Посвящается Софи, Зеку, Иде-Розе

Шейбон Майкл

Саммерленд, или Летомир

ПЕРВАЯ БАЗА

Глава первая

САМЫЙ ПЛОХОЙ БЕЙСБОЛИСТ В ИСТОРИИ КЛЭМ-АЙЛЕНДА ШТАТ ВАШИНГТОН

Ненавижу бейсбол, — сказал Этан.

Он сказал это, выходя из дому вслед за отцом, одетый в спортивную форму и шиповки. На груди его майки красными буквами значилось «Рустерс», на спине — «Кондитерская Рут».

— Ненавижу, — повторил он еще раз, зная, что поступает жестоко. Отец был страстным любителем бейсбола.

Мистер Фельд, ничего не ответив на это, запер дверь, подергал ручку и обнял Этана за плечи. Они прошли по немощеной дорожке и сели в фургончик-сааб мистера Фельда. Машина звалась Скидбладнир, сокращенно Скид, и была оранжевее чего бы то ни было на всем пятисотмильном радиусе острова Клэм-Айленд, включая заградительные дорожные знаки, большегрузные трейлеры и даже апельсины. Из-за преклонного возраста на ходу она поскрипывала и тарахтела — прямо телега какая-то, а не автомобиль. Все надписи на приборной панели были сделаны на шведском языке, которого не знал ни Этан, ни мистер Фельд, ни кто-либо из Фельдов на протяжении последних двадцати поколений. Со скрипом и лязгом они отъехали от своего розового домика, взобрались на голый пригорок в центре острова и направились на запад к Саммерленду.

— В последнем матче я сделал три ошибки, — напомнил Этан отцу, пока они ехали к дому Дженнифер Т. Райдаут, игрока первой базы, — она им звонила и просила заехать за ней. Вряд ли, конечно, отец позволит ему не участвовать в сегодняшнем матче с «Шопвэй Энджелс», но попытаться никогда не мешает. Этан, если поднапрячься, мог бы объяснить, почему ему лучше остаться дома. Мистер Фельд всегда готов выслушать веские, подкрепленные доказательствами доводы. — Денни Дежарден сказал, что противникам засчитали четыре рана[1] только из-за меня.

— Многие хорошие игроки допускали по три ошибки в матче. — Мистер Фельд свернул на Клэм-Айлендское шоссе, пересекающее остров из конца в конец, — никакое, по мнению Этана, не шоссе, а обыкновенную двухполосную дорогу, ухабистую и почти без всякого движения, как и все прочие дороги на их ухабистом малолюдном островке. — Это случается постоянно.

Мистер Фельд был большой, крепкого сложения человек, с короткой, но неухоженной бородкой, похожей на свалявшуюся черную шерсть. Будучи одновременно недавним вдовцом и конструктором дирижаблей, он не принадлежал к тем людям, которые уделяют пристальное внимание своей внешности и одежде. Летом он никогда не носил ничего, кроме футболки и старых синих джинсов. В дни матчей, вот как сегодня, он надевал майку «Рустерс», такую же, как у сына, только размера XXL, купленную им у тренера, мистера Перри Олафсена. Больше никто из отцов этого не делал, только он.

— Мне противно, что их вообще считают, — стоял на своем Этан. Чтобы показать на деле, до чего ему это противно, он хлопнул своей рукавицей по приборной доске. Это выбило из рукавицы облако пыли, и Этан закашлялся, демонстрируя, что даже пыль, которую он обречен вдыхать на поле Йена (Джока) Мак-Дугала, ему отвратительна. — Ну что это за игра такая? Ни в одном другом виде спорта не выводят ошибки на табло, чтобы все могли полюбоваться. В других играх никаких ошибок вообще нет. Есть фолы, есть штрафные — это игроки даже нарочно могут делать. Только в бейсболе считают, сколько промахов ты сделал нечаянно.

Мистер Фельд улыбнулся. Он, в отличие от Этана, разговорчивостью не отличался, но любил слушать, как его сын кипятится по тому или иному поводу. Его жена, покойная доктор Фельд, тоже имела склонность к бурным словесным извержениям. Мистер Фельд не знал, что Этан только с ним бывает таким разговорчивым.

— Этан! — Мистер Фельд, горестно вздохнув, положил руку на плечо сыну. Скид при этом шарахнулась влево, задребезжав, как таратайка из старого вестерна. Из-за своего цвета и манеры вождения мистера Фельда машина за тот короткий срок, что Фельды прожили на Клэм-Айленде, успела стать местным пугалом. — Ошибки — это часть нашей жизни, а штрафные и фолы, в общем-то, нет, — попытался объяснить он. — Поэтому бейсбол ближе к жизни, чем другие спортивные игры. Иногда мне кажется, что я в жизни только это и делаю — веду счет своим ошибкам.

— Ты, папа, взрослый, а в детстве все живут по-другому. Ой! Осторожно!

Теперь Этан стукнул по приборной доске обеими руками. На западной полосе дороги находился какой-то зверек не больше кошки, и они неслись прямо на него. Еще секунда, и они размажут его по асфальту. Зверек даже не пытался убежать — он стоял на месте, остроухий и рыжий, как осенние листья, и смотрел на Этана большими, круглыми, черными глазами.

— Стой! — завопил Этан.

Мистер Фельд ударил по тормозам, машина содрогнулась, и мотор заглох. Ремни безопасности у Скид были сделаны из плотного сетчатого шведского материала, который, наверно, и пуля бы не пробила, а пряжки напоминали висячие чугунные замки. Поэтому Фельды не пострадали, но рукавица Этана врезалась в дверцу панельного ящика, и оттуда посыпались карты Сиэтла, Колорадо-Спрингз, Филадельфии и шведского города Гётеборга (очень старая). Вместе с ними вывалились коробочка из-под пластыря с серебряной мелочью и бейсбольная табличка Родриго Буэндиа.

— Где оно? Что это было? — спрашивал мистер Фельд, озираясь по сторонам. Он даже протер изнутри ветровое стекло, но на дороге никого не было, и в лесу по обе ее стороны — тоже. Этану еще не доводилось видеть места более пустого, чем Клэм-Айлендское шоссе в этот момент. Тишину нарушало только позвякивание ключей в замке зажигания. — Что ты видел, Этан?

— Лису, — ответил Этан, но тут же почувствовал: нет, не лису. Мордочка у зверька была правда лисья, как и пушистый рыжий хвост, но стоял он на дороге как-то совсем не по-лисьи. Он присел на задние лапки, как обезьянка, а передними едва касался земли. — То есть мне так показалось — но если подумать, это был лемур.

— Лемур? — Мистер Фельд снова завел машину, потирая плечо, в которое при торможении врезался ремень. У Этана плечо тоже побаливало. — На Клэм-Айленде?

— Угу. Знаешь, кто это? Бушменчик.

— Бушменчик, значит.

— Угу. Они живут в Африке и питаются насекомыми. Еще отковыривают кору с деревьев и едят смолу. — Этан недавно видел передачу про бушменчиков на канале «Фауна». — Может, он сбежал из зоопарка. Или кто-то на острове держит бушменчиков.

— Возможно — но скорее всего это просто лиса.

Они проехали мимо Зала Ветеранов, мимо обелиска, поставленного в честь пионеров Клэм-Айленда, мимо кладбища, где лежали родные и близкие почти всех жителей острова, кроме Этана с отцом. Мать Этана похоронили в Колорадо-Спрингз, за тысячу миль отсюда. Этан вспоминал об этом почти каждый раз, когда они проезжали мимо Клэм-Айлендского кладбища, и подозревал, что отец тоже вспоминает. На этом отрезке дороги они всегда молчали.

— Я все-таки думаю, что это был бушменчик, — сказал наконец Этан.

— Этан Фельд, если ты еще раз скажешь слово «бушменчик»…

— Извини, папа. Я знаю, ты на меня сердишься, но… — Этан набрал воздуха и задержал его в себе. — Мне что-то не хочется больше играть в бейсбол.

Мистер Фельд, не отвечая, смотрел на дорогу, чтобы не пропустить поворот к Райдаутам.

— Мне жаль это слышать, — сказал он немного погодя.

Этан не раз слышал от мистера Фельда, что первый научный эксперимент, который тот проделал в возрасте восьми лет, когда еще жил в Филадельфии, была попытка сделаться леворучным питчером: он вычитал, что у мальчика, который умеет бросать с левой руки, больше шансов попасть во взрослую лигу. Он подвесил на бабушкином заднем дворе старую покрышку и все лето тренировался кидать мяч сквозь нее левой рукой. Отработав сильные броски, он научился подавать трехпальцевый мяч, который в полете не вращается и опускается на отбивающего медленно, порхая, как мотылек на цветочную клумбу. Но трехпальцевый у него получался не очень хорошо, и когда он попробовал эту подачу в настоящих матчах, другие игроки запросто его отбивали. При этом нестандартное движение мяча очень заинтересовало маленького Фельда, и он стал задумываться об очертаниях разных вещей и о том, как воздух обтекает круглые, очень быстро движущиеся предметы. В конце концов он бросил бейсбол и занялся аэродинамикой, но и по сей день помнил, до чего это здорово — стоять на маленьком буром холмике посреди зеленого поля и держать в руке предмет, способный летать.

— Папа!

— Да-да, — с легким раздражением отозвался мистер Фельд. — Если ты не хочешь больше играть, я возражать не стану. Я понимаю. Кому приятно проигрывать каждый раз?

Команда «Руте Рустерс», если говорить честно, проиграла все семь первых матчей этого сезона. По мнению большинства игроков, а также их тренера мистера Перри Олафсена, этому в немалой степени поспособствовал Этан Фельд. Почти все сходились на том, что более бестолкового игрока на Клэм-Айленде еще не бывало. Трудно было определить, почему это так. Роста Этан был среднего — немного коренаст, пожалуй, но не увалень, и бегал он неплохо, когда убегал, например, от пчелы. Но всякий раз, когда он надевал спортивную форму и выходил на пыльное поле Джока Мак-Дутала, все сразу шло наперекосяк.

— Но я боюсь, сынок, что на сегодняшний матч тебе нельзя не являться, — продолжал мистер Фельд. — Команда на тебя рассчитывает.

— Ну да?

— Мистер Олафсен на тебя рассчитывает.

— Рассчитывает на мои три ошибки.

У дороги показались ветхие почтовые ящики, отмечающие въезд во владения Райдаутов, и Этан почувствовал, что время его на исходе. Когда в машину сядет Дженнифер Т., от сегодняшнего матча увильнуть уже не удастся. Дженнифер Т. не станет с таким же терпением выслушивать доводы Этана, какие бы веские доказательства он ни приводил. У нее на все свое мнение, и действует она согласно ему, особенно в том, что касается бейсбола. Если Этан хочет добиться своего, надо спешить.

— Бейсбол — дурацкая игра, — заявил он, решившись пойти напролом. — Нудьга, и больше ничего.

— Нет, Этан, — грустно возразил отец. — Ты заблуждаешься.

— А по-моему, нудьга.

— Скучно бывает только…

— Да знаю я, знаю. Скучно бывает только людям, которым все безразлично. — Этан слышал этот отцовский девиз много-много раз. У мамы девиз был другой: «Люди могли бы многому поучиться у лам». Мама была ветеринаром. Когда Фельды жили в Колорадо-Спрингз, она занималась умными, свирепыми, бдительными сторожевыми ламами. Пастухи в Скалистых горах пользуются ими для защиты овечьих отар от собак и койотов.

— Верно, — кивнул отец, сворачивая на длинную раздолбанную гравиевую дорогу к усадьбе Фе Райдаутов. — В жизни нельзя быть безразличным, и в бейсболе тоже.

— В бейсболе ничего не происходит. Медленно все, просто жуть.

— Правильно. В жизни раньше тоже все было медленно, а теперь все быстро. Вопрос в том, стали ли мы от этого счастливее?

Этан не знал, как на это ответить. Когда отец управлял одним из своих больших, медленных воздушных китов, плывущих неведомо куда с максимальной скоростью тридцать пять миль в час, с его лица не сходила улыбка. Если ему когда-нибудь удастся продать идею цеппелина как общедоступного семейного транспортного средства, то исключительно благодаря этой улыбке. «Тише едешь — веселее будешь» — вот лозунг компании «Фельд Эйршип».

Мистер Фельд, брызгая гравием из-под колес, затормозил перед домом, где жила Дженнифер Т. вместе с братишками-близнецами Даррином и Дирком, бабушкой Билли Энн, двумя двоюродными бабушками и двоюродным дедушкой Мо. У них в доме все были либо старые, либо малые. Отец Дженнифер Т. здесь не жил, только показывался время от времени (он вообще нигде не жил подолгу), а мать уехала на Аляску вскоре после рождения близнецов — уехала поработать на лето, да так и не вернулась. Этан нечетко представлял себе, кто живет в трех других домах, раскиданных по зеленой поляне, но все они тоже были Райдауты. Райдауты жили на Клэм-Айленде очень давно. Говорили, что они происходят от индейцев, коренных обитателей острова, хотя в школе Этана учили, что, когда первые белые поселенцы прибыли на Клэм-Айленд в 1872 году, здесь вообще никого не было — ни индейцев, ни кого-либо еще. Когда миссис Клатч, преподавательница социологии, сообщила им об этом, Дженнифер Т. так разозлилась, что перекусила карандаш пополам. На Этана это произвело сильное впечатление — не менее сильное, чем Мо Райдаут, дедушка Дженнифер Т. Мо был самый старый из всех знакомых Этану людей и чистокровный индеец-салиш. Дженнифер Т. говорила, что он когда-то давно играл в Негритянской лиге и три сезона провел с «Сиэтл Рей-ниерс» из старой Тихоокеанской лиги.

Сигналить мистеру Фельду не пришлось — Дженнифер Т. дожидалась их на шатком крыльце. С громадной спортивной сумкой в руке она понеслась вниз, перескакивая через две ступеньки. Ей всегда не терпелось убраться куда-нибудь из своего дома. В жизни Этана бывало время — например, когда у них в доме умирала мама, — вызывавшее у него такое же желание.

Форма Дженнифер Т. как всегда сияла чистотой. Ее трико, майка и носки всегда были почему-то белее, чем у всех остальных (Дженнифер Т., о чем не уставал напоминать Этану мистер Фельд, сама стирала все свои вещи). Длинные иссиня-черные волосы она связывала хвостом и пропускала в заднюю прорезь бейсболки, где пристегивается пластиковый ремешок.

Она закинула сумку на заднее сиденье и сама забралась туда. В машину она принесла с собой запах бабушкиных сигарет и жвачки — Дженнифер Т. употребляла измельченный сорт, имитирующий жевательный табак.

— Привет.

— Привет.

— Здравствуй, Дженнифер Т., — сказал мистер Фельд. — Сейчас я тебе расскажу, чего добивается от меня мой сын.

Как раз этого момента Этан и боялся.

— Я бушменчика видел, — торопливо сообщил он. — Африканского. Сначала я думал, что это лиса, но он ходит, как обезьянка, и я…

— Этан говорит, что хочет уйти из команды, — сказал мистер Фельд.

Дженнифер Т., щелкая жвачкой, расстегнула свою старую спортивную сумку, подклеенную скотчем и всю перепачканную травой за долгие годы службы. Из сумки она достала рукавицу игрока первой базы, которую тщательно смазывала загадочной субстанцией под названием «копытный клей», обертывала эластичным бинтом, а в кармашке, чтобы сохранить его форму, держала теннисный мячик. Рукавица была значительно старше самой Дженнифер Т. и сохранила подпись некоего Кейта Эрнандеса[2]. Дженнифер Т. бережно размотала бинт, и в машине крепко запахло студнем.

— Не выйдет, Фельд, — кратко заявила она, снова щелкнув жвачкой, и это положило конец дискуссии.

Клэм-Айленд представляет собой маленький, зеленый и сырой уголок мира. Известность ему создают три вещи. Во-первых, это моллюски, которые здесь добываются. Во-вторых, катастрофа 1943 года, когда обрушился гигантский мост через Клэмский пролив. Вы могли видеть по телевизору старый фильм об этом событии: длинное стальное покрытие моста сворачивается, как огромный шнурок, а после разваливается на куски и падает в холодные воды залива Поджет. Впрочем, островитяне никогда особенно не дорожили мостом, соединявшим их с большой землей, и не особенно огорчились, лишившись его, — просто стали опять ездить на пароме, который и раньше предпочитали мосту. На мосту тебе кофе или суп из морепродуктов не нальют и про болезни своих родственников или кур не расскажут. Время от времени поднимались разговоры о восстановлении моста, но настоящей необходимости в этом, как видно, никто не ощущал. Острова всегда были местами странными и даже магическими, и переправа на остров, даже если она длится совсем недолго, всегда должна оставаться маленьким приключением.

Последнее, чем известен Клэм-Айленд помимо своих превосходных моллюсков (если вы их любите) и рухнувшего моста, — это дожди. Даже в той части света, где люди привыкли к осадкам, Клэм-Айленд считается необычайно сырым местом. Говорят, что дождь здесь идет не меньше двадцати минут ежедневно, как зимой, так и летом. На острове Сан-Хуан, в Таксме и Сиэтле в этом уверены, но сами островитяне знают, что это не совсем так. Еще в детстве они узнают, что на западной оконечности Клэм-Айленда летом никогда не бывает дождей. Ни минуты. Там, благодаря какой-то климатической аномалии, на протяжении всех трех летних месяцев всегда сухо и ясно.

На карте Клэм-Айленд напоминает бегущего на запад кабана. Его большая морда под названием Вест-Энд заканчивается единственным торчащим клыком. Большинство местных жителей называют этот мыс, где летом никогда не бывает дождя, Кабаньим Зубом, Западным Зубом или просто Зубом, но есть у него и другое название — Саммерленд, или Летомир. Именно на Зубе проводит островная молодежь свои летние каникулы, на нем устраиваются клубные пикники и барбекю, там играются летние свадьбы, там островитяне особенно любят играть в бейсбол.

Игры начались, как только на остров прибыли пионеры, в 1872 году. В городке, в магазине Харли, висит фотография, где кряжистые лесорубы и рыбаки, усатые, в старомодных фланелевых костюмах, стоят с битами в руках под развесистым земляничным деревом. Надпись на фотографии гласит: КЛЭМ-АЙЛЕНДСКАЯ ДЕВЯТКА, САММЕРЛЕНД, 1883.

Бейсбол процветал на острове так долго, что спортсмены успевали родиться, вырасти и умереть. Здесь существовало с полдюжины лиг для всех возрастов, как мужских, так и женских. Остров в прошлом знавал лучшие времена. Люди тогда любили сырые устрицы и мидии больше, чем сейчас. Простой американский рабочий запросто съедал во время ленча три-четыре дюжины соленых, скользких моллюсков. Устричный бум и всеобщая любовь к бейсболу шли рука об руку много лет. Теперь устричные отмели загрязнены или заросли планктоном, а клэм-айлендская молодежь, как это ни грустно, не слишком увлекается бейсболом, хотя некоторые совсем неплохо бегают, отбивают и ловят. Одни предпочитают баскетбол, другие вседорожные велосипеды, третьи довольствуются тем, что смотрят спорт по телевизору. В том сезоне, о котором я собираюсь вам рассказать, клэм-айлендская лига «Мустанги» насчитывала всего четыре команды: «Шопвэй Энджелс», «Дик Хелсинг Риэлти Редс», «Большеногие таверны Бигфута» и «Рустерс», проигравшую, как уже упоминалось, все семь первых матчей. В масштабе Вселенной семь проигрышей в начале сезона — не такое уж важное дело, но игроки «Рустерс» воспринимали это очень болезненно, и Этан был не единственным, кто собирался уйти из команды.

— Вы что, ребята, — сказал мистер Олафсон в тот день, собрав «Рустерс» вокруг себя перед игрой. Он был очень высокий, худой человек с волосами, как пожелтевшая газета, и грустным выражением лица. Это выражение появилось еще до начала сезона, поэтому Этан знал, что мистер Олафсон грустит не по его вине, но все-таки чувствовал себя виноватым всякий раз, как смотрел на тренера. Кайл Олафсон, тренерский сын, играл на третьей базе и был, кроме того, лучшим после Денни Дежардена питчером «Рустерс». Он подавал довольно сильно для своего возраста, но не очень хорошо контролировал свои подачи и всегда пребывал в дурном настроении, поэтому противники его побаивались. Вечное недовольство и буйный нрав были, пожалуй, самыми ценными качествами Кайла как питчера.

— Я знаю, некоторые из вас немного повесили нос после прошлой игры, — продолжал мистер Олафсон. — Мы было потерпели тяжелое поражение. — Этан всем нутром и даже зубными пломбами чувствовал, как старается мистер Олафсон не смотреть на него и три его ошибки своими бледными, грустными глазами. Этан был благодарен тренеру — ничто не могло доставить Этану Фельду большего счастья, чем сознание, что никто на него не смотрит, — но все равно краснел. — Наш счет в этом сезоне 0:7 — я понимаю, что при таком раскладе трудно не вешать нос. Но что такое счет? Просто циферки на бумаге. Он ничего не отражает — ни какие мы люди, ни какая мы команда.

— Вообще-то, если информации достаточно, — сказал чей-то басок, — каждого человека можно представить в сериях цифр и координат на бумаге.

Игроки «Рустерс», слушавшие мистера Олафсона с определенным доверием, надеждой и желанием, чтобы его слова оправдались, дружно заржали, а мистер Олафсон нахмурился и с заметным раздражением повернулся к Тору Уигнатту, стоявшему, как всегда, вне круга.

Тор возвышался над всеми прочими членами команды «Рустерс», хотя и был их ровесником, — он вообще был самым высоким из одиннадцатилеток Клэм-Айленда. В девять лет он тоже был выше всех своих сверстников, и в пять лет, и в два года. Головой он почти доставал до ключицы мистера Олафсона, а в плечах был даже пошире его. Он рос во все стороны сразу, голос у него звучал, как камни в железной бочке, на верхней губе и щеках пробивались темные волосы. Он носил тяжелые темные очки и считался крутым, но сам себя почему-то считал искусственным гуманоидом по имени Дубль-3. Тор постоянно талдычил всем, что Дубль-3 — самая сложная и совершенная модель во Вселенной, но, как все искусственные гуманоиды, больше всего хотел быть простым, как все, человеком. Такой образ мыслей, как вы можете себе представить, не лучшим образом сказывался на отношениях Тора с другими ребятами. Со своими могучими руками и плечами он выглядел идеальным игроком с битой, но на деле, как правило, вылетал после трех подач.

— Тор, — сказал мистер Олафсон, — я ведь просил тебя не перебивать меня своими смехотворными бездоказательными заявлениями!

На прошлой игре Тор отвлекал всех своей теорией насчет того, что прямо под Зубом расположен действующий подземный вулкан — потому-то здесь летом и сухо. Он утверждал, что способен улавливать сейсмические колебания своими «сенсорами». Его трепотня о том, что на днях «эта штука рванет и разнесет весь квадрант на атомы», раздражала мистера Олафсона почти так же, как плохая игра Этана.

— Можешь ты чем-то доказать свои слова, Тор? — настаивал мистер Олафсон. — Можешь представить, например, меня на листке бумаги?

Тор поморгал. Он стоял прямо позади Дженнифер Т., которая была единственным человеком в команде, а может, и на всем острове, относившимся к нему как к более-менее нормальному человеку. Она даже бывала у него дома, где, по слухам, чудовищно толстая миссис Уигнатт живет в прозрачной пластиковой палатке и дышит воздухом из баллона. По ее словам, никакой палатки и никакой матери-великанши там не было и в помине.

— Это правда, — сказал наконец Дубль-3. Он всегда упорствовал в своих убеждениях, как, по мнению Этана, и полагалось искусственному гуманоиду — они ведь все запрограммированы. Этан дружил с Тором больше всех после Дженнифер Т., но никогда не относился к нему, как к более-менее нормальному человеку — ему было ясно, что Тор ненормальный.

— Ты принес нам какие-то таблицы или графики, Тор? — нажимал мистер Олафсон, явно решивший побить Тора его же оружием. — Есть у тебя доказательства или нет?

Тор, помедлив немного, потряс головой.

— Тогда я попрошу тебя занимать свой процессор исключительно вычислениями, касающимися мячей и бит.

— Да, сэр.

— Итак. — Мистер Олафсон взглянул через поле на команду «Энджелс». Их тренер, мистер Гэнс, раздавал каждому из своих игроков по паре браслетов. Цвета «Энджелс» — красный и синий, и браслеты были такие же. Игроки «Энджелс» говорили, что получают браслеты за то, что победили во всех семи матчах сезона. На каждом браслетике был изображен Родриго Буэндиа, великий бомбардир взрослых «Энджелс» из Анахейма. — Вот чего я жду от вас сегодня. Я хочу, чтобы вы сосредоточились…

— Пап!

— Помолчи, Кайл. В сегодняшней игре следует сосредоточиться на…

— Пап!

— Кайл, если ты не уймешься…

— Мы просто хотели узнать кое-что. — Денни Дежарден и Такер Корр, стоящие по бокам от Кайла, посмотрели на Этана, и он замер. Он чувствовал, какой вопрос за этим последует, — чувствовал, как дверцу западни, открывшуюся у него в животе.

— Хорошо, Кайл. В чем дело?

— Фельд сегодня будет играть?

Мистер Олафсон не мог больше оттягивать этот момент. Его грустный взгляд заколебался, совершил оборот и, чуть ли не щелкнув, состыковался с Этаном. Тренер провел языком по губам. Этан чувствовал, что все ребята в команде ждут, и надеялся, молятся про себя, чтобы его, Этана, оставили на скамейке. Хуже того, он сам молился от всей души, чтобы мистер Олафсон сказал: «Да нет, Этану сегодня, пожалуй, лучше посидеть в запасе». Этан ненавидел себя за то, что надеялся на это. Он бросил взгляд на места для зрителей, где вместе с другими родителями сидел его отец в майке «Рустерс» размера XXL. Мистер Фельд, заметив, что сын смотрит на него, поднял кулак: давай, мол, сделай их, и улыбнулся жуткой, широкой, полной надежды улыбкой. Этан отвернулся.

— Советую тебе помолчать, Кайл Олафсон, — сказал тренер. — Пока сам не уселся на скамейку.

Игроки «Энджелс» вышли на поле. Их соперники, члены команды «Рустерс», соединили руки пирамидкой, а потом разом крикнули: «Разбей!» Так они делали перед каждой игрой — Этан понятия не имел, для чего. Он полагал, что все остальные знают, но стеснялся спросить. На первую тренировку он опоздал — может, как раз тогда об этом и говорили.

Все игроки «Рустерс» сели, кроме Дженнифер Т., которая отбивала первой, и Криса Лангенфельтера, следующего по порядку. Этан примостился на самом краешке, держа бейсболку на коленях, и стал ждать, как решится его судьба.

С его трусливой, постыдной точки зрения игра началась хорошо: они не сумели заработать очко, хотя Дженнифер Т. открыла игру великолепным двойным хитом, который улетел через голову шорт-стопа на левую половину поля. Игроки «Энджелс» во второй половине первого иннинга заработали сразу два рана, и Этан немного расслабился, зная, что мистер Олафсон при таком раскладе ни за что не рискнет вводить его в игру. Он откинулся назад, заложил руки за голову и стал смотреть в голубое саммерлендское небо. Над всем прочим Клэм-Айлендом небо, как всегда в летние месяцы, было скорее серым, чем голубым, — жемчужно-серым, точно солнце завязали тонким бинтом. Но здесь, на Саммерленде, небо окрашивала густая, почти ультрамариновая синева, а пахло здесь сохнущими водорослями и зеленовато-серой морской водой, окружающей Зуб с трех сторон. Этан прикрыл глаза, подставив лицо теплому солнцу. Пожалуй, бейсбол — это такой вид спорта, которым лучше всего наслаждаться со скамейки.

— Ты бы приготовился, парень, — сказал вдруг кто-то позади него. — Скоро придет и твоя очередь.

Этан оглянулся. За низкой проволочной сеткой, отделяющей поле от зрителей, стоял маленький темнокожий человек с ярко-зелеными глазами, стянутыми хвостом седыми волосами и большим умным носом. Цвет его кожи напоминал хорошо смазанную бейсбольную рукавицу. Откровенное безразличие Этана к игре вызывало у него, судя по выражению лица, легкую насмешку и легкое раздражение, но совсем его не удивляло. Это позволяло предположить, что он неплохо знает Этана Фельда.

— Не знаешь, что это за тип? — вполголоса спросил Этан у Тора.

— Ответ отрицательный.

— Он на меня смотрит.

— Похоже, он действительно наблюдает за тобой, капитан.

— Извините, сэр, — сказал Этан старичку с конским хвостом, — что вы сказали?

— Я просто заметил, молодой человек, что ты окажешься в игре быстрее, чем тебе кажется.

Этан решил, что старикан шутит — или думает, что шутит. Неофициальное исследование, проведенное Этаном, показало, что семьдесят три процента всего, что говорят ему взрослые в течение дня, является, с их точки зрения, шутками. Но тон, которым говорил старичок, чем-то обеспокоил Этана — поэтому он прибег к своей обычной стратегии относительно взрослого юмора и сделал вид, что не расслышал.

В первой половине четвертого иннинга Дженнифер Т. снова вышла отбивать. Тонкую светлую биту она несла на плече, как удочку. Став на площадку дома, она уставилась на свои башмаки. Сразу было видно, что человек относится к задаче вдумчиво. Дженнифер Т. одна во всей команде, а может, и на всем Клэм-Айленде, любила бейсбол по-настоящему. Любила яркие мазки травы на штанинах и звон, который производит бита, когда бьет по мячу. Она умела отбивать вполсилы и в полную силу, умела обратить простой базовый хит в тройной, а тройной — в хоум-ран внутри поля. Она никогда не хвастала своим умением, никогда не выставлялась перед другими игроками, но при этом требовала, чтобы ее называли Дженнифер Т., а не просто Дженнифер или, хуже того, Дженни.

Бобби Блейден, питчер «Энджелс», подал мяч низко и далеко, но у Дженнифер Т. руки были длинные и она любила дальние подачи. Она взмахнула своей тонкой битой и снова послала мяч через голову шорт-стопа на левую сторону. Левый игрок перехватил мяч и ловко передал его игроку у второй базы, но когда пыль улеглась, Дженнифер Т. была уже в безопасности.

— Вот оно, парень, — сказал старик. — Готовься.

Этан снова обернулся, чтобы выразить взглядом то, что он думает о надоедливых болельщиках, но за ограждением, как ни странно, никого не оказалось. Бита снова хлопнула по мячу, и все игроки «Рустерс» вместе с родителями дружно взревели. Дженнифер Т. явно удалось переломить игру. Сингл Троя Кнейдела позволил ей заработать очко, после чего, как позднее выразился мистер Фельд, у Бобби Блейдена «отвалились колеса». Игроки «Рустерс» выходили отбивать один за другим. Дженнифер Т., когда снова пришла ее очередь, заработала прогулку и украла вторую базу. Когда на Кайле Олафсоне случился наконец третий аут, «Рустерс» вел со счетом 7:2.

— Мистер Уигнатт, станьте у третьей базы, — гаркнул мистер Олафсон. Он раскраснелся, и его светлые глаза приобрели слегка безумное выражение. Перевеса в пять очков команда «Рустерс» добилась впервые за весь сезон.

— Папа, ведь это я третий, — возразил Кайл.

— Третий-то ты третий, вот только в чем? Присядь, сынок — ты в ауте. Давай, Уигнатт, выноси свою искусственную задницу на поле. — Мистер Олафсон подтолкнул Тора к третьей базе, но взглянул на Этана и заколебался. — И это… загрузи свою полевую программу.

— Есть, сэр, — бодро ответил Тор.

У Этана забилось сердце. Что, если «Рустерс» удержит свой перевес? И добавит к счету еще несколько ранов? Если мистер Олафсон со спокойной душой вводит Тора в игру с разницей в пять очков, сколько очков понадобится ему, чтобы ввести Этана? Этан ничуть не сомневался в своей способности свести на нет преимущество в шесть, семь и даже восемь очков.

Его опасения крепли при каждом взгляде на трибуну, где сидел его отец с широченной улыбкой на лице. В своей половине пятого иннинга они добавили к счету еще два рана, и Этан начал тихо паниковать. Мистер Олафсон то и дело посматривал в его сторону. За два иннинга до конца игры «Энджелс» ввела нового питчера, и Дженнифер Т. снова вышла отбивать. На этот раз она впечатала мягкий драйв глубоко в траву на левой стороне и в мгновение ока домчалась до базы. Еще два рана — и счет стал 11:2. Этан снова бросил взгляд на трибуну и увидел, что странный старичок сидит теперь рядом с мистером Фельдом и смотрит не на поле, как все нормальные болельщики, а прямо на него, Этана. Старичок кивнул ему, сжал кулаки так, точно держал в руках биту, и взмахнул этой воображаемой битой. Потом указал на Этана пальцем и ухмыльнулся. Этан отвел глаза, и его взгляд, обойдя поле и автостоянку, перешел на опушку леса. Там на поваленной березе мелькнуло что-то рыжее с пушистым хвостом.

Этан, сам себе удивляясь, пробурчал непонятно в чей адрес, что ему срочно надо в туалет, — а потом, не задумываясь и не оглядываясь назад, устремился в лес за бушменчиком.

Поле Джока Мак-Дугала занимает только нижнюю часть Зуба — ту, где Зуб смыкается с кабаньей челюстью. Весь остаток длинного зубчатого мыса занимает лес, пятьсот акров высоких берез — бумажных берез, по определению мистера Фельда. Еще, как объяснил Этану отец, их называют челночными: из внутренних слоев их коры индейцы строили свои каноэ, а тонкую белую бересту использовали для письма и рисования. В дождливые зимние дни, когда березы стоят голые, березняк на самом конце Клэм-Айленда кажется неуютным, призрачным — и даже в такой вот ясный летний день, когда деревья покрыты зеленой листвой, шорох в его кронах и белые стволы создают особую, таинственную атмосферу. Деревья плотным кольцом окружают бейсбольное поле, автостоянку и травянистый склон с флагштоком, где устраиваются свадебные приемы. Они стоят рядами, как зрители, за самой зеленой изгородью внешнего поля. Каждый мяч, ушедший в лес, считается хоум-раном и пропадает там навсегда.

Этан пробежал через стоянку и перескочил через дерево, где мелькнул рыжий хвост. Прямо оттуда начиналась тропинка на северную сторону Зуба. Сначала Этан бежал по ней, надеясь увидеть в лесу бушменчика, но потом слабый зеленый свет, проникающий сквозь листву, стал давить на него, опутывая его тенями. Этан перешел на трусцу, а потом и на шаг, все время прислушиваясь к какому-то мягкому, ритмичному звуку. Сначала он говорил себе, что это его собственное дыхание, после сообразил, что это, должно быть, волны, набегающие на берег Саммерленда. Именно туда и вела тропинка — на берег, к Хотел-бич. Туда любили ходить в основном подростки, но Этан с отцом тоже побывали там как-то раз. Во время устричного бума там было что-то вроде курорта, который так и назывался: Саммерленд. На пляже до сих пор можно видеть руины пляжных кабинок, полуразрушенный танцевальный зал и скелет старого пирса.

Теперь это место представлялось Этану самым что ни на есть подходящим. Он пересидит там пару часов, мучаясь сознанием своего позора и ненавидя себя самого, а когда его найдет полиция, отец уже так разволнуется, что забудет и простит ему и его трусость, и его провал в качестве бейсболиста. Он поймет наконец, сколько огорчений и страхов приносит Этану эта игра. «Как же я раньше не догадывался? — скажет он. — Конечно, ты можешь уйти из команды, сынок, о чем разговор. Я ведь хотел как лучше».

Дойдя до Хотел-бич, Этан начал прямо-таки упиваться своими переживаниями, а про бушменчика и думать забыл. Лес кончился, и Этан вышел на пляж. Плотный песок поскрипывал под ногами. Этан сел на большую суковатую корягу, где они с отцом завтракали в свой первый приход сюда. Это была громадная коряга, обломок какого-то древнего, реликтового дерева. Этан внезапно ощутил холодное дуновение ветра, которого прежде не замечал, и увидел тучи, идущие на остров с Олимпийского хребта, а потом услышал голоса. Он юркнул обратно в лес и стал прислушиваться. Голоса были мужские и показались Этану какими-то недобрыми, даже враждебными. Пригнувшись, он осторожно пробрался к разрушенным кабинкам.

Рядом с танцзалом стоял большой «рейнджровер» с надписью «Трасформ Пропертиз». Четверо мужчин в деловых костюмах рассматривали на его капоте какие-то планы. Несмотря на ясный солнечный день, они все надели поверх костюмов ярко-желтые дождевики и прорезиненные сапоги с металлическими носами. Ничего, казалось бы, такого — ну, стоят себе люди в дождевиках и при галстуках, — но Этан сразу почувствовал, что они затевают недоброе.

Мужчины о чем-то спорили. Один из них, указав на землю, взмахнул руками и достал из багажника лопату. Под неодобрительными взглядами трех остальных он отошел к танцзалу, сильно заросшему лесом за последние сорок лет, снова ткнул пальцем вниз, как будто самый веский его довод заключался именно там, и вогнал лопату в ковер из травы и желтых цветков.

У самого локтя Этана раздался горестный, тяжкий, протяжный вздох — так вздыхают люди, когда то, чего они боялись больше всего, наконец осуществляется. Этан услышал это яснее некуда и оглянулся, но позади никого не было. Волоски на руках и на затылке Этана поднялись дыбом. Холодный ветер вонзался в него, как край лопаты. Человек с заступом, вскрикнув, схватился за шею, и что-то — похоже, галька — упало в траву позади него. Этан поднял глаза и увидел на ветке ближней березы рыжего зверька с насмешливыми глазами, куда больше похожего на лису, чем на бушменчика, — и все-таки это была не лиса. Во-первых, у него были руки, как у енота, и в одной из них зверек держал рогатку. Во-вторых, лицо у него было совершенно человеческое, хотя и заостренное по-лисьи. Усатое и длинноухое, оно выражало веселое удовлетворение. Увидев Этана, зверек отсалютовал ему рогаткой, потом посерьезнел, шмыгнул вниз по стволу и был таков.

У Этана, должно быть, вырвался какой-то удивленный возглас, потому что все четверо мужчин повернулись в его сторону. Этан замер на месте, и сердце у него заколотилось так, что он ощутил это корнями зубов. Глаза этих людей скрывались за узкими темными очками, рты были тонкие, почти безгубые. Сейчас они его схватят! Этан повернулся, чтобы дать стрекача в лес, и тут же наткнулся на старичка с индейским хвостом. Для своего возраста и малого росточка тот оказался удивительно стойким. Этан отлетел от него и шлепнулся наземь, а старичок, кивая головой, остался стоять, как стоял.

— Говорил я тебе, — сказал он.

— А что там — правда моя очередь? Меня вызвали на поле?

— Вызовут непременно, если ты сам захочешь.

Этану хотелось одного — убраться подальше от людей из «Трансформ Пропертиз».

— Я тебя за это не упрекаю, — сказал старичок. (Этан так перепугался, что лишь много позже сообразил, что тот прочел его мысли.) — Отсюда и правда лучше убраться.

— Кто они такие? — спросил Этан, шагая следом за стариком. Тот был тоже в костюме, но мешковатом и сшитом из какой-то оранжевой клетчатой ткани — совсем как обивка старой кушетки на веранде Райдаутов.

— Самые плохие люди на свете. Меня, кстати, зовут Хирон Браун. Когда я был питчером в «Хоумстед Грейс», меня прозвали Безымянником.

— Потому что у вас большой безымянный палец? — догадался Этан.

— Нет — потому, что у меня его вовсе нет. — Старичок поднял морщинистую правую руку. — Ты не поверишь, какие безумные полеты совершал мой мяч из-за отсутствия этого пальца.

— Вас послали меня искать? — спросил Этан, когда они дошли до автостоянки. Ему уже слышались выкрики зрителей, насмешливые голоса мальчишек и скрипучие уговоры тренера Олафсона.

— В общем-то да, — сказал Безымянник Браун, — и давно уже.

Это был самый странный момент за все это странное утро. Когда Этан вернулся на скамейку, никто к нему даже головы не повернул — никто как будто даже и не заметил, что он уходил. Но не успел он плюхнуться на твердое сосновое сиденье, как мистер Олафсон посмотрел на него и многозначительно подмигнул.

— Ну, Большой Этан, готовься — сейчас будешь играть.

Оказалось, что дела у команды обстоят уже не так замечательно, как в момент Этанова бегства. Соперники отыграли шесть ранов, и счет стал 11:8. Но начался последний, седьмой иннинг[3], и спортивная этика лиги «Мустанг» обязывала мистера Олафсона выпускать на поле каждого боеспособного игрока своей команды — хотя бы на половину иннинга. Пока что у «Рустерс» имелось два аута, двое бегущих, ни одного рана, и Этану предстояло подкрепить преимущество своей команды.

— Ступай, — сказал ему мистер Олафсон, как говорил всем. — Ступай и лупцуй.

«Лупцевать» Этан отнюдь не собирался. Этан Фельд, выходя на площадку, старался махать битой как можно реже. Он держал ее на плече и дожидался прогулки. По правде сказать, он просто боялся предпринимать что-либо еще, боялся, что в него попадет мяч, а больше всего, до смерти боялся заработать страйк, замахнувшись понапрасну. Может ли быть что-нибудь позорнее того? «Пролетел» — так говорят всегда, когда человек терпит неудачу, когда он напортачит в чем-то, и не только в бейсболе. Блестящими питчерами лига «Мустанг» не могла похвалиться, и тактика Этана, который просто стоял и ждал четырех плохих подач вместо трех хороших, часто оправдывала себя. При этом она не прибавляла ему уважения в глазах других игроков. В лиге «Мустанг» Этан, все время ждущий прогулки, заслужил себе прозвище Песик.

Он поплелся к площадке «дома», волоча за собой биту, как пещерный человек в мультике — дубину. Вскинув ее на плечо — оно еще болело после того, как мистер Фельд затормозил, чтобы не переехать зверюшку, то ли лисичку, то ли обезьянку, — он посмотрел на отца. Тот поднял большие пальцы вверх. Этан перевел взгляд на Пера Дэвиса, подающего в команде соперников. Появление Этана явно не доставило Перу положительных эмоций. Он поморщился, вздохнул, проделал потяжку, и что-то всколыхнуло воздух у самой руки Этана.

— Страйк ОДИН! — выкрикнул судья, мистер Арч Броди, аптекарь. Он всегда объявлял болы и страйки смачно и четко.

— Давай, Песик, — завопил Кайл Олафсон, — снимай свою биту с плеча!

— Давай, Пес! — подхватили другие мальчишки.

Что-то снова пронеслось по воздуху между Этаном и Пером.

— Страйк ДВА! — объявил мистер Арч Броди.

— В следующий раз лучше приготовься отбить, — посоветовал скрипучий голос Безымянника Брауна, но среди зрителей Этан старичка не нашел, хотя голос прозвучал у самого его локтя. Зато Дженнифер Т. смотрела прямо на него.

— Дыши, — беззвучно, одними губами выговорила она, и Этан осознал, что задерживает дыхание с того самого момента, как мистер Олафсон посмотрел в его сторону.

Он сошел с площадки, подышал и встал обратно, решив, что на этот раз врежет. На риск идти можно, когда счет у тебя нулевой, но поскольку он уже заработал два страйка, лучше, пожалуй, все-таки сделать взмах. Когда Пер Дэвис откинулся назад для подачи, Этан, перехватив рукоять, поднял и опустил плечи. К сожалению, перед тем как размахнуться, он сделал нечто не совсем подобающее, а именно зажмурился.

— И ТРИ! — провозгласил мистер Броди, решив его судьбу.

— Ничего, — сказала Этану Дженнифер Т., когда они вместе вышли на поле. — Мы их удержим. Главное, что ты пробил.

— Ага.

— И размах у тебя был хороший.

— Угу.

— Только ты немного рано замахнулся.

— Я зажмурился, — сказал Этан.

Дженнифер Т., встав у своей первой базы, потрясла головой, давая понять, что терпение ее на исходе, и повернулась лицом к «дому».

— Ну хоть на поле-то не жмурься, ладно?

На поле (тренер всегда ставил Этана во внешнем секторе справа, где игроков, желающих остаться невидимыми, помещали со времен изобретения бейсбола) он, однако, всегда играл еще хуже. Где уж там ловить мяч — Этан даже не видел этот самый мяч, когда тот летел к нему. Даже когда флай падал в траву и катился к ограждению, подскочив не меньше трех раз, Этану стоило труда отыскать его. Потом он находил-таки мяч и бросал! Ой! Все отцы, следившие за игрой из-за спины кэтчера, в отчаянии ударяли себя по лбу. Этан ни разу не вспомнил, что мяч следует бросать отсекающему, который стоит между ним и «домом» специально для того, чтобы передавать мячи кэтчеру. Нет, он метал сплеча, крепко зажмурившись, и мяч даже близко к «дому» не попадал. Он улетал на стоянку за третьей базой, а один раз угодил прямо в зад спящему лабрадору.

Этан занял свое место, надеясь всем сердцем, что на этот раз, пока он там стоит, ничего не случится. Рука в новой, жесткой полевой рукавице вспотела и начинала неметь. Холодный ветер, который он ощутил на Хотел-бич, дул теперь и на поле, и тучи заслонили солнце. Этан щурился от серого, вызывающего головную боль света. Голос Хирона Брауна звучал в голове к немалому раздражению Этана. Интересно, задумался он, есть ли для мозга какая-то разница между тем, что ты слышишь, и тем, что ты вспоминаешь из слышанного? Затем он перебрал в уме несколько версий, объясняющих присутствие на Клэм-Айленде редкого африканского примата. Его мысли, таким образом, были весьма далеки от бейсбола. Он смутно отмечал, как другие игроки болтают, хлопают рукавицами, дразнят или ободряют друг дружку, но чувствовал себя очень далеким от всего этого. Как одинокий воздушный шарик на дне рождения, который отцепился от стула на лужайке и улетает в небо. Мяч хлопнулся поблизости и покатился к изгороди целеустремленно, словно по важному делу.

Как выяснилось позднее, Этану полагалось этот мяч поймать. Противники сделали четыре рана, и финальный счет стал 12:11 в их пользу. Иными словами — восемь поражений подряд. Игрок «Энджелс», отбивший мяч, который Этану полагалось поймать, — Томми Блюфилд, — разозлился на Этана: этот мяч, хотя он принес победу всем трем бегущим и самому Томми, не был засчитан как крупномасштабный хоум-ран, потому что Этан допустил ошибку. Этан должен был поймать этот мяч.

— Вонючка, — сказал ему Томми Блюфилд.

Все вокруг только и думали что о позоре, которым покрыл себя Этан, — так, во всяком случае, казалось ему, когда он тащился к трибуне, где ждал его отец с помятым цветком улыбки на лице. Товарищам по команде следовало бы прогнать Этана сквозь строй, лупцуя его рукавицами. Следовало бы сорвать командную наклейку с его плеча, сломать его биту и не взять его с собой на послематчевую пиццу в Клэм-Сентер. Вместо этого они, как-то сразу утратив интерес к постыдной саге Этана Фельда, обратили свои лица к небу. На поле Джока Мак-Дугала, на Зубе, где небо каждое лето на памяти островитян оставалось синим и безоблачным, пошел дождь.

Глава вторая

ПЕРСПЕКТИВНЫЙ КАДР

Всю ночь Этану снился жуткий вариант бейсбола, где было семь баз, двое питчеров, а внешние поля простирались в бесконечность. Проснувшись, он увидел, что на груди у него сидит рыжая обезьяна-лисичка. Густая шерстка аккуратно причесана, косички на голове заплетены голубыми лентами, в зубах трубка. Этан открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Зверек давил ему на грудь, как мешок с гвоздями. Существо это, даже хорошо вымытое, с бантиками в косах и надушенное розовой водой, все равно воняло лисицей, илом и сырым мясом. Блестящие черные глаза на умной мордочке смотрели на Этана с любопытством и легким сомнением. Этан несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба на песке, тщетно пытаясь позвать отца.

— Спокойно, поросенок, — сказала лиса-обезьяна. — Дыши глубже. — Голос у нее звучал, как старая пластинка в граммофонной трубе. — Вот так, — продолжила она успокаивающе, — знай дыши и не бойся старого мистера П.: он ничего тебе не сделает, даже волоска на твоей безволосой поросячьей шкурке не тронет.

— Ч-чего? — выдавил из себя Этан.

— Меня зовут Пройдисвет, я волшебный лис, и мне семьсот шестьдесят пять лет. Меня послали, чтобы предложить тебе неувядающую славу и фантастическую судьбу. — Лис поскреб черным когтем свою белоснежную меховую манишку и наставил на Этана черенок своей трубки. — Так что дыши глубже.

— Ты сидишь… у меня… на груди.

— Хо-хо! — Лис перекувыркнулся назад, показав себя во всей красе и спереди, и сзади. Раньше Этан как-то не замечал, что Пройдисвет ходит голый, потому что считал его (теперь стало ясно, что лис именно «он») животным, но теперь — дело другое. Штаны бы надел, что ли. Исполнив свое сальто, лис приземлился на длинные задние лапы, куда более лисьи, чем его проворные черные ручки. — Прошу прощения.

Этан сел и попытался дохнуть полной грудью. Часы на тумбочке показывали 7.23. Отец того и гляди войдет в комнату и застанет его за разговором с этим пахучим рыжим созданием. Пройдисвет заметил, что Этан смотрит на дверь, и сказал:

— Насчет родителя не беспокойся. Соседи снабдили меня сонным заклятьем. Твоего папашу сейчас даже Рваной Скалой не разбудишь.

— Рваная Скала? Где это?

— Это не место, — сказал Пройдисвет, заново раскурив трубку. Трубка у него была выточена из кости («Не иначе как из человечьей», — подумал Этан). Чашка сделана в виде головы Авраама Линкольна с бородкой — ну надо же. — Это время, точнее говоря, день. День, когда все спящие пробудятся, включая и мертвых, — только не твой старик. Даже если Рваная Скала случится, он будет крепко спать, пока ты не вернешься благополучно после разговора с Соседями и я не уложу тебя обратно в твою поросячью постельку.

В книжках или в кино люди, когда с ними случаются странные вещи, часто говорят: «Наверное, мне это снится». Но ведь во сне ничего не кажется странным. Этан думал, что видит сон, не потому, что к нему явился волшебный лис с нелепым предложением, и не потому, что этот лис курил трубку, набитую явно не табаком, а как раз потому, что ничто из всего этого не казалось ему особенно странным.

— Что это за фантастическая судьба? — спросил он. Ему, непонятно с чего, вдруг подумалось, что судьба эта как-то связана с бейсболом.

Пройдисвет встал и зажал в зубах трубку с очень лисьим выражением лица.

— Ага, интересно? Тебе представляется редкий шанс получить уникальные знания.

— Какие это? Скажи толком!

— Я тебе все расскажу по дороге. — Пройдисвет пустил струю голубого дыма, пахнущего горелой мебельной обивкой, спрыгнул с кровати, развалистой походкой прошагал к окну, подтянулся и вскочил на подоконник. — Надень свитер, — сказал он. — Шмыгать будет холодно.

— Шмыгать?

— Ну да, по Древу.

— По Древу? — Этан снял со спинки стула свитер с капюшоном. — Какому еще Древу?

— По Древу Миров, — нетерпеливо бросил Пройдисвет. — И чему тебя только в школе учат?

Волшебные лисы любят поучать — это давно известно. Пройдисвет, шагая по Фельдовской подъездной аллее, прочел Этану целую лекцию об истинной природе Вселенной — это было одной из его излюбленных тем.

— Можешь ты представить себе бесконечное дерево? — спросил он. У почтового ящика с надписью «Фельд Эйршип» они свернули налево, пролезли под проволочной оградой и пошли на запад вдоль пограничной линии, отделяющей Фельдов от Юнгерманов. — Дерево, корни которого змеятся до самого дна великой бездны, а концы ветвей тянутся в недостижимое?

— Я все могу представить, — ответил Этан, цитируя мистера Фельда, — кроме отсутствия воображения.

— Сильно сказано. Что ж, вот и представь. Если ты когда-нибудь смотрел на большое дерево как следует, ты знаешь, что от земли идет сначала ствол, потом развилки, которые в свою очередь делятся на сучья, а те на ветки, а те на веточки и так далее, до самых тонюсеньких побегов. Все это разрастается во все стороны, изгибается и переплетается. На самых концах помещается миллион миллионов зеленых отростков, раскиданных по небу, как вспышки от фейерверка, но если ты спустишься от тысячи миллиардов зеленых пальцев по веточкам, веткам и сучьям, то попадешь в так называемую осевую точку и увидишь, что вся эта кружевная масса сводится всего к четырем большим ответвлениям, отходящим от главного ствола.

— Да, понял, — сказал Этан.

— Теперь допустим, что дерево это невидимо. Нематериально. Ты не можешь потрогать его.

— Допустим.

— Единственная видимая его часть — это листья.

— Ясно.

— Листья этого нескончаемого дерева — это миллион миллионов мест, где происходит жизнь, где случаются разные истории, где появляются и исчезают живые существа.

Этан подумал немного.

— Клэм-Айленд — он тоже как лист?

— Не «как», а просто лист. Древо — не какая-то там метафора, поросенок. Оно реально. Оно существует. Оно всех нас держит на себе, и нас с тобой, и Болгарию, и планету Плутон, и все прочее. Если что-то является невидимым и нематериальным, это еще не означает, что его не существует.

— Ну да, понятно.

— Так вот. Четыре больших ответвления, каждое со своими сучьями, ветками и листьями, — это четыре Мира.

— Ясно. Четыре Мира.

— А их ветки — это мириады путей, соединяющих листья: дороги, тропы и космические маршруты. И есть во Вселенной такие существа, которые способны перескакивать с листа на лист и с ветки на ветку. Они называются тенехвостами, и я тоже принадлежу к ним. Путешествие вдоль ветки называется шмыгней — это самое мы сейчас и делаем. Далеко таким манером не уйдешь, это очень утомительно, но можно путешествовать очень быстро.

Лис взобрался на низкую межевую бровку, вызвав фонтан сухих листьев и гальки, а потом нырнул головой вперед в заросли ежевики. Этану ничего не осталось, как последовать за ним. В гуще было темно, холодно и сыро, как будто они залезли не в ежевичник, а в глубокую пещеру, — и что-то тихо позванивало, точно обледеневшая хвоя на ветру. Миг спустя Этан без единой царапины очутился на знакомом лугу, за которым начиналась белая тайна берез.

— Эй, как это мы? Это ведь…

Дорога заняла у них каких-нибудь несколько минут. На счету у Этана было немало одиноких прогулок по лесам и посыпанным гравием проселкам Клэм-Айленда, но он ни разу не пытался пройти пешком от дома до Зуба. Очень уж далеко — не меньше часа ходьбы, по его прикидке. Однако вот они здесь — так, по крайней мере, это выглядит. Широкий солнечный луг, березы, солоноватый запах залива вблизи.

— Это последнее, что тебе надо представить себе, — сказал Пройдисвет. — Из-за всех изгибов, переплетений и поворотов веточек, веток и сучьев случается так, что два листа оказываются совсем рядом — то незначительное пространство, которое их разделяет, талантливый тенехвост вроде меня преодолевает одним прыжком. Но если ты опять-таки спустишься по веткам и сучьям к развилке ствола, то обнаружишь, что два эти листка относятся к двум разным ответвлениям Древа. Оставаясь близкими соседями, они принадлежат к двум совершенно разным Мирам. Можешь ты вообразить себе это, поросенок? Можешь представить, как четыре Мира переплетаются друг с другом, словно разросшиеся, извилистые ветви одного дерева?

— Ты хочешь сказать, что можешь прошмыгнуть из одного Мира в другой?

— Не прошмыгнуть, а перепрыгнуть — да еще тебя с собой прихватить. Мир, где мы сейчас находимся, называется Летомир.

Это был тот же знакомый Этану Саммерленд — тот же и при том другой. Простые металлические сиденья для зрителей и сетчатая ограда вокруг поля Джока Мак-Дугала исчезли — вместо них в конце луга появилось изящное сооружение, прочное, но ажурное, построенное из желтовато-белого материала, который Этан не сразу распознал. Оно представляло собой красивую коробочку без крыши, окруженную длинными сводчатыми галереями. Походило оно то ли на Тадж-Махал, то ли на старый флоридский отель с башенками и павильонами. По углам стояли четыре вышки с луковичными куполами, на галереях трепетали длинные змеистые вымпелы.

— Стадион, — сказал Этан. — Совсем маленький. — Стадион действительно не превышал размерами ресторанчик «Бургер Кинг».

— Соседи тоже невелики, — сказал лис, — скоро сам увидишь.

— Они кто, эти Соседи — люди?

— Соседи-то? Нет, сэр. Ничего похожего. Они отдельные существа, как и я.

— Инопланетяне?! — Этан не знал, как объяснить себе существование Пройдисвета. Может быть, его новый друг происходит с какой-то далекой травянистой планеты, где разумные существа развились не из обезьян, а из лис.

— Что такое инопланетяне, скажи, пожалуйста?

— Существа из иных миров… ну, из космоса.

— Я, кажется, уже объяснил тебе, что Миров всего четыре. Хотя один из них, надо сказать, утрачен для нас навеки. Коварный Койот запечатал его. Твой Мир, включая все, что ты и тебе подобные называете «Вселенной» — это один из трех оставшихся, но лично я, должен отметить, люблю его больше всего. Сейчас мы с тобой перешли в другой — в Летомир, где и живут Соседи. Они, как я уже говорил, невелики — Маленький Народец в буквальном смысле.

— Маленький Народец? Погоди-ка. Они что… Эльфы, что ли?

— В общем да, но это старое название. Сами себя они называют феришерами — вернее, они соглашаются с тем, чтобы другие их так называли.

— И они играют в бейсбол.

— Непрерывно. — Пройдисвет закатил глаза и принялся горстями рвать траву, набивая ею свою трубку.

— Вон на том стадиончике.

— Стадион «Громовица», жемчужина Чинукской лиги — был ею, когда лига еще существовала. По мне, так это просто шаткий старый курятник.

— А из чего он построен? — Как только Этан задал этот вопрос, в уме у него снова возникла мысль о человеческих костях.

— Из кости.

— Из китовой?

— Нет, не из китовой.

— Из моржовой?

— Нет.

— Может, из слоновой?

— Сам посуди: откуда здесь взять столько слоновой кости? Этот стадион, поросенок, построен из костей великана Джона Скокума, которому вздумалось совершить разбойный набег на эту местность в 1743 году. — Лис вздохнул и задумчиво запыхтел трубкой. — Давай-ка присядем, поросенок. Они знают, что мы здесь, и скоро подойдут.

Этан уселся на траву рядом с Пройдисветом. Солнце стояло высоко, и на лугу жужжали пчелы. Это был самый чудесный летний день на памяти Этана Фельда. В березняке чирикали птицы, трубка Пройдисвета источала сильный, но совсем не противный запах. Этану вдруг вспомнился такой же ясный, с пчелами день у какой-то сельской дороги, где травянистый склон спускался к пруду. Кажется, это было в том месте, где жили дедушка с бабушкой, в Южном Фолсбурге, штат Нью-Йорк, — мама часто о нем рассказывала, но сам Этан до этого момента ни разу не вспоминал. Тот загородный дом продали, когда Этан был еще совсем маленький. Теперь он ясно представил себе, как мама, присев рядом с ним, обнимает его одной рукой, а другой показывает на пруд — а там, над черной стоячей водой, парит крошечная белая женщина с крылышками, как у колибри.

— Да, это был настоящий эльф, — еще более меланхолично, чем всегда, вздохнул Пройдисвет. На этот раз Этан сразу заметил, что лис читает его мысли. — Тебе повезло, что ты увидел ее, — их не так уж много осталось. Серый мор выкосил их сильнее, чем всех остальных.

— Серый мор?

В лесу слева от них заколыхалось что-то — будто занавес или флаг. Огромная ворона с хриплым хохотом взмыла в небо и — Этан мог бы поклясться в этом — оглянулась на них с Пройдисветом.

— Летомирская чума, — объяснил лис, следя за улетающей вороной. — Занес ее сюда все тот же Койот. Страшное зрелище.

Он запыхтел трубкой, явно не собираясь говорить больше ничего про исчезнувших эльфов и унесшую их чуму.

Между тем его объяснения, как это часто бывает с по-настоящему хорошими учителями, вызвали у Этана столько вопросов, что он не знал, о чем спрашивать в первую очередь. Например, что происходит, когда заболеваешь серым мором? И при чем здесь койоты?

— А какая разница между настоящими эльфами и этими… феришерами? — спросил он в конце концов.

Лис вскочил на ноги. Щепоть тлеющей травы вывалилась из его трубки, и запахло паленым мехом.

— Сам смотри, — сказал он. — И слушай тоже.

Они, как члены старого бейсбольного клуба, прибыли на место в автобусах — но не в простых, а в летучих. Семь автобусов, возникших из березовой рощи, старались держать ровную линию, но кто-нибудь все время либо вырывался вперед, либо отставал. С виду они походили на междугородные автобусы «Грейхаунд» из старых фильмов, пузатые и обтекаемые одновременно, но были гораздо меньше, с легковой фургончик величиной. И делали их не из стали и алюминия, а из золотой проволоки, полосатой ткани, необычного жемчужно-серебристого стекла, а также из ракушек, перьев, мраморных шариков, мелких монет и карандашей. Это были какие-то дикие автобусы, мелкие и свирепые родственники одомашненных. Ныряя и скользя над травой, они неслись к Этану и Пройдисвету. Когда они подлетели поближе, Этан услышал внутри смех, ругань и возгласы. Они не просто совершали перелет, они устраивали над лугом гонки.

— Соседи вечно в чем-нибудь состязаются, — сказал Пройдисвет так, точно это до крайности ему надоело. — Кто-нибудь непременно должен проиграть, иначе им жизнь не в жизнь.

Наконец один автобус, значительно опередив остальные, домчался до самой головы Этана и завис в воздухе, отчаянно заскрежетав тормозами. Внутри грянуло громкое «ура», и шесть отставших машин подтянулись к победителю. Они опустились на землю, и из них начали выскакивать маленькие человечки, крича и стараясь переспорить друг друга. Они срывали с поясов кожаные кошельки и обменивались пригоршнями золотых монет. Наконец они как будто примирились с исходом соревнования и повернулись к двум пришельцам, пихая и подталкивая друг дружку.

Они разглядывали Этана, а он их — и видел кучу крошечных индейцев, точно сбежавших из кино или музейной диорамы. Кожаные штаны и платья выкрашены в разные цвета и расшиты бисером, ракушками, перьями, чешуйками золота. Кожа у всех цвета вишневого дерева, у многих имеются луки и колчаны со стрелами. В уме у Этана мелькнула мысль о затерянном племени индейцев-пигмеев, обитающих в лесах Клэм-Айленда, но он тут же понял, что это смешно. Эти существа могли быть кем угодно, но только не людьми. Видно, что все они взрослые — у женщин груди, у мужчин усы и бороды — но рост у них не больше, чем у новорожденного человеческого ребенка. Глаза — цвета сидра или пива, а зрачки продолговатые, как у коз. Но дело не только в росте и в этих странных золотистых глазах, а в том, что от одного их вида волосы дыбом встают. Этана, несмотря на жаркий летний день, затрясло как в лихорадке.

— Со временем ты к ним привыкнешь, — прошептал Пройдисвет.

Один феришер, чуть повыше остальных, вышел вперед — в расшитых перьями штанах, замшевой рубашке с роговыми пуговицами и зеленом сюртуке с длинными, как у дирижера, фалдами. На голове у него торчала высокая красная бейсболка с черным козырьком и большой серебряной буквой «О» на околыше. Обут он был в маленькие черные шиповки старомодного образца — такие же можно увидеть у Тая Кобба[4] на старых фотографиях. Наряден, точно карточный король, и выражение лица у него такое же непроницаемое.

— Одиннадцатилетний мальчик, — произнес он, щурясь на Этана. — Как, однако, все измельчало.

— Он сгодится в самый раз, — отозвался знакомый голос, скрипучий, как старая бейсбольная рукавица. Этан оглянулся и увидел позади себя Безымянника Брауна. Сегодня на старичке был костюм-тройка: пиджак и брюки розовые, как губная помада, а жилет точь-точь как фургончик Фельдов.

— Да уж пусть постарается, — сказал феришер. — Рать пришла, как и предсказывал Джони Водосказ. И ножницы при них, коли смекаешь, о чем я.

— Мы их видели, верно, парень? — сказал Безымянник, обращаясь к Этану. — Они явились с машинами, лопатами и стальными подковками, чтобы сделать свое черное дело.

— Клевер, — представился феришер. — Вождь этого племени и начинающий игрок первой базы.

Этан заметил, что феришеры перешептываются, и вопросительно взглянул на мистера Брауна. Тот показал пальцем вниз, но Этан его не понял.

— Ты находишься в присутствии августейшей особы, сынок, — пояснил Безымянник. — Когда ты знакомишься с королем, вождем или другой важной персоной, надо кланяться — не говоря уж о трехмировом чемпионе хоум-рана, Клевере с Кабаньего Зуба.

— Ух ты! — Этан смутился и почувствовал, что простым поклоном здесь не обойдешься. Поэтому он опустился на одно колено и склонил голову. Будь у него шляпа, он снял бы ее — в кино это видишь то и дело, но случай сделать это на практике выпадает нечасто. Наверно, вид у Этана был здорово глупый: все феришеры расхохотались, а Клевер…

— Отлично, рувинчик, — сказал он потом.

Этан подождал немного для приличия и встал.

— А сколько хоум-ранов вы забили? — спросил он.

— Семьдесят две тысячи девятьсот пятьдесят четыре, — скромно сообщил Клевер. — Последний забит вчера вечером. — Феришер хлопнул своей рукавицей, похожей цветом и величиной на вафлю «Нилла». — Лови!

К Этану летел белый с красными швами мячик не больше скатанной в шарик жвачки — летел быстрее, чем ему полагалось. Этан беспомощно вскинул руки, и мячик, ударив его в плечо, хлопнулся на траву. Феришеры, затаившие дыхание, дружно выдохнули. Мячик подкатился обратно к черным шиповкам Клевера. Вождь взглянул на него, потом на Этана и подобрал мячик, упрятав его в рукавицу.

— Нечего сказать, перспективный кадр, — сказал он Брауну, и Безымянник на этот раз промолчал. — Но выбирать нам не приходится, это факт. Рать, против нашего ожидания, явилась слишком рано, и коли ты подсовываешь нам бестолкового десятилетнего разиню, делать нечего. Некогда другого чемпиона искать. Придется тебе, парень, постараться.

— Но для чего я вам нужен? — спросил Этан.

— А ты думаешь, для чего? Чтобы спасти нас. Спасти Белолесье.

— Белолесье — это что?

Вождь медленно, с явным раздражением потер коричневой ручонкой подбородок.

— Вот эта самая березовая роща Белолесье и есть. Это наш дом. Мы живем здесь.

— Да, понятно. Извините. А… от чего его спасать-то?

Клевер тяжело посмотрел на Безымянника и молвил с горечью:

— Как подумаешь, что мы отдали за это половину своих сокровищ…

Безымянник спешно занялся пушинкой, которую обнаружил у себя на лацкане, а вождь сказал Этану:

— От Койота, само собой. Теперь он нас нашел и попытается разрубить наш наплыв. Как только он это сделает, Белолесью конец, и нашему племени тоже.

Этан смутился и растерялся. Больше всего на свете он боялся показаться дураком. Когда возникала такая опасность, он обычно делал вид, что ему все понятно, пока и в самом деле не становилось понятно. Но то непонятное, что говорил вождь феришеров про какой-то наплыв, который могут разрубить, было слишком важным, чтобы притворяться, и Этан обратился за помощью к Пройдисвету.

— Кто это — Джонни Водосказ?

— Оракул Западного Летомира. Лет десять назад он предсказал, что Койот, или Передельщик, отыщет дорогу в Белолесье. Ты помнишь, что я рассказывал тебе про Древо — про Столб, как его здесь называют?

При этом вопросе феришеры издали дружный стон, и Клевер воскликнул:

— Он что, даже про Столб ничего не знает?

— Кончай меня шпынять, — рявкнул Безымянник Браун. — Я предупреждал, что выбор невелик.

— Как же все измельчало, — повторил вождь, и все племя закивало головами. Этан понимал, что разочаровал их, — но ведь он ничего еще не успел сделать!

— Часто бывает так, — терпеливо продолжал Пройдисвет, — что две ветки на дереве начинают тереться одна о другую. Это можно наблюдать, когда поднимается достаточно сильный ветер. Ветки трутся так, что на каждой из них появляется что-то наподобие раны. Со временем, когда рана затягивается новой корой, обе ветки срастаются вместе, и место такого срастания называется наплывом.

— Да, знаю, — сказал Этан. — Я видел такое дерево во Флориде.

— Так вот, в случае с таким древним и раскидистым деревом, как Столб, вокруг которого постоянно дуют свирепые ветры Времени, наплывы возникают то и дело. Они отмечают места, где смыкаются два разных мира, и эти места слывут волшебными. Священные рощи, заколдованные пруды и так далее. Ваш Саммерленд — как раз такое место.

— Ясно. Саммерленд существует и в моем Мире, и в этом. — Этану очень хотелось доказать и Пройдисвету, и Клеверу, что он не совсем уж тупой. — Одновременно. Вот почему здесь никогда не бывает дождя, да?

— Никогда не знаешь, что может случиться в месте наплыва, — ответил Пройдисвет. — Там всегда происходят какие-то чудеса. Солнечная погода посреди вечного ненастья — только одна из возможностей.

— И теперь Койот хочет снова разделить два этих Мира?

Лис кивнул.

— Но зачем?

— Трудно понять, зачем Койот делает то или другое. Он вечно блуждает по Древу со своей Ратью и разрубает все наплывы, которые ему удается найти. Но этот наплыв, местный, находится в таком далеком уголке Миров, что до сих пор Койоту не попадался.

— Понял, — сказал Этан. — То есть вроде бы понял. Но ведь я… ну… правда еще не взрослый. Я… это… не владею мечом, и верхом тоже не езжу, если от меня требуется что-то такое.

Все приумолкли, как будто ожидали, что Этан все-таки окажется на высоте и сумеет спасти Саммерленд, а теперь эта надежда исчезла окончательно. На краю луга раздался чей-то презрительный смех, и огромная ворона — та же самая, готов был поклясться Этан, — взлетела в небо. Феришеры-лучники послали стрелы ей вслед, но птица не обратила на это никакого внимания. Она махала крыльями медленно, лениво, даже как-то нагло, показывая, что спешить ей некуда. Хриплый, подхваченный ветром хохот тянулся за ней хвостом.

— Ладно, хватит языками чесать, — мрачно отрезал вождь и снова кинул Этану мячик, который Этан на этот раз кое-как удержал. — Пошли потолкуем с этим старым психом-моллюском.

Все двинулись через луг, мимо белого стадиона, к морю. В этом Белолесье не было ни ветхой гостиницы, ни разрушенного танцевального зала, ни пирса — только длинная полоса песка с призрачными деревьями по одну сторону и бесконечными темно-зелеными водами по другую. А посередине — та самая древняя коряга, суковатая и наполовину ушедшая в песок, на которой Этан с отцом как-то ели сандвичи с цыпленком и пили горячий куриный бульон из термоса. Неужели правда та самая? Может ли какой-то предмет существовать в двух разных Мирах одновременно?

— Говорят, что эта щетинистая старая колода и есть наплыв, — сообщил Пройдисвет. — Место соединения двух Миров.

Феришеры действительно направлялись прямо к ней.

— Но ведь ты говорил, что Древо невидимо и что оно нематериально, — напомнил Этан.

— А можно ли, например, увидеть любовь? Или потрогать ее?

— Нет, — ответил Этан, надеясь, что этот вопрос не содержит никакого подвоха. — Любовь тоже невидимая и нематериальная.

— А когда твой отец надевает свою большую спортивную майку и сидит на трибуне, улыбаясь тебе что есть мочи? И хлопает тебя по ладони после матча, даже если ты пролетаешь четыре раза подряд?

— Ну-у…

— Некоторые невидимые и нематериальные вещи можно, тем не менее, видеть и ощущать.

Около дюжины феришеров по знаку Клевера опустились на колени рядом с корягой и принялись медленно, до странности бережно разрывать руками песок. Участок их раскопок ограничивался тенью от торчащих вверх корней. Пригоршни вынутого песка они просеивали между пальцами, выписывая каракули на гладкой прибрежной кромке. Песчаные капли складывались в ромашки, головки клевера и солнца. Наконец у одной женщины получился узор в виде скрещенных молний, и все феришеры, сгрудившись вокруг нее, стали раскапывать ее ямку. Вскоре яма стала такой большой, что в глубину в ней могли поместиться три феришера, а в ширину — два. Послышался чей-то возглас, а потом кто-то, как показалось Этану, громко и без стеснения рыгнул. Копальщики засмеялись и стали вылезать из ямы.

Последние трое вытащили наверх самого большого из виденных Этаном моллюсков. Величиной с крупный арбуз, он казался еще больше в ручонках тащивших его феришеров. Раковина была бугристой и шероховатой, как старый бетон. Из створок сочилась зеленая вода и какая-то бурая слизь. Феришеры обступили раковину, и Безымянник Браун легонько подтолкнул Этана в спину.

— Подойди, парень, послушай, что скажет Джонни Водосказ.

Этан мог бы перешагнуть через феришеров, но инстинктивно почувствовал, что это будет грубо с его стороны. Он осторожно вошел в их круг, а вождь опустился перед моллюском на одно колено.

— Эй, Джонни, — сказал он тихо — так человек будит своего друга, чтобы позвать его туда, куда они давно собирались: на рыбалку, скажем, или в поход. — Джонни Водосказ! Давай, дружище, открывайся. Потолковать надо.

В раковине что-то зарокотало, и Этан с бьющимся сердцем увидел, как открываются соленые створки. В песок полилась вода, и верхняя половина со скрипом оторвалась от нижней — на дюйм, не больше. Внутри колыхалась розовато-серая масса.

— Блюрхлюпчвакщурпблюрпгургль, — сказал моллюск.

Клевер кивнул, и один из феришеров достал из кожаного футляра у себя на плече что-то скатанное в трубочку. Вместе с другим феришером он развернул свиток — кусок выделанной кожи, весь исписанный таинственными знаками неизвестного Этану алфавита. Как дощечка, которой пользуются на спиритических сеансах, только буквы не печатные, а написанные от руки. Феришеры стали на колени, держа развернутый пергамент перед моллюском.

Клевер задумчиво, сам того не замечая, погладил верхнюю створку раковины — наверно, решал, как лучше задать свой вопрос. Из мифологии Этан знал, что с оракулами дело иметь не так-то просто. Иногда они отвечают на то, о чем ты мог бы спросить, или на то, о чем ты хочешь узнать без собственного ведома. Этан задумался, о чем бы спросил моллюска-оракула он сам, будь у него такая возможность.

— Джонни, — сказал вождь, — ты предупредил нас, что Койот придет, и оказался прав. Ты сказал, что нам надо найти чемпиона, и мы постарались. Потратили на это половину своих бесценных сокровищ. Но посмотри на него, Джонни. — Клевер махнул рукой в сторону Этана. — Он совсем еще детеныш и может не справиться. Мы долго наблюдали за ним, и у нас были надежды, но Койот пришел быстрее, чем мы ожидали. И вот я спрашиваю тебя еще раз, Джонни: что нам делать? Как остановить Койота? Куда обратиться?

Некоторое время Джонни булькал и посвистывал, как чайник. Пергамент дрожал в руках феришеров, и где-то издевательски каркала ворона. Наконец моллюск с особенно громким «гургл» выбросил из своей раковины струю прозрачной воды, которая брызнула на пергамент и попала в букву наподобие извилистой «У» с крестиком в середине.

— Ай! — хором вскричали феришеры, а Клевер нарисовал «У» с крестиком на песке.

Джонни выплевывал свое пророчество медленно, методически, с великой точностью орошая одну букву за другой. Как только очередной его плевок хлопался о пергамент, Клевер перерисовывал новую букву на песок, а потом тщательно вытирал слюну с листа. Моллюск, немного ускорив темп, выдал нужное количество плевков и остановился. Он испустил слабый моллюсковый вздох и со скрипом закрылся снова. Феришеры столпились вокруг надписи на песке, читая ее вслух, и уставились на Этана с обновленным интересом.

— Что там написано? — спросил Этан. — Чего они смотрят на меня?

Безымянник Браун потер плешь на своей седой голове и протянул руку. Клевер вручил ему свою палочку, и Браун нацарапал на песке под надписью феришеров две новые строчки.

— Правильно, что ли? — спросил он вождя. Клевер кивнул. — То-то же. Говорил я тебе? Говорил или нет?

Этан наклонился и прочел переведенные мистером Брауном слова:

ФЕЛЬД — ТОТ САМЫЙ.

У ФЕЛЬДА ЕСТЬ ТО, ЧТО ЕМУ НУЖНО.

Этан прочел это, и в животе у него разлилось странное тепло. Он — тот самый. Чемпион. У него есть то, что нужно. Он испытывал чувство горячей благодарности к Джонни Водосказу: этот моллюск верил в него, как никто другой. Этан повернулся к Джонни и вскрикнул в ужасе:

— Ворона! Она уносит Джонни!

Пророчество так взволновало всех, что о самом пророке забыли.

— Это не ворона, а ворон, — сказал Клевер. — Могу даже поспорить, что это сам Койот.

Черная птица, должно быть, вылетела из леса, когда все стояли к моллюску спиной. Теперь она поднималась в небо с раковиной в когтях, усиленно работая крыльями. Раковина, тяжелая даже для такой большой и сильной птицы, кренилась набок и норовила выскользнуть. Похищенный Джонни отчаянно клокотал внутри.

И тогда на Этана накатило. Может быть, он чувствовал себя обязанным Джонни за то доверие, которое Водосказ к нему проявил, а может быть, просто разозлился — любой из нас разозлился бы, глядя, как жестоко поступают с беззащитным моллюском. Он видел на канале «Фауна», что птицы делают с раковинами. Ему рисовалось, как Джонни падает с неба на камни и как разлетается на куски его прочная старая броня. Рисовалось, как желтый клюв ворона терзает бесформенное, розовато-серое тело Джонни. Так или иначе, Этан помчался за вороном по берегу, крича:

— Эй ты! А ну вернись!

Ворон с такой ношей летел не быстро, и Этан, догоняя разбойника, распалялся все сильнее. Он был сейчас под самыми тяжело машущими крыльями, на опушке леса. Еще чуть-чуть, и пляж останется позади. Свист моллюска стал особенно жалобным. Этан должен был срочно сделать что-то, чтобы оправдать доверие Джонни и доказать феришерам, что он не просто детеныш.

В руке у него вдруг оказалось что-то круглое, твердое и холодное, как веский аргумент. Феришерский бейсбольный мяч. Этан, не задаваясь вопросами о сопротивлении воздуха или траектории, запустил его в небо по направлению к ворону и попал прямо по голове. Раздался смачный удар, и ворон, завопив, выпустил Джонни. Что-то тяжелое, как булыжник, ударило Этана в грудь, что-то теплое и соленое плеснуло в лицо, и ноги у него подогнулись. Последнее, что он услышал, прежде чем потерять сознание, был голос Клевера:

— Мы берем этого парня.

Глава третья

СВИСТНИ ВЕТРУ

Этан открыл глаза. Он лежал в своей постели, у себя в комнате, в розовом доме на вершине холма. По чириканью птиц и серому свету за окном он догадался, что теперь утро. Он сел и взял с тумбочки у кровати свои наручные часы. Отец сам их сконструировал и собрал из деталей, купленных в Такоме, в магазине «Мир увлечений». Вместо циферблата у часов были кнопки, целая маленькая клавиатура, и дисплей на жидких кристаллах. Мистер Фельд наделил их множеством интересных и, возможно, полезных функций, но Этан умел определять только время и день. Время было 7. 24, день — суббота, девятое. Прошло чуть больше минуты с тех пор, как не очень приятно пахнущий лис, именующий себя Пройдисветом, уселся Этану на грудь, чтобы передать ему приглашение из другого мира. Этан слышал знакомые субботние звуки: отец возился на кухне.

