Кротков, А. П

Тайная война воздушного штрафбата

Глава 1

Судьба сбитого и захваченного в плен лётчика во все времена незавидна. На упавшем с неба парашютисте неприятельская солдатня часто отыгрывается за тяжести своей пехотной доли. Им мстят за ту аристократическую неуязвимость, с которой крылатые небожители почти всегда безнаказанно расстреливают тех, кто на земле. Не так ли в Средневековье лютовала чернь, которой каким-то чудом удавалось стащить с коня закованного в доспехи рыцаря? Примерно так же часто поступают с лётчиками. Многие из них закончили свои дни у наспех выбранной палачами расстрельной стенки…

Если бы не строгий приказ высшего начальства любой ценой взять русского живым, Игоря Нефёдова тоже вряд ли что-то спасло бы от пули или молниеносного удара по горлу остро заточенным мачете. Но на пленном уже лежала священная печать табу. Он сразу стал дорогим товаром, который ни в коем случае нельзя было испортить. Поэтому лётчика даже почти не били. Свалив русского на землю, опытные охотники на партизан особым образом его связали, так что молодой мужчина едва мог пошевелиться, и, словно стреноженную овцу, закинули в вертолёт.

Лёжа на дребезжащем металлическом полу, Игорь поймал себя на мысли, что всё ещё не может поверить в то, что это происходит с ним в действительности, а не во сне. Меньше суток назад он находился в Москве, был полон планов на будущее… И вдруг всё оборвалось в чужом африканском небе над бескрайними дикими джунглями.

«А может, я умер? — вдруг подумал Игорь. — Ведь смерть нередко застаёт людей внезапно, в расцвете сил. И никто не знает, что происходит с ними дальше, ибо с того света ещё никто не возвращался, чтобы рассказать о своих переживаниях. Возможно, умершим кажется, что они продолжают жить…»

Что ж, вполне вероятно, что его прежнее тело сгорело вместе со сбитым самолётом, а происходящее с ним сейчас — это путешествие в потустороннем мире. Но тогда надо было принять как фатум, что Господь за какие-то грехи приговорил молодого лётчика к падению с небес прямо в преисподнюю. В подтверждение такой версии сидящие на скамьях вдоль бортов люди очень напоминали демонов ада. В слабом зеленоватом освещении вертолётной кабины их покрытые маскировочной краской лица со сверкающими белками глаз создавали у пленника полную иллюзию нахождения в компании нелюдей-монстров.

Хорошо выполнившие свою работу солдаты по очереди прикладывались к большой фляге. Сделав несколько глотков, каждый из них во всю свою лужёную глотку, чтобы переорать шум двигателей, выражал похвалу в адрес командира и какого-то бога Жро-Кробо. Видимо, таков был давно заведённый в этом небольшом подразделении ритуал возвращения с удачной охоты.

Главарь спецназовцев, огромный лиловый негр, как должное принимал слова подчинённых, иногда механически кивая в ответ. Он сосредоточенно вертел в руках диковинный автоматический пистолет, взятый у лётчика в качестве трофея. Казалось, внимание предводителя наёмников целиком поглощено интересной игрушкой, как вдруг его красные воспалённые глаза буквально впивались в кого-то из бойцов. Тому, чей завистливый взгляд он перехватил, не суждено было пережить ближайший день. Так вожак стаи хищников, первым вонзающий клыки в добытую на охоте тушу, бдительно следит за набирающими силу самцами, чтобы вовремя заметить спружинившегося для предательского прыжка скрытого конкурента.

Всего пару раз за весь полёт изборождённые странными татуировками в виде извилистых вертикальных рубцов щёки командира растягивались в полуулыбке, обнажая золотые фиксы, — некоторые десантники тешили себя и товарищей, отпуская похабные шутки в адрес связанного по рукам и ногам пленника. Все члены спецподразделения являлись коренными местными жителями, хотя и принадлежали к разным племенам. Но сейчас аборигены старались говорить по-английски, на котором их обучали белые инструкторы. Язык европейцев использовался для того, чтобы унизить пленённого противника, доставить ему если не физическую, то хотя бы моральную боль. Почти каждая реплика встречалась общим хохотом.

Впрочем, даже в этой шайке примитивных скотов, кажется, имелось своё исключение в виде воина лет сорока пяти с посеребрённой сединой шевелюрой и короткой бородкой. По местным меркам этот человек являлся почти стариком. Ветеран или никак не реагировал на шутки молокососов, или осуждающе слегка качал головой. Игорю даже почудилось сочувствие в его взгляде. Седовласый ближе всех сидел к Нефёдову. Поэтому, когда его сослуживцы затеяли между собой какой-то спор, Игорь решился тихо спросить пожилого солдата:

— Скажите, где мои товарищи? Прошу вас!

В кабине было так шумно из-за металлического стука старого вертолётного редуктора и надрывно ревущих двигателей, что для всех, кроме старика, негромкие слова русского потонули в оглушительном грохоте. Старый воин как будто ждал вопроса пленника. Почти не изменившись в лице, он перевёл взгляд на парня у своих ног и также тихо ответил:

— Их отправили в другую сторону…

— Куда?

Седовласый скосил глаза на сослуживцев, после чего незаметно для них показал пальцем на потолок кабины.

— Я вас не понимаю. Улетели? Но как?! Я же слышал, как взорвался наш самолёт.

— Там, в небе, твои друзья, — пояснил пожилой воин и зачем-то начал закатывать рукав на своей правой руке.

С невозмутимым видом он продемонстрировал Игорю своё волосатое предплечье, на котором красовались сразу трое наручных часов. Это были наградные хронометры марки «Ракета». Они принадлежали товарищам Игоря по экипажу.

Нефёдов понял, что над ним снова зло пошутили. Между тем на невозмутимом лице старого сатира появилась ухмылка, сначала скорее сочувственная, затем ироническая, насмешливая — во все лицо. Наконец он зло захохотал вместе со всеми над доверчивым сопляком, который понадеялся, что кто-то здесь посочувствует его положению. Оказывается, за коротким диалогом русского с седоволосым притворщиком незаметно следила вся команда и даже командир небольшого подразделения. Под одобрительные возгласы дружков седоголовый со злорадной гримасой зарычал на пленника:

— Дерьмо! Скоро ты тоже сдохнешь и отправишься на небо к своим дружкам.

До Игоря наконец в полной мере дошло, что под его прежней жизнью подведена жирная черта. Отныне ему будет отказано в таком естественном для каждого свободного человека праве, как планирование своей жизни на обозримую перспективу. В любой момент пленника могут покалечить в наказание или просто так, убить или перепродать новому владельцу…

С первыми розовыми лучами восходящего солнца вертолёт приземлился на площади какого-то города. Игоря вытащили из вертолёта. Охотников встречал всего один невысокий худенький паренёк в шортах и пластмассовых шлёпанцах. Но по тому, как сразу защёлкали автоматными затворами его конвоиры, Нефёдов почувствовал, что взявшие его в плен головорезы отчего-то занервничали при виде этого дистрофика с костлявыми узкими плечами и ножками-спичками, торчащими из раструбов линялых шорт.

Конечно, пленник не мог знать, что подкупленный пилот вертолёта захватившей его охотничьей команды незаметно для своего командира изменил маршрут и приземлился там, где ему было велено. Это было проклятое место. Меньше ста лет назад здесь располагался один из крупнейших в Африке рабовладельческий рынок. Удачливые военные вожди и перекупщики-арабы приводили сюда пленников из глубины материка и продавали «чёрное дерево» заморским купцам, а те набивали «живым товаром» трюмы своих кораблей и отправлялись совершать выгодные сделки с владельцами американских хлопковых плантаций и богатеющими на невольниках арабскими шейхами. Менее чем за сто лет здесь было продано более миллиона человек. О прежнем назначении площади напоминали массивные ржавые цепи, подвешенные на вбитом посередине высоком деревянном столбе.

Теперь здесь снова решалась судьба невольника.

— …Ты же знаешь, Темба, я мелочью не занимаюсь, — с улыбкой Чеширского кота вкрадчиво пояснял двухметровому спецназовцу «дышащий ему в пупок» паренёк. — Мой клиент заплатит тебе за этого русского очень хорошие деньги. Тридцать тысяч «зелёных» тебя устроит?

— А сколько возьмёшь ты, Гермес? — насупленно глядя во влажные глаза тщедушного скользкого прохвоста, издал хрипло-басовитый рокот человек-глыба.

— Я всегда работаю за скромные пятнадцать процентов. Мой клиент также охотно примет тебя с твоими людьми к себе на службу. Разве Морган платит тебе столько, сколько ты стоишь?

Предводитель охотников шумно втянул в себя содержимое собственной носоглотки и презрительно харкнул в лицо торгаша. Затем спецназовец резким движением выдернул заткнутый под погон куртки зелёный берет, чтобы гордо увенчать им свою бритую голову. Всею своей грубой, но прямой солдатской душой потомок древнего воинского рода презирал представителя одной с ним расы, у которого из-под застиранной джинсовой кепки пучками гнилой соломы торчали крашенные перекисью водорода под «европейкость» курчавые волосы. Этот аферист стыдился только цвета своей кожи, а в остальном был готов на любые услуги тому, кто заплатит больше. Оскорбить его было невозможно. Больше всего на свете Гермес стремился заработать достаточно денег для переезда туда, где люди белой расы станут чистить ему ботинки на улице. И где он сможет, не вынимая изо рта сигару с золотым ободком, лениво рычать на светлокожих подчинённых и щипать за упругую задницу голубоглазую секретаршу, которая в ответ не назовёт его грязным нигером, а одарит милой кокетливой улыбкой. Ради такой мечты можно пережить даже плевок в лицо.

— Мне не нужен новый хозяин, — жёстко ответил командир охотников, посягая таким образом на заветные мечты молодого дельца. — И ври кому-нибудь другому про свои пятнадцать процентов. Такая каналья, как ты, Гермес, меньше чем за пятьдесят штук не вышмыгнет из своей вонючей норы.

— И всё-таки не спеши говорить «нет», подумай, — утеревшись, и глазом не моргнул «обаяшка», — я ведь предлагаю тебе действительно хорошую цену.

Разговор замкнулся в кольцо. Торговец снова и снова повторял на разные лады своё предложение, но профессиональный воин не желал ничего слушать. Темба был не просто наёмником. У него имелись собственные представления о воинской чести. В конце концов командир спецназовцев стал смотреть на торгаша, уже двадцать минут талдычащего ему об одном и том же, как на идиота. Он не убивал его только потому, что, как и многие в этом городе, иногда брал у Гермеса деньги в долг на поход к элитным проституткам в «Салон Мэри» — элитный бордель, предназначенный только для высших чиновников и высокооплачиваемых белых наёмников. Даже будучи командиром элитного спецподразделения, Темба вынужден был покупать заветный билетик за огромные деньги у таких прохвостов, как этот Гермес.

Но одно дело — получать от этого мерзкого ростовщика суммы на шалости с девочками и совсем другое — предать своих боссов, стать предателем, а значит, изгоем среди соплеменников. Это пришлые белые наёмники с лёгкостью меняют хозяев, а для местных воинов преданность вождю клана — священна. Темба искренне не понимал, на что рассчитывал задумавший купить его торгаш. Правда, подразделение, которым командовал Темба, было сформировано из разного сброда — бродяг, бывших уголовников, людей без роду и племени. В каратели такие шли охотно. Но он-то, как командир, умел держать своих подчинённых в ежовых рукавицах и не потерпел бы даже намёка на измену.

Потеряв терпение, Темба повернулся к вертолёту и сделал жест лётчику: «Мол, давай, заводи свой аппарат, улетаем отсюда». Гермес ту же подмигнул мальчишке лет двенадцати, на протяжении всего разговора стоявшему со стареньким автоматом на изготовку за спиной командира охотников. Пацан послушно кивнул и в упор выпустил в спину командира длинную очередь, буквально распоров его тело надвое.

Смерть своего предводителя члены группы восприняли почти без эмоций. Похоже, за его спиной давно созрел тайный сговор. Последнюю же точку в затянувшемся торге поставил единственный человек, которому убитый, видимо, по-настоящему доверял. Темба подобрал мальчишку семи лет от роду в поголовно вырезанной карателями деревушке и оставил в живых только потому, что рассчитывал воспитать из найдёныша преданного слугу. Темба рано начал приучать щенка к запаху свежей человеческой крови, заставляя его разными способами убивать тех, кого приговорил к смерти. По ночам, когда хозяин ложился спать, маленький телохранитель не смыкал глаз, всю ночь бдительно сторожа его покой. По странному совпадению, Темба нарёк юного ординарца очень странным для Африки именем — Аполлон. Возможно, он рассчитывал вырастить из пацанёнка выдающегося бойца и атлета. Но в итоге именно Аполлон сумел прикончить чрезвычайно подозрительного и ловкого супермена, как его тёзка из древнегреческого мифа поразил в пятку почти неуязвимого Ахилла.

После того как препятствие к выгодной сделке было устранено, торговец встретился глазами с лежащим на земле пленником и, неожиданно застеснявшись, сожалеюще вздохнул. Перейдя на английский, он пояснил Нефёдову:

— Я менеджер, сэр. К тому, что тут случилось, я не имею никакого отношения.

Более глупой попытки оправдаться Игорю никогда прежде не приходилось слышать. Он быстро сообразил, что внезапная гибель главаря захвативших его боевиков не сулит ему ничего хорошего. Зачем тогда, спрашивается, выгораживать себя, если ты смотришь на пленника оценивающе, как на только что купленного мула — разве только не заглядываешь ему в рот и не щупаешь мускулы.

Впрочем, позднее Нефёдов догадался, что перехвативший его торгаш просто желал на всякий случай подстраховаться. Мало ли что! Вдруг русские власти решат выкупить своего пилота и тот соберёт дома пресс-конференцию, на которой поведает миру о своих злоключениях в плену. Как бизнесмен Гермес желал заработать свой процент на посредничестве и при этом избежать неприятностей с властями страны, в которую в скором времени рассчитывал перебраться на постоянное место жительство.

Глава 2

Отец отправлялся навстречу неизвестности — выручать пропавшего без вести сына. Дело обстояло таким образом, что власти в сложившейся ситуации просто умыли руки. Там, наверху, скорее всего опасались крупного международного скандала и потому сделали вид, что не было никакого сверхсекретного полёта за сотни тысяч километров от родных границ; что советские ВВС никогда не теряли новейший бомбардировщик со всем его экипажем в далёком африканском небе. Ни один чиновник в стране и пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь простому отставнику в его трудной и опасной миссии. В итоге вместо организованной по всем правилам, с привлечением необходимых сил и средств спасательной операции дело свелось к частной инициативе одиночки. И только благодаря невесте сына Борис неожиданно получил мощного союзника в лице своего старого врага — генерала Главного разведывательного управления Георгия Скулова.

Высокопоставленный разведчик вынужден был помогать человеку, которого люто ненавидел, иначе он мог потерять самое дорогое, что у него было — любимую дочь. Поэтому Скулову пришлось указать Анархисту самый верный путь к цели. В той африканской стране, куда собирался Нефёдов, военно-воздушными силами местного диктатора командовал его давний знакомый — Макс Хан. Отставной гитлеровский ас собирал под свои знамёна воздушных «солдат удачи» со всего мира. По сути немец командовал местным штрафбатом и одновременно спецназом. Борису предстояла сложная работа. Рискованным был сам процесс трудоустройства, боевые полёты, общение с местным начальством и населением, ибо нравы в Африке в корне отличаются от европейских.

На стареньких машинах наёмники почти ежедневно летали над дикими джунглями, нанося удары по партизанским базам, выслеживая главарей мятежников, фотографируя караванные тропы, по которым повстанцам доставлялось оружие. Задания были очень опасные, ибо Москва активно снабжала некоторые партизанские группировки самым современным оружием.

Временами наёмники совершали чрезвычайно рискованные дальние набеги на сопредельные государства. Их работодатель открыл слишком широкий фронт, одновременно ведя ожесточённую войну с множеством внутренних и внешних врагов. Со всех сторон владения «африканского Гитлера», как часто именовали президента самопровозглашённой «Демократической всеафриканской республики» Моргана Арройю в американских и западноевропейских (а после разрыва отношений с СССР и в советских) газетах, были обложены враждебными соседями и военными базами миротворцев ООН. Периодически, не собирающийся отказываться от своих наполеоновских планов — сплотить большую часть Африки под своим управлением, — диктатор зло огрызался, насылая на соседей диверсантов и авиацию. От лётчиков-наёмников, получивших приказ бомбить объекты, расположенные по ту сторону границы, требовалось виртуозное лётное мастерство и большое везение. Надо было незамеченным подкрасться на своих тихоходных поршневых «аэропланах» к объекту атаки, держась над самыми макушками деревьев, и успеть унести ноги от поднятых на перехват реактивных истребителей.

Таким образом, крылатым ландскнехтам[1] приходилось действовать одновременно на многих фронтах, вплоть до подавления мятежей, которые регулярно вспыхивали в собственной «карманной» армии нанявшего их диктатора. По сути это была война кучки суперпрофессионалов против всего мира.

Частые кровопролитные бои, тропические болезни, травматизм, неизбежный при эксплуатации многократно выработавшей свой ресурс авиатехники, буквально стачивали наёмные авиаэскадрильи. Обычно от тех, кто не возвращался из очередного вылета, не оставалось ничего. Среди местных племён процветал каннибализм. Не меньшей мрачной славой пользуются местные джунгли. В здешнем климате трупы сбитых лётчиков практически мгновенно без остатка уничтожались многочисленными плотоядными. То, что не успевали сразу сожрать крупные падальщики, доедали миллионные колонии кочующих термитов и бактерии.

Да никто и не пытался искать их тела. Хотя в типовом наёмническом контракте такая «опция» и была зафиксирована, но уж больно дорого, хлопотно и опасно было посылать поисковые партии на территории, контролируемые партизанами. Поэтому на родину очередного погибшего на чужбине героя чужой войны отправлялась урна, в которую под видом праха покойного засыпали всё, что попадалось под руку, — песок, собранную с пола казармы пыль, даже пепел сжигаемой на местной бойне ненужной требухи, остающейся от идущего на мясо скота. Единственное подлинное, что могли получить родственники мертвеца, это страховку.

Впрочем, среди профессиональных «солдат удачи» и тех, кто всерьёз собирался ими стать, редко кого могла остановить перспектива умереть до срока без права быть упокоенным в семейном склепе. Каждый наёмник надеялся, что ему-то повезёт уцелеть и вернуться домой богатым человеком, чтобы неделями зависать с девочками модельной внешности в самых крутых барах где-нибудь на Гавайях или в Париже, гонять на новеньком «Порше», пока не кончатся бабки и снова не придётся искать работу по профессии. Так что вербовка пополнения велась постоянно и без особых проблем.

Правда, чтобы подписать с представителем вербовочной конторы трёхлетний контракт, требовалось соответствовать достаточно жёстким критериям, в первую очередь связанным с состоянием здоровья и квалификацией. Возрастных же ограничений для настоящих профессионалов практически не существовало. По информации Скулова, у Хана уже служили несколько его бывших коллег из Люфтваффе, разменявших полтинник. Главная проблема заключалась в том, как не вызвать подозрений у вербовщиков, чья деятельность в Штатах и в Западной Европе, где наёмничество преследовалось по закону, являлась нелегальной. На этот случай Скулов подготовил для Нефёдова подходящую легенду.

Необходимо было так же понравиться африканским командирам. Не всем вновь прибывшим наёмникам это удавалось. Кое-кому приходилось после первого разговора с непосредственным начальством несолоно хлебавши проделывать крайне опасный и сложный путь в обратном направлении. Но Борис по этому поводу не слишком переживал: «Главное добраться до места службы, а там мне сам чёрт не брат!»

Когда-то после корейской войны Нефёдов помог своему бывшему инструктору по Липецкой авиашколе вырваться из сталинского ГУЛАГа, что было равносильно спасению с того света. Теперь Борис рассчитывал, что немец отплатит ему услугой за услугу.

Скулов снабдил своего протеже необходимыми документами и дал ему адрес вербовочной конторы в Нью-Йорке. Борис должен был явиться туда под видом отставного голландского военного лётчика.

Нефёдов чувствовал, что не только стремление загладить свою вину перед дочерью движет генералом-разведчиком. Уж слишком рьяно Скулов принялся помогать ему: пробил по своим каналам временное зачисление отставного лётчика на воинскую службу и поступление его в распоряжение 10-го Главного управления МО СССР, ведавшего личным составом. Такая «крыша» позволяла пройти серьёзную подготовку к заданию и без проблем покинуть Советский Союз, чтобы незамеченным для враждебных спецслужб «вынырнуть» под новой легендой в нужном месте на Западе.

В составе группы военных советников, отправляющихся в одну из африканских стран, пятидесятитрёхлетний ветеран прошёл обязательные десятидневные курсы. Вместе с набором полезных знаний о специфике мест, где придётся в течение нескольких лет учить чернокожих союзников премудростям обращения с советской военной техникой и воевать, лётчики, техники, ракетчики и танкисты получили практичный набор прививок от холеры, Q-лихорадки и брюшного тифа.

Перед самым отъездом Скулов ещё раз встретился с Нефёдовым. Пришёл черёд расставить все точки над «i».

— У нас никого там нет, — без предисловий сразу перешёл к делу генерал. — Командующий местными ВВС — ваш старый приятель и наверняка не откажется вас принять. Этот Хан вхож к президенту страны Моргану Арройе. Речь идёт о зловещей фигуре, враге СССР номер один в Африке. При попытке его физического устранения пропал ваш сын. Зато теперь представляется возможность нанести удар по цели не из стратосферы, а с расстояния вытянутой руки.

— Я вас понял, — сдержанно кивнул Борис.

Нефёдову очень хотелось послать этого умника с его тонким намёком на толстое обстоятельство подальше. Понятно было, о чём не договаривал Скулов: «Уберите Арройю и вы поможете своему парню вернуться на Родину не сдавшимся в плен трусом и предателем, а героем, выполнившим важное задание Родины».

Борис хорошо знал эту породу чиновников, готовых без счёта платить за собственный карьерный успех чужими жизнями. Но в том положении, в котором он теперь находился, надо было хвататься за любую протянутую тебе руку, пусть даже она принадлежит прокажённому. Поэтому Нефёдову пришлось пожать на прощание лапу негодяю, который недавно цинично отказался от его попавшего в беду сына и своего подчинённого.

Но это вовсе не означало, что Борис смирился с той ролью, которую ему уготовил гэрэушник. Ведь пробираться в раздираемую взаимными подозрениями дикую страну с миссией киллера означало стать ходячим мертвецом похлеще тех, что «производят» колдуны мрачного культа Вуду. У диктаторов, умеющих долгие годы удерживаться на троне, особый нюх на подосланных к ним убийц. Каждый такой великий плут обычно за версту чует опасность и без юридических формальностей отправляет подозрительных незнакомцев под топор.

«Не-ет уж, ищи других камикадзе», — мысленно ответил Борис генералу, но виду не подал, что несогласен с поручаемым ему заданием.

Однако мало просто показать фигу в кармане вербующему тебя в шпионы профессионалу. Ведь в таких случаях всё делается таким образом, чтобы «живой снаряд» не имел физической возможности отклониться от навязанной ему траектории. К счастью, Борис обладал некоторым опытом нелегального существования за границей…

Это было в 1936 году, когда молодого лётчика направили на гражданскую войну в Испанию. Тогда офицер Красной армии по чужим документам проехал чуть ли не через половину капиталистической Европы, один, без бдительного сопровождающего из НКВД. Из того путешествия Борис сделал главный вывод: чтобы иметь в роли нелегала максимальную степень свободы, необходим резервный запас денег и связей.

Поэтому уже на следующее утро Нефёдов отправился на поиски своего старого фронтового товарища — Лёни Красавчика по прозвищу Одесса. В последний раз они виделись почти два года назад на похоронах сослуживца, который, несмотря на почти годичную службу в 1943 году в штрафной эскадрилье, сумел после войны из капитанов дослужиться аж до генеральских погон и министерской должности.

Хотя и с некоторым опозданием, до Бориса регулярно доходили слухи о впечатляющей карьере Одессы. Впрочем, «карьера» — это было не совсем точное определение весьма верчёного-кручёного процесса наработки частного капитала в стране побеждающего социализма, в котором почти беспрерывно находился этот «ударник капиталистического труда». Более точно профессиональные метания талантливого комбинатора можно было назвать диким покером, чрезвычайно азартной и одновременно опасной игрой, когда на кону — пан или пропал, а в кармане — заряженный пистолет. И оконная рама — в пределах стремительного броска, предусмотрительно не запертая на щеколду на случай появления милиции с ордером на арест.

Впрочем, самому бывшему фронтовому лётчику и штрафнику нравилось другое определение. Весело в упор таращась наглыми лучистыми глазами святого и вора в одном лице на того, кому он начинал «шлифовать уши», ветеран полевых аэродромов, следственных изоляторов и психушек тюремного типа, которого редко кто в его жизни называл по имени-отчеству, упивался крылатой лёгкостью собственной мысли: «Это как в воздушном бою, дядя, когда и тушку сбитого Мессера хочется на свой счёт записать, и собственную задницу желательно вовремя убрать из-под пушек висящего у тебя на хвосте Фоккера, шобы не попасть под раздачу».

— И как же это у вас получалось? Вас же могли убить! — в искреннем восторге восклицал иной благодарный слушатель.

— Как-как! Каком кверху и по-быстрому! — передразнивал ничего не мыслящего в лётном деле дилетанта одессит. Впрочем, всё же снисходил до пояснений: — У меня, дядя, свой человек в небесной канцелярии имеется. Я одно время высотные самолёты испытывал, и однажды так высоко поднялся, что аж до самого Царствия Небесного «на лампочках»[2] дотянул. А там взятку кому надо быстренько сунул и обратно. С тех пор когда я ищу приключений на своё седалище, местный морг обычно всегда закрывают на переучёт…

Одно время Красавчик промышлял снабжением колхозов. А до этого успел за относительно короткий срок побывать директором рынка, страховым агентом и начальником колонны автобазы.

Лёня обладал врождённым нюхом на то, чтобы, как говорят в Одессе, «попадать на хорошие бабки». Одним из первых в Союзе Красавчик освоил новое чрезвычайно прибыльное ремесло сборщика мумиё — модного нынче препарата, который, по слухам, «лечит от всего» и за которым необходимо было на несколько месяцев подаваться в далёкие экспедиции. Привозимые из далёких экспедиций смолянистые кусочки чёрного цвета неизвестного происхождения (по одной из версий — мышиный помёт) стоили на «чёрном рынке» по 10 рублей за 1 грамм при средней зарплате в стране 100 рублей.

Впрочем, у Лёни и в Москве всегда дел хватало, чтобы месяцами мотаться отшельником по диким горам. Неудивительно, что через некоторое время один из его клиентов, ответственный сотрудник Министерства рыбного хозяйства, обвинил продавца, что тот будто бы под видом чудодейственного горного воска продавал ему обыкновенный гудрон и битум. Цена вопроса осталась тайной для следствия, но, по слухам, за избавление от застарелой язвы — профессиональной болезни торговых работников — клиент заплатил поставщику «лекарства» тридцать тысяч целковых, или, по ценам чёрного рынка, три легковых автомобиля «Волга». Естественно, пострадавший пришёл в бешенство, когда выяснилось, что знахарь, предлагавший ему килограммами есть якобы с превеликим трудом и риском для жизни добытый в горах эликсир молодости и долголетия, добавляя мумиё буквально в любую снедь, включая торты и даже утренний кофе, на самом деле скармливал ему нефтепродукты!

Но как доказать вину продавца, если даже представители уважаемых научных институтов в публикациях на эту тему стыдливо признавались, что химическую формулу вещества, именуемого в народе мумиё, установить невозможно — слишком сложный состав?! Так что Лёне удалось избежать суда и тюрьмы.

Однако разразившийся скандал, в котором фигурировал крупный хозяйственник союзного масштаба, на какое-то время подорвал деловую репутацию воротилы теневого бизнеса и отбросил его на социальное дно. С прежним промыслом было покончено. Трудоустройство на новое хлебное место тоже оказалось затруднено, ибо пострадавший министерский чин постарался употребить всё свое влияние, чтобы если уж не посадить, то хотя бы основательно перекрыть обидчику кислород. Этот чиновник оказался чрезвычайно влиятельной персоной, связи которого уходили под самые облака, к кремлёвским звёздам. Он и сам ел чёрную икру ложками и поставлял деликатесы на княжеские столы советской партийной, военной, торговой и прочей элиты. Говорили, что после всей этой истории на одном из банкетов рыбхозовский туз будто бы заявил, что закатает обокравшего его негодяя в бочку с сельдью и пустит на консервы. Лёня и в самом деле чувствовал себя опутанной сетью рыбёшкой, которую вытащили из родной стихии на палубу траулера.

Именно в такой сложный для неисправимого авантюриста период Борис и повстречал его в прошлый раз.

В то утро Лёня стал обходить знакомых, чтобы достать деньги на бутылку. В нескольких домах ему отказали. Многие прежние приятели теперь отмахивались от, как многим тогда показалось, окончательно обанкротившегося знакомого, словно от приставучей уличной псины. Когда по дороге от подъезда к собственной «Волге» к тебе вдруг подваливает заросший щетиной тип с мутным взглядом и пытается общаться как с равным, это неприятно задевает самолюбие. И не важно, что ещё полгода назад он у тебя на глазах небрежно прикуривал от сторублёвой купюры и мог ногой распахивать двери в высокие кабинеты. С тех пор всё изменилось. Лёню списали как серьёзного делового человека. Многие из тех, кто недавно настойчиво искал дружбы «того самого Одессы», теперь, завидев его издали, спешили перейти на другую сторону улицы…

Чтобы найти в этот день деньги на выпивку, Лёня отправился на Новодевичье кладбище. Там должно было состояться торжественное погребение скончавшегося от инсульта генерала и аса. Немного постояв в толпе родственников и сослуживцев, пришедших проститься с покойным, и послушав наполненные пафосной пустотой речи ораторов, Красавчик тоже попытался взять слово. Он хотел рассказать этим напыщенным индюкам и прочей публике, среди которой вкраплениями попадались люди с наполненными искренней печалью глазами, каким славным и свойским парнем был Васька Белокопытов, когда они познакомились и начали вместе летать. Их обоих вместо пехотного штрафбата забрили в особую эскадрилью. Откуда и за что, это теперь уже было неважно. Главное, что с первого дня в штрафниках воевали они геройски, в иные дни совершая до шести вылетов! После тяжелейших воздушных каруселей с «мальчиками Геринга», заходя на посадку, часто они почти ничего не видели из-за крайней физической и эмоциональной измотанности. Порой молодые ребята возвращались вечером в землянку седыми. И всё-таки сам чёрт им был тогда не брат.

Штрафников всегда перебрасывали туда, где жарче всего, где обычные полки за неделю «стачивались» до «последнего пилота» — под Харьков и в Сталинград в 1942-м, на Курскую дугу в 43-м… Тем, кому везло пережить очередной боевой день, иногда с горькой иронией называли себя «самыми усталыми людьми войны». Их спасало только то, что они были молоды и дьявольски везучи, а ещё талантливы, как боги войны, ибо в мясорубках с асами Люфтваффе выживали только самые способные. Штрафникам крайне редко утверждали одержанные победы, зато за малейшее проявление трусости их приговаривали к расстрелу перед строем товарищей…

Лёня собирался поведать сыну умершего друга, солдатикам из почётного караула и всем тем, кому действительно было важно услышать живое искреннее слово из уст однополчанина умершего отца, мужа, командира и просто честного и очень порядочного человека, что тот, который лежит теперь в дорогом гробу в окружении бархатных подушечек с орденами, когда-то тоже был молодым — злым в драке, верным в дружбе и по-юношески трогательным в своих первых любовных переживаниях. Любил он выпить вечером после полётов. А когда положенных ста грамм не хватало, то по-тихому от начальства гнал с верными дружками самопальный ликёр из авиационного технического спирта. За что, кстати, неоднократно сиживал на «губе»… Закончить же свою речь стихийный оратор собирался стихами молодого поэта, фамилии которого он, к сожалению, не знал, но перед чьим творчеством преклонялся:

Ах, утону я в Западной Двине

Или погибну как-нибудь иначе, —

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут.

Они меня на кладбище снесут,

Простят долги и старые обиды.

Я отменяю воинский салют,

Не надо мне гражданской панихиды.

Не будет утром траурных газет,

Подписчики по мне не зарыдают,

Прости-прощай, Центральный Комитет,

Ах, гимна надо мною не сыграют.

Я никогда не ездил на слоне,

Имел в любви большие неудачи,

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут.

Однако кто-то из высоких начальников распорядился не пускать к трибуне плохо одетого оратора, которого даже некоторые фронтовики, чья послевоенная судьба складывалась в целом благополучно, считали изгоем в своей среде. Тогда в озлоблении, вместо приготовленных торжественных стихов в память о друге Лёня громко процитировал другое сочинение своего любимца:

У лошади была грудная жаба,

Но лошадь, как известно, не овца,

И лошадь на парады приезжала

И маршалу об этом ни словца…

А маршала сразила скарлатина,

Она его сразила наповал,

Но маршал был выносливый мужчина

И лошади об этом не сказал…

Борис в тот день не успел проститься с фронтовым товарищем, в последний раз взглянуть ему в лицо. Родственники генерала стыдились его короткого штрафного прошлого (хотя восемь месяцев пребывания в штрафной авиачасти можно было приравнять к трём годам службы в обычном фронтовом авиаполку) и поэтому не поставили Нефёдова в известность о дате и времени похорон. В последний момент Борису позвонил один знакомый и сообщил ему, куда надо ехать. Когда Нефёдов шёл от кладбищенских ворот по главной аллее, в глубине погоста за высокими мраморными обелисками уже гремели залпы воинского салюта. Случайно подняв глаза, Борис увидел высоко в небе широкую белую полосу, расходящуюся на два ответвления. Случайный пролёт этих реактивных машин выглядел очень символично. Лучшего прощального салюта для лётчика быть не может.

В руках отставника была авоська с купленной по дороге бутылкой водки, полбуханкой чёрного хлеба, чтобы по фронтовому обычаю выпить за «не вернувшегося с боевого задания дружка по эскадрилье».

Борис первым заметил тогда Красавчика. Лёня стоял к нему спиной в толпе хорошо одетых холёных мужчин и богато обставленных дам, принадлежавших к высшему советскому обществу. Обычно любящий и умеющий одеваться подчёркнуто элегантно одессит на этот раз имел какой-то поношенный вид опустившегося человека, и серым невзрачным пятном смотрелся на фоне окружающей его барственной публики.

Когда Борис был уже совсем рядом, какой-то квадратный человек начальственного вида в тёмном пальто, сшитом по чиновничьей моде — с широкими накладными плечами, скользнув удивлённым недоброжелательным взглядом по одутловатому лицу одессита, озадаченно протянул неожиданным для мужчины его солидной комплекции женоподобным фальцетом:

— А-а, здоров… Слышал, что тебя вроде как посадили… Послушай! А ты случаем не в бегах?

— Не-е! Я в полный рост пока гуляю, — зло сверкнув на собеседника глазами, огрызнулся Лёня. — Желаю в память о покойном сбацать на поминках танец освобождённого труда. Мечтаю воплотить в па-де-де образ мирового пролетариата, рвущего оковы капитализма вместе с собственным пиджаком.

Грузный мужчина в обкомовской шляпе побагровел, ухватил одессита за пуговицу и зашикал на него:

— Ну чего ты из себя корчишь?! У людей горе, а ты тут зубоскалишь, псина неумытая. Тут приличного человека хоронят, не тебе чета! И вообще, кто ты такой?! Пшёл вон отсюда!

Живущему на грани миров Красавчику часто давали понять, что, несмотря на военные заслуги и серьёзный авторитет в криминальном мире, тем не менее он чужой и там, и там. Лёню это чрезвычайно задевало, но он старался держать фасон. Вот и теперь, саркастически улыбнувшись (а сарказм, как известно, защитная реакция уязвлённого самолюбия), одессит невозмутимо пожал плечами и переспросил:

— Кто я такой? Так я же в натуре абортмахер! То бишь цирюльник, подрабатывающий подпольными абортами. Парикмахер — абортмахер! Какая разница! Люди делают одну работу, просто у одного ножницы длиннее.

Борис вовремя вклинился в ужесточавшийся разговор, который обещал закончиться мордобоем и вызовом милиции. Ведь его приятель был настоящий порох и вспыхивал от любой искры.

— Что за несправедливость, командир! — кипел Лёня, которого Нефёдов буквально оттащил от «наехавшего» на него номенклатурного деятеля. — Воевали, не экономя себя про неприкосновенный запас, а теперь любой лаковый штиблет делает тебе лимонную морду! С его-то гнойным голосом этому инициативному малахольному только арию «занято» верхом на сортире исполнять. А этот Паганини местного разлива меня (!), красу и гордость Одессы-мамы, лезет строить! — При этих словах Нефёдов не смог сдержать улыбки. А Лёня всё продолжал негодовать: — Нет, напрасно, батя, ты вмешался! Раз он рискнул меня задеть, то в первом действии пьесы этот деятель имел бы у меня счастье что послушать ушами про свою родню и себя любимого. А в антракте я бы этой харе протокольной по шляпе так шваркнул, что он и мявкнуть не успел бы, как в соседнюю свежевырытую могилку лёг бы навеки. Был бы этому номенклатурному писателю с печатями в портфельчике досрочный аллес капут с деревянным макинтошем[3] и музыкой в придачу. Только он бы её не услышал.

Идущий с похорон народ опасливо обходил подозрительного субъекта, потрясающего кулаками и бросающего мстительные взгляды по сторонам.

— Даже на похороны не позвали, гады! Случайно сегодня утром узнал, что Васька умер и его будут хоронить, — возмущался Красавчик.

Полчаса спустя, когда однополчане расположились за столиком какой-то убогой пивнушки (помянуть товарища на его свежей могиле строгие сотрудники кладбища им не позволили), Борис спокойно урезонил приятеля, который всё никак не мог успокоиться:

— Ну не позвали и не позвали… В конце концов это их внутрисемейное дело, его домочадцев. Мы-то его помянем. Чего ты взбухать-то[4] вздумал?

Всегда страдавший манией величия (отнюдь не в лёгкой форме) одессит от обиды даже поперхнулся бутербродом с килькой. Долго откашливался, осуждающе зыркая на того, кому, словно отцу родному, доверчиво распахнул свою полосатую, как матросская тельняшка, душу. Потом с оскорблённым видом заговорил о себе в третьем лице:

— Да, Красавчик не ангел! Но почему меня такие вот — любой жопе затычки, как тот магнат особого посола, всю дорогу учат жизни и даже за человека не считают? С фронтовым другом, который мне как брат был, проститься не дали! Не жизнь, а сплошные вырванные годы!

— Чего ты в амбицию ударяешься-то? — спокойно спросил Нефёдов. — Подбери нервы! Лично я не за этих бюрократов воевал, у которых задница на плечах, а вместо сердца каменный забор, чтобы на всякий случай никого не пущать, куда не велено. Я за свой народ воевал, за соседского пацана, у которого отца-пограничника в первый день войны в Бресте убили, за старушек, которые в деревне с голоду пухли, но весь собранный урожай до последнего зёрнышка фронту сдавали. Вижу, забыл ты, дружище, что злость на немцев у нас была такая, что о себе как-то не думалось. Бьюсь об заклад, не волновались мы с тобой тогда, братишка, насчёт того, увенчают ли нас после победы банными венками из лавра и станут ли уважительно сажать в президиумы за кумачовый стол как самых почётный гостей или нет.

— Это верно, батя! — мгновенно просветлев, энергично закивал Одесса. — Мы тогда на другие комплименты нарывались — серьёзные мужчины из Люфтваффе нам частенько полный рот зуботычин напихивали, особенно первый год боёв. Как вспомню, на каком недоразумении мы с ними воевали, хочется самому себе памятник воздвигнуть и возложить к нему венок от потрясённых сограждан. И ведь наводили же шороху у фрицев в интимных местах! — Лёня дул уже четвёртую кружку пива, закусывая солёными сухариками, которые были насыпаны горкой перед ним на тарелке. — М-да, командир, красиво ведь жили! — Глаза Красавчика наполнились ностальгической грустью. — И в самом деле, плевать нам было на то, что у немцев самолёты цельнометаллические, а фюзеляжи наших ястребков из-за дефицита алюминия выклеены из фанерного шпона и что после посадки твой «ишачок» или ЛАГГ можно было использовать в качестве сита для промывки лапши из-за множества пробоин…

Выпив за «не вернувшихся из боя товарищей», фронтовые друзья начали вспоминать забавные подробности своей службы.

Борис с иронией напомнил нынешнему «герою воздуха», как в начале их совместной службы он однажды поймал Красавчика на «лобовой атаке». Дело было в «избе-учильне» — штабной землянке, где после полётов Анархист проводил занятия для своих штрафников по тактике. Нефёдов по очереди вызывал к доске подчинённых и задавал им один и тот же вопрос:

— Лейтенант Бочкарёв, вам в лоб выходит «Фоккер». Высота полторы тысячи метров. Ваши действия?

— Делаю горку с переворотом и сверху из всех стволов по фашисту! — весело чеканит бывший лейтенант.

— Отменно. Садитесь. Майор Пятёркин, а вы как поступите в схожей ситуации?

— Выполняю полубочку, косую петлю, захожу «Мессеру» в хвост и из всех точек по гаду!

Наконец очередь дошла до Красавчика. Одессит, состроив гримасу и «в красках» представив, как на него прёт «дура», чуть не рвёт на груди тельняшку, но с ответом медлит, уточняя детали:

— Щё, прямо в лоб?

— Ну да.

— И не сворачивает?! Вот зараза! А может, разойдёмся тихо-мирно, пока не стало больно?

— Щас! — передразнивает одессита Нефёдов и рявкает: — Отставить панику, Красавчик! Принимайте бой.

— Та я ж обгажусь, командир! — в порыве откровенности восклицает чрезвычайно эмоциональный Лёня.

После этого тройной накат землянки ещё долго вибрировал от дружного хохота «курсантов».

— Ваш рассказ номер раз[5], командир, не слишком интеллигентен, — с натяжной весёлостью из приличия несколько раз хихикнул самолюбивый Одессит.

Тогда Борис, к удовольствию друга, припомнил более героический случай с его участием.

Однажды на аэродроме, где базировались штрафники, приземлился транспортный «Дуглас». Дело было зимой. Морозы стояли лютые, до 40 градусов доходило. Один из пассажиров в долгополом неуставном тулупе, едва выбравшись из холодного самолёта, решил справить малую нужду прямо возле стоянки истребителя Як-3. Видимо, натерпелся за долгий перелёт. На беду чужака, самолёт принадлежал не кому-нибудь, а «красе и гордости Одессы-мамы», который как раз строго наставлял молодого солдатика, расчищающего от выпавшего утром снега капонир его истребителя. Завидев облегчающего душу прямо перед кабиной его машины босяка[6], Лёня не стал уточнять, что за турок[7]. Каждому в авиации известно, что справлять малую нужду перед самолётом нельзя! Это жуткое святотатство и чрезвычайно плохая примета для того, кому на этой машине потом лететь. (Справлять нужду можно только за хвостом…)

Не долго думая, разгневанный Лёня выхватил лопату у солдата, подбежал к нахалкеру и в праведном гневе с размаху ахнул его по спине чуть пониже поясницы. Неизвестный мужик рыбкой в сугроб. И тут Лёня вдруг обнаружил, что штаны-то у атакованного обалдуя «полосатые» — с широкими красными генеральскими лампасами.

Стоит Лёня ни жив ни мёртв. «Ну, — думает, — теперь мне, как штрафнику, точно вышка будет». А генерал, кряхтя, поднялся, отряхнулся, почесал место удара. Потом опасливо глянул на лётчика и обиженно так говорит: «А сказать нельзя? Зачем сразу лопатой-то?!» На что Лёня, быстро оправившись от шока, строго так предупредил, делая вид, что не заметил генеральских штанов под штатским тулупом: «Если тебе ещё раз так моча ударит в голову, пеняй на себя!»

Вспомнив данный эпизод, Борис очень потрафил самолюбию Красавчика. Тот сразу приосанился и теперь выглядел прежним орлом. Лёня очень гордился своим штрафным прошлым, а в особенности тем, что имел честь воевать под началом самого Анархиста. Он не мог отказать себе в удовольствии напомнить Борису два эпизода, которые в его исполнении приобретали чуть ли не классический вид.

Первый случай имел место в конце 1943 года. Однажды в особую штрафную эскадрилью с инспекцией пожаловал большой чин из Москвы, сам в недавнем прошлом знаменитый ас. Генерал служил в аппарате главкома ВВС маршала Новикова.

На самолёте вместе с высоким гостем прилетело множество крупных чинов из столицы и… симпатичная молоденькая корреспондентка. Похоже, именно юная особа сыграла роль детонатора в этой истории. Как говорится, «шерше ля фам».

Будучи наслышанным в Москве о фронтовых успехах штрафников, генерал тем не менее не питал к осуждённым лётчикам тёплых чувств. Столичный деятель считал, что время «партизанщины» прошло и пора разогнать странное подразделение «вольных казачков», которое только позорит ВВС. А для начала решил самолично развенчать один из мифов, окружающих необычную авиачасть.

— Раздули, понимаешь ли, героя! То же мне, суперас в мюнхгаузенской треуголке! Больше сотни побед ему приписывают, а где эти сбитые самолёты есть?! Не числятся они ни в одном документе! Зато начальников на три буквы посылать ваш Нефёдов умеет виртуозно. Наслышаны! Вишь ты, батько Махно, понимаешь ли, выискался! За такие штучки с вашего Анархиста надо бы сдёрнуть портки, да хорошенько выпороть, чтобы научился уважать вышестоящих по должности и званию. Странно, что никто до сих пор этого не сделал. Ну ничего, я вам тут всем покажу вашу мать-анархию! Надолго запомните мой приезд.

Дело было в штабной землянке отдельной штрафной авиаэскадрильи, куда гость нагрянул в то время, когда командира части на месте не было. Нефёдов находился на передовом командном пункте, лично с земли руководя действиями своих лётчиков.

Досадуя на то, что предупреждённый о визите высокого проверяющего из Москвы командир штрафников тем не менее не счёл нужным встретить его лично, оскорблённый ревизор быстро свирепел. Одними грозными обещаниями дело кончиться не могло. Тем более что высокопоставленному офицеру очень хотелось произвести впечатление на журналистку, которую он взял с собой в инспекторскую поездку по частям фронта. Пока двадцатилетняя корреспондентка явно с прохладцей воспринимала ухаживание успевшего разменять четвёртый десяток обладателя золотых эполет.

На свою беду, генерал оказался «летающим». Хотя на боевые задания он не отправлялся, с тех пор как занял высокую должность в штабе. Однако, посещая запасные полки и лётные училища, иногда бывший фронтовой лётчик-истребитель садился в кабину Яка или «Лавочкина», чтобы личным примером вдохновить строевых лётчиков. Да и просто по-мужски было приятно осознавать себя не просто чиновником, а по-прежнему солдатом.

И когда генерал сообщил журналистке о своём решении, девушка впервые взглянула на него с интересом. Правда, в свите генерала нашлись дальновидные знающие люди, которые деликатно попытались отсоветовать начальству «связываться» с непредсказуемым драчливым Анархистом. Их аргументы звучали очень убедительно. Но когда в деле замешана женщина, даже убелённые сединами воины теряют голову.

Был устроен показательный учебный бой, в ходе которого Нефёдов сумел прижать противника к земле и вынудил его совершить посадку. Говорят, после этого потрясённый и прилюдно униженный генерал всё-таки нашёл в себе силы пожать руку своему победителю. Подобно одному австрийскому скрипачу, который, побывав на выступлении гениального Николо Паганини, грустно заявил друзьям: «Сегодня я видел живого Бога, после такого рандеву брать в руки смычок кощунственно», лётчик-генерал тоже больше ни разу не садился в кабину…

Другой легендарный эпизод с участием Анархиста произошёл за несколько месяцев до победы. В Восточной Пруссии штрафники некоторое время «сидели» на одном аэродроме с элитным полком «свободных охотников», которым одно время командовал сам полковник Василий Сталин. В этот полк собрали асов со всего фронта.

И вот командир гвардейцев поспорил с командиром штрафников на бочку вина трёхсотлетней выдержки, по случаю добытого гвардейцами в подвалах одного немецкого замка, что утрёт знаменитому Анархисту нос. Ударили по рукам. Через два часа Сталинский сокол, дважды Герой Советского Союза со своим ведомым пригнал к аэродрому «Мессершмитт» Bf-109 и сбил его на глазах у собравшихся на лётном поле наблюдателей. Однако на это штрафники вяло заметили, что не дело сбивать почти пленённого врага. И коль уж ты его привёл, то будь добр посади живьём.

Когда пришёл черёд Нефёдова постоять за честь своей не увенчанной наградами части, он приказал расстелить по всему лётному полю дюжину полотенец. Затем, взлетев на своём потрёпанном Ла-7, за десять минут на бреющем полёте, кося траву винтом, намотал на лопасти пропеллера все полотенца. Бочка по праву досталась штрафникам…

Потом история о том, как знаменитый ас собирал полотенца, обросла многими невероятными подробностями и превратилась в легенду. Многие скептически настроенные по отношению к штрафникам и их атаману говорили, что всё это брехня, как и многое из того, что рассказывали о самой противоречивой фигуре советских ВВС. Но Лёня-то знал, что это чистая правда, ибо лично наблюдал за очередным подвигом Геракла, как он иногда в шутку величал своего командира и учителя.

Вот так вечером воспоминаний закончилась их прошлая встреча…

С того дня Лёня, похоже, сумел основательно поправить свои пошатнувшиеся дела. В качестве косвенного подтверждения тому примерно полгода назад Нефёдов получил от Красавчика приглашение на свадьбу его дочери. На открытке красовалось название самого престижного ресторана Москвы.

Затем неожиданно выяснилось, что когда-то даже не имевший столичной прописки провинциал в очередной раз переехал в более комфортабельное жильё. Свою скромную «гавану», как он презрительно именовал двухкомнатную «хрущёвку» с совмещённым санузлом («говно и ванна») в Черемушках, Лёня с помощью какой-то сложной комбинации умудрился поменять на шикарные трёхкомнатные апартаменты с высокими потолками и чудесным видом на Кремль. Теперь Лёня обитал на восемнадцатом этаже сталинской высотки на Кудринской площади…

Было ощущение, что входишь в богато отделанный мрамором и лепниной вестибюль дворца с роскошными массивными люстрами и зеркалами по стенам в полный рост. Несмотря на то что новый жилец обитал здесь недавно, консьержка на входе уверенно заявила:

— Так его родная дочка в богадельню сдала.

«Богадельня» оказалась привилегированным домом отдыха для персональных пенсионеров союзного значения. Путёвки в этот оазис высококлассной даже по западным меркам медицины и несоветского комфорта выдавало Главное лечебно-курортное управление ЦК КПСС или особая комиссия при Совете министров СССР.

Пансионат располагался в уголке первозданной природы заповедника «Лосиный остров». Чтобы попасть на его территорию, необходимо было иметь специальный пропуск. Строгие вахтёры долго не хотели пускать «родственника» одного из отдыхающих. Вежливо, но непреклонно охранники предлагали Нефёдову подождать, пока о его незапланированном визите сообщат тому, кого он приехал навестить. И тут выяснилось, что среди отдыхающих в санатории заслуженных товарищей вообще не значится человек со странной фамилией Красавчик.

Борис сразу прикусил губу, запоздало сообразив, какого маху он дал. Конечно! Чтобы попасть сюда, Лёня наверняка провернул какую-то махинацию.

В пору было, обескуражив охранников возгласом «полундра!», драпать к ещё не успевшему отъехать от санаторской проходной такси. Но это означало бы не решить вопрос, ради которого Борис сюда приехал.

Между тем охранники, словно унюхавшие дичь охотничьи псы, «приняли настороженную стойку и навострили уши»: Что за Красавчик? Кто таков? Ату его!

Борис видел: ещё секунда — и вохровцы поднимут грандиозный шухер.

— Так это ж моего брательника жёнка так кличет! — нашёлся визитёр. — За то, что он у неё всё же красивее обезьяны.

Сам не понимая почему, Борис заговорил с ярко выраженным хохляцким колоритом. Впрочем, по наитию найденный образ, кажется, оказался весьма удачным. Добродушный «хохол» «гутарил» с вахтёрами так, словно по простоте душевной призывал незнакомых мужиков посмеяться над интимной подробностью из жизни родни:

— Вот Бог послал мужику бабу! Не жена, а «вражий голос»!

Вскоре Нефёдов с облегчением заметил понимающие ухмылки на суровых лицах сторожей — раз улыбаются, значит, расслабились, больше не воспринимают данный инцидент всерьёз.

«Теперь надо действовать более осторожно», — сказал себе Нефёдов. И тем не менее он снова чуть не выдал себя искренним изумлением, когда узнал, что для того, чтобы основательно поправить своё пошатнувшееся в делах фартовых здоровье, старый аферист оформился в элитный санаторий ни много ни мало как бывший зампред обкома с Урала, ветеран партии аж с 1931 года. «Он бы ещё героем Куликовской битвы или на худой конец большевиком с дореволюционным стажем записался», — не без зависти к Лёниной способности ловко (без мыла) пролезать туда, куда простым смертным путь был строго запрещён, сказал себе Нефёдов.

А решилась проблема чисто случайно. Борис полез в карман за папиросами и вдруг вспомнил, что имеет в особом кармашке кошелька небольшую фотографию, на которой была запечатлена их отдельная штрафная авиагруппа, точнее те, кто дожил до 9 мая 1962 года, когда был сделан снимок (а таких осталось немного). Как бы случайно карточка упала на пол, когда посетитель что-то искал в кошельке. Увидев, о ком идёт речь, охранники сразу широко заулыбались и чуть ли не стали хлопать по плечу родственника такого замечательного человека. О пропуске более никто не вспоминал.

Один из вахтёров долго провожал Нефёдова через всю огромную территорию санатория. По пути выяснилось, что «уважаемый персональный пенсионер» в данный момент находится на лечебных процедурах. В фойе банного корпуса визитёров встретил здоровенный детина в белом медицинском халате, больше похожий на ресторанного вышибалу. Он отпустил охранника и совсем по-военному доложил Нефёдову, что какой-то Лев Романович его уже ждёт.

«Процедуры» оказались феодальными утехами двух распаренных докрасна мужиков с тремя голыми девками. Юные русалки с распущенными волосами и пышными женскими прелестями с порога взяли нового кавалера под рученьки и повели в раздевальню.

— Сначала праздник тела и души, а разговоры потом! — крикнул Борису из бассейна Лёня. Когда одессит появился из купальни, взорам присутствующих открылась его нательная живопись, которая не хуже ассирийских настенных хроник повествовала о бурной, полной разнообразных приключений жизни сорокашестилетнего плейбоя. Особенно Лёня гордился татуировками в интимном месте. Словно звёздочки на фюзеляже самолёта, эти весёлые картинки свидетельствовали о его асовском донжуановском списке.

Банные барышни оказались большими искусницами по части снятия у попавших к ним в руки мужчин стрессов и телесных зажимов. Они ловко управлялись с берёзовым веником, профессионально делали массаж и могли дать фору в искусстве любви древнегреческим гетерам. Как девушки попали на охраняемую не хуже ракетной базы территорию, осталось для Бориса загадкой. Но из парной он вышел удовлетворённый, словно султан из гарема, чувствуя, что только что скинул лет двадцать, не меньше.

Угадав первый вопрос Нефёдова, фиктивный обкомовский отставник в иносказательной форме объяснил, как он очутился в этой богадельне для отставных хозяев жизни:

— У меня манера такая — «попадать в цвет». Мне даже кажется, что живи я теперь в Америке, где злобные куклуксклановцы линчуют бедных негров, а «чёрные пантеры»[8] отстреливают бледнолицых потомков плантаторов-рабовладельцев, я бы и там, в виде исключения, стал первым и единственным в своём роде «нейтралом», которого все обитатели нью-йоркских или чикагских каменных джунглей считали бы чужаком и изгоем и при этом звали бы на свои шабаши.

Вместе с Лёней хорошо проводил время какой-то кавказец, очень похожий на сталинского министра внешней торговли и председателя Совмина Анастаса Микояна — с такой же чёрточкой усиков под крупным орлиным носом и мягким обманчивым взглядом из-под кустистых бровей. Одессит отрекомендовал его Борису как «своего ученика из Батуми». Оказывается, они обмывали здесь только что купленный сыном гор «Мерседес».

— Так пистон захотелось кому-то поставить, а тут такие секс-бомбы сорок мегатонн, — интимно признался командиру Лёня и посетовал: — Не удержался… Да и как тут удержишься!

При этом любитель хорошей жизни красивым жестом обвёл заставленный разносолами стол, резвящихся в бассейне обнажённых русалок и прочее великолепие парной класса люкс. В накинутой на голое тело простыне Лёня сейчас был похож на римского сенатора, расслабляющегося в термах собственной вилы в компании наложниц и друзей.

— Да и барышни настаивали. Говорят: «Близость к настоящим мужикам освежает». А, каково, командир?! Выходит, мы с тобой парни в самом соку и рано о пенсии думать.

При этих словах подружки одессита одобрительно захихикали из бассейна.

Приятель Красавчика принялся его нахваливать, уверяя, что лишь прежние грузинские князья умели так красиво встретить гостя и отдохнуть вместе с ним.

Видимо, в какой-то момент темпераментный южанин перегнул палку, ибо Лёня скромно потупил взор и стал уверять командира, что сам он — ни-ни, ибо в основном лечится здесь. А потому честно старается строго соблюдать санаторный режим. А данное торжество бесстыдной плоти, мол, устроено исключительно ради приехавшего издалека «генацвали» и его автомобильной радости.

Впрочем, приступ стыдливой скромности продолжался недолго. Вскоре самоирония взяла верх. Красавчик хитро прищурился на командира и, как полагается после парной и пива, когда особенно тянет на философствование, поведал притчу про монаха-отшельника:

— Двадцать лет удалившийся от мира ради духовного просветления юноша, а затем молодой мужчина строго соблюдал данный Богу обет не грешить — не пить вина, не есть мяса, не сквернословить и не притрагиваться к женщинам, как к «сосудам сатанинского порока». И никак дьяволу, на какие бы ухищрения он ни шёл, не удавалось сбить этого человека с его праведного пути. И вот однажды Сатана принял облик престарелого отца монаха, с которым тот не виделся много лет. «Выпей со мной хотя бы глоток вина, сынок, по обычаю нашего рода, — попросил на прощание лжеотец, — ведь уже не свидимся более с тобой». Не смог суровый затворник отказать родному человеку в его последней просьбе. За первым глотком последовал второй и третий. А там в дело пошёл прихваченный «родителем» второй кувшин хмельного напитка… В этот же день пьяный монах убил и съел чужого барана, грязно обругал по дороге встречных путников и изнасиловал оставленную без присмотра деревенскую козу… Так выпьем же, други мои, за то, чтобы не впадать в крайности, всего позволяя себе вовремя и в меру! — провозгласил тост одессит.

Почувствовав, что представился подходящий момент, Борис перешёл к делу, за которым сюда явился (в этот момент осушивший свой «кубок» кавказец удалился в соседнюю комнату). А для начала вежливо поинтересовался:

— Как у тебя сейчас с финансами?

— Ношу новый костюм со старыми дырками, — загадочно прожевал в ответ барон теневого рынка без отрыва от куриной ножки.

— Понятно. Тогда я лучше в другом месте поищу то, что мне надо.

На это Лёня артистично ответил фразой из анекдота:

— «Да ты с ума сошёл — деньги из семьи каким-то дешёвым сукам носить!» — сказала мама целке-сыну, раздеваясь. — В чём в чём, а по части образной доходчивости ничто не могло сравниться с неподражаемым одесским юмором. — Когда у нас, в Одессе, спрашивают: «Скажите, у вас нет рыбы?», мы обично вежливо отвечаем: «У нас нет мяса, а рибы нет чуть дальше, в магазине Живая риба». Вам, конечно, нужны доллары, мсье Нефёдов? Я вас понял. Но сейчас их нет у меня, но для вас нарисуем.

Борис удивленно уставился в грустные тёмные глаза напротив, не понимая, каким образом Лёне стало известно о том, о чём он пока только размышлял, но ещё ни разу не произносил вслух. Лёня лишь усмехнулся и ещё раз веско пообещал:

— Для вас, командир, я расшибусь в лепёшку, но достану что угодно, хоть саму Татьяну Шмыгу уломаю чё-нибудь исполнить из популярной оперетки у вас на дне рождения. Любая сумма — без проблем и без всякой расписки. — Красавчик горделиво выставил из-под стола искалеченную немецким осколком ступню, на которой не хватало трёх пальцев. — Даже если бы буржуйская закваска и взяла в моей душе временно верх, стоит мне взглянуть вот на эту фронтовую «расписочку», и сразу всё по полочкам разложится. Когда дело касается друзей или долга чести, Лёня расстёгивается[9] без лишних уговоров!

После этого Красавчик ударил себя кулаком в грудь и заявил, что пусть его даже поставят к стенке за валютные операции, как расстреляли несколько лет назад Яна Рокотова, Владика Файбышева и Диму Яковлева, но он достанет для командира эти трижды проклятые доллары.

— Я ведь с Королём — Рокотовым и другими крупными купцами общие дела имел и чудом в последний момент соскочил с летящего под откос паровоза. — Лёня опасливо покосился на дверь, за которой скрылся его кавказский гость. — Если бы за полгода до их ареста у меня не случился острый приступ почечных колик и врачи не уложили меня в больницу, а потом не отправили восстанавливаться в южный санаторий, мне бы точно лоб зелёнкой вместе с ними смазали. Как пить дать лишился бы я удовольствия в последний раз послушать, как джаз-банд из любимого ресторана по мне жмура залабают Шопена[10]. Вот уж поистине Бог спас! И всё равно я имею за счастье снова влезть в это дело ради вас, командир.

Борис вдруг устыдился своей просьбы. Со времён громкого процесса над валютчиками, о котором в своё время писали все газеты, прошло семь лет. Не будучи связанным с миром «чёрного рынка» и погружённый в свои проблемы, Нефёдов как-то упустил из виду, что своей глупой просьбой может погубить фронтового товарища. Борис попытался замять вопрос, но Лёня, как он сам любил выражаться, уже «взял разбег» и слышать ничего не хотел:

— Перестаньте сказать, командир, мы не на привозе, чтобы ловить друг друга за язык[11]. Но я так скажу: мы оба отцы и ради своих детей должны идти на всё. Поэтому я сказал, что достану эти доллары — и точка на этом! Для Лёни Красавчика это вопрос чести, командир. А дальше делай с ними что хочешь: можешь обклеить ими сортир или швырнуть в морду первому, кто выйдет из американского посольства под лозунгом «Patria o muerte!» — «Свобода или смерть!» и «Вива Куба!» в знак солидарности с Фиделем и его бородатыми «барбудос».

Глава 3

Путь в охваченную войной африканскую страну под чужой легендой по определению не мог быть прямым. Словно запутывая следы, будущий наёмник должен был пересечь всю Европу и дважды перелететь океан в обоих направлениях.

Перед броском в Америку самолёт, на котором Нефёдов вылетел из Москвы, совершил промежуточную посадку в Париже. В аэропорту Шарля де Голля Борис в очередной раз убедился, насколько жесток мир большой авиации. Ведь из-за самолётов люди гибнут, получают увечья и страдают не только в воздушных боях и авиакатастрофах…

После недавнего скандала с арестом французской контрразведкой главы парижского отделения компании «Аэрофлот» здесь в каждом прилетающем из-за «железного занавеса» пассажире видели потенциального шпиона. К советским же гражданам отношение и вовсе было враждебно-подозрительное.

Так что Нефёдову очень повезло, что он прилетел во Францию под легендой западногерманского бизнесмена. К тому же хорошо знающий ситуацию генерал ГРУ Скулов предусмотрительно отправил своего агента не аэрофлотовским бортом, а «Air France». Со своим главным авиаперевозчиком французские аэропортовские служащие предпочитали по мелочам не сориться.

Но это негласное соглашение не распространялось на русских! Группа артистов московского цирка на льду, направлявшаяся на гастроли в Америку и совершившая транзитную остановку в Париже вместе с Нефёдовым, подверглась форменной обструкции со стороны местных властей. Фигуристы были задержаны, а потом всей командой вместе с реквизитом отправлены обратно.

То ли местные пограничники придрались к их визам, то ли таможенники нашли в багаже циркачей нечто, не указанное в декларации. Но в результате было сорвано шестимесячное турне всемирно известной труппы по крупнейшим городам США и Канады. Уже успевших продать большую часть билетов на все выступления советского ледового шоу американских импресарио ждало разорение, ибо подобные риски обычно не вносятся обеспечивающими получение банковских кредитов под организацию дорогостоящих гастролей страховыми компаниями в типовые контракты. «Союзгосцирку» предстояло выплачивать многомиллионные штрафы. И всё из-за того, что «лягушатники» решили ещё раз отомстить русским, которые хотели выкрасть секретную информацию о новом англо-французском сверхзвуковом суперлайнере «Конкорд»!

