случае с данной интермедией никакой реакции сверху не последовало – она продолжала звучать в своем первозданном виде.

В другой миниатюре – «Невероятно, но факт» (автор – А. Хазин) – Попугаев вынужден был решать не менее «сложную» дилемму. Некий профессор (эту роль исполнял все тот же Райкин) надумал передать свою обширную библиотеку (десять тысяч томов) государству, а Попугаев никак не мог взять в толк, зачем ему это нужно. В его бюрократической голове никак не могло уложиться, что на свете есть люди-альтруисты. Поэтому Попугаев подозревает какую-то махинацию и своими подозрениями едва не доводит профессора до инфаркта.

Отметим, что это была первая интермедия, где Райкин играл сразу двух разных героев, которые общаются друг с другом на одной сцене. Каким образом это получалось? Послушаем Е. Уварову:

«Вот профессор после разговора с женой (ее играла Р. Рома. – Ф. Р.) неторопливо, по-стариковски шел открывать входную дверь человеку, которого он ждал по поводу передачи библиотеки. Как только он скрывался за ширмой от взоров зрителей, ритм менялся. Все происходило молниеносно. На ходу на него надевали плащ, непременную шляпу, давали портфель, прикрепляли парик и маску, закрывающую часть лица. За две секунды неузнаваемо изменялась внешность, а вместе с ней голос. За ширмой шел диалог так, словно артист находился перед глазами публики. Зачем он это делает, ведь она не видит его персонажей? «Но зато она их слышит!» – отвечает он…»

Две другие миниатюры-моноспектакли – «Перекур» и «Коликчество и какчество» (авторы – М. Азов и В. Тихвинский) – были посвящены недостаткам в строительстве и сантехническом обслуживании. В «Перекуре» Райкин играл некоего строителя, который по чужой воле никак не мог приступить к строительству дома: то бетона не подвезли, то еще что-нибудь. Именно в этой миниатюре из уст артиста слетала фраза, которой суждено будет стать крылатой: «Утрам, тартам» (по-татарски это означает «Сижу, курю»). Судя по всему, татарские словечки вошли в райкинский обиход благодаря нянечке-татарке, которая воспитывала Райкина-младшего. Кстати, эта же нянечка станет невольным помощником последнего, когда Константин блистательно сыграет роль татарина Каюма в истерне «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974).

Но вернемся к спектаклю «Время смеется».

В «Коликчестве и какчестве» тоже имелись свои крылатые фразы (например, два слова из названия сценки), и речь там велась от лица наглого сантехника, который не столько работает, сколько обирает своих клиентов. По его же словам: «И зовете меня на банкет. Это вам не понять, это по-французски. Проще говоря, ставишь поллитру». Далее сантехник выводил следующую аксиому: «За мое какчество должен расплачиваться жилец, который уже и не жилец, если у него бачок не работает. Поэтому я всегда найду способ намазать твой кусок масла на свой кусок хлеба».

В миниатюре «Фикция» вся завязка сюжета вращалась вокруг фиктивного брака. На него пошли респектабельные родители девушки, которые не хотели, чтобы их дочь покидала Москву и отправлялась на периферию по институтскому распределению. Однако фиктивный брак только усугубил ситуацию. Жених по имени Гнаша оказывался тем еще субчиком: он вселялся в профессорскую квартиру не один, а с целым сонмом своих родственников: с сожительницей с ребенком, мамочкой и мамочкиной мамочкой, у которой были… коза и фикус.

Премьера спектакля «Время смеется» в Ленинграде состоялась осенью 1962 года, а в конце года должна была состояться и московская премьера – в Театре эстрады на площади Маяковского. Райкинцы приехали в столицу за неделю до премьеры, чтобы провести последние репетиции. На одной из них побывал ныне всем хорошо известный юморист Евгений Петросян, который в те годы только начинал свой путь на эстраде. Поскольку этому артисту впереди будет уготовано звездное будущее, расскажем о нем чуточку подробней.

Петросян родился в Баку, самодеятельной эстрадой увлекся еще в школе и после ее окончания какое-то время играл в разных театральных коллективах. В 1960 году он был принят в труппу Народного драматического театра под руководством Валентина Валентинова. Его первыми ролями там были: инспектор полиции в пьесе «Доброго пути, Долорес» и старый рабочий Уста-Мурад в пьесе «Осенние листья». С последней ролью связано первое упоминание фамилии Петросяна в прессе. Случилось это 29 ноября 1961 года, когда в одной из бакинских газет некий корреспондент написал: «…И рядом с ними блеснул настоящим комическим дарованием самый молодой артист, десятиклассник Е. Петросян, играющий оператора Уста-Мурада».

Окрыленный этим отзывом, Петросян весной 1962 года отправился в Москву – поступать в театральный институт. Он подал документы сразу в несколько творческих вузов – в «Щепку», «Щуку» и Школу-студию МХАТ, – однако везде потерпел провал. Ситуация была аховая, но, на счастье, у абитуриента имелось в запасе последнее оружие – рекомендательное письмо от известной бакинской актрисы Павловской к примадонне Театра оперетты Татьяне Саниной. Прочитав его, последняя поспособствовала тому, чтобы Петросян показался известному эстрадному деятелю Леониду Маслякову, который именно тогда открыл студию. Показ завершился благополучно – юный бакинец был принят во Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства. А уже спустя несколько месяцев – 20 сентября 1962 года – Петросян дебютировал на столичной сцене: в программе «В жизни раз бывает 18 лет!» он прочитал небольшой фельетон. Сразу после этого молодого артиста зачислили в штат Московской эстрады в качестве артиста-конферансье.

Но вернемся к тому моменту, когда Петросян оказался на репетиции райкинского спектакля «Время смеется» в декабре 62-го. Далее послушаем его собственный рассказ:

«Я прошмыгнул за кулисы глубоко в темноту, мне хорошо была видна освещенная сцена, декорация библиотеки… Сердце заколотилось – Райкин стоял в маске, из-под которой были видны его черные волосы. Мгновенное переодевание костюма (трансформация!), смена маски, и в момент этой быстрой смены я увидел лицо своего кумира. Дыхание у меня замерло.

Секунды, запомнившиеся на всю жизнь…

Я пробежал «огородами» в зал, тихо сел подальше, чтобы посмотреть и запомнить всю многочасовую репетицию. Казалось бы, на этой технической репетиции артист мог не исполнять монологи и сценки целиком, а лишь обозначить стыки с оркестром, усвоить мизансценические особенности на этой сценической площадке – ведь в Ленинграде премьера уже прошла, и все звенья были выверены и обкатаны. Нет, Райкин делал прогон целиком и полностью. Ему надо было закрепить наработанное. Он останавливался, уточнял детали и начинал номер снова, давал указания всем службам и опять играл. Музыканты, сидящие в оркестре, чутко реагировали на все, и Райкину это явно нравилось. Здесь, на репетиции, прозвучало многое из того, что повторяла потом вся страна: «коликчество», «какчество», «рекбус», «кроксворд»… А самое главное – здесь шла борьба сатирика, гражданина за наше человеческое достоинство…»

В новой постановке Райкина было так много остросоциальных сатирических миниатюр, что отдельные критики даже стали упрекать артиста в переборе. Так, рецензент Н. Кривенко в газете «Советская культура (23 марта 1963 года) свои претензии выразил так:

«Спектакль перегружен негативными сентенциями, однообразен и однопланов по звучанию… Если под дураками разуметь людей с ограниченными умственными способностями, то над ними не стоит смеяться. Иное дело, глупость, идущая от невежества, от самомнения и нежелания прислушиваться к людям…»

Однако у спектакля тут же нашлись защитники. В газете «Известия» (23 мая 1963 года) был напечатан «ответ Чемберлену», где, в частности, отмечалось:

«Дорогие товарищи из «Советской культуры», уж не призываете ли вы деятелей сцены объявить заранее перед началом спектакля, о каких дураках, какого именно сорта идет речь?..»

Сам Райкин свое отношение к сатире определил следующим образом:

«Когда со сцены звучит сатирическое произведение, а в зале раздается дружный смех и аплодисменты, это уже движение вперед. Ведь это звучит общественное мнение сотен и тысяч людей, которых сатирик сделал своими единомышленниками… Я назвал бы сатирический театр и самым веселым и самым серьезным театром, который ставит наиболее злободневные вопросы жизни…

Сатира – трудный и ответственный вид искусства. Артист эстрады сам формирует свой репертуар, сам определяет, что нужно утверждать, а с чем бороться. Разоблаченное со сцены перестает быть предметом мещанской воркотни, неправильных толкований и злопыхательств. Раз порок назван и осмеян, с ним легче бороться. Интенсивность каждого сатирика… в борьбе за новую мораль невозможна без самостоятельности мышления, без широкого вторжения во все сферы жизни, без проявления всей палитры своего дарования…»

Отметим, что Райкин в ту пору продолжал находиться в зените славы и поставить с ним рядом кого-нибудь из тогдашних артистов было невозможно. Не умаляя достоинств и таланта тогдашних артистов, все-таки стоит признать – все они проигрывали великому сатирику. Хотя на смену ему уже спешила талантливая молодежь. Например, тот же Евгений Петросян, которого после первых его выходов на сцену некоторые зрители – причем как рядовые, так и маститые профессионалы – начали сравнивать с молодым Аркадием Райкиным (в прессе первым это сделал известный критик Е. Гершуни, а местом для подобного сравнения стала газета «Вечерний Ленинград»).

В другом случае подобное сравнение прозвучало из уст рядового зрителя – некоего старичка, который после концерта в столичном Театре эстрады подошел к Петросяну и взволнованно произнес: «Вы мне напомнили мои молодые годы, помню Аркадия Райкина, такого же, как вы сейчас, большое спасибо!» На что Петросян скромно заметил: «Спасибо, конечно, за добрые слова, но куда мне до Райкина! Мне бы Петросяном стать!»

На волне этого сходства молодого артиста с выдающимся сатириком Леонид Маслюков (как мы помним, преподаватель Петросяна) вместе с писателем Михли подготовили Петросяну фельетон «Невский проспект от и до». Во многом он напоминал фельетон Райкина 1940 года «Невский проспект», о чем Петросян, кстати, тогда не знал.

В сентябре 1963 года состоялось наконец очное знакомство Аркадия Райкина и Евгения Петросяна. По словам последнего, выглядело это следующим образом:

«…Одесса, летний театр, через десять минут после начала за кулисами пронесся слух: «В зале Райкин». Заглядываю в щелочку, кажется, правда. Откуда? Какими судьбами? Оказывается, отдыхал в санатории. И пришел посмотреть на молодых.

Должен заметить, то поколение актеров, в отличие от нашего, было внимательным к работам коллег. Не прийти на новую программу своего товарища считалось плохим тоном. Здесь же, в Одессе, был такой случай. Утесов выступал со своим оркестром, а Райкин сидел в зале. Утесов вывел Райкина на сцену и шепнул: «Работай!» Полчаса гость программы показывал новые номера. Представляете, каким неожиданным праздником это оказалось для зрителей.

Аркадий Исаакович вместе с Руфью Марковной Ромой зашли поблагодарить наш коллектив (кстати, так же поступила в Запорожье К. И. Шульженко), все сорок человек стояли и завороженно смотрели на чародея эстрады. Он сделал какие-то замечания нашим разговорникам, сказал, что нам пока не надо расставаться друг с другом, – такой коллектив имеет и свое лицо, и свое обаяние, и, в конце концов – смысл, ведь вы будущее эстрады!

Часа два Рома и Райкин разговаривали со мной – у них было хорошее настроение, Аркадий Исаакович наставлял меня и даже подарил две одесские шутки в мою, тогда еще тоненькую записную книжку конферансье.

Он говорил:

– Все время ищите. Когда вам кажется, что найти совсем невозможно, когда вы отчаетесь, когда что-то у вас будет плохо в жизни, все равно ищите и тогда обязательно найдете! Чем профессиональней вы будет становиться, тем быстрее вы будете находить. Вы говорите, что многое из того, что вы читали сегодня, вы нашли сами без помощи авторов, которые работали для вашей студии? Это очень важно, значит, у вас есть чутье, это решающий фактор в поисках. Думаю, что придет время, вы расстанетесь с конферансом. Мне кажется, будете делать «маски». Только пробуйте это дело осторожно, ищите свои приемы…»

Отметим, что тогда действительно было весьма благодатное время для талантливой молодежи – она была по-настоящему востребована. Например, тому же Евгению Петросяну в ту пору шел 18-й год (он родился в сентябре 1945 года), а он уже был замечен самим Райкиным. И такая судьба была у многих. Так, в том же 1963 году начиналась слава и другого молодого артиста эстрады – певца Муслима Магомаева, которому был всего 21 год.

А сколько талантов было собрано в телепередаче КВН (Клуб Веселых и Находчивых), которая появилась на телевидении в 1962 году, – сотни! Причем СССР был государством многонациональным, эти таланты были разбросаны по всей стране, но, благодаря КВН, получили возможность громко заявить о себе на Центральном телевидении. И вновь отметим, что у истоков этой передачи стояли евреи (А. Аксельрод, А. Донатов), много их было и среди участников (Л. Якубович, Ю. Гусман, В. Хаит, А. Инин, И. Кнеллер, Ю. Радзиевский, Ю. Волович и др.). Именно евреи вносили в эту передачу некий дух оппозиционности, из-за чего, собственно, с середины 60-х на нее обратила внимание цензура – тамошние шутки стали чаще фильтроваться. Делалось это просто: включалась «заглушка», а изображение уходило со сцены в зал, выхватывая там какое-нибудь смеющееся лицо.

Итак, КВН был во многом детищем евреев. Однако в том же 1962 году собственную «игрушку» заполучили и представители славянского «клана». На «Мосфильме» появился сатирический киножурнал «Фитиль», во главе которого был поставлен знаменитый баснописец, один из авторов слов к гимну СССР Сергей Михалков. Киножурнал бичевал недостатки советской системы, но делал это с позитивных позиций – оставляя зрителям надежду на то, что все упомянутые недостатки исправимы. За короткий срок «Фитиль» стал самым популярным киножурналом в стране, музыкальная заставка которого заставляла людей сломя голову бежать к началу сеанса (в иных случаях, когда перед началом сеанса демонстрировались другие киножурналы, вроде «Новостей дня», люди предпочитали не торопиться).

Заметим, что помимо Петросяна Райкин напутствует в большое искусство еще двух будущих известных артистов, причем оба являются его соплеменниками. Это Александр Калягин и Геннадий Хазанов. Первый, еще будучи учащимся школы (конец 50-х), напишет письмо Райкину с тем, чтобы тот дал ему совет: идти в артисты или нет. Райкин ответит: идти. Что было потом, мы знаем – Калягин стал знаменитым артистом, правда, в другом жанре – драматическом.

Что касается Хазанова, то его отношения с Райкиным тоже завязались в конце 50-х. Вот как об этом напишет будущий педагог Геннадия Н. Слонова:

«…Радио, телевидение все больше уделяли времени передачам А. И. Райкина. Гена запоминал текст из спектакля «На сон грядущий» (1958), перенимал интонации артиста, жесты, мимику. А затем в гостях исполнял райкинский репертуар. Взрослые смеялись: «Совсем как Райкин!», «Я вам скажу, что это будущий Райкин!». Закармливали конфетами…

Райкин стал мечтой «имитатора» – недосягаемой, настойчивой. Но и зудел вопрос: почему «будущий», если они смеются и я уже – как он? К счастью, пробивалась и другая мысль: может, потому, что «как он», а не сам? А как стать самому?..

В Москву на гастроли приехал А. И. Райкин с театром. Афиши. Сообщения в газетах, по радио и телевидению. Гене необходимо увидеть его живым. Во что бы то ни стало.

В Доме народного творчества состоялась встреча Райкина со Студией МГУ. Вход свободный. Гена туда протиснулся. Но видеть издали недостаточно, нужен личный контакт.

Аркадий Исаакович на улице протирает стекла автомобиля. У машины вертится мальчик. Что-то спрашивает. Ухватившись за ответ, высказывает артисту свое восхищение. Кого-то из артистов удачно передразнивает. Райкин смеется. Знакомство завязывается. Ура! Гена выпрашивает право позвонить в гостиницу. Ему даже обещают как-нибудь провести посмотреть спектакль. Удача! Это Гена ли бежит домой? Его ноги? Сами ли ноги его несут? Или к ним привинтили пропеллеры?

Эпизод в учительской вернул в действительность. Гена много нелестного выслушал по поводу полученной двойки. Он торговался: за его ответ можно было бы поставить и три. Гену стыдили. Он горел обидой: все на одного? Хорошо.

– Позвольте позвонить по телефону?

От неожиданности разрешили ученику говорить из учительской.

– Это номер Райкина?.. Аркадий Исаакович дома?.. Это говорит Гена Хазанов… Здравствуйте… Нет дома?.. Ах, как жаль!.. Когда разрешите позвонить?.. Благодарю вас… Передайте, пожалуйста, Аркадию Исааковичу горячий привет.

Трубка медленно ложится на рычаг. Торжествующий взгляд на учителей. «Вы мне двойку поставили? Накинулись скопом? А ну-ка суньтесь, будет с вами разговаривать Райкин». Это Гена произнес мысленно, действовал же он предусмотрительнее: сухо поблагодарил, отвесил поклон и взрослой походкой покинул учительскую.

Один звонок, другой, третий и наконец Руфь Марковна, жена Райкина, назначает день, когда Гене разрешается подождать их с мужем у подъезда Театра эстрады (ныне снесенное здание на площади Маяковского). Мальчика провели в оркестр. Но оркестр глубок, а Гена за свои четырнадцать с лишним лет (1960) вырос не более чем на одиннадцать. Когда Райкин появился на сцене, Гена заерзал на стуле, вытянул шею, наконец вскочил и уперся носом в сцену – подбородком не дотягивался. Он смотрел на артиста, позабыв обо всем на свете, пока его не ударили чем-то музыкальным и не заставили сесть – мешал.

В антракте требовательный безбилетник побежал за кулисы жаловаться, что ему плохо видно. Сжалились, разрешили поставить стул у кулисы. Пока ставили стул, неугомонный мальчишка уже оказался на сцене и перетрогал весь реквизит. Мужчина в спецовке, ухватив за воротник нарушителя, отбросил его за кулисы.

Сидеть у портала очень интересно, но Райкин выходил и на просцениум. Гена оттягивал интермедийный занавес, пока не оказался на виду у публики, вызвав смешок в зале. Его ударили по рукам. Не то чтобы больно, но обидно! Он готов был укусить «надсмотрщика» в спецовке, который отделяет его от любимого артиста дурацкой пыльной тряпкой! Обидчика Гена не укусил, но, как только тот отвлекся, начал снова потихоньку оттягивать интермедийный занавес.

…Время шло. После восьмого класса Хазанов поступил на завод. Учиться продолжал в вечерней школе.

Снова в Москве гастролирует Райкин. Теперь в Театре эстрады на Берсеневской набережной. На этот раз Гена смотрел спектакль из зрительного зала законным образом, на законном месте, правда, приобретя его не совсем законно. Он позвонил в кассу и голосом Николая Озерова потребовал оставить ему билет. Удивительно, что «право» в голосе воздействовало – билет оставили. Самозванец смотрел спектакль из первых рядов.

Гена не смотрел, он пил Райкина, буквально наполнялся им. В антракте он сновал среди публики, подслушивал разговоры, осмеливался вмешиваться в чужие обсуждения, совался со своим мнением и выспрашивал, выспрашивал… Он должен дознаться, в чем сила Райкина!..»

Отметим, что тогда же Хазанов искал помощи и напутствия у других своих именитых соплеменников. Например, у знаменитого актера Театра сатиры Георгия Менглета. Но тот прослушал Хазанова (тот читал басни и две пьески: «Вы больны» и «Пожар») и изрек следующее: «Рад буду ошибиться, но перспектив у вас не вижу».

А вскоре после этого случая в Москву с гастролями (на календаре было начало 1963 года) снова приехал Райкин. Н. Слонова пишет:

«Аркадий Исаакович принял Гену в антракте своего спектакля в Клубе железнодорожников. На просьбу помочь в выборе материала отвечал, что в таком вопросе трудно советовать, что каждый должен подыскать близкое себе. Но Гена продолжал приставать, и артист, желая ли пояснить свою мысль или окончить разговор (уже раздавались звонки к началу второго отделения), а возможно, Генин нос напомнил ему Гоголя, произнес: «Я бы выбрал седьмую главу «Мертвых душ».

Не уловил Гена важного нюанса: это выбрал бы Райкин – определившийся артист, Райкин – прошедший большую часть творческого пути. Он бы ее выбрал, зная, зачем выбирает. Гена не знал. Но Райкин сказал – «седьмую». Значит, надо седьмую…»

С этой главой Хазанов летом того же года будет поступать во все творческие вузы столицы, но везде потерпит неудачу. В итоге только в 1965 году настойчивому юноше повезет – его примут в Государственное училище циркового и эстрадного искусства. Несомненно, что свою долю в это событие внес и герой нашего рассказа – Аркадий Райкин. Кстати, как он там?

Он в ту пору работал не только в своем театре, но был впервые приглашен и «на сторону» – в Театр имени Вахтангова, с которым был связан родственными узами: там работали его дочь и зять. И вот в 1963 году вахтанговцы надумали ставить вторую редакцию своего знаменитого спектакля «Принцесса Турандот» и решили пригласить Райкина помочь им. Чем именно? Вот как об этом вспоминает Ю. Яковлев:

«Дошло до репетиций спектакля, и вдруг Рубен Николаевич Симонов печально подытожил:

– Все очень здорово, но не смешно… Надо пригласить Райкина…

Пришел Аркадий Исаакович Райкин. Посмотрел, послушал авторские остроты и наши собственные импровизации, одобрил несомненное актерское мастерство и деликатно повторил уже услышанное от Симонова:

– Очень интересно… Но не смешно.

Затем он обратился ко мне:

– Юра, у вас хорошая, заразительная характерность, но… Сколько лет вашему Панталоне?

– Четыреста, не меньше, – ответил я.

– Мне тоже так кажется. Значит, он может говорить на никому не известном языке!.. У вас найдется какой-нибудь посторонний текст? Любой!

– У меня только сегодняшняя газета.

– Годится, – обрадовался Райкин. – Сейчас я понимаю все, что вы говорите. А теперь почитайте передовицу, но так, чтобы я ничего не понял.

– Передовицу? – смутился я. – Но здесь такой заголовок: «За идейную чистоту в литературе и искусстве!»

– Лучше не придумаешь. Читайте в характерности четырехсотлетнего простака, но чтобы я ни одного слова не понял!

Я прочел… Грохнул смех. Аркадий Исаакович хохотал, как ребенок.

– Вот! Вот – секрет вашей роли! Из монолога зрители должны понять слово-два, не больше.

Гениальный подсказ гениального художника комедии.

Такое же волшебное прикосновение помогло превращению всех моих партнеров. Все соединилось: пластика, слово, походка. Все заработало. Я почувствовал себя человеком, вовсе не похожим на меня самого. Образ был «наивный и смешной», то есть соответствовал тем двум качествам, которых добивался Вахтангов на репетициях своей «Принцессы Турандот»…»

В своих воспоминаниях Яковлев умалчивает о том, что довести свое сотрудничество с вахтанговцами до логического конца Райкину было не суждено? Почему? Он разошелся во взглядах с Рубеном Симоновым, причем камнем преткновения стала большая политика. Дело в том, что Симонов не хотел наполнять спектакль современной злободневностью (видимо, опасаясь разборок с цензурой), в то время как Райкин наоборот. На том они и разошлись. Вот как об этом вспоминал сам А. Райкин:

«Симонов обратился ко мне с просьбой принять некоторое участие в работе над «Принцессой Турандот». Речь шла о создании новых интермедий для четырех масок – Бригеллы, Тартальи, Труффальдино и Панталоне. Как известно, эти интермедии предполагают постоянное обновление текста, актерскую импровизацию, входящую в ткань феерической сказки Карло Гоцци, злободневные, сиюминутные реалии.

В свое время Борис Васильевич Щукин, игравший у Вахтангова Тарталью, сочинил на репетиции сцены загадок, которыми испытывают принца Калафа, следующий текст:

– Что такое: четыре ноги, длинный хвост и мяукает?

Кто-то отвечает: кошка. Тогда Тарталья говорит:

– Я тоже думал, что кошка. Оказалось – кот.

Реприза, как говорится, тут есть. Но, во-первых, за многие годы, прошедшие со дня премьеры, она стала общеизвестна, и необходимого эффекта неожиданности мы не смогли бы добиться, если бы стали повторять ее. А во-вторых (и это главное), в ней нет подлинной остроты, в ней есть только балагурство, реприза ради репризы.

Вот почему я предложил заменить ее. Репетируя с актерами, которым были поручены роли масок, я сказал:

– Давайте спросим у принца Калафа: «Что будет с сельским хозяйством?» (последнее стало ахиллесовой пятой советской экономики, особенно в хрущевские годы, когда СССР начал закупать зерно у Америки. – Ф. Р.). После чего маски должны были броситься врассыпную, точно испугавшись своего же вопроса. А потом вернуться и произнести трагическим шепотом: «Об этом – не надо! Не стоит задавать такой вопрос, потому что мы и сами не знаем, как на него ответить».

Не стану утверждать, что мой вариант был верхом остроумия. Но, по крайней мере, он был ориентирован на сегодняшний день, и, с моей точки зрения, юмор именно такого типа мог бы внести в спектакль живое начало.

Актеры, должен признаться, довольно вяло отреагировали на мое предложение. Но для меня это был вопрос принципиальный. Вопрос выбора определенного контакта со зрительным залом. Я стал убеждать артистов, что от них потребуется совсем не так много отваги, как они думают. И они решили попробовать. Стали импровизировать – получилось очень смешно. (Артисты были первоклассные!) Когда же мы показали, так сказать, черновик этой сцены Р. Н. Симонову, он помрачнел, а после репетиции отвел меня в сторону.

– Вы с ума сошли! – таков был его приговор.

Обдумав дома сложившееся положение, я пришел к выводу, что продолжать участвовать в этой работе мне не следует. В вопросе, казалось бы, сугубо частном, незначительном, как в капле воды, отразилось наше расхождение в главном: в отношении к смыслу восстановления спектакля, к его сверхзадаче. И я твердо сказал Рубену Николаевичу, что, хотя глубоко уважаю его большой талант, все же не считаю возможным заниматься сценической археологией. Мы расстались…»

В этом конфликте со всей очевидностью обозначились два направления, которые в годы хрущевской «оттепели» заявили о себе в советском искусстве: консервативное и новаторское. Симонов был приверженцем первого, Райкин – второго. Первый хотел реанимировать старый спектакль, преследуя целью развлечь зрителя, и только. Ведь и вахтанговский спектакль, появившийся на свет в 1923 году (сразу после братоубийственной Гражданской войны), ставил перед собой ту же психотерапевтическую цель – помочь людям поскорее забыть недавние ужасы. Но с тех пор утекло много воды, и советская интеллигенция заметно изменилась. Теперь она не была столь однородна, как раньше, когда в едином порыве взялась строить социализм. Теперь в ее рядах появились люди, которым был чужд консерватизм их предшественников. Среди таких новаторов был Аркадий Райкин. По его же словам:

«Надо непременно стремиться к тому, чтобы внести в старый спектакль что-то новое, внешне, быть может, даже нарушая его облик, но зато вписывая его в контекст современности…»

В этой борьбе консерваторов и новаторов не было бы ничего страшного (это естественный ход вещей, присущий любому обществу), если бы в это дело не вмешивалась большая политика. Причем вмешивалась она весьма активно – в мире бушевала «холодная война». Поэтому в конфликт советских консерваторов и новаторов свою весомую лепту вносили внешние силы, которые делали все от них зависящее, чтобы раскол советской интеллигенции только усугублялся. Об этом предупреждал еще известный итальянский коммунист, основатель Итальянской компартии Антонио Грамши, который в своих «Тюремных тетрадях», написанных в 20-е годы, обосновал теорию о том, что главный смысл существования интеллигенции – распространение идеологии для укрепления или для подрыва согласия, которое, в свою очередь, влияет на другие классы и социальные группы, существующие в обществе. Таким образом, если советские интеллигенты 20-х работали на укрепление согласия в обществе (для этого и был придуман в искусстве «социалистический реализм»), то их последователи сорок лет спустя уже не были столь едины и часто (вольно или невольно) сеяли в общественных умах раскол и сомнение. Впрочем, не была едина и сама власть, которая, как мы помним, оказалась поделена на несколько политических течений. Именно во время хрущевской «оттепели» началось окончательное оформление этих течений в самостоятельные. И властные структуры в открытую стали «крышевать» каждое из них. Например, член Политбюро Фрол Козлов «вел» державников, а его коллега по высшему ареопагу Анастас Микоян – либералов. Поэтому первый, к примеру, симпатизировал Малому театру (традиционно-почвенному), а второй – «Таганке» (либерально-новаторской).

Возвращаясь к Райкину, отметим, что он был «птенцом гнезда» микояновского (чуть позже – андроповского), и его конфликт с Р. Симоновым был сродни тому, что произойдет тогда же (в 1965 году) между главрежами БДТ и «Таганки» – Георгием Товстоноговым и Юрием Любимовым. Что за конфликт? У Товстоногова возникли проблемы с властями из-за спектакля «Римская комедия», и он принял решение собственноручно «похоронить» свое детище, а на вопрос коллег «Почему?» ответил: «Мне лавры «Таганки» не нужны!» После этого либералы дружно записали Товстоногова в ренегаты, хотя в позиции шефа БДТ было больше здравого смысла, чем в их. Товстоноговым двигал «умный конформизм», который был присущ многим советским интеллигентам из творческой среды, вроде Сергея Герасимова, Сергея Бондарчука, Юрия Озерова, Михаила Царева, Николая Охлопкова, Андрея Гончарова и др. У большинства из этих людей тоже имелись претензии к советской власти (у того же Товстоногова отец был репрессирован), но они не считали вправе выносить их на суд общественности, поскольку прекрасно отдавали себе отчет, на чью мельницу они вольно или невольно будут лить воду.

На позициях «умного конформизма» стоял и Рубен Симонов. А вот Райкин все чаще вынужден был вступать в спор с конформистами-умниками, поскольку к этому вынуждала его профессия сатирика. И когда Симонов приглашал его в свой театр в качестве сопостановщика, он должен был отдавать себе в этом отчет. Как говорится, сатирика только могила может исправить.

Наступление нового 1964 года Райкин встретил на даче своего друга – писателя Льва Кассиля. В дневнике последнего читаем:

«Переделкино. Вот и встретили Новый год. Были Райкины, Таня Тэсс и Юра, Маслюков и Птицына, Зина, Юля с Цейтлиным, Катя Райкина и Ю. Яковлев из Вахтанговского театра.

А на другой день все собрались снова плюс Миша Кукрыникс с женой. Обедали, смотрели по телику Чарли Чаплина, хохотали так, будто видели впервые. Какой удивительный, без единого промаха, без малейшего исключения, проникающий в любое сердце юмор, то оглушающий смехом, то полный возвышающей душу человеческой печали! Приятно было смотреть вместе с Аркашей, который так и впивался в экран, и упивался, и хохотал тихо, и обмирал от наслаждения. Как хорошо, что этот бесконечно талантливый человек, вне сомнения, один из лучших артистов современности, сохранил способность всем существом радоваться таланту других! Вспомнить только, как он недавно примчался к нам с концерта танцора Эсамбаева и без конца, снова, сначала, все рассказывал, и показывал, и радовался. Радостно и мне, что среди наших друзей один из самых близких и дорогих – Райкин. Пусть надо мной посмеиваются, что я говорю о нем «только стихами». Что ж, он и впрямь достоин того, чтобы о нем писались поэмы. И талант, и культура, и порядочность, и мысль, и скромность.

…Просмотр в ЦДКЖ сборной программы Райкина для возможной поездки в далекие края. И опять был заново полонен неповторимым райкинским талантом, несколько раз хохотал до слез, а тут не мог удержаться и просто плакал от восторга, от радости за этот дар удивительный, за искусство наивысшего совершенства, за свое счастье дружить с таким человеком, с таким Артистом, видеться с ним почти ежедневно, запросто. Не боюсь сличений, но лишь с Маяковским, да разве еще с Прокофьевым испытывал я это радостное ошеломление в личном контакте и безоговорочное ощущение того, что нет ему равного, что это общая наша радость, наша гордость и богатство…»

Фраза о «поездке в далекие края» возникла не случайно. В 1964 году Райкин впервые отправился с гастролями в капиталистическую страну – в Англию. Причем это были необычные гастроли – предстояло выступить на английском телевидении. На телеканале Би-би-си открывался новый, 13-й канал, и по этому случаю было решено пригласить артистов из разных стран. Естественно, вспомнили и про СССР. Но вот кого из советских артистов пригласить, поначалу не знали – столь обширен был выбор. И тут свое слово замолвил посол Англии в Москве, который был поклонником творчества Райкина. На Би-би-си к этому мнению прислушались, поскольку на канале было сильно… еврейское лобби. А Райкин являлся одним из самых ярких представителей советской еврейской интеллигенции.

В турне с Райкиным отправились еще семеро актеров театра: Р. Рома, М. Максимов, В. Горшенина, Г. Новиков, И. Минкович, И. Петрушенко, Р. Карцев. У последнего об этой поездке остались следующие воспоминания:

«Поездка в Англию, в капстрану, на десять дней!.. До последнего дня у меня не было визы. Волновался. Но все обошлось, и вот мы, восемь человек, летим на одно выступление на телевидении Би-би-си. У нас была посадка в Париже, там как раз проходила забастовка грузчиков, и мы, советские, нашли тележку и под улюлюканье бастующих тащили свои чемоданы, полные консервов и сухой колбасы. До отлета было три часа, и наши посольские чекисты показали нам Париж…

В Лондоне мы жили в частной гостинице «Принц Уэльский». Меня поселили вдвоем с актером, который по-английски вместо «литл» говорил «литр» и боялся взять ключ у портье. У нас был триста двадцать второй номер, и мой сосед стеснялся произнести «сри ту ту». Гостиница была старая, туалет в коридоре; как-то он выскочил ночью в туалет, а дверь номера закрылась (я в это время бродил по ночному Лондону с нашими актрисами). Так он в трусах метался по коридору, где никого не было, кроме ошалелых туристов, не мог ничего объяснить. Вызвали полицию, его забрали. Когда все выяснилось, полицейские жутко смеялись – англичане юмор понимают. После этого, выходя в туалет, он клал ботинок под дверь…

Нас поразило, что англичане в гостинице ботинки оставляли в коридоре и возле каждого номера стояли великолепные туфли: бери – не хочу.

И вдруг в эту же гостиницу въезжает ансамбль песни и пляски Черноморского флота. Я говорю соседу: все, мы пропали! И через полчаса после того, как они поселились (а было их человек сорок), в гостинице погас свет. Сорок кипятильников врубилось одновременно. Забегали горничные, портье. Включили автоматику. Через пять минут свет опять погас! Снова врубили автоматику. На этот раз обошлось: начальник ансамбля дал команду включать по два кипятильника…

В холле гостиницы стоял телевизор, сидели англичане, курили сигары. Появляются двое из ансамбля, останавливаются возле телевизора, один говорит: «Коля, а ну переключи!» Тот подходит, крутит ручку: «Та нет ничего интересного». У англичан, которые смотрели телевизор, отвисли челюсти, выпали изо рта сигары, а наши спокойно ушли в номер…

Каждый день в десять утра мы выезжали на Би-би-си и до четырех часов репетировали, а затем были свободны и бродили по Лондону до трех ночи. Сохо, Темза, мост Ватерлоо, Музей мадам Тюссо, Нельсон, Трафальгарская площадь, Биг-Бен…

Как прошел концерт, я не помню. Что-то принимали, чего-то не понимали. Публика чопорная, билеты от пятидесяти фунтов, а я получил десять! Накупил много шмоток – себе, маме, папе, сестре. Замшевые туфли ношу до сих пор – им исполнилось тридцать лет!..»

А вот как об этом же вспоминал сам А. Райкин:

«Кроме нескольких товарищей по театру, в качестве партнера я пригласил англичанина Била Кемпбелла. Сын одного из руководителей коммунистической партии, он в семнадцать лет приехал в Советский Союз. Работал на радио, исполнял песенки в программах Утесова, снимался в эпизодической роли в фильме «Веселые ребята». Общение с ним помогло мне лучше освоить английский язык.

В Лондоне для нас было снято специальное помещение, где мы вместе с режиссерами, осветителями, звукорежиссерами репетировали в течение десяти дней по восемь часов ежедневно. Нашими первыми зрителями, за реакцией которых я внимательно наблюдал, стал технический персонал студии. На съемку пришли также люди, заранее купившие билеты. Таким образом, программа, рассчитанная на один час пятнадцать минут, сопровождалась живой зрительской реакцией…»

Итак, райкинцы снялись на английском телевидении. Они дали всего лишь один концерт, номера из которого режиссер Джо Маграс затем разбил на несколько частей, после чего у него получился цикл под названием «Наш юмор в гостях у англичан». После премьеры цикла по английскому телевидению критик лондонской газеты «Таймс» написал следующее:

«Би-би-си впервые показало нам прославленного русского комика Аркадия Райкина. Это было настоящее зрелище, подлинное открытие, такое выступление, которого мы не видели давно. Одна из самых больших заслуг Райкина состоит в том, что он представляет собой полную противоположность отвратительным, «смешным до тошноты» комикам, которых мы в таком изобилии импортируем из Соединенных Штатов. У Райкина есть что-то от Чарли Чаплина: удивительная способность живо и наглядно выражать эмоции, способность создавать образы, которые не нуждаются в пояснении. Мне никогда не приходилось видеть такой игры!»

В английский телецикл вошло около десятка интермедий. Это были: «Лестница славы», «Диссертация», «Времена года», «Горит, не горит», «Скептик», «Три женитьбы», «Новеллы о любви» и др. О большинстве из них мы уже говорили выше, поскольку они уже выходили раньше в разных спектаклях. Поэтому остановимся на сценке, о которой мы еще не упоминали, – «Три женитьбы».

В ней Райкин играл некоего ловеласа, который повадился менять жен, как перчатки. Сначала он уходит от своей постаревшей жены, которая горбатится по хозяйству с утра до вечера, к молодой любовнице. Потом он бросает и эту женщину – мы видим, как и она, не разгибаясь, стирает белье, склонившись над ванной. Третья дама еще моложе, но здесь ловеласа ждет справедливое возмездие. Теперь уже он горбатится по хозяйству, а молодая супружница порхает по вечеринкам.

Заметим, что Райкин играл тему, которая была ему хорошо знакома по личному опыту – в это же самое время он в очередной раз едва не ушел из семьи, поддавшись чарам некоей молодой особы (она была на два десятка лет моложе его жены Ромы). Однако «бес в ребро» Райкина все-таки по-настоящему не ударил – он остался со своей прежней женой, как это уже было с ним неоднократно (вспомним хотя бы историю с актрисой Театра имени Вахтангова, случившуюся в конце 40-х). Почему же он остался в прежней семье? Вот как об этом вспоминает его дочь Екатерина:

«Несмотря на свою энциклопедическую образованность, мама была необычайно простодушна. И, конечно же, верила папе, который в личных делах иногда обманывал ее. Жизнь мамы отнюдь не была легкой. Ведь Райкин был интересным и фантастически обаятельным мужчиной. А вокруг роилось много женщин, которые просто мечтали завладеть им, – поклонницы буквально вешались ему на шею. Перенести такое трудно. Мама страдала, так как чаще всего это происходило прямо на ее глазах, в театре. Некоторые актрисы вообще весьма агрессивно добивались расположения Аркадия Исааковича. А папа не очень-то и сопротивлялся. Хотя сам и не делал никаких шагов навстречу, но отказать подчас не умел. Словом, на женские крючки попадался. Но Рома настолько его обожала, что всегда прощала и верила всем не особенно правдоподобным сказкам, которые он придумывал…

Я помню момент, когда ко мне, уже замужней даме с ребенком, мама пришла и, не выдержав, горько заплакала: «Катя, скажи, что мне делать? Я в таком отчаянии! По-моему, ТАМ у Аркадия что-то серьезное». – «Мама, этого быть не может. Ты для него все – правая рука, мозг и сердце. Воздух! Он без тебя не может обойтись. А все остальное – это временно», – успокаивала я маму. И все же пообещала ей непременно поговорить с отцом. Позвонила ему и попросила прийти. Весь наш разговор он сидел молча, опустив глаза, и внимательно слушал. «Папочка, ты достиг такой славы и любви. Ты эталон и пример для всех. Как можно, чтобы люди узнали о твоем адюльтере?! Если ЭТО не так серьезно, пресеки немедленно! Ты делаешь больно и маме, и нам с Костей». Он вытер повлажневшие глаза и коротко ответил: «Я все понял». Папа знал, как я его обожаю, и прислушивался к моему мнению. ТАМ все немедленно прекратилось…

Что касается мамы, то я не слышала ни об одном ее романе, даже не знаю, влюблялась ли она. Как-то ей сделал предложение Леонид Утесов. Правда, он прикрыл его шуткой, прекрасно понимая, что это невозможно: «Рома, я очень хотел бы, чтобы ты была моей женой». Но в этом признании было много правды… А вообще случаи, когда Райкин мог приревновать жену, можно пересчитать по пальцам…»

Кстати, у самой Екатерины в ту пору не все ладно было в браке с Юрием Яковлевым – он тогда сильно поддавал. Причем если жена смотрела на выходки мужа снисходительно, то вот Райкин, наоборот, весьма негативно. Что неудивительно: он мог виртуозно изображать на сцене алкоголика (например, как это случится в телефильме «Волшебная сила искусства», о котором мы еще поговорим чуть ниже), но в обычной жизни ни грамма спиртного в рот не брал. Как признается потом Е. Райкина: «Папа очень хорошо относился к Юре, но некоторые моменты его тревожили».

Сам Ю. Яковлев по этому поводу рассказывает следующее:

«Аркадию Исааковичу не нравилось, как я снимал профессиональный стресс, усталость. У меня ведь были тяжелейшие роли… После них я приходил в грим-уборную, снимал грим, переодевался, шел пешком до дома, делал лишний круг, чтоб подышать свежим воздухом. Но стрессовое состояние не оставляло. Дома я просил, чтоб меня никто не беспокоил, отключал телефон, ложился на диван, брался за книгу или смотрел телевизор. И проигрывал про себя весь спектакль от начала до конца! Я в хорошей форме, в здравом уме, но я не могу прийти в себя. Тогда я доставал бутылочку, наливал в чай коньячку и тут же приходил в норму. Выходил из кабинета, мог говорить по телефону, беседовать… Иногда я выпивал чуть больше. Это может тревожить, правильно?..»

Кстати, свою усталость Яковлев «снимал» не один, а в компании своих коллег, среди которых был Михаил Ульянов. По словам последнего:

«Одно время мы сдружились в театре: Юра Яковлев, Женя Симонов, я… – и увлеклись возлияниями. Но одни увлеклись, имея тормозную систему. А другие – таковой не имея. Считается, что алкоголизм – не дурость, а болезнь. Я считаю, что это и дурость, и болезнь одновременно. Например, Юрка Яковлев всегда мог остановиться: дальше, мол, не могу и не буду. И ни за что в него нельзя было больше залить даже рюмку. А у меня тормоза отказывали. Пытался бросить. С понедельника. Или с Нового года завязывал. А со старого Нового года, на каком-нибудь капустнике в ВТО, – развязывал…»

Яковлев и Ульянов в итоге «завяжут» со спиртным. Причем последнего от пагубной привычки отвратит его жена – актриса того же Вахтанговского театра Алла Парфаньяк. Она долго взирала на то, как ее супруг скатывается в своих алкогольных пристрастиях все ниже и ниже, после чего не выдержала. Однажды открыла на его глазах окно их квартиры на 8-м этаже, встала на подоконник и сказала: «Или даешь мне слово, что бросишь пить, или я брошусь вниз». Шокированный таким поступком своей жены, которую Ульянов очень любил, актер клятвенно пообещал завязать с пагубной привычкой. И действительно завязал.

В случае с Яковлевым подобных эскапад не потребовалось, однако семью от развода его «завязка» не спасла. Видно, там проблемы лежали значительно глубже. В результате Яковлев «положил глаз» на молодую женщину – Ирину Сергееву, которая заведовала вахтанговским музеем и часто посещала репетиции в театре, на которых вела специальные дневники. Во время этих посещений она и познакомилась со своим будущим мужем. По словам Ю. Яковлева:

«В театре уже некоторое время работала директором музея молодая, с умным, красивым и загадочным лицом женщина, которой наш режиссер Рубен Симонов оказывал всяческие знаки внимания. Она отвечала всем требованиям его вкуса и по внешности, и по длине ног. Каждая репетиция его спектакля начиналась с крика помрежа по внутренней трансляции: «Ирина Леонидовна! Спуститесь в зал. Рубен Николаевич не начинает без вас репетицию!»

Под предлогом записи его репетиций она должна была быть рядом.

Многие актеры с интересом наблюдали за ней, соотнося свои силы с главным режиссером, хотя знали, что она замужем и у нее есть сын. Я не был исключением. Но пошел дальше – не только наблюдал, но и стал слишком часто посещать музей театра, притягивающий меня как магнит.

И опять я совсем не думал уходить из семьи из-за очередного увлечения. Тем более что у нас с Катей родился Алеша. Но человек предполагает, а бог располагает. Она ушла от мужа сразу, как только начался наш роман. Не считала возможным обманывать.

Нас с Ириной обсудили, некоторые осудили. Жена Миши Ульянова Алла Парфаньяк презрительно мне бросила: «Я бы с тобой в разведку не пошла».

Рубен Николаевич демонстративно перестал звать Ирину на репетиции, на женской стороне посудачили о «рыжей стерве», на мужской позавидовали – на том и закончилось…»

Итак, Яковлев ушел от Райкиной, оставив ее одну с маленьким сыном на руках. Естественно, что после этого случая Райкин вычеркнул бывшего зятя из своей жизни.

Но вернемся к событиям 1964 года.

В том году Райкин подготовил к выходу новый спектакль – «Волшебники живут среди нас» (режиссер – Андрей Тутышкин, тот самый, который ставил «Любовь и три апельсина» в 1959 году). Впрочем, и автор спектакля тоже был хорошо известен Райкину – драматург Александр Хазин. Тот самый, с которым артист познакомился сразу после войны и про которого писал в своих мемуарах следующее:

«Саша Хазин был во всех отношениях красивый человек. Статный, стройный, с тонкими чертами лица и безукоризненными манерами. Его можно было принять за коренного петербуржца, что порой становилось предметом дружеских шуток: его-де специально выписали из Харькова, дабы Северная Пальмира не оскудела. Он был один из тех, кто не просто переселился в этот город, но пропитался до мозга костей его исторически сложившейся атмосферой, раз и навсегда ощутил себя его частицей. Такое ощущение помогало ему жить.

Литературная судьба Хазина была несладкой. По твердому моему убеждению, он сделал меньше, чем мог. Его не хватило на то главное произведение, к которому настоящий писатель стремится всю жизнь, и, наконец написав, обретает внутреннее равновесие или по крайней мере испытывает облегчение. Слишком много сил ушло у Хазина на жизненную борьбу, от которой, увы, мало что остается, когда приходится подводить итоги. Но тем более замечательно, что он не озлобился и не сломился. Не уподобился многим собратьям по перу и по судьбе, которых жизнь превращала в жалких завистников.

Я поражался его веселости. Его стойкость всегда была для меня примером. И еще я научился у него умению быть неподдельно внимательным к каждому собеседнику, независимо от общественного положения, круга интересов и степени знакомства…

В нашем театре Хазин был своим. Мы обязаны ему многими добрыми советами, проницательными суждениями, а главное – спектаклем «Волшебники живут рядом», который я считаю одной из лучших наших работ…»

А теперь заглянем в дневники писателя Льва Кассиля:

«…На генеральной репетиции у Райкина. Новая программа – «Волшебники живут рядом». Кое-что Аркадий показал уже мне дома – у нас и у себя, в Ленинграде. Сатирические удары местами сокрушительной силы. Безошибочное попадание в самые уязвимые наросты приспособленческого нутра невежд и демагогов («Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются»). И, как всегда, безукоризненно точен и щедр сам Аркадий. Но в целом спектакль менее смешной получился, чем предыдущие. Я говорил об этом Аркаше дома после генералки и на днях, когда он ночевал у нас на даче. Он считает, что сила сатирического удара не слабеет от утраты в спектакле элементов смешного. Думаю, что он не прав. Сатира должна быть смешной, это ее признак и оружие. Гнев облекается тут в разящую иронию, вызывая облегчающий смех. Иначе это уже другой жанр. Райкин – великий комик, как и Чаплин, он владеет также в полной мере лучшими красками шутки печальной, трогательной, прячущей боль за грустной улыбкой. Но в спектакле нет этих черт. Хазин (автор) человек очень остроумный, но не умеющий создавать насыщенные ярким и стремительным действием узлы спектакля. А ведь это театр миниатюр, недаром он так называется. Нужна драматургия квантовая, так сказать, излучающая сатирическую энергию спектакля точными, короткими, плотно заряженными порциями, дающими неожиданную разрядку. Обо всем этом придется еще подумать, поразмышлять серьезно, так как мне, видно, предстоит писать о спектакле…»

Кстати, именно на даче Кассиля в Переделкино Райкин иногда играл нецензурированные миниатюры, которые не пропускались цензурой. Вот как это описывал журналист Ярослав Голованов:

«Первым хозяином дачи Литфонда, где я сейчас живу, был писатель Лев Кассиль. Писательница Евгения Александровна Таратута рассказала мне:

– Кассиль был дружен с Аркадием Райкиным, которого в оные годы третировала министр культуры Екатерина Фурцева. Она просто над ним издевалась. После спектакля могла ему назначить прием на 8 утра следующего дня, безжалостно редактировала и черкала его тексты. Райкин очень от этого страдал. Так вот, он как раз на вашей даче у Кассиля собирал друзей и играл для них нецензурированную программу. Я это хорошо помню, я бывала на таких представлениях…»

Но вернемся к спектаклю «Волшебники живут рядом».

Сюжет пьесы Хазина строился на оригинальном приеме: на своем общем собрании волшебники решают испробовать «прогрессивный метод» доброй феи – поменять местами людей, не понимающих друг друга. В итоге стоило кому-нибудь из героев пьесы произнести фразу «Были бы вы на моем месте», как тут же происходила та самая перестановка. Например, строгий профессор оказывался испуганным студентом, сдающим экзамен, отец менялся местами с сыном, мужья с женами, начальник с просителем и т. д. Как и прежде, большинство главных ролей играл Райкин.

Роман Карцев исполнял небольшую роль молодого волшебника. Кроме этого, в нем должны были дебютировать и двое его земляков из Одессы – Виктор Ильченко и Людмила Гвоздикова (родная сестра популярной киноактрисы Натальи Гвоздиковой). Вот как об этом вспоминает сам Р. Карцев:

«Райкин работал с Хазиным над спектаклем «Волшебники живут рядом», и кто знает, если бы не этот спектакль, я, может, никогда бы не встретился с Витей Ильченко и Милой Гвоздиковой. Там есть два персонажа – молодые волшебники, а совсем молодых в театре не было, и вот, когда я впервые приехал в Одессу в отпуск и там же отдыхал Райкин в санатории Чкалова, у меня возникла мысль найти молодых волшебников в Одессе, в «Парнасе-2». В спектакле «Парнаса» я и увидел Милу, молодую и красивую, и привел ее к Райкину, который моментально пригласил ее на работу в свой театр. Так я невольно разбил ее первую семью и помог встретить вторую в этом театре. А самое главное – тогда я встретил Витю Ильченко, привел его к Райкину, и с тех пор мы с ним работали тридцать лет.

«Парнас-2» меня встретил как легионера из-за границы. Я рассказывал о театре, о Райкине, хотя рассказывать еще было особенно нечего (Карцев состоял в труппе райкинского театра всего лишь полгода – с ноября 1962 года. – Ф. Р.).

Во время отпуска мои родители пригласили Райкина на обед. Три дня все жарилось, шкварилось, фаршировалось. Почему-то Аркадий Исаакович пришел один, хотя ел за троих – я в первый и последний раз видел, чтоб он так много ел. Он не поднимал головы! Фаршированная рыба, синие трех видов, салат «оливье», форшмак, отбивные, селедка-скумбрия, бычки, затем жидкое (у нас дома ели сначала второе, затем первое, и так до сих пор), бульон с «мондалах», фаршированная шейка, мороженое… Разговора не было – была трапеза. А мне двадцать два года, а меня ждет девушка, и я придумываю пойти за хлебом, хотя хлеба на столе достаточно, но Аркадий Исаакович все понял и сказал: «Да! Сходи! И не торопись – выбирай свежий».

У них был разговор обо мне, Райкин меня хвалил, отец не верил (он-то меня знал), а мама собирала Райкину в санаторий все, что ему понравилось. В Одессе это закон – дать что-нибудь с собой.

Когда мы с Витей и с Милой втроем появились на сборе труппы, которая состояла из двенадцати-тринадцати актеров, нас встретили почти враждебно. Все одесситы, все молоды, красивы и застенчивы!.. Но время показало: мы очень полюбили этот театр и быстро вошли в труппу…

В это время началась подготовка к поездке в Чехословакию. Райкин вставил монолог Жванецкого, который я читал еще в Одессе: монолог начальника управления культуры, «долбающего» спектакль, этакого жлоба от культуры. Я исполнял его почти в конце спектакля. В карман костюма я закладывал множество красных карандашей и ручек. Публика смеялась, и я выучил монолог на чешском языке. Успех был еще больше. Эта поездка сблизила нас с Витей…

Прага на нас произвела ошеломляющее впечатление. Красавица! Готика! Соборы! Органные концерты!.. Шпикачки! Ночные гуляния, ночью на улице по шпикачке с горчицей и пивом… Успех у Аркадия Исааковича огромный! Мой монолог на чешском принимали прекрасно. Посмотрел чаплиновского «Диктатора». Спектакль театра «Светофор». Затем – месяц в Словакии…

Вернувшись в Ленинград, приступили к репетициям спектакля Хазина «Волшебники живут рядом». Мы, одесситы, играли молодых волшебников – танцевали, пели, бегали, выходили в миниатюрах. Спектакль, на мой взгляд, получился не лучший (как видим, мнение Карцева в этом вопросе разошлось с мнением Райкина. – Ф. Р.), хотя было несколько классных миниатюр. Я весь вечер стоял за кулисами и наблюдал за игрой Райкина…»

В новом спектакле герой нашего рассказа снова играл несколько главных ролей. Например, председателя колхоза Василия Игнатьевича. Напившись, он беседовал с… коровой Джульеттой, требуя от нее принятия высоких обязательств, грозил ей всеми возможными карами за их невыполнение.

Еще один герой – некто Федор Гаврилович Пантюхов – тоже некий начальник, но уже из касты партхозноменклатурщиков. Человек малограмотный, он когда-то попал в руководящие верха и с тех пор остается пожизненным руководителем. Со стороны авторов спектакля это был прямой камень в огород начальников сталинской поры, которые на тот момент все еще составляли значительный процент номенклатурных работников. В начале 60-х Хрущев начал очередные пертурбации в верхах, сменяя старых номенклатурщиков на более молодых, поэтому заинтересованные в этих процессах люди старались ему всячески в этом помочь. Вот почему в тех же СМИ было много материалов на тему «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». Райкин с Хазиным тоже включились в это дело, прямо намекая своим сценическим Пантюховым, что, пока многими областями жизни руководят такие вот начальники, добра ждать не приходится. Вот и Марк Розовский в «Комсомольской правде» (9 октября 1964 года) говорил о том же:

«С убийственной беспощадностью к предмету осмеяния и точностью в деталях, репликах Хазин и Райкин расправляются с порождением культа личности, маленьким безграмотным человеком, который попал в номенклатуру и стал пожизненно руководителем. Он глуп и изворотлив, он угрюм и страшен…»

Это тот самый Марк Розовский, который в наши дни не вылезает с экранов телевизоров, гневно клеймит сталинское прошлое и призывает россиян за него покаяться. Видимо, имея в виду преступления пантюховых, которые в далекие 30-е репрессировали невинных граждан. Как мы помним, было такое: в 30-е годы шла война элит, во время которой одни палачи вынуждены были уступить место другим – более прытким и хватким. В результате пантюховы стали теснить во власти кацманов, прибирая рычаги управления страной в свои руки (кстати, отца Розовского, который начинал свою деятельность в Рабоче-крестьянской инспекции при ВЧК Украины, в конце 30-х тоже репрессировали – отправили в лагеря). Потом эти же пантюховы сумели выиграть страшную войну и заново восстановить разоренную страну. При Хрущеве у кацманов появилась надежда, что их снова вернут во власть, но эти надежды не оправдались, поскольку именно тогда оттуда удалили их последнего соплеменника – Лазаря Моисеевича Кагановича. Тем самым пантюховы взвалили на себя весь груз ответственности за страну, а кацманам осталась одна прерогатива – наблюдать за этим процессом со стороны и при любой возможности строго с них спрашивать за любую оплошность. Впрочем, они иногда не только наблюдали.

Например, в экономике тот же Хрущев опирался и на соплеменников кацманов: так, с 1962 года в СССР начался экономический эксперимент, который можно смело назвать рыночным – нескольким десяткам крупных предприятий было разрешено поставить во главу угла не пресловутый план, а прибыль. Разработчиком этого эксперимента выступил харьковский экономист Евсей Либерман. Началось постепенное внедрение рыночных элементов в советскую экономику, что ограничило одну из главных характеристик социалистической экономической системы – плановость и предоставило свободу стихийным рыночным силам. Были и другие примеры привлечения кацманов в экономическую жизнь страны. Однако путь в политику им по-прежнему был наглухо закрыт – там все решали соплеменники пантюховых. Вот почему в спектаклях Райкина все отрицательные персонажи носили русские имена и фамилии, а еврейских не было вовсе. Как уже говорилось, эта тенденция всегда вызывала недоумение у определенного числа русских людей, однако по-настоящему животрепещущей эта проблема станет в середине 60-х годов, о чем речь у нас еще пойдет впереди.

О том, что из себя представлял в спектакле райкинский Пантюхов (а это, повторимся, был собирательный образ многих начальников русского происхождения, двинутых во власть еще Сталиным в середине 30-х в рамках кампании по активному ославяниванию элиты), рассказывает Е. Уварова:

«Фигура Федора Гавриловича Пантюхова монументальна, благодаря расширенным и поднятым плечам костюма она почти квадратна. Отмечается «стольколетие» его «безупречной трудовой деятельности». На застывшем лице запечатлена торжественность момента. Высоко вздернутые брови делали глаза круглыми. В остановившемся взгляде тупая неподвижность, нет даже намека на мысль. Примятые несвежие волосы. Маска с пятачком носа закрывала верхнюю часть лица, а в квадратном подбородке чувствовались жестокость и напористость. Такой человек не свернет с дороги, перешагнет через любые обстоятельства. В обрамлении торжественного венка Пантюхов сидел и слушал юбилейные речи.

Заученными, стандартными словами пионер торжественно приветствовал юбиляра, излагая его биографию. Но вот по волшебству Пантюхов и пионер менялись местами. И теперь уже сам Федор Гаврилович, как бы со стороны глядя на свою жизнь, в небольших сценках-эпизодах воспроизводил этапы своей биографии.

Пантюхов рано понял, что легче учить других, чем учиться самому, это, последнее, он никогда не любил. В юности донос на старичка-учителя помог выдвинуться. Работал культурником, инспектором, уполномоченным: предпочитал «неконкретные специальности». Луженая глотка и активная напористость помогли ему пробиться на ответственную работу, несмотря на то что любое дело, за которое он брался, оказывалось проваленным.

Кем и чем он только ни руководил: и НИИ, где призывал слабые токи превратить в сильные, а полупроводники – в проводники, и транспортом, и трестом зеленых насаждений, и банно-прачечным комбинатом, и филармонией. «На искусстве» он продержался дольше всего: «…с той поры, когда сатиру ругали, и до той поры, когда ее снова ругать начали». Общие принципы руководства были ему ясны: «Идеи не вижу, сегодняшнего дня не вижу», – значительно указывал он дирижеру (М. Максимов). «Какие же идеи, это композитор Глюк, девятнадцатый век», – пытался возразить дирижер. Но всегда оказывались тут как тут бездарности и подхалимы, готовые поддержать начальника.

И хоть «стольколетие» Пантюхова отмечалось торжественно, он по-прежнему оставался на руководящей работе, итог прожитой жизни был не так уж весел. В то время, как другие строили, лечили, что-то открывали, он «драил, вправлял мозги, прочищал с песочком»…»

Позднее Райкин признавался, что, играя Пантюхова, он порой жалел его за жизнь, прожитую впустую. Чувство сожаления придавало трагикомическую окраску сатирической фигуре, как и всей пьеске «Юбилей». Подобного по масштабу обличения сатирического характера в театре и литературе тех лет, кажется, не было. «Я много видел на сцене и читал современных комедий, – писал известный исследователь этого жанра В. В. Фролов, – среди них попадались разные и совсем мало сатирических. И что особенно обидно – сатира, как правило, в наших пьесах мелкая, сюсюкающая, кухонная, смакующая анекдоты из быта… Райкин ведет поиск в общественной, гражданской сатире… И в этом смысле большой удачей является комический характер Пантюхова…»

Отметим, что и тогдашний руководитель страны Никита Сергеевич Хрущев в чем-то был похож на Пантюхова. Он тоже был родом из народной среды, без высшего образования – то есть малограмотный. В молодости кем только ни работал: сначала пастухом, потом слесарем в Донбассе. Тогда же пришел в революционное движение, где был «двинут» на руководящую работу. Попутно учился – на рабфаке, затем в Промышленной академии. В сталинские годы участвовал в репрессиях в рамках кампании по вытеснению кацманов из политики. К своим 60 годам (1954) дорос до руководителя страны, где с лихвой продемонстрировал недостаточность своего образования – перекроил экономику и идеологию страны так, что она пошла вразнос. Да еще имел наглость заклеймить своего предшественника, Сталина, обвинив его во всех смертных грехах, в том числе и в необразованности: дескать, тот воевал по глобусу. Хотя на самом деле из всех советских руководителей, пришедших к руководству страной после Ленина, Сталин был наиболее образованным: вспомним, что его личная библиотека насчитывала несколько тысяч томов, которые он собирал не за красивые корешки, а за знания, которые под этими корешками содержались (все книги вождя были испещрены его карандашными пометками). Хрущев же книги в руки почти не брал, видимо, считая, что его знаний и без того достаточно для того, чтобы руководить такой огромной страной, как СССР. Вот и доруководился: к началу 60-х его рейтинг в народе упал до критической отметки. В апреле 1964 года Хрущев справил свой юбилей – 70-летие (вспомним, как называлась интермедия Райкина про Пантюхова – «Юбилей») фактически при нулевом доверии масс и такой же поддержке своих соратников, которые подготовили за его спиной заговор. То есть на юбилее они пили за здоровье юбиляра, а в уме уже держали его свержение.

Последнее произойдет 14 октября 1964 года – в разгар полемики в СМИ вокруг спектакля Райкина «Волшебники живут рядом». Таким образом, интермедия «Юбилей» в какой-то мере станет пророческой: кремлевский пантюхов будет смещен, и вместо него придет другой деятель из той же плеяды руководителей славянского происхождения – Леонид Брежнев (опять же русско-украинских кровей). Впрочем, сходство спектакля с реальной действительностью можно разглядеть не только в этом.

Само его название говорило о том, что авторы являются людьми, верящими в некий идеал – справедливое общество, где не будет хамов и тупоголовых бюрократов, подхалимов и наглецов. По их мнению это общество можно построить, если каждый из его строителей постарается стать неким добрым «волшебником» – но не в примитивном понимании этого слова, а в более широком. Под волшебством авторы понимали положительную волю миллионов людей, которые каждый на своем месте должны постараться стать лучше, чем они есть, и в этом случае «сказка может стать былью». Но, как уже говорилось выше, этим прекраснодушным мечтам не суждено будет осуществиться. На смену волшебникам-мечтателям уже шло поколение волшебников-прагматиков, выпестованное иллюзорной хрущевской гонкой за «америками». На их знаменах будет начертано уже совсем иное слово, чем у их предшественников: вместо «мы» слово «я».

Символично, что в том же 1964 году на советские экраны вышел фильм-сказка Александра Птушко «Сказка о потерянном времени» по одноименной пьесе хорошего знакомого Райкина – драматурга Евгения Шварца. Речь там шла о злых волшебниках, которые, мечтая вернуть себе былую молодость, попадали в советское время образца начала 60-х, чтобы забрать эту молодость у четырех советских подростков, бесцельно тративших свое время. Однако в фильме добро в итоге торжествовало, а зло было посрамлено – злые волшебники так и не достигали своей цели, оставшись в дураках. Действительно, время тогда еще играло на стороне положительных героев. Случись эта история два десятилетия спустя, в конце 80-х, и результат был бы иным: победу торжествовали бы злые волшебники, поскольку им в помощь была бы горбачевщина – время торжества не просто злых вошебников, а сущих демонов.