Будь это вымышленная история, автор непременно заставил бы Этана задуматься, не приснились ли ему события последних нескольких часов. Но поскольку каждое слово в этой повести — правда, читатель, думаю, не удивится, узнав, что Этан никаких сомнений не испытывал. Он нисколько не сомневался в том, что в компании тенехвоста перескочил с одной невидимой ветви Древа Миров на другую и уже второй раз в жизни очутился в стране, которая в книжках иногда называется Страной Фей. Этан отдавал себе отчет, что на самом деле познакомился с кем-то вроде эльфов, и видел стадион, построенный из костей великана, и спас моллюска-оракула, удачно метнув мяч. Этан хорошо понимал разницу между бессмыслицей сна и чудесной логикой настоящего приключения. Но если бы ему потребовались какие-то дополнительные доказательства того, что он провел несколько часов в Летомире, достаточно было взглянуть на книжечку, лежащую у него на подушке рядом с вмятиной от его головы.

Книжечка, само собой, была маленькая, не больше спичечного коробка, в темно-зеленом переплете. На корешке меленькими золотыми буквами значилось «Как ловить молнию и дым», на титульном листе указывался автор — И. Душистый Горошек. Шрифта Этан из-за мелкости разобрать не мог, но по рисункам видел, что это какое-то руководство для бейсболистов, в особенности для кэтчеров. Из всех игровых ролей Этана всегда больше всего тянуло к этой, с ее таинственной маской и доспехами — но его отпугивало то, что кэтчер должен знать правила игры в совершенстве.

Он встал и выдвинул ящик письменного стола, где покоились останки нескольких хобби, так и не доведенных до конца: филателии, коллекционирования минералов и макраме. Порывшись в ящике, Этан откопал лупу, которую подарил ему отец на одиннадцатилетие. Мистер Фельд был страстным собирателем камней и марок (и умел сплести вполне приличное кашпо для цветочного горшка). Этан снова залез в кровать, накрылся с головой одеялом и стал читать введение с помощью лупы.

«Первый и последний долг всякого любителя бейсбола, — так начиналась книга Душистого Горошка, — находится он на поле или на трибунах, состоит в том же, что и долг всякого, кто любит жизнь: не быть безразличным. В случае же с кэтчером — это, полагаю, признают все, кроме дураков и шорт-стопов, — это требование удваивается».

Из содержания следовало, что Душистый Горошек — это феришер, живший в области Летомира, которая, по словам автора, «соприкасалась» с Троей штата Нью-Йорк. Свои знания Душистый Горошек приобрел на протяжении летних сезонов 1880, 1881 и 1882-го годов, скрытно наблюдая за игрой кэтчера команды «Троя Троджинс», человека (или рувина, как выражался автор) по имени Уильям Бак Эвинг.

«Летние месяцы, проведенные мною за плечом хладнокровного изящного Бака, лучшего из всех известных мне рувинов, — писал Душистый Горошек, — в пыльной зеленой чаше Троянского стадиона, останутся счастливейшим воспоминанием за всю мою долгую-долгую жизнь». Когда родное племя Душистого Горошка вымерло от серого мора, он отправился на запад, надел маску и доспехи и стал играть за команду феришеров, живших на Змеином острове, «откуда легко было перескочить в Кер д'Ален, штат Айдахо». Именно там, играя в составе «Змеиных Вапато» и лиги Флатхед, насчитывавшей семьдесят две команды, среди хлопковых деревьев и цветочных полян, он начал постигать одну простую истину: «игра в бейсбол есть не что иное, как хитро придуманный способ насладиться неспешным течением летнего дня».

— Эт!

В дверь постучали. Этан сунул книгу под подушку и сел в тот самый момент, когда отец просунул голову в комнату.

— Завтрак готов. — Сказав это, мистер Фельд недоуменно нахмурился, и Этан сообразил, что не успел спрятать заодно и лупу. Он так и держал ее в левой руке, причем ничего из окружающего не давало понять, зачем она ему понадобилась. Этан, не зная, что бы такое придумать, навел лупу на окно.

— Паучок. Совсем крошечный.

— Дай посмотреть. — Отец подошел, и Этан отдал лупу ему. — Где?

Этан показал, и мистер Фельд вгляделся. Линза не показывала ничего, кроме воздуха, но внезапно в ней, к изумлению Этана, появилась ухмылявшаяся желтозубая рожа. Серая, с комариным жалом вместо носа. Вокруг рожи трепыхались черные крылышки. Этану показалось, что язык у него распух, и он не мог издать ни единого звука. А эта жуткая рожа еще и подмигнула ему! Вот сейчас отец испугается и спросит…

— Ничего не вижу, — промолвил мистер Фельд, и рожа пропала. В окне больше не было ничего, кроме серого клэм-айлендского утра.

— Наверно, ветром сдуло, — сказал Этан.

Он вылез из постели, надел шорты под великоватую для него майку «Хеллбой», в которой спал, и отправился с отцом на кухню, навстречу грустному еженедельному ритуалу под названием «фланельки».

Отец поставил перед ним высокую стопку этих изделий и занялся собственной стопкой. Фланельки мистера Фельда были огромны, величиной с тарелку, и Этану неизменно предлагалось съесть штук пять или шесть. На неделе Этан сам готовил себе завтрак — хлопья какие-нибудь или английские булочки с арахисовым маслом. Он делал это потому, что отец работал у себя в мастерской допоздна — по его словам, ночью ему работалось лучше всего. У Этана иногда возникало подозрение, что отец просто не любит дневного света. Когда Этан отправлялся в школу — а теперь, на каникулах, шел гулять или ехал на велосипеде к Тору или Дженнифер. Т., — мистер Фельд обычно спал. Но по субботам отец всегда либо вставал рано, либо совсем не ложился и стряпал оладьи себе и сыну. Эти оладьи, или фланельки, как назывались они в обиходе, были фирменным блюдом доктора Фельда, а субботние завтраки — семейной традицией Фельдов. К несчастью, повар из мистера Фельда был никакой, и его фланельки неизменно оправдывали свое довольно неаппетитное название.

— Ну-с, — сказал он, поливая свою порцию кленовым сиропом, — посмотрим, как у меня получилось на этот раз.

— Ты пекарский порошок не забыл? — содрогаясь заранее, спросил Этан. Ему до сих пор не давала покоя та серая рожа с острым носом и злобной ухмылкой, плавающая в линзе увеличительного стекла. — А яйца?

Мистер Фельд помотал головой — нет, мол, не забыл. На тарелке у него образовалось целое сиропное озеро. Одно из неписаных правил употребления фланелек гласило, что к ним можно брать сколько угодно сиропа — лишь бы проскочили.

— А ваниль? — спросил Этан, поливая сиропом свои. Он предпочитал «Каро»: он видел по телевизору, как сборщики в меховых шапках вбивают свои стальные краны в нежную сердцевину канадских кленов, и слишком жалел деревья, чтобы есть кленовый сироп.

Мистер Фельд, кивнув, отрезал от своей стопки бледно-желтый, с темно-коричневыми прослойками клин и с самым оптимистическим видом отправил его в рот. Этан быстро последовал его примеру. Некоторое время они жевали, глядя друг на друга, затем уткнулись глазами в тарелки.

— Жаль, что она рецепт не записала, — произнес наконец мистер Фельд.

После этого они ели молча, и тишину нарушало только постукивание вилок, жужжание электрических часов над плитой да бормотание их старенького холодильника. Для Этана все эти звуки были нудным саундтреком их жизни. Жизнь эта заключалась в том, что мистер Фельд работал по шестнадцать часов в день, усовершенствуя модель семейного дирижабля, который произведет когда-нибудь революцию в области транспорта, а Этан старался его не беспокоить. Он вообще никого на свете старался не беспокоить. За день отец с сыном перебрасывались лишь несколькими словами. Друзей у них на острове было мало, никто к ним не ходил и к себе не приглашал. А в субботу по утрам они предпринимали жалкую попытку поддержать традицию, что им после смерти матери Этана плохо удавалось.

Через несколько минут жужжание часов стало сводить Этана с ума. Молчание лежало между ним и отцом, как толстая стопка склеенных сиропом фланелек. Этан отодвинул стул и встал, продолжая жевать.

— Пап, а пап? — сказал он, когда они почти уже покончили с испытанием.

Отец в полудреме, прикрыв глаза, работал челюстями. Его курчавые черные волосы плотной шапкой стояли на голове, веки покраснели от недосыпания.

Встрепенувшись, он глотнул кофе и поморщился. Кофе, который он варил, был ему ненавистен почти так же, как его фланельки.

— Что, сынок?

— Как ты думаешь, получится из меня кэтчер?

Мистер Фельд, окончательно проснувшись, с неприкрытым недоверием уставился на сына.

— Ты хочешь сказать… в бейсболе?

— Угу. Как Бак Эвинг.

— Бак Эвинг? Это уже давняя история. — Мистер Фельд, продолжая недоумевать, все же заулыбался. — А знаешь, Этан, это интересная мысль.

— Я просто подумал — может, нам, то есть мне, пора попробовать что-то новенькое?

— Вроде вафель? — Мистер Фельд отодвинул тарелку и пригладил свою буйную гриву. — Пошли. Кажется, у меня в мастерской где-то завалялась кэтчерская рукавица.

Розовый дом на холме принадлежал когда-то семье Окава. Они собирали раковины, держали кур и выращивали клубнику на большом участке, который тянулся почти на четверть мили вдоль шоссе в сторону Клэм-Сентера. После нападения на Перл-Харбор всех Окава посадили в школьный автобус вместе с тремя-четырьмя другими японскими семьями, жившими в то время на острове, и вывезли на материк, в правительственный лагерь около Спокана. Ферму Окава продали Юнгерманам, которые совсем о ней не заботились. В конце концов ее забрали себе власти Клэм-Айленда — Окава так и не вернулись назад. Клубничная плантация наглухо заросла бурьяном, среди которого летом еще можно было иногда найти яркие, как рубины, ягодки.

Этан с отцом, приехав на остров, выбрали себе этот дом, ничего не зная о его истории — в основном из-за того, что мистеру Фельду очень понравился большой кирпичный, застекленный сарай, где Окава упаковывали свою клубнику. Там был широкий вход, высокий потолок из стекла и алюминия. Там хватало места и для оборудования, и для будущих дирижаблей, и для обширной коллекции картонных коробок.

— Она должна быть где-то здесь, — сказал мистер Фельд. — Я точно знаю, что ее не выбрасывал.

Этан смотрел, как отец роется в коробке, где некогда помещалась дюжина бутылок джина Гилби. Она не входила в число тех, куда они укладывали вещи для переезда на Клэм-Айленд — на коробках для вещей был изображен корабль пилигримов и стояла надпись «Мэйфлауэр». Они до сих пор еще стояли штабелями по всему дому — новенькие, неизмятые, аккуратно заклеенные. Этан старался не замечать их. Они вызывали у него горькие воспоминания о том, как он волновался во время переезда, как радовался, что уезжает из Колорадо-Спрингс, хотя это значило навсегда уехать от мамы. Розовый домик поначалу просто очаровал его, и чудесный дирижабль, которому предстояло родиться в старом упаковочном сарае, будоражил его воображение. Они с отцом сами перестроили сарай почти целиком в то первое лето — только отец Дженнифер Т., Альберт, иногда помогал им. Перемена обстановки и действительно нужная работа — все это на первых порах заставляло Этана верить, что все опять будет хорошо.

Как раз Альберт Райдаут и рассказал ему об Окава. Их сын, сказал Альберт, был одним из лучших шорт-стопов в истории Клэм-Айленда, высоким, грациозным, устойчивым и быстрым. Чтобы улучшить чувство равновесия, он бегал по узким дорожкам между рядами клубники и ни разу не раздавил ни одной ягодки и не наступил ни на один побег. Когда Окава интернировали, сын, желая доказать, что их семья всегда была лояльной Соединенным Штатам, записался в армию. Его послали во Францию сражаться с немцами, и там он был убит. Альберт рассказал это просто так, чтобы не молчать, пока они покрывали последним слоем краски цементный пол мастерской, перемежая рассказ сухим, похожим на кашель смехом. Но с тех пор Этану, особенно при виде заглохшей клубничной делянки, все время казалось, что небо над бывшей фермой Окава стало ниже, серее и тяжелее, чем в день их приезда. И с тех самых пор в доме стала сгущаться тишина.

— Это, собственно, софтбольная[5] рукавица, — говорил мистер Фельд. — Я играл кэтчером в команде колледжа… ага! — Он уже выкопал из коробки окуляр от микроскопа, жестянку из-под арахиса с канадскими монетами, а также целлофановый пакетик с какими-то серыми чешуйками и устрашающей надписью «Строганная рыба». Коробка, как и все прочие, что хранились в мастерской, была потрепанная и заклеивалась неоднократно. Иногда мистер Фельд говорил, что в этих коробках содержится вся его добрачная жизнь, иногда — что там сплошной хлам. Роясь в них, он никогда не находил то, что искал, и все найденное оказывалось для него сюрпризом. Но на этот раз, впервые на памяти Этана, он отыскал нужную вещь.

— Ага, — с нежностью повторил он. — Вот и старый противень.

Она была больше всех кэтчерских рукавиц, какие Этану доводилось видеть, и очень толстая, даже пухлая. Цветом она напоминала ирландское пиво, которое отец пил иногда в дождливые зимние дни. Сложенная пополам вдоль кармашка, она показалась Этану очень похожей на мягкое кожаное кресло.

— Держи, сынок.

Рукавица плюхнулась на протянугые ладони Этана, и из нее выкатился мяч. В воздухе разлился запах соли и полевых цветов, сразу напомнивший Этану о Саммерленде. Этан поймал мяч и спрятал в карман своих шортов.

— Примерь, — сказал мистер Фельд.

Внутри рукавица оказалась липкой, но приятно липкой, как прохладная грязь, которая продавливается между пальцами ног в жаркий летний день. Надевая собственную рукавицу, Этан никогда сразу не попадал в нужные отверстия: средний палец упрямо лез к безымянному, указательный вечно защемляло. Теперь его пальцы без всяких хлопот скользнули куда надо. Подняв руку, Этан несколько раз согнул и разогнул ее. Рукавица была тяжелая, гораздо тяжелее, чем его полевая, но благодаря хорошей балансировке нагружала всю руку равномерно. По телу Этана пробежала дрожь, как тогда, когда он впервые увидел Клевера и всех других феришеров с Кабаньего Зуба.

— Ну как тебе? — спросил мистер Фельд.

— Хорошо. Просто здорово.

— Я попрошу мистера Олафсена, чтобы на той неделе позволил тебе потренироваться с питчерами. А тем временем мы и сами можем начать тренировки. Уверен, что и Дженнифер Т. согласится тебе помочь. Тебе будет полезно поработать над стойкой и побросать с колен… — Мистер Фельд осекся и покраснел. Для него это была длинная речь, и он, наверно, почувствовал, что немного увлекся. Он поворошил спутанную шерстяную пряжу у себя на голове и добавил: — Если ты сам хочешь, конечно.

— Я хочу, папа. Правда, хочу.

На лице мистера Фельда впервые за многие годы — по ощущению Этана — возникла его прежняя ухмылка, открывавшая нижний резец, выщербленный во время давнего столкновения на игровом поле.

— Класс! — сказал он.

Этан посмотрел на свои часы. На дисплее пульсировали какие-то цифирки. Он, наверно, нечаянно нажал одну из загадочных кнопок. Он показал цифры отцу, и тот нахмурился.

— Это частота твоего пульса. Немного выше нормы. — Мистер Фельд нажал сразу несколько кнопок. — Почти одиннадцать. Пора отправляться.

— Матч начнется в двенадцать тридцать, — напомнил ему Этан. — Еще рано.

— Я знаю. Просто подумал, что мы могли бы полететь на «Виктории Джин».

В одно зимнее утро, месяца три спустя после смерти своей жены, мистер Фельд объявил Этану, что уходит с работы в «Эйлерон Аэронавтике», продает их дом в пригороде Колорадо-Спрингс и они переезжают на остров в заливе Пюджет, где он построит воздушный корабль своей мечты. Можно сказать, что дирижабли были его мечтой всю жизнь: он изучал их, восхищался ими, хорошо знал их пеструю историю. Они входили в число его многочисленных хобби, но после смерти жены он стал буквально грезить о них. Каждую ночь ему снился один и тот же сон: доктор Фельд, улыбающаяся, с волосами, перевязанными лентой в тон ее летнему платью, стояла на зеленом, солнечном травяном квадрате и махала ему. Он ясно видел и жену, и ее счастливую улыбку, но при этом чувствовал, что она далеко от него. Высокие горы и обширные леса лежали между ними. Поэтому он все в том же сне собирал дирижабль из подручных материалов, надувал, нажав кнопку, серебристый аэростат и летел на север. Он поднимался в небо, и горы превращались в размытое бурое пятно, а леса в бледно-зеленые кляксы. Теперь он летел над картой, все время уменьшающейся автомобильной картой запада Соединенных Штатов, летел к маленькому, окруженному синевой кусочку суши в виде бегущего кабана. На западной оконечности этого острова, на клочке зелени стояла его улыбающаяся красавица-жена и махала ему рукой. Именно Этан полез наконец в атлас и нашел там Клэм-Айленд. Меньше месяца спустя большой фургон фирмы «Мэйфлауэр», набитый коробками, затормозил перед розовым домом и ветхим упаковочным сараем. С тех пор маленькая блестящая «Виктория Джин», показательная модель мистера Фельда, стала одной из черт островного пейзажа. Ее кремовая гондола из стекловолокна, в виде маленькой яхты, могла свободно поместиться в обыкновенном гараже. Ее длинный серебристый аэростат из сетчатого композиционного материала надувался простым нажатием кнопки, а воздух из него выходил за десять минут. После сдутия он сворачивался, как спальник, и входил в обычный мешок для мусора. Прочная и гибкая оболочка была гордостью мистера Фельда. Только на нее одну он получил семнадцать патентов.

Мистер Арч Броди пришел на поле Джока Мак-Дугала пораньше, чтобы проверить его состояние, и первый услышал, как жужжит маленький двигатель цеппелина, переделанный из лодочного мотора «Мицубиси». Мистер Броди встал — он чистил метелкой резиновый коврик питчера — и хмуро воззрился на небо. Это, конечно, Фельд (такой же дурак, как и все пришельцы с материка, и это еще мягко сказано) на своей летучей тарахтелке. Дирижабль приближался довольно быстро, и мистер Броди увидел, что верх гондолы опущен и Фельд-младший сидит рядом с отцом. Машина двигалась прямо к Зубу. Мистер Броди был не из улыбчивых, но сейчас не сдержал усмешки. Он много раз наблюдал пробные полеты Фельда, но ему не приходило в голову, что на этой штуке действительно можно попасть в определенное место.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Перри Олафсен, подходя к мистеру Броди. Игроки и их родители начинали потихоньку прибывать. Сегодня «Рутс Рустерс» предстояло сразиться с «Дик Хелсинг Риэлти Редс». Ребята бросали сумки и бежали к внешнему полю посмотреть, как будет причаливать «Виктория Джин».

— Я бы лично не рискнул сегодня летать по воздуху на этой колымаге, — сказал мистер Броди, обретая привычную мрачность. — Вон небо-то какое.

Он был прав. Столетние чары, обеспечивавшие Зубу безоблачную летнюю погоду, к общему изумлению, как-то сразу рассеялись. Тучи над Саммерлендом собрались еще гуще, чем над всем прочим островом, как будто вознамерились отыграться наконец на этом кусочке земли, который так долго оставался для них запретным. Дождь, хотя и с перерывами, шел здесь со вчерашнего дня. Сейчас он перестал, но небо грозило новыми бедами. Мистер Броди, собственно говоря, пришел в этот день на поле только затем, чтобы исполнить печальный долг, который ни одному клэм-айлендскому арбитру на памяти поколений исполнять еще не приходилось: отменить бейсбольный матч ввиду плохой погоды.

— Спорю, что эта самая штука и нагоняет дождь, — произнес чей-то еще мрачный голос. — Один Бог знает, из чего эта сосиска сделана.

У мистера Броди упало сердце. Он знал этот голос слишком хорошо, как, впрочем, и все на Клэм-Айленде.

— Этот тип испортил нам всю погоду. — Альберт Райдаут был, как всегда, крепко уверен в очередной своей смехотворной теории. Он заявился домой два дня назад по дороге куда-то, и на щеке у него красовалось семь свеженьких швов.

— Ну что ты в этом понимаешь? — сказала отцу Дженнифер Т. — Может, ты инженер по аэронавтике и учился в политехническом институте, как мистер Фельд? Может, ты даже объяснишь нам принцип Бернулли?

Рябое лицо Альберта потемнело, и он поднял руку, явно собираясь дать дочери затрещину. Дженнифер Т. смотрела на него, не делая ни малейшей попытки увернуться.

— Давай, — сказала она. — Уж тогда-то тебя выкинут с острова раз и навсегда. Помощник шерифа сказал, что больше у тебя шансов не осталось.

Альберт медленно опустил руку и посмотрел на других родителей, наблюдавших за ним. Они не думали, что он что-то предпримет, но с Альбертом Райдаутом ни за что ручаться нельзя. Свежий шрам у него на лице служил тому подтверждением. Они знали его с детства и помнили, каким он был славным, бесстрашным мальчуганом, какие хитрые крученые мячи подавал, будучи питчером. Мистер Броди даже лелеял надежду, что Альберт пойдет по его стопам и поступит в фармацевтическое училище. Сейчас у него слезы наворачивались на глаза при мысли об этом, но плакал мистер Броди еще реже, чем улыбался.

— Не боюсь я его, — сказал наконец Альберт, — а уж тебя, малявка, и подавно.

Но Дженнифер Т., не слушая его, уже неслась через поле, чтобы принять трос, который мистер Фельд бросал сверху навстречу растопыренным ребячьим рукам. Никто и моргнуть не успел, как она уже ухватилась за веревку и обмотала ее вокруг правой ноги.

«Виктория Джин» слегка накренилась, но тут же выпрямилась благодаря гиротронному противокренному устройству Фельда (защищенному патентом). Дженнифер Т., перебирая руками и упираясь правой ногой, быстро подтянулась к блестящим хромовым поручням гондолы. Мистер Фельд с Этаном втащили ее на борт, слишком ошарашенные для того, чтобы поругать ее за рискованный трюк или хотя бы поздороваться.

— Привет, — сказал наконец Этан. — Твой папа здесь, да?

Дженнифер Т., игнорируя его, спросила мистера Фельда:

— Можно я посажу?

Мистер Фельд видел сверху красного и рассерженного Альберта Райдаута: тот стоял, скрестив руки на груди, и метал на него гневные взоры. Кивнув Джненнифер Т., мистер Фельд отошел вбок. Девочка взяла штурвал двумя руками, как он ее учил.

— Я хотел сесть около столов для пикника, — сказал мистер Фельд. — Дженнифер Т.?

Она, не отвечая, развернула «Викторию Джин» на юго-восток, к Сиэтлу и Прибрежному хребту. В глазах у нее появилось странное выражение, которое Этан уже видел, когда на острове появлялся ее отец.

— А может, не надо? — сказала она наконец. — Может, дальше полетим?

Матч получился необычный.

Дождь пошел вскоре после начала игры. Игроки «Рустерс», как хозяева, вышли на поле в туманной дымке, не обещавшей ничего хорошего. У Энди Дистанга, питчера «Редс», дела шли неважно с самого начала: команда «Рустерс» заработала три прогулки, загрузила все базы, и засчитали очко. По мере усиления дождя подачи «Редс» становились все хуже, и к пятому иннингу, когда игру остановили, счет стал 7:1 в пользу «Рустерс». Следующие полчаса игроки провели сидя под куртками и взятым в багажниках брезентом и ожидая, что решат погода и мистер Броди. Мистер Олафсен так и не ввел Этана в игру, и Этан впервые не почувствовал облегчения по этому поводу — он сам не знал почему. Сообщение мистера Фельда о том, что Этан хочет попробовать себя в качестве кэтчера, тренер встретил легкой улыбкой и обещанием «обмозговать эту идею». Нынешний день совсем не напоминал те долгие, солнечные, тягучие летние дни, для коротания которых, по словам Душистого Горошка, и придумали бейсбол. Он был серым и унылым, но Этану, несмотря ни на что, хотелось играть.

— Я заходил в свою историческую базу данных, — сказал Тор. Он сидел между Дженнифер Т. и Этаном и держал брезент над всеми тремя. Держал вот уже двадцать минут без всяких признаков того, что руки у него устали. Этану порой казалось, что Тор и в самом деле андроид. — Последнее выпадение осадков на этих координатах зарегистрировано в 1822 году.

— Ага! — сказала Дженнифер Т. — При чем же тут тогда подводный вулкан?

— Ну-у… — сказал Тор.

— У нас, у людей, есть одно ощущение, которое называется «осточертело». — Дженнифер Т. вылезла из-под брезента. — Эй! Я играть хочу!

Но дождь все не унимался, и сырость успешно гасила ту искорку интереса к игре, которая затеплилась в Этане после книги Душистого Горошка. Мистер Броди посмотрел на часы, надул щеки и шумно, с разочарованием вздохнул. Сейчас он, по всему видно, отменит игру. «Ну и ладно, — подумал Этан. — Давайте покончим с этим делом».

— Что это было? — спросила вдруг Дженнифер Т., повернувшись к березовой роще.

— А что? — Этану тоже послышалось что-то вроде свиста, как будто целая куча народу свистела одновременно. Свист шел издалека и все-таки слышался ясно, красивый и загадочный, как музыка с корабля, идущего по заливу. Дженнифер Т. и Этан переглянулись. Другие ребята на скамейке смотрели, как мистер Броди щупает траву, проверяя, насколько она мокрая. Никто, кроме них двоих, похоже, не слышал странного свиста. Дженнифер Т. понюхала воздух.

— Я что-то чую, — сказала она и запнулась. Она сама не знала, что именно чует, но воздух показался ей каким-то другим.

— Ветер задул с востока, — заметил Альберт Райдаут.

И правда: ветер переменился. Свежий и пахнущий сосной, он дул теперь с восточной части залива, унося с собой серые тучи. Солнце впервые за несколько дней просияло снова, и над травой заструился пар.

— Играем! — вскричал мистер Броди.

— Фельд, — сказал мистер Олафсен, — ты в игре. Займи левый край. — Этан пошел, но тренер задержал его. — Может быть, в понедельник на тренировке мы попробуем поставить тебя за «домом». А пока приглядись.

— Хорошо. — Этан выбежал на поле, почти что готовый поймать флай. Бриз уносил на запад последние обрывки туч. Этан был уверен, что это свистели феришеры. Они где-то близко; наблюдают за ним, хотят посмотреть, как он играет, хотят убедиться, что он читал книгу Душистого Горошка и готов следовать ее советам. Для этого они и высвистели ветер, прогнавший дождь.

Этан вышел отбивать во второй половине последнего, седьмого иннинга, когда счет был 8:7 в пользу «Редс». Перемена погоды стала для них благоприятнее, чем для «Рустерс». Кайл Олафсен, с подачи которого команда «Редс» заработала шесть из семи своих очков, заявлял, что это из-за солнца, которое бьет ему в глаза. Роясь в куче бит, Этан искал красную алюминиевую «Истон», которой пользовался всегда: эту биту дал ему мистер Олафсен на первой же тренировке. Он чувствовал, что на него смотрит вся команда. Дженнифер Т. занимала первую базу, Такер Корр вторую, и на счету у «Рустерс» было два аута. От Этана требовалось одно: сделать так, чтобы ему засчитали бол — тогда шустрый Такер наверняка сумеет добежать до «дома», и счет матча станет ничейным. Судья назначит дополнительный иннинг, и если противники допустят ошибку, что возможно всегда, то Дженнифер Т. тоже сможет заработать очко, и «Рустерс» победит. А Этан станет героем. Он выпустил из рук красную биту и посмотрел на березовый лес. Мысль о том, чтобы стать героем игры, никогда раньше не приходила ему в голову, и он немного нервничал.

Он снова нагнулся и взял, сам не зная почему, деревянную биту, которой иногда пользовалась Дженнифер Т. Бита принадлежала Альберту, а до него — старому Мо Райдауту. Она была темная, местами почти черная, с выжженной на дереве подписью Мики Кокрейна[6]. «Кэтчер», — подумал Этан, не понимая, откуда он это знает.

— Ты уверен, Фельд? — крикнул мистер Олафсен, когда Этан шел к «дому», неся биту старого луисвильского бомбардира на плече, как делала Дженнифер Т.

— Этан, эй! — позвал отец, и Этан постарался не обращать внимания на ноту сомнения в его голосе.

Он стал на площадку и помахал битой в воздухе, глядя на Ники Мартена, нового питчера «Редс». Звездным питчером Ники не назовешь — у себя в команде он что-то вроде Этана Фельда.

— Дыши, — крикнула ему Дженнифер Т. с первой базы, и Этан задышал. — И не жмурься, — добавила она.

Этан не зажмурился. Ники откачнулся и резким движением выбросил руку вперед. Подача у него получилась простецкая и медленная. Этан стиснул рукоять биты, а в следующий момент она вдруг издала смачное «чпок», и нечто очень похожее на мяч улетело мимо Ники Мартена на левый край.

— Беги! — заорал мистер Фельд.

— Беги! — заорали все члены команды «Рустерс», и все их родители, и мистер Олафсен, и сам мистер Броди.

Этан помчался к первой базе. Он слышал, как шумно дышит Дженнифер Т., бегущая на вторую, а потом услышал два шлепка, один за другим. Первый шлепок произвел попавший в рукавицу мяч, второй — ступившая на базу нога. Этан так и не понял, который раздался раньше. Он ничего больше не видел — то ли потому, что наконец зажмурился, то ли потому, что волшебная картина его первого хита стояла перед глазами, не оставляя места ничему другому.

— АУТ! — вскричал мистер Броди и добавил, спеша остановить какие бы то ни было протесты со скамьи «Рустерс»: — Я прекрасно все видел.

Аут. Он в ауте. Этан открыл глаза и увидел, что стоит на первой базе. Все остальные, сгрудившись вокруг своего первого базового игрока, хлопали его по ладони.

— Отличный хит, сынок! — Мистер Фельд бежал к Этану с распростертыми объятиями, но Этан отстранился.

— Не было никакого хита.

— Что ты говоришь! Был, да еще какой. Отличный чистый хит. Если бы Дженнифер Т. не споткнулась по дороге ко второй, вы бы оба были в безопасности.

— Дженнифер Т.? Так это она в ауте? — Отец кивнул. — Не я?

Ответить мистер Фельд не успел — помешала громкая ругань. Альберт Райдаут честил мистера Броди почем зря за то, что он ввел Дженнифер Т. в аут.

— Ты, Броди, слеп, как летучая мышь! Всегда такой был! Шаришь сослепу по своей аптеке — чудо еще, что ты не всучил крысиный яд какому-нибудь бедолаге-астматику! Как ты можешь выводить девчонку в аут, ведь даже кривому видно, что ее даже не коснулись!

— Она споткнулась, Альберт, — отвечал мистер Броди немного потише, чем Райдаут, но только чуть-чуть. Спорщиков разделяло менее фута.

— Да иди ты! Ты хуже слепого, ты дурак! — Альберт распалялся с каждой секундой. Пиджак сполз с его плеч, ширинка старых грязных «чинос» расстегнулась — казалось, что он вот-вот выскочит из штанов. Мистер Броди начал пятиться от него, а он наступал, заметно пошатываясь и с трудом сохраняя равновесие. Наверно, он выпил. Несколько других отцов направились к нему. Альберт выругался, сгреб в охапку кучу бит, кинул в них и упал. Биты с грохотом раскатились по земле.

— Эй! — крикнул он, поднявшись и увидев Этана. — Этан Фельд! Какой хит, парень! Классный хит! И ты хочешь, чтобы этот идиот дал пропасть за просто так самому первому твоему хиту?

Мальчики из обеих команд смотрели на них с любопытством, не понимая, что может связывать Песика с пьяным и психованным Альбертом Райдаутом.

Для Этана это было уж слишком. Он не хотел быть героем. Не знал, что ответить Альберту. Он еще маленький: не может он спорить с судьей, не может сражаться с воронами, Койотом и жуткими серыми человечками на черных крыльях. Этан бросился бежать — припустил что есть мочи к площадке для пикников за облезлым белым павильоном, где иногда регистрировались браки. На бегу он обещал себе, что больше на бейсбольное поле не выйдет, несмотря на все отцовские надежды и привязанности. Какое кому удовольствие от этого бейсбола? Пробегая через свадебный павильон, он поскользнулся на влажном полу и грохнулся на живот. Ему казалось, что все другие мальчишки видят это и смеются над ним. Он выполз из павильона на четвереньках и спрятался под стол для пикника — там хорошо было прятаться.

Несколько минут спустя поблизости захрустел гравий. Этан выглянул в просвет между столом и скамейкой и увидел отца. Ветер снова переменился, потому что свистеть перестали, и над Саммерлендом снова шел дождь. Этан пытался не замечать отца, а тот стоял молча и только дышал. Его ноги в носках и сандалиях выглядели ужасно убедительными.

— Чего? — спросил наконец Этан.

— Вылезай. Мы утихомирили Альберта. Все в порядке.

— Ну и что?

— Хорошо бы ты помог найти Дженнифер Т. Она убежала. Может, это поведение отца ее расстроило, а может, она просто злится, что ее вывели в аут. Я надеялся, что…

— Извините, мистер Фельд. Ведь вы — Брюс Фельд?

Этан высунул голову из-под стола. Неподалеку стояла машина, а рядом с ней — молодой человек с довольно длинными волосами, в шортах, фланелевой рубашке и спортивных ботинках, но с кейсом в руке. Волосы, зачесанные за уши, были очень светлые, почти белые, а темные очки как у лыжников: белая пластмассовая оправа и продолговатые, радужно отсвечивающие линзы.

— Да, — сказал мистер Фельд.

— О, здравствуйте. Как дела? Меня зовут Роб, Роб Пэдфут. Наша компания называется «Мозгоштурм Аэронавтикс», и мы интересуемся альтернативными технологиями — такими, как дирижабли.

«Вот это да», — подумал Этан. Именно такого человека отец и ждал. Длинноволосого, с кейсом и деньгами, энтузиаста и в то же время слегка чокнутого. Этан даже, кажется, слышал от мистера Фельда выражение «альтернативные технологии».

— Да, — с легким нетерпением повторил мистер Фельд.

— Я, видите ли, слышал о вашей маленькой модели. Прелесть что такое. И читал ваши статьи о микроволокнистой оболочке. Вот и решил, что подъеду и посмотрю на сказочного зверя лично, хе-хе. Еду по вашему обалденному острову, смотрю в небо и…

— Извините, мистер Пэдфут, но я сейчас разговариваю с сыном.

— Да-да, конечно. — Роб Пэдфут смешался, и Этан разглядел, что волосы у него не просто светлые, а совершенно белые. Этану приходилось читать о рано поседевших молодых людях, и он задумался, какая же трагедия заставила поседеть мистера Пэдфута. — Позвольте, я дам вам свою визитку. Позвоните мне или свяжитесь по электронной почте. Когда у вас будет время.

Отец Этана сунул карточку в карман, даже не взглянув на нее, и вид у Роба Пэдфута сделался ужасно злой, как будто ему захотелось ударить мистера Фельда. Но это тут же и прошло — Этан решил, что ему просто померещилось.

— Пап? — сказал он, когда Пэдфут, помахивая своим кейсом, удалился.

— Забудь. — Мистер Фельд присел на корточки рядом с сыном. — Пошли, поищем Дженнифер Т. Мне сдается, ты знаешь, куда она побежала.

Этан посидел еще немного и вылез из-под стола на дождь.

— В общем-то да, знаю.

Дженнифер Т. провела в развалинах Саммерлендского отеля больше времени, чем кто-либо из ее сверстников. От фермы Райдаутов туда было тридцать семь минут ходу, если идти через леса и поля, мимо окружной свалки. Дороги к отелю как таковой не существовало — ни теперь, ни раньше. Именно это и привлекало Дженнифер Т. Дедушка Мо говорил ей, что в старину туда все доставляли пароходом: продукты, постельное белье, гостей, почту, музыкантов и ракеты для фейерверка на Четвертое июля. Летом там любили собираться подростки, но в серые зимние дни Хотел-бич, как правило, пустовал. Зимой, как бы в отместку за ясную летнюю погоду, он был подвержен дождям, туманам и граду. Все здесь обросло тем зеленым гибридом грибка, водорослей и слизи, которым всегда зарастает прибрежный плавник и вообще все деревянное. В такую сырую, холодную пору на всем Зубе порой не бывало ни единой живой души, кроме Дженнифер Т.

Помимо одиночества ее привлекали сюда страшные истории. Один мальчик с Киванис-бич забрел как-то вечером в одну из пляжных кабинок, да и помешался: увидел там что-то такое, чего так и не смог описать. Там водились привидения тех, кто умер в отеле, играл призрачный оркестр, духи отплясывали «линди-хоп» при свете полной луны. Там можно было почувствовать, что кто-то касается твоей щеки, щиплет за руку и даже пинает тебя в зад. Девчонки задирали юбки или путали волосы так, что потом не расчешешь. Дженнифер Т. верила во все это не до конца, но подобные рассказы придавали Хотел-бич особенно притягательную для нее атмосферу. Дженнифер Т., пожалуй, верила во всякие волшебные вещи даже больше Этана — иначе она не участвовала бы в нашей истории. При этом она полагала, что опоздала с рождением лет на сто и что с ней ничего похожего случиться не может. Когда-то в березняке водились говорящие звери и странные крошечные индейцы, а другие индейцы, большие, жили в деревнях по берегам залива. Теперь от того мира ничего не осталось, если не считать бейсбольного поля и Хотел-бич.

Поэтому Дженнифер Т., когда Альберт стал строить из себя дурака перед ее товарищами по команде, побежала именно туда. Но, добежав до места, она обнаружила, что там случилось нечто ужасное и волшебные чары рассеялись.

На берегу кишели бульдозеры и грейдеры. Они выстроились за бригадирским трейлером в три ряда по три машины в каждом. Интересно, как их сюда доставили — вертолетом, что ли? На трейлере висела белая табличка с надписью «ТРАНСФОРМ ПРОПЕРТИЗ. ВХОД НА СТРОЙКУ ВОСПРЕЩЕН». Такие же таблички, воспрещавшие вход, висели повсюду, и другие тоже: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА», «ГРИБЫ СОБИРАТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ». Блекло-голубые пляжные кабинки, все семь штук, снесли — от них остались только прямоугольные углубления в грунте. Полуразрушенная каменная терраса отеля, служившая крепостью, галеоном и тюремным замком в миллионе детских игр, исчезла бесследно. А деревьев сколько срубили! Не меньше сотни белых березовых стволов аккуратно сложили вместе, словно карандаши в гигантской коробке. Торцы всех бревен пометили красными пластиковыми полосками. Скоро и они уйдут следом за террасой, кабинками и последними призраками отеля «Саммерленд». В просвете, образовавшемся после вырубки деревьев, виднелась тускло-серая бухта Зуба.

Дженнифер Т. устроилась на любимом своем насесте — большой коряге на берегу. Желание заплакать надувалось в ней, как воздушный шарик, давя на горло и легкие. Дженнифер Т. сопротивлялась — она не любила плакать. Но в памяти назойливо возникал Альберт — как он мечется, машет руками и брызгает слюной, и ширинка у него расстегнута.

Потом зашуршали листья, кто-то громко задышал, и Этан Фельд появился из леса, все еще отгораживающего Хотел-бич от бейсбольного поля.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Дженнифер Т. порадовалась, что удержалась и не заплакала. Вызывать к себе жалость у Этана Фельда ей хотелось меньше всего. — Что там делается? Полицию вызвали?

— Не знаю. Папа говорит… о Господи.

Этан заметил наконец опустошение, которому подвергся Хотел-бич. Заметил дорожные машины и ямины на месте кабинок. Он зачем-то взглянул на небо, и Дженнифер Т. сделала то же самое. Клочки голубизны кое-где еще сопротивлялись напору черных туч.

— Дождь на Саммерленде в июне, — сказала она. — К чему бы это?

— Да. Странное дело. — Ей показалось, что Этан хочет сказать что-то еще. — Вообще много странного происходит.

Он сел на корягу рядом с ней. Шиповки у него до сих пор были как новенькие. У Дженнифер Т. они облезлые, поцарапанные, с обтрепанными шнурками — такие же, как вся ее жизнь.

— Ненавижу своего папашу, — сказала она.

— Угу. — Она видела, что Этан силится придумать какой-то ответ, но ничего придумать не может.

Он сидел, теребя ремешок своих здоровенных часов, а дождь шелестел вокруг, пробивая ямки в песке. — Не знаю… к нам с папой он всегда хорошо относился.

Шарик, надувавшийся в ней, наконец лопнул. Она правда ненавидела своего отца, но при этом почему-то любила его. Она знала, что он может быть удивительно хорошим, когда на него находит, но думала, что это ей одной известно. Она старалась плакать как можно тише, надеясь, что Этан ничего не заметит. В этот момент он достал из кармана пачечку бумажных носовых платков, которые всегда носил с собой из-за аллергии. У Этана была аллергия на орехи, баклажаны, собачью шерсть, помидоры и полбу — Дженнифер Т. не совсем ясно представляла себе, что такое полба.

Шурша целлофаном, он вытащил один платок и подал ей.

— Вопрос можно? — сказал он при этом.

— Про Альберта?

— Нет.

— Тогда можно.

— Ты веришь… ну, в это… в маленький народец?

— В маленький народец? — Такого вопроса Дженнифер Т. ожидала меньше всего. — В эльфов, что ли?

Этан кивнул.

— Не очень, — сказала она, но это было не совсем правдой. Она верила, что эльфы существовали, только очень давно — в Швейцарии или там в Швеции, и верила, что на Клэм-Айленде, тоже давно, жили крошечные индейцы. — А ты?

— Я верю. Я их видел.

— Кого, эльфов?

— Эльфа я видел, когда мне было два года. А теперь это были фер… другие человечки. Они прямо здесь живут.

Дженнифер Т. немного подвинулась, чтобы лучше видеть его лицо. Этан, похоже, говорил совершенно серьезно. От ветра, снова задувшего с запада, ее кожа покрылась мурашками, и ей послышалось слабое эхо свиста, разогнавшего дождь.

— Я к таким вещам отношусь скептически, — сказала наконец она.

— Можешь ему верить, — произнес позади чей-то голос. Дженнифер Т., вскочив, обернулась и увидела маленького, но крепко сбитого темнокожего человека в бордовом бархатном костюме, в рубашке с пышным жабо и запонками в виде бейсбольных мячей. У него была седая бородка, седые, связанные в хвост волосы, а уши покрывал белый пушок. — Ты знаешь, что тебе он врать не станет.

Ей показалось очень знакомым это черное лицо, и большие зеленые глаза, и отсутствующий безымянный палец на правой руке. Да, она знала этого человека — знала по старой-престарой фотографии, помещенной в одной из ее любимых книг. Книга рассказывала о старой Негритянской лиге и называлась «Белым был только мяч».

— Вы Хирон Рингфингер Браун, — сказала она.

— А ты Дженнифер Теодора Райдаут.

— Значит, твое второе имя — Теодора? — вмешался Этан.

— Заткнись.

— Ты говорила, что у тебя его вообще нет.

— Это правда вы? — спросила Дженнифер Т.

Мистер Браун кивнул.

— Но тогда вам, наверно, лет сто уже?

— Сто девять, — ответил он небрежно, разглядывая ее. — Дженнифер Т. Райдаут. — Он хмуро покачал головой, достал из нагрудного кармана записную книжку и что-то записал туда. — Как это я пропустил тебя, девочка? Старею, наверно. Ты когда-нибудь подавала?

Дженнифер Т. потрясла головой. Питчером был ее отец; он рассказывал, что его будто бы приглашали в «Канзас-Сити Ройялс», но злая судьба распорядилась так, что в девятнадцать лет ему отказала правая рука — отсюда, мол, и все его беды. Он всегда хвастался, что покажет ей, «как это делается». Дженнифер Т. следовало бы приветствовать его попытки научить ее игре, которую она любила больше всего на свете, но она встречала их в штыки. И терпеть не могла, когда Альберт употреблял бейсбольный жаргон.

— Я не хочу быть питчером, — заявила она.

— А я вот вижу в тебе именно питчера.

— Почему вы сказали, что пропустили ее? — спросил Этан. — Вы вообще-то кто? То есть я знаю, что вы играли в Негритянской лиге, но…

— Больше всего побед за всю историю Негритянской лиги, — сказала Дженнифер Т. — В одной книге сказано, что их у него было триста сорок две, в другой — что триста шестьдесят.

— Точная цифра — триста семьдесят восемь, — сообщил мистер Браун. — Отвечаю на ваш вопрос, мистер Фельд: последние сорок с хвостиком лег я разъезжаю взад-вперед по побережью. И разыскиваю таланты. Тех, в ком есть искра божья. В Айдахо, в Неваде. — Он внимательно посмотрел на Этана. — И в Колорадо. — Он достал из кармана брюк старый бейсбольный мяч, грязный и обшарпанный, и вручил его Дженнифер Т. — На, бери. Покидай его как-нибудь, погляди, что выйдет. — Дженнифер Т. взяла мяч. Он был теплый Им от ношения в кармане, твердый, как метеорит, и желтый, как старческие зубы. Им я выбил мистера Джозефа Ди Маггио[7] целых три раза, в показательном матче на старом стадионе «Силс», во Фриско, в 1934 году.

— Значит, вы спортивный разведчик? — спросил Этан. — А для кого вы работаете?

— В данный момент — для тех самых маленьких человечков из племени Кабаньего Зуба. И разыскиваю я не бейсболистов — по крайней мере, не только их.

— А кого же тогда? — спросила Дженнифер Т.

— Героев. — Мистер Браун снова полез в нагрудный карман, достал бумажник и вручил им обоим по визитной карточке:

КАДРОВОЕ АГЕНТСТВО «ПЕЛИОН»

М-р ХИРОН БРАУН, владелец и исполнитель

Розыск, набор и подготовка чемпионов

Более семи тысяч лет

— Разведчик героев, — повторил Этан. Слово «герой» приходило ему на ум уже дважды за последний час, и теперь оно показалось ему не таким странным, как в первый раз.

— А может, вы просто какой-нибудь псих, который за детьми гоняется, — сказала Дженнифер Т.

Но, даже говоря это, она знала, что этот человек с пристальными, слегка выпученными глазами и легендарным недостающим пальцем правой руки — тот самый Безымянник Браун, звездный питчер давно ушедшей в прошлое команды «Хоумстед Грейс».

— Мистер Браун, — сказал Этан, — вы не знаете, что они здесь делают? Что они строят?

— Что строят? — Безымянник Браун окинул взглядом Хотел-бич, точно только сейчас заметил, что здесь творится. Его выпуклые глаза заволоклись дымкой — то ли от старости, то ли от слез, то ли от холодного западного ветра. Он вздохнул и поскреб в затылке четырехпалой правой рукой. — Конец света готовят, вот что.

Тогда Этан вполголоса, почти про себя, произнес что-то, чего Дженнифер Т. не поняла: «Рваная Скала».

— Верно, — сказал мистер Браун. — Потихоньку, одно за другим, они разрубят все волшебные места, где Древо срастается с самим собой.

Этан встал и попятился к лесу.

— Значит, вы нашли меня, когда я еще жил в Колорадо-Спрингс?

— Даже раньше.

— И это феришеры посылали папе те сны про дирижабли и про маму?

— Правильно.

Дженнифер Т. слышала в лесу голоса — один из них определенно принадлежал мистеру Фельду.

— Из-за меня? — допытывался Этан. — Разве я могу предотвратить конец света?

— Может, и нет — может статься, мой глаз-алмаз в конце концов меня подвел. — Мистер Браун потрогал дрожащим старым пальцем нижнее веко левого глаза. Он взглянул на Этана, и молочная пленка, затягивающая глаз, как облака планету, на миг как будто пропала. Старик обернулся на звук приближающихся голосов. — Но если я еще на что-то гожусь, ты можешь оказаться тем самым, кто отодвинет этот черный день еще на какой-то срок.

Дженнифер Т. не совсем понимала, о чем речь, и уже вознамерилась спросить их об этом, но тут из леса вышел мистер Фельд, а с ним тренер Олафсен, мистер Броди и помощник шерифа Бренли, уже трижды арестовывавший ее отца.

— Этан! Дженнифер Т.! У вас все в порядке? — Мистер Фельд поскользнулся на сырых прошлогодних листьях, но Бренли подхватил его за локоть. — Что вы тут делаете, ребята?

— Ничего, разговариваем… — Этан указал на Безымянника Брауна, собираясь представить его пришедшим, но мистер Браун исчез бесследно. «Неужели такой хилый старичок сумел так быстро спрятаться за одним из бульдозеров, — подумала Дженнифер Т.? А если даже сумел, зачем ему надо убегать и прятаться?» Ей почему-то казалось, что прятаться — не в его характере.

— Разговариваем, — повторил ничего не понимающий Этан.

— Пошли. — Мистер Фельд обнял за плечи сына и Дженнифер Т. — Пошли домой.

Рядом с теплым мистером Фельдом Дженнифер Т. пробрала дрожь, и она впервые осознала, что промокла насквозь и замерзла. Мистер Фельд, ведя их назад к бейсбольному полю, вдруг остановился. Ему бросились в глаза строительные машины, и сложенные в кучу трупы деревьев, и пустой, изрытый участок земли, где когда-то, сто лет назад, стоял большой отель с остроконечными башенками.

— Какого черта они здесь делают? — спросил он.

— Задувают последние свечки, одну за другой, — ответил Этан, сам удивившись словам, которые у него вырвались.

Глава четвертая

СЕРЕДКА

После неожиданного решения Этана Фельда сделаться кэтчером Дженнифер Т. столь же неожиданно открыла в себе природные питчерские задатки. На следующее утро после победы «Редс» друзья встретились на бейсбольном поле Клэм-Айлендской средней школы, до которого им обоим было куда ближе, чем до поля Джока Мак-Дугала. Этан прихватил старую отцовскую рукавицу и положил в нагрудный карман свитера книжку Душистого Горошка. Дженнифер Т. отыскала где-то рукавицу полевого игрока и принесла мяч, который дал ей Безымянник. Откачнувшись назад, она метнула его, и мяч понесся к рукавице Этана, точно движимый паром.

— Ой! — Старый твердый мячик, хлопнувшись о рукавицу, прострелил Этану руку до самого плеча. Из-за боли Этан не сразу заметил, что все-таки удержал мяч. — А ты здорово бросаешь.

— Надо же, — сказала она, с новым интересом разглядывая свою левую руку.

— Это был резаный.

— Правда?

— Точно.

— Давай снова. — Она махнула рукавицей, и Этан перебросил мяч ей — высоковато, но довольно метко. Она поймала мяч и снова вложила его в рукавицу. — Ну, кэтчер, заказывай подачу.

— Ты скользящий сможешь подать?

— Посмотрим. Как пальцы ставить, я знаю — видела в «Бейсбольном видео Тома Сивера». — Дженнифер Т. посмотрела на воображаемого бегущего и опять повернулась к Этану. Он показал двумя пальцами вниз, держа их как перевернутую V — это значило, что он заказывает скользящий. Дженнифер Т. кивнула, мотнув хвостом черных волос, и сощурила немигающие темные глаза. Она снова отклонилась назад, махнула правой ногой в воздухе, оперлась на нее и бросила все тело вперед, вытянув назад толчковую левую. Этан уловил взглядом поворот ее кисти. Пальцы раскрылись, как лепестки цветка, и мяч полетел к нему по длинной прямой линии, но в самую последнюю секунду вдруг нырнул вниз — Этан едва успел подставить под него рукавицу. Если бы он сейчас держал в руках биту и прикидывал, в какой точке перехватить мяч, он точно бы промахнулся.

— Ну ты даешь, — сказал Этан. У него непонятно откуда появилось желание защищать и поддерживать Дженнифер Т. Не потому, что она девчонка, или его друг, или ребенок из неблагополучной семьи, чей отец снова угодил за решетку, — а потому, что он кэтчер и ему положено ободрять своего питчера. — Раз, и днище выпало.

— Но ты все равно поймал, — сказала она. — И даже не зажмурился ни разу.

У Этана в груди потеплело, но ненадолго. В ежевичных кустах, которые примыкали к полю с правого края (не позавидуешь тому, кто окажется в них во время игры в софтбол или кикбол[8]), раздался громкий треск, и на поле вывалился Пройдисвет. Приволакивая ногу, он заковылял к Этану и Дженнифер Т. Шерсть у него свалялась, на острой мордочке и на горле виднелись порезы. На носу и кончиках ушей лежала белая пыль, похожая на иней, и насмешливый огонек в глазах почти совсем угас.

— Здорово, поросята, — тихо, почти шепотом, выговорил он. — Ужас как пить хочу. И промерз весь. — Весь дрожа, он обхватил себя руками и стряхнул с ушей иней. — Шмыгнул сюда на слишком большой скорости.

Этан достал из рюкзака наполовину пустую пластиковую бутылку и дал лису, а потом снял свитер и закутал им его мохнатые плечи. Дженнифер Т. застыла на горке, опустив рукавицу и раскрыв рот. Пройдисвет осушил бутылку одним глотком и вытер губы испачканной в крови рукой.

— Спасибо. А теперь я попрошу тебя пойти со мной — может быть, в последний раз. Ты им нужен.

— Да что я могу-то? Драться я не умею, в бейсбол играть тоже. Ничего не умею.

Обессиленный лис опустился на землю и зарыл морду в ладони.

— Я знаю. Я им так и сказал. Но выбора у нас никакого. Может, мы и так уже опоздали. — Он протянул свою лапку Этану, и тот поднял его на ноги. — Надо переходить. Другой поросенок тоже пойдет с нами. Плохо, что она меня видела, но делать нечего.

Этан впервые после появления лиса вспомнил о Дженнифер Т. Она оставалась на горке, но сошла с коврика, как бы желая чем-то отгородиться от Пройдисвета. Она скривила рот в странной полуулыбке, но Этан увидел пустоту в ее глазах и понял, что ей страшно.

— Все нормально, — сказал он своим новым кэтчерским голосом. — Это мой друг. Я еще вчера хотел тебе сказать, только…

— Маленький Народец, — хрипло вымолвила Дженнифер Т.

— Только ты мне не поверила.

— Поверила, поверила, — сказал Пройдисвет. — Пошли, девчушка. Теперь уж все равно, что бы ты ни увидела.

На этот раз во время перехода было темнее, чем запомнилось Этану, и холоднее тоже. Иней запорошил им волосы и бейсболки. Тьма была не сплошной, но густой и глубокой. Она напомнила Этану о солнечном затмении в Колорадо-Спрингс — оно случилось в ту зиму, когда он учился в первом классе. Лис ковылял вперед со всей доступной ему быстротой, стреляя по сторонам своими оранжевыми глазами. Иногда он останавливался, подав детям знак сделать то же самое, и стоял неподвижно, улавливая длинными ушами какие-то звуки, слышные только ему. Этана переполняли вопросы, но лис не желал их выслушивать и отвечать на них. Он так и не сказал ничего про то, как его ранили, и про то, что стряслось в Белолесье.

— Две трети теней, которые вы видите вокруг, — не настоящие тени, — сообщил он шепотом. — Старайтесь не забывать об этом, поросята.

Дети посмотрели вокруг. Тени клубились, как дым, вздувались, как занавески, болтались, как испанский мох на березовых стволах — а потом вдруг затихли. Дженнифер Т. качнулась к Этану, и дальше они шли плечом к плечу, держась друг за друга. Шел дождь, и в сером небе медленно кружили вороны. Они вышли из леса на поляну, где Этан встречался с Клевером и его племенем — вышли и увидели, что первый параграф последней главы истории этого Мира уже дописан.

— Поздно! — сказал Пройдисвет. — Поздно!

Над поляной стоял серый дым и шипел пар. От самого Белолесья не осталось и следа: все деревья вырубили и, как видно, увезли прочь. На месте высокой белой рощи торчали расщепленные пни и высокие кучи обрубленных веток. Красивый маленький стадион, построенный из костей великана, лежал в руинах: его башенки обрушились, трибуны провалились внутрь. Рядом на изрытой земле валялась перевернутая, искореженная машина с шипастыми гусеницами, а вокруг нее — маленькие тела. Мертвых можно было бы принять за детей или феришеров, если бы не их бледно-серая кожа.

На всем этом исковерканном пространстве двигались только завитки пара — и еще…

— Эй, — сказал Этан, — а это что такое?

На берегу, там, где феришеры советовались с Джонни Водосказом, шел последний бой. Одинокий феришер стоял на большой коряге, а его окружало с полдюжины крылатых созданий. Этан узнал их даже издалека: точно такой же ухмылялся ему в окне его комнаты.

— Это Клевер! — крикнул лис. — Он бьется со скрикерами!

— Скрикеры — это кто?

— Феришеры, преобразованные Передельщиком. Они ненавидят себя за то, что стали такими, а себя прежних — еще больше. Помоги ему, поросенок!

— Как? Скажи, что мне делать!

Черный нос лиса подергивался, в глазах, как показалось Этану, загорелась надежда.

— Спроси свое сердце, поросенок! Тебя сыскал сам старый Хирон, нашедший в свое время Ахиллеса, Туссена и Бешеного Коня[9]— значит, и в тебе что-то такое есть!

От этих слов в Этане что-то зажглось, как чиркнувшая по коробку спичка — что-то яркое, плотное и горячее. Он огляделся и побежал к берегу.

— Этан, — сказала Дженнифер Т.

Он оглянулся. Она стояла с такими же пустыми глазами, и даже ее кривая полуулыбка пропала.

— Что ты собираешься делать?

— Спасать его, наверно, — пожал плечами он. Он не верил по-настоящему, что способен на это, что бы там ни говорил Пройдисвет, но чувствовал, что попытаться надо. Спасать одного феришера — не то что целое племя. Может, он как-то отвлечет врагов на себя и даст феришеру собраться с силами. Клевер наверняка отличный боец, не чета Этану.

Этан бежал к коряге, а Клевер вовсю отбивался от скрикеров, орудуя длинным ножом. Волосы у него развевались, правая рука ни разу не дрогнула. Вот это герой! Вот как это делается! Этан прибавил ходу и заорал, отвлекая скрикеров. Клевер слабо улыбнулся ему, а трое скрикеров, повернувшись в его сторону, оскалили желтые зубы и так злорадно сморщили свои острые носы, что огонек, зажженный в Этане словами Пройдисвета, сразу потух. Враги обступили Этана, подергивая крыльями. Он заметил, что крылья у них не растут, а просто прицеплены, закреплены на спинах медными винтами. Этан проскочил между их тонкими паучьими ногами, но они тут же снова насели на него.

Он огляделся, ища, чем бы защититься, но на глаза попадались только торчащие из коряги сучья. Почти все они были слишком короткие, но Этан высмотрел один подлиннее и попрямее. Он взобрался на корягу и попытался отломить сук. Тот затрещал, но не уступил.

— Рад, что тебе удалось прорваться, — сказал ему Клевер. Потом раздался какой-то глухой взрыв, и феришер, вскрикнув, упал с коряги. Один из скрикеров внезапно лишился головы и чертил суматошные круги в воздухе — должно быть, это Клевер обезглавил его, прежде чем упасть. Остальные столпились над недвижимым телом феришера, тыкая в него стальными носками своих сапог. Этан налег на сук всем своим весом, и тот наконец отломился.

У Этана в руках оказалась палка длиной и толщиной с бейсбольную биту, почти ровная, но узловатая и тускло-серая. Этан взвесил ее в ладонях и взялся двумя руками за один конец. Оружие показалось ему хорошим, увесистым. Этан взмахнул им и напал на скрикеров, глумившихся над павшим феришером. Один из них ухватил себя за уши, и Этан разглядел, что его острые желтые зубы сделаны из чего-то вроде кварца. Что-то защелкало, потом противно чмокнуло, и голова с грязно-желтой ухмылкой снялась с шеи. Теперь скрикер держал ее на левой руке, как гнилой серый персик, и она продолжала ухмыляться Этану с нового насеста. На шее скрикера вздулся пузырь, похожий на чернильную каплю. Этан отшатнулся, а скрикер, отклонившись назад, метнул голову в него. Этан, не раздумывая, размахнулся своей палкой.

— Дыши! — донесся сзади крик Дженнифер Т.

Этан задышал, удержал глаза открытыми и отбил. Раздалось громкое «хрясь», вспыхнуло белое пламя, и в воздухе запахло чем-то мерзким наподобие горелого сыра. К Этану уже летела другая голова, и он исполнил еще одно «хрясь». Он отбил еще три головобомбы, а потом у него в голове произошло короткое замыкание.

Красное и черное. Кровь и небо. Дженнифер Т. смотрела на него сверху. Над головой у нее простирались черные тучи, на щеке зиял порез. Запахло, как в мясной лавке: это Пройдисвет. Лис тыкал ему в щеку своим острым коготком.

— Очнись, поросенок, очнись.

Этан лежал, вытянувшись, на обреченной зеленой траве Летомира.

— Уже очнулся, — сказал он и сел.

— Пошли скорей, — сказал лис. — Рать угнала с собой все племя Кабаньего Зуба и срубила все деревья по обе стороны наплыва. Времени у нас мало — если не успеем перескочить, придется нам искать другую дорогу, а это дело долгое. Пошли! Хотя нас и побили, выбираться отсюда все равно надо.

«Побили», — отозвалось эхом в голове Этана. Он вылетел из-за того, что сделал ненужный взмах. Ему представлялись какие-то чудесные возможности, а он, не успев еще понять, в чем они заключаются, взял и запорол все дело. Он чувствовал, что сожаление об упущенном моменте будет терзать его до конца жизни.

— Их всех убьют, да? — спросил он. — Уже убили? А Клевер?

— Я в порядке, — произнес ворчливый голос позади него. — А тебе пора назад в Середку. Неизвестно еще, что Койот замышляет там.

Маленький вождь сидел на корточках, весь покрытый грязью. Пряди белесых волос падали на чумазые щеки. Кольчуга, которую он надел поверх кожаной куртки, превратилась в изрубленную железную лапшу. Штаны обвисли, шапка съехала набок, зеленое перо на ней сломалось, колчан опустел.

— Я твой должник, — с несчастным видом добавил он. — Ты славно поработал своей палкой.

— Ты тоже дрался будь здоров.

— Я ничего не сделал. Никого не спас. Все пропало.

— Твою семью… тоже увели?

— В племени нет никого, кто не доводился бы мне сестрой, братом, сыном, дочерью, матерью или теткой. — Голос вождя прерывался от горя. — А теперь их всех переделают. Превратят в таких вот скрикеров.

— А то и в серошкуров, — сурово добавил лис. Так, должно быть, назывались те жуткие серые карлики, чьи трупики валялись на поле.

— И в серошкуров, — содрогнувшись, подтвердил Клевер. — А потом пошлют назад — мстить вождю, который не сумел их уберечь.

— Жаль, что я больше ничего не смог сделать, — сказал Этан. — Мы опоздали.

— Да чего уж там. Рать Койота здорово окрепла за последнюю тысячу лет, а нас стало меньше и мы сильно разобщены.

— Он всех ваших победил? Всех до единого?

— Не знаю, но боюсь, что да. Возвращайтесь назад, а я пойду за ними следом, погляжу, не уцелел ли кто.

— Мы пойдем с тобой, — сказала Дженнифер Т. — Поможем тебе отыскать своих.

— Нет уж, ступайте, — покачал головой феришер. — Слыхали, что сказал Пройдисвет? Время на исходе.

Они распрощались с маленьким вождем, и он ушел туда, где за погубленным Белолесьем лежали зеленые поля. В ту сторону уходили глубокие колеи от каких-то тяжелых машин. Клевер все время ускорял шаг и скоро пропал из глаз в зеленой дымке Летомира.

— Пошли, — сказал Пройдисвет, и они повернули к хвойному лесу, через который пришли сюда. Этан шел за Дженнифер Т., а она — за лисом-тенехвостом. Вскоре Этан заметил, что их сопровождает какой-то неумолкающий шорох.

— Что это за шум? — спросила Дженнифер Т.

Пройдисвет предупреждал их, что тени тут не настоящие, но тогда Этан не понимал, о чем он толкует, а теперь понял. Густые тени, заполняющие лес, как при затмении, отделялись от стволов и оврагов и тянулись следом за тремя путниками. Тени колыхались, как марлевые занавески, порхали, как подхваченные ветром клочки бумаги, махали крыльями, как хищные птицы. Они проходили сквозь стволы и ветки деревьев, изображая собой нечто среднее между рыбачьим неводом и дымом. Лис поспешал со всей быстротой, которую позволяли ему короткие ноги, но ложные тени не отставали.

Путники спешили так, что вокруг них клубилась снежная пыль. Холод обжигал Этану ноздри, в ушах стоял льдистый перезвон. Дженнифер Т. споткнулась о корень, и он нагнулся, чтобы ее подхватить. Что-то зашелестело, как будто разошелся занавес, и одна из ложных теней стала опускаться на них с Дженнифер Т. От нее веяло холодом и пахло, как от проржавевшей кастрюли. Этан вскинул руку, отгоняя ее, и осознал, что до сих пор держит в руке свою палку. Погрузившись в тень, палка задела внутри что-то твердое и в то же время упругое. Этан с мерзким чавкающим звуком выдернул ее назад, а тень сразу побледнела и отступила. Дженнифер Т., успев подняться, схватила Этана за локоть и потащила вперед. Пройдисвета не было видно. Этан оглянулся назад и с ужасом увидел другую тень. Она лениво поднималась к небу, а из ее шелковых глубин торчал белый кончик пушистого рыжего хвоста.

«Они схватили его», — подумал Этан. — И тут стоящую вокруг тишину нарушил рокот мотора.

— «Харли», — сказала Дженнифер Т. — Большой.

Они вернулись домой и стояли на обочине Клэм-Айлендского шоссе. Мотоцикл спускался с холма, направляясь к Беллингемскому парому.

— Как это мы сюда вышли? — спросила Дженнифер Т.

За мексиканским рестораном «Зорро» и причалом виднелась расплывчатая зеленая полоса материка. Выбравшись из Летомира, они почему-то оказались на южной оконечности Клэм-Айленда. «Харли-Дэвидсон» проехал к месту посадки на паром, и тут же послышался шум другого двигателя. На дороге показался смешной старенький автомобильчик, белый, но с красной крышей и отделкой. Около ребят он притормозил и остановился.

Мистер Хирон Браун опустил стекло и выглянул. Он удивился при виде Этана и Дженнифер Т., но совсем не обрадовался, это уж точно.

— Урок вам на будущее, — сказал он. Его глаза влажно блестели, и Этану показалось, что он сейчас заплачет. — Не слушайте старого дурака, когда Койот что-то проворачивает. — Слеза скатилась у него по щеке. — Подвел я их, бедолаг.

«Это я их подвел», — подумал Этан и сказал:

— Меня выбили.

— Нет, не вини себя. Ты сказал верно: ты совсем еще юнец. В былые, не такие уж давние времена, у нас была возможность учить таких. Натаскивать. Да что там! У. С. Грант[10] чуть ли не всю жизнь потратил, чтобы обрести наконец свой удар.

— Куда это вы? — спросила Дженнифер Т. Вслед за Брауном с холма спускался пикап, за ним маячил белый «кадиллак». — Уезжаете?

Безымянник признался, что едет домой.

— А где вы живете? — спросил Этан.

— Тут, в Середке, у меня нет постоянного дома. Последнее время живу в Такоме.

— Что это такое — Середка? — спросила Дженнифер Т.

— Середка-то? То, где вы находитесь. Тот мир, в котором вы живете.

Водитель пикапа потерпел пару секунд, а потом стал сигналить. Мистер Браун не обращал на него никакого внимания. Позади остановился еще один автомобиль, за ним третий.

— Значит… все кончено? — сказал Этан.

— Я теперь уже не так силен в мундологии, как раньше — это наука о Мирах так называется. Не помню, сколько наплывов у нас было в наличии, когда Койот начал свои пакости, и не могу сказать, сколько их осталось теперь. Но их и всегда-то было немного, даже и в лучшие времена, а Койот их давно уже рубит.

— Так что ж теперь — всей Вселенной пропадать?

— К этому всегда шло. Теперь это произойдет чуть быстрее, только и всего.

— Этан! Дженнифер Т.! — Женщина, сидевшая за рулем второй по очереди машины, опустила свое окно. — У вас все в порядке, ребята?

— Да, — хором ответили они. Это миссис Болдуин, их школьный секретарь. Ей, конечно, кажется странным, что они стоят на дороге у паромной пристани и беседуют с каким-то незнакомым стариканом в «кадиллаке».

— Кажется, я задерживаю движение. — Мистер Браун закрыл окно почти до конца. Он включил передачу, мотор прокашлялся и взревел. — Желаю хорошо отдохнуть, ребята — у вас еще все лето впереди.

— Погодите! — крикнул Этан. Другие водители, потеряв терпение, стали объезжать машину Брауна и спускаться вниз. — Нельзя ли — не могу ли я как-то это остановить?

— Ты не владеешь магией. И в бейсбол играть не умеешь. Ты, — мистер Браун взглянул на Дженнифер Т., — кое-что смыслишь и в том и в другом, но и только. И потом, вы совсем еще дети. Где уж вам остановить Рваную Скалу!

На это они ничего не могли возразить. Мистер Браун закрыл окно до конца и уехал. Ребята пошли к дому Дженнифер Т., до которого отсюда было ближе, чем до дома Этана. Шли они молча. О чем тут говорить, когда конец света вот-вот настанет? Этан с болью вспоминал о загубленном Белолесье и о феришерах, которых увели, чтобы переделать их в серых уродцев с черными крыльями. Кончик рыжего хвоста, исчезающий среди теней, тоже все время стоял у него перед глазами. Но ведь мистер Браун не сказал, что сделать совсем ничего нельзя, и Этана это ободряло. Остается, конечно, под вопросом, способны ли они с Дженнифер Т. сделать хоть что-нибудь.

Этан попытался представить себе, как рассказать отцу про феришеров и про Рваную Скалу. Мало что могло рассердить мистера Фельда по-настоящему, но он неизменно выходил из себя, когда люди утверждали, будто в мире существует нечто такое, что нельзя увидеть, потрогать и вообще как-то исследовать с помощью приборов и своих пяти чувств. Будто за пределами этого мира существует какой-то другой — например, тот, куда переселяются после смерти. Мистер Фельд считал, что люди, верящие в иные миры, просто уделяют недостаточно внимания этому. Он всегда говорил Этану, что доктор Фельд ушла навсегда, что все, делавшее ее такой чудесной и неповторимой, вернулось теперь в землю, чтобы распасться на элементы и минералы, из которых она состояла. Что это закон природы. Он даже слушать не захочет об эльфах, скринерах и тенях, которые оживают и уносят с собой в небо волшебных лис. Но Этан не знал больше никого, к кому можно обратиться за помощью. Он решил, что расскажет отцу исправленную версию. Да-а… Он-то расскажет, а доктор Фельд позвонит Нэн Финкель, психотерапевту, которая занимается Этаном на Клэм-Айленде. А Нэн Финкель со своими толстыми косами, такими длинными, что на них сидеть можно, мигом определит Этана в лечебницу для детей с нарушениями психики — тем все и кончится.

— Дженнифер Т., — сказал Этан, когда они уже подходили к дому Райдаутов, — знаешь что? Нам никто не поверит.

— Я тоже об этом думала.

— Но ты-то ведь знаешь, что это правда?

— Все на свете правда. — Дженнифер Т. плюнула на землю. Плевалась она так же профессионально, как играла в бейсбол. — Так Альберт всегда говорит.

— Я знаю. Слышал от него.

Между деревьями показался ветхий почтовый ящик с фамилией Дженнифер Т., весь изрешеченный пневматическими пульками. Им навстречу бежала одна из собак, большая и черная, с вывешенным, как флаг, розовым языком. На плече у нее ехал зеленый попугайчик.

— Расскажем старушкам, — сказала Дженнифер Т. — Они еще и не в такое поверить могут.

В доме Дженнифер Т. было две спальни. В одной помещалась Дженнифер Т. с близнецами Даррином и Дирком, в другой бабушка Билли Энн со своими сестрами Беатрис и Шамбло. Уборная примыкала к дому снаружи, и надо было выйти в заднюю дверь, чтобы попасть туда. На ферме постоянно обитало от семи до девяти собак, а кошки время от времени становились бедствием для всего острова. Входя в дом, вы оказывались в гостиной с тремя креслами-шезлонгами, такими большими, что в комнате кроме них помещался только маленький телевизор. Одно кресло было обтянуто красной клетчатой материей, другое — зеленой, третье — белой кожей. От нажатия специальной кнопки кресла вибрировали. Старушки, сидя в них, тоже вибрировали и читали любовные романы. Старушки были крупные, и кресла им тоже нужны были крупные. Их собрание любовных романов насчитывало семь тысяч пятьсот томов. Туда входило все, что написала Барбара Картленд, а также серии «Арлекин», «Зебра», «Силуэт» и «Дела сердечные». Стопки книжек в бумажных обложках доходили почти до потолка. Они загораживали окна, лишали света комнатные растения и периодически обрушивались на гостей. Островитяне, знающие о литературных вкусах бабушек Райдаут, приезжали на ферму среди ночи и сваливали на дорожку коробки и пакеты, набитые любовными романами. Благотворительность старые дамы отвергали, но книги принимали, считая, что заслуживают подобных знаков внимания, как старейшие жительницы острова. Если оказывалось, что подаренные книги они уже читали, они их перечитывали еще раз. Меньше всего в жизни их беспокоило то, что они могут узнать какую-то историю повторно.

— Маленькие Индейцы, — задумчиво произнесла бабушка Билли Энн. Она полулежала в своем красном кресле, обутая в ортопедические ботинки, и вибрировала вовсю. — Как же, как же. Па рассказывал про них, я помню. Когда он был мальчонкой, они стащили серебряную заколку прямо из волос его сестры. На Хотел-бич, когда никакого отеля там еще не было. А вот про Рваную Скалу я никогда не слыхала. — Бабушка Билли Энн закурила сигарету. Курить ей было нельзя, и пить тоже, но рядом с ней стояла банка пива «Олимпия». Она могла себе это позволить как одна из трех старейших жительниц острова. — И мне нравится, как это звучит.

— Рваная Скала, Рваная Скала, — повторяла бабушка Беатрис. — Не припомню, чтобы па говорил что-то на этот счет.

— Я как-то видела одного, — тихо, почти про себя, сказала бабушка Шамбло. — Летом. Хорошенький такой, голехонький, как лягушка. Он лежал на спине и загорал.

Две другие бабушки разом повернулись к ней.

— Ты мне по это не рассказывала, — сказала бабушка Беатрис.

— Да врет она. — Бабушка Билли Энн перевела хмурый взгляд с сестры на Этана и Дженнифер Т. — Если кто врет, что видел Маленьких Индейцев, они приходят к тому человеку ночью и щиплют его до синяков.

— Поди-ка сюда, девочка, — сказала бабушка Шамбло. Билли Энн была самой сердитой из трех старушек, но Шамбло Этан все-таки боялся больше. Она всегда говорила тихо и даже дома носила темные очки против катаракты, сидящие плотно, как у космического десантника. Самая старшая из трех сестер, она, лежа в постели, порой говорила сама с собой на странном гортанном языке; только она одна на всем земном шаре, как много позже понял Этан, еще знала этот язык. Она взяла Дженнифер Т. за руку и притянула к себе, всматриваясь в нее сквозь непроницаемые стекла своих очков. — Она не врет, Билли Энн. Девочка в самом деле видела Маленьких Индейцев.

Дженнифер Т. вырвала у нее руку.

— Отстань, старая ведьма! Разумеется, я не вру.

Шамбло весело рассмеялась, и сестры присоединились к ней. Им, видимо, очень нравилось злить Дженнифер Т.

— Это правда, — сказал Этан. Он полагал, что смеяться сейчас совсем не время. — Рваная Скала — это конец света.

— Что я слышу? — раздался скрипучий голос. Дедушка Мо стоял на пороге кухни с собственной банкой пива, хотя ему тоже нельзя было пить. — Что это за безумные речи?

— Дедушка Мо! — сказала Дженнифер Т. — Я сегодня подавала, и Этан сказал, что у меня крутой резаный.

— Точно, — подтвердил Этан, забыв ненадолго о конце света. Мо Райдаут должен знать, что делать. Он многое повидал. Когда рука у него перестала действовать как надо, он служил на флоте, а после войны плавал на торговых судах. Побывал на Аляске, в Японии, на Каспийском море. Выглядел он, говорил и ругался, как простой матрос, однако прошел заочный курс обучения для моряков в колледже Лютера и получил диплом — он Этану этот документ показывал. Кроме того, он был бейсболистом и индейцем. — Резаный у нее что надо.

Дедушка Мо, как выяснилось, знал больше, чем они себе представляли.

— Рваная Скала, — грустно сказал он, когда ребята повторили свою историю еще раз, теперь уже с помощью старших сестер Мо. Дженнифер Т. принесла ему стул из кухни, и он сел. — Рваная, Рваная Скала. Просто не верится. Я уж много лет как перестал думать об этом.

— Па ни о какой скале ничего не рассказывал, — настаивала Билли Энн.

— Вам, может, и нет, — рявкнул Мо. — Женщинам и девчонкам не все полагается знать. — Он глянул на Этана. — Как и белым.

Этан покраснел.

— Это ведь конец света, так? Мы хотим знать, как это можно остановить. Мы думаем, что остановить это можно. Пройдисвет верил, что кто-то это может, пусть даже не мы.

— Чемпион из смертных. — Голос Мо немного смягчился. — Да, это верно. Человек из Середки.

— Это может быть и женщина, — сказала Дженнифер Т. — Мистер Браун сказал, что у меня тоже есть чемпионские задатки.

— Хирон К. Браун. — Теперь глаза Мо заволоклись влагой. — Надо же. Ну да, он всегда беспокоился, что этот день настанет.

— Так вы знаете Безымянника Брауна? — спросил Этан. Они, наверно, играли вместе в бейсбол: Мо провел пару сезонов в Негритянской лиге. — А он вам не говорил, что надо делать?

— Говорил, и не раз. Да только с тех пор много времени прошло и порядочно бутылок было выпито. — Дедушка Мо, как бы в подтверждение своих слов, хлебнул пива из банки. — Рваная Скала — это день такой. Последний день последнего года. Последний аут во второй половине девятого иннинга. День, когда история наконец закончится.

— Какая история? — не понял Этан.

— Вся как есть. Все истории, которые когда-нибудь проживались, рассказывались или придумывались. Все эти годы Койот трудился, чтобы этот день наконец настал. Понимаешь, на ветках Столба есть такие места, где Миры срастаются.

— Наплывы, — подсказал Этан. Дедушка Мо впился в него пронзительным взглядом.

— Да, помнится, они называются именно так. И в таких местах, где бы они ни находились, всегда что-то приключается. Путешественники попадают из одного Мира в другой, и чего только с ними не бывает. Вот Койот и взялся разрубать эти наплывы — давно уже, очень давно. Он старается прекратить все маленькие истории, чтобы потом положить конец большой, где говорится про тебя, про меня и про всех, кто когда-нибудь жил на свете. Он недоволен тем, как все в жизни устроено. Недоволен почти что с самого начала — а ведь все пошло так только из-за него.

— Про какой это столб ты говоришь? — спросила Дженнифер Т.

— Про великий Столб. Про Древо — забыл, как оно правильно называется. Оно держит на себе все Миры, держит на месте все как есть.

