Юлия Климова

Действуй, Принцесса!

Глава 1

Детство, отрочество, юность и робкая надежда на счастье

Раннее детство я не помню, и, видимо, с этим уже ничего не поделаешь. Ну что ж, значит, так нужно…

Для меня жизнь началась с шестилетнего возраста, с момента, когда я проснулась, открыла глаза и познакомилась с Тамарой Яковлевной Зубенко – женщиной резкой, громкой, решающей любые проблемы быстро и стандартно (виновных необходимо казнить в рекордно короткие сроки и желательно два раза подряд). Она представилась моей дальней родственницей, но теперь-то я знаю, что ничего общего между нами нет и ветви ее генеалогического древа никогда не пересекались с ветвями моего. Этот факт вряд ли можно считать огорчительным, потому что с тетей Томой мы не были душевно близки, и в лучшем случае наши отношения напоминали предгрозовое затишье, а в худшем – грозу.

Обычно тетя Тома «ласково» называла меня «кладбищенской часовней», ругала за малейшие провинности и загружала массой домашних дел, не слишком надеясь на то, что труд все же сделает из «бестолковой и бесполезной занозы» (то есть из меня) нормального человека. А я больше всего любила, когда тетя Тома засиживается у соседок до утра или уезжает в город на пару дней. Вот она, свобода!

До тринадцати лет дни летели быстро, походили один на другой и не сулили ничего нового и интересного: я носилась по деревне, ходила в школу, дружила с Лилькой, читала книги, мечтала и искренне полагала, что так будет всегда. Никакой ветер перемен не заденет наш выцветший домик, не коснется моей щеки, не тронет светлых прямых волос и не всколыхнет череду привычных дел и забот…

Но однажды, десятого февраля, мой личный мир – мир Анастасии Ланье – буквально содрогнулся от двух подарков Ее Величества Судьбы. Сразу после уроков я полюбила Павла Акимова, а вечером нашла под подушкой ожерелье и фотографию своей мамы. Да, это была моя мама! Я ее узнала! От шока онемело все: руки, ноги, шея, живот, нос… Вряд ли я когда-нибудь забуду тот день рождения.

Любовь о своем визите заранее не предупреждает, и трепетные чувства к Павлу Акимову стали для меня полнейшей неожиданностью (впрочем, и для него тоже). Дом его бабушки и дедушки располагался неподалеку от нашей деревни, у пруда, и привлекал внимание всей округи, потому что был огромным, величественным и красивым. «Богатеи Акимовы» – называл мой одноклассник Колька эту семью, при этом он многозначительно хмыкал и кривил губы.

Изначально слухи об этом доме ходили разные: по данным разведки, там жили то знаменитый актер, то вооруженные до зубов бандиты, то безумный коллекционер, то сумасшедшая бабка-гадалка, то экстрасенс, то хирург, славящийся нехорошими экспериментами над кошками, то еще кто-то. Подозреваю, что все эти истории придумывал Колька (вместе с приятелями), затем старательно распространял их по деревне, а уж потом байки неслись дальше, обрастая живописными подробностями.

Но у пруда проживала пожилая чета: мужчина, часто попыхивавший трубкой на балконе, и чудаковатая женщина, обожавшая пуделей и розовый цвет. Изредка их навещали внуки Павел и Лиза, а также дальняя и близкая родня.

В день моего рождения любопытство заставило нас с Лилькой прогуляться к дому Акимовых, и на морозе моя губа припечаталась к решетчатым воротам. До чего же было больно и обидно! Я испугалась, вскрикнула и практически сразу увидела Павла. Наши взгляды встретились. В детских сердцах вспыхнули искры, заволновались чувства, а затем разгорелся пожар, который никто тушить не хотел и не собирался – до поры до времени.

Я и не знала, что так бывает: счастье может граничить с погибелью, надежда с отчаянием, радость с грустью, и не поймешь, от чего холодно, а от чего горячо…

Павел пригласил нас в гости. Согласившись, мы с Лилькой минут через пятнадцать уже пили чай и лопали вкуснейшие пирожные, политые глазурью и обсыпанные сахарной пудрой. Уходить не хотелось, и, конечно, я надеялась на скорую встречу.

А вечером, приподняв подушку, я обнаружила на простыне то самое ожерелье: тонкая змейка с аккуратной плоской застежкой, круглые хрустальные камушки, квадратные зеленые камушки и зеленые капельки в промежутках. Тетя Тома не могла преподнести мне такой подарок, и я сразу сообразила, что украшение лучше спрятать и никому не показывать.

Родителей я помнила очень смутно, знала лишь, что они погибли в автомобильной катастрофе, а заполнить пробелы прошлого хоть какой-нибудь информацией, к сожалению, не получалось – тетя Тома не одобряла подобных разговоров, лишь раздражалась и называла меня все той же «кладбищенской часовней». Под подушкой еще лежала фотография мамы… Эти находки создавали загадку, которую мне предстояло разгадать, но случилось это через долгих пять лет.

На следующий день Павел спас меня от местной шпаны – Славки Шумейко по кличке Шаман и Вадьки Авдонина по кличке Доня, – а затем исчез, будто растворился в воздухе, оставив в душе лишь ноющую боль и трепетные воспоминания.

Два года пролетели незаметно. Я вытянулась и превратилась в нескладного богомола, моя подруга Лилька, наоборот, округлилась и похорошела. С каким же удивлением мы узнали, что Славка Шаман давно влюблен в меня и делает все, чтобы почаще попадаться мне на глаза! Но разве я могла ответить взаимностью? Нет. Я ложилась и просыпалась с именем Павла на устах.

Желая наказать Кольку за постоянные выдумки, мы с Лилькой решили его напугать. И это было совсем нетрудно, потому что Колька с приятелями проводил вечера у пруда, а нет ничего проще, чем нарядиться в утопленников и с завыванием выползти из воды на берег. Мы с Лилькой так вжились в роль, что чуть не перепугали друг друга: с белыми от мела лицами, с развевающимися на руках бинтами, в мокрых футболках, мы смотрелись хорошо и производили нужное впечатление – ужасающее. Но каково же было наше изумление, когда мы обнаружили около костра не Кольку в обществе друзей-приятелей, а… Павла Акимова!

Павлу исполнилось семнадцать, и он уже не походил на симпатичного мальчика-подростка: в нем чувствовалось слишком много силы и твердости. Он стал мужчиной. Да. И я погибла мгновенно…

На следующий день я слонялась по округе, мечтая о «случайной» встрече. Душа рвалась к Павлу, и все мысли были о нем. Воображение рисовало такие невероятные радужные картины, что с лица не сходила улыбка, и шаг становился то замедленно-плавным, то бодрым и радостным. «Вот же я… Вот же… Я здесь… А где ты?»

Но сначала на меня налетела Лилька и сообщила, что ее родители уезжают, в связи с чем она устраивает вечеринку, на которую уже пригласила Павла, а затем появился и он. «Привет» – обычное слово, но сколько в нем надежды!

Мы гуляли по деревне, взявшись за руки, и я была такой счастливой и смелой, что не боялась гнева тети Томы и думала лишь о хорошем: о небе, солнце, траве и предстоящей вечеринке на Лилькиной веранде… Я предчувствовала робкие и смелые прикосновения, искренние слова и поцелуй (хотя бы один, пусть даже самый короткий!) и очень надеялась, что в душе Павла царит такая же сумятица. Вокруг нас витало волнение, и делать вид, будто ничего особенного не происходит, было глупо и бессмысленно.

Утром, справившись с похмельем, тетя Тома уехала в Москву, и уже никто не мог помешать моему обязательному счастью. Начиналась сказка! Баба-яга опрометчиво оставила Аленушку без присмотра, а неподалеку проживал царевич Елисей… Я, конечно, догадывалась, что на свете существуют еще Кощей Бессмертный, леший, болотные кикиморы, водяной, ведьмы и прочие отрицательные персонажи, но в тот момент совершенно об этом не думала. На моей улице царил праздник.

И Павел сказал мне те самые слова, и мы обжигали друг друга взглядами, и прикосновения лишали сил, и каждое мгновение казалось самым лучшим и самым важным. И да, мы целовались. Но в самый волшебный миг, когда за спиной уже выросли крылья, а ноги отрывались от пола, счастье было безжалостно растоптано сестрой Павла – Лизой (кикиморой болотной!). «Не спорю, он в тебя втрескался по уши, – усмехнулась она чуть позже. – Но только ничего у вас не получится». Настроение было подпорчено, но я все же верила в хорошее, а не в плохое. «Он обещал, обещал, обещал…» – отстукивало сердце.

Лиза оказалась права. Утром ко мне пришла мать Павла и потребовала немедленно прекратить отношения с ее сыном. Кем я была в ее глазах? Самой обыкновенной деревенской девчонкой, не блещущей красотой, носившей старую одежду, малообразованной, простой. А еще Мария Александровна Акимова считала меня хитрой и ловкой пронырой, готовой на все, лишь бы пролезть в их семью и хорошо устроиться в Москве. Но в моей душе была лишь искренняя любовь… И больше ничего.

«Ты для меня значишь очень, очень много. Но я должен… Должен поступить так, как просит она! У меня есть обязательства…» – вот что сказал Павел, когда мы встретились на развилке дорог и судьбы. Я видела в его глазах боль, но гордость и отчаяние развернули меня на сто восемьдесят градусов и подтолкнули к дому. Мы расставались на годы.

Из города тетя Тома вернулась не одна, а в обществе статной черноволосой женщины по имени Карина Филипповна – моей настоящей тети. Она практически сразу увезла меня в Москву, насмешливо объяснив по дороге, какое положение занимают мои родственники. «Ланье – одна из самых известных фамилий, глупышка. Нашей семье принадлежит весь ювелирный мир. Принадлежит вместе с потрохами, прошлым, настоящим и будущим. Теперь ясно?»

Карина Филипповна вела машину по шумным городским улицам, а я и не догадывалась о том, что ждет меня впереди.[1]

Вот так я оказалась в богатом доме моей бабушки – женщины властной и высокомерной, не склонной к иллюзиям и сомнениям, точно знающей, как кому жить, что можно делать, а что нельзя. Это она, Эдита Павловна, много лет назад отправила меня в деревню «на вечное заточение», «на радость» тете Томе, но потом передумала. Я слишком походила на мать, а не на отца, и бабушке было трудно простить мне постоянное напоминание о той, что посмела полюбить другого человека и попросила развод. Развод… О, такое не должно происходить в семье Ланье! Особенно если оставить собираются сына Эдиты Павловны… Но годы шли, и тяжесть совершенной несправедливости не давала бабушке покоя, к тому же срочно требовалась наследница, способная со временем принять на себя ответственность за Ювелирный дом Ланье.

Родственников я не помнила, и пришлось с ними знакомиться. Еще одна тетя – Нина Филипповна, дядя – Семен Германович Чердынцев и двоюродная сестра – Валерия. Очень разные люди.

В честь моего возвращения бабушка устроила званый ужин, который, наверное, правильнее назвать светским приемом. Я надела красивое платье, туфли и ожерелье, найденное под подушкой, чем шокировала всех, кого только можно. Оказалось, это не дешевая безделушка, а украшение, ранее принадлежавшее Екатерине Второй и впоследствии, спустя много лет, ставшее символом Ювелирного дома Ланье. Символом, исчезнувшим давным-давно. Кто же подарил мне его на тринадцатилетие? Разгадка ждала своего часа.

В конце августа меня отправили в частную школу, где я провела три интересных, счастливых и спокойных года. Эдита Павловна навещала меня редко, но это не мешало ей внимательно следить за моими оценками и планировать мою жизнь. Временами она посылала пакет гостинцев со своими служащими – то одним, то другим. Чаще всего приезжал Тим. Высокий, независимый, красивый, он сводил с ума моих одноклассниц – они считали нас парой и не верили моим заверениям, что отношения у нас приятельские, не более того. Когда я вернулась в дом Эдиты Павловны, Тим признался, что я ему нравлюсь, но в моей душе по-прежнему жила любовь к Павлу. Я не могла справиться с этим чувством, ругала себя за категоричность, гордость и мечтала, мечтала, мечтала…

Бабушка решила сразу ограничить мою личную свободу – я имела право встречаться только с достойным молодым человеком из хорошей семьи, за которого после окончания университета должна выйти замуж. Шаг вправо, шаг влево – преступление, вечный позор, пятно на истории семьи Ланье.

Прилюдная казнь в случае непослушания мне, правда, не грозила (Эдита Павловна не выставляла напоказ семейные «трагедии»), но какие-нибудь суетливые карлики наверняка бы замуровали меня в подвале на веки вечные или великаны-горбуны засунули бы меня в бочку, засмолили ее и бросили в Москву-реку. Иногда по взгляду и тону бабушки я вполне могла предполагать нечто подобное.

Ее выбор пал на… Павла Акимова. Я испытала шок! Судьба плотно сжимала кольцо вокруг нас, подкидывала то одно испытание, то другое и терпеливо не ставила точку, предлагая шанс, надежду, веру, и не торопила. Да, Эдита Павловна решительно выбрала мне в мужья именно того, о ком тосковало мое сердце! Наша встреча получилась необычной, взволнованной, терпкой, острой, холодной, теплой… Мы, казалось, потерявшие друг друга навсегда, вдруг перешагнули все мыслимые и немыслимые запреты и смешали прошлое, настоящее и будущее. И неоткуда было ждать проблем – наши отношения были одобрены и моей бабушкой и матерью Павла. У Марии Александровны моя персона больше не вызывала резкого «Ни за что на свете!» – теперь я была наследницей Ланье, а перед этим меркло даже мое деревенское детство. И дорога к счастью (о чудо!) измерялась смешными метрами.

Так случилось, что тайну ожерелья мне помог разгадать отец Павла. Он рассказал о том, что моя мама полюбила другого человека, но папа и бабушка не позволили ей забрать меня и уйти. Я вспомнила некоторые факты, слова, хорошенько поразмыслила и поняла, кто много лет назад положил украшение под подушку, – Клим Шелаев, сын любимого человека моей мамы и враг нашей семьи. Отправившись к Шелаеву, я хотела услышать подтверждение моей догадки, хотела посмотреть в его глаза в тот момент, когда я скажу правду. Но, увы, в этой игре я не стала победителем. Оказалось, бабушка разорила отца Клима, и тот вскоре умер от инфаркта. Эта история буквально стоит у меня за спиной, время от времени хлопает по плечу и не дает покоя.

Шелаев, похоже, считает меня оружием в своих руках. Нет, не так. Он считает, что даже без его особого участия я рано или поздно взорву спокойную размеренную жизнь дома Ланье. А он будет сидеть в партере и с улыбкой наблюдать.

События и открытия навалились на меня с такой силой, что я устремилась к Павлу – только он мог утешить, только он мог спасти. Мы бросились в объятия друг друга и долго не замечали ничего вокруг. Детская обида таяла, душа успокаивалась, но настойчивые вопросы кружились в моей голове и требовали внимания.

«Ты говорил, что ездил с отцом к бабушке в прошлом году… А ты заходил в мою деревню? Искал меня?» Я предчувствовала ответ, боялась его… «Нет… У меня есть обязательства перед семьей, и ты это знаешь…» Вот так. В стоптанных босоножках, в выцветшем сарафане он не мог принять меня (такую партию не одобрила бы его мать), но если я – внучка Эдиты Павловны Ланье… Тогда другое дело.

Сердце ныло, горело, гибло, но я нашла в себе мужество сказать «прощай». Мне нужна другая любовь. Настоящая. Не предательская. Которую не кладут на полированную полку с надписью: «Проверено. Одобрено. Удобно».

«Прощай». Хорошее слово. Сильное. Нужно только не забывать его и не оглядываться назад.

Мне хотелось чуть-чуть счастья, совсем немного… Я нуждалась в поддержке, в добром, чутком человеке, готовом заслонить меня собой, если придется. Меня измучили одиночество, а также сдержанность, строгость и холодность мира Ланье, в моей душе было слишком много нерастраченного тепла.

Дома, выпив на кухне чай, я окончательно и бесповоротно простилась с прошлым – и ноги сами понесли меня на третий этаж, к Тиму.

* * *

В дверь я постучалась смущенно и робко. Еще на предпоследней ступеньке моя решимость пошла на спад. Удивительно, с какой скоростью и силой обостряются чувства в минуту отчаяния и с какой поспешностью они рассыпаются чуть ли не в пыль, лишь потребуется совершить пусть маленький, но подвиг. Мне предстояло преодолеть смущение и страх – ни того ни другого я никогда не испытывала рядом с Тимом, а вот теперь… Хотя, надо признать, неловкость изредка присутствовала в наших приятельских отношениях…

– Открыто, – донесся его голос.

«Мы просто поболтаем, – приободрила я себя. – Я же и пришла просто поболтать».

Щеки вспыхнули и погасли, дыхание сбилось, но почти сразу выровнялось.

На третьем этаже дома проживали бабушкины служащие. «Прислуга», по выражению Карины Филипповны. Комната Тима была небольшой, обставленной стандартной мебелью, без излишеств. Он не всегда оставался на ночь, да и днем бывал «проездом», может, поэтому в комнате присутствовало очень мало вещей, отражавших характер и увлечения ее обитателя. Все по-спартански. А может, Тим и был таким – серьезным, собранным, не выставляющим напоказ свой мир… Несмотря на то что наши приятельские отношения измерялись годами, я не знала о нем практически ничего: любит ли он сладкое, ходит ли в кино, читает ли книги, большая ли у него семья? Наверное, мое смущение объяснялось как раз тем, что я перешагнула порог чего-то личного… В душе перешагнула.

Тим сидел на кровати и затягивал шнуры объемного рюкзака. Белая майка подчеркивала загар, светлая челка, упавшая на лоб, добавляла внешности мальчишескую легкость, потертые джинсы с рваными полосками на штанинах завершали образ двадцатитрехлетнего парня, равнодушно относящегося к стильной одежде, предпочитающего удобство, естественность и свободу.

– Привет, – выдохнула я и подошла ближе.

– Привет, – Тим поднял голову и улыбнулся. – А я как раз собирался к тебе. Попрощаться.

«Только не это, только не это, – мысленно затараторила я, остановив взгляд на рюкзаке. Вжикнула «молния» бокового кармана, и в комнате запахло расставанием. – Не оставляй меня одну, не сейчас… Тим, пожалуйста, не сейчас!»

Медленно, но верно я превращалась в эгоистку.

– А куда ты уезжаешь?

– На Кавказ. Заскочил за вещами… Эдита Павловна наконец-то согласилась на мой отпуск. И не на двухнедельный, как три года назад. – Тим вновь улыбнулся, намекая на то, что моя бабушка не слишком-то часто балует служащих положенными каникулами. – Отпустила на месяц. Представляешь? Целый месяц. – Он сделал несколько шагов ко мне, взял за плечи и заглянул в глаза: – Что тебе привезти?

«А нельзя ли мне залезть в рюкзак и уехать с тобой? Тайно. Как в романах, которые я читала в деревенской библиотеке?»

– Какой-нибудь камушек, – ответила я, отводя взгляд в сторону. Передо мной плыли высоченные и бесконечные горы Кавказа. Горы-разлучницы.

Тим вернулся к кровати, подхватил рюкзак и огляделся, проверяя, не забыл ли чего. Он не торопился, и это было приятно. Будто не так просто оставить меня и уехать в далекие края…

– Месяц пролетит быстро, – произнес Тим.

– Ага, – согласилась я. – Счастливого пути.

Мне вдруг захотелось сбежать, спрятаться, скрыться! Слишком тяжелый выдался день. Я гнала прочь воспоминания о расставании с Павлом, но сердце еще всхлипывало и вздрагивало, хотя почти не болело – что-то оборвалось. Раз и навсегда.

Я поняла: это хорошо, пусть Тим сейчас уезжает, моя душа должна его ждать. Она должна надеяться, скучать, верить. Столько, сколько нужно.

– Счастливого пути, – уверенно повторила я и протянула руку, как год назад, когда мы договаривались сходить в кафе и поесть мороженого.

– Счастливо оставаться, – весело поддержал Тим, подошел и пожал мою руку.

Мы обменялись теплом и быстрыми взглядами.

Месяц – это, по сути, не так уж и долго…

Глава 2

«Анастасия, образумься!», или Казнить, нельзя помиловать

Аппетита не было. Я сидела за столом, ссутулившись, ковыряя вилкой то омлет, то скромную горочку порезанных соломкой огурцов. Я бы вообще не спускалась к завтраку, но бабушка объявила день нервным и велела мне находиться поблизости. Не знаю, чем я могла ее утешить, мне казалось, что я способна вызывать только раздражение. Нет, в груди не ныла грусть, и тоска не водила хороводы, наоборот, вчерашний день сделал меня сильнее и увереннее, но физически я почему-то ослабла. Наверное, перерождалась.

– Ты напрасно игнорируешь нож, Анастасия, – назидательно произнесла Эдита Павловна. – Мы с тобой неоднократно говорили о культуре поведения за столом, но ты упрямишься…

Да, я упрямилась.

– Омлет вполне можно разломать вилкой, – ответила я.

– Ты мало ешь. Почему? Ты расстроена? Это связано с Павлом? – Бабушка положила вилку, нож и вопросительно посмотрела на меня. – Мне звонила Маша, Мария Александровна…

– Речь о Павле Акимове? – влезла в разговор Валерия. – Вы встречаетесь? И когда ты только успела?.. Мать рассказывала отцу, но я ничего не поняла!

Недовольство на лице моей двоюродной сестры смешалось с досадой. Я бы ни за что не назвала ее влюбчивой, но Лера относилась к противоположному полу с неиссякаемым интересом. И в сторону Тима она тоже поглядывала. Даже более того, однажды (а может, это случалось и не раз) она ночью поднялась в его комнату, но, насколько я поняла, дальше порога ее не пустили, и дверь захлопнулась прямо перед ее носом. Для меня это было бессовестно-приятное воспоминание: я не хотела, чтобы Тим и Валерия… чтобы у него было к ней какое-нибудь особое чувство… Например, страсть. Я уж не говорю о большем.

– Анастасия, пойдем со мной, – четко произнесла Эдита Павловна, проигнорировав восклицание Леры. Она встала из-за стола, дотронулась до тяжелых коралловых бус, покоившихся на ее груди, опустила руку и строго посмотрела на меня. Бабушка не любила откладывать решение важных вопросов на потом, да и я не собиралась темнить. Лучше рассказать обо всем сразу и поставить точку.

История повторялась: прошлый раз, чтобы поговорить о мужчинах и подобрать мне мужа, Эдита Павловна выдернула меня с ужина, а теперь – с завтрака.

– Замечательно, – фыркнула Лера и откинулась на высокую спинку стула. Ее карие глаза блеснули, губы сжались.

Она не терпела, когда внимание бабушки доставалось мне, находя в этом несправедливость и ущемление прав любимой внучки (так Лера себя называла). О, с какой бы радостью я превратилась в привидение и жила спокойно и весело в самой дальней комнате дома, но, увы, Эдита Павловна возлагала на меня большие надежды, а хуже ничего и быть не может…

– Вчера у нас с тобой состоялся неприятный разговор, – начала бабушка, поднимаясь по ступенькам. Я следовала за ней, старательно пропуская мимо ушей каждое второе слово, но не очень-то получалось…. – Я не хочу, чтобы между нами существовало недопонимание… Мне казалось… Обиды с твоей стороны нелепы и смешны…

Эдита Павловна зашла в комнату, остановилась около стола, развернулась, сцепила перед собой руки и чуть приподняла голову. Ее осанка, как всегда, была царственной, длинные седые волосы уложены пышно и закреплены сзади, зелено-коричневые глаза смотрели строго и выжидающе щурились. На правую сторону лица падала тень от шторы, отчего морщины становились заметнее.

Я заняла привычное место напротив, выпрямила спину, тоже сцепила руки перед собой и замерла, ожидая допроса с пристрастием, неминуемого «Ты не смеешь так поступать!» и своего непокорного «Я уже так поступила». Нелегко быть твердой, как скала, когда Эдита Павловна Ланье сверлит тебя грозным взглядом, но я собрала мужество в кулак, бесшумно вздохнула и приготовилась отстаивать свои позиции.

– Ты еще мала, Анастасия, – резко произнесла бабушка, – тебе всего восемнадцать лет. Именно поэтому ты должна с большим вниманием относиться к моим словам и уважать мое мнение. Вспоминать вчерашний вечер мы больше не будем. А теперь я хочу поговорить с тобой о Павле. Мне кажется или между вами что-то произошло? Мария Александровна в недоумении. В любом случае вы общались недостаточно… Рано делать какие-то выводы.

Интуиция Эдиты Павловны не знала покоя и, видимо, никогда не дремала, давая возможность всем и каждому творить что угодно.

«Интересно, кому-нибудь в наше время бабушки выбирают будущих мужей или это только мне так повезло?»

– Я не буду больше встречаться с Павлом, – произнесла я спокойно, хотя по спине пробежала волна неприятных мурашек.

– Та-а-ак. Я чувствовала, сегодняшний день станет отвратительным, но не предполагала, что его испортишь ты, Анастасия. – Эдита Павловна мягко улыбнулась: – Пока речь идет лишь о вашем общении, а ты торопишься и воображаешь невесть что. Да, я бы обрадовалась, если бы в дальнейшем…

– Я не буду больше встречаться с Павлом, – повторила я и качнулась на пятках (это всегда выдавало мое волнение). Эх, а я-то собиралась оставаться хладнокровной до конца!

– Мы сейчас с тобой говорим не о каком-то проходимце, – ровные брови бабушки встретились на переносице, – мы с тобой говорим о молодом человеке из хорошей семьи. Ты ведешь себя недопустимо.

– Мы слишком разные.

– Это не имеет значения! То есть… Вы пока мало знаете друг друга.

– Нет.

«О, моя твердость, хвала тебе! Спасибо, колени, что не дрожите, спасибо, глаза, что смотрите прямо, спасибо, сердце, что не останавливаешься, спасибо, желудок, что не урчишь и не выплевываешь омлет!»

– Я не желаю ничего слушать, – категорично махнула рукой бабушка, и перстень с кровавым кораллом описал полукруг. – Я дружна с этой семьей, а значит, и ты будешь вести себя соответственно. В конце концов, я не прошу ничего сверхъестественного. Поддерживать нормальные отношения с достойными людьми – это то, чем тебе предстоит заниматься всю оставшуюся жизнь. – Эдита Павловна подняла указательный палец и, считая лекцию законченной, а требования принятыми, добавила: – Надеюсь, ты меня поняла.

«Тим, зачем же ты уехал? Зачем оставил меня одну?»

– Так случилось, что я небезупречна, – с удивлением услышала я свой голос. Росток силы в душе дернулся раз, дернулся два, дернулся три – и превратился в тонкое молодое дерево, которое ветер может лишь сгибать ненадолго, но никогда не сломает. Вчера что-то оборвалось, а что-то стало крепче. – Я сама должна решать, с кем мне общаться, а с кем нет. Это мое право, и я от него не откажусь.

Воцарилась тишина, затем на лице Эдиты Павловны появилась растерянность (не виданная мной ранее), затем ее щеки порозовели, подбородок дрогнул, и каждый квадратный сантиметр комнаты наполнился негодованием.

– Анастасия, образумься!

Так как добавить к сказанному мне было нечего, я стояла и молчала. То ли перерождение вступало в следующую фазу, то ли разговор оказался слишком острым, то ли омлету все же не нравилось в моем желудке, а только перед глазами поплыли сначала круги, затем стол с вазой, потом массивный стул, темно-коричневый шкаф, широкая кровать… Но падать в обморок я не собиралась (я попросту не умела этого делать), и, представив, как подгибаются ноги, а тело превращается в тонкий и длинный мешочек с сеном, из груди вылетает не то хрип, не то стон и пол плавно приближается, я сфокусировала взгляд на бабушке, вздернула подбородок и выдохнула. Слабость мгновенно ушла. Вот что значит правильный боевой настрой!

– Ты свободна, ступай, – совершенно спокойно произнесла Эдита Павловна, и морщины на ее лице разгладились. Подойдя к окну, она отодвинула штору, посмотрела на двор и, не оборачиваясь, прибавила: – Когда вернется Нина, скажи ей, чтобы позвонила Брилю. Пусть приедет сейчас. И никакие «Я занят, буду во второй половине дня» не принимаются.

– Хорошо, – ответила я и пулей вылетела из комнаты. Без сомнений, бабушка не приняла мою позицию, но кто же откажется от передышки? Я, во всяком случае, не собиралась этого делать.

Нина Филипповна вернулась с рынка минут через пятнадцать, я передала ей просьбу (прозвучавшую как приказ) и отправилась в библиотеку, где меня стали мучить угрызения совести. С одной стороны, бабушка вызвала врача потому, что день для нее выдался нервным, а с другой… Возможно, и я стала причиной его визита.

«Довела любимую бабушку, – едко проскрипела совесть. – Кхе, кхе…»

Ну, или таким образом на меня хотели хорошенько надавить, на всякий случай.

От Эдиты Павловы я могла ожидать чего угодно, поэтому тяжело вздохнула, взяла с полки первую попавшуюся книгу, села за овальный столик и подперла щеку кулаком.

– Тим, возвращайся… – прошептала я, надеясь, что слова преодолеют расстояние и долетят до адресата. Он услышит, почувствует и вернется!

Бабушкиного врача я видела один раз во время зимних каникул, и, хотя пересеклись мы всего минут на пять, он оставил в памяти неизгладимое впечатление. Лев Александрович Бриль – высокий, огромный, шумный. Все в его внешности было странным и заметным и удивительно гармонировало между собой: короткие иссиня-черные волосы, крупный нос, близко посаженные глаза, квадратный подбородок, большие уши, мощная шея. Бриль производил впечатление злодея, пришедшего не для того, чтобы вылечить, а для того, чтобы утащить очередную жертву на тот свет. Между тем от него исходила добрая энергия, в лучах которой хотелось погреться.

– Лев Александрович, и вы, пожалуйста, тоже приезжайте побыстрее…

Посидеть в одиночестве у меня не получилось – дверь приоткрылась, и в библиотеку вплыла Валерия. По ее выражению лица я поняла, что меня ожидает килограмм язвительных замечаний и грамм триста раздражения, то есть ничего хорошего.

После завтрака сестра привела себя в порядок: накрасилась, сменила джинсы и футболку на короткое голубое платье, взбила прямые черные волосы, отчего прическа стала гораздо объемнее. Она выглядела хорошенькой, а милая улыбка, которой не стоило доверять, прятала истинное отношение ко мне.

– Значит, ты закрутила с Акимовым, да? – нараспев спросила Лера, проходя мимо стеллажа с книгами. Проведя пальцем по полке, она сморщила острый нос и усмехнулась.

Я уверена, никакой пыли Лера не обнаружила, но ей нравилось подражать матери и выискивать минусы даже там, где их нет.

– Это не так, – равнодушно ответила я и перевернула страницу.

– То есть он тебе не нравится?

– Не нравится.

– Ты врешь! – Лера резко развернулась и испытующе посмотрела на меня.

– Ни капельки.

«Если бы ты спросила меня об этом вчера утром…»

– Ты сумасшедшая? – Правая бровь двоюродной сестры медленно поползла на лоб. Да, наверное, легче было поверить в мое безумие, чем в то, что Павел Акимов может не нравиться. – Уверена, бабушка преподнесла тебе его на блюдечке с голубой каемочкой, но ты и тут решила продемонстрировать свою оригинальность! А чем он тебе не нравится, а? – Лера подошла ближе и уперла руки в бока. – От него не пахнет коровами и сеном? Он не курит папиросы и не пьет самогон?

Мое деревенское прошлое не давало ей покоя, но я уже привыкла к подобным намекам, поэтому, как пишут в приключенческих романах, ни один мускул не дрогнул на моем лице.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, – важно ответила я и захлопнула книгу.

– Ну и пожалуйста, – Лера дернула плечом. – Зна-а-ачи-и-ит, – она растянула слово, – ты не будешь против, если я стану с ним встречаться? Впрочем, я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения. Даже если между вами что-то и есть, я уведу его у тебя. Ясно? – Теперь Лера скрестила руки на груди и на миг стала похожа на бабушку.

– Мне все равно, – произнесла я. Поднялась и подошла к полкам. Но теперь я лгала. Остатки боли, чувство собственничества и треклятая ревность заерзали в душе и потребовали внимания. «Я сказала «прощай», нельзя забывать об этом», – напомнила я себе, и стало легче.

– Вообще, мне кажется, что со временем ты превратишься в старую деву, – задумчиво выдала Лера. – Лицо у тебя, конечно, ничего, но в целом ты похожа на… на…

– Инопланетянина и богомола, – подсказала я.

– Нет, ты похожа на неудачницу!

В этот момент до меня донесся спасительный громоподобный голос Льва Александровича Бриля. Я должна была успокоить совесть, поэтому, проигнорировав выпад Леры, бросила: «Мне надо идти» – и покинула библиотеку, чем лишний раз подтвердила выдвинутое обвинение. Вряд ли кто-нибудь из друзей моей двоюродной сестры снес бы подобное оскорбление.

Я свернула к комнате бабушки и буквально налетела на Льва Александровича. Со стороны это, наверное, выглядело так: воробей на полной скорости врезался в слона!

– Ой, извините! – воскликнула я и отскочила.