Уж слишком болезненным оказался удар по престижу европейцев. Хотя вначале всё выглядело как крупный успех французских спецслужб. Кейс арестованного оперативниками в обычном кафе директора французского отделения компании «Аэрофлот» оказался буквально набит чертежами «Конкорда». Русский добыл их через подкупленного сотрудника компании «Аэроспасьяль».

Однако, несмотря на очевидные улики и установленный факт, что задержанный советский чиновник ещё к тому же пытался подкупить работника аэропорта Ле Бурже, где проводился облёт прототипов «Конкорда», чтобы получить пробы резины шин шасси лайнера, дипломата пришлось освободить. Пресс-секретарь французской контрразведки по этому поводу даже сделал экстравагантное признание на брифинге для журналистов, заявив, что русского вынуждены были отпустить, так как при задержании он успел сжевать и запить кофе микроплёнку с самыми ценными секретами «Конкорда». А делать промывание желудка иностранцу, пользующемуся дипломатическим иммунитетом, не позволил бы Елисейский дворец.

На это заявление тут же отреагировало сатирическое издание «Ле Канар Аншене», уже на следующий после пресс-конференции день разместившее на первой полосе карикатуру арестованного дипломата в положении лёжа со снятыми штанами, которого удерживают двое дюжих жандармов. А человек с лицом шефа национальной контрразведки в образе санитара готовится вставить «пациенту» клизму со словами: «Не волнуйтесь, товарищ, мы всегда делаем эту процедуру нашим пациентам, съедающим микроплёнки за обеденным кофе, если главврач не возражает». В образе главврача карикатурист вывел самого президента республики, который, опустив глазки, со смущённым видом стоит в сторонке, явно не зная, какое решение принять…

В подписи к карикатуре журналист «Ле Канар Аншене» задавался вопросом из произведения неизвестного большинству французов русского писателя Горького: «А был ли мальчик?», то есть существовала ли вообще злополучная микроплёнка, или спецслужбы просто её выдумали, чтобы «спасти лицо».

Впрочем, эта история с разоблачением аэрофлотовца была лишь прологом к настоящим неприятностям, которые ожидали французов, вложивших астрономические средства, в том числе бюджетные, в разработку принципиально нового пассажирского самолёта. По обоим берегам Ла-Манша надеялись совершить настоящую революцию на рынке гражданских авиаперевозок, поразить мир чудо-лайнером. Уже был запланирован предпродажный мировой тур первых предсерийных «Конкордов». И вдруг на крупном международном авиасалоне русские продемонстрировали свой реактивный пассажирский лайнер Ту-144, который многие на Западе посчитали копией «Конкорда». Пройдёт пять лет, и французы страшно отмстят за практически украденный у них триумф.

3 июня 1973 года во время демонстрационного полёта в рамках авиасалона Ле Бурже (то есть там же, где начиналась лётная судьба «Конкорда») при невыясненных обстоятельствах разбился Ту-144. После взлёта «тушка» начала набор высоты, затем внезапно перешла в пикирование и при выравнивании разрушилась от огромных перегрузок. К несчастью, в Ле Бурже пригнали не испытательный прототип, в котором лётчики сидели в катапультных креслах под отстреливаемыми люками и салон которого был заполнен тестирующим оборудованием, а второй экземпляр полноценной пассажирской машины. А в пассажирских самолётах для членов экипажа, как известно, не предусматривается специальная возможность аварийного покидания терпящего бедствия в небе воздушного судна.

Обломки самолёта упали на жилой район. Погибли экипаж самолёта из четырёх человек и восемь местных жителей. Эта трагедия на авиасалоне нанесла мощнейший удар по престижу советской машины и поставила крест на её экспортной судьбе. Хотя, по оценкам экспертов, практически по всем параметрам советский «Конкорд» превосходил европейского конкурента. Но самое важное, что несколько дней спустя после гибели русского самолёта появились сведения, что причиной авиакатастрофы Ту-144 стала попытка его экипажа энергичным манёвром уйти от столкновения с французским истребителем Мираж-IIIR. Официальные источники эту информацию не подтвердили, назвав её «газетной уткой».

Однако нашлись свидетели, которые могли серьёзными уликами подтвердить опасное сближение «Миража» с русским самолётом. Дело в том, что все права на трансляцию показательной части авиасалона выкупила главная государственная телекомпания Франции TF-1. Только её вертолёту было позволено на определённой высоте барражировать непосредственно в зоне демонстрационных полётов. Таким образом, находившиеся на его борту «вертушки» телевизионщики могли видеть всё. И самое главное: они должны были снимать ход событий на камеру, за что и заплатили своими жизнями — все, за исключением одного…

Пилот вертолёта разбился на своей винтокрылой машине уже через двое суток после трагедии, разыгравшейся в небе Ле Бурже. В тот день парню жутко не повезло трижды. Сначала его ОН-6 Cayuse из-за какой-то технической неисправности рухнул с восьмисотметровой высоты на лес, потом карета «скорой помощи» с изувеченным телом в салоне по дороге в госпиталь не смогла разминуться в сильном тумане со встречным грузовиком. И наконец, умер под ножом хирурга, делавшего едва живому после всех злоключений авиатору сложнейшую полостную операцию и через два месяца после похорон лётчика обвинённого родственниками покойного в преднамеренном убийстве. Однако прокурор 16-го округа Парижа отказался выдать ордер на эксгумацию тела для экспертизы.

Находившуюся в злополучном вертолёте журналистку без объяснений причин уволили с работы через пять дней после рокового для неё редакционного задания. «Они хотят заткнуть мне рот, — пожаловалась одному из коллег молодая женщина, — но у них ничего не получится. Мы живём в свободном мире, где пока ещё есть независимая пресса». Но уже через несколько часов обнажённый мокрый труп несчастной вытащили из остывшей ванной, чтобы упаковать в чёрный мешок и отвезти в морг. По заключению экспертов смерть мадам Петит произошла из-за падения включённого фена в заполненную водой ванну.

Что же касается оператора, то он вскоре бесследно исчез. В своей публикации на эту тему журналист «Юманите» предположил, что оператор в обход правил журналистской этики отдал кассету с отснятой сенсационной плёнкой не своему репортёру, а продал неким господам и благодаря этому сохранил свою жизнь и обеспечил себе вольготное существование под новой фамилией на берегу тёплого моря. Вскоре в одной из газет действительно промелькнула неподтверждённая фактами информация, что вроде бы бывший скромный сотрудник телекомпании с помощью французских спецслужб сменил паспортные данные, купил виллу на Бали и ведёт там образ жизни, доступный лишь миллионерам…

Впрочем, с гибелью в Ле Бурже советского суперлайнера конкурентная борьба двух лучших в мире реактивных пассажирских самолётов не была закончена. В СССР было построено 18 машин данного типа — почти столько же, сколько и «Конкордов». На фоне убогих построек советских провинциальных аэропортов эти белоснежные могучие красавцы со стремительными обводами выглядели кораблями пришельцев, техникой далёкого будущего.

Но по странному стечению обстоятельств совершили они всего 102 коммерческих рейса, успев продемонстрировать уникальные возможности по дальности, уровню эксплуатационной безопасности (обшивка из титана, как у суперсовременных бомбардировщиков), скорости. Так расстояние в 3260 километров между Москвой и Алма-Атой новая «тушка» преодолевала всего за два часа полётного времени, хотя обычному лайнеру требовалось для этого пять с лишним часов. Повторюсь, по некоторым параметрам Ту-144 намного превосходил «Конкорд». Тем не менее после недолгой эксплуатации почти все машины отправили на слом. А те, что уцелели, ржавели теперь на вечной стоянке. Почему и кто распорядился «переплавить на иголки» флот лучших в мире лайнеров, так и осталось тайной.

Таким образом «Конкорд» оказался единственным мировым монополистом на рынке элитарных сверхзвуковых коммерческих полётов. «Перемахнуть» через океан с головокружительной скоростью в 2,5 Маха[12] стоило целое состояние, но для его пассажиров эти расходы были ничто по сравнению с ощущением жизни на сверхзвуке. Ты мог утром сделать дела в Париже и поспеть в Нью-Йорк к ланчу или в Кейптаун к ужину. Это был воздушный «Роллс-Ройс» — транспорт для «звёзд» шоубизнеса, политиков первого эшелона, воротил бизнеса, — для тех, кто мог себе позволить личный «джет»[13], но не хотел обременять себя заботами по его содержанию.

Правда, несмотря на свою победу, французы надолго заболели «синдромом Конкорда». Подобно американцам, многие десятилетия испытывавшим «комплекс спутника» перед русскими, которые на голову опережали их в начале космической гонки, многие французы сильно преувеличивали возможности КГБ, будучи уверенными, что вездесущие русские шпионы оплели своими сетями политические институты страны, крупные компании и передовые научные лаборатории. Шоу-бизнес лишь подпитывал своими творениями эту болезненную подозрительность, рассказывая о происках тёмных сил, стремящихся украсть у нации её лучшие достижения. Именно таким был сюжет фильма «Спасите Конкорд!», который имел грандиозный успех в мировом прокате и даже был закуплен «Совэкспортфильмом». Непонятно какими критериями руководствовалась советская отборочная комиссия, если и ежу было понятно, что под видом неких конкурентов, старающихся всеми способами не допустить Конкорд на мировой рынок, авторы картины подразумевали КГБ…

Для Бориса в этой истории с кражей авиационных секретов не было ничего необычного. То, что на Родине не умеют чтить собственных Левшей и Кулибиных, давно стало для многих советских граждан привычным уродством системы. Ведь не замечает же сын бородавки на лице родной матери. Нефёдов и сам фактически занимался чем-то подобным, когда в 1952 году в ходе корейской войны охотился по заданию Василия Сталина за новейшим на тот момент американским истребителем «Сейбрджет», чтобы добыть для страны все его секреты.

Вообще, технический шпионаж с 1920-х годов являлся основой технического прогресса в СССР. Практически все довоенные образцы советской боевой техники были либо напрямую скопированы у тех же американцев или немцев, или же в их основе лежали позаимствованные у западных фирм ключевые технические решения.

Даже выпуск новой продукции гражданского назначения, начиная от автомобилей и заканчивая такими бытовыми приборами, как пылесосы и стиральные машины, часто налаживался по чертежам, вывезенным нашими дипломатами или направленными на стажировку к буржуям инженерами в двойном дне своих портфельчиков — под купленными родне импортными шмотками и личным бельишком.

Такая практика долгие годы развращала руководителей разного уровня, которые привыкали к тому, что не надо лелеять собственные кадры, ведь, если потребуется создать новейший истребитель или разработать проект целого завода, достаточно дать поручение разведчикам. А уж они найдут способ раздобыть нужную информацию. Более того, часто заказчики новой машины строго-настрого запрещали талантливым производственникам изобретать что-то своё, требуя точного копирования иностранного образца. Так, в 1940 году главный «эксперт» по автомобилям (как, впрочем, и по «самолётам», «танкам», а также всему остальному) Иосиф Сталин снял с поста наркома среднего машиностроения знаменитого Лихачёва. Вся вина выдающегося организатора советской автопромышленности заключалась в том, что он попытался внести улучшающие изменения в новый легковой автомобиль «КИМ-10-50», который было приказано в точности скопировать с американского «Ford Perfect». Причём в роковом для Лихачёва постановлении так прямо и было сказано: «За самовольное внесение в конструкцию машины ряда изменений…»

«Незаменимых у нас нет!» — этот лозунг сталинской эпохи в полной мере отражал отношение властей любого уровня к талантливым специалистам. Естественно, такая философия на десятилетия затормозила прогресс в некоторых отраслях отечественной науки и промышленности.

Даже в начале пятидесятых, во времена борьбы с космополитизмом, несмотря на шумные компании по борьбе с теми, кто «низкопоклонничает» перед Западом, власть предержащие продолжали требовать от производственников слепо копировать чужие достижения. Но диктаторы всегда навязывают собственные вкусы нации. А здесь страна свободной демократии!

Бориса возмущало, что просвещённые европейцы отыгрывались на простых гражданах его страны, не имеющих никакого отношения к деятельности КГБ. Тем более что у тех же французов тоже было рыльце в пушку.

Бывший подчинённый Нефёдова по корейской войне Алексей Сироткин теперь витал в высоких штабных сферах и имел доступ к секретной аналитической информации по вероятному противнику. Он-то и поведал бывшему командиру о другом недавнем скандале, в котором была замешена крупная французская авиастроительная компания.

Эта история началась с того, что обыкновенная американская домохозяйка отдала в обычный копировальный центр пачку документов. По стечению обстоятельств сотрудник копировальной фирмы оказался студентом технологического колледжа, способным отличить чертежи вертолёта от схемы газонокосилки, как записала в бланке заказа дама, которая к тому же имела глупость назваться своим подлинным именем.

В довершение всех неприятностей для миссис Аттвуд, у принявшего её заказ юноши отец когда-то служил инженером по электрооборудованию в ВВС Национальной гвардии штата. В общем, парень сообщил о своих подозрениях в ближайший офис ФБР, а там быстро выяснили, что чертежи на ксерокопирование сдала супруга ведущего инженера компании «Bell Helicopter». Этот сотрудник недавно сильно повздорил с руководством из-за своего нового контракта. Посчитав, что работодатели пытаются надуть его с зарплатой, инженер решил отомстить, а заодно получить причитающиеся ему по праву деньги от конкурентов. На роль орудия мести подрядилась всё та же французская национальная компания «Аэроспасьяль», которая в это время вела разработку перспективного вертолёта Puma. Конструкторам этой машины как воздух была необходима информация о сверхсекретном кресле, установленном в кабине новейшего американского противотанкового вертолёта «Huey Cobra».

Французам было известно, что благодаря ударопоглощающим креслам американской «Кобры», которые могут выдерживать жёсткую аварийную посадку на скорости до 12 метров в секунду, её экипаж выживет даже при обвальном обрушении сбитой машины с высоты четырёхсот метров. Вдобавок в любой момент такого падения, хоть у самой земли, лётчики имели возможность покинуть вертолёт благодаря системе аварийного покидания машины, которая отстреливала дверцы кабины и лопасти.

А главное: катапультное кресло класса «ноль-ноль» позволяло сидящему в нём лётчику безопасно катапультироваться, даже когда машина ещё не успела подняться в небо или находилась в нескольких метрах над землёй.

Это была прорывная технология, которая стоила миллионы. Тем не менее французы, как недавние союзники США по НАТО, попытались выдать случившееся за «мягкий шпионаж», то есть представить дело почти внутрисемейной склокой. Но американцы на это не пошли и осудили вовремя пойманного за руку инженера на сто пятьдесят лет тюрьмы (!) (причём прокурор требовал для него электрического стула), а нерадивых начальников неудачливого шпиона, не сумевших наладить должный контроль за секретной документацией, приговорили к денежным штрафам в сотни тысяч долларов.

Таким образом, рыночная конкуренция даже респектабельных бизнесменов заставляла «красть вилки в ресторане». Хотя жёсткость приговоров поражала.

Но за что страдали простые советские артисты, которые не несли ответственность за деятельность КГБ и высшего партийного руководства своей страны? Ясно было только одно: кто-то из высокопоставленных чиновников «Пятой республики»[14] использовал их в своих политических целях.

Борису было искренне жалко соотечественников, которых даже не выпустили из зоны паспортного контроля. Поэтому они вынуждены были разместиться на полу, как пойманные иммиграционной службой нелегалы из страны третьего мира. Никто из сотрудников аэропорта не предложил «зависнувшим» пассажирам кофе, бутерброды, одеяла. Борису очень хотелось подойти к землякам, выразить им свою поддержку. Ему-то, как «западному немцу», без проволочек оформили французскую визу. Милая девушка из представительства «Air France» с лучезарной улыбкой известила «герра Нойманна», что для него забронирован номер в отеле всего в получасе езды от аэропорта и столик в гостиничном ресторане. Таким образом, через полчаса он будет поглощать изыски местной кухни, а у ребят с Родины от голода желудки прилипнут к позвоночнику. Потом он отправится дальше через океан и как пассажир бизнес-класса будет обслуживаться по сервис-системе Silver Wing («серебряное крыло»), то есть получит превосходный горячий обед и шампанское. А циркачи ещё двое суток будут ждать, пока чиновники в Москве решат, что с ними делать.

Но подойти к землякам и как-то поддержать их означало выдать себя. Поблизости вполне мог находиться наблюдательный зоркий человек, который не поленится сообщить о подозрительном немце местным контрразведчикам. Поэтому, скрепя сердце, Нефёдов направился на поиски такси.

Борис снова оказался в знакомых ему местах. В далёком уже 1938 году молодой лётчик полдня провёл в Париже по дороге на свою первую войну в Испанию. С тех пор прошло тридцать лет. Но архитектурное лицо города почти не изменилось, а вот люди… Коммунальные службы ещё не успели смыть со стен домов лозунги, оставшиеся после недавних крупных студенческих беспорядков, на месяц превративших Париж в город баррикад и радикальных левацких настроений. Русский Анархист не без эстетического удовольствия читал разноцветные граффити, соседствующие с респектабельной буржуазной рекламой:

Soyez re´alistes, demandez l’impossible (Будьте реалистами, требуйте невозможного!)

L’ennui est contre-re´volutionnaire (Скука контрреволюционна)

Vivre sans temps mort, jouir sans entraves (Живи, не тратя время (на работу), радуйся без препятствий!)

L‘alcool tue. Prenez du L.S.D. (Алкоголь убивает. Принимайте ЛСД)

SEXE: C‘est bien, a dit Mao, mais pas trop souvent (СЕКС: Это хорошо, — изрек Мао, — но не слишком часто. (Пародия на популярные среди левых цитаты Мао Цзэдуна.))

Из этой пестроты лозунгов невозможно было понять, ради каких идей местная молодёжь затеяла грандиозный фейерверк в центре Европы — марксистско-ленинских, троцкистских, маоистских или анархистских? Или вся буза была поднята молодыми балбесами исключительно за свободу любви, легализацию наркотиков? А может, вообще это бунт против современной западной цивилизации, которая заставляет их подчиняться законам и проводить большую часть молодой жизни не в весёлых кутежах, а в учебных аудиториях и офисах?

Флюиды «Красного мая 1968 года» ещё плавали в парижском воздухе. Почти на каждого парня в возрасте от тринадцати до тридцати лет почтенные обыватели, а особенно полиция, смотрели как на опасного смутьяна, недавно забрасывающего «фараонов» булыжниками мостовой и «коктейлями Молотова».

Местная мода также поначалу шокировала человека, только что вырвавшегося за периметр «железного занавеса». Можно было подумать, что парижская продвинутая молодёжь поголовно взяла на вооружение лозунг «Хороший вкус — это смерть. Вульгарность — жизнь», совершенно отрицая во внешности элегантность и традиции.

Впрочем, читая надписи на майках встречных юношей и девушек, Нефёдов к концу своей короткой парижской экскурсии кое в чём разобрался. Похоже, эти бунтари действительно ненавидели сытое, скучное, занудное буржуазное общество, в котором они жили. Они жаждали революции как радикального обновления во всех сферах общественной жизни. И хотя у многих на футболках красовались портреты Ленина, Троцкого, Фиделя Кастро и Че Гевары, судя по подписям к ним, молодёжь вовсе не питала особо тёплых чувств к стране «победившего социализма». Желая настоящей свободы и равенства, молодые французские радикалы ненавидели советский социализм, который считали торжеством «омерзительной бюрократии», такой же омерзительной, как и та, что всем заправляла в их западном мире…

Немного погуляв по городу, Борис зашёл в попавшийся ему на пути банк и обменял взятую с собой пачку советских червонцев на новенькие доллары. Так Нефёдову посоветовал поступить его финансовый советник Лёня Красавчик. И хотя Борис в принципе ничего не имел против виденного им сегодня лозунга, призывающего использовать купюры вместо туалетной бумаги, чтобы обрести настоящую свободу, лично ему пока деньги ещё были очень даже нужны…

Теперь можно было отправляться дальше — в Нью-Йорк…

Если бы американские пограничные офицеры узнали, кто к ним летит, они бы страшно всполошились. Шесть лет назад отставника неожиданно вызвали в штаб ВВС и огорошили новостью о предстоящей ему далёкой командировке. Нефёдова включили в делегацию представителей советских ВВС, вылетевших на Кубу, куда уже морем были доставлены из СССР два МиГ-17. После победы кубинской революции это была фактически первая пробная поставка оружия дружескому режиму.

К тому времени, когда самолёт с советской делегацией приземлился в аэропорту Гаваны, прибывший из Одессы сухогруз успел разгрузиться. Контейнеры, в которых согласно маркировке находились тракторы, перевезли на военный аэродром. А там прибывшая на корабле команда техников собрала разобранные истребители. В составе делегации были два лётчика-полковника из элитного столичного авиаполка, которые устроили для Фиделя Кастро, Че Гевары и других революционных вождей впечатляющий демонстрационный пилотаж. А на следующий день, когда прилетевшая из Москвы делегация обсуждала с кубинскими лидерами перспективы дальнейшего военно-технического обслуживания, место в кабине МиГа занял скромный военный пенсионер. Миссия Нефёдова заключалась в том, чтобы, используя новый, чрезвычайно стратегически выгодный плацдарм в регионе Карибского моря, «прощупать» противовоздушную оборону американцев.

Так как МиГ-17 являлся продолжением хорошо знакомого Борису МиГ-15, он довольно быстро освоился в его кабине. Перед командировкой Нефёдов успел выполнить несколько полётов на двухместной учебно-тренировочной спарке с инструктором, чтобы восстановить навыки управления реактивным истребителем.

Когда Борис приехал на аэродром, то увидел, что на борту только что поступившего из СССР новенького МиГа чья-то рука уже вывела какой-то революционный лозунг. Здоровенный негр-механик с гордостью перевёл русскому лётчику: «Наше будущее — революция».

Взлетев с авиабазы Плайя Баракоа, разведчик уже через несколько минут был над Флоридским проливом. Четверть часа МиГ на предельно малой высоте и максимальной скорости беспрепятственно мчался в глубь США… Американцы отреагировали на появление русского боевого самолёта в их воздушном пространстве с большим опозданием (можно было себе представить, какой шок испытали их военные и политики от такого сообщения). Только на обратном пути над Ки-Уэстом Нефёдова попытались перехватить два F-106. О том, какой грандиозный шухер Борис произвёл своим вояжем, можно было судить по тому факту, что на его перехват были брошены не зебры из эскадрильи первой линии, а резервисты из авиации Национальной гвардии. Видимо, истребители ВВС-ПВО просто не успевали дотянуться до быстро уходящего в сторону мятежной Кубы нарушителя.

Впрочем, хотя пилоты настигающих МиГ «Фантомов» и не являлись профессиональными воздушными бойцами, они сразу повели себя достаточно агрессивно. Борису пришлось давать бой. Противники обменялись ракетными ударами на дистанциях схождения от пяти до полутора километров. Однако в дальней перестрелке ни одной из противоборствующих сторон не удалось добиться успеха. Дело дошло до пушек. Но в ближнем манёвренном бою совмещающие военную службу с юридической практикой и банковской карьерой любители вчистую проиграли матёрому русскому профи. Сидящие в «Фантомах» резервисты выполняли фигуры высшего пилотажа со школьной старательностью, стремясь занять оптимальную позицию для стрельбы согласно рекомендациям из учебников и пособий по технической эксплуатации. Американцы словно «чертили» очередной «вариант» в тренировочной зоне. Тогда как пилот МиГа постоянно смело и раскованно импровизировал, наслаждаясь своим полным превосходством над противником. Он излучал ауру победителя. Русский ас мог прервать манёвр «на полуслове», если он переставал быть ему выгодным, или выкинуть невероятный фортель «вопреки всем законам физики», точно выстрелить, буквально стоя на голове. По ходу этого боя Анархист всё больше чувствовал себя волком, на которого напали две свихнувшиеся овцы.

Да-а, он хорошо тогда потрепал своих оппонентов, но всё же позволил им уйти. Ещё в Москве Нефёдова попросили по возможности не сбивать американцев, чтобы не давать им формального повода для вторжения на Кубу. В награду за этот полёт Борис получил от кубинцев бутылку рома «Баккарди» 15-летней выдержки, а в Москве ему выписали небольшую денежную премию.

Об этой истории знал очень узкий круг людей. Даже своему сыну Борис о ней не рассказывал.

Глава 4

На стоянке американского аэропорта Борис сел в жёлтый Checkit Cab и велел таксисту ехать в центр. Взглянув на карточку с фотографией и именем водителя, закреплённую на видном месте, Борис понял, что судьба временно свела его с недавним идеологическим противником. Правда, испортившиеся при Сталине, советско-югославские отношения при Хрущёве вновь стали почти родственными.

По одному ему известным приметам таксист мгновенно распознал в мнимом немце, который скоро должен был плавно превратиться в голландца, природного русака. Таким образом, простой югославский эмигрант с ходу проделал то, что оказалось не по зубам натасканным на поиск нелегалов въедливым сотрудникам американской эмиграционной службы. У них-то Нефёдов со своими липовыми документами не вызвал ни малейшего подозрения…

Скользнув усталым взглядом по заполненному бланку и раскрытому паспорту, наверное, тысячного за этот день пассажира из Европы, женщина в форменной синей рубашке осведомилась о цели его приезда. Услышав ответ, она удовлетворённо чуть кивнула, проштамповала паспорт обычной трёхмесячной визой и приветливо взглянула на Нефёдова:

— Добро пожаловать в Соединённые Штаты. Удачи вам!

И всё! «Шлагбаум поднялся».

«Хорошо, что не на этого человека-рентгена я нарвался полчаса назад, а то сидел бы сейчас в каталажке в ожидании суда, как советский шпион», — со смешанным чувством досады на себя и облегчения размышлял Нефёдов, не понимая, как всё-таки таксист его «разоблачил». По легенде, Борис прибыл в США как немецкий бизнесмен на деловой семинар. В вербовочную же контору он собирался заявиться под видом отставного голландского военного лётчика.

Однако если первый же таксист без труда разглядел под твоим заграничным костюмчиком родную славянскую душу, то где гарантия, что этого не смогут сделать искушённые в таких делах вербовщики. Конечно, наёмникам не принято задавать лишних вопросов. Но коль у тебя на лбу написано, что ты русский, хотя и именуешься Ван дер Хорстом, то готовься к неприятностям.

За свою полную рискованных приключений жизнь Нефёдов научился отличать обычный нормальный страх от голоса собственной интуиции. Каждый профессиональный солдат с годами наращивает шкуру толщиной сантиметров пятнадцать, переставая так же остро реагировать на опасность, как штатские люди. Но горе тебе, если сквозь корку самоуверенности ты перестал слышать сигналы опасности и замечать предупреждающие знаки заботливых ангелов-хранителей!

Всю дорогу смуглый мужчина за рулём болтал почти без умолку. Видимо, нечасто здесь в Нью-Йорке недавнему эмигранту предоставлялась возможность вот так излить кому-то душу. Оказалось, что у таксиста жена из молдавских Дубоссар. Поэтому он так хорошо знал русский язык. Принадлежность собеседника к славянскому миру вызывала в нём такой прилив симпатии к собеседнику, как будто выяснилось, что у них имеются общие родственники:

— Нет, дома всё-таки жилось лучше! — жаловался таксист почти что «земляку». — Америка только со стороны рай, а на самом деле настоящая адова коптильня для грешных душ и дураков вроде меня.

Югослав с ностальгией вспоминал, что у себя на родине он имел обязательные два выходных в неделю, нормальный отпуск, работал, особо не напрягаясь, и жил вполне хорошо. А тут приходится работать как негр на плантации от зари до глубокой ночи, без выходных, чтобы иметь нормальное человеческое жильё и содержать семью. Стоит же на неделю куда-нибудь уехать, и по возвращении твой почтовый ящик будет забит всякими счетами, банковскими уведомлениями, требованиями срочно погасить очередную часть взятого кредита. А таких кредитов на нём висит целое ожерелье! Так что до конца жизни он обречён без роздыху ворочать тяжёлое весло, как бедняга, которого до конца его дней приковали тяжёлой цепью к скамье каторжной галеры.

— И все здесь так существуют в вечном страхе потерять работу и мгновенно переехать из нормальной квартиры вон к тем бродягам, которые, скрючившись от холода, спят под своими грязными одеялами на вентиляционных решётках метро. Во всяком случае те, кого я знаю, живут именно так. Не случайно американцы являются мировыми рекордсменами по употреблению снотворных и антидепрессантов на душу населения.

Таксистское ремесло, особенно если ты не настолько владеешь английским языком, чтобы поболтать с пассажиром на свободную тему, видимо, располагало к философствованию наедине с самим собой. И когда представилась возможность с кем-то поделиться накопленными соображениями, современный Диоген, сменивший бочку на подержанную «тачку», спешил высказаться:

— А ещё янки — настоящие дьяволы по части рекламы и запудривания мозгов. Самая занюханная шарашка вроде моей таксомоторной компании первым делом обзаводится паблик рилейшнз[15], чтобы создать себе нужный имидж. Здесь любую дрянь тебе сумеют впарить, предварительно завернув её в красивую упаковку и правильно разрекламировав. С помощью своего Голливуда, фильмы которого непременно заканчиваются хеппи-эндом, они на весь мир раздули миф о себе, как о стране невероятных возможностей, где любой бродяга вроде меня может стать миллионером. Но всё это брехня, как и их ненастоящие пластиковые улыбки! Уж поверьте моему опыту. Здесь всё давно поделено между своими. Настоящие возможности мы имели там — у себя дома.

Таксист тут же привёл пример: у его жены в молдавских Дубоссарах была подруга — заведующая мебельным магазином. Так жена доставала через эту свою знакомую модную стенку его родного югославского производства и продавала её с накруткой, получая сразу навар размером в три своих учительских зарплаты.

— Здешние бизнесмены мечтают о десяти-пятнадцати процентах прибыли. А у вас в Союзе деловые люди на дефиците легко делают сто и даже триста процентов. И при этом не платят никаких налогов! Вот это я понимаю бизнес!

Слушая откровения водилы, пассажир такси жадно глазел по сторонам. Борис впервые оказался в Нью-Йорке. Город небоскрёбов потряс его чудовищным скоплением спешащих куда-то людей, пульсирующей деловой жизнью. Выдуманная каким-то писателем метафора про каменные джунгли здесь, в тесном клокочущем пространстве между Ист-Ривер и Гудзоном переставала быть отвлечённым литературным символом. Борис действительно попал в настоящие рукотворные каменные джунгли с уходящими отвесно вверх, под самые облака зеркальными стенами, в непроницаемых стёклах которых отражались разноцветные потоки бегущих внизу автомобилей, снующие в вечном броуновском движении люди. Из таинственных дыр в асфальте поднимались столбы пара, словно дыхание живущего под землёй огромного дракона.

Здесь всё выглядело необычно для впервые попавшего сюда странника из соцлагеря: проезжающие мимо длинные лимузины, неестественно огромных размеров толстяки, напоминающие раздутые мясные пузыри, дающие представления на тротуаре уличные музыканты и жонглёры, уже упомянутые таксистом бездомные, завтракающие объедками на своих постелях из картонных коробок.

А ещё, оказавшись в мировой финансовой столице, очень быстро начинаешь понимать, что вступил во владения бога, которому в этом городе поклонялся каждый. Частички этого божества в виде стопки зелёных купюр лежали у Бориса в бумажнике.

— Мы приехали, товарищ, — ностальгирующий югослав с удовольствием сделал ударение на последнем слове и спросил, с симпатией взглянув в салонное зеркальце, — вас подождать?

Борис молчал, обдумывая ответ. Мимо стоящей у тротуара машины деловито процокала каблучками затянутая в чёрный деловой костюм, словно в униформу, поджарая, спортивного вида девушка. С объёмистой сумкой на плече и бумажным пакетом в руках, в котором наверняка находился её завтрак из магазина здорового питания, она выглядела как-то очень воинственно — напоминала солдата, спешащего на позицию. Борис с интересом рассматривал представительницу малознакомой ему цивилизации: волосы её, ещё влажные после душа, собраны в пучок; крепкая, уверенная в себе, излучающая высокомерие и презрение к окружающим — настоящая амазонка XX века!

Философ-таксист перехватил его взгляд и с ходу выложил всю подноготную незнакомки. Югослав уверенно заявил, что каждое утро девчонка непременно начинает с пробежки в Центральном парке, чтобы поддерживать форму. Раза два в неделю посещает фитнес-клуб или занятия по кундалини-йоге с целью пробудить собственную сексуальную энергию, как это посоветовал ей сделать её личный психоаналитик. Но на самом деле приехавшая, как и он, когда-то покорять Нью-Йорк провинциалка страшно одинока в так и оставшемся чужим для неё большом городе. Скорей всего ни один мужчина из тех, что её окружают, не соответствует жёстким критериям заносчивой леди, а секс давно превратился для неё в разновидность спорта. Полезно для здоровья и хорошо сжигает калории.

— Послушайтесь моего совета: бегите из этого проклятого города, товарищ! Пока он не опутал вас своими щупальцами и не начал сосать из вас жизненные соки. Таким, как я и эта прилетевшая на яркие огни глупая бабочка, уже не вырваться! По мне — так лучше жить в ледяной пещере, затерянной в Гималаях, и питаться божественной праной, чем набивать брюхо фастфудом и чувствовать себя автоматом, из которого давно за ненадобностью вынули душу.

Этому парню определённо стоило переквалифицироваться из таксистов. Обладая таким даром понимать людей, он мог иметь миллионы, живя среди помешанных на психоанализе американцев.

Перехватив заинтересованный взгляд незнакомых мужчин, девушка с чёткостью автомата широко улыбнулась почему-то именно Нефёдову, с гордостью продемонстрировав свои крепкие белоснежные зубы. При этом глаза её остались ледяными, а улыбка получилась какой-то плотоядной, похожей на оскал атакующего хищника. По словам таксиста, такие улыбки называют здесь пластиковыми. Они могут выражать строго дозированную гамму чувств в зависимости от ситуации — от искреннего расположения до глубочайшего счастья со слезами на голубых линзах и фальшивых ресницах.

Оставив после себя шлейф резких духов, девушка нырнула в один из небоскрёбов. Туда же постоянно входили и выходили такие же поджарые, деловитые мужчины и женщины — элегантные, но при этом словно собранные на одном конвейере. Все они как будто являлись серийными моделями — и бизнес-вумен, почти неотличимые друг от друга из-за офисной униформы, и респектабельные седовласые господа средних лет, и молодые крепкие молодцы с маленькими чемоданчиками «атташе» дорогой кожи в руках.

Наверняка в таком же «дипломате» недавно один бизнесмен из уважаемой химической компании принёс американским военным контракт на поставку специальных гербицидов, названных впоследствии «оранж». Химические вещества предназначались для того, чтобы, распыляя их над вьетнамскими джунглями, выкуривать оттуда партизан. А то, что в ходе развязанной химической войны сперва вымрет домашний скот местных крестьян, а затем и сами мирные жители опыляемых с воздуха районов начнут тысячами погибать от ядовитых соединений, входящих в состав «оранжа», так это в бизнес-плане вряд ли оговаривалось.

Не исключено, что именно в этом небоскрёбе или в почти таком же «билдинге» только на соседней авеню располагался офис нью-йоркского отделения другой уважаемой химической компании, чьи продающиеся на Нью-Йоркской фондовой бирже акции многие рядовые американцы с удовольствием покупали через своих брокеров, чтобы иметь солидную надбавку к основной зарплате или к пенсии. Эта компания производила большую номенклатуру средств бытовой химии, предназначенных для того, чтобы облегчить труд домохозяек, помочь им сделать своё жильё чистым, красивым, вкусно пахнущим. Её знали и как одного из спонсоров общенационального конкурса красоты.

Но эта же самая компания поставляла для воюющих во Вьетнаме специальных авиаэскадрилий бомбардировщиков В-52 смесь, о которой отдел по общественным связям компании (уже упомянутый таксистом паблик рилэйшнз) с гордостью сообщал в своих прекрасно иллюстрированных рекламных проспектах как о продукции, создаваемой в интересах национальной безопасности и борьбы с мировой тоталитарной угрозой. Хотя, конечно, разноцветная рекламная брошюра умалчивала о том, что для того, чтобы превратить живого человека в покрытого чёрной коростой и незаживающими язвами обугленного полумертвеца — без глаз и с оплавленным ртом, либо вообще в горсть золы, достаточно смешать одну часть керосина, одну часть бензина, две части полистерина (впрочем, свои главные фирменные добавки компания держала в секрете, как ценное ноу-хау)…

В результаты смешения означенных ингредиентов получается густое клейкое вещество, похожее на желе. Оно горело с невероятной теплоотдачей при температуре более тысячи градусов Цельсия! Скинуть его с одежды или с кожи было невозможно. Поражающая эффективность состава намного превышала убойную мощь обычных бомб, ибо даже люди, которые не сгорали заживо в адском пламени, погибали от удушья, ибо дьявольская смесь сжигает весь кислород в радиусе сотен метров. Имя этого вещества — напалм. Торгующие напалмом и «оранжем» дельцы наверняка имели свои триста процентов прибыли и даже более с каждой сделки с Пентагоном и потому были готовы постоянно совершенствовать свою продукцию, чтобы получать новые заказы на неё. Как говорил Карл Маркс, ради трёхсотпроцентной прибыли капиталист пойдёт на любое преступление. Так что не прав был таксист, утверждающий, что в наше время только мелким советским спекулянтам дано получать сверхприбыли.

Мир большой авиации порой порождает чудовищ! В своё время знаменитая химическая компания выпустила на рынок принципиально новую гамму бытовых дезодорантов с ароматами тропических цветов и фруктов, а параллельно предложила Пентагону улучшенную версию своего напалма. Контракт на его поставку какой-нибудь обитающий в этом здании респектабельный господин, на рабочем столе которого наверняка имелась трогательная фотография его большой семьи в красивой рамке, утром положил в свой чемоданчик, чтобы после ланча отнести в штаб ВВС.

Рецепты этих видов оружия вернули человечество в людоедские времена, когда заключённых концлагерей сжигали в печах крематориев, а рыскающие по партизанским районам зондеркоманды гитлеровских карателей сжигали целые деревни вместе с их населением.

Инстинктивно Борис ощутил опасность этого места. И хотя перед входом в здание не висел плакат с изображением горбоносого дядюшки Сэма, тыкающего в тебя пальцем с лаконичным требованием: «I WONT YOU!», именно здесь располагался офис фирмы, вербующей наёмников для президента Моргана Арройи.

А рядом, через дорогу находился знаменитый отель «Вальдорф Астория», где, по словам таксиста, любят останавливаться диктаторы, крупные мафиози, респектабельные убийцы со всего света. Наверняка решения, принятые в его апартаментах, стоили жизни сотням тысяч, если не миллионам людей по всему свету. Здесь плелись заговоры, меняющие картину мира. За зашторенными окнами отеля планировались многие военные перевороты и убийства независимых политиков, похищение инакомыслящих, раскрутка пропагандистских компаний, в ходе которых к власти приходили респектабельные негодяи, а честные бессребреники мастерски смешивались с грязью специально нанятым информационным киллером чёрного пиара.

Неожиданно на огромном цветном табло через дорогу появилась реклама нового мюзикла со зловещим в данных обстоятельствах названием «Шоссе в никуда». Нет, это место не сулило Борису ничего хорошего. К тому же сюда его направил генерал Скулов, а доверять гэрэушнику было опасно.

Борис обдумывал своё решение минуты полторы, не больше.

— Отвезите меня в аэропорт, — попросил Борис югослава.

Глава 5

Из Нью-Йорка Нефёдов вылетел в Каир. Дело в том, что, не слишком доверяя генералу Скулову, Борис одновременно обратился за помощью к своему бывшему подчинённому по войне в Корее Алексею Сироткину. Прежний юный лейтенантик, которого заматеревшие на фронтах Великой Отечественной войны сослуживцы-ветераны когда-то по-отечески звали «сынком», с тех пор сделал отличную карьеру: недавно получил звание подполковника и витал теперь в высоких штабных сферах.

Сироткин пообещал Бате (несмотря на своё нынешнее высокое звание и служебное положение, Сироткин по-прежнему обращался к Нефёдову как к своему командиру и приёмному отцу), что свяжется с одним своим знакомым, который служит военно-воздушным атташе СССР в Египте.

Дипломат встретил Нефёдова в аэропорту, усадил в свою огромную машину американского производства и повёз на посольскую виллу, расположенную на берегу моря.

— Грузовой самолёт, на который я вас устроил, вылетает только завтра, — сообщил полковник Нефёдову низким кинематографическим голосом.

Выглядел он настоящим плейбоем: молодцеватый, загорелый, в шикарной белоснежной парадной форме ВВС для тропиков. Атташе приехал за Борисом прямо с какого-то дипломатического приёма, где, судя по запаху, успел хорошо выпить. Но встречающиеся им на перекрёстках местные полицейские провожали равнодушными взглядами «Шевроле» с дипломатическими номерами.

По дороге бонвиван в синих авиационных петлицах расспрашивал гостя о последних московских новостях. В свою очередь он тоже охотно рассказывал о своей жизни здесь: об интересных местных обычаях, удивительном гостеприимстве простых людей, об истории страны. От него Нефёдов услышал подробности произошедшей в прошлом году шестидневной арабо-израильской войны:

— Евреи устроили нашим местным подопечным форменный блицкриг, как нам Люфтваффе 22 июня 1941 года.

Полковник азартно рассказывал, поражая обилием интересных деталей. В какой-то момент он даже оторвал правую руку от руля, чтобы изобразить, как именно израильские «Миражи» и «Фантомы» выполняли виражи на малой высоте, разворачиваясь для повторных атак египетских аэродромов.

— После такого «погрома наоборот» местные египетские ястребы, видимо, надолго утратили былое влияние на президента Насера. Зато слышнее стали голоса тех политиков, что призывают к заключению мира с Израилем. Я видел в итальянской газете распечатку аэрофотоснимка, сделанного с израильского самолёта-разведчика. Без ужаса глядеть невозможно! Несколько десятков размазанных по бетону МиГ-21 — вот и всё, что осталось от 45-й эскадрильи, расположенной на авиабазе Абу Суэр. А ведь всего за полгода до этого я участвовал в торжествах по случаю достижения этой эскадрильей состояния полной боеготовности. Сколько тогда было произнесено грозных речей в адрес проклятых сионистов…

Операция израильских ВВС, о которой рассказывал Нефёдову непосредственный очевидец событий, развивалась следующим образом. В мае 1967 года президент Египта полковник Гамаль Абдель Насер при поддержке своих сирийских, иорданских, ливанских и иракских союзников начал перебрасывать войска на Синайский полуостров, то есть непосредственно к границам Израиля. Окружённое со всех сторон многомиллионным арабским миром крошечное еврейское государство было практически обречено. Командиры и солдаты оснащённых самым современным советским оружием, многократно численно превосходящих противника египетских частей, с нетерпением ожидали приказа к началу короткого победоносного похода на Иерусалим. Арабы были уверены, что сбросят израильтян в море. Они никак не ожидали молниеносного превентивного удара.

И вот на рассвете 5 июня 1967 года над Средиземным морем появились несколько десятков израильских самолётов. Египетские прибрежные радиолокационные станции вовремя их заметили. Но израильские лётчики вели себя так, будто совершают обычный учебно-тренировочный полёт. Поэтому оперативно подготовившимся к вылету экипажам египетских перехватчиков был дан отбой. А менее чем через 15 минут десять ударных групп израильских «Миражей», «Фантомов» и «Super Mystere» нанесли штурмовые удары по египетским военным аэродромам, разбомбив их взлётно-посадочные полосы и уничтожив на земле более 300 самолётов МиГ-17, МиГ-19, МиГ-21, Су-7, Ту-16, Ил-28. Треть арабских лётчиков погибла, настигнутая очередями с воздуха и осколками взрывающихся авиабомб.

Того, кого не удалось уничтожить возле стоянок самолётов, израильтяне достали дома. Накануне операции израильская разведка «МОССАД» собрала подробную информацию о лётчиках и командирах вражеских ВВС. Были составлены списки адресов. Практически одновременно с воздушной атакой группы наёмных киллеров в два-три человека начали врываться в квартиры и дома, где жили египетские лётчики, и прямо в постелях расстреливать хозяев.

А воздушное избиение продолжалось. Возвращающиеся на свои базы израильские самолёты уже через семь минут вновь уходили на боевые задания (у египтян даже в мирное время на эту процедуру уходило несколько часов). Новые группы штурмовиков со звёздами Давида на фюзеляжах волнами накатывали одна за другой на египетские аэродромы, продолжая, по меткому выражению одного американского генерала, успешно «охотиться на индюшек». К полудню всё было кончено. Фактически египетские ВВС перестали существовать и уже не могли оказывать воздушную поддержку своим сухопутным войскам, которым только предстояло почувствовать на себе сокрушительную силу бронированных кулаков ЦАХАЛ[16], которые действовали в лучших традициях знаменитого танкового гения Гитлера Хайнца Гудериана по прозвищу «быстрый Хайнц».

Последние уцелевшие МиГ-21 были подняты в воздух египетским командованием при попытке сдержать прорыв израильских танков на Синайском полуострове. Самолёты ушли на задание и не вернулись.

Всё произошло настолько стремительно, что в Египте далеко не сразу осознали масштабы катастрофы. Каирское радио всё ещё передавало бравурные марши и липовые победные сводки с фронта о рвущихся к Тель-Авиву танковых колоннах и успешных бомбардировках израильских городов, люди целыми кварталами выходили на улицу, празднуя победу. А в это время на египетских аэродромах догорали сотни новых грозных «МиГов» и «Илов».

Но хуже было то, что в критической ситуации многие высшие офицеры египетской армии продолжали проявлять просто-таки чудеса некомпетентности. Так, приказ рассредоточить уцелевшие самолёты с подвергнутых авиаударам аэродромов по запасным базам поступил слишком поздно, когда спасать уже практически было нечего. Многие генералы впали в панику. Министр обороны Египта Бадран самоустранился от командования вооружёнными силами. Запершись в своём кабинете, он не отвечал на звонки с фронта и из президентского дворца. Чем военный министр занимался в то время, когда египетская армия терпела самое сокрушительное поражение в своей истории, так и осталось для всех загадкой.

Начальник штаба Фаузи лихорадочно отдавал приказы несуществующим эскадрильям. Командующий египетскими ВВС Цадки Мухаммед делал на публике театральные попытки застрелиться. Некоторых высших армейских чинов в этот день видели пьяными и в наркотическом угаре.

В конце концов советским инструкторам пришлось самим вместо своих курсантов садиться в кабины нескольких чудом уцелевших на авиабазах Алмаза, Кафл Дабд и в международном аэропорте Каира истребителей и как-то взлетать с разбомблённых взлётно-посадочных полос. Только благодаря тому, что в бой вступили русские, удалось отстоять многие важные объекты в столице Египта, включая президентский дворец. Израильские лётчики надолго запомнили, как пара МиГов, пилоты которых заполнили радиоэфир русским матом, около получаса «мотала» в манёвренном воздушном бою целую эскадрилью «Миражей» и в итоге заставила их отказаться от намерения разбомбить недавно построенную с помощью СССР Асуанскую плотину на Ниле.

В последующие часы и дни израильские асы последовательно разгромили ВВС иорданского короля Хусейна, который, лишившись костяка своей боевой авиации, передал оставшиеся самолёты и уцелевших лётчиков Ираку. Но и Ирак не избежал воздушного нокаута. К концу дня на счету израильтян числилось 446 уничтоженных вражеских самолётов против 26 потерянных своих.

Явно будучи не слишком высокого мнения об арабских союзниках, подвыпивший лётчик-дипломат откровенно признался гостю с Родины:

— Этим бедуинам только верблюдами управлять, а не современными реактивными самолётами. Торговля, разбой — вот их призвание… Я с большим уважением отношусь к исламу. Коран, на мой взгляд, великая книга. Но иногда чрезмерный религиозный фанатизм бывает несовместим с военной службой. Наши инструкторы, работающие здесь, рассказывают мне о своих курсантах, которые отказывались бежать к самолёту по боевой тревоге, объясняя это тем, что наступило время намаза. Были даже случаи, когда пилоты бросали в воздухе штурвал и обращались всеми своими помыслами в сторону Мекки. А ведь примерный мусульманин обязан молиться пять раз в день! При этом некоторым местным техникам и пилотам их Аллах вроде как не запрещает с большим удовольствием употреблять «Массандру», которую наши инженеры гонят из авиационного спирта… А вообще, за державу обидно! Сколько народных денег мы в эти пески просто так закопали и сколько ещё закопаем! И самое интересное, что, потеряв исключительно из-за собственной глупости большую часть своих самолётов на земле, эти говнюки теперь нас во всём упрекают. Оказывается, это мы поставили им некачественную технику и плохо готовили их зенитчиков и пилотов. Вот увидите, пройдёт несколько лет, и коварные сыны Востока выпрут нас отсюда. А взамен пригласят американцев…

Борис знал, что многих в СССР, особенно ветеранов-фронтовиков покоробило присвоение президенту Египта Насеру звания Героя Советского Союза. Общее настроение выразил в нескольких стихах очередной своей песни Владимир Высоцкий, делая характерное ударение на фамилии египетского лидера: «Отберите орден у Насе´ра, не подходит к ордену Насе´р». А ещё некий дальновидный острослов дал ближневосточному приятелю Никиты Хрущёва прозвище «Абдель на всех Насер»…Президент Египта и вправду всего через два года начнёт сворачивать отношения с СССР, одновременно сближаясь с американцами. А в 1979 году Египет подпишет мирное соглашение с Израилем…

Во время обеда, провозглашая тосты за гостя, полковник вначале брал рюмку с водкой только лишь для того, чтобы слегка пригубить из неё. По словам посольского чиновника, у него ещё остались кое-какие дела, которые надо завершить до конца дня.

Разговаривая с гостем, атташе временами как-то особо внимательно вглядывался в его лицо, морщил лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. И вдруг хлопнул себя по лбу с возгласом:

— Ну, конечно же! А то чувствую, лицо ваше мне знакомо. Где-то видел, а когда и где, вспомнить не могу. Ну, Лёха, ну «сирота казанская», конспиратор хренов! Тоже мне, друг называется! Я этому Сироткину его подлянки никогда не прощу. Не мог предупредить, что самого Анархиста ко мне посылает. Эх, Борис Николаевич! — Глаза полковника цвета его голубых авиационных петлиц подёрнулись задушевной поволокой: — Да разве ж так я вас встретил, если б только знал! Здесь, на Востоке, так только шейхов встречают, какой бы я вам приём организовал!..

Оказывается, в начале пятидесятых годов, когда нынешний солидный дипломат только начинал офицерскую карьеру молодым лётчиком, он несколько раз видел Нефёдова в Москве. Тот приезжал в их часть в качестве инспектора округа по лётной работе и стрельбе.

Как только выяснилось, с каким уважаемым человеком ему выпала честь сидеть за одним столом, полковник сразу забыл обо всех своих делах. Не выпить с самим Анархистом было нельзя! С разрешения гостя дипломат обзвонил некоторых своих здешних сослуживцев, быстренько собирая по такому случаю солидную компанию. А пока сослуживцы с жёнами ещё не приехали, полковник захотел разрешить одно своё сомнение:

— У меня здесь не так давно парень один пролётом гостил. Тоже Нефёдов. Уж не родня ли он вам?

Получив утвердительный ответ, атташе поведал Борису (умалчивая о фактах), составляющих военную тайну, о своей встрече с его сыном. После этого разговора у Бориса появилось такое чувство, словно он идёт по следам своего пропавшего сына и даже неожиданно получил весточку от него.

…На следующий день атташе отвёз транзитника на небольшой военный аэродром Египетских ВВС. Перед тем как посадить Нефёдова в военно-транспортный Ан-12, вылетающий в соседний Судан, дипломат ещё раз посоветовал Борису отказаться от безумного намерения пробираться во владения Моргана Арройи. В глазах этого уверенного вальяжного человека снова промелькнула тревога, будто ему самому приказали отправиться с каким-то поручением в страну, о которой шла речь. Этот разговор полковник начал ещё вчера вечером и, несмотря на непреклонную решимость нового друга, снова вернулся к нему теперь:

— Борис Николаевич, я, конечно, не вправе давать вам в таком деле советы, но поверьте моему опыту, ведь я неплохо знаю Африку. Вы летите в гиблое проклятое место. Там человеческая жизнь — причём не важно: идёт ли речь о местном туземце или белом европейце — и гроша ломаного не стоит. У тамошних племён до сих пор самым лакомым блюдом считается человечинка.

Выложив всё, о чём не договорил вчера, полковник замолчал, ожидая, что естественной реакцией нормального человека на его слова должна стать просьба помочь достать обратный билет в Москву.

— Конечно, — кивнул Борис, — вы правы. Я постараюсь соблюдать технику безопасности. — Нефёдову самому стало неловко от своего нелепого ответа. Желая поскорее завершить никчёмный разговор, он протянул провожающему руку: — Спасибо вам за радушный приём и ценные рекомендации.

Обменявшись с дипломатом прощальным рукопожатием, Нефёдов вскинул сумку на плечо и зашагал по опущенной рампе заднего люка в грузовую кабину «Аннушки». Спиною он чувствовал недоумённый взгляд дипломата.

В ближайшие день-два Нефёдову предстояло совершить ещё как минимум три похожих на лягушачьи прыжки перелёта. Начиналась территория нестабильности, над которой не летали дальнемагистральные пассажирские лайнеры. Да и вообще, любое путешествие здесь — по воздуху, суше или воде — грозило путнику многими опасностями.

Вскоре отставной лётчик из России сделал крайне неприятное открытие, обнаружив, что каждый последующий самолёт, на который ему приходится садиться, выглядит всё большей развалюхой. Вообще, в этих местах работало железное правило: чем дальше ты движешься в южном направлении, тем меньше встречаешь признаков цивилизации. Последний самолёт Борис прождал полдня. Причём на импровизированном аэропортовском табло, представляющем собой обычную школьную доску с написанными на ней мелом номерами рейсов, чья-то хулиганская рука вывела сообщение о том, что ожидаемый Нефёдовым самолёт давно улетел. Однако на самом деле он даже не прилетал — с раннего утра на пустом лётном поле мирно паслись коровы. В небе ни облачка, так что о причинах задержки рейса можно было только гадать.

Свирепое африканское солнце припекало так, что, казалось, ещё немного, и мозги в черепе спекутся. Из всех удобств, предусмотренных для ожидающих вылета пассажиров, имелся загаженный уличный сортир да шиферный навес с вкопанными в землю скамьями. Никаких магазинов или кафе в этом, с позволения сказать, «аэропорту» не имелось. Административно-техническая часть аэропорта была представлена дощатой будкой кассы и длинным одноэтажным бараком технических служб с нахлобученной на его крышу диспетчерской вышкой. И всё это выкрашено в один зелёный цвет, который в отличие от выгоревшей бурой травы лётного поля не потерял яркости, регулярно подновляемый персоналом. Тоска зелёная!

К счастью, местное население заполнило пустующую нишу, предлагая изнывающим от жажды и безделья путникам минеральную воду и пиво, сигареты, вяленую козлятину и даже вполне европейского вида продукты. Но усталые путники спрашивали только воду. Есть в таком пекле не хотелось, да Борис бы и не рискнул желудком покупать копчёности местного производства. Даже печенье в красивой фирменной упаковке вызывало у него сильное подозрение. И как оказалось, не зря. На том месте на пачке, где должна была быть указана информация о сроке годности, красовалось жирное тёмное пятно. Предлагаемые продавцами газеты и журналы тоже доходили сюда из центров цивилизации в лучшем случае через полгода после их выхода.

Борис купил бутылку минералки. Тёплая солоноватая жидкость из разогретой на солнце пластиковой бутылки более напоминала морскую, нежели минеральную воду. Она лишь на короткое время притупила чувство жажды. Вскоре снова хотелось пить, причём с утроенной силой. Ушлые торговцы отлично знали о коварном свойстве своего товара распалять жажду и крутились поблизости, чтобы продать тебе следующую бутылку. Так как другой, пригодной для питья живительной влаги поблизости не наблюдалось, коммерсанты даже на небольшой кучке пассажиров делали великолепный бизнес.

Чтобы не думать постоянно о воде, Борис принялся рассматривать выложенные торговцем на циновке, служившей прилавком, поделки местного кустарного промысла. Его заинтересовал набор кукол. Почувствовав в Нефёдове перспективного покупателя, торговец предложил ему купить с большой скидкой на выбор одну из кукол, которых у него оказалось больше дюжины разных размеров.

— К чему они мне, — усмехнулся Борис. — Мой сын в куклы не играет.

Коробейник внимательно оглядел белого клиента с ног до головы, словно решая, достоин ли он вообще чести владеть предлагаемой ему вещью. Оба глаза его загорелись какой-то непонятной идеей.

Ткнув пальцем в одну из кукол с толстым непропорционально длинным отростком, недвусмысленно указывающим на половую принадлежность фигурки, продавец торжественно объявил:

— Жахча!

Борис на всякий случай кивнул.

Неожиданно торговец, до этого изъяснявшийся больше жестами, перешёл на неплохой английский. Он пояснил, что если у господина появится сильный враг, ему не надо будет обращаться в полицию или идти в суд. И даже готовить стрелы с отравленными наконечниками не потребуется.

— Тебе достаточно купить у меня одну куклу, — он яростно сверкнул глазами и вытащил из кармана горсть крупных гвоздей.

Мужчины ударили по рукам, и кукла перекочевала в сумку Нефёдова. Вступая на неизвестную тебе территорию, не пренебрегай никаким оружием из местного арсенала. Откуда ты можешь знать, насколько эффективно оно работает…

Нефёдов пообедал купленными у торговца фруктами — гуавами и манго. У этого же человека Борис выяснил, что в расположенном неподалёку посёлке имеется небольшой отель, где можно принять душ, отдохнуть полчаса в кондиционируемом номере и даже выпить чаю со льдом в местном баре. Хотя скорее всего местные коробейники состояли на содержании у хозяина деревенского постоялого двора и преувеличивали достоинства описываемого места.

Впрочем, для Бориса это ничего не меняло. Пусть не кондиционер. Он был бы счастлив хотя бы полчаса полежать под обычным вентилятором и выпить чего-нибудь холодного. Вдали в мареве раскалённого воздуха словно мираж плавали над землей силуэты каких-то построек. Навскидку до окраины посёлка было минут двадцать энергичной ходьбы — для не успевшего акклиматизироваться организма достаточно серьёзное испытание на выносливость. Пока Борис решал, отправляться в эту экспедицию или нет, послышался гул приближающегося самолёта.

Как гласит изобретённый инженер-капитаном американских ВВС Эдвардом Мёрфи и названный в его честь «Закон Мёрфи»: «Если какая-то неприятность должна произойти, она непременно случится». Отправляясь в одиночку в самые дикие районы Чёрного континента, Борис с самого начала знал, что после прохождения определённой «точки возврата» каждый последующий его шаг будет связан с возрастающим смертельным риском.

Салон древнего «летающего автобуса» был рассчитан всего на пятнадцать мест, и все были заняты. Случайно занесённый в эти места русский был поражён, впервые увидев, на каком музейном экспонате ему предстоит лететь. Этот фордовский «Tri-Motor» скорее всего был выпущен в разгар Великой депрессии. Только благодаря тому, что машина была цельнометаллическая, она так долго выживала в африканском климате. Стальные тросы управления рулями направления и высоты не были упрятаны в специальные магистрали, а как в первых аэропланах шли снаружи гофрированной алюминиевой обшивки фюзеляжа.

Похоже, вплоть до последнего времени вдобавок ко всем прелестям полёта на допотопном «птеродактиле» пассажирам ещё приходилось на протяжении всего рейса дышать выхлопными газами из трёх моторов. Должно, в пути многих начинало мутить не только от болтанки.

Но, судя по всему, недавно машина подверглась модернизации. Теперь выхлопные газы отводились от моторов в хвост самолёта по длинному жестяному коллектору, идущему чуть ли не через весь фюзеляж. Эта часть машины напоминала водосточную трубу.

Впрочем, для своего времени это был очень передовой лайнер. В его конструкцию, чуть ли не впервые в гражданской авиации, были внедрены такие новшества, как туалет, сетчатые багажные полки для вещей над пассажирскими сиденьями, обогрев пассажирской кабины, тормоза на колёсах шасси, аккумуляторная батарея с возможностью подзарядки от генератора двигателя для подпитки бортовой радиостанции и посадочных огней. Но то, что считалось «последним писком» в конце двадцатых, выглядело артефактом сорок лет спустя.

Весь полёт дверь в кабину пилотов оставалась настежь открытой. Сидящие бок о бок лётчики то и дело начинали гомерически хохотать и вообще вели себя неадекватно, как наевшиеся какого-то зелья наркоманы. В салоне же, напротив, царило гробовое тревожное молчание. Похоже, только теперь многие осознали, какую ошибку совершили, сев в подозрительный самолёт (впрочем, выбора у них всё равно не было, ибо это был единственный рейс на этой неделе в данном направлении).

Парни в кабине напоминали молодых самцов орангутангов, пробравшихся в кабину. А обезьяна, как известно, на любом корабле, не важно — морском или воздушном, сущее бедствие. Каждое новое развлечение лётчиков заставляло наблюдающих за ними из салона пассажиров содрогаться от ужаса. Вот один из этих клоунов, откинувшись на спинку кресла, положил ступни на штурвал и стал показывать товарищу, как он может ногами управлять машиной весом четырнадцать тонн на скорости свыше трёхсот километров в час. Тем не менее никто в салоне почему-то не решался сделать воздушному хулигану замечание. Хотя дело явно шло к крушению.

Почти все пассажиры были чернокожими африканцами за исключением двух сотрудников какой-то европейской гуманитарной организации и двух католических миссионеров. Русский пилот тоже вначале решил ни во что не вмешиваться. Уткнувшись в грязный иллюминатор, он вглядывался в пробегающие далеко внизу жёлтые и зелёные прямоугольники полей, нитки дорог. Затем самолёт оказался над зелёным океаном джунглей. Нефёдов попытался представить, каково оказаться там лётчику со сбитого самолёта. На душе сразу стало тяжело. «Похоже, пришлось моему парню хлебнуть горюшка», — подумал Нефёдов.

Вскоре не на шутку развеселившимся пилотам надоело лететь по прямой, и они повели самолёт змейкой, от чего на головы бедных пассажиров посыпалась с полок ручная кладь. Многих стало тошнить. Священники принялись молиться за спасение душ всех, кто волею случая оказался в воздушной ловушке. Борис поспешил на помощь девушке, на голову которой свалилась коробка с чем-то тяжёлым. Осматривая получившую небольшое сотрясение молодую негритянку, Нефёдов машинально взглянул в иллюминатор и ужаснулся: ещё недавно находившийся на приличной высоте самолёт теперь вилял над самыми верхушками деревьев.

Анархист бросил недоумённый взгляд на кабину. Забыв включить автопилот, лётчики склонились друг к другу. На разделяющей их кресла центральной консоли с рычагами управления двигателями лежала толстая пачка долларов. Постоянно ругаясь и прикладываясь к бутылкам какого-то местного пойла, лётчики делили деньги, распихивая смятые бумажки по карманам. На оставленные, безвольно подёргивающиеся штурвалы и натужное завывание двигателей эта воздушная шпана не обращала ни малейшего внимания. А между тем в любую секунду предоставленный себе самолёт мог зацепить крылом встречное дерево. Медлить было нельзя…

Пока Борис пробирался по проходу, стараясь не упасть из-за разбросанных по полу вещей, балансируя, словно моряк на качающейся в сильный шторм палубе корабля, дело приняло совсем нешуточный оборот. Лётчики, видимо, не поделив деньги, схлестнулись в ожесточённой рукопашной. Вскоре один из них огрел другого бутылкой по голове, чем очень облегчил задачу Нефёдову.

Ворвавшись в кабину, Борис взглянул в глаза парню в щеголеватом комбинезоне и нашёл в них подтверждение своей догадке: зрачки авиатора были сильно расширены. Этот пилот явно только что накурился марихуаны или какой-то другой «травки». На его лице прописалась глупая улыбка. Поражало, как эта весёлая компания сумела произвести взлёт и до сих пор худо-бедно вела самолёт.

Не обращая внимания на бессознательное тело в правом кресле, Нефёдов за шкирку вытащил из кабины командира воздушного судна, придав ему для верности хорошее стартовое ускорение пинком под зад. Теперь скорее за штурвал! Самолёт продолжал рыскать по курсу.

Взяв управление в свои руки, Борис выровнял самолёт и начал плавный набор высоты. По ходу дела он разбирался с назначением незнакомых ему переключателей и рычагов.

Немного волновало, что успевшие пережить минуты смертельного ужаса пассажиры могут в запале линчевать лётчика-хулигана. Борис оглянулся и не сдержал улыбки. Связанный по рукам и ногам ремнями и женскими платками пьяный авиасмутьян мирно дремал в свободном кресле, положив голову на плечо толстой женщины. Общая беда сплотила находящихся на борту людей. Каждый по-семейному предлагал соседям бутерброды, воду, салфетки, средства от тошноты и болеутоляющие.

Вскоре к Нефёдову подошла добровольно взявшая на себя обязанности стюардессы девушка с открытой бутылкой газировки:

— Освежитесь, капитан.