Выпуская в 1964 году свой спектакль, Райкин и Хазин, естественно, ни о чем плохом еще не догадывались, пребывая в прекраснодушных мечтах, рожденных хрущевской «оттепелью». Как верно напишет Е. Уварова:

«В глазах Райкина зрители увидели тоску по идеалу, желание прорваться к нему сквозь окружающих его смешных, жалких и отвратительных персонажей. Одним из первых заметил это Сергей Юрский: «За тысячью лиц Аркадия Райкина в этом спектакле ярче, чем когда бы то ни было, видно одно лицо – лицо артиста-гражданина. Не похожесть, не узнаваемость, не виртуозно воплощенная наблюдательность (это все само собой), а горечь при виде человеческих пороков, вера в возможность борьбы с ними, страстный призыв к этой борьбе – вот, что больше всего поразило меня в этой программе…»

Кстати, Юрский окажется в числе тех прекраснодушных советских интеллигентов-романтиков, которые подготовят и осуществят в стране либеральную революцию под названием «горбачевщина», забыв старое изречение о том, что революцию делают романтики, а плодами ее пользуются подлецы. Процесс замены одного «волшебства» на другое был запущен еще Хрущевым, который к осени 1964 года не только исчерпал свою миссию, но и стал попросту дискредитировать кремлевских «волшебников», объявив на весь мир, что в 1980 году в СССР будет построен коммунизм. В столь топорное «волшебство» уже никто не верил, даже несмотря на то, что поколение мечтателей в СССР на тот момент все еще насчитывало значительную часть населения.

Между тем сменщик Хрущева только внешне попытается уйти от политики своего предшественника, а по сути станет его продолжателем. То есть вместо смены курса (возврата к ленинскому «волшебству») произошла всего лишь замена одного малосведущего «волшебника» на другого – вместо коммунизма тот провозгласит развитой социализм. Как верно напишет западногерманский коммунист В. Диккут:

«Свержение Хрущева было следствием возрастающей неудовлетворенности советского народа его антинародной политикой, прежде всего его разрушительной хозяйственной политикой, которая благодаря ненасытному стремлению к прибыли привела промышленность и сельское хозяйство Советского Союза на грань экономического хаоса. Чтобы спасти себя, его сообщники, другие ревизионистские лидеры Советского Союза, сделали его козлом отпущения. Им даже пришлось отменить некоторые из его самых безумных реформ. К примеру, они снова ввели центральные промышленные министерства и попытались немного уменьшить беспорядок в сельском хозяйстве. Но сущность политики Хрущева, реставрация капитализма, была оставлена нетронутой. Напротив, все усилия направлялись на то, чтобы подтолкнуть реставрацию капитализма вперед, ускорить и завершить ее…

Под предлогом «совершенствования планирования» и «расширения хозяйственной инициативы и прав» предприятий, была резко ограничена роль центрального планирования и предоставлены широкие возможности «инициативе» директоров и управленцев. Вместо прежних 40–50 целевых показателей теперь только восемь задавались централизованно… Значительная часть прибыли больше не перечислялась в государственный бюджет, а делилась среди служащих предприятий. Чем большую прибыль заводские управленцы смогут выжать из рабочих, тем выше будут их доходы и доходы других работающих на предприятии… Директора заводов больше не преданные слуги рабочего класса, каждое усилие которых направлено на организацию экономики, чтобы в максимальной степени удовлетворить потребности общества, а деспотичные мелкие предприниматели, для которых нет слишком грязных приемов увеличения личной прибыли…

Все это указывало не только на неспособность ревизионистских лидеров продолжать руководить экономикой с помощью старых социалистических принципов, но также и их сознательный отказ от этих принципов. Они сохраняли жизнь своей системе только открытыми уступками жадности отдельных руководителей предприятий, только полным использованием капиталистической коррупции и подкупа…»

Несмотря на то что в идеологии Брежнев прекратил огульные нападки на Сталина (к вящему неудовольствию либералов), вернул его имя в сонм выдающихся руководителей СССР и даже в какой-то мере возобновил державный дискурс в политике (начался новый приток славянских кадров во власть), однако сталинская принципиальность и жесткость в управлении кадрами и экономикой возвращены не были. И процесс превращения отдельных парт– и хозруководителей в удельных князьков был не только продолжен, но и расширен.

Кстати, о князьках. Самого Аркадия Райкина тоже ведь можно отнести к одному из таких деятелей, только в сфере искусства. Встав во главе Театра миниатюр в самом начале 40-х, он продержится на этом посту ровно 45 лет. Небывалый случай в истории советского искусства! Все эти годы Райкин будет старательно выживать из своего окружения любого, кто станет претендовать на место руководителя – то есть на его место. А когда здоровье все-таки возьмет свое, передаст бразды правления театром в руки своего сына, которого он, судя по всему, терпеливо и методично к этому готовил. Кто-то скажет: и слава богу, что произошло именно так, а не иначе – сохранилась преемственность поколений, создалась династия. Однако все это четко укладывалось в русло той самой брежневской политики, когда номенклатурные «сынки» наследовали «хозяйства» своих высокопоставленных отцов: артисты – театры, хозяйственники – заводы, партийцы – области и районы и т. д. Тем самым заметно сужался социальный лифт, который в первые десятилетия функционирования советской власти был куда шире и динамичнее, благодаря именно широкому притоку туда народных масс. При Брежневе начался форменный «междусобойчик», который значительно сузил этот процесс. В результате именно «сынки» во многом и станут во главе тех разрушительных процессов, которые поставят крест на Советском Союзе как таковом.

Глава 8

«Авас» в «греческом зале»

В тот момент, когда райкинский Театр миниатюр готовил к выпуску своих «Волшебников», в Ленинграде вновь объявился Михаил Жванецкий. По его же словам выглядело это следующим образом:

«После того как Карцев, Ильченко и Гвоздикова уехали в Ленинград, я стал чувствовать большой зуд во всем теле и особенно в голове. И тут меня еще подбили друзья. В Ленинграде я нашел какую-то литературную работу в Доме культуры пищевой промышленности. При полном осуждении моих домашних уволился из порта, где начал уже зарабатывать сто десять рублей, и уехал в Ленинград.

Жил случайными заработками. Иногда мама присылала три рубля в письме. Обедал в Кунсткамере, там давали комплексные обеды по пятьдесят копеек. Обратно шел пешком, на троллейбус уже не хватало. Стал предлагать Аркадию Исааковичу свои вещи, он их читал. Говорил: «Мы сейчас репетируем программу Музы Павловой и сделаем в ней ваш кусочек». Я предложил ему свое сочинение «Дневник школьника, студента, инженера». Он прочитал и сказал: «Мы сделаем в программе Музы Павловой ваше большое отделение».

Денег по-прежнему не было. Тогда я обратился к Роме Марковне, она была наша заступница, приходила всегда на помощь, как добрый гений. Театр заключил со мной договор, и Райкин исполнил мой монолог…»

В начале 1965 года Райкин и несколько актеров его театра вновь съездили в Англию, где Би-би-си сняло еще один фильм, куда вошло еще несколько интермедий Театра миниатюр. Тогда же был подписан контракт, по которому райкинцы должны были сняться еще в двух выпусках цикла «Наш юмор в гостях у англичан» (режиссер Джо Маграс). Однако новых съемок не последовало – Райкина в Лондон больше не выпустили. Почему? Как уже говорилось, еще во время первого его приглашения в Лондон фигурировал еврейский аспект – это было лоббирование английскими евреями своего соплеменника, причем не только как ярчайшего таланта, но и как самого талантливого критика советских недостатков. В бытность руководителем страны Хрущева подобные выводы западных аналитиков не вызывали у советских идеологов чрезмерного раздражения. Но в 1965 году страной уже руководил другой человек – Брежнев, при котором либеральная парадигма начала быть теснима парадигмой державной. Вот почему вместо Райкина в Англию была отправлена яркая представительница славянского направления в искусстве – певица Людмила Зыкина.

Итак, с приходом к руководству страной Брежнева начали постепенно сужать либеральные рамки хрущевской «оттепели», поскольку последняя послужила фактором серьезной разбалансировки советской идеологии и экономики. Кроме этого, вмешались и внешние причины, а именно: агрессивная политика США (вторжения во Вьетнам и в Доминиканскую Республику) и смена курса в Израиле, где при новом премьере страны (в 63-м им стал Леви Эшкол, который сменил на этом посту Бен-Гуриона) был взят курс на активное сотрудничество с международным сионизмом. Этот курс был провозглашен на XXVI сионистском конгрессе, который прошел в январе 65-го в Тель-Авиве. Несмотря на то что данный процесс вызвал яростное неприятие «национальных» сионистов, обитавших в самом Израиле, их мнение было проигнорировано, поскольку дружба с международным сионизмом гарантировала Израилю большие денежные вливания плюс значительную помощь в арабо-израильском конфликте. С этого момента Израилю стала отводиться еще более значимая роль в том пасьянсе, который раскладывали теневые мировые лидеры, базировавшиеся в США и Англии. Руководители СССР это прекрасно поняли, потому и решили делать упор на державной идеологии, а не на либеральной, поскольку среди приверженцев последней больше всего было ненадежного элемента – евреев.

В итоге либералы лишаются возможности касаться многих острых тем. Например, сворачивается критика культа личности, после чего упоминать о репрессиях 30-х – 40-х годов становится невозможно. И вот уже вместо копания в преступлениях прошлого на авансцену идеологии выносится иная тема – великих деяний недавнего прошлого. В частности, начинается еще большая популяризация победы советского народа в Великой Отечественной войне. В рамках этой кампании происходят следующие события: реабилитируется маршал Георгий Жуков (он впервые после 8-летнего затворничества приглашен на торжественное заседание, посвященное 20-летию Победы), в Москве открывается Памятник неизвестному солдату, а день 9 мая объявляется выходным.

Под влиянием событий, которые происходили в Израиле (а поворот этой страны лицом к международному сионизму обещал обязательную радикализацию и советского еврейства), Брежнев предпринял шаги по дальнейшему организационному объединению интеллигентов из державного стана. Для этого в 1965 году на свет стали появляться так называемые Русские клубы, и первым из них стал ВООПИК (Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры). Как вспоминает свидетель тех событий А. Байгушев:

«Брежнев лично поручил К. Черненко проследить, чтобы в оргкомитет ВООПИК попали лишь «государственники» – не перекати-поле иудеи, а крепкие русские люди. И тщательный отбор и подготовка к Учредительному съезду ВООПИК шли почти год. Но поработали на славу. Чужих не было!..»

Параллельно этому Брежнев стал перетягивать периферийных державников в Москву, чтобы укрепить ими свои позиции во власти. Особый упор он делал на белорусских политиков, поскольку Белоруссия была наименее засорена западниками (иного и быть не могло, поскольку менталитет белорусов был исконно славянский, державный, за что фашисты и обрушили на них всю свою ненависть: они уничтожили каждого четвертого жителя республики, попутно стерев с лица земли 200 городов, 9000 деревень, причем более 200 из них вместе с жителями). В 1965 году Брежнев назначил 1-го секретаря ЦК КП Белоруссии Кирилла Мазурова первым заместителем Председателя Совета Министров СССР и ввел его в Политбюро, а секретаря ЦК КП Белоруссии по пропаганде Василия Шауро назначил куратором всей советской культуры по линии ЦК КПСС. А спустя год, в апреле 66-го, кандидатом в члены Политбюро стал еще один белорус – новый глава республики Петр Машеров. Продвижение вверх по служебной лестнице Бориса Павленко тоже было из этого же ряда назначений (через некоторое время его переведут на работу в Москву, в союзное Госкино, назначив заместителем председателя).

Все эти события только обострили противостояние либералов и державников, переведя их борьбу в новую фазу – еще более ожесточенную. Значительная часть либеральной интеллигенции перешла на откровенно антисоветские позиции, окончательно разуверившись в режиме. И застрельщиками в этом разочаровании были именно евреи, которые составили костяк как политического диссидентства, так и культурного. Так, историк Александр Некрич пишет книгу «1941» (1964), где возлагает вину за начало войны не только на Гитлера, но и на Сталина. Кинорежиссер Михаил Ромм снимает полнометражный документальный фильм «Обыкновенный фашизм» (1966), где опять же за кадром читается мысль с осуждением не только нацистского режима Гитлера, но и тоталитарной системы Сталина.

Еще один известный кинорежиссер – Григорий Козинцев (кстати, бывший институтский педагог Райкина) – снимает фильм «Гамлет» (1965), где под видом Дании-тюрьмы подразумевает Советский Союз, в котором «честным принцам», вроде Гамлета, места нет – они должны погибнуть. Режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов снимают острую сатиру «Скверный анекдот» по Ф. Достоевскому. Последний в своем рассказе с беспощадной яростью воспроизводил русскую действительность второй половины XIX века, когда в стране начались очередные реформы (крестьянская, судебная и т. д.). Не случайно рассказ начинался со следующих слов: «Этот скверный анекдот случился именно в то самое время, когда началось с такой неудержимою силою и с таким трогательно-наивным порывом возрождение нашего любезного отечества и стремление всех доблестных сынов его к новым судьбам и надеждам». В свете последующих событий, изложенных в рассказе, станет ясно, что Достоевский вкладывал в эти слова большую долю сарказма. Писатель беспощадно обличал тех либерально настроенных деятелей, кто увидел в реформах очередной шанс для возрождения России. Один из главных героев рассказа – генерал Пралинский – на полном серьезе мечтает, что его «долго будет помнить Россия. Даже мерещились ему подчас монументы».

Экранизируя этот рассказ, Алов и Наумов адресовали его текст родной советской действительности, а именно – той части либеральной элиты, которая так восторгалась хрущевской «оттепелью», а в итоге получила… Брежнева. Фильм как бы декларировал мысль о том, что этой стране подлинные реформаторы не нужны – здесь в людях слишком сильно развито рабство, чтобы они по-настоящему ценили свободу. Таким людям всегда милее палка, поскольку именно в ней они видят разрешение всех своих проблем. В рассказе либерал Пралинский, оконфузившись на свадьбе, наутро возвращался в свой генеральский кабинет и размышлял о том, что не гуманность, а только «строгость, строгость и строгость» необходима для восстановления порядка. Все это живо перекликалось с тем, что происходило тогда на заре брежневского правления.

Еще один советский интеллигент-еврей – писатель Юлий Даниэль – в начале 60-х родил на свет несколько произведений, где советской системе выносился не менее суровый приговор. Так, в рассказе «Руки» (1961) содержались призывы к возмездию за насилия, которые последняя чинила над народом в разные периоды. А у коллеги Даниэля (и его подельника по одному уголовному делу) Андрея Синявского в повести «Любимов» (1962) социализм объявлялся системой, противоположной природе человека. Советская власть показывалась как пьяная и нищая, а народ изображался безразличной к политике массой.

Перебор негатива в большинстве этих произведений был настолько очевиден, что власти просто не решились их пропагандировать. Так, «Обыкновенный фашизм» выдвигался либералами на Ленинскую премию, но был «задвинут» именно по причине очевидной переклички гитлеризма со сталинизмом, выпячиваемой в фильме. «Скверный анекдот» был вовсе положен на полку. Книга А. Некрича «1941» была запрещена в СССР, а сам он уехал на Запад, где благополучно ее издал. А Ю. Даниэля и А. Синявского судили за публикацию их произведений на Западе (они переправляли их туда нелегально) и отправили за решетку. Как напишет в наши дни историк А. Шубин:

«Синявский совершенно прав, когда считает, что в «Говорит Москва» Даниэль «кричит одно слово – «Не убей!». Нельзя не согласиться (обличители не могли согласиться – но это скорее по должности). Но кому он это кричит? Советскому государству, которое убивает, убивает, убивает? Власть тоже гордится своим миролюбием, отказом от сталинского террора и борьбой за мир. А ее окунают едва обретенным «человеческим лицом» в кровавое прошлое.

Убивали? Да, но не только. Еще что-то возводили. Убивали? Но кого и почему. Убивали нацистов под Москвой. Для того чтобы не пролилось потом новых рек крови. Ввели каторжные работы? О, да. Но не только их ввели, но и пенсионное обеспечение, например. Однако если упомянуть эту «прозу жизни», фрагмент памфлета потеряет свою смелую хлесткость и обличительность. В авторитарном обществе нужно платить за смелость, за свое право бросить в лицо режиму обидную для него часть правды. Эта плата – обвинение в клевете за хлесткую однобокость.

Синявский ставит в основу своего анализа (речь идет о работе «Что такое социалистический реализм». – Ф. Р.) утверждение о теологичности советского общества (обратим внимание – не только литературы). Но теологичность присуща не только коммунистической идеологии, но и рациональному разуму. И западные общества, приверженные прогрессу, тоже теологичны. Синявский ставит социалистическую целесообразность в один ряд с Богом религии и Свободой индивидуализма. Это сравнение, которое сейчас может оцениваться как комплимент, для самодовольного коммунистического официоза было оскорбительно. Тем более что далее Синявский проводит аналогии, признаться, довольно упрощенные, между коммунизмом и раем на земле. Получается, что коммунизм – это такая же религия, такой же «опиум для народа», как и «выдумки попов».

Эти сравнения были обидны тогда, но они звучат апологией сейчас. Действительно, социалистическая идея, хоть и не привела к возникновению социализма в советском обществе, породила советскую культуру – как Евангелие породило христианскую культуру, включающую взлеты духа и костры инквизиции.

Но Синявский не может удержаться на вершине этой премудрой аналогии. Иронический бесенок заставляет его сбрасывать идолов с высоты, и он атакует коммунистическую цель, которая продолжает «толкать нас вперед и вперед – неизвестно куда».

А если кто-то не хочет верить в коммунистические идеи, «может сидеть в тюрьме, которая ничем не хуже ада» (это опять сравнение с христианством). Да, что уж удивляться аресту…»

На фоне своих соплеменников-интеллигентов, которые высмеивали и клеймили советский строй со всей злостью и беспощадностью, Аркадий Райкин со своими сатирическими обличениями выглядел сущим агнцем. Хотя и ему порой доставалось «на орехи», однако часто не от властей предержащих, а от рядовых обывателей, которые усматривали в его интермедиях злую сатиру прежде всего на русского человека. Вот лишь один из примеров подобного рода.

Как уже отмечалось выше, в советской юмористике существовала такая проблема, как однобокая ориентация юмористов, львиная доля которых были евреями, на высмеивание кого угодно, но только не своих соплеменников. То есть героями интермедий становились люди разных национальностей – русские (больше всего), грузины, украинцы, прибалты, среднеазиаты, но никогда – евреи. Но если раньше недовольство низов подобным положением не шло дальше кухонных разговоров, то в середине 60-х недовольные взялись за перо – стали писать письма в ЦК КПСС (видимо, активное ославянивание верхов возродило у них надежду на то, что время подобных писем настало). В качестве примера приведем письмо некоего Дмитрия Кабанько из Донецка, датированное июнем 65-го.

В нем его автор недоумевал по поводу нескольких юморесок, которые транслировало советское телевидение, и просил «разъяснить, правильно ли я понял выступление по телевизору Аркадия Райкина и какую он приносит пользу народу». Далее житель Донецка описывал содержание интермедий. В первой речь шла о молодом инженере, присланном на производство. Он оказывался круглым дураком, и поэтому, желая избавиться от бесполезного работника, его отправляли учиться в аспирантуру. Из юморески следовало, что нерадивый инженер – русский (судя по его фамилии).

Во второй юмореске речь снова шла о мужчине русского происхождения – теперь уже о доценте, которого Райкин (и автор интермедии Михаил Жванецкий) называет «ну очень тупой доцент Иван Степанович Питяев». Этот ученый муж настолько туп, что никак не может врубиться, что его студента зовут Авас, и поэтому повторяет как заведенный: «Меня зовут Иван Степанович Питяев, а вас?» (отметим, что фамилия студента Горидзе – то есть вторым человеком, который попадает в эту нелепую ситуацию, становится грузин).

В третьей интермедии речь идет о женщине с русской фамилией, которая по своим умственным способностям тоже недалеко ушла от своих соплеменников из двух предыдущих юморесок. В итоге автор письма делает следующее резюме:

«Я пришел к такому выводу, почему Аркадий Райкин в своем выступлении взял не просто молодого инженера, а молодого инженера, присланного на производство. Потому что непосредственно на производстве райкиных почти нет, так как в своем большинстве они по окончании вуза идут прямо в аспирантуру или в научно-исследовательские институты, а русские идут на производство. И вдруг Райкин видит, что на пути в аспирантуру молодого инженера-выпускника «Райкина» стал молодой русский инженер-выпускник, но который уже поработал некоторое время на производстве и зачислен в аспирантуру. Такая постановка вопроса страшно не нравится А. Райкину. Он протестует в завуалированном виде и для этого делает молодого русского выпускника ДУРАКОМ…»

Заметим, что подобные письма так и не становились поводом к каким-то негативным реакциям в отношении Райкина со стороны властей. Поэтому та же интермедия «Авас», премьера которой состоялась в 1965 году, не исчезла из райкинского репертуара и продолжала исполняться к вящей радости многомиллионной аудитории. Кто слышал и видел ее, не даст соврать – ее можно назвать одной из самых уморительных в репертуаре позднего Аркадия Райкина. Особенно хороша версия, где ее играют трое: Аркадий Райкин (рассказчик), Роман Карцев (адекватный реагент на анекдот – с чувством юмора) и Виктор Ильченко (реагент неадекватный – без чувства юмора). К сожалению, эта версия существует только в аудиозаписи (на гибкой грампластинке, выпущенной в конце 60-х вместе с «Монологом холостяка»), а вот менее удачный вариант – тот, где участвуют двое: Райкин и Карцев – был записан на кинопленку и доступен широкому зрителю (в том же Интернете).

Вспоминает Р. Карцев: «В очередной приезд в Москву, где мы (я, Витя Ильченко и Жванецкий) жили как короли в гостинице «Пекин», родилась миниатюра «Авас». Она была построена на сплошной импровизации. После спектакля мы шли в гостиницу, кипятили чай (в театре был сухой закон) и начинали импровизировать, хохоча на всю гостиницу. Миниатюра была найдена случайно, но очень точно. Когда мы показали ее Аркадию Исааковичу, он сперва никак не отреагировал. Но через какое-то время разрешил сыграть ее на шефском концерте для солдат в Театре эстрады. Хохот стоял истерический! Потом солдаты зашли за кулисы, толкая впереди себя жгучего грузина и показывая на него: «Вот он – Авас!» Этот номер стали исполнять все чаще, и он всегда принимался на ура…»

Упомянутое письмо жителя Донецка не стало поводом к тому, чтобы персонажами для осмеяния в юморесках стали евреи. Нет, они продолжали быть выведенными за скобки советского юмора, лишний раз подтверждая истину о том, что при советском интернационализме основное налоговое бремя и право быть осмеянным лежит на больших народах, а не на малых. Короче, обижать «маленьких» в СССР было не принято. Скажем прямо, мудрое правило. Другое дело, чем эти маленькие в итоге отплатили «большим». Вспомним, как вели себя многие интеллигенты-евреи или прибалты в смутные времена горбачевской перестройки – как истые сепаратисты и русофобы.

Однако вернемся к событиям середины 60-х.

В 1965 году в семье Райкина случилось горе: из жизни ушла мама сатирика Елизавета Борисовна. Отметим, что она прожила долгую жизнь – на момент смерти ей было 87 лет. Учитывая, что ее муж скончался более двадцати лет назад (в 1942 году), чуть-чуть не дотянув до шестидесяти, то можно сказать, что матери Райкина повезло гораздо больше. Во всяком случае, она застала феерическую славу, обрушившуюся на ее сына (отец сатирика ушел из жизни в самом ее начале). Чуть позже именно смерть матери Райкина будет использована недоброжелателями для закулисной атаки на него. Впрочем, это случится чуть позже, а пока в 1966 году деятели из либерального лагеря выдвинули Аркадия Райкина и Михаила Ромма (последнего за фильм «Обыкновенный фашизм») на Ленинскую премию, однако кандидатуры обоих были заблокированы державниками. Тогда либералы «пробили» постановку сразу двух документальных фильмов про Райкина: «Адрес: Театр» (режиссер В. Окунцов) и «Аркадий Райкин» (режиссер В. Катанян).

Как уже говорилось выше, первый документальный фильм о творчестве Райкина вышел не в СССР, а в Чехословакии в 1958 году. После этого на родине сатирика было решено исправить эту вопиющую ситуацию, и дважды запускался фильм о нем. Но оба проекта так и не были доведены до своего логического завершения. Причем дело было не в кознях цензуры, а в самом артисте – ему не понравилось отснятое. По его мнению, при переносе на кинопленку его интермедии теряли свою первозданную прелесть и глубину. Короче, те фильмы так и не вышли, после чего на этом фронте наступило временное затишье. И только во второй половине 60-х, когда ситуация стала попросту вопиющей (даже в Англии, как мы помним, был снят фильм-концерт с Райкиным), дело сдвинулось с мертвой точки и сатирик умерил свою щепетильность. Впрочем, и в этом случае без определенных колебаний поначалу не обошлось. Вот как описывал перипетии создания своего фильма режиссер Василий Катанян:

«Март 1966. Начал делать картину о Райкине. Организуется со скрипом. Что-то мнется, колеблется, мямлит. То ли боится, что спектакль, перенесенный на экран, примет масштабы атомной бомбы, то ли не хочет возиться, не пойму. Договорились с Ромой, что она примет участие в работе. Видел их спектакль «Волшебники живут рядом». Мне очень понравилось: смело, остроумно, талантливо.

13 мая. Вчера вернулся из Баку, где снимали Райкина. С Ленинской премией его – увы – прокатили. Ужасно несправедливо.

В Баку Райкин играл «Избранные страницы». Актер он изумительный. Играет каждый день с такой отдачей, как будто это премьера или гала-спектакль. Вдохновенно, не считаясь с усталостью. Видно, что играть любит. Я не видел ни одного актера столь популярного и так любимого народом. Именно народом, а не публикой!

Как только он появляется, еще не говорит ни слова – просто стоит, – и весь зал уже любовно улыбается.

Он в жизни довольно вял, бестемпераментен, но на шутку реагирует безошибочно. Любезен, хорошо воспитан. Замечательно элегантен. Франт.

Рома умна, несобранна, очень радушна. Таково первое впечатление.

Насчет «сниматься» в нашей картине – Райкин то хочет, то финтит. Но потом выяснилось, что хочет за свой труд и талант не те тысячу, которые мы можем дать, а четыре-пять тысяч. Я считаю, что он прав. Интересно, как посмотрит на это руководство? Если не согласится, то картина лопнет. Завтра начну хлопоты…

12 июня. С Райкиным подписали договор на съемки за четыре с половиной (тысячи рублей. – Ф. Р.). Со мной и Ромой подписан договор на сценарий за тысячу двести на двоих. Работаю я один…

Однажды я застал Райкина за обедом. Он сидел, не притрагиваясь к еде, обескураженный и расстроенный. Только что закончилась репетиция важного концерта в Кремлевском Дворце съездов. «Я прочел комиссии «Бабушку», помните, где она просит починить телевизор… Все слова уходили, как в песок, ни одного смешка, ни одного хлопка. А у публики это имеет огромный отклик. Тут же мне сказали, что я свободен. Ничего не понимаю…»

Но он понимал. Он не хотел читать веселый пустячок на таком ответственном концерте, хотел выступить с гражданственным номером, но в те годы «этот номер не прошел» в буквальном смысле слова…

19–22 февраля 1967 года. Снимал в Ленинграде Райкина. Снимали всякие игровые вещи – специально. Днем или ночью после спектакля. Работоспособность у него поразительная. Память тоже – все свои монологи, даже игранные давно, он помнит наизусть – только пхни его. Артист он удивительный…»

Оторвемся на время от этого дневника и заглянем в другой – к писателю Льву Кассилю. Его отрывок связан с трагическим событием – гибелью космонавта Владимира Комарова, который 24 апреля 1967 года погиб при завершении испытательного полета на космическом корабле «Союз-1». Эта трагедия не была случайной. Перед стартом на борту «Союза» было выявлено несколько десятков неполадок, однако с самого «верха» требовали полет осуществить. А Генеральному конструктору Мишину не хватило смелости это требование оспорить. Был бы жив прежний Генеральный – Сергей Королев, то все было бы иначе – уж он-то умел заставлять прислушиваться к своему мнению даже самых верховных из верховных. Но Королева уже год как не было в живых – он скончался в больнице во время операции. В итоге Комаров отправился в смертельно опасный полет, из которого живым не вернулся. Читаем у Л. Кассиля:

«…В результате скручивания стропов…» Вот уж сколько дней, словно звенящая на пластинке игла, царапает меня это страшное сообщение. «Скручивание стропов». Аркадий Райкин в тот вечер вышел в положенный для начала спектакля час на авансцену перед занавесом и сказал переполненному, как всегда, залу: «Не могу я вас сегодня смешить, товарищи. Горе у нас с вами. Вот 30-го у меня выходной, приходите с сегодняшними билетами. И мы вам сыграем. А сейчас разойдитесь, товарищи!» И все тихо встали и направились к выходам…»

И вновь – дневник В. Катаняна:

«4 августа. На банкете в честь Райкина в Германии какой-то военный, подняв бокал, сказал: «Дорогие немецко-фашистские друзья!..» Поднялся хохот, и он, смутившись, предложил выпить «За дорогого Исаака Андреевича Райкина!»…»

Отметим, что помимо Германии Райкин в том году посетил с гастролями еще одну страну социалистического блока – Болгарию. И там внезапно заделался… нудистом. Вот как вспоминал об этом актер того же театра В. Ляховицкий:

«Вместе с Райкиным мы пошли днем на пляж. Там взяли водный велосипед и поехали кататься. За разговорами уехали очень далеко в море, Райкин и говорит: «Слушай, давай позагораем без плавок!» Бросили мы наши плавки сзади на сиденье и опять об искусстве беседуем. И вдруг прямо над ухом слышим пароходный гудок. Смотрим: а рядом с нами идет прогулочный катер, и женщины с интересом нас разглядывают. Райкин говорит: «Иди за плавками!» А как за ними пойдешь? Пришлось мне чуть ли не по-пластунски ползти и делать бросок – под дружный смех дам. «Таким образом я еще никогда публику не смешил», – заметил потом Аркадий Исаакович».

Напомним, что Райкин относился к числу артистов, которые шутили не шутки, а мысли ради. Условно говоря, показать на сцене голую задницу ему в голову никогда не приходило, поскольку он уважал не только себя, но и зрителя. Его юмор предполагал наличие ума у публики, причем ума достаточно глубокого. Как верно заметил режиссер А. Белинский:

«Смешно или не смешно» никогда не является для Райкина основным. С годами… эта так называемая проблема смешного волновала его все меньше. Уникальное чувство юмора не покидает его никогда. Смешное рождается у Райкина интуитивно, но вот желание рассмешить, ради которого очень многие артисты идут на любые вкусовые компромиссы, не существует у Райкина ни сознательно, ни бессознательно…»

Увы, но в советской юмористике уже в 60-е годы начался процесс, когда остроумие стало отступать под натиском острословия. Нет, голые задницы на сцене тогда не демонстрировали (это наступит чуть позже – во времена горбачевской либерал-перестройки), однако процесс уже начал двигаться именно в том направлении. Что не могло не беспокоить такого Мастера, как Райкин. Вот как об этом вспоминают очевидцы – например, Ефим Ломберг:

«В 1967 году, во время очередной столичной гастроли Ленинградского театра миниатюр, мы увиделись с Райкиным снова – и опять за кулисами после представления. Это был спектакль «Избранное». И снова повторилась ситуация первой встречи. Сперва бесконечно усталый, физически изнуренный человек, который после получасового отдыха, кажется, готов бесконечно говорить за столиком буфета о своем спектакле, об искусстве, о тяжелых проблемах «легкого» жанра. В тот раз Райкин весьма резко критиковал советскую эстраду, где, как он дословно выразился, «процветает беспардонная халтура, пошлость и где благоденствуют случайные, далекие от художественности люди». (Напоминаю, на дворе – 1967 год: трудно даже представить себе, в каких выражениях он аттестовал бы сегодняшних своих, с позволения сказать, «наследников»). Имен этот при всем при том глубочайшей деликатности человек не называл, но они, правда, легко угадывались…»

Между тем после выпуска спектакля «Волшебники живут рядом» (1964) Райкин целых три года не ставил новых постановок, предпочитая играть старые или показывая спектакли под названием «Избранные миниатюры». Наконец во второй половине 1967 года (параллельно съемкам документального фильма) свет увидел новый спектакль сатирика под названием «Светофор».

Создавался он трудно. Например, долго не могли подобрать нужного режиссера. Сначала отпал Марк Розовский, затем Анатолий Эфрос. Наконец Райкин остановился на кандидатуре другого своего соплеменника – Р. Сусловича. Причем он репетировал с труппой, а Райкин свои номера ставил самостоятельно. Как вспоминал все тот же В. Катанян:

«Мы никак не могли поймать момент его (Райкина. – Ф. Р.) поисков, находок, рождения жеста или интонации… Все это придумывалось вне театра. Дома ли, в машине, на улице? Кто знает! Вдруг он приходил на репетицию и читал монолог, почти готовый. Когда он успел его сделать? Он не пробовал на репетиции читать то так, то эдак, а приходил наутро и читал по-иному, с новыми выдумками.

Как известно, «место актера в буфете», и репетиции днем проводились в театральном буфете, среди перевернутых столов. Мы пытались скрытой камерой, укрывшись ширмами, ловить моменты поисков. Иногда это удавалось только в отношении его партнеров. Он же сам репетировал как бы «в полноги». И непонятно нам было, откуда что бралось на окончательных репетициях! Вот уж и вправду, «талант, как деньги – либо они есть, либо их нет». Я, во всяком случае, ни разу не видел за эти полтора года никаких мук творчества, «поисков состояния» или «зерна» – это была скрытая внутренняя работа, думаю, что ежечасная…»

Автором половины интермедий «Светофора» был новый фаворит Райкина – Михаил Жванецкий. Ему и слово:

«…После того, как в 1964 году театр заключил со мной договор, я стал ездить на все гастроли за свой счет. Денег по-прежнему не хватало. Наконец я взбунтовался, не было больше сил. Сказал Аркадию Исааковичу, что я уезжаю. Вот тогда он заключил со мной договор на написание сценария нового спектакля. Работа над ним, который в окончательном варианте получил название «Светофор», продолжалась три года. Жил я по гостиницам, но уже было легче, шли авторские. За время моих скитаний пришлось расстаться с женой, она справедливо ушла. Я должен был находиться возле Райкина, ей было быть негде. Если бы я ушел от Райкина, то сохранил семью, но потерял прекрасную работу, к которой я призван. С легкомыслием молодости я тогда все это решил и до сих пор, может быть, жалею. Короче говоря, удалось то, не удалось это.

В 1967 году меня оформили в штат театра сначала артистом, потом, после ухода Александра Хазина (он вместе со своим соплеменником, известным писателем Израилем Меттером – автор повести «Ко мне, Мухтар!», экранизированной в 1964 году, – организовал при Ленинградском Доме писателей театрализованный альманах «Давайте не будем». – Ф. Р.), завлитом. Аркадий Исаакович помог с пропиской и квартирой. Стал получать уже большие авторские. Съездил с театром в Югославию. А потом сел писать Аркадию Исааковичу новую программу…

Я написал один вариант, но он отверг и правильно сделал. Тогда я написал еще один сценарий, где все происходящее было показано с точки зрения попугая, который переходит из рук в руки, наблюдая окружающее. Райкин отказался и от этого варианта – и тоже правильно. Вот тут я предложил светофор. Огни светофора: красный – запрещающий, желтый – внимание, осторожно, зеленый – вперед – обозначили отношение к сатире. Достаточно вступительного монолога и заключения, обрамляющих спектакль, не нужен сценарий…»

Отметим, что если для Жванецкого появление этого спектакля стало личным триумфом, то вот для его приятеля Романа Карцева – катастрофой. Почему? Дело в том, что во время репетиции спектакля Райкин… выгнал его из театра. О том, как это случилось, рассказывает сам Р. Карцев:

«В «Светофоре» восемьдесят процентов текстов были Жванецкого. Мы с Витей (Ильченко) ходили в знатоках его стиля. Я был занят в спектакле довольно много, и всякий раз мы с Витей, импровизируя, искали и старались показать суть. А старый режиссер, ставивший этот спектакль, совершенно не понимал ни стиля, ни юмора – ни-че-го!

Дело дошло до конфликта с режиссером. По вечерам мы в гостинице возмущались и на репетициях нервничали. Все не то! Все не так! Жванецкий требует особого подхода, особого темпа, ритма, у него нет реприз, хохм и всегда требуется обобщение: не этот плохой ученик, а многие, не этот тупой начальник, а многие. Это, может быть, банально, но это так.

К сожалению, Райкин подавлял автора, подминал под себя. Так было не только с Мишей, но и со всеми. И все-таки нас троих он уважал, прислушивался к нам, и мы гордились, что в «Светофоре» уговорили его не надевать масок, которые уже были сделаны.

Репетируя миниатюру «Школа», где я играл Кочегарова – двоечника-хулигана, а Витя – старшего брата, которого вместо родителей вызвали к директору школы, мы неожиданно нарвались на холодное «Стоп!» из зала.

– Что это? – спросил Райкин.

– Импровизация! – ответили мы.

– И вы думаете, что это смешно?

Режиссер молчал.

– Смешно, – ответил я, как всегда, не думая.

– Выходит, вы юмор понимаете лучше всех, лучше меня?!

– Выходит, так! – запальчиво ответил я – и тут же подал заявление об уходе.

Ни Витя, ни Миша не успели пикнуть, как оно было подписано, и я был уволен из-за собственной вспыльчивости. Это случилось за неделю до премьеры и за две недели до месячной гастрольной поездки в Югославию…»

Итак, в новом спектакле больше половины миниатюр принадлежали перу Жванецкого (другими авторами были опять же почти одни соплеменники Райкина: Леонид Лиходеев, Михаил Гиндин, Генрих Рябкин (двое последних из тандема «сестры Гинряры»), а также Евель Бащинский, Борис Зислин и Александр Кусков, выступавшие под псевдонимом Нестроев; трое последних закончили Московский горный институт и там же стали писать для капустников). За Жванецким были следующие миниатюры: «Вступительный монолог» (с Л. Лиходеевым), «Участковый врач», «Авас», «Век техники», «Дефицит» и др.

Итак, спектакль начинался с «Вступительного монолога», который длился почти… 20 минут. Таких длинных монологов у Райкина давно не было, а тут вдруг его прорвало. Почему? Видно, ему захотелось выговориться, заставить зрителей сосредоточиться на серьезном. Тогда еще время на дворе стояло такое, которое располагало к выслушиванию подобных длинных монологов. Минует каких-нибудь десять лет, и зритель уже начнет уставать от такого количества слов, звучащих со сцены, из-за чего райкинское морализаторство (или проповедь) утратит свою прежнюю актуальность. Это тоже будет велением времени, хотя сам Райкин будет отчаянно ему сопротивляться, вставляя в свои спектакли длиннющие монологи. Однако не будем забегать вперед и вернемся к «Вступительному монологу» в «Светофоре». Начинался он так:

«Ночь. Закрыты магазины, пустынны улицы… Бесшумно мигает светофор – красный, желтый, зеленый… Стойте! Ждите! Идите! Я люблю это время пустых улиц, влажных скамеек и того драгоценного одиночества, которое в большом городе редко выпадает на нашу долю. Мигает светофор – стойте! Я стою… Ждите! Я жду. Идите! Нет, не пойду. Мне приятно смотреть на небо, на эти пары, оставшиеся с вечера… Я работник вечерних смен, и ночь для меня – день. Мигает светофор – и нет в нем никакого смысла. Висят знаки уличного движения – движения нет…

Но вот наступает новый день. Мигает светофор: красный, желтый, зеленый. В цвете, в знаках появился смысл. «Осторожно, дети! Внимание, крутой поворот…» Это знаки для каждого из нас, это знаки в каждом из нас. Мы все идем нашей дорогой, круты подъемы, нелегки повороты, а позади нас пути наших народов, биографии каждого из нас…»

Далее в своем монологе Райкин касается самых разных общественных проблем. Например, выражает свое отношение к современной молодежи, обращаясь к ней со следующими словами:

«Посмотрите на них – это новое поколение. Независимые, смелые, самостоятельные в суждениях и в одежде. Пусть носят длинные волосы и короткие юбки, пусть играют на гитарах. Старшие прошли через войну и окопы, через палатки и болезни, построили, вымыли, осветили страну! Живите! Вот институты, вот книги, вот телевизоры, магнитофоны. Учитесь, развлекайтесь, сомневайтесь в каких-то авторитетах, доходите сами своим умом, решите сами для себя, где зло. Вы наши дети, мы дали вам все, что могли. Теперь – вперед! Двигайтесь! От тебя ждут многого! Но помни о старших! Возьми руку отца, прижми к себе его седую голову!..»

Далее Райкин говорит о пьянстве, к тому времени ставшем настоящим бичом страны (сам артист, как мы помним, спиртного в рот почти не брал), о необходимости воспитывать людей с детства, а не перевоспитывать сорокалетних, о таком завоевании социализма, как два выходных дня (они были введены как раз во второй половине 60-х), которые внезапно высветили проблему досуга – многим людям просто некуда было пойти развлечься: «После одиннадцати все закрыто… Человек и так треть своей жизни спит. Что ж ему, проспать половину своей жизни?»

А вот еще несколько отрывков из того же монолога:

«Почему так часто приходится просить? Почему так часто приходится унижаться? Куда ни повернешься, все на просьбах, все на личных одолжениях. Часто просишь не для себя, просишь для других (кстати, в своем театре Райкин был «толкачом»: выбивал своим артистам квартиры, машины, звания и т. д. – Ф. Р.), просишь для производства, просишь для того, чтобы принести пользу государству… Мне нужна государственная машина перевезти государственный станок. Машину дают мне как личное одолжение. Я в ответ на это личное одолжение должен пойти продать свои личные штаны и устроить им грандиозный бал!.. Почему я должен за свои слова отвечать, а кто-то нет? Почему за несдержанное слово нельзя подать в суд на директора, на секретаря райжилконторы?.. Почему мы должны просить официанта, шофера такси, управдома, продавщицу, водопроводчика… Вы мне покажите человека, у которого я могу что-нибудь потребовать. Кроме моей жены…»

А вот еще оттуда же:

«Да, мы научились шутить, друзья мои!.. Мы научились не обижаться на шутку. Правда, не все. Некоторые обижаются и протестуют… У народа праздник, а вы смеетесь, вы, что же, другого времени не нашли?.. Ничего не поделаешь, не понимает товарищ, надо товарищу объяснить, что праздник не бывает без радости, радость не бывает без смеха. Значит, что же: радуйся, но не смейся, жуй, но не глотай, ликуй, но оставайся мрачным…»

В концовке монолога звучали следующие сентенции:

«Повесить бы огромный светофор над всей страной. Зажегся красный – стоп! Нельзя! Запрещено! Не знаю кем! Запрещено – и все! Зеленый: пожалуйста… никаких ограничений, уберите документы… простите… проходите все… Переключается желтый: куда, куда, куда? Тсс! Внимание! Осторожней, осторожней, товарищи, не надо торопиться… это уже чересчур… Зеленый свет движению! Зеленый свет добру! Стоп невежеству, стоп разгильдяйству! Внимание человеку, ведь от каждого из нас зависит чья-то жизнь… мягко мигает светофор, как будто спрашивает нас по-человечески: «Здравствуй, друг! Как живешь? Счастливого пути!»

Как пишет Е. Уварова:

«Еще в спектакле «Волшебники живут рядом» монолог был назван «размышлениями». Автор книги о Райкине, А. Бейлин, задавал справедливый вопрос: «Может быть, «размышления» – это новый жанр Аркадия Райкина?»

Дать название этому жанру трудно – так негибки, топорны наши искусствоведческие определения. Что такое положительный фельетон? Чем он отличается от монолога? Эталоном положительного фельетона Райкина в свое время считался поляковский «В гостинице «Москва». Никак не умаляя заслуги Полякова, все-таки «Светофор» Жванецкого и Лиходеева выше, мудрее, это новая ступень на длинной дороге Райкина.

Два десятилетия назад, исполняя «В гостинице «Москва», он больше показывал, играл. Без париков, масок, театральных костюмов, складывался собирательный образ положительного героя. В этом образе уже заключалась оценка, он был однозначно рассчитан на сочувствие, восхищение.

Теперь этот образ значительно усложнился, приобрел многогранность. В нем история и современность, личность и все человечество, добро и непримиримость к злу. Сатирические, «игровые» персонажи даны как бы мимоходом, одним штрихом, и тем не менее, они живые и узнаваемые. Но главное не в них. Размышляя о жизни, Райкин ставил вопросы, зрители должны были самостоятельно искать на них ответы. Не более чем хитрый ход, когда сама постановка вопроса подсказывала ответ.

Ответ лишь подразумевался, но отнюдь не навязывался. Зрители включались в свободный поток размышлений артиста, по-новому оценивая привычное, примелькавшееся. Сатирик – поэт, утверждает Райкин, и, как поэт, он, если воспользоваться терминологией Андрея Вознесенского, достигал в монологе «не созерцания, а сосердцания». Сердца зрителей устремлялись ему навстречу, бились в унисон…»

Но вернемся к спектаклю «Светофор».

В моноспектакле «Участковый врач» (кстати, врачами были родители Жванецкого) Райкин играл доброго и сентиментального врача. Это был положительный герой – редкость для Райкина, который чаще все-таки играл персонажи малопривлекательные. Врач Райкина ходит по этажам многоквартирного дома и к каждому своему пациенту относится с пониманием и душевной теплотой. Впрочем, не только к пациентам. Например, застав в одной из квартир маленькую девочку без родителей, он ласково беседует с ней, подогревает молоко. Как писала критик Т. Тэсс («Известия», 23 декабря 1967 года):

«А на сцене-то нет никого, ни ребенка, ни старика. Только один Райкин. Один усталый человек, безотказно идущий на помощь больным людям… умеющий не ожесточиться, когда вызывающий его человек ушел куда-то в гости, умеющий подняться с места в любую минуту, чтобы пойти на чужой зов. Так искусство становится самой жизнью, и зрители завороженно вглядываются в эту простую и чистую жизнь, и такая чуткая, такая удивительная стоит в зале тишина…»

В моносцене «Дефицит» Райкин играл кавказца в папахе, который размышлял о такой актуальной для каждого советского человека теме, как дефицит – нехватка многих товаров первой необходимости. Заметим, что эта проблема особенно обострилась в 60-е годы, после того как в советскую экономику начали внедряться элементы рыночной с ее ориентацией на прибыль. В результате многим предприятиям стало невыгодно выпускать дешевые вещи (от пуговиц до кастрюль), которые не давали столь высокой прибыли, как это было с крупными и более дорогими изделиями. В итоге произошло «вымывание» многих товаров из продажи. В миниатюре Жванецкого речь об этом не шла, там просто констатировался сам факт дефицита: дескать, теперь многие нужные вещи приходится доставать «через заднее кирилицо» – то есть по блату. Причем герой миниатюры видел в этом не только плохое, но и… хорошее. По его словам: «Пусть будет изобилие, но пусть чего-то все-таки не хватает». Подразумевалось, что, когда все есть, человек утрачивает некий интерес к жизни.

Отметим, что сам Райкин прекрасно знал, о чем говорил в этой миниатюре. Например, он тоже ходил в магазины через «заднее кирилицо» – то есть с черного хода, дабы достать дефицитные вещи. Вот как об этом вспоминал П. Леонидов – администратор московских концертов Райкина:

«Мы сидим с Аркадием Исааковичем в ресторане «Балчуг». Были в Лаврушинском переулке, но не в Третьяковской галерее, а в охране авторских прав: Аркадий Исаакович заскочил к директору. Зачем, не знаю, но после зашли мы по соседству в «Балчуг» перекусить. Райкина узнают повсеместно, и это – очень трудно. Не только для него, но и для его спутников. Вокруг все глазеют, и наползает на нас со всех сторон шепот: Райкин, смотрите, Райкин…

Обслуживают нас мгновенно. И – как вежливо! Фантастически вежливо, но, когда наступает пора расплачиваться и я достаю деньги, Райкин проверяет счет и говорит мне, не понижая своего негромкого ленивого голоса: «Рубля на чай вполне достаточно!» – ему жаль моих денег. В тот же день за час до начала концерта он заходит ко мне и просит бесплатно шесть билетов. То, что ему полагалось бесплатно на сегодня, он взял еще вчера. Я говорю, что бесплатных мест больше нет. Он говорит, что надо «загнуть» платные билеты из брони. Это – жульничество, и он это знает. Но ему не жаль денег Мосэстрады. В принципе – мне тоже не жаль. И я «загибаю» шесть билетов. Райкин записывает номера мест, сворачивает бумажку и пишет на ней фамилию директора гастронома номер один, «Елисеевского», Юры Соколова (того самого, которого в 1983 году расстреляют за махинации. – Ф. Р.). Юра – мой приятель, но даже сатирику Райкину нужны деликатесы, которых нет в обычной продаже. На другой бумажке Райкин пишет фамилию «Соловьев». Это тоже мой знакомый из Министерства торговли. Сатирик Райкин что-то добывает в Министерстве торговли. На третьей бумажке он пишет: «Захаров». Этот деятель мне знаком. Это полковник МВД, заместитель начальника отдела ОБХСС СССР по делам полиграфии и искусства. И этот тоже нужен сатирику Райкину, которого знает вся страна, включая Политбюро в полном составе…»

И вновь вернемся к спектаклю «Светофор».

В моносценке «Век техники» Райкин играл некоего горе-«изобретателя», который таковым не является, а всего лишь затесался в их ряды. По сюжету, на выставку в Париж должны были послать чудо-машину, которую изобрел некий вундеркинд, но его в загранку не пустили – анализы у него оказались не те (здесь зал громко реагировал – смеялся и аплодировал, отдавая должное прозрачному намеку авторов на работу выездных комиссий, которые могли «тормознуть» любого, кто был им подозрителен или неугоден). В итоге в Париж на выставку отправился горе-«изобретатель», у которого все оказалось в порядке, за исключением одного – умишка он был ниже среднего. И французский язык знал через переводчика. Короче, он устроил на выставке аварию – не в ту розетку вилку от чудо-машины воткнул. В результате машину пришлось собирать… в мешок. Павильон тоже не сильно пострадал – у него только крышу снесло. Правда, это у соседнего. А тот, где чудо-машина стояла, развалился полностью. Сам горе-«изобретатель» угодил в больницу, причем два месяца находился в неадекватном состоянии. Когда пришел в себя, его высокая комиссия из Москвы начала пытать: «Ты куда вилку воткнул, можешь вспомнить? Лучше вспомни!»

В концовке миниатюры герой Райкина радостно сообщает, что у него «маленько перекос, и вот нога не сгинается. Говорят, могло быть хуже. Ну, ничего, я подлечусь. Живем в век техники. Так что, может, еще и в Японию поеду! А что вы думаете? Вселяви!».

В сценке под названием «Федя-пропагандист» Райкин играл персонаж, который был сродни предыдущему: такой же туповатый и невежественный человек, только работает он в сфере идеологии. По его словам: «Людей надо водить в музеи, чтобы на примере первобытного человека показать, как мы далеко оторвались…» Как явствовало из его дальнейших слов, сам он от них оторвался вовсе не далеко. Кстати, наличие этой интермедии в спектакле лишний раз свидетельствовало о том, что советская цензура не была столь кондовой, как о ней принято писать в постсоветской историографии. То есть смеяться над отдельными туповатыми работниками идеологического фронта тогда дозволялось.

А вот еще один забавный персонаж – псевдоумник, который выдает себя за большого знатока всех животрепещущих проблем и раздает советы направо и налево. Так, футболистов он называет «бугаями», которые без толку гоняют один мяч. Поэтому он предлагает посадить каждого на асфальтовый каток, и они все поле заасфальтируют. Зачем? Это умника не интересует. Зато его волнует, что если каждый зритель скинется по рублю, то получатся… сумасшедшие деньги.

Далее очередь доходит до бегуна-марафонца. Умник предлагает ему не бегать порожняком и прихватить на загривок почту, да еще мешок крупы в придачу. «Хоть какая польза!» – вещает умник.

Достается и служителям балета. «Балерина, видали, вертится, аж в глазах рябит. Привяжи ей к ноге динамо – пусть она ток дает в недоразвитые районы».

Следом идут фокусники: «Ты кто, иллюзионист, фокусник? У тебя из пустого ведра курица вылезает? Иди, обеспечивай народ курями. Ведра у всех есть, курей не хватает…»

В концовке умник подводил итог своим глубокомысленным размышлениям:

«Ежели кажный на своем месте постарается, наступит такой прогресс, в смысле урожай, что у нас вместо голубей дурных индюки сидеть будут. Только надо, чтоб кажный…»

Впрочем, в «Светофоре» были не только одни сплошные моноспектакли Райкина – оставалось места и другим актерам его театра (хотя львиную долю времени, конечно же, на сцене проводил наш герой, что было закономерно – люди шли на спектакли Театра миниатюр именно для того, чтобы увидеть на сцене великого сатирика). Так, в миниатюре «Директор», помимо Райкина, участвовала почти вся труппа театра. Действие происходило в кабинете директора машиностроительного завода, куда нескончаемым потоком шли люди, каждый со своими заботами, делами, вопросами. Директор всех посетителей принимал, а за его работой внимательно следила иностранка – американская «бизнес-леди». Вот как описывала этот сюжет журналистка «Известий» Татьяна Тэсс:

«В течение всей миниатюры, в общем, ничего как будто на сцене не происходит. Директор говорит по телефону, снимая то одну, то другую трубку, доставая для одних вагоны угля, для других – дефицитные лекарства, для третьих – номера в гостинице, и делает все это, чтобы получить в результате необходимые ему детали. Одновременно он принимает работников завода, отвечает посетителям и разговаривает с сидящей у него американкой. Но Райкин делает это с таким душевным изяществом, с таким юмором, с таким спокойным бесстрашием уверенного в своей силе человека, не боящегося показать заморской гостье недостатки, с которыми борется, что вся прозаическая история, не выходящая за пределы директорского кабинета, становится для зрителя бесконечно интересной… Но, пожалуй, больше всего пленило нас в этом человеке все же не его деловая одаренность, а дар души, когда в спешке суматошного рабочего дня он успевает зорко и умно заглянуть в жизнь проходящих мимо него людей и по-доброму разобраться в ней».

Заметим, что эта миниатюра (авторы – трио Нестроевы) родилась не случайно. Дело в том, что чаще всего Райкин, как мы помним, изображал начальников (в том числе и директоров) иного плана: либо туповатых, либо этаких кондовых бюрократов, которые трясутся за свое место и гнобят любую свежую инициативу, исходящую от подчиненных. Эти интермедии имели успех у рядовых зрителей, однако «верхами» принимались с плохо скрываемым раздражением. Что вполне естественно. Ведь во второй половине 60-х советская бюрократия вступила на путь окончательного своего оформления в сплоченную касту неприкосновенных людей. После того как из Кремля был убран импульсивный Хрущев, хоть изредка, но проводивший перетряску бюрократических верхов, к власти был приведен более покладистый Брежнев – руководитель, который должен был стабилизировать ситуацию в верхах, выведя высшую номенклатуру из-под любого серьезного наказания за свои проступки. С этого момента критиковать бюрократию вновь стало небезопасно. Поэтому «наезды» на Райкина возобновились: как в Ленинграде (в тамошнем обкоме, который с 1962 года возглавлял Василий Толстиков), так и в Москве (в ЦК КПСС и Министерстве культуры). Артисту прямым текстом говорили, что он чрезмерно увлекается критикой советских чиновников. «Они у вас сплошь одни придурки или сволочи», – говорили Райкину. Поэтому специально к «Светофору» Нестроевы и родили на свет своего «Директора» – положительный фельетон про начальника из разряда хороших.

Кстати, появление в миниатюре образа американской «бизнес-леди» тоже было не случайным. В те годы из уст больших начальников часто звучал призыв умерить критику советских недостатков, поскольку это дает лишнюю пищу западным идеологам для их антисоветских выступлений. Авторы «Директора» выступили опровергателями подобного подхода: они пытались доказать, что советским руководителям не стоит жить с оглядкой на Запад и не бояться показывать иностранцам недостатки советской экономики. Дескать, только слабая система живет с оглядкой на других, в то время как сильная ничего не боится. В целом разумный подход, если соблюдать принцип золотой середины, поскольку любая критика – оружие обоюдоострое. С ее помощью можно объект критики всего лишь уколоть, дабы заставить его зашевелиться, а можно ведь и перестараться – заколоть насмерть. Именно последнее произойдет в годы горбачевской перестройки, когда критики буквально сойдут с ума в своем желании вытащить на свет все недостатки и пороки (как реальные, так и мнимые) советской системы. Что из этого вышло, мы все прекрасно знаем – систему закололи насмерть.

В год выхода в свет спектакля «Светофор» по стопам своих родителей отправился и второй отпрыск Райкиных – сын Константин. Как и его сестра Екатерина, он в 1967 году поступил в Театральное училище имени Щукина. Причем не по блату, как это часто в ту пору случалось с сынками и дочерями именитых родителей, а по самому что ни на есть таланту. Как мы помним, Константин еще в детстве выказывал его ростки, о чем писал в своих дневниках знаменитый детский писатель Корней Чуковский. Заметим, что со многими детьми, которые в детстве поражали взрослых своими уникальными способностями, с течением времени происходит некая трансформация – они становятся вполне заурядными людьми. С Райкиным-младшим этого не произошло. Например, тот же Чуковский в своем дневнике от 29 января 1968 года оставил следующую запись:

«В гостях у меня был гений: Костя Райкин. Когда я расстался с ним, он был мальчуганом, играл вместе с Костей Смирновым в сыщики, а теперь это феноменально стройный, изящный юноша с необыкновенно вдумчивым, выразительным лицом, занят – мимикой, создает этюды своим телом: «Я, ветер и зонтик», «Индеец и ягуар», «На Арбате», «В автобусе». Удивительная наблюдательность, каждый дюйм его гибкого, прелестного, сильного тела подчинен тому или иному замыслу – жаль, не было музыки, – я сидел очарованный, чувствовал, что в комнате у меня драгоценность. При нем невозможны никакие пошлости, он поднимает в доме духовную атмосферу – и, глядя на его движения, я впервые (пора!) понял, насколько красивее, ладнее, умнее тело юноши, чем тело девицы.

Верно сказал Ал. Н. Толстой:

Девка голая страшна:

Живородная мошна.

Привели Костю его мать – Рома и Татьяна Тэсс, только что написавшая большую статью о Райкине (в «Известиях»).

Очень своеобразен и художествен разговор Кости Райкина. Своим серьезным, немного саркастическим голосом он рассказал, как родители и дети собираются где-нибудь за городом для общих веселий: родители вначале опекают детей, стоят на страже, но вскоре сами напиваются так, что их начинают опекать дети: «папа, стыдно!», «мама, довольно» – и развозят их по домам…»

Райкин-старший, естественно, гордился своим сыном, которого он прочил в свои наследники – тот должен был рано или поздно наследовать его театр. Однако с детьми своими сатирик никогда не сюсюкал – ни с дочерью, ни с сыном, да и с внуками тоже. О характере своего отца сам К. Райкин в одном из интервью выразился следующим образом:

«Помню, я поступил на первый курс, начались разные студенческие вечерухи, дело понятное, выпивка – а он этого терпеть не мог. Я один раз пришел немного выпивши, другой, а на третий он заходит ко мне в комнату: «Костя, а почему ты пьяный?» – этим своим страшным тихим голосом. И все. Прошибло…»

1967 год закончился для Райкина на бравурной ноте: 11 ноября состоялась премьера полнометражного документального фильма «Аркадий Райкин». Причем в Госкино картину приняли без единой поправки, что вообще-то случалось редко. Читаем у В. Катаняна:

«Прошла пышная премьера «Райкина» в Доме кино. Мы все были нарядные. Успех был большой, зал битком набит. После просмотра фильма мы пировали в ресторане – Райкин с Ромой, Оття (кинооператор Оттилия Болеславовна Рейзман), Лена, Шергова с мужем, Кассиль и Собинова, Инна и я. Угощали я и Шергова.

Картину – еще до выхода – смотрят всякие клубы. Я несколько раз выступал на устных журналах. Появились рецензии…»

Однако уже не за горами то время, когда на смену бравурной мелодии придет тревожная…

Глава 9

В опале, или «Гробовые» бриллианты

Минуло всего две недели после премьеры «Аркадия Райкина», как на самом «верху» началось нервное движение. Возникло оно после того, как кто-то из членов Политбюро, посмотрев картину у себя на даче, нашел в ней весьма существенный идеологический изъян. Он содержался в одном эпизоде – в интермедии «Юбилей», которая, как мы помним, появилась в 1964 году и тогда же вошла в спектакль «Волшебники живут рядом». В этой сценке главным героем был номенклатурщик-кадровик Федор Гаврилыч Пантюхов, который честно признавался в том, что учиться он не любил – «зачем мне учиться, когда я могу учить других». И далее: «Глотка у меня была луженая, активность меня заедала, и стал я выдвигаться. Сперва в местном, потом в районном масштабе. Какие только должности я ни занимал, и хоть все я всегда проваливал и меня в конце концов отовсюду сымали, но параллельно считалось, что я, как руководящий работник, расту…»

Как уже отмечалось нами выше, это был собирательный образ сталинского руководителя славянских корней (не случайно Пантюхов у Райкина одет в сталинский френч), который в огромном количестве пришел в конце 30-х годов на смену руководителям-евреям. Образование у него и в самом деле было не шибко большое, зато было другое – недюжинное упорство в преодолении разного рода трудностей, приверженность аскезе и горячая вера в торжество тех идей, которые он разделял. Конечно, среди пантюховых были разные люди, но большая их часть все-таки сыграла положительную роль в истории страны. Другое дело, что с течением времени надобность в пантюховых постепенно отпадала и на смену им должны были прийти более образованные и современные руководители. Именно в этом крылась главная идея миниатюры «Юбилей» – ее авторы торопили уход пантюховых из руководящих сфер. Приведем небольшой отрывок из этой миниатюры: тот, где Пантюхов, работая начальником в НИИ, принимает у себя профессора Кузнецову (ее роль играла жена Райкина Руфь Марковна).

«– А… Профессор Кузнецова. Садитесь. Читали?

– Да. Я прочла вашу статью.

– И как?

– За кого вы меня принимаете, Федор Гаврилович?

– Тоись?

– Неужели вы думаете, что я всерьез буду заниматься вашими упражнениями? Посмотрите, что вы здесь написали: «Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются». Или вот: «С каждым годом наши слабые токи становятся все сильнее и сильнее». Это же просто галиматья!

– Так! А вы лучше ответьте, товарищ Кузнецова, над чем работает руководимая вами лаборатория?

– Руководимая мной лаборатория последние пять лет занимается проблемой полупроводников.

– Пять лет?! А ведь за такой срок можно было бы заняться и проводниками в целом! Что вы кончали-то?

– Университет.

– А, закон Архимеда: квадрат суммы и так далее… Газеты выписываете? Слабое звено в цепи империализма где у нас будет?

Кузнецова возмущенно встает:

– Если бы глупость была энергией, то вы, товарищ Пантюхов, могли бы питать довольно крупную электростанцию…

– …И я решил ее уволить, снять с занимаемой должности, но вышло так, что сняли меня. Направили меня в городской транспорт. Ну, там я недолго продержался, потом меня в пищевую промышленность, там меня сразу раскусили, потом я работал директором парфюмерной фабрики, как сейчас помню, выпустил духи под названием… «Вот солдаты идут». Потом работал на стадионе, придумал праздники с народными артистами и лошадями, потом, где же, потом на… на биологическом фронте, написал статью «Генетика – продажная девка империализма», потом две недели в банно-прачешном комбинате, оттуда меня прямо в искусство.

Ну, в искусстве я продержался долго: с той поры, когда сатиру ругали, и вплоть до той поры, когда ее опять ругать стали…»

В этой миниатюре настолько было все прозрачно (начиная со сталинского френча Пантюхова и заканчивая его репликами), что даже самые недалекие пантюховы могли разобраться, что в ней к чему. Они и разобрались. Тем более что на тот момент они были на коне: осенью 67-го им удалось разгромить оппозицию – молодых номенклатурщиков во главе с членом Политбюро Александром Шелепиным, которые ставили целью прийти к власти и основательно перетряхнуть ряды пантюховых, начиная с Брежнева и заканчивая Сусловым. Однако из этой затеи ничего не вышло: «старики» оказались половчее «молодых» и почти всех отстранили от реальных властных рычагов. Например, того же Шелепина сняли с секретарства в ЦК КПСС и назначили руководить профсоюзами. Именно сразу после этой победы и случился скандал с фильмом «Аркадий Райкин», вернее, с одной из ее миниатюр – с «Юбилеем». По одной из версий, якобы после письма одного пенсионера, по другой – по велению кого-то свыше. В итоге режиссера фильма Василия Катаняна 28 ноября вызвал к себе глава Кинокомитета Алексей Романов и… Впрочем, послушаем самого режиссера:

«Романов: Да… Райкин играет хорошо, но текст недоработан. Кто это писал? Поляков?

Я: Нет, Хазин.