Бриль чуть наклонился, повел черными кустистыми бровями и серьезно спросил:

– Анастасия, не так ли? Ни за что бы не поверил, что такое юное очаровательное создание способно убить родную бабушку. Чужую – ладно, но свою… – Лев Александрович достал из нагрудного кармана голубой медицинской рубашки очки с толстой роговой оправой, нацепил их на нос и посмотрел на меня. Мы перестали быть воробьем и слоном, я превратилась в муравья, а он – в энтомолога с огромной лупой в руках. – Бабушка бегает по Москве, ищет тебе достойного мужа, а ты нос воротишь. Не стыдно?

Голос Льва Александровича был сердитым, и я от волнения растерялась.

– Скажите, пожалуйста, как чувствует себя Эдита Павловна? – наконец задала я нужный вопрос.

– Я частенько бываю в моргах, моя милая, и вот что тебе скажу… – Бриль помолчал немного и продолжил: – Честно говоря, мне не знаком ни один труп, который сейчас бы не позавидовал твоей драгоценной бабушке. – Его губы медленно растянулись в улыбку, а глаза за толстыми стеклами блеснули лукаво и хитро. Лев Александрович наклонился и шепнул: – Не волнуйся, эту трагедию твоя бабушка переживет. И еще двести таких трагедий тоже.

– Спасибо. – Я улыбнулась в ответ и подавила неожиданное желание подпрыгнуть и повиснуть на шее этого великана. Уж в следующий раз я буду готова к его шуткам!

Бриль выпрямился, подмигнул мне и непринужденно направился к лестнице. А я смотрела ему вслед, недоумевала и одновременно понимала, почему Эдита Павловна не откажется от услуг этого необычного врача. Да, Лев Александрович не был человеком, которого можно испугать фамилией Ланье, в нем не было угодливости и послушания (что так ценила бабушка), но он нес жизнь, и совершенно не верилось, что рядом с ним кто-нибудь когда-нибудь может умереть. И ради этой иллюзии бессмертия бабушка, да и многие другие были готовы терпеть громоподобного Льва Александровича Бриля целую вечность.

Если бы я работала журналистом и мне бы предстояло наспех поделиться своими впечатлениями с диктофоном, я бы начала рассказ так: «В этом доме иногда бывают нормальные люди…»

Впрочем, нельзя забывать о моей тете Нине Филипповне. Она всегда была очень добра ко мне, и я чувствовала: мое деревенское прошлое и сходство с мамой ее ничуть не смущают и не нервируют. Она и внешне отличалась от Эдиты Павловны, Карины Филипповны и Валерии, а уж сравнивать ее с моим дядей, Семеном Германовичем Чердынцевым, казалось вообще невозможным и глупым.

В Нине Филипповне не было высокомерия, снобизма, едкой насмешливости и многого другого, чем давным-давно пропитались стены этого дома. И именно поэтому, увы, моя бабушка не гордилась своей младшей дочерью (впрочем, старшей, по-моему, тоже) – слишком незаметна для фамилии Ланье. Нина Филипповна не стремилась блистать в обществе, ее мало интересовал Ювелирный дом, она занималась хозяйством и работала у Эдиты Павловны вечным помощником-секретарем.

А Карина Филипповна являлась ее полной противоположностью – яркая, эффектная владелица глянцевого журнала «Цвет стиля», вечно пропадающая на светских мероприятиях, любящая только себя… При знакомстве Карина Филипповна сразу потребовала называть ее Корой, и я довольно быстро привыкла, потому что это имя ассоциируется со словом «кобра»…

Справа раздалось шуршание, и я обернулась. Около большого глиняного горшка с сочной зеленой пальмой стояла Нина Филипповна и тоже смотрела вслед Льву Александровичу Брилю.

* * *

Ближе к ужину я уютно устроилась на кровати с телефоном. Набрала сначала номер Симки, затем Кати, а потом Тани. С девчонками я подружилась в частной школе и теперь скучала и мечтала поболтать хотя бы с кем-то из них. Я никогда не рассказывала им о Павле и сейчас радовалась этому (что-то объяснять и отвечать на вопросы я совершенно не хотела, да и не могла, пусть уж совсем отболит, а уж тогда…).

Сима, Катя, Таня… Мы разные, но три года назад нас объединило одиночество: мои мама и папа погибли в автокатастрофе, а родители девчонок работали день и ночь, и, как шутила Симка, приходилось записываться на прием заранее, чтобы их увидеть («Причем помощник отца все равно обойдет меня на повороте и пролезет вперед!»).

Но меня ждало разочарование – подруги разъехались кто куда, и я трижды услышала одно и то же: «Позвоните позже, в июле». Не успела я положить трубку на тумбочку, как раздался звонок, и в душе появилось холодное предчувствие.

– Привет… Нам необходимо поговорить. – Голос Павла был тихим и грустным.

Но я больше не нуждалась в словах.

– Вряд ли…

– Я люблю тебя. Особенно такую, как сейчас… Почему ты не хочешь понять… Я не могу поступать предательски по отношению к своей семье.

– А по отношению ко мне можешь?

– Настя, дело во многих вещах. Ты еще не забыла прежнюю жизнь, но здесь все иначе…

– Мы слишком разные, вот и все, – спокойно произнесла я, прячась за стандартную фразу, но, не удержавшись, добавила: – Твоя любовь слишком избирательна, а я хочу, чтобы человек, которому я готова отдать всю себя, за которым пойду в огонь и в воду, не стыдился меня, даже если вдруг окажется, что на моей ноге вовсе не хрустальная туфелька, а лапоть. Понятно?! – Нервы не выдержали напряжения, и вопрос я выкрикнула (вернее, это сделала за меня вселенская обида).

– Ты так говоришь, – тяжело вздохнул Павел, – потому что никогда не была на моем месте. Тебе не приходилось делать выбор, учитывая многие обстоятельства. Ты – Ланье. Подумай об этом. Не нужно меня судить сейчас, уверен, завтра или послезавтра ты иначе посмотришь на ситуацию. Ничего не поделаешь, люди делятся на тех, у кого есть достаток, и на тех, у кого его нет, и глупо отрицать, что это не влияет на чувства и отношения.

– Я не хочу это слушать!

– Настя, я люблю тебя. Мы должны встретиться…

– Но я больше не люблю тебя, извини… Прощай, – ответила я и нажала кнопку.

«Не нужно меня любить, Павел. Так любить не нужно…»

В столовой сидела Нина Филипповна. Она пила чай и делала пометки в пухлом ежедневнике. Один взгляд на нее успокаивал: длинные каштановые волосы, частично собранные на затылке, глаза цвета корицы (глубокие, внимательные), прямой нос, бледно-розовые губы, покрытые лишь блеском, тонкие руки, как у пианистки (почему-то мне подумалось, что у всех пианисток должны быть именно такие). Из украшений – лишь круглый плоский медальон на серебряной цепочке и маленькие сережки с коричневыми камушками.

– Как у тебя дела? – оторвавшись от записей, с мягкой улыбкой спросила она.

– Так себе, – честно ответила я.

– Дела сердечные… – щеки Нины Филипповны порозовели. – Я понимаю. Но ты не расстраивайся, все образуется.

– В общем-то, уже образовалось, потому что я начала новую жизнь, – усаживаясь напротив, ответила я. И моей твердости в тот момент позавидовала бы даже бабушка.

Слова Павла оставили неприятный осадок в душе. Мысли-пчелы кружили в голове и жужжали: «Он считает, будто вжившись в почетную роль наследницы Ланье, я и сама на многое стану смотреть иначе. Нет, я не предам. Никогда. И если мне придется выбирать, я не струшу».

– Ты молодец, – кивнула Нина Филипповна. – Я бы так не смогла.

Вновь улыбнувшись, но теперь чуть грустно, она сделала глоток чая.

– Наверное, уже все наслышаны о моем… м-м-м… плохом поведении. – Я подперла щеку кулаком. – Хотя я ничего особенного не сделала.

– Ты сказала «нет», а это слово не так часто звучит в стенах нашего дома, – объяснила Нина Филипповна. – Но мама уже не сердится, потому что… – Она замолчала и бросила на меня быстрый взгляд.

– Потому что считает, что все равно будет так, как она скажет. Да?

– Приблизительно.

– А как считаете вы?

– Ты должна решить сама, с кем тебе встречаться, а с кем нет, – Нина Филипповна положила ручку на стол и посмотрела на меня участливо. – Все это очень сложно…

Я чуть подалась вперед и сдержала вопрос, вертевшийся на языке: «А вы когда-нибудь любили по-настоящему?» Мне хотелось услышать подробную историю с хороводом чувств, сомнениями, отчаянием и обязательно со счастливым концом. Но, во-первых, мой вопрос никак нельзя было счесть тактичным, а во-вторых, конец истории не мог быть счастливым, потому что моя тетя не выходила замуж и ни с кем сейчас (да возможно, и никогда) не встречалась. Кора изредка поддевала сестру на эту тему, но Нина Филипповна лишь молчала в ответ…

«Я понимаю, все это очень сложно…»

– А вы знаете, что меня ждет завтра? – спросила я, наклонив голову набок, и хитро прищурилась.

Нина Филипповна неторопливо поднялась, в одну руку взяла чашку, другой прижала ежедневник к груди и ответила заговорщицки, почти шепотом:

– Завтра приедет мать Павла, но учти: я тебе ничего не говорила.

Глава 3

Я продолжаю бороться за свою свободу, а также скрещиваю шпаги с врагом семьи Ланье

Мать Павла Мария Александровна всегда казалась мне очень красивой женщиной, при знакомстве я даже мысленно подобрала ей имена: Илона или Элоиза. Смешно… Я просто не могла представить, что у этой высокой блондинки с внешностью киноактрисы может оказаться рядовое имя. Теперь же, встретившись с ней взглядом, я давала ей другие имена, например Горгона, и испытывала при этом весьма недобрые чувства. Чего стоила моя вредность! А дух противоречия? Об этом духе последние дни я вообще не успевала забывать – он постоянно ерзал в душе и держал меня в состоянии непокоя. Он был моим союзником…

Чайный столик накрыли на три персоны, что говорило только об одном: откладывать свои стратегические планы в долгий ящик Эдита Павловна не собирается. Пока я (в ее понимании) нахожусь одной ногой там (в пучине вседозволенности), а другой ногой здесь (на правильном берегу послушания), нужно торопиться. Но благодаря Нине Филипповне я заранее настроилась на бой и собиралась ловко отбивать любые удары, сохраняя при этом достоинство и хладнокровие. О, стреляйте в меня, стреляйте! Вот флаг свободы, развевающийся над моей головой (уже изрешеченный пулями), вот полосы тельняшки, а вот и моя грудь… Стреляйте!

Иногда, чтобы пережить темную полосу, нужно вывернуть ситуацию наизнанку, отделиться от собственного тела, взмыть к потолку и начать наблюдать за происходящим со стороны. Жизнь с тетей Томой научила меня многому, особенно терпению и способности не унывать, даже если вся деревенская общественность, включая участкового, ополчилась против, вооружилась вилами и идет в сторону нашего дома. «Спасибо, тетя Тома», – мысленно поблагодарила я.

– Жара не спадает… Хорошо бы зарядили дожди, – Эдита Павловна скользнула равнодушным взглядом по тарелке с ароматным лимонным печеньем и положила левую руку на подлокотник кресла. – Дела идут хорошо. В прошлом месяце я открыла новый салон в Праге, он меня несколько беспокоил, но публика довольно быстро сориентировалась, потому что Ланье – это качество, стиль и высокая планка. И это на все времена.

– Абсолютно с вами согласна, – произнесла Мария Александровна и сдержанно улыбнулась.

– И я тоже согласна, – вклинилась я в разговор лишь потому, что за двадцать минут чаепития не проронила ни слова, а уже было пора произнести несколько дежурных фраз.

Я сидела ровно, положив руки на колени, излучая доброжелательность и учтивость, чем наверняка сбивала с толку и бабушку, и Марию Александровну. Они одновременно повернули головы ко мне, но я потупила взор и принялась рассматривать кружева на белоснежной скатерти. «Скорей бы это закончилось, скорей бы…»

– Чем ты собираешься заниматься в ближайшее время? – небрежно поинтересовалась Эдита Павловна.

– Хочу встретиться со своими подругами из частной школы, – соврала я, специально уточнив, из какой именно школы. Бабушка могла предположить, будто меня опять зовет в свои объятия деревня, а мне совсем не хотелось, чтобы она поперхнулась чаем, вновь вызвала Льва Александровича Бриля и моя совесть затем опять издавала противное «кхе-кхе».

– Это правильно, – одобрила Эдита Павловна (про себя она наверняка подчеркнула, что девочки из частной школы принадлежат к сливкам общества, а значит, не опасны: не научат меня распевать частушки, щелкать семечки и доить коров). – Я оставлю вас на минутку, – сказала она, поднимаясь. – Лев мне прописал лекарства, и я должна принимать их каждые два часа.

Ход конем. Меня, точно лакомый кусочек мяса, бросили в клетку к тигрице. На перевоспитание.

«До чего же кружева на скатерти интересные… – мысленно протянула я, считая дырочки и завитки. – Один, два, три…»

Что можно было поделать со шкодливым настроением? Пожалуй, ничего.

Мария Александровна выдержала паузу, затем поправила светлые волосы, тряхнула головой и начала с главного:

– Анастасия, я знаю, между тобой и Павлом произошла ссора. Он мне доверяет и рассказал обо всем. Хочу сказать сразу, я горжусь своим сыном и считаю, что ты слишком торопишься. Да, ранее я была против вашего общения, и на то были веские причины…

– Какие? – перебила я, кукольно распахнув глаза.

Думаю, Мария Александровна с удовольствием бы убила меня в ближайшую минуту, как-нибудь элегантно, по-женски, например, подсыпала яда в чашку… Я опасливо покосилась на свой чай, но потом пришла к утешительному выводу, что бояться нечего – живая я представляла собой огромную ценность (вернее, не я, а богатство семьи Ланье, частично громыхающее за мной в качестве приданого). И, соответственно, меня нужно беречь, а не лишать жизни. Уф.

– Когда у тебя будет сын, ты меня поймешь, – высокомерно произнесла Мария Александровна, и ее глаза холодно блеснули.

Запахи отчего-то обострились, я вдохнула терпкость лимона, пряность мяты, своеобразие бергамота… О, она ненавидела меня и при этом уговаривала продолжить отношения с Павлом! «Не представляю, чтоб однажды я навязывала своему сыну девушку, которая мне не нравится, и поступала я так потому, что она из обеспеченной семьи».

– Надеюсь, сын у меня скоро появится, – ответила я, запоздало сообразив, что мои слова будут истолкованы неправильно.

– Что?! – раздалось в ответ, и чашка звякнула о блюдце.

– Нет, вы меня не так поняли! – замотала я головой. – Я в том смысле, что люблю детей и когда-нибудь…

– Понятно, – выдохнула Мария Александровна, ожидавшая от меня какой-нибудь катастрофы. Взяв с края стола салфетку, она обмахнулась ею, положила на место и вновь превратилась в фарфоровую статую. – Ты должна встретиться с Павлом. Ты должна с ним поговорить. Об этом я тебя прошу как мать.

Все это вовсе не походило на просьбу: теперь Мария Александровна была категорична и строга, видимо, терпение подошло к концу, а желание немедленно получить хоть какой-нибудь результат добавило раздражения.

Я превратилась в улитку, спряталась в домик и стала мечтать о побеге. Немедленном, успешном. Но напольные часы тикали, точно говорили: «Нельзя, надо выдержать, именно в этом – победа».

Представив, как бабушка марширует по столовой туда-сюда, давая нам возможность поговорить, я сдержала улыбку. Все же я входила во вкус спектакля под названием «Жизнь в доме Ланье» и, кажется, уже была отравлена аплодисментами. Ну, можно же аплодировать самой себе?

– Павел сегодня звонил и просил о том же, но я отказала. Наши отношения закончились.

Невозможно пить лекарство так долго – наступило время вернуться бабушке. Эдита Павловна плыла к нам со спокойным выражением лица, но ее глаза вопросительно блестели, выдавая нетерпение. Видимо, Мария Александровна подала какой-то знак, потому что бабушка поджала губы и опустилась в любимое кресло быстро и недовольно.

– Какая невыносимо гадкая микстура, – произнесла она и убила меня взглядом.

* * *

Неделя прошла спокойно (если не считать бабушкиного подчеркнуто-сдержанного отношения ко мне). Кора с мужем уехали отдыхать на какие-то далекие полуострова, оставив обиженную Леру дома.

«Мне совершенно не до тебя», – проворчал перед отъездом Семен Германович, и моя двоюродная сестра после этого кричала о несправедливости почти целый час. Я сидела в кресле на первом этаже со стопкой журналов в обнимку и с интересом слушала Лерины витиеватые восклицания об эгоизме родителей, алкоголизме молодого поколения («потому что мы никому не нужны!») и о возросшем проценте самоубийств среди молодежи. Но Кора с задумчивой улыбкой на лице игнорировала выпады дочери – мысленно она уже стояла на песчаном берегу в умопомрачительном купальнике и взирала на изумрудную гладь океана.

Страдания Леры и меня оставили безучастной: я не испытывала к ней добрых чувств, и капризы, перемешанные со злостью, пролетали мимо, точно невесомый тополиный пух или зонтики одуванчика. Но, конечно, лучше бы она уехала…

Днем в субботу ко мне пришла бабушка. Она только что вернулась из центрального офиса Ювелирного дома и пребывала в редком для себя благодушном настроении. Ее глаза светились, искренняя улыбка не сходила с лица, румянец смягчал морщины, а прямое платье оливкового цвета с рукавами три четверти подчеркивало аристократизм и вкус. Эдита Павловна практически не появлялась в моей комнате, поэтому я с нетерпением ждала, когда узнаю причину ее визита.

Для начала бабушка поинтересовалась моими делами, спросила, какую книгу я читаю, выказала легкое недовольство по поводу журнального столика, якобы стоявшего не на том месте, а затем повернулась ко мне и произнесла:

– Через два часа нас ждут в галерее «Дюма». Пожалуйста, поторопись, тебе необходимо привести себя в порядок.

Планов на вечер у меня не было, поэтому я сказала «хорошо» и автоматически посмотрела на часы. Я не слишком любила подобные мероприятия (много обнимаются, прикладывают друг к другу напудренные щеки и восклицают: «О, дорогая, здравствуй!»), но иногда удавалось посмотреть действительно хорошие картины или покрутиться около статуэток и антиквариата. Наверное, я всегда была единственной приглашенной, равнодушно относящейся к закускам, шампанскому и светской беседе, зато живо интересующейся окружающим искусством. А чем еще может заниматься далеко не светский человек в галереях?

– Нужно решить, в чем ты поедешь. – Бабушка распахнула шкаф, склонила голову набок и, потратив минуту на придирчивое изучение моего богатства, сняла вешалку с бледно-серым платьем, оживленным на поясе серебристой ниткой. – Надень это, – произнесла Эдита Павловна, отправляя платье на спинку стула.

– Я лучше надену синее.

– К синему, Анастасия, не подойдут изумруды, – усмехнулась Эдита Павловна. Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с черным бархатным футляром в руках. Открыла его, и продемонстрировала ожерелье, некогда принадлежавшее Екатерине Второй, а уж потом, через много лет – Ювелирному дому Ланье и моей маме.

Я скучала по нему… Вспомнилось, как, приподняв подушку, я впервые его увидела, как ломала голову, откуда оно взялось, как прятала от тети Томы за подкладку старенького полупальто…

Да, я надену его и поеду в галерею. И пусть за спиной раздается: «Посмотрите, еще одна Ланье». Это ожерелье носила мама, и значит, оно все еще хранит ее тепло…

– Анастасия, – мягко произнесла Эдита Павловна. – Ты когда-нибудь научишься говорить «спасибо»? Носить символ Дома Ланье – это честь, не забывай об этом.

– Угу, – ответила я.

Уже около двери она обернулась и, приподняв правую бровь, спросила:

– А почему ты не сказала мне, что знаешь Павла давным-давно и что между вами были отношения вовсе не дружеского характера?

Так вот почему бабушка находилась в столь благодушном настроении! Мария Александровна выдала ей всю правду, и наша история приобрела совсем другой оттенок. Из практически посторонних людей, соединенных договором, мы превратились в уже состоявшуюся пару. А старая любовь, как говорится, не ржавеет… «Они просто поссорились, вот и все. Помирятся! Никуда не денутся! Обычное дело: притираются после разлуки», – приблизительно так думала бабушка. Она, наверное, очень удивилась, узнав, как развивались наши отношения. Я выбрала того, кого наметила мне и она. «Ланье, она бесспорно Ланье», – наверняка еще мысленно добавила Эдита Павловна, кивнула в такт выводам и победно улыбнулась.

Поборов в себе острое желание гордо вздернуть подбородок и соврать: «Это ложь, ранее мы никогда не встречались», я пожала плечами. Но бабушке ответ и не требовался; она лишь хотела поставить меня перед фактом – ей все известно.

– Жду тебя через час внизу, – произнесла она и вышла из комнаты.

– Я своего решения не изменю, – тихо, но твердо произнесла я. Память понесла меня в прошлое, но странно: фигуры оказались размытыми, тени бледными, а слова неразборчивыми. Все замелькало и остановилось. Теперь я видела лишь Тима: вот он приехал в частную школу с гостинцами, вот еще раз приехал, вот мы едим мороженое, а вот он говорит, что месяц пролетит быстро…

Легкость и уверенность вернулись в мою душу.

* * *

Я собралась довольно быстро: надела платье и ожерелье, расчесала волосы, нанесла немного розового блеска на губы. Изумруды и бриллианты не сверкали вызывающе, и мне это очень нравилось, они даже казались тусклыми, будто погасли специально, скрывая тайну нашего знакомства. Но я знала: стоит оказаться в людном месте, и они вспыхнут, демонстрируя свою силу.

Бабушке потребовалось гораздо больше времени. Распорядившись, чтобы ей принесли чай в комнату, она долго разговаривала с кем-то по телефону. По пути в кухню я слышала ее бодрые восклицания и трескучий смех. «Пожалуй, успею съесть бутерброд, – решила я. – Главное – не заляпать чем-нибудь платье».

– Вы куда? – раздался голос Леры, когда я уже спустилась на первый этаж.

– В галерею «Дюма», – ответила я, задрав голову.

– Я с вами! По чертовому ящику ничего не показывают! – Она махнула телевизионным пультом и вдруг замерла с недоверчивым выражением лица. – На тебе ожерелье?.. – Быстро пробежав по ступенькам вниз, Валерия остановилась рядом со мной. – На тебе ожерелье? – повторила она. – Кто бы сомневался! Ты везде пролезешь без мыла!

– Бабушка дала, – просто и честно сообщила я.

– Конечно. С тех пор как ты вернулась, все идет наперекосяк. И почему тебя нельзя отправить на Луну? Или обратно в деревню… пасти коров! – Глаза Валерии блеснули, но она взяла себя в руки, высокомерно оглядела меня с головы до ног и скривилась: – Платье совершенно дурацкое, ты бы еще саван надела.

– Его не было в моем шкафу.

– Бабушка! – Лера развернулась и теперь понеслась по лестнице вверх. – Бабушка! Я еду с вами! А еще… а еще… мне нужно с тобой поговорить! Это нечестно!

Не нужно было обладать особой сообразительностью, чтобы понять, чего она потребует: ожерелье немедленно должны снять с меня и отдать ей. Я даже представила, как моя двоюродная сестра с победной улыбкой держит его в руках, приподнимает и надевает. Дотрагивается кончиками пальцев до камней и едко произносит: «Ну что, съела? Чья взяла?»

Если бы не память о маме, я бы к этому отнеслась легко – у меня вообще никогда не было желания носить дорогие украшения, без них я чувствовала себя гораздо комфортнее.

«Нет, бабушка ее не послушает», – подумала я.

Эдита Павловна хоть и не удовлетворила выдвинутое требование, но решила вопрос мудро и дипломатично. Когда Валерия с небольшим опозданием спустилась в зал, на ней было надето умопомрачительное платье цвета чайной розы, а в ушах и на шее сверкали бриллианты.

– Ты очень красивая, моя дорогая, – ровно произнесла Эдита Павловна и обменялась с Лерой довольными взглядами.

– Конечно, красивая! Ты же мне когда-нибудь подаришь этот наборчик?

– Этот «наборчик», – улыбнулась бабушка, – стоит целое состояние. Но он будет твоим. Позже. Когда ты окрепнешь.

Полагаю, в большинстве случаев Эдита Павловна держала свое слово – моя двоюродная сестра буквально вспорхнула и полетела к двери.

– А ожерелье Ланье я надену в следующий раз, понятно? – шепнула Лера, когда мы уселись в машине на задних сиденьях.

Она действительно была хороша и в отличие от меня уверена в своей женской красоте и притягательности. За счет косметики и украшений Лера выглядела старше лет на пять и выигрывала еще и этим. Не знаю, отчего я стала нас сравнивать, может, оттого, что мне вдруг показалось, будто мы соперницы. Но почему так? Вроде никого делить мы не собирались. Павел? Нет. Он с каждой минутой все отдалялся и отдалялся… Он становился чужим.

Посмотрев на водителя, я тихо вздохнула. Если бы нас вез Тим, а не этот черноволосый дядька, я бы пребывала на седьмом месте от счастья, но, увы, увы, увы…

– Ты чего улыбаешься? – услышала я голос Леры.

– Просто так, – ответила я и посмотрела на нее.

Моя двоюродная сестра теперь очень походила на свою мать, собственно, она ее копировала, старательно играя роль светской львицы. С удивлением я поняла, что больше нет капризной, эгоистичной Леры, а есть эффектная и сдержанная Валерия.

* * *

В галерее «Дюма» царила атмосфера, к которой я уже успела привыкнуть, посещая с бабушкой другие светские рауты. Не важно, какие были декорации: открытие выставки ювелирных украшений (первый день только для избранных) или благотворительный вечер в каком-нибудь особняке – все похоже. Тихая плавная музыка, приглушенные голоса с обязательными приветственными восклицаниями, улыбки, не сходящие с лица дам (часто приторные и наигранные), островки мужского смеха и дым дорогих сигарет и сигар в специально отведенном месте, где ведутся непонятные разговоры. Обычно это навевало скуку.

– Я сама здесь все осмотрю, – заявила Лера, огляделась, плавно поворачивая голову направо и налево, улыбнулась и отделилась от нашей процессии.

Направляясь к колоннам, она слишком виляла бедрами, что портило выбранный ею образ.

– А я поздороваюсь со старыми друзьями. Ты тоже прогуляйся, ознакомься с фотографиями, поешь чего-нибудь, – небрежно произнесла Эдита Павловна и поплыла в другую сторону.

Если напрячь фантазию (причем очень сильно) и представить Леру Алешей Поповичем, бабушку – Ильей Муромцем, а меня – Добрыней Никитичем, то не так уж и много дорог оставалось на выбор, всего-то одна.

И я пошла прямо.

Шаг, второй, третий. Чье-то «добрый вечер» и мое ответное «здравствуйте».

Я почувствовала, как и сама меняюсь, не прикладывая к этому никаких усилий, – изумруды и бриллианты ожерелья вспыхнули, обожгли кожу и потребовали достойной подачи. Ну, раз надо, так надо… Я ничуть не сутулилась, сохраняла спокойствие, и на моих губах тоже заиграла улыбка, которую я бы назвала загадочной (а с какой еще улыбкой Добрыня Никитич мог выехать на поле, пряча за пазухой дубинку?).

Народ в основном стоял кучками, но были и те, кто неторопливо передвигался по периметру, разглядывая фотографии. Для начала я последовала их примеру, но со мной стали активно здороваться, из-за чего сосредоточиться никак не получалось. «Люди, кто вы?» – мысленно простонала я, когда рыжая невысокая женщина в нелепом серебристо-розовом платье сообщила мне об ужасной погоде в Париже и аллергии на одуванчики у мопса по имени Фредерик. Я тактично промолчала и спаслась бегством.

Перейдя в зал побольше, я увидела Леру в обществе незнакомого молодого мужчины, похожего на студента-отличника. Моя двоюродная сестра болтала без умолку, жестикулировала и кокетничала, а собеседник внимательно слушал и изредка кивал.

Мне пришлось признать свою ошибку: нет, Лера не могла соответствовать тому образу светской львицы, ее хватило всего-то на двадцать минут (если не считать дорогу от дома до галереи). Невозможно изменить себя надолго – и у нее не получилось. Полный крах! Но, обернувшись, я увидела того, кто меня предал, и ту, которая действительно могла претендовать на «белую кость», – Павла и его сестру Лизу.

Теперь замысел бабушки стал ясен. Она без слов и обсуждений (ни до, ни после, ни во время) будет сталкивать нас везде, где только можно. Потому что теперь она знает историю наших чувств, и, в ее понимании, старая любовь не ржавеет. «Бабушка, бабушка, да я каждый час поливаю ее водой и накрываю тяжелым мокрым пледом! Она заржавеет! Да она уже покрылась грязно-оранжевой коркой!»

Павел кивком поздоровался и задержал на мне пронзительный взгляд. Его сестра сделала глоток воды, отвела от лица стакан и прищурилась.

Лиза сильно изменилась с тех пор, как я видела ее последний раз, а это было три года назад. Она вытянулась, стала настоящей пленительной красавицей с обложки журнала и в отличие от Леры действительно впитала в себя все соки «высшего общества». Волнистые каштановые волосы лежали на плечах, глаза казались огромными, ресницы бархатными, а пухлые губы (шоколадные с легким оттенком розового) наверняка притягивали взгляды многих мужчин. Елизавета Акимова превратилась в стройную принцессу, метившую на место королевы.

– Ты увидела привидение? – услышала я знакомый голос, вздрогнула и повернула голову вправо. – Не бойся, это всего лишь я.

В метре от меня стоял Клим Шелаев – враг семьи Ланье. Серые глаза смотрели настойчиво, неотрывно, и в них отражалась насмешка. Губы его дрогнули, и я поняла: он сейчас улыбнется, самодовольно и широко.

– Да, я увидела привидение, – с вызовом ответила я, намекая на его персону.

Как и положено каждому порядочному демону, Клим был одет в черное – рубашка с коротким рукавом, брюки, ботинки. В расслабленной позе угадывалась усталость, но даже этот штрих отчего-то был в его пользу. Похоже, Шелаев умел извлекать выгоду из всего, включая минусы.

Мое тело мгновенно напряглось, спина заныла. Сколько раз я встречалась с этим человеком? Не так уж много, но каждое пересечение наших дорог походило на дуэль. Я старалась достойно отбивать удары (иногда держалась из последних сил), я прятала чувства (а они были разными) и училась доставать из рукава козыри, но, честно говоря, не всегда получалось выдержать бой. Эдита Павловна считала Шелаева достойным противником, и с этим вряд ли бы кто-нибудь стал спорить.

– Тебе нужно лучше контролировать эмоции, Анастасия. – Клим подошел ближе и улыбнулся. – Враги не дремлют, ты помнишь об этом?

Я хотела ответить умно и колко, но, как назло, ничего подходящего в голову не пришло. К тому же Шелаев покосился на Павла и Лизу, а затем положил руку мне на талию. Без нажима. Простое прикосновение. Но могло ли оно быть простым?

Именно этот человек много лет назад «подарил» мне ожерелье. Именно этот человек ненавидел Эдиту Павловну и питал ко мне подобные же чувства. Именно этот человек не уставал смеяться надо мной и делал все, чтобы мой мир сотрясался как можно чаще.

Ему все равно, какая я, что было в моей жизни плохого, что хорошего, – я Ланье, а значит, должна быть разрезана на мелкие кусочки или сброшена со скалы.

– О своих врагах я подумаю сама, – сказала я холодно, превращаясь в дерзкую девчонку, готовую отбить любой удар. Наконец-то в моей душе включилась защита, расправил плечи дух противоречия и скрестила руки на груди строптивая злость. Вот только ладонь Шелаева обжигала талию, вытягивала из меня силы и добавляла слабости.

– Павел Акимов, – спокойно произнес Клим. – Ты влюбилась?

– Нет, – коротко ответила я, и в голосе прозвенели миллионы льдинок, прогремели сотни осколков от разбитых чашек и лязгнули дверные замки. Забыто, закрыто, раз и навсегда.

– Не делай на него ставку, – проигнорировав мое «нет» и угадав куда больше, чем хотелось бы, произнес Шелаев. – Тебе нужен другой мужчина.

Клим водил знакомство с отцом Павла и, конечно, был вхож в дом Акимовых. На миг стало приятно, что он, не ведая того, поддержал меня. Но, быстро справившись со всякими душевными глупостями, я убрала руку Клима со своей талии и с вызовом заглянула в холодные серые глаза.

– Это почему же?

– У Павла плохо с воображением, в связи с чем, подозреваю… – Шелаев выдержал паузу, – он вряд ли сможет тебя удовлетворить.

Мне, не искушенной в подобных вопросах и не умеющей разговаривать на столь откровенные темы, понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь. Предательское смущение коснулось лица и окрасило щеки в розовый цвет (я очень надеялась, что хотя бы в розовый, а не в бордовый).

Клим улыбался.

– Моя личная жизнь вас совершенно не касается.

– Павел тебе не подходит, – Шелаев вновь проигнорировал мой ответ. – Он не сможет сделать такую, как ты, счастливой. Правда, Старуха одобрила бы его кандидатуру. Готов спорить, он был бы одним из первых в ее рейтинге. Папа – банкир, так чего еще желать?