В это время Нефёдов вёл переговоры с наводящим его на посадку диспетчером. Неожиданно начал шевелиться и что-то бормотать парень на правом кресле.

Только этого сейчас не хватало! Борис настороженно косился на соседа, ожидая от него любой выходки. Пожевав огромными губами и одновременно пошевелив широким приплюснутым носом, второй пилот открыл один глаз (второй продолжал крепко спать) и с любопытством взглянул на белого человека, почему-то восседающего на месте его исчезнувшего коллеги.

— Ты кто? — удивлённо прохрипел он и сладко зевнул.

— Дед Пихто! — зло буркнул Нефёдов, которому приходилось одному отдуваться за этих субчиков.

Впереди по курсу уже маячила посадочная полоса и какой-то большой самолёт, тоже идущий на посадку.

— А-а… — понимающе протянул лётчик и, не задавая больше вопросов, снова погрузился в глубокий сон.

Аэроплан «висел» на глиссаде[17]. По приказу диспетчера Борис выпустил шасси и механизацию крыла, готовясь к посадке. И вдруг самолёт вошёл в полосу сильной тряски, начал вихлять, как пьяный. Это стало неприятной неожиданностью для пилота. Ведь Борис уже считал, что полностью контролирует машину.

Досаднее всего было то, что машина норовила завалиться на крыло. Самолёт сделался очень тяжёлым в управлении и требовал от лётчика максимальной концентрации. Из-за отсутствия гидроусилителей органов управления сейчас очень бы пригодилась вторая пара сильных рук. Но рассчитывать на чью-то помощь не приходилось. Человек за штурвалом превратился в напряжённый комок мышц и обнажённых нервов, готовый мгновенно парировать опасный крен, который мог привести к катастрофическому падению. Диагноз был ясен. В любом нормальном аэропорту существуют строгие инструкции организации воздушного движения, согласно которым диспетчеры должны делать временные интервалы между посадками самолётов. Это необходимо для того, чтобы идущий вслед за другим лайнером самолёт не попал в воздушные завихрения, созданные чужими моторами. Иначе лётчики могут потерять контроль над своей машиной. Что и происходило теперь.

Нефёдов вышел на связь с диспетчером, который постоянно что-то жевал, и сообщил ему о своём намерении немедленно уходить на второй круг, чтобы выйти из зоны опасной турбулентности. Всемирная хартия лётного состава гласит, что каждый командир воздушного судна, исходя из ситуации на борту, вправе принять такое решение, лишь уведомив о нём диспетчеров. Но оказалось, что здесь обычные правила не работают.

— Запрещаю уходить на второй круг, — вялым голосом отозвалась «земля». — Продолжайте снижение. Я через пятнадцать минут заканчиваю дежурство.

Решив, что имеет дело с каким-то молодым отморозком, Нефёдов вперемешку с матом потребовал, чтобы ведущий его оператор немедленно позвал кого-нибудь из более опытных коллег или переключил на своё руководство.

— Никого нет, — флегматично пояснил диспетчер. — У нас вторую неделю забастовка. Я один тут за всех рулю. А будешь хамить, я вообще отключусь…

Борис ещё ошарашенно обдумывал последние слова диспетчера, когда вдруг начал чихать, словно простуженный, правый двигатель, готовый вот-вот заглохнуть. Некоторое время лётчик с надеждой поглядывал в его сторону, надеясь, что мотор всё-таки оживёт. Но вскоре воздушный винт правого «движка» безжизненно повис в вертикальном положении. Борис решил, что на одном из моторов вышел из строя топливный насос. Новость не из приятных. Но если у тебя в запасе ещё два, а до полосы рукой подать, то всё не так уж критично. Однако неприятные сюрпризы следовали один за другим. Выяснялось, что в этих местах пилоты даже в мирное время часто летают во фронтовых условиях.

На связь с Нефёдовым вдруг вышел незнакомый ему диспетчер. «Слава богу!» — возликовал взявший на себя управление самолётом пассажир, решив, что небо наконец услышало его молитвы и послало на помощь опытного «воздушного лоцмана», который обеспечит ему быструю посадку. Но как оказалось, рано радовался.

Новый диспетчер связался с ним только для того, чтобы проинформировать: так как администрация местного аэропорта не приняла требований забастовщиков, то стачечный комитет принял решение немедленно закрыть аэродром на приём и выпуск самолётов:

— Мы уже перегородили взлётно-посадочную полосу!

— Но подождите! У меня на борту ЧП.

Борис попытался объяснить диспетчеру ситуацию, но наткнулся на стену ледяного равнодушия.

— Куда же мне лететь?

— Меня это не волнует, — холодно отозвался профсоюзный лидер. — Нам нечем кормить свои семьи. Если же что-то случится, вся вина ляжет на администрацию аэропорта. Может, тогда наши боссы наконец поймут, что на диспетчерах экономить нельзя.

— Летите в Рубу, — посоветовал Нефёдову вечно жующий диспетчер. — Они пока ещё не присоединились к забастовке. Может, успеете.

— Но я не знаю, где это!!!

Однако это была последняя инструкция диспетчерской вышки.

— Что же они делают! — в сердцах воскликнул старый лётчик, не понимая, как связанные профессиональными отношениями люди могут так подставлять своих же коллег.

А между тем ситуация стремительно ухудшалась. При всём желании ни в какую Рубу Нефёдов уже лететь не мог.

Если бы Борис сейчас пилотировал более современный самолёт, то бортовой компьютер наверняка предупредил бы его резким звуковым сигналом о том, что в баках самолёта заканчивается топливо. Неожиданно вслед за остановившимся правым мотором зачихал и основной, средний. Затем очередь дошла и до последнего «движка», который тоже начал «сдыхать». От происходящего кошмара у любого пилота мурашки побежали бы по спине и мгновенно мокрой от пота стала бы спина.

Вдруг неожиданно стало тихо — все три двигателя «Tri-Motor» приказали долго жить. Машина клюнула носом.

— Твою мать! — ошарашенно воскликнул Борис.

Стало ясно, что обожравшиеся наркоты члены экипажа корабля не проконтролировали работу аэродромных заправщиков. А те то ли по ошибке, то ли корысти ради залили в баки меньше топлива. Борис с неприязнью взглянул на топливомер, стрелка которого как ни в чём не бывало бодренько показывала, что у него в запасе ещё почти триста галлонов керосина.

На юго-западе Нефёдов заметил полоску автострады и мгновенно решил — садится туда. Итак, жребий брошен! Но шоссе находилось буквально под крылом, а возможности выполнить круг («вертануться на пятачке»), чтобы сбросить лишнюю высоту и нормально прицелиться к выбранной ВПП[18], нет. Оставалось всё делать с ходу, с первой попытки, без обдумывания и подготовки.

Случайно попавший за штурвал военный пенсионер решился на рискованнейший манёвр, который до него не выполнял ещё ни один пилот коммерческого самолёта. Только несколько минут назад предпринимавший максимальные усилия, чтобы предотвратить опасный крен, теперь бывший ас сознательно круто накренил машину на левое крыло. Со стороны происходящее выглядело так, будто самолёт внезапно разучился летать, но при этом, вопреки всем законам физики, почему-то не рушится отвесно вниз, а идёт к земле по округлой траектории. Так неловко, боком обычно валятся потерявшие равновесие нетрезвые посетители бара, у которых плохо с координацией. Однако на языке профессионалов происходящее называлось «боковым скольжением».

Такому пилотажу не учат в лётных школах. Этот приём знают только планеристы и несколько фронтовиков с богатым на серьёзные переделки прошлым. Когда-то давно в 1942 году Нефёдов совершил вынужденную посадку примерно таким же хитрым макаром. У его фанерного «ЛАГГ-3» на высоте трёх тысячах метров осколком снаряда перебило топливную магистраль, что привело к почти мгновенной остановке единственного двигателя. Правда, тогда у капитана имелась альтернатива — спасать машину или только себя, выпрыгнув с парашютом. Да и весил фанерный ястребок, даже заправленный «под завязку» горючим и снаряжённый боеприпасами, в два раза легче пустого «Tri-Motor». Но теперь выбора у Бориса просто не было, ибо за его спиной находились четырнадцать доверившихся его мастерству человеческих душ, не считая тех двух подонков, о которых речь сейчас не шла.

Малейшая ошибка в расчётах неминуемо привела бы к гибели всех, кто находился на борту старенького самолёта. Необходимо было идти к земле по достаточно крутой глиссаде, чтобы не проскочить шоссе и при этом выдерживать нос машины так, чтобы колом не воткнуться в землю. Впереди маячила ещё одна серьёзная проблема. Так как штурвалы раритетной «птички» не имели гидроусилителей, пятидесятилетний мужчина не был уверен, хватит ли ему мышечной силы для того, чтобы в одиночку вернуть самолёт в горизонтальное положение, когда до земли останется метров пятьдесят.

Борис даже хотел позвать кого-нибудь на помощь из салона, но передумал: «Зачем нервировать пассажиров?» Люди в салоне итак были в шоке. Те из них, что сидели по левому борту, видели под собой в иллюминаторах спокойно идущих по своим делам прохожих, играющих на полях для гольфа людей (один из пассажиров потом рассказывал всем, что даже сумел разглядеть, какими клюшками игроки в гольф играли). Там, внизу, никто даже не поднимал головы, не слыша моторов бесшумно «проплывающего» над ними самолёта.

Те же, кто сидел по правому борту, видели в иллюминаторах только небо, а ещё эти люди нависали над левым рядом, удерживаемые в своих креслах только привязными ремнями. Но, как ни странно, истерики ни у кого не было. За этот злополучный рейс люди так много раз переживали состояние ужаса, что сил бояться просто не осталось. К тому же во многих вселял уверенность спокойный деловитый вид работающего пилота. Инстинктивно пассажиры почувствовали: этот человек будет бороться за их жизни до конца.

В последний момент Нефёдову удалось вернуть самолёт «в горизонт». Стресс придал ему силы. Чтобы выпустить шасси, он просто открыл створки люков и колёса вывалились сами. Послышался удивительно приятный в данных обстоятельствах звук выпавших шасси. Но как позднее выяснилось, ведущее колесо не встало на замок. Да это теперь уже было и не так уж и важно. Как только шасси коснулись асфальта, Борис нажал на тормоза. Не зафиксированная стойка переднего шасси сразу подломилась. Из-под пола донеслись хлопки взрывающейся резины. Самолёт завалился на нос. Бориса швырнуло на штурвал, но привязные ремни удержали его в кресле.

Высекая снопы искр, металлический самолёт заскользил «брюхом» по дороге. Оказавшиеся в этот момент на шоссе автомобили в панике сворачивали на обочину, ныряли в овраги. Вылетевшие с шоссе легковушки выполняли в воздухе замысловатые кульбиты, долго кувыркались по прилегающему к шоссе полю небольшие грузовички и мини-венчики. Но человек за штурвалом этого не замечал. У него образовалось «туннельное зрение», то есть лётчик видел только то, что находилось прямо перед ним по курсу. Нефёдов впился взглядом в несущийся ему навстречу грузовой трейлер. Свернуть Борис не мог, ибо при ударе о землю лишился колёс. К счастью, в последний момент дальнобойщик круто вывернул руль, и его грузовик исчез в облаке поднятой пыли.

Когда самолёт наконец остановился, наступила гробовая тишина. А потом все сразу начали радостно кричать, рукоплескать лётчику, обнимать усталого «капитана». Все были благодарны своему спасителю, при этом не до конца понимая, какое чудо он сотворил.

Потом, оставшись один в пустом самолёте, пятидесятитрёхлетний мужчина с радостным удивлением разглядывал свои руки. Оказывается, за столько лет профессионального простоя они не разучились держать штурвал. А ведь с некоторых пор бывший ас начал сомневаться: по-прежнему ли он так хорош, чтобы ввязываться в серьёзную драку.

Глава 6

Здесь не было дорог в традиционном понимании этого слова — только направления. А потому единственным пригодным средством передвижения, помимо дьявольски выносливых ослов, считались не менее выносливые и неприхотливые японские внедорожники. Это был практически единственный вид транспорта, на котором можно было добраться до отдалённых районов страны. За пятьдесят долларов Нефёдов арендовал один такой старенький джип, или по местному «зип-зип». Так здесь называли любой джип или пикап, подвеска которого усилена местными механиками таким образом, что способна перевозить сидя и стоя до тридцати пассажиров. В это трудно было поверить, но Нефёдов своими глазами видел такие, забитые до отказа и облепленные людьми «маршрутки». Каждый джип имел свою оригинальную окраску. На том, в который сел Борис, были изображены христианские святые и крупные местные животные, — второе, видимо, для заманивания туристов.

Весь день Борис трясся во внедорожнике по саванне, руслам высохших рек. За кормой ещё долго висело в воздухе поднятое машиной облако красной пыли. Ухо быстро привыкло к старческому гулу задыхающегося дизельного мотора.

Особенно тяжко машине приходилось, когда они преодолевали холмистую местность. На крутых склонах джип начинал скакать по крупным камням, словно горный козёл, его многострадальный движок натужно ревел, будто жалуясь на свою тяжкую участь. Скрипели стёртые тормоза на спусках и пулями вылетали из-под колёс мелкие камни. К счастью, они никого не могли поразить, ибо звери разбегались задолго до приближения машины, а прохожие им попадались крайне редко.

Иногда внедорожник, почти не сбавляя скорости, проскакивал какие-то деревни. Мимо проносились глинобитные хибары с маленькими чёрными глазницами окон, в которых вместо стёкол были натянуты штопаные противомоскитные сетки. Кое-где на деревенских улицах кучковались чёрные полуголые мужчины, похожие на высохшие на местном солнце деревья. Лишь однажды мелькнула в дверном проёме под соломенной крышей закутанная в синюю тогу женская фигурка и тут же исчезла в глубине дома. Местные собаки с яростным лаем преследовали машину, пытались укусить её за покрышки.

Жители деревушки тоже бросались к машине, пытаясь на ходу сбыть редкому проезжему какие-то примитивные поделки. Глядя в искажённые надеждой и отчаянием лица протягивающих к нему руки бушменов, Нефёдов чувствовал себя первооткрывателем неведомых земель, проплывающим на паруснике вдоль диких берегов, населённых загадочными племенами. Борис дружески улыбался аборигенам и даже иногда успевал пожать протянутые руки. Водитель же что-то недовольное цокал языком и придавливал газ. Этот неулыбчивый парень почти всю дорогу молчал. Но однажды, видимо, не выдержав, отчитал пассажира за то, что тот слишком высовывается в окно:

— Однажды я вёз белого инженера на электростанцию. В отличие от вас его охранял автоматчик. И всё равно, когда мы в сумерках проезжали ту деревню, через которую мы только что проскочили, кто-то из местных умудрился на ходу сорвать с шеи инженера золотую цепочку. А так как цепь оказалась крепкой, пассажир чуть не лишился заодно с нею головы.

Говоря это, водитель был очень серьёзен.

Лишь однажды машина остановилась на деревенской площади возле колодца. Водитель с двумя канистрами отправился покупать у местных принадлежащую им общественную воду. А иностранца сразу обступила уже ставшая привычной толпа местных коробейников. Вежливыми жестами Нефёдов отклонял предложения о покупке разнообразных сувениров. Как вдруг толпа расступилась и в образовавшемся коридоре появилась колоритная фигура невысокого сухопарого старика. Гремя бусами, дед не спеша, с большим достоинством приблизился к Борису. На нём была длиннополая накидка из мешковины, на которую были нашиты разноцветные шнуры, бусы из ракушек, зубов хищников, пучки травы. На вид этому человеку можно было дать лет шестьдесят-семьдесят. Но дух его явно был намного моложе изношенного временем тела. Об этом можно было судить по очень энергичному взгляду лучистых глаз. Вокруг его носа ореолом расходилось белое пигментное пятно, которое резко контрастировало с угольно-чёрной кожей.

Старик долго и с явным интересом рассматривал чужестранца. Его взгляд казался снисходительно-доброжелательным. Неграмотный деревенский старик словно говорил представителю великой европейской цивилизации: «Ну что, мил человек, считаешь меня дикарём, неграмотным шаманом? А так ли ты всемогущ перед лицом великой матери Природы без своих машин и винтовок?»

Лёгким кивком старик пригласил Нефёдова сесть для разговора. Тут же двое мужчин из почтительно притихшей при появлении старика толпы расстелили прямо на земле циновки. В знак благодарности Борис приложил правую руку к своей груди и слегка поклонился старейшине, после чего опустился на циновку. Он старался вести себя со странным стариком с осторожностью исследователя-натуралиста и дипломата в одном лице. Правда, первая попытка Бориса наладить нормальный диалог не увенчалась успехом — колдун не понимал английской речи или же делал вид, что не понимает. Да и интернациональный язык жестов в данном случае оказался бесполезен. Старик лишь хихикал, глядя на то, как белый силился с помощью рук и мимики что-то ему сказать. Его явно очень забавляли попытки Бориса установить с ним контакт.

Подождав, когда иссякнет дипломатический запал пришельца, колдун с хитрым прищуром начал что-то говорить Борису на непонятном ему языке. К счастью, вовремя подоспевший водитель джипа тут же принялся переводить суть его речи, попутно быстро вводя своего пассажира в курс местных дел.

Оказалось, что старика зовут Хунгу. И он единственный на всю округу колдун, к которому жители со всей провинции приходят за защитой. Только он может защитить от лютой смерти в пасти львов-людоедов, которых особенно много развелось в последние два года. За защиту местные жители платили старику кто чем мог — лепёшками, птицей, коровами, деньгами. Даже государственные чиновники, полицейские и военные втайне от своего начальства наведывались к Хунгу.

Всё дело в том, что обычное оружие было бесполезно против страшной жёлтой смерти. Специально приглашённая властями провинции для того, чтобы отстрелять попробовавших человеческой плоти хищников, команда профессиональных «хантеров» оказалась беспомощна перед ними. Да, опытным охотникам ничего не стоило отстрелять за несколько часов целое стадо слонов, но оказалось, что даже оружие самого большого калибра стоит не дороже обычной палки, если имеешь дело с оборотнем. Единственный вернувшийся живым с охоты скаут рассказывал, что они долго шли в буше[19] по львиному следу, но на границе саванны и джунглей след вдруг превратился в человеческий…

После того случая даже опытные охотники со стажем стали трусливо прятаться по домам с наступлением темноты. А хвостатые людоеды между тем окончательно обнаглели и стали нападать на людей чуть ли не на окраине селений. То лев стаскивал с коня казённого почтальона, презрительно позволяя обезумевшей от ужаса лошади умчаться прочь, то одним ударом лапы ломал шею солдату-часовому возле армейских казарм. В конце концов эти дьяволы стали с наступлением темноты являться в населённые пункты и брать того, кого хотели, вытаскивая свои жертвы даже из кроватей. На провинцию опустился ужас. Свидетели страшных расправ, ощущая собственное бессилие, жили на грани нервного срыва. Участились случаи самосуда. В каждом подозрительном видели вату-симба — человека-льва. Заподозренных в обращении во львов-убийц соплеменников, а особенно представителей соседних племён убивали без суда и следствия. Но несмотря на казни предполагаемых оборотней, список погибших в пасти льва пополнялся каждую неделю.

Последний случай, по словам осведомлённого обо всех здешних новостях водителя джипа, произошёл всего неделю назад. Гончар, проживающий в приграничной деревне, велел своему подмастерью, тринадцатилетнему мальчишке, сходить за козой, которая паслась на окраине села. Солнце ещё не ушло за горизонт, поэтому, посылая помощника за триста метров от мастерской, мужчина не предполагал, что это может быть опасно. Огромный лев напал на парня на глазах многочисленных деревенских жителей и утащил его в маисовое поле. Там к убийце присоединились несколько его родственников по людоедскому прайду. В считаные минуты от мальчишки осталось кровавое пятно на траве.

Хунгу вновь повторил для белого гостя, и его слова вызвали уважительный шёпот в толпе, что только он один может договориться с этими исчадиями ада.

«Бред, конечно», — сказал себе Борис, не слишком верящий в чёрную магию и прочую хиромантию. Но самое смешное, что, несмотря на доводы рассудка, непонятный страх начинал потихоньку вползать и в него.

Старик почувствовал состояние белого гостя и явно был доволен. Неожиданно он положил свою шершавую ладонь на лоб путешественника, и Борис вдруг почувствовал, как чужая рука каким-то образом проникла прямо в его голову и бесцеремонно копается у него в мозгах! Одновременно колдун на разные лады принялся произносить заклинания.

— Хунгу говорит, что ты должен на два дня задержаться у него в гостях, пока он будет договариваться со злыми духами — хозяевами саванны и леса, чтобы они пропустили тебя, — почтительно прошептал на ухо Борису водитель и добавил: — Тебе придётся отдать все деньги, что у тебя есть, если ты хочешь остаться в живых.

«Понятно, — очередной развод», — догадался Борис и новыми глазами взглянул на прагматичного кудесника, который нашёл золотую жилу благодаря кулинарным пристрастиям местных больших кошек. На избавлении от сглаза и прочих традиционных колдовских занятиях наверняка столько не заработаешь, сколько приносит выпущенный на свободу демон первобытного ужаса перед львами-оборотнями. Но по сути, это был такой же бизнес, как «впаривание» проезжим туристам сувениров, только обставленный с большей театральностью.

Благодаря сделанному открытию Нефёдов словно стряхнул с себя состояние оцепенения.

Борис решительно поднялся и протянул старику на прощание руку. У тщедушного на вид «пенсионера» оказалось очень сильное рукопожатие. Задержав руку Нефёдова в своей ладони, словно в тисках, колдун что-то гортанно воскликнул и вдруг повесил Борису на шею ожерелье из крупных длинных клыков.

Водитель джипа удивлённо перевёл. Оказалось, колдун назвал чужестранца великим воином и объявил, что для его народа великая честь, что такой человек был здесь.

Через десяток километров тряски по ухабистому бездорожью пережитое приключение окончательно приняло вид забавного эпизода с сильным привкусом местного экзотического колорита. Конечно же знахарь пытался загипнотизировать его, чтобы вытащить оставшиеся доллары. А вообще этот Хунгу был симпатичным стариканом, и Борис с удовольствием бы задержался у него в гостях на пару дней, если бы не необходимость спешить на выручку сына.

Между тем водитель вдруг, что-то вспомнив, залез в бардачок и вынул оттуда какое-то костяное блюдечко. Он вручил его Борису. Оказалось, старик через одного из своих помощников зачем-то передал его для белого путешественника — в качестве сувенира на память. В качестве комментария к подарку шофёр пояснил, что после того, как лев ломает своей жертве шею, он оттаскивает труп в кусты и спокойно пожирает его. Своим шершавым языком хищник (а чаще целый прайд) буквально слизывает мясо с костей. От съеденного человека остаётся только верхняя часть черепа, вылизанная языками изнутри до блеска. Зачем старик подарил этот страшный сувенир Нефёдову, пока оставалось загадкой. Уж не предупреждение ли это?

Впрочем, воспоминание о встрече с колдуном постепенно выветрилось из головы странника. Теперь им приходилось делать частые остановки возле блокпостов. И чем ближе они подъезжали к владениям президента Моргана Арройи, тем чаще их останавливали для проверки военные или полицейские кордоны. Борис выдавал себя за голландца. В столице сопредельного с самопровозглашённой «Демократической всеафриканской республикой» государства Нефёдов приобрёл за 25 долларов десятидневную туристическую визу.

Очередной контрольный пункт внезапно вырастал из-за поворота. Каждый раз Борису приходилось долго растолковывать удивлённым полицейским, кто он такой и зачем забрался в эту глушь. Служаки не могли понять, как европеец рискнул практически в одиночку, даже не наняв вооружённую охрану, путешествовать по этим разбойничьим дорогам, где достаточным основанием для убийства человека могли стать его поношенные сандалии.

Обычно офицер долго с потерянным видом крутил в руках голландский паспорт Нефёдова, не зная, что делать с его владельцем. Потом в грубо сколоченном сарае при свете керосиновой или масляной лампы полицейские или военные также долго совещались о чём-то. Пропустить иностранца было нельзя, но и отправить его обратно тоже вроде как законного повода не было. В конце концов Борис получал свой паспорт от хмурого начальника очередного КПП вместе с не слишком приветливым «велкам». Его просто спихивали коллегам следующего блокпоста, чтобы они тоже поломали голову над проблемой, что делать с полоумным туристом. На последнем кордоне офицер, возвращая Нефёдову паспорт, посмотрел на путешественника, как на сходящего в ад — до границы с вотчиной президента Арройи оставалось около 20 километров.

Между тем издыхающий двигатель джипа теперь надсадно стучал, звонко дребезжали в такт этому звуку тонированные стёкла.

От последнего блокпоста джип успел отъехать всего километра полтора. И тут у него отвалился глушитель.

Ругаясь, водитель обречённо полез под машину. Его светлая рубашка в один момент стала грязно-коричневой. Через некоторое время, выбравшись к пассажиру, он зло пнул ногой колесо. В стороне валялся ржавый глушитель, как сбитая машиной собака. Стало ясно, что это надолго. Солнце постепенно катилось к горизонту. Борис спросил, в каком направлении ему следует идти. Водитель обречённо махнул рукой в нужную сторону.

Желая хоть немного утешить парня, Нефёдов положил на капот сломанной машины дополнительные десять «баксов», виновато буркнул слова прощания и быстро зашагал в указанном направлении, словно боясь передумать.

Конечно, он понимал, что подвергает себя колоссальному риску. Но выбора не было. Метров через триста Борис в последний раз оглянулся на большой старый «Митцубиси». Словно внезапно подбитая из засады боевая машина тот замер посреди огромного безлюдного пространства. Его водитель с потерянным видом ходил вокруг своей железной колымаги. Он явно заметил, что попутчик остановился и глядит в его сторону, но даже не махнул ему рукой на прощание. Несмотря на собственное туманное будущее, в душе Нефёдова нашлось место для сочувствия парню, который мог лишиться своей четырёхколёсной кормилицы. Наверное, с его стороны было нехорошо бросать шофёра. Вряд ли в этих местах знали, что такое вызвать на подмогу «техничку» или эвакуатор, чтобы дотащить безнадёжно сломавшийся автомобиль до ближайшего гаража.

Мужчина заколебался, решая, как ему поступить. Однако стоило ему вспомнить о пропавшем сыне, и сразу всё встало на свои места. Игорю он сейчас нужнее. Таксист наверняка на своей ржавой колеснице не раз попадал в подобные передряги и как-нибудь выпутается. А каково сейчас приходится сбитому над дикими джунглями молодому лётчику! Да и чем он мог помочь африканскому извозчику?

Борис шёл быстрым солдатским шагом по открытому пространству саванны и неприязненно следил за уходящим за горизонт солнцем. Надо было спешить. Всё лишнее из сумки уже было выброшено. Так, налегке идут в бой или на казнь.

Пространство вокруг приобрело зловещий красный оттенок. Один, без оружия и даже без карты сюда мог сунуться лишь пресыщенный жизнью игрок, мало дорожащий собственной шкурой, или же привыкший нагло полагаться на свою исключительную везучесть бывалый авантюрист.

Поначалу не привычный к местному пейзажу глаз принимал огромные термитники за силуэты людей. В такие секунды путник колебался, не зная, радоваться ему или опасаться выросшего словно из-под земли человека. Впрочем, очень быстро выяснилось, кто самый опасный хищник этих мест.

Вскоре Борис вошёл в полосу высокого кустарника, отчасти напоминающего заброшенный сад. Из окружающего Нефёдова буша доносились резкие крики тропических птиц, стрекот цикад. Это было идеальное место для охоты на человека. В высокой траве большая кошка могла вплотную подобраться к двуногому, который до последнего мгновения оставался бы в полном неведении… Нефёдов старался гнать от себя эти мысли. Хотя рассказ деревенского колдуна вновь всплыл в его сознании.

Недалеко от опушки джунглей находилось полуразрушенное строение католической миссии. Борис прошёл мимо сильно покосившегося деревянного креста. Видимо, это была могила миссионера. Далее тропинка поднималась на небольшой, поросший кустарником пригорок. Борис легко взбежал по пологому склону и тут же резко упал на землю, подхватил сумку, заполз под куст.

С вершины холма группа людей внизу, у самой границы джунглей, была видна как на ладони. Двое почти обнажённых мужчин копали глубокую яму под присмотром расположившихся неподалёку вооружённых автоматами охранников. Все они, очевидно, являлись местными жителями. В ожидании окончания работы надсмотрщики присели на траву. Они пили, ели, громко разговаривали между собой, постоянно хохотали. Те же, что копали, работали молча, с застывшими скорбными лицами. Вскоре один из охранников встал и направился к землекопам. Было видно, что автоматчик сильно перебрал с алкоголем. Подойдя к людям, стоящим по пояс в яме, он стал что-то насмешливо говорить им, а потом расстегнул ширинку и помочился на их лица.

Не было сомнения, что на глазах случайного свидетеля происходит приготовление к казни: смертники сами должны были выкопать себе могилу. Борис не мог знать причины предстоящей дикой расправы, но сразу почувствовал: если палачи заметят его, то наверняка тоже поставят возле уже почти готовой ямы.

Нефёдов снова взглянул на солнце. Каждая минута светового времени была сейчас на вес золота. Поэтому ждать окончания кровавой разборки было нельзя. Оставалось только одно — обойти опасный участок пути слева, по небольшой протоке, берега которой густо заросли тиной и острой осокой. Справа начинались какие-то заболоченные поля. Там, низко склонившись, по колено в воде что-то пропалывали или собирали две женщины в огромных разноцветных чурбанах на головах. У одной негритянки горбом на спине был привязан куском ткани младенец. Видимо, где-то недалеко находилось селение, откуда пришли работницы. Правда, водитель джипа о нём не говорил.

Женщины лишь изредка поглядывали в сторону палачей и их жертв — видимо, привыкли к подобным сценам. Но если бы они заметили чужого человека, то наверняка дали бы знать вооружённым соплеменникам.

Борис вошёл в тёплую воду протоки. Сразу вспомнились советы преподавателя ускоренных курсов, на которые его перед этой командировкой пристроил генерал Скулов. Рассказывая о правилах поведения в дикой природе Африки, лектор настоятельно рекомендовал слушателям не выходить из машины без разрешения сопровождающего рейнджера. А выйдя, не отлучаться от неё далеко даже по сильной нужде. «Ни в коем случае не приближайтесь ни к каким зарослям, чтобы не стать чьим-нибудь обедом, — делая круглые глаза, предупреждал эксперт. — Помните, убежать от большой кошки невозможно. Лев одним прыжком покрывает расстояние, на которое вам потребуется десять».

Особенно настоятельно инструктор рекомендовал будущим военным советникам быть осторожным у воды. По его словам, даже бассейны с наступлением темноты становятся опасными, ибо никто не скажет наверняка, пробралась ли сегодня в них какая-нибудь тварь или нет.

— Пересекая же реку в лодке, — словно в издёвку над собой шёпотом пародировал гундосого московского лектора Анархист, — ни в коем случае не опускайте в воду руки или ноги. Помните о змеях и крокодилах, разных опасных насекомых. И упаси вас господь купаться на закате, ибо у многих водных тварей это время ужина.

В сумерках у берегов мерещились «брёвна крокодилов». А в руках у него не было даже хорошей палки, чтобы защититься от атаки клыкастой рептилии. Впрочем, имей он сейчас даже винтовку, всё равно вряд ли почувствовал бы себя в полной безопасности.

Здесь было неглубоко. Вода едва достигала пупка мужчины. Слабое встречное течение не затрудняло движений. Но Борис нарочито плавно переставлял ноги, прежде продумывая каждый свой следующий шаг, стараясь не производить даже малейшего всплеска.

Иногда медленно бредущий по протоке путник останавливался и прислушивался: в вечернем воздухе голоса людей, находившихся в паре сотне метров, звучали очень отчётливо. Из-за особенностей атмосферы создавалось неприятное впечатление, что они чуть ли не в полсотне шагов отсюда, хотя на самом деле драма разворачивалась на вдвое большем расстоянии от случайного свидетеля.

Там, возле свежевырытой могилы по-прежнему разговаривали лишь боевики с автоматами. Их непонятная русскому уху речь звучала резко, отрывисто, зло. По-видимому, палачам было не достаточно просто убить врагов. Им хотелось насладиться своей властью, возможностью унизить безропотно ждущих смерти людей. Вот уж поистине страшнее человека зверя нет, ибо лев или волк убивают, лишь когда голодны, и не станут глумиться над своей жертвой!

Впрочем, опасности другого рода занимали Нефёдова больше по той простой причине, что они были гораздо ближе и потому намного опаснее автоматных стволов. Несколько раз подозрительные всплески в воде заставляли Бориса останавливаться и цепенеть от ужаса. Временами он вдруг кожей чувствовал на своей спине немигающий взгляд крокодильих глаз. Или ему начинало казаться, что какое-то насекомое проникло под штанину и вгрызается в кожу ноги. В такие моменты далеко не слабонервный мужик едва удерживался оттого, чтобы стремглав не рвануть к берегу…

Постепенно кустарник по берегам ручья перешёл в дикие непролазные заросли, в которых ветви разных стволов вплелись так плотно друг в друга, что начинало казаться, будто ты попал в лабиринт и вынужден брести по коридору меж неприступных стен. Вся эта растительная масса по бокам шевелилась без ветра, зловеще шуршала, тая в себе неизвестность, от которой вряд ли стоило ожидать чего-то хорошего. Над головой почти бесшумно проносились диковинные птицы, словно души мертвецов.

Приходилось двигаться по извилистой водной магистрали в призрачной надежде, что авось за этим или следующим поворотом появится возможность выбраться из неё. Стемнело.

Внезапно за спиной загремели длинные автоматные очереди. И тут же кто-то за примыкающими к ручью деревьями рванул прочь. По тому, какой сильный треск производил бегущий напролом сквозь чащу некто, это был крупный зверь. Что он делал возле ручья? Не выслеживал ли бредущего по ручью человека? От этих мыслей возникло мерзкое ощущение собственной беспомощности. Хуже нет, когда не знаешь, откуда ждать нападения. Если ты не способен почувствовать чьего-то присутствия всего в пяти-семи метрах от себя, то твоё законное место в самом низу местной пищевой пирамиды. Иными словами, для большинства здешних обитателей ты потенциальная жратва. И вопрос лишь в том, кто первым из них учует твой запах и сумеет подкрасться для решающего броска.

Брешь в стене сплошной растительности появилась внезапно. Но теперь долгожданный шанс выбраться из протоки не выглядел подарком судьбы. Человек в нерешительности остановился. Открывшийся проход напоминал лаз. Похоже, это было окончание тропы, которую натоптали звери, когда шли на водопой. Ручей, по которому Борис сумел пройти несколько сотен метров и выжить, теперь казался не самым плохим местечком, тогда как в глубине чащи притаилась неизвестность. Борис чертыхнулся и машинально полез за сигаретами. Но тут же передумал. Вглядываясь в темную нору, он пытался угадать, что его ждёт в глубине леса. Вспомнилось гдето вычитанное: «Парадокс, но приговорённые к самой лютой казни смертники обычно очень болезненно воспринимают перемену своей участи в пользу более гуманного умерщвления. Беднягам кажется, что продажные судьи снова их надули. А всё потому, что за время ожидания колесования человек успевает так свыкнуться с перспективой, что его будут заживо расчленять, словно говяжью тушу, что воспринимает новость о предстоящем повешении как жестокую несправедливость…»

И всё-таки выбора у него не было. Борис с опаской выбрался на берег. Он старался гнать от себя страх, хотя и понимал, что именно возле таких троп обычно и устраивают засады те, для кого лес является законными охотничьими угодьями. Во всяком случае, он бы так и поступил, будь в шкуре хозяина этих мест. Зачем рыскать по джунглям в поисках мяса, если достаточно занять хорошую позицию и жажда сама пригонит к тебе добычу. Самое неприятное, что в данных обстоятельствах «повелитель природы» мало чем отличался от косули или кабанчика, продолжающего перебирать ножками лишь по счастливому стечению обстоятельств. Впрочем, возможно, ему действительно повезло, и грозный владелец данной территории накануне удачно поохотился и теперь дрыхнет, сытый и довольный, в своей лёжке.

В джунглях темно и сыро. Сейчас здесь царило почти полное безмолвие. Это был мир, абсолютно враждебный белому человеку. Со всех сторон Нефёдова окружала серо-зелёная масса из кустов, лиан, разных колючек. Всё это шевелилось, шуршало, норовило зацепить, уколоть или порезать. Как и в воде, надо было быть постоянно готовым к встрече с ядовитой змеёй или опасным насекомым, притаившимся в окружающей растительности или толстой подстилке из опавших листьев под ногами. Борис слышал от водителя джипа, что в этих мрачных первобытных джунглях все ещё практикуется колдовство, каннибализм и ритуальные убийства.

Хорошо ещё, что в сумке имелся фонарик. Если бы не он, Нефёдов бы точно потерял тропу и сгинул в какой-нибудь яме или болоте. А так ему удавалось держаться тропы, которой, правда, казалось, нет конца. Постепенно наваливалась усталость, росло напряжение. Борис стал подозревать, что заблудился в этом чёртовом лесу.

Внезапно за спиной послышалось грозное рычание голодного зверя. Борис стремительно обернулся. Но в луче фонарика никого видно не было. В голове мелькнула мысль: «Лишь бы не лев!» Борис постарался успокоить себя, что скорей всего это голос павиана. Серьёзный охотник напал бы беззвучно, не обнаруживая себя. Значит, нечего бояться. Но обострённый слух уже уловил шорох мягких шагов идеального убийцы. Нет, похоже, это всё-таки лев, живущий на границе саванны и джунглей. А ведь колдун предупреждал, что львы-людоеды здесь, в приграничных районах, совсем не редкость. В сказки про оборотней Борис не верил. Но и обычный лев представлял собой более чем серьёзную угрозу. Особенно опасны для человека старые львы, изгнанные молодыми самцами из прайда. Из-за неспособности к охоте на традиционную копытную дичь они вынуждены питаться падалью и… людьми. А так как человеческие трупы на беспокойной границе не редкость, то львы быстро входят во вкус человечины. Затем начинающие людоеды делают для себя приятное открытие, обнаруживая, как беспомощны двуногие, от которых не пахнет оружием, как легко их догнать и вырвать горло одним укусом или сломать шею ударом лапы. Поэтому-то, наверное, лев и зарычал — от презрения к жертве и уверенности в благоприятном исходе охоты.

Человек нырнул в заросли и рванул подальше от опасной тропы. По лицу захлестали ветки. В этом частоколе Нефёдов быстро потерял и фонарик и сумку. Обернувшись, он разглядел силуэт своего преследователя. Борис видел: лев будто в нерешительности застыл на тропе. Нефёдову даже показалось, что он различил большое белое пигментное пятно вокруг его носа. Мурашки ужаса побежали у него по спине. Рука сразу нащупала амулет, который ему вручил Хунгу.

Лев недовольно рыкнул, ещё немного постоял и поплёлся прочь. Только тут Борис почувствовал резкий запах керосина. Он-то и спугнул зверя. Впрочем, теперь Нефёдов был готов поверить даже в силу колдовского амулета, во что угодно! В этих местах привычные представления легко переворачивались с ног на голову…

Глава 7

Израненный острыми колючками, в изорванной одежде, беглец тем не менее чувствовал себя совершенно счастливым. Он чудом остался жив! По сравнению с этим все ещё предстоящие ему трудности и лишения выглядели сущими пустяками.

Вначале Борис наткнулся на какой-то огромный валун, который при ближайшем рассмотрении оказался вырванным «с мясом», то есть с куском крыла, авиационным мотором. Лопасти его воздушного винта были сильно загнуты, словно лепестки тюльпана. Чуть поодаль темнел силуэт самолёта, которому этот двигатель принадлежал. Словно рухнувший с неба дракон, он лежал в конце пробитой в джунглях площадки, распластав сломанные крылья.

События последних часов так вымотали Нефёдова, что у него просто не было сил анализировать, что за самолёт перед ним и как он здесь оказался. Уставший путник был чрезвычайно рад, что и для него в этом жутком лесу нашлась подходящая нора. Забравшись через выбитую дверь в фюзеляж, Борис обнаружил здесь груды каких-то деревянных ящиков и картонных коробок. Судя по всему, во время жёсткой посадки крепления, удерживающие груз, лопнули… Не хотел бы он в тот момент оказаться в грузовой кабине!

Ночной постоялец импровизированного отеля завалил первой попавшейся под руку тарой вход в своё временное пристанище. Ложем ему также послужили коробки. Время от времени где-то поблизости раздавался угрюмый рык льва, который кругами ходил вокруг. Однако теперь Борис чувствовал себя в безопасности и комфорте. Отсыревший картон в качестве постели выглядел роскошной периной по сравнению с кишащей насекомыми подстилки леса. Так что Борис снова чувствовал себя почти что пассажиром бизнес-класса. Едва приклонив голову, мужчина практически мгновенно провалился в глубокий сон.

Проснулся Борис от страшного смрада. Открыв глаза и оглядевшись, Нефёдов понял, что оказался волею случая на корабле мертвецов. Странно, почему вчера он ничего не почувствовал! Четыре полуистлевших человеческих трупа в скрюченных позах привалились к бортам кабины. Кого-то из них пришибло сорвавшимися с креплений тяжёлыми ящиками. Но эта была не единственная причина разыгравшейся здесь драмы. Судя по многочисленным пробоинам в фюзеляже, перед падением на землю самолёт попал под ураганный зенитный огонь, возможно, был сбит ракетой.

Какой-то пушистый зверёк, похожий на сурка, с буроватой шёрсткой деловито копошился в брюхе одного из покойников, на костях которого уже почти не осталось плоти. Стоило Борису пошевелиться, и зверёк тут же повернул к нему свою остренькую мордочку. Продолжая что-то жевать, он с интересом принялся рассматривать странного «мертвеца». В умных чёрненьких глазках-бусинках зверька читался немой вопрос: «А ты чего заворочался? В моей продуктовой кладовой это запрещено».

— Нет, брат, уж извини, но я не из этого экипажа.

Человеческий голос спугнул сурка, и он шустро бросился наутёк в сторону пилотской кабины. А Борис продолжал осматривать.

Некоторые коробки и ящики были разбиты и порваны, а их содержимое рассыпано по полу. Самолёт перевозил медикаменты «поля боя», продукты длительного хранения и боеприпасы. Судя по характеру груза, это был обычный транспорт снабжения, без которых любое подразделение, воюющее вдали от своих тылов или же вообще не имеющее таковых, быстро утратит боеспособность.

Вначале Нефёдов решил было, что катастрофа произошла несколько месяцев назад. Свой вывод он сделал на там наблюдении, что через многочисленные дыры в фюзеляже успела прорасти бурная растительность. Да и трупы уже почти превратились в скелеты, на что тоже требовалось время. Однако оказалось, что незнакомый с местными условиями «аналитик» недооценил скорость, с которой местная природа абсорбирует всё, что попадает в неё извне. Подняв валявшуюся на полу отсыревшую пачку сигарет, Борис с удивлением прочитал на маркировке, что она изготовлена всего три недели назад в Германии…

В небольшом тамбуре позади кабины, который выполнял функцию камбуза и гардероба, висела добротная куртка одного из пилотов с яркой нашивкой на рукаве с изображением оскаленного человеческого черепа в старомодном лётном шлеме. По злой иронии судьбы обладатель куртки в точности повторил судьбу изображённого на эмблеме лётчика.

Оба пилота находились на своих местах. При появлении Бориса из пустой глазницы оскаленного черепа одного из них выползло крупное насекомое, похожее на чёрного таракана. Пошевелив на пришельца длинными усами, тараканище юркнул обратно.

Судя по разбитым лобовым стёклам, изувеченным приборным панелям и многочисленным бурым следам крови на стенах, за несколько секунд до падения самолёта по кабине пронёсся настоящий стальной шквал. Положение же штурвалов, педалей, рычагов управления двигателями и показания приборов указывали на то, что, скорее всего, самолёт уже шёл на посадку, когда внезапно напоролся на засаду. Притаившийся под густой кроной леса снайпер свой шанс не упустил…

По сделанным наблюдениям можно было также предположить, что где-то неподалёку находится аэродром, на котором, возможно, до сих пор ничего не знают о судьбе пропавшего крылатого транспортника. Как теперь уже Борис знал, джунгли умеют надёжно скрывать следы преступлений и разыгравшихся над ними трагедий…

Ещё в Москве от преподавателей курсов ГРУ Борис слышал, что место, куда он попал, работающие здесь пилоты прозвали «Бермудским треугольником». Только за последний год, по некоторым оценкам, здесь исчезло не менее полусотни самолётов и вертолётов, не считая тех контрабандистских «бортов», что взлетали с тайных площадок и нигде не регистрировались.

В небе над этим районом проходила пресловутая воздушная «линия смерти», которую президент самопровозглашённой «Демократической всеафриканской республики» Морган-Зубери Арройя символически «прочертил» для пилотов ООН и наёмных экипажей, снабжающих всем необходимым его многочисленных противников внутри страны. Вопреки резолюции Совета Безопасности Организации Объединённых Наций о введении международного эмбарго на поставку вооружений в охваченную гражданской войной страну, в последние годы было организовано множество нелегальных «воздушных мостов». По ним заинтересованные в получении своего куска жирного пирога соседние африканские государства регулярно перебрасывали боевикам из дружеских группировок всё необходимое в обмен на алмазы и обещания будущих преференций алжирским, нигерийским, суданским и египетским компаниям после захвата повстанцами власти в стране.

Всё дело в том, что, несмотря на ужасающую нищету, в которой жила большая часть населения страны, территория «Демократической всеафриканской республики» была чрезвычайно богата на всевозможные полезные ископаемые. В некоторых провинциях алмазы залегали на глубине полуметра. Вдобавок к этому в стране имелись многочисленные плантации коки, урожаи с которых можно было выгодно продать только за границей.

Ожесточённая межклановая борьба за контроль над алмазными, урановыми и нефтегазовыми месторождениями велась уже тридцать лет. Так что лидеры некоторых противостоящих Арройе повстанческих армий были достаточно богаты, чтобы закупать за границей всё необходимое. Вопрос часто упирался лишь в отсутствие в стране собственных авиационных кадров и техники.

Свои тайные воздушные тропы для вывоза добываемых ценностей на мировые рынки и доставку обратно всего необходимого для продолжения борьбы за территории, естественно, имелись и у самого главы государства. После того как Арройя наладил отношения с американцами, подставные авиакомпании ЦРУ, такие как «Air America», «Southern Air Transport», «Air Africa», начали тайную переброску грузов в Морганбург, ибо в распоряжении президента разорённой войной страны не осталось ни одного нефтеперегонного завода (если не считать контролируемых местными князьками и полевыми командирами «самоварных» нефтеперерабатывающих заводиков, производящих низкокачественный самопальный бензин), ни одной патронной фабрики. Но за самолётами центральной власти в свою очередь охотились повстанцы. Так что цэрэушные пилоты не слишком часто совершали опасные рейсы, требуя от своих боссов тройной надбавки за риск.

Неудивительно, что профессиональные лётчики были в этой стране на вес золота, точнее, на вес алмазов. Что и привлекало в этот регион наёмников со всего мира.

Пилоты, техники и самолёты были нужны всем — и центральному режиму страны, и лидерам крупных антиправительственных формирований, которые часто затевали между собой ожесточенную грызню.

Авантюристы из Европы и Штатов представляли собой самую боеспособную часть армии Арройи. Фактически только на их штыках держался его режим. Местная же армия, за исключением небольших элитарных подразделений спецназа, так называемых «охотничьих команд» и гвардейских частей из личной охраны президента, представляла собой неграмотный, плохо вооружённый сброд. Чтобы заставить местных солдат идти в бой, их командиры часто были вынуждены приглашать колдунов, которые проводили обряды заговора от пуль. Впрочем, и этой магии в лучшем случае хватало на один-два боя, после чего вновь начиналось повальное дезертирство.

Так что Борис с его легендой профессионального «пса войны» вполне должен был прийтись ко двору. Главное теперь было добраться до точки назначения.

Своё ночное убежище Нефёдов покинул в совсем другом настроении, нежели в котором попал сюда накануне. С наступлением дня джунгли уже не казались такими враждебными. Давшие ему приют технологические руины при свете солнца выглядели вполне живописно. Опутанные лианами, привлекающие для гнездования разноцветных райских птиц останки самолёта выглядели даже вполне романтично. Если бы не резкий запах ещё не абсорбированного до конца почвой керосина можно было сказать, что искорёженное железо гармонично вписалось в окружающий пейзаж, сделавшись полноценной частью леса.

Висящая теперь на ремне кобура с двенадцатизарядным кольтом придавала путнику уверенности. Путь себе Борис расчищал мачете, а ориентировался по карте и компасу. Правда, карта была авиационная, не слишком подходящая для наземной ориентировки. Но за неимением лучшей и такая подмога оказалась весьма кстати. Благодаря приобретённой экипировке и вновь вспомнившей о нём Фортуне всего через два часа Борис вышел к пограничному знаку.

А дальше снова начались проблемы: из кустов на него неожиданно набросились какие-то плохо одетые люди. По определённым признакам Нефёдов догадался, что наткнулся на группу беженцев. Похоже, они были сельскими жителями. Возможно, даже крохотный отряд состоял из близких родственников.

Каждый год владения Моргана Арройи пытались покинуть несколько десятков тысяч отчаявшихся крестьян, — их деревни были сожжены карателями, на чьи скудные урожаи зарились и партизаны, и правительственные чиновники. Уже не первое поколение здешних сельских жителей страдало от затяжной междоусобной войны, которая велась с первобытной жестокостью. Зверства давно стали обыденностью для палачей и их жертв. Цена человеческой жизни в этой проклятой Богом стране была ничтожна мала, как и предупреждал Нефёдова знакомый дипломат.

Удивительным было то, что набросившиеся на незнакомца из засады беженцы сразу не размозжили ему голову. Скорее всего они не сделали этого лишь потому, что вовремя сообразили: попавшийся им в руки человек совсем не похож на пограничника. Странный субъект заинтересовал предводителя группы — хромого мужчину со злыми вытаращенными глазами. На вид ему было лет тридцать — по местным меркам возраст преклонный. В государстве, которое его лидер объявил «народным» и «социальным», средняя продолжительность жизни мужчин равнялась 23 годам, женщин — на шесть лет больше…

Хромой явно не намеревался долго возиться со странным белым, тем более тащить с собой такую обузу. По случаю пленения Нефёдова был устроен короткий привал, во время которого предводитель беженцев решил допросить взятого «языка» перед тем, как прикончить его.

Отчего-то Борис сразу хорошо почувствовал настроение собеседника и его спутников. Страх согнал этих несчастных с земли, на которой, возможно, жили сотни поколений их предков. Но убегая от своих мучителей, беженцы не менее сильно боялись неизвестного будущего, ожидающего их по ту сторону границы.

Нефёдов попытался языком жестов и мимики убедить туземцев, что в их интересах не убивать его, а в целости сдать властям сопредельного государства как заблудившегося иностранного туриста.

Лихорадочно соображая, как донести до аборигенов свою главную мысль, Борис алчно потирал пальцы рук, с широкой улыбкой раскрывал объятия, давая понять, что за спасение его ценной жизни по ту сторону границы им отвалят кучу денег и примут как дорогих гостей.

В итоге его пантомима возымела действие. Когда маленький отряд поднялся, чтобы продолжить свой путь, хромой ткнул Бориса пальцем в грудь и призывно махнул рукой в ту сторону, откуда Нефёдов пришёл. Конечно, с одной стороны, Бориса не могла обрадовать новость, что вся его ночная эпопея оказалась сизифовым трудом. Но с другой, ему сохранили жизнь, а значит, рано или поздно он всё-таки достигнет своей цели.

Но как вскоре выяснилось, в этой стране ни в чём нельзя быть уверенным даже с прицелом на самую ближайшую перспективу. Буквально через полчаса движения они вышли к странному ограждению. Череда столбов с натянутыми между ними проводами тянулась вдоль ручья. Примерно в полукилометре на вершине холма виднелась дозорная вышка. Борис удивился тому, что ему каким-то образом удалось миновать эту серьёзную преграду.

Беженцы сразу бросились обратно в высокую «слоновью» траву, боясь быть замеченными с вышки. Скрываясь в зарослях, группка людей двинулась вдоль ограды. Спутники Нефёдова шли очень быстро. Непривычный к невыносимой жаре русский с трудом поспевал за ними. Вдыхая горячий воздух, Борис чувствовал себя словно в парной. Язык скрёб по пересохшему нёбу словно рашпиль. Но просить пить было бесполезно. Судя по всему, африканцы утоляли жажду только во время коротких привалов, делая несколько экономных глотков. Приняв белого чужака в свою группу, они и ему дали чуть приложиться к фляге, и это была большая привилегия, которой нельзя было злоупотреблять. Так что приходилось терпеть и, сжав волю в кулак, стараться не отстать от группы.

Километра через полтора ограда неожиданно закончилась. Оказалось, что местная граница напоминает старое одеяло с многочисленными заплатами — не имея средств надёжно отгородиться от внешнего мира, власти постоянно латали бреши, через которые пытались ускользнуть стайки их граждан и проскакивали караваны контрабандистов, но беглецы и деловые люди находили новые лазейки.

И велась эта игра в «кошки-мышки» по изуверским правилам. Нелегалы и контрабандисты не упускали возможности при случае варварски замучить попавшегося к ним в руки пограничника. Не менее беспощадны к «предателям» были охраняющие национальные рубежи солдаты режима.

Неожиданно на пути беженцев появились сразу несколько джипов с автоматчиками. Заметив в траве нарушителей, солдаты повыпрыгивали из машин и сразу открыли огонь по кучке гражданских, в которой находились старики, женщины и дети.

Вожак группы с перекошенным лицом, дрожа от ярости, стал кричать своим соплеменникам, чтобы они бежали в сторону леса. Прикрывая отход земляков, хромой отстреливался из взятого у Бориса кольта. Но ему удалось сделать всего четыре выстрела. Отброшенный страшным ударом в грудь хромой упал навзничь и захрипел. Изо рта его брызнула алая кровь…

Борис полз по коридору колючего кустарника. Мелкая острая крошка до крови изрезала ему руки, впивалась через ткань штанов в колени. Он чувствовал себя змеёй, которую какие-то изуверы бросили на раскалённую сковороду. Но старый солдат не роптал на своё положение, а лишь ещё больше вжимался в негостеприимную африканскую землю. Со стороны армейских машин то и дело доносился дробный сухой стук автоматных очередей и над головой пластуна с жужжанием проносились свинцовые шмели. Они летали так низко, что временами срезали ветви кустарника. Иногда пули рикошетили от находящихся вокруг в изобилии камней и начинали с мерзким визгом метаться по причудливым траекториям. От таких обезумевших ос невозможно было спрятаться за каким-либо укрытием. Оставалось ещё больше вжиматься в землю.

Борис не знал, остался ли кто-то ещё из его спутников в живых. После того как загремели первые очереди, все попадали в траву и стали расползаться в разные стороны, ища укрытия от разящего огня.

«Эх, сейчас бы парочку гранат!» — прикидывал снова оказавшийся без оружия против серьёзной угрозы старый фронтовик. Уж он сумел бы, не давая волю эмоциям, подпустить врага на расстояние уверенного броска.

Где-то совсем рядом пронзительно заплакал ребёнок. Борис не раздумывая пополз на детский голосок. Вскоре сквозь густую траву Нефёдов различил яркое пёстрое пятно и направился к нему. Вначале он наткнулся на тело свернувшейся калачиком маленькой женщины. Первое впечатление — перед тобой спящий на боку человек, которому сделалось холодно во сне, и он инстинктивно поджал ноги. Борис осторожно дотронулся до плеча женщины, слегка потормошил её.

— Эй, как ты, милая?

От лёгкого толчка руки Нефёдова женщина, словно тряпичная кукла, привалилась на живот. Только тут Борис заметил красное пятнышко на пояснице несчастной. Мать собственным телом прикрыла своё дитя от шальной пули. Нефёдов осторожно взял из ещё тёплых рук женщины орущий свёрток. В сумке погибшей нашлась глиняная бутылочка с молоком, которую Борис дал младенцу. Тот сразу замолчал, жадно припав к соске.

— Эх ты, горемыка! — вздохнул мужчина, грустно глядя на причмокивающего от удовольствия малыша. — Поди ещё месяца не исполнилось, а уже один на свете остался.

Когда негритёнок наелся, Борис предложил ему самодельную соску из дерева и кожи, которую тоже отыскал в сумке погибшей матери. Карапуз охотно взял её и улыбнулся незнакомцу.

— Ладно, ещё повоюем! — ободряюще улыбнулся в ответ найдёнышу ветеран. — Нам сейчас с тобой, брат, себя обнаруживать никак нельзя. Не поглядят, что ты ещё даже не пионер, а я без пяти минут пенсионер, — спишут в расход и амба!

Ползти с новой ношей оказалось ещё труднее. Надо было по ходу переиначивать себя на новый манер, учиться обходиться одной рукой, ибо второй мужчина заботливо держал крохотное создание. Теперь старый солдат чувствовал себя ответственным за маленькую жизнь и старался прикрывать собой ребёнка от проносящихся поблизости пуль.

А в это время стражи границы планомерно находили и уничтожали спутников Нефёдова. Борис видел, как группа чернокожих воинов в пятнистой маскировочной форме нашла кого-то в кустах шагах в тридцати от того места, где он прятался. Солдаты долго кололи невидимое ему тело штыками и копьями. Некоторое время оттуда доносились ужасные крики боли, мольбы о пощаде. Вскоре жертва умолкла, а кусты в том месте окрасились в красный цвет.

Затем чёрные головорезы цепью двинулись дальше — в сторону Нефёдова. Сердце Бориса бешено колотилось. Было слышно, как старший подразделения что-то выговаривает своим подчинённым. Борис заполз под куст, прикрылся какими-то листьями, сжался в комок, стараясь занимать как можно меньше места. К счастью, спасённый им малыш по-прежнему вёл себя спокойно. Несмотря на близкую стрельбу и душераздирающие вопли убиваемых, он даже задремал, умильно сопя. Борис мог только позавидовать его ангельскому неведению. Между тем смерть неумолимо приближалась к их укрытию.

Солдаты уже подошли практически вплотную к нему, но тут кто-то застонал справа в кустах и автоматчики немедленно бросились добивать обнаружившего себя раненого. Борис проводил их глазами. Страшная процедура в точности повторилась: солдаты долго когото кололи штыками у себя под ногами, вначале это сопровождалось мольбами и воплями жертвы, затем всё стихло, а кусты в том месте снова сделались красными от крови.

Воспользовавшись ситуацией, Борис стал отползать в сторону. Но через некоторое время вдруг услышал рядом шорох и сразу замер. Из кустов прямо на него выполз молодой парень из группы беженцев. Увидев Бориса, он пронзительно заорал, видимо, от неожиданности и, вскочив на ноги, бросился наутёк. Автоматная очередь тут же срезала паренька. Двое солдат поспешили к упавшему — проверить, жив ли он ещё.

Не дожидаясь, когда автоматчики на него наступят, Нефёдов поднялся на ноги и закричал по-английски, что он европеец, рассчитывая на оставшееся с колониальных времён традиционное почтение местного населения к выходцам из Старого Света.

Борис мог поднять только одну руку, ибо второй он держал живой свёрток. Был момент, когда ему показалось: вот сейчас его тоже прошьют очередью. Но солдаты медлили. Как и беженцев, пограничников поразил сам факт появления в этих диких местах белого человека. Наверное, если бы перед ними из высокой травы внезапно возник сам их обожаемый президент, они удивились бы меньше.

Борис воспользовался повисшей паузой, чтобы перехватить инициативу. Теперь он не кричал на вошедших в раж от запаха свежей крови мясников, ничего не требовал для себя и не просил. Совершенно спокойно Нефёдов повторял, что является европейцем, а потому к нему следует относиться в худшем случае как к комбатанту, то есть военнопленному, то есть его надлежит отвести в местный штаб для допроса. Как ни странно, это произвело нужное впечатление на чернокожих автоматчиков.

Не понимая ни слова из речи странного нарушителя, тем не менее эти безграмотные парни сразу угадали в нём кадрового офицера. Уже без прежней наглой развязанности туземные солдаты слушали «белого господина», который, невзирая на направленные на него автоматные стволы, держался с большим достоинством, без намёка на заискивания. В их глазах такая персона имела все основания рассчитывать на «почётную капитуляцию». В итоге Борису удалось избежать расстрела на месте и спасти оказавшегося у него в руках ребёнка. Он также потребовал от командира патрульного наряда, чтобы уцелевшие беженцы были доставлены живыми на заставу для проведения положенного дознания. И безоружному неизвестному мужчине никто не посмел перечить.

Происходящее являлось пародией на правосудие. Допрашивающий задержанного «голландца» начальник департамента пограничной стражи провинции спешил скорее закончить все формальности, ради которых его оторвали от каких-то личных дел и срочно вызвали на работу.

— Значит, вы пробирались в нашу страну с разведывательным заданием, — сказал он утвердительно. — Ну и как вам наши места? Надеюсь, к «отелю» у вас претензий нет.

Последнюю фразу пограничный чиновник тоже произнёс вполне утвердительно и вяло, будто заранее знал ответ. Имелась в виду тюремная камера. Столь грубоватая ирония могла заставить ощутить растущее чувство ужаса и собственной беспомощности у кого угодно. Особенно, если из удобного кресла в бизнес-классе судьба безжалостно швырнула тебя на тюфяк, набитый гнилой соломой в туземной тюрьме.

Борис начал объяснять, почему он здесь. Чиновник слушал без всякого удивления и видимого интереса. Его мужественное суровое лицо, словно вытесанное из единого куска чёрного камня, оставалось абсолютно бесстрастным. Начальника заставы больше занимали толстые кабинетные мухи, которые сразу облепили его могучие волосатые предплечья под аккуратно засученными рукавами форменной рубашки. Мухи назойливо норовили сесть прямо на вспотевший широкий нос чиновника. Это его очень сильно раздражало.

— Мне нужно добраться до командующего вашими ВВС, — наконец объявил Борис.

Чиновник с ненавистью посмотрел на него, как на одну из мух.

— Не пытайтесь запудрить мне мозги, мсье шпион! Вас ожидает трибунал и скорее всего расстрел.

— На каком основании?

— Вот что мы нашли, сэр лазутчик!

Чиновник зачем-то быстро нагнулся и торжествующе потряс знакомой Борису лётной курткой с эмблемой в виде мёртвой головы на рукаве. Оказалось, что в её кармане лежало удостоверение, выданное каким-то местным повстанческим командиром, действующим против правительственных войск.

— Мой вахмистр доложил мне, что при аресте вы назвались военнопленным. Но вам должно быть известно, мистер Бонд, что шпионы и вражеские наёмники таковыми не признаются даже Гаагской конвенцией.

Дело принимало совсем дрянной оборот. Но тут чиновник вдруг мгновенно переменился в лице и хитро взглянул на арестованного. Его мужественное лицо сурового воина расплылось в улыбке, отчего сразу приняло придурковатый вид. Монолитный камень превратился в перезрелый помидор.

С ласковым видом «сеньор-помидор» предложил Нефёдову написать предсмертное письмо домой родственникам, чтобы они отблагодарили пограничника за последнюю услугу, оказанную их родственнику, тысячью долларов. За это вместо расстрела он сделает так, что приговорённому поднесут чашу с ядом, совсем как Сократу, и он просто мирно уснёт.

— У меня нет таких родственников, — развёл руками Нефёдов. — Но я готов отдать вам те сто семьдесят пять долларов, что отобрали ваши люди при аресте за возможность сделать звонок командующему вашими местными ВВС.

— Какие сто семьдесят пять долларов? — вновь переменившись в лице, строго произнёс пограничник. — Ни про какие деньги я не знаю. При вас не было ни цента.

Такая наглость возмутила Нефёдова, и он обложил вороватого пограничника всеми известными ему английскими ругательствами, прибавив для крепости несколько избранных матерных фраз.

Разочарованный тем, что сделка не состоялась, чиновник заявил с неприязнью:

— Вас расстреляют. Привяжут к столбу, а напротив поставят станковый пулемёт. Это будет о-очень больно! Поверьте. А ведь всё можно было решить за какие-то тысячу долларов… Но! — Тут чиновник сделал паузу, посмотрев куда-то поверх головы сидящего напротив иностранца. Следующая его фраза прозвучала очень торжественно: — У нас демократическая страна, поэтому у вас будет адвокат и приговор вам вынесут присяжные.

Представитель гуманной власти проследил, какое впечатление его слова произвели на арестанта. Борис и вправду был несколько озадачен таким известием.

— И когда же начнётся судебный процесс надо мной?

— Через тридцать минут, — сообщил хозяин кабинета официальным тоном с подчёркнутой сухостью.

Суд над Борисом и вправду начался через указанный срок. Он проходил здесь же, в здании погранзаставы, в помещении, напоминающем школьный класс. Похоже, в другие дни здесь проводился инструктаж выходящих на патрулирование нарядов. Но на время суда из помещения вынесли все парты, а доску задрапировали национальным флагом, на самое видное место был водружён бронзовый бюст президента.