— Раньше Миров было четыре, а теперь осталось только три, — добавил Этан.

— Верно говоришь, мистер Фельд, — слегка удивился дедушка Мо. — Откуда ты все это знаешь?

— И что случилось с четвертым? — спросила Шамбло. Две другие бабушки, как показалось Этану, не совсем поспевали за мыслью своего брата.

— В том Мире жили Таманавис, — сказал Мо, и Шамбло понимающе кивнула. — Племя духов, вернее сказать — целый народ. Остальные три — это Летомир, Зимомир и наш, Середка. Столб держит миры на своих ветвях. И есть Колодец, который питает все Древо — его название я тоже забыл, а может, и вовсе не знал.

— Да, Колодец, — сказала Шамбло. — Бурлящий, и холодный, и синий, как ночь. Па мне про него рассказывал.

— Да ну? — усомнился Мо. — Я таких его рассказов что-то не припомню. Про Колодец я слышал от мистера Брауна.

— Верно, — согласилась Шамбло. — Ты прав. Па мне рассказывал обо всем этом во сне, в эту самую ночь.

— То, что он говорил, — это правда, — сказал вдруг Этан, удивив самого себя и всех остальных, а Дженнифер Т. особенно. Все смотрели теперь на него.

— Неужели? — промолвила бабушка Билли Энн, приподняв одну бровь. Брови она рисовала коричневой краской, и это придавало им особенно скептический вид.

— Когда феришеры захотели, чтобы я перебрался на Клэм-Айленд, они стали посылать сны моему отцу. Чтобы заронить ему в голову мысль о Клэм-Айленде. Мистер Браун мне сам сказал. Может, вам тоже кто-то послал этот сон, бабушка Шамбло.

— Интересная теория, — сказал дедушка. — Стало быть, этот кто-то хотел ей что-то сказать?

— Вспомнила! — воскликнула бабушка Шамбло. — Там был такой пруд, о котором я говорила, — кипящий, но холодный. А потом па сказал мне: «Гляди, Койот». И Койот пришел, и поглядел на пруд, и морда у него сразу стала виноватая, как будто он задумал какую-то пакость. А потом, прямо у нас с па на глазах, он задрал лапу и пустил струю прямо в чистую голубую воду. Ох и разозлилась же я! — Бабушка Шамбло передернулась и сказала своей двоюродной внучке: — Ты должна добраться до этого Колодца раньше Койота, девочка. — Голос старушки перешел в крик: — Не дай ему прийти туда первым! — Ее дрожащая коричневая рука повисла в воздухе. — Не дай ему испортить воду!

Дженнифер Т. и Этан посмотрели на старого Мо. Он покачал головой.

— Ты путаешь меня, Шамбло. Всегда пугала.

— Это правда, дедушка Мо? — спросила Дженнифер Т. — Нам правда надо идти к этому Колодцу?

— Насчет этого ничего не помню, хоть убей. И так уж все последние мозги вывихнул. Знаю только, что Койот рубит эти узлы на Древе, и точка. Вы уж простите, ребята. — Мо взял сигарету у Билли Энн — курить ему, как вы уже догадываетесь, нельзя было. — Не имею понятия, как попасть к этому самому Колодцу — я в Летомире всего-то раз и был.

— Что ты такое говоришь, Моррис? — вмешалась бабушка Билли Энн. — Все первые двадцать лет своей жизни ты каждое лето проводил в Саммерленде.

— Я не про наш Саммерленд, Билли Энн. Наш — это только бледная тень настоящего.

— Слишком мудрено для меня. — Бабушка Билли Энн с кряхтеньем, стонами и помощью Этана выбралась из красного кресла и пошла на кухню. — Для твоего же блага надеюсь, что ты оставила мне кусок пирога, Беатрис Каспер.

Бабушка Беатрис поджала губы и сделала невинное лицо.

— Я ссылаюсь на Пятую поправку[11].

— Помню еще, что для перехода из одного Мира в другой нужен особый талант, — сказал дедушка Мо. — Обыкновенному существу это не под силу.

— Нужен тенехвост, — сказал Этан.

— Ну да, такой, чтобы ни рыба ни мясо. Чтобы наполовину в этом Мире, наполовину в другом.

— Вроде волшебного лиса.

— Вроде Тора Уигнатта, — сказала Дженнифер Т.

Глава пятая

ПОБЕГ

Они решили разделиться. Дженнифер Т. пойдет агитировать Тора Уигнатта, а Этан обратится за помощью к отцу — надо же как-то помешать Койоту положить конец вселенской Истории. Дженнифер Т. побывала дома у Тора дважды, и если даже еще кому-то на острове удалось повторить ее подвиг, никто из них не выжил, чтобы поведать об этом. (Миссис Уигнатт, как уже упоминалось, слыла фигурой не менее легендарной, чем ее сын). Дедушка Мо и бабушка Шамбло тем временем упакуют кое-какое снаряжение, провизию, фонарики, рыболовные снасти — так, чтобы не слишком перегружать детей. Было пять часов вечера. Этан обещал вернуться в семь, предоставив отцу все доказательства и аргументы. То, что собирался сделать Койот, очень походило на максимальную энтропию, тепловую гибель Вселенной, и на прочие мрачные физические теории, о которых Этану говорил отец. Может быть, если Этан расскажет все в таком ключе, то отец заинтересуется их проектом. В худшем же случае, если поколебать мистера Фельда не удастся, Этан дождется, когда отец ляжет спать (даже если это произойдет только на рассвете), и уйдет из дома потихоньку.

Дженнифер Т. отправилась в путь на своем велосипеде, а Этан взял старый велосипед, сменивший за свою долгую жизнь много Райдаутов. Цепь у него все время спадала, и одна рука у Этана была занята палкой, поэтому до дому он добирался целый час.

При повороте на знакомую грунтовую дорогу сердце у него дрогнуло и нервы зашалили: Этан увидел у дома оранжевый «сааб», как бы символизирующий самого мистера Фельда, разумного и основательного. «Стой, Этан, — как будто говорил этот яркий предупредительный знак, — ты заходишь слишком далеко».

Что он себе вообразил? Нет способа заставить мистера Фельда поверить в эльфов-бейсболистов, в гоблинов с черными крыльями, которые кидаются собственными взрывчатыми головами, и в Рваную Скалу. Чтобы убедить отца в чем-то, нужны доказательства — Этан хорошо это знал. Как доказать ему, что Летомир существует? Все, чем Этан располагает, — это сухая серая ветка и маленькая книжечка, изданная, как там указано, в Дуйвибурге в 1320 году Жабы! Книжка, конечно, это уже кое-что — от нее так просто не отмахнешься, — но Этан сомневался, что этого будет достаточно.

Он оставил велосипед на дорожке и подошел к дому. В окнах темно, но задняя дверь не заперта. Отец, наверно, еще спит — иногда он просыпается только в сумерки. Этан прошел через кухню и заглянул в его комнату.

— Пап? — Собственный голос показался Этану каким-то потерянным, и он включил свет. На столе лежала белая визитная карточка.

РОБ ПЭДФУТ

«Мозгоштурм Аэронавтикс»

Ниже указывался адрес в Сиэтле, телефон и электронный адрес: padfoot@changer.com. Рядом лежали темные очки для лыжников. Наверно, отец решил все-таки позвонить этому Пэдфуту. Телефонный разговор его вдохновил, и мистер Фельд решил приняться за работу пораньше. Этан сунул очки в задний карман джинсов и с упавшим сердцем вышел через заднюю дверь к мастерской. Теперь еще труднее будет уговорить отца покинуть остров. Если он задумал произвести впечатление на своих возможных инвесторов, уезжать совсем не в его интересах.

Увидев, что и в мастерской тоже темно, Этан сразу понял, что случилось неладное. Стеклянная дверь закрыта, но не заперта, как и в доме, — а мистер Фельд всегда запирает свою мастерскую, ведь там, как он говорит, хранится все его имущество. Может быть, он просто отошел куда-то, собираясь скоро вернуться. Раньше он никогда так не делал, но все может быть. Да нет, чепуха. Ты знаешь. Узнал сразу, как только вошел в дом. Ты сразу почувствовал, что там что-то не так. Слишком тихо. Слишком убрано. И пахнет чем-то неуловимым, но таким, чем в твоем доме не пахнет.

— Пап? — снова позвал Этан, и волосы у него на затылке поднялись дыбом. К окнам мастерской липли тени, заволакивая свет. Этан видел в стеклах свое маленькое испуганное отражение. — О Господи!

«Виктория Джин» исчезла. Этан так сосредоточился на отце, что заметил это только теперь. На цементном полу, где всегда стояла кремовая гондола, осталась только пыль со следами масла. Топливный бак был на месте, но оболочка, крепления, причальные канаты — все пропало. Осмыслив это, Этан осознал сразу две вещи. Во-первых, что ко всему этому причастен Роб Пэдфут. Длинноволосый молодой человек с кейсом снова явился на остров — если вообще уезжал — и на этот раз забрал с собой и отца, и «Викторию Джин».

Во-вторых — Этан нутром это чуял — что Пэдфут и вся его фирма работают на Койота. Этан помнил, как Пэдфут нахваливал отцовский микроволокнистый материал. Что это — просто хитрость такая или Койоту действительно для чего-то нужна ультрапрочная, непроницаемая оболочка аэростата? Для того же, для чего ему нужен сам мистер Фельд? Если в сердце Этана Фельда оставались до сих пор какие-то сомнения — в собственном рассудке или в разумности своего плана — то теперь они улетучились. Все на свете правда, как говорит Альберт Райдаут.

В кустах у самой двери что-то зашуршало. Этан пожалел, что с ним нет палки — он прислонил ее к велосипеду. Раздался тихий стон, лязгнула сталь и на пороге мастерской появился Клевер, пряча что-то за спиной. На лбу у него зияла оранжевая рана, на щеках и на горле застыли густые оранжевые потеки. Оранжевое вещество напоминало по виду абрикосовый джем. На замшевой рубашке феришера тоже расплывался яркий липкий круг. От прыжка с одной ветви на другую плечи и кончики ушей у него обледенели. Выпрямившись в полный рост — около шестнадцати дюймов — он снял шапку и низко поклонился Этану.

— К твоим услугам, — сказал он и достал из-за спины старую кэтчерскую рукавицу, которую отец Этана нашел вчера утром в одной из коробок. — Кажется, это твое?

Задав этот вопрос, он внезапно повалился на пол лицом вниз.

Этан поднял его. Феришер весил не больше крупного кота, и его обмякшее тельце в руках Этана тоже напоминало кошачье, плотное и мягкое одновременно. Этан уложил его на старую кушетку, где мистер Фельд иногда устраивался вздремнуть на пару часов. Неужели это красивое маленькое создание умрет у него на глазах?

— Не теперь еще, — не открывая глаз, сказал Клевер. — Не по эту сторону Зимомира.

— Зимомир? Он там живет?

— Передельщик-то? Он нигде не живет. У него нет дома. Ни один дом его не примет, да он и сам не выдержит больше суток. Но говорят, что он любит Зимомир со всеми его волосанами, бурегонами и снежными великанами. Говорят, у него там жена есть — большая серая волосана, а звать ее Злюка Бетти. Я не удивлюсь, если найду его там вместе с его ратью, с хитростями, уловками, с ведьмами и гоблинами. — Клевер открыл глаза. — Но в Зимомире я никогда не бывал и не отваживался входить в его лагерь, когда он на ночь ставит свои повозки в круг. Никому еще не удавалось сделать это и остаться в живых — а если кто и возвращался, то в таком виде, что и глядеть неохота. — Глаза Клевера снова закрылись.

— Ты так и не нашел никого… — Договаривать Этан не стал. Если бы Клевер спас кого-то из своих, то, конечно, привел бы их с собой. Феришер в ответ только молча мотнул головой.

Этан набрал в тазик теплой воды из-под крана, чувствуя, что ему выпала большая честь поухаживать за королем хоум-рана трех Миров. Феришерская кровь показалась ему гуще человеческой, а пахла она, как весенняя грязь, — так пахнет земля на первой бейсбольной тренировке сезона. Смывалась она легко, а раны и порезы, когда Этан промокал их мокрым полотенцем, затягивались сами собой. Вскоре Клевер сел, забрал у Этана губку и занялся остальными ранами сам.

— Спасибо тебе еще раз. — Часть бороды у Клевера обгорела, и он осторожно пощупал плешь. — Ох и прыжок же был. Прогал между ветвями теперь страсть как широк — а ведь раньше они смыкались, как губы при поцелуе. Да нам с тобой и не положено ведь прыгать в одиночку.

— Кто за тобой гнался? Скрикеры? Серошкуры?

— Нет. Быстромрак. Такая живая тень, которая…

— Я знаю. За нами они тоже гнались. И схватили Пройдисвета.

— Да ну? Печальная новость.

— А еще они забрали моего папу, Клевер. Я знаю, это они. Один такой, Роб Пэдфут пришел и забрал его и наш дирижабль.

— Пэдфут? Мягколап то есть? Да, тут и сомневаться нечего. Твой отец у Койота.

Этан, вспомнив о темных очках, достал их из кармана. Стекла радужно переливались, как две нефтяные лужицы. Белую оправу из чего-то вроде мягкой резины или винила пронизывали тонкие проволочные жилки. Резина или пластмасса — отец уж точно знает, как этот материал называется — нагрелась у Этана в кармане.

— Ты его знаешь, этого Мягколапа? — спросил Этан и надел очки. Нет, нагрелись они явно не от кармана — казалось, что тепло идет изнутри.

— Век бы его не знать. Он кормится за столом у Койота. Во всех его пакостных делах участвует. Тиранит его рабов, обманывает его жертв и награждает его любимчиков. Мерзавец, одно слово.

Этан хотел уже снять очки, как будто дурные качества Мягколапа могли и его заразить, но то, что он увидел, помешало ему.

Когда на тебе очки, даже темные, ты смотришь сквозь них — и ожидаешь увидеть, более четко или не так ярко, то, что находится перед тобой. Это ожидание коренится так глубоко, что мозг Этана только с усилием — и с тошнотой — осознал, что сигналы, подаваемые ему зрительными нервами Этана, не имеют ничего общего с мастерской, со старой кушеткой в углу и с раненым вождем феришеров. И прошло еще некоторое время, прежде чем ошарашенный мозг сумел сложить какую-то картину из массы белых, серых и голубоватых пятен, которую показывали ему глаза.

— Я вижу его! — вскричал Этан, прижимая оправу к лицу. — О Господи! Я его вижу!

— Кого, Мягколапа?

— Нет! Отца!

Этан видел его смутно, как через масляную пленку, притом изображение все время дергалось вправо, влево, вверх и вниз. Мистер Фельд лежал на чем-то вроде матраса, а позади виднелась голая стена. Он лежал на боку, и рубашка выбилась у него из джинсов. Грудь его мерно поднималась и опадала — возможно, он спал. Глаза закрывала плотная повязка, но отцовский мохнатый живот Этан узнал безошибочно. И большие старые наручные часы тоже. С отцом как будто ничего страшного не происходило, но повязка на глазах и этот жалкий матрас ужаснули Этана. Ясно, что отец — пленник, заложник. Может быть, его даже пытали. Изображение очень напоминало те дерганые кадры, которые снимают на камеру террористы и похитители.

— Я спасу его, — озвучил свой план Этан, одновременно обдумывая его. Он снял очки и спрятал их в карман. — Я спасу его, — повторил он уже тверже. Судьба Вселенной вдруг перестала его волновать. Он не хотел больше быть героем, не думал о пророчестве Джонни Водосказа и о том, что же такое обнаружил в нем Безымянник Браун. Он хотел одного: вернуть своего бедного похищенного отца назад. За свою короткую жизнь он уже потерял одного из родителей — и если для того, чтобы вернуть другого, нужно спасти Вселенную, он это сделает. — Ты мне поможешь попасть туда?

— Клянусь Десницей, я устал, маленький рувин, — вздохнул Клевер. Теперь, когда он немного оправился от ран и тяжелого перехода, горе, постигшее его племя, навалилось на него всей своей тяжестью. — Я старый, уставший, побитый феришер.

— Если Койот забрал моего отца, это может быть как-то связано с Рваной Скалой. Думаю, Койоту нужен материал, который отец изобрел. Эта штука не горит, не рвется и не режется — короче, то, что надо. Погоди-ка…

— Что такое?

— То, что надо. — Этану показалось, что у его желудка отвалилось дно. — Мне кажется… произошла ошибка.

— Какая еще ошибка?

— «Фельд — тот самый, — процитировал Этан. — У Фельда есть то, что ему нужно». Фельд — это не я. Это мой папа. «То, что нужно» — это его микроволокно, а «ему» — значит Койоту. Понимаешь? Джонни Водосказ с самого начала имел в виду не меня, а моего отца. У отца есть то, что нужно Койоту, а нужно ему отравить Колодец!

— Уж очень ты поспешаешь. — Феришер взялся рукой за лоб. — Давай-ка по порядку.

— Ты ведь знаешь мою подружку, Дженнифер Т. Райдаут? Ну так вот, ее бабушка видела сон про волшебный Колодец, питающий Древо. И там, во сне, был Койот. Он посикал в воду и испортил ее. Отравил.

— Лепечущий, — сказал феришер.

— Чего?

— Лепечущий Колодец. Тот, что на Проталине. В той части Зимомира, что примыкает к центру Миров. Да, если он изыщет способ испортить воду в Колодце, Древу придет конец. И Рваная Скала настанет в год Крота, как старики всегда говорили. И ведь это мы подставили твоего родителя Койоту. Мы посылали ему сны о воздушных кораблях и привели его к самому наплыву, где Койот неминуемо должен был его углядеть. — Голос Клевера стал похож на лоскут, обтрепанный по краям. — Мы во всем виноваты.

Они надолго замолчали. Из Этана выветривался последний осадок его мнимого, подтвержденного пророком геройства, но на его месте, как ни странно, возникала решимость, не имеющая ничего общего с волшебством. Значит, он не тот самый? Очень хорошо. Пусть ему не суждено спасти Вселенную, но отца своего он спасет, что бы там ни привиделось моллюску-оракулу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Что делать будем?

Феришер вздохнул так, словно каждый атом его существа восставал против необходимости что-либо делать. Однако ведь он, отчаявшись отыскать свое племя, пришел именно сюда, а не куда-то еще. Этан начинал угадывать за всем этим какую-то силу, заставляющую вещи складываться так, а не иначе.

— Тенехвоста у нас нет, а без помощи тенехвоста я никуда больше прыгать не стану, слово даю. — Феришер содрогнулся и хлопнул себя по голове. — Хватит того, что я совсем оглох на левое ухо.

— Ты не знаешь такого мальчика — Тора Уигнатта?

— Тор Уигнатт, — задумчиво протянул Клевер, и у Этана создалось впечатление, что это имя феришеру знакомо.

— Ну да. Мы думаем, что Тор мог бы…

— Да, верно. Он подойдет в самый раз. — Клевер слез с кушетки и принялся расхаживать взад-вперед. — Нам понадобится корабль или что-нибудь этакое. У Койота есть и повозки, и тягловые звери, и разные выдумки, позволяющие ему двигаться вдесятеро быстрее пешего. Без корабля нам его не догнать. И я еще ни в одной сказке не слыхивал, чтобы какой-нибудь герой или путник попадал в Зимомир на своих на двоих.

— Корабль? Ладно. Эх, жаль, что «Викторию Джин» увели. А если взять один из ваших летучих автобусов?

— Серошкуры их все пожгли, к несчастью. А что, тот воздушный пузырь у твоего отца был только один? Неужто других в запасе не осталось?

— Ой, — сказал Этан, и в уме у него начала формироваться идея. Ключевых элементов по-прежнему недоставало, но Этан почему-то чувствовал, что в этом Клевер способен ему помочь. Он подошел к одному из больших шкафов-хранилищ и набрал код. Код у всех замков мистера Фельда был одинаковый: 10-21-80, дата, когда «Филадельфия Филлиз» выиграла мировой чемпионат впервые за семьдесят лет своего существования. Этан нашел сшитую вручную оболочку из микроволокна, вынес ее наружу, положил на траву и стал осматривать на предмет порывов и слабых мест. Это была самая первая, пробная модель мистера Фельда, и отец никогда не поднимался на ней в воздух. Этан отнес не испытанную в деле оболочку и все снасти, которые смог отыскать, на подъездную аллею.

Клевер притащился следом и стал смотреть, как он работает. Почти целый час Этан только и делал, что продевал, пристегивал и проверял места соединений. Потом он с помощью Клевера привез на тележке газорегулятор и большой баллон с гелием. Подсоединив регулятор к прорезиненному клапану оболочки, Этан нажал кнопку, и газ с металлическим шорохом пошел по шлангу. Оболочка мгновенно наполнилась и закачалась в воздухе, удерживаемая тросами.

Оранжевый «сааб», воспарив вслед за ней, повис в трех с половиной футах над землей. Клевер забыл о своем горе и захлопал в ладоши, увидев тяжелую машину, парящую в воздухе, как пушинка.

— Да, классно, но есть одна проблема, — сказал Этан. — Дирижабль-то у нас не настоящий.

— Как так?

— В воздухе-то он держится, а двигаться не может. Понимаешь? И руля нет. Я, конечно, могу включить мотор и покрутить баранку, но толку все равно не будет — двигатель ведь автомобильный, а не воздушный.

Улыбка вернулась на лицо Клевера.

— Никакая это не проблема.

— Ты думаешь?

— А на чем, по-твоему, летают феришерские автобусы? На шестеренках, что ли? На бензине?

— Ну да, верно.

— Возьми из дому все, что тебе нужно, а я пока поколдую.

Дома Этан переоделся в чистое и теплое. Вниз он надел теплое белье и уложил в рюкзак еще две смены, а еще несколько свитеров, три пары шортов и побольше носков. Наверху, возможно, будет очень холодно. Этан уложил книжку Душистого Горошка, зубную щетку и зашел в спальню отца. Мистер Фельд аккуратностью не отличался, зато доктор Фельд была большая аккуратистка, и при ней в доме всегда соблюдался порядок. Когда ее не стало, мистер Фельд вернулся к привычному неряшеству, но в спальне все-таки прибирался. Его перочинный ножик, мелочь в столбиках и бумажник лежали на комоде. При виде туго, без единой морщинки натянутого покрывала кровать вдруг показалась Этану ужасно пустой. «Я больше никогда его не увижу», — подумал он, но тут же отогнал от себя эту мысль. Достав из кармана темные очки, он надел их и снова ощутил странное тепло, как будто кто-то приложил пальцы к его вискам.

На этот раз он сразу расшифровал то, что увидел. Это была миска, в которой содержалось что-то густое и темное — суп или жаркое, с мелкими кусочками чего-то еще. Миска поднялась к лицу Этана — очень странное ощущение — а потом наклонилась. Этан отскочил, испугавшись, что горячий суп сейчас прольется ему на колени, но ничего такого, конечно, не произошло. Суп и тот, кто его ел, находились где-то далеко. Кадр резко переместился влево, и в нем снова появился мистер Фельд. Он все так же лежал на куске пенопласта, но повернулся на другой бок, и лица не стало видно. Этан сообразил, что он, надевая очки Мягколапа, видит то же самое, что видит Мягколап у себя в Зимомире или куда они там еще увезли отца. Мягколап надзирает за мистером Фельдом в его камере и сейчас ест из миски какую-то гадость. Можно подумать, что очки — это утраченная часть самого Мягколапа, которая продолжает поддерживать связь с его глазами и мозгом.

Этан снял очки и подержал их в руках, чувствуя пульсацию проволочных жилок. Потом порылся в верхнем ящике комода и отыскал черный футляр. Там лежали очки в золотой бабушкиной оправе, мамины очки. Этан бережно положил их на комод, сунул в футляр вместо них очки Мягколапа и защелкнул замок. Он уже шел к выходу, когда что-то остановило его. Бумажник. Мистер Фельд никогда не выходил из дому без бумажника в кармане. Дело было не в деньгах, кредитных карточках или фотографиях, даже не в самом этом увесистом изделии из пропотевшей бычьей кожи — Этан сам толком не знал, в чем тут дело. Но отец много раз задерживался, когда они спешили куда-то или собирались просто погулять в лесу, и не уходил, пока не отыскивал бумажник. «Без него я все равно что голый», — объяснял он. Этан вернулся, спрятал бумажник в рюкзак и снова пошел к своему самодельному цеппелину. Тот парил, привязанный к земле газовым шлангом (мистер Фельд остался бы недоволен: шланг от этого портится). Клевера нигде не было видно.

Послышалось какое-то бульканье, а следом мелодичный щебет — точно такие звуки издает свисток в виде птицы на ветке, если налить в него воды. Дирижабль продвинулся на несколько футов вперед и остановился, а из окошка водителя высунулась голова Клевера.

— Ну-ка испробуй, — сказал он. — Я не достаю до педали, когда сижу за рулем, да и не больно мне уютно в этой стальной коробке. Мы, феришеры, металл не очень-то привечаем.

Этан встал на пустую катушку из-под кабеля и залез в машину. Закинув внутрь рюкзак, он вдруг вспомнил о палке. Ему почему-то не хотелось пускаться в путь без нее. Какое-никакое, а все-таки оружие, притом она однажды уже послужила ему. Этан спрыгнул с катушки.

— Ты куда? — спросил Клевер.

Этан прошел к старому «швинну», взял палку, и она снова подействовала на него как-то успокаивающе. Он показал ее Клеверу, и феришер долго разглядывал ее, склонив голову набок.

— Рубцовое дерево однако, — сказал он.

— Рубцовое?

— Так называется древесина, которая нарастает вокруг наплыва. Это от самого Столба щепка, приятель. Редкая штука. Ты держись за нее — такие кому попало в руки не даются. Рубцовое дерево, можно сказать, само выбирает, в чьих руках ему оказаться. — Клевер задумчиво почесал голову. — Может, в тебе все-таки что-то такое есть.

— Не знаю, почему, но с ней мне как-то надежнее, — сказал Этан.

— Из нее хорошая бита может выйти.

— Бита, — Этан повертел палку в руках. Она была корявая и узловатая, но совершенно прямая. Раньше ему как-то не приходило в голову, что бейсбольные биты когда-то тоже росли на деревьях.

— Древо — это ясень, — пояснил Клевер. — Великий Ясень.

— Бейсбольные биты тоже ведь делаются из ясеня, да?

— Всегда. С самого рождения игры до нынешних пор. Как мыслишь, почему это?

— Почему-у… — неуверенно протянул Этан.

— Да, почему? Неужто тебя это никогда не занимало, рувинчик? — Клевер нырнул куда-то в глубину салона и вылез обратно. — Рукавицу смотри тоже не забудь.

— Рукавицу?

— Путь предстоит долгий. Глядишь, и улучишь время, поучишься мячи-то ловить.

Этан сходил за рукавицей. Вместе с ней и будущей битой он снова залез с катушки в машину. Он сел за руль, а Клевер стоял на пассажирском сиденье и держался за приборную доску с нетерпением собаки, которую ведут гулять.

— Жми на педаль, — сказал он.

Этан пошарил ногой внизу и сказал:

— Я не достаю.

— Подвинь сиденье вперед.

Этан подвинул его так, что чуть не уперся грудью в руль, и нащупал кончиками пальцев педаль газа.

С тем же переливчатым бульканьем они проскочили на двадцать футов вперед — чересчур быстро, пожалуй.

— Ты видишь, что у тебя впереди-то? — спросил Клевер.

— Вижу.

— Так гляди — мы сейчас врежемся в твой стеклянный амбар.

Этан нашарил ногой тормоз, надеясь, что и он повинуется заклятью. Передний бампер машины замер в нескольких дюймах от угла мастерской.

— Упс, — сказал Этан. — Прошу прощения.

— Теперь подай ее назад.

Этан нашел рычажок с красной буквой «R» и покачал его туда-сюда — безрезультатно.

— Сцепление, — сказал ему Клевер. — В феришерских машинах таких штуковин не водится. Я думал, ты лучше соображаешь в этом деле.

— Мне всего-то одиннадцать лет.

— Не напоминай мне.

Этан подал машину назад и повернул руль. Скид вильнула вправо, перешла на первую скорость и поплыла к дороге — по-прежнему всего в нескольких футах над землей.

— Надо высоту набрать, — сказал Этан.

— Включи радио.

Этан включил и повернул рукоятку громкости, вопросительно глядя на Клевера. Тот кивнул. Этан поворачивал ручку по часовой стрелке, и Скид, дребезжа и поскрипывая, поднималась в небо.

— Порядок, — сказал Этан.

— Похоже на то.

Этан поднялся вдвое выше верхушек деревьев и повернул к ферме Райдаутов. Феришерский двигатель булькал и пел, как дождевая вода в канаве, в ушах свистел ветер.

— Мы с папой зовем ее «Скидбладнир», — сказал Этан. — Это скандинавское имя.

— И что же оно обозначает? «Безобразная, как серошкур сзади»?

— Так назывался летучий корабль бога Фрейра. В норвежской мифологии. Большой красивый корабль, сделанный так искусно, что складывался и помещался в кармане.

— Стало быть, это шуточное имя. Все равно, что назвать лысого кучерявым.

— Наверно. Куда чаще мы зовем ее просто Скид.

— Если бы меня попросили выбрать этой колымаге имя, то я предложил бы… — и Клевер произнес нечто, изобилующее звуками «к», «г» и «р», что-то вроде «Карргрухрагаккургорок».

— Что это за язык? — спросил Этан.

— Древнепророческий.

— А что означает это слово?

— «Безобразная, как серошкур сзади».

Через десять минут после отлета из дома они зависли над усадьбой Райдаутов. Начинало смеркаться, и Дженнифер Т. с Тором Уигнаттом ждали их рядом с кучкой багажа.

— Это что за жуть такая? — крикнула Этану Дженнифер Т.

— Наш корабль. Я сам его сделал, так что заткнись.

Этан убавил громкость, и машина опустилась на проплешину посреди райдаутовского двора. Прибежали близнецы Даррин и Дирк с кучей своих двоюродных и троюродных братишек и сестренок. Все они глазели на воздушный корабль молча, кроме Дирка, который попытался запустить в него кирпичом. Он промахнулся, и старшая сестра смазала его по затылку, после чего Дирк тоже разинул рот и стал смотреть. Дедушка Мо и бабушка Шамбло вышли на крыльцо — но они смотрели не на подержанный шведский автомобиль, который опускался с небес к ним во двор, а на феришера.

— Они тебя видят? — шепотом спросил Этан у Клевера.

— Стану я на них чары тратить. Райдаутам все одно никто не поверит. Они и сами-то себе не верят.

— Значит, тебя всякий может видеть? Если ты не защитишься чарами?

Клевер досадливо вздохнул.

— Ты что ж, не читаешь ничего? Нынешние дети, я гляжу, вовсе книг не читают?

— Я читаю!

— И все-таки не знаешь, кто нас может видеть, а кто нет?

— Вас видят только те, кто в вас верит.

— Он самый и есть! — воскликнула тут бабушка Шамбло. — Голехонький, как лягушка!

— Голый! Голый! — подхватили ребятишки.

— Ступайте-ка в дом смотреть телевизор, — сказала им бабушка Шамбло, но они и с места не сдвинулись. Тогда она сделала вид, что снимает свои глухие темные очки, и ребятишки с визгом убежали туда, откуда явились. Никто не знал точно, что будет, если бабушка Шамбло снимет наконец очки, но все чувствовали, что ничего хорошего это не обещает.

Этан вылез из машины и сказал Тору и Дженнифер Т.:

— Они, то есть Койот, забрали моего папу. Послали за ним этого Роба Пэдфута. Вот. — Этан расстегнул свой рюкзак, достал футляр и передал очки Дженнифер Т. — Надень их.

Дженнифер Т., сделав это, изумленно мотнула головой и раскрыла рот.

— Вот это да!

— Что там? Что ты видишь?

— Мистера Фельда. Он сидит, и глаза у него завязаны.

— Сидит? — Этану тоже захотелось посмотреть.

— Да. Он говорит. И руками показывает, как будто что-то объясняет.

Что такое может отец объяснять своим тюремщикам? Этан забрал у Дженнифер Т. очки и надел на себя. Она сказала правду: Мягколап, видимо, слушал лекцию мистера Фельда относительно электронов, молекул воздуха или еще чего-то мелкого, практически невидимого. У Этана сердце заныло при виде того, как терпеливо отец втолковывает что-то Мягколапу.

— Зачем Койоту понадобился твой папа? — спросила Дженнифер Т.

— Может, он хочет построить воздушный корабль?

— Койот любит всякие механизмы, — вмешался в разговор Клевер. — Он изобрел самый первый из них.

— Невод, — подсказал Тор. Теперь пришла его очередь, и он снял свои очки в роговой оправе, чтобы примерить темные.

— Верно, — согласился Клевер, хмуро разглядывая его.

— Откуда ты знаешь, Тор? — спросил Этан. — Дженнифер Т. рассказала тебе, в чем дело?

— Я старалась, — сказала она, — но оказалось, я сама не совсем понимаю, что происходит.

— Но насчет шмыгни и прыжков ты все понял, Тор?

— Разумеется, — ответил Тор самым андроидным своим голосом, не снимая очков Мягколапа. — Внутренняя структура Вселенной принимает форму квантового недетерминированного дерева. Существуют, по-видимому, индивидуумы, способные обнаруживать элементы этой структуры и следовать по ним на короткие расстояния. Передвижение внутри одного измерения реальности мы определяем как шмыгню. Переход из одного измерения в другое называется прыжком.

Никто не знал, что на это можно ответить, и поэтому все промолчали. Тор снял темные очки и вернул Этану, который спрятал их в футляр.

— Он говорит о тебе, — сказал Тор.

— Ну да! С чего ты взял?

— Прочел по губам. Он сказал «Этан» и еще «мой сын».

Этан смахнул выступившие на глаза слезы.

— Тор, как ты думаешь — получится у тебя? — спросил он. — Сможешь ты переправить нас в Зимомир или в другое место, где Койот держит моего отца?

Тор помолчал, отчаянно мигая своими крошечными карими глазками за стеклами очков, и почесал левой ногой правую. Этан только теперь заметил, что он одет в одну пижаму и кроссовки. Такие же пижамы носил отец Этана: куртка на пуговицах, узор изображает стародавних бейсболистов в бриджах. Молчание затягивалось, становясь тягостным. Настал один из моментов, в которые Тор, видимо, сознавал, что по-настоящему-то он обыкновенный мальчишка, а никакой не искусственный человек. Такие моменты случались у него нечасто и наступали как раз тогда, когда он чувствовал, что его чересчур занесло.

— Предполагается, что я должен обладать такими способностями, — сказал наконец он. — Не так ли?

И они принялись грузить свой багаж в заднюю половину фургончика. То, что не влезло, разместилось у них под ногами и на заднем сиденье. С собой они брали три спальных мешка, небольшую палатку, сумку-холодильник с сандвичами (почти все с ливерной колбасой, увы), две канистры с водой, походную плиту, карманные фонарики, веревку в связках, бейсбольную рукавицу Дженнифер Т. и рюкзачок с ее одеждой. Еще она взяла три майки «Рустерс» и три бейсболки; Этан свою спортивную форму забыл, а у Тора вообще ничего не было, кроме пижамы.

— Ты спал, что ли? — спросил его Этан, когда они запихивали в машину спальные мешки. — Почему ты в пижаме?

— Мать велит мне ложиться в полседьмого, а зимой в полшестого.

— Извини, — сказала Дженнифер Т., — я забыла ему сказать, чтобы он уложил вещи. Уж больно он боялся, что его мать нас услышит.

— Скажи спасибо, что она с ремнем за нами не погналась, — сказал Тор. — Уж лучше я всю жизнь проживу в пижаме.

Мо Райдаут помогал им грузиться, но бабушка Шамбло, не в силах пошевелиться, только сидела на верхней ступеньке крыльца и не сводила глаз с Клевера. Тот стоял на переднем бампере Скид и колдовал, пытаясь убрать автомобильный двигатель, — тогда они и емкость под капотом смогли бы загрузить. Он бубнил, шептал, махал руками, громко ругался и топал ногой. Машина при этом каждый раз громко скрипела — кто бы мог подумать, как сильно может топнуть такая короткая ножка!

— Без толку, — объявил он наконец. — Я хотел использовать домашнее заклинание для уборки мусора, но до такой степени оно не растягивается. А тут еще эта старая рувинка сверлит во мне дырки своими гляделками!

— Ничего, — сказал Этан. — Мотор нам еще пригодится.

Погрузка закончилась, и дедушка Мо сказал:

— Я тоже хочу с вами. Должен же при вас быть кто-то из взрослых, а уметь я много чего умею.

— Ты не переживешь перехода, — покачал головой Клевер.

— Что, слишком стар?

— Создатель скроил тебя на совесть, «Вождь» Моррис Райдаут. Если б ты обращался со своим телом получше, оно, может, и в твои годы выдержало бы. Я знаю, как ты с юных лет желал всем своим рувинским сердцем увидеть Летомир еще раз. И мы одно время тоже надеялись увидеть тебя там, не говоря уж о бедном, славном рувине Окава. Вот он был герой так герой.

Дедушка Мо со слезами на глазах кивнул. Потом порылся в кармане своего лоснящегося синего блейзера и вручил внучке маленькую, но пухлую книжку, похожую на карманный словарик. Матовый коленкоровый переплет по углам сильно обтрепался, края страниц совсем разлохматились от постоянного перелистывания, корешок еле держался. На обложке краснощекие мальчуганы сидели у ног высокого, похожего на привидение человека с убором из перьев на голове.

— «Справочник храброго племени На-Ве-Чу», — прочел Этан. — Что за племя?

— Были такие отряды, наподобие бойскаутов. В основном на Западном побережье. Их давно уже распустили.

Этан, заглядывая через плечо Дженнифер Т., читал названия глав: «Походное снаряжение На-Ве-Чу», «Племенной дух На-Ве-Чу», «Закон На-Ве-Чу».

— Что это значит — На-Ве-Чу? — спросила Дженнифер Т.

Дедушка Мо смутился.

— Они придумали индейский язык — там сзади есть словарик. На самом-то деле такого племени никогда не было. А На-Ве-Чу — это просто «Надежда, Вера, Чудо». Триединая наука, как это у них называлось. Чепуха, конечно, но в книжке есть и полезные вещи. Как рыбачить, как костры разводить, как зверя выслеживать — я сам по сей день ею пользуюсь. Там сказано, как чинить мотор, как собирать радио, даже как стрелять. Вот я и подумал, что вам она пригодится.

— Спасибо, дедушка Мо, — Дженнифер Т. села в машину и спрятала книжку в отделение для перчаток. Сидела она на месте водителя, потому что умела управлять не только «Викторией Джин», но и отцовской машиной, которую брала потихоньку. Этан хотел сесть рядом с ней, но Клевер заявил, что это место принадлежит ему как трехмировому королю хоумрана, и Этан сел сзади вместе с Тором. Когда Тор пролезал за передним сиденьем, которое придерживал Клевер, феришер слегка поморщился. Может, от Тора пахнет как-то не так? Насчет феришеров еще неизвестно, но люди частенько на это жаловались.

В последний момент бабушка Шамбло очнулась от своего оцепенения и приковыляла к машине.

— Я люблю тебя, — сказала она Клеверу. — Всю свою жизнь любила, с тех пор как увидела впервые, с 3 августа 1944 года.

Клевер смотрел на нее с непроницаемым лицом, опустив веки.

— Ты снился мне. Долго-долго, каждую ночь.

Лицо Клевера смягчилось. Он коснулся ее морщинистой щеки своей маленькой шершавой рукой и снял с нее темные очки. За ними обнаружились большие, карие, удивительно нежные глаза.

— Не все из того, что ты видела, было сном, дорогая, — сказал он.

Бабушка Шамбло зарделась, снова водрузила на нос очки и отошла от машины.

— До свиданья, детки, — сказал дедушка Мо.

Дженнифер Т. включила радио, и они поднялись в воздух.

ВТОРАЯ БАЗА

Глава шестая

ПРЫЖОК ТОРА

Я готов, — объявил Тор, когда они оставили позади огни Батлер-бич на восточной оконечности острова и полетели над черными водами залива.

— Отлично, — сказал Этан.

— У меня только один вопрос.

— Да?

— Куда мы направляемся?

Этан повернулся к Клеверу, который так и стоял на пассажирском сиденье, держась за щиток.

— Трудно сказать, — отозвался маленький вождь. — Никогда не угадаешь, что старине Койоту взбредет в голову. Это ведь он изобрел все, что можно сделать двумя или несколькими способами. До того, как он принялся переделывать мир на свой лад, все, как вы знаете — а может, и не знаете, — складывалось только так, и не иначе. Никаких перекрестков, никаких поворотов — только прямые дороги. Если ты бросал монету, всегда выпадал орел. И никто не умирал. Койот принес в мир шатание. Теперь все что угодно может повернуться и так, и этак. К добру или к худу. К жизни или к смерти. К голоду или к сытому желудку.

— Значит, ты говоришь… а что ты, собственно, говоришь-то? — Этан никак не мог понять, какой он, этот Койот-Передельщик, похитивший его отца. Правда ли он такой плохой? Действительно ли он хочет уничтожить все Миры? Почему, несмотря на его страшное воинство и несущие гибель машины, несмотря на его Мягколапов, скрикеров и серошкуров, несмотря на людей, опустошивших Хотел-бич, — почему Клевер всегда говорит о нем с долей некоторого уважения?

— Я говорю, что не стану и пытаться разгадать планы Койота — все равно без толку, только голову зря ломать. Однако мыслю, что лучше нам все-таки перескочить в Летомир. Если Койот вдруг передумает, что с ним часто случается, или если его путь лежит не к Лепечущему Колодцу, то нам в Зимомире делать нечего. К Проталине, что окружает Колодец, можно и по-другому попасть. Если удача и тенехвост не подведут нас, мы доберемся к ней через Летомир. Заодно оружие там добудем и подкрепление. Все может пригодиться: книга заклинаний, карта, какие-нибудь придумки, чтобы перехитрить хитреца, чьи-нибудь сильные руки.

— Я за, — сказала Дженнифер Т. — К Зимомиру я как-то не готова — мне и Летомира будет выше крыши.

— А ты что скажешь, герой? — спросил Клевер. Этан кивнул.

— Ладно, — сказал Тор. — Летомир, так Летомир.

— Тогда держи прямо, — сказал Клевер Дженнифер Т. — Насколько я помню из древографии, где-то там достаточно близко проходит Летомирская ветка — старая Громовая дорога.

Они проделали еще около полумили, а потом Клевер сказал:

— Здесь.

Тор закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Дженнифер Т., держа руль одной рукой, обернулась посмотреть, что он делает. Лицо Тора стало спокойным, складка в виде галочки, никогда не сходившая с его лба, разгладилась, руки лежали на сиденье ладонями вверх. Этан уже собрался в комок, предчувствуя холод, неизбежный при скачке с одной ветви на другую, но Тор вдруг открыл глаза.

— Я понятия не имею о том, что надо делать, — сказал он. Голос оставался все тем же, андроидным, но раньше от него Этан таких заявлений ни разу не слышал. — Надеюсь, экипаж это понимает.

— Ты, главное, нащупай дорогу вдоль ветки, — сказал Клевер. — Как почувствуешь, что на тебя упала тень, вроде как от листа — значит, то самое место и есть.

— Но я не знаю, как выглядит Летомир. Здесь ничего нет. — Тор постучал себя по голове. Он хочет сказать, что в его базе данных ничего нет, понял Этан и сказал:

— Неправда. Ты там тысячу раз был.

— Я был в нашем Саммерленде, а не в Летомире.

— Наш Саммерленд — это часть Летомира. Или был ею. Часть, которая торчит прямо посередине Середки.

— Ваш Саммерленд — не часть Белолесья, — поправил Клевер. — Это две стороны одного и того же места. Как братья-близнецы, заключенные в одни широченные медвежьи объятия.

— Почему бы нам в таком случае не шмыгнуть оттуда? — спросил Тор.

— Еще вчера мы, может, и прошмыгнули бы, а сегодня уже нет. Мне самому насилу это удалось. Прогал слишком широк, и чувствую, что с каждой минутой он делается все шире. Ни один тенехвост через него больше не перескочит.

— Ужасно. — Этан пригорюнился, осознав, что Саммерленд, этот солнечный островок в сером море Клэм-Айлендского лета, исчез навсегда. — Ты представь его, — сказал он Тору. — Просто нарисуй себе Саммерленд.

— Представь бейсбольное поле в солнечный день, — сказала Дженнифер Т.

— Зеленое, — произнес Тор.

— И море на Хотел-бич, и листья на березах.

— Зеленое с серым. Зелень, которая колышется.

— И кусты ежевики, — вставил Этан.

— Тоже зеленые, с такими темными тенями. Есть. Усек.

На острове, переходя из березовой рощи в Белолесье, они почти не чувствовали прорехи между Мирами. Что будет с ними теперь, при воздушном прыжке? Может, они перейдут из ночи в день? С морского побережья в лес? Этан смотрел в заднее окно машины. Окружающая их темнота как будто ничем не отличалась от прежней. Внизу дрожали огни какого-то приморского городка, вверху светили бледные звезды. Потом температура резко упала, и звезды погасли, а с ними вместе выключились огни Кус-Бей (или что там еще находилось внизу).

— Эй, — Дженнифер Т. вертела тумблеры на щитке, — есть в этой жестянке какая-нибудь печка?

— Невероятно, — сказал Тор. — Мои тепловые датчики показывают, что температура за последние девять секунд упала на десять градусов.

— У него получается, — сказал Этан, — правда ведь, вождь?

— Похоже на то. Вот только куда он нас переносит, в Летомир ли.

Этан, весь дрожа, застегнул теплую куртку до самого подбородка. Ему еще в жизни не было так холодно.

— Теряем высоту, — сообщила Дженнифер Т. — Аэростат… он уменьшается в объеме, вот.

— Лед, — пробормотал Тор, протирая стекла своих очков.

Дженнифер Т. повернула рукоятку громкости, а Этан снова выглянул в окно и спросил:

— Высоту относительно чего? Внизу ничего не видать, даже облаков.

— Ты прав, — сказал Клевер, — это Ничто, Великое Ничто, пролегающее между листьями и ветками Древа.

Тор снова протер очки рукавом.

— Лед, — повторил он. Из носа у него текло, и вид был несчастнее некуда.

Клевер пихнул его носком башмака.

— Поосторожней, парень. Мне сдается, ты слишком много думаешь про…

— Лед! — крикнула Дженнифер Т.

Внезапно блеснул свет, такой яркий, что Этан зажмурился. Его точно вытряхнули из темной коробки, и перед веками, даже плотно закрытыми, мелькали красные, синие и зеленые пятна. Приоткрыв наконец глаза, Этан увидел нечто до того лишенное смысла, что мог бы свободно оставить их закрытыми.

Внизу простирались бесконечные льды, ледовая пустыня шириной в сто, в тысячу, в десять тысяч миль, а небо цветом напоминало закопченный котел. На нем, как сверкающие морозные узоры, блестели звезды. Сам лед тоже светился. Ледяные горы, ледяные колонны, обвалившиеся ледяные лестницы — все это светилось изнутри, как будто состояло не только из замерзшей воды, а из застывшего звездного света. Лед освещал небо, а небо освещало лед.

Этан оглянулся и увидел в заднем окне беззвездный пустой мрак, через который они только что прошли.

— Брат, — сказал Тору Клевер, — братец ты мой! Куда ж это ты нас завел? Никакой это не Летомир, то есть ничего похожего.

— Извините, — сокрушенно промолвил Тор. — Это потому, что у меня очки замерзли.

— Продолжаем снижаться! — Дженнифер Т. вывернула ручку громкости до отказа. Спуск совершался медленно, однако льды неуклонно приближались.

Этан до боли в пальцах уцепился за ремень безопасности.

— Что же… что же теперь…

— Ты лежишь на том пригорке за столами для пикника, — сказала вдруг Дженнифер Т., обращаясь к Тору.

— Да? — не слишком убежденно откликнулся Тор.

— Ты лежишь и смотришь на листья того дерева, цветы которого напоминают маленькие вертолетики. Улавливаешь?

— Да, да! Это дерево я знаю.

Окна машины сразу оттаяли, лед внизу тоже начал таять, а небо над ним поголубело. Этан заслонил глаза от внезапно просиявшего солнца. Они опустили стекла, и машину наполнил смолистый запах хвои. Клевер, сразу оживившись, высунул голову в свое окошко.

— Летомир, — объявил он. — Ты сделал это, парень.

Дженнифер Т. тоже высунула голову наружу и прищурилась. Под колесами Скид тянулся бескрайний лес. Там торчали верхушки елей, и все это купалось в блеске летнего солнца. На горизонте в синей дымке стояли горы, не похожие на Прибрежный хребет — более старые и низкие, точно сглаженные временем.

— Где мы? — спросил Этан. — Знакомо тебе это место?

— Я, конечно, могу ошибаться, — сказал Клевер, — но сдается мне, что он закинул нас прямехонько в Дальние Земли.

— Это плохо? — спросил Тор.

— Наоборот, очень даже хорошо, — Клевер задумчиво взялся за свою курчавую, как у карточного короля, бородку. — Просто этого быть не может.

— Как и всего прочего, что с нами происходит, — ввернула Дженнифер Т.

— Да пойми ты: нельзя перескочить из Середки сперва в Зимомир, а потом в Летомир, и все это раз-два, точно в дубле. Не бывает такого. Все равно что пройти из одной комнаты своего дома в другую, выйти в ту же дверь и оказаться в третьей комнате, да еще на другом этаже.

— Я делал только то, что вы все говорили, — запротестовал Тор. — Думал про солнце, про голубое небо и про темную, почти черную зелень.

— Все в порядке, — успокоил его Клевер. — Никакого вреда не случилось, наоборот: мы сейчас в той части мира, куда сам Койот не очень-то любит соваться. В Дальних Землях, у самых Зубастых гор. Самое дикое место во всех Мирах, не исключая самых что ни на есть волосанских краев в Зимомире. Больше того: перевалив через горы, мы вскорости и до Проталины доберемся.

— Я думала, она в Зимомире, эта Проталина, — сказала Дженнифер Т.

— Так оно и есть. Но за Дальними Землями, за Зубастыми горами, как минуешь Затерянные Селения да переправишься через Большую реку, есть место под названием Яблоневый Сад. А за ним лежит Зеленый Ромб, где четыре Мира ответвляются от ствола Древа.

— Осевая точка, — сказал Этан.

— Можно и так назвать. Там стоял старый мистер Древесный, когда запускал первый огненный мяч творения, и там же Койот прочертил линии самого первого бейсбольного поля. Ну так вот: Проталина в Зимомире находится как раз по ту сторону Зеленого Ромба, напротив Яблоневого Сада в Лето-мире. Стоит нам только пересечь Зеленый Ромб, и мы на месте. Пройдем к Лепечущему Колодцу с черного хода, так сказать, — глядишь, и упредим Койота. Ты поработал на славу, Тор Уигнатт. — Феришер прищурился, и его невозмутимый обычно взгляд стал пронзительным. — Будто знал, куда прыгаешь.

В этот миг послышался громкий скрежет, точно какую-то старую скрипучую мебель толкали по деревянному полу. Откуда-то из-под машины, среди ясного неба, вынырнуло что-то наподобие огромной, мохнатой морской звезды. Она шевелила своими розовыми, поросшими белым мехом щупальцами и похрустывала суставами.

— Вождь! Эй, вождь! Что это? — закричал Этан.

К морской звезде присоединилась другая, точно такая же. Каждое из этих мохнатых созданий было чуть ли не вдвое больше Скид.

— Прямо как великанские руки, — сказала Дженнифер Т. Это было здравое замечание — Этан и сам мог бы его высказать, если бы внезапно не лишился дара речи.

— Это и есть великанские руки, — сказал Клевер, и что-то сорвало Скид с небес.

Глава седьмая

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ БРАТ-ВЕЛИКАН

Великану, чтобы дотянуться до них, пришлось стать на цыпочки, как правому крайнему, перехватывающему хоум-ран. На приборном щитке Скид, само собой, не было высотомера, но Этан достаточно часто летал на «Виктории Джин», и по его прикидке до земли было метров тридцать. Столько же, сколько составили бы пятнадцать очень высоких мужчин, став на плечи друг другу. Их аэростат мог поднять две тонны, но великанским ручищам сопротивления не оказал. Великан снял их с неба осторожно, даже бережно, точно электрическую лампочку вывинтил. Ветер просвистывал машину насквозь во время ее вынужденного снижения. Проделав примерно треть пути вниз, она резко остановилась. В окно со стороны Этана заглянул огромный глаз с кроваво-красной радужкой и розовыми прожилками на белке. Ресницы, как и шерсть на пальцах, были белесовато-желтые. Великан-альбинос! Это почему-то делало его еще более страшным.

— Он смотрит на меня, — полузадушенным шепотом выдавил из себя Этан.

Между ним и красным глазом плавал густой туман. При каждом взмахе бледных ресниц он рассеивался и тут же сгущался снова, обдавая Этана омерзительным запахом несвежего мяса и рыбы. Этан сообразил, что это великанское дыхание.

— Ясно, что смотрит, — его дело такое, — сказал Клевер. — Это Джон Чугунный Кулак.

— Ты… ты его знаешь? — спросила Дженнифер Т., глядя сквозь растопыренные пальцы.

— Он и его семнадцать братьев, все Джоны, иногда забредают в наши края, — ответил Клевер, встречая кроваво-красный взгляд великана с вежливым безразличием. — И безобразничают там, но мы частенько отплачиваем им за это с лихвой.

— Он что, съесть нас хочет? — спросил Тор, чей позитронный мозг быстро проникал в суть любой проблемы.

— Не знаю, по вкусу ли ему маленькие рувины, — сказал на это Клевер. — Думаю, что да, как и многим его братцам. В старину они человечьих детенышей горстями уминали.

— Что-то мне здесь не нравится, — сказала Дженнифер Т.

— ИГРУШЕЧКА!

Голос великана, когда тот наконец заговорил, они не только услышали, но и почувствовали всеми своими суставами и мягкими частями, а у Скид задребезжали болты и стекла. В машину хлынул запах тухлятины, и Этан почувствовал, что его сейчас вырвет. В Скид его тошнило далеко не впервые. Ему вспомнилась одна летняя ночь после Колорадской ярмарки в Пуэбло, когда его желудок, взбудораженный каруселями и прочими аттракционами, выгрузил на заднее сиденье хот-дог, пончики, сладкую вату и вафельный рожок с мороженым. Но мама нисколько не рассердилась: она успокоила его и вытерла ему рот бумажной салфеткой со льдом, и переодела в чистые штанишки, и дала пожевать «Джуси-Фрут».

Глаз сощурился и сосредоточился, как показалось Этану, на нем одном.

— ОДИН РАСТЕРЯН, — произнес Джон Чугунный Кулак, — ДРУГОЙ СЕРДИТ, ТРЕТИЙ БОИТСЯ, У ЧЕТВЕРТОГО СЕРДЦЕ РАЗБИТО.

Четверо пассажиров Скид переглянулись, не совсем понимая, кто из них кто.

— У великанов глаз острый, — сухо заметил Клевер.

— А изо рта плохо пахнет, — шепотом добавила Дженнифер Т.

Клевер беспардонно, не спросив разрешения, перебрался к ней на колени — совсем как кот. Но вместо того чтобы устроиться там поудобнее, как полагалось бы коту, он высунул голову в окошко и сказал:

— Вот что, Джон Чугунный Кулак: мы проделали долгий путь, и дело у нас срочное. Отпусти-ка ты нас ради такого случая, сделай милость.

— Я ХОЧУ ЭТУ ИГРУШКУ, ВКУСНЕНЬКИЙ. — Великан пощелкал пальцем аэростат, точно пробуя дыню на спелость. Аэростат загудел. — ОНА МНЕ НРАВИТСЯ.

— Мы бы, Джон, с удовольствием тебе ее подарили, не будь она нам самим так нужна.

— БОЛЬШЕ ОНА ВАМ НЕ ПОНАДОБИТСЯ, ВКУСНЕНЬКИЙ МОЙ. — Звук великанского голоса напоминал гул исполинского колокола, а сам Джон был редкостный урод: нос приплюснут, глаза навыкате. «Наверно, великаны все такие», — предположил Этан.

— Это верно, — тихо подтвердил Клевер, — один другого страшнее. Что до твоего вопроса, братец, — сказал феришер удивленному Тору, еще не додумавшему свою мысль до конца, — то английский он понимает, потому как лет ему около тридцати тысяч. Рувинов он повидал столько, что и счет им потерял. Он знает шумерский, урду, древнееврейский и санскрит. Знает все мертвые языки Середки. На моем он, само собой, тоже говорит — просто я хочу, чтобы и вы нас понимали.

— Не нравится мне, что он называет тебя «вкусненьким», — сказала Дженнифер Т. — Как будто в самом деле съесть нас собирается.

— Меня он есть не станет, — заверил Клевер. — Я ему не гожусь. Помнишь мою оранжевую юшку, рувинчик? — Он похлопал себя по голове, раны на которой совершенно затянулись, и Этан кивнул. — Для них это яд. Скорее они камни глодать будут или древесную кору. А вот детишки или овцы — это да, это они любят. Читали бы побольше сказок, так сами бы знали.

Ребята посмотрели друг на друга округлившимися глазами. Старинный страх быть съеденным как-то никогда не посещал их. В мире, где они жили, давно вывелись не только великаны-людоеды, но и волки, медведи и львы. Но Этан, как и многие ребята, которые вообще-то не вегетарианцы, очень не любил молодое мясо вроде ягнятины, телятины и поросятины. Мысль о том, чтобы есть чьих-то детенышей, всегда отталкивала его. Теперь он понял почему: это было бы сродни каннибализму. Предполагало бы, что и его, маленького, беззащитного Этана Фельда, могут слопать с такой же легкостью.

Клевер снова высунулся в окошко.

— Слушай-ка, Джон, оставь свои глупости и позволь нам продолжать путь. Скверные дела намечаются: Койот идет к Лепечущему Колодцу — хочет испортить его, так мы думаем. Вот настанет Рваная Скала, и ты горько пожалеешь, что задержал нас. Бьюсь об заклад, что пожалеешь.

— ПРОИГРАЛ ТЫ СВОЙ ЗАКЛАД. КОГДА РВАНАЯ СКАЛА ПРИДЕТ, ЖАЛЕТЬ УЖ БУДЕТ НЕКОМУ И НЕ О ЧЕМ. — Великан зажал Скид в ладонях, оставив их в темноте, и Тор испуганно вскрикнул — Этан знал, что он боится темных, замкнутых мест.

Голос великана звучал теперь приглушенно, но все-таки раскатисто:

— ПОЧЕМУ БЫ МНЕ И НЕ ЗАКУСИТЬ В ТАКОМ РАЗЕ?

— Можешь ты что-нибудь сделать? — спросил Этан у Клевера. — Заклинание какое-нибудь произнести, что ли?

— Трудная это работа — даже для вождя трудная. Можно, пожалуй, малость спутать его мысли или напустить дыму в глаза, — с сомнением проговорил Клевер.

Этан попытался вспомнить все, что читал про великанов в волшебных сказках. Несмотря на то, что произошло с ним на прошлой неделе, ему было все еще сложновато относиться к сказкам серьезно.

— Они любят спорить. Биться об заклад. Правда? — сказал он.

— Истинная правда. — Голос маленького вождя в темноте стал чуть потверже. — Собственные головы готовы прозакладывать. Будь у нас на что поспорить, мы бы… Джон! — крикнул Клевер прямо в ухо Этану. — Эй, Чугунный Кулак! — Он напрягал свой слабый голосок до предела. — Нет, не слышит.

Все четверо принялись хором звать великана по имени и чуть глотки себе не надорвали, но ответа так и не дождались. Этан чувствовал, как сотрясается их тюрьма при каждом шаге великана. Они умолкли. Кричи не кричи, а великанской сковородки, как видно, не миновать.

— А-АЙ! — завопил вдруг Джон и отнял от машины руку со стороны Дженнифер Т. Стало видно, что она держит в руке раскрытый армейский нож с окровавленным лезвием, а на ладони Джона появилась крохотная красная точка.

— Это он услышал, — сказала Дженнифер Т.

— ДЕВЧОНКУ ПЕРВУЮ СЪЕМ! — взревел великан. — СЫРУЮ!

— Мы просто хотели привлечь твое внимание! — объяснил ему Клевер. — Хотели придать спортивный интерес твоему обеду.

Великан остановился. Рядом виднелась огромная куча камней, в которой зиял черный вход вышиной с самого Джона. Около входа возвышалась куча поменьше, целиком сложенная из костей. Многие черепа подозрительно походили на человеческие — и не просто человеческие, а детские.

— ПОСПОРИТЬ ХОТИТЕ? — Великан ухмыльнулся — эта мысль явно пришлась ему по душе. — А ЧТО ВЫ ПОСТАВИТЬ-ТО МОЖЕТЕ? ВЫ И ТАК УЖ МОИ.

Он снова поднес машину к своему красному глазу и заглянул внутрь, с опаской косясь на Дженнифер Т. Потряхивая Скид туда-сюда, он разглядывал сложенные сзади вещи.

— ДРЯНЬ ВСЯКАЯ. НИЧЕГО ТУТ ДЖОНУ НЕ НАДО. АГА! А ЭТО ЧЕЙ ПРОТИВЕНЬ?

— Противень? — повторил Тор. — Я не знал, что мы взяли…

— Мой, — сказал Этан. — То есть моего отца. Он у меня инженер, и Койот…

— ЛОВИШЬ МЯЧИ, ВКУСНЕНЬКИЙ?

— Я вообще-то только недавно начал…

— ЛАДНО, СЫГРАЕМ, РЕЗАНЫЙ МЯЧ ДЖОНА УЖАСЕН. ОН ПРОШИБАЕТ КРЕПОСТНЫЕ СТЕНЫ И ВЫЖИГАЕТ ДУПЛА В СТОЛЕТНИХ ДУБАХ. — Глаза у Джона блестели, рот растянулся до ушей: известно, как великаны любят похвастаться. — ДЖОН СКОКУМ ПРОПУСТИЛ ЕГО ТРИ РАЗА ПОДРЯД И ВЫЛЕТЕЛ.

— Великаны тоже играют в бейсбол, да? — спросил Этан.

— Им недостает стиля, — сказал Клевер. — Но Джон Скокум действительно забивал будь здоров, пока Быстрый Челн его не одолел.

— Быстрый Челн?

— Да. Великий рувин, победитель великанов. Индеец. Его, кажется, тоже мистер Браун нашел.

— Я о нем слышала! — сказала Дженнифер Т. — Дедушка Мо мне рассказывал. Он был салиш и мой дальний предок.

— Ты бы помолчала лучше, — сказал Клевер.

— ЕСЛИ ТРИЖДЫ ПОЙМАЕШЬ РЕЗАНЫЙ МЯЧ ДЖОНА ЧУГУННЫЙ КУЛАК В ЭТУ СВОЮ СКОВОРОДКУ, ДЖОН НЕ ТОЛЬКО ОТПУСТИТ ВАС, НО ЕЩЕ И ПОДТОЛКНЕТ! ЕСЛИ ПРОПУСТИШЬ ХОТЬ ОДИН ИЛИ УРОНИШЬ, ДЖОН ПРОТКНЕТ ДЫРКУ У ТЕБЯ В ГОЛОВЕ И ВЫСОСЕТ ИЗ ТЕБЯ ВСЕ СОКИ.

— Ик, — сказала Дженнифер Т.

— Чтобы я ловил твои подачи?! Какой же у тебя мяч?

— БОЛЬШОЙ! И МАЛЕНЬКИЙ РУВИН ТОЖЕ БУДЕТ БОЛЬШИМ. ВСЕ ПО-ЧЕСТНОМУ, ВСЕЛЕНСКИЕ ПРАВИЛА.

Великан весело ждал, что ответит Этан, и его зловонное дыхание клубилось вокруг машины.

— Что это за Вселенские Правила? — спросила Дженнифер Т.

— Правила игр между Мирами. — Тор наклонил голову набок и постучал по ней, как бы стараясь поставить на место разболтанные схемы. — Откуда я, интересно, это знаю?

— Правильно, — пристально посмотрев на него, сказал Клевер. — Когда в матче участвуют существа разной величины, они играют в масштабе хозяев поля. Заклятья, увеличительные или уменьшительные, обычно действуют сами собой в пределах ромба.

— Ты хочешь сказать, что я стану великаном?

— Пока будешь находиться на его поле и вести себя по-спортсменски. Если вздумаешь, скажем, подкрасться к Джону и огреть его по голове вырванным с корнями дубом, заклятье утратит силу и ты снова станешь гномиком. Тогда уж Джон точно тобой закусит.

Клевер перелез на заднее сиденье, достал из-за него кэтчерскую рукавицу и подал Этану.

— Держи-ка.

— Я даже мячи Дженнифер Т. еле-еле ловлю. Если я даже стану с него ростом, как я, по-вашему, буду принимать подачи взрослого великана?

— А ты загляни в свою книжицу, — посоветовал Клевер.

Глава восьмая

ТАФФИ

Этан совсем забыл про книжку Душистого Горошка. Теперь, когда они все грелись у огромного великанового костра, стараясь не думать о том, что скоро их могут на нем поджарить, он раскрыл оглавление и стал искать что-нибудь насчет того, как принимать великанские мячи.

Жилище великана напоминало громадное каменное иглу, сложенное из гранитных глыб. Входить в него пришлось прямо мимо кучи костей, на которую все старались смотреть как можно меньше. Извилистый скальный коридор вывел их в центральное помещение. Высота его позволяла Джону стоять прямо, не сгибаясь, а ширина — растянуться на полу во весь свой рост, в меховой шапке и в сапогах. Тесно сбившейся кучке путешественников оно показалось огромным, наполненным тенями, гулким эхом и всевозможными неприятными запахами. Весь пол застилали меховые шкуры — медвежьи, волчьи, лосиные. Некоторые из них, серебристо-черные, показались Этану похожими на гориллий мех. Единственное отверстие в каменной кровле предназначалось для выхода дыма от костра, на котором великан стряпал свои жуткие блюда. Мебели у Джона не водилось. На крюках, на прочных ремнях висели чугунный котел размером с гараж, половник с ванну и ложка с мусорный бачок. В углу стояла железная клетка больше комнаты Этана — пустая, с грудой костей и кучей старых меховых одеял в углу.

— Ну что? — Дженнифер Т. взяла с полу одну из шкур и накинула мягкий, резко пахнущий мех себе на плечи. В каменной хижине, несмотря на огонь, было не слишком тепло. — Есть в твоей книжке что-нибудь про великанов?

— Трудно сказать. — Этан переворачивал страницы мизинцем. — Уж очень шрифт мелкий.

Лупу он, конечно, с собой не взял, а костер давал слишком тусклое освещение. Клевер, хорошо знавший книгу, мог бы указать ему нужные главы — но как только великан загнал их в свое жилище, феришер, обессиленный ранами и усиленной ворожбой, свернулся клубочком на медвежьей шкуре и уснул.

— Давай, «капитан» — великан вот-вот вернется, — сказал Тор. Джон отлучился в свой погреб за репой (или из чего он там собирался приготовить гарнир к своему жаркому).

— Я понял, Дубль-2, — капитанским голосом ответил Этан и взглянул на свои часы, чего не делал с самой Середки. — Эй, — сказал он, — поглядите-ка на это.

Дженнифер Т. с Тором подошли поближе, чтобы исследовать технический шедевр, собранный гением мистера Фельда из обычных дешевых деталей.

На маленьком дисплее произошли перемены. Наверху, где раньше стояло ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС, со стрелочкой против нужного дня недели, теперь значилось СОЛ КОТ ЖАБ МЫШ ПЕС КОЗ и ЛУН (лунник, как узнал после Этан). Этан нажал кнопки FUNCTION и 1, отчего на экране, как правило, появлялась дата. Окошко месяца по-прежнему показывало «4», но год обозначался как «1519 Крот».

— Выходит, теперь у нас год Крота, — сказал Тор.

— Плохо дело. Клевер говорит, что конец света должен случиться как раз в год Крота.

Тор поскреб ногтем правый висок, потряс головой и вздрогнул.

— Подтверждаю.

В правом нижнем углу экрана, где раньше не было ничего, появилась цифра 1, а рядом — треугольная стрелка, указывающая вниз. Этан перебрал все известные ему функции, но каждый раз, когда он возвращался к календарю, цифирка возникала на том же месте. Наверно, прыжок из одного мира в другой как-то сказался на электронике.

— Кончай возиться с часами, Эт, — сказала Дженнифер Т. Этан кивнул и снова занялся книгой.

— Это что? — Дженнифер Т. перехватила его руку, не дав перевернуть страницу. — Как называется эта глава?

— Ну и глаз у тебя. Сейчас… «Гастрольные игры… на Дальних… Землях». — Этан придвинул книжку к самому огню. — Нет, не могу разобрать.

— Может, это пригодится, капитан. — Тор снял очки и подал Этану. — Мои фотооптические датчики, как тебе известно, оснащены линзами-адаптерами.

Очки Тора, в отличие от очков Мягколапа, никакой волшебной силой, конечно, не обладали. Глядя в них на бледное серьезное лицо Тора, Этан отметил, что на очки мистера Фельда они тоже не похожи. Отец близорук, и в его линзах мир уменьшается, превращаясь в миниатюрную копию себя самого, а Тор страдает дальнозоркостью, и в его стеклах все кажется вдвое больше, чем на самом деле.

Этан поднес очки к найденной Дженнифер Т. странице. Шрифт сделался вполне разборчивым, и он стал читать вслух. Из текста следовало, что в 1319 году (Жабы, Ужа и Выдры) команда «Странствующие феришеры» совершила, по словам автора, «звездный тур по Дальним Землям, проводя матчи с великанами, кобольдами, троллями и прочими разнообразными мифическими фигурами, знающими и почитающими великую, восхитительную Игру».

— Что такое «мифический»? — спросила Дженнифер Т.

— Волшебный, наверно.

— Словом «мифический» иногда обозначается Мир, — произнес вблизи чей-то несчастный голос, — где Правило Заколдованных действует до сих пор.

Ребята переглянулись — никто из них этих слов не говорил. Этан вцепился в руку Дженнифер Т., и они оба уставились на Тора, который без очков выглядел испуганно и совсем по-детски.

— Когда-то и ваш мир числился среди мифических, — продолжал мрачный голос, — но это время давно прошло.

— Привидение, — шепнула Дженнифер Т., уцепившись, в свою очередь, за Этана.

— Это из клетки говорят! — Вытянутый палец Тора дрожал совсем не как у андроида.

Этан спрятал книжку обратно в нагрудный карман свитера, и они с Дженнифер Т., все так же крепко держась за руки, двинулись через берлогу великана к железной клетке. То, что Этан раньше принимал за груду старых шкур, теперь смотрело на него желтыми глазами — большими, умными и печальными. Глаза сидели под тяжелыми надбровьями, и над ними угадывалась шапка густых черных волос.

— В великанских подачах ничего особенного нет, — сказало неизвестное существо. Его голос, хотя и мрачный, звучал рассудительно и не внушал никакого страха. Оно медленно поднялось во весь рост. Его густой мех отливал серебром, как те шкуры на полу, которые Этан принял за горилльи. Но существо, сидящее в клетке, не было гориллой. Держалось оно совершенно прямо, как человек, хотя его длинные руки свисали ниже колен. Груди у него были женские, тяжелые и черные, как уголь, только наполовину прикрытые мехом, а рост насчитывал не меньше девяти футов. — Люди и эльфы подают точно так же — и белые тролли-кровопийцы, полагаю, тоже, хотя против команд с Крайнего Севера мне играть не доводилось. Ты просто делаешь знак и заказываешь подачу.

За спиной у Этана раздался странный сдавленный звук. Тор Уигнатт смотрел на мохнатое существо с чем-то средним между ужасом и восторгом.

— Снежный человек[12], — сказал Тор.

— Да. Вернее, снежная женщина, — подтвердило существо. — И поверьте мне: это тяжкая участь.

— Они и снежных людей едят? — спросила Дженнифер Т. — Великаны?

Слабая улыбка осветила на миг измученное лицо снежной женщины.

— Нет. Хотя я только порадовалась бы, если б этот вонючий громила сожрал меня и положил конец моему жалкому существованию. Великаны, как и вы, рувины, едят все что угодно: китовый жир и вареные копыта, но у них с вами есть еще одна общая черта: они никогда не едят своих любимцев.

— Так ты у него… вроде собаки? — сказал Этан.

Снежная женщина кивнула, и глаза ее наполнились слезами.

— Среди великанов модно держать кого-нибудь из наших у себя дома и кормить своими кошмарными обедами. Раньше они просто охотились на нас ради нашего меха. У тебя на плечах, девочка, шкура моего близкого родственника.

— А что ты делаешь у него? — Дженнифер Т. скинула шкуру снежного человека на пол.

— Он что, гулять с тобой ходит? — подхватил Тор.

Снежная женщина обиженно потрясла головой и сказала что-то — совсем тихо.

— Что? — не расслышал Этан.

— Я пою, — повторила она. — У меня приятное контральто.

Но попросить ее спеть они не успели: пол у них под ногами заколебался, и вошел Джон Чугунный Кулак с охапкой репы, пастернака, картошки и морковки. Он с грохотом свалил овощи на камень. Одна картофелина стрельнула прямо к клетке. Ребята еле успели отскочить, пленница отшатнулась назад, а картошка стукнулась о прутья и разломилась пополам.

— Неуклюжий, провонявший тухлым салом обормот! — пробормотала снежная женщина.

— ХА-ХА-ХА! — загрохотал Джон. — КАК ТАМ МОЯ ТАФФИ, ЦЕЛА?

Он дотопал до клетки и с искренней заботливостью заглянул внутрь.

— ЦЕЛА МОЯ ЛАПОЧКА? ЦЕЛА МОЯ МОХНАТЕНЬКАЯ? АХ ТЫ, БОЛЬШЕНОЖКА МОЯ! — Он выпрямился, принял серьезный вид и посмотрел с высоты на Этана, Дженнифер Т. и Тора. — ПОШЛИ, — сказал он Этану. — МНЕ НЕ ТЕРПИТСЯ ПРОДЫРЯВИТЬ ТВОЮ ГОЛОВЕНКУ.

Глава девятая

КИДАЙ-ЛОВИ

Все собрались на великанском поле в мягком свете теплого лётомирского дня, чтобы посмотреть, как решится спор между Джоном Чугунный Кулак и Этаном Фельдом. Внутреннее поле кое-как пропалывалось, но внешнее сильно заросло. Именно здесь, как заявил великан, гастролирующая команда Душистого Горошка сыграла восемьдесят один матч против него и его семнадцати братьев (хозяева поделились на две команды, «Топтуны» и «Ревуны», по девять великанов в каждой). Стадион, выстроенный из костей левиафанов и прочих сказочных чудищ, вмещал десять тысяч орущих, топочущих зверолюдей, троллей и эльфов. Согласно Вселенским Правилам — Душистый Горошек подробно описал все это в своей книге — феришеры волшебным образом увеличились до размера хозяев поля. Поле соответствовало игрокам. Этан прикинул, что от горки питчера до «дома» будет не меньше тысячи футов.

— ЭТУ СЕРИЮ ВЫИГРАЛИ МЫ, ВЕЛИКАНЫ, — сообщил Джон, шагая на свое место. — СО СЧЕТОМ СОРОК ОДИН СОРОК. НЕ ВЕРЬТЕ ТОМУ, ЧТО НАПИСАНО В ЭТОЙ ЛЖИВОЙ ФЕРИШЕРСКОЙ КНИЖОНКЕ.

Этан вопросительно посмотрел на Клевера. Тот покачал головой.

— Джоны так и не смирились со своим проигрышем, — сказал он.

— Сосредоточься, Этан, — велела Дженнифер Т. — Будь внимателен.

— И смотри на мяч, — добавил Тор. Они оба сидели на полуразрушенной трибуне — только она и осталась от прежнего колоссального стадиона Восемнадцати Джонов. Дженнифер Т. бросила на Тора выразительный взгляд. — А что я такого сказал? — не понял он.

Дженнифер Т. в ответ только плюнула.

Этан, с опаской ступив на поле, ощутил в ногах какое-то жжение. Ощущение, разливаясь по всему телу, дошло до плеч и пальцев рук (такое же жжение возникает в мускулах, если долго держать руки поднятыми). В то же время Этану казалось, что по черепу у него бегут трещины, как по стеклу, в которое угодил мелкий камешек. Желудок и сердце разбухли, во рту появился странный вкус — такой бывает, когда кто-нибудь стукнет тебя по носу. В ушах запел ветер, деревья съежились, земля ушла вниз, а Скид превратилась в игрушечный автомобильчик.

— Ого-го! — тоненьким голоском закричала Дженнифер Т. — Смотрите на Большого Этана Фельда!

Этан расплылся в широченной улыбке. Он — великан! Он мог бы собрать своих друзей в горсть и спрятать их в карман своего свитера!

Подумав о кармане, он вспомнил о книжке Душистого Горошка. Этан надеялся, что она тоже подросла — иначе читать ее будет все равно что расколупывать непослушный мелкий орешек. Книга действительно выросла до размеров двуспальной кровати, что делало чтение возможным.

Великан уже занял свое место на горке. Он стоял там, свесив руки, и по-прежнему казался Этану очень большим. Этан, хотя и увеличился волшебным образом, остался ребенком, которому предстояло ловить подачи взрослого — очень сильного и очень голодного.

— Готов? — спросил Джон уже не столь громовым, на слух Этана, голосом.

Этан сверился с книгой. На странице 18 имелись иллюстрации, показывающие стойку кэтчера и положение его рукавицы. Без лупы их было трудно разглядеть, но Этан довольно хорошо их запомнил и с удивительной легкостью принял нужную позицию. Хлопнув себя рукавицей, он ощутил настоящий прилив уверенности. Мальчишка, только накануне впервые примеривший кэтчерскую рукавицу, не мог и мечтать о том, что собирался совершить Этан, но теперь и этот мальчик, и его Мир остались далеко позади. В Середке нет злобных великанов-альбиносов стофутового роста. Здесь, в Летомире, действуют другие правила. Возможно, он столь же волшебным образом преобразится в настоящего кэтчера. В Середке отцовская софтбольная рукавица была всего лишь куском прошитой шнурами кожи — здесь, возможно (Этан чувствовал тепло своей руки внутри нее), она станет волшебной, как у бога Тора из скандинавских мифов, который ловил дым и молнию от своего волшебного молота Мьолнира. Возможно, от Этана только всего и требуется, что держать глаза открытыми, подставлять рукавицу и ждать, чтобы мяч трижды попал в нее.

А вдруг не получится? Вдруг великан бросит Этана и его друзей в свой черный котел, как омаров, и сварит их вместе с луком и репой? (Омаров Этан тоже не ел: был уверен, что они испытывают страшные муки, когда их бросают в кипяток.) Вдруг отец Этана зачахнет в плену у Койота? Вдруг до него в каком-нибудь студеном углу Зимомира дойдет скорбная весть о последней и роковой неудаче, которую Этан потерпел на бейсбольном поле? Этан быстро нацепил темные очки, чтобы посмотреть на отца. Мистер Фельд сидел, прислонившись к стене, постукивал ногой и, похоже, пел. Песню Этан, конечно, слышать не мог, но был уверен, что это «Поцелуй его на прощанье», которую в свое время исполнял Стим. Эта мелодия засела в мозгу у мистера Фельда где-то в 1973 году, да так там и осталась. Когда мистер Фельд нервничал или о чем-то тревожился, он мог повторить ее припев раз сто:

На-на-на-на,

На-на-на-на,

Хей-хей-хей,

Прощай.

Раздался такой звук, точно кто-то тряс кирпичи в большой кастрюле: это великан прочищал горло. Этан сдернул очки, расстроенный тем, что увидел. Тяжело было представлять, как отец снова и снова бормочет «прощай», такой одинокий в своей далекой темной камере. Очки снова отправились на место, в карман джинсов.

Джон Чугунный Кулак явно ждал какого-то сигнала, чтобы начать игру.