Романов: Какие-то непонятные вещи. На многое он намекает, но неясно, когда происходит дело. Неясно.

Я: Действие происходит «в те самые времена», т. е. в сталинские. Он же говорит об этом в самом начале.

Романов: Ну, вы же не повесите это объяснение на экране, как мочалу (!). И потом – в сталинские времена мы построили социализм, чего же над этим смеяться? И таких типов было сотни тысяч, на них все держалось. Они работали в областях, районах. И сейчас много таких. Вы думаете, их нет? Вы учтите, что в театре этот спектакль видят 500 тысяч, а в кино его увидят миллионы.

Я: Да, Райкин с этим номером выступал по ТВ, и его уже видело больше народу, чем увидят фильм, и ничего не произошло. (Эту миниатюру показывали по советскому ТВ еще во времена Хрущева, когда с самого верха шла инициатива по замене старых кадров на новые. – Ф. Р.).

Романов: Тем более нечего показывать, раз по ТВ было, ведь нас письмами закидают. А этот случай, когда зритель стрелял в экран? Да, да, зрители стреляют в экран, когда им что-то не нравится. Вы что, этого хотите?

Я: Господи, помилуй. Может быть, они ненормальные?

Романов: Понормальнее нас с вами. Нет, надо решить, нужен ли этот номер вообще. И потом, он говорит это известное ленинское изречение о слабом звене, а зрители в это время смеются.

Я: Но они смеются не над цитатой, а над глупостью Пантюхова.

Романов: Так он же оглупляет эту фразу, и она звучит нелепо, а все смеются. И неизвестно над чем. И потом – что это за костюм с этими двумя карманами?

Я: Это френч.

Романов: Я знаю. Его носил Сталин, и люди ему подражали. Но сейчас-то его не носят.

Я: Да ведь действие происходит «в те времена», поэтому он во френче. (На самом деле действие миниатюры происходит в современности, что видно из рассказа Пантюхова: он описывает этапы своего карьерного пути, который занял четыре десятка лет. И френч на нем появился не случайно: это был конкретный намек на то, что многие носители сталинских идей все еще находятся у власти, а им, по мнению авторов миниатюры, уже давно пора на покой. – Ф. Р.).

Романов (не слушая): Где вы видели сейчас такие френчи? Это же фальшиво.

Я: Кстати, наш начальник отдела кадров ходит в таком френче.

Романов: Ну нельзя же из-за этого вставлять этот эпизод в фильм!

Разговор зашел в тупик. Решили смотреть всю картину вместе с Райкиным…

Через два дня смотрим всю картину в том же составе, начальник главка Головня, министр, но плюс Райкин. Как только зажегся свет, Райкин и говорит: «Смотреть такую картину без публики очень странно, зрители должны смеяться, а тут гробовое молчание».

Романов: Но прежде чем зрители начнут смеяться, нужно решить, можно ли смеяться…

Райкин: Это получается – такой просмотр – как будто клоун кувыркается наедине с самим собою.

Романов: Вообще картина интересная, но вот ритм и темп задерживаются из-за моментов закулисной жизни. Много вас вне сцены, а интересно смотреть ваши номера.

Райкин: Но если оставить одни номера, то они не будут смотреться. Ведь даже в театре я играю номер, потом идет чье-то другое выступление, а потом снова я.

Романов: Ну, может быть. А вообще интересно. Ну а как вы думаете насчет «Юбилея»?

Райкин и я стали говорить в защиту «Юбилея», а Романов не очень возражал. Но спросил начальника главка: «А не получится у нас, как с тем письмом?»

Райкин: Что за письмо?

Романов: Начальнику Дальневосточной конторы кинопроката прислали письмо, что если он будет продолжать демонстрировать «Председателя», то ему окна разобьют.

Райкин: Ну, если обращать внимание на письма – вы знаете, сколько их я получаю?

Романов: А мы? Думаете, мало?

Я: Мне кажется, что за эту картину стекла бить не будут.

В общем, все идет к концу. Романов благодарит нас за картину, говорит, что выпустит ее как художественную. Собираемся расходиться, и вдруг начальник главка Головня говорит: «Не сочтите меня перестраховщиком, но вот эту фразу о слабом звене в цепи империализма я бы посоветовал убрать. Вы поймите меня правильно – вашу картину увидят миллионы, будут над этой репликой хохотать. А потом они придут в Университет марксизма, в школы, услышат эту ленинскую фразу и снова будут смеяться. Нехорошо».

Романов, конечно, поддержал это предложение, я начал было спорить, но Райкин тоже стал на их сторону: «Конечно, ее можно вырезать. Даже будет лучше…»

А когда мы одевались внизу, он говорит: «Очень прошу, Васенька, вставьте обратно фразу, которую вы раньше вырезали: «В искусстве я продержался долго – с той поры, когда сатиру ругали, и до той поры, когда ее вновь стали ругать». Умоляю. Они же никогда больше не увидят картину…»

Фильм «Аркадий Райкин» вышел на экраны страны в начале 1968 года. Причем прокат у него был фантастический: только в Москве в первую неделю его пустили в 43 кинотеатрах, а во вторую – уже в 58. Редкий художественный фильм (а этот был документальный) удостаивался такой чести.

На волне успеха этой ленты в том же году Аркадию Райкину было присвоено звание народного артиста СССР. Еврейская общественность ликовала: за три последних года сразу двое ее деятелей из числа эстрадников получили столь высокое звание: Леонид Утесов (в 1965-м) и Аркадий Райкин. Причем если первый стал «народным» с опозданием (Утесову на момент награждения исполнилось 70 лет), то Райкину было всего 57 лет. К тому же он по своему статусу стоял выше Утесова: последний был пропагандистом легкого жанра – джаза, а Райкин трудился на ниве сатиры, которая всегда считалась в СССР весьма нелегким и рискованным делом.

Между тем к чувству радости у еврейской общественности добавилось и чувство горечи. 21 августа 1968 года случился ввод войск Варшавского Договора в Чехословакию с целью подавления «бархатной революции» – экономических и политических реформ по лекалам чешских либералов еврейского происхождения (Кригель, Гольдштюкер и др.), ставивших конечной целью своего реформаторства постепенный отход от Восточного блока сначала в экономической сфере, а потом и в политической. Как верно написал журналист К. Ерофеев:

«Если бы не жесткие действия СССР и его союзников, то руководство ЧССР, мгновенно миновав стадию «социализма с человеческим лицом», бросилось бы в объятия НАТО, войска альянса оказались бы у границ СССР. Варшавский блок лишился бы стратегически важного плацдарма в центре Европы. Незамедлительно начались бы центробежные процессы в лагере социализма. Все эти опасения «блестяще» подтвердились в конце 80-х – начале 90-х. Советский Союз не вынес урока из тактической победы в 1968 году. Вместо продуманных и осторожных реформ по китайскому варианту в стране начались экономический застой и политическая деградация…»

После этого «блицкрига» началась радикализация советского еврейства, которое не смогло простить советскому руководству подавления «бархатной революции». Последняя могла бы стать локомотивом для всего Восточного блока в деле проведения активных рыночных реформ, должных скрестить социализм с капитализмом. Однако высшая советская элита на тот момент еще не была готова к подобному повороту событий. Поэтому «пражская весна» была всего лишь придушена, но не задушена. Джинна просто закупорили в бутылке до лучших времен.

Еврейская элита в СССР, охочая до рыночных реформ, естественно, не могла заглянуть в будущее и предвидеть того, что рано или поздно этого джинна все-таки выпустят. Тогда, в 68-м, она была уверена, что советская система не реформируема и отныне подлежит только одной операции – уничтожению. Короче, если в начале 60-х, когда в СССР зародилось политическое диссидентство, количество евреев, желавших погибели советской системы, было не слишком велико, то после Праги-68 их число стало расти в геометрической прогрессии. Однако Аркадия Райкина к их числу отнести было никак нельзя. Он как раз относился к тем евреям, которые долгие годы были опорой для советской системы и которые настолько с ней срослись, что вне ее своей жизни уже не мыслили. Как верно заметила Мариэтта Шагинян:

«Искусство Райкина, рожденное при советском строе, плоть от плоти советского строя, растущее вместе с ним, живущее заботами и проблемами этого строя, становится потребностью для миллионов советских работников, так как отвечает на более широкую, глубинную потребность именно социалистического развития нашего общества – потребность в самокритике…»

Если взглянуть на проблему шире, то в голову приходят следующие размышления. Только при советской власти евреи сумели выдвинуть из своих рядов тысячи выдающихся деятелей в разных сферах жизни общества: в науке, медицине, литературе, кинематографе, эстраде, музыке, балете, изобразительном искусстве, журналистике, телевидении, радиовещании и т. д. Все это было не случайно. Евреи обладают удивительной способностью синтезировать чужую культуру и, пропустив ее через культуру своего народа, явить миру нечто новое, шедевральное. В СССР такой культурой для евреев стала русская, с ее гуманизмом и высокой духовностью. Вот почему на советской почве расцвело столько еврейских талантов, включая и Аркадия Райкина (к примеру, в Израиле ничего подобного мы не видим, так как там еврейская культура ни с какой другой тесно не переплетается).

Райкин был представителем того поколения советских евреев, которых можно назвать «земледельцами» – они любили землю, на которой родились и выросли. Им противостояли евреи из другого поколения – «кочевники» или «перекати-поле». Эти готовы были сорваться с насиженных мест, отправиться искать счастье за тридевять земель и ради этого готовы были заключить сделку хоть с чертом, хоть с дьяволом. Именно на последних и будут делать ставку зарубежные политтехнологи, которые всегда лелеяли мечту о расколе советского еврейства, долгие годы стравливая его как друг с другом, так и с властью.

Возросший антисоветизм части еврейской интеллигенции был только на руку деятелям из державного лагеря. Они начали очередную атаку на евреев, рассчитывая вытеснить их из общественной и политической жизни, значительно сократив их представительство в высших сферах. Однако Брежнев, у которого жена была еврейкой (как и у главного идеолога партии Михаила Суслова), не собирался отдавать соплеменников своей жены на заклание. Будь на его месте, к примеру, Александр Шелепин, и советским евреям, судя по всему, пришлось бы столь же несладко, как евреям польским, которых в 1967–1968 годах попросту вынудили эмигрировать из страны. Однако Брежнев продолжил политику полета на двух крыльях – либеральном и державном. В итоге председателем такого влиятельного ведомства, как КГБ, он назначил в мае 1967 года еврея Юрия Андропова. А русского Александра Шелепина, который реально угрожал его власти, как мы помним, снял с секретарства в ЦК КПСС и отправил руководить профсоюзами.

В этом же контексте следует рассматривать и тот официальный пиар, который был устроен в конце 60-х Аркадию Райкину. Как мы помним, в 1967 году свет увидели сразу два документальных фильма о нем («Адрес: Театр» и «Аркадий Райкин»), в следующем году ему присвоили высокое звание народного артиста СССР, а в 1969 году свет увидела первая книга-биография артиста, принадлежащая перу его соплеменника – А. Бейлина. Вообще, следует заметить, что пиаром Райкина в основном занимались евреи, коих было много в среде кино– и театральных критиков. Например, в 50-е годы о творчестве героя нашего рассказа много писали Евгений Мин и Давид Золотницкий, в 60-е – Татьяна Тэсс (подруга жены сатирика Р. Ромы). Впрочем, и без всякого дополнительного пиара слава Райкина в среде рядовых советских граждан продолжала оставаться достаточно высокой. Вот лишь один пример из этого ряда, о котором нам поведает супруга поэта А. Вознесенского Зоя Богуславская:

«Канун Нового года конца 60-х. Райкин живет в Переделкино, в коттедже Дома творчества писателей. Нас познакомили недели две назад, сейчас, выпив чая в столовой, он ужасно спешит, вечером в театре концерт. В ту пору он сам был за рулем – водитель он был виртуозный. Запуская мотор, он видит меня, стоящую на обочине шоссе с огромной елкой в охапку, на моем лице – ужас от стремительно ускользающих переполненных такси. Ничего не поделаешь – канун Нового года. Дома, на Котельнической набережной, меня ждут муж и сын. А что, если не выбраться к Новому году?!

– Едемте, – предлагает Райкин.

– Во какая елка! – развожу я руками. – А у вас концерт. Спасибо.

– Садитесь немедленно!

Мы отъезжаем. Мороз лютый, скрипят шины, трещат стволы сосен. Подъезжая к Минскому шоссе, посреди леса, машина останавливается. Зажигание не включается, нет искры, будто не работало никогда. Кругом ни души, темно. Минут 25 проходит, прежде чем Райкину удается справиться с мотором. Наконец-то едем дальше. По дороге в Москву я засекаю время – до начала его концерта 15 минут. Положение становится угрожающим.

– Выбросьте меня здесь, – предлагаю я.

Райкин молчит, невозмутимо глядя на дорогу, даже не пытаясь прибавить скорости. Похоже, я переживаю за его концерт больше, чем он.

– Там же зрители, они уже по фойе ходят. Остановитесь, – прошу я.

Молчание.

– Опоздаете! – безнадежно говорю я, как опытный водитель с двухлетним стажем.

Но вот подъезжаем к Киевскому вокзалу.

– Не волнуйтесь, пересажу вас на такси, – заявляет Райкин. – Тут есть стоянка.

В новогоднюю ночь площадь перед Киевским вокзалом была заполнена десятками такси, но почему-то все они парковались на достойном расстоянии от стоянки. Уже потом я поняла, что все водители ждали прибытия южного поезда в надежде на длинные концы, хороший заработок от щедрот людей, приехавших на встречу Нового года или в связи с ним.

Подразумевается, что все эти машины уже заказаны. Райкин подруливает к первой с краю, выходит из машины и оглядывается. И тут, через минуту, начинает происходить нечто невероятное. Из машин выскакивают водители, каждый хочет протиснуться к Райкину, а когда толпа вокруг него становится столь плотной, что уже не протиснуться, остальные возвращаются в машины и начинают гудеть. В воздухе повисает оглушительный вой, как победные фанфары в честь выигранного сражения.

Райкину удается перекричать шум и, обращаясь к первому из водителей (который дергает его за рукав), он говорит: «Будьте любезны, доставьте, пожалуйста, мою даму. К сожалению, сам я не могу – опаздываю на концерт».

Никогда в жизни, ни до, ни после, я не имела такого количества предложений подвезти меня в любой конец света, как в тот вечер. Меня дружно упаковали вместе с елкой, и под несмолкаемый стон гудков я двинулась в одну сторону, Райкин – в другую. Десятиминутная дорога до Котельнической набережной была заполнена ответами все на те же вопросы водителя: что играет, где живет, что ест, кого любит? И под конец я рискую разочаровать таксиста: «Ничего этого я не знаю, я всего лишь случайная попутчица в этот предновогодний вечер, которую выручил всенародный кумир и подвез в Москву из Переделкино».

И все же водитель этой машины, несмотря на все мои уговоры, не взял с меня по счетчику.

– Это будет один из самых памятных моих вечеров, – сказал он. – Я смог хоть в чем-то оказаться полезным Райкину.

И моему счастью не было границ, вечернее приключение стало главной темой встречи того Нового года.

– Все было нормально? – спросил меня Аркадий Исаакович два дня спустя, вернувшись в Дом творчества.

– А у вас? Успели?

– На десять минут задержали начало, но я их честно отработал, – засмеялся Райкин…»

Между тем в самом начале 1969 года в Театр миниатюр был возвращен Роман Карцев, который, как мы помним, был уволен из театра в 67-м, накануне премьеры «Светофора». По его собственным словам, возвращение произошло при следующих обстоятельствах:

«Когда я по приглашению Анатолия Кролла, известного джазового музыканта, направился в Тулу работать в оркестре, не выдержал – заехал в Москву и пришел на спектакль Райкина. И все громко, чтобы он слышал:

– Кто к нам пришел! Кого мы видим! Аркадий Исаакович, смотрите, кто пришел! Угадайте! – и втолкнули меня в грим-уборную, где сидел Райкин.

Состоялся такой диалог:

– Здравствуйте, Аркадий Исаакович, как здоровье?

– Ничего (гримируясь). Как дела?

– Да так себе. Я тут…

– Ну ладно, мы еще увидимся? Ты на спектакле?

– Да, конечно!

Райкин замолчал.

Спектакль прошел, как всегда, успешно. Да и вообще это был Райкин более современный, все монологи – «Дефицит», «Федя-пропагандист», «Изобретатель» и «В Греческом зале» (миниатюра родилась в 1968 году. – Ф. Р.) – стали классикой.

После спектакля я зашел за кулисы, выждал, пока все – гости, друзья – уйдут, и взахлеб стал его благодарить. А когда он меня спросил: «Ну как «Школа»? (та миниатюра, которую мы играли вместе с Витей и из-за которой я поссорился с Райкиным), я ответил: «Если честно – не то!»

– Да? – сказал Райкин. – Посмотрим, как ты ее сыграешь. Подавай заявление и возвращайся, а то мне все уши прожужжали.

И я вернулся в театр, где шел спектакль «Избранное» и где Райкин и Витя играли «Авас». Я стоял за кулисами и нервничал. При всем райкинском таланте в «Авасе» он играл результат, а не процесс. Но миниатюра была настолько точна, что пользовалась успехом даже и без него, когда играли другие актеры…

Тем временем Райкин начал нас брать на свои творческие вечера вне театра. Миша читал, мы с Витей играли две-три миниатюры. Так было в Донецке, в Одессе, в Баку. Все это происходило летом в отпуске. Нам платили по 8 рублей за выступление, а если это был Дворец спорта – то 16 рублей…»

Как ни странно, но вскоре после возвращения Карцева из райкинского театра вынужден был уйти Михаил Жванецкий. Причем опять же не по собственной воле. Впрочем, и его вина в этом тоже была – он позволил себе ослушаться приказа Райкина, который категорически запрещал актерам своего театра выступать на стороне. Кто этого приказа не выполнял, тот немедленно увольнялся. Так, например, было с группой пантомимы Гри-Гру, которую уволили перед Жванецким. Однако для последнего это событие не стало поводом к тому, чтобы задуматься. По его словам, ситуация тогда сложилась такая:

«То, что Райкин не брал, я исполнял сам на авторских вечерах. Постепенно у меня их стало довольно много – в Доме ученых, Доме писателей и др. Читал вещи довольно острые, которые могли вызвать раздражение. Я тогда плохо понимал, считал, что я нахожусь как за каменной стеной под защитой театра. Эта стена, имевшая крепкий вид, на самом деле держалась только на Райкине.

И вот однажды в разгар моих успехов директор театра мне сказал: «Аркадий Исаакович решил с тобой расстаться». Это был не просто удар, не катастрофа, это была гибель.

Я пришел к нему, подложив заявление об увольнении в конец новой миниатюры. Он спокойно прочитал и сказал, подписав: «Ты правильно сделал».

Самое парадоксальное, что, как только меня уволили, а я воспринимал мой уход именно так, за мной пришла машина с просьбой приехать в театр. Я воспрял духом. Но, оказывается, нет, мне не предлагали вернуться в театр, а просто Аркадий Исаакович сказал: «Куда же ты исчез? Моральные обязательства у тебя есть? Ты что, не собираешься работать?» – «У меня так не получается, – ответил я. – Я не могу заставить себя работать».

Я не хотел говорить ему, каким ударом был для меня разрыв с театром. Мы расстались в отношениях враждебных. Он считал, что как работника театра он мог меня уволить, но это не мешало мне оставаться автором. У меня это не укладывалось. Я относился к нему с такой любовью, когда наполовину расстаться невозможно. Если расставаться, то навсегда…

Позднее я что-то еще писал. Но мне было тяжело появляться даже возле театра. Со временем я понял закономерность смены авторов в театре Райкина. Это был естественный процесс развития художника. Каждый автор в этом театре имеет свой век – золотой, потом серебряный, бронзовый… Мы виделись редко, при встречах были фальшиво дружественны. В этом тоже его сила. Он очень сильный человек…»

А вот какие доводы приводил по этому поводу сам А. Райкин:

«Как завлит Жванецкий никуда не годился. Ему не хватало дипломатичности, терпимости, элементарной усидчивости. Он с ходу отвергал все, что ему приносили другие авторы, – и плохое, и хорошее. Ему как писателю, причем писателю с ярко выраженным собственным стилем, собственным видением мира, почти ничего не нравилось. Все хотелось переделать. Но работать над текстом вместе с автором Жванецкий тоже считал излишним. Опять-таки как писателю ему это было скучно. Между тем настоящий завлит, по моему разумению, – это прежде всего редактор. А настоящий редактор – это человек, готовый умереть в авторах, подобно тому, как режиссер умирает в актерах…»

Вскоре после увольнения Жванецкого произойдет следующая история. Райкина пригласят на встречу со зрителями, где в зале будет находиться и Жванецкий. И вот кто-то из присутствующих прислал артисту записку с вопросом о его конфликте с драматургом. Райкин ответил нервно. Он обвинил Жванецкого в неблагодарности: дескать, получил квартиру от театра, после чего тут же сбежал на вольные хлеба. Находившийся в зале драматург не станет вступать в полемику с сатириком: то ли испугается, то ли просто не захочет портить вечер артисту.

Кстати, много позже, уже в наши дни, в нечто подобном обвинит Жванецкого и Иосиф Кобзон. В своих мемуарах он расскажет о том, как драматург сначала сблизится с мэром Москвы Юрием Лужковым, много чего хорошего от него получит, а потом, когда тучи над головой мэра сгустятся, попросту его «кинет». Впрочем, это уже совсем другая история, и кто хочет узнать ее подробности, может обратиться к мемуарам Кобзона, которые называются «Как перед Богом». А мы вернемся к Райкину.

Несмотря на его сложный характер, костяк его труппы сохранялся прежним – его составляли люди, которые начали работать с ним много лет назад. Например, Ольга Малоземова сотрудничала с сатириком с 1939 года, Виктория Горшенина – с 1943-го, а Владимир Ляховицкий – с 1956-го. А ведь им порой тоже изрядно доставалось от Райкина, но они стоически терпели вспышки его холодного гнева. Как будет вспоминать много позже В. Ляховицкий:

«На Райкина многие обижались. Я тоже. Он был непростой человек. Никогда не кричал, говорил тихо. Но мог так обидеть!.. Но все это не было капризом или самодурством: с точки зрения искусства Райкин был прав. А многие острые углы в труппе сглаживала жена Райкина, Рома…»

Впрочем, даже супруге великого сатирика было не под силу сгладить все углы. В итоге вскоре после увольнения Жванецкого из театра были уволены и Роман Карцев с Виктором Ильченко. Вот как об этом вспоминает Р. Карцев:

«Был уволен Миша Жванецкий – за самовольное чтение своих произведений во Дворце искусств и еще кое-где. Готовилась акция и против нас. И тут – поездка в Польшу. Нас взяли скрепя сердце…

Гастроли проходили с триумфом, наш «Авас» пользовался успехом, особенно у женщин, с которыми мы общались открыто, – это жутко раздражало весь театр, и поползли шепотки. Мы выступали в Варшаве и других городах, были встречи с актерами, которые заканчивались уходом с компанией и паненками. Раздражение нарастало, и на обратном пути нас вызвал в купе директор:

– Подавайте заявление об уходе!

– Как, сейчас?

– По приезде.

Мы были ошарашены: хоть и ждали всего, но не этого. А квартиру Вите?

Вернувшись в Ленинград, продолжаем работать. Тишина, нас не увольняют, но и квартиру Вите не дают. Я психую: «Надо уходить!»

В это время нас приглашают в Одессу, и мы вынашиваем планы. Райкин не обращает на нас внимания, и это признак бури. И вот в театре вывесили квартирный список: Вите предложена двадцатиметровая комната в коммуналке. Он обиделся.

И одним пальцем на Мишиной машинке отстучал заявление об уходе по собственному желанию. Заявление это вызвало взрыв негодования и было подписано моментально.

А что дальше? А дальше надо было запутать всех, скрыть, куда мы уходим, поскольку было опасение, что театр туда пошлет «телегу» и там все перепугаются. Мы начали игру: просили друзей из Свердловска, Риги, и они на театр слали приглашения работать в местном театре миниатюр. Туда немедленно шли запросы. И когда, уже уходя, мы сообщили, что едем в Одессу, нам никто не поверил. Это нам и было нужно.

Я тогда учился в ГИТИСе на четвертом курсе, туда пришла «телега» – и меня исключили. Приезжаю в Москву – вижу приказ об отчислении. За что? За уход из театра, из которого никто по своей воле не уходил. Мы с ректором идем в министерство к юристу, и тот доказывает, что это незаконно. И меня восстановили в институте, который я закончил довольно успешно – с одной тройкой по истории КПСС. А Витя этот институт закончил с красным дипломом…»

Отметим, что, уйдя от Райкина, Карцев и Ильченко отнюдь не потеряются на эстраде и даже наоборот – станут еще более популярными, создав талантливый дуэт. А ведь сделать подобное до них не удавалось ни одному артисту или автору, кто прошел через райкинский театр. Например, драматург Владимир Поляков, расставшись с Райкиным, в 1959 году создал собственный Театр миниатюр в Москве, но особых лавров тот так и не снискал. Или взять актера Вадима Деранкова, который имел несомненный талант, но, покинув труппу райкинского театра, на эстраде потерялся.

А вот другой пример – добровольного ухода из сатирического жанра и обретения славы на ином поприще. Речь идет о Михаиле Ножкине, который громко заявил о себе в конце 50-х, исполнив в выпускном представлении «Веселый городок» студии «Юность», где он учился, юмористический фельетон. После этого Ножкин быстро стал популярным: он исполнял куплеты, танцевал, показывал пантомиму. Кроме этого, пел песни собственного сочинения под гитару, причем весьма смелого с идеологической точки зрения содержания (самым известным его шлягером тех времен была песня «А на кладбище все спокойненько…»). А также сочинял песни для эстрадных исполнителей: здесь самым известным его произведением суждено было стать песне «Последняя электричка» (музыка Д. Тухманова) в исполнении Владимира Макарова.

Во второй половине 60-х Ножкин много работает в жанре сатиры, выпуская спектакль «Шут с тобой» (1966) в постановке Марка Захарова. В образе шута в стихах, монологах, куплетах, балладах, новеллах и песнях Ножкин вел откровенный разговор о серьезных современных проблемах. После этого спектакля о нем заговорили, как о самом талантливом сатирике, не принадлежавшем к еврейскому клану. Но пребывал в этом качестве артист не долго.

Как гласит легенда, в самом конце 60-х у Ножкина вышел серьезный разговор с весьма высокопоставленным деятелем, который напрямик спросил у него: «Миша, тебе это надо – лить воду на еврейскую мельницу и высмеивать наши недостатки?» После этого Ножкин ушел из эстрадного актерства. Вместо этого он стал активно сниматься в кино, причем в патриотических ролях: сыграл сотрудника КГБ в фильмах «Ошибка резидента» (1968) и «Судьба резидента» (1970), советского солдата в эпопее «Освобождение» (1971). В этом же патриотическом амплуа он выступил и в песенном жанре, написав такие хиты, как «Я люблю тебя, Россия» (1970), «Последний бой» (1971; из 5-го фильма эпопеи «Освобождение» – «Битва за Берлин»).

А вот другой пример – уже упоминавшийся выше Марк Розовский. Кстати, они с Ножкиным одногодки – оба родились в 1937 году, но как разительно непохожи в своей любви-нелюбви к советской власти. Как мы помним, Розовский еще в конце 50-х вместе со своими соплеменниками – Ильей Рутбергом и Александром Аксельродом – организовал в МГУ (Розовский закончил там факультет журналистики) молодежный театр «Наш дом» (1958), на открытии которого выступил Аркадий Райкин. Десять лет этот театр существовал и ставил спектакли, основанные на драматургии в основном еврейских авторов: Григория Горина, Аркадия Арканова, Аркадия Хайта, Александра Курляндского. Кроме этого, Розовский стал первым режиссером, поставившим спектакль в жанре абсурда («Целый вечер, как проклятые», 1964). Поэтому на разного рода «прогрессивных» фестивалях постановки «Нашего дома» добивались лауреатства. Например, так было на 1-м Всесоюзном фестивале студенческих театров (1966) или на «Золотой маске» в Варшаве (1967). Однако после подавления «пражской весны», в которой ведущую скрипку играли интеллектуалы-евреи, советские власти вынуждены были прижать своих евреев-интеллектуалов. Под эту кампанию попал и театр «Наш дом», который в 1969 году был закрыт. После этого Розовский, как сообщает в «Эстрадной энциклопедии» Е. Уварова, «остался без постоянной работы с ярлыком «антисоветчика».

Легко представить себе, например, участь какого-нибудь американского режиссера, которого выгнали с работы с ярлыком «антиамериканиста» – ему вряд ли бы потом удалось вновь подняться. Но в случае с антисоветчиком Розовским вышла иная история. Та же Уварова несколькими строчками ниже сообщает, что Розовский после своего увольнения продолжал жить и здравствовать, причем не где-нибудь, а все в той же Москве: «работал на радио, в отделе сатиры и юмора журнала «Юность» (главным редактором там был соплеменник режиссера Борис Полевой. – Ф. Р.), был режиссером эстрадного театра «Фитиль» при Москонцерте». И вот итог: спустя два года (1971) режиссура Розовского была отмечена на IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады. То ли Розовский к тому моменту перестал быть антисоветчиком, то ли на его антисоветизм попросту решили закрыть глаза, в свете того гуманизма, который проповедовала советская власть. Скажем прямо, допроповедовалась. Сегодня Марк Розовский является одним из самых оголтелых антисоветчиков среди своих соплеменников, кляня советскую власть на чем свет стоит во всех своих интервью на радио, по ТВ, в газетах, в Интернете, а также в своих мемуарах – короче, везде, где только возможно.

Но вернемся к Аркадию Райкину.

1960-е он проводил премьерой очередного спектакля – «Плюс – минус» (1969). Его авторский коллектив опять же представляли евреи: режиссеры А. Белинский и Р. Суслович, драматурги – Л. Лиходеев и М. Жванецкий (к моменту выхода спектакля тот уже покинет Театр миниатюр, уйдя в «свободное плавание»). Отметим, что спектакль готовился в рамках широкой кампании по празднованию 100-летия со дня рождения В. И. Ленина (22 апреля 1970 года), в жилах которого по материнской линии (Бланк) тоже текла еврейская кровь. Именно благодаря его стараниям был создан СССР – первое в мире государство, где евреи получили реальную власть и обрели подлинное национальное самосознание. И хотя в последующем их жизнь в рамках СССР прошла различные этапы, однако в целом это была их система. Поэтому Ленина они имели право чтить и славить на вполне законных основаниях. Что в 1970 году, собственно, и произошло: авторами большинства юбилейных произведений, посвященных 100-летию вождя мирового пролетариата, были именно евреи. Причем редкие из них позволили себе усомниться в том, что реальный Ленин и тот, юбилей которого праздновали в 70-м, весьма далеки друг от друга. Так же далеки, как реальный социализм от брежневского. Если в ленинском понимании подлинный социализм – это народовластие, то в том социализме, который праздновал 100-летие вождя, «балом» заправлял не народ, а многомиллионная армия бюрократов. По сути, начал создавать эту армию еще Сталин, но он хотя бы жестко (а то и жестоко) ее контролировал и регулярно перетряхивал, что способствовало тому, чтобы эта армия, усевшись на шею народа, не слишком зазнавалась. После смерти вождя жесткий контроль был фактически ликвидирован, и к 1970 году армия бюрократов, увеличившаяся с 700–800 тысяч (при Сталине) до полутора миллионов (при Брежневе), ничего и никого уже не боялась, поскольку власть была с нею заодно, а у народа руки были коротки, чтобы свернуть шею бюрократу – система отзыва не работала. То есть было похерено ленинское завещание, гласившее:

«Борьба с бюрократическим извращением советской организации обеспечивается прочностью связи Советов с «народом», в смысле трудящихся и эксплуатируемых, гибкостью и эластичностью этой связи… Именно близость Советов к «народу» трудящихся создает особые формы отзыва и другого контроля снизу, которые должны быть теперь особенно усердно развиваемы…»

Ленин призывал к использованию разнообразных методов контроля снизу, «чтобы вырывать повторно и неустанно сорную траву бюрократизма». Однако подобные его изречения были названы утратившими свою актуальность: дескать, вождь произносил их в иных исторических условиях. На самом деле сделано это было с одной целью: позволить бюрократии беспрепятственно преобразоваться из мелкобуржуазной прослойки в новый буржуазный класс. А там и до реставрации капитализма было рукой подать. А в то, что она уже не за горами, в мире догадывались многие. Например, уже упоминаемый нами западногерманский коммунист, редактор органа Марксистско-Ленинской партии Германии газеты «Революционный путь» Вилли Диккут, на страницах своего издания в 1971 году писал следующее:

«Чтобы успешно превратиться из слуг государства в господ общества, бюрократия через вопиющую демагогию выдала свои контрреволюционные шаги за необходимые меры по укреплению социализма, за дальнейшее творческое развитие марксизма-ленинизма. Она присвоила славные традиции большевистской партии, чтобы запятнать дело Ленина, дело Сталина и дело Великой Октябрьской революции. Послушайте только фразерство Брежнева, сказавшего, в частности, в докладе на «торжественном заседании» по поводу 50-й годовщины Великой Октябрьской революции:

«У нашей партии большая, насыщенная, богатая событиями история, и если мы с успехом проделали огромный и трудный путь, достойно выдержали все испытания, то прежде всего потому, что мы всегда пользовались своим самым надежным оружием, марксистско-ленинским учением, неуклонно следовали этому учению, творчески развивали его…»

Только жуликоватый, выродившийся бюрократ мог иметь наглость утверждать такое, притом что эти люди ревизовали марксизм-ленинизм во всех основных чертах. Здесь показывает себя двойственность мелкобуржуазной бюрократии: с одной стороны, она вынуждена маскироваться псевдореволюционной фразеологией и в то же время обвинять подлинных марксистов-ленинцев в догматизме; с другой стороны, она действует как новый буржуазный класс, принимая буржуазный образ жизни. Но великая теория марксизма-ленинизма выносит им смертный приговор. Именно поэтому они были вынуждены ревизовать ее, чтобы осуществить свой позорный план…»

Возвращаясь к Райкину, отметим: вряд ли он подозревал Брежнева и его соратников в ревизионизме ленинских идей. Однако он, как и многие советские интеллигенты, чувствовал, что что-то с брежневским социализмом происходит не то – какой-то он не такой, как написано у классиков марксизма-ленинизма. Помочь устранить это «не то» артист по мере сил и пытался – бичуя бюрократов и чинуш, пьяниц и хапуг, воров и спекулянтов. При этом впервые в своей практике Райкин призвал на помощь Ленина, вооружившись его цитатами: в спектакле «Плюс – минус» они звучали достаточно часто. Этот ход нельзя было назвать его личным «ноу-хау» (подобным образом поступали многие, в том числе и сатирики), однако в устах Райкина эти цитаты приобретали особенный смысл – этому артисту люди доверяли безоговорочно. Тем более что с недавних пор артист начал постепенный отказ от масок, предпочитая говорить со зрителем в открытую, так сказать, от первого лица. По его же словам:

«С некоторых пор моя главная маска – артист Аркадий Райкин. Разумеется, как человека меня волнуют те проблемы, о которых я говорю со сцены. Но необходимо регулировать это волнение, а тем более в монологе создать у зрителя ощущение (если угодно, иллюзию) особой своей могущественности. Я обязан быть победителем – это привлекает и убеждает больше всего…»

Вот почему новый спектакль вызвал такую волну неприятия у определенной части бюрократии, которая увидела в цитировании Райкиным ленинских цитат угрозу если не своему положению, то имиджу. Ведь другие люди тоже могли последовать примеру артиста: соотнести цитаты Ленина с современной действительностью. Тем более что в своем вступительном монологе Райкин цитировал Фейербаха: «Остроумная манера писать состоит, между прочим, в том, что она предполагает ум также и в читателе», напомнив при этом, что на полях этой фразы Ленин написал слово «метко!». Все это не могло понравиться той части вороватой советской бюрократии, которая давно научилась прикрываться Лениным как ширмой. Вот почему «Плюс – минус» был единственным спектаклем райкинского Театра миниатюр, о котором почти не писала советская пресса.

Представление открывалось большим монологом Райкина под тем же названием – «Плюс – минус». Как писала Е. Уварова:

«Личность Райкина придала своеобразие уже первым его фельетонам: «Невский проспект», «В гостинице «Москва» и др. Прием лирического собеседования, свойственный Муравскому, существовал у него с актерской интерпретацией, яркими игровыми кусками. Зрителей захватывала динамика ритма, экспрессия контрастировала с лирикой.

Есть ли принципиальная разница между этими ранними фельетонами и более поздними вступительными монологами к спектаклям «Светофор», «Плюс – минус» и другим? Думаю, что определить ее трудно. По структуре, по образному строю это те же «фельетонные монологи».

Исследователь фельетона Е. Журбина намечает в этом жанре два исторически сложившихся направления: «фельетон развлекающий» и «фельетон борющийся». Всякая схема страдает некой условностью. Так и тут можно заметить, что «фельетон борющийся», в большей или меньшей степени содержит элементы развлекательности. В «фельетоне развлекающем» попадаются колкие выпады и язвительные замечания по поводу современной жизни и нравов.

Фельетон Райкина мог быть оптимистическим, грустным, сатирическим, позднее в нем зазвучат трагические ноты, но всегда, если пользоваться терминологией исследователя, остается «фельетоном борющимся». Он рассчитан на умного зрителя. «Остроумная манера писать состоит, между прочим, в том, что она предполагает ум также и в читателе» – словами Людвига Фейербаха, возле которых рукой В. И. Ленина в «Философских тетрадях» написано «метко», начинался монолог «Плюс – минус»…»

После упоминания Ленина в монологе звучало обращение Райкина к своим зрителям:

«Уже тридцать лет я выхожу на сцену этого театра. И когда я выходил в первый раз, то многих из вас еще не было на свете. Я ждал вас здесь до тех пор, пока вы подросли настолько, чтобы нам можно было поговорить… Вы приходили сюда и ждали от меня слова, которое вызовет в вас радость или печаль, но вы всегда ошибались – у меня не было этого слова. Это слово вы приносили с собой. Время рождало его, и оно рвалось из вашего сердца или робко выглядывало. И если я произносил его, вы улыбались или грустили. Вероятно, искусство – это только искра, которая, подобно электрическому заряду, летит с одного полюса на другой. И если ее не ждут, если ей некуда лететь, она не вылетит…»

Монолог длился около пятнадцати минут и затрагивал многие острые проблемы советской действительности. Не обошлось и без упоминания любимой темы Райкина – про бюрократов. Звучало это так:

«Вы представьте себе, что было бы, если бы у нас, не дай бог, не было бюрократов? Это что, значит, только придешь – сразу примут, только попросишь – сразу дадут, только скажешь – сразу сделают?! Что же это будет? Народ по домам начнет сидеть, по телефону будут договариваться. Животы пойдут. Общая вялость. Мужчины инфантильные, женщины индифферентные, дети малоподвижные!

То ли дело сейчас! – Здравствуйте, я к вам… – Через неделю зайдите… – Да я к вам месяц хожу… – Минуточку! Так… это вообще не ко мне! Так… И это не ко мне… С этим подождем, с этим переждем… И вообще, обратитесь к моему секретарю… Если у меня не будет заседания, совещания, конференции, симпозиума, я вас обязательно приму, если не уеду в Рио-де-Жанейро!

И тут вы чувствуете, как у вас желваки заходили, нервы заиграли – ножки напружинил и пошел по кругу!

Обождать? Хорошо! Переждать? Мирово! Отказать? Прекрасно! Мчишься по городу легкий, крепкий, закаленный! И только слышишь: хлоп, хлоп! Это слабые отпадают, остаются самые жилистые. Скорость – как у гепарда! Кожа – как у крокодила! Челюсть своя и запасная! Мужчины поджарые, женщины стройные, население красивое! Не трогайте бюрократов – большая польза от них!..»

В спектакле, как и положено, было много остросатирических миниатюр. Например, в одной из них Райкин играл железнодорожника, который гонит в Москву состав с помидорами, но дорога слишком далека, поэтому создается угроза того, что овощи попросту испортятся в дороге. Тогда герой Райкина поступает нетрадиционно: в нарушение инструкции он начинает распродавать помидоры на одной из станций. Как говорится, лучше продать овощи людям здесь, чем довезти их до пункта назначения гнилыми. В итоге железнодорожника вызывают на ковер высокие начальники, дабы пропесочить за своеволие. Мораль этой сценки была понятна без слов: инициативные люди часто страдали из-за того, что пытались обойти нелепые инструкции. Вместе с этими людьми страдала и экономика страны.

В числе острых миниатюр была еще одна – «Рельсы гудят». В ней Райкин играл роль из разряда редких для себя – председателя колхоза. У этого человека во вверенном ему хозяйстве проблем выше крыши, но главная из них – бегство молодежи из села. Для советской системы той поры это была по-настоящему серьезная проблема, когда тысячи молодых людей покидали свои родные деревни и устремлялись в города, где их ждала более насыщенная и интересная жизнь. Начиналась «эпоха лимитчиков», которая, с одной стороны, лишала колхозы рабочей силы, с другой – привлекала рабочую силу на заводы. Как с горечью вещал герой Райкина: «Уходит молодежь из колхоза. Уходит сила, уходит… Остаются только одни сосунки да обеспеченная старость…»

Чтобы задержать молодежь, райкинский председатель идет на нарушение инструкции: вместо того чтобы сжечь вырубленный лес, он строит из него Дворец культуры, чтобы у его молодежи было место, где проводить свой досуг. На открытие Дворца приезжал сам глава района, который после торжественной части отводил председателя в сторону и говорил ему: «Судить тебя будем, ведь инструкция-то что гласит?..»

Короче, это была весьма острая пьеса, о которой периодически писала центральная пресса, однако в театре ее еще не касались. Здесь Райкин (и авторы – Настроевы) были одними из первых. В 1973 году по их стопам пойдет московский Театр сатиры, поставивший спектакль «Таблетка под язык» Андрея Макаенка, где роль председателя колхоза, подобного тому, что сыграл Райкин, исполнит Андрей Миронов. Заметим, что это окажется не лучшей ролью замечательного артиста, поскольку уж явно не вязался его облик с деревенским. Кстати, у Райкина была та же проблема – ну, не тянул он на председателя колхоза. Как писала Е. Уварова:

«Справедливости ради надо сказать, что, несмотря на остроту и новизну постановки вопроса, фигуре райкинского председателя недоставало органичности, той безукоризненной правдивости, что отличали лучшие создания артиста. Вероятно, когда он обращался к сельской теме, ему не хватало непосредственных жизненных наблюдений – источника, питавшего его искусство…»

Зато этой самой органичности с лихвой хватило Райкину в другой миниатюре – «В греческом зале» М. Жванецкого. Помните: ее герой, беспробудный пьяница, делится своими впечатления от посещения музея, куда его затащила в воскресенье благоверная. По словам пьяницы, «музей – хуже забегаловки», поскольку там «даже горячего нет» (в Третьяковской галерее хотя бы солянка была). В итоге, «пока экскурсия на статую таращилась», герой миниатюры сбегал в магазин, купил «поллитру» с закуской и чинно расположился в одном из залов музея. И тут к нему привязывалась вахтерша: «В греческом зале, в греческом зале… Как вам не стыдно, как вам не стыдно…» Пьяница в ответ возмущался: «Музей, а нечем банку открыть… Темнота-а-а… Никакой культуры…»

Короче, это был настоящий фонтан юмора в исполнении великого артиста. Зал, что называется, был в лежку. Райкин, который сам в рот спиртного почти не брал, весьма виртуозно играл пьяницу. Впрочем, подобных персонажей он с таким же мастерством играл и раньше. А в том 69-м, например, к пьянице из «греческого зала» добавился еще один – лжепьяница из телефильма Наума Бирмана (того самого, который ставил Райкину спектакль «От двух до пятидесяти» в 1960 году) под названием «Волшебная сила искусства». Фильм состоял из трех новелл, причем «гвоздем» среди них была именно та, где снимался Райкин. Он играл по сути самого себя – актера. Однажды тот встретил на улице свою школьную учительницу и узнал, что ее третируют соседи по коммуналке – весьма наглая супружеская чета. Чтобы помочь учительнице, герой Райкина приходил в коммуналку под видом еще более наглого и хамоватого алкоголика, который хочет поменяться с учительницей квартирами. Супружеская чета, насмерть напуганная возможным соседством с алкашом, у которого брат-уголовник ходит «во-о-т с таким длинным ножиком», да и сам он представляет из себя далеко не лучшую половину человечества, тут же меняет свое отношение к пожилой женщине в лучшую сторону. Чего, собственно, и добивался герой Райкина.

Кстати, эта интермедия стала поводом к одной интересной истории, о которой следует рассказать отдельно. Премьера фильма «Волшебная сила искусства» прошла 1 января 1970 года. Спустя какое-то время Райкин получил письмо от 9-летнего мальчика из города Уральска. Тот писал, что «видел по телевизору, как вы помогали своей учительнице», и решил обратиться к артисту за помощью. Мальчик написал, что его мама тяжело больна (у нее была болезнь сердца), а врачи ничего не могут сделать, хотя отец обошел многих из них: как в самом Уральске, так и в других городах (например, они ездили в Саратов). В конце письма мальчик написал следующее: «Мама не может играть со мной и младшим братишкой, потому что очень устает, у нее болит сердце. Не поможете ли вы моей маме? Нет ли у вас знакомого врача? Моя мама ничего о письме не знает…»

В итоге Райкин действительно нашел такого врача – профессора Сыркина, который лечил его самого от той же болезни сердца. Врач согласился принять у себя маму мальчика. Райкин немедленно дал знать об этом в Уральск, после чего женщина с мужем приехали в Ленинград и остановились… у Райкина. По его же словам:

«Профессор принял женщину, и, пока она лечилась в больнице, муж ее жил у нас. Когда она выздоровела, они уехали. Он шофер. Милые люди оказались, такие сердечные и удивительные какие-то… Мальчик прислал мне позже письмо, сообщил, что маме лучше, что мама здорова, работает, спасибо…»

Но вернемся к пьянице из «греческого зала».

Исполнение Райкиным этой роли, на мой взгляд, не всегда выглядело без огрехов. Например, в интермедии, которая потом войдет в телефильм «Люди и манекены», игра артиста, что называется, из разряда не подкопаешься – ничего лишнего. А вот в документальном фильме Галины Кожуховой показана эта же интермедия, но снятая во время выступления Райкина в каком-то сборном концерте. И там уже видны некоторые огрехи: например, явный перебор с заплетанием языка у пьяницы, когда он долго не может выговорить слова. Чувствуется в этом некий налет театральности. Или все-таки давало о себе знать то, что Райкин был трезвенником. Кстати, о последнем.

Как говорил в знаменитом фильме «Адъютант его превосходительства» (1970) еврей-ювелир Либерзон в блестящем исполнении русского актера Бориса Новикова: «Среди евреев почти нет пьяниц». И это правда: пьющий еврей – это нонсенс. Вот и Райкин этой традиции не нарушил, являя собой яркий пример еврея-трезвенника. У себя в театре он установил «сухой закон», который соблюдался всем коллективом неукоснительно. За это ленинградский Театр миниатюр в театральных кругах получил прозвище «Единственный, который не шатается». И все же иной раз самому Райкину приходилось нарушать введенный им самим «сухой закон». Правда, в профилактических целях. По этому поводу послушаем рассказ коренного райкинца – актрисы Виктории Горшениной:

«Если в труппе появлялся даже очень талантливый, но пьющий актер, Аркадий Исаакович под любым предлогом старался от него избавиться. Когда на сборную программу был приглашен очень одаренный цирковой актер, Аркадий, зная о его «слабинке», предупредил его. В Свердловске после одного из первых спектаклей все актеры пошли ужинать в ресторан гостиницы «Урал», где мы жили. Уселись за столики. И тут Аркадий со своего места увидел, как к актеру, сидевшему в глубине зала, направляется официант с граненым стаканом, наполненным прозрачной жидкостью. Аркадий встал, пошел в том же направлении и тихо спросил, показывая на стакан:

– Гутя, это у тебя что?

– Вода, – ответил Гутя, и на щеках его стал проступать румянец.

– А! – сказал Аркадий. – Я так хочу выпить воды, жажда мучит. Можно?

– Пожалуйста!.. – растерялся тот.

Аркадий неторопливо, не отрываясь, как воду, выпил стакан водки до дна и как ни в чем не бывало спокойно сказал: «Не засиживайтесь. Завтра спектакль, надо быть в форме». И твердой походкой вышел из ресторана. Гутя пристыженно и растерянно смотрел ему вслед.

Как потом рассказывала Рома, Аркадий в своем номере как подкошенный рухнул на кровать и, не раздеваясь, крепчайшим сном проспал до утра.

Совершенно непьющий Райкин преодолел себя, чтобы проучить актера…»

Но вернемся к миниатюре «В греческом зале». Несмотря на ее ярко выраженную юмористическую составляющую, была в ней и серьезная, подтекстовая мысль – нетерпение к пьянству как к образу жизни. Пьяница в этой пьесе был показан в образе человека, которому чужда любая культура – за смешными репликами представал страшный облик хама, представителя того быдл-класса, которого чуть позже либералы нарекут словом «совок», имея в виду чуть ли не весь советский народ. На самом деле люди, подобные тому пьянице, что был показан в миниатюре Райкина, составляли пусть значительную часть советского народа, но отнюдь не большую. В противном случае вряд ли бы этот народ сумел построить тот огромный задел, который господа либералы благополучно проедают вот уже два десятка лет после распада СССР. И еще. Проблема пьянства в Советском Союзе в конце 60-х действительно была острой. Но в сегодняшней России она стала еще актуальней, о чем говорят те же цифры: если в 1969 году на одного человека в СССР в среднем приходилось 7–9 литров потребляемого алкоголя, то в России постсоветской – уже 18. Причем и тогда и теперь спиваются в основном представители одной нации – русские. Евреев среди пьяниц ни тогда, ни теперь вы не найдете.

Кстати, в спектакле «Плюс – минус» одна из интермедий Жванецкого («Звание – человек») несла в себе «еврейскую тему» – весьма редкую для тогдашнего советского искусства, где эту тему не принято было выпячивать. Особенно в свете последних международных событий, вроде войны Израиля и Египта летом 1967 года. В ней СССР занял сторону арабов, что еще сильнее раскололо советское еврейство – число антисоветчиков в нем увеличилось. Однако Жванецкий в своей интермедии показывал как раз других евреев – просоветских, которые были благодарны советской власти за свою счастливую старость.

Это был моноспектакль Райкина, который играл старого одесского еврея. В изложении Е. Уваровой эта сценка выглядела следующим образом:

«Старый одессит разговаривал с воображаемым внуком Юзиком. Сколько душевного тепла, внутреннего благородства, любви к людям было в райкинском персонаже!

Старый человек вспоминал прожитую жизнь, отданную детям, внукам: «Твоя бабушка была и ударник, и застрельщик, и я не знаю кто. Дети на ней, весь дом на ней… Я говорю: «Соня, перестань, Соня, перестань. Мы с тобой на пенсии, дети устроены… Перестань, Соня, поспи до семи! Поедем к детям, они будут за нами ухаживать». И мы сели на колеса и поехали в Новосибирск. Твой папа кандидат, а мама аспирант! Все математики, все в очках… (весьма распространенная ситуация в среде советских евреев: в 60-е годы среди научных работников доля евреев составляла 8 %. – Ф. Р.). А кто будет варить обед? И что я вижу? Соня стирает, я выкручиваю. Соня варит обед, я стою в очередях. Поставили кандидатов на ноги, поехали к дочери. Ну, Москва, все удобства! И что я вижу? Соня стирает, я выкручиваю, Соня варит обед, я стою в очередях»…

Он ни о чем не сожалел. Напротив, если понадобится и если хватит сил, они с Соней, конечно же, снова будут стирать и выкручивать. А болячек, «у кого их нет! И мы будем смотреть на наших внуков и радоваться… И потихоньку уходить!».

Дедушка с воображаемым внуком – вариант райкинского постоянного положительного персонажа. Теперь это простой старый человек, выросший в трудные годы и не получивший образования, но сумевший прожить достойную жизнь…»

Добавим: достойную жизнь старого советского еврея. Поскольку на смену этому типу шел уже другой – еврей-раскольник, для которого жизнь в пределах СССР становилась все более невыносимой. Причем больше по идеологическим мотивам, чем по материальным. Читаем у А. Солженицына:

«…В конце 60-х годов очень небольшая группа ученых, причем не гуманитариев (наиболее яркая фигура среди них, безусловно, Александр Воронель), начала с убежденностью… вновь восстанавливать еврейское национальное сознание в России».

И при таком-то назревавшем самосознании советских евреев – грянула и тут же победно унеслась, это казалось чудом, Шестидневная война (та самая война лета 1967-го. – Ф. Р.). Израиль вознесся в их представлениях, они пробудились к душевному и кровному родству с ним.

Но советские власти, пришедшие в ярость от позорного поражения Насера (президент Египта. – Ф. Р.), тут же и обрушили на еврейские головы грохочущую кампанию против «иудаизма-синоизма-фашизма», и как бы не все евреи суть «сионисты», и что «всемирный заговор» сионизма «есть закономерное, неизбежное следствие всей еврейской истории, еврейской религии и созданного ими еврейского национального характера», что «иудаизм оказался очень удобной религией для захвата мирового господства, потому что весьма последовательно проводил идеологию расового господства и апартеида» (Р. Нудельман).

Кампания по телевидению и в газетах еще же сопровождалась драматическим разрывом дипломатических отношений с Израилем. Советские евреи имели причины напугаться: «казалось, что дело вот-вот дойдет до призыва к погрому» (Э. Финкельштейн).

Но под коркой этого напуга вырастал новый и уже необоримый взрыв еврейского национального сознания.

«Горечь, обида, озлобленность, неверие в будущее накапливались, чтобы наконец прорваться наружу и привести к полному разрыву с этой страной и этим обществом – к эмиграции»

(Э. Финкельштейн).

«Победа израильской армии способствовала пробуждению национального самосознания у многих тысяч почти совершенно ассимилированных советских евреев… Начался процесс национального возрождения… Активизировалась деятельность сионистских групп в различных городах страны… В 1969 году предпринимались попытки создать объединенную по СССР сионистскую организацию… Росло число евреев, подающих документы на выезд в Израиль»

(«Краткая еврейская энциклопедия).

Короче, все тогда сошлось воедино: победа Израиля над Египтом и разрыв отношений Москвы с Тель-Авивом, ввод войск Варшавского Договора в Чехословакию и подавление «бархатной революции». Зная о настроениях советских евреев, США не упустили своего шанса усилить этот раскол – натравили Израиль на СССР. И вот уже в самом начале 1970 года еврейское государство объявило Советский Союз своим главным стратегическим противником и подвергло массированным атакам его союзников на Ближнем Востоке – в частности, Египет.

Новый премьер-министр Израиля (с 1969 года) Голда Меир призвала евреев к «тотальному походу против СССР». По словам израильтянина Вольфа Эрлиха, «с этого момента в Израиле Советский Союз стал изображаться как враг номер один всех евреев и государства Израиль. В детском саду, в школе, в университете израильский аппарат делал все, что в его силах, чтобы укоренить подобное изображение СССР как аксиому».

Естественно, подобная политика не могла не отразиться на евреях, которые проживали в Советском Союзе. Правда, у нас в школах и университетах антисемитизм открыто не практиковался, однако определенные притеснения евреев имели место. Не избежал этой участи и Аркадий Райкин, который продолжал числиться по разряду «главных бичевателей советских недостатков». Причем неприятности у артиста начались даже несмотря на то, что он принимал самое активное участие в акциях официальных советских властей, которые должны были убедить широкое общественное мнение как в СССР, так и за его пределами, что евреям в Советском Союзе живется хорошо.

Так, 4 марта 1970 года он принял участие в пресс-конференции, проходившей в столичном Доме дружбы. Помимо Райкина, в ней были задействованы следующие представители советской еврейской общественности: депутат Верховного Совета СССР В. Дымшиц, кинорежиссер Марк Донской, главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, актриса Малого театра Элина Быстрицкая, балерина Большого театра Майя Плисецкая, писатели Александр Чаковский (главный редактор «Литературной газеты»), Лев Безыменский, историк Исаак Минц, генерал танковых войск Давид Драгунский и др.

Даже участие Райкина в подобного рода акциях не смогло уберечь его от массированной атаки недоброжелателей. Отметим, что из всего списка влиятельных евреев, приведенного чуть выше, только Райкин удостоится «чести» быть атакованным с использованием самых грязных технологий. Почему это произошло именно с ним? Мы уже говорили об этом выше: на протяжении долгих лет Райкин был как бельмо на глазу у той части парт-, гос– и хозноменклатуры, которую принято называть вороватой. За шесть лет брежневского правления она уже утратила последние остатки страха перед кем-либо или чем-либо и могла вести себя так, как ей заблагорассудится. Другое дело, что в то же время она понимала – Райкин системе нужен как тот клапан, который помогает периодически выпускать пар из котла. То есть цели «задушить» артиста и его творчество никогда перед номенклатурой не стояло – пришлось бы искать нового Главного Художника, а где его было взять? Поэтому было решено Райкина немного приструнить, дабы он в будущем не смел больше использовать этот прием – уличать бюрократию в неблаговидных делах с помощью ленинского цитатника. Кроме этого, публичная «порка» Райкина только поднимала его реноме в глазах рядового обывателя, что тоже играло на руку бюрократии: таким образом поддерживалось массовое мнение о «королевском Шуте» как о человеке, страдающем за идею. Значит, доверие к такому Шуту в низах значительно возрастало.

В той атаке на Райкина сошлись интересы двух сил: вороватой номенклатуры и «русской партии», которая давно имела зуб на Райкина в силу его еврейства и идеологического статуса Главного Художника советской сатиры. В конце 60-х, когда обострились отношения СССР и Израиля, представился шанс ударить по этому статусу, и «русская партия» эту возможность не упустила. Но расскажем обо всем по порядку.

Началась эта история со смены партийного руководства в Ленинграде. Там, как мы помним, с 1962 года хозяйствовал Василий Толстиков, с которым у Райкина были если не хорошие, то, во всяком случае, ровные отношения. При Толстикове Ленинград в какой-то мере продолжал сохранять свой статус оппозиционного города – либеральная интеллигенция в нем чувствовала себя более вольготно, чем, к примеру, это было в Москве. Однако в сентябре 1970 года время правления Толстикова завершилось. Причем поводом к смене руководства послужил скандал с ярко выраженным еврейским оттенком.

Все началось 15 июня, когда большая группа евреев в количестве шестнадцати (!) человек под руководством 43-летнего Марка Дымшица и 31-летнего Эдуарда Кузнецова решила захватить самолет и посредством шантажа добиться у советского правительства разрешения на эмиграцию в Израиль. Все это четко укладывалось в русло той антисоветской кампании, которая в начале года была развязана руководством Израиля: как мы помним, тамошние правители объявили СССР «империей зла» и чуть ли не призвали всех советских евреев покидать страну. А поскольку советские власти делали все от себя зависящее, чтобы предотвратить массовый исход евреев из страны и не открывали эмиграцию, наиболее радикальные евреи решили форсировать события.

Вспоминает Э. Кузнецов: «Мое положение в 70-м было не из лучших. В Москву ездить к матери не разрешали (Кузнецова в первый раз арестовали еще в 61-м по делу Гинзбурга-Галанскова. – Ф. Р.), дело новое стряпали, стукача завербовали (правда, я его раньше завербовал, и мы вместе писали рапорты КГБ). Я был на грани взрыва, боялся сорваться на какой-нибудь мелочи. И решил: за ерунду сидеть больше не буду. Если уж сяду, то за что-то стоящее. И вот вместе с подельниками мы надумали следующее. Страна нуждалась в твердой валюте, в западной технологии. Готовился так называемый детант – «разрядка». Спасти Россию, как мы полагали, в то время мог только Запад. И вот в момент главного соглашения Союзу придется пойти на уступки, если Запад этого потребует. В качестве уступки мы поставим проблему выезда, эмиграции. В те годы практически не выпускали, на Запад выезжали лишь единицы. Мало того, мы понимали, что вот-вот людей снова начнут сажать. И лучше уж сесть в тюрьму, чем так жить дальше.

Перебрали мы массу вариантов акций протеста: массовую голодовку на Красной площади, имитацию побега за рубеж на «Ту-104» человек ста пятидесяти с детьми. Самолет не захватывать, но сделать заявление о наших требованиях. Выбрали окончательный вариант: шестнадцать «заговорщиков» сымитируют захват самолета первого секретаря Ленинградского обкома партии Толстикова. Одного мы не рассчитали: наверняка из шестнадцати один или заложит, или проговорится. Стукачество тогда цвело пышным цветом. И точно, поняли, что за нами следят. Тогда начали хитрую игру: делали вид, что слежки не замечаем, а подготовку к акции тем временем продолжали. Я говорил ребятам: «Нас все равно засекли, вот-вот всех арестуют, а мы еще ничего не сделали. Надо сделать так, чтобы нас арестовали в аэропорту». И действительно, интересы КГБ и наши планы совпали. Они тоже хотели арестовать нас именно в аэропорту. Чтобы показать всему миру, какие мы бандиты. И мы решили делать то, что задумали, не питая по поводу исхода акции иллюзий. Пошли на нее отнюдь не во фраках с бабочками, а в телогрейках, сапогах, с вещмешками, в которых были махорка и чай – то, что могло пригодиться в лагере.

Когда мы поодиночке и по двое подтягивались к аэропорту, за каждым из нас следовали по 4–5 явных гэбэшников. Потом стало известно, что в рамках этой операции была стянута к аэропорту целая пограничная часть. Начальник 5-го управления КГБ по борьбе с диссидентами генерал Бобков прибыл из Москвы, чтобы лично руководить операцией захвата. Гэбэшники ждали возможности проявить себя, предвкушая получить за это внеочередные «звездочки».

После того как мы после регистрации вышли на поле, на нас со всех сторон ринулись люди. Человек двадцать огромных лоботрясов выскочили из самолета. И пошла молотьба. Вместе с нами сбили с ног какую-то толстую, пригородного типа тетку, по ошибке прибившуюся к нашей группе. Мы-то барахтались молча, понимая, за что нас вяжут. А она, бедная, решила, что ее сейчас, прямо среди поля, изнасилуют. Помню задранную юбку, красные трусы, мелькавшие окорока ног. И ее истошный визг…»

Именно эта история стала поводом к тому, чтобы Толстикова сняли с поста спустя три месяца после случившегося. Новым хозяином Ленинграда стал многолетний помощник смещенного – 47-летний 2-й секретарь Ленинградского обкома КПСС (с 1963 года) Григорий Романов. Отметим, что в планах Брежнева было усадить в это кресло другого человека – 1-го секретаря Ленинградского горкома партии Попова. Но группа Михаила Суслова – Алексея Косыгина (членов так называемой «русской партии») сумела отстоять кандидатуру своего человека – Григория Романова, которого также поддержали члены бюро обкома КПСС. Брежнев обиду проглотил, но только временно – в перспективе он рассчитывал Романова с этой должности сместить. Но судьбе угодно будет распорядиться иначе: Романов окажется настолько лояльным к генсеку, что тот впоследствии задумает даже отдать… бразды правления страной в его руки. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже, а пока вернемся к событиям 1970 года.

Назначение Романова Райкин встретил с опаской, поскольку хорошо знал этого человека, причем не с лучшей стороны. Романов, будучи «вторым» в обкоме, курировал идеологию и частенько «наезжал» на райкинский театр. Особенно эти наезды усилились после чехословацких событий 1968 года, где, как мы помним, ведущую скрипку среди «бархатных революционеров» играли тамошние евреи. Опасаясь, что их примеру последуют евреи советские, было решено их приструнить. Так, в Москве был разгромлен (февраль 1970-го) проеврейский журнал «Новый мир» (с поста главного редактора был удален Александр Твардовский и почти все члены редколлегии из числа евреев), смещен с поста председателя Гостелерадио СССР симпатизант либералов Николай Месяцев, а вместо него посажен симпатизант «русской партии» Сергей Лапин (апрель 1970-го).

В Ленинграде «наезду» подверглась киностудия «Ленфильм» – оплот питерского либерального истеблишмента: там был приостановлен выпуск фильма режиссера-еврея Алексея Германа «Проверка на дорогах». Что касается Аркадия Райкина, то ему создали такие условия, что, выпустив спектакль «Плюс – минус», он решил оставить Театр миниатюр и перебраться в Москву, где ему несколько лет назад столичные власти выделили прекрасную квартиру в Благовещенском переулке, на углу улицы Горького (таким образом у актера было сразу две прописки: ленинградская и московская, что дозволялось не всякому). В столице сатирик намеревался открыть мини-театр трех актеров (в его труппу должны были войти сам Райкин и его дети – Екатерина и Константин Райкины). Под это дело еще в августе 1970 года Райкин уговорил своего соплеменника – известного драматурга Леонида Зорина (они вместе отдыхали в Юрмале) написать пьесу для трех актеров. Кстати, буквально за два месяца до этого тот же Зорин написал комедию для двух знаменитых юмористов – Александра Менакера и Марии Мироновой под названием «Мужчина и женщина», о чем Райкин наверняка знал. Тот спектакль ставил Борис Львов-Анохин, а Райкин выбрал для своей постановки другого известного театрального режиссера – Валерия Фокина. Отметим, что это хоть и была комедия, но уже совершенно иного порядка – к прежнему райкинскому театру она имела отдаленное отношение. Что ясно говорило о том, что наш герой собирался не только покинуть Ленинград, но и сменить амплуа – вернуться на драматическую сцену.

Пока Зорин корпел над сюжетом будущей комедии, Райкин со своим Театром миниатюр продолжал навлекать на себя громы и молнии начальственных особ в связи со спектаклем «Плюс – минус». В октябре 1970 года гром грянул в Москве. И в этом скандале сошлись воедино сразу несколько причин, о ряде которых мы уже говорили выше: желание вороватой номенклатуры осадить сатирика, интриги «русской партии», но также и действия столичных чиновников, которые вовсе не горели желанием, чтобы Райкин переезжал на постоянное жительство в столицу. Ведь одно дело, когда великий сатирик приезжал сюда жить на время гастролей (то есть на несколько месяцев в году), и совсем иное дело – насовсем, да еще и с перспективой открытия здесь нового театра. Для тех чиновников, кто в начале 70-х вновь стал поднимать вопрос о засилии евреев в культуре, подобный вариант был неприемлем.

Первые представления райкинцев прошли в Театре эстрады 3–4 октября при полных аншлагах. На одном из них в числе зрителей оказался и секретарь Волгоградского обкома партии. Возмущенный услышанным и увиденным, он, согласно легенде, написал в ЦК КПСС докладную. На следующее представление в театр явилась высокая комиссия со Старой площади. Как вспоминал сам Райкин:

«Костюмы одинаковые, блокноты одинаковые, глаза одинаковые, лица непроницаемые… Все пишут, пишут… Какая тут, к черту, сатира? Какой юмор?..»

Спустя неделю Райкина вызвали на Старую площадь, где глава Отдела культуры ЦК КПСС Василий Шауро так стал отчитывать артиста, что у того случился… инфаркт. Прямо из кабинета большого начальника сатирика отправили в «кремлевку» – Центральную клиническую больницу. Вот как об этом чуть позже будет вспоминать сам артист:

«Прямо из кабинета на Старой площади меня увезли в больницу с тяжелым инфарктом. Приехала «Скорая помощь», уложили на носилки – никто не шелохнулся, не извинился. Только внизу гардеробщица, увидев носилки, сказала доброе слово.

Уже лежа в Кунцевской больнице, я получил письмо от главного редактора газеты «Правда» М. В. Зимянина. Он писал, что все образуется. Не обращайте внимания на эти обвинения, «держите хвост морковкой». Надо заметить, что с Зимяниным мы познакомились во время гастролей нашего театра в Чехословакии, где он был тогда послом. Получив его дружеское письмо, я воспрял духом. В тот момент оно меня очень поддержало…»

Заметим, что Шауро и Зимянин выходцы из белорусской партийной номенклатуры. Но как разительно отличались по своим идеологическим позициям. Если Шауро слыл державником, симпатизантом «русской партии» в верхах, то Зимянин был либералом, что наглядно подтвердила и его «чехословацкая эпопея»: когда он был послом в ЧССР (1960–1965), то симпатизировал тамошним реформаторам и даже предлагал советским руководителям взять некоторые из их начинаний на вооружение. За что, собственно, и был отозван Брежневым в Москву почти сразу после его воцарения на генсековском престоле. Правда, отзыв не привел к окончательной отставке – Зимянину доверили руководить главной газетой страны. Но и на этом посту он не изменил своим либеральным воззрениям. Кстати, и дочку свою, Наталью, Зимянин выдал за актера Александра Филиппенко, который приобрел известность как актер и режиссер (1964–1969) труппы эмгэушного театра «Наш дом» – как мы помним, сосредоточия либералов-евреев. Так что письмо Зимянина Райкину не было случайностью.

Поскольку после визита на Старую площадь сатирик отправился прямиком в «кремлевку», следующие показы «Плюса – минуса», назначенные на 16–18 октября 1970 года, были отменены. Поэтому свое 59-летие Райкин встретил с невеселыми думами. А тут еще ему сообщили, что Москва и Ленинград для гастролей его коллектива временно закрыты. Местом для концертов определили столицу Карельской АССР город Петрозаводск. Правда, самому Райкину врачи выходить на сцену временно запретили – из-за перенесенного инфаркта.

Тогда же в общество был запущен и слух о «гробовых» бриллиантах Райкина. Утверждалось, что артист якобы был пойман с поличным на таможне, когда пытался вывезти фамильные бриллианты в Израиль, причем спрятал их… в гроб, где покоилась его умершая пять лет назад мать (артист якобы хотел ее перезахоронить, перевезя с Преображенского кладбища в Ленинграде на кладбище в Тель-Авиве).

Слух этот хоть и был сделан топорно, но лег на благодатную почву, поскольку, как уже отмечалось выше, разговоры о якобы фамильных бриллиантах семейства Райкиных давно будоражили умы рядовых советских граждан. Поэтому многие поверили истории с задержанием артиста на таможне с гробом его матери, набитом бриллиантами. Таким образом, реноме сатирика, за которым в народе закрепилось звание правдолюбца, было серьезно подорвано. Сам актер позднее так вспоминал об этом:

«Впервые я узнал об этой сплетне от своего родственника. Он позвонил мне в Ленинград и с возмущением рассказал, что был на лекции о международном положении на одном из крупных московских предприятий. Докладчика – лектора из райкома партии – кто-то спросил: «А правда ли, что Райкин переправил в Израиль драгоценности, вложенные в гроб с трупом матери?» И лектор, многозначительно помолчав, ответил: «К сожалению, правда».

Жена тут же позвонила в райком партии, узнала фамилию лектора и потребовала, чтобы тот публично извинился перед аудиторией за злостную дезинформацию, в противном случае она от моего имени будет жаловаться в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС – председателем его тогда был Арвид Янович Пельше (с 1966 года. – Ф. Р.). Ее требование обещали выполнить и через несколько дней сообщили по телефону, что лектор был снова на этом предприятии и извинился по радиотрансляции. Якобы этот лектор отстранен от работы…

Но слух этот был очень живуч. Как-то я в очередной раз слег в больницу. Театр уехал без меня на гастроли. И вот удивительно, всюду, куда бы наши артисты ни приезжали, к ним обращались с одним и тем же вопросом:

– Ну, что же шеф-то ваш так оплошал? Отправил в Израиль…

Словом, всюду – в Москве, Ворошиловграде – одна и та же версия. Считали, что я не участвую в гастролях отнюдь не из-за болезни. Что чуть ли не в тюрьме…

Выйдя из больницы, я пошел в ЦК, к В. Ф. Шауро.

– Давайте сыграем в открытую, – предложил я. – Вы будете говорить все, что знаете обо мне, а я о вас. Мы оба занимаемся пропагандой, но не знаю, у кого это лучше получается. Вы упорно не замечаете и не хотите замечать то, что видят все. Как растет бюрократический аппарат, как берут взятки, расцветает коррупция… Я взял на себя смелость говорить об этом. В ответ звучат выстрелы. Откуда пошла сплетня? Почему она получила такое распространение, что звучит даже на партийных собраниях?

Он сделал вид, что не понимает, о чем речь, и перевел разговор на другую тему.

Но самое смешное – это помогло. Как возникла легенда, так она и умерла…»

Да, легенда действительно умерла, однако другое продолжало процветать: рос бюрократический аппарат, процветала коррупция. Все это было не случайно, а являлось прямым следствием функционирования системы, руководители которой лишь на словах ратовали за законность, а на деле попросту закрывали глаза на бесчинства бюрократии. Нельзя сказать, что в руководящих верхах не было людей, кто не осознавал пагубность подобного пути. Так называемые «аскеты» (люди, которые никогда не стремились извлечь личную материальную выгоду из своего высокого положения) из «русской партии» во главе с Александром Шелепиным в 1967 году пытались сместить с поста лидера «сибаритов» Леонида Брежнева, но эта попытка, как мы помним, завершилась провалом.

Весной 1970 года Суслов и Косыгин снова пытались осуществить нечто подобное – заставить Брежнева уйти с поста генсека, – но тот заручился поддержкой военных и снова устоял. Однако «аскеты» не оставляли попыток добиться желаемого. Назначение Григория Романова хозяином Северной столицы тоже было одним из звеньев того же плана: по задумке тех, кто продвигал его наверх, Романов должен был в недалеком будущем встать во главе партии, сместив Брежнева. Однако последний был более удобен Западу (как говорится, сибарит сибариту глаз не выклюет), поэтому ему был брошен спасательный круг – разрядка, которая должна была помочь генсеку (а также и советским либералам) приобрести дополнительные козыри в борьбе с аскетами из «русской партии».

И вновь отметим, что в разрядке не было бы ничего страшного, если бы она жестко контролировалась соответствующими структурами. При таком раскладе процесс вестернизации советской номенклатуры можно было бы держать под контролем. На деле же этот процесс был пущен на самотек, что, собственно, в итоге и приведет к тому, что в ходе горбачевской перестройки верх окончательно возьмут именно «сибариты», а не «аскеты», которые без всякого зазрения совести «сдадут» страну Западу. Впрочем, не будем забегать вперед.

Итак, обострение отношений с Израилем привело к определенной «зачистке» советской идеологии от еврейского влияния. Так, на ЦТ и радио из эфиров было убрано большинство эстрадных исполнителей еврейского происхождения: Майя Кристалинская, Лариса Мондрус, Вадим Мулерман, Аида Ведищева, Нина Бродская, Эдди Рознер, Анатолий Кролл и др. Без работы они не остались – перебрались на концертные площадки, – однако эфиров на всю страну были лишены. Вместо них на эстраду была выпущена новая волна исполнителей: Лев Лещенко, София Ротару, Геннадий Белов, Рано Шарипова, Евгений Мартынов, Яак Йоала, Роза Рымбаева, «Ялла» и др.

Впрочем, отдельные представители еврейской диаспоры продолжали присутствовать в эфирах, появляясь в них с той же частотой, что и раньше: например, Иосиф Кобзон и Эдуард Хиль, без участия которых редко обходился любой мало-мальски значимый теле– и радиоконцерт. То есть сказать, что «зачистке» подверглись все артисты-евреи было нельзя.

Та же ситуация сложилась и в юмористике, где опять же из теле– и радиоэфиров были убраны некоторые часто мелькавшие до этого исполнители еврейского происхождения, однако убрать их всех задачи не стояло, да и не могло стоять – в таком случае советская юмористика вообще осталась бы на голодном пайке, поскольку львиную долю артистов там составляли именно евреи (в эстрадной песне ситуация была иная – там они не составляли большинства). Более того, убирая одних юмористов-евреев, ТВ рождало других. Так, например, получилось с дуэтом в лице Бориса Владимирова и Вадима Тонкова, которые работали в жанре комических старух – изображали двух бабок: Авдотью Никитичну и Веронику Маврикиевну. Поскольку этому дуэту суждено звездное будущее, расскажем о нем более подробно.

Владимиров и Тонков закончили ГИТИС в 50-х годах, однако какое-то время работали в разных местах: Борис был режиссером в передвижном эстрадном театре «Комсомольский патруль», а Тонков служил в одном из столичных театров. Но потом судьбе было угодно свести их вместе. В итоге Тонков перешел к Владимирову, и они вдвоем стали играть парные миниатюры: «Глазами молодых», «Получите 15 шуток», «Происшествие на перекрестке». На этом поприще они имели вполне устойчивый успех и были этим довольны, поскольку гастролировали с театром по стране и неплохо зарабатывали. Поэтому, даже когда в 1963 году театр закрылся, они продолжали выступать дуэтом в разных сборных концертах.

Во второй половине 60-х Владимиров и Тонков решили играть миниатюры в женских образах. До этого на советской эстраде уже были подобные примеры, поэтому ничего нового артисты не открывали. Открытие случится позднее, когда Владимиров и Тонков объединят своих старушек в единое целое и станут выступать дуэтом. А пока они играли двух чудаковатых старушек порознь: Владимиров в миниатюрах «На приеме» и «На футболе», Тонков – в сценке «Возьмите внука в детсад». Так продолжалось до начала 70-х, когда на гастролях в Челябинске Александр Ширвиндт внезапно им не сказал: «У вас может получиться хороший номер, если вы объедините своих старушек. А я покажу их в своей телепередаче». Ширвиндт имел в виду передачу «Терем-теремок», которую он сам создал в 1970 году на Центральном телевидении и где был ведущим. Естественно, соблазн прославиться на всю страну был столь велик, что Владимиров и Тонков согласились. Так на свет явился дуэт двух старушек: Авдотьи Никитичны (ее играл Владимиров) и Вероники Маврикиевны (в исполнении Тонкова).

Как гласит легенда, свою старушку Тонков списал с двух женщин: с великой актрисы Александры Яблочкиной и своей родственницы – жены его дяди, Вавочки. У Яблочкиной Тонков взял характер (этакая чудаковатая интеллигентка), а у Вавочки – ее необычный смех. Что касается Владимирова, то он срисовал свою старушку не с кого-то конкретно, а обобщенно – такие малообразованные и простодушные старушки встречались на каждом шагу. В итоге получился весьма актуальный подтекст – бабуси из разных социальных слоев. Вероника Маврикиевна – старомодно одетая, претендующая на светскость и интеллигентность, вся в своем далеком прошлом, с трудом ориентирующаяся в сегодняшнем дне. Ее подруга, повязанная по-деревенски белым платком, Авдотья Никитична – здравомыслящая, напористая и вечно учащая свою подругу жизни.

Премьера дуэта по Центральному телевидению состоялась 1 января 1971 года. Интермедию написал сам Тонков: старушки привели внуков на новогоднюю елку, а пока ждали их, между ними завязался разговор. Судя по письмам, которые сразу после передачи посыпались на ЦТ, дуэт имел успех, и с этого момента он стал непременным участником всех последующих выпусков «Теремка». Правда, длилось это недолго – чуть больше года. Потом передачу «Терем-теремок» закрыли. Однако дуэт продолжил свое существование: к тому времени он уже стал настолько популярен, что просто не имел права на исчезновение. Впрочем, его популяризации в немалой степени способствовало и то, что он чрезвычайно нравился руководителю страны Леониду Брежневу и его супруге Веронике Петровне. Поэтому председатель Гостелерадио Сергей Лапин, который лично к дуэту относился прохладно, вынужден был давать ему «зеленый свет» и регулярно показывать по ЦТ.

В дуэте пробивной Владимиров выполнял роль начальника, а Тонков старался во всем его слушать. Но порой ему было трудно это делать, поскольку Владимиров отличался крайне амбициозным и подозрительным характером. Лидерство для него было жизненно необходимой вещью. Однажды он узнал, что Тонков и Ширвиндт пишут вместе очередную миниатюру, ворвался к ним в комнату и стал обвинять Ширвиндта, что тот умышленно пишет для Тонкова больше смешных реплик. Ширвиндт был в шоке: «Борис, у вас же дуэт. Одно выступление. Успех – на двоих. Ведь это не так важно, у кого из вас конкретно смешнее». Но Владимиров был неумолим: пришлось Ширвиндту дописывать его персонажу новые реплики.

Или взять, к примеру, другую популярную телепередачу, появившуюся на свет в начале 70-х – «Артлото». Именно там взошла звезда двух конферансье-евреев – Альберта Писаренкова (Рабиновича) и Льва Шимелова (они были ее ведущими). Писаренков пришел на эстраду в 1962 году и быстро выдвинулся в число ведущих конферансье Мосэстрады. Однако именно с появлением «Артлото» его узнала вся страна. С 1970 года Писаренков возродил жанр буриме: на глазах у зрителей на одни и те же рифмы он сочинял подряд несколько стихов, подражая манере разных поэтов, по выбору зрителей.

Что касается Шимелова, то его слава конферансье начиналась в родном для него Баку, после чего в 1965 году он был приглашен в Московский мюзик-холл. В 1971 году он стал артистом Москонцерта. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«В своем конферансе Шимелов использовал фельетоны, интермедии, пластику, пантомиму. Конферанс Шимелова отличается особой энергетикой слова и движения, остроумием, импровизационностью. Внешний образ – деловой, подтянутый, подвижный. Все это составило неповторимую артистическую индивидуальность Шимелова. Он быстро вошел в число наиболее интересных и известных конферансье Московской эстрады…»

Кстати, в этом еврейском дуэте одно время (в начале 70-х) подвизался выступать армянин – Евгений Петросян, что только сыграло на пользу эстраде. Как гласит старая поговорка: «Там, где пройдет армянин, евреям делать нечего». В одной из миниатюр этой троицы именно эта мысль была выражена в особо яркой форме. Речь идет о сценке из разряда классической клоунады под непритязательным названием «Вода». Однажды во время ее показа даже такой искушенный в клоунском искусстве человек, как директор Старого цирка Марк Местечкин, от гомерического смеха чуть не упал со стула. Вот как эта сценка описана в книге «Над чем смеется Петросян?»:

«По ходу этой клоунады Шимелов предлагал Писаренкову показать фокус; доверчивый Писаренков соглашался, но вместо фокуса Шимелов обливал его водой. Писаренков плакал, а Шимелов утешал его: «Не плачь, Алик, мы сейчас еще одного дурака найдем!» – «Да где найдешь такого дурака?» – говорил Писаренков, и тут из-за кулис выходил Петросян в роскошном костюме и торжественно произносил: «А вот и я!»

Зрители смеялись, Писаренков пытался облить Петросяна водой, но в результате опять оказывался облитый сам.

Игралась эта клоунада (в том числе в программе Московского мюзик-холла) много раз, и вот на одном концерте вышел Петросян на сцену: «А вот и я!» Зрители засмеялись, Писаренков, как всегда, подбирался к нему с ведром воды, и вдруг на сцену вышла женщина, схватила Писаренкова за руку со словами: «Что вы делаете, опомнитесь, на нем же такой красивый костюм!» Тут уж Писаренков заплакал по-настоящему…»

А вот дуэт уже известный – украинско-еврейский. Речь идет о Юрии Тимошенко и Ефиме Березине, которые выступали под именами Тарапуньки и Штепселя (родились эти маски, как мы помним, в 1940 году). За минувшие почти три десятка лет этот дуэт не растерял своей былой популярности и был желанным гостем на всех эстрадных площадках страны, а также часто появлялся в теле-и радиоэфирах. Еще в 1960 году Тимошенко и Березин впервые обратились к жанру эстрадного ревю и выпустили спектакль «Везли эстраду на декаду», который явился промежуточным звеном между конферансом и эстрадным театром, который они создают в содружестве с драматургами-евреями Р. Виккерсом и А. Каневским. Потом были спектакли: «Смеханический концерт» (1967), «От и до» (1971).

Еще один популярный еврейский дуэт – Александр Лившиц и Александр Левенбук. Как мы помним, они начали выступать вместе еще в 1957 году, когда закончили Московский медицинский институт. Первая их программа – «Детские стихи для взрослых» (1957). С тех пор они стали специализироваться на детско-взрослой тематике. С 1970 года они в тандеме с известным радиоведущим Николаем Литвиновым, голос которого был известен всей стране, затеяли на радио передачу «Радионяня», где с помощью интермедий, песенок объясняли правила грамматики, других школьных предметов, а также этики поведения. Лично у меня до сих пор в голове сидят позывные этой передачи – шутливая песенка со словами:

«Радионяня», «Радионяня» – есть такая передача.

«Радионяня», «Радионяня» – у нее одна задача:

Чтоб все мальчишки и все девчонки

Подружились с ней,

Чтоб всем ребятам, всем трулялятам

Было веселей…

В самом начале 70-х на свет родился и дуэт в лице Романа Карцева и Виктора Ильченко. Как мы помним, в 1969 году они покинули райкинский Театр миниатюр и вернулись в родную для них Одессу. Там они создали собственный Театр миниатюр, что весьма показательно – шлейф от их работы у самого Райкина был таким большим, что позволило им обзавестись собственным театром. Их первой премьерой стал спектакль «Как пройти на Дерибасовскую», который создавался в непростое время. Летом 70-го в Одессе свирепствовала холера, и в городе был объявлен карантин. Поэтому высокая комиссия из Киева, которая должна была принимать спектакль, приехать не смогла. Премьера срывалась. Но выручила секретарь обкома по фамилия Гладкая, которая заявила: «Смотреть спектакль не будем, надо быстро выезжать на гастроли, показывать, что Одесса жива, Одесса смеется». Тогда по стране распространялись жуткие слухи, что в Одессе люди умирают тысячами и их трупы даже не убирают с улиц.

А осенью Карцев и Ильченко отправились в Москву, чтобы выступить на IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады. Кстати, председателем жюри на нем должен был быть Аркадий Райкин, но ему в этом праве было отказано – в разгаре был скандал со спектаклем «Плюс – минус». Поэтому жюри возглавил известный артист Малого театра Иван Любезнов. Вспоминает Р. Карцев:

«В театральных кругах нас знали по театру Райкина, и многие пришли специально послушать нас. Успех был ошеломляющим. В первом туре мы играли «Авас», «Везучий-невезучий» и монолог «Дедушка». Члены жюри сами аплодировали, и мы спокойно прошли во второй тур. Во втором туре история повторилась, мы играли свои шлягеры и были пропущены в третий тур – к безумной радости одесских боссов. В третьем туре жюри попросило нас сыграть миниатюры из первого, так как в зале собралось много народу, чтобы посмотреть именно нас. Со второго тура сошли Геннадий Хазанов, Зиновий Высоковский, и третий тур мы прошли бесспорно. Дело в том, что на конкурсе разрешалось играть одну и ту же вещь, так как у нас уже был репертуар на сольный концерт.

Мы получили вторую премию (первую не дали никому) и двести рублей, которые проели и пропили с одесситами в «Арагви». Двухсот рублей нам хватило на все.

Через несколько дней состоялся заключительный концерт, где получили звание лауреатов ансамбль «Песняры», Лев Лещенко и другие. Концерт показывали по телевизору. Мы снова играли с Витей «Авас», «Везучий-невезучий» и «Дедушку». Успех был грандиозный, думаю, что Райкин нас простил…»

После этого успеха и началась подлинная слава дуэта Карцев – Ильченко. Их стали буквально разрывать на части филармонии разных городов, а однажды даже пригласили на закрытый, как теперь говорят, корпоративный новогодний концерт для правительственной элиты. Причем все случилось неожиданно для артистов. Утром им пришла телеграмма на официальном бланке, а днем их уже посадили в самолет и доставили в Москву. Поселили в гостинице «Варшава», сказав, чтобы из номера они никуда не выходили и ждали сигнала. Потом позвонили и сказали быть готовыми к 10 вечера. Затем добавили: «Играть будете «Авас» (эту интермедию очень любили не только простые граждане, но и члены Политбюро).

В назначенный час за артистами пришла черная «Волга» и привезла их в правительственный санаторий в Барвихе. За полчаса до боя курантов их привели в гостиную, где уже вовсю гуляли члены ЦК во главе с Председателем Президиума Верховного Совета СССР Николаем Подгорным. После нескольких тостов, произнесенных гостями, дошла очередь и до артистов. Они сыграли «Авас», однако ни один из присутствующих ни разу не засмеялся. То ли юмор до них не дошел, то ли артисты играли плохо из-за своей зажатости. После финала кто-то за столом высказал пожелание: «А теперь что-нибудь смешное». Под утро Карцев и Ильченко вернулись в свою гостиницу и с горя… напились.

Из юмористов-евреев более старшего поколения следует назвать Льва Горелика, который, как мы помним, еще в 1948 году создал в Саратове эстрадно-сатирический ансамбль, а в 1957 году стал лауреатом Всероссийского конкурса артистов эстрады. В годы хрущевской «оттепели», когда евреи получили значительные преференции во многих областях жизни общества, Горелик открыл собственный театр «МИКРО» (1963), выпустив спектакль «Зиг-заги», где выступил в качестве ведущего актера, режиссера и автора. Труппа театра состояла из 12 человек, причем подавляющая их часть были соплеменниками Горелика (например, его постоянная партнерша Г. Пергамент, певица Л. Равницкая, ставшая лауреатом Всероссийского конкурса на лучшее исполнение советской песни в 1966 году (1-я премия) и др.). Более того, практически все авторы, работавшие с «МИКРО», тоже были представителями той же национальности. Вообще через этот театр прошло большинство еврейских авторов того времени: Л. Эйдлин, Л. Штейнрайх, А. Хасин, Г. Горин, А. Арканов, М. Розовский, М. Жванецкий, А. Хайт, В. Виккерс, С. Альтов, В. Сквирский, М. Мишин.

Итак, подавляющая часть юмористов той поры по-прежнему состояла из евреев. Впрочем, и тогда не обходилось без исключений. В этом ряду стоит назвать имя замечательного пародиста Виктора Чистякова, судьба которого чем-то напоминает райкинскую. Чем? Чистяков тоже был ленинградцем и родился в семье, которая не имела никакого отношения к искусству. Однако его родители обратили внимание на талант мальчика и сами отдали его в 8-летнем возрасте в хореографическое училище имени А. Я. Вагановой, мечтая, что их сын станет артистом балета. Но вышло иначе. В 7-м классе из-за перегрузок, сказывавшихся на здоровье мальчика, его отец вынужден был забрать сына из училища. Но от актерской судьбы Чистяков так и не ушел. В 1962 году он поступает на актерский факультет Ленинградского института театра, музыки и кино (кафедра Бориса Зона). Именно там у молодого человека окреп и развился дар пародиста.

Закончив институт в 1966 году, Чистяков попал в труппу Драматического театра имени Комиссаржевской, где дебютировал в спектакле «Принц и нищий» по М. Твену (роль нищего Гэмфри). Параллельно Чистяков занимается пародией, выступая на разного рода капустниках. Именно там впервые прозвучали его музыкальные пародии на Сергея Лемешева, Ивана Козловского и Лялю Черную. На волне успеха этих пародий, Чистяков в 1967 году подготовил пародийный номер «Радиоконцерт по заявкам тех, кто не спит», где он расширил число пародируемых персонажей, включив туда Клавдию Шульженко, Леонида Утесова, Эдиту Пьеху. Отметим, что тексты пародий для Чистякова писали авторы-евреи: Илья Резник, Сергей Ландграф, Юрий Энтин. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«Абсолютный слух и богатство голосового аппарата сочетались у Чистякова с блестящим даром имитатора, пародиста. Он любил своих героев и не окарикатуривал их, как это делали некоторые другие пародисты, но старался познакомить зрителя с ними с наилучшей стороны, донести до него манеру и своеобразие каждого. Чистякову были подвластны любые тембры голосов – женские, мужские. Озвучивая своих персонажей, артист демонстрировал широчайший диапазон своих возможностей. Но для этого ему важно было вникнуть, понять стиль, манеру, способ воспроизведения звука каждого, как можно точнее настроиться на его волну…»

Как мы помним, в жанре пародии до этого наиболее популярным исполнителем был Геннадий Дудник, который стал знаменит со второй половины 50-х. Однако в середине 60-х Дудник объединился в сатирическом дуэте со своей женой Елена Арнольдовой и от жанра пародии несколько отошел. Но ему нашлась замена в лице пародиста русского происхождения – Юрия Филимонова, который не менее мастерски имитировал голоса таких знаменитых артистов, как Аркадий Райкин, Михаил Жаров, Николай Черкасов, Леонид Утесов, Георг Отс, Эдита Пьеха, а также литераторов, вроде Константина Симонова, Сергея Михалкова, Самуила Маршака, Михаила Светлова, Расула Гамзатова, Владимира Солоухина.

Однако к началу 70-х слава Филимонова уже несколько померкла и в пародийном жанре ярко вспыхнула звезда Виктора Чистякова, которому прочили фантастическое будущее. На волне этих предсказаний артист в 1971 году покинул родной Ленинград и перебрался в Москву, в Театр имени Гоголя. В его планах было создание своего синтетического театра с пародийным уклоном, который бы совместил в себе пластику, слово, музыку, живопись. Увы, но этим мечтам не суждено будет осуществиться: в мае 1972 года Чистяков погибнет в авиакатастрофе под Харьковом.

В тот момент, когда звезда Чистякова столь трагически закатилась, звезда другого артиста-пародиста, о котором мы уже вели речь чуть выше, наоборот, восходила. Речь идет о Геннадии Хазанове. Как мы помним, он летом 1965 года поступил в Государственное училище циркового и эстрадного искусства и спустя четыре года благополучно его закончил. После чего был замечен своим именитым соплеменником Леонидом Утесовым и взят в его оркестр в качестве конферансье. Именно благодаря протекции Утесова, Хазанов в 1971 году отправился на Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Однако там его ожидал провал: молодого артиста не пропустили даже на второй тур. После этой неудачи Хазанов покинул утесовский оркестр и перешел в «Москонцерт». И с этого момента стал выступать с пародийными номерами на известных артистов в сборных концертах, как в Москве, так и по всей стране. До будущей всесоюзной славы оставалось рукой подать – всего несколько лет.

А что же Райкин?

Столичный скандал убедил его в том, что переезд в Москву вовсе не гарантирует ему спокойной жизни. Да и уход на драматическую сцену был чреват тем, что он мог растерять своих многочисленных поклонников, причем не только в низах общества, но и в его верхах, где его ценили прежде всего за его шутовство (то есть власти был нужен Райкин-сатирик, а не Райкин-трагик). Кстати, о шутовстве.

4 февраля 1971 года на экраны страны вышел фильм Григория Козинцева «Король Лир» по одноименной трагедии В. Шекспира. Как мы помним, Козинцев в середине 30-х был институтским педагогом Райкина, правда, несостоявшимся. Однако к этому человеку наш герой испытывал огромное уважение, во-первых, как к выдающемуся Мастеру своего дела, во-вторых – как к одному из лидеров либеральной еврейской интеллигенции в Ленинграде (в московских киношных кругах таковым считался Михаил Ромм). Напомним, что еще в 1940 году Козинцев ставил в БДТ спектакль «Король Лир» и предполагал пригласить на роль Шута именно Райкина, тем более что тот уже примеривал на свою голову колпак «королевского шута», осененный вниманием самого Сталина. Но из этой затеи ничего не вышло – Райкин в БДТ не задержался.

Когда в конце 60-х Козинцев затеял кинопроект «Король Лир», он пригласил на роль Шута Олега Даля, но в голове, судя по всему, держал судьбу Райкина – великого Шута у трона советских властителей. Тем самым Козинцев отобразил в своем фильме тему, давно его волновавшую, – судьба искусства, попираемого тиранией. Вот что, к примеру, пишет критик Н. Галаджева, оценивая игру Даля в этой роли:

«Его Шут страдал от своего бессилия; он кричал о том, что ему было известно раньше, чем всем, но его никто не слышал, не хотел слышать. Во взгляде, следившем за человеческой слепотой, ощущалась тревога и боль за день сегодняшний, за своего современника… Шут смеется, смешит других, сыплет остротами и каламбурами. Но его амплуа не комик, а трагик; роль, которую его заставляет играть жизнь, – трагична. Однако Даль сосредотачивает внимание не столько на природе дарования своего Шута, сколько на соотношении сил – художник и власть. В природе художника видеть не только само явление, но и его суть. Об этом и говорит Шут на привычном для себя языке. Он разыгрывает перед королем целый спектакль. На самом деле это не просто игра, а битва. И эту битву он проигрывает…»

А вот что писал в своих тетрадях сам Г. Козинцев:

«Олег Даль помог мне еще больше полюбить этот образ. Измученный мальчик, взятый из дворни, умный, талантливый, – голос правды, голос нищего народа; искусство, загнанное в псарню, с собачьим ошейником на шее. Пусть солдат, один из тех, что несут трупы, напоследок пнет его сапогом в шею – с дороги! Но голос его, голос самодельной дудочки, начнет и кончит эту историю; печальный, человеческий голос искусства».

Все сказанное выше могло быть отнесено и к Аркадию Райкину, к его месту в советской культуре. По мнению либеральной интеллигенции, он был тем самым Шутом с печальной дудочкой, который своей музыкой пытался пробудить в советских правителях совесть. Он представлялся либералам как «голос нищего народа», как представитель «искусства, загнанного в псарню», «Шутом с собачьим ошейником на шее».

Выход «Короля Лира» совпал с опалой Райкина, что только усилило эффект от тех параллелей, которые виделись в судьбах двух Шутов: шекспировского и советского. В либеральных кругах удивлялись почти зеркальному совпадению киношных эпизодов с реальной жизнью: например, ударом солдатского сапога по шее Шута в фильме и разносом Райкина, учиненного «солдатами партии» в ЦК КПСС, после которого у артиста случился инфаркт. Однако, как покажет время, была здесь и большая натяжка. Опала Райкина быстро сойдет на нет, уступив место такому восхвалению, которого до этого никогда еще не бывало. Правда, Г. Козинцев до этого времени не доживет – он скончается на пороге этих событий в 1973 году. Но вернемся на некоторое время назад.

Итак, в Москву Райкин тогда так и не переехал, оставшись в родном ему Ленинграде, в своем театре, которым он руководил без малого три десятка лет (с 1942 года). А пьесу Леонида Зорина «Театральная фантазия» взял к постановке Театр имени Вахтангова, причем одну из ролей в нем отдали дочери сатирика – Екатерине Райкиной.

Между тем около года райкинский Театр миниатюр базировался в Петрозаводске. Спектакль «Плюс – минус» был снят с репертуара, и райкинцы репетировали новое представление – «Избранное-71», куда должны были войти старые интермедии, игранные ими ранее в разных спектаклях (плюс несколько новых). Однако Райкин, по велению врачей, на сцену не выходил, следя за репетициями из зала.

В это же время на еврейском направлении произошли судьбоносные события – начался исход евреев из СССР. Заметим, что начало этого исхода датируется тем самым 1971 годом, когда вся еврейская диаспора в СССР живо обсуждала опалу своего выдающегося земляка – Аркадия Райкина. Как будто кто-то специально сделал так, чтобы его сослали в ссылку, а потом разнес среди евреев мысль о том, насколько несправедлива советская власть к евреям. Ведь если она не жалеет таких колоссов, как Райкин, что же говорить о других, менее известных представителях еврейской нации. Как писал А. Солженицын:

«Но какими же, кем ощущало себя большинство советских евреев к концу 60-х годов, к порогу Исхода? Нет, не искажают свои ощущения в ретроспекции те евреи, которые пишут о своем постоянном тогда ощущении угнетенности или стесненности… У многих евреев, при зримо преимущественных – в сравнении с массой населения – материальных жизненных позициях, это ощущение угнетенности все же несомненно было.

Да жалобы евреев культурных – не на экономическое притеснение, а более-то всего на культурное. «Советские евреи пытаются… сохранить размер своего участия в русской культуре. Они отстаивают русскую культуру в себе» (И. Домальский)… И Галич: «Множество людей, воспитанных в двадцатые, тридцатые, сороковые годы, с малых лет, с самого рождения привыкли считать себя русскими и действительно… всеми помыслами связаны с русской культурой»…»

Однако не одно «дело Райкина» всколыхнуло советских евреев. В декабре 1970 года в Ленинграде состоялся судебный процесс над неудавшимися угонщиками самолета: Дымшицем, Кузнецовым и др. На суде эти люди открыто декларировали, зачем хотели угнать воздушное судно (чтобы лететь в Израиль), и ни в чем не раскаивались, хотя им за содеянное вполне грозил расстрел. Впрочем, высшая мера вряд ли была бы применена – советские верхи не были готовы к подобной кровожадности. В итоге все обошлось тюремными сроками. Однако, как писал все тот же А. Солженицын: «Этот суд был новым большим толчком для еврейского самосознания».

Эстафету от незадачливых угонщиков подхватили их соплеменники. В среду, 24 февраля 1971 года, в Москве сразу двадцать четыре (!) столичных еврея захватили здание приемной Президиума Верховного Совета СССР на Манежной площади. Один из «захватчиков», инженер Эфраим Файнблюм, подал в окошечко приемной петицию с требованием открыть еврейскую эмиграцию из СССР. Через полчаса вся Манежная площадь была запружена бронетранспортерами, а у входа в здание дежурили офицеры КГБ (благо Лубянка была недалеко). Все радиостанции мира уже трезвонили о сумасшедшем поступке доведенных до отчаяния московских евреев. И спустя неделю после этого инцидента всех «захватчиков» начали одного за другим выпускать из страны. Так советскими евреями была пробита брешь в «железном занавесе». Судя по всему, вышло это не случайно – свою лепту внес в это дело как Запад, который был крайне заинтересован в том, чтобы еврейская проблема в СССР встала во всей своей полноте, так и определенные силы в самом СССР. Что за силы?

Например, шеф КГБ Юрий Андропов, который был назначен на этот пост в мае 1967 года именно как большой специалист по еврейской проблеме (напомним, что он сам был евреем). Еще в бытность его работы в Международном отделе ЦК КПСС, где он вел социалистические страны (за капстраны отвечал его конкурент Борис Пономарев), Андропов «набил руку» на еврейском вопросе, поскольку в тамошних компартиях было много представителей этой национальности (особенно в Чехословакии, Венгрии и Польше), и ему приходилось постоянно с ними контактировать. На основе этого опыта Брежнев и назначил Андропова руководить КГБ, поскольку еврейская проблема в СССР в те годы вновь заметно обострилась (после «шестидневной войны»). С этого момента новый хозяин Лубянки взял эту тему под свой непосредственный контроль.

К началу 70-х стало ясно, что еврейский исход неминуем. Поскольку остановить его было невозможно, Андропов, судя по всему, решил этот процесс оседлать. Зачем? Наличие еврейской проблемы заметно увеличивало его шансы на то, чтобы стать незаменимым. Короче, это был тот конек, на котором он мог въехать сначала в Политбюро, а затем и в кресло генсека. Об этом, кстати, догадывались многие. Например, один из работников Международного отдела ЦК КПСС А. Черняев в своем дневнике от 9 марта 1975 года напишет следующее:

«Недавно мне Шахназаров (помощник Андропова. – Ф. Р.) сказал «по секрету», что ему достоверно известно из интимных источников, что изначально мечта и ставка «председателя» – стать Генеральным после Брежнева. Может быть, это и неплохо…»

А вот другая запись из того же дневника, но уже от 1978 года: «…Была охранительная возня андроповского ведомства с диссидентами и «исход» евреев, который использовали как разменную монету в отношениях с США. (Андропов превратил это занятие в карьерный путь для себя на самый верх)…»

Но вернемся к началу еврейского исхода из СССР и отметим, что евреи станут единственной нацией в Советском Союзе, кому будет разрешено из него эмигрировать официально. Правда, не за бесплатно. Отъезжанты должны были выплатить государству налог – около 15 тысяч рублей – в счет погашения долга за бесплатное образование, которое они получили в СССР (а почти у всех евреев оно было непременно). Мера вполне обоснованная, учитывая, что теперь свои знания отъезжанты должны были применить в стране, враждебно настроенной к СССР, – в Израиле.

Из артистической среды первым отъезжантом стал известный оперный певец Михаил Александрович, который эмигрировал в самом конце 1971 года. Практически в тот самый момент, когда была снята опала с Аркадия Райкина. Почему прекратилась эта опала? Во-первых, приближалось 60-летие артиста, во-вторых, притеснение по отношению к одному из ярчайших советских евреев, да еще из плеяды сатириков, плохо сказывалось на имидже советского руководства в глазах мировой общественности, которая уже вовсю трубила о «еврейской проблеме в СССР». А Брежневу позарез нужно было развенчать на Западе тот образ, который сложили вокруг него тамошние политтехнологи после пражских событий 1968 года. Ведь в планах Кремля стояла разрядка – сближение с Западом, и такие деятели, как Аркадий Райкин, Владимир Высоцкий и другие инакомыслящие из разряда творческих диссидентов (системщиков-оппозиционеров), были необходимы Кремлю как клапаны, посредством которых из «котла» выпускался пар, а также как мостики в налаживании отношений с либеральной общественностью как у себя на родине, так и за рубежом. Поэтому в первой половине 70-х и Райкин, и Высоцкий (как два самых мощных представителя инакомыслия в советской творческой среде) были подняты на щит (например, Высоцкий в марте 1972 года был принят в Союз кинематографистов СССР, а спустя год стал выездным – получил загранпаспорт).

Кстати, Райкин и Высоцкий были знакомы и неоднократно встречались друг с другом. Вот как об этом рассказывает дочь сатирика – Екатерина Райкина:

«Володя жил рядом с тобой. Вы любили друг друга. Помнишь, ты мне рассказывал, как он, будучи на гастролях в Ленинграде со своим Театром на Таганке, пел у тебя дома всю ночь, на радость и восхищение вам и всем вашим соседям, которые, как потом оказалось, записали весь этот незабываемый вечер (такая слышимость была в вашей ленинградской квартире). А потом однажды в Москве у наших общих друзей, в доме, где жил Володя, мы сидели за одним столом, и как бережно и нежно он смотрел на тебя, как на Патриарха, как смущался, когда ты говорил о своей любви к нему, к его творчеству…»

Как мы помним, Райкин был назначен Главным Художником в советской сатире еще при Сталине. Высоцкий стал таковым в бардовской песне при Юрии Андропове. При этом задачи перед ними стояли идентичные: их талант и имидж инакомыслящих были нужны власти как альтернатива официозному искусству. Негласным куратором обоих был председатель КГБ Юрий Андропов, который был поборником зубатовщины – «полицейского социализма», придуманного в начале XX века начальником Московского охранного отделения Сергеем Зубатовым. Сутью «полицейского социализма» был раскол рабочего движения: Зубатов создавал легальные рабочие кружки под надзором охранки с тем, чтобы перехватить инициативу у социал-демократов и переманить под крышу этих кружков сознательную часть рабочих. Этакий «колпак» над рабочим движением с целью манипуляции им.

Андропов создавал подобные «колпаки» в среде советской интеллигенции. Например, в 1964 году содействовал открытию в Москве Театра на Таганке – альтернативного соцреалистическому театру заведения, которое стало своеобразным полудиссидентским кружком для либеральной интеллигенции (отметим, что райкинский театр таковым «кружком» никогда не был, поскольку его становление происходило в доандроповские годы). Создавая «таганский кружок», Андропов ставил целью вживить его внутрь системной оппозиции, чтобы получить возможность не только контролировать среду творческих диссидентов, но и манипулировать ими в своих интересах. Главным же интересом шефа КГБ было восхождение в кресло генсека. И помочь ему в этом могла именно либеральная часть интеллигенции, поскольку она была тесно завязана на Запад и имела больше шансов воздействовать на умы рядовых советских граждан, чем интеллигенты из числа патриотов-почвенников. Например, среди последних не было ни одного деятеля, равного по славе Аркадию Райкину или Владимиру Высоцкому. А если смотреть шире – державники не смогли противопоставить либеральному плану некий свой проект, который устроил бы большинство населения. Как верно отметил историк Андрей Фурсов:

«Ни сталинисты-державники, ни русисты-почвенники не смогли предложить реальной альтернативы разложению советского строя и перспективе конвергенции, т. е. обуржуазивания, о котором мечтала часть номенклатуры. Разумеется, они не могли это делать по цензурным соображениям – пришлось бы открыто признать факт разложения, гниения советского общества, а, как известно, рыба гниет с головы. Однако мемуары показывают, что и в их «подцензурных» статьях и разговорах такая альтернатива не просматривается.

В этом плане события в ЧССР в 1968 году выявили острую проблему развития социализма: неспособность как властей, так и сторонников социализма сформулировать интеллектуальную и социальную альтернативу «либерализации», которая в условиях существования двух систем в перспективе означала обуржуазивание…»

Глава 10

На пару с Высоцким

Итак, опала с Райкина была снята. После этого с самого верха была спущена установка о начале масштабной пиар-кампании вокруг его имени, поскольку она могла помочь властям если не прекратить, то хотя бы приостановить исход евреев из страны. Кстати, отметим, что из числа советских юмористов было меньше всего отъезжантов. Страну навсегда покинули лишь несколько человек, причем не из первого эшелона: Феликс Камов и Анна Гузик (в 1973-м), Александр Курляндский (один из авторов культового мультика «Ну, погоди!» – в 1978-м) и ряд других.

Пиар-кампания вокруг Райкина началась аккурат к его 60-летию: 24 октября 1971 года в ленинградском Театре эстрады был устроен торжественный вечер в честь юбиляра. В зале собрались сливки городской интеллигенции, причем большая их часть – соплеменники Райкина. Последний на этом вечере выступил не только как актер, но и как певец, чего он уже давненько не делал: спел свежий хит «Добрый зритель»:

Я глаза закрываю и вижу

На окраине маленький зал,

Где впервые на сцену я вышел,

Где, волнуясь, у рампы стоял.

Я безбожно весь текст перепутал,

Я споткнулся у всех на виду,

Только «браво!» кричал почему-то

Добрый зритель в девятом ряду…

Песня весьма символическая, если исходить из того, что добрый райкинский зритель доживал свои последние годы, поскольку на горизонте уже маячил зритель иной – более невзыскательный по части интеллекта и менее добрый по части душевного тепла. Тот самый зритель, который будет плотью от плоти мелкобуржуазной конвергенции с ее упором на острословие вместо остроумия. Впрочем, встреча с этим зрителем у Райкина еще впереди, а пока он обеспокоен иным.

В день райкинского юбилея в главной газете страны «Правде» (как мы помним, ее возглавлял симпатизант артиста Михаил Зимянин) появилось большое интервью с именинником. В нем он, в частности, сетовал на следующее:

«Сатирик с открытым забралом воюет за доброе в человеке, за победу добра. Но я погрешу против истины, если стану утверждать, что эта профессия приносит сплошные радости, хотя и их немало. Встречаются и сейчас – и не так уж редко – случаи не очень горячей любви к сатире. По крайней мере к лирикам все еще относятся приветливее. Например, лирик напишет: «Редкая птица долетит до середины Днепра», никому в голову не придет попрекать за «очернительство» всего птичьего племени, хотя ясно, что любая птица легко перелетит Днепр. Сатирика тут же обвинят в недооценке, поклепе…»

Те, кому было положено, намек Райкина поняли и отплатили тем, чем могли, – новыми слухами о его «бриллиантах» и «пятом пункте». Вот как об этом вспоминает Л. Сидоровский:

«Помню, пришел тогда, в октябре 71-го, в знакомую квартиру на Кировском проспекте и сразу почувствовал – беда! В глазах Аркадия Исааковича была какая-то беспредельная тоска, даже – слезы… И поведал он мне о том, что в последнее время снова стал получать из зрительного зала разные мерзкие записки – про какие-то бриллианты, которые он якобы переправляет в Израиль. И про всякое другое, подобное же. И показал мне некоторые из этих грязных посланий (ну, например, «Жид Райкин, убирайся из русского Питера!»), словно бы составленные одной рукой. Да, складывалось ощущение, что кто-то, невидимый и могущественный (не знаю уж, в Смольном или в местном отделении КГБ?), командует этими авторами, водит их перьями…»

Отметим, что в момент реанимации этого слуха Райкин был удостоен высокой награды: 19 ноября ему вручили орден Трудового Красного Знамени. Эти факты лишний раз подтверждали наличие у артиста различных поклонников из числа сановных: одних можно было отнести к его заступникам, других – к гонителям.

В те же дни в Москве, в Доме литераторов, прошло еще одно чествование юбиляра, на которое пожаловали сливки столичной либеральной общественности. Вот как об этом вспоминает супруга поэта А. Вознесенского Зоя Богуславская:

«Среди многих почтенных писателей на юбилейный вечер пришел А. Т. Твардовский. Тяжелобольной, затравленный прессой и начальством, он сохранил верность неизменной с Райкиным дружбе и взаимоуважению. Он встал с постели и пришел. Грузный, с тоскливо затуманенным взглядом, неулыбающимся ртом, он после концерта поднялся за кулисы поздравить артиста. Здесь мы сфотографировались. На прекрасной фотографии осталась запечатленной минута, в чем-то знаменательная для обоих художников и для времени, когда Твардовскому оставалось жить так немного (чуть больше полутора месяцев. – Ф. Р.). На снимке группа писателей, дружелюбно смотрящих в объектив: Райкин, Твардовский, Воробьев, Лиходеев, Вознесенский и я…»

И еще один отрывок – на этот раз из интервью К. Райкина:

«Диссидентской семьей мы вовсе не были, это легенды. Папа многое понимал, он заболевал, когда сталкивался с очередной идеологической мерзостью, но он был сыном своего строя. Жить по принципу «на службе верю, дома нет» он не умел. В этом смысле семья у нас была довольно жестко закрученная: когда я пошел в первый класс, родители мне очень серьезно объяснили, что хорошо учиться – это сейчас самое большое, чем я могу помочь своей родине. И в этом не было никакого воспитательного обмана, никакого цинизма…»

Действительно, Райкин никогда не участвовал в каких-либо полудиссидентских акциях, которые периодически устраивали некоторые его соплеменники из числа творческой интеллигенции. Например, представить себе, что Райкин может выступить с гневной отповедью по адресу представителей «русской партии», как это сделал, к примеру, кинорежиссер Михаил Ромм осенью 1962 года, было невозможно. Райкин предпочитал обличать со сцены, но вне ее он ни в каких разборках не участвовал. Другое дело, что вокруг него постоянно крутились его соплеменники-полудиссиденты, которых особенно много расплодилось после хрущевской «оттепели», и все эти контакты немедленно попадали в поле зрения начальника 5-го управления (идеология) Ленинградского УКГБ Виктора Черчесова, а тот немедленно докладывал об этом хозяину Ленинграда Григорию Романову. Последний, уже в наши дни, давая интервью одному из печатных изданий, честно признался в том, почему у него было непростое отношение к великому сатирику:

«А что Райкин? Пытался изображать из себя самостоятельного, в пасквили свои постоянно дух антисоветчины вносил. Я делал ему замечания, какие-то произведения мы действительно не допускали к исполнению. Может быть, клерки мои в отношении него что-то и перебарщивали – но у него же и таланта особенного не было. С проявлениями антисоветских настроений я действительно боролся. 5-е управление КГБ мне помогало, в том числе персонально Виктор Васильевич Черчесов. Я был прав – евреи тогда стояли на антисоветских позициях, и мы должны были препятствовать их деятельности…»

Заметим, что Райкин и Романов относились к числу так называемых «аскетов» – прослойке в советской элите, состоящей из деятелей, кто не стремился извлечь личную выгоду из своего привилегированного положения. Только один принадлежал к интеллигентской среде, а другой – к партийной. Аскетизм Романова проявился даже в год празднования 100-летия со дня рождения В. Ленина, когда большинство партийных руководителей готовы были расшибиться в лепешку, лишь бы отметиться в качестве рьяных популяризаторов вождя. Романов тоже имел такую возможность (напомним, что он был хозяином города, считавшегося колыбелью революции), однако нашел в себе мужество этого не делать. Что имеется в виду?

В ноябрьские дни 1970 года в Ленинграде предполагалось устроить широкомасштабное театрализованное действо под названием «Октябрь 1917 года». Оно должно было начаться у Смольного, затем переместиться по Невскому проспекту к Дворцовой площади и завершиться штурмом Зимнего дворца. В этом спектакле должны были быть задействованы тысячи человек из числа профессиональных актеров (роль Ленина досталась Кириллу Лаврову), так и массовки из рядовых ленинградцев. Они должны были изобразить митинг с участием Ленина, разгон рабочей демонстрации жандармерией, снова митинг с участием вождя, движение красногвардейцев и революционных матросов, опять митинг, взятие дворца, апофеоз трудового народа и новый митинг. Действо должно было сопровождаться звуками революционных маршей, песнями и стрельбой холостыми патронами.

Однако в самый последний момент Романов отменил этот феерический спектакль, несмотря на то что тот уже был разрекламирован и на нем должны были присутствовать зарубежные корреспонденты. Да и кремлевские власти были не прочь потрясти страну и мир такой грандиозной феерией. Но Романов счел ее слишком пафосной и дорогостоящей. В результате городские власти обошлись традиционной демонстрацией трудящихся.

Короче, хозяин Ленинграда представлял собой тот тип принципиального и аскетичного руководителя, который мог бы, приди он к власти, изменить вектор движения советской номенклатуры от регресса к прогрессу. Именно к последнему стремился и Райкин, бичуя в своих интермедиях ту часть номенклатуры, которую принято называть вороватой. То есть они с Романовым могли быть союзниками в одном общем деле, но в итоге так ими и не стали. Почему? На мой взгляд, этому было несколько причин. Во-первых, как уже говорилось, близость Райкина к кругам либеральной интеллигенции, большую часть которой составляли евреи. А они, как выразился сам Романов, «стояли на антисоветских позициях, и мы должны были препятствовать их деятельности…» Здесь пролегала очень тонкая грань, которую иной раз очень трудно было определить. Что имеется в виду?

Романов был из тех партийных руководителей, кто хорошо знал историю своей страны и место в ней интеллигенции. Например, Льва Толстого все по праву считают гением, великим гуманистом. Однако известно и другое: объективно он много сделал для крушения Российской империи. Впрочем, подобное можно было сказать о большинстве классиков русской литературы. Много позже это же можно было сказать о писателе Александре Солженицыне, который опять же, проповедуя гуманизм, жизнь свою положил на то, чтобы своим творчеством этот гуманизм изничтожить – посредством уничтожения своей родины, Советского Союза. А как же ответственность художника перед страной? Ведь не будет государства – не будет и страны, и культуры, и народа. Но, с другой стороны, от честного художника многие ждут беспощадной критики пороков, в том числе и в руководящих слоях государства. И очень трудно порой провести ту грань, где кончается критика государства и начинается его разрушение. Со многими советскими либералами именно так и случилось – они не смогли удержаться, чтобы не перейти эту тонкую грань. В результате с ними произошло то, что философ Александр Зиновьев определил как: «Метили в коммунизм, а попали в Россию».

Видимо, Романов подозревал в Райкине именно такого критика. Ему казалось, что сатирик не далеко ушел от многих своих соплеменников, кто со второй половины 60-х окончательно перешел на антисоветские позиции и, прикрываясь красивой риторикой о борьбе с недостатками советской системы, на самом деле боролся непосредственно с последней. Романов имел полное право так считать – он наблюдал эту либеральную публику вблизи, изнутри. И, как покажет будущее, выводы Романова во многом окажутся правильными: почти все те, кому он долгие годы противостоял, составят тот костяк либералов, который в годы горбачевской перестройки будет активно участвовать в разрушении СССР. Да, среди них не будет Аркадия Райкина. Но будут те, кто очень долго около него находился и составлял его ближайшее окружение.

Вторая причина вражды между Романовым и Райкиным крылась во внешнем влиянии. Определенные силы как внутри страны, так и за ее пределами намеренно вбивали клин между «аскетами» из партии и интеллигенции, чтобы не произошла их смычка. Например, западные радиоголоса специально популяризировали Райкина как антисоветчика, включая в свои передачи наиболее острые места из его интермедий, и привязывали их к советской действительности (особенно активно это стало происходить в 70-е годы). Радиоголоса впрямую называли Райкина «Сахаровым от сатиры», что, естественно, не могло вызвать добрых чувств к нему у того же Романова, который ненавидел академика Андрея Сахарова как ярого антисоветчика, а также как «мужа-подкаблучника при еврейке Боннэр».

Однако вернемся к событиям начала 70-х.

Летом 1972 года Райкин подготовил к выпуску новый спектакль. Правда, и в этот раз это было не оригинальное представление, а всего лишь сборник миниатюр, ранее уже показанных в других спектаклях («Светофор», «Плюс – минус» и более ранних) под названием «Избранное-72». И снова это было вызвано тем, что на подготовку полноценного спектакля не было времени, и тем, что Райкина начало впервые серьезно подводить здоровье (недавний инфаркт давал о себе знать) и он не мог осилить большой постановки.

Премьера «Избранного-72» прошла сначала в Ленинграде осенью того же года, а в декабре состоялся его показ в Москве, приуроченный к знаменательному юбилею – 50-летию образования СССР. Спектакли Райкина проходили на двух престижных площадках Москвы: в концертном зале «Россия» (10, 12, 14 декабря) и Театре эстрады (17–23 декабря). Естественно, везде были аншлаги, поскольку это были первые выступления великого сатирика в столице после скандала осени 71-го.

На один из концертов в Театр эстрады пришел помощник руководителя Отдела культуры ЦК КПСС В. Шауро – того самого человека, в кабинете у которого Райкина два года назад сразил инфаркт. Узнав об этом, артист решил «передать привет» Шауро – исполнить сценку «Единое мнение». Ту самую, где начальник говорит своему подчиненному: «Если вы хотите, чтобы мы и дальше… (пауза) красили вместе, то должны видеть вещи в едином цвете». Когда Райкин сообщил о своем желании коллегам по театру, те стали его отговаривать: дескать, зачем шутить с огнем? Но артист уже закусил удила. И в итоге сыграл-таки эту сценку. Вполне вероятно, что не зря: помощник наверняка рассказал своему шефу о виденном в театре. Правда, никаких санкций по отношению к артисту не последовало – Шауро юмор понимал. Тем более еврейский, поскольку воспитывался в одной из еврейских семей в Белоруссии. А что накричал на Райкина, так работа у него была такая – надзирать за либерал-интеллигенцией.

Вообще в либеральной историографии стало модным спускать всех собак на руководителей советской идеологии: дескать, церберы они были, продыху не давали свободолюбивым художникам. На самом деле если и были они церберами, то не такими уж и принципиальными. Иначе совершенно по иной спирали развивалась бы советская история, да и СССР вряд ли бы рухнул. Кстати, уже в наши дни поэт Станислав Куняев, долгие годы боровшийся с либерал-интеллигенцией, рассказал следующий случай. На одном из вечеров в ЦДЛ, где в качестве гостя был и Шауро, последний попросил одного литератора передать Куняеву следующие слова: «В той борьбе, которая велась в 70-е годы, оказались правы вы, а не мы». Под «мы» подразумевались руководители советской идеологии, которые боялись быть слишком жесткими с либерал-интеллигенцией. А может, не боялись, а просто не имели такой возможности?

Но вернемся к событиям первой половины 70-х.

По злой иронии судьбы, посещение спектакля помощником Шауро вновь привело Райкина к… инфаркту. Правда, на этот раз вины большого начальника в этом не было – все случилось помимо его воли. Вот как об этом вспоминал сам А. Райкин:

«30 декабря 1972 года я должен был принимать участие в традиционном новогоднем концерте для молодежи столицы. В тот день я с самого утра чувствовал себя из рук вон плохо, но если уж обещал – приехал в назначенный час во Дворец съездов, где проходил концерт. Как только вышел на сцену, сердце заболело невыносимо. Но я отработал положенных два номера. После чего кое-как добрался до кулисы с прижатой к груди рукой, опустился в кресло и понял: подняться не смогу. Так у меня случился инфаркт…»

Об этом же вспоминает и дочь артиста Е. Райкина:

«Я помню, как в очередной раз в больнице – это было перед Новым годом – болезнь осложнилась воспалением легких и сразу сдало сердце. Реанимация. Трубки, капельницы, страшная тишина палаты, над головой аппарат, показывающий на экране работу твоего слабеющего больного сердца. Тревожные лица и шепот сестер, врачей, и я, пришедшая встретить с тобой Новый год. Подарки, шампанское и твоя слабая улыбка в ответ на поздравления и пожелания здоровья…»

Наступил 1973 год – судьбоносный в истории СССР, поскольку с него принято начинать отсчет пресловутой разрядки – сближение СССР и США, а также начало культа личности Брежнева. Последнее целиком вытекало из первого – здесь сошлись интересы как советских, так и западных идеологов, которые были заинтересованы в том, чтобы именно Брежнев был провозглашен архитектором разрядки и как можно дольше оставался на посту Генерального секретаря. Поэтому первая биография Брежнева, выпущенная в 73-м в СССР, была продублирована и на Западе – она вышла в США, ФРГ, а также в ряде других западных стран.

С началом разрядки в лучшую сторону изменилась и судьба Райкина, впрочем, как и всех остальных деятелей из числа творческой интеллигенции либерального толка. Таким образом, Брежнев, у которого жена, как мы помним, была еврейкой, собирался подмаслить как свое, так и международное еврейство, которое являлось одним из «спонсоров» разрядки. В итоге 20 марта 1973 года на заседании Политбюро Брежнев публично выразил свое возмущение тем, что с лиц еврейской национальности, навсегда покидающих СССР, советские власти взимают непомерные налоги (речь шла об Указе от августа 72-го, где устанавливались весьма высокие поборы с отъезжантов-евреев). По мнению генсека, этим пользуются враги разрядки в США, которые раздувают истерию по этому поводу, пытаясь вбить клин в добрые отношения, которые связывали Брежнева с президентом США Ричардом Никсоном. «Этому надо положить конец!» – потребовал генсек. В итоге Политбюро приняло решение: отпустить в ближайшее время в Израиль 500 человек без всяких проволочек и взимания денег. А чуть позже взимание денег и вовсе было упразднено.

Под эту кампанию угодил и Владимир Высоцкий (еврей по отцу): именно в марте 1973 года он стал выездным, хотя до этого пять лет крутил любовь с французской актрисой-коммунисткой Мариной Влади и никак не мог добиться получения визы. С этого момента начнется новый этап в жизни и карьере Высоцкого: из него сделают Главного Художника в бардовской песне – в меру гонимого (как и положено системщику-оппозиционеру), в меру разрешенного. Отметим, что другого певца-барда – Александра Галича – советские власти начнут активно притеснять, а потом и вовсе выдворят из страны (летом 74-го), зато Высоцкому будут открыты почти все двери для его продвижения в широкие массы. Та же ситуация складывалась и вокруг Райкина, для которого с началом разрядки начался новый этап популярности – про него вновь стали снимать фильмы, много писать в прессе, транслировать по радио и телеэфиру его интермедии.

Все это было не случайно. Вокруг Райкина и Высоцкого бились две силы – либералы и державники. Первые их всячески «крышевали», вторые – боролись с ними. Правда, борьба эта не выходила за рамки дозволенного – то есть крутых мер против них не принималось, поскольку оба эти артиста являлись системщиками-оппозиционерами, необходимыми системе. Это вообще свойственно такого рода противостояниям, когда обе стороны заранее договариваются о границах противостояния друг с другом и соблюдают определенные правила, должные удерживать их от применения чрезмерных акций. Тем более что в роли третейского судьи выступала третья сторона (в данном случае это были центристы во главе с Брежневым).

Как уже отмечалось, одним из главных «крышевальщиков» либералов в верхах был шеф КГБ Юрий Андропов, который давно симпатизировал как Райкину, так и Высоцкому с его «Таганкой». Причин для этого у него было много. Во-первых, в силу своих либеральных взглядов, во-вторых – по зову крови (в жилах главного чекиста текла еврейская кровь). Наконец, в-третьих – в той политической партии, которую взялся раскладывать шеф КГБ на кремлевской шахматной доске, Райкину и Высоцкому отводилась весьма существенная роль: они должны были унавозить почву для будущих реформ либерального характера.

В разрядке свои интересы имела каждая из сторон высшей советской элиты. Например, Брежневу она была выгодна как способ реабилитироваться за Чехословакию-68 и доказать западным левым, что он не столь кровожаден, как об этом вещает буржуазная пропаганда. Державники усматривали в разрядке хороший способ расширить влияние Советского Союза в мире, протянув свою длань в третьи страны, а также добраться до западных технологий, в которых СССР остро нуждался. Что касается западников, то они любое сближение с Западом рассматривали как благо. Сам Запад тоже довольно легко пошел на разрядку, поскольку ему нужна была передышка перед очередным наступлением: Западная Европа переживала идеологический и экономический кризисы, а США были в ступоре после поражения во Вьетнаме и грозящего им дефолта.

Буквально накануне разрядки КГБ провел успешную операцию по расколу внесистемной оппозиции – диссидентского сообщества. Летом и осенью 1972 года были арестованы двое видных советских диссидентов Виктор Красин и Петр Якир, которых КГБ рассчитывал заставить отречься от своих прежних идеалов и покаяться. Этот расчет полностью оправдался: оба арестованных с января 73-го, что называется, «запели»: сдали все свои связи и согласились на предложение руководства КГБ (Андропова и Цвигуна) публично осудить диссидентское движение в СССР. Ими было написано покаянное письмо-обращение к советским диссидентам, а чуть позже (в сентябре) дана пресс-конференция в московском киноконцертном зале «Октябрь». Все эти события заметно деморализовали диссидентское движение и на какое-то время ослабили его.

Однако, нанеся удар по политическим диссидентам, советские власти провели обратные акции по отношению к системной оппозиции – инакомыслящим из творческой элиты с тем, чтобы показать Западу, что к социальному инакомыслию в Советском Союзе относятся иначе, чем к политическому. Под эту операцию угодили Райкин и Высоцкий. Первому разрешили запустить на Центральном телевидении сразу три (!) проекта: телефильм «Люди и манекены» (4 серии) и два полнометражных документальных фильма под одним и тем же названием – «Аркадий Райкин».

С Высоцким ситуация выглядела несколько иначе. Долгие годы он вел изнурительную борьбу за то, чтобы легализовать свое творчество. Ему хотелось выступать в лучших концертных залах страны с трансляцией этих выступлений по телевидению, выпускать диски-гиганты и миньоны, печатать в лучших издательствах книги своих стихов. Однако на все его просьбы разрешить ему это власти отвечали молчанием либо невразумительными отговорками. За всем этим стояли определенные интересы обоих лагерей: державного и либерального.

Дело в том, что, несмотря на серьезные разногласия, те и другие сходились в одном: в том, чтобы Высоцкий не получал полного официального признания. Почему так хотели вторые, понятно: они считали песни барда идеологической крамолой, прекрасно понимая весь подтекст, который в них содержался. А вот либералами двигало иное: они боялись, что полная легализация творчества их подопечного разом подорвет его статус главного бунтаря в среде творческой интеллигенции как на родине, так и за ее пределами. То есть для них Высоцкий был своего рода разменной монетой в их отношениях с Западом. Они были заинтересованы в том, чтобы он оставался полузапрещенным певцом, поскольку полная легализация его творчества разом бы перечеркнула его имидж сопротивленца, который успел утвердиться не только в Советском Союзе, но и на Западе. Сохранение этого имиджа было выгодно либералам, которые таким образом доказывали, что в СССР на деле существует свобода слова (многие публикации, которые выходили о Высоцком на Западе, были написаны под диктовку КГБ и представляли его именно как певца-сопротивленца).

Как уже отмечалось выше, сам Высоцкий, судя по всему, догадывался о той роли, которую ему отвели кремлевские политтехнологи. В своем письме на имя министра культуры СССР Демичева, датированном летом 1973 года, певец писал: «Мне претит роль «мученика», эдакого «гонимого поэта», которую мне навязывают…» А в песне того же года «Затяжной прыжок» высказался еще более откровенно: «Я попал к ним в умелые, цепкие руки: мнут, швыряют меня – что хотят, то творят!»

Однако изменить ситуацию было не в силах певца: он был всего лишь одной из фигур на шахматной доске кремлевских игроков. Его оппозиционность была выгодна советской партэлите и спецслужбам, которым при желании не составляло большого труда сотворить из Высоцкого второго Иосифа Кобзона (с ежемесячным показом концертов по телевидению, статьями в прессе, приглашением в правительственные концерты и т. д.), но это не делалось. Высоцкого специально периодически «прессовали», а также создавали все условия, чтобы в своем жанре он не имел серьезных конкурентов. Особенно заметным это стало накануне разрядки, когда барду намеренно расчищали поле для его деятельности, параллельно убирая конкурентов. Под последним имеется в виду уже упоминаемый нами Александр Галич.

Весной 1972 года произошло сразу несколько событий, которые ясно указывали на то, что власти начали пусть частичную, но легализацию Высоцкого. Во-первых, его приняли в Союз кинематографистов СССР, во-вторых – утвердили на главные роли в двух фильмах корифеев советского кинематографа («Четвертый» А. Столпера и «Плохой хороший человек» И. Хейфица), чего с ним до этого еще не бывало, поскольку ранее роли подобного плана (с определенным философским подтекстом) он играл только в театре (Галилей, Гамлет), в-третьих – ему разрешили выпустить на фирме грамзаписи «Мелодия» сразу два миньона, и, наконец, в-четвертых – сделали выездным. Последняя акция четко укладывалась в проект Кремля «разрядка» и была совместным решением Юрия Андропова и главы союзного МВД Николая Щелокова. Отметим, что спустя всего несколько дней после отъезда Высоцкого Андропова изберут членом Политбюро (27 апреля), тем самым повышая его вес как внутри советской элиты, так и в международной политике (последним шефом КГБ в составе Политбюро был Лаврентий Берия – он сохранял этот пост до июля 53-го; с тех пор – то есть почти ровно 20 лет – руководители КГБ в высший советский ареопаг больше не входили).

Обратим внимание, что оба силовых руководителя считались ярыми антагонистами, причем их вражда имела не только ведомственный характер, но и идеологический: Андропов поддерживал западников, а Щелоков в то время благоволил к русским националистам (например, защищал их главного идеолога Александра Солженицына). Однако в случае с Высоцким они нашли взаимопонимание. Удивительного в этом ничего нет, если вспомнить, что в разрядке были заинтересованы почти все кланы советской партэлиты.

Райкин и Высоцкий, играя на одном поле – оба обличали недостатки советского строя, – все-таки заметно отличались друг от друга. Как уже отмечалось, великий сатирик был лириком, у которого сквозь смех проступали слезы. Он был добрый клоун. Высоцкий с его саркастическими песнями был клоуном злым и желчным – представителем той волны молодых евреев, которые уже не хотели сюсюкать с советской системой, как их предшественники. Например, никогда бы Райкин не смог назвать советскую систему адом, а вот Высоцкий мог: к 100-летию Ленина написал песню «Переворот в мозгах из края в край…», где декларировал: «В аду решили черти строить рай для собственных грядущих поколений».

В другой своей известной песне – «Дорогая передача» (1977) – Высоцкий вывел советскую систему (и это в год 60-летия Великого Октября!) в образе сумасшедшего дома. Ничего подобного у Райкина не было, да и не могло быть в принципе.

Однако вернемся к событиям первой половины 70-х.

В 1973 году Райкин выпустил новый спектакль – практически кальку с предыдущего. Он и назывался почти так же – «Избранное», только в конце стояла цифра 73. Это опять был сборный спектакль из интермедий, ранее уже выходивших в свет в других представлениях Райкина. Правда, были там и новые номера, но их было меньшинство.

В том же году были запущены в работу три кинопроекта, о которых речь уже шла выше: телефильм «Люди и манекены» (почти 5 часов экранного времени, 4 серии), а также полнометражные документальные ленты под одним названием – «Аркадий Райкин». Первую картину снимал режиссер С. Храмов, две другие достались женщинам: Галине Кожуховой и Марине Голдовской. Съемки «Людей…» и фильма Голдовской начались в январе 1974 года. Как вспоминает М. Голдовская:

«С января 1974 года начались съемки «Аркадия Райкина». В это время каждый вечер в Театре эстрады на Берсеневской набережной шел спектакль «Избранное-74». Мы стали ходить на эти спектакли, сначала приглядываться, потом снимать. Тогда впервые я увидела Райкина за кулисами во время спектакля. Впечатление было таким сильным, что осталось на всю жизнь. Вот он, готовый к выходу, стоит возле кулисы в своем черном костюме. Полнейшая сосредоточенность, губы что-то неслышно шепчут. Вдруг сделал движение, качнулся, как человек, которому стало плохо. Я хотела кинуться к нему, поддержать – и в ту же секунду он сделал шаг и, как бы преодолев себя, решительно устремился на сцену. Это был уже совсем другой человек, открытый, готовый к общению, улыбающийся. Так происходило на каждом спектакле. Это было настолько интересно, что, несмотря на отсутствие света, мне удалось снять для картины эпизод, который я назвала «Райкин молится»…»

На сцене Театра эстрады Райкин в 1974 году выступал 5 месяцев – с 12 января по 31 мая. Столь долгих гастролей в столице у него уже давно не было. Это был добрый знак: его заступники в «верхах» таким образом возвращали ему должок.

Параллельно выступлениям Райкин продолжал съемки в телефильме «Люди и манекены». В частности, именно тогда были сняты натурные эпизоды: его проезды в образе таксиста по Москве (май – июнь). А 8 ноября по ЦТ состоялась премьера первой серии фильма. Не будет преувеличением сказать, что эту трансляцию смотрела чуть ли не вся страна. Ведь несмотря на то что Райкин был достаточно распиаренный на ТВ человек (его номера часто показывали в «Голубых огоньках» и других передачах, вроде «По вашим письмам»), однако такой россыпи интермедий в его исполнении на советском ТВ еще никогда не было. Причем интермедии были лучшие, стоившие одна другой. Это были как новые вещи, так и старые, в которые Райкин вдохнул новую жизнь. Среди последних значились: «Человек остался один» (1946) – сценка, герой которой попадал в нелепую ситуацию: он ждал прихода гостей во главе с его начальником, но, когда те появлялись, выяснялось, что дверь заперта, а найти ключ хозяин квартиры никак не может; «Доброе утро» (1956) – в ней начальник прибегал с утра на работу, после чего выяснял, что он в спешке надел на себя вещи своей жены; и т. д. Однако новых миниатюр в фильме было большинство. О них и поговорим более подробно.

В миниатюре «Рассуждение в постели» (авторы – Настроев, то есть трио в лице Е. Бащинского, Б. Зислина и А. Кускова) была воссоздана ситуация из спектакля «На сон грядущий»: там герой Райкина возлежал на огромной кровати. Только если раньше он рассуждал о жизни ночью, в период бессонницы, то теперь дело происходило рано утром, когда герой Райкина просыпался, чтобы отправиться на работу. Но он вместо этого решает «забить» на работу и вываливает на головы зрителей целую теорию, почему его прогул гораздо выгоднее государству, чем присутствие на рабочем месте: «Ну, пойду я на работу, пойду, ведь я таких дров наломаю, такую кашу заварю, три института не расхлебают». Правда, тут же горе-теоретик вносит уточнение: дескать, два раза на работу приходить придется – в дни аванса и получки. По его мнению: «В эти дни я точно знаю, чего и сколько… А вообще, если прикинуть на электронно-вычислительной машине, какая от меня государству польза будет, то уж такую мелочь, как зарплату, можно было бы и в кроватку принести».

А вот еще один персонаж – из сценки «Поговорить не с кем». Страшный человек. Из разряда тех, кто улыбается вам в лицо, а думает противоположное – как бы вам нагадить. Этот субъект недавно въехал в новый дом и начинает оценивать на свой неандертальский манер своих соседей. Милую девочку, которая ходит в балетную школу, называет «соплеисткой с кривенькими ножками». А дрессировщицу хищников за глаза уличает в том, что она обкрадывает своего льва – якобы она относит его мясо своим детям. «Вы видели этих детей? Я – видел: во загривки!..»

Еще одну соседку, у которой сын геолог и пропадает в экспедициях, он объявляет матерью… рецидивиста: «Из тюрем он не вылезает». А вот мужчину с верхнего этажа называет самогонщиком, поскольку тот ни разу при нем не бегал в магазин за водкой. «Все ясно – сам гонит!» – делает вывод герой Райкина. Так на сцене возникал образ склочника и сплетника.

В интермедии «Незаменимый» Райкин играл роль директора крупного предприятия, который туго соображает, но все равно сидит на рабочем месте и целый день принимает у себя работников своего предприятия, которые просят от него одного: позвонить тому-то и сказать то-то. Либо разрешить проблему прямо в кабинете. Туго соображающий директор все проблемы разрешает, хотя они не стоят и выеденного яйца – их можно было легко разрешить и без его вмешательства. Однако он считает себя незаменимым, впрочем, как и многие работники этого весьма забавного предприятия. По сути, все они были теми самыми манекенами, которые были вынесены в название фильма.

Еще одного манекена – опять же руководителя большого предприятия – Райкин сыграл в миниатюре «Про насосы». Там суть интриги была в следующем. Учреждение, которым руководил герой Райкина, не могло выслать поставщикам нужные станки, поэтому морочило им голову: посылало телеграммы с бредовым текстом, вроде тех, что слал Остап Бендер миллионеру Корейко: «Грузите апельсины бочками». В итоге представитель поставщика срочно вылетал к герою Райкина. И там начиналась форменная фантасмагория: ему так заморачивали голову, что он переставал понимать, зачем он приехал. Короче, поставщик возвращался к себе ни с чем и начинал… сам морочить голову другим клиентам: посылал им телеграммы с бредовым текстом. Отметим, что это была весьма острая критика на работу отдельных советских предприятий, которые занимались не делом, а черт знает чем.

Был в фильме и сквозной персонаж, которого опять же играл Райкин – шофер такси. Это был персонаж не из «манекенного» списка. Добрый и тактичный пожилой человек, который и слово доброе пассажиру сказать может, и помочь делом, если того требует ситуация. Нечто подобное два года спустя сыграет другой кумир миллионов – Николай Крючков в фильме «Горожане» (1976).

Итак, первая серия телефильма «Люди и манекены» была показана 8 ноября 1974 года. А три дня спустя на всесоюзный экран вышел художественный фильм Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих», с которого началась всесоюзная слава Райкина-младшего – Константина. Впрочем, расскажем обо всем по-порядку.

Театральное училище имени Щукина Константин закончил в 1971 году. Он считался одним из самых перспективных выпускников, поэтому его пригласили к себе сразу четыре столичных театра: МХАТ, Театр Советской Армии, Театр на Таганке и «Современник». Райкин выбрал последний. Почему? Сам он на этот вопрос отвечает так:

«Потому что на Таганке я бы занимался тем, что и так уже умел. Еще в институте я понимал, что в каких-то областях немножко опережаю сокурсников: скажем, по части движения, эксцентрики, некоторой спортивности. И понимал, что Юрий Петрович Любимов будет использовать прежде всего эти качества.

А в «Современнике» – я видел – актеры умеют что-то такое, чего я еще не могу, а мне хотелось идти в глубину, хотелось стать настоящим драматическим артистом – как Смоктуновский, как Бабочкин. Я всегда метался между острой выразительностью и, так сказать, глубинным содержанием. Хотя на самом деле одно не противоречит другому…»

Первой ролью Константина на сцене «Современника» стал Валентин в спектакле «Валентин и Валентина» (1971). Затем спектакли с его участием стали выходить один за другим: «На дне», «Вечно живые», «Балалайкин и К» (1973), «Из записок Лопатина» (1974).

Первой значительной ролью Райкина-младшего в кино стала центральная мужская роль в экранизации комедии В. Шекспира «Много шума из ничего», предпринятая режиссером Самсоном Самсоновым в 1973 году. Однако всесоюзную известность Константину принесла роль татарина Каюма в упомянутом истерне Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» (как уже отмечалось, эту роль актер «списал» со своей нянечки-татарки).

Во время съемок Константину пригодилось многое из того, чему он сумел научиться в детстве, посещая спортивную секцию. К примеру, в фильме он падал с 12-метровой высоты в горную реку Аргун (съемки проходили недалеко от столицы Чеченской Республики города Грозного). Скорость течения была бешеная, температура воды – плюс 3 градуса. Райкин должен был со скалы упасть в поток, причем в такое место, где крутился бурный водоворот. Стоит отметить, что, когда спасатели предварительно проверяли это место – выясняли, какая там глубина, – одного из них водоворотом засосало под скалу. К счастью, его удалось спасти. Однако нечто подобное едва не случилось и с Райкиным-младшим, правда, уже в другом месте бурной реки. И теперь уже спасателям пришлось спасать актера, который оказался на волосок от гибели.

На следующий день после премьеры фильма Константин Райкин проснулся знаменитым. Отныне к стайке юных поклонниц, преследовавших его в театре, прибавилась целая армия новых фанаток, которая появилась у актера по всему Союзу. Это было удивительно, так как назвать Райкина-младшего красавцем было бы сильным преувеличением. Однако… Сам актер высказывается на этот счет следующим образом:

«Я никогда не комплексовал по поводу своей внешности. Конечно, мне хотелось нравиться девочкам, не обошлось и без несчастной любви, но у кого ее не было? Во всяком случае, чувство обделенности, ущербности у меня никогда не возникало. Я понял, что красота не главное. Правильность форм, красивость, хорошенькость мало что значат сами по себе. Все решает обаяние, степень заразительности…»

Но вернемся к Райкину-старшему.

Вторую серию фильма «Люди и манекены» показали уже в следующем году – 1 января 1975 года. И снова у экранов телевизоров собралась чуть ли не вся страна. Была среди зрительниц и жена Райкина Руфь Марковна. Однако она не могла себе представить, что всего лишь несколько дней спустя с ней случится беда, которая навсегда проведет черту, которая разделит ее жизнь на «до» и «после» просмотра. Вот что рассказывает по этому поводу очевидец событий – Екатерина Райкина:

«Я вспоминаю, как в конце 1974 года, когда вы (родители мемуаристки. – Ф. Р.) работали в Ленинграде очередную программу и репетировали следующую, которой вы должны были начать гастроли в Москве в новом году, я звонила вам из Москвы, узнавала, как идут спектакли, репетиции, как здоровье. Мама часто звонила мне и жаловалась, что совсем было на нее не похоже. Она говорила, что по утрам кружится и болит голова, что пол встает дыбом, что не может запомнить текста на репетициях, что папа сердится, партнеры недоумевают и жалеют ее… Я умоляла ее заняться своим здоровьем, пойти к хорошему невропатологу, если надо, лечь в больницу. Помню, в отчаянии я кричала в трубку: «Мамочка, если себя не жалеешь, пожалей хоть нас! Это все тревожные и грозные признаки». Мама смеялась и обращала все в шутку, успокаивала меня, говорила, что ее больше заботишь и тревожишь ты, папа. Твоя занятость с утра до вечера, интенсивность и неукротимость твоей работы, заботит «проходимость» некоторых вещей новой программы. Конечно, у нее на первом месте всегда был ты. И вот – новый, 1975-й, роковой для нашей семьи и в какой-то мере для твоего театра, год.

Вы уже в Москве. Встреча Нового года, как часто бывало в последнее время, в доме вашего друга В. Л. Кассиля (известный врач. – Ф. Р.) и его жены Верочки. Было, как всегда, весело, вкусно, уютно, с лотереей, с интересными людьми, с интересными забавами, смешными рассказами, с надеждами, как всегда, устремленными в новый год. А 5 января днем, в доме у своей подруги Светланы Леонидовны Собиновой (куда я отвезла маму на такси), с ней случается страшный смертельный инсульт. Этот день должен был быть последним ее днем. Но счастливое стечение обстоятельств, о котором всегда помнила и любила говорить мама, – Владимир Львович Кассиль, сын Льва Абрамовича (знаменитый писатель. – Ф. Р.), твоего близкого друга и мужа С. Л. Собиновой, незадолго до этого вышел от нее и по профессиональной привычке сказал, куда едет. Ему тут же позвонили. К счастью, это было очень близко. Он вызвал свою реанимационную бригаду и… подарил маме еще пятнадцать лет жизни.

А тогда, 9 января, у вас должны были начаться гастроли в Польше. Владимир Львович сказал: «Аркадий Исаакович, вы здесь не нужны. Мы сделаем все, что нужно. Поезжайте и работайте. Так будет лучше для вас».

Мы переживали страшные дни. Я поехала с тобой, папа, и ты мне сказал: «Будешь играть все мамины роли в программе». И в поезде я днем и ночью учила текст и репетировала. А когда приехали в Варшаву, оказалось, была без голоса – на нервной почве. Врачи мне его восстановили, но ты заболел воспалением легких. Интенсивное комплексное лечение быстро поставило тебя на ноги. Мы каждый день звонили домой. Володя и Котя держали нас в курсе лечения и состояния мамы. Целый месяц, пока нас не было, Владимир Львович и его бригада боролись за жизнь мамы, а когда мы вернулись, она была уже в институте неврологии у Шмидта, где ее постепенно поставили на ноги. Но подвижность руки не вернулась, речь была очень ограничена…»

Третья серия телефильма «Люди и манекены» была показана по ЦТ 9 марта 1975 года (отметим, что именно с марта начались гастроли Райкина в Москве – в Центральном Доме железнодорожника на Каланчевской площади, которые продлятся три месяца – до 31 мая). В июне на экраны страны вышел документальный фильм Марины Голдовской «Аркадий Райкин», а спустя месяц – 6 июля – по ЦТ состоялась премьера еще одного документального фильма «Аркадий Райкин» режиссера Галины Кожуховой. Наконец 1 ноября по тому же ЦТ прошла премьера заключительной серии фильма «Люди и манекены».

Кстати, этот 4-серийный фильм в 70-е годы по ТВ больше не покажут, но будут иногда вставлять интермедии из него в разные телевизионные передачи. Например, первый подобный показ состоится 28 июня того же 75-го: в «Утренней почте» прокрутят сценку «В доме моды» (это там герой Райкина фигурирует в кадре в перекошенном костюме и с дефектами речи).

Короче, тот год прошел под лозунгом «Райкина в массы». Такого активного пиара артиста давно уже не было в советских масс-медиа. Что же случилось? Просто разрядка вступила в свою новую активную фазу после того, как в начале августа 1975 года Брежнев подписал в Хельсинки документы Совещания по безопасности в Европе. Среди этих документов были и такие, которые расширяли культурное сотрудничество с Западом (так называемая, «третья корзина») и позволяли советской культуре двигаться в направлении дальнейшей своей демократизации. И Аркадию Райкину в этом процессе отводилась немаловажная роль, учитывая его статус Главного Художника в советской сатире.

После «Хельсинки-75» многих советских деятелей культуры охватила некая эйфория. Им казалось, что движение в сторону большей демократизации откроет новые перспективы не только для советской культуры, но и вообще для самой системы в целом. Вот почему именно тогда Райкин решает вернуться к постановке оригинальных спектаклей (после пятилетки «Избранного») и в 1976 году выпускает представление под весьма символическим названием «Зависит от нас…» («Дерево жизни»). Причем поначалу был подготовлен к выпуску совсем другой спектакль на иную тему. Но он в итоге сатирика не устроил, как и режиссер, который его ставил. Поэтому постановщик был уволен, и к режиссерскому пульту встал сам Райкин, чего, собственно, он давно и добивался (с этого момента ставить спектакли он будет самостоятельно).

В «Зависит от нас…» в открытую декларировался тот оптимизм, который охватил часть советской интеллигенции после «Хельсинки-75». Второе название спектакля – «Дерево жизни» – несло в себе некий подтекст: под этим деревом подразумевался Советский Союз, а листья дерева – народности, населяющие огромную страну. И каждый лист представлял равнозначную ценность (на фоне еврейской эмиграции эта тема была весьма актуальна).

И вновь обратимся к рассказу Е. Уваровой:

«О будущем говорить легко, потому что оно всегда такое, каким мы его хотим видеть» – так начинался вступительный монолог Аркадия Райкина к этому спектаклю (авторы Л. Лиходеев, Э. Бащинский, М. Гиндин).

О будущем размышляют многие: от авторов научных трактатов до писателей-фантастов. Мысль о том, что будущее закладывается в настоящем, не нова и не оригинальна. Как же воплотить ее в системе художественных образов, достучаться до человеческих сердец? Райкин осуществляет это своими, чисто эстрадными средствами.

«Легко предсказать будущее! Разве кто-нибудь заблуждался, утверждая, что за ночью последует день, за осенью – зима, за пятницей – суббота, если, конечно (пауза, с хитринкой, райкинское выражение глаз), по нашему желанию ее не перенесут на понедельник. (И снова серьезно, спокойно, нигде не педалируя текст). Будущее прекрасно, оно чисто, оно справедливо, потому что в нем никто еще не совершил ни одного плохого поступка».

Неторопливая речь. Полное отсутствие жестов. Жизнь уподобляется цветущему и плодоносящему дереву, изображенному на занавесе. Оно стоит и стоит, несмотря на проносящиеся ураганы и грозы. Но, как всякое дерево, требует заботы и ухода.

Неуловимое изменение мимики артиста, а главное, выражения глаз; и только что живые, сверкающие умом, они как бы стекленеют: «Все листья хлорофилл вырабатывают, я один не буду – ничего не случится!»

Так в продолжение всего монолога интонации патриотизма, гордости за «наше дерево» прерывались беспокойными, тревожными ритмами. В легких, эскизных набросках возникали персонажи, выражающие различные жизненные позиции.

Приспособленец мечтал прожить «в середочке, в серединочке», чтобы и солнцем не пекло, и ветром не обдувало. «Хор видели? В тыщу человек. Как поют, слышали? Ну а если один, где-нибудь там в середке… не будет петь, а только рот открывать? Разве заметишь?»

Собственник-южанин вполне доволен собой, своей «философией», образом жизни: «Что такое общественное дерево? Это мое, твое, его, наше! То есть чье? Ничье! А что такое личный дерево? Это не твое, не его, не наше. А чье? Мое! Теперь ты понимаешь эту разницу между «мое» и «наше»? Это сложный арифметический задача. Если от «ваше» отнять «наше» будет «мое»… Кто кушает с общественный дерево? Все… общество… в целом… Все кушают, кушают, кушают. Кто кушает с личный дерево? Непосредственно!» – наклон корпуса вперед, на лице сладкая улыбка, рука у груди. Произношение небрежное, согласные проглатываются и сливаются – при «неограниченных» жизненных возможностях его поймут с любым произношением. «Так что я всей душой за это общественный дерево. Но пусть рядом с ним стоит еще один дерево, пусть маленький, но личный».

И вот уже на месте собственника любитель поживиться за счет общественного дерева. Изменения неуловимы и в то же время очевидны – другие пластика, жесты, выражение глаз, интонации.

Каждый «мимоходом» показанный персонаж так узнаваем, что зал всякий раз взрывался смехом. Но голос артиста крепнет. В нем звучат печаль, боль, негодование. Кто-то из-за кусочка коры готов все дерево ободрать! Другой тут как тут, уже с мешком! «Братцы, да не рубите вы ему корни!» Интонации достигают трагедийного накала. «А дерево-то стоит и стоит. Я живу и удивляюсь… Каковы будут плоды, зависит от нас…» – руки артиста словно обнимают всех сидящих в зале, призывают не забывать о самом важном в нашей жизни – общем «дереве»…»

Здесь прервем на время повествование рассказчицы для короткой ремарки по поводу фразы «Братцы, да не рубите вы ему корни!». В ней читался подтекст, опять же отсылающий нас к прежней теме – к еврейской эмиграции. В тот момент, когда она началась, советская власть серьезно зашаталась. Ведь на протяжении десятилетий евреи составляли чуть ли не половину провластной советской элиты (были ее корнями), оказывая серьезное влияние практически на все процессы, которые происходили в обществе. И вот эта самая половина внезапно начала отторгать общее целое: образно говоря, отдельные органы некогда единого организма внезапно отказались участвовать в общем процессе его работы. Естественно, после такого демарша будущее данного организма рисовалось в весьма пессимистическом ключе: впереди перед ним маячила инвалидность, а затем и смерть. Именно это в итоге и произойдет с СССР.

Значительная часть еврейских интеллектуалов прекрасно это понимала, поэтому старалась если не воспрепятствовать тому, чтобы их соплеменники покидали СССР, то хотя бы заставить их задуматься об этом. Поэтому Владимир Высоцкий написал песню «Мишка Шифман» (1972; «нет зубным врачам пути – слишком много просятся (в Израиль). Где на всех зубов найти? Значит – безработица»), Аркадий Райкин выпустил спектакль «Зависит от нас…» (то есть и от евреев в том числе: дескать, без них «дерево жизни» может засохнуть), а рок-певец Андрей Макаревич чуть позже родит свою знаменитую песню «Скворец» (1982; в ней речь шла о том, как некий скворец отказывается покидать родные края, в то время как все его пернатые сородичи поступают диаметрально наоборот).

Самое интересное, но многие евреи-отъезжанты чуть позже действительно придут к выводу, что лучше, чем в СССР, им нигде не жилось. Но будет поздно – поезд уйдет.

И вновь вернемся к тексту Е. Уваровой, которая пересказывает вступительный монолог Райкина в спектакле «Зависит от нас…» (кстати, таких монологов там будет большинство, а сценок с актерами – всего-то две):

«Под деревом скапливается мусор. «Но где взять время для того, чтобы убрать этот мусор? Ночью-то ведь не убрать. Ночью ж ни черта не видать. Днем видать, но могут неправильно понять. Вот, скажут, видали? Мусор метут. Значит, есть мусор, ежели его метут?.. Ах, как нам хочется польстить собственным глазам! Ах, как нам хочется не обременять себя излишним сердцебиением! А ведь глаза-то видят, пока они открыты».

К концу десятиминутного монолога в зале возникла напряженная тишина, которая, по признанию Райкина, является для него самой дорогой реакцией. Чтобы добиться такой тишины, заставить зрителей задуматься, нужно освободить слова от поверхностного, примелькавшегося звучания. «Главное – мысль! Как вы выстраиваете мысль. Самое интересное не слово, а течение мысли»…»

Последнее определение весьма верно. Райкина можно было смело отнести к артистам мыслящим, которые видят свое предназначение в том, чтобы в первую очередь достучаться до ума зрителя. Цель развлечь зрителя для таких артистов всегда стоит на втором плане. И все же долгие годы Райкин виртуозно совмещал в себе две эти ипостаси: умного артиста и развлекающего. С течением времени (и с возрастом) развлекательное начало в райкинском творчестве стало постепенно отходить на второй план, зато умное доминировать. Это началось еще в 60-е годы, когда Райкин стал все чаще включать в свои спектакли монологи, длящиеся по 10–15 минут. А со спектакля «Зависит от нас…» («Дерево жизни») на сцене окончательно утвердился Райкин-философ. Хотя общественные процессы в стране шли как раз в обратном направлении – от умного к развлекательному. Это было результатом той мелкобуржуазной конвергенции, которая началась в стране еще во времена Хрущева, а при Брежневе успешно была продолжена. И во вступительном монологе Райкина звучала неприкрытая тревога о том, что собственник идет на смену общественнику. А первый гораздо легче реагировал на острословие, чем на остроумие. Поэтому Райкин-философ был им уже не нужен, их кумирами становились другие юмористы – попроще. Например, Роман Карцев и Виктор Ильченко или Геннадий Хазанов. Львиная доля их репертуара базировалась именно на острословии, а в «высокие сферы» они старались особенно не лезть. Райкин шел иным путем, но этот путь был изначально обречен на поражение. Мог ли он поступить иначе? Вряд ли. Как верно заметил М. Жванецкий:

«Аркадий Исаакович стал переходить к трагедии, потому что она легче дается. Так называемая мудрость легче дается. Эйнштейн сделал свое открытие в двадцать восемь лет, все лучшее рождается в ту, первую, половину жизни. Так, видимо, и юмор. Его краткость – это как выстрел истины, сформированной остроумно. Не острословно, а остроумно. Это и есть лучшее блюдо, которое может изготовить повар. Мы все переквалифицируемся…

Я тоже неудержимо ползу в область мудрости. Кому она нужна, эта мудрость! Как больница! Вот там, раньше – главное, там блеск, там молодость, там ум, там и мудрость, которая не нуждалась в слезах. Она нуждалась в смехе, чтобы все поняли, вся публика была заодно. А тут четыре бабки заплачут! Мудрость – удел больного человека. Переход в мудрость – это уже трагизм…»

Напомним, что именно с начала 70-х здоровье Райкина стало катастрофически ухудшаться. После инфаркта осени 1971 года у него было еще несколько микроинфарктов, которые, несомненно, ускорили процесс его трансформации в сатирика-философа. Ему уже разонравилось смеяться. Кстати, так происходило не только с Райкиным.

Например, Владимир Высоцкий, который примерно до начала 70-х выдавал одну веселую песню за другой, потом тоже заметно посерьезнел и искрометных песен уже почти не писал. Его последние произведения обрели некий философско-трагический оттенок.

Или Олег Даль, который окончательно превратился в «лишнего человека», поскольку всегда выступал противником любой коммерции в искусстве. Последняя же с развитием капитализации в СССР заметно расширялась, способствуя распространению двойной морали: когда искусство говорило одно (призывало к духовности), а в реальной жизни происходило иное (вытеснение духовности). Мещанство во всех его видах проникало во все поры советского социума. И тот же Даль не мог с этим смириться. Загляните в его дневник, который он начал писать в 70-е годы – там все написано в открытую:

«19 марта 1973 года: У Майн Рида прочитал прекрасную мысль: «Любовь к фейерверкам – своеобразный, но верный признак вырождающейся нации». Смешно и точно!..

30 июля 1973 года: Разочарован в артистах и вообще в жизни театра («Современника». – Ф. Р.) – как внутренней, так и внешней. ДЕГРАДАЦИЯ – ПРОГРЕССИРУЕТ!.. (И это сказано про театр, который на заре своего существования, в конце 50-х, был назван РОМАНТИЧЕСКИМ. Та же история произошла и с «Таганкой»: задуманная как романтический проект либералов, она в 70-е годы превратилась в «филиал валютного магазина «Березка». – Ф. Р.).

5 июня 1976 года: Нынешние деятели искусства напоминают мне обезумевшее от тупости громадное стадо баранов, несущееся за козлом-провокатором к пропасти…

Май 1979 года: Цинизм и опустошенность, вот что довлеет над психикой нового человека…

Начало мая 1980 года: Какая же сволочь правит искусством. Нет, наверно, искусства остается все меньше, да и править им легче, потому что в нем, внутри, такая же лживая и жадная сволочь…

Сентябрь 1980 года: Искусство выхолащивается из всех его видов, поэтому так легко посредственностям…

Начало 1981 года: Работа осталась, а все, что ее наполняло, умерло. Или ушло. Или переродилось. Вот и верь диалектике. Содержание исчезло, а форма осталась. Она даже не стала другой. Она осталась, как старый дом, из которого уехали люди.

Что такое бездарность. Большой вопрос. Бездарность, допущенная к искусству и стоящая выше таланта по административной, номинальной должности. Оскудение души и мыслей. Скопцы, дрянь, мразь, б…, торгующие искусством и оптом и в розницу…»

Возьмите последние роли Олега Даля – во всех них мы видим трагедию. Даже если актер играл приключения (фильм про «принца Флоризеля»), его глаза полны трагизма. Тот же трагизм мы видим в «Золотой мине», «Отпуске в сентябре», «Незваном друге» – последних киноролях Даля.

Та же история происходила и с другим замечательным актером – Андреем Мироновым. Все 60-е годы, когда в обществе еще сохранялось ощущение некоего романтизма, он вдохновенно юморил как в кино, так и на сцене родного ему Театра сатиры. А с середины 70-х, когда капитализация в обществе начала набирать стремительные обороты и место романтизма начал занимать практицизм, у него как отрезало – Миронов ушел в серьезность, в философию, в трагизм. Советская система вступала в более активную фазу сближения с западной культурой, поэтому в повестке дня все явственнее ощущалось стремление к массовому развлечению. Как верно заметил в «Калине красной» герой Василия Шукшина: «Народ к разврату готов!»

Между тем людям, подобным Высоцкому, Далю, Миронову или Райкину, в этом разврате было крайне неуютно. Именно поэтому все они уйдут из жизни фактически один за другим: Высоцкий в 1980-м, Даль – год спустя, Миронов и Райкин – в 1987-м. Это было закономерным итогом: романтики уступали место циничным практикам, которым предстояло забить последний гвоздь в крышку гроба советской духовности.

Но вернемся к Райкину.

Во второй половине 70-х в его юмор все чаще стала проникать грусть – как будто великий сатирик предчувствовал наступление в скором будущем весьма нерадостных времен. Как писал тогда искусствовед Ю. Дмитриев:

«Шутливости, буффонности, отличавших программы Райкина в прежние годы, сейчас стало меньше. Но это не значит, что эти качества не могут проявиться вновь в следующих спектаклях (этим мечтам так и не суждено будет осуществиться – время не позволило. – Ф. Р.). Пока же констатируем: в данной программе («Зависит от нас…» – Ф. Р.) их стало меньше… И поэтому те, кто пришел посмеяться, отдохнуть от житейских треволнений, бывают и обескуражены, и даже рассержены.

В этом спектакле за внешним комизмом Райкина обнаруживаются серьезность и глубина. Он заставляет не только возмущаться, но и переживать, и сострадать своему лирическому герою. В этом он повторяет путь Чарли Чаплина… От веселых «фортелей» чистой эксцентрики, буффонады – к осмыслению жизни, к высокому комизму, таков путь и Райкина».

А вот еще одно мнение – человека, уже упоминавшегося на страницах этой книги. Речь идет о сотруднике Международного отдела ЦК КПСС Анатолии Черняеве, который 14 ноября 1976 года оставил в своем личном дневнике следующую запись:

«Был на Райкине «Зависит от нас…». Скучно. Пережил он и себя, и свой жанр. Он был и хохмачом, и, в общем-то, оптимистом. Теперь он хочет быть чистым сатириком с философско-политическим (весьма грустным) подтекстом. А это не действует уже, потому что никто не верит в действенность сатиры, как и всяких других средств. Кукиш в кармане, даже очень сильно вынутый оттуда, тоже уже никого не удивляет и не вызывает прежней реакции. Публика знает, что все это – холостой ход, что даже если будет позволено гораздо больше, – все равно не подействует и ничего не изменит.

Встречали его бурно и благодарно. Провожали долго, стоя. А я думал, хлопая: не аплодисменты-поощрение, а аплодисменты-прощанье…»

В этом отрывке зацепимся за слова «публика знает, что все это – холостой ход, что даже если будет позволено гораздо больше, – все равно не подействует и ничего не изменит». Действительно, в советском обществе той поры царила сильная апатия, связанная с проблемами большой политики – сменой власти. Вот уже 13 лет страной руководил один и тот же человек – Леонид Брежнев. Причем в последние два-три года это был уже физически больной руководитель, у которого была одна цель – прожить остаток жизни в неге и покое. Эти же мысли разделяло и ближайшее окружение генсека, которое недалеко ушло от своего патрона – тоже пребывало в преклонном возрасте. Эта ситуация вполне устраивала партаппарат – вернее, ту его часть, которую можно назвать коммерческой. Происходящая при ее активном участии распродажа всего и вся (идеалов, званий, орденов и т. д.) была ей крайне выгодна, поэтому дряхлеющий генсек, сам потворствующий этой распродаже, был весьма удобен. Переломить ситуацию в лучшую сторону могло только одно – смена руководителя на более молодого и жесткого. Только при нем страна имела шанс начать путь к позитивным реформам, даже с тем подпорченным разрядкой поколением, которое вступило в жизнь в начале 70-х. И такой руководитель был. Кто? Читатель знает его имя, поскольку выше мы неоднократно его упоминали. Это хозяин Ленинграда Григорий Романов. Причем сам Брежнев выбрал его в свои преемники, о чем есть множество свидетельств. Вот одно из них – тогдашнего президента Франции Валери Жискар д’Эстена:

«В октябре 1976 года я нанес Гереку (Эдвард Герек – 1-й секретарь ЦК КП Польши. – Ф. Р.) официальный визит в переданной в его распоряжение резиденции, находящейся на юге Польши в карпатских лесах…

Вечером следующего дня в разговоре наедине Герек сказал мне по секрету:

– Брежнев говорил со мной о своем преемнике. Хотя Брежнев еще достаточно здоров, но он уже начинает подыскивать себе замену, что совершенно естественно. Думаю, вам полезно будет знать, кого он наметил. Речь идет о Григории Романове, в настоящее время он возглавляет ленинградскую партийную организацию. Он еще молод, но Брежнев считает, что Романов успеет набраться опыта и что он самый способный человек.

Эта информация воскресила в моей душе одно воспоминание – мой визит в Москву в июле 1973 года, когда я в качестве министра финансов в последний раз возглавлял французскую делегацию на встрече Большой советско-французской комиссии. Глава советской делегации Кириллин организовал в нашу честь традиционный завтрак, на который был приглашен ряд высоких советских руководителей. Один из них поразил меня своим отличием от остальных, какой-то непринужденностью, явной остротой ума. Он выделялся на общем сером фоне. Я спросил, кто это такой, и, вернувшись в посольство, записал: Григорий Романов. Затем попросил нашего посла навести о нем справки. Мне составили краткое жизнеописание Романова, причем было отмечено, что он входит в число наиболее перспективных деятелей партии…»

Как покажет уже скорое будущее, Романову так и не суждено будет встать во главе страны – его попросту оклевещут, поступив с ним так же, как совсем недавно с Аркадием Райкиным. В народ будет пущен слух, что он морально нечистоплотен: якобы устроил свадьбу дочери в Эрмитаже и пьяные гости побили там раритетную посуду (в этой сплетне со всей очевидностью проявилась человеческая сущность как самих сплетников, так и тех, кто в нее поверил, – их мещанская мораль. – Ф. Р.). На самом деле свадьба гулялась на госдаче Романова, и никаких раритетов из Эрмитажа там и в помине не было. Однако дело было сделано: реноме выдвиженца было подорвано. Да и самому Брежневу люди из ближайшего окружения нашептали на ухо, что уходить ему рано – можно еще поработать (повторимся: за спиной нездорового генсека можно было легче обтяпывать свои дела). Так дряхлеющий Брежнев останется у руля страны, чем сослужит ей плохую службу: глядя на генсека-развалину, народ окончательно разуверится в уме и здравии всей КПСС.

Если бы Романов пришел к власти во второй половине 70-х, развитие страны могло пойти бы совсем по иному сценарию. Этот энергичный державник («наиболее перспективный деятель партии», по д’Эстену), прекрасно знающий цену либералам-западникам, мог перевесить чашу весов в державную сторону и взять процесс капитализации в «ежовые рукавицы» (то, что сделал в Китае Дэн Сяопин). Ведь на дворе был 1976 год, и времени у страны было еще достаточно, чтобы попытаться вытянуть ее из того болота, куда она скатывалась. Короче, если бы разрядку в СССР «оседлали» продержавные силы, советская история (а также, кстати, и мировая) могла пойти совершенно по иному пути. Можно было бы сохранить «дерево жизни», о котором говорил в своем спектакле Райкин. Никакой горбачевской перестройки бы не понадобилось – реформы начались бы раньше, и номенклатуру повел бы к ним не генсек-предатель.

Кто-то спросит: какой в таком случае оказалась бы судьба самого Райкина, если Романов был его давним недоброжелателем? Вполне вероятно, что не слишком благополучной. Хотя возможен был и другой вариант – более предпочтительный для сатирика. Ведь, как это часто бывает, место меняет человека: все-таки одно дело руководить большим городом, и совсем иное – огромной страной. Поэтому, окажись Романов в кресле генсека, ему пришлось бы выбирать между разными либералами: прогрессистами и консерваторами. Райкин относился к последним, поэтому у него было больше шансов ужиться с романовской властью.

Увы, но Романов к власти допущен так и не был, поскольку вороватая часть номенклатуры прекрасно поняла, какая участь ее ожидает при таком генсеке. Ведь у себя в Ленинграде Романов прослыл жестким руководителем, от одного окрика которого все подчиненные приходили в трепет. Как будет вспоминать работница Ленинградского обкома Юлия Демченко: «Конечно, Григорий Васильевич был строгим, придирчивым, иногда просто грубым, но разносы устраивал за дело. Он был настоящий лидер, хозяин – когда по Смольному шел, все вокруг замирало…»

В итоге вороватая номенклатура оставила у руля удобного ей полудряхлого Брежнева, который промотает время аж до 1982-го. Каждый год генсек будет устраивать показательные «праздники», которые станут вызывать у населения прогрессирующую аллергию. Взять хотя бы декабрь того же 1976-го, когда генсеку стукнуло 70 лет. Такой вакханалии награждений, какая случилась тогда, Советский Союз не знал ни до этого, ни после. В те дни буквально все средства массовой информации лезли вон из кожи, чтобы отразить на своих страницах эту дату: например, в далеком от политики журнале «Наука и жизнь» генсеку была посвящена публикация аж на 18 (!) страницах под названием «Пламенный борец за мир, за коммунизм». Не отстают от своих коллег и кинематографисты: в кинотеатрах Москвы в те дни шло 14 (!) документальных фильмов про Брежнева, среди них: «Борцу за мир, за идеалы коммунизма», «За выдающийся вклад в дело мира», «На переднем крае мира», «Родина славит героя» и др.

Кстати, сам Райкин тоже принял участие в этих торжествах. Вот как об этом вспоминает Р. Ткачев (главный администратор райкинского Театра миниатюр с лета 1966 года):

«В день 70-летия Брежнева (19 декабря 1976 года. – Ф. Р.) мы работали в Московском театре эстрады. Предполагая, что Аркадий Исаакович будет приглашен на правительственный концерт, я спланировал спектакль на дневное время и назначил начало на 13 часов. За два или три дня до юбилейной даты выяснилось, что, в отличие от прошлых лет, торжество в Кремле начнется в 16 часов. Все билеты к этому времени были уже распроданы, и мы решили спектакль не отменять, а сократить на 10–15 минут (обычно он шел не менее 3 часов). К антракту из Министерства культуры СССР приехал заместитель начальника Управления музыкальных учреждений Коновалов, чтобы лично сопровождать Аркадия Исааковича в Кремль. Антракт немного сократили, и Аркадий Исаакович решил, что в финале спектакля он вместо обычных трех монологов прочтет только один: оставшегося времени хватит, чтобы успеть в Кремль, благо от Театра эстрады до Кремля не более пяти минут езды. Кончилась последняя миниатюра, и Райкин вышел на сцену с заключительными монологами. Прочитал первый. Как всегда, бурные аплодисменты. Он начинает второй. На часах – без пятнадцати три. Несчастный Коновалов побледнел, а Аркадий Исаакович приступил к чтению третьего. Когда занавес закрылся, он с виноватой улыбкой сказал, что не мог обидеть зрителей…»

Отметим, что самого Аркадия Райкина многие деятели культуры воспринимали как второго… Брежнева. Шутка ли: 34 года руководить одним и тем же театром! Впрочем, таково было знамение того времени – подобных долгоиграющих руководителей было чуть ли не полстраны как в политике, так и в культуре. И это притом, что почти на каждом углу висели транспаранты с надписью: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». Однако дорогу молодым старики уступать не спешили. Впрочем, там и молодежь была соответствующая – мельче калибром, чем их предшественники. В итоге второго Аркадия Райкина в стране так и не появилось. Хотя сам он возлагал определенные надежды на отдельных представителей эстрадного цеха. Например, на Геннадия Хазанова.

Всю первую половину 70-х тот активно торил дорогу к славе, будучи артистом Москонцерта и выступая в сборных представлениях с пародиями на известных людей (в том числе, кстати, и на Аркадия Райкина). Наконец, в 1975 году, после успешного выступления на V Всесоюзном конкурсе артистов эстрады (октябрь 1974-го, где он поделил 1-ю премию со своей соплеменницей из Киева Кларой Новиковой), началась настоящая слава Хазанова. Его стали постоянно показывать по ТВ, свет увидела гибкая пластинка, где он исполнял пародии на спортивного комментатора Николая Озерова, поэта Роберта Рождественского, на Аркадия Райкина. Однако самым знаменитым номером Хазанова стал «Монолог учащегося кулинарного техникума», который он впервые исполнил еще в самодеятельности МИСИ в конце 60-х (одним из авторов монолога был студент этого института Лион Измайлов). Хазанов играл робкого, доверчивого «маленького человека», чье простодушие нередко оборачивалось житейской мудростью. Впрочем, в длинной череде монологов этого учащегося было много разных тем: от действительно философских до житейско-бытовых, а то и просто хохмических. Например, в сценке «Арбуз» кулинар мучился весьма «сложной» проблемой: где найти туалет?

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Итак, в спектакле «Зависит от нас…» за ним были почти все монологи, и только в двух сценках были задействованы остальные актеры театра. То есть и в этом случае Райкин тянул все одеяло на себя.

Героями райкинских монологов были все те же старые знакомцы: бюрократ-начальник, взяточник, бывший главный бухгалтер, приспособленец и т. д. Хотя были и новые герои: например, спекулянт, который в 70-е годы уже становился полноправным хозяином советской жизни, поскольку дефицит отдельных товаров превратился в серьезную проблему советской экономики. Этот спекулянт из монолога «Мыслитель» (автор – В. Сквирский) предстает весьма расторопным человеком. Например, мотается на самолете из одного конца страны в другой, чтобы раздобыть свежие цветы. По его же словам: «А я же укачиваюсь. Я весь рейс без отрыва от гигиенического пакета… И все для того, чтобы ты подошел ко мне в метро, сунул мне три и получил один» (то есть сунул три рубля и получил один цветок).

Действительно, спекулянты того времени вертелись, как белка в колесе, поскольку система обязывала. Однако стоило им взять власть в свои руки в начале 90-х, как весь их талант сосредоточился на одном: побольше захапать, наворовать и лечь на дно в каком-нибудь Лондоне. От былого энтузиазма, направленного на благо не только себя, но и общества, не осталось и следа.

Райкинский спекулянт жаловался: «Я же мученик. Ты же меня, мученика, хочешь в тюрьму, за решетку. Моить быть. Моить быть, меня и можно за решетку. Моить быть. Моить быть, надо – за решетку. Моить быть. Но ненадолго… Потому что ежели надолго, то надо, чтобы кто-нибудь подумал, чтоб рядом с пивом рыбка была. Чтоб тещины цветы государственной ценой пахли. Чтоб картошку из магазина не в мусорное ведро, а прямо в суп можно было класть… Ты об этом подумал? Он об этом подумал?..»

В миниатюре начала 70-х под названием «Единое мнение» (авторы – В. Синакевич и В. Сквирский) Райкин выступал не один, а в тандеме со своим постоянным партнером – Владимиром Ляховицким. Последний играл подчиненного, Райкин – начальника. Смысл миниатюры был в том, что начальник подминал под себя подчиненного, заставлял его беспрекословно разделять его начальственное мнение. Причем дело доходит до полного абсурда. Начальник заставляет своего визави согласиться с тем, что желтый цвет это вовсе не желтый, а темно-зеленый. «Если вы хотите, чтобы мы и дальше красили вместе, – обращался начальник к подчиненному, – то должны видеть вещи в едином цвете».

Кстати, эту миниатюру Райкин и Ляховицкий исполнили в новогоднем «Голубом огоньке» от 31 декабря 1976 года.

В миниатюре «Мы – за!» Райкин разоблачал некоего бывшего бухгалтера, который однажды написал в отчете правду, за что тут же был переведен начальником в рядовые курьеры. На новом месте бывший главбух стал… вруном и понес околесицу, которая все чаще звучала в передовицах тогдашних советских газет. Ну, например: «Мы все уже, как один, работаем за счет будущего года. Потом будем работать за счет этого… Мы обеденный перерыв перенесли на свободное от работы время… сейчас ужинаем за счет 79-го, а потом будем обедать за счет 73-го».

Несмотря на то что все в этой миниатюре было прозрачно, никакая цензура ее не зарубила. Впрочем, может быть, по той причине, которую озвучил А. Черняев: «Кукиш в кармане, даже очень сильно вынутый оттуда, тоже уже никого не удивляет и не вызывает прежней реакции».

Пропустила цензура и монолог «Без мечты нельзя» (авторы – В. Синакевич и В. Сквирский), где герой Райкина мечтает о такой жизни, чтобы и купить можно было все, что душе заблагорассудится, и чтобы очередей не было, и чтобы телефоны на улице все поголовно работали, а не через одного. В изложении Е. Уваровой это выглядит следующим образом:

«Я человек простой, фигурно не умею»… Коряво и косноязычно рассуждает он о счастье: «Счастье – это не обязательно много штоб, но того, што человеку не хватает!» Как же видит он счастье, чего ему не хватает?

Представим себе человека, который вышел из дома купить папиросы, две пачки «Белого мору». Идет он и видит ящики. «А в ящиках печень трески. Ну, это, думаю, для своих. Не, смотрю, прямо с улицы посторонние входят, я шасть за ними, встал в черед. Стою – дрожу, дрожу – стою». Или банки кончатся, или кассирша деньги уйдет сдавать, или задние крик поднимут, чтоб по одной давали…

Но ничего такого не произошло. Ухватив десять банок печени трески, он счастлив. Захотелось поделиться радостью с женой. И что же вы думаете? У телефона-автомата и трубка оказалась несрезанной, и монета не пропала – дозвонился с первого раза.

Жарко. Ноша тяжелая. Профессионально владея пантомимой, артист легко и точно передает физическое состояние человека с тяжелой авоськой: спина и руки напряжены, пальцы сжаты.

Впереди увидел бочку с квасом. Пить хочется, но он старается охладить свое воображение: «…сейчас, думаю, очередь будет, как в Аэрофлоте! Не, смотрю, только семнадцать человек и только шестеро с бидонами, ну, думаю, сейчас другие подойдут, остальные, которые раньше занимали. Нет, никто не подходит! Ну, я стою – дрожу, дрожу – стою, думаю, сейчас шланг лопнет, нечем будет кружки мыть, и кончится народное удовольствие. Короче, через двадцать восемь минут холодного квасу напился».

Здесь, в этом куске – «только семнадцать человек», – кульминация монолога, накал радости! Напившись квасу, ему стало «так хорошо, аж плохо». Пришлось пойти в поликлинику. Карточку в течение сорока минут искали и не нашли. «Ну, думаю, сейчас она меня обложит, подальше пошлет. Не, слова не сказала, нову карточку выписала. Я вот рассказываю людям, а мне говорят: ну, это ты, брат, уже заврался, такого быть не могло!..

А я вот думаю, что ежели все это щастье, которое выпало на мою долю, ежели бы его разделить на целый год, в году-то триста шестьдесят пять дней, вот бы щастье-то! Человеку ведь так мало надо!»

В этом монологе было перечислено множество нелепостей советской жизни. Сам Райкин с большинством из них никогда не сталкивался, а лишь знал понаслышке (ту же дефицитную печень трески ему наверняка доставали через «заднее кирилицо», да и за квасом в очереди он вряд ли стоял – пропустили бы без очереди). Однако описывал и изображал все эти нелепости артист так естественно, что простые зрители ни в чем не видели подвоха.

Кстати, фраза «Так хорошо, аж плохо», ушла в народ. А чуть позже она станет квинтэссенцией того, что произойдет с большинством бывших советских граждан после развала Союза: им станет «так хорошо, аж плохо». Они так «накушаются» вожделенного капитализма, что внезапно… затоскуют по социализму. Пусть даже такому несовершенному, каким был социализм брежневского розлива.

В монологе «Давать – не давать» (автор – Леонид Натапов) Райкин играл взяткодателя, который мучается проблемой: давать взятки или не давать, а если давать, то кому и сколько? По его мнению: «Все люди на свете, все человечество делится на две части – это те, которые берут и которые не берут. Но самое кошмарное, что отличить их друг от друга нет никакой возможности! Что же делать? Конечно, идеально, чтобы никто ничего не брал. Ну, это уже Сен-Симон пошел, Шарль Фурье, Томас Мор… в смысле утопия. И получается, вроде выхода нет. А он есть, и вот какой. Для того чтобы трудящиеся не попадали в безвыходное положение, надо, чтобы брали все. Чтобы вошел в учреждение, а там при входе транспарант висел: кому, за что и сколько… 90 миллиардов у народа лежит на сберкнижках… Стало быть, народу есть что дать. Значит, брать надо. Если у человека есть такая потребность – дать. Надо эту потребность удовлетворить».

И опять же в нашей нынешней российской капдействительности эта мечта осуществилась. Постсоветская Россия превратилась в страну почти поголовной коррупции, где взяточничество уже не является преступлением – за него почти перестали сажать в тюрьму и наказывают штрафами. То есть произошло то, что и должно было произойти: воры, развалившие СССР и взявшиеся построить новую Россию, сделали все возможное, чтобы обезопасить себя от попадания на нары. Следующим этапом этого процесса будет взимание штрафов с насильников, аферистов, а то и вовсе убийц. Пускай раскошеливаются, если хотят остаться на свободе.

Итак, спектакль «Зависит от нас…» («Дерево жизни») Райкин показывал в московском Театре эстрады осенью – зимой 1976 года: в октябре (с 4-го) – декабре (до 19-го). В месяц давалось порядка 20 спектаклей, то есть всего было дано около 60 представлений.

Думаю, читателю наверняка будет интересно узнать, какие еще юмористы выступали в те дни с концертами (пусть и сборными, а не сольными, как у Райкина) на столичных сценах. Это были: Геннадий Хазанов (концерты во Дворце спорта в Лужниках, в Театре эстрады, в ГЦКЗ «Россия»), Евгений Петросян (в Театре эстрады), Борис Владимиров (Авдотья Никитична) и Вадим Тонков (Вероника Маврикиевна) (в Театре эстрады), Геннадий Дудник (в Кремлевском Дворце съездов), Клара Новикова (в ЦДКЖ, кинотеатр «Октябрь»).

Кстати, звезда последней засияла на небосклоне советской юмористики именно во второй половине 70-х. До этого она жила и работала в Киеве, в «Укрконцерте», но после того как в октябре 1974 года Новикова разделила 1-ю премию на V Всесоюзном конкурсе эстрады с Геннадием Хазановым, ей была открыта дорога в Москву. Благо она еврейка и могла получить хорошую поддержку от московских соплеменников. Тем более что женщин-юмористов и тогда было не густо. Короче, летом 1975 года Новикова отправилась покорять Москву. Среди авторов, писавших ей миниатюры, был Вениамин Сквирский – тот самый, который работал и с Райкиным. А вот другой драматург-соплеменник – Михаил Жванецкий – Новиковой так ничего и не написал, хотя она была не прочь исполнять его вещи. Но всему виной оказалось «неправильное» поведение артистки. Что это значит? Вот как об этом вспоминает сама артистка:

«В то лето в Москву приехал Жванецкий… И каким-то образом я сговорилась, что приду к нему в гостиницу. В те дни в Москву как раз приехал мой тогдашний муж, Новиков – он уже не только звонил, но и приезжал, по-прежнему настаивая, чтобы я возвратилась в Киев. Приезжая, Виктор не отходил от меня и, когда я направилась к Жванецкому, остался ждать меня около «России».

Было утро. Жванецкий встретил меня в пижаме, а в другой комнате была разостлана постель. Он налил мне водки и сказал: «Давай выпьем на брудершафт». Мы выпили, а в голове у меня было, что внизу меня ждет Новиков и я приехала к автору за текстами… И говорила все время: «Меня внизу муж ждет».

Жванецкий потом долго напоминал мне: «А у нас с тобой была возможность, но ты не захотела, чтобы другие отношения сложились…»

С 1976 года Новикова уже вовсю выступала в сборных концертах в Москве с разными артистами: с Геннадием Хазановым, Борисом Владимировым и Вадимом Тонковым. Заметим, что она была чуть ли не единственной женщиной среди скопища мужчин-юмористов. Но ее роднило с ними то, что она тоже была еврейкой, а это было немаловажным фактором – он помогал выжить хрупкой женщине в весьма циничном и жестком эстрадном мире.

О том, какую поддержку евреи оказывали друг другу, существует множество свидетельств. Если брать пример Новиковой, то здесь на память приходит следующее. Например, первый печатный материал о ней должен был появиться в популярном журнале «Юность», который возглавлял ее соплеменник – писатель Борис Полевой. А писать заметку должен был завлит эстрадной мастерской, где училась Новикова, Ефим Захаров. Однако материал не появился. Почему? Дело в том, что именно тогда Новикова закрутила роман с руководителем отдела «Юности», где должен был быть напечатан материал о ней (в разделе «Дебюты»), Юрием Зерчаниновым, и тот счел неэтичным давать публикацию о близком ему человеке. Таким образом, материал так и не вышел, зато Юрий и Клара поженились.

Заметим, что Клара Новикова была в ту пору не единственной женщиной-юмористкой на советской эстраде. Не менее популярна была и Раиса Мухаметшина. Она работала в жанре пародии, безукоризненно имитируя голоса многих популярных артисток (Т. Доронина, Л. Гурченко, Э. Пьеха, Б. Ахмадулина и др.). Именно с этим «набором» она выступила на Всероссийском конкурсе артистов эстрады (1973) и завоевала звание лауреата. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«Мухаметшина умеет подметить творческие особенности своих персонажей (в том числе и недостатки) и артистично, с веселой иронией передать манеру их исполнения. Ее пародии сделаны в форме музыкальных фельетонов, они имеют свою тему и сюжетную линию…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.

В январе 1977 года его гастроли в Москве были продолжены: в Театре эстрады по-прежнему шел спектакль «Зависит от нас…» («Дерево жизни»). Представления продлились до 23 января. А шесть дней спустя знаменитая актриса Театра имени Моссовета Фаина Раневская записала в своем дневнике следующие строчки: «У меня сегодня день особый, счастливый день. Сейчас звонил Аркадий Райкин, а он ведь гениальный. Он сказал, что хотел бы что-то сыграть вместе со мной. Горжусь этим, очень горжусь. Что-то, значит, хорошее во мне есть – в актрисе…»

Правда, эта история так ни во что и не вылилась – Райкин и Раневская в совместной работе так и не встретились. Зато они продолжали дружить и порой пересекались в одних компаниях, где с ними иногда происходили поистине анекдотические истории. Вот лишь одна из них в изложении В. Кассиля:

«Многие годы Татьяна Николаевна Тэсс 25 января отмечала Татьянин день. Приходили самые близкие друзья, и Райкины, если в это время они были в Москве, бывали обязательно. В один из Татьяниных дней в отдельной комнате ресторана Дома журналистов собралась небольшая компания. Если память мне не изменяет, были М. В. Куприянов с супругой, Райкины, Ф. Г. Раневская. В этот вечер Фаина Георгиевна была в особенном ударе и буквально царила за столом. Один рассказ сменялся другим, перед восхищенными слушателями появлялась то квартирная хозяйка, у которой Раневская снимала комнату в Одессе, то прославленная балерина Е. В. Гельцер, то создатель Камерного театра Таиров, то сатирик-ассенизатор и девица легкого поведения из Львова, то режиссер Завадский. Все сидели, как говорится, развесив уши, и даже почти не дотрагивались до еды. Это очень беспокоило добрейшего Юрия Владимировича Лакшина, мужа Т. Н. Тэсс, но прервать Фаину Георгиевну никто не решался, да и не хотел.

Уходили мы из Дома журналистов последними, в вестибюле уже никого из посетителей не было, только гардеробщицы. И вот, когда все одевались, одна из них подошла к Райкину, поклонилась ему в пояс и, неожиданно встав перед ним на колени, громко сказала: «Аркадий Исаакович, вы даже не представляете, как я счастлива, что вижу вас сегодня! Во время войны я была радисткой, меня забросили в Берлин, и только однажды я испытала такое счастье – это когда в Берлин вошли наши!» Райкин смутился невероятно. Бормоча что-то, он пытался сначала поднять женщину, а когда она хотела поцеловать ему руку, спасся бегством. На улице расстроенный Аркадий Исаакович сказал: «Боже мой, и это при такой великой актрисе! Какой позор!» Вечер для него казался совершенно испорченным…

Была какая-то тихая, немного морозная, но светлая ночь. Было уже поздно, о том, чтобы поймать такси, нечего было и думать. Все пошли сначала проводить Раневскую, которая жила недалеко, в Южинском переулке, а потом Райкиных. Мы с Аркадием Исааковичем, поддерживая под руки Фаину Георгиевну, отстали от остальных и не спеша шли по Бронной. Раневская продолжала шутить и строила какие-то планы совместных выступлений с Райкиным, который довольно угрюмо молчал. И вдруг мы увидели, что нам навстречу бредет слегка подвыпивший молодой человек. Увидев, кто идет, он остолбенел, а затем подбежал и начал как-то подпрыгивать вокруг. При этом он размахивал руками и громко восклицал: «Раневская! Райкин! Оба сразу! Быть не может! Райкин! Раневская! Да мне никто не поверит! Ой, дайте мне скорее ваши автографы, а то и жена не поверит!» С этими словами он вытащил из полушубка какую-то маленькую гипсовую масочку. Все начали шарить по карманам, и как на грех ни у кого не оказалось ни ручки, ни карандаша. Парень страшно расстроился, но делать было нечего, и, попрощавшись, он отправился своей дорогой.

Но не успели мы пройти несколько десятков шагов, сзади послышался топот. Весь расхристанный, со сбившейся шапкой, нас догнал этот парень. В руке он держал огрызок непонятно как добытого карандаша. Снова была извлечена масочка, Раневская и Райкин расписались на ее оборотной стороне. После этого Фаина Георгиевна своими руками поправила на парне шапку, замотала ему шею шарфом и, застегнув на нем полушубок, сказала басом: «А теперь, молодой человек, ступайте к жене, а то она вас заругает». И тогда парень схватил руку Раневской, прижал ее к своей груди, затем к губам и торжественно проговорил: «А вы, товарищ Раневская, не только артистка замечательная, но, оказывается, и человек хороший!» – и ушел. Райкин сразу развеселился, настроение у него исправилось и, доведя Фаину Георгиевну до ее подъезда, расцеловался с ней, повторяя: «Не только артистка замечательная, но и человек хороший! Никогда бы не поверил такому! Но ведь народ утверждает!» Раневская улыбалась своей неповторимой улыбкой…»

В феврале 1977 года гастроли райкинского театра в Москве продолжились. Только теперь спектакли проходили на сцене Центрального концертного зала «Россия» (с 4 до 25 февраля). Причем последний день представления был омрачен трагедией, которая потрясла весь мир. Речь идет о пожаре в гостинице «Россия». Случилось это вечером 25 февраля, когда загорелся северный корпус отеля. В тушении пожара участвовали значительные силы: 35 автоцистерн, 61 автонасос, 8 машин газодымозащитной службы, 20 специальных автоходов, 19 автолестниц, столько же «трехколенок», число пожарных насчитывало 1400 человек. К месту трагедии приехал даже сам городской глава – 1-й секретарь МГК Виктор Гришин, который по радиотелефону держал в курсе происходящих событий председателя Совмина Алексея Косыгина.

В те самые минуты, когда горела гостиница, Райкин давал свой последний концерт. Когда до конца представления оставалось полчаса, кто-то из артистов обратил внимание на легкое марево за кулисами. Воздух стал каким-то сиреневатым, появился дымок. Когда после очередной интермедии за кулисы пришел Райкин, он спросил: «Мне кажется? Или что-то горит? Пахнет какой-то гарью. Надо бы проверить». Тут же несколько человек из администрации вышли служебным ходом во двор гостиницы. И испытали шок, поскольку зрелище было ужасным: напротив, в северном корпусе, на втором этаже в одном из освещенных окон то ли официантка, то ли горничная, стоя у окна, перетирала бокалы и проверяла их чистоту, поднимая к свету, а над ней на третьем этаже полыхало в огне окно. И не одно, а, наверное, с десяток. Тут же сообщили об этом Райкину, предложив прекратить спектакль. Но артист возразил: «Ни в коем случае! Никакой паники! Иначе будет Ходынка!»

В этот момент за кулисы прибежали пожарные, которые стали спрашивать, где можно получить план расположения водонапорных люков во дворе концертного зала. Но никто из присутствующих не мог ничего толком ответить. А пожар наверху продолжал бушевать. Свободные от спектакля артисты чем могли стали помогать пожарным. Например, они стали относить выпрыгивающих из окон постояльцев в сторону машин «Скорой помощи». А в это время публика в зале, ничего не ведая о происходящем, смеялась и аплодировала. Но артисты, которые были в курсе событий, буквально последним усилием воли заставляли себя играть интермедии. Когда представление закончилось, Райкину стало плохо. Его немедленно увезли домой – в Благовещенский переулок.

Однако дома он долго не мог успокоиться, переживая за часть своих артистов, которые жили в Восточном корпусе «России». Наконец где-то около двенадцати ночи он позвонил артистке своего театра Виктории Горшениной, которая жила в гостинице «Москва», и попросил ее с балкона взглянуть, что делается в «России». Через пару минут та ответила: «Северный корпус все еще горит». Тогда Райкин решил немедленно вернуться к месту пожара. Далее послушаем рассказ самой В. Горшениной:

«Нацепив на себя что попало под руку, я выбежала из номера и через несколько минут стояла на углу улицы Горького и проспекта Карла Маркса, у «Националя». Подъехал Аркадий. Я взглянула на него – лицо измученное, бледное. Ехали молча. Развернулись на площади Ногина и поняли, что проехать к гостинице невозможно: наряды милиции, ряды солдат. Все оцеплено. Когда машина стала гудеть, чтобы дали возможность хоть чуть-чуть проехать, в свете фар возникла фигура; расставив руки и исторгая истошный мат, человек остановил машину. Аркадий открыл дверцу и тихим голосом сказал орущему: «Моя фамилия Райкин. У нас в «России» наши товарищи. Я волнуюсь за них…» Но орущий, узнав его, не дал закончить фразу и, несмотря на сумасшедшую обстановку, вдруг по-доброму произнес: «Аркадий Исаакович, здравствуйте. Извините, проезжайте, сколько сможете, а как дальше, не знаем, наверное, не пропустят…» Мы медленно продвигались. Застава. И опять грозный окрик… и опять тихая просьба Аркадия. Ласковое: «Товарищ Райкин, продвигайтесь, сколько сможете». Потом было уже не проехать, и мы бросили машину где-то на углу Разина и Ногина.

Водитель шел рядом и не отставал, не бросал нас. Пробрались с трудом в вестибюль концертного зала. К нашей радости, все наши ребята были там. Их не пустили в Восточный корпус, в свои номера, боялись, что там вот-вот вспыхнет. Зина Зайцева (костюмер Аркадия Исааковича) подвела нас к какому-то иностранцу, который лежал на банкетке в вестибюле. Мужчина средних лет. Западный немец. Худощавый, лысый. Лежал с закрытыми глазами, а рядом стояла полная простая русская женщина и со слезами на глазах гладила его голову и щеки. Он приоткрывал глаза и устало ей улыбался, лицо его было в саже. Кто-то подошел к Аркадию и стал рассказывать, что этот человек во время пожара был у себя в номере. Понимал, что из номера ему не выйти. Выбежал на балкон и увидел, что на соседнем балконе металась полная женщина-горничная, она не могла вернуться в номер, который убирала, там уже все плавилось от огня. Немец разорвал пододеяльники, простыни, связал их, перепрыгнул к ней на балкон, привязал к себе, и они вдвоем спустились вниз. Выяснилось, что он бывший альпинист… Одна к другой вокруг «России» стояли машины «Скорой помощи». Одни уезжали, увозили раненых, трупы, подъезжали другие, опять увозили… Пожарные, военные машины… Все это было уже вокруг всей гостиницы «Россия».

Убедившись, что наши все живы-здоровы, Аркадий устало сказал: «Ребята, кто хочет, пойдемте к нам домой. Места хватит, выспитесь». Ребята отказались, не захотели тревожить и просили только одного, чтобы Аркадий Исаакович после такого нечеловеческого напряжения поехал домой, успокоил Рому и сам бы уснул…»

Чуть позже в «Литературной газете» сообщат, что пожар возник из-за неполадок в электропроводке. Что при тушении было использовано 143 машины, что пожар длился 4,5 часа, что пожарные вынесли из горящего здания 463 человека. О жертвах практически ничего не говорилось: написали только, что погибли 5 иностранцев (это скрыть все равно было невозможно), а сколько было погибших с советской стороны, не упомянули.

В апреле в ГЦКЗ «Россия» были даны последние спектакли райкинского театра в том сезоне: они прошли со 2-го по 24 апреля. После чего театр уехал на гастроли по стране.

Тем временем поздним летом в семье Райкиных появился цветной телевизор. До этого долгие годы они смотрели черно-белый и, в общем-то, не жаловались. Но с начала 70-х в массовой продаже стали появляться телевизоры нового поколения – цветные, которые были по карману не каждому, поскольку стоили от 400 рублей и выше. Однако у Райкина такие деньги были, но он с подобной покупкой не спешил. То ли было жалко денег, то ли ему просто было без разницы, в каком изображении смотреть телепередачи. В итоге цветной телевизор ему купил сын Константин. В 1976 году он снялся в двухсерийном телефильме «Труффальдино из Бергамо» (главная роль – слуга двух господ Труффальдино) и, получив за съемки приличный гонорар в несколько тысяч рублей, раскошелился на покупку родителям цветного «ящика». Как вспоминает Е. Райкина:

«Ты, папа, был очень тронут, страшно обрадовался, лег на диван перед включенным цветным ящиком и довольно скоро тихонько засопел, а когда через какое-то время ты открыл глаза и увидел, что мы с мамой смеемся над тобой, ты смущенно сказал: «Оказывается, под цветной телевизор так хорошо спится! И снятся цветные сны!»…»

Тем временем 25 декабря 1977 года из жизни ушел кумир Аркадия Райкина – великий комик Чарльз Спенсер Чаплин. Ему шел 89-й год. Наверняка это событие вызвало у героя нашего рассказа чувство невосполнимой утраты, поскольку с уходом Чаплина умерла и частичка его души, связанная с воспоминаниями о далекой молодости. Впрочем, таланту великого комика наш герой поклонялся всю свою жизнь. Вспомним запись в дневнике писателя Л. Кассиля, датированную первой половиной 60-х:

«…Обедали, смотрели по телику Чарли Чаплина, хохотали так, будто видели впервые. Какой удивительный, без единого промаха, без малейшего исключения, проникающий в любое сердце юмор, то оглушающий смехом, то полный возвышающей душу человеческой печали! Приятно было смотреть вместе с Аркашей, который так и впивался в экран, и упивался, и хохотал тихо, и обмирал от наслаждения. Как хорошо, что этот бесконечно талантливый человек, вне сомнения, один из лучших артистов современности, сохранил способность всем существом радоваться таланту других!..»

Символично, что и сам Райкин уйдет из жизни тоже в декабре, только спустя десять лет после смерти своего кумира. Впрочем, не будем забегать вперед.

Глава 11

Путешествие из Ленинграда в Москву

По давно заведенной традиции начало года райкинский театр обычно проводил на гастролях в Москве. Не изменил он этой традиции и в 1978 году, правда, в этот раз гастроли начались не в первые месяцы года, а чуть позже. Почему? Дело в том, что тогда свой дебютный спектакль выпустил человек, которого многие называли сменщиком Райкина на поприще сатиры и юмора – Геннадий Хазанов. Представление называлось «Мелочи жизни» и шло в течение двух месяцев (январь – февраль) в Театре эстрады. А с марта (с 9-го) начались гастроли Аркадия Райкина: на сцене ГЦКЗ «Россия» он показывал свой прошлогодний спектакль «Зависит от нас….» («Дерево жизни»). Однако из-за позднего начала гастролей они в этот раз дольше и продлились – до 25 июня (то есть шли 4 месяца). После чего райкинцы вернулись в Ленинград, чтобы начать работу над новой постановкой – спектаклем «Его Величество Театр». Причем в данное представление Райкин пригласил молодых авторов, но опять же из числа своих соплеменников: драматурга Михаила Мишина и барда Александра Дольского. Им и слово.

А. Дольский: «Однажды, в середине 1978 года, в институте, где я служил старшим научным сотрудником, распространяли билеты на спектакль Театра миниатюр «Зависит от нас…» («Дерево жизни»)… На спектакле в перерыве на меня наткнулся ленинградский драматург Вениамин Сквирский, который уже сравнительно давно сотрудничал с Аркадием Райкиным. Он сказал, что Аркадий Райкин спрашивал про меня: не смогу ли я написать песни к новому спектаклю «Его величество Театр». Я тут же зашел за кулисы и договорился о встрече.

Через несколько дней встреча состоялась. Это было в Театре эстрады на улице Желябова. Аркадий Райкин был не один, еще были пять или шесть актеров его театра. Я сразу сообразил, что коллеги ему необходимы, чтобы оценить меня не только по собственному восприятию, но и по реакции других актеров. Я за разговором спел несколько песен разного характера.

К этому моменту я имел уже более чем двадцатилетний сценический опыт. Знал и городскую, и сельскую публику, выступал и в самых благопристойных залах и помотался по убогим дырам. Любил аудиторию вузов и НИИ, знал и актерскую аудиторию и очень ее ценил за почти родственное сочувствие и точную реакцию.

Но перед великим артистом я воспроизводил свои стихи и музыку первый раз. Две песни были юмористическими. Слушатели смеялись. Я пел и одновременно соображал, что над моими строками смеется самый смешной в мире человек. Конечно, в мире, потому что, кроме Райкина, был еще только Чаплин, но лично меня Чаплин смешил все же меньше.

Конечно, я понимал, что не так хорош и тонок мой юмор, как велико чувство юмора у внимающего. И поэтому моя песня кажется ему гораздо смешнее, чем есть на самом деле. Когда я закончил, он сказал: «Я не думал, что это так серьезно». Некоторые его фразы я запомнил со стенографической точностью. Очевидно, потому, что они относились к моей профессии поэта и музыканта, а это было главным в моей жизни.

Я понял, что мои опыты ему по душе, и сотрудничество наше состоится…

У нас начались встречи в Театре эстрады или дома у Аркадия Исааковича. Он говорил со мной о теме будущего спектакля, я писал варианты стихов для этой постановки. Он заставлял меня переделывать строку, строфу, а затем и все стихотворение. Я писал второй вариант, третий, четвертый. Сколько их было, уже не помню. Но всегда возвращались к первому с небольшими поправками. Это не было вопросом технологии. Аркадий Исаакович таким образом создавал стереоскопическую, многомерную картину темы, сам искал, прояснял что-то для себя. Так было и со всем спектаклем. Он мог, например, репетировать какую-то миниатюру, часть спектакля, хотя всем актерам и ему самому в первую очередь, я думаю, на второй, третий день было ясно, что эта сцена в спектакль не войдет. Но зачем-то такая работа была ему нужна. Может быть, я ошибаюсь, но основательность каждого суждения Артиста должна была быть полнейшей. Если он чувствовал, что должен сказать «нет», то все зацепки «за» должны были быть испробованы. Я помню его разговор с одним из актеров о новой миниатюре, принесенной накануне Аркадию Исааковичу автором. Коллега горячо утверждал, что миниатюра плохая и репетировать ее не стоит, маэстро возразил: как можно утверждать, что вещь плоха, если она не играна ни разу на сцене? Надо попробовать сыграть, а потом уже решать, хорошо это или плохо. Значит, было что-то такое в творении автора, что видел Аркадий Исаакович и не смог разглядеть его коллега…»

А вот что вспоминает о своем сотрудничестве с Райкиным драматург Михаил Мишин:

«Как-то он позвонил поздно вечером, что-то около двенадцати. (Вообще это льстило. «Тут мне вчера Райкин звонил…» Знакомые немели…)

– Вы ночная птица? – грустно спросил он. – Вы сова или жаворонок?

– Сова, – ориентируясь на его интонацию, соврал я.

– Может быть, вы сейчас ко мне приедете? – еще грустнее сказал он. – Если вам не трудно…

«Трудно»! Мчусь к нему на Кировский. Сидим друг против друга за столом.

– Мишенька, – сказал он после грустного молчания. И опять грустно замолчал. У меня начало щипать в носу. – Мишенька, – сказал он. – Я думаю, спектакль, который мы задумали, будет мой последний…

Я едва не плакал.

– Да что вы, Аркадий Исаакович!.. Да как вы можете! Да помилуй Бог!.. Да как же!.. Да ну же!..

– Да-да, – произнес он с грустнейшим в мире вздохом. – И поэтому я хочу, чтобы мы с вами сделали его так, чтобы было не стыдно…

«Мы с вами!» Он – со мной!.. Господи, да все ему отдать! Душу! Мозг! Сейчас же! Немедленно!..

Да-да, он чувствует, что только я один в целом свете сумею написать достойное вступительное слово к новому спектаклю… Другие авторы, конечно, неплохие, но только мое перо…

Домой я летел на крыльях совы и жаворонка одновременно. «Только вы», – сказал он. Я сознавал свою историческую миссию…

Через недели полторы я узнал, что такой же разговор у него состоялся еще с одним… И еще с другим… Им он тоже сказала грустно-прегрустно: «Только вы…»

Зато он получил три полновесных вступительных монолога к новому спектаклю, и сам скомпоновал из них один.

Кто имел право делать такие вещи? Никто.

Только он…»

Новый спектакль Райкин решил оформить пышно: сделать красивые декорации и такие же красивые и пышные костюмы для артистов. Все это было заказано в театральных мастерских и достаточно оперативно изготовлено. По эскизам художницы И. Олевской были сшиты старинные камзолы, платья с кринолинами. Для женщин были приготовлены высокие, в тон платьев парики.

Репетиции должны были проходить в Ленинградском Дворце культуры первой пятилетки. Там и установили декорации, которые воссоздавали целый город с 12-этажными домами. Причем последние могли мгновенно трансформироваться: превращаться в… канцелярские столы, балконы – в ящики этих столов.

Однако едва актеры облачились в свои пышные костюмы и вышли на сцену, как тут же стало понятно, что это не то. В этом можно было играть Мольера, Гольдони или Гоголя, но только не ситуации, взятые из современности. В итоге было решено отказаться от пышных костюмов (они понадобятся артистам только в прологе и эпилоге). А затем настала очередь и декораций – их тоже оставили «за бортом». После чего сложное театральное оформление было заменено изящным бело-голубым театральным занавесом с нарисованными на нем театральными масками.

Работа над спектаклем, как и положено, заняла не один месяц. А пока она длилась, Райкин со своим театром продолжал гастролировать со старым представлением – «Зависит от нас…» («Дерево жизни»). Но помимо этого сатирик занимался и общественными делами. Например, 1—16 февраля 1979 года возглавлял жюри на VI Всесоюзном конкурсе артистов эстрады, который проходил в Ленинграде. Обратимся к воспоминаниям И. Шароева:

«Вспоминаю VI Всесоюзный конкурс артистов эстрады. А. И. Райкин – председатель жюри, я – его заместитель по речевым жанрам (в состав жюри также входили: М. Грин, А. Внуков, Е. Уварова, Ю. Силантьев, Ю. Саульский, М. Фрадкин, А. Стрельченко, В. Вуячич, Л. Маслюков, С. Макаров, А. Бойко, А. Редель, Н. Шереметьевская и др. – Ф. Р.). Положение не из завидных: заведовать речевыми жанрами при Райкине – хорош сюрприз! Но вышел приказ министра, и я вынужден был подчиниться.

Торжественное открытие конкурса, все члены жюри на сцене. Наш ответственный секретарь Геннадий Смирнов увлеченно держит речь перед участниками. И говорит увлекшись: «От имени жюри желаю всем вам, чтобы колыбель революции стала для вас стартовой площадкой в искусстве».

Спрашиваю у Райкина:

– Аркадий Исаакович, а может колыбель революции стать стартовой площадкой?

– Может! – мгновенно отвечает он. И добавляет: – Может! Если ее сильно раскачать…

Я смотрю – говорит вполне серьезно, многозначительно. Только какой-то чертик мелькнул в глазах, мелькнул – и тут же пропал…

Уже три дня мы сидим с А. И. Райкиным в зале рядом и не общаемся. Часами. До этой встречи у нас бывали недоразумения, причем умело организованные «доброжелателями». Райкин – человек самолюбивый. Я тоже не лишен этого качества. Поэтому мы не тянулись друг к другу, и наши отношения за черту официально-вежливых не переходили. Хотя часто приходилось встречаться на коллегиях, конференциях, обсуждениях.

И вот – сидим и молчим. Аркадий Исаакович смотрит на сцену не отрываясь, все его внимание там; он играет вместе с исполнителями, переживает.

А в паузе (даже малейшей) покоя ему нет ни минуты: «Аркадий Исаакович! Вы слышали?.. Аркадий Исаакович! Как ваше мнение?.. Аркадий Исаакович! Хотите последний анекдот? Самый свежий!» Лезут со всех сторон – настырно, афишируя возможность вот так запросто, по-свойски, обращаться к великому артисту. Вроде бы на равных. Райкин вежливо вступает в разговор и, кажется, принимает в нем участие. Но лицо его при этом говорит о другом: он отсутствует, весь где-то далеко, в своих мыслях, и совершенно не воспринимает эту суету вокруг него…

Конечно, мне очень хочется обменяться с ним мнениями по поводу конкурса, но сдерживаю себя, видя, как на него действует бесцеремонное внимание. Молчу день, два… И вот в конце третьего дня он заговорил сам!

– Скажите, а вам не кажется… – обратился он ко мне по поводу одного из исполнителей.

Я ответил.

И тогда он признался:

– Я третий день наблюдая за вами, вы часто иронически улыбаетесь…

Я сказал, что причиной тому не я, а исполнительский уровень конкурсантов. Он в ответ рассмеялся, высказав, в свою очередь, и свое, не очень высокое мнение о ряде выступавших за три дня.

На следующий день мы уже подробно беседовали, сидя за столом жюри…

А. И. Райкин сказал, что «болеет» за молодого ленинградского мима, с не известной пока никому фамилией Полунин, которого считает сверхталантливым и которым восхищался Марсель Марсо. И попросил, чтобы я позвонил ему вечером и сказал об итогах первого тура по оригинальному жанру (в этот день заканчивался первый тур).

Узнав, что Вячеслава Полунина жюри «зарубило», не пропустив даже на второй тур, я позвонил Аркадию Исааковичу. Он долго молчал, потом спросил, могу ли я собрать завтра в 9 часов утра президиум жюри. Я обещал.

На следующее утро мы собрались. Наш председатель был краток. Строго глядя на членов президиума, как на нашкодивших школьников, он сказал всего лишь фразу, что и он, и все члены жюри будут опозорены, если такой талантливый человек, как Вячеслав Полунин, не станет лауреатом конкурса. Наступила большая пауза. Затем я предложил пересмотреть решение жюри оригинального жанра (это было право президиума – корректировать решение жюри по всем жанрам) и пропустить Полунина на второй тур. Члены президиума (включая и представителей оригинального жанра) проголосовали «за», явив удивительное единодушие. Райкин, никак не прокомментировав это, встал и пригласил всех в зал на очередной просмотр.

Конкурс шел своим чередом. Аркадий Исаакович был занят невероятно: весь день он сидел в зале, за своим председательским столиком, а вечером еще играл спектакль. Откуда у него брались силы – бог весть. Ведь он был уже в возрасте, и его одолевала серьезная болезнь сердца. Но он выдерживал нагрузку, которая и молодому была не всегда по силам.

Однажды Райкин пригласил к себе на спектакль наше жюри (речь идет о спектакле «Зависит от нас…» – Ф. Р.). Он был тогда сильно простужен, днем кашлял, сидя на просмотрах. Я не мог понять, как же он сыграет вечером? А тут еще новость: Владимир Ляховицкий, тогдашний основной партнер Аркадия Исааковича, внезапно заболел и не вернулся из Москвы.

Райкин помрачнел (он и так сидел невеселый) и, помолчав, сказал:

– Отменять спектакль нельзя. Будем играть. Придется самому тянуть.

Я спросил его:

– Может быть, члены жюри придут в другой раз?

Но он заупрямился:

– Я же пригласил, все отложили свои дела – это неудобно.

Он уехал за два часа до начала спектакля домой, а потом – в театр…

И вот спектакль. Все мы знали, что Райкин болен, да еще это отсутствие Ляховицкого. Положение тупиковое. И, как мне казалось, к сочувствию примешивалось еще и профессиональное любопытство – как-то он выкрутится?

Спектакль шел в огромном Дворце культуры имени Кирова. Громадный зал, неуклюжая сцена, где идут громоздкие оперные спектакли, и – камерное, филигранное искусство Райкина, да еще больного, да еще без партнера…

Он сделал невозможное! Он почти не уходил со сцены (как мы помним, в «Зависит от нас…» было всего две сцены с участием актеров театра, а в остальных в центре сюжета был Райкин. – Ф. Р.). Те миниатюры, которые он обычно играл с партнером, Райкин заменил монологами. Фактически это был моноспектакль. Лишь несколько раз он уступил сцену другим номерам: вышел Александр Дольский, спел несколько своих песен, несколько интермедий сыграли артисты театра. Но в основном играл Он. Не менее двух часов один на сцене!

Играл он в тот вечер гениально – другого слова просто не найти. И не остался этот спектакль нигде: никто не сделал фонограмму, телевидение не сняло его на видеопленку. Да и кто мог предположить, что именно этот тяжелый день – болезнь, срочные замены, нервное напряжение, связанное с этим, – для Райкина станет звездным?..»

Прервем на время этот рассказ и послушаем другого участника тех событий – Александра Дольского:

«В феврале 1979 года я впервые вышел на сцену Театра миниатюр в одном спектакле с Аркадием Райкиным. Заболел Владимир Ляховицкий, и спектакль сократился. Райкин спросил, не соглашусь ли я выйти на сцену со своими стихами под гитару? Сегодня!

Приезжаю вечером за полтора часа до начала спектакля во Дворец культуры имени Кирова, что на Петроградской стороне, и мотаюсь в нервной тоске за кулисами. За десять минут до начала Аркадий Исаакович зовет меня к себе в гримерную, спрашивает, какие песни буду петь. Одобряет, что-то еще советует, и все… Когда мне следует выходить – в какой момент спектакля, – мне уже сообщает Ольга Василевская, ведущая спектакля. Я не задаю ни одного вопроса Маэстро в течение всей пьесы. И он молчит, никаких советов, уточнений, беспокойства по поводу моего первого выхода.

Мой номер в начале второго действия, после монолога Аркадия Райкина. Он работает у рампы перед закрытым занавесом. Оля подводит меня в кромешной тьме к центру занавеса. Стою. Сознание сумрачное, волнение на уровне стресса. К тому же я абсолютно не знаю, как будет происходить мой выход. Ничего не репетировалось ни разу! Все решилось и произошло сегодня. Ольга стоит рядом, держится за правую половину занавеса и что-то тихо мне говорит. Я тихо не понимаю. Мастер заканчивает монолог. Аплодисменты. Мой выход? Нет еще… Маэстро опять начинает говорить. Теперь понимаю. Он представляет меня. Делает это достаточно долго, чтобы я опомнился, и очень тепло, чтобы подготовить публику. Произносит мое имя. Оля оттягивает правую половину занавеса. Свет из зала освещает ее лицо, она мне улыбается и говорит: «Выходите!» Спасибо, Оленька!

Выхожу к Маэстро. Он кладет руку мне на плечо, как бы слегка обнимая, и продолжает рассказывать обо мне. Волнение убывает. К концу его выступления мои пальцы уже не бьет мелкая дрожь, и я могу извлекать звуки из инструмента. Публика, видя руку Маэстро на моем плече, переносит микроскопическую долю огромной любви к нему на меня. Это очень облегчает мое существование на сцене. Это был очень важный момент. Здесь впервые я воочию убедился, что, если имеешь дело с великим Мастером, не следует сотрясать воздух вопросами. Доверься и наблюдай – все будет в порядке…»

И вновь рассказ И. Шароева:

«Я кинулся к Райкину после спектакля, чтобы сказать ему…

Он сидел в гримерной усталый, осунувшийся и – опустошенный. Нет, никакой – традиционной для мемуаров – радости, удовлетворения не было на его лице. Оно было печально – постаревшее лицо старого комика. В эту минуту оно напоминало лицо чаплинского клоуна Кальверо из «Огней рампы». Он сидел, смотрел на себя в зеркало. Увидев меня в нем, сказал несколько фраз в ответ на мои восторги. Голоса опять, как и до спектакля, не было: Райкин хрипел, с трудом выговаривая слова. Так он и сидел, отрешенный, отдавший за один вечер столько душевных сил, что иному их хватило бы на год.

Вот – сила таланта: на сцене он был молодым, стремительным, весь лучился счастьем творчества, к нему на те два часа даже голос вернулся. А на следующий день не появился за своим председательским столиком: заболел. Сказалось то, что с трудом, видно, он преодолел себя накануне вечером.

Потом Райкин пришел, занял свое место, неожиданно вспомнил про Полунина и про предстоящее обсуждение итогов второго тура. По его настоянию я присутствовал на заседании жюри оригинального жанра. Мое появление было верно воспринято как «глаз Райкина». Все сошло благополучно: Полунина единогласно (!) пропустили на третий тур. Он стал лауреатом, завоевал первое место, и началась его интересная творческая жизнь. И сегодня, глядя на выступления Вячеслава Полунина, радуясь успеху талантливого актера, я вспоминаю перипетии конкурса. И неотвязная мысль преследует меня: а если бы Райкину было все равно и он бы не вмешался?..»

Помимо В. Полунина лауреатами VI Всесоюзного конкурса артистов эстрады стали следующие исполнители:

речевой жанр: 3-я премия (две первые не присуждались) – Я. Арлазоров, Е. Ткачева, М. Ольшаницкий, дуэт Н. Дуксин и В. Агафонников, Л. Коньшина, Ю. Непомнящий, А. Дольский;

вокальный жанр: 1-я премия – Л. Кандалова (Узбекистан), А. Асадуллин; 2-я премия – З. Тоникян, Л. Рюмина, вокальный квартет «Трижды три» (Куйбышев); 3-я премия – Н. Гнатюк, Е. Суржикова, В. Качура и др.;

вокально-инструментальный жанр: 1-я премия – «Эолика» (Рига); 2-я – 3-я премии – «Чаровницы», «Аиси»; дипломы – «Лира», «Ривьера» (Батуми), «Фикс» (Тарту).

Провалом были отмечены выступления артистов в жанре конферанса. Причем трех молодых конферансистов упрямо тянул сам Райкин. О том, как это происходило, рассказывает все тот же И. Шароев:

«Снисходительность Райкина к людям порой была необъяснима. На конкурсе выступало несколько молодых конферансье. Глядя, как они, слабые в профессиональном плане, трепещут, представ перед «самим Райкиным», Аркадий Исаакович вдруг смягчился и решил пропустить их на третий тур. Я протестовал: уж больно очевидной была слабость молодых артистов. Но Аркадий Исаакович «закусил удила». Ему, с его недостижимых для нас высот, видно, «что-то» показалось, и разубедить его оказалось невозможным. В жюри с ним обычно не спорили, тем более по вопросам, где он сам был великим мастером. Трое конферансье «проползли» на третий тур. По условиям конкурса они вели по отделению, и выходить на зрителя им пришлось 5–6 раз. Случались (как всегда) и неожиданности: большие паузы, не готова аппаратура, опоздали на выход исполнители. В этих паузах и развернуться бы конферансье, показать способности к импровизации, умение владеть залом. Но конферансье растерялись, заметались, и в результате – провал такой, какой бывает на эстраде, – с треском, позором.

Аркадий Исаакович не прерывал ни одного из них и дал им возможность довести до конца свое выступление. Я сидел рядом и видел, как в темноте зрительного зала мерцали райкинские очи. Он никак не комментировал происходящее, только изредка то ли покряхтывал, то ли издавал какие-то междометия. Но если бы молодые артисты увидели его лицо после просмотра, они бы бежали без оглядки, навсегда забыв о конферансе.

На лице Аркадия Исааковича не было разочарования или злости – нет. Нечто иное «бродило» по нему: недоумение, даже растерянность, смешанные с жалостью, добротою и… презрением. Да, и это чувство читалось на лице Райкина. По-человечески сочувственно отнесясь к молодым артистам, он не мог простить им беспомощности как профессионалам. И еще одно можно было уловить в его «внутреннем монологе»: досаду на тех, кого он защитил. Мне показалось даже, что он был обижен на этих молодых неудачников: словно они обманули его, и он «попался».

Когда на жюри обсуждали конферансье, все проголосовали «против». Аркадий Исаакович сидел с отсутствующим видом, никак не прокомментировав ни выступление конкурсантов, ни реакцию жюри…»

В завершение темы VI Всесоюзного конкурса артистов эстрады расскажем, как уже было неоднократно до этого, о некоторых его победителях в речевом жанре чуточку подробнее.

Начнем с дуэта в лице Николая Дуксина и Виктора Агафонникова. Они были знакомы друг с другом с… трехлетнего возраста. Вместе учились в школе и даже в армию попали служить в одну часть. После увольнения вместе поступили в Музыкальное училище при Ленинградской консерватории на отделение артистов эстрады разговорных жанров. В 1973 году благополучно закончили учебу и были приняты в Ленконцерт. Причем поначалу выступали раздельно: Дуксин работал как конферансье, а Агафонников с номером «Дирижер», с которым он в том же 1973-м выступил на V Всероссийском конкурсе артистов эстрады и стал лауреатом. В 1976 году Дуксин и Агафонников объединились в дуэт и создали сольную программу «От и до…» (автор – Семен Альтов). Именно с номерами из этой программы они выступили на конкурсе эстрады и стали лауреатами. Как пишет Е. Уварова:

«Используя свою музыкальность, владение несколькими музыкальными инструментами, Дуксин и Агафонников не только исполняют сценки, интермедии, монологи, но и поют шуточные и пародийные песенки, куплеты (автор – А. Мерлин), аккомпанируют себе на бас-гитаре, ударных и фортепиано…»

Елена Ткачева специализировалась в редком амплуа – она исполняла… русские народные сказки для взрослой аудитории. В ее репертуаре были в основном народные сказки, но были и современные авторские, стилизованные под фольклор. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«Интонационная обрисовка характеров, максимальное выявление юмора, живая манера общения со зрителями отличают исполнение Ткачевой. За внешне серьезным отношением актрисы к содержанию сказки угадывается мягкая ирония («Наговорная водица», «Про кота», «Как Иван Царевич на Василисе Прекрасной женился» и др.)…»

Марк Ольшаницкий работал в амплуа конферансье. Причем конферировал в корректной, сдержанной манере. Он также исполнял фельетоны, интермедии, песенки. Очень часто использовал интермедии с привлечением на сцену зрителей. Например, в интермедии «Молодо-зелено» приглашал на сцену не знакомых между собой девушку и молодого человека. Предлагал им действовать в тех или иных жизненных обстоятельствах, что неизменно создавало комические эффекты.

Кстати, в этом же амплуа работал и другой победитель конкурса – Ян Арлазоров, но о нем речь пойдет чуть ниже.

Думаю, читателю будет интересно узнать, кто в то время «делал погоду» в советском юморе. Например, если взять архивные подшивки московских газет второй половины 70-х и взглянуть на тамошнюю афишу развлечений, то чаще всего там можно будет встретить следующих артистов-юмористов: Роман Карцев и Виктор Ильченко, Евгений Петросян, Геннадий Хазанов, Борис Владимиров и Вадим Тонков (Авдотья Никитична и Вероника Маврикиевна), Юрий Тимошенко и Ефим Березин (Тарапунька и Штепсель), Александр Шуров и Николай Рыкунин. Это, так сказать, первый эшелон тогдашнего юмора. Во втором эшелоне значились: Альберт Писаренков, Владимир Винокур, Михаил Водяной (артист Одесского театра оперетты, прославившийся ролью Попандопуло в фильме «Свадьба в Малиновке» 1967 года), Клара Новикова, Ян Арлазоров.

Обратим внимание, что большую часть перечисленных артистов составляли евреи. То есть за шестьдесят лет существования советской власти (эта дата выпала на 1977 год) в тамошней юмористике, в ее национальном дискурсе, ничего не изменилось. То есть политикой заправляли в основном представители славянских народов, а право высмеивать их действия было в основном у евреев.

Однако остановимся более подробно на деятельности некоторых из названных исполнителей.

Карцев и Ильченко до середины 70-х почти весь свой репертуар строили на произведениях Михаила Жванецкого. Затем последний переехал из Одессы в Москву для работы в мюзик-холле, и его партнеры вынуждены были искать новых авторов. Таковые нашлись, однако из-за постоянных претензий цензуры большинство их текстов приходилось браковать. А когда тот же Жванецкий написал своим друзьям тексты для спектакля «Встретились и разбежались», его и вовсе запретили к показу. А потом грянул скандал куда более серьезный.

В 1979 году Ильченко и Карцева пригласили выступить на очередном правительственном концерте в Киеве, но они вместо этого уехали на гастроли. Их немедленно вернули и собирались серьезно наказать. Но артисты не стали ждать: распустили свой театр и переехали в Москву, в Театр миниатюр под руководством Рудольфа Рудина, что в саду «Эрмитаж». Их первыми спектаклями на новом месте стали: «Когда мы отдыхали» Михаила Жванецкого, «Чехонте в «Эрмитаже». Как вспоминает Р. Карцев:

«В начале нашей деятельности критики поговаривали о двух масках – и мы забеспокоились. Мы перестали играть «Авас» и делали миниатюры – такие, как «Настроение», «Свадьба», «Фантаст», «Портрет». Тогда появилась статья критика Холодова «Карцев+Ильченко = Райкин». Статья была скандальной, даже Утесов написал опровержение. Но публика постепенно принимала лирические, драматические и даже трагедийные нотки в нашей работе».

Геннадий Хазанов во второй половине 70-х превратился в настоящую мегазвезду. Благодаря этому власти сочли возможным летом 1976 года отправить его вместе с другими артистами в составе группы поддержки советских спортсменов на Олимпийские игры в Монреаль. Однако эта поездка стоила артисту больших треволнений – после нее он в течение 12 лет считался невыездным.

Дело в том, что в Канаде проживал двоюродный брат жены Геннадия – Златы Эльбаум, который, узнав о приезде родственника, естественно, его навестил. Во время встречи, которая не укрылась от внимания сопровождающего делегацию сотрудника КГБ, родственник передал Хазанову посылку для своего дяди, проживающего в Пермской области, и очень просил ее переслать. Отказать ему артист не имел никакого морального права. За этот «незапланированный контакт» его и наказали.

Однако несмотря на этот проступок, общее благожелательное отношение властей к Хазанову не изменилось. Его по-прежнему любили слушать высокие партийные и государственные чиновники, многие из них (к примеру, министр обороны Андрей Гречко) приглашали выступить на своих дачах. Более того, сам генсек Леонид Брежнев млел от «студента кулинарного техникума».

В 1978 году Хазанов решил расширить свой творческий диапазон, уйти наконец от образа «студента кулинарного техникума» и поставил свой первый моноспектакль «Мелочи жизни» (текст А. Хайта, режиссер Б. Левинсон, композитор В. Добрынин, художники Э. Стенберг и М. Барт). Это представление имело огромный успех и прошло при полных аншлагах. Даже главная газета страны «Правда» поместила на своих страницах хвалебную статью об этом спектакле: «Талантливый артист не задержался дольше положенного в воображаемых стенах кулинарного техникума, а вышел на простор новых тем и новых решений».

Однако стоит отметить, что не всем слушателям понравился «новый Хазанов». Сам он вспоминает об этом следующим образом:

«Страшные для меня были годы – 77-й, 78-й, 79-й. Сколько было непонимания, возмущения, когда я пытался читать совсем иные вещи! Но я осознавал: если «ехать» только на студенте, на пародиях, то еще через год-два – тупик. Я это понял раньше, чем зрители. И лишь когда родился «Попугай» Аркадия Хайта, лед тронулся…»

Евгений Петросян, как мы помним, начинал свою карьеру на эстраде в качестве конферансье. Однако 31 декабря 1974 года, в Баку, артист дал свой последний концерт в этом качестве (он гастролировал там с Московским мюзик-холлом), после чего ушел в речевой жанр. Что было встречено многими его коллегами… в штыки. К примеру, все концертные залы, которые двенадцать лет считали его «своим», тут же объявили ему бойкот и перестали приглашать к себе. Однако Петросян с юмором отнесся к этому обстоятельству. В конце концов, по мере того как Петросян завоевывал популярность на других площадках, многие из числа бойкотирующих вынуждены были идти на попятную и вновь приглашать его к себе. Так поступил сначала Театр эстрады, затем Колонный зал.

Во время концертных выступлений Петросяна в те годы случалось множество курьезных историй. Кстати, были среди них и с политическим «душком», но никаких санкций по адресу в ответ не следовало. Все-таки брежневский режим не состоял сплошь из одних гонителей и душителей, как это принято изображать в либеральной историографии. Об одной из таких историй, больше похожих на анекдот, рассказывает сам артист:

«Был у меня написанный от лица дворника монолог «Как у нас во дворе» И. Виноградского. Дворник, глядя на окна дома, перемывал косточки жильцов (кстати, похожая миниатюра была и у Райкина: там некий жилец нового дома перемывал косточки своим соседям; миниатюра, как мы помним, вошла в телефильм «Люди и манекены». – Ф. Р.).

«Вона! В ентом окошке академик живет. Яму небось в получку мешок денег дают – и все десятками! А ежели рублями, так и два мешка будет, полтинниками – на тачке везти надо! А ежели копейками, так ведь цельный вагон денег…»

Стою я на авансцене перед занавесом в образе этого дворника и указываю на воображаемое окошко, где живет академик. И вдруг слышу: в зале невообразимый, почти истерический хохот. В чем дело? Оказывается, там, куда я указывал, висел портрет Л. И. Брежнева. Зрители поняли, что я об этом не догадываюсь, и стали хохотать еще громче. А я продолжал монолог:

«Цельный вагон денег! Куда это он их девает? Получил получку, ну, долги отдаст – десятки две, ну, заначку сделает – еще пятерка, ну, десятку жене на хозяйство. Ну, с такими же академиками на полбанки скинется, а остальные куда? Да! Я академиком не отказался бы быть. Цельный день сидел бы на стуле в пинжаке! Выпимши!»

Я, естественно, не понимаю, почему зрители от смеха вскакивают с мест и утирают слезы. А у кое-кого уже и сил смеяться нет.

«Вот это публика, – думаю я и перехожу к обсуждению очередного жильца. Теперь я указываю рукой в другом направлении, туда, где находится его воображаемое окно, которое совпадает с портретом А. Н. Косыгина, который висел на противоположной стене.

«А вон в ентом окошке артист живет. Ну артист! Тямно у него! По концертам забегался – деньгу зашибает, а ведь тоже не знает, куда деньги девать! В Большом театре поет, в очень большом. Народный артист, правда, я у народа спрашивал, кто его любит. Никто не любит. В народе Майю Кристалинскую знают, Муслима Магомаева знают…»

Публика неистовствовала… Комизм усугублялся тем, что в то время мы даже помыслить не могли о таких преднамеренных вольностях…»

В 1975 году должна была состояться премьера спектакля «Трое вышли на сцену», в котором участвовали Петросян, Лев Шимелов и Альберт Писаренков. Однако долгожданного события так и не произошло. Спектакль был показан всего лишь один раз – на просмотре в ЦДРИ, где сидело только начальство «Росконцерта» и «эстрадная общественность». Хотя просмотр завершился благополучно и начальство дало «добро» на выход спектакля в свет, однако один из участников представления – Писаренков – не дал этому проекту осуществиться. Посчитав, что он недостаточно выигрышно представлен в спектакле, Писаренков ушел из него. Спектакль был закрыт, хотя к его выходу уже все было готово – реквизит, костюмы, четыре вида рекламных плакатов, технический состав.

Однако Петросян не унывал – решил сделать свою собственную программу, хотя бы из одного отделения. В итоге к осени того же года он подготовил пятнадцать монологов, которые ему написали его проверенные авторы: Л. Измайлов, Г. Минников, И. Виноградский, С. Альтов, Л. Натапов и др. Первое «обкаточное» выступление с «Монологами» прошло в октябре 1975 года в ДК «Салют» в Тушине. Несмотря на то что Петросян страшно волновался, показ прошел блестяще. Уже на следующий день администраторша Москонцерта заявила, что появилась программа – «выдающееся явление современности». В декабре в ЦДКЖ состоялась официальная премьера «Монологов».

Как и Райкина с Хазановым, Петросяна любил Брежнев (генсек вообще был весьма смешлив и охоч до юмора). В 1976 году, когда Леонид Ильич собирался ехать в Тулу, чтобы наградить этот город званием «Город-герой», он попросил направить туда в качестве ведущего праздничного концерта именно Петросяна. Сообщил об этом артисту сам заместитель министра культуры Кухарский. Но Петросян начал отбрыкиваться: мол, я уже больше года не конферирую, если я сделаю хотя бы одно исключение, меня опять заставят вести и другие концерты. Но Кухарский был неумолим: «Это ваше личное дело. А концерт вы должны вести. Вы что, против советской власти?» Последняя фраза окончательно разоружила Петросяна. Однако, согласившись ехать в Тулу, он поступил хитро: концерт он вел вместе с диктором телевидения И. Архиповой, которая и взяла на себя весь конферанс, а Петросян выходил на сцену только со своими номерами.

Вспоминает Е. Петросян:

«В Туле, в помещении драматического театра, где проходил концерт, я увидел Брежнева в партере – как обыкновенного зрителя. Такое было впервые – обычно в Большом театре, во Дворце съездов он сидел в ложе и не был виден артистам. Надо сказать, что зрителем Леонид Ильич оказался прекрасным – добрым, непринужденным. Он смеялся как ребенок, всплескивая руками, откидываясь назад, прикладывая ладони к груди, вытирая слезы, кивал головой. Я еще подумал: этим наивным человеком, наверное, легко управлять тем, кто находится в его непосредственном окружении. А может, он так доверчив и сентиментален просто от старости и умственной немощи?..»

В 1979 году директор Театра эстрады П. Владимиров предложил Петросяну выпустить на сцене его театра не программу, а целый спектакль «Монологи». Артист с радостью согласился, так как давно мечтал замахнуться на что-нибудь более серьезное. Давно мечтал он и о том, чтобы выступать не со случайными актерами, а с постоянными, на которых всегда можно положиться. В итоге спустя несколько месяцев была подобрана труппа и создан Театр эстрадных миниатюр, в котором Петросян стал художественным руководителем. Труппа театра состояла всего из четырех актеров: Евгения Петросяна, Елены Степаненко (вскоре она станет его женой), Владимира Войнаровского и Евгения Грушина. Первый спектакль, который выпустил коллектив, назывался «Доброе слово и кошке приятно» (1980). Спектакль пользовался большим успехом у публики и продержится в репертуаре целых шесть лет. Уже знакомая нам критик Е. Уварова, обсуждая на страницах журнала «Эстрада и цирк» этот спектакль, писала:

«Вероятно, можно спорить, является ли эта работа эстрадным спектаклем, как сказано в афише, или все-таки это эстрадная программа, составленная из разных миниатюр, объединенных общим замыслом. В любом случае вопрос терминологических разночтений несуществен. И несмотря на то что отдельные миниатюры можно почти безболезненно убрать, как произошло, например, с миниатюрой «Сеятели», или переставить местами, новая работа Петросяна воспринимается, во всяком случае мною, как целостное эстрадное представление».

Из второго эшелона советских юмористов выделим Владимира Винокура и Яна Арлазорова. Отметим, что оба они опять же представляют актеров из «еврейского клана» и пришли на эстраду во второй половине 70-х.

Винокур в конце 60-х отслужил в армии и поступил в ГИТИС, на отделение актеров музыкального театра (перед армией он уже делал такую попытку, но она закончилась провалом). В 1973 году вместе с двумя однокурсниками по институту – Сергеем Морозом и Игорем Непомнящим – Винокур попал в труппу Московского театра оперетты. Проработал там два года, после чего перешел в популярный вокально-инструментальный ансамбль «Самоцветы» в качестве вокалиста, поскольку тамошние гонорары не шли ни в какое сравнение с опереточными (его концертная ставка была достаточно высокой – 20 рублей).

Именно в «Самоцветах» Винокур стал делать музыкальные пародии на известных артистов. Впрочем, этим делом он увлекся еще в армии. Однажды после просмотра фильма «Берегись автомобиля», вернувшись в расположение своей роты, Винокур непроизвольно «заговорил» голосом Анатолия Папанова. Сослуживцам это понравилось, и они стали заказывать ему и другие пародии: на командира части, старшину, прапорщиков. Та же картина продолжалась и на гражданке, где Владимир блистал своими пародиями во время всяческих застолий. Но показать свое мастерство на профессиональной сцене у него возможности не было.

Как мы помним, признанным лидером этого дела в советской эстраде тех лет был молодой пародист Виктор Чистяков, который блестяще имитировал не только артистов-мужчин, но и женщин. Однако в 1972 году Чистяков трагически погиб в авиакатастрофе, и в жанре музыкальной пародии наступило некоторое затишье. И так получилось, что именно Владимир Винокур вновь возродил ее в 1976 году. Он тогда покинул «Самоцветы» и как артист Государственного концертно-гастрольного объединения «Росконцерт» начал выступать с двумя пародиями: «Знакомство» (авторы Ю. Волович и Я. Хоречко) и «Старшина» (М. Кочин, Л. Якубович). Последняя пародия имела большой успех и принесла Винокуру звание лауреата Всесоюзного конкурса артистов эстрады в 1977 году.

Пародии в исполнении Винокура, где он пародировал популярных артистов (Николая Сличенко, Геннадия Хазанова, Владимира Высоцкого и др.), имели огромный успех у публики, и в течение первых двух лет своей работы в «Росконцерте» артист обкатывал их на многочисленных эстрадных площадках по всей стране. Кроме этого, многие из них показывали по телевидению, выпускали на пластинках.

В. Винокур вспоминает:

«Я никогда не занимался сатирой, я занимался юмором. И поэтому был, наверное, приемлемым и удобным для всякой публики – и простой, и высокой. Концерты для партноменклатуры долго готовились, сдавались Министерству культуры, ЦК партии, в них участвовало много коллективов, обязательно – ансамблей: краснознаменных, народных. И обязательный участник тех концертов – великий кормчий – памятник Ленину, стоящий прямо на сцене Дворца съездов, на фоне декорации Кремля с исходящими лучами солнца. На тех концертах Хазанов или я были единственными артистами эстрады, которая тогда считалась задворками искусства. Искусством же был балет или то, что делает оперный певец, причем не обязательно исполняющий арию, а просто поющий оперным голосом, что Ленин все-таки все равно живой, а мы все – идем за партией, славя родину делами. На меня отводилось 2–3 минуты, не больше. Я выступал иногда под фонограмму, чтобы не дай бог чего-нибудь не сказал лишнего. Фонограмму за ночь приходилось записывать, потому что переделывался (!) стихотворный текст. Я был удобнее всего. У меня были музыкальные номера, пародии на актеров…

Я выступал и на концертах, организованных для узкого круга членов правительства в банкетном зале Кремлевского Дворца съездов. Что это были за концерты? Слушателям было наплевать на сам концерт – шла пьянка за столом. И самыми забавными выглядели официанты – переодетые гэбисты с топорщившимся из-под смокинга оружием…»

На одном из таких закрытых концертов с Винокуром произошла забавная история, которая лично для него могла закончиться весьма грустно. Рассказывает свидетель тех событий Л. Оганезов:

«Винокура позвали к Брежневу на банкет показывать пародии. А у него была пародия на певца Бориса Штоколова: он надувал щеки, делал бессмысленное лицо. Дошли мы до этого места, а я смотрю: боже мой, получается вылитый Леонид Ильич! Сам Брежнев, конечно, ничего не заметил – хохочет, заливается. А Косыгин – он у них был самый соображающий – напрягся… Но ничего, пронесло…»

К концу 70-х Винокуру стало тесно в рамках одного амплуа, и он замахнулся на более серьезные вещи. Так в итоге на свет появился его первый спектакль под названием «Выхожу один я…» (1980).

Обратим внимание, что именно во второй половине 70-х многим советским юмористам власти вовсе не запрещали, а даже, наоборот, активно разрешали делать сольные программы. Причем так было не только с признанными мастерами жанра (Романом Карцевым и Виктором Ильченко, Евгением Петросяном, Геннадием Хазановым), но и с молодыми артистами, вроде того же Владимира Винокура. Все-таки время тогда на дворе было предреформенное, и, поощряя юмор, власти стремились выказать себя в первую очередь как активных демократов.

Ян Арлазоров пришел в юмористику из драматического театра. В конце 60-х он закончил Театральное училище имени Щукина и в 1968 году был приглашен режиссером Юрием Завадским в Театр Моссовета. Однако параллельно Ян прекрасно выступал на разного рода капустниках с юмористическими миниатюрами. Увидев одну из них, Леонид Утесов поспособствовал тому, чтобы артист попал на VI Всесоюзный конкурс артистов эстрады в 1979 году. Там Арлазоров выступал с сатирическими пародиями, осмеивавшими штампы, примитив и банальность отдельных телевизионных передач, попеременно изображая ведущего и его собеседников. Завоевал в итоге 1-ю премию. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«В арсенале Арлазорова были и пародии на артистов, в том числе на Муслима Магомаева. Эстрада оказалась вторым призванием Арлазорова, привлекая его возможностью импровизировать и непосредственно общаться с залом. Даже в театре актер стремился использовать эти приемы (в буффонном, близком к эстрадному спектакле Театра Моссовета «Шум за спиной» М. Фрейна Арлазоров прибегал к импровизации и вовлекал в нее и других актеров)…»

Одно из первых появлений Арлазорова на ТВ случится в самом начале 80-х, когда он окажется в числе участников популярнейшей телепередачи «Вокруг смеха». В ней артист выступит с номером «Свадьба», идя по стопам Марка Ольшаницкого: он находил в зале двух молодых людей (парня и девушку) и предлагал им сначала «пожениться», а потом «развестись». А весь зал должен был изображать гостей на свадебном торжестве. Заканчивалась сценка монологом Арлазорова, в котором он представал уже не хохмачом, а грустным клоуном: призывал людей быть чутче друг к другу, радоваться каждому дню.

Кстати, стоит рассказать более подробно о передаче «Вокруг смеха», поскольку в то время не было на ТВ передачи в жанре юмора и сатиры более популярной, чем она.

Этот проект появился на свет благодаря стараниям режиссера Г. Черняховского и редактора Татьяны Пауховой (в наши дни она долгое время возглавляла канал «Культура»). Претендентов на роль ведущего было, наверное, около сотни, однако выбор пал на бесспорного любимца публики Андрея Миронова. Но дальше произошло неожиданное – первый эфир выпал на начало осени (15 сентября 1978 года), когда Театр сатиры проводил очередные гастроли. Как ни старался Миронов, но вырваться в Москву на запись ему не удалось. И тогда создатели передачи предложили (причем временно) занять место ведущего пародисту Александру Иванову, который был заявлен в список участвующих в дебютной передаче. Благодаря этому выбору, поэтическая пародия стала одним из популярных жанров не только на советском телевидении, но и вообще в юмористике.

Иванов родился в 1936 году. Окончил педагогический институт по специальности преподаватель начертательной геометрии, черчения и рисования. Какое-то время работал в школе, после чего начал выступать в печати с пародиями (с 1963 года). В 1968 году выпустил книгу «Пародия, любовь и горчица», в том же году был принят в Союз писателей СССР. Был женат на киноактрисе Ольге Заботкиной (главная роль в фильме 1956 года «Два капитана»).

Помимо Иванова (он не только был ведущим, но и читал свои пародии) в дебютной передаче приняли участие: Ирина Понаровская (она спела песню об улыбке), Любовь Полищук (монолог «Что такое счастье»), Людмила Гурченко («Песенка про Бабетту» из телефильма «Небесные ласточки»), Андрей Николаев (плясовая «Светит месяц»), Рина Зеленая (монолог зрительницы из зала), Григорий Горин (юмористический рассказ), Александр Жеромский (зарисовки мима), а также певец Леонид Утесов, артист и режиссер театра Владимир Андреев, барды Татьяна и Сергей Никитины, актеры Театра Советской Армии Людмила Касаткина и Владимир Зельдин, клоуны Екатерина и Вячеслав Трояны.

Как видим, список исполнителей достаточно обширный, причем это не обязательно были представители сугубо юмористического цеха: здесь были также актеры театра и кино, цирка, представлявших разные национальности. Такова была главная цель передачи: председатель Гостелерадио Сергей Лапин потому и дал на нее «добро», дабы показать, что советский юмор базируется не только на исполнителях-евреях – он гораздо шире. И эта широта сразу же привлекла к передаче внимание многомиллионной аудитории – «Вокруг смеха» отныне вошла в список самых смотрибельных проектов советского ЦТ. Правда, первое время передача выходила не слишком часто. Например, номер второй был показан спустя четыре месяца после дебютного – 14 января 1979 года. В нем выступали: Евгений Лебедев и Валентина Ковель (отрывок из спектакля БДТ «Энергичные люди»), Сергей Юрский (рассказ), Михаил Боярский (песня), Валерий Золотухин (рассказ), а также композитор Никита Богословский, писатели-юмористы Лион Измайлов, Владлен Бахнов, Виктор Веселовский, поэт-пародист Александр Иванов.

Третий выпуск был показан еще спустя четыре месяца – 26 мая, четвертый опять с таким же интервалом – 4 сентября, пятый спустя три месяца – 8 декабря (в нем приняли участие: режиссер и актер Ролан Быков, писатель Эдуард Успенский, клоун-кошатник Юрий Куклачев, артисты ленинградского ТЮЗа, вокально-инструментальный ансамбль «Трижды три» и др.).

Вспоминает писатель-юморист В. Альбинин:

«Были времена, когда встреча на телеэкране с передачей «Вокруг смеха» превращалась в семейный праздник. У телевизора собирались деды и внуки, милиционеры и преступники, ударники и скрипачи, причем всех национальностей без разбора. И хохотали. И удивлялись, слыша давно знакомые имена писателей-сатириков и впервые видя их «в лицо».

А что значило попасть в концертный зал «Останкино» на съемки очередной передачи? «Зина, боже, что надеть? На меня же вся страна смотреть будет. У меня билет в восьмой ряд в центре!»

Однажды мои одноклассники из Магадана попросили четыре билета на запись передачи. «Что тебе стоит, ты же сам в прошлой снимался!» Я бездумно согласился, зашел к большому теленачальнику и запросто попросил четыре билета. В ответ начальник долго молча ходил по кабинету, затем рассказал о перспективах развития нашего телевидения, а под конец беседы выпалил:

– Ты знаешь, что такое один билет на «Вокруг смеха»? Это зубы, это мебель, это обувь, машины, ремонт, путевки для наших сотрудников. А ты пришел, и я тебе сразу хлоп – четыре билета. Минимум двух сотрудников редакции ты оставишь без сапог или холодильника…»

По себе помню тот ажиотаж, который царил в те часы, когда по телевизору транслировали эту передачу – бывало, выглянешь в окно, а улица пуста, будто по ней чума какая-то промчалась. Примерно до начала 80-х (пока не ушел в армию) я не пропустил ни одного выпуска (а передача выходила почти каждый месяц) и был свидетелем самых знаменитых номеров того времени в исполнении актеров: Евгения Лебедева (пьяница в сцене из спектакля «Энергичные люди»; 1979 год), Константина Райкина (животные; 1980), Леонида Ярмольника («Цыпленок табака», 1981).

Как видим, из райкинского клана в передаче «засветился» только Райкин-младший. Почему туда не пригласили его отца, сказать трудно. Но, судя по всему, это не было чьими-то происками. Видимо, сам Аркадий Райкин не горел большим желанием в ней сниматься, поскольку его тогдашние серьезные монологи-«проповеди» явно не монтировались с форматом передачи, а прежние, чисто юмористические, миниатюры он уже к тому времени исполнять перестал.

Итак, поводом к появлению передачи «Вокруг смеха» опять же стала «еврейская» проблема. «Русист» Лапин таким образом повторял свой же опыт начала 70-х, когда он расширил представительство различных наций в советской эстрадной песне, потеснив исполнителей-евреев. В конце 70-х дошла очередь и до советской юмористики, где, как мы помним, представительство последних всегда было особенно большим (таким же, как, например, в кинематографе).

Вообще в те годы многолетнее идеологическое противостояние либералов и державников в советском обществе заметно обострилось. Причем тенденция была такова, что, несмотря на отдельные позиционные победы державников, чаша весов все больше склонялась в сторону либералов. Примеры?

Писатель-державник Михаил Шолохов в марте 1978 года написал тревожное письмо на имя Брежнева, где в открытую выражал беспокойство по поводу того, что «особенно яростно, активно ведет атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний», что «широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому», что «все это делается ради того, чтобы, во-первых, доказать, что социализм в нашей стране – это якобы социализм с «нечеловеческим лицом», созданный варварами и для варваров, и, во-вторых, что этот социализм не имеет будущности, так как его гибель предопределена национальной неполноценнностью русского народа – ведущей силы Советского государства». Однако письмо это никакого позитивного действия не возымело, будучи попросту заболтанным. И это было закономерно, учитывая, что подавляющая часть советской номенклатуры уже прониклась либеральными идеями и не видела в них большой опасности, как это было, например, каких-нибудь десять лет назад, в период чехословацких событий. Это было тревожным звонком, предвестием весьма опасных событий, которые все ближе надвигались на Советский Союз. Как верно написал израильский публицист Израель Шамир:

«В эпоху тотального господства сионистов в западных и в первую очередь американских средствах массовой информации возникла спайка между внешними сионистами и внутренними российскими демократами. Только стопроцентный сторонник сионистов получал положительный фидбэк. Для России это грозило погибелью – ее образованный класс, в котором евреи составляли огромный процент, изменил интересам своего народа…»

На фоне этой спайки неудивительным выглядело то, что письмо Шолохова было похерено, зато, например, представители либерального крыла получали возможность активно влиять на массовое сознание. Например, бард Владимир Высоцкий с 1977 года развернул активную гастрольную деятельность, давая концерты уже не в небольших Дворцах культуры, а в многотысячных Дворцах спорта и на стадионах (в иные дни на его концертах бывало до 50 тысяч зрителей). А рок-группа «Машина времени» (или «Машина с евреями», как ее называли за глаза), долгие годы находившаяся на полуподпольном положении, в 1979 году была принята в Росконцерт и начала свои активные гастроли по всей стране. Как уже говорилось выше, все это было не случайно: таким образом Андропов и его сподвижники готовили почву для будущих либеральных реформ. И евреи должны были играть в них одну из ведущих ролей, как апологеты рынка. Как верно заметил еврейский публицист Д. Фурман: «Евреи представляют наиболее рыночную и прозападную группу…»

Что касается Аркадия Райкина, то с ним ситуация выглядела следующим образом. К концу 70-х либералы во власти, захватив большинство командных высот, уже легко могли добиться разрешения на переезд сатирика в Москву (как мы помним, каких-нибудь десять лет назад им это сделать не удалось). Этот переезд гарантировал Райкину спокойное существование под боком у самого Брежнева и выводил его из-под юрисдикции хозяина Ленинграда, «русиста» Григория Романова. Поэтому свое 70-летие сатирик собирался отпраздновать в Москве. Но перед этим произошло важное событие, которое увеличило толщину защитного панциря великого сатирика. А именно: в 1980 году ему присвоили высокое звание лауреата Ленинской премии как выдающемуся артисту, работающему в жанре сатиры.

Заметим, что советская сатира продолжала существовать в рамках цензуры. Однако последняя видоизменялась в пользу своего смягчения. На вершине стоял Главный Художник – Аркадий Райкин, которому было дозволено больше всех остальных сатириков – критиковать не только бытовую сторону советской жизни, но и социально-политическую (пусть и в умеренных дозах). Остальные сатирики имели гораздо меньшую самостоятельность, поскольку у них не было ни статуса Райкина, ни той защиты, какой обладал он. Однако говорить о том, что сатиры в СССР как жанра не существовало, было бы неверно. Хотя некоторые деятели пытались утверждать обратное.

Например, кинорежиссер Эльдар Рязанов в 1979 году снял свой самый остросатирический фильм – «Гараж», где взаимоотношения людей в советском социуме рассматривались с точки зрения… зоологии (не случайно все действие картины происходило в Зоологическом музее одного НИИ). Один из героев этого фильма – тот, роль которого исполнял Игорь Костолевский, – утверждал с экрана, что сатиры в СССР не существует, правда, не уточнив какой именно. Тогда не было политической сатиры внутреннего порядка (сатира для «выноса» была – внешнеполитическая), зато социальная сатира существовала, о чем наглядно говорила деятельность того же Аркадия Райкина (кстати, соплеменника Костолевского) или самого Эльдара Рязанова, сатирические фильмы которого регулярно выходили на экраны страны. Да, некоторые из них (тот же «Гараж») было трудно выпустить, но они все-таки добирались до массового зрителя. Так, всего лишь год спустя после «Гаража» Рязанов снял картину «О бедном гусаре замолвите слово», где сатире уже подвергался советский политический режим, пускай и аллюзивно – посредством переноса сюжета во времена царизма. Однако эзопов язык фильма был настолько прозрачен, что все рязановские аллюзии были легко читаемы. И снова фильм был допущен к выходу, более того – его премьера прошла по ЦТ, которое в тот период уже считалось более массовым видом искусства, чем кинематограф.

Возвращаясь к Райкину, отметим, что в 1980 году фирма «Мелодия» выпустила в свет целую серию пластинок (4 штуки в картонной коробке), куда вошли интермедии из нескольких спектаклей сатирика периода 1956–1967 годов (от «Времен года» до «Светофора»). Конечно, было странно, что туда не вошли спектакли 70-х годов, но сей факт можно было объяснить не только происками цензуры, но и тем, что новые интермедии были хорошо известны почитателям таланта Райкина по радио– и телетрансляциям (например, по фильму «Люди и манекены», по «Голубым огонькам» и т. д.), а вот более старые миниатюры уже успели забыться. Впрочем, один спектакль из 70-х – «Плюс – минус» (1970) – вообще нигде не упоминался именно по причине своей политической актуальности (из-за цитат Ленина, которые звучали в нем в достаточном избытке).

Обратим внимание на дату выхода пластинок – 1980 год. Тот самый, когда Райкин был удостоен Ленинской премии. Как вспоминал режиссер Борис Покровский:

«Случилось так, что Ленинскую премию я получал вместе с А. И. Райкиным и И. В. Ильинским. Конечно же, мы были рады, нас объединяло то, что и нас, «стариков», вспомнили. Мы действительно радовались друг за друга. Сели, посидели, помолчали… Без всяких «поздравляю, от всего сердца…», «наконец-то…». Тихая радость, не без юмора, в глазах моих собеседников. Радость кроткая, сердечная. Похлопали молча друг друга по руке, и все…»

Отметим, что Ленинская премия подразумевала не только лауреатский значок и диплом, но и денежную премию в размере десяти тысяч рублей. Весьма солидные деньги по советским меркам – на них можно было купить, например, кооперативную квартиру.

Не стоит думать, что в советском обществе награждение Райкина «ленинкой» было воспринято всеми людьми положительно. Как уже отмечалось выше, недоброжелателей у сатирика хватало. Причем не только в среде номенклатуры, которая не любила сатирика за его выпады против себя любимой, но и среди рядовых советских граждан, которые усматривали в миниатюрах Райкина скрытую… русофобию. Как мы помним, подобные претензии по адресу артиста раздавались неоднократно, причем на притяжении долгих лет. В первую очередь это было связано с национальностью артиста: как уже говорилось, евреям дозволялось смеяться над другими национальностями, населяющими СССР, а вот трогать самих евреев считалось дурным тоном. Поэтому если их и задевали, то в основном негласно: например, в письмах, которые посылались на самый «верх» в тщетной надежде обратить внимание на эту ситуацию. И в 1980 году таких писем было особенно много. Почему именно тогда?

Дело в том, что в сентябре 80-го исполнилось 800 лет Куликовской битве и эта дата была использована державниками как повод для широкомасштабной пропаганды идей, которые в среде либералов принято называть «русским великодержавным шовинизмом». Поэтому противостояние двух политических течений в преддверии празднования в очередной раз обострилось: нападкам в равной степени подверглись представители творческой интеллигенции с обеих сторон. Коснулось это и Райкина. Так, на коллегии Гостелерадио разбиралось письмо солистки Московской филармонии заслуженной артистки РСФСР Т. Гусевой, которая направила его главному идеологу КПСС Михаилу Суслову, а тот переслал его на ТВ – по прямому назначению. В послании обращалось внимание на то, что большинство телепередач «оформлено странным образом: к месту и не к месту повсюду маячит шестиконечная звезда». В качестве примеров приводились «Голубой огонек», мультфильм «Орех кракатук» и кукольный спектакль Театра Сергея Образцова «Божественная комедия». Далее в письме сообщалось следующее:

«Не могу не сказать особо о выступлениях Аркадия Райкина… Раньше, как и большинство людей, я доверчиво внимала ему и беззаботно смеялась вместе со всеми. Но пришло прозрение, и я содрогнулась: Райкин выбирает в качестве объектов для своих насмешек не западных толстосумов, не «диссидентов» в нашей стране, не предателя Сахарова и его окружение. Объект Райкина – русский народ, которого он не просто высмеивает, а оплевывает…»

Итак, это письмо не осталось без внимания и было вынесено на обсуждение коллегии Гостелерадио. В итоге в том году был несколько сокращен показ по ЦТ интермедий в исполнении Аркадия Райкина, а также снят с эфира спектакль «Божественная комедия», где в самом деле фигурировали шестиконечные звезды (на одежде куклы, изображающей Бога).

О двояком отношении советских людей к творчеству Аркадия Райкина существует и масса других свидетельств. Приведу лишь два. Так, уже известный нам певец и композитор Александр Дольский рассказывает следующее:

«Честно сказать, я с детства был уверен, что Райкина любят все. Но много после я убедился, что это не так. Я узнал, что есть русские люди, не такие русские, как я. Я никогда не думаю о том, что я русский. А они только тем и занимаются, что думают: мол, мы русские. И на работе думают, и во сне, и когда пишут доносы, и критические и политические статьи. На это уходит вся их жизненная энергия и весь талант, если он есть у таких. И эти люди, конечно, как я убедился, прежде всего не любят Райкина за то, что его искусство как бы не русское. Был такой случай.

Полагалось по закону моей многодетной семье увеличение жилплощади. И начались мои ленгорисполкомовские унижения. Старая дама, которая выдавала квартиры, обманывала меня уже несколько лет. Один раз вместо очередной справки я ей принес свою пластинку с аннотацией Аркадия Райкина. Думал, увидит, что такой человек написал обо мне хорошие слова, и смягчится. Вот, говорю, Райкин что обо мне написал. Она отвечает: Райкин дрянь, он сорок лет нашего русского человека порочит и издевается над ним, может, это и искусство, но не русское. Я, конечно, опять ушел ни с чем…»

Кстати, подобные же слова часто раздавались и по адресу другого кумира миллионов – Владимира Высоцкого. Практически в большинстве его сатирических песен главными героями становились люди с русскими именами и фамилиями, что позволяло и его уличать в скрытой русофобии. Например, известный русский композитор Владимир Мартынов по этому поводу высказался следующим образом:

«России и русского народа сегодня нет. Россия – это Китеж, и мы слышим звон, но не знаем, где он. У России нет будущего, пока она слушает Высоцкого и Окуджаву, это для меня очевидно…»

Но вернемся к вопросу отношения людей к Аркадию Райкину. Приведу рассказ артиста Сергея Юрского:

«Как-то на ялтинском пляже под шум прибоя в жаркий день на жарком песке я слышал разговор. Человек с сильным украинским акцентом рассказывал, что в санатории «Актер» живет Райкин со своим театром. Я сам жил в «Актере» и знал, что Райкина там нет и многие последние годы не было. Но я молчал, уткнувшись в песок, и слушал.

А человек говорил:

– Другие артисты, они вблизи довольно обыкновенные люди, вот как вы, как я. Ну, там купаются, загорают, шашлыки жарят… ну, там волейбол у них… даже не скажешь, что артисты… и одеты обычно… трусы, тапочки. А Райкин – нет! Его весь день не видать. Его нигде нет. Он у себя в номере. А как свечереет, он выходит в белом костюме, выпивает стакан сухого вина, гитару в руки. Все его вокруг становятся, и еще много красивых девушек… и пошли с песнями. Идут по Ялте, я сам видел, и где что не так – стоп! Райкин глянет – кто нагрубил, кто проворовался, так, любую взятку… все видит и тут же пишет фельетон. И ему уж нипочем, кто какой начальник, ему все одно – пишет! И опять – блям! – по гитаре… и пошли дальше.

Вот какая легенда! Как о высшей справедливости, как о бесстрашном защитнике ото всех бед. Вот чего артист достиг.

При случае я рассказал эту историю Аркадию Исааковичу. Он очень смеялся.

Действительно, смешно. Наивно… А ведь как прекрасно!»

И ведь действительно, долгие годы в массовом советском сознании борцами за справедливость считались деятели, в жилах которых чаще всего текла еврейская кровь. Тут и сатирик Аркадий Райкин, и бард Владимир Высоцкий, и рок-музыкант Андрей Макаревич. В массовом сознании евреи выступали этакими бунтарями, защитниками справедливости. Во многом в силу этого народного волеизъявления у оппонентов евреев из державного стана почти не получалось повернуть массовое сознание в обратном направлении. Отсюда и их поражение в том идеологическом противостоянии, которое длилось на протяжении долгих десятилетий.

Но вернемся к биографии Аркадия Райкина.

В 1980 году он готовил к выпуску спектакль «Его Величество Театр». Режиссером и исполнителем большинства интермедий в нем был опять Аркадий Райкин, а среди авторов вновь значились сплошь одни его соплеменники: В. Синакевич, М. Гиндин, Г. Минников и молодой драматург Михаил Мишин. Труппа была все та же (почти 20 человек), за исключением двух актеров: Владимир Ляховицкий и Максим Максимов (Райкин) из театра ушли, предпочтя выступать дуэтом (заметим, что их творческий тандем сложился еще в первой половине 60-х – они исполняли миниатюры, которые Райкин по разным причинам отринул и в репертуар своего театра не взял).

Как обычно, спектакль начинался с «Вступительного монолога», длящегося более десяти минут (авторы – А. Райкин, В. Синакевич и М. Мишин). «Достопочтенные и высокочтимые братья актеры, к вам обращаюсь я, сидящие в этом зале трагики и комики, лирические герои, мастера характерных ролей, виртуозы комедии масок и художники бытовых мелодрам, к вам обращаюсь я, соратники мои и коллеги! – начинал представление Райкин. – В самом деле, у каждого человека в жизни своя роль. Ну, правда, один занят на главных ролях, другой только подыгрывает, а третий вообще действует из-за кулис. Мы все актеры, а кто не актер, тот (пауза)… актриса…

Наука еще не установила, когда человек стал отличаться от остального животного мира, тогда, когда он научился говорить, или тогда, когда он научился думать одно, а говорить другое… Но где обучают вот этому? «Дорогие товарищи! Идя навстречу повышению животноводства, в нашем хозяйстве свиноматка Джульетта опоросилась, принесла восемнадцать поросят, из которых четыре бычка, шесть барашков, три петуха, восемь кур и один арабский жеребец». Этому обучить нельзя, это талант от бога!..

Вот сидит порядочный человек, ну, и вы, конечно, порядочный, и, естественно, вы тоже, я уже не говорю о вас. Ну а кто же здесь непорядочный? Почему же у нас тогда происходит то, что у нас так часто происходит?..»

В последней реплике таился глубокий смысл. Действительно, есть ли смысл в сатире, если чаще всего она оказывается мало действенной – люди, против которых она направлена, совсем не спешат исправиться и сделать надлежащие выводы в отношении действий, которые сатира высмеивает. Однако Райкин продолжал из года в год, из десятилетия в десятилетие заниматься своим делом, рассчитывая достучаться до ума и сердец своих персонажей. Вспомним, что по этому поводу говорил сам артист:

«Когда со сцены звучит сатирическое произведение, а в зале раздается дружный смех и аплодисменты, это уже движение вперед. Ведь это звучит общественное мнение сотен и тысяч людей, которых сатирик сделал своими единомышленниками… Я назвал бы сатирический театр и самым веселым и серьезным театром, который ставит наиболее злободневные вопросы нашей жизни… Разоблаченное со сцены перестает быть предметом мещанской воркотни, неправильных толкований и злопыхательств. Раз порок назван и осмеян, с ним легче бороться. Интенсивность каждого сатирика… в борьбе за новую мораль невозможна без самостоятельности мышления, без широкого вторжения во все сферы жизни, без проявления всей палитры своего дарования…»

И вновь вспомним рассказ С. Юрского о том, как многие простые люди воспринимали Райкина – как бескомпромиссного борца за справедливость. Эта вера помогала людям жить, давала им веру в то, что не все безнадежно в этом мире, где порой несправедливость торжествует победу над справедливостью. То есть высший смысл в его деятельности на эстраде безусловно был.

И вновь вернемся к спектаклю «Его Величество Театр».

В монологе «Интервью с самим собой» (автор – М. Мишин) Райкин как раз затрагивал тему действенности своей сатиры. Цитирую:

«– Эти бюрократы, подхалимы, жулики. Сорок лет вокруг жулья. Не надоело?

– Ну, я же чередую. Надоедают одни, перехожу к другим. Сначала идут казнокрады, потом идут краснобаи, потом идут взяточники, потом дураки, и так по кругу. Понимаешь? Очень интересно.

– Да, очень интересно. Ну, ты показал просто дурака, ну, это бог с тобой. А если дурак не просто дурак, а?

– Не понял.

– Я говорю, если это не просто дурак… Ну ответственный дурак? Узнает себя, могут быть неприятности.

– Никогда в жизни. Что ты! Если он узнает себя, он уже не дурак, он умный. А если он умный, он тем более себя не узнает, мы показываем дурака. Нет, тут все продумано. Давай дальше…»

Или вот еще отрывок из того же монолога:

«– К сатире очень по-разному относятся и по-разному ее понимают… То, что у нас плохо, это каждый дурак знает, ты скажи то, что у нас хорошо. Где никто не видит, увидь, скажи нам. Мы тебе втрое заплатим. А то кричит: безобразие, с черного хода выносят. Ну и что орешь? Радоваться надо. Значит, уже есть что выносить… Главное – нужно раз и навсегда понять, что, если мы сами не будем говорить о своих недостатках во весь голос, нам об этом же чужими голосами будут нашептывать…»

Как мы помним, в прошлом райкинском спектакле – «Зависит от нас…» («Дерево жизни») (1976) – только в двух сценках Райкин работал на сцене с актерами, а в остальном царствовал один, исполняя монологи. А ведь спектакль длился почти три часа. То есть здоровье позволяло ему занимать львиную долю времени в представлении. В спектакле «Его Величество Театр» пропорции изменились, поскольку менялось и здоровье Райкина, причем не в лучшую сторону. Поэтому представление длилось почти те же три часа, но лишь половина спектакля была отдана монологам Райкина, а в остальных сценах ему помогали играть артисты театра. Среди последних интермедий значились: «Злоумышленник» (автор – В. Синакевич), «Гименей» (автор – М. Мишин, Г. Минников), «Дезертиры» (авторы – М. Гиндин, В. Синакевич, Г. Минников) и др.

В «Злоумышленнике» Райкин играл вместе с актером Игорем Еремеевым. Первый исполнял роль дежурного по железнодорожной станции Григорьева (опять русская фамилия!), а второй – следователя. По сюжету, герой Райкина был застрельщиком нового почина – пускать пассажирские поезда на час раньше графика. А то, что те уходят пустыми, его не пугает – люди привыкнут и будут приходить на час раньше. Абсурдная ситуация, которая высмеивала разного рода «застрельщиков» – деятелей, которые придумывали всякие почины, часто не помогающие, а только мешающие людям жить. Причем в конце миниатюры именно герой Райкина торжествовал победу: он надевал на голову милицейскую фуражку следователя, а тот пребывал в полной растерянности от наглых доводов своего подследственного.

О том, как сдавался спектакль «Его Величество Театр» высокой комиссии из Министерства культуры, рассказывают очевидцы. Слово – М. Мишину:

«День сдачи «Его Величества» то ли главку, то ли министерству. Райкин – сплошной нерв. Все плохо, вокруг тотальный заговор халтурщиков, бездарей и тупиц. Сейчас будет провал, и правильно: это самый жуткий, самый худший из всех его спектаклей. Это говорится так, что каждому ясно: именно из-за тебя спектакль такой ужасный и провальный.

За час до начала сижу у него в грим-уборной, делаю последнюю попытку уговорить его выбросить первую сцену. Она никогда мне не нравилась, к тому же она очень длинная, а спектакль и так идет больше трех часов. И вроде уговорил! Он как-то даже успокаивается, говорит, хорошо, что ты меня уговорил, я и сам хотел… Велит помощнику передать, что начинать будем сразу со второй сцены.

Через секунду влетает в уборную артистка – милая женщина! – и закатывает истерику: как это так, снимать такую чудную, такую важную сцену! (Еще бы не важную, она же в ней участвует.) Во-первых, все рухнет, во-вторых, еще что-то, а в-третьих (это самое главное!), она не сможет тогда сменить зеленое платье на черное… Нормальный актерский бред.

Начинаю с ней спорить, опасаясь, что Райкин сейчас взорвется и ее убьет взрывом.

Я не угадал направление взрыва. Артистка завершает истерику трагическим всхлипом и выскакивает из уборной. Райкин бледнеет как мел и тихим, страшным шепотом говорит, что он сейчас вообще уезжает домой. С него хватит, его и так довели до ручки, а теперь есть люди, которые хотят его окончательно угробить. И оказывается, эти люди не кто иной, как я. Ибо только враг мог покуситься на такую чудную, такую важную вступительную сцену, которая ему, Райкину, дороже всего, и вообще все беды из-за меня, потому что «вам наплевать на наш театр!».

Я ошеломлен и оскорблен. Почему же это, интересно, мне наплевать? А потому, гениально шипит он, что он, Райкин, связан с этим театром сорок лет, а я…

– А я – три. Это несокрушимый аргумент. – Трясясь от обиды, поворачиваюсь, иду в зрительный зал…

Ну потом-то все как положено: цветы, овации, «Браво, Райкин!». Первый управитель культурой сказал:

– То, что мы сейчас видели, – просто гениально.

Второй заспорил:

– Нет, не просто, а это новая веха!

Третий сказал что-то о маяке сатиры, ну и так далее. Часа полтора так они все спорили, называя Райкина то правофланговым, то впередсмотрящим.

Он не возражал. Он вообще молчал, но от него на них веяло ледяным дыханием Арктики. Только в самом конце он заметил, что они не все, к сожалению, поняли в его новом спектакле. Они и это съели…

После спектакля меня, по его велению, нашли, и уже «Мишенька, ты что, обиделся?».

Обиделся? Ну обиделся. Ну и дальше что?..»

Как видим, высокая комиссия оказалась в полном восторге от нового творения Райкина, чего раньше обычно не бывало – обязательно были какие-то придирки, как мелкие, так и большие. А здесь – все довольны. Почему? Дело в том, что на исходе брежневской эпохи отношение властей предержащих к Райкину стало абсолютно лояльным. К нему относились как к постаревшему Шуту при постаревшем генсеке. В конце жизни они просто обязаны были оказаться вместе в одном городе, и они в нем действительно оказались. На календаре был 1981 год.

В том году Райкин сыграл премьеру спектакля «Его Величество Театр» в Ленинграде и был удостоен монаршей милости – присовокупил к званию лауреата Ленинской премии Золотую Звезду Героя Социалистического Труда. Вручал ее артисту хозяин Ленинграда Григорий Романов, правда, без особенного энтузиазма. Когда же артист в своем ответном слове выразил благодарность партии и правительству за столь высокую награду и попросил вручившего передать признательность Брежневу, подписавшему указ об этом награждении (генсек был еще и председателем Президиума Верховного Совета СССР), Романов сказал, как отрезал: «Сам передашь!» Из этого ответа следовало, что будь он на месте генсека, то никогда бы Райкин Героем не стал. Эта история только ускорила переезд сатирика в Москву.

Согласно легенде, главными мотивами для переезда были: 1) дети Райкиных давно уже жили в Москве, и старикам хотелось бы видеть их почаще, 2) Руфи Марковне часто приходилось лечиться в московских клиниках. Однако была и еще одна причина отъезда Райкина из Ленинграда, о чем он сказал в одном из своих интервью:

«В последнее время у меня в Москве оказалось больше друзей, чем в Ленинграде. Многих я порастерял (как мы помним, характер у сатирика был далеко не сахар. – Ф. Р.), многие ушли. Изменилась ленинградская публика, я лишний раз убеждаюсь в этом, когда попадаю в филармонию…»

Между тем была у этого переезда и подспудная причина. Та самая, о которой в либеральной историографии принято не говорить, дабы не разрушить миф о том, что Райкин уехал из Ленинграда, в первую очередь спасаясь от преследований со стороны Романова. На самом деле было и другое: настало время передать Театр миниатюр в надежные руки – сыновьи. Как уже отмечалось выше, здоровье Райкина-старшего катастрофически ухудшалось, и никто не мог дать гарантии, что трагический исход не за горами. Поэтому требовалось экстренно подготовить наследника, причем не пришлого, а своего, родного. О пришлом речи даже и не шло, вот почему талантливая молодежь в райкинском театре обычно не задерживалась. Об этом говорит масса примеров, часть из которых мы приводили выше. Но вот еще один – из уст драматурга Михаила Мишина:

«Пришли вдруг в театр показываться два молодых артиста-близнеца. Ну действительно очень похожие. Райкин в них сейчас же влюбился, его ужасно радовало, что они так похожи. Видимо, в голове у него возникли какие-нибудь виндзорские проказницы. Сейчас же близнецов приняли в труппу. Первые дни он только о них и говорил. Непременно надо с ними что-то придумать, они же такие похожие. Потом как-то перестал говорить. Через пару месяцев он уже вообще не знал, что с ними делать. Их пытались вводить куда-то, все это было нелепо и никому не нужно. Вскоре они его, естественно, уже раздражали, безвинные близнецы. Но тут их забрали в армию. Это было для него большим облегчением, он к ним испытывал в тот момент большую теплоту. Славные ребята, пели под гитару что-то симпатичное, и голоса у них похожи были.

Больше он про них не вспоминал…»

Итак, в конце 70-х, когда здоровье стало подводить Райкина и он все чаще стал обращаться к врачам (а также и к экстрасенсам, мнению которых он тоже доверял), стало понятно, что надо готовить родного сына Константина к тому, чтобы передать ему бразды правления театром. Судя по всему, и сам Райкин-младший понимал это и… ждал. Ведь редкий сын не захочет наследовать от отца его бизнес, причем прибыльный – целый театр. В советской театральной практике такое уже случалось: например, Театр имени Вахтангова перешел после смерти в 1968 году Рубена Симонова к его сыну Евгению. Этим же путем собирался пойти и Константин Райкин. Он к тому времени уже вырос в настоящую «звезду», особенно после телефильма «Труффальдино из Бергамо» (1977) и ряда значительных работ в театре «Современник».

Заметим, что после триумфа в «Труффальдино» на Райкина-младшего как из рога изобилия посыпались предложения сниматься в ролях подобного плана. Но он не хотел повторяться, поэтому ни одно из этих предложений не принял и ждал ролей совершенно иного плана – серьезных. И в конце 70-х такая роль вполне могла к нему прийти. Сценарист Сергей Ермолинский специально для Константина Райкина написал сценарий, в котором актеру предстояло стать Денисом Давыдовым. Райкин очень загорелся этой ролью, потому что всегда считал себя похожим на этого человека – и внешностью, и темпераментом, и любовью к поэзии. Однако чиновники от кино запретили снимать Райкина в этой роли, объяснив это весьма грубо: «Чтобы гусара играл этот страшила? Никогда!» Вообще в те годы Райкин-младший из-за своей внешности попал в «черный список» актеров, которых не рекомендовалось слишком часто снимать в кино (в этом списке были также Ролан Быков, Инна Чурикова и ряд других исполнителей не с ангельской внешностью). А роль Дениса Давыдова в фильме «Эскадрон гусар летучих» сыграл молодой актер Андрей Ростоцкий, внешность которого ни у кого не вызывала нареканий.

Именно на рубеже 70-х Райкину-младшему стало тесно в стенах «Современника», и он стал использовать любые возможности, чтобы попробовать свои силы в иных сферах творчества. Так как путь в кино был ему заказан, он попробовал себя в педагогической деятельности – стал преподавать в студии Олега Табакова. В то же время он отдельно и совершенно лабораторно работал с режиссером Валерием Фокиным (с тем самым, с которым его отец собирался в 1970 году ставить спектакль для трех актеров: себя и своих детей). Вместе они поставили спектакль «Записки из подполья» по Ф. Достоевскому, который Константин позже назовет самым главным спектаклем в своей жизни – только после него он начал чувствовать себя настоящим артистом. Все эти опыты рождали в Райкине мечты о новом театре, в котором ему хотелось бы работать. Было ясно, что в «Современнике» он этого иметь не будет, потому что тот шел по иному пути. Но где найти такой театр? Вот тогда Константин и сосредоточил свое внимание на отцовском Театре миниатюр. Уж там-то, по его мнению, он смог бы развернуться.

Однако для этого театр его отца должен был перебраться из Ленинграда в Москву. Почему? Да потому, что вся творческая карьера Райкина-младшего проходила в Первопрестольной, здесь же у него были и связи – причем как в театральных кругах, так и в партийных. А в Ленинграде всеми делами заправлял Романов и его свита, которые в случае смерти Райкина-старшего вряд ли бы позволили встать у руля Театра миниатюр райкинскому наследнику. Поэтому уже в конце 70-х Константин стал теребить отца на предмет переезда в Москву. Тем более что он видел, как постепенно угасают силы у его родителя. И оживает он лишь на сцене – святом месте для любого актера. По словам К. Райкина:

«Часто, бывало, отец звонит мне в Москву: «Приезжай, хочу показать новую миниатюру…» Приезжаю утром и сразу понимаю: чувствует себя неважно. Весь день мы вместе, и это ощущение все усиливается: отец ходит вяло, говорит тихо. Вечером в театре я вижу, как он медленно гримируется и невольно приходит на ум: «Зрителю сегодня не повезло…» С таким ощущением занимаю место в зале. Третий звонок, увертюра – и вот он на сцене: стремительный, азартный, с сияющими глазами! Метаморфоза, происшедшая за пять минут, потрясает. И опять забыл, что работа для отца – наслаждение, высшее состояние души…»

Короче, накануне своего 70-летия, которое выпало на конец октября 1981 года, Райкин окончательно созрел для того, чтобы перебраться в Москву. Дело было за малым: добиться разрешения властей на этот переезд. А вот в это артист как раз не слишком верил. «Кто будет терпеть у себя под боком такой театр?» – вопрошал он у сына. Но тот был напорист: «Брежнев будет терпеть – как-никак вы с ним знакомы ровно сорок лет. К тому же время удачное: твой юбилей».

Юбилей Райкина отмечался сразу в двух местах: сначала в родном городе юбиляра Ленинграде, а затем в Москве. В обоих городах были устроены торжественные вечера, вторым отделение которых шел почти наполовину урезанный спектакль «Его Величество Театр» (урезанный не цензурой, а самим юбиляром из-за своей большой продолжительности). О том, каким образом проходил торжественный вечер в ГЦКЗ «Россия» рассказывает очевидец – И. Шароев:

«Юбиляр – на сцене в ослепительно белом костюме, при орденах и медалях, со Звездой Героя Социалистического Труда. Такой пышный парад несвойственен Райкину – он никогда не носил никаких знаков отличия.

Парад знаменитостей, остроумные приветствия многих московских театров, шумное, веселое зрелище. Из начальства – никого, хотя им оставлены места, их ждали. Но у всех именно в тот вечер оказались важные дела. Никто не пришел. На всякий случай – а вдруг Райкин опять что-нибудь «сморозит»? Отвечай потом…

Единственный, кого прислали «сверху», был представитель Министерства культуры РСФСР. Ему поручена официальная речь «от имени»… Начал он торжественно, выйдя на сцену с дежурной улыбкой, старательно изображая благорасположение и радость по поводу юбилея того, кто всю жизнь горячо, последовательно и талантливо разоблачал все, что составляло сытое благополучие чиновников…

«…И от себя лично позвольте поздравить вас, дорогой Аркадий Александрович»… Так прямо и сказал… Зал замер. На лице Аркадия Исааковича, поначалу принявшему покорное официальное выражение, появилась некая мука: это он стоически боролся со смехом. И не выдержал – засмеялся так, как мог смеяться он – с всхлипыванием, вздохами, заразительно.

Зал взвыл. Нет, это был не просто хохот. Это был вой, вопль: зал хохотал долго, от души.

Чиновник растерялся (он, судя по всему, не заметил своей оговорки). Помолчал, поглядев в изумлении в зал, и от растерянности начал снова: «…И от себя лично позвольте поздравить вас, дорогой Аркадий…»

Договорить ему не дали. Райкин закатился в новом приступе хохота. Зал ответил ему, радуясь тому, что наконец-то можно осмеять представителя официальных властей, так и не отважившихся появиться на празднике у Райкина. Многого мог не знать чиновник про культуру, но не знать, как зовут Райкина!..

Чиновник от культуры кое-как долопотал нечто официозное и исчез, будто его и не было. Юбилейный вечер весело покатился дальше.

Зал опять взорвался хохотом, когда Л. О. Утесов, выйдя на сцену, обратился к Райкину: «Дорогой Аркадий – как мы сегодня выяснили – Александрович!» Веселились все, а более всех сам Аркадий Исаакович. Он, конечно, своим острым глазом увидел в этой истории некую государственную эксцентрику, подтексты которой сразу же оценили и все присутствующие.

В приветствии участвовала и наша кафедра эстрадного искусства ГИТИСа. Мы собрали наших выпускников и тогдашних студентов – Сергея Дитятева, Акопянов – отца и сына, Анатолия Елизарова, Светлану Резанову, Ефима Шифрина и многих других.

Дитятев написал комедийную мини-пьесу, где шутливо рассказывалось о творческом пути артиста. Фима Шифрин, тогда еще совсем молодой, выходил на сцену из зала в образе юного Аркадия Исааковича – он тогда был похож на него – и стремительно исполнял каскад цитат из «раннего Райкина». Мы выписали студенческий билет № 1, где зачислили Аркадия Исааковича в ряды студентов «навечно». Я торжественно вручил ему этот билет.

Когда мы расцеловались с белоснежным юбиляром, сверкающим и звенящим золотом и платиной орденов, я с удивлением заметил в райкинских глазах некоего чертенка. Тогда мне подумалось: может, и впрямь все это не парад, а скорее – маскарад или карнавал, где все в масках и шутовских костюмах. И первый среди них – сам юбиляр, весело подтрунивающий над собой и над другими?

Кульминацией нашего приветствия стал райкинский вальс. Светлана Резанова, исполняя песню «Белый танец», приблизилась к юбиляру, приглашая его. Мы спорили на репетиции – пойдет ли Райкин танцевать? 70 лет – все-таки возраст, да тут еще торжественный юбилей! На всякий случай было сделано два варианта: если он согласится и если его не удастся вовлечь в эту прекрасную авантюру.

И вот он наступил – этот опасный момент. Резанова остановилась перед Райкиным, склонилась перед ним в поклоне. Зал замер, замерли и мы, стоящие на сцене. Я смотрел на Аркадия Исааковича и видел, что он в сомнении – рисковать или нет. Какие-то несколько секунд, но чего они стоили?

И вдруг – чудесная райкинская улыбка, озорной взгляд, миг… и он поднимается. Делает шаг, принимает даму в свои объятья и совершает тур вальса по всей сцене под восторженные возгласы зала. Нечто юношеское – из давно ушедшего – мелькнуло тогда, когда семидесятилетний артист, стройный, подтянутый, устремился с молодой певицей в изящный, легкий танец…»

Именно в те юбилейные дни Райкин выбрал момент для встречи с Брежневым, где поднял вопрос о своем переезде в Москву. Услышав его просьбу, генсек удивился: «Так в чем же дело – переезжай!» На что гость скромно заметил, что необходимо разрешение сразу трех человек: министра культуры, а также партийных руководителей Москвы и Ленинграда. Генсек тут же позвонил всем трем: Петру Демичеву, Виктора Гришину и Григорию Романову. Все трое возражать против переезда Райкина в Москву, естественно, не стали, беря во внимание тот факт, кто именно замолвил слово за артиста. И проблема была решена в течение двадцати минут.

В конце года, оставив ленинградскую квартиру на Кировском проспекте, 17 (она досталась известному кинорежиссеру Семену Арановичу), чета Райкиных перебралась в Москву – в ту самую пятикомнатную квартиру на углу улицы Горького и Благовещенского переулка, которую они получили в свое распоряжение еще в 60-х. Что касается актеров Театра миниатюр, то они перебрались в Москву уже в новом, 1982 году.

Глава 12

«Мир дому твоему» накануне… войны

Естественно, что на новом месте райкинскому театру требовалось помещение для репетиций и показа спектаклей. Однако нашлось оно не сразу – пришлось долго перебирать различные варианты. А пока временной базой Театра миниатюр (он теперь получил статус Государственного) стал Дом культуры института стали и сплавов. Кроме этого, московские власти, согласно монаршьему велению, обеспечили актеров жильем, а также выделили номер в гостинице «Пекин» для тех же репетиций. В то же время руководители СМИ получили указание сверху начать пиар-кампанию в пользу райкинского ГТМ, но уже как учреждения московской культуры. Поэтому на том же ТВ вновь стали крутиться миниатюры Райкина прошлых лет, впрочем, не только прошлых: был, например, показан спектакль «Его Величество Театр», а также ряд новых миниатюр из спектакля «Избранное». Правда, сам Райкин не любил, когда телевизионщики слишком оперативно записывали и показывали его миниатюры. Почему? Вот как это объясняет дочь сатирика – Екатерина Райкина:

«…Как ты, папа, третировал телевизионщиков, не разрешая им записывать твои выступления. Ты говорил: «Завтра они покажут это на всю страну, а послезавтра придут зрители и увидят то же самое на сцене!» А зрители, твои зрители хотели опять видеть тебя. Много раз в одних и тех же спектаклях. Как-то ты сказал председателю Гостелерадио Лапину: «Мы же с вами договорились: сняв нашу программу, вы покажете ее по телевидению только тогда, когда мы ее закончим играть в Москве. А вы показали ее через неделю. Это же бандитизм. Ну как же вам верить после этого?» На что тот, улыбнувшись, ответил: «А вы нам не верьте!» Ты не хотел понять, что эти пленки ложатся золотым фондом в сокровищницу нашей культуры, ты не хотел думать о будущем, ты думал о сегодняшних, завтрашних зрителях. Я благодарю сейчас и радио, и телевидение, которые вопреки твоим яростным запретам и сопротивлению оставили нам записи твоих выступлений. Помню просто скандальный случай в Армении, где тебя хотели обмануть: когда ты вышел на сцену и увидел в зале красные огоньки телекамер, ты отказался выступать. Сказал, что будешь играть только после того, как телевизионщики выйдут из зала. Они упирались, и ты отменил концерт. Тебе стало плохо – сердце. Назавтра телевидение Армении объявило: «Райкин отказался выступать перед армянским народом». Это было ужасно, подло. А на следующий день ты должен был опять выйти на сцену и играть перед этими «обманутыми» и «оскорбленными» зрителями. Представляю, чего это тебе стоило!..»

В русле той же пиар-кампании можно рассматривать и большое интервью Райкина главному печатному изданию советской интеллигенции – «Литературной газете», которое появилось 31 декабря 1981 года. Ответом на него стал поток писем в редакцию, в которых люди не только благодарили Райкина за сказанное, но и… жаловались ему на свою жизнь и просили заступничества. Эти письма наглядно подтверждали масштаб популярности Райкина у простых советских граждан, а также о том месте, которое он занимал в иерархии советских интеллигентов. Много позже автор той газетной публикации – журналист А. Левиков – опубликует часть этих писем. Приведу отрывки лишь из некоторых, чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь.

М. А. Ерамишян (сборщик шинного завода, Баку): «Вряд ли найдется человек, который равнодушно относится к искусству такого замечательного, я бы сказал, уникального мастера сцены. Но особенно поражают меня его доброта и отзывчивость на чужое горе. Мой близкий знакомый, педагог, инвалид (у него ампутирована левая нога) Кямал Касумович Гейдаров, как-то отдыхал в Кисловодске, где тогда был и Аркадий Исаакович. Инвалида поместили на втором этаже, и никто не придал этому значения. А вот Райкин, живший на первом этаже, побеспокоился, настоял на обмене комнатами. Не знаю, запомнил ли этот случай известный актер, а мой знакомый – запомнил на всю жизнь».

И. И. Арефьев (Гомельская область): «Слов нет, чтобы отблагодарить такого человека, как наш Аркадий Райкин. Мне 36 лет, я женат, трое детей. Не терплю хамов, взяточников. Если будет возможность, передайте Райкину, что он своим гражданским подвигом воспитал во мне к ним – ненависть, а к людям – добро…»

К. Г. Безуглый (Кокчетав): «Я много мог бы привести примеров, Аркадий Исаакович, того, как растаптывают личность, не желающую видеть в черном белое. У нас прав тот, кто имеет больше прав. Супруга позвала: «Иди быстрее, Райкин по репродуктору выступает!» Мы слушали, боясь пропустить ваше слово, а сосед смотрел в пол и, когда вы закончили, сказал: «Хорошо тебе, Райкин, из стены критиковать…» Встал и молча ушел. Извините, Аркадий Исаакович, может, и не следовало, но что думал, то и написал».

Михаил Иванович (Псков): «Жизнь моя не из легких, до 30 лет был фанатиком и боролся за правду, но вот уже десять лет, как мой раж угас. Потерял я веру, а ваши слова и поступки, Аркадий Исаакович, опять трогают до глубины души, не дают покоя. Почему же я к вам раньше не обратился! Я думал, что вы – замечательный артист, а вы – замечательный человек! Правда, вам, Аркадий Исаакович, конечно, легче, чем мне, – у вас мировое имя и вы пробираете сатирой, не затрагивая фамилий. А я простой железнодорожник-кочегар, и чуть кого трону из начальства… Посылаю целую тетрадь горьких фактов и прошу редакцию передать ее Народному Артисту Аркадию Райкину. Может, его взволнует эта моя скорбная рабочая тетрадь».

Е. Иванов (Владивосток): «Уважаемый Аркадий Исаакович, я ваше человеколюбие распознал давно и сразу. Еще на фронте в холодной землянке, когда радист дал мне наушник, я услышал ваш голос. С тех пор помню каждую встречу с вами, она согревает, дает заряд бодрости и веры в человека. Спасибо судьбе за то, что мне довелось быть вашим современником. Я болен, но у меня единственная просьба: берегите себя! Вы нужны людям на земле, а нам, советским, особенно. Ведь нам так худо…»

Как видим, во многих посланиях звучит неподдельная боль за то, что происходило тогда в стране. Брежнев и его команда действительно довели державу до опасного предела, когда разрыв между властью и народом достиг угрожающей отметки. Минуло всего-то два десятка лет с момента полета Юрия Гагарина в космос, когда миллионы советских людей еще хранили в своих сердцах надежду на то, что их строй самый лучший в мире и ему многое по плечу. Однако Брежнев, пришедший к власти через три года после этого полета, за последующие полтора десятка лет сумел, по сути, угробить эту мечту. Желание стабилизировать ситуацию и оттянуть время реформ как можно дальше сыграло злую шутку со страной: прожив 70-е в относительном покое, она затем погрузилась в водоворот таких реформ, которые поставили на ней крест. А ведь уйди Брежнев со своего поста во второй половине 70-х, когда его здоровье стало катастрофически убывать, и передай бразды правления в более молодые и крепкие руки, история страны могла бы пойти совершенно по иному сценарию – более благоприятному. Но драгоценное время было бездарно разбазарено. И брежневская номенклатура в огромной своей части превратилась в чудище, которому было глубоко наплевать на нужды и беды своего народа. Вот почему люди чаще жаловались в своих письмах не Брежневу или кому-то из его окружения, а артисту Аркадию Райкину – генсек и его престарелые соратники на рубеже 1981 года выглядели в глазах своих сограждан вконец больными людьми и беспомощными политиками.

Едва райкинский театр переехал в Москву и обзавелся репетиционной базой, как тут же началась работа над новым спектаклем. Причем это была целиком молодежная постановка, должная обеспечить будущему наследнику, Константину Райкину, платформу для наследования театром. Спектакль назывался «Лица», в нем главную роль играл Райкин-младший, а помогали ему молодые артисты театра, набранные им самим. То есть, уйдя из «Современника», где он проработал в качестве актера ровно 10 лет (1971–1981), Константин с ходу получил возможность заявить о себе в отцовском театре не только как актер, но и как худрук. Короче, молодым везде у нас дорога, тем более под отеческим крылом.

Заметим, что в «Лицах» Райкин-старший никакого участия принимать не должен был, что его откровенно… тяготило. Это выглядело странно, учитывая тематику спектакля (это было молодежное ревю, где все действо происходило на дискотеке) и плохое здоровье Райкина. Но он никак не мог смириться с тем, что в спектакле своего театра впервые окажется рядовым бессловесным статистом. Вот как об этом вспоминает автор спектакля – драматург Михаил Мишин:

«Спектакль «Лица» был задуман для молодежи театра – с пластикой, музыкой. Первый спектакль театра без участия Аркадия Райкина. Поначалу идея ему очень нравилась. Нет, потом тоже нравилась, но он уже начал ревновать. То есть, конечно, он хотел, чтобы все получилось, чтобы был успех – это же все равно его театр, его молодежь, его сын, наконец, во главе нового дела… Но все-таки… Надо придумать, стал говорить он мне, чтобы он, Райкин, там вышел хотя бы раз с монологом, где-нибудь в середине. Или даже в конце. Резко отвергать эти идеи мы все – и режиссер Валерий Фокин, и Костя, и я – боялись. Мы говорили: конечно, это было бы замечательно, но, с другой стороны, это же несоразмерно. Ваш выход, льстиво говорили мы, это же совсем другой масштаб, это уничтожит ребят… «Масштаб» был нужное слово. Он нехотя соглашался. А назавтра его опять накручивал кто-нибудь из дежурных авторитетов – приятельница-театроведша, или старый друг, или новый знакомый: как! спектакль вашего театра и без вас!.. И опять начинались муки.

Потом-то он уже гордился: «Лица» – это было его детище, это он взрастил смену, уже это был его успех. А все же слегка ревновал…»

В разгар работы над спектаклем страна потеряла своего многолетнего (18 лет!) руководителя: 10 ноября 1982 года из жизни ушел Леонид Брежнев. Судя по всему, Райкин должен был встретить эту новость с особенной печалью, поскольку умер его многолетний заступник. Но печаль эта длилась недолго, поскольку на опустевший трон взгромоздился Юрий Андропов. Во-первых, еврей (кстати, первый и единственный из шести советских генсеков), во-вторых – не меньший симпатизант Райкина. Поэтому именно при Андропове (в 1983 году) наконец-то было ускорено решение проблемы с новым помещением под райкинский театр – им стал кинотеатр «Таджикистан» в Марьиной Роще (Шереметьевская улица, 8). Причем жители района встретили эту новость без особого энтузиазма, поскольку это был единственный кинотеатр в их районе. В итоге московским властям пришлось разрешать эту проблему строительством нового кинотеатра – «Гавана».

В мае 1983 года Райкин участвовал в правительственном концерте в Кремлевском Дворце съездов. На нем присутствовало все тогдашнее Политбюро во главе с новым генсеком. Время на дворе стояло предреформенное. Андропов пытался навести порядок в экономике, чистил партийные ряды, избавляясь от представителей брежневской команды, вроде бывшего министра внутренних дел Николая Щелокова и бывшего 1-го секретаря Краснодарского крайкома КПСС Сергея Медунова (оба будут выведены из состава членов ЦК КПСС).

Отметим, что в последние годы правления Брежнева Райкина старались не приглашать в правительственные концерты. Причем не только потому, что он говорил что-то острое и неудобное для власть предержащих. Но и по причине утраты интереса к его творчеству со стороны постаревших кремлевских небожителей. Длинные райкинские монологи (или проповеди) навевали на Брежнева и его окружение такую тоску, что они попросту на них засыпали. Им хотелось услышать от сатирика что-то искрометно смешное (вроде «В греческом зале»), но тот в последние годы перестал исполнять подобные миниатюры и ни в какую не соглашался возвращать их обратно в свой репертуар.

Однако с приходом к власти Андропова, который среди членов Политбюро считался одним из самых начитанных и умных людей (он даже писал стихи, чего за другими его сподвижниками не водилось), Райкин был возвращен в правительственные концерты. Далее послушаем рассказ И. Шароева:

«И вот мы сидим с Аркадием Исааковичем в моей режиссерской комнате в КДС, отбираем, что ему исполнять в концерте.

Все концерты такого ранга принимались, как полеты в космос, правительственной комиссией. Свою порцию «комплиментов» мы с Райкиным уже получили накануне, после генеральной репетиции. В «предбаннике» ложи дирекции КДС, за неизменным круглым столом, где обычно проходили «зубодробительные» обсуждения готовящихся концертов, заместитель Председателя Совета Министров долго и ядовито-тихо ругал меня. За все: за программу, за режиссуру, музыку, свет, декорации. Задел он и Райкина, сказав, что «товарищ Райкин» неверно с политической точки зрения освещает определенные темы.

Аркадий Исаакович не дал ему договорить. Глаза его запылали. Мне даже показалось, что от огня райкинских глаз задымился пиджак зампреда.

Вдоволь наглядевшись на него, Аркадий Исаакович тихим голосом, может быть, невольно пародируя, сказал:

– А вам не кажется, товарищ заместитель Председателя Совета Министров (назвал его не по имени-отчеству-фамилии, а полным титулом), что вы спутали искусство с передовицей в газете? – помолчав, добавил: —…В газете «Правда»?

Последовавшая за этим немая сцена, наверное, была достойна финала «Ревизора». Совещание «свернули», всех отпустили, мне «указали» объяснить Райкину, что он с концерта снят. Я категорически возразил, заявив сгоряча, что не хочу оставаться в истории эстрады в роли палача, «вырубившего» Райкина из концерта. Мое заявление было встречено красноречивым переглядыванием «руководящих товарищей». Потом была сказана сакраментальная фраза: «Значит, товарищ Шароев берет это на себя».

На том и разошлись. Настроение у меня было нерадостное. Но на следующий день мы с Аркадием Исааковичем, которому я, конечно, не сообщил о «руководящем указании», решали, что ему исполнять. В небольшой режиссерской комнате в КДС я стал единственным зрителем уникального концерта, который Райкин давал для меня. Он читает одну вещь за другой. Я, зная, что меня ждет после концерта, отметаю их. Райкин усмехается, понимая мое положение. Вдруг обращается ко мне: «Скажите, а вам не кажется, что вот мы сейчас с вами…»

Оживившись от его сердечного, заинтересованного тона, во власти его глубоких темных глаз, я начинаю ему отвечать. Аркадий Исаакович поднимает предостерегающе руку, чтобы я не мешал. Оказывается, это он начал читать новый монолог, которого я не знал: поймал меня на удочку классически…

Концертный номер тогда мы выбрали. Это был один из самых «опасных» по тому времени: «Монолог о директорах» (автор М. Мишин, из спектакля «Его Величество Театр». – Ф. Р.). Видя мое волнение и, конечно, понимая сложное положение, в котором я оказался, Аркадий Исаакович, посмотрев на меня сочувственно и снисходительно, успокоил меня своеобразно: «А знаете, Кимушка, почему я получил Героя? Потому что не боялся. Никого и никогда».

С этим напутствием я и отправился на сцену КДС «запускать» праздничный концерт, от которого ничего, кроме «оргвыводов», не ожидал.

Я любил наблюдать за Райкиным, когда он не чувствовал, что на него смотрят, а был занят самим собой – весь в своей второй (и главной) жизни. Особенно интересно было смотреть за ним, когда он готовился к выходу.

…Вот он стоит в темном пространстве у кулисы, держа в руках целую батарею пузырьков с лекарствами. Его провожают до центра огромной сцены КДС – он не может выходить из кулис: его выбивает долгий, нудный проход по сцене к микрофонам. Он должен быть в центре сцены, одним движением развернуть занавес, сделать стремительный шаг, внезапно оказавшись перед залом, задернуть занавес за собой и остаться в лучах, даря зрителям «райкинскую» улыбку.

Несколько минут до выхода. Перед выходом Райкин отдает режиссеру Анне Одиноковой все лекарства, лизнув напоследок прямо из пузырька смесь нитроглицерина с валерьянкой. И дальше – все исчезает. Его нет. Он улетает куда-то, в тайну своего «я». И (вижу это не в первый раз) у него начинают ходить скулы. Он не видит людей, не слышит их, говорить с ним в эти минуты бесполезно. Скулы ходят все сильнее и сильнее, взгляд из-под полузакрытых век… Только губы шепчут что-то беззвучно. Весь напружинился, превратился в какую-то большую птицу, приготовившуюся взлететь.

Вот объявляют его. Миг – он вскидывается. И нет, не делает шаг на сцену, он – взлетает: тело его становится легким, стремительным, приобретает какую-то полетную пластику. Это уже не руки, а взмах крыльев, еще миг – и он устремляется в полет, счастливый, открытый, улыбчивый, человек-птица, парящий над землею…

Выступал Аркадий Исаакович в тот вечер прекрасно, видно, что он в ударе. Читал смелый, откровенный «Монолог о директорах». На мониторе, вмонтированном в режиссерский пульт, мне видно, как хохочут и аплодируют Андропов и его окружение. Райкин заканчивает свой монолог, берется за занавес и, улыбаясь, под овацию зала делает шаг назад, задергивает занавес и… падает, потеряв сознание, на руки режиссерской группы. Мы несем его за кулисы. Паника, беготня, дежурные врачи…

Концерт шел своим чередом: артисты, ансамбли, оркестры… А в тесной дежурке в углу сцены КДС сидел после укола Райкин – тихий, кроткий, улыбающийся какой-то виноватой улыбкой: «Кимушка, видите, как бывает…»…»

Отметим, что «Монолог о директорах», написанный три года назад, оказался весьма актуальным и в период андроповского правления. Не случайно Райкин прочитал его на том концерте в КДС, а также он был показан в майском «Голубом огоньке» по ЦТ. Речь в монологе шла об умных и рачительных директорах, которые должны были составить костяк тех реформаторов советской экономики, к энтузиазму и опыту которых собирался воззвать Андропов. Однако апелляция к директорам была всего лишь уловкой номенклатуры, которая давно уже рассматривала директорский корпус («красных директоров») как ступеньку для своего очередного наступления на рабочий класс. Что имеется в виду?

Как мы помним, еще во времена Хрущева, в первой половине 60-х, в советской экономике начался эксперимент по внедрению рыночных элементов в плановую систему. Именно тогда началось активное использование прибыли как главного стимула для оживления экономики. В результате значительная часть прибыли отныне больше не перечислялась в государственный бюджет, а делилась среди служащих предприятий. Появилась почва для появления класса эксплуататоров – «красной буржуазии». Ведь чем большую прибыль заводские управленцы могли выжимать из рабочих, тем выше были их доходы и доходы других работающих на предприятии. Кроме этого, премии приносили пользу прежде всего управленческому персоналу, который мог ими распоряжаться по собственному усмотрению. Вот как оценивал эту ситуацию в начале 70-х уже известный нам западногерманский коммунист Вилли Диккут:

«Верхушка новой буржуазии – это не директора и управленцы, извлекающие прибыль на отдельных предприятиях, а функционеры, политические деятели и технократы в партийном, государственном и хозяйственном аппарате, сидящие в Москве и других центрах и снимающие сливки с государственной казны. Роскошные дачи под Москвой или барские особняки в охраняемых жилых районах для знаменитостей, «официальные» автомобили с персональными шоферами, закрытые клубы, обслуживающие только верхушку магазины, санатории, курорты и роскошные поселки «академиков» и «ученых» – все эти привилегии, в дополнение к большому жалованью, финансируются из центрального бюджета.

Но, чтобы поддерживать свою систему эксплуатации, эта бюрократическая монополистическая буржуазия нуждается в союзниках и помощниках. Миллионы людей, строивших социализм с энтузиазмом и духом самопожертвования, нельзя заставить так же работать в конечном итоге ради прибыли буржуазии. Новая буржуазия может сохранить свою систему, только если даст и своим лакеям долю прибыли, если сможет как-то привязать их к системе максимизации прибыли.

Прежде всего были подкуплены директора и ведущие хозяйственные и технические специалисты на отдельных предприятиях, так как они – наиболее важное связующее звено между центральной бюрократией и предприятиями, где создаются стоимость и прибыль. Следовательно, они – самые важные союзники бюрократической монополистической буржуазии. Чтобы держать их в жестких тисках, ревизионистские правители переняли от социализма систему номенклатуры, прямого назначения наиболее важных директоров заводов партийным руководством. При социализме это инструмент партии пролетариата для контроля над экономикой. Сегодня, при новом капитализме, это средство, с помощью которого бюрократическая монополистическая буржуазия и их помощники удерживают хозяйство прочной хваткой. В то же время, жизненный уровень рядовых бюрократов и технократов приближен к уровню монополистической буржуазии; им позволено класть все большую долю прибыли, реализованной на «их» заводах в собственный карман.

Местные хозяйственные руководители – главные союзники новой монополистической буржуазии. И даже если они часто заходят слишком далеко и втайне присваивают суммы, предназначенные, собственно говоря, для высших боссов, в общем и целом, они служат надежными сообщниками, в которых нуждается новая буржуазия, чтобы сохранить свое господство…»

В своем монологе Райкин выступал от лица правильного директора – не эксплуататора. Однако все дело было в том, что к 1983 году таковых директоров было меньшинство, а большую часть составляли эксплуататоры – союзники новой монополистической буржуазии. И Юрий Андропов был их ставленником, поскольку по своим политическим воззрениям был либералом-западником и, значит, мог помочь «красной буржуазии» начать процесс легитимизации их капиталов на Западе.

Что касается Райкина, то он, сам того не желая и не подозревая, тоже давно превратился в союзника «красной буржуазии». Только однажды он стал по-настоящему опасен ей – в 1970 году, когда позволил себе ударить по ней с помощью ленинских цитат. Это был опасный прецедент, поскольку номенклатура давно уже перестала жить по ленинским заветам, хотя тщательно это маскировала. А инициатива Райкина могла эту маскировку сорвать. Этого ему не простили и отправили в ссылку, в Петрозаводск. Но очень быстро все вернулось на круги своя, поскольку артист сделал соответствующие выводы и больше условий игры не нарушал. За это он был возвращен в Ленинград и начался еще более активный пиар его как Главного Художника советской сатиры, а также на него пролился поистине «золотой» наградной дождь. Райкин остался в номенклатуре: при своей высокой должности руководителя и главного режиссера Театра миниатюр, приличной зарплате почти под тысячу рублей, при всех привилегиях, которые позволяли ему лечиться в «кремлевке», отдыхать в правительственных санаториях, отовариваться в спецраспределителях и т. д. Чем не «красный директор»? Как напишет чуть позже Е. Уварова:

«Я боролся, боролся и до чего доборолся! – сказал мне как-то Аркадий Исаакович с грустной улыбкой. – Смешно! Вот получил удостоверение за номером первым: «Дано А. И. Райкину в том, что он работает в театре под руководством Райкина». А может быть, и впрямь его искусство способно только смешить? И он сам не более чем развлекающий публику шут?

Сильному человеку невозможность что-либо изменить грозит ощущением трагизма, распадом личности. Личность Райкина, по счастью, не поддавалась распаду, но печать трагизма легла как на его последние работы, так и на все его мироощущение. Чтобы оставаться самим собой, приходилось платить. Он платил и за ценой никогда не стоял…»

Тем временем в июне 1983 года в Ленинграде сменился хозяин: вместо Григория Романова, которого назначили курировать оборонную промышленность по линии ЦК КПСС (назначили секретарем ЦК) и перевели в Москву, 1-м секретарем обкома стал Лев Зайков. Скажем прямо, совсем не чета Романову. Как выскажется по этому поводу бывшая работница Ленинградского обкома Юлия Демченко:

«Пришел Зайков, так его и сравнивать с Романовым невозможно. Григорий Васильевич – лидер, хозяин, по Смольному шел, все вокруг замирало, а Лев Николаевич мне почему-то гоголевского городничего напоминал. Как увижу, сразу вспоминаю – Сквозник-Дмухановский, просто смех разбирает…»

Зато либеральная интеллигенция вздохнула при Зайкове полной грудью – она ведь Романова буквально ненавидела за его принципиальность и жесткость. Да и за его откровенную русопятость тоже. То ли дело Зайков, который слыл либералом, выходцем из «красных директоров»: с 1961 года он работал директором завода, потом – генеральным директором производственно-технического объединения (в этой должности он был удостоен звания Героя Социалистического Труда), а с 1974 года занял должность гендиректора НПО «Ленинец». С последней должности он в 1976 году пересел в кресло председателя Ленгорисполкома. Судя по всему, его назначение хозяином Ленинграда было своеобразным подарком Андропова ленинградским либералам.

Смену руководства в его родном городе Райкин застал непосредственно на месте действия – в мае – июне он гастролировал в городе на Неве со спектаклем «Его Величество Театр». Естественно, отъезд Романова он встретил с радостью, правда, вперемешку со страхом. В элитарных кругах ходили разговоры, что отъезд Романова может быть связан с его возможным воцарением на генсековском престоле, в случае если дела Андропова пойдут совсем уж плохо. Дескать, «русская партия» готовит плацдарм для прихода к власти своего ставленника. При таком раскладе дела либералов, в том числе и Райкина, могли пойти, что называется, вразнос.

Между тем слухи о романовском воцарении оставались всего лишь слухами и страной пока продолжал править Андропов. А в Государственном театре миниатюр тем временем состоялась премьера спектакля «Лица» с участием молодежи труппы во главе с Райкиным-младшим. Пресса отзывалась о нем весьма благожелательно, проливая бальзам на сердце Райкина-старшего – как-никак этот спектакль был детищем его сына.

Тем временем на исходе андроповского правления – осенью 1983 года – был проведен VII Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Председателем жюри на нем был композитор Ян Френкель, ему помогали М. Миронова, А. Столбов, М. Грин, С. Каштелян, А. Внуков, И. Кобзон, Ю. Саульский, К. Орбелян, Л. Маслюков, В. Бовт, Н. Шереметьевская и др.

В разговорном жанре лауреатами стали семь человек, однако из них только двое в итоге станут известными: Ефим Шифрин и Светлана Давыдова. И все же у известности обоих были свои особенности: например, Шифрина куда больше пиарили перестроечные СМИ. Почему? Дело здесь не только в таланте, но и в национальности – в горбачевскую перестройку, которую можно было смело назвать вторым НЭПом, евреи получили колоссальную поддержку власти. Кроме этого, у Шифрина была «правильная» родословная – его отец был репрессирован в сталинские годы, а этот «пункт» в годы горбачевской десталинизации будет особенно приветствоваться. Но и это было еще не все – за Шифриным числились и другие «пункты».

Так, в 1974 году, окончив первый курс филологического факультета Латвийского университета, он приехал в Москву и с ходу поступил в училище циркового и эстрадного искусства, на курс к Роману Виктюку. А про того уже тогда ходили слухи, что он принадлежит к сексуальным меньшинствам. Подобные разговоры потом будут ходить и про Шифрина. Короче, по слухам, продвижению артиста способствовало и «голубое» лобби, которое в 70—80-е годы весьма активно торило себе дорогу в советском истеблишменте. Как мы помним, в начале карьеры Райкина его тоже пытался «облагодетельствовать» один из лидеров «голубой» тусовки сталинских лет – Всеволод Мейерхольд, но судьба миловала молодого артиста от этого влияния. С Шифриным вышло иначе: Виктюк остался его покровителем и вне стен ГУЦЭИ, ставя ему эстрадные номера («В мире животных» по М. Жванецкому и др.).

Искусствовед Е. Уварова так описывает восхождение Шифрина на эстрадный Олимп:

«По окончании ГУЦЭИ Шифрин работал в мастерской сатиры и юмора Москонцерта. На эстраде дебютировал в паре с Е. Облеуховой в музыкальном скетче «Я – Герберт» Р. Андерсона, а также с монологами «В мире животных» М. Жванецкого, «Дневник больного» М. Булгакова, «Письмо в дирекцию» В. Драгунского…

Первую премию на VII Всесоюзном конкурсе артистов эстрады (1983) принесли монологи «Магдалина» С. Альтова и «Алло, Люся» В. Коклюшкина. С помощью Коклюшкина (с 1981 года он постоянный автор Шифрина) «телефонные разговоры» с Люсей получили продолжение. Шифрин нашел маску маленького человека, далекого от политики, растерянного, инфантильного, вызывающего не только смех, но и сочувствие…»

Что касается Светланы Давыдовой, то она на том конкурсе удостоилась 2-й премии. Она начала свою карьеру на эстраде раньше Шифрина, будучи моложе его всего на четыре года (1952). Она окончила ГИТИС и в 1973 году поступила в Ленконцерт в коллектив известного эстрадного артиста Павла Рудакова (того самого, что выступал дуэтом с В. Нечаевым). Давыдова продолжала учебу – в творческой мастерской эстрадного искусства при Ленконцерте под руководством И. Штокбанта, подготовила фельетон О. Левицкого «Гусарская баллада». Как пишет все та же Е. Уварова:

«Еще в родном Кемерове Давыдова закончила музыкальную школу, профессионально владеет фортепиано. Позднее освоила и гитару, которая в случае необходимости заменяет фортепиано. За роялем Давыдова рассказывает, напевает, в иных случаях разыгрывает в лицах целые музыкальные сценки («Урок пения» А. Мерлина). Характерная актриса, она умеет дать мгновенную зарисовку персонажа, на протяжении короткого номера сыграть несколько ролей…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.

На закате короткого андроповского правления он работал над очередным спектаклем. Он назывался «Мир дому твоему», текст принадлежал перу ленинградского драматурга Семена Альтова. И снова отметим: автор хоть и новый, но все из той же когорты соплеменников великого сатирика. То есть и на излете жизни он не изменил своему прежнему правилу – работать только с авторами из «своего» круга. Музыку к спектаклю начал писать композитор не из этого «круга» – Геннадий Гладков, но она в итоге Райкина не устроила, и он взял за основу музыку великого итальянца Д. Россини.

Репетиции шли долго, поскольку здоровье продолжало уходить от великого сатирика. Поскольку официальная медицина не справлялась с этим процессом, артист все чаще вынужден был обращаться к помощи известной целительницы Джуны Давиташвили, с которой он был знаком с 1976 года, когда еще работал над спектаклем «Зависит от нас…» («Дерево жизни»). Вот как он сам вспоминает об этом:

«В очередной раз лежу в ленинградской больнице имени Свердлова. Адски болят ноги. Боль продолжается круглые сутки и отпускает лишь на короткие минуты, когда накладывают какие-то компрессы. Только в течение этих нескольких минут могу подремать… Болезнь трудно поддавалась излечению. Наконец профессору Кушаковскому удается поставить меня на ноги в прямом смысле слова. И все же они плохо слушаются, побаливают.

После больницы еду в подмосковный санаторий «Сосны». Один из отдыхающих рассказывает мне о том, как помогла его жене некая Джуна.

Пробую добиться у нее приема, что оказывается довольно трудно. Наконец Джуна назначила мне день и час. Приехав, не застаю ее дома. В подъезде и на лестнице вижу множество ожидающих людей.

Возвращаюсь в санаторий с ощущением неловкости, что зря прогонял человека, любезно изъявившего желание меня подвезти. А главное, теряю надежду на встречу с Джуной.

Неожиданно она сама приезжает в наш санаторий навестить своего больного и садиться ужинать за один стол со мной. Мы знакомимся. После ужина Джуна заходит ко мне в номер. В течение десяти минут, не дотрагиваясь до меня, делает какие-то пассы руками. В результате я тут же чувствую себя лет на двадцать моложе.

Так я вошел в ее орбиту, стал регулярно приезжать к ней на прием…»

Джуна настолько заворожила Райкина своим целительским талантом, что он иной раз больше верил ей, чем официальным докторам. Вот как об этом вспоминает очевидец – А. Левиков:

«Однажды Райкину стало совсем плохо, вызвали «неотложку». Врач хотел было сделать укол, но тут в дверь позвонили. «Подождите, – попросил Аркадий Исаакович, – может быть, это Джуна? Она обещала прийти. Тогда обойдемся без уколов». Доктор скептически пожал плечами: нечего, мол, тогда и медицину вызывать, коли верите всяким… «Вам же самому будет интересно, – убеждал его Аркадий Исаакович, пока в передней помогали Джуне снять пальто, – посмотрите, как Джуна лечит, а потом еще раз измерите давление. Получится эксперимент, не правда ли? Присядьте-ка пока в кресло…» Джуна начала свои пассы – ну, словом, что там делают экстрасенсы, а ее пациент незаметно косил глазами на делано равнодушное лицо доктора. Но оказалось, что давление и впрямь упало до нормы!..»

Отметим, что Райкин и Джуна почти одновременно переехали жить в Москву – в самом начале 80-х. И именно Райкин написал письмо Брежневу с просьбой помочь целительнице получить московскую прописку – столичные чиновники, под давлением здешних врачей, не хотели, чтобы Джуна оседала в Москве. Брежнев помог, после чего… тоже стал пациентом Джуны.

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Лечение Джуны помогало ему лишь некоторое время: у него меньше болели ноги, походка становилась более упругой, улучшалось общее самочувствие. Но так обычно длилось около полугода. Затем все возвращалось на круги своя. Близкие и коллеги Райкина даже сомневались, сможет ли он сыграть премьеру «Мир дому твоему». Но она состоялась, поскольку именно работа оставалась для великого артиста тем допингом, благодаря которому он еще жил.

«Мир дому твоему» вышел в свет весной 1984 года. Премьера игралась на сцене столичного Театра эстрады на Берсеневской набережной. Автору этих строк посчастливилось увидеть тогда это представление воочию, предварительно отстояв в очереди за билетами несколько часов. Честно говоря, спектакль произвел на меня двоякое впечатление. И главным образом потому, что я увидел другого Райкина, чем привык видеть до этого, – сильно постаревшего и малоподвижного. Былая энергетика ушла из великого сатирика, что сказалось и на самом спектакле – он являл из себя достаточно вялое представление, особенно в той его части, где присутствовал Райкин. Как выяснится позже, все это было следствием тяжелой болезни артиста – болезни Паркинсона (при ней, как известно, человек теряет память). Однако в год выхода спектакля болезнь только начиналась, поэтому ее последствия еще не были столь заметны, как это произойдет чуть позже. И на том представлении, которое видел я, Райкин ни разу не забыл текста и не перепутал слова.

На спектакли наш герой приезжал из Дома творчества кинематографистов в Матвеевском, где он в то время обитал. Там же в те дни оказался и сценарист В. Фараджев, который оставил о тех днях следующие воспоминания:

«Начало восьмидесятых. Аркадий Райкин уже перешагнул порог своего семидесятилетия. Но, несмотря на возраст, он продолжает выступать. Успех, как всегда, оглушительный. Раздобыть билетик «на Райкина» считается большой удачей. Нежданно-негаданно мне предлагают два билета в райкинский Театр миниатюр. Спектакль через неделю. Для меня это очень удобно. Как раз на эту неделю у меня забронирована путевка в Дом творчества кинематографистов «Матвеевское». Все складывается удачно. Неделю я провожу в «Матвеевском», тружусь над сценарием, а в воскресенье мы с женой идем «на Райкина»…

В «Матвеевское» я попал к самому ужину. Успел разложить бумаги. Водрузил на стол пишущую машинку. Умылся. И поспешил в столовую. В это же время из смежного номера вышел сосед. Я увидел его со спины. Он показался мне очень пожилым человеком. Немощный, согбенный, с дрожащими руками… Видно было, как безуспешно пытается он справиться с дверным замком.

Я поспешил на помощь. Обойдя мужчину, я вдруг увидел его лицо. Боже мой! Да это же Аркадий Райкин! Вот так встреча… Меня пронзила щемящая жалость к этому великому человеку.

– Вам помочь? – робко спросил я, боясь показаться навязчивым.

– Пожалуйста… – едва слышно промолвил Райкин, отдавая мне ключ.

Я запер дверь. Успел заметить, как продолжает дрожать его рука, опуская ключ в карман пиджака… Медленно, семенящими шажками Райкин направился к лифту. Я шел рядом, готовый в любой момент его поддержать. Никаких слов, пока мы спускались в столовую, сказано не было. Я понял, что Райкин к общению не расположен. Навязывать же ему свою помощь я не решался.

Мучила одна мысль: «Через неделю у этого человека спектакль… Целый вечер на сцене… Возможно ли это?»

В столовой Райкин направился к своему столику. Меня же посадили за соседний. В последующие дни, встречаясь с Райкиным, я с горечью отмечал, что состояние его не улучшается. Та же немощь, беспомощность, замедленность всех реакций… Человек с трудом поднимал ложку. С трудом орудовал вилкой… Дверной замок по-прежнему был для него непреодолимым препятствием… Я старался подгадать, чтобы наши выходы в столовую совпадали. Как только раздавался стук соседней двери, я выходил, и Райкин безропотно отдавал мне свой ключ. А я радовался, что могу хоть чем-то ему помочь.

Разговаривая с женой по телефону, предупредил ее, что спектакль, которого мы с нетерпением ждем, может не состояться. Жену это так огорчило, что она решилась позвонить в театр, справиться о возможной отмене. Ей ответили, что никаких сведений на этот счет пока нет. Но все возможно…

В день отъезда мне захотелось еще раз повидать Аркадия Исааковича, попрощаться с ним. Но к завтраку он не вышел.

Вечером того же дня мы с женой отправились в театр. Признаюсь, я шел туда без всякой надежды на успех. Ломал голову: как может человек в таком физическом состоянии, как Райкин, выйти на сцену?..

Я ошибся. Райкин не вышел, он буквально взлетел на подмостки. Легкий, элегантный, прекрасно владеющий своим телом… Голос звучит задорно, даже задиристо… Глаза блестят… Никакой немощи… Никакой хвори… Зрительный зал дружно реагирует на каждую реплику своего любимца… Хохот и аплодисменты…»

В спектакль «Мир дому твоему» вошло около десятка интермедий, причем в большей их части был занят Райкин.

Рассказывает Е. Уварова:

«Решение спектакля предполагало обнажение лирического начала. Артист распахивает перед зрителями стены своего дома. Здесь он живет, размышляет, работает, отвечает на телефонные звонки, читает письма, разговаривает с сыном. «Пожалуйста, располагайтесь, будьте как дома!» – обращается он к публике. Театр – это дом Аркадия Райкина, дом – это театр.

В глубине сцены на небольшом возвышении – уютная квартира с широким окном на заднике. Она отделена раздвижной стенкой от авансцены, где у правой и левой кулис дублируется часть квартиры с письменным столом, удобным креслом и телефоном. Центр свободен – это царство Аркадия Райкина, его мир, который по воле артиста населяется различными персонажами.

Благодаря конструктивности художественного решения Аллы Коженковой, режиссеры спектакля Аркадий и Константин Райкины получили две площадки, позволяющие создавать множество игровых комбинаций. Они могут предельно распахивать пространство сцены и сужать его до размеров просцениума.

В новом спектакле «Мир дому твоему» понятие дома приобретает расширительный смысл. Это не только его, Райкина, дом, это вся наша страна, наконец, вся планета – огромный, тесный дом. В одном месте хлопнет дверь, отзовется в другом.

Большой вступительный монолог проникнут заботой о нашем общем доме. Он затрагивает многие стороны жизни, но все подчиняется одной основной мысли – в доме должны царить порядок и уважение. Так возникает тема мира.

С каждым новым спектаклем вступительный монолог Райкина все более утрачивает качества эстрадности. На этот раз репризы в нем почти отсутствуют. Артист, нет, не артист, а пожилой, умудренный жизнью человек размышляет вслух о том, что болит, обращается к сердцу, совести, чести своих собеседников – зрителей…»

Итак, вступительный монолог Райкина длился без малого 20 минут. В нем поднимались разные проблемы современности – как социальные, так и экономические. Например, звучал следующий текст: «Там – ну, вы понимаете где – все работают, а вся выгода достается одному человеку. У нас все работают, но никому никакой выгоды». Или звучало такое: «Оденьте женщину получше, и она будет рожать почаще. Может быть, тогда мы и решим демографическую проблему».

В концовке монолога Райкин рассказывал сказку о волке и семерых козлятах, причем в его интерпретации хищник оставался победителем: съев бедных козляток, довольный укладывался спать под деревом. Звучал вывод: а ведь и среди нас, людей, развелось много разного рода хищников. «Может быть, мы хищнее зверя?» – вопрошал Райкин.

И все же завершался монолог на оптимистической ноте: «Мы верим в тебя, человек, мы еще постоим за тебя. Мир дому твоему!» Увы, как покажет уже скорое будущее, этот оптимизм не оправдается. Начнется горбачевская перестройка, которая достаточно быстро перерастет в перестрелку с массой человеческих жертв. Итогом всего этого станет развал нашего общего «дома» – СССР, который принесет неисчислимые трагедии для миллионов людей.

Как уже отмечалось, в половине сцен спектакля играл Райкин. Так, в миниатюре «Мастер смычка» он исполнял роль директора фабрики музыкальных инструментов, который обнаруживает у себя на предприятии ретивого мастера Бурчихина, работающего с перевыполнением плана: он производит больше смычков, чем положено. В итоге скрипок фабрика выпускает во много раз меньше, чем смычков. Директор вызывает к себе Бурчихина и пытается объяснить ему, что так работать нельзя. Мастер вроде бы соглашается с этим выводом, но затем выясняется, что директор просто его неправильно понял – Бурчихин собирается не уменьшить, а… удвоить выпуск смычков. В итоге на сцене появляются врачи из психиатрической лечебницы, которые забирают… директора.

В миниатюре «Тест – дело серьезное» Райкин играет некоего гражданина, к которому домой приходит социолог на предмет его опроса по разным животрепещущим проблемам. Однако тестируемый настолько серьезен, что даже на простые вопросы отвечает шаблонно, при этом повторяя в концовке ответа как попугай: «как и все мои товарищи». Социолог от этих ответов постепенно звереет и отчаянно пытается достучаться до тестируемого: дескать, меня интересует ваше личное мнение. А в ответ слышит знакомое: «как и все мои товарищи». То есть личного мнения у тестируемого не было, либо он его в себе вытравил, дабы не подводить все тех же пресловутых «товарищей».

В монологе «Киса-44» речь шла об уникальной электронно-вычислительной машине, которая обладала уникальной способностью – она могла заглядывать вперед и прогнозировать результат. Но именно это и выводило из себя людей, работающих на ней. «Что за японская манера смотреть вперед!» – раздраженно восклицает герой Райкина. И действительно, была в тогдашнем СССР такая проблема. Будь мы, как японцы, разве выбрали бы себе в руководители косноязычного Михаила Горбачева, который перед этим, будучи секретарем ЦК КПСС, провалил продовольственную программу, а затем, став генсеком, угробил и всю страну целиком. Впрочем, об этом мы еще поговорим чуть позже, а пока вернемся к спектаклю «Мир дому твоему».

В двух интермедиях Райкин выступил на пару со своим сыном Константином. В первой из них отец играл директора некоего комбината, а сын – контролера из Центра, прибывшего проверить работу этого предприятия. Судя по репликам героя Райкина, предприятие это было из числа обычных. Например, контролер спрашивал: «Ваша продукция сразу идет в утиль или через торговую сеть?» В ответ раздавалось: «Конечно же, через торговую сеть» (смех в зале, аплодисменты).

Во второй сценке отец и сын играли… отца и сына. Действие происходило в квартире профессора Вишневецкого (Райкин-старший), которого его сын-наглец (Райкин-младший) уговаривал позвонить своему товарищу, высокому начальнику, с тем чтобы тот «отмазал» сына от распределения в провинцию. «Иначе, – говорил сын, – тебе, папочка, даже некому будет стакана воды подать. А так я это буду делать ежедневно». Но папа так и не решается замолвить слово за своего отпрыска.

Скажем прямо, проблема, поднятая в этой миниатюре, была весьма актуальной для тогдашней советской действительности. Проблема «сынков» – отпрысков влиятельных родителей, живущих за их счет, – начала неумолимо набирать обороты еще полтора десятилетия назад. В итоге еще Василий Шукшин задумал написать сатирическую пьесу на эту тему, но не успел – скоропостижно скончался в октябре 1974-го. С тех пор «сынки» (а также и «дочки») настолько обнаглели, что при посредстве своих высокопоставленных родителей буквально заполонили все «хлебные» места, начиная от ВГИКа и заканчивая МГУ. То, что называется социальным лифтом, начало давать сбои именно тогда – на закате брежневской эпохи. И к моменту выхода райкинского спектакля проблема стала настолько острой, что на нее вынуждены были обратить внимание даже «верха».

В 1984 году в СМИ началась кампания по привлечению внимания общественности к этой проблеме. Самой нашумевшей статьей подобного рода стала та, что была напечатана в «Известиях». Там речь шла об отпрыске знаменитого режиссера Эдмонда Кеосаяна (автор «Неуловимых мстителей») Тигране, который по протекции отца поступил во ВГИК. Однако вся эта кампания закончилась пшиком, поскольку вскоре к власти пришел либералиссимус Горбачев, при котором «сынки» получили такой карт-бланш, который они никогда не имели до этого. В итоге если посмотреть на тех деятелей, кто помогал Горбачеву разваливать СССР, то там можно обнаружить много «сынков». Не верите? Перечисляю: Егор Гайдар (сын адмирала Тимура Гайдара и внук писателя Аркадия Гайдара), Анатолий Чубайс (сын бывшего политработника Советской Армии и преподавателя Ленинградского университета), Владимир Познер (сын мосфильмовского чиновника, руководителя Экспериментального творческого объединения), Андрей Макаревич (сын известного профессора-архитектора), Александр Любимов (сын советского разведчика), Николай Сванидзе (внук репрессированного в сталинские годы коммуниста), Леонид Млечин (сын известного журналиста, одного из руководителей газеты «Вечерняя Москва»), Артем Боровик (сын известного советского журналиста-международника), Виктор Ерофеев (сын видного советского дипломата) и т. д. и т. п.

Кстати, и сам Константин Райкин тоже, как мы помним, является отпрыском не рядового родителя. И «ключи» от целого театра он получил из рук своего отца именно в горбачевские годы. Но это так, к слову.

Весной 1984 года, когда состоялась премьера спектакля «Мир дому твоему», с Райкиным часто виделась искусствовед Елизавета Уварова, которая чуть позже станет биографом артиста (к тексту ее книги мы неоднократно обращались на этих страницах). Эти встречи были связаны с тем, что артист в те дни активно работал над своими мемуарами, и помогала ему в этом именно Уварова. Вот как она описывает тогдашнее житье-бытье артиста:

«Даже из далекого Матвеевского в свой редкий свободный вечер (три дня подряд он занят в спектаклях) Райкин едет в центр города, чтобы посмотреть в кинотеатре «Мой друг Иван Лапшин» – фильм молодого режиссера Алексея Германа (кстати, еще один «сынок»-антисоветчик – отпрыск известного советского писателя Юрия Германа. – Ф. Р.), которого он высоко ценит. «А хорошо бы пригласить поставить что-нибудь у нас в театре!» – сразу же загорается Райкин. Конечно же, он в курсе того нового, что появляется в театральной жизни.

Увлеченно рассказывает Аркадий Исаакович о художественных выставках, которые он посетил в последнее время. Поразила его необыкновенная техника художника Хачатряна, представленного в Музее восточных искусств.

Завешаны картинами и стены его квартиры (речь идет о квартире в Благовещенском переулке. – Ф. Р.). Над столом, за которым мы беседуем, большой портрет Майи Плисецкой французского художника Галанца, ученика Мане. Его же «Маки». Портрет Шолом-Алейхема. Пейзажи армянских и грузинских художников. Рисунок на белой коже – мексиканская работа. В углу батик – рисунок на материи. «Для меня, – поясняет Аркадий Исаакович, – это все связано с кем-то или с чем-то».

В промежутках между картинами антикварные тарелки, их коллекция собралась незаметно в результате зарубежных поездок. За стеклами – фарфор работы Кукрыниксов – фигурки гоголевских персонажей. В квартире много старинных часов, их любит Райкин. Удобная, не загромождающая пространство мебель.

Веселый белый пудель Микоша приветливо встречает гостей. Он нередко присутствует во время наших бесед с Аркадием Исааковичем, но ведет себя тихо, не мешая работе…»

Отметим, что Райкин живет не один, а со своей женой Ромой, но она тяжело больна после перенесенного в январе 1975 года инсульта – у нее плохая речь, ограничены движения. Поэтому за ней ухаживает либо дочь, Екатерина, либо сиделка. По словам Е. Райкиной:

«С каким терпением, любовью и нежностью ты, папа, относился к маме! Как ты следил, чтобы она всегда была аккуратно одета, причесана, следил за ее диетой, своевременным принятием лекарств, о чем забывал, когда это касалось тебя. Как ты радовался ее успехам в занятиях с логопедом, с массажистом, с физкультурником. И с каким упорством и верой мама героически преодолевала болезнь, которая то отступала, то с новой силой и коварством обрушивалась на нее…»

Кстати, возле самого Райкина тоже был верный оруженосец – человек, который заботился о нем вот уже не один десяток лет. Это была Зинаида Ниловна Зайцева, которая работала в Театре миниатюр старшим костюмером. Ее называли «телохранителем Райкина» – она следила за распорядком дня артиста, пропускала к нему журналистов и гостей, а в иных случаях и не пропускала, загораживая своим телом дверь в его кабинет.

Еще шли премьерные показы спектакля «Мир дому твоему», а Райкин уже начал задумываться о новой постановке. На этот раз ее действие должно было происходить в… поезде (была у Райкина в 50-е годы такая миниатюра – «Поезд жизни»). По словам Райкина:

«Представьте себе на сцене бесконечную цепь вагонов, между ними нет никакого расстояния – один вагон переходит в другой. У них нет передней стенки, поэтому видно все, что происходит внутри. Когда будет открываться дверь в купе, то зрители увидят, как за окном проносится пейзаж, бегут деревья, дома.

В спектакле будет поднят целый ряд проблем, новых сюжетов. Молодежь отправляется на БАМ. Люди едут, знакомятся.

Но вот закрываются передние стенки вагонов, и перед зрителями вокзал. Продаются билеты, объявляется посадка. Здесь же разговаривают проводники.

Договариваемся с авторами – Лиходеевым, Альтовым. Может, будет и кто-то еще…»

Однако этому спектаклю так и не суждено будет воплотиться в жизнь. Почему? Во-первых, здоровье Райкина было уже на исходе, во-вторых – началась перестройка, которая настолько сильно повлияла на мироощущение сатирика, что он попросту растерялся. Он ясно осознал, что его время безвозвратно исчезает, что он уходящая натура. И выпускать что-то новое уже поздно – надо просто доживать свой век, доигрывая старое.

Глава 13

Последний гений империи

Со спектаклем «Мир дому твоему» Аркадий Райкин встретил судьбоносный 1985 год, который изменил не только облик его родины, но в итоге и всего мира. А началось все с того, что 10 марта из жизни ушел пятый по счету Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко, и на его место пришел человек № 2 в партии – самый молодой член тогдашнего Политбюро (2 марта он отметил свое 54-летие) Михаил Горбачев. Рекомендовал его на этот пост патриарх Политбюро, глава МИДа Андрей Громыко, что отвечало чаяниям большинства либералов в парт– и госэлите СССР – той самой вороватой части номенклатуры, которая мечтала о наступлении рыночной эпохи в СССР, этакого НЭПа № 2. Державники предпочли бы увидеть на этом посту другого человека – технократа Григория Романова, но у того влиятельного покровителя не оказалось (симпатизировавший ему министр обороны СССР Дмитрий Устинов подозрительно скончался буквально накануне эпохальных событий – в декабре 1984 года).

Обратим внимание, что за назначение Горбачева на высший пост ратовала и западная элита, которая давно начала присматриваться к этому деятелю. Было известно, что он является фаворитом самого Андропова, который вытащил его из Ставрополя в Москву вскоре после того, как Брежнев затеял отдать бразды правления страной Романову. Как мы помним, эта передача власти тогда не удалась, но никто не мог гарантировать того, что эта попытка не повторится. А поскольку Романов был самым молодым членом Политбюро (он родился в 1923 году), то Андропову срочно понадобился еще более молодой кандидат из противоположного лагеря – либерального. В итоге выбор пал на Горбачева, которого главный чекист еще в 1969 году хотел сделать своим первым заместителем в КГБ, но эта попытка не удалась. Зато девять лет спустя удалось другое – благодаря протекции все того же Андропова, Горбачев стал секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству.

В середине 79-го в американском журнале «Проблемы коммунизма» советолог Джерри Хаф сделал пророческий прогноз: заявил, что именно Горбачев, судя по всему, в скором времени станет самым молодым генсеком КПСС. Так оно и вышло, поскольку при назначении Горбачева сошлись воедино интересы нескольких влиятельных сил: части вороватой советской номенклатуры, желающей легализовать наворованные ею богатства, и западных элит, которым эта легализация гарантировала надежную привязку советских воров к собственным банкам, а посредством этого – возможность последующей манипуляции обладателями наворованных богатств. При Романове, слывшем ярым патриотом-«русистом», легализовать наворованное и, тем более, перевести его за границу было бы гораздо проблематичнее – уж больно несговорчивым человеком был бывший хозяин Ленинграда. О том, каким образом происходило выдвижение Горбачева в генсеки, рассказывает сам Г. Романов:

«1985, старый Новый год. Состоялись мои визиты в Эфиопию, Финляндию. Поскольку у меня не было отпуска летом, Черненко предложил мне отдохнуть. В марте я поехал в Палангу. О кончине Черненко Боголюбов, заведующий Общим отделом ЦК, сразу же мне не сообщает, как всегда было положено. Итак, Кунаева нет, Щербицкий с визитом в Америке, Романова тоже нет, ему не сообщили – неполный состав Политбюро. Эта группа отсутствующих членов Политбюро однозначно не доверяла Горбачеву. Группа Соломенцев, Воротников, Алиев, Чебриков – поддерживает кандидатуру Горбачева. Насколько мне известно, сын А. А. Громыко имел предварительную беседу с А. Н. Яковлевым (а потом и с Е. Примаковым. – Ф. Р.) и после нее убедил отца внести предложение на экстренное заседание Политбюро о выдвижении кандидатуры Горбачева на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Это предложение также поддержали Гришин и Тихонов. Все. Горбачев возглавил комиссию по организации похорон К. У. Черненко. Традиция – своего рода команда для членов ЦК, которые выбирали генсека на Пленуме. Трагедия нашего разрушения была предрешена…»

Отметим, что Романов и Горбачев оба чистокровные русские. Но вот ведь парадокс: первого почти вся еврейская интеллигенция поголовно ненавидела, второго, наоборот, – боготворила. В чем загадка? Только ли в антисемитизме Романова, о котором так любят вспоминать евреи? Думается, проблема в ином: при грозном державнике Романове (кстати, в молодые годы у него было прозвище «Гриша Грозный») новая версия НЭПа вряд ли бы удалась, закованная в ежовые рукавицы. Другое дело при сладкоголосом либерале Горбачеве, который гарантировал евреям такую же свободу передвижения капиталов и их многократного приумножения, как это было при первой версии НЭПа. Вот почему вороватая часть советской номенклатуры взяла к себе в союзники именно еврейскую интеллигенцию: во-первых, хорошо была осведомлена про ее давние разборки с державниками, во-вторых, была уверена, что цели у них с евреями одни – радикальная вестернизация советской экономики и переход от мелкобуржуазной конвергенции, затеянной еще при Хрущеве и при Брежневе благополучно продолженной, к империалистической (то есть смена социализма на капитализм и окончательное замирение с Западом).

Как и подавляющая часть еврейской интеллигенции, Райкин отнесся к поражению Романова, а также к последующей его отставке в июле 1985 года с большим воодушевлением. Собственно, иначе и быть не могло, поскольку у него к Романову были свои давние личные счеты. Что касается его отношения к Горбачеву, то сведений на этот счет лично у меня нет, но все же полагаю, что Райкину он нравился. Да, его могла несколько коробить неправильная речь нового генсека, страдающего словоблудием и не могущим ясно сформулировать конечную мысль, но в целом он наверняка производил на сатирика хорошее впечатление. Тем более что Горбачев отныне ассоциировался у него с поражением его давнего недруга Романова.

Но совсем другое дело, как бы отнесся Райкин к Горбачеву, доживи он до того момента, когда перестройка пошла вразнос, перейдя в перестрелку, а потом и вовсе приведшая к развалу СССР. Все-таки Райкин был евреем старой закваски – земледелец (патриот), а не кочевник (антипатриот). Не был он и евреем-коммерсантом, о чем мы тоже неоднократно говорили: он не был беден, но никогда не придавал деньгам большого значения. Поэтому вряд ли бы его удалось купить благосостоянием, как это произошло с большинством его соплеменников, которые бросились стричь купоны с развала СССР, в то время когда рядом их соотечественники нищали и пухли с голоду.

Но, повторимся, начальный этап перестройки Райкин встретил с воодушевлением, как и большинство советских граждан, мечтавших о реформах, которые смогли бы изменить страну к лучшему.

Итак, 65-летний вполне пышущий здоровьем Григорий Романов был отправлен Горбачевым в отставку самым первым. Чуть позже за ним последуют и остальные неудобные члены Политбюро и кандидаты в него: Виктор Гришин, Динмухамед Кунаев, Гейдар Алиев, Андрей Громыко, Михаил Соломенцев, Петр Демичев, Владимир Долгих. Таким образом Горбачев расчищал плацдарм для своих клевретов, с которыми легче было бы разрушать империю, создаваемую, кстати, не одно столетие и не одним поколением. Чем-то это напоминало давнюю интермедию Аркадия Райкина «Зависть» из спектакля «За чашкой чая» (1954). Ее главный герой – завхоз Лызин – мечтал о тех временах, когда он станет большим начальником и всех уволит. В запале от своих рассуждений, невзрачный завхоз забирался на стол и провозглашал: «Стою, едят тебя мухи, и все. И ничего не делаю. Все вокруг все делают за меня. А я только стою и плюю на всех. Вот я вас всех!»

По сути, тем же самым будет заниматься во время перестройки и Михаил Горбачев: плевать на всех свысока и ни за что не отвечать – ни за развал экономики, ни за пролитую кровь людей, ни за свои демагогические обещания построить «социализм с человеческим лицом».

Вспоминается по этому поводу и другая интермедия Райкина, но уже из 60-х: та, где кадровик вызывает сотрудника и заставляет его стать… изобретателем, хотя тот в этом деле малосведущ. Мораль сценки была в следующем: каждый должен сидеть на своем месте. Так вот, Горбачев явно оказался не на своем. Его удел – руководство краем или областью, но не огромной страной. Когда судьба вынесла его в секретари ЦК КПСС (не без протекции отдельных влиятельных лиц) и он стал заведовать сельским хозяйством, это дело он фактически провалил. А вот Романов, став секретарем ЦК по «оборонке», наоборот, показал себя незаурядным специалистом. Поэтому «оборонка» у нас была в авангарде, а «сельхозка» – в аутсайдерах. Однако именно куратора последней сделали руководителем страны. Итог этого назначения можно было предвидеть заранее: ничего хорошего получиться не могло. И 1991 год это наглядно подтвердит. Но вернемся в самое начало перестройки.

В то время как пышущего здоровьем давнего недоброжелателя Райкина – Романова – уволили на пенсию, сам артист, уже глубоко больной и отметивший в октябре 1985 года свое 74-летие, продолжал работать. Так, в первой половине декабря 1985 года Райкин концертировал в столице Дагестана городе Махачкале. Там же оказался и актер БДТ Олег Басилашвили. Ему и слово:

«Группа артистов, в которую входил и я, выехала с концертами в столицу Дагестана. Гвоздь программы, «паровоз» – Аркадий Райкин. Два концерта в день по два часа…

Условие, выдвинутое Райкиным, – он работает 45 минут в начале концерта и 20 минут в конце. На остальных – а нас, кроме него, было четверо – по 15 минут. На все наши уговоры, что ему будет трудно, что мы, допустим, можем работать по 25–30 минут, он вместо первых 45 минут – 25–30, сухой категоричный отказ: «Зритель не виноват».

Начали концерт. Вышел Райкин. И тут я увидел, насколько он болен, почувствовал, как ему трудно, как болят у него ноги… Перед микрофоном стоит старый, седой как лунь, больной человек. Худой, хрупкий, неспособный свободно двигаться.

Раздается усиленный динамиками тихий, хрипловатый, родной райкинский голос.

«Не выдержит, не выдержит он 45 минут, не сможет…» – мелькнула мысль.

За кулисами напряженно застыли пожарники, артисты, в полумраке белеет халат врача со шприцем и лекарствами наготове.

Но вот первый смех в зале, аплодисменты… Еще реакция, еще…

Райкинский голос крепнет, приобретает уверенность, Райкин на глазах чуть молодеет, перестает дрожать его рука…

Один монолог, второй, третий, бурная реакция, грохот аплодисментов…

И пролетели 45 минут, словно их и не было.

И вот он за кулисами, подхвачен врачом, еле передвигая почти несгибающиеся ноги, идет к себе в гримерную, отдыхать…

Мои 15 минут быстро пролетели, работают уже другие артисты, и вот концовка, и снова Райкин. Заканчивая выступление, он прощается с публикой, напевая песенку о зрителе в девятом ряду, о зрителе, оставшемся верным Райкину, несмотря на его старость, болезни. Несмотря на время.

Я слушал эту песенку, и так горько мне стало. До слез. Ведь это на самом деле, возможно, в последний раз.

И такая благодарность во всем облике Райкина – за верность, за любовь… Прощайте…»

А вот еще одно воспоминание – из разряда анекдотичных. Слово – В. Михайловскому:

«Была у нас миниатюра про доярку, которую послали в Париж делиться опытом. Выходит Райкин на сцену и говорит: «Поехали наши на выставку и взяли с собой доярку с аппаратом, чтобы она показывала, как надо давать…» Тут Райкин задумался и поправился: «То есть доить…» И зал, и все за кулисами легли от хохота. Но самое страшное – сам Аркадий Исаакович чуть не вдвое согнулся и вот-вот расхохочется. Он ведь очень был смешливый, из-за ерунды смеялся до слез и не мог остановиться…»

В 1986 году перестройка начала пробуксовывать. В марте исполнился год, как Михаил Горбачев пришел к власти, однако каких-то ощутимых результатов, кроме пустопорожней трескотни об ускорении, модернизации и т. д., большинство людей не ощущало. Более того, например, антиалкогольная кампания показала свою полную несостоятельность, выродившись в фарс: в настоящие битвы в очередях, вырубку виноградников, безалкогольные комсомольские свадьбы, куда водку проносили нелегально и т. д. А тут еще в апреле 86-го произошла авария на Чернобыльской АЭС, которая даже в атеистическом СССР вызвала волну разговоров о том, что даже Господь гневается на «меченого» (так в народе прозвали Горбачева за его большое родимое пятно на лбу). Хотя были разговоры и о преднамеренности этой аварии: уж больно быстро после этого активизировались переговоры о сокращении ядерных вооружений, которые необходимы были Горбачеву, чтобы понравиться Западу.

Между тем разрешенная властью с февраля 86-го кооперативная торговля тормозилась местными властями. А тут еще в середине мая вышло постановление Совета Министров СССР «О мерах по усилению борьбы с извлечением нетрудовых доходов». В итоге, как пишет историк А. Шубин:

«Понятие «нетрудовых доходов» трактовалось расширительно. Фактически под новую кампанию попали люди, которые поняли рыночные выступления партийного руководства как объявление нового НЭПа и попытались продавать свои услуги. Однако запретительное законодательство не было отменено, и правоохранительные органы получили сигнал к расправе над полулегальными ремесленниками, водителями, составлявшими конкуренцию такси, продавцами цветов, выращенных на своем участке, и т. п. Таким образом, эта кампания своим острием была направлена как раз против ростков рыночных отношений. Частное предпринимательство, которое чуть стало показываться из подполья под видом кооперативов и индивидуальной трудовой деятельности (термин войдет в официальный обиход уже в конце года), теперь подверглось разгрому и ушло в подполье, под крыло криминальных групп…»

Все эти процессы только дискредитировали Горбачева в глазах либералов, которые с его именем связывали начало новой «оттепели» по канонам хрущевской. На самом деле вина генсека в этом если и была, то незначительная. Этой «оттепели» сопротивлялась та часть парт– и хозаппарата, которая подозревала за фракцией Горбачева желание раздербанить страну и замириться с Западом. Поэтому именно тогда генсек окончательно пришел к мысли о том, что без кардинальной перетряски партии ему не обойтись. Об этом он заявил на июньском совещании с секретарями и завотделами ЦК: дескать, нам нужна «малая революция». Она начнется в январе следующего года, а пока Горбачев и К° вынуждены действовать осторожно. Эта осторожность раздражала либералов, которые устами Главного Художника советского рок-н-ролла, лидера рок-группы «Машина времени» Андрея Макаревича стенали: «Мы не заметили, как нас обманули…»

Как покажет уже ближайшее будущее, не обман это был, а всего лишь тактические маневры. Все-таки именно в 86-м началась та самая капитализация советской экономики, которая и ляжет в основу дальнейшей политики Горбачева. Так, с 19 августа около 60 предприятий и 20 министерств получили право самостоятельно выходить на внешний рынок (то есть государство начало добровольный отказ от монополии на внешнюю торговлю). А в ноябре был принят закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», который разрешил частное предпринимательство. Директора заводов стали создавать при своих предприятиях кооперативы, которые получали по прежним (т. е. низким) ценам сырье, а продавали изделия втридорога, и зарплату кооперативщики стали получать «буржуазную».

Пока политическая горбачевская «оттепель» в сфере экономики только раскачивается, культурная набирает обороты. В мае 1986 года в Москве прошел 5-й съезд Союза кинематографистов СССР, который привел к руководству либеральное крыло киношников во главе с Элемом Климовым и Андреем Смирновым. Кстати, оба являются «сынками»: один партийного деятеля, а другой – известного писателя Сергея Смирнова, первым написавшего книгу про героев Брестской крепости. Именно с этого съезда начнется процесс наступления либералов по всем фронтам и направлениям. Причем киношные либералы начнут свои действия с важного для себя начинания: свернут производство так называемых патриотических фильмов, а также картин, неприглядно показывающих западное общество, поскольку последнее, по мысли либералов, должно отныне стать «маяком» для рыночных реформ в СССР.

На том же киношном съезде во многих выступлениях звучала мысль об освобождении от диктата командно-административной системы. Этот лозунг был брошен интеллигенции не случайно: вороватая часть советской номенклатуры хотела руками интеллигенции запустить процесс начала демонтажа всей социалистической Системы. То есть под видом борьбы с диктатом бюрократии намечался развал страны. А чтобы этот процесс пошел как по маслу, требовалось демонизировать социализм советского розлива. Поэтому в общество был вброшен термин «застой», после чего началась огульная критика сначала брежневских времен (1964–1982 – 18 лет), а затем и сталинских (1924–1953 – 29 лет). При этом брежневские времена подавались как вороватые, сталинские – как кровавые. Таким образом, было возобновлено то, что не удалось завершить Хрущеву с его десталинизацией № 1. Главной целью этой десталинизации было внести хаос в умы населения, навязывание мысли о том, что командно-административная система создана Сталиным и суть ее – преступна. Об этом, кстати, писали и западные идеологи. Еще в середине 70-х советолог Стивен Коэн в своей книге «Переосмысливая советский опыт» отмечал следующее:

«Сталинский вопрос… имеет отношение ко всей советской и даже российской истории, пронизывает и заостряет современные политические вопросы… Сталинский вопрос запугивает как высшие, так и низшие слои общества, сеет распри среди руководителей, влияя на принимаемые ими политические решения, вызывает шумные споры в семьях, среди друзей, на общественных собраниях. Конфликт принимает самые разнообразные формы, от философской полемики до кулачного боя…»

После того как в январе 1987 года на очередном Пленуме ЦК КПСС Горбачев объявил о начале гласности, началась мощнейшая атака либерал-перестройщиков не столько на Сталина, сколько на советский социализм вообще. В этой атаке слились воедино две силы: вороватая часть номенклатуры и либеральная интеллигенция, поскольку цель у них была общая – развалить СССР и отдаться на милость Западу. Им противостояли державники и та часть номенклатуры, которая считалась аскетичной – этим силам развал СССР был невыгоден, поскольку лишал их не только родины, но и того места под солнцем, которое они имели здесь. Увы, но шансов на победу у последних фактически не было. Почему? Во-первых, подавляющая часть населения огромной страны была заворожена красивой фразеологией либерал-реформаторов («Будем жить как на Западе!»), во-вторых – мощную поддержку либералам оказывал Запад, в том числе и в материальном отношении. Вот почему в тех же печатных СМИ тиражный перевес либералов над державниками был подавляющим: 60 миллионов экземпляров против 1,5 миллиона. Таким образом, впервые за долгие годы противостояния либералов и державников был нарушен баланс, и одна из сторон получила доминирующее превосходство. И третейский судья – власть, которая до этого пыталась блюсти этот баланс, окончательно отдала свои симпатии одной из сторон – либеральной. В итоге лодку начнет перекашивать на один борт. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы заранее предсказать, чем это в итоге должно было закончиться. Но власти, судя по всему, именно этого и хотелось – чтобы лодка перевернулась.

Итак, вороватая часть номенклатуры, используя свои властные рычаги, активизировала либеральную интеллигенцию и предоставила ей «зеленую улицу» в части обработки населения идеологически. В последнем процессе огромную роль играли евреи, по сути захватившие командные высоты почти во всех отраслях идеологии: в печати, литературе, кинематографе, на телевидении и радио. Как итог: почти все перестроечные «нетленки», наотмашь бившие по бывшим советским идеалам, были созданы руками деятелей той же национальности. Так, антисталинский роман «Дети Арбата» написал Анатолий Рыбаков, фильмы «Интердевочка» (о валютной проститутке) и «Маленькая Вера» (о маленькой вере в советский социализм) сняли Петр Тодоровский и Василий Пичул, самый массовый разоблачительный журнал «Огонек» возглавил Виталий Коротич и т. д. и т. п.

Конечно, не все евреи хотели развала СССР, однако одно бесспорно: их благими намерениями оказалась вымощена дорога в ад. Не избежал этой участи и Аркадий Райкин, который тоже включился в общий процесс демонизации советского строя. В то время как представители державного лагеря пытались докричаться до сознания своих соотечественников и напомнить им, что в истории советской системы было больше подвигов, чем преступлений, либералы говорили обратное. При этом все это подавалось под соусом поисков правды, борьбы с недостатками и пороками советского строя. Вот и Райкин, выступая в октябре 1986 года на съезде Всероссийского театрального общества, заявил, что у нас в стране вместо грандиозных успехов – полная бесхозяйственность, вместо великих свершений – развал, вместо героического труда – пьянство. Собственно, так оно и было, но с одним «но»: все эти недостатки были поданы в намеренно гипертрофированном виде, в каком это стало делаться именно в годы горбачевской перестройки – с перехлестом. Между тем подобная категоричность оценок была весьма опасна, поскольку вбрасывалась в массовое сознание, которое за долгие годы привыкло к иным оценкам – сплошь восторженным. Резкий переход от одних оценок к другим не позволял людям задуматься о происходящем, вычленить ту самую золотую середину, которая помогла бы понять, где здравая критика, а где голое критиканство. В итоге это привело к тому, что миллионы людей, поддавшись азарту перекроить прошлое, встали под знамена тех, кто начертал на своих хоругвях один лозунг: «Круши!»

В те годы здравый подход изменил даже такому интеллектуалу, как Аркадий Райкин. Впрочем, не станем осуждать артиста, учитывая его тогдашнее состояние – примерно с 1984 года у него началась болезнь Паркинсона. Если бы не она, то великий сатирик Аркадий Райкин, который до этого долгие годы занимался тем, что выводил на чистую воду нечистых на руку номенклатурщиков, наверняка бы задумался о том, что ответственность за все перечисленные им пороки (бесхозяйственность, развал, пьянство) стоит также возложить и на тогдашнего лидера страны Михаила Горбачева. Одно то, как он провел антиалкогольную кампанию, указывало, что у этого руководителя явно не все в порядке с руководящей составляющей. Что он явно сидит не на своем месте. Но великий Райкин, как и большинство советских людей, продолжал быть очарованным Горбачевым.

Впрочем, не только им – но и его женой Раисой, которая впервые за все годы советской власти заявила о себе как «первая леди» (до этого жены генсеков всегда оставались в тени). А ведь была у Райкина интермедия о том, как жена и муж поменялись местами: жена стала верховодить своим супругом, а тот превратился в ее беспрекословную служку. С Горбачевым случилась та же история: такого генсека-подкаблучника еще не знала советская история. Либеральными СМИ это подавалось как красивая история любви (кстати, до сих пор так и подается), хотя на самом деле это был полный маразм: Раиса «рулила» мужем, указывая ему, кого надо назначать на высокие должности в правительстве, а кого надо снимать. Дело доходило до того, что она даже участвовала в заседаниях… Политбюро. А когда кто-то из участников заседания возмущался, Горбачев брал сторону… своей супружницы. Так что страну они разваливали на пару.

По этому поводу вспоминается миниатюра начала 50-х в исполнении супружеской пары в лице Александра Менакера и Марии Мироновой из спектакля «Вот идет пароход» (1953). Он играл номенклатурного сановника, она – его амбициозную жену. В их куплетах звучало следующее:

Менакер:

За тетей послана «Победа»,

За маникюршей послан «ЗИМ».

Миронова:

Ну а на «ЗИСе» я поеду

За креп-сатином в магазин.

Менакер:

Скажите мне, на что это похоже —

Всем вертит в городе она…

Миронова:

Вы забываетесь, я все же

Номенклатурная жена!..

А теперь послушаем бывшего работника Ставропольского крайкома КПСС (его руководителем в 1970–1978 годах был Горбачев) В. Казначеева:

«Росла карьера Горбачева, росли и потребности семьи, в первую очередь его супруги. В стремлении к роскоши, богатству, страсти к излишествам она была ненасытна, в нарядах не знала предела, заезжала в торги, пользовалась услугами лучших мастеров. Не отставал от нее и Михаил Сергеевич. Ему на самолете доставили три «ЗИЛа», которыми он не преминул похвастать перед родными, соседями, знакомыми. Такова уж натура Михаила Сергеевича…

Переехав в Москву, Раиса Максимовна переключилась на «двухсотую» секцию ГУМа, где обслуживались сотрудники ЦК и министерств СССР. Горбачева, не стесняясь, настаивала на доставке в дом вещей самых «фирмовых». И всегда получала желаемое. Свои туалеты заказывала в единственном экземпляре. Одежда ее и мужа стала меняться по нескольку раз в неделю…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Его выступление на съезде Всероссийского театрального общества ясно указывало на то, что великий сатирик не собирается уходить в тень и, несмотря на прогрессирующую болезнь, хочет быть в гуще происходящих событий. Перестроечная власть в этом его участии была кровно заинтересована, надеясь на то, что Райкин, обрядившись в тогу страдальца от брежневского режима, поможет либерал-перестройщикам в их кампании по оплевыванию недавнего прошлого. Вот почему в октябре 1986 года Райкину было устроено пышное празднование 75-летнего юбилея с показом этого действа (отметим – впервые за всю историю!) по Центральному телевидению. На нем в качестве поздравителей фигурировали почти сплошь одни соплеменники юбиляра: Марк Розовский, Геннадий Хазанов, Роман Карцев, Михаил Мишин, Александр Ширвиндт, Сергей Урсуляк и др.

Райкин в те дни внимательно следил за перестроечной прессой, в чем ему активно помогали его собственные дети – снабжали отца необходимой литературой. Так, дочь Екатерина рассказывает следующее:

«…Я принесу тебе последние номера «Огонька». Сколько там интересного, острого, правдивого, сколько поднимается наболевших проблем, которые ты поднимал в своих программах очень давно, о чем ты говорил со сцены и от своего лица, Человека и Гражданина, и от лица своих персонажей всегда с болью и любовью…»

Однако отметим: несмотря на ярко выраженную антисталинскую направленность большинства публикаций перестроечного «Огонька», сам Райкин в кампании по шельмованию вождя народов не участвует. Как не участвовал он и в первой десталинизации – хрущевской, которая проходила в 1956–1964 годах. Ни тогда, ни в горбачевскую перестройку Райкин не станет сводить счеты с покойным вождем, хотя таких возможностей у него было предостаточно. Например, он мог выступить на эту тему в любом из либеральных печатных изданий. Или посвятить этому целую главу в своих мемуарах, над которыми он в 1987 году заканчивал работу. Но он этого не сделал, удовлетворившись всего лишь несколькими критическими фразами по адресу сталинизма. Значит, несмотря на болезнь, в этом вопросе здравый ум у Райкина все-таки возобладал. В то время как у гораздо более молодых и здоровых его соплеменников он оказался помутненным – они дружно бросились клеймить Сталина как закоренелого преступника, на котором буквально клейма негде было ставить.

Вождю народов припомнили все: и свертывание НЭПа, и коллективизацию, и голод 30-х годов, и репрессии, и неудачи в первый период войны, и «дело врачей», и много чего еще. В «Литературной газете», например, приводилась старая «утка»: якобы знаменитый врач Бехтерев поставил Сталину диагноз «паранойя» (дочь врача чуть позже эту «утку» официально разоблачит: дескать, ничего подобного ее отец не говорил). Получалось, что Сталин во всем был плох. Хотя более объективный подход подразумевал поднятие на поверхность общественной дискуссии и других деяний Сталина – положительных. Среди них, например, те же евреи могли бы вспомнить и такие: привилегированное положение их соплеменников в советском обществе на протяжении долгих десятилетий, спасение миллионов евреев от уничтожения в годы Великой Отечественной войны, благодаря в первую очередь приказам Сталина, создание первого в мире еврейского государства – Израиля, благодаря позиции все того же Сталина и т. д. Но перестроечной еврейской интеллигенцией был избран иной подход: требовалось срочно замарать имя вождя народов, поскольку не в нем было дело – надо были выбросить в утиль социализм как таковой. Отдадим должное Аркадию Райкину – он в этой преступной акции участия не принимал. Кстати, как и некоторые другие его соплеменники, разделившие его позицию. Но таковых, увы, среди них оказалось немного.

Тем временем желание властей облагодетельствовать Райкина приводит к тому, что наконец-то завершается реконструкция кинотеатра «Таджикистан», который, как мы помним, еще в 1983 году был отдан под райкинский Театр миниатюр. Первое представление на новом месте было сыграно райкинцами 4 июня 1987 года – это был спектакль «Мир дому твоему», которому в том году исполнилось три года (за это время он был сыгран более 250 раз). Спектакль был записан на пленку и вскоре показан по ТВ. У каждого из нас теперь есть возможность раздобыть его на DVD и посмотреть на тогдашнего Райкина. Из этой записи видно, что от прежнего великого сатирика там уже мало что осталось. Нет, он по-прежнему поднимал острые проблемы своего времени, был таким же элегантным (белый костюм, в котором он открывал спектакль, это особенно подчеркивал). Однако былая энергия навсегда покинула артиста: по сцене он передвигался осторожно, как будто боясь упасть, лицо его было неподвижным, голос по большей части бесстрастным.

На записи видно, что зал театра забит битком. Хотя на самом деле былая слава Райкина к тому времени уже сошла на нет. Верными ему остались лишь самые преданные поклонники, а все остальные отдались во власть других юмористов, которые в те годы стали расти как грибы после дождя – почти с такой же скоростью, как тогда плодились поп-звезды из разряда «фанерщиков». Юмористы перестроечной поры не утруждали себя серьезным анализом обрушившихся на страну проблем, предпочитая скользить по их поверхности. Короче, снимали пенку. И, самое интересное, невзыскательная публика была вполне этим удовлетворена, что только подхлестывало юмористов в их стремлении обходиться минимальными средствами.

Что касается Райкина, то он прекрасно видел и понимал, куда движется его жанр. В отличие от многих своих коллег. Вот что по этому поводу вспоминает И. Шароев:

«Когда начались новые времена и слово «гласность» получило гражданские права, когда в газетах мы стали читать такое, что глаз, не привыкший к подобному, в ужасе шарахался от газетных страниц, на одном из заседаний деятели эстрады очень радовались, что теперь сатире открыты двери. Один Райкин сидел молчаливый, задумчивый, не вступая в общий восторженный хор.

Пошумев и порадовавшись, присутствовавшие обратились к нему с поздравлениями. Аркадий Исаакович неожиданно сказал слова, остудившие всеобщее веселье и радость:

– Теперь нам будет очень трудно. – И пояснил в ответ на недоуменные возгласы: – Раньше мы говорили то, о чем все молчали. Нам это дорого обходилось, но мы были впереди всех. А теперь каждый день люди читают в газетах, смотрят по телевизору вещи пострашнее, чем то, о чем мы им будем вечером говорить со сцены. И этот процесс будет развиваться дальше. К чему мы придем – сказать трудно. Но к старому возврата нет и не будет. Мы теряем свое оружие, и теперь придется искать все заново: темы, приемы, образы. Надо готовиться к этому.

В помещении, где мы заседали, вдруг стало тихо. Наверное, то, о чем сказал Аркадий Исаакович, в голову никому не приходило. Но все сразу поняли, что Райкин прав: своим мудрым взором он увидел то, над чем многие не задумывались. Будущее показало, что он очень точно все предсказал. Поэтому, наверное, в тот день он был невесел и замкнут: знал, куда мы придем. И это его никак не радовало. Райкин сказал не все, что думал. Но подтекст его выступления был ясен…»

Заметим, что к июню 1987 года, когда в новом театре состоялась премьера спектакля «Мир дому твоему», эта постановка безнадежно устарела. На тот момент в стране уже полгода бушевала гласность, которая вынесла на гребень общественного обсуждения много новых животрепещущих проблем. Казалось бы, что мешало Райкину к моменту открытия театра подготовить к выпуску новый спектакль – тот самый «Поезд жизни», работа над которым началась еще три года назад? Он был более современен, чем «Мир дому…», но света в итоге так и не увидел. Почему?

Судя по всему, Райкин просто понял бесперспективность его выпуска в свете того, что он сказал на том совещании, о котором вспоминает И. Шароев. Кардинальным образом изменилось само время, а с ним и страна, и в этих новых реалиях великий сатирик не видел места как для себя лично, так и для своего искусства. Он понял, что дни его сочтены и в новой действительности «делать погоду» будут другие люди. Более молодые, но также и более циничные, более наглые, чем он. Новое время было противоположно Райкину во всем, но главное – кардинально изменился зритель. Причем не в лучшую сторону. Мелкобуржуазная конвергенция, начатая еще Хрущевым в начале 60-х, сделала свое дело: место умного зрителя, ценившего остроумие, в большей массе занял зритель умом пожиже – ценитель острословия. И он Райкину был уже неинтересен. Более того – он его откровенно пугал, поскольку запросы такого зрителя лежали уже в области не сатиры, а скорее антисатиры. Какой там Н. В. Гоголь с его смехом сквозь слезы – это было чистое раблезианство (Ф. Рабле – французский писатель XVI века, автор книги «Гаргантюа и Пантагрюэль»). Вот как об этом пишет В. Рокотов:

«Рабле – антисатирик. Это писатель, глубоко презирающий ценности Ренессанса. Хорош сатирик, который превозносит плоть, высмеивает все духовное, пропагандирует скверну и упивается натурализмом – жратвой, половыми актами, испражнениями!

Рабле упорно привязывал смеховую культуру к низу, к попранию норм, к аморальности. Он же дал своему детищу путеводный образ, благодаря которому «анти» обрело бессмертие. Рабле изобразил Телемское аббатство – рай элитариев, которые, живя целиком за счет общества, отбрасывают всякие нормы и делают то, что им вздумается…

Мираж Телемского аббатства вновь возник в конце XX века, когда закончилась великая мировая схватка. Коммунисты и капиталисты победили нацистов, а затем начали бороться друг с другом. Итогом стало падение советского строя…

Место, где «концу Истории» обрадовались больше других, был Советский Союз периода упадка и разрушения. Здесь антиэлита, стыдящаяся своей страны и проклинающая свое прошлое, вдруг обрела путеводный образ. Ее совершенно очаровал Рабле, которого восславил знаменитый советский литературовед Бахтин. Ее пленило Телемское аббатство.

Телема порождала фантазии. Она манила сексуальным раскрепощением, легкостью бытия и красками вечного карнавала. И главное – полной мировоззренческой ясностью, поскольку превозносила телесное. Антиэлита приступила к работе – сооружению рая для избранных, узаконенного борделя, сладость жизни в котором будет обеспечивать общество. Ей было ясно, что нормальное общество этого соорудить не позволит. Зато гнилое элитарному борделю не угрожает. У него нет ни ценностей, ни достоинства. Оно может только завидовать, заискивать и исполнять пожелания. И такое общество позволит выкачать из страны все.

Антиэлита создала клонов Рабле – его бесчисленные мелкие отражения. Клоны замечательно поработали. Во время перестройки они талантливо отстебали советские культы…»

Райкин не застал разгула этих клонов – он ушел из жизни буквально накануне их появления. Однако будучи гением, артист должен был понимать, куда движется дело. Если это так, то можно себе представить ужас сатирика от осознания того, что дело всей его жизни, все то, чем он долгие годы занимался, стоит на грани своего разрушения. «Добрый зритель в девятом ряду» исчезал, уступая место зрителю из «Телемского аббатства». Как и почему произошла подобная метаморфоза, Райкин, видимо, до конца не понимал. И, как говорится, слава богу – сама судьба пощадила артиста от этого открытия, чего не скажешь о нас, заставших расцвет «Телемского аббатства».

Как будто хватаясь за соломинку, Райкин на исходе своей жизни загорелся желанием съездить на гастроли в Америку. Он, видимо, надеялся, что там еще существовал «умный зритель в девятом ряду», который мог бы по-настоящему оценить его искусство – его соплеменники. Кто-то скажет, что ведь и в СССР было много евреев, даже больше, чем в Америке. Но дело в том, что это были другие евреи – «испорченные», из числа проклинателей советского строя и апологетов будущего «Телемского аббатства». А в Америке жили другие евреи – не испорченные. Не испортиться в Мекке всеобщего потребления им помогла сильнейшая ностальгия по советской жизни, которая внезапно охватила их на чужбине. Став американцами, они в то же время остались «совками» в лучшем смысле этого слова. Именно с ними и загорелся желанием встретиться Райкин на закате своей жизни. Тем более что ситуация позволяла это сделать – Горбачев запустил процесс активного «прогибания» перед Америкой (с декабря 1986 года, когда он встретился на Мальте с Д. Бушем-старшим).

Заметим, что сторонников исполнить желание Райкина на родине было не так много. Эти люди просто не понимали, зачем это нужно артисту – рисковать жизнью ради поездки за тридевять земель. Не понимали сатирика даже его дети, о чем можно прочитать в воспоминаниях его дочери Екатерины Райкиной. Вот ее слова:

«В 1987 году появилась реальная возможность увидеть Америку, выступить перед твоими зрителями, навсегда уехавшими из страны и увезшими с собой, в своих сердцах и душах своего Райкина.

Министерство культуры – «за», медицина – «против»: «Как! Перелет через океан! Семь городов! Перелет и поездки по стране, перемена климата! Он не выдержит!» Врачи всегда недооценивали твою эмоциональную силу. Не брали в расчет энергетику твоего зала. Услышав приговор врачей, ты заплакал. Я примчалась к тебе, стала успокаивать. Я говорила, конечно, очень обидно, что разрешение и возможность поехать в Америку пришли так поздно, когда плохо со здоровьем, когда все трудно: ходить, держать вилку и нож, одеваться, бриться… Ну что ж… Зато ты прожил такую интересную жизнь, ты полностью выразил свой неповторимый талант, ты нашел свой жанр, ты организовал свой театр, ты так любим людьми. Ведь это феноменально! Тебя обожают, тебе пишут, ты всегда желанен! У тебя прекрасная, умная жена, у тебя преданные дети, внук… Но ты не был в Америке, ну и что? И Индия прошла мимо, и Япония, и Франция. Зато… И я начинала по новому кругу перечислять все, чем одарила тебя жизнь. Ты внимательно, не перебивая, слушал и как будто соглашался. Когда я выдохлась в конце моего двухчасового монолога, ты сказал: «А что же мы будем делать в сентябре вместо нашей поездки? Теперь уже поздно, наверное, затевать разговор о путевках (дело было в июне)». Я заверила тебя, что позвоню в санаторий, в Латвию, в твое любимое «Рижское взморье», что еще не поздно, тебя с мамочкой там всегда ждут и т. д. и т. п. Казалось, дело улажено…»

Из этого отрывка видно, что дочь боится за жизнь своего отца и все ее желание уговорить его не лететь в Америку продиктовано только этим. Она не понимала лишь одного: ее отец давно простился с этой жизнью и близкая смерть его нисколько не страшила. Его пугало другое: что перед уходом он так и не сумеет вновь насладиться той аурой зрительного зала, которая долгие десятилетия была для него стимулом к жизни и к творчеству. Той аурой, которая уже почти иссякла в зрительных залах у него на родине (для него в первую очередь), но еще осталась в Америке, где жили тысячи его бывших соотечественников, этой ауры, возможно, не растерявшие. И вновь послушаем Е. Райкину:

«Мы расстались. Я вышла из подъезда и столкнулась с твоим директором Д. Я. Смелянским, которому я рассказала о нашем разговоре. Он сказал, что идет к тебе по твоему зову. Через час он звонит мне и, смеясь, сообщает, что как только ты ему открыл дверь, первым твоим вопросом было: «Вы были у Воронова?» И я поняла, что мой монолог не был услышан, вернее, ты его услышал и согласился со мной, кроме одного пункта: «Америка не должна пройти мимо». И я вспомнила слова доброго человека: «Это его последнее желание. Исполните его. Это ваш долг. Сделайте все, чтобы он увидел Америку».

Дальнейшее было просто: нас с Котей (Константин Райкин. – Ф. Р.) обязали подписать бумагу, где мы обещали «заботиться о своем отце». С этим условием мы выехали в Хельсинки и второго сентября самолетом полетели в Нью-Йорк. Тебе было очень трудно. Я была все время рядом. Надо было беречь твои силы для десяти концертов в семи городах Америки: Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия, Бостон, Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Со второй половины гастролей начался нарыв в ухе – ты простудился от кондиционеров в гостинице, в машине, в грим-уборной. Боль не давала спать, врачи делали что могли, я делала необходимые процедуры в номере, за кулисами, но, выходя на сцену, ты все забывал, боль отступала. На сцене царил Артист, а в зале были его зрители! И это был триумф!

Вернулся ты домой счастливый…»

После поездки в Америку дни Райкина были сочтены. Он осуществил то, о чем самозабвенно мечтал, и больше его в этой жизни уже ничто не держало. Жена была под надежным присмотром врачей и его детей, сами дети ни в чем не нуждались и даже более того – родной сын наследовал от него его детище, его Театр миниатюр, которому он отдал почти полвека.

Была закончена и работа над мемуарами. Последняя магнитофонная запись с Елизаветой Уваровой, литобработчицей книги, состоялась 16 октября. Спустя неделю Райкин справил свой 76-й день рождения. Причем в этот день он вышел на сцену в спектакле «Мир дому твоему» (это было 300-е представление) и, как окажется, это был последний сценический выход Райкина на публику. 28 октября великого сатирика прямо из дома увезли в Кунцевскую больницу. Выйти оттуда живым ему уже будет не суждено. О последних днях жизни артиста вспоминают очевидцы.

Е. Уварова:

«В начале декабря, за две недели до кончины, я была у него в больнице. Мы вышли в парк – ему разрешили двадцатиминутную прогулку. Собственно говоря, прогулка – не то слово, ему можно было посидеть в кресле у входа в корпус. И Райкин снова был Райкиным. По-детски весело смеялся, слушая перепалку одного из больных с медсестрой, заметившей своему подопечному, что тот вышел на улицу в домашних тапочках. Человек в тяжелом зимнем пальто, меховой шапке и… тапочках, по-видимому, был взят актером на заметку.

Потом мы вернулись наверх. Пили чай в палате. Он сильно похудел за время болезни. «Да, мне неплохо бы прибавить килограмма два», – заметил он. Старательно ел булочку, поданную к чаю. О чем мы говорили? Конечно, о театре, о работе. Его волновал спектакль, который готовился силами молодежи (речь идет о спектакле «Служанки», который ставил Роман Виктюк, а главную роль играл Константин Райкин. – Ф. Р.). Собирался вырваться на день из больницы, чтобы посмотреть репетицию. Рассказывал о новых замыслах. Написанный С. Альтовым текст его будущего спектакля «Поезд жизни» лежал на столике у кровати. В ближайшее время рассчитывал поехать в Матвеевское, в Дом ветеранов кино, и там работать. Условились, что туда же приеду и я.

И только когда вышел из палаты проводить меня до лифта, грустно вздохнул: «Сколько людей видел этот коридор! И каких!»…»

Е. Райкина:

«Твоя последняя больница… Мы все по очереди, а иногда вместе с мамой, с Володей (В. Коваль – муж Е. Райкиной. – Ф. Р.), Котей и Алешей навещали тебя. Ты был уже очень болен… В последний раз я навестила тебя в больнице в пятницу (18 декабря. – Ф. Р.). Ты был еще очень слаб, но уже ходил. Медленно, скованно, неуверенно, как бы ощупывая ногами пол. На следующей неделе тебя обещали выписать домой. Твой лечащий врач сказала мне с облегчением, что вроде бы кризис миновал, и даже разрешила мне с тобой погулять. Был не очень морозный, но ветреный вечер. Я закутала тебе пол-лица теплым шарфом. Пятнадцать минут гуляли. Я что-то тебе рассказывала, стараясь отвлечь от грустных мыслей, от тревоги, которая была у тебя в глазах. Ты молчал. Вернувшись в палату, я заверила тебя, что в воскресенье опять приеду. Мы опять погуляем, я принесу тебе последние номера «Огонька»… Но ты, глядя куда-то мимо моего лица, сказал: «Нет, мне сейчас нельзя отвлекаться. Надо заниматься новой программой. С чем выходить сегодня к людям, о чем говорить, какие темы поднимать, в каком ключе? Ты понимаешь, как сейчас это трудно, когда все можно, когда сегодня газета острее любого эстрадного сатирического автора. Надо еще думать о грядущем 50-летии театра…» Ты много думал о юбилее. Искал форму его празднования, говорил об ответственности, о своем волнении, даже страхе…»

Аркадий Райкин скончался рано утром в воскресенье, 20 декабря 1987 года. Причем официальные СМИ в течение двух дней не давали никакой информации об этой смерти. Тогда это сделала ленинградская молодежная газета «Смена». Вот как об этом вспоминает Л. Сидоровский:

«…Я уговорил нового редактора питерской «Смены» плюнуть на эту дурацкую традицию, нарушить «табель о рангах» – так наша газета первой в стране сказала своему читателю, что великий артист скончался… Еще в том печальном эссе писал я о том, что необходимо присвоить имя Аркадия Райкина Ленинградскому театру эстрады, что было бы очень правильно поименовать в его честь у нас какую-нибудь уютную улочку. Но к моим предложениям, естественно, не прислушались…»

Вспоминает Е. Райкина:

«Я так и не попала в день папиных похорон на кладбище – не могла оставить маму одну. Я играла перед ней роль, что все хорошо, не подпуская к непрерывно звонящему телефону. Бегала то и дело к двери, скрывая от нее людей, пришедших с соболезнованиями. Только через неделю, в присутствии врача, мы открыли ей, что папы больше нет. Раздался страшный крик. Бедная мама! Частично парализованная (в течение пятнадцати лет) после инсульта, потерявшая речь, она была черной от горя. После этого она прожила еще два года. И все это время говорила всего три слова: «Да», «Нет» и «Вот». Пару раз мучительно сложила фразу: «Я хочу умереть». Будь она здорова – нашла бы способ сразу же последовать за ним…»

Для советского искусства 1987 год стал одним из самых печальных – из жизни ушла целая плеяда знаменитых деятелей советской культуры. Среди них: актер Игорь Ильинский (14 января), режиссер Анатолий Эфрос (14 января), композитор Дмитрий Кабалевский (16 февраля), кинорежиссер Юрий Чулюкин (7 марта), актер Олег Жаков (4 мая), актер Леонид Харитонов (20 июня), актер Анатолий Папанов (5 августа), актер Андрей Миронов (16 августа), актер и кинорежиссер Владимир Басов (17 сентября), актер Михаил Царев (9 ноября). Как видим, Аркадий Райкин замкнул этот скорбный список, что весьма символично – ведь из жизни ушел ПОСЛЕДНИЙ ГЕНИЙ ВЕЛИКОЙ ИМПЕРИИ. С его уходом начался отсчет последних месяцев существования и самой империи.

Эпилог

Горбачевская перестройка не стала прорывом в будущее, да и не могла стать таковым. С самого начала ее «оседлали» мелкобуржуазные конвергенцы, которые в первую очередь думали о собственном благе, а не о благе державы. Именно они избрали удобного для них генсека, который достаточно эффективно справился с возложенной на него миссией: подготовил почву для буржуазной контрреволюции. Причем осуществлялась она под красивыми лозунгами «обновления социализма» и «возвращения к ленинским идеалам». Если горбачевская перестройка – это претворение в жизнь ленинских идеалов, в таком случае фашизм – это надежда человечества.

В свете всего этого возьму на себя смелость заявить, что великий артист Аркадий Райкин ушел из жизни вовремя. Ему не выпало «счастье», как нам, жить в «Телемском аббатстве» и увидеть те ужасы, которые начались на втором этапе перестройки – когда она плавно перетекла в перестрелку. Не увидел он и новой капиталистической России, где к жизни вновь возродились вопиющие общественные пороки, уничтоженные некогда советской властью: беспризорничество, нищета, проституция, наркомания, бандитизм и т. д. Не увидел великий сатирик и того, во что превратилось дело всей его жизни – сатира и юмор, ставшие отхожим промыслом для беспринципных людей, стригущих купоны с оболваненной аудитории, для которой юмор скукожился до примитивного уровня. Впрочем, в болванов люди стали превращаться еще в позднебрежневские времена, когда мелкобуржуазная конвергенция на всех парах мчалась к конвергенции империалистической. И все же, если сравнить степень тогдашнего оболванивания и нынешнего, то одно несомненно: сегодня оно достигло небывалого уровня, превратившись, по сути, в конвейерное производство.

Видимо, поэтому в современной российской юмористике уже не доминируют евреи, как это было все долгие советские годы. Будучи умными людьми, они, судя по всему, поняли, что жестоко просчитались с низвержением советского строя и попросту ужаснулись от содеянного. И предпочли не участвовать в том шабаше, который развернулся в постсоветской России на поприще юмора и сатиры. Поэтому евреев сегодня в веселом жанре не очень много. А те, что в нем до сих пор присутствуют, являются «осколками советских времен». Например: Роман Карцев, Лион Измайлов, Владимир Винокур, Ефим Шифрин или Михаил Жванецкий. Кстати, последний назначен «дежурным по стране»: видимо, в знак благодарности от нынешних правителей за то, что он один из немногих талантливых евреев-сатириков, кто не отшатнулся от сегодняшнего строя и согласился своим именем «прикрывать» творящийся позор, освящать «Телемское аббатство».

Обратим внимание: в советские времена долгие годы «дежурным по стране» был Аркадий Райкин, в постсоветское время таковым стал Михаил Жванецкий. Вроде бы оба – сатирики, оба – евреи, но какие же разные! Как с грустью констатировал сам А. Райкин:

«Мы со Жванецким расходимся теперь в чем-то главном. По-разному думаем о высшей цели искусства сатиры… Во всяком случае, действенность слова для меня всегда имела и имеет некий практический смысл, мы стремились повлиять на общественную жизнь, что-то в ней изменить. А Жванецкий, как видно, считает, что все это уже неактуально…»

Автор выражает признательность всем, кто писал о героях этой книги или брал у них интервью. Среди них журналисты: М. Райкина, Я. Гордеева.

В книге использованы следующие источники:

Газеты: «Мир новостей»; «Собеседник»; «Аргументы недели»; «Экспресс-газета»; «Комсомольская правда»; «Трибуна»; «Московский комсомолец»; «Литературная газета»; «Известия»; «Твой день»; «Жизнь»; «Советская Россия».

Журналы: «Семь дней»; «Тайны звезд».

Книги: А. Райкин «Воспоминания»; Е. Уварова «Аркадий Райкин», «Аркадий Райкин в воспоминаниях современников»; Н. Надеждин «Аркадий Райкин», «Эстрада России. XX век» (Энциклопедия); М. Черненко «Красная звезда, желтая звезда. Кинематографическая история еврейства в России»; М. Миронова, А. Менакер «…в своем репертуаре»; В. Антипина «Повседневная жизнь советских писателей. 1930—1950-е»; Г. Костырченко «Тайная политика Сталина»; П. Леонидов «Владимир Высоцкий и другие»; К. Чуковский «Дневник. 1901–1969»; И. Шароев «Многоликая эстрада. За кулисами кремлевских концертов»; Р. Карцев «Малой, Сухой и Писатель»; В. Диккут «Реставрация капитализма в СССР»; Е. Петросян «Хочу в артисты»; К. Новикова «Моя история», «Олег Даль» (Статьи, воспоминания); Г. Козинцев «Пространство трагедии»; Н. Зенькович «Михаил Горбачев: жизнь до Кремля».

Content

Федор Раззаков
Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика

Глава 1 В еврейском потоке

Глава 2 Начало триумфа, или Приближение к трону

Глава 3 От войны к миру

Глава 4 До смерти Сталина

Глава 5 «…и такие Гоголи, чтобы нас не трогали»

Глава 6 Бриллианты почти не видны

Глава 7 От Хрущева к Брежневу, или Прогресс, в смысле урожай

Глава 8 «Авас» в «греческом зале»

Глава 9 В опале, или «Гробовые» бриллианты

Глава 10 На пару с Высоцким

Глава 11 Путешествие из Ленинграда в Москву

Глава 12 «Мир дому твоему» накануне… войны

Глава 13 Последний гений империи

Эпилог