Прокурор, функцию которого по совместительству выполнял всё тот же начальник заставы, выступил с короткой обвинительной речью. Трибуной ему служила установленная для такого случая деревянная конторка. Оратор явно не любил линчевать своих жертв в одиночестве. В его власти было превратить убийство в драматичный спектакль, и он с удовольствием этим развлекался. Преображение пограничного босса было полным. Ради предстоящего события он облачился в, видимо, особо любимые им одежды, напялив на голову старомодный парик с напомаженными буклями, а поверх него ещё и четырёхугольную шапочку красного бархата. Поверх мундира судья и прокурор в одном лице надел синюю атласную мантию с вышитым золотом государственным гербом.

На роль присяжных местный царь, бог и воинский начальник назначил собственных рядовых, переодев их для приличия в гражданское платье и разбавив тремя персонами явно гражданской наружности. На протяжении всего «процесса» присяжные смотрели на прокурора, как кролики на удава.

Ещё более запуганный вид имел адвокат — старичок, который, наверное, уже успел попрощаться с жизнью, когда за ним приехали солдаты. У защитника было лицо уставшего от жизни Мефистофеля, если бы тот был чёрным. Это был жалкий Мефистофель, давно утративший прежнюю власть влиять на умы, сутулый и небритый, в выцветшей мантии и старомодных очках, дужка которых была перехвачена изолентой.

На беднягу было жалко смотреть, когда, повинуясь регламенту, адвокат произносил речь в защиту своего клиента. Старичок говорил очень тихо, постоянно сбивался, боясь поднять глаза на своего оппонента по судебному «поединку». Когда вновь пришла очередь говорить прокурору, он вкрадчиво осведомился:

— Значит, вы полагаете, что ваш подзащитный невиновен?

В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как несчастный старик с трудом судорожно проглотил слюну пересохшим горлом. Вслед за этим адвокат изобразил на своём лице высшую степень лояльности по отношению к властям.

— Я не знаю… Мне трудно утверждать это наверняка… — испуганно залепетал он. — Поймите, у меня семья, дети, я больной старый человек.

Прокурор презрительно посмотрел на своего оппонента и криво усмехнулся.

В перерыве вынужденный по служебной необходимости вести это дело защитник сидел боком к своему клиенту и то и дело бросал виноватые взгляды в сторону обвинения. Своему подзащитному старик в сердцах пробормотал:

— О горе на мою плешивую голову! Из-за вас, милейший, меня тоже…

Он попытался изобразить в воздухе, что именно его ждёт, но, не закончив трагической фигуры, обречённо махнул рукой.

— Но вы же адвокат! — с укором сказал Нефёдов.

— Да, я имел такое несчастье. В молодости, ещё при белом губернаторе я окончил юридический факультет. Это стало моим проклятием. Других адвокатов в округе не осталось — кто смог, давно сбежал, остальных перебили. Я давно мирный торговец, но как только нашим властям требуется укокошить кого-то по всем правилам, они посылают за мной молодчиков. Из-за этого добропорядочные горожане обходят мою лавку стороной — боятся попасть под горячую руку очередным посланцам много мною уважаемого прокурора. Я стал изгоем. Кто-то пустил слух, будто я в доле с гильдией палачей, которые платят мне за каждый смертный приговор. Но что я могу?! Если однажды я сумею добиться для своего подзащитного оправдательного вердикта, меня сразу прихлопнут… Так что, уважаемый, извините меня, но я не смогу вас спасти. Хотя поверьте, мне искренне жаль. Поверьте, я действительно не желаю вашей смерти и ваших ботинок.

— Ботинок?

Адвокат виновато пояснил, глядя в сторону:

— За работу мне платят не деньгами, а отдают что-то из вещей казнённого, обычно его обувь. — В голову старика вдруг пришла спасительная идея, как приглушить муки совести: — А хотите, я отпущу вам грехи?! Вряд ли вам пришлют настоящего священника для последней исповеди. У нас их осталось даже меньше, чем юристов. А я немного знаком с католическими обрядами. Надеюсь, вы христианин?

Борис вежливо отказался, но попросил, чтобы старик позаботился о ребёнке, которого он спас.

— Вы добрая душа, — вздохнул защитник и сентиментально захлопал ресницами за толстыми стёклами очков. — Конечно, я постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Приговор был вынесен без задержек. Но перед тем, как покинуть «зал суда», осуждённый на смерть преступник попросил конвой немного задержаться. Быстро расшнуровал ботинки, даже попрыгал на одной ноге, наслаждаясь свободой. Затем с сочувственной улыбкой протянул ботинки адвокату.

— Берите, мэтр. А то ещё обманут с гонораром. Надеюсь, они прослужат вам долго.

Но старик не принял «гонорар».

Однако с приведением приговора вышла заминка. Вначале Борис решил, что его прикончат сразу после суда. Но оказалось, с этим здесь не принято было спешить. Приговорённых к смерти здесь расстреливали, как и положено по старой традиции, на рассвете.

Ночью в камеру воровато прокрался человек в форме офицера пограничника, который представился заместителем начальника заставы. Борис вспомнил, что видел его на суде среди помощников судьи.

— Скажите, кому надо позвонить в столице, и я это сделаю, — чуть ли не с порога объявил смертнику посетитель.

Лицо визитёра светилось тайной надеждой. Когда ночной гость говорил, подбородок его дрожал от страха и сладостного предвкушения долгожданных перемен в судьбе. Цель его визита стала ясна сразу: этот человек страстно мечтал подсидеть своего шефа — начальника местной погранслужбы. Он принялся жарко рассказывать Нефёдову о бесчисленных фактах произвола, творимых его начальством: о том, как вороватый шеф присваивает себе львиную долю присылаемого солдатского жалованья, как выстроил себе новый особняк на те деньги, что должны были пойти на оборудование вдоль границы современного электрического ограждения…

Тайный посетитель сильно горячился, так как очень надеялся расчистить себе дорогу к заветной должности. Его речь лилась сплошным потоком. С плохо скрываемой завистью и искренним возмущением он описывал, как его босс заказал за фантастическую сумму доставить самолётом из ЮАР новенький «Форд-Мустанг».

Однако стоило из-за стены донестись подозрительным шорохам, как заговорщик немедленно умолкал и испуганно втягивал голову в плечи. Затем выяснялось, что тревога ложная, и его речь начинала литься с удвоенным вдохновением:

— Я не то, что эта жирная скотина. При мне каждый народный грош будет на учёте.

Узнав от арестанта, какому большому человеку в столице следует звонить, офицер беззвучно засмеялся, очень довольный.

— Хорошо, что мы живём в демократическом государстве. Всегда можно найти управу на зарвавшегося бюрократа. Обещаю вам: когда я вынесу смертный приговор этому коррупционеру, я первым делом пришлю вам его новенький «Мустанг».

Когда за неожиданно подарившим ему луч надежды посетителем с лязгом закрылась тюремная дверь, для Нефёдова потянулись мучительные часы ожидания. Повлиять как-то на ход событий он не мог. Оставалось ждать рассвета, не теряя надежду, что посланная Хану весточка всё-таки дойдёт раньше, чем в расстрельную машину вставят пулемётную ленту и палач нажмёт на курок.

6 апреля 1952 года, авиабаза Аньдун, Маньчжурия

Добыть целёхонький новейший «штатовский» истребитель F-86 «Сейбрджет» со всеми его техническими секретами для подробного изучения и проведения оценочных испытаний в НИИ ВВС предстояло любой ценой. И сделать это необходимо было всего за семь дней. Рассчитывать на новую отсрочку не приходилось. Анархисту и так лишь чудом удалось уломать «заказавшего» ценный трофей Василия Сталина подождать ещё неделю. Если в начале операции сын всесильного кремлёвского вождя только намекал, что в случае неудачи Нефёдову и его людям лучше обратно в Союз не возвращаться, то в последнем разговоре он объявил прямо: «Я дал отцу слово добыть этот самолёт. Если ты меня снова подведёшь, то лучше прямо в Корее пусти себе пулю в лоб».

Судьба Ольги и сына Нефёдова напрямую зависели оттого, выполнит он это задание или нет. Ещё никогда для одного из лучших асов советских ВВС ставки в боевой операции не были столь высоки.

Теперь Борис знал, что это не Берия, а бывший начальник и друг удерживает его жену в тюрьме в качестве заложницы. Эта новость стала для Нефёдова словно удар кинжалом в спину. Конечно, Борис никогда не питал особых иллюзий в отношении Василия Сталина, но всё-таки надеялся, что лётчик лётчика и фронтовик фронтовика не подставит. Однако Принц всегда поступал только так, как ему в данный момент было выгодно. Поэтому, если в ближайшие дни Борис не сможет доложить высокому московскому начальнику о выполнении задания, генерал без всяких колебаний исполнит свои угрозы.

Итак, Борис возвращался на войну, где его ждала горстка испытанных бойцов, почти каждый из которых стоил целой гвардейской авиаэскадрильи.

Первой новостью, которую узнал прилетевший в Корею командир особой авиагруппы, стало трагическое известие о гибели его старого фронтового товарища Константина Рублёва, или Рублика, как ласково звали ленинградца сослуживцы по штрафной авиагруппе. Невозможно было поверить в то, что уцелевший в самых жестоких «свалках» с лучшими бойцами Люфтваффе великолепный лётчик не сумел выбраться из очередной «собачьей свалки» воздушного боя живым.

Подробности случившегося несчастья поведал командиру Лёня Красавчик, Одесса: Рублёв погиб так, как всегда жил — не задумываясь пожертвовав собой ради спасения товарищей. «Смерть забирает лучших» — это было сказано про него.

Кстати, уже после гибели Рубля выяснилось, что в этот день из-за неисправности своего основного самолёта ему пришлось пересесть на резервную машину. При этом никто не предупредил лётчика, что для ремонта данного МиГа был взят мотор с разбившегося самолёта, лётчик которого погиб во время неудачной посадки, и крыло от такого же «несчастливого» ястребка.

В тот день Рублёв повёл группу на «свободную охоту». Четвёрка «штрафников» перелетела реку Ялуцзян. По дороге они перехватили одинокого неприятельского разведчика. Это была идеальная мишень. Судя по всему, разведчика должен был сопровождать эскорт «Сейбров». Но американские истребители опоздали к точке «рандеву», и это трагическое обстоятельство стоило жизни лётчикам RB-50. Экипаж Superfortress попытался ответным огнём отогнать внезапно встреченные МиГи, но Лёня Красавчик проявил себя в этом бою безжалостным хладнокровным и, главное, умелым убийцей.

Сперва Одесса меткой очередью «выключил» неприятельского хвостового стрелка, заставив умолкнуть его 20-миллиметровую пушку, затем в упор врезал по «суперкрепости» из всех стволов. Объятый пламенем четырёхмоторный гигант почти вертикально понёсся к земле. Из 17 человек, находившихся на его борту, не спасся никто. Позднее среди обломков взорвавшегося самолёта северокорейские пехотинцы отыскали обручальное кольцо одного из погибших лётчиков. Вначале солдаты приняли его за фрагмент медной обмотки мотора. Но очистив находку, прочли имя владельца кольца. Погибшего лётчика звали Рафаэль Добревиль. Кольцо попало в особый отдел пехотной дивизии, потом добралось до штаба 64-го авиакорпуса. Потом Лёня по неофициальным каналам хлопотал, чтобы забрать его из разведотдела. Борису он признался, что хочет попытаться когда-нибудь передать ценную реликвию вдове убитого им врага.

— Этот парень шёл на меня в полный рост[20]. И не моя вина, что мы с ним схлестнулись в здешнем небе. Он точно так же давал мне копоти. Просто мне подфартило чуть больше. Поэтому будет справедливо, если его семья будет иметь память о своём мужественном муже и отце.

Но кольцо Одессе, естественно, не отдали…

Уничтожив неприятельского разведчика, группа «охотников» проследовала дальше. В условленном районе она разделилась на пары. Операция была продумана таким образом, чтобы исключить вероятность втягивания в бой с крупными силами противника. Расчёт был на психологический эффект внезапного нападения.

Одна пара ушла вниз, вторая стала играть роль приманки для патрулирующего на высоте 9000–10 500 метров звена «Сейбров». На роль «лохов» Рублёв назначил Лёню Красавчика и самого молодого лётчика группы лейтенанта Алексея Сироткина, которого с лёгкой руки Одессы все звали Сынком.

До поры всё шло по плану. Атакующая двойка, чьи машины механики накануне сверху покрыли камуфляжной краской под наземный ландшафт, держалась далеко в стороне. Ударная пара пряталась в складках местности, чертя круги и петли над самой землёй в ожидании своего выхода. Важно было до поры оставаться незамеченными вражескими станциями радиолокационного наблюдения. Десятки их операторов с американских авианосцев в Жёлтом море и наземных пунктов контроля за воздушным пространством внимательно следили за отметками на своих обзорных экранах, готовые оперативно предупредить своих лётчиков о возникшей угрозе. Но пока «Большой глаз» видел то же, что и пилоты четырёх «Сейбров», которые уже заметили под собой «возвращающиеся» за линию фронта МиГи и начали пикировать на «ничего не подозревающих, беспечных» русских.

Как только янки «поехали» вниз, пара Рублёв — Кузаков выскочила из засады, перейдя в стремительный набор высоты. Парни в кабинах «Сейбров» были так увлечены маячившей перед ними лёгкой добычей, что им просто было недосуг оглянуться. А наземные службы сработали с небольшим опозданием. Молниеносным броском МиГи ударной пары атаковали противника со стороны солнца. Рублёв сразу короткой очередью в упор срубил командира группы, потратив на уничтожение «Сейбра» не более трёх снарядов. Один из них разорвался на стыке фюзеляжа с крылом, оторвав плоскость вражеской машины. «Сейбр» закувыркался волчком и провалился вниз.

Теперь предстояла ювелирная работа. «Охотники» заранее на предполётном инструктаже договорились, что, ошеломив противника первым наскоком, дальше по выбору командира «отожмут» от неприятельской группы один из их истребителей, возьмут его в «коробочку» и погонят на свой аэродром. Бывалым воздушным бойцам известно, что некоторые молодые и не слишком опытные пилоты, внезапно попав в чрезвычайную стрессовую ситуацию, могут впасть в ступор, начисто лишиться инициативы. А в таком состоянии лётчик — или труп или пленник, третьего не дано.

Рублёв с Кузаковым первыми пристроились в хвост одному американцу и стали постепенно подтягиваться к нему. Оправдывая надежды советских «охотников», янки особо не пытался уйти от преследований. Он почти не маневрировал, механически выдерживая свою машину в режиме горизонтального полёта.

Вскоре подошла пара Одесса — Сынок. Теперь, даже приди американец в себя и попробуй сбежать, ему просто некуда было деваться — МиГи окружили его со всех сторон…

Лёня Красавчик смачно живописал Борису Нефёдову, как ослепительно сверкал у него в тот момент под крылом полированный фюзеляж взятого в тиски «Сейбра» с надписями «USAF» на плоскостях и с каким ужасом вражеский лётчик в огромном, ярко расписанном шлеме смотрел на сомкнувшихся вокруг него врагов. Его уцелевшие товарищи отвесным пике ушли в сторону моря.

И тут охотники услышали призыв о помощи. В наушниках раздался вопль: «У меня на хвосте шесть "ковбоев"! Есть повреждения. Прошу помощи. Если кто рядом, помогите! Товарищи, спасите!!!»

В первую секунду Рублёв решил, что это вражеская обманка, ибо голос в эфире странно выговаривал русские слова, словно читал с листа иностранный текст. Но как вскоре выяснилось, на помощь звал китайский лётчик, обучавшийся несколько лет назад лётному делу в СССР. Отсюда странный акцент. С командного пункта быстро обрисовали ситуацию. Китайский инструктор вместе с корейским курсантом вылетел с одного из тыловых аэродромов на двухместной учебно-тренировочной спарке. Внезапно в ходе планового учебного полёта они заметили вражеский самолёт-разведчик. Сидящий на заднем кресле лётчик-инструктор стал убеждать своего курсанта выполнить тактически перехват. Впрочем, 17-летнего мальчишку долго уговаривать не пришлось, он азартно бросился преследовать улепётывающего крылатого шпиона. Понять их было несложно. Как у северокорейцев, так и у китайцев за каждого уничтоженного «империалистического ястреба» полагалась наградная норма риса, которую с оказией можно было отослать родным. Бывало, что, не рассчитывая сбить врага обычными способами, молодые лётчики в первом же бою скопом бросались таранить противника, лишь бы спасти от голодной смерти родителей, братьев, сестёр, оставшихся в обнищавших до крайности деревнях. Больше всего от таких «банзай-атак» страдали экипажи американских бомбардировщиков, которые не имели возможности подобно коллегам-истребителям увернуться от прямолинейных наскоков новых камикадзе.

Впрочем, судя по призывам о помощи, в данном случае китайский майор и северокорейский Сови (младший лейтенант) не имели намерения жертвовать собой. На их спарке имелась пушка. А на американском разведчике RB-45C Tornado вместо пушек лишь батарея специальных фотокамер. Так что резон без особых хлопот подстрелить ценную «птичку» вроде бы имелся. В экипажи подобных машин часто входили высокопоставленные офицеры разведки в ранге вплоть до полковника.

Но в итоге достаточно опытный профессионал угодил вместе с зелёным пацаном в классическую ловушку с приманкой. За рекой Ялуцзян они влетели прямо в раскрытую хищную пасть: две группы «Сейбров» сверху и снизу одновременно атаковали одиночную учебную машину — пасть захлопнулась.

Рублёв мгновенно принял решение идти на помощь коллегам. Уже почти пленённого американца пришлось бросить. Одесса на прощание даже помахал пилоту «Сейбра», у которого было белое, как бумага, лицо.

Однако помощь подоспела слишком поздно — с земли поднимался столб густого чёрного дыма.

Потом стало известно (осталась запись радиопереговоров экипажа), что на высоте примерно три тысячи метров китайский инструктор приказал мальчишке-курсанту покинуть обречённый самолёт. Но тот отказался делать это первым. При катапультировании подъёмные двигатели кресла могли намертво «заварить» заднего лётчика в кабинете. Сам инструктор по какой-то причине не мог задействовать свою катапульту. Так они и пререкались до самой земли…

«Штрафники» появились на поле боя, чтобы отомстить за погибших товарищей. Начался бой с восьмёркой не успевших уйти американцев. С земли пилоты МиГов получили сообщение, что противник подтягивает к месту событий значительные подкрепления. Советское командование тоже выслало на помощь Рублёву и его людям сорок истребителей. Но, по прикидкам советских станций слежения, две эскадрильи свежих «Сейбров» должны были поспеть в район боя на 3–7 минут раньше наших. Именно столько в среднем продолжалась хлёсткая сшибка противоборствующих крылатых стай. С наступлением эпохи реактивных сверхскоростей воздушные схватки сделались чрезвычайно скоротечными. Несколько минут могли вместить в себя не меньше драматических событий, чем битвы прошлых эпох, гремевших в течение всего светового дня (а то и нескольких суток). На близких к сверхзвуку скоростях за то время, что среднестатистический мужчина тратит на завязывание галстука или чистку зубов, в раскалённом небе войны часто решалось, кому жить дальше, а кому умереть.

Понимая это, Рублёв приказал товарищам уходить. В дали уже появилась цепочка сверкающих на солнце серебряных точек. Широким обходным манёвром авангард неприятельской воздушной армады отсекал крохотный отряд МиГов от своих баз.

— Уводи пацана! — приказал по радио Рублёв Кузакову, имея в виду самого молодого члены их группы.

Зная упрямый характер одессита, Рублёв в грубой форме велел ему тоже исполнять приказ.

А чтобы позволить друзьям вырваться из карусели боя и не допустить, чтобы маневрирующие поблизости убийцы китайской «спарки» повисли у них на хвосте, Костя Рублёв напал на их вожака. Опытный фронтовик без труда определил во вражеской группе старшего — по манере пилотирования и яркой раскраске его самолёта. И как только Костя сел на хвост командирскому «Сейбру», его подчинённые немедленно бросились спасать своего шефа.

В это время тройка МиГов быстрым пикированием ушла в сторону пограничной реки. Это случилось за секунду до того, как мышеловка захлопнулась. Но на том берегу Ялуцзян Лёня Красавчик развернулся и помчался в обратном направлении. Кузакову же пришлось идти домой, иначе за ним непременно увязался бы и Сынок, у которого не было ни единого шанса выжить в свалке с многократно превосходящим по численности противником.

Используя исключительную скороподъёмность МиГа, Лёня быстро набрал высоту в тылу подтягивающихся к месту сражения американцев и ястребом свалился на пару, которая преследовала рублёвский самолёт. От меткой очереди Одессы один из «Сейбров» взорвался, а его попавший под град обломков ведомый шарахнулся в сторону.

— Рубль, уходим! Держись за мной! — становясь крылом к крылу с самолётом старого фронтового товарища и видя его лицо за стеклянным колпаком фонаря, крикнул Лёня.

Но всё оказалось напрасно. Небо вокруг просто кишело неприятельскими истребителями. Уйти им не позволили. Как ни крутились двое русских, «Сейбры» почти мгновенно перекрывали любую появляющуюся лазейку. Вскоре Рублёв начал отставать. За его машиной потянулся серый дым. По радиосвязи Константин слабеющим голосом сообщил, что ранен. Лёня сбавил скорость, что в создавшемся положении было крайне рискованно.

— Подтягивайся, Костя, я тебя прикрою.

— Прорывайся сам, не жди меня.

— Я своих не бросаю. Вместе уйдём, Рублик.

Резко развернувшись, Лёня ушёл на косую петлю. Он оторвался от стаи неприятельских стрелков только для того, чтобы сманеврировать и прикрыть Рублёва огнём. В результате Красавчик оказался в позиции, позволяющей вести заградительный огонь на отсечение преследующих товарища «Сейбров». Но тут другая пара американских «джетов» пристроилась в хвост самому Одессе и с дистанции 300 м открыла по нему ураганный огонь. А на каждом «Сейбре» — по 6 пулеметов калибра 12,7 миллиметра! Лёня сразу это почувствовал по тому, как затрясся его самолёт. На своём покалеченном МиГе Лёня начал снижаться правой управляемой спиралью. За ним, почти непрерывно стреляя, спеша добить, следовали «Сейбры». И всё-таки Одесса продолжал думать об оставшемся наверху друге и вызывать его по радиосвязи. Но Рублёв уже не отзывался. А потом Лёня заметил новый столб дыма на земле и понял, что это горит МиГ Кости.

Красавчик чудом выпутался из той передряги. Уже почти настигнутый врагами Лёня по радио пообещал американским лётчикам за спиной: вам меня не достать. Он пулей вылетел к пограничной реке, за ним — стая разгорячённых крылатых охотников с далеко не израсходованным боезапасом. На счастье одессита, навстречу ему уже мчались вызванные на помощь эскадрильи МиГов…

После посадки на самолёте Одессы живого места не было. Техники насчитали 34 пробоины. Руль высоты был словно обгрызен, перебиты шланги гидро- и воздушной системы, повреждены элероны… Из-за чудовищных перегрузок в некоторых местах с фюзеляжа и с плоскостей сорвало обшивку. Правда, сам лётчик, как ни странно, не получил ни единого повреждения, если не считать искусанных в кровь губ и гематом по всему телу от мелких кровоизлияний.

Как позднее стало известно, Рублёв не погиб в своём сбитом ястребке. Он успел катапультироваться. И принял свой последний бой уже на земле. Об этом его сослуживцам поведал взятый в плен гоминдановец.

В ходе боевых действий в Корее американцы снаряжали множество поисковых партий, укомплектованных хорошо знающими местные условия китайцами и корейскими добровольцами, ставя пред ними одну задачу: любой ценой захватить живым катапультировавшегося русского лётчика. Выполнившим приказ была обещана премия в миллион долларов и немедленное предоставление американского гражданства. Неудивительно, что недостатка в желающих у разведки США не было. Даже невзирая на риск быть публично обезглавленным в случае пленения, банды прекрасно экипированных диверсантов наводняли районы, над которыми завязывались воздушные бои.

Если бы в распоряжении западных союзников оказался сбитый пилот МиГа, они предъявили бы его в качестве доказательства участия Советского Союза в корейской войне мировому сообществу на ближайшей же сессии Генассамблеи Организации Объединённых Наций. После этого Сталину пришлось бы признать участие своей армии в данном конфликте. Советский лидер этого категорически не желал. Как бы ни был великий диктатор уверен в себе после разгрома фашистской Германии и разработки собственной атомной бомбы, он побаивался оказаться в полной изоляции — один против всего западного мира, выступившего единым фронтом в этой войне на стороне южнокорейцев. Хитрый друг Мао в любой момент мог перебежать в стан врагов, вслед за прежним китайским лидером Чан Кайши, который тоже когда-то клялся в вечной дружбе кремлёвскому грузину.

Поэтому советские пилоты в Корее имели строгий приказ: в случае угрозы пленения немедленно застрелиться.

Тяжелораненый, окружённый врагами вряд ли Рублёв надеялся выжить. Помощи ему было ждать неоткуда. А мечтающие о громадной премии диверсанты периодически высовывались из укрытий, чтобы показать ему сумку с медикаментами и бутылку воды.

— Эй, русса, сдавайся! Живой будешь! Много денег будешь иметь, красивых женщин! — кричали они на ломаном русском. Они даже кинули лётчику специально отпечатанную листовку, завернув в неё камень. На листовке был изображён шикарный особняк, дорогой лимузин и прочие атрибуты красивой жизни. Крупным шрифтом в пропагандистской агитке было написано, что сдавшегося в плен офицера Красной армии ждёт премия в два миллиона долларов, если он согласится сотрудничать с американской разведкой.

Но Константин на все деловые предложения отвечал метким огнём. Последний патрон в обойме он оставил для себя…

Произошедшее потрясло Нефёдова. Гибель каждого бывшего лётчика-штрафника представлялась ему какой-то нелепой несправедливостью. Хотя по большому счёту такой исход был вполне естественным для любого из них. Неестественно выглядела бы мирная кончина в постели в присутствии нотариуса, священника и многочисленной родни.

Они были рыцарями. Своими жизнями, а часто и обликом олицетворяя символ войны, мужественности, доблести и постоянной готовности к смерти за Родину, товарища по оружию, чести. Обычно они не успевали толком обзавестись имуществом и семьёй, ибо для большинства жизнь кончалась, не успев развиться. Молодой лётчик, клявшийся в вечной любви юной деве, словно рыцарь, приносивший присягу верности до гробовой доски даме своего сердца, в сущности, связывал себя ненадолго.

Короткая, но яркая жизнь рыцарей XX века часто во многом была схожа с судьбами многих героев Средневековья. Смерть в воздухе подстерегала человека в кабине истребителя буквально на каждом шагу. Ты мог погибнуть, напоровшись на меткую очередь хвостового стрелка с бомбардировщика (при автоматическом наведении пушек радиолокатором на современных бомбардировщиках такой исход стал более чем вероятен), или не сдюжить на вираже, имея противника на хвосте. В этом не было ничего необычного. Таково традиционное воинское ремесло, которое предполагает смерть на поле брани. Таким образом, ты всего лишь закономерно повторяешь с некоторой вариацией чей-то опыт…

При осаде средневековых крепостей люди гибли сотнями в течение короткого времени. Особенно много — в специальных архитектурных ловушках-барбаканах. Идущие на приступ солдаты вынуждены были сначала скапливаться на открытой площадке под стеной, у самых крепостных ворот. К барбакану вела узкая дорожка, по сторонам которой зиял глубокий ров, часто наполненный водой. Быстро наступать по такому тесному проходу невозможно, а сзади напирает подкрепление. Попавших в ловушку со стен осыпали стрелами, булыжниками, поливали кипящей смолой. Сухая выжженная земля в таких местах быстро пропитывалась человеческой кровью, чтобы со временем прорасти кустами колючего чертополоха — самого рыцарского цветка на свете. Говорят именно так в 1497 году, штурмуя неприступную твердыню замка Гарсии-Муньос, погиб великий воин-поэт Хорхе Манрике, которому принадлежат следующие строки:

Наши жизни — только реки,

И они вливаются в океан,

Океан — смерть…

После гибели Рублёва Нефёдов решил: отныне летать на «охоту» он станет в одиночку. Хватит бессмысленных смертей! Это была уже вторая невосполнимая потеря в его группе. Уходили близкие ему люди, которым каким-то чудом повезло уцелеть в страшных мясорубках Великой Отечественной. Ведь из первого состава их особой штрафной эскадрильи, принявшей боевое крещение ещё под Сталинградом, до победы дожили всего семеро. Двоих из них Борис уже потерял здесь, в Корее, фактически в мирное время, непонятно за что.

«Теперь это только моё личное дело!» — сказал себе Нефёдов. Борису было мерзко думать о том, что высокопоставленный подонок собирается строить карьеру на чужой крови, а он ему в этом невольно пособничал. Конечно, страна нуждалась в новых технологиях, но жертвовать дорогими ему людьми Анархист больше не хотел.

Вся эта война представлялась Нефёдову постыдной авантюрой. Глубоко безнравственно было бросать солдат, вынесших на себе неимоверные тяжести борьбы с Гитлером в новые мясорубки, продиктованные не святой необходимостью спасения Родины, а текущими конъюнктурными интересами политических элит.

Сбережение нации, которая только что потеряла тридцать миллионов своих граждан, — вот что необходимо было поставить во главу угла, сделать национальной идеей.

Таким образом, его личное мнение вступило в конфликт с политической линией руководства страны и партии. Конечно, публично озвучить его Борис не мог. Как солдат он обязан был выполнять приказ. Но в его власти было сохранить своих людей.

Командир с удовольствием отправил бы всю свою команду обратно домой. Но особист группы майор Бурда обязательно истолкует это как саботаж. Да и сами бывшие штрафники — народ хулиганистый и независимый. Уж он-то знал свою банду как никто другой! Этих ухарей так просто на земле не остановишь даже приказом. «Приказывают идти в бой, умирать за Родину, — обязательно съязвит Костя Одесса или какой-нибудь ещё острослов. — А насчёт приказа прятаться в уставе ничего нет». Нет, пока однополчане рядом, они своего командира не оставят в бою.

Поэтому Борису пришлось пойти на хитрость. Он договорился с командованием корпуса, чтобы его ребят на три дня направили в тыловой дом отдыха для короткой передышки. Сам Нефёдов остался, убедив своих парней, что немного задержится, чтобы решить кое-какие канцелярские дела, договорится о капитальном ремонте потрёпанных в боях самолётов и после этого сразу вслед за ними махнёт на «курорт»…

Филипп Эсла умел рисковать, особенно когда риск неплохо оплачивался. Здесь, в Корее, за каждый сбитый новой пушкой русский МиГ ведущий тест-пилот компании «North American Aviation» получал от своего работодателя солидную премию.

Сам же испытатель мог чувствовать себя в бою практически неуязвимым и не только благодаря своему исключительному лётному мастерству, сформировавшемуся ещё в боях с пилотами Люфтваффе в 1944 году.

Экспериментальный самолёт время от времени прилетающего из Штатов «поохотиться» легендарного чернокожего аса был изготовлен из особого алюминиево-магниевого сплава с повышенными прочностными характеристиками. Благодаря такой сверхлёгкой авиационной броне, устойчивой ко многим видам боевых повреждений, а также батарее из четырёх экспериментальных скорострельных 20-мм пушек Т-160 Эсла быстро увеличивал свой асовский и банковский счета.

Но даже это оружие в какой-то момент перестало удовлетворять любимца Фортуны, которого, несмотря на цвет кожи, журналисты и политики давно превратили в икону, предмет для поклонения, национального героя. Став знаменитостью, Эсла рекламировал чемоданы, одежду, сигареты «Lucky Strike» и многое другое.

В то время как в некоторых штатах США продолжали действовать дискриминационные законы, согласно которым чёрные граждане не имели право входить в заведения «для белых», занимать в автобусах лучшие места, которые опять-таки предназначались белым, Эсла был частым гостем на элитарных вашингтонских приёмах, в домах крупных бизнесменов и политиков.

Так же в Древнем Риме знатные патриции и сенаторы считали за честь пригласить в гости раба-гладиатора, если тот имел славу непобедимого бойца арен. А римлянки, принадлежавшие к исконным и самым богатым родам, не брезговали иметь таких любовников.

По сути Филипп и был таким гладиатором, собственным мечом проложившим себе дорогу в высшее общество. Тот, про кого в годы Второй мировой войны один штабной полковник презрительно сказал: «Всё авиационное отребье, которому по тем или иным причинам не нашлось место в приличных частях, устремилось под знамёна мистера Эслы», теперь сам являлся полковником, правда, в отставке. А всё благодаря тому, что его «частная» эскадрилья VMF-315, которую скучающий от безделья, никому не нужный чернокожий лейтенант нелегально сформировал в 1943-м и которую назвал «Бандою чёрных псов», быстро прославилась как одна из самых результативных американских истребительных частей на европейском театре боевых действий. Правда, одно время команду Эслы газетчики и некоторые политики иронично именовали «американским штрафбатом», но в конечном итоге это тоже сыграло на имидж, который в будущем принёс Эсле состояние и успех.

Зато теперь он сам диктовал условия и мог выбирать, где ему летать, на чём и с каким вооружением. Эсла уже опробовал в деле новейшее ракетное оружие. Это было именно то, что ему необходимо. В первом же бою много чего повидавший на своём профессиональном веку мастер испытал настоящий «культурный шок», поразив врага с расстояния полутора километров. В его руках оказалось поистине «оружие богов»! Даже несмотря на кардинальное повышение живучести новейших реактивных машин по сравнению с поршневыми самолётами времён Второй мировой, начинённая двадцатикилограммовым осколочно-фугасным зарядом «воздушная торпеда» раскалывала МиГи, как орехи. За каждый сбитый экспериментальным оружием самолёт Эсла получал от компании двадцать тысяч долларов премиальных.

За пять недель Эсла уничтожил ракетами три МиГа и… один дружественный австралийский «Метеор», который так некстати появился в районе атаки. Австралиец возник в створе цели, как чёртик из коробочки, через две секунды после того, как Филипп нажал кнопку «пуск», имея в прицеле русский истребитель. Эсла крикнул пилоту «Метеора»: «Уходи резко вправо!», но из-за высокой скорости сближения изменить что-то уже было нельзя. Головка самонаведения ракеты уже переориентировалась на новую цель. Одновременно со взрывом в эфир ворвался прерывистый отчаянный вопль австралийца: «Господи! Что это!!!»

Впрочем, инцидент быстро замяли. Специальная комиссия, расследовавшая все обстоятельства трагедии, не усмотрела в действиях пилота «Сейбра» состава преступления. Случившееся объявили стечением неблагоприятных обстоятельств, кои неизбежны, когда приходится иметь дело с чем-то принципиально новым и не до конца изученным.

Имея опыт удачного применения нового оружия, Эсла теперь смотрел на все эксперименты с установкой на истребители пушек всё большего калибра как на детскую забаву. Его интересовала только «умная» ракета с автоматическим тепловым самонаведением, как оружие, которому по праву принадлежало будущее! Правда, такие ракеты ещё были недостаточно хороши в ближних манёвренных боях. Но Филипп с удовольствием бы вообще избегал «близких контактов» с лётчиками МиГов, особенно с русскими. Глупо рисковать головой, когда имеешь серьёзные суммы на банковских счетах! Те русские, с которыми ему уже пришлось иметь дело здесь, в Корее, вероятно, были самыми опасными противниками, которых он когда-либо встречал. Фанатизм и упорство пилотов японских «Зеро», которые вообще не имели бронирования, сочеталось в них с хладнокровием и мастерством «экспертов» Люфтваффе.

Эсла уже разрабатывал новую тактику, как эффективно уничтожать МиГи, не сближаясь с ними до дистанций, на которых чрезвычайно вёрткие и оснащённые мощными пушками русские истребители представляли серьёзную опасность.

А инженеры из компании-разработчика чуда-оружия навесили на его «Сейбр» кучу различной электронной аппаратуры для тестирования. И ничего, что в результате машина потяжелела почти на сто килограммов, что в манёвренном бою чревато потерей драгоценных сотых секунды в вертикальном манёвре, ведь отныне Эсла не собирался ставить на карту свою роскошную жизнь уровня «лакшери», ввязываяся в рискованные «собачьи свалки» с русскими на виражах. Не просто же так в кабине его экспериментального «Сейбра» были смонтированы сверхсекретные лазерный дальномер-целеуказатель и новейшая система наведения ракет. Эта аппаратура позволяла наносить удары с большого расстояния. Она стоила миллионы долларов и даже была снабжена системой самоликвидации на случай аварийной посадки на вражеской территории.

Образно говоря, с помощью ракетной «длинной руки» Эсла мог убивать «Иванов», не рискуя ни в малейшей степени нарваться на ответный огонь. О таком преимуществе ни один военный лётчик до него даже не мог мечтать.

Одно было плохо: ракеты из Штатов для боевого тестирования ему пока присылали буквально поштучно. Из-за этого случались досадные задержки в отработке эффективных приёмов их боевого применения.

Чтобы ускорить доставку необходимого оружия, Эсла решил использовать в своих интересах постоянно роящихся вокруг него рекламщиков. Пора было использовать одного из этих прилипал в своих интересах. А то ведь до сих пор только они донимали лётчика. Именно по их задумке к Эсле одно время прикрепили режиссёра-постановщика из Голливуда. Опытный специалист по работе с актёрами сразу дал своему протеже несколько уроков сценического мастерства: как выходить на публику, чтобы при каждом твоём появлении мужчинам инстинктивно хотелось встать, а у женщин становились мокрыми трусики, как говорить «кинематографическим» голосом, по необходимости играя импозантного Кларка Гейбла или маскулинного громилу-гангстера.

Этот хмырь везде увивался за ним, постоянно наставительно гундосил над ухом: где следует сурово поиграть желваками, а где улыбнуться во «всю пасть». Киношник учил пилота принимать эффектные позы, чтобы хорошо выглядеть в кадре. Точно следуя рекомендациям инструктора, Эсла при общении с дамочками из прибывшей в Корею делегации женской феминистской организации заявил, что нисколько не сомневается в том, что в недалёком будущем женщины смогут служить своей стране в качестве военных лётчиков и носить офицерские погоны (на самом деле Филипп придерживался традиционного мужского мнения, что нормальная женщина должна заниматься не карьерой, а домашним хозяйством, мужем и детьми). Однако сделанное им заявление вызвало бурю восторгов у делегаток. А после того, как оно появилось в газетах, чернокожий ас заполучил симпатии миллионов американок, поддерживающих политиков-феминисток. Репортёры взахлёб живописали, как прогрессивно мыслящий герой-лётчик, общаясь с «лучшими дочерьми американского народа», в какой-то момент непринуждённо снял с себя фуражку и с добродушной улыбкой надел её на голову одной из женщин, а потом взял на руки маленькую девочку другой. Потом эти кадры обошли всю Америку. На самом деле, поступая так, Эсла всего лишь чётко следовал инструкциям своего личного советника, который в момент разговора присутствовал поблизости и словно хороший тренинг у ринга выразительными взглядами и едва уловимыми со стороны жестами подсказывал, что и когда следует делать.

Так что Эсла не роптал, когда его, словно дитё малое, постоянно учили жить. Филипп прекрасно понимал, что для дела и для него лично выгодно изображать из себя понятного и приятного для широкой публики героя.

Нет, не просто так боссы Эслы наняли за огромные деньги команду «чикагских мальчиков», отвечающих за проведение предельно агрессивной маркетинговой компании по раскрутке новых технических продуктов «North American». С их помощью компания очень рассчитывала выиграть несколько многомиллионных тендеров на поставку боевой техники для ВВС, ВМФ, морской пехоты и национальной гвардии. К тому же контракты с американскими военными ведомствами практически автоматически вели к крупным заказам на поставку боевой техники зарубежным партнёрам США. То есть в случае успеха прибыль компании могла исчисляться многими миллиардами долларов. Теперь важно было обойти конкурентов из «Boing», «General Dinamic», «Gruman», — более двадцати авиастроительных фирм тоже мечтали получить доступ к колоссальному военному бюджету страны.

С расчётом на такой жирный куш «North American» и её партнёры по бизнесу вложили около трёх миллиардов долларов в проекты, объединённые в одном самолёте, доверенном мистеру Эсле. В таком ответственном деле огромное значение для заказчика имел имидж пилота. В итоге компания получала тысячу долларов в виде процентов за каждый вложенный в «промоушен» своего ведущего пилота.

Когда в 1949 году решался вопрос с принятием на вооружение ВВС Аргентины нового истребителя, Эсла представлял на конкурсе машину предыдущего поколения. И во многом именно благодаря тому, что в Южной Америке знали чернокожего лётчика не в меньшей степени, чем «звёзд» Голливуда, самолёты других фирм, в том числе британских, не дошли до последней стадии состязаний, хотя по некоторым принципиальным характеристикам они даже превосходили продукт «North American». Ведь людям, даже весьма серьёзным, свойственно поддаваться эмоциям.

О том, как высока была конкуренция на этом рынке среди компаний и ведущих лётчиков-испытателей, говорит и такой факт: одно время у Эслы был блокнот — обыкновенная дешёвая записная книжка с картонной обложкой, перетянутая резинкой. В этот блокнот Эсла заносил способных лётчиков, которых стоило выгодными контрактами переманить из ВВС на фирму. Ему постоянно требовались хорошие спарринг-партнёры. В учебных схватках с сильными противниками Филипп поддерживал высокую лётную форму, оттачивал мастерство.

Дело в том, что, помимо собственно испытательной работы, старший тест-пилот ведущей авиастроительной компании много времени уделял оттачиванию боевых приёмов. Техника воздушного боя постоянно совершенствовалась, и Эсла был обязан идти в ногу с лучшими строевиками, чтобы не погибнуть во время фронтовых испытаний экспериментальных самолётов и вооружений. За его блестящими импровизациями во время реальных схваток с МиГами, сложнейшими каскадами высокоэффективных манёвров стояли сотни лётных часов, проведённых в учебной зоне и над полигоном. Накал такой работы был столь высок, что некоторые партнёры Эслы по учебным боям психологически выгорали за 3–5 месяцев. У кого-то в результате нещадной эксплуатации начинало барахлить сердце или садилось зрение. Чудовищные нагрузки на пилотов неизбежно приводили к лётным происшествиям, в том числе со смертельными исходами. Поэтому вакансии для способных легионеров были открыты постоянно, а Эсла всегда носил с собой заветный блокнот. Он никогда никому не давал его в руки. Тем не менее стоило в блокноте появиться новой фамилии, как через несколько дней перспективного лётчика любыми способами нанимали конкуренты, которые тоже нуждались в спарринг-партнёрах для своих ведущих испытателей. Такое ожесточённое состязание на грани паранойи лишь подчёркивало высочайшую ценность суперпрофессионалов уровня Эслы.

Но даже он, старший лётчик-испытатель крупнейшей авиастроительной компании, «звезда» национального масштаба, которому фактически было доверено будущее серьёзного бизнеса, не всегда имел прямой выход на топ-менеджеров своей фирмы, чтобы убедить их активизировать поставку необходимых ему сейчас как воздух экспериментальных боеприпасов.

Но Эсла не был бы тем, кем он ныне являлся, если бы не придумал, как обойти бюрократические препоны.

Маркетологи и рекламщики не только обслуживали тех, кто зарабатывал миллиарды на войне, они имели в этом бизнесе не меньшее влияние, чем промышленники, генералы и политики. Раз в две недели рекламная фирма, работающая с «North American», обязана была, согласно контракту, предоставлять для её совета директоров небольшой текущий отчёт о ходе реализации новой программы…

Зная об этом, однажды лётчик сумел сделать так, что после окончания официального совещания сотрудник известного нью-йоркского рекламного агентства разделил с ним ланч. Правда, Филиппу была отвратительна до с трудом скрываемого омерзения манера рекламиста долго и тщательно жевать. Он делал это с выражением глубочайшей сосредоточенности, буквально священнодействуя. Но ради дела Филипп был готов один раз основательно испортить себе аппетит.

Наверное, этот сухопарый поклонник аюрведы, голодания и прочих модных систем поддержания здоровья не менее ста раз перемалывал безукоризненными челюстями каждый кусочек своего fishpie — рыбного пирога, прежде чем проглотить его. Только закончив священный для него обряд правильного поглощения пищи, рекламист возобновил разговор, начатый ещё на совещании.

Его фирма заказала известному дизайнеру разработать новый тактический знак или, как он выразился, логотип для размещения на борту истребителя Эслы и на лётном комбинезоне. На столе появились эскизы рисунка с изображением оскаленного кабана со вздыбленной шерстью на серебряном поле рыцарского щита. Рекламщик всячески пытался выудить из лётчика согласие на то, чтобы специально выписанный из Штатов фотограф провёл фотосессию лётчика и его самолёта с новым «торговым знаком». Предстояло подготовить рекламный буклет к предстоящей в конце месяца презентации машины приёмщикам из ВВС и ВМФ.

Рекламщик говорил о том, что хорошо бы снять истребитель не только на земле «в статике», но и в «динамике» — в воздухе. Он принялся рассуждать об удачных ракурсах и подходящем природном фоне; спрашивал пилота, где тут самые красивые горы, лучше с заснеженными вершинами. Ему нужно было, чтобы Эсла на своём истребителе и самолёт сопровождения с фотографом пролетели на фоне пышных шапок облаков, над вечерним торжественным морским заливом, над полями зрелой ржи…

Эсле определённо не нравился этот парень. Он чувствовал, что заносчивый выпускник Гарварда презирает его, как выскочку, нагло, по недосмотру стюардов пробравшегося из багажного отделения в бизнес-класс. Да, красавчик улыбался ему, но в его тоне чувствовалось едва уловимое превосходство англосакса над «нигером».

Впрочем, была у чернокожего лётчика и ещё одна причина для неприязни. В 15 лет он был вынужден оставить школу, чтобы начать работать, — в их семье всегда не хватало денег на самое необходимое. По большому счёту Эсла оставался способным самоучкой. Он так и не закончил военную академию, не получил диплом инженера. Хотя постоянно и много читал — его интересы были всесторонними, — но при этом в его докладных записках, когда нужно было что-то написать по работе, встречались грамматические ошибки. Впрочем, никто не обращал на это внимания: асу платили за уникальное лётное искусство, природное понимание механики полёта, наконец, за громкое имя.

Однако, сам не всегда это осознавая, Филипп, как и многие недоучки, испытывал комплекс неполноценности, оказываясь в обществе людей с университетскими дипломами и учёной степенью. Оттого-то Эсла и злился, с удовольствием отыскивая изъяны в облике и поведении собеседника.

Даже в жару за тысячи миль от своей конторы на Медисон-авеню (расположенной на знаменитом «Мидтаунском» отрезке, давно ставшем синонимом крупнейших рекламных агентств мира) этот аккуратно причёсанный бойскаут-переросток продолжал по офисной привычке носить тёмный строгий костюм в сочетании со светлой рубашкой, неярким дресс-кодовским галстуком и обязательным атрибутом униформы любого клерка — штиблетами «экзекьютив шуз». Да и был ли он так хорош, то есть умён? Тоже не факт. Чтобы считаться интеллектуалом, порой достаточно иметь серьёзное выражение глаз и престижный диплом. Ведь только законченный придурок мог всерьёз разглагольствовать об идеальном фоне для воздушной фотосессии на войне, где из любого облака на тебя внезапно мог выскочить МиГ!

Впрочем, дурака в таком солидном рекламном агентстве держать не стали бы. Эсла вспомнил, как кто-то рассказал ему про то, как разбогатело рекламное агентство, в котором этот парень занимал далеко не последнее место. Они поднялись на социальной рекламе, снимая за небольшие деньги по заказу министерства здравоохранения девяностосекундные ролики, от которых у заядлых курильщиков мурашки бежали по спинам. Их ролики действительно шокировали и запоминались надолго. Сделав себе имя на предельно жёсткой рекламе про связь курения и рака, парни начали сочинять плакаты уже для табачных компаний. Причём им удавалось делать действительно эффективную рекламу.

В это время табачные компании терпели колоссальные убытки: их стали брать за горло, угрожая многомиллионными исками за потерянное здоровье. Под давлением общественных настроений в Вашингтоне принимались драконовские законопроекты против производителей сигарет, и даже высокооплачиваемые лоббисты в сенате были бессильны их провалить. Новые законы буквально связывали бизнесменам руки, не позволяя им нормально продвигать производимый товар на рынок.

Но команде молодых креативных мальчиков удалось изобрести для своих новых заказчиков новый жанр абстрактной рекламы, без использования классических образов курящих людей, аппетитно вьющегося над сигаретой синеватого дымка. Ребятки доказали табачным баронам, что полезнее для них самых дорогих адвокатов. А ещё они доказали всему миру, что могут продать что угодно, и потому быстро стали зарабатывать так много, словно втихаря толкали крупные партии героина. И вряд ли их мучили угрызения совести, ведь реклама — это бизнес, впрочем, такой же, как и продажа оружия… Хотя насчёт совести… трудно что-то утверждать наверняка, ведь человеческая душа — загадка. Но говорят, что у одного из владельцев данной рекламной конторы в кабинете под стеклом хранилась смятая пачка сигарет, которую племянничек вытащил из руки скончавшегося от рака дядюшки…

Но факт есть факт — ребята стали миллионерами именно благодаря заказам сигаретных баронов. А со временем талантливым рекламщикам стали платить не только корпорации, но и партии. Благодаря их помощи политики стали садиться в губернаторские кресла и получать заветные мандаты сенаторов и конгрессменов.

Нет, Эсла погорячился, когда назвал про себя этого парня идиотом. Его и его коллег по команде определённо было за что уважать. Фактически эти рекламщики были одного поля ягоды с ним. Эсла также относился к своему делу, как к бизнесу. Когда-то он вместе с русскими бил парней из Люфтваффе. Сегодня же в связке с бывшим гитлеровским асом охотился на пилотов МиГов.

В гангстерской Америке в 20-х годах автомат Томмиган, из которого бандитские киллеры обычно расстреливали конкурентов и несговорчивых бизнесменов, называли «машинкой для улучшения бизнеса». Точно такой же машиной для Эслы был его самолёт.

Но как бы этот головастик ни был ему сейчас нужен, Филипп не мог отказать себе в удовольствии немного покуражиться над нетерпеливо ждущим от него ответа рекламистом. К явному раздражению рекламиста, лётчик вдруг завёл разговор с соседями.

Помимо сухопарого молодого джентльмена в штатском за столом присутствовали также интендант воздушной армии в чине бригадного генерала и (о американская демократия!) простой мастер-сержант из службы технического обеспечения. Правда, будь на его месте обыкновенный чернокожий парень, не такой известный и популярный в Белом доме и Пентагоне, как Эсла, и «черномазую обезьяну» даже на порог не пустили бы, несмотря на его сержантские нашивки. В лучшем случае кто-то из добродушных сослуживцев вынес бы парню кружку хорошего пива, которое в столовой для белых было на порядок лучше того, что завозили для цветных…

Эсла вспомнил, как во время войны с бошами[21] чернокожих лётчиков тоже после возвращения с заданий не пускали в бары для белых. В лучшем случае им выносили пиво пилоты бомбардировщиков, которых они спасали от убийственных атак «Мессеров» и «Фоккеров» во время дальних рейдов над оккупированной Францией и гитлеровским Рейхом. Эсла был единственным, кто всегда входил в бар, наплевав на запреты. Тогда он ещё не обладал статусом суперзвезды. Поэтому каждое его появление на запретной территории приводило к скандалу. Дело всегда заканчивалось дракой или арестом наглеца нарядом военной полиции с заключением его на гауптвахту, назначением штрафа и разными неприятностями по службе, к которым смутьян всегда относился с удивительной беспечностью. Эсла чувствовал себя тогда без пяти минут висельником, которому в любом случае уготована пеньковая удавка, а потому нельзя терять время даром и надо торопиться ухватить от жизни столько удовольствий, сколько успеешь…

Наблюдая краем глаза за нетерпеливо ёрзающим на стуле в ожидании его ответа насчёт предложенного логотипа рекламщиком, Эсла лениво пожаловался генералу, что у него опять украли потную майку в раздевалке после вылета:

— Выхожу из душа, а её нет. Ума не приложу, кому понадобилось моё нижнее бельё!

Крутой с виду интендант явно смутился. Эсле смешно было видеть, как мужик с лицом ковбоя, в кожаной экипажной куртке образца А-2 для военно-воздушных сил (такая куртка была мечтой каждого военного, и далёкие от авиации офицеры шли на любые ухищрения, чтобы достать себе такую через неофициальные каналы, чем всегда славилась интендантская служба), словно красна девица опустил глаза в тарелку и помалкивает.

Да, внешность часто бывает обманчива. Иногда груды мышц, впечатляющие татуировки и прочие атрибуты мужественности служат ширмой для чересчур нежной души. Примером тому мог служить этот обладатель пилотки с окантовкой золотого цвета и серебряной генеральской звездой, надевший с фронтовым шиком вместо официального кителя тёмно-оливковый свитер поверх шерстяной рубашки защитного цвета. Он тоже на поверку оказался обыкновенным ханжой-кладовщиком, который наверняка на ночь читает Библию и уже лет двадцать как хранит верность своей жене.

После некоторого замешательства смущённый снабженец наконец выдавил из себя:

— Если хотите, я могу выписать вам несколько запасных комплектов белья.

При этом на его щеках под лёгкой мужественной небритостью выступили красные пятна. Удивительная застенчивость для человека, сделавшего карьеру в армии! Эсла усмехнулся про себя: «Наверняка он решил, что душа у меня такая же чёрная, как и я сам».

Зато сержант неожиданно ехидно хмыкнул, явно имея что сказать по поводу приключившегося с лётчиком загадочного случая. Однако он не решался озвучить собственную версию в присутствии старших офицеров. Эсла с удовольствием обратился в его сторону:

— Мне один приятель в Нью-Йорке как-то рассказал, что его друг, профессор из Стэнфорда недавно в ходе экспериментов открыл, что леди просто не способны устоять перед запахом пота доминирующего альфа-самца. Причём даже различия в расе в период овуляции женским организмом в расчёт не принимаются. К тому же, как выясняется, у чёрных мужчин «белых» генов примерно столько же, сколько и «оригинальных». Видимо, какая-то из работающих на аэродроме баб увидела во мне первоклассного производителя и не смогла устоять… Интересно было бы узнать, кого это я так привлекаю…

— А это только офицерам такая радость грозит? — не сдержавшись, поинтересовался сержант.

— Социальное положение — статус, в стае свою роль, конечно, играющий, но не всегда, — охотно пояснил Эсла. В качестве анекдота он рассказал, что одна из коллег стэндфордского профессора, солидная дама, тоже профессор и преподаватель, однажды как учёный учёному призналась знакомому знакомого Эслы, что украла трусы одного своего студента — капитана университетской футбольной команды и заводилы курса, с которыми потом долго спала, вынимала из-под подушки и нюхала, получала от этого острые ощущения, близкие с оргазменными.

В конце концов слушавший эти откровения генерал, не доев заказанный бифштекс, буркнул: «Спасибо» и чуть ли не выскочил из-за стола.

Эсла проводил его ироничным взглядом, будучи весьма довольным собой. Пребывая в превосходном расположении духа, он вдруг совершенно неожиданно для приунывшего рекламиста ответил на его вопрос:

— Да, кабан на серебряном поле — неплохо придумано. Мне нравится. Но, на мой взгляд, чтобы идея не выглядела высосанной из пальца, надо подкрепить её делом. А то вы, рекламисты, любите выдумывать не связанные с реальной жизнью фантастические образы.

Понимая всю важность и ценность рекламы, как инструмента продвижения на рынок нужных товаров, Эсла одновременно относился к ней как к легально разрешённому мошенничеству. И у него были на то основания. Во время Второй мировой войны ему, как асу, однажды предложили облетать в бою новую модификацию истребителя «Аэрокобра». Согласно официальному коммюнике фирмы-производителя, истребитель обладал просто выдающимися пилотажными характеристиками. Поэтому Эсла с удовольствием временно пересел со своего проверенного в боях «Тандерболта» P-47 на экспериментальную машину и чуть не погиб в первой же схватке с немцами, не сумев оторваться от преследовавшего его «Фоккера».

Когда же после посадки он высказал представителю фирмы свои претензии, тот был вынужден признать, что для рекламного проспекта самолёт тестировался в максимально облегчённом виде. Это означало, что для того, чтобы зафиксировать нужные характеристики, с него сняли всё вооружение, бронезащиту и большую часть пилотажного оборудования, а также оснастили особым двигателем с мощной форсажной камерой — «гоночным» вариантом обычного двигателя, который жил всего один рекордный полёт.

Неудивительно, что такой опыт заразил лётчика скепсисом в отношении рекламщиков, который он, впрочем, редко демонстрировал, понимая, что сам во многом является мыльным пузырём, раздутым с помощью талантливо организованного пиара.

— Почему фантастические? — обиженно выпучил на Эслу нейлоновые глаза (наверняка с вставленными линзами красивого светло-голубого цвета) рекламист. Он заносчиво вскинул подбородок и уже открыл рот, собираясь возразить, но тут же спохватился: — Впрочем, я готов выслушать, если у вас есть к нам деловое предложение.

— Есть.

Эсла стал рассказывать о «серебряной пуле». Так он представил собеседнику новую ракету, которую тестировал здесь, в Корее. Это название Филипп специально придумал для падких на эффектные образы журналюг и их собратьев из рекламных агентств. В процессе разговора лётчик также пафосно именовал новую боевую систему «оружием для уничтожения русских асов». При всех своих недостатках всё-таки удобная штука — эта реклама, ибо позволяет придать любой вещи нужную с точки зрения текущей конъюнктуры форму! Эсла видел, как загорелись глаза его слушателя. Рекламщик стал говорить, что хорошо бы устроить грандиозный воздушный бой с участием какого-нибудь известного русского аса. После этого продукция фирмы точно будет принята на вооружение.

Желая усилить впечатление, Эсла обмолвился, что, мол, скоро на его самолёт обещали подвесить вообще нечто потрясающее — ракету, которую можно будет, не разворачиваясь, пускать назад — прямо в лоб висящему у тебя на хвосте противнику. Работы над особым прицельным радаром, дающим возможность пуска ракеты по целям в задней полусфере, действительно велись в лабораториях многих компаний, но говорить о создании реального прототипа было рано. Но Эсла бил рекламщика его же оружием, придумав притягательный образ, чтобы поймать на него собеседника, заполучив в его лице убеждённого союзника своего дела и фаната ракетных технологий.

Рекламщик заинтригованно поинтересовался:

— Неужели такое оружие можно создать?

— Инженеры гарантировали.

— Но как будет происходить захват цели?! Я, конечно, не специалист, но, насколько мне известно из популярных научных журналов, головка самонаведения ракеты наводится по тепловому излучению из сопел двигателей реактивного самолёта, а они всегда расположены в задней части самолёта.

— Речь идёт о «чёрной» — особо секретной — программе, сэр, — сухо пояснил лётчик, — так что в детали я вдаваться не могу. Любопытство гражданских часто не знает границ…

Эсла напомнил собеседнику недавнюю скандальную историю про презентацию нового бомбардировщика. Компания-производитель перед передачей первой машины военным, несмотря на секретность программы, всё-таки пошла на то, чтобы провести торжественную выкатку самолёта. На первые смотрины нового бомбардировщика пригласили вашингтонских политиков, дипломатов некоторых дружественных стран, специально отобранных представителей общественности и журналистов.

Но в интересах соблюдения секретности компания-производитель обставила церемонию выкатки таким образом, чтобы максимально скрыть некоторые детали конструкции машины от зрителей. Поэтому почти 600 гостей, приглашённых на шоу, имели очень ограниченное поле обзора.

И вот нашёлся некий предприимчивый фотограф-фрилансер, который обнаружил, что авиастроительная компания не закрыла небо над своим испытательным аэродромом. Проныра арендовал лёгкий самолёт «Beech» и, вооружившись мощной фотопушкой, отправился зарабатывать высокий гонорар.

Поднялся грандиозный переполох, когда над местом презентации появился неизвестный самолёт, который начал кружить на небольшой высоте над секретным бомбардировщиком. В это время на испытательном аэродроме находился готовый к взлёту перехватчик (правда, без оружия). Его срочно подняли в небо, чтобы отогнать шпионский аэроплан. Но пока реактивный истребитель выруливал на старт, взлетал и разворачивался для предупредительной атаки, лёгкий «Beech» с папарацци на борту сделал своё чёрное дело и упорхнул в сторону ближайшего городка. А вскоре во многих газетах и журналах появились детальные фотографии секретной машины.

Впрочем, рекламщика не смутило, что лётчик-испытатель фактически щёлкнул его по носу, дав понять, чтобы он не совал его, куда не следует. Его уже захватила перспектива участия в раскрутке грандиозного проекта, который станет сенсацией на международном рынке вооружений и, вне всякого сомнения, принесёт всем, кому посчастливится иметь к нему отношение, миллионы.

— О, это будет сенсационное оружие! — взволнованно проговорил он и мечтательно произнёс: — Ракета, которой можно будет производить «парфянский выстрел», как лучник колесницы парфянского царя с тысячелетних барельефов.

В душе лётчик потирал руки, будучи уверенным, что теперь рекламисты все уши прожужжат его боссам, чтобы они активизировали работы по ракетной теме и в том числе в больших объёмах обеспечивали ведущего тест-пилота, проводящего фронтовые испытания их продукции самыми новейшими комплексами вооружения.

Авиационные ракеты и в самом деле стремительно меняли характер воздушной войны. Тот, кто первый подвешивал их под крыло своего истребителя, получал громадное преимущество над противником.

Происходило примерно то же самое, что и с военным флотом. Тактика морского боя не менялась веками. Несовершенная морская артиллерия не позволяла вести бой на больших расстояниях. Вплоть до середины XIX века адмиралы были вынуждены сводить свои эскадры вплотную. После обмена орудийными залпами с расстояния «пистолетного выстрела» корабли «сваливались» в абордажные схватки. В век паруса даже появился устойчивый термин, обозначавший морское сражение, — «свалка». Морские державы, первыми принявшие на вооружение своих флотов накануне «броненосной лихорадки» 1880-х годов новейшие дальнобойные «бомбические» орудия системы полковника Анри Жозефа Пексана, получили громадное преимущество над своими противниками. Именно этими орудиями, сеявшими смерть и разрушение на средних и дальних дистанциях, русская эскадра адмирала Нахимова за 4 часа с расстояния 3–4 кабельтовых уничтожила береговые батареи и буквально превратила в пепел и щепки многочисленный турецкий флот в Синопском сражении 18 ноября 1853 года. Потери русских составили всего несколько десятков человек убитыми (ни один корабль под Андреевским флагом потоплен не был). Турки же потеряли почти все свои корабли и более трёх тысяч матросов и офицеров.

В том разговоре Эсла, что называется, сглазил себя. Разные неприятности, в том числе с ракетами, начали происходить буквально в каждом вылете. Через два дня Эсла, как обычно, отправился на своём «Сейбре» на «свободную охоту» за линию фронта. В небе творилось что-то невообразимое. Такого светопреставления налетавшему тысячи часов авиатору ещё не приходилось видеть. Необычное для этих широт бледное солнце испускало загадочный серебристый свет, в котором переливались изумрудным сиянием нитевидные облака. Огромным водоворотом они закручивались вокруг невидимой оси на высоте восьми километров, образовывая гигантскую зону высокой турбулентности. Радиус этой мельницы достигал десятков километров. Одинокий самолёт выглядел серебристой песчинкой в этом грандиозном природном действе. Видимо, приближался циклон. Но даже это обстоятельство не остановило боевые действия. Каждая из враждующих сторон готова была использовать последние часы перед штормом для завоевания господства в воздухе. И северяне, и южане надеялись на то, что противник не рискнёт поднимать в небо авиацию и подставить свои аэродромы и прочие важные наземные объекты под удар.

Эсла тоже надеялся, что небесный водоворот станет для него колесом Фортуны; что заваривающий в воздушном океане свой ядрёный кисель Всевышний пошлёт удачу тому, кто не испугается разгуливающейся стихии.

По дороге Эсла старательно обходил районы, где происходили массовые схватки с участием нескольких десятков истребителей с каждой стороны. Такие «карусели» одинокого «охотника» не интересовали. Пусть на виражах бьются и рискуют головой те, кому ещё предстоит отвоевать себе место под солнцем, и не только в воздухе…

До поры Филипп упивался своим потенциальным преимуществом над любым неприятельским лётчиком, которому не посчастливится оказаться сегодня на его пути. Новая бортовая РЛС наведения ракетного вооружения надёжно работала на встречных курсах, позволяя Эсле первым увидеть приближающегося спереди противника и сбить его задолго до сближения до дистанции, когда пилоты МиГов смогли бы применить свои мощные пушки. Однако Филипп не подозревал, что его уже переиграли. Он заметил группу МиГов в задней полусфере, когда они уже висели у него на хвосте. Чернокожий ас попытался резко развернуться и воспользоваться ракетой, пока противник ещё не вышел на дистанцию залпа, но тут выяснилось, что хвалёная аппаратура ненадёжно работает в маневренном бою. В итоге Эсла всё-таки выпустил ракету. И хотя она захватила цель, но взорвалась слишком далеко от одного из МиГов. Пришлось, как в старые добрые времена, уповать на своё мастерство пилотажника и пушки.