Этан, сглотнув, хлопнул правой рукой по рукавице и медленно нагнул голову. Великан кивнул в ответ лохматой белобрысой головой и отклонился назад с лихостью, напомнившей Этану Альберта Рай-даута. Он замахал своими ручищами, как мельничными крыльями. Что-то зашипело, как будто холодная вода полилась на горячую сковородку, а затем у Этана оторвалась левая рука. Он явственно почувствовал, как она отделяется от запястья. Ладонь провалилась куда-то внутрь, пальцы растопырились во все стороны, а сама рукавица воспламенилась и запахла паленым волосом. Боль прострелила всю руку до плеча и там разветвилась: один зигзаг пронизал грудную клетку, перетряхнув все ребра, другой ударил в макушку, и дымящиеся осколки черепа упали к ногам Этана.

Тысячу лет спустя, лежа на дне темного глубокого колодца, он услышал писк Дженнифер Т. Райдаут, которую смутно припоминал: он знал ее в те давние дни, когда голова у него была еще цела и работала. Ее голосок произнес загадочные слова:

— Так держать, Фельд!

Этан открыл глаза. Все части его тела понемногу снова соединились вместе, и боль стала утихать. Он повернул рукавицу и заглянул в ловушку. Там, шипя, как только что упавший метеорит, лежал мяч.

— Поймал, — сказал он себе, своим друзьям и всем жителям Древа Миров.

— Видал, орясина белобрысая? — крикнул Клевер Джону, указывая на мяч, воздетый Этаном к небесам.

Великан не ответил, и Этан перебросил мяч обратно, вынудив Джона слезть с горки.

— Сделай это еще разок, только и всего, — сказал Клевер, а Тор с Дженнифер Т. хором повторили ту же просьбу, как будто легче на свете ничего не было. Один только Этан знал, что от этой подачи он чуть не разбился вдребезги, будто ледяная статуя. Он не знал, выдержит ли вторую, не говоря уж о третьей. Хотя, если выбирать, то разбиться на кусочки, пожалуй, все-таки лучше, чем дать высосать из себя все соки через дырку в голове.

Он снова согнул колени, приняв стойку, предписанную великим Душистым Горошком, — но на этот раз она получилась уже не такая устойчивая. Левая рука пульсировала болью. Джон снова помедлил, оценивая расстояние между ними и прикидывая, как бы ловчее отшибить Этану руку. Этан опять кивнул ему, уже менее решительно, а Джон снова отклонился назад до отказа, оглушительно топнул поднятой передней ногой и метнул.

На этот раз звук походил на грохот мороженой картошки, которую сыплют в разогретый жир. В следующий момент все молекулы в организме Этана завибрировали, точно его бедное тело было колоколом, а левая рука — языком. Эта яростная вибрация превратила молекулы в пар, и на месте мальчика по имени Этан Фельд заколебалось красное облачко жуткой, невыносимой боли.

При виде этого ужасного превращения незримые существа поблизости почему-то проявили бурное ликование.

— Ура-а!

Постепенно облако сгустилось, частота вибрации снизилась, и боль утихла, как дрожащий настроечный камертон. Этан открыл глаза. В рукавице лежал второй резаный мяч великана.

— Еще разок, — сказал Клевер, теперь уже не так бодро — наверно, он видел, как близок был к промаху Этан при второй подаче. — Еще разок, и мы полетим к твоему отцу.

— Я не могу, — сказал Этан. — Я не выдержу больше, вождь. Этот великан бьет как из пушки.

— Ты можешь, — сказал Клевер. — Можешь и сделаешь.

— Да. Я сделаю это. — Но эти слова прозвучали беспомощно, как самая неуклюжая ложь.

На этот раз боль не спешила уходить — она становилась только глубже и злее. Этан прямо-таки слышал, как гудит его левая рука. Глядя через зеленое пространство на Джона, он четко сознавал, что никогда, даже через миллион лет, не сможет поймать еще один великанский резаный мяч. Что же делать? Этан достал книгу и принялся отчаянно листать ее, надеясь найти там какой-нибудь тайный способ принятия великанских подач. Но Душистый Горошек, само собой, никогда не ловил мяч великанов — он принимал только подачи феришеров, своих товарищей по команде, увеличенных, как и он сам, раз в шестьсот. Снежная женщина глубоко заблуждается: великаны подают не так, как все остальные. Как это она сказала? «Просто подаешь знак и заказываешь подачу». Смех, да и только. Но Этан, вспомнив слова Таффи, попал как раз на ту страницу, где показывались знаки, с помощью которых кэтчер заказывает подачу у питчера.

— Тайм-аут! — вглядываясь в рисунки, крикнул Этан. Великан кивнул.

Этан сошел с площадки, продолжая изучать знаки. Один палец — это резаный, два — пробивной, а три — сменный; траектория у этого мяча как у резаного, но летит он намного медленнее, обманывая отбивающего и вынуждая его замахнуться раньше времени.

«Запомните вот что, — писал Душистый Горошек, — подача — это краска, рука питчера — кисть, а сам питчер — рука и ум художника, который подбирает нужные краски и водит кистью по холсту. Но ты, кэтчер, — это глаз художника, видящий, что и как надо изобразить. Ты отвечаешь за подачи, и ты их заказываешь. Не позволяй своему партнеру-питчеру увлекаться, особенно если он любит запускать ракеты, и прежде всего не позволяй этому негоднику тебя игнорировать».

— Спасибо, Душистый Горошек, — сказал Этан.

— Что ты собираешься делать? — крикнула ему Дженнифер Т.

— Хочу заказать сменный, — ответил он.

Этан снова принял стойку на полусогнутых. Джон поднялся на горку и стал ждать, как делал и два прошлых раза — тогда Этан не понимал почему. Но теперь Этан не просто кивнул — он направил три пальца правой руки вниз и помахал ими.

Джон Чугунный Кулак разинул рот, отказываясь верить своим глазам, а затем решительно потряс головой. Он начал отклоняться назад, но Этан снова ткнул пальцами вниз. Великан выпрямился и снова потряс головой. Он хотел подать резаный и приступить к варке долгожданного супа. Этан затаил дыхание и повторил заказ сменного мяча еще раз.

— Нечего головой трясти! — крикнул он при этом удивительно громким и внушительным голосом. — Скулить хочешь?

Великан хотел что-то сказать, но передумал и снова отклонился назад. Взмах руки, поворот кисти — и мяч понесся навстречу рукавице Этана, а потом врезался в нее с сочным мясистым хрустом. Этан накрыл мяч другой рукой. Джон Чугунный Кулак подал сменный.

— Сработало, — сказал Этан. Как только он покинул поле, чары высыпались из него, как песок, и он снова уменьшился до своей нормальной величины. — Он выполнил мой заказ.

— Иначе он не мог. — Клевер отыскал в книге нужную страницу и указал пальцем на нижнюю строчку.

«В Середке, — указывалось в примечании, — эти древние Знаки утратили магическую силу, которой некогда обладали».

— Знаки — это могучее заклятье, — сказал Клевер.

Из сказок и легенд нам хорошо известно, что великаны капризны. Сколько извержений вулканов, морских штормов, ураганов и бурлящих гейзеров приписывалось их дурному нраву и неспортивному поведению! В дни, когда победители великанов еще не появились на свете, а гиганты встречались на каждом перекрестке Середки, люди пускались во все тяжкие, лишь бы не прогневать своих громадных, прожорливых соседей. Великану предлагались самые жирные телята, и поросята, и даже, как вы знаете, маленькие дети — только бы он утихомирился и перестал бушевать. Когда до Джона дошло, что какой-то маленький рувин, сопляк несчастный, не только поймал два его скверных резаных мяча, но еще и вынудил его, с помощью магии Знака, подать медленный резаный, Джон, мягко говоря, почувствовал сильное раздражение.

Став ногами по обе стороны горки, он воздел кулаки к небу и заревел. Рев был не львиный и не медвежий, а человеческий и потому особенно ужасный, низкий и пронзительный одновременно — и такой громкий, что воздух над головой у великана заколебался, с деревьев посыпалась хвоя, а по стенам великанского жилья поползли трещины. Аэростат Скид затрепетал, как парус, а ребята вместе с феришером повалились наземь, зажав уши руками. Великан перестал реветь и начал метаться по полю, ругаясь, топоча ногами и подкидывая в воздух землю и траву. При этом он зашиб себе пальцы ног, что еще больше его разозлило. Он плюхнулся животом на внешнее поле и задрыгал ногами, как исполинский младенец. Земля, по которой он лупил кулаками, содрогалась. Детей швырнуло друг на дружку, и часть великанского дома с грохотом обвалилась.

Джон буйствовал. Он захлебывался собственной слюной, грозил пришельцам страшными карами и изрыгал ужаснейшие проклятия. Если бы я повторил их здесь даже в самом смягченном виде, страницы этой книги свернулись бы в трубочку, а в пальцах, которыми вы их листаете, появился бы сильный зуд. Но как бы Джон ни ругался, сделать он ничего не мог — ведь они с Этаном заключили уговор, а в двух оставшихся мифических Мирах, как когда-то и в Середке, уговор крепче железа. Джону поневоле приходилось не только отпустить путников, но еще и подтолкнуть их в нужном направлении.

В конце концов великан проспорил даже больше, чем входило в его намерения — так всегда бывает, когда капризничаешь. Пока Этан с Тором в ужасе пережидали приступ великанского гнева под гигантскими трибунами, Дженнифер Т. припустила к великанскому дому. В груди у нее застрял твердый комок жалости, и она твердо решила освободиться от него.

По коридору и по шкурам бедных убитых животных она добежала до клетки. Несчастная снежная женщина спала, прикорнув в уголке. Она громко храпела, но несущиеся снаружи проклятья заглушали ее храп. Сам дом то и дело содрогался и дребезжал, как ящик с ложками и вилками, — Дженнифер Т. казалось, что он вот-вот обрушится им на головы.

— Эй, — позвала она шепотом, хотя сомневалась, что великан сейчас способен ее услышать. — Эй, миссис Снежная! Таффи! — Ответа не было, и она позвала чуть громче: — Эй, Большеножка!

Куча старых меховых одеял с поразительной быстротой воспряла, и перед Дженнифер Т., сверкая янтарными глазами, поднялось во весь рост существо, которое она еще вчера назвала бы великаншей.

— Посмотри на мои ноги как следует, — сердито предложила Таффи. — Неужели они такие уж большие?

Ее ноги, в общем, напоминали человеческие и имели по пяти пальцев, но их покрывал густой черный мех, а большой палец, сказать по правде, больше походил на большой палец руки. Кроме того, ноги были раза в полтора длиннее человеческих и раза в полтора шире. «Если подбирать к ним обувь, понадобится какой-нибудь пятидесятый размер», — подумала Дженнифер Т. Как ответить Таффи, она не знала. Ей совсем не хотелось обижать снежную женщину, но ее ноги и правда были ужасно большие.

— По сравнению с моим ростом, конечно, — сказала Таффи. — Во мне девять футов — ясно же, что ноги должны быть побольше твоих.

— Да, наверно, — сказала Дженнифер Т. — Если смотреть с этой точки зрения, то они, можно сказать, просто миниатюрные.

Вид у Таффи сразу стал довольный, но, услышав, что Джон проиграл спор и что Дженнифер Т., пользуясь его бешенством, прокралась сюда, чтобы ее, Таффи, освободить, снежная женщина приуныла.

— Мне все равно некуда идти, — сказала она с глубокой печалью.

— Летим тогда с нами, — предложила Дженнифер Т. — Наш путь лежит через все Дальние Земли.

Темное лицо снежной женщины смягчилось.

— Дальние Земли, — осипшим от волнения голосом повторила она. — Я не видела Великих Лесов с того дня, как меня поймала охота Джона Мозговая Кость.

— Ну так идем! — Дженнифер Т. вдруг подумала, что в фургончике «сааба» девятифутовая женщина может не поместиться, но отогнала эту досадную мысль. — И побыстрее. Нам придется срочно сматываться, когда этот парень успокоится.

Таффи взволнованно заметалась по клетке, запертой на огромный замок. Его скважина и высотой, и шириной была как раз с Дженнифер Т. Если бы она каким-то образом раздобыла ключ, то повернуть его уж точно не смогла бы. А Таффи, в отличие от нее, ни в скважину, ни между прутьями не пролезет. Дженнифер Т. тоскливо посмотрела на железные петли дверцы, на прутья, крепко вделанные в пол и потолок клетки.

— Я здесь уже двести лет сижу, — сказала Таффи. — Я изучила эти петли и болты, как священное писание, и сражалась с ними, как со своими врагами, лишившими меня самого дорогого на свете — да таковы они, в сущности, и есть. Возвращайся к своим друзьям, человеческое дитя, — мне ты ничем не поможешь.

И Таффи снова съежилась в уголке, превратившись в груду старого меха.

Дженнифер Т. стала оглядываться, ища что-нибудь, чем бы она или Таффи могли бы взломать клетку. Здесь валялось много берцовых костей, но против толстых черных прутьев они, конечно, бесполезны. В костре тлели угли и головешки, но никакой костер, даже великанский, не сможет расплавить железо — иначе он и большой котел Джона давно бы расплавил. Чувствуя, как уходит надежда из ее сердца, Дженнифер Т. расстегнула рюкзак у себя за спиной и достала «Справочник храброго племени На-Ве-Чу». Может быть, там есть сведения о каких-нибудь травах или минералах, заставляющих огонь гореть жарче?

Перелистывая старые страницы, она узнала, что целью каждого члена племени было заработать как можно больше перьев — может быть, даже настоящих. Перо получал тот, кто овладевал какой-нибудь отраслью Индейской Науки: искусством читать следы, постройкой каноэ, умением разводить костры, изготовлением копий, рыбной ловлей, плаванием, лазаньем по деревьям и скалам. Перья присуждались также за танец, пение, правдивые истории и, как это ни удивительно, за хорошее вранье. На странице 621 показывалось, как можно заслужить перо, освоив древнее искусство вязания узлов. В самом конце главы об узлах обнаружились три абзаца относительно открывания замков. Там же имелся рисунок, показывающий в разрезе так называемый ступенчатый замок — очень похожий на тот, что запирал клетку. Замки такого типа открывались длиннющими старомодными «ключами-скелетами». Внутри замка находится металлическая шахта — когда ее поворачивают, она поднимает засов. Повороту препятствуют три пружинных штырька, каждый из которых расположен на разной высоте. Когда вставляешь ключ, три выемки на его бородке отжимают штыри вниз, и шахта поворачивается.

Дженнифер Т. просунула голову в замочную скважину, но там было слишком темно, чтобы что-то рассмотреть. Она сунула в отверстие руку и нащупала штырь — целый столбик, толстый и холодный. Дженнифер Т. нажала на него, и он с недовольным скрипом ушел вниз. Она заползла в темный проход и обнаружила второй штырь, а потом и третий. Еще миг — и она высунула в клетку голову и плечи.

— Что ты делаешь? — ахнула Таффи, глядя на нее во все глаза.

— Возьми меня за плечи и поверни, — велела Дженнифер Т., нажимая на три штыря лодыжками, коленками и руками выше локтей. Пружины оказывали сильное сопротивление, верхушки штырей впивались в тело.

— Что-что? — Свобода, когда она наконец приходит, редко совпадает с картинами, которые рисует себе узник. Таффи только глазами хлопала, отвесив свою бородатую челюсть.

— Я ключ, Большеногая! Возьми меня за плечи и поверни!

И Таффи, встав, стряхнула с себя двухсотлетнее рабство. Она много раз видела, как Джон отпирает замок своим большущим ключом, и знала, что Дженнифер Т. нужно поворачивать по часовой стрелке, если смотреть изнутри. Так она и сделала.

— Ой-ой! — завопила Дженнифер Т., и Таффи тут же ее отпустила. — Нет, ничего. Давай, только быстрее.

Большие мохнатые руки с длинными большими пальцами снова ухватили девочку за плечи и стали поворачивать. Дженнифер Т. нажимала на штыри всем своим весом — еще немного, и они ее продырявят. Медленно, почти с раздражением, шахта начала поворачиваться. Засов поднялся, и дверь клетки, заскрипев, как колеса поезда при торможении, отворилась. Дженнифер Т. вместе с ней повернулась головой к середине великанова дома. Она лежала теперь на спине, лицом вверх, и упустила тот момент, когда снежная женщина вышла из клетки на волю.

Стены дома задрожали, и с них посыпались осколки камня.

— Он идет! — крикнула Дженнифер Т. — Вытащи меня отсюда.

Таффи снова захлопнула дверь, взяла Дженнифер Т. за ноги и повернула опять по часовой стрелке — ведь теперь она находилась снаружи. Шахта повернулась уже с меньшим усилием, засов защелкнулся, и Таффи вытащила девочку из скважины, а потом прижала ее к себе своими мохнатыми ручищами и выдавила у нее из легких весь кислород. Дженнифер Т. ощутила ее запах, резкий, но не противный — так пахли собаки бабушки Билли Энн после купания в море.

— Спасибо тебе! — восклицала Таффи. — Спасибо, спасибо!

Перед глазами у Дженнифер Т. плясали искры. Забавно: каждую секунду своей жизни ты только и делаешь, что дышишь, но очень редко вспоминаешь, насколько это важно — дышать.

— Пожалуйста… отпусти…

Очнулась она, брыкаясь и ворочаясь, на заднем сиденье Скид. Машина дребезжала, и шум стоял такой, точно монеты вытрясали из копилки. Она стукнулась головой о твердый предмет — голову Тора Уигнатта.

— Мичман Райдаут пришла в сознание, капитан, — доложил Тор.

Этан, сидящий за рулем, обернулся к ней. Клевер сидел рядом с ним очень тихо, закрыв глаза.

— Держись, Дженнифер Т, — сказал Этан, — сейчас Джон нас толканет.

В окнах с правой стороны виднелись мохнатые пальцы Джона, с левой торчал большой палец с длинным черным ногтем. Джон держал Скид снизу, как мальчишка, запускающий бумажный самолетик.

— А где же… — Охваченная паникой, Дженнифер Т. села.

— Ш-ш, — сказал Этан и показал назад. В заднем окне маячил клочок черного меха, очень напоминавший ногу. Еще один клочок Дженнифер Т. углядела в своем окошке и третий — со стороны Тора. Этан показал ей на Клевера, у которого на лбу проступила обильная золотистая испарина, и она все поняла. Таффи лежала, распластавшись, на крыше машины и держалась, наверно, за растяжки аэростата. А Клевер, бледный, потный, сам на грани потери сознания, колдовал что есть мочи, делая ее невидимой для Джона.

— ГОТОВЫ, ВКУСНЕНЬКИЕ? — В голосе великана звучало злорадство, как у хулигана, который собирается «помочь» тебе прыгнуть в бассейн — прямо в одежде.

Все ухватились за прочные шведские ремни безопасности.

— Я ЧТО-ТО ЧУЮ, — сказал вдруг Джон. — Я ЧУЮ ТАФФИ!

Он стал принюхиваться, бормоча что-то себе под нос. У Клевера вырвался тихий стон, но чары держались. Джон поднял руку, и всех прижало к сиденьям. Растяжки загудели под ветром, как струны огромной гитары, и великанский бросок швырнул Дженнифер Т. назад. Оглянувшись, она увидела, как великан быстро исчезает позади, потирая живот и провожая огорченным взглядом свой улетающий обед.

— Ну, рувины… — сказал Клевер. Они уже полчаса летели над нескончаемым зеленым ковром Великих Лесов. Клевер надеялся, что этот маршрут приведет их прямо к Зубастым горам, а оттуда через Большую реку в Яблоневый Сад, а оттуда через Зеленый Ромб к Лепечущему Ручью. — Вот вы и познакомились с большим волшебством.

— А что это такое? — спросил Этан.

— То, что не пускает вас, рувинов, в Летомир, — ответила Таффи с крыши.

— Не совсем так, — возразил Клевер. — Если тебе очень захочется, ты сюда попадешь, но далеко уж точно уйти не сможешь — большое волшебство опутает тебя со всех сторон.

— И что тогда будет? — Этан оглядел себя, словно ожидая увидеть опутавшие его нити волшебства.

— Будут разные невероятные вещи. Приключения. Наткнешься на место, где волшебство особенно сильно, и тебе понадобится сто лет, чтобы преодолеть две несчастные мили. Попробуй послать сюда рувинскую армию, и она обязательно влипнет в какую-нибудь сагу. Нам надо избегать всего этого и поспешать — боюсь, что времени у нас мало.

Этан взглянул на часы и увидел, что цифра 1 в правом нижнем углу сменилась цифрой 2, а стрелка указывает не вниз, а вверх.

— Хотел бы я знать, что это означает.

— Ты о чем? — спросила Дженнифер Т.

— Вот эта вот двойка со стрелкой. В доме у великана там была единица, а стрелка показывала вниз.

Дженнифер Т. притянула его запястье к себе.

— Это иннинги, — сказала она. — Часы показывают первую половину второго.

— Второй иннинг? — удивился Этан. — Но чего? Какой игры?

Ответ на этот вопрос пришел к нему сам собой. В памяти зазвучал хрипловатый голос Мо Райдаута: «Рваная Скала — это день. Последний день последнего года. Последний аут во второй половине девятого иннинга».

— Первая половина второго, — сказал Этан. — Нам осталось семь с половиной иннингов.

Растяжки аэростата, на которых держалась машина, загудели громко, в унисон, и вокруг стали собираться черные тучи — среди ясного неба, что называется.

— М-мм. — Таффи жадно втягивала в себя вольный воздух Летомира. — Будет гроза.

— Выходит, с нами никаких историй не случится? — спросил Этан. — Должно ведь случиться хоть что-нибудь, иначе мы никогда не найдем моего папу. Найти его и спасти Древо — это совсем как в сказке, только правда.

— Сказки тоже правда, — сказал Клевер.

— Ты прямо как старина Альберт, — вставила Дженнифер Т. — Вообще-то, Эт, я бы не сильно беспокоилась насчет того, что с нами совсем ничего не случится.

Она указала наверх. На серебристый, трепещущий под ветром аэростат легла тень чьих-то огромных крыльев.

Глава десятая

МИСТЕР ФЕЛЬД В ЗИМОМИРЕ

Умы посильнее моего много раз терпели неудачу, пытаясь объяснить часовые и календарные системы разных Миров. Человек может провести в Зимомире один-единственный месяц — скажем, гроховик, насчитывающий сорок три дня сплошного черного града, а затем вернуться в Середку и обнаружить, что его праправнуки умерли лет пятьдесят назад. Другая проводит в Летомире всю жизнь, а когда глубокой старушкой возвращается назад, то видит, что муж и дети, которых она покинула несколько минут назад, все еще ждут ее с ужином. Я не могу объяснить, как так вышло, и тем не менее это правда: в то самое время, когда Скид летела в небесах Летомира, пестрый караван приближался к перекрестку под названием Костяная Яма в лишенной теней области Зимомира, известной как Огнелед.

Много позже Этан, пытаясь воссоздать маршрут, которым его отца везли через Зимомир, пришел к выводу, что Рать могла бы выбрать шесть, если не тридцать семь более прямых путей. В Огнельде войску Койота делать было совершенно нечего — это им было даже не по дороге. Но Рать, двигаясь к какой-то цели, редко выбирает прямой путь. Сверившись с древними мифами и легендами, вы убедитесь, что Койот в своих странствиях между Мирами вообще редко имеет в виду какую-то определенную цель. И его спутники, все эти скрикеры, серошкуры, гоблины, тролли, саламандры, зверолюди, рыболюди, мухолюди всех мыслимых пород и обличий, вся эта орущая, пляшущая, рыщущая, врущая Рать — все они почти никогда не знают, где будут ночевать в следующий раз.

Они не знают и того, как попытался объяснить Роб Пэдфут мистеру Фельду, с ними сейчас Койот или нет. Поэтому он, Пэдфут, никак не может проводить мистера Фельда к Койоту или же освободить его немедленно, как он, мистер Фельд, требует.

— Его попросту нет здесь в данную минуту, — говорил Роб Пэдфут. — А если бы он и был здесь, хе-хе, я бы не мог отвести вас к нему. Всем, кто живет на свете, приходится ждать, когда Койот сам придет к ним.

Мистер Фельд кивнул. Он совсем упал духом. Последние двадцать три часа и девять минут он провел, лежа с завязанными глазами и связанными за спиной руками на грязном пенопластовом матрасе. Одеялом ему служила шкура, пахнущая козлом и почти не защищающая от пронизывающего холода. Мистер Фельд знал точно, сколько времени провел в заключении, потому что каждые десять минут сверялся со своими часами. Любой другой человек не смог бы это проделать с завязанными глазами, но только не мистер Фельд. Свои часы, как и часы Этана, он сконструировал сам. Стоило только нажать кнопку FUNCTION, а потом 2*1, и они в буквальном смысле слова говорили вам, который теперь час. По причине, которую сам мистер Фельд не до конца понимал, говорили они с легким британским акцентом. Узнавать время каждые десять минут было в общем-то незачем, но голос часов, напоминающий интонации вышколенного дворецкого, немного успокаивал мистера Фельда.

Неудобство его постели усугублялось тем, что его камера не стояла на месте, как полагалось бы нормальной камере — она раскачивалась, дергалась и скрипела. Время от времени раздавался жуткий металлический скрежет, поднимающий волосы дыбом и пронизывающий зубы до самых корней. Но хуже всего было то, что мистер Фельд не имел понятия ни где он находится, ни зачем его похитили, ни чего хотят от него похитители. Каждый раз, когда Пэдфут приносил ему воду (натаянную из снега, как он говорил) и еду (ломти окорока карибу), мистер Фельд задавал ему вопросы. Вопросы задавались то гневно, то умоляюще, то покорно. Он напоминал Пэдфуту, что у него есть сын, маленький мальчик без матери, которого нельзя надолго оставлять одного. Он пытался перехитрить Пэдфута и заставить его выдать хотя бы часть своих намерений. Но Пэдфут, посмеиваясь, повторял одну и ту же возмутительную ложь.

Ложь состояла в следующем:

1) Мистер Фельд находится в трюме паровых саней.

2) Сани движутся в большой колонне снегоходов и собачьих упряжек, выполняющей некую завоевательскую миссию.

3) Их сани и прочие машины снабжает электричеством тысяча гроз, «стадо громовых буйволов», следующих в хвосте колонны.

4) Миссия заключается в захвате города Накраюсветовова, принадлежащего неким «волосанам» или «снежным гигантам».

5) На зеленой проталине в окрестностях этого города находится Колодец, именуемый Лепечущим. Его воды питают «здоровенное дерево», на котором, как слива, болтается вся известная мистеру Фельду Вселенная.

6) Предводитель армии, именующий себя Койотом, планирует отравить воды Колодца и повалить это космическое дерево в целях, не совсем ясных даже самому Пэдфуту.

7) Когда пункт б будет выполнен, всей жизни в нашем понимании наступит конец.

— Прошу вас, — сказал мистер Фельд. — Я не знаю, кто вы и почему вы так со мной обращаетесь. Если я чем-то обидел вас, мистер Пэдфут, я искренне прошу у вас прощения и надеюсь, что вы дадите мне возможность загладить свою вину.

— Ну и скептик же вы, мистер Фельд, хе-хе. — Голос Пэдфута стал грубее, чем был в тот день на бейсбольном поле, и выражался он теперь не так правильно, но смешок, походящий на шорох сухих листьев, остался тем же. — Как, скажите на милость, убедить вас в том, что я говорю вам стопроцентную правду?

— То, что вы говорите, — сущая нелепица, мистер Пэдфут, — сказал мистер Фельд, разминая пальцы. Он давно оставил попытки освободиться от пут, но знал, что руки быстро онемеют, если он не будет ими двигать. — Для начала мне нужно увидеть все это собственными глазами — но даже и тогда я не могу гарантировать, что поверю вам.

— Ну, уж это вы загнули. — Мистер Фельд слышал, как Пэдфут расхаживает по камере. — Я еще не встречал рувина, который не поверил бы тому, о чем докладывает ему его собственное родное тело.

— Я инженер, а это особый случай. Взять хотя бы центробежную силу…

Голову мистера Фельда дернули назад, и перед глазами у него замелькали золотые и черные пятна. Немного привыкнув к свету, он стал различать перед собой нечто напоминающее серую кривозубую ухмылку. Выше и ниже ухмылки располагались вздернутый нос, мохнатые щеки и хищные, голодные, обведенные красной каемкой глаза. Мистер Фельд вскрикнул и привстал с матраса. Находящееся перед ним существо ростом было не выше мальчика одиннадцати-двенадцати лет, но имело могучую грудь и жилистую, как у лошади, шею. Мускулистые, согнутые в локтях руки свисали до колен, а все тело покрывал роскошный светлый мех. Всю его одежду составляли высокие, красновато-коричневые сапоги, ремень вокруг пояса и висящий на нем кошелек. Длинноволосый инвестор, интересующийся альтернативными технологиями воздухоплавания, исчез без следа.

— Ну что? — произнесло существо. — Насладился видом красавца Робина Мягколапа? — Существо лизнуло ладонь и пригладило клочок шерсти у себя на затылке. — Что теперь скажешь?

— Я… я… — То, что это тот самый Роб Пэдфут, представлялось невероятным, но иные версии выглядели не просто невероятными, а совершенно немыслимыми. Мистеру Фельду поневоле приходилось это признать.

— Я достаточно реален, мистер Фельд? — Острые серые зубы снова обнажились в ухмылке.

— Покажите мне машины. Паровые сани, о которых вы говорили, и громовых буйволов. Тогда я решу окончательно.

Пэдфут-Мягколап, услышав эту просьбу, заколебался, и мистер Фельд подумал: «Значит, все-таки розыгрыш. Нет никаких паровых саней, и вселенского дерева тоже нет».

— Прямо не знаю… Хотелось бы, конечно, малость прочистить мозги в твоей рувинской черепушке, но таких указаний, хе-хе, мне не давали… Что-о?

Мистер Фельд сидел совсем близко от Мягколапа, созерцая через очки его мохнатую грудь. Теперь он, извернувшись, выбросил свои связанные руки вперед, вцепился Мягколапу в мех и рванул его на себя.

— А-ай! — Мягколап хлопнул пленника по рукам. — Ты что это делаешь, обезьяна безволосая?

— Костюм вполне правдоподобен, — не скрывая своего восхищения, признал мистер Фельд.

— Ну все. — Мягколап сгреб мистера Фельда за шиворот и поднял вверх так, что тот едва доставал носками до пола. — Готовьтесь, мистер Фельд: сейчас вы проиграете весь остаток своих шариков.

Неся пленника на вытянутой руке, как младенца, которому срочно требуется сменить пеленки, Мягколап вышел из камеры. Мистер Фельд успел разглядеть, что она вся железная — и пол, и стены, и потолок, и овальная дверь. Теперь Мягколап шел по длинному узкому коридору, тоже склепанному из серых металлических листов. Как на подводной лодке в каком-нибудь старом фильме о Второй мировой войне. Со своей ношей Мягколап обходился не особенно бережно, и мистер Фельд то и дело стукался головой о железо. В спертом воздухе пахло горелыми спичками, но когда они стали подниматься по спиральной металлической лестнице, воздух посвежел и сделалось очень холодно (бедная голова мистера Фельда стукалась снизу о каждую ступеньку). В круглом железном помещении на вершине лестницы стены состояли сплошь из рычагов, тумблеров и приборов непонятного назначения, которые мистеру Фельду очень хотелось бы осмотреть. Среди проводов и трубок копошились какие-то серые зверьки, похожие на больших грызунов, то ли нутрий, то ли опоссумов. У мистера Фельда создалось, однако, тревожное впечатление, что эти зверьки переговариваются между собой на ломаном английском, что их движения имеют смысл и что они занимаются своим делом с большим старанием. Тут Мягколап с размаху поставил его на пол, и мистера Фельда окутало что-то мягкое, тяжелое и пахнущее козлом.

— Надень-ка, — сказал Мягколап. — Там, наверху, околеть можно, хе-хе.

Смех заставлял предположить, что мистера Фельда все еще разыгрывают. Широченная шуба с капюшоном и поясом волочилась по железному полу. Ниже пояса она была разрезана на меховые полосы, которые обвязывались вокруг каждой ноги наподобие меховых шаровар.

— Аты чего? — спросил Мягколап, управившись со своими завязками.

— Руки, — напомнил мистер Фельд.

Мягколап ловко распугал крепкие узлы и помог ему облачиться в шубу. К ней прилагались толстые меховые рукавицы.

— Что это за мех? — Мистер Фельд поднес рукавицу к носу и сморщил его.

Мягколап воспринял вопрос как идиотский.

— Мастодонт, само собой.

Тогда, несмотря ни на что — даже на абсолютное нежелание верить, что все это происходит с ним на самом деле, — в мистере Фельде зашевелилось что-то, словно пузырьки в стакане пива. Как инженер, хорошо подкованный в области физики, он знал это чувство очень хорошо. Сейчас откроется окошко в полный неисчерпаемых тайн механизм Вселенной, и он, Брюс Фельд, сможет в это окно заглянуть.

— Ну, рувин, пошли, — сказал Мягколап. — Лезь наверх, пока босс не явился, а то наживу я хлопот на свою мохнатую задницу.

Приделанная к полу лесенка вела к люку посередине круглой крыши. Лезть по ней в громадной шубе было нелегко, и мистер Фельд не знал, как люк открывается. Но когда он добрался до верха, крышка заскрежетала, зашипела и открылась сама, как объектив камеры. Мистер Фельд вскрикнул и отшатнулся от холода и яркого света, которые обрушились на него сверху. Но снизу что-то нажало — Мягколап, что же еще — и он вылетел из люка на мороз. Вокруг стоял металлический грохот, за которым слышалось что-то вроде лая и подвывания собак, а временами раздавался зубодробительный скрежет, так мучивший мистера Фельда в его камере.

— Я ничего не вижу! — в панике воскликнул он.

— На вот, надень. У меня была отличная пара, да я их потерял на твоем заплесневелом острове.

Мягколап сунул в руку мистеру Фельду что-то гибкое и одновременно твердое — защитные очки в оправе из холста и кожи. Их линзы приглушили нестерпимо яркий свет, придав всему окружающему желтоватый оттенок. Мистер Фельд с Мягколапом стояли на чем-то вроде наблюдательной платформы, обведенной низкими медными поручнями. Мистер Фельд, следуя примеру Мягколапа, ухватился за них — и хорошо сделал, потому что они неслись на большой скорости по неровному грунту. Почва сквозь очки казалась желтой, но была твердая и блестела, как фарфоровая чашка.

— Похоже на лед, — сказал он, но тут же устыдился: зачем говорить очевидные вещи.

— Лед и есть, что ж еще. Мы в Зимомире и едем сейчас через Огнелед.

Последние сомнения Фельда рассеялись. Он не мог отрицать существования машины, на которой ехал, — замечательной черной машины, сочетавшей в себе снегоход с танком Шермана. Не мог отрицать, что слышит гул ее мотора и общий рокот других паровых саней, скользящих по твердому льду. Не мог не видеть огромного количества нарт, едущих в промежутках. Правили ими маленькие, закутанные в меха существа, а тащили их не собаки, но скулящие, подвывающие волки. И волки-то не простые: они бежали на задних лапах, продев передние в постромки. И совсем уж ничего здравый смысл мистера Фельда не мог поделать со сборищем грозовых туч, которые, клубясь и сверкая молниями, тянулись по небу миль на десять.

— Так, — сказал мистер Фельд, не зная, что бы еще сказать.

— Когда Койот захочет тебя видеть, он сам к тебе придет, хе-хе.

И тут, словно слова Мягколапа послужили сигналом, мотор их саней заурчал чуть потише, и машина замедлила ход. Вся колонна тоже начала притормаживать, и двуногие волки побросали свои постромки. Погонщики слезли с нарт и откинули меховые капюшоны, открыв ухмыляющиеся чернобородые лица.

— Гоблины-каюры, — сказал Мягколап. — Волки только их и слушаются.

Каюры стали развязывать тяжелые мешки и высыпать их содержимое на лед. Большие куски мороженого красного мяса разлетались во все стороны. Волки со звуками, жутко напоминающими человеческий смех, накинулись на корм, а каюры, щелкая длинными кнутами, затянули что-то тягучее. Мясо исчезло в мгновение ока, и волки принялись кататься по льду, прыгать, играть и кусаться. Откуда-то появился древний футбольный мяч, и началась свалка.

Грозовые буйволы догнали колонну, и тень от них упала на лед. На том пространстве, где она лежала, лед вдруг зашевелился, как живой. В следующий момент мистер Фельд понял, что движется не сам лед, а мыши, миллионы белых мышей.

Мягколапа явно потрясло это зрелище.

— Они думают, что это ночь пришла! Бедные белые мышки Огнельда, они никогда раньше не видели тени!

Волки прервали игру и кинулись на мышей, хватая их и пожирая, как соленые орешки.

Мысль, которая давно пробивала себе дорогу через мозг мистера Фельда, наконец дошла до его языка.

— Где мы? — спросил он.

— На перекрестке. Называется он Костяной Ямой Бетти. Твое счастье, хе-хе! Мистер К. любит перекрестки, приятель, а этот числится среди самых его любимых. — Было видно, что Мягколап волнуется, предвкушая скорую встречу со своим боссом.

Мистер Фельд заморгал, глядя в свои желтые очки: раньше он не сознавал, что они едут по какой-то дороге. Дорога была гигантская — по ней могло бы двигаться в ряд население целого человеческого города. На солнце она сверкала, как алмазная, в тени грозовых туч светилась, как жемчуг. Впереди от места, где остановились головные сани, расходились шесть других дорог, одни столь же широкие, другие поуже. Весь перекресток напоминал грубую семиконечную звезду. На нем, как и на всех перекрестках Зимомира, не было никакой вехи, и смертных путешественников ожидали здесь всяческие злоключения. В середине звезды находилась яма, наполненная, чего не мог не видеть мистер Фельд с крыши саней, костями. Костями всех видов, серыми и выветренными. Черепа виднелись тоже, с оленьими рогами и острыми хищными зубами. При одном взгляде на эту яму почему-то чувствовалось, что она очень, очень глубокая. Кто-то или что-то съело здесь за долгое время очень много животных.

— У Злюки Бетти аппетит отменный, — сказал Мягколап. — Она чуть не слопала моего папашу, хе-хе, когда он еще мальцом был.

Паровые сани одни за другими останавливались, и их двигатели, взревев напоследок, затихали. Из люков в облаках серого пара вылезали маленькие серые механики, Все они бежали к перекрестку, смешивались с каюрами и другими мелкими, юркими созданиями, которые выскакивали из-под меховых шкур, покрывавших нарты. Одни несли с собой волынки и тамбурины, другие колотили маленькими черными мечами по железным щитам. Старые радиаторы отопления в филадельфийском доме, где вырос мистер Фельд, издавали примерно такие же звуки. Ночью он часто просыпался с бьющимся сердцем и слышал, как они, в количестве девяти штук, гудят и дребезжат по всему дому. Он вспомнил о них, слушая устраиваемый Ратью концерт.

— Чему они так радуются? — спросил мистер Фельд, но Мягколап ему не ответил. Лохматый демон (а кем еще он мог быть?) соскочил с платформы и поскакал к перекрестку, расталкивая на ходу серых грызунов, каюров и бог весть кого еще. Бежал он на четвереньках, и это зрелище нервировало мистера Фельда. — Мягколап! — крикнул он. — Куда ты? Что происходит?

— Это перекресток, — проскрипел кто-то у его локтя.

Мистер Фельд обернулся. На поручнях, встопорщив перья, сидел ворон, черный, с серым клювом и красными, цвета ржавчины, когтистыми лапами. Вид у него, как у всех воронов, был хитрый и невозмутимый, как будто он старался скрыть свои мысли.

— Именно на перекрестке всегда можно встретить Койота, — пояснил он.

— Так он здесь? — Мистер Фельд взглянул на Мягколапа, скачущего по зеркальному льду, и решил, что не станет нервничать из-за того, что беседует с птицей. Он протер заиндевевшие очки, стараясь разглядеть что-то сквозь толпу серошкуров, гоблинов и прочих тварей. — Нельзя ли мне поговорить с ним? — Ворон, сунув голову под крыло, рылся в своих перьях. — Ты не знаешь, где он?

— Как не знать. Все вороны знают, где в этот самый миг находится Койот. Такой уж у нас дар. Им нас наделил сам Койот, когда принялся переделывать мир.

— Скажи, он сейчас здесь? Мне просто необходимо поговорить с ним.

— Расслабься, — сказал ворон. — Он сам захочет поговорить с тобой. Он о тебе слышал.

Серошкуры, весело вопя, катались по льду на задах.

— Мне кажется… его интересует материал для аэростатов, который я изобрел.

Ворон хмыкнул как-то совсем не по-птичьи. Мистер Фельд взглянул на него и увидел такое, что чуть не кувыркнулся через перила. Там, где только что сидел ворон, теперь стоял человек — стройный, хрупкого сложения, на пару дюймов ниже мистера Фельда. Одет он был в короткий, алый с золотом камзол, отороченный черным мехом внизу, на вороте и на рукавах. Откинутый капюшон показывал буйную гриву огненно-рыжих волос. Лицо под рыжей шевелюрой, как повелось с давних пор, плохо поддавалось описанию. Красивое, но с излишне острыми скулами, носом и подбородком; молодое, но с глубокими складками и морщинами; веселое, но с холодными, недобрыми глазами; умное, но пухлые красные губы сложены в жестокую глупую усмешку. Лицо того, кто с одинаковой охотой ищет удовольствий и напрашивается на неприятности. Лицо того, кто испокон веку сеял смуту и творил всякие пакости, но удовольствия давным-давно не испытывал.

— Аэростаты мне ни к чему, мистер Фельд, а вот та чудесная ткань, из которой вы их делаете, очень даже нужна.

Но тут мистер Фельд, который, конечно, уже догадывался, кто такой его таинственный собеседник, отвлекся. Чей-то тонкий голосок изрыгал такую ругань, какой инженер в жизни еще не слыхивал. Толпа на перекрестке теперь отплясывала под вой волынок неистовую джигу вокруг костяной ямы. Серошкуры, выстроившись в ряд от ямы до головных саней, перекидывали друг другу какой-то мохнатый шар. Снаряд, сверкающий яркой рыжиной на фоне бесцветных льдов, как раз и служил источником леденящих кровь проклятий.

Языка, на котором шар изъяснялся, мистер Фельд не знал (это был один из диалектов Западной Рейнардии[13]), но эта речь звучала так выразительно, что смысл ее был ясен каждому. Предки серошкуров сравнивались с различными отвратительными животными, растениями и бактериями, после чего следовал перечень физически невозможных действий, которые серошкуры якобы проделывали друг с другом. Серошкуров все это, видимо, очень забавляло. Шар по пути к яме (теперь мистер Фельд разглядел, что у шара имеется пушистый рыжий хвост) сулил им, а также их потомкам до девятого колена самые страшные болезни и бедствия, если они сейчас, сию же минуту, не отпустят его. Поминались язвы, болячки, увечья и дефекты внутренних органов, но серошкуров это не пугало. Хвостатый шар долетел до последнего перед ямой серошкура, и тот, размахнувшись, под общее «Хо!» снова подкинул его в воздух. Шар, дрыгая черными лапами, хлопнулся в яму, ударился головой о твердую кость и улегся неподвижно — бедное маленькое создание, чем-то знакомое мистеру Фельду: лиса не лиса, обезьяна не обезьяна…

— Бушменчик! — сказал мистер Фельд.

— Вообще-то это волшебный лис, — вежливо заметил рыжий. — Бушменчики, как мне кажется, намного меньше.

Мистер Фельд преисполнился жалости к лису, а заодно (с запозданием) пожалел и Этана, чей отец всегда отказывался верить в невозможное — и был, как выяснилось, в корне не прав. Ему хотелось заступиться за лиса, которого уже однажды спас на Клэм-Айленде его маленький Этан, заставив отца резко затормозить. Мистер Фельд уже начал было свою защитительную речь, но обнаружил, что мысли у него путаются. Койот, казалось, излучал какой-то невидимый свет, воспринимаемый самыми глубокими, животными слоями мозга.

— Что с ним теперь будет? — кое-как выговорил мистер Фельд.

— Вам этого лучше не видеть. Он хорошо послужил своему делу, старина Пройдисвет, и должен чувствовать себя польщенным — я ему так и сказал. Тенехвост, совершивший последний великий прыжок между Мирами. — Сверкающий взгляд Койота переместился к перекрестку и вернулся к мистеру Фельду. — Пусть это дурачье позабавится, — сказал он с широкой улыбкой, согревшей мистера Фельда от самого нутра до замерзших ушей. — А мы тем временем познакомимся с вами получше, мистер Брюс Фельд.

Бескрайний белый мир вокруг них внезапно исчез куда-то — исчез вместе с волынками, барабанами, волчьим воем, ревом моторов и ярким светом. Мистер Фельд сидел в глубоком мягком кресле перед камином, где весело трещал огонь. Лампы давали мягкое, золотистое освещение. В одной руке мистер Фельд держал чашку черного кофе с сахаром — точно такого, как он любил, в другой — сандвич с цыпленком, помидорами и майонезом на белом хлебе. Курятина теплая, хорошо посоленная. Мистер Фельд откусил кусочек и запил глотком великолепного горячего кофе.

Рыжий сидел напротив в еще более просторном кресле, одетый в китайскую пижаму с вышитыми на ней обезьянами. В тонких руках он держал дымящуюся кружку и чувствовал себя, по всей видимости, не менее уютно, чем мистер Фельд, но мистера Фельда это не обманывало: он знал, что сейчас его попросят о чем-то, чего ему делать вовсе не хочется.

— Вы человек разумный, — с легким нетерпеливым вздохом и улыбкой молвил рыжий, — а с разумными существами договариваться всегда труднее. К счастью, такие существа встречаются редко — еще одна оплошность Старины Дубоголового. Надеюсь, вам удобно? Хорош ли кофе? Это перувианский, ваш любимый, не так ли? А соль, которой приправлен сандвич, доставлена с французских соляных болот. Между морской солью и обычной всегда чувствуется разница — ведь это ваши слова?

— Босс — это вы, верно? Койот?

— Можно и так назвать. Он же Передельщик, Ворон, Хорек, Змей, Локи, Гермес, Легба, Глускап, Эщу, Шайтан и Прометей[14].

— Но ведь Шайтан — это все равно что…

— Да, да. Все эти разговоры о Сатане — сплошная чушь, — скучающе бросил Койот. — Надоело, честное слово. Ну, допустим, послал я вам, людям, парочку резаных мячей. Признаю, в былые времена я вел себя просто ужасно, ха-ха! Но это не вся история. Назовите любую вещь, которая вам нравится в вашем убогом мире, и я вам гарантирую, что она существует только благодаря мне. Ну, давайте!

— Пицца, — сказал мистер Фельд.

— Огонь, — тут же ответил Койот. — Попробуйте-ка растопить печь, не умея его добывать.

— Значит, огонь изобрели вы? — с сомнением произнес мистер Фельд.

— У вас в Середке все жевали сырое жилистое мясо, пока я не стащил у Старины Дубоголового его блестючку. — Вспомнив о похищении огня, Койот сам весь замерцал от удовольствия, как язык пламени. — Валяйте дальше.

— Физика, — сказал мистер Фельд.

— Я задам вам вопрос. Может ли кошка, находящаяся в ящике, быть жива и мертва одновременно с точки зрения физики?

— Это кошка Шрёдингера. Теоретически она может быть как живой, так и мертвой, пока вы не откроете ящик и не увидите, как обстоит дело в действительности. Пример того, что истину можно открыть только путем наблюдения.

— За это правило благодарите меня. С физикой мы разобрались — назовите еще что-нибудь, что вам по-настоящему нравится в Середке.

И Койот, как бы подсказывая мистеру Фельду ответ, стал насвистывать: «Своди меня на матч, где весело и людно».

— Бейсбол? — клюнул на подсказку мистер Фельд.

— Этого вам о старом Шайтане не рассказывали, правда?

— Вы и бейсбол изобрели?

— Давно это было, в один чудесный летний денек на Зеленом Ромбе.

— А как насчет смерти? — Мистер Фельд поставил чашку на столик рядом с креслом. — У моего сына есть книга индейских народных сказок, и я, помнится, читал ему про Койота. Там сказано, что Койот принес в мир смерть — мы обсуждали это с сыном.

— Ну как же. Этан. Храбрый мальчуган. Они все храбрецы, герои Середки, и эта храбрость порой приводит их к весьма прискорбному финалу. Они отравляются кровью кентавра, задыхаются в кольцах дракона, падают на самолете в Карибское море на пути в Никарагуа.

Мистер Фельд встал. Все это, реальное или нереальное, порядком ему надоело. Он уже сутки не спал, в животе ощущалась тяжесть, голова разболелась от каминного жара.

— Я не собираюсь удерживать вас против воли, мистер Фельд, — сказал Койот. — Можете уйти в любое время.

Мистер Фельд стал оглядываться, ища выход, но в комнате его как будто и не было. В одном углу колыхалась портьера, но и за ней двери не оказалось. Мистер Фельд даже пол и потолок осмотрел в поисках какого-нибудь люка — безуспешно.

— Из этой комнаты есть выход?

— Нет, — вздохнул Койот.

— Но вы сказали, что я могу уйти.

— Я солгал.

Мистер Фельд запротестовал было, но осекся.

— Ну конечно. Вы ведь великий лжец, не так ли? Отец Лжи.

— Что прикажете вам на это ответить? — усмехнулся Койот. — «Да» или «нет»?

Мистер Фельд печально вернулся на свое место. Всякое ощущение тепла и комфорта пропало. Ему хотелось домой. Хотелось снова увидеть Этана.

— Что вам от меня нужно? — спросил он.

— Ваши мозги, — ответил Койот. — Ваши руки. Ваш взгляд на вещи — для моего маленького проекта.

— Послушайте. Я видел, как тут все организовано. У вас есть мой цеппелин. Я уверен, что ваши шустрые серые зверюшки без труда наладят производство моего микроволокна.

— Они уже работают над этим. Только боюсь, — Койот поморщился, — что они вконец испортили ваш цеппелинчик. На куски его порезали, кошмарики.

Мистер Фельд застонал, излив в этом звуке всю свою скорбь по «Виктории Джин», которую создавал с такой любовью.

— Я искренне сожалею, — сказал Койот. — Я знаю, как много она для вас значила. Но этого уже не поправишь. — Его лицо действительно выражало искреннее сожаление. — Теперь послушайте меня. По причинам, которые очень трудно объяснить рувину — поверьте мне, я пробовал, — я вознамерился положить конец известному нам существованию. Я занимаюсь этим давно, но раньше дело у меня шло медленно и неэффективно. Три или четыре тысячи лет назад я понял, что мне никогда не удастся свести обратно к нулю все существующее, пока магия и ее побочный продукт, сказка, перетекают туда-сюда между Мирами, с одной ветви Древа на другую. Поэтому я принялся разрубать эти перепутанные, сросшиеся ветви. Но эта работа отнимала очень много времени — кроме того, ветви то и дело срастались снова. И я стал изыскивать более быстрый способ. Однажды я услышал о маленьком наплыве, сохранившемся в месте, известном вам как Саммерленд. Я посылаю своих работников ликвидировать его, и что же? Там не только обнаруживается племя крайне надоедливых феришеров, но и выясняется, что их предупредили о моих намерениях! И они, чтобы защититься от меня, послали за чемпионом. Безнадежная, конечно, затея, но эту породу ничему не научишь. Этот их чемпион оказался в итоге очень маленьким и совсем не страшным мальчиком.

А вот отец этого мальчика — дело другое. Он умудрился изобрести материал с весьма интересными свойствами. Инертный, ни на что не реагирующий, но очень хорошо поддающийся обработке. Как раз то, что может быть использовано для транспортировки одного летучего, скажем так, вещества. Оно более ядовито, чем бледная поганка, более мерзостно, чем рвота, и более коррозионно, чем кислота. У него высокая температура, и оно опасно. Словом, это такое вещество, которое способно растворить всю глубинную структуру Вселенной.

— Я авиационный инженер. — Мистер Фельд сомневался в словах Койота, но отнестись к его рассказу как к абсолютно неправдоподобному все-таки не мог. — А вам, насколько я понимаю, нужен химик.

— В микроволокне вы смыслите не хуже любого химика. С одной разницей — вы приобрели свои знания самостоятельно. У вас независимый, не стесненный рамками ум. Мне стоит лишь прикоснуться к нему одним мизинцем — в свое время я проделал это с Теслой, Годдардом и Тихо Браге. — Койот назвал имена трех ученых, которых мистер Фельд почитал больше всех остальных. Он мог бы упомянуть также Дедала, Вернера фон Брауна и Роберта Оппенхеймера, однако не упомянул. — А также с другими людьми, которые завели в Середке пиццу, физику и бейсбол.

— А если я скажу «нет»? — спросил мистер Фельд.

— Я обойдусь и без вас — мне потребуется чуть больше времени, только и всего. Я могу и подождать. — Койот снова сверкнул своей веселой, жестокой улыбкой. — А вот вы никогда не увидите своего сына — это я вам обещаю. Известной вам Вселенной настанет конец еще до вашей встречи.

— Понятно. Полагаю, что выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда. Вот еще одно славное свойство жизни, за которое вы можете сказать спасибо мне.

— Один я не справлюсь. Мне понадобится помощник.

— Отлично. Я пришлю вам полдюжины моих самых способных…

— Нет. Никаких серошкуров.

На следующее утро, с восходом солнца, над Костяной Ямой Бетти поднялся страшный треск, точно десять тысяч орехов хрустнули разом под исполинским каблуком. Это трещал лед, колеблясь и подрагивая, как шкура гигантского зверя. Вслед за этим начался трезвон, как будто десять тысяч бокалов разбивались один за другим: это оттаивала Рать. Всю ночь сподвижники Койота плясали, обжирались белыми мышами, хлестали крепкие вина и дожидались, когда появится босс. От съеденного и выпитого они так отупели, что даже не заметили, что Койот так и не показался. Страшный зимомирский мороз крепчал, и они двигались все медленнее, а их песни и адская музыка постепенно затихали. За час до рассвета они все застыли, как сосульки, и повалились на лед. Те, кто в это время стоял на склоне, покатились вниз на многие и многие мили. Оттаяв на солнце, эти злосчастные серошкуры (те, кого не растерзали свирепые здешние волки) вернулись на перекресток и разошлись по своим нартам и паровым саням. Гоблины-каюры засвистали в свои свистки, сделанные из выдолбленного лунного камня, и ездовые волки неохотно притащились к ним. Морды у волков были перепачканы от жира и крови карибу. Громовые буйволы, согнанные в кучу, снова потянулись по безоблачному небу Огнельда. Если кто-то и заметил, что лиса больше нет в яме, то наверняка подумал, что ночью его слопали волки, свои или местные.

Демон по имени Мягколап, пробудившись, ощутил, что в голове у него все еще гремят барабаны, глотка пересохла от хмельного молока бешеных оленей, а Рать давно уже ушла. Пришлось ему бежать по льду семнадцать миль без передышки, чтобы догнать «Панику», свои флагманские паровые сани. Мучимый похмельем, запыхавшийся и очень обрадованный тем, что нагнал все-таки свое войско, он лишь слегка удивился и совсем не обиделся, узнав, что его личную каюту на средней палубе «Паники» отдали в распоряжение Брюса Фельда. Теперь там разместилась лаборатория для исследований в области микроволокна — вещества, которое в зависимости от структуры молекул может быть гибким, как резина, и несокрушимым, как алмаз.

— Значит, ты сделаешь нам кишку, — жадно посасывая льдинку, сказал Мягколап, — чтобы поливать ядом корни старого Сорняка?

— Точно! А потом мы направим эту кишку на тебя, белобрысая швабра без ручки!

— Позволь представить тебе моего помощника, — с легкой улыбкой сказал мистер Фельд. — Кажется, вы с мистером Пройдисветом уже знакомы?

Глава одиннадцатая

ВЕСТНИЦА

Гроза! — крикнула Таффи с крыши машины, сквозь гул растяжек. — Добрая, старая, подпаливающая шерсть летнемирская гроза!

— Движется прямо на судно, — сообщил Тор. Дженнифер Т. заметила, что он делается особенно андроидным, когда ему страшно. В самом деле гроза висела очень высоко, как бы раздумывая, что с ними делать.

— Но это так красиво! — Таффи шумно втягивала в себя грозовой воздух. — И так чудесно пахнет!

Дженнифер Т. не могла не признать, что гроза, машущая черными крыльями в летнем небе, действительно красива. Когти у нее из молний, перья из дождя, глаза светятся от статического электричества. Крылатая буря, черная громовая птица.

— Скажите мне, что я ошибаюсь, — сказала Дженнифер Т., уже зная, что так оно и есть: над ними кружит птица-громовица из индейских поверий.

— Ты совершенно права, — сказал Клевер.

— Эй, громовица! — крикнула Таффи. На крышу обрушился сильный удар, и машина закачалась. Дженнифер Т. ухватилась за Тора, а Таффи запрыгала на верхушке Скид, что было, по мнению Дженнифер Т., не очень разумно. Пожалуй, снежная женщина провела в клетке лет на сто больше, чем надо. — Эй! Йо-Хо!

— Тихо ты, косматина большеногая! — рявкнул Клевер. — По-твоему, эта жестянка, которая держится на честном слове и колдовстве, выдержит бурю?

Таффи угомонилась, но было уже поздно. Птица-громовица кружила в полумиле над ними с явно недобрыми намерениями.

— Чего она на нас нацелилась? — спросил Этан. — Она за Койота, что ли?

— Не думаю, — ответил Клевер, — ведь Койот украл у нее грозу. У орла он украл умение ловить рыбу, у муравьев войну, а у самого мистера Древесного — огонь.

— Погоди-ка. — Все, что происходило с ними после того первого перехода на Клэм-Айленде, казалось Дженнифер Т. очень знакомым, особенно разговоры о Койоте-Передельщике. А тут еще и птица-громовица! — Выходит, Летомир — это индейский мир?

— В свое время индейцев здесь было полным-полно. Герои, шаманы, бродяги, хитрецы, колдуньи и принцессы. Все они сталкивались с великим волшебством и возвращались домой с чудесными историями, если находили дорогу назад. Теперь они все повывелись. — Клевер взглянул на Дженнифер Т. из-под тяжелых век. — Должно быть, с ними что-то стряслось.

Дженнифер Т. чувствовала, что феришер смотрит прямо в нее, в ту сокровенную ее часть, которую Альберт называл индейской. Индейские сказки, которые она так любила, разжигали в ней злобу на ее предков. Почему они утратили все без остатка — и землю, и язык, и легенды? Она злилась, хотя и знала, что винить их нечестно: что могли поделать бедные сквомиши, салиши и нунсаки против изобретений, вирусов и истребительских планов белого человека? Она это знала и все-таки обвиняла их — даже за то, что они не смогли найти средства против кори и коклюша. Но их истории и сказки продолжали жить у нее в голове, или в сердце, или где они там помещаются. А теперь они привели ее в мир, откуда никогда и не исчезали.

— Но я-то здесь, — сказала она.

— Это верно.

Дженнифер Т. опустила свое окно, и в машину ворвался свежий ветер, пахнущий медью, как горелый провод. Гроза приближалась, наполняя душу уверенностью, что она, Дженнифер Т. Райдаут, способна творить чудеса.

— Эй, птица-громовица! — крикнула она, высунув в окно голову и плечи. — Постыдилась бы! Ты работаешь на Койота, глупая ты коршуниха! Не знаешь разве, что нас ждет? Не знаешь, какой день скоро… ой! — Дженнифер Т., увлекшись, вывалилась из окна, и темно-зеленый лес внизу устремился ей навстречу.

— Мичман Райдаут!

Тор благодаря своей андроидной реакции поймал ее за правую лодыжку, но не удержал, и она стала падать. Некоторые законы физики действуют даже в Летомире, и она падала очень быстро, пролетая за одну секунду тридцать два фута в квадрате. Смертоносный зеленый мир летел навстречу с головокружительной скоростью. Свет уходил из ее головы, как воздух из проколотого шарика, и она начинала терять сознание. Когда что-то схватило ее за лодыжки и дернуло вверх, она этого почти не заметила и лишь потом подумала, что это Тор. Ей, будто во сне, мерещилось, как он высовывает в окно телескопические руки, выдвигая одну титановую секцию за другой, и ловит ее. Дженнифер Т. открыла глаза и увидела над собой черную дождевую грудь птицы-громовицы, которая держала ее в своих сверкающих когтях. Ветер ревел вокруг, заглушая все, даже ее собственные мысли. Волосы, намокшие от дождевых перьев птицы, липли к лицу, заслоняя глаза, и топорщились во все стороны от грозового электричества. В лодыжках чувствовались зуд и жжение, но Дженнифер Т., несмотря на все это, закончила начатую в машине речь.

— РВАНАЯ СКАЛА! — крикнула она птице-громовице.

Вслед за этим произошло нечто странное. Широченные крылья громовицы подхватили ее голос, усилили его и разослали на все четыре стороны. Могло показаться, что ко рту Дженнифер Т. приставили раструбом пару рук, громадных, как у Джона Чугунного Кулака.

Два выкрикнутых ею слова понеслись по небу, разгоняя все прочие звуки. Через некоторое время порожденное ими громовое эхо утихло, и настала полная тишина. Ветер улегся, ручьи и реки перестали журчать, летомирские птицы прервали свои нескончаемые песни. От Великаньей страны до Черепашьего океана и снеговых вершин Зубастых гор звучали только последние отзвуки голоса Дженнифер Т. Так узнали Дальние Земли о скором конце света.

Издалека, как будто в ответ, донесся звук, от которого у Дженнифер Т. защемило сердце. Это был женский плач, горький, со стонами и всхлипами — так плачут, лишь будучи уверенными в своем полном одиночестве, когда можно излить свое горе в полную силу, без стеснения. Плач, хотя и слабый, нельзя было спутать ни с чем другим. У Дженнифер Т. вместо отклика тоже защипало глаза, сердце сжалось от горя; она забыла и о конце света, и о том, что висит вниз головой и монетки сыплются из ее джинсов. Неведомая женщина поплакала еще немного, а потом умолкла. Снова запели птицы, заверещали белки, взялись за работу бобры, самозабвенно запорхали бабочки, и привычные звуки Летомира оттеснили прочь и рыдания, и весть о Рваной Скале.

Громовица, летя над лесом, добралась до холмов, за которыми начинались Зубастые горы. Дженнифер Т. видела под собой ровную бурую землю, но в перевернутом состоянии не могла разобрать, что это такое — проплешина, мощеная площадь или пожарище. Посреди этой голой земли торчал высокий травянистый холм, весь покрытый одуванчиками, радующий глаз своей красотой, он казался зеленым островком в море пепла. Птица снизилась, и Дженнифер Т. разглядела расчерченные на пустыре теннисные корты, а также круги, решетки и параллелограммы других спортивных игр. В одних она как будто узнавала площадки для шариков или классики, других не знала вовсе. На площадках стояли феришеры с ракетками, молотками и кожаными мячами в руках. Все они смотрели на небо и на девочку, висящую в нем вниз головой. Один из них, повыше и покрупнее остальных, вскинул руку (то ли в приветствии, то ли подавая какой-то знак), и в ту же минуту громовица выронила Дженнифер Т. из когтей.

Она упала на холм, далеко от спортивного поля, и скатилась до самого подножия. На щиколотках остались красные отметины от электрических когтей громовицы. Дженнифер Т. села и потерла их. Земля под ней была твердая, но в то же время упругая и холодная — то ли глина, то ли засохший ил, а пахло от нее углем. Она походила на шкуру какого-то отвратительного животного, и Дженнифер Т. захотелось снова взобраться на холм, в траву и цветы. Тут набежали феришеры. Лопоча что-то на местном диалекте древнепророческого, они подняли ее и стряхнули грязь с ее джинсов. Дженнифер Т. еле успела поблагодарить их (по-английски само собой), но тут они принесли веревку и крепко примотали ей руки к бокам.

— Постойте! — сказала она.

На вершину холма вышла группа феришерок. Они сняли с плеч длинные луки и наложили на них стрелы с черными наконечниками и ярко-красным оперением. Наставив луки в небо, они прицелились. Дженнифер Т. подумала сначала, что они охотятся на громовицу, но птица уже улетела далеко в сторону гор, превратившись в крошечное пятнышко и продолжая уменьшаться. Лучницы целились в то, что находилось гораздо ближе и во что было гораздо легче попасть.

— Нет! — крикнула Дженнифер Т., но было уже поздно. Стрелы с шорохом взмыли в небо. Дженнифер Т., сбив с ног пару феришеров, повернулась кругом, чтобы видеть Скид, к которой летели стрелы. Три из них отскочили от прочной оболочки аэростата, и четвертая тоже, и пятая. Дженнифер Т. запрыгала на месте.

— Молодчина, мистер Фельд! Микроволокну ура!

Шестую стрелу перехватила в воздухе Таффи, переломила пополам и швырнула обратно.

— Есть! — завопила Дженнифер Т. — Эх вы, малявки… ой.

Седьмая стрела пробила ветровое стекло Скид со стороны пассажирского сиденья. Тоненько вскрикнул Клевер. Волшебная сила, которой он окружил микроволокнистую оболочку, рассеялась. Скид накренилась и сначала медленно, а потом все быстрее полетела вниз.

Глава двенадцатая

ПРИНЦЕССА-ИЗМЕННИЦА

Пленников поместили в подземелье холма (или кнолла), в чистой теплой комнате с побеленными стенами и земляным, устланным тростником полом. Еду им подали в двух плетенках. В одной лежали кирпичики, спресованные из молотых орехов и сушеных фруктов. Солоновато-сладкие, они хрустели на зубах. Другую наполняли пакетики с чем-то вроде вареной картошки, завернутой в съедобные листья и напоминавшей по вкусу мускатный орех. Вода помещалась в глиняном кувшине с привязанным к ручке ковшиком и почему-то оставалась холодной все то долгое время, пока феришеры решали судьбу своих пленников. Кроме них пятерых, в камере сидела еще одна узница — маленькая рыженькая феришерка в зеленой курточке и мешковатых кожаных штанах. Она сказала, что ее зовут Роза-Паутинка.

Она принадлежала к племени, сбившему Скид, а их холм назывался «Одуванчики». Возраст у феришеров — понятие очень растяжимое, но она почему-то выглядела гораздо моложе Клевера. Она все время бегала туда-сюда по камере, и у нее была кукла — свернутая из замши уродина с клочком черной пряжи вместо волос. Этан никак не мог разглядеть, есть у этой куклы лицо или нет.

Роза-Паутинка сообщила им, что хрустящие кирпичики называются дурпанг, а блюдо, похожее на мексиканское тамале, — гуапатон. Она заявила также, что рувины от обоих этих деликатесов «с горшка не слезут».

— Не принимайте на свой счет, — сказала она, когда они спросили, почему с ними обошлись так сурово. — Они в последнее время вообще не в себе. С тех пор… — Она прижала к себе свою страховидную куклу, — с тех пор, как бейсбольного поля не стало.

— А что с ним случилось? — спросил Этан. Его, как и всех остальных, поразил своим видом серый пустырь вокруг холма. — Куда оно девалось?

Вместо ответа Роза-Паутинка только крепче притиснула куклу к щеке и отвернулась.

— Хотелось бы знать, что они собираются с нами сделать, — сказала Дженнифер Т. — Нам надо поскорее освободиться — у нас дела.

— Они теперь говорят и будут говорить еще долго, несколько дней. Только вам от этого все равно никакой пользы. За вторжение на феришерский холм полагается умалишение. Вас, рувинов, сведут с ума, а потом отправят назад в Середку, и будете вы там рассказывать небылицы, которым никто не поверит. А на снежную женщину наложат заклятье и пошлют работать на кухню на веки вечные.

— А Клевер? — Этан с тревогой взглянул на маленького вождя, который лежал на тюфяке без сознания.

— Клевер?! Из племени Кабаньего Зуба? Король хоум-рана? Вот он, значит, кто? — Роза-Паутинка подошла, чтобы рассмотреть вождя получше. — Он просто зачахнет, вот и все. Наконечники-то у стрел железные.

— Железо для эльфов — яд, — вспомнил Этан. Они перевязали феришеру рану — стрела пробила ему правую ладонь, не задев, к счастью, кость — но он с тех пор ни разу не шелохнулся и даже как будто съежился, стал меньше. Щеки и грудь у него ввалились. «Вот я и вспомнил что-то про эльфов, — подумал Этан, — а он и не знает».

— Да уж. — Роза-Паутинка, вздрогнув, провела по щеке черными куклиными лохмами. — Мы стараемся даже не прикасаться к нему. Лучниц нарочно приучают, с самого детства. Обувают их в железные башмаки и вешают цепочки на шею. У них и прозвище такое: железные. Но уж если железо пронзит феришера, дело его плохо. Даже железная луч-ница, случись с ней такое, высохнет, как стручок. Умереть ваш раненый не умрет, но и в себя не придет никогда.

— Зачем же вы тогда приделываете к стрелам железные наконечники? — спросила Дженнифер Т. — Чтобы убивать других феришеров?

— Не феришеров, а серошкуров и скрикеров. И рувинов тоже. К нам на Дальние Земли вечно лезут всякие вояки. Находят в Середке места, которые соприкасаются с Летомиром, и приходят сюда через наплыв. Приходится быть начеку.

Этан вспомнил атаку на Хотел-бич, грузовики и бульдозеры с эмблемой «Трансформ Пропертиз» и штабеля убитых берез. Войска Койота долго нажимали на чары, оберегавшие Кабаний Зуб, пока наконец не прорвали их и не сломали запрет на летние дожди.

— Ваше бейсбольное поле из-за этого пострадало? — спросил он. — Его загубили слуги Койота?

Роза-Паутинка, не отвечая, забегала по камере. Куклу она держала в опущенной руке.

— Не совсем так, — сказала она наконец, — но в общем-то да.

— Это правда, Таффи? — спросила Дженнифер Т. — Клевер теперь высохнет и умрет?

— Нет, не умрет. Феришеров, насколько я знаю, ничто не может убить, кроме серого мора. Но железо наносит им непоправимый вред.

— И ничего нельзя сделать?

— Только не в наши поганые, вонючие времена, — отрезала Роза-Паутинка. Если бы у феришеров существовали подростки, она вписалась бы в эту категорию как нельзя лучше. — В старину вы просто шли в лес, откалывали щепочку от Столба и проводили ею над раной. Железо сразу выходило наружу, и рана заживала. Только теперь таких щепок давно уже не осталось. Койот их все подобрал.

Этан, охваченный волнением, вскочил на ноги.

— У меня есть такая! То есть была. Клевер говорил, что это частица самого Древа. Я нашел ее в Саммерленде, на Зубе. Теперь ее, наверно, ваши забрали. Когда сбили нашу машину. Палка лежала под задним сиденьем. Она правда особенная, я знаю. Чувствую это каждый раз, как беру ее в руки. Я снес ею голову одному скрикеру. — Этан сжал воображаемую биту и замахнулся. Ладони заныли, тоскуя по гладкому твердому дереву. Ошарашенный вынужденной посадкой и взятием в плен, Этан забыл о своем кусочке Столба, и теперь ему было стыдно. Он не должен был его отдавать. — Надо ее вернуть!

Он бросился к двери камеры и забарабанил по ней кулаками.

— Эй, вы там! Отдайте мне мою палку!

Дженнифер Т. присоединилась к нему, но дерево — не иначе как дуб — глушило их удары и крики, как мягкая подушка. С тем же успехом они могли бы молотить кулаками по воздуху. Таффи, почти доставая головой до потолка, подошла к ним, присела и внимательно осмотрела дверь своими умными глазами. Потом согнула колено и занесла для удара правую ногу.

— И-йя! — крикнула она. — Давай, Большеножка!

В следующий момент она уже каталась по тростнику, держась за ушибленную ногу.

— Вы что, совсем ничего в колдовстве не смыслите? — фыркнула Роза-Паутинка. — Дверные заклятия — самые сильные. Такая вот дубовая глыба впитывает целую уйму чар. Она заговорена против всех ударов, ломов и отмычек. Можете дубасить по ней хоть до Рваной Скалы — хотя до нее не так уж много осталось. Мы все обречены. — Она вздохнула и опустилась на колени рядом с Клевером. — Так это правда Клевер? Бедный эльфик. Он такой симпатяга.

— Дайте я попробую, — сказал Тор, который не двигался и не раскрывал рта с тех пор, как их тут заперли. Он сидел в углу, закатив глаза, постукивал себя полевому виску и бормотал что-то. Когда Дженнифер Т. подошла посмотреть, все ли с ним в порядке, он от нее отмахнулся. Теперь он присоединился к остальным и потрогал дверь, действуя пальцами, как особо чувствительными приборами.

— Ты у нас сильный, Тор, мы знаем, — сказал Этан, — но Таффи все-таки сильнее.

— Не в этом дело. Ты говорил, что этот твой лис, Пройдисвет, мог прошмыгнуть куда угодно, если место назначения находилось не в другом Мире, а в том же самом, то есть на той же ветке Древа. Тут эти ветки повсюду — я их чувствую. — Тор говорил медленно и рассудительно, но интонаций Дубля-2 Этан почему-то не улавливал. — Если я сумел перескочить из одного Мира в другой, почему бы мне не пройти сквозь какую-то заговоренную дверь?

С этими словами он прижался к двери лицом, закрыл глаза и стал что-то бормотать. Дверь заколебалась, как занавеска от ветра, и тут же обрела прежнюю твердость, но Тор исчез. Он прошел сквозь нее.

— Не зря мне почудилось в этом мальчике что-то гоблинское, — сказала Роза-Паутинка.

— Он тенехвост, — пояснил Этан, глядя на дверь. Он надеялся, что Тор не пойдет разыскивать палку в одиночку — кто знает, где она может быть. — Клевер сказал, что он…

— Он подменыш, вот он кто. — Таффи села, осторожно ощупывая пострадавшую ступню. — Уф-ф. Я это сразу поняла, как только его увидела.

— Подменыш? — повторил Этан. — Ты хочешь сказать, что Тор Уигнатт — феришер?

— Ух ты, — сказала Дженнифер Т. — Это кое-что объясняет.

— Но ведь он большой. — У Этана это объяснение только вызывало новые вопросы. — И кровь у него красная, я видел.

— Он наверняка вскормлен человеческим молоком, — сказала Таффи. — Если это так, то…

— Но он и не феришер, и не рувин, — подхватила Роза-Паутинка. — Вот почему он способен проходить сквозь заговоренные двери. Тенехвост-подменыш? Ну-ну. Вы еще наживете с ним хлопот, — мрачно предрекла она.

— С кем это? — Тор снова появился в камере, дыша глубоко и размеренно, словно стараясь успокоить расходившееся сердце.

Все уставились на него так, точно он вернулся не из-за двери, а прямо из царства мертвых. Этан смотрел на Таффи, надеясь, что уж она-то знает, что делать. Снежная женщина задумчиво потеребила свою бородку, положила Тору на плечо свою большую мохнатую руку и спросила:

— А меня с собой можешь провести?

— Думаю, что да, — кивнул Тор.

— Тогда пойдем искать эту палку.

Она повернула Тора лицом к двери, стала позади него и пригнулась, но тут Этан сказал:

— Нет.

Таффи оглянулась удивленная. В голосе Этана прозвучала странная нота, не то чтобы сердитая, но такая, что он сам удивился. Он ведь хотел сказать просто «нет».

— Это моя палка, — объяснил он, чувствуя себя немного глупо. — Не надо было ее оставлять. Клевер велел мне держаться за нее. И потом, Таффи, ты слишком большая, чтобы двигаться по феришерскому холму тихо и скрытно.

— Феришерский холм называется кноллом, — вставила Роза-Паутинка, — и я бы на вашем месте этого не делала. Вас все равно поймают.

— Мне кажется, в тебе маловато оптимизма, — сказал Этан.

Таффи, пристально глядя на него, снова потеребила свою серебристую бородку и кивнула.

— Ладно. Мы с девочкой останемся и присмотрим за вождем. Бросать его нельзя, да и с собой таскать тоже не стоит.

— Ну уж нет, — возмутилась Дженнифер Т. — Мы с Этом и Тором — команда.

— Трое привлекут к себе больше внимания, чем двое. Будь умницей, девочка, и послушай меня. Если пройдет много времени, а мальчики не вернутся, мы с тобой отправимся следом за ними. Я проломлю стену, если понадобится.

— Стены тут в милю толщиной, — заверила Роза-Паутинка, целуя куклу. — Ничего у тебя не выйдет.

— Помолчи-ка лучше, — сказала Дженнифер Т.

«Она злится из-за того, что мы ее не берем», — понял Этан. — Не знаю, почему, но ты меня уже достала. Шла бы ты сама с ними и куклу свою прихватила. Это твой большой шанс совершить побег.

— Как же, сейчас, — буркнула Роза-Паутинка. — Мать только и ждет, чтобы я сбежала, но я ей такого удовольствия не доставлю. — Маленькая феришерка сердито плюхнулась на свой тюфяк. — Она сказала, что я буду сидеть здесь до Рваной Скалы — вот это самое я и собираюсь сделать.

Дженнифер Т. пожала плечами и сказала Этану — тихо, но все же так, что ее было слышно:

— Возвращайтесь скорее, иначе я не отвечаю за то, что с ней может случиться.

Роза-Паутинка высунула язык.

— Ладно. — Этан положил руку на плечо Тора, такое твердое и надежное. — Давай, тенехвост. Идем на поиски.

Дверь снова заколыхалась, и они прошли сквозь нее.

Час шел за часом. Таффи и Дженнифер Т. по очереди дежурили около Клевера, смачивали ему лоб холодной водой из кувшина и старались не замечать зеленовато-черного пятна, которое расплывалось, как чернила, по его правой руке. Роза-Паутинка молча наблюдала за ними. Дженнифер Т. почти уже забыла о ее существовании, и тут она вдруг взорвалась:

— Надоело мне здесь! Надо было уйти с этими двумя рувинами, пока была возможность! И о чем я только думала?

— Мне кажется, ты хотела насолить своей матери, — напомнила Таффи.

— Ну да, верно.

— А кто она, твоя мать? — спросила Дженнифер Т. — И почему она хочет продержать тебя здесь до Рваной Скалы?

— Моя мать — Шелковица, королева этого холма. — Роза-Паутинка выпрямилась во весь свой рост, достав головой до колена Дженнифер Т. Ее шапочка изображала стебли вьющихся роз, сплетенных в виде паутины. Перо на шапочке гордо затрепетало. — Вы разве не знали, что я принцесса?

Дженнифер Т. эта новость почему-то не слишком удивила. Она переглянулась с Таффи, и они обе кивнули.

— Так за что же вас все-таки засадили сюда, ваше высочество? — спросила Дженнифер Т.

— Я здесь потому, что мать у меня — старая черепаха с колючим каштаном вместо сердца! — заявила принцесса. — А все остальные — старые хрычи и хрычовки, напрочь лишенные воображения.

— А что они, по-твоему, должны были себе вообразить? — поинтересовалась Таффи.

— Вот-вот. Что ты такое натворила?

— Что натворила, что натворила! Я подала им мысль, только и всего. Простую, но блестящую мысль, которая изменила здешние порядки в лучшую сторону. Так думали все — на первых порах, во всяком случае. А потом все почему-то испортилось.

— А о чем была эта мысль? — спросила Дженнифер Т.

— О бейсболе, о чем же еще. — Роза-Паутинка снова забегала взад-вперед. С каждым словом она все больше горячилась и размахивала куклой, держа ее за волосы. — Ладно. Мысль, допустим, была не моя, но я ее усовершенствовала!

— Койот, — с внезапной уверенностью сказала Дженнифер Т.

— Ну, игру ведь тоже он изобрел, правильно? Почему же он не может вносить в нее изменения? Не просто же так его зовут Передельщиком. Он так и сказал мне, когда мы встретились с ним в лесу. Обдумай этот вопрос на досуге, сказал он, и если у тебя хватит честности признаться в этом самой себе, ты поймешь, что эта игра… — Тут принцесса немного заробела и понизила голос. — Что эта игра — сплошная скука.