Старухой Шелаев называл Эдиту Павловну, но это слово не звучало оскорбительно и не подчеркивало возраст. Оно обозначало нечто иное – имя противника.

Вот она, ирония судьбы! Враг бабушки на моей стороне, но я не собиралась переплывать на его берег. И все равно меня разбирало любопытство, что вкладывает Шелаев в слова «такую, как ты»?

– Возможно, для бабушки и имеют значение родственные связи и достаток, – произнесла я спокойно, но с достоинством, – но я в людях ценю другое.

– Полагаю, душевные качества.

– Да.

– Анастасия, ты очаровательна. – Взгляд Шелаева стал мягче (или мне показалось?). – Жаль, здесь не танцуют, иначе я бы сейчас пригласил тебя на танец.

– Я бы не стала с вами танцевать.

– Стала бы, – ответил он тихо, прищурился, а затем резко повернул голову к публике. – Ты стала бы со мной танцевать, потому что отказ в данном случае граничит с трусостью. А ты готова пойти на многое, только бы я никогда не узнал о твоих слабостях.

Я тоже развернулась к публике и сжала губы. «После этих слов я вообще никогда не смогу ему отказать! Вот Шелаев меня приглашает, и я иду. И так бесконечно!»

Я проследила за его взглядом – Клим смотрел на Лизу.

– Влюбились? – с удовольствием поддела я.

– Нет, – повторил он мой ответ.

– Не делайте на нее ставку. Она вам не подходит.

Он тихо засмеялся и сунул правую руку в карман брюк.

– И почему же она мне не подходит, моя дорогая Анастасия? – решил подыграть мне Шелаев.

– Потому что она любит только себя.

Я не сомневалась – Лиза за эти годы не изменилась. Высокомерие и презрение к окружающим были написаны на ее лице.

– А ты бы хотела, чтобы рядом со мной была женщина, которая по-настоящему, до последнего закоулка души любила бы меня? По-твоему, я стою такой любви?

Наши глаза вновь встретились, я смутилась и первая отвела взгляд. Но тут же, отругав себя, вытянулась в струну.

– Вы правы, Лиза – как раз ваш вариант.

– Ну, раз ты одобряешь, – Шелаев усмехнулся, – я пойду и очарую ее.

– Вот и идите.

– И пойду.

– И идите.

– И пойду, – усмехнулся он. – Обязательно передай от меня привет Эдите Павловне. Кстати, отличное ожерелье, я еще раз убедился в том, что оно тебе очень идет.

Перепалка напомнила наш последний разговор с Шелаевым, тогда он так же отправлял меня к бабушке.

– Непременно, – прошипела я уже ему в спину.

Клим миновал колонны, вынул руку из кармана, равнодушно посмотрел на одну из фотографий и подошел к Акимовым. Пожав руку Павлу, Клим встал рядом с Лизой и, наверное, сказал ей какой-то комплимент. На лице красавицы появилась довольная улыбка, а глаза блеснули, как у кошки, поймавшей вкусную рыбку. Вот только Клим Шелаев совсем не походил на слепую оглушенную жертву. Он походил на человека, способного испортить жизнь кому угодно, и зависело это лишь от его «хочу» или «не хочу». Колючие мурашки пробежали по спине, и я поежилась. Разговор почему-то не отпускал, не уходил, он цепким вьюном окружал меня, стягивая крепкие кольца…

«Интересно, существует ли на планете женщина, способная полюбить Шелаева по-настоящему, до последнего закоулка души? Или нет? Какой нужно быть, чтобы полюбить его?»

– Ненормальной, – тихо ответила я, скользя взглядом по залу. Мне больше не хотелось смотреть на Лизу и Шелаева. А может, они как раз достойны друг друга?

Поскучав полминуты, я развернулась и отправилась на поиски Эдиты Павловны. Я бы с удовольствием поехала домой и хотела узнать, сколько осталось мучиться в этой галерее. Но стоило сделать несколько шагов, как в меня буквально вцепилась Валерия. Раскрасневшаяся, с высоким и на вид хрупким бокалом шампанского в руке, она явно была довольна вечеринкой и никуда уезжать не собиралась.

– Ты сейчас болтала с Климом? Что он говорил? Ах, до чего же хорош! Я раньше думала, что ему нравятся женщины лет тридцати. Но погляди, как он смотрит на Лизку! А она такая отвратительная! Кстати, она собирается учиться в том же университете, куда тебя запихнула бабушка… Как же хорошо, что я в отличие от вас буду заниматься модой! Лично я не считаю разницу в пятнадцать лет трагичной, наоборот, это очень возбуждает. Представь, ему приблизительно тридцать три, а мне восемнадцать… И он опытный мужчина. Сто раз опытный! Мне кажется, оказаться с ним в постели – это… Это улет!

– Тише, – одернула я Леру, боясь, что через минуту вся галерея «Дюма» будет в курсе ее сексуальных фантазий. Алкоголь сделал свое дело, и моя двоюродная сестра плохо контролировала мысли, желания и поведение.

– Ладно, – прошипела она. – Но что Шелаев говорил? И почему ты его отпустила к Лизке?

– Ничего особенного он не говорил. Ты не видела бабушку?

– И Павел здесь… – не слушала меня Валерия. – Клим в сто раз круче. Но… – Она посмотрела на меня и с удовольствием добавила: – Я твердо решила выйти замуж за Павла. Как говорит бабуля, это хороший задел на будущее. К тому же он меня волнует. Такой красавчик…

– А как же Шелаев? – спросила я назло, пытаясь сбить ее с толку.

– Клим бесподобен, – Лера тяжело вздохнула и скривила губы. – Но замуж за него выйдет только ненормальная. А вот как любовник…

«Надо же, мы пришли к единому мнению. Редкий случай. Единственный! Выйти замуж за Шелаева может лишь сумасшедшая. Да».

Я продолжила путь, а Лера увязалась за мной. Острое желание обернуться и посмотреть на Павла, Лизу и Клима буквально разворачивало мою голову, но я сдержала порыв – шла и смотрела исключительно вперед.

* * *

Бабушка коротала время в обществе Льва Александровича Бриля. Притормозив около столиков с закусками и напитками, я взяла тонкий стакан с апельсиновым соком и сделала несколько глотков. Вкус апельсина и прохлада меня несколько взбодрили, я наконец-то смогла расслабиться и почувствовать себя более чем хорошо. Это произошло еще и потому, что Бриль улыбнулся мне и кивнул.

– А Лев Александрович увлекается фотографией? – спросила я у Леры.

– Не-а, здесь просто полно его пациентов, а может, и бабушка пригласила. Я бы слопала еще пять вон тех бутербродиков, но боюсь растолстеть. Это ты такая тощая, что даже если съешь ногу слона, то не слишком-то поправишься, а я… – Валерия состроила плаксивую гримасу, демонстрируя ужасную участь, которая ее ждет. – Бриль страшенный, правда?

Посмотрев еще раз на Льва Александровича, я отрицательно покачала головой.

– Вовсе нет, с чего ты взяла? Он удивительный какой-то, необыкновенный и приятный.

– Ты что, сбрендила? – Карие глаза Леры округлились. – У него огромные уши и нос!

Забыв одернуть Леру, а она опять переходила на повышенный тон, я от души рассмеялась. Столько изумления было в ее голосе, столько возмущения! Будто я собиралась опровергнуть ее собственную красоту.

– Бриль хороший. Вот и все. – Я пожала плечом и повернулась к Льву Александровичу.

– Понятно, ты такая же блаженная, как Нина, – Лера презрительно фыркнула. – Впрочем, кто бы сомневался! Ты знаешь, она влюблена в него по самую макушку много, много, много лет… Какая глупость!

– Что?

– Ты глухая? Наша уважаемая тетя Нина влюблена в Бриля. Ха-ха-ха!

– А он?

– Откуда я знаю? – Лера небрежно махнула рукой и, зацепив взглядом смазливого блондина, кокетливо наклонила голову набок.

– Но…

– Я как-то прочитала ее дневник. Там всякая чушь про смысл жизни. Ахи, охи, вздохи! И сто листов про любовь к Брилю. Романтические бредни о первом поцелуе… Как будто он пришел, признался в любви, они взялись за руки… Тьфу, тьфу, тьфу! – Валерия сморщила острый нос. – Не понимаю, как можно о нем бредить, да еще так вдохновенно? – Теперь Лера закатила глаза и издала слабый стон.

Новость обрушилась столь неожиданно, что я не сразу смогла прервать поток этого кошмара. Я представила Нину Филипповну – тихую, добрую, мягкую – и Леру, забравшуюся в ее комнату, нетерпеливо листающую толстую тетрадь, заполненную рукописным текстом. Нет, не текстом, а душевными страданиями! Взгляд торопливо перепрыгивает со страницы на страницу, и едкая улыбочка сияет на лице моей пакостной двоюродной сестры…

«Прихлопнуть бы ее мухобойкой или отвезти в деревню к тете Томе – на перевоспитание!»

– Как ты могла? – вырвав у Леры тарелку, грозно спросила я. – Как ты могла прочитать чужой дневник?

– О, какая трагедия! – Она усмехнулась, сфокусировала взгляд на моем ожерелье и добавила: – Не люблю дур. Просто не люблю дур. Нельзя же быть такой глупой в наше время. И Бриль страшный.

– Не желаю с тобой разговаривать. Ты поступила подло и даже не понимаешь этого, – мои глаза метали молнии. – Это очень личное, понимаешь?

К сожалению, не имело никакого смысла объяснять что-то Валерии. Даже если бы она не выпила столько шампанского, я бы не достучалась до ее разума. Увы, бесполезно. Оставив ее наедине с закусками, я устремилась в сторону Эдиты Павловны и Бриля, но бабушки поблизости уже не было.

– Анастасия, здравствуй! – прогремел Лев Александрович. Протянул руку, и моя рука утонула в его широкой ладони. Необъяснимое воздушное тепло мгновенно окутало меня с головы до ног, прогоняя все плохое.

Я улыбнулась. «Нина Филипповна любит его… как же это здорово! Какая же она счастливая и несчастная одновременно…»

– Здравствуйте.

– Я вижу, твоя бабушка по-прежнему жива, а это значит, что ты не закрутила роман с мясником.

– Пока нет, – ответила я. – Но мне до дрожи в коленках нравится сын аптекаря.

Глава 4

Обыкновенные земные радости

Следующая неделя пролетела быстро, наверное, потому, что бабушка на все мероприятия и деловые встречи брала меня с собой. «Смотри и впитывай, – многозначительно говорила она. – Ты должна уметь грамотно общаться с людьми: говорить и слушать». Иногда создавалось ощущение, будто меня готовят к тяжелой доли супергероя, но только если в фильмах особые способности сваливаются с неба, в реальности все оказывается значительно сложнее. Мне приходилось вникать в скучные разговоры, молчать, отвечать на редкие вопросы, смотреть каталоги, дегустировать, а также читать книгу, сидя в кресле перед дверью, за которой проходило совещание (самое приятное!). Однажды я сбежала в кинотеатр, но Эдита Павловна буквально взорвала мой мобильный телефон, и пришлось вернуться.

В конце июня на Москву обрушилась вторая волна жары, бабушка плохо себя чувствовала, что заставляло меня быть более послушной, чем хотелось бы.

За неделю я пересеклась с Павлом два раза. Наши встречи, конечно же, были «случайными». Мы лишь здоровались, если приходилось, стояли рядом, пока Эдита Павловна приветствовала Марию Александровну, и расходились в разные стороны. Ненавязчиво нас продолжали мирить, но мои чувства растаяли, оставив на дне души лишь мутную лужицу. Слишком уж было больно… тогда.

Во вторник, сразу после обеда, раздался телефонный звонок. Это была Симка! Услышав ее голос, я так обрадовалась, что плюхнулась на диван и счастливо выдохнула:

– Как же хорошо, что ты вернулась!

– Я тоже ужасно соскучилась. Родители упекли меня в какой-то творческий лагерь для взрослых девочек, где мне приходилось ездить верхом, рисовать и вышивать. Три человека формировали мою осанку! А еще я систематически общалась с психологом, который учил, как себя вести в стрессовых ситуациях. Но хуже стресса, чем в этом лагере, у меня еще не было! Пожалей меня, это ужасно! Как только отец вернулся из командировки, я позвонила ему и сказала, что не проведу в этом аду больше ни дня!

Симка бурлила негодованием, а я слушала ее с теплой улыбкой. О старые добрые времена!

– Ты где будешь учиться? – спросила я, подтянув ноги на диван.

– Родителей вдохновляют международные отношения. Мама присмотрела кафедру европейского права, а папа настаивает на кафедре дипломатии. Подозреваю, что мои документы лежат уже и там и там. Но я категорически не согласна! – Симка недовольно фыркнула. – Я вообще учительницей стать хочу. Ну, например, учительницей физкультуры. – Она рассмеялась. – Кстати, Катюха все же поступает в медицинский, а Таню отправляют учиться за границу. Эх, мы теряем ее, теряем…

Симка болтала практически безостановочно, а я, соскучившись по дружеским отношениям, с удовольствием ловила каждое ее слово, вставляя иногда короткие реплики. Затем я немного рассказала о себе и получила стопроцентную поддержку по всем пунктам: «Леру нужно отправить в трудовой лагерь или хотя бы в творческий. Вышивать крестиком!», «Твоя Эдита Павловна, конечно… хе-хе… мужайся», «Тим уехал? Ты скучаешь? Ох, ну и темнила ты в школе на эту тему… Ха! Я знала, что ты хитришь! Ничего, он скоро вернется. Уверена, он в тебя влюблен по уши!» Мне были приятны эти слова, и я чуть не заставила Симу повторить их сто раз подряд. Душа хныкала, рвалась на Кавказ, надеялась и одновременно выстраивала стены, пытаясь защититься от чувства, которое с каждым днем росло и крепло.

Под конец Симка объявила, что будет учиться только в том университете, куда меня зачислила Эдита Павловна, что международные отношения «могут возбудить лишь зануд», и это отличное решение, потому что родители наконец-то перестанут спорить.

– Точно! Мы будем вместе! Решено! – эмоционально восклицала Симка, ухватившись за эту идею руками и ногами. – Отец не откажет: когда мне нужно, я умею аргументировать и прижимать к стенке!

Кто бы сомневался…

В среду я проснулась с непонятным предчувствием: будто должно произойти нечто важное и хорошее. В груди дрожала какая-то ниточка, а сердце то колотилось как ненормальное, то затихало и вздыхало, вздыхало, вздыхало…

– Настя, тебе письмо, – сообщила Нина Филипповна, держа в руке небольшую стопку конвертов. Она направлялась в комнату Эдиты Павловны и по пути заглянула ко мне.

– Спасибо!

Написать мне могла только Лилька, во всяком случае, раньше я ждала от нее весточки, но бабушкиными усилиями (она сделала все, чтобы мое деревенское прошлое кануло в Лету) наши пути разошлись.

Рисунок летний – береза и ромашки, написан наш адрес, а вот адрес отправителя отсутствует. Сгорая от любопытства, понимая, что это именно то, чего я подсознательно ожидала с утра, я аккуратно вскрыла конверт. В моих руках оказался тетрадный лист, уверенно и размашисто исписанный с одной стороны. Почерк – мужской. Поддавшись искушению узнать поскорее, от кого же это послание, я посмотрела вниз на подпись. «Тим».

Есть вещи, в которые невозможно поверить, во всяком случае, сразу. В конверте могла находиться реклама, или кто-то ошибся адресом, а имя – невероятнейшее совпадение, да и только! Мне могли написать из частной школы (например, с вопросом о какой-нибудь библиотечной книге) или из благотворительного фонда, где я купила сто пятнадцать календариков (и купила бы больше, если бы бабушка не оттащила меня от столика). Да даже если бы мне написал президент, я бы удивилась меньше! Но Тим…

Сразу вспомнилось его открытое лицо, светлые волосы, широкие плечи… Футболка, джинсы, кроссовки. «Привет, Ланье», – говорил он то мягко, то весело.

«У Тима есть номер моего телефона, но он не позвонил и не прислал эсэмэску, он написал письмо…» Я счастливо улыбнулась, представляя, как далеко-далеко Тим сидит на траве, прислонившись спиной к дереву, и строчит мне послание.

– Ему хотелось сделать что-то очень приятное и неожиданное, – прошептала я и с трепетом и страхом стала читать.

Настя, привет!

Никогда не думал, что отпуск покажется таким долгим. Соскучился по тебе и, пользуясь случаем, хочу пригласить в кино…

Я засмеялась доброй иронии, радуясь каждому слову.

– Я ему нравлюсь, нравлюсь… Точно нравлюсь. Ну да, он сам говорил, но… То есть ничего не изменилось.

Расхаживая по комнате, я мысленно неслась в сторону Кавказа как угорелая. Чемодан, перрон, поезд, «ваш билет», нижняя полка купе, маленький столик, стакан чая в подстаканнике, кубики сахара – и ту-ту-у-у-у!!!

…Надеюсь, у тебя все в порядке и ты по-прежнему мужественно переносишь тяготы жизни, такие как вальсы, каблуки и поедание улиток…

– Вальсов пока не было, к каблукам постепенно привыкаю, а на улиток даже не смотрю, – ответила я, глядя на строчки.

…Я скоро вернусь…

– Я жду тебя…

Не умею писать письма, но захотелось именно так… Мне кажется, ты будешь стоять у окна, читать и улыбаться.

До свидания, Настя.

Тим.

Я действительно стояла у окна и улыбалась, как ребенок, на которого свалился неожиданный подарок. Не так много слов (мне хотелось бы в двадцать раз больше!), но столько тепла и надежды для меня в каждой строке… Я опустила руки, закрыла глаза и так простояла около минуты. Кладбищенская часовня, да и только! Видела бы меня в эту минуту тетя Тома…

Тим помнил обо мне, думал, скучал. Я не ошиблась – разлука сближала нас, волновала чувства, приоткрывала двери в другой мир…

– Спасибо, – произнесла я, прижимая к груди листок.

Какими счастливыми были женщины прошлых лет, столетий! Они получали письма – свидетельства личной тайны, могли складывать их стопочкой, перевязывать шелковой лентой и хранить под подушкой или в шкатулке, доставать темными вечерами и перечитывать при свете свечи или лампы…

«Я тоже буду хранить и перечитывать, – решила я, прекрасно понимая, что больше писем ждать не стоит, Тим скоро вернется. – Да, у меня не будет стопочки, ну и что! Хотя если он когда-нибудь еще куда-нибудь уедет…»

Быстро спрятав конверт в косметичку (пусть будет всегда со мной!), я устремилась в ванную и замерла перед зеркалом, старательно выискивая недостатки в собственной персоне. «Ну, с худобой ничего не поделаешь… Зато у меня глаза зеленые и светлые волосы. Отличное сочетание… Правда, волосы не такие, как показывают в рекламе шампуня, но… ох…»

Потратив минут пять на изучение и придирки, я почувствовала в себе непреодолимое желание сделать нечто хорошее. Это же неправильно, если счастлив только один человек.

«Нина Филипповна…» – пронеслось в голове, и я вернулась в комнату.

Теперь я думала только о тете. Вспомнился разговор с Лерой, и негодование вновь взвилось к потолку. «Я как-то прочитала ее дневник. Там всякая чушь про смысл жизни… Ахи, охи, вздохи! И сто листов про любовь к Брилю…» У моей двоюродной сестры какое-то свое, особое, представление о добре и зле…

Неужели Нина Филипповна и правда безответно любит Льва Александровича? Вопрос завертелся юлой, лишая меня остатков покоя. Я знала, каково это: надеяться, ждать, мечтать, верить и не верить. Это очень тяжело, а иногда накатывает такое отчаяние, что хочется плакать то тихонько, точно мышка, то громко, точно сирена пожарной машины.

Для Нины Филипповны я была готова на любые подвиги, но, увы, не представляла, как можно ей помочь.

«Так, у меня болит живот. Очень сильно болит. Справа… Нет, слева, а то еще загремлю в больницу с подозрением на аппендицит. А если внизу? Тоже неплохо. Застудилась! В тридцатиградусную жару? Нет, все же слева. Там что? Неизвестно. Вот заодно и узнаю! Значит, у меня болит живот, и мне срочно нужно поехать к врачу».

– Помогите, – репетируя, тонко пропищала я и решительно направилась к двери.

* * *

Нина Филипповна с такой чуткостью отнеслась к моему «тяжелому заболеванию», что на пару минут мне стало стыдно.

– Куда ты сегодня ходила? – спросила она, когда машина тронулась с места.

– В книжный.

– Ты что-нибудь ела на улице? Покупала булочки или шоколадки?

– Да, кажется… – протянула я, продолжая выстраивать домик из кубиков бессовестной лжи. – Шоколадку! Точно, я покупала шоколадку на остановке.

– В такую жару! – упрекнула Нина Филипповна и тяжело вздохнула. – Ничего, иногда достаточно промыть желудок и… – Она вновь посмотрела на меня. – И все пройдет. Лев Александрович непременно поможет.

Я отметила, что имя Бриля она произнесла тише и немного торопливо, будто опасалась выдать собственную тайну. Это открытие произвело на меня сильное впечатление: детская радость и вселенская грусть встретились, перемешались и превратились в мягкий, пушистый комок.

«Она точно его любит…»

Еще больше проникнувшись уважением и участием к Нине Филипповне, я мысленно пообещала сделать ее самой счастливой на свете.

«Это вполне возможно… Почему бы и нет?..»

Но один вопрос изрядно меня мучил, я бы с удовольствием прихлопнула его влажным махровым или вафельным полотенцем.

– А Лев Александрович женат? – ляпнула я, сложив руки на коленях.

– Что? – переспросила Нина Филипповна, не веря собственным вмиг порозовевшим ушам.

– А Лев Александрович женат?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

«А потому что мне было бы гораздо сложнее устроить вашу судьбу, если бы в его паспорте присутствовал штамп. Собственно, это был бы провал всей операции».

– Просто любопытно.

Нина Филипповна бросила на меня осторожный взгляд и спросила:

– А голова у тебя не болит?

– Пока нет, – пряча улыбку, ответила я. «Но если понадобится для дела, она заболит завтра, а послезавтра настанет черед печенки, а потом селезенки…»

– Не тошнит?

– Тошнит.

– Сильно?

– Терпимо.

У Нины Филипповны загудел мобильник, и она приняла вызов:

– Да, мама, да, едем…. Конечно… Да… Надеюсь, ничего серьезного. Настя ела шоколад, полагаю, проблема в нем… Непременно…

«Вообще-то, проблема совсем в другом, – бесшумно вздохнула я. – Просто я получила письмо от Тима (самое лучшее письмо от самого лучшего Тима!), взмыла к солнцу и захотела обнять весь мир. А вас, Нина Филипповна, в первую очередь».

Наверное, на моем лице застыло нездоровое блаженство, потому что, закончив разговор с Эдитой Павловной, тетя повернулась ко мне и спросила:

– А сейчас сильно тошнит? У меня есть пакет, если нужно.

«Эх, ничего-то вы не понимаете!»

– Нет, не надо, все в порядке.

В клинике Льва Александровича я была впервые, поэтому, пока Нина Филипповна звонила, а затем заполняла какой-то бланк, я изучала скучную серо-белую обстановку и читала информацию на стендах – в основном расписание приемов специалистов и рекомендации. С большим удовольствием я бы перечитала письмо Тима, но достать его не рискнула.

Один плакат, наглядно демонстрирующий внутренние органы человека, привлек мое особое внимание. «Что же находится слева? В животе…»

– Я вас провожу, пойдемте, – раздался приятный женский голос.

Я обернулась и встретила ободряющий взгляд Нины Филипповны. Оставалось только схватиться за живот и двинуться следом.

В кабинете Бриля пахло кофе. Запах сразу вызвал у меня улыбку и пробудил аппетит. Но вот о чем уж точно не имело смысла думать, так это о еде: с моим «заболеванием» в лучшем случае мне светила какая-нибудь противная микстура, а в худшем – клизма.

Нина Филипповна зашла со мной, обменялась со Львом Александровичем быстрыми взглядами и спокойно произнесла:

– Я подожду в коридоре.

Она вышла, а я с досадой закусила нижнюю губу. Мне хотелось, чтобы они поговорили. Хотя бы о погоде. «Не правда ли, жарко?» – «Да, очень». – «А завтра обещают проливной дождь…» – «Обещают, но почему-то не верится». Всего несколько фраз, но когда люди влюблены, даже простые слова значат очень много.

– На что жалуемся, Анастасия? – спросил Бриль, указывая на кушетку.

– Живот, – страдальчески сообщила я, повторяя про себя: «Клизму не надо… Не надо клизму…»

– И когда юная леди последний раз посещала туалет?

«Ну нет, мы так не договаривались…» Я поймала себя на мысли, что совершенно (абсолютно!) не могу относиться к этому огромному человеку как к врачу. То есть он, конечно, врач (отличный врач!), но не мой. Пусть он меня не лечит.

«Если я скажу, что вчера, то мне точно придется встретиться с клизмой», – вовремя сообразила я и перевела взгляд на громадного Бриля. Он мне показался еще выше и шире в плечах, черты лица стали резче и крупнее. Такой человек должен обладать огромной физической силой. Мое воображение мгновенно нарисовало яркую картину: Лев Александрович гуляет по лесу, выдергивает первое попавшееся дерево из земли и поигрывает им, точно травинкой.

– В туалете я была сегодня утром, – выдала я, и мои щеки предательски порозовели, а может, и покраснели. Я почувствовала, как краска приливает к лицу, и разозлилась на себя за смущение.

Бриль внимательно посмотрел на меня, вымыл руки, вытер их полотенцем, подошел ближе и с улыбкой сказал:

– Ложись, буду тебя оперировать.

– М-м… – протянула я, понимая, что он шутит.

– А чего гадать на кофейной гуще? Разрежем тебя отсюда досюда, – показал он границы на себе. – И посмотрим, что у тебя там барахлит. А то, если ошибусь, твоя бабушка мне всю плешь проест, а потом в суд подаст.

– А вы можете ошибиться? – с сомнением спросила я.

– Нарочно могу, – усмехнулся Лев Александрович. – Ну, говори, когда последний раз была у гинеколога?

– Мне кажется… м-м-м… у меня уже ничего не болит, – заныла я, укладываясь на кушетку. – Отпустило как-то.

– Ты мне зубы не заговаривай.

– Правда, отпустило!

– Анастасия, приспустите портки, будем вас возвращать к жизни.

«Это ради Нины Филипповны», – напомнила я себе и расстегнула пуговицу джинсов.

* * *

Ответив на огромное количество вопросов, я предоставила живот в полное распоряжение Льва Александровича. Я бы предпочла поменяться местами с Ниной Филипповной и минут пять размышляла над тем, как бы это сделать. Но пытку пришлось пройти от начала до конца – совершенно самостоятельно. С каждой минутой врать становилось все сложнее и сложнее, особенно потому, что насмешливые глаза Бриля буравили меня, и, казалось, в них горит огонек недоверия (или полыхает яркий костер).

– Подозреваю, моя милая, – произнес он, скрестив большущие руки на груди, – что ты симулянтка. Одевайся. Но к гинекологу все же сходить нужно.

– Живот у меня болел, это точно.

– А сейчас не болит?

– Вроде нет.

– Симулянтка, – подтвердил он диагноз и широко улыбнулся, пристально глядя на меня. – Давай угадаю: Эдита Павловна узнала про сына аптекаря, и ты решила пересидеть бурю здесь. – Его брови чуть поднялись вверх. – Или ты совершила еще более тяжкое преступление, и самое лучшее, что я могу сделать, – это отослать тебя в санаторий на минеральные воды? Месяца на три.

Бриль переместился за стол, отправил остро отточенный карандаш в подставку, взял ручку и разлинованный бланк.

– А бывает что-то тяжелее? – поинтересовалась я, молясь, чтобы истинная цель визита осталась для Льва Александровича тайной. Его проницательность не знала границ, наверное, за свою долгую врачебную практику он достаточно повидал врунов и умел их вычислять на раз-два-три. И теперь я пополнила эту коллекцию.

– Поверь, бывает.

– Я не прибегаю к таким бессмысленным временным мерам, – строго, будто меня обвинили в краже века, ответила я, и наши взгляды вновь встретились. Очень хотелось отвести глаза в сторону, но я не сделала этого, собираясь ради Нины Филипповны доиграть спектакль до конца. Лев Александрович промял мой живот до позвоночника, пересчитал все косточки, измучил каждый внутренний орган, и после подобной экзекуции потерпеть поражение казалось ужасно обидным. Но с другой стороны, я бы еще разок прошла эти муки, лишь бы схватить удачу за хвост.

– Прекрасно, барышня, прекрасно, – Лев Александрович принялся заполнять пустые строки. – Ты можешь ехать домой. Все в порядке. Но если будут какие-то проблемы… – он выдержал многозначительную паузу, – приезжай в любое время. Вскроем твой живот и внимательно изучим содержимое.

Стараясь не выходить из роли, я серьезно, с чувством поблагодарила:

– Спасибо большое. Я позову Нину Филипповну? Она очень волнуется, вы ее успокойте, пожалуйста.

– Позови, – без тени особых эмоций согласился Лев Александрович, перевел взгляд на закрытую дверь и устало бесшумно вздохнул. Я бы и не заметила этот вздох, если бы не пыталась уловить малейшее движение Бриля, малейшее изменение его настроения.

«Как-то все непросто у них», – промелькнула мысль, и сердце отчаянно заколотилось.

Еще раз поблагодарив Льва Александровича, я вышла из кабинета. Нина Филипповна сидела на мягком кожаном диванчике и терпеливо ждала.

– Ну как? – спросила она поднимаясь.

– Жить буду.

– Настя, что сказал Лев Александрович?

– Вроде ничего страшного, – ответила я. – Он хочет с вами поговорить.

– Конечно. – Нина Филипповна отправила ремешок сумки на плечо и добавила нервно и быстро: – Подожди меня здесь, пожалуйста.

Она ушла, а я счастливо улыбнулась: несколько минут (долгих и одновременно коротких) они будут вместе, и это устроила я. Пожалуй, мне было чем гордиться. Но не стоило расслабляться и радоваться раньше времени – по сути, я не совершила еще ничего выдающегося.

«Лев Александрович, моя тетя очень хорошая, пожалуйста, влюбитесь в нее!» – мысленно воскликнула я.

Сначала я сидела на стуле, затем ходила туда-сюда, потом постояла у окна, потом подошла к двери и сжала кулаки на удачу, потом опять плюхнулась на стул. Достала письмо Тима и перечитала его три раза. Любопытство не давало спокойно сидеть на месте: о чем они там разговаривают, шутит ли Бриль, улыбается ли Нина Филипповна, или он серьезен, а она сдержанна и даже строга? Я могла лишь надеяться, что обсуждение моего живота давно закончилось, и пришел черед простым фразам «Как дела?», «Много ли сейчас работы?», «А что вы делаете сегодня вечером?». Впрочем, последний вопрос был из области фантастики, и я это прекрасно понимала.

«Интересно, а что бы сказала Эдита Павловна об этом?.. – подумала я. – Она будет «за» или «против»? Наверное, «за». Лев Александрович обеспеченный человек, а большего она и не требует… Или против? Достаточно ли он богат, по бабушкиным меркам? И к тому же он имеет свое мнение и наверняка придерживается его. А еще Нина Филипповна в случае замужества уйдет из дома Ланье… Уйдет и больше не будет вести хозяйство и работать помощником-секретарем».

Я замерла, потому что поняла абсолютно верно: Эдита Павловна скажет «нет».

– Кажется, я опять иду против ее интересов, – тихо произнесла я и неожиданно с тенью недовольства добавила: – Клим Шелаев был бы этому рад.

Настроение отчего-то стремительно поползло вниз, но открылась дверь, и я увидела Нину Филипповну. Бледная, но с румянцем на щеках, она бросила на меня короткий взгляд и торопливо произнесла:

– Все в порядке, мы можем ехать домой. Наверное, ты действительно съела что-то не то. Пожалуйста, не покупай в такую жару шоколад, иногда случаются страшные отравления.

«Она его любит, – поняла и почувствовала я. – Как же она его любит!»

Обратно мы ехали молча. Я смотрела в окно слева, а Нина Филипповна смотрела в окно справа, пока не загудел мобильник.

– Да, мама, все в порядке. Лев Александрович осмотрел Настю. Вроде нет никаких проблем. Желательно посетить гинеколога. На ужин – рыба, как ты и хотела…

«Нет, ничего не в порядке, – покачала я головой, вдыхая воздух, пропитанный вселенской грустью. – Ничего не в порядке».

Глава 5

Меня искушают, но я не поддаюсь

Спустя несколько дней Эдита Павловна сообщила, что мне предстоит серьезно заняться миром драгоценных камней и ювелирных украшений.

– Это твое будущее, Анастасия, а значит, необходимо приложить достаточно усилий для приобретения соответствующих знаний. Ты должна хорошо разбираться во всем, что связано с семейным бизнесом. Торопиться, конечно, не стоит, но и терять время недопустимо.