Сбросив подвесной бак, пилот «Сейбра» начал разворачиваться вправо. Он попытался на форсаже «выйти из игры». Но не тут-то было! Русские не собирались отставать. Вскоре пилот ведущего МиГа выпустил в американца первую порцию 37-миллиметровых снарядов. Масса трехсекундного залпа скорострельной пушки НС-37 — 26 килограмм. Эсла сразу почувствовал это по тому, как сильно болтануло, а затем и повело в сторону его самолёт. Сквозь огромную пробоину в борту в кабину со свистом ворвался воздух. Включилась аварийная сигнализация предупреждения о пожаре в двигателе. Потоком воздуха у Эслы сорвало с лица кислородную маску. В этот момент он находился на такой высоте, что в разгерметизированной кабине, не имея возможности дышать специальной смесью, должен был в течение нескольких секунд потерять сознание. Но крепкий тренированный организм прошёл проверку на выносливость. Видя всё как бы в тумане, Эсла быстро снизился с девяти до четырёх с половиной тысяч метров. Здесь голова быстро прояснилась. Вокруг, как злые осы, шныряли МиГи.

Быстро сообразив, что просто так ему уйти не дадут, Эсла, опасно маневрируя на вертикалях, попытался «вогнать в землю» своих преследователей. Но сам в результате чуть не угробился на нисходящих. Крепкому мужику с огромным трудом удалось в последнюю секунду выдернуть свой самолёт, который на сверхзвуковой скорости почти затянуло в смертельное пике. Зато благодаря такому аттракциону чернокожему акробату всётаки удалось уйти.

На авиабазе аварийная команда уже была наготове. Как только уже основательно охваченный огнём «Сейбр» остановился в конце посадочной полосы, его тут же окружили пожарные машины. Пока брандмейстеры поливали водой и специальной пеной фонарь, двое смельчаков помогли пилоту выбраться из кабины. Чумазый, в дымящемся комбинезоне, который из белоснежного стал чёрным, залитый пламегасителем, Эсла производил жутковатое впечатление. Его самолёт тоже выглядел вернувшимся из Армагеддона. Прочный броневой фюзеляж «Сейбра» во многих местах был смят и вспорот осколками, посечён пулями и шрапнелью.

Потом у Эслы долго болел позвоночник, а также отмечалась кровь в моче из-за отравления продуктами горения. Медики предлагали лечь в госпиталь или хотя бы взять отпуск. Филипп отказался от того и другого. Теперь, когда испытания вышли на решающую прямую, он не собирался уступать сбор с таким усердием взлелеянных им плодов кому-то другому. Уж Эсла-то знал, сколько пилотов мечтает сесть вместо него в кресло экспериментальной машины. Стоит ненадолго уступить кому-то своё законное место в кабине, и можно оказаться «катапультированным» из неё навсегда.

Конечно, знаменитый ас безработным вряд ли останется. Он даже вполне может позволить себе вообще уйти из авиации. Только для Эслы дело давно уже не упиралось лишь в деньги. По сути, он являлся авианаркоманом. Без полётов, регулярного риска его жизнь потеряет всякий смысл. Предвкушение новой «охоты» буквально пьянило его, заставляло сердце азартно биться в груди. Направляясь к самолёту после предполётного инструктажа, Эсла порой дрожал от нетерпения, представляя, как будет подкрадываться к вражескому аэродрому, выслеживая подходящую добычу…

Поэтому о долгом зализывании ран не могло быть и речи. С обожжённой спиной, весь в заплатах, лётчик тем не менее снова был готов работать.

Следующий инцидент случился через шесть дней после этого случая. Всё началось с того, что инженер из заводской испытательной команды предложил тест-пилоту заманчивую идею — как сбить русских с толку возле их собственного аэродрома. За неделю до этого армейские разведчики привезли на авиабазу обломки русского МиГа. Технарь обнаружил среди искорёженного железа неплохо сохранившуюся при крушении самолёта станцию системы госопознавания «свой-чужой».

Разведка подтвердила: русские действительно испытывают новую систему на одной из авиабаз Северной Кореи, куда МиГи периодически перелетали с территории Китая. Благодаря этой системе служба ПВО даже в сумерках или в сложных метеоусловиях заранее могла определить, чьи самолёты — свои или вражеские приближаются к стратегически важному объекту и соответственно принять превентивные меры.

Система была оснащена блоком самоуничтожения, который автоматически срабатывал при катапультировании лётчика. Но так как пилот погиб вместе со своей машиной, ликвидации секретного блока не произошло. Толковому инженеру удалось восстановить прибор до рабочего состояния, а специалисты из подразделения дешифровки взломали секретные коды.

От такой возможности стать волком в овечьей шкуре ни один истинный охотник отказаться не мог. Пока противник не узнал о попадании важного прибора в чужие руки и не сменил все коды, Эсла поспешил нанести русским визит. Техническая разведка снабдила охотника подробной информацией о характере радиолокационного контроля в районе вражеской авиабазы и рекомендациями, как скрытно выйти в район атаки, не дав времени наземным пунктам управления разобраться, кто он такой, откуда и куда следует.

Эсла подкрадывался к цели на малой высоте, скрываясь по маршруту за холмами, чтобы не быть замеченным вражескими РЛС. За пятьдесят километров от северокорейского аэродрома он сделал подскок. Бортовая система РЛС тут же обнаружила в тридцати километрах по курсу групповую цель. Но и одиночного гостя тоже засекли. Однако смонтированный на «Сейбре» прибор тут же послал всполошившимся операторам русской станции радиолокационного обнаружения «дружеский привет»: «Спокойно, товарищи! Я свой!» И его беспрепятственно пропустили!

Теперь предстоял захват цели. Однако Эсла шёл со значительным превышением быстро снижающейся для посадки группы МиГов. На фоне земли ему никак не удавалось произвести захват для пуска ракеты. И тут бортовая РЛС сообщила американцу, что на удалении примерно сорока километров появилась новая одиночная цель. Одинокий МиГ тоже направлялся к северокорейской базе. Судя по всему, это был разведчик погоды или даже ас-одиночка, который возвращался со «свободной охоты». Казалось, покровитель в небесной канцелярии быстро подсуетился и послал Эсле новый шанс.

Пилот «Сейбра» мгновенно довернул свой самолёт в нужном направлении и совершил стремительный «бросок» в сторону противника, стремясь быстро набрать скорость. А для того чтобы занять наиболее выгодную тактическую позицию, Эсла предпринял широкий обход противника с целью зайти ему в хвост и со стороны солнца.

Но, видимо, его манёвры показались подозрительными русским командирам, наблюдающим в наземном центре управления за воздушной обстановкой в прилегающем к авиабазе воздушном пространстве, и они предупредили пилота МиГа. Однако, вовремя получив информацию, советский лётчик, вместо того чтобы мгновенно уклониться от встречи с неизвестным, стал сам сокращать дистанцию с ним. Трудно сказать, что это было — попытка контратаковать или элементарное любопытство? Но в любом случае для Эслы всё складывалось чрезвычайно удачно — дичь сама шла к нему в руки. Поэтому Эсла отказался от первоначального намерения пускать ракету с предельно возможного расстояния, как только бортовая аппаратура захватит цель. Зачем спешить, если можно выстрелить наверняка с дистанции стопроцентного поражения, но в то же время не подпуская к себе противника опасно близко — на расстояние, когда тот может пустить в ход свои пушечные кулаки.

И снова Эсле повезло, в последний раз в этом бою. Его «Сейбр» вышел на МиГ с необычного ракурса, когда сложно определить принадлежность самолёта и его тип. Вдобавок солнце на какие-то секунды ослепило русского. В кабине «Сейбра» раздался сигнал бортовой аппаратуры, сообщающей пилоту о том, что мишень надёжно зафиксирована прицельной системой. Тут бы Эсле и ударить! А он ещё чуть промедлил с пуском ракеты, стремясь закончить манёвр, чтобы сразу после пуска ракеты разорвать дистанцию с противником и стремительным броском уйти в сектор, плохо просматриваемый вражескими станциями радиолокационного контроля.

Удачный момент был упущен. Неприятельский пилот наконец обнаружил опасность и попытался на форсаже выйти из боя. Однако поводов для особого беспокойства пока ещё не было. Своей «длинной рукой» Эсла мог достать решившего удрать противника и на значительном расстоянии. Оставалось немного довернуть самолёт и пустить вслед беглецу гончую с грузом мощной взрывчатки. Ещё немного — и установленные в особых нишах «Сейбра» объективы кинофотопулемётов зафиксируют уничтожение очередного МиГа. Затем победные кадры без всякого монтажа продемонстрируют на ближайшем совете директоров компании, после чего на удачливого тест-пилота прольётся золотой душ премиальных.

Однако за потерянные секунды пришлось расплачиваться. Русский лётчик оказался настоящим академиком воздушного боя. Осознав наконец свою оплошность, Эсла мгновенно перехватил инициативу. Заметив за собой инверсионный след пущенной ракеты, пилот МиГа не попытался спастись одним из классических оборонительных манёвров, что вряд ли помогло бы против оружия нового поколения. Вместо этого «Иван» бросил машину резко вправо-вверх и стал уходить в сторону солнца. Вскоре тепловая система наведения ракеты потеряла неприятельский самолёт и переориентировалась на небесное светило.

С досады Эсла попытался исправить дело с помощью пушек. Но, «прогудев» полторы минуты на виражах с равным по силам противником, посчитал за благо ретироваться, пока не подоспели новые МиГи с аэродрома. Теперь ему предстояло из собственного кармана оплатить фирме стоимость потраченной зря ракеты. Таковы были условия контракта. Хорошо ещё, что на него не повесили тот сбитый им случайно злополучный австралийский «Метеор». Иначе пришлось бы года три работать «забесплатно» и даже это не спасло бы его от банкротства. Получилось бы почти как в случае с китайскими заключёнными, которых суд приговаривает к смерти: перед тем как быть расстрелянными, бедняги должны какое-то время отработать, чтобы вернуть государству народные деньги, которые оно потратит на пулю…

Но самый неприятный случай произошёл 21 марта. В этом полёте Эсла продолжил начатые восемь недель назад испытания модификации ракеты, предназначенной для уничтожения наземных вражеских станций РЛС. Пожалуй, это была самая опасная работа, которой ему приходилось здесь заниматься. Роль штурмовика очень напоминала охоту на большую белую акулу, когда в качестве приманки морскому хищнику ты подставляешь самого себя. Никогда заранее неизвестно, откуда появится стремительное торпедообразное тело с частоколом кинжалообразных зубов в огромной пасти. Но раньше времени ничего предпринимать нельзя, ибо задача требует вызвать огонь на себя.

Манёвренность экспериментального «Сейбра» являлась его основным козырем в этой работе. И всё-таки дважды самолёт Эслы был повреждён огнём зениток, но оба раза он наносил успешные ракетные удары по выявленным станциям радиотехнического обнаружения. Однажды Филипп вернулся на базу с почти сухими топливными баками, которые были во многих местах продырявлены наведёнными на него МиГами. Другому лётчику компании, тоже испытывающему в Корее это оружие, повезло ещё меньше. В последний раз его объятый пламенем самолёт видели входящим в облака в районе аэродрома Саамчам.

Теперь Эсла снова играл с огнём. Он специально позволил обнаружить себя вражескому радару наземного базирования. В наушниках раздался звук зуммера, одновременно на приборной доске вспышками замигал специальный индикатор. Когда прибор в кабине сообщил об облучении самолёта, Эсла выполнил полубочку и произвёл пуск противорадиолокационной ракеты в манёвре «через плечо», обеспечивающем ракете самую высокую скорость полёта, а лётчику возможность мгновенного выхода из-под удара. Менее чем через двадцать секунд русские должны были внезапно получить у себя на авиабазе огненный шар мощного взрыва. Эсла даже пожалел, что не сможет наблюдать за тем переполохом, который там поднимется.

Не дожидаясь, пока обнаружившая себя неприятельская РЛС заткнётся, пилот поспешил покинуть район атаки. Косая полупетля с разворотом на обратный курс домой, и «Сейбр» стремительно понёсся над самыми верхушками деревьев. Все эти сложнейшие манёвры были необходимы, чтобы снизить вероятность контратаки со стороны наверняка патрулирующих поблизости МиГов, пока «Сейбр» не уйдёт под прикрытие окрестных холмов. Тогда уцелевшие станции РЛС русских его потеряют и не смогут навлечь на прокравшегося в курятник вора сторожевых псов.

Но оказалось, что не МиГов стоило опасаться. В какой-то момент, бросив взгляд через плечо, чтобы проверить, всё ли чисто за спиной, Филипп похолодел от ужаса: его собственная ракета, оставляя в ослепительно голубом небе белоснежный след, пристраивалась ему в хвост! Чёртова машинка сбилась с первоначального курса, начала циркуляцию и случайно захватила в качестве новой мишени собственного хозяина. Вдобавок к этой напасти уже появилась четвёрка МиГов.

Выбирая в данной ситуации из двух зол наименьшее, американец шарахнулся в сторону русских, словно ища спасения у них! Первым делом требовалось унести ноги от «убийцы асов», которой, кажется, теперь было всё равно, на чьей стороне воюет её цель. Впоследствии первым узнавший подробности необычного воздушного поединка военный корреспондент британской «The Guardian» назвал диковинный манёвр, с помощью которого авиационная знаменитость пыталась спастись от собственной ракеты, «Петлёй Эслы», по аналогии со знаменитой «Петлёй Того» — крайне рискованным «пируэтом» японского адмирала Того, предпринявшим перед началом Цусимского сражения разворот своей эскадры ввиду неприятельского флота, который мог стоить ему победы и жизни. Эсла тоже лишь чудом сумел избежать гибели. Для этого он выжал из своей машины возможное и невозможное, перенёс безумные перегрузки, наверняка поставив при этом рекорд скорости и выносливости. Когда человек убегает от смерти, он, порой и сам о том не подозревая, подспудно бьёт какой-нибудь олимпийский рекорд.

Едва увернувшись от собственной «серебряной пули», Эсла был вынужден в одиночку сражаться с четырьмя МиГами. В итоге ему сильно досталось, хотя под занавес Эсла всё-таки сумел из своих пушек хорошо достать одного из противников, чей самолёт развалился в воздухе. В конечном счёте сказалось техническое превосходство экспериментального истребителя, который пилотировал одинокий «охотник». Ведь даже новичок на хорошей машине может завалить сильного противника, которому не повезло с крыльями. А уж многоопытный ас, когда «под ним» суперсамолёт, способен творить настоящие чудеса, в частности выпутываясь из, казалось бы, безнадёжных ситуаций.

Однако из-за полученных повреждений у «Сейбра» на посадке подломилось шасси, самолёт плюхнулся на брюхо, от удара потёк бензин и только чудом не случилось пожара, как в предыдущий раз.

Когда на место аварии подоспела спасательная бригада, они застали пилота за необычным занятием: сидя среди обломков своей машины он… пудрил себе нос! С помощью косметики из набора, презентованного ему голливудским консультантом, Эсла торопливо гримировал лицо, тщательно замазывая тональным кремом синяки и раны! Заметив остолбеневших пожарных, мужик с пудреницей невозмутимо пояснил:

— Должен же я прилично выглядеть, когда нагрянут вездесущие репортёры!

Поразительное хладнокровие для человека, только что чудом избежавшего смерти! Не обращая внимания на сильную боль в разбитом локте правой руки, лётчик думал о том, как спасти честь своей фирмы. Эсла прекрасно понимал, как журналисты могут истолковать его разбитый нос. Но как говорится: фигой срама не прикроешь.

Репортёры и вправду вскоре сбежались: всё, что было связано с именем героя, сразу становилось сенсацией. После гибели в конце Второй мировой войны таких легендарных истребителей, как восьмикратного аса (40 побед) Ричарда Айры Бонга, разбившегося 6 августа 1945 года во время испытаний реактивного Р-80, его близкого друга и конкурента в борьбе за корону короля истребителей Томаса Макгуайра, а также пропавшего без вести лучшего аса ВМФ Эдварда О’Хара, Эсла стал номером один в неофициальной иерархии ныне живущих легенд. Об асах же новой волны, например о восходящей «звезде» корейской войны Джозефе Макконнелле, только начинали говорить…

Вскоре в прессу выплеснулась информация о том, что, дескать, знаменитый чернокожий ас испытывает не очень надёжную технику, если с ней происходят такие курьёзы. Пошла цепная реакция. В Вашингтоне заговорили о том, что надо более тщательно следить за конкурсами по закупке перспективных видов оружия, чтобы содержащие штаты лоббистов в коридорах власти частные компании не жировали за счёт денег налогоплательщиков. Вся эта шумиха накануне сдачи нового самолёта и систем вооружений военным предсказуемо вызвала крайне раздражительную реакцию работодателей Эслы.

Лётчика срочно вызвали на ковёр в главный офис компании, где поставили ультиматум: или он в течение недели проводит показательный бой — мощную рекламную акцию и тем самым сразу снимает все вопросы об эффективности новой техники, или компания разрывает с ним контракт.

Глава 8

Борис очнулся оттого, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо. Открыв глаза, арестант обнаружил, что его тюремная камера полна людей. Оказалось, пока Нефёдов спал, в местном Управлении пограничной охраны и охраны порядка случился маленький дворцовый переворот. Осудивший Бориса на смерть чиновник был свергнут своим же заместителем по приказу из Морганбурга — столицы «Демократической всеафриканской республики». Это означало, что у Макса Хана, к которому Нефёдов обратился через местных заговорщиков за помощью, действительно имелись очень серьёзные завязки среди высших правительственных иерархов этой страны.

Специально за Нефёдовым был прислал вертолёт. Борис понял: пришло время поднимать знамёна. От судьбы не слиняешь: тому, кому в Великой книге судеб предначертано умереть птицей — на лету, при любом раскладе удастся избежать последней услуги палача. Вскоре ему снова предстоит крепко держаться за краешек жизни на глубоких виражах…

Один из вертолётчиков — бортстрелок в бронежилете, одетом на голое тело (единственный чёрный член экипажа), первым делом предложил пассажиру шейный платок, смоченный одеколоном. Оказалось, «вертушка» всю ночь вывозила из джунглей правительственных коммандос из крупного подразделения «охотников», которое неделю назад угодило в партизанскую засаду и всё это время вело жесточайший бой в окружении в ожидании обещанной эвакуации. Выжившие после семи дней ада спецназовцы брали с собой в вертолёты начавшие разлагаться тела погибших товарищей, не желая оставлять их на поругание врагам.

Поэтому в кабине стоял жуткий смрад, даже несмотря на то, что обе двери грузовой кабины и форточки на местах лётчиков были открыты. Без импровизированной маски находиться внутри вертолёта было невозможно. Борис быстро повязал платок и стал похож на грабителя почтовых экспрессов с Дикого Запада. Вокруг на стальном полу, обшивке бортов — следы крови, кое-где по полу ползали огромные могильные черви. Но экипажу, видимо, было не привыкать к жизни на пороховой бочке. Пришло время завтракать, и лётчики открыли мясные консервы, достали припасённый хлеб, самогон, точнее, пальмовое вино, который все тут именовали «ликёром». Новому человеку тоже вручили жестяную кружку и открытую банку тушёнки. И хотя есть Борису как-то не очень хотелось, он решил не отказываться. Ветеран многих войн с волнением и не без удовольствия начинал обживаться в подзабытых фронтовых условиях.

При взлёте винты вертолёта подняли облака пыли. Если бы лица находящихся в кабине людей не были завязаны платками, их ноздри, глаза, рот мгновенно оказались бы забитыми песком. Но как только вертолёт поднялся в небо, по салону стали гулять высотные ветра, и дышать стало легче.

Пилотировали вертолётчики так, словно в любую минуту ожидали ракетной атаки из-под покрова джунглей. На всякий случай пассажира, чтобы при крутых манёврах он не вывалился через открытые для пулемётов двери, сразу пристегнули специальной лонжей.

Через три с лишним часа вертолёт приземлился на большой авиабазе. С какой-то целью вертолётная посадочная площадка с двух сторон была огорожена импровизированной стеной из ржавых пустых железных бочек.

Пулемётчик остановил устремившегося было к выходу пассажира:

— Надо ждать крытую машину, сэр, — пояснил он больше жестами, чем словами (как вскоре выяснится, за исключением небольшой кучки наёмников из Европы и США так здесь изъяснялись почти все). Стрелок настороженно слился со своим спаренным 7,62-миллиметровым М60 на шкворневом станке, к которому двумя длинными «хоботами» тянулись пулемётные ленты. Но так как новый в этих местах человек озадаченно продолжал торчать возле выхода, пулемётчик недовольно оглянулся на него: — Не маячьте у меня за спиной, сэр!

Один из лётчиков-европейцев обрисовал Нефёдову местную специфику. Оказалось, что даже в пределах базы в определённых секторах персонал ежесекундно подвергался опасности со стороны вражеских диверсантов. Здесь регулярно случались миномётные обстрелы и прочие прелести партизанской войны (сразу стало понятно, зачем нужны стены из бочек). А потому существовала инструкция, которая чётко делила по цветам всю тыловую территорию. Сейчас они находились в оранжевой зоне, где степень угрозы не так высока, как в красной, но и расслабляться тоже нельзя, как в синей или зелёной. Некоторые самолётные площадки по соседству даже были неплохо защищены от обстрела высокими заборами из листов гофрированного металла.

— Хотя мы и вырубили весь лес вокруг аэродрома и регулярно выжигаем траву, однако уверенности, что уже после приземления кто-то не влепит тебе пулю между глаз, никогда нет. К счастью, лично для меня пока всё обошлось только этим (лётчик показал шрам на руке). Даже по городу передвигаемся только в автобусах с наглухо задёрнутыми шторками на окнах или в крытых грузовиках в сопровождении бронетехники.

Вполоборота повернувшись в своём кресле к Нефёдову, вертолётчик говорил так, словно повествовал недавно прибывшему в страну туристу о местных культурных достопримечательностях. Верхнюю половину его лица скрывали огромные солнцезащитные очки в тонкой жёлтой оправе, а под подбородком висел приспущенный после посадки шейный платок, как Борис уже убедился, вещь, совершенно необходимая в его работе. Окончательное сходство с героями вестернов вертолётчику придавала огромная ковбойская шляпа, которую он носил вместо лётного шлема. Товарищи по экипажу звали его Напалмовым Джеком. Ему было лет тридцать восемь. Второму пилоту года на два меньше. Зато бортстрелок вполне подходил под определение «тинейджер».

— Патрули с собаками каждый час прочёсывают всё прилегающее к внешнему периметру пространство, но угроза остаётся, — продолжал свой рассказ командир экипажа. — Их снайперы, чудовищно выносливые и терпеливые, могут часами, не шелохнувшись, лежать, отлично замаскировавшись, слившись с рельефом. Ты можешь стоять к нему вплотную и ничего не почувствовать, пока он не прострелит тебе череп. Впрочем, и тогда ты вряд ли что успеешь почувствовать. Совсем недавно произошёл дикий случай. Гость из джунглей ночью прямо под вышкой с часовыми проделал дыру в ограждении и просочился на территорию. А в качестве места для засады выбрал выгребную яму в туалете для офицеров в синей зоне. Знакомый техник-ирландец пошёл справить нужду, а ему в задницу из очка — отравленный дротик. Теперь даже у сортира часового поставили. Живём, как на вулкане!

Несмотря на трагизм описываемой ситуации, двое других вертолётчиков прыснули со смеха. Особенно хохотал второй пилот-азиат, видимо китаец, возможно, с Тайваня. С начала пятидесятых годов над Тайваньским проливом, разделяющим континентальный Китай и небольшое островное государство, куда в 1949 году после поражения от армии Мао Цзэдуна бежали остатки войск Чан Кайши, с высокой периодичностью происходили ожесточённые воздушные схватки. Закрепившихся на Тайване чанкайшистов поддерживали Соединённые Штаты, которые снабжали их авиационной техникой и помогали готовить лётчиков. В результате крохотное островное государство обзавелось одними из сильнейших ВВС в Юго-Восточной Азии. А тайваньские лётчики заслуженно пользовались репутацией первоклассных профессионалов.

Из представителей азиатской расы вообще получались превосходные воздушные бойцы. Благодаря лучшей реакции и более высокой мышечной скорости азиаты часто имели преимущество в воздушном бою с европейцами при условии, что они получали нормальное высококалорийное питание с нормальным количеством белка и имели в своём распоряжении достойные машины. Прибавьте сюда типичную для представителей азиатского мира хитрость, изворотливый ум, коварство, безжалостность, и вы поймёте, каким опасным может быть такой противник.

Это и продемонстрировали японцы на своих сверхманёвренных «Зеро» на первом этапе войны с американцами на Тихом океане в 1941–1944 годах. Одно время среди американских лётчиков даже укоренилось мнение, что «Зеро» вообще невозможно сбить. Армейским пропагандистам пришлось хорошо поработать, чтобы развенчать этот миф. Специальные команды разведчиков разыскивали по необитаемым островам Тихого океана японский истребитель, совершивший вынужденную посадку. Когда такая машина была найдена, её переправили в США для подробного изучения. В итоге американские конструкторы создали несколько превосходящих «Зеро» типов истребителей, а для лётчиков был снят учебный фильм, наглядно демонстрирующий, как можно расправляться с японской машиной, которая, как выяснилось, практически не имела бронезащиты.

Впрочем, не только пилоты «Зеро» великолепно проявили себя в боях с англосаксами. В феврале 1943 года японский лётчик-истребитель Кинсуке Муто из 343-го авиакорпуса, летавший на новом истребителе «Kawanishi shiden» в одиночку вступил в бой с двенадцатью новейшими на тот момент истребителями «Hellcat» авиации ВМС США. Самурай почти мгновенно сбил четыре машины противника, а остальных американских пилотов заставил в панике бежать.

Не случайно некоторые наёмники, с которым позднее сошёлся Нефёдов, недолюбливали азиатов, считая их ненадёжными и опасными союзниками, с которыми надо осторожно вести дело. «От этих узкоглазых всего можно ожидать!» — потом не раз будет слышать Борис от сослуживцев, хотя сам он всегда с уважением относился к представителям «жёлтой расы». У него в штрафбате в Великую Отечественную воевали и корейцы, и буряты, и калмыки. И Борис мог охарактеризовать их с наилучшей стороны как храбрых, умелых воинов и прекрасных, надёжных товарищей. Нефёдов вообще был воспитан в традициях интернационализма…

Пока коллеги Напалмового Джека по экипажу надрывали животы от хохота, командир вертолёта оставался невозмутим. Его личное отношение к описанному им случаю, произошедшему с техником-ирландцем, скрывали непроницаемые светофильтры. Но скорее всего он, как и большинство профессиональных солдат, тоже обладал нужной толстокожестью, чтобы оставаться равнодушным к чужим смертям, которые неизбежны на любой войне. Иначе после первой же командировки угодишь в дурдом или подсядешь на иглу.

Впрочем, возможно также, что ему просто не хотелось выглядеть в глазах собеседника циничным придурком. С некоторых пор в тесном мирке их африканской колонии не часто появлялись новые лица, с которыми интересно было поговорить, ибо с сослуживцами все темы давно были перетёрты не одну сотню раз.

Напалмовый Джек охотно отвечал на вопросы новичка относительно местных условий службы:

— Раньше было легче, сэр: работали в вахтовом режиме: две недели воюешь — две на курорте расслабляешься. Но в последнее время дела стали совсем плохи. Мятежники набрали силу, обложили нас со всех сторон. С трудом отбиваемся. Арройя запретил все отпуска. Платить тоже стали нерегулярно, но разорвать контракт опасно. Кто попробовал требовать расчёт, того объявили дезертирами и расстреляли. Некоторых отправили на разделочный стол кухни на вилле Бабу-Шау… У местного правителя специфические кулинарные предпочтения… Воюем, как штрафники… Так что, сэр, добро пожаловать в ад! Да вот, полюбуйтесь!

Напалмовый Джек указал Нефёдову на проезжающий в этот момент мимо бомбардировщик «Митчелл». Судя по всему, этот В-25 только что вернулся с боевого задания. Из шин его шасси торчали несколько длинных стрел.

Вертолётчик со знанием дела предположил, что бомбардировщик обстреляли из окрестного леса, когда он уже шёл на посадку.

— Мы их неуправляемыми ракетами и напалмом, а они нас отравленными стрелами два с половиной фута длиной. Скажите: оружием каменного века нельзя победить современные самолёты и артиллерийские установки. Не уверен! И любой, кто повоюет с моё с туземцами, тоже засомневается. У их стрелков стальные мускулы и дальнобойные композитные луки из склеенных частей буйволиного рога и особых пород дерева. Они не бросаются на нас в самоубийственные банзай-атаки, а действуют наверняка из засад, будучи прирождёнными охотниками. Я своими глазами видел правого пилота точно такого же «Митчелла», которому во время глубокого виража над джунглями пробившая стекло форточки стрела вошла в шею в районе сонной артерии и вышла слева под подбородком. Поэтому я не слишком удивлюсь, если через пару-тройку месяцев мне прикажут эвакуировать наших парней через границу.

Оказалось, что описанный Напалмовым Джеком недавний случай произвёл сильное впечатление на всех членов экипажа, как и история, приключившаяся с парнем, работавшим по контракту лаборантом-химиком на складе ГСМ[22]. Вопреки инструкциям по безопасности, соскучившийся по чистой бескорыстной любви контрактник сбежал на свидание к какой-то местной девушке. Его труп нашли на следующий день всего в тридцати шагах от КПП. Утыканный сотнями отравленных дротиков бедняга напоминал дикобраза.

От всех этих жутковатых историй с сильным экзотическим привкусом веяло Жюль Верном и другими классиками юношеской приключенческой литературы. Однако Борис быстро проникся серьёзностью ситуации. Как человек военный, он буквально на ходу учился правилам выживания в пока малознакомых условиях новой войны.

Наконец подъехал микроавтобус. Его водитель подал машину почти вплотную к вертолёту. Лётчики, а за ними и Нефёдов стремительной перебежкой преодолели несколько метров открытого пространства…

В здании штаба дежурный офицер сообщил Нефёдову, что командующий ВВС господин Азам знает о его прилёте, но в данный момент он занят — проводит предполётный инструктаж.

— Мой заместитель пока проводит вас в столовую, — вежливо сообщил Нефёдову дежурный.

«Так, значит, на этот раз Азам», — размышлял Борис о старом приятеле, которого не видел много лет. Несмотря на реальность происходящего, Борису ещё не до конца верилось, что через какие-то полчаса он действительно увидит того, кто так или иначе много лет оказывал сильное влияние на его судьбу.

Этот человек вызывал в Нефёдове противоречивые чувства. Если бы кто-нибудь спросил сейчас его, кого именно он ждёт, старый лётчик не смог бы сразу ответить. А действительно, кого? Улыбчивого пилота «Русско-германского общества воздушных сообщений Дерулюфт», прилетавшего дважды в неделю в середине двадцатых годов на своём «Юнкерсе-13» под названием «Дружба» из Берлина в Москву, которого многочисленные русские приятели по-свойски звали Максимом? Или заботливо пекущегося о курсантах инструктора Липецкой школы ВВС Рабоче-крестьянской Красной армии, своего друга и учителя?

А может быть, Борис надеялся наконец-то встретиться с матёрым гитлеровским экспертом из легиона «Кондор», мастерски сжигавшим на своём «Мессершмитте» с персональной эмблемой в виде чёрного рыцаря на борту республиканские «ишачки» в небе Барселоны и Мадрида?

А ведь был ещё гауптман Макс Хан — холодный прагматичный аристократ, который осенью 1941 года водил в качестве лидера по хорошо знакомому маршруту к Москве другие «Юнкерсы» с бомбами вместо друзей по Коминтерну.

Их двоих действительно связывало многое — дружба, уважение и вместе с тем взаимная ненависть разделённых линией фронта противников. Хан был повинен в гибели как минимум двух товарищей Бориса по штрафной эскадрилье. И в 1944 году в Польше Анархист едва не покарал его за это. Однако прошло восемь лет, и в Корее уже Хан спас своего бывшего ученика из плена. За это Нефёдов отплатил бывшему «заклятому другу» таким же добром. Теперь Нефёдов снова пришёл просить Хана об услуге.

В ожидании старого знакомого Борис исподволь приглядывался к посетителям специальной столовой для наёмного персонала базы ВВС. Большинство ландскнехтов[23] являлись людьми зрелыми. Многим было далеко за сорок. В кое-ком фронтовик интуитивно угадал бывших противников из Люфтваффе. Хотя, по логике вещей, на смену старшему поколению профи должны были прийти «молодые волки». Но те, кому ещё не перевалило за тридцать, были здесь в явном меньшинстве.

С одной стороны, увиденное Борисом противоречило здравому смыслу, ведь, как известно, профессия военного лётчика — удел молодых. Именно в двадцатилетнем возрасте мужчина обладает лучшей реакцией, силой, выносливостью, чем когда-либо ещё в своей жизни. Если же принять во внимание, что по своим психофизиологическим и интеллектуальным качествам в военные лётчики годятся всего 3–5 % от всей мужской популяции, то здесь должны были по праву находиться недавние выпускники лётных училищ — обладатели лучших мужских генов на свете. Но вместо этого Борис наблюдал вокруг себя лысеющих ветеранов, у некоторых из которых над пряжкой ремня даже нависало бюргерское брюшко. На первый взгляд это казалось абсурдом.

Фокус заключался в том, что здесь действительно собрались лучшие. Просто зрелые плешивые марафонцы в командном единоборстве почти вчистую обыграли юных и мускулистых спринтеров. Если воюешь долго, тем более всю жизнь, начинаешь понимать, что молодые солдаты — это всего лишь пушечное мясо. Тысячам из них в первом же боевом вылете крупнокалиберные пулеметы вражеских самолётов циркулярными пилами в секунды отсекали плоскости их машин, обрекая на страшную гибель в кувыркающемся к земле обрубке истребителя. А скольких вместе с самолётом разорвали в клочья 20-мм осколочно-фугасные снаряды! С начала Великой Отечественной войны вплоть до 1943 года в условиях чудовищно напряжённых боёв с гитлеровскими эскадрами типичный советский авиаполк за месяц «стачивался» до «последнего пилота». На практике это означало, что из примерно 150 лётчиков вступившей в бой авиачасти на переформирование в тыл убывали 10–15 «стариков» — уцелевший костяк.

С точки зрения прагматичных законов естественного отбора двадцатилетние Аполлоны нужны для того, чтобы сделать качественное потомство в интересах сохранения человеческой популяции. В чём-то нацистская евгеника была права, но эсэсовские апологеты псевдонаучной теории сверхлюдей, решившие поиграть в Господа Бога, упустили главное: обществу для выживания и нормального развития важно иметь людей разных качеств и назначения.

А белокурые бестии, особенно в смутные времена, редко доживают до седин мудрости. Им мешает то же, что павлину его хвост или моржу мужественный горб — обострённые половые инстинкты, заставляющие мускулинных юношей пижонить перед врагом, лезть на рожон там, где можно пригнуть голову и сохранить её на плечах, — в общем, необдуманно рисковать.

Секс с красивыми молодыми женщинами кружит голову юношам в не меньшей степени, чем возможность летать выше и быстрее всех, побеждать на современных рыцарских ристалищах. С позиций биологии поединки сверхзвуковых истребителей немногим отличаются от брачных боёв волков, маралов или винторогих козлов. По сути, это не что иное, как ритуальные схватки за благосклонность самок. Красавицы, как известно, обожают увешанных наградами молодых героев в сверкающих позолотой эполетах. Отсюда жадная погоня молодых лейтенантов за атрибутами успеха. Не случайно в своих мемуарах некоторые матёрые эксперты Люфтваффе, сумевшие благодаря звериной хитрости и осторожности пережить войну, с грустной иронией вспоминали, с каким щенячьим азартом их восемнадцатилетние и двадцатилетние однополчане играли в игру с рисованием на килях своих истребителей «абшуссбалкенов» (abschussbalken) — отметок о сбитых самолётах в виде вертикальных полосок. Молодые кости 87 процентов этих мальчишек теперь лежат в безымянных могилах по всей Европе и в раскалённых песках Северной Африки.

Точно так же, как и неуёмный секс, отнимающий жизненную силу у самцов (недаром в тридцатые годы в СССР молодых лётчиков пытались перевести на казарменное положение, запретить им жениться, чтобы ничто не мешало лейтенантам полностью посвящать себя службе), излишняя горячность и самоуверенность, гипертрофированное честолюбие, свойственные молодости, часто запускают необратимые механизмы самоуничтожения.

Природа не заинтересована в блестящих молодых производителях после того, как они выполнили своё главное предназначение. Поэтому, отпуская на юных атлетов-полубогов первоклассный материал, она прижимиста до скупости, когда дело касается генов, ответственных за осторожность. В напряжённых фронтовых условиях это выражается в том, что из пятидесяти новобранцев в лучшем случае каждый пятый переживёт первые пять боевых вылетов, а тридцатилетие в добром здравии и карьерном благополучии отпразднуют всего трое. Остальные 47 не вернутся из боевых вылетов, будут списаны с лётной работы по причине тяжёлых увечий, погибнут в пьяных поножовщинах, наконец, сгинут в штрафбатах или на каторге из-за неуёмной тяги к подвигам. Борис и сам чудом миновал «опасный возраст», ибо всю жизнь ходил по краю. Так что он скорее являлся тем исключением, что лишь подтверждает правило.

Другое дело — великие мыслители, философы, полководцы. Среди них крайне редко встречаются обладатели мужественных идеальных пропорций, писаные красавцы, с младых ногтей купающиеся в девчоночьей любви. Но зато они-то, как правило, хорошо умеют играть длинные партии и выживать, ибо мудрость приходит с годами. Да, в сорок лет нельзя пробежать стометровку так же быстро, как в двадцать, но зато многое можно сделать точнее, затрачивая меньше усилий. С возрастом появляется опыт, в крови уже не кипит горючий коктейль из половых гормонов, которые заставляют мужчину гарцевать под пулями, наплевав на опасность, лишь бы своим гусарством заслужить у юных прелестниц славу героя, в которого нельзя не влюбиться. Недаром говорят, что настоящий лётчик начинается в сорок.

Так что не случайно среди опытных наёмников преобладали люди примерно одного с Нефёдовым возраста или немногим младше. Это были прирождённые лидеры, рискованные искатели приключений, прошедшие проверку на способность выходить невредимым из самых опасных передряг, закалившиеся в испытаниях. Многих привело сюда не только стремление заработать (хотя, конечно, неуёмная жажда золота присутствует у каждого «солдата удачи»). Но кроме денег настоящего авантюриста по жизни ведёт нечто более сильное, властное и древнее — инстинкт прирождённого воина и первооткрывателя.

Глава 9

Выйдя из столовой, Борис практически сразу заметил вдали знакомую высокую фигуру. В щеголеватой тропической камуфлированной форме, в высоких шнурованных ботинках, с толстой сигарой во рту Макс Хан выглядел настоящим колониальным офицером. Этому бодрому энергичному джентльмену ни за что нельзя было дать его годы. За Ханом бежал чернокожий бой с клюшками для гольфа в огромной наплечной сумке.

Упругой спортивной походкой немец направлялся в сторону Нефёдова. Но по дороге его остановили. Трое мужиков преградили путь Хану. И он пошёл с ними. Возле какого-то самолёта собралась большая группа лётчиков и техников. Анархист поспешил туда же.

Пока Борис шёл, Хан успел забраться в кабину большого прочного истребителя. Теперь он объяснял угрюмо молчащим наёмникам, что этот, только что поступивший на авиабазу F6F Hellcat лишь первая из десяти машин, закупленных во Франции.

— Хотя бы на этот раз нам могли пригнать что-нибудь поновее и более быстрое, — недовольно буркнул один из наёмников, выкатив на командира свои водянистые бесцветные глаза.

Это был невысокий плотный крепыш с красным массивным лицом. Казалось, его круглая голова посажена на очень широкие плечи без посредства шеи. И вообще он был весь какой-то квадратный, однако при этом двигался с удивительной подвижностью, присущей лишь круглым объектам.

— Разве я обещал тебе, что ты будешь летать здесь на реактивных «Фантомах», Тейлор? — удивлённо спросил его Хан.

Но «квадратный» только пожал широкими плечами. Запустив реакцию давно созревшего недовольства, он сразу отступил за чужие спины и мячом покатился меж людей, подначивая колеблющихся.

— К чему нам медицинские страховки, — сквозь зубы зло процедил один из лётчиков, — если всё равно приходится летать на таких гробах с пропеллерами?!

Его тут же поддержал сосед справа, который язвительно предложил:

— Может быть, вам, господин Азам, стоит посоветовать своему другу президенту потратить хотя бы сотую часть тех миллионов, что он выручает от контрабандной продажи алмазов и нефти на ремонт бетонной взлётно-посадочной полосы и закупку современной техники?! Мы не желаем глупо рисковать своими шкурами, летая на старых тихоходных этажерках!

Хан чуть замешкался с ответом. Вместо него заговорил худой мужчина средних лет с грубой морщинистой бронзовой кожей лица, глубоко посаженными голубыми глазами и короткой бородкой.

— В 1948-м я воевал в Индокитае, — неторопливый, хриплый голос бородача звучал тихо, но с той интонацией, когда ни у кого просто язык не повернётся перебить оратора. — Я тогда летал в составе штурмовой эскадрильи Французского иностранного легиона точно на таком же вот поршневом «Хеллкэте».

На правах знатока бородач пояснил, что данный самолёт идеален для штурмовок благодаря своей прочности, усиленным подкрыльевым крепёжным узлам для подвески бомб калибра до 454 кг или тяжёлых неуправляемых ракет калибром 127 мм или 300 мм.

Слово снова взял Хан, получивший возможность благодаря поддержке бородача оценить ситуацию и «перегруппироваться для контратаки»:

— Большинство из вас лучше меня знают, что для антиповстанческих рейдов против скрывающегося под покровом джунглей противника устаревшие самолёты даже предпочтительнее современных скоростных машин. — Светловолосый пятидесятилетний плейбой, безбровое лицо которого было усыпано крупными рыжими веснушками, колюче оглядел сгрудившихся вокруг вояк, которых сам же тщательно отобрал и привёл сюда: — А недовольство ваше вызвано совсем другим.

Хан стал говорить, что делает всё возможное, чтобы в самое ближайшее время лётному составу и наземному персоналу наконец выплатили задержанное жалованье. Но слова оратора почти тонули в недовольном гуле.

Между наёмниками вспыхнула ожесточённая словесная перепалка. Несколько человек, в том числе бородатый бывший легионер, пытались поддержать командира, но роялисты сразу оказались в явном меньшинстве. Зазвучали взаимные оскорбления. Кое-кто уже предусмотрительно расстегнул пистолетную кобуру, чья-то привычная не только к авиационному штурвалу мозолистая ладонь крепко обняла ухватистую рукоять длинного тесака в ножнах на широком брезентовом ремне. В воздухе запахло порохом и кровью.

Бывший командир фронтового штрафбата с профессиональным интересом наблюдал за Ханом, гадая, сумеет ли немец взять под контроль эту гремучую смесь разношёрстных головорезов со всего мира, привыкших во главу угла ставить лишь собственные интересы, или нет. В данный момент авторитет предводителя этой банды явно стремился к нулю.

Макс уже выбрался из кабины самолёта, но уйти ему не позволили. Похоже, в среде наёмников слишком много накопилось недовольства. Теперь командиру приходилось отдуваться за президента Арройю и местных чиновников. Его слова, словно капли полуденного тропического дождя — испаряющиеся, не достигнув, истосковавшейся по влаге листвы, — не производили обычного впечатления на подчинённых. Провокатор основательно настроил наёмников против командира.

В конце концов Хан вынужден был замолчать. Скрестив руки на груди, он просто наблюдал, как собственное воинство доходит до точки кипения. Только временами дымящаяся в его зубах сигара вспыхивала презрением. Трудно было понять, о чём он сейчас думал. Возможно, сожалел, что не смог достаточно завербовать бывших однополчан из Люфтваффе, ведь у любого немца уважение к командирам в крови.

Один из «солдат удачи» пошёл в своём недовольстве дальше всех. Внешним видом этот субъект напоминал японского мафиози — якудза: невысокий азиат, покрытый загадочными татуировками от пальцев рук до шеи, очень нервный, даже взрывной. Воспользовавшись ситуацией, азиатский наёмник стал выхватывать из своего рюкзака толстые пачки заклеенных скотчем коричневых банкнот очень ветхого вида и презрительно бросать на землю к ногам командира. Вскоре у ног Макса образовалась внушительных размеров горка из собранных в «кирпичи» крупных купюр, на которых был изображён чернокожий мужчина в шапочке «пирожком» из леопардовой шкуры, в карикатурного вида генеральской форме — фуражке с неестественно огромной тульей, золотых старомодных эполетах с пышной бахромой, весь увешенный орденами величиной с блюдце.

— Это моя зарплата за прошлый месяц, — объявил азиат и обвёл всех негодующим взглядом. — Здесь полтора «лимона» местных шиллингов. Я первый нищий миллионер в мире! Ведь это всего лишь 167 американских долларов вместо полутора тысяч в месяц, как прописано в моём контракте.

Слова азиата вызвали новый всплеск возмущения. Оказалось, остальные получили примерно столько же. Лётчики стали кричать, что их обманывают, как лохов, заставляют рисковать головой фактически бесплатно. Работодатель задерживает жалованье, а потом расплачивается полуметровыми ассигнациями со многими нулями, собственным портретом и факсимиле подписи. Чтобы что-то купить за местную валюту, требуется брать с собой на рынок не бумажник, а рюкзак, ибо месячное жалованье пилота весит более десяти килограммов.

Все были так взвинчены, что любые обещания со стороны командира только подливали масла в огонь. Понимая это, Хан снова попытался уйти. И тогда азиат довольно грубо схватил командира за рукав:

— Так когда мы получим наши деньги, господин Азам?

Сигара Хана удивлённо повернулась в его сторону, точно корабельное орудие. А мятежник, чувствуя поддержку большинства, уже настолько осмелел, что осмеливался разговаривать с «паханом» угрожающим тоном:

— Не вы ли обещали мне, что когда я вернусь к себе в Гонконг, то смогу на заработанные деньги основать собственную небольшую авиакомпанию? Только на эти нарисованные вашим приятелем-президентом фантики я не смогу даже снять дешёвую проститутку на час. — Возникла тяжёлая пауза. Сигара уже прицельно смотрела своим жерлом между глаз китайца. А тот зло поинтересовался: — Так, значит, плакали наши денежки, босс? Что скажете, господин Азам?

Сигара в углу рта Хана превратилась в огнедышащий вулкан.

— Скажу, что ты законченный кретин, Ли, раз затеял толковище у всех на глазах. Разве ты не знаешь, что у местной секретной службы везде есть глаза и уши. А ещё скажу, что зря я три года назад выкупил тебя у филиппинской полиции, когда тебя должны были вздёрнуть за участие в контрабанде. В следующий раз я и пальцем не пошевелю, когда тебя поволокут на виселицу. — Хан обвёл цепким взглядом своих людей. — Даю слово, что с вами расплатятся до семнадцати ноль-ноль завтрашнего дня. Он, — немец кивнул в сторону президентского дворца, — и суток не продержится у власти без поддержки с воздуха. Но загонять его в угол бессмысленно, да и опасно.

Большая часть наёмников, кажется, наконец поверила своему командиру. Во всяком случае возмущённых голосов заметно поубавилось. Тем не менее осталась маленькая кучка непримиримых. Её представители стали требовать перевыборов командира и предъявления ультиматума работодателю в лице президента Моргана Арройе. Им удалось опять качнуть чашу весов в свою сторону. Десятка полтора лётчиков снова заколебались. Уставшие ждать заработанных денег, психологически выгоревшие из-за крайне опасной безостановочной работы, разочарованные оттого, что вместо обещанного Эльдорадо[24] их заманили на жуткую бойню, где гораздо больше шансов подхватить жёлтую лихорадку или разбиться из-за отказа старой техники, чем вернуться домой богатым человеком, эти люди охотно были готовы винить во всём завербовавшего их немца.

Стало понятно: за тем, кому удастся в ближайшие минуты перетянуть на свою сторону это аморфное болото, и останется победа. Хан расстегнул карман рубашки, что-то достал из него.

Потом схватил руку стоящего рядом толстяка лет пятидесяти в промасленном синем комбинезоне. Макс высыпал на ладонь остолбеневшего от неожиданности авиамеханика несколько крупных необработанных алмазов, после чего обратился к самому горластому бунтовщику:

— Надеюсь, Ли, ты не станешь возражать, если вместо долларов с тобой расплатятся вот этим.

Глаза китайца алчно заблестели.

— Я всегда знал, господин полковник, что с вами можно иметь дело, — произнёс азиат любезным тоном.

Фактически теперь Хану противостоял только один человек. Он первым сегодня бросил командиру вызов и не собирался просто так уступать. Однако по тону «квадратного» чувствовалось: организатор бунта уже понял, что проиграл, и хотел продать свою лояльность подороже. По-прежнему пялясь на Хана своими выпуклыми водянистыми глазами, главный мятежник поставил условие, чтобы пилотам, уже налетавшим на этой войне по двести часов, выплатили жалованье в тройном размере в виде премиальных и дали возможность покинуть страну.

— Ты должен меня понять, Макс, — назидательно говорил он Хану, — ты всем нам много чего наобещал перед этой командировкой. И не наша вина, что ты не сумел сразу утрясти все проблемы с местными. Мы-то думали, что президент у тебя в руках.

На это Хан возразил:

— Ты же сам знаешь, Тейлор: наш бизнес непредсказуем. Это не первая наша с тобой работа. Согласись, что в возникших форс-мажорных обстоятельствах нет и моей вины. Я так же летаю на боевые задания, как и все. Рискую своей шкурой над джунглями, а потом один за все эскадрильи отдуваюсь перед президентом и его министрами за то, что нам не удалось разбомбить идущий к партизанам караван с оружием или спасти попавших в окружение коммандос. А ведь по местным законам незадачливым генералам принято для начала давать по сто палок.

— Понимаю тебя, — закивал Тейлор, — но и ты пойми меня: я влез в большие долги, чтобы выбраться сюда… Короче, ты должен заплатить мне неустойку. В конце концов, это твои проколы.

На это Хан напомнил компаньону по совместным делам, как после эвакуации с одной не слишком удачной для них войны, тот по забывчивости оставил победителям цинковый ящик из-под патронов, а в нём полный список их эскадрильи, платёжные ведомости — кому, сколько и за что. По этим ведомостям во Франции потом осудили и приговорили к различным срокам тюремного заключения пятерых «солдат удачи». Но Тейлора этот эпизод из их совместного прошлого только развеселил. Он вновь с жёсткой ухмылкой повторил своё требование, пригрозив в противном случае увести часть наёмников вместе с машинами на другую сторону линии фронта.

— И сколько же ты хочешь? — у Хана даже скулы побелели от негодования.

Тейлор, не моргнув глазом, назвал просто астрономическую цифру, добавив, что готов получить её алмазами или рудниковым золотом.

— Но я нанял тебя за сумму втрое меньшую.

— Цены изменились, — пожал плечами «квадратный» и с весёлой наглостью выкатил глаза на явно готового уступить ему босса. — Но это ещё не всё, Макс. Тебе также придётся компенсировать мне моральный ущерб…

Во время разговора Тейлор периодически оглядывался, словно проверяя, не пристроился ли ему «в хвост» враг. Нет, он не вертел нервно головой, а с отработанной до автоматизма профессиональной чёткостью контролировал обстановку вокруг себя. По этой особенности Борис понял, что «квадратный» тоже принадлежит к элитарному клану лётчиков-истребителей. Такая привычка вырабатывается не сразу, она со временем проникает в костный мозг, становится частью твоей натуры. Тейлор явно был очень опытным бойцом. Несмотря на внешнюю тяжеловесность, не приходилось сомневаться в том, что, случись поблизости какая-нибудь угроза, она не сможет застать его врасплох. Даже когда «квадратный» стоял на одном месте, его тело совершало небольшие колебательные движения: словно желая поразмяться, он переступал с ноги на ногу, его широкий корпус слегка покачивался, шевелились плечи и руки. Так хороший боксёр в любую секунду раунда совершает небольшие челночные прыжки — вперёд-назад, готовый мгновенно набрать скорость для атаки, или, напротив, разорвать дистанцию с противником, нырнуть под летящий в него кулак. Недаром опытные бойцы говорят, что тот, кто держит колени прямыми, быстро протянет ноги.

Немного подумав, Хан изобразил понимание. Улыбнувшись шантажисту, он примирительно похлопал Тейлора по плечу.

— Конечно. Я расплачусь с тобой. Ведь мы же друзья!

Хан вдруг принялся разыгрывать из себя простодушного весельчака: сыпал бесконечными шутками, пародировал каких-то общих знакомых, рассказывал разные нелепости о себе. Борис не помнил его таким. Конечно, потомок старинного аристократического рода никогда не выглядел напыщенным прусским бароном, но при этом всегда держал себя с достоинством. Теперь же он вёл себя как перепивший недалёкий деревенский бюргер. Стоящий перед ним мятежник торжествовал. На лице его играла злорадная ухмылочка. В его злых жёстких глазах плескалась наглая самоуверенность.

— Кстати, у меня тут с собой очень хороший французский коньяк, — заискивающе зачастил Хан. — Мы должны немедленно выпить за то, чтобы никакая чёрная кошка между нами больше не пробежала. И не беспокойся, я заплачу тебе сполна.

Наверное, только один Борис уловил нехорошую затаённость в облике старого знакомого. Словно пружина, испытывающая сильное давление, немец тайком собирался в комок мускулов и энергии. Вот только для чего?

Хан на полкорпуса отвернулся от собеседника, чтобы снять с ремня висящую у него на боку флягу.

Борис почувствовал: вот, сейчас произойдёт что-то из ряда вон выходящее. Однако он никак не ожидал, что всё случится так обыденно. Тейлор с самодовольной ухмылкой принял из рук пошедшего на попятную командира флягу, поднёс её к губам и запрокинул голову. Хан только этого и ждал. Молниеносным движением он вложил в горло пьющего узкое лезвие незаметно вытащенного стального жала. Так вероломно обычно убивают в криминальном мире.

— Надеюсь, ты доволен оплатой? — поинтересовался Хан у хрипящего компаньона.

«Квадратный» смотрел на него страшно вытаращенными глазами. Его тело дёргалось в судорогах. Жутко было слышать, как в наступившей тишине отчётливо стучат по бетону каблуки. Эта «тряска Святого Витта» продолжалась, наверное, с полминуты. И всё это время немец держал руку с ножом таким образом, чтобы бьющий из распоротого горла мятежника фонтан крови вперемешку с коньяком не сильно его забрызгал. Затем, когда поверженный враг растянулся у его ног, Хан обстоятельно вытер нож о куртку умирающего и спрятал лезвие в потайной карманчик на своём ремне. Потом обратился к лётчикам, указывая на бьющееся в предсмертных конвульсиях тело у своих ног:

— Этот человек сказал, что я лжец. Многие из вас давно меня знают. Разве я бросил хоть кого-нибудь на произвол судьбы? Когда четырнадцать месяцев назад мы эвакуировались с тех проклятых островов, разве не я приказал, чтобы все места в последнем, уходящем на материк транспортном самолёте отдали раненым и гражданским? Да, потом мы десять дней пробивались с боями через гнилые топи и в итоге потеряли шестерых, но никто не может упрекнуть меня, что я оставил врагу хоть одного раненого.

А сколько раз работодатели пытались избавиться от нас после операции. Легче всего убрать наёмников как ненужных свидетелей и сэкономить деньги. Но у меня всегда имелись свои рычаги воздействия на заказчиков, которые я не выпускал из рук. Никто не скажет про меня, что я кому-то не заплатил за работу или по моей вине парней крупно кинули. Повторяю: завтра ваши карманы будут набиты «камешками».

Рухнувший было авторитет командира снова взлетел на прежнюю высоту…

Эта сцена напомнила Нефёдову, как они познакомились. Как перспективного лётчика, Бориса перед Испанской войной направили на Липецкие курсы командиров эскадрилий. На базе Липецкого учебного центра ВВС РККА действовала немецкая авиационная школа. Некоторых советских лётчиков-курсантов назначали в обучение к немецким инструкторам — как правило, опытным асам Первой мировой войны или пилотам гражданской авиации. В двадцатые годы СССР и Германия находились в дружеских отношениях.

Так Борис познакомился с Ханом. Высокий, атлетично сложенный, одет в добротный спортивный пиджак, бриджи для верховой езды и крепкие ботинки с высокой шнуровкой, рыжее лицо с правильными чертами аристократа — таким барон тогда предстал перед молодым советским военлётом. Даже свою широкую спортивную кепку Макс носил на русский манер — чуть набок. За восемь лет регулярных полётов из Берлина в Москву в качестве пилота пассажирского «Юнкерса-13» немец отлично выучил русский язык.

При разыгрывании учебных боёв коварному тевтону нравилось изобретать разные хитроумные ловушки. Учитель исповедовал тактику внезапных нападений из засады и мгновенного бегства с поля боя. Все атаки пилота, который ещё совсем недавно водил пассажирский самолёт, строились по схожему принципу: подкараулить жертву, внезапно атаковать зазевавшегося врага и, отстрелявшись, немедленно уйти в сторону солнца. Попал или не попал — не важно. Думай только о том, как скорее унести ноги.

Борис вспомнил, как однажды инструктор шутливо признался способному ученику после одной такой совместной «охоты»:

— Мне иногда бывает жаль, что вы служите в иностранной армии: из нас двоих получилась бы отличная пара бандитов-головорезов!

Эти воспоминания стремительно пронеслись в голове Бориса. Между тем все присутствовавшие при убийстве достали пистолеты. Каждый по очереди делал несколько выстрелов в лежащее на земле тело и таким образом как бы становился соучастником преступления. Теперь можно было не опасаться, что после возвращения в Европу кто-то решит выдать полиции истинного убийцу Тейлора. Когда очередь дошла до Нефёдова, какой-то бритый детина протянул ему пистолет.

— Я не стану стрелять! — отрезал Борис.

Естественно, этим заявлением Нефёдов поставил себя в крайне опасное положение. Незнакомца тут же взяли в кольцо. Никто не знал, кто он такой. Несговорчивый, упрямый. Подозрительный тип!

— Если не сделаете, что вам сказано, отправитесь вслед за ним, — пригрозил один из наёмников, ткнув ботинком труп.

Хан растолкал обступивших Бориса людей и бросился к нему с радостным криком:

— Дружище, Йозеф!

Далее была разыграна великолепная по актёрскому исполнению театральная сценка. Светясь от радости, Макс тряс Бориса в объятиях, рассказывал для публики, как он рад встретить своего старого фронтового товарища ещё по легиону «Кондор». По-свойски тыча Нефёдову пальцем в грудь, немец пояснял, оглядываясь на своих парней:

— Вы даже представить себе не можете, какой это славный вояка, а товарищ какой!

Хан немедленно поручился за Бориса. Этого было достаточно. Все стали расходиться. Возле самолёта остались лишь двое мужчин. И хотя один из них на целую голову возвышался над собеседником, это был разговор равных.

— Ну, здравствуй, Борис, — Хан «сменил пластинку»: теперь, когда не требовалось разыгрывать комедию, притворяясь старым другом, он выглядел скорее неприятно удивлённым, чем обрадованным свиданием со своим бывшим курсантом. Похоже, ему было неприятно, что старый приятель стал свидетелем внутренней кровавой разборки. — Как тебя занесло в это проклятое место? — поинтересовался командир наёмников. — Чтобы приехать сюда по доброй воле, нужен действительно серьёзный мотив.

Борис едва заметно ухмыльнулся и пояснил, что устал жить на скромную пенсию и потому решил тряхнуть стариной. Хан понимающе кивнул, подтвердив, что ему нужны хорошие лётчики, вот только работу он может предложить с определённой спецификой:

— Придётся лить напалм и химические реагенты на мирные деревни, расстреливать с бреющего полёта женщин, детей, стариков. Надеюсь, тебя это не смущает?

У Нефёдова желваки заходили на угловатых скулах. Ироничное настроение с него как ветром сдуло. Борис ответил очень серьёзно:

— Я постараюсь делать своё дело чистыми руками. А насчёт остального… Я солдат. Но всегда воевал за идею. Настало время попробовать заработать своим ремеслом, чтобы было с чем встретить старость. Надеюсь, у вас хотя бы хорошо платят?

Хан, прищурившись, разглядывал человека, которого всегда уважал за данный Богом талант лётчика и настоящий мужской характер.

— Как говорят у вас в России, «может, хватит Ваньку валять». Хоть мы и не виделись много лет, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что ты здесь из-за денег.

«А вот я тебя не узнаю! — захотелось в этот момент откровенно признаться Борису. — Офицер, к какой бы армии он ни принадлежал, никогда не должен унижаться до собственноручной бесчестной расправы над подчинённым».

Так случилось, что во всех войнах, в которых им пришлось участвовать, они были врагами. Тем не менее для Бориса Хан всегда оставался одним из учителей, сформировавших его как личность. Поэтому Нефёдову было крайне неприятно пережить очередное разочарование в нём. Хотя он и понимал, что многолетняя служба гитлеровскому режиму не могла не оставить в характере старого германского лётчика свой тёмный след. Да и психология наёмника кардинально отличается от менталитета армейского офицера. Военный вождь полукриминального войска обязан обладать качествами жестокого и, если нужно, бесчестного к своим врагам пиратского капитана, иначе ему не удержать своих «джентльменов удачи» в повиновении.

В любом случае оставалось принимать этого человека таким, какой он есть. Без помощи Хана Нефёдов не мог обойтись в поисках сына. А для того, чтобы объяснить ему истинную причину приезда и сделать своим союзником, Борис сперва напомнил немцу об одной прошлой истории:

— Когда-то я помог твоей невесте вытащить тебя из места похуже, чем этот «курорт». И твоя девушка готова была ради тебя даже ехать в Сибирь, которую вы, немцы, считаете адом.

Хан понимающе покачал головой.

— Тогда это действительно серьёзный повод, чтобы оказаться здесь.

Бориса обнадёжило и обрадовало, что имеющий в этих краях сильный вес наёмник не ищет причин, чтобы отказать ему в помощи. Повеселев, Нефёдов даже позволил себе отпустить совсем не дипломатичную шутку в адрес представителя некогда могущественных ВВС поверженного Третьего рейха:

— Нет, Макс, что бы ты ни говорил, но Африка — не самое худшее место, где нам с тобою приходилось бывать: против лихорадки существуют прививки, а к климату я уже почти привык. По-моему, зимой 1943 года под Сталинградом было пострашней, а? Впрочем, вам, истребителям, тогда не так сильно досталось от нас, как пилотам транспортных «Юнкерсов», которые пытались по приказу Геринга организовать воздушный мост между окружённой армией фельдмаршала Паульса и Большой землёй.

Хан натянуто краешками губ улыбнулся бывшему противнику по Восточному фронту, но мысли его сейчас были совсем о другом. Нефёдов всколыхнул в его памяти болезненные воспоминания.

В самом конце войны в Корее завербовавшегося в американские ВВС бывшего полковника Люфтваффе сбили. Раненный, он попал в плен — вначале к северокорейцам, а те после нескольких допросов передали лётчика русским.

Всего через 98 дней после того, как истребитель Хана срезала пушечная очередь МиГ-15, состоялось подписание мирного договора, и вскоре начался обмен военнопленными. Но бывший гитлеровский ас, поступивший на службу к американским агрессорам, не мог рассчитывать, что с ним поступят как с обычным военнопленным. Все документальные доказательства того, что он не погиб при крушении своего «Сейбра», а успел катапультироваться и был живым захвачен солдатами противника, были надёжно похоронены в секретных архивах.

Пленника немного подлечили и вывезли в СССР. Около года его продержали на Лубянке. Всё это время лётчика таскали на допросы, которые могли продолжаться целую ночь. В камере-одиночке Макс быстро почувствовал себя «железной маской». Он содержался в особой тюрьме МГБ под русской фамилией Бочкарёв. Ему не полагались свидания и передачи. Он был лишён возможности подать о себе весточку родным, чтобы хотя бы сообщить им, что жив.

Когда из пленника выжали все необходимые сведения, его осудили на четверть века каторжных работ и отправили в ГУЛАГ. Причём суд проходил без участия адвоката, прямо на территории тюрьмы. Хана завели в небольшую комнату и поставили перед покрытым кумачом столом, за которым под огромным портретом Сталина восседали трое офицеров госбезопасности. Тот, что сидел в центре, сразу зачитал «гражданину Бочкарёву» приговор. Узник готовился к тому, что его обвинят в военных преступлениях, в контрреволюции, в чём угодно, но никак не в порче социалистического имущества! Его, потомственного аристократа, полковника ВВС, имеющего на счету полтораста сбитых русских самолётов, осудили по той же статье, что и какого-нибудь русского забулдыгу-колхозника, утопившего по пьяной лавочке свой трактор в окрестном пруду!

Тогда он ещё был другим человеком и потому страшно оскорбился. Чувствуя себя униженным, бесправный зэк даже подал апелляцию в высшую инстанцию с требованием расстрелять себя!

Офицерская кожа начала слезать с него на пятидесятиградусном морозе под оскорбления охранников и блатных. Советский концлагерь, куда он попал, находился за Полярным кругом. Условия существования заключённых были просто ужасающими. После войны пресса открыла немцам глаза на то, что творилось в тылу, пока они воевали. Так что Хан в какой-то мере мог сравнивать гитлеровский концлагерь с русским. Они стоили друг друга! Обе системы были рассчитаны на то, чтобы прежде вытравить из заключённого душу, ещё некоторое время позволив его биологической оболочке посуществовать и поработать — в одном случае на Великую Германию, в другом во имя торжества социализма.