Дженнифер Т. нахмурилась. Роза-Паутинка ей с самого начала не понравилась, и теперь она понимала почему.

— Ну, не сплошная, — торопливо поправилась Роза-Паутинка, перехватив ее уничтожающий взгляд, — а местами. Возьмем пример, который привел мне Койот. Разве не скучища, когда питчер выходит отбивать? Он, если и снимает биту с плеча, то машет ею, будто мух отгоняет, а через три-четыре подачи вообще выбывает — надо же! Так вот (это Койот сказал, и я ничего не смогла ему возразить): зачем питчеру браться за биту? Вот и все, стоит только подумать немного. Пусть за питчера бьет кто-нибудь другой. Какой-нибудь ветеран, у которого ноги уже не те. Или прирожденный бомбардир, который неважно ловит и бегает, зато по мячу лупит только так. Кто-нибудь, кто…

— Игра с назначением отбивающих. — Дженнифер Т. взяла с пола тростниковый стебель, смочила его из ковшика и положила Клеверу на лоб. — Правильно тебя сюда засадили.

Роза-Паутинка плюхнулась на свое место и умолкла, печально глядя на сморщенное куклино личико.

— Меня осудили не только за это, — сказала она. — Все было намного хуже.

— А что случилось-то? — Дженнифер Т. пожалела немного о своих суровых словах.

— Не надо было мне этого делать. Даже если я соглашалась с ним, не надо было его слушать. Но он предложил мне награду за то, что я поделюсь этой мыслью со своим племенем. Предложил то, чего мне очень хотелось.

— Что же это?

— Он пообещал исполнить ее заветное желание, — догадалась Таффи.

— Да, верно. Вы не знаете, да и никто не знает, каково это — быть самой молодой, единственным ребенком во всем кнолле, и так несколько сотен лет! Даже если ты принцесса. Койот сказал, что исполнит мое самое заветное желание, если я уговорю племя принять новое правило. И я стала их уговаривать, одного за другим. Одни соглашались сразу, на других я ухлопала несколько лет. Мать согласилась последней, а на следующий день оказалось, что у нее будет ребенок. Мальчик.

— Ты хотела братика. — Дженнифер Т. вспомнила о своих братьях, Дирке и Даррине, к которым часто испытывала прямо противоположные чувства.

Роза-Паутинка, кивнув, залилась янтарными слезами.

— День, когда он родился, был счастливейшим в моей жизни. Но мы сразу стали замечать, что с ним что-то не так. Он не издавал ни звука, только все таращил свои испуганные глазенки, как будто то, что он видел, совсем ему не нравилось.

— А тут еще бейсбольное поле, — мягко подсказала Таффи.

— Это мы заметили не сразу. Новые правила как-то подействовали на чары, которые держали поле зеленым, ровным и хорошо утрамбованным, с четкими меловыми линиями — все десятки тысяч лет, которые мы прожили в этом холме. Этого-то Койот и добивался. Позже мы узнали, что другие летомирские племена тоже клюнули на его правило, и с ними произошло то же самое. Мы, конечно, тут же от его правила отказались и вернулись к Старому Стилю, но было уже поздно. Поле продолжало портиться, и в одно прекрасное утро мы, выйдя из холма, увидели его таким, каково оно есть теперь. Серым и безобразным, как струп на коже. Не помогли ни заклинания, ни молитвы. А на другой день, придя в детскую, я увидела то, что любила, как своего младшего братца — но это была лишь очередная проделка обманщика-Койота.

Роза-Паутинка снова прижала куклу к груди и нежно поцеловала, а потом легла и отвернулась лицом к стене.

Дженнифер Т. взглянула на Таффи, но та пожала плечами: скажи, мол, сама что-нибудь.

— Вот беда-то, — сказала Дженнифер Т. Ей не хотелось жалеть эту девчонку, предавшую игру и свой народ, но она, глядя на ее узкую несчастную спинку, все-таки жалела. Она подобрала в углу засаленный лоскуток, села рядом с Розой-Паутинкой и закутала в лоскут жуткое пустое личико ее куклы.

Глава тринадцатая

ДОМУШНИКИ В «ОДУВАНЧИКАХ»

Каждый кнолл, как объяснил Этану Тор Уигнатт, можно представить на плане в виде спирали. В больших поселениях наподобие Лионесса[15] холмов может быть несколько, и одни спирали, соединяясь с другими, образуют настоящий лабиринт. Но двор королевы Шелковицы, известный как «Одуванчики», был обычным, провинциальным, незатейливым кноллом. Он не фигурировал ни в одной сказке или легенде, за исключением нашей повести, и из его стен не вышло ни одного героя или сколько-нибудь знаменитого феришера, за исключением принцессы-изменницы. Этан и Тор, оказавшись по ту сторону тюремной двери, могли двигаться в одну только сторону — вверх. Их камера располагалась на самой глубине, и спираль заканчивалась у ее двери. Длинные, постепенно сужающиеся витки вели наверх, к залу совета у самой макушки холма — все очень просто и предсказуемо. Самым удивительным было то, что Тор обо всем этом знал. Он давал свои объяснения шепотом, но Этану казалось, что его друг утратил — и, возможно, навсегда — раздражающе механические интонации Дубля-2, с которыми, бывало, вещал о термальных потоках, о представлении человеческой личности на листке бумаги. Сейчас басок Тора звучал вполне нормально, и Этан, как ни странно, испытывал из-за этого грусть. Его бесило, конечно, то, что его все время называли «капитаном» и сообщали ему о координатах и об ионных излучениях — но в стараниях Тора выглядеть обыкновенным человеком было и что-то трогательное. От некоторых людей и этого никогда не дождешься. Этану даже думать пока не хотелось о том, что он только что узнал от Таффи — что Тор вообще не человек.

По пути наверх они проходили мимо десятков низких феришерских дверок, многие из которых украшала затейливая резьба: то ли виноградные лозы, то ли языки пламени, то ли колдовские знаки. Почти все двери оставались незапертыми, а некоторые даже раскрытыми настежь. Феришеры, идя на совет, второпях покидали кухни, кладовые, спальни, гостиные и комнаты для карточной игры. Солнечный свет проникал в комнаты через крошечные окошки, хотя Этан был уверен, что никаких окон с внешней стороны холма не видел.

— Это колдовские окна, — сказал Тор, подставив руку под луч с пляшущими пылинками.

— Они правда так называются или ты сам это выдумал?

Тор пораздумал, склонив голову набок, и ответил серьезно:

— Не знаю точно.

Поначалу они входили в комнаты потихоньку и заглядывали под кукольные кроватки, карточные столики и за шторы на окнах, ничего не трогая. Но вскоре они убедились, что комнаты все пусты, и осмелели. Теперь они без опаски лакомились сыром, тыквенными семечками, земляникой и конфетами, которые горками лежали на блюдах почти в каждой комнате. Феришеры любят сладости, и у мальчишек глаза разбегались при виде такого изобилия. Конфеты имели форму снежинок, звезд, планет и полосатых куполов русских церквей. Этан с Тором перемазались до ушей, объедаясь ими, и набрали себе полные карманы. Они открывали шкафы и рылись в ящиках. Вставали на столы и осматривали пыльные полки в библиотеке. Палки Этана нигде не было. Мальчики поднимались все выше, витки спирали сужались, и сверху уже доносились голоса громко спорящих феришеров.

После долгих поисков беглецы пришли к двери почти с себя ростом. В отличие от всех остальных, она была крепко заперта и не имела ни щеколды, ни ручки. Сначала Этан подумал, что это и есть зал совета, но за дверью, к которой он осторожно приложил ухо, стояла тишина. Шумные феришерские прения, как и раньше, шли откуда-то сверху. Этан пригнулся и изо всех сил надавил на дверь плечом.

— Сокровищница, — потирая висок, сообщил Тор. — Заговорена наглухо.

Тор говорил легко, но Этану показалось, что эта информация далась другу с трудом, даже с болью.

— А есть тут ветка, по которой… — начал Этан, но Тор уже прижался к двери. Этан ухватил его сзади за пояс джинсов. В следующую секунду зашуршали льдинки, и они оба прошли сквозь толстую дверь.

При слове «сокровищница» на ум сразу приходят груды дублонов, золотые канделябры и резные сундуки, набитые изумрудами и бриллиантами, но у феришеров сокровища совсем не такие. В сокровищнице холма «Одуванчики», самой высокой комнате кнолла — даже Таффи могла бы стоять здесь во весь рост — хранились электрические батарейки, книжки с картинками, резиновые подпорки для дверей, шнурки, галстуки и плавки. Хранились всевозможные детали от наручных часов — колесики, кристаллы, стрелки, циферблаты и ремешки. Лежали бухтами провода, альпинистские шнуры, бельевые веревки и упаковочные бечевки. Высились кучи пуговиц — костяных, пластмассовых, деревянных и ракушечных… Громоздились трубки, шестеренки, проводки и панели, взятые из радиоремонтных мастерских и гаражей. Лежали елочные украшения, петарды и пасхальные яйца, которые закатились куда-то, да так и пропали. Маленькие, феришерского калибра шарики из блестящего алюминия, сусального золота и разноцветного целлофана образовали высоченную кучу. Здесь хранились холсты, украденные у художников, и кружева, похищенные у знатных дам, носовые платки, банданы, шарфы и тысячи ковриков — фланелевые, вельветовые, холщовые и махровые. Здесь были ключи от домов, квартир, автомобилей, номеров в отелях и от дневников девчонок, которые давно уже состарились и умерли вместе со своими никому не нужными секретами. Были гребенки, заколки и береты… Были украшения из фальшивых камней и жемчуга и дешевые кольца, из которых дантисты былых времен делали коронки. Были непарные, но совершенно целые акриловые носки. Имелись также кошачьи мячики, летающие тарелки, дротики для метания в цель и бесчисленные бамбуковые планеры. Короче говоря, здесь было представлено все, что мы с вами много раз теряли. Многие, например, помнят, как стояли посреди спальни, держа в руке совершенно целый акриловый носок, и спрашивали себя: «А где же второй?»

— Тут мы мою палку никогда не найдем, — угрюмо заметил Этан, — даже если сто лет искать будем. Я думал, она где-нибудь сверху должна лежать. — Он потыкал ногой в кучу медных флотских пуговиц у самой двери. — Если они ее закопали куда-нибудь поглубже… — Этан умолк, ошеломленный изобилием и разнообразием всего этого хлама. Роза-Паутинка сказала правду: Клевера им не спасти. А без феришера, который руководил ими, они и отца не найдут.

При мысли об отце Этан достал свои темные очки и надел их. К удивлению своему, он не увидел привычной картины — отца, прикорнувшего у стены голой серой камеры. Вместо этого перед ним появилось нечто до того неожиданное, что Этан не сразу понял, что он, собственно, видит. Сначала ему показалось, что это полощет на ветру не то флаг, не то простыня. Потом он разглядел, что это ковер, по которому бежит какая-то рябь, и, наконец, сообразил, что это мыши — тысячи, миллионы мышей. Белые мыши бежали куда-то, спасаясь, а пара когтистых лап в нижней части очков хватала их и совала прямо Этану в рот! Картинка дергалась, как будто мышеед тряс головой от удовольствия.

Этан, содрогаясь, сорвал с себя очки и спрятал в карман. Теперь он крепко подумает, прежде чем надевать их снова. Тор тем временем взобрался на кучу записных книжек и возился с каким-то многократно сложенным листом бумаги, поворачивая его то так, то этак.

— Что это? — спросил Этан. Тор молча продолжал заниматься своей находкой. Если бы это происходило на Клэм-Айленде пару дней назад, Этан решил бы, что Тор сканирует этот лист величиной с развернутую газету, загружая его в свою базу данных. — Тор!

Этан нашел в куче несколько выступов и полез вверх. Записные книжки всевозможного формата в пластиковых и кожаных обложках представляли здесь знакомства и интересы своих владельцев — не меньше двух тысяч человек. Мама Этана тоже потеряла свою книжку, когда собиралась идти на биопсию. «Это худшая неделя в моей жизни», — говорила она, но последующие недели были намного хуже. Может, и мамина записная книжка лежит где-нибудь в этой куче. Интересно, чьи адреса и телефоны в ней записаны? И что сказали бы эти люди Этану, если бы он позвонил им сейчас? В скольких книжках до сих пор записан мамин телефон, давно отключенный, и адрес, по которому они больше не живут?

Взобравшись наверх, Этан разглядел, что лист у Тора в руках — это карта, большая, но сложенная как попало и потому утратившая всякий смысл. В перчаточном ящике Скид тоже валялось несколько таких карт — карты-головоломки, бумажные кубики Рубика. Они столько раз складывались неправильно, что в них уже ничего нельзя было найти. Когда вы все-таки заглядывали в них, ища нужную улицу или трассу, то обнаруживали, что Тихий океан граничит с городом Фениксом в сухопутной Аризоне. Тор как раз трудился над такой головоломкой, пытаясь сложить разноцветные прямоугольнички как надо. Среди прямоугольников попадались и белые, и зеленые, и коричневые с меленькими черными буквами и непонятными серыми линиями. Встречались также небесно-голубые, совершенно чистые, без всяких надписей и линий.

— Что это за карта? — Этан пристроился рядом с Тором, вызвав обвал записных книжек. Он видел теперь, что карта напечатана на старой, пожелтевшей бумаге и сильно обтрепана по краям. Обозначения были написаны на неизвестном Этану языке — такие же буквы он видел на свитке, с помощью которого предсказывал будущее Джонни Водосказ. — Можешь ты прочесть что-нибудь? Есть у нее название? Или роза ветров?

Тор, не отвечая, перегибал прямоугольники вдвое и вчетверо, а потом разворачивал, создавая совершенно новые половинки и четвертушки.

— Брось, Тор. Нет у нас времени с ней возиться. Надо палку искать.

Тор, не обращая на него внимания, сложил карту в один голубой, без надписей, прямоугольник, а потом осторожно, постепенно стал разворачивать.

— Тор, — упрашивал Этан, — ну брось. Нам надо… ух ты. Получилось.

Тор развернул карту во всю ее ширину, и перед ним и Этаном простерлось сплошное голубое пространство, напоминающее масштабное изображение безоблачного неба. В высоту карта насчитывала шесть прямоугольников, в длину — девять.

— Какая же это карта — на ней ничего нет. Давай перевернем ее.

На обратной стороне обнаружились многочисленные зеленые пятна — тщательно нарисованные заостренные овалы с тенями, придающими им объемность. Присмотревшись, Этан понял, что это листья, зеленые листья, соединенные путаницей извилистых серых линий, изображавших, очевидно, ветви дерева. На каждом листке были мелко, но четко обозначены реки и леса, горы и озера, холмы, города и прочее, с надписями из крошечных феришерских букв.

— А куда же подевались коричневые кусочки? — спросил Этан. — Я их только что видел! И белые?

Тор взглянул на него. Этот взгляд продолжался не больше секунды, но Этан с тех пор запомнил его навсегда. Тор и раньше сообщал ему разные факты и разные свои нелепые теории, но ни у него, ни у кого-либо другого Этан еще не видел таких знающих глаз. Тор, сохранив свой рост, свою красную кровь, свою смертность — словом, всю свою человечность — нашел, тем не менее, дорогу в понятный ему мир. В Середке он напоминал метеорит, упавший из космоса на дно океана. Лежит такой, наполовину зарывшись в ил, весь заросший водорослями и моллюсками, обогревается земным теплом и служит укрытием разным рыбам, но внутри у него таятся космические минералы и элементы. Не говоря ни слова, Тор снова сложил карту в один квадратик, на этот раз в зеленый, и снова развернул. Обратная сторона показывала теперь светло-коричневые листья, соединенные такими же серыми ветвями. Этан раскрыл рот, помолчал и наконец выговорил:

— А белые?

Тор с ловкостью фокусника повторил всю операцию с самого начала. Обратная сторона коричневой карты показала скопление белых листьев, обведенных бледно-серым контуром и прикрепленных к таким же серым ветвям.

— У нее четыре стороны, — сказал Этан. — Четыре Мира. Это карта Древа!

— Правильно, — подтвердил Тор. — Белая сторона — это Зимомир, зеленая — Летомир, коричневая — Середка, а голубая…

— Сияние. Она чистая, потому что никто не знает, что там находится и как туда добраться. И кто там живет.

— Я знаю, кто там живет, — возразил Тор. — Старый мистер Древесный со своими братьями и сестрами. Те, кого мистер Райдаут называет Таманавис. Духи. Боги. Они все там, наверху, внутри Сияния. Их там запер Койот. Про это есть целая история вроде песни или поэмы, но я не совсем… — Тор потряс головой. — Там говорится, как Койот перехитрил их. Заманил их туда и запечатал Врата. С тех пор никто, даже сам мистер Древесный, не может оттуда выйти. Это входит… в информацию, которая загрузилась ко мне в голову, когда мы перебрались в Летомир.

— Знаешь, Тор, а ведь ты не андроид. То есть не совсем.

— Да. Знаю.

— Но ты… как бы это сказать… и не человек тоже.

— Да что ты говоришь? Как будто я всю свою жизнь не знал об этом. Андроид — это лучшее, что я мог придумать, чтобы объяснить, как я себя чувствую.

— Сложи-ка ее и возьми с собой, — сказал он. — Она нам точно пригодится. И давай палку искать.

На этом месте мне, хотя и с запозданием, следует упомянуть, что феришерские сокровища, как бы они ни отличались от сокровищ гномов, драконов и прочих мифических персонажей, имеют одну общую с ними черту. Их всегда, без всяких исключений, охраняет бдительный и злобный страж, которого к тому же, как правило, держат впроголодь.

— Палку, значит? — произнес чей-то въедливый голосок позади мальчиков.

Глава четырнадцатая

МАТЕРИНСКИЕ СЛЕЗЫ

Свечки, горевшие в камере, догорали, дымили и гасли одна за другой. Только одна еще мигала над головой у Дженнифер Т., которая сидела, прислонясь к мягким коленям Таффи. Они уже долго сидели так и молчали, слушая, как слабо дышит раненый вождь и похрапывает принцесса-узница. Утомившись, наконец, сидеть без движения, Дженнифер Т. позвала:

— Таффи! Ты не спишь?

— Нет.

Дженнифер Т. запрокинула голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Маленькие глазки Таффи поблескивали при слабом огоньке свечки.

— Ты сегодня ничего странного не слышала? До того, как громовица меня сюда скинула?

— Еще как слышала. — В горле у Таффи зарокотал смешок. — Все Дальние Земли слышали тебя, дорогая.

— Ну да, а кроме этого?

Таффи, так и не ответив на ее вопрос, заговорила:

— Когда я была еще маленькая, бабушки рассказывали нам, что о последнем дне возвестит крик петуха. Выходит, они ошибались.

— Наша команда называется «Рустерс», или «Петушки» — получается, я тоже петушок.

И Дженнифер Т. стала рассказывать Таффи про Клэм-Айлендскую лигу «Мустанги», про мистера Перри Олафсена, про «Энджелс» и «Редс». Услышав про «Большеногих таверны Бигфута», снежная женщина снова заворчала — на этот раз с заметным раздражением.

— Зачем они так? Это жестоко!

Рассказывая о «Мустангах», Дженнифер Т., к собственному удивлению, вдруг поняла, что скучает по Клэм-Айленду. Там она родилась, там прожила почти все свои одиннадцать лет — кроме того лета, которое провела в пятилетнем возрасте у своей бабушки с материнской стороны в Спокане. Она не знала другого дома, кроме Клэм-Айленда. Теперь от родного острова, зеленого и дождливого, ее отделяли не только мили, но время и чары. И не так уж удивительно, пожалуй, что ее, заключенную в подземелье где-то в летомирской глуши, вдруг посетила тоска по родине. Она скучала по запаху травы на поле Джока Мак-Дугала, скучала по своему велосипеду, по колючим щекам дедушки Мо, даже по трем надоедливым бабкам в широченных креслах. И по мистеру Перри Олафсену!

Дженнифер Т. теперь умолкла, но мысли о доме не оставляли ее — только теперь они путались, как части небрежно сложенной карты, потому что она засыпала. В этом полусонном состоянии она вдруг даже по Альберту ощутила тоску: он стоял с ней рядом у руля «Виктории Джин», с незастегнутой ширинкой, и уверенно вел дирижабль над Прибрежными горами. Долетев до Спокана, он прошел прямо над домом бабушки Спайсер с расписной башенкой, и там, на веранде, стояла мать Дженнифер Т., Теодора. Она была гораздо красивее, чем помнилось Дженнифер Т., — собственно говоря, она больше походила на мать Этана Фельда, чья фотография в рамке стояла на буфете у Фельдов в гостиной. Дженнифер Т. и Альберт проплыли над домом, а красивая миссис Теодора с грустной улыбкой помахала им маленькой белой рукой. Потом ее улыбка померкла, и в глубине дома с расписной башенкой послышался чей-то горький, терзающий душу плач.

Дженнифер Т. проснулась и села с колотящимся сердцем. Плакала Таффи — громко, надрывно, по-снежночеловечески.

— Ты все-таки слышала, да? — сказала Дженнифер Т. с уверенностью не совсем проснувшегося человека. — Конечно, слышала. Когда я крикнула: «Рваная Скала», кто-то заплакал. Женщина. Мать. — Дженнифер Т. не знала, почему она так уверена, что плакальщица была матерью, но уверенность не проходила. — Ты слышала, Таффи, я знаю.

Таффи, потянув носом, вытерла его мохнатой рукой, села чуть попрямее, испустила долгий дрожащий вздох и кивнула.

— Да, я слышала, но подумала, что это моя беспокойная совесть не дает мне покоя. Из-за того, как я когда-то поступила со своими детьми.

— Что же ты сделала такого?

От этого вопроса бедная Таффи снова расплакалась и сказала:

— Я их бросила.

Я перескажу вам грустную историю Таффи, как умею. Как вы позже узнаете, она имеет кое-какое значение для нашей повести, иначе я не стал бы эту повесть прерывать. Момент для отступления совсем не неподходящий: Клевер угасает на своем тюфяке, Этана с Тором застукал хранитель сокровищ, мистер Фельд и Пройдисвет в Зимомире находятся в полной власти рыжего улыбчивого негодяя, который вознамерился погубить всю Вселенную. К счастью, история Таффи, как большинство всех печальных историй, довольно коротка.

В Середке принято считать, что снежный человек всегда живет в одиночку, но это относится только к особям мужского пола. Блуждая по диким лесам Дальних Земель, кто-нибудь из них время от времени натыкается на место, где срастаются ветви двух Миров. Именно эти неудачники вваливаются потом в лагерь трапперов, или пугают рыбаков в канадской провинции Альберта, или попадаются на глаза некому Роджеру Паттерсону, вооруженному 16-миллиметровой кинокамерой. Снежный человек — существо необщительное и вполне довольствуется собственной компанией. К своим родичам он заявляется лишь для того, чтобы обменяться лесными новостями и сделать ребенка какой-нибудь женщине, а потом уходит снова.

Снежные женщины — дело иное. Они, как правило, всю свою жизнь проводят в родном лесу со своими матерями, бабками, тетками и сестрами, растят детей, добывают себе пищу (исключительно вегетарианскую) и слушают бесконечные старушечьи рассказы. Одна такая история, имеющая зачастую грустный конец, рассказывается недели две, а то и больше. Чудес и приключений в них мало, поскольку рассказчицы, как их бабки и прабабки, никогда не покидали родимую местность. Зато в них всегда заключена мораль, которая в конце концов сводится к весьма простой мысли: «Самый короткий путь часто оказывается самым длинным», или же: «Никогда ничего не выбрасывай — а вдруг пригодится».

Но порой, когда за один месяц случаются два полнолуния или в стойбище забредает кто-нибудь из мужчин, снежные бабушки рассказывают о Начале Мира. В те времена, когда Койот еще не успел ничего переделать и снежные люди только что вышли из рук мистера Древесного, все было не так, как теперь. Снежные люди бродили, беззащитные и бесприютные, по темному и опасному Первому Лесу. Без семей, без рода, ведущего от матери к дочери, без мудрых преданий им нечем было обороняться от плотоядных существ, которые жили наряду с ними в том первозданном мире. Их подстерегали, ловили и поедали, ибо Койот принес в мир голод и смерть. Малое время спустя в живых осталось только двое снежных людей — мужчина и женщина, и они обратились к Койоту за помощью. Тот, как всегда, поставил их перед выбором: бродить по лесам, где всегда подстерегает опасность, но зато видеть мир со всеми его чудесами и приключениями — или сидеть на одном месте, ведя безопасную, упорядоченную жизнь. Как вы уже догадались, мужчина выбрал первое, а женщина второе — так они оба с тех пор и держатся за свой выбор.

Рассказы о былых приключениях и прожорливых зверях тревожили слушательниц и приводили их к заключению, что женщина сделала выбор правильно. Но на Таффи (по-настоящему, конечно, ее зовут не так; настоящее имя, очень длинное, хранится в тайне) эти рассказы действовали совсем по-другому. Они вселяли в нее тоску. Когда очередной гость, наевшись до отвала, рассказывал пару собственных историй и, сделав очередного снежного человечка, уходил прочь, Таффи казалось, что частица ее счастья и спокойствия уходит вместе с ним. Прошло не так уж много лет, по снежночеловеческому счету, прежде чем счастье и спокойствие покинули ее окончательно.

К тому времени она уже дважды стала матерью и приходилась теткой еще семи снежным человечкам. Старший ее племянник, которого она очень любила, достиг возраста, когда родной лес стал казаться ему не столько убежищем, сколько тюрьмой. Он, поначалу с опаской, потом все смелее, начал заходить за поля и ручьи, служившие признанной границей их территории. Возвращался он в полном восторге от того, что повидал. Однажды его не было очень долго. Вернувшись, он рассказал про чудесный каменный мост, перекинутый дугой через широкую реку. По мосту сплошным потоком, сказал он, движутся феришеры и говорящие звери: белки, норки и сойки, а также существа наподобие мелких безволосых снежных людей, живущие в местности под названием Середка. Мост, сказал он, находится в каких-нибудь паре часов пути от их стойбища, если идти на запад.

Таффи слышала в жизни немало чудесных историй, и про этот мост она тоже слышала. Одни говорили, что его построил Койот, чтобы легче путешествовать между Мирами, другие относили его создание к тем временам, когда мистер Древесный со своими родичами еще гулял по Первому Лесу. Но она впервые узнала, что он расположен так близко от их дома — и сказал ей об этом не кто-нибудь, а родной племянник.

— Хотелось бы мне на него посмотреть, — выпалила Таффи и тут же прикрыла рот рукой, поскольку женщине говорить такое было неприлично. Но племянник, совсем еще юный и горячо ее любивший, сказал:

— Так ступай, тетушка! Отправляйся прямо сейчас! Там ты будешь к полуночи, вернешься к рассвету, и никто, кроме нас двоих, об этом не узнает.

— А кто же присмотрит за моими детками, пока меня не будет? — спросила она. — Кто положит им влажную тряпочку на лоб, если у них будет жар? Кто обнимет их и успокоит, если им приснится плохой сон?

— Я присмотрю! — пообещал племянник. — Иди!

И она ушла, унося в памяти его лицо, озаренное виденными им чудесами, и сонный лепет своих детей.

— Так я этого моста и не увидела, — сказала Таффи Дженнифер Т. — На пути туда меня поймала великанская охота, эти проклятущие братья — Джоны. Мода на ручных снежных людей была у них в самом разгаре, и они постоянно прочесывали лес в поисках… — Таффи вздрогнула, — в поисках домашних зверюшек. Долгое время спустя Джон Чугунный Кулак сказал мне, что мост не то рухнул сам, не то его разрушили. Я никогда уже не увижу ни его, ни моих милых деток.

— А их-то почему? Ты теперь свободна, и дом твой близко. Тебе не обязательно оставаться с нами, когда мы отсюда выберемся. Вернешься в свой родной лес, к своим детям. А уж они, конечно…

Но Таффи покачала своей косматой головой.

— Их нет больше. Давно уже нет. Сначала я не хотела верить собственному носу…

— Носу? — растерялась Дженнифер Т.

— У нас, снежных людей, чутье очень острое. Мы чуем то, чего ты даже представить себе не можешь, милая. Чуем мысли, которые образуются в голове у рыбы, и первый удар младенческого сердца в утробе матери. Чуем запах проходящего времени. Сначала я, как уже говорила, не хотела верить. Но когда птица-громовица снизилась над нами, я снова, после многолетнего заточения в своем каменном мешке, вдохнула в себя подлинный воздух Летомира. И узнала, что ни детей моих, ни внуков уже нет в живых. Я слишком много времени провела в этой клетке.

— Ты сказала, что прошло всего несколько столетий, а вы ведь долго живете…

— Ах, нет. Моя клетка была сделана не из простого железа, а из колдовского, добытого в Зимомире. Пока я сидела в ней, я…

— Говорят, в Зимомире время идет по-другому, — сказала проснувшаяся Роза-Паутинка, с сочувствием глядя на Таффи. — По твоему счету прошло каких-нибудь двести лет, а там, снаружи…

— Девятьсот лет миновало со дня моего ухода, — повесив голову, сказала Таффи. — Я чую их, чую каждый прошедший год.

Дженнифер Т. погладила ее темную мохнатую щеку, а Таффи прижала ее к себе. Так они и сидели рядом, вслушиваясь в слабое эхо всех этих пролетевших лет.

Глава пятнадцатая

ТУЗ

— Слезайте-ка оттуда, да поживее.

Этан с Тором обернулись назад, вызвав новые лавины записных книжек. При виде их противника Этан чуть было не засмеялся. Это был мальчик такого же примерно роста и возраста, как Этан, и чрезвычайно безобразный: нос как пустая катушка из-под ниток, уши как два сушеных яблока и совсем маленькие, налитые кровью глазки. В руке он держал ясеневую палку Этана, помахивая ею, как полисмен в мультике дубинкой. Этану он показался очень знакомым и в то же время каким-то не таким. Лицо у него было слишком свирепое даже для самого проблемного мальчика. Этану расхотелось смеяться, и они с Тором слезли вниз быстро, как было велено.

— Чего выпялился, парень? — бросил страшный мальчик Тору, а Тор побелел, как простыня, и пролепетал:

— Ты… Они тебя…

— Кто они?

— Феришеры. Тебя… тоже подменили?

До Этана дошло не сразу, но потом он сообразил. Уж очень этот мальчик был неправильный — может быть, поэтому он и показался Тору похожим на него самого.

Теперь уже засмеялся страшный мальчик — он откинул назад шишковатую голову с шапкой жестких желтых волос и загоготал. Ни дать ни взять мусорный бачок, который катится вниз по бетонным ступенькам.

— Меня? По-твоему, я человек?! — Мальчик вытер слезы рукавом своей замшевой куртки. — Подменыш?! — Он даже на колени упал, так его разбирало. — Клянусь Десницей! И как только таким безмозглым рувинам, как вы, удалось зайти так далеко?

— Ну, а кто же ты тогда? — спросил Этан самым своим умильным, невидимкиным голосом. Ему почему-то вспомнился Кайл Олафсен — может, ему и с Кайлом Олафсеном этого Мира удастся поладить?

— Кто я? Ты хочешь знать, кто я? — вскричал мальчик. С невероятной быстротой вскочив на ноги, он кинулся на Этана и прижал его к груде почтовых ящиков. Многие из них до сих пор были прибиты к выдернутым из земли столбикам. Ясеневой палкой, которую он держал обеими руками, он перехватил Этану горло. Почтовые ящики задребезжали. — Я великан — сами не видите, что ли?

Этан, к мозгу которого перекрыли доступ кислорода, никак не мог понять, шутит мальчик или нет. Великаном он себя объявил как будто вполне серьезно, а вот когда спросил, не видят ли они этого сами, в его голосе появились саркастические нотки. Да и росту в нем никак не больше четырех футов девяти дюймов.

Но все эти вопросы приходилось отложить на потом. Тор Уигнатт был не из тех, кто спокойно стоит и смотрит, как бьют его капитана.

Он вцепился в желтые лохмы мальчика и запрокинул ему голову, а другой рукой схватился за палку и дернул ее вниз, прочь от горла Этана. Одновременно он правой коленкой подсек под колено врага. Мальчик, удивленно крякнув, упал, а полузадушенный Этан рухнул на почтовые ящики. В следующий момент Тор и мальчик стали кататься по полу, не выпуская палки из рук. Они лягались и плевались, как бешеные, и сверху оказывался то один, то другой. Мальчик норовил откусить Тору ухо — Этан в жизни еще не видел такой безобразной драки.

Победу одержал Тор, пустив в ход тот же прием и перехватив палкой горло врагу. Мальчик сначала побагровел, потом посинел, потом стал желтовато-зеленым.

— Скажи, что сдаешься, — потребовал Тор, и мальчик прохрипел:

— Сдаюсь.

Тор убрал палку, и мальчик, встав, начал харкать и отплевываться. Потом он выпрямился во весь свой (небольшой, как уже упоминалось) рост и смерил Тора взглядом с ног до головы.

— Для смешанного подменыша совсем неплохо, — признал он.

— Для сморщенного великанова мизинчика тоже неплохо, — ответил Тор.

— Он что, правда, великан? — спросил Этан.

— Само собой, недоумки. — Мальчик, нахмурясь, отвесил им низкий поклон. — Моя злая мать назвала меня Джоном Тузиком, как лохматую собачку, но если вам жизнь дорога, зовите меня Тузом.

— Что же с тобой приключилось? — спросил Этан.

— Я таким родился — а что приключилось с тобой?

— Может, ты великанский ребенок? Или…

Туз, похоже, собрался снова полезть в драку.

— Я взрослый, полноценный великан! Заруби это себе на носу!

— Держи. — Тор протянул Этану его палку. На щеках у Тора остались кровавые царапины, точно он дрался с каким-нибудь злобным когтистым зверем вроде росомахи. На губе тоже кровь, ворот рубашки порван. Тор был заметно сердит на Этана. — И не оставляй ее больше нигде.

— Ладно, — сознавая свою вину, сказал Этан. — Пошли отсюда. И великанчика возьмем.

Туз, засучивая рукав, подался к Этану.

— Великанчика? И куда же это вы собрались? Встал вопрос, кто же у кого в плену. Этан, сомневаясь, что одолеет маленького великана даже и с палкой, решил попробовать психологический подход. Это у него хорошо получалось и действовало на всех, кроме Дженнифер Т.

— Хорошо. Допустим, мы твои пленники. Так или нет?

— Так, — сказал Туз.

— Другими словами, ты работаешь на них. На этих несчастных феришеров, которые только болтать умеют и знать не хотят, что их же родственник, король хоум-рана трех Миров, умирает у них в темнице. Потому что они проткнули его своей железной стрелой. И что всей Вселенной скоро конец придет, их тоже не волнует!

— Языками молоть они и впрямь горазды, — сплюнув, признал Туз.

— Вот я и спрашиваю: чего ты их слушаешься? Ты великан, а они феришеры.

— Я тебе отвечу так: я не стал бы работать на них ни по доброй воле, ни за деньги. Но выбора у бедного Туза, увы, нет.

— Тебя заколдовали, — догадался Тор. — Ты их раб.

Маленький великан сдержал гневный ответ, который явно просился ему на язык, и только кивнул.

— Разве феришеры держат рабов? — поразился Этан.

— Случается, — плюнув опять, сказал Туз. — В этом племени есть один — я. Джон Тузик. Главный механик и технический менеджер племени Одуванчиков. По совместительству главный мышелов. Но это не…

Он замолчал и стал прислушиваться. До Этана донесся чей-то голос, тянущий длинную музыкальную ноту. Проникнув в сокровищницу, они с Тором перестали слышать шум, идущий из зала совета, но теперь, наряду с голосом певца, в коридоре слышались и другие. Потом раздался громкий стук — это сняли заклятье с двери сокровищницы. Туз-великан, густо покраснев, стал озираться по сторонам.

— Будь они прокляты! С меня шкуру снимут, если увидят, что вы меня побили.

Смятение и расстройство, в которое он впал, совсем не шло его топорной физиономии. Этан не желал снова попадать в плен, но и великана жалел тоже. Он повернулся к Тору, чье знание летомирских порядков возрастало с каждой минутой (видимо, это было что-то вроде наследственной памяти, которую Тор обрел вновь после долгих лет амнезии в Середке).

На Туза Тор смотрел с такой же жалостью, как Этан. Маленький великан, только что воображавший, будто достает плечами до верхушек деревьев и затмевает солнце своей тенью, слушал усиливающийся стук в дверь с несчастным видом и даже со страхом.

— Он это серьезно — насчет шкуры, — сказал Тор.

— А то нет, — угрюмо буркнул Туз. — Небось, у старой летучей мыши и рукавица сделана из кожи, снятой с ляжки моего прапрадедушки!

Этан вспомнил стадион племени Кабаньего Зуба, выстроенный из огромных костей, и поверил великану безоговорочно. Зато симпатия, которую он чувствовал к феришерам, особенно после расправы, учиненной над ними приспешниками Койота, улетучилась. Феришеры без всякого повода сбили их корабль, а их самих, даже не спросив ни о чем, бросили в подземелье. Они с помощью чар поработили Туза-великана и наворовали у людей целые горы имущества. Мало того: они украли у миссис Уигнатт ребенка, подменив его собственным отродьем. Все дурное, что он когда-либо читал об эльфах, ожило в памяти Этана. Они бессердечны, жестоки, ни во что не ставят человеческую жизнь и желания, они владеют злым волшебством и накладывают тяжкие заклятья на несчастливых смертных.

— Мы согласны снова сдаться тебе, — сказал Этан под громкий стук, — но за это ты поможешь нам вернуться к нашим друзьям.

Туз, затаивший от страха дыхание, шумно выдохнул и крикнул:

— Идет!

— А после поможешь нам выйти отсюда.

— Клянусь, что помогу, — выпалил Туз.

— Чем бы таким ему поклясться? — спросил Этан у Тора. — Этой Десницей, которую они все время поминают?

— Это недостаточно сильно. — Тор прижал руку к виску. — Лучше Единственным Глазом.

— Зеницей Ока, — поправил великан. — Хорошо, я клянусь вам Зеницей Ока. Нет клятвы сильнее этой. А теперь извините, ребята, но мне придется вас связать, сами понимаете.

Он схватил связку альпинистского шнура и быстро обмотал им Этана и Тора.

— Я не туго, — сказал он при этом. — Только чтобы видимость создать — они ни на что не смотрят внимательно, если только деньги на это не поставили.

Подмигнув своим пленникам, он отодвинул засов и отворил тяжелую дверь. В комнату с сердитыми криками тут же ввалилось несколько десятков феришеров. Они ругали Туза на древнепророческом, шлепали его, лягали и злобно посмеивались. Они, как и племя Клевера, носили узкие штаны, имели такие же золотистые глаза и красноватую кожу, но камзолы шили из какой-то серебристой, блестящей материи. Этан предположил, что это парадная одежда, надеваемая на заседания совета. Их предводительница, на голову выше всех остальных и вдвое толще, была одета в такие же лосины и серебристый камзол, но серебряная корона у нее на голове сразу давала понять, что это королева. Смуглое лицо из-за пудры казалось белым. Она одна не смеялась и не шпыняла маленького великана. Она прошла мимо, даже не взглянув на него, и начала отдавать какие-то распоряжения, но тут увидела у кучи почтовых ящиков связанных мальчиков. Королева захлопнула рот и широко раскрыла глаза со странным прямоугольными зрачками, а после, выгнув брови и сложив руки под пышным бюстом, перевела взгляд на Туза.

При виде феришеров Этана обдало жаром и пальцы ног в башмаках поджались.

— Скажи мне ради своих толстоногих и низколобых предков, Джон Тузик: что делают эти рувины в моей сокровищнице? — Она говорила так же, как Клевер, но в голосе у нее не было тепла — только холод и полная бесчувственность. Своим белым лицом и серебряным нарядом она напоминала Этану маленькую холодную луну.

Повисло молчание. Наконец Джон Тузик, к некоторому удивлению Этана, похлопал себя по животу и сказал:

— Не прогневайтесь, госпожа моя, но я очень уж долго, как вы сами знаете, кормился одними мышами и крысами. Давно, очень давно не высасывал я сладкий мозг из рувинских косточек. — Туз понурил голову и залился вполне правдоподобным стыдливым румянцем. — Не устоял, виноват.

Услышав это, феришеры расхохотались, а королева Шелковица громче всех. Несколько кошельков с золотыми монетами перешло из рук в руки, и Этан удивился: когда это феришеры успели поспорить, что ответит Туз королеве? Уверенность кого-то из них в том, что Туз собирался съесть мальчиков, вызвала беспокойство. Тем временем королева, перестав смеяться, оглядела Этана с Тором равнодушно, без злобы — так смотрят на окно, где отпечатался чей-то палец, прежде чем протереть его.

— Ладно, Мышелов, твое счастье, — сказала она. — Мы весь день провели в дебатах и пришли к такому решению: выйти на солнышко и поиграть. В былые времена мы сыграли бы девять иннингов бейсбола, но увы.

Феришеры стали переговариваться, а Этан подумал: не потеря ли бейсбольного поля их так озлобила?

— Так что, Крысомор, тащи нам ракетки, — это слово королева выговорила с отвращением, — и молотки, и мячи, а потом, так и быть, угощайся.

Великан, кивнув, направился к другой, маленькой двери — за ней он, как видно, и прятался, когда Тор с Этаном хозяйничали в сокровищнице. В смежной комнате Этан заметил два стеллажа с бейсбольными битами. Сокровища, которые хранились там, феришеры, наверно, почитали самыми ценными. Великан, с грохотом порывшись в кладовой, вынес оттуда несколько полотняных мешочков и вывез на тележке снаряжение для крокета.

Королева, вздохнув, посмотрела с тоской на груды бейсбольных бит.

— Ах, Роза-Паутинка, сколько горя ты принесла своей матери. — Королева утерла золотистую слезу и велела Тузу вынести «эту дребедень» наружу. Великан, бросив пленникам предостерегающий взгляд, вышел вслед за феришерами.

Этан и Тор попытались распутать веревки, но великаны мастера вязать узлы — пришлось им ждать, когда Туз вернется. Великан, быстро развязав их, снова ушел в кладовую. Там у него лежал соломенный тюфяк, такой же, как в подземной камере.

— Что ты делаешь? — спросил Этан, глядя, как Туз укладывает в мешок свою одежду.

— Ухожу. — Великан завязал мешок и встал. — Я давно уже собирался — так почему бы и не сейчас?

— Да разве ты можешь уйти? — спросил Тор. — Ты ведь связан чарами!

Туз мрачно пожал плечами.

— А что с тобой будет, если ты убежишь? — спросил Этан. — В чем они, эти чары?

— Я уже говорил тебе, недоумок: шкуру с меня снимут. Стоит мне удалиться от холма в любую сторону, и моя кожа (так я думаю, хотя сам никогда не видел), моя кожа начнет помаленьку таять. А как уйду я от вредной старухи на целый день, все мои кости и потроха рассыплются — держать-то их больше нечему будет.

— Ой, — сказал Этан.

— Да не все ли равно. Как только они узнают, что я вам помог, со мной сделают то же самое. — Туз взвалил мешок на плечи и в последний раз окинул взглядом аккуратно сложенные биты, корзины с яркими белыми мячами, запасные базы, рукавицы, кэтчерские маски и наколенники. В глубине кладовой стоял верстак, а рядом — какая-то древняя машина с колесами и приводными ремнями. Там-то главный механик, должно быть, и собирал разные устройства, столь любимые феришерами. Туз смотрел на все это с неприязнью, но не без сожаления. — Может, мне посчастливится дойти до дому в целости, а уж там я возьму за глотку тех, кто отдал меня в рабство этому племени. Доберусь я до этих гадов, которыми матушка наделила меня вместо братьев.

— Джон Чугунный Кулак — тоже твой брат?

— Один из них. Из него я из первого душу вытрясу, если повезет. — Туз нехорошо улыбнулся и сказал Этану: — Времени у нас, конечно, мало, но я еще успею придать твоей щепке более приличный вид.

— Ты про палку? Ты мог бы сделать из нее биту, да?

— На станке это и пяти минут не займет. — Туз показал на загадочную машину. — Но я сделаю это с одним условием; все стружки, которые я сниму, мои. Может, я сумею ослабить чары и уйти подальше, если набью карманы рубцовым деревом.

Этан взглянул на Тора. Тот кивнул.

— Похоже, нам не только мячи отбивать придется, — сказал он. — А биты для этого годятся лучше, чем простые палки — иначе зачем их вообще делать?

Этан вручил палку великану, а тот, по-своему бережно, отнес ее к станку. Станок поставлен в самый дальний угол потому, что он железный, пояснил Туз, а резцы стальные. Палку Туз закрепил между двумя шпинделями.

— Славная деревяшка. — Он похлопал по ней с сожалением, как будто ему не хотелось ее обрабатывать. — Просто замечательная.

Левой ногой он стал нажимать на педаль внизу, и палка начала вращаться — сначала медленно, потом все быстрее. Этан с Тором стояли у него за спиной и наблюдали.

— Этот резец — из колдовского железа, — сказал Туз, подводя к дереву блестящий инструмент. — Больше никакой не подошел бы.

Резец соприкоснулся с деревом, и Этан так и не понял, что случилось потом. Что-то тонкое и длинное, темное на одном конце и ярко-золотое на другом, выскочило из-под резца и с шипением ударило его прямо в грудь. И Тор, и Туз утверждали после, что это могла быть только стружка, необычайно длинная ясеневая стружка, снятая при первом нажиме резца, но Этан ощутил это, как электрический разряд. Ему обожгло ноздри, и странная пульсирующая боль пронзила грудную кость. Глаза заволокло слезами, и перед ними заплясали искры — так бывает, если нагнешься, а потом слишком резко выпрямишься. Ладони зудели от невыносимого желания поскорее схватить ясеневую ветку снова. Ему казалось, будто он потерял такую же неотъемлемую часть себя, как свое имя или вкус языка во рту, и ему не терпелось вернуть это назад.

Вокруг маленького великана тоже плясали искры, озаряя его топорные черты странным светом. Они, все трое — человек, великан и подмененный феришер, — будто стояли в центре земли, освещенные древним огнем творения. Потом, несколько минут или часов спустя, искры погасли, в глазах у Этана прояснилось, а Туз, с опилками на волосах и бровях, сказал ему:

— Остался еще один заход. Там, в дереве, сидит узел. Если его срежу я, ты получишь самую лучшую из всех бит, которые я выточил на своем веку, но и только. Если срежешь ты, у тебя, по моему разумению, будет всем битам бита. Но может статься и так, что ты по неопытности запорешь все дело, и тогда эта щепка сгодится только на зубочистку для моего папаши. Может быть и так, и этак.

— От чего же это зависит? — Туз, как и обещал, за несколько минут превратил узловатую палку в гладкую, красивую бейсбольную биту, плавно сужающуюся к рукояти. Дерево призывно блестело и казалось мягким, как замша. О прежней ветке напоминали только две короткие чурочки на обоих концах заготовки. Этан сначала подумал, что Туз предлагает ему просто обрезать эти концы, но потом разглядел где-то на середине рукояти темный выступ, как кольцо или воротник. Если его не срезать, он вопьется прямо в ладонь.

— От тебя, ясное дело, — ответил великан, как и ожидал Этан. — От того, что у тебя внутри. От твоих рук и от сердца, которое ими движет.

— Почему? — Этана охватил внезапный страх промахнуться, пролететь — в точности как на поле, когда он выходил отбивать. — Почему от меня?

Но и теперь он, задавая вопрос, знал ответ заранее.

— Потому что в этих делах всегда так, — сказал великан, собирая с пола опилки и стружки и набивая ими карманы.

— Давай, Фельд. — Тор впервые за долгое время — а может, вообще впервые — не назвал его капитаном. — Нам пора назад, к Клеверу.

— Да. — Этан взял у Туза резец с деревянной рукояткой и загнутым по краям, почти свернутым в трубочку лезвием. Блестящее острие напоминало ноготь большого пальца. Туз привел в действие педаль. Бита снова закрутилась, и выступ на ней превратился в темное пятно, в легкую тень, которую Этан даже не видел как следует. Он медленно подвел резец к тому месту, где она как будто мелькала. Нажмешь слишком сильно — разрежешь рукоять пополам. Оставшаяся после этого палочка сгодится, чтобы вылечить Клевера, но мячи ею отбивать уже нельзя будет и головы скрикерам сшибать — тоже.

— Не сжимай так, — сказал Туз. — Ты ведь не придушить его собрался.

Этан немного ослабил пальцы, стиснувшие резец. Нажмешь недостаточно сильно — и лезвие проедется вдоль биты, ковыряя дерево. Рука Туза нажимала ему на плечо, Тор давил его своим пристальным взглядом. Этан снова поднес резец к бите, понятия не имея, с какой силой его надо прикладывать. От визга приводных ремней закладывало уши. Перед тем как окончательно опустить резец, Этан услышал голос Дженнифер Т. Райдаут, говорящий ему: «Не зажмуривайся!» Тогда он осознал, что действительно зажмурился и тычет резцом в свою чудесную биту как попало, рискуя испортить ее навсегда.

— Нет! — крикнул он. — Не могу!

Он отдал резец Тузу. Тот снял ногу с педали, и бита, покрутившись еще немного, остановилась. Темный выступ бугрился как раз посреди рукояти.

— Ты извини, — сказал Этан, — я как-то не готов. Сделай это сам.

Туз поставил было ногу на педаль, но отступил и как-то странно оглядел Этана с ног до головы. Потом взял узкую пилу с зубьями, как у щуки, и обрезал заготовку на концах. Взял биту за рукоять, сделал пару пробных взмахов и кивнул.

— Этот узел тебя с ума сведет. И все-таки оставим все пока как есть.

Этан взял у него биту, провел по ней пальцами. Она была и твердая, и шелковистая, как шерстка у лошади на лбу.

— Надо бы ошкурить ее и смазать, — сказал Туз, — но времени у нас на это нет.

Этан почти не слушал, что он говорит, — его жег стыд, как после очередного пролета, которым Этан уже счет потерял. Впервые после отлета с Клэм-Айленда Этан порадовался, что отец далеко и не видит, как его сын опозорился опять. Он сжал рукоять, и выступ вжался ему в ладонь.

— Я им после займусь, — пробурчал Этан. Щеки у него пылали.

Втроем они вышли через гулкую сокровищницу в коридор — на этот раз обыкновенно, через открытую дверь. Ни одного феришера не было видно — великан сказал, что они все на поле, играют. Этан, Тор и Туз витками стали спускаться вниз. Наконец коридор кончился, и они уперлись в дубовую дверь темницы. Тор приложил ладони к дереву, закрыл глаза — и дверь распахнулась. Тор испуганно отскочил назад, а Туз ухмыльнулся.

— Зачем шмыгать понапрасну. Я знаю заклятье… их.

Этан и Тор заглянули в камеру. Пусто — одни соломенные тюфяки на полу.

— Ладно, — сказал Тор. — Шмыгнули.

Глава шестнадцатая

КРЫСИНЫЙ ХОД

— Надоело мне это! — сказала Дженнифер Т. — Куда они подевались, эти мальчишки?

Одинокая свечка почти совсем догорела. Дженнифер Т. не могла определить, сколько они уже ждут, но похоже было, что несколько часов.

— Может, их схватили, — мрачно предположила Роза-Паутинка.

— Почему же их тогда обратно не привели?

— Может, их отдали Джону Тузику. Так иногда делают, если кто плохо себя ведет.

— Джон Тузик? Он великан, что ли?

— Угу. Самый маленький великан в Летомире. Не больше твоих друзей. Он у нас крыс и мышей ловит вместо кота, ну и мастерит тоже.

Клевер тихо застонал. Таффи смочила ему лоб тростинкой, но видно было, что холодной водой ему уже не поможешь. Он скукожился — не в длину, а как-то внутрь, грудь у него ввалилась, челюсть отвисла. Кожа пожелтела, как старый кровоподтек, и стала сухой и жесткой на ощупь. Ступни загнулись, как края обгоревшего листа бумаги. Зато раненая рука раздулась вчетверо или впятеро против прежнего. Пальцы торчали из нее, как соски из вымени — смотреть тошно.

— Надо и нам выбираться отсюда, — заявила Дженнифер Т. — Здесь мы все равно ничего не высидим — надо идти искать эту палку.

— Как ты собираешься это сделать? — Долгие часы заточения, видимо, всколыхнули в Таффи воспоминания о годах, проведенных в плену у великана. Она сидела, капая водой на лоб феришеру, и вглядывалась во мрак, словно видела там лица своих давно умерших детей.

— Эй, ты, — обратилась Дженнифер Т. к Розе-Паутинке, и та подскочила на месте. — Феришеры умеют шмыгать, я знаю. Клевер умел.

— Он может быть. Ему не меньше тысячи лет, он вождь и настоящий богатырь. А я еще маленькая и даже колдовать не умею как следует. Ни на что не гожусь.

Дженнифер Т. снова легла на солому, но книжонка дедушки Мо в заднем кармане мешала ей. Да, книжонка… Дженнифер Т., досадуя на себя за эту глупую затею, все-таки села и достала «Справочник храброго племени На-Ве-Чу». Может, там найдется еще что-нибудь насчет отпирания замков или встретится рецепт изготовления взрывчатки из тростника и слюны снежного человека. Дженнифер Т. мрачно листала страницы. Что с ним могло случиться, с этим Этаном Фельдом? Вот она, глава про замки и отмычки. Дженнифер Т. поднесла книжку к мигающему огоньку свечи, но ничего полезного так и не вычитала. Она пролистала еще несколько глав, посвященных строительству лодок, метанию ножей и возведению снежных хижин — последнее могло пригодиться в случае, если они когда-нибудь окажутся в Зимомире. Надо отдать должное старичкам из бывшего племени На-Ве-Чу — ребята неплохо повеселились с этими своими индейскими заморочками. В книге имелась даже отдельная глава для тех, кто хотел заслужить перо за избавление дома от привидений, с довольно страшными картинками. Там говорилось о полтергейстах, белых дамах и прочих ужасах, а также о более будничных явлениях: движущихся лестницах, ложных стенах и…

— Потайные ходы, — прошептала Дженнифер Т.

— Что-что? — спросила Таффи.

Дженнифер Т. вскочила и принялась обследовать стены камеры. «Ищите часть стены или потолка, — предписывал неизвестный автор, — которая отличается по цвету от остальной поверхности». Стены в камере были беленые, но белили их кое-как и давным-давно, поэтому они просто пестрели самыми разными оттенками белого цвета. Следующий этап операции заключался, конечно, в простукивании. Дженнифер Т., начав от двери, стала простукивать стену сверху донизу, используя для этого корешок своего пособия. Таффи, сообразив, чем она занимается, взялась за дело с другой стороны двери. Она работала без подручных средств, собственными волосатыми костяшками.

— Я знаю, что вы ищете, — сказала Роза-Паутинка, — только без толку. Я тут за сто семь лет уже все обстучала… ой!

— Ш-ш! — шикнула Дженнифер Т., но Роза-Паутинка и сама умолкла, услышав то, чего никак не ожидала. Дженнифер Т. снова стукнула книгой в стену у самого пола, чуть правее бедных скрюченных ступней Клевера: раз, два, три — и кто-то по ту сторону стены снова отозвался: раз, два, три.

— Там, за стеной, есть еще камера? — спросила Таффи.

Роза-Паутинка, широко раскрыв глаза и стиснув рот, потрясла головой.

— Может, это крысы? — Дженнифер Т. постучала в стену ногой и опять получила отклик. — Ты ведь говорила, что они у вас водятся?

— Их мало осталось. Джон Тузик их просто обожает. Крысиный кебаб. Крысиный гуляш.

Дженнифер Т. гуляш никогда не пробовала, но это блюдо, когда о нем упоминалось в книгах или по телевизору, всегда внушало ей подозрения. Она ничуть не удивилась, узнав, что его готовят из крыс.

— Фу-у.

— Крысы, конечно, умные животные, — заметила Таффи, — но до трех, насколько я знаю, считать все-таки не умеют.

Дженнифер Т. снова стукнула в стену ногой — и нога, пробив дыру в штукатурке, вдруг провалилась куда-то.

— Вот черт, — произнес чей-то скрипучий голосок, и из дыры высунулась черная мордочка с мокрым носом и густыми усами. — То, что ты знаешь о крысах, Большеногая, — добавило загадочное существо, выбравшись из дыры целиком и отряхивая пыль со штанов, — даже наперстка доверху не наполнит.

Дженнифер Т. определила бы пришельца как человечка — ростом вполовину меньше феришера, но с острой мордочкой, пышными усами и круглыми крысиными ушами. Стоял он на двух ногах, и его круглое брюшко выдавалось вперед.

— Дик Петтипот! — воскликнула Роза-Паутинка. — Воришка! Как это я сразу не догадалась!

— Зря я не придушил тебя в колыбели, пока еще можно было. Но жизнь — это всего лишь цепь упущенных возможностей.

— Говорящая крыса, — промолвила Дженнифер Т.

— Крыса-ворюга. Он годами разбойничает в наших кладовых.

— Правильно. Сюда я пришел с той же целью — но смотрю на вас и вижу, что день потрачен даром. Что стряслось с этим феришером? Ранен железом, не так ли? Жаль, жаль. — Петтипот разглядывал Клевера без всяких признаков жалости. — Похоже, он не такая деревенщина, как вы, местные, — хотя судить трудно, вон как его скрючило. — Задумчиво теребя ус, он перевел взгляд на Таффи и Дженнифер Т. На одном глазу у него — Дженнифер Т. только сейчас заметила — красовалась красная с черной каймой шелковая повязка. — Ну и компания: принцесса-феришерка, снежная женщина и девочка-рувинка. Не сомневаюсь, что вы все как-то связаны с этой рувинской жестянкой там, на холме.

— Это наша машина, — сказала Дженнифер. — Слушайте, мистер Петтипот или как вас там: у вас ход широкий?

— Ты пролезешь, могу поспорить, а феришеры и подавно, но вот твоей косматой подруге придется попотеть.

— Ничего, — забившись в уголок, сказала Таффи. — Я останусь здесь.

— Еще чего. — И Дженнифер Т. принялась расширять дыру, которую пробила в стене. Штукатурка и мелкие камни отваливались легко, и скоро она просунула внутрь голову и плечи. В туннеле было совершенно темно, но она чувствовала, что пролезть здесь действительно сможет. Дженнифер Т., пятясь, вылезла в камеру и увидела, что последняя свечка наконец потухла.

— Вот так вот, — сказала Роза-Паутинка. — Сиди теперь в темноте, пока они свечи не сменят — кто их знает, когда они почешутся.

— Не знаю, как вы, а я и в темноте прекрасно вижу, — сказал Петтипот. — Одни из нас одарены больше, чем другие, вот в чем дело. Ну-с, если дамы меня извинят, я, пожалуй…

Дженнифер Т. села на пол, загородив собой дыру.

— Погоди-ка. — Слова крысы насчет одаренности затронули что-то в ее памяти. — Ты ведь волшебная крыса, так? Частично крыса, частично человек.

— Весьма оскорбительное определение. — Дик Петтипот, похоже, не на шутку обиделся. — Дай мне пройти.

— Волшебные крысы — это ведь то же самое, что волшебные лисы?

— А рувины то же самое, что бабуины? Ладно, не обижайся. Да, мы все входим в большую семью волшебных зверей, созданную игривой рукой Передельщика в давние-давние времена.

— Значит, ты умеешь шмыгать. Так?

— Нет, не так.

Дженнифер Т., вдохновившаяся было надеждой, что сейчас Петтипот выведет их из камеры, упала духом.

— А я думала, что все звери, которые… которые… — Она замялась, не желая снова обидеть это существо, от которого ждала помощи.

— Я лично этого не умею, — отрезал Петтипот. — Никогда не давал себе труда научиться.

— Врет он все, — проворчала Таффи из мрака. — Он это делает постоянно. Его сердцебиение, тембр его голоса — поверь мне, я знаю, я чувствую, когда врут. — И снежная женщина добавила ядовито: — Одни из нас одарены больше других, вот в чем дело.

В темной камере повисло молчание.

— Когда я проходил мимо вашей жестянки, — сказал наконец Петтипот, — мой чуткий орган обоняния, если я не ошибаюсь, унюхал запах ливерной брауншвейгской колбасы.

— Ты не ошибся, — тут же ответила Дженнифер Т. — Помоги нам найти наших друзей — а когда мы сядем в машину, можешь взять всю нашу колбасу.

— Нет, так не годится. Мы сразу идем к этой вашей машине за колбасой, и пусть ваши друзья сами вас ищут.

Дженнифер Т. уже собралась сказать «нет» — она не желала бросать друзей одних в этом кнолле — но Таффи снова подала голос:

— Не забывай, девочка, — ваш Тор может вышмыгнуть из холма, когда захочет. Может быть, он уже это сделал.

— Да, правда. Ну, тогда ладно.

Некоторое время они копошились во мраке. Дженнифер Т. держалась рядом с Петтипотом, боясь, как бы он не юркнул в свой ход. Но он направился к дальней стене, где уловил своим тенехвостовым чутьем ведущую наружу тонкую веточку Древа.

Дженнифер Т., протянув к нему руку, нащупала под густым жестким мехом его хрупкое плечико. Большая рука Таффи легла на ее собственное плечо. Другой рукой снежная женщина прижимала к себе Клевера. Феришер дышал еле слышно и ужасно медленно, как казалось Дженнифер Т.

— Ну что, готовы? — вздохнул Петтипот. — Сколько хлопот из-за сандвича с ливерной колбасой.

Дженнифер Т. почувствовала, как он покачал головой, дивясь собственной жадности Потом вокруг стало очень холодно и зазвенели льдинки. Идущая за крысой Дженнифер Т. уловила краем глаза какое-то движение и остановилась.

— Вперед! — завизжал тенехвост. — Нельзя останавливаться во время шмыгни! Шевелись!

Окружавшая их темнота заколебалась. Ее, как жилки на древесном листе или разряды молний, пронизывали зеленые, синие и золотые струйки. Краски пробивались сквозь нее яркими квадратиками и кружочками. «Это кусочки внешнего мира, — подумала Дженнифер Т., — только они раскиданы, как в головоломке». И еще они какие-то разные, как будто тут перемешаны сразу две головоломки. Сквозь эту путаницу, прослоенную темнотой, двигались гуськом три теневые фигуры.

— Шевелись! — снова крикнул Петтипот. — Не то мы собьемся с дороги!

— Там кто-то есть! — крикнула в ответ Дженнифер Т. — Они сюда идут!

Одна из фигур держала в руке какой-то светящийся жезл. Приближаясь, он разгорался все ярче, бросая свет во все стороны. Древесная зелень и небесная синева клубились вокруг трех идущих, смешиваясь с пурпуром, с желтым, оранжевым и красным. Тьма под напором красок отступала, и наконец разноцветные полосы закружились вокруг, как обручи Юпитера, а жезл освещал их, как солнце. У Дженнифер Т. звенело в ушах, и запах паленого наполнял нос. Земля под ногами заколебалась, и Дженнифер Т. с криком полетела куда-то. Ее руки вцепились во что-то, похожее на траву, и слепящий свет от жезла ударил в глаза.

Глава семнадцатая

ДОСТИЖЕНИЯ МИСТЕРА ФЕЛЬДА

Значительную часть своей долгой, очень долгой жизни лис Пройдисвет наблюдал за привычками и поведением любопытных со зданий, известных в Летомире как рувины. В качестве тенехвоста он часто бывал в Середке и знал ее получше любого рувина. Он видел войну, болезни, лишения и разруху. Но таких, как Брюс Фельд, доктор физических наук, он не встречал еще никогда.

— Вот. — Лис ввалился в лабораторию, таща на подносе чай с салом карибу и твердые зимомирские галеты. Лаборатория, оборудованная в недрах паровых саней «Паника», раскачивалась и дребезжала. Мензурки и колбы издавали непрестанный звон. Может, это треньканье в конце концов и свело Брюса Фельда с ума? — Съешь что-нибудь.

— Потом. — Мистер Фельд не сводил глаз с колбы, подогреваемой в автоклаве. Автоклав (нечто вроде печки высокого давления) и прочее оборудование изготовили серошкуры Койота согласно указаниям мистера Фельда. План Койота основывался на технологии Середки, и систему транспортировки отравляющего вещества следовало создать теми же методами. Но электричество в лабораторию подавали громовые буйволы, стеклянную посуду выдували огневые гномы, а приборы производились из моржовой кости и зимомирского колдовского железа.

— Надо есть, рувин, — сказал Пройдисвет. — Какая будет польза твоему сыну, если ты уморишь себя голодом?

— Потом. — Мистер Фельд, и всегда-то немногословный, теперь почти совсем перестал разговаривать. — Я провожу эксперимент.

— Какой?

— Номер пятьсот двадцать семь. Приготовься.

Пройдисвет послушно освободился от подноса.

Его обязанности ассистента сводились к тому, чтобы вести записи и пытаться запихнуть в мистера Фельда хоть какую-нибудь еду. Инженер работал без передышки, только изредка сгрызая галету и запивая ее чаем. Спал он меньше Пройдисвета, хотя волшебные лисы спят очень мало.

Под глазами у мистера Фельда пролегли тени. Борода, отраставшая с зимомирской скоростью, полдюйма в день, совсем перепуталась. Кто-то принес ему белый халат, который он не снимал с самого начала работы.

— Согласно наблюдениям, процесс микроволокнизации проходит довольно равномерно, — высоким, гнусавым голосом стал диктовать он. «Микровол, равномер», — записал Пройдисвет. Мистер Фельд, подняв мензурку на уровень глаз, поболтал ею. Прозрачная жидкость в ней побелела и сгустилась, как остывающий пудинг. Мистер Фельд погрузил в нее длинный пробник с красной пружинной иглой. Игла вошла легко, но обратно густая жидкость ее не пустила. Мистер Фельд вставил мензурку в штатив, выдернул пробник обеими руками и продиктовал: — Автоадгезионный индекс выше нормы.

— Готово, что ли? — с упавшим сердцем спросил Пройдисвет. — Получилось?

— Похоже на то, — ответил мистер Фельд без особых эмоций. Никто бы не подумал, что он достиг результата, ради которого трудился несколько недель, лишая себя сна и пищи. Жидкость в сосуде продолжала сгущаться, приобретая ртутный блеск. Мистер Фельд вытряхнул ее на ладонь, и она расползлась во все стороны, не стекая при этом вниз. Инженер скатал ее в шарик, помял и прилепил к столу. Полученную серебристую лепешку он стал растягивать, как тесто для пиццы, а потом подбросил в воздух. Она мягко спланировала на пол.

— Принеси мне скрикера, — сказал мистер Фельд.

— Я не люблю иметь с ними дело, Брюс, ты же знаешь.

— Ладно, я сам. — Мистер Фельд открыл металлическую дверцу с решеткой наверху. В темном чулане за дверцей кто-то противно заверещал, а Пройдисвет, наблюдавший сзади, заметил что-то странное в голове мистера Фельда. Она сплющилась на затылке, точно пластилиновая. Мистер Фельд, дернувшись, повернулся к Пройдисвету лицом, и от его улыбки лис содрогнулся.

Мистер Фельд держал на вытянутой руке большую клетку, взявшись за вделанное в ее крышку кольцо. В клетке, рыча, метался скрикер. Известно, что скрикеры не знают никаких эмоций, кроме злости, а боль им может причинить только голод — но этот, как показалось Пройдисвету, испытывал страх.

— Брюс, — сказал лис. — Мистер Фельд. Не надо, а?

— У меня нет выбора, — ответил мистер Фельд тем же гнусавым тоном, которым обычно диктовал. — Если я не сделаю того, что он требует, Этана мне не видать.

— Возможно, что ты и так его не увидишь.

— Будь что будет, — произнес гнусавый голос. Мистер Фельд надел толстые лосиные перчатки и взял инструмент наподобие длинных щипцов с петлей на одном конце. Скрикер, хотя и раненый — он потерял крылья в стычке с племенем диких волосанов у Рыкобурга — все еще был опасен.

Мистер Фельд отпер клетку ключом из колдовского железа и просунул щипцы внутрь. Скрикер обругал его на древнем скрикерском языке, азмамце.

— Катнантак! — вопил он. — Тав ватве гала гевтав ваткар нантак!

Но мистер Фельд уже накинул петлю ему на шею, выдернул его из клетки, сунул его себе под мышку и крутанул ему голову. Голова, чавкнув, отделилась от тела, и на шее проступила черная капля.

— Тавват! — прорычала голова. — Визгон ог зивтав ват!

Мистер Фельд положил ее на стол и накрыл полотенцем. Голова покричала еще с минуту и затихла. Тогда мистер Фельд поднес к столу мертвое тело и вытер шею лоскутом своего нового микроволокна. Черная клякса на материале зашипела, задымилась, и от нее пошел мерзкий запах, как будто сверлили зуб.

— Это испаряются масла, которые были у меня на руках, — объяснил мистер Фельд.

В самом деле, лоскут перестал дымиться. Скрикерская кровь, второе по ядовитости вещество во Вселенной, чернело на серебристой поверхности, но микроволокно на нее не реагировало. Главное достоинство микроволокнистых материалов, объяснил лису мистер Фельд, именно в том и состоит, что они не реагируют с другими веществами. Скрикерская кровь для них — все равно что пролитый кофе. Пройдисвету тоже, в общем, было все равно, но мистер Фельд смотрел на эту кляксу так, точно в жизни не видел ничего прекраснее, и напевал себе под нос:

На-на-на-на,

На-на-на-на,

Хей-хей-хей,

Прощай.

— Тест на биорастворитель, — заговорил он потом более гнусаво, чем когда-либо прежде, — отрицательный. Молекулярного взаимодействия, на каком бы то ни было уровне не отмечено. Запиши это.

— Нет уж. Не стану я больше помогать тебе, рувин.

Пройдисвету нравился мистер Фельд. Рувины ему вообще нравились, и он предпочитал их феришерам, среди которых родился и вырос. Феришеры — существа одаренные, но мелочные и безжалостные, это потому, что они бессмертны. Только те, чья жизнь коротка, как у рувинов, способны испытывать жалость. Мистеру Фельду лис был к тому же благодарен за вызволение из костяной ямы, но он видел, что с его спасителем творится что-то очень нехорошее.

— Записывай! — процедил мистер Фельд. — Еще немного — и я у цели! Записывай! Ты не хочешь, чтобы я увиделся с Этаном?

— А что ты со мной сделаешь — голову мне оторвешь? Сам записывай!

Мистер Фельд выхватил у лиса тетрадь и начал строчить.

— Этан тут ни при чем, — сказал Пройдисвет. — Ты делаешь это, потому что тебе это нравится. Признайся: если сюда войдет Койот и скажет тебе, что работу можно прекратить, ты все равно будешь продолжать, так ведь?

— Разумеется, нет. — Мистер Фельд отвернулся, и лис увидел, что затылок у него еще больше сплющился. Весь инженер со спины выглядел как пластилиновая фигурка, которую прижали к стеклу, да так и оставили.

Железная дверь лаборатории со скрипом откатилась в сторону, и вошел Койот, одетый в полушубок из белого меха и такие же штаны. Капюшон был откинут, и на ярко-рыжих волосах блестели водяные капли.

— Работа кипит, я вижу? — воскликнул он. — Отлично! Превосходно! И как результат? Отлично, да? Превосходно? Очень хорошо, мистер Фельд. Скоро я получу нужное мне количество отравляющего вещества. Моя приятельница как раз работает над этим. Она уже нашла одну особу — особу, близкую к вашему сыну, как ни странно, — которая сможет достать мне это вещество. — Койот стукнул себя кулаком по лбу и подергал себя за волосы. — Я доволен, очень доволен, так доволен, что хочу вас наградить. С этого момента я освобождаю вас от службы, но боюсь, что не смогу дать вам полную свободу, пока мы не возьмем Накраюсветов и не захватим Лепечущий Колодец. Вам не нужно больше работать над системой транспортировки — теперь этим займутся мои механики.

Койот произнес свою речь вполне откровенно и с добрым чувством. Мистер Фельд взглянул на Пройдисвета и откашлялся.

— Ну, что я тебе говорил? — сказал лис, плюнув на пол.

— Видите ли… я очень близок к цели. Мне очень не хотелось бы бросать работу сейчас.

Койот кивнул.

— И ладно, вкалывай, если охота. — Он скривил рот в своей неподражаемой усмешке и добавил: — Хоть в лепешку расшибись!

Глава восемнадцатая

ПОЛЕ ТРЕХ РУВИНОВ

Этан стоял посреди зеленого поля. Оно раскинулось вокруг него, как травяной веер. В том углу, который с точки зрения Этана выглядел прямым, торчала из зеленой травы круглая земляная горка.

— Привет, — сказал Этан, глядя через зеленый ромб на Дженнифер Т. Он только теперь сообразил, что стоит прямо за «домом», а она — на месте питчера.

— Привет. — Она озиралась вокруг с видом человека, ставшего свидетелем чуда. — Это ты сделал?

— Не знаю… Я вообще-то не собирался.

Последнее, что ему запомнилось, — это как он выпустил из рук горящую биту. Она горела не как огонь и даже не как электрический свет, а излучала холодное звездное пламя. Она начала светиться, как только он вслед за Тором двинулся из холма наружу. Не прошли они и нескольких шагов, как она вспыхнула ослепительно ярко, а потом все вокруг завертелось, и Этан ничего уже не помнил. Теперь они каким-то образом очутились на бейсбольном ромбе, в тени холма «Одуванчики».

Увидев поле, чудом расстелившееся у самого их порога, местные феришеры побросали теннисные ракетки и крокетные молотки. Оставив позади серый пустырь на месте своего бывшего ноля, они ныряли в новую густую траву. Они плавали в ней, как в воде, и катались по ней, и вздыхали.

— Этан Фельд, — крикнула Таффи от третьей базы, — нам нужна твоя палка, и срочно.

Бедный высохший Клевер лежал на питчерской горке. Этан содрогнулся, увидев его. Феришер походил не на живое существо, а на тряпичную куклу вроде той, с которой носилась Роза-Паутинка. Хотелось бы верить, что свежевыточенная бита Этана обратит этот процесс вспять, но сам Этан в это верил с трудом. Бита, может быть, и справится с такой задачей, а вот он — вряд ли.

— Держи. — Он протянул биту Дженнифер Т. Она взяла ее в руки, провела по ней пальцами. Она не сводила с биты глаз с того момента, когда они с Этаном впервые взглянули друг на друга через поле, среди не улегшегося еще хаоса Миров.

— Это ты должен сделать, парень, — вмешался Туз. — Палка твоя. Ты ее нашел.

— Но ведь я брал раньше биту Дженнифер Т., — возразил Этан. — Люди все время меняются битами. Она может взять мою, если хочет.

— Не знаю, — сказала Дженнифер Т., сделав несколько пробных взмахов. — Этот бугор на рукоятке мне в руку впивается.

Она вернула биту Этану. «Ее правда», — подумал он. Этот бугор — про себя Этан называл его Узлом — портит все дело. Этан сам виноват: ему не хватило смелости срезать выступ. Стараясь не думать больше об этом постыдном моменте, он посмотрел на лежавшего перед ним феришера. Племя Одуванчиков, любопытствуя, подошло поближе. Одни давали Этану советы, другие спорили на деньги, сработает палка или нет.

Советы феришеров, как все советы, противоречили друг другу — здесь давно уже не видели, как лечат ядовитые укусы железа с помощью ясеня. Одни рекомендовали Этану стать на колени и приложить конец биты прямо к ране, другие предлагали остаться на ногах и помахать битой над раной. В конце концов Этан пошел на компромисс: он стал на колени и стал описывать битой круги над пострадавшей рукой Клевера. Глаза он закрыл, не в силах смотреть на высохшего вождя.

Открыв их снова, он, к своему удивлению, увидел, что дело идет на лад. Маленькое твердое ядрышко, в которое ссохлась жизнь Клевера, расправлялось, посылая соки в голову, руки и ноги вождя. Веки Клевера раскрылись, как лепестки, и он взглянул прямо на Этана.

— Ты, я гляжу, обстругал свою щепку, — сказал вождь.

Тут грянуло такое «ура», какого в «Одуванчиках» не слышали со времен гибели старого бейсбольного поля. Однако королева Шелковица приблизилась к горке с суровым лицом, без улыбки. Шествуя гордо и надменно, она остановилась на границе земляного круга и обвела хмурым взглядом всех по очереди — Этана, Дженнифер Т., Тора, Клевера, Таффи, Туза и человечка-крысу с круглым брюшком. Человечек в ответ храбро смотрел на королеву своим единственным блестящим глазом. Дольше всего королевский взгляд задержался на Розе-Паутинке. Та, будто ведать об этом не ведая, безмятежно разглядывала буковую рощу за правым краем поля.

— Мы стали злобными, угрюмыми и подлыми, — произнесла наконец королева. — Хуже того, мы попрали законы гостеприимства. А вы отплатили нам за все это добром, исцелив наши разбитые сердца.

— Это случайно получилось, — сказал, потупившись, Этан. — Я сам не понимаю как.

— Я тоже не до конца понимаю, — сказал Туз, — но, думаю, дело было так. Они, — он кивнул на Дженнифер Т. и Таффи, — и мы трое выбирались из холма одновременно. Я слыхал, что такое бывает: когда вот так встречаешься во время шмыгни, происходят разные любопытные вещи. Кусочек рубцового дерева в руке вот этого рувинчика светился вовсю. Думаю, тут сплетение случилось, вот что. Наш Мир на минуту соединился с Середкой.

Человечек-крыса осторожно потрогал лапкой Этанову биту.

— Рубцовое дерево? — сказал он. — В таком случае я, как ни грустно, вынужден согласиться с этим плотоядным тупицей. Если приложить рубцовое дерево к месту пересечения двух ветвей, получится маленький временный наплыв — надеюсь, все здесь знают, что это такое? Наш наплыв продержался совсем недолго, но оба Мира все-таки успели немножко перемешаться и образовали маленький волшебный пятачок.

— Скорее ромбик, — заметила Дженнифер Т.

— И как раз такой величины, как нам нужно, — завершила королева. — Мы у вас в глубоком долгу.

— Да ничего. — Этан, смущенный ее торжественным тоном, все еще не мог осмыслить, что он, хотя бы только на минуту, соединил вместе два Мира и сотворил всю эту красоту на месте голой земли. — Все в порядке.

— Нет, не все, — возразила королева. — Назови свою цену, и она будет уплачена.

— Ну-у… Понимаете, я очень волнуюсь за своего папу. Он в плену у Койота.

— И еще мы пытаемся предотвратить Рваную Скалу, — напомнил Тор.

— Хотим помешать концу света. А путь нам предстоит долгий. Поэтому верните, пожалуйста, наш воздушный корабль, хорошо?

Королева вспыхнула и стала ярко-оранжевой, как апельсин. Феришеры вокруг смущенно посмеивались и передавали деньги из рук в руки. Этан повнимательнее посмотрел на камзолы, в которых щеголяло все племя во главе с королевой. Только сейчас, на солнце, ему стало ясно, что все они сшиты из микроволокнистой оболочки аэростата.

— Ой, — сказал он.

— Вашу повозку я велю выкатить из конюшни, — сказала королева, — но боюсь, она уже сможет летать так, как прежде.

Две дюжины пыхтящих феришеров вывезли из-за холма старый фельдовский «сааб». Все они надели толстые перчатки, чтобы не касаться руками металла. Скид, грязная и помятая, казалась еще более нескладной, чем обычно. Но бензина в ней было много, и она сразу же завелась.

— Хорошо, что я не отколдовал ей мотор, — сказал Клевер, — но не знаю, хватит ли нам бензина до конца пути. — Феришер, все еще бледный и слабый, с сомнением смотрел на указатель горючего.

— Я наложу на нее особое заклинание, вождь, — заверила королева, — то, что превращает краюшку хлеба в пир для целого племени. Авось и дотянете. Кроме того, мы дадим вам съестных припасов и все, что вы пожелаете.

— Прошу прощения, — пропищал голосок под ногами у Этана, — но раз уж речь о съестном, я хочу напомнить, что вопрос с ливерной колбасой остается открытым. — Крысиный человечек смотрел на заднюю дверь машины, подергивая крошечным черным носом.

— А, да, — сказала Дженнифер Т. Она открыла машину и порылась в сумке-холодильнике, которую собрали ей бабушки. Достав оттуда сандвичи в оберточной бумаге, она вручила их говорящей крысе.

— Петтипот, — укоризненно произнес Туз, — ты родную мать продашь за кусок колбасы. Скажешь, нет, ты, одноглазый огрызок грызуна?

— Продам, недомерок, да и твою тоже, в придачу. — Окинув сандвичи любовным взглядом, Петтипот откланялся и юркнул в траву — только его и видели.

— Нет у нас больше дирижабля, Клевер, — уныло сказал Этан.

— Нету, — согласился феришер.

— Как же мы теперь преодолеем Зубастые горы, Большую реку и прочее?

Феришеры снова зашептались, а пораженная королева спросила:

— Да неужто вы и правда направляетесь в Яблоневый Сад?

— И даже дальше, — ответил Клевер. — Мы хотим пересечь сам Зеленый Ромб и войти в Зимомир с черного хода. Хотим поднять по тревоге город Накраюсветов, что стоит на высоком утесе.

— Мы думаем, что Койот собирается сделать что-то с Колодцем и погубить Древо, — подхватила Дженнифер Т. — Моя ненормальная бабуля видела про это сон.

— Только мы не знаем, что именно он задумал., — добавил Тор.

— В таком случае я очень сожалею, что мы порезали ваш воздушный пузырь, — сказала королева. — Надо же — Яблоневый Сад… Я всю жизнь мечтала поглядеть на него.

— Не скажешь ли тогда, как нам найти его, сестра?

Но королева только головой покачала:

— Мы уж целый век не получали оттуда вестей.

— Я знаю, как его найти. — Все обернулись к Тору. Он разложил на капоте Скид взятую из сокровищницы карту. — Яблоневый Сад… ага. Переправляемся через эти вот горы — Зубастые. — Этан посмотрел за деревья, где стояли розовато-серые древние горы, — путешественники увидели их сразу, попав в Летомир с Клэм-Айленда. — Переваливаем, значит, через горы, проходим Затерянные Селения, пересекаем Большую реку — и вот он, Яблоневый Сад, — показал на карте Тор.

Королева племени Одуванчиков переглянулась с вождем племени Кабаньего Зуба.

— Пересечь Большую реку будет потруднее, чем перескочить из одного Мира в другой, если верить байкам, — сказала Шелковица.

— Каким байкам? — спросил Этан.

— Тут написано… написано «Донный Кот», — прочел Тор, ведя пальцем по Большой реке на карте. — Вы о нем говорите?

— Кто это — Донный Кот? — снова спросил Этан.

— Эти истории слишком нелепы, чтобы их повторять, — сказала королева. — Кот, о котором в них рассказывается, то ли великан, то ли рыба, то ли змей, то ли дракон. — При упоминании каждой из этих возможностей разные группы феришеров попеременно кивали головами и восклицали «Рыба!» или «Змей!» Но королева резко взмахнула рукой, и они сразу примолкли.

— Полагаю, впрочем, вы достаточно скоро узнаете, кто он такой.

Этан посмотрел на Тора, и тот кивнул. Выбора у них в самом деле не было. Дженнифер Т. смотрела в лес, где исчез Петтипот.

— Выходит, все наше вознаграждение — это еда и колдовство? — сказала она. — Маловато что-то.

— Еще я дарю вам эту карту, которую, насколько я понимаю, похитили из моей сокровищницы, — ответила королева.

— И которую ты никогда даже развернуть не могла, не говоря уж о том, чтобы в ней разобраться, — вмешалась Роза-Паутинка. Все это время она вместе с куклой держалась позади, как будто боялась ступить на бейсбольное поле. Теперь она подошла к Тору и взобралась ему на плечо, чтобы лучше рассмотреть Четырехстороннюю Карту.

— Яблоневый Сад, — с мечтательным выражением произнесла она. — Подумать только, как он близко — сразу же за горами.

— Он далеко, — поправил Тор. — Особенно если ехать, а не лететь.

— Без карты нам точно не обойтись, — сказал Этан, и Дженнифер Т. кивнула. Этан понял, что в этом случае надо быть требовательным. Требовать он, в отличие от Дженнифер Т., не очень умел, однако продолжил: — И еще мы хотим, чтобы вы освободили Туза от чар, которые на него наложили.

Последовало глубокое, длительное молчание, наполненное щебетом птиц и шелестом ветра. Феришеры даже об заклад не стали биться, вопреки обыкновению.

— Принцессу мы тоже возьмем с собой, — заявила Дженнифер Т. и тут же зажала себе рот, опасаясь, что зашла слишком далеко. Розу-Паутинку эти слова удивили еще больше, чем саму Дженнифер Т. — Если она, конечно, сама захочет. — До Этана только сейчас дошло, что маленькая феришерка — это дочь королевы.

Королева взглянула на Розу-Паутинку, а та посмотрела на Дженнифер Т., как бы узнавая ее заново. Сомнение на лице принцессы сменилось удивлением и даже чем-то вроде интереса.

— Ничего у вас, дураков, не выйдет, — сказала она, наконец, с грустью глядя на свою куклу, — но если вам удастся хоть немного насолить старине Койоту, я не прочь на это посмотреть.

— Вы просите многого, рувины, — сказала королева. — Моя дочь вольна поступать, как ей угодно — ведь ее долг передо мной и моим народом теперь уплачен, хотя и не ею самой. Что до великана, тут дело иное.

— Ты очень добр, — сказал Туз Этану со слезами на глазах, — но заколдованный великан заколдован навеки.

— Тогда мы приколдуем тебя к нам. — Тор посмотрел на Клевера. — Это ведь можно сделать, правда?

— Можно, — подтвердил вождь.

— Ну нет, это уж слишком, — возразила королева. — Довольно с вас и карты — ведь ей цены нет.

Этан взглянул на Розу-Паутинку. Интересно, что она чувствует, видя, что ее мама готова расстаться скорее с ней, чем с принадлежащим ей великаном?

— Славное поле, верно? — подала голос сидящая на траве Таффи. — Не хотите ли его испробовать? Сыграть в бейсбол со мной и моими спутниками?

Феришеры взволнованно загудели, и монеты снова зазвенели у них в руках.

— Ты хочешь сыграть на интерес? — спросила королева.

— Да. Девять иннингов за шкуру этого маленького великана.

Этана это предложение застало врасплох. Таффи, конечно, лучше других известно, что такое неволя, но все-таки…

— Прямо не знаю, — сказал он и сверился со своими часами. Стрелочка рядом с двойкой теперь указывала вниз. — Вторая половина второго! — в панике вскричал Этан. — Как быстро! Нет у нас времени на бейсбол, Таф.

Все феришеры, включая Клевера, расхохотались. Таффи и Туз присоединились к ним.

— Ты хочешь пройти больше тысячи миль по Летомиру, ни разу не сыграв в бейсбол? — сказал Клевер. — Это все равно, что пробежать по дождю так, чтобы ни одна капля на тебя не упала. Увильнуть тебе не удастся, да и не надо. Бейсбол тебе только на пользу, маленький рувин. Тебе нужно стать куда проворнее и крепче, Этан Фельд, прежде чем дело дойдет до финальной игры в нападении. Вот словишь пару тысчонок резаных и скользящих, поданных твоей подружкой, — глядишь, и будет толк. — Этан вспыхнул из-за того, что Дженнифер Т. назвали его подружкой, а вождь быстро сосчитал что-то на пальцах и сказал: — Только нам еще двух игроков не хватает.

В этот момент Этан явственно уловил запах ливерной, не совсем свежей колбасы.

— Минутку, — пропищал кто-то позади Туза. — Нельзя же, в самом деле, вести полную приключений жизнь, чтобы я при этом не путался у вас под ногами и не сводил вас с ума!

— Теперь не хватает одного, — сказал Клевер.

Передо мной лежит 117-й том «Вселенской бейсбольной энциклопедии» (9-е издание). Согласно непогрешимому профессору Алькабецу, счет матча, сыгранного в тот день между опытной, сплоченной дружиной «Одуванчики» и набранной с бору по сосенке командой капитана Клевера, выглядит так:

…………..123456789…РАНЫ…ХИТЫ…ОШИБКИ

ГОСТИ……000000001…..1………1……….3

ХОЗЯЕВА….000000000….0………1……….5

Подробности, как это часто бывает с незапланированными межмировыми играми, весьма скудны: какая-либо информация о спортсменах отсутствует, и девятый игрок в команде гостей обозначен как «Лопушок (3-я база)».

Это был местный феришер, не сказавший никому ни слова за всю игру. Соплеменники совсем его задразнили, обзывали перебежчиком, а соперникам рекомендовали не слишком ему доверять. Но летящие к нему мячи он ловил исправно, взял даже хитрый подскок во второй половине шестого и сделал два дубля. Клевер еще не оправился после ранения, а еще четверых из команды гостей — Таффи, Этана, Дженнифер Т. и Туза — пришлось уменьшать до размера хозяев, что повлияло на их форму не самым лучшим образом. То ли из-за этого, то ли потому, что Шелковица и два ее лучших заклинателя подмешали к чарам что-то еще, отбивали гости плохо — особенно Этан. Он выбыл в аут из-за трех неправильных взмахов, и Узел на рукояти каждый раз впивался ему в ладонь. Выйдя отбивать в третий раз, он вернулся к своим старым песиковским привычкам: не снимал проклятую палку с плеча и дожидался трех болов подряд (тщетно, как выяснилось позднее).

«Одуванчики», с другой стороны, вот уже сто лет не играли в бейсбол и порядком растренировались. Это видно при первом же взгляде на колонку «Ошибки». Единственный (победный) ран заработала Дженнифер Т. в первой половине девятого: она перебралась на первую базу вследствие ошибки полевого игрока, перешла сразу на третью из-за ошибки при броске и вернулась к «дому» из-за пропущенного кэтчером мяча. В нападении хозяева, если это возможно, играли еще хуже, чем в защите. После столетнего тенниса и крокета они никак не могли рассчитать удар и махали битами без всякого толка.

В игре со слабыми отбивающими все обычно зависит от питчера — так, согласно краткому резюме профессора Алькабеца, получилось и на этот раз. В команде гостей подавала Дженнифер Т., и здесь уменьшение размера пошло ей даже на пользу. Теперь ее рост не превышал восемнадцати дюймов, но она проявила «блестящий», по выражению профессора Алькабеца, глазомер. С помощью благожелательного арбитра, волшебного медведя по имени Губошлеп, она отыграла все девять периодов подачи без потерь, уступив противнику только один дешевый сингл в четвертом иннинге. (Волшебные медведи, методичные и способные благодаря острому слуху слышать разницу между болом и страйком, издавна считаются в Летомире лучшими бейсбольными арбитрами.) Этан, оказываясь на скамейке, каждый раз лихорадочно листал руководство Душистого Горошка и старался разнообразить свои знаки, но Дженнифер Т. владела только резаным и скользящим, поэтому особенно изощряться он не мог. Чаще всего он заказывал «пистолет». Этого оказалось достаточно, и единственный ран Дженнифер Т., при трех ошибках команды, был засчитан.

Королева Шелковица лично выбыла в последний аут, послав слабенький флай прямо в руки своей дочери (вторая база). Она швырнула наземь свою биту, выругалась и плюнула, после чего пролаяла что-то длинное на древнепророческом. Туз-великан снял свою рукавицу и опустился на колени перед Этаном.

— Теперь я твой, маленький рувин.

— Хорошо, только встань, пожалуйста.

Лопушок, понурившись, вернулся к своим. Проходя мимо Дженнифер Т., он дернул себя за длинный ус и сказал:

— Отлично сыграли.

Когда все, кому следовало, вернули себе свою нормальную величину, королева объявила, что отныне это поле в честь щедрых дарителей будет именоваться Полем Трех Рувинов. Это немного вознаградило Этана за страшные минуты, проведенные им с битой в руке. Обещанные съестные припасы упаковали в машину, и победители начали усаживаться — кроме Таффи, которая опять устроилась на крыше. Из всех остальных, за исключением Дженнифер Т., машину умел водить только Туз — ему уже приходилось это делать когда-то в норвежском городе Трондхейме. «Это долгая история», — сказал он и облизнулся так гадко, что у всех пропала охота его расспрашивать. Тогда он, как ни странно, тоже водил «сааб». Благодаря этому совпадению его немедленно назначили штатным водителем отряда, который отныне, по предложению Дженнифер Т., стал называться «Тенехвосты».

— Потому что, — объяснила она, залезая на заднее сиденье вместе с Тором, Этаном и Розой-Паутинкой, — нам, как мне кажется, придется еще немало шмыгать, пока мы не вернемся к «дому».

— Прощай, дочь моя, — сказала королева Розе-Паутинке через окно машины. К окну ее подняли на плечах двое верноподданных феришеров, пошатываясь под ее весом. — Может быть, ты еще вернешься сюда.

— Навряд ли, — не глядя на мать, отрезала Роза-Паутинка.

— Надеюсь, что все-таки вернешься — но не прежде, чем образумишься хоть немного.

Роза-Паутинка метнула на мать гневный взгляд и повторила раздельно:

— Навряд ли.

Туз завел мотор, косясь на своего старого недруга Петтипота, который делил с Клевером пассажирское сиденье.

— Нас ждет поистине ужасающая езда, — сказал Петтипот. — Широкое поле для критики.

— Ну что, крыса, готов? — ухмыльнулся Туз.

— Смотря что ты собираешься сделать: утопить нас или скинуть с утеса.

Туз включил передачу, и машина двинулась к лесу по древней, построенной великанами дороге, ведущей в Зубастые горы. Феришеры какое-то время бежали за ней, а потом отстали, свистя и выкрикивая прощальные пожелания. Шум мотора соединялся с хрустом песка под колесами и поскрипываньем старушки Скид. Поэтому, когда машина углубилась в густую тень Великих Лесов, одна только Таффи, сидящая на крыше, услышала вдали слабый, но узнаваемый звук. Это плакала женщина, скорбя по своим утраченным детям.

ТРЕТЬЯ БАЗА

Глава девятнадцатая

ЗАТЕРЯННЫЕ СЕЛЕНИЯ

Бейсбольный клуб вождя Клевера «Тенехвосты» преодолел Змеиный перевал и двинулся вниз, к Большой реке, через Затерянные Селения. Каждый новый день напоминал о приближении Рваной Скалы. В небе тучами, застилая солнце, кружилось воронье. Волшебные белки и бурундуки приносили вести о землетрясениях, лесных пожарах, о реках, повернувших вспять или высохших за одну ночь. Луна сначала приобрела цвет яблочного сидра, а назавтра, став полной, сделалась ржаво-золотой, как феришерская кровь. Однажды утром путешественники, проснувшись в своих спальных мешках, увидели на пике Кобольда снег — это в Летомире-то!

Счет сыгранных ими матчей, когда они спустились со Змеиного перевала, выглядел так: 2:7. Одну победу им засчитали из-за неявки противника — какие-то горные феришеры в последнюю минуту испугались и не вышли на поле. В другой раз они со счетом 15:3 разгромили любителей боулинга — те вышли играть под хмельком, напившись меда, а в бейсбол, как сами признались, не играли уже 216 лет.

«Тенехвосты» играли, мягко говоря, неровно и притом не в комплекте. Роза-Паутинка (вторая база) имела досадную привычку считать каждый матч проигранным еще до его начала. В одной игре она суетилась, прыгая и падая без особой надобности, в другой ее едва хватало, чтобы перекинуть мяч Клеверу у первой базы. Вождь не совсем еще восстановился как отбивающий, но на поле показывал добротную игру. Петтипот на левом внешнем поле суетился еще больше, чем Роза-Паутинка, — и одной рукой ловил, и через плечо, и бросался к изгороди, колебля траву. Впрочем, он все делал в таком же стиле, от охоты на белок до сворачивания самокруток, так что другой игры от него ждать не приходилось. Таффи занимала центр поля — она, даже уменьшенная до феришерского масштаба, оставалась слишком неповоротливой для этой позиции, и самый обычный флай превращался для нее в целое приключение. Снежные люди, по правде сказать, никогда не славились как бейсболисты. На правой стороне поля у них играл аутсайдер — какой-нибудь хлопающий глазами феришер или любитель боулинга, не расстающийся с фляжкой. Туз был шорт-стопом (а кем же еще, как сказал он сам в первую же игру). Вид малюсенького великана, сверкающего глазами и скрежещущего зубами вполне по-великански, неизменно наводил оторопь на соперников.

У Дженнифер Т. рука с каждым днем делалась все увереннее. Ее резаный мяч вибрировал, как кусочек металла между двумя магнитами, и в последний момент хотя бы на волосок отклонялся от своей первоначальной траектории. Каждый день она тренировалась с Клевером, шлифуя свое мастерство, и пробовала подавать сменные мячи, когда Этан опускал три пальца вниз. А ее скользящие просто доводили соперников до припадка. Скользящий она подавала жестко, как в большом бейсболе, который она смотрела по телевизору. Мяч летел не только вниз, но и немного вбок, вызывая затруднения у праворучных отбивающих. Это был тенехвостовый вид подачи — отчасти скользящий, отчасти крученый. Ничего подобного феришеры Зубастых гор еще в жизни не видывали.

Самым слабым местом «тенехвостов» оставался Этан Фельд. Его игра с битой была просто скандальной. Удивительно, сколько неудобств может причинить маленький выступ на рукояти, но Дженнифер Т. сама пробовала и подтвердила, что он правда мешает. Все мы слышали об игроках, например о Диззи Дине, чью карьеру погубили вросший ноготь на ноге или мозоль на пальце. Первые пять дней Этан махал битой почем зря и вылетал раз за разом, а потом вернулся к былым привычкам и стал ждать прогулки. Опытные феришерские питчеры, как правило, разделывали его под орех. Да, в нападении Этан играл отвратительно, но зато его кэтчерское мастерство, благодаря советам Душистого Горошка, улучшалось с каждым днем. В каждом матче он сталкивался с ситуациями, которые Душистый Горошек описывал в своей книге: с питч-аутом, свинг-бантом, с поданным на площадку скользящим. Он привык к липкому давлению маски на лоб, к бесконечным приседаниям, к бесцеремонности быстрых мячей, которые стукаются о маску и заставляют голову дребезжать, как крышка кастрюли.

Однажды, на очередном феришерском поле у вершины Змеиного перевала, где на яркой траве лежали длинные тени, при равном счете 4:4 Этан впервые увидел Яблоневый Сад. Он как раз выпрямился, чтобы начать веселую круговую передачу (от кэтчера на первую базу, потом на вторую, потом шорт-стопу, потом на третью и снова в «дом») — они проделывали это после каждого аута. Солнце, стоявшее на протяжении последних иннингов за высокими вязами, вышло из-за деревьев, и вдали блеснуло что-то — то ли металлический колпачок, то ли монетка, то ли пруд, то ли мираж. Не успел Этан как следует разглядеть эту искорку, сверкнувшую за зеленой речной долиной, как на площадку вышел очередной отбивающий. От него несло табаком. Дженнифер Т. в сотый раз утоптала землю на своей горке. Тени удлинялись, колибри со звуками, похожими на поцелуи, порхали среди рододендронов. Клевер и Петтипот завели свой обычный припев: «Выбей его, выбей малышка, это запросто, парень быку по заду лопатой не попадет». Феришерский мяч лежал в руке теплый, почти живой, и Этан вспомнил слова Душистого Горошка: «Игра в бейсбол есть не что иное, как хитро придуманный способ насладиться неспешным течением летнего дня».

Через девять дней после отъезда из «Одуванчиков», на окруженной ежевикой поляне близ города-призрака Голландская Доблесть у «тенехвостов» кончился бензин — как-то сразу, без предупреждения. Только что они катили вперед, и ветер задувал в открытые окна — а в следующий миг бесславно остановились в облаке ими же поднятой пыли. В воздухе висел дым, придающий солнцу среди белого дня сумрачный вечерний оттенок и вызывающий тоску по дому. Река красновато-бронзовой лентой вилась через зеленые земли. До чего же она широкая — добравшись наконец до нее, они, наверно, не увидят противоположного берега. Настоящее море. Тор Уигнатт, изучив Четырехстороннюю Карту, рассчитал, что, двигаясь со своей максимальной скоростью пятнадцать миль в час (на растянутом с помощью колдовства запасе горючего), они доедут до Кошачьей Пристани дня через три, а уж оттуда, если удача их не покинет, переберутся в Яблоневый Сад. Пеший путь займет у детей и созданий ростом в четыре фута намного больше времени.

— Плохо дело, — сказала Дженнифер Т.

Согласно маленькому роковому табло в углу Этановых часов, они находились сейчас в первой половине седьмого иннинга. Хуже того: ход Игры Миров, если можно назвать ее таким образом, все время ускорялся, и Рваная Скала приближалась все быстрее. Не далее как вчера часы показывали вторую половину пятого. В бейсболе всегда так. Если питчер делает промах за промахом, а противники выходят отбивать один за другим, половинка иннинга может тянуться целый час — а два следующих пролетают за полчаса единым духом. Бейсбол движется, как Койот: то вялой рысцой, то ровными скачками, то галопом.

— Первая половина седьмого, — покачал головой Клевер. — Койот, должно быть, уже приближается к Накраюсветову. А нам еще надо пройти много-много миль и пересечь самую большую летомирскую реку.

Они то и дело посматривали на часы Этана — так команда, стремящаяся выиграть кубок, поглядывает на табло. К событиям, происходящим в Зимомире, они относились так же, как игроки «Тед Сокс», следящие за игрой «Янкиз» и «Ориолс»: ясно, что игра решающая, но поделать все равно ничего нельзя. Остается лишь двигаться вперед и вести свою игру.

— Надо сыскать горючее для этой коробки, да поживее, — сказал Туз. — Иначе мы нипочем не переправимся через реку вовремя.

— Жаль, что на твоей карте не отмечены бензоколонки, — сказала Дженнифер Т. Тору. Она вылезла из машины, радуясь остановке, хотя бы и вынужденной, по одной причине. За последние дни они проиграли в упорной борьбе целых три бейсбольных матча, а мылись только один раз. В Скид и всегда-то пахло не слишком приятно — но если набить машину немытыми детьми и мифическими существами, а на крышу посадить снежную женщину, слово «вонь» напрашивается само собой.

Все высыпали наружу, распахнув двери, чтобы проветрить Скид — все, кроме Этана. Он сидел на своем месте и смотрел, не отрываясь, на часы. Он работал над собой с самого отъезда из «Одуванчиков» и потому был не в настроении.

— Отмечены, да только синклеровские, — возразил Тор и показал Дженнифер Т. раскиданных по Зеленой Стороне бронтозавриков «Синклер Ойл». — А они давно уже вышли из употребления.

— В багажнике есть канистра, — вспомнила Дженнифер Т. — Может, нам шмыгнугь в Середку, набрать галлон, потом вернуться — и так несколько раз?

Тор, задумчиво насвистывая, принялся вертеть карту, пока на одной стороне не оказались зеленые листья Летомира, а на другой — коричневые листья Середки. Потом поднял карту к солнцу, которое только еще начало свой медленный спуск к вершинам гор. Карта зарябила, как вода в ручье, пронизанная солнечными бликами. Эти блики, согласно сделанному Тором открытию, отмечали места, где ветви разных Миров сходились достаточно близко, чтобы тенехвост мог перескочить с одной на другую. Сквозь эти светлые пятнышки можно было прочесть — только, конечно, наоборот — географические названия Той Стороны, соответствующие названиям Этой. Тор долго смотрел на карту и наконец покачал головой.

— Из этой долины в Середку перескочить нельзя.

— А ты, Клевер? — спросил Этан. — Не можешь ли ты сделать что-нибудь?

— Кабы раньше… — Феришер так и не оправился до конца от нанесенной железом раны, от колдовства, которым удерживал машину в воздухе, от своей одиночной шмыгни на Клэм-Айленде, а в первую очередь — от потери своего дома и племени. — Раньше я залил бы в старушку Скид колдовской бензин, который никогда не кончается, но теперь… — С тех пор, как Этан извлек из него железо на поле Трех Рувинов, Клевер не мог даже огня зажечь волшебством.

— Значит, пойдем пешком, — заявила Таффи. — Я понесу вас всех, если понадобится. — И она принялась выгружать из багажника их имущество.

Дженнифер Т. потянулась, зевнула и почувствовала, что ей нужно в кустики. Чуть выше по склону, в ежевике, отыскалась феришерская тропинка, которой, видимо, пользовались не так давно. Такие тропинки пронизывали все Зубастые горы. И куда они только ни вели: в сказочные рудники с сокровищами, откуда живым все равно не уйдешь, или в безводные скалы, где тебе остается только умереть среди костей твоих злосчастных предшественников.

Дженнифер Т. присела на корточки под зонтичной сосной. Остальные, даже Роза-Паутинка и Таффи, делали это у всех на виду, но она предпочитала уединение. Они и так все делали вместе — ели, спали и проводили бесконечные часы в машине. Хорошо было улучить хоть минутку для себя, присев под каким-нибудь вековым дубом в конце дня, когда в воздухе пахнет костром, и ныряют летучие мыши, и Таффи вдали тянет заунывный, нескончаемый снежночеловеческий напев.

Поднявшись, Дженнифер Т. снова услышала плакальщицу, Ла Ллорону[16]. Петтипот рассказал им историю этой призрачной матери, которая при жизни, поддавшись на посулы негодяя Койота, то ли убила, то ли бросила своих детей. С тех пор она обречена блуждать по Дальним Землям и примыкающим к ним областям Середки до самой Рваной Скалы. В каждую из предыдущих девяти ночей они все хотя бы однажды слышали ее душераздирающие рыдания — иногда вдали, иногда совсем близко. Невольно напрашивалась мысль, что Ла Ллорона их преследует — но для чего, не знал никто, даже Петтипот, лучше всех разбиравшийся в таких вещах. Услышав ее плач снова, Дженнифер Т. вздрогнула, и по спине у нее прошел холодок. Кто увидит Ла Ллорону в ее истрепанном белом платье на опушке леса или на берегу реки, говорил Петтипот, того ждет скорая смерть.

Когда она вернулась к машине, костер весело трещал и дымил в кольце стоящих торчком камней, а Петтипот готовил обед. Он утверждал, что волшебные крысы обладают самым тонким вкусом к еде во всех трех Мирах, и отказывался есть чью-либо стряпню, кроме своей собственной. Туз, растянувшись на траве, добродушно критиковал его поварское искусство.

— Только чесноку больше не клади, лысый хвост, — говорил великан. — У меня от него газы.

— Рагу требует остроты, — отрезал Петтипот.

Туз в ответ шумно выпустил газы, блаженно вздохнул и улегся поудобнее.

— Ну почему единственное, что осталось у тебя великанского, — это метеоризм? — громко пожаловался повар, однако все-таки скинул на землю часть чеснока, который резал.

Тор и Клевер тренировались ловить мячи с подскоком. Тор учился играть на правом краю — эту позицию, поскольку их было только восемь, им постоянно приходилось заполнять одним из чужих игроков. Феришеры относились к игре столь серьезно, даже когда играли против своих, что на них можно было положиться. Великаны были далеко не столь надежны. В Затерянных Селениях им, по словам Петтипота, предстояло встретиться с еще одной разновидностью сказочных существ, а именно с людьми. С особым родом людей, во всяком случае, Дженнифер Т. так и не поняла толком, кто они такие, жители Затерянных Селений. Так или иначе, Клевер подавал Тору мячи, а Тор, припадая на колено, бросался то влево, то вправо. Дженнифер Т. постояла немного, наслаждаясь сочными шлепками биты по мячу и любуясь тем, как мяч, выскакивая из травы, ложится в рукавицу Тора. Потом до нее донеслись вопли и уханье Розы-Паутинки. Принцесса нашла за поляной ручей и принимала холодную ванну. Этан так до сих пор и сидел в Скид. Дженнифер Т. не терпелось скинуть одежду, присоединиться к Розе-Паутинке и в кои-то веки помыться как следует. Но вместо этого она направилась к Этану Фельду — узнать, что с ним такое.

Подойдя, она увидела на нем темные очки, и у нее упало сердце. Она не упрекала Этана за то, что он постоянно их надевает, но как он может? Неужели ему не страшно? Для нее самой это все равно, что надеть чьи-то волосы. Все равно, что потрогать собственную затекшую руку — рука твоя, а ощущение такое, будто чужая. Она тоже надевала эти очки пару раз, надеясь угадать, где мистер Фельд находится, или увидеть его самого. Они все пробовали надевать очки, но у Этана это превратилось в какую-то манию. Он мог сидеть в очках часами, не шевелясь и дыша ртом — совсем как Даррин и Дирк, когда они смотрят борьбу или «Пауэр рейнджерс». Он делал это, несмотря на то, что передаваемое через линзы изображение становилось все более тусклым и нечетким. Сами стекла потемнели — а теперь, заметила Дженнифер Т., — еще и сморщились, как кожица переспелой груши. Похоже, что очки Мягколапа, наделенные странной собственной жизнью, постепенно увядают, как сорванные цветы.

— Эй, — сказала Дженнифер Т.

— Привет, — откликнулся Этан.

— Что ты там видишь?

Этан не ответил и продолжал сидеть, ковыряя ногтем виниловую заплатку на сиденье.

— Эй, Фельд. — Она ткнула его в плечо. — Что происходит, Холмс? Он там?

Это был еще один тревожный момент, связанный с очками. По мере того как изображение портилось, мистер Фельд появлялся в них все реже и реже — а если и появлялся, то отвернувшись или опустив глаза. Похоже было, что он занят какой-то работой. Ни самой работы, ни его лица видно не было. Видимо, Мягколап общался с мистером Фельдом далеко не так часто, как раньше. Этан вот уже несколько дней не видел отца.

— Нету его, — тихо ответил он сейчас.

— На что ж ты тогда смотришь?

— Ни на что, — помолчав, ответил Этан.

— Ах, ни на что? — Она сдернула очки с его носа и, затаив дыхание, надела их. Они стали холодными, как гриб. Она вся покрылась мурашками и снова сняла их, но до этого успела заметить, что никаких картин Зимомира они больше не показывают. Обыкновенные очки с темными стеклами.

— Выкинь ты их. — Ей самой очень хотелось зашвырнуть очки в лес, но это было бы подло. Она отдала их Этану. — Фу-у.

— Не выйдет у нас ничего, — вертя очки в руках, сказал Этан. — Уже начался седьмой иннинг.

— Смотри на вещи позитивно. Все у нас выйдет. Мы его найдем.

— Вот это меня и беспокоит.

— Ты о чем?

— Сам не знаю. Когда я его видел в последний раз — когда очки еще работали — мне показалось…

— Что показалось?

— Не знаю я. — Но по тому, как его передернуло, она поняла, что он знает, просто говорить не хочет. — Это как в страшном сне. Видишь своего отца, но знаешь, что это не он.

— Это из-за того, что очки испортились — а теперь совсем сдохли.

— Да, — с вымученной улыбкой согласился Этан. — Наверно, из-за этого. — Он взялся за ручку двери, но так и не открыл ее и спросил: — Ты ее слышала?

Дженнифер Т. кивнула. Мать Этана тоже бросила его и этим разбила ему сердце. Каково-то ему ночь за ночью слушать всхлипы и завывания неутешной Ла Ллороны?

— А, ладно. — Этан кинул очки на пол, вылез из машины, и они вдвоем пошли к костру — спросить, не нужна ли помощь.

Петтипот махнул на них хвостом.

— Ступайте отсюда, нечего — посуду мыть еще не пора. — Мясо он добывал сам, голыми руками, при посредстве острых, как кинжалы, передних зубов. Из дичи он предпочитал земляных белок и сейчас готовил рагу как раз из них. — Поищите заодно мегалопеда.

Мегалопедом, то есть большеногой, он прозвал Таффи. Дженнифер Т. вдруг спохватилась, что не видела ее после того, как Таффи пообещала, что понесет их всех на себе. Весь их багаж проветривался на камнях, разложенный со знаменитой снежночеловеческой аккуратностью, но сама Таффи куда-то пропала. Ребята прошлись еще раз по найденной Дженнифер Т. тропе, потом спустились к ручью и спросили Розу-Паутинку, не видела ли она Таффи.

— Не-а, — ответила феришерская принцесса. Она взяла с собой купаться своего кукольного брата (звали его Нубакадуба, что на древнепророческом означает «маленькая ракета») и теперь выколачивала плоским голышом грязь из его нитяных волос. После отъезда из родимого кнолла ее отношение к жизни не слишком переменилось, но темперамент несколько смягчился, и она проявляла еще больше привязанности к тряпичным останкам своего братца. Ночью она пела ему колыбельные, пока не засыпала сама. Она донимала Петтипота требованиями каждый раз готовить ему на ужин протертый супчик — и горе было тому, кто случайно сядет на Нубакадубу в машине. — Она вроде бы сказала, что пойдет погулять.

— До того, как Ла Ллорона завелась, или после? — спросила Дженнифер Т.

— Не знаю. Вроде бы после, а что?

— Так, ничего.

Стряхнув с себя недобрые предчувствия, Дженнифер Т. прогнала Этана, разделась и залезла в ледяную восхитительную воду. Простирнула носки, белье и разложила их сушиться на камне, потом переоделась в чистое и пошла искать Этана. Он сидел у огня, ковыряя рукоять своей биты, которую кто-то — Дженнифер Т. уже забыла, кто — окрестил Щепкой. Дженнифер Т. восхищала его настойчивость — а может быть, лучше сказать «преданность»? Несмотря на то, что он каждый раз замахивался либо рано, либо поздно, либо слабо, либо так, что чуть из башмаков не выскакивал — несмотря на все это, он решил, что Щепка создана для него, а он для Щепки. Бита, хотя и вела себя на поле из рук вон плохо, все-таки как-никак убила скрикера и вылечила Клевера. Только с Узлом следовало что-то сделать, и Этан каждую ночь упорно строгал его охотничьим ножом Туза. Нож был острый, только пальцы береги, но состругать Этану удалось совсем немного — точно Узел был не деревянный, а железный или каменный.

— Мне нужен инструмент поострее, — сказал Этан, втыкая нож в трухлявое бревно, на котором сидел. Нож, словно обидевшись на его слова, ушел в дерево по самую рукоятку.

— Дело не в ноже, а в том, кто берет его в руки, — сказал Туз. — Этот Узел не уступит, пока ты не будешь готов — я тебе сто раз говорил. Выходит, ты еще не готов, так-то.

— Спорю, что поужинать он вполне готов. — Петтипот застучал ложкой по котелку, и по горам покатилось эхо. «Тенехвосты» один за другим потянулись к костру, разбирая горячие миски, но Таффи так и не пришла.

— Я что-то беспокоюсь, — сказала Дженнифер Т. — Раньше она никогда не уходила далеко.

— А я ей травяной салат сделал, — проворчал Петтипот. — Зря только возился.

Откуда-то донесся глухой рокот, и все подняли глаза к небу. То ли гром, то ли горные жители играют в кегли, то ли где-то вдали ревет лось. Сумерки уже сгустились, и небо стало такого цвета, который бывает в самой середине газового пламени. На нем чертили свои узоры летучие мыши. Всходила луна, обрезанная с одного края, гораздо ярче и больше, чем в Середке. В лесу ухала сова, за поляной журчал ручей, в котором днем купались девчонки. Летомир очень красив, но по ночам иногда делается немножко жутким. Кто знает, что водится там, в лесу, кроме сов, волков и лис.

— Ничего, — сказал Клевер, работая ложкой, — снежные люди любят погулять. Они прирожденные бродяги.

— Только не женщины, — возразила Дженнифер Т. — Женщины у них сидят дома.

Рагу получилось на славу, и повар щедро приправил его лавровым листом. Земляная белка по вкусу напоминала курицу, и есть ее было не более странно, чем все, что происходило с Дженнифер Т. после того, как она подала свой первый резаный мяч на поле Клэм-Айлендской средней школы. Поев, Дженнифер Т., Этан и Тор отправились с феришерскими глиняными мисками и питьевыми тыквами к ручью. Отмывая посуду в холодной воде, они почти не разговаривали, а потом Этан сказал:

— Хотя бы раз отбить мяч как надо.

— Ты обязательно отобьешь, — заверила Дженнифер Т. — Скажи ему, Тор.

— Конечно, — подтвердил Тор. — Хорошо бы тебе другую биту попробовать.

— Такую, которая не натирала бы тебе руку до крови, — поддержала Дженнифер Т.

— Нет. Вы же слышали, что сказал Туз: дело не в бите, а во мне. — Этан подышал на руки, согревая озябшие пальцы. — Может, мне надо научиться отбивать, несмотря на Узел. Помните того древнего грека, который учился говорить с камешками во рту.

— Демосфена, — подсказал мрачный голос позади них.

— Таффи! — Дженнифер Т. бросилась к снежной женщине и обхватила ее руками. — Я так за тебя волновалась! Где ты была?

Таффи ответила не сразу, и Дженнифер Т. разглядела при слабом свете от костра, что ее блестящие глазки покраснели от плача.

— Я гуляла, вот и все, — сказала наконец снежная женщина. — Не о чем беспокоиться.

Дженнифер Т. не покидала мысль, что Таффи, как и Ла Ллорона, разыскивает своих потерянных детей, хотя и знает, что их давно уже нет в живых.

— Ты… — начала она, и Таффи, прервав ее, ответила тихо:

— На свой лад, милая, на свой лад.

Рокот послышался снова, теперь уже ближе. Дженнифер Т. показалось, что он идет из-под земли: подошвы ее кроссовок вибрировали. К ним приближалось что-то очень большое. Из лагеря донесся тоненький крик Петтипота — не то взволнованный, не то испуганный.

— Что он кричит? — спросила Дженнифер Т.

— Кричит, что идет Большой Лгун, — ответил Тор.

— Надо же, Большой Лгун. — Таффи пригладила черный клок меха у себя на макушке. — Выходит, не перевелись они еще. Пойдемте-ка поглядим.

Таффи сгребла всю посуду в охапку и стала подниматься в гору. Земля снова зарокотала. Ребята, не зная, чего ожидать, держались позади Таффи. Они уже знали, что Затерянные Селения — это страна Больших Лгунов, потому что это указывалось на карте Тора. А товарищи по команде, жители Летомира, пересказывали им старинные байки. Про стрелковые состязания, когда с задних ножек мух отстреливались волоски. Про состязания людей с енотами на самую широкую ухмылку. Про драки на ножах, партии в покер, про рыбалку и комаров. Про женщин, которые катаются верхом на аллигаторах и носят бритвы в голенищах сапог, и про мужчин, которые в работе побьют самого дьявола. Некоторые из этих баек Дженнифер Т. уже слышала раньше.

— Кто это? — спросил Этан, топая в гору следом за ней. — Ты его видишь?

Все стояли спиной к огню, когда из леса показался высокий человек. Дженнифер Т., ожидавшая чего-то из ряда вон, немного разочаровалась, увидев обыкновенного высокого мужчину — чуть пониже Таффи, с могучей грудью, толстой шеей и черной бородищей. Одет он был в ярко-красную клетчатую фланелевую рубашку, черные бумажные штаны и черные сапоги, громадные, на толстой подошве — Дженнифер Т. сначала подумала даже, что они-то и производили весь этот шум. Однако сейчас никакого рокота слышно не было, хотя человек шел прямо к ним. Потом она разглядела, что он несет огромный топор, длинный, как весло, и светящийся, как неон.

— Гляди-ка, гости, — сказал человек с топором.

Он ухмыльнулся. Дженнифер Т. понимала теперь, что великаном его никак нельзя назвать, но от этой ухмылки почему-то почувствовала себя очень маленькой.

— Здорово, кузен, — сказал Туз. — Рад тебя видеть.

— Гостевая команда! Слыхал о вас, а теперь и сам вижу. У нас уж давным-давно таких не бывало!

— Мы — «Странствующие Тенехвосты», — сказал Клевер. — Совершаем турне по этим местам, вот только бензин в нашем командном автобусе кончился.

— Нам надо в Яблоневый Сад. — Этан показал незнакомцу часы на левой руке. — Рваная Скала вот-вот настанет.

— Да ну? — Человек взглянул на часы, и вся радость от встречи с гостевой командой исчезла с его лица. — Значит, вы правда направляетесь в Яблоневый Сад — вороны и белки не соврали.

— А что, есть какая-то проблема? — спросил Клевер.

— Никакой, вот только пропустить вас я не могу.

— Дорога не твоя. — Дженнифер Т. восхитилась тем, как смело говорит Клевер с этим человеком, в котором определенно было что-то великанское, даже и помимо ухмылки.

— Ошибаешься, моя. — Человек подошел к ближнему дереву, толстой ели, повернул лезвие своего топора горизонтально и рубанул по стволу. «Вот откуда шел рокот», — сообразила Дженнифер Т. Ель содрогнулась, постояла немного, трепеща иголками, а потом рухнула. Земля от ее падения всколыхнулась так, что Дженнифер Т. не устояла на ногах и упала сама. У нее еще гудело в ушах, когда человек заговорил снова: — Лучше вам со мной не связываться.

Стало тихо. Клевер смотрел то на поваленное дерево, то на ухмыляющегося до ушей лесоруба.

— Ладно, — сказал наконец вождь. — Поищем другую переправу. Пошли, ребята.

Он взял у Таффи одну из тыкв и запихнул ее в холщовый мешок, как будто и правда собрался в дорогу. Дженнифер Т. не могла понять, блефует он или нет.

— Постойте-ка. Погодите. — Человек нагнулся и забралу Клевера мешок. — Вы, наверно, не так меня поняли. К чему горячиться?

— Ты сказал, что не пропустишь нас! — напомнил Петтипот.

— Да неужто? — искренне изумился лесоруб. — Я хотел сказать — не пропущу, пока вы не побываете у нас внизу. Там все наши Лгуны собрались. Я знаю, они хотят повидать вас.

— А далеко ли ваша деревня, если пешком идти?

— Вам-то дня три топать придется, так я полагаю.

Этан шумно выдохнул. Через три дня, возможно, уже девятый иннинг наступит.

— Нам быстрее надо! — сказала Дженнифер Т. — Нет ли у вас какого-нибудь горючего?

Лесоруб ухмыльнулся еще шире и достал из кармана своих черных штанов серебряную фляжку.

— Что это, кузен? — спросил Туз.

— Эту штуку, великанишка, гонит мой приятель. Он берет блеск моего топора, берет грохот срубленных деревьев и закупоривает их в бутылку. Сливянка, вот что это такое.

— Мотор на сливянке работать не будет! — заявил Туз.

— Будет, если поколдовать, — сказал Клевер.

— Сливянка! — воскликнул Петтипот, жадно принюхиваюсь к фляге. — Нельзя же заливать такую благодать в машину, право слово!

До Кошачьей Пристани они добирались почти целый день. Характер местности по мере спуска менялся. Феришерские кноллы попадались редко, пещеры играющих в кегли горцев остались далеко позади. Дорога стала шире и даже напоминала шоссе. Она почти прямо, лишь иногда огибая поросший соснами холм или рощу черных дубов, шла через край индейских поселков, охотничьих хижин, хибар рудокопов, ферм, ранчо, шалашей и одиноких коттеджей, где из кухонного окна выглядывало чье-то бледное лицо. Жили здесь, к удивлению Этана, большей частью люди, мужчины и женщины: старатели, следопыты, охотники, фермеры, ковбои, освобожденные рабы, солдаты федерации и китайские рабочие с косичками, как поросячьи хвостики (на их битах и бейсбольных рукавицах стоял штамп «Собственность Большого Джима Хилла»), Но эти существа, хотя и имели человеческий облик, не были настоящими рувинами, вовсе нет. При всей своей материальности они представляли собой скорее воспоминания о человеческих типах, сохранившиеся в Летомире, как мухи в янтаре. Это были призраки, тени и отражения, байки и легенды, ставшие плотью. А самыми крупными из этих призраков были Большие Лгуны. Когда-то они обходили всю эту местность, делая четверть мили за один шаг, теперь же держались поближе к Кошачьей Пристани с ее барами и веселыми заведениями. Когда гости показались на главной улице, все Лгуны, как один, высыпали из салуна «Джерси Лили».

Улица была вымощена мелом, устричными раковинам и битыми бутылками из-под виски, так что приходилось внимательно смотреть себе под ноги.

— Вот они, спасители Летомира! Явились, не запылились! — воскликнул здоровенный детина в широком синем сюртуке, цилиндре, с коротенькой трубкой в углу рта. На плече у него висел длинный зазубренный гарпун. Он очень старательно задрал бороду кверху и засмеялся — как будто смех вышел бы у него не таким обидным и не таким раскатистым, если б он не запрокинул сначала голову. Все они, мужчины и женщины, столпившиеся вокруг Скид, были очень большие. Один из них носил ковбойскую шляпу, а на шее вместо ожерелья — живую гремучую змею. Всего их, вместе с Топором, насчитывалось девять: семеро мужчин ростом с Таффи и две женщины чуть пониже, все плечистые, толстоногие и сильные, как на подбор. Двое мужчин и обе женщины были темнокожие — их ручищи напоминали Дженнифер Т. семейную Библию, которая лежала у бабушки Билли Энн на телевизоре. Один из черных мужчин имел при себе громадный молот и ухмылялся не менее насмешливо, чем Гарпун, хотя и более добродушно.

— Старина Безымянник говорил, что вы пестрая команда, — сказал он, глядя на «тенехвостов» сверху вниз, — но нам и невдомек было, насколько пестрая.

При этих словах все девять здоровяков громко заржали. Они молотили друг дружку по спинам, сплевывали на мостовую табачную жвачку и хлопали по ладони человека с молотом.

— Смейтесь, смейтесь, — сказала Дженнифер Т., — и Этан подумал, какая же она молодец. — Как бы плакать не пришлось, когда мы вам задницу надерем.

Местные жители заржали еще пуще. Один белый, чуть меньше и толще остальных, с коротко стриженными рыжими волосами, так закатился, что уронил свой длинный шест и сам упал. Его поднял другой, громадный, с маленькими красными глазками и кожей, как полированная бронза. Его орудие походило на молот, заостренный с одного конца, и было, как выяснилось после, сталеварской кувалдой.

— Хирон Браун! — сказал Этан. — Так он здесь? Или был здесь?

Топор показал на что-то пальцем длиной и толщиной с ногу Клевера, и все увидели едущий по улице белый «кадиллак». За рулем сидел Безымянник Браун в зеленом костюме, сверкающем косыми золотистыми полосками. Выбравшись из автомобиля, он прямиком направился к Этану и Дженнифер Т.

— Ну-ну-ну. Похоже, старый Безымянник в вас все-таки не ошибся. — Он усмехнулся, явно довольный собой, как будто неудача с подбором Этана и Дженнифер Т. не давала ему покоя. — Далеко же вы забрались — и неплохо играли в бейсбол по дороге, как я слыхал.

— Их били все кому не лень, как слыхали мы, — вставил черный, очень красивый Лгун. Рядом с его щегольским костюмом, серым в белую полоску, и пурпурным жилетом наряд Безымянника выглядел тусклым и консервативным. За голенищем его изящного, на высоком каблуке сапога торчала рукоять очень большого ножа. — Они проделали долгий путь, чтобы получить хорошую взбучку.

— Мы здесь не для того, чтобы играть в ваш дурацкий бейсбол, — заявила Роза-Паутинка. — Нам надо перебраться в Яблоневый Сад, а потом найти Койота. — Она выставила вперед тряпичного Нубакадубу. — Чтобы он превратил моего братика обратно в ребенка.

Все «тенехвосты», глядя на нее, разинули рты. Этану эта идея показалась нелепой. Он никак не мог представить себе этот засаленный замшевый сверточек с нитяными волосами в виде маленького пухлого феришера, который улыбается и воркует каждый раз, как его сестра входит в комнату. Еще больше поразила Этана ярость отчаянной надежды, стоявшей за этим замыслом. Роза-Паутинка давно уже заработала у «техенвостов» титул Самого Негативного Игрока.

— Ну, и не только, — добавила принцесса, залившись густым персиковым румянцем.

— Мы найдем его, можешь не сомневаться, — сказала Дженнифер Т., обняв ее за плечи.

— Жаль вас разочаровывать, — сказала одна из женщин, — ведь вы так далеко заехали. — Леди была могучая, веснушчатая, с красивыми зелеными глазами, в бумажном комбинезоне и с ружьем на плече. — Мы тоже не собираемся резвиться с вами на поле. Мы тут как раз для того, чтобы не дать вам переправиться через реку.

— И кто же это нам помешает, хотел бы я знать? — осведомился Туз.

— Я, Энни Кристмас, и мои друзья, — ответила женщина в комбинезоне.

Все остальные сгрудились вокруг нее: Топор, Молот, Кувалда, Гарпун, Гремучка, Нож, Шест и вторая женщина, в узком красном платье, затмевающем даже костюм Ножа, и в красных туфлях на каблуках вышиной чуть ли не с Розу-Паутинку. На шее у нее, на серебряной цепочке, висела опасная бритва.

— Вот они, мои друзья, — сказала Энни Кристмас. — Большие Лгуны Кошачьей Пристани.

— Раз вы такие крутые, чего ж вы тогда такие маленькие? — спросила Дженнифер Т., смерив критическим взглядом Топора — так она оглядывала чужих питчеров перед началом игры. — Мне сразу захотелось спросить вас об этом. Вот ты, например. Тебе ведь полагается быть кем-то вроде великана-дровосека? У которого вместо зубочистки дуб, а вместо катка Верхнее озеро? И где, спрашивается, твой синий бык?

Топор запустил пятерню в свою белокурую бороду, и Этан с удивлением увидел слезы у него на глазах. Молот обнял его за плечи, а Топор спрятал лицо в ладони и зарыдал.

— Прошу прощения, — сказал он через некоторое время, утерев нос рукавом. Ему почти удалось взять себя в руки, но потом у него вырвался горестный вопль: «Бэби!», и слезы полились с новой силой. В конце концов Молот, с укором взглянув на Дженнифер Т., увел его в салун «Джерси Лили».

— Извините, — сказала Дженнифер Т., — я не знала… С его быком случилось что-то плохое?

— С Бэби произошло то, что происходит со всеми нами, — сказал Кувалда. Говорил он с акцентом — то ли русским, то ли польским. — Погляди на меня. Когда-то я был большой, как куча шлака, с ногами как прокатные станы и сердцем как конвертер Бессемера. А теперь что? Всего-то шесть футов шесть дюймов, и уменьшаюсь при этом постоянно. Бывало, я каждый день купался в литейной печи, плавился и отливал себя заново, а теперь сталелитейных заводов больше нет. Все ушло.

— Китобойные суда.

— Железные дороги.

— Плоскодонки.

— Пароходы с богатенькими бакланами — знай ощипывай, не ленись, — вздохнул Нож.

— Не говоря уж о старых добрых драках с индейцами, — сказал Гремучка.

— Ну, без всего этого мы уж как-нибудь обойдемся, — отрезала Дженнифер Т. — Китобойные суда! Киты — разумные существа, не знаете, что ли? Умнее даже, чем люди, и язык у них есть, и мифы, и своя история. — Она метнула взгляд на Шеста, и тот, несмотря на свой шестифутовый рост и внушительное сложение, попятился. — Что такое плоскодонки, я точно не знаю, но без таких вот плоскодонщиков мы тоже проживем. Где у тебя ухо — откусили?

Шест потрогал обрубок левого уха и подтвердил с мечтательным видом:

— Ага. И глаз тоже вышибли, да его вставил обратно.

— Не слушай ты их. — Петтипот, теребя ус, встал между Дженнифер Т. и Шестом. — С покойным быком я не имел удовольствия быть знакомым, но из ныне живущих в Летомире нет никого, кто не вздыхал бы о Добрых Старых Временах.

— Тут ты прав, Петтипот, — сказал Клевер. — Времена теперь не те.

— Одного я, признаться, не пойму, — продолжал человечек-крыса, — почему вы, ребята, думаете, что ваше пособничество Койоту как-то улучшит судьбу летомирцев?

Настала тишина. Большие Лгуны переминались с ноги на ногу, точно стесняясь отвечать на столь незатейливый вопрос. Наконец Гарпун, чиркнув спичкой, раскурил свою трубку и сказал:

— Мы не надеемся улучшить свое положение, сэр, — мы надеемся покончить с ним. Хотим, чтобы старина Койот свалил наконец этот Столб.

В небе крикнула чайка. Глиняная трубка потрескивала, и остывающий мотор «кадиллака» тикал, как часы.

— Здешние жители давно уже не видят смысла в этой жизни, — сказал мистер Браун.

— А почему это они решают за всех? — осведомилась Дженнифер Т.

— Они не имеют права мешать нам переправляться, — подхватил Тор.

— Чтобы остановить таких, как ты, подменыш, нам права не нужны. — Энни Кристмас засучила рукава, открыв загорелые мускулистые руки.

— Смысл есть, — сказал Этан, сам себе удивившись. Все теперь смотрели на него. — Я хочу сказать, что ищу своего отца. Мне нужен мой папа, и я нужен ему. — Этан взглянул на часы, и стрелочка около семерки на его глазах повернулась и показала вниз. Вторая половина седьмого, два иннинга до конца игры. — Так что смысл есть, еще какой.

— Есть еще кое-что, — сказал Клевер, — и мне стыдно, что я позабыл об этом. Бейсбол, — пояснил он, видя непонимающие взгляды Лгунов. — Пока где-то еще играют в бейсбол по-старому, по-летомирски, с терпением и самоотдачей, в жизни всегда будет смысл.

Этан решил, что это сказано верно и красиво — правда, он не совсем понимал, что такое «самоотдача».

— Золотко, — сказала Энни Кристмас Ножу, — сходи-ка в салун и приведи джентльменов обратно. Надо обсудить дело как следует. Хотя нет, пойдемте сами туда, к ним. Мне не помешает выпить.

Лгуны повалили в салун, оставив «тенехвостов» с Безымянником Брауном. Они спустились к пристани, где плескала о сваи медленная Большая река.

Молчавшая все это время Таффи села на край мостков, спиной к остальным, и опустила свои знаменитые ноги в воду.

— Похоже, тут и конец нашему пути, — сказала она, и Этану послышалось облегчение в ее голосе.

— Даже если они нам разрешат, Яблоневый Сад все равно вон где, — показала на тот берег Дженнифер Т. — Как мы туда попадем?

— А тут еще этот Донный Кот. Кто это? Что это?

— Никто в точности этого не знает, — сказал мистер Браун. — Те, кто видел его вблизи, назад уже не вернулись. Знаю только, что он очень большой.

— Почему вы так думаете?

— Да потому что он-то и держит весь Столб, дети мои. Держит его своим хвостом, как могучая рука того молодца в салуне держит девятифунтовый молот. Поэтому его иногда называют еще «отбивающим».

— Бомбардир, — кивнул Петтипот. — Я тоже слышал. Бомбардир в конце последнего иннинга, или просто Старый Котище.

— Так или иначе, но на пути в Яблоневый Сад его не минуешь.

— Для начала нам надо разобраться вот с ними, — сказала Дженнифер Т.

Большие Лгуны тоже сошли на пристань и смотрели на реку. Здесь, на причале, когда-то громоздились такие высокие штабеля историй и баек, что даже луна с трудом переваливала через них.

— Ладно, — сказала Энни Кристмас. — Мы сыграем с вами девять иннингов в хорошем старом стиле, со всей самоотдачей, на которую мы способны. Если победите вы, мы вас пропустим, и вы сможете попытать удачи со Старым Котом. Потому что если вы сумеете нас побить, значит, так суждено, а если так, то во всей этой ситуации какой-то смысл да должен быть. — Она взглянула на своих могучих сотоварищей, и Этан хорошо понял, кто в Кошачьей Пристани главный. — Простая логика. Что и требовалось доказать.

Петтипот влез по штанине Туза ему на плечо, оттуда на голову, а после исполнил в воздухе обратное сальто. Этан и Дженнифер Т. хлопнули друг дружку по рукам и стукнулись кулаками.

— Ура! — завопила Роза-Паутинка, прижав к себе Нубакадубу.

Тор стоял молча, потирая висок.

— Есть одна проблема, — сказал он наконец. — Нас восемь, а вас девять. Нужен еще один игрок.

— Это ваша проблема, — заявила женщина с бритвой, успевшая переодеться в белый фланелевый бейсбольный костюм и шиповки. На груди у нее синими буквами значилось ЛГУНЫ. — Раз вас только восемь, придется играть восьмерым.

— Да вот же он, девятый, — сказал Топор, взглянув на Безымянника Брауна.

— Только не я, — усмехнулся тот. — Я, как разведчик, должен соблюдать нейтралитет. Кроме того, — он задрал правую брючину, под которой обнаружился пластмассовый протез в белом спортивном носке. — Кроме того, у меня только одна нога.

Энни Кристмас поселила гостей у себя в доме. Помывшись и отдохнув, они собрались в столовой, где Энни поставила перед ними свиные ножки, требуху, отбивные, зеленый салат, горошек, кукурузный хлеб и сладкую картофельную запеканку. Она, разумеется, ужинала с ними и съела больше всех, за исключением Петтипота. Он слопал мяса в несколько раз больше, чем весил сам, умял устрашающее количество салата. Проглотил половину пирога и заел все это двумя галлонами домашнего ванильного мороженого. «Наконец-то мне встретился равный по мастерству повар», — объявил он. После ужина Энни снова села в свою качалку и закурила фарфоровую трубочку.

— Если вы не против принять совет от соперника, я вам вот что скажу: надо пригласить звезду.

— Я тоже об этом думала, — сказала Дженнифер Т.

— И я, — поддержал Клевер. — В Затерянных Селениях когда-то имелись неплохие игроки. Взять хоть Окдейла — прирожденный отбивающий…

— Нет, — прервал его Туз. — Только не местный воскресный забивальщик. Мы ребята что надо и становимся все лучше. Кто-нибудь не чуждый великодушия мог бы даже сказать, что мы не такая уж плохая команда. Если уж брать девятого, то это должен быть…

— Чемпион, — подсказал Безымянник Браун. — Герой.

— Это я и хотел сказать! — рявкнул Туз и стукнул по столу так, что посуда задребезжала.

— Забавно, а? — произнес Безымянник, подбирая соус куском кукурузного хлеба. — Вам нужен герой, а герои — это по моей части, и вот он я, здесь, на краю света, где вы вряд ли ожидали меня найти.

В его глазах загорелся неподражаемый сыщицкий огонек.

— Кто это, мистер Браун? — спросил Этан. — Кого вы хотите поставить к нам на правый край?

— Ну, не могу сказать, что имею в виду кого-то определенного, но вот что я вам скажу, мистер Уигнатт: возьмите-ка свою умопомрачительную карту и поглядите, нет ли тут поблизости подходящего местечка, чтобы перескочить в Середку.

Тор послушно достал Четырехстороннюю Карту и стал вертеть ее так и этак, пока на одной стороне не появились зеленые листья, а на другой — коричневые. Подойдя к двери, он поднял карту к заходящему солнцу.

— Даже не знаю… — Он приблизил карту к самым глазам и поднял чуть повыше. — Да, есть одно место здесь рядом. На тонкой-претонкой веточке. На этой стороне значится «Кошачья Пристань», а на другой… — Тор опустил карту. — На другой написано «Анахейм», Этан.

— Анахейм, — повторила Дженнифер Т., а Этан воскликнул:

— О Господи!

— Мистер Браун, — сказала Дженнифер Т., — вы наметили для нас Родриго Буэндиа?

— Родриго Буэндиа, — эхом откликнулся Этан. — О Господи!

Вечером они пришли на бейсбольное поле Кошачьей Пристани, расположенное высоко над рекой. За правым ограждением, как любопытные зрители, стояли высокие тонкие деревья. Именно в ту сторону и направился Тор. Их снова было трое: он, Этан и Дженнифер Т.

— Я знаю, такие места указаны на твоей карте, — сказал Этан. — Но как ты находишь их на местности? Откуда знаешь, в каком направлении надо идти?

— Просто чувствую ветку и иду по ней.

— Так мы сейчас идем по ветке? — Дженнифер Т. посмотрела себе под ноги. Она не видела там ничего, кроме травы, и ничего особенного не чувствовала — только нервничала немного из-за предстоящей им миссии. Интересно, что это за чувство такое, когда ты переходишь в другой Мир? — А без карты ты нашел бы дорогу к Родриго Буэндиа? — спросила она.

Тор продолжал шагать. Теплая летняя ночь с огнями светлячков сгустилась, и стало холодно.

— Мне кажется, я мог бы найти кого угодно, — закрыв глаза, сказал Тор.

— И моего отца тоже? — спросил Этан.

— Угу. Только это трудно. Много времени потребуется, много прыжков. Не обошлось бы, наверно, без ошибок. Мы могли бы попасть в какое-нибудь плохое место.

Вокруг сделалось еще холоднее. Деревья исчезли, звезды тоже.

— Тор, — позвала Дженнифер Т. — Можно тебя спросить?

— Да, — открыв глаза, ответил он. — Я могу отвести тебя к твоей маме. И сделаю это, когда ты захочешь.

— Ладно, — сказала она. — Я подумаю.

— А меня к моей? — со смехом спросил Этан.

Дженнифер Т. взяла его за руку, он сам взял холодную мозолистую руку Тора, и они вместе двинулись вперед, на яркий свет дня.

Глава двадцатая

РАНЧО ЭНКАНТАДО

Преступность в Ранчо Энкантадо, штат Калифорния, население 27 ООО человек, очень низка — «неизмеримо низка», как любит заявлять директор муниципальной службы безопасности. В этом, несомненно, есть большая доля заслуги работников этой самой службы. Может быть, это объясняется также и тем, что Ранчо Энкантадо по всему своему периметру, двадцать четыре мили, окружено проволокой под током.

Внутри этих грозных городских укреплений есть один район, застроенный большими домами скорее в итальянском, чем в обычном испанском стиле. Называется он Вилла Боргезе, и его окружает еще один забор — деревянный, выше человеческого роста, с декоративными зелеными пиками поверху. Улицы внутри этой ограды патрулируются не только офицерами муниципальной службы, или эмэсбэшниками, но и охранниками частных фирм. Дома Виллы Боргезе, где проживает около 2700 человек, имеют свои ограды, по некоторым из которых тоже пропущен ток. В домах — их там восемьсот с чем-то — есть также встроенные системы сигнализации, и видеокамеры, и злые собаки, а кое-где даже своя домашняя охрана. Но лишь один дом во всей Вилле Боргезе и во всем Ранчо Энкантадо оснащен всеми средствами безопасности сразу. Это дом № 234 по виа Веспасиана, а живет в нем кубинский беженец и трехкратный бейсбольный чемпион Родриго Буэндиа.

Другими словами, было бы очень хорошо, если бы Тор сумел перескочить прямо в гостиную этого человека. Может быть, со временем таланту Тора и предстояло развиться до такой степени, но пока что трое друзей оказались в самом конце улицы, где жил Буэндиа. Улица, очень длинная, взбиралась на вершину холма. Откуда несколько лет назад и начала строиться Вилла Боргезе. Тор сообщил, что дом Буэндиа находится как раз там, наверху, и Этан теперь уже не спрашивал, откуда Тор это знает. Они зашагали по виа Веспасиана. День был жаркий, и мясистые южные растения вдоль тротуара, как и сам тротуар, плавали в знойном мареве. На улице не было ни души — даже в самом сердце Зубастых гор ребята не встречали такой тишины и такого отсутствия признаков жизни. Только разбрызгиватели на газонах шипят да жужжит где-то газонокосилка.

На углу им встретился эмэсбэшник, чья патрульная машина стояла у дома № 4441 по виа Аврелиана. Патрульный радировал на пульт, и там записали, что в 14.13 по виа Веспасиана проследовало трое детей.

— Странное место, — заметила Дженнифер Т.

Этан нашел, что это сказано довольно сильно, если учесть, где они провели пару последних недель, однако согласился с ней.

— Тихо-то как, — сказал он. — Я слышу себя, когда глотаю.

Они прошли мимо большого красивого белого дома с красной черепичной крышей и ярко-зеленой лужайкой. После мягких переливчатых оттенков Летомира все эти краски показались Этану такими яркими, словно дом был сложен из кирпичиков «Лего».

— Ну вот, теперь я тоже стал слышать, как глотаю, — сказал Тор.

— Да уж, — сказала Дженнифер Т. — Большое спасибо.

— О, глядите. — Этан показал на верхний этаж Легодома. На джульетином балкончике с чугунными перилами стояла девочка, по виду их ровесница — просто стояла, держась за перила, и смотрела на них. — Ребенок.

Ребята остановились. Они давно уже не встречали других ребят, маленьких рувинов. В Затерянных Селениях детей так же мало, как и у феришеров, а если они там и есть, то застенчивые и какие-то ненастоящие, как на старых фотографиях, в штанах на одной лямке и в немарких платьицах. У девочки на балконе майка была кислотно-розовая.

— Привет, — сказала Дженнифер Т., нерешительно помахав ей рукой.

— Привет, — ответила девочка.

Эмэсбэшник, тихо ехавший за ними на своей машине, соблюдая предписанный интервал в три квартала, сообщил на пульт, что дети, о которых он докладывал в 14.13, вступили в контакт с жительницей района.

— Вы куда идете? — спросила девочка.

Этан хотел ответить, но Дженнифер Т. наступила ему на ногу и ответила сама:

— Так, гуляем.

— А-а. — Девочка сморщила нос, и Этан так и не понял, какими ей видятся пешие прогулки: интересными, утомительными или просто странными. Она ушла в дом, ребята зашагали дальше, патрульный поехал за ними. Поняв, что они направляются к дому Родриго Буэндиа, он сообщил об этом на пульт. Там согласились, что он имеет дело с ВУ, то есть с Вероятной Угрозой и санкционировали вмешательство. Патрульный вылез из своей серебристо-серой машины и двинулся к детям, держа руку на электрошоковом пистолете.

— Эй, ребята!

Ребята оглянулись, а затем девочка и мальчик поменьше взглянули на мальчика побольше. Все трое взялись за руки и припустили к дому Буэндиа. Они вбежали — шмыгнули, как подумал про себя патрульный — в дверь гаража. Она, конечно, могла быть открыта, но патрульный был уверен и указал позднее в своем рапорте, что в тот момент, когда дети подбегали к ней, она определенно выглядела закрытой.

В гараже стояли две машины: большой седан БМВ и «лендровер». Места хватило бы еще на две, но в доме, похоже, никого не было. Ребята пробежали через множество высоких белых комнат с голыми полами и без всякой мебели. Полицейский у дома сердито разговаривал с кем-то по рации. Надежда Этана воззвать к милосердию великого Буэндиа слабела при виде явной необитаемости дома. Получалось, что они обыкновенные нарушители, вторгшиеся в частное владение. Их запросто могут арестовать и посадить в тюрьму. Однако посреди кухни, в окружении белых шкафов и сверкающей стали, обнаружилась куча пустых желтых банок из-под черных бобов. Банки посыпались со стального стола на пол. На них засохла черная жижа, и это зрелище отдавало вандализмом. Надписи на этикетках были испанские. На плите стояла большая черная кастрюля, настоящий ведьминский котел. Заглянув в нее, Этан увидел прилипшую куриную шкурку, несколько зернышек риса и прошептал:

— Он здесь.

— Я знаю, что он здесь, — сказал Тор, не понижая голоса. Этану даже почудились знакомые интонации Дубля-2. — Иначе я бы не…

У двери россыпью колокольчиков залился звонок, и ребята застыли, глядя друг на друга. Потом Дженнифер Т. нашла дверцу в чулан, где хранились щетки и тряпки, но там и на одного-то едва хватало места. Она предложила это убежище Этану. Он мотнул головой.

— Лучше ты. Если нас поймают, то хотя бы ты…

— Не поймают, — сказал Тор. — Шмыгнем наружу, только и всего.

Полицейский теперь не только звонил, но и стучал, точно знал, что его настойчивость будет вознаграждена. Наконец где-то в недрах дома послышался мужской голос Буэндиа. Вслед за этим заскрипели полы и ступеньки лестницы. Человек заговорил по-испански не то с полицейским, не то с самим собой, и голос его звучал не слишком доброжелательно.

— Извините за беспокойство, мистер Буэндиа, — начал полицейский, но потом оба стали говорить потише, и слов нельзя было разобрать. Походило, однако, на то, что информация полицейского хозяина не слишком заинтересовала. Этан подкрался к кухонной двери, чтобы лучше слышать (подумать только, они находятся в доме у самого Родриго Буэндиа! И этот голос принадлежит ему!), но по дороге задел ногой одну из жестянок. Он сморщился, а друзья чуть не испепелили его взглядами. Голоса у двери смолкли, а потом оба вдруг появились на пороге: полицейский в каком-то странном черном комбинезоне и Буэндиа — Эль Гран Осо, Большой Медведь, смуглый, высокий и мускулистый, в небрежно накинутом белом халатике. Под халатом только синие плавки и один носок, волосы взлохмачены. Но на Этана поверх головы полицейского он смотрел вполне осмысленно — видимо, проснулся все-таки, хотя ему и не хотелось.

Этан знал, что должен что-то сказать, причем немедленно — и не какие-нибудь слова, а единственно правильные, волшебные, способные разжать сомкнувшиеся вокруг тиски будничного мира.

— Нас послал Хирон Браун. — На полицейского Этан даже не смотрел — его заклинание метило прямо в большое, сильное, героическое сердце Родриго Буэндиа.

Но волшебные слова, видимо, не достигли цели. Буэндиа поморгал и сказал полицейскому:

— Уберите их отсюда.

Полицейский, или эмэсбэшник, посадил их в свою машину и повез в город. Этан то и дело поглядывал на Тора, но тот только головой качал. В здании МСБ, еще одной Лего-конструкции на солнечной площади с фонтаном, они назвали свои имена приятной женщине с телефонными наушниками на голове. Потом офицер, который их задержал, отвел их в комнату с коврами, игрушками для маленьких детей и настенными зеркалами — Этан сразу заподозрил, что они односторонние и что помещение, конечно, прослушивается. Ребята уселись на пластмассовые стулья. Часы на стене жужжали, и минутная стрелка, пощелкивая, продвигалась вперед. Этан посмотрел на свои — они показывали первую половину восьмого иннинга. В другое время он обязательно сообщил бы друзьям об этом ужасающем факте, но сейчас им хватало огорчений и без того.

— «Нас послал Хирон Браун», — передразнила Дженнифер Т. — Ну ты и дал, Фельд.

— Но ведь он нас правда послал. Я думал, он знает Буэндиа. Он говорил так, точно знает.

— Он же с Кубы, Буэндиа! По-твоему, мистер Браун его там разыскал?

— У Хирона Брауна обширная территория, — ровным голосом сказал Тор. — Я думаю, он их всех знает.

Этан поглядел на него внимательно. Тор смотрел на игрушечную пожарную машинку.

— Можно тебя спросить, кто ты в данный момент, Тор?

Тор задумался. Смысл вопроса был ясен: кто он — все еще подмененный феришер с рувинской кровью и плотью или трансформировался обратно в Дубля-2, мальчика, который считал себя андроидом, но очень старался быть обыкновенным мальчиком?

— Возможно, я никогда не узнаю ответа на этот вопрос, — сказал Тор, и Этану на одну секунду показалось, что его друг сейчас заплачет.

— У меня тоже есть вопрос, — мягко вставила Дженнифер Т. — Ты можешь вывести нас отсюда?

— Конечно. В машине я этого сделать не мог, потому что — ну, это трудно объяснить. Я могу шмыгнуть куда-то вместе с движущимся автомобилем, но из него вышмыгнуть не могу. Наверно, все дело в инерции. — Он толкнул по ковру пожарную машинку. — Например, мы движемся вот так, а я пытаюсь шмыгнуть наружу. — Он резко дернул одного из пластмассовых пожарников. — Но наши тела продолжают двигаться вперед вместе с машиной. — Тор кинул маленького пожарника через плечо, и тот шмякнулся об стену. — Я не смог бы контролировать нашу инерцию, да еще и полицейского бы с собой прихватил — нам это надо?

Тор прошел в угол комнаты и сделал глубокий вдох. Этан поскорее выключил свет на случай, если кто-то наблюдает за ними с той стороны зеркал.

— Ладно. Отправляемся обратно в Кошачью Пристань. Скажем им, что…

— Нет, — заявила Дженнифер Т. — Обратно в эту Вилку Бургазу или как она там называется.

— Но он…

— Мне без разницы, что он сказал, Фельд. Без него я возвращаться не собираюсь.

Дженнифер Т. приняла решение, и это, как всегда, положило конец дискуссии.

Буэндиа, все в тех же плавках и в одном носке, храпел у себя в кровати. На сто процентов оправдывая свое прозвище. Он лежал на спине, положив одну руку под голову. Другая, с сигарным окурком, свесилась вниз. В комнате пахло сигарой, холодными бобами и большим немытым бейсболистом. Из всех семнадцати комнат дома только эта да еще кухня выглядели мало-мальски обитаемыми. Кроме кровати здесь стоял ночной столик, комод с раскиданной мелочью и развернутыми сигарами и громадный телевизор с плоским экраном. Телевизор показывал канал «Фауна» с выключенным звуком. Мохнатый большеглазый зверек на экране лакомился древесной смолой, зажатой в лапке-ручонке.

— Бушменчик, — сказал Этан, и воспоминание о пропавшем отце, ведущем машину по Клэм-Айлендскому шоссе, ударило его под вздох, как тяжелый холодный камень. Что творится там, в мире, который темные очки Мягколапа не хотят больше ему показывать? А вдруг там случилось что-то ужасное? Вдруг отца уже нет в живых?

Буэндиа всхрапнул, закашлялся и рывком сел. Непонимающе посмотрев на детей, он покосился на электронные часы рядом с собой — они показывали 15.12. Вспомнив, видимо, кто такие его посетители, он снова повалился навзничь и застонал.

— Этого следовало ожидать, — сказал он и выругался по-испански. Не стану воспроизводить здесь его слова, скажу только, что ругался он неприлично и витиевато. Свою речь он, в чем не приходилось сомневаться, завершил словами «Хирон Браун», которые произнес как «Керон Брон».

— Значит, вы его все-таки знаете, — сказала Дженнифер Т.

— Знаю, знаю. Еще с тех пор, как был меньше вас. — Говорил он так, будто был сыт Безымянни-ком Брауном по горло. Но Этан, глядя на его пустой, пропахший куревом дом, на убожество его жизни, не мог не подумать, что Буэндиа, возможно, испытывает отвращение к себе самому. Этан знал, что год у него выдался хуже некуда. Он играл свой второй сезон в «Энджелс». Всю свою спортивную карьеру с самой эмиграции в Соединенные Штаты он провел в Национальной лиге, сначала в «Филлис», потом в «Метс». Играл он в центре поля, а после нескольких операций на коленных суставах перешел на правый край. После перехода в Американскую лигу он вообще перестал выходить на поле и всю игру просиживал на скамейке, пока не подходила его очередь отбиваться. Иногда стареющие спортсмены и в качестве назначенных отбивающих достигают больших успехов и продлевают свою карьеру на пару лет. Но отбивание мячей, хотя Родриго Буэндиа делал это блестяще, всегда было только частью его игры. В молодости он числился среди самых выдающихся игроков внешнего поля, покрывал огромные расстояния, ловил легендарные мячи и выбивал со своей позиции бегущих у самого «дома». Роль назначенного отбивающего стала для него не столько переводом, сколько понижением.

Этан многое знал о Родриго Буэндиа, одном из любимых игроков мистера Фельда. Знал, что Буэндиа бежал с Кубы на маленькой лодке и спас по пути во Флориду трех человек. Знал, что Буэндиа стал первым бейсболистом, получившим Тройную Корону за игру в нападении: самый высокий средний балл, больше всего хоум-ранов и больше всего ранов, засчитанных благодаря ему. Счет велся с тех времен, когда еще сам мистер Фельд был мальчиком. Из передачи Барбары Уолтерс Этан почерпнул также, что у Родриго Буэндиа есть красивая жена-блондинка и дочь, которую, как вспомнил сейчас Этан, звали Дженнифер. А недавно газеты и телевидение оповестили всех о том, что Буэндиа во время бегства с Кубы, как выяснилось, никого не спасал. Не то чтобы он позволил кому-то утонуть — просто таких людей, будто бы спасенных им, вообще не существовало.

— А где же все? — спросил Этан. — Где Дженнифер?

Буэндиа закрыл лицо согнутой в локте рукой.

— Ушли. Все ушли. Адвокаты эти. Психологи. Судьи. — Его большая ладонь легла на колено, изрытое жуткими на вид шрамами. — И чертов Брон. Я ему два раза сказал: Буэндиа больше не герой. Я не спасал две женщины и ребенок в Мексиканский пролив. Я получил Тройную Корону. Забил за свою жизнь триста девяносто шесть хоум-ран. Средний балл три пятнадцать. Неплохо, по-моему. Даже чертов Брон надо быть доволен. Буэндиа идет куда-то, и все говорят: «Родриго, ты мой герой».

Он снова сел и прикрылся простыней, посмотрев на Дженнифер Т. Попытался затянуться окурком, который держал в руке, и положил его на столик.

— Теперь Буэндиа больше не герой. Хватит. Когда ехал в эту страну, внутри было что-то большое — один Керон Брон это видел, надо это сказать. Смотрите на Буэндиа теперь. Смотрите! В этом белом доме. Среди белых людей. В этой белой стране. — Он махнул рукой в сторону окон. С застроенного белыми особняками холма, где раньше жили только ящерицы, открывался вид на все Ранчо Энкантадо — а еще дальше, за электрической изгородью и за незримой городской оградой богатства и привилегий, виднелись грязновато-белые здания Большого анахейма. За искусственными горами Диснейленда вздымалась еще одна гора, стеклянная, а за всем этим белой лентой сверкало море. Стадион, где играла команда «Энджелс», тоже был виден отсюда. — Буэндиа старался. Теперь большое, которое было внутри, стало маленькое. Жена, дочь, они это знали, видели. Они видели, потому что… — Голос Буэндиа дрогнул, и большое добродушное лицо сморщилось. — Потому что я им показал.

И он закрыл лицо большими коричневыми руками.

— Мистер Буэндиа, — сказал Этан, — если вы пойдете с нами, вам сразу станет лучше — правда, ребята?

— Точно, — сказала Дженнифер Т. — Вы сразу помолодеете.

Буэндиа взглянул на них сквозь пальцы и спросил неожиданно тонким голосом:

— А далеко идти?

— Я думаю, вы там уже бывали, — сказал Тор, — только давно.

Буэндиа уставился на него таким же взглядом, каким взрослые довольно часто смотрели на Тора Уигнатта.

— Бывал? Давно? — Буэндиа изменился в лице, и все трое ребят, как они согласились потом, в этот миг поняли, что он вспомнил. Его отсутствующий взгляд ушел в свет и тени Летомира, после чего Буэндиа вновь оглядел свой окурок, внимательно глянул на Дженнифер Т. и спросил: — Как тебя звать, детка?

Она посмотрела на Этана, и он понял, какого труда ей будет стоить ответ.

— Дженнифер, — сказала она, героически проглотив «Т», и добавила для верности: — Как вашу дочку.

— Правда? — Буэндиа потер затылок. — Возьми, дочка, сигару с комода и дай мне, хорошо?

— Нет, — отрезала она. — Во-первых, из-за них бывает рак губы. Во-вторых, рак легких. В-третьих, они плохо пахнут. Если б вы не курили столько, то не были бы таким старым, грустным и разбитым.

Последние ее слова показались Этану немного лишними, но Буэндиа, к его удивлению, улыбнулся.

— Может быть. Но я скажу тебе: без сигары в это место Буэндиа с вами не пойдет.

Безымянник Браун ждал их возвращения на бейсбольном поле Кошачьей Пристани. Родриго Буэндиа вернулся в Летомир впервые с тех пор, когда ему было семь лет. С ним тогда случилось то, что бывает со многими детьми, которые, желая погоревать в одиночестве, забредают в волшебные наплывы Миров. В тот день, тридцать лет назад, он убежал из хибарки на болотах Запада близ города Тринидада — а убежал он потому, что абуэла, бабушка, вырастившая его, умерла. Тогда же он, вероятно, впервые привлек к себе внимание Хирона Брауна, который тоже любит бывать там, где срастаются ветви Древа, высматривая перспективные кадры для веселой и надрывающей сердце Игры Миров. В день своего возвращения один только Родриго Буэндиа, разведенный, одинокий, с переломанными коленями, штатный отбивающий Американской лиги, знал по-настоящему, от чего он бежит. А может быть, его угнетало только одно: необходимость быть Буэндиа, Эль Гран Осо, Большим Медведем. Он вышел на зеленое поле с сумкой, где лежала смена одежды, две биты, рукавица и коробка сигар «Эль Рей дель Мундо». Увидев Хирона Брауна, который в простом белом костюме и белой панаме стоял у третьей базы, Буэндиа бросил сумку и нетвердой походкой двинулся к нему. Они обменялись рукопожатием, и Буэндиа упал в траву на свои сломанные колени.

— Ло сьенто, — сказал он.

— За что ты извиняешься, медвежонок?

— Зато, что не стал такой, как вы хотели. Вы хотели, чтобы я был не просто бейсболист, я знаю. Извините, что я никого не спас.

— Брось, Родриго. — Безымянник одной рукой без видимого усилия поднял крупного Буэндиа на ноги. — Есть люди, которые начинают поздно, вот и все.

Глава двадцать первая

ДЖЕННИФЕР Т. И ЗАГОГУЛИНА

Пока что все проведенные «тенехвостами» игры проходили, так сказать, в частном порядке. Результаты каждой из них, конечно, приведены у профессора Алькабеца — этим занимаются его гномы из Вселенской Бейсбольной Ассоциации, — но никаких официальных спонсоров у этих матчей не было. Они устраивались по вдохновению, вне расписания и в основном без публики.

Но накануне матча между «Большими Лгунами» и «Странствующими Тенехвостами» публика начала стекаться в поселок. Сюда шли инуквилиты со снежных вершин и феришеры с илистых речных берегов. Водяные жители целыми семьями приплывали, гребя шестами, на плотах из кувшинок. Волшебные выдры выпивали невероятное количество пива и затевали ссоры с миролюбивыми волшебными бобрами. Те в основном были трезвенниками и потому относились к своим речным родичам не слишком тепло.

Энни Кристмас заново выкрасила свой дом, сшила себе новую спортивную форму, а потом отправилась в холмы и настреляла там, по ее собственным словам, семнадцать диких кабанов. Приготовив завтрак для всех «тенехвостов», она пошла на бейсбольное поле и подстрелила москита (с орла величиной), чтобы другим москитам неповадно было там толочься. Затем она снова вернулась домой и принялась жарить кабанов. Гарпун откупорил свою последнюю полудюжину бочонков с добрым ямайским ромом, и Нож не замедлил приложиться к его запасам. Веселье закипело по всей главной улице. Затрещали фейерверки, а когда ракеты вышли, в ход пошли динамитные шашки. Жители Летомира развлекались по старинке: привязывали петарды к кошачьим хвостам и заставляли бедных животных с воплями метаться по улицам. Всем это казалось чрезвычайно забавным, даже Розе-Паутинке и Тузу. Повсюду завязывались драки на ножах и опасных бритвах. Выбитые из орбит глаза прыгали по всему поселку и закатывались в углы салуна Джерси Лили. Даже привидения и черепа на ножках в ту ночь, по слухам, подошли к лагерным кострам ближе, чем обычно: весть о предстоящем матче докатилась и до их мрачных, заброшенных обиталищ.

— Интересно, что они устроят, если выиграют? — сказала Дженнифер Т.

Они наблюдали за буйным весельем с веранды Энни Кристмас. Спать они улеглись несколько часов назад — как раз когда начали поджигать кошек, — но попробуй усни при таком шуме, да еще перед решающей игрой.

— Ты думаешь, победят они? — спросил Этан.

— Все возможно.

— Не такие уж мы крутые, да?

— Нет, мы, конечно, крутые, — помолчав, сказала она, — вот только играем плоховато.

— Как по-твоему: если бы мы вернулись на Клэм, ты осталась бы таким же хорошим питчером, как тут, в Летомире?

— Где там, — честно ответила самокритичная Дженнифер Т. — Я думаю, тут все дело в уменьшении или увеличении, во всех колдовских штучках. Здесь, наверно, физика не такая, как там.

— Ты думаешь, если веришь, что сможешь бросать, как Рэнди Джонсон[17], то и будешь бросать так, как он?

— Я пробовала — не выходит. Но знаешь что?

— Что?

— Мне кажется, что ты и дома будешь ловить так же хорошо, как здесь.

— Нет, правда?

— У каждого питчера есть свой любимый кэтчер. Я скажу мистеру Олафсену, что это ты.

— Спасибо, — сказал Этан (вернее, хотел сказать, но голос его подвел).

Воспоминания об острове, о мистере Олафсене и мистере Броди, о клубничной делянке за домом, о своей комнате, своей подушке и запахе подгоревших фланелек нахлынули на него все разом.

— Ты больше не жмуришься — это уже хорошо, — сказала Дженнифер Т.

— А где Таффи? — спросил вдруг Тор. До сих пор он молча сидел на перилах в одних трусах и смотрел, как развлекается Кошачья Пристань. — Она сказала, что пойдет спать.

— Я ее видел у реки — одну, — сказал Этан.

— Ла Ллорон тоже бродит у реки, — сказала Дженнифер Т. — По-моему, Таффи хочет с ней встретиться.

Плакальщица продолжала преследовать их своими рыданиями и завываниями, но никто из них пока что ее не видел — кроме Таффи, возможно.

— Неужели это так просто? — спросил Этан. — Просто пойти и пообщаться с ней?

— По-моему, Таффи с ней уже общалась.

— Зачем? Что она может сказать Ла Ллороне? «Мне очень жаль, что вы убили своих детей и были навеки прокляты за это»?

Дженнифер Т. стала рыться в темном углу веранды, отыскивая свою одежду.

— Пойду ее поищу, — сказала она, натягивая джинсы. — Возьмет еще и утопится, как Ла Ллорона. Она какая-то странная в последнее время.

— Мы с тобой, — вызвался Этан, — а то к твоему хвосту тоже привяжут петарду.

— Я здесь, — сказала Таффи, и все обернулись к ней. Она сидела на корточках около веранды и приглаживала мех у себя на голове, еще более грязная и взъерошенная, чем обычно. В другой руке она держала что-то большое и овальное, с пробкой на конце.

— Ну вот что, — заявила Дженнифер Т. — Если ты будешь так убегать и заставлять меня волноваться…

— Извини, — сказала Таффи.

— То я вообще перестану волноваться, вот и все.

— Да, дорогая. Прости.

— Что это за штука у тебя, Таф? — спросил Этан. — Похоже на яйцо.

— Так и есть. Это яйцо ходага. Вот, держи.

Этан взял яйцо в руки. Холодное, как камень, но вдвое прочнее и все покрыто твердыми наростами.

— Это что, бутылка? — Он поболтал сосуд — пусто. Он хотел вытащить пробку, но Таффи отняла у него яйцо.

— Что ты делаешь, Десницы ради? Говорят тебе, это яйцо ходага. Ходаг — это такое существо вроде коровы-броненосца, с шипами на спине. Раньше они здесь целыми стадами паслись, а теперь их почти не осталось. Такое яйцо внутри в девять раз больше, чем снаружи, и никакие известные вещества, кроме одного, на него не действуют. Поэтому в них очень удобно хранить что-нибудь, особенно вредные и ядовитые снадобья. Сейчас оно как будто пустое, но как знать, что было в нем раньше? Подумай об испарениях, мальчик!

— Прости, я не знал, — сказал Этан.

— Где ты его взяла? — спросил Тор. — Можно я посмотрю?

— Нечего там смотреть. — Голос у Таффи переменился. Только что она была прежней Таффи, педантичной и раздражительной, теперь она как будто колебалась и все время отводила глаза. — Я его в кости выиграла.

— У кого?

— У одного приятеля Ножа. Его звать Билли. Билли Лайонс.

— Ну и что ты собираешься в нем держать? Духи?

— Скажешь тоже! Не знаю, как насчет других в этой группе, а мне духи не требуются. Ложитесь-ка лучше спать, вы трое. У нас завтра игра.

— Таффи, а Таффи!

— Что, девочка?

— Ты не споешь нам какую-нибудь свою песню? Длинную-предлинную, нудную-пренудную?

— Ага, — поддержал Этан. — Хотя бы вот эту: «Змея и в беде остается змеей».

— Ее надо петь одиннадцать дней подряд, милые.

— Спой тогда самую нудную часть, — предложила Дженнифер Т.

Ребята снова залезли в свои спальные мешки, а Таффи взобралась к ним на веранду, отчего та заскрипела и зашаталась. Она погладила каждого по голове и запела. Постепенно разгульные звуки на улице утихли, и Этан стал видеть медленные снежночеловеческие сны.

На завтрак у них были… как вы думаете, что? Фланельки! Топор пек их прямо на улице, на жаровне размером с бильярдный стол, орудуя лопаткой величиной с кэтчерскую рукавицу. Фланельки у него выходили восхитительные, пышные и упругие одновременно, с ванильным вкусом — почти как у доктора Фельд. Однако они были огромны, и большая их часть пропала зря: многие гуляки продрали глаза только после одиннадцати, а те, кто уже проснулся, слишком мучились с похмелья, чтобы есть. Этан с Дженнифер Т. поделили одну оладью на двоих, Тор съел две — настоящий подвиг, ведь из каждой можно было выкроить пижаму. Потом появился Клевер, который всю ночь гулял с местными феришерами, собирая у них информацию о Больших Лгунах, и они с Дженнифер Т. стали обсуждать стратегию сегодняшней игры. Родриго, пришедший к завтраку в гавайской рубашке, выглядел лет на десять моложе. Разговоры о бейсболе сначала занимали Этана, но потом они приобрели характер скорее философский, чем практический. Отцу понравились бы эти заморочки насчет «вневременья» и «бесконечных иннингов», но Этан постепенно упустил нить. Он вышел из-за стола и пошел искать Ножа.

Он много чего наслышался об этом ноже — о клинке, не о человеке. Говорили, что Нож может рассечь им блошиный ус на три части, вырезать свои инициалы на двери банковского хранилища и выпустить другому потроха так, что тот и не спохватится.

— Зачем тебе? — спросил Нож. Он отсыпался в гамаке под хурмой, на задах дома Энни Кристмас. Свою стетсоновскую шляпу он надвинул на глаза и даже не подумал поднять ее, говоря с Этаном. — Шкоду какую-нибудь задумал?

— Нет. Просто я никак не могу срезать Узел на рукояти моей биты, и он меня бесит. Вот я и подумал о вашем ноже.

— Ты просишь у меня Антуанетту, чтобы срезать бугор?! — Нож снял наконец шляпу. — Какую-то несчастную деревянную мозоль?

— Эта мозоль очень твердая, — сказал Этан.

Большой Лгун вылез из гамака и достал из-за голенища нож. Клинок не казался особенно длинным или острым, но, выйдя из укрытия, он запел, и Этану почудилось в нем что-то тигриное. Он как будто радовался, что освободился из сапога, и ему не терпелось скорее взяться за дело.

— Дай-ка я, — сказал Нож, и Этан протянул ему биту. Лгун вскинул ее вверх, осмотрел, как винтовку, и пару раз взмахнул ею. — Отличная бита, дружище. Где взял?

— Нашел. Ее зовут Щепка.

— Щепка и есть — от старого Столба. — Нож, держа биту рукоятью от себя, приложил Антуанетту к выступу. — Ну, попрощайся со своим бугром. — Лезвие срезало с дерева тонюсенькую стружку и остановилось. Нож стиснул зубы, а заодно и рукоять Антуанетты. Он нажимал на лезвие так, что глаза у него вылезли из орбит, а стетсон стал подпрыгивать на голове, как крышка чайника. Наконец его рука, державшая Антуанетту, зашипела и задымилась. Раздался такой звук, будто лопнула гигантская фортепьянная струна, и Антуанетта переломилась у рукоятки. Лезвие улетело в лес и ударило в ореховое дерево. После Нож рассказывал, будто его Антуанетта разделала этот орех на колья для изгороди, на дрова и на лучину, но это, пожалуй, было легким преувеличением.

— Извини, парень, — сказал он теперь, возвращая Этану биту. — Похоже, тебе придется просто привыкнуть к нему.

Рост Дженнифер Т. Райдаут равнялся четырем футам восьми дюймам, вес — девяносто одному фунту. Она владела тремя видами подач: резаным мячом, скользящим и не совсем надежным сменным. В Середке, где она родилась и выросла, многие сочли бы, что она контролирует траектории своих мячей очень неплохо для одиннадцатилетней девочки — выше среднего, так сказать. Меня бы она точно выбила, да и вас, возможно, тоже. Но с хорошим спортсменом-старшеклассником, например, ей пришлось бы потруднее, а с таким игроком, как Буэндиа, у нее в Середке и вовсе бы не было никаких шансов. В Летомире же, как они с Этаном хорошо знали, все происходило по иным законам. Может быть, потому, что физика здесь была другая, по словам самой Дженнифер Т. А может быть, весь секрет заключался в неисследованной еще связи между тем, что принято называть волшебством, и талантом сосредоточиваться на чем-то по-настоящему. Возможно и то, что тут действовали самые разнообразные, наслаивавшиеся тысячелетиями заклинания — возможно, они и делали Летомир столь благоприятным местом для юных искателей приключений. С уверенностью сказать не могу, но факт остается фактом: в Летомире резаный мяч Дженнифер Т. обладал убойной силой, скользящий нырял в воздухе, как стриж, а сменный двигался обманчиво медленно, как сам старый Койот.

Тем не менее в тот день Большие Лгуны совсем ее измотали. С первой же подачи они, как любят говорить комментаторы, раскусили ее. Нож, отбивавший первым, начал с двойного хита, украл вторую базу, добежал до третьей благодаря синглу Шеста и завершил ран на следующем мяче, который Энни Кристмас послала за первую базовую линию. Буэндиа пришлось доставать этот мяч из-под куста рододендрона, где тот лежал рядом с чьим-то выбитым глазом. К началу третьего иннинга счет между «Лгунами» и «Тенехвостами» стал 7:2, к середине пятого — 12:6.

В целом, несмотря на неровный счет, команда Клевера, впервые увеличенная до размеров своего косматого центрового игрока, показывала неплохой бейсбол. Все спортсмены хорошо играли на своих позициях и даже умудрились перехватить потенциальный хит Кувалды. И если счет к пятому иннингу не стал еще более разгромным, то произошло это лишь благодаря Родриго Буэндиа. Он вернулся на внешнее поле, как выброшенная на берег рыба в родную стихию. С ухмылкой на лице он держал под контролем все его пространство, перехватывал теневые мячи с лихостью кавалериста, а за флаями охотился так, точно каждый из них нес ему добрую весть с голубого неба. Он предотвратил ран в третьем иннинге точным броском к «дому», повторил то же самое в четвертом: вернул мяч Этану еще до того, как бегущая на третьей, Бритва, решила, падать ей или нет.

Перевес противника был налицо, но это еще не значило, что Дженнифер Т. подает плохо. Каждый мяч, вылетавший из ее пальцев, казался ей живым и целеустремленным; если бы она не видела своими глазами, как «Лгуны» перебегают от одной базы к другой, то решила бы, что сегодня подает даже лучше обычного — ведь игра как-никак идет за существование всех Миров. В начале шестого иннинга Роза-Паутинка, использовав промах Энни Кристмас, превратила бант в тройной хит, Туз совершил прогулку, а Родриго Буэндиа забил мощный хоумран. Похоже, их звезда, приглашенная из другого Мира, действительно обещала спасти положение.

В конце седьмого «Лгуны», сделав семь хитов, заработали еще четыре очка, и счет стал 16:9.

Тогда играющий менеджер «тенехвостов» попросил тайм-аут и медленно перешел от первой базы к горке. Скамьи запасных у них, естественно, не было, но Дженнифер Т. боялась, что Клевер захочет заменить ее кем-нибудь — например, Петтипотом, который играл за питчера в дни своей юности на берегах Осьминожьего моря. Этан тем временем листал свою книжонку — должно быть, искал главу «Что сказать своему питчеру, когда она постоянно получает в зад пинки от „Лгунов“». Туз притопал с позиции шорт-стопа, Таффи с границы внешнего поля. Точно, сейчас они устроят совещание, и прощай питчерская карьера Дженнифер Т.

— Скажи, что, по-твоему, здесь происходит? — спокойно спросил Клевер.

Дженнифер Т. ожидала от него вспышки гнева или отчаяния, и его рассудительный, даже обнадеживающий тон сразу вызвал у нее желание разреветься. Чтобы помешать этому, она закусила воротник своей фуфайки и промолчала.

— Я тоже об этом думал, — сказал Туз. — Прошлой ночью они не просто колбасились — это было что-то вроде Последней Гулянки. Я думаю, они всерьез вознамерились победить и положить-таки конец этой Грустной Истории.

— Не говори чепухи, — сказал Клевер. — Каждая хорошая команда стремится к победе, но это еще не значит, что так оно и будет. Я тоже намерен победить — а ты, как я погляжу, нет?

Туз смущенно отвернулся и почесал лохматую бровь.

— Послушай, девочка, — сказала Таффи. Дженнифер Т. чувствовала себя странно, глядя ей прямо в глаза и не задирая при этом голову. — Ты все это время играла хорошо. Это правда. Просто они знают заранее, что ты будешь делать — а может, и про всех нас знают. Может быть, Туз прав и нам лучше не выигрывать этот матч.

— Разве я так сказал? — прищурился Туз.

— Может, будет лучше, если Койот свалит этот Столб, — продолжала Таффи. — Все уже доиграно. Надоело.

Таффи говорила от души — видно было, что она готова отказаться от всего раз и навсегда.

Сама Дженнифер Т. не могла сказать, что именно она испытывает по поводу конца света. Клевер — ее менеджер. Если он захочет, чтобы она сошла с горки, ей волей-неволей придется это сделать. Она протянула Клеверу мяч, но феришер, к удивлению Дженнифер Т., отвел ее руку.

— Что вы такое несете? — вскричал он. — Глядите: вот он, игрок, который стремится к победе всем своим сердцем! Ты, великан! Ты, Большеногая! — Он сорвал с себя бейсболку и, пользуясь своим увеличенным ростом, стал лупить их обоих по головам. — Марш обратно, и чтобы выкладывались до конца. Если услышу еще подобные разговоры, то повыдергаю из одной все волосы и прилеплю их смолой к другому!

Пристыженные Таффи и Туз разошлись по местам. Зрители, утомленные затянувшимся тайм-аутом, активно высмеивали «тенехвостов», но Клевер их как будто не слышал.

— Ты! — снова рявкнул он. Этан, углубившийся в книгу, подскочил и залился краской оттого, что его застали за чтением во время игры. — Это твой питчер! Что ты можешь сказать ей?

— Э-э… сейчас, одну минутку. — Этан, слюнявя пальцы, нашел в книге нужное место. — Не сдавайся, Дженнифер Т. Продолжай в том же духе, борись, и мы наверстаем.

Этан, хотя и вычитал всю эту дурь в книге, подавал ее очень убедительно, и Дженнифер Т. сразу стало лучше. Она уже собралась сказать о своей готовности бороться до конца, но тут Судья-Вещатель, владелец салуна «Джерси Лили», вразвалку двинулся к ним через поле.

— Ну что — может, закончим уже эту интермедию и поиграем немного в бейсбол? Или я прошу слишком многого?

Петтипот прибежал с левого края одновременно с ним, запыхавшийся и явно взволнованный.

— Я слышал, о чем говорили лодочники на трибуне, — сказал он Дженнифер Т. — Уловил вот этими приборами. — Он потеребил себя за ухо. — Возможно ли, рувинчик, — обратился он к Этану, — возможно ли, чтобы Нож каким-то образом добыл кусочек от твоей биты?

— Кончайте, я сказал! — От Судьи-Вещателя разило виски со странным ванильным оттенком: он умял целых семнадцать фланелек Топора.

Дженнифер Т. видела, что Этану очень не хочется отвечать на этот вопрос.

— Да, — сказал он наконец. — Это возможно. Я попросил его срезать мой Узел, но Узел сломал его нож. Может, он и взял себе стружечку — я не видел.

— У Ножа колдовской глаз, — прошипел Петтипот. — Вы разве не заметили, что десны у него синие? Дайте ему самый крохотный осколочек бейсбольного мастерства, и неизвестно, что он с ним сотворит.

— Похоже, что он наделил зорким глазом всех Лгунов, — сказал Клевер. — Как бы хитро ты ни бросала, девочка, они сразу видят, куда мяч летит, ну и бьют по нему.

Дженнифер Т. уставилась на Этана. Он был ее другом, и она любила его, но сейчас она его самого охотно превратила бы в мелкую стружку. Вместе с его дурацким Узлом! Мало того, что этот нарост самому Этану не дает отбивать как следует, так еще и Дженнифер Т. всю игру портит.

— Ладно, хватит трепаться. — Она взяла у Этана новый мяч, не глядя ему в глаза. — Давайте играть.

Этан с Клевером вернулись на свои места, а Дженнифер Т. стала утаптывать горку. Она не имела понятия, как надо подавать, когда вся команда противника наделена волшебной зоркостью, но никому не собиралась выдавать своего незнания.

— Суд удаляется на совещание, — объявил арбитр, подняв наманикюренные руки над своей лысиной. Зрители завопили, засвистели, уточнили сделанные ставки и наконец угомонились. На площадку, ухмыляясь в бороду, вышел Гарпун, и Дженнифер Т. померещилось зазубренное острие на конце его биты. Тут Этан, к ее удивлению, вдруг вскинул руки и крикнул:

— Еще время! — Судя по его виду, он собирался сказать Дженнифер Т. нечто такое, что ей не понравится. Она много раз видела у него такое лицо, и обычно он на этот счет не ошибалась.

Судья-Вещатель, испустив тяжкий стон, еще раз объявил тайм-аут. Зрители принялись издеваться над тянущими время «тенехвостами», но Этан, не обращая на них внимания, устремился к Дженнифер Т.

— Прикрой рот, — сказала она. — Еще по губам прочтут.

Этан, бросив взгляд на скамью Лгунов, заслонил рот рукавицей.

— Есть идея. Я ее только что вычитал у Душистого Горошка.

— Какая? — Задерживать игру Дженнифер Т. не хотелось, но очень хотелось услышать хоть какую-нибудь подсказку на предмет своих дальнейших подач.

— Душистый Горошек рассказывает об одном питчере, с которым играл около Осьминожьего моря.

— Ну?

— Этот питчер был тюлень. Не простой, конечно, а такой, который умеет скидывать шкуру и превращаться в человека…

— Я знаю. Видела кино про женщину-тюленя.

— Ну, так вот, этот тюлень, поскольку он волшебный зверь, был тенехвостом. Единственным питчером-тенехвостом, с которым Душистый Горошек работал. И знаешь что? Он умел шмыгать мячом.

Дженнифер Т. сразу прониклась этой идеей во всей ее глубине, но при этом совершенно не понимала, что Этан имеет в виду.

— Он подавал мячи вдоль тонкой веточки Древа. Мяч исчезал, а в последний момент, перед самой площадкой, появлялся снова. Как мы с Пройдисветом, когда добрались от моего дома до Зуба минут за пять.

— Это называется «загогулина», — сказала Дженнифер Т. — Я читала. Есть одна книжка — «Эли Дринкуотер, жизнь в бейсболе». Автор Хэппи Блэкмор. — Эли Дринкуотер, как вы знаете, был великим питчером, игравшим в «Питтсбург Пайритс», а также известным теоретиком питчерской игры. Он погиб в автомобильной катастрофе еще до рождения Дженнифер Т. — Ты бросаешь мяч в проточенную червяком загогулину, говорил Эли, и он выскакивает совершенно не там, где его ждут.

— Точно!

— Только дырка, конечно, не настоящая. Он хочет этим сказать, что резаному мячу надо придавать больше движения.

— В Середке, может, и не настоящая, а тут дело другое.

— Ну да… А к чему ты, собственно, клонишь? Что подавать должен Петтипот, поскольку он тенехвост? Или Тор?

— Я вот что подумал. Это, конечно, не факт, но я скажу. — Он придвинулся к ней поближе, старательно заслоняясь своим противнем. — Может быть, ты тоже тенехвост.

— Ну, хватит, — крикнул судья. — Или играйте, или я засчитываю победу другой команде.

— Что такое? — сказала Дженнифер Т. — Убирайся отсюда! — Пораженный Этан хотел что-то сказать, но она оборвала его. — Уходи! Возвращайся на свое место!

Он кивнул и медленно побрел к «дому».

Дженнифер Т. стояла, вертя в пальцах мяч. Как это говорил дедушка Мо? Тенехвост — значит ни рыба ни мясо, наполовину в одном Мире, наполовину в другом. Ну что ж, и в ней ведь много всякого намешано. Мама на четверть ирландка, на четверть шотландка, наполовину немка, с легкой примесью чероки. Отец отчасти сквомиш, отчасти салиш, отчасти черт знает кто. Сама она, как все говорят, настоящий мальчишка, значит, тоже серединка на половинку. Бабушка Шамбло говорит еще, что она наполовину девочка, наполовину женщина (не нужно думать, что это комплимент). Выросла она на Клэм-Айленде, но, будучи Райдаут, почти все детство провела в своем собственном мире, на сером, обдуваемом ветром Хотел-бич. В разное время она думала о себе самой как о полукровке, о дворняжке, с приветом, не такой, как все. Тенехвост в этом перечне ни разу не появлялся, и ей не приходило в голову, что в жизни между двумя Мирами есть свои преимущества.

— А ты что скажешь? — сказала она мячу, поворачивая его то так, то этак.

Гарпун снова вышел отбивать, ухмыляясь еще шире и не думая ровно ни о чем. Обычно отбивающий старается угадать, какой будет следующая подача, и приспособить к ней не только удар, но и взгляд. Но благодаря волшебной зоркости, которой его, как и всех остальных, наградил Нож, Гарпуну не надо было ни угадывать, ни приспосабливаться. Он просто стоял, помахивая битой, и знал, что очередную подачу девчонки-рувинки будет взять не труднее, чем клубок, который маленький котенок катит по толстому ковру.

Девчонка, глядя на мальчишку-рувина, качнула два раза головой, а потом кивнула. Готова, значит; ну, и Гарпун тоже готов. Она подаст ему мячик, как на блюдечке.

Девочка приложила к поясу рукавицу с мячом внутри и подняла обе руки над головой. По лицу ее промелькнула какая-то безумная мысль, и Гарпун на миг усомнился в надежности обеспеченного Ножом заклятья. Девчонка опустила рукавицу и завела руку с мячом за голову. Потом рука разогнулась, выполнив напоминающую штопор фигуру, и мяч вылетел из пальцев. Заклятье работало: мяч грузно, как шмель, летел прямо к Гарпуну. Он приближался медленно и ровно, двигаясь, как секундная стрелка на старых карманных часах отбивающего.

Он летел, а потом вдруг исчез в облачке пара — такое же вырывается изо рта в морозное утро. Гарпун, озадаченный и испуганный, махнул битой и тут же, к полнейшему своему изумлению, услышал шлепок — это мяч стукнулся о рукавицу кэтчера.

— Страйк один! — объявил судья.

Этан, поглядев на мяч у себя в рукавице, ухмыльнулся и поднял его вверх. Дженнифер Т. даже с горки было видно, что он все еще покрыт инеем после перелета.

Зрители восторженно вопили и свистели.

— Ты бы поглядел на этот мяч как следует, — посоветовал Гарпун судье.

— Кончай скулить, — ответил тот. — И полезай обратно на ящик.

Еще через две подачи Дженнифер Т. выбила Гарпуна, а затем и двух других. Она продолжала выбивать Лгунов и в восьмом, и в девятом иннинге — девять аутов подряд. Для этого ей понадобилось всего двадцать восемь подач — на одну больше минимума. Эту единственную ошибку она допустила в конце девятого: подавая Ножу, она случайно увидела его синие десны и занервничала. Мяч, который она послала в крошечное отверстие между Мирами, исчез и больше в Летомире не появился.

Судья поколебался секунду и объявил:

— Бол один!

«Тенехвосты» же полностью оправдали обещание Этана: наверстали пять ранов в восьмом (один благодаря удару самой Дженнифер Т.) и добавили еще три в девятом. Так они победили Больших Лгунов и выиграли право пересечь Большую реку. Обо всем этом рассказано во «Вселенской бейсбольной энциклопедии» Алькабеца — можете сами посмотреть.

Глава двадцать вторая

ДОННЫЙ КОТ

Лгуны, надо отдать им справедливость, отнеслись к проигрышу достойно — все, кроме Ножа, который принял близко к сердцу свой провал в качестве колдуна, ушел вниз по реке, чтобы отыграться в кости и в карты. Мало того: они, по настоянию Энни Кристмас, сделали все возможное, чтобы помочь «тенехвостам» завершить их долгое путешествие. Гарпун и Шест соорудили плавучее средство, способное выдержать всех девятерых «тенехвостов» вместе со Скид — хотя сливянка, на которой она бегала, уже вся вышла. Топора послали в горы валить деревья для плота, тесать бревна, делать поручни и настил. Кувалда и Молот забивали гвозди. Гарпун вязал бревна хитрыми узлами, в которые вплетал старинные мореходные заклинания, обеспечивающие хорошую погоду и спокойное море. Энни Кристмас, работая шестифунтовым молотом, выковала в своей кузнице уключины для весел, сшила парус из прочного полотна и испекла восемнадцать своих знаменитых поминальных пирогов (с изюмом и патокой). Бритва, вооруженная одной только бритвой, пошла охотиться на кабанов и вернулась с ветчиной и беконом. Она уверяла, что кабаны, увидев ее, так перепугались, что сами себя убили и закоптили. Ну, а Гремучка? Он появился только через два дня после игры, когда плот уже стоял нагруженный, дул попутный ветер и «тенехвосты» готовились к отплытию.

Он пришел как раз в тот момент, когда Этан переходил на плот по мосткам. Вся остальная команда была уже на борту, и Шест давал Родриго и Таффи, самым перспективным гребцам, последние наставления. Этан задержался, чтобы взять у Топора последнюю фланельку; теперь она, свернутая наподобие коврика, лежала в вощеной бумаге между лямками его рюкзака.

— Эй, парень, — окликнул его Гремучка. Он стоял у поручней пирса, скрестив ноги в лодыжках, и ковырял в зубах кончиком ножа.

— Привет, — сказал Этан. Из всех Лгунов один только Гремучка действовал ему на нервы. Отчасти, конечно, из-за змеи, которая все время извивалась у него на шее. Колдовского глаза Гремучка, правда, не имел, но что-то тревожное в нем все-таки было. Может быть, потому что его байки, повествующие об огнедышащих мустангах, тысячемильных перегонах стад и дуэлях на пыльных улицах поселков Дикого Запада, продержались в Середке дольше всех остальных. Отсветы этих историй порой вспыхивали в его глазах и шли от золотого зуба у него во рту.

Этан остановился, думая, что Гремучка хочет что-то ему сказать. Но тот продолжал ковырять в зубах, глядя на Этана, как на воробья, который клюет уроненное тобой пирожное — с неприязнью и обидой одновременно. Лицо длинное и костистое, глаза белесые, щеки поросли щетиной.

— На коте ездил когда-нибудь? — спросил он наконец, точно тетивой щелкнул.

Этан не знал, как на это ответить. На коте он, само собой, никогда не ездил, но чувствовал, что чего-то тут недопонимает.

— Моя невеста как-то раз прокатилась, — сообщил Гремучка.

— Правда? — Этан начинал склоняться к мысли, что ковбой малость тронулся умом.

— По всей Рио-Гранде.

— Рио-Гранде? Ну да. В Техасе.

— Она говорила, его изнутри надо брать. Запускай руки, мол, и хватай.

— Извините, мне пора, — сказал Этан.

— Я просто решил, что надо тебе сказать.

— Что он тебе говорил? — спросила Дженнифер Т., когда Этан перешел на плот.

— Говорил, как его невеста хватала кота изнутри.

— Я слыхал, он застрелил ее, невесту свою, — заметил Петтипот.

— Меня это не удивляет, — сказал Этан.

Путешественники попрощались с жителями Затерянных Селений, пришедшими их проводить. Безымянник Браун, сидя на капоте своего «кадиллака», махал носовым платком.

— Нет уж, — сказал он, когда Этан и Дженнифер Т. стали звать его с собой. — Буду заниматься своим делом, пока свету и впрямь не настанет конец. Хотя с разведчика, если подумать, все только начинается. Он как Моисей — один из моих, кстати. Ищет в пустыне семена, из которых вырастет нечто великое. Ему не надо присутствовать, когда находят землю обетованную или выигрывают чемпионат.

Дженнифер Т. и Этан, стоя у дощатых поручней плота, махали ему в ответ, а он постепенно отдалялся вместе с берегом. Буэндиа с Таффи налегали на длинные шесты. Бурая, как суп, вода плескала на свежие доски настила. Старый разведчик кричал им что-то, но они за дальностью расстояния уже не слышали его.

— Ты не слышишь, о чем он? — спросила Дженнифер Т. Петтипота. Тот вскочил на поручни и приставил ладонь к уху. Вытянутый хвост дрожал от старания.

— Он говорит: «Иногда нужно затратить какое-то время, чтобы измотать противника».

Больше Этан и Дженнифер Т. не встречали старого разведчика — ни в одном из Миров.

Час спустя река стала слишком глубокой для шестов, и путешественники поставили сшитый Энни Кристмас парус. Ветер, точно притянутый колдовскими узлами Гарпуна, тут же наполнил его и стал толкать плот к противоположному берегу — к самому центру Древа Миров, к его сердцу, его осевой точке. Никто не знал точно, какова ширина реки. Одни говорили, что она сужается по мере твоего приближения к смерти, другие — что ее сужению способствует благородство твоих намерений. Так или иначе, но тенехвосты, проведя на реке чуть ли не весь день, стали различать на горизонте полоску зелени.

— Земля! — закричал Тор. Этан и Дженнифер Т. сидели на краю плота, опустив ноги в воду, и расправлялись с поминальным пирогом Энни Кристмас, а Тор взгромоздился на капот Скид. Таффи, по обыкновению, лежала на крыше машины и постанывала: она устала от гребли и страдала от морской болезни. Тор спорил с ней на предмет того, можно ли получить морскую болезнь на реке. Он так ее допек, что она замахнулась на него своей волосатой лапищей и чуть не скинула его в воду. Родриго Буэндиа лежал на досках плашмя и курил сигару. Розу-Паутинку долгие годы заточения, в отличие от Таффи, сделали восприимчивой к открытым пространствам. Она сидела в машине вместе с куклой и смотрела вперед, на землю своих несбыточных надежд.

— Все равно ничего не выйдет, — то и дело шептала она Нубакадубе. — Знаю, что не выйдет.

Еще через час они разглядели прямо на зелени белые облака — яблоневый цвет, по словам Клевера.

— Это ветер кружит лепестки, — объяснил он. — До темноты авось доберемся.

Не успел Клевер это сказать — как будто утраченная способность ворожить внезапно вернулась к нему — парус загудел, и спортивный носок, который Буэндиа привязал к верхушке мачты, заполоскал на ветру. Заполоскал, оторвался и полетел обратно к Кошачьей Пристани.

— Буря идет, — понюхав воздух, сказал Петтипот.

— Откуда? — Клевер посмотрел на запад. — Небо-то ясное.

В это время с запада налетело то, что Этан поначалу принял за рой бабочек, обезумевших белых бабочек. Они набивались в глаза, в волосы, липли к одежде и к ветровому стеклу Скид. Этан, весь покрывшись мурашками от их прикосновения, соскреб с себя шелковистую горсть и обнаружил, что это вовсе не бабочки, а лепестки, тысячи яблоневых лепестков, принесенных с берега. Теперь над зеленой лентой появилась широкая темная полоса — она клубилась и сверкала вспышками молний.

— Громовой буйвол, — тихо и мрачно произнес Клевер. — Койот пришел в Яблоневый Сад.

Буря надвигалась на них с берега, разворачивая длинные черные щупальца. Река покрылась чешуей волн, как большая бронзовая рыба, и стала раскачивать плот. Буэндиа схватил шест и стал погружать его в воду, перебирая руками, но река выхватила шест и унесла его прочь. Вода вокруг плота забурлила, зашипела, и Этану показалось, будто что-то ударило плот снизу.

В следующий момент Этана подняло в воздух. Он едва успел схватить лежащую рядом Щепку, а потом плот встал на дыбы и скинул их всех в реку, как овощи с разделочной доски скидывают в кипящую кастрюлю.

Рот и нос налились холодным металлом. Холодные пальцы воды лезли в уши, нажимали на глаза. Этан барахтался что есть мочи, но какой-то спокойный голос внутри сказал ему: «Не суетись». Он затих, и Щепка точно сама собой подняла его на поверхность. Держась за нее, он отплевывался, откашливался и хватал ртом воздух. Ему послышались голоса, и он стал оглядываться. Тенехвосты вокруг него держались за обломки плота, а посередине колесами к небу покачивалась Скидбладнир, Волшебный Корабль. Потом Этан услышал шум, как будто шел дождь или вода журчала в сточной трубе. Он оглянулся и увидел такое, что чуть не выпустил из рук Щепку.

Между ним и Яблоневым Садом из реки поднялся сверкающий водяной столб. Окрашенный в странный розовато-оранжевый цвет, он спадал в реку с головокружительной высоты. «Водяной смерч», — подумал Этан, но потом, запрокинув голову так, что в уши набралась вода, разглядел на верхушке столба толстогубую, пучеглазую, усатую, безобразную и умную башку. Громадные усы извивались, как анаконды, черные губы оттопырились, глаза бесстрастно смотрели на барахтающихся в реке «тенехвостов». То, что Этан принял за водяной столб, было розовым змеиным туловищем, с которого каскадами стекала вода. С боков, примерно в четверти мили над рекой, торчали два зеленых плавника, костистые, как крылья летучей мыши. Еще один плавник, длинный, начинался как раз над водой и уходил вместе с чудищем куда-то в неимоверную глубину.

«Донный Кот», — подумал Этан.

— Донный Кот, — сказала Дженнифер Т. Она приплыла к нему, работая ногами, и Этан, взявшись за рукоять биты, протянул ей другой конец. — Спасибо.

— Не за что.

Донный Кот сощурил глаза и сложил губы в большую черную сливу.

— Что это у тебя, комаришка?

Незримая сила ухватила Этана за ноги и вместе с Дженнифер Т. подняла над водой. Этан почувствовал под собой кожу чудища и потрогал ее. Скользкая и в то же время шершавая, как полузастывший цемент, она пружинила под рукой. Кот держал их, как пару божьих коровок, на своем змеином хвосте, и эта живая петля вместе с Этаном и Дженнифер Т. поднималась вверх, к голове.

Таффи, ворча, вскарабкалась на хвост с ними рядом. Под мышкой она держала спасенное во время крушения яйцо ходага.

— Таффи, что оно делает? — крикнула Дженнифер Т. — Съесть нас хочет, что ли?

Таффи молчала. Она стояла на хвосте, упершись в него расставленными ногами, и поднималась в небо, как на лифте.

От жабр чудовища шел запах ила, плесени и гнили. Губы блестели, как мокрая резина. Глаза, широко поставленные и придающие Коту тревожное сходство с человеком, разглядывали улов с живым интересом. Голос, вопреки ожиданиям, звучал тихо и почти робко, словно Кот отвык говорить:

— Итак, ты принес бомбардиру частицу его большой биты? Частицу его тяжкой, тяжкой ноши? Верно, комаришка? Ну, так ты опоздал. Бомбардир благодарит тебя, но думает, что пора ему свою ношу сложить. Буря в Яблоневом Саду, где бурь отродясь не бывало. Древо содрогается день-деньской. Что-то подсказывает старику: пора проснуться.

— Послушайте, — прервала Дженнифер Т., у которой никогда не хватало терпения выслушивать длинные речи.

— Он долго спал, комаришки. И сильно проголодался.

Внизу, в бурных водах, виднелись головы их друзей. Еще немного, и они все либо потонут, либо будут съедены. Этан приблизил губы к уху Дженнифер Т.

— Помнишь, что Гремучка говорил мне про кота? Я думал, это он про обыкновенного кота, но, может быть, он…

— Его надо брать изнутри, — шепотом откликнулась Дженнифер Т. — Помнишь, мы смотрели с тобой передачу про рыбалку? Про этих парней из Алабамы или еще откуда-то? Они запускают руки прямо в рот большим рыбам и так их ловят. — Она скорчила гримасу. — Только мы…

— Придется, — сказала Таффи, — иначе никак. — Она вышла на самый край служившего им лифтом кольца, держа яйцо ходага под мышкой, как футбольный мяч, и крикнула: — Съешь меня первой! Эти двое — только кожа да кости.

— Здорово проголодался. — Сказав это, Кот растянул губы в ухмылке и медленно, дюйм за дюймом, стал разевать рот, как будто его мускулы плохо справлялись с такими большими челюстями. Таффи прыгнула ему на нижнюю губу, и рот раскрылся как раз настолько, чтобы ее пропустить.

— Щепка, Этан! Подай сюда Щепку!

— Она хочет заклинить ему пасть, чтобы мы могли взять его изнутри! — сказала Дженнифер Т.

Этан, соскальзывая, вскарабкался по змеиному хвосту и сунул Щепку в рот Коту, насколько сумел достать. Небо чудовища усеивали сотни зубов, длинных и серых, как речной песок. Дженнифер Т., подоспев на подмогу, без промедления нырнула прямо в пасть. Стоя там во весь рост, она оглядывалась по сторонам, и из глотки чудища шел яростный рык.

— За что его хватать-то? — крикнула Дженнифер Т. и ухватилась наудачу за один из серых зубов. Этан держал Щепку, которая сильно вибрировала — так отчаянно Кот пытался закрыть пасть. Потом Кот перестал бороться и снова заговорил — на этот раз просительно. Дженнифер Т. покачивалась на его языке, как на волнах.

— Отпушти мой жуб, — жалобно, что твой котенок, прошепелявил Кот.

— Отпущу, когда мы доберемся до Яблоневого Сада вместе с друзьями, — сказала Дженнифер Т. — Достань-ка их из реки, и быстро.

Змеиные кольца Кота, придя в движение, стали вылавливать из воды тенехвостов. Этан наблюдал за этим через нижнюю губу. Кот, извиваясь и перемещаясь, собрал всех спасенных на один виток своего туловища и поднял их в воздух.

— Молодцы, рувины, — похвалил Клевер, поднявшись вместе с остальными к голове Кота. — Взнуздали его лучше некуда. А Большеногая где?

Этан только что видел Таффи рядом с собой, на губе, но теперь она пропала.

— Таффи! — В реке ее не было — и Скидбладнир тоже не стало, как с болью в сердце заметил Этан. — Таффи!

— Я тут.

Таффи появилась откуда-то из глубины рта, из-за спины Дженнифер Т., которая стояла, вцепившись в зуб мертвой хваткой. Яйцо она теперь несла куда более бережно, и Этан разглядел тонкий черный ободок у самой пробки. Таффи, став на колени, вытерла яйцо о серый шершавый язык Кота. Чудище содрогнулось во всю свою длину. Весь Летомир всколыхнулся вместе с ним, а в Середке от Тихого океана прошла цепочка землетрясений, крайне удивив сейсмологов.

— Шевелись давай! — крикнула Дженнифер Т. — Чем скорей ты нас туда доставишь, тем раньше я отпущу твой зуб.

Так они и переправились через Большую реку — кто во рту у Кота, кто на его усатой башке. У чудища, чье туловище сходит вниз до самых корней Древа, эта переправа заняла каких-нибудь пять минут. Его голова осторожно, как ребячья ладошка с зажатым в ней цыпленком, опустилась на зеленую траву Яблоневого Сада. Траву усеивали сорванные лепестки, в небе стояли черные обручи бури. Тенехвосты один за другим слезли или съехали с головы Кота, а Таффи выскочила из пасти.

— Отпушти теперь, — сказал Донный Кот.

— Если я вытащу Щепку, он еще, чего доброго, съест тебя, — опасливо произнес Этан.

— А если я отпущу зуб, мы не сможем больше им управлять. Возьмет и вышибет тебя — например, о гору.

— Да уж…

— Ты обеффала, — промычал Кот, напоминая, что он-то свое обещание сдержал. — Отпушти.

— На счет «три». Раз — два — три!

Дженнифер Т. отпустила зуб, а Этан в тот же миг выдернул Щепку. В следующую секунду оба выкатились изо рта на мягкую траву.

Кот сердито глядел на них и шипел, точно раздумывая, не втянуть ли их в себя на манер громадного пылесоса.

— Нечего было и просыпаться, — сказал он наконец, решив, видимо, все-таки этого не делать. Покачал головой и увел все девяносто девять верхних своих колец обратно в глубину, на самое дно мира.

Отдышавшись и привыкнув немного к твердой земле, тенехвосты стали подсчитывать свои потери.

— Все пропало, — подытожил Клевер. — Все, кроме Щепки.

— И яйца, — добавил Этан. — Яйца и той черной жижи, которую Таффи туда набрала.

— Да, — подхватила Дженнифер Т., — что это за штука, Таффи? Таф!

Они прочесывали Сад целых два часа, пока не стемнело, но Таффи так и не нашли.

Глава двадцать третья

ВЗЯТИЕ НАКРАЮСВЕТОВА

На самом краю Зимомира, близ центра Древа, есть водоем. Он не шире деревенского пруда — до его середины можно свободно добросить камень, но глубиной превышает любое земное озеро. Он глубже, чем сон, и его черно-синий цвет напоминает ночное зимнее небо. Говорят, что дна у него вовсе нет. Считается, что в Летомире он питает Большую реку, Ведьмину реку и реку Мечты, а в Середке — Нил, Амазонку, Волгу, Меконг, Миссисипи, Конго, Янцзы, Колорадо и Рейн. Полагают, что именно на берегу Лепечущего Пруда Выдра когда-то поймала Лосося. Она хотела съесть его, но влюбилась в его сонные глаза и блестящую чешую. Лосось, набрав в рот воды из Колодца, оросил ее, и через девять месяцев Выдра родила серебряного мальчика, который много веков спустя вырос в старого мистера Древесного, Творца Миров. Воды Лепечущего Колодца дают жизнь Древу и мудрость тем, кто изопьет из водоема (пока таких набралось не более шести).

Вечный лед Зимомира вокруг Колодца не держится. Он тает, и сквозь него пробивается зелень. Эта ничейная земля, Проталина, отмечает конец (и начало) Зимомира. По ту сторону Колодца льда нет совсем — он уступает место пышной траве Зеленого Ромба, а со стороны Зимомира над Колодцем встает громадный, обледенелый Теневой Утес. На нем-то и расположен Накраюсветов, твердыня волосанов.

Пройдисвет никогда не питал особой любви к волосанам, и за время путешествия через Зимомир его отношение к ним не улучшилось. Мало того, что они обладали всеми дурными свойствами серошкуров — шумливостью, жестокостью и сварливым нравом, к этому следовало еще добавить их двадцатифутовый рост. Они утверждали, что ведут свой род от первого великана, Джона Совиное Зеркало, и аппетитом не уступали своим родичам, а пищу употребляли исключительно мясную. Их отличали драчливость, отвага в бою и громадная силища. Из-за них Рать во время своего перехода по льду несла огромные потери. Только большая численность при сравнительно небольшом количестве волосанов позволила Рати дойти наконец до зубчатых стен Накраюсветова.

Крепость стояла на утесе черной остроконечной глыбой. Ее воздвигали на заре времен, чтобы обозначить границу Зимомира с тремя другими Мирами и преградить дорогу захватчикам. Глядя с ледяного утеса на уцелевшие паровые сани и волчьи упряжки, она всем своим видом говорила: попробуй возьми.

Пройдисвет глядел на нее с крыши «Паники», держась за железные поручни и задирая голову. То же самое делали гоблины и серошкуры. Достигнув цели, они ждали дальнейших указаний Койота, но Койот некоторое время нигде не показывался.

— Да здесь он, хе-хе, — заявил Мягколап. Он один не пялил глаза на грозные укрепления — сидел себе на палубе и ковырял в зубах острым серым камнем. — Он думает, понятно? Замышляет хитрость, чтобы надуть космачей. Эти ворота вот-вот откроются изнутри, и мы спокойненько войдем в город.

— Если он может так запросто войти в Накраюсветов, — сказал лис, — то на кой ему эта Рать и зачем надо было тащиться в такую даль?

— Может, ты и прав, хе-хе, а может, и нет. Может, босс просто не хотел приходить сюда раньше времени. Может, он ждал, когда произойдут какие-то другие события.

— Это какие же? — спросил Пройдисвет, но тут их беседа прервалась.

Волосаны на вершине утеса завыли, заревели, затявкали, и рядом с «Паникой» грохнулось что-то тяжелое. Оно пронеслось по льду, подымая снежную пыль, и врезалось в другие паровые сани. Машина сплющилась в гармошку, и серошкуры полетели из нее в разные стороны, как кегли. Скинутый сверху предмет проскользил еще ярдов десять и наконец остановился.

Пройдисвету показалось, что на тысячу миль вокруг них все замерло — только ветер свистел свою унылую песню. Метательный снаряд зашевелился, встал, отряхнулся и оказался Койотом. Его выкинули из города, как пустую пивную банку из машины. Пошатываясь, он дотащился до «Паники».

— Я гляжу, волосаны не поддались на хитрость, — заметил Пройдисвет. — Придется, похоже, еще по-мозговать.

— Заткнись, — посоветовал Мягколап. — У босса все под контролем.

— С каких это пор? За всю свою долгую бурную карьеру он никогда еще не контролировал все целиком. Что же теперь-то изменилось?

— Изменилось кое-что. Босс сосредоточился по-настоящему. И внимательно следил за мячом.

— Мне думается, я только что совершил страшную ошибку, — сказал незаметно подошедший Койот. Он сел на палубу и спрятал лицо в ладонях.

— Что случилось, босс? — воскликнул Мягколап, но Койот только головой покачал. — Скажи, — настаивал Мягколап. — Мы прошли большой путь и имеем право знать.

— Я не уследил за мячом. Не учел кое-чего.

— Что же это, босс? Чего ты не учел?

— НЕ ЧЕГО, А КОГО! ОН НЕ ПОСЧИТАЛСЯ СО СВОЕЙ ЖЕНОЙ! — грянуло с вершины утеса так, что иначе как заглавными буквами этого не передашь.

— Ой, братец ты мой! — простонал Мягколап. — Только не это.

— Я думал, она умерла, — сказал Койот. — Думал, тот чемпион из Середки — Беовульф[18], что ли? — позаботился о ней. — Он ухватил себя за волосы и яростно замотал головой. — Ох, Бетти, Злюка Бетти! И что я только…

Он не завершил своего вопроса, который, по мнению Пройдисвета, должен был звучать так: «И что я только нашел в косматой вонючей волосанихе вроде тебя?» Койот пригладил волосы, поднял голову к цитадели, и лицо его озарилось нежностью, чтобы не сказать обожанием.

— Бетти! — вскричал он. — О Бетти! Пожалуйста, не злись на меня! Я проделал весь этот путь ради встречи с тобой!

Рать, теперь уже не столь многочисленная, издала звук, который Пройдисвет научился распознавать не так давно — точно триста пил вгрызались одновременно в триста досок или огонь бежал по сухой траве. Это ездовые волки, понимая, что Койот затеял одну из своих хитростей, старались удержаться от смеха.

Над воротами города показалась голова в шапке нечесаных белых волос. Выражения лица не было видно, но тон сомнений не оставлял.

— КОЙОТ ВСЕГДА СЧИТАЛ БЕТТИ ДУРОЙ!

— Кто, я?! — Койот, изумленно прижав руку к груди, посмотрел на Мягколапа. Тот пожал плечами, словно отказываясь понимать, как Бетти могло прийти такое в голову. — Да что ты, дорогая! Напротив, я всегда…

— УБИРАЙСЯ! — донеслось сверху. — ПОКА БЕТТИ НЕ СЛЕЗЛА ВНИЗ И НЕ СЪЕЛА ВСЕХ ТВОИХ ДРУЖКОВ ДО ЕДИНОГО.

Волки сразу приутихли: пристрастие Бетти к волчатине вошло в поговорку.

— Дорогая, я прошу тебя — спускайся! Спускайся и угощайся. Боюсь, они стали несколько тощими и жилистыми, поскольку уже несколько месяцев кормятся одними мышами, но чем богаты, тем и рады.

Волки перестали кататься по льду и сгрудились между санями, с укором глядя на Койота.

— ПО-ТВОЕМУ, БЕТТИ ТОЛЬКО И ДУМАЕТ, ЧТО О ЖРАТВЕ, ДА? ПО-ТВОЕМУ, У БЕТТИ НЕТ НИКАКИХ ДУХОВНЫХ ИНТЕРЕСОВ?

— Что за чепуха, Бетти, спускайся, дорогая, и родню свою позови. Можете съесть всех моих волков, я не против. — Волки издали дружный стон, перемежаемый сердитым ворчанием. — Я не успел как следует разглядеть твоих братьев до того, как ты… указала мне на дверь. Однако они здорово выросли, правда? Как там малыш Герион?

В крепости поднялся гул, и стали слышны отдельные голоса, требующие волчьего мяса. Волки потихоньку начали отступать обратно в Зимомир. Пройдисвет не винил их за это. Любительница волчатины вполне могла закусить для разгона маленьким волшебным лисом.

— ЗАТКНИТЕСЬ! — рявкнула Бетти, и ее буйные братцы смолкли. — ЗЛЮКА БЕТТИ ТЕПЕРЬ КОРОЛЕВА ВОЛОСАНОВ, И ЗАКОНЫ ДИКТУЕТ ОНА. СЛУШАЙТЕ МОЙ ЗАКОН: ОТНЫНЕ НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ПОДДАВАТЬСЯ НА ХИТРОСТИ ПЕРЕДЕЛЬЩИКА!

— Как это мудро. — Койот принялся расхаживать взад-вперед, немного прихрамывая после падения. — Должен сказать, я нисколько не удивлен, что женщина твоего ума достигла столь высокого положения. Ты всегда была умницей, моя Бетти.

Наверху замолчали, а потом уши Пройдисвета наполнил рокочущий звук, очень похожий на мурлыканье большой кошки. Бетти вопреки своей воле была польщена словами Койота. Затем завизжало железо, и ворота Накраюсвета распахнулись.

— Ты слышал что-нибудь? — шепотом спросил Койот Мягколапа. — Уловил заклинание, отпирающее ворота?

— Извини, босс, не слыхал.

— А ты, лис?

— Если б и слышал, тебе не сказал бы. Не то чтобы я так уж сильно любил волосанов, но раз они стоят у тебя на пути…

— Ладно, ладно. Спасибо.

Могло показаться, что с утеса вниз катится большая серая копна — но это, конечно, была сама Бетти. Ворота за ней закрылись, и она ехала по склону на ногах, держа на плече огромную палицу с шипами. По мере приближения она обретала все более человеческий облик, и Пройдисвет не мог не признать, что она была бы довольно привлекательной дамой, если бы не длинная белая борода, заплетенная в девять толстых кос.

Койот спрыгнул с «Паники» и захромал ей навстречу. На ходу он подал знак своим серошкурам, и те принялись ловить разбегающихся волков. Несчастных зверей сбивали в кучу, орудуя кнутами и палками, и гнали их к волосанихе.

— Кушай! Кушай! — приглашал Койот с широкими жестами гостеприимного хозяина.

Не стану описывать ужасы, последовавшие за этим. Бетти расправилась с угощением в два счета, и снег дымился от крови волков. Когда она поела, Койот поаплодировал ей и подал здоровенный кусок брезента вместо салфетки. Бетти благовоспитанно утерлась и плюхнулась в снег. Она улыбалась Койоту, а он ей.

— ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО, — пророкотала Бетти. — САМ СТАРЫЙ КОЙОТ. СОВСЕМ ДАЖЕ НЕПЛОХО ПОВИДАТЬ ЕГО СНОВА. БЕТТИ СОЖАЛЕЕТ, ЧТО ПЕРЕКИНУЛА ЕГО ЧЕРЕЗ СТЕНУ, НО ОН ЕЕ НАПУГАЛ. ВЫДУМАЛ ТОЖЕ — ПОКАЗЫВАТЬСЯ ПРИ ДВОРЕ БЕТТИ В ВИДЕ ГАДКОГО ВОРОНА! БЕТТИ БОИТСЯ ПТИЦ. ОНИ ГАДКИЕ ТВАРИ, И КОЙОТ ЭТО ЗНАЕТ!

— Мы слишком давно не виделись, Бетти, и я позабыл твои очаровательные прихоти.

Волосаниха замурлыкала снова.

— СТАРЫЙ РЫЖИЙ ЛГУН.

— Моя большая девочка.

— СТАРЫЙ ЗМЕЙ.

— Пушочек мой.

Койот, к изумлению Пройдисвета, забрался к великанше на колени и потрогал самую длинную косицу ее бороды, перемазанную волчьей кровью.

— Смотрите-ка, что наша глупышка наделала — вся перепачкалась. Помнишь, как я расчесывал твою бородушку?

Бетти кивнула и зажмурилась — она помнила. Койот снова сделал знак серошкурам, и один из них побежал за чем-то в ближние сани.

— Удивляюсь, как она может так ему доверять, — сказал Пройдисвет.

— Она и не думает доверять ему, — возразил Мягколап. — Она чует подвох за неделю и слышит крадущуюся кошку за милю. Но шкура у нее крепкая, как сталь, а кулаки могут раздробить гору. Она не доверяет ему — она просто ничего не боится.

Серошкур выскочил из саней с большой проволочной щеткой, и Койот стал расплетать косы Бетти одну за другой, пока они не образовали пышное розоватое облако ниже ее подбородка. Потом зачерпнул пригоршню снега и стал медленно, любовно оттирать кровь с ее бороды. Великанша мурлыкала так, что под ногами у Пройдисвета подрагивала крыша.

Когда Койот стал расчесывать бороду скребницей, Бетти вдруг открыла глаза и начала принюхиваться, раздувая свои широченные ноздри.

— БЕТТИ ЧУЕТ РУВИНА. НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРАВДА? РУВИН В ЗИМОМИРЕ?

У Пройдисвета защемило сердце. Единственный рувин во всей Рати — это мистер Фельд. Сейчас он лежит в «Панике», тихий и неподвижный, Пройдисвет знал это и не видя, потому что мистер Фельд лежал так уже давно. Он завершил работу, которую поручил ему Койот, и та злая работа, которую проделал Койот над ним, тоже завершилась.

— Возможно, и так, — сказал Койот. — Он тебе нужен, дорогая?

— ДАВНО УЖЕ БЕТТИ НЕ ПРОБОВАЛА РУВИНА. ОХ, КАК ДАВНО.

— Хочешь получить его в обмен на заклинание, отпирающее твои славные крепкие ворота?

Бетти выпрямилась и наставила на Койота свой толстый указательный палец. Койот пригнулся.

— Шучу, шучу. — Он ласково подергал ее за бороду и взглянул в сторону «Паники». Пройдисвет ощутил в этом взгляде весь холод Зимомира. — Мягколап, паренек, приведи-ка сюда нашего бедного друга.

— Нет! — заорал что есть мочи лис. — Ты не сделаешь этого!

— Отчего же, — мягко возразил Койот. — Я уже получил от него все, что хотел, а больше он ни на что не годится.

Мягколап открыл люк и скрылся в нем. Пройдисвет слышал, как он спускается на главную палубу. Если не предпринять чего-то прямо сейчас, Койот скормит Брюса Фельда ненасытной Бетти. Но что же тут можно сделать? Шкура у нее крепкая, как сталь, и она услышит лиса, прежде чем он добежит до нее.

Серошкуры «Паники», крича и ругаясь, уже тащили мистера Фельда к люку. Рувин в ответ только слабо постанывал. Бетти, встав, нетерпеливо потирала свой отвислый живот.

Миг спустя где-то глубоко в теле Бетти раздался глухой удар. Она выпучила глаза, разинула рот, и на губах у нее вздулся розовый пузырь. Некоторое время он надувался, а потом лопнул: королева волосанов испустила свой последний вздох. Бетти накренилась и ничком, с оглушительным грохотом повалилась на лед. Койот соскочил с ее колен как раз вовремя, иначе она бы его раздавила. Снег от лопнувшего пузыря оросился кровью.

На вершине Теневого Утеса поднялся вой и застучали барабаны. Серошкуры, гоблины-каюры и немногие уцелевшие волки переглядывались в недоумении.

— Что это было? — Мягколап вылез из люка «Паники» один, сообразив, что рувин больше не нужен.

— Похоже, разрыв сердца, — сказал Койот, стряхивая лед с рукавов, — судя по звуку, который я слышал.

Тут воздух над спиной мертвой великанши заколебался, и из меха высунулась острая мордочка с лисьими ушами. Пройдисвет, только что прошмыгнувший сквозь Бетти, вылез наружу. Рать встретила его громким «ура».

— Я не ради вас это сделал! — крикнул он.

— Что ж, неплохо, — сказал Мягколап. — Теперь там, наверху, остались без королевы и всю ночь будут ее оплакивать. Но заклинание мы никогда уже не узнаем.

— Не скажи. — Койот поднял правую руку, держа двумя пальцами то, что нашел у Бетти в бороде. Он защелкал языком, и острый слух Пройдисвета уловил такие же ответные щелчки, совсем тоненькие и слабые. Койот расплылся в улыбке и бережно поместил то, что держал между пальцами, в собственные волосы. — Учить языки всегда полезно, в том числе и блошиный.

Глава двадцать четвертая

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

К сожалению, в нашем Мире, в нашей неблагополучной и прекрасной Середке, давно забыты пути, ведущие к покою, прохладе и душистой траве Зеленого Ромба. В свое время, как вы, может быть, знаете, туда можно было попасть через наплыв под названием Елисейские Поля, расположенный на берегу большой блестящей реки. Именно там в 1846 году был сыгран первый бейсбольный матч в истории Середки. Но Койот давно уже разрубил этот наплыв и теперь там стоит заброшенная фабрика кофейной фирмы «Максвелл Хауз». О былом заветном месте напоминает только маленькая детская площадка с качелями и горкой. Однажды я, взрослый дяденька, попытался попасть через нее на Зеленый Ромб, качался там, как дурак, на качелях и, должен признаться, потерпел полный провал. Может быть, вам больше повезет — а может быть, вы, когда вырастете, вернете былое великолепие Елисейским Полям в Хобокене, штате Нью-Джерси.

В тот день, когда Рать захватила великанский город Накраюсветов и завладела Зеленым Ромбом, в северной части Нью-Джерси были отмечены необычайно сильные грозы, но никаких других признаков грядущей катастрофы не наблюдалось.

Яблоневый Сад, однако, почувствовал ее в полной мере. С деревьев сдуло весь цвет, и листья, и птичьи гнезда. На Жилища Блаженных пролился едкий красный дождь — он прожигал крыши, заливал накрытые столы и душистые ванны. Солнечные коровы разбежались, лунные овцы с блеянием спаслись в далеких Сонных горах. Трех старых бобрих, строительниц Жилищ, выгнали из собственного дома свирепые волки, а их библиотеку любовных романов развеяли на все четыре стороны. «Тенехвосты», двигаясь через Яблоневый Сад к Зеленому Ромбу, видели вырванные с корнем яблони, перевернугые повозки и вытоптанные поля. Гоблины и серошкуры зажигали повсюду костры из срубленных яблонь, обжирались яблоками и отравляли воздух мерзкими серыми кучами, которые оставляли за собой.

Совершив наконец этот печальный переход, «тенехвосты», так и не нашедшие своего большеногого центрального игрока, спустились по загаженному гоблинами склону на широкое травяное поле. Этану оно сначала показалось квадратным, но потом он решил, что оно больше напоминает раскинутый веер. Ромб. Наискосок от них, за правой стороной внешнего поля, стояла синяя, похожая на стекло полоса безоблачного неба, справа, вдоль стороны первой базы, стеной росли непроходимые колючие кусты. С левой стороны внешнего поля, за чистым голубым прудом, виднелся высокий, охваченный огнем утес, а еще дальше — бескрайняя белая пустыня. По льду были раскиданы бронемашины странного вида, вокруг пруда разбила свои красные палатки армия Койота. Там, на краю Зимомира, повсюду лежали груды чего-то, что Этан сперва принял за снег и только потом понял, что это тела мертвых волосанов.

— Мы проиграли, — сказал Клевер, глядя в небо, покрытое стадами громовых буйволов. — Койот нас опередил. Он разгромил Накраюсветов, что до сих пор никому не удавалось, и вышел к Колодцу.

— Нет! — К глазам Этана подступили слезы. — Неправда!

Этан посмотрел на часы — серый экранчик был пуст. Он стал нажимать на кнопки, сначала потихоньку, потом изо всей силы — ничего. Он сорвал часы с руки и зашвырнул их в траву.

Дженнифер Т. села и закрыла лицо руками.

— Ненавижу это место!

— Опоздали, значит, — сказала Роза-Паутинка. Нубакадуба болтался в ее опущенной руке. — Так я и знала. Могли бы просто сидеть спокойно и ждать, когда все это случится.

— Может, вернемся в Сад? — предложил Туз. — А то как бы они нас не заметили.

Тут послышался тонкий, заливистый лай — так лаяли койоты, которых Этан слышал на холмах у Колорадо-Спрингс.

— Похоже, они уже заметили нас, парень, — сказал Буэндиа.

По траве к ним неслись какие-то бурые фигуры. Этан схватил Дженнифер Т. за руку, чтобы убежать обратно в Яблоневый Сад, но не смог двинуться с места, как будто его подошвы приросли к земле. Остальные исполняли такой же причудливый танец, двигая бедрами и сгибая колени, точно увязли по щиколотку в грязи. Тявканье сделалось громче и веселее. У бегущих к ним существ были человеческие тела и волчьи головы. Этан уже чувствовал их запах — так пахнет из коробки с бутербродами, если открыть ее жарким днем. Он поднял над головой Щепку. Что-то невидимое ухватило ее за широкий конец и дернуло к себе.

Этан взялся за рукоять двумя руками и тоже дернул. Что-то вроде мягкого молота обрушилось ему на голову, погружая его в шелковистый мрак, но Этан еще успел разглядеть идущего за стаей двуногих волков человека в длинном черном плаще. Рыжие волосы потрескивали вокруг его головы, как огонь.

Этан очнулся от чар на пятачке утоптанной земли посреди красных палаток, между голубым прудом и пнями срубленных деревьев. В панике он потянулся за Щепкой и обнаружил, к своему облегчению, что до сих пор держит ее в левой руке — да так крепко, что онемевшие пальцы сомкнулись вокруг рукояти, точно в параличе. Та же невидимая сила продолжала тянуть к себе биту за другой конец, и Узел сильно натер Этану ладонь.

Этан сел, Рыжеволосый человек стоял, скрестив руки, на краю Лепечущего Колодца. На губах любезная улыбка, но блестящие глаза смотрят пронзительно. Этан, сам себе удивляясь, почувствовал к Койоту симпатию с первого взгляда.

— Ну же, паренек, — сказал Койот. — Отпусти ее наконец.

Бита в руке Этана дернулась, и он, вскрикнув от боли, стиснул ее еще сильнее.

— Не отпускай, — предупредил Клевер. — Он не отнимет ее у тебя, если ты сам не отдашь.

Этан вспомнил, как один раз уже расстался с Щепкой в холме «Одуванчики». Он сделал это, конечно, не совсем добровольно, но тогда это больше походило на кражу — феришеры просто забрали биту с заднего сиденья машины.

— Зачем она тебе? — спросил Этан Койота.

— Зачем? Да затем, что все остальное уже мое. Благодаря стараниям твоего хорошего друга я получил сосуд с сильнодействующим пестицидом — его там немного, но концентрация очень высока.

«Таффи», — успел подумать Этан еще до того, как в руках у Койота появилось яйцо ходага.

— Таффи, — подтвердил Койот. — Благородное существо с печальной историей. Посылая к ней старушку Ла Ллорону с моим предложением, я какой-то частью души почти надеялся, что она откажется. Знаешь, мне кажется, что вы, маленькие рувины, почти сумели заполнить пустоту, образовавшуюся в ее бедном снежночеловеческом сердце. Почти.

Налетел ветер, и одна из палаток, отвязавшись, взмыла в небо, как большая красная птица. На ее месте, как по мановению руки фокусника, открылась железная клетка, очень похожая на ту, что стояла в жилище Джона Чугунный Кулак. Этану показалось даже, что это и есть та самая клетка из колдовского железа. В ней черной грудой лежала Таффи — точно так же, как при первой их встрече. Лицо она закрыла руками, словно от стыда. Возле клетки стояло какое-то мерзкое скрюченное существо с кривыми ногами, покрытое белесым мехом, и тыкало в Таффи длинной палкой.

— И все-таки она не устояла — верно, дорогая? — Удивленный Этан расслышал в голосе Койота неподдельную нежность. — Я, видишь ли, пообещал, что верну ей детей. Тебе ведь известно, маленький Фельд, что это я привел в мир смерть, — так почему бы не предположить, что я могу и прогнать ее, хотя бы в случае с двумя Большеногими. Даже если они умерли более девятисот лет назад.

Таффи жалобно застонала, и лохматое белое существо снова ткнуло ее палкой.

— Да только он соврал, хе-хе, — пояснило оно голосом, который показался Этану до странности знакомым.

— Как и всегда, впрочем. — Койот подержал яйцо ходага на ладони, балансируя им. — А благодаря твоему папе, маленький Фельд, чьему поистине блестящему уму я воздаю должное, я обладаю теперь превосходнейшей системой для перекачки. Созданная из новейшего полужесткого микроволокнистого композита, она доставит этот пестицид в нужное место. К самым корням всего этого.

Койот поднял руку, и в одной из машин, стоящих в Зимомире, открылась дверь. Оттуда высыпали серошкуры и стали вытягивать из машины длинный блестящий шланг. Он разматывался шелковыми витками с какой-то большой катушки. Серошкуры, дотянув его до пруда, прикрепили к нему черные грузила и бросили конец в воду. Шланг стал погружаться в пруд — плавно, со свистом.

— Если расчеты твоего отца верны, он достигнет самого дна Колодца, откуда получают питание корни Древа.

— Мистер Фельд ни за что не стал бы тебе помогать, — сказала Дженнифер Т. — Ты все врешь.

— Я делаю это постоянно, — согласился Койот, — но не в этом случае, как ни тяжело тебе поверить, что это правда. Мистер Фельд!

И тут появился отец — Этан не понимал, как мог не заметить его раньше. Отец стоял рядом с Койотом в своих старых джинсах и чистой белой майке, со спутанной бородой и взлохмаченными волосами. Глаза за стеклами очков смотрели спокойно и внимательно. Этан вскочил, чтобы бежать к нему, но отчего-то заколебался. Мистер Фельд как будто и не смотрел на него, а если и смотрел, то как будто его не видел — в общем, это трудно объяснить. Этан сделал пробный шаг в сторону отца. Чары, не дававшие ему ходить, перестали действовать, и Этан пустился бежать, растопырив руки. Сейчас отец со смехом нагнется к нему, подкинет в воздух и покружит. Но мистер Фельд все стоял и смотрел на сына, как будто не видя его, — руки в карманах, на губах легкая улыбка, не меняющая серьезное выражение лица. Этан остановился. От этой улыбки на него подуло холодным ветром, проникающим во все трещинки его сердца.

— Это все, Брюс, — сказал Койот. — Благодарю вас.

Мистер Фельд зашагал прочь, и тогда Этан увидел — по-другому не скажешь — что отец его внутри пуст. Вся задняя половина у него отсутствовала, и внутри не было ничего — ни органов, ни мышц, ни костей. Только какая-то жуткая серовато-белая подкладка, блестящая, как свежая краска. Все равно, что обратная сторона маски, только это была маска в полный человеческий рост, с углублениями для носа, плечевых суставов, колен, пальцев ног. Хуже всего были глаза — просто дырки, в которых виднелся белый лед и синее небо над ним. Этан в ужасе смотрел, как слепок с его отца входит в бронированную машину.

— Он не хотел мне помогать, это верно, — сказал Койот. — Хотя эта задача интересовала его чрезвычайно. Видите, что она с ним сделала? Он превратился в Плоского Человека. Такое уже случалось — с теми, например, кто делал атомную бомбу. Славную маленькую фиесту я устроил тогда.

Этан находился всего в нескольких футах от него, и невидимая рука тянула за биту очень сильно. Этан отчаянно сопротивлялся, и боль в ладони мучила его.

— Полно, Этан, — сказал Койот. — Выручи меня. Всем остальным я уже владею. Ядом Назумы — это настоящее имя Донного Кота, знаешь? Это не обычный яд — собственно говоря, совсем не яд.

— А что же это? — спросил Тор.

— Любопытный мальчик — во всех смыслах этого слова. Ладно, я скажу тебе, Тор-Подменыш. Когда старина Дубоголовый создавал Миры, выделяя Нечто из Ничего, некоторое количество Ничего осталось лишним. Кое-что он, как тебе известно, использовал для заполнения промежутков между ветками и листьями Древа. Остальное… ну, ты знаешь, как это делается. Все корпорации в Середке занимаются захоронением отходов. Вот и наш Старикан захоронил свое Ничто — там, где, как он думал, никто не найдет. На самом-самом Дне, ниже даже, чем корни Столба. Там же, на Дне, он поселил Назуму, наказав ему держать Столб и присматривать за Ничем. Ну, а потом, я думаю, Ничто просочилось как-то из места своего захоронения. Назума, по своей прожорливости, отведал его. Ничто ему очень понравилось, и он с тех пор стал лакомиться им постоянно. Держал его в своих горловых мешках. Если бы мы вскрыли Донного Кота, то обнаружили бы, наверно, что эти мешки сделаны из такого же органического микроволокна, как вот это яйцо ходага. Это Ничто не просто убьет Древо, — Койот потряс яйцо, — оно растворит его. Все снова превратится в тот весьма унылый серый туман, с которого все начиналось. В бескрайнее серое море. А я буду плавать в этом море, как недавно плавали вы в Большой реке, — плавать, держась за свою маленькую Щепку. Когда вы и все остальное растворится окончательно, я с помощью Щепки начну творить сызнова. Передельщик, как тому и следовало быть с самого начала, станет Создателем. И можете быть абсолютно уверены: я не повторю ошибок, допущенных стариной Дубоголовым. Так что давай-ка, отпусти палку.

— Нет, — ответил терзаемый Узлом Этан. — Она моя. А тебя я ненавижу. Ты сумасшедший.

— Да-да-да. — Койот пошевелил пальцами правой руки, и невидимая сила вдруг оставила биту в покое. — Я, впрочем, могу и подождать. Когда-нибудь ты ослабишь бдительность — а нет, так отчаяние заставит тебя передумать.

Двуногие волки впихнули Этана и Дженнифер Т. в одну из палаток. Им принесли жидкого, но вкусного супа с ломтями хлеба, а затем оставили их наедине со своими мыслями и с растущим отчаянием.

— Как по-твоему, что будет дальше? — спросил Этан.

— Ничего хорошего. А твой папа, Этан! Вот ужас-то!

— Не знаю, что это за Плоский Человек такой, — Этан содрогнулся от одного воспоминания, — только это не мой папа.

— И бедная Таффи.

— Поверить не могу, что она клюнула на такую глупую ложь, — непреклонно отрезал он.

— На его ложь все клюют, Этан.

Больше говорить было не о чем. Они уснули, и Этану приснились пустые половинки отца и матери. В их глазницах сквозило небо; они улыбались ему, говорили, что любят его, и немилосердно дергали его за руку.

Этан проснулся. Кто-то и правда дергал его — не за биту, зажатую в руке, а за оба запястья. На них сомкнулись чьи-то холодные лапки с острыми коготками.

— Поднимайся, поросенок, — сказал голос из другого, давнего сна. — Надо выбираться отсюда.

Пройдисвет под покровом ночи вел их прямо в колючие кусты, растущие вдоль первой базовой линии Зеленого Ромба. Это пограничная полоса между Зеленым Ромбом и Середкой, объяснил лис, а называется она Тернии. Это место наглухо заросло шиповником, потому что герои и искатели приключений из Середки не ищут больше приюта в Жилищах Блаженных. Шиповник здесь вымахал так высоко, что беглецы без особого труда находили дорогу под его нижними ветками. Сами шипы, в руку толщиной, а в длину достигающие шести-семи футов, тоже особой опасности не представляли — как шипы роз, например, не опасны для мелких букашек.

Трое наших букашек пробирались через колючую чащу в молчании. Потом Тернии начали редеть, пропуская слабый свет рогатого месяца. Далеко впереди слышались пульсирующие звуки, напоминающие Этану движение транспорта по шоссе. Пройдисвет вывел их к самой границе Середки.

Они сели, прислонившись спинами к дереву, и Этан впервые ощутил, до чего он устал. Они шагали без отдыха с тех пор, как Койот высадил их на берег. Сколько времени он уже не спал — несколько дней? Или недель? Этану казалось, что в голове у него пересыпается мелкий холодный песок — но, закрывая глаза, он снова видел перед собой пустую оболочку Плоского Человека, который занял место его отца. Он с криком открывал глаза и бил себя по лицу, чтобы прогнать видение.

— Все нормально, — сказала Дженнифер Т., взяв его за руку. — Не переживай так.

— Поспи, поросенок, — поддержал Пройдисвет. — Утро вечера мудренее — авось и сообразим, как нам быть.

— Не думаю, что у нас получится, — сказал Этан.

— Я и сам не думаю, но попытаться надо. У нас есть Щепка, а это уже кое-что. Ты молодец, что удержал ее, поросенок. Особенно если учесть… то, что ты видел. Надо держаться и дальше — это самое главное.

— Пройдисвет… тот Плоский Человек — правда мой отец?

Лис раскурил свою костяную трубку и выпустил дым.

— Боюсь, что да. Я всячески старался этому помешать, потому что твой отец был… потому что он хороший человек. Он пожалел меня, когда я попал в переплет, и сделал все возможное, чтобы меня выручить. Но когда такой ум, как у него, начинает разгадывать одну из задачек Койота, простофиля вроде меня мало что может поделать. Он перестал есть, перестал разговаривать. А потом как-то повернулся спиной, и я увидел… — лис вынул изо рта трубку, — то же, что видел ты.

— Не хочу я ждать до утра, — сказала Дженнифер Т. и встала. — Надо делать что-то прямо сейчас.

— Да уж чувствую, — вздохнул лис. — От тебя точно жаром пышет.

— Сидеть тут нет смысла. Он все равно знает, где мы. И может прийти за нами.

— Не обязательно. Койоту нужно все и сразу, но порядка в его действиях нет. Он вполне способен забыть про нас, пока занимается этим своим шлангом.

— Я тоже кое-что знаю про Койота, — сердито выпалила Дженнифер Т. — Бывает, что его собственные дела обходят его с другой стороны и кусают в зад.

— Да, верно. Но сейчас темно, а нас мало, и силы у нас на исходе…

— Иногда Койота можно побить, — медленно произнесла Дженнифер Т. (Этан прямо-таки чувствовал, как формируются мысли в ее голове), — играя по его же правилам. Так. Ладно.

— Дженнифер Т., ты чего?

— Ты чего, поросенок?

Зашуршали друг о друга штанины джинсов, закачались ветки, и стало тихо — только машины продолжали идти по одной из дорог Середки. Дженнифер Т. скрылась в Терниях при тусклом свете месяца.

— Куда это она? — недоумевал Этан. — Обратно, что ли? Зачем?

— Я пойду за ней, а ты оставайся. Лежи тихо, поросенок, и помни: две трети теней, которые ты видишь, это не настоящие тени.

И лис следом за Дженнифер Т. устремился обратно в лагерь Койота.

Этан боролся со сном, как мог. В этой борьбе ему помогали подозрительные шорохи в кустах и неотступная картина того, во что превратился его отец. Но понемногу он начал сдавать. Нет-нет, не спи, говорил он себе, но голова упорно падала на грудь, и в ней пересыпался черный песок. Потом ему послышался звук, который он сначала принял за голос одинокой, летающей в ночи птицы. Тревожный, прерывистый звук — плач Ла Ллороны.

Она была совсем близко. Этан весь покрылся мурашками то ли от страха, то ли от желания увидеть ее. Он поднялся с такой готовностью, что ни тогда, ни после так и не понял, во сне все это происходило или наяву.

Он шел куда-то — не в Середку и не назад к Зеленому Ромбу, а по Терниям, пробираясь между острыми шипами. С ним творилось нечто удивительное. Слыша, как плач становится все ближе, все громче и надрывнее, он не чувствовал больше ни голода, ни усталости — только жалость к этой женщине, обреченной скитаться по пустынным местам Миров.

В зарослях появился еще один просвет — илистая отмель, по которой протекал сверкающий при луне ручей. Ла Ллорона в истрепанном белом платье стояла у самой воды. Этан, сразу узнав ее, бросился к ней, и она приняла его в прохладные, мягкие объятия.

— Мальчик мой. Родной мой сыночек.

— Мама. Мамочка.

Она больше не плакала, хотя эхо рыданий еще сотрясало время от времени ее хрупкое тело. Он чувствовал сквозь кожу ее косточки, как в то время, когда она умирала в больнице Колорадо-Спрингс — легкие, полые ангельские косточки. От этого воспоминания и оттого, что он снова обнимал ее и слышал ее голос, сердце Этана переполнилось так, что все его зажившие было раны открылись заново. В этот миг жизнерадостный, оптимистичный по натуре Этан впервые почувствовал, как плоха и несовершенна жизнь. Как ни украшай ее шумом и пестротой Всякого-Разного, Ничто всегда найдет трещину, чтобы просочиться наружу. Мистер Фельд был прав, сравнивая жизнь с бейсболом: она полна потерь и ошибок, промахов и неверных подач; даже чемпионы в этой игре проигрывают почти не реже, чем выигрывают, и даже лучшие отбивающие вылетают в семидесяти случаях из ста. Койот тоже прав, что хочет ее уничтожить и сделать счет нулевым.

— Я еще маленький, — сказал Этан — то ли себе, то ли матери, то ли миру, который отнял ее у него.

— Отпусти ее, мой мальчик, — сказала Плачущая. — Отпусти.

Гладя его по голове, она осторожно взялась другой рукой за биту. Стертая ладонь Этана перестала болеть, и пальцы, так долго сжимавшие дерево, ослабели. Бита выскальзывала из них так плавно, так легко…

— Сейчас отпущу, — сказал Этан.

И тогда случилась очень странная вещь: Ла Ллорона, скорбящий дух Дальних Земель, улыбнулась.

А Узел, этот упорный Узел, не позволяющий ни убрать себя, ни забыть о себе, впился в опухшую ладонь Этана. Он пришелся на особо чувствительное место, и Этан завопил. Вместе с воплем с его глаз, как говорится в сказках, упала пелена. Он моргнул и увидел, что его обнимает призрак, пахнущий пылью и ветхими лохмотьями. И вместо лица у этого призрака бледная маска, сквозь которую просвечивает череп. Этан снова схватился за биту и в самый последний момент выхватил ее у Ла Ллороны. Та завизжала и протянула скрюченную костлявую руку к его волосам.

— Нет! — крикнул он. — Ты не она!

Горе от потери матери вернулось к нему, заняв свое привычное место. Оно было частью его жизни, частью истории Этана Фельда, частью мира, где случаются самые разные истории: и трагические, и счастливые — и это, в общем-то, правильно. Память о докторе Виктории Джин Куммерман-Фельд — это Нечто, такое же стойкое, как яйцо ходага: никакое Ничто не может испортить ее и тем более растворить.

— Прочь! — крикнул он, замахнувшись битой. — Не то я расколю тебя, как глиняный кувшин.

Ла Ллорона не издала ни звука, словно все ее слезы наконец-то иссякли. Она парила в нескольких дюймах над землей, глядя сверху на Этана, и ему снова померещилось в ее мерцающей маске лицо матери. Лицо выражало бесконечный укор, и Этан пошатнулся от сознания, что потерял ее снова и теперь уже навсегда. Потом приведение отступило назад и скрылось в лесу.

Дженнифер Т. бежала долго, но на подступах к Зеленому Ромбу ей пришлось замедлить бег. В ночи гремела железная музыка, создаваемая молотками, лопатами, велосипедными цепями и машинными люками. В Терниях горели костры, которые Дженнифер Т. старательно обходила. Гогот сидящей у костров Рати напоминал не то лай своры собак в тугих ошейниках, не то птичий базар. Дженнифер Т., ступая с носка на пятку и сдерживая дыхание, благополучно пробралась мимо огней и вышла на Зеленый Ромб. На зимомирской стороне гудела катушка, с которой разматывался, уходя в Колодец, чудесный шланг мистера Фельда. На склонах Летомира тоже горели костры, громыхала музыка. По деревьям метались тени пляшущих серошкуров и прочих тварей. Интересно, для чего эти гадкие созданьица способствуют Койоту, который их же и собирается уничтожить? Если Койот все-таки добудет Щепку, она, когда весь мир растворится и станет Ничем, только его одного и выдержит. Но потом Дженнифер Т. вспомнила, что серошкуры — это бывшие феришеры, а скрикеры — просто изобретение Передельщика, гибрид гоблина с машиной. Может, сейчас они пляшут не от злого торжества, а от радости, что скоро их жалкой жизни придет конец.

За четвертой, правой, стороной Ромба стояла глубокая тьма. Порой ее озаряли вспышки, но это были всего лишь отражения горящих в Летомире костров. Там находилось Сияние, навеки запечатанное каким-то хитрым заклятьем Койота, которое он то ли не мог, то ли боялся снять. Да и зачем ему, раз все скоро кончится так или иначе?

Трудно было представить себе, что некто столь могущественный и хитрый, как Койот, может чего-то бояться, но Дженнифер Т., стоя посреди Зеленого Ромба, с безошибочной уверенностью почувствовала, что это действительно так. Он разорил Яблоневый Сад, вытоптал всю Проталину, осквернил воды самого Колодца, позволил своим приспешникам разбить лагерь в колючих зарослях Середки. Но Зеленый Ромб остался нетронутым. Он лежал, раскинувшись во все стороны, и его густая трава под луной блестела от росы. Хотя Сияние и запечатано, в мире, на этом травянистом поле, есть еще сила, которой Койот боится.

Позади точно флаг заполоскал на ветру, и Дженнифер Т. обернулась, вспомнив о тенях, которые преследовали их на Клэм-Айленде. Рядом с ней затрепыхалось в воздухе что-то темное, пахнущее дымом, как волосы после барбекю. Огромная черная птица — ворон. Сердце в груди Дженнифер Т. дрогнуло, но она осталась стоять на месте. Только прикрыла лицо согнутой в локте рукой, защищаясь от когтей и клюва, и махнула другой на ворона, отгоняя его.

— Спокойно, — прокаркал он. — Я ищу, где сесть, только и всего.

Услышав, что он говорит, Дженнифер Т. уронила руки. Сердце у нее заколотилось так, что в ушах зазвенело, и она позволила ворону сесть себе на плечо.

— Так кто же из нас боится? — сказал ворон хриплым, но знакомым ей голосом. — Койоту не страшна сила этого поля. Он сам сила. Это его земля, великий перекресток четырех Миров. Именно здесь, давным-давно, он уснул, и ему приснилась игра, полная возможностей и риска, — игра, которую ты так любишь, малютка. И потому ты не должна думать о Койоте плохо.

— Не обманешь, — сказала Дженнифер Т. — Это ты и есть.

Тогда он принял человеческий облик и стал рядом с ней, склонив голову набок, как настоящий старый койот, хитрый и любопытный.

— Ты шустра, с этим не поспоришь. Если бы я не собирался распустить свою команду, то предложил бы контракт тебе.

— А где моя команда? Клевер, Родриго, Роза-Паутинка? Где они?

— Они теперь мои, и ты тоже.

— Я пока еще не твоя, так что заткнись.

Он улыбнулся. Она видела, что нравится ему, и это почему-то разозлило ее еще больше.

— Ты ведь знаешь, для чего я здесь, да? Ты ведь читаешь мои мысли.

— Это верно, читаю. — Он достал из-под плаща длинную курительную трубку, бледно-серую при луне, и Дженнифер Т. догадалась, что она, как и у Пройдисвета, сделана из кости. Койот шевельнул пальцами, и огонек, загоревшись в воздухе, золотой рыбкой нырнул в чашечку. — Ты хочешь сыграть в бейсбол.

— Точно. Мои ребята против твоих, девять на девять. Здесь, на Зеленом Ромбе. Если победим мы, ты вытащишь шланг из Колодца и смотаешь его — короче, все отменишь. Если победишь ты… — Дженнифер Т. заколебалась — ведь она не спрашивала у Этана, согласен ли он. — Тогда мы отдадим тебе биту. Щепку, которая так тебе нужна.

— Интересное предложение. Для ребенка, выросшего на жвачке и телевизоре, ты неплохо знаешь Койота. Мысль о том, чтобы решить судьбу Вселенной за девять иннингов, привлекает меня. Но ты забываешь об одном. Вся власть здесь принадлежит мне, а у тебя ее нет совсем. У меня все карты на руках, кроме одной — биты. Однако погляди вокруг. В этих палатках и трейлерах у меня десять тысяч кошмариков — против вас девяти, из которых все, кроме двоих, опять-таки у меня под контролем. Мои ребята окружают Яблоневый Сад, Проталину и Тернии — и все они, помимо оружия, снабжены мощными заклинаниями, чтобы гасить таланты «тенехвостов». Вам отсюда не уйти, и за помощью послать вы не можете. Стоит мне только проявить терпение и поморить твоего дружка Этана голодом недельку-другую — и его деревяшка будет моей.

Дженнифер Т. истратила всю свою смелость, чтобы пробраться через Тернии, прийти сюда и не спасовать перед Койотом. Теперь она повесила голову, сознавая, что проиграла.

— Что ты можешь противопоставить мне? — спросил Койот. — Что ты знаешь? Твои предки в старину много раз одерживали надо мной верх, но их знание — не твое. Какой наукой владеешь ты, девочка?

При слове «наука» Дженнифер Т. вспомнила о книжке, которую подарил ей дедушка Мо. О Триединой Науке. Она достала книжку из заднего кармана и предъявила Койоту.

— Вот какой. Наукой племени На-Ве-Чу.

— Это еще что такое? — Койот прищурился, разглядывая картинку на обложке. Трое белых мальчишек, наряженных индейцами, сидели у костра, а старый индеец в головном уборе из перьев учил их плести верши для форели или делать силки. — Да, знаю. Эту книжку написал в питтсбургской гостинице один старикан, Ирвинг Познер. В 1921 году. В ней нет никакой науки, которая могла бы тебя спасти.

— Нет, есть. — Дженнифер Т. сама не слишком верила в то, что говорила (и что это за Ирвинг Познер такой?), но опорой ей, как уже не раз в ее жизни, служило собственное упрямство. — Триединая Наука. Надежда, Вера, Чудо.

Койот стал смеяться так, что из его трубки в него стрельнула маленькая комета. Он сгибался пополам и утирал слезы. Потом трубка выпала у него изо рта, и он удивился так, как способен удивляться только Койот, который на своем веку столько же раз садился в лужу, сколько возносился ввысь. Дженнифер Т., проследив за его взглядом, подумала сначала, что над травой поднимается туман — но потом увидела, что туман этот движется через Тернии, из Середки. Тысячи молочных спор, тысячи паучков-парашютистов плыли под луной, словно несомые ветром, — но Дженнифер Т. не чувствовала даже легкого дуновения.

— Это привидения, дуреха, — с кривой улыбкой бросил Койот.

Туман оседал на поле, клубясь, как проникающий в бутылку дым, и каждая его струйка превращалась в фигурку со странным острием на макушке. На Зеленом Ромбе строилась армия призрачных мальчиков в индейских костюмах из оленьей кожи, в боевой раскраске, с дурацкими перьями на головах.

Заполняя поле, они проявлялись, как на фотографии, приобретали четкость и даже неяркую окраску. Совсем как на снимках, где бабушки Дженнифер Т., еще молодые, позируют перед домом на Клэм-Айленде: там черно-белые или коричнево-белые изображения тоже иногда раскрашивались в разные бледные тона. Одни мальчики были побольше Дженнифер Т., другие поменьше, но старше как будто не было никого — насколько, конечно, можно определить возраст у привидений.

— Вы кто? — спросила она ближнего к ней призрака, курносого и с леденцово-розовыми щеками.

— Мы племя На-Ве-Чу, и мы верны до конца.

— Точно, — подтвердил его сосед, тощий и конопатый. — Хотя ты и девчонка.

Дженнифер Т. раскрыла книжку на титульном листе и показала Койоту. Там под томагавком, перекрещенным с трубкой мира, значился девиз, и она полагала, что Койот способен прочесть его даже при свете неполной луны.

— Здесь тоже так сказано: «Верны до конца».

— Твой дедушка Мо сожалеет, что его нет сейчас с нами, — сказал розовощекий мальчуган. Сквозь его тело Дженнифер Т. различала ярлычок с именем, вшитый в воротник скаутской рубашки: КУТЕР СИММС. — Но он еще не умер и потому не может присутствовать.

— Он последний из На-Ве-Чу, — добавил другой призрачный мальчик.

— Обойдемся и без него, — сказал третий. — Мы шустры, как белки, зубасты, как щуки, и всегда готовы к бою, как терьеры. — Мальчишки одобрительно загомонили, а некоторые даже загавкали. — Нас здесь столько же, сколько у тебя серошкуров и прочих прихвостней. Так что не очень на них полагайся, мистер, — закончил мальчуган, решительно засучивая рукава.

— Теперь все по-честному, — заметил Кутер Симмс. — Вас десять тысяч, и нас тоже.

Туманные мальчики заслоняли собой огни лагерных костров и даже глушили немного железную музыку Рати. Катушки, с которой разматывался шланг, и вовсе не стало слышно. Койот скривил губы, и Дженнифер Т. померещились у него во рту острые собачьи клыки, но гримаса тут же сменилась прежней милой улыбкой. Он заново набил свою трубку, разжег ее, щелкнув пальцами, и некоторое время попыхивал ею, оглядывая призрачное войско. Потом он взглянул на Дженнифер Т., и огонь в его глазах заставил ее только что обретенную храбрость испариться, как каплю воды на горячей сковородке.

— Хорошо, — сказал он. — Я освобожу вашу команду и верну вам спортивное снаряжение. Встречаемся на этом поле завтра в полдень, но на победу можешь не рассчитывать. Мои «хулиганы» — крутые парни, Дженнифер Т. Райдаут. Они как раз из тех игроков, которые перехватывают сигналы, толкают под локоть отбивающих и мажут мяч вазелином. Короче говоря, они играют по правилам Койота. А такого, как их питчер… — Койот затянулся, и лицо его осветилось снизу — так иногда зажигают спичку, когда рассказывают страшное и хотят напугать слушателей, — такого ты еще не видела. Настоящий миномет!

Сказав это, Койот повернулся и зашагал прочь.

Глава двадцать пятая

ИГРА МИРОВ

Призрачные мальчики перенесли Дженнифер Т. через колючие кусты туда, где у ручья лежал заплаканный Этан. Она опустилась на колени рядом с ним.

— Эт! Ты в порядке?

Он помотал головой.

— Что случилось?

— Мне не хочется говорить об этом. Ты не против?

— Конечно. Как хочешь. — Она подала ему руку и помогла встать.

— А кто эти… ребята? — оглядываясь, спросил Этан.

— Мы племя На-Ве-Чу, — ответил призрачный Кутер Симмс. — И мы не любим, когда парни плачут.

— Как будто ты ни разу в жизни не плакал, — вмешалась Дженнифер Т. — Ты бы точно заслужил перо за старое доброе индейское хвастовство, если б за это присуждали перья.

Кутер Симмс сердито посмотрел на нее, и его нежно-розовый румянец стал несколько ярче. У остальных индейцев реплика Дженнифер Т. вызвала живейшее одобрение.

— Пошли, поищем Пройдисвета, — предложила Дженнифер Т.

Лис рыскал среди колючек, зовя их обоих по имени. Увидев призраки тех, кто навсегда остался верен племени На-Ве-Чу, он встревожился — но, услышав от Дженнифер Т., как они приструнили Койота, ухмыльнулся по-лисьи.

— Стало быть, игра состоится. А что ты ему пообещала в случае нашего проигрыша?

Дженнифер Т. взглянула на Этана и на его биту, поблескивающую при свете месяца.

— Щепка?! — воскликнул Этан. — Ты пообещала ему мою биту?

— Это единственное, что ему нужно, Этан. Что еще я могла ему предложить?

Он взял биту наперевес, поморщился, разжал руку, и все увидели кровавый рубец у него на ладони.

— Да пусть пропадает. Я даже размахнуться не могу как следует.

— Ты бы поплевал на ранку, — предложил один из На-Ве-Чу.

— Поплюй и приложи подорожник, — подхватил другой.

— Поплюй и смочи лимонадом, — посоветовал третий. — А потом еще паутину хорошо приложить.

— Теперь понятно, как они все умерли, — подмигнув Этану, заметила Дженнифер Т.

Остаток ночи они провели в «форде» выпуска 1977 года, брошенном кем-то в кювете у трассы 179 близ Сидоны, штат Аризона. В прохладном воздухе пахло полынью, и небо светилось, как циферблат часов. Они не знали, куда подевались призрачные мальчики (когда над пустыней занялась розовая заря, они вообще усомнились в их существовании), но потом Пройдисвет снова переправил их на Зеленый Ромб, и они увидели перед собой картину разгрома.

Красные палатки повалены, машины исчезли с глаз долой. Даже громовые буйволы ушли куда-то, очистив небо над Зеленым Ромбом. Дженнифер Т. подумала, что здесь поработали На-Ве-Чу, но Пройдисвет сказал, что это сам Койот велел Рати убраться, поскольку больше он в ней не нуждается.

— Они его бесят своим шумом и гамом, — пояснил лис. — Раз в тысячу лет они его так достают, что он их всех вообще съедает.

От всей Рати осталась только одна бронемашина да красно-черная катушка у Колодца, с которой все разматывался бесконечный шланг. Была еще расписная кибитка на полозьях и при ней упряжка волков. Когда Этан вышел на поле, дверца кибитки открылась, и оттуда, заливаясь противным смехом, выкатилось лохматое белое существо. Следом один за другим, моргая, стали выходить на солнышко тенехвосты. Они бросились бежать, и вся команда сошлась в центре поля, где за ночь чудом выросла питчерская горка. Тенехвосты обнимались, трясли друг другу руки и осматривали полученные повреждения. К общему сожалению, они осознали, что Таффи среди них нет, и отправились в разоренный Яблоневый Сад завтракать.

Кроме потери центрального игрока (место Таффи предстояло занять Пройдисвету) всех больше всего беспокоила рука Этана. За ночь на ладони вздулся пузырь величиной с оливку, и кожа вокруг воспалилась. Притом Этан, обороняя биту от покушений Койота и Ла Ллороны, сильно натрудил себе мускулы. Он с трудом сумел натянуть рукавицу.

— Нужен бальзам, — сказал Петтипот. — От таких волдырей помогает огуречник.

— Скажешь тоже, огуречник, — возразил Туз. — Огуречник — это для чирьев. Тут тысячелистник нужен.

Они заспорили, но Пройдисвет оборвал их.

— С вашими познаниями только угри выдавливать. В таких случаях алтей полагается.

Все трое спорщиков удалились куда-то в Лето-мир, а остальные стали собирать нарубленные серошкурами дрова. Среди мусора и костей сомнительного происхождения нашелся мешочек с хлебом, а еще (вот чудо-то!) два десятка яиц, которые Роза-Паутинка испекла в золе. Клевер сказал, что яйца гусиные, и Этан, съев три штуки, стал относиться к больной руке более терпимо. Травники решили составить смесь из рекомендуемых каждым растений. Туз набрал воды в каску, брошенную каким-то скрикером, бросил туда целебные листья и кипятил, пока на дне не осталась густая жижа, пахнущая дегтем. Запах, как это часто бывает с лекарствами, проникал прямо в тебя и напоминал тебе, что ты жив. Пройдисвет намазал полученным снадобьем ладонь Этана, и все стали надеяться на лучшее.

— Нам их нипочем не побить, — сказала Роза-Паутинка. — Даже и пытаться не стоит, по-моему. Все знают, что «хулиганы» играют с Койотом с тех самых пор, как он изобрел эту игру. Так я, по крайней мере, слышала.

— Точно, — подтвердил Петтипот. — Они и есть Первая Девятка. А были демонами, пока Койот не надел им рукавицы и не выпустил их на поле. Раскаленные крючья они поменяли на биты, а железные башмаки на шиповки. Все их адские достоинства — терпение, хитрость, проворство, ловкость, умение подмечать чужие ошибки — в игре пришлись как нельзя кстати.

— Мне приходилось играть с ними, — сказал Клевер, и все повернулись к нему. Костер уже догорел, и солнце быстро прогоняло утреннюю прохладу. — Сильная команда. Я не спорю, может, они и правда демоны, но я их принял за рувинов, хотя таких уродов и у рувинов еще поискать. Они совершали турне по Внешним Островам — давно, очень давно. Мы сыграли с ними серию из пяти игр, и они нас уделали всухую. Сильны, ничего не скажешь.

— И как с ними играть? — спросила Дженнифер Т.

— Рассказывай все как есть, — присоединился к ней Туз. — Ты хоть один мяч отбил? Если по правде?

— Давай, вождь, — подхватил Этан. — Выдай нам разведданные.

— Нет надобности, — сказал Родриго Буэндиа. Все утро он молчал, курил сигары одну за другой и мерил шагами поле. Заключение в темных санях он перенес тяжелее всех; великий бомбардир, как сказал Этану Клевер, даже плакал во сне. — Только время терять. Пора разогреваться. Побегаем. Поработаем с бантами. Вообще разомнемся. Вот ты, центровой, ты когда в последний раз играл?

— В тысяча пятьсот шестьдесят девятом, — без запинки ответил лис. — Сделал два дубля.

— Вот и я об этом, — сказал Буэндиа.

Следующие два часа они тренировались на Зеленом Ромбе. Когда солнце почти достигло зенита, из саней высыпали серошкуры с меловыми баллончиками и базовыми площадками. Прогнав спортсменов с поля, они принялись размечать линии и ставить базы. Через час поле было готово для игры. Дженнифер Т. поднялась на горку и стала подавать Этану в «дом», разогревая руку. Скорость подач мало-помалу увеличивалась, и мячи довольно хорошо ложились в рукавицу Этана. Дженнифер Т. знала, что сегодня ей придется обходиться без загогулин. Зеленый Ромб — осевая точка Миров. Все ветви отходят от него, но ни одна его не пересекает, и прошмыгнуть через него нельзя.

Каждое попадание мяча в рукавицу причиняло Этану такую боль, что он сжимал зубы и тяжело, со свистом выдыхал через них. Он готовился принять крученый, когда Клевер сказал:

— Вон они.

«Хулиганы» шли через внешнее поле, словно явились прямо из запечатанного Сияния. Клевер был прав: они выглядели как люди, здоровенные, кряжистые, плечистые, но с желтыми, изнуренными лицами. Такие лица Этан видел на старых бейсбольных фотографиях: маленькие, близко посаженные глаза, острые носы, тонкогубые угрюмые рты. Костюмы у них фланелевые, белые с красной отделкой, бейсболки черные, с красными козырьками, где черными же буквами значится «Хулиганы». Шиповки тоже черные, с узкими длинными носами. Они подошли к горке и расположились вокруг, глядя на Дженнифер Т. Она сделала вид, что их не замечает, — Этану даже показалось, что она их в самом деле не видит. Отклонившись назад, она подала скользящий. Послушный ее воле мяч клюнул вниз и хлопнулся, как кирпич, в рукавицу Этана. Кто-то из «хулиганов» хмыкнул, но никто не сказал ни слова.

Они расселись на своей скамейке, опять-таки почти не разговаривая. Если они и общались, то с помощью знаков, которыми пользуются капитаны и тренеры.

— Их только восемь, — заметил Тор. — Где же девятый?

— Здесь, — ответил Койот, появившись в белоснежной форме за гостевой скамейкой. Рядом с ним, в клетке на колесах, сидела Таффи. — Надеюсь, вы не возражаете? — спросил он. — Нельзя же, в самом деле, чтобы на самом последнем матче в истории бейсбола совсем не было зрителей.

— Таффи! — Этан, Дженнифер Т. и Тор бросились к клетке. Снежная женщина, как когда-то, лежала бесформенной кучей на полу, прикрывая локтем лицо.

— Таффи! — позвала Дженнифер Т. — Что с тобой? — Узница не отвечала. Дженнифер Т. просунула руку между прутьями, дотянулась кончиками пальцев до Таффи и ласково погладила ее по голове. — Мы на тебя не сердимся, Таф. Мы понимаем.

— Ага, — подтвердил Этан. Он хотел сказать, что Ла Ллорона и к нему приходила, предлагая избавить его от горя, но вспомнил, что он-то благодаря Узлу устоял, а Таффи поддалась искушению и тем приблизила конец света. Поэтому он не стал ничего говорить и повторил только: — Ага.

Таффи по-прежнему не шевелилась.

— Эй, — сказал Этан Койоту, — мне надо, чтобы кто-то держал мою биту, пока я ловлю мячи. Так я буду уверен, что ты ее не заберешь.

— Как будто я способен на подобную низость!

— Я хочу, чтобы биту держала Таффи.

Таффи отняла руку от лица и взглянула на Этана маленькими, круглыми, полными слез глазками.

— Ты согласна, Таф? Согласна ее постеречь?

Таффи моргнула, наморщила темный лоб и медленно кивнула.

— Вот и прекрасно, — сказал Койот. — Давай начинать.

— Минуточку, — сказал Тор. — А кто судить будет?

— Я, — ответил скрипучий голос, сопровождаемый противным смешком.

Этан обернулся, ожидая увидеть белобрысое лохматое существо, состоящее у Койота на посылках, но вместо него увидел длинноволосого молодого человека в судейской форме — голубой рубашке и синих брюках.

— Пэдфут!

— В чем дело, юноша?

— Ну уж нет! — крикнул Этан Койоту. — Он работает на тебя и судьей быть не может.

— Во-первых, условия здесь диктую я, — сказал Койот. — А во-вторых, я, к своему удивлению, обнаружил, что мой старый приятель Робин Мягколап, как это ни возмутительно, перешел на вашу сторону с целью спасти собственную шкуру.

— При всем уважении, босс, — вставил Мягколап, — меня эта Вселенная, хе-хе, вполне устраивает. У всех нас есть свои слабости.

— Полагаю, что он, разрываемый между данной мне клятвой и необъяснимой привязанностью к собственному жалкому существованию, проявит нужную степень объективности. Так что начнем.

— Команды, на поле! — прокричал Мягколап.

Опираясь на информацию Алькабеца, я привожу списки команд, которые встретились на Зеленом Ромбе в девятый день девятого месяца 1335 года Дятла (по вселенскому летосчислению):

ТЕНЕХВОСТЫ………………..ХУЛИГАНЫ

Райдаут, Дж. Т., питчер…….Сверниголова, Дж., шорт-стоп

Петтипот, Д., л. край……….О'Вырви, Дж., 2б.

Кабаний Зуб, К., 1б. (кап.)…Костолом, Дж., 3б.

Буэндиа, Р., пр. край……….Живоглот, Дж., центр

Рейнард, П., центр………….Ван Виссель, Дж., 3б.

Уигнатт, Т., 3б………………Пучеглазетто, Дж., 1 б.

Одуванчик, Р.П., 2 б………..Стрыга, Дж., л. край

Туз, Дж., шорт-стоп…………Душегубе, Дж., кэтчер

Фельд, Э., кэтчер……………Койот, питчер (кап.).

Первые несколько иннингов игра представляла собой дуэль питчеров. Койот метал огонь, гром и молнию — свирепо, но с великой точностью. Отбивающий, крепко уверенный, что мяч сейчас угодит ему в голову, видел в следующий миг, что этот самый мяч благополучно улегся в рукавицу кэтчера. Одни его подачи резали воздух, другие двигались с коварной медлительностью, скользя, ныряя и подбираясь к противнику с черного хода. Их все объединяла одна черта, делавшая историю Койота столь занимательной на протяжении последних пятидесяти тысяч лет: хитроумие.

Дженнифер Т., поднимаясь на горку, действовала более прямо. Она то и дело совещалась с Этаном и полагалась в основном на резаный, но сменный у нее тоже был неплох, а скользящий чертил в воздухе хитрые серебристые петли. Мягколап пару раз, по мнению «тенехвостов», выносил спорные суждения, но при этом объявил страйками некоторые подачи Райдаут, которые Этан посчитал низкими и прошедшими вне зоны.

«Хулиганы», как и говорил Клевер, оказались сильной командой. Они урывали у Дженнифер Т. то хит, то прогулку, с помощью банта переводили бегущего на вторую и воровали третью. В конце пятого иннинга, собрав воедино прогулку, кражу, полевой выбор и перехваченный флай, они наконец заработали ран. Шестой и седьмой иннинги прошли для них впустую, но в восьмом, когда Пройдисвет из-за солнца упустил флай, им засчитали еще очко. К началу девятого счет стал 2:0 в пользу «хулиганов». Ноль, красноречиво свидетельствующий о неуспехе «тенехвостов», вмещал в себя все разновидности нулей: у них не было ни ранов, ни хитов, даже прогулки Койот никому не дал заработать, из всех отбивающих только Буэндиа сделал два солидных удара, но мячи перехватил Живоглот, центровой «хулиганов».

Роза-Паутинка, отбивавшая первой в начале девятого, урвала-таки прогулку: Койоту явно действовала на нервы потрепанная тряпичная кукла, которую он когда-то подсунул королеве Шелковице. Туз добавил к этому хороший, чистый сингл. Этан, несмотря на кажущуюся перемену к лучшему, вышел отбивать почти без всякой надежды. Он уже выбыл однажды в аут из-за неправильного взмаха. Работая битой, он старался не обращать внимания на боль от Узла, но это было невозможно. Выйдя отбивать во второй раз, он послал через поле высокий фаул, вовремя перехваченный Стрыгой, и это был лучший его показатель за всю игру.

На этот раз, обещавший стать последним — не только для него, но и вообще, — Этан медлил. Роза-Паутинка, с Нубакадубой под мышкой, занимала вторую базу. Туз хмуро выглядывал из-за игрока первой. Этан окинул взглядом ожидающую своей очереди Дженнифер Т., Петтипота, Тора, Пройдисвета, Клевера, и Таффи в клетке, и Родриго Буэндиа. Таффи, держась за прутья, смотрела прямо на него. Теперь, когда конец света так близок, ей, наверно, хочется, чтобы все закончилось поскорее. Она, наверно, только и ждет, чтобы он, Этан, вылетел.

Буэндиа взмахнул воображаемой битой и показал на небо. Этан кивнул.

— Отбивающий готов, — объявил Мягколап.

Койот надвинул бейсболку пониже и приступил к потяжке. Приложив рукавицу к животу и сделав мяч центром тяжести, он откачнулся назад и подал. Этан ясно видел швы на мяче, который, крутясь, летел прямо к нему. Он замахнулся, но мяч в последнюю секунду прошел мимо.

— Страйк один! — сказал Мягколап.

Следующий мяч описал широкую дугу и нырнул вниз. Этан снова замахнулся, и боль пронзила руку.

— Страйк два!

Этан сошел с площадки и потряс левой рукой. Разве можно не обращать на такую боль внимания? Нельзя. Значит, надо попробовать что-то новое, что-то в духе мистера Олафсена. Вместо того чтобы отгораживаться от боли, надо почувствовать ее в полной мере. Может быть, это добавит ему злости или поможет сосредоточиться. Этан снова занял свое место и стиснул биту — как можно крепче, чтобы Узел впился поглубже в левую ладонь. Вибрируя от боли как тонкий металлический лист, он вскинул биту на плечо.

— Вдарь по нему, Этан! — произнес странный, дрожащий голос за третьей базой. Отец — то, что от него осталось — стоял на трапе бронемашины и следил за игрой. Он не шевелился, Плоский Человек, даже руку не мог поднять, но Этан был уверен, что это сказал он. Никто на скамье «тенехвостов», по-видимому, не слышал его, никто не смотрел в ту сторону. Может быть, Этан просто принял желаемое за действительное? Койот подал прямой резаный мяч, и Этан, сходя с ума от боли, взмахнул битой. Удар, пришедшийся по мячу, сотряс все его тело. Локти хрустнули, плечи вышли из суставов, развернувшийся по инерции трос стал крутиться на поясе, как пластилиновый, пока не отломился и не упал наземь.

— Парень! — орал Буэндиа оттуда, где существовали еще время, радость и аромат сигар. — Паренек! Чувачок!

Этан поднялся на ноги и посмотрел вверх. Отбитый им мяч уходил в небо над левым краем.

Скорость хоум-рана зависит не только от размаха биты, но и от скорости поданного мяча. В данном случае удар обезумевшего от боли и слуховой галлюцинации Этана соединился с молнией, посланной Передельщиком Миров. Хит, ставший итогом этой комбинации, поднимался все выше и выше, в голубой простор над внешним полем Зеленого Ромба. Позднее все свидетели сошлись на том, что он повисел там немного — серое пятнышко на синеве — а потом исчез. В небе осталось маленькое отверстие с размытыми краями — оно напоминало те оптические иллюзии, или фосфены, которые мы видим иногда краем глаза на совершенно пустом месте.

— Беги! — завопили «тенехвосты» со скамейки. — Беги, Этан, беги!

И он обежал поле, и вернулся к «дому», и пляшущие товарищи по команде заключили его в объятия. «Тенехвосты» благодаря ему теперь вели со счетом 3:2. Но торжество длилось недолго: его прервал хорошо всем знакомый звук, чистый, звонкий и в то же время тревожный. Звук, известный всякому, кто когда-нибудь играл в бейсбол на заднем дворе, при всей своей отдаленности ни на что другое не похожий: звон разбитого стекла. Обе команды уставились в небо над внешним полем. В тишине, окутавшей поле, все еще слышался звон.

— Эге, — промолвил наконец Койот. — Плохо наше дело. — Сунув два пальца в рот, он пронзительно свистнул, и Плоский Человек ушел обратно в машину. — Мы прекращаем игру! — крикнул Койот, убегая к Лепечущему Колодцу. — Победа присуждается вам!

«Хулиганы» помчались вдогонку за своим капитаном. Они здорово разозлились на него за то, что он прервал матч при отставании всего на одно очко. «Тенехвосты» в полной растерянности остались стоять на поле. Одни смотрели на Койота, другие — на дыру, пробитую Этаном в стеклянной тверди Сияния. Сам Этан не сводил глаз с машины, откуда серошкуры выкатили что-то вроде насоса, которым отец надувал свои аэростаты. Следом вышел Плоский Человек с яйцом ходага в руках. Койот взял у него яйцо, откупорил, и оттуда, как из винной бутылки, вырвался легкий дымок. Койот взялся за шланг насоса.

— Эй! — крикнула Дженнифер Т. — Так нечестно! Победили-то мы! Ты дал слово!

— Я соврал! — прокричал в ответ Койот.

Но тут на него, откуда ни возьмись, набросилось что-то большое и темное, и он пошатнулся.

— Таффи! — крикнул Этан. — Она вырвалась из клетки!

Таффи, держа Койота за горло, другой рукой тянулась к яйцу, которое балансировало на его поднятой ладони, а в небе над ними ширилась черная беззвездная дыра. Потом они оба упали, но Койот, как самый скользкий тип на свете, вывернулся из волосатых лап Таффи и успел подхватить яйцо. Он ухмыльнулся, возвышаясь над снежной женщиной, и наклонил сосуд. Две тягучие капли Ничего стекли на подошвы ее больших ног, и Таффи взывыла от боли.

Койот приделал яйцо к выпускному клапану насоса, Плоский Человек щелкнул выключателем, и насос заработал. Серебристый шланг пару раз содрогнулся и лег на землю.

Прошла секунда… час… год. Потом послышался звук, еще более жуткий, чем звон стекла: далекий крик петуха. Земля под «тенехвостами» заколебалась, точно какое-то огромное животное подергивалось, стараясь избавиться от них, как от блох. Что-то заскрежетало, как заржавевшие петли гигантской двери, и повсюду, от холмов Яблоневого Сада до обгоревшего Теневого Утеса, заскрипело, застонало старое дерево.

— Рваная Скала, — сказал Клевер и сел на траву. — Два аута в конце девятого. Счет 0:2.

Петтипот и Пройдисвет, волшебные звери, более зоркие, чем все остальные, первыми заметили то, что позднее описывали как открывшееся в небе окно. Оба дружно завопили, указывая ввысь. Этан сперва ничего не разглядел, а потом увидел прямоугольник более темной синевы, посреди которого зияла пробитая им дыра. По краям этот прямоугольник обрамлял свет, а внутри мелькали какие-то легкие тени.

Земля затряслась еще сильнее, и Этана сшибло с ног. Окно в небе между тем увеличилось, и Свет лился из него во все стороны, посылая косые голубые лучи во все уголки Мира. Из света вышла огромная тень, имеющая, как показалось Этану, форму человека. Да нет, и не тень вовсе: она, хотя и темная, все-таки светилась.

— Нет! Нет! — закричал Койот.

Этан хотел взглянуть на него, но сила земного притяжения почему-то резко возросла. Этан не мог ни подняться, ни голову повернуть, мог только смотреть вверх, в дыру, проделанную его хоум-раном в голубой печати Сияния.

— Не-ет! — Койот выхватывал из полотняного мешка бейсбольные мячи и поочередно метал их в небо. — Катись назад! Убирайся, одноглазый! Я не признаю себя побитым! Не признаю!

До того, как занавес Рваной Скалы опустился, Этану показалось, что льющийся из небесного окна свет принял форму длинной руки с мускулами облаков и венами молний. Пальцы, раскинутые, как звездные лучи, нашарили рыжий огонек, мигающий у Лепечущего Колодца, и он погас.

«ДОМ»

Эпилог

ЖИЗНЬ, МИР И БЕЙСБОЛ ПОСЛЕ ПОТОПА

У нас в Середке этот период, занявший около шестидесяти трех минут, ознаменовался многими необычайными явлениями. Во дворе сиротского приюта перуанского города Куско вдруг появился старый «мерседес», и девять воспитанников увидели в нем своих родителей, погибших в селевом потоке три года назад. Плотина будущей гидроэлектростанции в Юрских горах, во Франции, грозившая затоплением красивой старой деревне, исчезла бесследно за одну ночь. На южной оконечности Таиланда ныряльщики обнаружили, что коралловый риф, умиравший в течение десяти лет, кипит бурной жизнью. Девять тысяч раковых больных по всему миру внезапно пошли на поправку. Тысячи бывших в ссоре влюбленных помирились, сотни сбежавших из дому детей вдруг обрели желание вернуться обратно.

Не все события были столь яркими и драматичными. На тех ветвях Древа, что расположены подальше от Зеленого Ромба, эффект от взлома печати Сияния отразился слабее. Там люди находили любимые безделушки, фотографии и талисманы, которые считали давно пропавшими. Неудачливые любители лотерей выигрывали скромные суммы, засыхающие комнатные растения выздоравливали, чихуахуа с прооперированными голосовыми связками начинали весело тявкать, сполна отплачивая своим хозяевам за жестокое обращение. Часть земного шара, проспавшая удивительный час, видела чудесные сны: к одним возвращались любимые ими умершие, другие, напрочь лишенные способностей к музыке, сочиняли гениальные симфонии.

Нам должно быть стыдно, что мы, пренебрегая надеждой, верой и чудом, позволили так зарасти пространству, некогда соединявшему нас с Зеленым Ромбом. Почти вся целительная сила, излившаяся из пробитого Этаном отверстия, ушла на расчистку Терний. В итоге большинству из нас досталось разве что по капле из этого могучего потока. На детской площадке, сохранившейся от прежних Елисейских Полей в Хобокене, штат Нью-Джерси, не произошло почти ничего примечательного — если не считать найденного под качелями пожелтевшего бейсбольного мяча фирмы Сполдинг с загадочной подписью «Ван Лингл Мунго». Ребята в тот же день поиграли им немного, только и всего.

Однако теперь Тернии, повторяю, расчищены, и дорога в страну вечного лета, цветущих яблонь и зеленой травы открыта для вас. Пока, по крайней мере, и если вы знаете, где ее искать.

Но для тех, кто оказался на самом пути потока, эффект получился поистине поразительным. Этан, придя в себя, тут же ощутил на лбу сухую, прохладную отцовскую ладонь. Он сел. Пара влажных карих глаз смотрела на него с тревогой.

— Привет, папа, — сам себе не веря, сказал Этан.

— Привет, сынок.

Фельды молча смотрели друг на друга, заново переживая долгие недели разлуки, отчуждения и ужаса.

— Что-нибудь не так? — спросил наконец Этан.

— Д-да… Мои очки пропали. Но знаешь, они мне как будто больше и не нужны. Я прекрасно вижу твою мордашку и без них.

Отцовские руки наконец-то обняли Этана, и все отчуждение, весь ужас прошли без следа.

— Я нашел тебя, папа. Сказал, что найду, и нашел.

— Я слышал. Обо всем слышал. И очень тобой горжусь.

Этан увидел, что его рюкзак лежит на траве поблизости, и достал из него отцовский бумажник.

— Вот, держи. Ты забыл его, когда уходил.

— На меня это не похоже, — с недоумением приняв бумажник, заметил отец.

— Последнее время было для тебя трудным, папа. Я после объясню.

— Ладно.

— А мне нелегко было тебя найти. Ты уж лучше не уходи больше никуда.

— Ладно, — пообещал отец. Родители всегда это обещают, хотя и знают, что такое обещание сдержать нельзя. Но это ничего: главное, чтобы мы в это верили. Бейсбольный матч не заставит летний день длиться вечно, и хоум-ран не залечит всех страданий мира и даже одного-единственного человеческого сердца. Настанет день, когда мистеру Фельду, хочет он того или нет, придется покинуть Этана снова. Все родители когда-нибудь покидают своих детей. Этан понимал это теперь лучше, чем когда-либо прежде, и все-таки порадовался отцовскому обещанию.

Больше они не разговаривали — просто лежали бок о бок на траве и грелись на солнце.

— Что это за звук? — спросил наконец Этан и сел. — Похоже на детский плач.

— Так и есть. У одной из твоих подружек появился малыш.

Они вдвоем подошли к Колодцу. Роза-Паутинка, сидя у его бездонных вод, нянчила своего вопящего братца и целовала его ножки, каждая с фасолинку величиной. Он, как и все феришерские младенцы, походил не то на маленького старичка, не то на резинового пупса, а волосы у него так и остались жесткими и черными, однако брыкучие ножки вполне годились для поцелуев.

— Получилось! — с торжеством восклицала Роза-Паутинка. — Я знала, что получится. Ведь правда же, я всегда это говорила!

Около Колодца расположилось с дюжину феришеров — они валялись на траве, смеялись и заигрывали с малюткой. По широченной ухмылке на лице Клевера Этан сразу догадался, что это члены племени Кабаньего Зуба, взятые в плен при нападении на Белолесье. Теперь они снова превратились в феришеров из серошкуров, которые проводили меловые линии на Зеленом Ромбе. Шланг, насос и бронемашина исчезли, а кибитка раскололась в щепки, точно от удара гигантского кулака.

— Эй! — Дженнифер Т., Этан и Тор постояли немного чуть поодаль, как вершины треугольника, а потом сошлись вместе и обнялись. Этан, заметив в Торе какую-то перемену, не сразу понял, что дело в запахе. От его друга теперь пахло зеленью — сосновой хвоей или эвкалиптом. Этан отошел немного назад, посмотрел на Тора и сказал:

— Ты стал меньше ростом.

— Точно. Я уменьшаюсь. И вот еще, смотри. — Он показал Этану свою исцарапанную руку. Царапины, более бледные, чем им полагалось, отливали ржавым золотом.

— Да что же тут такое творится? — воскликнул Этан. — И где Койот?

— Его забрали. — Мистер Фельд показал на небо над правым краем поля. Сияние, прежде напоминавшее голубое стекло, все покрылось грозными багровыми тучами, а вдоль всего правого края стояли стофунтовые золотые столбы, соединенные серебряными полотнищами. Только очень большая сила могла бы повалить эту изгородь. В конце стены были видны деревянные ворота, наглухо запертые, а над ними висела серебряная табличка с цифрой 216.

— Двести шестнадцать? — сказал Этан. — А что это значит?

— Количество стежков на бейсбольном мяче, — сказала Дженнифер Т.

— Количество третей дюйма в морской сажени, — уточнил Клевер. — Именно такое расстояние отделяет «дом» от врат Сияния.

— А еще это количество возможных вариантов, когда бросаешь три игровых кубика, — заметил мистер Фельд. Это было как раз в его духе — сказать нечто подобное в столь драматический момент, и Этану захотелось снова обнять отца.

— А я слыхал, — вмешался Петтипот, — что в настоящем имени мистера Древесного ровно двести шестнадцать букв.

— На каждой стороне моей карты пятьдесят четыре деления — девять на шесть, — внес свою лепту Тор. — А если умножить пятьдесят четыре на четыре, будет двести шестнадцать.

— Двести шестнадцать? Это код Кливленда, штат Огайо, — сказал Родриго Буэндиа. — У меня там сестра. Великий бейсбольный город.

Он засучил штаны, и всем стало видно, что жуткие шрамы у него на коленях пропали.

Во всяком потопе бывают свои завихрения, свои карманы и островки, которые вода почему-то не затрагивает. Таффи нашли на краю Зимомира, на пятачке нерастаявшего льда — неподвижную, бесчувственную, полумертвую. Мех у нее заиндевел, на губах запеклась кровь. Знаменитые ступни отсутствовали — роковые капли Ничего растворили их.

— Так нечестно! — крикнула Дженнифер Т. и бросилась бежать.

— Дженнифер Т.! Вернись! — звал ее мистер Фельд. Но она все бежала, во всю прыть своих сильных ног — через третью базовую линию Зеленого Ромба, к дубовым воротам. Она стала молотить в них сперва кулаками, потом ногами, но это было все равно, что усилия мухи, бьющейся об оконный переплет. Когда к ней прибежал Этан, она успела отчаяться и скрючилась на траве у ворот.

— Они там сейчас очень заняты, наверно, — сказал Этан. — Разбираются с Койотом и все такое.

— Так нечестно! А как же Таффи? Как же я?

В самом деле: ее палец, сломанный когда-то, так и остался немного скрюченным. А внутри она осталась все той же Дженнифер Т. Райдаут из неблагополучных клэм-айлендских Райдаутов. Беспородной, дворняжкой, тенехвостом.

Этан плюхнулся на траву рядом с ней и сжал ее шершавую руку.

— Ты мне нравишься такая, какая есть. Я рад, что в тебе ничего не изменилось.

— Да брось, Фельд. — Она вырвала у него руку, вскочила и затянула потуже хвост, пропущенный в затылочную прорезь бейсболки. Потом улыбнулась, и Этан заметил, как зарделась ее щека. — Хватит трепаться.

Они соорудили носилки из обломков кибитки и потащили Таффи через Зеленый Ромб в Яблоневый Сад, место отдохновения раненых героев. Световой дождь, пролившийся на все Дальние Земли Летомира, погасил бушевавшие там пожары и вернул к жизни уже сожженные деревья. Яблони расцвели заново, и бобрихи трудились вовсю, восстанавливая Жилища Блаженных, Два дня наши путники пользовались легендарным гостеприимством этих Жилищ, лечили Таффи и готовились к долгому обратному пути. В книге племени На-Ве-Чу была глава о постройке плавучих средств, и они, руководствуясь ею, построили крепкий, вместительный плот. Туз вырубил шесты, и путешественники двинулись через Большую реку. На этот раз их никто не побеспокоил, и даже кончик уса не тронул гладкой поверхности вод.

В Кошачьей Пристани их радостно встретили Большие Лгуны, которые стали теперь гораздо крупнее, хотя прежнего величия так и не обрели. Пришлось им снести свой поселок до основания и построить новые дома, вдесятеро больше старых. Топор, переросший даже Джона Чугунный Кулак, вошел в реку и без труда выудил из нее старушку Скидбладнир, всю облепленную илом. Фельды были очень рады снова увидеть Скид, несмотря на ее плачевное состояние. Туз разобрал ее на части, заботливо почистил и протер каждую деталь и опять собрал (только педали сцепления и тормоза при этом поменялись местами). С гор доставили солидный запас самогона, и экспедиция, отъевшись на хлебах Энни Кристмас, тронулась к пику Кобольда, только теперь уже с другой стороны.

Туз соорудил из старого фортепьяно и тележных колес открытый прицеп, где разместились феришеры Кабаньего Зуба и Таффи. Она так ни разу и не пришла в сознание после того, как ее нашли на льду Зимомира. На всем пути через Зубастые горы она лишь слабо стонала да произносила отрывочные жалобные слова на языке Большеногих. Феришерки научили Розу-Паутинку варить из трав питье для ее братца, и она поила Таффи тем же целебным отваром, вливая его в рот через обрезок шланга, оставшийся после сборочных работ Туза.

В «Одуванчиках» их приняли куда радушнее, чем в первый раз. Они провели там несколько дней, и за это время розовые щечки и серьезные глазки Нубакадубы (Нового Мальчика, как его называли теперь), растопили заледеневшее сердце королевы Шелковицы. В этом случае целительное действие потопа, надо сказать, несколько запоздало.

Когда пришло время уезжать, Дик Петтипот тоже остался в «Одуванчиках». Он был счастлив вернуться к своим ходам и норам и жалел лишь о том, что лишился непревзойденного противника в лице Джона Тузика. Маленький великан решил добраться вместе с бывшими «тенехвостами» до своих родных мест. Потоп истребил в нем жажду отомстить братьям, продавшим его в рабство, но кое-какие счеты все же следовало уладить.

— Пусть посмотрят мне в глаза и попросят у меня прощения, — решил он. — Даже если для этого им придется распластаться на брюхе. Особенно если придется, — ухмыльнулся Туз.

— О, как мне будет недоставать твоих косолапых шагов, — причитал Петтипот, сморкаясь в кружевной платочек. — Они, бывало, за милю предупреждали меня о твоем приближении.

— А я буду скучать по твоей трескотне. И по твоему ослиному упрямству тоже.

И два закадычных врага расстались в тени холма «Одуванчики».

Скид проехала еще несколько дней на восток, и тогда Тор, тщательно изучив карту, пришел к выводу, что из этого места можно совершить прыжок в Зимомир, а оттуда — в Беллингем, штат Вашингтон, из которого ходит паром на Клэм-Айленд. Туз к этому времени стал чуять в воздухе нечто знакомое — «добрую старую великанью вонь», по его словам. Он попросил мистера Фельда высадить его здесь. Все они понимали, что Туз рискует. Клевер находил вполне возможным, что потоп смыл заклятье, наложенное на шкуру маленького великана — но кто мог знать, что будет с Тузом, когда он удалится на установленное расстояние от Этана Фельда? Оставалось надеяться на стружки от биты, которыми он набил карманы. Туз попрощался за руку со своими друзьями и с феришерами, вскинул мешок на плечи, оглянулся напоследок и ушел из нашей истории.

Три дня и два перехода спустя оставшиеся путешественники оказались на пристани Беллингема.

— Ну вот и все, ребятки, — сказал со вздохом Родриго Буэндиа, пребывающий в полной растерянности. Он собирался взять напрокат машину, но дальше его планы не шли. В тот день, когда Этан с Дженнифер Т. умыкнули его из дома, команда «Энджелс» отправлялась в двенадцатидневный тур, и Буэндиа полагал, что раз он не явился и никого не предупредил, его контракт с командой расторгнут. Он купил в газетном автомате «Сиэтл Таймс»: может, там что-нибудь сказано о таинственном исчезновении былого прославленного бомбардира? Но там упоминалось только, что игроки «Энджелс» сегодня выехали в Сиэтл. Тут рот и глаза Родриго раскрылись до почти невероятной ширины. Он показал на дату, и тогда все остальные тоже выпучили глаза. Они провели в Летомире около двух месяцев, но в Середке, если верить газете, прошло всего два дня после их отъезда с Клэм-Айленда — а до похищения Родриго Буэндиа из Ранчо Энкантадо и вовсе оставалась неделя! Не пытайтесь этого понять — просто поверьте мне на слово.

— Вы хоть понимаете, что это значит? — спрашивал Буэндиа. — Я помню: мы тогда играли в Сиэтле, точно, и я забыл про день рождения своей жены! Ну и… это стало началом… Бог ты мой, ребятки!

— Иди, — сказала Дженнифер Т.

— Да! Я пошел! До свиданья! Приезжайте ко мне в Анахейм, я вас на лучшие места посажу.

Так хоум-ран Этана (еще один запоздалый эффект) спас брак Родриго Буэндиа. Родриго позвонил жене из молочного бара и пригласил ее в Сиэтл, в отель «Четыре времени года», в номер для новобрачных. Впоследствии он, как вам известно, блестяще провел сезон, забил 32 хоум-рана, стал автором 98 ранов, и Союз Спортивных Журналистов объявил его Восстановившимся Игроком Года.

Остальные дожидались последнего, ночного парома, где народу, как правило, было меньше всего. Мистер Фельд купил большое полотнище брезента, которым они накрыли прицеп с мохнатым стонущим грузом. Феришеров никто, не веривший в эльфов, так и не видел. Но Беллингем славится широтой взглядов, поэтому там могли найтись и такие, которые верят. Учитывая это, безопаснее всего было подождать парома, отходящего на Клэм-Айленд в 1.14

Случилось так, что в ту же ночь возвращался домой Альберт Райдаут, совершивший очередную бесцельную прогулку по границе Канады и Соединенных Штатов. Всю переправу он просидел в буфете, попивая виски из банки «Севен ап».

Настроение у него было хуже некуда. Он никогда не чувствовал себя особенно счастливым, волоча за собой к дому длинный хвост мелких отсидок и происшествий, но на сей раз дело обстояло еще хуже. Дней десять назад, во время последнего запоя, ему попалось на глаза большое зеркало. Произошло это (о чем Альберт, конечно, знать не мог), когда пенный вал потопа докатился до городишка в штате Айдахо, где он как раз обретался. Альберт впервые за долгое время посмотрел на себя со стороны и увидел, во что превратил свою жизнь и каким никудышным отцом, в частности, оказался. Тот момент давно прошел, но память о нем до сих пор не давала Альберту покоя.

Когда серия железных содроганий в недрах парома возвестила о подходе к причалу, он рыгнул, закинул банку в мусорный бак и поплелся вниз, на автомобильную палубу. Западный ветер нес запахи его родного острова, обещавшие когда-то так много хорошего: запахи елей Дугласа, прибрежных отмелей, слабый аромат заброшенных клубничных плантаций. Огни причала быстро приближались — пора было садиться в свою старую лоханку.

Он пошел разыскивать недавно приобретенный «матадор» 1976 года, но на том месте, где он оставил ее, машины не оказалось — да он и не помнил толком, где оно, это место. Альберт не помнил даже, въехал он на паром в машине или некая дама по имени Шерманетта высадила его на причале. Он стал бестолково мыкаться между немногочисленных ночных автомобилей. Островитяне, поди, уже сидят в них и смотрят на него с привычным неодобрением — думают, он совсем уж пропащий. В это время ему послышался звук, напоминающий смачный плевок. За старым оранжевым «саабом», смутно ему знакомым, стоял чудный деревянный прицеп, покрытый новеньким брезентом. Альберту показалось, что звук донесся именно оттуда, и тут брезент дернулся. Кто-то ворочался там и стонал при этом. У Альберта забилось сердце от предчувствия, что под брезентом скрывается что-то очень нехорошее. В следующий момент на него уставилось растерянное, заросшее волосами лицо. Сначала он подумал, что это человек в костюме гориллы, но тут длинный розовый язык показался наружу и облизнул губы, как бы стараясь избавиться от дурного вкуса во рту. Волосатое существо откинуло брезент, и в отуманенном мозгу Альберта стало складываться понятие «большеногая» — пока он не увидел, что ног у этого существа вообще нет.

Когда с парома съехал последний автомобиль, матрос Дэйв Кардун, учившийся с Альбертом в школе, обнаружил своего однокашника мертвецки пьяным на палубе. Дэйв поднял его на ноги, запихнул в свой полугрузовичок и отвез на ферму Райдаутов. Альберт все это время безостановочно бормотал «Большеногая на меня плюнула». Сначала Дэйва это забавляло, потом стало раздражать, и он с радостью сгрузил беднягу на покосившееся крыльцо его дома.

Как только Скид съехала с парома, один из феришеров перебрался на крышу машины, заглянул в окошко и доложил, что Таффи пришла в себя и, похоже, очень страдает. В этот момент Этан услышал, как она стонет, а, заметив, как смотрит на прицеп один из грузчиков, понял, что и другие это слышат.

— Ей нужен врач, — сказал мистер Фельд. — Сейчас доставим ее обратно в Беллингем, в больницу Сент-Джозеф. Одному Богу известно, как мы объясним…

— Пап, — прервал Этан, — а мама сумела бы ей помочь?

— Мама? — Мистер Фельд уже приготовился развернуть машину, но передумал. — Ты знаешь — по-моему, да. Тут на острове есть ветеринар? Должен быть, полагаю.

— Есть, — подтвердила Дженнифер Т. — Маргарет, не помню как по фамилии. Около древесного питомника. Мы к ней собаку водили, когда другая собака откусила ей ухо.

— Кажется, это то, что нам надо, — сказал мистер Фельд и повернул руль.

Доктор Маргарет Педерсен жила в опрятном кирпичном домике с вывеской. Ввиду позднего времени в доме было темно, свет горел только на веранде. Когда Скид подъехала, сотня собак, судя по звуку, залаяла разом, и внутри тоже зажегся свет. Алюминиевая входная дверь отворилась, и крупная женщина в длинном халате вышла на веранду, вглядываясь во мрак.

— Кто там? — В ее голосе слышалась забота наряду с раздражением и некоторой долей страха.

— Доктор Педерсен? Это Брюс Фельд, — отозвался отец Этана, вылезая из машины. — Живу в бывшем доме Окава.

— Да-да? — Раздражение в голосе усилилось.

— У нас тут… несчастье…

Доктор Педерсен запахнула халат и сошла на лужайку. Феришеры быстренько выкатились из прицепа и скрылись в лесу, не исключая и Клевера — они, видимо, подозревали, что доктор Педерсен верит в эльфов, и решили ее не отвлекать.

— В чем дело? — Она с легким нетерпением смотрела на мужчину и трех детей, которых мистер Фельд зачем-то поднял с постели среди ночи. У этой высокой, плечистой женщины были большие светлые глаза и короткая стрижка. Именно эта стрижка и теплые нотки в голосе позволяли предположить, что такому врачу снежного человека доверить можно. Мистер Фельд помедлил еще мгновение и отдернул брезент. Таффи рывком села, точно пробудившись от страшного сна, и они с доктором Педерсен уставились друг на друга.

Доктора, как выяснилось позже, много раз будили по ночам. Она была единственным на острове ветеринаром, и ее кабинет помещался в трейлере за домом. Бывало, что часа в три утра какой-нибудь запоздалый, едущий из бара водитель с истерическими интонациями сообщал ей, что по дороге домой сбил чью-то собаку. А после того как пункт скорой помощи перестал работать круглосуточно, к ней иногда привозили и людей. Но таких пациентов у нее определенно еще не бывало. Доктор Педерсен закрыла глаза, открыла их снова и посмотрела на мистера Фельда. «Скажите, что это шутка», — без слов умолял этот взгляд. Но мистер Фельд кивнул с самым серьезным видом. Тут доктор разглядела, что у Таффи нет ног, и все ее ошеломление как рукой сняло.

— Бедняжечка, — сказала она.

На следующий день была назначена тренировка. Этан, Тор и Дженнифер Т. пропустили всего одну игру, которую команда «Рустерс» опять проиграла — «Большеногим» со счетом 2:8.

Мистер Олафсен, когда они явились на поле Мак-Дугала, сделал суровое лицо, которое иногда заменяло у него лицо разочарованное.

— Так-так. Пропустили матч, вы трое, а ведь мы в вас нуждались. Так нельзя, ребята. Нельзя просто взять и не явиться, даже не позвонив заранее. Если бы вам платили деньги, я бы вычел у вас из зарплаты. Нехорошо так, Брюс.

Мистер Фельд, который, как мы знаем, относился к бейсболу со всей ответственностью, так устал, что даже и не покраснел. Всю ночь и утро он, не смыкая глаз, делал для Таффи протезы из своего замечательного микроволокна. Искусственным ногам полагалось быть легкими, гибкими и в то же время выдерживать вес снежного человека. Кроме того, он навещал Таффи, которую доктор Педерсен поместила в своей гостевой спальне. Этан подозревал, что отец с удовольствием навещает также и доктора, которая, как выяснилось, всю жизнь болела за «Филлис».

— Извини, Перри, — сказал мистер Фельд, — больше это не повторится. — И действительно — не повторилось.

Тренировка закончилась, и мистер Олафсен, все время следивший за Этаном, подозвал его к себе.

— Любопытная бита. Где ты ее взял?

Этан, знавший, что рано или поздно это случится, протянул Щепку тренеру.

— Сам сделал. — Врать, конечно, не следовало — вдруг и другие начнут просить, чтобы он им сделал такие же, но не рассказывать же всю историю про Туза-великана.

— Только вот тут бугорок оставил. — Мистер Олафсен показал на Узел. — Натирает немного, наверно?

Волдырь у Этана на ладони давно уже превратился в твердую мозоль.

— Я привык, — пожал плечами он.

Втроем они пошли посмотреть, что делается на Хотел-бич. Землеройные машины исчезли оттуда, и все предупредительные знаки «Трансформ Пропертиз» — тоже. И это еще не все: срубленные березы снова росли на своих местах как ни в чем не бывало. Этан, стоя в этой тихой белой роще, чувствовал, что Летомир совсем близко и что он мог бы перескочить туда сам, без помощи Пройдисвета или Тора.

— Интересно, что они теперь поделывают? — сказал он, и другие сразу поняли, о ком он.

— Чтобы построить феришерский кнолл, нужно сто лет, — сказал Тор. — Им теперь долго придется жить в палатках.

С того дня друзья видели Тора все реже и реже: он то и дело перепрыгивал в Летомир или шмыгал по своему родному Миру, часто в компании Таффи. Всюду, где бы он ни бывал, он расспрашивал о рувинском ребенке, которого племя феришеров похитило из Кли-Эллама, штат Вашингтон, одиннадцать середкинских лет назад. В последний раз, когда Этан видел его, Тор был всего на пару дюймов повыше Клевера и оставался невидимым для 98,3 процента населения. Но этот последний раз случился уже довольно давно. Кто знает, где странствуют Тор и Таффи теперь, разыскивая подменыша, чье место занял Тор, и лес, где они могли бы поселиться?

А «Рустерс» даже без Тора продемонстрировала то, что после стали называть самым впечатляющим реваншем в бейсбольной истории Клэм-Айленда. Один хороший игрок не может вывести команду из прорыва, однако двоим это доступно. После возвращения Райдаут и Фельда «Рустерс» начала побеждать. На Дженнифер Т. они всегда полагались, но теперь очень скоро, хотя и не без удивления, убедились, что могут доверять и своему кэтчеру. А освоившись с этой мыслью, они и друг другу начали доверять. До них стало доходить, что лупить по мячу что есть силы или махать рукавицей в сторону летящего мяча, надеясь на лучшее, — это еще не бейсбол. Они стали ловить подачи, и делать дубли, и всячески поддерживать своих бегущих, не стараясь врезать по мячу любой ценой. Их стиль по самоотдаче стал напоминать феришерский. Они выиграли все двенадцать последних игр и, наконец, сразились с «Шопвэй Энджеле» за первое место в лиге Мустангов.

С «Энджелс» во второй половине сезона они встречались много реже, чем с «Редс» и «Большеногими», поэтому игроки «Энджелс» не сразу поняли, что парень, стоящий за «домом» в маске и доспехах — не кто иной, как их старый приятель Песик.

Понимание пришло к ним только тогда, когда Этан, скинув маску и старательно округлив рот, перехватил в воздухе хитрый флай и тем положил конец их успеху.

— Здорово словил, — сказал отбивающий Томми Блюфилд (он же кэтчер «Энджелс»).

— Это еще что, — ответил Этан. — Джон Гибсон из Негритянской лиги — самый лучший кэтчер за всю историю бейсбола, возможно — раз поймал мяч, который ему бросили с Вашингтонского Монумента.

Томми Блюфилд почесал в затылке и спросил сошедшую с горки Дженнифер Т.:

— Что это с ним приключилось?

— Он прочел книгу Душистого Горошка, — сказала она. — Тебе бы тоже не мешало.

— Вот-вот, — поддержал Альберт Райдаут, приветственно вскинув руку. Он присутствовал теперь на всех играх «Рустерс» и на всех семейных обедах, а работал подручным у мистера Фельда. Произошедшую с ним перемену, внезапную и, похоже, подлинную, заметили все. Настоящей причины этого не знал никто, но в «Таверне» поговаривали, что кто-то его здорово напугал: то ли «Адские ангелы» в Блане, то ли гангстеры в Такоме, то ли неонацисты на озере Флатхед.

— Заткнись, Альберт, — отрезала Дженнифер Т.

Она до сих пор не простила отца и не слишком спешила с прощением. Слишком много стыда она испытала из-за него, слишком много игр он пропустил, и утренников тоже, и спектаклей, и визитов ко врачу. А если он и присутствовал где-то, то зачастую портил все дело. Но он старался, а она, хотя и сомневалась, что это у него надолго, была слишком честным спортсменом, чтобы не оценить стараний противника. Проходя мимо отца, она хлопнула его по ладони.

— Так держать, Джи-Ти, — сказал он.

— Сделаем, пап, — ответила она и покраснела до ушей: она уже давным-давно не называла Альберта папой.

Этан всю игру работал на совесть. Была двойная кража во втором иннинге, когда он попал в захват между третьей базой и «домом». Был заковыристый третий страйк, который ему удалось поймать. В пятом иннинге на Дженнифер Т. нашло знакомое ему беспокойство. Она все время морщила нос и подтягивала носок. Она отдала две прогулки подряд, и Этан пошел поговорить с ней.

— Ты можешь, — сказал он.

— Знаю, что могу. Спасибо тебе большое. И катись с моей горки, Фельд.

Этан кивнул. Душистый Горошек в своей книге упоминает, что питчеры не любят, когда к ним приходят кэтчеры, даже когда такой визит жизненно необходим.

После этого носок Дженнифер Т., видимо, перестал ее беспокоить, и следующих двух отбивающих она отправила в аут.

В конце седьмого, при равном счете, бегущий «Энджеле» ринулся с третьей базы к «дому». Этан, приняв мяч от шорт-стопа, сошел со своего места, уперся ногами в землю и опустил плечо. За мяч, по словам Душистого Горошка, следовало держаться, «как за любовь своего лучшего друга». Этан представил себе, что держит в руке любовь Дженнифер Т. Райдаут, с которой они пережили вместе столько приключений. Эта игра захватила его целиком, и он забыл, что она последняя в сезоне. Бегущий, нагнув голову и работая кулаками, летел прямо на него.

Этан втянул в себя воздух с запахом дегтярного масла, которым Дженнифер Т. смазала его рукавицу. Кроме него пахло скошенной травой, бальзамом от ушибов и хот-догами с кетчупом. Этан видел зеленую ленту внешнего поля и длинную тень от трибуны. Слышал топот бегущего и стук своего сердца за нагрудным панцирем. Он чувствовал, даже не видя, как игроки «Энджеле» спешно перебегают между базами, а его товарищи по команде скачут и вопят, держась зачем-то за свои бейсболки. Отец в большеразмерной майке «Рустерс» тоже кричал. Дженнифер Т. наполовину сошла с горки. Она стояла, упершись рукавицей в бедро, и верила в него.

Этан, сбитый противником с ног, поднялся снова. Во рту полно земли, глаза подбиты, нос расквашен — но мяч он все-таки удержал.

Приложение

ИГРА В БЕЙСБОЛ КАК ХИТРЫЙ СПОСОБ СКОРОТАТЬ ЛЕТНИЙ ДЕНЬ (основные правила игры)

В игре участвуют две команды по девять игроков, каждая из которых поочередно защищается (подает мяч) или нападает, то есть пытается заработать очки. Игра состоит из девяти периодов — иннингов, каждый из которых делится на две половины. Когда нападающая или отбивающая команда получает три аута, половина иннинга заканчивается и команды меняются ролями. Временем иннинг не ограничивается и потому может либо закончиться очень быстро, либо затянуться надолго. Ничьих в бейсболе тоже не бывает: одна из команд обязательно должна победить. Если за девять иннингов победный результат не достигается, назначаются десятый, одиннадцатый и так далее до его достижения. Известен случай, когда матч между командами «Сан-Франциско Джайантс» и «Нью-Йорк Метс» продолжался 7 часов.

Итак, команда защитников занимает свои места на поле: по краям, в центре и у каждой базы. Базы — это площадки в углах поля, и суть игры — борьба за них. Их размер примерно 30x30 см. Четвертая база — это «дом». На нее становится первый по очереди отбивающий из команды, играющей в нападении. Питчер, или подающий, выходит на горку в центре поля, кэтчер в маске и доспехах помещается позади отбивающего.

Питчер и кэтчер — это неразлучная пара, «батарея», как это называется в бейсболе. От мастерства питчера нередко зависит исход матча, но и роль кэтчера тоже очень важна — тот, кто прочтет эту книгу, поймет это наглядно. Его задача — ловить мячи, не затронутые битой отбивающего, и передавать их полевым игрокам для осаливания противников.

И кэтчер, и полевые игроки снабжены рукавицами с ловушками (кармашками) для мяча, но рукавица кэтчера гораздо массивнее.

Подачи, как мы знаем из книги Чабона, могут быть самыми разнообразными: как быстрыми и резкими, так и медленными, «обманными», когда мяч в конце отклоняется от своей траектории. Чем искуснее питчер, тем разнообразнее его подачи. Кэтчер, которому лучше видны слабые места отбивающего, подает питчеру знаки, и тот согласно им варьирует свои броски.

При этом мячу необходимо пролететь в зоне удара: не выше локтя и не ниже колена отбивающего, в пределах ширины площадки «дом» (43 см). За правильностью подачи следит арбитр. Если питчер подает неправильно, ему засчитывается «бол». Мяч в пользу питчера объявляется «страйком». Страйк объявляется, если отбивающий не попал по «правильному» мячу. Если он замахнулся и не попал, страйк засчитывается — все равно, правильная была подача или неправильная. При трех страйках отбивающий выбывает в аут, при четырех болах он зарабатывает прогулку, то есть разрешение занять первую базу. В обоих случаях его место на площадке «дом» занимает очередной отбивающий.

Этан в книге боится заработать страйк, сделав ошибочный взмах, поэтому он вообще не снимает биту с плеча и ждет прогулки, то есть четырех неправильных подач подряд. Но эта рискованная тактика может сработать только с неопытным питчером.

Удачный удар отбивающего называется хитом. Сделав его, игрок бросает биту и бежит к первой базе. В зависимости от силы удара и места на поле, куда попадет мяч, он может добраться как до первой базы, так и до второй и даже до третьей, а также обеспечить очередную перебежку своим товарищам, находящимся на базах. Бегущих, занимающих базы, трогать нельзя. Их можно осаливать только во время перебежек. Техника осаливания подробно описана в эпилоге книги (осаливать, как мы видим, могут не только полевые игроки, но и кэтчер, если бегущий направляется к «дому»).

Игрок, успешно обежавший все три базы и вернувшийся в «дом», зарабатывает своей команде очко, или ран, В счет игры входят только раны, хотя на табло выводятся также хиты и совершенные игроками ошибки.

Хоум-ран — это такой удар, когда мяч, не касаясь земли, улетает за пределы внешнего поля. Автор хоум-рана без проблем обегает все базы и зарабатывает очко.

В идеале каждый бейсболист должен одинаково хорошо играть как в защите (в качестве питчера, кэтчера или полевого игрока), так и в нападении, то есть с битой. Такого идеала, конечно, достигают не все. Родриго Буэндиа, как стареющего и не слишком быстрого игрока, на поле не выпускают совсем: он играет только с битой, что плохо сказывается на его душевном состоянии и спортивной карьере. А феришеры из «Одуванчиков» за подобную однобокую игру расплачиваются потерей своего поля.

На базе одновременно может находиться только один игрок. Если бьющий после успешного удара бежит на 1-ю базу, занимающий эту базу игрок вынужден перебегать на 2-ю, выгодно это ему в данный момент или нет. Такая ситуация называется вынужденной игрой. В аут может выбыть не только бьющий, но и бегущий, если его коснулись мячом. Здесь возможны самые разнообразные комбинации. Защитникам очень быстро приходится решать, кого им лучше выбить, чтобы помешать противнику заработать ран.

СЛОВАРИК БЕЙСБОЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ

Базовый хит. Удар, позволяющий бьющему добежать на льготных условиях до 1-й, 2-й или 3-й базы. Подразделяется, соответственно, на сингл, двойной или тройной хит — в зависимости от места, где мяч коснется поля.

Бант. Удар, задача которого — не придать мячу побольше энергии, а, наоборот, погасить ее. Бита просто подставляется под мяч, чтобы он отскочил от нее под определенным углом либо к первой базе, либо к третьей. Цель банта — дать возможность бегущим переместиться на одну базу ценой аута бьющего (его, как правило, выбивают у первой базы).

Бол. Подача, засчитанная в пользу бьющего.

Дубль. 1) Двойной базовый хит. 2) Ситуация, при которой полевой игрок выбивает сразу двух бегущих.

Потяжка. Движения, выполняемые питчером перед подачей. Он поднимает руки, отклоняется назад, затем опирается на одну ногу и подает.

Прогулка, или база на болах. Разрешение отбивающему дойти до первой базы после четырех болов.

Ран. Очко, засчитываемое команде, когда один из игроков обегает все базы и возвращается в «дом».

Сингл. См. Базовый хит.

Страйк. Подача, засчитанная в пользу питчера.

Украсть базу бьющий имеет право в том случае, если кэтчер не поймал третий страйк. Если бы кэтчер поймал мяч, бьющему объявили бы аут, а так он может добежать до первой базы, пока кэтчер бегает за пропущенным мячом. Кэтчер может при этом догнать его и осалить или же успеть передать мяч игроку у первой базы.

Фаул. Фаул-линии прочерчиваются перпендикулярно друг другу: одна от «дома» до первой базы и дальше до границы поля, вторая — от «дома» до третьей базы (и дальше). Если мяч после удара не попадет в поле, а уходит за одну из них, объявляется «фаул». Игра останавливается, и бегущие должны вернуться на оставленные ими базы.

Хоум-ран. Отбитый мяч, который уходит за пределы поля в зоне, ограниченной фаул-линиями. Обеспечивает команде очко.

Шорт-стоп. Игрок, обороняющий поле между второй и третьей базами.

Примечания

1

Основные правила игры в бейсбол и словарик бейсбольных терминов см. в конце книги.

2

Бейсболист, игравший в командах «Сент-Луис Кардинале» и «Нью-Йорк Метс».

3

Поскольку команды детские, они играют не 9 иннингов, а 7.

4

Тайрус Кобб (1886–1961) — знаменитый бейсболист, игравший в команде «Джорджия Пич».

5

Софтбол — разновидность бейсбола, где поля поменьше, а мяч больше и мягче.

6

Известный бейсболист, игравший в команде Детройта (1903–1962).

7

Знаменитый бейсболист (р. 1914).

8

Детская разновидность бейсбола, где большой надувной мяч отбивают не битой, а ногой.

9

Туссен Лувертюр — вождь восстания рабов на Гаити в XVIII веке, Бешеный Конь — вождь индейского племени сиу, сражавшийся с белыми. Хирон в греческой мифологии — мудрый кентавр, живший на горе Пелион, наставник Ахиллеса и других героев.

10

Командующий силами северян в Гражданской войне, 18-й президент США (1822–1885)

11

Согласно Пятой поправке к Конституции США, человек не обязан давать показания против самого себя.

12

В лесах Канады обитает племя сасквочей, или Большеногих. Так же называют легендарных реликтовых гоминоидов, известных нам как снежные люди или йети. В Канаде, как и в других местах, их видели многие, но достоверных свидетельств их существования никто пока не представил.

13

Рейнард, или Рейнеке — мудрый лис из средневековой поэмы.

14

Все персонажи из перечня Койота олицетворяют не столько зло, сколько хитроумие и бунтарский дух. Скандинавского проказника Локи другие боги приковали к скале, как Прометея. Глускап — герой и прародитель индейцев-абенаков, взнуздавший кита. Африканские божества Легба и Эщу — тоже известные трюкачи и обманщики.

15

В артуровских легендах — место рождения рыцаря Тристана.

16

Плакса (исп).

17

Игрок команды «Аризона Даймонд Бэкс».

18

Герой древнесаксонского эпоса, побеждавший драконов и великанов.

Content

Шейбон Майкл Саммерленд, или Летомир

ПЕРВАЯ БАЗА

Глава первая САМЫЙ ПЛОХОЙ БЕЙСБОЛИСТ В ИСТОРИИ КЛЭМ-АЙЛЕНДА ШТАТ ВАШИНГТОН

Глава вторая ПЕРСПЕКТИВНЫЙ КАДР

Глава третья СВИСТНИ ВЕТРУ

Глава четвертая СЕРЕДКА

Глава пятая ПОБЕГ

ВТОРАЯ БАЗА

Глава шестая ПРЫЖОК ТОРА

Глава седьмая ВОСЕМНАДЦАТЫЙ БРАТ-ВЕЛИКАН

Глава восьмая ТАФФИ

Глава девятая КИДАЙ-ЛОВИ

Глава десятая МИСТЕР ФЕЛЬД В ЗИМОМИРЕ

Глава одиннадцатая ВЕСТНИЦА

Глава двенадцатая ПРИНЦЕССА-ИЗМЕННИЦА

Глава тринадцатая ДОМУШНИКИ В «ОДУВАНЧИКАХ»

Глава четырнадцатая МАТЕРИНСКИЕ СЛЕЗЫ

Глава пятнадцатая ТУЗ

Глава шестнадцатая КРЫСИНЫЙ ХОД

Глава семнадцатая ДОСТИЖЕНИЯ МИСТЕРА ФЕЛЬДА

Глава восемнадцатая ПОЛЕ ТРЕХ РУВИНОВ

ТРЕТЬЯ БАЗА

Глава девятнадцатая ЗАТЕРЯННЫЕ СЕЛЕНИЯ

Глава двадцатая РАНЧО ЭНКАНТАДО

Глава двадцать первая ДЖЕННИФЕР Т. И ЗАГОГУЛИНА

Глава двадцать вторая ДОННЫЙ КОТ

Глава двадцать третья ВЗЯТИЕ НАКРАЮСВЕТОВА

Глава двадцать четвертая ЯБЛОНЕВЫЙ САД

Глава двадцать пятая ИГРА МИРОВ

«ДОМ»

Эпилог ЖИЗНЬ, МИР И БЕЙСБОЛ ПОСЛЕ ПОТОПА

Приложение ИГРА В БЕЙСБОЛ КАК ХИТРЫЙ СПОСОБ СКОРОТАТЬ ЛЕТНИЙ ДЕНЬ (основные правила игры)

СЛОВАРИК БЕЙСБОЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ

Примечания