Лето проходило довольно скучно, и перспективе заняться делом можно было только порадоваться. Но моя душа отторгала сам мир драгоценных камней и ювелирных украшений, будто я предавала что-то внутри себя и становилась на сторону бабушки. Наверное, если бы меня сразу погрузили в изучение видов огранки и прочего, я бы не справилась с духом противоречия и поплыла корабликом по волнам вредности, но для начала Эдита Павловна решила познакомить меня с салонами, каталогами и историей.

– Сегодня мы поедем в один из наших салонов. В Москве их два. Запомни, особенное никогда не должно быть в большом количестве – это его обесценивает. А затем мы заглянем еще в один салон, который не принадлежит нашей семье. Это достойное место, и его владелец – уважаемый человек, но между тем я хочу, чтобы ты почувствовала разницу. Ланье – это имя звучало, звучит и будет звучать всегда! Да, тебе пора узнать и увидеть больше, возможно, тогда ты взглянешь на свою жизнь иначе и пересмотришь некоторые… моменты.

Конечно, это был намек на Павла, но я сделала вид, будто не понимаю, о чем речь.

Сначала мы поехали в главный салон Ланье – тот самый, куда меня однажды привозил Клим Шелаев. Меня вновь окружили желтые лампы и хрустальные люстры, высокие колонны и бесчисленное множество стеклянных полок, мозаика и живые цветы в искрящихся вазах. Различные ювелирные изделия плели свою интригу: сияли, выставляли напоказ тонкие грани, лучились… Да, это, бесспорно, был мир Эдиты Павловны, в котором она чувствовала себя комфортно. А я… я, наверное, напоминала школьницу на экскурсии, отставшую от учительницы и класса.

Шагнув на мраморный пол, я оглядела великолепие зала и прислушалась к себе, гадая, услышу ли тот самый зов, который в прошлый раз проник в меня и коснулся потаенных струн души. Я так и не поняла тогда, плохой этот зов или хороший, – нить оборвалась, и все исчезло.

Да, я шагнула на мраморный пол… Сначала онемели кончики пальцев, затем ледяные иголочки прошлись по рукам, точно кто-то невидимый ощупывал меня взглядом и при этом размышлял и принимал неведомые мне решения. Чуть приподняв голову, я сжала губы и смело пошла в сторону золотых светящихся полок.

Появления Эдиты Павловны не ждали. Как я поняла, она любила приезжать неожиданно и наслаждалась уважительной суетой вокруг себя. Поэтому когда в зал буквально выскочили мужчина и женщина в серых деловых костюмах, я притормозила, чтобы поздороваться и познакомиться.

– Моя внучка – Анастасия Ланье. Сергей Геннадьевич Комов. Яна Андреевна Муромцева.

Бабушка назвала длинные должности, но я их не запомнила, в голове осталось лишь слова «управляющий» и «директор».

После положенных приветствий меня повели в глубь ювелирного салона. Это был еще один мир, который поражал не меньше. Казалось, я попала в организм огромной заводной плюшевой игрушки. Где-то мягко, где-то гладко, есть шелк и бархат, но между тем за всеми этими декорациями надежно спрятан металлический механизм – твердый, холодный, со сжатыми пружинами и замочной скважиной. А ключ находится у Эдиты Павловны, и она его прячет от посторонних глаз.

Бабушка шла впереди, Сергей Геннадьевич и Яна Андреевна – следом, а я торжественно завершала шествие (поглядывала то направо, то налево и фотографировала взглядом все подряд, собираясь позже поделиться увиденным с Симкой). Мне показали несколько помещений, но особое впечатление произвела сейфовая комната, хотя слово «комната» не слишком подходило для этой огромной лязгающей коробки. Такое я видела только в кино! В детективах и боевиках с обязательным ограблением банка: преступники обкладывают широкую и толстую дверь взрывчаткой, отходят в сторону и… бабах! Или, если им повезло и код доступа известен, набирают цифры, открывают и попадают еще в одну комнату, где покоятся деньги…

– Впечатляет? – с гордостью спросил управляющий.

– О да, – ответила я.

Эдита Павловна довольно улыбнулась.

Нас угостили кофе с рассыпчатым печеньем, бабушка обсудила с Сергеем Геннадьевичем и Яной Андреевной некоторые рабочие моменты, а затем мы вернулись в зал, где я изучила изрядное количество украшений. Вернее, я их добросовестно разглядывала, а Сергей Геннадьевич выдавал краткую характеристику, делая акцент то на чистоте камня, то на каратах, то на фамилии мастера, изготовившего «совершенство». Совершенством он называл абсолютно все, что было представлено покупателям в Ювелирном доме Ланье, – и через час я была готова с этим согласиться, лишь бы побыстрее смотаться из этой золотой шкатулки. Попрощавшись, я облегченно вздохнула: в ушах изрядно гудело, а украшения еще полчаса назад начали сливаться в одно бело-желтое сверкающее облако.

– Мне приятно за тобой наблюдать, Анастасия. В свои восемнадцать с половиной лет ты не отравлена жадностью. Нет самодовольства, нет торопливости заполучить во что бы то ни стало кольцо или серьги, нет суеты и нервозности. Глаза не горят алчным огнем, когда ты видишь драгоценные камни. Количество нулей на ценнике не имеет значения – или нравится, или не нравится. Но это и плохо, Анастасия. Цену нужно знать всегда. Да, моя дорогая, у всего есть цена, и лучше, когда она известна, – подчеркнула Эдита Павловна, повернув голову ко мне. – Не криви губы, а слушай и запоминай.

– У меня другое мнение, – упрямо ответила я, готовясь встретить неодобрение.

– С чем же ты не согласна?

– В жизни были, есть и будут бесценные вещи.

Наверное, получилось несколько пафосно, но иначе я не могла объяснить. И мне даже хотелось поспорить на эту тему и отчаянно доказать свою правоту.

– Да, – усмехнулась Эдита Павловна. – Мне знакомы такие таблички: «Не продается». – Она помолчала немного, приподняла брови и многозначительно добавила: – Иногда, Анастасия, их ставят для того, чтобы взвинтить цену.

И совершенно довольная сказанным, Эдита Павловна стала смотреть вперед на дорогу.

«В Ювелирном доме Ланье – быть может, – подумала я, – но не в моей душе, и не в душе Нины Филипповны».

Машина остановилась около длинного узкого коричневого здания, отделанного плиткой зеленого и золотого цветов. Две колонны украшали вход, огромные окна позволяли увидеть происходящее внутри (что я и сделала). Конечно, в этом салоне тоже все сверкало и переливалось, но в нем не было величия, и я знала: сколько ни старайся, ни прислушивайся, того самого глубинного зова здесь не услышишь.

– Их успешность заключается в оригинальности. И надо признать, это неплохой ход. Современные модные направления, минимум классики… Но это не несет в себе бессмертия. – На губах Эдиты Павловны заиграла победная улыбка: уж дому Ланье как раз секрет бессмертия известен, причем давно.

«Наверное, бабушка хранит его в той самой сейфовой комнате, где даже единственный стул – и тот пуленепробиваемый…» – чуть было не сказала я, но прикусила язык и ответила:

– Понятно.

– Пойдем, ты все увидишь своими глазами.

В салоне я вдруг почувствовала себя спокойно и свободно, точно бывала там много раз и владелец всего этого богатства – вовсе не бабушкин знакомый, а мой. Подойдя к одной из витрин, выполненной в виде прозрачной этажерки, и скользнув взглядом по нескольким колье, я двинулась дальше. Действительно, украшения были более легкими в исполнении и не походили на музейные экспонаты. Конечно, и в салоне Эдиты Павловны имелись кольца, браслеты и серьги, которые можно носить днем, а не надевать только на светские мероприятия и приемы, но разница все же существовала.

За моей спиной раздались голоса, и я обернулась, чтобы посмотреть, кто разговаривает с бабушкой. Каково же было мое удивление, когда я увидела приятного мужчину лет тридцати семи в обществе… Клима Шелаева. «Но-о…» – мысленно протянула я и почувствовала, как напрягается каждый мускул тела, как учащенно начинает биться сердце, как я (и без того тощая) уже привычно вытягиваюсь в струну.

Шелаев смотрел прямо на меня, в его глазах застыла снисходительная насмешка. «Анастасия, я продолжаю ждать, когда ты окрепнешь и испортишь жизнь всем Ланье, вместе взятым», – будто говорил он.

Н-да. Ирония судьбы заключалась в том, что Клим мечтал видеть меня сильной и стойкой, – это доставляло ему огромное удовольствие и давало надежду на исполнение собственного пророчества.

И я собиралась стать сильной и стойкой, но вершить зло…

«Не дождетесь!» – подумала я и назло вообразила, как подлетаю к бабушке на крыльях любви, обнимаю ее, целую в щеку и говорю какую-нибудь невероятную чепуху, например: «Бабуленька, миленькая, как же я соскучилась по тебе!» Моей фантазии не хватило, чтобы представить реакцию Эдиты Павловны на эти слова… Наверное, пришлось бы вызывать Бриля с гадкими микстурами и успокоительными каплями.

– Анастасия, подойди к нам, – позвала бабушка.

– Добрый день, – ровно произнес Шелаев.

– Добрый день, – ровно произнесла я.

– Познакомься, дорогая, Максим Матвеев – владелец этого салона и друг нашей семьи. А это Анастасия.

– Очень приятно, – чуть кивнула я и поймала улыбку Шелаева («А я – враг вашей семьи», – весело говорили его серые глаза). Желая отгородиться от происходящего, я превратилась в благовоспитанную леди, мягко улыбнулась и добавила бесцветно и вежливо: – Здесь много интересных украшений… Я рада, что мы заехали к вам, Максим…

Было бы куда легче, если бы бабушка сообщила не только имя, но и отчество владельца салона, но, видимо, разницу в возрасте между Матвеевым и мной (лет семнадцать-двадцать) она не считала огромной.

«Браво, ты хорошая актриса», – теперь читалось на лице Шелаева, но он многозначительно произнес:

– Я тоже рад, что заехал.

– Какими судьбами? – спокойно спросила Эдита Павловна.

– Макс покупает дом, а моя контора ему в этом усиленно помогает. Ну, а я лично контролирую.

Загадочный Максим Матвеев смотрел на меня. Загадочный, потому что пока он не произнес ни слова. Мне понравились его голубые глаза, ямочка на подбородке и серо-синий галстук, в который я уткнулась взглядом. Подчеркнутое внимание Шелаева было слишком велико, и требовалась небольшая передышка, но такая, чтобы Клим не заметил даже капли моего смятения.

– Мне тоже очень приятно, Настя, – мягко сказал Матвеев. – Я не думал, что сегодня у меня будут такие замечательные гости.

«Ехали мимо и решили заскочить», – мысленно ответила я. Вряд ли стоило говорить правду: «А знаете, бабушка привезла меня сюда, чтобы продемонстрировать, чем ее салон лучше вашего…»

– Анастасия, посмотри еще украшения, а мне необходимо обсудить с Максимом деловые вопросы.

– Конечно, – кивнула я и небрежно убрала прядь волос за ухо. «Вы меня оставите с Шелаевым? Ох, не нужно этого делать, он может плохо на меня повлиять…»

Бабушка и Матвеев скрылись за широкой дверью, а я, игнорируя врага, вернулась к изучению золота-бриллиантов. Подошла к одной из витрин, подалась вперед и принялась рассматривать плоскую брошь-бабочку. Зеленые камушки покрывали крылья, тонкие усики заканчивались двумя сверкающими бусинками…

– Тебе очень идет это платье, – услышала я тихий, но четкий голос Шелаева.

– Оно мне не нравится, – нарочно ответила я. Сделала несколько шагов и вновь замерла, вытянув шею. Нет же на свете ничего интереснее, чем разглядывать дорогие украшения…

– Уверен, без него ты выглядишь намного лучше.

Мои щеки вспыхнули, но я не повернулась, надеясь, что смущение останется незамеченным.

– Вряд ли вы когда-нибудь сможете убедиться в этом, – четко произнесла я и удивилась собственным словам. Откуда они взялись, если я хотела сказать вовсе не это? То есть вообще хотела гордо промолчать!

Мой ответ получился слишком взрослым, и на миг я почувствовала себя неуютно.

– Ты смутилась? – спросил Шелаев с оттенком иронии. Его дыхание, коснувшись моего виска, мгновенно перевернуло душу вверх тормашками. – Надо же, Ланье смутилась…

– Вам показалось.

Сделав несколько шагов, я остановилась у следующей витрины, и мое внимание привлекло кольцо в виде диковинного цветка. Увидев его, я уже не смогла отвести глаз – прилипла к полу и затаила дыхание.

Кольцо не было скромным и маленьким, но тем не менее казалось аккуратным, изящным и лучилось теплом (я это почувствовала сразу!). Может, секрет заключался в центральном камне, а может, мастер вложил в украшение слишком много труда и души… Я замерла, позабыв обо всем на свете. Три лепестка светлых, три лепестка черных…

– Ух ты… – еле слышно прошептала я и отчего-то улыбнулась. – Красивое…

Оно не походило ни на что другое, завораживало, казалось самым лучшим, особенным и моим. Если бы в этот момент в магазин зашла какая-нибудь женщина и купила его, я бы расстроилась чуть ли не до слез, я бы стояла – разочарованная, безутешная – и смотрела ей вслед, не веря в происходящее.

«Так вот ты какая – власть драгоценностей над человеком», – улыбнулась я еще раз и протянула руку, но тут же опустила ее (стекло витрины все равно отделяло меня от чуда).

– Нравится? – спросил Шелаев.

– Да, – не стала врать я.

– Твоя бабушка назвала бы его простеньким, хотя, может, и нет.

– Неважно… А что это за камни?

– Черные бриллианты.

Раньше я никогда не замечала у себя тяги к украшениям и с удивлением прислушивалась к новым ощущениям. Заоблачная цена делала кольцо недосягаемым, но даже если бы нулей на ценнике было поменьше, я бы его не купила. Деньги на пластиковой карточке лежали, но я не позволяла себе тратить много – пока, увы, я не зарабатывала…

– Анастасия, нам пора, – раздался голос бабушки, и я с сожалением обернулась.

– До свидания, Настя, – улыбнулся Клим, – надеюсь, мы скоро увидимся.

– До свидания.

Я бросила прощальный взгляд на цветок и поспешила к бабушке.

Максим Матвеев пожелал нам доброго пути и проводил до машины.

– Сегодня прекрасный день, – мягко подвела итог Эдита Павловна, – надеюсь, ты многое поняла.

– Да, – автоматически ответила я, пытаясь избавиться от прилипшей фразы «Уверен, без него ты выглядишь намного лучше», а также от четкого образа кольца.

* * *

Я уже давно хотела встретиться с Симкой – и наконец-то мое желание осуществилось. Она сидела напротив – загорелая, довольная, с облупившимся носом и с ссадиной на щеке.

– Кто ж знал, что эти кони такие брыкучие! Инструкторша на нем ездила, и хоть бы хны! А я сразу сделала сальто через голову и приземлилась в кусты – о-о-опс! Веришь, и двух минут не прошло. Летела, как ракета без горючего – и красиво, и земля к носу быстро приближается… Кошмар. У меня спина болючая, а там какие-то процедуры обещали… конные, – Симка от души засмеялась. – Хотя мне кажется, когда со спиной проблемы, то ни на какое животное забираться нельзя, не рекомендуется, так сказать, – деловито продолжила она, заглянула в чашку с капучино и поморщилась. – Я больше ни в какие санатории и лагеря не поеду. Бред какой-то! Все ненастоящее, понимаешь? Занятия творчеством… А мне восемнадцать лет в сентябре, между прочим. – Симка фыркнула и, утомившись от собственного рассказа, подперла щеку кулаком.

Мы встретились в небольшом уютном кафе. Было здорово сидеть в полутьме, вдыхать аромат корицы, ванили, слушать тихую музыку и при этом беззаботно болтать. Первый раз мы виделись вне стен школы, отчего несколько минут чувствовали себя неловко, но рассказ о «бешеном» коне мгновенно исправил ситуацию. Вот Симка, а вот я – как в старые добрые времена.

– А меня бабушка приобщает к ювелирному миру, – сообщила я и улыбнулась. – Но я сопротивляюсь, как могу.

– Правильно, надо держать оборону. Вдруг тебе потом захочется стать актрисой или врачом. Вот Катька же рвется в медицинский! Значит, ждешь Тима? – резко сменила тему Симка.

– Жду, – подтвердила я.

– И письмо написал?

– Ага.

– Романтично… Все же он очень симпатичный. – Сима закатила глаза к потолку. – Счастливая ты!

Да, меня можно было назвать счастливой хотя бы потому, что в душе царил трепетный бардак, и я еле сдерживала желание рассказать подруге обо всем разом. Наверное, моя речь затянулась бы часа на три-четыре и местами напоминала бы то тихое журчание ручья, то взволнованное кудахтанье кур, а то и разноцветные взрывы салюта. Но откровенность далась бы слишком тяжело – чувства дрожали и звучали разными нотами, которые не удавалось сложить в ясную, красивую мелодию. Я и сама их нарочно путала без видимой причины. «Пусть дрожат, – мысленно улыбнулась я, находя это состояние весьма приятным. – Потом расскажу Симке, потом… когда Тим вернется».

– Ага, – опять согласилась я.

– А вообще, ты какая-то странная. Будто не в своей тарелке. Наверное, ювелирный мир потряс тебя до глубины души. Еще бы! Золото, бриллианты, рубины! Но лично я в этом абсолютно не разбираюсь. Ни бум-бум.

Я в этом тоже не слишком-то разбиралась, да и сверкающие витрины вовсе не вскружили голову, вот только позабыть одно необыкновенное украшение мне так и не удалось. Пожалуй, мне даже нравилось думать о нем – это была необычная, непрактичная, непонятная мечта.

– Во-первых, я влюбилась в кольцо, и оно никак не выходит у меня из головы. Буквально стоит перед глазами. Это, конечно, смешно и глупо…

– О! – перебила Симка. – Не верю своим ушам! – Она выпрямилась и посмотрела на меня так, точно я сообщила, что Земля теперь имеет кубическую форму и к тому же перестала вертеться.

– Кольцо вроде простое, но красивое, – проигнорировала я выпад подруги. – Хотя нет, не простое… Сложно объяснить… Не хочу, чтобы оно досталось кому-то другому. Кошмар! Может, это жадность? – Я нахмурилась, а затем пожала плечами и улыбнулась. – Оно мое. Ну, будто мое… И зачем в него впихнули кучу бриллиантов? Других, что ли, камней нет… Тогда бы оно стоило сущие пустяки.

– А сколько оно стоит?

– Бешеные деньги, но это неважно, я бы все равно не купила.

– И чего ты такая экономная, тебе деньги зачем дают? – Симка прищурилась. – Трать, и все.

– Нет.

– Если кольцо лежит на витрине магазина, принадлежащего твоей бабушке, то ты вполне можешь заграбастать его себе! Оно же все равно – часть богатства вашей семьи.

– Нет, я его увидела в другом салоне. И потом…

Симка покачала головой:

– Да я шучу. Ясно же, что так просто сцапать ничего нельзя. К сожалению… – Она сморщила нос, а затем шкодливо хихикнула. – Ну, а что у нас во-вторых? Какие еще страсти беспокоят твою правильную душу?

– А во-вторых, есть человек, которого я не переношу. То есть… – Я прислушалась к собственным чувствам, стараясь подобрать нужные слова, но никак не получалось ухватить именно те ощущения, которые меня не оставляли в покое. Как объяснить белое и черное, каким образом разложить на столе события и последствия, как поставить точку там, где постоянно вырисовывается запятая? – Его зовут Клим Шелаев. Он… – Я замолчала.

– Ну…

– Я не могу его понять и победить. То мне кажется, что я с ним справляюсь, а то… То есть справиться с ним практически невозможно.

– А зачем его побеждать?

– Он, мягко говоря, не любит всех, у кого фамилия Ланье…

– Поздравляю, ты в списке!

– Да, – я широко улыбнулась, будто Симка поздравила меня с днем рождения. – И он ждет краха.

– Че-е-его?

Да, наверное, подобное требовало развернутого объяснения, но даже если бы я «разобрала на косточки» каждый взгляд Шелаева, каждое его слово и движение, я бы не смогла донести до Симки правду. В мелочах и полутонах заключалось очень многое. А то, что Клим считал меня отличным оружием в своих руках, вообще находилось за чертой добра и зла!

– Он ждет, когда рухнет бабушкин дом. – Я сделала глоток остывшего чая и поковыряла ложкой подтаявший десерт.

– Ювелирный? – уточнила Симка.

– Мне кажется, да. Но с другой стороны, Шелаев будет рад, если рухнет вообще все, к чему имеет хоть какое-то отношение фамилия Ланье. Но…

– Обалдеть! Обожаю я эти «но»! Сколько их у тебя? А он старый?

Клим Шелаев не был старым, но этот вопрос заставил меня задуматься. Я вдруг вспомнила что между нами разница в пятнадцать лет, он взрослый мужчина, и нас разделяет все, что только можно. И еще я вспомнила его недвусмысленные фразы, иронию, насмешку…

«Моя мама любила его отца. Его отец любил мою маму».

– Шелаеву приблизительно тридцать три – тридцать четыре года, – ответила я.

– Старый, – поставила диагноз Симка.

– Не очень. Ты бы его видела… Он смотрит, точно…

Нет, наши отношения с Климом Шелаевым не поддавались объяснению, и то, что происходило со мной, когда он находился рядом, – тоже. Он объявлял мне войну? Нет. Говорил резкие слова, причислял к Ланье (а я и есть Ланье), пророчил бурю, улыбался, наблюдал, но все же лично в меня не целился. И между тем каждое его слово – стрела. Почему-то получалось противоречие.

Я первый раз говорила о Шелаеве вслух, и, это было странно, тягучая слабость охватывала руки и ноги. Но, окажись Клим рядом, я бы вздернула нос и произнесла минимум тридцать три колкости.

– …точно тигр, готовый тебя сожрать в любую минуту, – нараспев закончила Симка. – Знаешь, сколько у вашей семьи врагов? Полно! Кстати, моих предков тоже некоторые личности терпеть не могут, и ничего. У меня, например, в шестом классе телохранитель был – нудный старикан с пушкой под мышкой. А почему? А все враги виноваты! Я подробностей не знаю, но подозреваю, что меня хотели похитить. – Симка счастливо улыбнулась. – Но, увы, не похитили. Да, жаль. Может, мои родители тогда бы почаще обращали на меня внимание.

Мы посмотрели друг на друга, помолчали и прыснули от смеха.

Домой я вернулась к девяти. Уже на пороге меня встретило странное предчувствие, будто, пока я болтала и пила кофе с Симой, произошло нечто особенное. Разобрать, приятное или неприятное, не получалось, и я бросилась к лестнице.

– Настя, тебе пришла посылка. – Я обернулась на голос и увидела Нину Филипповну. Она явно куда-то собиралась – волосы были собраны в высокий хвост, светлый деловой костюм облегал фигуру, на плече висела небольшая черная сумочка. Выглядела моя тетя очень хорошо, и оставалось только пожалеть, что в этот момент ее не видит Лев Александрович Бриль. – Коробочку я положила на кровать.

– Спасибо, – выдохнула я и буквально полетела по ступенькам вверх.

Вот оно! Я не ошиблась! Это еще один маленький сюрприз от Тима! Посылка!

«Что же я у него попросила тогда, при расставании? Я так волновалась… Камушек! Точно! Наверное, он отколол для меня огромную глыбу от какой-нибудь горы!»

Смех в груди подскочил, и я подскочила тоже, оставляя за собой последнюю ступеньку. Перед глазами уже маячил огромный коричневый камень, обросший местами зеленым мхом, пахнущий травой и сыростью. «Его вполне можно водрузить посреди комнаты и… И бабушка меня убьет!» Я улыбнулась широко, до ушей.

На кровати действительно лежала квадратная коробочка, обтянутая серой гофрированной бумагой, дежурно обвязанная тонкой темно-синей атласной лентой. Мое сердце стучало: «Тим, Тим, Тим…», но где-то далеко-далеко в сознании оранжевой строкой ползла мысль, что в таком виде никакие посылки с Кавказа прийти не могут…

Нетерпеливо развязав ленточку и развернув бумагу, я села на край кровати и сняла крышку. В коробочке лежал серебристый бархатный футляр, от вида которого у меня почему-то заныло в животе и пересохло во рту. Я вынула его, решительно открыла и не поверила глазам, потому что это было уже слишком…

– Нет… – выдохнула я, глядя на то самое кольцо: диковинный цветок из шести лепестков: три усыпаны белыми бриллиантами, а три – черными, и еще один бриллиант (крупнее) в центре.

В коробочке лежала карточка, но я уже знала, чье имя прочту на ней.

Одной из Ланье с наилучшими пожеланиями. Клим Шелаев.

Поставив футляр на тумбочку, я встретилась взглядом с кольцом. Да-да, оно смотрело на меня холодными серыми глазами врага!

– Не надену, – тихо произнесла я. – Ни за что не надену. Никогда.

Моя категоричность не знала границ, но в груди тлела непонятная грусть: хотелось протянуть руку и дотронуться до удивительного цветка. Наверное, мастер, осторожно, кропотливо расправляя лепестки, представлял вот такого богомола, как я. Он думал: она наденет кольцо, и цветок оживет, еще больше распустится на ее руке, потому что между ними есть невидимая связь.

Я никогда не мечтала об украшениях, никогда не предполагала, что мне может так сильно хотеться получить ту или иную вещь и… И ужасно разозлилась на Шелаева! Потому что он искушал меня, потому что теперь этот цветок не мог стать моим ни при каких обстоятельствах! Даже в мечтах. Отныне и навсегда он будет ассоциироваться только с одним человеком. С человеком, от которого я никогда не приму ни одного подарка.

«Шелаев сделал это назло. Специально».

Да уж, ему нравилось играть на моих чувствах…

– Не будет по-вашему, не будет, – прошептала я, захлопнула крышку футляра и сунула его обратно в коробку.

О, я прекрасно понимала все замыслы врага и безошибочно читала придуманный им сценарий! Клим знает: я не приму подарка, а значит, должна вернуть кольцо. Но как же я его верну? Очень просто. Наберу номер телефона и договорюсь о встрече. Иначе никак. Можно курьером, но украшение стоит безумных денег, а мне нужно точно знать, что Шелаев его получит.

Эту цепочку действий Клим выстроил легко и просто и теперь, конечно, ждал моего звонка. И обязательной встречи. Чтобы поддеть и посмеяться, чтобы лишний раз подчеркнуть свое превосходство.

Вздохнув, я взяла мобильник, позвонила Симке и торопливо рассказала о случившемся. Выплеснув эмоции на подругу, я почувствовала некоторое облегчение, но желание наброситься с кулаками на Шелаева не исчезло.

– Ух ты! – воскликнула Симка. – Я бы на твоем месте не стала возвращать.

– Ты что?

– Конечно, не вернула бы! И именно потому, что он этого ждет. Ты смешаешь ему карты. Не возвращай, прошу тебя!

– Нет. Мне не нужны его подарки. И это очень дорогое украшение.

– Для кого дорогое? – усмехнулась Симка. – Если твой Клим…

– Он не мой!

– Хорошо. Если Клим Шелаев вращается в тех же кругах, что и твоя бабушка, то для него это не слишком обременительная сумма. Оставь, пожалуйста, оставь, оно же красивое, да? Ты мне его покажешь?

– Необыкновенно красивое, – резко ответила я и бросила недовольный взгляд на коробочку. – Но я верну его без сожаления.

– Не уверена, что без сожаления.

– Я уже не могу относиться к кольцу, как прежде, потому что его прислал Шелаев. Волшебство исчезло.

– Не-а, не исчезло. Наоборот! Враг вашей семьи взял да и исполнил твое желание! Мне кажется, он в тебя здорово втрескался. По уши! – Симка развеселилась. – Еще бы! Ты такая красотка!

Тема внешности для меня всегда была болезненной (количество комплексов явно переваливало через край), но в эту минуту мне захотелось еще раз услышать комплимент. Хотя бы один. У Симки это получилось очень искренне и вдохновенно.

– Глупости, – ответила я, совершенно не представляя влюбленного Клима Шелаева. Не в меня (это вообще из области фантастики), а в какую-нибудь женщину. Нонсенс. Невозможно. Невероятно. Немыслимо. Я так же не смогла бы представить его нежным и ласковым, он слишком холоден, расчетлив и недобр. – Чтобы вернуть кольцо, мне придется встретиться с Шелаевым, и, увы, лучше это не откладывать в долгий ящик. Сейчас я ему позвоню.

– Не возвращай, умоляю, не возвращай, – вновь затянула свою песню Симка.

– Это не обсуждается, – твердо произнесла я и попрощалась с подругой.

Десять минут ушло на то, чтобы настроиться и подготовить нужные фразы. Я не хотела демонстрировать клокотавшие в душе чувства и тем самым доставлять удовольствие этому человеку. Я собиралась убить Шелаева равнодушием.

Нужный номер хранился в памяти телефона, я выбрала его из списка и услышала в трубке четкое «да».

– Добрый вечер.

– Привет, Анастасия.

Он ждал моего звонка, он ждал…

– Спасибо за кольцо, но я вынуждена его вернуть.

– Вынуждена? – насмешливо спросил Клим. – А в чем заключается эта самая нужда?

– Я принимаю подарки только от близких людей.

– Разве кольцо тебе не понравилось?

– Понравилось, но это не значит…

– Ладно, я готов прямо сейчас стать для тебя самым близким человеком. Согласна?

– Не иронизируйте.

– Анастасия, оставь его себе, – голос Шелаева стал тихим и бархатным. – Прошу, оставь. И носи. Я хочу видеть его на твоем пальце каждый раз, когда мы будем пересекаться на бесконечных светских приемах. Оставь его себе.

Он опять играл со мной, опять лишал покоя и сбивал с толку.

И на что-то намекал. Зачем? Какие цели преследовал? Видимо, все те же…

«Он знает… Я не возьму… Знает», – напомнила я себе и крепче прижала мобильник к уху.

– Я хочу вернуть кольцо. Когда вам удобно встретиться со мной? – произнесла я спокойно и деловито. Я вообще заметила, что за последние пять минут стала серьезнее и строже.

– Завтра, – легко согласился Клим. Бархата в голосе не осталось. – Приезжай ко мне вечером.

– Домой?

– Да.

Однажды я уже была в квартире Шелаева. Это случилось недавно, когда я поняла, что именно он много лет назад положил ожерелье под мою подушку. И я не боялась, пожалуй, даже рвалась в бой, но все же не стоило добровольно лезть в мышеловку – на своей территории враг всегда сильнее. «Хотя Шелаеву, наверное, все равно где. Даже в пустыне, на необитаемом острове или в Антарктиде он будет едко улыбаться и задевать меня взглядом и словами. Интересно, он похож на своего отца? Вряд ли. Моя мама любила его отца, а такого, как Клим Шелаев, любить невозможно!»

– Я подъеду к вашему дому, и вы спуститесь. Мы можем так договориться?

– Анастасия, Анастасия… – произнес он с мягким укором.

Мое настроение вмиг изменилось, я расстроилась, потому что он упрекал меня в трусости. Но какое мне дело? Да и не мышь же я, в конце концов, чтобы маршировать в сторону сжатой пружины!

– Я передумал. Приглашаю тебя в ресторан.

– Согласна, – ответила я, решив превратить нашу встречу в самый короткий поединок, когда-либо случавшийся на земле. Я зайду, положу футляр на стол, развернусь и уйду. И пусть Клим Шелаев сам ест мясо или рыбу, с овощами или без.

– Завтра в двенадцать. Ресторан «Старый лев» на Знаменке. Там же, где и в прошлый раз. И… – Он нарочно замолчал, ожидая от меня вопроса.

– Что «и»? – подыграла я.

– И надень какое-нибудь коротенькое платье. Мне нравятся твои ноги.

– Обойдетесь! – не сдержавшись, вспыхнула я.

Шелаев засмеялся и сказал:

– Когда-нибудь это кольцо будет на твоем пальце. Обещаю.

– Никогда!

– Посмотрим.

Он добавил «до свидания» и прервал разговор, а я опустила руку с телефоном, вздохнула, выдохнула и повторила:

– Никогда.

Глава 6

Лицом к лицу, или Я тебя не боюсь, враг

Полуострова явно положительно влияют на людей, теперь я это знала. Кора вернулась домой довольная, бодрая, загорелая, в прекрасном настроении и с дополнительной ярко-красной сумкой, в которой, наверное, лежали обновки. Мимо меня она прошла напевая, затем остановилась и поинтересовалась, что планируется на обед. «Надеюсь, не морепродукты», – добавила тетя, возведя серо-голубые глаза к потолку.

Я и раньше обращала внимание на то, что цвет глаз Коры меняется, и первое время считала, будто мне это мерещится. Но Валерия как-то мимоходом открыла «страшную тайну» своей матери: «Моя маман носит линзы, и я тоже хочу – фиалковые или зеленые», и сомнениям пришел конец.

– Почему ты молчишь? Кажется, я спросила, что сегодня на обед.

– Не знаю, – пожала я плечами, выходя из состояния глубокой задумчивости. Я с утра не хотела есть, потому что почти все мысли были заняты предстоящей встречей с Шелаевым. Как бы я ни храбрилась и ни настраивалась на уверенный лад, волнение, досада и внутренний протест постоянно заводили меня «не в ту степь».

– Понятно, – многозначительно произнесла Кора (мол, бесполезно о чем-то спрашивать деревенщину) и направилась в свою комнату.

Через пару минут переступил порог и Семен Германович. Увидев его, я все же подвергла сомнению теорию о благотворности полуостровов. Дядя шел тяжело и смотрел прямо, будто меня и не существовало.

– Добрый день, – дежурно сказала я, но услышала в ответ нечто нечленораздельное.

«Интересно, удалось бы расшифровать эту фразу дипломированному логопеду?»

Я могла себе позволить едкость и даже злость, потому что совсем недавно Семен Германович причинил мне весьма существенное… м-м-м… огорчение. Я пыталась вычеркнуть неприятные воспоминания из памяти, но они все же иногда всплывали. То ли алкоголь тогда сыграл решающую роль, то ли у дяди случилось помутнение рассудка, но только однажды вечером в кухне он набросился на меня с весьма недвусмысленными пожеланиями: «Не надо торопиться. Нам будет очень хорошо вдвоем. Какая же ты красивая, Настя… Я тебя как увидел, так сразу…» Меня спас Тим: он попросту отшвырнул Семена Германовича в сторону, и тому пришлось удалиться, расточая сомнительные угрозы направо и налево. Зато потом Тим обнял меня и погладил по голове. И мне было удивительно хорошо…

«В следующий раз поздороваюсь с Семеном Германовичем в два раза громче», – решила я и посмотрела на часы. Пора, пора было отправляться в ресторан «Старый лев».

Выпив маленькую чашку кофе, я поднялась по лестнице в свою комнату. Подошла к прикроватной тумбочке, выдвинула ящик и достала коробочку, из которой вынула бархатный футляр. Открыла его и прощально, без особых эмоций, посмотрела на подарок Шелаева – черные камни не горели, но искушали. «Надень меня, – точно говорило кольцо, – всего один разочек – и я расцвету на твоем пальце, ты увидишь, каким необыкновенным я стану. В сто раз лучше!»

– Нет, – с детским упрямством ответила я. – Ты сегодня же вернешься к своему хозяину, и мы больше никогда не увидимся.

«Ты – моя хозяйка», – спокойно отвечало кольцо.

Захлопнув футляр, я надела бежевые брюки (а не короткое платье, как кое-кто просил), белую водолазку, стянула волосы в хвост и замерла перед большим зеркалом. Увы, я не выглядела строго, я походила на школьницу-выпускницу, собирающуюся на экзамен.

– Ну и пусть, – процедила я, направляясь к двери. Остановилась, вернулась и накрасила ресницы и губы. Я бы еще нарисовала на щеках черные полосы – символ военных действий, но, увы, это не представлялось возможным.

По дороге я сначала воображала, как зайду в зал ресторана, холодно посмотрю на Шелаева и положу футляр на край стола. И уйду, не произнеся ни слова. Но все же мне не хотелось выглядеть резкой, невежливой и рассерженной. Поэтому, выходя из метро, я уже перебирала короткие и достойные фразы, которые оказались бы к месту. «Добрый день, Клим. Я приехала вернуть кольцо. Вы потратили время и средства, но я принимаю подарки только от близких людей». Вполне.

Немного помедлив, я распахнула дверь «Старого льва», но в ресторане, оформленном в красно-коричневых тонах, Шелаева не оказалось. Он меня не ждал.

Нарочно выбрав столик в зале для некурящих, я села, положила сумку на соседний стул и заказала чай. Интуиция подсказывала, что Клим так поступил специально. Он опять дразнил меня, точно говорил: «Не нужно строить планы, Анастасия, я легко превращу их в пыль. И, если понадобится, без проблем перечеркну и твое гордое появление, и не менее гордый уход».

– Все у него непросто… – тихо произнесла я.

Сначала в моей душе поднялась нетерпеливая злость, а затем заерзал азарт. «Что ж, пусть встреча будет немного другой – неважно, я не расстроюсь… Это мелочи, ерунда, я же никуда не тороплюсь». Губы растянулись в улыбку, но лишь на секунду, потому что следом натянулись и отчаянно зазвенели нервы.

«Нет! Я не кукла на веревочках, и он не должен так обращаться со мной…»

«Если бы Клим относился к тебе, как к кукле, ему было бы все равно, и он не тратил бы время на разгадывание твоих ходов. В том-то и дело, что ты для него вовсе не пустое место», – ответ в голове родился совершенно самостоятельно, точно кто-то нашептал его в ухо.

«Это не мои мысли. Или мои?»

Я вынула из сумки серебристый футляр, положила его рядом с салфетницей и подавила порыв позвонить Шелаеву – не так уж и трудно сидеть и ждать…

Минут через пятнадцать дверь открылась, и я увидела Клима (наверное, он посчитал опоздание достаточным, чтобы я успела остыть). Высокий, худой, в голубых джинсах и белой рубашке-поло он походил на профессионального игрока в гольф, было в нем что-то необычное, непривычное, нездешнее. А может, мне так показалось, потому что Клим сменил темную одежду на светлую.

Черная челка падала на лоб, серые глаза оставались по-прежнему холодными. Он держал в руке мобильник и пачку сигарет, шел уверенно, но не быстро, как хищник, подбирающийся к своей жертве.

«Ошибаетесь, Клим Шелаев, я не ваша жертва и на этот раз не собираюсь превращаться в овечку», – подумала я, и мои глаза наверняка тоже стали походить на льдинки. О, я на это очень надеялась! На острые льдинки!

– Привет. Я опоздал. Случайно.

– Добрый день… – начала я, но подошел официант и положил перед Климом папку меню. Чай я уже выпила, и чашка мгновенно переместилась со стола на поднос.

– Ты заказала что-нибудь? – спросил Шелаев, будто мы были старыми приятелями и собирались хорошенько и душевно поесть.

– Нет, я пришла, чтобы…

– Два салата «Цезарь», два стейка и овощи на гриле, – проигнорировав мое «нет», произнес он, – мохито даме, а мне воду. Спасибо.

Официант кивнул и направился в сторону барной стойки, а я решила договорить:

– Я пришла, чтобы…

– Да, я помню, ты пришла, чтобы вернуть кольцо. Вот оно, лежит на столе, и ты готова встать и уйти. Но… – улыбнулся он, – у тебя всего один враг, так в кои-то веки пообедай с ним. – Улыбка Шелаева стала шире. – Зал для некурящих… Отличное решение. Приятно осознавать, что, когда ты выбирала, где устроиться, ты думала обо мне.

Он читал меня, как книгу, перемешивал буквы и слова, выворачивал все наизнанку (и обязательно в свою пользу) и каждой фразой старался задеть. «Нужно встать и уйти, как собиралась», – обратилась я к своему разуму, но фразы Шелаева затягивали в его игру и толстыми веревками привязывали к стулу. Мне было интересно не только то, что он произнесет в следующую минуту, но и то, смогу ли я достойно ответить?

– Возьмите кольцо, – сказала я, – и, пожалуйста, больше не присылайте мне подарки.

Шелаев неторопливо взял футляр, открыл его и сфокусировал взгляд на необыкновенно красивом украшении. Цвет черных бриллиантов стал гуще, белые бриллианты заискрились, ловя свет люстр… Волшебство возвращалось, но я старательно не замечала этого.

– Три лепестка черных, три – белых, – прокомментировал Шелаев. – Равное добро и зло.

– Там еще в середине белый бриллиант, – напомнила я. – Добра всегда больше.

– Прошу, оставь кольцо у себя. Я хочу, чтобы ты его носила.

– Нет, – ответила я. – Кажется, мы с вами это уже обсуждали.

– Да, было дело, – меняя тон с серьезного на веселый, ответил Клим и небрежно сунул бархатную коробочку в карман рубашки. – Но… – он чуть подался вперед. – Настанет день, Анастасия, когда ты наденешь его.

– Даже под пытками не надену, – бросила я и, вспыхнув, вцепилась в угол стола.

– Пытки? Какой кошмар! – Шелаев засмеялся. – За этим нужно обращаться к твоей бабушке, а не ко мне. А у меня все всегда добровольно.

– Добровольно-принудительно, – поправила я, мысленно ругая себя за несдержанность.

– Не такая уж и огромная разница. Но то, что касается тебя… Обещаю никогда и ни к чему не принуждать.

– А вашему обещанию можно верить?

Шелаев помолчал немного, глянул, словно окатил кипятком, и проговорил:

– Вообще-то нет. Но даю слово: у тебя всегда будет выбор.

Не знаю отчего, но я улыбнулась, злость куда-то ушла. Совсем. Я понимала: впереди меня ждет масса ловушек и преград, Клим Шелаев правдами и неправдами станет добиваться своего.

– Я хочу вас спросить… Чего вы добиваетесь? Вы же считаете, что рано или поздно я снесу дом Ланье с лица земли.

– Нет, я так не считаю. Ты перечеркнешь власть Эдиты Павловны и сделаешь ее мир другим, – он откинулся на спинку стула, прищурился и покосился на пачку сигарет.

– Зал для некурящих, – с удовольствием произнесла я.

– Я помню, – вновь улыбнулся Клим, и эта улыбка показалась неожиданно доброй.

– Но я все равно не понимаю, чего вы добиваетесь? Все, что вам нужно, по вашему же мнению, и так случится со временем. Само собой. Зачем же…

– Я добиваюсь тебя, Анастасия. Неужели эта истина от тебя ускользает? Неужели?

– В каком смысле? – Голос дрогнул, и вопрос получился тихим и удивленным. Я почувствовала, что тону, хотя для этого не было причин. Не в первый раз Клим Шелаев посмеивался подобным образом, не в первый.

– Ты испугалась?

– Нет. – Я покачала головой.

Странно, но мне почему-то не хотелось довольствоваться только тем, что лежит на поверхности, мне хотелось дотронуться до мыслей и желаний этого человека. Немедленно! Клим очень много шутил на тему нашего возможного… хм… сближения, но… Но это же лишь издевки над той, которая носит фамилию Ланье, или один из способов отомстить Эдите Павловне. Да…

«Неужели ради этого Шелаев готов связаться с такой, по сути, сопливой малявкой, как я? Нет, нет, это лишь издевки!»

Но я вдруг действительно испугалась, что Клим через секунду грубо напомнит об отношениях наших родителей и дальше разговор пойдет не так. Но как? Я не знала.

Шелаев молча смотрел на меня. Взрослый мужчина, умный, свободный в поступках, знающий цену всему. О чем он думал? Какие ответы перебирал в голове? Или был лишь один ответ, который он не хотел произносить?

Вновь подошел официант и поставил перед нами тарелки с красивым «Цезарем»: зеленые листья салата, золотистые сухарики, островки натертого сыра, нежный соус, два румяных кусочка куриного филе. Но ни я, ни Шелаев не протянули руку к вилке.

– Я не настолько страшен, как тебе кажется, – произнес он таким тоном, что я подумала: «Наверное, он еще хуже, наверное, я даже не представляю, какой он ужасный!» Мысли заметались, и я все же вцепилась в вилку. – Анастасия…

Наши глаза встретились, жар пропитал каждую клеточку моего онемевшего тела. И заныло в животе. В эту минуту я могла бы смело рвануть ко Льву Александровичу Брилю, и он бы не упрекнул меня в притворстве. Он бы отправил меня в самый лучший санаторий для самых тяжелых нервнобольных!

Какой смысл придумывать миллионы ходов и выходов, если Шелаев обезоруживает одним взглядом? Нет, его желания не могут касаться меня – это невозможно, так, чтобы по-настоящему. Он лишь использует меня в своих целях.

– …приятного аппетита, – иронично закончил фразу Клим.

Я подавила острый порыв вскочить и убежать – мой уход никогда, никогда, никогда не должен напоминать побег. «Не торопись и не упадешь», – вспомнила я слова Шелаева. Давным-давно он сказал мне их во время танца, на вечере, организованном бабушкой в честь моего возвращения в дом Ланье.

«Не торопись и не упадешь».

Мы стали есть. Клим временами смотрел на меня и щурился, а я то злилась, то чувствовала себя совершенно усталой.

– Вкусно, – наконец произнесла я, демонстрируя равнодушие и спокойствие. Подумаешь! Разговор ничуть не задел. Подумаешь! Враг семьи сидит напротив и чистит ружье, изредка в качестве развлечения щелкая спусковым крючком… Подумаешь!

– Ты даже не представляешь, сколько на свете существует вкусных вещей. Готов познакомить тебя с каждой.

Я подняла голову и увидела ту самую легкую улыбку, которая означала наше возвращение к обычной дуэли. И хотя фраза содержала уже привычный намек, она была практически невесома.

– Обязательно подумаю над вашим предложением, – нарочно серьезно ответила я.

– Поужинаешь со мной как-нибудь?

– Нет.

– Только не зарекайся.

Отвечать я не стала, коротко, бесшумно вздохнула и сделала глоток мятно-цитрусового мохито. Да, я не ушла сразу, но остаться и выдержать бой оказалось куда сложнее. Теперь я это понимала и почти гордилась собой. Странно… необъяснимо… Шелаев делал меня одновременно слабее и сильнее, рядом с ним я чувствовала себя взрослой. Будто, завидев его, коршуна, я, желторотый птенец, начинала карабкаться на край гнезда, чтобы взмахнуть не до конца окрепшими крыльями и все же взлететь. Еще как взлететь! Чтобы к самым облакам, чтобы быстрее ветра, чтобы дух захватывало и слезы счастья дрожали в глазах!

Воображение опять подхватило меня и понесло в неизведанные дали. Какой бы птицей я стала? Большой или маленькой? Серенькой или яркой? М-м-м… но червяки… жуки… личинки… м-м-м… их бы пришлось есть. «Нетушки, лучше мечтать о полете. Ага, я – птица…»

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил Шелаев.

– Ни о чем, – слишком резко ответила я, будто он мог успеть прочитать мои мысли (и это доставило бы ему удовольствие).

– Знаешь, что иногда мне хочется сказать, глядя на тебя? – Его улыбка стала тонкой. – Взмахни крыльями и лети. Лети, Анастасия…

До дома я добралась самостоятельно на метро, наотрез отказавшись садиться в машину Шелаева.

* * *

Семен Германович пил кофе в столовой. Перед ним стояла тарелка с эклерами, покрытыми шоколадной глазурью, и маленькое блюдце с кружочками лимона. Сначала дядя откусывал эклер, затем отправлял в рот кусочек лимона, а затем делал глоток кофе. Увидев меня, он замер и бросил в мою сторону осторожный взгляд, который уже через пару секунд стал скользким, влажным и уничижающим.

«Таракан», – мысленно произнесла я, стараясь держаться равнодушно. Но после встречи с Шелаевым душевных сил на борьбу попросту не осталось, и, воспользовавшись моим полустрессовым состоянием, Семен Германович принялся по-вампирски пить остатки моей жизненной энергии. Большими глотками, торопливо, с удовольствием…

«Таракан, таракан, тараканище», – повторила я, рисуя в мельчайших подробностях образ рыжего противного насекомого (собственно, дядя и был таковым). Настроение выровнялось, но неприятный осадок остался. Если бы рядом находился Тим, он бы поддержал меня, возможно, взял за руку или… Я старалась особо не мечтать, но волшебные мысли все равно полезли в голову.

Приготовив чай, я направилась в свою комнату (пришлось еще раз геройски пройти мимо Семена Германовича) и встретила на лестнице Нину Филипповну.

Если взялся за какое-то дело, то нужно довести его до конца, иначе гордиться нечем. «Я должна еще что-нибудь придумать, я же обещала сделать ее счастливой…»

Но дело было не только в обещаниях, а еще в моей внутренней сердечной потребности совершить нечто невозможное, практически чудо. Для Нины Филипповны совершить. Я остановилась и свободной рукой дотронулась до ее локтя. Это был локоть близкого, родного человека…

– Настя, ты опять плохо себя чувствуешь? – спросила Нина Филипповна, быстро посмотрев на мою руку. – Ты бледна.

– Да, – кивнула я, потому что в эту секунду безошибочно поняла: мне нужна передышка после сегодняшнего боя, я хочу оказаться в уютном месте, где не звенят шпаги, не звучат залпы орудий, где не нужно подниматься с земли, игнорируя пролетающие пули, и громко кричать: «Рота за мной!» Вселенская усталость навалилась на мои тощие плечи и удобно устроилась, свесив ножки. И, несмотря на то что кабинет Льва Александровича Бриля нельзя было назвать уютным, душой я устремилась именно в эти стены. – Да… Голова кружится.

– А живот?

– Не болит.

Выдержать еще один осмотр я бы не смогла, и к тому же на горизонте опять замаячила вероятность встречи с клизмой!

– Да что же это такое… – расстроенно произнесла Нина Филипповна, подняла руку и коснулась ладонью моего лба. – Не горячий. Пей чай – и поехали ко Льву Александровичу.

Радость вмиг подскочила в груди, и бодрости значительно прибавилось. Еле сдержав счастливую улыбку, я принялась пить чай на ходу. «Едем, конечно, едем! Немедленно, сейчас же!»

В клинике Бриля я уже чувствовала себя так, будто бывала здесь миллион раз. С трудом вытерпев, пока Нина Филипповна заполнит скучный бланк, я поинтересовалась, зачем это нужно, если мы не по записи, а заехали всего на пару минут померить давление, и, получив ответ «так положено», превратилась в покладистую «тяжелобольную» пациентку. Несмотря на то что у меня действительно имелся упадок сил, я все же чувствовала себя молодцом, потому что вновь пыталась помочь двум замечательным людям обрести друг друга.

«Я хитрее всех», – говорила я себе, кидая короткие взгляды на ничего не подозревающую Нину Филипповну.

– Льву Александровичу я звонила, так что о твоей проблеме он знает. Иди, я подожду в коридоре.

«Эх, – разочарованно вздохнула я. Никто не собирался облегчать мой труд. – Почему же ей не хочется увидеться с Брилем? Когда любишь человека, то стремишься к нему, пользуешься любой возможностью оказаться рядом. Иногда люди сами придумывают для этого поводы, да еще какие! Разве нет? А если между ними уже что-то было? – стрелой пронеслась догадка. – А если теперь им тяжело видеться? О нет! Только не это…»

Нажав на ручку двери, я обернулась и посмотрела на Нину Филипповну. Тетя была тиха и грустна, уверена, она хотела зайти вместе со мной.

– Ну, и какой тяжкий недуг свалился на тебя на этот раз? – спросил Лев Александрович, скрестив большущие руки на груди.

– Голова болит, – принялась я врать, и мои щеки порозовели, что, конечно же, плохо гармонировало с легендой о слабости, низком гемоглобине, пониженном давлении и прочих подобных хворях. «Наверное, мне уже пора читать медицинскую литературу, – подумала я, – а то прихожу совершенно неподготовленная».

– Надеюсь, ты не против, если я хорошенько прослушаю твое сердце? – Сняв очки, Бриль небрежно положил их на стол и наклонил голову набок. Он недавно постригся – волосы были слишком короткими, что еще сильнее выделяло крупные черты лица, но я буквально залюбовалась Львом Александровичем, до того он мне показался сильным и мужественным. Нина Филипповна рядом с ним, наверное, чувствовала себя тоненькой и маленькой, во всяком случае, на меня нахлынули именно такие ощущения.

«Так, о чем он спросил? Сердце… можно ли прослушать сердце…»

Вообще-то я была против, потому что мое сердце содержало слишком много тайн, вопросов, предположений, детского страха, трепетных чувств, огня и холода. А Бриль наверняка по шумам и стуку мог безошибочно прочитать и то, и другое, и третье (и четвертое, и пятое, и десятое…).

– Слушайте, – обреченно согласилась я.

– Или сначала померяем давление?

– Меряйте.

– Садись! – скомандовал Лев Александрович, указал на стул и выдвинул ящик стола. Достал тонометр и добавил: – Ты теперь обращаешься ко мне чаще, чем Эдита Павловна. К чему бы это?

Бриль расправил широкую ленту прибора, а я автоматически прижала руку к животу, будто впереди маячила сложная операция протяженностью в два часа, а перед глазами поблескивал грозный скальпель.

– Не бойся, это не детектор лжи. Честного ответа на этот вопрос я от тебя все равно не получу.

Похоже, Лев Александрович предполагал, что я зачем-то морочу бабушке голову своим ухудшившимся здоровьем.

– Вы такой хороший, – выдохнула я и широко улыбнулась, почувствовав в Бриле союзника. Взгляд пополз по папкам, бумагам, шкафу, подоконнику, стеклу, наполовину опущенным жалюзи… Я отдыхала, крепла, наливалась жизненными соками, точно яблоко, и забывала метания и страхи.

– Тоже мне новость, – важно ответил он, но я уловила каплю смущения в его голосе, видимо, моя искренность все же добралась до бронированной души Бриля.

«Наверное, у этого огромного человека очень большое сердце, и, наверное, он будет очень сильно любить и беречь Нину Филипповну». Теперь я улыбнулась продолжительно и блаженно.

– Давление отличное, поздравляю, – сообщил Лев Александрович.

– Спасибо, – тихо ответила я и сама смутилась.

Бриль послушал мое сердце («Тебе, Анастасия, можно работать и в шахтах, и на подводной лодке и даже в космос слетать дозволяется»), задал несколько вопросов («Хорошо ли спишь, красна девица, бессонницей не страдаешь?», «Витаминами злоупотреблять не пробовала?») и отправил сдавать кровь. Крови из меня выкачали прилично (и из вены, и из пальца), но я не падала духом и даже начинала входить во вкус.

– Позвоню, когда анализы будут готовы. Договорились?

– Да.

– Пожелания, предложения, вопросы имеются?

Я прекрасно понимала, что это мой последний визит в клинику Бриля. Придумывать очередное заболевание было глупо, тем более что это не приносило результатов – Нина Филипповна сидела за дверью и практически не пересекалась со Львом Александровичем. А кровь моя, безусловно, окажется самой лучшей на свете (деликатесом для самого придирчивого вампира!), да и вообще я не больна. Ни капельки.

Мои стремления зашли в тупик, и ничего не оставалось, как прикинуться заботливой племянницей.

– Спасибо большое. Мне кажется, я уже здорова.

– Полагаю, Нину Филипповну ты успокоишь сама, и о результатах анализов, когда они будут готовы, тоже расскажешь.

– Ага. А может, вы померяете давление и ей? На всякий случай… Мне кажется, последнее время тетя тоже какая-то бледная…

– Нина? – быстро спросил Бриль, назвав Нину Филипповну лишь по имени.

– Да, – ответила я абсолютно спокойно, будто речь шла о дежурной диспансеризации всей семьи.

Лев Александрович поднял голову, но его взгляд прошел сквозь меня, сквозь шкаф и стену… и проник в коридор. Бриль пытался преодолеть преграды, чтобы увидеть, действительно ли моя тетя бледна.

– У Нины Филипповны – свой врач, – возвращаясь к бумагам, ответил он. – Мой однокурсник, отличный специалист. Она захотела лечиться у него… – Лев Александрович посмотрел на часы. – Кирилл Юрьевич сейчас принимает, номер кабинета Нина Филипповна знает, но если она хочет… – Бриль осекся и посмотрел уже на меня. – Жаркое лето, – он грустно улыбнулся, и тут же стала заметна перемена в его настроении. Глаза Льва Александровича блеснули, и он закончил уже весело: – И никто не носит панамки. Пригласи свою замечательную тетю, я задам ей пару вопросов.

Замечательную… Он сказал «замечательную»!

Наверное, Нина Филипповна раньше всегда отказывала Брилю и отправлялась прямиком к другому доктору (неведомому мне Кириллу Юрьевичу), наверное, Лев Александрович уже не ждал ее согласия на осмотр или простое измерение давления. Я представила и почти увидела, как она стоит перед Брилем с ровной спиной, спокойная внешне и наверняка дрожащая внутри, и произносит обычное «спасибо, нет», а он кивает, потому что ничего не может поделать, потому что это ее выбор.

Мысленно я вернулась в ресторан «Старый лев». Как сказал Шелаев? «Даю слово: у тебя всегда будет выбор». Выбор… Это очень непросто. Это постоянная мука и каждодневное преодоление себя. Смогла бы я так? О, я всегда верила, что поступлю как должно! Но если не однажды, а постоянно нужно выбирать? До отчаяния? Не слишком ли я поспешила, вешая себе на грудь медаль?

Но сейчас Нина Филипповна не догадывалась, зачем ее зовет Бриль, и им предстояла волнующая сцена. А потом, наверное, мне надерут уши, сначала тетя, а затем Лев Александрович. Но я тут же успокоилась: никто не мог уловить в моих действиях хитрость, я – лишь заботливая племянница, которой показалось, что тетя бледна.

– Нина Филипповна, Лев Александрович попросил вас зайти, – сообщила я, очутившись в коридоре. – Я вас здесь подожду, ладно?

Теперь мы поменялись местами.

Очень хотелось подслушать (целых пять минут казалось, что мое ухо просто создано для этой замочной скважины), а потом распахнулась дверь и Нина Филипповна вышла.

– Настя, поехали домой, – взволнованно произнесла она и быстро пошла к лестнице. Да, тетя выглядела даже нервной, но между тем счастливой. Конечно, она отказалась от услуг Льва Александровича, но, наверное, ей была приятна его забота. Конечно, приятна!

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась я, вкладывая в эту мольбу все свои надежды. – Пусть у них все получится! Пусть!»

В лифте Нина Филипповна резко повернулась к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Ее глаза сияли.

Глава 7

Сердце трепещет, надеется и верит…

– Мы едем на обед к Акимовым, – в субботу сообщила бабушка таким тоном, будто речь шла об обыкновенном посещении магазина или салона. – Мария Александровна обещала утку и кофейные пирожные с ванильным кремом. А пирожные у нее всегда изумительные, с этим не поспоришь. Собирайся, Анастасия. – Бабушка прошла мимо меня к окну, отодвинула штору и добавила: – Ты же знакома с Лизой, сестрой Павла? Она будет учиться в том же университете, что и ты. Вам не мешало бы подружиться – это хорошо и для тебя, и для нее.

Сдержанность давалась бабушке нелегко, похоже, надвигалась буря – в ее душе ветер уже раскачивал ветки и затягивал небо серыми тучами. Набрав в легкие тяжелого воздуха, я выдохнула и приготовилась сказать «нет». Я не хотела больше переступать порог дома Акимовых.

Эдита Павловна не привыкла к отказам и неповиновению и, заняв выжидательную позицию, не наказав меня за строптивость, по сути, пошла против своих принципов. Но это вовсе не означало, что мои чувства и желания приняты во внимание – я не обманывалась на этот счет. Паутина стратегических планов бабушки становилась все плотнее и плотнее, она норовила облепить меня со всех сторон… Но я-то собиралась сопротивляться!

– К Акимовым я не поеду, – ответила я, заложив руки за спину. – А Лиза мне никогда не нравилась, и дружить я с ней не стану.

Бабушка медленно развернулась и окатила меня недовольным взглядом. Да, я не ошиблась, терпение ей давалось нелегко.

– Не понимаю, сколько раз мы с тобой можем говорить об одном и том же? Я еду на обед, и ты должна меня сопровождать. Ты не хочешь общаться с Павлом, но, как видишь, я и не настаиваю. Я сама попросила его пока не звонить тебе.

Так вот чем объяснялось его молчание. И он был согласен участвовать в интригах моей бабушки и своей матери, лишь бы я сдалась…

– Пока? – уточнила я, подходя к креслу.

– Надеюсь, ты образумишься. Никто на тебя не давит, есть время успокоиться и сделать правильные выводы, – холодно прокомментировала Эдита Павловна. – Ты не глупа. Далеко не глупа, Анастасия.

– Именно поэтому я настаиваю на праве выбирать себе друзей самостоятельно. Я не знаю, не знаю, как вам объяснить и доказать, что в моей душе больше нет чувств к Павлу Акимову. Нет и не будет. Мы уже очень далеко друг от друга.

Брови бабушки сошлись на переносице, губы сжались, что свидетельствовало о возмущении, но я стояла стеной и еле сдерживалась, чтобы не качнуться на пятках. Я не могла позволить себе слабость: это бы обошлось слишком дорого, и это было против моих убеждений и желаний. Теперь, когда я думала о Тиме и ждала его, мне вообще не хотелось, чтобы мое имя произносили одновременно с именем Павла. Его «любовь» не доставляла радости, наоборот.

Я никого и не предавала, но уже начинала испытывать чувство вины, которое подкатывало к горлу колючим комом и лишало возможности нормально дышать. Будто я уже в чем-то провинилась перед Тимом или с минуты на минуту могла его здорово огорчить.

– Бабушка, мама сказала, ты едешь к Акимовым. Бабушка, я с тобой! – раздался голос Валерии. Обернувшись, я увидела ее. – А Павел будет? Я поеду, но только если будет Павел!

Брови Эдиты Павловны от удивления плавно поползли на лоб. Слова Валерии означали интерес – моя двоюродная сестра не собиралась скрывать свои намерения ни от кого. Бабушке понадобилось несколько секунд, чтобы сложить одно с другим и извлечь из этого выгоду.

– Что ж я буду рада, если ты составишь мне компанию. Хоть кому-то в этом доме не наплевать на меня (последняя фраза прозвучала несколько театрально). А ты, Анастасия, подумай, не потеряешь ли ты что-то очень ценное из-за своего упрямства. Потерять куда легче, чем обрести. Куда легче!

– Да, я знаю.

Лера, окрыленная тем, что я находилась в немилости, улыбнулась, бросила на меня многозначительный взгляд и выпалила:

– Я надену свое самое лучшее платье! Красное! Нет… сиреневое! Бабушка, а ты дашь мне что-нибудь из украшений? Я хочу выглядеть умопомрачительно!

– Сначала выбери платье, а с остальным я разберусь сама.

Эдита Павловна улыбнулась Валерии, а в мою сторону больше не повернула голову. Можно было вздохнуть с облегчением.

Они уехали.

Мне больше никто не навязывал общения с Павлом. Я не верила, что бабушка сдала позиции, и интуитивно готовилась к очередной «случайной» встрече. Но прошло почти две недели, а мы так и не увиделись – и это несмотря на то, что Эдита Павловна, оттаяв, дня через три вновь стала брать меня с собой и в магазины, и на выставки, и в гости к своим подругам. Наверное, она обозначила новый период наших несуществующих отношений и назвала его «Полезная разлука плюс ревность». Валерия частенько пыталась меня поддеть, но я не собиралась скучать по Павлу: мое сердце настойчиво и трепетно продолжало ждать возвращения Тима.

О Нине Филипповне и Бриле я думала постоянно, но в голову не приходили гениальные идеи, способные изменить ситуацию. Я знала: она любит его – и чувствовала, что он тоже к ней неравнодушен. Но почему же Лев Александрович не делает первый шаг? Даже если нет гарантий и уверенности, мужчины же приглашают женщин на свидание… Или Нина Филипповна уже столько раз отказывала Брилю, что он перестал звонить и предлагать встречу? Все было очень сложно и в жизни, и в моей голове, распухшей от всевозможных мыслей, но я надеялась: наступит подходящий момент, который позволит тихонечко вмешаться и придвинуть тетю и Бриля друг к другу хотя бы на сантиметр.

Я часами рассуждала о любви и часто рисовала четкие, красивые и удивительные картины. Есть он и она, есть между ними душевная связь, а значит… Но вот это «а значит» обозначало целый километр запятых, пробелов, скобок и кавычек. Хорошо быть храброй, когда это не касается тебя лично… Я доставала письмо, прилетевшее ко мне с Кавказа, перечитывала его, улыбалась и понимала, что, возможно, потеряю дар речи, когда увижу Тима, возможно, мои руки и ноги откажутся двигаться, а лицо покраснеет, и я буду походить на Синьора Помидора в женском обличье. Но смущение нравилось, оно теплом разливалось по телу и грело меня.

* * *

Тим приехал ночью. Почти все уже разошлись по своим комнатам и либо спали, либо готовились ко сну. Если бы не очень интересная книга о любимых мною дворцовых переворотах, я бы пропустила его появление, о чем потом обязательно пожалела, – утром было бы все не так.

Тим зашел в зал, где уже приглушили свет, и, бесшумно ступая, направился к лестнице. Знакомый рюкзак висел на левом плече, блестящие полосы на кроссовках мелькали при каждом шаге…

Он, точно почувствовав мой взгляд, повернул голову и остановился.

Я сидела в мягком кресле, напоминающем ракушку, под золоченым бра возле столика для чаепитий и широкой низкой вазы с тюльпанами. И очень надеялась, что происходящее не сон.

– Привет, Ланье, – мягко произнес Тим и направился ко мне.

– Привет, – добавив голосу бодрости, ответила я. Мурашки побежали по коже, и на миг показалось, будто я погружаюсь в кресло еще больше, да и не кресло это, а зыбучие пески. Они затягивают меня, лишают возможности нормально шевелиться…

Бросив рюкзак на пол, Тим придвинул свободное кресло ко мне и устало сел напротив.

– Поздно. Почему не спишь?

– Читаю.

– А я вернулся.

– Ага.

– Собирался рвануть домой, но утром позвонила Эдита Павловна и сказала, что в загородном доме прорвало трубы.

– Вы поедете туда завтра?

Он кивнул и посмотрел на часы. Ноль тридцать пять.

– Уже сегодня. В семь.

У бабушки было два или три загородных дома. Последний, купленный относительно недавно, располагался рядом с церковью и монастырем и за это был особо любим. Вчера я мимоходом слышала разговоры о случившемся потопе и поняла, что речь идет именно об этом доме.

– Кошмар, – улыбнулась я.

– Абсолютно с тобой согласен.

Тим не брился, наверное, целую неделю и к тому же загорел, отчего стал казаться старше и как-то загадочнее. Я смотрела на него и смотрела, не в силах отвести глаз. Наверное, со стороны подобное поведение выглядело глупо.

– Я получила твое письмо, – произнесла я робко и тут же отругала себя за слабость в голосе.

– Хорошо.

Конечно, хорошо, но мне хотелось услышать хотя бы часть тех слов, которые он написал тогда. «Соскучился по тебе…» В душе поднималась волна нетерпения, но на нее, к сожалению или к счастью, обрушилась вторая волна слабости. Приятной слабости….

Нашу встречу я представляла немного иначе, но в то же время понимала, что так лучше. Мы одни, тихо, и полумрак частично скрывает неловкость и волнение… Мои и Тима.

Или это была лишь моя неловкость и мое волнение, которые я бы с радостью разделила на двоих.

– Ты… – начала я, но осеклась, потому что Тим осторожно забрал у меня книгу, положил на край стола, взял меня за руку, чуть сжал пальцы и повторил тепло и с улыбкой:

– Привет, Ланье.

– Привет, – ответила я, чувствуя, как скованность уходит, а остается радость, заставляющая сердце стучать в два раза быстрее.

– Кажется, я приглашал тебя в кино.

– Я согласна!

– Если загородный дом не слишком пострадал от воды и завтра мы вернемся с Эдитой Павловной не слишком поздно.

– Значит, уже завтра?

– Надеюсь.

– Тогда и я тоже буду надеяться.

Он отпустил мою руку, и сразу стало как-то одиноко и холодно. Но я упрямо схватила эту неповторимую, сказочную минуту-комету за хвост, выпрямилась и официально, но с долей иронии торжественно произнесла:

– Итак, Тим, вы приглашаете меня в кино. Но вы не сказали, какой фильм мы будем смотреть. Я девушка разборчивая и совершенно не согласна на ужасы, мистику и… Что там еще показывают плохого? – Приподняв брови, как часто делала бабушка, я скривила губы, красочно демонстрируя свое отношение к тому, что попадало под разряд «фу» и «фи».

– Не старайся, все равно не станешь похожей на Эдиту Павловну. – Тим широко улыбнулся. – Ты другая.

Услышать это было очень приятно, потому что в глубине души я не хотела быть Ланье и никак не могла свыкнуться с новым положением (хотя не такое уж оно и новое): будто на меня надели чужое пальто и строго велели застегнуться на все пуговицы.

– Не знаю, о чем вы говорите, молодой человек… – продолжила я тем же тоном, но взгляд вдруг зацепился за крепкое плечо Тима, опустился ниже по руке к локтю и взметнулся вверх. Мы снова смотрели друг другу в глаза.

– Мадемуазель, уверяю вас, мы пойдем только на тот фильм, который вы одобрите. Я даже готов выдержать два часа мелодраматических соплей.

Пару секунд мы молчали, а затем прыснули от смеха.

– Тише, – прошептала я, – а то придет Эдита Павловна и прямо сейчас отправит тебя за тридевять земель разбираться с дырявыми трубами.

– Вряд ли, – усмехнулся Тим. – Если она включит свет, то первым делом отправит меня в ванную бриться и мыться. А я тебе кое-что привез. – Он расстегнул «молнию» бокового кармана рюкзака, достал мятый комок бумаги, развернул его и замер. – Это тебе, Настя.

Мое любопытство можно было солить, мариновать и квасить, и наверняка бы получилось приличное количество разнообразного интереса – приблизительно пять трехлитровых банок. Взяв бумагу, я отогнула последний уголок и увидела удлиненный изогнутый камень с бирюзовыми прожилками, усыпанный сверху крошкой мелких мутных кристаллов.

– Ого… Это что? – спросила я.

– Подозреваю, малахит, – улыбнулся Тим.

– Ого… – Дотронувшись пальцем до шершавых кристаллов, я немного подалась вперед и почувствовала запах хвои, дождя, травы, мха… Мое воображение опять колдовало, и я давала ему такую возможность, потому что это были замечательные фантазии. – Ты и правда небрит, – хихикнула я и кокетливо закусила нижнюю губу.

– Почти как леший.

– Не-а, как Робин Гуд. Ну, наверное.

Мне нравилось, что свет в зале приглушен, что Тима и меня освещает лишь бра. Да, да, мне это тысячу раз нравилось! И какое счастье, что я не легла спать, и спасибо тем, кто пишет книги о дворцовых переворотах…

– Иди спать, – мягко произнесла я, хотя расставаться не хотелось. – Тебе завтра рано вставать.

– Ты заботишься обо мне? – спросил Тим, не двигаясь с места.

– Стараюсь, – непринужденно ответила я и скосила глаза на тюльпаны, мол, подумаешь, обычное дело. Но мои уши горели!

– Если не возражаешь, я, пожалуй, тоже буду заботиться о тебе, – серьезно сказал Тим. Не дожидаясь ответа, он подхватил рюкзак и поднялся. – Спокойной ночи, Ланье.

– Спокойной ночи.

Он шел к лестнице, а я смотрела ему в спину, сжимая в руке необычный подарок.

«Завтра мы пойдем в кино. Завтра мы будем сидеть рядом, – напомнила я себе и поняла, что уснуть будет очень и очень сложно. – Может, все же пожаловаться Льву Александровичу на бессонницу?»

Улыбнувшись, я взяла со столика книгу и счастливо вздохнула.

– Спокойной ночи, Тим.

* * *

Первая половина завтрака прошла в молчании, лишь изредка звякали вилки о тарелки и раздавалось глухое «тук», когда кто-нибудь делал глоток сока или воды и ставил стакан на стол.

Тим увез Эдиту Павловну и Нину Филипповну за город, и все утро я чувствовала себя одинокой птахой в обществе грифонов. Но это ничуть не беспокоило, потому что я была особенной птахой – гордой и счастливой. Никто не мог испортить настроение, я парила над землей, и, чтобы обидеть, меня сначала нужно было поймать и как минимум заковать в тяжелые кандалы – иначе я бы вновь устремилась к пушистым облакам и яркому солнцу.

Помимо меня за столом сидели Кора, Семен Германович и Валерия. Ели неторопливо, но мой дядя постоянно поглядывал в окно, будто ждал прибытия скорого поезда. Сморщив мясистый нос, он пару раз что-то пробурчал о погоде и сделал несколько бесполезных замечаний дочери, а затем принялся нервно намазывать хлеб печеночным паштетом. На бежевую скатерть посыпались крошки.

Размечтавшись о предстоящем кино, я бездумно остановила взгляд на дяде. Но при этом я не увидела ни его рыжих волос, ни привычно блестящих щек и губ – просто размытая картинка без деталей.

– Черт! – негромко воскликнул Семен Германович, уронив бутерброд на стол паштетом вниз, и я, потеряв нить своих будущих «а возможно», «а если бы», «а было бы так хорошо», вдруг увидела его лицо и безошибочно прочитала на нем липкое самодовольство. Мысли дяди явно были направлены на меня, и, похоже, я своим туманным взглядом невольно поощрила их.

«М-м… только не это!»

Быстро вернув внимание на тарелку с остатками завтрака, я опять принялась вспоминать разговор с Тимом.

– А Клим, между прочим, устраивает вечеринку «Браво-Бис». – Лера наевшись, откинулась на спинку стула и посмотрела на мать. – А нам он приглашение прислал?

– Понятия не имею, – ответила Кора и отодвинула свой полезный и малокалорийный салат красоты в сторону. – Три года подряд присылал и, полагаю, в этом году поступит так же.

– Не факт, – изрекла Лера и побарабанила пальцами по столу. – Вдруг назло сделает вид, будто забыл? А я хочу, хочу на эту вечеринку! Я сейчас же позвоню бабушке и все узнаю!

При упоминании Шелаева у меня сразу обострились вкусовые ощущения: ветчина показалась острой, а сыр слишком соленым.

– Успокойся, – осекла дочь Кора. – И сядь ровно, что за поза!

– Все будут веселиться, а мы останемся дома. Лучше не придумаешь! – недовольно фыркнула в ответ Валерия.

Меня не очень интересовало, какие «балы» устраивает Клим, но я уже давно поняла: всегда нужно быть на шаг впереди врага (хотя пока не удавалось), а информация, полученная вовремя, иногда превращается в козырь.

– А что это за мероприятие? – небрежно спросила я, отложив вилку.

– Традиционная летняя вечеринка рекламной компании «Браво-Бис», – начала объяснять Валерия, подчеркивая тоном и полуулыбкой мою ничтожность. «Только клуши и дуры не знают, что это такое. Да, да, это я про тебя, моя дорогая двоюродная сестричка!» – А Шелаев – их друг-приятель и, как известно, занимается недвижимостью. Короче, он все для них организовывает и за все отвечает. В прошлом году вечеринку устраивали на природе: установили белые шатры и украсили их гирляндами из живых цветов. Дамы пищали от восторга, а Шелаев сказал: «Это самый чудовищный кошмар, который я сотворил за свою жизнь». Я чуть не упала со стула от смеха! Ох, если он не пригласит бабушку и нас, то это будет скандал!

– Приглашает не он, а рекламная компания, – поправила Кора, – хотя действительно всем заправляет Клим. Да, я тоже хочу пойти, уверена, он прислал приглашения.

Холодная война между Эдитой Павловной и Шелаевым длилась долгие годы. Связь моей мамы и его отца и то, что за этим последовало, навсегда сделало их врагами. Но их битвы проходили без залпов орудий. Бабушка считала, что врагов нужно держать поближе к себе, а Шелаев наблюдал, развлекался, ждал и совершал ходы неторопливо, получая удовольствие от самого процесса. «Я больше не кидаю камни, я их собираю и передвигаю…» – вот что он сказал мне однажды. Поэтому Клим мог как пригласить нас, так и не пригласить, в зависимости от настроения или от того, как видится ему игра в тот или иной момент. А иногда ему наверняка вообще было абсолютно все равно (и от этой мысли у меня почему-то чуть не испортилось настроение).

– Если он о нас забыл, конечно же, специально, – Лера скривила губы, – то я ему этого никогда не прощу.

Семен Германович посмотрел на дочь и раздраженно произнес:

– Уверен, Шелаев это как-нибудь переживет.

Валерия надулась и бросила на меня недовольный взгляд, хотя моей вины ни в чем не было.

– Я хочу новое платье! – заявила она, убирая прямые черные волосы за уши. – Между прочим, времени осталось не так уж и много.

Кора, видимо устав от этого разговора, взяла мобильник, быстро набрала номер и задала Эдите Павловне несколько вопросов. Попрощавшись («хорошо, до вечера»), она вернула телефон на стол и с победной улыбкой, точно это была ее личная заслуга, сообщила:

– Мы едем, Клим прислал приглашение еще позавчера.

– О! – Лера подскочила, громыхнув стулом. – Я обожаю тебя, мамочка! И Шелаева я тоже обожаю! Я знала, он поступит как настоящий мужчина!

Я не разделяла радости, потому что не слишком любила подобные мероприятия, но в душе щекоткой отозвалось волнение, и я неожиданно вспомнила слова Шелаева: «Ты стала бы со мной танцевать, потому что отказ в данном случае граничит с трусостью. А ты готова пойти на многое, только бы я никогда не узнал о твоих слабостях».

– Как я поняла, – добавила Кора, – в этом году народу будет поменьше, не три сотни. Всех подряд приглашать не станут.

– Павла пригласят обязательно, я уверена! – сверкнув в мою сторону карими глазами, быстро произнесла Лера.

Кора уже не слушала дочь, наверное, она тоже начала подумывать о наряде.

– Очень хорошо, – буркнул Семен Германович в такт своим мыслям.

Глава 8

Меня наконец-то посещает гениальная идея, но не все так просто…

В три часа ко мне пришла Валерия. То ли она пухла от безделья (впрочем, как и я, если не считать постоянных дум о Тиме), то ли ей хотелось выплеснуть эмоции хоть на кого-нибудь, то ли у нее имелись скрытые мотивы, о которых я пока даже не догадывалась, – но она запорхнула в мою комнату, точно лучшая подружка, и принялась щебетать. Дружеских отношений между нами быть не могло, и в каждом вопросе я пыталась уловить скрытый смысл.

– Мне нравятся яркие платья, а тебе какие? – спросила она.

– Разные.

– А ты всегда была такой тощей?

– Всегда.

– А может, ты мало ешь? Хм, я как-то не обращала внимания, сколько ты ешь.

– Я нормально ем.

– А какие книги ты читаешь?

– Практически все подряд.

– Ну, а какие больше нравятся? – Лера перестала расхаживать по комнате туда-сюда, остановилась и сфокусировала строгий взгляд на мне.

– Приключенческие.

– А про любовь?

– И про любовь.

Лера усмехнулась:

– Мой тебе совет, никогда не рассказывай об этом парням, ты здорово упадешь в их глазах. Я вот всегда говорю, что читаю только психологические драмы и фантастику. Главное – выучить пару-тройку фамилий, а остальное – ерунда. Несколько общих фраз, ахи, охи… А ты волосы осветляешь?

– Нет, они от природы такие.

– А мне мамины достались… черные. Хорошо, что не папины, редкие и рыжие. – Она засмеялась, затем резко замолчала и произнесла уже другим тоном фразу, расставляющую все по своим местам: – Акимовы будут на «Браво-Бис», я сама позвонила Павлу и спросила.

Валерия смотрела внимательно, боясь пропустить мою реакцию, но я лишь пожала плечом и перевернула страницу книги.

– Хватит читать, сколько можно! – взвилась она. – Ты что-то задумала, я знаю. Ты всегда пролезаешь вперед и норовишь занять мое место! Немедленно отвечай, в каком платье ты пойдешь на вечеринку?

– Понятия не имею, – честно ответила я, стараясь оставаться равнодушно-сдержанной.

– Все ты врешь! – Лера скрестила руки на груди. – Хорошо… Впрочем, это так. Наверняка бабушка потащит тебя по домам мод или еще куда. Но я хочу знать, какого цвета будет твое платье. Не хватало только, чтобы мы явились на «Браво-Бис» в чем-то одинаковом или похожем, как две чокнутые близняшки.

Тяжело вздохнув, я положила книгу на подушку (какое уж тут чтение, какие уж тут любовь и приключения, когда на повестке дня важнейший вопрос – цвет платья).

– Лера, мне абсолютно все равно, какого оно будет цвета. Давай договоримся так: ты выбираешь первая, а я надеваю совсем не похожее на твое, хорошо?

Валерия мгновенно успокоилась, на ее лице появилась самодовольная улыбка. И хотя моя двоюродная сестра внешне походила на мать, в эти несколько секунд в ней промелькнули черты Семена Германовича. Наверное, Лера бы здорово разозлилась, если бы я сообщила ей об этом – отца она побаивалась и несколько стыдилась одновременно.

– Отлично, так и поступим, – вздернув острый нос, произнесла Валерия с интонацией Эдиты Павловны. Конечно, она посчитала, что одержала победу, и деревенщина по имени Анастасия Ланье никогда не сможет ей противостоять. – И на этот раз ожерелье надену я. Понятно?

Я мудро промолчала. Этот вопрос вообще не зависел ни от меня, ни от Леры – все решала бабушка. Три года назад Эдита Павловна возложила обязанность носить и представлять в обществе символ Ювелирного дома на меня. Она сказала: «Я приняла решение. Ожерелье будет принадлежать тебе. Ты окончишь школу, вернешься и получишь его». Но я не собиралась верить этим словам безоговорочно. Особенно потому, что меня уже нельзя было назвать послушной внучкой, я теперь была своенравной особой, которую наверняка хотелось хорошенько наказать.

Успокоившись, Лера ушла, а я посмотрела на часы и стала молиться:

– Господи, пусть окажется, что трубы не так уж и сильно прорвало, что вода ничего особо не подпортила… Пусть Тим вернется хотя бы к семи, и мы успеем в кино на вечерний сеанс… Я согласна пойти на ужасы или мистику, все равно это не по-настоящему, а лишь кино…

* * *

Бесполезно торопить время, но иногда, кажется, стрелки прислушиваются к тебе и убыстряют ход. Вечер все-таки наступил!

Тим приехал в шесть с пакетами, наполненными продуктами. Направляясь в кухню, улыбнулся мне и весело подмигнул. Это переводилось: «Я успел, договор в силе, и сегодня мы идем в кино», я отправила ему быструю ответную улыбку, означавшую: «Я очень рада!»

Но, отдохнув пять минут от поездки, бабушка решила, что после отпуска длиной в месяц Тима необходимо загрузить на двадцать четыре часа в сутки, и ему пришлось еще съездить в два места. Я ужасно нервничала и мысленно ругала бабушку нехорошим словом «эксплуататор».

Тим позвонил с дороги, и мы, быстро перебрав кинотеатры, договорились встретиться у входа в торговый центр. После этого я уже была эгоистично благодарна бабушке за все поручения, вместе взятые, – теперь встреча смахивала на самое настоящее свидание.

Проехав всего две остановки на метро, я вышла на улицу и зашагала в нужном направлении. Солнце уже не слепило глаза, и можно было идти без темных очков, оглядываться по сторонам, ловить сочные краски июля и улыбаться. Очень хотелось набрать номер Симки и поболтать немного: вскользь сообщить о возвращении Тима, о кусочке малахита, о Лере, о предстоящей вечеринке, о том, что все люди обязательно должны быть счастливы, потому что жизнь – прекрасная штука! Но я сдержалась.

Тонкая короткая юбка-трапеция сидела на мне отлично, простенькая зеленая кофточка, как я надеялась, подчеркивала цвет глаз. Еще никогда я чувствовала себя такой симпатичной и, прислушиваясь к стуку каблуков, размышляла над тем, как быстро меняется одно на другое, какой слепой и глупой я раньше была…

«А сейчас?» – спросил внутренний голос.

«А сейчас все иначе! Я иду в кино с Тимом», – в очередной раз улыбнулась я, поднимаясь по ступенькам к зеркальным дверям. Скорей бы очутиться в зале, где уютные мягкие кресла, аромат попкорна и большущий экран, на котором порой происходит то, чего не случается в жизни, или, наоборот, то, что однажды обрушивается и несет в неизведанные дали…

– Привет.

– Привет, – спрятав смущение, я посмотрела на Тима бодро и качнулась на пятках, чем выдала себя с потрохами! Уж эту мою предательскую привычку он знал.

– Я взял два билета на комедию. Годится? – улыбнувшись, спросил он.

– Конечно.

– Пойдем?

– Ага.

Тим, как и я, выбрал сладкий попкорн, и мне это очень понравилось. Слопав все за время показа длиннющей рекламы, мы наконец-то увидели первые кадры долгожданной комедии, но у меня сосредоточиться не получалось. Рука лежала на подлокотнике, и я постоянно находилась в ожидании прикосновения. Я гадала, какие мысли крутятся в голове Тима, и очень надеялась, что он думает обо мне.

Он повернул голову, и я откликнулась на это движение – наши глаза встретились.

– Хороший фильм, правда? – шепотом спросил Тим.

«Понятия не имею», – чуть честно не выпалила я.

– Да.

– Знаешь, зря я уехал на целый месяц. Зачем человеку такой длинный отпуск?

– Мне тоже кажется, что это слишком долго.

– В следующий раз я возьму тебя с собой, – Тим скользнул взглядом по моей руке, точно размышлял, дотронуться или нет, и добавил: – И что же ты, Анастасия Ланье, такая загадочная?

Если бы я стояла, я бы опять качнулась на пятках и, наверное, сделала бы это раз десять подряд. А потом вдобавок потеряла бы равновесие и приземлилась на пятую точку. Меня еще никто и никогда не называл загадочной, да, собственно, во мне и не было никакой тайны. Я не обладала особыми талантами и даже не могла определить, как правильно назвать собственную внешность: обыкновенной, приятной или хотя бы нормальной?

Какую загадку нашел во мне Тим? И собирался ли он ее разгадать?

– Э-э-э… – произнесла я слишком громко для кинотеатра и уставилась на экран. Но тут же почувствовала осторожное прикосновение: на мою руку легла теплая ладонь, и наши пальцы сами собой переплелись. Сердце екнуло и дернулось из груди, но умереть от инфаркта я не успела – Тим так же осторожно убрал свою руку. И я поняла, тем самым он говорил: «Ты знаешь, как я к тебе отношусь, все осталось по-прежнему…» Возможно, он не хотел меня торопить, потому что видел те подводные камни, на которые я специально (чтобы не омрачать радость) не обращала внимания. Видел и давал мне возможность хорошенько подумать.

И я стала думать.

Первое. Вообще ничего не ясно.

Второе. Если станет ясно, то дом Ланье точно взорвется. Взорвется от крика Эдиты Павловны.

Третье. Нужно время. Если размышлять, как взрослая, то… Да, нужно время. Собственно, еще ничего не произошло.

Четвертое. Из-за меня у Тима могут быть неприятности. Этого не должно случиться.

Пятое…

Стоп! Я чуть не хлопнула себя ладонью по лбу. «Не торопись и не упадешь» – вечная фраза Шелаева.

«Я имею ровно такое же право на счастье, как и другие, и это счастье всегда в моих руках (возможно, частично – еще и в руках другого человека). Сейчас я не хочу думать ни о чем плохом. Плохое уже было в моей жизни… Пусть один день просто сменяет другой. Пусть… – Я улыбнулась. – И нужно сделать все, чтобы Тиму из-за меня не досталось. Хотя бы до той минуты, когда…»

Зная, что мою фантазию лучше остановить пораньше, я нарочно оборвала поток мыслей. Тим всего лишь дотронулся до моей руки, всего лишь дотронулся…

«Но я хочу быть с ним! Очень хочу…»

После сеанса мы немного прогулялись по улицам, потом позвонила Нина Филипповна, и я ей сообщила, что была в кино и скоро приеду. Теплый вечер окутывал меня со всех сторон, робкое чувство дрожало в каждом позвонке, неведомая сила (а может, и очень даже ведомая) толкала к Тиму. Я, точно хрупкий бумажный кораблик, неслась по волнам к тому берегу, на котором, как я надеялась, царят мир и покой, где все настоящее…

– Как там трубы? Здорово дом затопило? – спросила я, когда мы возвращались к машине.

– Нет, пострадала лишь кухня. Эдита Павловна мужественно перенесла эту катастрофу.

– А что она сказала?

– Пообещала сгноить в казематах всего-то трех рабочих. Потом вышла на улицу, посмотрела на церковь, тяжело вздохнула и сообщила, что считает виноватым только мастера. Наверное, мне придется дежурить там целую неделю, пока полы не приведут в порядок. Как поживает Семен Германович? – Тим небрежно сменил тему.

Я поняла, о чем он спрашивает, и ответила тоже небрежно и туманно:

– Да вроде нормально.

Вопрос означал, что Тим заботится обо мне, и от осознания этого факта в груди стало очень тепло. Именно он спас меня от пьяных приставаний дяди, и моя благодарность не знала границ. Я вспомнила, как Тим тогда обнял меня, погладил по голове, как много было участия в его сдержанных действиях и словах…

Мы сели в машину и поехали по улицам, освещенным фонарями и рекламой. Увы, свидание подходило к концу.

– Останови, пожалуйста, позади дома, – произнесла я, когда наше молчание затянулось.

– Настя… – начал Тим и замолчал. – Помнишь, я говорил, что ты всегда можешь рассчитывать на меня?

– Да, – сипло, потеряв голос, ответила я, надеясь услышать нечто значимое и приятное, то, что сделает мои крылья еще длиннее и крепче.

– Помни об этом всегда, ладно? Мне важно, чтобы ты помнила.

О! Да разве можно такое забыть! «Почему же, почему же это обещание нельзя написать крупными буквами на небе и потом каждый вечер и каждую ночь читать, глядя на россыпи точечных звезд?!»

– Я тебе тоже хочу сказать кое-что… – начала я и осеклась.

Тим остановил машину и повернулся ко мне.

– Да? – его губы дрогнули в улыбке. – Говори, загадочная Анастасия Ланье, я тебя внимательно слушаю.

Набрав в легкие побольше наэлектризованного воздуха, отыскав в душе достаточно смелости на отчаянный подвиг, я заглянула в глаза человеку, одно присутствие которого вселяло в меня надежду на счастье, и произнесла то, что не могла уже держать в себе:

– Ты мне очень нравишься…

Не дожидаясь реакции на признание, я пулей вылетела из машины и устремилась к дверям дома. И пока неслась как угорелая, прислушивалась: затарахтит двигатель или нет?

Но, похоже, машина не тронулась с места. Наверное, не только мне нужно было прийти в себя.

* * *

Утром разразился скандал, в котором косвенно была виновата и я. Начав активные приготовления к вечеринке «Браво-Бис», Лера сразу же потребовала у бабушки обещанное, а именно: ожерелье Екатерины Второй. На первом этаже в зале царила нервная атмосфера, и большая часть стрел летела в мою сторону. Кора делала вид, будто ее это не касается, Эдита Павловна демонстрировала чудеса терпения, а я сидела в кресле и мечтала об окончании собрания, посвященного символу дома Ланье, «Браво-Бис» и справедливости.

– Я должна его надеть, а иначе нечестно!

– Это не побрякушка. Такую дорогую и значимую вещь должен представлять один человек, – сохраняя спокойствие, ровно отвечала Эдита Павловна, но опустившиеся уголки губ свидетельствовали о подступившем раздражении.

– Конечно, Настя! Отлично! Все ей! И никого не интересует, что от нее до сих пор пахнет деревней!

– Валерия, – грозно произнесла бабушка.

– Ты обещала!

– Нет, я сказала «посмотрим».

– Зачем же ты говорила «посмотрим», если не собиралась мне его давать? – гнула Лера, с негодованием всплескивая руками.

– Чтобы ты, наконец, успокоилась, вот зачем! – повысила голос Эдита Павловна. – Мне надоели твои капризы, я слушаю их с утра до вечера. Куда бы мы ни поехали, ты постоянно тянешься то к коктейлям, то к шампанскому. Вспомни о достоинстве, Валерия! Вспомни, из какой ты семьи!

– Я тебе тоже всегда об этом говорю, – вмешалась Кора, не поднимая глаз на дочь. Пальцы с длинными ухоженными ногтями, покрытыми красным лаком, быстро листали страницы глянцевого журнала: картинки с моделями сменялись, лишь изредка вызывая интерес моей тети.

– Я не собираюсь превращаться в зануду, – фыркнула Валерия, метнув на меня надменный взгляд. Видимо, по ее мнению, я отлично подходила под это определение. – В веселье нет ничего страшного. Подумаешь! И вообще, вы нарочно сбиваете меня, а я говорила об ожерелье! Моя очередь. Должна быть на свете справедливость, в конце концов!

Эдита Павловна поднесла к губам тонкую фарфоровую чашку, сделала глоток, вернула ее на кружевное блюдце и разрубила гордиев узел:

– Никто не наденет ожерелье. Ни ты, ни Анастасия. И больше я не желаю слушать разговоры на эту тему. Вечер «Браво-Бис» весьма демократичен, и вы можете выбрать что-нибудь из тех украшений, которые я вам дарила ранее.

Подувшись минут десять, Лера успокоилась. Наверное, такое решение хоть как-то сглаживало приступы злости и усмиряло уязвленное самолюбие, но теперь прибавилась новая задачка: Лере предстояло вспомнить, какими кольцами и серьгами я располагаю, проанализировать свое богатство и выбрать то, что выведет ее на первый план.

Эдита Павловна на день рождения и Новый год дарила мне украшения, но они лежали в одном из ящиков комода, не вызывая у меня особого интереса, пожалуй, я и не смогла бы вспомнить некоторые из них.

– А можно пойти без украшений? – спросила я, опасаясь, что в ином случае меня заставят более вдумчиво подбирать платье и это затянется на долгие часы.

– Она опять что-то задумала, – сверкнула карими глазами Лера.

Не дожидаясь ответа, я молча поднялась, назло вздернула подбородок и гордо направилась в кухню. От смеха щекотало в носу, но я держалась из последних сил.

– Почему Шелаев так поздно прислал приглашения? – донесся до меня недовольный голос Коры. – Осталось всего несколько дней. Верх неприличия!

– Клим наверняка это сделал намеренно, – ответила Эдита Павловна. – Ты и сама все прекрасно понимаешь.

– Он хотел, чтобы ты, бабушка, понервничала, да? – игриво спросила Лера. – Надеюсь, он не будет танцевать с этой противной Лизкой Акимовой. И почему ее все считают красоткой? Не понимаю!

Вопрос остался без ответа, разговор оборвался, и за моей спиной повисла тишина.

* * *

Нина Филипповна сидела за столом на своем привычном месте и опять писала в ежедневнике. Увидев меня, она подняла голову, мягко улыбнулась и спросила:

– У тебя есть какие-нибудь пожелания на следующую неделю?

– Вы составляете меню?

– Да.

– Тогда гречка и борщ со сметаной.

Улыбка Нины Филипповны стала шире, и мы обменялись понимающими взглядами – такое в доме Ланье не подавали. Наверное, Лера зажала бы нос двумя пальцами, если бы в столовую внесли блюдо с гречкой.

Усевшись напротив тети, я принялась следить за ее работой – она неторопливо заполняла строки красивым почерком, изредка делая пометки на соседней странице.

– Вы же поедете на вечеринку «Браво-Бис»? – просто так спросила я, подперев щеку кулаком.

– Да.

– А будет что-нибудь особенное или как обычно?

– Пожалуй, как обычно. Но в начале мероприятия проходят награждения по номинациям. В основном за успехи в рекламном деле.

– И потом танцы, – обреченно подытожила я.

– Да, ужин и танцы. Все готовятся, а ты что-нибудь присмотрела себе?

– Нет, бабушке принесли каталоги, и она сказала, что можно выбрать любое платье или несколько платьев. Послезавтра их доставят, а потом, в случае надобности, самое лучшее подгонят под меня. Так что в запасе полно времени.

– Тебе подойдет любое платье, не сомневайся, – ответила Нина Филипповна.

И вдруг в моей голове закружилось слово. Оно повторялось, повторялось и повторялось, оно требовало внимания, звало, не отпускало. «Танцы, танцы, танцы, танцы…» Два человека стоят рядом, мужчина кладет руки на талию женщине, а она – ему на плечи, звучит музыка, тела вынужденно прижимаются друг к другу и сердца начинают биться в унисон, в такт музыке…

Бриль должен быть на этой вечеринке! Обязательно должен быть! Всего один танец, одно кружение, и, может, что-то исправится, получится, вспыхнет…

«Нина Филипповна, всего один танец! Уж не знаю, как это провернуть, но для начала необходимо кое-что выяснить».

– А кто еще приедет на вечеринку?

– Человек сто, наверное, будет, а может, и двести. Я не задавалась этим вопросом.

– Нет, я не об этом. Кого я знаю из приглашенных?

– Акимовы, – осторожно произнесла Нина Филипповна. – М-м-м… С кем ты еще знакома? Клим Шелаев, само собой, и… И все, пожалуй.

Я не могла прямо спросить о Бриле, поэтому пришлось повторить вопрос еще раз.

– И больше никто? Точно?

– Только Акимовы и Шелаев, – делая очередную пометку, подтвердила Нина Филипповна.

«Эх! Бриль не едет!»

Если бы Лев Александрович собирался отдохнуть на «Браво-Бис», тетя наверняка бы сказала.

«Конечно, она может не располагать нужной информацией, но нельзя рисковать. Нельзя метаться между «возможно» и «а вдруг…»

Это был шанс.

Обещание сделать Нину Филипповну счастливой я собиралась сдержать во что бы то ни стало, но, только оказавшись в своей комнате, поняла, на какие жертвы придется пойти.

– Мне нужно раздобыть еще одно приглашение. Просто необходимо… – выдохнула я, усевшись на широкий подоконник.

Было бы здорово отобрать карточку у Леры, зачеркнуть ее имя и вписать «Бриль Л.А.». Подумав об этом невозможном хулиганстве, я улыбнулась и покосилась на сочный фикус.

– Эй, друг, не знаешь, где нам достать приглашение?

Но фикус хранил молчание, он не решался произнести имя того единственного человека, который мог помочь.

– Клим Шелаев, – прошептала я и вздохнула. – Ну почему все так! – добавила я уже с долей болезненного отчаяния.

Соскочив с подоконника, я заметалась по комнате, взвешивая «за» и «против». Я выстраивала доводы и так и этак, склоняла себя то в одну сторону, то в другую, врала и мгновенно признавалась в этом, выкручивалась и пожимала плечами… В конце концов я смогла убедить себя в том, что не позвонить – это трусость, а значит, надо взять мобильный телефон и набрать номер Шелаева. Ради Нины Филипповны – взять и набрать. И даже если Клим откажет (что, скорее всего, и случится), потом я не буду чувствовать себя жалким кроликом, испугавшимся в ответственный момент.

Взяв с тумбочки телефон, я устроилась на кровати.

– Обычный звонок. Ерунда. Подумаешь, он мечтает сожрать меня… Но пока же не съел…

Наверное, душа ныла еще от того, что мне предстояло не просто поговорить с Шелаевым – мне предстояло его попросить… Гордость мешала и, пожалуй, еще что-то, необъяснимое. Я представила, как он сидит в кабинете и курит или едет в машине. Черные волосы упали на лоб, черная рубашка, черные брюки… И вот он слышит мой голос и… смеется!

– Ну и пусть, – тихо произнесла я и набрала номер Клима. Все. Обратной дороги не было.

Пока тянулись гудки, я твердила себе, что ничего особенного не делаю: всего лишь звоню знакомому, с которым пересекалась то тут, то там и временами разговаривала на различные темы. Самовнушение проходило со скрипом, сердце ухало, а пальцы, казалось, онемели.

– Анастасия? Не могу поверить, – раздался спокойный голос Шелаева. – Что у нас приключилось?

Немного помолчав, я тоже спокойно произнесла:

– Ничего особенного, хотела вас кое о чем попросить.

Теперь помолчал Шелаев.

– Да брось. Не может быть.

Сухая ирония была неуловима, но я все же ее почувствовала.

– Да.

– Я тебя внимательно слушаю.

Каждый раз, когда его голос становился таким бархатным, я терялась.

– Я знаю, что вы организуете вечер «Браво-Бис» и… Мне нужно одно приглашение.

– Анастасия, я же присылал для тебя приглашение.

– Это не для меня.

– А для кого? Только, прошу, не ври, – он усмехнулся.

– Тогда я лучше не стану говорить, для кого.

– Ты опять влюбилась и опять не в того парня?

– Нет. Но мне очень нужно.

– Ты просишь меня? Да, ты просишь меня…

О, я должна была пройти через это унижение! Мне ужасно хотелось разозлиться и совершить что-нибудь… Но я вдруг поняла: в голосе Шелаева не слышно обидной насмешки, Клим серьезен, и его вопросы просты и быстры.

«Это же ради Нины Филипповны», – уговаривала я себя.

– Да.

– Каждое приглашение пронумеровано, я все равно узнаю имя этого человека.

«Ну и пусть. Пусть Шелаев думает, будто я влюблена в Бриля! Это даже забавно, он здорово ошибется!»

– Ну и что? – ответила я, добавляя голосу равнодушия.

– Неужели тебе настолько необходимо это приглашение, что ты позвонила мне? – Этот вопрос он задал с фальшивым изумлением (теперь в его словах иронии было предостаточно).

– Да, – вновь лаконично ответила я.

– Хорошо, – согласился Шелаев. – А на что ты готова, чтобы получить это приглашение?

– В каком смысле?

– Анастасия, ты же понимаешь, я не дам его тебе по доброте душевной. У меня попросту нет доброты к Ланье. Спроси у бабушки, она подтвердит.

– А сколько оно стоит? – поинтересовалась я, готовясь услышать раскатистый смех. Нет, Климу Шелаеву никогда не будут нужны деньги от меня, и глупо надеяться на это.

Он засмеялся, но негромко, а затем резко произнес:

– Я хочу, чтобы ты надела мое кольцо на этот вечер. Только и всего. Ты сейчас говоришь «да» и получаешь завтра приглашение. Или ты говоришь «нет» – и наш разговор закончен, Анастасия.

Я не ожидала такого условия; мое воображение крепко спало и храпело, но если бы я даже разбудила его, ничего бы подобного оно не выдало. Шелаев просил слишком много или слишком мало? Я не смогла найти ответ на этот вопрос, и лишь одна мысль крепко сидела в голове: «Я пообещала ему и себе, что никогда не надену кольцо».

– Зачем вам это?

– Ты согласна или нет?

– Бабушка спросит, откуда оно у меня, – растягивая время, ответила я.

– Пусть это тебя не беспокоит, все формальности я улажу.

Мне стало любопытно, каким образом. Эдита Павловна ни за что не разрешит надеть украшение, купленное Климом Шелаевым.

«Зато как он будет рад, наблюдая за тобой весь вечер! Ланье носит кольцо врага, и плевать, что никто не знает об этом. Виртуозная месть…» – прозвучало у меня в голове, и я почувствовала физическую слабость.

– Вы хотите слишком многого.

– Одно кольцо. Один вечер. И приглашение твое. Анастасия, да это же пустяк.

– Только один вечер и потом вы заберете кольцо обратно?

– Да.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Мне нужно подумать.

– Ровно час. Потом можешь считать, что ты мне не звонила, а я тебе ничего не предлагал.

– Хорошо, – выдохнула я, добавила вежливое «до свидания» и прервала разговор. Мобильник бухнулся на покрывало и съежился от страха и волнения.

«Одно кольцо. Один вечер. И приглашение твое. Анастасия, да это же пустяк».

Я встала и прошлась к окну, обхватив плечи руками. Должна ли я совершать такие поступки ради счастья двух людей? Можно ли совершать такие поступки вообще? Я прислушалась к своему сердцу – оно не ухало, не стучало торопливо, не металось и не умоляло остановиться. Странно, мое сердце не противилось предложению Шелаева, оно сохраняло нейтралитет. И оно почему-то настойчиво не говорило «нет»…

Боясь передумать, я сделала несколько шагов к кровати, схватила мобильник, набрала номер Шелаева и твердо произнесла:

– Я согласна.

Каково же было мое удивление, когда в ответ я услышала простое человеческое «спасибо».

Но я знала: на вечере Клим пригласит меня на танец, и моя рука ляжет на его плечо. «Замечательное кольцо», – с улыбкой скажет он, и все, что останется, это вздернуть нос и не сбиться с ритма.

Глава 9

Власть шести лепестков

Бабушка приняла твердое решение отправить Тима в ссылку – в загородный дом. И я, как верная жена декабриста, с удовольствием поехала бы с ним, но, увы, это было невозможно. И зачем только эти трубы прорвало!

Несколько дней – не катастрофа, но именно сейчас я не хотела расставаться. Обостренные до предела чувства не давали ни минуты покоя, я мечтала уткнуться в широкую крепкую грудь, прошептать: «Ты же спасешь меня, если понадобится?» – и услышать обязательное: «Конечно, не сомневайся».

Перед уходом Тим позвонил мне. Я услышала хлопанье двери, бряканье ключей, и грусть-тоска мгновенно подкатила к горлу. «Но он же позвонил… просто так… А раньше такого не было…»

Наверняка мое признание произвело на него грандиозное впечатление, потому что так признаются в своих чувства только ненормальные. Я смущенно выдала дежурное «привет» и стала покусывать нижнюю губу.

– Я уезжаю, – Тим немного помолчал и сразу снял с моих плеч весомый груз волнения: – И хочу сказать, что ты мне тоже очень нравишься.

Улыбка озарила мое лицо, я превратилась в сияющую стоваттную лампочку.

– Я буду ждать тебя.

Тим понимал, какие душевные муки могут терзать восемнадцатилетнюю девушку, выпалившую такое и сбежавшую с «места преступления». Стало жаль, что он далеко и нельзя заглянуть ему в глаза и увидеть в них собственное отражение, а также еще кучу всего хорошего и важного…

– Что ж, это придаст мне сил, и я одержу победу над трубами и плесенью в два раза быстрее.

К великому сожалению, я не могла поехать с ним и помочь… м-м-м… в борьбе с плесенью.

– Ты уж постарайся. Наверное, там куча дел.

– Увы, но мне в основном предстоит командовать. – Он помолчал и добавил: – Буду тебе звонить время от времени. Не скучай, ладно?

Но я собиралась очень сильно скучать – от зари до зари!

– Буду скучать, – нарочно с долей вредности ответила я.

– Честно говоря, не могу сказать, что это меня расстроит.

Теперь уж он точно улыбался.

* * *

Лера наконец-то выбрала наряд, и весь дом вздохнул с облегчением – больше не слышались капризные возгласы, раздражение исчезло вместе с недовольством. За это можно было поблагодарить Кору, которая в присутствии дочери опрометчиво принялась перебирать купленные на далеких полуостровах вещи. Увидев белое платье, усыпанное большими красными цветами, Лера обомлела, вцепилась в него мертвой хваткой, и разлучить ее с долгожданным счастьем уже не представлялось возможным.

Платье действительно было красивым – оно открывало руки и плечи, струилось и доходило до пола, хорошо гармонировало с черными волосами и подчеркивало талию и грудь. Подобрав к нему рубиновые сережки и браслет, Лера долго вертелась передо мной и непрерывно говорила, что ее никто не затмит и ничего подобного мне не светит.

Но в четыре часа курьер доставил небольшую посылку, и это событие перечеркнуло восторг моей двоюродной сестры крест-накрест.

После разговора с Шелаевым я, чтобы прийти в себя, некоторое время размышляла о том, как он сделает так, чтобы Эдита Павловна не выбросила кольцо в мусорную корзину и не взорвалась от гнева. Увидев на моем пальце эту драгоценность, бабушка, естественно, спросит: «Откуда?» И соврать не получится! Я не могла найти кольцо на дороге или купить в ювелирном салоне, таких запредельных денег у меня не было… Но Шелаев сказал, что вопрос он урегулирует сам, и я в конце концов перестала перебирать варианты. Решение казалось каким-то нереальным и непосильным, и это здорово успокаивало. «Возможно, тебе и не придется надевать кольцо…» – нашептывал в ухо сладкий голос.

– Анастасия, это тебе, – произнесла Эдита Павловна. – Надеюсь, ты удовлетворишь наше любопытство? – добавила она после того, как я расписалась на бланке и курьер ушел. – Будь добра, покажи, что лежит в коробке.

Я знала, что лежит в коробке, и именно поэтому мои руки подрагивали. Придется ли объясняться и оправдываться? Да и как можно это объяснить? Я почувствовала, как кровь отливает от лица и я медленно, но верно превращаюсь в покойника.

Вынув из коробочки серебристый бархатный футляр, я замерла.

– Что это? – Эдита Павловна с подозрением посмотрела на меня.

Лера, блаженно ожидавшая портниху для идеальной подгонки платья по фигуре, шмякнула половину персика на блюдце, быстро вытерла руки салфеткой и припустила к нам.

– Даже не представляю… – протянула я, мысленно ругая Шелаева. Он мог предупредить, хотя бы намекнуть, как-то облегчить мои мучения, но не стал делать этого.

– Открывай, – тоном, не терпящим возражений, потребовала Эдита Павловна.

– Ничего не понимаю! – воскликнула Валерия, бросила на меня изумленный взгляд и сдвинула брови.

И я открыла…

Три лепестка черных, три лепестка белых и в середине бриллиант, мгновенно впитавший свет хрустальной люстры…

Несколько секунд мы стояли молча и смотрели на эту красоту. Мои руки уже не дрожали, и щеки не были бледны, наоборот, вспыхнули.

– Кто прислал тебе это, Анастасия? – сухо спросила Эдита Павловна.

Я пожала плечами.

– Бабушка, – карие глаза Леры сверкнули недобрым огнем. – Я знаю. Это ты ей прислала, больше некому! Потому что она…

– Ты говоришь чушь! – Голос Эдиты Павловны прогремел на весь зал. Она проткнула меня острым взглядом и ледяным тоном произнесла: – Можешь не сомневаться, Анастасия, я знаю толк в таких вещах. Это кольцо – подарок мужчины, не так ли?

Наверное, в бабушке жила надежда, что украшение – от Павла, но ее безошибочная интуиция подсказывала другое… Мне нужна была помощь, подсказка, да что угодно!

Шелаев хотел, чтобы на моем пальце оказалось это кольцо, а значит, оправдание происходящему было, и сердцем я чувствовала: оно сработает, он не совершит промаха или ошибки. От вчерашних сомнений не осталось и следа.

Да, он не совершит ошибки.

«Не торопись и не упадешь», – вновь вспомнила я.

Я заглянула в коробочку и достала белую карточку. Слова, написанные перьевой ручкой, обозначали только одно: мне придется выполнить условие договора – придется надеть на палец отвергнутый мною же подарок Шелаева.

Дорогая Анастасия,

позвольте по случаю нашего знакомства преподнести Вам это кольцо в подарок.

С уважением, Максим Матвеев.

– Читай, – потребовала Эдита Павловна.

И я прочитала. Жалко, что ли… Надо было видеть, как вытянулось лицо Леры, как побледнели ее губы… Она открыла рот и два раза бесшумно проглотила воздух. Похоже, я опять испортила ей жизнь.

Выражение бабушкиного лица тоже изменилось, но не сильно, уж она-то умела сдерживать эмоции и делать выводы. Лишь в уголках зелено-коричневых глаз собрались морщины и щеки чуть порозовели, а может, мне это показалось.

Максим Матвеев – владелец ювелирного бизнеса, хозяин роскошных магазинов, на полках которых сверкают драгоценные камни, преподнес мне «скромный» подарок по случаю знакомства. Я вспомнила, как он повернул голову и посмотрел на меня. Да, как стоял, смотрел и молчал… Голубые глаза и ямочка на подбородке. Это то, что виделось ясно и ярко, остальное же было без четких очертаний, размыто.

Как Шелаев объяснил ему?

Как уговорил?

Что Максим Матвеев теперь думает обо мне?

Это все имело значение и одновременно его не имело…

– Обалдеть! – наконец обрела голос Лера. Сжала кулаки, возвела глаза к потолку, а потом посмотрела на бабушку. – С какой стати он присылает ей такие подарки? А?!

«Спроси об этом лучше у Шелаева», – мысленно вздохнула я.

– Очень красивое кольцо. Максим – молодец, – спокойно произнесла Эдита Павловна, игнорируя Валерию. Помолчала и добавила: – Иначе он и не мог отнестись к моей внучке – только с подчеркнутым уважением и вниманием. Анастасия, ты можешь надеть кольцо на вечер «Браво-Бис».

И моя интуиция тоже заработала на полную катушку. Закрыв футляр, я опустила руку и замерла.

Мои акции в глазах бабушки значительно выросли. В одну секунду. Мгновенно! Она смотрела на меня оценивающе, будто увидела впервые. Павел медленно, но верно отходил на другой план – Анастасию Ланье уже не желали быстро пристроить в хорошие руки, пока она не набедокурила. «Возможны варианты. Не стоит торопиться. Кто знает? Она еще так молода…» – вот что удалось уловить в задумчивом долгом взгляде бабушки. Положение менялось, и происходило это благодаря Климу Шелаеву.

– Оно с бриллиантами, да? С черными и белыми?! Отлично! – Лера всплеснула руками. – Но не обольщайся, дело не в тебе!

Мы стояли с Эдитой Павловной напротив друг друга. Я – бессовестно предававшая дом Ланье ради призрачной надежды на то, что Нина Филипповна будет приглашена Брилем на танец, и она – желавшая продать меня подороже. Отличная получилась из нас парочка…

«Наверное, теперь бабушка не станет настаивать на моей «дружбе» с Павлом», – предположила я и чуть кивнула.

Все слова, сказанные когда-то Шелаевым, обрушились на меня пчелиным роем – они кусали, жужжали, врезались, мучили и между тем почему-то заставляли держать спину ровно. Клим был в чем-то прав, но эту мысль я гнала прочь. «Как я докатилась до жизни такой?» – с искренним изумлением спросила я себя, повернула голову и увидела Нину Филипповну, спускающуюся по лестнице. В руках она держала привычный ежедневник. А где-то лежал точно такой же дневник, каждая страница которого пропитана любовью и, может, слезами… Да, я предавала дом Ланье, и, возможно, даже себя, и я не собиралась подыскивать оправдания, но сердце стучало размеренно и спокойно, и невероятное ощущение, будто иначе и не могло случиться, наполняло каждую клеточку тела странным непокоем. И это ощущение не было связано с Ниной Филипповной…

– Да, в наше время есть внимательные мужчины, и я рада, что Максим оказался именно таким, – произнесла Эдита Павловна и удостоила Леру прохладным взглядом: – Зависть, моя дорогая, – не лучший союзник, советую тебе об этом не забывать. А что касается подарка… – Она немного помолчала. – Уверена, Анастасия понимает, это в большей степени – знак уважения мне.

– Конечно, – тихо произнесла я, вспомнив серые холодные глаза Клима Шелаева. Что он натворил? Нет, не так: что он сотворил? Я прислушивалась к себе, пытаясь отыскать привычную злость на этого человека, и она не заставила себя ждать. Наверное, воображая эту сцену, Шелаев самодовольно улыбался. Он представлял мои смятение, неловкость, досаду, представлял, как бьется о прочное стекло мой дух противоречия, – и да, улыбался. О, какой триумф он испытает, когда я появлюсь на «Браво-Бис»! Наверное, умрет от смеха!

– Я подберу тебе бордовое платье, – сообщила Эдита Павловна.

Но цвет и фасон абсолютно перестали иметь значение, я хотела побыстрее добраться до мобильного телефона и спросить у Шелаева: где пригласительный билет?! Я полагала, что компенсация за весь этот ад хотя бы немного изменит направление моих мыслей.

* * *

– Приглашение? Какое приглашение? – В голосе Шелаева слышалось наигранное недоумение.

– Вы сами знаете какое, – строго ответила я, не желая поддерживать игру.

– Не волнуйся, я свое слово сдержу. Может, приедешь ко мне домой, выпьем чайку, вспомним старые добрые времена?

– У нас с вами не было старых добрых времен, – съязвила я, прекрасно понимая, что Шелаев развлекается.

– Так пора их как-то организовать, чтобы потом…

– Домой я к вам не поеду.

– Опять трусишь, Анастасия?

– Вовсе нет.

– Не хочешь видеть мою отвратительную физиономию?

Сделав вид, будто не расслышала вопроса, я перевела разговор на другую тему:

– А что вы сказали Максиму Матвееву?

– Что Старуха тебя поедом съест, если я пришлю кольцо от себя, да он это и так знает.

– А он?

– Отказался.

– И?

– Тогда я сказал, что все же пришлю его от себя, и повторил пять раз, что Старуха тебя обязательно убьет. Поверь, я умею уговаривать людей, к тому же Макс – мой хороший приятель.

– Да, вы умеете уговаривать людей… – протянула я.

– Часов в семь я буду в районе «Чеховской», так что назначаю тебе свидание около памятника Пушкину.

На слово «свидание» я плеснула керосина и с удовольствием чиркнула спичкой. С каким наслаждением я смотрела на языки пламени и чувствовала приятный жар огня. Огня, уничтожающего фразу Шелаева. «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

– Договорились, – произнесла я, надеясь, что больше нам никогда не придется встречаться.

Футляр я опять заперла в прикроватной тумбочке и решила не доставать, пока не пробьет час Х. Но украшение точно звало меня, никак не удавалась выбросить его из головы. Если бы тогда, в магазине, я не восхитилась кольцом, не разглядела в нем красоты, не угадала нашу непонятную близость, я забыла бы о нем в тот же миг, более того, возненавидела бы сейчас эти лепестки, черные и белые камни! Если бы, если бы…. Во всяком случае, я оправдывала настойчивую тягу именно этим.

* * *

Шелаев ждал меня около памятника с конвертом в руке. Высокий, хорошо одетый, гладко выбритый, холодный и серьезный. Я сразу увидела его, хотя народу было предостаточно – удобное место для романтических встреч с любимыми.

«Но у нас-то с вами все по-другому, Клим, – настраиваясь, подумала я. – Мы с вами друг друга терпеть не можем».

– Добрый вечер, – произнесла я и, желая сократить общение до минимума, протянула руку. Сделка есть сделка, и ни к чему лишние разговоры.

– Держи, – ответил Шелаев, протягивая в ответ конверт.

Я вынула пригласительный билет, увидела золоченые узоры и буквы, номер, а также пустую строчку, в которую могла смело вписать имя Бриля. Счастливая улыбка коснулась моих губ, я расслабилась и превратилась в беззаботную птичку.

«Плевать, что кольцо от Шелаева, я надену его всего один раз. Лев Александрович, пожалуйста, умоляю вас, пригласите мою тетю хотя бы на один танец…»

– Ты же понимаешь, я все равно узнаю, для кого ты хлопочешь. Может, назовешь этого человека сразу?

– Нет, – покачала я головой.

– Почему?

– Мне сейчас так хорошо, – искренне ответила я, вздохнула и посмотрела на Шелаева. – Очень хорошо, правда…

Наши глаза встретились, Клим сделал короткий шаг, сократив и без того маленькое расстояние, убрал прядь волос, съехавшую на мою щеку, и со значением сказал:

– Я рад, что тебе хорошо, когда я рядом.

В который раз он все вывернул шиворот-навыворот!

Вздрогнув от слов и взгляда, от силы, которая исходила от этого человека, я выпалила «до свидания» и устремилась к метро.

Дома, усевшись за стол, я взяла ручку и старательно вписала имя Бриля в нужную строку, а на конверте указала адрес клиники. Теперь оставалось только отправить, но этот вопрос решался просто: утром должен был прийти бабушкин курьер, я собиралась окликнуть его уже перед уходом и всучить конверт.

Глава 10

Шахматное поле под моими ногами

Два дня пролетели довольно быстро. Тим позвонил три раза, а я ему – всего один (тренировала силу воли, боялась показаться приставучей и смущалась). Наши разговоры были короткими, в них настойчиво звучала недосказанность, и от этого хотелось то плакать, то смеяться. Насочиняв про нас почти пятьдесят романов и тридцать три повести, к субботе я успокоилась – фантазия истощилась, а воспаленному мозгу явно требовалась передышка. Но письмо Тима, зачитанное до дыр, я все же переложила из сумки под подушку. Он обещал вернуться в понедельник или среду, и я очень надеялась, что так и случится.

Наши отношения по-прежнему находились на границе между «да» и «нет», точно судьба давала время хорошенько подумать. А может, это я слишком торопилась, и все шло нормально, своим чередом, как и положено.

До Москвы Тиму ехать было не так уж и долго, около часа, и он мог бы вечером меня навестить (хотя заговорить об этом я бы не решилась ни за что на свете, но вдруг бы он сам?), но бабушка не доверяла рабочим, которые оставались в доме на ночь, и такой вариант даже не рассматривался.

«Несколько дней – это же не месяц», – успокаивала я себя, и в миллионный раз вспоминала, как Тим навещал меня в частной школе и потрясал девчонок своей внешностью.

А еще мне позвонила Симка и обрадовала, что учиться в университете мы с ней все же будем вместе.

– Я заявила так, – важно пересказывала она разговор со своими родителями. – Мама, папа, пришел тот великий день, когда у вашей дочери появилось собственное мнение. То есть, – она отошла от роли и пояснила для меня, – он пришел давным-давно, но их я расстраивать не стала, пусть думают, что я повзрослела буквально вчера. Так… на чем мы остановились?.. А! У вашей дочери появилось собственное мнение. Не нужна мне ваша дипломатия, Европа и Америка, я хочу сидеть на лекциях рядом с Настей Ланье, и уж вы постарайтесь…

И они постарались! Симка так растрогалась, что даже пообещала родителям получить красный диплом и стать лучшим финансистом столетия. Моей радости тоже не было предела. Чужой мир, в котором мне предстояло оказаться, из серого превращался в яркий, впервые мне по-настоящему захотелось в университет, и тоже получить красный диплом, и стать лучшим (ну, ладно, вторым после Симки) финансистом столетия.

Я кратко пересказала подруге последние события своей жизни, сообщила о предстоящей поездке на «Браво-Бис», но умолчала о сделке с Шелаевым. Во-первых, я не могла выдать тайну Нины Филипповны, а пришлось бы многое объяснять, во-вторых, чем ближе была расплата, тем меньше хотелось думать о кольце. Скоро предстояло его надеть, и от этой мысли холодело внутри.

Я совершенно не беспокоилась о том, что Шелаев узнает, кого я пригласила на вечер.

«Пусть думает, будто я по уши втрескалась во Льва Александровича! – Это продолжало казаться забавным. – Клим сообщит мне о своем расследовании, а я пожму плечами и без эмоций скажу: «Ну и что?» И он будет выглядеть глупо, и я потом смогу улыбнуться, глядя ему в глаза».

Но интуиция подсказывала, что Шелаева нельзя выставить в глупом свете, он перевернет все вверх тормашками и обратит в свою пользу.

Бабушка выбрала для меня очень красивое платье, и портниха быстро откорректировала нестыковки с моей тощей фигурой. Эдита Павловна так придирчиво вела себя во время примерки, будто от моего внешнего вида зависела дальнейшая жизнь всего человечества на планете Земля. Но я догадывалась: она теперь складывала в пару меня и Максима Матвеева (а может, еще кого-то) – бабушка больше не видела в Павле Акимове единственного претендента на мою руку и сердце.

Затем она потребовала принести и надеть кольцо, но я отказалась, сославшись на отсутствие настроения и усталость. «Мне кажется, если бы я сказала: «Забудь про кольцо раз и навсегда», ты бы пошла в свою комнату, достала его и надела», – недовольно прокомментировала Эдита Павловна мое поведение. Но она не слишком сердилась, я это чувствовала.

Кора купила Лере умопомрачительные туфли, идеально подходившие к платью, и моя двоюродная сестра по два часа в день ходила по дому в полном «обмундировании»: белое с крупными красными цветами платье, туфли на высоком каблуке, гранатовые серьги и браслет. Она бы ходила и дольше, но боялась сделать зацепку или испачкать струящуюся до пола красоту.

– А еще я боюсь потерять блеск в глазах, – заявила она. – Когда все притирается, надоедает, то блеска уже нет. Исчезает. А мужчинам он нужен.

– Угу, – отвечала я, понятия не имея, что на самом деле необходимо мужчинам. Правда, я все же подошла к зеркалу и внимательно изучила свои зеленые глаза. И мысли опять поскакали прочь от Москвы, за город, к Тиму…

«Интересно, видит он особенный блеск в моих глазах или нет?»

Но этот вопрос остался без ответа.

В субботу в три часа мы разошлись по комнатам, и начались грандиозные приготовления к вечеринке «Браво-Бис». Мне уложили волосы довольно быстро, приподняв и скрутив лишь часть из них на затылке. Они больше не походили на солому, а красиво лежали легкими волнами. Макияж получился не слишком привычный, но, видимо, бордовое платье требовало сочности, насыщенности – и в итоге к моему возрасту можно было смело прибавить года четыре. Но я не собиралась расстраиваться, наоборот, это могло послужить новой дополнительной броней.

Когда мастер ушел, я подошла к окну и немного постояла, вдыхая ароматы парфюма и косметики, пропитавшие воздух. Но момент встречи с кольцом нельзя было оттягивать до бесконечности, и, покосившись на тумбочку, я уныло поплелась выполнять свою часть сделки.

* * *

Я дотронулась до него впервые, и белое золото блеснуло, отозвавшись на осторожное прикосновение. Странно, мои чувства хранили молчание – ни одного всплеска, ни одного скрипа, ни одного «ой» или «ах». Подозрительное затишье.

– Ладно, – настраиваясь, произнесла я, – по сути, ты ни в чем не виновато, просто оказалось не в том месте не в то время.

«Я оказалось в том месте и в то время», – вспыхнул центральный бриллиант.

– А тебя никто не спрашивает, ты вообще непонятно за кого: за черных или за белых! – возмутилась я. – И не надо со мной спорить. Может, Шелаев тебе что-то и наговорил такое, но… Но я не несу ответственности за его слова и вполне могу уронить тебя в суп из шампиньонов или в горячий мясной соус! Кстати, неплохая идея. Ну да, я обещала надеть, но не обещала носить больше минуты.

Я не собиралась мухлевать и подбадривала себя изо всех сил, но прекрасно понимала, что лучше не затягивать разговоры вслух с неодушевленным предметом – это прямая, хорошо заасфальтированная дорога в сумасшедший дом.

Я перевела взгляд на комод и надела на палец кольцо. Мелкая дрожь пробежала по руке и исчезла.

– Не буду на тебя смотреть.

«Ну и зря…»

– Не буду…

Взгляд медленно пополз по подоконнику (зацепил фикус), шторам (поймал блик солнца), столу (разгладил угол журнала), кровати (ухватился за бахрому) и… упал на дорогое украшение, усыпанное белыми и черными бриллиантами. Камни заиграли, и мне показалось, что цветок распустился еще больше, будто я была для него той самой родной землей, которая дает жизнь…

– Это подарок Шелаева, – прошептала я, – а значит, невозможно…

Но договорить я не успела – раздался требовательный стук в дверь, а затем громкий голос Эдиты Павловны:

– Анастасия, мы тебя ждем, даю тебе еще три минуты!

Вздрогнув, я спрятала правую руку за спину, хотя никто не мог меня увидеть. Да и бояться мне было нечего.

– Сейчас, – пропищала я и, резко развернувшись, сжала кулаки.

Бриллианты звали, манили, просили посмотреть на них хотя бы один разочек, но я покачала головой: там, в шуме вечера, это пройдет. Никогда ни одно украшение, кроме ожерелья (то волнение было связано с мамой), не трогало мою душу, но этот цветок… Почему?

«Клим Шелаев, – пронеслось в голове. – Черное и белое, добро и зло или добро и сила? Или… Анастасия, как называется то чувство, которое…»

Решительно направившись к двери, я перебила этот голос. Уже завтра я верну кольцо его настоящему владельцу, прямо с утра верну!

«А как ты объяснишь бабушке, куда делся дорогой подарок Максима Матвеева?»

Это была катастрофа. О чем я думала раньше? Но, спасая надежду из последних сил, я, спускаясь по лестнице, тихо произнесла:

– А об этом пусть позаботится Клим Шелаев, он кашу заварил, ему и расхлебывать.

Лера, увидев меня, скользко улыбнулась и сказала:

– Ты похожа на жердь. Павел в тебе разочаруется, а Матвеев попросит подарок обратно.

– Вот и отлично, – кивнула я и добавила неожиданно резко: – Тогда мои мечты уж точно сбудутся!

* * *

Назвать вечеринкой происходившее в одном из павильонов бизнес-центра можно было с огромным трудом. Торжество – именно это слово подходило идеально. Оказавшись посреди большущего зала, разделенного на зоны, утопавшего в мелких розах, ирисах, фрезиях и тюльпанах, я в первые минуты растерялась и чуть не вцепилась в стоявшую рядом Валерию. Порыв был машинальным, но моя двоюродная сестра прокомментировала его с огромным удовольствием:

– О! Деревня живее всех живых! Да, представь, на свете бывает и такое.

Желая продемонстрировать свою самостоятельность, она протянула Коре кошачье «ча-а-о» и, повиливая бедрами, направилась к сцене, где толкалась молодежь.

– Наш столик двадцать восьмой, – сообщила Нина Филипповна.

Бирюзовое платье с серебристым отливом сидело на ней превосходно, я подумала, что Бриль, увидев мою замечательную тетю, должен как минимум упасть в обморок. (Ну, помечтать же можно?)

– Надеюсь, наш столик не рядом с этими огромными колонками. Это была бы шутка вполне в духе Шелаева. Мы оглохнем, а он будет рад, – оглядываясь по сторонам, произнесла Кора с усмешкой.

– Он никогда не делал ничего подобного, – защитила Клима Нина Филипповна.

– Делал, – четко произнесла Эдита Павловна, – у тебя просто слишком короткая память.

Чуть приподняв правую руку, я посмотрела на кольцо – цветок по-прежнему оглушал своей красотой и, кажется, начинал источать тепло, хотя я ожидала только холод.

Бабушка кивнула, и наша процессия двинулась на поиски двадцать восьмого столика. Мы шли неторопливо, разглядывая то изогнутые светильники, то лаковые стулья с высокими спинками, то узоры на полу. Наше внимание привлекали белоснежные официанты, фотографии, будто зависшие в воздухе, стеклянные вазы с фруктами…

– Не понимаю, почему столь ценные организаторские способности достались такому человеку, как Шелаев, – едко сказала Эдита Павловна, отыскав нужную табличку, которая при нашем появлении исчезла в руках приятного мужчины, одетого в черный костюм. – Хотя я бы расстроилась, если бы Клим оказался другим. Например, заурядным.

Из слов бабушки вытекало лишь одно: врагов она любила ничуть не меньше, чем близких людей.

«А ваш плохой, но зато незаурядный Шелаев, Эдита Павловна, надел на палец одной из Ланье кольцо, – пытаясь справиться с натянутыми нервами, повредничала я. – И вообще учит ее плохому… постоянно…»

– Все же у Матвеева отличный вкус, – постукивая длинными ярко-красными ногтями по столу, бросила Кора. – Мама, он, наверное, обожает тебя, если дарит такие украшения нашей драгоценной Насте. Вы планируете какое-то совместное дело или это порыв души и задел на будущее?

– Мы ничего не планируем пока, – спокойно ответила Эдита Павловна. – Я познакомила его с Анастасией, и он посчитал нужным выказать уважение подобным образом.

Совершив ошибку с Павлом и оценив мое упрямство, бабушка уже не торопилась открывать свои карты.

– Очень красивое кольцо, – глядя на меня, сказала Нина Филипповна. – Точно живое. Надо же, как оно тебе подходит.

– Спасибо, – краснея, ответила я, не сомневаясь, что Клим Шелаев очень бы этому порадовался.

Семен Германович присоединился к нам немного позже (уже прошла поздравительная часть, всем победителям во всех номинациях вручили прозрачные статуэтки-звезды и дипломы). Тяжело ступая и постоянно теребя узел галстука, он дошел до нашего столика, сел на свободный стул и бросил на меня быстрый взгляд. И этот взгляд был настолько неприятным, что я очень понадеялась, что слова Леры – правда.