Впрочем, Максу ещё повезло, что он попал в лагерь, в котором отбывало срок много «фашистов» — бывших власовцев, полицаев, эсэсовцев-прибалтов — всех тех, кто в годы оккупации так или иначе сотрудничал с новыми властями. На их фоне бывший фашистский лётчик, умеющий бегло разговаривать по-русски, не сильно выделялся. Ему даже удалось со временем стать бригадиром. Вот тогда-то характер недавнего офицера и чистоплюя-аристократа начал эволюционировать в нечто более приспособленное к суровым условиям мира, где всем заправляют жестокие биологические законы естественного отбора.

Чтобы выжить самому и обеспечить пайкой лучших работников своей артели, приходилось на ходу учиться звериной жестокости. Вместо пижонского офицерского стека Макс стал носить стальной прут в руке — на местном лагерном жаргоне «планомер». Им он безжалостно крушил рёбра и пробивал черепа тех, кто не хотел или не мог выполнить дневную норму.

На должности надсмотрщика над рабами немец быстро понял: невозможно заставить смертельно уставших голодных людей на пределе сил работать на сорокаградусном морозе в пургу, если говорить с ними интеллигентно. И Макс быстро научился виртуозно материться по-русски. Требовалось топтать слабых, чтобы выжили сильные — самый работоспособный костяк бригады. Обладатели крепких мускулов должны были получать достаточно хлеба, тогда был в порядке их бригадир.

Первое время Макса ещё терзали угрызения совести. Он даже добился от начальства, чтобы погибших по его вине зэков не выбрасывали за лагерную проходную на растерзание лесному зверю, а по-людски хоронили в гробах. Но на выдалбливание в вечной мерзлоте могил члены бригады тратили бесценные калории, которых могло элементарно не хватить в ожесточённой борьбе за дополнительный премиальный паёк с другими бригадами. Поэтому вскоре Хан перестал обращать внимание на голос совести.

Но зато со временем, когда удалось очистить команду от «человеческого балласта», в бригаде Макса уже была самая низкая смертность и лучшие пайки. Так как они регулярно побеждали в социалистическом соревновании, Макса и его людей регулярно поощряли разными льготами.

Удерживаясь у власти, Макс сохранял надежду на возвращение в мир свободных людей. Сам о том не подозревая, он готовил себя к новой жизни профессионального наёмника, способного без колебаний ткнуть в бок ножом конкурента, вытереть о его одежду испачканное в крови лезвие и спокойно нарезать колбасу и хлеб.

Позднее, возглавляя наёмнические команды, он уже не будет терзаться муками совести. Всякие переживания по поводу убийства человека, морализации типа — могу или нет, никогда более не станут его беспокоить. Вопрос сводился к профессионализму и выживанию. Одно время Хан служил у полевого командира чёрных националистов в Родезии и воевал против белых колонистов. И это нисколько не мешало ему убивать людей своей расы. Потом, когда контракт с работодателем кончился, его уже наняло правительство белого меньшинства, и лётчик стал бомбить бывших чёрных друзей. И ему не в чем было себя упрекнуть! Ведь перекупают же профессиональных футболистов конкурирующие команды.

Единственный раз Хан испытал неприятное чувство, когда недавно возле казарм на него набросился какой-то партизан с длинным ножом. Хан инстинктивно выстрелил ему в голову. Это было рефлекторное действие профессионального солдата. Мозги брызнули на него. И хотя Макс тут же принял душ, всё равно потом весь день чувствовал отвратительный запах. Однако этот случай не заставил его круто изменить своё мировоззрение и, например, стать священником.

Подумать только, а ведь в начале карьеры военного лётчика некоторые упрекали Макса в недостаточной жестокости к врагу. Конечно же потомок древнего военного рода никогда не был похож на одного из пионеров авиации — француза Габриэля Вуазена, который был настолько потрясён, узнав, что на самолёте его постройки Viosin-III была одержана первая в истории человечества победа в воздушном бою, что впал в глубокую депрессию и навсегда ушёл из авиации. Но Хану потребовалось время на то, чтобы сформироваться как хладнокровному крылатому убийце, не ведающему пощады. Он быстро овладел в учебных боях необходимой техникой пилотажа и стрельбы по мишеням, но в реальных смертоносных схватках первое время не проявлял должной настойчивости в добивании противника. Знавшие его тогда люди говорили, что никогда бы не подумали, что такой добродушный человек сумеет преодолеть моральный барьер перед нерыцарским расстрелом раненого врага. Интересно, что бы они сказали о нём теперь?

Да, теперь Хан даже был благодарен судьбе, забросившей его в советский концлагерь. Не будь в его жизни такого уникального опыта, он наверняка сейчас скучно доживал бы свои дни в Германии. Правда, он вполне мог вообще не выбраться из полярного ада.

После смерти Сталина с приходом к власти Хрущёва многих стали выпускать из заключения, но Хана продолжали держать за колючей проволокой. Его только перебрасывали из лагеря в лагерь, словно перепрятывая от тех, кто, возможно, его уже разыскивал.

Об остальном Максу впоследствии поведала его невеста. От жениха она знала, кто такой Нефёдов, и сумела найти его. Для этого девушка специально приехала в Москву с какой-то официальной делегацией. К этому времени родственники Хана уж почти отчаялись добиться от советских властей каких-то сведений о нём. Они начали самостоятельные активные поиски после того, как один из вернувшихся из советского плена американских лётчиков в газетном интервью обмолвился, что якобы видел Хана в магаданской пересылочной тюрьме. Немецкая родня Макса тут же через Министерство иностранных дел сделала несколько запросов в КГБ, но им ответили, что такого пленного в советских тюрьмах и лагерях нет.

К тому времени, когда невеста пропавшего лётчика нашла Нефёдова, Борис уже лишился покровительства Василия Сталина и был уволен со службы. Поэтому помочь ей мог только советом. Он не стал злорадствовать, узнав, что бывший враг пропал без вести и, по некоторым сведениям, гниёт заживо в колымских лагерях. У лётчиков своя этика, которая запрещает расстреливать в воздухе спасшегося на парашюте противника и мстить пленным. В конце концов, беда может случиться с каждым. Поэтому Борис посоветовал невесте Хана зайти с другой стороны:

— Попробуйте сделать новый запрос, но не в КГБ. Лучше действовать через Министерство обороны. Запросите справку из Ленинградского военно-медицинского архива, там хранятся документы на всех, кто проходил через советские военно-лечебные учреждения, от передовых перевязочных пунктов до эвакогоспиталей. Если ваш жених попал в плен раненым, там обязательно должна быть на него справка. Возможно, вам и не ответят. Но зато чекисты наверняка ослабят бульдожью хватку, когда поймут, что вы не отступитесь от своего жениха. Сейчас в «органах» в связи со сменой курса большая чехарда и поэтому их можно продавить. Хорошо бы также привлечь к поискам кого-нибудь из высокопоставленных лиц.

У невесты Хана оказался настойчивый характер. Когда-то во время войны Макс не отказался от неё, когда власти обвинили девушку в серьёзном политическом преступлении. Он даже посылал ей в концлагерь передачи и продолжал хлопотать о смягчении приговора. За это его самого могли отправить в гестапо. И лишь агония Третьего рейха позволила лётчику избежать ареста и, возможно, казни. Части, в которых служил ас, в последние месяцы войны постоянно перебрасывались с одного участка разваливающегося фронта на другой. И он подозревал, что идущие по следу гестаповцы его просто в какой-то момент потеряли.

Алиса выжила во многом благодаря тому, что жених не отказался от неё, и отплатила ему таким же добром. Она предприняла поистине титанические усилия для того, чтобы восстановить обстоятельства исчезновения своего близкого человека, и если он до сих пор жив, вызволить его из плена. На каком-то этапе к делу подключился высший политический истеблишмент Федеративной Республики Германии. Во время визита Хрущёва в США о пропавшем лётчике хлопотал сам Госсекретарь Белого дома Джон Даллес. Это помогло. Через шесть лет плена Хана наконец отпустили. В 1959 году он вернулся домой. Через год прошёл в США курс обучения на новом реактивном истребителе, несколько лет служил в JG-71 «Рихтхофен» — лучшей истребительной эскадре Бундеслюфтваффе, потом вышел в отставку и занялся бизнесом.

— Кстати, моя невеста хотела послать вам приглашение на нашу свадьбу, — вдруг потеплевшим голосом сообщил Борису Хан. — Но я ей сказал: не порть этому русскому карьеру, он может стать генералом. А если ты полезешь со своими «спасибо», то власти его страны не простят ему того, что он для нас сделал. Однако, судя по тому, что ты здесь, мои прогнозы, видимо, не оправдались.

Глава 10

Свой разговор старые знакомые продолжили в местном баре, который располагался здесь же, на авиабазе. За «бортом» заведения было настоящее пекло: жарища страшная и совершенно безветренно. Бетон разогрет, словно сковорода для жарки блинов. Оставалось только удивляться тому, что у кого-то в такой парной возникло желание бунтовать.

Но в тени соломенной крыши, в окружении мощных вентиляторов дышалось намного легче и разговор пошёл оживлённей. Попивая холодное пиво, покуривая крепкие сигары «Голуаз капрал» и выплёвывая табачные крошки, Хан с удовольствием рассуждал о том, что с некоторых пор решил добровольно взвалить на себя романтическое «бремя белого человека». Причём именно в его прежнем, колониальном смысле. Нет, конечно же он не расист. Просто наблюдая объективный расклад, по которому после ухода из своих колоний англичан, французов, немцев и бельгийцев, подавляющая часть африканского континента превратилась в поле мелких локальных конфликтов и больших войн, чрезвычайно питательную среду для коррупции, он пришёл к выводу, что только белые способны вернуть охваченные хаосом бывшие колонии в лоно цивилизации и законности. Хан высказывался в том духе, что только европейцы могут прервать непрекращающуюся борьбу за власть, порождающую море крови, ликвидировать голод, дать местным жителям профессиональную медицину, системное образование, промышленность.

Максу приятно было выглядеть в собственных глазах и глазах собеседника этаким последним бессребреником-крестоносцем, чуть ли не миссионером. Конечно, всё это было полной чушью, рассчитанной на несведущего человека. За хорошие деньги Хан и его люди так же много повоевали на стороне различных «национально-освободительных движений», как и за тех, кто пытался удержать бунтующие заморские владения рушащихся империй.

Но если ты не рядовой наёмник, а бизнесмен с претензиями на респектабельность, то должен заботиться о собственном имидже. В мире зеркальных небоскрёбов и уютных семейных булочных «солдат удачи» было принято представлять презренными и беспринципными ландскнехтами, вооружёнными уголовниками-садистами, готовыми поддержать любого богатого мерзавца. Если непослушных детей родители пугали сказочными разбойниками, то впечатлительные обыватели с ужасом и отвращением читали в газетах репортажи о современных конкистадорах, зарабатывающих себе на жизнь геноцидом туземцев. Западноевропейская пресса часто изображала типичного наёмника в карикатурном виде, как увешанную гранатами и черепами тупую гориллу с мускулистыми лапами по локоть в крови.

Этот журналистский штамп сильно затруднял Хану его бизнес в Европе и в США. Хотя на самом деле многое из того, чем он занимался, вполне соответствовало интересам цивилизованного мира. Часто с кучкой профессиональных солдат он выполнял грязную работу, с которой не могли справиться регулярные воинские контингенты великих держав. Например, его фирму неоднократно привлекали для борьбы с колумбийскими наркодельцами, для охраны европейских дипломатов и военных баз — форпостов западного мира в неспокойных регионах планеты. Да и здесь, в «Демократической всеафриканской республике» лётчики-наёмники бомбили не только «карманные армии» пытающихся перехватить власть у президента Арройи удельных племенных вождей и мирные деревни в неподконтрольных центральным властям провинциях. Наёмники также сражались с крупными наркобаронами и красными партизанами, которых тайно поддерживала Москва и кастровская Куба. В этой «священной» борьбе наёмников активно поддерживало ЦРУ, хотя и тайно.

И всё-таки в общественное сознание упорно вбивался образ, что между наёмным солдатом и наёмным убийцей нет особой разницы. А кто пригласит к себе в офис для деловых переговоров профессионального киллера?! Этот миф очень осложнял Хану жизнь, когда он снимал камуфляж и облачался в деловой костюм. Потому-то он придумывал красивые легенды для тех, с кем собирался иметь дело в Лондоне или Нью-Йорке, и обкатывал свои сказки на новых людях. Временами Макс и сам начинал верить в свою благородную миссию, считая себя современным Ливингстоном[25].

Образ последнего солдата цивилизации, воюющего на далёком континенте за демократию, вызывал симпатию у многих в Европе и в США. И это позволяло Хану нормально выстраивать свой бизнес.

Наёмники были главной ударной силой в этой войне. Африканцы нуждались в их поддержке, ибо не имели собственных лётчиков. Организовав так называемую «крейзи-компанию», Хан начал вербовать нужные кадры по всему миру. Формально его фирма занималась наймом персонала для охраны объектов нефтепромысла и газопроводов на Ближнем Востоке и Северной Африке. Но на самом деле бывший гитлеровский ас поставлял платёжеспособным заказчикам первоклассных лётчиков и авиатехников не столько для охраны и проведения ограниченных полицейских операций, сколько для полноценной войны. Это было самым выгодным делом. Ведь даже в беднейших регионах мира заказчики были готовы неплохо оплачивать труд квалифицированных наёмников. Лётчики по понятным причинам были в особой цене. Неудивительно, что некоторые офицеры-отставники охотно отправлялись за тридевять земель на заработки. Не все они могли устроиться у себя дома в солидную авиакомпанию, занять место личного пилота какого-нибудь миллиардера или сесть за штурвал полицейского вертолёта. Конечно, получая солидную пенсию, можно было не думать о хлебе насущном и о том, на что ты будешь завтра заправлять свой «мустанг». Но какой же пресной была жизнь на гражданке! Неудивительно, что Хан регулярно, хотя и не слишком часто, получал просьбы о трудоустройстве.

Правда, для тех, кто выбирал такую работу, высокие гонорары были сопряжены с огромным риском. Особенно это относилось к Чёрному континенту. Африканский авиационный рынок труда всегда имел у профессионалов репутацию дикого. Поэтому многих квалифицированных специалистов сюда было не заманить никакими пряниками. Хан встречал лётчиков, которые прямо говорили ему, что лучше они будут стричь газон в гольф-клубе в Майами или мыть грязную посуду в третьесортном китайском ресторанчике в Сан-Франциско, чем за полторы тысячи долларов в месяц летать в качестве приманки для партизан над джунглями на технике, которая уже дюжину раз выработала отпущенный ей ресурс.

Только самые отчаянные авиационные легионеры, как правило, с большим военным опытом, не обращая внимания на предупреждения своих дипломатов и слёзные уговоры жён, жёлтую лихорадку и вездесущую малярию, соглашались летать на допотопной технике, наземное обслуживание которой производилось на самом примитивном уровне.

Особенно рисковали те, кто подписывал контракт с так называемыми «Сумасшедшими операторами» — Crasyops. Это были небольшие структуры с крохотным бюджетом и крайне агрессивным настроем любой ценой зацепиться за уже почти поделённый более крупными игроками рынок. Такие компании промышляли везде, где пахло кровью и долларами. Пилоты нужны были владельцам Crasyops лишь до тех пор, пока они были способны приносить им прибыль в кабине самолёта или вертолёта. Обычно в типовых контрактах, которые предлагались потенциальным наёмникам, не были прописаны компенсации, например, в случае их гибели или получения тяжёлого увечья при выполнении профессиональных обязанностей. Судьба сбитых, пропавших без вести или покалечившихся лётчиков в этом бизнесе мало кого волновала.

Именно с открытия такой «шарашкиной конторы» Хан начинал свой бизнес. Впрочем, как бывший лётчик, он старался не бросать своих парней на произвол судьбы. Даже когда бизнес ещё не набрал обороты и денег было мало, Хан из собственного кармана оплачивал медицинскую страховку тем, кого собирался отправить в опасную командировку. Но зато благодаря наработанной репутации порядочного и удачливого командира к нему на службу шли охотнее, чем к другим авиабаронам. Макс даже мог себе позволить выбирать. Основные требования к кандидатам у него были достаточно жёсткие — не менее 1500 часов налёта, как минимум один срок службы в боевом подразделении и лётные навыки выше средних. Молодые неопытные авантюристы и середнячки ему были не нужны. Хотя, конечно, порой возникали ситуации, когда требовалось срочно набрать дополнительный персонал. В таких случаях Максу приходилось снижать свои требования…

Со временем Хан расширил свой бизнес, основав частную военную компанию. Теперь его интересовал не просто гонорар за предоставление охранно-военных услуг. Он мечтал о доступе к колоссальному экономическому потенциалу африканских стран (прежде всего сырьевому).

Именно тогда Макс познакомился и сумел достаточно быстро войти в доверие к президенту Моргану Арройе. У местного правителя имелась довольно большая (впрочем, не слишком боеспособная) армия, но совсем не было хороших лётчиков. Молодые люди, которые когда-то уехали учиться в Советский Союз, после ссоры Арройи с СССР предпочли не возвращаться домой, где их ждала смерть. Тех же пилотов, которых русские инструкторы неплохо натаскали непосредственно на месте, Арройя в горячке велел казнить, когда решил разорвать отношения с Москвой. Теперь он сильно сожалел о содеянном, ибо как воздух нуждался в профессиональных авиаторах, чтобы утвердить свою власть в борьбе с внутренней оппозицией и реализовать собственные наполеоновские планы по сплочению соседних государств под своей властью.

Новые же американские друзья пока кормили Арройю обещаниями, видимо, присматриваясь к ситуации и прощупывая, насколько надёжен новый союзник. Африканский царёк очень нуждался в людях дела, которые помогли бы ему достать ключи от неба.

Данная страна, пышно именуемая лояльными центральной власти чиновниками «республикой», существовала только на бумаге. На деле же непризнанная нигде, кроме своей столицы и нескольких отвоёванных у повстанцев областей, так называемая «Демократическая всеафриканская республика» представляла собой лоскутное одеяло мятежных провинций и районов, контролируемых партизанскими полевыми командирами и криминальными авторитетами.

Практически сразу после ухода европейских колонизаторов, которым на протяжении двухсот лет удавалось поддерживать на подконтрольных территориях относительный порядок, вспыхнула ожесточённая межклановая, а точнее, межплеменная борьба. Нормальное централизованное управление страной фактически не осуществлялось, зато военная борьба «всех против всех» велась с постоянно нарастающей интенсивностью. При этом президент и его карманное правительство при каждом удобном случае объявляло на весь мир, что только они единственная демократично избранная большинством населения власть и полностью контролируют ситуацию в стране, успешно борются с сепаратизмом.

Но фактически бывшая королевская столица — город Киву, переименованный Морганом Арройей после захвата власти в Морганбург, — постоянно находилась на осадном положении. «Полностью контролирующий ситуацию в стране, всенародно выбранный президент» не мог положиться на отборные армейские части, расквартированные в столице. Поэтому даже в пределах личной резиденции Арройя вынужден был передвигаться в сопровождении отряда верных телохранителей-соплеменников.

Диктатор очень надеялся безжалостными бомбардировками загнать своих врагов обратно в дикие джунгли и выжечь их там напалмом, а заодно продемонстрировать силу собственным солдатам, чтобы те боялись и уважали его. Для этого Арройя пригласил к себе в страну компанию Макса Хана и военного советника из ЮАР Хенка Ван дер Вольфа. Южноафриканский бур стал личным консультантом президента в авиационных делах.

Хан же сразу был произведён обожающим играть в Наполеона президентом в главкомы ВВС и маршала авиации с навешиванием золотых эполет и награждением орденами размером с блюдце. После этого Макс занялся формированием ВВС, которые фактически перестали существовать после ухода советских советников.

В награду за оказанные услуги Хан в перспективе рассчитывал получить контроль над некоторыми крупными алмазными, урановыми и нефтяными месторождениями, плантациями кофе и несколькими стратегическими важными портами на побережьях. Маячила перспектива отхватить очень жирный кусок пирога, который ещё не был поделён из-за сложной военной обстановки между лидерами лояльного президенту чисто декоративного парламента, министрами и генералами.

Но без техники, боеприпасов и горючего много не навоюешь. А всего этого в разорённой войной и ужасающей коррупцией стране не было. Арройя настолько доверился немцу, что выделил ему колоссальные средства для закупки всего необходимого.

Большая часть тех самолётов, которые африканский царёк успел получить от СССР несколько лет назад, пока играл в построение социализма, уже была потеряна в боях с соседними государствами. Оставшиеся же МиГи и Су стояли на приколе и ржавели из-за отсутствия запчастей.

Выяснив обстановку, Макс отправился в Европу. Там он начал с посещения крупных международных авиасалонов. Изучая рекламные проспекты известных авиастроительных компаний и выставочные образцы, новоиспечённый «главком ВВС» далёкой африканской страны тщательно выбирал подходящие машины. На авиасалоне в Ле-Бурже Хан посетил стенд компании «Dassault» и приценился к её новейшему истребителю «Мираж-3». После трёхмесячных переговоров «африканец» заказал у французов партию этих истребителей, которые за треугольное крыло прозвали «лопаткой для торта», а за современную авионику «электрической лопаткой для торта».

На выставках Хан регулярно встречал респектабельных бизнесменов с приятными манерами. Некоторые из них по воскресеньям посещали церковные мессы, другие были известными меценатами. Эти господа сами рассказывали ему об этом, чтобы лучше объяснить свою жизненную позицию. «Мы уважаемые члены общества, а производимое нами оружие служит торжеству демократии в мире» — таков был лейтмотив их речей. При этом лица собеседников Хана, как правило, приобретали торжественное выражение.

Объяснив, что и в жизни, и в бизнесе они исповедуют высокие моральные принципы, фирмачи начинали убеждать выгодного клиента купить именно их боеприпасы, разрывающиеся на самые длинные и острые осколки, превращающие всё живое в фарш в радиусе пятисот метров от эпицентра взрыва.

В моральном отношении они были ничем не лучше наёмника, которого наверняка считали законченным грешником, обречённым после смерти гореть в аду.

Да, Хан встречал разных типов, и у каждого в голове жили свои тараканы. Один такой крупный производитель кассетных бомб, начинённых минами-ловушками, замаскированными под яркие детские игрушки, а по совместительству директор респектабельного благотворительного фонда даже пригласил выгодного клиента к себе домой на обед. В своём имении под Парижем хозяин, 55-летний благообразно-седовласый сибарит, потчевал гостя вином лучших европейских марок и много рассуждал о великой гуманистической роли искусства, показывая развешанные по стенам своего дома картины великих мастеров и старинные скрипки в особых нишах под стеклом. Хан понимал, что вся эта напыщенная болтовня является всего лишь прелюдией к началу торга, и спокойно ждал, когда «искусствовед» озвучит свою цену. И они быстро ударили по рукам. Дельцу повезло с новым знакомым, который приобретал всё необходимое оружие, почти не торгуясь.

После кофе довольный хозяин похвастался перед гостем своей коллекцией технических раритетов, на которую тратил заработанные миллионы. Это было собрание «чёрных машин», которое включало в себя подлинное творение рук доктора Гийотена, поставившее во времена Французской революции обезглавливание «врагов народа» на конвейерную основу. Здесь был «Кадиллак» 1940 года, принадлежавший знаменитому гангстеру Аль Капоне. А также двухместный аэроплан Bleriot XI, печально знаменитый тем, что он принадлежал первой американской женщине-авиатору Харриет Куимби. На этом самолёте она в последний раз в своей жизни поднялась в так обожаемое ею небо, чтобы по трагической случайности выпасть вместе с пассажиром из сидений (в то время привязные ремни так же, как и парашюты, только входили в авиационную моду) при выполнении слишком крутого манёвра. Сама машина упала неподалёку от разбившихся лётчиков в болото и почти не пострадала, чтобы позднее быть отреставрированной и выставленной на аукцион родственниками погибшей лётчицы. Мир авиации часто бывает жесток и прагматичен.

Когда визитница Хана распухла от карточек солидных фирмачей, а папка сделанных заказов была почти полна, в отношении его африканского патрона было введено международное эмбарго. Все заказы сразу были аннулированы. Макс сразу сделался персоной нон грата в официальных приёмных.

Приходилось начинать всю работу с самого начала. Первым делом Хан лично сел за штурвал старенького «Викерса-Викинга», чтобы первым прорвать воздушную блокаду государства-изгоя, наладив тайный воздушный мост поставки своему работодателю всего необходимого.

Сделав несколько тайных рейсов через границу, Хан вернулся в Европу, чтоб продолжить закупку авиационной техники. Теперь всё необходимое можно было получить лишь тайно, действуя через подставные компании. Но Хан и здесь преуспел. В этом мире за большие деньги можно получить всё: технологии, нужных специалистов, благосклонность политиков, из которых немногие откажутся от возможности принять участие в отмывании многомиллионных средств.

Пока в распоряжении воюющих в Африке наёмных эскадрилий оставалась инфраструктура для базирования реактивных машин, Хан успел организовать поставку на театр боевых действий партии достаточно современных истребителей Huntar FGA. MK 73 A. Самолёты попали к заказчику через «третьи руки». Как списанные из ВВС Великобритании их вначале отремонтировали, осуществив предпродажную подготовку, потом продали в Иорданию. Но туда эскадрилья «Хантеров» не долетела, «испарившись» по дороге.

Затем Хан «взял в лизинг» у своего знакомого итальянского генерала два выведенных из боевого состава итальянских ВВС реактивных бомбардировщика Canberra.

Тайно отдавший Хану «в долг» «бомбовозы» за крупную взятку итальянский генерал в годы Второй мировой войны умудрился сначала повоевать в фашистских ВВС. А после капитуляции Италии 5 сентября 1943 года одним из первых записался в ряды ВВС Итальянской Социальной Республики (Республики Сало), оставшейся верной Муссолини. Летал на G 55/1 Centuro. Затем на короткий срок демобилизовался и снова вступил в бой, но теперь уже на стороне союзников. Этот ловкач превзошёл даже своего знаменитого соотечественника — Труффальдино из Бергамо, который умудрился услужить сразу двум господам.

Летая на «Аэрокобре», перебежчик успел до капитуляции Германии сбить два Bf-109G и разведчик Me410A-3. Благодаря вовремя осуществлённой «рокировке» после войны бывшего фашистского аса объявили чуть ли не борцом с преступным режимом. Ореол героя способствовал стремительному карьерному взлёту. Он быстро дослужился до полковника, потом получил генерала и одновременно принял командование над крупной натовской авиабазой Авиано.

Когда ветераны встретились, они не стали ворошить старые обиды; зато охотно вспомнили, как бок о бок воевали вместе против англо-американцев в Верхней Италии, медленно пятясь с боями к укреплённой линии Густава. После ностальгических воспоминаний о былом союзничестве проще было сговориться о цене. Примечательно, что согласно документам, отданные «на прокат» бомбардировщики никуда не летали и всё время, в действительности проведённое в боях в далёкой Африке, находились на хранении на Авиано.

Кое-что Хан в обход экономических санкций заказал в Штатах. При новом министре обороны любую сделку можно было провернуть без особых проблем, были бы деньги. В это самое время США сотрясал крупный скандал. Многие вашингтонские конгрессмены, сенаторы и генералы подозревались в коррупции. Причиной всего стал новый тактический истребитель F-111 Raven, в разработку которого были вложены миллиарды бюджетных долларов. Причём в обход существующей практики министра обороны новой администрации президента Кеннеди Роберт Стрэнг Макнамара настоял на создании универсального самолёта-истребителя и штурмовика для ВВС и ВМФ. Это было сделано якобы из желания сэкономить деньги налогоплательщиков. Все четыре конкурса выиграла компания «Boing». Но Макнамара добился аннулирования всех результатов и авторитарно передал все субсидии компаниям «General Dinamics» и «Gruman», чьи заводы находились в родном штате вице-президента Джонсона, близкого друга министра обороны.

Но из амбициозного проекта ничего не вышло. Гора породила мышь. Получилась крайне неудачная машина, непригодная для использования в войсках. Самолёты оказались слишком тяжёлыми и дорогими. Они с трудом держались в воздухе и ещё на стадии испытаний унесли жизни нескольких лётчиков. Так, незадолго до приезда Хана в США здесь много писали о трагедии, случившейся с одним из известных тест-пилотов. На выходе из пикирования после бомбометания у его F-111А отвалилась консоль крыла. Высота была небольшая, и лётчик не успел катапультироваться. Вскоре после этого ВМФ США, уже успевшие потратить 238 миллионов долларов, вышли из проекта.

В такой мутной водице определённо можно было наловить золотых рыбок! Однако добытая Ханом реактивная техника провоевала недолго. Вскоре все современные самолёты встали на прикол. Отчасти это произошло из-за того, что они были признаны непригодными для использования в местных условиях в силу сложности их обслуживания, постоянного дефицита запчастей и качественного топлива. Но главное — в ходе постоянных стычек с соседними государствами и полицейских рейдов ооновской авиации оказалась полностью разрушена аэродромная инфраструктура.

Единственный аэропорт столицы, где имелись условия для базирования современных боевых машин, диктатор после введения против него ооновских санкций превратил в военную авиабазу. Но после очередной бомбёжки его самолётами мирных поселений на севере страны бетонная ВПП авиабазы была в отместку разбомблена британскими «Буканьерами» S-2B, действовавшими по мандату ООН. А то, что не сумели уничтожить вражеские пилоты, доломали свои же…

Когда-то Арройя пытался организовать пассажирское сообщение с Западом. Команда специалистов крупнейшего французского авиаперевозчика авиакомпании «Air France» провела огромную подготовительную работу: были разработаны оптимальные с точки зрения расхода топлива и безопасности маршруты полётов с учётом меняющейся в зависимости от сезона и времени суток метеорологической обстановки; построены наземные приводные маяки, станции слежения. Крупный французский банк выделил африканцам огромный кредит на строительство в Морганбурге аэропорта мирового класса с первоклассными взлётно-посадочными полосами, способного принимать современные широкофюзеляжные реактивные лайнеры. Местный диспетчерский центр был оборудован по последнему слову техники. Далеко не все европейские столицы могли похвастаться аэропортом такого класса. И вот кто-то пустил слух, что якобы в аппаратуре диспетчерского центра содержится много золота и серебра. Буквально в несколько дней неизвестные вандалы разбили дорогостоящие приборы в поисках драгоценных металлов.

Когда Арройя узнал об этом, то первым делом велел повесить всех подозреваемых, а потом пришёл в ужас: в следующий раз, когда прилетят его враги, он может не успеть добежать до личного бункера! Необходимо было срочно найти замену современной электронике. И такая замена была найдена. Южноафриканский советник порекомендовал президенту вместо сломанных радаров укомплектовать ПВО столицы особыми людьми с хорошим слухом. Большую часть подразделения «слухачей» составляли слепые. Для них были изготовлены специальные вращающиеся кресла, чтобы при приближении неприятельских бомбардировщиков «живой радар» мог повернуться хоть на 360 градусов в нужную сторону. Получалось как в сказке про Золотого петушка, подаренного царю Дадону хитроватым фокусником со словами:

Петушок мой золотой

Будет верный сторож твой:

Коль кругом всё будет мирно,

Так сидеть он будет смирно;

Но лишь чуть со стороны

Ожидать тебе войны,

Иль набега силы бранной,

Иль другой беды незваной,

Вмиг тогда мой петушок

Приподымет гребешок,

Закричит и встрепенётся

И в то место обернётся.

Именно тогда между Ханом и юаровцем случился первый конфликт, который привёл к лютой взаимной ненависти. Хан посмел на заседании военной комиссии в присутствии президента и всего генералитета раскритиковать придуманную юаровцем методику «дальнего обнаружения», назвав её бредом сумасшедшего. На президента слова Макса произвели сильное впечатление, и он назвал своего советника «кретином» и «вором», пригрозив казнить его, если южноафриканец ещё раз вздумает дурить ему голову. Зато было одобрено предложение Хана. Так как из-за эмбарго не было возможности быстро закупить за границей бортовые РЛС для боевых самолётов, Макс предложил снять с реквизированных властями гражданских самолётов комплекты радиолокационного метеорологического оборудования. После того как мировое сообщество решило наказать диктатора, он в отместку тут же приказал по-пиратски захватить все находившиеся на тот момент в международном аэропорту его столицы лайнеры, такие, как Дуглас DC-7, принадлежавший южноафриканской компании South African Airways. Теперь с них сняли радары, чтобы установить на самолёты местных ВВС.

Вступив в конфликт с главным военным советником президента, Хан проявил себя достойным потомком своего далёкого предка-янычара. О нём и раньше ходили слухи, как о жёстком несгибаемом солдате и дельце, но активность, которую он проявлял в борьбе с главным конкурентом, заставила многих колеблющихся взять его сторону. Хан объединял против противника министров правительства и военных по всем правилам военного искусства, интриговал, перекупал нужных людей, в общем, вёл полномасштабную тайную войну. Он не стеснялся бить в спину, ибо сам в любой момент ожидал от оппонента этого. В итоге в качестве приза выживший победитель должен был получить место ближайшего советника президента и доступ к местным месторождениям и портам.

Покончив с юаровцем, а затем разобравшись с партизанами, Хан намеревался привезти в страну команду топ-менеджеров-головорезов и поставить их во главе учреждённых им компаний по освоению местных богатств. Макс уже видел себя олигархом мирового масштаба.

А пока, после того как ставка на реактивные боевые самолёты не оправдала себя, командующий ВВС начал спешно искать им замену. Теперь Хан укомплектовывал свои эскадрильи всем, что можно было достать, — преимущественно допотопным летающим секонд-хендом времён Второй мировой войны, скупаемым его агентами на свалках авиахлама всего мира. Первый В-26 Макс лично пригнал в страну, сумев уйти по дороге от двух реактивных британских Лайтнингов F.Mk 1A из состава контингента ООН, осуществляющих блокаду границ государства-изгоя. Потом нанятые по всему миру пилоты стали перегонять к месту боевой работы другие, нередко покупаемые по цене металлолома машины. Некоторых сбили при попытке прорыва…

Но в результате в распоряжении командира наёмнических ВВС оказались порядком изношенные «тандерджеты», нелегально закупленные в Колумбии и Эквадоре, несколько тренировочных Т-6 «тексанов» (ещё времён колонии), «херонов», «мажистеров», стареньких «харвардов», полтора десятка «митчеллов» В-25 и В-26, которые стали основными «рабочими лошадками» «диких гусей»[26].

Были здесь и шесть стареньких AVRO ANSON, построенных в далёком 1936 году и списанных после окончания Второй мировой войны из британского Берегового командования. Когда-то прозванные «летающими оранжереями» за сплошную полосу окон, протянувшихся вдоль борта кабины — от лобового остекления до задней кромки крыла и обеспечивающими великолепный обзор экипажу, эти машины прославились тем, что во время эвакуации англичан из Дюнкерка звено из трёх Anson было атаковано девяткой скоростных «Мессершмиттов-109». Схватка завершилась с потрясающим результатом — два истребителя Люфтваффе были сбиты, один получил серьёзные повреждения, а бывшие пассажирские самолёты, наспех переделанные англичанами с началом боевых действий в разведчики и лёгкие бомбардировщики, потерь не понесли. Здесь, в Африке, в антипартизанских операциях эти машины тоже быстро зарекомендовали себя с наилучшей стороны.

Правда, некоторые самолёты не были приспособлены к бомбометаниям, да и бомб вначале не хватало. Часто из положения выходили, применяя различные кустарные бомбы, сделанные из обрезков водопроводных труб.

Также в наёмнические ВВС входила отдельная эскадрилья вертолётов.

Вскоре крылатых машин у командира наёмнических ВВС стало много. Но для поддержания закупленной рухляди в пригодном для полётов состоянии потребовалось провести новый набор авиамехаников. Местные кадры Хана категорически не устраивали. Они спокойно могли не докрутить гайку, вынуть для осмотра какой-нибудь узел и забыть поставить его обратно. Поэтому Макс собирался закрыть все вакансии только наёмниками. В этом деле ему очень помогли представители ЦРУ. Была организована компания «Western International Ground Maintenance Organisation», зарегистрированная в Лихтенштейне. Эта компания заключила официальный договор с правительством соседнего государства на обслуживание самолетов санитарной и почтовой авиации. Благодаря этому персонал компании прибывал в Африку легально. На военно-транспортном «Геркулесе» ВВС США наёмники из Франции, Англии, Дании и США были тайно переброшены через границу в Морганбург. С их появлением на авиабазе обслуживание самолётов заметно улучшилось. Так что перед Борисом действительно был человек выдающихся организаторских и дипломатических способностей.

Нефёдов рассказал старому знакомому, что сюда его привели поиски пропавшего сына.

— Да я слышал про сбитый русский разведчик, — задумчиво проговорил Хан. — Но это работа не моих парней, поверь. Мои так высоко и быстро не летают…

— Ты меня не так понял, Макс. Я здесь не для того, чтобы искать виновных, — пояснил Борис.

— Может, тогда тебя забросило КГБ? — напрямик и несколько грубовато поинтересовался Хан.

— Мне нужно найти своего Игоря и забрать его домой, — проигнорировав подозрение собеседника, сказал Нефёдов. — Кроме тебя, мне здесь не к кому обратиться.

— Хорошо, я попробую выяснить по своим каналам: уцелел ли кто-нибудь из экипажа, и если да, то где содержат пленных. Но это займёт какое-то время. Боюсь, тебе действительно придётся стать одним из нас. Другой возможности находиться здесь нет. Просто снять номер в отеле и жить туристом не получится.

— Я затем сюда и приехал. Могу подписать контракт хоть сейчас.

Хан небрежно щёлкнул бармену пальцами. Тот понимающе кивнул и принёс бутылку. Как и все пираты, немец предпочитал ром. На вкус это была жуткая брага местного производства, чрезвычайно крепкая, быстро дающая опьяняющий эффект, — пойло для лужёных глоток. Сделав несколько жадных глотков, командир наёмников критически оглядел пожилого лётчика.

— Надеюсь, ты в хорошей форме и сможешь летать на задания? Прости, забыл, сколько тебе лет?

— Даже побольше, чем твоим летающим сараям, — с весёлой злостью огрызнулся Борис и выпил свою порцию отвратно пахнущего пойла.

О своей лётной форме Нефёдов благоразумно умолчал. В военной авиации даже месячный перерыв на время отпуска считается достаточным сроком, чтобы потерять лётные и боевые навыки. Поэтому по возвращении в часть отпускники по инструкции обязаны совершить не менее пяти полётов в задней кабине двухместной «спарки» с инструктором для восстановления утраченных навыков. Он же не был в кабине боевого самолёта годы! Но озвучивать свои сомнения означало не получить работы и поддержки командира наёмнических ВВС, в которых Нефёдов сейчас очень нуждался.

Хану понравился такой ответ. От души рассмеявшись, он похлопал русского по плечу:

— Что ж, будем считать это твоим достоинством, тем более что я значительно старше тебя. Но как видишь, далёк оттого, чтобы доживать свой век в стариковском кресле-качалке… Никто не заставит меня надеть домашний халат и тапочки. Никто не свяжет по рукам и ногам мирными заботами. Мы неподвластны хандре и старческим болячкам только потому, что живём настоящей суровой мужской жизнью…

«Сейчас он, чего доброго, предложит мне помериться силами на руках или помыть голову бензином, как принято у настоящих мужиков в условиях полевого аэродрома», — с сарказмом размышлял Борис, глядя на расходящегося топ-менеджера банды крылатых головорезов. И хотя они давно не виделись, немец явно с удовольствием вербовал бывшего своего кадета в сообщники по банде. Впрочем, для своих лет Хан и в самом деле выглядел прекрасно и держался молодцом. Правда, он слишком налегал на спиртное. Да и от аристократических манер почти ничего не осталось. Зато теперь у барона в большом ходу был грубоватый казарменный юмор.

— Итак, договорились: отныне я ведущий, ты мой ведомый, — удовлетворённо подытожил Хан, откинувшись на спинку стула. — Я не педераст, но в бою мне обязательно нужен надёжный мужик возле задницы.

Немец хохотнул и вновь похлопал завербованного рекрута по плечу и даже пододвинул новобранцу вазочку с закуской из вяленых тараканов. Сам он горстями забрасывал себе в рот эту гадость под пивко. Засушенные насекомые омерзительно потрескивали у него на зубах.

Хан самодовольно и даже покровительственно подмигнул бывшему курсанту:

— Видишь, а ты когда-то не верил, что из нас двоих выйдет прекрасная пара воздушных бандитов! Мы с тобой…

— Устроим местным партизанам Содом и Гоммору, — с понимающей улыбкой подбросил собеседнику красивый термин Борис. — Что ж, я не против. Только я буду ведущим, а ты моим ведомым. — С удовольствием наблюдая, как у опешившего вербовщика вытянулось лицо (Хан не мог поверить, что кто-то посмел усомниться, что он тут главный), Анархист поинтересовался: — А кстати, сколько у тебя сбитых, камрад?

Оказалось, что у обоих асов примерно равный счёт воздушных побед. Хан нахмурился. В обладателе баронского титула взыграла аристократическая гордость. Как это он, кавалер рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и брильянтами, должен уступить кому-то, пусть даже символически, почётное место рыцаря, согласившись на вторую партию оруженосца при нём!

Но и у Нефёдова голубой дворянской крови тоже хватало. Впрочем, в гораздо большей степени Борисом сейчас двигал патриотизм. Как представитель советских ВВС, разгромивших хвалёные гитлеровские Люфтваффе, он просто не мог признать первенство бывшего противника.

А чтобы расставить все точки над «i», Борис позволил себе усомниться в принятой у немцев во время Второй мировой войны балльной системе подсчёта воздушных побед. Любое профессиональное сообщество — мир достаточно тесный. Рано или поздно всё, что здесь происходит или происходило, становится известно всем.

После войны, когда в печати были опубликованы данные о личных счётах немецких летчиков-истребителей, для многих трёхзначные цифры стали шоком (в СССР эта информация сразу была засекречена, но Нефёдов, одно время занимавший высокий пост в Московском военном округе, имел доступ к подшивкам иностранных газет и журналов, предназначенных только для служебного пользования).

Выяснилось, что белобрысый 23-летний майор Эрих Хартманн претендовал на 352 сбитых самолёта, в том числе 348 советских и четыре американских. Его коллеги по 52-й истребительной эскадре Люфтваффе Герхард Баркхорн и Гюнтер Ралль заявили о 301 и 275 сбитых соответственно. Эти цифры резко контрастировали с результатами лучших пилотов-истребителей союзников. Более подробная информация об асах Люфтваффе оказалась ещё более шокирующей. Оказалось, что асами в терминологии союзников (то есть сбившими 5 и более самолётов противника) у немцев числились более 3000 пилотов! Хартманн и Баркхорн с более чем тремястами побед были лишь вершиной айсберга. Тринадцать лётчиков-истребителей Люфтваффе одержали от 200 до 275 побед каждый. Ещё больше было тех, кто закончил войну, имея в активе по сотне побед.

Сразу же разгорелись жаркие дискуссии о принятой у немцев методике подсчёта сбитых самолётов, системе подтверждения наземными службами, фотопулемётами и т. п. Главный тезис, придуманный для того, чтобы снять у победителей шоковый столбняк и устранить зарождающийся болезненный комплекс собственной неполноценности, звучал примерно так: «Это были неправильные пчёлы, и они делали неправильный мёд». То есть асы Люфтваффе всё наврали о своих успехах, и в реальности они сбили не больше самолётов, чем Кожедуб (62 победы), Покрышкин (59), американцы Бонг (40) и Макгуайр (38), англичане Стэнфорд Так (27) и Эдгар Джонсон (32). Не понаслышке знавший противника бывший фронтовой штрафник полностью был согласен с таким мнением, о чём прямо заявил Хану, наполняя ромом очередной бокал:

— Выдумки, — невозмутимо ответил немец и вкусно затянулся сигарой. — Просто англосаксы не могут признать на весь мир, что платили дюжиной своих «Мустангов» и «Спитфайров» за каждый наш «Мессершмитт» и «Фокке-Вульф», вот они и взяли на вооружение приёмы вашей сталинской пропаганды. Ведь к началу войны с Россией ваша советская авиация в несколько раз превосходила по численности Люфтваффе. У вас на границе была сосредоточена армада боевых самолётов. Но в течение нескольких дней горстка наших лётчиков фактически оставила Красную армию без поддержки с воздуха, уничтожив более тысячи восьмисот ваших самолётов. Только вы этого тоже никогда не признаете.

При этих словах Хан зло ткнул пальцем в сторону Нефёдова. А в качестве доказательства уникальных достижений немецкой школы воздушного боя он со знанием дела провёл сравнительный экспресс-анализ, как происходило подтверждение одержанной победы у них в Люфтваффе и как в ВВС Рабоче-крестьянской Красной армии. У немцев стандартная процедура была такова: вернувшийся на аэродром с победой лётчик сначала писал Gefechtsbericht — донесение о бое, затем заполнял на пишущей машинке Abschussmeldung — бланк отчёта об уничтожении самолёта противника. Во втором документе пилот подробно отвечал на ряд вопросов, касающихся расхода боеприпасов, дистанции стрельбы, и указывал, на основании чего он сделал вывод об уничтожении самолёта противника. У русских же, насколько Хану было известно, почти до самого конца войны лётчики в вольном стиле описывали состоявшийся воздушный бой, иногда иллюстрируя его схемами эволюции своего и вражеского самолётов, но чаще лишь наглядно руками демонстрируя командиру, как было дело.

— Так что это ещё неизвестно, кто из нас занимался липой, — широко улыбнулся Хан.

Нефёдов с растущей неприязнью рассматривал немца, только что гордо рассуждавшего о воинских доблестях своих товарищей по оружию. Борису очень хотелось напомнить ему, как его сослуживцы расстреливали колонны беженцев в Польше и России, как превращали в руины мирные города.

Борис также мог бы усомниться и в объективности фотопулемётов, как средства подтверждения одержанной победы. А ведь именно на основе привезённой лётчиком плёнки фотопулемёта в Люфтваффе чаще всего принимались решения о подтверждении побед. Между тем это было крайне несовершенное средство фиксации результатов воздушного боя. Несмотря на внешнее сходство кадров фотопулемёта и кинокамеры, фотопулемёт снимал с куда меньшим темпом, около 8–10 кадров в секунду. Низкая разрешающая способность кинорегистрации часто не позволяла точно определить характер нанесённых вражескому самолёту повреждений. И что самое главное — фотопулемёт прекращал работу после того, как лётчик отпускал пулемётно-пушечную гашетку. Соответственно поражение цели последним или даже предпоследним снарядом фотопулемёт зафиксировать не мог, так как переставал снимать до того, как снаряд долетал до цели. Тем более фотопулемёт не фиксировал поведение самолёта противника после попаданий в него пуль и снарядов. Что произошло после очереди: развалился самолёт противника в воздухе или скрылся из виду, достоверно установить было невозможно. Некоторые же советские самолёты, например легендарный Ил-2, обладали просто фантастической живучестью, иногда возвращаясь на свой аэродром с сотнями пробоин.

Тем не менее у немцев прижилась практика, по которой достаточно было зафиксировать с помощью фотопулемёта попадание, и можно было считать, что нужные баллы у тебя в кармане. Не требовалось искать объективных подтверждений своей победы в виде обломков сбитой тобой машины. Это создавало идеальную почву для удивительных мистификаций. Осенью 1943 года Эрих Рудорффер прославился на весь рейх, сумев в течение 17 минут сбить 13 русских самолётов. Пропаганда тут же подняла молодого героя на щит, объявив его национальным героем. Действительно, лётчик сумел поставить удивительный рекорд. Повторить или превзойти результат «стремительного Рудорффера» не удалось никому. Правда, когда при заполнении Abschussmeldung потребовалось указать, кто мог бы подтвердить факт уничтожения целой вражеской эскадрильи, рекордсмен, не моргнув глазом, заявил штабным офицерам: «Откуда я знаю? Все тринадцать русских самолётов упали на дно Ладоги».

Редко, но даже сами немцы во время войны ловили за руку зарвавшихся вралей, как это было с обер-лейтенантом Фогелем из 4/JG27, воевавшей на Северной Африке. Менее чем за месяц в августе 1942 года Фогель со своими ведомыми сбил 56 англичан. Однако одному из подчинённых бравого обер-лейтенанта показалось, что его обошли с наградами, и он раскрыл механику удивительной результативности командира. Действовали мошенники так: вылетали звеном в сторону фронта, потом разворачивались и всей четвёркой расстреливали боезапас в барханы. Фотопулемёты на «Мессершмиттах» данной эскадрильи вообще не стояли. Достаточно было устного заявления об одержанных победах… В любой армии мира за такое виновных отдали бы под суд. Но немецких пилотов всего лишь пожурили и раскидали по другим подразделениям. При этом утверждённые в Берлине победы никто не аннулировал и полученные за них награды у липовых асов не забрал.

В итоге всё работало на пропаганду. Имена знаменитых «экспертов» становились известными всей Германии. Открытки с их портретами печатались миллионными тиражами и продавались в газетных киосках и почтовых отделениях. О них писали статьи и снимали фильмы. Целью пропагандистской шумихи вокруг имён лучших лётчиков было привлечь новое пополнение молодых людей в редеющие, особенно после Сталинграда ряды Люфтваффе. Поэтому имиджмейкеры из ведомства Геббельса старались искусно придать весьма рутинной и чрезвычайно опасной работе военного лётчика привлекательный образ рыцарского ристалища, охотничьей забавы, увлекательного спорта, где чемпионов награждают не менее ценными призами, чем кубки и олимпийские медали.

Совсем иначе с подтверждением побед обстояло дело в ВВС Красной армии. Обязательно нужно было отыскать «тушку» сбитого врага, например, получить подтверждение от поста ВНОС[27] или из пехотной части, что в их расположении рухнул срезанный твоей очередью «Юнкерс». Если же враг падал где-нибудь в глухом лесу, в непролазное болото или за линией фронта, то тебе оставалось утешаться моральным удовлетворением, что одним хищником на свете стало меньше. Борис сам по схожим причинам не смог официально записать на свой счёт не менее двадцати машин.

Впрочем, что бы он сейчас ни говорил, всё было бы принято Ханом в штыки. Другое дело, если сослаться на мнение его же бывшего сослуживца по Люфтваффе…

В Париже в книжном магазине Нефёдову случайно попалась прелюбопытнейшая книжонка — мемуары одного немецкого «эксперта», сослуживца самого результативного германского аса Эриха Хартманна. Борис про себя зло усмехнулся: «Посмотрим, что ты на это запоёшь!» Его задиристая анархистская натура брала верх над доводами здравого смысла, согласно которым не стоило сориться с единственным человеком здесь, который мог сейчас ему помочь.

Борис по памяти пересказал оппоненту один запомнившийся ему весьма примечательный эпизод из прочитанных по дороге мемуаров…

В столовой немецкого аэродрома, на котором базировалась эскадрилья Хартманна, в тот вечер полным ходом шла пирушка по случаю очередного впечатляющего достижения «Буби», или «малыша», — таково было фронтовое прозвище 21-летнего аса с откровенно мальчишеской физиономией.

В своей книге сослуживец Хартманна вспоминал, как неожиданно в столовую вбежал потрясённый техник Хартманна Биммель. Озадаченное выражение лица федфебеля заставило всех замолчать.

— В чём дело, Биммель? — в наступившей тишине спросил Хартманн.

— Оружейник, герр лейтенант, — растерянно пролепетал механик.

— Что-то не так?

— Нет, всё в порядке. Просто вы израсходовали только половину боекомплекта на три сбитых самолёта. Мне кажется, вам нужно это знать…

После этих слов шёпот восхищения пробежал среди пилотов, и шнапс снова полился рекой…

В тот день Хартманн заявил о трёх уничтоженных советских штурмовиках Ил-2. В среднем он потратил на каждый советский самолёт порядка 5–6 снарядов, что выглядит очень сомнительно, учитывая, что немецкие лётчики не случайно прозвали «Ильюшины» «летающими танками». Для этого были основания — масса бронекорпуса Ила в ходе непрерывного модифицирования достигла почти 1000 килограммов. Все важнейшие узлы были скомпонованы таким образом и упрятаны под броню, чтобы максимально снизить вероятность поражения противником уязвимых мест машины. В условиях полигона элементы бронекорпуса многократно тестировались отстрелом. А тут в условиях воздушного боя по активно маневрирующей цели, когда противник отнюдь не горит желанием подставиться под твои пушки, кто-то объявляет, что «завалил» сразу троих, да ещё чуть ли не с первого выстрела. Вот уж где легендарные полумифические стрелки Вильгельм Телль и Робин Гуд отдыхают! Им такое вряд ли было под силу. Другое дело, если тебя зовут барон Мюнхгаузен. Так что любому специалисту было ясно, что Люфтваффе сотворило одну из величайших афёр века.

Конечно, Хан не мог не знать о махинациях с липовыми победами в своих Люфтваффе, а вот о выпущенных знакомым по элитарному боннскому клубу асов откровенных мемуарах, видимо, слышал впервые. То, что свой же товарищ вывесил на всеобщее обозрение грязное бельё, взбесило его. Ещё больше Хана разозлило, что русский сумел фактически припереть его к стенке приведёнными фактами, выставив вралем.

Наёмник весь подался вперёд, буквально впившись сузившимися глазами в лицо Бориса. Теперь нетрезвые мужики с откровенной неприязнью разглядывали друг друга. И хотя их разделял только пластиковый стол, у Нефёдова возникло полное ощущение, что он сходится лоб в лоб с сидящем в своём «Мессершмитте» немцем и надо успеть опередить противника, нажав на пулемётную гашетку раньше него.

— Я не люблю, когда меня называют лжецом, — жёстко, с нажимом на последнем слове, процедил сквозь зубы Хан.

В искажённом злобой лице барона появилось что-то азиатско свирепое. Должно быть, это показалось живущее в глубине его натуры наследие далёких предков-янычар.

Однако уже в следующее мгновение глаза, щёки и губы наёмника проделали сложную эволюцию в обратном направлении — от оскорблённо-рассерженного выражения к снисходительной улыбке. Загорелый плейбой вновь с симпатией взглянул на человека из собственной молодости и откинулся на спинку стула.

— Впрочем, вы, русские, имеете право не любить нас, немцев. Поэтому я понимаю причину твоей необъективности. В конце концов, ты когда-то оказал мне серьёзную услугу, а по законам чести я должен вернуть долг.

Нефёдов вспомнил, как главарь наёмников только что на его глазах примерно с такой же улыбкой внезапно ткнул ножом в горло одного из своих людей. Борис аккуратно поставил бокал с недопитым ромом на стол, держа в поле зрения руки человека напротив.

Однако немец уже переключился на новый объект — он вдруг заметил направляющегося в их сторону джентльмена европейской внешности лет сорока пяти. Подтянутый и прямой, он выглядел как бизнесмен, но явно в недавнем прошлом носил форму. Макс по-приятельски помахал гостю издали. Ничто при этом не изменилось в вальяжной позе Хана, но Борис почувствовал, как его собеседник внутренне как-то сразу весь подобрался, словно готовясь к встрече с настоящей опасностью. Продолжая улыбаться в сторону подходящего человека, немец вполголоса пояснил сидящему рядом собутыльнику:

— Вот кто наверняка знает о твоём Игоре всё. Рекомендую: самый ядовитый паук Африки, постоянно плетёт вокруг меня ловчую паутину. Это его выводка мне пришлось полчаса назад так негигиенично полоснуть заточкой по горлу…

Когда юаровец занял своё место за столом, Хан представил ему Бориса как своего нового лётчика. Южноафриканец с симпатией смотрел на Нефёдова, когда пожимал ему руку и когда вкрадчивым голосом объяснял, что новичку придётся пройти испытательный срок:

— Ничего не поделаешь, сэр, такова стандартная процедура, — он словно извинялся за доставляемые неудобства, одновременно давая понять, что с превеликим удовольствием сразу бы взял в штат такого прекрасного лётчика, но, увы… — Если вы пройдёте испытание… — Южноафриканец запнулся, даже поставил чашку с заказанным кофе на стол. — Нет, это неверное слово… Как только вы его пройдёте, — поправился он и радостно улыбнулся, — мы сразу же подпишем с вами контракт. Очень надеюсь, что вам у нас понравится. А нам профессионалы вашего класса просто необходимы.

Благородная проседь на висках южноафриканца, приветливый чуть ироничный взгляд серых глаз, волевые черты загорелого лица лишь усиливали доверие к его словам.

Обсудив ещё кое-какие вопросы с командующим ВВС и рассказав на прощание анекдот про двух блондинок, юаровец легко поднялся из-за стола и снова крепко пожал Нефёдову руку.

— Приятно было с вами познакомиться, и желаю удачи!

Он отправился дальше по своим делам, а Хан, кивнув в след удаляющемуся буру, не без злорадства сообщил Нефёдову:

— Поздравляю: только что ты подписал себе смертный приговор. Теперь Хенк-«Бомбардировщик» знает, что ты мой человек. И этого он тебе никогда не простит, будь ты хоть трижды первоклассный лётчик… Я — его главный противник здесь. Хенк давно точит на меня нож, но пока я ему не по зубам. Трижды его киллеры пытались подкараулить меня, чтобы завалить по-тихому. Я ведь всегда хожу один, без охраны. Но до сих пор мне удавалось отбиваться.

Хан с юмором рассказал, как однажды в окно его коттеджа метнули несколько зажигательных гранат. В тот момент он лежал в кровати с симпатичной девочкой и в полусне обдумывал планы на следующий день, как вдруг комната наполнилась огнём и едким дымом. Его спасла сноровка профессионального истребителя: перекатом ворваться в ванную, намочить полотенце, накрыть голову и прорываться к выходу. Чёртова дверная ручка уже горела, плавились пластмассовые детали замка. Превозмогая адскую боль, Хан изо всех сил рванул на себя дверь и выскочил наружу из превратившейся в печь комнаты. Макс даже показал след от сильного ожога на руке. Правда, от делившей с ним в ту ночь постель девушки осталась лишь горсть золы с золотыми кусочками расплавившихся серёжек и цепочки.

— А я в тот день восстал из пепла и начал мстить. С тех пор я тоже не церемонюсь с его людьми. Ликвидировать же меня открыто Хенк не может, не получив на это санкцию президента и согласие моих людей. Ему остаётся только ждать какого-нибудь удобного случая, когда я стану уязвим для удара. А пока он старается убрать всякого, на кого я мог бы положиться. Так что теперь мы оба в его списке приговорённых.

Борис воспринял эту новость почти равнодушно. Он рисковал головой почти на каждом шагу с тех пор, как покинул Египет. Да и обещанный испытательный срок, судя по всему, не предполагал быть пустой формальностью. Так что одной угрозой больше или меньше, в сущности, какая разница!

Между тем погасший было с появлением юаровца спор бывших противников по Восточному фронту вновь вспыхнул с ещё большей силой после его ухода. Никто не собирался признавать правоту противника. А для «демонстрации силы» каждый стремился перепить идеологического врага. Пока это никому не удавалось.

С аэродрома они отправились в район правительственных вилл. Здесь повсюду стояли солдаты и бронетехника, охранявшие местную элиту от партизан.

Хан остановил автомобиль перед воротами какого-то двухэтажного особняка. Вскоре выяснилось, что это был, если так можно выразиться, местный «культурный» центр. Хотя, конечно, никакого отношения к культуре данное злачное место не имело. На вывеске перед входом была изображена бойкая полуобнажённая дама, чьи пышные формы по замыслу художника, видимо, должны были символизировать полный набор плотских удовольствий, которые здесь мог испытать всякий кредитоспособный посетитель. Называлось заведение «Прорва удовольствий». Впрочем, те, для кого оно было открыто, предпочитали именовать его «Салоном Мэри». Это был элитный бордель, предназначенный только для высших чиновников и высокооплачиваемых белых наёмников. Впрочем, иногда за особые заслуги сюда пускали и солдат из туземных подразделений.

На первом этаже располагался кабак типа салуна из кино про Дикий Запад с грубо сколоченной мебелью, способной пережить массовое побоище между подвыпившими посетителями, и длинной барной стойкой.

В этот час они были первыми посетителями, так как большая часть местных клиентов в данный момент лила напалм на головы повстанцев или сидела в своих служебных кабинетах. Однако стоило гостям зайти, как за барной стойкой сразу появился человек с заспанным лицом и в расстёгнутой рубашке. Он услужливо осведомился, что господа желают заказать из еды и напитков. Хан снова, как и в аэродромовском баре, щёлкнул бармену пальцами, потом повернулся к своему спутнику и заплетающимся языком объявил:

— Я хочу выпить за твою удачу. — Пьянея, немец становился всё более болтлив: — Хоть ты и порядочное дерьмо, Иван, но я должен опрокинуть стаканчик водки или текилы за твой меткий главный калибр, который поможет тебе пройти испытательный срок. Мне нужны здесь надёжные люди. Желаю тебе побольше выстрелов на миллион долларов!

— Что такое главный калибр? — живо поинтересовалась подошедшая к столику пышнотелая разбитная негритянка.

Она разговаривала на жуткой смеси английского и французского. Однако Нефёдов неплохо знал оба языка и потому хорошо понимал речь чернокожей дамы.

— Привет, Мэри! — Хан чмокнул бойкую толстушку в подставленную ею щёчку, после чего пояснил: — Главный калибр, это очень большая пушка. При этом он сделал неприличный жест и незаметно подмигнул Борису, мол, смотри, что сейчас будет.

— За главный калибр я тоже выпью с удовольствием! — игриво строя новому мужчине глазки, загорелась пухленькая «шоколадка». — У нас на Гаити мужчина с большим «зузу» может вообще не работать до конца жизни. Женщины счастливы за свои деньги кормить обладателя огромного «зузу». За удовольствие платить приятно!

Весёлая толстушка схватила руку Нефёдова и решительно положила мужскую ладонь на свой огромный бюст. Каждая её грудь была размером с призовую тыкву.

— Что, нравится, блондинчик? Сегодня это твоё! — Она потащила Бориса к лестнице: — Пойдём! Мужчине с большой пушкой я дам бесплатно.

— Отпусти его, Мэри! — с напускной строгостью прикрикнул на толстушку Хан. — Сейчас мы с ним выпьем, а потом я сам подарю ему одну из твоих куколок — на выбор. Только сначала пусть он скажет, что извиняется за свои слова. Я никому не позволю посягать на честь Люфтваффе!

Желая, чтобы незнакомец выбрал именно её, негритянка, продолжая строить Борису глазки, пояснила:

— Мэри меня все зовут здесь. А там, — женщина махнула рукой в ту сторону, где, по её мнению, находилась далёкая родина, — я Эрзили — богиня любви и плодородия.

— Ты ему лучше о своих двенадцати детишках расскажи, «богиня плодородия»! — с издёвкой прокомментировал Хан. — Тогда он точно тебя выберет. — Насладившись видом слегка смущённой дамы, пьяный пересмешник пояснил Нефёдову: — Между прочим, один из моих орлов тоже дважды сделал нашу Мэри мамой…

Но тут, вновь вспомнив о нанесённой ему обиде, немец в очередной раз потребовал от Бориса, чтобы он взял обратно свои слова о его товарищах по гитлеровским ВВС. Сильно нагрузившиеся спиртным мужики вновь заспорили, причём дело явно шло к поножовщине. Понаблюдав некоторое время, как постоянный клиент её салона и перспективный новенький посетитель готовы бесславно укокошить друг друга, Мэри взяла слово:

— Вместо того чтобы мериться своими главными калибрами — у кого длиннее, садитесь-ка мальчики на мотоциклы и езжайте по «алмазной миле». У кого первым не выдержат нервы, тот и не прав.

Хану идея понравилась, и он стал объяснять противнику условия необычной дуэли. «Алмазная миля» представляла собой отрезок превосходного шоссе длиной чуть более двух километров. Эта дорога являлась частью «потёмкинской деревни», которую диктатор отстроил несколько лет назад специально для регулярно наезжавших в то время в Морганбург иностранных делегаций. Тогда у Арройи начали складываться неплохие отношения с западным миром, и он рассчитывал быстро модернизировать свою страну, а в особенности армию на денежки западных банков, богатых стран-доноров, международных фондов. Для этого в ход шли безотказные приёмы обольщения: скромным чиновникам оказывался пышный приём, как главам государства, с почётным караулом у трапа и кортежем мотоциклистов.

А чтобы инвесторы видели, что их кредиты не разворовываются и не тратятся на закупку современного оружия, из аэропорта на банкет в президентский дворец их возили по великолепному автобану. Из окон представительских лимузинов гости видели примыкающие к дороге современные офисные здания, супермаркеты, жилые дома для «обыкновенных граждан».

