Ирина Муравьева

Портрет Алтовити

Часть первая

Доктор Груберт почувствовал взгляд на своем затылке и оглянулся.

Она была в черном открытом платье, бисерная сумка через левое плечо.

Может быть, японка, хотя для японки слишком высока. Кроме того, несмотря на восточные глаза и высокие скулы, очень белая кожа и удлиненный овал говорили о том, что к ее японской или китайской примешалась сильная северная кровь.

Он успел подумать, что это лицо напоминает один из многочисленных портретов Модильяни, и хотел было уже отвернуться, но она продолжала смотреть на него так, словно во всем зале не было никого, кроме них двоих.

Доктор Груберт растерялся.

К ней подошла угольно загорелая старуха в блестящих шароварах, которую он много раз видел по телевизору, но кто она, не помнил. Старуха слегка было заслонила ее от доктора Груберта, но она, улыбаясь, отступила на шаг в сторону.

Сверкнув шароварами, старуха отошла.

* * *

…Яркая белизна, лоб и виски отливают перламутром, нет, это не косметика, меня не проведешь, грудь маленькая, сошла бы для подростка, руки худы, она слегка сутулится, но шея у нее длинная и молодая. Родинка на открытом плече, еще две яркие родинки на ключице – это хорошо, иначе кожа казалась бы слишком фарфоровой, неживой.

* * *

…Помахала кому-то рукой, опять улыбнулась. Несмотря на улыбку, лицо осталось грустным.

Наконец она отвела глаза и сделала несколько шагов по направлению к столу с фруктами и бутылками.

Склонила голову над тарелками, выбирая. Высокая прическа, шелковая белизна спины.

Облокотилась о краешек стола худой рукой.

– А я смотрю и думаю: вы или не вы! – лающий голос над ухом.

Доктор Груберт оглянулся.

Бил Лекае. Теперь не отвяжешься.

– Кто это? – спросил доктор Груберт, указывая подбородком на женщину с бисерной сумкой.

– Эта? – усмехнулся Бил, выставив надраенные лошадиные зубы. – Моя старинная приятельница. Крепкий орешек. Мать ее была русской. Из русских дворян, знаете. Я ее еще застал. Любопытная вообще семейка, я все хотел ее описать. Дело в том, что…

– Кто она?

– Издательство «Гланц и Мин», не слышали? Муж был родом из Швейцарии, профессор славистики, они жили в Москве года два, издательство какое-то время процветало, много печатали вещей из России, да и не только из России, из всей Восточной Европы, и год, что ли, назад муж умер. Странный был тип. Но самое ужасное – это, конечно, история с дочкой. Вот уж действительно: горе! – Лекае сморщился и покачал головой. – В наших кругах о них много сплетничали.

– Почему?

– Belle femme aime jouer de malheur! Красивая женщина притягивает несчастья! – хохотнул Лекае, словно с помощью французской пословицы решил забыть обо всем неприятном.

Доктор Груберт не спросил, что за история с дочкой.

– Познакомить? – оживился Лекае. – Пошли!

Она встретила их приближение улыбкой, но улыбка ее показалась слишком восторженной и не понравилась доктору Груберту.

– Позволь представить тебе доктора Саймона Груберта, – развязно заговорил Лекае, целуя ее в щеку, – ты, моя дорогая, прелестно выглядишь…

– А это становится все труднее, – она через силу, как показалось доктору Груберту, улыбнулась темно-малиновыми губами, слишком яркими на таком нежном лице, и протянула руку.

Рука была сухой и горячей.

– Очень рада, – сказала она, – Ева Мин.

Глаза ее вели себя так же, как губы: улыбались через силу.

Она поправила прическу, взглянула на него исподлобья.

…Какие красивые у нее эти родинки: на плече и на правой ключице.

– Скоро приволоку тебе свой новый роман. – Лекае выпучил глаза. – Нарочно мотался в Россию…

– В Россию?

– Ну да. Выдаю вам обоим огромную тайну… – Лекае зажал рот руками и оглянулся, словно боясь, что его подслушивают. – Сюжет такой, что требовал моего присутствия…

– Где? – спросила она. – В Москве?

Доктор Груберт обратил внимание, что она очень тонка в талии, но кожа ее белых рук суховата и выдает возраст.

– В какой Москве? В несусветной глуши! – Лекае в ужасе схватился за подбородок. – Нижний Новгород! Недалеко от Москвы, но провинция, деревня, хуже Огайо! В гостинице выдавали по одному полотенцу на сутки, такому вот махонькому, – показал руками размер, – спать невозможно от духоты, никаких кондиционеров, но я, представьте себе, не только выжил, но и получил огромнейшее удовольствие!

– Каким образом? – поинтересовался доктор Груберт.

– Я переехал на квартиру к следователю, который вел дело моей героини, и мы отлично проводили время! У меня была своя комната с небольшой терраской. Каждый день засиживались допоздна, выпивали. Жена его варила нам шикарные борщи! Этот парень мне многое рассказал. Без него я бы не разобрался. Правда, он хитер, но русские вообще хитроваты.

– Комплимент мне, надеюсь? – засмеялась Ева.

– Ева, как я уже сказал, наполовину русская, – заговорщицки сообщил Лекае, – попросите ее рассказать вам…

Он не докончил, потому что Ева перебила его:

– Так о чем же роман?

– Роман! – встрепенулся Лекае и так энергично переступил с ноги на ногу, что лакированные башмаки его скрипнули, словно запросив пощады. – О, роман будет потрясающим! Ты знаешь, я не хвастун, но в данном случае работает тема. Пишу от лица простой русской женщины, жительницы города Владимира, которая убила двоих любовников. Такая, я бы сказал, вамп-леди. Что скажете? Убила двоих, и никто ничего не подозревал, пока с третьим не вышла осечка!

– Осечка? – Ева положила в рот продолговатую виноградину, но не проглотила ее, зажала между зубами.

На черной виноградине выступила капля черного сока.

– Третьего она полюбила. У этих монстров ведь иногда возникают свои привязанности, все это непредсказуемо, – захлебнулся Лекае и, жестикулируя, выплеснул на пол немного вина. – Я тут консультировался с психиатрами. И вот, представьте себе, она полюбила третьего, который был моложе ее, кажется, на восемнадцать лет, а ей – тридцать восемь, хотя по виду гораздо старше, я бы ей дал не меньше сорока пяти…

– Красивая? – спросил доктор Груберт.

– Ну, как вам сказать? Славянское лицо, широкие скулы, глаза немножко раскосые – у них там, в России, были татары, триста лет, если не больше, все, конечно, перемешалось, отсюда и дикость! Дикость! А так, конечно, с породой: коса, грудь, выпуклые губы, но глаза! Глаза сумасшедшей! Меня не обманешь!

– Как же она убивала? – нахмурилась Ева. – И, главное, за что?

– Ни-ни-ни! – отшатнулся Лекае и снова плеснул вином на пол. – Вот этого я не расскажу! Только в романе! Причем на подлинном фактическом материале! Я перевоплощаюсь, представьте себе! Все от ее лица! Меня нет! Я – русская гражданка, жительница Владимира, Катерина Сливкина, имя, конечно, изменено, но любопытно, что «Сливкина» – это по-английски что-то вроде «creamer»! Двое детей, мальчик и девочка, приличный муж, учитель физкультуры в школе. А любовников между тем убила! Двоих! Дала им выпить снотворное и потом ввела инсулин, смертельную дозу!

Ева Мин вдруг закашлялась и ярко покраснела.

– Откуда у нее инсулин? – спросил доктор Груберт.

– Ах, я и не сказал! – подпрыгнул Лекае. – Она работала главной медсестрой в большом госпитале, а там такой беспорядок, в России! Везде, и в госпиталях тоже! Ничего не стоит украсть, отлить, отсыпать, никто ничего не считает!

– И весь роман будет от первого лица? – Доктору Груберту вдруг захотелось, чтобы Лекае с его брызгающей во все стороны разноцветной слюной и запахом копченостей изо рта оставил их в покое.

– Да! От начала и до конца! До смертной казни, до того, как преступница в последний раз услышит человеческий голос! То есть до окончательного, представьте себе, конца! До наступления тьмы!

– И не страшно вам, Бил? – усмехнулся доктор Груберт.

Ева Мин внимательно посмотрела на него исподлобья, словно хотела убедиться в том, что правильно расслышала эту реплику.

– А вы, мистер Груберт, – медленно спросила она, – будь вы писателем, начали бы, наверное, с того, как преступница попадает сразу в ад?

Доктор Груберт пожал плечами.

– Я не представляю себе ада, – отводя глаза от ее слишком блестящих глаз, сказал он. – Думаю, что там, – неопределенно помахал рукой в воздухе, – другие дела, менее понятные. Ад – слишком уж человеческая идея.

– А рай?

– Рай – совсем не по моей части. Я – человек грешный…

Лекае смотрел на них с удивлением.

– Пойдемте потанцуем, – вдруг сказал ей доктор Груберт.

Залпом допил свое шампанское, поставил на стол пустой бокал и взял ее за руку.

Горячее сухое тепло ее пальцев перебежало в его ладонь, ладонь загорелась. Они медленно задвигались в такт музыке. Оказалось, что она не так уж высока: лоб его почти упирался в ее высоко зачесанные блестящие волосы.

Волосы пахли жасмином.

* * *

…Накануне его дня рождения они, как обычно, приехали в Сэндвич к родителям.

Было совсем рано, когда доктор Груберт неожиданно проснулся и, испугавшись чего-то, вскочил с постели.

Подошел к окну комнаты и тут же – сквозь слабый, дрожащий дождь – увидел их.

Мать стояла над отцом, который лежал рядом с кустом жасмина. Она не плакала, не звала на помощь и была так же неподвижна, как он.

Серый платок, накинутый поверх серого платья, делал ее похожей на одно из тех тусклых гипсовых украшений, которые стоят в городском парке Сэндвича.

Куст жасмина рос у самого крыльца. Он был густо усыпан цветами, запах которых проникал даже сквозь закрытые окна автомобиля.

Отец всегда говорил, что запах жасмина и ландышей возвращает ему детство.

* * *

Связь между смертью отца и этим запахом жасмина была настолько сильной, что доктор Груберт приостановился.

Черные волосы Евы Мин коснулись его рта.

– Я немножко не понял, – смутившись, спросил он, – ваша мать была русской?

– Они бежали от большевиков. Кажется, в двадцатом или двадцать первом году попали в Китай. Там была большая русская колония.

– Вы и родились в Китае?

– Вы, наверное, полагаете, что мне лет семьдесят? – Она засмеялась. – Нет, я родилась в Нью-Йорке.

– Часто бываете в России?

– Не очень, – неохотно ответила она и тут же сменила тему: – А я и не спросила, какой именно вы доктор? Терапевт?

– Хирург. Пластическая и лицевая хирургия.

– Не может быть! – воскликнула она. Он уловил фальшь в ее восклицании. – А я как раз ищу именно такого хирурга!

– Вот так всегда, – усмехнулся он, – вы ищете хирурга, а я хотел за вами приударить.

Ему стало неприятно, что он так сказал.

Нахально и неумно.

Она испуганно улыбнулась.

– Вы знаете, я ведь вас увидела первая. Я хотела, чтобы вы подошли.

«Зачем?» – чуть было не спросил ее доктор Груберт.

– Я позвоню вам в клинику, – сказала она. – Можно, я позвоню вам в качестве пациентки?

Они остановились.

Музыка, оказывается, уже закончилась.

Ева засмеялась, подняла к нему лицо, и волосы ее снова коснулись его рта.

– Смотрите, – шепнула она, – никто уже и не танцует. Только мы с вами.

Прикосновение этих волос и душный знакомый запах словно парализовали его.

– Завтра я с восьми у себя в клинике. Звоните.

* * *

Она записалась на прием и через два дня пришла. Волосы ее были собраны в лоснящийся черный узел над длинной шеей. Она была слишком высока для китаянки. Да, слишком высока. Но тоска на ее удлиненном фарфоровом лице уже не бросалась в глаза так сильно, как на рождественском вечере.

– Я хотела бы сделать пластическую операцию. Не сейчас, но, может быть, через полгода… – Торопливо улыбнулась: – Сэкономлю немножко и приду.

Он удивился этому странному тону.

Пришла на консультацию – пусть задает вопросы, какое мне дело до ее денежных обстоятельств?

– Если вы спрашиваете моего мнения, – сухо сказал доктор Груберт, – я советовал бы подождать. Мы вообще не рекомендуем делать эти операции до пятидесяти пяти лет, хотя…

Она перебила его:

– Но я ведь не для того, чтобы выглядеть моложе.

– А для чего? – нахмурился он.

– Для того, чтобы выглядеть иначе. – У нее забегали глаза. – Насколько это возможно, конечно.

«Еще одна психопатка», – с облегчением подумал доктор Груберт.

– Вы, конечно, решили, что я психопатка?

– Нет, – смутившись, пробормотал доктор Груберт, – можно, конечно, произвести некоторые манипуляции, освежить веки…

– Веки? – глаза остановились, и вдруг она спросила совсем другим, ясным и спокойным, голосом: – Могу ли я быть с вами откровенной?

Лучше всего было бы сказать ей что-нибудь, например, такое: «Не стоит».

Или: «Я не люблю смаковать тайны своих пациентов».

Вместо этого он сказал:

– Я рад буду помочь вам, миссис Мин.

– Не смогу сразу объяснить вам… – вздохнула она. – Бывает, что человек живет-живет, с ним что-то происходит, и, наконец, он чувствует, что больше не может. И тогда наступает время, – она сильно покраснела, – когда тебе все мешает. Лицо, тело… Не говоря уж о душе.

– К сожалению, я не сторонник… Бездны подсознания, психоанализ… Я не уверен, что…

– Вы, конечно, не заинтересованы в пациентах, – перебила она и засмеялась, – но чтобы уж так отпугивать!

– Я разве вас отпугиваю?

– Вы думаете, что я сумасшедшая, – полувопросительно сказала она.

Доктор Груберт отрицательно замотал головой.

– Думаете. – Она встала. – А мне просто хотелось прийти к вам и поговорить. Вот я пришла.

Он чувствовал, что не хочет ее отпускать.

– Подождите, – сказал он. – Куда вы торопитесь…

Она наклонила голову.

Выражение привычной затравленности, ненужное, неуместное на таком красивом лице, опять удивило его.

– Может быть, мы пообедаем сегодня вместе? – предложил доктор Груберт.

* * *

Дождь заливал вечерний Нью-Йорк, смывая остатки вчерашнего снега. Потоки черной воды неслись по улицам. Люди под зонтами возбужденно ловили такси, стоя по щиколотку в переливающихся лужах.

Пока он шел до стоянки, ноги успели как следует промокнуть. Машины передвигались медленно, скользили над мостовыми, в небе сверкали молнии.

У доктора Груберта сильно стучало сердце.

– Не хочется, – сказала Ева Мин, когда, освободившись от мокрых пальто, они усаживались за столик, – чтобы вы приняли меня за одну из своих многочисленных идиоток. Не обижайтесь, я про ваших пациенток говорю.

– Идиоток, конечно, много, – доктор Груберт приподнялся, чтобы повесить ее пальто на вешалку.

– Я хотела бы с вами поговорить, – вдруг сказала она. – Посоветоваться, может быть.

– Почему именно со мной?

– Потому что.

Точно так же отвечал иногда Майкл, когда был маленьким.

– Я знала, кто вы такой и чем занимаетесь. – У нее забегали глаза. – Простите меня за вранье. Месяц назад я попала на вашу лекцию в Принстоне. Совершенно случайно. Ушла под впечатлением.

Бред.

Неужели – если она сидела на лекции – он мог ее не заметить?

– Что же вас так потрясло в пересадке кожи? – усмехнулся доктор Груберт.

– Ничего. Но меня заинтересовали некоторые наблюдения о связи внешности с психикой.

Запах жасмина, словно осмысленное, капризное существо, вырвался из лоснящейся черноты ее волос и изо всех сил вцепился в него.

– Вы можете мне даже не отвечать, – сказала она. – То, что я хочу поговорить с вами, вас ведь ни к чему не обязывает.

Подошла официантка, высокая и полная, с ярко-золотистыми веками, в розовом, с черными разводами, кимоно.

– Заказывайте, Ева, – вздохнул доктор Груберт.

Заказали.

Официантка исчезла и через минуту вернулась с чаем и графинчиком сакэ.

– За вас, – сказал доктор Груберт.

– За нас, – поправила она. – Будете меня слушать?

– Похоже, что ничего другого, – пошутил он, – мне и не остается.

Она не ответила на его улыбку.

– Мои родители, – сказала она, – прожили бок о бок сорок шесть лет. Мама была тяжелым человеком. Тяжелым и своевольным. Умирая, пожелала, чтобы из похоронного бюро доставили список услуг. Сама выбрала себе гроб и вычеркнула из списка подголовную подушечку.

– Что? – оторопел доктор Груберт. – Кого вычеркнула?

– Подушечку. Кладут покойнику под голову. Восемнадцать долларов. Дело не в скупости, дело в принципе. А отец был тихим человеком, очень тихим. Врачом из Харбина. Семья моей матери – я вам, кажется, это уже сказала – попала в Китай после революции. В юности мама болела туберкулезом, и мой отец ее вылечил. Она предложила ему жениться на ней в качестве благодарности. Отец ее очень любил. А она его всю жизнь терпела. Тут, я, конечно, немножко комкаю. – Глаза у нее опять забегали. – Но сейчас это и неважно. Когда отец умер, мама не похоронила его, а поставила урну с прахом в своей спальне.

– Урну? В спальне? Зачем?

– Трудно ответить. Может быть, привыкла к нему за сорок шесть лет настолько, что просто не смогла расстаться, не знаю. Может быть, чувствовала себя виноватой перед ним, были и на это свои причины. Он ей рабски служил.

– Жутковато, – пробормотал доктор Груберт, – ничего нет беспросветнее, чем подноготная обыкновенной семьи. Я сам прошел через развод.

– А, – прошептала она, – я не знала.

Разговор становился сложным, и доктор Груберт не был уверен, нужен ли ему такой разговор с совершенно чужой, хотя и очень красивой, женщиной.

– Я похожа на отца, – продолжала она, – а сестра моя Зоя, старше на четыре года, была вылитой матерью, только еще красивей. Такой красивой – проходу не давали. У нас вообще был очень странный дом. Мы с отцом и сестрой вели себя тихо-тихо, а мать нами распоряжалась. У вас есть дети?

– Сын, – громко сглотнув, ответил он. – Майкл. Ему двадцать два года.

– Чем он занимается?

– Он болен. Сейчас он в клинике душевных заболеваний. В Филадельфии.

– Простите, – прошептала она, и ему стало неприятно, что она просит прощения, словно они говорят об умершем.

– А чем занимается ваша сестра? – спросил он, чтобы перевести разговор.

– Моя сестра? – вздрогнула она. – Ее нет в живых, она погибла.

– Погибла? Каким образом?

– Она погибла, – повторила Ева. – Это случилось из-за меня.

Доктор Груберт слегка отшатнулся.

– Мне было шестнадцать, – не давая ему опомниться, заговорила она, – и у моей сестры появился жених. Звали его Иван Щербатов. Тоже из русской семьи, родился в Париже. Я влюбилась в него так, что заболела. Заболела по-настоящему. Есть перестала. Спать. Рвота от каждого куска. Если он подходил близко ко мне, я чуть в обморок не падала. Все замечали, кроме него. Он вообще ничего, кроме Зои, не видел. Так продолжалось примерно два-три месяца. Однажды я застала их в гостиной. Родителей в городе не было. Я увидела их спящих на диване. Спали они так крепко, что не проснулись даже тогда, когда я приоткрыла дверь. И я этого не вынесла. Просто не вынесла – и все! Побежала к себе наверх. Не знаю, что я собиралась сделать. Скорее всего, конечно, ничего. Но что-то со мной происходило, ад какой-то. Подошла к зеркалу. Серая, страшная, как скелет. А они там, внизу, спят, обнявшись. И я вдруг сказала… Жуткую вещь я тогда сказала…

– Какую вещь? – избегая встречаться с ней глазами, пробормотал доктор Груберт.

– «Пусть они умрут!» – вот какую. И повторила это. Много раз, не помню, сколько, очень много.

Она закрыла лоб и глаза обеими руками.

Пальцы были такими же белыми, как и лицо.

– Через две недели их не стало. Полетели после свадьбы в Италию и разбились неподалеку от Рима. Хоронили мы то, что от них осталось. В черных мешках. Пластиковых таких, знаете? Похожи на мусорные.

– О-ох… – вздохнул доктор Груберт.

– Зоя мне часто снилась первое время. Все время снилась. С младенцем на руках. Может быть, она уже тогда была беременна, я не знаю.

Моргая золотистыми веками, подплыла официантка. Развела рукава кимоно, подлила в стаканы сверкнувшую льдинками воду.

– Ева, – осторожно сказал доктор Груберт, – вы напрасно себя обвиняете. Ваши детские слова никакого отношения не имели к тому, что…

– Что? – вскрикнула она, и официантка, уже отходившая от их столика, испуганно обернулась. – Я же убила их!

– При чем здесь вы…

– Как? – захлебнулась она. – Что значит: при чем? Я пожелала им смерти. Вот при чем. И их не стало.

– Но ведь на том же самом самолете были другие люди, которым вы не желали смерти! И они тоже погибли!

– Они погибли по каким-то своим причинам, о них я ничего не знаю. А моя сестра и Иван погибли потому, что я…

Она всхлипнула и посмотрела на него исподлобья. Он уже знал этот ее особенный затравленный взгляд.

– Ева, спорить с вами бесполезно. Это невроз – больше ничего. Я не специалист по неврозам. Но я понимаю, что произошло. Вы были очень влюблены в мужа сестры. Шестнадцать лет. Убийственный возраст. И что-то вам… Ну, скажем, померещилось. Вам кажется, что вы накликали… Ничего этого не было. – Доктор Груберт потер рукой лоб. – Но у людей с воображением такие вещи застревают в сознании. Мне очень жаль вас… Жаль, что вы с этим живете…

– Если бы только с этим, – сказала она дрожащими губами.

– Десерт? – с привычной фамильярностью спросила официантка.

– Спасибо, не надо, – торопливо отозвалась Ева и отодвинула от себя почти нетронутую тарелку. – Хотите выпить кофе у меня? У меня дома?

Она подалась вперед и вдруг протянула ему обе руки через столик.

* * *

Квартира Евы Мин оказалась в самом центре Гринвич Виллидж и занимала второй этаж красного кирпичного особняка.

– Располагайтесь, – сказала она, – сейчас я сварю вам кофе.

Он заметил, что она нервничает так же, как и он сам.

Доктор Груберт опустился на громоздкий диван у окна. Гостиная была обставлена со спокойным вкусом, только одна картина в простенке показалась ему странной, почти уродливой: по серому глухому фону были разбросаны плачущие лица людей и морды животных с окровавленными глазами.

Она перехватила его взгляд:

– Это моего мужа.

– Он разве художником был?

– Нет. Но незадолго до смерти ему показалось, что он может писать картины. Это все, что он успел.

Свет настольной лампы выхватил ее худую руку с длинными пальцами, которыми она торопливо схватилась за ручку, хотя дверь была открыта.

– Как я рада, что вы здесь, – прошептала она и вышла.

Доктор Груберт встал с дивана и подошел к картине. Лица людей и морды животных были сдавлены в слоистое темное месиво, внутри которого белели только зрачки.

Засохшие бурые и черные сгустки масла выглядели как сгустки крови и должны были бы быть такими же, как кровь, солеными на вкус.

Минут через десять она вернулась – уже не в том платье, в каком была в ресторане, а в чем-то легком, черном, похожем на длинную тунику. В руках у нее был поднос с двумя чашками и длинный узкий кофейник.

– Мне показалось, – сказал он, чувствуя, что волнуется все сильнее и сильнее, – что у вас за спиной должны быть крылья. Это платье…

– Это у меня-то крылья?

– Трудно поверить, – не выдержал он, – что два дня назад я даже не подозревал о вашем существовании.

– Вам с сахаром? – спросила она.

– Мне – да, то есть – нет, я уже не пью с сахаром.

– Почему?

– Диабет, начальная стадия. Я на таблетках.

– О! – вздрогнула она. – И у вас тоже! У моего мужа был диабет, тяжелый, у матери был диабет. Считалось, что от диабета она так и чудачит.

– Что же она делала?

– Ой, много чего! У нее был дом в Нью-Рашел. Он и сейчас есть. Она там разводила розы. Вдруг получаю письмо – она любила писать мне письма: белки объели все розы, и она купила водяной пистолет. Стреляет в белок из водяного пистолета.

Доктор Груберт с облегчением засмеялся.

Она откинулась на спинку дивана, скрестив над головой руки. Он торопливо схватил чашку с подноса.

– Не обожгитесь, – прошептала она.

Черный шелк прошелестел по его колену, и торопливая складка ее странного платья замерла между ними, будто затаилась.

Складка была живой. Она была частью горячего бедра, прильнувшего к нему в ожидании.

Доктор Груберт смотрел прямо перед собой, не решаясь скосить глаз туда, где было ее лицо и волосы.

– Что с вами? – спросила она.

Не глядя, он ощутил, как рядом, совсем близко от его губ, раскрылись ее губы.

Тогда он резко повернулся к ней всем телом. Она встретила его испуганный взгляд своим блестящим взглядом.

– Перестаньте, – попросил он.

– Что перестать? Я ничего не делаю!

– Делаете! – он скрипнул зубами. – Вы видите, что со мной!

– Вижу. – Она медленно провела по его лицу своей худой рукой. – Не бойтесь меня.

* * *

Он уже ничего не соображал.

Его столкнули вниз, внизу был огонь.

Ничего, кроме огня, который охватил его, причиняя сильную боль и одновременно вызывая в нем восторг от никогда не испытанной прежде силы.

От огня нужно было спастись.

Поэтому он и бросился к ее телу, как зверь, на котором горит шерсть, бросается к реке.

Огонь не погас от воды, но прошла боль ожога.

Что-то ужасное, безобразное, разом уничтожившее его, поднялось изнутри.

Он перестал быть Саймоном Грубертом, вежливым человеком с седыми волосами и внимательным взглядом. Он был горящим зверем и плыл в воде.

Он был слепым и не знал, куда плывет, хотя плыл быстро, не останавливаясь.

* * *

…Зрение вернулось не сразу. Но даже когда оно вернулось, доктор Груберт видел сначала только дерево, полное сухого черного блеска. Оно глубоко дышало под дождем. Тогда он понял, что смотрит в окно.

Едва знакомая ему женщина неподвижно лежала рядом. Он не смотрел на нее, но чувствовал, как море, шумящее в ушах, блаженство ее близости.

Ему хотелось спать, но жаль было расставаться с этим блаженным шумом. Не поворачивая головы, он скосил глаза в ее сторону.

Длинное тонкое тело перламутрово белело в притушенном свете, и закинутая на подушку голова, правая рука, согнутая в локте и закрывавшая лоб, даже дыхание, – все вместе вдруг показалось ему настолько красивым, что он, не выдержав, поцеловал этот согнутый локоть и хотел было отвести его, как она вдруг резко поднялась, отбросила на спину спутавшиеся волосы и молча пошла к двери.

От диванных подушек шел сильный запах жасмина.

Как человек, который потерял сознание в незнакомом месте и теперь возвращается к жизни, с трудом припоминая, что было последним из увиденного им за секунду до падения, так доктор Груберт попытался понять, как он очутился в постели с той, которая только сегодня утром пришла к нему в клинику в качестве пациентки.

Судя по шуму воды из крана, он догадался, что она принимает душ. Тогда он вскочил с дивана и торопливо оделся.

Она не возвращалась. Он сидел и смотрел, как его лицо и галстук отражаются в зеркале.

Самым отвратительным было выражение непереносимого стыда, от которого лицо вдруг потеряло симметрию и стало казаться, что один глаз выше другого.

…Ева вошла бесшумно, в той же самой разлетающейся тунике. На плече ее было почему-то мокрое полотенце.

Доктор Груберт вскочил.

– Все хорошо, – сказала она.

– Нам нужно поговорить… – начал было доктор Груберт, чувствуя, что этого совсем не нужно.

– Сейчас поздно, – мягко перебила она, – вызови такси и езжай домой.

– Я увижу тебя завтра? – спросил он и тут же подумал: «А захочу ли я этого?»

– А ты захочешь?

– Думаю, что да.

– Я должна быть уверена в этом, – напирая на слово «должна», сказала она.

– Зачем?

– У тебя кто-то есть? – Она подняла брови.

Доктор Груберт пожал плечами:

– Мы с женой разъехались. Произошло это недавно, хотя чужими друг другу мы стали давно, каждый из нас жил своей жизнью, и за это время у меня были женщины, но ничего серьезного. Я не слишком влюбчив, во-первых, и, во-вторых, много работы…

– Вот хорошо. – Она подняла глаза. – И со мной будет так же.

– Нет, так не будет.

Полотенце упало на пол.

– Ева, – он нагнулся и поднял его. – Я ведь не вчера родился, и мне трудно поверить, что вы в меня с первого взгляда влюбились, как девочка в киноактера. Почему вы вообще пришли ко мне?

Тут только он заметил, что она вся дрожит.

– Ева! Как я здесь очутился?

Горло перехватило, и доктор Груберт выговорил «очичился».

– Я вам все объясню потом, – пробормотала она.

Он отступил назад, прислонился затылком к стене.

– Дай мне уйти.

– Боитесь меня?

– Я думаю, что лучше уйти, – отводя глаза от ее губ, сказал он, – я действительно ничего не понимаю.

Она вдруг запустила обе руки в волосы и приподняла их: два черных крыла выросли над ее головой.

– Хорошо, – пробормотал доктор Груберт, – не нужно сейчас. Я позвоню вам.

* * *

Он вышел под дождь, забыв у нее в прихожей зонт. Улица была пуста, ни одного такси.

«Я ведь абсолютно ничего не знаю о ней, – вдруг, словно протрезвев, сказал он себе. – Не знаю, когда умер у нее муж, что случилось с дочкой. Она ничего не рассказала мне, да и я ей тоже. При этом мы близки, и я видел ее обнаженной. Что это такое? Разве это нормально?»

Прошлым мартом, бродя по галерее живописи в Вашингтоне, доктор Груберт наткнулся на портрет своего сына.

На него смотрел юноша, застывший вполоборота с прижатой к груди рукой. Из-под бархатного черного берета свисали тонкие пряди. Всего поразительнее был его взгляд – туманный, отстраненный и пристальный одновременно. Голубые, заволоченные глаза смотрели прямо на доктора Груберта, но при этом совершенно не интересовались им, а отражали то ли какую-то тревогу юноши, то ли его нежелание с кем-либо соприкасаться.

Это был Майкл, хотя на табличке стояло другое имя: Биндо Алтовити, Рафаэль, 1515 год.

* * *

Болезнь Майкла по-настоящему обнаружилась, когда они с женой решили развестись. Незадолго до этого у Айрис появился Дик Домокос, но это уже неважно. Они развелись бы и без него.

Постоянные их стычки из-за Майкла только подливали масла в огонь.

Доктор Груберт до последней минуты делал вид, что с Майклом ничего особенного не происходит.

– Саймон! – кричала Айрис. – Неужели ты ничего не замечаешь? Посмотри на его лицо! Очнись, Саймон!

Когда Майкл первый раз исчез – они искали его с полицией – и, наконец, сам появился через два дня – голодный, с измученными глазами, – доктор Груберт почувствовал себя так, словно его изо всей силы ударили сзади по голове.

И тут же все переменилось, словно и у него, и у жены разом кончились силы.

Айрис переехала к Домокосу, и Майкл, очевидно воспринявший ее поступок как предательство, стал уклоняться от встреч с матерью.

После этого его состояние еще быстрее ухудшилось.

Болезнь проявила себя в том, что он бросил Корнельский университет и почти прекратил разговаривать с людьми, за исключением двоих: отца и Николь.

Поначалу он много и жадно читал, потом забросил книги и целыми днями валялся на постели одетым. К телефону не подходил и никакой корреспонденции не распечатывал.

Ел и спал крайне мало. Однажды ночью доктор Груберт услышал, как сын стонет, и это испугало его настолько, что он долго не мог прийти в себя.

Ночной прыжок с высокого балкона дедовского дома в Сэндвиче стоил Майклу перелома обеих ног. Его увезли в ближайший госпиталь, а через неделю перевели в Филадельфийский институт психических заболеваний.

Тогда же, первый раз за несколько месяцев, доктору Груберту позвонила Айрис.

Он уже спал, был двенадцатый час ночи.

– Саймон, – она всхлипывала и давилась слезами. – Я стою под его окном. Там горит свет. Что-то они делают с ним!

– Чего ты боишься? – чувствуя отвращение к ее дыханию, спросил доктор Груберт. – Езжай домой и ложись спать.

– Как ты можешь спать, – закричала она, – когда на твоего ребенка надели смирительную рубашку? Ты чудовище, Саймон, я всегда это знала…

– Если я чудовище, – закричал он в ответ, – то кто же тогда ты? Мать, которая, бросив семью, переехала к любовнику – это, по-твоему, как?

– А что я могла? – опять она как-то липко, отвратительно вздохнула. – Вспомни, сколько лет ты не дотрагивался до меня! Вспомни, как мы жили!

– Ну, знаешь! – захлебнулся он. – Ты и сейчас о себе!

– Нет, это не я о себе, а ты, ты знать ничего не хочешь! Тебе и в голову не приходит, почему это с ним случилось!

– У тебя что, есть объяснение, почему?

– Объяснения нет, но я все время думаю о нем, я пытаюсь проанализировать наше с тобой поведение, в чем мы виноваты…

– Никто не виноват, успокойся! У него органическое заболевание. К эмоциям оно не имеет никакого отношения!

– Ты никогда ничего не понимал! Для тебя все, что не твоя работа, все – «эмоции»!

И бросила трубку.

* * *

Оба они изо всех сил приспосабливались к своей новой жизни.

Главное было как можно меньше встречаться, чтобы не читать в глазах друг у друга напоминание об общей боли. Нужно было как можно плотнее смешаться с остальным миром, которому не было дела до того, что двадцатидвухлетний Майкл с ангельскими волосами заперт в сумасшедшем доме.

Профессиональные успехи бывшего мужа, его блестящие лекции и показательные операции, которые нередко транслировались по телевидению, глубоко уязвляли Айрис. В конце осени она послала свою анонимную фотографию на конкурс обнаженной натуры, проводимый нудистским журналом «Pure Beauty after 40».[1]

Фотография была напечатана и случайно обнаружена ассистенткой доктора Груберта Нэнси, которая, поколебавшись и вишнево покраснев, положила перед ним открытый журнал.

Брови доктора Груберта подпрыгнули вверх, и некоторое время он с искаженным лицом молча смотрел на коричнево-розовую, в каких-то прозрачных кружевах, средних лет женщину, лежащую на траве, усыпанной фиолетовыми цветами. Женщина склонила набок голову, и русые, с золотом, завитые волосы почти закрыли ей левую грудь, так что торчал только густого шоколадного цвета длинный сосок. Другая грудь была совершенно обнажена. Темно-каштановые колечки ее лобка тоже были слегка приоткрыты, и доктор Груберт со стыдом и поднявшейся изнутри ненавистью к ней вспомнил, как двадцать один год назад он держал ее судорожно разведенные в воздухе ноги в то время, как мокрый и красный затылочек Майкла, разрывая материнскую плоть, вылупливался на свет.

Самым отталкивающим на снимке было то нагло-смущенное выражение ее лица, которое он не выносил.

Только теперь, окончательно расставшись с нею, доктор Груберт понял, что действительно невыносимым испытанием за годы их совместной жизни были не скандалы и не разность интересов, не ее вульгарность и суетность – нет, самым тяжелым была эта наглая улыбка, эта назойливая веселость, за которой просвечивала боль от его постоянного равнодушия к ней и попытка скрыть это равнодушие ото всех.

В глубине души он догадывался, каково ей было в одиночку разыгрывать семейное счастье, наряжаясь, красясь, декольтируясь, отпуская вольные шутки и намеки, но он не хотел лишнего подтверждения своих догадок и потому всякий раз брезгливо кривился, как только Айрис начинала, как говорил он себе, «дурачить публику».

В последнее время, незадолго до того, как они окончательно расстались, выражение ее лица в присутствии посторонних стало, на его взгляд, почти идиотическим.

Доктор Груберт чувствовал, что этот приклеенный оскал ослепительных зубных коронок громче всяких слов кричал всем и каждому, что Айрис раздавлена его нелюбовью, изуродована, и тут уж ничего не поделаешь, так что и эта вызывающая выходка с фотографией была не случайностью, а продолжением давно начавшегося разрушения.

* * *

…Он догадывался, что во многом похож на своего отца, настоящего имени которого так и не узнал.

В сороковом году двадцатилетний молодой человек, выросший в Эльзасе, неподалеку от Страсбурга, в чинной и глубоко порядочной немецкой семье, стал солдатом гитлеровской армии. В сорок третьем его тяжело ранило в Польше.

Бывший одноклассник выволок молодого человека с поля боя. Отступая, немцы забирали с собой своих раненых. В сорок четвертом, после долгого лечения в госпитале, будущий отец доктора Груберта был отправлен на Западный фронт и очутился в Париже. Тогда же он начал искать пути к отступлению и бегству.

Случай помог ему. Воспользовавшись документами убитого французского еврея из Эльзаса по имени Гюстав Груберт, он пробрался сперва на юг Франции, потом на Ближний Восток, где была полная неразбериха, и, наконец, на пароходе, битком набитом еврейскими беженцами, прибыл в Нью-Йорк.

Ни одна живая душа не подозревала о том, через что он прошел. У Гюстава Груберта была немногословная ложь вместо биографии, приветливая молчаливость и чисто немецкая исполнительность. В сорок седьмом году, работая механиком крупной автомобильной мастерской под Нью-Йорком, он познакомился с Бертой Дановской, родители которой погибли в Освенциме. Саму Берту спасло то, что в тридцать восьмом она уехала в Париж учиться и в сорок втором бежала от нацистов в Португалию.

Они поженились, и через пять лет в семье родился мальчик, названный в честь погибшего в Освенциме деда – Шимоном.

Саймоном по-английски.

Его родители никогда не заводили разговоров о прошлом, не стремились к новым знакомствам, не соблюдали религиозных праздников. Между ними – так, во всяком случае, казалось сейчас доктору Груберту – существовало что-то вроде негласного договора: сберечь свою чудом спасенную жизнь ото всего, что может ее разрушить.

О прошлом своего отца он узнал только в день похорон, когда на небольшом уютном кладбище города Сэндвича выросла свежая могила – последний приют Гюстава Груберта – и мать, скупо, не поднимая светло-голубых глаз, унаследованных ее внуком Майклом, рассказала, кем был его отец и через что ему довелось пройти.

На секунду доктор Груберт подумал, что она просто потеряла рассудок от горя, но, всмотревшись в окаменевшее материнское лицо, понял, что это правда.

– Я сама, – тускло сказала мать, – узнала случайно. Тебе было два года, ты тогда сильно болел, очень сильно. Врачи ни за что не ручались. Я начала молиться. Отец услышал, как я молюсь, и признался. Может быть, он испугался, что Бог наказывает его за ложь и мы тебя потеряем…

* * *

Светлые голубые глаза, так же, как неистовое сострадание к животным, перешли к Майклу от бабки.

Жалость к бездомным собакам, перееханным колесами белкам, раненым птицам вызывала у него слезы и доходила до абсурда.

* * *

…Во сне доктору Груберту показалось, что он рубит мясо.

От мяса пахло терпким потом.

Его передернуло от отвращения, и он проснулся.

Вечер, проведенный с Евой Мин, тут же вспыхнул в памяти, будто кто-то зажег в голове пучок ваты.

Перед глазами медленно раскрылась ее перламутровая шея, плечи, маленькая грудь, лепестки ногтей, ключица с родинками, живот, к которому он, обессилев, прижался лицом и тут же ощутил, как пульсирует то, что секунду назад было исторгнуто из глубины его собственного полыхающего тела.

Доктор Груберт вскочил с кровати, побежал в ванную и встал под горячий душ.

«Почему, – забормотал он, вздрагивая от слишком горячей воды, – почему моему отцу… – Вода прожгла спину, но мысли побежали быстрые и жгучие, словно их гнал огонь. – Почему отцу посчастливилось прожить жизнь с женщиной, которая так полюбила его? Хотя, кажется, кто, как не она, должна была бы возненавидеть его лютой ненавистью? Да что там возненавидеть! Заболеть от того, что ей приходится дышать с ним одним воздухом!»

Он замер, прислушиваясь к себе: ответ должен был прийти изнутри его самого. Лица родителей, как живые, стояли перед его глазами.

Мать была в маленьких круглых очках.

Отец седой, с бритвенным порезом на левой щеке.

«Как? – отплевываясь от льющейся в рот воды, продолжал он. – Как это вообще могло случиться? Чтобы два человека, прошедшие через такое, чтобы жертва и палач… Как они могли смотреть в глаза друг другу в течение сорока лет? Заниматься любовью?»

И снова ему вспомнилось, как утром, в день его рождения, мертвый отец лежал на траве, осыпанный лепестками жасмина, а мать стояла над ним в своей серой теплой шали на плечах, и оба они были одинаково неподвижны.

Словно жизнь только что – одновременно – оставила обоих.

«А может, я ничего не понял? Может, это и была ненависть, а я принял ее за любовь? Может, это была самая глубокая стадия ненависти, такая глубокая, что ничего другого не остается, как, стиснув зубы, жить вместе? Молча жить вместе?»

Он, обжигаясь, выключил воду.

«Не понимаю! – промычал он. – Я не понимаю! И почему именно сейчас все это пришло мне в голову? Именно сегодня?»

Из всех женских лиц, которые он когда-либо видел, это нежное, с узкими глазами, это ее белое, как лилия, фарфоровое лицо было, без сомнения, самым красивым, но ведь не красота так подействовала на него!

Неужели же эта случайность – запах жасмина?

Ванная была полна пара. Он протянул руку к полотенцу и вздрогнул: в белом жарком тумане отделившаяся от него чужая, как ему показалось, рука сделала простое движение – сняла с крючка кусок ткани.

Странным показалось именно то, что этим движением рука словно бы предложила голому и беспомощному доктору Груберту продолжать быть спокойным, хорошо владеющим собой человеком и жить так, как он жил прежде.

* * *

В семь утра позвонила секретарша Вильяма МакКэрота, лечащего врача Майкла, и попросила его приехать.

– Что случилось? – закричал доктор Груберт. – Что с ним?

– Сейчас все в порядке, – ответила секретарша, – он спит. Но нам нужна ваша помощь.

– Что с ним?

– Вчера доктор МакКэрот разрешил Майклу встретиться в городе с Николь Салливан. Они пошли обедать в Даун-таун. Доктор МакКэрот был абсолютно уверен, что Майкл достаточно стабилизировался за последние два месяца. Во время обеда – по словам мисс Салливан – Майкл начал умолять ее бежать с ним в Европу и – более того – показал два билета на вечерний рейс в Рим. Нам неизвестно, как она отреагировала, но ночью, в клинике уже, у Майкла начался тяжелый приступ.

– Что-то новое? – убито спросил доктор Груберт. – Что-то, чего не было раньше?

Секретарша замялась.

– Доктор МакКэрот попросил меня связаться с вами.

* * *

…Сын лежал на спине с широко открытыми светло-голубыми глазами.

На лбу его почему-то был пластырь.

Приподняв вытянутую вдоль тела руку, он слегка помахал ею появившемуся в дверях доктору Груберту: «Па!»

У доктора Груберта ком подкатил к горлу.

– Майкл, – он неловко поцеловал его в висок. Правая щека Майкла непроизвольно дернулась. – Ты что, решил удрать в Рим?

– Удрать? – удивился сын.

– Удрать, – сглотнув ком, повторил доктор Груберт и пересел на кровать.

Ноги Майкла, накрытые одеялом, вздрогнули от прикосновения отцовской руки.

– А, – пробормотал он. – Нет, я…

– Как ты купил билеты?

– По телефону, – смутившись, ответил Майкл.

– Не понимаю! Откуда у тебя взялись деньги?

– Мне их подарили, – Майкл неуверенно улыбнулся, словно жалея отца. – Мне жутко нужны были эти деньги, па.

Главное – не спугнуть его.

– Кто подарил?

Майкл коснулся пластыря на голове своими почти прозрачными пальцами.

– Ты, кажется, испугался, па? – мягко спросил он. – Посмотри у меня в тумбочке. Там альбом, видишь?

Доктор Груберт открыл тумбочку, достал небольшой альбом. «Мастера итальянского Возрождения».

– Открой, – попросил сын. – Одиннадцатую страницу.

Доктор Груберт послушался.

– Портрет Биндо Алтовити, Рафаэль, 1515 год.

Майкл тихо засмеялся.

– Узнаешь?

– Ну и что? – взяв себя в руки, сказал доктор Груберт. – Ну, и при чем здесь Рим? Что ты там забыл?

– Кого! – тревожно поправил его Майкл. – Не «что», а «кого».

Доктор Груберт встал и отошел к окну. За окном шел легкий праздничный снег.

Он чувствовал, что нужно сказать Майклу что-то веское, решительное, одернуть его, выяснить, в конце концов, подробности дурацкой затеи с билетами, но ничего не мог.

Сын лежал на кровати, до подбородка накрытый простыней, и казался гипсовым – до того он был тих и неподвижен, до того не принадлежал ни доктору Груберту, ни этим людям, суетящимся вокруг них, в клинике душевных заболеваний.

Но было и что-то другое, значительное и одновременно пугающее в том, как он лежал, улыбался и тихо перебирал складки одеяла невесомыми пальцами: доктор Груберт ощутил связь Майкла с чужим, непонятным, похожим на этот легкий снег, неторопливо идущий свысока, словно в Майкле была та же прозрачность, призрачность, отстраненность, та же готовность исчезнуть, уйти навсегда, от которой ему, его отцу, остается только надеяться, что это не случится так скоро.

Дверь приоткрылась и втолкнула лечащего врача Майкла по фамилии МакКэрот, высокого полного ирландца с багровым подбородком и темными маленькими глазами в густых ресницах.

– Как дела, Майкл? – спросил он и пожал неподвижно лежащую на одеяле руку Майкла. – Не тошнит?

– Если бы вы меня спросили, – усмехнулся Майкл, – тошнит ли меня, я бы вам ответил, но когда вы спрашиваете «не тошнит?», откуда я знаю, кого вы имеете в виду? Многих, наверное, тошнит сейчас, верно?

Он засмеялся, словно они с МакКэротом продолжали какой-то давний разговор.

– Ну, вот и хорошо, – понимающе отозвался МакКэрот, – и отлично! Добрый день, доктор Груберт!

Он пожал руку доктору Груберту и пригласил его к себе в кабинет.

– Что случилось вчера вечером? – спросил тот, едва МакКэрот закрыл дверь.

– Вчера вечером, – низко, как шмель, загудел МакКэрот, – он ужинал с Николь. Я сам разрешил отпустить его в город. Несколько дней назад Николь принесла ему альбомчик с репродукциями. Живопись Рафаэля. Там есть портрет некоего Биндо Алтовити. Находится в Вашингтоне. Но вы ведь знаете, о чем я говорю. Знаете?

Доктор Груберт испуганно кивнул.

– Знаете… Потому что именно вы недавно сказали Николь, что Майкл похож на этого самого Алтовити. Вы сказали просто так, не задумываясь. Николь купила альбомчик и принесла его Майклу. Майкл, как я понимаю, был потрясен, хотя и не подал виду. Это было примерно неделю назад. Но после этого все, чего мы добились, пошло насмарку. Вы меня понимаете…

– Не совсем, – хрипло сказал доктор Груберт.

– Раздвоение, – МакКэрот еще больше понизил голос. – Майкл чувствует, что он – это юноша на портрете. И одновременно он – это он, Майкл Груберт. Понятие времени как линейного движения для него не существует. Ему представляется, что время – это некий объем, а в объеме нет ни настоящего, ни прошлого, ни будущего. Все эти философские тонкости, к сожалению, проживаются им сейчас не абстрактно, а глубоко лично и вызывают, как вы догадываетесь, большое напряжение. Вчера, после встречи с Николь, у него случился приступ почти что агрессии – заметили пластырь? Плакал, расцарапал себе всю голову. Этого раньше не бывало, он всегда вел себя очень спокойно.

– О Господи, – простонал доктор Груберт.

– Да, – кивнул МакКэрот, в то время как его маленькие глаза испытующе рассматривали доктора Груберта. – Тегритол очень помогал ему. Если бы не история с портретом…

– Моя вина! Всю эту кашу заварил я. Николь позвонила, и я сказал ей, что видел портрет Майкла в галерее…

– Мы-то в порядке, – словно сомневаясь, сказал МакКэрот, – то, что приходит в голову нам, не представляет опасности. Пришло и ушло. Здоровая циркуляция. Но тут раздражители задерживаются. Всасываются в глубину сознания… Я попросил вас приехать, потому что мы нуждаемся в вашей помощи…

Доктору Груберту хотелось изо всей силы стукнуться головой о стену. Как можно больнее.

– Нужно попытаться вернуть Майкла в эту жизнь, – с той же ноткой сомнения в голосе продолжал МакКэрот, – лекарства, разумеется, важны, но их недостаточно. Нужны отчетливые воспоминания, картины детства. Реальные вещи, понимаете?

– Почему он стремится в Рим?

– Италия, ниточка к Рафаэлю. Вернее сказать, к этому самому Биндо Алтовити. Обратите, кстати, внимание на фамилию: «Alta» – на латыни «глубокая», но есть и второе значение: «высокая», «vita», как известно, – «жизнь». Можно и иначе повернуть: «altera vita» – «другая жизнь». Я итальянского совсем не знаю, и латынь у меня исключительно медицинская. Но звучит эта фамилия неслучайно…

Доктор Груберт посмотрел на него с удивлением. МакКэрот смутился.

– Ко всему, – торопливо сказал он, – у Майкла появилась кредитная карта. Именно сейчас, как назло. Эти идиоты не понимают, что нельзя предлагать займы больным людям! Они прислали ему «Визу» на три тысячи. Я позвонил в кредитное бюро, объяснил, что человек находится в клинике по поводу обострения тяжелого психического заболевания. Сказал, что такими действиями они нам сильно мешают. Мне ответили, что юридически никто из них не имеет права со мной даже разговаривать. Просили, чтобы с ними связались опекуны или родители. Лишь бы нажиться. Майкл купил билеты по телефону, дал авиакомпании номер своей новой карты, и все. Они прислали билеты сюда, на адрес клиники. Честно говоря, никому и в голову не могло прийти такое. Они, оказывается, поощряют инициативу! Но вы понимаете, что Майкл усмотрел в этой истории совсем другой смысл. Для него эти неожиданные деньги – подарок свыше…

Доктор Груберт вскочил и принялся ходить по комнате. За окном шел снег. Алтовити. Altera vita. Другая жизнь. Глубокая. Он вжал лоб в стекло. Высокая. Сын его болен. Болен его сын, сын…

Стекло стало горячим.

– Я понимаю, каково вам, – вновь загудел МакКэрот, – не знаю, как лучше: привлечь вашу жену или, напротив, изолировать ее? Майкл отторгает мать. С другой стороны, именно с матерью связана реальность детских воспоминаний. Я, кстати, не показывал вам то, что Джуди нашла у него в постели?

– Нет, – помотал головой доктор Груберт, не оборачиваясь.

– Смотрите.

Отодвинул один из ящиков письменного стола и протянул ему прозрачный пластиковый пакет.

Доктор Груберт открыл и высыпал на стол то, что было внутри пакета.

И тут же отпрянул в ужасе.

– Боже мой, – пробормотал он, – что же это?

Перед ним лежала груда старых фотографий, относящихся к детству Майкла. Айрис с сыном на террасе дома в Сэндвиче. Майкл с отцом на гавайском пляже. Мать, отец и младенец Майкл на руках у матери. Айрис в вечернем платье и шестнадцатилетний Майкл в смокинге на свадьбе у приятеля доктора Груберта в Мичигане. Майкл обнимает мать за плечо, ему девять лет, он только что после кори. Доктор Груберт и Майкл перед Эйфелевой башней сразу после окончания школы. Айрис и Майкл в нью-йоркском Центральном парке, хризантемы, осень. Майкл с отцом на лыжном курорте. Снег блестит на солнце.

На каждой из фотографий у сына доктора Груберта была отрезана половина лица. Даже младенец на руках у Айрис испуганно таращился одним круглым ярко-голубым глазом.

– Что это значит?

Губы его вдруг онемели, во рту появился отвратительный горький привкус.

– Разное можно предположить, – грустно загудел МакКэрот, – разное… Самое простое объяснение – это то, что он хочет как-то выразить свою раздвоенность. Он хочет объяснить, что тот Майкл, которого все знают, есть только половина настоящего Майкла. Но, видите ли, тут есть еще кое-какие соображения…

– Какие? – тоскливо спросил доктор Груберт.

– Майкл очень умен, – МакКэрот вдруг повысил голос. – Я должен признать, что такого случая в моей практике до сих пор не было. Мы много беседовали с ним… Он со мной гораздо, гораздо откровеннее, чем с вами.

– Почему?

– Ну, во-первых, я все-таки врач, – вздохнул МакКэрот. – Имею некий подход. Кроме того, дети ведь отрываются от родителей. Происходит это иногда даже жестоко. Я, честно говоря, полагаю, что это их подсознательная месть за свою младенческую зависимость.

– Месть?

– Месть. Больше всего человек боится унижения. Его и не собираются унижать, и в мыслях ни у кого нет, а человеку мерещится, и воображение у него работает: «А, вот этот не так на меня посмотрел! А, вот тот не так со мной поговорил!» И пошло, и пошло… Чего же вы хотите от ребенка? Он полностью принадлежит родителям. Бросьте младенца на улице, перестаньте его кормить – и все, младенца не станет! Сам он, конечно, этого не понимает, но подсознание его работает, уверяю вас! И там-то уж вовсю сигналит: «Ты – никто, ты от них зависишь!» В раннем возрасте родители принимают выражение этой зависимости за любовь к себе. Это не любовь, к сожалению. Это страх потерять опору, источник для поддержания жизни, короче говоря, это страх собственной смерти.

– А любовь что же? Любви, по-вашему, вообще нет?

– Почему нет? На инстинктивном уровне любовь – это одно, на сознательном – совсем другое. С любовью вообще непросто. Но я не договорил. Со временем роли меняются. Родители начинают зависеть от детей. Сначала эмоционально – потому что привыкли к тому, что нужны детям, и требуют подтверждения этого, а потом физически – потому что стареют, слабеют, иначе говоря – сами оказываются в положении детей.

– Безотрадная картина. – Доктор Груберт сглотнул, наконец, горечь во рту. – И это что, без исключений?

– Почему без исключений? Ваш сын – лучшее исключение!

– Мой сын?

– Да, – осторожно сказал МакКэрот, – но это большой разговор.

Он пристально посмотрел на доктора Груберта, словно сомневаясь, говорить или нет. Лоб его покрылся мелким, как будто засаленным потом.

– Это большой разговор, – вздохнул он, – и я долго не решался… Вы можете отшатнуться от меня, можете даже перестать мне доверять. Профессионально доверять, я имею в виду. Но не поделиться с вами нельзя, потому что я самого себя перестану уважать. Если не сделаю этого. Дело в том, что, будучи врачом данной клиники и имея вашего сына в качестве пациента данной клиники, я обязан его лечить. Что я и делаю. Но, будучи просто человеком, Вильямом Генри МакКэротом, пятидесяти восьми лет от роду, доктором медицины, отцом двоих дочерей, и так далее, я должен признать, что в лице вашего сына встретил самое изумительное человеческое существо и счастлив тем, что мне выпало встретить его. Пусть даже при таких обстоятельствах.

– Вы хотите сказать, что Майкл не болен, – растерялся доктор Груберт, – или… что вы хотите сказать?

– Он болен, – сурово сказал МакКэрот. – И подобную болезнь мы, психиатры, определяем как глубоко неадекватное восприятие жизни, сопровожденное опасной для жизни депрессией, и лечим таблетками. Но если на секунду забыть о медицине, а посмотреть его глазами… На эту самую жизнь, которой девяносто девять и девять десятых всех живущих на свете людей вроде бы адекватны… И, стало быть, здоровы. Что тогда, а?

Доктор Груберт, будто его загипнотизировали, боялся пропустить хоть слово.

– Ваш сын, – почти торжественно произнес МакКэрот, – обладает редчайшим видением окружающего. При этом фактически в поле его зрения находится то же самое, что и у всех остальных. Отличается только реакция. В медицине это называется экзистенциальным неврозом.

Он замолчал и испытующе посмотрел на своего собеседника.

Доктор Груберт наконец перевел дыхание.

– Давайте я попробую изложить вам, очень приблизительно, правда, то, что происходит с вашим сыном. Метафизику, так сказать, его болезни. Прежде всего, смерть. Что такое смерть? Почему она необходима? «Смерть – это то, что бывает с другими», – сказал поэт. Сказано красиво, но ведь непонятно! Куда мы уходим? Возвращаемся ли мы? Никто ничего не знает! Ни один! Предположения и домыслы! У вашего сына смерть еще в детстве вызвала, как я понимаю, пристальный, так сказать, интерес. Сам факт ее. Нормально ли это, спрашиваю я вас как врач? Как врач отвечаю вам: нет, ненормально. Все знают о смерти, никому это не мешает. Но, когда ваш сын пару месяцев назад выпрыгнул из окна, это либо означало, что мысли его зашли в тупик и он не выдержал, либо… Предупреждаю вас: мне самому непросто все это сформулировать. Либо у него сложилось свое отношение к смерти, и он абсолютно перестал ее бояться. На чем держится это отношение? Не знаю.

Пойдем дальше. Люди. Что такое люди? Жутковатые существа, которые на протяжении всей своей истории только и делают, что истязают друг друга. Почему? Что тебе за удовольствие от того, что больно другому? Что за радость дырявить друг друга железками и травить газами, я вас спрашиваю? А ничего: все привыкли. – Темные глазки МакКэрота увлажнились. – Подождите, я не кончил! – Он повысил голос, хотя доктор Груберт не перебивал его. – Не нужно быть психологом, чтобы понять, что и без убийства в прямом смысле слова мы только тогда и сыты, когда пьем, фигурально выражаясь, чужую кровь. Что на взаимном мучительстве построено большинство человеческих отношений. Или вы со мной не согласны?

– Не согласен, – сморщился доктор Груберт. – Можно, конечно, смотреть на вещи так, но можно и иначе! Есть любовь, дающая человеку смысл всей жизни, есть счастливые сексуальные отношения, работа…

– Стоп! – вскрикнул МакКэрот. – Вы не убедили меня! То есть не меня, – он торопливо поправился, – вашего сына! Если человек с рождения переполнен жалостью – а в случае Майкла это именно так, – то у него на все иной взгляд! Любовь кончается, секс – тем более, животных убивают, чтобы съесть! Вы посмотрите, сколько муки вокруг! Сколько гадости! Но все мы живем и не думаем об этом, а ваш сын устроен так, что ему действительно, – поверьте мне, – ему взаправду невмоготу! Он всякий раз, садясь сам за стол поесть, вспоминает, что вокруг голодные!

– Где – вокруг? – оторопел доктор Груберт. – Какие голодные?

– Вот именно, – с неожиданной готовностью откликнулся МакКэрот. Доктор Груберт услышал осторожную насмешку в его голосе. – Вы задаете совершенно правомочный вопрос! И я к вам, если хотите, присоединяюсь и полностью с вами согласен! Где – вокруг? Какие голодные? На Гаити? Да где она, эта Гаити?

– Вы, – вдруг разозлился доктор Груберт, – вы повторяете то, что всем известно! А у меня единственный сын, и я хочу, чтобы он был таким, как все! Чтобы он закончил колледж, начал работать, зарабатывать деньги, женился, чтобы у него были дети и чтобы я не боялся, что завтра Майкл – в ужасе от того, что люди мучают животных и убивают друг друга, – выпрыгнет из окна небоскреба! Слышите вы меня?

– Ваш сын, – вздохнул МакКэрот, – вам не принадлежит. Он – самостоятельное, отдельное от вас существо. Вы просто посредник. С вашей помощью это существо попало в мир.

– Ну, положим, – побледнел доктор Груберт, – так что же мне делать? Устраниться, что ли?

– Кто вам сказал? – МакКэрот положил на стол свои пухлые, поросшие рыжими волосинками руки. Доктор Груберт подумал, что они напоминают ему мышей. – Как же? Цель нашего лечения в том и состоит, чтобы ему помочь, сделать вашего сына таким, как все! Мы с вами солидарны. – Он пошевелил пальцами. – Но ведь и я не машина, слава Богу! Я первый раз столкнулся с тем, что двадцатилетний мальчик чувствует так, словно сквозь него постоянно проходит чья-то боль! Не его! Чужая! Отношения к нему не имеющая! И я поражен, признаюсь вам…

– Вы говорите: боль! – перебил его доктор Груберт и вскочил со стула. – Если бы Майкл так чувствовал боль, разве бы он поступал так со своей матерью? Вам же известно, что он не хочет, чтобы она приезжала?

– С матерью, – затряс головой МакКэрот, – с матерью совсем не то, что вы думаете! Мать он сильно любил и очень боялся потерять в детстве. Он чувствовал, что она обижена вами, и жалел ее. Потом у нее появился любовник, и Майкл ощутил, что его предали. Он обиделся, как любой бы на его месте.

– Последний вопрос, – доктор Груберт опять сел, опять увидел двух пухлых, поросших волосками мышат на столе. – Что вы думаете о его отношениях с Николь? Интимности ведь там, как я понимаю, нет?

– Об этом мы давайте поговорим в другой раз, – прогудел МакКэрот, – и не потому, что я не хочу, а потому, что у меня нет ответа. Думаю, что Николь сама объяснила бы вам лучше. Но она не так проста и открыта, нет. И не только Майкл влияет на нее, как принято думать, она на него влияет не меньше. Он, хоть и подавлен лекарствами и грустными мыслями, но ведь тут молодость, согласитесь, тут ведь гормоны… Ревность, страсть… да-да, страсть, хотя и задавленная, потому что мы же его этими таблетками лечим, лечим…

* * *

Клиника была недалеко от станции.

Доктор Груберт решил, что не будет ждать такси, пойдет пешком. Снег только что кончился, и земля стала ровно-белой.

Ему показалось, что внутри этой белизны лежит что-то прозрачное, робкое, словно бы живое, – такое живое и робкое, что жаль наступать, пачкать эту белизну подошвами.

Завтра Рождество.

Он обернулся лицом к зданию госпиталя, из которого только что вышел.

В окнах светились вспыхивающие золотом и серебром елки.

Он вспомнил, что отец иногда наряжал рождественскую елку во дворе. При этом само Рождество в их доме никогда не отмечали до тех пор, пока он не женился на Айрис, которая в первый же год их совместной жизни устроила пышный рождественский ужин.

Она же и окрестила новорожденного Майкла.

На религию в их доме было наложено что-то вроде табу. В подростковом возрасте, желая объяснить себе, почему ни мать, ни отец никогда не говорят на эту тему, он подумал, что пережитое за войну отвратило обоих от Бога, и вполне удовлетворился этим объяснением.

Многое в их жизни казалось странным, но он был занят работой, делами, да и вообще – что тут было обсуждать? Разве он догадывался? Пока мать не рассказала ему об отцовском прошлом, эта елка во дворе ровным счетом ничего не значила. Часть уличной декорации.

За спиной доктора Груберта послышались быстрые шаги.

Он обернулся.

Николь.

– Что с вами? – она подбежала и схватила его за рукав. – Вам что, плохо?

– Нет, – пробормотал он, – с чего ты взяла?

– У вас такой вид, словно вас чем-то расстроили. Или вы заболеваете.

– Расстроили? Да. Я только что разговаривал с МакКэротом.

Она изо всей силы закусила полную нижнюю губу.

– Жаловался на меня?

– Зачем ты это сделала? Ты же знаешь, что нельзя было Майклу показывать эту репродукцию.

– Почему нельзя? – вспыхнула она. – Как вам не стыдно! Запихнули его в клетку, и ничего, ничего не делаете, чтобы помочь ему!

Он давно заметил, что ее жесты и мимика отличаются какой-то электрической резкостью. Вот и сейчас она, вся вздрогнув, с силой закрыла рот ладонью.

– Николь, – вздохнул доктор Груберт, – Майкл нездоров. В чем ты упрекаешь нас?

– Вы хоть представляете, что он значит для меня?

Доктор Груберт не видел ее месяца три и невольно – как всегда при встрече с ней – поразился этой жгучей, все набирающей и набирающей силу красоте.

– Я никогда не понимал до конца, что вас связывает, – нерешительно сказал он. – Если можно, я тебя все-таки спрошу: ты ведь не спала с ним?

– Ох, – вдруг расхохоталась Николь, – вы-то откуда знаете?

* * *

…Майкл пришел домой раньше обычного, бледный и взъерошенный. Айрис немедленно пристала с вопросами. Он закрылся в своей комнате. Через несколько минут позвонили из школы и попросили кого-нибудь из родителей приехать на экстренное школьное собрание.

Они поехали вдвоем.

На собрании сообщили, что Николь Салливан в десять часов утра была смертельно напугана попыткой изнасилования со стороны отчима, который с пятилетнего возраста заменял ей отца.

В десять пятнадцать Джек Салливан, глава небольшой компьютерной фирмы, покончил с собой, повесившись на собачьем поводке в подвале собственного дома.

Когда директор школы трясущимися губами вымучил эту короткую информацию, в комнате наступило глубокое молчание.

Потом все заговорили разом. Спросили, где сейчас девочка. Директор ответил, что девочка вместе с матерью завтра утром улетает в Италию к бабушке – так посоветовал психолог, ей необходимо сменить обстановку. Оказывается, что во время большой перемены мать позвонила в школу, потребовала директора, сказала, что муж ее только что покончил с собой, панически испугавшись своего поступка (она так и сказала «поступка»!), и что она сделает все случившееся широко известным.

– Скрывать больше нечего! – она раскашлялась в трубку. – Нужно спасать ребенка!

Груберты были уверены, что в эту школу и в этот класс Николь не вернется, но она вернулась, и с момента ее возвращения началась их с Майклом неожиданная дружба.

Почему она началась, о чем они говорили, почему стремились постоянно быть вместе, никто не знал. Им было уже тринадцать, но обычной между подростками влюбленности не замечалось, хотя они каждый день куда-то уходили: то в парк, то в тихую библиотеку соседнего колледжа, то просто сидели за закрытой дверью и разговаривали приглушенными голосами. Это продолжалось почти год, пока Николь с матерью не переехали в Бостон.

Линда Салливан получила там работу.

Но была и другая причина их скоропостижного бегства из Нью-Йорка: у Николь появились мужчины.

В школе стало известно, что она – в свои неполные пятнадцать – сделала аборт. Южная итальянская красота ее расцвела почти угрожающе, и всякий раз, когда Николь приходила к ним в дом и они уединялись с Майклом за закрытой дверью, доктору Груберту и его жене становилось не по себе.

Через полгода после переезда в Бостон она опять появилась в Нью-Йорке – одна, без матери, и сказала, что у Линды проблемы с наркотиками, так что им лучше жить порознь. Майкл спросил у родителей, можно ли Николь остаться у них – она хочет вернуться в старую школу.

Несмотря на молчаливый протест доктора Груберта, Айрис сказала, что можно, но с одним условием: если Линда согласится.

Она сама позвонила Линде, и та призналась, что у нее действительно проблемы, но в этом виновата Николь, с которой невыносимо тяжело. Ни один психолог не может с ней справиться, она издевается над подругами и над ней, матерью, но – добавила Линда – есть человек, которого она, похоже, действительно любит, и этот человек – Майкл.

Последнее признание испугало Айрис.

Николь прожила у них немногим больше месяца. Доктор Груберт так до конца и не понял, что произошло. На следующий день после бурного обьяснения девочки с Айрис, в котором ни он, ни Майкл участия не принимали, приехала Линда Салливан и увезла свою дочь обратно в Бостон.

После этого доктор Груберт видел Николь всего несколько раз, хотя Майкл как-то обмолвился, что она нередко бывает в Нью-Йорке.

В самом начале сентября они столкнулись здесь, в клинике.

* * *

– Он, – сказала Николь и, вытянув шею, подставила под снег чернобровое лицо, – был у меня первым. До того, как мы с мамой уехали в Бостон.

– Что-о? Но ты ведь сделала аборт…

– Не бойтесь, к аборту Майкл не имеет никакого отношения. У нас это вообще… Ну, мы были вместе всего один раз. Потом Майкл сказал, что он не готов. Я его, получается, соблазнила. Он сказал, что ему этого вообще не нужно. Потому что это только мешает ему любить меня по-настоящему. Тогда и появились эти ребята. Их было двое. Почти одновременно. Даже не знаю, от кого из них я тогда залетела…

Снег, ярко сверкающий под фонарем и почти незаметный в темноте, шел на землю.

– Десять лет назад, – сказала Николь, слизывая снег с оттопыренной нижней губы, – когда это произошло… Ну, вы понимаете… Меня все жутко жалели, будто я уже умерла. Особенно мама. Она все время рыдала. И все говорили, что он негодяй, мерзавец и сумасшедший. И никто не мог ничего сказать мне стоящего. Никто не понимал, как это мой отец, – она осеклась. – Как это мой отец – ведь он мне был все равно что отец, вы знаете – как он мог… Ну, и вот, – она опять облизнула губу, – и так это было и здесь, и у бабушки во Флоренции, куда мы поехали, потому что там, хотя все и делали вид, что ничего не знают, все равно все знали, и все ужасно жалели меня и ненавидели его, и маме очень сочувствовали. Мама все время рыдала. Никто даже не вспомнил, как он любил меня и как он обо мне заботился, и вообще, как… Будто этого не было. И я не могла ничего понять. Но я-то знала, кем он был для меня! И как он все для меня делал. И защищал от мамы. Я у нее спросила. Я хотела, чтобы она мне объяснила. Потому что, честно говоря, я ведь не знаю, за что она так набросилась на него тогда…

Доктор Груберт вытаращил на нее глаза:

– Кто на кого набросился?

– Ах, Господи! Я была больна гриппом, пошла принять душ, увидела, что нет полотенца, и крикнула ему, чтобы он принес. Он принес, я стояла под душем. У нас были ужасно простые отношения, я же считала его отцом. Я стояла спиной, и он меня обнял, завернул в полотенце. И все! У меня была температура, я жутко кашляла. Но тут ворвалась мама и стала кричать! И она так кричала, такое кричала, что… Она кричала, что давно это подозревала, что он патологический тип, что она его посадит в тюрьму, вызовет сейчас полицию… И он схватился за голову и убежал. А потом мама пошла в подвал, а там… Ну, и все.

– Так получается, что он…

– Да! – яростно задышала Николь. – Я вам рассказала все, что было! Но мама ненавидела его, у них очень не ладилось, он и не разводился с ней только из-за меня… Так что я не знаю, нарочно она это сделала или ей действительно пришло в голову, что…

– Какой кошмар, – застонал Груберт. – Какая чудовищная история! Как ты пережила все это?

– Кто вам сказал, что я пережила? Мы вернулись в Нью-Йорк из Италии. Мама хотела, чтобы я пошла в другую школу, но я решила, что вернусь в свою. Главное, что я не знала, как себя вести: делать вид, что меня действительно чуть ли не изнасиловали, и таким образом поддержать то, что говорит мама, или, наоборот, рассказать то, что было, но тогда моя мама… Понимаете? У меня все внутри просто разрывалось. Я никого не могла переносить. Особенно когда я смотрела на мужчин, на мальчиков. Мне все казалось… ну, неважно…

Она наклонилась, подняла с земли пригоршню снега и прижала его к лицу. Глаза ее еще сильнее заблестели в темноте.

– Я вернулась в школу, и на второй, кажется, день ко мне подошел Майкл и сказал, что ему надо мне что-то передать. Он был ужасно растерянный, как будто не знал, что делать. Я спросила, что ему нужно передать, от кого. Он совсем растерялся, я помню. И сказал, что мой отец… Ну, в общем, что мой отец ему приснился.

– Шутишь!

– Нет, он так сказал. Приснился, и все. Что такого? Я не удивилась. Майкл сказал, что, когда я уже уехала к бабушке, ему приснился мой отец – а он хорошо его знал, потому что мой отец возил нас с Майклом в летний лагерь, вы, наверное, помните, в Маунт Дэй Кэмп?

– Значит, – прошептал доктор Груберт, скорее самому себе, чем ей, – значит, уже тогда он был болен, а мы ничего не подозревали…

– Болен? – презрительно протянула она. – Он никогда не был болен! Ни тогда, ни сейчас.

– Николь, милая, что ты говоришь?

– Что я говорю? – вскрикнула она. – Вы все считаете, что такие вещи только у Шекспира бывают, да? А откуда они взялись у Шекспира, вы не знаете? А я знаю: они взялись, потому что на сто тысяч миллионов людей, которые только и знают, что есть, пить, копить деньги, – на сто миллионов таких людей вдруг появлялся Майкл! Такой, как Майкл! И его тут же определяют в клинику! Вот и все! Зато обожают Шекспира и пишут про него книжки!

– Так что он увидел, – пробормотал доктор Груберт, – во сне или… где?

– Ничего страшного, – с гордостью ответила она. – Мой отец – Майкл сказал, что он был совершенно таким, как всегда, ну, таким, каким Майкл его запомнил, – мой отец очень беспокоился за меня и беспокоился, что со мной будет, и Майкл понял, что все эти подозрения, которые мы, то есть, я хочу сказать – моя мама в основном – на него навесили, все это просто…

Она не успела договорить, потому что в двух шагах от них, взвизгнув тормозами, остановилась машина, из которой вынырнул высокий человек в незастегнутом коротком пальто и белой рубашке.

Николь слабо ахнула и отступила в снег.

Не обращая на доктора Груберта никакого внимания, словно его вообще здесь не было, человек подпрыгнул к Николь, обеими руками схватил за плечи и слегка встряхнул:

– Я ведь просил тебя!

Николь попыталась вырваться из его рук:

– Как ты смеешь меня выслеживать!

– Никто тебя не выслеживает! Думай немножко, что ты делаешь!

– Тебя это не касается! – Она вырвалась все-таки и обеими руками вцепилась в локоть доктора Груберта. – Пойдемте отсюда, что вы стоите!

Все это заняло меньше минуты.

Человек в белой рубашке остался стоять рядом со своей машиной, а они быстро зашагали в сторону вокзала.

– Кто это?

– Мой любовник. Жених.

– Жених?

– Ах, Боже мой, какая вам разница? – разозлилась она. – Любовник, жених, сельскохозяйственные материалы и удобрения, компании по всему свету! Деньги – лопатой! Гребет! Хочет на мне жениться. Жить без меня не может.

– Хорошо-хорошо, – замахал руками доктор Груберт. – Какое мое дело! Доскажи мне про Майкла.

– Майкл, – медленно и нежно прошептала Николь, вдруг сразу вся успокоившись и выпустив его руку. – Вы о нем ничего не знаете. Вы очень несчастные люди. Майкл сказал мне, что это был настоящий ад, как вы жили!

У доктора Груберта потемнело в глазах.

– Мы? Почему ад?

Она пожала плечами.

– Ну, потому что никто ничего не понимал. Во всей вашей семье. Это так обычно бывает. Так же, как у моей мамы. Она ничего не понимает, но думает, что понимает все. Это у многих так. Все всем врут.

– Кто у нас врал?