«Я похожа на жердь, на прямую, длинную, тощую жердь…»

Чтобы переключиться, я принялась искать глазами Бриля. И какова же была моя радость, когда я обнаружила Льва Александровича около гирлянды из блестящих и матовых металлических шариков. С аппетитом уплетая какое-то блюдо, он весело разговаривал с пожилым джентльменом в очках и чопорной дамой, постоянно промокавшей рот салфеткой.

«Осталось на всякий случай отыскать Шелаева – и можно считать, что все фигуры стоят на шахматном поле», – по-взрослому подумала я и сдержала улыбку.

Присутствие Бриля сгладило нервное напряжение. Звонок Климу, просьба, цветок на пальце – мои жертвы, по крайней мере, были не напрасны.

«Только, пожалуйста, пригласите на танец Нину Филипповну, умоляю!»

Но я совершенно не была уверена в том, пойдет ли тетя со Львом Александровичем, если он все же пригласит ее. Она днями, месяцами и годами избегала его, будто не позволяла себе ни веры, ни надежды, ни любви…

* * *

Лера то возвращалась к нашему столику, то вновь уходила, и я, глядя на нее, решила немного прогуляться. Во-первых, хотелось отдохнуть от тяжелой и липкой ауры Семена Германовича, а во-вторых, я собиралась позвонить Тиму. Я бы с удовольствием на какой-нибудь фантастической машине переместилась за город, скинула бы туфли и шагнула на шелковую зеленую траву…

– Ты куда? – оборвала мои мечты Эдита Павловна. – Надолго?

– Пройдусь немного, – ответила я, прижимая к себе черный плоский клатч.

Бабушка покосилась на сцену, где уже устраивались музыканты, и коснулась кончиками пальцев пышной прически. С минуты на минуту должна была начаться танцевальная часть мероприятия, и по всем ее планам я не имела права никуда исчезать.

– Хорошо, но не задерживайся.

Проследив за взглядом Эдиты Павловны, сместившимся левее, я увидела Максима Матвеева и испытала острое желание подхватить юбку и броситься к выходу. Я узнала его сразу и столь же мгновенно растерялась. Теперь, после стратегического хода Шелаева, я не могла посмотреть в глаза «дарителю» кольца. Неловкость и даже стыд ерзали в душе и издавали противное и многозначительное «кхм».

Матвеев кивнул в знак приветствия, и мы с бабушкой кивнули в ответ.

Я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, развернулась и торопливо пошла мимо столиков, уткнувшись взглядом в пол.

Успокоилась я только в соседнем зале. Волнение сменилось рвавшимся на свободу весельем. Прижав ладонь к груди, я прислонилась к гладкой стене небольшой фотогалереи и почти с минуту беззвучно смеялась. «Знала бы бабушка! Знала бы Лера! О… о… о…»

– Кошмар, – наконец выдохнула я, достала мобильный телефон и набрала номер Тима.

Его голос вернул мне уверенность и силы, я отвлеклась и почувствовала себя легко и счастливо. Я даже огляделась по сторонам, нет ли какого-нибудь врага поблизости, потому что теперь мне никто не был страшен.

– Скорее всего, я вернусь в среду, – сказал Тим и, немного помолчав, добавил: – Я соскучился. Как же давно я тебя не видел…

– Сто лет, – тихо ответила я, улыбаясь. – Это очень хорошо, что ты соскучился, потому что я… тоже…

– Маленькая моя Ланье, – он мягко усмехнулся.

– Что?

– Я сказал: «Маленькая моя Ланье».

– М-м… я уточнила, потому что… м-м… просто не поверила своим ушам.

– Ты сомневаешься в том, что ты маленькая, или в том, что ты Ланье? – спросил Тим весело, но я угадала другие ноты в его голосе. Он прекрасно понимал все! Но и ему было непросто делать первые шаги.

– Вообще-то я не маленькая, – поддержала я шутливый тон. – Я высокая и взрослая.

– Вероятно, я давно тебя не видел и поэтому подзабыл детали, – нарочно серьезно произнес Тим.

– Так приезжай быстрее!

– В среду или сегодня ночью – выбирай.

– Конечно, ночью, – засмеялась я, представляя, как округлятся глаза бабушки, если она узнает, что ее загородный дом находится в полном распоряжении рабочих. Увы, Тим не мог вернуться раньше. – Ладно, среда так среда, твой отпуск был куда длиннее.

Закончив разговор, я еще долго стояла с мобильником в руке и перебирала фразы. Потом, услышав первые звуки «живой» музыки, направилась в зал и, оставив позади массивные распахнутые двери, сразу заметила Максима Матвеева, Павла Акимова и… Клима Шелаева.

– Всем добрый вечер, – тихо произнесла я, и еле уловимый холодок пробежал по спине.

Глава 11

Сто поводов для погибели и всего один тонкий луч надежды

Увидев меня, бабушка одобрительно улыбнулась.

– Где ты была?

– Смотрела фотографии, – не моргнув, соврала я, а в голове пронеслось невероятное: «Маленькая моя Ланье». Неужели Тим произнес эти слова? И, возможно, он повторит их уже в среду…

– Когда Максим пригласит тебя на танец, не забудь поблагодарить его за подарок. Много говорить не нужно – это лишнее, достаточно элементарного «спасибо» и нескольких слов о том, что кольцо тебе понравилось. – Эдита Павловна отрицательно махнула официанту, предлагавшему мороженое, и продолжила: – Будь сдержанной, но не скованной – это две большие разницы.

– Возможно, он меня и не пригласит, – с надеждой ответила я, пропустив мимо ушей практичный совет, как лучше заинтересовать доброго миллионера и сохранить при этом девичью честь.

Глянув украдкой на бриллиантовый цветок, я принялась собирать мужество по уголкам души. «Нетрудно представить, какое выражение лица будет у Шелаева, когда он окажется рядом и посмотрит на мою руку. Как бы рука не отвалилась в этот момент…»

– Пока ты отсутствовала, Максим подходил к нам и сказал, что мечтает с тобой потанцевать, – доверительно произнесла Эдита Павловна. – Несмотря на мою долгую жизнь, я не могу похвастаться тем, что разбираюсь в мужской красоте, но, по-моему, Матвеев очень хорош собой. Многие женщины от него без ума.

– Красавец. Никто не станет с этим спорить, – со знанием дела поддержала разговор Кора. – Говорят, он разборчив и не волочится за каждой смазливой девчонкой моложе двадцати пяти лет. Хотя любовниц у него было предостаточно.

– Карина… – остановила непедагогичные высказывания Эдита Павловна. – Анастасии необязательно слушать сплетни.

– Мама, наличие любовниц вовсе не минус. Это как раз говорит в пользу Матвеева: не зануда, не жадный, и у него все в порядке и с головой, и с… – Тетя хикнула и небрежно махнула рукой. – И какая разница, что про него узнает Настя?

Но бабушка, видимо, считала иначе. В отличие от Коры она допускала мысль, что Матвеев, устав от холостяцкой жизни, выберет себе девушку из хорошей семьи (а есть ли семья лучше Ланье?) и женится на ней (не каждой же присылают такие дорогие и красивые подарки). Но вслух Эдита Павловна ничего говорить не стала.

Погрузив зеркальную ложку в подтаявшее мороженое, я покосилась на Нину Филипповну. Она сидела молча и спокойно, листала какую-то золоченую брошюру и не прислушивалась особо к беседе.

«А где же Лев Александрович?»

Отыскав Бриля возле колонны, я облегченно вздохнула – не ушел, значит, все еще возможно.

«Ну, пожалуйста, пригласите Нину Филипповну!»

Лев Александрович, будто услышав призыв, повернул голову, кивнул мне и улыбнулся: мол, не нужно ли тебе, Анастасия померить давление прямо сейчас, и не болит ли живот, а как насчет анализа крови?

Анализы крови… Из вены и из пальца. Конечно же, они оказались хорошими, о чем не без иронии сообщил мне Лев Александрович, позвонив неделю назад. «Ну, Анастасия, на что будем жаловаться в следующий раз? Пока не придумала? Очень жаль!»

Отправив в рот ванильно-ореховое мороженое, я улыбнулась («Какой же он хороший!») и позволила воображению приняться за привычную работу. Вот Бриль идет к нам, чуть наклоняется, бросает на Нину Филипповну взгляд, полный любви, и говорит: «Нина, я так долго ждал этого момента…»

– Анастасия, – раздался справа мужской голос, – добрый вечер. Могу я пригласить вас на танец?

Рядом со мной, на радость бабушке, стоял Максим Матвеев. Хорошо, что я уже проглотила мороженое, а то бы наверняка поперхнулась.

– Добрый день. Да, конечно.

Неужели я это сказала?

Медленно поднявшись, автоматически и глупо отведя руку с кольцом немного за спину, я заглянула в голубые глаза Матвеева и, не отыскав в них ни насмешки, ни осуждения, ни презрения, сделала первый шаг в сторону сцены.

– Я рад, что вы пришли на этот вечер, – Максим осторожно дотронулся до моего локтя, когда на пути замаячил чей-то столик. – Анастасия, вам здесь нравится?

– Да, – кивнула я, проглатывая целый поток вопросов: «То есть вы не хотите спросить, зачем Шелаев преподнес мне подарок? И почему он это сделал через вас? И не хотите узнать, как я к этому всему отношусь? И вы не считаете меня предательницей?..»

Заиграла плавная музыка, и мы стали танцевать. Обычный медленный танец, если не считать того, что моя правая рука зудела от плеча до кончиков пальцев.

«А если Шелаев наврал, а если он просто подделал почерк Матвеева?» – мелькнула мысль, и я подняла голову.

Максим внимательно, понимающе смотрел на меня, и версия стала рассыпаться в пыль. Да и такой поступок попадал в разряд слишком рискованных, а Климу нужна была стопроцентная гарантия. Один телефонный звонок бабушки – и бриллиантовый цветок полетел бы в помойку.

– Кольцо от Шелаева, я знаю, – торопливо произнесла я, чтобы все точки стояли на своих местах.

– Да, это так, – улыбнулся Матвеев.

«Отлично», – я несколько расслабилась.

Больше мы оба не проронили ни слова. Наверное, главное было сказано, а вежливая болтовня не имела значения. Клим как-то объяснил другу свое желание подарить кольцо внучке Эдиты Павловны, но я не представляла как. Так что гадать и мучиться было бесполезно, тем более что вряд ли в ближайшие сто лет я еще где-нибудь могла пересечься с Максимом Матвеевым. Он проводил меня до столика, поблагодарил за танец, коротко взглянул на кольцо и ушел.

Бабушка терпеливо молчала минуты три, а затем нейтрально-поощрительно произнесла:

– Тебе необязательно постоянно сидеть с нами, ты молода, отдохни немного, повеселись.

– Настя, я, пожалуй, тоже приглашу тебя на танец, – поднимаясь, застегивая пуговицы пиджака, естественно и деловито произнес Семен Германович. Никто и не обратил внимания, кроме меня. Да и чего тут странного – обычное приглашение… – Эдита Павловна совершенно права, сколько можно сидеть на одном месте?.. Пойдем.

Черные бриллианты вспыхнули на цветке, я медленно встала и увидела вдалеке Шелаева. Он тоже смотрел на меня. Пристально и испытующе.

Я не желала танцевать с дядей, но отказаться не получилось бы – формальных причин для отказа не существовало. Представив, что Семен Германович коснется меня, я внутренне застонала от отчаяния. Увы, Тима рядом не было, и декорации не допускали резких движений.

Кольцо становилось все горячее.

Повернувшись, я встретила еще один взгляд, Павла, и напряглась. Рука потянулась к бокалу шампанского.

– Настя, потанцуй еще, – сказала бабушка. Взяла со стола брошюру, которую недавно изучала Нина Филипповна, и открыла ее. – Нина, тебя здесь что-нибудь заинтересовало? Не люблю новомодные течения и надеюсь…

Окончание фразы потонуло в новом всплеске музыки. Выпив шампанское чуть ли не залпом, я последовала за Семеном Германовичем. Пришлось пройти мимо Павла, но это не задело ни одной из струн души: я больше не видела в нем близкого человека и не хотела делиться с ним горестями и радостями – все ушло.

– Анастасия, – начал Семен Германович вкрадчиво, положив руки мне на талию. – Ты очень красивая и умная девушка. Давай забудем всякие… неважно…

Он стал настойчиво притягивать меня к себе, и я безуспешно попыталась превратиться в скалу. Слова застряли в горле, мышцы онемели. На этот раз от Семена Германовича не пахло алкоголем, да я и не замечала, чтобы он пил за столом, а это означало только одно: я здорово влипла! «Неужели дядя действительно…»

– Извините, но мне неудобно, – я чуть отстранилась.

– Ты меня совсем не знаешь, Настя. Я умею быть щедрым и заботливым. Эдита Павловна вряд ли тебя слишком балует.

– Я не понимаю, о чем вы, – протянула я, стараясь сжаться и выскользнуть из рук дяди. Наступив ему на ногу, затем споткнувшись, я попыталась трансформироваться в неуклюжую корову: выпрямилась, затем обмякла, оступилась, опять споткнулась… Семену Германовичу пришлось и самому немного отстраниться – удобной партнершей меня нельзя было назвать. «Я деревенщина, что с меня возьмешь?»

– Не стану торопить тебя, подумай. Мы же взрослые люди…

Кольцо вновь обожгло кожу, и я взглянула в сторону Шелаева. Какой-то рефлекс, инстинкт, знак или что-то еще… Клим встал со стула и широким шагом направился в нашу сторону. Я почувствовала, что спасение близко, и даже мысленно бездумно произнесла «Спасибо».

Бездумно, потому что благодарность никому не предназначалась, у нее не было адресата. Если волк спасает Красную Шапочку, то лишь затем, чтобы потом приготовить ее себе на ужин…

Враг семьи Ланье приближался, кольцо жгло, мои щеки пылали, а Семен Германович Чердынцев с каждой секундой становился все меньше и меньше. «Таракан, таракан, тараканище…» Я хотела качнуться на пятках – очень хотела, но вместо этого вздернула подбородок и сжала губы.

– Можно разбить вашу пару? – сухо спросил Шелаев и, не дожидаясь ответа, снял мою руку с плеча Семена Германовича. Дядя сдвинул брови, сверкнул глазами, буркнул «конечно» и исчез с горизонта.

* * *

– Не помню, чтобы вы меня приглашали.

Моя шпага прозвенела первой. Я пыталась определить настроение Шелаева, но это, увы, не получалось: неведомая сила отталкивала меня от него и притягивала одновременно. Я даже не могла с уверенностью определить, сама ли я двигаюсь и не падаю, или это он так крепко держит меня. Клим был очень близко, я чувствовала, что каждый его мускул напряжен, но между тем в серых глазах отсутствовал лед.

– Извини, но мое нетерпение объясняется очень просто. Мне пришлось отстоять слишком большую очередь. Матвеев, Чердынцев… – Шелаев усмехнулся и развернул нашу пару в такт музыке.

– Давайте, не тяните! Скажите, что на моем пальце – замечательное кольцо.

– Анастасия, на твоем пальце – замечательное кольцо. – Улыбка промелькнула с такой скоростью, что я еле поймала ее. Клим стал серьезен, прищурился… Опустив голову, я трусливо уставилась на узел безукоризненно завязанного серого галстука. Так безопаснее. – Ты вкусно пахнешь, – добавил он. – И стала танцевать гораздо лучше. Где научилась?

– В частной школе.

– Пусть кольцо останется у тебя.

– Нет.

– Почему?

– Пустой вопрос.

– Отчего же?

– Мы с вами договорились.

– Эдите Павловне очень повезло с внучкой. Не находишь?

– Вы о Валерии? – нарочно уточнила я.

– Анастасия, – с укором и иронией произнес Шелаев.

– Что?

– Ей повезло с тобой. Маленькой упертой девчонкой, согласившейся на требования врага, лишь бы… – Клим прижал меня к себе, и его дыхание коснулось моих волос. – Лишь бы заполучить приглашение для Бриля.

Я дернулась, но Шелаев держал крепко.

– Да, – согласилась я.

– Зачем ты это сделала?

– Неважно.

– Не скажешь?

– Нет.

Я представила, какие варианты крутятся в голове Шелаева, коротко улыбнулась и замедлила шаг – музыка затихала.

– Не останавливайся, – сказал он. – Следующий танец – тоже наш. Извини, кажется, я опять забыл тебя пригласить.

– Ничего страшного, переживу.

– Давай вернемся к нашей интересной теме, Анастасия. Так для кого ты пригласила Бриля?

– Для себя.

– Ложь – не твой конек. Хочешь, угадаю?

Если я и должна была на кого-то разозлиться, то только на себя. Нельзя быть такой слепой, глупой и самоуверенной, когда рядом бродит матерый волк.

По тону Шелаева я понимала: он не потратил даже секунды на размышления, а не влюбилась ли Настя Ланье во Льва Александровича Бриля. Он всегда умело читал мои мысли, сколько бы я ни билась, сколько бы ни сопротивлялась. И поступки мои тоже без проблем разбирал на косточки.

– Вас это совершенно не касается.

– Собственно, выбор невелик… Для Нины.

Мне захотелось оттолкнуть его и хорошенько отдубасить кулаками!

– Нет. – Я решила стойко отрицать правду до последнего вздоха.

– Тише, – просто сказал он. – Мы вполне можем заключить новую сделку.

– О чем вы говорите?

– Ты хочешь им помочь? Хорошо. Рассказывай, как ты это видишь? Каково твое желание?

– Клим, я вас очень прошу, не…

Я уже была готова умолять Шелаева не вмешиваться (плевать на гордость, лишь бы защитить Нину Филипповну!), но услышала то, что лишило меня способности нормально дышать.

– Не волнуйся, никто ничего не узнает. Даю слово. Посмотри на меня. Ну, Анастасия, смелее, что у нас нынче на кону?

Я вновь подняла голову, встретила серьезный взгляд Клима и неуверенно произнесла:

– Я думала, они потанцуют и… вероятно…

– Всего лишь танец?

– Да.

– Я устрою это.

– Невозможно, – вынесла я приговор. – Она ему откажет. Да и он не подойдет.

– Договариваемся о следующем: я делаю так, что они танцуют, а ты оставляешь кольцо у себя навсегда. Идет?

Много Шелаев просил или мало? Я опять не могла ответить на этот вопрос. Он собирался совершить невероятное, я даже приблизительно не представляла, как можно устроить это… Не представляла.

«Да или нет? Да или нет?»

Танец не позволял слишком долго размышлять. Быстро посмотрев на Бриля, а затем на Нину Филипповну, я произнесла:

– Хорошо, я согласна.

– «Я согласна», – тихо повторил Шелаев, и его мышцы напряглись еще сильнее. Я почувствовала, какими каменными стали плечи… – Из твоих уст, Анастасия, это звучит замечательно, – добавил он уже с усмешкой.

Мы остановились около края сцены, Клим прищурился, а затем, оставив меня, подошел к двадцать восьмому столику. Я не могла слышать, о чем он разговаривал с бабушкой, и не слышала, что он сказал Нине Филипповне, но тетя встала и пошла с Шелаевым к ряду ваз и цветов. Где никого не было, где не пришлось бы топтаться на месте.

Она не отказала ему. Да, Клим умел уговаривать…

«Но мы договаривались немножко не об этом, – подумала я и все же сжала кулаки на удачу. – Эй, кольцо, как ты там? Ты это видишь? Сейчас, между прочим, решается наша с тобой судьба…»

На что был готов Клим Шелаев ради того, чтобы кольцо осталось у меня, я узнала буквально через полминуты. Он был готов почти на падение…

* * *

Они вальсировали плавно, красиво и профессионально. Нина Филипповна в серебристо-бюрюзовом платье была стройна и восхитительна – просто неземная. Холеная, яркая, насыщенная страстями внешность Коры меркла в сравнении с ней.

Я пропустила момент, когда Клим снял пиджак (скорее всего, он его бросил на какой-нибудь стул рядом с вазами), и теперь привыкала к его белоснежной рубашке.

Они раз пронеслись мимо Бриля… два пронеслись… три… Нет, третий раз не случился. Буквально за пару метров Клим оступился, отпустил Нину Филипповну, на несколько секунд потерял равновесие, подался вперед и схватился за левое колено. По его лицу скользнула тень боли.

«Что он делает?»

Затем Шелаев выпрямился, видимо, принес извинения моей тете и повернулся к подскочившему Брилю. Вот только я знала: врачебная помощь не требовалась – Клим вымученно улыбнулся, развел руками и что-то сказал Льву Александровичу. Взволнованная случившимся Нина Филипповна замотала головой.

Шелаев просил и ее, и Бриля закончить танец. Да! Он поступал именно так! Кто же откажет тяжелобольному?.. Не моя тетя уж точно.

– Боже… – произнесла я, проигрывая очередную битву.

Лев Александрович со сдержанной улыбкой подошел к Нине Филипповне и протянул руку. Она, помедлив, протянула свою.

Я почти почувствовала прикосновение ладоней, ощутила еле заметную шероховатость подушечек их пальцев, необыкновенная волна удовольствия пронеслась от макушки до пяток, и сердце затянуло какую-то незнакомую мне песню.

Они танцевали.

Они танцевали!

– Не может быть… – изумленно произнесла я.

– Я рад, что кольцо обрело хозяйку, – раздался за моей спиной ровный голос Шелаева. Я обернулась. – Носи его, Анастасия.

– Но этого я вам не обещала. Оно просто останется у меня, и все.

Клим подошел ближе.

– Мы как-то завтракали вместе, потом обедали, ты не хочешь теперь поужинать?

– Нет, спасибо.

Он сделал еще шаг и остановился в метре от меня.

– Боишься гнева бабушки?

– Нет, просто не хочу с вами ужинать. И больше никаких сделок между нами не будет.

– Время покажет. Как же ты похожа на свою мать, Анастасия…

Не знаю, что происходило в этот момент в мозгах Шелаева, какие там мысли скручивались в тугую пружину, а только я ощутила исходившую от него опасность. В нос влетел сигаретный дым, в горле запершило, и я сделала маленький осторожный шажок назад. Некоторое время мы смотрели друг на друга, а затем я расправила плечи и решительно направилась из зала прочь. Шелаев постоянно втягивал меня в какие-то непонятные отношения, и в глубине души я признавала свою слабость перед его умом и силой. Почему враг семьи Ланье выбрал именно меня для своей мести и игр? Этот вопрос оставался без ответа.

Обернулась я только у двери.

Шелаева уже не было.

– Я хочу домой, – произнесла я и поменяла маршрут в пользу двадцать восьмого столика, но путь преградил Павел…

– Привет, – сказал он.

– Здравствуй.

– Ты отлично выглядишь. Очень красивая.

– Спасибо.

Павел стоял, несколько ссутулившись, и смотрел на меня исподлобья. Светлые волосы растрепались, будто он много раз проводил по ним рукой, но одежда выглядела идеально – без мешковатости и ненужных складок. Высокий, с крепкими плечами и руками, он всегда производил на меня впечатление сильного человека. Однажды он даже подрался из-за меня. Но теперь я не могла думать о нем как о мужчине, которому можно довериться, который защитит, спасет. Он стал другим для меня. Совсем другим.

– Нам нужно встретиться и поговорить. Я прошу тебя…

– Не нужно. Поверь, не нужно.

– Какого черта! – Павел буквально взмыл, чем напугал сидевшую рядом старушку, которая копошилась в своей сумочке. Старушка подскочила и фыркнула. – Ты проводишь время со всеми, кроме меня. Твоя сестра бесконечно пристает ко мне с какими-то вопросами… Я терпел и ждал, я, как дурак, слушал твою бабушку! Держался в стороне, как она просила, надеялся, что ты начнешь скучать по мне, что ты пересмотришь свои детские принципы… Черт! Черт! Все не так, как ты себе придумала! Мы должны быть вместе – это судьба! Мне никто не нужен, кроме тебя. Не нужен!

– Все закончилось, Павел, – устало ответила я. – Все закончилось. Ты будешь счастлив, но с кем-то другим. Я не подхожу тебе.

Он не успел ничего сказать, ко мне подошли бабушка и бледная Нина Филипповна.

– Мы уезжаем, Анастасия, – сказала Эдита Павловна. – Попрощайся со всеми. Уже ночь, пора домой. Кора с Семеном остаются, Валерия тоже. Полагаю, они вернутся только утром, а я уже стара для таких шумных и длительных мероприятий. До свидания, Павел, передавай привет матери.

Сухой и равнодушный тон бабушки говорил о многом – мне была дарована свобода. Временно, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Я не сомневалась, больше мне не станут навязывать поездки в дом Акимовых, и «случайные» встречи закончились раз и навсегда.

Павел стоял растерянный и мрачный, он понял: я не изменю своего решения. Все действительно закончилось.

– Прощай, – сказала я и поймала чуткий взгляд Нины Филипповны.

* * *

Бабушка всю дорогу молчала и практически не шевелилась. Лишь изредка посматривала в мою сторону и то сдвигала брови, то чуть приподнимала их. Наверное, она опять наносила черточки на линию судьбы, рассматривала всевозможные варианты событий, делила на хорошее и плохое, отметала лишнее, подчеркивала или перечеркивала.

Нина Филипповна сидела ни жива ни мертва. Бледность ушла, и на щеках появился румянец, он скорее угадывался, потому что мы возвращались в темноте. Но руки безвольно лежали на коленях, и моя тетя, похоже, была далеко от нас. Я догадывалась, в какую страну она улетела… В ту, где звучит музыка и Лев Александрович Бриль протягивает руку, ожидая согласия на танец.

Мне не хотелось думать о Шелаеве, но благодаря ему Нина Филипповна была сейчас счастлива. Да, вот только он запросил за это высокую цену.

Сняв кольцо, я сжала его в кулаке. Высокую? Я так и не смогла оценить тяжесть своих поступков, но одно было ясно: дом Ланье я предала. Шелаев познакомил меня с еще одной вкусной вещью, как и собирался. С предательством. Научил выбирать…

«Пусть, – подумала я. – Пусть. Теперь я сильнее и умнее».

«На радость ему», – уточнил неведомый голос.

Но я не обратила на это внимания. Машина неслась вперед, и вечер «Браво-Бис» оставался позади.

Оказавшись в своей комнате, я переоделась в джинсы и футболку, смыла косметику, расчесала волосы и убрала пряди за уши, а затем достала малахит Тима и села на кровать. Спать не хотелось, мне вообще казалось, будто уже давным-давно утро, но на часах было обозначено три.

– «Маленькая моя Ланье», – повторила я слова Тима и улыбнулась.

Кристаллы малахита были мелкими и мутными, изогнутые линии зелено-бирюзового цвета то появлялись, то исчезали, но этот кусочек далекого Кавказа был ценнее всех бриллиантов, вместе взятых. Я выдвинула ящик тумбочки, где лежало кольцо, и посмотрела на цветок. Все же это было не простое украшение – оно звало меня… Еще как звало!

Захлопнув ящик, я сунула малахит под подушку (к письму) и отправилась на первый этаж выпить кофе.

В кухне за столом сидела Нина Филипповна и тихо, без всхлипов плакала. Увидев меня, тетя быстро взяла салфетку и вытерла глаза и щеки.

– Это так… не обращай внимания… – пробормотала она. – Я не расстроена, вовсе нет… Даже наоборот… Это совсем другое…

Я не знала, как поступить: уйти, остаться или о чем-то спросить – не так-то просто подглядывать за чужим счастьем, помноженным на боль.

– Лев Александрович, да? – осторожно произнесла я.

Глаза Нины Филипповны вспыхнули, но, не уловив во мне и тени насмешки, она кивнула.

– Да. Я не такая сильная, как ты, и много лет назад совершила ошибку… Не смогла сделать правильный выбор, вернее, позволила себе выбирать. Не знаю, как объяснить, ты еще маленькая… Я не умею говорить «нет» маме… А ты умеешь. Не теряй это. – Она убрала от лица волосы, смяла салфетку. – Очень давно Лев Александрович ухаживал за мной… пытался ухаживать. Он не был столь состоятелен, как сейчас. Для меня это не имело значения, но для мамы… Она потребовала закончить наши отношения. И я послушалась… Лев исчез, через какое-то время женился, мне рассказали об этом, потом развелся, а потом вернулся в мою жизнь в качестве врача семьи.

– И он… – начала я, но не смогла продолжить вопроса.

– Он пытался сблизиться со мной, то есть чтобы все было как раньше, но… Я не могу. Мне бесконечно стыдно. Ему нужна другая женщина, а я не достойна…

– Нет! Все не так! – воскликнула я и метнулась к столу.

На первый взгляд эта трагическая история очень походила на нашу историю с Павлом, только наоборот. Но это лишь на первый взгляд. Бриль не был хорош для Нины Филипповны лишь при условии, что он богат, она бы пошла за ним – любым. Она любила его любым, но теперь считала, что не имеет права на эту любовь. Она ошиблась, но не потому, что делила людей на две категории: с достатком и без.

– Я очень рада, Настя, что ты вернулась в наш дом. Спасибо тебе. Просто так.

– Я видела, вы танцевали с ним, – не желая отступать, с нажимом произнесла я.

– Да… Лев попросил меня о встрече… Уже несколько лет он не приближался ко мне, то есть не предлагал…

– А вы?

– Я промолчала.

– О нет! – Я замотала головой. – Так нельзя. Пожалуйста, я вас очень прошу, позвоните ему. Прямо сейчас. – Я придвинула к Нине Филипповне телефон. – Я выйду, а вы позвоните. Сегодня день такой, особенный, честное слово! Позвоните.

– Он… я…

– Позвоните, – настойчиво повторила я, сделала шаг назад, немного постояла и осторожно, будто резкое движение могло все испортить, направилась к двери. Но уходить я не собиралась. Прижавшись к стене столовой, я слушала и молилась одновременно. До меня не могли долететь робкие слова Нины Филипповны, но я должна была получить хоть какое-то подтверждение того, что она решилась.

Павел… Его образ появился перед глазами, и я почувствовала, что в моей душе больше нет вселенской обиды на него. Любви нет и обиды тоже. Я отпустила его и простила. Только теперь эту главу моей жизни можно было закрыть.

«Интересно, что меня ждет впереди?» – задалась я вопросом, пытаясь заглянуть в будущее.

Но долго размышлять я не стала. Вздохнув, тихо двинулась к кухне. Дверь осталась немного открытой, и я увидела в щелку Нину Филипповну, все так же сидевшую за столом. Она прижимала трубку телефона к уху и что-то говорила, смущаясь, покусывая губы.

– Да, – прошептала я. На мгновение закрыла глаза и чуть не захлебнулась под волной счастья. – Да…

В доме стало тесно – стены давили на руки и плечи, мне был жизненно необходим свежий глоток воздуха. Открыв сто замков на входной двери, я вышла на улицу. Июльская ночь укутала меня теплом. Я вздохнула и… увидела Тима. Он стоял напротив под деревом и тоже смотрел на меня.

Могла ли я поверить своим глазам? О, еще как я им поверила!

– Не спится? – спросил он, наклонив голову набок.

– Ты… – произнесла я.

– Уже собирался набрать твой номер, но тут открылась дверь, и появилась ты.

– Но как, откуда, то есть…

– Помнишь, я спросил: приехать ночью или в среду? – Тим улыбнулся, шагнул из тьмы и остановился. – И ты сказала: «Конечно, ночью».

Возможно, этот день был действительно особенным. Я больше не могла стоять неподвижно, меня тянуло вперед с неимоверной силой – там берег счастья, там все настоящее, там и только там! Я пошла к Тиму, и он пошел навстречу мне. Расстояние сокращалось, тени фонарных столбов, машин, деревьев отступали… Мы замерли друг напротив друга, а затем я услышала именно те слова, о которых мечтала:

– Маленькая моя Ланье.

Наши глаза встретились, судьбы – тоже.

Тим притянул меня к себе, я обвила его шею руками и не успела сказать миллион важных слов (а может, и неважных), потому что тела слились, а губы коснулись губ. Он целовал меня нежно и долго, а я отвечала, не открывая глаз. Мир затих – до моего слуха не доносилось ни звука.

– Ты приехал, – прошептала я, до конца прочувствовав случившееся.

– Да.

Ладонь Тима легла на мой затылок, и он погладил меня по голове, как тогда. Я прижалась сильнее, потому что не хотела, чтобы сказка заканчивалась, чтобы вернулись тени, голоса, кусочки прошлого и настоящего. Если между нами и был какой-то барьер полудружбы, то он рухнул, разбился вдребезги. Мы оба желали большего…

Продолжение следует…

Примечания

1

Об этом можно прочитать в романе Ю. Климовой «Счастье на тонких ножках». – М.: Эксмо, 2011.

Content

Юлия Климова
Действуй, Принцесса!

Глава 1 Детство, отрочество, юность и робкая надежда на счастье

Глава 2 «Анастасия, образумься!», или Казнить, нельзя помиловать

Глава 3 Я продолжаю бороться за свою свободу, а также скрещиваю шпаги с врагом семьи Ланье

Глава 4 Обыкновенные земные радости

Глава 5 Меня искушают, но я не поддаюсь

Глава 6 Лицом к лицу, или Я тебя не боюсь, враг

Глава 7 Сердце трепещет, надеется и верит…

Глава 8 Меня наконец-то посещает гениальная идея, но не все так просто…

Глава 9 Власть шести лепестков

Глава 10 Шахматное поле под моими ногами

Глава 11 Сто поводов для погибели и всего один тонкий луч надежды

Примечания