По пути кортеж под каким-нибудь предлогом обязательно делал остановку, и заезжих финансистов и политиков приглашали зайти в находящуюся поблизости образцово-показательную школу или музей. Иностранцев окружали хорошо одетые, улыбающиеся и довольные жизнью горожане. Никто из гостей и подумать не мог, что за огромными рекламными щитами и фасадами современных «билдингов» скрываются жалкие трущобы со зловонными канавами, куда местные обитатели сливают нечистоты. Если бы кто-нибудь из заезжих финансистов взглянул на изнанку «алмазной мили» и увидел страшную нищету, то немедленно разразился бы грандиозный скандал. Ведь за исключением комплекса президентского дворца и двух небольших элитных кварталов столичный Морганбург представлял собой типичный бантустан[28], население которого прозябало в нищете, не имело нормальной работы. Отсутствие каких-либо перспектив способствовало чудовищному распространению преступности, наркомании, эпидемий опасных инфекционных заболеваний.

Случайно попавшего сюда человека ожидала унылая картина — грязные улицы с кучами мусора, который отсюда, наверное, никто никогда не вывозил. Местные обитатели ютились в хижинах, «слепленных» из любого попавшегося под руку строительного материала, включая картонные коробки, пластиковые бутылки и гнилую солому вместо нормальных крыш. Одинокие автомобили высоких правительственных чиновников и немногочисленных обеспеченных горожан изредка мелькали на этих улицах, как видения из другого мира.

Чтобы обман не вскрылся, сотни находящихся в массовке агентов в штатском контролировали каждый шаг гостей и приглядывали за статистами, среди которых случайно могли оказаться недовольные режимом диссиденты… Каждый раз проехав примерно километр по «алмазной миле», кортеж сворачивал к президентскому дворцу.

Дуэлянтам же предстояло промчаться на мотоциклах всю дистанцию. По условиям поединка, тот, кто первым сбавит скорость или ударит по тормозам, автоматически признавался проигравшим и должен был просить у противника извинения. Таким образом, дело должны были решить личное мужество каждого и судьба.

Один мотоцикл пообещала одолжить сама мадам Мэри, которая, несмотря на внушительную комплекцию, оказывается, обожала прокатиться по единственной хорошей дороге в городе с ветерком. Второго «железного коня» Хан собирался самолично пригнать на следующее утро — к началу дуэли.

Вскоре бармен подозвал немца к телефону, и тот по какому-то срочному делу уехал обратно на аэродром. А его место за столиком занял бородач, который во время недавнего бунта наёмников поддержал командира, сообщив, что воевал на «Хеллкэте» в Индокитае. Несмотря на солидный возраст и превосходное английское произношение, все здесь почему-то называли его на польский манер — «паном поручиком». Бородач, судя по всему, тоже относился к числу людей Хана. Поэтому он счёл своим долгом предупредить новичка, которому его командир явно оказывал протекцию, о некоторых грозящих Нефёдову здесь опасностях:

— Не слишком откровенничайте с местными цыпочками, сэр, — чуть ли не на ухо шепнул Борису бородач, — здесь даже стены в буквальном смысле имеют уши.

«Пан поручик» рассказал Борису, что наёмникам приходится справлять свою мужскую нужду только в этом, специально открытом для них публичном доме с завезённым извне персоналом, ибо туземные проститутки не многим отличаются в постели от брёвен. А всё потому, что местных девушек в подростковом возрасте подвергают изуверскому обряду обрезания. Попробовавшие секс с представительницами коренного населения парни в дальнейшем цинично именуют его «мёртвым влагалищем». Неудивительно, что и простые солдаты, и гвардейцы из охраны президента из кожи вон лезли, чтобы заслужить заветный билетик в элитарный бордель, где работало много белых женщин. Однако простых вояк и чиновников средней руки сюда пускали лишь в виде исключения и только за выдающиеся заслуги или… если хотели основательно прощупать заподозренного в какой-то крамоле человека.

О том, что «салон Мэри» находится под колпаком у местной секретной полиции, знали немногие. Публичный дом был буквально нашпигован подслушивающей аппаратурой, а все его сотрудницы, включая бойкую пышечку-хозяйку, судя по всему, являлись платными доносчицами. Придворные партии, сумевшие вступить в альянс с руководством местного гестапо, заманивали сюда руководителей противоборствующих группировок, чтобы добыть на них компромат. Многие влиятельные министры и генералы заплатили своими жизнями за ночь, проведённую в объятиях страстных любовниц.

Бородач поведал Нефёдову, что двое его товарищей по эскадрилье, недовольных условиями службы и собиравшихся до истечения контракта удрать на своём самолёте за границу, были схвачены местной службой безопасности на следующий день после пьяной трепотни в постели со своими подружками-проститутками.

— Я называю местных девушек «осами-наездницами», — с презрением заявил бородач.

И пояснил, что в здешних джунглях водится оса, которая сразу после секса убивает особей мужского пола. Если сделавший своё дело «мужик» не успевает вовремя удрать, оплодотворённая им самка вскакивает на него верхом. И делает она это вовсе не из желания «сменить позу», чтобы продолжить любовные утехи. Оседлав любовника, «мадам» прокалывает партнёра своим огромным крепким жалом и откладывает внутрь живого насекомого яйца личинок. Потом вылупившиеся из них малыши-паразиты заживо пожирают изнутри своего «папашу»…

После такого рассказа Борис по-новому взглянул на уже появившихся в зале «жриц любви». Здесь были женщины всех оттенков кожи, стройные и пухленькие, высокие и миниатюрные. Одним словом, на любой вкус.

Между тем начали прибывать вернувшиеся с полётов наёмники. Кто-то из них сразу поднимался с подружками в апартаменты второго этажа. А кто-то для начала заказывал выпивку и лёгкую закуску, чтобы «промочить горло» и снять боевой стресс в компании приятелей и сослуживцев. Местное меню было составлено с претензией на ресторанное, и особо проголодавшиеся заказывали полноценный ужин.

В этой прорве удовольствий действительно можно было найти кайф на любой вкус. Нужен наркотический допинг для быстрого поднятия настроения — изволь! Хочешь дешёвый самопальный ром — хоть упейся до невменяемого состояния. А если есть деньги и желание погурманствовать, то заказывай коллекционный французский коньяк или Chivas Regal.

Это же касалось «съёма»: в «меню» были девушки для тех, кто давно не получал жалованье или успел его проиграть в карты. Платёжеспособным же VIP-клиентам предназначались элитные ухоженные красавицы.

«Пан-поручик» пояснил Нефёдову, что хозяева заведения щедро открывают наёмникам кредит, чтобы потом раздеть их до трусов, содрав отличные проценты.

Ничем не ограниченная прорва наркотиков взвинчивала настроение всеобщего восторга до истерики. И вот рядом уже обнажённая девица танцует на столе в объятиях торопливо сбрасывающего с себя одежду двухметрового титана с буграми мышц. А за барной стойкой один из посетителей под общий хохот товарищей на спор пытается влить в глотку толстого парня бутылку виски или «вискарика», как здесь было принято любовно называть данный напиток. Борис впервые наблюдал подобную вакханалию. Сам собой напрашивался вопрос: как после такой оргии можно управлять самолётом?

Впрочем, осмотревшись как следует, Нефёдов обнаружил, что далеко не все присутствующие гуляют на полную катушку, совершенно забыв о предстоящей на следующий день работе. Кое-кто неспешно потягивал пенное пиво или даже кофе, снисходительно наблюдая, как отрываются их приятели.

Те проститутки, которые ещё не нашли себе кавалеров на вечер (а таких было очень немного), расхаживали между столиками, предлагая себя, словно товар. Или сидели у барной стойки, принимая соблазнительные позы и оценивающе стреляя глазками по сторонам. Лестница, ведущая в номера второго этажа, практически не пустовала. По ней постоянно поднимались и спускались обратно в зал парочки — секс-конвейер работал безостановочно.

По заказу «пана поручика» бармен принёс им два коктейля. Себе поляк, как знаток, заказал «дабл джинван тоник» — две порции джина и одна колы. Перед Нефёдовым официантка поставила бокал знаменитой «Маргариты» — смесь 40-градусной текилы с соком лимона и апельсиновым ликёром. Питьё оказалось весьма забористым. Борис не без интереса умножал собственные познания по части употребления крепких напитков.

Вскоре к ним за столик «приземлился» третий — чернявый мужик лет сорока. Он был похож на цыгана. Такой не мог не нравиться женщинам — с выступающими высокими скулами, большими влажными тёмными глазами, красиво изогнутыми бровями столь же смолисто-чёрными, как и его блестящие вьющиеся волосы. Кличка у него была Кураж.

Кураж придерживался особого ритуала употребления мексиканской водки из агавы. Вначале он сыпал себе на язык «пороховую смесь» соли с перцем, затем опрокидывал в себя стопку текилы. И тут же жадно впивался крепкими белыми зубами в дольку лимона, сладострастно морщась и шумно всасывая в себя его сок.

На правах искушённого знатока Кураж принялся расписывать Нефёдову прелести местных дам. По его словам, девочки здесь были, в общем, ничего, но их вечно не хватало на всех желающих, особенно когда обстановка на фронтах становилась чуть менее напряжённой и все свободные от полётов экипажи одновременно отправлялись на поиски удовольствий в город.

Между тем официантка принесла им еду и ещё несколько бутылок спиртного. На сцене пятёрка полуголых папуасок исполняла ритуальный танец одного из местных племён. Пышные прелести танцовщиц энергично тряслись в убыстряющемся ритме барабанов. Бородач и Кураж угощали новичка, взяв с него слово, что он проставится в ответ с первой же своей получки. Борис уже попробовал рагу из мяса аллигатора и шашлык из какой-то местной дикой свиньи. Но местное спиртное в итоге забраковал.

Тогда Кураж откупорил бутылку водки и, не переставая весело болтать, стал разливать её содержимое по стаканам. В этот момент один из приятелей, расположившихся за соседним столом, неожиданно позвал его. Кураж порывисто поднялся из-за стола. От резкого движения свитер на его животе задрался, и Борис увидел рукоять большого необычного ножа. Кураж мгновенно перехватил заинтересованный взгляд Нефёдова. Он даже вынул нож, чтобы новый знакомый мог его лучше рассмотреть. Мужику льстило, что он обладает такой шикарной вещью. Кураж стал хвалиться, что выиграл нож в карты у одного местного спецназовца, который в свою очередь снял его с пленного русского лётчика. Более подробной информации Борису из него вытащить не удалось. Увы, игрок и кутила даже не запомнил, как звали того солдата и в каком конкретно подразделении он служит.

Впрочем, Нефёдов и так был счастлив, ибо получил подтверждение того, что кому-то из членов экипажа сбитого самолёта-разведчика удалось спастись катапультированием. Этот пленный вполне мог быть его Игорем.

Между тем, пьянея, Кураж становился всё более болтлив. Он рассказывал о себе с удовольствием, как заправский актёр выдерживал многозначительные паузы, изображал персонажей своей личной истории в лицах. Вскоре Борис уже знал, что в недавнем прошлом, ещё до поступления в наёмники, главной специализацией его собутыльника было находить богатых любовниц и жить за их счёт. По признанию 42-летнего жигало последней его покровительнице было далеко за семьдесят.

Но однажды великолепному самцу наскучило быть «красивой болонкой» на привязи у состоятельных старух, и он завербовался в торговый флот. Но на острове Бали сбежал с корабля и почти год всё своё время посвящал сёрфингу. Этому увлечению он был обязан своим вторым прозвищем — Сёрфер.

— Самые лучшие волны в Индонезии. Там же мне случайно подвернулась возможность заняться более экстремальным спортом, чем сёрфинг, — откровенничал Кураж. — Как-то мы с моим приятелем наведались на богатую яхту в поисках наличности — очень нужны были «бабки». Правда, после первого же дела местные «фараоны» нас быстро «замели». Но в тюрьме я сошёлся с серьёзным человеком, который замолвил за меня словечко, кому нужно. Благодаря ему я теперь в полном порядке. Лет через пять вернусь в Европу и окончательно осяду в каком-нибудь курортном городишке, открою ночной клуб или автосалон. Женюсь. Заделаюсь солидным бизнесменом. По воскресеньям буду в шортах играть на сочной зелёной травке в гольф с адвокатами и политиками… М-да, в шортах…

Кураж машинально повторил за собой и о чём-то задумался. И вдруг почти без паузы взглянул на Нефёдова совершенно безумными глазами и спросил:

— Скажите, сэр, вам когда-нибудь приходилось слышать вой человека, которому взрывом зенитного снаряда оторвало ноги, а он не может даже потерять сознание, ибо сперва должен посадить свой самолёт?

Борис мрачно кивнул. Его молчание было истолковано собеседником как готовность слушать дальше.

По словам рассказчика, он родился в Венгрии. В 1940 году его страна примкнула к Антикоминтерновскому и Берлинскому пакту. Как только диктаторский режим адмирала Хорти взял курс на активное сближение с гитлеровской Германией, резко усилились гонения на коммунистов. Тогда же в сороковом расстреляли его отца-коммуниста. А в 1941 году Венгрия вступила в войну в качестве союзника Гитлера. Можно сказать, что пареньку повезло. Подростка не отправили в концлагерь, а забрали «добровольцем» в армию — «на перевоспитание». Под Сталинградом он дезертировал. Когда гитлеровцы и их союзники оказались в Сталинградской ловушке, юного перебежчика использовали в качестве пропагандиста. Он вылетал к линии фронта на советском «кукурузнике» в район, где оборону держали части Второй венгерской армии и 1-й бронированной дивизии. Над вражескими окопами У-2 словно зависал в воздухе, и пропагандист через специальную звукоусиливающую аппаратуру начинал убеждать земляков сдаваться в плен. Эта была очень опасная работа, ибо с земли по самолёту вёлся ураганный зенитный огонь. Несколько раз аэроплан пытались сбить «Мессершмитты». К счастью, фанерную этажерку пилотировал первоклассный лётчик. При появлении «худых» он стремительно нырял вниз и драпал от немецких перехватчиков, едва не задевая колёсами землю.

За эту работу после завершения операции «Уран» венгерский паренёк был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Его направили на учёбу в Бугурусланское училище лётчиков. В СССР юноша вступил в комсомол, потом подал заявление в партию. Неудивительно, что, несмотря на свою молодость, после войны лётчик-коммунист сразу получил полк в возрождённых венгерских ВВС.

Однако, когда в его стране вспыхнуло антикоммунистическое восстание, к тому времени уже командир дивизии (самый молодой в стране) поддержал повстанцев. 31 октября в 1956 года на своём Ил-28 советского производства полковник во главе крупной авиагруппы нанёс бомбовый удар по понтонному мосту через реку Тисса, по которому переправлялись советские танки. В ответ через сорок минут уже советские Ил-28 разбомбили венгерский аэродром, с которого взлетели поддержавшие восставших лётчики. И всё-таки до конца дня полковник и его люди продолжали отчаянно сражаться. В тот день вылетов против советских войск, идущих на Будапешт, было так много, что некогда было поесть. Приходилось, не вылезая из кабины, читать очередное полётное задание, написанное мелом на доске в руках члена аэродромной команды. Последний вылет полковник совершил уже глубокой ночью, когда уже всем стало понятно, что восстание обречено. На этот раз в бомболюке потрёпанного в боях Ил-28 вместо бомб находились его родственники, которых лётчик сумел вывезти в Австрию.

Потом он возил почту из Чили в Аргентину и обратно через пограничные горные перевалы на старых изношенных машинах. Моторы у них были такие, что через пять минут после запуска выбрасываемое ими масло забрызгивало самолёт от кока винта до хвоста. Несколько товарищей венгра пропали над Андами.

Но если пилоту везло и он возвращался из рейса «на честном слове и одном крыле», производимый ремонт лишь оттягивал неизбежную развязку на несколько недель или даже дней. Техобслуживание самолётов производилось низкоквалифицированными механиками чрезвычайно небрежно. Они даже не утруждали себя выправить как следует согнутые в вынужденных посадках винты! В итоге при первом удобном случае венгр взял расчёт и вернулся в Европу. Однако, помыв полгода грязную посуду в третьесортном ресторанчике и поработав чернорабочим на стройке, был вынужден вернуться за штурвал.

Бывший полковник стал работать инструктором в частном аэроклубе в небольшом германском городке Визлох — учил богатеньких клиентов управлять самолётом. Параллельно занялся авиационным спортом, благо сотрудники клуба могли летать на льготных условиях. Оказалось, у парня есть способности к воздушной акробатике. Венгр даже выиграл чемпионат по высшему пилотажу западногерманской земли Баден-Вюртемберг, после которого последовало приглашение на работу от владельца спортивной фирмы, занимавшейся организацией воздушных шоу. Не имея адвоката, с которым можно было посоветоваться, иностранец сдуру подмахнул контракт сразу на три года и угодил в ещё более страшную кабалу, чем та работа, которую он был вынужден делать в Южной Америке.

Спортивный босс заставлял своих лётчиков участвовать в показательных шоу на самолётах, выработавших свой ресурс. Крутить пилотаж приходилось с очень высокими разнознаковыми перегрузками от — 6g до + 9g. При такой работе предельно допустимый ресурс планера составлял всего 50 часов. Да и человеческий организм тоже имеет свой биологический предел возможностей! Лётчики гибли из-за разрушения лонжерона крыла при исполнении сложного пилотажа, или в результате потери сознания на выходе из пикирования, или во время выполнения каскада сложных вращений. Однако теперь венгр не мог уйти — контракт крепко держал его в кресле пилота. Да и какая жалкая жизнь его ждала за пределами кабины! А за смертельный риск хозяин компании всё-таки платил. Тем более что талантливый крылатый акробат приносил ему отличную прибыль. Фирмач даже пошёл на дополнительные расходы, установив на его самолёт новый очень мощный двигатель.

И венгерский наёмник долго оправдывал ожидания своего босса. Он даже изобрёл новую фигуру пилотажа, когда как бы падающий после набора высоты самолёт многократно переворачивался «хвост-нос», отклоняясь в стороны, но оставаясь при этом под контролем своего пилота. Не знакомому с авиационными тонкостями человеку такое кувыркание могло показаться хаотичным падением. На профессиональном же языке происходящее именовалось «быстрой обратной бочкой», из которой самолёт выходит в полный кувырок вперёд на авторотации. Впрочем, с земли такое падение действительно очень напоминало штопор или… Один из известных немецких лётчиков дал этой фигуре название, которое на южногерманском диалекте означало состояние после обильного употребления спиртного.

При этом перегрузка на некоторых этапах рискованного трюка зашкаливала за 20 единиц, действующих от «груди к спине и обратно». Человек способен выносить такую перегрузку лишь около секунды. Венгр держался значительно дольше, чтобы впечатлить зрителей и принести своему работодателю новые выгодные заказы на рекламные полёты.

Эта спортивная работа закончилась, когда от перегрузок у пилота произошло отслоение сетчатки. Хозяину пришлось списать своего лучшего лётчика, ибо у него могли возникнуть проблемы с лицензией.

Впрочем, проблема с глазами не помешала венгру, когда представилась такая возможность, заделаться «солдатом удачи». Его первой работой в качестве лётчика-наёмника стала служба в израильских ВВС. На их стороне венгр дрался с арабами на… «Мессершмитте-109», купленном евреями где-то в послевоенной Европе. Потом совершил 67 боевых вылетов в составе нигерийских ВВС против мятежной провинции Биафу. Был сбит, но избежал расстрела и как ценный специалист стал воевать уже на стороне повстанцев против нигерийцев (обычное для наёмника дело)…

Такая кручёная биография здесь была практически у каждого второго лётчика!

Сёрферу было приятно видеть, какое сильное впечатление произвёл его рассказ на собеседника, и он решил сделать ему подарок, пригласив за стол сразу двух местных проституток — миниатюрную блондинку и чернокожую пухлую мулатку:

— Выбирайте, какую хотите: беленькую или чёрненькую! — Понизив голос, как ему казалось, до секретного шёпота, Сёрфер посоветовал: — Берите чёрненькую Лили. Она хоть и жирная, зато в сексе настоящий дьявол.

Борис же сразу «положил глаз» на симпатичную блондинку и прочитал в её глазах явную симпатию. Пылкая негритянка восприняла решение не выбравшего её мужчины, как личное оскорбление. Она стала осыпать Бориса проклятиями, большую часть которых он, к счастью, не понимал, так как в приступе гнева женщина перешла на более привычный ей, но совершенно незнакомый Борису местный язык.

Когда Нефёдов со своей избранницей поднимался по лестнице на второй этаж, где располагались номера, в спину ему всё ещё неслись проклятия оскорбленной дамы.

Как только пара оказалась одна в комнате, большую часть которой занимала огромная кровать, блондинка привычно скинула с себя платье. Перед Борисом стояла обнажённая стройная молодая женщина и покорно ожидала, когда мужчина начнёт использовать её по своему усмотрению.

Борис подошёл к ней, ласково обнял за плечи и стал говорить, что она может отдохнуть несколько часов — он не станет её трогать.

— Почему вы не хотите со мной спать? Разве я вам не нравлюсь?

Прочитав в её глазах удивление и обиду, Нефёдов стал утешать её словно маленькую девочку:

— Нет, ты мне очень даже нравишься! Тут другое… Понимаешь, бывают обстоятельства, когда человеку важнее всего не опуститься морально — не оскотиниться. Сохранить уважение к самому себе. Ты очень сексуальная девушка и привлекаешь меня. Но разве это нормально, что тебя дарят словно вещь?

— Но ведь я продажная женщина! Так какая разница, продаст ли меня посетителю хозяин или один клиент подарит другому?

— Ты не похожа на проститутку. Я как только увидел твоё лицо, сразу понял, что с тобою приключилась большая беда.

Стоило Нефёдову произнести эту фразу, как молодая женщина трогательно прижалась к пятидесятилетнему мужчине, словно к отцу, и зарыдала. Она плакала, словно маленькая девочка, потерявшая своих родителей, когда с ней заговаривает сердобольный прохожий. Борис долго не мог успокоить бедняжку. Когда же ему наконец удалось это сделать, он выслушал её драматическую историю.

Здесь, в борделе, её звали Милой. Но на самом деле она была Алиет Симонс, гражданка Бельгии. Круизное судно, на котором она совершала кругосветное морское путешествие, было перехвачено пиратами у побережья Сомали.

Алиет рассказала, что рабыни в бордель поступают разными путями. Её продали пираты. Некоторых её подруг по несчастью торговцы «живым товаром» когда-то обманом заманили с их родины на Филиппы или Таиланд, обещая хорошо оплачиваемую работу горничной в богатом доме или официантки в ресторане. Оттуда уже рабынь развозили по всему миру. Работали здесь и профессиональные проститутки. Но и они мечтали поскорее вырваться из африканского ада.

— Тут настоящий концлагерь, — металлическим бесцветным голосом продолжала своё повествование Алиет. — Сбежать отсюда нельзя: вокруг непроходимые джунгли, малярийные болота и кровожадные племена. Иногда в сутки приходится обслуживать по тридцать клиентов, если только какой-нибудь кавалер не захочет выкупить тебя на весь день, как этот мачо Сёрфер. Но все деньги за нас получает Мэри и отдаёт хозяину. Каждой новой «девочке» хозяин обещает, что как только она заработает для него своим телом определённую сумму, он посадит её в самолёт и отправит через границу. Мне он назначил отработку в сто тысяч долларов. Но я точно знаю, что даже когда заработаю эти деньги, меня не отпустят. Просто хозяин продаст моё сильно потрёпанное тело в другой притон. И так будет продолжаться до тех пор, пока я буду сохранять хоть какие-то остатки женской привлекательности. Если только я доживу до этого времени… Некоторые местные клиенты перед тем, как взять «девочку», доводят себя до состояния «белой горячки» — накачиваются смесью из водки с героином. Эта адская смесь порождает в голове мужчины жуткие видения. Например, партнёрша может показаться ему вампиром или партизаном, и он убивает её. Практически каждый месяц кто-то из девочек переезжает из этих апартаментов на местное кладбище.

— А как же Мэри? — спросил Борис про управляющую борделем. — Мне показалось, что её не слишком тяготит роль проститутки.

— Она у нас на особом положении, — кисло улыбнулась Алиет, — потому что дружна с южноафриканцем Хенком Ван Дер Вольфом. У него много прозвищ, как и улыбок — на все случаи жизни. Многие зовут его Бомбардировщиком за то, что он без жалости приказывает своим лётчикам бросать бомбы и лить напалм на мирные деревни. Но у нас его все зовут Глотом. Мама Мэри вообще умеет налаживать отношения с нужными мужчинами — она сразу рожает им детей.

Борис стал расспрашивать бельгийку о южноафриканце.

— Глот раз в неделю приходит лично осматривать «девочек», — рассказывала Алиет. — Он говорит, что когда-то учился на гинеколога. Но это ложь. Просто старому извращенцу нравится играть в доктора. К тому же это ему выгодно. Хенк знает, что «девочки» пытаются скопить немного денег с чаевых, что иногда дают им клиенты. Так эта тварь втридорога продаёт нам лекарства от венерических болезней, от которых здесь уберечься очень сложно, так же как и от малярии. А за таблетку от малярии — доксициклин[29], которая, как говорят, стоит по ту сторону границы всего три цента, он просит доллар!

Хенк только выглядит респектабельным джентльменом. Но мы его знаем лучше, чем кто-либо ещё. Он требует, чтобы «девочки» ложились под него бесплатно. От долгого пребывания в местном климате и пьянства он давно потерял свою мужскую силу, поэтому постоянно придумывает самые омерзительные извращения. А когда ему не нравится, как его обслуживают, обещает заразить провинившуюся вирусом Эбола или другой страшной местной болезнью. Он редкая скотина, этот Хенк! Хотя и любит при любом удобном случае рассказывать о своём славном военном прошлом. Ещё он любит хвалиться, что когда-то закончил медицинский факультет Сорбонны, а ныне ведёт важные исследования опасных тропических вирусов по заказу парижского Института Пастера[30]. Скорей всего это тоже ложь. И у нас его все ненавидят.

Борис вспомнил респектабельного южноафриканца, его благородную проседь на висках, приветливый, чуть ироничный взгляд серых глаз. Трудно было поверить, что за такой благообразной витриной скрывается описываемое чудовище.

— Послушайте, — вдруг встрепенулась женщина и с мольбой посмотрела на Нефёдова, — у вас благородное лицо. Вы не такой, как все они. Я это чувствую. Вы обязательно должны сделать доброе дело — убить этого подонка!

Борис даже опешил от неожиданности.

— Но я слышал, что у него где-то есть семья, — миролюбиво улыбнулся он Алиет. — Неужели тебе совсем не жалко его жену и детей?

— Эта несчастная женщина только скажет вам спасибо, если вы избавите её от этого чудовища, — убеждённо заявила проститутка. — У него и здесь есть постоянные наложницы. Когда Хенк не находится в президентском дворце, не качается мертвецки пьяным в своём гамаке или не находится в опиумном дурмане, то любит поразвлечься избиением одной из своих «обезьянок» — так эта скотина именует своих местных жён. Перед «процедурой» он специально нанизывает на пальцы массивные перстни, чтобы выбить побольше зубов у своих «мартышек»…

Этот разговор продолжался ещё долго. Алиет принялась рассказывать случайному знакомому, в котором, видимо, почувствовала сочувствующую душу, о своём доме, о семье, работе в звукозаписывающей компании. Казалось, вспоминая о прошлой жизни, она на время забыла про кишащий вшами притон, мучителя-сутенёра, грубых мужиков, которые завтра снова будут покупать её как приложение к выпивке. Голос молодой женщины наполнился тёплыми ностальгическими нотками. Борис чувствовал её желание выговориться и старался быть внимательным слушателем, время от времени задавая вопросы или просто поддакивая. Но в какой-то момент он потерял нить разговора — убаюканный переливистым звучанием мелодичного голоса, он заснул.

Проснулся Борис от сладких ощущений внизу живота. Его подруга с большой нежностью ласкала самые интимные мужские места. Когда Нефёдов попытался подняться, Алиет лёгким прикосновением к его груди попросила не делать этого. Оторвавшись от его мужского достоинства, она пояснила:

— Я смертельно устала чувствовать себя «мясом». Пускай ты будешь последним, с кем я была по любви. Знаю, что тебя наверняка ждёт дома жена. Но пускай она не ревнует тебя ко мне. Да и ты не суди себя строго. Со мною можно. Только дай мне слово, что ты убьёшь Хенка. — Женщина сжала его руку и снова с мольбой заглянула ему в глаза, в её голосе слышалась дрожь: — Умоляю, сделай это! И я до конца жизни буду молиться за тебя!

Рано утром Хан постучал в дверь номера, где ночевал Борис. Немец был совершенно трезв и с неохотой вспоминал про недавний спор. Но уговор есть уговор. На улице дуэлянтов ждали два мощных мотоцикла, чьи топливные баки были «под крышечку» заправлены бензином. Как и полагается, наблюдать за тем, чтобы поединок состоялся на честных условиях, должны были несколько секундантов. Они собирались следовать за мотоциклистами на небольшом грузовичке. Кто на каком мотоцикле поедет, решил жребий. Случайно заглянув в кузов грузовичка, Нефёдов обнаружил в нём армейскую медицинскую укладку, а также несколько лопат. Похоже, в случае аварии, если оказывать первую помощь разбившемуся мотоциклисту будет поздно, его решено просто зарыть в ближайшем лесочке.

— Если ты извинишься, то я с радостью выпью с тобой «мировую», — предложил Борису Хан.

Анархист только криво усмехнулся на это и сел в седло своего «мустанга»; завёл двигатель и начал крутить ручку газа, давая понять, что предпочитает завершить этот спор под рёв моторов. Нефёдову предстояло «поставить» себя в новой среде, показать всем, что его не запугать. Один из секундантов протянул Нефёдову мотоциклетный шлем, но Борис отказался. Хан, плотно сжав тонкие губы, тоже отклонил протянутую ему руку со шлемом.

Как только стартёр взмахом руки подал сигнал к старту, оба гонщика на полном газу рванули вперёд. От переизбытка адреналина Борис не удержался, чтобы сразу не полихачить. Он поднял свой байк на дыбы, как в юности любил поднимать горячих скакунов. Летящий справа на расстоянии вытянутой руки Хан немедленно повторил этот трюк. На первом же вираже перед выездом на «алмазную милю» командир наёмников грубо продемонстрировал несговорчивому знакомому, что намерен предельно жёстко отстаивать свой авторитет. Вначале он исчез из поля зрения Нефёдова. Борис «стрелял» глазами по зеркалам заднего вида, но не смог обнаружить коварного немца. И на земле Хан действовал абсолютно в своём репертуаре, как и во время воздушных поединков, когда они только познакомились. Отсидевшись в «мёртвой зоне», немец неожиданно выскочил справа от Нефёдова, дополнительно давя на психику противника громким звуковым сигналом. На скорости двести десять километров в час Макс попытался прижать русского к железному ограждению. Однако Нефёдову удалось выжать из мотора своего японского «стального коня» дополнительные двадцать километров скорости и вырваться ненадолго вперёд.

В следующий раз Хан действовал ещё грубее — попытался подрезать соперника и выбросить его с дороги в кювет. На Бориса словно налетел смерч, изрыгающий немецкие проклятия вперемешку с русским матом. Нефёдову даже пришлось оторвать левую руку от руля, чтобы прикрыть голову, на случай если немец решит пустить в ход кулаки. Во всяком случае, секунданты ничего не говорили перед поединком о каких-либо ограничениях. А то, что не запрещено, то фактически разрешается. На такой скорости даже секундная потеря контроля над двухколёсной машиной — фатальна. Если немцу удастся сбросить его с дороги, то подоспевшим на грузовичке секундантам придётся по частям собирать то, что останется от Нефёдова.

Можно было увернуться от противника, немного сбросив скорость. В воздушном бою Борис использовал подобный оборонительный манёвр неоднократно: ты немного поджимаешь газ, сидящий на хвосте противник проскакивает вперёд и оказывается у тебя на мушке. Но в данном случае нельзя было из тактических соображений даже на считаные секунды уступать противнику скоростное преимущество. Борис специально убрал пальцы с рычага тормоза, чтобы не подвергать себя соблазну. Он сгруппировался, ожидая удара, но в последний момент Хан отказался от намерения бортовать его, видимо опасаясь повредить собственный мотоцикл. А может, он только пробовал Нефёдова на характер.

Больше Хан не пытался угрожающе маневрировать, что на такой скорости было действительно смертельно опасно. Борис почувствовал, что психологически уже выиграл эту дуэль. Однако ещё предстояло сделать это технически, не сломав себе шею.

Теперь они летели «ноздря в ноздрю», заставляя в панике прижиматься к обочинам изредка попадающиеся на пути автомобили. Два мощных мотоциклетных мотора производили рёв, вполне сравнимый с грохотом идущего на посадку реактивного самолёта.

Всего через три минуты после старта перед мотоциклистами замаячила полоска леса — на скорости более двухсот пятидесяти километров в час они стремительно приближались к границе «алмазной мили». Борис сжал зубы и припал к мотоциклетному рулю. Стена деревьев приближалась с неимоверной скоростью. На такой скорости влететь в неё было всё равно что впечататься в бетонный отбойник.

Когда до «линии смерти» оставалось метров триста, будто пристёгнутый к Нефёдову короткой цепью неприятельский мотоцикл вдруг исчез. Борис оглянулся — Хан тормозил! Это была победа! Нефёдов тоже начал сбавлять скорость, но сразу понял: он в любом случае вылетит с шоссе прежде, чем остановит свою машину. Ситуация вынуждала как можно аккуратнее положить мотоцикл на бок. Борис едва успел убрать ногу с той стороны, на которую падал, и вскоре отделился от своей машины. Метров пятьдесят он скользил за своим байком, прикрыв голову руками. За свой успех он заплатил в нескольких местах счёсанной до крови кожей и многочисленными ушибами — на удивление низкая цена за победу в столь опасном поединке. Подъехавший Хан поздравил Нефёдова. Но вид у него был чрезвычайно подавленный. Голубые глаза немца словно подёрнулись ледяной коркой. Минут через пятнадцать подкатил грузовичок с секундантами. Авторитетный наёмник с понурым видом уже открыл рот, чтобы сообщить о своём проигрыше, но Борис опередил его, заявив, что они оба практически одновременно остановились у критической черты, а потому он согласен на примирение на паритетных условиях. Противники пожали руки.

Когда секунданты уехали, Хан благодарно взглянул на Бориса и сообщил:

— Хочу вернуть тебе свой подарок.

Он достал из кармана и протянул Борису хорошо знакомый тому серебряный портсигар с золотой монограммой в виде переплетённых между собой латинских букв «B» и «N». Правда, изящная вещица явно побывала в серьёзной переделке: в нескольких местах на её корпусе имелись вмятины. Крышка оплавилась, но украшающий её миниатюрный герб в виде конной фигурки чёрного рыцаря на золотом поле треугольного щита почти не пострадал. В начале тридцатых годов в Липецке немецкий инструктор подарил этот портсигар в знак вечной дружбы и братства своему лучшему курсанту.

Немец с ироничным укором пояснил:

— Ты забыл это в 1943 году на ничейной земле в обгоревшем самолёте. А меня за него чуть свои же не отправили в гестапо.

Борис взял портсигар, что означало: взаимные обиды и претензии похоронены и они снова в одной связке, как когда-то в Липецкой авиашколе.

После этого Хан повёл своего нового лётчика к знакомому мастеру татуировок, чтобы тот согласно существующей здесь традиции сделал новому пилоту его подразделения наколку на правом плече в виде изготовившегося к прыжку тигра. Однако старого мастера на месте не оказалось, а его ученик похвастался посетителям, что великолепно умеет рисовать голых женщин. Он принялся показывать визитёрам фотографии своих работ, убеждая украсить себя обнажённой красоткой.

— К чёрту твоих баб! — прорычал Хан. — Давай рисуй, что тебе говорят…

Потом Хан отвёз Нефёдова в гостиницу для пилотов. По дороге он купил ящик кока-колы, несколько блоков сигарет, консервы, крупы, полкило сливочного масла, пять килограммов говядины, свежие яйца, овощи и фрукты. Всё это предназначалось Нефёдову, чтобы он смог забить холодильник в своём номере и дотянуть до первой зарплаты, не отправляясь в город на поиски съестного.

— Обедать будешь в столовой на аэродроме, — немец протянул Нефёдову пачку талонов, — а завтрак и ужин мы готовим себе сами. Один в городе лучше не ешь — могут отравить или швырнуть тебе под стул гранату.

Лётчики жили в отеле, построенном из коралловой извести. Великолепный особняк относился к «изящной эпохе», когда колониальные власти поддерживали в стране порядок и сюда даже приезжали туристы из Старого Света, которые останавливались в этом «Хилтоне». С тех пор гостиница лишилась своего имперского шика. Теперь она скорее выглядела карикатурой на былое великолепие. Тем не менее каждому постояльцу полагался отдельный снабжённый кондиционером номер с телевизором, санузлом.

То, что наёмники жили здесь как в осаждённом лагере, бросалось в глаза почти на каждом шагу. Вход в отель охраняли трое автоматчиков. Однако, по словам Макса, местные вояки были крайне ненадежны. Поэтому наёмники были готовы в случае чего самостоятельно позаботиться о себе. На такой случай в коридоре второго и третьего этажей гостиницы вдоль стен громоздились зелёные ящики с боеприпасами, а на лестничных площадках рядом с фикусами в кадках ожидали своего часа тяжёлые пулемёты на треногах. Для обороны же со стороны улицы имелись безоткатные орудия. Так что гостиница в любой момент могла стать крепостью. Правда, местные террористы совершали свои налёты столь дерзко и стремительно, что нередко в считаные минуты вырезали застигнутые врасплох гарнизоны до последнего человека и мгновенно растворялись в пространстве.

На случай, если нападающим удастся прорваться в здание, тоже были приняты определённые меры.

Прежде чем проводить Нефёдова в его номер, Хан вначале открыл свой. Две его комнаты были прекрасно, даже с шиком обставлены качественной мебелью и одновременно напоминали небольшой арсенал. Вначале хозяин с гордостью показал гостю свою коллекцию старинного оружия. За несколько столетий постоянных войн и восстаний на руках у местного населения собралось много разнообразного оружия. При случае Хан за гроши приобретал на местных рынках кремневые мушкетоны и старинные револьверы. Всю эту красоту хозяин развешивал по стенам на персидских коврах.

С коллекционным оружием «для души» соседствовало «боевое железо» сугубо утилитарного назначения. Рядом с кроватью хозяина на небольшом журнальном столике стоял готовый к бою ручной пулемёт с заправленной патронной лентой. Тут же на прикроватном столике рядом с томиком Гёте, ночником и будильником, в аккуратном порядке были разложены два пистолета, компактный автомат израильского производства и две ручные гранаты. Но это было ещё не всё. Подобные «опорные пункты обороны» имелись по всему гостиничному номеру. Даже под кроватью был устроен тайник с гранатой и револьвером. К визиту непрошеных гостей здесь и в самом деле всё было подготовлено.

— На! — наёмник с напускной сердитостью сунул в руки Борису автомат «Стэн» и подсумок с несколькими запасными магазинами к нему. — Учти, от сердца отрываю. Не хочу, чтобы тебя до окончания контракта тёпленьким шлёпнули в постели.

Затем, уже в номере Нефёдова Хан провёл короткий инструктаж на случай внезапного нападения партизан. В каждой комнате и даже в туалете он устроил «схроны» с гранатами. Макс даже провёл небольшие учения: показал, как партизаны внезапно вышибут дверь среди ночи и ворвутся в номер. И как Борису, у которого будет всего несколько секунд, чтобы дотянуться до автомата или ближайшей гранаты, действовать.

— Стрелять не обязательно прицельно, — деловито поучал Макс, — перегородки между комнатами здесь тонкие, из гипсокартона.

Инструктор показал, как следует упереть автомат прикладом себе в живот и всадить первую очередь в стену с рассеиванием пуль на уровне пояса, вторую — на уровне колен. А потом рвать кольцо гранаты и выкатывать её в коридор. Вторую следовало оставить для себя…

Глава 11

Как и любой заключённый, достаточно долго находящийся в камере, Игорь Нефёдов со временем до сантиметра изучил своё узилище. Спроси его, где какая выбоина имеется в каменных плитах пола или в огромных валунах, из которых сложены тюремные стены, и он ответил бы сразу, не задумываясь.

Это была очень старинная тюрьма. Двести лет назад её построил для французского генерал-губернатора знаменитый европейский инженер — вначале как крепость, а уж после мощные оборонительные бастионы были превращены в тюрьму. Кое-где в длинных коридорах-галереях цитадели, уткнувшись жерлами в узкие бойницы, стояли большие старинные пушки, отлитые из бронзы. Возле их деревянных лафетов горками ржавели ядра. Когда в начале его плена два старых тюремных надзирателя раза три водили Игоря на допросы, они всегда проходили мимо этих пушек, украшенных звериными мордами и награждённых собственными латинскими именами «Беспощадная», «Громобой», «Не ведающая сомнений».

А ещё там по пути было одно место, с которым у Игоря было связано одно из самых мрачных тюремных впечатлений. Они всегда там проходили по дороге на допрос и обратно. В этом месте галерея имела ответвление: ступеньки круто сбегали в какую-то нишу, как в тёмный колодец. Должно быть, это был путь к бывшим подземным крепостным арсеналам. Из мрака этой ямы тянуло неприятным холодом, как из склепа.

Однажды Игорь в сопровождении конвоиров возвращался с допроса поздно вечером. По галерее гулял тёплый ветерок. Тем не менее и он не мог унести отсюда прелый запах старых стен. Заключённый шёл впереди и по привычке заглядывал в узкие бойницы, но ничего не мог там разглядеть в ночном мраке. Повернув в какой-то момент голову влево, молодой человек почувствовал, как на лицо повеяло знакомым холодком сырого подвала.

Один из охранников как будто случайно посветил факелом в чёрный провал. Игорь увидел в дрожащем свете пламени серые камни стен, покрытые, словно ржавчиной, странным красным мхом; сбегающие вниз отполированные тысячами ног ступени винтовой лестницы. В одном месте между ступенями имелась небольшая дыра, забранная толстыми прутьями решётки, а внизу под ней смутно угадывалась какая-то ниша. И вдруг Игорь увидел, как из этой зарешеченной норы на него глянуло бородатое, лохматое, страшно бледное лицо древнего старика с неестественно выпученными глазами. Широко раскрыв беззубый рот, старец издал какой-то нечленораздельный вой. Игорю стало жутко, словно он увидел приведение. Несомненно, этот несчастный был европейцем. И почти наверняка он провёл в своём каменном мешке не один год. Это мимолётное видение произвело на Игоря сильнейшее впечатление и дало обильную почву для безрадостных размышлений о собственном туманном будущем и полным ошибок прошлом.

Сколько раз он вспоминал свой последний разговор с отцом и его предупреждение — не доверять тому, кто послал тебя на это задание. Отец оказался абсолютно прав: когда всё складывается «страшно» хорошо, обыкновенный здравый смысл требует задаться вопросом: «А не скрывает ли расстеленная перед тобой красная ковровая дорожка волчью яму»? Ах, если бы он прислушался к словам бати!

Впрочем, вряд ли бы это что-то кардинально изменило в его судьбе. Игорь с самого начала знал, что в случае неблагоприятного исхода воздушной одиссеи его не станут искать. Хотя, когда новейший ракетоносец выруливал на исполнительный старт подмосковной авиабазы, опасность казалась не более реальной, чем возможная будущая смерть от какой-нибудь внезапно развившейся болезни. Молодой офицер чувствовал себя застрахованным от возможных бед самим фактом своего нахождения в суперсовременном боевом самолёте.

Но меньше чем через сутки крылатый разведчик, на котором находился представитель Главного разведывательного управления Игорь Нефёдов, был сбит в воздушном пространстве «Демократической всеафриканской республики»…

Как человек военный, Игорь просто не мог отказаться от выполнения задания, разве что симулировав какую-нибудь болезнь. Но прятаться от опасности под кроватью — не в его характере! Вот и выходило, что раз ему на роду написано закончить свои дни заживо замурованным в этой каменной могиле, значит, так тому и быть…

После катапультирования Игорь попал в плен вместе с ещё одним спасшимся из гибнущей машины членом экипажа. Однако недавно тайно сочувствующий узнику надзиратель шепнул Игорю, что его товарищ умер от какой-то местной инфекции. Вначале эта новость показалась Игорю чудовищной. Но прошло некоторое время, и он начал завидовать штурману, душа которого вырвалась из этих тяжёлых душных стен. Как-то иначе сбежать отсюда было невозможно, разве что обратившись в голубя и выпорхнув через окошко.

Наблюдая из своей щели за этими быстрокрылыми лёгкими созданиями, в секунды взмывающими в лазоревую вышину, Игорь вместе с ними ощущал почти забытое чувство полёта. О часах, проведённых за штурвалом самолёта, бывший неудачливый лётчик вспоминал с ностальгией.

Привычные городские попрошайки казались из тюремной камеры чуть ли не благородными аристократами свободного полёта — океанскими фрегатами. Голуби были практически единственными живыми существами, навещавшими постояльца камеры-одиночки. Поэтому не удивительно, что обыкновенные сизари стали для не знающего на что употребить избыток времени сидельца объектом живейшего интереса. Кто бы мог подумать, что эти увальни, такие тяжеловесные на земле, великолепно летают, достигая скорости лёгкого самолёта! Некоторые из них обладали достаточной силой и выносливостью, чтобы подниматься на страшную высоту, где атмосфера сильно разрежена, и держались там длительное время. Имея стопроцентное зрение, Игорь терял своих знакомцев из виду в синей глубине неба, и только снижаясь, они блестели едва заметными точками.

Вряд ли какой-нибудь профессиональный орнитолог так интересовался этими крылатыми созданиями, как интересовался ими сейчас Игорь. Заслышав знакомое хлопанье крыльев, он тут же вскакивал со своей лежанки и с жадным восторгом ждал, как мимо окна со свистом промчится голубиная стайка, примериваясь для посадки, или сразу лихо спикирует с высоты на кирпичный уступ, на который крепостной затворник щедро скрашивал сквозь решётку половину лепёшки, выдаваемой ему на целый день.

Вскоре Игорь знал каждого из прилетающих к нему гостей «в лицо» и каждой птице дал прозвище. Клоун, Бабник, Кавалер, Гладиатор, кокетливая голубка Жозефина, жизнерадостная и простоватая Нэлька стали его любимцами. Драчливого же наглеца Штиблета Игорь просто обожал за артистичный характер и отвагу, хотя на фоне других самцов Штиблет выглядел уродом — тельце у него было маленькое и какое-то неказистое, оперение неправильной формы и некрасивого окраса. Штиблет часто прилетал весь грязный с пораненным в драке крылом или ободранным кошкой хвостом. Но именно этому прекрасному уроду самые хорошенькие голубки отдавали предпочтение. Даже статный фасонистый Гладиатор, который был почти вдвое крупнее Штиблета и явно превосходил его в силе, не пользовался таким бешеным успехом у дам. За это сизокрылый громила явно недолюбливал конкурента, однако предпочитал не связываться с задиристым и совершенно бескомпромиссным в драке недомерком.

Однажды на рассвете Игоря разбудил резкий неприятный крик. Взглянув на окно, узник увидел, как за ним чёрным демоном мечется крупная птица. Разъярив мощные крылья, огромный ворон бил большим крепким клювом не успевшую соскочить с карниза Нэльку. Прежде чем Игорь успел подоспеть на выручку голубке, между нею и чёрным бандитом появился Штиблет. Это оказалась его последняя битва, хотя в начале неравной схватки отважному бойцу несколько раз удалось увернуться от нацеленного ему в голову острого клюва. Нахохленным серым комочком он налетал на монстра и, ткнув его несколько раз коротким клювом, отскакивал прочь. Но после одной из атак Штиблет отскочил недостаточно далеко и проворно, и ворон нанёс ему роковой удар в голову. Всё было кончено…

С этой минуты Игорь стал мечтать о мести. Он распустил носок и сплёл из ниток петлю. Узник был готов регулярно крошить хоть всю лепёшку на наживку, лишь бы заманить ненавистного убийцу в силки. «Если я сверну гаду шею, то и на волю рано или поздно сумею вырваться!» — загадал себе Игорь, затеяв таким образом азартную игру с самой Судьбой. Словно игрок, оставляющий дань Фортуне за рулеточным столом, узник рассчитывал умилостивить Госпожу Удачу жертвенной кровью проклятой птицы, символизирующей для него беду и смерть.

Уже на следующий день ворон прилетел на дармовое угощение. Он вёл себя по-хозяйски: важно, вразвалочку расхаживал по карнизу, гордо поводя головой — демонстрируя свой гордый профиль. И временами неприязненно косился на человека своим блестящим глазом. Горбоносый, кряжистый, посеребрённый сединой, он кого-то Нефёдову напоминал. Вскоре Игорь понял кого. Своим чеканным, почти орлиным профилем, генеральской осанкой, хриплым властным голосом ворон карикатурно походил на пожилого генерала ГРУ Георгия Ивановича Скулова, отца Марины — оставшейся в Москве невесты Игоря. Здесь, в тюрьме, у Игоря окончательно открылись глаза на того, кого считал почти своим тестем. Теперь молодой человек почти не сомневался, что дражайший шеф приложил руку к той беде, которая с ним приключилась. Скорей всего дядя Жора намеренно подставил его, чтобы расчистить дорогу более желанному кандидату в зятья. Поэтому Игорь так и прозвал ненавистного ворона — Жориком.

Каждый день Нефёдов безрезультатно ожидал, когда клюющий угощение ворон случайно наступит на спрятанную под кусочками лепёшки петлю, чтобы тут же рывком затянуть её на лапе Жорика. Но хитрющая птица обладала дьявольской осторожностью. Прежде чем сделать шаг, ворон слегка наклонял и поворачивал голову, внимательно осматривая пространство перед собой то одним глазом, то другим.

Иногда, когда горбоносый враг поднимал лапу над тем местом, где находилась петля, Игорю казалось, что вот теперь-то уж он наверняка попадётся, но хитрый бес в обличье птицы, казалось, издевался над ним. В самый последний момент он переступал через ловушку. Скорее всего ворон жил на этом свете очень давно и много чего повидал на своём веку. Возможно даже, он умел читать человеческие мысли…

Однажды в ожидании чёрной бестии узник задремал. Игорю снилось, что на карниз, как обычно, приземлился Жорик. Некоторое время, наклонив голову, тот с интересом рассматривал спящего человека: ворон сосредоточенно смотрел на него, явно что-то решая. Потом пробрался через решётку и слетел вниз. Нерешительно, как-то даже бочком ворон приблизился к спящему и вдруг нахально попытался клюнуть его в правый глаз.

— Я бы на твоём месте не торопился, — словно человеку, угрожающе объявил ему Нефёдов.

Ворон презрительно взглянул на незадачливого ловца, раскрыл клюв, явно собираясь что-то с сарказмом ответить, и вдруг издал громкий изумлённо-испуганный «Ка-ар!».

Открыв глаза, Игорь не сразу осознал, что происходит. А потом сообразил, что доселе неуловимый Жорик наконец-таки угодил лапой в роковую петлю, и теперь с громкими криками бьётся в решётке окна. Сверху на узника летели перья, завязанная на его запястье сигнальная верёвка от ловчей петли постоянно дёргалась, как леска с пойманной рыбиной на конце. Игорь рванул на себя скрученную из нескольких ниток верёвку, стараясь прижать птицу к решётке, и бросился к окну. Он даже успел схватить рукой край блестящего чёрного крыла. Отчаянно хлопая вторым крылом, сильная птица резко дёрнулась от человека. Самодельный самолов, удерживающий её за ногу, не выдержал и оборвался. Ворон слетел с карниза. Откуда-то из-под стены беспрерывно неслись его громкие сердитые причитания.

У Игоря в руках остался ком пуха и перьев. Чудовищное разочарование! У Нефёдова-младшего было такое чувство, будто ему только что зачитали официальный приговор о пожизненном заключении. Как бы он ни пытался уговорить себя, что вся эта история никак не может отразиться на его судьбе, что-то внутри подсказывало, что только что он выпустил из рук свой последний шанс обрести свободу…

Примерно с этого момента пленного лётчика перестали водить на допросы. О нём словно забыли. Вскоре его перевели в другую камеру, гораздо хуже прежней. Полуподвальное помещение имело крошечное оконце под самым потолком почти на уровне земли. Из этого сырого каменного мешка, куда едва просачивался солнечный свет, его прежнее обиталище показалось узнику не таким уж плохим. Но главное, он ясно осознал, что со временем неминуемо будет заживо похоронен, как тот страшный косматый безумец из склепа под лестницей.

Время как будто остановилось за этими толстыми стенами, сложенными из гигантских валунов. Похоже, узников в тюрьме содержалось немного, или же стены были настолько толстыми, что сквозь них не могли пробиться голоса обитателей соседних камер. Поэтому любой скрип открывающейся соседней двери или звук шагов проходящего по коридору надзирателя становился событием. Единственное доступное Игорю развлечение заключалось в том, чтобы сильно подпрыгнув, ухватиться руками за толстые прутья расположенного под самым потолком крохотного оконца, немного подтянуться и жадно вдыхать свежий воздух отныне недостижимой свободы. Если повезёт, то можно было также поглазеть, пока хватало сил в руках, на ботинки изредка проходящих по тюремному двору людей, воображая, как могут выглядеть их обладатели. А какое это было блаженство — чувствовать на своём лице солнечный лучик! В тюрьме понятие о роскоши кардинально меняется.

Надзиратели давно стали единственными людьми, чьи лица он видел. Их было двое, морщинистых чернокожих служак, работающих всегда бессменно в паре. Возможно, они и были когда-то молоды, то есть согласно законам природы так оно и было. Вот только Игорю трудно было представить тюремных стражей цветущими парнями. Престарелые ключники настолько удивительно вписывались в мрачную атмосферу старой цитадели, что как будто являлись естественной частью её многовековых стен.

Утром к Игорю приходил один из тюремщиков — неразговорчивый и угрюмый. Он ставил на пол ведро с чистой водой для умывания и питья, а также миску с похлёбкой, рядом клал кусок ячменной лепешки, деревянную ложку. А уходя, что-то сердито бормотал себе под нос, забирая туалетное ведро.

Его напарник приходил вечером. Он казался Игорю более дружелюбным. Иногда в его взгляде даже появлялось что-то похожее на сочувствие к молодости, обречённой заживо сгнить в этом каменном мешке. Казалось, этот второй надзиратель даже не прочь переброситься парой слов с чужестранцем. Впрочем, день за днём он ограничивался только короткими дежурными вопросами на ломаном французском языке.

А между тем жизнь узника уныло «капала» чередой однообразных серых дней. Даже цирюльник не был вхож в эти мрачные стены. Несчастный узник постепенно превращался в заросшего, дурно пахнущего оборванца. Но самое страшное, что в нём угасала надежда. Отчаяние сковало его душу не сразу. Вера уходила из него постепенно, а с ней молодого сильного парня покидала жизненная сила…

Заключённым не полагались прогулки. Всё время Игорь проводил в кишащей насекомыми крохотной каморке площадью пять на шесть шагов. И всё-таки первое время заключения, несмотря на весь ужас своего положения, молодой пленник старался не терять надежду. Нет, он не тешил себя мыслью, что советские дипломаты поднимут на весь мир шумиху, требуя освобождения своего пилота. В большой политической игре, особенно если она ведётся по далеко не стерильным правилам джентльменства, от собственных шпионов и диверсантов, которым не хватило мужества раскусить запломбированную в зуб капсулу с ядом или поднести пистолет к виску, обычно спешат отказаться. Ведь в эту страну советские лётчики прилетели с, мягко говоря, специфической миссией — уничтожить её президента.

Так что надежды на то, что великая держава вспомнит о своём пропавшем солдате, у Игоря не было. Уповать можно было только на себя. Поэтому первые недели и месяцы заключения Игорь проводил время, изобретая самые фантастические планы побега. Главный и самый реальный его план состоял в том, чтобы однажды напасть на престарелого надзирателя, отобрать у него ключи и попробовать отыскать выход на свободу в хаотическом нагромождении лестниц и коридоров. Когда Игоря только привезли в тюрьму, он не заметил на её стенах вооружённых охранников. Маленькие деревянные ворота доставившим пленника солдатам открыл старый привратник. Было даже странно, что охрану заключённых доверили пенсионерам. Впрочем, Игоря не интересовали особенности кадровой политики тюремного начальства. Для него было важно подготовить себя к броску из этой богадельни.

Каждое утро узник начинал с комплекса физических упражнений, доводя себя приседаниями, подтягиваниями на прутьях решётки и различными отжиманиями до состояния полного изнеможения.

Чтобы укрепить в себе веру в возможность задуманного, Игорь постоянно твердил про себя, что справится, что он просто обречён на успех: «Я редкий везунчик! Мне под силу совершить даже невозможное». Приёмам аутотренинга Игоря Нефёдова научили во время прохождения тренировочного курса выживания для лётчиков в специальном учебном центре ВВС в Судаке.

Параллельно пленник изобретал всевозможные ритуалы на удачу, повсюду искал хорошие предзнаменования. Уж больно зыбкой была почва, на которой узник строил план побега. История с вороном нанесла первый мощный удар по его вере, но не последний.

В один далеко не прекрасный день его неожиданно заковали в железо, как во времена Средневековья. По камере Игорь теперь передвигался, звеня тяжёлой ржавой цепью и таская за собой большое металлическое ядро весом килограммов в семьдесят. Звук волочащейся по полу цепи способен был вывести из себя даже самого уравновешенного человека. Оковы с него не снимали даже на ночь. Парня сильно донимал проклятый браслет кандалов! Он был выкован и заклёпан по всем правилам кузнечного искусства. Все попытки Игоря освободиться от оков закончились неудачей. Их невозможно было снять самостоятельно без слесарных инструментов. Бежать же с таким грузом было невозможно.

Вдобавок ко всем страданиям стальное кольцо на щиколотке быстро стёрло узнику в кровь кожу, началось нагноение. Игорь попросил надзирателя вызвать к нему врача. Но тюремный служитель принёс ему большой пучок паутины и мха, посоветовал смочить их слюной и наложить на рану, подсунув под кандалы. Средство на удивление оказалось эффективным — уже примерно через сутки рана действительно начала затягиваться. Муки плоти стали не столь невыносимыми, а вот душевная боль нарастала.

По чьему-то приказу надзиратели перестали заходить к русскому. Теперь они подавали узнику миску и забирали у него отхожее ведро через специальное откидывающееся на петлях запорное окно в двери. Когда же тюремщикам требовалось войти в камеру, они делали это только в сопровождении неизвестно откуда взявшихся здоровенных геркулесов в пятнистой форме солдат-спецназовцев.

Когда узник понял, что всё это время за ним внимательно следили и что невидимый наблюдатель без труда разгадал его план с побегом, он вначале пришёл в неистовство. Игорь часами молотил кулаками чугунную дверь, кричал, чтобы к нему пришёл кто-нибудь из администрации, даже требовал встречи с советскими дипломатами (хотя сам не верил в возможность такого визита). Но это не произвело решительно никакого эффекта на тюремщиков. Всё продолжало идти своим размеренным монотонным ходом: в положенное время ему приносили похлёбку и забирали парашу.

Но однажды угрюмый надзиратель почему-то в нарушении установившегося порядка вошёл в камеру к Нефёдову один, без своих обычных здоровяков-сопровождающих. Почти отчаявшийся узник решил, что больше такого шанса у него не будет. В руках он как раз держал миску с горячей похлёбкой, которую тюремщик только что налил половником из большого бака, что привёз с тюремной кухни. Резко развернувшись к надзирателю, Игорь выплеснул содержимое миски ему в лицо. Надзиратель охнул от неожиданности и закрыл лицо ладонями.

Игорь набросился на тюремщика. Ярость его была такова, что Игорь непременно удавил бы старикашку, а потом снял бы с его ремня связку ключей и, сгибаясь под тяжестью тяжёлого ядра, заковылял бы по коридору к выходу.

Сильные пальцы стальными тисками сжимали дряблую шею надзирателя. На чёрной коже его морщинистого лица выступило множество капелек пота. Позвать на помощь бедняга не мог, из коридора его сдавленный хрип было не услыхать. Игорь, который в прежней жизни и мухи бы не обидел, с восторгом смотрел, как трепыхается взятый им за горло враг. И тут появились солдаты. Они набросились на пленного лётчика и начали жестоко избивать его. От сыплющихся на него со всех сторон ударов Игорь на некоторое время перестал что-либо соображать. В его голове только резко грохотало: БАМ, БАМ, БАМ.

Нормальное восприятие окружающего мира вернулось к Нефёдову, лишь когда охранники устали молотить его тяжёлыми армейскими ботинками и отошли в сторону перекурить. Рядом с лежащим на полу пленником, пошатываясь на ватных ногах, стоял тюремщик. У него было лицо совершенно счастливого и одновременно потрясённого человека. По щекам его текли слёзы. В душе жестоко избитого парня шевельнулось чувство жалости к старику. А вот тюремщик не думал прощать узника, который чуть не спровадил его на тот свет.

Когда в следующий раз он привёз узнику кастрюлю с обжигающей похлёбкой, то вместо миски предложил налить её заключённому прямо в ладони. Перед этим Игоря три дня не кормили в наказание, и ему страшно хотелось есть. Поэтому парню не оставалось ничего другого, как подставить руки, чтобы получить порцию супа. У него несколько раз слезла кожа с ладоней.

Теперь склонного к побегу заключённого ещё заковали в наручные кандалы. Обыкновенные вещи — еда, умывание в тяжёлых цепях превратились в сложное утомительное занятие.

Но и этого мстительному тюремщику было мало. Однажды он зло сообщил, что из этой тюрьмы никого никогда не выпускают. Глядя узнику прямо в глаза, он веско пообещал:

— Ты тоже никогда не выйдешь отсюда. Старый форт за пару лет доконает тебя. А я постараюсь помочь ему это сделать ещё быстрее…

Вслед за возбуждением и гневом пришло разочарование. Признавшись наконец самому себе, что ему уже никогда не вырваться отсюда, узник перестал есть.

Только после этого тюремная администрация приказала снять с Нефёдова цепи. А на второй день голодовки к заключённому наконец явился доктор. Но пришёл эскулап не один, а в сопровождении трёх крепких солдат. Чтобы узник не умер голодной смертью, его стали кормить насильно, вводя в пищевод резиновую трубку и подавая через неё раствор молока с сырыми яйцами. Процедура являлась настоящей пыткой.

Однако не столько физические страдания надломили пленника, сколько отсутствие надежды на изменение своей участи. А когда нет надежды, планов, целей, то жизнь неизбежно теряет в глазах человека всякое содержание и какой-либо смысл. Чтобы продолжать в такой безвыходной ситуации оказывать сопротивление упадническим мыслям, сохранять духовный стержень, нужно обладать богатым внутренним миром мудреца и философа, а также стальным, закалённым в испытаниях характером несгибаемого бойца. Но когда тебе чуть за двадцать и за плечами нет опыта выживания в кажется совершенно невыносимых условиях, то не мудрено опустить руки и перестать цепляться за жизнь.

Игорь впал в апатию. Неопределённость своего положения, отсутствие какой-либо надежды превращали сильного молодого мужчину в «живой труп». Целыми днями он валялся на лежанке в состоянии полнейшего безразличия к собственной участи. Он перестал умываться, вообще следить за собой. На его посеревшем лице заострились скулы, глаза ввалились. Никакие пытки и никакие угрозы не могли вывести его из состояния «овоща». Игорь быстро слабел. Теперь даже, если бы заключённому и представился шанс сбежать, у парня вряд ли бы хватило сил им воспользоваться.

Начался распад личности, «финиш», «конец». Такое состояние обычно предваряет скорую физическую смерть из-за стремительного снижения иммунитета. Порой Игорю даже начинало казаться, особенно по ночам, что он уже умер…

Но всё круто изменил один неожиданный визит.

Незадолго до этого Игорь видел странный сон: на карниз тюремного окна, хлопая крыльями, опустился упущенный им ворон. Некоторое время старый знакомый внимательно наблюдал блестящим черным глазом сверху за лежащим внизу узником. Только на этот раз в облике птицы не было ничего коварного. Тем не менее узник по старой памяти встретил его враждебно.

— Ну чего прилетел? Мечтаешь поклевать моё бездыханное тело, пока тюремщики не обнаружат, что я откинул копыта? Пошёл прочь, ворона ты помойная!

Ворон гордо отвернулся, словно считая ниже своего достоинства разговаривать с хамом. Но затем снизошёл до громкого «Кар». Слетев с окна, Жорик уселся рядом с обессиленным человеком, всем своим видом показывая обиду и недовольство. Тюремных решёток для него словно не существовало, как и языковых барьеров:

— За триста лет, что живу на свете, впервые вижу такого законченного неудачника, как ты, — спокойно заявил он узнику интеллигентным человеческим голосом, совсем не похожим на его неприятное грубое карканье. — Только недалёкий неудачник может желать свернуть шею собственной птице удачи. Ещё и прозвище дал обидное в честь отъявленного поддонка!

Вначале Игорь опешил от такого преображения. Затем возразил, что мстил за невинно убиенного Штиблета. Ворон повернул свой длинный шнобель в его сторону… в его глазах читалась усталая тоска много пережившего интеллигента.