Она с состраданием посмотрела на него.

– Все. Мы с Майклом поняли, что между ложью, которую человек произносит, например, и знает, что он лжет, – ну, когда он говорит: «Я тебя люблю», а сам при этом не любит или любит не тебя, – и ложью, когда человек просто сам не знает, где правда и в чем она, между этими двумя видами лжи, ей-богу, нет никакой разницы. Но если в первой лжи человек еще все-таки отдает себе отчет, догадывается, что она есть, то о второй он даже не подозревает. И это ужасное несчастье. Всех на свете, не только вас. Но это так не объяснишь, в двух словах…

Они уже стояли на перроне.

– Сейчас мой поезд, – сказал доктор Груберт. – Майкл собирался уехать в Италию? Это правда? И что, даже билеты были?

– Были. – Николь опустила глаза. – Но Майкл их разорвал. Потому что я сказала, что не поеду. Не могу. И расстаться с ним не могу. Тоже. Я просто не могу без него. Сразу перестаю понимать, что со мной происходит. Я попросила, чтобы он меня не оставлял. Пока. Хотя бы какое-то время. Ну и, кроме того, это действительно опасно: ехать одному в Италию, без денег, без ничего. Представляете, как вы бы перепугались? Он очень жалеет вас. Он знает, что вы и миссис Груберт с ума сошли бы от страха. А я отказалась ехать, потому что я должна, – она судорожно всхлипнула, – я должна выйти замуж. Вот за этого. – Кивнула в темноту за спиной. – Которого вы только что видели. Иначе он меня зарежет.

Голова у доктора Груберта пошла кругом.

Что она говорит?

Все сошли с ума, все, никто ничего не соображает…

– Ну вот, – прошептала Николь. – Я вас совсем запутала. Вы лучше езжайте.

Тут только он сообразил, что она остается:

– Ты что, живешь здесь, в Филадельфии?

– Да, – отмахнулась Николь, – сейчас я живу здесь. Учусь. В школе альтернативной медицины, какая разница?

Вдруг она близко подошла к нему:

– Я вам могу сказать, что со мной будет. – Заглянула ему в глаза. – Мне жить недолго.

Доктор Груберт обеими руками схватил ее за щеки:

– Да перестань ты!

Показался поезд, и платформа быстро наполнилась высыпавшими из зала ожидания людей.

– Нет, это правда, – прошептала Николь, – вы увидите!

Не чувствуя ног, он поднялся по ступенькам, вошел в вагон, сел у окна.

* * *

Высокая чернокожая проводница с вытравленными перекисью оранжевыми волосами проверила билеты. Доктор Груберт взял себе чаю в буфете и начал медленно пить его маленькими глотками.

«Какая нелепость, – подумал он, – считать, что человек может что-то изменить, решить… Какая нелепость! Что я могу, например, сейчас? Ничего!»

Он отодвинул от себя чашку с чаем, закрыл глаза и откинулся на сиденье.

* * *

…Кажется, была очередная лекция в каком-то университете. Потом он сел в машину, чтобы ехать домой. Дома – он помнил – Майкл болел корью, и Айрис тоже чем-то болела, поэтому нужно было поторопиться, чтобы приехать засветло. Дорога шла из Олбани, расстояние неблизкое. Через полчаса он неожиданно очутился в городе, про который кто-то сказал ему, что это Лима.

Кто сказал, доктор Груберт не понял, но в то, что это именно Лима, столица Перу, поверил сразу.

Он поставил машину на площади и решил купить карту, чтобы разобраться в дороге. Умом он понимал, что Лима – это абсурд, не мог же он из Олбани заехать в Перу, но реагировал на то, что с ним произошло, как на обычное обстоятельство.

На улицах Лимы было поначалу довольно много людей, и все они вели себя так, словно не видят доктора Груберта, хотя некоторые задевали его на ходу, а двое даже столкнулись с ним, перебегая дорогу.

Тогда он свернул в какую-то маленькую, ярко освещенную закатом улицу, будучи совершенно уверенным, что там он найдет киоск, в котором купит карту, но улица начала петлять и уводить его все дальше и дальше от центра.

Ему пришло в голову, что так можно окончательно запутаться и потом не найти свою машину, но опасение это было слабым, и доктор Груберт отмахнулся от него как от мухи. Постепенно он сообразил, что не знает испанского и ни к кому не сможет обратиться за помощью. То, что ни один человек в этом городе не говорит по-английски, тоже было почему-то понятно с самого начала. Доктор Груберт сунул руку в карман и обнаружил, что в нем нет ни кошелька, ни документов. Тогда он приостановился и сказал себе, что кошелек и документы остались в машине. Он помнил, что поставил машину на площади, и примерно представлял себе, куда нужно идти, чтобы вернуться к ней.

И тут что-то произошло с ним.

Доктор Груберт вдруг почувствовал, что ему хочется смеяться, и громко, во весь голос, расхохотался. Радость захлестнула его. Он был один, на краю света, без языка, без денег, без документов. Никто не замечал его. Все, что держало и привязывало к жизни, исчезло.

Остался один изумительный прозрачный холод освобождения.

Одновременно с этим у него слегка закружилась голова, потом откуда-то донесся негромкий прелестный звук, словно невидимый ребенок пытается выговорить слово «ил», но срывается и начинает заново.

Наконец доктор Груберт понял, что уходит, навсегда уходит, проваливается в белизну, полную блестящего звона, и это было хорошо, правильно, ничуть не пугало его и не удивляло…

* * *

Поезд резко остановился, и доктор Груберт проснулся. Кто-то, сидящий справа, но не рядом, а наискосок, внимательно разглядывал его.

Доктору Груберту стало не по себе.

– Если бы я был на вашем месте, – спокойно сказал сидящий справа, – я бы постарался обращать как можно меньше внимания на то, что мне говорят. Особенно женщины. Молодые особенно.

Доктор Груберт оторопел.

– Мы с вами только что виделись, – продолжал сосед, – вы, может быть, меня не запомнили.

Тут он узнал этот голос.

Высокий широкоплечий мужчина в белой рубашке, остановивший их по дороге на станцию. Тот, которого Николь аттестовала как своего любовника.

– А, вспомнили, – неторопливо сказал любовник, – Пол Роджерс. Разрешите мне пересесть к вам?

Доктор Груберт кивнул.

– Не затрудняйтесь, – сказал Пол Роджерс, садясь рядом с ним, – я все про вас знаю. Я знаю все, что касается моей невесты. Иначе нельзя.

Он сухо засмеялся.

– Я не держу частных детективов, не беспокойтесь. Она сама мне все рассказывает.

Доктор Груберт промолчал.

– Что вам снилось, – неожиданно спросил Пол Роджерс, – если не секрет?

– Снилось, что я попал в город Лиму.

– Лиму? Вы что, там бывали?

Доктор Груберт покачал головой.

Пол Роджерс дружески улыбнулся.

Он был немолод, лет сорока пяти, может быть, даже больше.

Очень широкие плечи, мощная грудная клетка. Спокойное лицо с крупными мягкими чертами, выпуклый лоб, небольшая залысина.

Вытянул вперед ноги и, скрестив, положил их на свободное сиденье напротив.

– Я полагаю, что она успела вам сказать, кто я такой.

– Это вы про Николь?

– Ей хочется, – усмехнулся Пол, – чтобы жизнь была полна драм, страстей, вообще, всякого рода театральных эффектов. У нее очень плохой вкус, хотя тут я ее не обвиняю: наследственность. Мать – истеричка. А у нас будет обычная свадьба во Флоренции, человек, скажем, на двести, с подарками, букетами, платьем, за которое я заплачу пять тысяч долларов, и так далее. Все это – как она хочет доказать мне – ей не нужно, получается, что я ее вроде бы покупаю. А она мне уступает, как героини в романах Достоевского. Вы, кстати, читали Достоевского? Русский гений. Хотя я лично никогда не понимал, что уж там такого гениального?

– Подождите, – доктор Груберт затряс головой, словно пытаясь вытрясти оттуда лишнюю информацию. – Вы меня извините. Мы с вами совершенно незнакомы, видим друг друга первый раз в жизни. При этом вы со мной пускаетесь в какие-то откровенности относительно своих жизненных планов… Во Флоренции… Свадьба, Достоевский. Чепуха какая-то… При чем здесь я? Как вы вообще попали на этот поезд?

– Я так же, как и вы, – сухо ответил Пол, – еду в Нью-Йорк. У меня там квартира и офис. В Филадельфии я бываю пару раз в неделю, но, к сожалению, вынужден снимать тут жилье для Николь, чтобы она могла находиться в одном городе с вашим сыном. Проще простого.

Доктор Груберт вздрогнул при упоминании Майкла.

– Вы снимаете ей квартиру? Чтобы она могла жить там, где…

– Именно так, – подтвердил Пол. – Звучит диковато, согласен. Вообще-то у меня есть и другие дела, кроме как кататься в Филадельфию. Дочка, например, ей четырнадцать лет. Я для нее и папа, и мама одновременно. Жена умерла.

– Откуда вы знаете Николь? Вы же ей тоже, простите меня, в отцы годитесь!

– При чем тут возраст? – усмехнулся Пол. – Биологический век мужчины вдвое длиннее, чем биологический век женщины. У Чарли Чаплина в девяносто лет родился ребенок. А если вас интересует, откуда взялась Николь, я вам отвечу: Джек Салливан был моим партнером, мы вместе открыли компанию. Через пару месяцев он покончил с собой. Из-за этой твари Линды, его жены.

– Вам что, известны подробности всей истории? – не удержался доктор Груберт.

– Да какой «истории»! – хмыкнул Пол. – Мыльная опера! Николь стояла вся в мыле, принимала душ, потом она попросила, чтобы Джек принес ей полотенце. Джек принес полотенце. Все. Линда уже тогда сидела на наркотиках. Она ворвалась в дом, застала Джека с полотенцем, открытую дверь ванной и голую Николь. Разразился скандал. Она заорала, что у него эрекция. Джек побежал в подвал и повесился. Все это заняло не больше пятнадцати минут.

Доктор Груберт похолодел. Да, совпадает.

То же самое, что говорит Николь. Хотя кто, кроме Николь, мог сообщить обо всем этом Роджерсу?

– Ничего другого, поверьте, – резко сказал Пол. – Я знал Джека лучше, чем себя самого. Но у Линды выхода не было. Она искала способ сжить его со света. Ну, а потом, когда он повесился, что ей оставалось? Не хочется ведь жить с комплексом такой вины, верно? Вот она и заморочила Николь голову! Ей же, согласитесь, нужна была сообщница! Девка совершенно искалечена!

– Откуда вы все это взяли?

– Да что тут «взяли»? – со своим коротким сухим смехом отозвался Пол. – Во-первых, я тесно общался тогда со всем семейством и, можно сказать, присутствовал при семейной драме. После самоубийства Джека Линда и мне пыталась навязать свою версию, но я ее быстро вывел на чистую воду. Некоторое время она меня ненавидела, потом успокоилась. Джека безобразно похоронили. Поспешно, как настоящего преступника. На похоронах были только я и его сестра с мужем.

Он опять внимательно посмотрел в окно.

– Обычная супружеская история, полная говна и крови, как большинство супружеских историй. Джек ее терпеть не мог, Линду, но боялся. У него были любовницы, и Линда об этом знала. Она его тоже почему-то ненавидела. Я так и не смог до этого докопаться. В конце концов Линда его уничтожила.

Он перевел глаза на доктора Груберта.

– Я вам, похоже, открыл велосипед. Тогда слушайте дальше. Я знал Николь ребенком, и ничего, кроме жалости, она у меня не вызывала. Потом она выросла, много воды утекло, и я ее опять увидел. Уже здесь, в Нью-Йорке, почти случайно. Тут-то меня переехало.

– Влюбились? – буркнул доктор Груберт.

– Да вот если бы так просто! Не влюбился я, а… У меня при виде ее наступает… Черт его знает, что это такое! Спазм какой-то, что ли… Мне ее все время не хватает. Как воздуха. Дикая жажда. Это похоже на болезнь, я знаю.

Доктор Груберт смутился.

– А она? – осторожно спросил он. – Вы думаете, она вас так же любит?

– Если бы! Она не только не любит меня, но с удовольствием сбежала бы сейчас, если бы только не зависела от меня целиком и полностью. Я же ее содержу. Линда не дает ей ни копейки, хотя изображает любящую родительницу.

– Она же может работать, Николь?

– Кто? Она? Когда ей работать? Они с вашим сыном решают мировые вопросы! У них времени ни на что другое не остается! Ищут дорогу к свету! – Он от души расхохотался. – Эльдорадо! Работать мы с вами будем!

– Ну и ну… – Доктор Груберт потер ладонью лоб.

– Я не закончил, – перебил Пол, – это все чепуха. Главное, чтобы Майкл не перехватил ее у меня. Я хочу жениться и как можно скорее сделать ей ребенка. Троих детей, чтобы она была занята! Но ужас мой в том, что Николь как кошка влюблена в вашего сына. К счастью, он пока не отвечает ей взаимностью.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Но кому известно, что там случится завтра?

– Что же вы собираетесь делать?

Чувствовалось, что за окном резко похолодало.

– Я хотел предупредить вас, – упирая на каждое слово, сказал Роджерс, – вы не вздумайте забирать Майкла из клиники. Нам с вами необходимо выгадать время. Мой план: как можно быстрее свадьбу и ребенка.

– А если она не захочет?

– Захочет! Она уже два года спит со мной, и все в порядке. Я лучше ее самой понимаю, что ей нужно. Если бы вы знали, – он резко развернулся к доктору Груберту своим большим телом, – чего бы я ни отдал, чтобы освободиться!

Поезд остановился на какой-то станции.

– Это что? – Пол Роджерс вгляделся в темноту. – Нью-Рашел, уже? Почти приехали.

Придя домой, доктор Груберт нажал кнопку на автоответчике.

«Саймон, – в голосе Айрис была смесь раздражения и заискивания. – Я была бы очень благодарна тебе, если в следующий раз, когда поедешь к Майклу, ты бы взял меня с собой. Завтра мы с Диком уезжаем кататься на лыжах, вернемся двадцать восьмого вечером. Ты знаешь номер моего мобильного телефона, он все время со мной…»

Доктор Груберт скривился от отвращения.

«Она, видите ли, уезжает на лыжах, но при этом хочет увидеть Майкла… Чтобы я ей это устроил…»

Больше на автоответчике ничего не было, и доктор Груберт затосковал: он ждал, что Ева позвонит, и то, что она этого не сделала, удивило его.

Звонить ей самому, просить о новой встрече?

Или подождать?

Он вспомнил анекдот, недавно рассказанный кем-то из пациентов: человек приходит к врачу и жалуется на расстройство нервной системы. «Чем вы занимаетесь?» – спрашивает врач. «Сортирую апельсины. В одну кучу бросаю те, что покрупнее, в другую – те, что помельче». «Прекрасная, спокойная работа». «Что вы, – вскрикивает больной, – я же каждую секунду должен принимать решение!»

«Позвоню ей завтра, – решил доктор Груберт. – И не с самого утра».

* * *

Долго никто не подходил, потом он услышал мужской голос с характерным для чернокожих людей заглатыванием окончаний.

– Миссис Мин нет дома.

– Простите, с кем я говорю? – спросил доктор Груберт.

– С братом ее зятя, – ответили ему.

– Зятя? – удивился доктор Груберт. – Какого зятя?

Раздались гудки, но тут же телефон зазвонил снова.

– Саймон, здравствуйте.

– Ева, – чуть не закричал он, чувствуя, что от радости кровь обморочно бросается в голову. – А я ведь звоню вам домой!

– Я не дома сейчас, я в Нью-Рашел…

– Я только что звонил вам, там подошел какой-то…

– Да, там мой зять сейчас со своим братом. Саймон, если я попрошу вас приехать, вы приедете?

– Вы одна? – зачем-то спросил он.

– Одна.

– Я приеду, – пробормотал доктор Груберт.

* * *

Она открыла ему дверь большого, старого, по всей вероятности, давно нуждающегося в ремонте дома.

Судя по красному воспаленному лицу, она плакала уже давно, и сейчас – как только увидела его – заплакала снова.

Одной рукой придерживая дверь, другой она притянула его к себе, и доктор Груберт услышал стук ее сердца, такой близкий и громкий, словно оно колотилось внутри его, а не ее тела.

Обнявшись, они вошли в комнату.

Он опустился на первый попавшийся стул, и Ева оказалась у него на коленях.

«Какая худая, – быстро подумал доктор Груберт, – ничего не весит…»

– Это Фрэнк сказал тебе, что меня нет дома?

– Да, – ответил он, гладя ее горячие волосы и сильно волнуясь.

– Катя умерла два с лишним года назад, – всхлипнула она. – Я не сказала тебе. Она была замужем, остался мальчик. Саша. А Фрэнк – это брат моего зятя. Саше почти три года.

– Отчего она умерла?

– Какой ужас! – не отвечая, разрыдалась она. – Какой это все ужас! А я осталась!

– Разве мы вольны?

– Да! А что же? Я и хотела уйти, сразу, уйти за ней! Сразу же, в тот же день! Но потом началась эта мысль… – Она задохнулась от слез. – Господи!

– Какая мысль?

– Что у меня ничего не получится! Что я не знаю, как это сделать, я не знаю, не умею! И я ничего не сделала…

– Слава Богу, – прошептал он.

– Да нет! – Она судорожно вздохнула. – Нет! Но сейчас я нужна ребенку! А он не дает мне его! Это каждый раз такая мука – выпрашивать!

– Почему он его не дает?

– Потому что он идиот! Мой зять Элизе – идиот из Доминиканской Республики! Картежник! Марихуанист! Так я полагаю, во всяком случае. Вряд ли я ошибаюсь! Мы вернулись из России, где провели почти два года, ей исполнилось семнадцать. И через год она узнала, что ее мальчик, русский мальчик, которого она любила там, в Москве, погиб в Чечне! Его забрали в армию, и он погиб! А Катя… – Она зарыдала и опять закашлялась.

Доктор Груберт поймал себя на неожиданном ощущении: и телесно, и душевно его самого становилось словно бы все меньше и меньше. Казалось, что он плавится, как асфальт на солнце, становится мягким, вязким, расплывчатым, в то время как хрупкая, ничего не весящая Ева поглощает его, засасывает, и ее, наоборот, становится все больше, словно они не могут занимать одинаковые объемы в пространстве и одному из них приходится уступить.

– Моя Катя, – влажным хриплым шепотом продолжала она, – сорвалась. Это был первый год колледжа, общежитие, а там ведь все это просто. Она получила письмо о том, что он погиб, и все! Начались наркотики, потом алкоголь. Чего мы только не делали! Ричард водил ее к гипнотизеру, к психологам! Вдруг она вроде бы опоминалась, давала слово, но проходила неделя – и все начиналось сначала! Она уже не могла учиться. Тогда-то он и появился, Элизе. Приехал из своей Пунта-Каны, совсем простой – отец черный, мать испанка, – без образования, без специальности, здесь у него только право на работу, даже гражданства еще нет! Семья вся там, в Доминиканской, в Нью-Йорке только старший брат, Фрэнк, таксист, он его сюда и притащил, наобещал ему золотые горы! Где-то они встретились с Катей. Где – не представляю! И она его выбрала. Чужого парня. И вышла за него замуж.

– Сколько они прожили?

– Чуть больше года, – всхлипнула она. – Родился Саша. Во время беременности она вроде бы бросила наркотики. Я почти успокоилась. Мне нужно было отлучиться, – Ева вдруг запнулась и ярко покраснела. – Мне нужно было слетать в Россию…

Доктор Груберт машинально кивнул.

– Что ты киваешь! – вскричала она. – Я полетела, потому что у меня там был любовник!

– Любовник? – он отшатнулся.

– Да, – она прижала ладони к вискам, еще больше сузив распухшие от слез глаза. – Да, любовник.

Ему захотелось, чтобы она встала с его колен.

– Мне это, – пробормотал он, – ведь необязательно рассказывать…

– Как же я… – не слыша его и глядя в одну точку, прошептала она. – Как я могла? Уехать? Но мне казалось, что она справится, родится ребенок, она молода, здорова… И я очень тосковала тогда без этого человека, который там, в Москве…

– На сколько же ты улетела?

– Надолго, – прошептала она, – надолго! Вместо двух недель пробыла там больше двух месяцев. Вернулась к самым ее родам. Она была очень бледная, с огромным животом…

Доктор Груберт увидел, как бледный, почти прозрачный Майкл лежит на больничной кровати.

– Она родила Сашу, и у нее почти сразу же наступила послеродовая депрессия. И все. Умерла от передозировки.

Ева порывисто поднялась, словно только сейчас спохватившись, что все это время она сидела у него на коленях, да так и осталась стоять рядом с креслом.

Доктор Груберт, ссутулившись, глядел в пол.

– Я, может быть, не должна все это рассказывать, – всхлипнула она. – Но ты для меня – особенный человек. Я никому больше не рассказываю.

Он не понял, что она имеет в виду.

В конце концов, это, может быть, просто фраза.

В соседней комнате зазвонил телефон.

– Элизе, – вздрогнула она, – это он насчет Саши.

– Чего он хочет?

– Я попросила, чтобы он отдал мне Сашу на все рождественские праздники. А он назвал цифру: четыре тысячи. Я сказала, что у меня нет таких денег. Может быть, он немного уступит.

– Четыре тысячи? – не понял доктор Груберт. – За что?

Не отвечая, она сняла трубку и глазами показала ему, чтобы он взял другую, на кухне, дверь в которую была открыта.

– О’кей, я дам вам ребенка, – сказал хрипловатый бас на ломаном английском. – Но мне нужны деньги. Хотя бы сроком на полгода. Никто не дает кредита. Просто – хоть подыхай!

– Сколько же ты хочешь? – спросила Ева.

– Четыре куска, мэм. И не потому, что я такой жадный, а потому – мне нужны деньги на бизнес, чтобы…

– Хорошо. Ты сегодня привозишь мне Сашу в Нью-Рашел и получаешь две с половиной, а через три недели, когда будешь забирать его, – еще полторы.

– Нет, мэм, так не пойдет. У меня, кроме всего, есть еще небольшой карточный долг. Эти деньги нужны мне сейчас, чтобы отдать долг и не бояться, что меня прирежут за то, что я их не отдаю. Вам, конечно, наплевать, прирежут меня или нет, но ребенку нужен отец. А я не самый плохой отец, мэм. Так что, если вы не согласны, мы сейчас хлопаем дверью и уезжаем домой, а вы можете возвращаться, нас здесь уже не будет.

Доктор Груберт не выдержал – подошел и знаками показал, чтобы она прекратила разговор.

– Скажи, что все будет в порядке, при чем тут деньги, ерунда какая…

Она измученно посмотрела на него.

– Ерунда, ерунда! – он замахал руками.

– Хорошо, – прошептала она в трубку и тут же гибким и быстрым движением притянула к себе доктора Груберта. Он услышал, как на том конце провода тяжело вздохнул Элизе. – Привези Сашу сюда. У меня еще кое-какие дела здесь. Так что, пожалуйста, привези мне его сегодня в Нью-Рашел.

– Часа через два, мэм, – сказал Элизе.

* * *

…Они лежали на огромной, пахнущей сухими цветами кровати, принадлежащей, без сомнения, ее покойной матери.

Доктор Груберт подумал, что, до того как Евина мать умерла сама и до того как умер ее тихий муж, эта спальня перевидала всякого.

Хозяйкой ее была старуха, каждый вечер засыпающая на пахнущем сухими цветами полотне рядом со стариком, которого она не любила все сорок с лишним лет их брака, но с которым тем не менее отказалась расстаться, когда он умер, и предпочла иметь его при себе в виде урны, похожей на греческую амфору, – так что и это окно, и дерево за окном, и даже запах сухих цветов были свидетелями всего страшного и одновременно трогательного, что составляло их жизнь.

* * *

– Тебе хорошо со мной? – вдруг сказала она.

– А тебе?

Она слегка отодвинулась от него.

– Я дам тебе прочитать Катин дневник. Все равно я не смогу объяснить тебе всего. Мне хотелось бы, чтобы ты знал.

Доктор Груберт чуть было опять не спросил ее, по какой причине она выбрала именно его. За что? Откуда это немыслимое доверие к едва знакомому человеку?

– Ты, наверное, не понял, да? Почему я так плачу весь день и почему Элизе с братом у меня там, дома? Катин день рождения сегодня, ей двадцать три года. Они всегда приходят ко мне в этот день: Элизе с Сашей и Фрэнком. Чтобы отметить. Но мы так ужасно поссорились утром с Элизе! Он же все время требует у меня денег! Я сорвалась и уехала. Они остались, потому что я им там всего наготовила и елку поставила. Саша не хотел уходить.

– Я сейчас выпишу тебе чек, – спохватился доктор Груберт.

– Я не должна брать у тебя деньги.

– Да ерунда, – смутился он. – Деньги – это самое простое.

– Когда они есть, – пробормотала она.

– Ева, не стоит об этом…

– Издательство, – сгорая не только лицом, но и шеей, и белыми худыми плечами, сказала она, – должно получить за учебник, который сейчас выходит, после Нового года сразу, тогда, надеюсь, я смогу…

«Господи, – с жалостью к ней и стыдом за себя подумал доктор Груберт, – мы же близки! Зачем она так!»

– Ева!

Она исподлобья посмотрела на него своими блестящими глазами.

– Я хочу, чтобы ты прочел Катин дневник.

Вышла в другую комнату и через минуту вернулась с синей тетрадью в руках.

– Вот. Ты побудешь еще, пока не привезут Сашу? Увидишь его.

* * *

Она что-то делала в кухне, отделенной от гостиной небольшим коридором. Кухня была ярко освещена зимним солнцем. На деревянной дощечке лежала серебристо-сизая луковица.

Доктор Груберт вошел и осторожно положил чек рядом с луковицей.

– Спасибо, – сказала она. – Ты уже начал читать?

* * *

«16 ноября, среда. Мы здесь уже почти год, а папу все-таки всегда принимают за иностранца, и не потому, что он ходит в клетчатой курточке по снегу и морозу, и не потому, что говорит с акцентом. Папа здесь чужой, и все это чувствуют, но мама – другая. Ее принимают за свою, может быть, за какую-нибудь киргизку или туркменку, но никому и в голову не приходит, что она американка и приехала сюда из Нью-Йорка. Я была бы счастлива, если бы у меня был такой русский язык, как у мамы! Сейчас я проклинаю себя за то, что отказывалась заниматься с бабушкой русской литературой, теперь это бы мне так помогло! На прошлой неделе мы начали читать «Войну и мир» Толстого, и я, зная, что скоро нужно будет писать сочинение по первым главам, сделала вот что: взяла в библиотеке «Войну и мир» на английском, а мама увидела и так меня отругала! Конечно, она права, ведь папа собирается жить в Москве еще, по крайней мере, два года, и мне нужно перестать выделяться. Тем более что у меня русские корни, и бабушка так и не выучила английского, сидя в самом центре Америки, и всю жизнь говорила на нем ужасно коряво! А я говорю по-русски без акцента, но пишу очень плохо: представляю, сколько времени мне бы понадобилось, если бы я решила вести свой дневник по-русски!

Мама в Москве совсем другая, не такая, как в Америке: она то очень напряженная, то вдруг вся сияет. Все-таки у мамы такое невероятное лицо! Мы ехали вчера в метро, и я обратила внимание, что на нее все смотрят: и мужчины, и женщины. Я никогда не замечала в Нью-Йорке, что моя мама такая красавица.

6 декабря. Три недели ничего не записывала, потому что очень много было разных вещей в школе. Здесь не справляют католическое Рождество, а справляют православное, в январе, но Л. А. сказала, что, раз я учусь у них в классе, мы будем отмечать Рождество в декабре, и сделала небольшую вечеринку только для нашего класса. Все принесли вино, а мальчики – водку. Л. А. сделала вид, что это не позволяется, а потом пила вместе со всеми. Я еще в прошлом году заметила, что ей жутко нравится Вартанян, потому что несколько раз во время контрольных я поднимала глаза и видела, как они переглядываются, и она вся красная. Не знаю, есть ли что-нибудь между ними, мне кажется, что есть. То есть я думаю, что они, конечно, спят, хотя ей не меньше сорока, а ему шестнадцать. Вартанян – огромный, с черными усами, и у него такой громкий бас, что лучше бы с таким басом петь в опере, а не мучиться в школе. Он дико ленивый. Я думаю о том, что у нас бы такие вещи ни за что бы не прошли, уже был бы суд. Ведь это совращение малолетних. А здесь – ничего.

Наша школа считается одной из лучших, но все равно есть очень много странных для меня вещей. Ужасно, что ученики, в основном, конечно, мальчики, так рано начинают пить, буквально в тринадцать-четырнадцать лет, так что к восемнадцати оказываются совсем алкоголиками. Но все равно мне здесь нравится, и то, что меня так хорошо, дружелюбно приняли, тоже очень приятно, у нас бы это было иначе: присматривались бы полгода, а потом уж – как повезет.

Здесь девочки просто из кожи вон лезли, чтобы стать моими подругами, и все разговоры – просто очень, очень откровенные! Я знаю, что нравлюсь мальчикам, но вот уже год прошел, как мы здесь, а они все еще в нерешительности: все-таки я американка. У нас в классе, кроме меня и еще двух девочек, все уже давно не девочки. В этом русские ничем не отличаются от американцев.

8 декабря, суббота. Умираю. Вчера я услышала, как мама говорила по телефону. Я не подслушивала, просто так получилось. Я снимала сапоги в коридоре, и в это время зазвонил телефон в спальне, и мама подошла и стала разговаривать. Она не знала, что я дома. Ужас какой. У мамы любовник.

Я точно знаю, что это так, потому что никто не разговаривает таким голосом, если это не любовник, а просто знакомый. Она почти ничего и не говорила, только «да», «нет», «не знаю», потом вообще замолчала. Но в это время она слушала то, что он говорит! Я знаю, что у них нехорошо с папой, и, наверное, так было всегда, хотя папа на ней помешан.

У него очень тяжелый характер, это я тоже знаю, но мама эгоистичнее, чем он. Наверное, дело, как всегда, в сексе. Если люди не совпадают, им никогда не будет хорошо вместе, это химический процесс прежде всего. Я об этом много читала. Но что же теперь будет, если у моей мамы в Москве появился любовник?

А может быть, он не сейчас появился, а уже давно, с самого начала, как мы приехали?

11 декабря, вторник. Если бы я этого не узнала, какое бы это было счастье! Но мамина жизнь вся передо мной как на ладони, а папа ни о чем не догадывается! Она стала дико молодая, словно ей двадцать лет, и вся сверкает просто!

Только все время врет. Она говорит папе, что занимается рукописями и корректурами, поэтому ее никогда не бывает дома, что у нее то одна, то другая встреча, и все деловые, но я знаю, что это вранье. Иначе бы она так не выглядела. Вчера она зашла за мной в школу, потому что мне нужно было кое-что купить из одежды, хотя здесь жуткая дороговизна и хорошие вещи стоят, как в нашем «Гудменз».

Она зашла за мной в школу, и ее увидела сначала Надя, а потом уже я, потому что я задержалась после биологии, а Надя прибежала за мной и сказала, что у меня мама как модель. Мне это было и приятно, и почему-то гадко. Девочки пошли на нее смотреть, а я осталась стоять на лестнице и тоже посмотрела на нее совсем чужими глазами.

Она действительно как модель, потому что в Москве сбросила тридцать фунтов, и у нее лицо похоже на цветок.

Что же будет, если папа обо всем догадается? Я думаю, что он не переживет.

13 декабря. Я все еще очень многого не понимаю здесь, в России, и у меня очень много вопросов, но если бы не то, что происходит у нас дома, с мамой, все это бы меня сильно занимало, а так мне стало почти безразлично, потому что я все время помню, что у нас дома что-то ужасное.

Кроме того, мне все стыднее и стыднее за маму, что она так отвратительно врет. Я понимаю, почему, когда она на той неделе сказала папе, что едет в Питер, а там живет какой-то Бидов, и ей с ним нужно обязательно встретиться в четверг, и папа сказал, что они могут поехать вместе и остановиться в гостинице, и не нужно обременять мамину приятельницу, которая замужем за новым русским и живет сейчас в Питере, – теперь я понимаю, почему мама стала красная и сказала папе, что она уже обещала, что приедет, и что ее ждут, и что это не совсем в Питере, а в Комарове, где приятельница живет на даче, и туда приедет этот Бидов или Битов со своим новым романом, так что папе совсем незачем туда тащиться на два дня, потому что он еще не оправился после тяжелого гриппа, а в поездах жарко, и на улице холодно, так что, как только он выйдет из поезда на улицу, его сразу же продует, и он снова заболеет.

И папа ей поверил! Он все время к ней присматривается, все время хочет быть там, где она, и все время дико злится на нее за то, что она исчезает. Я это заметила еще давно, еще дома, в Нью-Йорке, но там я не обратила на это внимания, потому что, во-первых, была маленькой, а во-вторых, дома все свое, и я там своя, и все привычно, а здесь все чужое и я чужая, и с меня словно бы содрали кожу, так что я чувствую каждую, каждую пылинку. А тем более – маму!

Мне кажется, что мы должны здесь все держаться вместе, все дружить больше, чем мы дружили дома, но мама предает нас с папой, и даже не тем, что она в кого-то там влюбилась, а тем, что мы здесь – как в открытом море, и нас должно быть трое, а она хочет одна доплыть до берега, а мы с папой – как хотим, ей все равно. Я знаю, что папа ее любит гораздо больше, чем она его, но за это трудно на нее сердиться, мы еще два года назад говорили об этом с Хилари, у которой тоже такая история дома, только наоборот, потому что там мама ужасно влюблена в папу, а папа от нее только что не бегает, хотя, когда гости или родственники, они оба, и папа, и мама, делают вид, что все в порядке. Хилари от этого просто лезет на стенку, так ей стыдно за них обоих.

Мы это все обсуждали с ней, и Хилари правильно сказала, что люди в этом не виноваты, то есть они не виноваты, кого они любят или не любят, за это нельзя сердиться на человека, просто потому что у него так что-то устроено внутри, что он эту женщину или этого мужчину любит, а эту женщину или этого мужчину не любит и не хочет, хотя бы они были первые голливудские красавцы.

Хилари считает, и я с ней согласна, что любовь – это химический процесс, а всякая дружба или совпадение интересов – это совсем другое, но мне страшно, что моя семья рухнет здесь, в Москве, и мы с папой останемся вдвоем барахтаться среди всего чужого, а мама с каким-то чужим человеком заживут так, как им хочется.

16 декабря. За мной уже несколько недель все время ходит Костя Прозоров. Он думает, что я этого не замечаю, потому что он делает вид, что ходит не за мной, а за Лидой. Но мы с Лидой очень подружились и почти все время вместе, и она очень умная, и сразу мне сказала, что дело вовсе не в ней, потому что они знают друг друга с шестого класса, и никакой любви не было, а наоборот: когда они все ездили в прошлом году на дачу к внуку какого-то их знаменитого певца – я не помню фамилию – и там все жутко перепились, так только они вдвоем – она и Костя – остались без пары, потому что друг другу они совершенно безразличны, хоть пьяные, хоть трезвые. (Я знала об этой поездке, но меня мама с папой никуда, ни в какие компании не пускают, потому что всего боятся, хотя и любят русскую культуру!)

Конечно, Костя сейчас использует Лиду для прикрытия, это не очень хорошо с его стороны, но вообще он мне, конечно, нравится, и когда я сказала Лиде, что, когда он подходит, у меня начинает гореть лицо и немножко тянет низ живота, она сказала, что – все, у нас с ним химия и с этим нельзя бороться.

20 декабря. ОООООООООООО! Я не могу! Зачем мы сюда приехали! Я не могу! Все было так хорошо, а теперь… Так бы и писала только одно: не могу, не могу, не могу! Я опять слышала мамин разговор, но теперь я слышала ВСЕ! Не знаю, что у них здесь творится с телефонами, но я позвонила домой и попала прямо в разговор мамы и этого человека!

Я сказала «але!», но они меня не услышали и продолжали говорить, и я тоже не положила трубку, хотя знаю, что это преступление – ворваться в чужую интимную жизнь, но ведь это моя мама, и, в первую очередь, она принадлежит не чужому человеку, а папе и мне, и мне нет никакого дела, что она влюблена, потому что мы заехали в Москву, где нам нужно жить вместе и поддерживать друг друга, и мы здесь больше семья, чем в Нью-Йорке, так что если мама нас с папой предаст, то мы этого не переживем, что-нибудь обязательно случится, я это чувствую.

(Почему мне, кстати, все время кажется, что мама может нас предать? Почему про папу ничего такого мне в голову не приходит?)

Мама сказала ему: «Ты не позвонил вчера, я ждала». «Я только ночью, – сказал он, – прилетел из Эстонии, у меня родилась внучка». «Я, – сказала мама и отвратительно засмеялась, – оказывается, люблю не только чужого мужа, но и чужого деда». «Да, – сказал он, – думаю, что тебе пора меня бросить». Мама замолчала, и он истерически как-то крикнул: «Ты что, решила меня бросить?» И она сказала: «Я чуть с ума не сошла, пока тебя не было. Все дела запустила». Тогда он ужасно тяжело задышал в трубку, я прямо услышала, как он глубоко дышит – всем животом, и почти увидела его, хотя я не знаю, как он выглядит. «Ты можешь вырваться сегодня?» – спросил он. «Я могу, – прошептала мама, – ты когда закончишь?» «У меня, – сказал он, – репетиция до десяти». «Мне неудобно, – сказала мама, – что я так поздно возвращаюсь каждый день. Хотя он спит».

И я поняла, что это она о папе! А папа действительно спит! И я тоже спала раньше, и даже не знала, когда она возвращалась, но теперь я больше спать не буду, нет, теперь все по-другому!

«Ты хочешь, – сказала мама, – чтобы мы сегодня поехали на дачу? Но ведь поздно уже». «Я не могу без тебя больше двух дней, – сказал он и ужасно тяжело вздохнул, будто штангу поднял, – а мы уже четыре не виделись. Хочешь, чтобы я умер?» И мне стало гадко, что он так говорит, как в каком-то романе или на сцене, но если у него репетиции, значит, он связан с театром, может быть, он даже актер.

(Хотя, если у него родилась внучка, значит, ему сколько лет? И как же она влюбилась в старика?)

А потом мама сказала: «Погладь меня» – и я чуть не закричала! И он сказал: «Не могу. Не выдержу». А мама почти пропела каким-то шепотом напополам со звоном, словно она сейчас полетит: «Ну, немножко».

И он начал ее гладить! И я это чувствовала! Я чувствовала, как чужой гладит мою маму по всему телу, и это было так…

Я не могу, не могу, не могу!

Потом мама сказала так слабо-слабо, словно умирает: «Ну, все. Иди. Обожаю тебя». Он сказал: «В десять».

И тут же раздались гудки.

Я вышла из автомата и почему-то увидела, что снег на улице ярко-розовый с черным, и люди тоже черные с ярко-розовым, и какие-то жуткие разводы по всему небу.

Жуткие!

Потом я поняла, что плачу и это у меня что-то с глазами».

* * *

Доктор Груберт поднял голову от страницы. Ева вошла в комнату.

– Может быть, – негромко спросил доктор Груберт, – не стоит, чтобы я это читал?

– Стоит.

* * *

«22 декабря. Пытаюсь понять свою маму. Главное, что этим нельзя ни с кем поделиться. Ни с Хилари, ни с Лидой – ни с кем. Смешно! Чуть не написала: «Ни с папой». Я должна все это понять сама.

Может быть, я не имею права ее осуждать. Потому что я всегда чувствовала, что она так несчастлива с папой.

Мы вообще – несчастная семья. А здесь – особенно. Потому что здесь – мы приехали из Америки и уедем в Америку, где – как здешние люди думают – все богатые, а тут Россия, и столько материальных проблем. Но получается, что у меня только здесь раскрылись глаза на все, и на моих собственных родителей, потому что там, дома, я была маленькой девочкой и ничего не понимала.

Хотя у нас и раньше были ужасные сцены. Я так помню ту, ночью, которая меня перепугала два года назад.

А это было вот как: папа всегда почему-то периодически обижался на маму, он просто не мог жить без того, чтобы раз в неделю на нее ужасно не обидеться и не сделать ей какой-нибудь гадкой сцены, и даже от меня это было невозможно скрыть, потому что, когда у папы начинается истерика, он ничего, кроме себя самого, не слышит и не помнит.

Я уже легла спать, у них начался какой-то разговор, и я через стену почувствовала, как папа накаляется. Он сказал маме: «Посмотри, у нас на столе живут эти крошечные муравьи». Мама ответила: «Муравьи? Откуда они взялись в такой холод?» «Неважно, – сказал папа, – они взялись вот от этого цветка, но ты подойди сюда и посмотри». И я уже по голосу его услышала, что ничего хорошего не будет. «Видишь, этот муравей тащит маковое зернышко из пирога? Ты видишь или нет?» «Я вижу, – сказала мама, – и что?» «Он ведь его тащит не для себя, а всем! Ты видишь это или нет?» «Вижу, – тихо сказала мама, – и что?» «А то! – закричал он, – то! Только ты привыкла жить для одной себя! И мне надоело с этим считаться! Иди и зарабатывай! Ты даже в редакции перестала появляться!» «У тебя истерика, да?» – спросила мама.

Я знаю, что вопрос у нас в доме никогда не заключался в деньгах, потому что иногда папа просто сходил с ума, не знал, что для нее сделать, и покупал ей все, что мог, хотя она даже и не просила, так, например, он вдруг взял и купил нам прекрасный дом на Лонг Айленде, который все равно потом пришлось продать, потому что мы не могли за него выплачивать, но когда он вдруг начинал вот так вот кричать, да еще о деньгах, это значило, что ему очень хочется как-нибудь маму оскорбить, и как можно больнее, потому что у него уже началась истерика.

Конечно, не из-за денег, а от какой-то ужасной на маму обиды, но тогда я не понимала, на что он так обижается, а теперь, кажется, начала понимать!

«Оставь меня в покое, – сказала мама с такой ненавистью, что я вся похолодела, – сколько можно мне мстить за то, в чем ты сам виноват?» «Ты посмотри на себя! – закричал папа, – неужели ты думаешь, что еще можешь вызывать у меня какие-то эмоции?» «Слушай, – сказала мама, – если ты не успокоишься, я приму меры, обещаю тебе!» «А почему бы тебе не освободить меня от себя? У тебя ведь, кажется, есть дом, где жила твоя мать, он ведь теперь свободен, вот туда и проваливай! – сказал папа. – Освободи меня!» «Хорошо, – ответила мама, – завтра мы начинаем разводиться, а сегодня оставь меня в покое!» «А зачем нам ждать до завтра? – закричал папа. – Давай начнем прямо сейчас!» «Ты разбудишь ребенка», – сказала мама. «А ей все равно придется с этим столкнуться, – сказал папа, – она все равно узнает, кто ее мать!» «Кто же я?» – спросила мама. «А ты не знаешь, кто ты?» – прошипел папа. «Я не знаю, – вскрикнула мама, – я знаю только, что, что бы я ни делала, меня не за что упрекать, потому что я всю жизнь ужасно несчастна с тобой!» «И я с тобой, – сказал папа, – и лучше это немедленно закончить!» «Ты не со мной несчастен, – каким-то ужасным хриплым голосом сказала мама, – ты вообще несчастен! Ты не любишь жизнь, никогда не любил! Никогда не хотел жить! Ты – ошибка природы! Ты вообще не должен был родиться, потому что твоя мать тебя не хотела! Такие люди, как ты, которых не хотят, которые рождаются по случаю – они не должны жить, они сами мучаются и других мучают!» «А-а-а?» – закричал папа. «Да, – сказала мама, – я желаю тебе как можно скорее умереть, чтобы и самому освободиться, и меня отпустить!» «Освободиться? – сказал папа, а я лежала ледяная под одеялом и думала, что, если бы мне предложили в этот момент умереть, я была бы только рада. – Так чего мы ждем?»

И он чем-то зазвенел, потом открыл холодильник.

«Так ты этого хочешь, и прекрасно! Сейчас ты это получишь! Смотри! Ну, смотри!»

Я не выдержала, выбежала из своей комнаты и бросилась к ним.

Никогда не забуду: папа держал в руках шприц, наполненный, как я сразу поняла, этим его инсулином, который он колет себе два раза в день, но ему полагается не полный шприц, а какая-то определенная доза. Он задрал рубашку, словно сейчас всадит этот шприц в кожу, и был белым-белым, не только лицо, но вообще весь был ужасно белым, потому что он ведь седой, хотя еще и не старый, и довольно кудрявый, и стричься не любит, поэтому у него белые кудрявые пушистые волосы, как у женщины, и когда он стоял с этим шприцем, то волосы поднялись, а все лицо дрожало, и мама была тут же, но она сама была словно мертвая, окаменевшая, и смотрела при этом на папу так, словно она и в самом деле хочет, чтобы он всадил в себя эту огромную дозу инсулина!

А на лице у нее была такая тоска! Такая просто страшная тоска, невозможная! И я никогда не забуду этого, никогда, никогда не забуду! Хотя они тут же, как только я выбежала, спохватились, и папа сделал вид, что ему пора делать укол, а мама спросила, почему я не сплю.

Вот такой был в моей жизни ужас.

23 декабря. Я, кажется, один раз видела этого маминого человека, когда мы только приехали сюда. У нас была куча гостей, все с нами знакомились, и среди гостей действительно был один то ли режиссер, то ли актер, очень приятный.

И мама потом упомянула, что он только несколько лет назад, как переехал в Москву из Эстонии, его пригласили что-то ставить в московском театре, и он здесь остался. Я его лица совершенно не помню. Но он высокий, намного выше папы, и, кажется, очень симпатичный внешне.

И еще мне кажется, что тогда он был с женой. Она рыженькая, курносая. Хорошенькая, кажется.

Но, может быть, я их с кем-то путаю?

Костя Прозоров подошел ко мне после литературы и сказал: «Давно собираюсь спросить, откуда у тебя такой хороший русский язык? У тебя даже акцента почти нет! Что, у вас в Нью-Йорке все так хорошо разговаривают?» Я сказала, что у меня бабушка русская, и мама с бабушкой всегда говорили по-русски, а дедушка со стороны мамы был китайцем, но и с мамой, и с бабушкой, своей женой, он тоже говорил по-русски, а папа у меня русист, и у него докторская диссертация по теме «Небесное и земное в творчестве Федора Михайловича Достоевского».

Так что мой папа тоже на этом русском языке слегка повернулся и, когда я росла, все сделал, чтобы научить меня говорить по-русски так же, как по-английски. Меня и книжки заставляли читать, и в русский детский сад отдавали, и в гости водили к эмигрантам, я даже русские мультфильмы смотрела, пока росла.

«Так ты – китаянка, – сказал Прозоров и засмеялся, – а я смотрю и думаю, откуда у тебя эти глаза?» И он показал двумя пальцами, какие у меня глаза.

У нас бы на такие штучки следовало обидеться, потому что это расизм, но мама меня предупреждала, что в России это не так, и я не обиделась, только немного удивилась.

«Я хочу проводить тебя до дому, – сказал он, – или еще лучше – давай сходим куда-нибудь. Хочешь в кино?» Я согласилась, но нам оставалось еще три урока, и я думала, что не дождусь, так у меня все болело, потому что Костя сидит сзади, за последним столом, и я чувствовала, как он смотрит мне прямо в шею, поэтому у меня все и болело, и пекло, как раз с того места на шее, на котором были его глаза, и этот жар шел ниже, до самого таза.

Я попалась. Пора мне становиться женщиной, лучше с этим не затягивать, иначе начнутся всякие психологические проблемы. Не дай мне Бог. Но хочу ли я этого с ним? И здесь, в Москве, откуда я все равно уеду?

Обо всем этом я думала, пока ждала, когда же, наконец, закончатся эти проклятые уроки, а когда они закончились, у меня так дрожали ноги, что я еле-еле дошла до раздевалки, где он меня ждал, и мы пошли.

Когда мы вышли на улицу, я увидела, что за то время, что я была в школе, стало тепло, почти как летом, и надвигается гроза.

Гроза в январе! Это что-то немыслимое! Такое бывает только в России!»

* * *

Доктор Груберт вспомнил, что несколько дней назад, когда он спешил в ресторан на свидание с ее матерью, тоже, как ни странно, была гроза.

* * *

«Мы шли по Тверской, народу было не очень много, но нас все равно почему-то все толкали и задевали локтями. Сначала он молчал, потом рассказал, что его отец в прошлом был летчиком, потом стал заниматься бизнесом, но неудачно, и у него теперь депрессия оттого, что приходится жить на те деньги, которые зарабатывает мать, а мать очень активная и энергичная, она бросила то, что раньше делала, и пошла в бизнес по продаже недвижимости, а чтобы это приносило хорошие деньги, занимается продажей квартир для новых русских, которых ни Костя, ни его отец терпеть не могут, и от этого у отца депрессия, а Косте его жалко, потому что он сам похож на отца, а не на мать, которая очень, как он сказал, любит всякие компромиссы.

Я подумала, что мне, наверное, тоже надо что-то ему рассказать о своей семье, иначе получается, что он открыт, а я нет, и это некрасиво, но тут же я поняла, что говорить о нашей семье просто невозможно, особенно теперь, когда все упирается в то, что у мамы есть любовник, а папа этого, если узнает, ни за что не переживет.

Мы зашли в кафе, где Костя заказал мороженое, пиво и кофе, и никто не спросил у него подтверждения, что ему двадцать один год, а пиво продали просто так, у них это можно. Я съела немножко мороженого и выпила весь стакан пива, которое называется «Бочкарев», и у меня тут же закружилась голова, и стало очень весело.

«Куда ты хочешь пойти?» – спросил он, и я увидела, как он вдруг побледнел и даже какая-то белая пленка выступила в левом уголке его губ. А у меня заломило низ живота так, что я еле поднялась.

«Хочешь в кино?» – сказал он.

«Пошли», – сказала я.

Мы пошли в кинотеатр «Художественный» на какой-то дурацкий американский боевик, и во всем зале не было никого, кроме нас!

И, как только мы сели, он меня обнял и начал целовать. Я целовалась много раз там, дома, но никогда ничего похожего! У меня так кружилась голова, и все немело – и руки, и ноги, – и ничего более необыкновенного никогда не было со мной в жизни, ничего более чудесного.

Только очень хотелось плакать, потому что, пока он меня целовал и мне было так хорошо, я вдруг – как назло – вспомнила про маму и, чтобы не думать об этом, вся вжалась в Костю, прямо в его шею и грудь, а на нем была одна тоненькая рубашка, потому что куртку он сразу снял, и я услышала, как у него колотится сердце.

Мы целовались раскрытыми губами, и он языком доставал до самого моего горла, и такого у меня, конечно, никогда и ни с кем не было. Я поняла, чего он хочет, и, наверное, я сама хотела этого, и ничего не боялась, но мы все-таки были в кинотеатре, и хотя здесь у них все очень просто, но я чувствовала, что этого нельзя допустить, и оторвала его от себя.

Он забормотал: «Что, что, что? Катюша, Катя, что?!»

И я сказала: «Ты с ума сошел? Пошли отсюда!»

И побежала из зала, а он догнал меня с моим пальто, и мы оказались на улице. Там уже наступил глубокий вечер, но все равно было тепло, и ветер дул такой теплый, что мне показалось, что в нем был даже запах моря, как у нас на Лонг Айленде.

«Пойдем куда-нибудь», – сказал Костя и опять поцеловал меня в губы. Но я почему-то сказала: «Подожди, не надо». «Что не надо? – спросил он. – Если мы оба этого хотим?» «Сегодня не надо, – сказала я, – мне пора домой». «Я буду стоять под твоими окнами всю ночь, – сказал он, – пока ты не выйдешь ко мне». «А если пойдет снег, – спросила я, – и вообще будет холодно?» «Тогда я превращусь в медведя и буду стоять. Ты не читала такую сказку, как человек превращается в медведя от любви?» «Нет, – ответила я, – не люблю сказок». «Дурочка, – сказал он, – а я люблю».

И опять поцеловал меня. Мы дошли до моего дома и у самого подъезда столкнулись с мамой, которая вылезала из такси в своей длинной шубе и маленькой белой шапочке. И опять она была похожа на модель!

Она увидела нас и вся просияла. Но это не оттого, что она нас увидела, а просто потому, что она так счастлива в той, другой своей жизни, и ей нужен любой повод, чтобы это показать.

Она потащила нас наверх и начала кормить и рассказывать про какой-то случай в метро, и я видела, что Костя смотрит на нее с удивлением. Потом он ушел, а я не стала делать уроки, а пошла к себе и сразу легла спать.

Мы живем в «высотке» (так называются высотные здания, которых здесь, в Москве, несколько, их строили, когда правил Сталин!), и я стояла и смотрела то вниз, то вверх, на небо. На небе была луна с оторванным подбородком, а внизу бежали машины. И почему-то я поняла, что все это уже было. Вернее, не поняла, но так почувствовала, потому что вдруг увидела все это со стороны: и себя, и свою маму, и Москву, – все, все, все, включая луну с оторванным подбородком.

Было все это уже.

Точно так, как сейчас, уже было.

Но когда и какая была я?

28 декабря. Если бы я не знала, что у мамы есть своя история, я бы рассказала ей, что со мной происходит.

Мы с Костей уже два дня как вместе. Все это оказалось гораздо проще, чем я думала. В пятницу мы не пошли в школу, а поехали в Барвиху на электричке. Там есть настоящие дворцы за заборами, их охраняют солдаты с ружьями, а есть просто деревня, называется Никольское, где топят печки и воздух пахнет, как у нас на Рождество, елками. И немного хрустит от холода.

Мы сошли с поезда, и я спросила у Кости, зачем он меня сюда привез. Он сказал: «Погулять», – и я подумала, что, может быть, и правда: он привез меня погулять. Мы пошли в лес, но гулять там почти невозможно, потому что снегу по колено, хотя светило очень яркое, просто летнее солнце, и эта путаница зимы с летом была такой, что все время хотелось смеяться.

Я прислонилась головой к стволу, и Костя тут же начал меня целовать так же, как тогда, в кино, а когда я хотела оторвать голову от ствола, оказалось, что она не отрывается, потому что там стекала смола, и мой затылок приклеился! Потом мы легли на снег, и снег забился везде – под одежду, и в волосы, и в рот, и в глаза, – но тут же начал таять, потому что мы были страшно горячими!

Я испугалась, что сейчас Костя начнет раздевать меня прямо здесь, в лесу, но он вскочил – весь в снегу, с красным лицом, – схватил меня за руку, и мы побежали обратно в деревню. Я увидела, что нам навстречу идет женщина от колодца, и это было как на картинке: высокая женщина в сером платке и в валенках, изо рта валит пар, а в каждой руке по ведру, и вода в ведрах ярко-голубая, как в океане.

Костя постучался в первую попавшуюся дверь, на нас залаяла собака, сидевшая на огромной ржавой цепи – жалко мне этих русских собак! – а потом вышла на крыльцо старуха без единого зуба, но в очках, настоящая ведьма из русской сказки. Костя сказал, что я – его сестра и нам нужно где-то остановиться на пару часов, потому что он вывихнул ногу и нужно полежать, чтобы потом ехать в город.

Старуха посмотрела очень подозрительно, но Костя тут же вытащил деньги и сунул ей в карман, так что она нас впустила в дом. Там были две крошечные комнатки со стенами, увешанными фотографиями, в основном черно-белыми и тусклыми, и было ужасно жарко, а пахло кислым, как будто испортилась какая-то еда. Старуха впустила нас в ту комнатку, где стояла высоченная – прямо до потолка – кровать, и много на кровати всяких подушек, которые старуха все собрала и унесла, как будто мы могли их украсть.

Она закрыла за собой дверь, мы услышали, как она завела телевизор, и по телевизору шли новости.

Он раздел меня, все-все с меня снял, и мне стало холодно в этой очень жаркой комнате. У него тоже руки стали просто ледяными. И тогда я сказала почему-то по-английски: «Please, don’t…»[2]

Мы стояли и смотрели друг на друга, и он ничего не делал, даже не дотрагивался до меня. Наверное, это выглядело дико: он стоял в куртке, а я перед ним – совершенно голая. Но мне совсем не было стыдно, наоборот! Только хотелось плакать. А потом он очень быстро все с себя стянул. Я ничего не боялась, потому что он был самый родной на свете, и то, что он так дрожал и боялся до меня дотронуться, делало его еще роднее. Мне было почти не больно, ну, совсем чуть-чуть. А говорили, что у некоторых это вызывает чуть ли не шок или отвращение. Мне вообще сейчас пришло в голову, что вся папина затея с Москвой и с тем, что он нас сюда потащил, и с этой школой, нужна только для того, чтобы был этот день, когда мы с Костей лежим вот так, на этой кровати, и крепко спим.

Мне показалось, что мы действительно спали, но, может, мы не спали, а просто провалились, и, когда я очнулась и посмотрела на чью-то руку, я не сразу поняла, чья это рука: моя или его.

Наступил уже вечер, и я перепугалась: что подумают мама с папой? Где я? Костя лежал рядом со мной и глубоко дышал, и он был такой милый! И тут из меня что-то полилось. Это была кровь. Слава Богу, что ничего не успела испачкать. Я сползла с высоченной кровати, оделась и вышла в другую комнату, где старуха смотрела телевизор.

Я извинилась и спросила, можно ли мне в уборную. Она кивнула головой за окно. Значит, уборная на улице! Такого я еще не пробовала, но делать было нечего, и я пошла на улицу. Я остановилась на протоптанной в снегу тропинке и изо всех сил вдохнула этого очень холодного елочного воздуха. Показалось, что я проглотила большой кусок немножко кислого, твердого, вкусного яблока.

Все было очень хорошо, и снег переливался вокруг, потому что на небе было много звезд. Главное – я нисколько не переживала, что, вот, я иностранка, совсем из другой жизни, заехала черт знает куда!

Наоборот – мне все было так просто и весело: даже то, что уборная– огромная яма в кривом, в человеческий рост скворечнике, а содержимое забросано чем-то белым, сильно пахнущим, и то, что я потом мыла руки ледяной водой из рукомойника, такой холодной, что пальцы заболели, а полотенца не было, так что я вытерла руки о свитер.

«Катя, куда ты ходила? – спросил Костя, как только я вошла обратно в эту нашу комнату. – У тебя болит что-нибудь?»

Я легла рядом с ним, не раздеваясь и совсем не стесняясь, и сказала ему, что со мной было. «Сильно?» – спросил он. «Нет, ничего», – сказала я и подумала, что два часа назад он мне был, честно говоря, никто, чужой человек, а теперь мы можем так разговаривать!

«Ты не сердишься на меня?» – спросил он. И я вместо ответа поцеловала его в губы и погладила по всему лицу.

«Катя, – сказал он, – я не хочу, чтобы ты думала, что у нас это просто так. У меня это было, честно говоря, с другими, но это все как небо и земля, понимаешь?»

Я знала, вернее, я, конечно, догадывалась, что я у него не первая, и, когда он это сказал, сначала было мне неприятно, а потом, когда я увидела, как он на меня смотрит – жалобно, и, как маленький, боится, что я обижусь, – мне стало просто безразлично. Ну, было и было. Это ведь совсем другое.

Я вернулась домой в четверть первого, у нас было темно в квартире, я сразу шмыгнула в душ, а когда вышла, увидела почему-то только папу, а мамы не было. Папа был очень грустным и старым.

Я что-то быстро соврала и спросила, где мама, и он ответил, что мама опять улетела (или уехала, я не поняла) в Петербург, потому что у нее там дела.

30 декабря. Завтра Новый год. Меня пригласили в компанию, где Костя тоже будет, в гости к одной девочке из класса, которая мне не очень нравится, но у нее большая квартира, она живет с матерью, и мать уезжает, так что все принесут еду и алкоголь и можно остаться до утра.

Я спросила у мамы, можно ли мне пойти, и мама сказала, что нет, нельзя. Я обиделась, стала кричать на нее, что я уже взрослая и что это у нас, в Америке, похищают подростков, а здесь никто никого не похищает, и мне надоело так жить, будто мне пять лет. Но мама была как стена.

И тогда я спросила: «Почему ты только себе разрешаешь личную жизнь, а мне запрещаешь? Может быть, у меня тоже любовь?»

Не знаю, не представляю, как это из меня вырвалось! Я увидела по ее лицу, по тому, как оно сначала стало ярко-белым, потом ярко-красным, что она все поняла. Наверное, она решила, что я ее где-то подкараулила или еще что-то. Но она умеет выкручиваться! Она сказала: «Мне сорок лет, а папе пятьдесят два. Тебе – шестнадцать. Разница все-таки, правда?»

То есть она сделала вид, что я это говорила о ней и о папе!

В общем, я никуда не пойду и буду дома, ну и черт с ними, лягу спать! А Костя сказал, что тогда он тоже никуда не пойдет и будет стоять под моими окнами. Но папа утром тридцать первого, когда я еще валялась в кровати, вошел ко мне и говорит: «К нам зайдут друзья в десять часов, и потом мы с ними пойдем на Красную площадь смотреть салют и, может быть, на часок в ресторанчик тут, неподалеку. Хочешь, пригласи к себе кого-нибудь».

Я обрадовалась и сразу позвонила Косте, там подошла его мама, которую я никогда в жизни не видела. У нее красивый голос, но по голосу слышно, что она много курит, она спросила, кто говорит, и я сказала, что это Катя Гланц из школы. И я слышала, как она крикнула Косте: «Иди, американка твоя!»

Откуда она знает? Может быть, у меня все-таки акцент? Ну и пусть. Мне совсем не хочется с ними знакомиться. Главное, что он придет и мы в Новый год будем вместе. Ведь вместе – главное».

* * *

Доктор Груберт снял очки и попытался представить себе эту девочку, но у него ничего не получилось. Вместо девочки выплыло лицо Евы, потом Николь, потом опять Евы.

* * *

«1 января. Сейчас ночь, первая ночь нового 1996 года, и я должна непременно записать все, что произошло, чего бы мне это ни стоило. Костя пришел в четверть двенадцатого, мои родители и их друзья только что ушли. Я думала, что мы сядем за стол, но он схватил меня на руки и спросил: «Которая твоя комната?» И понес прямо туда на кровать. Мне уже совсем не было больно, и такое счастье, что мы есть и мы вместе.

Он так нежен со мной, так ужасно ласков, сейчас я уже чуть-чуть больше соображала, чем тогда, в деревне, и разглядела, какое у него было лицо. Глаза закрыты, а все равно кажется, что они блестят. И, когда все кончилось, он закричал! Я прошептала ему: «Тихо!» Мы не встали с кровати даже тогда, когда начали бить часы, просто я сбегала в столовую и принесла шампанское, а потом опять легла, и мы выпили это шампанское, когда Костя уже был внутри меня.

Я, правда, почти весь свой бокал пролила.

«Желаю тебе, – сказал он, – чтобы каждый Новый год мы встречали только так. Слышишь?»

И я с ним согласилась. Потом мы приняли душ, оделись и сели за стол, и нам было жутко смешно. Мы все время умирали от смеха, просто не могли смотреть друг на друга. А потом зазвонил телефон, и я подошла.

Женский голос, довольно приятный, но, как я почувствовала, полный слез, сказал мне: «Позовите господина Гланца». «Его нет дома, – ответила я, – что-нибудь передать?»

И тут она – как завопит!

«Передать! Передать! Что его жена – проститутка и мразь, передай, пожалуйста! Что она приехала в нашу страну и ничего лучшего не придумала, как отбивать чужих мужиков! Что я ей желаю как можно скорее сдохнуть, и чтобы ни одна собака о ней не вспомнила!»

Я не успела даже бросить трубку, потому что там, на том конце провода, началась какая-то борьба, словно у этой женщины хотели вырвать трубку, а она не давала, пытаясь что-то еще мне прокричать, и наконец раздались гудки! Я опустилась на стул, как будто меня толкнули со всего размаху, и у меня было темно перед глазами.

Костя, кажется, перепугался, а я только думала, слышал ли он, что она там кричала, потому что, если слышал, я не буду врать (какой смысл?). А если все-таки не слышал? Тогда я должна быстро что-нибудь придумать: не рассказывать же такое! Даже ему! Но он, конечно, почти все слышал, потому что спросил: «Хочешь побыть одна? Я пойду». И я кивнула, не глядя на него, так мне было стыдно.

Мне было стыдно так, что я не могла пошевелиться. Так стыдно, что я не могла даже взглянуть на него, пока он одевался в коридоре, и, если бы можно было умереть в эту самую минуту – только чтобы никогда больше не вставать, не двигаться, ни с кем не разговаривать, – я бы тут же согласилась.

Он уже открыл дверь, но я – сама не знаю почему – бросилась ему на шею. И он меня очень крепко обнял. Слава Богу, что он ни о чем не спрашивал!

Слава Богу! Мы постояли в коридоре, обнявшись, потом он ушел, а я пошла в свою комнату, погасила свет, легла и стала думать, что мне теперь делать. То, что звонила жена маминого бойфренда, это ясно. То, что она еще будет звонить и непременно нарвется на папу, – тоже ясно. Значит, в моих руках сейчас вся наша судьба. Моя, мамина и папина. Я говорила себе, что надо успокоиться и принять самое правильное решение, но меня мучила почти ненависть к маме за то, что она такое с нами сделала. И за то, что Костя слышал весь этот кошмар! Что он теперь будет думать о нас? Обо мне? Я ненавидела и этого ее бойфренда тоже, потому что он, так же как и мама, заботился только о себе, о своем удовольствии и ни о ком не подумал!

Его жену, которая нам позвонила, я ненавидела потому, что она посмела назвать мою маму таким словом и вообще вела себя омерзительно, позвонив нам в новогоднюю ночь и наговорив мне всего этого!

Папу я ненавидела потому, что мама не любила его, а он делал вид, что все в порядке, хотя ничего у нас не было в порядке, и все это ложь, и, если мама не любила его, нужно было честно смотреть правде в глаза!

Но больше всего я ненавидела себя за то, что во мне столько злобы ко всем ним, и я, оказывается, никого не люблю, кроме Кости! Мне хотелось пойти в ванную и вымыться под горячим душем – так меня всю трясло от злобы! Я боялась, что Костя не захочет приближаться ко мне, услышав все это, или он решит, что я такая же, как мама, или еще что-то!

Господи! Как мне было плохо! Я, наверное, заснула, провалилась и проснулась потому, что они пришли. Я видела их сквозь щель в приоткрытой двери – как они вошли, румяные и веселые, и мама была в своей белой шапочке и длинной шубе, а папа без очков, в клетчатой курточке, толстый и довольный, и с ними пришла эта парочка их московских друзей, и они сразу сели за стол, и мама засуетилась и побежала в кухню, а папа завел негромкую музыку, но мама тут же вернулась и показала глазами на дверь моей комнаты, наверное, желая сказать, что он меня разбудит, но я почему-то вдруг громко крикнула: «Я не сплю, развлекайтесь!»

И тогда они вошли ко мне в комнату – мама и папа, со своими поздравлениями. Они поцеловали меня и ушли. А я записала все, что было. И решение мое вот какое: завтра я все скажу маме».

* * *

Доктор Груберт услышал, что Ева кому-то открывает дверь, и отложил тетрадку в сторону.

– Заснул, пока мы ехали, – сказал уже знакомый ему по телефону голос Элизе.

– Вот, держи.

Доктор Груберт догадался, что Ева отдала чек.

– Ну, я пошел, большое спасибо, – вежливо сказал Элизе.

Хлопнула дверь. Она вошла в комнату со спящим ребенком на руках. Доктор Груберт встал со своего кресла.

Мальчик был очень смуглым, почти чернокожим. На круглой голове его таял снег. Ресницы – густые и длинные – светлее волос.

Доктору Груберту бросилось в глаза то, как маленькая темная рука выделяется на белой коже ее плеча, с которого – от того, что Ева изо всей силы прижала ребенка к себе, – слегка съехала кофточка.

– Спит, – прошептала она. – Я отнесу его в спальню.

– Мне пора, – сказал вдруг доктор Груберт, – я хотел бы подскочить к Майклу. Завтра я не работаю.

– Ты прочитал?

– Не до конца.

– Возьми с собой и дочитай, – сказала она. – Мне это важно.

* * *

День догорал, снега почти не было – остались только его редкие, торопливые поблескивания, летящие с неба.

К домам подъезжали и отъезжали машины, из них выходили женщины с большими, накрытыми фольгой подносами, торопились в гости.

Другие женщины мелькали в проносящихся мимо машинах, накрашенные и разодетые, с напряженно-праздничными лицами.

В церкви было темно, двери закрыты.

Рождественская служба закончилась утром.

Доктору Груберту смертельно хотелось спать, но спать было некогда, нужно ехать к Майклу.

«Я заберу его оттуда, – неожиданно твердо подумал он, вспомнив, как Ева вошла в комнату, прижимая к себе ребенка, и вновь увидел перед собой ее ярко-белое плечо с темной детской рукой на нем. – Я не хочу, чтобы им управлял МакКэрот».

Признаться, что он ревнует Майкла к этому человеку, потому что тот пользуется большей доверенностью его сына, чем он сам, не хотелось.

В поезде он снова взялся за дневник.

«2января, 3 часа ночи. Я не спала совсем, вышла на кухню. Было, наверное, девять или десять. Мама была одна, пила кофе. Я почувствовала, что она нервничает. И я решилась. Хотя я не была уверена, сумею ли я произнести все это – у меня такой звон стоял в голове!

«Мама, – сказала я, – я все знаю про тебя».

Она стала красной и хотела что-то соврать, но я ей не дала и очень быстро рассказала о вчерашнем. На нее было жалко смотреть. Она просто вся уменьшилась на моих глазах, вся превратилась то ли в девочку, то ли в старушку.

«Катя, – сказала она и протянула ко мне руку. Хотела погладить, но я отдернулась, не далась. – Ты еще ребенок, ты не представляешь, что это такое: жить без любви».

«Так зачем же? – чуть было не закричала я, но тут же опомнилась: папа ведь мог услышать! – Зачем же было так поступать? Чтобы все были несчастны?»

«А все и так несчастны», – сказала она.

И опять протянула ко мне руку. Тут я не выдержала, разрыдалась. И это все было просто ужас какой-то! Мама пыталась меня обнять, прижать к себе и тоже плакала, а я не давалась, не хотела, чтобы она дотрагивалась до меня, выставляла вперед локти, и она, в конце концов, упала головой на стол и заплакала так громко, что папа, конечно, услышал и вышел из кабинета.

«Что у вас здесь?» – спросил он. «Ничего. Пожалуйста, уйди, пожалуйста!» – «Почему мама плачет? Ты ее обидела?» Мама сказала: «Уйди, мы сами разберемся, не вмешивайся», – но она даже не успела до конца договорить, как зазвонил телефон.

Я знала, что это опять его жена. И мама это знала. Но папа не знал и снял трубку. Там опять кто-то кричал (конечно, кто же еще!), и сначала папа не понял, а как-то даже шутливо отстранился, как он всегда делает, когда кто-кто слишком громко говорит в ухо. Я хотела нажать на рычаг, но не успела – она уже говорила, вернее, орала, а папа слушал, и у него становилось мертвым лицо.

– Sorry, you probably got the wrong number[3], – вдруг сказал он и бросил трубку на стол рядом с телефоном, как будто она его обожгла.

И хлопнул дверью.

Час ночи. Папа не возвращается. Костя не позвонил вечером. Может быть, он решил меня бросить. От этой женщины тоже ничего. Мама лежит в спальне и делает вид, что спит. Я не хочу с ней ничего обсуждать.

А если мой папа умер на улице?

4 января, 8 часов вечера. Папа вернулся второго утром. Он был ужасно бледным и измученным. Не знаю, где он был. Вошел к маме. Она села на кровати. Я стояла и смотрела из коридора. Папа закрыл дверь. Я стояла и подслушивала. Первый раз в жизни я решила, что никуда не уйду и буду подслушивать, потому что все для меня решалось. Сначала они говорили очень тихо. Папа сказал: «Я не хочу с тобой жить. Можешь убираться, куда хочешь». «А Катя?» – спросила мама. «Катя поедет со мной», – ответил он. Я чуть не закричала.

Что значит «поедет»?

У меня же Костя?

Потом мама сказала: «Ты что, поверил всему этому? Тому, что какая-то идиотка наплела?» «Я не верю ни одному твоему слову», – сказал он. «Подожди! – закричала мама, и я прямо через дверь почувствовала, как она заломила руки над головой, – она всегда это делает – и подняла волосы с обеих сторон. – Ты что, не знаешь русских людей? Ты что, не знаешь, как они склонны к истерикам? Ты ведь читал Достоевского?» «Не лги мне, – сказал папа, – при чем тут Достоевский?» «Господи, – сказала мама, – при том! Я с самого начала знала, что какая-нибудь глупость должна будет с нами случиться! Тут ни с кем слова нельзя сказать, чтобы тут же не выскочила из-за угла какая-нибудь идиотка и не устроила скандала!»

Мне стало страшно, что она так врет. Хотя, может быть, она врет, чтобы спасти нашу семью? И все-таки это ужасно, ужасно!

И потом, она же любит того человека! Или это все иначе у них?!

«Тогда, – сказал папа, – ты мне сейчас все расскажешь. Все, начиная с прошлого марта! Каждый день! Ты мне дашь полный отчет! Иначе я…»

Вдруг что-то очень тяжелое покатилось, повалилось, я раскрыла дверь и увидела, как папа сползает с кровати, держась за грудь, и у него совсем сизые щеки! Я закричала, кажется, и мама тоже. Мы попытались его поднять, положить на кровать, но он был как каменный и только хрипел!

«Он умирает, умирает! – закричала мама. – Катя! „Скорую“!» Мы вызвали «Скорую», они приехали минут через двадцать, и папа все это время сидел на полу, держась за сердце, а мама стояла перед ним на коленях. Они забрали папу в больницу с подозрением на инфаркт.

Мама от него не отходит. Ему уже лучше.

Это так страшно было. Я знаю, что если бы что-то случилось с папой тогда ночью, то есть если бы он умер, мама бы никогда этого себе не простила, наверное.

Костя вчера у меня ночевал, я сама его попросила. Но теперь это все совсем другое – наш секс. Теперь я совсем другая с ним, будто мы вместе давным-давно. И не то что мне так привычно и наша близость стала рутиной – совсем нет! Но мне так хорошо, спокойно, и даже то, что по-прежнему хочется плакать, теперь значит совсем другое!

Мне хочется плакать оттого, что мы встретились и не потеряем друг друга. Это такое огромное счастье, и иначе как слезами я не могу ничего выразить! Вчера я сказала ему, что мы знали друг друга в прежней жизни и теперь снова встретились, поэтому нам так уютно. Нам не надо ничего начинать заново, вот что. У нас все уже есть.

Ночью мы говорили о моих родителях, и я вдруг все ему рассказала. Никогда в жизни я бы ничего такого никому не рассказала! Разве это не значит, что мы вместе давным-давно?

И еще я сказала ему: «Как я рада, что мне не надо тебе врать!»

И он меня понял».

* * *

Поезд приближался к Филадельфии, доктор Груберт торопился, читая. Он отчетливо видел перед собой все, что писала эта девочка, даже жест, которым ее мать подняла волосы с обеих сторон головы, и они застыли над ее белым фарфоровым лицом, как крылья.

«В ней, – вдруг пришло ему в голову, – в ней есть какая-то театральность. Это неприятно. Или, может быть, мне кажется, потому что она – при всей своей искренности – что-то недоговаривает. Зачем я ей вдруг понадобился? Она ведь меня штурмом берет! Я же чувствую, что это просто атака какая-то. Со всех сторон. Когда она спросила меня сегодня, хорошо ли мне, что было ответить?»

Неторопливая вдумчивость и обстоятельность, унаследованные от отца, подсказывали доктору Груберту, что нужно спокойно, как все, что он делал (если бы только ему постоянно не мешали, не сбивали его с толку!), прокрутить в памяти то, что Ева доверяет ему, и постараться понять, с какой целью она это делает, что именно стоит за ее открытостью.

«А может быть, я просто недостаточно знаю женщин? Может быть, я никогда так глубоко не „проваливался“… – Он усмехнулся. – В эту…»

Доктору Груберту стало неловко даже перед самим собой: не было слов, которые могут определить «эту», но раньше он вроде бы и не нуждался в подобных словах?

* * *

Поезд остановился на какой-то станции, несколько пассажиров выскочили на мокрую, черную платформу покурить. Струйки дыма не сразу расползались в воздухе, а останавливались над их головами в виде затейливых волокнистых облаков и только потом, не торопясь, исчезали.

Он вспомнил, как Айрис, закрутив любовь с Домокосом, лгала ему в глаза о том, где она была и что делала, хотя он не особенно и расспрашивал ее.

Он-то не расспрашивал, но ведь Майкл был там же, в том же доме, дышал всем этим!

«Почему, – подумал доктор Груберт, – почему именно тогда он заболел по-настоящему? Может быть, это мы с Айрис – тем, что так много лгали, – и подтолкнули его?»

Он опять потянулся к дневнику как к спасению от нахлынувших мыслей, но проводник, рысью пробежавший по вагону, сообщил, что следующая станция – Филадельфия.

* * *

Доктор Груберт видел своего сына два дня назад, но чувствовал себя так, будто не видел его несколько месяцев.

Теперь, когда появилась Ева, затягивающая его в водоворот своей не имеющей к Майклу никакого отношения жизни, сын – как со страхом показалось ему – перестал быть центром переживаний.

Острое физическое желание, которое доктор Груберт испытал к Еве, оказалось таким сильным и так подчинило его, что сейчас нужно было сделать почти что усилие, чтобы вновь развернуться всем существом своим в сторону сына.

В клинике ярко горели лампы, пахло свежей хвоей и тем особенным кисловатым запахом дезинфицирующего раствора, который используют для мытья полов в общественных местах и больницах. Для того чтобы попасть в седьмую палату психиатрического отделения, где лежал Майкл, доктору Груберту пришлось пройти через три двери, каждая из которых открывалась ключом, находящимся у дежурной медсестры, и происходило это только после того, как дежурная медсестра через решетку видела того, кого она впускает.

Длинный светло-синий коридор был пуст, если не считать молоденькую итальянку, которая шла ему навстречу, как всегда прижимая к груди плюшевого медвежонка, с которым она не расставалась ни днем, ни ночью.

Доктор Груберт знал, что сейчас она остановит его и в сотый раз скажет о том, что ненавидит мужчин.

Так и случилось.

– Здравствуйте, доктор, – сказала она и закрыла рот плюшевым медвежонком, то ли пугаясь встречи, то ли радуясь ей. – С Рождеством вас!

– И вас, Марисела, – любезно ответил доктор Груберт.

Она встала прямо перед ним, блеснув расширенными беспокойными зрачками.

– Я хотела сказать, – торопливо заговорила она, – что вы совсем не похожи на остальных двуногих садистов с этой мерзостью между ногами! – Большой рот ее скривился от отвращения. – Нет, вы совершенно другой!

Доктор Груберт натянуто заулыбался.

– Я рассказывала вам, как меня изнасиловали, когда мне было девять лет? Помните? И кто? Родной дядя, брат моей матери! Ах, какая это была гадость, какая гадость!

– Вас ведь собираются выписывать, Марисела?

– Ах, да-да! – с отчаянием перебила она, – но разве можно меня выписывать? Там, – она махнула подбородком в сторону окна, – там я обязательно что-нибудь сделаю с собой! Меня уже ничто не удержит!

Она крепко прижала к себе медвежонка и несколько раз быстро поцеловала его.

– Пусть уж я лучше буду здесь. – Вытерла медвежонком слезы. – По крайней мере, останусь жива хоть еще немного. Здесь мы в безопасности.

– Мы? – переспросил доктор Груберт.

– Ну, да, мы все. Включая Майкла. Разве мы выживем там? Там мы все погибнем. Желаю вам счастливого Рождества!

Она отошла было и тут же вернулась.

– Если бы Он не сделал того, что Он сделал, разве можно было бы вообще жить? Ведь Он знал, что такое люди. И все-таки пришел. Потому что у Него был один маленький-маленький, – она судорожно поцеловала медвежонка, – малюсенький шанс, что Он ошибается. Счастливого вам Рождества!

Она взмахнула медвежонком и пошла дальше своей легкой молодой походкой, так, что глядя ей вслед, никто не сказал бы, что эта девушка тяжело больна и содержится в психиатрической лечебнице под тремя замками.

Майкл сидел на кровати в джинсах и белом просторном свитере. Пластыря на голове уже не было.

Он вскочил при виде доктора Груберта.

– Я тебя жду, па. Нам нужно поговорить с тобой!

Доктор Груберт заметил, что он сильно взволнован.

– Ты не пошутил, что заберешь меня отсюда?

– Нет. Но ты должен пообещать мне…

Он не успел закончить.

– Можно не обещать? – пробормотал Майкл. – Чего стоят наши обещания?

– Хорошо, – тут же сдался доктор Груберт, – не хочешь обещать – не надо. Но, Майкл, если ты будешь жить дома, ты должен продолжать лечиться…

– Еще что? – глядя в пол, спросил Майкл и приподнял левое плечо, как делал всегда, когда ему бывало не по себе.

Жест этот живо напомнил доктору Груберту Айрис.

– Еще ты должен хоть иногда встречаться с матерью. Она меня замучила своими претензиями.

– Еще?

– Все пока.

– Хорошо, – сказал Майкл. – Папа, я должен жениться на Николь.

– Что-о-о? Как жениться?

– Мне кажется, что у нас нет другого выхода. Ее нужно спасать.

– От Роджерса?

– Откуда ты его знаешь?

– Да неважно! Майкл, это же бред!

Майкл вдруг рассмеялся.

– Ты что, забыл, где мы сейчас находимся?

– Нет, подожди! Как ты можешь взваливать на себя… Ты за себя отвечать не можешь! Сейчас, по крайней мере!

– Я, может быть, нездоров, – сильно побледнев, ответил Майкл, – но я стараюсь отвечать. И потом… – Он запнулся. – Иногда нужно делать даже то, про что ты заранее знаешь, что это обречено.

Доктор Груберт промолчал.

«Если я буду настаивать на своем, я его потеряю. Будет то же самое, что с Айрис. Сказать, что я передумал, и оставить его в клинике? Нет, тоже нельзя!»

– Майкл, ты взрослый человек. Если ты любишь эту девушку и думаешь, что…

– Папа, я ее очень люблю, но совсем не так, как… Между нами ничего нет. Но Роджерс… Если кого-то и надо лечить, так именно его.

– У тебя что, – испугался доктор Груберт, – опять был вещий сон?

Майкл не удивился и не обиделся.

– Нет, никаких снов не было.

– Когда ты собираешься жениться?

– Надо слетать в Лас-Вегас, чтобы нас расписали тут же.

– У нее что, нет никого ближе тебя? Куда ты лезешь?

– Я не лезу. Я, наоборот, пытаюсь вылезти. Меня эти таблетки так загоняют куда-то… Где я вообще перестаю чувствовать. Как резина. Слушай, – сын опять приподнял острое левое плечо, – ты помнишь белку?

– Белку? Какую белку?

– Помнишь, мы ехали в Сэндвич и шел дождь? На дороге был бельчонок, только что сбитый машиной? Он был живой. Я попросил тебя остановиться, и мама закричала, что меня сейчас тоже собьют? Ты помнишь или нет? Лет пять-шесть назад?

– Ничего не помню, – пробормотал доктор Груберт, чувствуя такую тоску, словно ему только что произнесли не оставляющий надежды диагноз.

– Я завернул его в полотенце, – продолжал Майкл, – и притащил. Мама испугалась, что он меня укусит, а белки бывают бешеные. Мы поехали искать лечебницу, ничего не могли найти. Он сидел в полотенце, торчала только голова, вся в крови. У него один глаз был нормальный, а второй все больше опухал, и мордочка постепенно перекашивалась, как это бывает при инсульте. У людей так бывает, я видел.

– Ну, хорошо! – не выдержал доктор Груберт. – Бельчонка сбила машина, ты хотел ему помочь. Это случилось шесть лет назад. Майкл! Ты слышишь себя?

– Подожди. Нас отсылали из лечебницы в лечебницу, потому что нигде не принимают «диких» зверей. Наконец мы нашли такую, где принимают, но мама вся извелась, что мы потеряли столько времени. Она сказала: «Положи его на обочину, он все равно сейчас помрет». Но он не помер и смотрел этим своим несчастным глазом, пока мы не сдали его девочке-ассистентке там, в лечебнице. Она положила его в коробку и сказала, что сейчас придет доктор. И ты тогда спросил: «Вы ведь не даете им мучиться?» Мы оставили ей свой телефон, чтобы она сообщила, как он там, и уехали. Я все время его вспоминал. А потом, через несколько дней, мы получили открытку из этой клиники, что он прожил сутки и умер от травмы головы. Неужели ты ничего не помнишь?

– Зачем мне об этом помнить?

– Потому что тогда, – пробормотал сын, – мне кажется, я понял одну штуку… И это касается всего. Я понял, во-первых, что нет никакой такой разницы между нами и ими. Между болью и болью, смертью и смертью. И, во-вторых, что каждый из нас связан с самым последним на свете существом. С самым-самым! Со всем, что имеет внутри себя кровь.

У доктора Груберта удивленно поползли брови.

– Папа, подожди! Никому и в голову не могло прийти, что я и этот раздавленный бельчонок, – что мы появимся не просто в одно и то же время здесь, но что нас вот так перекрутит! Что он будет видеть именно меня в самый последний час этой своей беличьей жизни, и именно я буду видеть, как он умирает, как у него распухает глаз! Я не знаю, ты, наверное, не понимаешь меня, но я правда тогда ощутил, что мы все происходим из одного чего-то! Мы все: люди, белки, дети, насекомые – все, без исключений!

Доктор Груберт еле удержал себя от того, чтобы не схватиться за голову.

– Ты понимаешь, – вдруг прошептал Майкл, – что такое болезнь? От чего они здесь лечат? От того, что в одном человеке живет несколько разных людей, и они по-разному чувствуют, и ведут себя тоже по-разному! Но от этого меня не нужно лечить! Это я и без них знаю! Мне и без них важнее всего найти себя самого!

– Но у человека, – робко произнес доктор Груберт, – должен же быть стержень…

– Да что стержень! Люди думают, что у них есть стержень, а потом идут и делают черт знает что! И уверены, что это потому, что у них есть стержень! Или вообще забывают о нем! И так бывает, и наоборот! Мы все – ты чувствуешь? – раздроблены, разобраны на куски! Но нужно же как-то собрать это все!

– Ты что, знаешь как?

– Я? – начал было Майкл и тут же оборвал себя. – Ну, я не знаю, как это сказать, мне трудно словами…

* * *

В гостинице доктор Груберт сразу лег и попытался заснуть.

«Один его дед, – вдруг с отвращением перед тем, что само лезет в голову, подумал он, – сжег другого его деда в печке. А он заботится о судьбе бельчонка!»

За стеной то смеялись, то стонали, то вскрикивали женским распаренным голосом.

«Любовью занимаются, – сморщился доктор Груберт, представив, как два потных, неуклюжих человека занимаются любовью. – Так и не заснешь…»

Он вспомнил о дневнике, зажег свет и принялся за чтение.

«9 января. Ужасно холодно, мороз – минус двадцать два градуса по Цельсию.

Вчера я ходила к папе, его, кажется, собираются выписывать. Но мне показалось, что я знаю того человека, который навстречу мне выскочил из вестибюля больницы. Мы почти столкнулись носами, он был без шапки, шапку держал в руках, очень высокий, худой, лицо красное и страшно взволнованное, даже что-то бормотал на ходу.

Я еще оглянулась и посмотрела через стеклянную дверь, как он понесся по аллее, а шапку так и не надел на голову, и волосы – редкие и седые – поднялись по обе стороны его лысины. Мне почему-то стало его жалко, и тут же я увидела маму, она поднялась с диванчика в вестибюле и пошла ко мне. Я не знаю, может, я и ошибаюсь, но вдруг это – он?

Хотя – неужели он осмелится прийти в больницу, где мой папа чуть было не умер из-за него?

12 января, утро. Папу сегодня выпишут, они с мамой приедут домой на такси. Каникулы кончились, но я не пошла в школу, сил нет. Все время кажется, что что-то произойдет. Я не могу больше жить с такими мыслями! Словно мне внутрь все время льют кипяток!

12 января, час дня. Вот я и дождалась!

Позвонила эта женщина и сказала: «Ева, это вы? Говорит Лена, жена Томаса».

У нас с мамой очень похожи голоса. Я сказала, что это не Ева, а ее дочь Катя. Тогда она спросила, сколько мне лет, и я сказала, что скоро семнадцать.

Она сказала, что ее дочери Лизе тоже скоро будет семнадцать. Потом она спросила: «Катя, ты знаешь, что у вас в семье происходит?»

У меня стало кисло во рту, и я сказала, что да.

Тогда она сказала каким-то другим, пьяным даже немного голосом: «Твоя мать отняла у меня мужа, а у моей дочки – отца».

И зарыдала.

Мне стало так жалко ее, что я тоже чуть не расплакалась. Я молчала, а она все рыдала, и я не могла положить трубку, хотя в любой момент могли прийти мама с папой из больницы! Потом она перестала рыдать и сказала, что хуже моей матери нет никого на свете, и у меня сразу высохли слезы.

Но я почему-то не попросила ее замолчать, а сказала: «У вас нет никаких доказательств». «Ладно, – сказала она, – я понимаю, что тебе неприятно это слушать! Скажи мне лучше другое: ну, пусть у них любовь, пусть им море по колено, но разве можно быть счастливыми за счет других?»

Я не знала, что на это сказать, да и сейчас не знаю. Я чувствовала только, что именно так и бывает: если тебе хорошо, кому-то обязательно плохо, и наоборот.

«Я не понимаю, – сказала она тем же пьяным голосом, и я подумала, что, может быть, она выпила. – Зачем он ей? Старый, больной! Ты его никогда не видела?»

Я сказала, что нет, но тут же поняла, что я видела его тогда, в больнице, что это точно был он!

«И очень хорошо, что не видела! – Она опять всхлипнула, и мне опять стало ее жалко. – Смотреть не на что! Ну, я не понимаю: она же богачка, у нее миллионы, бриллианты, а у него – что? Порок сердца да язва желудка! Он ее и трахать-то скоро перестанет!»

Меня как кипятком обожгло – ведь это она о маме!

Но я не знаю, почему – меня словно парализовало, – почему я не могла, не могла бросить трубку!

«Что, – сказала она, – неужели у вас в Америке никто трахаться не умеет, что она сюда пожаловала? Ну, заплатила бы там как следует, ну, пригласила бы к себе какого-нибудь! За деньги-то чего не сделаешь?»

Она говорила невозможные вещи! Но мне все-таки было ее жалко!

Я чувствовала, как она мучается и поэтому так гадко говорит, хочет, чтобы ей стало хоть немного легче, а не становится, что бы она ни говорила! Я не знаю, может быть, она выпила, а может быть, дошла до ручки, а может быть, и то, и другое, но она говорила о моей матери такие слова – а я как замороженная стояла и слушала!

Потом она спросила: «Катя, чтобы ты сделала, если бы была на месте моей дочки?»

И я сказала: «Не знаю».

И тут вошли мои мама с папой. Я сразу бросила трубку. Папа пошел к себе в комнату и тут же лег, а мама как прибитая пошла было за ним, но он сказал, что хочет спать, и так резко, так нехорошо, громко сказал, что меня опять словно обварило! Мама вышла было в столовую, но тут же открыла к нему дверь и крикнула: «Не разговаривай со мной таким тоном! Больной ты или не больной, но я тебе не прислуга!»

А папа ничего не ответил. Я чувствую в нашем доме все то же самое! Ненависть, такую ненависть! Я знаю, почему это: папа не может ей простить и никогда не простит, но он испугался, наверное, того приступа, который с ним случился десять дней назад, и не хочет сейчас ругаться, потому что боится, что умрет от этого.

А мама ненавидит его за то, что он больной и она теперь связана по рукам и ногам.

А тот, который пришел даже к папе в больницу, чтобы только ее увидеть, тот, наверное, совсем с ума сошел и, может быть, в самом деле ничего не соображает!

И его жена пьет, наверное, от горя – с нее что спрашивать? Вот как это все.

Что делать, как мне выпутаться? Не знаю.

За окном идет снег, сильный, тяжелый.

И темно, и дымно от него. Все попрятались.

13 января. Так больно! Сегодня утром папа сказал, что мы уезжаем. Что мы возвращаемся домой, в Нью-Йорк. Вчера вечером я разговаривала с Костей по телефону – он хмурый, говорит, что соскучился и – если я разрешу – сразу придет. Или поедем в Барвиху. Я чувствую, что ничего мне не надо, кроме того, чтобы поехать с ним хоть в Барвиху, хоть на Луну, лишь бы нас никто не трогал.

Но разве я могла вчера уехать из дому?

А сегодня утром, когда я встала, чтобы поспеть хоть ко второму уроку, папа высунулся из своей комнаты (мама, оказывается, спала в маленькой, там, где компьютер!), папа высунулся и сказал, чтобы я шла спать, потому что в школу ходить больше незачем, мы уезжаем, он заказывает билеты.

И все.

Я не знаю, что делать. Костя мне ближе всех на свете. Никого я никогда не буду любить так, как его. Я знаю, что мы и родились, чтобы жить вместе, я это знаю точно. Значит, ничего, кроме него и без него, мне не нужно.

Что мне делать? Я пытаюсь сосредоточиться и специально все записываю, чтобы голова яснее работала. Я перечитываю все, что записала, чтобы не сойти с ума. Он сейчас в школе, и я не могу с ним посоветоваться. Если он одобрит, я сбегу. Все равно, как жить и где.

Лишь бы с ним.

Сейчас заходил папа. Он очень изменился за это время, постарел и стал какой-то желтоватый, ходит согнувшись. Он сказал, что зарезервировал билеты на тридцатое января.

Значит, мне осталось – сколько? – семнадцать дней!

Никуда они меня не увезут!

14 января, ночь. Я побежала в школу, дождалась, пока закончится третий урок, и ворвалась прямо в класс. Он стоял и разговаривал с Лидой и чему-то, кажется, смеялся, а может быть, мне показалось.

Я крикнула: «Костя!» Он увидел меня и сразу понял, что что-то случилось. На нас все смотрели. Но он подошел близко, и я сказала по-английски: «Пойдем отсюда». Он взял в раздевалке свою куртку, и мы пошли, спустились в метро, где было тепло, сели на лавочку, а я все не могла начать говорить, словно у меня во рту тряпка.

Мы сели на лавочку, и он обнял меня за плечи, а я была как деревянная, потом сказала, что папа зарезервировал билеты. Я боялась на него смотреть. Он молчал. Когда я взглянула на него, у него лицо было совсем другое – как у ребенка, такое растерянное, такое беспомощное! И я заплакала.

«Никуда я тебя не отпущу», – сказал он. И мы, не сговариваясь, вошли в вагон, потом доехали до вокзала, сели в электричку и приехали к нам в Барвиху, к нашей старухе. Было очень холодно и почти темно, на соседнем дворе выла собака и еще слышался звук пилы, пилили дрова, а в некоторых окнах уже горел свет.

И такая тоска была у меня на сердце, такая тяжесть!

«У меня нет денег, – сказал Костя. – У тебя есть?»

Я отдала старухе почти все, что у меня было, и мы закрыли, наконец, дверь и остались в нашей комнате с этой нашей высокой кроватью.

Костя – мой любимый, любимый!

Потом мы начали разговаривать, но сначала он спросил у меня: «Ты не боишься залететь?» Я поняла, что он имеет в виду «забеременеть», хотя он сказал такое русское слово, которое я не знала в этом значении, и ответила, что еще не успела об этом подумать.

«Нам надо так крепко быть связанными друг с другом, – сказал он, – чтобы нас нельзя было разлучить. Если бы ты залетела, нужно было бы оставить ребенка». «А если – нет, – спросила я, – тогда что?» «Я тебя люблю, – сказал он, хотя никогда раньше ничего такого мне не говорил. – Я не могу тебя отпустить». «Я скажу им, – сказала я, – что никуда не могу ехать, потому что я с тобой». «Так они тебя и послушали! Нет, это не пойдет! Нужно что-то другое! Что-то другое!» «Что? – спросила я. – Что другое?» Но он ничего не мог придумать, только повторял: «Мы должны придумать что-то другое, что-то другое…» Потом он вскочил, посмотрел на меня и сказал: «Я знаю что!» – «Что?» – «Вы с мамой не должны возвращаться в Америку, пусть твой отец едет один. Пусть они разводятся. Нам нужно протянуть время. Когда тебе исполнится восемнадцать, нас распишут».

Я даже не сразу поняла, что это он такое говорит. «Как едет один? – сказала я. – Как это: разводятся?» – «Очень просто, не они первые, не они последние! И это будет только честно, если они разведутся! Она же любит другого человека! Что же они, тоже должны расставаться? Что же: мы должны расстаться с тобой, а твоя мать с этим мужиком, только потому, что твоему отцу так лучше? Но нас же четверо, а он один?»

«Костя, – сказала я, – это не арифметика! При чем здесь – сколько нас?» Но он вдруг посмотрел на меня подозрительно: «Ты не хочешь, не хочешь, да? Так и скажи! Может, ты жить не можешь без своей прекрасной Америки?» «Я не без Америки не могу жить, – ответила я, но на секунду все же подумала, смогла ли бы я остаться здесь навсегда или мне рано или поздно захочется домой. – Я не об Америке говорю, а о том, что нельзя, чтобы папа ехал один! Он не переживет этого!» «А так, – сказал он и жутко весь побледнел, – а так, может, мы все не переживем…»

И мы еще долго говорили об этом. Он просто как сумасшедший! Ему кажется, что только так и нужно поступить! Что ничего другого нам не остается! Но это же нелепость!

Мы с ним так намучили друг друга, так наспорились и накричались, что – когда снова легли в кровать и прижались друг к другу, – мне показалось, что уже глубокая ночь, но было только восемь вечера.

Мы целый день ничего не ели, мне и не хотелось, но Костя, когда мы наконец встали, сказал, что хочет есть, а меня отпускать не хочет, и вообще, сейчас мы не должны быть ни секунды друг без друга. Он оделся, взял у меня из кармана деньги, которые там остались, и ушел. А я заснула и во сне почувствовала, что за окном с таким шумом, как будто это машины, идет снег.

Костя вернулся – весь в снегу – и принес сыру, коробку сардин, черный хлеб и бутылку водки. Мы начали есть, он налил себе и мне, я сказала, что не пью водку, но он сказал, что это самый здоровый алкоголь, все остальное – гадость, и начал пить. Я испугалась, что он один выпьет всю бутылку, и тоже выпила, и мне стало сначала жутко весело и смешно, а потом затошнило. Да еще как!

Я сунула ноги в ботинки, натянула куртку и успела – слава Богу – выскочить на крыльцо, где меня начало так выворачивать, что я подумала: сейчас умру.

Я вернулась домой часов в двенадцать ночи, мельком взглянула на себя в зеркале в коридоре и испугалась: так плохо я не выглядела ни разу в жизни.

Ни мама, ни папа не спали, и, конечно, они сразу все поняли, и папа сказал: «Ложись спать, поговорим завтра». А мама сказала: «Прими, пожалуйста, душ и выпей чаю».

И была со мной очень заботлива и внимательна, хотя, когда я увидела ее глаза, то они были просто сумасшедшими.

Но мне – все равно. Утром Костя позвонил мне и сказал, что вчера метро уже закрылось, так что он всю дорогу от моего дома до своего прошел пешком – и в такой мороз! Но он сказал, что никакого мороза не чувствовал и что пьяные люди вообще холода не чувствуют, вчера он в этом убедился.

Как только я положила трубку, мои родители подсели с двух сторон и начали со мной разговаривать. Я решила, что буду очень односложно отвечать, потому что мы ведь с Костей вчера так ни до чего и не договорились. Папа сказал, что он надеется, что я и так все понимаю и что это больше никогда не повторится, и нужно делать скидку на мой тяжелый возраст.

А мама вдруг заплакала и сказала: «Катя, прости меня!»

Мы говорили по-английски, и я сказала очень так издевательски: «Вау!»

А потом тоже очень издевательски спросила: «За что?»

Папа сказал, что он очень рад, что мы улетаем, потому что московское влияние стало мне вредным и нужно побыстрее пойти в школу в Америке.

И тут я сказала, что никуда не поеду, и пусть он вообще едет один в Америку, раз его тут ничего не держит. Они вылупились на меня во все глаза, и я прямо под этими их взглядами сказала, что Костя мне ближе всех на свете. Они, наверное, не ожидали, что я так открыто заговорю, да я и сама этого не ожидала, но, наверное, это потому, что я и впрямь хотела – да, я хотела, – чтобы мама поддержала меня и подтвердила, что и она хочет остаться в Москве.

Значит, я все-таки приняла Костину точку зрения, что папа один, а нас – четверо?!

Но я ведь так сильно любила папу? Нет, уже нет.

Никого я не люблю, кроме Кости, никто мне не нужен так.

Они мне дали высказаться, и папа сказал, что ему очень жаль, что нам все-таки придется (он так и сказал: жаль, что придется!) уехать. Но он не считает, что для наших с Костей отношений наступит конец с моим отъездом. Наоборот: это поможет нам проверить наши чувства, и если окажется, что мы действительно любим друг друга, как Ромео и Джульетта (меня всю передернуло: не может без литературы!), если действительно, то тогда…

«Что такого, – сказал он, – он может приехать в Штаты учиться, и ты тоже сможешь поехать в Россию…» Но я не дала ему закончить. «Учиться? – закричала я. – Это что, через три года?»

Я рыдала и уже не слушала их, хотя они еще что-то долго говорили мне и уговаривали, но я почти не различала их слова, как сквозь вату.

28 января. Я ничего не записывала почти две недели. Сейчас осталось два дня. Я знаю, что жить без него не могу и он без меня не может. Мы все это время почти не расставались. Каждый день с утра уезжали в Барвиху, ложились в кровать, и все. Спали потом до глубокого вечера.

Старуха нас начала подкармливать. Вчера дала какой-то каши, позавчера – суп из лесных грибов. Здесь собирают грибы и варят. Мне все равно, что я ем, что я пью, во что одеваюсь. Морозы не стали меньше, деревья в лесу скрипят от холода, темнеет очень рано.

Когда он со мной – я могу все в жизни пережить. Я ничего не боюсь. Но без него оставаться нельзя. Мы с ним – один организм, одно тело, и все, что у нас есть – сердце, легкие, почки, мозг, – все поделено пополам. У меня низко-низко на животе, там, где почти и не видно, есть маленькая родинка. Он мне сказал вчера, что есть такое русское выражение: «Женщина с изюминкой».

Я спросила, с чего это он об этом? А он поцеловал меня прямо в родинку и говорит: «Вот с чего. Это про мою женщину сказано».

И у меня так заколотилось сердце от его слов.

Я его женщина.

С родителями почти не разговариваю. Да мне и некогда. Что у них происходит, тоже не знаю. Вчера в метро – поздно – видела маму. Она меня не заметила, сидела на лавочке и кого-то ждала. Мы с Костей отошли купить мороженого, и, когда я оглянулась, тот уже приближался к маме. Все, как я и думала: высокий и седой. Да, это он был в больнице. Мне это все безразлично.

Наш самолет послезавтра в четыре сорок. Что делать, не знаю.

29 января. Утро. Вчера Костя разговаривал с моей мамой. Он все, оказывается, ждал, что я это сделаю, но я не сделала, и он решил сам. Мы не поехали в Барвиху – да мне и некогда было, я ничего не собрала, ничего не приготовила – он позвонил утром, я была как пьяная, еле разговаривала, еле двигалась, такая слабость, и голова разламывалась, – и он сказал, что сейчас ко мне приедет.

Он приехал, папы не было, но мама была, и он сказал, что хотел бы с ней поговорить. Мама насторожилась, и он ей вдруг прямо в лицо все выпалил: «Послушайте, вы же тоже не хотите уезжать! Катя мне все про вас рассказала!» У мамы вытянулось лицо, а глаза широко раскрылись.

И – какая же она хитрая! – она его обняла, как будто это ее сын, и сказала: «Успокойся!»

Я никогда не буду такой, как она, – она все умеет делать с людьми, она как дрессировщица! Умеет их гладить, слушать, успокаивать, и они ей подчиняются, каждый из них думает, что она только с ним такая нежная, такая откровенная, а у нее просто такие руки, и такой голос, и такое со всеми очарование!

Они сидели с Костей на кухне, и мама махнула мне рукой, чтобы я вышла, но я была в своей комнате при открытой двери и все слышала, что она ему говорит! Она не стала сердиться или удивляться, что он ей такое бабахнул, а, наоборот, сказала: «Мы можем сейчас понять друг друга, потому что нам всем одинаково плохо. Но жизнь так устроена, что нужно уметь подчиняться. Если мы не подчинимся, будет еще хуже». Он что-то бурчал, я не расслышала, а мама сказала: «Главное, чтобы все были живы. Мы ничего не можем изменить там, где смерть. Пока жизнь, мы можем надеяться, можем ждать, можем пытаться. Сейчас мы должны вернуться в Нью-Йорк. Ричард, Катя и я. Но вы молоды, у вас обоих есть время, вы не должны чувствовать, что этот отъезд разлучает вас навсегда. Навсегда разлучает только смерть».

И она его – как заколдовала! Через пять минут – когда я вошла в кухню – они сидели и придумывали, как нам увидеться не позже чем летом, и она сказала, что я смогу приехать в Финляндию, и он тоже сможет, она готова купить ему билет, и вообще все будет хорошо, не надо отчаиваться, потому что мы молодые и у нас куча времени.

Я так и не знаю: до конца ли она была искренна?

29 января, вечер, 10.40. Костя ушел, завтра он будет нас провожать, поедет в аэропорт. Он сказал мне вчера, что мама права. Нельзя так отчаиваться, а надо надеяться и ждать. Главное, что мы встретились, нашли друг друга, все остальное в наших силах.

У него, сказал он, теперь будет стимул хорошо закончить школу, поступить в университет (он старше меня, ему семнадцать!), и он будет пытаться перевестись на учебу в Америку. Я сделала вид, что тоже так думаю (а это неправда!), стала собираться и случайно заснула.

А проснулась – и был уже глубокий вечер. Мне со сна показалось, что я только что пришла с похорон, но не могу вспомнить, кого сегодня хоронили!

Это был такой кошмар! Я лежала и пыталась вспомнить, кого же мы хоронили!

Так, наверное, сходят с ума.

Мне, конечно, только показалось, что я проснулась.

Это бывает во сне.

Мы улетаем в четыре сорок».

* * *

Доктор Груберт дочитал последнюю страницу и снял очки. Потом увидел, что несколько маленьких разрозненных листочков, вырванных, скорее всего, из записной книжки, скрепкой прикреплены к обложке. Он снова надел очки.

* * *

«…сначала я не верила, что он умер. Привыкаю к мысли, что его нет. Я только не понимаю: что это значит?

Как дико, что это так произошло.

Почему он попал в Чечню? Другие же не попадают. За что именно нам, ему? Он же хотел поступить в университет, потом перевестись сюда!

И другие так делают, у них получается.

* * *

…кто говорит, что я наркоманка? Чушь. Захочу – брошу. Если К. перестанет мне сниться каждую ночь и уйдет из меня, я вернусь и буду как все.

Но он не уходит, я опять проговорила с ним до утра.

* * *

…мама улетела в Москву. Папа молчит. Что он может? Она за себя не отвечает. Папе стыдно на меня смотреть. Мама говорит, что улетает по делам, и каждый раз называет новый город: то Прагу, то Берлин, то Париж. А мы знаем, что она улетает в Москву.

Но нам до этого уже нет дела. Мне, во всяком случае, никакого. Я даже представить себе не могу, что Москва действительно существует. Что это реальный город.

Москва без К.

* * *

Пусть будет Элизе. Вчера он остался у меня. С ним не страшно. Мы долго занимались любовью.

Совсем он не глуп.

Да и какая разница: глуп, умен?

Главное, что в нем нет ничего от К.

* * *

…мама, мама, мама. Если бы не мама, мы не уехали бы из Москвы. Если бы мы не уехали, я бы не рассталась с К. Если бы мы не расстались, он бы не умер. А мама живет в Москве уже три недели и, кажется, не торопится обратно. Я прогнала Элизе, двое суток никуда не выходила, попала в госпиталь с алкогольным отравлением. Стыдно, потому что папа узнал. Жалко папу. Надо завязывать.

* * *

Лучше, когда мы с Элизе вместе.

Выбор: родители или он.

Или еще – самое главное – К.

Я проводила Элизе и легла спать.

К. пришел и сел в ногах.

Я говорю: «Тебя же нет».

Он говорит: «Кому ты веришь? Вот я».

Я потрогала: да, вот он.

Что же мне говорили, что он умер?»

* * *

Доктор Груберт отложил тетрадь в сторону. Гул стоял в его ушах, словно внутри головы шумел лес и лил дождь. Он затряс головой, прогоняя это, но гул стал громче, и тут же запекло в самой середине груди.

Он встал.

Дверь ванной была напротив кровати. Он помнил, что в ванной у него должна была быть дорожная сумочка с лекарствами.

В зеркале появилось сначала лицо, потом кусок картины, висящей над кроватью (морская гладь с парусом вдалеке!), но – едва его взгляд успел остановиться на парусе, вернее, даже не на самом парусе, а на краешке его, ярко окрашенном то ли закатом, то ли восходом, – в самой середине груди рвануло так, будто там взорвалась мина, и доктор Груберт, пробормотавший извинение неизвестно кому, упал лицом на ковер и потерял сознание.

* * *

…Мальчику Саше было почти три года года.

Он любил отца, хотя видел его нечасто. Отец постоянно куда-то торопился. Торопясь, он забрасывал Сашу на заднее сиденье своей разбитой, ядовито пахнущей синей машины, подъезжал к маленькому деревянному дому, из дверей которого появлялась либо угольно-черная, с выбитым передним зубом толстуха, либо ее дочь, молодая, в джинсовой юбке, круто оттопыренной сзади, золотисто-шоколадная, волосатая, с зубами, большими, как у лошадки из мультфильма, – они подхватывали на руки Сашу, которого отец быстро целовал в рот и тут же убегал.

Иногда на неделю, чаще всего – на две, на три.

В деревянном доме было, кроме Саши, полным-полно детей, которых ежегодно производила на свет то сама толстуха с выбитым передним зубом, то ее дочь в круто оттопыренной сзади джинсовой юбке.

Сначала, когда он был совсем маленьким, он ползал по полу, и дети не обращали на него никакого внимания, но иногда большая, двенадцатилетняя девочка, дочка толстухи и младшая сестра волосатой, начинала возиться с ним, играть, будто с куклой, заплетая на голове косички, и один раз даже подкрасила его губы оранжевой, как апельсин, помадой.

Он привык к этим комнаткам, где было шумно и накурено, беспрерывно звонил телефон и работал телевизор, а когда толстуха готовила что-нибудь на плите – особенно если пекла оладьи, – сразу почему-то включалась сигнализация, и тогда становилось еще веселее, они высыпали на улицу, где уже толпились соседи, и сладко пахли их сигареты, от запаха которых маленькие дети тут же засыпали.

Иногда, правда, отец отвозил его в совсем другой дом и передавал на руки женщине с белым, как соль, лицом, которая – едва за отцом захлопывалась дверь – начинала плакать и целовать Сашу, а иногда на руках подносила его к фотографии, висящей на стене, и говорила именно то слово, которое у него лучше всего получалось: «Мама».

Он повторял это слово за ней.

На фотографии была какая-то девочка.

Всякий раз, когда отец подхватывал его и бросал на заднее сиденье своей машины, Саша хотел, чтобы они поехали не туда, где слезы, а туда, где оладьи и дым от них такой, что включается сигнализация.

Он не любил слез и сам почти никогда не плакал.

Вчера – отец сказал – был праздник, Рождество, поэтому они сначала ходили с отцом и дядей Фрэнком в белый дом со свечами, где очень большой, с блестящей головой человек влил ему в рот ложку со сладкой красной водой.

После этого он заснул, а проснулся на кровати, пахнущей так, как пахнет отцовский галстук. Рядом с ним была Ева, его бабка – так называл ее отец, – и она ждала, чтобы он проснулся, потому что, как только он раскрыл глаза, – подарила ему ярко-желтую машину, в которой он мог сидеть и рулить, куда ему вздумается.

Она не плакала сегодня.

Это хорошо, он не любил, когда плачут.

* * *

Главное было: решиться.

Прилететь в Москву, сделать так, чтобы он расстался с семьей, потом вместе вернуться в Нью-Йорк и вместе растить Сашу.

Саше нужен рядом нормальный человек, иначе он начнет курить марихуану в одиннадцать лет.

Главное, чтобы там, в Москве, Томас почувствовал ответственность за ее жизнь.

Ведь если бы не он, то:

Ричард не свалился бы с сердцем, не увез их из России, не разлучили бы Катю с этим мальчиком, мальчик не погиб бы в Чечне.

Катя не сошла бы с ума от горя.

Вот как он – там, в Москве, – должен сейчас чувствовать.

Как он чувствует на самом деле, она не знала.

* * *

…В последнее время ей часто снилось одно и то же: она бежит по длинному коридору, чувствуя, что ее вот-вот догонят, но когда, устав от бега, останавливается наконец и оборачивается, то видит, что там никого нет, кроме нее самой, бегущей по коридору.

* * *

Завтра с утра нужно будет получить билеты на себя и Сашу. Виза готова. В телефонном разговоре – она будет звонить ему после шести – сообщить, что Саша с ней и они прилетают.

Он обещал снять им квартиру. Денег хватит.

Чек Груберта выручил ее. Иначе – пока учебник не вышел – было бы трудно. Без денег Элизе все равно не отдал бы ей Сашу.

Встречаться с Грубертом до отъезда не нужно, нет-нет, ни за что.

Ничего не получилось. И не получится.

Вчера, когда он ушел, она это поняла.

* * *

…В день Катиных похорон – стоя рядом с Ричардом и держа его под руку – она думала только об одном: дождаться, пока все кончится, вернуться домой и открыть газ.

Один за другим Катины друзья подцепляли лопатой комья черно-красной земли, и земля со стуком падала на ящик с ее мертвым ребенком.

Через полгода Ричард умер от рака, который определили как следствие тяжелого нервного потрясения.

Она похоронила его рядом с Катей и сама словно бы окаменела.

У нее наступила бессонница, врач выписал таблетки, которые она начала принимать. Таблетки сначала не действовали, потом помогли, и она проспала восемнадцать часов подряд.

Элизе спросил, хочет ли она, чтобы он подкинул ей Сашу, его некуда деть, самому Элизе нужно отлучиться из города. Она согласилась, боясь, что и Саша ей не поможет.

Но жестами, мимикой, смехом Саша оказался точной копией маленькой Кати, даже спал так, как она, складывая ладони вместе под левой щекой.

Когда Элизе приехал забирать его, она спросила, когда можно будет опять увидеть ребенка. Что-то такое было в ее голосе, от чего Элизе быстро попросил у нее взаймы тысячу долларов.

Она без разговоров выписала чек и к концу недели получила Сашу на целых десять дней.

В издательстве хозяйничал партнер, заказы подходили к концу.

Саша вытаскивал ее. Ночью она прислушивалась к его дыханию, и ей казалось, что Катя находится здесь же, в комнате.

По утрам они с Сашей гуляли в Центральном парке. Со времени Катиного детства Центральный парк почти не изменился, и, когда Саша карабкался на ту же горку, с которой семнадцать лет назад – растопырив руки и хохоча – съезжала Катя, Еве начинало казаться, что ничего не исчезло, никто не умер, и розы на круглой клумбе настолько похожи на те, которые цвели здесь семнадцать лет назад, что она узнавала отдельно каждую розу.

* * *

…Когда он вдруг позвонил из Москвы и она услышала этот глубокий, хорошо поставленный актерский голос, слова, которые вырвались в ответ, вырвались против ее воли.

Она хотела сказать, чтобы он забыл о том, что она существует, хотела сказать, что, если бы не он, не эта их никому не нужная, подлая любовь, Катя была бы жива, – но вместо этого разрыдалась и начала лепетать в трубку бессмысленные нежности.

Они проговорили не больше пяти-шести минут, но, когда раздались гудки, она почувствовала себя деревом, на котором неожиданно лопнули все почки.

Свет жег ей глаза, хотя на улице шел дождь и на окнах были шторы. Проведя рукой по лицу, она обнаружила, что плачет, и тут же в зеркале увидела себя смеющейся.

На следующий день она проснулась с мыслью, что никогда не позвонит в Москву, и запретила себе думать о нем. Но в десять, вспомнив, что по московскому времени ни жены его, ни дочери не должно быть дома, набрала знакомый номер.

* * *

Так все это началось заново, словно ни Катина смерть, ни Ричард, ни маленький Саша – ничто не было ей уроком.

* * *

Самолет компании «British Airways», на борту которого находилась миссис Эвелина Мин, покинул аэропорт Кеннеди с опозданием, задержавшись с вылетом на сорок минут.

Когда он наконец оторвался от земли, доктору Саймону Груберту закончили делать операцию на открытом сердце.

Его сын Майкл ждал результата, находясь тут же, в помещении госпиталя.

Николь крепко держала его за руку.

Пол Роджерс неустанно звонил по всем телефонам, пытаясь выяснить, где она и что с ней, но мобильный Николь просто-напросто отключила, а из квартиры, которую Роджерс снимал для нее в Филадельфии, собрав все свои вещи, съехала еще вчера. Неожиданная болезнь, настигшая доктора Груберта, нарушала все планы, и глядя на бледное, с желтизной под глазами лицо Майкла, Николь чувствовала, что сейчас вся ответственность за их положение ложится на ее плечи.

Где-то нужно было жить, то есть снимать номер в гостинице, но были ли у Майкла деньги, она не знала, а пользоваться кредитной картой, открытой на ее имя Полом, не хотела.

Тогда уж ему будет проще простого выяснить, где она.

– Можете войти, – сказала медсестра, – на минутку.

* * *

…Доктор Груберт разглядывал людей, стоящих возле его постели.

Постепенно он узнал двоих: отца и мать.

Но рядом с отцом стояла незнакомая женщина, овалом лица и бровями слегка похожая на Майкла.

Сзади за локоть ее поддерживал мужчина, тоже незнакомый и тоже напоминающий Майкла.

Встретив его взгляд, мать и отец тут же замахали руками, словно отгоняя его.

Доктор Груберт хотел спросить, как им удалось войти сюда и кто эти двое, но резкий голос медсестры, устанавливающей капельницу, спугнул всех, кроме матери.

Мать стояла совсем близко, почти прикасалась к кровати, и была в комнате до тех пор, пока не вошел Майкл.

По нежности, охватившей его изнутри, доктор Груберт догадался, что это именно Майкл, и разлепил глаза.

Светло.

– Папа! – сказал Майкл.

Доктор Груберт попытался пожать плечами.

– Чушь какая-то, – сипло пробормотал он, – что это я вдруг?

Сын промолчал.

– Куда они делись, – продолжал доктор Груберт, – в такой сильный дождь?

– Дождь? – переспросил Майкл.

– Не знаю. – Доктор Груберт попытался скосить глаза в сторону света, означающего, что окно находится слева. – Слышишь, шумит?

– Дождя нет, – мягко ответил сын, – сегодня заморозки.

– Заморозки? – вяло отреагировал доктор Груберт. – Весной-то?

– Двадцать девятое декабря сегодня.

– Ах, да! – смутился доктор Груберт. – Мне что-то снилось, пока меня тут…

В глазах его вдруг вспыхнула тревога.

– Тебе нужно что-то?

– Нельзя ли мне позвонить? – просипел доктор Груберт.

– Нельзя, – сказала сестра, – вы в реанимации.

Доктор Груберт успокоенно закрыл глаза.

* * *

…они куда-то ехали, может быть, убегали: он, Айрис и Майкл – маленький, лет девяти. Потом оказались – где? – он не понял: то ли в доме, летнем, наспех построенном, может быть, даже без крыши, или это был не дом – просто загородка, отделившая кусок вырубленного леса. Настоящий лес начинался сразу за стенами – густой, шумящий, черный лес.

Сильно пахло сосной. Они с Айрис расположились в крошечной комнате, нет, вернее, в каком-то закутке, а Майкл неподалеку и почему-то не с ними.

Наступила ночь, которой доктор Груберт тоскливо боялся. Они с Айрис стояли на пороге странного своего жилища и всматривались в лес, который шумел, как этот дождь за окном, хотя Майкл его не слышал, он сказал, что зима.

Какая зима?

Вдруг из глубины леса позвали на помощь, но побежал не он, побежала Айрис, потому что она увидела то, чего он не видел, хотя они стояли рядом.

Доктор Груберт услышал, как жена его жалобно причитает, умоляя кого-то: «Не надо ее убивать, не надо ее убивать…»

Он продолжал стоять и не двигался с места, хотя Айрис была уже далеко, там, где кого-то убивали и откуда шел сильный белый свет.

Он не поспешил ей на помощь и вместо этого пошел разыскивать маленького Майкла. Майкл спал на топчане, узком и коротком, голова его свешивалась набок, подушки не было, старое одеяло валялось рядом на полу, и первое, что сделал доктор Груберт, – поднял одеяло с пола и накрыл его.

Майкл быстро бормотал во сне, и, прислушавшись, доктор Груберт разобрал: «Я отдам, я отдам, я достану, я знаю, где взять эти деньги, не надо ее убивать, я достану…»

У доктора Груберта заболела вся левая половина туловища, словно его только что разрезали – он тут же вспомнил, что его действительно разрезали, – но боль была не от раны, а от его почти невыносимой любви к ребенку, который совсем один спал здесь, на топчане, не раздеваясь, мучился из-за каких-то денег!

Доктор Груберт поцеловал его, но Майкл, проснувшийся внутри отцовского сна, оказался совсем не похожим на себя.

На нем был черный, странно знакомый доктору Груберту берет и черный балахон, из-под которого выглядывала грязная белая сорочка. Он был робок и застенчив, да, гораздо застенчивее, чем обычный Майкл, и когда доктор Груберт спросил его, о каких деньгах идет речь, сын залепетал что-то, униженно и замученно, отвернулся, начал просить прощения…

* * *

Было без четверти восемь, когда он открыл глаза, разглядел слева над головой капельницу, из которой медленно капала прозрачная жидкость, опять услышал, как за окном грохочет дождь, и опять провалился…

* * *

Ева приняла свое решение в самом начале декабря.

Она даже помнила когда: в понедельник, позвонив в Москву, как обычно, утром.

После этого она почувствовала себя энергично, поехала в издательство, потом в банк, потом встретилась с двумя авторами.

Ночь проспала крепко, без снов.

Во вторник началось что-то ужасное: все самые тяжелые, самые изнуряющие мысли, сомнения, дурные страхи – все это набросилось на нее с новой силой.

* * *

…Три почти года… Сказать ему, что я еду, чтобы…

Что?

Чтобы быть вместе?

Я уже предала его однажды. Он не верит мне.

Как он примет Сашу?

* * *

Безобразная чепуха прыгала в голове:

Советский фильм «Цирк».

Любовь Орлова с черным ребенком на руках.

Выщипанные брови.

* * *

В среду ей нужно было попасть в Принстон по делам. Она проходила по коридору университета и случайно заглянула в одну из аудиторий.

Только что началась лекция.

На кафедре стоял невысокий кудрявый человек в очках.

Внешнее его сходство с Г.Н. было почти неправдоподобным.

* * *

…В поезде по дороге домой она восстановила в памяти малейшие подробности лица Г.Н. и тут же отыскала их в незнакомом Груберте.

Голова ее раскалывалась от напряженного усилия понять, что это значит, почему случилось так, что именно сегодня, когда нужно звонить в агентство и заказывать билеты в Москву…

Не бывает же таких совпадений.

Значит, это знак. Предупреждение ей, чтобы она не ехала.

Или это ангел ее пытается объяснить ей что-то?

Или это мать – с того света – решила вмешаться?

Больше всего она боялась, что сейчас – находясь в таком состоянии – не сможет найти предлога, чтобы познакомиться с Грубертом, а если даже это и произойдет, выяснится, что он женат или еще что-нибудь…

На следующее утро в издательство пришло приглашение на благотворительный рождественский вечер в Карнеги-холл. Не веря своим глазам, Ева увидела в списке людей, принявших приглашение, доктора Саймона Груберта.

Лицевая и пластическая хирургия. Мэдисон Авеню, 17.

* * *

Объявили посадку.

Саша попросил пить.

В Москве идет снег.

Вот мы и прилетели.

Отчего так темно? Ведь только четыре. Нет, уже больше.

Без четверти пять.

* * *

Медсестра меняла капельницу.

За окном было почти темно, шел снег.

Доктор Груберт попросил разрешения позвонить.

Никто не снял трубку.

Он вспомнил, что в дневнике девочка описала, как ее отец попал в московскую больницу с сильным сердечным приступом.

Он усмехнулся.

Все повторяется.

Жизнь хочет быть похожей на мелодраму.

* * *

Получив чемодан, она обежала глазами встречающих. Его не было.

Он не пришел!

– Такси не желаете? – спросил ее широкоплечий, очень маленького роста, в расстегнутой кожаной куртке.

– Нет, – ответила она, – пока нет.

И тут же увидела его. Он, видно, только что вбежал с улицы, и волосы его, как всегда превратившиеся в мелкие кольца от сырости, стояли дыбом. Он пригладил их обеими руками, полез было в карман за гребенкой…

– Томас!

Это была страшная минута. Он стоял и смотрел на нее, но она – чемодан на колесиках в одной руке, стульчик с Сашей в другой – не двинулась ему навстречу. Это была минута, прожив которую нужно было лететь обратно – самолет компании «British Airways» находился здесь, на земле, и, конечно, доставил бы ее в Нью-Йорк, – но, как крепко спящий человек делает преувеличенное, нерассчитанное движение, чтобы стряхнуть навалившийся на него кошмар, так и она, опомнившись, с преувеличенной поспешностью бросилась ему навстречу.

С той же преувеличенной поспешностью он наклонился к Саше. Саша был пристегнут к стульчику.

– Да ты совсем большой! – растерялся он, сидя перед Сашей на корточках.

– Он плохо понимает по-русски, – сказала Ева, и тогда он наконец выпрямился и обнял ее.

Лоб ее, как всегда, уперся в его шею, и, как всегда, она почувствовала громкое биение его пульса сквозь морщинистую кожу и, как всегда, знакомый запах его лица и мокрых волос, и его большая рука на ее затылке, и дыхание – уже не отдельное, уже внутри ее самой – привели к тому, что Ева разрыдалась и торопливо зажала рот ладонью, не отрываясь от него.

Они двинулись к выходу, и она поймала на себе несколько удивленно-заинтересованных и недобрых взглядов.

– Ты на машине?

– Машина в ремонте, – бодро ответил он, – коробка передач полетела, сейчас мы поймаем что-нибудь, не волнуйся, с квартирой все в порядке, я надеюсь, что вам будет удобно…

Она догадалась, что он хочет спросить, надолго ли она сюда, и не спрашивает, боясь ее обидеть.

Но это был он. Не во сне, не в телефонной трубке. Он!

В той же самой клетчатой кепочке, на которую сменил свою ондатровую ушанку два с половиной года назад.

Квартира, в которой Еве предстояло жить, была большой, барской, по-московски запущенной квартирой в двух шагах от Тверской.

– Я, извини, не успел купить никакой еды, понесся в аэропорт сразу с репетиции…

– Мы не голодны.

Она видела, как он суетится: движением правого плеча сбрасывает с себя куртку, одновременно помогает раздеться ей, зажигает свет в коридоре, отворяет стеклянную дверь на кухню.

– Прелестный!

Он кивнул на Сашу.

– Да, – согласилась она. – Ему пора спать.

– Тогда я сбегаю в магазин, – торопливо сказал он, – тут за углом прекрасный магазин, тебе будет удобно…

Она подошла и обеими руками сжала его руку.

– Я приехала для того, чтобы быть с тобой. А ты убегаешь.

* * *

…Что-то не то, не то. При чем здесь магазин? Хотя – что ему остается? Ребенок ведь смотрит. И это всегда так, когда люди долго не видятся. Они теряются, не знают, как вести себя, говорят лишнее…

* * *

– Не убегай, – повторила она. – Нас кормили в самолете.

– Нет, ну, я очень быстро, на пятнадцать минут…

Он ушел. Она уложила Сашу. Приняла душ.

Он все не возвращался.

Саша ни за что не хотел засыпать.

– Listen, – сказал Саша, – where are we?

– You’ll get it tomorrow, you’ll like it.

– Is daddy here?

– Sleep, sweety, sleep[4]…

Без пятнадцати шесть. Куда он побежал, в какой магазин?

Все в этой чужой квартире было враждебным, особенно продавленное зеленое кресло, оскалившееся на нее деревянными львами на ручках.

Шесть часов.

В четверть седьмого он вернулся – с красным от мороза лицом и волосами, посыпанными снегом.

– Выбирал долго. Не спросил тебя, что он любит…

Она подошла и, закинув руки ему на плечи, прижалась так, чтобы почувствовать его тело, тут же задрожавшее крупной тяжелой дрожью.

– Ну, пойдем, – простонал он в ее волосы, – больше не могу…

В спальне пахло чужими, жестко накрахмаленными простынями, постель была разостлана, словно люди, которые сдавали эту квартиру, знали, для чего она прилетела сюда, в жгучий снег, темноту и холод, к чужому мужу, который стоял перед ней, торопливо расстегивая рубашку.

Эта расстеленная постель, услужливо хрустящая всеми своими складками, вдруг показалась ей отвратительным намеком со стороны тех, которые не знали ее, не знали, что ей пришлось вынести, и, расстилая эту постель, заранее презирали ее за то, что она ляжет в нее с чужим мужем.

Он подошел и начал, тяжело дыша, тянуть с нее платье.

…Вот так просто, да? Прилетела к тебе на другой конец света. Сначала в магазин убежал, потом – сразу в кровать? И почему молча? Раньше ведь разговаривали!

Почему молча!

Неожиданно для самой себя она слегка оттолкнула его.

– Что? – испугался он. – Что ты?

– Подожди, – забормотала она, и сгустки того, что, сжатое внутри ее, когда-то прежде было словами, а теперь стало отвращением, унижением, гордостью, полились наружу вместе со слезами и кашлем. – Ты думаешь, что так и будет, как ты решил, но мне так невмоготу, я же с ребенком, и я прошла через все это, я, а не ты…

Обеими руками он оторвал ее от пола и бросил на подушки. Она еще продолжала что-то говорить, рыдала и захлебывалась, но он был уже внутри, обжигая ее, подчиняя, настаивая, и наконец она перестала сопротивляться, судорожно вздохнула ему в ответ и затихла.

* * *

Пол Роджерс привык к тому, что от Николь можно ждать чего угодно.

То, что она накануне Рождества не подходит к телефону и не приехала в Нью-Йорк, как они договаривались, могло быть очередным капризом. Эти ее капризы и бесили, и притягивали его. Она была единственной, кого он боялся потерять, не считая, разумеется, дочки. Но дочка была частью его самого – продолжением его плоти, – похожая, как две капли воды, а Николь вечно ускользала, вечно обманывала, мстила, и он никогда не знал, расставаясь с ней вечером, ответит ли она на его утренний звонок, узнает ли его, столкнувшись на улице.

Он не пошел в гости к приятелю и все Рождество провел у телефона. Она не позвонила. Пол решил выдержать характер и напрасно прождал еще два дня.

Утром на третий день отправился в Филадельфию.

В квартире никого не было. Все стояло на своих местах, только в шкафу было пусто, а со стен исчезли фотографии и все те дурацкие плакаты, которые она когда-то налепила, лишний раз подтвердив этим, что не вышла из детского возраста, несмотря на свои двадцать два года. Единственное, что осталось на вешалке, была ее темно-серая шуба, купленная по его настоянию и ни разу не надетая ею, потому что Майкл – Майкл! – мог прийти в отчаяние при мысли о том, сколько лесного зверья сложило свои головы за эту шубку.

– Так, – сквозь зубы сказал себе Пол. – Будем искать. Далеко не уедешь.

Чувствуя, как внутри у него все холодеет, он набрал номер ее матери.

Хрипловатый голос Линды на автоответчике предложил ему назваться и оставить краткое сообщение.

Он выругался.

– Спокойно, – сказал он.

Прежде всего нужно встретиться с этим тихим идиотом.

В клинике, куда Пол приехал на такси, сказали, что Майкл Груберт выписался сегодня утром, часов в одиннадцать.

– То есть как это – выписался?

Медсестра уставилась на его галстук стеклянными глазами:

– Выписался по распоряжению доктора МакКэрота.

Пол взглянул на часы. Два сорок. Он позвонил в справочную Нью-Йорка, выяснил телефон Груберта-старшего. Вряд ли он на работе. Мало кто работает между Рождеством и Новым годом, все разъезжаются.

Пол опять взял такси, рухнул на заднее сиденье и вернулся в опустевшую квартиру.

Разумеется, она найдется, куда ей деваться?

Подруг у нее нет, кроме одной болгарки, удочеренной в свое время нью-йоркским миллионером, вскоре после удочерения погибшим в авиакатастрофе.

Болгарка, переименованная в Джейн Рубинофф из Снежаны Христовой, вела беспутную праздную жизнь, мотаясь между монастырями и курортами, но Николь если и доверяла кому-то, то только ей, а если и жалела кого-то, кроме Майкла, то только эту сизоглазую, с длинными, блестящими волосами, худую как спичка сироту-миллионершу.

Как найти Джейн-Снежану, которой никогда не бывает в городе, Пол не знал, да и что толку искать ее: все равно ничего не скажет. Значит, нужно звонить Груберту, выяснять, где его сын.

…Секретарша сказала, что доктор Груберт только что перенес операцию и по крайней мере пару недель в клинике не появится.

– Операцию? – ошеломленно переспросил Роджерс. – Какую?

– Мы не сообщаем подробностей, – вежливо ответила секретарша.

Пол вытер пот со лба.

Она удрала из его жизни.

Обманула его.

* * *

Доктор Груберт чувствовал, как к нему возвращаются силы и вместе с ними желание видеть людей и двигаться.

Он с удовольствием заказал обед и в предвкушении его выпил два стакана яблочного сока. Потом спросил у дежурной медсестры, нельзя ли поесть мороженого. Она улыбнулась подведенными губами и принесла вазочку с двумя зеленоватыми шариками.

Доктор Груберт ел медленно, смакуя и облизываясь.

За окном все сияло, как и полагается в праздники.

Он вспомнил вдруг, что вчера, приходя в себя после операции, отчетливо видел родителей рядом со своей постелью.

– Наркоз, – пожал плечами доктор Груберт. – Но кто-то мне ведь еще померещился. Кто? Не представляю…

Вошла другая только что сменившая прежнюю медсестра.

У нее было спокойное безмятежное лицо, золотистые волосы собраны под бархатный ободок.

– Смотрите, – мягко сказала она, кивая на деревья в окне. – Какая красота, да? Зима.

В голосе ее слышался сильный акцент.

– Очень, – отозвался доктор Груберт и осторожно спросил: – Вы откуда приехали, если не секрет?

– Из России.

– О, – сказал он, – а из какого города?

– Из Нижнего Новгорода, – улыбнулась она. – Не слышали, наверное, про такой город?

– Слышал, – удивился доктор Груберт, – и совсем недавно! Один мой знакомый пишет роман от лица женщины, которая якобы, если он не врет, жила в этом городе. Потом ей дали электрический стул за убийства.

– Нет, он не врет, – грустно, но по-прежнему спокойно сказала она. – Больше вам скажу: я эту женщину знала, мы с ней работали в одной больнице. Это очень страшная история. У нее ведь – вам не сказал ваш приятель? – дети сгорели. Двое детей. Сели в машину, а машина взорвалась.

– Боже мой, что вы говорите!

– Да… После этого человека трудно судить, согласитесь. Я, конечно, не убийства оправдываю, но я хочу сказать, что после такого горя человек ведь уже сам за себя не отвечает. Кто знает, кем он становится, правда? Если, конечно, жить остается…

Она, видимо, пожалела, что позволила больному вовлечь себя в такой серьезный разговор, и опять улыбнулась.

– Поправляйтесь, пожалуйста. Давление у вас как у младенца, температура нормальная. Слава Богу, все позади…

– Кроме того только, что впереди, – скаламбурил он. – Вы сегодня до каких?

– До одиннадцати. А завтра не работаю. Сыновья приедут. Если им можно верить.

– Большие у вас сыновья?

– Двадцать три и девятнадцать. Для меня – маленькие.

От ее лица, рук, голоса шло тепло, глубокое и ровное, похожее на то, которое идет из закрытой, хорошо прогревшейся печи, и доктор Груберт чувствовал, что еще немного – и он провалится в сон, настолько ему было приятно.

– Как вас зовут?

– Элла.

– Вы еще зайдете ко мне поговорить? До Нового года?

– О чем? – спросила она, улыбаясь.

– О жизни, – шутя, ответил он, – о смерти не стоит.

– Не стоит, – согласилась она, – тем более что это нечестно.

– Почему?

– Потому что это все равно что говорить о человеке, которого ты ни разу не видел. Он ведь может оказаться каким угодно, правда? Совсем не таким, каким ты его себе представляешь.

Она опять улыбнулась, вышла и слегка притворила за собой дверь.

«Интересно, замужем она? – подумал доктор Груберт. – Если замужем, то кому-то повезло. Какая спокойная! И неглупая, судя по всему».

Он вспомнил о том, что Ева ничего не знает о его операции, но в нем самом мысль о Еве вызвала моментальную тревогу.

Доктор Груберт представил на ее месте медсестру с золотистыми волосами, и тревога тотчас утихла.

«Даже хорошо, что она не подходит, – пробормотал он. – Что бы я сейчас объяснял ей? А если бы она при-ехала сюда, это было бы некстати. Майкл ведь здесь».

Майкл действительно стоял рядом с кроватью.

– Как ты вошел? – встрепенулся доктор Груберт. – Я и не слышал!

– Он всегда входит одинаково, – с порога сказала Николь, – всегда одинаково. Как ангел.

Доктор Груберт заметил, что она раздражена.

– Где вы поселились?

– Пока нигде, – сухо ответила Николь. – Бегаем от моего жениха. Как зайцы.

– Он извелся, – пробормотал Майкл. – Так тоже нельзя.

– Он извелся! – запылав всем лицом, крикнула Николь. – А я? Мы же собирались слетать в Лас-Вегас, чтобы там расписаться! Вместо этого вторую ночь ночуем в машине, а умываемся в «Макдоналдсе»!

– Да, я собирался, – сказал Майкл, – но чем больше я об этом думаю, тем… Ну, не получается.

– Пошел ты к черту! – вскрикнула вдруг Николь. – К черту! К черту! Я надеялась, что ты меня любишь, что я тебя вылечу, но ты действительно… – Она не могла найти слово. – Бесплотный дух, и не кровь в тебе течет, а вода! Хватит с меня! Хватит, ты слышишь?

– Мы потом поговорим, – попросил Майкл. – Сейчас не надо.

– Отчего же? – стиснув руками лоб, прошептала Николь. – Я ведь понимаю, что все время обманываю саму себя. Я все время говорю, говорила, вернее, что ты нужен мне такой, какой ты есть, то есть не такой, как все остальные, – а как дошло до дела, я поняла, что мне нужно то же самое, что и любой другой женщине! Скучно мне с ангелом! Плохо мне! Господи, какая я дура! Я терпела Роджерса, потому что Роджерс дал мне возможность не думать о деньгах и бегать за тобой как собачонка! Вот я и терпела! Да, это правда, Роджерс покупал меня! Ну и что? Всех покупают!

– Неправда, – сказал Майкл, – ты терпела Роджерса, потому что знала, что я не могу так чувствовать… Так выделять тебя из всех, как он. Тебе нужно было быть для кого-то самым главным… Центром всего…

– Мне? – захлебнулась Николь. – Ну, знаешь!

Она изо всех сил хлопнула дверью, и каблуки ее, как чечетка, прогрохотали по коридору.

– Она сейчас вернется, – сказал Майкл.

– Так ты не женишься?

Майкл опустил голову.

– Я не знаю. Я чувствую, что ее нужно спасать. Но и его… Его тоже нужно.

– Кого? Роджерса? Но Майкл! Какое тебе дело до Роджерса?

Николь тихо вошла в палату и как ни в чем не бывало села на свой стул.

– Извините меня, – пробормотала она, и доктор Груберт поразился тому старательно-кроткому выражению на ее красивом лице, которое бывает у собак, когда они чувствуют себя виноватыми.

Светловолосая Элла вкатила столик с аппаратурой.

– Маленькая проверка, – она мягко улыбнулась, – подождите, пожалуйста, в коридоре.

Доктор Груберт опять почувствовал это райское, как, усмехнувшись, подумал он, тепло ее голоса.

– Ваш сын, – сказала Элла, налепляя ему на грудь холодные присоски, – очень мне кого-то напоминает.

– Вы бывали в Вашингтоне? – спросил доктор Груберт. – Там есть один портрет Рафаэля…

– Нет, я не знаю. И он мне не портрет напоминает, а кого-то…

Она помолчала.

– Вспомнила, – вздохнула она. – Мальчика Гришу. Сына моей соседки по Нижнему Новгороду. В детстве он был как ангел. Кудри такие. Как у вашего. А потом вырос, начал спиваться. Наследственный алкоголизм. У него и отец от алкоголя умер. Пришло время в армию. Там, в России, это ведь не добровольно, не так, как здесь. У него уже девушка была. Невеста. На шестом месяце беременности. Май, тепло, окна все открыты. Квартира на восьмом этаже, много народу. Все пьяные. У нас, когда в армию провожают, пьют неделю. Он сел на подоконник, равновесие потерял и свалился. Восьмой этаж, высоко. Убился насмерть.

* * *

…Возьму вот и спрошу, замужем ли она… Какое тепло, Боже мой… Наклонилась. Отлепила от его груди присоски. Может быть, повторить кардиограмму? Что, уже уходите? Подождите… Какое тепло, Боже мой.

* * *

– Спи, – не оборачиваясь, сказала Ева в глубину комнаты.

– А ты куда?

– В ванную на секунду.

– Тогда я встаю.

– Зачем?

– Пора собираться, дорогая, – пробормотал он, – поздно уже.

Она почувствовала, что сейчас разрыдается.

– Ты что, уходишь? Сейчас?

Он молча застегивал рубашку.

– Куда? Я не понимаю! Мы же три года не виделись! Что ты молчишь?

– Потому что, если я начну говорить, будет только хуже. И сейчас уже поздно. Тебе надо выспаться. Завтра я позвоню часа в два-три, договоримся, как нам увидеться первого.

– Первого? – переспросила она. – Как это? Ты что, хочешь бросить меня одну на Новый год?

– Ева, я тебя умоляю! – Он подошел и обеими руками надавил на ее плечи. – Только без истерики! Завтра, в Новый год, я обязан быть дома. Обязан! Придут люди, я не могу. Что ты хочешь, чтобы опять начались скандалы? Ты уже прилетела, ты здесь, слава Богу. Мы будем встречаться так часто, как захотим. Но не завтра, не завтра, когда там приглашены люди…

Он еще что-то говорил, потому что она слышала звук его голоса, но слов уже не различала. Через секунду его рубашку, лицо и руки проглотила чернота, внутри которой мигнуло большое красное пятно.

– Ева-а-а!

…Она, оказывается, лежала на полу, и он, приподняв правой трясущейся рукой ее голову, держал в левой руке чайник, из которого на ее лицо и плечи лилась вода.

– What happened?[5] – пробормотала она и попыталась подняться.

Он поднял ее и перенес на кровать.

– Ради Бога, лежи!

Поставил на пол пустой чайник, лег рядом. Обнял ее обеими руками.

Оба дрожали.

– Нельзя же так, – зашептал он, покрывая поцелуями ее мокрое лицо, зажмуренные глаза, волосы. – Ты меня с ума сведешь. Люби-и-имая! Как я уйду сейчас, если ты… Ты, наверное, не ела ничего? Давай я тебя накормлю, там все есть, на кухне, я все купил…

– Неужели ты все-таки уйдешь?

– Ева!

– Нет! Нет, ты мне объясни так, чтобы я поняла! Что мы три года не виделись, а когда я приехала, ты…

– Хорошо! – с ненавистью, как показалось ей, выдохнул он и отодвинулся. – Тогда не перебивай! Ты приехала, потому что ты так решила. Точно так же ты и уехала отсюда пять лет назад! Помнишь, какого ты меня тогда оставила?

– Because[6]…

– Because! – передразнил он. – Ты разве тогда подумала о том, что ты делаешь со мной! Что ты делаешь – с нами!

– Но я же вернулась к тебе! Я же потом приезжала все время! Пока Катя и Ричард… Пока они…

– Я понимаю! Что, ты думаешь, что я тебя не жалею? Но поезд ушел, слышишь ты меня или нет? Потому что ты уже бросила меня однажды! И я чудом не подох тогда! Чудом! У меня здесь ничего не оставалось, когда ты уехала! Ничего почти! Потому что я два года на все плевал, ничего не ставил, никуда не ездил, сидел у твоей юбки! А другие, между прочим, ставили, да! И ездили, да! И горла друг другу перегрызали! Ты бросила меня и начала налаживать свою эту подлую супружескую жизнь! Прыгнула обратно в кровать к Ричарду! После меня! После нашей, – он вдруг весь затрясся, – после нашей любви! Любви, а не… Вот ты мне и ответь сейчас: как ты могла? Откуда в тебе столько здравого смысла? Ну, что ты молчишь?

…Она никогда не видела его таким.

Никогда ничего похожего.

Ей казалось, что еще немного – и он ударит ее.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Ну, вот, – прошептал он. – Еще и ребенка разбудим. Два идиота. Прости.

– При чем здесь – «прости»? Я думала, что неважно, кто больше виноват, кто меньше, кто чего хотел, кто как обжегся! Я думала, что у нас не так, как… а оказывается…

Он не дал ей договорить.

– «В моей руке такое чудо – твоя рука…» – гримасничая в темноте, процитировал он. – О Господи! Ева-а-а! Девочка моя маленькая, женщина моя страшная! Что мне делать с тобой!

Она продолжала плакать, и он замолчал.

– Ты столько пережила, я знаю. Но ты мне поверь: я сам был на волосок от…

– Чего-о-о? – закричала она сквозь слезы и тут же испугалась, что разбудит Сашу, перешла на шепот: – Ты был «на волосок», а у меня голову отрубили вместе со всеми волосами!

– Ты что, считаешься со мной?

Она вдруг обняла его.

– С ума ты сошел! Слава Богу, что хоть тебя миновало!

Он вздрогнул, словно она произнесла что-то, чего нельзя произносить.

– Миновало – не миновало, – пробормотал он, – этого мы не знаем. Тебе тоже нужно думать о нем, – он кивнул головой на дверь соседней комнаты.

* * *

Все, как она и думала!

Зачем ему посторонний ребенок?

* * *

– Ты придешь завтра?

Он вздохнул и поцеловал ее.

– Завтра? Нет, завтра все-таки не получится. Послезавтра обязательно.

Оделся. Вышел в коридор.

Еву охватила паника.

…Все, сейчас он уйдет.

– Лежи, – крикнул он из коридора. – У меня есть ключ, я закрою. С Новым годом, любимая. Завтра я позвоню.

…Ей хотелось смеяться, громко смеяться, хохотать, во весь голос, навзрыд. Распахнуть окно, у которого он только что стоял, высунуться по пояс на мороз и хохотать, хохотать.

– Господи, – изо всех сил зажимая рот подушкой, пробормотала она, – Господи, помоги!

Рыдание стояло в горле вместе с хохотом, душило ее, в глазах чернело.

– Не может быть, чтобы он ушел, не может быть, чтобы он ушел, – стуча зубами, повторяла она, и в этот момент Саша пронзительно крикнул из темноты:

– Daddy![7]

Часть вторая

Майклу Груберту было тринадцать лет, когда он увидел сон, после которого у него началось то подавленное и грустное состояние, от которого в конце концов и пришлось лечиться таблетками.

Сон этот пророс в нем, как ветвистое дерево, вечно тревожное и шумящее, до крови царапающее мозг, постоянно настигающее внезапными звуками своего существования, но единственное, что можно было сделать, – это жить так, чтобы ничто не препятствовало росту этого дерева, не мешало ему.

Во сне Майкл увидел себя внутри магазина, куда он зашел, чтобы купить бутерброд с лососиной. Едва взглянув на прилавок, он почувствовал, как остро ему хочется именно этого – сочного, красного, с жемчужными слезящимися прожилками рыбьего мяса, толстыми кусками разложенного на листьях салата, и с трудом дождался, пока подойдет его очередь.

Продавщица, однако, сказала, что те бутерброды, которые лежат под стеклом, уже чьи-то, а ему нужно пройти в соседнюю комнату – она кивнула подбородком, указывая, куда именно, – и там ему сделают свежий, и там же скажут, сколько это стоит, потому что – сказала она, сглотнув зевоту, – мы каждый кусок заново взвешиваем, и все у нас самое-самое. Майкл направился туда, куда ему велели, – к небольшому окошку, где вскоре возникла человеческая голова в пестрой спортивной шапочке. Голова слабо раскачивалась на тонкой морщинистой шее, как на стебле, и, всмотревшись, Майкл понял, что раскачивается она от боли, потому что глаза неизвестного в шапочке были заволоченными страданьем и белесыми. Еще через секунду он догадался, что хотя боль и была, но человек мучается скорее от наркоза, который ему вводят, чтобы он не кричал и позволял делать с собой все, что нужно.

Из спины у человека в пестрой спортивной шапочке вырезали куски того самого– красного, сочного, в слезящихся жемчужных прожилках, соленого даже на взгляд, дико-вкусного.

Того, что, оказывается, называется «лососина».

Вот почему продавщица не взяла с него денег и отправила его в соседнюю комнату.

Где они отрезают, взвешивают и только тогда говорят цену.

А этот, в шапочке, раскачивается и молчит, потому он давно смирился с тем, что его разрежут на куски.

И съедят.

Разрежут и съедят.

Спасибо, что хоть под наркозом.

Было около двух часов ночи, когда Майкл проснулся. Он с трудом дождался утра, чтобы сказать Айрис, что отныне не будет есть не только мяса, но и рыбы, и просит, чтобы его не заставляли, потому что он просто не может.

* * *

То, что она сидит вот так, одна, пьет кофе, нахмуря свои черные длинные брови, призакрыв пушистые глаза, совершенно одна, в том самом городе, по которому Пол шарил в поисках ее уже вторые сутки, было невероятным.

Она не видела, как он вошел, сидела вполоборота и думала о чем-то – о, он знал ее, он знал, о чем она думает! – она не смотрела ни на кого и даже, когда поднесла чашку к губам, то не отпила из нее ни глотка и тихо поставила на место. Это значило, что дела ее дрянь, и зря она убежала, бедная дурочка, маленькая, бедная, несчастная дурочка, малышка, наказанье мое, но, черт возьми, как же так – вот она, сидит, одна, без этого своего идиота, и сейчас увидит его, только бы не спугнуть ее, нужно просто вот так подойти, тихо, тихо…

– Ну, – сказал он и сел на пустой стул рядом, – чего мы добились?

Она вздрогнула и дико раскрыла глаза. Так дико, что даже он – знавший все ее взгляды – смутился. Лицо ее побелело, потом темно покраснело, потом вся кровь снова отхлынула от него, и тогда Пол кашлянул.

Нужно поговорить строго, это сразу приведет ее в чувство.

– Мы не в индийском фильме, – сказал он, – не гримасничай. Зашел случайно, проголодался. И ты тут. Давай разговаривать.

– Отпусти меня, – хрипнула она, – все равно ведь ничего…

– Не получится? – спокойно уточнил он. (Главное – спокойно!)

– Да.

– Хорошо, – схитрил он (нельзя спугнуть!). – Но дальше-то что?

Она молчала. Он ждал. Она, видимо, хотела придумать такой ответ, который убедил бы его в том, что им действительно нужно расстаться, но этого ответа не было. У нее не получилось с этим парнем, потому что парень-то сумасшедший, и больше ничего.

– Где твои вещи? – спросил он.

– В гостинице.

– Я могу за ними подъехать?

– Я тебя не люблю.

– При чем здесь это? – сморщился он.

– А что – при чем?

– Ласточка моя, – вздохнул Пол, – на что ты собираешься жить?

Она злобно задышала. (Ну, это у нас всегда так! Сказать-то нечего!)

– Пойду работать.

– Кем? – взорвался он. – В магазин, продавщицей? Или секретаршей к дантисту? Ты же ничего не умеешь! Даже компьютер толком не освоила, тебя никуда не возьмут. А жить? Где жить? Снимать комнатенку в подвале Бронкса?

– Отпусти меня, – прошипела она.

– Николь, – он сжал ее руку, – поедем домой, хватит.

Она не вырвалась. Голову опустила только.

Победа? Но почему так скоро? Так легко?

Не вырывайся, не вырывайся, ласточка моя, моя малышка, наказанье мое…

– Николь, – пробормотал он, – я уже вторую неделю из-за тебя ни черта не делаю. Две важные встречи отменил. Пожалей меня.

Он хотел, чтобы драмы закончились. Чтобы она услышала простые вещи, разумные. Работа. Дела. Ей не на что жить. Куда уж проще? Негде жить, не на что. Работать не умеет, учиться не стала. Вся жизнь наперекосяк. Мать – идиотка. Наркоманка.

Единственное, что у нее есть, – это он, их будущее.

Она не вырывается.

Молчит.

Неужели обошлось?

И как фантастически просто! Зашел в кафе и – вот она!

– Давай так, – Николь подняла голову. – Ты сейчас остаешься здесь, я уйду. Если я решу вернуться, я вернусь. Я позвоню тебе в течение двух часов, обещаю. Если я позвоню, мы сразу уедем. Но дай мне уйти!

– Ты же понимаешь, – усмехнулся он (обошлось, обошлось!), – это все детские игры. Я тебя найду завтра же, куда бы ты ни спряталась.

Она опять опалила его дикими глазами. (Хватит, хватит!)

– Что ты так привязался ко мне?

– А что ты так привязалась к этому недоумку? – спокойно спросил он.

– А ты ведь, может быть, и прав, – прошептала она и зажмурила дикие свои черные глаза. (В кафе прямо темно стало!) – Может быть, ты и прав: он всего-навсего недоумок, да?

Полу стало жалко ее. Как она беспомощно это спросила. Бедняжка моя. Значит, все в порядке. Уедем в Нью-Йорк. Пообедаем по дороге. Дома будем вечером. И сразу – спать, спать.

У него до звона заколотилось сердце. Нельзя показывать ей никаких эмоций. Никаких чувств. Только в постели.

Желание поднялось в нем и было таким острым, что он закашлялся. Черт возьми!

– Иди, – сказал он, – я жду твоего звонка. Не торопись. Мы уедем вечером. Встретим Новый год в Нью-Йорке. Завтра до четырех магазины еще работают. Купишь себе что-нибудь понарядней.

Она встала, застегнула пальто. Он заметил, как она похудела. Так даже лучше. Еще лучше. Он хотел ее настолько сильно, что просто не мог подняться. Пусть уж уходит. Скорее. Можно ей подыграть сейчас, в этом есть своя сласть. Все потом вернется ко мне, всю эту нервотрепку она мне потом отработает.

Он содрогнулся внутренне.

В слово «отработает» просочился намек. Дымок. Запах свежей рыбы.

Все вернется.

Она ушла не оглядываясь. Побежала по улице. Направо куда-то, свернула за угол.

* * *

Джейн, разумеется, уехала, не имело смысла звонить ей. Да и чем поможет Джейн, повисшая между двумя жизнями?

Как гимнастка, оторвавшаяся от купола и с тошнотворной быстротой летящая вниз, где ее ждет сетка, Джейн искала исключительно жгучие ощущения, предпочитая разлуку встрече, разрыв соединению, ссору согласию, постоянно говорила о том, что уйдет в монастырь, но вместо этого ехала с любовником на Гавайи, судилась с законной дочерью мистера Рубинофф за спорные двадцать тысяч и тут же жертвовала пятьдесят тысяч на то, чтобы корейских собак спасали от съедения.

Середины она не знала, покоя боялась.

Завещание погибшего в авиакатастрофе мистера Рубинофф не давало ей скучать.

– Николь, – сказала ей как-то Джейн (тогда она, правда, чаще называла себя Снежаной, «Джейн» прижилось не сразу), – есть люди, которые всегда чувствуют себя несчастными. Это ведь где-то там, – она подняла костлявую руку и поболтала ею в воздухе, – это ведь там решается, а не здесь. У нас дома, в Тырнове, были такие липучки, их утром подвесят к лампе, а вечером они черные. От мух. Так и люди. К некоторым людям беды сами липнут! Посмотри на меня. Я ведь знаю, что скоро у меня ни денег не будет, ничего, ну и что? Плевать на деньги! У меня мать-пьянчужка, бывало, продерет глаза и – скорей к церкви! Положит меня на ступеньку: «Подайте, голубчики, ребенка кормить нечем!» И что? Думаешь, она такая несчастная была? Да наоборот!

Джейн захохотала.

– А мне – что? – И резко откинула на спину весь водопад своих скользких сизых волос. – А мне что? Уйду в монастырь – только меня и видели!

С ней было невозможно спорить. Джейн, например, считала, что если кого-то любишь, то и держись за того, кого любишь, потому что, говорила она, самое трудное – это полюбить.

– Горы легче свернуть, – убеждала она и так глубоко затягивалась сигаретой, что на левой щеке исчезала родинка. – Горы легче свернуть, чем полюбить как следует. Я сколько раз пыталась. Кажется: все! Обожаю, дышать не могу! А посмотришь – и нет ничего. Пусто. Пора и эту забаву хоронить. Так и гуляю между могилками.

* * *

Подходя к гостинице, Николь сообразила, что завтра Новый год.

Что они будут делать? Проведут вечер у постели мистера Груберта?

Или пролежат, не притрагиваясь друг к другу, на широкой гостиничной кровати, глядя, как за окном идет снег, слушая скрип чужих подметок?

Господи, как мне все надоело!

Дай ты мне дотронуться до него, прижаться и ладонями, ладонями, губами – по всему его телу, длинному и худому, по всему этому горячему, пахнущему теплой речной водой – его запах – провести, не отрываясь, чтобы он уступил ей наконец, уступил их жизни, забыл свои дурацкие запреты!

Бред этот.

Каждый раз, когда решение уйти от него клубком тошноты подступало к горлу, Николь заново вспоминала, какой это был холодный вечер и сколько было крупных и ярких звезд на небе, когда они забрели в опустевший по осеннему времени парк, долго петляли, пока наконец не вышли к реке – мальчик и девочка, каждому по четырнадцать с половиной – легли под дерево – это был вяз, огромный, весь в старческих шишках, – и все произошло.

…Сначала не было ничего, никаких звуков, ничего, кроме жуткого стука сердца, но потом что-то зазвенело то ли в небе, то ли в листве беспокойного вяза, и, когда она открыла глаза, все эти слепые от своего же собственного блеска звезды посыпались прямо на них, как камни.

* * *

– У тебя паранойя, – кричала ей мать, – тебе лечиться нужно! Что ты вообразила себе, он тебя знать не хочет!

Кто из них был прав: мать, выкатывающая на нее круглые розовые глаза всякий раз, когда речь заходила о Майкле, или она сама, три месяца проторчавшая в Филадельфии только для того, чтобы быть поблизости от клиники, в которую его поместили? При одной мысли, что именно сейчас, когда они наконец оказались вдвоем и его выписали, при одной мысли, что именно сейчас он окончательно скажет ей, что она ему не нужна, у Николь опускались руки.

* * *

…Она открыла гостиничную дверь своим ключом, потому что думала, что Майкла нет, он у отца в больнице, – но он, оказывается, лежал на кровати и спал. За окном темнело, в соседнем номере пел голос Эллы Фитцджеральд – Николь слышала ее хрипловатое поблескивающее дыхание, – и рядом с этим дыханием здесь, в двух шагах от нее, поднималось и падало тихое дыхание Майкла.

Она села в ногах постели, и он сразу проснулся. Он не спросил, где она была, что с ней, только дернулся всем лицом, словно то, что он увидел, испугало его.

– Майкл, – сказала она, – когда твой отец поправится, что ты собираешься делать?

– Я никогда ничего не знаю.

– Удобно, – нападая, сказала она, – ничего не знать, если ты можешь себе это позволить, правда?

– Ты что имеешь в виду? Деньги? – не обижаясь, спросил он.

– Я имею в виду все! – крикнула она. – Не в лес же ты уйдешь, в конце концов!

– Почему? Можно и в лес.

– Майкл, – она начала сильно дрожать всем телом и, чтобы скрыть это, пересела на стул. – Кто тебя отпустит в лес?

– В том-то и беда, что меня не отпустят.

Он грустно и покорно улыбнулся.

– Я мешаю тебе? – спросила Николь.

– Это я мешаю тебе. У тебя вся жизнь идет кувырком из-за меня. Роджерс…

– Я видела его сегодня, – перебила она, – он наткнулся на меня в кафе. Полчаса назад.

Майкл неожиданно подскочил.

– Видела Роджерса? Что он сказал?

– Хочет, чтобы мы с ним уехали в Нью-Йорк.

– Ох, как ему нехорошо, – не глядя на нее, буркнул Майкл.

Она задохнулась от обиды.

– Всем нехорошо, не он один! А может быть, я еще соглашусь!

– На что?

– На все, – разрыдалась она, – на что и была согласна, пока тебя не выписали!

Он вдруг схватил ее за плечо.

– Никуда я тебя не отдам! Не смей даже думать об этом!

– Куда же я денусь?

– Отец выйдет из больницы. Поживем в Сэндвиче, в дедовском доме. Ты и я. Что-нибудь нужно будет заработать. Не знаю.

Вся ее обида мигом растаяла.

– Мне снилось сегодня, – прошептала она, – что я все хочу поставить какой-то букет в разбитую вазу. И воду наливаю, и запихиваю туда цветы, запихиваю, а ничего не выходит…

Она вдруг поцеловала его.

Он хотел было отодвинуться, но Николь изо всей силы обхватила его руками.

«Господи, помоги мне, – пронеслось у нее в голове, – сделай так, чтобы он не оттолкнул меня! Ну, хоть один-единственный раз, Господи!»

* * *

…Ты, оказывается, забываешь обо всем, когда в комнате гаснет свет и ты остаешься один на один с женщиной, которая изо всех сил прижимается к тебе и ищет твои губы своими дрожащими раскаленными губами.

Он не видел лица Николь, но чувствовал, что все оно залито слезами, которых становилось все больше и больше. Слезы не только не мешали им, но были необходимым дополнением к тому нежному, горячему, влажному – что и было ею, гораздо больше было ею, чем голос, движения, даже поступки, – потому что ни голос, ни движения, ни поступки не шли ни в какое сравнение с этой упругой, полыхающей влагой, которая, как ночное море, заманила его в свою пульсирующую глубину, растворила в себе и унесла.

* * *

Светловолосая Элла, по всей вероятности, сдала дежурство и ушла.

Доктор Груберт встал и прошелся по палате, потом вышел в коридор. Нигде ничего не болело, только голова слегка кружилась, будто он выпил несколько бокалов красного вина.

Все, о чем он сейчас думал, было самого спокойного и обнадеживающего свойства. Будучи врачом, он понимал, что, скорее всего, это действуют те лекарства, которые ему вводят, но – как бы то ни было – эффект был самый приятный. Он ни во что не погружался глубоко, но весело и плавно скользил по поверхности, будто спускался на лыжах с пологого склона.

Сначала он ласково и неторопливо вспомнил о сыне и не испугался – как раньше – того, что будет с ним дальше, вспомнил про Айрис – сочувственно, без всякого раздражения, потом вдруг наступил какой-то провал, пауза, и все его хорошее настроение разом закончилось.

Доктор Груберт нахмурился и вернулся в палату. Звонить Еве, как он с удивлением отметил про себя, все еще не хотелось, но и не позвонить он не мог.

Трубку поднял Элизе, которого он не сразу узнал, потому что Элизе говорил сорванным, не своим голосом.

– Она уехала, сэр. Это такая стерва. Она забрала моего сына! Если бы не это, мне было бы наплевать, куда она уехала, сэр, а так мне, наверное, придется разыскивать его через интернациональную полицию. Черт бы ее побрал, – он выругался, – то есть не полицию, я имею в виду, а миссис Мин, потому что этого я, честно говоря, не ожидал, такого, сэр, нет, это уж слишком.

– То есть как это – уехала? – оторопел доктор Груберт. – Что значит – забрала?

– Да так и забрала, сэр! Я пару недель назад сам отдал ей его паспорт, потому что она все хотела свозить его на Арубу или еще куда-нибудь на курорт! Я хотел, чтобы ему было весело, сэр, чтобы это пошло на пользу ребенку! Разве мне могло прийти в голову, что она повезет его за границу! Вчера она оставила мне на автоответчике, что уезжает в Москву, в Россию, сэр, и не знает, когда вернется, потому что у нее там дела, а Сашу она забирает с собой. Но сейчас не те времена, сэр, когда белая сука может все что угодно сотворить над черным человеком, сэр! Я не давал ей на это согласия, и я не хочу, чтобы это легко сошло ей, сэр, она еще у меня попрыгает!

– Она сама сказала вам, что уехала в Россию? Вы не ошибаетесь?

– Может, прокрутить вам то, что она сказала мне, сэр? У нее же любовник в России, и она срывается не в первый раз. Но я не хочу, чтобы она катала с собой моего сына, сэр, он не игрушка.

– Что вы собираетесь делать?

– Дьявол с ней! – прохрипел Элизе. – Голову ей оторвать, как только она появится! Вот что я собираюсь делать! Она не оставила ни адреса, ни телефона, старая сука. Вот уж действительно – сука, сэр! Но у меня, к счастью, есть небольшое окошко в Москву, она не знает об этом.

– Какое?

– У ее дочки Кати, моей жены, сэр, была записная книжка, и в этой книжке есть все московские адреса и телефоны. Там точно есть телефон этого парня, с которым трахается моя теща, я это знаю, сэр, он обведен красным фломастером!

– Вы что, хотите позвонить туда?

– А как бы вы поступили на моем месте, сэр?

– Я боюсь, – сказал доктор Груберт, чувствуя, как руки и ноги становятся слабыми и чужими, – что этот звонок будет иметь нехорошие последствия. Для нее, я имею в виду. Для миссис Мин.

– Мне еще думать об этой старой суке, сэр!

– На каком языке вы будете объясняться, если до-звонитесь туда?

– На каком языке? – озадаченно переспросил Элизе, и тут, видно, что-то пришло ему в голову. – А сами-то вы кто такой, сэр? Вы откуда звоните?

– В данный момент – из больницы.

– Вы, наверное, спали с ней, сэр?

У доктора Груберта вдруг сильно закружилась голова.

– Запишите мой телефон, Элизе. Мало ли что… Держите меня в курсе.

Он продиктовал номер и простился.

* * *

…Все, что угодно, можно было представить себе, но… улететь в Москву, не сказав, не попрощавшись! Гадость какая. Зачем же было посвящать его в свою жизнь, показывать этот дневник? Спать с ним? Если она знала, что все равно улетает?

Крупный пот выступил у него на лбу. Мысль о Еве вызвала острое отвращение, почти такое же, как мысль о жене.

«Легко отделался, – гримасничая от стыда, пробормотал он. – Четыре тысячи долларов плюс три байпаса».

* * *

…Запах жасмина замерзшими пальцами коснулся его лица. Голова закружилась так сильно, что доктор Груберт прислонился затылком к стене и закрыл глаза.

Влетела дежурная медсестра. Посчитала пульс, измерила давление. Потом пришла другая медсестра – пухлая, маленького роста, почти карлица, – сделала укол.

Через пятнадцать минут больной заснул, и как только он заснул – за окном вновь, с силой засиял и повалил снег.

* * *

Маленький Саша приплюснул нос к окну и увидел деревья под прозрачным белым стеклом. Потом он увидел провода и грустные комочки вмерзших в них птиц. Потом – опустив глаза – пушистый от белого двор, и посреди двора накрытую чем-то лохматым машину, похожую на божью коровку.

Над головой его пробили часы. Саша с удовольствием съел бы сейчас бутерброд или банан, выпил бы кока-колы, но вокруг было тихо, никто ничего не предлагал. Тогда он спрыгнул с подоконника и сквозь открытую дверь увидел Еву, которая крепко спала на диване.

Саша вспомнил, что они летели вчера на самолете, и рядом летело огромное, с оторванным ухом. Называется «облако». Он не первый раз летал: месяц назад отец взял его на остров, где живет другая бабка, Изабелла, – толстая и без зубов. На острове было очень хорошо.

Саша подошел к дивану. Нужно, чтобы она поскорее проснулась. Отец говорил, что Ева – такая же его бабка, как и бабка Изабелла, но Ева была не похожа на настоящую бабку, оставшуюся на острове со своими браслетами и в красной косынке, узлом завязанной над седыми бровями.

Ева была похожа на ту рыбу, которая приплыла, когда они с дядей Фрэнком и отцом пришли в китайский ресторан в Чайна-тауне, и там был круглый зеленый свет в стекле, и в нем рыбы.

Ева была самой красивой – блестящей, черной, с ярко-синими узкими глазами и какой-то замученной. Она все время била хвостом, словно хотела вырваться наружу, но ничего у нее не получалось, и она торопливо терлась своей скользкой головой с большим черным пером на макушке о стекло, именно там, где с другой стороны была Сашина ладонь. Ей, видно, очень хотелось потереться о саму его руку, но между ними была прозрачная стенка, и это приводило бедную рыбу в какое-то просто исступление.

Отец взял его на руки, и они сели за столик, но рыба не успокоилась: она скашивала свои синие глаза, чтобы еще раз увидеть Сашу, как бешеная носилась из одного конца аквариума в другой, натыкалась на остальных – спокойных, усталых рыб, – будто она слепая и не видит их, пока наконец не затихла, упала на дно, спряталась за розовую с лиловым пятном, полураскрытую раковину, и больше они с Сашей так и не встретились.

Бабка Ева напоминала ему эту рыбу. Слушаться ее было необязательно – Саша это отлично понимал, – но любить ее было намного легче, чем бабку Изабеллу, которая перед сном пела ему жирным горячим голосом – это было хорошо, – но однажды залепила звонкий подзатыльник за то, что Саша изо всех сил толкнул на землю соседскую Стефани – маленький сопливый живот, торчащие во все стороны ленточки там, где у человека должны быть волосы, заклепки в ушах…

Теперь он хотел, чтобы Ева проснулась. Но она все спала и спала. Саша подумал и поцеловал ее в плечо.

Она открыла глаза и сразу же прижала его к себе, словно кто-то отнимал его.

Саша испугался, что она сейчас заплачет, и нахмурился. Не выпуская его из рук, она встала с дивана, подошла к окну, вместе с ним увидела провода с комочками птиц, машину, похожую на божью коровку, белые деревья и вдруг сказала что-то по-русски.

– Don’t speak Russian to me! – приказал Саша. – I am not Russian! I’m American![8]

– Здесь все так говорят, – вздохнула она, – а ты будешь жить здесь. Может быть, даже долго: месяц или два. Нужно учиться.

* * *

Она обращалась с ним как со взрослым, это правильно. Глаза у нее блестели черным, а не синим, но все остальное было таким же, как у той, из аквариума.

Значит, она все-таки нашла его.

* * *

Вот этой решимости – уйти, бросить ее одну в чужой квартире, – этого Ева не ожидала.

Рядом с ним, прежним, появился какой-то другой, незнакомый человек, на которого нельзя рассчитывать.

Может ли быть, чтобы он вдруг привязался к жене?

Интуиция шепнула ей, что мертвые отношения мертвыми и остаются.

Ее собственная жизнь была тому подтверждением.

Сколько раз – за все их двадцать четыре года – она пыталась привязаться к Ричарду!

И ничего – пустота!

Только в самом конце, когда ему осталось жить немногим больше двух месяцев, что-то произошло, надломилось: они вдруг затосковали, рванулись друг к другу, и так – на этом судорожном витке – Ричард и умер.

…Какая это была тихая осень, после Катиной смерти, когда они остались вдвоем! Элизе увез крошечного Сашу к матери в Пунта-Кану, и Катина тень следовала за ними везде, днем и ночью, ни на секунду не отпускала! Они по-прежнему спали на одной кровати, словно Ричард забыл о том, что было в Москве, не хотел помнить. По-прежнему он обнимал ее во сне, и она клала голову ему на плечо, но это было не настоящим объятьем, а чем-то другим – это стало другим после Катиной смерти. Теперь они крепко прижимались друг к другу, и так – одной плотью – пытались хоть на время уйти в соскальзывающие волны беспамятства, невольно наблюдая: кто заснет первым?

Почему они не разбежались тогда, не разъехались по разным домам?

Сейчас Ева могла объяснить и это: сил не было, горе съело все их силы. А потом…

О Господи, страшно!

Через год он заболел, и врачи объявили ему диагноз. Доктор Мартон прямо в лицо сказал, что жить ему осталось не больше трех-четырех месяцев. Вернее, не так.

Он сказал: от двух месяцев до двух лет.

И Ричард неожиданно весь переменился, весь стал другим. Сразу же после слов доктора Мартона.

Он стал диким, сварливым, неуправляемым. Заявил, что медицина без конца делает ошибки, особенно в диагностике. На это Ева предложила ему пойти со своими снимками к другому врачу. Он отказался, затопал ногами и закричал на нее. Она поняла, что он боится еще раз услышать правду.

Потом он сказал, что будет бороться, и бросился в русскую аптеку на Брайтон Бич, чтобы купить там чагу, якобы вылечившую в свое время Солженицына. Доктор Мартон, которому она тайно от Ричарда позвонила и рассказала про чагу, грустно ответил ей, что теперь можно пить все, что угодно, – не повредит. Он пил чагу и одновременно с чагой пристрастился к спиртному, особенно по вечерам. Сперва посмеиваясь и пожимая плечами, потом все больше, все чаще, так что в постель ложился совершенно пьяным и спал тяжелым, вздыбленным сном, без конца просыпался, чтобы пойти в уборную, и опять проваливался, бормоча какую-то чушь, постанывая и скрипя зубами.

Она пробовала разговаривать с ним, пробовала его образумить – куда там! Обычная его раздражительность, и без того постоянно приводящая к истерике, – то, чем она особенно мучилась прожитые вместе с ним годы, – дошла в это время до своей последней, кипящей точки.

Совсем уж страшным был один вечер, когда он, пьяный, пошел принимать душ, поскользнулся и со всего размаха грохнулся в ванной – огромная человеческая туша! – и она бросилась поднимать его, приволокла в спальню, водрузила на кровать, приложила лед к разбитому лицу и, рыдая, стала упрекать его, а он посмотрел на нее затравленными, налитыми кровью глазами и, наконец, закричал, отталкивая ее руки:

– Ты! Что ты мне говоришь! Ты здоровая, а я ухожу! Слышишь ты, идиотка? Я умираю! Не ты, я! Умираю!

Так продолжалось, наверное, месяца полтора. Потом наступила ремиссия, и он почти успокоился. Занялся издательством – дела были запущены – и если говорил теперь о смерти, то только как о неминуемом практическом событии, к которому нужно правильно отнестись.

– Глупо, – говорил он, – столько вкалывать, сколько мы с тобой вкалывали, и ничего не нажить. Нет, ты еще меня попомнишь! Я не умру, прежде чем не обеспечу тебя и Сашу. Мне нельзя умирать.

В глубине души она понимала, что эти разговоры, так же, как его внезапное пьянство, были только реакцией на мысль о скором уходе.

Страх смерти сводил его с ума. Он не хотел расставаться со своим большим грузным телом, потому что не знал, куда ему придется уйти из него.

И вдруг все затихло.

Однажды утром Ричард проснулся настороженно-тихим, как если бы узнал обрадовавшую его, но еще непроверенную новость. Набросив на плечи халат и отказавшись от завтрака – хотя он почти уже и не ел тогда, – ушел в кабинет, плотно затворил за собой дверь и не выходил оттуда до вечера. Вечером он появился – взъерошенный, с красным, распухшим лицом. В ту же ночь у него наступили первые по-настоящему сильные боли. Врач выписал морфий, и он начал принимать его перед сном, хотя раньше говорил, что ни за что не даст одурманивать себя.

С каждым днем он становился все мягче и тише. И она, измученная его болезнью, вдруг тоже затихла. Они по-прежнему мало разговаривали, но все, что он теперь произносил, было разумным и доброжелательным. Постепенно он начал все больше и больше спать.

Издательство опять перешло к партнеру.

Саша по-прежнему жил у матери Элизе в Пунта-Кане.

– Мы с тобой не успели поговорить, – сказал ей как-то Ричард.

Был вечер, начало зимы. Она хорошо запомнила, что вечер и, кажется, поздний, потому что, когда он это произнес, она как раз задергивала шторы, и луна – отечная, светящаяся луна – вдруг оторвалась от самой себя и стала тусклым слепым полумесяцем.

– Я мерзко вел себя с тобой.

Она не успела возразить.

– Молчи. Сейчас я, кажется, еще могу что-то сформулировать, а потом уже не смогу. Потому что у меня тут, – он хлопнул себя по лбу, – вдруг начинает все плыть, и наступает такая каша, уже и не разгребешь. Чушь! – воскликнул он вдруг. – Ты даже представить себе не можешь, насколько мы все, оказывается, зависим от этой химии. Примешь таблеточку, и вроде уже и ты – не ты, и мысли не твои. Так что давай торопиться. – Он замолчал испуганно. Она тоже молчала. – Ты никогда не любила меня, – громко сказал он, – и не смогла полюбить. Но не это важно. Сейчас мне даже странно, что я так обиделся на тебя. Когда у тебя была эта… ну, история. Идиотизм. Все это пустые нелепые слова! Никому не нужные! «Любовь», «измена»! Брр-р! Все это глупости. Есть только жизнь и смерть. Больше ничего. Больше ничего! Катя… – Он запнулся, они со страхом посмотрели друг на друга: этого нельзя было трогать. – Когда она умерла, мне показалось, что то, что мы с тобой остались жить, это нехорошо. Стыдно. Родители не должны переживать своих детей, это абсурд… И я честно думал, что живу через силу, что я не хочу жить. А потом, когда мне объявили, что я умираю, – он вопросительно посмотрел на нее, словно надеясь, что она сейчас опровергнет его слова, – когда мне это объявили, я почувствовал, что то, что я думал после ее смерти, – все это не настоящие мои мысли, а вот эта вот охота жить – вот это и есть настоящий «я», другого нету! Жить хотелось, и все. Несмотря даже на Катю. Даже! Ты не знаешь, как я всех вас возненавидел! Всех, кто здоров. Мне кажется, если бы у меня был пистолет, я бы мог убить кого-нибудь.

Она в страхе взглянула на него.

– А теперь ничего этого нет.

Он в недоумении развел руками.

– Если бы ты знала, – вдруг с силой воскликнул он, – как мне трудно выразить это! Нет никаких слов, их не придумали! Я не то что не хочу жить – конечно, я хочу! – но я принял то, что я не буду жить. Ты, главное, пойми меня сейчас, слышишь?

Она запомнила, как он весь дрожал, говоря это: требовал, чтобы она наконец поняла его всего, чтобы она услышала!

Она услышала.

Дикое, бесстыдное – наперекор свежим могилам, уставившим ее жизнь: мать, отец, дочь, муж, – наперекор всему – желание жить.

Жить, жить и жить.

С болью и дурнотой.

С мигренью, с одышкой.

Быть тут, где все.

Она вцепилась в Сашу, но этого не хватало. Не хватало плотского, телесного, прежнего, такого, от чего можно проснуться ночью и не ужаснуться приближению утра, а обрадоваться ему.

* * *

Главное было прилететь в Москву. Она прилетела, они встретились. Теперь нужно ждать. Ждать, пока он привыкнет к мысли о том, что она здесь и все продолжается.

Ни одна размолвка – она ухватилась за эту мысль – не в состоянии полностью разорвать такие отношения.

Если они потеряют друг друга, что им останется?

Пустота и жалость к себе.

Когда двое расстаются и начинают жить каждый сам по себе, они наспех используют все, что попадается под руку: от поиска других привязанностей до болезни и смерти.

На пятом этаже в лифт вошла старуха с вежливым, слабо улыбнувшимся на маленького Сашу, длинноносым лицом, в берете, сверху покрытом вязаным серым шарфом.

Во дворе гуляла другая старуха, с большим белым пуделем на поводке. У нее было густо напудренное и нарумяненное лицо с ярко-оранжевыми тонкими губами, маленькая нарисованная родинка на щеке и еще одна родинка над бровью. К пуделю она обращалась ласково, как к ребенку, называя его «Николаша», и, как только Ева с Сашей вышли из подъезда, она так же ласково обратилась к ним, прощебетав:

– Не боитесь?

И слегка подтянула к себе пуделя.

Саша сказал «Вау!» и тут же полез на сугроб, быстро, по-обезьяньи, загребая обеими руками.

– Нет, не боимся. – Ева невольно увидела Сашу глазами этих старух: худой темнокожий ребенок, на спине рюкзачок в виде зайца с двумя блестящими зелеными буквами на красной грудке: МC – Merry Christmas.[9]

Старухи улыбнулись ей, она им. Длинноносая в сером шарфе поверх берета, так и забыв на лице слабую дрожащую улыбку, пошла в сторону арки, ведущей на улицу. Напудренная, с собакой, судя по всему, очень хотела бы поговорить, но не решилась и громко обратилась к пуделю:

– Сейчас мы пописаем и пойдем домой. А там тепло, а там пирогами пахнет! Ах! – с трудом закатила глаза. – И мы сядем на диван: Николаша сядет, и мама сядет, поставим пирог, намажем его вареньем и начнем пить чай. С пирогом. – Она испуганно стрельнула в Еву остатками слипшихся ресниц: – У нас никого нет, к нам никто не придет. Да, Николаша? К нам никто не придет, потому что все умерли, а мама с Николашей остались. Они испекут пирог, намажут его вареньем, поставят на стол, и никто к ним не придет…

У старухи слегка посинело лицо.

Под носом повисла капля.

– Какой морозец, – сказала она, обращаясь к Еве и как-то слишком сладко и заискивающе выговаривая слово «морозец». – Как славно, когда вот такая зима. Вам не трудно говорить по-русски?

– Нет, что вы, – ответила Ева.

– Я думала, что вы иностранка, – объяснила старуха и осторожно запела: – Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, осторожно сбива-а-ают снежну пыль с каблучка-а…

Ева засмеялась.

– Вы, – спокойно сказала старуха, перестав петь, – могли бы быть моей внучкой. Знаете, сколько мне лет?

– Сколько?

– Девяносто два. – Сморгнула слезы накрашенными ресницами. – А знаете, сколько Николаше? Четырнадцать. Четырнадцать лет назад мне было семьдесят восемь, я была молоденькой и купила его у пьянчужки за четыре рубля. Все, что у меня было. Ему как раз хватило на бутылку. Пьянчужке. А Николаша вырос и стал – видите? – вдруг уди-и-ивительно хорош. Видите? Это ваш сын?

Саша кубарем скатился с сугроба.

– Внук.

Старуха всплеснула руками:

– Как это? Сколько же вам лет?

– Сорок шесть. Скоро сорок семь.

– Ах, Боже мой, сорок шесть! А мне девяносто два, и у меня абсолютно, абсолютно никого нет! Только Николаша. Хотя после смерти мужа ко мне повадилась шастать эта – как ее? – Светка. Под видом того, что ей меня жалко. Квартиру, конечно, мечтала отхватить. Но я ей вовремя показала на дверь. Зачем меня опекать? Я не инвалидка! У меня у самой могла бы быть огромная семья, вы знаете? Огромная! Если бы не аборты.

Она тряхнула рукой в порыжевшей черной перчатке и начала торопливо загибать вязаные пальцы:

– Первый – в двадцать восьмом, делал профессор Баренблат, здесь, недалеко, в Староконюшенном, без наркоза, не было ничего, не было! Хлороформ кончился, не достать! Сказал: «Терпите, голубушка, это недолго». Потом в тридцать третьем, это, значит, второй, потом, как мужа забрали, в тридцать седьмом. Ну, кто тогда рожал? Ну, зачем это нужно было? Муж умер в ссылке, я вышла опять замуж за своего второго – этот меня на руках носил! – и он буквально умолял, умолял, чтобы я родила ему дочку! Но я опять сделала аборт, потому что – знаете? – я боялась.

– Чего вы боялись?

– Ах, Боже мой, да как чего? Жизни я боялась, дорогая, жизни мы все боялись больше, чем смерти! Хотя муж мой был устроен, он был прекрасно устроен, но он же висел на волоске! Глаз по ночам не смыкал! Напивался. Как в кровать – так стакан коньяку, хорошего коньяку, армянского, дорогого, и – как мертвый. Без коньяку – ни шагу. И ведь ничего не помогло. Ничего! В сороковом забрали. Так и повезли пьяного. А меня за ним, через пару дней. Хороша бы я была с дочкой-то!

– А потом – что?

Саша набрал полный рот снега. Старуха погрозила ему горбатым черным пальцем.

– Потом – лагерь. Но я работала при кухне, потому что у меня была такая внешность… Ну, в общем, я работала при кухне, и это меня спасло. И там, в лагере, я сделала еще два аборта. От этого человека. Конечно, он все, что касается врача, сам устроил, у него по его положению были возможности. Но его вскоре забрали на фронт и там, наверное, убили. Так я думаю, потому что мы уже больше не увиделись. Я плакала. – Старуха шмыгнула носом. – Он был единственным, по ком я много и нена-асы-ытно-о, – она протянула «ненасытно», – плакала. Рыдала. И я даже пожалела, что не оставила тогда ребеночка. На память, знаете? Хотя дети – не сувениры, конечно, что говорить… Я вернулась, меня выпустили, и потом я опять вышла замуж. Потому что у меня была внешность, понимаете? У меня была настоящая, – она вздернула подбородок с запудренными черными волосками посередине, – у меня была редкая внешность! Мужчины падали. Рисковали. Карьерой, жизнью. Да. Хотя я была после лагеря, зачумленная. А мой муж, четвертый, был генералом, поэтому у нас и квартира здесь, в самом центре. И все на эту квартиру пялятся! И все просто подыхают от зависти, мечтают ее прибрать к рукам! Но квартира записана на его племянника. Муж мой сделал завещание. Мы с Николашей будем в ней жить, пока не умрем, а потом въедет мужнин племянник. Он алкоголик, ему все равно, где жить. Ужасно только, если он ее пропьет. Хотя – с другой стороны – что уж такого ужасного? Ну, пропьет и пропьет. То и ужасно, что вещи крепче людей. Верно, Николаша?

Ева вдруг подумала, что у ее матери могла быть подобная судьба. Лагеря, аборты, муж-генерал, квартира в центре…

– А вы невеселы, – церемонно сказала старуха, – может быть, вы здесь проездом? В Москве, я имею в виду? В этом вот городе?

– Я здесь ненадолго.

– Мне почему-то кажется, что вы остались одна на Новый год. Мы с Николашей вас приглашаем. Что же…

Она вздернула подбородок.

– Спасибо, – сказала вдруг Ева, – мне, правда, немножко не по себе…

– Сейчас такие времена, – гордо сказала старуха, словно этот факт – ее заслуга, – что все ужасно боятся приглашать незнакомых. Ну, вот я, например. Откуда я вас знаю? А вдруг вы придете и цокнете меня топориком по голове?

Ева засмеялась.

– Вот и я смеюсь, – снисходительно кивнула старуха, – чего бояться? Раньше смерти все равно не помрешь. И чем мне, знаете, ждать, пока я в муках кончусь на больничной койке в коридоре, так уж, может быть, даже и лучше было бы топориком-то… Хотя я себе, – она выразительно выкатила глаза, – я себе такого абсолютно не могу позволить. Из-за Николаши. Что с ним будет? А вы приходите. У нас есть пирог. Два пирога. С капустой и с медом. Вы любите? Вон наши окна. – Она указала на дом, стоящий в глубине двора. – Третий этаж, квартира номер двадцать семь. Приходите в десять. Мы успеем привести себя в порядок. Надеюсь. Пойдем, Николаша.

Ева посмотрела, как она идет по протоптанной в снегу тропинке, сгорбленная, в вытертой шубе, рядом, на поводке – старый белый пудель со свалявшейся кисточкой на полысевшем хвосте, и солнце, разгоревшееся, несмотря на холод, бьет ей в лицо своим неуверенным светом.

Гимназистки румяные…

А Кати нет, и Ричарда нет.

Что она сама-то здесь делает? В чужом городе?

Может, это и ее конец?

Может, он так наступает: выползает горбунья с пудрой на подбородке и говорит: «Видите мои окна?»

– I want some ice-creаme[10]. – Саша отправил в рот поднятую с земли сосульку.

– Господи, заболеешь! – вскрикнула она. – What are you doing?[11]

Вернулась в чужую квартиру, переодела насквозь вымокшего Сашу.

Через минуту зазвонил телефон.

– Как спалось? – спросил он. – Мальчик в порядке?

– В порядке, – пробормотала она.

– Ты знаешь, – напряженно продолжал он, – тут был звонок из Нью-Йорка. Тебя разыскивает мистер Элизе Акара.

У Евы похолодели руки.

– Ты шутишь! Как он узнал твой номер?

– Ева. – Голос его стал злым. – Слава Богу, что к телефону подошел я и дома никого не было! А если бы подошла Лиза или… – он испуганно прожевал «Лена». – И что тогда? Услышали бы твое имя, и все!

– Что ты ему сказал? – спросила она, опускаясь на кресло с оскалившимся львом на ручке. – Ты ему сказал, где я?

– Я подтвердил, что ты в Москве. Больше ничего. Иначе он стал бы разыскивать тебя через Интерпол.

Голова у нее пошла кругом.

– Умоляю тебя, приезжай ко мне! Умоляю!

– Ну, я же не могу! – простонал он. – Куда я сейчас приеду?

Кровь, полыхая, бросилась ей в лицо.

– Тогда ты меня больше никогда не увидишь! Или сейчас, или никогда! Или я, или все остальное! Томас!

Он молчал.

– Или я, или все остальное! Или ты немедленно, сию минуту будешь здесь, или ты меня больше не увидишь!

– Хор-р-рошо! – прорычал он. – Я приеду.

Она положила трубку, опустилась на кровать. Саша разбежался и со всего размаху уткнулся ей в колени.

– What? – сказала она. – What’s going on with me?[12]

Пыльное зеркало отразило ее испуганное, в красных пятнах лицо. Она запустила пальцы в волосы и высоко подняла их.

– Он возненавидит меня! И все. Все кончится.

Саша забрался ей на колени. Она быстро поднялась, отнесла его на кухню, усадила на стул, трясущимися руками достала из холодильника брикет пломбира.

– Только маленькими кусочками, – весело приказала она, не слыша себя. – Ешь маленькими кусочками.

– I told you, I don’t understand you! – Саша запустил обе руки в мороженое. – I told you![13]

– Хорошо, – пробормотала она и побежала в ванную.

…Надо быстро, быстро привести себя в порядок, сейчас он придет, а я такая, на кого я похожа, Боже мой, что я…

Ей вспомнилась старуха с пуделем.

«Вот и я такая же», – с отвращением подумала она и, дрожа, стала под душ.

Потом густо намазалась кремом – все тело, каждую складочку, чтобы он захлебнулся, чтобы он вспомнил! Некогда было сушить волосы, и она торопливо намотала на них зеленое полотенце, потом накрасила губы…

На нее смотрело старое измученное лицо, в пятнах, как леопард.

Она не помнила, все ли она сделала, что нужно. Да, духи, крем, губы, что еще? Распахнула халат и осмотрела себя, как чужую. Соски показались ей черными и шершавыми. Она зачерпнула побольше крема и густо смазала их, потом слегка припудрила шею и живот.

– Ева!

Он открыл дверь своим ключом – у него ведь был запасной ключ! – и теперь стоял в коридоре, весь занесенный снегом.

Пришел!

Эта секунда, когда она, задохнувшись, выскочила из ванной и мокрое полотенце соскользнуло с ее волос, решила все. Его лицо – напряженное и злое под маленькой клетчатой кепочкой – стало совсем другим, тем, которое она знала и помнила. Оно стало испуганным, просящим и задрожало от нежности к ней, той прежней драгоценной нежности, которой и в помине не было вчера, когда он увидел ее на аэродроме, и даже потом, когда спал с ней, и тем более потом, когда уходил вечером…

Он протянул руки и обхватил ее. Сквозь толстую зимнюю куртку она различила знакомый, электрический гул с тяжелым прерывистым стуком сердца внутри. Она вспомнила: это был ни на что не похожий, особенный звук его тела, который, может быть, никто, кроме нее, и не слышал.

– Ты понимаешь, ты пойми, – кашляя и давясь слезами, прошептала она, – нельзя же меня бросить здесь, когда…

– Молчи, ты, дура! Ты меня измучила!

«Все хорошо, – лихорадочно сообразила она. – He won’t leave me along, he can’ t do this…»[14]

* * *

Пол Роджерс сидел в ресторане «Harvest» и пил. Он выпил бутылку коньяка, почти не закусывая, и заказал еще. Мальчик – официант, высокий, ломано-изящный, с зализанным пробором – судя по всему, литератор или актер, подрабатывающий на жизнь, – посмотрел на него с испугом.

– Не беспокойтесь, – сказал ему Пол, – принесите мне еще хлеба с маслом. Потом креветок.

Зализанный пробор сверкнул и испарился.

Пол чувствовал, что пить нужно до тех пор, пока эта внезапная мысль не оставит его. Она слабела, расплывалась, но, лишь только он переставал пить, опять становилась крепкой, упругой, словно резиновой, и даже пахла как-то особенно терпко и вкусно.

Официант вернулся с подносом. Пол удивленно выкатил на него окровавленные белки.

– Are you o’ key, sir?[15] – спросил официант.

Пол кивнул. Он чувствовал, что нужно кому-нибудь – хотя бы этому гомику с пробором – немедленно рассказать о том, что пришло ему в голову. Николь его мучила. И так ужасно мучила, что ничего другого, кроме как убить ее, не оставалось. Иначе нужно будет убить себя.

«Но, – строго спохватывался Пол, – я не могу убить себя, потому что у меня ребенок, – он с вялой нежностью вспоминал дочку. – Я не имею права. У нее же никого нет, и ей давно все осточертело».

Память неуклюже выгребла из груды житейского мусора то, что Николь однажды, сидя на постели в одной футболке и завешиваясь от него своими пушистыми волосами, сказала о смерти: «Скорее бы, но только – чтобы не больно».

«Вообще, – продолжал думать Пол, опрокидывая новую стопку и морщась. – Дикая история со мной приключилась, вот что! Чтобы так зависнуть на девке! И разве нельзя поменять эту девку на какую-нибудь другую, а? Какая мне разница? Девка и девка! Ну, красивое тело, и что? У этой… как ее… Николь Кидман… еще лучше…»

Он не понял, откуда вдруг выскочила Николь Кидман.

Потом сообразил: «Николь!»

«У нее еще лучше, у Кидман, а я – что? Я разве хочу на ней жениться? На Кидман? И вообще – хочу? Ни-ни, нисколько! И если от меня она завтра сбежит, – он увидел перед глазами обнаженную Николь Кидман, мчащуюся с огненно-красными волосами по зеленому полю, – если она от меня сбежит, я разве заплачу? Нет, мне будет прекрасно! Значит, что-то она сделала со мной, эта, – он мысленно подчеркнул слово «эта», – эта именно девка, а не Кидман!»

У него неторопливо, как в вальсе, закружилась голова, и началась жажда, которую утолял только коньяк.

Пол с удовольствием пил. Ему вдруг стало весело.

В саму эту мысль – убить Николь – закралась какая-то веселость.

«Да, – сказал он себе, – как только ее не будет, я сразу же выздоровею. Потому что это болезнь. Если бы это была любовь, я бы ее поменял на любую другую. Потому что можно любить и другую девку, – ему все больше и больше нравилось слово „девка“. – Они все одинаковые. У них у всех есть…»

Но только он начал смаковать это слово, извлекать его из темной коньячной гущи, как что-то изнутри ударило его в живот, и мальчик-официант, попытавшийся удержать его, до крови закусил губу и надломился под тяжестью этого натренированного мощного тела, с грохотом и звоном сползающего на пол.

Дальше Роджерс уже ничего не помнил.

Была какая-то машина, к которой его подкатили на носилках, потом сочный, ярко-рыжий бас с сильной примесью жевательной резинки, сказал: «It’s nothing, just alcohol»[16] – и тут же из баса стал почему-то окном, за которым был темный холод снега, смешавшийся с холодом льда, положенного на его лоб, и дикая, как ему показалось, скорость, с которой они помчались сквозь блеск праздничных огней, впившихся в его закоченевшую ото льда переносицу мокрыми пальцами…

* * *

Первого января Пола выписали из наркологического отделения с коротеньким диагнозом «алкогольное отравление» и счетом на восемьсот долларов. От всего этого вечера уцелела только одна мысль, та самая, которую он пробовал накануне утопить в коньяке: если она не вернется ко мне, я убью ее.

Уничтожу ее, и все.

* * *

– Майкл, неужели я должна его опасаться?

Они уже садились в такси, чтобы ехать в больницу к доктору Груберту.

Майкл помотал головой.

– Не хочешь говорить? – Она радостно вспыхнула глазами в темноте машины.

О чем бы они ни говорили сейчас – он видел это – она только радовалась.

– Не знаю, – ответил он, – правда не знаю.

– Может быть, ты ошибаешься?

– Может быть.

Сирена «Скорой помощи» рассекла воздух, такси шарахнулось в сторону. Через стеклянную дверцу Николь увидела склоненное над носилками ярко-рыжее лицо санитара.

– Вон повезли кого-то, – машинально сказала она, – встретит Новый год в больнице…

Доктор Груберт был не у себя в палате, а в холле.

Он сидел на диване и разговаривал с той самой полной светловолосой медсестрой, которую они уже видели однажды.

Медсестра была по-новому причесана, от нее слегка пахло духами.

– А мы думали, что вы сегодня не дежурите, – радостно оглядываясь на Майкла, сказала Николь.

Светловолосая мягко улыбнулась.

– Я ждала, что ко мне приедут сыновья, но им интереснее с друзьями, чем с мамой. Так что я поменялась, отработаю сегодня, а завтра побуду с детьми. Завтра они меня удостоят…

– Садитесь. Майкл! – беспокойно попросил доктор Груберт. – Николь, садись!

– Не буду мешать, – сказала медсестра и отошла.

Доктор Груберт проводил ее растерянным взглядом.

– Милая. Очень милая.

– Мама не звонила? – спросил Майкл.

Доктор Груберт удивился.

– Мама? Она, скорее всего, еще катается на лыжах. Ты что, хотел бы увидеться с ней?

– Нет. Но я, может быть, хотел бы с ней поговорить.

– С мамой?

– Там, в больнице, знаешь, мне часто приходило в голову, что то, что я не подпускаю ее, это скверно. Потому что может случиться так, что кто-то из нас умрет, а поговорить мы так и не успеем.

Доктор Груберт в который раз поразился той прямоте, с которой его молчаливый сын иногда произносит самые серьезные вещи.

Или это тоже симптом болезни?

– Тебе, наверное, странно, что я так говорю о маме? Но… Ты ее не любишь, я понимаю. Между вами лежала мертвечина.

Доктор Груберт сморщился от неловкости. Нельзя же так!

Николь смотрела на Майкла неотрывно-влюбленным взглядом.

– Мама не виновата, – продолжал Майкл, – вообще, никто не виноват. Если людям хорошо вместе, то это одно, а если им плохо, что можно требовать? Остается или все время обманывать, или одиночество, или… Или то, что мама. В Екклесиасте же сказано: «Если лежат двое, то тепло им, а одному как согреться?»

– Когда ты успел прочесть Екклесиаст?

– Успел, – пожал плечами Майкл. – У тебя ведь здесь, в больнице, должна быть Библия.

Библия лежала на столике возле кровати. Втроем они перешли в палату.

Доктор Груберт посмотрел на часы: четверть двенадцатого.

«Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, и Бог воззовет прошедшее», – прочел Майкл.

Доктор Груберт осторожно сглотнул слюну.

– Он создал человека по своему образу и подобию, – заторопился вдруг сын. – А что это такое? Не значит же это, что у Бога была борода и нос! Когда Он начал творить, ну, с самого начала, там сказано, что Он создал свет и увидел, что это хорошо. Получается, что Он не знал заранее, хорошо ли это будет или ужасно. Он только попробовал, и Ему понравилось. Может быть, в этом и дело? Он создал человека, но Он не знал заранее, что такое человек, Он сам не знал, хорошо ли это будет. Там сказано, что была тьма над бездной. Что значит бездна? Человеку, может быть, тоже оставлена свобода выбора, так же, как Богу, когда Он начинал. Вот что значит – по образу и подобию! Но выбора между чем и чем? Какого выбора? Между добром и злом. Но как мне разобраться в том, что есть что?

– Майкл, – пробормотал доктор Груберт.

– Ты думаешь, я почему заболел? – продолжал торопиться Майкл. – Потому что я чувствую, что ничего не могу. Я не знаю самого главного. И самого главного я не могу, а не того, что вы все! Работать, зарабатывать – вот это, вы думаете – главное, а я знаю, что нет.

Доктор Груберт опустил глаза.

– Я не могу много говорить об этом, я сразу устаю. И потом, они закачали в меня столько лекарств… – Майкл расстегнул верхнюю пуговку рубашки. – Знаешь, отчего я так поразился, когда увидел картинку Рафаэля? Да, это правда: я узнал себя. Но этот «я» неизвестно где. Хотя я чувствую, что «он» есть, что «он» где-то существует. Но я ведь не понимаю, что такое время. Где прошлое, где будущее? Может быть, все это мы сами себе придумываем?

– Но в таком случае, Майкл, – прыгающими губами возразил доктор Груберт, – как же тогда? Как жить?

– Мы об этом много говорили с МакКэротом. Он очень помог мне. Он мне сказал, что есть что-то, что просто не нашего ума дело.

– А нашего – что? – вздрогнув от зависти к МакКэроту, спросил доктор Груберт.

– Я прочту? Вот. – Он открыл нужную ему страницу: – «И сказал я в сердце своем: праведного и нечестивого будет судить Бог, потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там». И вот это тоже: «Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна, как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества пред скотом, потому что все – суета!»

Но Николь! Николь, которая смотрит на Майкла так, как счастливые невесты смотрят на своих здоровых мускулистых женихов!

Неужели ей не страшно за него?

– Мы поженимся, – прошептала Николь, лаская Майкла мокрыми от восторженных слез глазами. – В Лас-Вегасе. Когда вы поправитесь.

Доктор Груберт мысленно схватился руками за голову.

В палату заглянула медсестра.

– Вас к телефону. Подойдете?

– Это я, сэр, Элизе. Я все думаю тут, как мне быть. У меня послезавтра присяга на гражданство, сэр, после этого я получу паспорт. Думаю, что самое простое – самому полететь в эту проклятую Москву. Как вы считаете? Я не хочу, чтобы сумасшедшая баба использовала моего сына. – Он откашлялся. – Я тут подружился с одной русской. Хорошая девушка. Работает здесь, в Бруклине, в ресторане. Она согласна полететь со мной в Москву, потому что я без языка, мне будет трудно. А она мне поможет. Как вам такая идея, сэр?

– Элизе, – перебил его доктор Груберт, – сейчас не самое удобное время для разговора.

Элизе глубоко, простуженно вздохнул.

– Я вас не знаю, вы меня не знаете, но я почему-то доверяю вам, сэр. Сам не могу объяснить почему. И поэтому: с Новым годом вас, сэр! И ваших близких тоже.

* * *

…В Москве было утро – без пяти восемь, – когда Элла внесла в палату доктора Груберта небольшой торт, украшенный клубникой и персиками.

– А поскольку вам нельзя спиртного, – сказала она, улыбаясь притягивающей его улыбкой, – чокнемся виноградным соком.

И разлила виноградный сок в четыре бумажных стаканчика.

– Как хорошо, – сказал доктор Груберт Элле, – что именно вы сегодня дежурите.

Без трех двенадцать.

Без двух.

Двенадцать.

Николь потянулась к Майклу и, ни на кого не обращая внимания, крепко поцеловала его в губы.

* * *

Ева, похожая на черную рыбу, заплыла в реку, где жили черепахи.

Бабка Изабелла знает, что черепахи умнее людей. Она разрезала ананас, из ананаса пошел снег.

Потом во двор вошла худая собака с облезлым боком и стала тереться о горбатую старуху, сидевшую на белом сугробе.

Старуха отломила от сугроба кусок мороженого.

– Все сразу не ешь, пусть спит. Николаша.

Саша приоткрыл глаза, и худая собака исчезла вместе с черепахами и бабкой Изабеллой.

Зато Ева осталась, и горбатая старуха тоже. Ева сидела к нему спиной, а старуха лицом, и на щеках у нее горело по клубнике.

– Слава Богу, что вы его отпустили! – сказала старуха.

Рядом с диванчиком, на котором спал Саша, стояла новогодняя елка, облезлая и горбатая, как сама старуха. С красной звездой на верхушке.

– Merry Christmas![17] – крикнул им Саша и заснул.

– Как же было не отпустить, – продолжала старуха, – там же семья. Я вам скажу: никогда не связывайтесь с женатыми мужчинами. Что бы они вам ни говорили. – Она осторожно откусила от подгоревшего пирога слабыми зубами. Зубы почернели. – Что бы они вам ни пели. Потому что, если человек женат, он по определе-е-е-ни-и-ю не принадлежит себе. Что вы думаете? Ах, не возражайте, не возражайте! – она замахала руками, похожими на птичьи лапки. – Вы не должны мне возражать! И я вас уверяю, что это везде так: и в России, и в Америке, и у черта на куличках! И если даже человек не любит свою жену, это не значит, что он от нее свободен, ни вот на столечко не значит, что вы! Даже наоборот! Мужчины боятся скандалов. Ух! – Она зажмурилась. – Их женщины напугали. Смертно и навсегда. Отсюда все.

– Какие женщины? – спросила Ева.

– А вообще. Женщины, – жеманно прощебетала старуха и махнула птичьей лапкой, – мамы, тети, учительницы, сестры. Женщина – это ужас.

Ева засмеялась. Они сидели за столом, на котором, кроме того, что принесла Ева, стояло два пирога: один почти совсем черный, от которого потихоньку откусывала старуха, и другой, тоже подгоревший, со вздувшейся корочкой.

– Чему вы смеетесь? Женщина – это ужас. А мужчина – что? Грешен и слаб. Подкаблучник. Но он нужен женщине, и она его за это унижает. Женщина хитра. Говорят, что мужчине, ну, почти всякому, нужно иметь много женщин. Я вот даже по радио слышала, что скоро наша ци-ви-ли-и-изация откажется от однобрачия и перейдет к официальному многобрачию. Но этого никогда не будет! Я вам предсказываю! А все потому, что есть вещь сильнее любви! И вообще сильнее всего. Всех этих чувств.

Она высоко подняла черные нарисованные брови на лысой голове.

– Какая вещь?

– А ревность-то? Вы что, забыли? Ревность-то? Ведь это же она всем вертит! Ведь вот когда говорят: сгорел от любви, повесился от любви, запил от любви – ведь это же они чепуху говорят! Ведь не от любви это все, дорогая вы моя, а от ревности! Исключительно от нее! Любовь – дело тихое. Ах, тихое! И приятное. А ревность – это ад.

– Лучше иметь дело с холостыми, по-вашему?

– У холостых – свои безобразия, – сухо отрезала старуха. – Но от женатого человека нужно бежать. Быстро-быстро-быстро. Мой вам совет. У него за плечами ведь еще одна женщина. Вы – ведьма, и она – ведьма, и эти ведьмы в него вцепились с двух сторон, как кошки, и тащат его, бедного, тащат. Он же у вас весь в крови.

Она снисходительно усмехнулась.

– Я-то свое прожила, – сказала она, облизнувшись. – У меня теперь одна забота – Николаша. Не приведи Господи прежде него помереть!

Вдруг она замолчала и прислушалась.

– Пришел! – переплела бугристые пальцы, потрясла ими в воздухе. – Легок на помине!

В дверь позвонили.

– Кто же это к вам так поздно?

– А это тот самый племянник мужа, которому отписана квартира, – небрежно сказала старуха и заковыляла к двери.

Пока она открывала, громыхая засовами, Ева подумала, что лучше бы уйти, но Саша спал так крепко, и так темно было за окном, так морозно… хотя ведь только перейти дорогу, три минуты…

Хозяйка вернулась в сопровождении широкоплечего, с выпуклыми черными глазами человека лет пятидесяти.

В комнате запахло морозом.

Увидев Еву, вошедший смутился. Ева увидела, что он навеселе, но старается держаться.

Ей стало не по себе.

– Арсений Николаевич, – сказал он, – лучше просто Арсений.

– Просто Ева.

– Разве же это просто – Ева? – скаламбурил он, подсаживаясь к столу.

Она заметила, что он плохо выбрит, на воротнике пиджака серебрится перхоть.

– Извините, – сказал он, – я д-действительно немного выпил, но, уверяю вас, это не страшно, я не буйный.

Улыбка его была мягкой, расстроенной. По вздрогнувшим темным глазам она заметила, что произвела на него впечатление, и сама неожиданно смутилась.

– Если вам н-неприятно мое, это, ну, как, – он замешкался, – мое присутствие, я могу уйти…

– Господи, Арсик, – вздохнула старуха, – куда тебе уходить…

Ева вдруг увидела, что она в валенках.

– Кости, кости, – пробормотала старуха, – устали мои косточки, ноют, что уж тут о моде думать…

– Наталья Андревна, – сказал племянник, – кто автор сей красоты?

И показал на пирог со вздувшейся корочкой.

– Эта п-п-поверхность, – продолжал он, видимо, борясь со своим смущением и от этого заикаясь еще сильнее, – напоминает мне к-к-каток в парке культуры и отдыха. Знаете, когда зальют каток и он замерзает такими вот пузырями?

Ева настороженно улыбнулась.

– Давайте в-в-выпьем, – решительно сказал он, – у меня с собой.

Пересек комнату, из куртки, брошенной на кресло в углу, извлек бутылку водки, открыл ее крупными напряженными пальцами.

Ева видела, что он торопится выпить, что ему не терпится.

Налил немного водки в ее рюмку и вопросительно приподнял брови.

– Более чем достаточно, я не пью.

– А мне – ровно четыре капли, – строго сказала старуха. – Всех мужей моих помянуть, с Новым годом поздравить, а то обидятся, покойники, что и не вспомнила… Ревнивые как черти…

– Выпьем, – блестя глазами, воскликнул он, высоко подняв свою рюмку, – за ледяную поверхность бытия, замерзшего п-п-пузырями…

Опрокинул и тут же налил еще. Ева пригубила из вежливости, старуха не притронулась.

– Не беспокойтесь, Наталья Андревна, – сказал он, – ничего не будет. Никого не убью и даже… – Он снова огорченно улыбнулся: – Даже не поцарапаю.

– Разве ты за себя отвечаешь, Арсик? – Старуха махнула птичьей лапкой. – Лечиться тебе надо.

– Я и лечусь. Только не таблетками. Да и вообще нет разве темы поинтереснее, чем запои у старого скульптора?

– Вы – скульптор? – спросила его Ева.

– О, он великий скульптор, – вмешалась старуха, – но он не делец…

– И не ж-ж-жилец, – засмеялся Арсений, – так что выпьем и за это т-т-оже!

Ева поднялась со стула.

– Мне пора, я и так засиделась. Спасибо за угощение.

– Ну, что – угощение? – прошамкала старуха. – Угощение вы с собой принесли. Заходите. Вы ведь еще не улетаете?

– Надеюсь, что нет, – она принялась одевать спящего Сашу.

– Я вас провожу, – сказал Арсений, – может быть, лучше в-в-вызвать машину?

– Какую машину, что вы! Мы здесь, через дорогу!

Она взяла Сашу на руки.

– Позвольте мне, – сказал он.

– Я привыкла, не беспокойтесь.

Арсений быстро застегнул куртку. Руки его сильно дрожали. Лифт не работал. Света на лестнице не было.

Саша не проснулся, пока они ощупью спускались с четвертого этажа. Вышли наружу. Во дворе было пусто, и от сверкающей белизны снега казалось почти светло.

– На дворе зима, – пробормотал он, – и дым огней бессилен распрямить дома, полегшие вповал… Может, я не точно цитирую…

– Это, наверное, Пастернак или…

– Это Пастернак, – перебил он, – мне тетка успела сообщить, что вы приехали из Нью-Йорка. Работаете там? Или эмигрировали?

– Ни то и ни другое. Я американка. Мать была из первой эмиграции. Через Харбин.

Он кивнул. Лицо его в снежном освещении стало моложе и красивее.

– Моя жена тоже сейчас в Америке. Если жива. Ради Бога, извините меня, – он нерешительно посмотрел на нее. – Ради Бога, не б-б-ойтесь меня. Вы не позволите мне подняться к вам на пять-десять минут? Прикончить эту бутылку, – он хлопнул себя по карману, – и еще немного посмотреть на в-в-ваше лицо?

«No! – быстро подумала она. – No way!»[18]

– Да не бойтесь вы меня, Господи! – выдохнул он с досадой. – Я немного посижу у вас, отогреюсь и уйду. Д-д-даю вам слово. Тетка давно спит, мне некуда больше п-п-пойти. П-поздно.

Она еще поколебалась.

– Ладно, – помрачнел он, – поплыву домой. На земле зима…

– Пойдемте, – решилась Ева, – только я вас очень прошу: не разбудите Сашу.

В чужом московском доме, с оскалившимися львами на креслах и пыльным зеркалом, она быстро накрыла на стол – поставила все, что было, согрела чайник. Он сидел, не снимая куртки, следил за ней глазами. Глаза были восхищенными, но так бескорыстно, открыто восхищенными, что она успокоилась.

От всего его существа – напряженного и одновременно размягченного выпитым алкоголем – шло ощущение беззащитности и беззлобности.

– Я совсем не голоден, Ева, – сказал он, – и я скоро уйду. Расскажите мне про себя.

– Вот этого не надо. Может быть, просто поговорим? Не так, как это у вас здесь принято?

– А как у нас п-п-ринято? – усмехнулся он.

– Ну, как это? Душа нараспашку и дружба до гроба. У нас ведь по-другому. Англосаксы не откровенничают.

– Вы не очень похожи на англосакса, Ева, – с мрачной иронией сказал он и налил себе и ей.

– Хватит.

– Так что вы мне там объяснили про культуру? – Он быстро, с жадностью и отвращением опрокинул в себя рюмку. – Не будем, значит, начистоту, да? Хорошо, не будем. Дым огней бессилен…

– Вы давно пьете?

– Не переношу Чайковского, – вдруг зарычал он, – не переношу! У-у-у! Подлец! К-к-красивенький! Вот вы спросили, давно ли я пью? Я могу вам так ответить, чтобы, как у Чайковского: мрачновато, конечно, но зато красиво! Душу переворачивает! Б-б-балет! А могу иначе. По-человечески. Вы как хотите?

– Правду.

– Так ведь и то, и другое п-п-правда, – усмехнулся он. – Мы принимаем только ту правду, которая нам близка. Остальную выплевываем.

Он вдруг перестал заикаться.

– Ну, а если вы со мной согласны… – Налил полную рюмку, быстро, жадно опрокинул и тут же налил еще. – Если вы со мной согласны, то вот: пью я очень давно. Лет с двадцати. И очень много. Потому что у меня луженая глотка и дикое здоровье. Меня в художественном училище прозвали Герасим. Это у Тургенева в «Муму». Почему я начал пить? А Бог его знает! Конечно, и тут можно объяснить красиво: родители развелись, и отец мой нас не просто бросил, он сбежал. Мне было шесть лет. А поскольку отец был военным и много мотался по стране, он как-то так ловко заметал следы, что мы с мамой не знали даже, где он. Алименты он не платил. Мама могла бы его, что называется, прижучить, но она была женщина гордая, предпочла с хлеба на воду, лишь бы ничего не просить. Если бы не дядька мой, Натальи Андревны муж, мы с матерью дуба бы дали. Но он помогал. Я потихоньку вырос и стал, что называется, ваять. Мама померла, – он быстро опрокинул рюмку, – Царствие ей Небесное. У меня на руках. Я уже тогда как следует поддавал, но алкоголиком еще не был. Ее смерть п-п-помогла.

– Помогла?

– Метастазы пошли в мозг, – он смотрел прямо ей в глаза воспаленными глазами. – В последнюю неделю она перестала меня узнавать. Я там в больнице рядом с ней и ночевал. В коридоре. Она держалась на уколах. Уже не она, не мама, а тень от нее. В последний день утром говорит: «Помоги». Я спрашиваю: «Что, мама, что сделать?» «Имя, – говорит, – скажи мне свое! Имя! Как тебя зовут?» И все.

Он быстро выпил и затряс головой.

– Я свою мамочку до сих пор заливаю.

– Почему вы ничего не едите?

– Вы не беспокойтесь, – откликнулся он и вдруг судорожно поцеловал ей руку через стол. – Больше я уже не опьянею. Дальше будете слушать?

– Да, – неуверенно сказала она.

– Я недолго. Бутылка скоро опустеет, а метро откроется.

– Потом что было? После того, как у вас умерла мама?

– П-п-потом я почему-то женился. Жена была старше меня и намного умнее. Она сначала родила мне сынишку, а потом увезла нас всех в Штаты, где я восемь лет прожил в Чикаго.

– Вы не работали там?

– Ну как? Конечно, работал! На заправке работал, в ночном клубе вышибалой, в security. Долго меня нигде не держали, потому что я тогда уже здорово пил. А потом вдруг выиграл конкурс на украшение городской площади. Я придумал такую башню – как бы пародию на Эйфелеву, – из всякого пестрого мусора – банок, склянок, этикеток, обломков, всякой чепухи, короче, и ее действительно водрузили на площади.

– И у вас появились деньги?

– Деньги? – Он усмехнулся. – Да, п-п-появились. Не очень много, но хватило, чтобы развестись.

– А развелись почему?

– Потому что я поехал на радостях в Москву и тут, в Москве, встретил Дину. И все. Это моя теперешняя.

– Влюбились?

– Вы понимаете, Ева? – старательно выговаривая слова, сказал он. – Вы ведь понимаете, да? Мы же все время пытаемся поймать какую-то… точку, так? Крупицу, лучше сказать. Огня, да? Крупицу огня. Или света. Мы за ней постоянно гоняемся. Хотя можно, конечно, прожить и так. Как подземные гномы. Можно? Но почему-то все время хочется тепла. Все время. А его нет. Мне, во всяком случае, все время хочется т-т-тепла.

В бутылке оставалось совсем немного.

«Thanks God!»[19] – подумала Ева и тут же пожалела, что он встанет сейчас и уйдет.

– Вы знаете, – продолжал он с тем же старанием, – есть такой рассказ у Бунина, про старика, который надел шубу, надел валенки, пошел, лег на телегу без колес, летом, и начал ждать смерти. Не п-п-помните?

– Нет.

– Я бы хотел вот так, как этот старик, нас даже зовут похоже: его Аверкий, а меня Арсений. Улавливаете? Тепло, землей пахнет, лето, пожить бы подольше, никому не мешать. Смотреть, как растет трава. Ей-богу, это то, чего бы я хотел, а вместо этого – видите? Диночка…

– Теперешняя?

– Она т-т-такая… – забормотал он, глядя на нее воспаленными глазами, – она мой ангел. Знаете, как выглядит ангел? Ангел в аду. Вот что.

Он допил все, что оставалось в бутылке.

– А теперь хорошо бы чайку, – попросил он, – а то начнется такой пожар здесь, – и положил руку на грудь. – Такой костер, что хоть на стенку лезь! А мне пора восвояси, пока вы меня не послали.

Он неуверенно улыбнулся, и снова от всего его существа повеяло беззащитностью.

Ева вышла на кухню, поставила чайник, взглянула за окно.

За окном начинался размытый зимний рассвет, беззвучный и полный снега, который уже не блестел под фонарями и не освещал собою улицу, а лежал, равнодушный и несвободный, стиснутый домами, пристройками, корпусами заледеневших машин, железом помойных баков. Со всех сторон нависали колючие заиндевевшие сосульки, и в одной из них отразилось медленно выползающее из-под протертого одеяла облаков слабое и безвольное зимнее солнце.

Она удивилась, что ей все еще совсем не хочется спать.

– Вы уверены, что доберетесь домой?

– Но где мой дом, – процитировал он уже заплетающимся языком, – и где рассудок мой? Уверен, дорогая, что доберусь. А вы знаете, какая вы к-к-к-красавица?

«Ну, началось! – ужаснулась она. – Пора прогонять!»

– Да, красавица. У вас, дорогая, красота – редкая, не живописного, а скульптурного свойства, вас лепить нужно. Хотя… – Он всмотрелся в ее лоб и волосы своими красными выпуклыми глазами. – Хотя и по краскам вы – шедевр. Белизна эта ваша с перламутром, это же, Господи ты Боже мой! Это же рехнуться можно! Но знаете что? Вы прекрасны, спору нет, но счастья вы никому не принесете. Одни беды! А вот Диана моя… Она тоже, конечно, черт в юбке, тоже, конечно, не способствует, так сказать, благополучию простого человека, но она – знаете? – уютная при этом, с ней, когда она угомонится, с ней горы свернуть можно! Тепла в ней много. А я за крупицей гоняюсь. Вот и заклинило. И, может быть, на мой закат печальный… Как это: блеснет улыбкой на закат, а? Не знаете? Вот и я не знаю. Что вы нахмурились? Думаете, напился, так и несу? Нет, дорогая, я только в таком состоянии и могу себя выразить, а трезвому – что? Трезвый я – скучный человек, злой, с комплексами. Неинтересный.

– Где она сейчас, Диана? – сухо спросила Ева.

Он помолчал.

– На работе, я думаю.

– Где – на работе?

– Не знаю, – пробормотал он, – не знаю. Может, в Риме, а может, в Париже. Она мне не докладывает. Но обещала к концу декабря прибыть. Сына проведать.

– Так у вас сын?

– Слава Богу, нет! Такому папаше, как я, только сына! Сын мой, Данечка, в Америке остался с моей первой женой, со своей матерью, а у Диночки свой сын есть, Сереженька. Чудесный мальчик. Все у нас – слава Богу.

– Господи, – вздохнула Ева. – Какое уж тут – «слава Богу»!

– А такое! – перебил он и дрожащей рукой поставил обратно на блюдечко недонесенную до рта чашку. – И, вы знаете, дорогая, это так и должно быть. А будет еще труднее. Я кожей чувствую. Сколько же Богу терпеть нас, людишек несчастных, вы не знаете?

– Вы что, религиозный человек?

– Ха-ха-ха! – вдруг рассмеялся он густым, рассыпчатым смехом. – А убеждали меня в чем? Мы, говорит, англосаксы, по душам не разговариваем! Ну, чья взяла? Где тут у нас англосаксы?

Она исподлобья взглянула на него.

– Да ведь это вы мне рассказываете про себя, я помалкиваю.

– Да и я не все рассказываю, – пробормотал он. – А расскажи я вам все, ух, что бы началось!

Он вдруг прикрыл глаза задрожавшими веками.

«Сейчас заснет, – испугалась она. – What shall I do?[20]»

– Арсений! Возьмите у меня, пожалуйста, денег на такси. И поезжайте домой.

– А вы представляете себе мой дом? – спросил он с закрытыми глазами. – Не представляете, да? Ну, так я вам опишу. Дома у меня, собственно, нет, потому что, когда мы с женой уезжали, я мамину квартиру, естественно, продал и столь же естественно пропил все деньги. Ну, кое-что на отъезд пошло. А потом, когда я развелся и поехал сюда, в Москву, за Диночкой, жить мне было, как вы догадываетесь, негде. Но остались друзья. Которые меня – дай им Бог здоровья – держат за большого скульптора. Может, они, кстати, и правы, вы брови-то не задирайте, вы же моих работ не видели. Ну, и выхлопотали мне подвал. Почти не отапливаемый. Под мастерскую. Где я и живу, и работаю. Зимой с рефлектором, чтобы не подохнуть, а летом с вентилятором. По той же причине.

– Много работаете?

– Приходите – покажу. Гоголя своего покажу, хотите? Я недавно Гоголя слепил, молоденького и очень старенького одновременно. По-моему, ничего получилось. Ребятам нравится. Правда, приходите. Вы к нам надолго?

– Не знаю еще, – смутилась она. – Это не от меня зависит.

– От таких красавиц ничего никогда не зависит. Тут вы меня не проведете.

Он тяжело поднялся с места. Она достала было кошелек, но он нахмурился и покачал головой.

– Не возьму, все равно ведь пропью. Начну таксисту отсчитывать и – как шарахнет: это же сколько бутылок получается?! Шиш тебе с маслом, а не деньги! Так и преступление можно совершить. Что вы думаете? Проще простого, за бутыль-то! Поеду на общественном транспорте. Премного вам благодарен, дорогая, берегите свой образ, дивный, незабвенный.

* * *

Второго января, за день до того, как доктора Груберта должны были выписать, Николь вдруг позвонили из Бостона. Хриплый женский голос сообщил, что миссис Линда Салливан находится в тяжелом критическом состоянии. Автомобильная катастрофа. Когда произошло? Вчера утром. Почему же не позвонили сразу? Звонили, ни один из ваших телефонов не отвечал. Что с ней? Множественные переломы, травма головы, ушибы. Но она жива, она будет жить? Да, мы надеемся, но у нее, к несчастью, больное сердце. Она в клинике «Бригам энд Вимэн», звонят оттуда.

– Майкл! – закричала Николь, уронив трубку. – Мать попала в автомобильную катастрофу!

Он почему-то не удивился.

– Кто это звонил?

– Из больницы.

– Ты уверена? – странно спросил он.

– Конечно! О чем ты?

– Тогда поезжай.

– А ты? – робко спросила Николь.

– Я не могу, – поколебавшись, сказал он, – нельзя же бросить отца в таком состоянии.

Все оборвалось у нее внутри. Он не может – значит, она поедет одна, вернее, полетит. Николь ужаснулась своей бесчувственности. Мать попала в автомобильную аварию, а она думает только о том, как ей оторваться от Майкла! Мать, может быть, при смерти, а она еще думает!

В самолете у нее сильно разболелась голова, во рту все время пересыхало.

Николь видела перед собой лицо матери, но не то истерическое, ярко накрашенное, все еще красивое лицо с тяжелыми черными глазами, к которому она привыкла, а то – молодое, с широким, во всю щеку румянцем, смеющееся, – каким оно было до него.

До того, как она вышла замуж за Джека Салливана.

Сразу после свадьбы Линда, которая смеялась, подбрасывала маленькую Николь в воздух и потом ловила, эта Линда словно бы умерла. Когда и как она умерла, Николь не знала.

Вместо нее появилась крикливая незнакомая женщина. Она тут же возненавидела своего мужа, который был добр и слаб. Никого не стесняясь, эта женщина постоянно говорила о том, что добрый, слабый, с горячими, всегда слегка влажными руками Салливан – настоящий дьявол, и жить с ним – пытка.

Наконец он умер, покончил с собой.

А может быть, только этого мать и добивалась?

Николь старалась не заводить себя, не думать, не помнить.

Как бы то ни было, сейчас она летела в Бостон, чтобы увидеть попавшую в автомобильную катастрофу Линду Салливан, двадцать два года тому назад подарившую ей жизнь.

В справочной клиники немолодая, с лиловатыми волосами женщина долго искала имя в компьютере и в конце концов сказала, что это, должно быть, ошибка. Никакой Линды Салливан у них не было.

– Вас кто-то дезинформировал, мисс.

Вне себя от негодования – и все же волнуясь – Николь схватила такси и подкатила к материнскому дому. Дом выглядел мирно. Три больших окна, выходящие на улицу, ровно светились. В угловом окне вспыхивала и переливалась новогодняя елка. На елке висели толстые ангелы с прозрачными, как у стрекоз, крыльями. Николь изо всех сил застучала в дверь.

Ей открыла мать – здоровая и невредимая – только еще больше, чем всегда, накрашенная, с сигаретой в руке. Она не произнесла ни слова и сразу же отступила в сторону, а на ее месте вырос огромный, аккуратно причесанный, элегантно одетый Пол Роджерс.

– Нет! Не смей! – отпрянув, закричала Николь, сама не отдавая себе отчета в том, что она кричит. – Отпусти меня!

Роджерс быстро втолкнул ее в дом и запер дверь. Николь бросила сумку, размахнулась и ударила его по щеке. Он успел увернуться, и удар пришелся криво, по уху. Ухо запылало. Роджерс засмеялся и вдруг подхватил ее на руки.

Николь начала вырываться.

– О, я не могу этого видеть! – басом прорыдала Линда. – Пол, вы же мне обещали! Мы же хотели только поговорить…

Не отвечая, он бросился вверх по лестнице.

– Мама! – крикнула Николь. – Вызови полицию!

Мать внизу зарыдала еще громче, потом хлопнула входная дверь, и Николь догадалась, что мать ушла. Роджерс бросил ее на кровать и сам застыл над ней, тяжело, с хрипом дыша. Галстук его сбился в сторону, но лицо было неподвижным, как маска, и казалось загримированным.

Ничего похожего на того Роджерса, которого она знала, – насмешливого, с чувственными губами и мощными крыльями широкого носа. Это был чужой человек, только отдаленно напоминающий его, и этот человек смотрел на нее остекленевшими мутными глазами.

– А теперь, – неестественным, тонким, как у Пиноккио, голосом сказал он, – когда ты меня вдоволь намучила, – он бессмысленно улыбнулся, – я должен тебя уничтожить.

«Нельзя ему возражать! – сверкнуло у нее в голове. – Нельзя ничего говорить ему!»

Мать ушла и оставила их наедине. У него заговор с ее матерью! Они оба сошли с ума!

– Что? – прошептала Николь. – Что с тобой? Давай поговорим.

Опять он бессмысленно улыбнулся.

– Давай, – голосом Пиноккио пропищал он. – Давай поговорим. Когда ты начала спать со мной?

Он произнес другое, грязное слово вместо «спать».

Никогда, за всю их жизнь ни разу он не произносил ничего подобного.

– Верно! – воскликнул он, хотя она промолчала. – Верно, детка! Это было четыре года назад, когда она умирала. Сюзан умирала, а я увидел тебя на бензоколонке. Ты расплескивала бензин, пытаясь вставить шланг в нужное отверстие. – У него заблестели глаза, словно он вспомнил что-то раздразнившее его воображение. – Ты меня окликнула. Ты меня, а не я тебя! Я тебя даже и не узнал, у меня же жена умирала! – Он повторил «умирала», смакуя и прислушиваясь к тому, как это звучит. Николь попыталась встать с кровати. – Куда! – зарычал он. – Лежи! Я тебе рассказываю, а ты слушай! Ты – испорченная, развратная девка, хуже всех здесь! Ты хуже даже, чем Николь Кидман. – Что-то, видно, внезапно помешало ему, он сморщился. – Вот, опять я! При чем тут Кидман? Что она все время перебегает? К черту! Да! Ты меня окликнула, а я тебя обнял и сказал, что у меня умирает жена. И я даже, может быть, всхлипнул тогда, потому что был растроган: ты так выросла, а я тебя знал малышкой, и Джек был моим другом, и вся эта история! В общем, я даже, кажется, всхлипнул, тем более что из-за Сюзан я две ночи не спал. А ты? Что ты сделала, помнишь?

Роджерс перевел дыхание.

– Ты услышала, что у меня умирает жена, и ты меня соблазнила! – сказал он с торжеством. – Ты так развратно, так мерзко прижалась ко мне всем телом и так мерзко сказала: «Как я вам сочувствую!» Не помнишь? Тут-то она и началась, моя эпидемия, тут-то оно и пошло! Они начали поедать меня, эти сволочи, – он выругался, – которых я и знать не знал, пока ты их не всковырнула! И я сразу понял, что это они, только не сразу признался себе в этом! Я тебя обнял покрепче, а Сюзан лежала под морфием, и я на час только отлучился, потому что нужно было проверить, что там с дочкой, но ты стояла, прижимаясь ко мне всем своим развратным телом, и вместо того чтобы ехать домой к ребенку или бежать обратно к ней, я стоял с тобой и что-то там шептал тебе, и ты тоже что-то мне отвечала, и ничего похабнее у меня в жизни не было! Во как! – вскрикнул он, дергаясь. – Во как! Я сказал, что позвоню тебе, как только ее не станет, то есть я сказал, конечно, не так, но смысл! – Он опять дернулся. – Смысл-то был в том, что я тебе позвоню, как только ее не станет! Во! Сволочи на меня полезли. Отсюда. – Он, не дотрагиваясь, приблизил руку к ее животу. – Они полезли вот отсюда, и я поехал обратно в госпиталь. Я, конечно, еще ничего не понимал тогда, и знал, что еду к ней, и что она умирает, и, конечно, жуть, как мне было! Но ты уже сидела у меня внутри, уже забралась! – Он опять перевел дыхание. – И я не успел! Она умерла, не дождавшись! За пять минут до моего приезда. Сюзан! Значит, она как-то почувствовала, что я на бензоколонке стою и обжимаюсь с тобой!

Тяжело дыша, он сел на кровать, поправил сбившийся галстук.

– Лежи! – опять прикрикнул он, когда она хотела приподняться. – Я все время был болен, все эти четыре года. Ты ни радости мне не дала, ни покоя. Что ты мне дала? Только одно. И даже этого мне не хватало! – Он протянул руку к ее животу. – Тогда я решил, что хватит! Все! Ты не человек, ты – змея, ты сволочь, и я тебя уничтожу!

– Пол! – всхлипнула она, – ты с ума…

– Знаю! – перебил он, – потому что ты всех нас заразила: и этого своего Майкла, и меня! И Джека! Ты забыла Джека? Который – фью-ить!

Одной рукой он сжал себя за шею и выпучил глаза. Другой – вынул из кармана пиджака маленький пистолет. Николь вскрикнула.

У него было право на ношение оружия, она знала это.

– Пол, – забормотала она, – Пол, ну, успокойся, что ты… что ты хочешь, скажи, я все сделаю…

– Ты все сделаешь? – Он расхохотался. – Ну, сделай! Что ты сделаешь? Снимешь свои маленькие черные трусики? Снимай!

И резким движением задрал на ней юбку.

– Вот она! – оборвав свой смех, сказал он, всматриваясь. – Может, мне сначала ее убить? А уж потом тебя?

– А-а-а! – завизжала Николь, но он быстро зажал ей рот ладонью:

– Молчи! Молчи, я тебе говорю!

– Мама! – крикнула Николь, и тут он выстрелил.

На пистолете был глушитель.

Николь начала сползать на пол, заливаясь кровью, которая била из простреленной шеи. Зрачки ее расширились и потускнели. Роджерс попытался удержать ее, но ему мешал пистолет. Наконец он отбросил его в сторону и неловко подхватил сползающую Николь за подмышки. С минуту он всматривался в ее побелевшее, выпачканное кровью лицо. Внизу кто-то хлопнул дверью.

– Линда, – тонким голосом сказал он.

Линда продолжала отдаленно грохотать чем-то, как будто передвигала мебель.

– Линда, – повторил он. – Идите сюда, Линда.

* * *

Жене Томаса Елене первого января исполнилось пятьдесят два года. Она уже несколько лет как отгоняла всякую тень той зимы, полной льда и грязного, окровавленного, как ей теперь почему-то казалось, снега.

А с чем еще, как не с примерзанием ко льду и потом резким ножевым отсечением примерзшего по живому, можно было сравнить то, что она испытала тогда? Как он загулял! Как он исчезал, без звонка, без единого слова! А возвращался каким – сильным, сверкающим! О, зверь! Ненавидел ее за то, что приходится возвращаться.

А ведь терпела! Только бы не ушел! Только бы остался! Пусть живет, как чужой, пусть! Пусть ночует в другой комнате!

Он и ночевал на неудобной кушетке в позе зародыша. Длилось это около года, потом Елена затеяла ремонт, и ему пришлось из гостиной переехать обратно в спальню. Ничего, переехал, приклонил головушку на общую подушку!

Забыть? То, как он взял да и отсек ее, оставляя ошметки мяса, кровяные сгустки на той поверхности, которая была их жизнью, дочерью, домом – такое забудешь? Она чувствовала черный морг внутри, морг на дне себя самой, он так и остался там, со скользким цинковым столом, на котором страшная, неприкрытая, вся в синяках и кровоподтеках, вздувшаяся от вранья, лежала их жизнь.

И не потому, что он изменял ей. Мало ли он ей изменял и до китаянки! И тогда, когда они жили в Эстонии, откуда он был родом и где они познакомились, и потом здесь, в Москве, куда его в конце концов пригласили на работу! Но ведь она умела не замечать, закрывала глаза! Потому что они жили одним существом, потому что это были измены его раздраженного плотского мужского существа, а не его достойного мужеского «я», которое принадлежало только им двоим – ей и их дочери!

С китаянкой же все было иначе. Страшно. Она забрала себе его целиком, она проглотила его. Сон, который приснился Елене, когда ей было семь или, может быть, восемь лет, тот липкий, холодный, пестрый сон, от которого она проснулась в слезах – маленькая девочка, – и который потом всю жизнь преследовал ее, тот сон все-таки сбылся!

И как жутко он сбылся, Господи ты Боже мой! Через сорок лет!

Елене приснилась китаянка, сошедшая с большого настенного календаря, висевшего на дачной веранде, – лукавая, косоглазая, в синем с розовым и золотым халате, с белым гребнем на смоляных волосах, – она заночевала в их доме и утром увела с собою всю семью, оставив Елену одну на мокрой от осеннего дождя дачной аллее.

Она никому не рассказала об этом сне, потому что в ней сразу возникло острое, как бритва, ощущение, что про это нельзя говорить.

Значит, еще тогда – сорок лет назад – она знала, что ее ждет. Душа ее знала.

Появилась женщина – косоглазая китаянка, чужая, случайная – и увела его.

Он стал невменяемым, неистовым. Даже театр – страсть всей жизни – перестал волновать его. Что-то она сделала с ним в постели, эта косоглазая стерва, что-то она открыла ему такое, чего он не знал раньше. Так Елена думала поначалу, так ей подсказывали опытные люди. Она ошибалась, и люди ошибались. Он, кажется, полюбил. Хотя – кто знает, что там скрывается за этим словом? И не постель ли все-таки? На последней-то глубине? Она ему сказала тогда, что если он посмеет уйти или еще что-нибудь (откуда она знала, до чего они там договариваются?) – если он посмеет хоть на секунду, хоть на каплю, она тут же выбросится из окна. Р-р-раз – и готово! Он не испугался, вернее, ему было не до страхов по Елениному поводу. Блядь его уезжала. Совсем. Отваливала в свою Америку.

Ох, эта последняя ночь перед ее отъездом!

Снегу было, хруста, ледяного ветра – с визгом, с грохотом, с завываньями!

Она лежала одна – в их когда-то общей спальне – не могла согреться под двумя одеялами, зубы стучали. Он возился у себя, рвал какие-то бумаги, рыдал, бормотал. Невменяемый.

Слава Богу, дочки не было дома, удалось ее спихнуть в Дом творчества на студенческие каникулы.

Потом она все-таки согрелась и – от ужаса, от усталости невыносимой – провалилась в сон. Он ее разбудил. Елена открыла глаза: вот он, стоит на пороге комнаты. Седые волосы – остатки когда-то густых, русых – дыбом на голове, а все лицо так искажено, так изуродовано болью, что даже она испугалась.

– Что ты наделала? – со свистом выдохнул он. – Ты хоть знаешь, что ты наделала? Ты же убила меня!

Она задрожала под двумя одеялами. Ей бы закричать тогда: «А ты! Ты меня не убил разве?!» Но не посмела, слишком он был страшен. Вместо этого она зарыдала, закрылась одеялами с головой. Ей-богу, если бы тогда можно было в ту же самую секунду умереть, она бы ни на минуту не задумалась. Да с радостью, только бы поскорее!

Как они выжили тогда оба? Чудом. Бог помог. Не допустил. Но года два-три после этого Елена продолжала существовать будто под могильным камнем: ненависть ее душила. Ненависть к этой чужой женщине, которая – легонечко, безо всяких усилий, желтым своим китайским мизинчиком – взяла да и переворотила всю их судьбу!

И уехала в свои небоскребы.

О, как ему было плохо! Какое жуткое, стариковское лицо, с опухшими глазами, с опущенными страдальческими губами бывало у него по утрам после бессонной ночи! Как они просыпались – в десять, в пол-одиннадцатого – дочка уже уходила к этому времени, вдвоем, в неубранной квартире, сталкивались на кухне, избегая встречаться глазами, кипятили чайник, ели что-то, каждый в своем углу – два измученных, резко состарившихся, нечесаных человека! И как хотелось бросить все к чертовой матери, наорать на него, исхлестать его по щекам за то, что он это с ними сделал, задушить его!

К весне вроде стало чуть легче. Сил не осталось мучиться. А вот на ненависть силы еще были. И под самую Пасху она в ужасе призналась батюшке, что каждый вечер желает китаянке смерти и ничего не может с собой поделать. Желает – и все. И самой от этого жутко. Батюшка дал ей особую молитву, наложил строгий пост. Читала молитву по бумажке, каждый вечер читала. Зубы стискивала, губы в кровь искусывала, лишь бы не вырвалось вместо просьбы о прощении всегдашнее, привычное уже: «Господи, пошли ей смерти!»

Теперь вроде все хорошо. Новый год встречали на даче, приехали гости. Все, конечно, стареют, но все-таки свои люди, еще веселые, еще импровизируют. Сцена не умирает в душе человека, который провел на ней больше времени, чем в собственной ванной.

Далеко за полночь вышли на двор играть в снежки. Звезды над головой так и полыхали, и какая-то еле слышная, отчаянно-веселая, словно бы обезумевшая от радости музыка дрожала в колючем воздухе.

Она обняла Томаса сзади за шею, прижалась к нему распахнутой шубой, черным открытым платьем, разгоряченным надушенным телом, смеясь, обхватила его заснеженными варежками, что-то лихое, бессмысленное крича через его плечо Нине Темкиной.

И вдруг он обернулся к ней. Так резко, что Елена чуть не упала. А лицо его было – она не могла ошибиться! – оно опять было тем стариковским, замученным, искаженным мукой лицом, которое она знала пять лет назад!

Вот оно, опять, то же самое!

– Что ты? – пробормотала она. – Ты…

Но он уже справился с собой, уже надел маску.

– Я ничего, – улыбнулся своей слепящей актерской улыбкой, – отдавила мне ногу и спрашиваешь!

Она стряхнула варежки и побрела в дом, села за пустой стол с разлитым по скатерти красным вином, солеными грибами, рыбой, от которой, кроме костей, уцелела одна голова с выпученными глазами. Села за этот уродливый, в пепле и объедках, стол, чувствуя, что если он сейчас войдет и что-нибудь скажет ей, она не выдержит и запустит в него вот этой пустой салатницей с прилипшим яичным желтком на дне, вот этой мертвой головой с пучком торчащей изо рта петрушки! Потом она вдруг вспомнила, что он ведь чуть было не опоздал на встречу Нового года, при-ехал с последними гостями! Где он был? Судорога свела ей сердце. Где он был? Опять завел кого-то? Нет, другое. После нее – Елена физически чувствовала это – никто ему не был нужен.

Да, у них худо-бедно наладилось, он вернулся в супружескую спальню, и близость случалась, особенно если он бывал чему-то рад, что-то ему удавалось на работе, – тогда он обнимал ее привычными крепкими руками, и все происходило так привычно, так буднично, будто он ставил механическую точку на дописанной странице удачного дня, не больше.

– Если опять что-то… – звонко сказала она, глядя в мутные глаза съеденной рыбы. – Я выслежу и все узнаю. Господи-и-и! Пошли ей смерти!

* * *

Николь умерла третьего января в час дня. В той самой больнице, где ей недавно сообщили, что никакая миссис Линда Салливан не поступала к ним после аварии. Номер мобильного телефона Майкла был первым в ее записной книжечке, так что ему первому сразу и сообщили.

Майкл как раз шел к отцу, которого должны были выписать к вечеру. Он выслушал известие о смерти Николь и почему-то тут же свернул с дороги, подошел к чужому дому с огромным сугробом у подъезда – видно, в него сгребли весь снег с улицы, – лег на него лицом вниз и лежал неподвижно до тех пор, пока испуганная хозяйка, вышедшая на прогулку со своей старой толстой таксой, не обнаружила его и не позвонила в полицию.

На вопросы полицейского Майкл пытался ответить и не смог. Единственным, что он выдавил из себя, было то, что еще неделю назад он находился в качестве пациента в отделении для душевнобольных и лечил его заведующий этим отделением – доктор Вильям Генри МакКэрот.

Майкл дал полицейскому номер больничного телефона отца и доктора МакКэрота.

– С кем ты хочешь сперва поговорить, парень? – спросил его морщинистый черный полицейский. – Или я отвезу тебя прямо в клинику?

– Нет, – дергаясь всем телом, ответил Майкл, – я хочу сперва поговорить.

– С кем? – повторил полицейский. – С отцом или с доктором?

– С мамой, – ответил Майкл, – если только она вернулась с лыж.

Голос Айрис, когда она снимала трубку и говорила «алле», всегда звучал немного истерично.

– Алле, – сказала она.

– Это я.

– Ты?! – закричала она. – Что с тобой? Где ты? Я утром разговаривала с отцом…

– Ты, может быть, приедешь? – попросил он. – Мы бы поговорили.

– Я приеду, – обрадовалась и одновременно совсем перепугалась Айрис. – У тебя что-нибудь случилось?

– Она умерла, – он опять дернулся. – Николь.

Мать задохнулась на том конце провода.

– Вот, – сказал Майкл.

– Деточка моя, – залепетала Айрис, – маленький мой зайчик, – она разрыдалась. – Ну, конечно, я приеду, Господи, Боже мой, ты меня еще спрашиваешь! Где ты сейчас, кто с тобой? Господи!

Майкл молча передал трубку полицейскому.

– Видите, мэм, – сказал полицейский, – мне он этого не сказал. Что у него кто-то умер. Меня тут вызвали потому, что он странно себя вел. Пролежал пару часов на снегу. Теперь я понимаю, почему он пролежал. А так было непонятно. И если бы он был у вас обычным парнем, я бы ему сказал: «Ступай, выпей как следует». Ну, и все такое. А так я не могу этого сказать, и отпускать его мне не хочется, потому что мало ли что может случиться. Раз вы находитесь в Нью-Йорке, мэм, вы, значит, так быстро сюда не приедете. Что вы посоветуете? Я могу отправить его обратно в клинику, но могу и связаться с отцом…

– У него отец сам в больнице после операции, – всхлипнула Айрис, – я не знаю, можно ли его сейчас беспокоить…

– Тогда придется, значит, в клинику, – решил полицейский, – потому что оставить его на улице я не имею права. Раз меня вызвали, мэм.

– Пожалуйста, подвезите меня к отцу, это совсем недалеко, – прижав к груди закоченевшие руки, попросил Майкл, – не нужно мне в клинику.

– Майкл, я с первым поездом, – в ухо полицейскому прокричала Айрис, – я буквально сейчас выезжаю!

* * *

С самого утра доктор Груберт не знал, можно ли попросить у Эллы разрешения позвонить ей домой, скажем, завтра? Она была так проста, так спокойна, так внимательно и мягко смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда, и все движения ее были такими плавными и законченными, что каждый раз, когда она начинала говорить с ним, у доктора Груберта блаженно немели руки и ноги, а во всем теле наступала приятная вязкость, так что не хотелось ни говорить, ни двигаться.

Она вошла в палату и вопросительно улыбнулась ему.

– Ну вот, – сказала она, – вот вы нас и покидаете. Слава Богу.

– Мне здесь было лучше, чем где бы то ни было, – возразил он.

– Почему?

– Я здесь у вас спрятался, как в гнездышко, никто меня не дергал, далеко ото всех, телефон отключен. Снег за окном. Очень хорошо. А сейчас вы меня выставляете обратно. И начнется!

– Что? – улыбнулась она.

– Все, – грустно ответил он. – А с вами так хорошо!

– Так оставайтесь.

– А что, если я поймаю вас на слове да и останусь?

Она слегка смутилась.

– Оставайтесь. Кто вас гонит?

Доктор Груберт вдруг взял ее руку и крепко сжал.

– Так не гоните?

– Нет, – осторожно вынув пальцы из его горячей ладони, улыбнулась она. – Я вас не гоню.

Опять это райское тепло, эта плавность… Опять немеют ноги, мурашки ползут по затылку.

– Элла, – спросил доктор Груберт, – вы знаете, что со мной было?

– Нет, – она покачала головой.

– Да я и сам не знаю, – с досадой сморщился он. – То есть я знаю факты, а что за фактами, непонятно. Поэтому мне так трудно рассказать вам правду.

– А врать не стоит, – пошутила она.

– Да нет! – серьезно воскликнул он. – Не в том дело, что я вам навру, сохрани Бог! А в том, что я недавно понял: все, что мы о себе думаем, – не более, как наша… ну, версия, что ли. А где сама правда, мы понятия не имеем! Потому что у каждого из нас своя правда!

– Это верно, – не сводя с него ясного взгляда, согласилась она. – Никто никого понять не может. Что ж делать…

– Вот вы, – пробормотал доктор Груберт, – вот вы сейчас меня видите всего, как я есть, целиком. Но ведь и это, наверное, не совсем я.

Она засмеялась:

– Не вы, а моя версия…

– Мне с вами так хорошо, – повторил он, – а без вас опять начнется эта борьба.

– С кем? – засмеялась она.

– А что еще, как не борьба? – вздохнул он. – Что мы еще делаем, как не боремся всю нашу жизнь? Черт его знает с кем!

В палату вошел Майкл в сопровождении морщинистого черного полицейского.

Лицо его было таким, словно его изрезали ножом, не оставив следов крови.

– Папа, – дергаясь, сказал Майкл, – Николь убили.

Доктор Груберт опустился обратно на кровать, с которой только что встал при их появлении.

– Вот привез, – откашлялся полицейский. – Теперь уж как вы решите. Я думаю, что, может, его все-таки лучше в клинику, потому что он, видно, не в порядке. Но это уж как вы решите. Я доставил.

– Спасибо, сэр, – пробормотал доктор Груберт. – Я вам очень благодарен, сэр.

Полицейский еще раз кашлянул.

* * *

Через час доктор Груберт и Майкл открыли дверь того гостиничного номера, в котором последние несколько дней жили Майкл и Николь. Постель была аккуратно застелена – в номерах убирали, – но женское белье, очевидно разбросанное в момент спешки, так и осталось лежать на маленьком декоративном сундуке, стоящем у самой двери. Майкл быстро окинул все это глазами и сжался.

– Как ты хочешь, – спросил доктор Груберт, – чтобы я сейчас позвонил туда? Нужно же знать… Я имею в виду похороны и…

Слабая сумасшедшая надежда, что Майклу все это померещилось и Николь жива, – надежда, которую и надеждой-то не назовешь, потому что, если у Майкла начались фантазии такого рода, значит… Доктор Груберт оборвал себя и торопливо набрал домашний номер Линды Салливан.

Мужской голос сказал: «Полиция», – записал, кто звонит, и сообщил ему, что дом опечатан.

* * *

…Получилось, что во всей этой огромной, утыканной огнями Москве у Евы никого нет, кроме древней Натальи Андреевны с запудренным волосатым подбородком. Она не могла заставить себя открыть записную книжку и позвонить друзьям и знакомым, которые остались от той жизни. Та Москва включала в себя Катю.

Кроме того, у нее не было сил на ту Москву.

Утром четвертого января Томас забежал на полчаса и сказал, что торопится на репетицию. Ева сделала ему омлет, и они спокойно – почти спокойно – посидели за кухонным столом. Он заговорил о спектакле, к которому сейчас приступает.

– Я все мучаюсь, как мне показать бездну на сцене, – сказал он, намазывая хлеб маслом и сверху кладя на него плотный кусок сыра (она привычно ахнула: так едят только в России!). – Я могу: реку, поле, лес, любовь – пожалуйста! Все накатано. Но бездну?

– Зачем тебе бездна?

Увидела со стороны: сидят за столом – после всего! – завтракают, разговаривают – почти супружеская пара – он торопится на репетицию, кофе, воробей на ветке, обсуждают бездну.

Именно бездну.

Не лес и не любовь.

Это он умеет.

– Зачем мне бездна? – переспросил он. – Затем, что все остальные объемы, – понимаешь? – все остальные емкости, в которые помещена жизнь, – недостаточны, если хочешь сказать об этой жизни что-то всерьез. Помнишь ли ты, как сказано в Библии о тьме над бездной? Я хочу показать нашу жизнь – обыкновенную нашу жизнь, ну, знаешь, как у Чехова, «едят, пьют, разговаривают», – но так, чтобы она предстала в форме тьмы…

– Как это: в форме тьмы?

У него загорелось и посветлело лицо.

– Вот над этим я и бьюсь сейчас! Чтобы показать два измерения разом: бытовуху – ты знаешь, что такое по-нашему «бытовуха»? – и тьму, смертную тьму, которая как паром окутывает нас, все покрывает, потому что это близко, рядом, перетекает из одного в другое, а мы не замечаем, не догадываемся…

Он вдруг осекся. Ева встала из-за стола и отошла к окну.

– Нет, рассказывай, – пробормотала она, – я ничего…

Он обхватил голову руками.

– Идиот я, что же я тебе…

– Ты ни при чем, ты не должен все время помнить и ловить себя на каждом слове… Так тоже нельзя. Просто я сейчас, как… Как handicap[21]…

– Это что?

– Как инвалид, – поправилась она. – То, что ты ставишь на сцене, у меня это… – Она повернулась к нему с искаженным лицом и сама почувствовала, как от усилия не заплакать на шее у нее напружились жилы.

Не вставая со стула, он обнял ее за талию, прижался лицом к ее животу.

– Я все время чувствую себя виноватым, – пробормотал он, – черт знает что… Прихожу домой – там эти перевернутые глаза, эти подозрения на каждом шагу, здесь – ты…

Она отступила назад и изо всех сил оттолкнула его лицо.

– Ты сравниваешь! Ты сравниваешь? Подозрения своей жены и то, что я, то, что мне… Как ты смеешь это сравнивать?

– Что я сравниваю? – взорвался он. – Ты хочешь знать, что я сравниваю? У каждого свое! Уверяю тебя, что ей тоже несладко! Что ж, если Бог нас миловал от… – Он торопливо перекрестился. – Что же, ты думаешь, что никто ничего не чувствует? Что все, кроме тебя, порхают по жизни? Уверяю тебя, у каждого из нас – свой крест, поверь мне!

– Я верю, – прошептала она, раздувая ноздри, – я верю, что я напрасно думала, что ты мне был родной человек, а ты…

Он, видимо, опомнился, и лицо его стало нежным и просящим.

– Я и есть родной, – устало сказал он, – но ты забываешь, что мои силы тоже ограничены. Я уже несколько лет только тем и занимаюсь, что расплачиваюсь за нашу историю. – Он сказал не то, что хотел, и сразу покраснел от этого. – Я ни на секунду не пожалел об этом, ты и была, и есть – самая большая моя радость, но ты пойми, что человек не может – понимаешь, не может! – постоянно чувствовать себя виноватым и выбирать между двумя женщинами, этого и лошадь не выдержит! Подожди, – заметив, что она хочет сказать что-то, он повысил голос, – пожалуйста, подожди! Чего ты хотела от меня? Чтобы я все бросил: ее, Лизу, дом и уехал с тобой в Нью-Йорк? Во-первых, кто меня туда пустит?

– Это можно устроить, – пробормотала она.

– Развестись и жениться на тебе? И ждать, пока мне дадут вид на жительство, или как там это у вас называется? Положим. Я все сделал, развелся, она выбросилась из окна или перерезала себе вены, или еще что-нибудь в таком роде, потому что тут добром не кончится. Уж ты мне поверь. Положим, что я наплевал даже на это, наплевал на Лизу и женился на тебе. И вот мы приехали в Нью-Йорк. А дальше-то – что? Дальше? Я вселился к тебе в квартиру и обзавелся знакомствами из русской газеты. А работа? Или ты хочешь, чтобы я сел на твою шею, вернее, на то, что тебе оставил Ричард?

– Он не так много оставил, – перебила она, – все равно нужно продавать материнский дом…

– Ну, тем более! – вспыхнул он. – Я ничего буквально не имел в виду! Ева, – он обнял ее за плечи. – Я тебя мучительно люблю. Я ни одну женщину так не хотел и хотеть не буду. Ты меня переехала как трамваем. Я лежу под твоими колесами, не могу подняться. Но я хочу работать. Я хочу поставить еще несколько спектаклей, они мне снятся во сне! Ты скажешь, что это честолюбие, что у меня мания величия, что после того, что ты пережила, все это вообще неважно, мелко, и так далее. Хорошо, ты права. Все это мелко. Но я театральный человек, это – жизнь моя, она у меня в крови! Тебе, может быть, мелко, а мне до того крупно, что крупнее не бывает! Потом, посмотри на меня: мне шестьдесят лет, я старик. Я должен успеть, понимаешь? У меня здесь, – он хлопнул себя по лбу, – у меня здесь десятки пьес, которые нет времени даже вкратце изложить на бумаге! Нет времени! Оно уходит!

Он близко придвинул свое лицо к ее лицу, словно хотел ее загипнотизировать. Она заметила черные точки на коже его пористого носа, лопнувший сосуд в глазу, поседевшие, поредевшие брови…

– Иди работай, – прошептала она. – Я тебя очень люблю. Саша сейчас проснется, мы пойдем с ним куда-нибудь.

Ни плакать, ни требовать. Он защищен от нее.

* * *

После его ухода она попыталась привести разбросанные мысли в порядок. Ребенок с ней. Денег должно хватить не меньше чем на два-три месяца. Он сам сказал, что никогда ни одну женщину не хотел так, как ее. Завтра он придет сюда сразу после репетиции.

Она опять подумала о деньгах, и ее обожгло. В Нью-Йорке остались долги по кредитным картам. Материнский дом нуждается в ремонте.

Она убежала от счетов, от звонков, от обязательств. Роет яму не только себе, но и Саше. В сущности, если бы не чек Груберта, она не могла бы осилить и эту поездку тоже. От Элизе нужно будет всю жизнь откупаться, иначе она не увидит Сашу.

Ничего, ничего, он сам сказал, что никогда ни одну женщину… А вода – как это в пословице? Вода что-то делает с камнем…

– Вот! – вспомнив, засмеялась она и сама себе удивилась: «Смеюсь!» – Вот так! Вода камень точит.

Саша проснулся и захотел в магазин, где продают обезьян. Пешком отправились в ГУМ. Было светло, снег таял, сросшиеся сосульки отражали в себе все, что было красного на улице. Лица людей показались Еве не до конца проспавшимися после Нового года и не слишком веселыми.

Перед входом в ГУМ остро пахло шашлыками.

По обе стороны широкого коридора на первом этаже шла торопливая торговля. Из магазина ковров были вытащены и растянуты на палках узорчатые ковры разных размеров, и перед одним из них, на желтом фоне которого черным и серым было выткано изображение Христа Спасителя, стояла на коленях и молилась какая-то старуха. Она била поклоны перед выставленным на продажу куском синтетической ткани, в углу которого болталась бирка с ценой, и ни на кого не обращала внимания.

– Where are the monkeys? – деловито спросил Саша. – I need one or two.

– What do you need them for?

– They will keep me a company, otherwise it’s too boring here.[22]

Саше скучно, это она виновата. Нужно заниматься ребенком, а не приплясывать перед любовником.

Старуха у самых ее ног все быстрее и быстрее осеняла себя крестными знаменьями, словно боясь, что сейчас кто-нибудь купит желтый ковер и Христа унесут.

Наконец она поднялась и оказалась немногим старше Евы. Лицо, когда-то, наверное, красивое, было изуродовано глубокими морщинами и как гречихой обсыпано мелкими родинками.

– Если Он не поможет, – сказала она Еве, – то все.

И наклонилась к Саше.

– Вот и мой таким же был. Смугленьким. В общежитии думали, что от негра родила. А потом вырос, побелел. Волосики распрямились.

Она со свистом вздохнула.

– Забрали – и туда. Такое у меня счастье. Все проскочили, а моего – туда.

Протянула руку, хотела погладить Сашу по голове. Саша выгнулся и скривил губы.

– Ну, не буду, – смутилась она. – Похож на моего, прям как две капли. А его – туда.

– Куда – туда?

– В Чечню, куда? Прислал письмо. Не кормят, говорит, ходим побираемся. У чечен еду просим. Потом еще письмо: «Мам, забери». Я – не знаю, куда бросаться, в голове прям как стук начался. Как – забери? Из армии-то? Потом мне сказали, что можно забрать, можно. Заплатить только много надо. И своим, и чужим. За деньги все можно. Через Комитет солдатских матерей надо действовать. Ну, я билась-билась, все с себя продала, денег назанимала. Тут его ранили, еле выжил. Много денег нужно было набрать. Набрала. Не хватает. Мне говорят: «Ты еще молодая, чего тебе беречь? Иди, ляжь под мужика, только чтоб все по-честному, за бабки. И не пей. По пьянке не плотют. А честно. Поработай». Поехала в Курск к родственникам. Там меня не знает никто. Поработала. Научили где. И на нашу сестру нашлись охотники. Набрала всю сумму. Поехала туда. Забирать. Мне говорят: ты его получишь, только если повезет. Потому что они ведь обманывают. Денежки берут, а сыновей-то, может, давно в живых нету. А то и так обманут. Это как повезет. Без документов, без ничего его выведут. Ну, в общем, каким родила, таким и заберешь. Старше только на девятнадцать годков. Наиздевались они надо мной. Приехала. Вывели его. Бритый, голова перевязана. На меня не смотрит. За сутки, пока в поезд не сели, двух слов не сказал. Приехали домой. Молчит. К стенке улег и молчит. Водки просит. Ругаемся. Я не даю. Врач говорит: мозговая травма. Ну, куда мне его теперь? А?

Она посмотрела на Еву просящими, в морщинистых, черепашьих веках, глазами.

– Я теперь молюсь днями. Где угляжу Его – так и молюсь. Потому что, раз Он Сын Божий, должен моему сыну помочь. Вот Он мне все время теперь и попадается. Испытывает, значит. А чего меня испытывать? Я и так с колен не встаю. Вот Он сегодня в ГУМе сказался, видели? Это ведь Он ко мне. Следит за мной. Верно я говорю?

Она в недоумении приподняла плечи.

– Ну, береги своего. – И, обогнув Еву с Сашей, пошла было к выходу.

Через секунду обернулась и снова посмотрела на Сашу внимательно, словно хотела запомнить:

– Вот и мой такой же был, – сказала она, задрожав всем лицом. – А потом побелел.

* * *

Обратно, домой, они шли быстро, почти бежали. Саша развеселился и всю дорогу хохотал, закинув голову.

* * *

…Этот мальчик, Катин, Костя, он ведь там и погиб, в Чечне.

Как она сказала: «каким родила, таким его тебе и выведут, постарше только на двадцать лет…»

Господи, вывели бы мне Катю!

…Ей захотелось, как старухе в ГУМе, стать на колени в снег.

Вывели бы мне Катю.

Вывели бы Кате Костю.

Господи, вывели бы их обоих.

«Пусть пугает, лишь бы не наказывал», – говорила ее мать.

Наказал.

* * *

На обледенелой лавочке во дворе сидел Арсений. Увидев ее, он торопливо поднялся навстречу.

– Дорогая, – развязно и одновременно неловко заговорил он, – я пришел принести свои извинения и одновременно выразить б-б-благодарность за то, что вы не выгнали меня, а так чудесно допустили в свое тепло, я имею в виду, в тепло своего дома, ну, даже не своего, а временно снятого вами д-д-дома, – все равно там было тепло, – и все это вместе с вашей ошеломляющей красотой, – все это з-з-заставило меня сегодня ни свет ни заря подняться с пуховых перин, соскрести пух с вот этих щек и п-п-прийти сюда, чтобы… – Он перевел дыхание и мягко засмеялся. – Ну, короче, п-п-простите меня, ради Бога, что я вам испортил новогоднюю ночь пьяным разговором.

Неожиданно она почти обрадовалась ему.

– Пойдемте, – сказала она, – водки у меня нету. Даже вина нет. Но чай есть.

Они поднялись наверх и вошли в квартиру.

– Мне Наталья Андреевна, – сказал Арсений, трясущимися пальцами расстегивая куртку, – успела сообщить сегодня, что вы вдова, п-п-потеряли мужа и приехали к любимому ч-ч-человеку.

Ева нахмурилась.

– Что вам еще рассказала Наталья Андреевна?

– Ой, вы только не обижайтесь! – испугался Арсений. – Дорогая, неужели вы обиделись? Ну, п-п-подумайте: девяностолетнее существо вдруг встречает во дворе своего дома к-к-красавицу иностранку! Ведь это же лучше любого мексиканского сериала!

Опять он мягко и дружелюбно засмеялся. Что-то такое было в нем… Что-то такое, отчего на него нельзя было обидеться.

– Знаете, – неожиданно для самой себя сказала Ева, – вы ведь застали меня в очень трудную минуту. Я не про сегодняшний день говорю…

– И я не про сегодняшний, – ласково откликнулся он. – У т-т-такой женщины, как вы – не обижайтесь на меня, дорогая, – все минуты должны быть или очень трудными, или п-п-практически невыносимыми. Вы поделитесь со мной, вдруг поможет?

– Поделиться? – Она закусила губу.

– Поделитесь, п-п-поделитесь, – кивнул он, – а я вас буду мысленно лепить, пока вы делитесь. Я ведь иначе слушать не умею. Вообще, знаете, если бы мне все время иметь под руками г-г-глину и не выходить из к-к-комнаты… Да я бы горы свернул! Это, кстати, Паскаль говорил, что все несчастья человека п-п-происходят из-за того, что он не умеет просто сидеть в своей комнате.

– Может быть, я и поделюсь, – глядя на него исподлобья, пробормотала она. – Вам приходилось когда-нибудь сталкиваться с тем, что один человек сильно похож на другого? И они не братья, не сестры, вообще не родственники, в глаза друг друга не видели? Сталкивались ли вы с этим?

– Не только сталкивался, – ответил он, – я это на себе самом испытал. Меня мальчиком часто п-п-принимали за кого-то. За другого к-к-какого-то мальчика. Один раз даже за умершего. Как сейчас п-п-помню, то на улице окликнут, то в метро догонят. Часто!

– Тогда я вам расскажу. Вы знаете, что я всего несколько дней назад как прилетела. Но я не хотела прилетать, я не должна была. Потому что – даю вам слово – ничего хорошего меня здесь не ждало. Я боролась с собой, я знала, что это ни к чему, понимаете? Но за месяц до того, как я прилетела, я совершенно случайно, в Принстоне, у нас там, попала на лекцию, просто проходила мимо аудитории и заглянула… – Она приостановилась. – Нет, я не с этого начала, все не то.

– Ева, – пробормотал он, – вы не мучайтесь. Если вам расхотелось рассказывать…

– Наоборот. Мне с вами легко. А вы не хотите чаю?

– Водки я бы выпил, – усмехнулся он, – а что мне ваш чай? Или коньячку бы. У вас точно нет? Может, от хозяев остался?

– А просто так слушать не станете? Без водки?

– Рассказывайте, дорогая, я п-п-пошутил. Нету – значит н-н-нету. Завяжем на недельку-другую.

– Но я ведь главного не говорю! – Она сжала виски ладонями, еще больше сузив этим глаза. – Если рассказывать, то с самого начала. Тогда так: у моей мамы вскоре после рождения сестры появился любовник.

Арсений осторожно улыбнулся.

– Подождите, – прикрикнула она, – дослушайте! Время было не самое легкое, пятьдесят второй год, они с отцом только-только перебрались в Нью-Йорк из Сан-Франциско. Отец начал наконец свою самостоятельную медицинскую практику. Я не знаю, как они встретились, где они встретились, может, на улице, может, в магазине, но короче: моя мать познакомилась с человеком, который на войне был летчиком, попал в плен к немцам, потом через Сопротивление его переправили в Португалию. Кажется, так. Тогда, в пятьдесят втором, он работал в Нью-Йорке учителем. Был женат, но там какая-то темная история с женой: то ли они не жили вместе, то ли они временно не жили вместе. Я никогда не знала всех этих подробностей. Звали его Ник Галлингем, но мать, сколько я помню, называла его по-русски начальными буквами фамилии и имени: Г.Н. Ну, неважно. Незадолго до смерти мать много о нем рассказывала, и главным было то, что… Да, главным было в нем то, что он был человеком слова. И поступка. Вообще, надежным человеком. Мать говорила, что она сразу почувствовала себя с ним как за каменной стеной. И сразу ему подчинилась. С отцом у нее этого не было. А тут ей хотелось подчиниться, понимаете? В конце концов она ушла к Галлингему. И забрала с собой мою сестру. Отец очень страдал. Он любил ее. И ребенка, конечно, тоже. Она ушла к Галлингему в крошечную квартирку на окраине Манхэттена, и вскоре обнаружилось, что она беременна. Г.Н. начал процесс развода. Через положенное число месяцев родилась я. С моими китайскими глазами. – Ева неожиданно засмеялась. – С моим лицом! Мать не могла поверить. Она считала и высчитывала, перепроверяла, пыталась уверить Г.Н., что это ошибка, что этого просто не может быть! Но я была, я существовала! Г.Н. почувствовал, что мать его предала, и никак, кроме как предательством, не называл того, что случилось. Они уже не могли быть вместе. И через какое-то время мать вернулась к отцу. – Ева вопросительно взглянула на него. Арсений молчал. – Вот такая история. Вернее, это первая часть истории. Мать его ужасно любила. Галлингема, я имею в виду. Она его любила какой-то судорожной, какой-то больной любовью, и чем дальше, тем сильнее.

– А ваш отец – что?

– Отец? – Она покраснела. – Отец иногда тоже как-то странно вглядывался в меня. Это меня тоже пугало. Думаю, что им было тяжело. Какое-то во всем этом было кровосмешение, что ли. Понимаете? У Галлингема страсть к матери, я думаю, постепенно прошла. Он считал, что его предали. Кроме того, он был… как бы это… он был брезглив. Так мне кажется. Мать стала откровенной перед смертью, почти болтливой, и она мне рассказала, как он однажды вечером напился – ну, он вообще выпивал тогда – и стал высчитывать, когда у нее должна была быть близость с моим отцом, после которой она забеременела, и что в этот день делали они с матерью. Или на следующий день после этого.

– Очень его понимаю, – пробормотал Арсений.

– Ах, вы понимаете? – вспыхнула она. – Ну, для этого нужно быть мужчиной, чтобы такое сказать. Женщина иначе устроена.

– Это как же?

– Я, наверное, все это зря вам рассказываю. Что-то во всем этом не то…

– Да не обращайте внимания. Я вам потом тоже кое-что расскажу…

– Женщина может любить двоих, – Ева сморщилась, словно надкусила лимон. – И совершенно по-разному. Может! Это связано с материнским инстинктом. В женской любви к мужчине почти всегда присутствует материнский… как это сказать? Комплекс, что ли.

– Слышали мы эти сказки, – захохотал Арсений, – и не один раз! Вы мне лучше доскажите то, с чего начали. Что с вами п-п-приключилось перед тем, как вы сюда п-п-прилетели?

Она опустила голову со сжавшими виски гибкими белыми пальцами.

– Вы же знаете про мою дочку?

– Наталья Андреевна сказала. – Он с жалостью, быстро взглянул на нее. – Я только не очень понял, от чего она…

– Не надо! – Ева затрясла головой. – У меня умерла дочка. Все. Я человек перебитый. Ну, раз вы все знаете, я с вами буду откровенна. Вы только не перебивайте меня. Мне все время казалось, что что-то должно меня остановить, что-то должно случиться. Не должна я лететь в Москву! Я каждый день просыпалась с чувством, что вот сегодня обязательно что-то меня остановит. И я подчинюсь! С радостью! Ну и действительно. Лекцию эту в Принстоне читал один хирург, специалист по пластической хирургии. Он рассказывал о пересадке лицевых тканей. Дверь была открыта. Я заглянула и увидела на кафедре Г.Н.

– То есть?

– Вылитый. Я пересмотрела кучу его фотографий после отцовской смерти. Мать на старости лет из рук их не выпускала. Даже страшно, что можно быть настолько похожим.

– Да, может быть, вам показалось.

– Может быть. Но я решила, что это какой-то знак. Что вот этот человек меня и спасет сейчас. И для этого я должна познакомится с ним, только как можно глубже, как можно серьезнее… Так, чтобы он уже не… Чтобы он помог мне. Был со мной.

– Вот это да! – вдруг присвистнул Арсений. – Вот это признание! А водки между тем как не было, так и нет!

Она удивленно посмотрела на него.

– Что это у вас за реакция? – пробормотала она. – Я думала, мы серьезно разговариваем…

– А серьезного разговора, – помрачнел он, – у нас тут не получится. Знаете почему? Потому что вы себя и так изо всех силенок жалеете, зачем вам еще один жалельщик? Где он, кстати, теперь, лектор этот из Принстона, с лицевыми тканями? Ведь вы небось и его поматросили да бросили?

– Я этого выражения не знаю, – сухо сказала она, – но вы угадали. Я улетела в Москву и ничего не сказала ему. Я не решилась.

– Ну, вот видите! До чего мы с вами вовремя пересеклись! Вы черт знает чего натворили и хотите, чтобы вас пожалели, и я тоже хорош: сел на Дианину шею, про сына знать ничего не знаю, помощи от меня н-н-никакой никому, но очень в глубине души себя, ненаглядного, жаль, потому что я умен, хорош собой, – Арсений начал загибать пальцы на левой руке, – т-т-талантлив, и так далее. Невероятно талантлив. Знаете, Ева, что нас связывает? Мы с вами п-п-пошляки, а пошляки друг друга за версту чувствуют!

– Что вы говорите, вы себя не слышите!

– Не сердитесь, дорогая! Я не хотел вас обидеть! Мы с вами оба чуть-чуть спекулируем – знаете это слово? – на своих несчастьях. Не сумели мы подняться до высоты страдания, вот что. О-п-п-пустили его до своих страстишек. Мы с вами себе и из страдания какую-никакую п-п-пользу выудим.

Она испуганно отвела глаза.

– Вам сейчас что-то вспомнилось, – прищурился Арсений, – и вы со мной с-с-согласились. Я вам тоже п-п-потом кое-что…

– Я с вами не согласилась! Я не знаю, через что вы прошли, и судить не стану. Может быть, вы и правы, но все на свете можно вывернуть наизнанку, все! На все можно посмотреть совсем иначе! Что, разве есть какая-то одна точка отсчета? Нет ее! Знаете, как мать рассказывала мне про Г.Н.? А ведь можно было на эти ее рассказы под таким углом посмотреть, что они, кроме смеха, ничего и не вызвали бы! Карикатура! Ну, представьте себе: старуха – старая, сморщенная, с выщипанными бровями, на голове парик – она носила парики – сидит в кресле. Одета, причесана, с маникюром. Пальцы в кольцах. Руки худющие, в темных пятнах. На коленях – альбом с фотографиями Г.Н. Под каждой фотографией – дата. И тут же в углу, в спальне, урна с отцовским прахом. В специальном шкафике под стеклом. На тумбочке – пузырьки, лекарства, аппарат для измерения давления, три пары очков. И рассказывает мне – в сотый раз! – как они с Г.Н. обожали друг друга и какой он был гениальный любовник. А урна стоит в шкафике. Как вам такая картинка?

– Вы не любили мать, – спокойно заметил он.

– Я не знаю! – вскрикнула она. – Не знаю я! Мать на меня иногда смотрела так, как будто из-за моего несчастного лица она лишилась всего на свете! Никто ей не был нужен – ни я, ни сестра, ни отец! С которым ей не жилось и не дышалось! Никто из нас не был ей нужен, кроме этого человека! А я родилась, открыла вот эти свои глаза, – она повернулась к Арсению и обеими ладонями оттянула глаза к вискам, – и все! Кончилась ее жизнь! Радость жизни кончилась, понимаете вы? Какая там любовь? У нее ко мне, у меня к ней? Все это такая была пытка! Но главное в том, что я-то ведь повторила ее! Две Анны Карениных у нас в семье получились, две идиотки, а не одна! Пока все это, в конце концов, и не ударило! Но не по ней ударило и не по мне! Которые, может быть, и заслуживали! А по моему ребенку! А она-то чем была виновата?! Она-то при чем?

– Нам с вами, – помолчав, сказал он, – жизни не хватит, чтобы концы с концами связать. Да они все равно не свяжутся. А что я своему сыну оставляю в наследство? Алкоголизм, не приведи Господь? А что мне дал мой отец, которого я знать не знал? Не помню даже, как он и выглядел-то?

– Вы что, все еще не простили?

– Да что там простил – не простил? Разве во мне дело? Тянутся проклятия через вереницу поколений, дорогая моя, далеко тянутся! Как это в Священном Писании сказано: «И проклята будет земля за тебя…» Слышите слова? За человека, это двуногое безрогое, проклята вся земля! А на ней ведь много, много чего есть! – Он вздохнул. – Ладно. Давайте о другом поговорим. Где он сейчас, этот Г. Н.? Доктор, я имею в виду? Последняя, так сказать, жертва?

Она передернулась.

– Не шутите так. Все мы жертвы. Где он сейчас? В Нью-Йорке, я думаю. Или в Филадельфии. Там у него сын. Он нездоров. Сын то есть. В клинике душевных заболеваний.

– Ну, видите? И доктору вашему достается. Свои скелеты в шкафу. У вас свои. У меня… И у меня свои, чем я хуже? А у матушки вашей в шкафу была, как вы говорите, урна. Это уж посильнее, чем «Фауст» Гете… А то, что любая история, какой бы красивой, да нежной, да пылкой она ни казалась, в конце концов оборачивается фарсом и приобретает, так сказать, уродливые черты, – так это не новость. А разве не страшно вам, что хорошенький годовалый ребенок через восемьдесят лет становится уродливым бессмысленным старикашкой? Пускает слюни? Б-у-у-у! Что такое восемьдесят лет? Чепуха на фоне Пушкина! И птичка вылетает! Это вас не пугает? – Он встал со стула и принялся ходить по комнате. – Что-то мы с вами зафилософствовались, дорогая. Не иначе как оттого, что я трезв.

– Вас послушать, – пробормотала Ева, – и получается, что все обречено. Зачем же мы так мучаемся?

– О! – воскликнул он, останавливая ходьбу и резко, всем туловищем, поворачиваясь к ней. – Кто бы это знал! Кто бы мог внятно объяснить мне зачем? А ведь мучаемся! Вся душа в волдырях! И у вас, дорогая, и у меня, и даже у никому не известного Ивана Иваныча! Вот тут-то она и зарыта, собака! Псарня целая зарыта! Зачем? Если все наперед известно? Если мы все все равно сдохнем – кто раньше, кто позже? Если любой хорошенький ребятеночек через восемьдесят лет – слюнявый старикашка, а? А вот не помогают нам эти знания, не помогают, и все! Зачем, скажите мне, вы, например, сюда прискакали? Что вам не сиделось в городе Желтого Дьявола с вашим доктором, который при этом еще и копия летчика? Матушки-то вашей пассия – ведь он кто был? Летчик?

– Летчик. А вам почему не сиделось в Америке, где у вас сын? Вы зачем вернулись?

– Так вот и я за тем же самым! Я же говорю, что мы с вами нашли друг друга! Но мне, идиоту, жить не на что, я все, что мог, пропил! Так что старость меня ждет, если Динка бросит, – ух! У нас ведь тут не дай Бог заболеть да состариться! Фуд стэмпов, как там у вас, не получишь! Про больницу и не заикаюсь! Туда попасть – живым не выйдешь! Одна надежда: похороню Наталью Андреевну – дай ей Бог здоровья! – и начну пропивать генеральские хоромы!

Они вдруг почувствовали, что говорить больше не о чем. И так слишком много сказано.

Он торопливо напялил куртку.

– Жду ее не сегодня завтра, – пробормотал он, – ангела моего. Обещала по телефону, что не сегодня завтра, а там – кто ее знает. Пойду Николая Васильевича проведаю, а то старик обидится. Скажет: нос слишком длинный приделал, у меня не такой был, утрируешь… Над гением, негодяй, измываешься…

После ухода Арсения она долго мыла посуду – хотя мыть было особенно нечего, потом вытерла пыль, сварила суп… Саша спал. Здоров ли он? Что так заспался?

Она наклонилась над кроватью, губами – как это делала ее мать – пощупала лоб. Холодный. Как он крепко, как сладко он спит!

Нужно позвонить Груберту. Она опять вспомнила про занятые у него четыре тысячи долларов.

Господи, стыд! Все ее поведение было стыдным: визит в клинику, нелепый, наскоро придуманный предлог, потом этот вечер, с грозой и снегом, когда она зачем-то рассказала ему о Зоиной смерти!

И как рассказала! Как на сцене! Словно это действительно так уж мучает ее, словно это действительно что-то, о чем она не может забыть!

Ложь.

«Но что, – спросила она себя, – что было делать? Как было подступиться к нему?»

Нельзя ведь начинать с постели!

А если бы не ее откровенность, не этот разговор в ресторане, он и не вспомнил бы о ней на следующий день. Подумаешь, близость.

Мало ли случайных связей у этих разведенных невротиков!

Арсений сказал сегодня… Что-то такое он сказал.

Что они спекулируют на своих несчастьях.

* * *

…Спокойный, приветливый голос доктора Груберта на автоответчике попросил ее оставить краткое сообщение. Она положила трубку и тут же позвонила на мобильный.

– Алло, – сказал он.

– Саймон! – закричала она (было плохо слышно). – Это я, Ева!

– Ева? – равнодушно переспросил он.

Все оборвалось внутри. Он был чужим, звучал как чужой. Она его придумала. Стыд, нелепость.

– Саймон, простите меня. Я просто не могла…

– Завтра похороны, и мне неудобно сейчас… Я тут с сыном…

– Чьи похороны?!

– У нас, – сказал он, – погибла девочка, с которой мой сын… Я вам, кажется, говорил о ней или, может быть, не говорил… Я не в состоянии сейчас, меня только вчера выписали из больницы.

– Из больницы?

– Небольшая операция. Извините меня, Ева. Я с вами прощаюсь.

Раздались гудки.

* * *

Отпевание состоялось пятого января в десять часов утра в церкви Святой Марии.

Линда сообщила, что, до того как начнется служба, близкие смогут попрощаться с Николь. Гроб будет ненадолго открыт. Не больше чем на двадцать минут.

Доктору Груберту все время хотелось взять Майкла под руку, хотя Майкл – после того ужасного, дергающегося, взъерошенного, каким он был, когда полицейский привел его в клинику, – вдруг резко изменился.

Доктор Груберт не мог ничего понять. Сын стал почти спокойным. Разговаривали они совсем мало. Ничего не обсуждали.

Ночевали в гостинице на Бикон-стрит. Они с Майклом – в огромном номере люкс на шестом этаже, а приехавшая из Нью-Йорка Айрис – на восьмом.

Вечером накануне похорон Майкл отказался идти ужинать, сказал, что у него разболелась голова, и лег спать. Доктор Груберт видел, что он лежит с открытыми, блестевшими в полутьме глазами, смотрит в одну точку.

Айрис – в черном обтягивающем свитере с большими серебряными манжетами – ждала внизу, в ресторане. Волосы гладко подобраны, лицо заплакано.

– Что тебе заказать?

– Все равно, что, – тихо ответила Айрис. – Салат какой-нибудь. Кусок в горло не лезет.

– У меня тоже. Сколько вы не виделись? Три месяца?

– Три с половиной. Ты не знаешь, между ними что-нибудь было?

– Не знаю. Он попросил меня позвонить МакКэроту.

– Как ты себя чувствуешь, Саймон? Тебя не рано выписали?

– Нет, все в порядке. Они же не держат больше недели, если нет осложнений.

Официантка принесла два салата.

– Мы так хорошо встретились с ним, – дрожащими губами сказала Айрис. – Он вроде и не сердится на меня. Мы так хорошо поговорили.

– О чем?

– Да просто так, ни о чем. – Слезы медленно поползли по ее щекам. Она провела по лицу сверкающим манжетом. – Я спросила, почему он так похудел. Потом спросила, где все его носильные вещи.

– Ты плачешь? Не плачь.

– Я его люблю до смерти, – вдруг сказала Айрис. – Никого на свете я не люблю так.

– Не вижу в этом большого подвига, – не удержался доктор Груберт. – Он же тебе сын все-таки!

– Да, – всхлипнула Айрис. – И никто мне не нужен, кроме него.

«Лжешь, – подумал доктор Груберт, – не бегала бы к Домокосу, если б так…»

– Ты видел Линду? – спросила Айрис.

– Она у сестры. Дом опечатан. Мы с Майклом были там утром.

– Как она?

– На наркотиках. Возбужденная, все время говорит.

– Она хоть помнит, как это произошло?

– Ну, по ее версии, Роджерс приехал к ней. Он, как она объясняет, убедил ее в том, что Николь гибнет. Что она неотлучно следует за нашим сыном, который… Который нездоров, скажем так. Жить им не на что, ну, и так далее. То есть Николь нужно спасать. Никто, кроме него, этого не сделает. Но она от него прячется. Значит, нужно заполучить ее хотя бы обманом, с помощью матери. Если она узнает, что с матерью что-то случилось, она, разумеется, оторвется от Майкла и примчится в Бостон. А дальше все будет хорошо. Главное – оторваться. Тем более что Николь ждет от него ребенка. От Роджерса то есть. Линда говорит, что именно это на нее больше всего и подействовало.

– Это правда? Она была беременна?

– Нет.

– Господи! – простонала Айрис. – Господи, какой ужас! Где сейчас Роджерс?

– В тюремной больнице. Острое помешательство.

– Это что, точно?

– Что тут может быть точного? Вряд ли можно убить человека, будучи в здравом рассудке.

– Убивают же. На войне.

– Война – это не добровольно. Там другие законы.

– У него ведь ребенок, кажется? У Роджерса? Или я что-то путаю?

– Девочка. Тринадцати лет.

– Что же будет с ребенком?

Доктор Груберт пожал плечами.

– Саймон, нужно поговорить с МакКэротом. Нужно, чтобы он объяснил нам, как вести себя с Майклом. Потому что он неделю без лекарств, и тут такое…

Доктор Груберт внимательно смотрел на нее. У Айрис мелко задрожало лицо.

– Не смотри на меня так! Всю жизнь я чувствую себя как под лупой под твоими взглядами! Что такого неправильного я сказала? Разве не нужно посоветоваться с врачом?

– Хорошо, посоветуемся, – тускло ответил доктор Груберт. – А лучше бы оставить его в покое.

– И лекарства не нужны?

– Лекарства? Не знаю. Он все равно такой, какой он есть.

– Ты говоришь: оставить в покое! В чем этот покой? В том, чтобы он валялся на кровати? Или бродил по улицам, кормил бездомных собак? Скупал весь хлеб в магазине, чтобы отдать его чайкам?

…Перед глазами доктора Груберта качнулся пустой, белый от снега океанский берег – ни одного человека, ни одной машины, – только Майкл, худой, угловатый подросток с летящими от ветра золотыми волосами. Негнущимися от холода пальцами кормит чаек. Чайки окружают его со всех сторон, с громкими гортанными криками, они отовсюду летят к нему, и кажется, что небо громко хрустит этими снежными крыльями, которые торопятся к его сыну…

Майкл крошит последний батон, и они, разрывая горла голодными воплями, подбирают крошки.

– Саймон, – громко, словно он заснул и она его будит, сказала Айрис, – может быть, это нам за грехи?

Доктор Груберт закашлялся.

– Что – это?

Айрис изо всех сил сцепила пальцы с красными широкими ногтями.

– Ты не записывай меня в идиотки! Не нужно! Я кое о чем думала за последнее время. Я и без тебя понимаю, что то, что мы называем здоровьем, есть тупость, и, наоборот, чем больше человек чувствует, чем он мудрее, тем… Но я о другом. За что именно нам – тебе и мне, людям обыкновенным, житейским, любящим комфорт, неглубоким, да-да, неглубоким! – за что именно нам выпало доставить, – она усмехнулась дрожащими губами, – да, доставить сюда такого сына? Может, это мы с тобой провинились в чем-то? А может, совсем наоборот? Может быть, то, что нам сейчас – горе, может быть, это… Ты понимаешь, о чем я говорю? Просто сам факт, что есть такой… такое человеческое существо, как наш сын? Среди всего этого? – Она приподняла левое плечо. – Среди всей этой жизни?

Доктор Груберт хотел возразить ей, но оборвал себя на полуслове.

– А, – прошептала она, – услышал все-таки! Тогда я уж до конца скажу! Ведь это ты, Саймон, – дитя какого-то несусветного брака!

Ему хотелось, чтобы она замолчала.

– Да, – всхлипнула Айрис, – да, мой дорогой! Разве мы знаем, за что и кому воздается, кого Он карает, а кого Он милует? – Она еще выше вздернула левое плечо. – Мы ведь видим одни результаты! И маленькими нашими мозгами, нашими крошечными мозжечками пытаемся разобраться, что и почему. Одних осуждаем, других поддерживаем, а главное – важничаем, важничаем! Маленькими самоуверенными своими головками всю жизнь – бесто-о-олковую! – мы только и делаем, что важничаем! И вдруг – смотри, какая история! В твоей собственной семье, в нашей с тобой бывшей семье, Саймон! Солдат гитлеровской армии прикидывается евреем, чтобы спастись, а вскоре после войны женится на девушке, родители которой сгорели в Освенциме! Смотри, какой узелочек! Какая – слова даже не подберу – веточка! Поверх такого! Твои ведь собственные родители, Саймон! Ты хоть теперь понял, почему они всю жизнь молчали?

Густо окрашенные слезы заливали ее черный свитер. Манжеты сверкали так, что хотелось зажмуриться.

– Что это было? Не знаешь? Зачем тебе? Ты ото всего шарахнулся, чтобы быть нормальным! Нормальным, понимаешь? Ты испугался! А по нему ударило!

Доктору Груберту хотелось глубоко, всей грудью, вздохнуть, но воздух не проходил, застревал в горле.

Кто, вдруг подумал он, кто были эти мужчина и женщина, похожие на Майкла? Которые приснились ему рядом с отцом и матерью во время операции?

– Расплата, – забормотала Айрис, – ничего мы не понимаем, ничего мы не слышим, Саймон. А как бы я хотела, чтобы его миновало! Ну за что ему, моему мальчику? Ну почему нам так не повезло? И все сыпется на него, и все сыпется! А почему мой единственный ребенок должен расплачиваться за газовые печи, ну, объясни?

* * *

…Никогда он не был женат на этой женщине, которая сейчас сидела напротив него в ресторане и хрипло, жадно плакала, словно дорвалась, наконец, до своих слез и боялась, что ее остановят, не дадут ей доплакать до конца.

Эта женщина – как только она перестала быть его женой – умудрилась докопаться до вещей, которые не то чтобы совсем не приходили ему в голову, но от которых он – да, это правда, и это тоже правда! – от которых он старался держаться подальше, не желая, чтобы они тревожили его и вмешивались в ровное течение его разумной жизни.

Как это она сказала? Хотел остаться нормальным…

* * *

Айрис – по правую руку, доктор Груберт – по левую, стояли рядом с Майклом. Майкл слегка наклонился вперед и смотрел на мертвую Николь так, словно она что-то рассказывает ему. Линда рыдала и пальцами в крупных кольцах все поправляла гладко причесанную голову дочери, ровно лежащую на плоской белой подушечке.

– Как они по-идиотски загримировали ее! – громко закричала Линда. – Я ведь просила, просила, чтобы ее не трогали! Зачем ей этот румянец? Я просила, чтобы они только закрыли шею, только шею, ничего больше!

Действительно щеки у Николь ярко розовели, словно она бежала и раскраснелась. Черные, очень густые, загнутые кверху ресницы были не до конца сомкнуты, и сквозь них просвечивала тусклая молочная ниточка зрачков. Лицо ее было отстраненным и строгим, как это обычно бывает у мертвых, но что-то в верхней части этого лица тревожило доктора Груберта. На секунду ему показалось, что неплотно сомкнутые, черные ресницы слегка вздрагивают. Может быть, они вздрагивали от дыхания наклонившегося к ней Майкла? Или от громких материнских рыданий?

Еще страшнее было то, что, начав всматриваться, он увидел, что и легкий белый шарф, закутавший ее шею, тоже как будто приподнимается – то ли от движения воздуха в высоком пространстве церкви, то ли от того, что доктор Груберт слишком пристально смотрел, и возник этот оптический обман, эта чудовищная насмешка зрения.

Он выпустил локоть Майкла и отступил на шаг в сторону.

– Правда, почти как живая? – раздался веселый, как ему показалось, женский голос за его спиной. – Хорошо, что он не выстрелил ей в лицо. Не изуродовал.

Доктор Груберт обернулся. Это сказала очень высокая, очень тонкая, с выступавшими из-под черного пиджака ключицами молодая женщина. Длинные, блестящие, холеные волосы, собранные под бархатную ленту, доходили ей до талии.

– Вы, наверное, отец Майкла? – перейдя на шепот, словно боясь разбудить Николь, продолжала она. – А я Снежана Христова, или, если хотите, Джейн Рубинофф. Ваш сын меня знает.

Вдвоем они отошли от гроба и опустились на переднюю скамью. Мимо них, торопливо поправляя шитые золотом белые шелковые рукава своего облаченья, прошел моложавый священник.

– Сейчас начнется, – прошептала Снежана-Джейн. – Не люблю католическую службу. Наша красивее, в ней тепла больше. Я православная.

– А! – пробормотал доктор Груберт.

– Если бы я успела взять ее к себе, она бы не погибла, – нахмурясь, сказала она и резким движением головы откинула на спину свои ярко блестящие волосы. – А теперь у нее есть шанс забрать к себе меня. Вот только не знаю куда.

– К себе?

Она усмехнулась.

– Боитесь за Майкла?

У нее были зеленые, как у кошки, зрачки, обведенные ярким золотом.

– Боюсь, – вздохнул он.

– Роджерса выпустят, – сказала она, – вот увидите. И он еще наломает дров. Из соображений гуманности я бы дала ему электрический стул. Освободила бедную душу.

Она нервно пожала плечами.

– Николь повернулась на вашем сыне. А Роджерс повернулся на Николь. Выхода-то не было. Ну вот, сейчас ее закроют. Пойду попрощаюсь.

Она наклонилась над гробом, старательно расцеловала Николь в лоб и в обе щеки, потом перекрестила ее.

– Иди, птичка, – сказала она, но не по-английски, а на своем языке. – Ни о чем не тревожься, отдохни. Бог даст – встретимся.

И вернулась к доктору Груберту. Он видел, что она еле удерживается от слез, но при этом зеленые глаза ее мечут искры.

– Начинается спектакль, – зашипела она, – глядите!

Линда, оставшаяся одна – все остальные слегка отступили, – грудью навалилась на Николь, обеими руками судорожно вцепилась в края гроба и с криком «Не отдам!» забилась в истерике.

Ее пытались оттащить, уговаривали, но она кричала свое, отбивалась локтями и захлебывалась.

– Ну вот, – с ненавистью сказала Снежана. – Что я вам говорила? Акт первый: безутешная мать у гроба дочери.

– Зачем вы так?

– Да вы что? – Она даже всплеснула руками в капроновых черных перчатках. – Вы что, не понимаете, что здесь происходит? Линда всю жизнь только и мечтала, чтобы Николь провалилась куда подальше!

Доктор Груберт так и отпрянул.

– Именно так! Конечно, она никакого яда ей в тарелку не подсыпала, и толченого стекла тоже! Но тут, в черепушке, – Снежана слегка хлопнула себя по гладкому смуглому лбу, – тут у нее всю жизнь варилась похлебка. Она-то ведь знала, что никакого изнасилования не было, и попытки к изнасилованию – тоже! Плод больного воображения! Вернее, голая клевета! Ложь в чистом виде! Лишь бы его доконать! Не знаю, не знаю, – она затрясла длинными волосами, – может, и он был хорош, я у ихней кровати со свечкой не стояла, но то, что она вздохнула с облегчением, когда он воспользовался собачьим поводком, – это я вам гарантирую! А Николь вызывала у нее ненависть, потому что все это видела своими глазами. Она была единственной свидетельницей, хотя Линда постаралась, конечно, ей промыть мозги. Тут и психологи поработали, они долго объясняли ей, что именно с ней случилось. Николь им поверила. Почти поверила. И вдруг – осечка! – Кошачьи глаза радостно и злобно сверкнули. – Приходит Майкл и говорит, что Салливан навестил его во сне и все рассказал. Тень отца Гамлета! Каково?

– Неужели вы действительно думаете, – пробормотал доктор Груберт, стараясь не смотреть туда, где захлебывающуюся слезами Линду отдирали от гроба, – что она желала ей смерти?

– Боже сохрани! Есть, как учит психиатрия, сознание и есть подсознание. Там, где сознание, там Линда – любящая мать, и все это, – у Снежаны дрогнул подбородок, – все это – проявление материнской любви и заботы. Ну, а там, где подсознание… Она ведь, в конце концов, и заманила Николь, она ведь допустила все это – звонок якобы из больницы, который Роджерс подстроил, – ведь это она помогла ему! А сейчас я не удивлюсь, если она плюхнется в обморок! Ну, вот – глядите, глядите!

Линда в съехавшей на затылок траурной шляпе боком упала на скамью, и несколько женщин, громко всхлипывая, обнимали ее. Гроб был уже закрыт, на крышке его лежали розы с такими длинными стеблями, словно они только что были в лесу деревьями.

Началось отпевание.

У доктора Груберта вдруг разболелась поясница, и в голову полезли бессвязные, не идущие к делу мысли, от которых он опоминался только тогда, когда священник громко, на всю церковь, восклицал:

– God! Have mercy![23]

Майкл и Айрис стояли прямо перед ним. Айрис плакала и время от времени осторожно гладила Майкла по спине сверкающими красными ногтями.

На кладбище было солнечно, и, когда гроб опустили в могилу, никому не видимая птица так громко запела изнутри небольшой рощи, примыкавшей к ограде, словно она перепутала зиму с летом. А еще через пятнадцать минут над ямой, из которой уже извлекли темно-синий кусок пластиковой ткани, равно используемой и при ремонте домов, и при захоронении, над этой ямой, в бурой глубине которой лежала Николь, выросла худая и высокая Снежана-Джейн в длинной, до пят, легкой норковой шубе и, не обращая ни на кого внимания, тихо произнесла что-то на своем языке, а потом, закинув кверху распухшее от слез лицо, повторила по-английски слова священника:

– God! Have mercy!

* * *

Элизе получил американское гражданство и тут же заказал два билета в Москву. Девушка, которая летела вместе с ним, была тщедушная, некрасивая, но с полными вкусными губами и страшно веселая. Что бы Элизе ни сказал, она начинала смеяться.

Ему было трудно произнести ее имя – Надежда. Тогда она спросила, не хочет ли он называть ее по-английски – Хоуп?[24]

– Ты только пойми, Хоуп, – сказал Элизе накануне отлета, – то, что мы с тобой полетим, ничего не означает. Я имею в виду, что у меня нет никаких обязательств. Мы можем спать вместе и все такое, но жениться я не собираюсь, да и тебе совсем не нужен такой муж, как я.

Хоуп засмеялась своими вкусными губами.

– Я тебе просто хочу помочь, – сказала она. (Элизе нравился ее еле заметный русский акцент!) – Мне тебя жаль. И потом, мне до смерти надоели наши. Психопаты. Даром не нужны! Я ведь рассказывала тебе, как мой бывший бойфренд въехал в пиццерию, где я работала? Не рассказывала? – По ее лицу было заметно, что она гордится поступком бойфренда. – Стекло вдребезги, хорошо хоть утро было, пусто – не убил никого. Потом я начала с другим. Этот был интеллигентный, книжки читал. Картины рисовал. Такие, что смотреть страшно. Оказалось, что у него депрессия плюс папаша-наркоман. Наследственность. Вот тебе и книжки! А про тебя, Эл, я же вижу, что у тебя нутро хорошее и башка в порядке. В Москву тебе без языка тащиться нечего, а я в Москве была, я ее помню. – Она нахмурилась и сказала спокойно, грустно, как родная: – Конечно, я тебе помогу, Эл. Эта бабка, жены твоей мать, она же совсем придурочная.

Элизе не хотелось особенно распространяться про свою умершую жену. Катя продолжала жить у него в душе и хозяйничать там, как живая. Хотя иногда ночью он просыпался от страха, что не помнит ее лица. Закрывал глаза и начинал вспоминать.

Круглое, нежное, на тонкой длинной шее, с глазами не такими узкими, как у ее матери, но все-таки удлиненными, темно-голубыми при черных волосах, которые она гладко зачесывала на прямой пробор, открывая высокий ясный лоб и какие-то особенно красивые просторные виски с еле заметными прожилками.

Катя. Вот кого он любил. Хотя она так мало разговаривала с ним. Но ведь пошла же за него, пошла! Сама ведь предложила пожениться. Ему всегда казалось, что, если бы она не сорвалась тогда, не заболела бы этой проклятой послеродовой депрессией, все бы у них было хорошо. Да ведь и было хорошо, было! Он вспоминал, как за две недели до родов – мать ее упорхнула в Москву к любовнику – они валялись на диване в их крохотной квартирке, которую оплачивали ее родители, и окна были открыты, и там, за окнами, наступала весна, скудная нью-йоркская весна с ее скромными красками: чуть синее становилось небо, чуть выше облака, чуть слышнее птицы, и Катя положила на свой огромный живот (тяжело она таскала его, бедная!), положила на свой живот его руку и долго гладила его ладонью горячую глянцевитую тонкую кожу, которая вся так и ходила волнами от того, что Саше не терпелось поскорее вылезти на свет!

Разве плохо им было?

Он тогда думал так: родится ребенок, они поедут домой, в Пунта-Кану, там – на океане, на свежем козьем молоке (у матери две козы!) – там она придет в себя, отогреется, почувствует, что значит семья, у нее никогда не было нормальной семьи, – потом они вернутся в Нью-Йорк, он сядет за баранку – сдаст на водителя автобуса, хорошо платят, – она повозится пока что с ребенком, потом они родят еще одного, и она успокоится, не будет никаких наркотиков, никакого алкоголя – он-то знал, какая она добрая, застенчивая, бесхитростная, а все это – алкоголь и наркотики – только потому, что у нее сил не было на эту сволочную жизнь, не справлялась она, пряталась в дурноту, в туман, в сладкое дыханье порошка на ладони, – но ребенок ее вытащит, у нее доброе сердце, она веселая, нежная, а уж такого секса, как у них, – такого ни у кого вообще не бывало. Ох, как они любили друг друга – до беременности, до ее отеков…

Так он думал, и он ошибся.

Элизе весь покрывался холодным потом, когда вспоминал, как ему сообщили, что она умерла. Они с братом – хорошо брат был рядом! – помчались в госпиталь, и брат крепко держал его за плечо – и правильно делал, потому что он вообще-то почти ничего тогда не соображал, все английские слова выскочили из памяти, – и они куда-то ехали на лифте, вниз, в преисподнюю городской больницы, и там, в длинной комнате, на длинном столе, под белой простыней…

О, Иисус, Бог мой! Нет, этого он ни с кем обсуждать не собирается. Отца ее ему было жаль, хороший человек. Несчастный, всю жизнь небось только и делал, что чесал рога на голове. Но вообще-то они мало знали друг друга. Через пару месяцев после Катиной смерти Ричард заболел раком – Элизе тогда не было в Нью-Йорке, повез крошечного Сашу к матери, на остров, и сам там остался. Мать их кормила, жалела их с Сашей как могла. Да и вся семья их жалела тогда.

Мать говорила: «Оставайся. Что тебе делать в Америке с младенцем, кому вы там нужны? Здесь вырастим. Здесь родные».

Не послушался, побоялся их бедности, да и привык уже к Нью-Йорку, Америкой не побросаешься – вернулся. Тут Катин отец помер.

Почему он так возненавидел тещу, что она ему сделала? А вот поди теперь разберись! Но возненавидел, да, это точно. До тошноты возненавидел. Словно она была виновата в том, что Кати не стало. Она ее довела.

Он и думать не хотел: правда это, неправда? Чувствовал так, и все. Значит, была у него на то причина. Без причины не возненавидишь. Он знал, что она нуждается в Саше. А он нуждался в деньгах. Нужно было и матери послать (он любил мать!), и за квартиру – какую-никакую – но платить, и подбрасывать всем этим бабам, которые сидели с Сашей, пока он занимался своими делами. Поэтому он и брал с нее эти деньги в обмен на Сашу. Он ей мстил по-своему. И, кроме того, ему очень нужны были деньги. Позарез. После Катиной смерти все у него валилось из рук. Сдать-то он сдал на водителя автобуса, но в первой же поездке засекли на выпивке, права тут же отобрали. Теперь даже своя машина, которую брат помог купить, стояла в братнином гараже в Нью-Джерси. Нужно было ждать полгода, потом опять сдавать на права. Работы никакой толком не было. Да он ничего толком и не умел. Один раз повезло: устроился мыть и стричь собак в хороший магазин «Пет грумин». Вылетел через месяц – за пуделиный хвост. Не так выстриг, оголил слишком. Да ладно.

Какая у нее была белая кожа! У Кати. Фарфоровая! А Саша получился совсем темным. В деда, уроженца Гаити. Глаза при этом голубее, чем у нее.

Он любил сына. И Фрэнк, брат, его любил, хотя у него своих четверо. Теперь, когда у Элизе готовы документы, он полетит в Москву и отберет Сашу. Не нужны ему никакие советы Груберта, хватит советоваться, тем более что он самого Груберта и в глаза не видел. Брат даст ему деньжат на поездку. И хорошо, что с ним полетит эта девушка, эта русская – он не мог выговорить ее настоящего имени – Хоуп, короче, а то он там был бы, как в лесу, без языка.

…В декларации на вопрос о целях поездки Элизе написал: бизнес. Хоуп заглянула через его плечо, засмеялась и написала: путешествие с развлекательной целью. Элизе скрипнул зубами, но ничего не сказал. У Хоуп – поскольку она была родом из Одессы – никого в Москве не было, ни родных, ни знакомых, – остановились они в гостинице, которую Хоуп нашла по Интернету. По нью-йоркским меркам недорого – шестьдесят баксов за ночь. Нормально. В самом центре города, на улице – опять он не мог выговорить название – на Тверской.

* * *

Томас был на репетиции, Лиза готовилась к экзаменам, приходила поздно. Дикая тоска охватывала ее вот так, по вечерам, когда она оставалась одна в квартире. Опять наваливались эти мысли – жуткие. Кончилась жизнь. Даже если он – никуда, никогда, разве это жизнь? Смерти Елена боялась панически, но еще больше, чем смерти, она боялась старости и болезней. Куда это все ушло – голубые глаза, ягодный рот, ямочки?

Нужна она ему сейчас – со своей задницей, со складками на боках? Утягивайся не утягивайся, молодости не вернешь. Она, как и весь их круг, ходила в церковь, постилась, устраивала такую Пасху, что куда там! Пироги и кулебяки ее славились на всю Москву. А смерти боялась, и ничего не чувствовала душа ее, кроме ледяного шершавого ужаса, когда она представляла себе то, что стоит за всем. И небом, и снегом, и домом, и деревьями, и пирогами, и дочерью, и театром, вообще – всем.

Ох, страшно. Воображение у Елены работало так, что выть хотелось, если дать волю этому проклятому воображению. А она давала. Словно с раннего детства кто-то проклял ее душу. Постись не постись. Душа была, как отравленная. И по вечерам – вот по вечерам особенно. Ну, ладно, еще пять, еще десять, пусть даже пятнадцать лет они проживут сносно. Без инсульта, без инфаркта. Денег в обрез. Много не нахалтуришь, всех спектаклей не поставишь, всех пьес не напишешь. У дочери будет своя семья, хорошо, если она забудет им этот кошмар пятилетней давности, тоже ведь и ее проволокли, не пощадили. А потом? А потом неизбежно подступит это. И нужно будет, как говорится, собираться. Куда? Она видела саму себя – в земле, под ее жесткими комьями, под колючим ее снегом – вот ноги, вот руки, остатки платья, остатки волос, зубы, ногти… Ох, о-о-ох! Господи, спаси и помоги! Кому кричу? Где Он? Какой Он? Получалось, что Елена обращается то ли к розовощекому старику с белой бородой, то ли к молодому истощенному человеку, намертво прибитому к кресту.

Господи! Где Ты есть-то? Кому мы все кланяемся, зачем постимся? При чем здесь куличи да пасхи?

…Вы изюму много добавляете? Я люблю, когда побольше. А мы с мужем недавно в Оптину пустынь ездили, поговорили со старцем. О, на многое, на многое глаза открыл!

Чепуха ведь это все! Глупости несусветные! Тот же климакс! Нет, но ведь всем помогает. Это у нее, у нее душа проклята. Молиться нужно больше, мысли свои очищать, чувства. Только успокоишься, придешь к решению, и опять… К кому бежать? Вокруг одни кликуши. Ну, сиди на родительской могиле, сажай незабудки, шепчись, а что ты знаешь-то? Где они теперь, папа с мамой?

С кем ты шепчешься?

От страха – когда подступали эти мысли – Елена или наливала себе рюмочку (только бы Томас не заметил! Заметит – убьет), или бросалась разговаривать с подругами, которые – хоть у них и не было ее воображения, – но старости боялись, за мужиков своих когтями цеплялись, подтяжки делали, жиры с боков отсасывали, – или же, если и подруги осточертевали, – пыталась углубиться в работу, в те же сценарии, те же халтуры.

Она была крепкой, способной, работала лихо, легко, не хуже своего благоверного. Так, во всяком случае, она думала. И многие подтверждали.

…Ничего не изменилось с Нового года. Почудилось ей это все, померещилось. Климакс. Другие вон от климакса в психушках сидят.

Осторожнее с женской душой, женщины – ведьмы, прав был Николай Васильевич.

Она решила, что будет с Томасом ласковой, никаких подозрений. Чтобы он не догадался, что она за ним послеживает. Стала по утрам готовить ему завтрак, яичницу с луком, кофе варить, витамины на тарелочку подкладывать. Витамины немецкие, а написано почему-то по-английски: «For Him».[25]

Пусть пьет, дорогой, не повредит.

…Сегодня в восемь вечера позвонила какая-то баба, выговор не московский, южный. Попросила его к телефону. Елена спокойно ответила, что его нет дома. Позвоните попозже. Можно в одиннадцать? И в двенадцать можно, звоните, мы поздно ложимся. Баба – судя по голосу, молодая, может, приехала из провинции в актрисы поступать? – спросила: а можно ли оставить телефон гостиницы? У них – она так и сказала: «у них» – дело, и очень важное. Тут Елена слегка напряглась. Какое такое дело? Баба замялась. Вы ему кто? Я ему жена, девушка, а вы – кто? Ой, не беспокойтесь, я никто, я вообще приехала из Нью-Йорка. И я правда никто, я как переводчица приехала, потому что мой друг не говорит по-русски, он доминиканец, из Доминиканской Республики, но он тоже живет в Нью-Йорке, и он меня попросил… Ему нужно тут своего ребенка получить обратно, у него теща увезла ребенка, представляете? Без спросу. На самом интересном месте – Елена услышала – словоохотливую переводчицу прервал какой-то мужчина по-английски, спросил, наверное, с кем она там так долго разговаривает, и переводчица сразу заткнулась, но телефон оставила.

Гостиница «Националь». Рукой подать.

Сердце у Елены заколотилось так, что еще немного – и разорвется. Что это все значит? Как вести-то себя? Передать ему телефон как ни в чем не бывало. Просто телефон, никаких подробностей. Тебе тут звонила какая-то женщина, вот телефон, просила позвонить. С южным акцентом. Небось сценарий какой-нибудь или устроиться хочет в Москве. Перезвони. Ни слова о том, что это гостиница, ни слова о Нью-Йорке. Так, между делом, позевывая. Потом, когда он будет звонить, нарочно уйти в ванную, включить воду, чтобы он думал, что она ничего не слышит. Самой же из ванной выскочить и стоять за дверью. Бесшумно все, босиком.

Что бы она ни услышала, виду не показать. Следить. Дальше мысли у Елены начинали путаться, слишком было страшно.

Томас пришел около двенадцати. Сразу увидел, как у жены блестят глаза. Выпила? Нет, не похоже. Неужели что-то подозревает?

– Я жутко голодный, – сказал он, хотя голодным не был. (Репетицию закончил в девять, заскочил к Еве.) – Ты уже поела?

– Я – да, – сказала она, широко зевая (слишком широко!), – но я тебе все оставила. Пойду в душ, спать хочу – умираю.

Достала из шкафа в коридоре чистое полотенце, набросила на голое плечо (в квартире жарко, топят, Елена ходит в сарафане!).

Уже одной ногой в ванной – обернулась. Глаза испуганные (не умеет она играть, актриса плохая!):

– Чуть не забыла, тебе там телефон какой-то оставили. Просили очень сегодня позвонить.

– Кто оставил?

– Ой, прости, я работала, не спросила даже толком, отвлекаться не хотелось. Какой-то голосок молоденький. Очень вежливый. Перезвони.

Протянула ему клочок бумаги с номером. Ушла в ванную, включила воду.

Он сразу понял: сейчас будет подслушивать. Но если не позвонить – тоже странно.

Набрал номер. Молодой женский голос, немного заспанный, с легким непонятным акцентом:

– Алло?

Назвался.

– Ой, подождите! Сейчас с вами будут говорить! Минуточку!

Передала трубку.

– Yes, this is me. I called you from New York a week ago. My name is Elize. I just came here, to get my son back, you know.[26]

За закрытой дверью ванной звонко лилась вода. Слава Богу. Моется.

Английский у Томаса был очень неважным, но объясниться можно.

– Last time… I tell you I have no idea where she is, – он с трудом подбирал слова. – Why you did not ring her from… From the United States? You can find her number through the relatives… May be they know…[27]

Трубку опять схватила девица.

– Я извиняюсь, Элизе просит, чтобы мы с вами встретились. Он не хочет просто так взять и заявиться к ней. То есть я имею в виду, мы же и не знаем, куда идти. Мы без вас просто не знаем, куда даже броситься. И Элизе просит, чтобы вы лучше пошли с нами. А то он говорит, что он за себя не отвечает. – Она не то засмеялась, не то всхлипнула.

Томас ощутил подступающую дурноту страха. Сказать им адрес Евы? А вдруг этот парень пойдет туда и убьет ее? Или изобьет? Да и вообще – если она убежала и спряталась – разве он имеет право выдать ее? Боже сохрани. Тогда – что? Пойти с ними? То есть опять-таки – выдать ее да еще и присутствовать при этом?

Трубка стала мокрой в его ладони.

В ванной лилась вода. Почему ему так везет на этих баб? Что это за проклятие такое на его жизни? Мало ему Елены с ее вытаращенными глазами и вечными подозрениями? Еще одна подвалила с украденным ребенком! Черным! От черного папаши, островитянина! Конечно, будет дикий скандал. Безобразный. С криками и мордобоем. Никакого другого спектакля не нужно. Приглашаем на премьеру.

Все это вихрем пронеслось в его голове.

И тут же все встало на свои места.

Она там одна с ребенком. Прилетела к нему, похоронив дочь и мужа.

У него нет выбора.

– Я вас прошу, – спокойно, хорошо поставленным актерским басом сказал он в трубку, – подождать до завтрашнего дня. Я постараюсь выяснить… – Он оглянулся на дверь ванной и увидел, что из щели внизу льется вода вперемешку с паром. – Одну минуточку! – крикнул он. – Сейчас перезвоню!

Ну, разумеется! Все, как и надо было ожидать! Елена стояла за вешалкой и подслушивала. Вода – кипяток крутой – переполнила ванну и хлынула в квартиру.

Босые, мокрые, потные, обжигаясь, чертыхаясь, ненавидя друг друга, двумя огромными тряпками еле-еле осушили пол в коридоре и ванной. Снизу, разумеется, застучала шваброй народная артистка на пенсии. Сейчас будет звонить, что ее залило. Вот, уже звонит.

– Возьми трубку! – выдохнул он.

О, какая гадость это все! Какая мерзость! Через какие унижения нужно проходить человеку! И ведь это все время так, всю жизнь! То одно, то другое! А кончается тем, что ползаешь на карачках, задницей сталкиваешься с другим таким же – ползающим, выжимаешь по очереди лохматые тряпки в унитаз!

Все. Народная артистка трезвонит не переставая. Он подошел. Елена открыла форточку на кухне, высунулась, курит на морозе.

– Что у вас там случилось? – сильно гнусавя, спросила народная. – Вы зайдите посмотрите, какие у меня пятна на потолке! Вы же мне ремонт должны теперь сделать! Я же не могу так жить, в безобразии! И сколько, сколько я вас просила! Будьте аккуратней, смотрите, что у вас происходит с кранами! Что же мне теперь, в кооператив писать? Ну, так я и напишу, и завтра же!

– Анна Георгиевна, – самым своим бархатным (а внутри всего колотило!), – я вас прошу: успокойтесь. Мы свои люди. У меня была тяжелейшая, – он глубоко, честно вздохнул, – ей-богу, тяжелейшая репетиция! Я решил принять ванну и – не поверите! – задремал! Старые мы все становимся, забывчивые и бессмысленные! Это вы у нас одна – молодцом! Ну, простите меня. Завтра зайду к вам с утра пораньше. Если пятна не высохнут, в воскресенье побелю вам потолок. Клянусь честью!

Народная буркнула что-то и бросила трубку. Елена оттопыренными губами выдохнула остаток дыма из горла. Закрыла форточку. По выражению ее спины и затылка он видел, что она не знает, как быть, и проклинает себя за рассеянность.

Он прислонил раскисшие от кипятка тапочки к батарее в столовой и босиком ушел в спальню.

Пусть спит, где хочет.

Сердце медленно, громко колотилось в груди. Томас бросился на кровать, накрытую шелковым синим покрывалом. Подарок из Гонконга. Там, где изголовье, – два желто-голубых попугая с черными бусинками глаз. Лег на живот, вдавил свой зрачок, пульсирующий под закрытым веком, в черную бусинку. Почувствовал предупреждающую боль. Еще чуть-чуть надавить – и боль станет острой. Он замер на синем шелке. Увидел себя со стороны.

Лежит старик лицом на попугае. Мокрыми пятками вверх.

Возвращение блудного сына.

Через несколько минут Елена появилась на пороге.

– Извини, – сказала она и тут же перешла на задыхающийся шепот: – Ты меня довел до этого! Я не виновата, что мне все время мерещится одно и то же! Ложь твоя, твои предательства!

У него отлегло от сердца. Она же ничего не поняла! Он-то, собственно, произнес две фразы, да и те по-английски, из которых она ничего не могла выудить! Значит, обошлось.

– Звонили мне по делу. Переводчица одного аспиранта из Бостона. Они там все помешаны на Станиславском. Просит разрешения присутствовать на моих репетициях. Ты довольна?

«Врет! – сверкнуло у нее в голове. – Никакой не Станиславский! Она же говорила что-то про ребенка из Доминиканской Республики! Аспирант из Бостона, репетиция! Врет!»

– Да, я довольна, – вслух сказала она, еле сдерживаясь. – Извини, ложись спать.

Ушла на кухню, опять открыла форточку. Высунулась до выреза летнего сарафана, закурила. Лгунишка, сволочь.

* * *

Вернувшись после похорон Николь в гостиницу, доктор Груберт проводил Айрис до дверей ее номера на восьмом этаже и по лестнице пошел на свой шестой этаж. По дороге прослушал сообщения на мобильном телефоне. Одно было от Евы из Москвы, второе – от доктора МакКэрота.

Ева, как он и предполагал, просила простить ее, обещала все (он поморщился!) объяснить при первой же возможности и в конце неловко упомянула о том, что, как только вернется в Нью-Йорк, немедленно отдаст деньги. Доктор Груберт нажал кнопку «3» и стер ее голос.

Сообщение МакКэрота он прослушал два раза.

– Я, к сожалению, – густо, как шмель, гудел МакКэрот, – не смог быть сегодня на похоронах. Как Майкл? Как он себя чувствует? Мне бы хотелось увидеться с ним и побеседовать. Если вы приедете сюда, в Филадельфию, я сделаю все возможное, чтобы мы могли, не торопясь, обсудить ситуацию с его здоровьем. Если же нет, то я собираюсь через пару дней быть по делам в Нью-Йорке, и мы могли бы встретиться там. Не думаю, что сейчас, после случившегося, его можно оставить без профессиональной помощи. Мои телефоны…

Далее следовало четыре номера. Два в клинике (прямой и через секретаршу), мобильный и в завершение – доктор Груберт раскрыл глаза от удивления – «на всякий случай телефон моей близкой приятельницы, у которой я обычно бываю по вечерам…»

Так он что, не женат? А что же он говорил про дочерей?

То, что МакКэрот ведет себя неформально, навязывая все свои телефоны, и явно интересуется Майклом гораздо больше, чем обычные врачи интересуются своими обычными пациентами, опять царапнуло доктора Груберта.

«У него, судя по всему, сложились отношения с моим сыном, – ревниво и раздраженно подумал он, – а у меня? А у меня, судя по всему, – нет!»

Открыл дверь своим ключом.

Номер люкс состоял из двух смежных больших комнат. Одна из них служила гостиной – там, на широком диване, спал доктор Груберт, вторая, поменьше, с примыкающей к ней ванной, была спальней, и в ней, на огромной кровати, лежал Майкл в том самом виде, в котором он был на кладбище, даже пальто не снял.

Доктор Груберт сел в ногах кровати.

– Я понимаю, каково тебе сейчас, – кашлянув, сказал он, – ты знаешь, время все излечивает…

– Ты понимаешь, каково мне сейчас? – ужасно удивившись, спросил Майкл. – Откуда? Я ведь тебе ничего не говорил.

– То есть… что значит: не говорил? – не понял доктор Груберт. – Я хочу сказать, что та боль, которую ты сейчас чувствуешь, ее нужно вытерпеть, она не вечна…

– У меня нет никакой такой боли, – тихо ответил Майкл и жестом, который доктор Груберт хорошо знал по себе самому, потер лоб тыльной стороной ладони. – Все самое страшное позади. С ней все в порядке.

– С ней? – испугался доктор Груберт. – С кем? С Николь?

– Да, – пробормотал Майкл. – Они покидают нас не сразу. И поэтому можно еще… – Он запнулся.

Доктор Груберт в страхе смотрел на него.

– Это так, ты мне поверь, – повторил Майкл. – С ней можно разговаривать. Она отвечает. Сегодня уже хорошо, спокойно. Вчера она еще многого не могла понять, металась.

«Вот оно! – У доктора Груберта похолодел затылок. – Началось! Это голоса!»

– Папа, ты хочешь… уличить меня в том, что я сумасшедший. Если ты только этого хочешь, то как нам договориться?

– Странное какое слово ты сказал, – пробормотал доктор Груберт. – «Уличить»… Ты что, видишь ее?

Майкл покачал головой.

– Нет.

– А что?

– Ну, я не знаю! Ты боишься галлюцинаций, но у меня нет галлюцинаций! Хотя я готов к тому, что в той или иной форме она еще захочет встретиться со мной! Я просто ощущаю то, что она говорит мне, не слышу, а физически ощущаю! А ты знаешь, что она, например, сама в последнее время ощущала, что скоро умрет?

Доктор Груберт вспомнил, как две недели назад, когда он возвращался из филадельфийской клиники от Майкла и Николь провожала его к поезду, она вдруг сказала ему… Да, именно это. Она сказала, что скоро ее не станет, и он еще закричал тогда на нее.

– Вот видишь, – сказал Майкл. – Мы очень многого не можем понять. Она чувствовала, что в ее жизни все идет… Как бы это объяснить? Она ощущала, что все… нехорошо… просто она не знала, как это исправить. Ну, Роджерс… Он же был нормальным здоровым человеком, он любил деньги, он в гольф играл, у него все шло как по маслу. И она знала, что это она виновата в том, что с ним началось. Она была причиной его болезни, или как там они это называют. Что-то такое было в ней, что именно на него так действовало, что сводило его с ума. И до того, как он в нее выстрелил и убил ее, она – понимаешь, она, первая, – убила в нем того человека, которым он был прежде, до нее… Мне это трудно объяснить, но это так, как это вообще бывает… с людьми… Это то, как мы друг на друга действуем. Она надеялась, что, раз меня выписали из больницы и мы вместе, и мы начали спать, то у нас все будет так, как у всех. Но этого не могло быть! Потому что тот, кем стал Пол Роджерс, – он бы все равно нам этого не позволил, что ли…

– Ты говорил ей об этом?

Майкл опять покачал головой.

– Папа, я же не могу никому ничего навязывать. Если я начну делиться тем, что я чувствую, меня никогда не выпустят из больницы. Но она о многом догадывалась. Она всегда злилась, когда я напоминал ей о том, как ему плохо, Роджерсу. А ему становилось все хуже и хуже – буквально с каждой секундой, он, как говорили у нас в больнице, «загружался». Все равно это случилось бы.

– Что значит, – с трудом спросил доктор Груберт, – что значит, что она сейчас в порядке? Как ты это чувствуешь?

– Ну, она освободилась, – неохотно и глядя в сторону, сказал Майкл, – на ней больше ничего не висит. Ну, я хотел сказать… Не числится.

Доктор Груберт вспомнил о звонке МакКэрота.

– Ты хотел бы увидеться с МакКэротом?

– Бедный! – вздохнул Майкл. – Вот кому достается!

– Почему?

– Ну, потому что – чуть немножко в сторону – и уже не распутаешь, кто здоров, а кто болен…

* * *

Доктор Груберт пошел в гостиную и, не раздеваясь, лег на диван, будучи уверенным, что все равно не заснет. Сын был непонятен ему. Чем больше доктор Груберт думал, тем непонятнее он становился. У молодого человека погибла любимая девушка – причем как погибла! – и он не только не сходит с ума (доктор Груберт поймал себя на нелепости этого выражения!), но находит причины быть чуть ли не довольным от того, что «на ней больше ничего не висит».

«Как дико работает его мышление, – думал доктор Груберт, ворочаясь на диване и прислушиваясь к ровному и спокойному дыханию Майкла из спальни. – Ему не нужна Николь, как она нужна была бы любому мальчишке, который любил ее, спал с ней, которого она любила, но он занят заботой о том, чтобы ее душа… Или как это называется? То есть не физическое тело, нет, не физическое, а то, чего мы никогда не поймем, над чем смеются физиологи, вот это самое „собранье электронов“, как я считал всю жизнь, да и теперь считаю, – а для Майкла это главное, и он ощущает именно это, а не тело, не руки, не ноги, не губы, – и для него важнее всего, чтобы вот „это“ было свободно! Чтобы с „этим“ все было в порядке. Смерть он понимает не так, как мы все! Для него этот ее уход, весь этот телесный… – доктора Груберта передернуло, когда он вспомнил неподвижное, мертвое, неприятно накрашенное лицо Николь на белой подушечке, – для него это ничего не значит! Может быть, это и есть религиозное сознание? А мы привыкли списывать его на болезнь?»

Он наткнулся на вчерашний свой разговор с Айрис и резко сел на постели. То, что Айрис – эта экзальтированная истеричка Айрис – попыталась вывести душевные особенности их сына из того, что семья доктора Груберта была такой «парадоксальной», сейчас, в темноте, когда он остался наедине со своими мыслями, оскорбило его хуже любой бестактностности.

Да, их сожгли, а отец убежал от Гитлера и женился на матери, которая была – пусть так! – их плотью, продолжением их плоти, – заторопился доктор Груберт, следя почему-то за быстро летящей по небу луной, от которой каждое следующее мгновение отрывалось по небольшому клочку. – Да, вот так повернулась жизнь. Да, ужасно. Но когда она была иной? Жизнь? Когда она была не ужасной? Если бы отец и тот человек, тот офицер или солдат, который физически загнал их в эту печь, если бы это было одно и то же лицо – те же самые руки, ноги, голова, живот, – да, тогда это действительно было бы кощунственным, а так? Разве люди решают что-нибудь? Разве эти мальчишки восемнадцати лет, эти дети, разве они выбирают, как им жить и за кого им умирать? То, что с ними делают, – это и есть язычество, потому что их берут и приносят в жертву. Да, именно так, в жертву, в жертвенный костер, тем же самым деревянным идолам, которые только называются сейчас по-другому! И ничего не изменилось, никуда это не сдвинулось, ни на йоту! Но люди не видят этого!

Он не мог больше лежать и вскочил. Сердце звонко екнуло в темноте.

Айрис утверждает, что это потому, что я сам – плод какого-то несусветного брака, противоестественного! Что от этого все и пошло! Вся его болезнь, вернее, не болезнь, а его особенность, его непохожесть ни на кого! Ставшая в конце концов болезнью! Из-за которой он не может прижиться ни в одном человеческом общежитии! Нигде! Никогда! Он останется самим собой, но ему будут мешать, давить на него, и он измучается от того, что его будут пытаться сделать «нормальным»! Значит, для него остается одно: спрятаться внутри диагноза. И нам с Айрис нужно смириться с этим, никуда не денешься!

Он знал, что уже не заснет. Ему хотелось позвонить кому-то, услышать человеческий голос. Может быть, спуститься вниз, в ресторан, посидеть в баре?

Какой бар после такой операции!

Элла! Вот кого бы ему хотелось сейчас увидеть. Какая она спокойная. В сущности, он ведь совсем и не знает, какая она. Кажется спокойной. Нет, это неверное слово: защищенной. Вот это точнее. Кто-то как будто защищает ее, и она в свою очередь защищает того, кто рядом.

«Позвоню ей завтра, – быстро, с облегчением подумал он, – если ничего не случится, я завтра же ей позвоню. Я ведь могу ей все рассказать. Просто взять и рассказать».

И так легко ему стало от мысли, что есть Элла, которой он возьмет и все расскажет, – перед глазами блеснули ее спокойные внимательные глаза – так легко ему стало, словно кто-то открыл форточку и вся комната наполнилась белизной и ветром океана.

Доктор Груберт поворочался на громоздком гостиничном диване и неожиданно заснул.

…ему показалось, что наступило утро. Он был один и очень торопился на кладбище, где вчера похоронили Николь. Целью его прихода было купить место для своей будущей могилы. Он зашел в контору, стряхнул снег с башмаков и быстро выбрал себе замечательный кусок земли в самом центре.

Рядом с позеленевшим от времени грязным белым ангелом.

Доктор Груберт наблюдал происходящее как бы со стороны.

Вот он отсчитывает полторы тысячи долларов, потом добавляет к ним еще мелочи, платит и ждет, чтобы женщина, лица которой он почему-то не видит, выдала ему квитанцию, что деньги получены.

Но женщина начинает отрицательно мотать головой. Доктор Груберт настаивает. Как же это: не дать никакого подтверждения? Женщина раздражается и быстро отвечает ему на чужом языке, слегка похожем на язык Снежаны-Джейн, но доктор Груберт понимает каждое слово.

Она объясняет, что раз могила нужна самому клиенту, то квитанции не полагается.

Квитанцию получают только тогда, когда оплачивают могилу для другого.

– Зачем вам квитанция? – издевается женщина. – Вы же для себя купили! Себе – лично! Куда вы ее денете, эту квитанцию?

– Это мое дело, – терпеливо настаивает доктор Груберт, – а вас я прошу выдать мне квитанцию, потому что вы не имеете права брать с человека полторы тысячи долларов в обмен на воздух!

– Не дам я вам никакой квитанции! – грубит она. – Вам не нужно!

– Тогда я прошу вернуть мне мои деньги.

– Виталий! – кричит женщина, и доктор Груберт ничуть не удивляется, услышав это странное имя.

Появляется Виталий, лица которого доктор Груберт тоже не видит, хотя Виталий стоит прямо перед ним и он огромного роста.

– Я хочу получить обратно свои деньги, – объясняет доктор Груберт, – или квитанцию, подтверждающую, что место куплено и я могу им распоряжаться.

– Сюда, сюда, – бормочет Виталий и слегка подталкивает доктора Груберта в соседнюю маленькую комнату.

Дверь за ними захлопывается. В комнате нет окон, а потолок скошен, и вся она похожа на тот ящик, в котором вчера лежала нарумяненная Николь с полураскрытыми ресницами.

– Wozu brauchst Du die Quttung?[28] – спрашивает Виталий.

– Вы немец? – удивляется доктор Груберт.

– Franzose[29], – отвечает Виталий и изо всей силы ударяет его в лицо.

Слышится хриплый собачий лай, – доктор Груберт догадывается, зачем понадобились собаки, которых он, правда, не видит, так же, как не видит лица стоящего перед ним Виталия. Лай собак должен заглушить его крики. Виталий будет бить его, пока он не умрет. Эта комната со скошенным потолком – она и есть то самое место, за которое они только что взяли с него деньги.

…Он проснулся оттого, что Майкл сказал: «Папа!»

Голос сына вошел в голос изнемогших собак, и они отползли, захлебываясь слюной.

Доктор Груберт разлепил глаза и увидел, что Майкл стоит над ним – в пальто поверх черного костюма, растрепанный, ярко-бледный – настолько, что, кажется, весь утренний свет ушел на его лицо, все остальное осталось в темноте.

– Ты кричал во сне, поэтому я тебя разбудил.

– Почему ты не снимаешь пальто?

– А да, пальто! Я так и заснул в нем. У меня ужасная неприятность. Ты знаешь, я ее предал. Я понимаю, понимаю, что ее там нет! Что это не она. И все-таки мне кажется, что я ее предал. Ушел вместе со всеми, а она лежит там одна, на холоде… Я лучше вернусь туда, посижу с ней немного…

Майкл говорил почти спокойно, но губы его прыгали.

– Надо немножко подождать, пока она окончательно расстанется с этим, нехорошо оставлять ее одну, правда? Ты не обидишься, если я вернусь к ней? Мы ведь можем еще пожить здесь, в гостинице? И мама… Я ненадолго. А то она опять начнет мучиться… это нельзя…

Доктор Груберт вскочил и крепко обнял его. Майкл дрожал.

– Тихо-тихо, – забормотал доктор Груберт, – тихо, мой мальчик, я с тобой, все будет хорошо, тихо, мой мальчик, тихо…

* * *

– Слушай, Хоуп, – сказал Элизе, выйдя из гостиницы «Националь» и надевая перчатки. В Москве было холодно. – Я что, сюда просто так приехал? Вчера он не перезвонил, сегодня утром тоже. Как мне ее искать?

Прямо перед подъездом гостиницы был лоток, за которым щуплый, лет восемнадцати, парнишка в буденновской шинели торговал сувенирами.

– Souvenirs, souvenirs![30] – закричал он охрипшим на ветру голосом, приглашая их подойти поближе. – Шапочку не желаете? – И протянул Элизе огромную лохматую волчью ушанку. – А то холодно у нас здесь южному человеку, а в шапочке самый раз…

– Он к холоду привык, – ответила по-русски Хоуп, – он со своего юга давно уехал.

– А где теперь проживает? – поинтересовался парнишка. – У нас?

– В Нью-Йорке, – облизывая замерзшие малиновые губы, ответила Хоуп, – почем у тебя шапки?

– Эту за двести баксов отдам, – заторопился буденновец, – а есть и подороже…

– За двести хочешь? – спросила Хоуп у Элизе. – Но можно поторговаться…

– You like it, sir?[31] – обрадовался продавец. – Бери, бери, good[32] шапка! Завтра вон двадцать два градуса обещают, голова отвалится без шапки-то!

– За сто пятьдесят отдашь? – спросила Хоуп. – Двести нам дорого.

– Ну, чего – дорого! – подпрыгнул продавец. – Молодые, богатые, шапку отдаю, ей-богу, себе в убыток! Ты думаешь, легко такую шапочку надыбать? Easy?[33] – Он обратился напрямую к Элизе. – Едешь сначала в Сибирь, а там – у-у-у! Cold and[34] неуютно! Потом, значит, идешь в лес, in the forest[35], сидишь там под кустом, ружье заряжено, – он показал, как охотник сидит под кустом с заряженным ружьем, – ждешь, пока он прибежит, волчара проклятый! А потом, значит, кто кого: ты его или он тебя? Who is who[36], как говорится… Целишь ему, проклятому, в башку! Хорошо, если попадешь с первого разу, а если промажешь? Тут он как на тебя прыгнет! Как жахне-е-ет! А ты говоришь: дорого! У нас на охоту сходить – все равно что в Чечне побывать! Ей-богу, не вру!

Купили за сто шестьдесят, Хоуп сторговалась. Элизе нахлобучил волка по самые брови, задрал голову в небо.

Голубоватый снег затанцевал над его лицом.

– Как ее искать? Придется, значит, идти к нему домой, его-то адрес в книжке записан, спасибо хоть за это!

– Ты с ума сошел, – воскликнула Хоуп, – там же жена! Я и так вчера наговорила лишнего! Нам здесь с тобой скандалы нужны? Хватит нам в Нью-Йорке скандалов! Все нужно тихо сделать, мирно, аккуратно. Здрасте, мы приехали, отдавайте ребенка, больше не воруйте и – все! Чао-какао! Никаких свидетелей. Если у тещи случится инсульт с инфарктом – вызовем карету «Скорой помощи»! «И лишь зелена-а-ая каре-е-ета-а, и зеле-е-ена-а-ая каре-е-ета-а!» – Она облизнулась и приблизила губы к его уху. От уха Элизе пахнуло мертвым волком. – Не бойся, что-нибудь придумаем!

Он расстроенно и сердито посмотрел на нее.

– Не смотри на меня волком, – она засмеялась при слове «волк», – я не виновата! Хорошо, пойдем к нему домой, ты молчи, я буду говорить! Что мы скажем, если дверь откроет жена? Или если даже откроет он сам, а жена будет стоять и подслушивать? Сказать, что ты его племянник из Одессы? Или незаконный сын из Ирака? Нет, ты не возмущайся, а ты думай, думай!

– Что скажем, то скажем, – огрызнулся он. – Ты знаешь, где это?

– «Плющиха, дом 66, квартира 111», – прочла Хоуп. – Возьмем такси, довезет.

…Подъездная дверь оказалась закрытой, нужен код. Долго никто не выходил, наконец вышла какая-то старуха с большим пластмассовым пакетом, полным пустых бутылок. Хоуп хотела проскочить в подъезд, но не успела, и старуха прямо перед ее носом захлопнула дверь. Посмотрела на них подозрительно из-под насупленных пегих бровей.

– Извините, – вежливо сказала Хоуп, – мы забыли код. Не подскажете нам?

– Ничего я вам не подскажу, – испуганно прошептала старуха, – не мое это дело – посторонних в дом запускать. – Злобно взглянула на Элизе: – В Африке своей живите. – Она, видимо, сильно боялась обоих, но желание высказаться было сильнее страха. – Пустишь такого, засрет весь подъезд, оттирать-то некому, уборщиц нету. – Взмахнула варежкой с брякнувшим внутри ключом и пошла прочь, все еще разговаривая сама с собой и возмущаясь.

– Безнадежно, – вздохнула Хоуп и засмеялась. – Никто нас не впустит, придется здесь коченеть, хотя… – Она не закончила фразы, потому что дверь опять распахнулась со скрежетом, и из подъезда вышла невысокая, круглолицая, ярко-голубоглазая женщина.

Лицо у нее было припухшим – то ли от долгого тяжелого сна, то ли от слез, из-под меховой шапочки на лоб выбивались темные завитки.

Она казалась немолодой, лет пятидесяти с небольшим, но все движения ее были какими-то ненатуральными, ребяческими, словно она всю жизнь смотрела на себя со стороны и подыгрывала посторонним взглядам. Казалось, что сейчас, например, она увидела себя девочкой, школьницей, которая вышла во двор, подставила редкому снегу ладошку, потом высунула кончик языка, поймала снежинку, потом легко – слишком легко! – нагнулась, застегнула молнию на сапоге, выпрямилась, задохнувшись от этого слишком быстрого движения, и только тут обратила внимание на стоящих поодаль Хоуп и Элизе.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и лицо ее, насильственно оживленное коротенькой игрой в девочку-школьницу, вдруг мучительно покраснело. Видимо, какое-то подозрение пришло ей в голову.

– Простите, – красивым грудным голосом спросила она, – вы кого-то ждете?

Хоуп узнала этот голос. Именно он и ответил ей вчера, что звонить можно аж до двенадцати, муж приходит поздно. Она беспомощно оглянулась на Элизе, но Элизе не понял ни слова, – что с него взять?

– Мы в сто одиннадцатую квартиру, – ответила Хоуп и добавила невпопад: – Вы не знаете, они дома?

– В сто одиннадцатую? – лихорадочно, скорее всего, тоже узнав ее голос, переспросила женщина. – А к кому вы?

Отступать было некуда. Хоуп неуверенно назвала фамилию.

– А по какому делу?

Хоуп замялась.

– Девушка, – сказала круглолицая, – это ведь со мной вы вчера разговаривали по телефону. Вам нужен был Томас Генрихович, а я его жена. Елена. Елена Анатольевна.

И делано засмеялась. Смех был приветливым, но в глазах, ставших узкими от смеха, зажглась паника.

– Честное слово, я вас не съем, – весело сказала она, – и вашего колоритного спутника тоже. Вы нам вчера звонили, и муж вам перезвонил вечером, он мне все рассказал, но у нас случилось ЧП – ванна переполнилась, был потоп. Возились с этим до глубокой ночи, а сегодня муж убежал ни свет ни заря, просил, чтобы я сама с вами связалась. Так что на ловца и зверь бежит, как говорится. Какое же у вас к нам, – она выразительно подчеркнула «к нам», – дело?

– Сейчас, – сказала Хоуп и перешла на английский: – Это его жена, – она смущенно посмотрела на круглолицую, не будучи уверенной, что та не понимает по-английски. – Я спрошу, когда его можно застать, или как?

Но тут сорвался Элизе:

– You are just the interpreter! Nothing else! Why do you think that you are going to make my decisions? Just translate what I say! Madam, – сказал он, обращаясь к Елене, – your husband should know the address of my mother-in-law. I need this address. That means that I need to talk to your husband. Where is he?[37]

По лицу Елены Хоуп увидела, что та не поняла ни слова, и заторопилась:

– Мы тут должны повидаться с одной женщиной, она знает вашего мужа по работе, но мы потеряли ее адрес. Слышите, он говорит «адрес»? Мы думали, что ваш муж нам подскажет. Ну, вот и все, больше ничего! Просто адрес этой нашей знакомой.

– Просто адрес? – переспросила Елена. – Пойдемте.

Она, задыхаясь, распахнула перед ними подъездную дверь:

– Прошу, прошу! Проходите!

Пешком поднялись на второй этаж, вошли во вкусно пахнущую свежим тестом квартиру.

– Вы, наверное, печь любите? – Хоуп по-детски втянула носом воздух.

– Наверное, люблю, – резко ответила хозяйка. – Садитесь.

Сели на диван.

– Чаю хотите с хворостом?

– Что это – «хворост»? – спросила Хоуп.

– Печенье так называется. В виде хвороста сделано.

– All right, – сказал Элизе. – What does she want? Why did she invite us? Ask her![38]

– Я просто переводчица, – извиняющимся голосом сказала Хоуп, – нет, спасибо, мы только что поели. В общем, тут такое дело…

– Вас как зовут, девушка? – перебила ее Елена. – Надей? Ну, так вот что, Надя: вы бросьте придуриваться, не ставьте себя в смешное положение. Муж мне все равно все расскажет. Вы ведь из Америки приехали? Из Нью-Йорка? Все дела моего мужа с Нью-Йорком я знаю как свои пять пальцев. Чей адрес вам нужен? – Лицо ее стало малиновым, нос заблестел от пота. – Может быть, Евы Мин? Я знаю, что она в Москве, не волнуйтесь.

Хоуп раскрыла рот.

– Вы знаете?

Елена зажмурилась и закивала изо всей силы.

– Знаю-знаю!

Хоуп чуть не расплакалась.

«Влипли!»

– Listen, tell her, that I’m not going anywhere! – Элизе стянул с головы волчью ушанку и положил ее на колени. – I’ll wait for her husband right here! I need this address to get my son back! That’s all![39]

– Ты не понимаешь, что мы наделали! – зашептала Хоуп по-английски, – давай уйдем сейчас, я тебя умоляю!

– Я вас не выпущу! – вскрикнула Елена, словно она поняла то, что сказала Хоуп. – Никуда вы отсюда не уйдете! Вам нужен адрес Евы Мин? Вы его получите, только если сейчас же, немедленно, – она задохнулась и до крови закусила губу, – если вы сейчас же расскажете мне, что у вас за дело к этой женщине и… когда она приехала в Москву? Когда, я вас спрашиваю?

– Она у него сына увезла из Нью-Йорка! – не выдержала Хоуп. – У него сын от ее дочки! А дочка умерла, они были женаты, и у них сын, а эта женщина, бабушка то есть ребенка-то, воспользовалась тем, что он дал ей разрешение увезти ребенка на курорт погреться, а она это использовала, бумагу эту, и увезла его к вам сюда! Ну, а мы приехали за ребенком, а телефон вашего мужа и адрес ваш – все это было в записной книжечке, которая осталась от его жены, ну, от этой, от умершей, от мамы мальчика, – ну и все! Ну мы и позвонили вам вчера.

– Так, – сквозь закушенную губу повторила Елена, – очень хорошо, что вы пришли. Ждите. Он скоро придет. И адрес даст. Я ему сейчас позвоню, потороплю его маленько.

Вскочила. Порывисто, как девочка, прыгнула к телефону. Хоуп сидела бледная, расстроенная. Элизе ждал, выкатив белки.

– Томас, – задыхаясь, сказала Елена в трубку, – ради Бога, миленький, ты не мог бы приехать, у меня жуткое кровотечение, я умираю! Ну, опять, к сожалению, эти дела… Началось, да. Да нет, хуже, чем тогда, на даче, гораздо хуже, в больницу нужно! Как же я без тебя доеду? И «Скорую» не надо, не надо «Скорую», меня Нина Андреевна посмотрит, я договорилась, но я же без тебя не доеду!

Бросила трубку.

– Ждите. Сейчас.

– У вас кровь, – робко сказала Хоуп, – на губе. Вот здесь.

Елена нахмурилась, слизнула кровь, схватила со стола салфетку, прижала к губе. Так и застыли втроем, не глядя друг на друга: Хоуп, скрючившаяся на краешке стула, Элизе с мертвой волчьей головой на коленях, Елена с окровавленной салфеткой у рта.

Через пятнадцать минут он вошел – испуганный. Снег на капюшоне куртки. Открыл дверь своим ключом, увидел их.

– Ну, – низким голосом сказала жена, – а тебя тут гости дожидаются. Все ясно…

«Идиот! – Огонь бросился ему в голову. – Я должен был сказать негритосу, что это ошибка, номер неправильный! С самого начала!»

– Все ясно, – весело и страшно повторила жена, и голубоглазое лицо ее почернело на глазах, как в фильме ужаса. – Все нам всем ясно. Теперь мы все вместе идем к госпоже Еве пить чай с пирогами.

– Кто это? – спокойно спросил Томас, указывая подбородком на Элизе и Хоуп. – Чьи это гости?

Элизе поднялся со стула, прижимая к груди волчью шапку.

– Just tell me where she is. I m not gonna bother you, man. This is all my business.[40]

– Чепуха какая-то, – вздохнул Томас, – я вас первый раз вижу. Что происходит?

Элизе беспомощно обернулся к Хоуп. Хоуп вспыхнула.

– Чего вы не понимаете? Мы же с вами по телефону вчера говорили! Нам нужен адрес этой вашей Евы! Она у отца ребенка украла!

– What did he say?[41] – скрипнул зубами Элизе.

– Послушайте, милые чужестранцы, – сказал Томас. – Это какое-то недоразумение. Я не знаю, кто с вами говорил, по какому поводу. Я вас первый раз вижу, первый раз слышу. Вы разберитесь, кто вам действительно нужен, обратитесь в милицию, в свое посольство, я уж и не знаю, как вам еще помочь… Но я, к сожалению, ничего не понимаю, не ведаю…

– Ох, ты актер! – с каким-то восхищением даже простонала Елена. – Ох, зря тебе не дали народного! Куда до тебя Табакову! Куда Янковскому! Короче: где она?

– Кто? – устало спросил он. – Кто – она?

– Хвати-и-ит! – завизжала и зарыдала жена, вскакивая. – Я тебя убью сейчас, сволочь! Я тебе голову размнож-ж-жу-у!

Она подняла в воздух кулаки, словно сейчас действительно бросится на него. Он перехватил ее руки и изо всей силы сжал их.

– Спокойно, – слегка задыхаясь, сказал он. – Не надо мне размножать голову, хватит и одной! Приди в себя, истеричка! Хочешь, чтобы я тебя в сумасшедший дом запер?

Елена вдруг обмякла в его руках.

– Больно, – прошептала она. – Господи, да провались ты пропадом! Отпусти мои руки! Отпусти, слышишь! Я сама уйду! А ты живи здесь со своей блядью!

Вырвалась и изо всей силы плюнула в него, но попала не в лицо, а на ворот серого свитера.

– Пойдем отсюда, – в голос заплакала Хоуп и бросилась к двери, – Эл, пожалуйста, давай уйдем, я не могу!

Она не сразу справилась с замком, и Томас с деревянным лицом помог ей. Хоуп подбежала к лифту, нажала кнопку. Элизе растерялся.

– Идите-идите, – не глядя на него, сказал Томас, – вас ждут.

– I’m not gonna give up, – пробормотал Элизе. – I’ll call you anyway.[42]

Выйдя из подъезда во двор, Хоуп опустилась на покрытую снегом лавочку и стала похожа на вмерзшего в лед воробья.

– Я не знаю, что с ними делать, Эл, – прохрипела Хоуп. – Ты понял, да? Он ни за что не признается теперь, что знает ее и знает, где она. Он теперь будет как Жанна д’Арк. Пойдем отсюда.

– I feel sorry for you, sweaty, – пробормотал Элизе. – It s not your problem… You can go back to New York, I’ ll stay here…[43]

Они пошли по направлению к Смоленской площади. Кое-где в окнах уже зажглись огни, стало сумрачно, пошел мелкий колючий снег. С дворовых помоек тянуло свежим праздничным запахом только что выброшенных новогодних елок.

– Холодно, – стуча зубами, сказала Хоуп, – давай хоть в гастроном зайдем…

В гастрономе она купила два пирожка с капустой и два стакана кофе. Сели за маленький столик. Сердитая уборщица, шмыгая носом, шваброй толкала перед собой по полу груду грязных мокрых опилок. Входящие в гастроном люди кашляли и сморкались в платки.

– Холодный город, да? – грустно сказала Хоуп. – Тебе-то после Пунты-Каны вообще, наверное, кажется, что здесь жить нельзя?

* * *

…Нужно что-то делать с этой жизнью, что-то… Он сидел на кухне, один, Елена закрылась в спальне.

Черт возьми, мы уже старые люди для таких-то нервотрепок, в один прекрасный день кого-нибудь из нас разобьет инсульт – и все, пишите, как говорится, письма. Кому все это нужно, зачем? Увезут в больницу гору мяса с бессмысленными глазами наверху, с отвисшей челюстью, там будут делать уколы, совать таблетки – ну, положим, не помрешь, восстановят. Не до конца, не до конца! Вернешься домой – тихим, перепуганным, наденешь тапочки. Утром – таблетка, вечером – таблетка. Денег – кот наплакал, голова как у пьяного. Давление. Страсти все улягутся, успокоятся, потому что когда утром – таблетка, вечером – таблетка, не до этих тебе будет мук с заломленными руками и проклятьями, а только чтобы тихо прошел день, чтобы не разорвалась вдруг огненная хлопушка внутри головы, не засвистела под окном «Скорая», не заплясали над тобой табаком и пивом провонявшие санитары…

Вот она, бездна. Какого еще рожна нужно? Вот он, спектакль.

Гениальным поставленный режиссером.

Если все это продолжать в том же духе, как говорила его давно умершая тетка, то все это кончится само собой и очень быстро. Кто-нибудь не выдержит. Сегодняшнее безобразие по Федору Михайловичу (он еще раз увидел все это: черный громадный нелепый парень с волчьей ушанкой на коленях, перепуганная, в летней, не по сезону, юбчонке, лохматая девица, жена с окровавленной салфеткой в руке!), сегодняшнее безобразие – только репетиция.

Премьера будет пострашнее.

Еве нужно отсюда уехать. Нельзя, чтобы она оставалась в Москве, да еще с украденным у отца ребенком. Его ненаглядная половина этого не допустит. Самому себе стыдно было признаться в том ужасе, который вызывала у него жена. Но разве это ее вина? Разве не он когда-то сказал ей с сумасшедшей твердостью, что любит другую женщину, и теперь вся их судьба в руках этой женщины?

Елена всегда была нелегкой, склонной к истерикам – сколько криков стояло в их доме, сколько скандалов разбивалось о его голову! – но ведь жили же они и не думали о том, что в один прекрасный день он, потеряв рассудок, произнесет ей смертный приговор?

Слава Богу, что она вены себе не разрезала, голову в петлю не сунула, бедная. Слава Богу, что и он выжил, и ушла из него эта пытка, когда ничего не нужно, кроме лица с фарфоровыми висками, губ этих, глаз этих, черно-синих, и плоть изнывает от постоянного желания.

Он вспомнил, как про себя иногда обращался к Еве словами из Заболоцкого: «Драгоценная моя женщина». Да, драгоценная. К ней это подходило. А потом? Что потом-то было? Когда драгоценная женщина, подхватив мужа и дочку, полетела к другим берегам? И сказала, что «никогда ничего менять не станет»?

И вот теперь, когда они с Еленой чуть-чуть успокоились, она вернулась обратно – зачем?

Не потому, что ушло это – когда огонь бушевал в нем и ничего, кроме ее тела, не нужно было, – не потому, что это исчезло, – нет, любое прикосновение к ней, как и прежде, бьет его током, – но нет больше сил на ежедневный ад вранья, на морок этот, нет сил, иссякли!

* * *

МакКэрот позвонил и сказал, что будет у них в гостинице через полчаса. Майкл лежал на кровати в спальне, они с Айрис сидели у него в ногах.

Доктор Груберт вспомнил, как двадцать лет назад сын тяжело заболел свинкой. Никак не могли сбить температуру, у Майкла начались судороги, и, когда он наконец, постанывая и всхлипывая, заснул, они, перепуганные, просидели у него в ногах до рассвета.

– Может быть, ты поешь? – спросил доктор Груберт.

Майкл отрицательно покачал головой. Вчера, когда он заторопился на кладбище, чтобы побыть там на могиле – «день или два, не больше», – доктор Груберт позвонил МакКэроту. МакКэрот попросил Майкла к телефону, и они долго говорили. Майкл отвечал односложно. МакКэрот сказал, что будет завтра днем.

Они ждали его приезда.

– Может быть, ты поспишь? – Айрис осторожно погладила Майкла по щеке. Щека непроизвольно дернулась.

Прошло еще несколько минут.

– Когда он приедет, – сказал Майкл, – вы не уходите никуда.

Доктор Груберт и Айрис переглянулись.

– Дело не в том, что ее убили, – сказал Майкл, – и не в том, что мне без нее плохо, – я бы справился, а ей самой так даже легче. – Доктор Груберт испуганно вздохнул: опять он говорит о том, что Николь так легче! – Но, раз я ей больше не нужен и все мое время принадлежит мне одному, я именно сейчас должен что-то сделать, чтобы… остановить. – Он приподнялся на кровати и очертил в воздухе круг одной рукой. Глаза его из светло-голубых стали синими. – Ведь я все время это чувствую. А я не могу!

– Что? – всхлипнула Айрис. – Что ты не можешь?

– Когда мы были с ней, спали, все эти последние дни, – вдруг совсем просто, не стесняясь, сказал Майкл, – это так, оказывается, хорошо было, потому что она же любила меня, и это было, как… ну, как лежать на солнце, – и тогда она меня защищала от этого, она меня прятала, а сейчас все опять вылезло. И, наверное, тогда, с ней, это было неправильно, что она меня увела от всякой ответственности, что она меня прятала, потому что, когда мы спали, мне так легко становилось, так неважно все остальное, что… – Он опять взмахнул рукой и перевел дыхание.

Доктор Груберт тоскливо слушал, опустив глаза, но у Айрис оказалась совсем другая реакция:

– Ты хочешь сказать, что на тебя давит все то, что происходит вокруг, да? – запинаясь, спросила она. – Ты хочешь сказать, что тебе кажется, что ты виноват или, во всяком случае, ты как-то в ответе за то, что творится, так? А когда ты был с Николь, и вы… и вам было хорошо вместе, ты забыл о том, что тревожишься за все это, да? – И она точно так же, как Майкл, описала круг в воздухе левой рукой. – Ты стал воспринимать жизнь так же, как все остальные, да? Ведь человеку больше всего до себя самого, и если больно, то только от своих собственных, личных причин? Я правильно поняла тебя? Ты это хотел сказать?

– Не знаю, – тихо ответил Майкл, – наверное. Я не могу два раза сказать то же самое, у меня слова… Не проходят. Вообще ужасно трудно стало говорить. Ужасно. Но меня да, давит то, что все время – все – каждую секунду – все мы, все существа, так мучаем друг друга. Все это никогда не кончится. Просто так это никогда не кончится. Тут нет решений. Ни политика, ни дипломатия, ни гуманитарная помощь… Ничего не получится. А будет еще хуже. Вот это я все время… Это никуда не уходит. МакКэрот думает, что он знает, как мне помочь, но хорошо, что он придет сейчас, потому что он верит, что я на самом деле чувствую это. Он говорил мне, что, как другие чувствуют воду, так я… Знаешь, колодец…

В дверь постучали. Айрис и доктор Груберт одновременно вскочили навстречу МакКэроту.

Доктор Груберт ждал, что МакКэрот начнет произносить бодрые слова, обсуждать погоду, гостиницу, дорогу до Бостона, но он, видимо, недооценивал ни этого человека, ни его отношения к Майклу.

Бегло кивнув родителям, МакКэрот обогнул их и, подойдя к кровати, сел в ногах Майкла там, где только что сидели они.

– Я не мог приехать вчера, – медленно, своим густым шмелиным голосом прогудел он, – прости меня, дружок. Болит здесь? – И положил рыжую веснушчатую руку на свой темно-коричневый, в тонкую серую полоску, шелковый галстук.

Майкл пожал плечами.

– Все будет хорошо, – неторопливо продолжал МакКэрот, – мы ведь говорили с тобой. Эта боль, да? Ты вмещаешь ту боль, которая, говоря формально, не имеет к тебе никакого отношения. Но ей необходимо пристанище. Она уже существует, она ищет форму. Ты отдаешь ей себя, ты – ее пристанище. Потом она уйдет, у нее есть свой срок. Но оттого, что ты принял ее и мучился ею, – только от этого, – все перестает быть таким безнадежным. Помнишь, мы говорили об этом, и, чем больше я думаю, тем увереннее я в том, что мы с тобой нащупали…

Доктору Груберту показалось, что МакКэрот обращается к Майклу на своем, неизвестном ему языке, и его удивило, что Айрис, резко побледневшая и напрягшаяся, прислушивается и согласно кивает.

– Кому-то же надо, – вдруг сказала Айрис.

И горько кивнула подбородком на сына.

– Именно, именно так, – пробормотал МакКэрот, – и не потому, что плохая наследственность, и не потому, что сотрясение мозга, и не вследствие инфекции, а потому что нужно, чтобы кто-то взял на себя, иначе мы все пропадем, все мы, имеющие, так сказать, цель в жизни и знающие, что почем, все мы, умники, к чертям пропадем, к чертям собачьим, именно так, совершенно с вами согласен…

– В клинику? – перебил его Майкл.

– Ты ведь не хочешь, чтобы опять начались те мысли? – МакКэрот сделал быстрое движение своей пухлой рыжей рукой, словно опуская вниз какой-то невидимый предмет. (Доктор Груберт понял: он намекал на то, что Майкл летом бросился с балкона!) – Мы ведь обсуждали с тобой? Ты ведь помнишь, как мы пришли к согласию, что этого делать нельзя?

Не вставая с кровати, пухлый МакКэрот повернулся всем туловищем к Айрис и доктору Груберту:

– Моя подружка, – как о чем-то само собой разумеющемся, сказал он, – попросила меня недавно проконсультировать одного больного. Он в госпитале, но не в нашем, в соседнем. Родом он из Чечни, чеченец, а моя подружка – русская, эмигрантка, в России работала врачом, здесь она медсестра, ну и, короче, познакомилась с ним на какой-то пресс-конференции, где он выступал сразу после того, как попал в Америку, это было несколько месяцев назад… Паренек вот такого росточка, – МакКэрот показал метр с небольшим от пола, – чуть ли не карлик, ручки, ножки коротенькие, при этом голова нормального размера, а лицо, я бы сказал, даже красивое, и хотя он так недоразвит телесно, но человек физически сильный, спортсмен, самбист, и такой весь, знаете, налитой, как чугунный. Прошел он в Чечне две войны – полных восемь лет – в качестве хирурга. Попадали к нему раненые с обеих сторон, и тем, и другим оказывал помощь. Нахлебался, так сказать, всякого. Да, всякого. Больше всего крови. Потом его самого ранили в голову, и тяжело ранили, в коме лежал. Наконец оказался в Америке как политический беженец. Иначе его бы убили. К русским попал – убили бы русские, ну, а если бы к своим, к чеченцам, то и свои бы не пожалели. Так я, во всяком случае, его понял. Сейчас американцы его приводят в порядок, и одновременно он проходит через целый ряд проверок на свою душевную, так сказать, вменяемость. Потому что за восемь лет крови, грязи и кошмара психика ломается, и из человека вылезает такое, что человеческим никак не назовешь. Я с ним побеседовал после последней проверки. Попросили его выбрать из множества мягких игрушек – каждая изображает определенного зверя – десять любых, каких ему захочется. А потом, когда он выбрал, попросили объяснить, почему он выбрал дельфина, а не акулу, почему собаку, а не крокодила? А он действительно отобрал только, знаете, таких безобидных зверей, ни одного хищника. И разгадка очень проста, очень.

– Какая? – спросила Айрис.

– Очень проста! – повторил МакКэрот. – Он устал от крови. И на подсознательном уровне устал, и на сознательном. Чего, собственно говоря, могло бы и не произойти. Потому что человек быстро, очень быстро сдается и превращается в зомби. Существо, индифферентное к боли. А также и к понятию совести. Вы понимаете, почему я об этом? Я, правда, немножко отвлекся на метафизику, но вы меня понимаете… Ты следишь за мной, Майкл?

Майкл не ответил.

– И вышло, что после разговора с ним, – вздохнул МакКэрот, – я почувствовал себя здоровее. Я, которого пригласили высказать свое мнение по поводу его лечения! Так что вот вам вопрос: кто из нас кого, так сказать, подлечил? Я его или он меня? – Он поморгал своими мягкими темно-рыжими глазками. – А тебе, Майкл, предлагаю отправиться со мной в Филадельфию.

– Без нее, – тихо сказал Майкл. – Врачи. Завтраки. Без нее.

Доктор Груберт не успел ничего сказать, потому что его перебила Айрис.

– Я, деточка, – прошептала она и, наклонившись над сыном, прижалась к его лицу своим. Доктор Груберт неожиданно увидел, как поредели на затылке ее крашеные волосы и постарела спина. – Мама, деточка. Я-то ведь буду.

* * *

Седьмого января, на Рождество, Елена всегда собирала гостей. Несмотря на ад, творящийся в доме, она сказала себе, что, раз сегодня Рождество и гости приглашены, значит, Рождество состоится и гости будут. Вчера, после того как ушла эта парочка и Томас наконец заснул (ворочался, пил воду!) на своей кушетке в большой комнате, она, не задремавшая ни на секунду, приняла решение. Назавтра, в Рождество, ничего не предпринимать. Обмануть его. Сделать вид, что поверила. Ну, не поверила, так плюнула. Плюнула в лицо, попала на свитер. Ха-ха-ха! Елена и смеялась, и рыдала одновременно, пока лепила все эти пироги, кулебяки свои знаменитые, резала салаты – пир так уж пир! Обман так обман! Ногу вот еще запеку. Стройную ногу, молодую, кудрявую. Погулял, барашек наш, сколько ножек ты нам дашь? Пусть придут, поедят, попьют, потом она прикажет ему лечь в спальне. Вместе. Ха-ха-ха! Первый раз, что ли? Ничего он не заметит в темноте. Ни лица ее перекошенного, ни слез (если вдруг польются!), ничего. Обман так обман, пир так пир! А вот на следующий день… А вот на следующий… Руки сводило от предвкушения, ноги подкашивались. Сердце останавливалось. Выследить его, мужа милого, драгоценного. Он ведь, успокоенный, побежит туда, к китаянке. А она будет красться по пятам, в толпе, в переходе метро – глаз не спустит! Она по тротуару плашмя поползет, на корточки посреди толпы сядет – ничего ей не совестно! Хватит, помучил! Поиздевался, хватит! Выследит! По крайней мере, будет знать, в каком она доме. Дальше – как пойдет. Удастся понять, в какую пошел квартиру, – хорошо, не удастся – тоже не страшно. И уж потом она сама разберется, что делать. Мстить или в ногах валяться. Чтобы уехала, только чтобы уехала.

Господи, пошли ей смерти. Господи, прости меня. Завтра Рождество, Господи пошли ей… Прости меня, Господи, ведь это же он, сволочь, меня довел, а ей Ты все-таки пошли, пошли, а меня прости, Господи, потому что сколько же можно терпеть, пошли ей… прости, прости меня, Господи.

Встретила его – вся в тесте, румяная. Пришел рано. Смотрит волком. Ничего, дорогой, прорвемся! Ты на сцене играешь, я у себя на кухне! И актриса-то я получше тебя!

Заодно и проверим.

– У нас что, люди сегодня? – спросил он.

– Здрасте! – Оттопыренной нижней губой сдула муку с лица. – А как же? Рождество же!

Он, кажется, растерялся. Прошел к себе в комнату. Мужик-то умный, подозрительный, да ведь и он устал. Тут зайцы, там китайцы, не забыть ногу в духовке проверить, не сгорела бы.

В восемь начали собираться. С бутылками, с мармеладами. Посидели, покричали. Рождество справили. Фольклору попели. Немного, правда. Все вымотанные, всем хочется побыстрей зубы почистить да в кровать. У него лицо измученное, ел жадно, пил много. Устал, устал, знаю. То ли еще будет, то ли еще бу-у-удет, то ли еще будет, Боже мой!

Но обман удался без сучка без задоринки. Мужики-то, они ведь наивные, доверчивые. Если с ними уметь обращаться, так… Господи, пошли ей… нет, я не о том – так из них же веревки можно вить! Вот что я хотела сказать! Еще нальем? На посошок? Ну, нальем! Вы на метро не опоздаете? Да ведь Костя подвезет? Костя, ты Нину с Олегом подбросишь? Подбросит. Он у нас добрый, Костя Треплев добрый! Ах, я извиняюсь, не Треплев, а Тригорин! Треплев – это мой муж, вот уж кто треплев так треплев! Смотрите, как Нинуле идет черное. Траур по жизни? Ха-ха-ха! Ну ладно, поехали. Ну, с праздничком! Не надо на лифте, не надо, пешком идите, он у нас после двенадцати застревает! Тут у старичка одного разрыв сердца приключился, застрял. Не вынес замкнутого пространства. Перешел плавно в незамкнутое. Ну, до свиданьица! Ха-ха-ха! Ну, созвонимся!

Ушли. Всю ночь глаз не сомкнула. Он утром встал поздно, значит, в театр не пойдет. Она детским голосом (пара пустяков: нос зажать, целлофановый пакет к трубке!) позвонила, пока он спал, в театр, спросила, во сколько назначена репетиция. Ответили, что сегодня ни на сколько не назначена.

Он в половине двенадцатого отвалил. Ты на репетицию? А куда же? Ну, а я над сценарием поработаю, запустила с глупостями нашими! Улыбнулась во все лицо. Последняя мышца, за ушами где-то, подвела: чуть не разрыдалась. Слава Богу, он уже шарфом заматывался, не заметил. Ну, пока, я пошел. Иди, дорогой. А сама уже в сапогах, уже в свитере. Только пальто накинуть.

Выскочила следом. Вон он! Далеко не уйдешь. Нырнул в метро. За ним. Так. Вошла в соседний вагон, завесилась газетой. Ага, вам на Тверскую? И нам на Тверскую. Какой же это колючий снег – сыплет да сыплет! Аж лицо горит. Зря, дура, свитер надела, вся мокрая!

Ах, как просто! Прямиком пошел к дому композиторов. В третий подъезд. Сколько раз они там сами в гостях бывали. У Васи Николаева. Сто раз, пока с этими жлобами Николаевыми не разругались. Ну, все. Подъездная дверь захлопнулась. Смотри хвост не прищеми.

Хорошо, что свитер надела. А то сидеть тут на морозе неизвестно сколько. Пока что он, значит, вошел в квартиру. Чмок-чмок. В глазах темнеет, тошнит меня. Ничего, терпи. Взялась – так терпи. Чмок-чмок. Пойдем полежим? Пойдем. Опять меня тошнит. Нет, так нельзя. Господи, пошли ей… Чмок, чмок. Пошли в кровать. Ох, не могу! Ох, убить обоих! Топором, топором, как в книжке написано. Господи, пожалей меня. Сколько же на кровать-то отводим? Он у нас мастер по кроватям! Может и час, и два, и три, если повезет. У вас в Америке так не умеют, на коке с колой далеко не уедешь. Буду ждать. Хорошо, что в свитере… А то бы…

* * *

Утром восьмого января – Ева еще не успела и Сашу накормить завтраком – пришла Наталья Андреевна с Николашей на поводке. Села в кухне. Щеки сизые от мороза, помада – кусочками.

– Я к старости, – усмехнулась она, – стала повторяться. Сама за собой замечаю. Стараюсь следить. Говорила я с вами о Диане или не говорила? Убей Бог, не помню! Если говорила, – уйду и слова не скажу. Не хочу маразматичкой становиться.

– Вы не говорили, но Арсений как-то упомянул.

– Ну, Арсений! Арсений еще, не дай Бог, за вами приударит. Он же все никак не успокоится, больной человек. Ему всю жизнь не хватает любви. Сам говорил. Мужу моему покойному, генералу, дядьке своему, так и объяснял причину пьянства. Знаете какая?

– Какая?

– Любви не хватает. Вы вот думаете, алкоголики – это все грубияны да шпана? Ан, не выходит по-вашему! Ровно наоборот! Он объяснил, что от душевной хрупкости. Не выносит душа космического холода и спивается. Огня ей не хватает. Прячется под водочное одеяло. В жар. В беспамятство. Трезвому сердцу жизнь невыносима. С чем я, на старости лет, кстати, согласна. Вы не шутите, Ева, это целая философия.

– Не верю я, – перебила Ева, – не верю я, что вам девяносто два. В девяносто два таких мозгов, как у вас, не бывает. Вы – аномалия.

Наталья Андреевна порозовела от удовольствия.

– Мерси вас. Пусть. Аномалия. А вы что, хотите, чтобы все вот так? – Изобразила, как: открыла рот, вывалила язык на сторону, глаза закатила. – Нет, милочка моя, если до этого дойдет, я – стакан с ядом и – прощайте! Невидима, невидима! Кто это кричал? Из книжки какой-то, не помню. Только вот Николаша. Хотя, если я стану такой, – опять изобразила, – то я и Николаше не в радость. Значит, я с вами не говорила о Диане?

Ева покачала головой.

– Отвлекитесь, отвлекитесь! – вскричала Наталья Андреевна, заглядывая ей в глаза, – отвлекитесь от своего пупка, сколько можно? Оглянитесь. Вам непросто, всем непросто. А в Индии голодают дети. Да я не шучу! Я серьезно! Они и в самом деле там голодают. Знаете, как в одной книжке, очень прекрасной, написано: «Сопрягать нужно все, сопрягать». В прекрасной книжке, называется «Война и мир». Я ее без конца мусолю. Ее и «Анну Каренину». Тоже неплохо. Так вот я и говорю: сопрягайте. У вас – сердечная боль, жизненное потрясение, а в Индии маленькие такие птенчики, вот такусенькие – тощенькие, страшненькие, никому не нужные, бегают и голодают. Тоже ведь жалко. Или вам не жалко? У меня своих-то не было. Вот я, может, почему так чужих жалею, верно, Николаша? Смотрите на него: сидит – все понимает, а еще говорят, что пудели глупые! Сами вы глупые. Так я о чем? Да, Арсений! Он опять зашорился. Из дому не выходит. Я позвонила. Голос у него меняется, когда он запивает. Нежнеет. Я сразу поняла. Опять? Опять. Рад бы соврать, говорит, но зачем? Кому я мешаю? А она должна вот-вот приехать. Дама с камелиями. – Наталья Андреевна всплеснула руками. – Но не приехала. В этом и ужас.

– Ужас?

– Ужас, – снисходительно повторила Наталья Андреевна. – Потому что вся их история – ужасна! Я ее видела один-единственный раз. Дюймовочка. Личико беленькое-беленькое, маленькое-маленькое. Талия – как у осы. Голос – как у колокольчика. У нас в институте благородных девиц, где я училась восемьдесят лет назад, девочка такая была в параллельном классе. Плохо, кстати, кончила, мне говорили. В Константинополе. Самой древней профессией зарабатывала себе и любовнику своему на наркотики. Потом не знаю, куда делась. Провалилась за обшлаг истории. Ах, кого только Бог не принимает? Погуляйте по смиренному кладбищу, полюбуйтесь!

Ева сделала вид, что поправляет скатерть.

– Да, а Диана вообще возникла неизвестно откуда. У меня подозрение, что он с ней познакомился то ли в бане – там девочки мальчикам массаж делают, то ли на вокзале, то ли в аэропорту, но она по той же части, что и моя соученица константинопольская. Хотя Арсений в этом не признается. И у них сразу пошло. Опять-таки что значит: сразу? Сразу он, я думаю, ей отвесил полный карман ваших американских. Но она в него влюбилась, вот что я думаю. Ибо таким женщинам тоже нужна любовь. Не меньше, чем вам, порядочным. – Наталья Андреевна засмеялась, слизнула кусочек помады с лиловатой губы, сняла его с языка скрюченным указательным пальцем, рассмотрела и вытерла о юбку. – Да и все это такая глупость: порядочная, непорядочная! Как сложилось у человека, так и сложилось! Полным-полно порядочных, а в Индии-то детки все равно голодают! – Она махнула рукой. – Ну, и влюбилась в него Дюймовочка. А он – оче-е-ень прекрасноду-у-уш-ней-ше-е существо! Наивен. Он никогда ничего к первой жене не испытывал, тверда была уж очень, не прошибешь, ну, а мальчика… Как вам сказать? Мужчина ведь так устроен: любит женщину, так и ребенка любит, а нет – так нет. Короче, он полетел в Америку и развелся. И вернулся в Москву. А ему говорят: она в Турции. Он как бешеный за ней в Турцию. Там не нашел. Она, говорят, в Германии. Он – в Германию. Ну, и так далее. Наконец встретились на какой-то льдине. Шучу. Встретились, и он женился. И все это уже третий год тянется. Он – поскольку запойный – семью никакую, даже из двух человек, содержать не в состоянии, так что Дианочка подумала-подумала и вернулась в свой прежний бизнес. Сначала она ему врала. Говорила, что работает с какими-то ансамблями выездными. Косметичкой, гримершей и парикмахершей. Поэтому и катается. Но он дотошный, узнал правду. И вот тут я не совсем понимаю… – Наталья Андреевна задумчиво сощурилась. – То ли он на эту правду глаза закрывает, то ли он, как Раскольников Соню, ее воскрешать собирается? То ли он какую-то еще философию придумал? Не знаю, не знаю. Живут душа в душу. Когда вместе. А проще сказать – помирают душа в душу. Потому что – если она приезжает на месяц-другой – у нее у самой обязательно сначала депрессия. Арсик ее выхаживает. Чуть только она в себя придет, перышки почистит, глядишь: он завалился. Тут уж она рукава засучивает, давай его вызволять! И как! По первому разряду! Капельницы ставят, медсестры дежурят, апельсиновым соком отливают! При этом любят они друг дружку, позавидовать можно! Он ее непрерывно ваяет. Сплошные скульптурные портреты. Даже из хлеба.

– Ну, так у них все хорошо?

– Какое хорошо! Ее уже три месяца, если не больше, в Москве нет, – шепотом сказала Наталья Андреевна. – Я сначала спрашивала, потом смотрю: он на стенку лезет, – перестала. Перед Новым годом сообщил, что вот-вот приедет. На Новый год обязательно. И ничего. Она и не звонит. А это плохой знак. Я думаю, либо она сама в переплет какой-нибудь попала, либо еще что… Но мне, знаете, тоже не по себе: муж мой, генерал, сострадал ему до последней минуты дыхания! Да и Арсик ко мне всегда так был родственен…

– Eva, – закричал вдруг Саша, – look at the sun! There is my daddy ‘s face in it, really![44]

Ева посмотрела в окно и увидела темно-желтое высоколобое солнце, которое с выражением веселой тревоги выглянуло из-за облаков и, зацепившись за невидимый небесный крюк, потекло на землю, быстро теряя очертания.

– По-русски! – приказала Ева. – Только по-русски!

– I can’t! Look at his face! This is my daddy! Where is he going?[45]

– Что он говорит? – снисходительно поинтересовалась старуха. – Что это он так разорался?

– Daddy! – надрывался Саша. – Look! This is my daddy![46]

Ева попробовала взять его на руки. Саша вырвался и, как обезьянка, залез на подоконник. Она обхватила его обеими руками.

– Да что такое он увидел там, Господи? – уже раздражаясь, что ей не отвечают, повторила Наталья Андреевна.

– Ему показалось, что солнце похоже на его отца. Ну, знаете, как у детей…

– Look! Look![47] – кричал Саша, протягивая к солнцу левую руку. Правой он упирался в Евино лицо, отталкивая его от себя.

– Это забавно, – с интересом сказала старуха. – Вот видите, а вы говорите: девяносто два. Я за все девяносто два ни разу не слышала, чтобы ребенок увидел в небе изображение родного отца. С чего это вдруг?

Большое темное облако наползло на желтый бугор и закрыло его. Саша громко всхлипнул и закусил губу, боясь расплакаться.

– Сейчас мы пойдем гулять, – торопливо сказала Ева, целуя его. – Пойдем на бульвар, там дети, горки…

– I don’t want на бульвар, – с ненавистью сказал Саша. – I don’t want дети! I’m not Russian, I’m from New York! Where did my daddy go?[48]

– Ну, я пойду, – высокомерно кивнула старуха, с трудом вставая с кресла. – Не плачь, Сашенька. Скоро она увезет тебя обратно в Нью-Йорк. Там папа…

Ева посмотрела на нее исподлобья.

– Вы считаете, что мне пора возвращаться?

Наталья Андреевна опять опустилась на табуретку.

– Вот у меня странная память, – пробормотала она. – Вы уедете, и я вас сразу забуду. И голос ваш, и руки, и ноги, все забуду. Начисто! А потом через полгода, через год я вас вдруг – хоп! – и вспомню. И больше не отпущу. У меня так со всеми было. И с мужьями, и с родственниками. Я их всех сначала – начи-и-исто-о! – забывала. Как будто и впрямь в землю закапывала. А потом они ко мне возвращались. Может, я поэтому так долго и живу, а? Потому что во мне много… как их назвать? – «возвращенцев». Они мне и силы подбрасывают, а? Как у нас по телевизору теперь любят говорить: «энергетику»? А вот с ним… – Она перевернула ладонями вверх свои маленькие, в черных старческих пятнах, руки. Посмотрела на них внимательно. – С ним, про кого я вам говорила, что родить от него не успела, – с ним не так. Не дал он мне себя в землю спрятать. Измотал всю. Говорят ведь, что горе изматывает. До сих пор – а ведь я глубо-о-о-кая древность! – каждый волосок его помню. Что за чертовщина такая? Что я ему далась? Когда любят, так, наоборот, отпускают, продышаться дают. Ведь верно? Верно. Что, например, вы вот ходите здесь сама не своя? В чем, собственно, дело? Уедете – вернетесь. Не уедете – не вернетесь. Суждено вам расстаться – значит, расстанетесь. Суждено вам на том свете встретиться – значит, встретитесь. Не нашим умом, а Божьим судом…

Сморщенное, размалеванное лицо Натальи Андреевны поникло на ниточке старческой шеи, подбородок опустился на грудь. Когда она через секунду подняла глаза, они были такими, словно Наталья Андреевна не видела ничего из того, что окружало ее, и тем более не видела Еву, к которой обращалась. Черные зрачки Натальи Андреевны смотрели куда-то вверх, сквозь форточку, туда, где на невидимом небесном крюке болталось обвисшее солнце, роняя на Москву последние капли своего тревожного, темно-желтого света.

– Долго, долго я живу, слишком долго, – отчетливо сказала она. – Не могу я уж всерьез вас всех воспринимать. Быстро все очень проходит. Только жили, любили, а – вот поди же ты! – в земле лежат. Была девочка, миленькая, благородная, глазки невинные, ушки – бантики, губки – розочки, и вот она вам женщина, вот она вам старуха, вот ее хоронят. И-и-их! А ей-то ведь, бедняжке, казалось, что все взаправду! Разве же она догадывалась, что ее, как куклу, из коробочки вынут, платьица разные на нее перемеряют, с другими куклами спать положат, а потом кто-то там скомандует… – Она подняла вверх тощую голую руку, и морщинистая кожа поползла от запястья к локтю, как рукав измятой блузки. – Скомандует кто-то там: «Убирай!» И уберут. И достанут другую девочку. Следующую. И все заново. Опять с мужиками спать, опять слезки лить…

Наталья Андреевна открыла морщинистый рот и засмеялась.

– Трусливая вы, Ева, – сказала она и сняла с губы крошку оранжевой помады. – А вы мне поверьте, вам легче станет…

В дверь позвонили.

– Всегда смотрите в глазок! – приказала Наталья Андреевна. – Никогда просто так не открывайте! У нас ведь и укокошить могут. Запросто. Придут – и топориком! Как Раскольников, знаете? Вы иностранка, у вас денег много…

Саша побежал навстречу Томасу, но остановился на бегу.

– Did you see my daddy?[49] – закричал он. Томас уронил только что снятую куртку. – I saw him! But she didn’t!

– Папу? – оторопел Томас. – Кого он видел, Ева?

– Ну, я пойду, пожалуй, – церемонно кивнула Наталья Андреевна. – Выпустите меня. Созвонимся.

– Кто это? – спросил Томас, когда за Натальей Андреевной и Николашей захлопнулась дверь.

– Соседка.

Он не подошел, не поцеловал ее. Сердце, шумно застучавшее при его появлении, приостановилось и застучало еще сильнее.

– Советует мне уехать. – Она кивнула головой в сторону двери. – Подружка моя здешняя. – Губы сложились в улыбку, но улыбки не вышло.

– Why are you smiling? – раскричался Саша. – Tell him, I saw my daddy![50]

– Где ты видел папу? Когда ты его видел?

– Фантазии, фантазии, – перебила Ева, – Саша, это ведь не папа был, это солнышко! Папа в Нью-Йорке!

– No! – истерически захлебнулся Саша. – Не в Нью-Йорке! Он right here! I feel my daddy![51]

Вся решимость, с которой Томас торопился сюда, вдруг исчезла. Он шел с намерением поговорить с ней серьезно, попросить ее понять, пожалеть сумасшедшую Елену, измученную Лизу, но, увидев это устремленное к нему испуганное ее лицо, эти блестящие, мокрые от готовых слез глаза и – главное – покорное, почти заискивающее выражение этих глаз и всего ее существа – выражение, которого никогда не было в ней раньше, – увидев это, он почувствовал, что все, что он сделает сейчас или скажет, так или иначе, но будет неверным. Кроме того, этот ребенок, этот маленький неухоженный мальчик, у которого умерла мать, а отец вообще неизвестно, что из себя представляет, – Томас содрогнулся, вспомнив вчерашнего верзилу в волчьей ушанке! – этот ребенок своими слезами и истерическим криком дополнял ее покорные глаза, ее заискивающую улыбку, и казалось, что любая боль, причиненная ей, тут же отразится на этом и без того несчастливом ребенке.

Вот что труднее всего. Он почувствовал, что наконец-то может сформулировать для себя, что именно труднее всего. Что она так унижена и готова к новым унижениям. Это она-то, Ева! На которую – когда она пять лет назад шла рядом с ним по улице – оборачивались, и все, включая восемнадцатилетних мальчишек, пускали слюни!

И как просто, как победительно она принимала это непрерывное внимание к себе!

Томас вспомнил чувство, которое давно, как только они познакомились, она вдруг вызвала у него. Чувство это было ближе всего к умиленной и бурной жалости к ней, к ее красоте, которая должна была когда-нибудь кончиться, к тому, что ей – так старательно выточенной Творцом, такой не похожей ни на кого – нужно быть такой же, как все, так же говорить глупости, совершать жестокости, так же обманывать, есть, пить, ходить в уборную…

Потом, когда она стала его любовницей, это чувство прошло, и он почти не вспоминал о нем. Но сейчас, очутившись на волосок от того, чтобы поговорить с ней по-новому и жестоко, он вдруг опять увидел ее теми глазами, и ему стало страшно, как непоправимо и безобразно изменилась их жизнь…

Потрепал Сашу по черному пружинистому затылку, прошел на кухню.

– У меня постепенно развивается мания преследования. – Ева посмотрела на него исподлобья. – Мне все время кажется, что я хожу как будто голая. И все время помню, что нужно бы прикрыться, а прикрыться нечем. Так и хожу. Во сне бывают иногда такие ощущения… Absurd…

– Люби-и-мая! – Он, как всегда, произнес это слово на свой особый, напряженно-тягучий лад. – Люби-и-имая моя! Ты веришь, что мне никто, кроме тебя, не нужен?

– Зачем ты это говоришь? – краснея, перебила она. – Чтобы я уехала из Москвы?

Теперь покраснел он.

– Москва – не самое удобное место. Но ты ведь можешь приехать в Эстонию, например, или в Латвию? Я подряжусь там ставить спектакль, и никто не будет нам мешать.

– А разве здесь нам мешают? – Ева смотрела в окно.

– Во-первых, ты увезла ребенка, – резко сказал он, начиная раздражаться на ее упрямство. – И отец этого ребенка, в конце концов, может принять меры!

– Он даже не звонит, – не переставая смотреть в окно, спокойно сказала она. – Кто ему мешает еще раз позвонить тебе?

«Сказать ей, что Элизе в Москве? Или лучше самому встретиться с ним, попытаться его успокоить? Тогда…»

Он не успел сформулировать, что будет тогда, потому что Ева перебила его:

– А кстати, дорогой, ты что, совсем не боишься меня потерять? Что, если я вдруг полюблю кого-то, а? Или кто-то меня полюбит?

Томас поежился. Так она не должна говорить. Дешевка. Безвкусно. Да и непохоже на нее.

– Нет, – сказал он, – ни за тебя, ни за себя в этом смысле я не беспокоюсь.

– А напрасно! Напрасно ты так спокоен! Я ведь тебя наизусть знаю! Ты пришел попросить, чтобы я уехала. Потому что ты боишься, что как-то все это просочится и до нее дойдет, что я посмела приехать в Москву! В закрытый город! Ты боишься кровопролития! Хотя сейчас именно тот момент, когда ты мог бы – о, ты мог бы! – если бы захотел, остаться здесь, у меня, сейчас, сегодня! И ничего бы не случилось! Никто бы не застрелился!

– Этого мы не знаем, – глухо сказал он и поднял на нее враждебные глаза: – Я не за себя боюсь, Ева. Со мной, похоже, все.

– Все? – Она издевательски понизила голос. – А как же бездна? Ты ведь еще не успел ее изобразить!

Лицо его перекосилось.

– Хочешь меня унизить? Чтобы я окончательно выглядел идиотом? Ну давай, давай, что нам время терять? Да тебе хоть раз пришло в голову, что это такое, когда денег – ни копейки и приходится кидаться на любую работу! Ты хоть когда-нибудь поинтересовалась, как я все это вытягиваю? Плевать тебе на это! У нас ведь что на первом-то месте? Твои тонкие чувства! Потом уж все остальное! Все эти мелочи, тем более если они касаются только меня! Глупые амбиции, патетическая профессия, постоянное безденежье, идиотская семья и так далее! Что тебе до всего этого? И теперь, когда я, наевшись говна, дожил наконец до того, что получил свою сцену и могу на ней что-то сделать, ты и над этим издеваешься! С высоты нью-йоркского небоскреба! Да, я хочу поставить то, что я хочу поставить! Да, у меня есть свои планы! Не любовные! А, представь себе, творческие! Представь себе! А ты можешь продолжать восхищаться вашими идиотскими мюзиклами, где на зрителей спускают вертолет и это называется художественным решением!

Седые волосы дыбом стояли над его выпуклым открытым лбом, и, слушая то, что он говорит, она вдруг вспомнила, что именно лоб его, мощный, открытый и красивый, так запомнился ей с их первой встречи.

– Я не хочу ссориться, – успокаиваясь, пробормотал он. – Я любил тебя всегда и люблю, но никогда не трогай того, что я делаю, никогда не смейся надо мной, и…

– Помнишь? – вдруг перебила она и вытянула вперед руки, словно отталкивая то, что он говорит. – Где же это было? Да, в Эстонии. Помнишь, мы ездили на три дня в Эстонию? В августе, кажется, да? Стояли у моря, вечером, и наши тени лежали перед нами на песке? Ну, помнишь ты или нет?

– Помню. Их слизывала вода, был прилив.

– Да! – Она обеими руками рывком подняла наверх волосы. – Мы с тобой стояли и смотрели, как сначала вода съела наши головы, потом плечи, потом руки. Помнишь, как нас смыло?

– Я пойду. – Он вскочил. – Завтра, когда Саша ляжет спать, после спектакля, мы все обсудим.

– А нечего. Что нам обсуждать? Завтра я закажу билеты.

Тень какая-то пробежала по его лицу. Она с жадностью всмотрелась. Что? Обрадовался?

– Люби-и-имая моя, – выдохнул он, – люби-и-имая! Ты понимаешь, что, если бы я мог, я бы никуда не отпустил тебя? Понимаешь ты это?!

– Давай только не будем ничего решать, – заплакав, забормотала она. – Я уеду сейчас, отвезу Сашу, а потом мы придумаем, как нам…

И не закончила, потому что телефон, зазвонивший над ухом, заставил ее вздрогнуть и торопливо снять трубку.

– А вы знаете, Ева, – сказал ей ласковый, запинающийся голос Арсения, – я, кажется, слегка п-п-помираю, и мне бы хотелось, чтобы вы зашли. Потому что, если можно, я бы вас нагрузил одним маленьким порученьицем. Мой сын все-таки проживает от вас н-н-неподалеку, а я ему хотел бы кое-что передать. Извините, конечно, звучит сентиментально, но все мы немножко лошади. Н-н-ничего, что я с нахальной просьбой?

– Что передать?

– Ну, вот поэтому я и п-п-позвонил, – старательно продолжал Арсений. – По п-п-почте не пошлешь. Одну безделицу, честно говоря. На память от плохого п-а-п-паши. Кто его знает… может, ему когда-нибудь это будет, так сказать, небезразлично.

– Ну, так принесите.

Томас начал медленно застегивать куртку.

– Да не получится, – с ласковым недоумением пробормотал Арсений, – не добраться мне до вас, дорогая. Ослабел. Чуть было к-к-концы не отдал.

– Вам что, так плохо?

– Непонятно мне. То очень хорошо, то совсем п-п-плохо. Но дойти до вас – не дойду, это точно. Хотя вы от меня в двух шагах. Где П-п-патриаршие пруды, знаете? Садовая, дом четыре, квартира четыре. «Квартира» – это, правда, не совсем верно. Подвал. Подвал номер четыре. Лестница, к сожалению, темновата, зато никакого кода не нужно. Вход со двора. П-п-придете?

– Через час, – сказала она, как всегда успокаиваясь от его ласкового голоса. – Что вам принести?

Он осторожно засмеялся.

– Я пережил свои желанья, я разлюбил свои мечты… Себя п-п-ринесите.

– Кто это? – мрачно спросил Томас.

– Племянник старухи, которую ты видел. Я с ними встречала Новый год. Скульптор.

– Ты, я надеюсь, пошутила, что пойдешь к нему домой?

– Почему пошутила?

– Да ведь он же пьян, я слышал! Он же лыка не вяжет! Куда ты пойдешь с ребенком?

– Он всегда пьян. Что он мне сделает?

– Ева, а ведь ты тоже… – Он посмотрел на нее с какой-то отстраненной жалостью. – Ты ведь тоже… Искательница острых ощущений. Иначе зачем тебе все это?

– Что это?

– Ну, это. Мужчины. Пьяные. Племянники старухи. Все эти драмы вокруг тебя, страсти. Инфаркты, запои. Почему ты не можешь пожить тихо? Все время это бурление, нервотрепки… Может, я не должен тебе этого говорить…

– Может, и не должен, – пробормотала она, раздувая ноздри. – Но раз уж начал, говори.

– Я никогда не был до конца уверен в том, что ты мне верна. Только не возражай, не возражай мне! Я же не говорю, что ты меня не любишь или мало любишь. Но если я сегодня узнаю, что ты за эти два года с кем-то спала или кому-то заморочила голову, я и не удивлюсь особенно сильно. Потому что это в тебе сидит, это твоя природа, и я всегда ее чувствовал! Более того! – Он поднял руку, заставляя ее замолчать, хотя она не произнесла ни слова. – Более того! Я, может быть, и сам купился на эту твою природу! Может, это и есть главный наркотик, который меня к тебе приклеил, не знаю! Но если ты думаешь, что я хочу тебя обидеть или хочу, чтобы мы – не дай Бог – расстались, искусав друг друга, как бешеные волки, то ты ничего не поняла из того, что я сказал! И тогда я должен просить у тебя прощения! Помнишь, ты все любила повторять эту строчку, ужасную, кстати, нелепую: «Быть женщиной – великий шаг, сводить с ума – геройство»? Пастернаковскую? Помнишь? Сто раз ты мне ее подсовывала по поводу и без повода!

– Чем же она такая нелепая? – с ненавистью спросила она.

– А тем, что идиотская, жестокая, вот чем! Тебе разве легче оттого, что моя жена, – Еву передернуло, – тебе легче оттого, что она чуть в дурдом не попала от нашего с тобой великого счастья? Нет? Надеюсь, что нет! Или, может быть, тебе хотелось, чтобы от твоего «геройства» я превратился в развалину? Тоже нет! К чему тогда эта патетика? Что значит «быть женщиной»? Ты сначала постарайся человеком быть!

Он замолчал, потому что Ева отвернулась и закрыла лицо руками.

– Милая моя, – пробормотал он, – ну, прости. Это ведь я защищаюсь. Мне легче обвинить тебя, тебе легче обвинить меня. А на самом деле мы с тобой просто несчастны, вот и все.

– Нет, не все, – громко сказала она и открыла лицо. – Ты угадал. Как ни странно. Так что можешь убираться к своей жене с чистой совестью. Любовник у меня есть, и я сейчас к нему возвращаюсь.

Он изо всей силы схватил ее за локти.

– А ну, повтори! Что?

– Хочешь, поклянусь?

– Поклянись!

– А имя хочешь, фамилию? Доктор Саймон Груберт, Plastic surgery[52]. Принимает и оперирует по адресу: Мэдисон, 17, Нью-Йорк…

* * *

…Выскочил как ошпаренный, хлопнул дверью. Провалитесь вы все пропадом! На улице остановился, нахлобучил шапку поглубже на лоб.

…Она могла сказать правду, но могла и соврать. Какой любовник, откуда? Когда она успела?

Она наврала. Нет никакого Саймона Груберта. Это она от обиды. Нет никакого Саймона.

Отвращение поднялось в нем, дошло до горла и остановилось. Ни туда, ни сюда. Конечно, ложь. Она и раньше хотела, чтобы он ревновал ее. Зачем он сказал ей, что она искательница острых ощущений?

До чего нелепы, до чего бездарны – слова!

Чертом они придуманы, злобным чертом!

Какая разница, что сказал он, что сказала она, кто из них обидел другого страшнее и жестче? Он-то пришел, надеясь объяснить ей, что пора уезжать, потому что находиться ей в Москве теперь, когда Елена все знает, одной, с ребенком, за которым не сегодня завтра явится милиция, – опасно! Невозможно! Да, но…

Все это так, но разве меньше страхов, опасений, тупиков было тогда, когда они, на все наплевав, жили в этой же самой Москве, на глазах у его жены, ее мужа, обеих дочерей – его и ее – и ничего! И беспокоились только о том, чтобы быть вместе! Почему он тогда не боялся будущего, хотя Елена уже устроила свой самый главный – грандиозный – скандал и готовилась к следующим? Когда муж ее попал в больницу то ли с инфарктом, то ли в предынфарктном состоянии? Почему тогда он комкал подол ее юбки, целовал ее колени, руки – Томас заново увидел все это: она сидит на диване в длинной серой юбке, и он валяется у нее в ногах, именно валяется!

И просит об одном: не уезжать из Москвы!

Было такое? Было.

«Если она сейчас уедет, то мы никогда не увидимся больше, это конец», – сказал он себе, и целая жизнь, где продолжало присутствовать все, что составляло каждый день, начиная от работы и кончая большой розоватой родинкой на щеке у жены, – все это промелькнуло перед ним, слегка оцарапав глаза и не вызвав никакого другого чувства, кроме привычной тоски.

Все это – и дом, и работа, и даже успехи Лизы – имело смысл, только если она была с ним и по-прежнему любила его.

Только его, никого другого. Нет, уж пожалуйста…

Чтобы никто другой не смел…

Рот его наполнился слюной.

Она наврала про этого типа. Хотела его взбесить. Конечно, наврала. Сам виноват. Довел.

Томас вошел в автомат и набрал номер.

– Это я, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она. – Мы с Сашей идем гулять.

– На улице потеплело, – сказал он. – Не кутай его. Гораздо теплее, чем вчера. И снег кончился.

* * *

Елена так ловко пристроилась под занесенным снегом детским грибом, что он не мог заметить ее. Она уже привыкла к холоду, только ноги стали чугунными и пальцы правой ноги сильно покалывало. Чепуха. Ампутируют, в крайнем случае, как Мересьеву. Будет за ним следить с инвалидной колясочки. Дело нехитрое. Ей стало даже весело, когда она представила себе, как бойко катит за Томасом по вечерней Москве на инвалидной колясочке.

Ну, вот и он, наконец.

Быстро, значит, ее ублажил и вот, смотрите, уже идет обратно. Лицо у него какое-то воспаленное, сумасшедшее. Полеты во сне и наяву. Был такой фильм. Он чуть было не снялся в главной роли. В последний момент пригласили, конечно, Янковского.

Елене пришло в голову, что если бы тогда, в восьмидесятом или восемьдесят первом, когда снимался этот фильм, кто-нибудь сказал ей, что она будет караулить своего Томаса, сидя на корточках под замороженным заснеженным детским грибом, выслеживать родного мужа, сбежавшего от нее к любовнице, она бы расхохоталась в лицо сказавшему, даже и не стала бы слушать! Ведь тогда у них у самих была любовь. Со страстями, с размолвками, со сладкими примирениями.

Полеты во сне. И наяву – полеты.

Что это он такой несчастный выскочил? Никак поругались? Елене даже обидно стало. Нет, уж пусть у вас все будет как в раю, пусть. Напоследок-то. Из рая-то страшнее когда выгоняют. Лететь далеко, к черту на рога, вверх тормашками.

Она и сама не знала, как лучше поступить. Вот он уже за угол повернул. Может, догнать все-таки? Плюнуть еще раз – уж теперь попаду, не промахнусь! – в подлые глаза? А может, не надо? Уж сколько высидела, еще посижу, авось и та выйдет!

Должна же быть на свете справедливость!

…Что-то она все бормотала и бормотала, и сама с собой жестикулировала, смеялась, хмурилась. Хорошо, что никто не видел, приняли бы за помешанную. А ведь это от боли-и-и-и-и! Ведь жили же мы, и все хорошо, так за что он меня так, за что? Ах, не нравлюсь я вам, да? Некрасивое у меня поведение? Пожилая, можно сказать, женщина, и – фу-у! – какая! Некрасиво! Следит, крадется, плюется! Ай-ай-ай! А вас бы всех, чистеньких, в мою шкуру! А вас бы всех в одну мою ночку пятилетней давности, когда он осторожно открывал дверь своим ключом – а уж светало, уж нормальные люди на работу вставали – и, крадучись, блестя глазами, как кот, американскими духами пахнущий, входил в дом, где дочь спала – между прочим, его ребенок! – и тихонечко, тихонечко, думая, что никто не слышит, шлепал в душ, чтобы потом улечься на свою коечку в позе зародыша! А один раз – одурел совсем! – один раз он даже засвистал под душем, запел, сволочь, африканскую народную!

А-а-ах, вас бы всех на мое место!

Дождалась. Глазам не поверила. Сердце остановилось, когда это – все-таки! – произошло.

Открылась подъездная дверь, и та вышла. В черном пальто. На голове какой-то полосатый шарф, в темных очках. Софи Лорен, да и только. С негритенком. Лет так четырех, может, поменьше. Хорошенький, в колпачке, с синей лопаткой. Вот вам и ребенок, про которого девка лохматая вчера говорила. Все совпадает. Та изменилась за пять-то лет. Подсохла. Никого время не красит.

Елена встала во весь рост, хотела быстро губы намазать, но тут же об этом и забыла, встала во весь рост и пошла через двор ей наперерез. Подошла и остановилась. Прямо перед ней.

– Блядь, – сказала Елена. – Сколько это будет продолжаться? Блядь нью-йоркская.

Ужасные какие-то слова из нее посыпались, она и не хотела их произносить, не хотела! Что она, огурцами, что ли, на рынке торгует, Господи, мой Боже? А слова эти дикие сыпятся и сыпятся, будто сглазил кто! Вот уже и голос сорвался, на визг перешла!

– Блядь, – визжала Елена, – когда ты только уберешься от нас в свою поганую Америку, сука ты сраная! Да он тебя знать не хочет, что ты опять приперлась сюда? Что тебя, метлой, что ли, гнать отсюда?

Темно перед глазами, какие-то шарфы фиолетовые. Сейчас я ее ударю. Прямо по очкам. Стыд-то какой, Господи.

Ева стояла неподвижно, шагу в сторону не сделала. Крепко держала за руку своего негритенка. Елена замахнулась на нее кулаком в варежке, но не дотронулась, так с поднятым кулаком и застыла.

– Sorry, – сказала Ева, – I don’ t know Russian, what do you want?[53]

Подхватила своего негритенка и побежала! Но не к подъезду обратно, а к арке, чтобы выскользнуть на Тверскую! Елена бросилась за ней с криком: «Нет! Нет! Блядь!» Слава Богу, что во дворе никого не было. Время дневное, зимнее, тихое. Обе оказались на улице. Елена остановилась. Не догонять же ее, в самом деле!

Ах, как она ответила, гадина! По-английски! Чтобы еще больше унизить, растереть, растоптать!

Ватными ногами добрела до заледеневших качелей. Села. Оттолкнулась от земли.

Полеты.

Еще раз оттолкнулась.

Во сне!

Еще раз.

И наяву.

* * *

– Who was that? – спросил Саша, когда страшная, с поднятым кулаком, ушла обратно под арку. – What did she want from us? She is really crazy![54]

«Если бы ему было лет пять-шесть, – сгорая со стыда, подумала Ева, – он бы спросил, что она кричала мне вдогонку».

Она вся пылала под своим легким черным пальто. Ощущение стыда было таким сильным, что хотелось стать меньше ростом, проскользнуть в какую-нибудь щель, исчезнуть. От стыда она начала что-то быстро рассказывать Саше, даже смеяться, и собственный голос казался ей неправдоподобно громким, громче всего остального: автомобильных гудков, милицейской сирены…

Какие были глаза у его жены! Как она бежала через двор с высоко поднятой огромной рукавицей – как будто отделившейся ото всего остального, маленького, подпрыгивающего тела, – и как они полыхали, эти глаза, – красным, фиолетово-красным огнем!

Если бы можно было сейчас же, немедленно оказаться в самолете, и больше никогда…

Все.

Садовая, дом четыре, квартира четыре. Раз обещала, нужно зайти и взять то, что просили. Передать сыну. Хотя, может быть, Арсений уже обо всем этом забыл: и о том, что позвонил ей, и о том, что попросил что-то передать…

Во дворе пахло кислой капустой. А, это потому, что во двор открыта задняя, маленькая дверь овощного магазина. Две лысые нищие кошки с жадностью поедали что-то, сидя на крышке помойного бака. На лавочке посреди двора чернели старухи – закутанные в платки и абсолютно неподвижные, словно примерзшие, с тусклыми мертвыми глазами, которые они одинаково недовольно вылупили сначала на Сашу, потом на Еву, и одна старуха зашипела что-то нечленораздельное.

Идти надо было вниз, в подвал. Темно, лампочки выбиты. Дверь, обитая рваным войлоком, на войлоке мелом нацарапана цифра 4. Значит, сюда.

– Sasha, are you scared? You are not![55]

В ноздри ударил запах мочи. Арсений стоял на пороге очень большой комнаты, сплошь заставленной скульптурами. Большинство из них было закрыто белыми вафельными полотенцами и простынями. Кусок рваной простыни наполовину закрывал и окно, выходившее прямо на подножие сугроба. Сугроб заслонял собою землю и небо. Он сам был гипсовым слепком зимы, ее ледяным, неподвижным лицом, денно и нощно смотрящим в комнату.

– А, п-п-пришли все-таки, – старательно выговорил Арсений, – я извиняюсь за этот нетворческий бардак… П-п-проходите.

В углу комнаты стоял небольшой стол, на котором ничего не было, кроме наполовину выпитой бутылки с водкой и толстой книги со множеством закладок. Пол был завален окурками, кусками проволоки, камнями, перепачканными гипсом газетами.

– А тебе я, детеныш, тоже найду занятие, – сказал Арсений Саше, который ничуть не испугался в незнакомой обстановке, а, напротив, оглядывался с любопытством. – Ты у меня б-б-будешь лепить. Раздевайтесь, здесь т-т-епло.

Ева расстегнула на Саше курточку. Арсений, слегка покачнувшись, вышел в крошечную кухню, из которой торчал кусок раковины, полной грязной посуды, и вернулся с большим обшарпанным тазом. В тазу лежал разноцветный пластилин, цветные карандаши и листы плотной серой бумаги.

– В-в-вот садись, – сказал Арсений, – это мы уберем, – он поставил на пол, к батарее, бутылку с водкой, – рисуй здесь или лепи. Я тебе п-покажу как. Хочешь зайца?

– Fish is better, – ответил Саша. – Can it be a fish?[56]

– В-в-ы п-п-одумайте, – усмехнулся Арсений, – понял ведь меня, а отвечает по-своему. Вот так и мы все. Отвечаем по-своему. Даже если слышим. А не слышим, так и вообще – и-и-и! – Махнул рукой и опять слегка покачнулся.

Ева пожалела, что пришла. В комнате было грязно. Сильно пахло мочой откуда-то из угла. Неприятно было даже снять пальто, сесть на один из запорошенных белой гипсовой пылью стульев… Лицо у Арсения было под стать этой белизне, неряшливости, измятости, черные тени лежали под глазами. За несколько дней, что они не виделись, он густо оброс седыми волосами, и весь его выразительный, как раньше казалось Еве, породистый облик потускнел и вызывал жалость.

– Я улетаю, – сказала она, – что вы хотели передать?

– Улетаете? – переспросил Арсений. – Т-т-тоже красиво. Тогда я вам кое-что расскажу. Но не сейчас. Сейчас я слеплю рыбу.

Он вынул из таза большой кусок черного пластилина, размял его своими слегка дрожащими напряженными пальцами и за несколько секунд слепил тонкое костлявое рыбье туловище, потом насадил на голову большие желтые глаза с остановившимися зрачками.

– Is she alive? – спросил Саша. – I didn’t want the dead one. I wanted this fish, Eva. – Он показал на Еву маленьким темным пальцем и хитро улыбнулся: – Do you know that she is a fish?[57]

– Who is a fish? – с сильным русским акцентом спросил Арсений. – She is a lady![58]

– Это у нас такая игра, – сказала Ева, – я ему напомнила какую-то рыбу, которую он видел в ресторане в аквариуме, поэтому он и говорит…

– А я вам хотел рассказать другое, – Арсений отвернулся от Саши и заговорил громко, уже не заикаясь почти и не пошатываясь. – Вы мне позволите с вами поделиться одним своим самоуверенным сновидением?

– Что значит самоуверенным?

– А вот и значит, – он опустился на стул и поднял к ней угольно-черные подглазья. – Мне снилось, что вы моя жена, но мы с вами много-много лет как не живем вместе и вообще потеряли друг друга.

– Жена? – спросила она и со стыдом, с отвращением вспомнила его жену, бегущую через двор с задранной кверху рукавицей.

– Поэтому я и сказал: самоуверенный сон. Так вот. Снилось мне, что я живу в каком-то маленьком европейском городке. Незнакомом. Зима. И я абсолютно нищий. Не такой, как сейчас. Сейчас у меня все-таки крыша есть над головой, заказы могу кое-как продавать, если пить не буду, а приснилось, что ничего, совсем ничего, голый, в одеяле. Одно одеяло, заношенное, короткое, все время сползает, и я все время жутко мерзну. Кроме того, мне жутко хочется есть. Но главное не это. Я все время чувствую, какой я грязный, как я д-д-давно не мылся, и это мучает меня больше всего, потому что я стесняюсь даже пройти близко от людей, мне стыдно, чтобы люди… Вот тут, Ева, тонкий момент: я, понимаете ли, не за себя переживал, я жалел людей, которые могут об меня запачкаться! Мне было стыдно, что я такой, потому что людям я должен быть гадок, и им должно быть со мной очень неловко. П-поэтому я старался к ним не приближаться и, если проходил мимо человека, то как-то весь сжимался, чтобы не подвергать его опасности, и проходил быстро, вроде бы, на п-п-первый взгляд, независимо, но на самом деле у меня внутри все пекло от стыда. И вдруг я вижу, что вы – моя бывшая, что ли, жена – стоите на самом верху улицы, которая такой, знаете, горкой поднимается, и машете мне рукой, зовете к себе. И тут выясняется, что мы давно потеряли друг друга, и вы живете на содержании у какого-то богатого, очень богатого и приличного человека. Который, узнав, что я тоже в этом городе, разрешил вам один раз – один! – меня позвать в дом и накормить. И вот я, дико стесняясь, натягивая на себя это самое дырявое одеяло, вхожу в этот дом – очень прекрасный дом, весь в каких-то лампах и роялях, вижу, как вдалеке – в самой дальней комнате – проходит этот человек, хозяин, у которого на содержании моя жена – вы, то есть, – и вижу, что он выглядит как очень приличный, респектабельный, воспитанный человек, который не хочет нам мешать, не хочет меня стеснять, а раз уж он разрешил, чтобы меня привели в этот дом и накормили, то он и не войдет в столовую до тех пор, пока я не уйду, чтобы мы с вами чувствовали себя спокойнее, чтобы я как следует поел. Но мне все время стыдно, что я такой грязный, такой немытый, я думаю, что от меня, должно быть, и п-п-пахнет ужасно, и все порываюсь спросить у вас, можно ли мне пойти в душ, но потом думаю, что это нехорошо, если я пойду в душ – как же потом, после меня, в него пойдут другие люди? Но с-сам-мое, – он опять начал сильно заикаться, – с-с-сам-м-мое грустное – это то, что я понимаю, как вам страшно, Ева, я вижу, как вы все время боитесь проштрафиться, чтобы и вас не погнали из этого красивого дома с лампами и роялями, как вы заискиваете и как ваше-то п-п-положение непрочно! От этого у меня начинается п-п-просто какое-то жжение вот здесь, – Арсений положил руку на сердце. – Мне так жаль вас, что я п-п-подумал, что уж лучше мне уйти. Но тут откуда-то из боковой двери появляется то ли брат хозяина, то ли какой-то еще его родственник, и вы начинаете с ним так заискивающе, так фальшиво разговаривать! Вы и смеетесь, и руками крутите, и б-б-бровями двигаете, и все время спрашиваете у него то ли про его ребенка, то ли п-про жену, короче, про кого-то, у кого домашняя кличка «Аpple»[59], и вы все время п-п-повторяете это слово, пытаясь подчеркнуть, что вы тоже свой человек, что и вы как бы часть этой семьи! И мне т-т-так дико жаль вас, так больно, что вы унижаетесь и вас в любой момент могут коленом, знаете, как у нас говорят… – Арсений замолчал и развел руками.

Ева, ошарашенная, тоже молчала.

– Так мне жаль было вас, дорогая, гораздо б-больше, чем себя самого, нищего и в одеяле… Вот такой сон.

– Нехороший, – пробормотала она. – Но, как бы то ни было, дайте мне то, что вы хотели передать сыну, потому что, надеюсь, я скоро уеду.

– А сон этот значил очень важную вещь, – не спуская с нее воспаленных глаз, сказал он, словно не расслышав. – Это значит, что есть какой-то другой мир, в котором вы – моя жена и мы с вами через все, что я увидел в этом сне, проходим. Одновременно с тем, что здесь и сейчас. Понимаете? Проигрываются другие варианты. Вас и меня. Один из них я с-случайно п-подсмотрел, грубо говоря…

– И все варианты такие безнадежные? – усмехнулась она.

– Этого я не знаю. М-м-может быть, есть и надежный.

– Вы что, действительно верите в это?

– О, да! В разные верю вещи! И в одновременность нескольких существований одного и того же «я» верю, и в неодновременность существований одного и того же «я», и в то, что во время сна душа отделяется от эт-т-того, – он с брезгливостью посмотрел на себя, – этого вот тела и уходит в другие пределы, тоже верю! А если бы я не верил, то как же я бы мог работать? Находясь в одной п-п-лоскости, разве можно что нибудь сделать настоящее? А я вам сейчас п-п-покажу, что я делаю!

Он встал и нарочито спокойным жестом снял белую тряпку с центральной скульптуры.

Гоголь, с головой накрывшийся пледом, босой, стоял на высоко поднятой волне невидимого моря. За спиной у него вздувшийся от сильного ветра плед образовывал что-то вроде небольших, неодинаковых по величине и форме крыльев, а на голове складки того же самого пледа легли так, что по обе стороны нахмуренного лба наметились крошечные, как у новорожденного козленка, рожки. Лицо, оставленное ветру, было хитрым и бесстрашным лицом сумасшедшего, которому внезапно открылось такое, от чего он через секунду спрячется под свой плед и заскулит от ужаса.

Но самая первая минута открытия вызвала восторженное содрогание. Ужас подступал медленно, его время еще не наступило, и пока что ангел с младенческими рожками козленка, босой, похожий на старуху, вышедшую на берег разыгравшегося моря встречать лодку с рыбаками, среди которых у нее муж и, по крайней мере, трое сыновей, – сейчас этот уродливый ангел был на вершине блаженства.

– Каков? – любовно и гордо спросил Арсений и погладил Гоголя по голове.

– Замечательный, – искренне сказала Ева. – Очень. Но разве такого поставят?

– Поставят такого, которого сделает Шемякин, – грубо ответил он, – или Церетели. Но мой лучше. А вот еще, посмотрите. Диночка.

И он начал быстро освобождать от тряпок и полотенец остальные скульптуры.

Все они изображали одну и ту же женщину. Она была очень мала ростом, очень тонка и изящна, как статуэтка. Лицо ее абсолютно ничего не выражало и было похоже на лица глиняных кошек, которых продают на рынках. Женщина эта была застигнута в самых разных позах и в разные моменты своей жизни: то она шла куда-то, запахнувшись в плащ с капюшоном, то в очень короткой юбке и лифчике стояла, широко расставив ноги и словно бы предлагая себя прохожим, то молилась, застыв в позе грешницы на коленях, и по щекам у нее из ничего не выражающих глаз ползли медленные, крупные слезы. Самым странным показалось Еве одно небольшое изображение: женщина, похожая на глиняную кошку, была изображена беременной. Она держала таз, над которым наклонилась так низко, что лицо ее почти полностью завесилось длинными кудрявыми волосами, но было понятно, что она испытывает мучительный позыв к рвоте, которая через секунду начнет выворачивать из нее все внутренности.

Те же самые, неодинаковые по величине и форме крылья, которые легко можно было принять за лопатки согнувшейся хрупкой спины, топорщились, прикрытые рассыпавшимися волосами…

– Диночка, – сказал Арсений, – вот она со мной, и никуда не отпущу. Пусть хоть совсем не возвращается.

– Мне кажется, это очень хорошо, – прошептала Ева, – нет, вы действительно… Я даже не ожидала…

– М-м-мудака ожидали очередного? – вкусно и громко расхохотался он. – З-з-запойного дурака? А вы знаете, кстати, что у меня слив не работает?

– Что? – не поняла она. – Кто не работает?

– Слив, – спокойно объяснил он, – ну, этот, в уборной. Так что если парню пописать нужно будет, вы уж не обижайтесь… Водой из таза смываю, как могу… Завтра обещали водопроводчика прислать.

Ева смутилась и поднялась со стула.

– Вы мне хотели…

– Да, – кивнул он. – Хотел. Но вы еще не сегодня уезжаете. И не завтра. И главное не то, что мне нужно сыну передать. – Он вдруг судорожно зевнул, как будто захлебнулся. – Главное, что я вас п-п-попрошу: зайдите к ней. Она ведь тоже в Нью-Йорке, я вам наврал тогда, на Новый год, что не знаю, где она сейчас. Отлично знаю где. В Бруклине.

– Что она делает там, в Бруклине?

– Не знаю.

– А почему не приезжает?

– Не знаю.

– Откуда же вы знаете, что она именно там?

– Ну, это я как раз знаю точно. Тут есть один тип, один новый русский, бизнесмен из уголовников, наркотой сделал дикие деньги, а может, не только наркотой, он сейчас полетел туда, в Нью-Йорк, они ведь там все прячутся, в вашей Америке, у них т-т-там у всех green cards[60], и дома, и дети у них там в школы ходят. Ну, вы, может быть, с этим с-сталкивались. С-с-сталкивались?

Ева отрицательно покачала головой.

– Этот Степа вообще-то начинал как пианист, диплом Гнесинского училища, но п-п-пути Господни неисп-п-поведимы, так? А брат у него монах. Настоящий монах, на Севере где-то, в монастыре, С-с-степины грехи замаливает. А может, и свои т-т-тоже. Такой вот атаман К-к-кудеяр. Был такой у Некрасова, вы, может, и не читали. Это все темная публика. Я-то их обоих знаю по прежней, т-т-так сказать, жизни, когда один на фортепьяно играл, а другой лепил, вроде меня. Это К-к-кудеяр то есть. Лепил. Но потом нас всех жизнь развела. А к-к-когда мы росли вместе, п-пацанами, я к ним часто домой в гости ходил. Дом был очень хороший, мама литературу п-преподавала в старших классах, а папа был хирургом по почкам. Известный. Из старой п-п-профессорской семьи. Отсюда и Гнесинка, и все такое. Хороший б-б-был дом, чаем угощали, книги, домработница, Марь Петровна… Ну, я их обоих потом, конечно, из виду потерял. А когда приехал сюда, в Москву, из Америки, к Диночке, с-случайно столкнулся со Степой на улице. Он к-к-как раз вылезал из своего «Мерседеса», а я в свой садился. Шучу. А я мимо проходил. И он меня окликнул. И сам рассиропился. Детство, то, се, мама, папа… П-пригласил нас с Диночкой в ресторан. Мы пошли. И она ему приглянулась. И он ей с-с-сделал гнусное, грубо говоря, предложение. Он женат, и жена у него там, в Америке. Сидит с детьми. Не в Нью-Йорке даже, а где-то в глуши. В Нью-Хемпшире, что ли. А может, в Вермонте. Диночка над ним посмеялась. И все мне рассказала. Потому что я ей муж, и она меня б-б-безумно л-л-любит. Любила, во всяком случае. Я взбесился тогда и передал через секретаря – так-то к нему трудно п-пробиться – что, если я его еще раз рядом с ней увижу, ему не ж-ж-жить. Глупости, конечно. Что я ему с-сделаю? И он вдруг пришел к нам и извинился. Так прямо и пришел, без звонка, без предупреждения. Потому что он вообще-то клоун. Они оба клоуны: и брательник его, и он. Каждый в своем р-р-роде. И они любят эффекты. Т-т-театральные. Чтобы последний акт, знаете, с выстрелом или там с роковым свиданьем, а потом сразу з-з-занавес и аплодисменты.

Ева криво усмехнулась про себя.

– И я ему тогда поверил. П-п-просто поверил, и все. Потому что мы же детьми друг друга знали, и я знал его родителей. А они мне тогда казались б-б-безупречными. Откуда у таких людей могут быть дети-монстры, вы не знаете? И я не знал. И поверил, что это на него так н-н-накатило, и все. Потому что, когда я сам ее увидел, – он нежно взглянул на беременную, склонившуюся над тазом, – я же тоже с катушек съехал. Она, как у вас, в Америке, говорят, irresistible[61]. Потом он еще несколько раз появлялся за эти три года, хотя ему и некогда было, потому что они там, с компаньонами, наладили выпуск каких-то лекарственных трав, которые они якобы из Сибири поставляют в Америку, а на самом деле это все ширма, конечно. Там идут большие дела, все повязано. Начиная от русской церкви в Нью-Йорке и кончая д-д-другими структурами. Деньги, как говорится, не пахнут. А тем более когда их так много. Но эти люди, они… они не п-просто так деньги делают, – Арсений опять судорожно зевнул. – Ева, вы извините, мне нужно немн-н-ножко принять своего лекарства, а то т-трудно говорить…

Он быстро отхлебнул из стоящей на полу бутылки, закрыл глаза и отхлебнул еще раз. Глаза его прояснились.

– Они не просто так зарабатывают, – внятно повторил он, – у этих людей своя этика. Этика уголовников. Они сентиментальны и, кроме того, все время пытаются договориться с Богом. Они Его подкупают. Постятся, в церкви ходят. Добрые дела делают. Любят добрые дела до безобразия. Детей-калек любят, умирающих. Да, именно так: калек и умирающих. Отстегивают на хосписы, на детские приюты. Немного, но отстегивают. Чтобы, когда ночью вдруг станет страшно, вспомнить про свое доброе дело и успокоиться. Прослезившись при этом. Им ведь незнамо, что от их основного дела, от злого их дела, все эти калеки и происходят. И половина этих умирающих. Но это уже, дорогая моя, я о-п-пять в философию ударился… А Диночка не деньги любит, Диночка любит власть над мужчиной – это во-первых, и власть над обстоятельствами – во-вторых. Я ей сто раз пытался объяснить, что никакой власти над жизнью у нас нет и быть не может, не верит она мне – ну, никак!

Он закрыл глаза и опять быстро отхлебнул из бутылки.

– Она меня любит, – твердо сказал он, – но Степа ей заморочил голову. Она, конечно, там, в Нью-Йорке, вкалывает. – Он вопросительно-наивно посмотрел на Еву, словно спрашивая, нужно ли объяснять, что и как. – Диночка вкалывает. Потому что она хочет, как любая мать, подстраховать своего ребенка, набрать для него каких-то денег. Может быть, этим м-м-мас-сажем, – он запнулся и сделал большой глоток. – М-м-может быть, за это правда так хорошо платят…

Ева совсем опустила голову, смотрела на грязный, в белой гипсовой пыли, пол.

– А он предложил ей п-полное содержание.

– Как она в Нью-Йорке оказалась?

– А я на что? Я же американский гражданин. Мы поженились официально, она и попала. В Нью-Йорк. Там легче, чем в Европе. Место демократичное, всех растворяет, всасывает. Он ее к-как-то разыскал. Степа. А м-может, я не все знаю. И теперь, мне кажется, она п-перед выбором. П-п-первый раз перед настоящим выбором. Возвращаться ко мне или…

– Неужели такая irresistible? – с сомнением спросила Ева и пожалела, что спросила.

Глаза его налились кровью, руки затряслись.

– Такая! – с яростью сказал он. – Вы что, не видите?

Он с силой развернул к ней гипсовую беременную.

– Prima Vera! Вы что, не видите, какие линии? А скулы? А волосы?

Рыночная кошка брезгливо взглянула на Еву пустыми белыми глазами.

– Если она вас любит, – пробормотала Ева, – куда она денется?

– Слив-то не работает, – вдруг, словно вспомнив что-то самое важное, сказал он. – Вот она вернется, а в уборной слив не работает! Как здесь находиться? И я… Т-тоже не работаю. Без нее. Не п-п-получается…

– А как же это? – Ева кивнула головой на Гоголя.

– Это? – усмехнулся он. – Это тоже она. Эт-то энергия, найденная и освобожденная с помощью другой энергии. Сексуальной. Вы, м-может быть, не знаете, Ева, но одного без другого не п-получается. М-мирами п-правит жалость, люб-бовью внушена вселенной н-н-небывалость и жизни н-н-новизна… Грубо говоря…

– Тоже Пастернак?

– Т-тоже. Я других хуже знаю. Ну, как ты там? – Арсений повернулся к сосредоточенно пыхтящему Саше. – П-показывай давай, что ты там налепил…

На улице было светло и солнечно, легкие, почти незаметные снежинки кружились в воздухе.

Ева вздохнула с облегчением.

– I have to go home[62]. – Слова, как осы, впились в голову.

Она почувствовала какую-то свежую, словно бы необходимую боль и повторила:

– Home.[63]

Этот подвал и разговор с пьяным Арсением подвели последнюю черту. Что, если бы она, а не Арсений взялась бы рассказывать о себе? Правду? Что бы вышло?

Муж и дочка лежат в земле. Деньги кончаются. Позади ряд предательств – ее по отношению к людям, людей по отношению к ней, – обманов, глупостей. Особенно сегодня было безобразно: когда она бежала через весь двор, эта лохматая.

Бить ее.

Через весь двор.

Убивать.

О-о-о, стыд!

Да разве это лохматая виновата? В чем? В том, что Ева явилась сюда, в чужой город, спать с чужим мужем? Перешагнула через родные могилы, примчалась сюда, чтобы продолжить стыд! Куда она хотела уволочь Томаса? Кем его сделать? Сашиным дедом? Что ему этот Саша? Ах, Господи! Полного амбиций человека задумала увезти из Москвы, стареющего актера – из театра? В то время, когда он решил наконец покорить весь мир, ей же первой и утереть нос своей гениальностью?

Мысли ее прояснились и начали, захлебываясь и торопясь, перескакивать через слова, которые своей медлительностью и неточностью только мешали смыслу.

Все загазовано в Москве, но какая чувствуется тут крепкая, румяная зима!

Почему она так долго не понимала того, что поняла сейчас, выйдя из подвала на улицу? Уехать отсюда – это главное. Побыстрее уехать. Оторваться от него. Кто он ей теперь? Плоть, помноженная на ее плоть. Ложь, помноженная на ее ложь.

С Сашей за руку – в другой руке пакет с только что купленными калачами – Ева шла вдоль Патриарших прудов, чувствуя, как все это, начиная от вспыхивающих сугробов и кончая лицами попадающихся навстречу людей, обращено прямо к ней.

С Сашиной рукой в руке – под еле заметным снегом внутри светло-желтого солнца – о, как сейчас важно одно: вспомнить! С Сашиной мокрой от снега варежкой, внутри которой сжимаются и разжимаются маленькие пальцы, – о, как нужно продумать все заново, пока эта мокрая горячая варежка еще в ее ладони, пока их никто не видит, не слышит, не трогает!

Когда наступила Москва?

Не сейчас, конечно, а тогда, когда она жила здесь вместе с Катей и Ричардом. Нет, еще раньше, когда приезжала студенткой – несколько раз – и оставалась подолгу, на полтора-два месяца. Какой-то магнит ее притягивал. Да, магнит. Хотя каждый раз она вздыхала с облегчением, когда оказывалась в самолете, летящем обратно в Нью-Йорк.

Москва была игрой, щекотала нервы. Она играла в свою половинчатую русскость, в свой безупречный язык, во все, что делало ее особенной – здесь и ни на кого не похожей – там.

Оказавшаяся, к ужасу матери, ребенком нелюбимого человека, отвергнутая за это в первую минуту своего появления на свет – она была разъята изнутри, разорвана. Их с Зоей пичкали русскими сказками и заставляли слушать русские оперы. Каждый вечер мать – на высоких каблуках, причесанная, словно она выступает на сцене, – читала им вслух по-русски. За окнами квартиры маслянисто чернел Гудзон, в небе крутились рекламы банков и телефонных компаний, а они со вспотевшими от напряжения подмышками в сотый раз анализировали сон Татьяны и пересказывали своими словами поэму «Мертвые души». В школе две половинки жизни – домашняя, материнская, и учебная, американская, – наскоро срастались, слегка и привычно кровоточа. Они срослись бы и крепче, но мать была начеку, мать была рядом. Все глубже погружаясь в семейные предания, становясь все заносчивее от своего допотопного дворянства, она, не замечая, что дочери уже взрослые, продолжала больно стукать их по затылкам за ошибки в русской грамматике и, все нежнее листая неподъемные альбомы с полурассыпавшимися фотографиями, напоминала им, что, когда большевики прекратят слежку (у матери была легкая шпиономания!), нужно будет непременно съездить в Россию, проверить, что сталось с их арбатским домом, из которого в двадцать первом году ее увозили ребенком.

Сама заболевшая от разрыва с тем, которого жаждала (куда-то он потом вовсе исчез из Нью-Йорка!), мать мстила дочерям, разрывая и их, нимало не заботясь о том, как будут жить эти дочери, которым она наскоро свернула шеи, чтобы глаза их смотрели не прямо перед собой, а туда, где дотлевали дорогие ей тени и пенились приукрашенные, напрягшиеся воспоминания.

На поверхности все выглядело пристойно и просто. Имя – Ева, фамилия – Мин (выйдя замуж, оставила девичью!), русская по матери, китаянка по отцу, окончившая отделение славянских языков Йельского университета. Живет и работает в Нью-Йорке, думает на обоих языках, говорит на английском так же, как на русском. Муж ее Ричард Гланц, умерший полтора года назад, похоронен на протестантском кладбище на границе со штатом Коннектикут в одной могиле с дочерью Катей, незадолго до смерти родившей мальчишку от черного островитянина.

Значит, с Москвой – холодной, просторной, с грязными подъездами и вкусными магазинами, полной нищих в переходах метро, проституток, книг, «Мерседесов», умирающих по углам стариков, уютного вечернего света в высоких окнах, жадных и расточительных мужчин, снега, страха, – значит, с этим городом ее ничего и не связывает! Не говорить же всерьез о том, что она не может жить без московских театров, новой постановки «Мертвых душ» у Фоменко, арбатских переулков, которые ее покойная мать – окажись она здесь – в жизни бы и не узнала!

Что ей Москва с этими постоянно попадающимися навстречу словно бы знакомыми лицами, которые, как кусочки мяса, вздрагивают на раскаленной проволоке памяти?

Почему не вышло с Грубертом, которого она выудила из глянцевого черно-белого нутра материнского альбома?

Или – несмотря на свое жуткое сходство с тем, кто должен был быть ее отцом, – Груберт показался чужим?

Из чужой жизни?

Не тот отец, сумасшедшая мать, испуганный любовник! А Ричард, ее покойный муж?

Она приостановилась и закинула голову. Любая мысль о Ричарде давно соединялась со всем, что находится над землею, будь то снег, дождь или небесная пустота.

А, Господи, при чем здесь снег? Все мы далеки друг другу, все мы страшно, без малейшей надежды – далеки, все мы предаем друг друга! И Ричард, которого она не любила и который так неистово мучил ее за это, – он предал ее не меньше, чем она его! Потому что ему нужна была ее любовь, и он – теперь она поняла это, теперь это стало ясным, как дважды два, – он ненавидел ее за отсутствие любви, он пил из нее кровь всякий день, всякую минуту!

Не подозревая об этом.

Всякое несчастье вдвоем – осенило ее – есть одновременно и предательство друг друга. Потому что разве на муку, разве на пытку взаимную соединяются люди?

Не Томаса она искала – Ева чуть не замычала вслух – не его, а себя! Дом на Арбате, который, наверное, сто лет как снесли! О котором она и помнить не помнила, думать не думала!

Не Томаса она искала, а того, что мать заложила в них с Зоей, чему они подчинились!

Она вдруг почувствовала, что ей не хватает Ричарда.

Увидела его – худого, длинные, с острыми локтями руки, острые колени, лысый череп после химиотерапии, – сидящего на диване.

Тихий. Со светлыми спокойными глазами.

Это было их лучшее время.

«Прости меня». – «Нет, ты меня». – «Нет, ты не виновата, ты меня прости». – «Я не виновата? Ты с ума сошел. Прости меня». – «Ты ни при чем. Это все я, я, досталось тебе со мной, прости меня».

Ах, как здесь холодно, как темно, женщины и мужчины пьют, старухи злы, улицы плохо освещены и неряшливы! Но ведь она уже привыкла к чужой квартире, как к своей собственной, и вид угрюмых московских крыш по утрам кажется ей роднее, чем красный, с венецианскими решетками на окнах особняк напротив ее нью-йоркского дома.

Почему?

Да кто ей ответит на этот вопрос?

А ведь до сегодняшнего утра в ней дрожала надежда, что она вот-вот поймет, как ей дышать, о чем думать! До сегодняшнего утра Томас, его близость, руки, губы, дыхание – внутри города, втиснутого в ее мозг с рождения, – все это, казалось, имело прямой жизненный смысл, натягивало на ее тоску край одеяла!

Значит, все равно нужно было пройти через то, что она прошла. Значит, именно здесь, в Москве, где она должна была соединиться с Томасом, она пыталась соединиться с собой.

– Может, ты решила вообще остаться в этой банановой республике, – кричал ей Ричард пять лет назад. – Оставайся!

– I don’ t want to go home yet, – сказал Саша. – I want to go to MakDonald. Let’s go, I’ll show you something, Eva.[64]

Вышли на Тверскую. Поравнялись с «Националем».

Из подъезда вышел высокий, во всклоченной серо-пестрой ушанке.

– Daddy! – на всю улицу завопил вдруг Саша и вырвался из ее руки. – It was you![65]

* * *

Доктор Груберт позвонил секретарше и назначил на тринадцатое января трех пациентов. Нужно приступать к работе, пора. Две недели прошло после операции. Девять дней со дня смерти Николь.

Вчера, когда Майкл заснул, они втроем – Айрис, МакКэрот и он – бегло обсудили то, что происходит. МакКэрот, кажется, очень расположился к Айрис. Ему жаль ее. Айрис все время всхлипывает и вытирает слезы. Если, конечно, Майкл не видит. При Майкле она сдерживается. Доктору Груберту стало казаться, что Айрис понимает все, что касается Майкла, объемнее и острее, чем он.

Несправедливо, особенно если учесть, что она вообще не видела сына больше трех месяцев.

– То, что больные люди часто воображают себя реинкарнацией Христа или Магомета, – это одно. С этим мы постоянно сталкиваемся, – сказал вчера МакКэрот, и Айрис так и впилась в него своими голубыми, распухшими от слез глазами. – Но чтобы человек, оставшийся внутри своего «я», чувствовал на себе такую ответственность за происходящее – это совсем другое. Это вопрос организации личности, нравственный вопрос. И, честно говоря, это опрокидывает наши представления.

– Медицинские представления? – сорванно спросила Айрис.

МакКэрот кивнул.

– Но нельзя же лечить человека от излишка совести! – задохнулась она.

– Мы и не собираемся. Мы лечим депрессию, сопровождающую его гипертрофированную совесть, больше ничего.

– Вы думаете, что можно разобрать человека по ниточкам? Отделить одну ниточку от другой?

– Клинически, – сурово сказал МакКэрот. – С помощью лекарств. Другого выбора у нас нет. Ибо он не родился Христом и не обладает божественными возможностями.

– Может быть, вы попробуете психоанализ? – осторожно спросила Айрис и опять не выдержала, всхлипнула.

– Психоанализ! – воскликнул МакКэрот. – Дорогая моя миссис Груберт! Психоанализ хорош только в качестве джинна, не выпущенного из бутылки. Ибо, выпустив джинна, вы подвергаете больного страшному риску. Во-первых, тот, кто выпускает, должен быть на несколько голов умнее своего пациента. В случае с Майклом этого не будет. Во-вторых, составив картину, объясняющую вам причину болезни, вы рискуете упереться в объективность данной болезни. В ее, так сказать, неизбежность. У человеческой души часто нет и не может быть другого выхода, кроме как спрятаться за болезнью. Более того: это спасительная ширма, и совсем не всегда нужно оттуда выволакивать человека за волосы. И ведь нам с вами, – он ясно посмотрел на Айрис своими темно-карими глазами, – нам с вами многое и без психоанализа ясно.

Айрис промолчала.

– Я не совсем понимаю, – пробормотал доктор Груберт, когда МакКэрот отошел. – Для лечащего врача это все-таки странная позиция. Он, может быть, должен был родиться философом, а не медиком. Он как-то нелепо относится к тому, что происходит с Майклом, ты не находишь?

– А не ты ли, – спросила она, – не ты ли говорил мне пару дней назад, что самое правильное – это оставить Майкла в покое? Не трогать его?

– Я был неправ, – грубо ответил он.

– Ах, как тебя подбрасывает! – воскликнула Айрис, и он уловил знакомое презрение в ее сузившихся и потемневших глазах. – Только-только ты начинаешь догадываться о чем-то, Саймон, как тут же втягиваешь голову в плечи и бросаешься в кусты. Слава Богу, что мы нарвались на МакКэрота, человека с чувствами, с сердцем, а не на какого-нибудь ученого идиота!

– Ну, это мы еще посмотрим, – сквозь зубы сказал он. – Я выхожу на работу через два дня. Ты что, собираешься пожить в Филадельфии?

– Я хотела бы. Каждый день ведь туда не наездишься. А ему так лучше. Когда я рядом.

Доктору Груберту хотелось спросить ее, как отнесется к этому Дик Домокос. Но он не спросил. Айрис, такая, какой она стала сейчас, ничего общего не имела с той Айрис, которая завела роман с Домокосом и шлялась с ним по отелям в то время, как их сын все глубже погружался в болезнь.

Похоже, что она сама тогда заболевала.

Но сразу почему-то выздоровела, как только избавилась от него. Своего мужа. Отца своего ребенка.

Хотя он не сделал ей ничего плохого.

– Я все собирался спросить тебя, – помедлив, пробормотал он, – за что ты ненавидишь меня? Что я тебе сделал?

– А ты меня? – выскользнув взглядом из его взгляда, прошептала она. – А я что тебе сделала?

– Ну, начнем с того, что ты мне изменила! Или это уже не считается? Ты ведь, кажется, нудисткой стала? Может быть, среди нудистов это не считается проступком?

– МакКэрот, – не отреагировав, сказала Айрис, – приглашает нас на обед завтра вечером. К своей женщине. Ты знаешь, что он тоже собирается разводиться?

Доктор Груберт усмехнулся на это «тоже».

– Что ты усмехаешься? – взорвалась вдруг Айрис и тут же стала самой собой, прежней, той, которую он знал и не любил. – Ты посмотри на все это! Наш сын перебирается в сумасшедший дом, и Бог знает, каким он выйдет оттуда, когда он выйдет! Николь убили. Роджерс сидит в тюрьме. Тебя самого чудом вытащили, ты сам едва на тот свет не отправился, а будешь через пару дней как ни в чем не бывало резать рожи климактерических дамочек! Это – то, что у нас сейчас! А посмотреть назад, оглянуться? Там ведь еще гаже! И вранья там еще больше! А смысла еще меньше! Но ты по-прежнему ничего не понимаешь и хочешь…

Он почувствовал внутри себя ту ненависть, которая была сейчас на ее лице.

Они всегда отражались друг в друге.

– А, ну, я понял, в кого он пошел! Ты говори, говори! Ведь это же почти то, что он! Те же мысли! Только ты помельче, чем он, и мысли твои помельче, посуетливее! Если бы я знал это раньше! Если бы я – тогда, когда он рос, – догадался бы изолировать его от твоего влияния! Может быть, я сумел бы…

– Ничего бы ты не сумел! Потому что ты, ты, его отец, ничего никогда не знал и не чувствовал про его жизнь! И про любую другую! О, я же не говорю, что ты плохой или равнодушный отец, или плохой человек, или еще что-то такое, но ни на один вопрос, который мог у него возникнуть, ты бы не стал, ты бы не смог ответить! А знаешь почему? Ты меньше всего был готов на то, чтобы хоть в чем-нибудь упрекнуть себя! Помнишь, как ты однажды сказал мне, что никаких ошибок никогда не совершал и тебе не в чем себя обвинить? Что, в сущности, ты никогда и никому не сделал ничего плохого? И я ужаснулась тогда, я поняла, что ты непробиваем! И это твое душевное равновесие хуже любой болезни! Потому что человек, который думает, что он безупречен, этот человек и есть самый главный сумасшедший!

Она захлебнулась, закашлялась. Доктор Груберт хотел сказать ей в ответ что-то грубое, посоветовать ей проанализировать собственное поведение, но потом вспомнил, что Айрис уже не его жена, и промолчал.

«Еще один день, – сверкнуло у него в голове, – и я опять избавлюсь от нее, не должен буду ее видеть».

– Саймон, – осипшим голосом сказала она. – Ты прости меня. Слава Богу, что мы развелись. Что у нас хватило ума отпустить друг друга…

«Денег у меня хватило», – хотел было съязвить он, но не успел.

– Ты хороший, честный человек, но там, где доходит до нутра, где до боли доходит, там ты – рептилия. Ящерица. Не обижайся! Что в них плохого? Просто земноводное. К ним даже привязаться можно. И очень сильно. Как к любому живому существу. Но они непонятны. Что-то у них, с нашей человеческой точки зрения, отсутствует. Вот они сидят в террариумах, и их кормят, и разговаривают с ними, и по головке гладят, и рассматривают, какие у них где пятнышки, какие лапки, ноготочки, а они смотрят на тебя неподвижно, и непонятно, что они думают, как они чувствуют…

* * *

МакКэрот настаивал, чтобы они втроем – Айрис, Майкл и он – пошли на обед к этой самой женщине. А уж на следующее утро доктор Груберт уедет в Нью-Йорк, а Майкл ляжет в больницу. У доктора Груберта все чаще мелькала мысль, что МакКэрот попал в своеобразную зависимость от своего пациента и мнение Майкла для него едва ли не последняя духовная инстанция. От этого МакКэрот становился ему все более и более неприятен.

Теперь этот обед… Зачем? Что ему за дело до того, что МакКэрот разводится? Айрис, наоборот, обрадовалась тому, что у них завязываются столь неформальные отношения с лечащим врачом, хотя это и не принято.

Пусть.

Ради Майкла он готов потерпеть.

И обед у чужой любовницы, и еще один вечер с Айрис, пусть.

…Подъехали к небольшому деревянному дому, выкрашенному в цвет топленого молока. На верхней ступеньке лестницы сидела толстая черная собака, лоснящаяся и похожая на небольшого моржа. При их появлении собака, восторженно залаяв, побежала навстречу.

– Тихо, Дашенька, – сказала Элла, появившись на пороге, – к нам гости, а ты…

Доктор Груберт как раз вылезал из машины. Увидев ее, он оторопел. Сделал невольное движение юркнуть обратно, спрятаться. Но было уже поздно. Она стояла на крыльце, крепко держа за ошейник собаку, и ее лицо – самое милое и спокойное из всех лиц – удивленно и мягко светилось ему навстречу.

Значит, она и есть… Значит, это у нее МакКэрот теперь бывает каждый вечер после работы? Из-за нее он разводится с женой?

– Да мы же знакомы, – сказала она МакКэроту, который начал было представлять их. – Ты мне привел моего недавнего пациента. Он никогда не говорит мне, кого именно ждать на обед, – она улыбнулась Грубертам и одновременно показала подбородком на МакКэрота. – Любит сюрпризы. Сказал только, что придут три человека, и все. Рада познакомиться с вами, – сказала она Айрис. – Помоги мне, пожалуйста, – опять обратилась она к МакКэроту, – подержи здесь, пожалуйста, а то я боюсь, что это все сейчас рухнет. – Она что-то сделала с вешалкой. – Раздевайтесь, пожалуйста, проходите. Вы ведь не боитесь собак?

В прихожую вбежали еще две собаки – коричневая и черная – и начали, как безумные, выражать свою радость: вертеться под ногами, лаять и подпрыгивать.

У Майкла прояснились глаза. Он опустился на корточки, и собаки начали восторженно вылизывать его с обеих сторон.

– Они очень добрые, – мягко засмеялась Элла, – проходите, пожалуйста, в гостиную. Но они, знаете, совсем невоспитанные. Я их никогда ничему не учила. Сын, младший, попробовал было водить Дашу в школу, – она опять засмеялась, – и ничего не вышло. Они так лучше слушаются, без нажима. А когда от них чего-то требуют или – не дай Бог – голос повышают, они теряются. Как дети. Давайте сразу сядем за стол. Пока все горячее… Завтра русский Новый год по старому стилю… Садитесь, пожалуйста. Вы, наверное, хотите вымыть руки, Майкл? После собак?

…Она говорила неторопливо, смотрела приветливо. Волосы ее, как всегда, золотились под лампой. Ведь только что – да, только что – он лежал на белой больничной кровати, подключенный ко всем аппаратам, и она неторопливо мерила ему давление и так же мягко, приветливо, успокаивающе смотрела на него.

Всего-то и прошло немногим больше недели.

Он заметил, что она исподтишка бросила быстрый взгляд на Майкла, словно хотела понять, как это он – после своего несчастья – пришел к ней на обед и сейчас играет с собаками.

«Интересно, – подумал доктор Груберт, – что он говорил ей о нас? Или, может быть, действительно ничего не говорил? Нет, о Майкле-то, конечно, говорил! Но она не знала, что Майкл, о котором говорил ей МакКэрот, и мой сын – это один и тот же человек. А МакКэрот, конечно, привел нас сюда, чтобы она познакомилась с Майклом! Потому что он собирается жениться на ней, и ему нужно, чтобы Майкл на нее посмотрел! Потому что он считает, что Майкл видит людей насквозь. Сам же мне это говорил. А я-то, идиот, я-то! Я ведь мечтал с ней встретиться! Распустил хвост!»

– Так вы, значит, лежали у Эллы в отделении, – недоуменно гудел МакКэрот, – и Майкл туда приходил?

– С Николь, – сказал Майкл, темнея всем лицом.

– Николь была такая красавица, – выразительно произнес МакКэрот, словно не желая, чтобы разговор о Николь оборвался. – Когда она приходила, все мои больные выползали в коридор, чтобы на нее посмотреть. Она была похожа на Лиз Тэйлор, – которая играла в фильме Бертолуччи, – как его?

– «Stealing the beauty»[66], – испуганно подсказала Айрис. – Ты смотрел этот фильм, Майкл?

Майкл отрицательно покачал головой. Доктор Груберт пожалел, что они пришли. Элла была рядом, но это уже не имело к нему никакого отношения. МакКэрот, оказывается, обладает женщиной, на которую он сам – доктор Груберт усмехнулся про себя – имел виды.

О, не в смысле каких-то там постельных дел, а просто с ней так невероятно хорошо рядом.

Но раз она – он опять усмехнулся – «невеста», то…

Губа не дура у МакКэрота. Ради этого ровного невозмутимого покоя, которым она вся переполнена, можно отдать многое. Вот даже сейчас, когда она, наклонившись над столом, разливает по тарелкам суп из большой белой супницы, мягко улыбаясь при этом, и золотая прядь, отделившись ото всей остальной прически, слегка вздрагивает над ее выпуклым красивым лбом, – даже сейчас, когда она уже никто ему – («А кем она была мне? Чушь!») – волны ее глубокого ровного покоя словно бы продолжают свое неторопливое ласковое движение ему навстречу, и он – не желая этого – подчиняется.

Опять еле заметные блаженные мурашки скользят по спине, ноги обмякают, и сердце, только что неприятно бухавшее у горла, работает мягко и разумно, как хорошо налаженный механизм.

Где же это МакКэрот подцепил ее?

– Из какого города вы приехали? – вежливо спросила Айрис. – Из Москвы?

…А, значит, у них уже идет разговор, он как-то пропустил начало. Ну, неважно. Она что-то ответила.

Собаки – все три – лежат у ног Майкла, положив морды ему на ботинки.

У МакКэрота даже красный морщинистый подбородок, и тот лоснится от гордости. Он ею гордится.

А она? Нет, ничего не понять. Ровна и приветлива.

– Как вам мой суп? – ласково спросила она.

Это к нему. Он и не заметил, что съел полную тарелку. Прекрасный суп. Да, прекрасный.

– Я знаю только один русский суп, – сказала Айрис, – бор-р-ш. Правильно я произнесла?

– Элош-шка, – радостно и гордо сказал МакКэрот (как это он ее называет?) – не любит «борщ». Она готовит французские супы, иногда итальянские. Гаспаччо у нее такое, что…

…Пришли сюда обсуждать супы. Тоже интересно. Бедный мой Майкл.

Элла легко коснулась его руки, забирая пустую тарелку. Он почувствовал, что сейчас заснет – настолько ему стало спокойно, блаженно-спокойно.

Не женщина, а наркотик.

…МакКэрот опять что-то рассказывает. Что? А, неважно. Айрис смеется. И Майкл – удивительно – Майкл улыбается.

…Может, я неправ по отношению к МакКэроту? Может, он его вытащит? Именно потому, что относится так неформально?

…Послезавтра я буду у себя в клинике. Это правильно, это необходимо. Хотя они еще советуют мне повременить с работой. Недорогого стоят эти советы.

…Как-то нужно передать Еве Мин дневник ее дочки. Нехорошо посылать по почте. Значит, позвонить ей и встретиться. Хотя она, наверное, еще в Москве.

Какое мне дело до нее?

Элла смахнула крошки со скатерти маленькой пестрой метелочкой…

…Сейчас я засну…

Доктор Груберт широко раскрыл глаза.

– Мы с моим мужем, – сказала Айрис, очевидно, продолжая разговор, которого он не слышал. Доктор Груберт вздрогнул. Айрис заметила и засмеялась: – Не с тобой, не с тобой, Саймон! Так вот, мы с моим мужем (идиотка, зачем она так настойчиво произносит это при Майкле!), мы как-то с ним обсуждали русских и американцев, ну, не только русских и американцев, а вообще людей разных формаций. Мой муж (вот опять, идиотка!) – венгр, его привезли в Америку ребенком, двенадцати, что ли, лет, но дома он успел нахлебаться коммунистического рая. И мы, знаете, подумали, что тот ужас, через который прошли люди в вашей, скажем, стране, этот ужас и вытаскивает из человека все самое плохое, он, так сказать, активизирует дурную человеческую природу. Очень легко быть воспитанным и добрым, когда у тебя есть деньги в банке и отдельная комната. Но когда тебя загоняют в комнату, где живет еще пять человек, и ты каждую секунду беспокоишься, как тебе прокормить свою семью, и из каждого радиоприемника на тебя идет эта отвратительная пропаганда, эта ложь… Американцы, конечно, в массе своей честные и отзывчивые люди, но ведь они не прошли, во всяком случае, нынешнее поколение, те, которым сейчас сорок-пятьдесят лет, ведь они не прошли через…

– Это и справедливо, и несправедливо, – осторожно перебил ее МакКэрот, не спуская глаз с Эллы, – обстоятельства жизни чрезвычайно важны. Они закладывают в этот компьютер, – он дотронулся до своего лба, – определенные программы, внедряют туда определенные вирусы. Да, конечно. Но при всем при том у каждого из нас работает своя программа, не зависящая от обстоятельств. Зато зависящая от массы других вещей. Я ведь начинал в судебной психиатрии, где меня больше всего интересовал феномен убийства, – он внимательно посмотрел на Майкла. Доктору Груберту пришло в голову, что он специально начал эту тему. – Поразительно, как это люди, только что спокойные и вроде даже добрые, во всяком случае, незлые, как это они вдруг идут и убивают. А потом возвращаются и опять начинают жить спокойными и незлыми.

Майкл, не отрываясь, смотрел на затылки притихших собак.

– Психиатрия имеет на этот счет свое мнение, – продолжал МакКэрот, – но это только мнение, и ничего другого. Она не может ни вылечить, ни предотвратить. Она, в сущности, ничего не может. Так же, как и юриспруденция. Ну, хорошо, суд, тюрьма, изоляция. Электрический стул даже. А дальше-то что? Ведь количество преступников на свете не становится меньше, и, несмотря на все достижения цивилизации, преступления не становятся менее зверскими. Непредставимыми, честно говоря, по своей жестокости.

– Вы одобряете смертную казнь? – спросила Айрис.

– Боже сохрани! – воскликнул МакКэрот. – Как же это я, врач, могу одобрять смертную казнь? Более того, ужас ведь в чем? В том, что мы казним не того человека, который совершил данное преступление. Мы казним его двойника. Потому что тот, который совершил, он очень быстро после этого и закончился. Опять же – если обратиться к сравнению с компьютером – это вполне понятно: программа, так сказать, убийства, заложенная в данном человеке, отработала свое. Он реализовал свой природный потенциал. Поэтому люди так и каются искренне, так и меняются – глубоко меняются, от всей души! – после совершения преступления и часто даже действительно становятся другими людьми. Все эти раскаявшиеся грешники, слезно целующие крест перед смертью, – это не актеры, они не притворяются, а на самом деле так чувствуют.

– Так это что же, – раздраженно перебил его доктор Груберт, – оборотничество какое-то, что ли?

– Ну, если хотите, то да, что-то вроде этого. А откуда, вы думаете, пошла вся эта мифология? Предки наши не придумали ведь оборотней, они их – как бы это сказать поточнее? – опознали, вот что.

– Если встать на религиозную точку зрения, – тихо и с неожиданно усилившимся своим акцентом сказала Элла, – то человек попадает в сети дьяволу. Это происходит практически со всеми. Хотя бы раз в жизни, пару раз, но происходит. Люди оказываются в его власти. А находясь во власти дьявола, чего не сделаешь… Потом «он» отпускает. Попользуется человеком и бросает его, человек уже больше не нужен…

– Чем же мы защищены? – Майкл поднял на нее глаза и тут же быстро опустил их.

– А кто чем… – спокойно вздохнула она. – Кто Богом, кто ангелом-хранителем…

– Подождите! – В докторе Груберте заклокотало раздражение. – А как вы относитесь к такой, скажем, вещи, как интеллект? Или – еще проще – хорошее воспитание? Элементарные навыки человеческого общежития, навыки уважения к чужой личности, которые не позволят совершить жестокость? Что, по-вашему, совсем нельзя опереться на достижения цивилизации? Стоит же она хоть чего-то? Или мы теперь все на свете будем объяснять исключительно через мистику?

– Достижения цивилизации? – переспросил Майкл и резко вздернул левое плечо. – Ты разве не помнишь? Сколько раз пытались. Через достижения. Опереться. Ничего ни у кого не вышло…

* * *

…Когда они вышли на улицу, светила луна. Она была огромной, темно-красной, похожей на перезревший арбуз, из которого высыпались косточки.

Доктор Груберт понимал, что, скорей всего, он прощается с Эллой навсегда. Даже если им еще когда-нибудь будет суждено увидеть друг друга.

И она, похоже, думала то же самое, потому что, когда он протянул ей руку и она вложила в нее свою, он почувствовал, как их руки сказали друг другу то, чего они сами не произнесли и никогда не стали бы произносить словами.

* * *

…Ночью, сквозь сон, он услышал, что Майкл плачет. То ли оттого, что сам он спал так крепко, то ли еще от чего-то, но в первый момент доктор Груберт не вспомнил, что сын его давно взрослый. Ему показалось, что изнутри детской кроватки плачет маленький Майкл, которому приснилось что-то страшное, как это довольно часто бывало с ним. Доктор Груберт торопливо вскочил, чтобы броситься к ребенку, и тут только сообразил, что к чему.

Они опять занимали с Майклом сдвоенный номер в «Холидэйин», состоящий из небольшой гостиной и спальни, и опять, так же, как в Бостоне, Майкл ночевал в спальне, а он на диване в гостиной.

В спальне горел свет. Кровать блестела аккуратно застеленным кремовым покрывалом.

Куда он делся?

– Майкл!

Сын не отозвался, но в ванной лилась вода. Значит, он там. Слава Богу, что дверь не была закрыта изнутри. Майкл сидел на полу, спиной к отцу, и не оглянулся, когда тот вошел. Левой рукой он облокотился о край ванны, и яркая белизна его кисти сливалась с закругленной поверхностью.

– Папа, уйди, – сказал он, не оборачиваясь.

Доктор Груберт изо всей силы развернул его к себе. Правая рука Майкла была залита кровью, рядом, на полу, валялась бритва.

– Что ты наделал…

Пальцы его тряслись, пока, зажав Майклу запястье, он накладывал жгут из полотенца, не глядя на сына, как будто это была чья-то отдельно существующая рука. Оба они громко и тяжело дышали. Ванная была полна пара, и волосы у доктора Груберта стали мокрыми, как будто он только что вымыл голову.

– Можешь идти?

– Да.

– Обопрись на меня, тебе надо лечь. Я вызову «Скорую».

Майкл лег на застеленную кровать.

– Папа! Подожди, не вызывай.

– Слава Богу, что я услышал, как ты плачешь, – бормотал доктор Груберт, натягивая на него одеяло, – слава Богу, я услышал…

– Я не плакал.

– Как не плакал? Ты плакал.

– Я не плакал, па. Тебе послышалось.

Доктор Груберт вдруг поверил, что это так и было: Майкл не плакал.

Но он ведь слышал.

Неважно.

– Нужно «Скорую»…

– Завтра они же все равно заберут меня… Дай я тебе скажу. А то потом, если они приедут, мы не успеем.

– Хорошо, скажи.

Майкл молчал.

– Майкл!

– Я сейчас…

– Подожди, зачем же ты все-таки это…

У доктора Груберта перехватило горло, и тут же из этого горла вырвался высокий непонятный звук, похожий на птичий.

– Зачем ты… это сделал?

– Я так почувствовал.

– А сейчас?

– Мне стыдно, что я тебя…

– Что?

– Я тебя измучил. Вас обоих.

…Он хорошо помнил, когда плакал последний раз.

В пятом классе.

С тех пор прошло сорок лет.

Доктор Груберт сжал голову руками и разрыдался.

Стыдно. Майкл смотрит.

– Папа, прости.

– Майкл, зачем ты…

– Я не должен был сейчас. Потому что сейчас это не имело бы никакого смысла. Потому что, честно говоря, сейчас мне действительно плохо. И то, что я сделал бы, если бы мне удалось, это было бы не потому, что так нужно сделать, а потому, что мне плохо.

– Что ты говоришь? – Чуть было не крикнул: «Что ты несешь?»

– Папа! Ты меня все равно не поймешь. Вы все считаете, что я сумасшедший. И вы правы. Я сумасшедший. Если мерить внутри всего этого… – Он взмахнул левой здоровой рукой. – Внутри нашей жизни, то да. Вы правы. Потому что эта жизнь – она требует совсем другого. Не того, что я могу. Я в ней ничего не могу. Это правда.

– Но почему, – простонал доктор Груберт, – почему ты все время… второй раз, почему ты хочешь уйти? Почему ты так не любишь жизнь?

– Я люблю, – испугался Майкл, – что ты! Разве можно ее не любить? Очень! В ней такой свет, очень много света. Я знаю, я все это вижу. Но в смерти его больше. Там вообще ничего, кроме света. Смерть – это то, что освобождает нас, они не врут.

– Кто – они?

– Они. Все эти книги. Талмуд, Евангелие. Я не очень много успел прочесть, но больше мне и не нужно. Они только подтвердили.

– Ты хотел уйти, чтобы… освободиться?

Майкл покачал головой. Доктор Груберт вытер ладонью свои мокрые глаза и судорожно погладил его по лицу.

– Майкл!

– Папа, я сейчас. Сейчас я скажу.

Он глубоко вздохнул, как будто запасался воздухом для того, чтобы сказать.

– Я всегда догадывался, что это освобождение. Но я редко… как? Я редко это ощущаю. Мне нужно сделать над собой, ну, усилие, что ли, чтобы действительно ощутить. Потому что я очень сильно привязан к вам с мамой и ко многим людям. Очень… И вообще все живое, все это… Про что мы чувствуем, что оно… теплое. Птицы, звери. Вся эта жизнь, ты знаешь… И в школе было много отличных ребят. И везде много, на улице. В домах. Даже в моей больнице. Там тоже. Но когда жила Николь, я был совсем другим, и – мне трудно это сказать – я с каждым днем становился все дальше себе самому, потому что я ее очень хотел. Любил, конечно, тоже. Но я люблю разных других людей, и от этого со мной ничего не происходит. А с ней было… Ну, я тебе говорил. И когда я понял, что я так ее хочу, и это все возможно, все это мое… Я тогда очень начал меняться, я за этими переменами перестал поспевать. И тогда мне было очень трудно решиться.

– На что? – в страхе спросил доктор Груберт. – На что? На то, что ты сейчас… На эту бритву?

– Я сказал себе – еще очень давно. Я сказал себе, что все это, то, что мы называем жизнью, – он опять взмахнул рукой в воздухе, – все равно все это никогда ничем не исправить. Никакими школами, ничем. Потому что это внутри нас. И когда апостол Павел говорит, что ни один человек не спасется, если он прежде не сумеет распять самого себя, то он именно об этом и говорит. А я, знаешь, я сначала сам об этом догадался, а потом только прочитал.

– О чем?

– Ну, вот о чем говорит апостол. Прежде чем человек не поймет, что он сам виноват в том, что так ужасен, и не убьет в себе это, он не… Ну, ничего он не сможет. И не спасется.

– Убьет… то есть, как это?

– Нет, не физически. Физически это сделал Тот, кто не был… Он ведь не до конца был человеком. И я давно об этом думал, ужасно давно. О том, что если я хочу что-то изменить, помочь действительно, по-настоящему помочь, то я должен повторить то, что Он сделал. Безо всяких там писаний, без проповедей, без оркестров и свидетелей. Вообще, чтобы об этом никто не знал.

Доктор Груберт почувствовал, как вся кровь его прилила к сердцу. Вот оно, безумие.

– Папа, я знаю, как это все для тебя звучит! Я же предупреждал тебя: я больной, но для того, чтобы вы с мамой не переживали, я согласен лечиться. Пусть они меня лечат, пусть! Только это ведь не вылечишь!

Майкл протянул к нему левую руку, как будто хотел приподняться. Доктор Груберт стиснул ее в своих ладонях.

На улице была глубокая ночь, совсем темная, без единой звезды. Замерли все звуки, или это только казалось так, потому что гостиница была в самом центре и вряд ли движение городской жизни могло остановиться. Страх доктора Груберта, вызванный словами Майкла, начал утихать и постепенно прошел окончательно. Он почувствовал себя как будто под гипнозом: может быть, в том, что говорил его сын, и было больше всего болезни – доктор Груберт всегда думал так и привык так думать, – но в этот глубокий темный тихий ночной час, сидя в ногах тихого, с блестящими голубыми глазами, старающегося что-то самое важное объяснить ему Майкла, которому он только что туго-натуго перевязал руку полотенцем, чтобы Майкл не истек кровью, – сидя у него в ногах и слушая его напряженный молодой голос и, главное, глядя на это бледное, любимое, измученное лицо с высоким лбом и очень светлыми, действительно ангельскими, как все говорили, волосами, он не только попадал под влияние того, что именно говорил ему Майкл, но сам вид сына – хватающий за сердце облик его – уводил доктора Груберта в сторону от привычных мыслей, и вещи, от которых он, казалось, был глубоко и надежно защищен, завладевали им изнутри и уже не представлялись ни абсурдными, ни больными.

В эту минуту он понял Николь, которая умудрилась влюбиться в Майкла и мечтала провести рядом с ним целую жизнь, понял МакКэрота, понял свою жену, которая, кажется, была, наконец, готова пожертвовать ради сына всеми своими удовольствиями и вообще так сильно, так внезапно изменилась.

– Майкл, – сказал доктор Груберт, по-прежнему не выпуская его руки, – но почему именно смерть? Почему ты говоришь, что готов был принять смерть (на секунду ему опять стало жутко!) и этим повторить – я правильно понял тебя? – поступок или – как лучше сказать? – действие Христа, потому что Христос принял мученическую смерть добровольно? Почему ты решил, что помочь всему ужасному, что происходит на свете, можно только так? То есть только с помощью принесения себя в жертву?

– Потому что так написано, – твердо сказал Майкл. – Все остальное – обман. Считается только это, потому что…

Он не успел закончить. В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошла Айрис, босиком, в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, с распущенными, светло-кудрявыми, как у сына, волосами.

– Что это на тебе полотенце? – побелев своим и без того мучнистым, без краски лицом, прошептала она. – Что у вас случилось?

– Мы разговариваем, – пробормотал доктор Груберт, – слава Богу, ничего не случилось.

Она поняла и расплакалась. И тут же – доктор Груберт даже не заметил, как это произошло, – Айрис стала вдруг меньше ростом, согнулась, словно все кости в ней размягчились, и – не подошла, а такое впечатление, будто подползла к Майклу – не обняв его даже, а как-то странно, угловато накрыв собой, словно желая как можно глубже спрятать ото всех, и в первую очередь от него, отца.

* * *

Ева ни разу не ночевала одна в Москве. Сегодня, когда Элизе отобрал у нее Сашу, началась ее первая – такая – ночь здесь.

Она лежала в чужой постели, под чужим тяжелым одеялом – какие здесь тяжелые одеяла, как камни, – и прислушивалась.

Свои ночные звуки есть у Москвы. Вот тихо-тихо прожурчала вода в батарее. Потом кто-то осторожно кашлянул. Кажется, этажом выше. Потом хлопнула дверь лифта – раздраженно и громко – это, кажется, этажом ниже. И какой-то на все эти звуки нанизан один, еле заметный (нужно очень-очень прислушаться), свернутый, как раковина, гулкий, как шум внутри раковины, успокаивающий звук. Она никак не могла его понять.

Откуда?

Потом поняла.

Это было дыхание снега – то идущего, то затихающего, то колеблемого ветром, она представила, как серебристый гребень поднимается на сугробе, рассыпается, сверкнув, в воздухе, – дыхание белизны, которая помнит о своей краткосрочности и дышит осторожно, щадя недолгую холодную жизнь, гулкую, как раковина, скрученную, как раковина, выброшенную, как раковина, из темного, отразившего все звезды в себе, моря.

Она хотела попрощаться с Томасом. Он, наверное, не поверит, что она готова к отъезду. Привык к тому, что она истеричка. Ева почти улыбнулась в темноте. Бедный мой, дорогой мой Томас. Пройдет еще пятнадцать-двадцать лет, и все, наверное, сольется в памяти: все эти крики, требования, просьбы, угрозы… Все станет смутным отражением самого себя, и каждая мелочь, запутавшись в паутины давности, захочет, чтобы именно она, эта мелочь, предстала самой главной, чтобы в ней – такой незначительной – и оказалось дело.

Смейся не смейся, а так и будет. Все эти пять с лишним лет могли бы стать вечностью, могли бы вообще никогда не кончиться, но что-то хрустнуло внутри и заволокло тьмой.

И – завершилось.

Может быть, это старость? Или, может быть…

Она вскочила, вошла в ванную, зажгла свет, посмотрела на себя в зеркало.

Может быть, не старость, а смерть?

Которая еще не отражается в зеркале? Или она отражается только тогда, когда зеркало прикладывают к мертвым губам, а все остальное – так или иначе – жизнь?

Элизе простит ее, и Саша будет с ней, как раньше. Какая милая была эта вчерашняя девочка, русская, его подружка, – она так искренно заплакала, когда Элизе подхватил Сашу на руки, и Саша сразу же притих, перестал кричать. Может быть, Катя была права, когда решила рожать от этого парня. Что-то она уловила в нем, чего они с Ричардом просто не разглядели.

…Опять этот звук, закрученный, как раковина, глубокий, еле слышный.

Сколько снега в Москве.

Завтра она попрощается с Томасом.

Поменяет билет.

Если бы только так не ныло сердце!

«Молиться надо, молиться! – кричала мать. – Каждый день! Как зубы чистить! Что значит: „в душе“? Ты не в душе, в темноте, ты вслух, на свету молись! Проси Бога, чтобы он не лишил тебя разума!»

Она вспомнила этот материнский крик (сама-то мать к тому времени была уже, мягко говоря, странной!), отдернула шторы, подошла к окну.

– Господи, – зашептала она. – Господи! Не наказывай мою дочку там, где она сейчас, прости ей все, что она сделала, Господи! Пусть она отдохнет в Твоем свете! И мальчика нашего, маленького моего, пощади, Господи! Пусть все будет хорошо, пусть он вырастет благополучно, не нужно никаких этих ужасов, наркотиков этих, всего, через что она прошла, моя деточка! А для себя прошу, Господи, для себя прошу покоя, хватит, хватит, только покоя, и прости мне все, что я наделала! Ты-то видел ведь, Ты-то знаешь! Да, Господи, – она вытерла слезы и, неотрывно глядя в высокую темноту неба за окном, продолжала скороговоркой, словно перечисляя: – Прости мне маму, я должна была быть с ней добрее, любить ее даже такой, какой она становилась, я знаю! А я шарахалась от нее, я хотела, чтобы ее уже не было в моей жизни, да, я хотела этого, и она же это чувствовала! Помнишь, как она все пыталась поговорить со мной перед смертью? Ведь у нее никого не осталось, кроме меня, ведь Зоя-то умерла! А я от нее убегала, я ей вместо себя подсовывала сиделок! Я бы сейчас не была такой, – она захлебнулась от новых слез, проглотила их: – Я бы сейчас не была такой! И Ричарда, Господи, прости мне Ричарда! Как он болел – еще задолго до этого своего рака, – как он заболел тогда, и никто не мог понять, чем он заболел, диким каким-то вирусом, а я уехала в Эстонию с Томасом, и мне было безразлично, что он остался тогда один, с Катей, в чужой Москве! Мне было на все наплевать, кроме себя самой, Господи!

Она испугалась, что забудет что-то важное, не произнесет, ей казалось, что все, что она произносила, как будто освобожденное, как будто отпущенное на свободу, вырывалось из нее и, отяжеленное слезами, уходило в высоту, туда, куда она, не отрываясь, смотрела сейчас.

– Да, я виновата, я виновата, Господи, и никогда я не молилась по-человечески, все время я почему-то думала, что мне – можно! Даже когда это все, – она захлебнулась, – все это случилось, я и тогда не знала, за что мне это! Я думала, что это какая-то ошибка, что я не заслужила никакой кары!

…Светало, когда – с распухшим от слез лицом – Ева поднялась с колен (как она опустилась на колени, когда, ничего не помнила!), прошла на кухню, уловила еле заметный кисловатый, вкусный запах газа (ей когда-то объяснили, что во всех старых московских домах так пахнет, это не опасно!), поставила на плиту чайник, открыла хозяйский буфет, увидела большую неполную банку меда, сняла с нее крышку и начала есть этот желтый, засахарившийся мед прямо из банки большой столовой ложкой, торопясь и громко всхлипывая, как это делают дети или старики, долго плакавшие и еще не успокоившиеся.

* * *

Элизе нужно было купить Саше билет, но паспорт остался у Евы, и как ни зол он был на нее, но нужно было забрать этот чертов паспорт, без него не посадят в самолет.

Втроем – Саша, который спал между ними и только что проснулся, сам Элизе и Хоуп, еще ненакрашенная, с набухшими от сна мешочками под глазами, но уже веселая, – они валялись на широкой кровати в гостинице «Националь» и ждали, чтобы им принесли завтрак (Элизе шиковал: завтрак им приносили в номер).

– So, how was it, son? Was it O.K here, in Moscow, with your grandma?[67] – Элизе чуть не подавился, назвав Еву «бабушкой». Хороша бабушка!

– Too many tears, – серьезно ответил Саша и, окончательно запутавшись в языках, по-русски повторил, обращаясь к Хоуп: – Она много плачет. But everything else was nice, it was fun. I like her. She is nice.[68]

– Look, how he is talking, man! – восхищенно сказал Элизе. – He never talked like this! Ye, he is a really smart kid, I’m proud of you, son![69]

Хоуп сама предложила пойти к Еве и забрать паспорт. Глупость была в том, что они по-прежнему не знали адреса. Вчера Элизе просто схватил Сашу на руки и бросился с ним в гостиницу. На Еву даже не оглянулся. Хоуп, разумеется, побежала за ним. Куда делась потом Ева, они не знали. Значит, нужно начинать все сначала: опять звонить ее дружку, опять просить, опять нарываться…

Хоуп наскоро выпила кофе, густо намазала свои вкусные губы, намотала шарф вокруг цыплячьей шейки и, послав им воздушный поцелуй, отправилась на Плющиху.

Позвонила в дверь. Томас открыл сам, пригласил зайти. Жены не было. Хоуп сразу увидела, что он почему-то обрадовался ее приходу.

– Вот адрес, – сказал он и быстро написал адрес на бумажке. Потом спросил: – Я могу вас попросить об одном одолжении?

– Ну, – утвердительно сказала Хоуп.

– Вы не могли бы ей передать маленькую записку?

– Ну, – смутилась Хоуп, – о’кей.

В лифте она, конечно, не выдержала, прочитала: «Ева, я боюсь звонить тебе после вчерашнего. Я все знаю. Прости меня и прости ее. Если ты готова говорить со мной или увидеться, набери мой номер и сразу же положи трубку. Даже если кто-то еще будет дома, я пойму, что это ты и что мне можно прийти. Я никуда не пошел сегодня, сижу у телефона один и жду».

– Кино! – подумала Хоуп. – Надо же! Старики же, лет по пятьдесят каждому! А дела – почище наших!

В подъезде она размотала шарф, обеими руками пригладила волосы. Вчерашняя женщина, хоть она и разглядеть-то ее не успела толком, была красивой, как актриса из Голливуда. Элизе сказал, что Катя его тоже была жутко красивой, еще лучше матери. Хоуп вздохнула. По-русски говорят – она слышала это от бабушки – «не родись красивой, а родись счастливой».

Тоже верно. А все-таки главное дело – молодость. Не получится с Элизе – не заплачу.

«Было бы корыто, – говорит бабушка, – а свиньи найдутся».

А у этих людей, у стариков-то? Что им осталось? Сколько? Вот они и бесятся, бедные.

Ева смутилась, увидев ее. Она была очень просто, гладко причесана, никакой краски на лице, глаза припухли.

Красивая, да, но какая-то она… жалкая, что ли. Хоуп сняла пальто и прошла в столовую, где, несмотря на утро, горел свет. За столом сидел массивный, седой, растрепанный мужчина, совсем старый, как сгоряча показалось Хоуп, и очень опустившийся: небритый, в бесформенном свитере. Тоже, наверное, когда-то был ничего, фактурный, как говорит бабушка.

Еще один! Это ж надо!

– Извиняюсь, – откашлявшись, сказала Хоуп, – тут вот какое дело: Эл просит Сашин паспорт. Нам нужно билеты заказывать, а без паспорта…

Ни слова не говоря, Ева полезла в сумку, вытащила какие-то документы, все это отдала Хоуп. Потом спросила:

– Как Сашенька?

– Да нормально, – облегченно вздохнув, ответила Хоуп, – он же маленький еще, что он понимает? Конечно, рад: отец нашелся! Я говорю: хочешь, вечером в цирк пойдем? Он говорит: «С тобой нет, только с daddy![70]»

Ева улыбнулась виноватой улыбкой:

– Я надеюсь, – пробормотала она, – вы, наверное, дружите с Элизе, да? Я надеюсь, что это недоразумение скоро уляжется, потому что я очень нуждаюсь в Саше…

Она сильно покраснела. Растрепанный за столом встал и, чтобы не мешать, отвернулся к окну.

Хоуп опустила глаза.

– Да конечно, – прошептала Хоуп, – со всяким может случиться… Вы, конечно, неправильно поступили, потому что Эл очень психовал, но ведь все нашлись, слава Богу. Вы ему только, это, пообещайте, что такое в последний раз, и он успокоится. Он вообще-то отходчивый. Вообще-то он добрый.

– Спасибо вам, – сказала Ева и вся вдруг ярко, розово осветилась изнутри.

«Прямо как китайский фонарик!» – подумала Хоуп и тут только вспомнила о поручении:

– Вот. Это тоже вам. То есть я имею в виду, что я адрес ваш узнала у… – Она отчаянно посмотрела на растрепанного. – В общем, вам записка.

Заторопилась в коридор, напялила пальто, обмотала шею шарфом. Нет, Эл, конечно, неправ: баба классная.

«Классная баба» на ходу пробежала глазами записку и засветилась еще ярче. Она вся помолодела на глазах, и движения, и голос ее стали легкими и упругими, как у девочки.

– Вы были там, да? – шепнула она, блестя глазами. – Он вам это утром передал?

– Позвоните ему, – брякнула Хоуп и смутилась: получается, что она прочитала чужую записку! – Он мне сказал, – вывернулась, обошлось! – что ждет, что вы, это, позвоните…

Ева вдруг крепко поцеловала ее.

– Thank you. Hope to see you again. What is your name?[71]

– My name is Hope[72], – засмеялась Хоуп, – ну, это Элизе меня так называет. Потому что Надя, Надежда, – ему не выговорить. А так: Хоуп и Хоуп, я уж привыкла.

Елена ее победила, эту мразь. После такого ты у нас тут не останешься. С корнем всю гадость вырвала. С кровью. Прогнала ведьму кулаками.

Больше, чем она сделала, чтобы «сохранить семью», – Елена упорно повторяла себе эту привычную, на всех собраниях, во всех советских фильмах произносимую фразу – больше сделать невозможно, разве только самой помереть.

Рыдания душили ее, пока она шла домой от магазина «Русский лен», прокручивая в памяти то, что было вчера. Лиза едет к подружке в Испанию, нужно было купить подарок. Русский лен – лучше всего. Две блузочки. Одна с вышивкой, другая с кружевами.

Пешком шла всю дорогу, закоченела.

Радоваться надо, а она рыдает.

Как он будет теперь вести себя? Как вообще пойдет жизнь после вчерашнего?

Вчера Елена ему нарочно все сама рассказала. Пришла к нему в театр после своего, так сказать, свидания с косоглазой блядью в композиторском дворе, отозвала его в сторонку. Он весь скривился, увидев ее.

Кривись, милый, кривись, недолго тебе кривиться.

После ее рассказа весь побелел. Елена испугалась, что сейчас придется «Cкорую» вызывать. Желваки у него так и заходили. Засунул руки в карманы (чтобы не ударить, наверное!), прислонился спиной к стене.

– Ты, я надеюсь, понимаешь, – тихо-тихо сказал, – что между мной и тобой все кончено?

– Ты позвони Лизе, – тоже тихо сказала она, – и сам ей скажи. Вот ей подарок будет на день рождения.

У Лизы через неделю день рождения. Отсюда и Испания – порадовать ребенка.

Он закрыл глаза, не отрываясь от стенки.

Лицо мученика.

Вижу, что тебе плохо, а мне каково? Ей пришло в голову, что он в таком возрасте, когда мужику легче всего – р-р-раз! – и сыграть в ящик. Инфаркт. С инсультом. Пятьдесят пять лет – самое опасное время. Она ужаснулась про себя, и тут же страшная мысль – самая страшная за все это время – так и полоснула ее: лучше я тебя мертвым увижу, чем ты меня бросишь. Я тебя, мертвого, залью слезами, всю свою оставшуюся жизнь черной тряпки с головы не сниму, глаз на людей подымать не буду, пока сама не сдохну! Я тебе вдовой буду такой, каких свет не видывал, но – живому – я тебе не дам меня бросить.

Она еще раз сказала ему тихонечко: «Так что ты позвони Лизе», – и пошла.

Приехала домой. Открыла бутылку, к Лизиному дню рождения припасенную, выпила как следует, покурила в форточку, припудрилась слегка – страшна стала, глаза бы не глядели! – и легла себе спать как ни в чем не бывало.

Во сколько Томас пришел, она не поняла. Услышала уже, когда он вошел в комнату, начал в темноте раздеваться. У нее сердце остановилось: неужели ляжет сейчас к ней в кровать?

– Спишь, Лена? – спросил он.

– Я уж и забыла, что это такое: «спать», – прошептала она.

И вдруг почувствовала: мир! Это же мир! Он спросил – она ответила! Все! Никуда он не денется!

Потому что сил больше нет драться. Ни у него, ни у нее. Испугался, милый, пожалел! Понял, что дальше нельзя заигрываться, дальше некуда!

Никто тебя живым из дому не выпустит.

Лизе-то что скажем? На день рождения?

Он тяжело опустился на постель, лег, слегка задел ее плечом. Горячий как печка, дрожит весь. Довели мужика.

– Что с тобой? – прошептала она, боясь дотронуться (а ну как отодвинется или – не дай Бог – оттолкнет?). – Плохо тебе? Может, чаю выпьешь?

Не оттолкнул, не отпрянул, лежит рядом, мальчик мой маленький, дрожит крупной дрожью. Елена рывком придвинулась, обхватила его голыми руками, прижала к себе.

– Все, все, все, – забормотала она в темноте, заливаясь слезами. – Все, мой миленький, маленький мой, забудем, проехали, с кем не бывает? Ну, бес попутал, а мы распутали, ну и что? Что ты, первый, что ли? Ты же актер, тебе положено жене изменять, – хохотнула раздавленным горлом (не зарыдать бы только!). – Подожди, дай я соберусь, в себя приду, я тебе тоже рога наставлю! Шутка, шутка, ну, не трясись ты так, что с тобой, Боже мой!

Он весь вжался в нее, будто и впрямь маленький мальчик. Она даже – грешным делом – подумала: как бы головой не тронулся.

И вдруг он ее взял. Грубо, жадно, по-молодому. Не нежно, не любовно, не страстно даже, а так, как он ее брал всего пару раз в жизни, когда возвращался с гастролей, где – она знала – изменял ей, и совесть его была нечиста, и душа болела, и так – по-мужски, решительно, стремительно – он избавлялся от греха, возвращался к ней, в их общую жизнь.

* * *

…В самолете Саша заснул на отцовской руке, рассмотрев ее внимательно, до последнего волоска. Рука ему понравилась. Ему вообще ужасно нравился отец. Хоуп тоже нравилась, но все-таки не так, как Ева, и поэтому, когда он понял, что они улетают домой в Америку без нее, ему стало грустно и он спросил у отца, где она.

Отец не ответил, и Саша так и заснул, ничего не поняв. Он только знал, что Ева, рыба, все равно приплывет к нему.

Никуда она не денется.

– Видишь, Эл? – негромко сказала Хоуп, приглаживая Сашины волосы, – он про нее спрашивает, значит, ему с ней было хорошо. Иначе он бы не стал. Ты ей все-таки позвони через месяц-другой, она же ему не чужая. Может, у нее просто состояние такое было… Неадекватное. Ну, не соображала она, что делает, и все.

– Нравится он тебе? – Элизе скосил на Сашу выпуклый сине-черный зрачок. – Любишь ты его?

У Хоуп заколотилось сердце.

– Люблю, – сказала она, – ты знаешь, Эл, я детей люблю.

– Если я женюсь на тебе, – прохрипел он, – ты ему будешь матерью? Потому что просто так я не хочу, ему мать нужна, а не мачеха.

Хоуп торопливо сглотнула слюну. Все, выхожу замуж. Слава Богу. А то в кровать-то вы все горазды, а вот, чтобы, как говорит бабушка, «по-честному»…

– Буду, конечно, – тоненько, как девочка, сказала Хоуп, – у моей тетки в Минске – есть такой город – шестеро детей, и все не ее, а мужа, он овдовел, так они поженились…

* * *

…Если бы я тогда отказался от тебя, прогнал бы тебя, сказал: уходи к Роджерсу, он без тебя не может, он болен тобой, мне ты не поможешь, я должен быть таким, какой я есть, я стал таким задолго до того, как мы с тобой познакомились, я стал таким еще до того, как родился, я не могу все это выразить, все то, что я все время чувствую, поэтому меня и считают больным, ведь если бы я мог выразить, я бы, значит, мог объяснить им, что со мной происходит, и они, может быть, согласились бы с тем, что у меня тоже есть право быть таким, какой я есть, и жить так, как я живу, или, может быть, вовсе не жить, потому что я чувствую, что для меня смерть сейчас была бы не горем, как для всех остальных, – я перешел черту, и у меня другие отношения с тем, что они называют смертью, хотя я еще не могу найти никакого слова для этого. Тебе сейчас легче, чем мне, потому что ты все это уже испытала, и если я говорю о себе, что даже я перешел черту, то что тогда сказать о тебе, которая уже – там? Но ты ведь не хотела этого, ты боялась, нормально боялась смерти, как все вообще люди, и значит, тебя-то я и принес в жертву, тебя, а не себя, ведь Роджерс так быстро уничтожил тебя, а себя самого он уничтожил еще раньше, намного раньше!

Конечно, его уже не было, когда он убивал тебя. А ты не поняла этого, ты, наверное, просила его? Теперь ты знаешь, что его уже не было. И я это знаю. МакКэрот говорит, чтобы я не гнал мысли о тебе, чтобы все это оставалось во мне, и чтобы я разговаривал с тобой, как будто ты здесь, рядом, – он даже не понимает, хотя он умный, но даже он не понимает, что ты никуда не делась, ведь прошло совсем мало дней, и я все еще сильно чувствую тебя. Я знаю, что я должен тебя отпустить, что, если я сейчас буду так крепко держать тебя при себе, как я держал тебя при себе все наши десять лет здесь, то я буду опять виноват перед тобой, и опять, как все эти десять лет, опять ты, а не я, будешь мучиться. А тебе нужны силы, я знаю.

Я просил маму узнать, что с ним, ей ответили, что он молчит.

Плохо то, что они все время лечат меня, и я дурею от этих таблеток, я дико хочу спать, и сплю без снов, а когда просыпаюсь, мне приходится думать о маме, чтобы ей не было хуже, чем мне, – она старается все время быть рядом со мной и пытается все понять, каждое мое слово, а я бы хотел хоть пару дней побыть один и еще поговорить с тобой, еще – пока прошло так мало времени, еще почувствовать тебя.

* * *

В палату вошел МакКэрот, и Майкл испуганно приподнялся ему навстречу.

– Я все время хочу спать, – пробормотал Майкл, – может быть… я, конечно, не знаю, но эти таблетки…

– Да, я тоже думаю отменить их пока, – ответил МакКэрот, – но тогда мы должны попробовать электрошок, ты понимаешь…

– Нельзя ли мне просто уйти отсюда?

– Майкл. – МакКэрот сморщился и затряс головой. – Ты не можешь без помощи.

Майкл вдруг засмеялся.

– Без помощи? Не могу. Это правда.

– Ты не можешь, – сделав вид, что он не понял, кивнул МакКэрот. – Таблетки тебя не устраивают. Да и меня они тоже, честно говоря, не очень устраивают. В твоем случае. Давай попробуем электрошок. Просто чтобы ты был подстрахован от… Ты знаешь, что я имею в виду.

– Кто же от этого подстрахован? – опять усмехнулся Майкл.

– Ты выйдешь отсюда окрепшим и спокойным, Майкл. – МакКэрот опять сморщился. – Я делаю все, чтобы разделить факт твоей болезни с… – он замялся, – с фактом твоей личности. Ты знаешь, что я делаю все, что в моих силах.

– Может быть, напрасно? – вдруг спросил Майкл.

– Не думаю. – МакКэрот внимательно посмотрел на него. – Ты не все понимаешь в нашем деле, Майкл, поверь мне.

– Вы только не делайте из меня идиота. Лучше уж тогда сразу убить…

МакКэрот замотал головой.

– Я еще зайду к тебе сегодня…

После его ухода Майкл лег на кровать и крепко зажмурился, пытаясь заснуть. Сна не было. Наоборот, ему вдруг стало страшно, и он почувствовал, что весь покрывается холодным липким потом. Стало казаться, что – еще немного – и дверь откроется, войдет кто-то, нет, много людей сразу, – почему-то он увидел их в коричневых халатах с капюшонами – с опущенными лицами, не разговаривая, не глядя друг на друга, не глядя на него, словно они и впрямь мертвые, словно они не люди, а просто движущиеся тела людей, – они поднимут его с постели, свяжут, поволокут куда-то, дотрагиваясь до его лица и кожи головы холодными цепкими пальцами, желая нащупать что-то там, под его волосами…

От ужаса он боялся шевельнуться, боялся открыть глаза, чтобы убедиться в том, что это правда, что это уже случилось, и только шарил руками, ища одеяло, чтобы натянуть его на себя…

…Может быть, он так до конца и не заснул, но капюшоны и пальцы исчезли, и со всех сторон его вдруг начало омывать ярко-желтым, теплым светом, как будто он лежал на морских волнах и они ласкали его, окатывали с головой, убаюкивали. Он чувствовал, что свет этот – то совсем теплый, почти горячий, то чуть более прохладный – обращен именно к нему, и, более того, от него самого и зависит яркость и близость этого света. Майкл произносил какие-то слова – он не помнил, какие именно, – и желтый сияющий свет то приближался, то слегка удалялся, словно эти слова имели над ним магическую власть, и он им подчинялся. Игра со светом – отдаление и приближение его, это тепло, то почти обжигающее, то ровное и спокойное, – доставляли Майклу никогда не испытанное прежде блаженство, и он сам слышал, как смеется от радости. При этом он думал, что не спит, что стоит ему сделать над собой маленькое усилие – и он встанет, куда-то пойдет, кому-то позвонит…

Неожиданно он крикнул «Николь!», позвав ее, как он часто звал ее теперь во сне, и желтый свет стал сразу ярким, переливающимся, горячим, он потек на него, как прорвавшая плотину река, вся состоящая из огненно-золотистых волокон, его высоко подняло на упругой волне и начало мягко и сильно раскачивать из стороны в сторону.

– Николь, Николь! – догадавшись, начал повторять он, и света становилось все больше и больше.

Потом он почувствовал, как кто-то натягивает на него – сначала показалось: одеяло, – но это было не одеяло, а то же самое теплое золотое сияние, – Майкла накрывали им, словно пологом, подтыкая со всех сторон, как это делала Айрис, когда он был маленьким и она укладывала его на ночь.

Все же он захотел убедиться в том, что не спит, и открыл глаза.

Он лежал в палате, на своей постели, одетым, окно было чуть-чуть приоткрыто, и с улицы тянуло легким зимним холодом.

– А, вот оно, – сказал он себе так, как будто все, что он и без того знал, сейчас подтвердилось.

И опять провалился в сон.

И опять этот желтый свет подхватил его.

* * *

– Я все-таки не понимаю, – Айрис сидела в кабинете у МакКэрота, сцепив на коленях пальцы обеих рук. – Вы говорите: электрошок? А потом?

– Потом перерыв на четыре месяца, и потом – опять. И так – несколько раз.

– И что? Вы его вылечите?

– Я часто думаю, – пробормотал МакКэрот, – вот мы говорим: душевная болезнь. Какая же может быть болезнь у души? Если мы – физиологи, материалисты и понимаем религию скорее как общую этическую систему, не более, то для нас понятия души не должно существовать. С другой стороны, – он поморгал темно-карими глазками, – сказать, что душа больна – это все равно что сказать, что в душе поселился дьявол. Не так ли? Потому что – если мы не только физиологи и замираем, так сказать, перед тайной Божественного Провидения, – то мы должны согласиться с тем, что душа принадлежит Богу и возвращается к Нему после смерти, вы согласны?

Айрис кивнула.

– Какая же может быть в таком случае болезнь у души? – повторил МакКэрот. – Откуда же в душе, принадлежащей Богу, появится дьявол?

Он замолчал, пожевал губами.

– Ну так объясните мне: что? – прошептала Айрис.

– А то, что мне все чаще и чаще приходит в голову: а уж не ерундой ли я занимаюсь?

– Но ведь вы помогаете? – спросила она.

– Мы помогаем, – согласился МакКэрот, – ну, еще бы! Но мы, понимаете, помогаем вслепую. Мы помогаем таблетками, потому что нам примерно известно, что от этого химического соединения больной успокаивается, а от этого он возбуждается, а это вот соединение приводит его в состояние полного равнодушия или полного бешенства. Мы манипулируем «химическим» человеком, и ему – этому «химическому» человеку – мы действительно научились помогать. Но ведь мы ничего не знаем. Мы и понятия не имеем, что было с этой душой раньше, как она попала сюда, то есть не к нам, в клинику, а сюда, – МакКэрот беспомощно развел руками, – что с ней будет потом… Откуда взялись эти ее страхи… Или тоска. Или восторг.

– Майкл рассказывал вам о родителях моего мужа?

МакКэрот покачал головой:

– Миссис Груберт, я знаю только то, что на Майкла очень сильное впечатление произвели похороны его деда. Вы присутствовали там?

Айрис вся вспыхнула.

– Он говорил об этом?

– Он пытался, – мягко сказал МакКэрот. – Он сказал, что в семье родителей вашего мужа, как и в вашей семье, не соблюдалось никаких религиозных праздников и всегда обходился молчанием вопрос веры. Так ли это?

Айрис кивнула.

– Да, когда я попала к ним в дом – а у меня у самой мать – венгерка, отец – поляк, и я росла как примерная католичка, – но когда я попала к ним, мне это даже удивительно было, что моя свекровь, у которой такие глубокие еврейские корни и родители… вы об этом знаете?

– Что – родители? – вскинулся МакКэрот.

– Вы не знали? Родители моей покойной свекрови погибли в Освенциме, она сама была в Париже – поехала туда учиться – и спаслась. А муж ее будущий, отец Саймона, попал в Америку…

Айрис прикусила губу и замолчала.

– Это семейная тайна. Я, наверное, не должна об этом говорить. Хотя сейчас-то уж что? Никого в живых нет… Мне почему-то кажется, что все это имеет непосредственное отношение к Майклу… К природе его заболевания…

– Я вас прошу: не делайте ничего, что потом будет мучить вас, – осторожно сказал МакКэрот, – но, если вы чувствуете, что вам будет легче, поделившись со мной, то не волнуйтесь – любая ваша тайна умрет прямо здесь и за двери моего кабинета никогда не выйдет.

– Ах, Господи! Да разве я вам не доверяю? Короче, дед Майкла служил в гитлеровской армии и потом перебрался в Америку по документам убитого еврея, приплыл в Нью-Йорк на пароходе с беженцами. Груберт – это фамилия того еврея, чьими документами он воспользовался.

Она испуганно замолчала, всматриваясь в его вытянувшееся лицо.

– О, – пробормотал МакКэрот, – теперь я, кажется, кое-что понял. Ну, разумеется. Так это и должно было быть. Они поженились и прожили очень странную жизнь. Без фактического вероисповедания, потому что ни тот, ни другой не могли поступиться своим прежним укладом, но, может быть, знаете, оба они при этом верили в Бога. Потому что иначе я не понимаю, как он мог жениться на еврейке, чьи родители погибли в лагере, и как она могла выйти за немца, то есть за одного из тех, по чьей вине погибли ее родители. Тут все необъяснимо. С нашей точки зрения.

– Что же объясняет вам вера в Бога? Я как раз думала, что, может быть, именно по-человечески: такая страсть была у них, такая любовь…

– Ой, что вы! – замахал руками МакКэрот. – Пока мозг не даст разрешения всем прочим точкам тела, никакая страсть наружу не вылезет. Даже если она вдруг возникнет, даже если! А тут мозг должен был наложить такой строжайший запрет, что… – Он даже зажмурился. Потом широко открыл глаза: – Тут именно должны были вмешаться небесные силы, тут высшая воля, как хотите…

– Что же рассказывал вам Майкл про похороны деда?

– Да ведь вы понимаете, что он мне рассказывал, – с нажимом на что сказал МакКэрот.

– Никто из нас этого не ожидал, – заторопилась Айрис, – что она захочет так проводить его. По самому строгому еврейскому обряду. С раввином и кантором. Вы ведь знаете, как у евреев хоронят. Молитвы эти… они же просто переворачивают. Мы были потрясены.

– Майкл когда узнал правду?

– Да тогда же, когда и мы. Саймон почему-то решил ему сообщить. Но Саймон тоже был весь перевернут. Он всегда старался держаться в стороне от всех этих вещей. Он ведь такой – не знаю даже, как сказать, он такой ведь светский человек… Был, по крайней мере, светским человеком…

– Ах, боже мой! – МакКэрот схватился обеими руками за голову и тихо замычал. – Страшная наша жизнь, миссис Груберт, страшная наша людская жизнь! Иногда я вот смотрю на людей и, кажется, все про них понимаю. Будучи, так сказать, специалистом в своей области. В каждом человеке вижу некий, знаете, компьютер. Со своей программкой, со своими вирусами. Просто! Настолько просто, что ужас охватывает! Вот, вижу, веселый человек, у него такой-то набор странностей, проблем, отклонений, вот, вижу, наоборот, мрачный человек – у него свои «штучки». И так мне, знаете, тошно становится, такая меня охватывает клаустрофобическая тоска – передать вам не могу! Но потом это проходит. И останавливаюсь, разинув рот, и смотрю, и ничего не понимаю… Чувствую только, что не моего это ума дело. И не моей, так сказать, «специальности»…

Айрис вдруг тихо заплакала, полезла в сумку, достала бумажный носовой платок, осторожно промокнула накрашенные ресницы.

– Так вы все-таки думаете: электрошок? – всхлипывая, спросила она. – Не опасно для него это?

МакКэрот развел руками.

– Не более опасно, чем вся остальная жизнь… Не более, чем…

* * *

– Значит, передадите? Не по почте, а найдете ее и лично – в руки?

– Обещаю.

– А то оставайтесь! Ей-богу! Я хоть вас изваяю, что называется. Гоголь закончен. Примусь за вас.

– Арсений!

– Что, дорогая?

– Может, вы все-таки полечитесь?

– От чего?

– Ну, ладно вам! Страшно же! Вдруг вас скрутит ночью, вы один, «Скорую» вызвать некому…

– Не страшно, дорогая. «Чему быть…» – знаете пословицу? Не знаете! Американка! Приезжая, как люди говорят, фря. Знаете, что такое «фря»? Тоже не знаете? Ну вот! Как же с вами разговаривать? Печаль да скука!

Ева засмеялась и тут же всхлипнула.

– Я без вас буду скучать.

– Надо говорить «за вами». Знаете, как одесситы говорят, «скучать за вами».

– Я буду скучать за вами.

– Какая вы все-таки милая, Ева. Цены вам нет. Изломали вас. И поделом! Нечего было такой красивой «рожаться». Жили бы себе, как все прочие: ножки, ручки есть – и ладно! А вы тут, понимаешь, устроили нам алебастр с жемчугами!

– Приезжайте в Нью-Йорк.

– А жить где?

– А здесь вы где живете?

– А здесь так полагается. Раз я скульптор, ну, короче говоря, художник, с большой, разумеется, буквы – с большой! – то мне так и полагается по российским меркам: алкоголь, плюс гениальность, плюс нищета. Потом одинокая смерть, потом мировое признание. Лет через сто-двести. И все! Хорошо, спокойно, давно отработано! И я вписываюсь. Я в эту простую модельку ложусь, как карандаш в пенал. А в Америке вашей – что? Вы же меня только запутаете! Там нужно другую модель осваивать. Там эта наша, российская, не работает. Там мне за нее неловко будет. Вроде как она безвкусная… Вот какие дела…

– Арсений!

– Ну что, дорогая, что? Что вы все плачете сегодня? Пришел к вам – трезвый как стеклышко, с поручением. Всю ночь писал. С подарком, – он кивнул головой на небольшой сверток. – Вы разверните, кстати, а то обижусь. Не бойтесь: не одеколон. Только осторожней, не разбейте.

Ева развернула.

Девочка с длинными китайскими глазами лет двенадцати-тринадцати сидела на низкой скамеечке, прижимая к себе котенка. У котенка были такие же длинные, как у девочки, глаза. И волосы девочки, и шерсть котенка были как-то особенно нежно и старательно сделаны, так, что хотелось потрогать каждый живой, слегка шевелящийся волосок.

– Ну? А вы говорите: в Нью-Йорк! Что мне там делать? Подойдите и скажите «спасибо». Поцелуйте меня, если вам не противно. Или вам противно?

Ева подошла, он встал.

– А можно, я вас поцелую? Не перепачкаю я вашу белизну?

Она обняла его.

– Тихо стойте, Арсений, не шевелитесь. Помните, какой вам сон приснился?

Он глухо засмеялся в ее волосы.

– Про нищего старика и содержанку. Этот вы имеете в виду?

– А вам разве еще какой-нибудь снился?

– Вроде нет. Это у вас духи такие, да?

– Какие?

– Жасмином пахнете.

– Нет, это шампунь. Я его покупаю у своих родственников в китайском городе.

– Как – родственников?

– Шучу. Просто у китайцев покупаю. Мы, китайцы, любим цветы. Жасмин особенно.

Она поцеловала его в колючий подбородок и отодвинулась.

– Ничего-ничего, – почти угрожающе сказал он, – что нам эта жизнь? – Он сморщился презрительно. – Мелочь, букашка, и больше ничего! Одна из! А будут другие! Прекрасные! Чудесные! И там вы будете со мной! И никто вас не посмеет ни обижать, ни мучить! И водки там – нема! Один жасмин цветет, вот что. Один там белый жасмин, Ева.

– Вы заклейте письмо все-таки, а то неудобно.

– Нет, я, наоборот, хотел бы, чтобы вы прочитали. Сядете в самолет, делать будет нечего, ну и прочтите.

– То есть как: прочтите?

– Мне хочется, чтобы вы прочли. Потому что, дорогая, это письмо – оно не только Диночке. Оно и мне самому, и вам, и вообще… Диночка его, может быть, до конца и не дочитает. Она другим берет. Не начитанностью.

– Чем же?

– Вы думаете, я какую-нибудь гадость скажу? Боже меня сохрани! Даже если она меня бросит, даже если она меня уже бросила, ничего, кроме радости, она мне не принесла. И благодарным восторгом я ее помнить буду, а не обидой. А берет она беззлобностью. Такой, как она, – чтобы ну совсем не уметь злиться, – я такой женщины второй не встречал на свете. Даже вы по сравнению с ней – злючка и стерва. Вы, если вас разозлить, и укусить можете.

– Кого же это я укусила?

– Откуда я знаю? Может, пока что и никого. Но состаритесь и укусите.

Она засмеялась.

– Придете завтра со мной попрощаться?

– Приду. Если не сдохну. А зачем я вам нужен? К вам же этот, наверное, придет… Ваш. Попрощаться-то.

* * *

…Вот, как просто. Он придет ко мне попрощаться.

Тыпридешькомнепопрощаться.

Мыстобойпопрощаемся.

…Все я сделала, как он просил. Позвонила сразу, как ушел Арсений. Подошел, я положила трубку. Он сразу перезвонил – значит, один был дома! – сказал, что зайдет после пяти. А я улетаю послезавтра.

Улетаюпослезавтраслышишь?

Он, может быть, думает, что я останусь, чтобы продолжать эту жизнь? Останусь тут без Саши? Что ты, милый, я не останусь.

Укусить тебя на прощанье, как говорит Арсений? Ты ведь меня предал. Нет, это я тебя предала. Ну, кусай ты меня.

Какая разница?

Размывсеравнопопрощаемся?

Чушь лезет в голову, слова слипаются, мысли слипаются. Кто-то гримасничает внутри головы.

Я тебя укушу. Ты меня укусишь.

Какое страшное слово. Придумать же такое.

Помнишь, мы с тобой смотрели фильм здесь, у вас, в Москве, и он назывался «Мы так любили друг друга»?

Итальянский фильм.

Мысмотрелистобойпомнишь?

Или это был другой фильм? «До свидания, мальчики»?

Ах, Москва! Снег серебристый! Тополиный пух по бульварам.

Стихи, бутылки. Окуджава с Высоцким.

Ли-те-ра-ту-ра.

Катиного мальчика убили в Чечне. Катю убили в Нью-Йорке. Меня убили в утробе. Арсения убили в подвале. Ричарда убила я сама.

Мы отдохнем.

* * *

…Ну вот, звонок в дверь. У него же ключи. Может, это и не он. В глазок, в глазок! Как учила старуха.

Он. Кто же еще. Приглаживает волосы, прихорашивается.

Актеришка.

Никого нет лучше.

Не плакать. Никакого «над-рива».

Как говорила одна пожилая американка, изучающая русский язык: «над-рив».

Надрыв.

Это из Достоевского.

Ну конечно, из Достоевского. Кто еще такое придумает.

– Ева, прости меня.

…Что же это у нас все как в книжке? Как в самом скверном женском романе? Прости да прости. Сплошной над-рив.

– Ева, почему ты молчишь?

– Тяжело как.

– Ты что, решила уехать?

…Паника у него в глазах. Вместе с облегчением. Сам не знает, чего хочет.

До чего ты близок мне.

Будто я тебя родила.

– Да, послезавтра самолет. Вернее, даже завтра. Потому что очень уж рано утром послезавтра. Я лучше поеду с вечера, переночую в Шереметьеве в гостинице.

…Вопрос у него в глазах. Ну да. Значит, у нас есть ночь? Ночь-то есть, да кто ж тебя ко мне отпустит?

Как у вас поют: «а ночка темная бы-ы-ы-ла…!»

Не могу ничего сказать. Томас! Слова слипаются.

– Иди ко мне.

– Не могу. У меня страх внутри. Страх, страх.

– Ты моя люби-и-имая! Ты моя девочка. Что делать будем, Ева?

Ты запутался, бедный. Как раньше было просто. Знали, что делали.

– Прощаться. Помнишь? Ты меня учил? Слово это… как его? «Запохаживается». Мы будем, запохаживается, прощаться.

– Прости ее. Она…

– Ты думаешь, я из-за нее уезжаю?

– Ну что я могу тебе предложить, что? Я тебе говорил, что нужно было тогда, пять лет назад, до всего! Нужно было решиться, и все!

– Что сейчас ворошить! Как вышло, так и вышло. Запохаживается…

– Да вышло-то ужасно! Хуже смерти!

– Глупости ты говоришь: хуже, лучше… Я – с тех пор, как Катя умерла – думаю о смерти все время. Для меня это все слилось, раз она там… Но я знаешь чего боюсь? Вот я уеду, мы будем так далеко, и я даже не узнаю, что ты умер, а ты не узнаешь, что я… Мы и не простимся. Смыло нас, да? We don’t exist together… Any more.[73]

– Что? Подожди, ты мне ответь: зачем ты тогда так поступила? Как ты могла? Я же на коленях перед тобой стоял! А ты?

– А ты?

– Ты меня в аду бросила! В чем ты теперь меня упрекаешь?

– Ты меня предал. Ты меня предал сразу. Как только я уехала.

– Я тебя предал?

– Да.

– Давай не будем, а то, если мы начнем считаться… Я твои штучки тоже не забыл. Они покруче…

– Давай не будем. Люди всегда предают. Чтобы было потом, чем мучиться. Это, как у нас говорят, «часть пакета».

– У-у-ух, как я тебя люблю! Нет, ты же не знаешь!

– И я тебя. Знаешь, как вышло с Элизе? Мы с Сашей проходили мимо «Националя», а Элизе как раз – из подъезда. Саша закричал на всю улицу. Толпа собралась. Ты подумай, какой у меня был день? Утром – твоя жена чуть не убила, вечером – Элизе…

– Ева, иди ко мне! Ну, вот так. Девочка моя. Мы не прощаемся. Это просто перерыв. «Остановка в пустыне», как говорил Бродский.

– Почему вы все такие…

– Какие?

– Почему вы все в России так любите говорить цитатами? Все говорите одними и теми же литературными цитатами!

– Потому что мы культурная нация. Ну, что ты опять? Я же с тобой! Ева!

– Ты не со мной.

Оттолкнул ее. Бросился на кровать. Вытянулся, длинный и молодой, как мальчик.

Он всегда казался моложе в постели.

Легла рядом.

– Как же я жить-то буду без тебя?

– А я без тебя?

– Давай так: мы не прощаемся. Ты уезжаешь на время. Потом ты вернешься, когда все успокоится.

– Она не успокоится.

– Почему? Если бы ты сейчас не приехала… Она же уже успокоилась.

– Тебе ее жаль.

– А ты думаешь, легко это видеть, как кто-то рядом с ума сходит? Она была нормальной! С тяжелым характером, но нормальной. Сильной, иногда веселой. Помогала мне во всем. А сейчас она инвалид.

– А я?

– Ты?

Вжаться в него. Еще, еще. Еще! Кто куда уезжает? Никто, никуда. Ах, как темно, чудесно, лоб твой, локти. Подожди, давай расстелим. Давай вот так, под одеяло. Мне все время холодно, может, отопление не работает? Вот так. Подожди, не трогай меня, не шевелись. Мы спрятались. Нет нас. Сюда же она не придет? Не трогай меня. Я не плачу. Подожди, не трогай меня.

– Люби-и-имая!

– Спой мне.

– Что-о-о?

– Ну, спой мне! Помнишь, ты мне пел?

– Ты с ума сошла.

– Вот эту: «Вдоль по дороге пыль серебрится…»

– Не пыль. Это же зимой! «В лунном сиянье снег серебрится, вдоль по дороге троечка мчится. Динь, динь, дон! Динь, динь, дон! Колокольчика звон, колокольчика звон! То ли явь, то ли сон…»

Письмо Арсения, прочитанное Евой Мин в самолете:

«Моя Диночка, главное – ты не беспокойся, потому что я жив и здоров. Прикончил Николая Васильевича, он уже высох, стоит посреди мастерской совершеннейшим гоголем. Я им доволен. А доволен ли он мной – не знаю: кто его будет спрашивать? Я уверен, что ты, нежность и радость моего существа, тоже жива и благополучна, а то, что ты не звонишь и не едешь, – значит, у тебя есть на это свои причины, в которые я не должен вмешиваться.

Диночка, только не думай, что может случиться в нашей жизни такая глупость, как мое превращение в кого-то другого, то есть не бойся, что я из обожающего тебя мужика вдруг превращусь в строгого и сурового мужа, хозяина положения. Тогда пусть придет большой мускулистый черный человек из Гарлема и убьет меня.

Моя маленькая, моя ненаглядная Диночка, не бойся. Если ты считаешь, что я мешаю тебе, скажи мне об этом сама, и я устранюсь. Никогда и ни в чем я не посягну на твою свободу, никогда и ни в чем я не посмею осудить тебя. Ты на свете всех умнее, всех румяней и белее, помни это! И еще помни, что, как бы ты ни поступила сейчас, ты уже дала мне столько света, столько счастья и смысла, что их хватило бы на несколько больших и важных мужских жизней, а все ведь досталось мне одному.

Так что же, кроме благодарности, я могу чувствовать? Ты только пойми, радость моя, что существованье наше – как я его ощущаю – есть некая душная, ворсистая и колючая ткань, похожая на тюремное или больничное одеяло, – накроет тебя, и дышишь этим затхлым темным ворсом. Ты открыла лазейку для души в этой колючей тюремной ткани, и я увидел белизну воздуха. Оказывается, его много.

Все – ты, все потому – что ты.

Я недавно взялся перечитывать «Божественную комедию» – не бойся, радость, не стану я мучить тебя литературой, но когда Данте пишет о Беатриче, которую он видит только внутри света, всегда пронизанную желтым светом, то вот так же и я вижу тебя. Я не притворяюсь и ничего не преувеличиваю. Хорошо было ему, итальянцу длинноносому, – нашел слова и сохранил то, что видел, а мне приходится барахтаться в косноязычии, и еще боюсь, не сказать бы какую-нибудь неловкость, не напугать бы тебя глупой патетикой.

Ты – где бы ты ни была – все время рядом. Я тебя трогаю, я тебя ношу на руках, я глажу твое лицо, твою грудь, твои руки и ноги. Все твои изображения, мною выполненные, замечательно красивы. Вчера я долго разговаривал с тобой – помнишь? – где у тебя заплетена косичка и торчат ключицы, и, кажется, успокоил тебя, ты уже не плачешь. Кто знает, а не есть ли именно это – мыслимое, воображаемое, ни от чего, ни от каких дурных обстоятельств не зависящее существование двоих – высшая и самая благородная, самая благодарная и благодатная для души и тела форма совместной жизни?

Письмо мое тебе обещала передать женщина, о которой – пока не увидишь ее глазами – говорить трудно. Но, раз она передаст, ты ее и увидишь. Радость моя, не плачь. А.»

* * *

…Катя, я пришла. Ричард. Никогда не было такого снега. Откуда банка здесь? С цветами какими-то, одни стебли остались. Значит, кто-то был без меня. Принес цветы. Сейчас я ее уберу. Вот так. Саша такой умный, он для своих лет просто невероятный ребенок, опережает сверстников. Я только вчера прилетела. Завтра приступлю к делам. Нужно продавать дом в Нью-Рашел, нужны деньги. Я объяснилась с Элизе. Ты была права, мы с папой ничего не понимаем в людях. Он любит ребенка. А с деньгами я ему – ну, что делать, – помогу. Ричард, если издательство не принесет никаких денег до весны, я его продам, есть покупатели. Ты был бы не против, я знаю, потому что времена изменились. Что сейчас заработаешь книжками? Ну, в крайнем случае, пойду преподавать, придумаю что-нибудь. На доме в Нью-Рашел, я думаю, заработать можно очень неплохо, а квартира наша выплачена. Так что ты не волнуйся за меня, не такая уж я непрактичная. Вы мне простите Москву, вообще – вы простите меня. Катя, спокойно тебе там? Папа с тобой. Вот, опять повалило. Что же это за зима такая: один снег.

* * *

Доктор Груберт начал чувствовать почти отвращение к своей работе. Укорачивая носы, приподнимая и увеличивая груди, прижимая обратно к черепу оттопыренные уши, обманывая природу, превращая старуху в девушку (бабочку обратно в гусеницу!), омолаживая гомосексуалистов, он постепенно начал чувствовать себя каким-то почти шарлатаном, доктором Фаустусом с его опытами. За каждым измененным им человеческим обликом стоял обман, в результате которого все, и без того непонятное, становилось еще непонятнее.

Тропинка к душе, неброско проложенная природой, зарастала ложью.

Как странно, что месяц назад он и думать не думал о таких вещах.

…Может быть, у него у самого депрессия? Или это просто дикая, непроходящая усталость, вызываемая не столько количеством часов, которые он проводит на работе, сколько ни на секунду не отпускающими его мыслями?

…Вот он просыпается утром. Первое, что обжигает: Майкл! Потом цепочка: родители, Айрис, Элла, МакКэрот, смерть Николь, и каждый раз, в самом конце, – Ева Мин.

Шестнадцатого января – он уже собирался уходить – секретарша спросила, подойдет ли он к телефону.

– Кто?

– Просили не говорить. Женский голос.

Он подошел:

– Алло.

Она закашлялась.

– Вы что, простужены? Когда вы вернулись?

– В среду.

– Ну, – сказал он, уже слыша не ее, а только неприятно громкий стук своего сердца, – welkome back![74]

– Я бы хотела увидеть вас, – прозвучало робко, видно, боялась, что он откажет. – Если у вас есть полчаса…

– Когда? – грубовато, а все потому, что сердце своим стуком мешало ему, перебил доктор Груберт. – Вы что, хотите сегодня?

– Мне все равно.

– Если вам все равно, давайте, как тогда, в шесть часов. Там же. Нет, в шесть я не успею, – он сообразил, что нужно заехать домой, взять дневник, чтобы отдать ей. – Нет, в семь.

– В семь, – эхом повторила она.

Он опоздал на двадцать минут. Дикие пробки, не рассчитаешь.

Она уже сидела за столиком и внимательно смотрела в меню. Похудела, побледнела. Постарела, кажется. Да, постарела. Но спокойна. Тихая, спокойная. Увидела его и привстала навстречу. Доктор Груберт дотронулся до ее щеки холодными губами.

– Вы давно меня ждете?

– Только что пришла.

…Чужая совсем женщина. Уставшая. Красивая, как всегда. О чем нам с тобой говорить?

– Хорошо съездили?

Усмехнулась.

…Не хочу я ничего знать. У тебя своя жизнь, у меня своя. Спросил из вежливости.

– Какая операция у вас была, Саймон?

На сей раз он усмехнулся.

– Сердце. Неожиданно. Я про него и не вспоминал никогда. Но ничего, пока обошлось.

Она вынула из сумочки конверт.

– Мой долг, Саймон. Спасибо.

Он стал малиновым. Нужно взять. Не заострять на этом внимания.

– Спасибо. Зачем было торопиться…

Сунул конверт в карман пиджака.

– Что мы заказываем?

Теперь углубились в меню оба. Та же самая официантка с золотистыми веками остановилась над их головами в своем розовом, с черными разводами, кимоно.

– Вино будем пить? Или лучше сакэ?

Ева пожала плечами:

– Все равно.

– Тогда два сакэ, пожалуйста.

Принесли сакэ.

– За вас. Рад, что вы вернулись.

– Саймон, не проклинайте меня.

– «Проклинайте»! Объясните мне: зачем вы все это сделали? Ну, я имею в виду: пришли ко мне, дали этот… – он запнулся, вынул из портфеля синюю тетрадь, положил перед ней. – Зачем вам все это понадобилось? Если вы все равно собирались ехать в Москву, и там…

Смотрит на него исподлобья.

Какая все-таки она прелестная. Вот уж, действительно, лицо.

А что у нее внутри?

– Я, наверное, – она сморщилась, борясь с подступившими слезами, – я хотела… Нет, не могу.

Заплакала все-таки, оглянулась на официантку. Доктор Груберт опустил глаза.

…Страшное существо женщина. Самому бы не заплакать.

– Ева, – сказал совсем не то, что хотел. Само произнеслось. – Если я вам могу пригодиться, то я ведь никуда и не денусь. Не врите мне только.

Она отрицательно затрясла головой.

– Мне раньше, – продолжал он, не глядя на нее, – почти ничего никогда не снилось. Я человек без воображения, судя по всему. Сын мой – тот совсем другой, даже странно, что у такого чурбана… Но я не об этом… Так вот: не снилось мне, не снилось, и вдруг, как прорвало, начало сниться. И один сон… Ужасно неприятный. Такой, знаете, сон, что я никак не могу от него отвязаться. В нем произносится имя, которого я никогда и не слышал. Мне кажется, что оно вообще русское. Ви-та-лий. Есть у русских такое имя?

Ева кивнула.

– Так я и думал. Но корень-то латинский: vita – жизнь.

– О чем сон? – спросила она.

Доктор Груберт махнул рукой:

– К сожалению, из серии кошмаров. Будто я пошел покупать себе место для могилы, заплатил, потребовал квитанцию, и в ответ на это меня зверски избили. Огромный мужчина избивал. По имени Виталий. Откуда я взял это имя, убейте – не знаю. И само кладбище тоже странно выглядело. На наши и не похоже.

– Какой у нас с вами опять получается разговор, – делая упор на слове «опять», пробормотала она. – Мне, кстати, в Москве один человек сказал, что все мы живем не только здесь и не только сейчас. Это, сказал он, просто один из вариантов… Которых много. Так что все, чего мы в этой своей жизни не знаем и не понимаем, все это где-то должно быть понято и объяснимо… Объяснено, лучше сказать. Сны, может быть, связывают эти жизни. Может быть, они посредники…

– Ну, – доктор Груберт резко махнул рукой. – Бог с ними, с этими восточными премудростями! Вы когда теперь в Москву собираетесь?

Блестящий ее взгляд.

– Я больше не собираюсь.

– Что так?

– Вы знаете, – не отвечая на его вопрос, с силой прошептала она и вся перегнулась к нему поверх тарелок. – Я, кажется, правда поняла одно: внутри моего, или вашего, или еще чьего бы то ни было сегодняшнего дня ничего решить невозможно. Ни исправить, ни искупить. Так эта жизнь устроена. Что сделано – то сделано, что наворотили мы – то мы наворотили, что перепутали – то перепутали. Все грехи наши с нами, и ничего нельзя. Ничего! Нельзя, поздно! Потому что кто-то уже умер от этого, а кто-то заболел, а у кого-то все внутри стало другим. Или еще страшнее – чей-то ребенок, не дай Бог, заплатит. Не дай Бог! Но… – Она замолчала и опять прожгла его своими узкими, полными остановившихся слез глазами. – Но именно потому, что мы так неверно – ведь все об этом в глубине себя догадываются – именно потому, что мы так прожили, уже прожили, мы все без исключения, – я не знаю, как это лучше сказать, – именно поэтому я стала верить, что это не конец, что всю эту путаницу, всю эту паутину мы должны будем где-то распутать…

Она громко всхлипнула и тут же зажала ладонью рот.

– Иначе зачем все это?

* * *

…Было уже одиннадцать – начало двенадцатого.

Ресторан закрывался. Кроме них, в дальнем углу сидела молодая японская парочка – девочка и мальчик, которые, судя по всему, ссорились и в чем-то упрекали друг друга. Наконец девочка вскочила, схватила с вешалки свое пальто и выскочила на улицу. Мальчик остался сидеть, как будто окаменел. Чувствовалось, что от неловкости и огорчения он не может не только встать и уйти, но даже пошевелиться.

Красная свечка в инкрустированном подсвечнике почти догорела. Официантка с золотистыми веками выглянула из дверей кухни и откровенно зевнула улыбающимся ртом.

– Завтра я не оперирую, – сказал доктор Груберт, – у меня всего две консультации. День нетрудный. Но ведь они опять обещали снег.

Бостон, май 2003

Примечания

1

«Безупречная красота после сорока» (англ.).

2

Пожалуйста, не надо…

3

Извините, вы, наверное, ошиблись номером (англ.).

4

– Послушай, мы где?

– Ты завтра увидишь, тебе понравится.

– А папа здесь?

– Спи, мой сладкий, спи… (англ.)

5

Что случилось? (англ.)

6

Потому что… (англ.)

7

Папа! (англ.)

8

Не говори со мной по-русски! Я не русский! Я американец! (англ.)

9

Веселое Рождество (англ.).

10

Я хочу мороженого (англ.).

11

Что ты делаешь? (англ.)

12

Что? Что со мной происходит? (англ.)

13

Я говорил – я тебя не понимаю! Я говорил тебе! (англ.)

14

Он не останется со мной, он не может… (англ.)

15

С вами все в порядке, сэр? (англ.)

16

Это ничего, просто алкоголь (англ.).

17

Веселого Рождества! (англ.)

18

Нет! Нет! (англ.)

19

Слава Богу (англ.).

20

Что я буду делать? (англ.)

21

Гандикап – состояние, при котором сочетание физических, умственных, психологических и/или социальных качеств или процессов затрудняет приспособление человека, не позволяя ему достичь оптимального уровня развития и функционирования (медицинский, психологический термин).

22

– Где здесь обезьянки? Мне нужна одна или две.

– Зачем они тебе?

– Они составят мне компанию, а то здесь очень скучно (англ.).

23

Господи, помилуй! (англ.)

24

Hадежда (англ.).

25

«Для него».

26

Да, это я. Я звонил тебе из Нью-Йорка неделю назад. Меня зовут Элизе. Я только что приехал, чтобы забрать сына, ты знаешь (англ.).

27

Прошлый раз… Я говорю тебе, я не знаю, где она. Почему ты не позвонил ей из… Из Штатов? Ты можешь узнать ее номер у родственников… Может быть, они знают (англ.).

28

Зачем вам квитанция? (Второе значение Quttung – расплата.) (нем.)

29

Француз.

30

Сувениры, сувениры! (англ.)

31

Понравилась, сэр? (англ.)

32

Хорошая (англ.).

33

Легко? (англ.)

34

Холодно и… (англ.)

35

В лес (англ.).

36

Кто есть кто (англ.).

37

Ты просто переводчица! И ничего больше! С чего ты взяла, что можешь решать за меня? Просто переводи то, что я говорю! Мадам, ваш муж должен знать адрес моей тещи! Мне нужен этот адрес. Это значит, что мне нужно поговорить с вашим мужем. Где он? (англ.)

38

Ну ладно. Что она хочет? Почему она пригласила нас? Спроси ее! (англ.)

39

Послушай, скажи ей, что я никуда не уйду! Я буду ждать ее мужа прямо здесь! Мне нужен этот адрес, чтобы забрать сына! И все! (англ.)

40

Просто скажи мне, где она. Я не собираюсь тебя беспокоить, парень. Это все, что мне нужно (англ.).

41

Что он сказал? (англ.)

42

Я не сдамся. Я позвоню тебе в любом случае (англ.).

43

Мне жаль, дорогая. Это не твоя забота… Ты можешь возвращаться в Нью-Йорк, а я останусь… (англ.)

44

Ева, посмотри на солнце! Это прямо папино лицо! (англ.)

45

Я не могу! Посмотри на его лицо! Это мой папа! Где он? (англ.)

46

Папа! Смотри! Это мой папа! (англ.)

47

Смотри! Смотри! (англ.)

48

Я не хочу… Я не русский, я из Нью-Йорка! Куда делся папа? (англ.)

49

Ты видел моего папу? Я его видел! А она – нет! (англ.)

50

Почему ты улыбаешься? Скажи ему, я видел папу! (англ.)

51

Нет!.. Он прямо здесь! Я знаю! (англ.)

52

Пластическая хирургия (англ.).

53

Извините, я не говорю по-русски, что вы хотите? (англ.)

54

Кто это был? Что ей от нас нужно? Она прямо сумасшедшая! (англ.)

55

Саша, тебе страшно? Нет? (англ.)

56

Лучше рыбу. Рыба получится? (англ.)

57

Она живая? Я не хочу мертвую. Я хочу вот эту рыбу, Еву. Ты знаешь, что она рыба? (англ.)

58

Кто рыба? Она леди! (англ.)

59

Яблоко (англ.).

60

Гринкарта (также «зеленая карта») – удостоверение личности или так называемая идентификационная карта, подтверждающая наличие вида на жительство у негражданина США, постоянно проживающего, и предоставляющая право трудоустройства на территории этой страны.

61

Неотразима (англ.).

62

Я должна вернуться домой (англ.).

63

Домой. (англ.).

64

Я еще не хочу домой. Я хочу в «Макдоналдс». Пойдем, я тебе что-то покажу, Ева (англ.).

65

Папа! Это был ты! (англ.)

66

«Ускользающая красота» (англ.).

67

Ну, как тебе тут было, сынок? Хорошо было здесь, в Москве, вместе с бабушкой? (англ.)

68

Слишком много слез. Но все остальное было хорошо, было весело. Я ее люблю. Она милая (англ.).

69

Посмотри, как он разговаривает! Он никогда так не говорил! Да, он и впрямь смышленый парень, я горжусь тобой, сынок! (англ.)

70

Папой (англ.).

71

Спасибо. Надеюсь, увидимся. Как вас зовут? (англ.)

72

Меня зовут Хоуп (англ.).

73

Мы вместе больше не существуем… Совсем… (англ.)

74

Добро пожаловать обратно (англ.).

Content

Ирина Муравьева
Портрет Алтовити

Часть первая

Часть вторая

Примечания