— И когда вы, люди, только поймёте, что, объявив себя самыми умными и благородными существами в природе, присвоив себе право вмешиваться в естественный ход событий, вы подрубаете сук, на котором сидите. Сегодня один из вас объявляет врагами целой нации воробьёв, истребляющих посевы, завтра другой вводит моду на защиту «хороших» зверюшек от «плохих» хищников, нарушая нормальный баланс популяций. Вы бы прежде меж собой разобрались, а то уничтожаете миллионы себе подобных, словно вредоносную саранчу, во имя бредовых идей… В общем, скажи «спасибо», что у меня хватило сил вырваться из твоих рук, а то бы до конца дней сидеть тебе в этой клетке. Так что денька через два жди маленькую гостью.

Сказав это, ворон тряхнул перьями, легко взлетел и выпорхнул в окно.

Прошло два дня. Вечером Игорь услышал, что за дверью его камеры происходит нечто необычное. Даже сквозь пелену сумеречного сознания он с удивлением уловил незнакомые ему голоса. И совсем невозможно было поверить в присутствие в этих стенах молодой девушки. Поэтому услышанный им мелодичный голосок узник поначалу списал на слуховую галлюцинацию, вполне реальную в том плачевном состоянии, в котором ныне пребывал.

Тем не менее любопытство заставило его мысленно встрепенуться, стряхнуть с себя уже ставшую привычной апатию и сонливость. И оказалось, что никакого обмана слуха нет. Судя по возне и перепалке за дверью, там действительно находились какие-то люди. Невидимые узнику визитёры явно с любопытством рассматривали его через глазок в двери и ссорились между собой, если кто-то долго не уступал место у смотровой дырки. Приведения и бестелесные порождения слуховых галлюцинаций вряд ли стали бы вести себя словно сбежавшие с уроков подростки.

Вдруг дверь со скрипом отворилась, и Игорь обнаружил на пороге своей камеры стайку ярко одетых чернокожих юношей и девушек. На их фоне манерами заводилы и яркой внешностью выделялась миниатюрная «пацанка» со светло-коричневой кожей и тонкими чертами лица креолки — белой девушки с примесью «цветной» крови. Одета незнакомка была по западной молодёжной моде — в кожаную мотоциклетную куртку синего цвета, джинсы и кроссовки. Её длинные прямые блестящие волосы цвета вороного крыла были свободно распущены. В каждом движении и слове девчонки с фигуркой изящной фарфоровой статуэтки чувствовалась грация вольной птицы и привычка повелевать. Правда, скулы у неё были широковаты для красавицы и свидетельствовали о властном характере.

Похоже, сюда маленькую принцессу привело любопытство. Во всяком случае, посетительница смотрела на обитателя камеры-одиночки с таким выражением, словно рассматривала диковинного опасного хищника. Решившись войти к нему в клетку, она упивалась собственным бесстрашием.

— Ну и страшилище! А как от него воняет, даже отсюда чувствуется. Говорят, он недавно чуть не убил голыми руками надзирателя. Настоящее животное!

Девица сказала это скорее с восторгом, чем с отвращением. А вот явившаяся с ней свита сверстников принялась зло насмехаться над узником. Они говорили по-французски, так что Игорь всё понимал. Присутствующий тут же надзиратель подтвердил факт нападения на своего напарника.

Стоило Нефёдову зашевелиться на своей лежанке, как подружки и друзья дюймовочки испуганно шарахнулись с порога камеры в глубь коридора.

— Осторожней, Корбо! — одна из подружек потянула креолку за руку. — Уйдём отсюда. Этот русский совсем не такой интересный, как мы думали, — обыкновенный грязный оборванец.

«Корбо», — повторил про себя Игорь и вдруг вспомнил, что по-французски это означает ворона.

Пожилой тюремщик тоже с заметным подобострастием принялся уговаривать маленькую предводительницу молодёжной компании не тратить своё время на узника, который целыми днями валяется на своей кушетке и ничего интересного собой не представляет:

— Лучше давайте, госпожа, я покажу вам французского банкира, — предложил надзиратель гостье. Он у нас содержится в номере люкс для особо важных гостей.

Девчонка сразу поняла, о ком идёт речь, и пояснила своим приятелям и подружкам:

— А, это тот парижский болван, который рискнул лично приехать, чтобы потребовать у моего дядюшки возврата кредита. Мой отец успел перехватить чудака по дороге из аэропорта, и только потому французский бычок не превратился в бланкет де во[31] на обеденном столе дядюшки.

Вскоре компания удалилась. Но самое удивительное, что на следующий день девушка приехала вновь. Правда, теперь её не сопровождала свита сверстников. Корбо привезла узнику несколько фруктов, книгу на французском языке и набор туалетных принадлежностей: красивый гребень, кусочек ароматного розового мыла, пакетик шампуня и безопасную бритву. Посетительница даже не побрезговала подойти к лежачему узнику. У успевшего отвыкнуть в тюремной грязи и антисанитарии от душистых ароматов узника, даже голова пошла кругом, когда он вдохнул пьянящий запах её дорогого французского парфюма. На Нефёдова словно повеяло свежестью утреннего моря. У его оставшейся в Москве невесты были точно такие же духи. Это был запах свободы, первой любви, прекрасной юности. Ворвавшись в удушливую застойную атмосферу его норы, этот запах пробудил в отчаявшемся было зэке волю к жизни.

Загадочная креолка стала наведываться в тюрьму к пленному лётчику довольно регулярно и каждый раз не с пустыми руками. От неё Игорь получал предметы, о которых недавно и мечтать не смел: книги, газеты, миниатюрные шахматы, упакованные в целлофан одноразовые комплекты чистого белья, средства от паразитов. А однажды Корбо сделала своему подшефному и вовсе роскошный подарок — японский транзистор, на который даже можно было поймать родные советские радиостанции.

Трудно сказать, чем её заинтересовал грязный опустившийся доходяга. Скорее всего дело было в неудовлетворённом любопытстве туземной принцессы. Ведь наверняка до этого она никогда не видела выходцев из далёкой неведомой ей России.

Игорю же визиты красивой доброй феи казались чудесным сном, который мог закончиться в любой момент горьким пробуждением. Однако настойчивость девушки, её конкретная помощь в конце концов заставила Нефёдова поверить в реальность происходящего с ним чуда.

После того как Корбо начала регулярно наведываться в тюрьму, условия содержания пленника заметно изменились: прежде всего Игоря стали каждый день выводить на прогулку в тюремный двор, заметно улучшилось питание. Узника стал регулярно осматривать врач. К нему наконец допустили цирюльника.

Да и тюремщики отныне вели себя с русским подчёркнуто любезно, именуя бесправного заключённого «мсье». Однажды хмурый надзиратель, на лице которого остались следы от ожогов после вылитой на него Игорем похлёбки, даже накормил узника вкусным обедом, который, по его словам, специально для русского приготовила его жена.

— Вы можете спокойно сидеть в этой камере хоть десять лет, мы с напарником решили заботиться о вас, как о сыне! — обнадёжил Нефёдова тюремщик, ласково улыбнувшись.

Игорь поблагодарил исполнительного служаку за добрые слова, хотя ему совсем не улыбалась перспектива провести так много времени в тюремных стенах.

Выйдя из душевного оцепенения, ощутив заново желание жить, Игорь привёл себя в порядок, снова стал по утрам делать гимнастику.

Однажды Корбо снова нагрянула в тюрьму в сопровождении своей молодёжной банды. Критическим взглядом окинув Нефёдова, девчонка явно осталась довольна его посвежевшим видом.

— Предлагаю отправиться с нами на прогулку, — сказала она не поверившему своим ушам узнику. — У нас намечается пикник на побережье. А вам сейчас будет полезно подышать свежим морским бризом, поплавать в океане. Надеюсь, вы не против составить нам компанию?

У Игоря дух захватило от такой перспективы, сердце немилосердно зачастило в груди. Боясь спугнуть удачу, парень выдавил из себя вмиг охрипшим от волнения голосом:

— Я готов… с радостью.

В тюрьме тут же поднялся страшный переполох. По вызову надзирателей примчался начальник тюрьмы, которого Игорь до этого ни разу не видел. Главный тюремщик вёл себя как мелкий клерк, вызванный на ковёр к большому начальнику. Он чуть ли не через слово кашлял, затем извинялся и смущённо тискал в руках свою фуражку. На молодую девушку офицер смотрел с подобострастием и страхом, как на опасное божество. Как и все местные государственные служащие, он больше всего боялся вылететь из «внутреннего города» — квартала, где располагался президентский дворец, министерства, а также дома чиновников, — туда, где прозябало большинство населения.

Тюремный босс стал растерянно лепетать, что не имеет права без личного приказа отца девушки выпускать особо важного заключённого из своего учреждения.

— Помилуйте, госпожа! Я был бы рад всё исполнить в ваших интересах… тхе… Но у меня семья, четверо детей… тхе… тхе. За такое нарушение меня уволят без пенсии.

Девушка резко повернула к нему голову, холодно сверкнула чёрными глазами и непреклонно отрезала:

— Как я сказала, так и будет… И не советую вам продолжать этот разговор. Вы меня поняли?

Начальник тюрьмы в испуге вытаращил на неё глаза, энергично затряс головой, непослушными руками пытаясь расстегнуть внезапно сдавивший ему шею ворот рубашки. На смену кашлю пришло заикание.

— Я всё с-сделаю, как вы с-скажете!

— Конечно, сделаете, — усмехнулась девушка. — Вы же умный человек. По этой же причине вы, конечно, не станете сообщать моему отцу о моей маленькой просьбе.

Начальник тюрьмы опустил голову, весь как-то обречённо сгорбился и промямлил:

— Хорошо… всё будет так, как вам угодно, госпожа.

— То-то же, — самодовольно усмехнулась и повела плечиком избалованная вседозволенностью дочь могущественного отца. Затем в голову её пришла новая интересная мысль. Она строго взглянула на перетрусившего чиновника: — И вот что… прикажите-ка привести в порядок банкира, который сидит у вас в люксе. Я его тоже забираю до вечера.

Начальнику тюрьмы осталось лишь уныло развести руками. Он уже не пытался спорить с юной «принцессой».

После того как два самых важных узника покинули стены его тюрьмы, начальник тюрьмы вернулся в свой кабинет, обессиленно рухнул в кресло, в отчаянии закрыл ладонями лицо и зарыдал от страха лишиться своего сытного места, а может, и головы.

— За сладкий воздух свободы! — задорным голосом объявила девушка, поднимая бокал с игристым вином, когда компания расположилась на берегу моря.

И все присутствующие осушили фужеры в честь новых членов их молодёжной «банды».

Глава 12

Для Бориса наступил первый день испытательного срока. Утром он принял душ, быстро позавтракал. Бросив оценивающий взгляд на своё отражение в висящем в прихожей зеркале, старый солдат удивлённо покачал головой и с иронией поинтересовался у седовласого двойника: «М-да, хорош, гусь! И как же вас теперь прикажете величать, сэр? Мистером Нефёдовым, Герром Нойманом, господином Ван дер Хорстом? Или лучше — мсье? А может, щеголеватым прохиндеем неизвестного разлива?»

Впрочем, надо было признать, что в выданном ему накануне на складе новеньком французском камуфляже и в высоких ботинках на шнуровке новоиспечённый пилот наёмных ВВС выглядел весьма эффектно.

На улице возле автобуса, который должен был доставить утреннюю смену лётчиков на аэродром, Нефёдов встретил знакомого пилота вертолёта. Напалмовый Джек, похоже, весьма успешно травил анекдоты, ибо вокруг него все хохотали. Сам же он оставался невозмутим. Вертолётчик ещё не успел нахлобучить свою сорокавёдерную ковбойскую шляпу и огромные солнцезащитные очки. Неожиданно выяснилось, что под шляпой герой вестернов скрывает редеющую шевелюру, а под очками — усталые глаза отставного офицера в небольшом чине, не сделавшего карьеры вопреки честолюбивым надеждам. Впрочем, надо было отдать ему должное — дядька очень старался невозмутимыми шуточками перебороть или, во всяком случае, скрыть от сослуживцев постоянно гложущее его разочарование и страх перед предстоящим очередным днём дикого родео над полными опасностей джунглями.

Когда Борис подошёл к автобусу, Напалмовый Джек уже успел на полную мощность включить свой англосаксонский юмор. Он как раз заканчивал рассказывать какой-то комичный эпизод из своей недолгой службы во Вьетнаме.

— Одним словом, господа, винтокрылая кавалерия там была нужна всем — и славным парням из морской пехоты, которые вызывали нас при малейшей заварушке, и партизанам дедушки Хо, которые охотились за нашими «ирокезами»[32] почище краснокожих, чтобы снять скальпы с пилотов и получить за них хорошую награду…

В автобусе Напалмовый Джек уселся рядом с Нефёдовым и переспросил, памятуя о первом их разговоре, с некоторым, как Борису показалось, вызовом и даже обидой:

— Значит, вы только что из Нью-Йорка?

— Верно.

— Ну и как там у вас в Нью-Йорке?

— Бурлит. А у вас как?

— А что же у нас? Мы люди маленькие, живём тихо, незаметно. Не то что вы там, в Нью-Йорке.

В словах вертолётчика чувствовалась злая ирония и даже обида, если не в адрес Бориса, то во всяком случае города, в котором он, похоже, не был очень давно. В их прошлую мимолётную встречу Напалмовый Джек пребывал в другом настроении. Если при первом знакомстве он показался Борису флегматичным философом-фаталистом, то на этот раз выглядел агрессивным и подозрительным.

— Ну, положим, вы здесь не главные тихони на земле, — усмехнулся в ответ Борис. — Мы по ту сторону океана наслышаны о ваших делах… Поэтому-то я и посчитал за честь присоединиться к вашей «священной войне».

Сам того не ведая, Борис случайно попал в самую точку. Реплика нового знакомого определённо понравилась вертолётчику. Он истолковал её, как верный пароль по системе «свой-чужой». Собеседник Нефёдова помолчал. Что-то обдумал. Может быть, решал — можно ли доверять малознакомому человеку. Но как видно, всё-таки решил, что можно. Вертолётчик вдруг положил Борису руку на плечо.

— Это правда. Мы тут действительно ведём священную войну. Правда, о нас много пишут чепухи… журналисты, — с горечью посетовал наёмник. — Называют отбросами цивилизации. Поганенькие интеллигентские писаки рассказывают в своих газетёнках, что мы, мол, за деньги готовы убивать кого угодно. Мерзкая ложь! У меня на врагов особый нюх. Я любого комуняку или русского за милю учую (вертолётчик похлопал по кобуре с тяжёлым восьмизарядным кольтом). Вы ведь уже успели убедиться, сэр, что мы здесь защищаем Америку, весь западный мир от большевиков, как и во Вьетнаме. — Последнюю фразу он произнёс вполне утвердительно. Будто не сомневался в ответе. Голос вертолётчика зазвучал мрачно и торжественно, как на похоронах: — В Европе уже всем тайно заправляют коммунисты. Их тайные агенты взяли под контроль даже ООН. Если мы здесь, в Африке, в Индокитае и в других местах не выжжем напалмом гнёзда этой заразы, то в конце концов красные придут в ваш Нью-Йорк, перевешают всех капиталистов, а в центре Манхэттена на пятой авеню будут устраивать свои первомайские демонстрации и военные парады. Продажные нью-йоркские щелкопёры по приказу из Москвы уже готовят вторжение.

— Неужели даже ООН? — изобразил искреннее удивление Нефёдов, чтобы потрафить разоблачителю мирового большевистского заговора.

— ООН — это коммунисты. У Тан[33] — коммунист, это совершенно точно известно. Я не слишком люблю местного правителя Моргана Арройю. Конечно, он редкий ублюдок, даже нас, тех, кто его защищает, обворовывает. Но он порвал отношения с СССР и вырезал местную ячейку компартии. Сейчас Арройя борется с партизанами, которым Москва недавно начала тайно поставлять современное оружие, включая переносные зенитно-ракетные комплексы. А ООН, вместо того чтобы помочь Арройе в его священной борьбе с большевизмом, блокирует своими вооружёнными силами поставки оружия местному режиму. И США формально поддерживает в этом Организацию Объединённых Наций. Из чего можно сделать вывод, что министр обороны США Макнамара тоже тайный член Коммунистической партии. Теперь вы понимаете, сэр, какой крестовый поход мы здесь начали!

Напалмовый Джек рассказал, как накануне ведомое им звено вертолётов внезапно появилось над деревней, жители которого, по рапортам разведки, помогали партизанам. Едва показавшись на горизонте, воздушные каратели стремительно достигли границ приговорённого селения. По приказу командира группы пилоты пяти вертолётов одновременно сбросили на дома и в панике бегущих по улицам людей полторы дюжины рыбообразных серебристых канистр. Пять секунд тишины. И деревушка исчезла в сплошной полосе ярко-оранжевого пламени 70 ярдов шириной и три четверти мили длиной.

— Нет изящнее оружия, чем напалм, — со знанием дела заключил свой рассказ вертолётчик.

— А вы уверены, что жители этой деревушки действительно помогали партизанам? — поинтересовался Борис.

— Сразу видно, что вы человек тут новый и никогда прежде не участвовали в антипартизанских операциях, — с чувством собственного превосходства ответил вертолётчик, глядя на Бориса свысока, как на несмышлёныша. Затем пояснил с подчёркнутой сухостью: — Достаточно того, что в этом квадрате видели партизан… Вы сами скоро перестанете обращать внимание на всякие пустяки. Нет ничего плохого в том, чтобы стереть с лица земли базу партизан, пусть даже потенциальную.

Последняя фраза новичка явно разочаровала «крестоносца». В глазах его появилось сожаление. А потом он и вовсе надел солнцезащитные очки, давая понять, что пока новобранец не наберётся нужного опыта, им больше не о чем говорить.

Борис же представил, как этот тип с наслаждением потягивал пиво прямо за штурвалом по дороге на базу, возбуждённо обсуждал с другими членами экипажа подробности хорошо сделанной работы, а за его спиной дымилась сожжённая им мирная деревня, и почувствовал омерзение к этому человеку.

На аэродроме Нефёдов нашёл командира эскадрильи передовых авианаводчиков майора Робина Иглза. Нефёдов уже знал, что пилотов этого авиакрыла здесь все считают смертниками, ибо немногим, кто попал сюда, везёт совершить положенные десять вылетов и уцелеть. Не случайно эскадрилья называлась «Чёрные авианаводчики».

Командир эскадрильи с кислой миной осмотрел новичка и напрямик поинтересовался:

— Они что, не могли прислать мне кого помоложе? Вы-то сами понимаете, сэр, на что подписались? Ваш предшественник пробыл у меня три дня. Зенитный снаряд. Правда, у парня имелась медицинская страховка. Наши боссы даже напоследок пообещали покалечившемуся бедняге, что в Германии врачи ему сделают хороший глаз. Совсем будет незаметно, что он нейлоновый…

Командир эскадрильи только что вернулся из боевого вылета и был зол как чёрт. Коротко стриженные волосы на висках под лихо сдвинутой чуть набок выгоревшей на солнце пилоткой были мокрыми от пота. На красной мускулистой шее майора выделились напрягшиеся вены. Под тонкой тканью серого лётного комбинезона пудовыми ядрами перекатывались крупные сильные мышцы. Рукава его куртки были засучены почти до локтя, так что широкие волосатые предплечья оставались открытыми. Майор ещё не снял чёрные кожаные перчатки, которые вкупе со зверской улыбкой прирождённого головореза придавали ему весьма брутальный вид. На левой части груди пилот носил здоровенный тесак в специальных ножнах. Наверняка главным назначением этой штуки было не разрезание запутавшихся парашютных строп.

В ситуации, когда противники буквально рвали друг друга на части, покинувшие свои машины лётчики не могли рассчитывать на гуманное к себе отношение. К пилотам-наёмникам у повстанцев было особое отношение. Проводимые лётчиками с воздуха полицейские «зачистки» партизанских районов сделали их предметом особо лютой ненависти и охоты…

Этот парень был одного поля ягода с Нефёдовым и примерно одного с ним возраста. Похоже, асом он стал, как и многие тут, ещё в годы Второй мировой войны. Когда Борис подошёл, майор, неспешно расстегивая парашютные ремни и щурясь, смотрел на столб чёрного дыма. Он поднимался над окрестным лесом почти вертикально в безветренное небо. Борис прикинул, что до места пожара километра два, не больше.

Выяснилось, что это догорает упавший сорок минут назад передовой авианаводчик Auster АОР. Mk 6. Выполняя задание по наведению бомбардировщиков на повстанцев, самолёт попал под сильный огонь повстанцев и рухнул на обратном пути, видимо, из-за полученных серьёзных повреждений, совсем немного не дотянув до посадочной полосы. Впрочем, Борис также услышал от одного из оказавшихся поблизости механиков версию, что, возможно, самолёт упал из-за некачественного топлива. Оказывается, подобные случаи здесь уже бывали. Если в «нормальных» армиях за качеством топлива постоянно следили специальные лаборатории ВВС, чтобы в авиационном керосине не было никаких примесей или колоний микроорганизмов, чтобы бензин не обладал повышенной вязкостью, то здесь с этим были большие проблемы. После того как был убит на свидании единственный специалист данного профиля, следить за качеством топлива стало просто некому. Вот наёмники и бились.

Всё это лишний раз подтверждало, какая опасная работа предстоит Борису. Передовые авианаводчики летали на лёгких тихоходных самолётах и отыскивали цели для бомбардировщиков. Для этого им приходилось буквально цеплять плоскостями верхушки деревьев. Между тем помимо стрел и копий некоторые партизанские группировки, благодаря помощи из-за рубежа, постепенно обзаводились современными средствами ПВО.

Обычно передовые авианаводчики появлялись в районе запланированной атаки минут за двадцать до подхода ударных машин. Они должны были пометить (маркировать) цели дымовыми бомбами и ракетами. Часто воздушных наблюдателей вызывали наземные подразделения, нуждающиеся в корректировке огня с воздуха.

Майор подвёл новичка к его машине. Это была лёгкая «Cessna» L-19 Bird Dog с тонкими бортами из стеклопластика и поршневым двигателем, мощности которого явно было недостаточно для работы в жару.

В случае вынужденной посадки поднять снова машину в воздух с короткой, неподготовленной площадки было весьма затруднительно. Относительно слабый мотор требовал слишком длинного разбега.

К тому же «стрекоза» была совершенно безоружной, если не считать личного пистолета её пилота. Обстановка в кабине самая спартанская: пилотское кресло без набивки и регулируемой спинки, никакой бронезащиты, из удобств — только опускающийся солнцезащитный щиток над приборной доской.

Правда, на самолёте было установлено неплохое радиооборудование, с помощью которого воздушный наблюдатель мог поддерживать связь с наземными войсками и экипажами штурмовиков. Из-за этого самолёт ещё иногда называли «летающей радиостанцией».

К плюсам данной «Cessna» можно было отнести высоко расположенное крыло, а также остекление кабины большой площади, которое обеспечивало хороший обзор пилоту и наблюдателю на правом кресле. Всё это делало самолёт идеальным разведчиком. Но в целом знакомство с новой «рабочей лошадкой» произвело на Нефёдова довольно сложное впечатление. Правда, в Великую Отечественную войну ему приходилось летать на машинах, которые имели гораздо больше оснований претендовать на звание «летающий гроб». Но с тех пор возможностей поразить самолёт у тех, кто находится на земле, стало значительно больше. Низкая живучесть делала пластиковый самолётик лёгкой добычей для стрелков, вооружённых переносными ракетно-зенитными комплексами (ПЗРК). Нефёдову фактически отводилась роль крылатой приманки, которая должна длительное время крутиться над полем боя, мозоля глаза вражеским солдатам.

На прощание майор высказался в том духе, что в некотором смысле новичку даже повезло, что он попал сюда:

— Среди моих знакомых есть бизнесмены из Техаса и Флориды, которым недостаточно для ощущения своего статуса шикарных тачек, грудастых девок и личных реактивных самолётов «Гольфстрим». Поэтому они специально приезжают в Африку поохотиться на «большую пятёрку»[34] — пострелять издали из джипов по слонам, львам, носорогам. И всё только для того, чтобы почувствовать себя крутым парнем, мачо, настоящим мужиком перед своими бабами. Но всё это полная фигня по сравнению с тем, через что предстоит пройти вам в роли передового антипартизанского авианаводчика. Это можно сравнить только с тем, чтобы подойти метров на двадцать ко льву и взглянуть ему прямо в глаза, перед тем как выстрелить, ведь повелитель саванны сразу, без предупреждения атакует того, кто осмеливается на такую наглость.

…Машина вербовки наёмных солдат — опасная штука, если ты стопроцентно не готов к такой работе. Иногда лучше не нажимать пусковую кнопку, иначе, в конце концов, можно оказаться в кабине пластикового самолётика, под крылом которого вместо бомб и ракет будет подвешен контейнер для сброса листовок, а взамен пулемётной гашетки на ручке управления в твоём распоряжении окажется пульт управления тремя 600-ваттными громкоговорителями для ведения пропагандистской войны.

Не добавил оптимизма Борису и механик. Покосившись на деловито обживающегося в кабине нового пилота, техник вдруг предупредил:

— На вашем месте я был бы очень осторожен.

Приземистый, лобастый, с рыжими усами, осанкой и лицом он напоминал небольшого, но задиристого фокстерьера.

«Поздно пить боржоми», — с самоиронией усмехнулся про себя Борис, а вслух пошутил, что в случае чего его наследники обещали отгрохать шикарный памятник на его могиле.

В это время механик проверял уровень электролита в аккумуляторе и масла в картере. Поднеся к глазам металлический прут, он внимательно смотрел на него, как провизор на мензурку. И так, глядя на прут, тихо, без нажима сообщил:

— Вами уже интересовались. Двое из секретной службы. Они всё утро крутились вокруг самолёта, на котором вы должны были лететь. Но в последний момент майору позвонил командующий ВВС и приказал всё переиграть. На вашем самолёте полетел другой лётчик.

— И что с ним произошло? — после некоторой паузы поинтересовался начинающий понимать, о чём идёт речь, Нефёдов.

Вместо ответа механик показал глазами на столб чёрного дыма, поднимающегося над лесом.

8 апреля 1952 года, аэродром Вонсан, Северная Корея

После трагической гибели своего старого фронтового товарища Кости Рублёва Борис Нефёдов решил далее действовать в одиночку. У него оставались считаные дни на то, чтобы добыть для Василия Сталина трофейный «Сейбр» и вызволить свою жену из тюрьмы. Если он не сделает этого теперь, то уже никогда не сможет найти себе оправдания.

Отправив своих лётчиков из особой «ловчьей» эскадрильи в тыловой санаторий, якобы для короткой передышки, Анархист занялся приготовлениями к решающей схватке. Перед предстоящими полётами его МиГ-15 БИС прошёл полное 30-часовое техобслуживание. Борис с кем надо договорился, чтобы под его самолёт подвесили трофейный дополнительный топливный бак. Прежние топливные баки, которые Нефёдов заказывал у местных умельцев-кустарей, не оправдали его надежд. Самоделка есть самоделка. В лучшем случае их хватало на один-два вылета, после чего ёмкости давали течь. Когда в полёте за твоим самолётом тянется хвост керосина из прохудившегося бака, фактически ты представляешь собой бомбу, готовую взорваться от малейшей искры.

И вот в его распоряжении оказалось фирменное оборудование. Его сняли с американского реактивного разведчика RF-80A, совершившего несколько дней назад вынужденную посадку на территории, занятой северокорейцами. Борис специально выбивал через особиста авиагруппы майора Бурду машину и необходимые пропуска для своего личного механика и отправил его за ценным трофеем. Надо было успеть, пока его не перехватили снабженцы из других частей. Авиационный топливный бак в полевых условиях — вещь чрезвычайно полезная. Его можно использовать, например, в качестве накопительного резервуара для батальонного душа.

Это был прекрасный топливный бак, изготовленный по заказу американского авиационного командования в Японии фирмой «Misawa». Он вмещал 757 литров топлива — отличное подспорье в бою. А то ведь уже неоднократно бывало так, что, увлёкшись преследованием потенциальной дичи, Борис оказывался в крайне неприятном положении. Бросив взгляд в разгар боя на датчик топлива, он приходил в ужас, ибо оставшегося в баках керосина едва хватало, чтобы дотянуть до базы. Естественно, ни о каком дальнейшем преследовании перспективной цели речь уже не шла. Но зато теперь Борис мог чувствовать себя во всеоружии.

Последний вечер в Маньчжурии Нефёдов провёл в гостях у знакомого китайского лётчика. Он жил в городе Люйшунь — бывшем Порт-Артуре. Из всей собравшейся за столом компании Нефёдов оказался единственным русским. Весь вечер он чувствовал себя свадебным генералом. Правда, не все из присутствующих так же хорошо владели русским языком, как хозяин дома. Поэтому приятель Бориса из вежливости переводил ему реплики своих земляков. Хотя одну фразу он почему-то сразу не перевёл.

Между собой заспорили двое молодых парней. Хозяин дома, как старший по званию и по возрасту, строго вмешался в их спор. Пацаны с виноватым видом выслушали авторитетного арбитра и сразу замолкли. И только провожая Нефёдова, приятель смущённо пояснил, что один из его молодых однополчан заявил, что когда под руководством товарища Мао китайская Красная армия поможет северокорейским братьям вышвырнуть с их земли американских империалистических скотов с их западноевропейскими шавками, то следом придёт очередь убираться восвояси русским колонизаторам.

В словах молодого китайца присутствовала старая затаённая обида. Действительно, в начале века войска императорской России помогали американцам, немцам, австрийцам, французам, итальянцам и англичанам подавлять антиколониальное выступление местного населения, известного как «Боксёрское восстание». Западные державы сами во многом спровоцировали кровавый бунт, приступив в конце XIX века фактически к разделу страны.

Великая северная империя тоже тогда отстаивала в Маньчжурии собственные интересы. В 1898 году Россия подписала договор с китайским правительством, взяв в аренду на 25 лет стратегически важную военно-морскую базу Порт-Артур, и добилась согласия китайского правительства на строительство Китайско-восточной железной дороги (КВЖД).

Нефёдов слишком хорошо знал историю, чтобы затевать безнадёжный диспут с китайским товарищем, которому искренне симпатизировал.

С одной стороны, Нефёдов с детства впитал идеалы революционного интернационализма, не совместимые с зашоренным шовинистическим национализмом. Поэтому он искренне сочувствовал многие десятилетия сражающимся за свою свободу китайцам и корейцам. Но при этом надо признать, что за последние двести лет российский народ слишком часто и без счёта жертвовал своими лучшими сынами за чужую свободу, как интернациональный долг. Вместо же благодарности спасённые русским солдатом нации нередко шли на прямое предательство.

И нынешняя корейская война с некоторых пор представлялась Нефёдову очередной шахматной партией рассорившихся недавних союзников по антигитлеровской коалиции. Хотя, безусловно, прикрывать мирные города и электростанции от налётов «летающих крепостей» — дело святое. И кто-то должен этим заниматься. Преступно бросать в бой только начинающих жить и не нюхавших пороха молодых лейтенантов. Эта была работа для добровольцев из числа матёрых ветеранов вроде него — старых интернационалистов и в некотором смысле даже «солдат удачи». Лично для себя Нефёдов в последнее время многое пересмотрел на этой войне. Видимо, его предназначение — служить России, везде, где лежат её интересы. Такова его судьба и Божья воля.

Борис понял это здесь, в Порт-Артуре. Земля, по которой он ступал, была обильно полита кровью десятков тысяч русских солдат и офицеров старой императорской армии, почти полвека назад насмерть державших в Порт-Артуре оборону во время Русско-японской войны. Как потомственный офицер, Нефёдов просто не мог остаться равнодушным к данному факту. Тем более что один из его родственников состоял в чине мичмана на эскадренном броненосце «Петропавловск». Как известно, флагманский корабль адмирала Макарова погиб недалеко от входа в гавань Порт-Артура, подорвавшись на японской мине…

На следующий день Борис перелетел из Маньчжурии на другой берег пограничной реки Ялуцзян.

Проведя час на северокорейском аэродроме Ыйчжу, дозаправившись, пообедав и взяв сводку погоды по всему маршруту, Нефёдов отправился дальше. Теперь он поднялся на высоту более пятнадцати километров, где властвовали ветра, называемые «реактивными потоками». Словно океанские течения, они подхватили МиГ и понесли его в нужную сторону. Конечной точкой его перелёта была авиабаза Вонсан. Так далеко на юг ещё не залетал ни один лётчик 64-го истребительного авиакорпуса.

Конечно, отправляясь на серьёзное дело в одиночку, Анархист сильно рисковал. Без поддержки товарищей можно самому угодить в капкан. Но Борис надеялся на свой большой опыт и чутьё прирождённого воздушного охотника. Интуиция подсказывала Нефёдову, что он поступает правильно. Теперь можно полностью сосредоточиться на решении главной задачи, не оглядываясь в бою всё время по сторонам, чтобы вовремя поспеть на выручку попавшему в переделку ведомому. Когда рядом никого из своих нет и тебе не приходится надеяться на то, что в случае чего тебя прикроют, остаётся лишь мобилизовать резервы собственного организма. Тебе также не грозит в критической ситуации поддаться «стадному инстинкту», побуждающему драпать или преследовать вместе со всеми. Именно поэтому матёрые таёжники предпочитают уходить в тайгу без напарников.

Борис взял с собой только своего личного механика Витю Барахольщикова, которого заранее отправил с летевшим в Корею транспортным «бортом». Хотя мужику шёл уже шестой десяток, все сослуживцы звали его просто по имени, Витей, или использовали при общении с ним прозвище Барахольщиков, на которое пожилой старшина, впрочем, совсем не обижался:

— Да ну их! — обычно беззлобно отмахивался старый солдат от зубоскалов, если кто-то пробовал воззвать к его гордости. — Пускай себе языки чешут, если у них других дел нет.

Своё прозвище Витя получил за склонность к «собирательству». Дело в том, что он не мог пройти мимо любой валяющейся на земле железки, будучи глубоко убеждённым, что «в хозяйстве всё сгодится». Для хранения наиболее ценных «винтиков» на свой комбинезон запасливый мужик нашил множество дополнительных карманов.

Этот умудрённый жизненным опытом, основательный оренбургский крестьянин был для Нефёдова счастливым талисманом.

Хороший, проверенный временем механик вообще для любого лётчика — человек особый. Ведь ты доверяешь ему свою жизнь. Любой пилот поведает вам «на раз» дюжину трагических историй, как по вине нерадивого технаря гробились первоклассные «летуны». Простая гайка, выроненная недотёпой-механиком во время ремонта мотора, которую он поленился достать, во время выполнения фигур высшего пилотажа могла заклинить органы управления самолётом и привести к катастрофе! Поэтому опытные пилоты обычно с крайним недоверием относились к новому обслуживающему персоналу. Борис тоже не был исключением. Поручить святая святых своего ястребка случайным рукам, означало глупо подставить себя под дополнительный риск. Всё его лётное мастерство могло пойти прахом из-за всего одной недокрученной гайки.

Вите же Борис доверял как самому себе. Старый работяга подходил к своей тяжёлой и грязной работе с основательностью, типичной для прежних российских мастеров, к которым, невзирая на их неблагородное происхождение, было принято обращаться Господин Механик. Таким был паровозный машинист Степаныч, под мудрым, а когда это было необходимо, и суровым руководством которого Нефёдов ещё мальчишкой учился серьёзному отношению к ремеслу…

Когда шасси нефёдовского МиГа коснулись взлётно-посадочной полосы авиабазы Вонсан, алый солнечный диск уже почти закатился за горизонт.

Борис прибыл на один из главных северокорейских аэродромов, предназначенных для базирования реактивных самолётов. Авиабаза была выстроена по грандиозному инженерному проекту десятками тысяч безымянных рабочих под руководством советских специалистов. Здесь имелись свои ремонтные мастерские, склады ГСМ и боеприпасов, подъездные пути к железным и к главным шоссейным дорогам.

От главной бетонной полосы разбегались многочисленные рулёжные дорожки, ведущие к замаскированным капонирам и устроенным в склонах холмов бетонным укрытиям для самолётов.

С целью рассредоточения боевых самолётов на максимально возможном расстоянии от объектов, часто подвергаемых бомбёжке, некоторые стоянки находились в полутора-трёх километрах от ВПП. Борису довольно долго пришлось колесить на своём истребителе между лесистых холмов. По пути он въезжал под кроны деревьев в небольшие перелески, даже по команде специально выставленного на одном из перекрёстков регулировщика выехал однажды на автомобильное шоссе, которое могло также служить и взлётно-посадочной полосой.

Некоторые северокорейские аэродромы для пущей маскировки даже возводились прямо посреди городов, чтобы спрятать их от вражеской авиации. Для этого в жилых кварталах бульдозеры «прорубали» широкие просеки для бетонных взлётно-посадочных полос. Вместо снесённых за одну ночь десятков жилых домов появлялись авиационные ангары и топливные склады. Впрочем, подобная изощрённая военная хитрость работала лишь до определённого момента, ибо пилоты американских «летающих крепостей» не испытывали моральных терзаний, когда сбрасывали тонны авиабомб на северокорейские города и посёлки.

Ещё издали Борис заметил плотную фигуру своего механика в синем застиранном, линялом комбинезоне с множеством нашитых на него карманов. Тот с хмурым видом смотрел на припозднившегося командира. Однако, хорошо зная своего ангела-хранителя, Борис чувствовал, что за насупленным выражением лица механик скрывает свою радость. Между ними давно сложились очень тёплые, практически родственные отношения.

Витя знаками указал Борису, как именно ему следует «парковаться». Пока лётчик глушил двигатель, техник, покручивая в руках веточку осины, неторопливо прохаживался рядом с самолётом, критически его осматривая. Иногда он приседал, пытаясь что-то разглядеть под крылом. Борис заранее знал, что будет дальше, и чувствовал себя немного нашкодившим школяром в присутствии строгого учителя.

Помогая Нефёдову снять парашют, механик, как обычно, начнёт бурчать себе под нос, имея в виду всю летающую братию вообще: «Совсем машину не жалеете! Набрали шпану с фабзавуча[35], а нам расхлёбывать».

Подыгрывая старику, Борис с виноватым видом непременно предложит:

— Так, может, помочь?

— Да иди уж отдыхай, помощничек! Толку от тебя всё равно немного. Только гробить умный механизм умеете. Нет, чтоб поберечь машину-то. Чай со своими жёнками поелейней обращаетесь, бархатными пальцами гладите. А самолётной ручкой, как кочергой орудовать можно. Ну конечно, машина ведь не своя личная, а казённая. Вандалы!

Небритый (бриться — плохая примета, если твой лётчик находится в небе), навечно загорелый, продубленный солнцем, ветрами и морозами от Праги до Камчатки и от Тегерана до Харбина, Витя выше всяких слов ценил дело. Встретив самолёт, он немедленно открывал его капоты и, морща лицо, начинал послеполётный техосмотр. При этом поток критических замечаний в адрес пилота, «измывающегося над безответной машиной», только нарастал. Это ворчание традиционно сопровождало каждое возвращение Нефёдова из вылета.

Совсем другим был ритуал проводов. Помогая Борису надевать лямки парашюта, механик по заведённому меж ними обычаю травил очередной анекдот. Голос его звучал заботливо. Так разговаривает любящий отец, провожая сына. Этот ритуал у них сложился с первых дней знакомства. Фокус заключался в том, чтобы очередная комичная история не была знакома лётчику. Это считалось добрым знаком. Витя был неистощимый рассказчик анекдотов. Он держал их в голове тысячи. Поэтому ему всегда удавалось рассмешить Бориса чем-то новеньким, И всё-таки был случай, когда и ему довелось опростоволоситься. В том вылете трагически погиб ведомый Нефёдова Батур Тюгюджиев, да и сам Борис чудом избежал смерти.

Поэтому на следующий день, когда Витя, перекрестившись (чтоб, не дай бог, не навлечь беду), собрался было рассказать командиру тщательно отобранный им с вечера анекдот, Нефёдов слегка приобнял старика и попросил:

— Давай сегодня я? Мне на аэродроме подскока ребята такой классный экземпляр для твоей коллекции подбросили, что ей-богу жаль, если забуду.

Механик сильно потёр темя ладонью и посмотрел на лётчика с недоумением.

— Ну, давай.

Борис начал рассказывать:

— Представь: лётная столовая. Обедают лётчики из эскадрилий разного назначения, ну там бомбардировщики, транспортники, разведчики. Молоденькая официантка подходит к старшей смены и просит, чтобы опытная подруга дала ей важный жизненный совет: кого выбрать из двух ухажёров — молоденького симпатичного парня, управляющего связной этажеркой У-2, или солидного майора с новейшего реактивного истребителя. Опытная кухонная работница задумчиво переспрашивает у молоденькой:

— Какая разница, говоришь, между реактивщиком и тем безусым, что летает на винтовом «аэроплане»? «Кукурузник» — это тот же лётчик, только без шоколада и с одним яйцом[36].

Вите анекдот понравился. Он заявил, что с удовольствием возьмёт его в свою коллекцию…

Самолёт начал разбег по взлётной полосе, когда заря только «запалила» узкую полоску горизонта над морем. В небе ещё не погасли все звёзды, ветра почти не было — идеальная погода для начала работы, тем более что в охотничьих угодьях уже должно было быть полно дичи — вражеская авиация тоже начинала покидать свои базы в предрассветных сумерках. Уже к восьми-девяти часам утра боевая активность противоборствующих ВВС достигла максимума.

Бориса, как и древних спартанцев, интересовало не количество врагов, а где они. Как только появлялось сообщение разведки об очередной обнаруженной формации неприятельских самолётов, Нефёдов немедленно направлялся в указанный квадрат. Тем не менее удача долго не улыбалась ему. Почти весь день он провёл в безрезультатных атаках. Обнаружив очередную группу «Сейбров», Борис пытался «выдернуть» на себя несколько истребителей ложными отступлениями, с последующим резким разворотом в сторону преследующего его противника и манёвренным поединком на предельно коротких дистанциях, в котором Анархист был король. К обеду он сбил один F-86 и один сильно повредил, но «взять пленного» никак не удавалось.

Между тем каждый новый бой давался 37-летнему ветерану всё трудней. В сумасшедших воздушных каруселях с «Сейбрами» земля и небо менялись местами с бешеной скоростью. Чтобы от усталости не потерять во время головокружительного пилотажа ориентировку, Борис даже наклеил на лобовое стекло разноцветные стрелки — синяя указывала вверх, зелёная вниз. Однажды Нефёдова одновременно атаковали сразу три F-86. Анархист защищался как лев. Он затянул своих противников «в партер», где у виртуозного воздушного акробата была фора почти перед любым противником. На высоте 50 метров, буквально цепляя за землю крыльями, одинокий русский десять минут мотал американцев на виражах и в конце концов сумел ускользнуть.

После обеда во время одного из вылетов Нефёдову пришлось оставить охоту, чтобы прийти на помощь танковой колонне северокорейских Т-34, которых штурмовали с малых высот истребители-бомбардировщики F-80 «Шуттинг Стар». Вооружённые блоками НАР[37], авиабомбами калибра 227 кг и контейнерами с напалмом «Шуты» устроили северокорейцам настоящий террор на прифронтовой дороге.

Борис просто озверел, когда, оказавшись в районе боя, увидел внизу горящие тридцатьчетвёрки. В душе любого фронтовика эти машины вызывали особо тёплые чувства.

Впрочем, несмотря на кипевший в груди праведный гнев, Анархист не спешил с ходу бросаться в пекло схватки. Всё-таки ему предстояло вести бой в одиночку против целой эскадрильи. Поэтому прежде необходимо было получить позиционное преимущество.

Борис забрался повыше и атаковал вражеских штурмовиков со стороны солнца. Словно парящий на головокружительной высоте и высматривающий добычу орёл, советский ас отлично видел, какую гигантскую карусель над забитой техникой дорогой затеяли вражеские самолёты с красными полосами на килях. Вот очередная пара «Шутов» в почти отвесном пикировании поливает пулемётным огнём и сбрасывает бомбы на северокорейские танки и пехоту, затем круто уходит вверх и разворачивается для очередного захода на цель. А место отстрелявшейся двойки тут же занимала новая. Стало ясно: если подобный конвейер проработает ещё минут двадцать, то от зажатой между рекой и распухшими после дождей рисовыми полями колонны «тридцатьчетвёрток» останутся одни горящие танковые остовы.

Ослеплённые пилоты «Шутов» прозевали первую атаку русского охотника. И хотя их было полтора десятка против одного нападающего, они запаниковали.

Для МиГ-15 «Шуттинг Стар» являлся относительно лёгкой добычей, ибо при довольно высокой скорости обладал плохой «вёрткостью». Тяжёлые дополнительные топливные баки на заканцовках крыльев ещё более снижали и без того не блестящую манёвренность F-80.

Со стреловидными крыльями и более мощным двигателем МиГ напоминал ласточку, гоняющую прямокрылых увальней-бакланов. Борис спешил достать огнём как можно больше разлетающихся в разные стороны неприятельских машин, чтобы пресечь любую попытку организованного сопротивления. Если «Шуты» сумеют встать в оборонительный круг, когда каждый прикрывает хвост впереди идущего товарища, совладать с ними будет очень сложно.

Первый штурмовик Нефёдов сбил без особых проблем. Но пилот второго атакованного им «креста» (так наши лётчики называли «Шуттинг Стары» за характерный прямокрылый силуэт) попытался огрызнуться, открыв по Нефёдову огонь из шести своих 12,7-мм пулемётов Кольт-Браунинг. Однако против 37-мм пушки МиГ-15 эта батарея выглядела детской трещоткой против кувалды.

Этого «Шута» Борис «задавил» огнём на встречных курсах, хотя сам при этом получил не меньше дюжины пулевых пробоин в борту чуть позади кабины.

Пилот ещё одного «Шута» так резко шарахнулся в сторону при появлении поблизости МиГа, что потерял контроль над своей машиной. Штурмовик ушёл в сваливание из-за срыва потока с крыла. В этот момент F-80 с бортовым номером FT-816 находился слишком близко к земле. Катапультировавшийся за несколько секунд до столкновения своего самолёта с землей лётчик, по всей вероятности, погиб, ибо из-за недостатка высоты его парашют не успел полностью раскрыться.

Действуя практически безнаказанно, советский метеор мог бы повторить известную фразу знаменитого британского адмирала Джона Арбетнота Фишера, «отца» первого в истории бронированного «мастодонта» — линкора «Дредноут». Распорядившись, к ужасу старых адмиралов, отправить на слом почти две трети устаревших кораблей британского флота (на постройку нового суперлинкора требовались громадные средства), Первый лорд адмиралтейства прокомментировал это так: «Они слишком слабы, чтобы драться, и недостаточно быстры, чтобы убежать».

Следующего «Шута» Нефёдов атаковал в хвост. Правда, на этот раз прочная конструкция Shooting Star, способная выдержать при штурмовке с малых высот перегрузки до 12–13 g, выдержала несколько прямых попаданий 37-мм снарядов МиГа.

Зато преследуя в пикировании врага, Нефёдов вдруг заметил разрывы зенитных снарядов чуть слева от себя и понял, что ему тоже может достаться от северокорейских зенитчиков. Так оно и вышло. Несколько осколков серьёзно повредили МиГ. Это выяснилось уже на аэродроме. Скрепя сердце, Борис принял решение заменить самолёт. Садиться в чужую незнакомую ему машину очень не хотелось. Но ждать, пока Витя с местными механиками подлатают продырявленную машину, было некогда. Каждый час лётного времени сейчас был на вес золота. Борис ни на минуту не забывал о топоре, зависшем над его шеей. Его нервы были на пределе.

За двадцать пять минут до наступления темноты Нефёдову удалось наконец совершить то, что не удалось сделать до него первоклассным асам из спецгруппы «Норд».

На землю уже легла сумеречная тень, но небо на высоте имело красивый золотисто-розовый оттенок. Борис вёл машину очень низко, перепрыгивая через телеграфные столбы, «облизывая» высокие холмы. Даже на тихоходном поршневом самолёте при отличной освещённости такие полёты крайне опасны, а внутри мчащегося с реактивной скоростью снаряда в сгущающихся сумерках жизнь лётчика буквально висела на волоске. Самой сверхъестественной реакции могло не хватить, чтобы за тысячные доли секунды успеть увести машину от внезапно выросшего на пути препятствия. Но это был оправданный риск.

Вскоре после взлёта Борис намеренно «наступил» на вражескую радиоволну. Из радиообмена неприятельских лётчиков он узнал, что наши только что хорошо потрепали «Сейбров», и уцелевшие F-86 брызгами, подобно разлетающимся от взрыва осколкам, несутся в сторону залива и линии фронта.

В бою Борис обладал великолепным чутьём на ситуацию, нередко заранее зная, когда откроется нужная дверь. И всегда старался до последнего мгновения скрыть свои планы, часто действуя нестандартно. Вот и на этот раз использованная им тактика «враг подкрался незаметно» позволила одинокому охотнику до поры до времени оставаться незамеченным для операторов неприятельских РЛС и лётчиков «Сейбров». Борис рассчитывал внезапно возникнуть на сцене. Тогда на его стороне будет фактор внезапности. А в воздушном бою это главный козырь. Тот, кто первым ходит с этой карты, тот обычно и выигрывает.

Скользящий над самой землей подобно тени МиГ неразличим с высоты. Зато сидящему за штурвалом «русской ракеты» лётчику прекрасно видны возвращающиеся на свои аэродромы «Сейбры». Бориса заинтересовали два отдельно идущих самолёта. На повороте в лучах заходящего солнца один из них показал ярко размалёванный борт. Фюзеляж второго не имел «боевой раскраски». Из этого наблюдения Нефёдов сделал вывод, что в данной связке один опытный лётчик, а второй «стажёр». Бить следовало аса, а его необстрелянного ведомого для начала надо ошеломить, а затем гнать на свой аэродром.

Появление русского застало двоих янки врасплох. Оправдывая своё название, вынырнувший откуда-то снизу МиГ ярко блеснул перед атакой, подобно ловко извлечённому из ножен клинку. Похожий на белую вспышку — шаровую молнию перехватчик мгновенно поразил ведущего «Сейбра». Головной F-86 превратился в огненный шар. На фоне огромного золотистого облака, напоминающего фрегат с нагромождением червонных парусов, гибель «Сейбра» выглядела эпическим эпизодом грандиозной морской баталии.

Нефёдов находился в таком взвинченном состоянии, что едва в атакующем запале не таранил второй «Сейбр». Не специально, конечно. Просто нападение оказалось столь внезапным для молодого американского лётчика, что даже после гибели своего ведущего он продолжал лететь на крейсерской скорости. Русский же действовал на форсаже. Борис стремительно налетел на американца с хвоста. Перед глазами Нефёдова возникло чёрное реактивное сопло «Сейбра». Огромное чёрное сопло! Такого он раньше и не видел!

За мгновение до столкновения Борис успел поставить свой самолёт на ребро — «ножом» и проскочил всего в нескольких метрах от «Сейбра». Перевернув машину, Анархист потерял из виду американца, но чётко почувствовал момент прохождения цели по тому, как содрогнулся его самолёт. МиГ обогнал «Сейбр» на скорости около 1000 км в час. Американский самолёт угодил в реактивную струю советского истребителя, перевернулся и закувыркался к земле.

Таким образом Борис потерял противника. Он начал ругать себя, что всё испортил, не сумев реализовать выгоднейшую позицию. «Вот псих! Такой верный шанс загубил. Надо было для порядка погонять парнишку минут пять и гнать в полон. Сейчас пацан очухается, выведет машину и нырнёт в ближайшее облако. А там ищи ветра в поле! Или катапультируется, не умея погасить вращение своего самолёта, что тоже означает кукиш с маслом».

Но как показали дальнейшие события, всё обстояло прямо противоположным образом. Сам того не ведая, Борис применил тактический приём из арсенала китов-убийц К-2. Похожим образом касатки атакуют белых акул у Фролоновых островов. Фактически кит «подрезает» врага, внезапно атакуя идущего вблизи океанской поверхности противника со стороны более тёмного дна. Таранным ударом касатка оглушает и переворачивает огромного зубастого хищника кверху брюхом (похожим образом отважные пилоты британских перехватчиков «Спитфайер», поддев крылом, переворачивали летящие на Лондон германские ракеты ФАУ-2. Новейшее гитлеровское «оружие возмездия» не было рассчитано на подобные «фортели». Поскольку гироскоп у самолёта-снаряда висел на тросе, то после кульбита он терял ориентацию и падал в Ла-Манш).

В перевёрнутом положении акула тоже мгновенно впадает в транс, делается неподвижной из-за того, что в её мозг выплёскивается ударная доза серотонина. Она начинает задыхаться, ибо через её жабры постоянно должен проходить встречный поток воды, обогащающий кровь кислородом. Самая крупная хищная рыба, некоторые особи которой достигают шести метров в длину и весят более трёх тонн, даже не пытается сопротивляться, когда победители начинают рвать её на части.

Но так было не всегда. По наблюдениям учёных, до «изобретения» китами подобного тактического приёма, касаткам часто доставалось в схватках от находящихся на вершине пищевой пирамиды белых акул. У многих китов зрелого возраста, которых видели люди, были вырваны огромные куски плавников, их тела покрывали страшные шрамы. Они выглядели бывалыми уличными бандитами. Так что можно было сказать, что Нефёдов тоже совершил эволюционный бросок, решив сложную задачу нестандартным образом.

Возле самой земли американец вывел свою машину из штопора. Но, видимо, он был так ошеломлён и напуган, что, увидев несущегося на него с высоты страшного русского, пошёл на вынужденную посадку. Не выпуская шасси, самолёт с надписью «US Air Force» на фюзеляже плюхнулся на брюхо в зоне морского прилива и заскользил по мокрому песку. Метров через сто машина уткнулась носом в какую-то яму, на секунду встала вертикально, затем обрушилась вниз, снова приняв обычное положение. Борис несколько раз низко прошёл над «Сейбром». Он должен был убедиться, что долгожданный трофей не слишком сильно пострадал при посадке. Американский лётчик почему-то не вылезал из кабины. Возможно, он потерял сознание. Между тем начался прилив. Минут через тридцать «Сейбр» окажется под водой. Таким образом он будет надёжно скрыт от поисковых вертолётов противника. Пока всё играло на руку Нефёдову.

Борис начал крутить ручку настройки бортовой радиостанции, чтобы сообщить на базу координаты американца для передачи их в разведотдел корпуса, и в этот момент почувствовал резкий удар. Что это было, он так и не понял. Атаковал ли его внезапно вражеский самолёт или приходилось расплачиваться за небрежность технического персонала? Эти вопросы так и остались без ответа. Хотя только недавно во всех воюющих в Корее полках разбирался случай, когда причиной гибели хорошего лётчика стал крошечный, диаметром два с половиной миллиметра болтик, попавший под золотник бустера управления.

Как бы там ни было, машина оказалась в штопоре. Сам по себе штопор для опытнейшего лётчика не являлся проблемой. На втором-третьем витке Нефёдов сумел бы вывести самолёт. Однако ему показалось, что от истребителя что-то отвалилось. В самолёт словно вселился демон. Он перестал слушаться рулей. Перед глазами лётчика на приборной доске тревожно мигали зелёные и красные сигнальные лампочки: это замыкались проводники. Борис видел, как на циферблатах приборов одна за другой отлетают стрелки. Это был сущий ад! Стремительно росли перегрузки. Нефёдова с силой бросало от одного борта кабины на другой.

Почему-то в сознании возникли строки из одного судебно-медицинского заключения, которое Борису пришлось однажды по службе читать: «При патологоанатомическом исследовании трупа гражданина… обнаружены массовые несовместимые с жизнью прижизненные и посмертные телесные повреждения. К таковым относится полное разрушение головы: черепной оболочки и мозгового вещества, сердца, лёгких. Все вышеперечисленные телесные повреждения имеют ударносдавливающий механизм образования и произошли в момент столкновения самолёта с землёй. На момент удара… был жив и находился в кабине самолета…»

И всё-таки пока мысль о парашюте даже не возникала. Опыт лётчика-испытателя велел продолжать борьбу за самолёт. Правда, высоты в запасе оставалось слишком мало. А ситуация только ухудшалась. Давление на ручку управления ослабло. Затем ручку и вовсе заклинило в таком положении, что при катапультировании ногу могло просто оторвать. Было такое впечатление, что отлетело одно крыло или разрушен киль. Всё. Теперь надо прыгать. К счастью, ручкой кажется только подрубило носок ботинка. Во всяком случае, боли лётчик не почувствовал.

Сильный удар снизу. Теперь надо отстегнуть привязные ремни и оттолкнуться от кресла ногами. Внизу ночное море, а кресло МиГа не предназначено для приводнения, его сразу утащит на дно.

Борис выдернул вытяжное кольцо парашюта. Его резко тряхнуло. Над головой хлопнул раскрывшийся купол. Минуты полторы висения на стропах, и лётчик с головой ушёл в холодную воду. Столкновение с морской поверхностью на короткое время оглушило его. Некоторое время Борис барахтался в тёмной глубине, прежде чем ему удалось всплыть на поверхность. Вынырнул с жадно раскрытым ртом, но вдохнуть не успел. В следующее мгновение на Нефёдова будто с оглушительным воем налетел поезд — его накрыла большая волна. Ноги запутались в стропах. Борис начал тонуть. Выхватив нож, он быстрыми, точными движениями освободился от пут, потом, снова вынырнув, начал стягивать с себя куртку и сапоги. Сделать это оказалось непросто. Шторм и ветер усиливались.

Освободившись от одежды, Борис поискал вокруг глазами. За высокими волнами ничего не было видно — ни огонька, ни намёка на темнеющий вдали берег. Он находился один, затерянный посреди бушующего моря. Нефёдову стало не по себе. Будь на нём хотя бы спасательный жилет, у него было бы больше шансов продержаться до рассвета, когда, возможно, в его положении что-то прояснится. Возможно, при свете солнца он сумеет разглядеть на горизонте узкую полоску земли.

Правда, вода была достаточно тёплая, но всё равно вряд ли ему хватит сил удерживаться на плаву всю ночь.

Из-за облака вышла луна. Борис сперва не поверил своим глазам, когда увидел справа от себя в голубоватом лунном сиянии поднимающийся над волнами высоким мрачным обелиском хвост какого-то самолёта. Решив, что это его МиГ, который каким-то образом продолжает удерживаться на поверхности, Нефёдов поплыл в его сторону. Вскоре Бориса накрыла очередная волна. Когда он вынырнул, самолёта уж не было. Зато совсем рядом с Борисом плавало кресло. Борис подгрёб и мёртвой хваткой вцепился в него. И тогда, заметив пристёгнутого к креслу человека, Нефёдов понял, что перед ним враг. Только на американских и британских самолётах стояли специальные кресла, обладающие плавучестью. Лётчик был мёртв. Похоже, он умёр ещё в воздухе от полученных в бою ран. Борис отстегнул труп от кресла и с трудом стащил с окоченевшего тела спасательный жилет. Стоило Нефёдову отпустить мертвеца, как того сразу подхватила большая волна и унесла прочь.

Теперь скорее напялить спасательный жилет. В специальном отсеке кресла находилась резиновая лодка и комплект выживания. Однако новая волна вырвала из рук Бориса лодку, прежде чем он успел привести в действие её механизм наполнения воздухом.

Зато Борис съел несколько извлечённых из сухпайка плиток шоколада. Почувствовав прилив сил, он занялся трансформацией катапультного кресла в спасательный плотик. Остаток ночи лётчик провёл, вцепившись мёртвой хваткой в поручни плотика. И всё-таки под утро, когда он заснул, гигантская волна смыла его с плота. Теперь только спасательный жилет удерживал его на морской поверхности. У Бориса начались галлюцинации. Он смеялся, разговаривая с женой. Кричал подошедшему к нему по воде и высокомерно взирающему на него сверху молодому кремлёвскому богу — Василию Сталину, чтобы тот срочно приказал забрать добытый им Нефёдовым «Сейбр», пока его не нашли американцы.

Очнувшись при солнечном свете, Борис обнаружил, что шторм утих. Такие грозные ночью, теперь волны ласково поднимали и опускали его, словно укачивая. Мужчина вдруг обратил внимание на боль в области правой ступни. Продолжая лежать на спине, он вытащил ногу из воды. Мизинец оказался поранен ручкой управления при катапультировании. Солёная вода разъела рану. Впрочем, Борис отнёсся к этой новости равнодушно. Стоит ли переживать из-за пустяковой ссадины, если у тебя есть большие шансы утонуть.

Борис вдруг вспомнил предсказание, услышанное им перед самой корейской командировкой от самого знаменитого Вольфа Мессинга. Перед мысленным взором Нефёдова сразу возникло худое энергичное лицо артиста с тёмными проницательными глазами, и услышал негромкий серьёзный голос: «Ближайший год держитесь подальше от воды!»

Борис повернулся на бок, собираясь взять ещё шоколад из аварийного комплекта, находящегося в катапультном кресле. Он совсем забыл, что уже давно потерял плотик. Зато увидел треугольные блестящие плавники, которые описывали вокруг него почтительно широкие круги — пока морские хищники только присматривались к двуногому пловцу. Нефёдов стал кричать и бить ногами, чтобы отпугнуть осторожных убийц. Никакого оружия при себе у него не было — пистолет и нож покоились на морском дне.

Борис приготовился к самому худшему, когда вдруг до его слуха донёсся странный гул. Вскоре над линией горизонта появилась блестящая точка, которая начала быстро увеличиваться в размерах. С борта поисково-спасательного вертолёта заметили барахтающегося в воде человека в оранжевом спасжилете, и стальная «стрекоза» повернула в его сторону. Гул турбины спугнул привлечённых кровью хищников. «Сикорский» с опознавательными знаками Военно-морского флота Соединённых Штатов завис над русским пилотом. Из него выпрыгнул матрос в гидрокостюме. Подплыв к Нефёдову, парень с добротной щекастой физиономией осведомился:

— Вы майор Гордон?

Вопрос прозвучал неожиданно, поэтому Борис замешкался с ответом. Тогда пловец прочитал фамилию на спасжилете под эмблемой австралийских ВВС в виде синего круга с красным кенгуру внутри. Убедившись, что перед ним тот, кого они ищут, спасатель махнул рукой кому-то наверху. Бориса пристегнули ремнями к спущенному специальному креслу и с помощью электролебёдки подняли на борт винтокрылой машины. «Сикорский» сразу взял курс на вражеский аэродром.

Нефёдов фактически летел в плен. Он смотрел в раскрытую дверь на морское пространство внизу и думал о том, что не имеет право подвести свою страну, близких ему людей — жену, сына. Нет, надо обязательно что-то придумать, пока не выяснилось, кто он такой. Борис исподволь бросил оценивающий взгляд на сидящих рядом бортстрелка и рослого мускулистого матроса-спасателя и едва заметно ухмыльнулся краешками губ: «Нет, ребятки! Анархиста вам не заполучить в качестве ценного трофея. У меня ещё на свободе дел хватает».

Примечания

1

Немецкий наёмный солдат эпохи Возрождения.

2

Выражение «на лампочках» или «под весёлое мигание топливных лампочек» означает — на остатках горючего.

3

Гроб.

4

На одесском жаргоне — возмущать спокойствие окружающих после обильного употребления спиртного («бухала»).

5

Не слишком правдоподобный (одесский жаргон).

6

Личность, не вызывающая уважения, незнакомый человек.

7

На одесском жаргоне: «Кто такой?»

8

Партия чёрных пантер — радикальная организация афроамериканцев экстремистского толка, которая в 1960-е годы помимо легальных методов борьбы с белыми расистами проводила вооружённые акты возмездия.

9

Платит (одесский жаргон).

10

Сыграют на похоронах.

11

Ловить на слове (одесский жаргон).

12

Число Маха = 1 скорость звука, около 1500 км/час.

13

Реактивный самолёт.

14

Одно из названий современной Франции.

15

Служба по связям с общественностью.

16

Армия обороны Израиля.

17

Предпосадочная траектория планомерного снижения воздушного судна.

18

Взлётно-посадочная полоса.

19

Высокий кустарник.

20

Вёл себя доблестно (одесский жаргон).

21

Прозвище, которое американские солдаты во время Второй мировой войны дали немцам.

22

Горюче-смазочные материалы.

23

Немецкий наёмный пехотинец эпохи Возрождения.

24

Мифическая страна золота и драгоценных камней, «где сокровища эти так же обычны, как у нас обыкновенный булыжник».

25

Давид Ливингстон — шотландский миссионер XIX в., исследователь Африки.

26

Одно из названий наёмников.

27

Подразделение воздушного наблюдения.

28

Бантустан — территории, использовавшиеся белыми колонизаторами в качестве резерваций для коренного чёрного населения и Юго-Западной Африки в рамках политики апартеида.

29

Мощнейший антибиотик.

30

Крупнейший научно-исследовательский центр микробиологии.

31

Бланкет де во — тушёная телятина в белом соусе (французское блюдо).

32

Белл UH-1 «Ирокез» — американский многоцелевой вертолёт.

33

Маха Тхрай Ситху У Тхант или У Тан — Генеральный секретарь Организации Объединённых Наций с 1932 по 1971 г.

34

Имеются в виду пять самых больших и опасных животных Африки.

35

Школа фабрично-заводского ученичества для не имеющих никакого специального образования подростков при предприятии. (Сокращение слов: фабрично-заводское ученичество.)

36

Имеется в виду разница между «реактивной» и «поршневой» продовольственными нормами.

37

Неуправляемые авиационные ракеты.

Content

Кротков, А. П
Тайная война воздушного штрафбата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания