Прийя Базил

Имбирь и мускат

Посвящается моим родным, у которых в запасе всегда полно историй.

И Мэтти, который помог мне написать собственную.

— Что там за беда? — спросил он.

— Да не то что беда, — сказала его жена. — Просто история двух людей, которые живут вместе, постепенно что-то открывают друг в друге, но открывают далеко не все.[1]

Патрик Уайт. Древо человеческое

Часть I

1

«Помни, все можно скрыть, только не Имбирь и Мускат, Любовь и Запах», — влажно прошептала Бибиджи на ухо Сарне перед отъездом из Амритсара. Что это было — попытка утешить или предостеречь? Сарна так и не поняла. Она накрутила уголок пурпурного сари на палец и стерла с уха влагу материнского прощания. Отзвук слов еще долго звучал в ее голове, пока крупный силуэт машущей с перрона Бибиджи не исчез вдали. Лишь тогда Сарне стало легче; наконец-то она уезжает прочь от этих мест.

Когда двадцать шесть часов и тысячу четыреста километров спустя они прибыли в Бомбей, впереди их ждал еще долгий путь. Очень долгий. Четыре тысячи пятьсот двадцать восемь километров, если точнее. Сарна надеялась, этого будет достаточно.

Погода словно бы жалела все, что Сарна так непринужденно оставляла позади — воздух накалился до сорока пяти градусов. Под беспощадным июньским солнцем гавань исходила потом вялой жизнедеятельности. У заборов столпились в недвижном бессилии торговцы, чересчур утомленные, чтобы зазывать покупателей, бездельники, у которых зной отбил охоту предаваться праздности, и нищие, от жары забывшие о своих недугах. Море было нездорового серо-зеленого цвета, оно лениво развалилось, будто страдало от сильнейшего солнечного удара. Среди этой картины всеобщего изнеможения выделялся единственный островок работы: могучая скрипящая туша «Амры», корабля, который с минуты на минуту должен был отплыть в Момбасу, в Кению.

Туда-сюда сновали носильщики, согнувшись вдвое под тяжестью багажа. Все, что можно было наполнить или завязать в узел, служило им для переноски вещей. Неослабевающий поток обитых железом сундуков, деревянных ящиков, мешков и разноцветных узлов из старых сари ловко преодолевал скопления пассажиров и провожающих. Беспокойная толпа пыталась противостоять жаре, поглощая воду с лимоном, которую разливали с деревянных повозок деловитые худощавые торговцы — казалось, они выработали в себе верблюжью устойчивость к зною. Среди торговцев равнодушно бродили карманники и прочие мелкие жулики. День для них был удачный: в такую жару люди увлечет: но обмахивались веерами, вместо того чтобы следить за пожитками. Но даже воры были не в состоянии собраться с силами и всерьез взяться за легкую добычу.

Сквозь весь этот кавардак к кораблю пробирались молодожены, Сарна и Карам. Он был не в духе. Из Амритсара они ехали в тесноте, а неумолимый зной совершенно его вымотал. В медленном продвижении на корабль со всем скарбом приятного тоже было мало. Носильщики помогали тащить багаж, но в напрасных попытках упорядочить их работу Карам чувствовал себя пастухом, ведущим стадо овец по оживленной улице. Только вот крепкой дубины для нерадивых животных у него не было, поэтому приходилось полагаться на свои глаза, чтобы не упустить из виду всех четырех проныр; на голос, чтобы погромче ругаться и поддерживать скорость движения; на собственное проворство, чтобы не отставать от шустрых носильщиков и быстро двигаться сквозь плотную толпу и еще более плотный зной.

— Болван! — заорал Карам на одного. Тот остановился прямо посреди дороги и ковырял в носу. — Решил отдохнуть? Занимайся собой в свободное время. А сейчас изволь позаботиться о моих вещах!

Еще минуту носильщик с непроницаемой миной продолжат свое занятие, а потом вернулся к работе.

— Бездельник! И куда тебя понесло?! — завопил Карам другому недотепе, который, по-видимому, сбился с пути и взял вправо, хотя «Амра» была прямо перед ними.

— Так быстрей выйдет! — ответил носильщик, словно не видел ничего дурного в том, чтобы обойти очередь сбоку и вклиниться в нее уже спереди.

— Никаких «быстрей», а ну поворачивай обратно! Мы идем прямо, как и все, — постановил Карам. Он оглянулся и увидел жену, которая с любовью несла сумки, набитые манго — в последнюю минуту она настояла на том, чтобы их купить. Жара не пощадила и Сарну, оставив на ее щеках красные пятна, Острый нос, влажный от испарины, блестел на ее лице, точно алмаз тонкой огранки. Сердце сжалось в груди у Карама. Боже, как она прекрасна! Это откровение снова и снова поражало его до глубины души.

Однако красота Сарны еще не означала, что ее не в чем было упрекнуть. Карам винил жену за задержку в гавани. Ее упрямство и желание забрать из Индии все до последнего привели к тому, что он теперь, будто сумасшедший циркач, гонялся по адскому пеклу за четырьмя носильщиками. Карам вез домой, в Африку, молодую жену и тяжелый опыт — а это не нуждалось в сумках. Сарна, впрочем, без труда восполнила недостаток его багажа, взяв с собой из Амритсара все, что только можно было.

— Не понимаю, ты хочешь открыть в Африке собственный магазин? — Карам изумленно наблюдал, как жена складывает в сумки травы, пряности и прочую сушеную снедь, которой запросто хватило бы на всю жизнь.

Сарна рассмеялась и покачала головой.

— Куда тебе столько? — не успокаивался Карам. — Ты сможешь купить все это там!

Она приподняла брови и усмехнулась:

— Просто на всякий случай, С'дхарджи.

Он с приятным удивлением отметил, что Сарна обратилась к нему сокращенно. «Сардхарджи»[2] недолго оставалось в устах Сарны в своем первозданном виде. Карам прекрасно знал, что супруге негоже так разговаривать, но ему нравилось милое «С'дхарджи». Он принимал его за свидетельство любви и каждый раз радовался, услышав это слово.

Менее приятным было «на всякий случай» — так Сарна могла объяснить все, что угодно. Карам беспомощно наблюдал, как сундуки наполняются кухонной утварью, ярдами тканей для шитья, мешками хны, грудами одежды и непонятными лекарствами. Если все эти вещи по крайней мере имели предназначение (хотя он и сомневался в их ценности), то остальное просто приводило его в замешательство: всевозможные тряпки и обрезки, пустые пузырьки и коробочки, поношенная детская одежда…

Карам пытался противостоять этой накопительной тактике, причем самыми разными способами. В его голове один за другим складывались неопровержимые аргументы:

— У нас не хватит сумок. Перевезти весь этот хлам в Африку будет очень трудно. Таможня нас не пропустит. В Найроби нет кладовки. Половина вещей разобьется по дороге.

Однако Сарну это не остановило. Карам наткнулся на сумки, которые словно были полны радугами — там лежали разноцветные паранды, искусно выполненные украшения для кос. В других заманчиво сверкапи бинди для Сарниного лба и листы серебряной и золотой фольги для индийских сладостей, например, барфи, которые она так любила готовить.

— Зачем все это? — не унимался Карам.

— На всякий случай, — повторила Сарна отчетливо и таинственно. Чтобы делать запасы, никаких объяснений не требовалось. Так подсказывало ей сердце, а значит, так и нужно было поступать. Любые попытки образумить Сарну разбивались о три слова, которые оправдывали буквально все.

Эти слова всегда раздражали Карама. Такие намеренно бессмысленные и упрямые, они были очень похожи на загадочное «потому», каким родители часто растолковывают детям что-то непонятное. Они подразумевали некоторую законченность, но вызывали лишь новые расспросы и сомнения. Чем больше Карам об этом думал, тем больше его охватывала ярость. «На всякий случай» было для него пустой отговоркой. Ни один суд мира не признал бы этой бессмысленной мантры. Впрочем, Карам и Сарна были только на предварительном заседании любовного суда, где, как известно, молодым часто делают поблажки.

По правде говоря, Карам горячился потому, что страсть Сарны к изобилию противостояла его стремлению к умеренности. Он не выносил беспорядка. Если что-то лежит без дела, значит, в доме неразумно распоряжаются средствами. Лучше иметь под рукой несколько полезных вещей, чем необъятные запасы рухляди — такова была философия Карама. Еще он переживал, что склонность Сарны к накопительству говорит о ее материализме. В будущем это может не лучшим образом отразиться на семейном бюджете.

В конце концов настоящая любовь победила. Карам покорился прихотям жены. Она забила до отказа невероятное количество коробок — «на всякий случай». И пока они пытались сдвинуть с места громадный багаж, Сарна умудрилась купить еще три ящика манго. Разумеется, Карам был против, но все его возражения ни к чему не привели.

— Будь по-твоему, — сдался он. — Сама их понесешь.

«Кажется, ей это ничего не стоит», — подумал Карам и взглянул на жену, царственно шагающую сквозь толпу в пурпурном сари, элегантную даже под грузом трех сумок манго. Он заметил восхищенные и зачарованные взгляды прохожих, обращенные на нее, и внезапно усталость сменило другое чувство: желание прижаться носом к ее коже, поглубже вдохнуть дивный запах и забыть обо всех испытаниях, выпавших ему за день. Образ Сарны, несущей манго, волновал и другие части его тела. Пусть слова и поступки жены подчас злили Карама, стоило ему лишь взглянуть на нее, как он тут же становился беззащитным.

— Сахиб! — Его внимание мгновенно вернулось к одному из носильщиков, который уже добрался до палубы и ждал, когда с ним расплатятся.

В груди Карама закололо раздражение — словно кто-то неумело дернул струну ситара. Сколько же денег они потратят на это барахло! Он быстро подсчитал плату носильщикам и отдал половину суммы. Те принялись громко возражать.

— У меня больше нет, — пожал плечами Карам.

Они не ушли и начали бросать на него сердитые взгляды. Карам отвечал тем же, однако эти люди были знатоками своего дела и умели выражать гнев, иначе не смогли бы заработать себе на жизнь. Самообладание вскоре покинуло Карама, но мысль о том, что придется снова лезть в карман, была ему противна. Когда подошла Сарна, он взял у нее одну сумку и протянул носильщикам.

— Возьмите манго вместо денег.

Сарна тут же бросила остальные сумки, подскочила к мужу и вырвала у него из рук фрукты.

— Не смей! — воскликнула она. — Они мои!

Карам быстро расплатился.

— Проклятые воры! — пробормотал он вслед уходящим работникам, точно это они были во всем виноваты. Потом, не глядя Сарне в глаза, он стал придумывать, как переместить багаж с главной палубы на палубу третьего класса. До него вдруг дошло, что придется обратиться за помощью к корабельным носильщикам, а это вдвое дороже. Вслух он ничего не сказал, потому что Сарна все еще кривила свои прекрасные губки.

Широкая палуба третьего класса кишела людьми. В брюхе межконтинентального лайнера не было различий между мужчинами, женщинами и детьми. Балом правил багаж. Все работало исключительно по системе багажных привилегий — чем больше у тебя сумок, тем больше места ты получишь. Однако выиграть этот приз было не так-то просто. Карам удивленно отметил, что их скарб еще сравнительно мал. Во взгляде Сарны читалось ликование. Карам смиренно покачал головой и улыбнулся.

Люди грузили на корабль самые разные припасы — от привычных до поистине изумительных. Вещи выстраивались причудливой вереницей: швейные машинки, велосипеды, мешки с мукой и пряностями, пузатые банки с соленьями, ведерки топленого масла, тюки постельных принадлежностей, перевязанные длинными полосами хлопка, коробки с отверстиям и для вентиляции, в которых уютно лежали овощи и фрукты. Среди этих вполне узнаваемых предметов имелись и таинственные: деревянные ящики, заколоченные со всех сторон, громадные железные контейнеры, запертые на висячие замки. Еще больше поражали глаз свертки неясных очертаний, обернутые красочными тканями и обвязанные бечевкой, — они двигались по палубе, напоминая зловещих кукол вуду.

Багажный парад был, вне сомнения, захватывающим зрелищем, но владельцы богатств заслуживали не меньшего внимания. Растрясенные морской качкой, все они были начеку и, подобно охотникам, обозревающим местность в поисках добычи, высматривали подходящее место для поклажи и тут же его занимали. Семьи похитрее плотно смыкали ряды и единым строем — головы опущены, локти наготове — двигались к намеченной цели.

Фокус заключался в том, чтобы быстро расстелить простыню или матрас на полу (а иногда и несколько простыней), затем обложить их по периметру сумками и таким образом захватить территорию. Особо изобретательные пассажиры, дойдя до места, начинали кашлять, рыгать или пускать газы, взяв пример с братьев наших меньших, которые резким запахом отмечают границы владений. Разумеется, народ сторонился зловонных лагерей.

Устроиться поудобнее для долгого путешествия в третьем классе было задачей не из легких — сложнейшее испытание таких человеческих качеств, как вероломство и наглость. Карам не был готов к этому. Зато Сарна попала в свою стихию. Минуту-две она смотрела, как муж вежливо пропускает других пассажиров, после чего решила взять все в свои руки. Внезапно она бросилась вперед, кашляя и хрипя, по пути расталкивая соперников, а потом рухнула на пол и стала изображать приступ какой-то неведомой болезни: закатывала глаза, трясла руками и ногами, расчищая территорию, пока не подоспел Карам. Люди в ужасе таращили на нее глаза и быстро шли дальше, чтобы занять свое место. Когда прибыли носильщики, Сарна принялась деловито объяснять им, что и куда ставить. Карам был смущен и восхищен одновременно. Он вспомнил словечко «чалаако», которым родные сестры порой дразнили Сарну, и улыбнулся. Да, вот уж действительно бестия!

* * *

Сарна смотрела на исчезающую вдали Индию. Удивительно, как легко покидать страну своей юности! Вот бы и внутренний, духовный переезд состоялся так же легко… Прошлое Сарны проникало в ее будущее. Карам злился, что они берут с собой слишком много хлама, даже не догадываясь, какой багаж везет Сарна в душе: бремя нежеланных воспоминаний.

Стремление Сарны к накоплению удивительным образом отражало устройство ее памяти. Хотя тут она была скорее жертвой, нежели повелителем, и не могла решать, что оставить и в каком количестве. Ее память, как и всякая другая, действовала в согласии с собственной логикой. Она особенно бережно хранила то, о чем сама Сарна мечтала забыть. Она незаметно, с завидной ловкостью, которой было невозможно противостоять, подсовывала воспоминания о былой любви и постыдных ошибках. Ну почему мы запоминаем все, что хотим, но не умеем забывать?

Забвение встречается в спектре нашего жизненного опыта трижды. На одном конце — бытовые мелочи: мы забываем купить соль или вовремя оплатить счета. За упущения такого рода мы себя корим. На противоположном конце спектра находится самый тяжелый и жизненно важный опыт. Плохая память здесь приносит сладчайшее из облегчений: мы можем забыть травмы, боль, унижение — так женщины забывают о родовых муках и вновь подвергают себя этой чудесной пытке. Между двумя крайностями расположено все остальное, что с нами происходит: неохватное царство накопленного опыта. Мы столько всего видим, чувствуем, слышим, делаем и неизменно хотим еще — где же все это хранить? Забвение расчищает место для новых впечатлений.

Получается, оно — полезное и неотъемлемое свойство памяти, которое действует по собственным законам и имеет свои методы отбора. Порой оно причиняет боль, вынуждая помнить дурные поступки и тяжелые испытания. Может, на то есть разумные причины, однако сейчас Сарну заботило другое. Она смотрела на зыбкое море и не желала задаваться вопросом «почему?». Уж очень он неприятный. Мы охотнее задаем его другим, чем себе.

Сарна укуталась сари, как шалью, и подумала, что подчас люди сами решают забыть о чем-нибудь. Например, когда остается всего одно манго, они забывают поделиться с другими. Но Сарну волновали не фрукты. Всюду ее преследовали яркие напоминания о прежних ошибках и горе. Деваться от них было некуда, исчезать по мановению руки они не хотели. Навязчивые образы роились в ее мозге, и усмирить их было невозможно.

Сарна раздраженно потрясла головой, словно желая изгнать дурные мысли. Гранатовые серьги в ее ушах сверкнули на солнце, точно леденцы. Запоминать так просто… Составь список и зубри, пока не выучишь наизусть. Наверняка есть способ избавиться от ненужных воспоминаний. Сколько всего она стерла бы с грифельной доски своей памяти! Стыд свернулся внутри ее клубочком, как мысль, не смеющая оформиться в цельную идею. Сарна опозорила себя и свою семью. Последствия той ошибки почти нагнали ее, подобно охотнику, который мчится за оленем, уже оцарапанным первой пулей.

Сарна прищурилась. Корабль сильно качнуло, и она вцепилась в перила. Она хотела всего-навсего забыть, а между тем постоянные попытки стереть нежеланные мысли лишь делали их еще более отчетливыми.

Она подумала о будущем и попыталась нарисовать свою жизнь в Найроби. Однако старые воспоминания вновь пробились сквозь вуаль ее фантазии, и она подчинилась им, проигрывая в голове страшные сцены и воображая иной мир, в котором сбылись многочисленные «если бы», мучившие се столько времени. Жить стало чуть легче.

Неожиданно Сарну осенило: раз она не может забыть, то хоть попробует запомнить все так, как посчитает нужным. Надо пересмотреть все подробности, переиначить факты, изменить имена и убрать лишнее. Она будет управлять своей памятью до тех пор, пока та не поддастся.

Это же давно известный прием: берешь лекало и вносишь в готовый рисунок небольшие исправления. Может, что-нибудь и получится? И ты даже обманешь саму себя. Это всего лишь вопрос времени.

* * *

— Съешь хотя бы штучку, Дхарджи, — приговаривала Сарна, уплетая третье манго подряд. Карам заметил, что она предлагает ему лакомство, но не дает. Он нисколько не обижался, потому что почти наелся, глядя на жену: она отрывала кожицу зубами и ногтями, а потом впивалась в медовую мякоть. Ее аппетитное чмоканье напоминало звук, какой издает парочка, занимающаяся любовью. Ее губы, влажные от желтоватого сока, сверкали, точно рассвет. Ароматный сок стекал по пальцам и собирался в лужицы жидкого топаза, которые она с удовольствием слизывала.

— Обожаю! — Сарна обсосала косточку со всех сторон и бросила на пол, где уже лежали две другие, волокнистые и блестящие. Потом, улыбнувшись Караму, она достала еще манго. — Ну же, поешь, Дхарджи.

— Тебя скоро стошнит, — упрекнул ее муж. — Лучше перестань.

Может, тогда прекратятся сводящие его с ума фантазии. Сарна ела манго с чувственным аппетитом, которого он никогда не замечал в ней во время занятий любовью. До сих пор у них был только поспешный и стыдливый секс: неясный шорох в темноте, пока все домашние спали. Карам ни разу не видел влечения в глазах жены, ее губы никогда не были влажны от страсти, она никогда не впивалась в него так же исступленно, вылизывая плоть до блестящей сердцевины.

Сарна будто не слышала Карама и продолжала есть. Манго было ее излюбленным лакомством. С самого раннего возраста с июня по август она жадно поглощала эти золотистые райские плоды величиной с ладонь. И каждый год Бибиджи прилагала все усилия, чтобы унять ненасытную дочь. Сначала она пугала ее вредом здоровью: «Ты вскипишь изнутри и взорвешься! Знаешь, сколько в них всякой дряни? У тебя будут прыщи и долгие месячные. Кто захочет на такой жениться?!» Когда это не помогло, мать стала покупать меньше манго. Сарна все равно брала свое — выменивала фрукты у сестер или тайком пробиралась на кухню среди ночи, чтобы устроить себе маленький праздник. В конце концов Бибиджи объявила на манго мораторий: «Больше этой гадости в нашем доме не будет, пока ты не научишься себя вести!» Она твердо придерживалась собственной, неверно истолкованной теории Аюрведы о «холодной» и «горячей» пище, тщательно следя за тем, чтобы в диете ее дочерей было поменьше «горячих» продуктов: винограда, яиц, орехов, сушеных фруктов и красного перца. Бибиджи верила, что они плохо действуют на женский организм, приближают половую зрелость и, что еще хуже, пробуждают любовные инстинкты, способствуя аморальному поведению. Остальные ее дочери тоже любили манго, но больше всего Бибиджи волновалась за Сарну, потому что она была необыкновенно красива, своенравна и остра на язык. Между ней и матерью с самого начала возникло трение: еще в младенчестве Сарна отказалась от груди. Бибиджи с трудом воспитывала упрямицу-дочь, и кто знает, чем бы все закончилось, разгуляйся в ее крови фруктовые страсти.

Когда наступал манговый сезон, Сарна становилась одержимой. Как пчелы не могут жить без меда, как суки в брачный период должны найти кобеля, так и она изыскивала способы удовлетворить свой аппетит. Красота была ей верным помощником. Домашние слуги, забыв о гневе хозяйки, преподносили Сарне манго в обмен на мимолетную улыбку. Иногда девушка убегала из дома и отправлялась на рынок, где все торговцы охотно угощали ее фруктами, желая полюбоваться сладким пиром. Время от времени Бибиджи чуяла знакомый аромат в дыхании дочери или замечала желтые ободки под ногтями и с новыми силами обрушивала на Сарну гневные упреки: «Рано или поздно ты опозоришь семью! Никакой умеренности и скромности! Эта чертовка объедается манго и перчит все, что только можно, бог знает, что творится у нее внутри! Скоро у тебя вместо крови будет манговый сок, и тогда — хаи Руба! — надеюсь, я не застану этих дней!»

Сарна продолжала поедать запретные фрукты. Когда она допустила роковую ошибку и семью чуть было не покрыл позор, у Бибиджи хотя бы имелось разумное объяснение. «Это все ее викрити», — говорила она, используя старое санскритское слово, которое означало «отклоняющийся». «Она перегрелась. Хаи Вахегуру,[3] да защитит Господь моих девочек от жара этих фруктов!» И Бибиджи постановила, что с этого дня ее дочери будут пить только воду со льдом, пока не выйдут замуж. Целый месяц она кормила Сарну сырыми овощами и поила ледяной водой, в надежде, что это охладит ее пылкую душу. Но вода, как известно, не способна укротить чей-либо нрав, равно как и смыть постыдную ошибку.

Карам поймал капельку сока, повисшую на Сарнином подбородке, вжал ее в кожу и повел палец дальше, по прямой к губам, носу, лбу и обратно. Гибкая симметрия ее лица его взволновала. Сарна стряхнула его руку.

— М-м-м, Джи, не мешай, я ем.

«Джи, — подумал Карам. — Теперь я Джи». Его тронул этот обрывок слова — сладчайшее из любовных обращений. С каждым слогом, который Сарна отбрасывала, их любовь преодолевала рамки обычаев. Сардхарджи, Дхарджи, Джи. Ласковые сокращения укрепляли их близость. Караму нравилось, что жена нашла и осмелилась использовать словесное проявление чувств. Ему ничего подобного в голову не приходило. А если бы и пришло, он не знал, как правильно это сказать.

Иногда он произносил имя Сарны на разные лады, придавая ему сотни оттенков нежности. Но чаще всего Карам выражал свою любовь руками — большими, сильными, с аккуратно подстриженными ногтями. Он обводил каждый изгиб ее тела: брови, изящные дужки ноздрей, тонкую извилинку уха. Касаясь жены, он приговаривал: «Ты мое совершенство!»

Увидев Сарну, Карам впервые в жизни прочувствовал слово «красота». Он запомнил его, как укол в горле, от которого дыхание замерло где-то в груди, а голова закружилась. Люди, присутствовавшие при этом, подумали, что Карам подавился. Из него тогда выплеснулся оранжевый поток сладкого ладу, приготовленного хозяйкой. И, точно конфетти, он полетел в сторону Сарны.

Карам всегда был чуток к красоте, хотя понимал свою слабость как любовь к порядку. Его приводили в восторг точные расчеты. Он обожал математику и радовался своим успехам в этом предмете, получая глубокое удовлетворение от определенности, которая возникала в его голове, невзирая на окружающую сумятицу. В тесном доме в Найроби, где прошло его детство, Карам научился преодолевать трудности и препятствия, взбираясь по лестницам из чисел. Ночами, когда перешептывания или храп братьев мешали ему уснуть, он предавался счету и засыпал под колыбельную щелкающих цифр. Если Баоджи, отец, наказывал его за какой-нибудь проступок, Карам начинал считать. Каждый удар он обращал в цифры и составлял уравнение против боли. При первом он думал так: «3: 2 =», со вторым: «0,5 х 94 =», потом: «47^2=» — расчеты продолжались: «2209 x 1010 =» — числа множились по мере нарастания боли и одновременно ее блокировали: «2231090 х 100 =» — нули скапливались в его голове, чтобы не вырваться протяжным «О-о-о!» изо рта.

Любовь к числам привела к тому, что для Карама эстетическое удовольствие заключалось в порядке. Ему нравилось четко выполнять поручения, приезжать или уезжать в назначенное время. Нравилось, как изящная салаи, металлическая палочка, похожая на вязальную спицу, ловко убирает под тюрбан непослушные волоски. И когда это удовольствие усилилось при виде Сарны, Карам понял, что его взволновала истинная красота. В Сарне он увидел свою чувственную сторону. Огляделся и по-новому взглянул на изгиб ветвей, завитки облаков, дугу в раскрытом крыле птицы. Карам заметил, что даже самая маленькая травинка тянется к солнцу, и вдруг понял, что до сих пор жил слишком строго. Точность проникла в его мысли, привычки и сон. Он всегда спал прямо и неподвижно, чтобы не мешать братьям. Теперь же во сне Карам сворачивался клубком или цеплялся, подобно полумесяцу, за Сарну. И в этом тоже была красота.

Почему, глядя на горизонт, мы всегда предаемся раздумьям? Вероятно, если бы человек смог видеть дальше собственного взгляда, он уже никогда не вернулся бы к самому себе. Увы, это невозможно, и теперь настала очередь Карама погрузиться в размышления. Он гулял по палубе и смотрел на море. Вместе молодожены гулять не могли, потому что кому-то надо было присматривать за вещами, и отчасти Карам радовался мгновениям одиночества. Он уже несколько месяцев не оставался наедине с собой. При этой мысли ему вдруг стало не по себе — сколько же всего он не понял до конца, не прочувствовал полностью лишь потому, что у него не было времени, места или возможности вволю подумать!

— О, джалеби-джалеби-леби-леби-леби-би по одной рупии!!!

Крики торговца, чья лавка была прямо на палубе, отвлекли Карама. Он издалека следил, как тот роняет полоски вязкого теста в кипящий жир, а потом достает оттуда блестящие спиральки и обмакивает их в сахарный сироп, соблазняя прохожих. Торговец увидел Карама и поманил к себе: «О, сахиб! Иди сюда, попробуй. Горячие и свежие, только для тебя!»

Карам невольно сунул руку в карман с деньгами. Помедлив, подошел к столику. Торговец завернул в бумагу свежую партию сластей.

— Это слишком много. — Карам замахал руками.

— Неправда, сахиб. Они придадут тебе сил. Глядишь, и жирку прибавится на костях! Уж больно ты тощий, сахиб. — Он укоризненно покачал головой, и четыре подбородка, похожие на ожерелье из джалеби, затряслись, будто подчеркивая значимость его слов. Карам взял пакет, расплатился и подумал, что Сарна обрадуется лакомству.

Он долго болел и до сих пор не набрал вес, что было еще заметнее из-за высокого роста и размашистой походки. От спертого воздуха его кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. На сморщенном лице, между жидкой черной бородкой и белоснежным тюрбаном царил крупный нос. Со временем Карам поправится и похорошеет, но никогда не забудет того ужаса и отвращения, какие испытал, когда впервые увидел себя в зеркале после тифа: у него было иссохшее лицо древнего человека, извлеченного из-под земли археологами. Он даже расплакался: от него будто остались одни недостатки. С тех пор Карам всегда будет видеть в зеркале тень того призрака, в который его превратила Индия.

Надо сказать, он никогда не питал иллюзий насчет своей внешности и из-за темной кожи считал себя уродцем. Чтобы скрыть это, он тщательно следил за собой: мазал бороду специальным гелем и убирал в сеточку для волос, концы которой завязывал в плотный узел под тюрбаном. Красота стоила ему жертв. Из-за сетки у него начались страшные мигрени, так что пришлось от нее отказаться; гель раздражал кожу. У женщин, которые постоянно носят туфли на высоких каблуках, ноги со временем становятся шишковатыми и мозолистыми — так и Карам пострадал из-за своих привычек.

Он придумал особый способ завязывания тюрбана. В отличие от широких круглых уборов других индийцев Карам аккуратно и элегантно складывал свой буквой «V» надо лбом. К прискорбию Сарны, он всегда носил белоснежные тюрбаны. Даже в пыльной и жаркой Африке, где стирать их приходилось чуть не каждый день, он настаивал именно на белом цвете. В его хрустящей накрахмаленной чистоте Карам усматривал символ честности и благих намерений. «Люди сперва видят тюрбан и только потом — человека, — любил повторять он. — Головной убор говорит сам за себя. Тюрбан подобен маяку в море голов». Карам одевался со вкусом и носил тщательно выглаженные рубашки и брюки. С закрытыми туфлями он непременно надевал носки. «Туфли без носков — все равно что костюм без брюк». Он сохранит это скрупулезное отношение к внешности на всю жизнь, хотя в глубине души так и не забудет о своих изъянах.

Мягкое переслащенное тепло джалеби утешило Карама, однако даже оно не смогло перебить горечь, которую он ощущал: яростный гнев на Индию. Да, он должен благодарить эту страну, ведь она дала ему жену и шанс обрести любовь. Но что мать Индия взяла взамен! Карама замутило от злости. Шесть месяцев жизни! Она украла у него полгода, а он даже не понял, что случилось за это время. Она превратила его в тень и забрала единственного человека, который знал, что произошло на самом деле.

Карам вместе с семьей уехал из Индии, когда ему было шесть, а спустя двадцать лет вернулся. Без всякой тоски по родине, без любви и с легким чувством вины — за собственную неблагодарность. У него была одна цель: найти невесту. Карам приехал за дарами, как это делают многие, даже не думая, что придется отдать что-то взамен. Страна наказала его за самонадеянность. Она приняла неопытное дитя, проглотила, протащила сквозь извилистый пищеварительный тракт и наконец выплюнула — живым, но уже не тем, что прежде.

Караму для покоя требовался порядок и точность, а потому загадка, в которую сложилась эта часть его жизни, снова и снова мучила его. Пройдет много месяцев, прежде чем он перестанет видеть себя жертвой и сможет извлечь урок из случившегося.

«Что же все это значит?» — спросил себя Карам и вытащил из кармана рубашки газетную вырезку с фотографией. На заднем плане — человеческие трупы, застывшие в мучительных позах. В камеру смотрит иссохший человек, протягивающий руку в безгласной мольбе о пощаде. Что это значит?

Шторма никто не ожидал. Он нарушил размеренный ритм, в котором жили «Амра» с ее пассажирами, и бушевал целых три дня. На всех палубах люди страдали морской болезнью, и их без конца рвало. Сарне пришлось едва ли не хуже всех. Через несколько часов после начала бури ее скрутило и начало мутить. Она исторгала из себя ежедневную пищу: чечевицу, рис, воду и, конечно же, манго. Хаи, манго! Сарна молча сокрушалась об утрате, морщила лоб и стонала — ей не нравилось болеть.

Карам пытался утешить жену научными объяснениями:

— Не переживай, это типичные симптомы морской болезни. Твое тело просто не понимает, что происходит, и таким образом реагирует на противоречивые сведения о движении и местоположении.

Сарна безучастно посмотрела на него.

— Даже если кажется, что нас почти не трясет, твое внутреннее ухо — оно куда чувствительней глаз — улавливает малейшие колебания корабля. Мозг не может справиться с этим противоречием, вот почему тебя тошнит, — продолжал Карам.

Сарна сжала руками живот и отвернулась от мужа.

Карам говорил правду. Обеспокоенный мозг Сарны стал причиной настоящего хаоса в организме. Отданный ею приказ самосохранения больше не выполнялся. Буря вызвала не только морскую болезнь — без ведома Сарны началось переустройство воспоминаний, о котором она так мечтала два дня назад.

Судороги встревоженного океана встряхнули и вывели на поверхность потаенные пласты ее сознания. Карам был свидетелем того, как красочный внутренний мир Сарны выплескивается наружу — об этом калейдоскопе он со знанием дела рассказывал, хотя не имел ни малейшего понятия о его духовной подоплеке. Карама удивляло уже то, что Сарне плохо. Она всегда виделась ему воплощением здоровья и жизненной силы. За год их знакомства она ни разу не болела. Именно ее недрогнувшая рука заботливо вернула его к жизни. Теперь, ухаживая за женой, Карам чувствовал себя беззащитным и даже немного разочарованным.

На второй день бури Сарну стало тошнить реже, но намного сильнее. Ее тело вздымалось и изрыгало желтую желчь. Она была яркого цвета и дурно пахла. Мускат. Острая и едкая вонь страха. Карам решил, все дело в манго, и выругал себя за то, что не запретил Сарне столько есть. Рвота оказалась гораздо хуже — она проедала дыры в тряпках, которыми он вытирал пол, а потом рассеивалась в воздухе. Карам убирал ее с отвращением, и даже Сарна будто глубже ушла в себя, чтобы ее не видеть. Может, это гепатит и надо позвать врача? У нас так мало денег… Карам нащупал тонкую стопку банкнот в кармане. Потом, когда Сарна уснула, он решил, что самое худшее уже позади.

На следующее утро она пошевелилась и издала глубокий грудной стон. Затем медленно выплюнула клейкую черно-красную слизь, темную от невысказанной страсти и густую от тайного чувства вины. Карам запаниковал. Это же кровь! Пока он пытался вытереть лужицу, жидкость ускользала от него, точно ртуть, и разбивалась на неуловимые шарики. Он подскочил и позвал на помощь. Все пассажиры с любопытством посмотрели в его направлении, радуясь драме, способной отвлечь их от бури за бортом.

— Да что вы рты разинули?! — заорал Карам. — Сделайте же что-нибудь!

Какой-то парень сходил за корабельным врачом. Наконец доктор Канг добрался до палубы третьего класса. Этот вспыльчивый человечек небольшого роста и с копной седых волос обладал сильной аурой многоопытного и всезнающего мудреца.

Он наклонился к Сарне, приподнял ее веки и понаблюдал, как она вяло откликается на свое имя. Потом принялся ощупывать пациентку. «Проверяю, нет ли у нее жара, — объяснил он и начал со лба, перебрался на красные щеки и спустился по голой шее на пышную грудь, где ненадолго замер. — Сердцебиение… — промурлыкал врач, смотря прямо в глаза Караму. Он помолчал, удерживая его взгляд как можно дольше, а потом промолвил: —…вполне нормальное».

— Нормальное?!

— Да. Вам не о чем беспокоиться. Просто морская болезнь. — Доктор Канг сцепил руки, будто с их помощью изображал фантазии, вдохновленный округлостями Сарны. — Вашей жене скоро полегчает. Болезнь должна перегореть, понимаете?

— Дайте какое-нибудь лекарство, ее же рвет кровью!

Доктор Канг покачал головой. Он уже поставил диагноз, разве нет? С какой стати этот невежда сомневается в его правильности?

— Это не кровь. Скоро ей станет легче.

Он вдруг на мгновение разъединил ладони и несколько раз с силой хлопнул, по-видимому, намекая на оргазм. Дело сделано. Взяв плату, он развернулся и отбыл.

Карам проводил его беспомощным взглядом, сетуя, что потратил слишком много денег на никчемный диагноз. Как это понимать? Палуба третьего класса и обслуживание соответствующее?

Однако предсказания доктора Канга сбылись. Сарну перестало тошнить через несколько часов после его визита. К ней возвращалось сознание. Она чувствовала себя опустошенной, где-то в глубине засела тупая боль. Сарна открыла глаза: мир все еще казался размытым и далеким. Сквозь шум прорывался голос Карама: «Сарна? Сарна… Сарна». Ответить у нее не было сил. В ушах уже звенел вызревающий внутри крик. Она открыла рот и испустила такой мучительный вопль, что людей сшибло с ног. Некоторые пассажиры попадали с низких табуретов, на которых сидели. Маленький мальчик, только что сунувший за щеку конфету, поморщился, когда сладкий шарик взорвался кислым шербетом у него во рту. Очкарики подумали, будто мир ломается на части — это от Сарниного крика треснули их линзы. Младенцы испуганно заверещали и попрятались в материнских объятиях. Одна старушка зажала уши руками — увы, слишком поздно, жизнь навсегда потеряла для нее звуки.

На пике этого вопля Сарна перенеслась в воспоминание о глухой темной комнате, где ей не разрешали плакать. Она задрожала и затрепетала, ее крик становился все пронзительнее. Карам в отчаянии огляделся по сторонам. Пассажиры «Амры» забросали его советами, практичными («Воды, воды! Обрызгайте ей лицо!») и совершенно бесполезными. («Разденьте ее!» — предложил один хитрец, которого даже в такую страшную минуту не отпускали плотские мысли, разбуженные особым лечением доктора Канга.) «Шлепните ее как следует!» — рявкнула женщина, уставшая от суеты. В замешательстве Карам доверился инстинкту и прикрыл рот Сарны ладонью, но ее сносило волной звука. Вмешался какой-то дородный сикх. «Правильно, заткни ее!» — крикнул он и положил свои руки поверх рук Карама. Сарна выпучила глаза, ее лицо точно раскалывалось пополам, тело рвалось на части. Ладони Карама и сикха оказались слишком твердой помехой на пути звука, и крик начал затихать. Он словно бы свернулся и закатился обратно в Сарну. Та мучительно закашляла. Карам поблагодарил сикха, который уже с гордым видом купался в признательности остальных пассажиров. «О, это пустяки, да-а, — говорил он. — Попомни мои слова: чтобы обуздать женщину, нет средства лучше, чем крепкая мужская рука!»

Сарна замолчала, но ее крик все еще звучал на палубе. Он отражался от стен и прокатывался сквозь толпу, как искусно брошенный камешек прыгает по поверхности воды, прежде чем утонуть.

— Что ж… — Карам вдохнул. — М-м-м… — И выдохнул. — Уже через день мы будем на месте. — Он не знал, что еще сказать, как спросить жену, что с ней стряслось. Ему было стыдно за то, что он стал свидетелем ее страданий, как будто они предназначались не ему. Поэтому Карам молчал и больше не вспоминал об этом происшествии. Сарна тоже ничего не говорила. Положив руку на живот, она ощущала, как внутри, подобно второму сердцу, колотится заглушённый вопль. Он напоминал ей о том, что и наша жизнь всегда бьется в двух ритмах: в темпе настоящего времени и тех секунд, что могли бы настать, но не настали.

Итак, Сарна и Карам продолжали путешествие: телами рядом, мыслями порознь. Сарна — под гнетом горестных воспоминаний, а Карам — с чувством неопределенности, которое порождала зияющая в его памяти дыра.

— Съешь манго, — предложил он, пытаясь вернуть установившийся перед бурей мир и покой. Однако фрукты, которые так безмятежно спели в ящиках, за считанные дни почернели и превратились в мерзкую кашу. Эту неприятность Сарна приняла за дурное предзнаменование.

2

В Найроби молодых встречали вовсе не радушно. Сарна была разочарована приемом. Где же пир и веселье, которого она ожидала? Разве они заслужили такое обращение? Переступив порог, Карам и Сарна очутились в суете повседневной жизни: никто не принарядился по случаю их приезда, дом не украсили, праздничной еды не наготовили, приветственных ритуалов (например, освящение парадной двери маслом) не исполнили. Никаких гостей не было, да и домашние не все собрались. Еще больше Сарну раздосадовано неожиданное прибавление в семье. Она-то думала, что будет первой невесткой, но ее опередили. В отсутствие Карама старший сын, Сукхи, женился, и его избранница Персини уже успела стать правой рукой хозяйки дома. Сарна почувствовала острый укол тоски по Индии. Она скучала по семье, по принадлежности к чему-то большему. Здесь она оказалась дополнительной деталью в механизме, который прекрасно работал и без нее.

Биджи почти сразу невзлюбила Сарну, Баоджи отнесся к снохе довольно благосклонно. Как и все мужчины, он поддался чарам ее красоты. Особенно ему нравилась крошечная щелка между передними зубами Сарны, которая весело улыбалась внутри ее улыбки. Она напоминала куда большую щербину его матери — сквозь нее (так рассказывали ему в детстве) он вместе с братьями и сестрами вышел на свет. Нежность Баоджи усилилась, когда он отведал Сарниной стряпни. Внушительный запас специй, привезенных из Индии, понадобился ей сначала для заваривания чая.

Баоджи отхлебнул Сарнин отвар, зажмурился и вздохнул. С закрытыми глазами он поднес чашку ко рту, промахнулся, и немного чая пролилось на бороду. Привыкшая к случайным выбросам изо рта, вроде чечевицы или капель куриного жира, она, по-видимому, осталась довольна. Ничуть не смутившись, Баоджи открыл глаза и отхлебнул еще.

— Лучший чай в моей жизни!

— Это уж точно, — проговорил Мандип, один из пяти братьев Карама, потягивая напиток и глазея на грудь Сарны.

— О, она прекрасно готовит! — Карам распрямил плечи. — Вы еще не пробовали ее рас малай — просто шедевр!

Мандип ничуть в этом не сомневался. Если Сарнин рас малай такой же молочно-белый, как ее кожа, и такой же пышный, как ее округлости, то это чертовски вкусный пудинг. Как же его строгий братец заполучил такую жену?

А Сарна тем временем наслаждалась своим первым успехом. Она с благодарностью жала руки за каждую похвалу. «Стоит мне завладеть кухней, — думала она, ― и я завоюю их сердца».

Свекровь не поддавалась кулинарной магии — как, впрочем, и всякой другой. Биджи не могла взять в толк, что ей делать с невесткой. Внешность Сарны подсказывала, что Карам сделал правильный выбор, но Биджи не спешила с заключениями. Она всегда считала: «Встречают по одежке, а провожают по уму». Так вот, девушка, несомненно, была красавицей, хотя Биджи усмотрела в ней какую-то нехорошую примесь. Сначала ей привиделось что-то странное во взгляде Сарны: он был то невинный, то бесстрашный, то коварный. Да, в ее глазах определенно была сумасшедшинка. Чем больше Биджи в них смотрела, тем яснее понимай, что ей не по душе желание невестки произвести на семью хорошее впечатление. Конечно, это вполне могло быть причиной ее чудных выходок, однако Биджи решила повнимательнее приглядывать за Сарной.

* * *

Жизнь Сарны завертелась вокруг кухни, которая стала ее территорией по праву и необходимости. Днем она была местом, где проводились опыты по возбуждению вкусовых рецепторов. Ночью в этих стенах процветали соблазны иного рода. На тоненьком матрасе, который днем был засунут между дверью и полками с мукой и рисом, молодожены занимались быстрой, тихой, страстной и неуместной любовью. Потом они засыпали, тесно прижавшись друг к другу, как ложки в сервизе.

Семья Карама всегда хорошо питалась. Еда была их единственной роскошью — пусть готовили не очень вкусно, зато с избытком. Когда на кухне поселилась Сарна, их эпикурейский статус поднялся до уровня императоров. И какая это была империя! Сарна готовила по очереди с Персини. Та кормила домашних особой пенджабской едой, заслуживающей единственного определения: безвкусная. Когда стряпала Сарна, вся семья пировала и объедалась. Под действием ее творений, от вкуса которых развязывался язык, а от аромата — поднималось настроение, все забывали о заботах и весело болтали за столом. Спустя неделю они виновато принимали нехитрые блюда Персини и ели в смиренной тишине. Такой режим хорошо сказался на их пищеварении: послеобеденная дремота, нападавшая на них от вкусной стряпни, улетучивалась за неделю постной диеты.

Сарна хотела, чтобы ее блюда были яркими и разнообразными. Ей нравились пестрые одежды, украшения, искусственные цветы. Однако под строгим взором Биджи все яркое вылиняло. Неприятие красок было заметно в любой комнате, и тусклые цвета становились еще более зловещими из-за увлечения Сукхи охотой. Его трофеи покрывали пол и стены по всему дому.

Рога импал, газелей и оленей конгони торчали, подобно встревоженным вопросительным знакам, и беспокоили Сарну. Некоторые венчали головы: с противоположных стен гостиной антилопа куду и канна смотрели друг на друга в безропотном унынии. В одном углу помещался метровый слоновый бивень — Биджи говорила, что Сукхи продаст его за бешеные деньги, когда вернется с охоты в Тсаво. Над полом возвышалась грозная голова льва, а его шкура с раскинутыми лапами наводила страх своей противоестественной плоскостью. Коллекция привела Сарну в ужас. Меняющаяся экспозиция мертвых животных казалась ей беспрестанным танцем смерти. Она воображала, как однажды отдельные части звериных тел соберутся в огромное, чудовище и обрушат страшную месть на всю семью.

Неудивительно, что Сарне требовалось противоядие от этой мрачности. Она потакала своим прихотям, готовя пищу самых разных цветов. Пока мужчины были на работе или в школе, а Биджи уходила к подругам, Сарна днями напролет экспериментировала на кухне.

Рис, обыкновенно подаваемый без каких-либо приправ, в ее руках стал пестрой психоделической смесью. Каждый день он выглядел и пах по-разному. Сарна поджаривала сырую крупу в чистом масле, а потом варила, чтобы придать ей нежную золотистую пушистость. Она слегка приправляла ее горчичными семенами или карри, тамариндом подкрашивала в коричневый цвет, а лимонной цедрой — в желтый. Они ели душистый рис с кардамоном, гвоздикой и корицей, чуть сладковатый с горошком, ярко-оранжевый с шафраном или посыпанный орехами и изюмом.

Создавая кулинарные калейдоскопы, Сарна вновь и вновь возвращалась к затее о переустройстве воспоминаний. Всякий раз за готовкой она убеждалась, что почти любой аромат можно скрыть, а вкус изменить. Понемногу, с замиранием сердца она начала разрушать свою память, изобретая новые блюда. Так Сарна придумывала вкусы и истории. В бурлящем горшке кхуди она вываривала свою постыдную ошибку. Шипящим жиром умасливала горькую обиду на свекровь и Персини, закрываясь от них хрустящий корочкой безразличия. Под плотной вуалью пряных запахов утаивала тоску по родине. «Помни, все можно скрыть, но не Имбирь и Мускат, Любовь и Запах». Сарна вспоминала слова Бибиджи и улыбалась. Уже чувствуя себя мудрее матери, она думала: «Зато можно спрятать Имбирь внутри Муската, ведь аромат способен перебить многое».

Разумеется, она не знала, что наши обонятельные рецепторы непосредственно связаны с лимбической системой, самой древней и примитивной частью мозга, местоположением чувств и памяти. Сарна выбрала такой способ забыть прошлое случайно, повинуясь инстинктам. Ей хотелось создать вокруг себя душистую атмосферу, в которой она спряталась бы от прошлого и где Мускат смог бы пробудить лишь приятные воспоминания, а плохие вытеснить навсегда.

— Любопытно, — сказал Мандип за ужином вскоре после приезда Карама и Сарны, — если наш Карам так питался в Индии, то почему до сих пор не поправился? Почему он такой тощий?

— Тощий? — Сарна подняла голову, и золотые серьги в ее ушах звякнули. — По-твоему, он тощий? Видел бы ты, каким его принес домой Амрит-джи. Они оба иссохли. Кожа да кости, грязные, вонючие, без тюрбанов, волосы повсюду. Сперва моя Бибиджи даже не пустила их на порог, подумала: бродяги. Амрит-джи пришлось все объяснить, прежде чем она открыла дверь. Дхарджи и ходить-то не мог. Он был без сознания. Легкий как пушинка. Я без труда носила его на руках.

— Так что с вами случилось? — Мандип обратился к Караму.

Тот не хотел вспоминать о пережитом в Индии.

— Я не совсем…

— Дхарджи забыл, зато я знаю, что произошло! — Все посмотрели на Сарну.

Биджи сверлила ее злобным взглядом. Ну и нахалка! Однако Сарна так обрадовалась всеобщему вниманию, что даже не посмотрела на свекровь.

— Карам приехал утвердить дату свадьбы и сказал, что вернется через две недели. Прошло два месяца — от него ни слуху ни духу. Мы подумали, что он погиб. Такое могло случиться, мы собственными глазами видели эти смерти: сикхи, мусульмане и индусы убивали друг друга — всюду насилие. Даже нас поймали по дороге в наш загородный дом в Кашмире.

Сарна была слишком возбуждена и не заметила, как Персини закатила глаза, а Биджи покачала головой.

— Мы три дня просидели в поле в какой-то глуши, недалеко от Джамму. — Она говорила и ела, быстро пережевывая и проглатывая пищу между словами. — Только представьте, четыре женщины, Бибиджи и мои сестры, одни в поле. Я думала, мы умрем. Нас могли изнасиловать и убить, как тысячи других. Мой папа был ОСО. — С самого детства Сарна больше всего любила говорить об отце. Он носил военную форму и поэтому казался ей очень влиятельным человеком. — Если бы Баоджи знал, что нам довелось пережить, он бы восстал из могилы. Нам повезло. Мимо проезжали грузовики с солдатами, и нас отвезли обратно в Амритсар. Город был разрушен до основания. Лахоран Гали, наша улица, превратилась в руины. Дом разграбили мародеры. Они забрани все: украшения, одежду, домашнюю утварь, еду, деньги…

Сарна перегнулась через стол и положила Караму еще окры. В этом тесном доме она выражала свою любовь к мужу с помощью добавки.

— Хуже всего было то, что украли мое приданое. — Она уже давно искала подходящий случай для объяснения, с тех самых пор, как раздала новой семье скромные подарки. Их было явно недостаточно. Когда похитили Сарнино приданое, Бибиджи сочла это за плохую примету. «Сперва исчезает жених, потом приданое — можно забыть о свадьбе! Это тебя Господь покарал. Я старалась, как могла, из кожи вон лезла, но если сама жизнь наказывает тебя за ошибки, что тут поделаешь?» Когда Карам вернулся, Бибиджи смягчилась. Она потратила все деньги на новое приданое, уже не такое богатое, как прежнее. Конечно, за Биджи дело не постояло. Получив свой подарок, она обронила: «Хм-м-м, а Персини подарила мне два набора», и тут же показала золотые украшения тончайшей работы. «Очень тяжелые», — добавила она, взвешивая на руках подношения от двух невесток. Правая, в которой было колье от Сарны, качалась в воздухе куда выше, чем левая. Весы свекрови никогда не были на ее стороне, поэтому Сарну так и подмывало восстановить справедливость.

— Мы все потеряли. — Она слизнула капельку дала с руки. — Нас ограбили, как и всю Индию. Я так рада, что отец не дожил до этих дней и не видел, как погибает страна. Он был ОСО — настоящий патриот.

— А кто такой ОСО? — спросил тринадцатилетний Балвиндер, один из младших сыновей.

Сарна опешила. До нее вдруг дошло, что она никогда не знала значения этих букв.

— Э-э… — Она с надеждой посмотрела на Карама. Тот и сам раздумывал над аббревиатурой, вспоминая рассказы тещи.

Персини вжала щеки, чтобы не улыбнуться над Сарниной промашкой.

— Какой-нибудь офицер? — издевательски спросила она. Ее скулы ликующе задрожали — им будто не терпелось спрыгнуть с лица.

Сарна покраснела и попыталась придумать достойный ответ. К счастью, Карам вспомнил:

— Ах да! Только не ОСО, а СОО, старший офицер округа.

Она облегченно улыбнулась и тут же продолжила рассказ:

— Да, у Баоджи сердце разбилось бы, если бы он увидел Индию в таком состоянии. Дорогая Бибиджи старалась нас поддержать. «Это просто вещи, и больше ничего, — говорила она. — Со временем у нас появятся новые». Но времени не осталось. Ходить по улицам было опасно. Когда вернулся Дхарджи, мы целыми днями сидели около него, пытались его вылечить. Разве нам было до покупок?

Биджи поняла, куда клонит Сарна, но нисколько ее не пожалела. Лучше бы девчонка помалкивала и училась скромности. Свекрови не нравилось стремление Сарны все объяснить, оправдать. Какая хитрая — заметит свою ошибку, определит степень тяжести, а потом свалит всю вину на другого! Надо будет сказать об этом Караму.

Заметив злобный взгляд Биджи, Сарна встала, чтобы наложить всем добавки.

— Баоджи, поешьте еще бхартхи, — предложила она и, не дождавшись ответа, наполнила тарелку свекра баклажанами, поджаренными с луком и помидорами. — Словом, тяжелые были дни. Люди совершали ужасные, невообразимые поступки. Это было невыносимо. От горя и волнений я заболела, отощала.

Сарна не лгала. Она, как и многие жители страны в то время, была глубоко потрясена происходящим в окрестностях, а часто и прямо в домах друзей. Она по-настоящему горевала, хоть и утаила истинную причину: внезапную потерю всего, что обещал Карам, надежды на благополучие и нормальную жизнь. Индию не заботили ее граждане, она обратилась в ничто, стоило только Сарне выбраться из собственных неурядиц. Она не рассказала семье о том, как ее горе сменил гнев и какими проклятиями она мысленно осыпала Карама. Нет, в такой истории она не желала принимать участие.

— Я за него молилась, — Ее палец выводил крути по оранжевой масляной пленке в пустой тарелке. — Просила Господа его помиловать, хотя отдавала себе отчет, что это невозможно. У людей погибали братья, сестры, дети, мужья, жены и родители. Кто мы такие, чтобы спастись от этой участи? Конечно, мы старались помогать другим. Наших соседей убили. Мусульмане вырезали всю семью.

— Постой, — перебил Балвиндер, поедая мясо на косточке. Желтая плоть виднелась у него во рту, пока он говорил. — А как же Карам? Ты ведь начала рассказывать про него.

Вот чертенок! Сарне захотелось хорошенько оттаскать его за волосы, но она только улыбнулась:

— О, куда ты так торопишься? Потерпи, скоро я все расскажу. Не бывает историй об одном человеке. Все, что пережил Дхарджи, произошло и с другими. Я говорю о них, потому что хочу показать вам полную картину, понимаешь?

Бедняжка. Персини сочувственно поглядела на Балвиндера. Она очень хорошо понимала, каково ему.

— Итак, убили наших соседей. Всю семью вырезали мусульмане, только чудом — до сих пор не понимаю, как это произошло — уцелела их маленькая дочка. Мы услышали ее плач. — Сарна поднесла руку к сердцу. — Да, это было чудо и трагедия одновременно. Годовалая малышка — одна на всем белом свете. Я сказала Бибиджи: «Мы должны ее приютить, иначе кто о ней позаботится? Если мы не поможем другим, то разве стоит ждать спасения для себя?» Бибиджи взяла ее к нам. Девочку звали Сунаина, потому что у нее были прекрасные зеленые глаза. Мы называли ее крошка Найна. — Сарна чуть не заплакала. Она быстро заморгала и продолжила: — Говорят, добро добром отзывается. Несколько недель спустя Амрит принес Дхарджи.

Тут заговорил Баоджи:

— Да, нам так жаль Амрита. Мы получили твое письмо, Карам. Он был тебе как родной брат, а не двоюродный.

Карам смущенно поерзал на стуле.

— Амрит-джи считал, что он в ответе за Дхарджи, — вставила Сарна. — Так он мне говорил. Он всюду сопровождал Карама с того самого дня, как они приехали в Индию. Незадолго до его смерти мы поговорили. Я за ним ухаживала. Ни на минуту не отходила. Амрит сказал, что Дхарджи — самый лучший человек на свете. Он стал ему родным братом.

Караму было тяжело слышать эти слова. Они трогали его и тяготили. Насколько ему было известно, он не сделал ничего особенного за то время, что они провели с Амритом. Ничем не заслужил его преданность.

— Как же он доставил тебя в Амритсар? — Мандип махнул ложкой в сторону Карама. — Он ведь и сам болел. Да и в стране было неспокойно. Наверняка ему пришлось трудно.

— Я не знаю. Не помню. — Карам рассеянно перемешивал еду.

У Сарны на все был готов ответ.

— Это второе чудо! — заявила она. — Они приехали на рикше.

— На рикше?! — хором воскликнули Мандип и Балвиндер, а остальные поглядели на нее недоверчиво или изумленно.

— На рикше? — переспросил Баоджи.

— Да, — кивнула Сарна. — Я тоже сначала не поверила. Но повозка стояла у дома, я видела своими глазами. Амрит-джи сказал, что нашел ее у лагеря для беженцев. Просто впрягся в нее и побежал, во имя своей жизни и жизни Карама. Представьте, сколько он прошел из Лахора! Вы ведь были там, верно? — спросила Сарна у Карама.

— Да, это англо-ведическая школа Дайананды. — Он был рад, что хоть в чем-то уверен. По крайней мере он еще был собой, когда они туда прибыли. Мог зацепиться за это воспоминание.

— Из Лахора в Амритсар на рикше, — продолжала Сарна. — Сколько это? Около сорока километров? Амрит-джи прошел это расстояние, пока Дхарджи лежал без чувств в повозке. Я спросила его: «Но как вышло, что никто вас не остановил?» Тогда на дорогах было опасно. Комендантский час, всюду вооруженные головорезы — они патрулировали вокзалы. «Мы ехали по воздуху, Бханджи, — ответил Амрит. — Летели, как птицы. Никто не смел и пальцем нас тронуть, потому что мы плыли в руках Господа». Так он мне сказал. Слово в слово, — подчеркнула Сарна, заметив сомнение на лицах слушателей. — Амрит уже болел, и дорога забрала у него последние силы. Может, он бредил. Летели они или нет, но рикша — это просто чудо. Потом они оба несколько недель пролежали в постели. Амрит сказал, что Дхарджи болен гепатитом, Мы их обоих лечили от этой болезни, лучше не становилось. Я сидела с ними дни и ночи напролет, почти не ела и не спала. «Что-то не так», — сказала я Бибиджи. И она позвала другого доктора, который сделал анализы. Он утверждал, что это тиф. Еще немного, и они бы погибли. Дхарджи начал поправляться. Я от него не отходила. Амрит-джи становилось только хуже. Он умер спустя два месяца, как вернулся в город.

Сарна, тронутая воспоминаниями и довольная своей версией событий, вытерла слезы.

Персини поджала губы и вскинула брови. Она с цинизмом отнеслась к тому, как Сарна описала себя жертвой и героиней в истории, где Карам и Амрит играли второстепенные роли.

Мандип задумался: на что готов человек ради другого? Он бы никогда не пошел на такой подвиг — даже ради своих братьев. А потом спросил себя: каково это — ущипнуть гладкую молочную кожу Сарны, которая выглядывала из-под сари, когда та наклонялась?

— И сколько вы пробыли в Лахоре? Что там происходило? — спросил Мандип, вытирая лепешкой соус. Он слышал о Лахоре удивительные истории. Там процветали сикхи. Они прокладывали широкие дороги и разбивали прекрасные сады.

Карам устал от сбивчивых воспоминаний.

— Ну, мы попали в лагерь через несколько дней после отъезда из Амритсара. Мы ехали в Гуджранвалу навестить семью Амрита, когда нам помешали. Позже нам рассказывали, что беспорядки начались из-за территориальных споров — люди пытались заранее занять некоторые районы. Как бы то ни было, нас выкинули из автобуса и бросили в поле. Потом, как и семью Сарны, нас подобрал грузовик и отвез в Лахор. Думаю, лагерь был неподалеку от военного городка, там сикхи имеют наибольшее влияние. Я помню всего несколько дней — дальше болезнь взяла свое. Мы долго там были. Четыре, может, шесть недель.

— Похоже, мы никогда не узнаем наверняка, — заметил Мандип. Беседа уже порядком ему наскучила. Он надеялся услышать драматичную и захватывающую историю, вместо которой получил отрывочный рассказ о тяжелых временах и самопожертвовании. — Что сделано, то сделано. Важно, что ты цел и невредим, поправишься немного, и все будет отлично. Никто и не догадается, что ты пережил в Индии. Однажды ты и сам об этом забудешь. — Мандип поднялся из-за стола, когда его остановили слова Сарны:

— Мы не сможем забыть. У нас есть фотография.

Карам стал теребить мочку, торчавшую из-под тюрбана — еще в детстве у него была привычка чем-либо закладывать уши, если вокруг говорили что-то, чего он не желал слышать. Теперь головной убор, плотно сидевший на голове, не позволял ему заглушать звуки мира.

— Какая еще фотография? — Глаза Мандипа удивленно выпучились под сросшимися бровями.

— Мне ее дал Амрит, — ответила Сарна. — Он увидел ее в газете и сохранил. Где она?

Карам пожал плечами.

— Я сейчас. — Сарна вышла из комнаты и вернулась через несколько минут. Все столпились вокруг нее и уставились на газетную вырезку: на заднем плане человеческие трупы застыли в мучительных позах. В камеру смотрел иссохший человек, протягивающий руку в безгласной мольбе о пощаде.

— О, сыночек мой! — задохнулась Биджи. Мало что могло тронуть блестящий стальной шарик, заменивший ей сердце, но это изображение ее взволновало.

— Кхалса — избранники Господа, да пребудет победа с ним, — торжественно произнес Баоджи.

Этого Карам и боялся — традиционных и пустых реплик, умаляющих исключительность его опыта.

Все-таки показ не прошел зря. Юный Харджит, сверкнув глазами из-под толстых очков, сказал: «Теперь ты в истории». В школе они изучали разные источники сведений, и теперь он хотел применить на практике свои знания. Дома ему редко удавалось это сделать. «Ты — первичный источник сведений, а фотография — вторичный».

Никто не оценил его вклада, потому что Мандип все еще желал услышать аппетитный рассказ с лакомым концом.

— В какой газете ее опубликовали?

— «Истерн таймс», кажется, — ответил Карам.

— А… — Мандип был разочарован. — Тогда мало кто ее увидит. Только в местной газетенке и напечатали. Или… — Он умолк, не желая расставаться с надеждой на громкую историю. — Может, ее все-таки опубликовали по всей Индии! А то и по всему миру! Такое вполне вероятно, Бхраджи. — Он сжал плечо Карама. — Получается, ты почти герой, а?

3

Карам не был героем. Совсем.

Любому случайному наблюдателю происходящее показалось бы парадом. Грузовики были похожи на огромные суда, в каждом — микрокосмос индийской жизни: поперечный срез классов, характеров и судеб в едином шествии. Пока машины медленно продвигались вперед, военные кричали прохожим, чтобы те забирались внутрь, если им нужно убежище. В этих спешных призывах слышалось несколько ключевых слов, подчеркивающих трагичность мгновения. Солдаты говорили о войне и советовали индусам и сикхам забираться в грузовики, прихватив с собой как можно больше воды и еды. Люди высыпали на улицы. Они покидали наполовину сгоревшие дома, разграбленные магазины, выглядывали из-за тлеющих мусорных куч. Многие были измождены горем, другие бледны и похожи на привидения — казалось, они выходили из могил.

Карама и Амрита засосало в толпу беженцев, и скоро они очутились в грузовике. Карам вдруг понял, что они даже не знают, куда едут, и закричал ближайшему солдату: «Брат, нам нужно в Гуджранвалу! Куда вы направляетесь?» Тот покачал головой: «Оставайся здесь или вообще никуда не доберешься!» Зловещая неизбежность этих слов напугала Карама. Они уже целый день ждали автобуса. «Амрит, давай будем высматривать поезда или остановки отсюда. Спрыгнуть мы всегда успеем».

Наивный! Его чаяния были рождены неведением. В начале июня 1947-го в Лахоре и за его пределами беспорядки не прекращались: все ждали вестей о разделе Индии. Индусы, сикхи и мусульмане пытались отстоять свои права на землю и провозглашали их с помощью насилия. Всего за день до приезда Карама и Амрита город, где они должны были пересесть на автобус до Гуджранвалы, был атакован. Повсюду царила разруха. Грабители и мародеры уничтожили транспортные связи По всему штату. Им еще повезло, что автобус не пришел — живыми с него они бы точно не сошли.

Грузовики ехали, не останавливаясь, точно любое промедление нарушило бы ритм истории, в которую они вовлекали пассажиров. Люди продолжали набиваться в кузов. Словно железо к магниту, они крепко цеплялись за все, что подходило для этой цели. Чем больше их становилось, тем сложнее было семьям держаться вместе: расставались мужья и жены, дети теряли родителей. Те, кто не помещался, буквально сходили с ума. На дорогу летели мешки: лучше потерять вещи, чем жизнь. С последнего грузовика кто-то выбросил младенца. Он взлетел в воздух под мольбы родителей и призывы к Господу и упал в объятия женщины, ребенка которой убили в недавней резне. Так замысловато складывались судьбы в тот странный и жуткий год: время вышло из колеи, страну разрывало на части, люди объединялись каким-то непостижимым образом.

Грузовики везли пассажиров в лахорскую англо-ведическую школу Дай ананды, где в здании, рассчитанном на три тысячи человек, уже ютилось семнадцать тысяч, а к концу недели стало тридцать. Положение было отчаянное. Людей без разбора засовывали в любое более-менее пригодное для жизни место, размещали на лужайках и балконах. Даже на лестнице кто-то отчаянно боролся со смертью. Санитарные условия были кошмарные, все испражнялись где хотели — снаружи или внутри, это не имело значения. Стоял невыносимый запах Муската, мрачный и зловещий. Карам с Амритом быстро втянулись в общий ритм: они ели, мылись, спрашивали у соседей последние новости и, ничего толком не узнав, засыпали.

Среди всей этой сумятицы можно было легко опознать секторы индусов — возле ярких небольших божеств те без конца устраивали пуджи для избавления от страданий. Однако больше всего в школе было цветных тюрбанов. Сикхи, встревоженные и напряженные, собирались в группы, чтобы обсудить происходящее и подумать о грядущем.

Вовсю начинали работать мелкие лавочники: часовые мастера, чистильщики обуви и ушей, парикмахеры… Всякий, кто носил инструмент с собой и чья работа не требовала особых навыков, открывал примитивный магазинчик. Настоящие деньги зарабатывали мастера магических ремесел: гадалки, гомеопаты и священники упражнялись в изящной словесности на толпах людей, забывших логику и жаждущих найти утешение в мифах и колдовстве. Грантхи и пандиты неустанно читали молитвы: утренние, дневные, вечерние и предобеденные; при рождении и смерти; о спасении любимых, выздоровлении больных и благополучии обездоленных, для последних даже составили отдельное расписание. Лагерь был наполнен жужжанием самых разных напевов. Сикхи торжественно заявляли о величии Господа:

Вахегуруджи ка Кхалса, Вахегуруджи ки фате…

Индусы молили всеобщего Бога о спасении:

Ом джаи Ягдиш харе

Свами джаи Ягдиш харе…

Эти чтения в стенах школы время от времени прерывались мощным «Алллааааах Хууу Ааааакбааарррр!» снаружи — раскатистые звуки служили пугающим напоминанием о непостоянстве внешнего мира. В лагере копился гнев на приверженцев ислама, однако многие из индусов и сикхов попали сюда только благодаря их доброте. Из уст в уста переходили истории о том, как кого-то спасли соседи или друзья-мусульмане, а всю остальную деревню безжалостно вырезали. Карам слышал слова признательности и в то же время видел сомнение в глазах людей. Кому же доверять, кого винить? Кто заслужил яростные проклятия? Разве может религия быть виновата в том, что творится?

Предсказатели изучали астрологические карты и с нарочитой важностью складывал и ладони. Они качали головами и неодобрительно бормотали, потом садились на пол, несколько часов смотрели вдаль, а поднявшись, терли виски с измученным видом людей, которым приходится изобретать будущее. У большинства представителей этой породы суровость была в крови, но не у Ахарии. Гладкая лысина этого забавного человечка сияла, точно хрустальный шар, венчающий пухлое тело, а его шея словно покорилась округлостям и исчезла с глаз долой. Он смешно разговаривал, рифмуя все подряд:

Ответы всюду, всюду есть,

Но самый верный — только здесь.

И он указывал на сердце того, к кому обращался. Поговаривали, будто Ахария стал таким круглым, чтобы воспринимать «верные ответы» как можно большей поверхностью тела. Его формы якобы содействовали преломлению лучей судьбы, исходивших от других людей. Лучи направлялись прямо ему в сердце, после чего Ахария предсказывал будущее тем, кто не мог или не желал искать ответы самостоятельно. Если бы вы увидели Ахарию за работой, то, возможно, сочли бы эти байки правдоподобными. Несмотря на изрядную полноту, он с редким проворством двигался в толпе, ничего не упуская и без конца пророчествуя.

Другие уверяли, будто в своем нутре Ахария носит мир, поэтому он такой толстый. Иногда предсказатель, обдумывая какую-нибудь мысль, поглаживай руками брюхо — точь-в-точь крутил глобус (ну, или успокаивал разболевшийся живот). И управлял он не только континентами, но и океанами возможного и невозможного, морями недугов и здоровья, островами терзаний и покоя, реками тревоги, айсбергами сомнений, ветрами перемен, небесами ясности… Когда же его руки замирали и ласково обнимали живот, словно мать еще не родившееся дитя, то это значило, что с губ Ахарии вот-вот сорвется либо отрыжка, либо очередное предсказание.

Другие прорицатели считали его легкомысленным, кое-кто из простых людей относился к нему с подозрением, в целом же рифмованные пророчества Ахарии пользовались в лагере популярностью. Иногда он выбрызгивал целую череду быстрых непроизвольных виршей — точно его так и распирало от важных предсказаний. Как-то раз он подслушал размышления тучной астматички о лакомствах, которыми ее угощали в Дели. Ахария наклонился к ней и произнес следующее:

О леди-джи, мечты о пани-пури вы забудьте!

Прошу, не обессудьте

И постарайтесь сбросить килограмма три, а то и пять —

Увидите, как легче станет вам дышать.

Когда же она уставилась на него негодующим взглядом, прорицатель подошел ближе и прошептал:

Не то вам света белого уж не видать!

Встревоженному Джурнаилу Сингху,[4] который не знал, что стало с его женой и детьми, Ахария предложил другой выход. Черпая вдохновение у западных философов, он посоветовал:

Не зря Гораций наказал нам всем:

О настоящем думай, лови момент.

Спастись ты должен, что бы ни случилось с ними,

Иначе их мольбы останутся пустыми.

Карам устал от подобных фраз. Он никогда не доверял прорицателям, равно как не прибегал к помощи религии. Поэтому для него в лагере не нашлось утешения, и ту радость, которую он испытал, добравшись сюда живым и невредимым, сменил гнев. Амрит, напротив, был спокоен. И не только благодаря своему возрасту или тому, что он лучше Карама понимал загадочную Индию, нет. Просто Амрит сразу уяснил, как мало от него зависит. Он путешествовал вместе с Карамом со дня его приезда, вначале из чувства долга, а потом между ними возникла привязанность, и даже когда брат разобрался в автобусах и поездах, Амрит остался его верным спутником.

Карам впал в уныние. Он тревожился, что не выполнил свое обещание перед семьей невесты — сейчас он уже должен был приехать к ним в Кашмир. Ломал голову, как дать о себе знать в Кению. Больше всего его беспокоила грязь и вонь вокруг. Ничто не могло скрыть ядовитый Мускат, исходивший от тысяч людей, ютившихся под одной крышей. Остальные вроде бы привыкли к запаху, но для Карама каждый вдох был мучительнее предыдущего. Ему опротивели люди, жившие рядом, однако он знал, что и сам скоро превратится в такого же беспомощного и неряшливого человека, как они. И ежедневная чистка обуви тут не поможет.

Спустя неделю после их прибытия в лагере отключили воду. Ходили слухи, что в этом виноваты мусульмане. Четыре дня в школу не поступало ни капли, и условия стремительно ухудшались. Становилось все грязнее, люди заболевали. В здание, жители которого и так ослабли от тесноты и голода, ворвался тиф. Снаружи стояло пекло, внутри несчастных бросало в жар. Пока власти города тщетно пытались обеспечить лагерь водой, тысячи обезвоженных тел теряли столь ценную влагу. «Чертова страна! — злился Карам. — Здесь просто нельзя жить!»

С Карамом болезнь обошлась особенно коварно и жестоко. Возможно, это была кара. Он вкусил плоды Индии без должной благодарности, а теперь презирал ее народ. И Родина решила преподать ему весьма убедительный урок послушания. Она покажет Караму, что если хочешь выжить, нельзя пренебрегать животными инстинктами. Как бы ты ни старался забыть о своей Родине, она все равно останется в тебе. Индия обратилась против Карама, но как истинная мать, милосердная даже в гневе, подарила сыну надежду на спасение — Амрита. Каким-то чудом он не заразился и, пока Карам трясся в лихорадке, отчаянно боролся за его и свою жизнь. Забота о брате заставила Амрита забыть о себе. Казалось, самоотречение дает ему новые силы. Когда Карама била дрожь, Амрит утешал его и обмахивал старой газетой. Какую бы еду или питье ни удавалось раздобыть, он сначала бережно кормил с ложечки брата. Он не отлучался ни на минуту, а если все-таки уходил, то лишь для того, чтобы достать что-нибудь Караму. Однако тот неумолимо слабел и через несколько дней потерял сознание. Он никогда не узнает, как лежал меж трупов, среди засохших испражнений и окоченевших надежд. Не узнает, как в минуты смерти и горя люди могут смеяться и танцевать. Не узнает худшего или лучшего из того, что происходило в лагере, да и повсюду во времена разделения Индии.

Амрит был тому свидетелем. Он стоял в очередях за водой, когда ее наконец-то привезли. Жара была невыносимая, очереди огромные. Какой-то человек, добравшись до бака, наполнил ведро и, не в силах больше ждать, отпил. И тут же обезумел от радости. Он издал ликующий вопль и вылил на себя все ведро. Единственный крик выпустил на волю людские желания. Мужчины, женщины и дети кидались к воде, раздевались и выплескивали на себя драгоценную жидкость. Они смеялись, кричали и визжали от восторга, их тела извивались в потоках. Это внезапное безрассудство и расточительность после долгих дней обезвоженного существования были похожи на массовое обращение в новую веру.

Среди криков пирующих Амрит уловил щелканье фотокамеры. Журналист запечатлел странное действо у входа и направился внутрь, фотокамера непрерывно издавала щелчки, делая снимок за снимком: лестница у ворот, залитая сточными водами; лежащие трупы и сотни изнывающих от боли умирающих людей; потоки рвоты и мочи; солнечный свет, льющийся из окна на груду засаленных лохмотьев; иссохшая голова в сбившемся набок тюрбане; озаренное надеждой лицо; рука, протянувшаяся куда-то за спину фотографа, где несчастный увидел лучи и принял их за воду. Случайно попал на первую полосу «Истерн тайме» и Карам, мучающийся в бреду.

Амрит пошел за журналистом узнать новости и выяснил, что тот пишет статью. Он пересказал все происходящее в лагере и попросил у репортера газету. На передней полосе был изображен ад, в котором он и еще бесчисленное множество людей жили день за днем; на заднем плане человеческие трупы застыли в мучительных позах. В камеру смотрел Карам, протягивающий руку в безгласной мольбе о пощаде.

Амрит вырвал страницу и сохранил. Когда он засовывал ее в карман, сзади раздался голос:

Человек не бессмертен, увы!

Случайностям подвластны мы.

Найди любое средство, чтобы

Уйти подальше от хворобы.

Послушай моего совета:

Покинь сей стан ты до рассвета.

Амрит обернулся и увидел пристальный взгляд Ахарии, горящий новым пророчеством. Пока Амрит пытался выговорить «Что? Почему?», предсказатель продолжал:

Имя твое означает нектар,

Так отправляйся в Амритсар,

И по велению судьбы

Родную кровь ты защити.

Ахария замолчал, словно желал убедиться, что его услышали и поняли. Потом добавил:

— Пожалуйста, оставь мне эту газету.

Когда Амрит вернулся, Караму стало совсем плохо. Действовать надо было немедля, как и советовал прорицатель. В ту же ночь два человека покинули лагерь, один нес на руках второго. Они нашли заброшенную коляску рикши и уехали прочь.

4

Персини вся была сложена как из острых углов, которые не смягчала даже женственность. Когда она надевала платье с короткими рукавами или широким вырезом, кости стыдливо выступали на ее запястьях и шее. Маленькие груди торчали из-под камеза, словно виноградины. Однако головка Персини была миловидна: нежные ушки, резко очерченные скулы, потрясающе выразительные брови — перевернутые «V» над зыбкой глубиной больших карих глаз.

Ее взоры то и дело обращались украдкой в сторону Карама и Сарны. Персини с завистью подмечала, как им хорошо вместе. Она сравнивала их отношения с неловким и затянутым знакомством, которое все еще происходило между ней и Сукхи. Если вычесть визиты, которые он наносил ей перед свадьбой, то Персини могла по пальцам пересчитать те дни, когда муж был дома. Большую часть своей супружеской жизни Сукхи проводил в иных удовольствиях. Он неделями пропадал на диких сафари и возвращался, сияя победной улыбкой и нагруженный мясом: олениной, куропатками и цесарками. Только тогда Персини и видела мужа достойным своего имени — сукхи, счастливым. Ну почему он не чувствует той же страсти к ней, почему не она — его трофейная добыча? Проходили дни, и Сухки становился дукхи, несчастным. В тревоге и печали он вновь покидал родной дом.

В его отсутствие Персини собирала темные бобы, чтобы вести счет своему одиночеству. Каждый прожитый без мужа день она складывала в нержавеющую банку, припрятанную в шкафу. В бобах она находила утешение, надежду, что Сукхи скоро вернется, ведь с тех пор как он уехал, прошло уже столько дней! Со временем банка начала переполняться, и каждое зернышко в ней было молчаливым упреком Сукхи и жестокой судьбе. Много лет спустя, когда семья стала собирать вещи, чтобы навсегда покинуть этот дом, бобы были всюду. Блестящие красно-коричневые овалы выпадали из ящиков и складок одежды, из носков и карманов. Домашние недоумевали, а Персини молча смотрела, как они собирают и выбрасывают вместе с хламом свидетельства тысяч дней, прожитых в одиночестве и бесконечных слезах. Даже птицы, почуяв затаенную в зернах обиду, не клевали их, а земля так и не смогла их взрастить. Подобно женщине, собравшей эти бобы, они высохли изнутри и умерли.

В те дни, когда Сукхи возвращался с охоты, они все равно не были вместе, разве что за обедом. А наедине друг с другом оставались только перед сном. Кто-то считает, что в отношениях между людьми важно не количество времени, а его качество. Что ж, в этом смысле оно не было потрачено даром: Персини скоро забеременела. «Какой счастливый брак, просто благословение свыше! А ты времени не терял, а, Сукхи? Молодец! Яблоко от яблони недалеко падает».

Мужская сила Баоджи у всех вызывала восхищение. Он стал отцом десятерых сыновей! Правда, высокая смертность немного подпортила его рекорд, и в живых осталось только шестеро. Люди шутили: «Помашешь над головой бельем Фауджи Сингха и через девять месяцев родишь мальчика!»

Итак, Сукхи, прекрасный охотник, доказал, что и муж из него хоть куда. Подумаешь, Персини не знает, какое у него любимое блюдо, а разговор между супругами длится не больше двух минут — все это сущие пустяки! Главное, у них будет ребенок, а значит, и брак удался.

Персини замечала, как Карам искал любой повод, чтобы прикоснуться к Сарне. Несколько раз в день он с непонятной целью брал у жены ключи, которые та прятала в лифчике, и крепко сжимал их в руке, а однажды Персини увидела, как Карам благоговейно вдыхает их Мускат.

Прежде она никогда не видела такой пылкой любви. Для нее всякие человеческие отношения основывались на уважении и соблюдении внешних приличий. Любовь Сарны и Карама открыла ей глаза и причинила боль, потому что теперь Персини осознала, сколь далека от счастья ее супружеская жизнь. Зависть всегда неразумна. Да, Персини завидовала гармонии между молодыми, однако скрежетать зубами от злости ее заставляла иная мысль: это счастье могло достаться ей. Она могла выйти замуж за Карама. Они были знакомы с детства. Увы, ее родители не обратились вовремя к его семье, и Карам уехал в Индию…

На самом деле отношения между Карамом и Сарной вовсе не были столь безоблачными, как думала Персини — никому не ведомо, какие недомолвки и ссоры связывают двух людей. Но, без сомнения, они любили друг друга. Иначе Сарна не держалась бы так за Карама, а он не потворствовал бы ей против собственной воли. Последнее обстоятельство подчас делало его жизнь в Найроби невыносимой.

Почти каждую ночь, перед тем как заняться любовью на узеньком матрасе, они ссорились.

Сарна регулярно корила мужа за то, что он согласился жить на кухне:

— Как ты мог? Почему не отказался?

— Это бы ничего не изменило. — Карам пробежал пальцами по ее волосам и вдохнул запах еды, которую она готовила весь день. — Если Биджи что-то задумала, ее не переубедишь.

— Твой брат большую часть времени охотится и не бывает дома, — продолжала Сарна. — Мы живем здесь несколько месяцев и почти его не видели! Персини досталась целая спальня, а мы теснимся на кухне, как бедные родственники. — Она подняла голову — ей почудился какой-то шорох у двери, но все было тихо. — Ты бы видел глаза Персини, когда я захожу в ее комнату, чтобы положить что-нибудь в сундуки. Это кинжалы, говорю тебе, кинжалы!

— Просто у нее такой взгляд. Она вовсе не желает тебе зла. — Карам попытался отвлечь жену, расцеловав созвездия маленьких порезов, ожогов и царапин на ее руках — побочные эффекты кулинарных опытов. К каждой ранке он прикладывался сильнее, чем к предыдущей, и угадывал их происхождение. Вот эта, на указательном пальце, прошептала ему, что Сарна резала курицу. Крошечный ожог зашипел на языке воспоминанием о раскаленном горчичном масле.

Если Караму удавалось отвлечь Сарну, в следующую ночь она вновь принималась за свое.

— Сколько еще мы будем здесь жить? Сил моих больше нет. Я не привыкла к таким условиям, мой отец был старший офицер округа! — жаловалась она. — Разве это жизнь? И днем, и ночью — кухня-кухня-кухня.

Карам молча слушал ее и покрывал поцелуями до тех пор, пока она не сдавалась.

Через несколько месяцев Сарна изменила тактику. Вместо того чтобы подчеркивать, как ей плохо, она стала жалеть Карама.

— Хаи, Джи, разве так можно? — приговаривала она, массируя его голову, чтобы облегчить мигрень. — Ты самый старший сын, ты оплачиваешь счета — и спишь на полу в кухне! Это несправедливо. Они над тобой издеваются.

Карама поразили эти слова, и он не нашелся с ответом. Ему никогда не приходило на ум так повернуть дело. А Сарна тем временем продолжала сетовать на несправедливость.

— Кто ты такой, в конце концов? — осмелела она. — Человек или мышь? Нас скоро выселят на задний двор. А когда Мандип женится? Ему уже подыскивают невесту. Только подумай, Джи! Что будет, когда у нас родится ребенок? Нельзя сидеть сложа руки, надо что-то предпринять.

Карам забеспокоился. Он всегда старался поступать правильно, помнить об ответственности, а за это с ним обращаются как с последним простофилей!

— Сделай что-нибудь. Пообещай, что скажешь Биджи. — Сарна свернулась калачиком и уперлась в Карама. — Обещай, Джи-и-и! — Она нарочно растянула свое ласковое обращение.

Карам пообещал и решил в этот вечер не передавать жене слова Биджи о том, что у Сарны слишком глубокий вырез на шалвар камезе. «Какой срам! — заявила мать. — Вели ей одеваться попристойнее. В доме полно мужчин, нужно соблюдать приличия».

Караму камез показался вполне безобидным, но он промолчал и извинился за Сарну, пообещав ее отругать. А сейчас понял, что не вынесет очередной ссоры и слез, которые вызовет его упрек. Подобные дилеммы возникали перед Карамом все чаще и чаще. Биджи и Сарна увидели в нем боксерскую грушу: они вбивали в него свои заботы и обиды, а он принимал удары с двух сторон, трясся в ответ, а потом снова замирал в нерешительности, ничего не сказав ни жене, ни матери.

Карам обещал Сарне новую жизнь, не имея ни малейшего представления о том, как все изменить. Он и помыслить не мог о ссоре с родителями. Уехать с Сарной нельзя — так не делается. Перебраться всей семьей в дом побольше тоже не получалось — где взять деньги? Карам и так отдавал родителям почти весь заработок. Вернувшись из Индии, он сразу же устроился мелким чиновником в министерство финансов, потому что Биджи и Баоджи недвусмысленно дали понять, как туго им пришлось без него. Мандип получал мало, а Гуру еще не работал. Подстегиваемый чувством вины, Карам ухватился за первую попавшуюся должность. Он принял на себя бремя кормильца без вопросов и возражений, потому что нес его с пятнадцати лет.

Баоджи забрал Карама из школы прямо перед выпускными экзаменами. Конечно, он долго обдумывал этот шаг, хотя и не мог оценить образование по достоинству, ведь сам никогда и нигде не учился. Его заботило только одно: как свести концы с концами. И все-таки он понимал, что его сыну надо закончить школу. Преподаватели как один нахваливали Карама, да Баоджи и сам замечал, что тот постоянно сидит с книгой. Поэтому, когда растущей семье понадобилось больше денег, отец не сразу попросил о помощи старшего сына. Несколько недель он боролся с собой и принял решение только благодаря разумным доводам Биджи. «Работать должен Карам, — настаивала она. — Какой прок с Сукхи? Он уже достаточно взрослый, но ты прекрасно знаешь, что Карам намного надежней. А Мандип еще совсем ребенок. Не переживай так, садхарджи. Будь что будет».

Итак, Карам бросил школу и начал помогать Баоджи на стройках по всей стране: в Кисуму, Энтеббе, Тувете, Мачакосе. Они ехали туда, где была работа. Карам ее ненавидел, тяжелый труд казался ему унизительным, ведь он всегда мечтал стать инженером. И хотя родители лишили его этой надежды, он ни в чем их не винил — не то воспитание. Шрамы юношеских обид проявятся, только когда у Карама родятся свои дети. С неиссякаемым упорством он будет стараться, чтобы они отлично учились и получили высшее образование.

Школьный двор пустовал. Дети уже разошлись по домам, намеки на их присутствие сохранились только в следах на песке, где их резвые ножки оставили разводы и полосы. Прежде школа навевала на Карама грусть, ведь он мечтал и не мог здесь учиться. Теперь в его душе не было места сожалениям. Карам обошел здание и постучал в закрытую дверь, на которой была грубая надпись белой краской: «Лахвиндер Сингх».

Длинная вереница муравьев проводила Карама в комнату. Они вылезли из щели в полу рядом с входом, обошли ворох бумаги под письменным столом, перебрались через черный отмерший ноготь на ноге Лахвиндера Сингха и с жадностью накинулись на конфетную обертку, валявшуюся поблизости.

Лахвиндеру Сингху не было дела до муравьев. Всосавшись в лимонный леденец, он проверял школьные сочинения и чесал веснушчатый нос. На нем был синий тюрбан огромных размеров. Когда дети играли во дворе и начинался дождь, то все они толпились вокруг учителя и прятались под этим тюрбаном, как под зонтиком. Красно-коричневая вязаная кофта обтягивала внушительный живот Лахвиндера в любое время и в любую погоду. В больших мешковатых карманах было полным-полно конфет. «Счастливые карманы» — так называли их дети, потому что всякий раз, залезая в них, доставали любимое лакомство.

— Учитель-джи? — Карам засунул голову в щель между дверью и косяком.

Лахвиндер Сингх поднял глаза.

— О, Карам! Как я рад тебя видеть! Заходи, садись. — Он принялся убирать бумаги с единственного стула в крошечной комнатушке, заваленной книгами и изображениями сикхских гуру. Уже долгие годы учитель писал трактат о сикхизме. Он встал и похлопал гостя по плечу, искренне радуясь его визиту. Карам был одним из лучших учеников школы, и Лахвиндер очень переживал, когда отец забрал мальчика.

— Давненько тебя не видел! — Он снова сел и сунул леденец за левую щеку. — Когда ты заходил в последний раз? Два или три года назад? Прямо перед отъездом в Индию.

Карам неловко кивнул — ему стало стыдно, что он так давно не навещал учителя.

— У тебя все хорошо? За книгами пришел? — Лахвиндер нащупал языком конфету.

— Я бы очень хотел взять у вас что-нибудь, но, боюсь, мне некогда читать, — отвечал Карам, В последние дни у него не было времени даже подумать. Ему стало тесно среди людей и их постоянных недовольств. — Я пришел за советом. — Он часто навещал Лахвиндера после того, как бросил школу. С помощью учителя Карам продолжал образование, а вечерами они вместе обсуждали его успехи — что это было за время! Даже когда Карам вырос из школьных учебников, он все равно приходил поговорить о религии или политике, а Лахвиндер непременно давал ему какую-нибудь книгу. На этот раз Карам заглянул по личному делу и поэтому не знал, с чего начать.

Учитель, почувствовав это, предложил ему леденец, Когда Карам отказался, стало понятно, что дело серьезное.

— Я женился. — Карам провел пальцем по блестящей пряжке на ремне. Вчера он десять минут ее чистил. — Почти год назад. Моя жена беременна и скоро родит.

— Да-да, я слышал. Поздравляю! — Лахвиндер разжевал конфету. Карам говорил быстро и отрывисто — видимо, очень тревожился. — На тебе теперь столько забот, столько ответственности… Семья, брак, дети — все это может заполнить твою жизнь доверху. Надо бороться, чтобы освободить в голове хоть немного пространства для самого себя. Теперь ты понимаешь, почему я провожу здесь так много времени. — Учитель обвел рукой комнату. — Как же мне повезло с этим местом! Жена с ума сходит, зато я доволен и спокоен. Уже давно я решил, что мой здравый ум важнее ее — в конце концов, кто из нас пишет историю сикхизма?

— Я познакомился с ней в Индии. С женой. — Карам скрестил ноги.

— Да, мы с твоим Баоджи беседовали в гурудваре. Они очень беспокоились — несколько месяцев от тебя ни слуху ни духу. Молились неустанно. Я понимаю, ты попал в беспорядки, связанные с разделением Индии. Недавно Фауджа рассказывал мне что-то о фотографии… Любопытно, — Лахвиндер улыбнулся.

Карам дернул себя за мочку уха и нахмурился. Да они всем в округе разболтали об этом снимке! Нашли, чем гордиться!

— Ее сделали в Лахоре. Я тогда был в лагере для беженцев, лицом к лицу столкнулся с болью и унижением. Мне пришлось смотреть, как страдают люди. Потом я заболел и несколько месяцев лежал без сознания, многое пропустил. Мне задают вопросы, а я и ответить толком не могу. Хотят, чтобы я описал происходящее, а мне нечего сказать. Всеобщее насилие? Даже не спрашивайте. 15 августа 1947-го? Понятия не имею. Да, я побывал там, но не обладаю и крупицей знания о событиях. Такое чувство, будто мне было предначертано страдать, а судьба сжалилась и позволила забыть о самом худшем. Терзает меня только одно: как связать между собой обрывки воспоминаний?

Учитель молчал. Он сунул палец в рот и соскреб остатки сахара с зубов.

— Полагаю, ты не один терзаешься. Многие теперь пытаются найти смысл в том, что случилось, — наконец промолвил он. — И я не исключение — давно хочу понять, чем все это обернется для Индии и сикхизма. Напрасная трата времени! Еще слишком рано, чтобы делать какие-то прогнозы. В Индии до сих пор беспорядки, насколько мне известно. И, честно говоря, мысли меня посещают безрадостные. — Лахвиндер сжал в кулаке бороду. — Думаю, мы, сикхи, в этой войне проиграли. У мусульман теперь есть Пакистан, у индусов — Индостан, а как же мы? Где наш Халистан? Очередной неудачный поворот в истории унижений. Славные дни махараджи Раджита Сингха давно минули. Знаешь, он ведь это предвидел. Умирая, он сказал: «Скоро всю карту Пенджаба зальет красным». Он, конечно, имел в виду англичан. Все завоеванные земли они помечали красным цветом. Однако пророчество Раджита Сингха сбылось дважды: сначала нас захватила Британия, а теперь Пенджаб обагрился кровью. — Учитель вздохнул и покачал головой. — Со времен великого махараджи мы, сикхи, опустились до междоусобиц и внутренних распрей. Мы сами стали себе заклятыми врагами.

Карам и раньше слышал эту тираду. Положение сикхов после смерти Раджита Сингха было излюбленной темой учителя. Он как-то сказал, что сможет закончить свой труд по истории только тогда, когда в жизни его народа наметится хоть какое-то улучшение. «Что ж, — подумал Карам, — с этим придется подождать».

— Порой мне кажется, судьба хотела меня унизить, — медленно проговорил он, — Потом я думаю — нет, быть такого не может. Просто надо лучше разобраться в случившемся, и тогда я почерпну что-нибудь полезное.

— Почему, Карам? — спросил Лахвиндер. — Почему в этом должна быть какая-то польза? Ведь ты не один страдал. Многим было еще хуже. Тебе никогда не приходило в голову, что ты оказался не в том месте и не в то время и спасся лишь по воле случая?

— Да, я и об этом думал, учитель, однако фотография все меняет, — Карам протянул ему газетную вырезку. — Почему здесь изображен я? Почему я представляю всех тех, кто страдал? Я выжил. Даже двоюродный брат, мой спаситель, погиб. Так почему именно мое лицо вошло в историю? Может, вы мне объясните?

Лахвиндер Сингх улыбнулся:

— Я не лучше тебя понимаю смысл происходящего, Карам. Любое свидетельство по своей природе неполно и недостаточно. Даже если бы ты запомнил все, что случилось в те дни, твоя версия событий была бы лишь одной из многих. Может, она бы яснее и точнее сложилась у тебя в голове, но я не уверен в этом. Важен не сам опыт, а твое понимание его. Любой человек старается найти смысл в событиях своей жизни. Ты ищешь его в том, что пережил в Индии.

— Возможно, хотя это не значит, что я не прав. Мой подход вполне обоснован. — Карам сложил руки на груди.

— Согласен, — мягко ответил Лахвиндер. — Стремление к пониманию и отличает тебя от других. Они пережили то же самое, но с готовностью включились в нормальный ритм жизни и все забыли. Я не пытаюсь отговорить тебя думать, Карам, я просто хочу, чтобы твои мысли немного прояснились. И еще. — Учитель-джи наклонился ближе к нему. — Не стоит ожидать, что ты найдешь в этих событиях некую непреложную истину. Соблазн велик, не думай, что в Индии ты получил решающий жизненный опыт. Ты должен быть готов к новым впечатлениям, ведь впереди столько всего! Зачастую определяющими оказываются не крупные события, а наоборот самые мелкие.

— Да, но… — с досадой перебил его Карам. — Понимаете, быть в Индии в такое важное, поистине эпохальное время и ничего не запомнить, совершенно ничего… не знаю, по-моему, судьба распорядилась слишком жестоко. Я не могу с этим свыкнуться.

— А ты не думал, Карам, что именно благодаря своему недугу ты и оказался частью истории? — предположил Лахвиндер. — Тебя била лихорадка, боль сковывала твое тело, а бред терзал разум… Все это было отражением более масштабной болезни, одолевшей Индию! Ты стал невольным зеркалом того хаоса и строчкой в истории.

— Учитель, разве для того, чтобы стать частью великих перемен, человек не должен хотя бы находиться в сознании? — Вытянутая рука Карама быстро сжалась в кулак, словно он поймал муху. — Вот о чем я сожалею и чего стыжусь больше всего — тогда я был несведущей жертвой, а теперь я несведущий уцелевший.

Лахвиндер покачал головой.

— Вероятно, — сказал он, — с историей всегда так: оценить важность мгновения можно лишь со стороны, когда смотришь на него из будущего.

Карам замолчал. Впервые в жизни он был совершенно не согласен с учителем. Ему стало неловко от этого противоречия, от понимания, что даже возраст и авторитет не имеют монополии на справедливость. Однако вслух он эту мысль не произнес — и подумать такое было стыдно, не то что сказать. Карам стойко придерживался мнения, что надо быть в сознании, если хочешь прочувствовать эпохальность происходящего. Словом, чтобы претендовать на историю, нужно четко понимать, что ты был ее частью, делал ее своими руками — пусть даже играл самую незначительную роль.

Пока Карам размышлял, ему в голову пришла идея, которая повлияет на всю его жизнь. История творится непрерывно и везде. Нужно только ее найти. Если он всей душой прочувствует какой-нибудь великий поворот, возможно, тупое чувство никчемности, преследующее его с самого возвращения из Индии, исчезнет. Он найдет истину. Однажды она застала его врасплох, теперь же он отыщет и поймает ее.

5

— Зови Мину Маси! Позови Мину Маси! — крикнула Персини, ворвавшись на кухню, когда там ужинал Карам. Это могло означать только одно: у Сарны начались схватки. Он выбежал на улицу. Мина Маси жила в трех минутах ходьбы, с другой стороны дома, Все звали ее так — бабушки, дедушки, матери, отцы, дети, даже любовники. Как обычно и случается в Индии, она для всех стала тетушкой. Однако это было не простое обращение. Ее величали Миной Маси столь давно, что никто уже и не помнил ее настоящего имени. Даже Говинда Сингх, работник иммиграционной службы, утверждал, будто в паспорте у нее значится «Мина Маси».

Карам знал ее с самого детства. Она помогла матери родить трех его младших братьев и еще двух, которые потом погибли. Карам никогда не обращал на нее особого внимания — повода не было. Теперь, объясняя, что помощь нужна его собственной жене, он чувствовал себя неловко, потому что прежде никогда не задумывался об отцовстве и оказался в новой роли внезапно, не совсем представляя, как правильно себя вести. Лучше всего помолчать, решил Карам, и по дороге к дому они не обмолвились ни словом.

Зато он припомнил слухи, рассказанные Харвиндером, его другом — тот сам недавно стал отцом. Если рождался мальчик, мужчины всегда дарили Мине Маси кольцо для носа, а взамен получали от нее некую услугу, которой удостаивались лишь отцы сыновей. Карам тогда не придал значения словам приятеля: уж слишком невероятными они казались — плод воображения подвыпившего человека, который давно не спал с женой. К тому же Мина Маси наверняка не способна на такие трюки — уж очень стара. Карам взглянул на нее: дать пятьдесят пять этой стройной смуглой женщине с энергичной походкой было нелегко. Ее густые волосы с оранжевыми прядками, где под хной скрывалась седина, до сих пор блестели на солнце. На ней было бирюзовое сари в розовых огурцах, и вся она, бегущая по тротуару, походила на град хороших новостей. Невольно заметив, как Мина Маси привлекательна, Карам смутился и тут же подумал, что она могла бы одеться иначе, учитывая предстоящее событие. Почему она не выбрана более сдержанный оттенок?

На самом деле Мина Маси всегда носила яркие сари. Ей шли жизнерадостные цвета: фуксии, желтый, салатовый, бордовый. Где бы она ни побывала, всюду оставался веселый красочный след под стать ее призванию — что может быть чудеснее рождения ребенка?

Карам украдкой бросил на повитуху еще один взгляд и увидел, как маняще сверкнуло кольцо в ее носу. Даже тусклый свет фонарей, казалось, извивался в нетерпении, прежде чем пройти сквозь эту золотую петлю. Карам тут же отвел глаза. В кольце было нечто волнующее, оно словно обладало собственным языком и неприлично раскачивалось в направлении Карама, будто танцовщица, хотя его хозяйка была совершенно равнодушна к будущему отцу. Он припомнил восторженные бредни Харвиндера о кольце… войдя в него, получишь истинное наслаждение…

— О Боже! Поторопись, Мина Маси, уж очень быстро все происходит! — Пронзительный крик Персини, поджидающей их у дома, прервал его размышления. Повитуха побежала следом за ней, а Карам остался наедине с таинственными воспоминаниями о золотом кольце.

Помимо яркой одежды Мину Маси можно было узнать по крупному кольцу в носу, не меньше трех сантиметров в диаметре. Его размеры не соответствовали никаким стандартам, а в сочетании с хрупкой внешностью его обладательницы оно казалось просто гигантским. Украшение висело над левым уголком ее губ и покачивалось в такт речи. Порой оно словно хотело помешать хозяйке, например, когда та ела, и Мина Маси откидывала его в сторону змеиным движением языка — столь непринужденно и грациозно, будто смахивала волосы со лба. Иногда она медленно и вдумчиво облизывала ободок. В этом действии содержался такой сексуальный заряд, что мужчины отводили глаза.

С незапамятных времен Мина Маси щеголяла золотыми обручами в носу, хотя мало кому было известно, почему она стала их носить. Еще в молодости, когда она только осваивала ремесло повитухи, возле ее дома остановился восхищенный Нирмат Сингх. Чудо-механик (так его прозвали за умение в считанные часы починить даже самый дряхлый автомобиль) подарил Мине Маси большое золотое кольцо в благодарность за успешно принятые роды, в результате которых на свет появился его первый сын. До этого семь долгих лет у него рождались одни дочери. Кольцо было 4,2 сантиметра в диаметре. «Той же окружности, что и инструмент, зачавший мальчика!» — гордо объявил чудо-механик. Девушка не робкого десятка, Мина Маси предложила ему доказать свои слова. Ликующий Нирмал Сингх с радостью повиновался. Однако снять кольцо оказалось труднее, нежели надеть, поскольку часть тела, которую оно охватывало, значительно увеличилась. Мина Маси была вынуждена снимать украшение при помощи масла и мягких движений вверх-вниз. Увлеченные этим занятием, они неожиданно поняли, что таким образом можно достичь абсолютного удовольствия. В совершенной окружности кольца влечение словно накапливалось, хранилось, а затем вырывалось на волю. Чудо-механик был вне себя от восторга. На следующий день он пришел, чтобы повторить процедуру, но Мина Маси уже все хорошенько обдумала. Не так-то легко быть повитухой — хоть работа и благодарная, состояния на ней не сколотишь. Мина Маси решила это изменить. Она объяснила, что коли механик хочет еще, то пусть родит второго сына да подарит ей другое кольцо. «Так и передай своим друзьям, — добавила она. — И помни: нет сына и кольца — нет и услуги».

Сначала чудо-механик молчал об этом приключении. Но, как известно, найдя сокровище, трудно никому не похвастаться. Через несколько недель заманчивая тайна настолько ему приелась, что он захотел кому-нибудь ее открыть, дабы вновь испытать волшебные чувства. И он в подробностях рассказал все брату и коллеге, Хинди-чудо-шестерке — специалисту по всякого рода механизмам. Так слух пошел в народ. Он переходил от одного будущего родителя к другому, причем те давали торжественные клятвы, что никому и никогда ее не выдадут, и грозили ужасной местью любому болтуну. Сам ритуал стал своего рода посвящением в братство отцов — руками женщины, благодаря которой появлялись на свет их сыновья. Вот как вышло, что все мужья сикхской общины вдоль Hrapa-роуд и Парк-роуд приобрели фетиш золотого кольца. Они примерно трудились, чтобы обрюхатить жен, а мальчики, которых всегда больше ждут в индийских семьях, чем девочек, стали еще ценнее в глазах их отцов — и все потому, что Мина Маси строго постановила: «Нет сына и кольца — нет и услуги».

Она была предприимчивой женщиной и решила, что заработает целое состояние, если хотя бы каждый второй ребенок в сообществе будет мальчиком. Для этого она распространила среди женщин собственную, понятную каждому формулу зачатия мальчиков. Ей эта формула досталась по наследству от мачехи, Матхаджи Сант, выносившей четырнадцать сыновей. Старушка начала свой урок такими словами: «Самый действенный способ зачать сына — воздержание. Если месячные начались утром, то надо подождать пятнадцать дней. Если же вечером — то шестнадцать». Матхаджи произносила цифры с таким выражением, точно терпеть пришлось бы всю жизнь. Мина Маси, тогда еще невинная и пугливая девушка, не знала, куда деть взгляд. Сгорая от стыда, она уставилась на щель в стене. «А тем временем мужчина тоже должен ждать. Никакого облегчения не разрешается — иначе все напрасно. Его семя должно окрепнуть и застояться. Чем оно старше, тем сильнее, — объясняла Матхаджи. — У него появится запах, как у куриного бирьяни — и тогда уж точно будет мальчик. Главное не упустить пятнадцатый или шестнадцатый день. Если с первого раза не получилось (а у меня всегда получалось), надо снова ждать целый месяц. Следуй моим указаниям и сделаешь меня счастливой бабушкой многих внуков. Уж я-то заслужила».

Откуда Матхаджи узнала об этой формуле, Мина Маси так и не выведала. Опробовать теорию на практике ей тоже не довелось: через несколько месяцев после их разговора в деревне Харнали вспыхнула эпидемия оспы, и вся ее семья погибла. Мина Маси выжила только потому, что ненадолго уехала на похороны отца.

Однако благодаря этим сведениям Мина Маси теперь купалась в золоте. В формулу Матхаджи она внесла и свою небольшую лепту. Открывая женщинам тайну зачатия, Мина Маси поила их особым настоем трав, который должен был создать благоприятные для рождения мальчика условия в женском организме. Надо заметить, что в своих рассказах она пользовалась весьма бесстыдными описаниями. Если будущая мамаша конфузилась, Мина Маси делала вид, будто ничего не замечает. Ей даже нравилось смущение учениц, и она сдабривала дальнейшие инструкции еще более сальными подробностями. «Для зачатия мальчика крайне важна поза, — доверительно прошептала она полной и вялой Мадху. — Пусть муж войдет в тебя сзади». Строгой и чопорной Сурадж она торжественно заявила: «Ты непременно должна скрестить ноги за его спиной!» Неизвестно, осмеливались ли жены предлагать своим мужьям столь неприличные утехи, тем не менее ключевые рекомендации Мины Маси они явно выполняли, потому что мальчики рождались все чаще, а повитуха собирала золотой урожай. Известно, что мужчины любят бахвалиться своими достоинствами, и сикхи — особенно, поэтому все кольца были исключительно крупные. Опасаясь, как бы ювелир не выдал мужскому сообществу сведения о размерах украшений, будущие отцы нарочно заказывали их побольше. Мина Маси не раз предупреждала, чтобы они не жульничали: «Кольцо впору — приятней без спору». Для мужчин гордость куда важнее удовольствия, и на протяжении долгих лет это благоприятно сказывалось на финансовом положении Мины Маси.

Прибежав в комнату, где рожала Сарна, повитуха сразу же принялась отдавать распоряжения.

— Неси горячую воду и очищенное масло! — велела она Персини, которой всего несколько месяцев назад помогла родить дочь Рупию. Когда Персини вернулась, Мина Маси осматривала Сарну и задавала обычные вопросы. Она немного удивилась, что все происходит так быстро — за несколько часов матка полностью расширилась, а схватки стали резкими и частыми. Обычно первые роды протекают гораздо медленнее.

— Когда, говоришь, начались боли? — спросила она Персини.

— Два или три часа назад, кажется.

— Нет, нет! — возразила Сарна. — Болит дольше! — Она перевела дух и зажмурилась. — Уже почти… целый день! Я просто… — шумно выдохнула, — не знала!

— Ты ведь рожаешь впервые? — уточнила Мина Маси.

— Конечно! — закричала Сарна, и ее лицо внезапно исказила боль — будто на небе сгустились тучи. Она начала тужиться, будто одним усилием хотела прекратить все нежелательные вопросы. И в пылу этого яростного протеста родила двойню.

«Ох-хо, двойное бедствие!» — торжествующе подумала Персини. Ее собственную неудачу — рождение дочери, а не сына — затмило двойное несчастье Сарны. Две девочки. Опасение, что Сарна обскачет ее и родит мальчика, наконец-то развеялось. И что это за странный вопрос о первых родах? Такая опытная женщина, как Мина Маси, не стала бы попусту расспрашивать. Персини решила разведать что к чему. Она заметно повеселела при мысли о тайном прошлом соперницы. Вот почему она с такой радостью поздравляла Сарну и сообщала всем о прибавлении. Ее доброжелательные возгласы («Две девочки. Две. Девочки!») были чересчур громкими и назойливыми; за ними крылось злорадство.

Мина Маси тоже была недовольна. Две девочки — парой колец меньше. Она мысленно сказала себе, что надо поскорее просветить Сарну. Карам, напротив, был очень рад: он волновался, что не сможет позволить себе золотое украшение для повитухи. Им сейчас было не до этого. Поэтому сначала он испытал облегчение, которое позже, когда его стали поздравлять братья, сменилось гордостью и легким замешательством.

— Вот так! — усмехнулся Мандип и пихнул Карама в плечо. — Сдается, это первые двойняшки в нашей семье.

— Не зря Сарна его двойными порциями потчевала, — сухо добавил Гуру.

Мандип расхохотался:

— Может, если бы она накладывала еще больше, родились бы мальчики?

Карама эта мысль напутала. Два сына — два кольца.

Несколько недель после родов Персини в одиночку смотрела за домом и Сарной. Родители уехали в Индию, чтобы полечить артрит Баоджи в священных водах возле Золотого храма в Амритсаре. Вопреки всем ожиданиям Персини не жаловалась, напротив, ее переполняла неистощимая энергия. Она ухаживала за Сарной с беспримерной готовностью, помогая ей нянчить близняшек, словно то были ее собственные дети. Персини выполняла за нее всю работу и кормила новоиспеченную маму особой едой.

Перед родами Сарна, подумав, что никто не позаботится о таких вещах, заготовила огромное количество панджири, изумительно вкусной смеси из манной каши, масла, миндаля, фисташек, изюма, кокосовой стружки, аниса, имбиря и сахара, традиционно считающейся лучшим питанием для молодых мам. Персини вдоволь кормила ею Сарну. Кроме того, каждый день на завтрак она пекла мори ротис, лепешки с толстым слоем масла. Любое блюдо в Сарниной тарелке изрядно сдабривалось жиром: в дате виднелись тающие кусочки сливочного масла, а овощи плавали под оранжевой пленкой растительного.

— Ешь, ешь, — не унималась Персини. — Набирайся сил.

Разумеется, Сарна заметила ее внимание и почуяла недоброе. Она оказалась права. Персини откармливала барашка на убой. Бегая по делам или сплетничая с соседями, она держала ухо востро и выискивала любые сведения, способные подкрепить подозрения Мины Маси. И когда Биджи с Баоджи вернулись из Индии, ее буквально распирало от новостей. Оказалось, что Биджи выведала то же самое в другом мире, который Сарна мечтала оставить позади.

6

Вот уже несколько недель Карам был сам не свой. Куда только подевались его целеустремленность и сила духа? Друзья решили, все дело в отцовских обязанностях, а он и не возражал. Пусть думают так, ведь истинную причину уныния он не мог объяснить даже себе.

Почему-то все стороны жизни казались ему теперь печальными или досадными. Его расстраивала скучная работа в конторе, а дома сковывали по рукам и ногам бесконечные требования семьи. Часто у Карама возникало чувство, будто он теряет самого себя среди вороха обязанностей и ответственных дел. Все больше и больше ему хотелось поменять положение вещей, вырваться куда-нибудь или даже к кому-нибудь. Последние месяцы в редкие свободные часы Карам искал такую возможность. Он хотел найти нечто такое, что позволило бы ему уехать из Найроби, выучиться чему-то новому и иметь достойный заработок. Постепенно он осознавал, сколь мало у него в Африке шансов. Ни одна работа не удовлетворяла его требованиям, даже основным. Наконец, когда Карам почти расстался с мечтой об отъезде, один знакомый, Далвир Сингх, посоветовал ему отправиться на учебу в Лондон. Это смущало лишь одним необходимым условием: Англия была далеко. Да, он смог бы уехать из Найроби, как и мечтал, однако курс длился целый год, а это было слишком долго. И все же Карам решил воспользоваться случаем. В отчаянии он заверил себя, что год — это сущий пустяк по сравнению с человеческой жизнью, а в свободное от учебы время он будет работать и посылать деньги семье. Карам взял кредит, чтобы заплатить за курс и купить билет на самолет. И вот завтра он должен покинуть Найроби. Семья до сих пор ничего не знала о его отъезде — он надеялся, что кто-нибудь из маленького сикхского сообщества разболтает все домашним, но этого не произошло. Карам понимал, что об отъезде придется рассказать сегодня вечером, и с ужасом ждал подходящей минуты.

— Бхраджи, Бхраджи? — Харджиту пришлось пихнуть брата в бок, чтобы тот очнулся. Карам вскинул голову и взял сверток, который передали с другого конца стола. Под разноцветными полотенцами покоилась стопка лепешек роти, штук пятьдесят-шестьдесят, не меньше. Карам развернул полотенце, из-под которого поднялся сладкий запах масла, и достал себе две лепешки идеально круглой формы. Их испекла Сарна, с любовью отметил он, узнав ее легкую руку в небольшом размере, симметрии и щедрой заправке маслом. Его сердце сжалось от милой домашней заботы.

— Я только хотел сказать, как замечательно, что Бхраджи сегодня ужинает с нами, но, сдается, он здесь лишь телом, а не духом, — произнес Мандип.

— Очень странно, учитывая, каким одухотворенным Карам стал в последнее время, — пошутил Гуру.

Вот уже несколько недель Карам проводил свободные минуты в гурудваре. Иногда он шел в храм прямо с работы и возвращался домой, когда все уже сидели за столом. Конечно, родственники замечали его отсутствие, однако критиковать Карама не осмеливались. Негоже осуждать человека за то, что он бывает в храме, тем более если это не влияет на выполнение домашних обязанностей. Сарна заикнулась было, что муж все чаще опаздывает к ужину, и Биджи выругала ее за плохо накрахмаленные воротнички и неровные стрелки на его брюках. Караму, конечно, хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями, но Сарне он рассказал бы о них в последнюю очередь.

— Что же ты сегодня не пошел в гурудвару? — осведомился Мандип. Пятница — традиционный день для посещения храма. — Даже Баоджи там. Он, наверно, тебя ждет.

Карам пожал плечами. Отнюдь не религиозные чувства или желание понаблюдать за службой раз за разом приводили его в гурудвару. Он искал там уединения. Карам любил занять свое место на полу, закрыть глаза и окунуться в монотонное пение грантхи. Больше всего ему нравилось бывать в храме во время акханд паат, когда читают все 1430 страниц Грантх Сахиба, священной книги. Такое чтение занимало много времени, порой несколько дней. Обычно Карам приходил спозаранку или вечером, когда в гурудваре почти никого не было и негромкий шепот грантхи терялся в сводах зала. Какое счастье! Он весь день с упоением думал об этих минутах, и пусть мысли, посещавшие его в храме, подчас были тревожны, Карам ценил редкую возможность побыть одному и предаться раздумьям.

Теперь же, сидя за столом, он наконец-то прислушался к беседе и стал ждать подходящего момента, чтобы вставить несколько слов о своих намерениях. Вкусная еда развязала языки братьев, и они болтали без умолку, а Карам свой язык, похоже, проглотил. Ему хотелось насладиться каждым кусочком, ведь неизвестно, когда снова удастся отведать изумительной Сарниной стряпни.

Братья обсуждали планы на выходные, а Карам все мешкал. Лишь случайный вопрос заставил его признаться. Гуру поинтересовался его мнением о пикнике, который они задумали.

— Давайте-ка, пока погода хорошая и не начались дожди, съездим на озеро Накуру. Пригласим Говинду с семьей, может, и Даривалы поедут. Что скажешь, Карам?

— Я не смогу, — ответил он.

— Почему? Снова пойдешь в храм? — Гуру и не думал сдерживать свой сарказм.

— Я… я… начинаю работать на новом месте.

— В воскресенье?! — удивился брат. — Ха, он и вправду решил стать грантхи!

За столом раздались смешки. Краем глаза Карам заметил, что Сарна перестала есть и изумленно уставилась на него. Обычно она ужинала спешно, будто за ней кто-то гнался и норовил стащить тарелку. Видимо, за долгие часы на кухне она вкладывала в готовку столько сил, что на еду их уже не оставалось. Еще во время приготовления Сарна познавала суть продуктов, их душу, а вечером быстро запихивала в себя одну оболочку.

— Да оставьте ваши глупые шутки! — отрезал Карам. Смех тут же утих, хотя все за столом по-прежнему улыбались.

Гуру не удержался:

— Насколько мне известно, только священники работают по выходным.

Мандип гоготнул, младшие захихикали. Брови Персини взметнулись вверх, точно вулканы, которые вот-вот извергнут лаву.

— Ох-хо! А ну-ка прекратили смеяться над гурудварой! — Биджи подняла руку и голос.

Сразу же наступила тишина. Все виновато потупили глаза, а мать уставилась на Карама. Он жалел, что вышел из себя и рассердил Биджи. Теперь все внимание было обращено на него.

С деланной беспечностью он сказал:

— Не хочу вас расстраивать, но священником я не буду. Однако работу я действительно сменил. Какой смысл трудиться на правительство? Это тупик. Люди говорят, что будущее за хо-ло-диль-ным обо-ру-до-ва-ни-ем. — Карам произнес последние слова с таким выражением, словно говорил о новой золотой лихорадке или полете на Марс. Несмотря на это, его речь не произвела должного впечатления на семью. Карам почувствовал, что их гложет сомнение. У сикхов тогда еще не было холодильников, поэтому они даже не поняли, о чем он. Мандип и Гуру обменялись многозначительными взглядами. Биджи наморщила лоб, а Сарна схватилась за горло. Ожидания Карама оправдались — семья выступила против.

— Чтобы получить такую работу, надо много учиться, — спешно продолжал он. — Это очень сложно, надо штудировать физику, химию, различные процессы… чем я и займусь. Курс длится один год, потом я получу хорошую должность. Я уже записался, занятия начинаются через неделю. Так что я не поеду на пикник — завтра же вылетаю в Лондон.

На дальнем конце стола Сарна отодвинула от себя тарелку.

— В Лондон? — переспросила Биджи.

— Ты уезжаешь в Англию?! — Мандип чуть не выплюнул все, что жевал.

— Чтобы чинить холодильники? — проговорил Гуру с набитым ртом.

Фраза «чинить холодильники» расстроила Карама и поумерила его пыл. На какой-то миг он почти передумал уезжать, ведь в юности он мечтал стать инженером. Курсы механиков холодильного оборудования показались ему унизительным компромиссом. Что же тогда делать? Оставаться в Найроби нельзя, иначе ничего не изменится.

— Я буду не просто чинить холодильники, — наконец сказал Карам. — Конечно, сперва меня обучат техническим аспектам, а потом я смогу работать в торговле, сфере услуг или на фабрике. — Он с таким воодушевлением перечислял, словно каждое место было чем-то небывалым.

— Вот как… — Гуру вытер тарелку лепешкой.

— Да разве можно уезжать в другую страну на целый год?! — взорвалась Биджи. — Кто будет заботиться о твоей семье?

— Ну… Мандип и Гуру теперь оба работают. И Сукхи — отличный охотник, — ответил Карам, подумав, что мать имеет в виду всю семью.

— Ты муж и отец двоих детей! Нужно чтить свои обязательства!

— Я их чту! — настаивал Карам. Биджи намекала, что Сарна и двойняшки станут для семьи обузой. Как мелко с ее стороны говорить такое, ведь они с женой делают куда больше других! Неужели нельзя время от времени менять расстановку сил? Разве не для этого нужна семья? — В Лондоне у меня будет работа. Я не оставлю вас без денег.

— Твой Баоджи это не одобрит, имей в виду! — Биджи покачала головой. — Ты должен был сперва посоветоваться с ним. Хаи Руба, разве можно сообщать такие новости в последнюю минуту? — Она поглядела на Сарну, решив, что они с мужем сговорились. Но та побледнела, как простыня, Ее губы дрожали, а еда осталась нетронутой.

— Все произошло очень быстро. Решение надо было принимать немедля, поэтому я не успел ни с кем обсудить. — Карам посмотрел в тарелку. Он потерял аппетит.

Биджи не поверила ни единому его слову.

— Так вот почему ты уже несколько месяцев не бываешь дома? Не хотел с нами разговаривать? Отец не отпустит тебя. Он просто запретит ехать.

— Я должен! — воскликнул Карам и обеими руками уперся в стол, — Я уже заплатил за курс и купил билеты. Уволился с работы. Мне нельзя оставаться!

— Вон отсюда, все! — внезапно крикнула Биджи остальным сыновьям. — Уходите. Встретьте отца. — Ей не нравилось, что братья видят непослушание Карама. — А вы начинайте мыть посуду, — велела она Персини и Сарне. Никто не должен был знать, что ей допустимо перечить.

Когда все ушли, Карам еще молчал. Недовольство матери железной хваткой вцепилось в его совесть.

— Ты поступаешь плохо, очень плохо! О чем ты только думал? Это же несправедливо по отношению к нам! Ты просто обязан пересмотреть свои планы.

— Биджи, уже поздно что-то менять, — с трудом выдавил Карам: от страха перед матерью у него пересохло во рту.

— Это тебе так кажется! — отрезала та. — А я прекрасно вижу, что времени еще предостаточно.

— Я уже все оплатил. И я поеду.

— Да что с тобой стряслось?! — Биджи испытующе посмотрела на сына, который всегда был ответственным. — Тебе вдруг стало плевать на мнение родителей?

Карам промолчал, а мать, увидев его решимость, резко встала из-за стола.

— Объяснись с Баоджи! — велела она и ушла к себе.

Отец совсем ослаб. Артрит скрутил его руки и ноги, а из-за повышенного давления он старался не волноваться понапрасну. Только по наущению Биджи он решил образумить Карама. По правде говоря, Баоджи был не против, чтобы его старший сын получил образование, если это не повредит семье. Хотя Лондон был так далеко, а год — так много… Словом, Баоджи выразил свое недовольство. Карам продолжал настаивать, что выбора нет, а время пролетит незаметно. Отец почти сразу признал твердость сыновнего решения и собственное бессилие: пусть Биджи рвет и мечет, сам он слишком слаб для споров. К тому же ему хватило мудрости сообразить, что запрет не только не помешает сыну уехать, но и вызовет глубокий семейный разлад. Поэтому его вопросы становились все дружелюбнее, упреки короче, и Карам понял, что отец сдается. От этого ему стало не по себе. Хотя он своим решением и подрывал авторитет Баоджи, ему хотелось, чтобы тот сохранил достоинство. Баланс сил неминуемо менялся: сильная молодость подчиняла себе немощную старость.

— Значит, ты принял решение. Что же, теперь все в руках Вахегуру, — заключил отец. — И все-таки год — это очень долго.

Время было причиной и Сарниных слез. Ночью, когда все легли спать, она прокралась из комнаты, где спала вместе с Персини и малышами, Пхулвати и Джагпьяри, на кухню к Караму. Работа по дому и уход за детьми забирали у нее все силы и притупляли влечение, хотя она и скучала по близости с мужем. Кроме того, Биджи не одобрила бы ее ночных вылазок. Перед сном Карам подал ей знак прийти, и, зная, что его не будет целый год, Сарна забыла об усталости и приличиях.

— Дхарджи? — Ее голос пропитали слезы.

Карам встал и протянул руки навстречу ее дрожащему силуэту. Несколько часов кряду он прижимал к себе плачущую Сарну, а она все молила: «Не покидай меня. Ты не можешь так поступить. Почему? Целый год — это слишком долго! Не уходи. Прошу тебя!»

Карам не мог объяснить причины своего отъезда, равно как не мог утешить и ободрить жену.

— Я должен. Так будет лучше, — повторял он без конца, пока Сарна не оттолкнула его.

— Тогда езжай! Только не надейся, что все будет как прежде, когда ты вернешься! Одному Вахегуру известно, что с нами станется.

Карама утомили ее причитания. В каком-то смысле он даже обрадовался, что не сообщил новости раньше: вряд ли он смог бы несколько дней выслушивать мать и жену.

Когда Карам уехал, Биджи не прекращала осыпать Сарну злобными взглядами, будто обвиняя во всем невестку.

— Биджи, я понятия не имела, честное слово! — Сарна надеялась с ней подружиться, ведь они обе чувствовали себя преданными. Биджи не искала сочувствия, ей нужен был козел отпущения.

— Хорошенькая из тебя жена, раз муж даже не сказал, что уезжает на целый год! От такой и на другой континент сбежишь!

7

12 июля 1951 года

Милый Сардхарджи!

Тебя нет всего несколько недель, а у меня такое чувство, что прошли месяцы. Почему ты не пишешь? Ты ведь обещал сообщать о себе каждую неделю. Единственная весточка, которую я получила, была от Харнаама Сингха. Баоджи встретил его в гурудваре, и тот рассказал, что его сын ездил в Лондон и видел тебя в храме.

Вчера я приготовила карри с красными бобами и твои любимые баклажаны. Я съела две порции, одну за себя, а вторую за тебя, и пока ела, все время думала о тебе. Чем ты там питаешься? У вас продают индийские овощи? Что едят англичане? У них есть карри? Ешь как следует — ты ведь только-только поправился.

Мне здесь нелегко. Сукхи приехал с охоты, и пришлось вернуться на кухню вместе с близняшками. Мы втроем спим на том же матрасике. Ты не представляешь себе, как это неудобно! Джагпьяри лежит у меня в ногах, а Пхулвати в изголовье. И еще я пишу себе письма от твоего имени — все они полны любви, и в них ты обещаешь, что скоро вернешься и все будет хорошо.

Близняшки быстро растут! Ты поразишься, когда снова их увидишь. Пхулвати, может, и старше, но намного слабее Джагпьяри. На прошлой неделе им делали прививки, и Пьяри даже не пискнула, а Пхул ревела всю дорогу до больницы и обратно. Она такая чувствительная, по-настоящему нежная, совсем как цветок, чьим именем названа. Я за нее переживаю. Малышка плачет по любому поводу, чуть подует сквозняк или кто-нибудь зашумит. Тогда и Биджи заводится. «Бестолковая мать — бестолковые дети», — говорит она. Разумеется, когда кричит дочка Персини, Биджи молчит. У меня зла на нее не хватает, честное слово. Порой так хочется заорать, здесь мне не с кем даже словечком обмолвиться.

Я все время повторяю про себя, что мои мучения продлятся только год, а потом все уладится — так ты обещал перед отъездом. Я живу этим, терпя невзгоды. Но мне стало бы гораздо легче, если бы ты хоть иногда писал. Пожалуйста.

Сарна.

1 августа 1951 года

Дорогой Сардхарджи!

От тебя по-прежнему ни слуху ни духу. Что случилось? Я переживаю. Пока тебя нет, почту проверяют твои братья, по очереди. Мне бы хотелось, чтобы они смотрели ее каждый день, но здесь, похоже, никому нет дела. Персини, воплощение зла, еще и шутит: «Не волнуйся! Он, наверно, слишком занят — осматривает достопримечательности. Новый город, Тревальгальская площадь, Бакингемский дворец». «Он туда не отдыхать поехал, — говорю я. — А учиться, чтобы потом найти достойную работу, не то что некоторые мужья». «Ну, мой-то по крайней мере приносит в дом мясо», — язвит Персини.

Это правда, Сукхи почти каждую неделю привозит оленину или дичь, а рога продает. Так что деньги пока есть. Однако это не мешает Биджи жаловаться, что ты нам ничего не посылаешь. Как твоя работа? Пожалуйста, пришли хоть немного, чтобы твоя семья прекратила считать меня обузой.

Я пытаюсь им помогать, стряпаю много и вкусно. Две недели назад приготовила чудесное карри из цесарки, которую принес Сукхи. Биджи сказала, что она такая вкусная только потому, что это он ее подстрелил. С какой стати? У его пуль особый аромат? Меня так и подмывало задать ей этот вопрос.

Кажется, всем уже надоела моя стряпня. Биджи заявила, что я даже обычный ужин не в состоянии приготовить. У нее, видите ли, во рту пустыня от моей еды. Что тут скажешь? Может, все из-за пустыни в моем сердце? Где ты? Почему не пишешь?

Без попреков Биджи не проходит ни дня. Я все делаю неправильно, и близняшки тоже плохие, потому что мои. Биджи их совсем не любит, только жалуется. Зато перед Рупией так и рассыпается похвалами.

Ей нравится меня унижать. Впервые за несколько лет я увидела ее улыбку — Баквиндер и Гуру шутили над моими девочками. Мандип тоже там был, хоть и молчал. «Надо было назвать их молочным шоколадом, — сказал Балвиндер. — Потому что у одной кожа цвета сливок, а у другой — какао». Конечно же, большой баба Гуру попытался его обставить и предложил звать малышек Каладжамун и Расгулла, черная и белая клецка. Вот чем занимаются твои братья: выдумывают обидные прозвища моим детям. Персини тогда вволю посмеялась. Я бы на ее месте вообще помалкивала, ее Рупия далеко не королева красоты.

Что еще написать? Нам очень плохо. Ты должен вернуться, прошу тебя. Забудь о своих курсах, на свете есть много хороших профессий. Мы найдем тебе достойную работу. Возвращайся. Ты нам нужен. Ты нужен мне.

Сарна.

26 сентября 1951 года

Дорогой Сардхарджи!

Я впадаю в отчаяние. Почему ты не пишешь?! Тебе на нас наплевать? Мы больше ничего для тебя не значим? Эти вопросы мучают меня каждую ночь. Я совсем не сплю. Мы живем в этом доме, но до нас никому нет дела. Даже воображаемые письма перестали меня отвлекать, ведь я не знаю, что и думать. Прошло уже столько времени… Ты теперь чужой для меня. Когда ты уезжал на курсы по холодильному оборудованию, я и не подозревала, что ты решил заморозить нашу любовь.

Даже не знаю, зачем пишу. Тебе ведь все равно. У Биджи появилось новое хобби — придираться к моей внешности. Я боюсь пальцем пошевелить, любое мое действие ей не по душе. Почти каждый день она заставляет меня переодеваться в другую одежду. То цвет слишком яркий, то шалвар камез больно узкий или ткань чересчур громко шуршит. Как бы я ни повязала чуни, Биджи все время повторяет: «Накрой голову». Если платок случайно спадает, пока я работаю, она ворчит: «Бесстыжая!» Не представляю, как я должна готовить, убираться, присматривать за близняшками и за чуни одновременно? Скоро я не выдержу. Говорю тебе, больше так продолжаться не может! Твоя мать сводит меня с ума.

Наверно, когда ты вернешься, я уже окончательно свихнусь, и меня поместят в сумасшедший дом.

Сарна.

4 октября 1951 года

Сардхарджи!

Значит, ты писал! Как же я не понимала раньше? Мне было так плохо, что я не замечала самого очевидного. Что камини Персини прятала от меня письма! Все выяснилось, когда Мандип сегодня спросил, как ты поживаешь. Персини не дала мне ответить и чересчур громко заявила: «Карам не писал уже несколько месяцев! Откуда ей знать, как он поживает?» Я, конечно, всполошилась: «О чем это ты?!» Мандип посмотрел сначала на камини, потом на меня и пробормотал: «Утром я принес с почты письмо и отдал Персини, потому что ты была с близняшками. Я просил передать его тебе». Камини всплеснула руками и разыграла саму невинность: «Хаи! Как я могла забыть! Сейчас принесу». Я пошла за ней в комнату, где она достала из комода письмо. «Ты и остальные там прячешь, верно?» — сказала я. Естественно, она ни в чем не призналась и в глаза мне не посмотрела. Наверняка эта сволочь сговорилась с Гуру и Сукхи. Я так разозлилась, что стала орать на нее: «Камини! Камини!» Открыть другие ящики комода она мне не позволила. Мандип попытался нас разнять. Потом прибежала Биджи. Я сказала ей, что Персини прятала твои письма. Биджи спросила, правда ли это, а та, конечно же, ответила, что нет. Тогда Биджи посмотрела мне в глаза и заявила: «Это ложь». Я просто ушла на кухню и там плакала. Сволочь Персини еще получит по заслугам — попомни мои слова.

Ты ничего не говоришь о том, когда вернешься. Неужели ты не читал моих писем? Я подумала, что Мандип их не посылал, когда же спросила, он обиделся и сказал: «Бханджи, мы тут не все такие». Откуда мне знать? Кому верить? Я должна полагаться на людей, которым на меня плевать. Хаи, зачем ты прислал такое письмо? В нем сотни слов, которые ничего не значат. Я только поняла, что у вас там похолодало. Очень мило, Джи. Знал бы ты, как холодно здесь мне! Мое сердце превращается в лед. Оно такое замерзшее, что ты продрогнешь до костей, когда вернешься.

Не знаю, почему я все время говорю «когда ты вернешься». Ты ведь не приедешь, так? Дура я, дура, зачем прошу тебя об этом? Кого же тогда звать? У меня никого нет. Ты привез меня сюда, разлучил с семьей и бросил. Я больше не хочу и не могу страдать от одиночества в доме, где полно людей. Близняшки — моя единственная отрада. Ради них и живу.

Прошу тебя в последний раз. Возвращайся. Пожалуйста, давай вместе найдем другой выход. Я сделаю все, что ты хочешь. Пожалуйста, услышь меня.

Сарна.

18 октября 1951 года

Беда с нашей девочкой тчк Срочно приезжай тчк Сарна.

8

Он сбежал в другую страну, чтобы изменить свою жизнь. Это и произошло. Но движущая сила перемен оказалась намного мощнее, чем Карам рассчитывал, а сами они были страшны. Такого ужаса он не мог и вообразить.

Когда Карам приехал, похороны уже закончились, в доме стоял ощутимый дух смерти.

Караму было страшно возвращаться. Получив телеграмму Биджи, он не медлил ни минуты, хотя с каждой милей, приближающей его к дому, ему все меньше хотелось видеть родных. Он был напуган. В Найроби его ждала не просто разбитая семья, но и последствия невыполненного обещания.

Входя в дом, Карам ожидал услышать крики и упреки. Может быть, Баоджи даже замахнется на него тростью. Что ж, он повел себя безответственно и готов принять самое тяжелое наказание. Дом заполнили скорбящие. Карам был благодарен им за визиты и отвлекающие светские разговоры. «Прими наши соболезнования», — сочувственно говорили родственники, друзья и знакомые. Карам нашел убежище в их обществе и не спешил разговаривать с семьей. Обстоятельства помогли ему избежать первого столкновения, однако время шло, и Караму становилось все труднее вести себя естественно.

Сарна не разговаривала с ним три дня. Большую часть времени она подавала чай и угощение бесконечным гостям, которые заглядывали выразить свои соболезнования. Карам пришел в ужас, когда увидел, как она похудела. Ее камез, прежде обнимающий тело, точно ветер — море, повис бесформенным мешком. Больше всего Карама поразило лицо жены. Ее челюсть пульсировала от напряжения, зубы скрипели. Горе сдвинуло ее брови, покрыв лоб беспорядочными складками. Сарна очень постарела. Она все время моргала, чтобы сдержать слезы, ее веки трепетали. Каждый взгляд на жену заставлял Карама задуматься. Она была воплощением горя, которое он навлек на семью.

Карам спал вместе с братьями в гостиной, а Сарна и Пьяри остались на кухне. В первую же ночь он пробрался к ним, сжимая кулаки, точно хотел удержать равновесие среди бушующего моря совести. Малышка спала в изножье матраса, а Сарна свернулась в изголовье. Карам тихонько позвал жену, она не ответила. «Не хочет со мной разговаривать, — подумал он. — Что ж, я ее понимаю». Он не знал, какими словами описать свою ошибку. С того дня, как пришла телеграмма, Карам повязывал тюрбан и поправлял бороду без зеркала, потому что не мог на себя смотреть. Но тогда на кухне он почувствовал виноватое облегчение. Раз Сарна не хочет с ним говорить, то не придется отвечать на ее вопросы. Он не смог бы сейчас объяснить, где был и почему не слышал ее просьб, а со временем ему станет немного легче. Однако легче не стало. С каждым отведенным взором и каждой несостоявшейся беседой молчание между ними делалось все непроницаемее. Даже через несколько месяцев, помирившись, они никогда не обсуждали смерть Пхулвати: тема непременно вызвала бы жестокие обвинения в адрес друг друга.

О том, как умерла Пхулвати, Караму поведал Мандип. Только из этого обрывочного рассказа у него и сложилось представление о произошедшем.

— Ребенок просто уснул и не проснулся — больше я ничего не знаю. Доктор Икбал тоже не смог ничего объяснить. Он осмотрел тело и сказал, что девочка была совершенно здорова. А потом… — Мандип стал теребить свой толстый серебряный браслет. Ему было трудно выразить словами то, что было дальше. — Сарна… Утром мы услышали ее вопли. — Он не мог описать эти крики. Несколько часов подряд они начинались и утихали, изменяя свою глубину и темп, то похожие на истерический смех, то на стон, словно сам дьявол играл на нервах Сарны адскую мелодию. — Она нипочем не хотела отпускать Пхул. Ребенка пришлось выдирать из ее рук. И еще… — Сарна кричала, пока не упала в обморок. Мандип живо помнил, как она рухнула на пол прямо на кухне и чуть не ударилась головой о раскаленную печь. — Она не прикасалась к Пьяри. Как будто… не знаю, боялась причинить ей вред. Ты, наверно, заметил, что она и сейчас немного странно ведет себя с ребенком. Раньше она все время была с малышками — нянчила, обнимала, баловала. Биджи это не нравилось. И все же… ох…

Карам избегал смотреть Мандипу в глаза. Его неясные подавляемые чувства казались сущим пустяком по сравнению с тем, что пережила Сарна.

— Мина Маси говорит, это сараап. Проклятие. «Мангал да сараап» — так она его называет, потому что девочки родились во вторник — дурная примета. Как знать? — сказал Мандип.

Караму очень хотелось принять это объяснение, за ним можно было спрятаться, как за щитом. Обычно он не верил в предрассудки, но если вся семья признает сараап, то никто не станет винить его в смерти ребенка. Однако он не допустил к себе такой снисходительности и недвусмысленно заявил:

— Чушь! Проклятий не бывает.

Мандип втянул щеки и немного помолчал. Потом, не глядя на Карама, он произнес вслух то, что вертелось на языке у всех, хотя никто не смел сказать: «Ты не должен был уезжать. Здесь ты был нужнее».

Когда Мина Маси прокричала «Сараап!», Сарна подумала, что та указывает на нее. Ведь это ее прокляли, разве нет? Иначе почему ее постепенно лишали всего, что она любила? Повитуха свалила вину на день недели, и Сарне пришлось искать другое объяснение. Она всегда любила Пхулвати больше — на мельчайшую крупицу, чем Джагпьяри. Укладывая Пьяри в изножье кровати, она оправдывалась перед собой тем, что матрас слишком узкий. На самом же деле она хотела быть ближе к старшей дочке, Пхул, такой бледной, хрупкой и странно похожей на мечту, от которой Сарна была вынуждена отказаться. Теперь она не могла смотреть на вторую малышку. Всякий раз, взяв ее на руки, она отводила глаза, точно переполнявшая их любовь была смертельной. Совсем как та, что в ее легких: ведь Пхул погибла в тепле материнского выдоха. Значит, это ее вина, верно? Другой причины нет. И даже доктор Икбал не смог ничего объяснить.

«Вдруг мне нельзя любить и быть любимой?» — думала про себя Сарна. Хотя ее руки сами тянулись к Пьяри, она сопротивлялась. Когда заболела грудь и из нее стало сочиться молоко, Сарна не смогла кормить дочь. Она даже обрадовалась страданию, притупляющему другое, более сильное — душевное.

Бесконечный поток скорбящих, в котором Карам нашел для себя спасение, помог и Сарне. Всегда нужно было заварить чай или помыть посуду, отвлечься. Сарна настаивала на выполнении своих домашних обязанностей и даже вымолила у Персини ее неделю готовки. Погрузившись в глубокие размышления, она резала овощи, варила, жарила и не замечала, как слезы с тихим всплеском капают в кастрюлю. Только потом, пробуя блюдо, она с тревогой замечала пересол и влажные следы на своих щеках. Тогда она бросала в далы и карри целые картофелины или большие куски теста, чтобы они впитали соль ее горя. Если это не помогало, разбавляла кушанья водой. День за днем семья питалась пресным варевом, таким же унылым, как взгляд Сарны. Или горьким, отдающим смертью Пхул. Наконец Биджи не выдержала. «Хаи, хаи! — Она скривила лицо, прожевав едкую пищу. — Я понимаю, что у тебя беда, но вовсе не обязательно травить нас своей печалью! Возьми себя в руки. Ты не первая, у кого умер ребенок». Эти слова Сарна восприняла как очередной упрек, заталкивающий ее обратно в угол, давящий на нее с убийственной, свирепой силой. Она не могла понять Биджи — та пережила несколько выкидышей, однако нисколько не сочувствовала чужой беде. Может, она стала невосприимчива к боли? Вот что происходит, когда слишком много страдаешь. Сарна так не думала. Ее собственный опыт подсказывал, что боль душевная никогда не прекращается. Это тебе не ветрянка — раз переболел и забыл. Нет. Она повторяется снова и снова, бередя прежние раны.

Сарна заметила, что Карам держится от нее на расстоянии и не смотрит в глаза. Ему было невыносимо находиться в доме, и она завидовала, что муж в любое время может выдумать предлог и сбежать. «Я еду в город искать работу», — говорил он и пропадал на несколько часов. «Вернись! — хотелось закричать ей. — Возьми меня с собой! Забери меня отсюда!» Она мечтала найти в его близости утешение и в то же время желала наброситься на него с проклятиями. Если бы Карам не уехал, ей бы не пришлось спать с Пхул и Пьяри в одной кровати. Она не проснулась бы среди ночи, чтобы найти рядом бездыханное и холодное тело малышки. Если бы… если бы…

Сарна слышала, как в ту ночь Карам зашел на кухню, но ей хотелось его наказать, увидеть его страдания. И все же про себя она молила: «Прошу, прикоснись ко мне. Пожалуйста. Скажи, что все будет хорошо. Обними меня. Обними!» А когда он вышел из комнаты, начала мучиться она.

Страшные мысли крутились в ее голове, точно банда головорезов, смыкающих вокруг ее сознания плотное кольцо. Когда они уже почти до смерти забивали Сарну, она восставала. Нет! Чем она заслужила такое наказание? Разве только своей любовью. Неужели это преступление? Неужели ей всю оставшуюся жизнь придется расплачиваться за одну-единственную ошибку? Нет! Дух Сарны пробивался сквозь плотные слои стыда и совести, чтобы вновь заявить о себе. В остальное время он укрывался в единственном месте, где можно было найти уединение — в отрицании собственной вины. Виноват Карам: он обещал вернуться. Виновата Биджи: она должна была выделить им спальню. Виноват Сукхи: нельзя было увешивать стены этого проклятого дома останками убитых животных. Только благодаря адреналину, который вырабатывался под действием этих яростных обвинений, Сарна смогла найти в себе силы, чтобы готовить, убираться и снова кормить грудью Пьяри. Порой ей даже казалось, что жизнь налаживается.

Что бы ни происходило в нашей жизни на протяжении довольно долгого времени, мы к этому привыкаем. Шли недели, а Карам и Сарна по-прежнему почти не разговаривали друг с другом и спали в разных комнатах. И хотя гнет этого отчуждения тяготил их сердца, вес его постепенно уменьшался. Жизнь продолжалась, щелкала, точно проектор, показывающий все новые слайды: вот Карам возвращается на работу в министерство финансов; вот Балвиндер и Харджит с шумом и гамом врываются на кухню, чтобы выпросить у Сарны какое-нибудь лакомство; вот Баоджи ищет повсюду свою трость; вот Персини и Сарна по очереди вдыхают ароматы своих блюд; вот Биджи качает головой в привычном ритме недовольства. Все, как и раньше, выполняли свои обязанности, и потихоньку в дом возвращалась нормальная жизнь. Но порой неожиданно проектор высвечивал пустоту. Как белый экран внезапно обжигает глаза, так пронзительные воспоминания вдруг вспыхивали перед семьей. Достаточно было кому-то произнести «Пху… Пьяри!», как все возвращались в то время, когда обе близняшки были живы и домашние то и дело путали их имена. От таких оговорок наступало неловкое молчание, а у Карама и Сарны на миг замирало сердце.

Пришел новый год. Затяжные дожди точно хотели смыть всю скорбь мира. Карам постепенно начинал менять отношение семьи к себе: он делал маленькие, на первый взгляд незначительные шаги, отказываясь то везти Биджи на рынок, то ехать с Баоджи на похороны его давнего приятеля.

Сарна по-прежнему относилась к случившемуся так, словно во всем были виноваты другие. Это отношение помогло ей пережить гибель Пхулвати. Если змея может легко сбросить старую кожу, то избавиться от мук совести не так просто — Сарна теряла разве что чувство реальности.

В начале февраля Сукхи в очередной раз вернулся с охоты, нагруженный трофеями, и под надзором Биджи повесил на стену новые рога куду. Длинные, закрученные в лиру, просто прекрасные — Сукхи ими очень гордился. Ради них он убил самца антилопы, мясом которого семья питалась целых два дня. Сарне было не по себе от прибавления в коллекции. Нездоровая и зловещая атмосфера комнаты, служившей Сукхи мавзолеем, стала сильной, как никогда. Сарна уверила себя в мысли, что именно охотничьи трофеи повинны в ее бедах. Разве Карам не объявил о своем отъезде в тот самый день, когда на стену водрузили рог носорога? Разве Пхул не умерла сразу после того, как все полюбовались ужасной фотографией Сукхи в обнимку со слоновьим бивнем? Да, это обиженные духи животных мстили семье.

Персини вышла на улицу и под влажными ветвями палисандра месила тесто для чапати. Как только прекратились дожди, она стала работать на свежем воздухе. Ей не нравилось сидеть дома: их жилище превратилось в обитель скорби с тех пор, как его стены сотрясли ужасные крики Сарны. Персини всюду натыкалась на следы ее горя. На прошлой неделе, к примеру, из ящика комода вырвался всхлип. Сегодня она залезла в мешок с мукой, и вместе с белым облачком наружу вылетел протяжный стон. Лучше работать снаружи, где эта женщина еще ничего не успела отравить, подумала Персини и поглядела на мрачное серое небо. Даже если вот-вот начнется дождь.

Замешивая тесто, она оживленно болтала со своей новой лучшей подругой, Джагиндер, знаменитой городской сплетницей. После рождения близняшек Персини приложила немало усилий, чтобы завязать это знакомство, и вот теперь пожинала плоды.

Джагиндер смотрела, как Персини раскатывает и бросает на сковородку лепешки.

— Какие у тебя замечательные чапати, Персини-джи! — пропищала она с преувеличенным восхищением. — И какие большие! — Обычно она отмеряла диаметр лепешки ладонью. Немного великоваты, подумала она про себя, а при ближайшем рассмотрении увидела, что не такие уж они и замечательные. Поверхность чапати была бугристая, точно шоссе между Найроби и Момбасой. Джагиндер не прекращала ахать и охать, прекрасно зная, что лесть всегда дает желаемые результаты.

— Да, я делаю большие роти, — согласилась Персини. — Мужчинам надо есть как следует. Не верю я этим малюсеньким-тонюсеньким лепешечкам. — Она огляделась. — А некоторые даже специально пекут такие, чтобы потом говорить: «О, сегодня он съел целых шесть!» Так они доказывают, что вкусно готовят. На самом деле люди просто не наедаются, вот и просят добавки. Я всегда считала, что в еде главное — количество, а не вкус!

У входа в дом зашуршала красная занавеска.

— Хм, — сказала Джагиндер. — Прекрасно тебя понимаю, хотя если блюдо по-настоящему вкусное, то съедаешь больше. Например, Сарнина гаджарела — пальчики оближешь! — Она сладко зажмурилась и облизала губы. Отлично, теперь удастся посплетничать о Сарне. — Даже если я плотно поужинала дома, всегда съедаю по две порции ее десерта. Давно хочу взять рецепт. Порой мне кажется, это какое-то волшебство — ну не может сладкая морковь быть таким лакомством!

Как Джагиндер и ожидала, Персини разозлилась. Ее скалка яростно металась по тесту, формуя лопоухие овальные чапати.

— Спроси, раз хочешь, только не надейся, что она с тобой поделится. Обязательно что-нибудь утаит, говорю тебе. Чтобы ты не смогла приготовить так же вкусно.

— Бедняжка Сарна, вряд ли ей сейчас до десертов…

— И поделом! — Персини бросила перекошенную чапати на чугунную сковороду, черную со всех сторон. — Да-да, все получают по заслугам, верно говорю. — Тут вдруг ей пришло в голову, что сама она — исключение из этого правила и достойна куда лучшей участи, Ничего, рано или поздно удача ей улыбнется.

— Конечно, — отвечала Джагиндер. В пылу беседы они даже не заметили, как сзади к ним подошел Карам.

— Ничего удивительного, — продолжала Персини. — Эта чертовка сделает все, чтобы добиться своего! Я раньше никому не говорила, но мне кажется… — Персини нагнулась к подруге, пучок на ее голове торчал, как рожок мороженого. — …мне кажется, она нарочно задушила ребенка, чтобы Карам вернулся из Лондона.

Джагиндер вытаращила глаза.

— Да, она уже с ума сходила, а ему было плевать. — Персини оторвала кусочек теста от большого комка и принялась мять его в ладонях. — Странно, что умерла не Пьяри — это было бы так похоже на Сарну. Ну, понимаешь, избавилась от дурнушки. Хотя всякое возможно.

Даже Джагиндер, королева сплетен и любительница смачных подробностей, была поражена.

— Хаи, хаи, Персини-джи, перестань. Мать не способна сотворить такое с собственным ребенком!

Что-то треснуло внутри у Карама. Подобно тому, как ветвь отрывается от ствола под весом плодов и летит вниз, сдирая кору, оборвались и его чувства. Сумки с продуктами выпали у него из рук. Персини тут же оглянулась на шум и охнула. Карам вбежал в дом. Еще никогда ему не было так противно. Во что превратилась его семья! Они тайно лелеют омерзительные мысли, чтобы потом разболтать чужим людям! Где то время, когда они защищали друг друга, когда унижение одного передавалось всей родне? Почему так случилось? Он знал ответ: из-за Сарны. С тех пор как она приехала, все пошло наперекосяк, и пока она здесь, так и будет. Родные перенесли недовольство Сарной на него — ведь это он выбрал ее в жены.

В гостиной Карам расслабил галстук и грубо расстегнул воротник рубашки. В ладонь ему упала оторванная пуговица. Он стал озираться по сторонам, не зная, что делать дальше. Ему надо было как-то показать свой гнев. Биджи в Сукхи вешали рога на стену и не заметили Карама. Тут он увидел охотничье ружье Сукхи, схватил его и бросился вон как раз в ту минуту, когда из спальни выходила Сарна. Он взял ее за руку и потащил за собой во двор, где Персини и Джагиндер стыдливо теребили свои чуни. Биджи и Сукхи переглянулись и тоже выскочили на улицу.

Голова Карама трещала внутри тюрбана. Она бы взорвалась, если б не жесткая накрахмаленная ткань. Все смотрели только на Карама, и это укрепило его решимость. Он поднял ружье и пальнул в воздух. Прозвучал злобный выстрел, сорвавший печать с сердца Карама. После долгих недель молчания он наконец-то заговорил.

— Довольно! С меня хватит! — проорал Карам. С него довольно тишины и неуважения. Больше он терпеть не намерен. — Что вам надо?! — закричал он на Биджи и Сукхи, умолявших опустить ружье. В окнах появились лица соседей.

— Этого вы хотите?! — Он направил ружье на Сарну и посмотрел прямо в глаза Биджи. Та тряслась от ужаса, в ее взгляде, который прыгал с Джагиндер на Карама, ясно читалось одно: что скажут люди?

Карам расшифровал эту мольбу, и его замутило. Господи, ничего не изменится! Для этих людей важны только внешние приличия.

— Да, вам это и надо, — горько произнес он. — Лишь это вас осчастливит. Я убью Сарну, ребенка, а потом себя. И тогда вы успокоитесь. — Карам навел ствол на жену и нащупал пальцем курок.

Вдруг мысли Сарны обрели ясность. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами — а с ней было наоборот. Все отмерло. Она будто отринула самое себя: чувства притупились, сердцебиение замедлилось. Сарна теперь была в мире с собой, легкая и пустая. Прежде она не испытывала ничего подобного и не испытает уже никогда. Чудо прервала Биджи: она с воплем бросилась в ноги Караму. Сукхи тоже рванулся вперед и попытался отнять у брата ружье. Персини всхлипывала, однако не потому, что ей было стыдно за свои слова. Нет, она плакала от зависти. Ради Сарны Карам был готов на все — неопровержимое доказательство любви. Джагиндер смотрела на него с нескрываемым восхищением — при всей тяге к скандалам, такого ей видеть еще не доводилось.

Только Сарна и Джагпьяри были спокойны. Они словно знали, что скоро все изменится. Карам посмотрел на них и понял, как надо поступить. Он подошел ближе к Сарне и заговорил с особым чувством.

— Что бы я ни делал, тебе все было мало, — сказал он матери. — Я обеспечивал семью, меня забрали из школы и заставили зарабатывать вам на хлеб, взамен я не получил ничего. Ничего! — Голос Карама не выдал, что у него трясутся колени и колотится сердце. Только красный треугольник, выглядывавший из-под белоснежного тюрбана, потемнел от пота.

Биджи не проронила ни слова. Она смиренно подошла к Караму и склонилась перед ним, как делают дети, чтобы получить благословение родителей. Этим жестом она надеялась задобрить сына, тот не поддался на уловку.

— Я не ждал от вас благодарности, просто исполнял свой долг. Но, — Карам глубоко вдохнул, — вы не захотели проявить ко мне уважение. Извините, что не приносил в дом трофеев, которые можно повесить на стенку. Единственными моими наградами были отличные отметки в школе и, вероятно, стала бы фотография с выпускного. Вы лишили меня этой возможности, Да, простите, что делал так мало: всего лишь кормил, одевал и помогал быть вместе.

Все по-прежнему молчали.

— Биджи, — сказал Карам, — Я не хотел причинять тебе боль, но случилось слишком много плохого. С меня хватит. — Его голос задрожал. — Больше мы здесь не останемся. Мы уедем. Так будет лучше для всех.

На следующий день Карам попросил, чтобы министерство финансов перевело его в другой город. Месяц спустя он, Сарна и Пьяри уехали в Кампалу, в Уганду.

9

— Раздевайся. Я хочу тебя видеть, — сказал Карам. Эти несколько слов, произнесенные с лаской, заронили в душу Сарны сомнения. Еще больше ее встревожил лиловатый подтек на шее, ведь Карам никогда раньше не кусался. Они так давно не занимались любовью. Больше года. Сарна попыталась вспомнить точную дату. Наверное, последний раз это было за несколько месяцев до рождения близняшек. И все же долгое воздержание не объясняло пылкости Карама. Равно как и то, что они впервые поселились в собственном доме, где была спальня, нормальная кровать — словом, уединение. Нет, в ласках мужа Сарна заметила необычайную уверенность, опытность. Неуклюжий и неумелый любовник ночей, проведенных на матрасе в кухне, таинственно исчез.

Просьба раздеться удивила ее. В присутствии Карама она снимала разве что камез, да и то под покровом ночи. Иногда он задирал его до грудей, когда они лежали вместе, но полностью обнажаться Сарна не решалась. Когда Карам водил руками по ее голому телу, она чувствовала себя беззащитной, смущалась и отталкивала его, если он прижимался лицом к ее подмышкам, ступням или лону. Что он задумал? Потом Карам стал лизать и сжимать ее. Сарна и вовсе запаниковала. Что он делает? Где научился этому? Надо ли его остановить? Это так приятно… Кто показал ему все эти трюки? У него наверняка была любовница. Где-то в другом месте. В Англии? Он ведь поехал туда на курсы по холодильному оборудованию. Так вот почему его не тянуло домой! В душу Сарны закрались подозрения. Нет, не может быть! Наверное, это просто его другая сторона, та, что боялась показываться на свет в тесном доме в Найроби. Даже придумывая себе такие объяснения, Сарна в них не верила. И за несколько недель в Кампале ее предчувствия подтвердились.

Он захотел заниматься любовью днем. Приходя на обед, он вел ее в спальню и начинал раздевать. Потом овладел ею средь бела дня, под ясным солнцем, пока она зажмуривала глаза при мысли об измене. Карам настолько расхрабрился, что стал осваивать другие позы: стоя, сзади, сидя на кровати. Сарна принимала новшества без слов: по сравнению с унизительным предательством мужа они были сущим пустяком. Всякий раз, когда их ноги переплетались, тяжелые мысли Сарны запутывались в узел. Она хотела отдаться незнакомым удовольствиям без остатка и жадно набрасывалась на Карама. Она хотела удовлетворить его так, чтобы он и думать забыл о другой. Она хотела, чтобы муж просто обнял ее и сказал, что любит. И в то же время она хотела оттолкнуть его и осыпать проклятиями.

Несколько недель Сарна ничего не предпринимала. Ее злость на Карама затмил гнев на судьбу. Ну почему эта злодейка наносит ей удар за ударом? Боль вновь заполнила все ее существо, боль предательства, гнева и печали, а сильнее всего — агония Имбиря, любви, удвоенной от чувства потери.

Горькие мысли находили отражение в ее стряпне. Любое блюдо заправлялось нежным соусом, сдобренным изрядной порцией масла или сливок: гастрономические богатства показывали всю тяжесть ее терзаний. Под нежными соусами скрывался удар чили, обжигающего рот.

Когда Сарна наконец-то смогла облечь свою тревогу в слова, они вышли из нее ядовитыми, отравленными потайной болью, копившейся несколько недель. Карам вдруг заметил, что жена в постели стала похожа на куклу. Он чувствовал, как ее тело отвечает на ласки наслаждением, однако Сарна молчала как рыба и почти не шевелилась. Подумав, что ее, наверное, надо подбодрить или даже разрешить ей получать удовольствие, Карам предложил жене расслабиться, быть смелее и ничего не стыдиться.

— Извини, — ледяным тоном проговорила она, — я не ездила на холодильные курсы.

Карам отпрянул.

— Да, Джи. — Она вырвалась из его объятий. — Не знаю, что ты изучал, но, видать, твои холодильники больше походили на печи!

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — возразил Карам, однако его сердце беспорядочно билось, словно горсть мраморных шариков, брошенных на пол.

— Нет, Джи, болтовня — больше не твой конек. — Сарна толкнула его в пах. — Ты освоил другое ремесло.

— Попридержи язык, женщина! — Карама пугали ее злобные обвинения.

— С какой стати, твой-то, поди, всех лондонских шлюх обошел?! — Грязные слова сыпались из нее быстро-быстро и били прямо ему в лицо. — Вот чем ты занимался, пока твои дети и жена страдали! Вылизывал чужие мохнатки, вместо того чтобы писать письма!

— Лучше прекрати, я тебя предупреждаю. Ты не знаешь, что несешь! — Карам был в ужасе. Где только она набралась вульгарностей? И как смеет так разговаривать с мужем?

— Я прекрасно знаю, потому что вижу все своими глазами. — Сарна выбралась из постели и взяла камез. — Ты научился грязным фокусам, пока был на «курсах». Правда, ты сказал, что не закончил, хотя какую-то школу все-таки прошел, как я погляжу. Уроки Камасутры. А ты что думал?! Что я не замечу?! — Голос Сарны раздавался из-под оранжевого камеза, который она натягивала. — Думал, можно превратиться из неуклюжего подростка в героя-любовника, а я не почувствую разницы?!

— Что за вздор! Только послушай себя — ты говоришь непристойности. — Карам накрылся простыней. Ему было неловко лежать голым на кровати, когда Сарна стояла над ним.

Та покачала головой:

— Какой из тебя мужик, если ты боишься признать правду! Я-то знаю, чем ты занимался в своем Лондоне, мистер Камасутра!

— Заткнись! — Карам замахнулся, чтобы припугнуть жену. По-другому противостоять ей было нельзя: отрицать обвинения бесполезно, а что-то объяснять и подавно — все равно не поймет.

— Сам заткнись! — заорала Сарна. — Ты бросил нас! Бросил меня! Бегал за юбками, вместо того чтобы содержать семью! Ты не посылал нам деньги, потому что платил шлюхам и был так занят ублажением себя, что позволил нашей дочке умереть!!!

Даже не успев осознать, что делает, Карам вскочил с кровати и залепил Сарне пощечину. Она упала на пол. Секунду-две он смотрел на плачущую жену, а потом зашагал по комнате. Его переполняло сожаление, но ведь иначе эту бестию не остановишь! Если бы она успокоилась и замолчала… «Что? Что тогда? — спросила его совесть. — Ты бы все равно не сказал ей правду».

У Карама в Лондоне действительно была любовница. Мэгги. «Зови меня Мэгги», — неизменно повторяла она, потому что он не привык обращаться к женщине без какого-либо уважительного окончания и не хотел называть ее «Мэгги-джи». Несколько недель Карам умудрялся разговаривать с любовницей, не произнося ее имени. Она не отличалась красотой, однако для Карама была настоящим подарком судьбы. По сравнению с Найроби, где женщины почти не выходили из дома, Лондон буквально распирало от дамочек. Карам наблюдал за ними с изумлением и восторгом. Случайно задевая их плечом на улице, сидя рядом в автобусе или делая заказ официантке, он чувствовал танец, в который сначала увлекла его Сарна, а теперь он продолжался сам по себе и в новом ритме. Жизнь в Лондоне и новые фантазии превратили плавный балет его желаний в лихую и бойкую пляску похоти.

Карама восхищали разнообразные проявления женственности: округлые головки с короткими стрижками, блеск белоснежных зубов в алом обрамлении, упругие икры в чулках… Несмотря на все эти образы, он не осмеливался приблизиться ни к одной женщине по-настоящему, слишком уж они были другие. Когда Мэгги стала проявлять к нему интерес, Карам этого не заметил, потом очень удивился и не поверил и наконец — польщенный — поддался соблазну.

Мэгги работала в столовой Индиа-Хауса, дипломатического представительства Индии, где Карам обедал почти каждый день. Там кормили вкусно и недорого, да и место было поблизости от дома на Мьюзиам-стрит, где он снимал квартиру. Поначалу Карам ел очень быстро, после курсов торопясь увидеть Лондон. Прогулки приносили ему облегчение. А потом все резко изменилось. Прошло только две недели с начала учебы, и Карам осознал, что не может ее продолжать. На первом же практическом занятии они ставили простой эксперимент, и он испугался электричества. По комнате то и дело летали искры. От этого зрелища у него закружилась голова, и внезапно сама мысль о близости воды и тока стала для него невыносимой. В ужасе Карам вылетел из класса. Он был так напуган, что несколько дней не мог даже включить дома свет. Сидя в темноте, он укорял себя за решение ехать в Лондон и размышлял, что теперь делать.

В конце концов скука выгнала его на улицу, и первым делом Карам пошел обедать в Индиа-Хаус. В тот день была смена Мэгги. Что-то в удрученном поведении Карама заставило ее сжалиться и сделать ему порцию побольше. Карам заметил этот жест и улыбнулся — после двойных порций Сарны в Лондоне он всегда недоедал. «Спасибо», — сказал он. И с тех пор Мэгги стала накладывать ему больше, чем положено. Вместе с добавкой вскоре последовали радостные приветствия, которые сменились более длительными разговорами, а через несколько недель она подсела к нему в свой перерыв. Итак, к сердцу Карама вновь пробирались через желудок. Компания девушки была ему приятна, в ней он чувствовал себя не таким разбитым и одиноким, как прежде. И когда Мэгги предложила ему вместе погулять по городу, он с радостью согласился; когда она взяла его за руку, Карам сделал вид, что все нормально; когда пришла в его комнату, он был польщен; а когда Мэгги спросила, женат ли он, Карам ответил: «Нет».

Во время занятий любовью Мэгги трещала без умолку, указывая Караму, что делать, и описывая свои ощущения. Привыкший к безмолвной и поспешной близости, Карам пытался заглушить ее голос, вспоминая алфавит — совсем как в детстве думал о цифрах, когда его бил Баоджи. Только с алфавитом было проще. Он не отвлекал от наслаждения. Удовольствие выражалось при помощи звонких согласных и протяжных гласных:

— А-а-а-а-а-а.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а.

— А-а-а-а-а-а.

— Б-в-г-д ееееее ж-з-иииии! к-л.

— М-н ООО-ООО-ОО п-р-с-т.

— У-у-у-у-у.

— У-у-у-у-у-у-у…

Да, Мэгги была очень не похожа на других женщин. Она и выглядела по-другому и в постели вела себя иначе. Потом Карам обнаружил, что все-таки она такая же. Из ее глаз хлынули те же самые слезы, когда он объявил, что возвращается в Кению. Она умоляла: «Ты же будешь писать, да? Обещай, что напишешь. Ведь ты вернешься?» Разумеется, он заверил, что они еще встретятся, хотя прекрасно знал, что видит Мэгги в последний раз.

Карам посмотрел на Сарну, плачущую на полу, и вздохнул. Потом быстро посмотрел на часы — пора на работу — и начал одеваться. Он сознавал, что поступил неправильно, но как ей все объяснить? Вереница дурных поступков тянулась из прошлого, и он в ней совсем запутался. Подойдя к зеркалу, Карам заметил шалвар, который полчаса назад стянул с Сарны. Он поднял его и, ощутив мягкость ткани, придумал, как загладить свою вину.

В тот же день после работы он отправился на Гавермент-стрит, или «Гавмент-стрит», как индийцы называли главную артерию города. Карам прошел мимо магазина «Ткани», страшно дорогого бутика, и вошел в «Суданский универмаг», в котором все индийские женщины покупали себе материю для сари. Сарна мечтала здесь отовариться с самого приезда в Кампалу. Осмотрев залежи тканей — пестрых, узорчатых, полосатых, пятнистых, — протянувшиеся от стены до стены, Карам решил, что видит перед собой будущее и все возможности перед ним еще открыты. Впервые, забыв о деньгах, он стал выбирать жене подарки: дюжину разных расцветок. «По пять ярдов каждой», — велел он продавцу, вспомнив, что именно столько Сарна всегда покупает для верхней одежды.

Хлопок развернулся волнистыми морями красок, чувственно зашелестел шелк. Материю отмерили длинными деревянными линейками, а потом отрезали громадными ножницами, которые удовлетворенно бормотали за работой. Затем все аккуратно сложили в бумажные пакеты.

— Дхагу? — спросила продавец.

— О, да, да, — согласился Карам, и все сотрудники магазина принялись подбирать нитки подходящих оттенков.

— Чурии? — снова предложили ему.

— Хм, почему бы и нет? — рассмеялся он.

И в сумки, полные щедрых даров, отправились стеклянные браслеты.

Карам вышел из магазина в приподнятом настроении; незапланированная растрата скажется на их кармане только к концу месяца, а пока можно бережно нести домой эти радужные обещания счастливого будущего. Лишь бы Сарна их приняла.

С замиранием сердца и надеждой во взгляде он протянул свои подарки заплаканной жене и сказал: «Прости меня». Когда она увидела на пакетах печать «Суданский универмаг», лицо ее смягчилось. Что он наделал? Карам разорвал обертку и, точно фокусник, вытягивающий бесконечные носовые платки из шляпы, принялся осыпать Сарну тканями. Она посмотрела в его умоляющие глаза. Неужели он правда все это купил? И потратил такую уйму денег? На нее? Карам складывал подарки на диван вокруг жены.

— Давай забудем обо всем, что было. Оставим печаль позади. Мы здесь, мы вместе. Давай начнем заново. Я дарю тебе эти цвета счастья и прошу: прими их.

Сарна приняла. Она сшила себе новую одежду и с удовольствием носила. Ее гардероб переливался всеми цветами радуги среди подчас хмурого неба их отношений.

10

Пейзажи за окном были чудесны. Сарна и Карам проехали пышные холмы Кампалы и сейчас любовались изумрудными берегами Нила. Мифическая река оросила здешние места и создала дивное великолепие зелени: окрестности горели всеми оттенками — от салатового до темно-зеленого. Карам, завороженно глядя в окно, вспомнил народный афоризм, восхваляющий плодородные земли Уганды: «Посади отрезанную голову человека, и наутро у нее отрастет тело». Теперь-то он понимал, что это значит. Такого изобилия Карам еще нигде не видел: оно ощущалось в воздухе. Сладковатый душный аромат оставлял влажные следы на щеках. Это отчетливое физическое присутствие навело Карама на мысли о Сарне, и вмиг от его удовольствия не осталось и следа. «Она отрежет мне голову и не станет воскрешать, — подумал он. — Скорее, приготовит из меня кебаб». Их годовому медовому месяцу в Кампале подходил конец: Карам собирался сообщить жене, что снова едет в Лондон.

— Я подумываю еще разок слетать в Лондон. Всего на неделю. Хочу посетить коронацию Елизаветы II. Мы подданные Великобритании и должны иногда показывать наше почтение, — сказал Карам, когда они с женой гуляли по саду. Он ожидал протеста с ее стороны — любое упоминание Англии вызывало в Сарне ярость — и все-таки надеялся, что обретенная в Кампале гармония умерит ее пыл.

— Прости, Джи. — Сарна прищурилась. — Лондон?

— Да, мне надо туда съездить. — Карам, стараясь говорить беззаботно, уперся глазами в рукав своей рубашки.

— Ты забыл о ребенке? — Сарна погладила округлый живот.

— Почему? У нас еще три месяца впереди, а меня всего-то неделю не будет. Не переживай.

Сарна уставилась на него испепеляющим взглядом, ее губы подрагивали, но она не знала, что сказать. Как он может так спокойно рассуждать об отъезде?! Опять бросит ее одну с двумя детьми?! Тревога ужалила ее в глаза и нос, как пыльца — больных сенной лихорадкой. Глаза Сарны на миг расширились, потом сузились, и она выплюнула:

— Да как ты смеешь?!!

Карам вытащил платок и вытер брызнувшую ему в лицо слюну.

— Значит, мое мнение ничего не значит! — Пышущая здоровьем, она стояла на фоне куста бугенвиллеи, покрытого красно-оранжевыми цветками.

Карам подошел к Сарне и попытался взять ее за руку.

— Я скоро вернусь, ты даже не успеешь заметить, что меня нет.

Она отступила:

— Тебе не надо уезжать! Я не хочу тебя отпускать. Это плохо кончится, у меня дурное предчувствие в крови. — Она обхватила запястье рукой и положила большой палец на артерию, как доктор, меряющий пульс. — Я нутром чую! — Сжала живот, чтобы подавить тошноту. Повела носом. — От этого несет Мускатом.

— Успокойся, пожалуйста. — Ему удалось взять ее за руку. — Ничего страшного не случится. Теперь все будет иначе. Я уеду только на неделю — сущий пустяк.

Сарна погладила его ладонь и прижалась к нему всем телом.

— Если это пустяк, то не уезжай. Останься со мной!

— Я должен!

Карам не мог упустить такую возможность. Он начал думать о ней год назад, когда умер британский монарх. Еще тогда он решил, что обязательно поедет на церемонию коронации. Ведь новая королева могла бы править и в Индии, если б англичан не смыло волной перемен. А если бы не они, вероятно, в 1947-м Индия разделилась бы не так болезненно, Карам не очутился бы в лагере для беженцев и никогда не задумался бы о важности истории.

В Англии приготовления к церемонии длились уже шестнадцать месяцев, Карам копил деньги и размышлял о грядущем. Приняв участие в коронации, пусть даже в роли ничтожного наблюдателя, он надеялся стать частью исторического события. Однако до последней минуты не говорил об этом Сарне, ведь она наверняка его не поймет. Так и произошло. Что женщина смыслит в истории? Ровным счетом ничего.

— Должен?! — Она уронила его руку и скрестила свои на груди. Да кем он себя возомнил? Заявляет о своих намерениях, точно махараджа, получивший приглашение на церемонию!

— А о Пьяри ты подумал? — сказала она, поглядев на дочку, которая бегала по саду: длинные косы с большими зелеными бантами, похожими на огромных стрекоз, танцевали за ее спиной.

— Семья тут ни при чем. Просто я должен это сделать. Я… — Карам не успел закончить: Сарна отвернулась и покачала головой. Семья тут как раз при чем! Что произошло, когда он уехал в Лондон? Эти воспоминания были невыносимы. Она боялась одиночества, саму себя. Как он смеет уезжать?

— Я хочу почувствовать, что я — часть истории, — продолжал Карам, обращаясь к Сарне, которая стояла к нему спиной. Ее волосы сверкали голубым в меркнущем свете. — Коронации не каждый день случаются. Я мечтаю увидеть, как королева восходит на престол. Другого шанса у меня просто не будет.

Сарна вспомнила газетные фотографии Елизаветы II, которые ей показывал Карам. Интересно, это они снова пробудили в ее муже охоту до английских дамочек?

— Знаю я твою королеву, мистер Карам Сутра. Та самая раат ди рани, которую ты ублажал в прошлый раз! Царица ночи никак не выйдет из твоей головы. До сих пор с успехом показываешь фокусы, которым она тебя научила! — Сарна обернулась и уперла руки в боки.

И началось. Муж и жена своей руганью согнали солнце с небес и продолжали вздорить в темноте, среди стрекота сверчков. Под покровом ночи Пьяри незаметно подкралась к бугенвиллее и наблюдала за родителями, посасывая косички.

— Да что толку с тобой разговаривать, тебя не вразумишь! — Карам в конце концов потерял терпение и вышел на улицу. Поднимаясь широкими шагами по Кира-роуд, он удивлялся самому себе. И зачем ему понадобилось что-то ей говорить? Он вовсе не обязан отчитываться. Разве Баоджи когда-нибудь просил у Биджи разрешения на поступок? А Сукхи советовался с Персини? Разумеется, нет. Только дурак мог подумать, будто Сарна разрешит ему отправиться в Лондон. Черт подери, эта женщина слишком вспыльчива! И до чего острый у нее язык!

Надо было сразу показать ей, кто в доме хозяин. Только наивный муж позволяет жене вытворять такое. Сарна оттачивала свой язык на других, чтобы потом наброситься на него. Что ж, довольно. Карам дошел до конца улицы и остановился. Посмотрев вниз с холма, увидел свой дом Г-образной формы, точно такой же, как все остальные белые бунгало с красными черепичными крышами, и не заметил никаких признаков ссоры, разразившейся в его стенах. Затем Карам окинул взглядом весь район Кололо, где они жили, и зеленые окрестности. Кампала была построена на семи холмах. Вдалеке, на одном из них, Карам разглядел подсвеченную круглую крышу храма Бахай. Все казалось таким умиротворенным, и только Бог знал, что на самом деле творится в этих домах.

Он вернулся, убежденный в своей правоте, и о приближающейся поездке больше не заговаривал. Когда Сарна поднимала тему, он молчал, тем самым показывая, что все уже решено и обсуждению не подлежит. Дни перед разлукой были очень напряженными. Сарна шла на все, желая переубедить мужа: плакала, устраивала истерики, молчала. Готовила его любимые блюда, чтобы Карам не захотел покидать родной дом, а когда это не подействовало, переперчила всю еду, дабы покарать его рот за молчание.

Карам не поддавался на уловки. «Скоро она смирится с моим решением», — сказал он себе. И ошибся.

Сарна думала, что с ней обошлись нечестно, и очень страдала. Где этот проклятый Лондон, который снова крадет у нее мужа? Что там такого, чего нет у нее? Она вспомнила о сэкономленных шиллингах. Чтобы скопить хоть немного денег, она кипятила воду для ванн на углях, покупала дочери дешевые туфли, торговалась на овощном рынке. И теперь все уйдет на прихоть Карама. Сарна решила, что больше не станет отдавать ему деньги, сбереженные на хозяйстве.

Пока мужа не было, ее преследовал страх, что вот-вот стрясется нечто ужасное. Целыми днями она готовила лакомства и пила чай с подругами, а ночью не могла сомкнуть глаз: ждала обнадеживающего толчка в животе или прокрадывалась в комнату к Пьяри — убедиться, что та дышит. Сарна приоткрывала шторы и в лунном свете смотрела, как вздымается и опускается грудь дочери, или слушала, как малышка сосет палец, будто пробуя на вкус самый сладкий сон. Сарна все еще с трудом прикасалась к Пьяри. Любые материнские действия напоминали ей о том, что она потеряла и может потерять вновь, поэтому Сарна старалась выполнять их формально, сухо. Свою любовь она проявляла разве что в готовке да рукоделии. Всю одежду для Пьяри она шила или вязала сама, надеясь, что так дочь ощутит ее ласку и заботу.

Обычно Сарна быстро и ловко плела дочке косы, но без Карама стала похожа на ребенка, который только учится завязывать шнурки. Цветные ленты перекручивались и выскальзывали из рук, точно следуя за ее мыслями, а не пальцами. Почему он уехал? С кем он теперь? Сколько его не будет на этот раз?

Пока Карам ехал на север, в Судан, пейзаж за окном постепенно менялся. Сначала плодородные земли перешли в саванну, затем — в пустыню. Вокруг них протянулось ничто, бесплодное и необитаемое. Только ветер глухо шелестел среди холмов, взметая песок, летевший вслед за ним, подобно длинному шлейфу невесты. Дорога превратилась в грязную колею, которая неуверенно вела дальше, порой исчезая на сотню-другую метров, словно пролегла здесь не по своей воле.

— Долго еще? — спросил Карам у Нгити, водителя микроавтобуса.

— От сих уж рукой подать, — отвечал тот. — Дороги никудышные, поэтому до Джубы еще несколько часов тащиться. По непогодице и того дольше.

Карам и остальные пассажиры застонали. Они уже полдня тряслись в автобусе. Добраться до Лондона можно было и быстрее, просто так выходило дешевле. Карам надеялся, что других проволочек в пути не возникнет.

Они прибыли в аэропорт вовремя, но рейс задержали. Когда Карам спросил, во сколько приблизительно вылет, ему ответили: «Сахиб, откуда ж нам знать, когда самолет вылетит, если мы понятия не имеем, когда он прилетит?» «Это аэропорт или рулетка?» — подумал про себя Карам.

Вскоре выяснилось, что удача — вернее сказать, ее полное отсутствие — стала неотъемлемой частью этого путешествия. В два часа дня, во время намеченного вылета, всем пассажирам предложили теплые «прохладительные» напитки. В шесть часов, когда самолет должен был преодолеть полпути до Англии, а Карам нервно прошагал по залу чуть ли не все требуемое расстояние, посадку так и не объявили. В восемь им было сказано, что аэроплан прибудет в десять, а вылетит в полночь. Карам быстро подсчитал оставшееся время. Если ничего не случится и они окажутся в Лондоне точно по расписанию, то он все равно успеет на коронацию. Начала, конечно, не увидит, но основную часть застанет. Он бросил возмущенный взгляд на регистрационную стойку, за которой никого не было: лучше бы самолету прилететь поскорее.

В десять часов он не появился. Обслуживающий персонал тоже куда-то испарился, так что Караму даже не на ком было выместить раздражение. Он бродил по залу и хлопал себя по бедрам, чтобы хоть немного успокоиться. Остальные пассажиры, кажется, смирились с задержкой. Впрочем, никто из них не летел в Лондон только ради коронации, никому из них не грозило опоздание на самое значительное событие последних лет. Так ведь?

Время шло, и гнев Карама перерос в нечто более коварное: леденящее душу предчувствие неудачи. В полночь к ним вышел сотрудник аэропорта и сообщил, что вылет перенесен на утро. Договорив, он тут же исчез за дверью, иначе вся ярость уставших пассажиров обрушилась бы на него. Когда Карам услышал объявление, у него не хватило сил даже посмотреть на негодяя, принесшего эту весть. Итак, все его надежды пошли прахом: напрасная трата времени и денег. Одна Сарна, пожалуй, будет рада. «Я тебя предупреждала», — скажет она.

Самолет вылетел из Джубы в четыре часа утра 2 июня 1953-го. Карам пристегнул ремень и попытался совладать с переполнявшим его оптимизмом. Всю ночь он примирялся с неудачей, и вот перед ним вновь замаячила надежда! Теперь Карам предупреждал себя, что в любой момент может случиться непредвиденное: поломка двигателя, вынужденная посадка — все, что угодно. Вероятность катастрофы велика, и ее нельзя недооценивать. Карам часто смотрел на часы и мечтал, чтобы пилот летел быстрее, а попутный ветер усилился. Он то и дело выглядывал в иллюминатор, отчасти ожидая увидеть там злорадное лицо истории, которая покажет ему язык и устремится вперед, к победе в этой гонке. Пока же они двигались с одинаковой скоростью.

Когда их самолет достиг максимальной высоты, весь мир потрясла весть о том, что Эдмунд Хиллари и Тензинг Норгей покорили Эверест.

Все места в самолете были заняты. Пассажиры смотрели в иллюминаторы, светившиеся, подобно маленьким экранам, на которых происходило многоцветное чудо рассвета. По всей Англии гостиные счастливых обладателей телевизоров полнились взволнованными соседями. Дети, скрестив ноги, сидели прямо на полу, взрослые выглядывали из-за спин друг друга — все они наблюдали за коронацией. Черно-белая картинка ничуть не умаляла ее великолепия.

Тяжелые двигатели самолета ревели. На улицах Лондона десятки тысяч людей приветствовали Елизавету II, прибывшую к Вестминстерскому аббатству.

Голос пилота пробился сквозь гул работающих двигателей: «Мы летим на высоте… До прибытия осталось…» Тем временем в аббатстве гул молитв, псалмов и песнопений пронзали крики «Боже, храни королеву!».

И вновь Карам начал переживать, что не успеет. Чертова удача! В этот миг левая рука королевы покоилась на эмблеме Ирландии, вышитой зеленым шелком, серебром и золотом на ее платье. Модельер Норман Хартнелл поместил символ удачи, четырехлистный клевер, на коронационный наряд. Может, поэтому фортуна оказалась на стороне Карама? Вся ее сила была вшита в новое платье королевы. Но постойте, разве могла хоть крошечная ниточка удачи в этой вышивке быть предназначена Караму?

Он просыпается. Слова «…храни королеву» беззвучно срываются с его рта. Он не слышит их, как не слышит и объявления пилота: «Дамы и господа, мы совершаем посадку в лондонском аэропорту Хитроу…» От внезапной перемены давления у Карама закладывает уши. Отвернувшись от пассажиров, Карам стискивает нос пальцами, плотно поджимает губы и раздувает щеки. В результате с ним происходит примерно то же, что и с Дороти, трижды щелкнувшей каблуками своих красных башмачков: он оказывается в другом месте. Не дома, а где-то, куда давно мечтал попасть… Карам смотрит на белые облака за окном и вдруг начинает видеть сквозь них. Лондон! Его взгляд бродит по городским пейзажам, пока не натыкается на Трафальгарскую площадь. Улица Уайтхолл кишит людьми. Дальше, у самого Вестминстерского дворца, народу столько, что нельзя и пошевелиться. Плотная толпа стоит неподвижно. Он смотрит на них с высоты птичьего полета и видит все в мельчайших подробностях — на такое не способна даже история. И вот у аббатства появляется экипаж в окружении всадников и пехоты. Толпа ревет, море рук колышется, подобно полю пшеницы, — это королева! Карам замирает. Он хочет рассмотреть все получше и, точно птица, планирует вниз. Ударяется головой о стекло. Сильно. Его соседка зовет на помощь. В следующее мгновение Карам видит стюардессу, на ее груди белым горит имя: Лиз. «Вы потеряли сознание, сэр, — мягко произносит она. — Наверно, это из-за давления».

История вновь перехитрила Карама. Точно мираж, она поманила его за собой и испарилась. Даже мемориальные чашки, которые он купил в Лондоне в день коронации, треснули или разбились по дороге домой. В глубине души Карам понимал, что они, как и его собственный исторический опыт, несовершенны. Все-таки он настоял на том, чтобы более-менее целые чашки выставили всем на обозрение, спрятав сколы и трещины от любопытных глаз гостей — гордое свидетельство поистине эпохального события.

Пережив разделение Индии в 1947-м, Карам стал остро чувствовать историю и никак не мог за ней поспеть. Раз за разом он предпринимал попытки догнать ее, но тщетно. Сарна любила подшучивать. «О нет, Джи, ты опять все пропустил? — спрашивала она с деланным сочувствием. — Мне так жаль, мистер Карам Сутра! Ты действительно пропустил, как твоя дочь повредила запястье, а сын первый раз в жизни накрывал на стол в гурудваре. Как жена возвращалась домой на матату,[5] потому что в городе у нее сломалась машина. Это все пустяки — подумаешь, две-три неприятности. Я бы спросила, не пропустил ли ты свою семью, но, кажется, ты слишком занят лондонскими дамочками. Джи, почему ты так подавлен? Я разве чем-то провинилась?»

И все же поездки Карама не проходили даром. Они превращались в байки, которыми охотно делились друг с другом все близкие. Братья и друзья обожали слушать истории про «чуть-чуть не успел» и «все пропустил». Особенно им полюбился рассказ про коронацию — отчасти благодаря виртуозному исполнению Карама, в котором стиралась грань между вымыслом и реальностью. «Открываю глаза и вижу прямо перед собой имя „Лиз“ на груди у стюардессы. Вот это да! — думаю про себя. — Только что смотрел на королеву издалека, а теперь мы с ней на дружеской ноге?!»

Спустя несколько дней после поездки в Лондон Карам болтал с друзьями, и вдруг Парамджит Сингх спросил:

— Кстати, а новости про Тена Сингха слышал?

— Нет вроде бы, — отвечал Карам. — А кто это?

— Кто это?! — поразился Парамджит. Остальные рассмеялись и затрясли головами. — Ну ты даешь, Карам, поехал в Лондон смотреть на королеву, а нашего народного героя пропустил! Тен Сингх — неужели ничего про него не слышал? В день коронации он забрался на Эверест вместе с каким-то англичанином. На самую верхушку! Теперь он у нас Царь Горы. Мы по радио слушали.

Пришел черед Карама смеяться.

— Тен Сингх!!! — Он захлопал в ладоши. — Кто вам такое сказал? Он не сикх. Он из Непала, а зовут его Тензинг. Тензинг Норгей!

Все так и обомлели.

— А-а-а… — протянул Парамджит и поднес руку ко рту. — А мы ведь даже объявили об этом в гурудваре. Молитвы в его честь читали.

Карам чуть не лопнул от смеха. Потом он подумал, что если бы не съездил в Лондон, то, вероятно, тоже стал бы жертвой недоразумения. Он отправился в Англию за новыми знаниями и ощущениями и, стало быть, все-таки их приобрел. Караму понравилось это чувство. Весь мир был его университетом, Лондон — спецкурсом по истории, а опыт — его профессором. Карам с радостью сдавал все экзамены, и каждая поездка казалась ему новой ученой степенью в науке жизни.

Сарна так и не примирилась с любовью мужа к Лондону. Ее сердце стало марионеткой в руках судьбы, и с каждой отлучкой Карама нити затягивались все туже. Они сдавливали грудь, мешали дышать, ранили душу, пробуждали в ней тайные страхи. Она не могла признаться Караму, что всякий раз заново переживает гибель Пхул. Эта утрата напоминала Сарне о той, о которой она никому не могла рассказать. Вот почему, оставаясь наедине с Пьяри и сынишкой Раджаном, она предавалась сумасшедшей любви. Сарна становилась чересчур заботливой: закармливала малышей лакомствами, следила за их сердцебиением, издалека наблюдала, как они играют в саду, боясь крепко прижать Раджана и Пьяри к груди или слишком долго смотреть на их пухлые щечки — вдруг сглазит. Нет, она припадала лицом к их одежде, чтобы поглубже вдохнуть детский запах, нежно ласкала теплые отпечатки на простынях, когда малыши поворачивались во сне. В солнечные дни, когда они бежали перед ней по улице, Сарна танцевала с их тенями. Да, нежить тени можно было без опаски — так проклятие ее любви не падет на самих детей.

Не в силах поведать мужу о страхе перед разрушительной силой своих чувств, она пыталась удержать Карама дома бесконечными упреками в неверности. Сарна думала, что простила измену. Но простить — значит поверить, а на это она была не способна. Регулярные отлучки мужа в Лондон укрепляли ее в мысли, будто именно там находится источник его порока. Уже сам отъезд был своего рода изменой, поэтому ей не требовалось прилагать большие умственные усилия, чтобы вообразить гнусные сцены. «История-шмандория!» — бормотала она, когда Карам вновь поднимал эту тему. По ее разумению, история была лишь прикрытием для мужниных плотских утех.

Поначалу он гневно отметал все упреки Сарны, а с годами выработал собственный язык убеждения.

— Ты только и делаешь, что подозреваешь меня. Почему? — Карам смотрел на нее испытующе, одной силой мысли пробиваясь сквозь близорукость жены и помогая ей взглянуть на саму себя.

— Это ты ведешь себя подозрительно. Каждые два года начинаешь бредить о Лондоне, срываешься и летишь туда, забыв обо всем на свете. Потом возвращаешься домой, изможденный, и говоришь: «Чуть-чуть не успел!» Что мне, по-твоему, остается думать?

— Ты никому не веришь. — Карам качал головой. — Даже себе. Не знаю, что творится у тебя внутри, но люди склонны судить других по себе.

Подозрения Сарны казались вполне обоснованными. Год от года Лондон был для Карама единственным местом встречи с историей. Почему он возвращался именно туда, ведь драматические события происходили всюду? Войны, революции, карнавалы, похороны государственных деятелей — недостатка в них не было. Прямо у порога их дома развернулась борьба за независимость. Однако эта история его почему-то не интересовала. 12 декабря 1963-го, когда Кения стала республикой, Карам осматривал дом в Лондоне и подумывал его купить. Может, Британская империя и уменьшалась в размерах, но один подданный всегда будет ей верен. Изъявив желание приобрести дом на Эльм-роуд в пригороде Лондона, Балхаме, Карам сделал свою самую решительную заявку на статус, о котором мечтал уже очень давно: быть частью нации, гордящейся своим прошлым и знающей, как строить будущее. Так он и сам возвысился бы до ее вершин. Карам желал этой чести, Лондон утолял его жажду. Просто быть в городе значило для него прикасаться к истории, потому что всюду, куда ни глянь, было прошлое. От Вестминстерского дворца, колонны Нельсона и до убогой комнатушки в старом викторианском доме — все несло на себе печать былого, во всем чувствовалось значение веков. Лондон — цивилизованный город. Карам знал, что здесь происходят самые важные свершения и именно здесь расположена фокусная точка мировой истории.

Карама так увлекли новые ощущения, которые дарила ему Англия, что он совсем перестал замечать происходящее прямо у него под носом. Он не понимал, что значимое событие не обязательно имеет масштабы страны. Сарна пыталась втолковать ему это, однако Карам не принимал всерьез ее шумные тирады.

Где был он, когда их дом ограбили? Когда у Сарны случился выкидыш? Когда она приготовила самые изумительные кхатаи в мире — чудесные куполочки, которые таяли во рту? Где он был, когда Пьяри выиграла школьную олимпиаду по математике? Когда Раджан начал носить патку? Где он был, когда все это действительно имело значение? В Лондоне. От одного этого слова Сарне становилось дурно. Ее сразу же затягивало в водоворот сомнений. «Лондон» приходилось выплевывать, точно прогорклое кокосовое молоко, а не произносить, как остальные слова.

Из-за поездок в Англию Карам стал фанатично относиться к учебе своих детей. Он дал ясно понять, что в будущем и Пьяри, и Раджан непременно поступят в лондонский университет. Их домашние занятия проходили в военном режиме. «Живее! Следите за почерком! Восемнадцатый сонет Шекспира? Имена двенадцати гуру?» — то и дело рявкал отец. Команда «вольно» никогда не слетала с его губ. Карам не признавал каникул и выходных. Главная цель — университет, а путь к нему лежит через непрестанную учебу. Только благодаря мольбам Сарны детям иногда удавалось передохнуть.

Тем временем разногласия и молчание все сильнее отдаляли друг от друга Карама и Сарну. Жизнь продолжалась — а как же иначе? Были и счастливые минуты, успехи и добрые начинания. Однако в отношениях мужа и жены чего-то недоставало. Постепенно исчезло уважение, а следом ускользнула и нежность. Одно дурное слово способно навсегда изменить союз любящих, а постоянные проклятия, обвинения и угрозы в конце концов уничтожат любовь, даже если они — не что иное, как мольба о ней.

Когда Карам решил всей семьей перебраться в Лондон, он ожидал от Сарны бурного протеста и возражений. Намекать на возможность переезда он начал издалека, еще за несколько месяцев. Первым делом купил дом на Эльм-роуд, объяснив это выгодным вложением средств. Сарна, разумеется, догадалась о его истинных замыслах. Обычно она поворачивала все факты сообразно своей неясной логике, но на этот раз углядела самую суть происходящего и ответила на слова мужа привычными колкостями. Позднее при упоминании Лондона Сарна молчала, и Карам это заметил. Она словно обдумывала его предложение. Когда пришло время огласить планы, Карам готовился к худшему. Несколько ночей до разговора с женой ему снились кошмарные сны об извержениях вулканов и морских приливах.

Карам рассказал, что в министерстве финансов ему предлагают раннюю пенсию и выйти на нее можно будет уже в конце года.

— Мне кажется, все очень разумно. После ухода англичан страна меняется и уже никогда не будет такой, как прежде. В конторе теперь полно угандийцев. Кто знает, чем все это закончится? Лучше уехать сейчас. Мне будут неплохо платить. — Сарна продолжала чистить горох, и Карам воспринял это как хороший знак. Он заговорил увереннее: — Пьяри через несколько лет сдает первые экзамены. Хорошо, если она сделает это в Лондоне. Там прекрасные школы и больше возможностей поступить в университет. — Вылетевшая из рук Сарны горошина угодила прямо ему в щеку. «О, Вахегуру, помоги! Она сейчас взбеленится», — подумал Карам, потерев ушибленное место. С трудом он продолжал: — Теперь это ничего не стоит. Дом есть, дети подросли, у меня будет достойная пенсия… Надо только подать заявление.

В действительности он его уже подал и даже получил разрешение.

Поразительно, Сарна кивнула и ответила:

— Ну, все равно тебя не переубедишь, так что поедем. Пора уже и нам посмотреть Лондон, от которого ты без ума. Надеюсь, наши ожидания оправдаются.

Удивившись и обрадовавшись, Карам не стал задавать ей вопросов. Он не хотел давить на жену — чего доброго, еще передумает. К тому же он и правда все решил, Согласие Сарны просто облегчило ему жизнь. Если бы тогда Карам копнул чуть глубже или прочел ее мысли, он так не радовался бы.

Мучительные размышления привели Сарну к выводу, что переезд в Англию позволит ей взять власть в свои руки. Все их беды были от бесконечных побегов Карама в Лондон, если же они поселятся там, ему некуда будет удирать. Так ведь? Сидя здесь, в Кампале, Сарна не знала этого наверняка, да и мужа не удавалось образумить. В Англии он не сможет делать все, что заблагорассудится. Под ее надзором Карам не станет бегать за юбками, да и не осмелится на такое в городе, где живут его собственные дети. Не так все и плохо. Сарне давно хотелось сменить обстановку. Наконец-то она встретится лицом к лицу со страной-шлюхой, которая украла у нее мужа. Она вцепится камини в горло и оторвет ей голову. Тогда Карам поймет, кто из них настоящая королева.

11

Комнаты на втором и третьем этаже дома, который купил Карам, сдавались в аренду. Внизу жили Рейнольдсы, армейский офицер в отставке и его жена, с ног до головы усыпанная бородавками. Из-за них дом на Эльм-роуд показался Караму особенно выгодным приобретением. Однако соседи были озлобленными ксенофобами. Они жили здесь со Второй мировой — как и многим вернувшимся с войны, государство предложило мистеру Рейнольдсу несколько комнат в пустом здании с очень низкой и фиксированной арендной платой. Так они и вели спокойное существование на Эльм-роуд, пока в дом не въехал мистер Сингх (так теперь звали Карама) с семьей. Жильцы были недовольны прибытием «коричневых» — те вели громкий и красочный образ жизни, который выплескивался из комнат первого этажа и поднимался наверх, смешиваясь с душком их застарелых надежд.

Мистер Рейнольдс ворчал всякий раз, когда видел на перилах свеженакрахмаленный тюрбан Карама. «Это не бельевая веревка, черт вас дери!» — кричал он со второго этажа. Миссис Рейнольдс жаловалась мужу, что эта семейка моется каждый день. Ее раздражал звук льющейся воды, да и сам ритуал казался бессмысленным. «Что толку — этих проклятых цветных никакой отбеливатель не возьмет!» — говорила она, угрюмо почесывая волосатую бородавку на щеке. Оба супруга ненавидели запах Сарниной стряпни. «Я вашу вонь чувствую даже на улице!» — заявлял отставной офицер Караму, а его жена добавляла: — «Она теперь в наших простынях, одежде, воздухе — никуда от нее не деться! Что за дрянь вы едите?»

Разумеется, Сингхи в долгу не оставались. Они исходили из принципа, что чем больше соседи бесятся, тем быстрее съедут. Поэтому, вместо того чтобы подстроиться под Рейнольдсов, они еще больше им докучали. Через несколько месяцев Сарна осмелела настолько, что поднималась на второй этаж с шипящей сковородой, в которой жарился острый перец или лук. Там она стояла минут пять, пока запах еды не проникал в комнаты жильцов. Детям позволили бегать по ступеням и верещать что есть мочи. Через два года Рейнольдсы съехали. Однако не крики детей и ароматы специй выгнали их из дома, а внушительный чек, который Карам раз в месяц нехотя вкладывал им в руки.

В мансарде на третьем этаже обитал совсем другой жилец. Прежний хозяин дома рекомендовал Караму не выселять его. «Он хороший, спокойный паренек. Живет у меня несколько лет, исправно платит — с ним никаких хлопот». Караму ни разу не пришлось подумать иначе. Чаще всего Оскар Навер тихо сидел в своей комнате, а если встречался с семьей сикхов, то неизменно был любезен и дружелюбен. В отличие от Рейнольдсов его манила удивительная жизнь этих людей. Запах Сарниной стряпни казался ему соблазнительным, а дети, порой заглядывавшие к нему, чтобы передать мамино угощение, были просто чудесные. С годами домашние полюбили Оскара и часто приглашали его пообедать или вместе выпить чаю. Они прозвали его ОК, хотя порой и сомневались, что у него действительно все в порядке. Зато каждый время от времени пробирался к нему в комнату и делился тем, о чем не мог поговорить с родными.

У Оскара был удивительный дар слушать. Что бы ни уловили его уши, он все запоминал слово в слово. Сквозь стены старого викторианского дома на Эльм-роуд он мог различать болтовню соседей и, точно радиоприемник, среди нескольких разговоров настраиваться на желаемый. А приложив немного усилий, мог разобрать и то, что не произносили вслух, тайные мысли. Оскар несознательно хранил все эти сведения: стоило ему взять ручку, как они выливались на бумагу, строчка за строчкой.

Он никогда не задавал вопросов, не выпытывал подробностей, не навязывал своего мнения. Люди перед ним открывались, говорили то, что вовсе не хотели, вдруг обнажая правду, которая изумляла их самих. Оскар принимал историю в первоначальном виде, версию рассказчика. Словно священник, выслушивал исповедь, но не отпускал грехи. Словно исследователь, собирал факты, но никак не мог сочинить собственную повесть.

Оскар коллекционировал разные истории: от друзей, знакомых друзей, знакомых друзей друзей, посторонних. Правдивые и вымышленные, новостные репортажи, сны, гороскопы. Затем он искал в них связь, общие звенья. Разрабатывал невероятно запутанные таблицы, в которых сюжеты пересекались и обвивали друг друга. Рисовал графики повторяемости тем и чувств. У него была карта мира, на которую он нанес все рассказы, стремясь получить целостный образ. Оскар мечтал найти универсальную историю, нить, связывающую все человечество, точку, где скрещиваются жизненные пути. А потом написать об этом книгу.

Сикхи, конечно, ничего не знали о намерениях Оскара. Он был летописцем всего и ничего, преследователем миражей, вором, незаметно крадущим людские слова. Если бы его знакомых спросили, как он выглядел, то они удивленно пожали бы плечами, потому что во внешности Оскара не было ничего примечательного. Вероятно, именно благодаря своей безликости он и терялся среди толпы, казался вечным и нестареющим: его история стиралась на фоне других, поэтому и сама жизнь прошла мимо Оскара, оставив его нетронутым.

Бог — в мелочах, так считают многие, Оскар же начал думать, что в мелочах — сюжет. Исходя из этого принципа, он взялся за коллекционирование историй. Да, каждая из них отличается своими подробностями, по сути же все они одинаковы. Оскар надеялся найти шаблон идеального рассказа, в котором все происходит как надо и каждый герой находит нужный ответ.

Если изучать звезды с помощью телескопа, то вскоре станет понятно, что за одной галактикой всегда открывается другая. Так и неразборчивое ухо Оскара обнаруживало новые и новые истории во всем их удивительном разнообразии. Поначалу это его восхищало. Как завзятый коллекционер, он старательно вносил их в каталоги. Для работы Оскар пользовался цветной бумагой — тысячи рассказов хранились в оттенках, ключ к которым был только у него. Истории уходили в прошлое психоделической россыпью тонов. Он начал с белого и кремового, постепенно переходя в пастельные — светлые страницы блистали в ожидании великих свершений. Потом Оскар взялся за смешанные цвета, которые отражали его неуверенность. С годами листы становились все ярче и темнее от жирного шрифта. Ближе к завершению коллекции, осознав тщетность всего предприятия, Оскар писал на черном, одновременно стирая свои истории.

Тысячи страниц заполняли комнату на Эльм-роуд. Архивы Оскаровых усилий хранились в бесконечных коробках из-под обуви, которыми он заставил стены своего жилища от пола до потолка. Проект оказался куда больше, чем он рассчитывал. Одни только подробности, мелочи переполняли его, и Оскар был вынужден признать, что если книги прекрасно помещаются в обложки, то истории людей разместить по ящикам не так просто. Жизнь не всегда приобретает четкую структуру, на которой можно построить теорию: порой на канву сюжета выливаются чувства, и мельчайший нюанс способен изменить все.

Изначальный замысел Оскара предполагал создание гигантской картины, во всех мелочах отражающей простой и чудесный образ. Теперь он осознал, что за годы работы собрал слишком много подробностей и за ними не видно четкого изображения. Но все-таки иногда он по-прежнему думал, будто его истории накладываются друг на друга и вскоре из них получится ясная и глубокая реальность, постмодернистская проекция, подобная трехмерным картинкам, которые сначала выглядят мешаниной красок, а под верным углом обзора обретают те или иные очертания.

Оскару пришлось в это поверить, потому что коллекционирование историй превратилось для него в пагубную привычку, стало его единственным занятием, причиняющим мучительную боль — ведь с каждым днем он все тверже убеждался в мысли, что трудится зря. Иногда он с ужасом обозревал кипы исписанной бумаги и понимал: в коробках хранятся не сюжеты и не характеры, а лишь жалкие клочки его навязчивых идей. Истории прямо на глазах теряли свою ценность и обращались в ничто. Однако в минуты совершенного покоя, обычно среди ночи, когда весь город мирно спал, в комнате можно было различить едва слышный шелест, тихое бормотание, точно все рассказы сами находили связь друг с другом и просили, чтобы их привели в надлежащий порядок. Тогда Оскар вновь чувствовал за собой правоту, хотя не переставал терзаться, потому что не мог подобрать слов и связать сюжеты воедино.

Он не позволял себе долго размышлять над своей неудачей. Говорил, что его дело — записывать, и больше ничего. Лишь во сне Оскара преследовали муки совести: коллекция вдруг оживала и набрасывалась на хозяина. Он не хотел принимать на себя ответственность за собранные истории и верил, что только с помощью нейтралитета содержит их в порядке. Такова природа жизненных сюжетов: не успеешь оглянуться, как тебя уже затянет в их омут. Вот почему Оскар никогда не вмешивался в происходящее. Это удавалось ему до тех пор, пока в доме не поселилась семья сикхов.

Больше всего на свете Сарна не выносила тишины — символа ее одиночества. Где плеск воды, разносившийся по дому, когда их служанка Вамбуи мыла полы, где ее песни на суахили? Где окна, открытые в зеленый сад, и веселое пение птиц? Больше не раздавались крики детей, мчавшихся на велосипедах вниз по Кира-роуд, или громкий зазывный вопль торговки овощами: «Ндизи! Папайя! Матунда!» Сарна все отдала бы, только бы еще раз услышать этот зов и поесть привычных фруктов — бананов, папаи, маракуйи, — которые здесь, в Лондоне, считались экзотическими. О маракуйя! Сарна сглотнула слюну, появившуюся во рту от вяжущих воспоминаний о кисло-сладком лакомстве. Ей нравилось сначала выбросить все семечки, а потом выесть мякоть, так что в руках оставалась одна кожура. Теперь Сарна казалась себе пустой оболочкой. Ее лишили всего, что она любила, и бросили, беззащитную, в незнакомом месте. Куда вели здешние дороги? Как разговаривать с этими людьми? Сарна даже не знала английского. Целыми днями она сидела дома и размышляла над своей бедой. Жизнь представлялась ей выеденным плодом маракуйи. Что же теперь делать? Как расставить все по местам и превратить пережитый опыт в нечто съедобное? Как вновь обрести себя?

Лондон ее разочаровал. Сарна не могла поверить, что это тот самый великий город, на котором помешался Карам. Муж рассказывал ей о широких асфальтированных дорогах в обрамлении величественных домов, но Сарна видела только узенькие проулки и старые домишки, льнущие друг к другу, точно баджии в сковородке. Вид тощих голых деревьев угнетал Сарну. После зеленой какофонии Кампалы они казались ей неестественно чахлыми.

Хуже того, семья Сингхов приехала в Англию сразу после смерти Уинстона Черчилля. Подавленный дух британцев подтвердил мнение Сарны о том, что они оказались в холодной и бесчувственной стране, где никто никогда не улыбается. 28 января 1965-го Карам потащил всю семью в Вестминстер-Холл, чтобы посмотреть на великого политика в гробу. Они встали в очередь, протянувшуюся от Темзы до больницы Святого Фомы, и целых четыре часа теснились под единственным зонтиком, плохо защищающим от промозглого ветра и дождя. Сарну поразило, сколько людей пришло попрощаться с Черчиллем, хотя она и не понимала почему. Событие, которое муж называл историческим, было ей совершенно безразлично. Когда они наконец попали внутрь, продрогшие до костей, с занемевшими руками и ногами, Сарна поначалу восхитилась величественной атмосферой и всеобщим благоговением. А потом чихнула. Карам поглядел на нее с упреком, как будто она специально нарушила почтительную тишину. Тогда Сарна вышла из себя: презрительно фыркнула, скрестила руки на груди и прошла мимо гроба, даже не взглянув на Черчилля.

Карам говорил, что британцы дружелюбны и гостеприимны. Видно, он имел в виду своих лондонских дамочек, решила Сарна, потому что ей город казался необитаемым. Пока муж был на работе, она внимательно изучала окрестности. Как выяснилось, на Эльм-роуд жили одни старики, которые еле передвигали ногами, и у Сарны всякий раз возникало ощущение, что жизнь вот-вот остановится. Она часто проходила мимо двух старушек. Те провожали ее долгим взглядом и говорили: «О, ну разве она не красавица? Посмотри, какого чудесного цвета ее наряд!» «Наверно, они бранятся, что я вышла на улицу», — думала Сарна и торопилась домой. Во всей округе не было ни одного индийца. Жить рядом с белыми людьми ей было дико — в Кампале черные, индийцы и белые селились в разных районах. В письмах семье она рассказывала о жизни среди европейцев и говорила, будто поднялась на новую ступень, хотя понятия не имела, какой от этого прок. Сарна словно посягала на чужие владения, ожидая, что ее скоро поймают и накажут. Однако с годами в их районе появилось много индийских семей, и это придало ей уверенности.

— Целыми днями я страдаю от безделья, — пожаловалась Сарна как-то раз, когда Карам вешал зеркало в гостиной. На противоположной стене тикали медные часы в форме Африки — прощальный подарок от кампальских друзей. — Ты уходишь на работу, дети — в школу, а я остаюсь одна в этом большом холодном доме. Однажды ты уехал в Лондон на курсы по холодильному оборудованию, а теперь и нас заставляешь жить в холодильнике.

Дом был старый, ветра продували его насквозь. Пока им удалось только повесить ковры в спальне и в «задней комнате» — крошечном закутке рядом с кухней, где жили Раджан и Пьяри. Единственным источником тепла был камин в главной гостиной, однако «из соображений безопасности» Карам запрещал им пользоваться. На самом деле он избегал лишних трат и купил парафиновые нагреватели, которые разрешалось включать только в случае крайней необходимости. «Холод полезен, он делает нас сильнее», — любил повторять Карам. Когда он отходил подальше, Сарна поворачивалась к детям и бормотала: «Он хочет нас заморозить, чтобы мы стали такими же бесчувственными». А потом включала обогреватели на полную мощность.

— Ведь ты и в Кампале сидела дома. — Карам отступил на шаг: посмотреть, ровно ли висит зеркало, и с удивлением заметил, что его верхушка точно совпадает с экватором на часах и отражает только нижнюю половину материка. Он попытался привлечь к этому внимание Сарны, но та лишь поджала губы. Карам сел рядом с женой и взял ее за руку. — Просто из-за погоды тебе немножко не по себе. Подожди, через несколько месяцев настанет весна, и ты увидишь, как здесь красиво. Повсюду цветы, люди сидят на скамейках и наслаждаются солнцем. Будешь гулять в парке. Отчасти из-за него я и купил этот дом. Подумал: он будет напоминать нам о Кампале.

Сарна высвободила руку и начала теребить красную тесьму на камезе. Карам кивнул в сторону зеркала:

— Комната теперь кажется больше, правда?

— Да это же тюрьма! И никакие зеркала не превратят ее во дворец! — взорвалась Сарна. — Ты говорил, что у нас будет целый дом, а тут места еще меньше, чем в Кампале. «Викторианский стиль»! Кто эта Виктория, отвечай! Одна из твоих дамочек?! Видать, оборванка была последняя. Все вокруг разваливается, наши жильцы возомнили себя хозяевами и заняли все большие комнаты наверху, а мы ютимся в тесноте. Целыми днями я совершенно одна. В Кампале у меня была служанка и соседи, и по магазинам я могла ходить. А тут?! Для меня ничего нет! Даже готовить не могу, потому что наши вещи еще не привезли!

Карам с тревогой заметил, какой несчастной и одновременно живой выглядит Сарна. От ярости ее кожа порозовела, глаза — мечта пуантилиста — заблестели от слез, волосы выбились из пучка и легкой дымкой обрамляли лицо. Рядом с женой Карам совсем раскис и, несмотря на упреки, сыпавшиеся из ее уст, погладил Сарну по щеке.

— Обещаю, скоро все наладится. Если тебе скучно, включи радио, — мягко сказал он. Потом добавил: — Только ненадолго, имей в виду. По нескольку минут в день, просто чтобы отвлечься. И не забывай потом выдергивать шнур из розетки — глупая машина ест электричество, даже когда выключена.

Сарна так резко отвернулась от Карама, что его рука соскользнула со щеки на шею и плечо. Он стал поглаживать их, Сарна разозлилась пуще прежнего, разгадав намерения мужа. Пусть даже не думает! Если он не дает ей слушать радио, то и она наложит ограничения на свое электричество — посмотрим, каково ему будет без розетки! Сарна повела плечами, не сбросив руку мужа, она атаковала его словесно:

— Какой толк от радио, если я ни черта не понимаю?!

— Вот я и говорю: запишись на курсы английского для взрослых. Школа Мэри Лоусон прямо за углом, занятия бесплатные. Делом займешься, с людьми познакомишься… И язык выучишь! Видишь, как все просто? — Он обхватил рукой ее грудь.

— Для тебя все просто. — Она напряглась и оттолкнула мужа. — Дети могут увидеть!

— Я уже несколько недель твержу, чтобы ты записалась на курсы, а ты меня и слушать не хочешь. Сарна, тебе придется выучить английский. — Карам встал и снова посмотрел на зеркало. — Иначе ты не сможешь влиться в общество. А чем дольше будешь это откладывать, тем труднее тебе придется.

Резкий тон мужа злил Сарну, хотя куда больше ее возмущали слова, потому что в них была правда. Она ничего не имела против курсов английского, кроме того, что на них настаивал Карам.

— Ну как? — Он слегка подвинул зеркало. — Ровно висит? — Потом потянулся, чтобы его поправить, но вместо этого стал возиться с тюрбаном.

Какой самовлюбленный! Сарна раздраженно встала. Он всегда одевался дольше ее, а с приездом в Англию окончательно помешался на внешности. Теперь ему интереснее чистить перышки, чем разговаривать с женой!

— Ты меня не понимаешь, — сказала она Караму, который вытащил из кармана ручку и стал поправлять выбившиеся из-под тюрбана волоски. — Никогда не понимал.

Сарна вышла из комнаты. Он проводил ее взглядом. Это она ничего не понимает, упрямица. Все ей мало. По радио звучала песня Элвиса Пресли: «Упрямая женщина и покладистый мужчина… были причиной всех бед с начала времен… Упрямая женщина костью засела в горле мужчины…» — Карам едва сдержал улыбку, когда слова песни вплелись в его сознание. В один из первых приездов в Лондон он услышал Элвиса по радио и поразился, как точно он описывает их с Сарной отношения. Когда он, мирный посетитель кафе, склонившийся над газетой, слышал «Упрямую женщину», то начинал барабанить пальцами, качать головой в такт и стучать ногами по полу как одержимый. Слова навсегда запали в душу Карама и в трудные минуты приходили на ум, точно гимн сострадания.

Он убрал ручку обратно в карман и внимательно осмотрел ногти. В жаркой Африке приходилось стричь их каждые три дня, а здесь — только раз в неделю. Да, переезд дался семье тяжелее, чем Карам рассчитывал. Он прилагал все усилия, чтобы им жилось хорошо, но кое-что от него не зависело: например, погода и скорость доставки их багажа из Кампалы.

Неблагодарные! Карам потер ногти друг об друга, как будто хотел их отполировать. Они живут в новой стране, в новом доме, учатся в новой школе и почти каждый вечер ужинают в ресторане — и все равно недовольны. Да другие бы все отдали за это! Братья смотрели на Карама с завистью, когда он делился с ними планами на будущее. В ближайшие годы они тоже собирались переехать в Англию.

— Мы сегодня ужинаем дома или идем куда-нибудь? — крикнул он.

Хмурое лицо жены показалось из-за двери.

— У меня нет ни плиты, ни продуктов. Откуда взяться ужину?

— Ну, я подумал, может, ты приготовила сандвичи. Если ничего нет, зови детей и пошли, а то я умираю с голоду.

«Если ничего нет» — эти слова обижали Сарну. В них читался скрытый упрек, что она не кормит семью. Из-за пустой кухни она казалась себе никчемной хозяйкой.

— Пьяри! Раджан! Одевайтесь, мы идем есть. У меня нет плиты, значит, и ужина тоже нет. Не понимаю, почему нельзя было купить новую? Нашу везут из Кампалы уже целый месяц.

— Скоро привезут, не переживай. — Караму не хотелось ввязываться в очередную ссору. — Сказали, что плита будет через неделю или две.

— То же самое они говорили полмесяца назад! — Сарна повязала чуни как шарф, и они вышли.

С приездом в Лондон вся семья почти каждый вечер ужинала вне дома. Поначалу им это было в новинку, ведь прежде никто из них не бывал в ресторанах. В Балхаме полным-полно разных кафе, и больше всего им понравились «Жареный цыпленок Кентукки» и «Уимпи». Сегодня Карам предложил новое заведение — «Зажарь-ка».

Пьяри, Раджан и Сарна никогда не забудут, как впервые попробовали рыбу с жареной картошкой.

— Вам понравится, — сказал Карам, когда они рассаживались за столом.

В густом воздухе закусочной стоял запах кипящего масла, и у всех потекли слюнки — дома, когда готовила Сарна, царили похожие ароматы. Вот на их столик положили теплые свертки бумаги — все вопросительно посмотрели на Карама. Потом вслед за ним развернули дымящуюся газету и увидели золотистую рыбу в кляре и груду жареного картофеля. Осторожно попробовали. Пьяри улыбнулась, когда под хрустящим тестом оказалась нежная мякоть. Раджан набросился на картошку, обжегся, замахал руками, а его губы сложились в испуганное «О». Сарна ела с интересом. Неудивительно, что треска с гарниром — традиционное английское блюдо. Рыба — вообще подозрительный продукт, и Лондон тоже. Наслаждение, с которым Карам поглощал пищу, убедило Сарну в мысли, что между вкусом рыбы и удовольствиями плоти существует некая связь. Ее теория еще подтвердится ночью, когда в Караме вновь проснется влечение. Конечно, Сарне не пришло в голову, что треска могла ослабить ее оборону.

— Вкусно… хотя чего-то не хватает.

Уксус частично исправил дело, с кетчупом стало еще вкуснее, однако Сарна хотела ощутить другой аромат: она достала из сумочки красный перец и посыпала им блюдо.

— О! — Одобрительно закивала. — Теперь намного лучше. Вот это я понимаю. М-м…

Прожевав, Сарна предложила перец остальным. Дети отказались, Карам сперва ответил «нет», но жена ела с таким удовольствием, что позже он молча согласился.

— Хм-м-м… Неплохо.

Спустя шесть недель на английской диете их увлечение новой едой ослабло. Сарна, как могла, приправляла блюда индийскими специями. Она делала сандвичи из сыра чеддер и листьев салата, а между ними клала разные чатни, готовые соусы, которыми предусмотрительно запаслась в Кампале. Через несколько лет Сарна будет утверждать, что изобрела «завтрак пекаря» до того, как он распространился по всей Англии.

Без плиты Сарна чувствовала себя беспомощной. Большая часть напряжения, связанного с переездом в другую страну, бесследно испарилась бы, будь у нее возможность готовить. Как-то раз она попробовала разжечь костер на заднем дворе — влажная трава и сучки едва дымились. Вероятно, она бы добилась своего, не вмешайся мистер Рейнольдс. «Что ты творишь, женщина?! — заорал он с балкона. — Здесь тебе не Африка! Это не чертовы джунгли! Ты же спалишь весь дом!» Сарна не поняла ни слова, злобного тона оказалось достаточно, чтобы ее отпугнугь. К тому же на крик выглянули другие соседи. Сарна не решилась устроить импровизированное барбекю под их хмурыми взглядами.

Ее природная деловитость не находила выхода, запертая в пустой кухне. Сарна больше не могла резать, варить, жарить, парить или окрашивать свои мысли посредством готовки. Она становилась все угрюмее и несчастнее. Однако тело, как известно, всегда найдет отдушину: работа закипела внутри Сарны. У нее горело в груди и бурчало в желудке, булькало в кишках и шипело в душе. Она решила, что это несварение. «Твоя английская стряпня мне не подходит», — пожаловалась она Караму.

У каждого процесса есть результат, и последствием Сарниных внутренних пертурбаций стали омерзительные ветры. Едкий и вонючий газ бесшумно покидал ее тело и виновато растворялся в воздухе, после чего еще несколько минут в комнате стоял мощный гнилостный дух. Когда это случилось впервые, Сарна была дома одна. И хотя ее нутру стало заметно легче, сама она пришла в ужас. Тут же распахнула окна в гостиной и сделала погромче радио, словно звуки могли заглушить вонь. Вскоре это произошло в присутствии Раджана и Пьяри. «Фу-у-у-у! Здесь кто-то умер!» — вскричал Раджан, когда запах достиг его носа. Пьяри высунула голову за дверь и глотнула чистого воздуха — она никогда не открывала окна, опасаясь напустить в дом холод. Первый раз с их приезда в Лондон Сарна развеселилась — от стыда и какого-то извращенного удовольствия. Ее смех был тихий, затаенный, поэтому еще более сильный: она согнулась вдвое и тряслась, точно заводная игрушка. Увидев мать, дети тоже расхохотались. «Фу-у-у!» — фыркала Пьяри. Когда они успокоились, запах уже исчез. Сарна сказала: «Не смейте говорить об этом питхаджи!» — и погрозила пальцем.

Этого не пришлось делать, потому что через несколько дней он испытал все на собственной шкуре. Дети занимались в гостиной, Сарна шила. Вдруг Карам опустил газету и принюхался. «Газ, что ли, включен?» — спросил он. Потушив жар стыда и едва сдержав смех, Сарна не преминула еще раз упрекнуть мужа: «Откуда ему взяться, если у нас даже плиты нет». Источником такой сильной вони просто не мог быть человек, и Карам отправился на разведку в другие комнаты. Раджан и Пьяри рухнули на стол. Сарна смерила их сердитым взглядом и открыла окна. Когда Карам вернулся, запах уже почти улетучился. Сарна показала на потолок: «Это, видать, сверху. Твои Рейнольдсы уже начали гнить».

Карам был очень удивлен, когда через пару дней жена пожаловалась на боли. Она ни в какую не хотела описывать симптомы, настояв, чтобы ее свозили к врачу. Там, разумеется, ей пришлось все рассказать, дабы Карам перевел ее слова доктору Томасу.

— Доктор, моя жена говорит, у нее болит все тело.

Врач уже сталкивался с азиатскими дамами, которые утверждали, будто у них «все тело болит». Обычно это означало, что им стыдно говорить незнакомому мужчине о болях в интимных местах. Задав Сарне несколько осторожных вопросов и расшифровав ее невнятные ответы (для чего пришлось поупражняться в творческом мышлении), доктор Томас признал, что столкнулся с необычным случаем. По-видимому, у Сарны действительно болело все тело. Чувство застоя и всепоглощающая апатия были вызваны закупоркой кишечника. Врач поставил диагноз «запор». «Такое часто случается из-за непривычного питания и общей перестройки организма». Он поднес стетоскоп к Сарниному животу. Его уши наполнило вялое бульканье, из-за которого доносился другой, едва различимый звук: да-даа, да-даа, да-даа. Нечто похожее на сердцебиение, но не оно.

Карам посмотрел на жену.

— Он говорит, у тебя расстройство живота.

Сарна кивнула, хотя была недовольна диагнозом. Боли казались ей куда серьезнее, впрочем, она вовсе не собиралась спорить с врачом — еще не хватало описывать свое состояние Караму. Как объяснить ему, что она уже две недели не может сходить в туалет? И что она будто бы гниет изнутри? В тот день Сарна приняла решение выучить английский.

— Тебе нужно выпить две таблетки перед сном, — сказал Карам, когда они садились в машину. — Если не поможет к утру, завтра вечером повторить. Доктор говорит, что в течение сорока восьми часов стул должен… — Он запнулся. Не стоит дословно передавать жене врачебные указания. Сарна неловко поежилась, и он завел машину.

— Это все твоя английская еда, — сказала она, в глубине души понимая, что причиной недомогания были ее беспокойные мысли. Они копились внутри, пока не заблокировали всякое движение. Сарне не хотелось это признавать — лучше уж свалить вину на Карама.

* * *

Ей немного полегчало, когда через два дня подействовали таблетки, хотя она прекрасно знала, что полное выздоровление наступит только с прибытием плиты. И три недели спустя (прошло уже два месяца с тех пор, как они приехали в Лондон) она наконец прибыла. Сарна хотела сразу же начать готовить, однако встретилась с иными трудностями. Выбор овощей в магазинах был так жалок по сравнению с Африкой! Свежих индийских трав купить было негде — даже кориандра не продавали. Блюда, к которым Сарна привыкла, теперь оказались ей недоступны. Исследуя магазин за магазином, она каждый раз терпела неудачу. «И этот никуда не годится!» — выносила она свой вердикт, выходя из очередного супермаркета или овощного. Сарна уже вообразила, что обречена питаться рыбой, жареной картошкой и сандвичами до конца дней. Ее постигло самое большое разочарование за первый год жизни в Лондоне. Куда их притащил Карам? Что это за страна, где и в помине нет самых основных продуктов? Метхи — листья фену грека. Карела — индийский огурец. Бхинди — бамия. Матоке — зеленый банан. Анар — гранат. Лимбри — листья карри. Писта — фисташки. Мучаясь, Сарна теребила уголки своих чуни, пока у них не оторвались каймы. Больше всего пострадали шифоновые — они стали похожи на шелковые чулки, которые протащили через колючий куст.

Если бы Карам не пришел на помощь, случилось бы непоправимое. Он нежно, совсем как в раннюю пору их любви, открыл Сарне глаза на другие возможности. У нее ведь целый склад специй, верно? Полным-полно дала и приправ, которыми легко сдобрить любое блюдо. Самое главное здесь продается: чеснок, лук, помидоры и картофель. В Англии хоть отбавляй овощей, пусть непривычных — морковь, капуста, брокколи, — Сарна ведь сумеет приготовить из них настоящее лакомство, Карам в этом ничуть не сомневался. И он вернул жене положительный настрой. Сарна приняла вызов. Она будет стряпать наперекор злу и ревности, подозрениям и горю. Она выварит боль и вернет свою любовь. Она преодолеет все препятствия и снова приготовит себе счастье.

12

Не только Сарна с трудом приспосабливалась к жизни в Лондоне. У Пьяри и Раджана тоже были неприятности. Пьяри никак не могла свыкнуться с холодом. Лишь через несколько лет в их доме появилось центральное отопление, а до тех пор она сворачивалась в клубочек возле парафиновых обогревателей всякий раз, когда отец разрешал их включать. Пьяри жила в их тепле. Родители просили ее держаться подальше от жара.

— Я замерзаю! — отвечала она матери, потому что Караму возражать не осмеливалась.

— Это лучше, чем поджариться. Вспыхнешь как спичка! Ну-ка, отойди.

В школе, где ее заставляли выходить на улицу во время перемен, она не играла с другими ребятами в классики, а укутывалась в длинные косы, прятала руки в рукава пальто и просто стояла — обледеневшая статуя с дрожащими коленками.

У Раджана была другая беда. В первый же день занятий его длинные волосы, закрученные в узел и покрытые паткой, напоминающей носовой платок, стали предметом бесконечных шуток. Все началось с хихиканья и шепотка на задних партах: «Это мальчик или девочка?»

— Если ты мальчик, то почему у тебя пучок на голове, как у девчонки? — спросил Дэниел, который будет изводить Раджана еще полгода.

— Потому что у меня такая религия, — пробормотал он в ответ.

— Какая такая религия? — не унимался остряк. — Пучкизм?

— Сикхизм. — Раджан провел рукой по темно-синей ткани, покрывавшей голову.

— Первый раз слышу. — Дэниел потрогал его патку. — Здесь такой точно нет.

Сердце Раджана забилось быстрее. Он посмотрел на ухмыляющиеся белые лица, невольно перевел дыхание и выпрямился, чтобы ослабить давление на мочевой пузырь. Раздался звонок. Раджан попятился и хотел уйти, Дэниел схватил его за пиджак и сильно дернул.

— Эй! Смотри, куда идешь, коричневый.

Волосы, о которых Раджан никогда прежде не задумывался, стали источником постоянных неприятностей. Он теперь воспринимал их как захватчика, инородный организм, прицепившийся к его телу без разрешения. И почему они должны быть такими длинными? Раджан больше не чувствовал душевного подъема при виде белоснежного тюрбана отца. Однажды, еще в Кампале, Карам сказал, что англичане обращаются с ним как с королем. «О да. Они сразу вспоминают картинки из книжек про Индию и думают, будто я махараджа. Поэтому почтительно со мной разговаривают». Пусть имя Раджана звучало по-королевски, его головной убор вызывал только насмешки. К нему относились скорее как к придворному шуту. А когда Дэниел впервые увидел Карама, то тут же спросил у Раджана, почему его отец носит на голове пеленку. «Чтобы уши не мерзли, да? На шапку денег не хватает? — издевался Дэниел. — Ну и семейка! У всех тряпки на макушке!»

Раджан теперь подолгу смотрелся в зеркало и разглядывал бугорчатую патку — чужеродную тварь, поселившуюся на его голове. Когда болит рука или нога, кажется, что от пульсирующей боли она распухает — так и Раджан вообразил себе, будто его пучок увеличивается с каждым часом. Он решил узнать мнение сестры на этот счет. Ткнув пальцем в предмет беспокойства, Раджан спросил:

— Сильно он вырос?

— Вырос? — Пьяри заметила, что братик стал много внимания уделять своей внешности, но приняла это за дурачество. Даже узнав о насмешках одноклассников, она не сразу догадалась, что именно в них кроется причина мнимого самолюбования брата. — Нисколечко. Чего бы ему расти? Лучше не кривляйся перед зеркалом так долго, не то питхаджи тебя выпорет.

Ответ сестры показался Раджану неубедительным. По ночам он изо всех сил дергал себя за волосы в надежде, что они навсегда покинут его голову.

Будто почуяв ненависть хозяина, они стали непослушными. Мыть их было настоящей пыткой: длинные локоны лезли в глаза и зловеще обвивали шею, точно хотели задушить Раджана. Расчесать его гриву было практически невозможно, потому что она скручивалась в плотные узлы и нипочем не поддавалась гребню. Раджан не мог управиться с волосами сам, поэтому просил Сарну смирять их путем безжалостных рывков и проклятий. «Хаи Рам! Это не волосы, а какой-то ужас. Все лондонская вода виновата — она на твою голову влияет так же, как на мой желудок».

Если волосы под паткой не росли, то их обладатель начал быстро чахнуть, отчего действительно казалось, будто узел на его голове становится больше. Раджан окончательно убедился, что пульсирующий паразит высасывает из него все силы. Жирный и твердый пучок крепко засел над худощавым лицом мальчика. Шли недели, издевательства в школе продолжались, и Раджан потерял аппетит ко всему: к еде, учебе, играм. Даже сестру перестал дразнить. Сарна сначала не замечала этих перемен, однако новое отношение сына к пище от нее не ускользнуло.

— Почему ты не кушаешь? — заботливо брюзжала она. Поначалу мать решила, что Раджан просто скучает по домашней стряпне. Его интерес к жареному цыпленку Кентукки, рыбе с картошкой и сырным сандвичам постепенно угасал. Яблоко от яблони недалеко падает. — Скорей бы уж нашу плиту привезли, — говорила она тогда мужу. — Твоя английская еда никуда не годится. Глянь на моего Раджу — он чахнет прямо на глазах. Ему нужна здоровая пряная пища.

Даже когда на кухне появилась плита и Сарна начала готовить любимые семейные блюда — куриные карри и картофель масала, Раджан ничего не ел. Вот тогда она встревожилась по-настоящему.

— Хаи Руба, почему ты не ешь? Ты же не сможешь учиться!

Мальчик пожимал плечами и отвечал, что не голоден. Сарна пожаловалась Караму, но и тот отмахнулся:

— Поест, когда проголодается. Не может же он вечно сидеть без пищи.

— А вдруг он заболел? — не унималась Сарна. — Помнишь, как сыночек Гудо Маси перестал есть? Оказалось, у него малярия, бедный чуть не умер. Надо срочно отвезти Раджу к доктору.

— Да что с тобой? Это Лондон, здесь и в помине нет таких болезней. Раджан здоров — у него ни жара, ни болей. Просто детские выдумки. Как только проголодается по-настоящему — начнет есть.

Сарна с досадой уставилась на бесчувственного мужа. Хаи, вот человек! Ни одна женщина не ужилась бы с такой ледышкой.

Пьяри говорила Раджану, чтобы он не принимал насмешки близко к сердцу, однако ее просьбы не доходили до его измученного разума. Все разрешилось в конце первой четверти, когда пришли табели успеваемости из школы — ни одного похвального отзыва, к которым Карам привык в Уганде. Дети были перегружены. Пьяри училась хорошо, но не отлично. Отец бросил ее табель и сурово объявил, что все пасхальные каникулы она проведет за подготовкой к выпускным экзаменам.

Когда пришла очередь Раджана, Карам застучал по столу еще сильнее. Он просто не мог понять, в чем дело. Мальчик всегда был отличником в Уганде, а здесь, в хорошей школе с превосходными условиями, не показал даже средних результатов.

— «Математика — есть знания, нет усердия». — Карам стал зачитывать вслух строчку за строчкой, перемежая их ударами по столу. — «История — нужно больше заниматься». — Бах. — «Французский — не старается понять даже основы». — Бах, бах. — «Биология — надо заниматься усерднее». — Бах. — Как Это Понимать? — взревел Карам, подчеркивая каждое слово очередным ударом. Раджан испугался и не мог вымолвить ни слова. — Вечерами ты сидишь за столом и притворяешься, будто учишь уроки. А на самом деле? Что ты, черт подери, делаешь? — Он закричал так громко, что даже Сарна подпрыгнула от страха. — Зачем я привез тебя в эту страну? Чтобы ты плохо занимался? Нет. Так нельзя. — Глаза Карама горели огнем. — Почему это произошло? Сколько раз я велел тебе сосредоточиться на уроках? — Он взмахнул рукой и с силой опустил ее на спину Раджана. — Сколько раз тебе говорить?! — Хлоп. — Сколько повторять одно и то же? — Хлоп. Ударами он отвечал на свои риторические вопросы. В детстве Карам считал про себя, чтобы отвлечься от боли, а теперь причинял страдания под монотонный напев бесконечных упреков.

— Хаи! Прекрати! — Сарна встала между ними. — Он ведь ничего не ел. Я тебе говорила: он нездоров. Если ребенок голодает, то как ему, по-твоему, учиться?

Слезы катились из глаз Раджана, но от ужаса он не проронил ни звука.

— Убери его с глаз моих, — велел Карам. — Все вон!

Так происходило всегда. Если Карам поднимал руку, то потом он либо сам уходил из комнаты, либо выгонял остальных, словно хотел поставить физический барьер между собой и жертвой и не видеть, что натворил.

Время шло, и Пьяри стала замечать, что братик ведет себя еще страннее. Он проводил перед зеркалом все больше времени. Однажды ей даже показалось, будто Раджан ударил свою патку. Утверждать она не могла — вдруг он просто поправил ее грубым движением. Однако его стиснутые губы подсказывали, что не все так просто. Брат стал по-новому играть в любимую игру. В детстве он любил собирать обрезки материи, оставшиеся от Сарниного шитья, и делать из них крошечные тюрбаны. Так он старался походить на отца, который каждый день повязывал свежий головной убор. Тюрбаны Раджана, четко очерченные и аккуратные, действительно были очень похожи на отцовские. «Настоящий сикх растет», — приговаривал Карам, с любовью сжимая руку сына. Раджан уже давно вырос из мини-тюрбанов, но теперь его увлечение вернулось. Он непринужденно и искусно обвязывал пальцы тканью, а потом срывал ее с такой яростью, точно разыгрывал сцену обезглавливания. Пьяри поняла: пора все рассказать родителям. Никакое битье или усердные занятия не помогут брату, если он ненавидит школу. Сарна должна знать о насмешках одноклассников, ведь именно из-за них Раджан так странно себя ведет и плохо учится.

— Почему они издеваются над ним? — Сарна отвлеклась от теста, которое месила, и посмотрела на дочь. Почему смеются над ее маленьким принцем? — Он ведь такой хороший, добрый мальчик. Я каждый день кладу ему побольше еды, чтобы он делился с друзьями. Почему они его не любят?

— Мама, не все можно исправить едой. К нему пристают потому, что он индиец. Понимаешь, Раджан другого цвета.

— Он даже не похож на индийца! Кожа светлая, как молоко. Его легко спутать с англичанином, говорю тебе. — Сарна прищурилась. — Вот ты у меня настоящая индианка. Ты намного темнее, чем брат. — Она прекратила месить тесто и подозрительно посмотрела на Пьяри. — А тебя никто не дразнит?

— Нет. — Пьяри были неприятны слова матери, хотя она уже должна была к ним привыкнуть. Сарна каждый день выказывала недовольство ее внешностью, однако ее упреки по-прежнему больно ранили. Девочка не знала, что мать нарочно ищет в детях недостатки, ведь идеального ребенка она уже потеряла. Лучше любить несовершенство — может, тогда его никто не заберет.

— Точно? Наверняка дразнят. Твоя кожа ни капельки не посветлела с тех пор, как мы приехали. Я так радовалась, думала, английская зима отбелит тебе лицо — ничего подобного. Ни малейшего результата. — Сарна осмотрела дочку со всех сторон и легонько ущипнула за щеку, оставив мучной след. Иногда она позволяла себе такие вольности вместо ласок. — Ты мажешься «Мотамарфозой»? А? Мажешься?

— Да, мама. Прекрати уже. — Пьяри отвела взгляд в сторону и оттолкнула Сарнину руку. — И он называется «Метаморфоза», я сто раз говорила.

— Так я и сказала, «Мотамарфоза». Мне кажется, ты им не пользуешься. Кожа слишком темная. Хаи, ну что мне с тобой делать?

Пьяри пробежала пальцами по своей длинной косе, словно то был музыкальный инструмент. Мама права, она уже давно не мазалась этим ужасным кремом. От него щиплет вокруг глаз и вонь страшная, и вообще вряд ли он поможет. Персини покрывала им свою Рупию — ничего не изменилось. Пьяри ненавидела, как мать произносит название крема. Будто нарочно говорит неправильно, чтобы поиздеваться. Мотамарфоза — пукни погромче, вот что означает это слово в устах Сарны. Разве бывает крем с таким названием? Видимо, да. Специально для темнокожих дочерей.

— Посмотри на свой нос! Хаи Руба. Такой большой — прямо как у вашего питхаджи. — Сарна все еще бурчала. — Ты трешь его, как я показывала? Что-то он совсем не изменился. — Она сжала нос дочери с двух сторон указательными пальцами. — Если бы ты делала вот так каждый день, он был бы уже вдвое меньше!

— Ми! — взвизгнула Пьяри. «Ми» — средний слог из «мамиджи», так она с детства называла Сарну. — Мы говорим о Раджане!

— Не верю я в это. Если они не дразнят тебя, то почему издеваются над Раджи?

— Потому что… — Пьяри взяла косы и показала их пушистые кончики маме. — Потому что он мальчик и он другой. У него волосы длинные.

— Длинные волосы? — переспросила Сарна, облизнув губы, как будто проверила слова на правдивость.

— Да, длинные волосы. — Пьяри рассказала, какими словами обзывают ее брата.

— Хаи, сыночек мой! — Мать прижала руку к груди. — Почему? Они разве не знают, что мы сикхи? Хаи ваичара, мой бедный Раджа. Кто эти негодяи? Позови его, надо спросить их имена. — Она говорила все быстрее и громче с каждым предложением. — Я покажу им, как оскорблять моего сына! Никто не смеет так о нем говорить. Погоди, вот вернется отец и сразу же пойдет в школу, пожалуется на этих мальчиков. Где Раджан? Зови его.

— Ми, нет! Он не знает, что я тебе все рассказала. Он разозлится. Это не выход. — Пьяри вспомнила, чем занимается Раджан перед зеркалом, и прошептала немыслимое: — Мне кажется, его надо постричь.

— Хаи, что ты!.. — Сарна слегка толкнула дочь. — Даже не думай об этом и не смей сказать такое при отце! Ну и мысли у тебя! Глупости какие… У бедного Раджи неприятности в школе, а сестра решила его оболванить! Тебе надо поучиться уважению.

Когда Сарна рассказала об этом мужу, тот разгневался и принял все на свой счет — любое оскорбление в адрес сына было направлено и на него. Говорить плохо об одном сикхе — значит порочить всех. Жаль, он не успел до переезда провести дастар бханди для Раджана, как собирался изначально. Сыну уже давно пора сменить патку на тюрбан. В нем он выглядел бы куда старше и умнее, и, возможно, никто бы не стал его дразнить. Карам не мог избавиться от чувства вины за то, что над Раджаном смеются. Как же он забыл про дастар бханди?

Он жалел сына, но его попытка побеседовать с ним превратилась в очередной унизительный выговор. Он усадил Раджана рядом с собой на диван.

— Мама говорит, мальчики в школе дразнят тебя за длинные волосы. Это правда?

Раджан, не ожидавший такого вопроса, пораженный, уставился на отца.

Карам принял это за утвердительный ответ и продолжал:

— Они невежды и ничтожества. Не нужно их бояться. Ты ведь сказал им, что мы сикхи?

Мальчик кивнул и про себя подумал: «Кто же проболтался отцу?» Наверняка Пьяри. Она сидела за столом и нервно грызла ногти.

— А они не прекратили тебя обижать, так? Надо было показать им кара. — Отец поднял правую руку, на которой сверкнул браслет. — Следовало объяснить, что сикхи — кшатрии, воины и это — наш шит. Любой, кто осмелится произнести в адрес сикха дурное слово, будет наказан.

Раджан спрятал ладони между коленями и опустил глаза. Как он мог поведать отцу, что мальчишки видели его кара и стали издеваться, будто он носит девчачьи украшения?

— Надо было напомнить им, что сикхи помогали англичанам поддерживать порядок в Индии. Они брали нас в свои армии, потому что мы — прекрасные воины. Твои одноклассники дразнят тебя, так как ничего не знают.

Сарна кивнула. В кои-то веки ее муж говорил верно. Вдруг он сменил тактику.

— Ты не защищал себя и свою веру, поэтому они взяли над тобой верх. Учти. — Он погрозил пальцем. — Если покажешь людям свою слабость, они тут же на тебя набросятся. В древние времена было достаточно обнажить меч кирпан, чтобы напугать врагов. Сегодня нужно действовать разумно. Ты должен с гордостью выстаивать их нападки, а если мерзавцы тебе мешают — сказать директору школы. Ты это сделал?

Раджан покачал головой.

— Нет, — Карам так и думал. — Значит, ты слабак.

Сарна злобно воззрилась на мужа.

— Они били тебя?

Раджан покачал головой.

— Отбирали у тебя еду или учебники?

Мальчик снова покачал головой.

— Только обзывали?

Раджан кивнул.

— Ты слабак, раз терзаешься из-за пустых слов. Ты не должен обращать на них внимания. Чем больше переживаешь, тем больше они будут дразнить. Ты обязан есть и учиться, ясно? На следующей неделе первым делом расскажу все директору. Как зовут этих мальчишек? — Карам достал ручку и стал искать взглядом бумагу.

Раджан молчал. Мысль о том, что придется выдать имя Дэниела, наводила на него ужас.

Карам навис над сыном:

— У них есть имена?

Мальчик снова покачал головой, и Карам вышел из себя.

— Позор! Ты знаешь, что означает «Сингх»? А?! Лев! Все Сингхи — львы! Посмотри на себя, ты же трус! Даже не можешь назвать отцу имена обидчиков! Чего ты испугался? Неудивительно, что они к тебе пристают. Ты позор нашего народа. Поэтому они и выбрали тебя. — Немного смягчившись, Карам оторвал уголок от номера «Таймс» и снова спросил: — Ну, как их зовут?

Раджан сидел, беспомощно качая головой.

Отец посмотрел на него с отвращением. Ну и дурак! Он проткнул ручкой клочок бумаги.

— Прекрасно. Поступай как знаешь. Хандри, голодай — пожалуйста. Но если твои оценки не улучшатся, пеняй на себя.

— Вот что натворил твой Лондон! Зачем мы только сюда приехали? Я так и знала. Знала! Этот город превратил нашего счастливого, доброго мальчика в призрак! — сокрушалась Сарна.

Карам не нашелся с ответом. Он поглядел на часы в форме Африки и спросил себя, могло ли нечто подобное произойти там. Две недели назад Раджан вернулся из школы с порезом и синяком на щеке, куда угодил камень, метивший в патку и чудом не попавший в глаз. Раджан настаивал, что это случайность. На самом же деле легенда о Вильгельме Телле вдохновила Дэниела на военные подвиги. Карам хотел пойти в школу и свернуть мерзавцам шеи, однако сын опять не назвал их имен.

Сарна робко предложила мужу постричь ребенка. Карам дал ясно понять, что стрижка — не выход.

— Только через мой труп, — отрезал он.

На труп сейчас больше походил Раджан. Вчера он прямо на уроке упал в обморок и теперь по совету доктора Томаса лежал дома.

— Ображование. Ображование. — Сарна повторяла английское слово, которое часто слышала от Карама, и всплескивала руками, будто не могла понять его смысла. — Зачем нужна учеба, от которой наш сын болеет? Хаи, мой Раджа, раньше он был таким здоровым мальчиком. Хаи, мое золотце! Что ты натворил с моим сыном?!

Впервые со дня их приезда в Англию Карам засомневался в правильности своего решения. Что же он натворил? Дома постоянные склоки, Раджан болеет. Надо это прекратить. Но как? Он сходил в магазин и купил побольше фруктов. Обычно они ели дешевые бананы и яблоки, а теперь Карам принес апельсины, груши, клубнику и виноград и дал все это Раджану, который лежал на нижней полке, потому что был не в силах забраться наверх.

Когда он вышел из детской, за углом его поджидала Сарна.

— Зачем ты накупил столько фруктов? Чтобы они сгнили? Никакого от тебя толка! — Она обхватила рукой узел на голове — вполне невинный жест на первый взгляд. — Лучше сделай что-нибудь полезное. — Она уже всерьез подумывала остричь Раджана. В конце концов, не они первые, не они последние. Сыновья Гарбана Сингха давно обрезали волосы — их тоже дразнили в школе. И сын Тары Сингха. Карам знал об этом и все равно упрямился. Он думал о родителях, оставшихся за тысячу миль от Лондона, в Африке.

— Да им вообще плевать на нашего ребенка! — сказала Сарна, а когда Карам разозлился на эти слова, предложила надевать Радже тюрбан, когда они будут приезжать в гости. — Кто догадается, — рассудила она, — что под тканью ничего нет?

Дни, когда Карам размышлял, стричь или нет сына, были самыми трудными в его жизни, хотя с годами он убедится, что тюрбан — вовсе не такой важный атрибут сикхизма, и без него вера не слабеет, а обретает свободу. «Сикхизм — это не мировоззрение, а образ жизни, — однажды скажет он наиболее свободомыслящим друзьям, которые сносили все его выдумки, хотя и не одобряли их, — пусть молодые одеваются как хотят, следуют моде. Мы должны радоваться, что они ценят свою веру, ведут себя прилично и раз в неделю ходят в гурудвару».

В конце концов Карам сделал то, что должен был — вопреки собственным убеждениям и предостерегающим советам грантхи. Вопреки мнению Биджи и Баоджи. Вопреки нескольким ярким вспышкам кара на его правой руке: браслет словно из последних сил пытался образумить хозяина. Да, Карам пошел против всего, чему его учили с детства, и велел Сарне постричь Раджана. Он сделал это из необходимости и любви к сыну. Он мечтал подарить детям достойное будущее в новой стране.

Раджан никогда не забудет внезапного чувства легкости, когда ему отрезали косу. Вместе с ней отпали все тревоги и страхи, мучившие его уже несколько месяцев. Он точно заново родился. Может, Самсон и потерял свою силу, когда Далила остригла его кудри, Раджан стал только сильнее. Патка была его раковой опухолью, и когда ее вырезали, Раджан смог гордо посмотреть в глаза обидчикам. У тех не осталось повода досаждать ему, и они нашли себе других жертв. В тот год Раджан вырос сразу на несколько дюймов. Учеба давалась ему легко, и скоро он стал одним из лучших в классе по всем предметам. Лондон начал нравиться мальчику. Город теперь манил его так же, как когда-то отца, но привязанность Раджана была еще сильнее и глубже, ведь здесь он обрел вторую жизнь.

Сарна рыдала, когда его стригли. Она всегда потакала сыну, думая, что он крепче девочек и выстоит против ее любви. Всю обратную дорогу она плакала и гладила отрезанную косу, словно то был раненый зверек, которого она еще могла вернуть к жизни. Придя домой, Сарна бережно завернула волосы в лоскут ткани и положила в ящик со всякой всячиной. Когда семья немного успокоилась, гордо заявила: «Раджан теперь настоящий англичанин. Такой красавец!»

Прошло несколько недель, прежде чем Карам смог смотреть на Раджана без замирания сердца. Отцу было больно видеть незнакомца с короткой стрижкой. Что он наделал? Не отрезал ли вместе с волосами и наследие предков? Глаза Раджана теперь блестели. Карам надеялся увидеть в этом блеске угрызения совести, но замечал только облегчение, подобно жидкому золоту разливающееся в карих глазах мальчика. Карам осознал, что навсегда утратил нечто важное. Оно было чище самой невинности, хрупкое и вместе с тем основательное — его представление об идеальном сыне как улучшенной копии отца.

Говорят, в жизни детей всегда наступает миг пробуждения, когда они понимают, что родители — вовсе не боги, а простые люди со слабостями. Точно такое же чувство испытывают и взрослые. Правда, открытие ранит их больнее, вынуждая признать собственные ошибки и смириться с тем, что искупление невозможно, а дети все равно станут теми, кем суждено.

13

Раджан огляделся по сторонам и постучал в приоткрытую дверь.

— Разрешите?

Под скошенным потолком мансарды Оскар, по своему обыкновению, горбился у письменного стола. Летом через окна в крыше комнату заливало солнце, и здесь стояло настоящее пекло. От горячего воздуха очки Раджана моментально запотели. Зной, по-видимому, ничуть не мешал Оскару. Никто так и не узнал, над чем он работает. Карам и Сарна всегда думали, что их сосед — студент. «Наверно, пишет диссертацию. Он постоянно ходит в библиотеку», — заметил Карам. Чем же так занят Оскар? Что это за цветные листки, которыми изо дня в день усыпан его стол? Раджан не отваживался спросить. Теперь, когда все слишком долго молчали, трудно было задать даже простой вопрос. Поэтому, заглядывая в комнату Оскара, Раджан каждый раз искал какую-нибудь подсказку. Например, сегодня, протерев очки, он заметил, как тот строчит что-то на темно-зеленой и темно-синей бумаге. Слова быстро и легко ложились на страницы, безостановочно, словно Оскар ни о чем не думал, а записывал под диктовку. Раджан в восхищении наклонился поближе, и Оскар, не слышавший его стука, испуганно вскинул голову.

— Мама попросила вам передать. — Мальчик протянул тарелку с едой. Оскар посмотрел на часы — было уже четыре, — улыбнулся и поблагодарил Раджана. Осмелев, тот все-таки спросил:

— А вы до сих пор учитесь?

Оскар опустил глаза и едва сдержал вздох.

— Да, да. Пожалуй, так. — Он несколько раз кивнул, скорее чтобы убедить себя, а не мальчика.

— Тогда почему у вас нет книжек? — Раджану не терпелось узнать как можно больше о загадочном соседе, особенно теперь, когда самый трудный вопрос был задан. Его глаза скользнули по стенам комнаты, три из которых были заставлены обувными коробками, а на четвертой висела огромная карта мира, покрытая таким количеством всевозможных линий, что она походила на карты государственной топографической службы, которые им показывали в школе. Раджан, конечно, не знал, что это вид Оскара на мир, где в едином изображении переплелись сотни человеческих историй.

Оскар заметил, что Раджан становится неуклюжим: у него немного раздались плечи и появился пушок над верхней губой. Перемены были столь неуловимыми и вместе с тем такими внезапными, что Оскар невольно задумался о скоротечности времени. У Раджана еще все впереди, а вот он тратил драгоценные дни на воплощение замысла, в который и сам уже не верил.

Нет книжек, нет книжек… Оскар едва смог осмыслить вопрос. Как объяснить Раджану, что вообще-то он любит читать, хотя вынужден отказаться от этого занятия? Поймет ли он, что человек начинает мечтать о чем-либо, когда у него появляется образец для подражания? Да, в свое время Оскара вдохновила великая книга, потом она же и разбила вдребезги его надежды: он оказался неспособен создать нечто подобное. И как это выразить Раджану? С чего начать и чем закончить? Можно ли раскрыть тайну, что иногда он ищет утешение в сочинениях безвестных писателей?

Оскар любил забираться в темные углы библиотек и отыскивать там запыленные томики. Снимая книги с полок, он мнил себя освободителем. Предвкушал тот миг, когда увидит последнюю дату на квиточке — десятилетия назад. С наслаждением листал страницы, так долго недоступные солнечному свету и познанию.

Рассудив, что говорить об этом не стоит, Оскар ответил:

— Ну, с книгами покончено. — Он показал на стопки бумаг. — Я перешел на новый этап работы.

Раджана ответ устроил.

— Это как готовиться к экзаменам? Сначала много читаешь, а потом идешь и пишешь контрольную?

Оскар улыбнулся:

— Точно. Именно так.

— Обожаю экзамены. Они — самое приятное в учебе. С ними всегда столько возни, особенно… — Раджан заговорил тише, — особенно с моим питхаджи. Из-за него мы учимся как сумасшедшие. Экзамены, — тут он снова оживился, — это здорово! Пишешь все, что знаешь, а тебе за это ставят пятерки.

Оскар рассмеялся, его глаза сверкнули под густыми темными бровями. Взяв угощение, он кивнул в сторону маленькой кухоньки, примыкающей к спальне.

— Я пока уберу, а съем попозже.

Раджан вспомнил, что мать наказала Оскару съесть все сразу, пока не остыло. Он открыл было рот, чтобы передать ее слова, но потом передумал. Оскар явно занят более важными делами.

— Ну тогда пока. — Раджан помчался вниз по лестнице, шумно перепрыгивая через три ступеньки, отчего стонал весь дом. Со второго этажа донесся рев: «Это вам не детская площадка, черт подери!!!»

* * *

Прежде Оскар не догадывался о повествовательной силе еды. Его поразило, как легко повороты судьбы читаются в начинке для пирога, густом соусе или мягком мясе. Много лет изучая истории, он впервые услышал заманчивые сказки, передающиеся с помощью вкусовых рецепторов. Куда же в этой паутине сюжетов поместить жизнь Сарны? Оскар чувствовал, что в ее истории кроется нечто очень важное, нужно лишь разгадать, что именно.

Он привык работать в одиночестве. До приезда сикхов Оскар жил на Эльм-роуд уже семь лет, и прежний хозяин дома редко его беспокоил. Поначалу Оскара тревожили внезапные визиты Сарны с требованием немедленно все съесть или вопросами об английском. Постепенно раздражение сменилось любопытством, потом теплом, а затем желанием: отведать новых блюд Сарны, распробовать ее красоту, побыть в компании этой удивительной женщины. Оскара затянуло в непрестанное вращение по орбите ее крайностей и преувеличений. Долгие годы он только подслушивал и записывал истории, а теперь невольно и сам становился частью жизненного сюжета, чарам которого был не в силах противостоять.

Благосклонность Сарны к Оскару отчасти объяснялась желанием третировать Рейнольдсов. Им, похоже, было все равно — однажды Сарна предложила соседям домашний картофель и гороховую самсу, но те отказались. «Нет уж, нам этого добра не надо!» — заявила миссис Рейнольдс и отвернулась, будто даже вид индийской еды был опасен для жизни. Мистер Рейнольдс потеснил Сарну к выходу и сказал: «Эта дрянь и так повсюду, с какой стати мы будем совать ее внутрь?» Тогда Сарна и вознамерилась их проучить. Они будут нюхать ее стряпню до тех пор, пока не перестанут различать собственный запах за ароматом ее творений. Они будут пускать слюнки при мысли о чуде, которым пренебрегли. Поэтому Сарна с удовольствием носила лакомства Оскару, а когда проходила мимо двери Рейнольдсов, всегда пела или покашливала, чтобы дать о себе знать. Аппетитный шлейф тянулся за ней по лестнице. Она надеялась, что однажды наступит день, когда несговорчивые соседи капитулируют и придут к ней с единственной мольбой: накормить их.

Оскар понимал, что, угощая его, Сарна борется с одиночеством и ищет повод поболтать. Сначала обменивалась с ним парой слов, а потом, подучив английский, стала все больше времени проводить в его компании. «Хорошо для прахтики», — говорила она.

Сарна обожала английский и с нетерпением ждала еженедельных занятий в школе Мэри Лоусон. Проведя в заточении несколько месяцев, она потеряла уверенность в себе и теперь не только учила новый язык, но и наверстывала упущенное. К счастью, на курсах оказались и другие индийцы. Ее особенно радовало собственное превосходство над ними — за месяцы одиночества она почти забыла, какой эффект производит ее появление на публике в лучших нарядах. «Ты идешь на курсы, чтобы учиться, а не чтобы тебя изучали!» — сказал Карам, провожая ее на первый урок. В сиреневом шалвар камезе, черных туфлях, бордовой шали, с красной сумочкой и длинными золотыми серьгами в ушах, она действительно притягивала к себе взгляды. Среди прочих учеников, одетых поскромнее, Сарна была похожа на попугая ара среди воробьев. «Вы так чудесно выглядите, миссис Сингх, — отметила преподавательница. — Можно я сравню вас с летом?» В любое время года день Сарны неизменно был ярким, если она шла на занятия.

К среде Сарна готовилась заранее — продумывала, что надеть, готовила угощение для сокурсников. Она хотела получать отличные оценки за все — за готовку, внешний вид и английский. Карам с удивлением и легким цинизмом наблюдал за ее сборами. «Эта женщина непредсказуема! Бросается из одной крайности в другую без всякой логики», — думал он.

Каждый раз, когда она наряжалась, у него в голове начинала играть собственная версия популярной песни Элвиса Пресли «Дьявол в маске». Насмешливо и добродушно Карам пел:

Она выглядит как ангел,

Она готовит как ангел,

Но это все ложь.

Она чалаако в маске.

О да, она —

Чалаако в маске.

* * *

Сарна заметила, что муж потешается над ее уроками, и объяснила это ревностью. «Он не хочет, чтобы я выходила в свет, получала комплименты и была независимой. Что ж, мне все равно», — думала она про себя и еще больше старалась отличиться на курсах. Особенно Сарне нравилось удивлять преподавательницу, которая была для нее величайшим знатоком языка.

— Она знает официальный английский, — гордо заявила Сарна мужу.

— В каком смысле? Мы все говорим по-английски, потому что это официальный язык Великобритании.

— Нет, она говорит на королевском английском. Нас учат ему.

Карам попытался объяснить, что есть только один язык, на котором изъясняется вся страна, с разными акцентами и жаргонами, а королева просто говорит чище и правильнее. Сарна и слушать его не хотела. Она не сомневалась, что учит самую лучшую разновидность английского, и всячески благодарила за это мисс Уидер.

Мисс Уидер была высокая худощавая женщина с рыжими волосами и скорбным лицом человека, который очень долго слушал что-то неприятное. Верная своему делу, мисс Уидер не просто учила английскому. Она была хранителем языка, поборником верного словоупотребления и произношения. Она преподавала беженцам и иммигрантам основы английского и истово верила, что сможет навсегда избавить их от акцента и ошибок. Работала мисс Уидер с усердием, знанием дела и, увы, безуспешно. Однако годы разочарований не охладили ее пыла. Наоборот, когда на курсы записалась Сарна, учительница вновь загорелась желанием искоренить самый отвратительный грех: «вы». Ничто не причиняло ей столько боли, как «вы» вместо «уи».

Все остальные ошибки мисс Уидер терпеливо сносила. Она мило улыбалась, когда ученики забывали о глагольных окончаниях: «Я ходить на работу», «Ты пить молоко». Или когда путали местоимения: «Моя хорошо говорю по-английски». Она ничуть не переживала, если студенты произносили «дж» вместо «ж»: «Я долджен пододжать джену». Но ужасное «вы» терзало ее слух. Оно и понятно: нельзя не посочувствовать леди, которую индийцы называют мисс Выдр. И хотя она ни разу в этом не признавалась, именно неблагозвучное имя вновь и вновь заставляло ее бросаться в бой с фонетическими ошибками и учить «королевскому» английскому.

Ради достижения своей цели мисс Уидер применяла самые разнообразные средства. Например, студенты зажимали ручки зубами и повторяли вслед за преподавателем такое предложение: «Уинкинс весь уик-энд читал „Ньюсуик“». Попытки изобразить то же самое заканчивались плачевно: брови учеников взлетали вверх, ручки падали, а комнату оглашало: «Выкинс весь выкеид читал „Ньюсвык“».

Сарна тренировалась и дома. Ручка в зубах не помогала ей говорить лучше. Вместо того чтобы медленно и четко произносить слова, Сарна тараторила, отчего ее английский страдал еще больше.

— Ты несешь какую-то ерунду! — стонал Карам. — Я и половины не понимаю.

— Ти не понимать, потому что я говорю официальный язык, Ти так не привык.

Если кто-нибудь ставил под вопрос правильность ее речи, Сарна кипятилась:

— Как прахтиковаться дома, если мне никто не понимать? Бесполежные вы все, бесполежные!

Порой, оставаясь наедине с Сарной, Карам шутил:

— Ты можешь потренироваться в чем-то более «полежном»…

Никого не слушая, Сарна в итоге выучила свой собственный английский: несуразный гибрид со странными правилами, окончаниями и акцентом. Она искренне верила, что это и есть официальный язык, и всегда заговаривала на нем, если хотела сообщить семье или друзьям нечто важное. В конце концов окружающим надоела гневная реакция Сарны на замечания, и они перестали ее поправлять. А когда Сарне все-таки требовалась помощь, она стучалась к Оскару и находила там почтение, причиной которого был не ее прекрасный английский, а уважение Оскара к хозяйке дома.

Сначала он тоже поправлял ее, затем прекратил это занятие. Даже невинные замечания по грамматике она принимала за личное оскорбление. Если Сарна прямо просила Оскара о помощи, он помогал, не подавая виду, что замечает ее оговорки. Только он мог слушать ее не перебивая, — понятно, почему она так привязалась к юноше.

— Ти мне как сын, — однажды сказала она.

Сын? Оскар поглядел на женщину в дверях — Сарна никогда не заходила в его комнату. Одного карандаша не хватило бы обвести все изгибы ее тела, когда она произносила свои невразумительные тирады. Сын? Вот почему она приходит к нему в лучших нарядах? Улыбается, подмигивает и вызывающе льнет к двери? Вот почему ей так важно его одобрение? Потому что он ей как сын? Хороша мамочка! Сколько ей, тридцать пять? Подумаешь, на десяток лет старше. Ничего себе сын!

Хоть Оскар и не остался равнодушным к чарам Сарны, он никогда не посмел бы оскорбить ее достоинство, поэтому послушно играл роль сына. Может, он и не нравился Сарне как мужчина, но она явно пыталась заигрывать. Сарна хотела, чтобы он преклонялся перед ее красотой, а сама скромно пряталась за ширмой материнства. Видно, она никогда не слышала об Эдиповом комплексе.

Освоив язык, Сарна вздумала носить английскую одежду. Она видела себя идеальной женщиной, которая сумеет привыкнуть к новым нарядам. Как она будет отличаться от других индианок! А как на нее посмотрят люди! Сарна принялась намекать мужу о своем желании. Тот охал и ахал из-за денег и приличий, но в конце концов согласился, отметив про себя: «Раньше она вовсю честила англичанок, а теперь стремится на них походить». Сарна пришла в неописуемый восторг: «Ха! Теперь-то он поймет, кто тут настоящая королева!»

Сарна начала с удовольствием носить европейскую одежду, пусть индийские наряды и лучше скрашивали недостатки ее раздавшейся фигуры. Жаль, показаться людям доводилось нечасто, зато брюки с блузкой стали ее униформой для еженедельных походов по магазинам. Пьяри сочла новое мамино облачение хитрой уловкой.

* * *

— Одевайся. Мы идем в магазин, — донесся до Пьяри голос Сарны.

Мгновение спустя та, подобно грому, который всегда раздается вслед за молнией, ворвалась в комнату, щеголяя в коричневых брюках и светло-голубой блузке. Пьяри показала маме учебник — свидетельство своей занятости — и взмолилась:

— Ми, у меня очень много уроков, я не могу!

— Твой отец допивает чай, и мы идем. Хаи, только посмотри на себя! — Сарну возмутил вид дочери. Ее длинные, тощие темно-коричневые руки и ноги, похожие на удавов, разметались по кровати. Змея-коса висела за спиной. Семнадцать лет, а до сих пор как мальчик! Где ее грудь? Природа наградила Сарну такими пышными формами, что она и подумать не могла о плоскогрудой дочери. Должно быть, какой-то дефект с его стороны. На самом деле Пьяри нарочно начала сутулиться, чтобы скрыть вполне оформившуюся грудь, которой она стыдилась. У всех девочек в школе уже были лифчики, а Пьяри и не знала, как попросить о нем маму. Сарна же не покупала дочери белье, потому что не видела в этом необходимости. Словом, Пьяри скрывала свою женственность, а мать переживала, что ее ребенок совсем не развивается. О месячных они тоже не заговаривали, пока Сарнины прокладки не стали кончаться вдвое быстрее. Она догадалась в чем дело, и молчание Пьяри ее обидело, С другой стороны, все сложилось как нельзя лучше. Сарна и сама не знала, как объяснить дочери, что такое менструация, поэтому скрытность Пьяри спасла обеих от неприятной беседы.

— Давай поживее, никаких «не могу». — Сарна щелкнула пальцами. — И оденься поприличнее. Хватит с меня твоих унылых нарядов, мы не на похороны идем! — Она вышла из комнаты, а потом снова заглянула: — Надень тот желтый топ с оборками, который я тебе сшила, ладно?

«Вот еще!» — подумала Пьяри и сползла с кровати. Она терпеть не могла мамин вычурный вкус. Много лет та дарила ей копии своей одежды, и как только Пьяри научилась держать иголку, шитье стало ее языком протеста. Теперь она почти всю одежду шила сама. Перекинув косу за спину, как лассо, Пьяри окинула взглядом гардероб: набор землистых оттенков в сочетании с черным. Тут и там выглядывала яркая кайма или подкладка воротника: розовая, бирюзовая, золотая. Она выбрала длинное черное платье с красной тесьмой.

— Хаи! — Сарна закрыла глаза рукой при виде дочери. — Хаи Руба! Зачем ты напялила эту палатку? Вылитая монашка, честное слово! — Она взяла красную сумочку. — Идемте.

Пьяри ненавидела походы по магазинам. С тех пор как они переехали в Лондон, закупка продуктов стала семейным мероприятием. Они вышагивали по супермаркету бок о бок, точно приклеенные. И долго это будет продолжаться? Всю жизнь? Каждый раз Пьяри изобретала поводы, чтобы не идти, но все было напрасно. Только однажды, когда она заболела гриппом, ей удалось избежать мучения. У Раджана было больше возможностей: он придумывал, что идет на крикет, в шахматный клуб или еще куда-нибудь. Врал он с легкостью, даже под испытующим взглядом отца. А Пьяри, как ни старалась, робела перед Карамом, и слова застревали у нее в горле.

Ее бесили не сами супермаркеты, а поведение матери. Пока Карам прилежно толкал перед собой тележку, Сарна мучительно медленно продвигалась вдоль полок. Дольше всего она копалась в овощном отделе: доставала фрукты или овощи из самой глубины. «Я-то знаю, они свеженькое прячут!» Попробовать продукты, как в Африке, она не могла, потому трясла, мяла и щупала их, прежде чем бросить в корзину со словами: «Никуда не годится!»

Самое противное творилось у кассы. Пока они стояли в очереди, Пьяри начинала нервничать, сердце ее колотилось, а ладони потели. Когда подходил их черед расплачиваться, она заливалась краской.

Тем временем Сарна не испытывала ничего подобного. Словно опытная актриса, она играла свою роль спокойно и увлеченно. Даже костюм выбирала особый. Пока она передавала продукты кассиру, Пьяри должна была стоять за тележкой, чтобы другие покупатели не видели, что в ней. Карам ждал на выходе и складывал покупки в сумку, а Сарна оживленно болтала с кассиром на ломаном английском: «Здравствуйте, у нас так много покупки сегодня! Да-да, дети нужно много кушать, чтобы расти». Затем она принималась рыться в тележке и громко замечала, что забыла что-то купить, а потом восклицала, что нет, все на месте. Вытаскивая кошелек из сумочки, Сарна егозила, размахивала локтями, и остальные покупатели невольно пятились назад. Словом, она делала все, чтобы никто не увидел оставшиеся в корзине продукты, которым через минуту было суждено проехать незамеченными и неоплаченными мимо кассы. Сарна пихала Пьяри в бок, и та толкала тележку дальше, где Карам прятал ворованное в сумки. Так семье удавалось экономить на недельном запасе сливочного масла, курицы и баранины. Иногда, набравшись храбрости, Сарна оставляла в корзине банку варенья или бутылку растительного масла. Сингхов ни разу не поймали — то были дни, когда в магазинах еще не установили камеры и специальные зеркала, чтобы кассиры могли видеть содержимое тележек.

Хотя однажды их все-таки чуть не раскрыли. Сарна выбрала кассу, за которой сидела индианка. Пока она весело болтала с кассиром на хинди, Пьяри начала толкать тележку к выходу, вдруг женщина встала и заглянула за прилавок. Сарна отреагировала мгновенно. «Ты что?! — закричала она на дочь. — Совсем с ума сошла! Я же еще не закончила! А платить кто будет?» В ужасе Пьяри замерла и передала оставшиеся покупки матери, которая продолжала ее ругать: «Глупая девчонка! Думай, что творишь!» Потом она снова заговорила с кассиром: «Заболталась с вами, вот и не вижу, что происходит. Дети, они такие — совсем не соображают!» Кассир понимающе улыбнулась. Катастрофы удалось избежать, пожертвовав и без того низкой самооценкой Пьяри. Она решила, что все в магазине теперь подумают, будто она хотела украсть продукты. Сев в машину, Сарна завелась: «Она это нарочно сделала, гадина! У меня с самого начала было нехорошее предчувствие. Надо было встать в другую очередь. Пропади она пропадом! Индийцы везде одинаковые — сплошь жулики и ловкачи. Они своего не упустят!»

Карам молчал — отчасти из-за того, что его экономность чуть было не привела к катастрофе.

Пьяри не скоро забыла об унизительном случае в супермаркете. Подобно тем, кого силком заталкивают на лошадь после падения, ее всякий раз приходилось тащить в магазин. Потом она свыклась со своей участью, а через некоторое время в их семье появился человек, который составил ей компанию в этих походах и разделил с ней чувство вины. Кто-то, чье присутствие восстановило мир, сточив острые зубцы Сарниной злобы и Пьяриной скрытности.

Часть II

14

Найне было десять, когда она впервые осознала, что в ее семье что-то неладно. Она шла домой из школы и только повернула на Лохаран Гали, как дорогу ей преградил мужчина. Она узнала его — все в округе звали его Раму Маму. Он наклонился, заглянул ей в глаза и сказал: «Найна, я твой питхаджи». И все. Никаких объяснений. Найна замерла под его малахитовым взглядом. Раму Маму ждал ответа. Девочка не могла вымолвить ни слова. Когда мимо пролетела муха, его глаза на миг оставили ее, и зеленые чары разрушились. Найна пустилась наутек. Ворвавшись в дом, она бросилась в объятия Биби.

— Хаи, Найна! Что стряслось?

— Раму Маму сказал, что он мой папа! А ты говорила, он умер!

— Хаи! Лжец, будь он проклят! Разрази его гром! Не верь ему. Хаи! Какой мерзавец! — Биби принялась утешать девочку. Когда ее рыдания утихли, она сказала: — Ш-ш, Сунаина, моя Найна. Этот человек — безумец. Разве ты не заметила? Он же сумасшедший.

Найна вспомнила его зеленые глаза. Это были ее глаза. Значит, Биби лжет. Если Раму — отец, то кто тогда ее мама?

Прошло еще двенадцать лет, прежде чем она узнала. После смерти Биби соседи начали судачить, и Калвант была вынуждена все рассказать Найне.

Найна считала Калвант родной сестрой, а выяснилось, что она ее тетя. Три другие женщины, к которым Найна всегда обращалась «Бханджи», тоже оказались «Маси». Формально их отношения изменились, а в душе у Найны все осталось по-прежнему. «Что бы ни говорила кровь, они мне сестры, потому что так чувствует мое сердце», — повторяла она. Далеко-далеко, в другой стране, жила еще одна «сестра» по имени Сарна — ее родная мать.

— Пойми, у нее не было выхода. Женщины избавляются от ребенка, зачатого вне брака. Это опасно, многие погибают, чтобы не навлечь на семью позор. Увы, мы слишком поздно узнали, что твоя мама в положении. Не смотри так на меня, Найна! Ты же знаешь, как мы тебя любим. О, Сунаина, мы так счастливы, что ты с нами. Конечно, было бы лучше, если б ты появилась иначе. Иди сюда, глупышка нали чучу. — Калвант назвала ее детским прозвищем, означавшим «сопливая». Она крепко обняла девушку. — Твоя мама… Она была так счастлива, клянусь, хотя Биби и осыпала ее проклятиями и грозилась убить своими руками. Сарна без конца плакала, что потеряла Раму — он наш дальний родственник. Подумать только! И все равно она была счастлива, потому что носила его ребенка… Точно с ума сошла, Имбирь совсем ее одурманил. Я твердила ей, что она ломает свою судьбу и нашу тоже. «Будет лучше, если ребенок умрет», — повторяла я. Не знаю, на что она надеялась — может, что все вдруг передумают и произойдет чудо. Сарна поплатилась за свое упрямство. Биби отправила ее рожать в Чандигарх. Сестра Биби, Сваран Маси, согласилась ее принять и до конца жизни считала, что мы ей обязаны. Даже сейчас сынок Маси ведет себя так, будто мы его должники. — Она покачала головой и взяла с подноса конфету. — Пять месяцев твоя мама жила там. М-м, и пряталась, — продолжала Калвант, жуя сладости. — Позже она рассказывала… м-м-м, очень вкусно, попробуй, Найна! Не хочешь? Да, она рассказывала, что ее не выпускали на улицу — никто не должен был о ней знать. Она и солнечного света почти не видела, все окна занавесили. Сваран Маси принимала у нее роды. Это было ужасно. Сарна говорит, они набили ей рот тряпками, чтобы заглушить крики, и она еще несколько недель истекала кровью. Настрадалась она из-за тебя. Мы все платим за свои ошибки. Хуже всего Сарне пришлось, когда она приехала обратно в Амритсар. Биби видеть тебя не желала, пока не выдала Сарну замуж. — Калвант погладила Найну по голове. — Да, она мечтала побыстрей избавиться от дочери и спасти семейную репутацию. Видела бы ты свою мать! Целыми днями рыдала, ничего не ела. Конечно, она не могла объяснить прямо, почему так расстроена, лишь однажды призналась, что вместе с тобой оставила в Чандигархе свое сердце. — Калвант взяла еще одну конфету, словно без сахара не осилила бы горькое повествование. — Даже Биби ее жалела, хотя осталась непреклонна, плакать не разрешала. То и дело напоминала: «Тебе некого винить, кроме себя. Твой Имбирь виноват». Я думала, Сарна не перенесет такого горя, но выживать — ее конек. Она поняла, что спасать ее никто не собирается, а Раму не готов свернуть горы, чтобы на ней жениться. Она собралась с силами — как раз вовремя, надо сказать, потому что Биби нашла ей подходящего жениха. Спасителем Сарны стал Карам. Когда он угодил в лагерь для беженцев, Сваран Маси привезла тебя к нам, потому что больше не могла кормить. Потом Карам вернулся, и мы сказали ему, что удочерили сироту. Он поверил — бедняжка так влюбился, что и не думал подозревать Сарну.

Этот рассказ добавил немного красок в образ матери, который с годами сложился у Найны. В остальном портрет был размыт, точно его показывали сквозь линзу глубокой обиды: неясный снимок женщины, сделанный при слабом освещении и нетвердой рукой. Как бывает с любительскими фотографиями, в нем угадывалась истинная красота, нечто хрупкое и бережно хранимое — правда, которую Найне только предстояло узнать и принять. Больше всего впечатлял взгляд женщины, отведенный в сторону и почти незаметный. В нем читалась мягкость, тоска и острая боль потери.

— Хаи, какой ужас! Не видать нам счастья! — Письмо выскользнуло из пухлых пальцев Калвант. Некогда красивые черты ее лица, теперь смягченные полнотой, внезапно оплыли в страдальческой гримасе, тяжелая грудь заколыхалась. Из-за внушительного веса нижняя часть ее тела была неподвижной.

Массивные бедра служили крепкой платформой, на которой помещалось и вертелось в разные стороны туловище. Свои чувства Калвант выражала посредством языка: он ежеминутно подвергался таким нагрузкам, которых руки и ноги нипочем не выдержали бы.

— Жестокая кисмет! — Калвант хлопнула себя по лбу, когда листок приземлился на пол. — Сарна оставила нам свои заботы и живет припеваючи в Лондоне, а мы должны страдать! Даже весть о смерти Биби не заставила ее раскаяться. Она и словом не обмолвилась о своей ошибке!

— Она всегда была чалаако. Вечно попадала в неприятности, но знала, как из них выбраться. Настоящая волшебница по части озорства. — В голосе Харпал звучали нотки восхищения и любви. Она была точной копией Калвант, только меньше. Так уж вышло, что каждая следующая дочь в их семье была миниатюрной версией предыдущей.

— Что ж, на этот раз она так легко не отделается. Сколько лет мы заботились о Найне, воспитывали ее, кормили и одевали — а от нее ни гроша. Даже спасибо не сказала! Больше она от нас помощи не дождется. Мы поклялись молчать, пока Биби жива. Теперь Найна все узнала, что же нам, ради Сарны притворяться?

Харпал кивнула. Найна опустила глаза.

— Ты ни в чем не виновата, Найна. — Калвант жестом пригласила ее сесть рядом на кровать. Кресла больше не годились для нее: подлокотники и спинка стискивали тело, не давая отдохнуть. Вторым жестом Калвант велела Найне помассировать ей ноги. — Нужно подумать о твоем будущем. То, что произошло с этим Даршаном — гори он в аду! — повторится вновь. Надо же, дал обещание, а потом нарушил из-за того, что ты не приглянулась его матери! Вот ведь женщина… — Почувствовав слабеющее давление на ноги, Калвант замолчала. — О, Найну, не плачь! Все уже кончилось, они ушли.

— Эти распутники умрут от страсти, но не женятся на нашей девочке. Разве это жизнь для такой красавицы? — Харпал пробежала пальцами по бахроме на шали.

— Вот и я говорю. Она в точно таком же положении, как и Сарна двадцать лет назад.

— Почему Сарна не пошлет нам денег? — спросила Харпал. — Она пишет, что живет хорошо. Скажи ей, пусть поделится с нами своей удачей.

— Хаи, ты с ума сошла! Бханджи, с какой стати ей делиться, если она и думать о нас забыла? — Калвант подложила под себя еще одну полушку. — За все эти годы она ни разу не навестила нас и даже на похороны Биби не приехала. Совсем не помнит, чем обязана родной семье. Мы вырастили ее дочь.

— Так хотела Биби.

— Вот именно, что хотела. Она умерла, и заботиться о Найне должны мы. Сарна никогда не предложит свою помощь — из письма ясно. Ни строчки о дочери! Она хочет забыть прошлое. Хороша мамаша! — Еще одна подушка скользнула за спину Калвант, и та теперь сидела почти прямо. — Найна, мни сильнее!

Девушка терпеть не могла подобных разговоров. Почему они так плохо отзываются о Сарне и вынуждают се так думать? Зачем рассказывают самые неприятные подробности? Чтобы она и не пыталась простить маму? Чтобы не тешила себя пустыми мечтами? Может, они говорят правду не со зла, а желая уберечь воспитанницу?

— Да уж, Сарна всегда витала в облаках. — Круглое серебряное бинди сверкнуло между бровей Харпал.

— Вот-вот. — Калвант кивнула. — Вздумала, будто смазливое личико поможет ей выбраться из беды. Что ж, пора смотреть правде в глаза.

— Кто ей скажет?

— Мы, кто же еще?! — Калвант всплеснула руками.

— Биби не одобрила бы…

— Мы поклялись ее жизнью, что сохраним тайну. Теперь Биби умерла. — Калвант бросила быстрый взгляд на портрет гуру Нанака на стене. Да простит ее Вахегуру за такие слова. — Если Найна уже знает правду, то почему мы должны молчать?

— Биби это не понравилось бы.

Калвант забарабанила пальцами. Харпал права: клятва еще слишком жива в их памяти. Однако нужно что-то предпринять, а то неизвестно, чем их молчание обернется для Найны. Скоро она станет обузой, а когда их собственные дочери подрастут, незаконнорожденная отпугнет всех достойных женихов.

— А пусть Найна и напишет, — предложила Харпал. — Она-то никаких клятв не давала.

Найна остолбенела, ее пальцы впились в ногу Калвант.

Та подскочила в кровати. Две подушки упади на пол.

— Бханджи, ты умница! Правильно, пусть Найна сама все скажет.

Что?! Найна распахнула зеленые глаза и сжалась у ног сестры. Она была похожа на подростка.

— Не переживай, Найна, мы тебе поможем. — Харпал подошла к ней, чтобы успокоить.

— Да, мы вместе напишем письмо. — Калвант подняла с пола листок. — О-ох, — простонала она, чуть не упав с кровати. — Поставим Сарну на место. Скажем ей все, что она не желала слышать, и попросим о помощи.

15

Обыкновенно Карам выезжал с Миллбанк, где была его контора, сворачивал направо, пересекал Темзу по Челсийскому мосту и направлялся в Балхам, домой. Сегодня же он свернул налево, поднялся по Уайтхолл, проехал мимо Трафальгарской площади и дальше по Тоттнем-Корт-роуд. Таким объездным путем он возвращался уже несколько раз за последний месяц. Карам снова был несчастлив. Сразу после переезда в Лондон он легко взялся за новую работу и был доволен своей должностью: чиновник, бухгалтер, совсем как в Африке. Платили ему вполне достойно, коллеги дружелюбные, да и трудиться в самом сердце Лондона было одно удовольствие — жизнь бурлила вокруг, неизменно вдохновляла и напоминала, каких высот он достиг. Встречая знакомых в гурудваре, иммигрантов из Восточной Африки, Карам гордо заявлял: «Я работаю гражданским служащим, прямо рядом с Вестминстерским дворцом». Это звучало внушительно, словно он был частью двигателя этой страны, не то что какой-нибудь рабочий на фабрике в Саут-Холле или владелец магазинчика в Норбери. Все, что приносило ему удовольствие, вскоре утратило свою значимость, и Карам начал беспокоиться, что вкалывает на другого человека. Он всегда был чиновником средней руки, отвечал за свои поступки перед более высокой инстанцией. Почему так вышло? В молодости он был уверен, что станет работать на себя.

Особенно Карам заволновался, когда в Англию приехали Мандип, Сукхи и Гуру. Как и старший брат, они испугались войны за независимость Кении и решили принять британское подданство.

Сарна ненавидела семью Карама, особенно Сукхи и Персини.

— Почему они едут за нами? Видеть не хочу эту камини. Если она думает, что поселится в нашем доме, то пусть и не мечтает. Я ее не пущу. Ни за что!

— Успокойся, — ответил Карам. — Они снимут другой дом, я объяснил, что у нас нет места.

Ему было унизительно оправдываться перед братьями, но как еще он мог поступить? Сарна злилась, и Карам рисковал собственной семьей, помогая им. Она выражала свою нетерпимость словесно и физически: всякий раз, когда речь заходила о приезде братьев, она заболевала на несколько дней. Сперва Карам отмахивался, решив, что жена строит из себя страдалицу, однако симптомы — жар, озноб и тошнота — были настоящими. Когда врач прописал Сарне лекарства, Карам был вынужден отказать братьям. Разве мог он причинять любимой такие страдания? И все же ему было стыдно не помочь родным с жильем. Как старший в семье, Карам старался беречь их. Прежде он с удовольствием думал, как радушно примет братьев в своем доме, но они приехали раньше, чем говорили, а его положение улучшалось медленнее, чем он хотел.

Смерть мистера Рейнольдса позволила ему откупиться от жены. У Сингхов появилось еще две комнаты на втором этаже, впрочем, из соображений экономии одну из них они снова сдали. Карам и Сарна переехали в главную спальню, Пьяри с Раджаном — в детскую, места по-прежнему не хватало, К тому же им предстоял ремонт.

— Если хочешь новую кухню, придется взять жильца. Иначе мы еще несколько лет не сможем себе этого позволить. У меня нет столько денег.

Сарна тут же заявила, что будет брать плату и копить на кухню сама.

— У тебя же нет счета в банке! — удивился Карам.

— И что? Жильцы всегда дают наличные, буду хранить их в сейфе.

— А проценты? Давай я заведу счет, и через несколько месяцев мы уже сможем приобрести какую-нибудь мебель. Потом и плиту купим, и пол сменим. Потихоньку, помаленьку — у нас все получится, вот увидишь.

Но с первой же недели Сарна стала сама брать деньги. Прошло пять месяцев, а она даже не заикалась о новой кухне, хотя прежде каждый день просила о ней мужа. Теперь он стал регулярно поднимать этот вопрос:

— Ну что, можно купить какой-нибудь шкаф? Наверняка там уже хватает.

— Почти, — отвечала Сарна.

Караму оставалось только гадать, что у жены на уме. Напрасно он позволил ей распоряжаться арендной платой. На самом деле он даже не помнил, что бы его кто-то спрашивал. Когда у них поселился студент из Малайзии, Сарна накормила его обедом и каким-то образом подговорила раз в неделю платить ей. С тех пор Карам денег не видел. Чертовы жильцы! Нет, так нельзя — делишь дом с незнакомцами, моешься с ними в одной ванной…

Сарна наотрез отказалась пускать семью Карама даже в район, не говоря уже о доме. Когда муж наводил справки о жилье в Лондоне, она предупредила его: «Я не стану жить рядом с этими людьми. Если Персини окажется где-нибудь поблизости, я уйду. Да-да, уеду подальше. Даже если придется покинуть этот мир». Что Карам мог ответить на такие угрозы? Упрямица!.. К счастью, Персини и Сукхи сразу по приезде направились в Саут-Холл к какому-то ее родственнику. Гуру с женой тоже поселились в Саут-Холле, куда их через некоторое время пригласил Сукхи — уже в новый дом. Мандип несколько месяцев пожил у Карама и Сарны, а потом переехал к остальным.

Все братья начали в Англии свое дело. Мандип сначала занимался частным извозом, а потом организовал собственное небольшое такси. Персини и Сукхи купили почтовую компанию. Карам приехал в Лондон на несколько лет раньше, но — подумать только! — младшие братья его обскакали. Они сами распоряжались своими жизнями, а он до сих пор служил чужому человеку. Больше всего отличился Гуру.

Он всегда был несговорчив и не любил учиться. Когда Гуру получил должность кассира в государственном банке Найроби, вся семья была приятно удивлена. Карам решил, что Гуру просто повезло. «Смотри ничего не испорть», — сказал он тогда братцу. Вскоре тот начал зарабатывать приличные деньги и стал настоящим финансовым гуру. С годами он сколотил целое состояние. Никто не знал, сколько у него денег, хотя их было достаточно, чтобы купить новый дом в Саут-Холле и дорогую машину. Достаточно, чтобы одолжить Персини и Сукхи на покупку жилья и почтовой компании. Достаточно, чтобы выкупить часть такси Мандипа и не суетиться с поиском работы. Карам был поражен его успехами. Младшего братца прозвали Богатеем, а Карам вслед за остальными родственниками решил занять у него денег.

Белый «форд» Карама медленно ехал по Тоттнем-Корт-роуд, а его владелец рассматривал прохожих и витрины магазинов. Люди шли неторопливо — теплый летний вечер шагал с ними под руку, точно любовник, удушая своей влажной страстью. В витрине «Лучших тканей» Карам заметил красочные блузки, платья и жакеты. Похожие одеяния были и на некоторых женщинах: кофточки из марли с развевающимися рукавами, длинные юбки в цветастых узорах, широкие брюки. Примерно то же самое он видел недавно на Карнаби-стрит. Карам бывал там несколько раз после того, как в гурудваре один знакомый рассказал, что его брат зарабатывает огромные деньги на индийской одежде. «Он просто не успевает ее привозить — сразу разбирают! — говорил Сурджит Бхамра. — Спрос слишком велик. Он торгует по всей стране, больше всего в Лондоне. В Уэст-Энде у него несколько магазинов. Кажется, на улице Карамби…» Нечто подобное Карам слышал не только от Бхамры — родственники его друзей тоже воспользовались бумом на марлю. Эти истории уже давно преследовали Карама. А вдруг и он разбогатеет на тряпках? Итак, Карам принялся объезжать магазины, для которых мог бы поставлять ткань. Он поехал на Карнаби-стрит и несколько часов бродил по сувенирным лавкам и индийским магазинам, притворяясь обычным покупателем и записывая расценки. Вскоре он уже воображал себя их владельцем.

Новое дело все чаще занимало его мысли. Ведя машину, он постоянно разглядывал проходящих мимо женщин и их одежду. Сарна, не имея ни малейшего понятия о том, что творится у Карама в голове, решила, будто в нем снова проснулась похоть. Хаи, вот человек! Никогда не меняется. Ну почему судьба обрекла ее вечно страдать от мужниных грехов? Вслух же она замечала приторно-сладким голосом: «Джи, не стоит так таращиться, а то глаза выскочат!» Карам даже не пытался объяснить свои наблюдения чисто профессиональным интересом. Тогда пришлось бы рассказать жене и о том, что он снова несчастен, а говорить с ней о переживаниях было бесполезно — она нисколько ему не сочувствовала. Однажды, когда он пожаловался на тяжелую работу, Сарна парировала: «Ты сам нас сюда привез…» Продолжение ясно прозвучало у Карама в голове: «…так что пеняй на себя». Возможно, в другой раз Сарна и поддержала бы мужа, но ее равнодушие больно ранило его, и Карам поклялся никогда не рассказывать жене о своих печалях. Однако сейчас он молчал по другой причине. Карам не хотел обсуждать новое предприятие, пока все не разузнает.

Мельчайшие подробности проекта мало-помалу складывались в его голове в единое целое, и это придавало Караму уверенности. Исследование лондонского рынка действительно показало, что торговля марлей процветает, а в Индии у него были нужные связи. Карам надеялся, что семья Сарны поможет с поставками — не бесплатно, разумеется, пусть и им достанется часть прибыли. Денег будет предостаточно. О первых тратах не стоит беспокоиться, ведь Гуру согласился одолжить нужную сумму. Оставалось только уговорить Сарну, а той — сестер. Загвоздка была в довольно странных отношениях между ними. С одной стороны, жена неустанно повторяла, что очень их любит, писала им письма и слала подарки. С другой — Сарна обвиняла их в зависти. Сестры якобы считали, будто она бросила родных ради лучшей доли. Порой Сарна корила мужа за то, что он увез ее из дома, но стоило ему предложить поездку в Индию, как она наотрез отказывалась: «Вздумал избавиться от меня и вволю поразвлечься?»

Он вздохнул. Разговор с женой — задача не из легких. Пожалуй, потруднее, чем открыть собственный магазин.

16

Письмо ничем не отличалось от всех остальных: такой же голубой конверт, аккуратный адрес отправителя на хинди и чуть менее аккуратный — получателя, на английском. Однако содержание письма потрясло Сарну до глубины души. Она не читала ничего подобного с тех пор, как увидела свою дату рождения в новом английском паспорте — 1925 год. На целых четыре года больше! Документами занимался Карам, Сарне пришлось только выстоять очередь за готовым паспортом. Она внимательно рассмотрела фотографию («Хаи! Из-за освещения кожа такая темная!»), а потом заметила дату: 1925.

— Что это?

— Дата рождения.

— Моя?!

Карам кивнул.

— Здесь ошибка. Мне вовсе не… — Сарна посчитала на пальцах, — не сорок лет!

Он пожал плечами:

— Какая разница? Никто не знает точной даты. Я и свою наугад поставил. Это же просто бумажка. — Карам придумал число, месяц и год рождения для себя и жены — в Индии таких сведений не записывали, да и Биджи, его мать, давно все позабыла.

Сарна пришла в ярость.

— Надо сказать им! — заявила она, когда подошла их очередь. — Это ошибка, нужно ее исправить! Я помню, когда родилась — в 1929-м.

— Я не волшебник и не могу исполнять все твои желания. — Карам не понимал, отчего она так разбушевалась.

— Они могут. — Сарна показала на работников иммиграционной службы.. — Это же их работа — следить, чтобы все было правильно. Я скажу им.

— Как? Думаешь, они знают пенджабский?

Сарна поджала губы:

— Какая разница — пенджабский, суахили или английский! Любой видит дату.

— Не глупи. — Карам стиснул ее руку. — Поднимешь шум, и тебя посадят в тюрьму. Потом мы все исправим, хорошо? Через несколько лет паспорт надо будет менять.

Так Сарна и поселилась в Лондоне — став на четыре года старше, чем в Кампале.

Разумеется, Карам прекрасно знал, а она догадывалась, что исправить дату уже не удастся, потому что для этого требовалось свидетельство о рождении. Раз его не было, данные для нового паспорта взяли из прежнего, обрекая Сарну на раннюю старость. Несмотря на очевидные выгоды — люди часто делали ей комплименты, да и пенсию она получила раньше положенного, — она так и не простила Караму эту оплошность.

Не поспеши Сарна прочесть письмо, может, она успела бы морально подготовиться к вестям от родных: обратила бы внимание на незнакомый почерк или на имя отправителя: не К. Танвир, а С. Танвир. Нет, она тут же принялась читать:

Дорогая сестра, я знаю правду.

После смерти Биби обо мне некому позаботиться. Я стала обузой для сестер. Они любят меня, но я им больше не нужна. Никому не нужна. Меня не берут замуж. Ты знаешь почему. Я хочу приехать в Лондон. Пожалуйста, я хочу к тебе. Чтоб начать новую жизнь, как и ты. Так будет безопасней и легче. В Англии никто обо мне не знает, а я ничего не скажу. Обещаю. Если ты мне не поможешь, я открою правду. Всем — твоему мужу, детям, родным и друзьям. Не заставляй меня так поступать. Если ты разрешишь мне приехать, я сделаю все, как ты захочешь.

Сунаина.

От слов «я знаю правду» сердце Сарны забилось иначе: неровно и осуждающе. Вслед за бунтом самого главного органа разбушевалось все тело. Легкие хлестали ее изнутри глубокими и частыми вдохами. Желудок бранился приступами тошноты. Холодным потом вырвалась наружу совесть, а в ушах забила оглушительная сирена. Мысли покинули Сарну, оставив за собой лишь головокружительную пустоту и отчаяние. Ноги ослабли и подкосились, а между ними возникла знакомая ноющая боль, словно матка вот-вот выскользнет из тела. Крепко сжав письмо, Сарна упала на диван и зарыдала. Слезы не принесли ей облегчения — они текли медленно, точно капли концентрированного горя, жалили глаза, обжигали кожу и оставляли предательские влажные бороздки на щеках.

Прежде Сарна думала, что знает боль в лицо, как старого друга, но она и представить не могла, что у нее столько составляющих и что она может бить по стольким целям одновременно. Все чувства заметались в агонии: жалость к себе, любовь, вина, раскаяние… Сарна ощущала их, как сильнейшую боль. Она почти поверила, будто с годами уняла свое горе, хотя на самом деле только приглушила его. Как и дыхание, скорбь нужно выпускать наружу, иначе она поглотит изнутри. Сарна слишком долго сдерживалась. Письмо Найны вскрыло печати и освободило боль.

Рваные вздохи сменились горестными стенаниями. Она прижала листок к груди и стала раскачиваться из стороны в сторону.

Ее плач разнесся по всему дому. Студент из Малайзии, Чэн, испуганно поднял голову от учебника по математике. Он попытался не обращать внимания на крики и вернулся к занятиям. Звуки достигли и ушей Оскара. Ему привиделось раненое животное, пойманное в капкан и исторгающее предсмертный вой. Оскар тихо спустился по лестнице и заглянул в гостиную. Сарна разворачивала какое-то письмо, словно желая прочитать еще раз. Она расправила его на коленях и погладила. Сначала водила по бумаге нежно, почти ласкала, а потом стала давить сильнее, будто хотела стереть слова. Вдруг она схватила листок и прижала к лицу. Слезы просочились сквозь тонкую бумагу и расплылись голубым: пятна совершенно другой истории рвались на поверхность. Оскар отвернулся. Раз уж ему нечего сказать, то и оставаться не стоит. Он тихонько поднялся к себе.

Сарна отняла письмо от лица и посмотрела на него. Слезы все еще растекались по странице, точно серые тучи по ясному небу. Бумага под ними становилась влажной и непрочной, будто вот-вот растает. О, вот бы письмо и вовсе исчезло! Никакие слезы не помогут ее беде. Если бы они обладали хоть какой-то силой, а не просто смывали краску с ресниц, то ее печаль уже давно затопила бы весь мир.

Наконец Сарну охватил страх разоблачения. Она вновь прижала письмо к лицу, словно желая скрыть свой стыд за стыдом дочери. Чувства — не математические уравнения, где минусы умножаются и становятся плюсами. Горе Найны не могло развеять материнское.

Сарна перечитала послание, ее разум отказался верно истолковать его смысл. В глубине души она прекрасно понимала, что кроется за дипломатическим языком Найны. Она видела упрек в словах «дорогая сестра». Она знала, что подразумевают «ты знаешь почему» и «я открою правду». Сарна слишком долго пыталась убедить себя, будто не имеет никакого отношения к Найне. Она тщательно продумала события своей жизни между пятнадцатью и семнадцатью годами, заставила мысли обходить это время стороной, а память — лгать. Такую внушительную и прочную постройку не так-то просто разрушить.

Люди думают, что день размышлений наступает перед смертью, для Сарны он пришелся ровно на середину жизни.

Сарна промучилась весь день. Когда Раджан и Пьяри вернулись из школы, она все еще сидела на диване. Она не вымыла посуду и не приготовила ужин. Дети могли по пальцам пересчитать дни, когда мама ничего не стряпала, даже болезни ей не мешали. Пьяри заподозрила неладное. Она спросила мать, что им есть. «Посмотрите в холодильнике. Берите что хотите».

Это было на нее не похоже. Сарна всегда тщательно охраняла кухню — ее территорию, и сердилась, если кто-то без разрешения рылся в холодильнике или буфете. Пьяри посмотрела на заплаканное лицо мамы.

— Ми, все хорошо?

Та только покачала головой и отмахнулась.

Когда Карам вернулся с работы, Сарна лежала в постели. Ее лихорадило, на лбу выступил пот, глаза сверкали бредовым огнем.

— Что стряслось? — Карам потрогал ее лоб. — Грипп?

Она покачала головой.

— Болит живот? Все тело? — Он нарочно говорил ее словами.

Сарна кивнула. Да, огонь и лед, мучительная боль сотрясала ее изнутри, из самого сердца, где под лифчиком она спрятала письмо — маленький сверток, похожий на пулю, выпущенную из прошлого в будущее. Сарна своими руками зарядила ружье, но тогда она и подумать не могла, как все обернется. Пуля попала точно в цель, причинила боль, хотя не могла проникнуть внутрь, потому что ее сердце было уже не то, что прежде. Оно стало намного, намного тверже. Долгие годы оно вырабатывало броню от этого врага, от Найны, от самой любимой и смертельной пули. Впрочем, каким бы защищенным ни было сердце снаружи, внутри, где таилась правда, оно мягкое и хрупкое. Чтобы его спасти, всю силу удара приняло на себя тело Сарны.

Карам посмотрел на дрожащие руки и сухие губы, которые жена беспрерывно облизывала. Сарна страдала, и он не знал, что делать дальше. Последнее время она постоянно болела по неясным причинам. Жили они прекрасно, питались хорошо — откуда взяться хвори? И все же регулярно ее желудок ревел, горел, бурчал, вздувался, ныл или колол… Карам уже потерял счет недомоганиям Сарны. Поразительно, что все они сосредоточились именно в животе. Хуже не придумаешь, ведь в географическом смысле он располагается рядом с другой частью женского организма, очень важной в отношениях между мужем и женой. Из-за Сарниных болезней пострадала интимная жизнь. Даже когда Сарна уступала Караму, их близость была уже не той, что прежде.

Чаще всего она жаловалась на запоры. Они стали для нее такими привычными, что Сарна больше не стыдилась об этом говорить и даже обвиняла в своей болезни Карама: «Это все из-за тебя. Ты заставил нас жить на английской пище, и она плотно забила мои кишки, разрушила организм. Я уже никогда не поправлюсь». Лекарство, прописанное доктором Томасом, помогло ненадолго. В конце концов он предположил, что Сарна неправильно питается. «Мы кушать лучшайшую еду, мистер Томас. Всегда только лучшайшую». Врач вежливо пожал плечами. В каком-то смысле она была права, но и доктор не ошибался: между ее запорами и едой, полной горьких воспоминаний, была прямая связь. Порой, в минуты наибольшего душевного волнения, она пропитывала пищу своей тревогой и вновь ее съедала. Так живот Сарны забивался теми же печалями, что и голова.

Сарна всегда отличалась пышной фигурой. Муж видел в ее крепком телосложении сильную волю. Однако в последнее время воля ее ничуть не ослабла, зато тело чахло на глазах. Иногда Карама посещала циничная мысль: «Неудивительно, что ей нездоровится. Раз уж я не устоял перед этой железной волей, то она и подавно».

Карам надеялся, что ничего серьезного не произошло. Он с удовольствием любовался ее не искаженным яростью лицом. Какая красавица! Какая кожа! Гладкая и блестящая, точно взбитые сливки — так и тянет поцеловать. Порой он ловил себя на том, что любуется женой даже в пылу ссоры. Она что, плакала? Карам присмотрелся внимательнее.

— Так у тебя просто боли? Больше ничего?

Как водится, Сарна приняла его такт за безразличие. «Просто боли»! Да что он смыслит в страдании? Для него это то же самое, что насморк или кашель. Она вскинула голову. Карам не знал, как понимать этот жест.

— Хм-м, тебе лучше отдохнуть. Наверное, грипп. Если завтра не полегчает, позовем доктора.

Завтра ей не полегчало, послезавтра тоже.

Три дня Сарна лежала в постели и ничего не ела, только пила чай, щедро сдобренный сахаром — чтобы заглушить горечь во рту. Все остальное время она страдала. «Что же делать? Это конец. Нет, это просто невозможно. Ну хватит! Никто ей не поверит. У меня двое взрослых детей, дочке скоро замуж, разве я такое заслужила? Безумие! Что же я натворила? Нет, ни за что. Никогда».

Три ночи Сарне снились кошмары. Она была обрывом, с которого люди бросались в туманную пропасть. Свидетелем их смертельных прыжков, недвижным и безразличным. Мир превратился в ухо, а на его мочке сидел младенец и твердил: «Если ты не поможешь, я открою правду, я открою правду, я открою правду…» Порыв ветра подхватил коричневую пыль с Лахоран Гали, пронес ее над океанами и поместил аккуратную кучку у входа в дом на Эльм-роуд. Всякий, кто заходил внутрь, наступал в нее и разносил по комнатам, оставляя темные отпечатки, которые нельзя было смыть.

Три дня Карам и дети ходили вокруг Сарны на цыпочках. Она была дома, и в то же время они не ощущали ее присутствия. Карам соскучился по приветливому запаху стряпни, встречавшему его с работы. По ледяным пяточкам, прижимающимся к его ногам под одеялом. Теперь она лежала не двигаясь, отвернувшись от него — тугой комок нервов. Раджан, который за уроками всегда просил тишины, обнаружил, что не может сосредоточиться без болтовни и звона посуды. Пьяри, готовившая теперь ужин, мечтала, чтобы мать поскорее выздоровела и вернулась на кухню. Как выяснилось, она не унаследовала от Сарны и толики ее кулинарного таланта. Та никогда не просила дочь о помощи. Даже если Пьяри сама предлагала что-нибудь порезать, Сарна говорила: «Вот выйдешь замуж — настряпаешься. А пока радуйся свободе. Ступай лучше сшей что-нибудь. Я знаю, тебе это больше по душе». Пьяри действительно любила рукодельничать, хотя догадывалась, что мама запрещает ей готовить по иным соображениям: она охраняла свою территорию. «Везет тебе», — твердили ее подружки. Пьяри вовсе так не думала, она чувствовала себя обделенной самым важным и законным наследством, переходящим от матери к дочери. Теперь, когда она застряла на кухне, не зная, за что взяться, ей стало еще обиднее. Так вот чего Сарна добивалась? Чтобы ее дочь в один прекрасный день очутилась за плитой, ничегошеньки не умея?

* * *

Сарна не знала, как поступить. Лежать в постели, терзаясь мыслями о нависшей угрозе, она больше не могла. Ей нестерпимо захотелось отвлечься, и она пошла на кухню. Там сразу же ощутила чужую руку: сахарница стояла возле чайника, а не в шкафу, полотенце висело на спинке стула, а не на ручке духовки. Ее любимая сковорода сушилась вместе с тарелками. Сарна взяла ее и понюхала. «Хаи Руба, Пьяри жарила в ней яйца! Хаи, вот дуреха, это же специальная сковородка для мяса!» Она огляделась по сторонам: «Хаи, ну и семейка у меня, оставь их на минуту — весь дом перевернут!»

Открыв холодильник, Сарна увидела странное зрелище: молоко свернулось, йогурт расслоился, на хлебе вырос голубоватый налет. Она с удивлением обнаружила и другие признаки упадка: морковь размягчилась, имбирь высох и сморщился, листья мяты пожелтели, а лук покрылся черными пятнами. Подобно пектину, который используют для консервирования, страсть Сарны к готовке сохраняла все продукты на кухне свежими. Стоило ей исчезнуть на несколько дней, как они тут же испортились. Сарна сгребла все в мусорное ведро. Хаи, чем тут занимались дети и их отец?! В буфете царил полный беспорядок — видимо, они что-то искали, да так и оставили все не на своих местах. Новый пакет дала почему-то раскрылся, бобы рассыпались по полке. Пачка гхи упала набок и покрыла соседние банки и склянки белесым порошком.

Сердце Сарны на миг остановилось, когда она увидела открытую коробку для специй. Внутри хранились пряности всех цветов радуги: красная паприка, желтая куркума, травянистые семена кориандра, зеленый кардамон, темно-коричневый тмин, серые и белые семена горчицы, палочки корицы древесного цвета и черная гвоздика. Все они вывалились из отдельных контейнеров и частично перемешались друг с другом. Крышка от коробки валялась на полу. Что?! Из глаз Сарны брызнули слезы. Не может быть! Специи были основой ее кулинарных подвигов. Многие не продавались в Лондоне, их привозили друзья из Кении или Индии. Кто же это натворил?

Она вновь заглянула в коробку. Слезы катились по ее щекам. Сквозь воду сухая мешанина приправ показалась ей пестрой лавой. Вдруг, словно дождь, пробуждающий запахи земли, внутрь упала одна слезинка. Сарна вдохнула знакомый Мускат и ожила. Пряный аромат поднялся из руин ее жизни, как обещание нового счастья и искупления грехов. Сарна вытерла слезы. Нет, она не сдастся. Найдет выход. Как всегда.

Сарна не смогла заставить себя взяться за специи, поэтому закрыла коробку и аккуратно поставила в буфет. Этим она займется позже, а сначала надо отскрести и вычистить кухню. Когда ее титанический труд был завершен, комната, увы, не блестела как новенькая. «Хаи, столько лет мечтаю о хорошей мебели, а он и этого мне дать не может!» Сарна вспомнила о деньгах в сейфе. Она уже собиралась сказать Караму, что надо подыскать плиту, а теперь засомневалась. Есть вещи и поважнее. Быть может, на эти деньги она купит билет в новую жизнь. Почем знать, почем знать…

В ее голове зазвучала любимая поговорка Бибиджи: «Каждая рисинка носит имя того, кто его съест». В детстве Сарна залезла в мешок с крупой, чтобы найти на зернах имена. Бибиджи зашла в кладовую и увидела среди моря риса озадаченную дочку. «Мама, у них нет имен», — сказала Сарна. «Тогда чьи же они?» — рассмеялась Бибиджи, а девочка еще долго ломала голову. Может, она просто не разглядела надписей? Или они проявлялись во время готовки, совсем как ее имя, которое она научилась говорить уже в годик: «Са-на». Это было ее излюбленное слово, она могла повторять его бесконечно. Сарна, то есть воля, решимость.

Когда дети вернулись из школы, Сарна поливала цветы в гостиной. «Ох-хо, бестолковые вы мои! — закудахтала она, угощая их свежеиспеченными лепешками. — Если ваша мать заболела, то можно весь дом перевернуть, да?» Она погладила Раджана по голове и поправила воротничок Пьяри. Дети так хорошо выглядели, что ей захотелось потрогать их и зарядиться жизнелюбием, но, как и прежде, она сдержала свой порыв. «Чем вы тут занимались? Всюду грязь, еда протухла. Что вы делали?»

Когда Карам вернулся, Сарна заявила, что нужно срочно отправиться по магазинам.

— Так тебе стало лучше? — спросил он. Волосы жены блестели, значит, она их помыла.

— Лучше-шмучше! — Сарна закатила глаза. — Какая разница? Дела-то не ждут. Вы сами ни на что не способны, как я погляжу. Правда, Джи, ну что бы вы без меня делали?

Следующие несколько дней Сарна без конца стряпала. Ее увлечение сладким не прошло. Десертов было в избытке: только она подавала на стол один, как тут же принималась за другой. За неделю она приготовила кокосовый барфи, гаджарелу, севию, кхир, прасад, гулаб джамун и рас малай. Всю ночь Сарна простояла у плиты, вываривая восемь литров молока. Ей нравилось наблюдать, как оно медленно густеет, желтеет и становится слаще, а лишняя жидкость выпаривается. Ну почему ее бремя нельзя превратить в лакомую кашицу?

Сам процесс готовки приносил ей облегчение, да и ела Сарна с удовольствием, однако помогало это ненадолго. Тяжелые мысли медленно и болезненно оседали в организме. Она чувствовала их гнет в желудке, где никакое сгущенное молоко не могло нейтрализовать жгучую кислоту тревоги. Сладости стали виной тяжелейшей закупорки, дух которой Сарна ощущала повсюду: он выходил из нее ядовитым Мускатом. Она и раньше страдала газами, но эти были другие. Их кислая вонь выдавала гноящуюся язву правды. С переменным успехом Сарна пыталась скрыть ее аппетитными ароматами еды.

Карам, сначала обрадовавшийся сладостям, начал тревожиться. Семья не успевала съедать все эти яства. Даже Оскар и Чэн не помогли Сарне утаить очевидное: она готовила больше, чем нужно — и чем хотелось. Несколько дней подряд Раджан и Пьяри носили в школу сахарные лакомства. Они оказались чересчур сладкими и приторными для их одноклассников. В конце концов дети стали с виноватым видом бросать мамины шедевры в урну у ворот.

Родственники Карама тоже получили угощение. В пятницу, когда Карам отправился в гости к братьям — раз в месяц они собирались поиграть в карты, — Сарна вручила ему большой пакет. «Я знаю, Сукхи обожает мои барфи, а Мандип — гаджарелу». Карам любил проявлять свою щедрость, когда это не требовало от него больших усилий и затрат. Однако поведение жены начало всерьез его беспокоить. Она напрасно переводила продукты. Как ей об этом сказать? Сарна стала такой раздражительной. Он был рад, что ей лучше, ведь скоро придется открыть ей свои планы.

Вернувшись от братьев после полуночи и обнаружив, что жена до сих пор у плиты, Карам не мог не вмешаться:

— К чему столько сладостей? Прямо фабрика какая-то! Ты решила открыть «Кондитерскую у Сарны»?

Она продолжала молча мешать миндаль на сковородке.

— Я подумывал начать свое дело, но ты, похоже, меня опередила. Это ведь недешево — столько добра пропадает. Орехов, сливок и прочего. Если ты и дальше будешь так готовить, мне придется искать вторую работу.

Сарна развернулась и подбоченилась. Ее пальцы в коричневых пятнах были похожи на свежевыкопанные корни пастернака.

— Деньги, деньги, у тебя все разговоры о них! Я уже и сладостей для семьи приготовить не могу?!

— Ох-хо, ну что ты кипятишься? Не надо, ты ведь знаешь, как я люблю твою стряпню. Я просто спросил, куда нам столько — как на свадьбу, честное слово. Ты от меня что-то скрываешь? — Хотя Карам и шутил, сердце Сарны забилось, точно испуганный зверек в клетке. — Ты ждешь гостей? Задумала праздник? К чему все это? — Он показал на плиту. — Не понимаю.

Сарна невольно поднесла руку к груди и нащупала пулю под лифчиком.

— На что ты намекаешь?! — вскричала она.

Карама изумила ее внезапная воинственность.

— Да ни на что. Мы не успеваем съедать твои сладости, вот и все.

Сарна решила докопаться до истины. Если Карам что-то знает, то непременно проболтается. Неужели Найна сдержала свое обещание?

— У тебя что-то на уме, я вижу. Не знаю что, но мне это не по душе.

— Да нет, я просто не понимаю, зачем ты столько готовишь! И говори потише, дети проснутся.

— Мужчинам и не надо понимать, что происходит на кухне.

«Если они за это не платят», — подумал про себя Карам.

— Чем это пахнет? — вдруг спросил он и поморщился. Резкая вонь ударила ему в нос. — У тебя молоко не прокисло? — Он с отвращением заглянул в глубокую сковороду, на дне которой булькали белые пузыри.

— Мозги у тебя прокисли! — огрызнулась Сарна, поджав ягодицы и задержав дыхание. — Если не хочешь есть, прекрасно. Я тебя не заставляю. — Ей не терпелось выпроводить мужа из кухни и распахнуть дверь в сад. — Не смей больше спрашивать, зачем и сколько я готовлю. Без тебя разберусь.

Карам всплеснул руками, признав свое поражение, и вышел.

После ссоры ему пришлось прикусить язык. Сарна не унималась. Она готовила все новые и новые десерты. Он успокаивал себя тем, что через несколько дней жена выйдет из этого состояния и угомонится, тогда-то он и поговорит с ней о планах на будущее. Однако за первой неделей сладкого производства последовала вторая. В ход пошли даже фрукты — их Сарна карамелизовала.

— Ми, когда ты перестанешь кормить нас сахаром? — спросила ее Пьяри. — Друзья говорят, что я пахну кексами. Мои волосы так воняют сладким, что по ночам я не могу уснуть.

Раджан, комната которого была прямо возле кухни, тоже взмолился о пощаде.

— Ты без конца готовишь! Из-за шума и запаха я не могу сосредоточиться. По-моему, это уже слишком.

Впервые Сарна не стала возражать детям. Им легко жаловаться, они не ведают, на какие страдания она идет, чтобы их защитить! Никто не ценил ее труда. В этом заключалась страшная ирония ее мук — дети о них не знали, следовательно, не могли помочь или поддержать. Сарна вылила густой сахарный сироп на фисташки и кунжут, чтобы приготовить гуджак. Жидкая карамель наполнила поднос с орехами, а потом затвердела и превратилась в плитку. Чем ей залить свою жизнь, чтобы отдельные осколки составили осмысленное и прочное целое? Сарна отчаянно хотела найти выход. Похоже, на этот раз его не было. Спрятать Найну не удастся. Внезапно рот Сарны затопил вкус поражения. Она вздрогнула, схватила расгуллу и сунула в рот. Высосав сладость из творожной клецки, она разжевала ее и проглотила.

17

Три недели спустя кондитерское производство прекратилось. Однако передозировка сахара не прошла для семьи даром. Сарна так привыкла к сладкому, что даже едва подсоленная пища казалась ей горькой, и она исправляла блюдо сахаром. Два дня все молча ковырялись в тарелках, не смея ничего сказать. На третий Раджан жадно принялся за алу гоби и тут же скривил рот — цветная капуста была заправлена медом. Хотел залить ее йогуртом, но тот напоминал сгущенное молоко. Облегчение принес лишь стакан воды.

— Ох! — не выдержал Раджан. — Все такое сладкое!

— Да, и я так думаю, — поддержал его Карам.

Пьяри тоже сморщилась.

Сарна изумленно уставилась на мужа и детей — она-то ела с удовольствием.

— Наверное, вы заболели. Мне все кажется очень вкусным.

— Ты что, не понимаешь? — спросил Карам. — Если мы все чувствуем, что еда переслащенная, значит, это так. Трое против одного. — Он поднял три пальца.

Раджан пихнул Пьяри под столом. Та вскинула брови, как бы говоря: «Ну вот, начинается».

Сарна перестала есть.

— Опять ты переманиваешь детей на свою сторону! Почему ты всегда настраиваешь их против меня?

— Что?! Никого я не переманиваю! Ты сама их слышала. Спроси, если не веришь.

Пьяри начала кусать пальцы. Пожалуйста, не спрашивай, не надо, не впутывай нас… Даже Раджан опустил глаза. Дети терпеть не могли родительские ссоры. Всякий раз они оказывались меж двух огней и должны были принять чью-то сторону.

— Не собираюсь я никого спрашивать. — Сарна воткнула вилку в подкрашенное куркумой соцветие капусты. — Вкус у всех разный. Ты не можешь проверить мой, а я — твой.

— Хм. Если хочешь, поставь на стол сахар и добавляй его себе в тарелку, только не заставляй нас есть то же самое. — Он встал из-за стола. — Я принесу хлеба.

Сарна опустила голову. Что происходит? Неужели вот так люди и становятся чужими? Как мог Карам сказать такое? Еда — не чашка чая, в которую можно добавить сливки или сахар уже после заварки. Он ничего не понимает! Сарна заплакала. Какой теперь от нее прок? Она даже ужин приготовить не в состоянии! Семья недовольна не едой, а ею. Этого Сарна вынести не могла.

— Ты что, плачешь? — спросил Карам, вернувшись к столу. Он был обеспокоен и раздражен. — Ну перестань. — При детях он стеснялся обнять жену. — Это просто ошибка. Тебе нездоровилось, а болезнь может влиять на вкусовые рецепторы. Видно, поэтому ты не чувствуешь настоящего вкуса.

Сарна не унималась, Пьяри и Раджан беспомощно смотрели на мать.

— Ох-хо, перестань. Что толку в слезах? Разве что посолишь ими ужин. Ты это задумала? Тогда поплачь сперва над моей тарелкой. — Карам пододвинул к ней еду. Сарна смерила его испепеляющим взглядом. Увидев, что ей полегчало, он приободрился. — Ну-ка, Пьяри, Раджан, давайте сюда ваши тарелки. Немного слез да ломоть хлеба — и мы сметем все подчистую. — Карам раздал детям хлеб и велел доедать. — Видишь? Нечего и плакать. Мы едим.

Прошло больше месяца с тех пор, как Сарна получила письмо от Найны, а она все еще не знала, что делать. Когда ее безумная страсть к готовке ослабла, она стала искать иные способы отвлечься и пережить еще один день. Сарна не могла сидеть на месте, потому что тогда отчаяние грозило парализовать ее. Тело и разум будто сцепились в какой-то странной схватке и пытались подавить друг друга. Чаще побеждал рассудок. Несколько раз Сарна выбиралась в парк, чтобы разогнать дурные мысли, но внезапно обнаруживала, что едва ползет по аллее или сидит на скамейке, а жизнь идет своим чередом. В такие минуты она чувствовала себя совершенно беспомощной. Ее мир разваливался на куски. Вернее, уже давно распался, просто она каким-то чудом удерживала осколки вместе. Ее хватка слабела, но, несмотря на желание сдаться, Сарна просто не осмеливалась разжать ладони.

Она достала из буфета коробку со специями и принялась их спасать. Несколько часов подряд выбирала и просеивала зернышки. «Пустое занятие!» — заметил Карам. Она лишь покачала головой. Хаи, разве можно думать только о выгоде? Весь мир для него сделан из фунтов и пенни, прибыли и убытков. Когда последние семена горчицы заняли свое место, Сарна посмотрела на восстановленную гармонию специй и улыбнулась. Приправы, точно разноцветные планеты, выстроились по орбите коробки.

— Взгляни! — Сарна была не в силах сдержать свой восторг. — Видишь? Как новенькие.

Карам одобрительно кивнул.

— И правда. — Он поглядел на оставшуюся посреди стола горку разных специй. — А с этими что будешь делать?

— Это моя гарам масала. — Сарна начала складывать смесь в банку из-под клубничного джема.

— О-о. — Карам отложил в сторону счета и наклонился к ней. — У меня тоже есть гарам масала.

— Не сегодня. — Сарна положила руку на живот, объясняя свой отказ.

— Нет, ты не поняла. Я о другом. У меня к тебе серьезная масала. Дело.

Сарна перестала слушать. Она уже знала, о чем хочет поговорить Карам — о деньгах. Это была единственная приправа его мыслей. Он наверняка начнет жаловаться, как все дорого и что им придется потуже затянуть ремни… Вдруг одно слово выскочило из общего жужжания и вцепилось в ухо Сарны.

— Что? — перебила она. — При чем тут Индия?

— Там обычно отовариваются поставщики. В Индии дешевая рабочая сила, можно покупать ткань там и продавать здесь.

— Что? — Пропустив вступительную часть его речи, Сарна ничего не понимала. — Начни заново. Расскажи еще раз.

Захватив внимание Сарны, Карам выпрямился на стуле и подробно изложил свои планы. Он снабдил жену сведениями о том, как ведут торговлю тканями другие дельцы, а в качестве основного аргумента в свою пользу выдвинул компании братьев.

— Даже Сукхи открыл собственное дело!

— Ха! Этот слизняк вечно прячется за юбкой Персини. — Сарна не смогла удержаться, чтобы не обругать родственницу. — Он, как овца, беспрекословно выполняет приказы этой камини. В Африке он охотился, а теперь она. Да еще как! От нее пощады не жди. Ей нравится убивать и разрушать… — Сарна замолкла.

Карам приподнял одну бровь, давая понять, что ее злость неуместна.

— Ну, как бы то ни было, они зарабатывают деньги. Это самое главное. Все купаются в богатстве, а я по-прежнему простой чиновник…

— Кто все? Кто все? Мандип до сих пор сосет лапу с этим такси, и…

— По крайней мере он сам себе хозяин, — перебил ее Карам. — Сначала всегда бывает трудно. Он справится, вот увидишь.

— Не знаю, по мне…

— Ты выслушаешь или будешь перебивать меня свой пустой болтовней?

Сарна поджала губы, а Карам продолжил подробный рассказ о марлевом рынке.

— Это же прекрасная возможность. Ее нельзя упускать. Жизнь нечасто преподносит нам такие подарки. — Он восторженно посулил Сарне большие деньги, рассчитывая заразить ее своим воодушевлением. Потом поведал об Индии. — Итак, самое главное — закупить ткани. У нас есть преимущество — мы знаем нужных людей, твою семью. Ты всегда говорила, что Калвант очень предприимчива. Вот пусть и станет нашим поставщиком.

Сарна прекратила теребить скатерть и уставилась на мужа.

— Конечно, она будет получать проценты с прибыли, — поспешно добавил Карам. — Думаю, это хороший стимул. Ты вечно твердишь, какой никчемный пьяница ее муж и как твоя сестра гнет спину, чтобы прокормить семью. — Сарна молчала. — Только представь, ты снова повидаешься с родными! Ты ведь не была в Индии с нашей свадьбы. За первой партией тканей мы могли бы поехать вместе…

— А дети? — перебила она.

— Ну, они уже достаточно взрослые, чтобы пожить несколько недель без нас… — Увидев, как напряглась Сарна, он добавил: — Можно позвать Мандипа. Он побудет здесь в наше отсутствие.

— Не хочу, чтобы этот холостяк оставался наедине с моей незамужней дочерью.

— Я думала, он тебе нравится!

— Нравится — это одно, но детей я с ним не оставлю. И вообще, он не умеет готовить. Кто будет их кормить?

— Еда! Только о ней и думаешь! Если бы ты научила свою дочь готовить, как делают нормальные матери, все было бы прекрасно. Ты ее разбаловала. Пока ты болела, Пьяри ничего не могла состряпать, я и то лучше справлялся. — «О чем это мы спорим? — вдруг осекся Карам. — Что за глупая болтовня!» — Ладно, меня это волнует меньше всего. Я хотел поговорить с тобой о связях в Индии. Ты наверняка знаешь, как лучше обсудить дело с сестрами.

Сарна покачала головой.

— Не выйдет. У тебя ничего не получится. — Затем, словно желая подчеркнуть окончательность своего вердикта, она перешла на английский: — Не идет, Джи, не идет. Бижнес и семья в Индии равно шлеп. — Сарна громко хлопнула в ладоши.

— Что ты имеешь в виду?

Она вернулась к пенджабскому:

— Я говорю, даже не думай об этом. С Индией ничего не выйдет. Во-первых. — Она загнула один палец. — Там все сплошь жулики. И не заметишь, как тебя одурачат.

— Да, если твоя сестра нам не поможет. Она могла бы взять на себя индийских поставщиков. — Карам схватился за ухо.

— Во-вторых, Калвант — та еще чалаако. Самая хитрая мошенница. Она обожает портить людям жизнь. Сперва кажется милой и доброй, а на самом деле сестричка просто ждет удобного момента, чтобы воткнуть тебе нож в спину. Потом смотрит, как ты загибаешься, и радуется.

Злость Сарны изумила Карама. Он не знал, что причиной ее ядовитых слов было убеждение, будто именно Калвант подговорила Найну написать письмо и сломать ее судьбу.

— Ты слишком подозрительна. Как можно говорить такое о родной сестре? Это же твоя семья!

— Вот-вот! О чем и речь. Родственникам палец в рот не клади. Они надуют тебя и не почешутся Взять хоть твою семью — что они со мной сделали?

Карам не ответил.

— Если у Калвант будет хороший стимул, чтобы помочь нам, она не захочет мешать. Кроме того, я всегда тщательно проверяю счета. Меня не так-то легко провести, и ей об этом известно.

— Она моя сестра! — Сарна грубо отодвинула коробку со специями и встала. — Мне ли ее не знать? Говорю же, ничего не получится. Ты не можешь просто приехать в Индию и попросить Калвант о помощи!

— Почему? Не понимаю. Что ты имеешь против Индии? Я думал, ты обрадуешься встрече с родными. К тому же мы дадим им возможность заработать.

— Ты не поедешь! — Сарна топнула ногой.

— Почему? — Карам встал. — С каких это пор ты работаешь в иммиграционной службе и решаешь, кому можно выезжать из страны, а кому нет?

Сарна отчаянно пыталась выдумать предлог.

— Помнишь, что сделала с тобой Индия? Ты чуть не умер. И сказал, что больше никогда туда не вернешься. У меня дурное предчувствие, пожалуйста, не езжай никуда.

— Сарна, это было давным-давно. Сейчас другие времена. — Он махнул рукой.

— И… и… — Она вспомнила, что предстоящие траты всегда заставляли Карама подумать дважды. — И чем ты собираешься платить за все это? Мы вечно экономим. Где ты возьмешь деньги?

— Это не проблема. Я уже поговорил с Гуру, и он согласился…

— Так-так, великолепно, Джи! — Сарна уперла руки в боки. — Я как всегда последняя узнаю о твоих планах. Братьям ты рассказал. Эта камини Персини тоже наверняка в курсе. Кому еще ты проболтался? Прихожанам в гурудваре? И правда, зачем мне вообще о чем-то говорить? Тебе же все равно, что я думаю — даже когда твои планы касаются моей семьи.

— Никому я не рассказывал. Только Гуру знает, потому что он может одолжить мне деньги. Я уже несколько недель хотел поговорить с тобой, но ты болела.

— Я не болела!

Карам ничего не ответил.

— Это прекрасная возможность! Ты не понимаешь, потому что во всем видишь плохое.

— И кому ты будешь продавать свои ткани?

— О, сейчас все их носят. — Карам взял свой блокнот со стола и показал Сарне аккуратный список: — Англичанки, туристки из других европейских стран, молодые девушки. В Уэст-Энде полным-полно бутиков, торгующих индийской одеждой. Я подумываю стать поставщиком либо открыть собственный магазин — прямо в центре Лондона.

— Хаи! — завопила Сарна, всплеснув руками. — Как же я сразу не догадалась?! Так и знала, что у тебя есть другая причина! На этот раз ты превзошел самого себя. Устроить такой переполох, чтобы потакать своим желаниям! Хаи, кто бы мог подумать?

Карам захлопнул блокнот. О чем это она?

— Все из-за английских дамочек, да? Хаи Руба, избавь жен от таких мужей! Хаи, и это он называет «делом»! Что ж сразу бордель не открыл? Посмотрите на него, он решил привлечь мою семью, чтобы его всегда окружали женщины!

Карам разозлился.

— Ну все, хватит! Послушай себя! Откуда в тебе столько грязи? Что творится в твоей голове?! Как можно было так исказить мои слова? — Он подошел к ней вплотную. — Учти, я не спрашивал твоего разрешения. Я сделаю, что задумал. Мне просто показалось, что ты могла бы помочь, да и сама извлечь выгоду — вот почему я все открыл, а не затем, чтобы получить твое благословение. Тебе придется либо смириться, либо страдать дальше.

С этими словами Карам вышел из комнаты.

От злости у Сарны закружилась голова. Она осмотрелась по сторонам, думая, что вокруг нее завертелась кухня, но все было на месте. Карам тяжело поднялся по лестнице и хлопнул дверью. Наступила тишина. Сарна неуверенно шагнула к обеденному столу и села. Этого она не ожидала. Даже в самых страшных снах ей не могло привидеться, что Карам поедет в Индию. Вся жизнь будто складывалась воедино. Судьба, подобно огромной игле, неумолимо скользила сквозь время и сшивала разрозненные лоскуты событий.

Сарна посмотрела на коробку со специями. Идеальная гармония, которая всего полчаса назад доставляла ей радость, теперь казалась насмешкой. Какой может быть порядок, если в голове все перемешалось? В то же время симметрия пряностей немного ее успокоила. Удивительно, что Карам заговорил об Индии, едва она закончила разбирать приправы. Или здесь кроется некая связь? Сарне почему-то вспомнились слова мужа: «Это же прекрасная возможность. Ее нельзя упускать. Жизнь нечасто преподносит нам такие подарки».

Выходные прошли спокойно, тем не менее Карам не мог избавиться от чувства, что вот-вот произойдет нечто важное. Они с Сарной старательно избегали друг друга. Через Пьяри она передала ему очередную жалобу на «рев в желудке» — предлог, чтобы не пойти в гурудвару в воскресенье. Спала она на диване в гостиной. Карам не мог понять, чего добивается жена, устраивая себе проблемы. Однако говорить об этом он не решался. Конфликт был неизбежен. Неизвестно лишь, когда и в какой форме. Оставалось только к нему готовиться.

В понедельник вечером Сарна ужинала вместе с семьей. Она была в прекрасном расположении духа и весело рассказывала байки о том, как Персини пытается выдать замуж свою дочь.

— Наша соседка Камалджит сказала, что эта камини и Рупия забраковали всех достойных женихов в Англии. Подумать только! Я ей говорю.: «Что за глупости! Когда это мужчины выстраивались в очередь у их дверей? Да никогда!» Камалджит поняла, что это все слухи, которые распространяет Персини с подружками. Та, верно, решила поднять спрос на дочку. Не понимаю, зачем она ее обнадеживает? Рупия не королева красоты, похвастаться ей особо нечем. У бедняжки даже имя неудачное: рупия ведь самая мелкая монета. Что можно на нее купить? Да ничего! А наша-то рассчитывает получить богатого красавца. Все Персини виновата — избаловала девчонку. Запомните мои слова, жизнь ее пообломает. «Для моей Рупии — все самое лучшее» — так она говорит. Хаи Руба, ей невдомек, что лучшее обычно достается лучшим, а остальным — остальное.

Сарна на минуту замолчала и внимательно осмотрела тарелки. Пьяри ела желтый дал и тыкву с карри, не притронувшись к бараньим отбивным.

— Еще одна привереда! Только ты, наоборот, выбираешь все похуже. Скажи мне, что ты будешь делать, когда выйдешь замуж, а? Что подумают муж и свекровь о твоих вегетарианских замашках? Ну-ка, съешь хотя бы одну отбивную.

Пьяри отказалась. Сарна взяла миску и пальцами переложила барашка себе. Облизав густой красно-коричневый соус, она повернулась к Караму и спросила:

— Все хорошо, Джи? Тебе нравится? Поешь еще. — Она взяла две роти и передала мужу, а потом снова посмотрела на Пьяри. — К счастью, найти тебе мужа не составит труда. Похоже, холостяков в Англии куда больше, чем незамужних девушек. Неудивительно, что Персини позволяет Рупии капризничать. — Она повернулась к Караму: — Правда, Джи. Мальчиков так много, что люди едут в Индию за женами.

Он пожал плечами:

— Первый раз об этом слышу.

— Конечно, это не мужское дело. Так, бабьи пересуды. Я и говорю, чтоб ты знал. Нам ведь скоро дочь замуж выдавать. Предупрежден — значит вооружен.

Пьяри чуть было не залезла с головой в свою коричневую кофту с перламутровой подкладкой. Она ненавидела, когда мать поднимала вопрос ее замужества. Не то чтобы ей были чужды романтические мечты — нет, но лучше бы Сарна не принимала участия в их исполнении. Если пока не назначенная свадьба Рупии вызвала такой шквал сплетен, то на какие уловки пойдет ее мать? Сарна во всем пыталась опередить Персини, хотя пока, к счастью, это не распространялось на Пьяри.

— У нас еще есть время, — сказал Карам. — Сперва она должна закончить школу. Не отвлекай ее своими глупостями. Пусть сдаст экзамены, поступит в университет — Пьяри надо сосредоточиться на учебе.

— Ох-хо, Джи, разве я против? Просто имей в виду, вот и все. Почем знать, может, скоро все изменится?

Карама удивили слова и настрой жены. Примирение уже витало в воздухе, когда он вернулся с работы, — дома сладко пахло тыквой. Это только усилило его тревогу. Сарна не могла так быстро ему уступить. Она никогда не сдавалась без боя и почти всегда добивалась желаемого. Что будет на этот раз? Карам нарочито холодно отвечал на ее дружелюбие: он был начеку.

Перемыв посуду, Сарна зашла в гостиную, где Карам читал прогноз погоды для крупнейших городов мира. Она села и прочистила горло.

— Завтра снова будет десять градусов. Тепло, — сказал Карам.

Сарна нетерпеливо поерзала. Ей не было дела до погоды, она все равно целыми днями сидела дома.

— Зима в этой стране мягкая. В восточной Европе на десять-двадцать градусов холодней. Вот, например, в Варшаве завтра минус пятнадцать — ужас!

Сарне было неинтересно. В ее голове хватало собственных заморозков и оттепелей. Зато Карама всегда волновали чужие города, а не трудности на семейном фронте.

— А что в Индии? — спросила она, чтобы его подмаслить и перевести разговор на нужную тему.

— В Дели шестнадцать. Прекрасно.

— Хм-м… Джи, я тут подумала о том, что ты сказал. — Карам не пошевелился. Сквозь газету Сарна не могла определить, слушает он или нет. — Ты прав насчет родни. Я люблю помогать людям, ты ведь знаешь, сколько всего я для них делаю. Даже отсюда пытаюсь заботиться о сестрах.

Карам прищурился.

— В общем, сегодня я звонила Калвант.

«Таймс» чуть было не выпала у него из рук. Он опустил газету на колени и потрясенно уставился на жену.

— Звонила Калвант?! Зачем?

— Видишь ли, моей сестричке сейчас туго приходится, — продолжала Сарна. — Две недели назад ее муж сломал ногу. Пришел домой пьяный и упал с лестницы. Поэтому сейчас она только и делает, что ухаживает за ним. Да и сынок не подарок — яблоко от яблони недалеко падает. Такое же ничтожество. Бедняжка Калвант приглядывает за двумя недотепами, содержит хозяйство да еще шьет, чтобы заработать хоть немного денег — ей и вздохнуть некогда. Она так несчастна. Хорошо еще, Сунаина помогает. Помнишь ее? Моя младшая сестренка. Она была совсем крошкой, когда мы уехали из Индии.

Карам настороженно сжал кулаки.

— Теперь Сунаине пора замуж. — Сарна завязала уголок своего чуни в узел. — И у Калвант появилась новая забота — искать ей жениха.

— Ну и?

— Я предложила помощь. Рассказала ей про твою затею с тканями.

— А она что?

— Ну, она хорошенько подумала… — Сарна обмотала руку своим чуни, как бинтом. — Конечно, она долго сомневалась, но я ее убедила. Сказала, что это прекрасная возможность и все обязательно получится. Теперь Калвант на нашей стороне — точно тебе говорю. Она слышала про моду на марлю и уже начала наводить справки.

Газета соскользнула с колен Карама на коричневый ковер.

— Я сказала ей, что большая часть крупных поставщиков — в Дели, — тараторила Сарна, быстро перебирая пальцами. — Она ответила, что это очень удобно: там живет семья ее мужа, и она частенько к ним наведывается. Еще Калвант посоветовала открыть мастерскую в Амритсаре. В общем, я велела все разведать и прислать нам как можно больше образцов тканей. Я предупредила, что ты приедешь к ним в течение трех месяцев.

Волна негодования захлестнула Карама. Всего несколько дней назад Сарна яростно противилась его планам, а теперь вдруг стала ему помогать. Но что тут скажешь? Все сложилось наилучшим образом, жена на его стороне.

— Насчет сроков я еще не определился. Тебе не стоило говорить ей про время, мы это не обсуждали. Я даже не уволился с работы.

— Ну, я подумала, чем раньше, тем лучше. Ты так загорелся этой идеей, — сказала Сарна. — Если тянуть слишком долго, в Индии начнется пекло — летом там страшно жарко, ты можешь не вынести зноя. Вспомни, каково тебе пришлось в тот раз. Да и Калвант не будет рассиживаться почем зря. Я обещала ей часть прибыли. «Деньги для меня ничего не значат, — ответила она. — Главное — работать вместе с семьей. Родные — самое большое сокровище в жизни». Хорошо сказала, а? Калвант с радостью нам поможет. Правда, за ней надо приглядывать. Та еще болтунья, моя сестрица! Себе на уме, говорит красиво — адская смесь.

Карам вскинул брови — уж ему-то не знать!

— Калвант права, нет ничего важнее, чем помощь родным, — лепетала Сарна. Аккуратно сложенный чуни лежал на ее коленях. — Мне очень хочется быть им полезной. У сестренки столько хлопот. Поэтому я сказала, что позабочусь о замужестве Найны. Я могу подсобить ей, а Калвант — тебе. Все по справедливости.

Тирада Сарны не подействовала на Карама должным образом.

— Найна?! А она тут при чем? Я ее даже не знаю. — Он отбросил «Таймс» и встал. — Нельзя обещать такое от моего имени. Как ты собралась выдать ее замуж? Ты — в Англии, а она — в Индии. Глупость какая! К тому же Калвант не делает мне большого одолжения — она получит неплохой доход. Все честь по чести, мы заключим договор, определим расценки. Никаких «я сделаю то, а ты — это, потом как-нибудь сочтемся». Тебе не следовало вмешиваться в мои дела.

— Я уже вмешалась! — Руки Сарны затанцевали в воздухе. — Только благодаря мне Калвант согласилась. Я же сказала: деньги не имеют для нее значения, куда важнее семейные узы. Я пообещала, что помогу Найне. Она приедет сюда, и мы выдадим ее замуж. Это мой долг. Сестры приглядывали за Найной после смерти Бибиджи. Теперь моя очередь.

— Приедет сюда?! Что?! — Карам с силой сжал ухо, точно хотел убедиться, слышит ли оно. — Что ты задумала? Все это очень неожиданно, тебе не кажется?

— Я предупреждала, — невозмутимо ответила Сарна. — Калвант — та еще чалаако. Она из всего извлечет выгоду. В общем, сестра поставила свои условия. Если я не приму Найну, она откажется.

— Зачем ты вообще ей позвонила?

— Хаи Руба! Неблагодарный! Я пыталась тебе помочь — и вот что получаю взамен!

— Ты только все усложнила. — Карам зашагал по комнате.

Сарна вскочила:

— Я пытаюсь тебе помочь, разве не видишь? Лучше подцепить Калвант сразу на несколько крючков. Если мы возьмем Найну, она будет нам обязана и уж точно не станет жульничать.

Карам не видел логики в словах жены. Бог знает, о чем они договорились с Калвант! Дурное предчувствие его не обмануло, однако он и представить не мог, чем все обернется. Конечно, он ожидал, что Сарна помешает его планам, но чтобы так…

— Глупо приплетать сюда девчонку, — сказал Карам. — В итоге мы останемся должны, а не Калвант. Ты вообще подумала, как привезти сюда Найну? Кто оплатит билеты на самолет? А свадьбу? Твоя сестрица и вправду хорошо устроилась: избавится от всех затрат да еще отхватит часть нашей прибыли. Ты права: надо было ее остерегаться. Нас обжулили. Напрасно я хотел просить у Калвант помощи.

— Нет, нет, она нам поможет! Я знаю, как с ней управиться. И не переживай из-за денег. — Сарна не забыла о своих накоплениях: на билеты хватит. Если удастся уговорить Карама принять Найну, то все сложится как нельзя лучше. — От тебя не потребуется ни пенни. Я все обсудила с Калвант. Да и перебраться в Англию будет несложно. Помнишь, я говорила сегодня про нехватку невест?

Карам с раздражением вспомнил слова жены. Господи, так вот почему она завела глупый разговор про замужество! Она заранее все продумала и постепенно прокладывала для Карама дорогу капитуляции! Неужели у всего, что слетает с языка этой женщины, есть скрытый смысл? Если да, то как вообще бороться с ее коварством?

— Они находят невесту в Индии, потом платят за ее приезд, — продолжала Сарна. — Играют свадьбу, и она становится гражданкой Великобритании. Проще не придумаешь. — Ее чуни соскользнул, обнажив шею. Мелькание розового шифона точно красная тряпка для быка — и чуни снова на плечах. — Если мы покажем ее фотографию в гурудваре, уверена: жених сразу же найдется. Она добрая, красивая девушка; предложения посыплются со всех сторон, вот увидишь.

— Не знаю. — Карам сел. Он с трудом сосредотачивался, когда Сарна так хитро и ласково к нему подкрадывалась. — Скоро нашей дочке будет пора замуж… нехорошо приводить в дом другую девушку. Мне это не по душе.

— Не волнуйся, ты даже не заметишь Найну.

Карам покачал головой и забарабанил пальцами по подлокотнику.

— Почему именно сейчас? — Он поглядел Сарне в глаза, бросая вызов их светло-коричневому упорству своей кофейной непреклонностью. — Откажись.

— Хаи! Я тебя не понимаю! — Сарна схватилась за сердце. — Сначала ты говоришь, как здорово помочь моей семье, а теперь утверждаешь, что с ними опасно связываться. Что случилось? Мне можно помогать родным только с твоего разрешения? Ты всегда думал лишь о себе. Хоть бы раз встал на мое место и ощутил, каково мне было все эти годы — таскаться за тобой из страны в страну, бросив сестер! Но нет, твои братья здесь, под боком, зачем думать о бедной жене? — Она уронила голову и зарыдала.

— Не глупи. Хватит играть со мной. Я знаю, как ты скучала по семье — ни разу к ним не съездила, хотя я предлагал.

Рыдания стали громче.

Карам разозлился. Сарна как молоток, который все бьет и бьет по гвоздю, который уже давно в стене! Ладно, только замолчи! — хотелось закричать Караму. Он знал, что рано или поздно все равно сдастся, потому что у него не было сил спорить. «Ты добился своего, так пусть и она получит желаемое», — думал Карам, чувствуя себя проигравшим. Сарна воспользовалась его идеей, чтобы осуществить собственные замыслы.

18

Пьяри очень быстро поняла, что Найна — не просто сестра ее матери. Связь между ними была необычной даже по индийским канонам, где словом «бханджи» принято называть родных сестер, подруг, знакомых и посторонних. Пьяри почуяла неладное в тот самый миг, когда Сарна восторженно объявила о приезде Найны. «Мы с вашим питхаджи едем в Индию. Он привезет оттуда много тканей, чтобы открыть собственное дело, а я возьму с собой сестру, Сунаину. Вы слышали о ней, — добавила она, увидев непонимающие взгляды детей, — о моей маленькой Найне».

Пьяри заметила удивительную нежность в ее голосе и тут же вспомнила, какими жестокими проклятиями и упреками мама осыпала других сестер, которые никогда ее не ценили, не помнили и не заботились о ней. Пьяри понимала, что это игра, спектакль. Даже за самыми нелестными словами в адрес родных крылась любовь, проявляющаяся в регулярных звонках и подарках. Чаще всего под шквал оскорблений попадала Калвант, реже — остальные сестры, Найна же никогда.

— Как мне ее называть? Найна Маси? — спросила Пьяри.

— Не надо никаких маси-шваси. Она твоя ровесница и будет тебе скорее сестрой, чем тетей, — ответила Сарна, не отрываясь от рукоделия. Она вязала новую разноцветную скатерть для журнального столика в гостиной — старая истрепалась и вылиняла.

— То есть ты ее не видела? — Пьяри предположила, что мама никогда не упоминала о Найне, потому что сама не знала.

— Как это не видела?

— Ну, я же родилась после того, как вы уехали из Индии. Вот я и подумала… если она моя ровесница, значит, ты… наверное, вы не встречались. — Пьяри играла с косой.

— Ох-хо, конечно, я видела Найну! — Сарна улыбнулась. Крючок сверкнул в ее руках. — Я даже приглядывала за ней, когда та была совсем крошкой. Она любила меня больше всех. Хотела быть только со мной. Я держала Найну одной рукой, а второй готовила или вытирала пыль. Конечно, я ее знаю!

— Тогда сколько же ей лет? Получается, она старше меня.

— Хаи Руба! Я же сказала, она твоя ровесница. Ну, ей на год или два больше, ерунда. — Сарна быстро заморгала.

— Но… — Пьяри помедлила, а потом все-таки дала волю любопытству, хотя обычно оставляла подобные расспросы при себе. — Я думала, твой Баоджи умер, когда ты была маленькая. То есть Найна… Бибиджи потом… В общем, кто питхаджи Найны? — наконец выпалила она.

— Ах вот зачем тебе ее возраст! — Сарна поразилась дочкиной проницательности. — Все очень просто. — Она отложила вязание и поманила Пьяри к себе. — Я объясню, а ты никому не говори, особенно Найне. — Она заговорила тише: — Мы удочерили ее во времена разделения Индии. Да. Гунда пришли в Амритсар. Они жгли дома и убивали людей. Мы думали, настал конец света. Семьей Найны были наши соседи, очень хорошие люди, такие добрые, отзывчивые. Их всех убили — просто вырезали на корню. Каким-то чудом малышка выжила. Мы услышали плач и нашли ее… я нашла. Спасла это чудесное дитя из разрушенного дома. Потом сказала Биби: «Мы должны удочерить ее. Нельзя бросить ребенка на произвол судьбы!» Она согласилась, и Найна осталась жить у нас. Вот почему я стала ее любимой сестрой. Она была совсем маленькая, но, видать, почувствовала, кто ее спас. Теперь понимаешь, почему вы ровесницы? Только смотри, — Сарна прижала палец к губам, — никому ни слова. Для меня она как родная сестра.

— А питхаджи знает?

— Конечно! — ответила Сарна таким тоном, будто сама мысль о тайнах перед Карамом показалась ей возмутительной. — До того как я нашла Найну, он попал в лагерь для беженцев в Лахоре. Я молила Бога, чтобы он вернулся: «О Вахегуру, я все сделаю, только спаси его!» Услышав плач Найны, я поняла: это испытание. С твоим питхаджи произойдет то же, что и с малышкой. Поэтому я упросила Биби удочерить Найну. «Добрый поступок добром отзовется», — сказала я. И скоро твой отец спасся.

— Так сколько же ей лет?

— Опять она за свое! Я уже сказала — твоя ровесница. Прекрати расспросы. — Сарна снова принялась за вязание. — Какая разница? Возраст ничего не меняет. Просто цифра, и все.

Пьяри слышала, как однажды мать сказала Караму, что Найне двадцать четыре.

— Такая взрослая? — удивился тот. — Почему же она до сих пор не замужем? Поэтому Калвант отправляет ее в Лондон? Не хватало нам старой девы!

Сарна засуетилась и пробормотала, что Калвант слишком эгоистична и не хочет возиться с девочкой. Несколько дней спустя она назвала Караму иную цифру.

— Двадцать? — Он нахмурился. — Ты же говорила двадцать четыре.

— Хаи, двадцать четыре! Только послушайте его! Кто тебе такое сказал? Откуда ты берешь эти цифры? Из воздуха, что ли? Сначала у меня пять лет отобрал, а теперь и на сестру покушаешься? Нет, ты явно что-то замыслил против моей семьи. Хочешь состарить нас раньше времени.

Далее Сарна припомнила столько всевозможных чисел, что в итоге добилась своего и окончательно запутала мужа с дочкой — тем оставалось лишь удивленно наблюдать, как она беспорядочно скачет сквозь годы.

— Разве ты не помнишь, как вернулся из Лахора? Найна тогда была совсем крошкой. Да что ты можешь помнить, ты ведь болел! Сдается, из-за тифа ты разучился считать. А уж сам выглядел лет на сто старше. Когда мы уезжали из Индии, Найна только начинала ходить — маленькими шажочками — раз, два, три, четыре, все больше и больше. Она подбежала к тебе и потянула за штаны, помнишь? Ты тогда казался древним стариком: тощий, лысый и бледный как смерть. В поезде тебя принимали за моего отца, помнишь? Нет? Гляньте, он головой качает! Только и умеешь, что моей семье возраст накручивать: Сарне плюс семь, Найне плюс пять. И еще говорит, будто по математике у него было «отлично». Хороши пятерки, ничего не скажешь!

Пьяри узнала, сколько Найне лет, когда та приехала в Лондон.

— Мне недавно исполнилось двадцать три, — сказала она.

На пять лет старше Пьяри. Огромный разрыв стерся почти мгновенно. С самой первой встречи девочки удивительно сроднились, стали необъяснимо близки — совсем как сестры. Гибель Пхулвати оставила в душе Пьяри пустую нишу, и Найна заполнила ее с такой точностью, словно она была предназначена именно для нее. Когда через несколько дней после приезда она созналась Пьяри, что Сарна — ее мать, та не удивилась. Правильно, Найна и есть ее сестра. Это открытие только утвердило девушку во мнении, что за маминым беспокойством таится глубокое и сильное чувство. Все можно скрыть, но не Имбирь и Мускат. Теперь Пьяри поняла, что так старательно прятала Сарна: свою Любовь.

Перед отъездом родителей в Индию Пьяри сопровождала маму в бесчисленных прогулках по Оксфорд-стрит. Прошло двадцать лет с тех пор, как Сарна покинула родной дом, и теперь она хотела вернуться в Амритсар как положено: завалить всех подарками. Поездки на Уэст-Энд закончились приобретением целого гардероба для Найны: начиная с теплого белья и толстых шерстяных носков и заканчивая дорогим пальто из «Си энд Эй» и кардиганом «Маркс и Спенсер». Все это Сарна покупала без малейших раздумий. К счастью, приступы ревности, которые поначалу испытывала Пьяри, исчезли, стоило Найне сказать: «Мы будем носить все по очереди». Так и вышло. Хотя Пьяри была не такой фигуристой, как Найна, и на пару дюймов выше, вся одежда прекрасно смотрелась на обеих. Часто девушек посещали одни и те же мысли — особенно в том, что касалось матери. Даже спали они похоже: обе любили засыпать на животе, а ночью переворачивались на бок.

Сарна предполагала, что быстро выдаст Найну замуж, и до тех пор хотела успеть как можно больше. Она приняла решение передать Сунаине все кулинарные секреты, которые бережно хранила долгие годы. Вскоре это знание перешло от матери к дочери.

Найна с интересом и юмором осваивала тайны стряпни. Она восхищалась Сарниным мастерством и всегда прислушивалась к ее советам, отдавая себе отчет, что только она удостоена такой чести. Найна не могла выразить Сарне всю свою признательность и уважение. По правде говоря, Найна запросто отдала бы все кулинарные хитрости, лишь бы ей разрешили называть маму «мамой» — пусть изредка, когда они оставались вдвоем. Однажды она даже рискнула это сделать, на что Сарна заявила: «Я твоя сестра. Называй меня Бханджи».

Словом, пока Пьяри и Раджан были в школе, а Карам — на работе, Найна проводила время на кухне с «сестрой», изучая то, чему обычно учатся дочери у своих матерей. Например, Сарна объяснила, что можно бросить пакетик чая в сковородку с карри, чтобы придать ему богатый красно-коричневый цвет. Научила обмазывать краешек кастрюли маслом, чтобы рис не убегал. Показала, как баджии становятся зажаристыми и хрустящими, если капнуть уксуса в кипящее масло. Призналась, что всегда добавляет пол-ложечки меда в чай для тех, кто отказывается от сахара. «Но зачем, если они не хотят?» «А-а, да они сами не знают, чего хотят! Угостишь их как следует, и им понравится. Все, кто приходит к нам в гости, потом говорят: „Нигде еще не пил такого вкусного чая, как у Сарны!“ Только никому ни слова, это наш секрет».

Сарна не подозревала, что ее знания достаются кому-то, кроме Найны. Каждый вечер, когда Пьяри должна была повторять прикладную математику или физику, сестра посвящала ее во все кулинарные секреты, какие узнала за день. Конечно, она понимала, что это своего рода предательство, но не чувствовала за собой вины. В конце концов, они с Пьяри — родные сестры и обе имеют право учиться у матери. Так девушки нашли утешение друг в друге: их связала затаенная обида на Сарну, у каждой своя.

Найну показывали всем друзьям и знакомым, как ценный приз. «Смотрите, это моя сестра», — говорила Сарна и крутила девушку на месте, вынуждая гостей восхвалять ее совершенную красоту. Застенчивая Найна вертелась, потупив глаза. Стыд покрывал ее личико красными поцелуями. Она была прелестна. Никто не мог это отрицать. Оскар оторопел, когда ему представили Найну. «Ты знаком с моя сестра? — Сарна подтолкнула дочь вперед. — Знакомься», — приказала она, упиваясь восхищенным взглядом. Его серые глаза стали похожи на новенькие блестящие монетки. Найна выдавила еле слышное «здравствуйте» — слово, подобно мыльному пузырю, пролетело через комнату и мягко разбилось о его лицо.

Даже Персини не удержалась и отметила удивительные зеленые глаза Найны, хрупкие скулы и сочные губы, похожие на спелую вишню. Девушка была более изящной копией Сарны. «Младшая сестренка, говоришь? Разве бывает такая разница в возрасте? Целых двадцать лет!» Сарна пропустила эти слова мимо ушей и поправила чуни, соскользнувший с поджатых плеч Найны.

Кхалси приехали из Лидса, чтобы познакомиться с потенциальной невестой их сына. Они были уже не первыми, кто изъявил желание увидеть девушку и в случае свадьбы оплатить ее переезд. Это была достойная семья. Современные сикхи, уважаемые, зажиточные, приличная обувь, отменные тюрбаны. Впрочем, Сарна хотела им угодить по другим соображениям. Во-первых, они почти не знали друг друга, да и общих знакомых у них было мало. Во-вторых, Кхалси жили в сотнях миль от Лондона, в Лидсе. «Его зовут Пардип. Старший сын, рост шесть футов два дюйма, фармацевт», — гордо говорила всем Сарна, словно то были самые важные критерии отбора женихов.

Слегка полноватый Пардип оказался хорошо воспитан и приветлив. Ожиданий не оправдала Найна. Разумеется, все по достоинству оценили ее внешность. Сари цвета папайи, густые волосы, убранные в тугой узел на затылке, золото в ушах, на шее и на запястьях — Найна производила впечатление идеальной невесты. Сваты остались недовольны ее поведением. Испуганная гримаса, которая искажала лицо Найны всякий раз, когда с ней заговаривали, затмила шарм опущенных ресниц и скромных манер. Боясь сказать глупость, она отвечала невпопад или с запинками. Все ее старания угодить матери и гостям выглядели нелепыми. Тогда Кхалси решили перейти на английский, чтобы помочь невесте выбраться из скорлупы, однако добились прямо противоположного результата. Найна, которая от волнения не могла и слова вымолвить на пенджабском, совсем застыдилась и выбежала из комнаты.

— Хаи, так смущаться, так смущаться! — Сарна пыталась на своем английском превратить недостатки Найны в достоинства. — Я был такая же, когда приехать в этот страна. Невинная! На кухня она совсем не стесняться. О нет, она первоклассная повар! Все это. — Сарна обвела руками пышные яства. — Она сготовить. И убирать, и шить — жена что надо. Английский скоро выучить, не бойтесь. Нужна прахтика. Ешь еще, Бхраджи. Есть, кушать.

После того как Кхалси отбыли, Найна никак не могла успокоиться. Она вся дрожала, предчувствуя их отказ. Через неделю они позвонили и действительно отменили свое предложение. Девочка слишком наивная, сказали они. Будто только что приехала из деревни. Сарна спорила, говорила, что они делают поспешные выводы, упрашивала еще разок встретиться с Найной.

— Бхраджи, одной встречи недостаточно, — сказала она отцу Пардипа. — Первое впечатление бывает ошибочно.

— Когда сережки у невесты делают больше шума, чем она сама, то довольно и одного свидания, — отвечал тот. — И вообще, Найна очень низенькая. У них с Пардипом слишком большая разница в росте.

— Хаи! — Сарна бросила трубку. — Ну все, хватит с меня! Неблагодарные ничтожества! — Она пересказала речь Кхалси, сдобрив ее изрядным количеством брани. — Да кто они такие? Их жирный сын недостоин моей сестрички! Пропади они пропадом! Вы видели, какие огромные у этого Пардипа очки? Они, наверное, все увеличивают в пятьдесят раз. Неудивительно, что он всюду видит одни недостатки. Хаи, им же хуже. Ноги их здесь больше не будет!

— Ругайся сколько угодно. Ты хоть понимаешь, что значит их отказ? — Голос Карама донесся из-за газеты, где отец семейства прятался, пока Сарна говорила по телефону. До сих пор Карам не вмешивался в дела Найны и почти не разговаривал с ней, держась на почтительном расстоянии, что, впрочем, устраивало Сарну. Пока ей не понадобилась помощь мужа. Она попросила его поговорить с Кхалси. Он отказался. Карам не одобрял раболепное поведение жены. Уж слишком она заискивала перед Кхалси, а сейчас по телефону чуть ли не умоляла их передумать.

— Эти негодяи еще пожалеют, что отвергли нас!

— Опомнись. — Карам опустил газету. — Ведь это значит, что для Найны больше нет женихов. А виза у нее всего на три месяца. — Он посмотрел на девушку, которая сидела на ковре, скрестив ноги и потупив глаза. Ему стало почти жаль ее. — Осталось девять недель. Если до тех пор она не выйдет замуж, то вернется в Индию.

Наступила тишина, слова Карама повисли в воздухе. Найна прикусила губу и совсем поникла. Она недостаточно хороша, раз ее отвергают. Этого она боялась больше всего. От судьбы, видимо, не уйдешь. Да, Найну унизил отказ Кхалси, однако еще страшнее ей становилось при мысли, что Сарна ее разлюбит. Она не оправдала ожиданий. Она приехала в Лондон, чтобы мама ею гордилась, а вышло наоборот.

Сарну тоже встревожили слова Карама. Она принялась вертеть свое обручальное кольцо. Сияпа. Вот незадача. Кто мог знать, что все так обернется? Сарна преодолела столько трудностей, чтобы привезти Найну в Лондон, она и подумать не могла, что Кхалси откажут. «С чего эти фатсо такие привередливые? Найна, видите ли, им не понравилась! Хаи! Чем я заслужила такое горе?»

Вслух Сарна сказала:

— О, за девять недель мы управимся. Быстренько все уладим. Ты и заметить не успеешь, как мы выдадим сестричку замуж.

Пьяри была единственной, кто обрадовался решению Кхалси. Она хотела побыть с Найной подольше. Болтать с ней по ночам, слушать истории об удивительном мире, в котором выросла сестра, открывать в ней схожие черточки. Пьяри сблизилась с Найной и делилась с ней всем: печалями, мечтами, сомнениями, опытом и одеждой. Возникшая между ними связь была крепче, чем дружба. Прежде Пьяри ни с кем не могла поговорить о Сарне и никому не рассказывала о своих смешанных чувствах к матери. Тема представлялась ей запретной. К тому же у ее приятельниц сложился образ Сарны, который она не хотела разрушать. «Твоя мама такая современная, забавная, так красиво одевается и вкусно готовит!» — завистливо говорили они. Найна придерживалась иного мнения.

— Ей просто не терпится меня сплавить! — однажды сказала она Пьяри, когда та расчесывала только что вымытые волосы.

— Нет. Она переживает за твое будущее. — Пьяри дергала гребень, то и дело морщась от боли.

— Не знаю, почему я решила, что здесь меня примут? — Найна забралась в кровать. — Всю жизнь люди ждали, когда я уеду.

— Неправда, Найна. Я этого не хочу. — Вода капала с ее волос, рисуя ручейки на ночной рубашке.

Найна укрылась одеялом, натянув его до самого подбородка.

— Их можно понять, — сказала она, точно не услышала ответа сестры. — Если я не нужна родной матери, то с какой стати — им?

— О, Найна! — Пьяри закинула еще мокрые волосы за спину и села на ее кровать. — А как же вся та одежда, которую Сарна тебе купила? Поверь, ты занимаешь в ее сердце особое место.

Найна потрясла головой:

— Если бы это было так, она обняла бы меня и сказала, что я ее дочь.

— Мама никогда нас не ласкала, не принимай это на свой счет. К тому же о тебе она заботится больше, чем обо мне: все время поправляет твою одежду, чуни, волосы.

— Твои волосы прекрасны. — Найна улыбнулась и потрогала ее прямые шелковистые пряди. Потом скорчила недовольную гримасу и хлопнула себя по голове, больше похожей на гнездо. — Вот, это моя печаль наружу прорастает, потому что я не могу сдержать ее здесь. — Она прижала руку к сердцу.

Да, порой наша грусть становится зримым недостатком и органичной частью нашего тела.

19

Одежда, которую Карам привез из Индии, продалась за неделю: шестьсот моделей — как будто их и не было. Карам поразился, что деньги можно зарабатывать так легко. Даже делать толком ничего не надо: хозяева магазинов — от центра до севера Лондона, от музыкальных лавок, где жужжал Джимми Хендрикс, до рыночных палаток, пропахших пачули, — готовы были свернуть друг другу шею за товар. Карам напрасно опасался, что они будут придирчиво выбирать модели, торговаться и осторожничать с заказами. Спрос был огромен. Ему звонили отовсюду: с камденского рынка, с Тоттнем-Корт-роуд, из Кингстона и с Карнаби-стрит. Все делали заказы, просили, чтобы Карам поторапливался. Следующая партия прибыла из Индии через три недели после его возвращения в Лондон. Две тысячи моделей снова разлетелись в считанные дни. Такие продажи позволили Караму определить курс своего нового дела. Он чуть ли не каждый день звонил Калвант, заказывая ей ткани и умоляя не мешкать.

И все же, несмотря на успех, Карам старался сохранять бдительность и сначала брал только небольшие партии.

— Бхраджи, если дела обстоят так хорошо, почему бы мне не прислать сразу десять тысяч? — то и дело повторяла Калвант. — Для этого потребуется еще неделя-две, ты избавишь себя от пустой возни. Зачем есть помаленьку, если можно заказать комплексный обед, а? Давай, Бхраджи, не бойся — попируй на славу, затопи рынок, займись настоящим делом! Мы не выиграем гонку на черепашьей скорости. Чтобы преуспеть в торговле, нужно двигаться быстро, думать загодя!

Карам только нервно смеялся, понимая, что она права, тем не менее не торопился соглашаться.

— Нет, нет, слишком рискованно. Пришли мне три тысячи моделей.

— Бхраджи, кто не рискует, тот не пьет шампанского! Не переживай ты так. Давай хотя бы пять тысяч.

— Нет, это слишком. Три — в самый раз.

— Бхраджи, тебя ждет успех. Я посылаю четыре тысячи — вот увидишь, скоро будешь меня благодарить.

— Нет! Я не смогу расплатиться. — Карам зажимал трубку ладонью и начинал говорить тише: — Линия совсем плохая, я ничего не слышу! — И до Калвант доносилось лишь: — Бханджи? Бханджи, три тысячи, не больше, у меня нет денег… — после чего шли гудки.

Как и Сарна, она была мастером по части упрямства и могла стоять на своем до тех пор, пока соперник не сдавался. Карам видел, как Калвант с успехом применяет эту тактику в Индии. Они вместе ездили в Дели. Лавируя меж пешеходов, коров и рикш, они обошли все магазинчики в Чанди-Чоук, Карол Багхе и Ладжпат Нагаре в поисках всевозможных разновидностей марли. Калвант умудрялась выпросить скидки даже у самых решительных и злобных торговцев, пуская в ход удивительную смесь очарования, лести, вранья и обещаний.

Перед тем как они отправились по магазинам, она заявила: «Бхраджи, говорить буду я». Ему было стыдно за Калвант, когда та предложила хозяину лавки двадцать пять процентов от указанной цены за ткань. Карам с таким усердием дергал себя за уши, что скоро они покраснели и заболели. Конечно, он ожидал, что Калвант станет торговаться, но начинать с такой смехотворной суммы?! Все равно что милостыню просить! «Да нас примут за клоунов!» — так и вертелось на языке у Карама, однако свояченица велела ему помалкивать. Торговцы качали головами, закатывали глаза и бранились на чем свет стоит — Калвант оставалась спокойной как удав. Она разматывала очередной рулон ткани и внимательно изучала. Отобранные ею материи вскоре завешивали весь магазин, так что обслуживать других клиентов не представлялось возможным. Постепенно Карам понял, что она разыгрывает эту комедию нарочно — в каждом магазине повторялось примерно одно и то же.

Калвант исследовала ткань с серьезностью ростовщика, оценивающего бриллиант. Она поглаживала ее, определяла текстуру, просила вынести рулон на улицу, чтобы посмотреть цвет на солнце, и спрашивала, как материал красили. Кроме того, она позволяла себе коварные сравнения: «Хм-м… У Талочасона есть такая же в точности на пять рупий дешевле!» Или откровенно изобличала: «Красили в Джайпуре, да? Не годится. Мы ее уже покупали. Она вылиняла после первой же стирки! Люди принесли все обратно — лондонцы, они такие, своего не упустят. Пришлось избавиться от партии. Шесть тысяч моделей на свалку! Представляете, какие убытки мы понесли? Знаю, без ошибок в таком деле не обойтись, но у меня теперь ушки на макушке. Как вы можете продавать эту дрянь? Уберите». Калвант производила впечатление абсолютной уверенности и авторитета. Поэтому когда она повторяла свою цену — двадцать пять процентов от указанной, хозяин лавки понимал, что перед ним серьезный клиент, и отказывал с еще большим негодованием.

— Триста рупий за сто ярдов. — Калвант произносила цену таким тоном, будто сделка уже заключена.

— Нет, ни в коем случае! — Торговец тряс головой. — Так не пойдет, даже не думайте.

— Почему? Хочешь сказать, тебе дадут больше? Ха, кто на нее позарится! Да еще в таком количестве! Соглашайся, я же выгодные условия предлагаю.

Владелец магазина начинал размахивать руками или строго отвечал, чтобы Калвант прекратила шутить. В любом случае та делала вид, что обиделась. Она поднимала свое грузное тело и с шумом направлялась к выходу. Когда они с Карамом брались за дверную ручку, их останавливал вопль торговца: «Семьсот рупий!» Калвант замирала на месте. Потом медленно поворачивалась и изрекала: «Триста пятьдесят». Вот тогда-то и начинались серьезные переговоры.

Она снова входила в лавку и просила чаю.

— Ты же мне в сыновья годишься, — говорила Калвант, сменив грубый тон деловой дамы на сладкий лепет родственницы. — Разве сын не угощает родную мать чаем, когда она приходит в гости?

Тут же подавали чай и сладкое.

Карам пил и наблюдал, как разворачивается битва. Он всегда считал себя терпеливым человеком, но даже ему порой не удавалось спокойно высидеть долгий и скучный процесс заключения сделки. Поэтому он был очень благодарен Калвант. Она понимала основной принцип торговли: выгода — это всё. Стоило ей добиться хоть малейшей скидки, как Карам радостно подсчитывал прибыль.

У него ни разу не получилось угадать, на какой цене Калвант успокоится. Всякий раз она извещала его о решении громким хлопком в ладоши и велела резать ткань.

— Четыреста рупий за сто ярдов. Последняя цена. Договорились.

— Ты меня убиваешь! — угрюмо отвечал торговец.

— А ты меня грабишь! — восклицала Калвант, запихивая малаи пура в рот. За время спора она съедала горы сладкого.

— Это меньше себестоимости. Моя семья будет голодать. Мои дети выйдут на улицу и станут просить милостыню.

— Скажешь тоже! Это ты меня ограбил! — Она уплетала большой оранжевый ладу.

Некоторые торговцы отказывались даже смотреть на Калвант и ее деньги, словно то было ниже их достоинства. Самые коварные распоряжались сворачивать рулоны, тем самым показывая, что разговор окончен.

Тогда Калвант немного уступала:

— Четыреста пятнадцать.

Торговец будто и не слышал.

— Четыреста двадцать пять.

Иногда даже этого было недостаточно.

— Посмотри на меня! — Калвант била себя кулаком в грудь. — Я тебе как мать. Разве так обращаются с матерью? Грабят ее? Обдирают как липку? Хаи! Вот сыночек! Куда катится этот мир?!

Благодаря своим воплям она по крайней мере восстанавливала зрительный контакт.

— Забирай все! — кричала она, раскрывая сумку и вытаскивая «последние» деньги. — Четыреста пятьдесят! Хочешь забрать у меня все до единой рупии? Вот, больше ничего нет. Жалкий вор! Чего тебе еще от меня надо?! На, забери и кошелек тоже! Ограбь меня! — Калвант бросала сумку на кучу монет и бумажек. — Мне раздеться? Хочешь, чтобы я отсюда голой ушла?!

Такая тирада пронимала многих. Хозяин магазина велел продавцам резать и заворачивать ткань, а Калвант вновь становилась льстивой и сговорчивой.

— Что ж, можешь рассчитывать на дальнейшее сотрудничество с нами. У брата три магазина в Лондоне, он работает с Голландией, Францией и Германией. Надеюсь, в следующий раз ты предложишь нам цены повыгодней.

Иногда актерское мастерство Калвант не приводило к желаемым результатам. Она в гневе покидала магазин, бросив напоследок: «Прекрасно! Тебе же хуже! Не можешь продать шелковое белье голому махарадже! Я сделаю заказ в другом месте».

Карам никак не мог решиться на более крупный заказ. «Лучше жить на скромный доход, чем потерять большие деньги», — говорил он себе. Забирая груз из аэропорта Хитроу, он не раз слышал байки об оптовиках, которые закупили слишком много товара и теперь не знали, что с ним делать. Недавно фрахтовый агент Карама, Том Несбит, поведал ему свежую историю банкротства. «Дунман сошел с дистанции, — зловеще проговорил он. — Да, заказ шел несколько месяцев. Там сейчас одиннадцать тысяч предметов. — Он махнул в сторону огромного склада. — Лежат мертвым грузом уже две недели. Дунман их не забирает, потому что ему нечем платить. Да и что толку выкупать товар, который потом не сможешь продать? Бедный малый!» Эти сплетни вынуждали Карама осторожничать. Он не принял во внимание, что прогоревший делец торговал вовсе не тканями, а водяными пистолетами, собачьими ошейниками, абажурами в восточном стиле и прочей дребеденью. В его крахе Карам увидел спасительное предупреждение: пожадничаешь — пеняй на себя.

Эта же осмотрительность не дала ему открыть собственную лавку. До поездки в Индию он не нашел подходящего места, а после, когда подворачивалась возможность, откладывал сделку в долгий ящик и объяснял это недостаточной видимостью магазина, слабым потоком покупателей, дороговизной ремонта, аренды и прочего. Да, он мечтал прийти в свою лавку и сказать: «Это мое. Вот чего я сумел добиться». Эдакая личная историческая достопримечательность. Затраты не оправдывали себя. Карам прекрасно понимал, что выручит больше в качестве поставщика. Работа не особо ему нравилась, он даже не знал, как ее описать. Если спрашивали, Карам пускался в пространные объяснения: «Я оптовый поставщик магазинов дамского платья». Доктор, адвокат, фармацевт или чиновник — достоинство этих профессий можно передать одним словом. Разумеется, Карам был рад трудиться на самого себя, хотя это не повлекло ожидаемых перемен. Он не обрел чувства надежности и уверенности в своих силах, а остался тем же человеком с ворохом хлопот и переживаний.

20

Когда Сарна вошла в спальню, Карам сидел на кровати и читал историю Великобритании викторианской эпохи. Без тюрбана его поредевшие и поседевшие волосы спадали на плечи и спину. Голым он выглядел странно, точно зверек, лишенный панциря: мягкий и уязвимый. Даже не взглянув на мужа, Сарна принялась вытаскивать шпильки из все еще густых, темных и блестящих прядей. Недавно она стала подкрашивать тронутые сединой локоны на висках и шее. Карам наблюдал, как жена разбирает высокую прическу: сперва похлопывает ладонями по волосам, а потом осторожно разделяет их пальцами. Он загнул уголок страницы, на которой остановился, и положил книгу на колени.

— Ну и… э-э… — Он прочистил горло. — Как поживает Найна?

Сарна развернулась и сощурила глаза. С чего это он спрашивает о Найне? Свой интерес к ней он проявил лишь раз: когда настоял, чтобы она посещала языковые курсы в школе Мэри Лоусон.

— Надеюсь, ее английский стал лучше, — продолжал Карам. — Хоть что-то полезное привезет домой. Быть может, ей даже удастся применить свои знания в Индии.

— В Индии?! Она туда не поедет. — Шпильки с тихим стуком упали на туалетный столик.

— М-м-м… как же так? Ведь на ней никто не женился? — спросил Карам. — Через три недели ее виза закончится, разве за такое время можно найти мужа? — Он на секунду замолчал. — Я подумал, что ей лучше полететь со мной. Я собираюсь в Индию, чтобы сделать новые заказы.

— В этом нет необходимости! Времени еще полно. Свадьба состоится. — Сарна сделала глубокий вдох, чтобы подавить волну паники, поднявшуюся в груди. Она села на кровать боком к Караму. Ее пальцы задрожали. Слова Найны «Я все расскажу» зависли, точно гильотина, готовая в любой миг сорваться вниз. Каждый день Сарна жила под угрозой обезглавливания и в ужасе оглядывалась на постыдное лезвие. Она пыталась затупить острие дочерней правды. Своей добротой Сарна надеялась успокоить Найну, заглушала ее голос ласковыми словами и подарками. Она думала, что свадьба решит дело. Найна выйдет замуж, и ей придется молчать так же, как Сарне. Лишь ценой отказа от самой себя она обретет законное положение, которого у нее никогда не было и о котором она так мечтала. Замужем Найна не сможет угрожать матери, не рискуя при этом своей жизнью. Спасение близко… Только бы времени хватило!

Все обернулось не так, как рассчитывала Сарна. Несмотря на красоту Найны, мало кто хотел жениться на наивной деревенской девушке. Сарна продолжала верить, что нужно лишь подождать. Все устроилось бы само собой, если б не эта ужасная виза! На самом деле все могло уладиться и раньше, если бы Сарна так упорно не отсеивала семьи, заинтересованные в Найне. Она отклоняла любые предложения лондонцев или знакомых Карама. Это означало, что большинство претендентов даже не видели Найну.

Недовольная медленным продвижением дел, Сарна начала искать иные решения. Она слышала о людях, которые приезжали в Англию на короткий срок, а когда их визы заканчивались, растворялись в пригородах и вели незаконное существование. Но Карам никогда не согласится на такое. Другие покупали себе гражданство. У Сарны не было нужных связей и денег. Еще одна идея пришла ей в голову на прошлой неделе. Не очень надежная, запасной вариант. Теперь Сарна поняла, что это единственный выход.

Она боролась с собой, и Карам это почувствовал.

— Не переживай, — мягко произнес он. — Ты сделала, что могла. Хотя бы попыталась. Пусть Найна уедет.

Сарна услышала в его мягком тоне не нежность, а угрозу.

— Я не закончила! Еще есть время! Я… я все устрою.

— Время на что? — Он не знал, как образумить Сарну. — Даже ты не сможешь слепить жениха из воздуха. Давай будем реалистами. Пусть Найна возвращается домой. Лучше ей поехать со мной — в одиночку будет страшно и трудно.

— Не вздумай покупать билеты! — Сарна решительно расчесывала волосы. — Найна никуда не поедет. Я дала слово, что найду ей жениха, и я его сдержу. Не годится нарушать обещания.

— О, пустые разговоры! — не выдержал Карам. — Что можно сделать за три недели? Мир не изменится. Никто не возьмет ее в жены. Найна хорошая девушка, хотя… что-то с ней не так, верно? Я не хочу проблем с властями. Я не стану рисковать и не позволю ей жить здесь незаконно. Ты можешь спорить со мной, но не с законом.

— Не нужно ни с кем спорить. Все устроится.

— Как?!

— У меня есть план.

— План? — Ну конечно, у Сарны всегда что-то на уме. Мог бы и догадаться — не зря она так яростно барабанит пальцами по коленям, точно строчит на пишущей машинке.

— Да, он сработает.

Карам нахмурился.

— Я не стану нарушать закон. Если то, что ты затеяла — не брак, то через три недели девчонка полетит со мной в Индию.

— Это брак! — не унималась Сарна. — Только… не навсегда.

— Объяснись.

— А чего это ты вдруг заинтересовался?! — Она поднялась, сложила руки на груди и посмотрела на мужа сверху вниз. — Найна так долго гостит у нас, а тебе хоть бы что. И вдруг засуетился, забегал! Ты сказал, что это мое дело — так позволь мне самой все устроить. Держись подальше от Найны. Я что-нибудь придумаю, как всегда.

— Объяснись, — повторил Карам, так сильно сжав в руках книгу, что побелели костяшки.

Сарна ужаснулась при мысли, что если она не расскажет, то муж швырнет в нее книгой. Она начала осторожно подбирать слова:

— Есть у меня один кандидат для Найны — только чтобы получить гражданство. Потом мы подыщем ей хорошего жениха.

— Что?! Кто? — Эта женщина говорит загадками! Чушь какая-то. Кто ее надоумил?

— Надежный человек — честный, добрый. О нем никогда не узнают. Они быстренько поженятся, а потом… ну, понимаешь, разведутся. И все. Найна станет подданной Великобритании, и у нас будет полно времени, чтобы найти ей мужа.

— Ты с ума сошла?! Как тебе не стыдно!!! Брак — не игра. Нельзя шутить с чужой жизнью. Если женщина разведена… это конец! — Карам рубанул рукой воздух.

— Хаи, ведь никто не узнает! — настаивала Сарна, будто лишь это имело значение, словно даже о самом гнусном поступке можно забыть, скрыв его от глаз окружающих. Она ошибочно полагала, что не случится ничего страшного, если удастся сохранить тайну.

— Не будь такой наивной! Люди не дураки, с чего ты взяла, что они не узнают? Такой секрет быстро раскроется. Брак — не рукопожатие. Даже не думай об этом. Девочка возвращается в Индию вместе со мной. — Он дернул на себя одеяло, чтобы раскрыть разгоряченные ноги.

— Нет! — Сарна схватилась за сердце. Она только начинала узнавать Найну: как мило дочка прикусывала нижнюю губу, когда тревожилась, как щедро перчила еду в своей тарелке, как ее темно-зеленые по утрам глаза светлели за день, словно вбирали солнечные лучи. Примерно к полудню они становились почти такого же цвета, что и малахитовые серьги, которые Сарна купила в Кении. Нет, она не отпустит Найну. Ни за что на свете. Только не сейчас. И не так далеко.

— Нет? Легко тебе говорить! Кто согласится на фиктивный брак? Лишь идиот! Может, если ты заплатишь кому-нибудь… Впрочем, у нас нет таких денег! — Карам еще раз дернул одеяло — бесполезно. Его как будто пришили к матрасу.

— Я знаю человека, который поможет бесплатно и не проговорится.

— Кто это?

Сарна покачала головой:

— Какая разница? Просто доверься мне и не волнуйся. Я все устрою.

— О чем ты?! Я не потерплю, чтобы в моем доме творилось черт знает что! Если не расскажешь, я через неделю увезу отсюда Найну. — Карам, пошевелил пальцами на ногах.

— А если расскажу?

— Ну… — Карам осекся, — Тогда посмотрим…

Сарна уставилась ему прямо в глаза.

— Это Оскар.

— Оскар?! Он согласился? Как? Что ты ему сказала? Надеюсь, ты не снизила плату за комнату…

— Я еще ничего ему не говорила, но он точно согласится.

— Ох-хо, неужели? А если нет? Что, если он соберет вещи и съедет? Мне придется искать другого жильца. Ты об этом подумала?

— Он согласится. Оскар нам как родной…

— Ради бога, он — наш жилец! — перебил Карам. — Нельзя просить его жениться на твоей сестре, чтобы добыть ей гражданство, Так не делается! В конце концов, он может сообщить об этом куда следует.

— Не сообщит. — Сарна забралась в постель. — Он жил в этом доме пять лет. Слова грубого не скажет, всегда такой вежливый, милый. И он не съедет. Ему хочется остаться здесь. Не думаю, что Оскару есть куда пойти. Где грелка? Я просила Раджана положить ее в постель.

Так вот что жгло Караму ноги! Грелка посреди лета. Эта женщина живет в своем собственном мире.

— Ты дурно поступаешь. Нельзя впутывать чужих в семейные дела. Почему ты так отчаянно хочешь оставить Найну здесь? Только посмотри на себя: выдумываешь аферы, готова преступить закон — лишь бы она была с тобой. Почему?

— Найна — моя сестра! — Сарна снова выпрыгнула из кровати, — Хаи Руба! Я честная женщина, — Руки в боки, и она завелась: — Если я даю слово, то я его сдерживаю. И не забывай, я согласилась подыскать ей жениха ради тебя и твоего дела. Из-за тебя у меня сейчас столько хлопот, но я все сделаю сама. Ты даже не будешь знать, что происходит.

— Значит, я виноват? Мое дело?! Оно полетит коту под хвост, если я стану потакать твоим капризам. Ты хоть знаешь, сколько всего нужно для свадьбы? Это стоит денег. Кроме того, надо было заранее подать заявление — уже наверняка поздно. Им придется платить за свидетельство и бог знает за что. Когда я помогал Чаранду женить сына, накопилась кругленькая сумма — почти восемьдесят фунтов. Восемьдесят, подумать только! А развод? Думаешь, это бесплатно? И потом, не забывай: придется платить за настоящую свадьбу, если она когда-нибудь состоится. Без меня тебе не обойтись, а ты говоришь — не вмешивайся. Ну разве мы можем оставить Найну у нас, подумай!

— Я пообещала. Это мой долг. — Подбородок Сарны решительно взмыл вверх, как и ее голос. — Я заплачу за все и, если понадобится, продам драгоценности.

Карам отвернулся, жена не унималась:

— Все твои братья здесь. Почему же мне нельзя оставить сестру? Хочешь, чтобы я была одинока? Поверь, все получится. Мой план сработает, вот увидишь.

Будь на то его воля, Карам заткнул бы уши и велел жене замолчать. А он лишь опустил глаза в книгу — вдруг чтение поможет ему не слышать Сарну? Нет, он чересчур взвинчен. Решимость жены напомнила ему о словах Дизраэли, которые Карам прочитал незадолго до ссоры: «Гладстон мог убедить в чем угодно и других, и самого себя». «Какое полезное качество!» — подумал тогда Карам. Теперь он понял, что ошибался. Это скорее недостаток — чрезвычайно выгодный, аморальный и сокрушительный. Сарна до сих пор бранилась. Был только один способ ее угомонить — сдаться.

— Ладно, ладно, замолчи уже. — Он поднял руки, словно его арестовали. — Я все это слышал, и не раз. Учти, если не выдашь Найну замуж до первой недели июля, она поедет в Дели со мной. У тебя двадцать дней. Твои дела меня не касаются. Я не желаю в этом участвовать.

Оскар не мог их выручить, женившись на Найне, хотя Сарна сказала, что от него ничего не потребуется. Это изменило бы саму его суть. Он уже заметил, что его писательские способности медленно сходят на нет, если он принимает участие в историях, которые записывает. Оскар не хотел признавать этого, и не мог отрицать, что его рука дрогнула, когда ухо выхватило из речи хозяйки обязывающее «ты». Слова выходили из-под ручки кривыми и неразборчивыми, если за ними крылось вмешательство в жизненный сюжет Сарны. Например, так было в канун Рождества, когда Оскар пошел вместе с ней посмотреть на Оксфорд-стрит в праздничных огнях. Он вспомнил предательские строчки, которые начали менять его судьбу: «Ты помнишь, что он сказал…», «Ты ведь там был…» В тот день Оскар невольно сменил роль пассивного наблюдателя на активного. Взял на себя ответственность за происходящее. Поэтому-то Оскар и не хотел помогать Сарне. Слишком велик риск. Нельзя ставить на карту работу всей жизни только ради того, чтобы кому-то помочь. Каково ему будет без чужих историй? Нет, он еще не готов. Пусть даже ради Найны, чье скромное великолепие изменило цвет его снов и нарушило размеренный ритм жизни.

И все же в этих мыслях сквозила пустота поражения. Борьба внутри Оскара не прекращалась, а вся семья ждала его ответа: Сарна, вместо того чтобы говорить во весь голос, шептала и остальным велела не шуметь, словно тишина способствовала принятию быстрого и желаемого решения. «Ш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш!» Казалось, они жили в скороварке, которая то и дело свистела. Что-то готовилось в этом доме, и за Оскаром было последнее, определяющее действие. Сарна уже порезала, смешала в нужных пропорциях и приправила все продукты. Оскару оставалось только сказать «да» или «нет», — добавить соли, которая могла либо подчеркнуть аромат блюда, либо безвозвратно его испортить.

Оскар редко видел Найну. Если он заходил в комнату, девушка незаметно уходила, едва слышно ступая и опустив глаза. Они никогда не разговаривали, разве что обменивались неловкими приветствиями. Но в тех взглядах Найны, что Оскар успел поймать, он увидел истинную красоту. Она была похожа на отражение в ручье — вполне отчетливое, хоть и неуловимое. Найна всегда казалась Оскару недоступным чудом, и вот ее жизнь — в его руках. Как сказала Сарна: «Ты решать ее судьба, ОК. Она останется или уедет — ты решать». Однако от этого зависела и его собственная жизнь. В словах Сарны он почуял власть: в конце концов, она — хозяйка дома, безраздельная правительница. В такой щекотливой ситуации принять решение было еще труднее.

По мнению Сарны, услуга, о которой она просила, ничего ему не стоила: «ОК, ни головная боль, ничего — только подписать бумагу. И все». Как же ей объяснить, что автограф может стоить ему привычного существования? Сарна почему-то была уверена, будто угроза нависла над ее жизнью. Со слезами в голосе она поведала ему о своей беде: «Я пообещать. Я клясться, что устроить Найна свадьба. И поэтому я должна, должна! Она моя сестра. В Индии нет жизни. Если она страдать, я страдать. Если она уехать, я уехать!» Разве мог Оскар отвернуться, увидев ее отчаяние? Как же растолковать Сарне, что его разум терзают тысячи странных историй, словно насмешка над скучной жизнью архивариуса?

Раздумывая, принимать или не принимать участие в жизненном сюжете Сарны, Оскар чувствовал, как совершенно иная история разворачивается на его глазах. Она тяжело дышала за дверью мансарды, щекотала Оскара в душе, следовала за ним всюду запахом карри в одежде и подчас трепетала на стенах его комнатушки. Она хотела подчинить его себе, и чары становились все ощутимее. Оскар не мог отрицать радостного волнения, которое испытал, увидев собственное имя на цветной бумаге. Вместе с тревогой и сомнениями его охватило предчувствие чего-то хорошего. Перед ним открывались новые пути. Благодаря им Оскар почувствовал радость жизни. Он понял, что план Сарны поможет ему писать лучше, изменить положение вещей и наконец зажить по-настоящему.

Сейчас или никогда. Либо он станет частью истории, либо сгинет навсегда. Не думая более ни секунды, он бросился в гостиную. «Да, — проговорил он, задыхаясь. — Да, да, миссис Сингх. Я согласен».

Оскар и Найна поженились через две недели, 2 июля 1970 года. Несмотря на политику невмешательства, которой решил придерживаться Карам, в конце концов он все-таки взял на себя оформление документов. Разумеется, он же повез всех в загс и был вторым свидетелем на свадьбе. Церемония длилась несколько минут. Две подписи скрепили две судьбы.

Перед тем как поставить свою, Найна поглядела на Оскара. Впервые он посмотрел в ее глаза — малахитовые озерца светились благодарностью и облегчением. В один миг между молодоженами возникла связь. Как незнакомцы в толпе чувствуют единение, поклявшись в верности одной стране или футбольной команде, так мужа и жену сплотила надежда на лучшую жизнь.

Когда Оскар Невер выводил на свидетельстве свое имя, его постигло откровение: каково это — обозначать буквами собственное желание, а не просто переписывать мысли и чувства других. С последним завитком он ощутил обновление. На миг ему почудилось, что он подписал свидетельство не о браке, а о перерождении.

Оскар хотел еще раз заглянуть в глаза невесты, но она неотрывно смотрела на бумагу, как будто подписанный документ мог вот-вот исчезнуть. Найна тоже родилась во второй раз. Теперь по всем законам она могла начинать новую жизнь в Англии.

21

В то лето, сдав экзамены, Пьяри начала работать в «Индия крафт» на Оксфорд-стрит. Замужняя Найна теперь тоже могла найти работу и вскоре устроилась на фабрику «Филипс» в Тутинге.

Когда Пьяри принесла домой первую получку, Карам сидел в столовой и заполнял счета. Измученная работой и поездкой в душном метро, она рухнула на диван.

— Проголодалась? — Сарна отложила вязание. — Будешь бирьяни?

Дочь покачала головой.

— Нет? Ты перекусила по дороге?

— Я купила немного клубники. Мне сегодня заплатили. — Она вытащила из сумки конверт с деньгами.

Кровь прилила к лицу Карама. Он прекратил считать.

— Так и знала, — сказала Сарна. — Как можно работать весь день и ничего не есть? Твой питхаджи умирает от голода, когда приходит домой. — Она поглядела на Карама, который встал и забарабанил пальцами по каминной полке. — Ужин надо подавать не позже, чем через пять минут после его возвращения. Упаси бог, если я хоть на минуту опоздаю.

Словно услышав сигнал к действию, Карам заговорил:

— Да, работа тяжелая. Конечно, я прихожу голодный. Счета, счета, одни счета… Это не просто. — Он поднял со стола письмо. — Вот, например, за газ. — Многозначительно помахал конвертом. — На следующей неделе принесут за электричество, телефон, воду…

Сарна скорчила гримасу и бросила на дочь выразительный взгляд: «Опять он за свое!»

— Бесконечные счета… — Карам не смотрел на женщин, а печально разглядывал свое отражение в зеркале.

Пьяри взяла конверт. Почувствовав, что она собирается сделать, Сарна насупилась. Дочь встала и положила конверт на каминную полку:

— Вот, держи.

Карам удивленно почесал лоб, как будто не понял, что она имеет в виду. Сарна сложила руки на груди и смерила его злобным взглядом. Пьяри ушла в свою комнату.

Несколько минут спустя мать ворвалась к ней и захлопнула за собой дверь.

— Хаи Руба! — громко прошептала она. — Вот идиотка! Зачем ты это сделала?!

— Что? — Пьяри была тронута маминой заботой.

— Отдала питхаджи всю получку! Зачем? Этот скряга теперь будет сосать из тебя все до последнего пенни. Видела, как он осушает стакан ласси? Вот и твои карманы точно так же опустошит. Старый жадный… хаи! — Сарна хлопнула себя по лбу. — А ты? Как миленькая отдала ему все деньги! Разве так делают?

— Все хорошо, ми. Теперь-то какая разница? — Пьяри неторопливо намотана косу на руку.

— Неужели? Хаи Руба, ты разве не понимаешь? Он каждый месяц будет ныть о счетах. И что тогда?

— Э-э… наверно, я просто отдам ему деньги.

— Ну и ответ! О Руба! Зачем я родила таких детей? Совершенно бестолковые! Вы с братом одинаковые, все время на стороне отца. Вам и в голову не придет поделиться с матерью, да? Я столько всего для вас сделала — и вот благодарность! Каждый пении попадет в руки этого скряги! Ты хоть знаешь, на что я ради тебя пошла?! Знаешь, как я страдала?

Поняв причину маминого гнева — деньги достались не ей, а отцу, — Пьяри от изумления выпустила из рук косу.

— Могла бы не все ему отдавать! — Ярость скребла Сарну по щекам и горлу. — Вытащила бы из конверта несколько фунтов — он бы не заметил. Но нет, тебе такое и в голову не пришло! Вот и будешь теперь гнуть спину, чтобы набивать его карманы!

Сарна была права. В день своей получки Пьяри вернулась домой под отцовское ворчание: мол, в машине нужно поменять тормозные колодки. Еще через месяц Карам пожаловался на дорогой бензин. Потом Пьяри стала молча класть деньги на каминную полку, чтобы избавить отца и себя от неприятных разговоров.

Решив, что Найна не должна угодить в ту же самую ловушку, Сарна ждала на улице в первый день ее зарплаты.

— Давай-ка их лучше мне, — сказала она и забрала деньги. Позже, когда Карам заметил, что Найна уже отработала месяц и ей должны заплатить, у Сарны был готов ответ:

— А ей заплатили. Я все отложила на свадьбу.

— А… — Карам огладил бороду. — Э-э… Найна должна взять на себя и часть платы за дом. Цены-то растут.

— Тебе что, мало нашей дочери?! Ты и мою сестру решил ограбить?

Тайный брак Найны и Оскара послужил своего рода толчком для пышного расцвета индийского матримониального рынка. Семья Сингхов завертелась в водовороте кармаи, менди, чура, чуни, свадеб и репетиций. Со всех сторон, подобно конфетти, на них сыпались приглашения на помолвки к всевозможные предсвадебные ритуалы, когда невесту расписывают хной, украшают браслетами и покрывают вуалью. Сарна, едва перестав волноваться из-за гражданства Найны, снова встревожилась: «Хаи, всех хороших мальчиков разберут!» Она с жалостью смотрела на Пьяри: «А когда придет твой черед, даже плохих не останется…»

Однако в присутствии Персини она забывала о своих тревогах за будущее дочерей и хвасталась, сколько замечательных женихов у нее на примете — выбирай любого.

— Недавно приходил один, — говорила Сарна. — Сикх, стоматолог, очень прилично зарабатывает.

— О, Рупию тоже на прошлой неделе познакомили с чудесным мальчиком, — не оставалась в долгу Персини. — Шесть футов три дюйма, отец — банкир, семья дважды в год ездит в Индию.

Сарна тут же поднимала ставки и надменно отвечала:

— Я не тороплюсь избавляться от Пьяри, а Синдер покоя не дает со своим сыном. Видела его? Белый как молоко, на него работает четырнадцать человек! Водит «мерседес».

Брови Персини взмывали вверх, и она принималась описывать очередного знатного жениха Рупии. Сарна, мать двух дочерей, которыми можно было бахвалиться, быстро ставила ее на место:

— А на Найну предложения сыплются со всех сторон! Я подумываю о старшеньком Сагу — у него научная степень по оптометрии, собственная клиника, живет в трехэтажном доме с четырьмя ванными!

Персини вновь вскидывала брови — точно две китайские шляпы взлетали в воздух и, поверженные, падали обратно на землю.

Как-то за ужином Сарна снова принялась ворчать о будущем девочек.

— Да хватит так суетиться из-за ерунды! — не выдержал Карам. — Ты делаешь из мухи слона. Времени еще много, и женихи найдутся, не переживай. Она сначала должна получить степень. — Он указал ложкой на Пьяри. — А потом посмотрим.

— Надоел ты со своими степенями! — фыркнула Сарна. — Хаи Руба, Пьяри же девушка! Для нее важно одно — достойная семья, гарантия любого счастливого брака. Образование Пьяри может показаться изъяном, а не достоинством. Темнокожая и чересчур умная — кто на такой женится?

— У других ведь получается. Даже Персини умудрилась найти жениха для своей привереды, так что успокойся, — возразил Карам.

— Что? Когда? Кого? Где? О-о-о! Не может быть! — Сарна уронила острый зеленый перчик, который хотела съесть.

— Да, похоже, все решено. Сукхи сказал мне это вчера вечером, когда мы играли в карты. Он говорит…

— Так и знала! — перебила Сарна. — Я чувствовала: у этой Персини что-то на уме! Она была такой довольной в гурудваре. Как же я не догадалась, что она выкинет очередной фокус!

— Фокус?! О чем ты? Они ищут жениха уже почти год. Как бы там ни было, парень, кажется, достойный. Врач из зажиточной семьи.

— Нет, — глухо отозвалась Сарна, словно упрямое отрицание фактов могло что-то изменить. Между ней и Персини существовала негласная гонка — кто быстрее найдет мужа для Найны и Рупии. Досаднее всего было то, что Сарна узнала о победе соперницы не первой. — Нет, Джи. Быть этого не может.

— Это так.

— Что за семья? Мы их знаем?

— Я слышал о них, хотя лично не знаком. Они не посещают нашу гурудвару.

— Тогда какую же? — Сарна поджала губы.

— Насколько мне известно, они вообще не ходят в храм. — Он не сумел заглушить осуждение в голосе.

Все за столом — Раджан, Пьяри, Найна и Сарна — изумленно поглядели на Карама. Оскар, которого тоже пригласили поужинать, наблюдал за ними с интересом.

— Ха! — Сарна хлопнула по столу. — Так и знала! И что это за семья, говоришь? Они стриженые сикхи? Да? — спросила она таким тоном, точно это была какая-то ужасная болезнь, не иначе.

— Я не знаю. — Карам положил себе еще одну роти. — Давным-давно я слышал, что его отец обрезал волосы. Наверно, сыновья тоже.

— Отец! Хаи Руба! Ну точно — стриженые. — Сарна подняла стакан воды, как будто хотела выпить за это чудесное открытие, и с жадностью осушила.

— Ну, нам бы вообще помолчать. Посмотри на своего сына. — Карам бросил взгляд на короткие волосы Раджана.

— На моего сына? Это твой сын! — Раджан спокойно ел, по всей видимости, совершенно равнодушный к тому, что родители его не признают. — Он всегда мой сын, когда сделает что-нибудь не так. А если есть возможность похвастаться его экзаменами, то он сразу же становится твоим. «О, девять пятерок, мой сын получил девять пятерок!» И вообще, для мальчиков длинные волосы не имеют такого уж значения. Многие его ровесники постриглись, это уже стало нормой. Но ходить без тюрбана в твоем возрасте! — Сарна покачала головой. — Никуда не годится. Кто эти люди? Ты так и не сказал. Имя у них есть?

— Их зовут Чода. — Семей с таким именем было очень много, и Карам надеялся, что без более подробных сведений жена не догадается, о ком речь. Он сам понял только после разговора с Мандипом, Карам вчера подвозил брата домой с семейного ужина, на котором Сукхи объявил о помолвке, и Мандип сказал: «Ты хоть знаешь, с кем мы породнимся? С Чатта Чодой». Карам не поверил своим ушам. Этот Чода?! Волосатый Чода?

— Отца зовут Чатта Чода, — сказал он Сарне. Она выпучила глаза и раскрыла рот.

— Хаи, хаи! Нет! Хаи, хаи! Ох-хо-хо! — заверещала она от ужаса и восторга.

— Это его настоящее имя? — спросил Раджан.

— Настоящее или нет, так его зовут.

— Почему? — хором спросили дети.

— Это длинная история.

— Расскажи им, — заговорщицки прошептала Сарна. — Пусть знают, как твои родственники подпортят наше доброе имя. Хаи Руба, кто бы мог подумать, что однажды мы породнимся с такими богохульниками! Расскажи им. — Она и сама хотела услышать эту байку, освежить в памяти все подробности, чтобы при удобном случае ее повторить — а он подвернется скоро, уж она постарается.

— Не стоит.

Это была гнусная история о вспыльчивости и неуважении. Карам не желал сообщать детям, что сикхи вообще на такое способны. Что подумает Оскар? Он почти ничего не слышал о сикхизме, а рассказ о Чатте Чоде — не лучшее знакомство с религией. И хотя в этой истории были куда более страшные эпизоды, нежели тот, после которого Чатта Чода получил свое прозвище, Карам не хотел говорить даже о нем. Было нечто тревожащее и отвратительное в преступлении, совершенном одним из членов сикхского сообщества.

— Ну почему, Джи?

Карам покачал головой.

— Если ты не расскажешь, кто-нибудь другой разболтает.

Сарна была права. До свадьбы Рупии семья Сингхов узнала несколько версий жуткой истории о будущем свате.

Чатта Чода обкорнался прямо на большом семейном празднике в Каунти-Холл, на свадьбе родного брата. Стоял теплый летний вечер, но Балрадж Чода (так его звали до судьбоносной стрижки) был не в духе. Он переживал из-за того, что не получил стипендию на написание докторской диссертации. Зал пестрел красками: точно диковинные бабочки, по нему порхали женщины в разноцветных вышитых сари и роскошных драгоценностях. Кто-то играл на тамбурине, а несколько девушек пели песни о любви. Мужчины в костюмах и цветных тюрбанах переминались с ноги на ногу. Невеста и жених обменивались застенчивыми взглядами. И только Чода никак не мог проникнуться праздничным настроением.

— Эти тюрбаны — наше проклятие, — сказал он другу. — Они мешают народу развиваться. Мы должны от них избавиться.

— Что ты, без тюрбана мы станем как все! — возразил тот. — Подумай, никто не сможет отличить нас от индусов, джайнов или мусульман. Британцы ни за что не разберутся. Для них все коричневые одинаковы. — Остальные согласно закивали.

— Ты прав, — сказал Чода. — Для них мы все чужеземцы. А те, что со смешными шапками и длинными бородами, — так и вовсе подозрительные типы. Они думают, что мы самые отсталые. И все из-за тюрбанов. — Он пихнул свой черный головной убор.

— Тюрбан — наш хранитель. Он нас отличает, — вмешался кто-то. — Гуру Говинд Сингх придумал его, сделав частью национального сознания. Он повелел, чтобы сикх всегда был узнаваем в толпе.

— Узнавание — это одно. — Чода развел руки в стороны, как те, кто выступал в уголке оратора в Гайд-парке. — А презрение — совершенно другое. Тюрбан привлекает к нам вовсе не то внимание, какое должен. Мне надо быть в десять раз лучше любого несикха, чтобы добиться такого же отношения. Надоело. Хватит! Важно не то, что на голове, а то, что в ней.

Кто-то неуверенно кивал, в основном же люди не одобрили слов Чоды. Даже позвали грантхи, надеясь, что он рассудит спорщиков. Священник один из немногих на празднике носил традиционное платье. На нем была кремовая пайджама и серая шаль на плечах. Все притихли, когда мудрец заговорил:

— Сын мой. — Он оценивающе оглядел Чоду с головы до ног, его черный костюм и красную гвоздику в петлице. Если не считать тюрбана, никто не узнал бы в нем сикха. Даже браслет кара был надежно спрятан под белой манжетой рубашки. — То, что у тебя на голове, символизирует то, что в ней. Да, сын мой, когда люди видят тюрбан, они сразу же понимают твои ценности: честность, равенство, силу и добродетель. Головной убор напоминает им и тебе о том, как нужно жить. Если ты его снимешь, то потеряешь моральные устои сикхов и перестанешь быть человеком.

Согласное бормотание донеслось из толпы. Священник устремил свой бордовый тюрбан в сторону стола, где накрывали праздничный ужин. Он не ожидал, что кто-то осмелится ему перечить.

Чода понял это и бросил вызов:

— Я не согласен, грантхи-джи.

В ту же секунду желудок мудреца издал воинственный клич: «Все готово, пора есть!»

— Что-что? — Вопрос относился к обоим «собеседникам». Грантхи не знал, кому уделить внимание в первую очередь: собственному желудку или Чоде.

— Тюрбан не делает нас лучше. Он даже не означает, что я хороший человек. — Чода выпрямился во весь рост — пять футов и семь дюймов. — Такой ответ не годится, особенно в Англии. Наш головной убор стал всего лишь символом, без которого можно легко обойтись, ведь что бы за ним ни стояло — наши чувства, убеждения, вера, — все равно останется при нас. — Чода знал, что выходит за пределы дозволенного. Он уже чувствовал, как атмосфера накаляется: мужчины-сикхи чрезвычайно темпераментны.

Грантхи несколько раз моргнул, огладил седеющую бороду и незаметно переступил с ноги на ногу, чтобы утихомирить желудок: даже громкий голос Чоды не мог его заглушить. Потом священник издал неуверенный вздох, который набожные люди считают признаком глубоких размышлений. У него не было настроя вести подобные разговоры. Он только что закончил читать вслух Грантх Сахиб, а это нелегкая задача. Горло першило, колени подгибались. Аппетитные запахи манили к столу. А этот юнец расспрашивает его о значении тюрбана. Грантхи огляделся. Где же его отец? Родственник, дядя? Кто-то ведь должен угомонить мальчишку! Все вокруг праздновали, а собравшимся в этой части зала не терпелось поставить наглеца на место. Однако они помалкивали в ожидании мудрых слов грантхи — голоса разума.

— Юноша, хороший сикх выглядит как настоящий сикх. Мы должны следовать добрым примерам. Наше платье — символ религии. Наша религия — наша честь. Не позволяй невеждам ставить ее под вопрос. И не позорь нас подобными разговорами.

— Кхалса — избранники Господа, да пребудет победа с ним! — завопил кто-то. Гости услышали этот крик и стали оборачиваться.

— Откликнувшийся да будет благословлен! — громко отозвался грантхи, и все в зале прокричали:

— Истинно имя Бога!

Грантхи поклонился, словно благодаря публику за выступление. Чода был в гневе. Да что этот священник может знать о ношении тюрбана в Англии? Старика наверняка привезли из Индии сразу в храм. Там он жил и работал. Его кормили и одевали. Люди приходили к нему, чтобы найти убежище от внешнего мира. Грантхи жил в этой стране, не будучи ее частью. Он почти не знал английского, и все же ему хватило наглости встать и проповедовать свои устаревшие истины. Что, черт подери, ему известно?! Ровным счетом ничего. Грантхи-джи не приходилось быть единственным мальчиком в классе, у которого на голове какая-то чудная шляпа. Он никогда не переживал из-за университетских девчонок, обходивших его стороной — еще бы, ведь эти страшные индийцы годами не бреются! Священник не сидел на собеседованиях, размышляя, на что обращает внимание работодатель: на его странную бороду и тюрбан или на успехи в учебе. Все эти воспоминания горячей волной поднялись в груди Чоды, и он восстал.

— Ваши слова ничего не значат. Если я состригу волосы, то останусь точно таким же человеком, только с шансами на успех в этой стране. Спорить бессмысленно. — Он гордо вскинул подбородок, и галстук затрепетал на его груди, точно птица перед взлетом.

Зал огласили гневные крики, многие замахали кулаками. Со стороны казалось, будто люди танцуют бхангру под ритм тамбурина.

Подлетел отец Чоды и попытался разнять недовольных.

— Хватит! — кричал он сыну. — Это же свадьба твоего брата! Выбери другой день для ссор! — Младший всегда во всем сомневался и ввязывался в драки.

Чода и не думал останавливаться. Он уже вошел во вкус, и бурное недовольство окружающих, словно ураган, тащило его дальше по пути протеста.

— Питхаджи, мы просто разговариваем. Что тут плохого?

— Поболтаете в другой раз. — Отец взял Чоду за руку и попытался увести подальше.

— Вот и хорошо. — Грантхи вновь обратил взгляд на стол.

— Ты ничего не понимаешь! — вырывался Чода.

— Имей уважение!.. Во имя Вахегуру, успокойся… О Руба, спаси нас!.. Подумать только, и это сегодняшняя молодежь… — Со всех сторон на них сыпались упреки и мольбы. Чоду схватили.

Он освободился и заорал:

— Что?! Как это понимать? Почему нельзя спокойно поговорить о вере — все сразу оскорбляются?!

Грантхи воздел руки и призвал собравшихся к спокойствию. Гости были так разгорячены, что даже не заметили его жеста, продолжая кричать и махать руками.

Чоде не было до них дела, он накинулся на священника:

— Следовать добрым примерам, говорите? Да что вы понимаете! Ваши примеры годятся только для гурудвары! А снаружи надо приспосабливаться. — Он показал на окна. — Нельзя сидеть в храме и проповедовать образ жизни, который давным-давно устарел! Если мы не откроемся новому миру, с нами не будут считаться!

Чей-то кулак опустился на плечо Чоды, но он не заметил. Женщины кричали:

— Это же свадьба твоего брата! Угомонись!

Он их не слышал. Годами копившийся гнев выплеснулся наружу.

— Я вам покажу!

Чода бросился к кухне, расположенной в другом конце зала.

Там под возмущенными взглядами женщин, накрывавших на стол, он сорвал с себя тюрбан и швырнул в сторону. Затем, отыскав какой-то пропахший луком нож, принялся за волосы. Почти в тот же миг ветер влетел в открытые окна кухни — словно Господь испустил жалобный стон. Он подхватил локоны Чоды и разметал по всей комнате. Волосы упали в большие кастрюли с далом и чунной, кипевшие на огромных газовых плитах. Угодили прямо в открытые мешки с рисом и мукой, забились в щели между разделочными столами, полками и холодильниками. Они покрыли все гарниры и десерты, которые должны были попасть на свадебный стол.

Женщины всполошились, забегали по кухне и стали ловить чатта — волосы Чоды, — чтобы те не попали в остальные блюда. Мужчины столпились вокруг злоумышленника и попытались забрать у него нож. Сзади, в дверях, стояли потрясенные бабушки и взбудораженные дети, мечтая хоть одним глазком увидеть происходящее. Грантхи-джи обомлел, аппетит пропал, стоило ему обнаружить своеобразную «заправку». Наконец Чода поднял голову. Клочья искромсанных волос обрамляли его лицо. Гвоздика выпала из петлицы, и ее лепестки рассыпались по полу, похожие на капли крови.

— Смотрите! — Он потряс кулаком. — Вот вам и честь без всякого тюрбана! Теперь я смогу добиться успеха. Вы увидите, что можно быть хорошим стриженым сикхом! И тогда съедите свои слова.

С этим он покинул свадьбу.

Отец Чоды упал на колени от стыда, мать завыла, а братья и сестры съежились под осуждающими взглядами свидетелей преступления. Жених и невеста не осмеливались смотреть друг на друга — ничего хорошего такая свадьба предвещать не могла. Родственники как один кляли Чоду. Все были потрясены и возмущены его варварским поведением. У каждого имелась собственная теория, почему это произошло. Кто-то утверждал, что дело в чрезмерной образованности — этот умник решил, будто он лучше других. О чем только думал отец Чоды, поощряя сына в получении степени? Всякий ученый заслуживает подозрения. Надо же, винить тюрбан в своих бедах — какое вероломство!

Другие говорили примерно следующее: эта страна — чересчур свободная, молодым трудно обрести необходимый баланс, и подобные вспышки безумия неизбежны. Как жаль, у мальчика такие достойные родители! Хуже всего, что это приключилось на свадьбе. Люди не скоро забудут выходку Чоды… хорошо, хоть волосы отрастут. Может, еще не все потеряно…

А тем временем на кухне женщины, ответственные за угощения, выбирали волосы из еды. Они трудились над кастрюлями, подносами и сковородами, вытягивая волосок за волоском, пока их спины не заболели, а в глазах не потемнело от долгого и мучительного поиска черных прядей святотатства. Стоило им подумать, что одно блюдо спасено, как всплывал еще один «осквернитель». Разве у людей бывает столько растительности на голове? Неудивительно, что ум Чоды помутился — груз-то нешуточный!

Несмотря на их старания, все, кто ел в тот вечер в Каунти-Холле, находили у себя в тарелках черные волоски. Каждый хотя бы раз вытащил изо рта длинную черную нить, и Чода явно оставил у них во рту дурной привкус.

Надо сказать, что последствия его проступка не ограничились тем вечером. Люди были потрясены, сообщество осквернено, грантхи и старейшины почувствовали себя беспомощными. Да и праздничный зал долго не могли привести в порядок. Подобно бледным линиям истории, которую нельзя стереть, волосы появлялись всюду. Несколько лет то один, то другой гость Каунти-Холла вылавливал их из своей тарелки, а те, кто знал о случившемся, думали про себя, не Чодины ли это локоны.

— Однажды на какой-то свадьбе я тоже нашел в дале волос, — с отвращением сказал Раджан, когда впервые услышал эту историю.

— И я! — воскликнула Найна. — А ведь с той поры прошло больше тридцати лет!

— Ну скорей всего это был твой собственный, — заметила Пьяри, поглядев на густую копну сестры — чересчур пышное и неказистое обрамление ее нежного личика. — Это не могут быть волосы Чоды, что за глупости?

— Почему нет? — возразил Раджан и начал считать: — Если в среднем у человека сто тысяч волос и в тот вечер Чода отрезал примерно столько… Наверняка их там еще много.

— М-м-м… — Пьяри пожала плечами. — Это было слишком давно.

— И что? Волосы не испаряются и не сгнивают. Это ужасно живучая штука. — Раджан опустил учебник. — Они целы и невредимы даже тогда, когда все тело уже разложилось.

Остались ли волосы Балраджа в Каунти-Холле тридцать лет спустя — спорный вопрос. Но его имя они преследовали повсюду: Чатта. До конца жизни Чоду узнавали по волосам, которые он когда-то отрезал.

Убежав со свадьбы брата в тот роковой день, он поклялся, что добьется успеха. И сдержал слово. Ему везде сопутствовала удача: то грант получит, то докторскую защитит, то награду вручат. В научном сообществе Чода сделал себе имя благодаря участию в разработке препарата, улучшающего мужскую потенцию, «Виагры» шестидесятых под названием «Осопотент», Так он и сколотил свое состояние. О нем то и дело писали в прессе. Сменялись грантхи, а газетные вырезки о последних достижениях Чоды регулярно приходили на почтовый ящик гурудвары (никто не знал, кто их посылает, а когда спрашивали Чоду, он отрицал). Через много лет его успех перевесил чашу весов, и люди чаще говорили о богатстве стриженого сикха, нежели о его дурном поступке. Когда Чода стал признанным ученым, сообщество вновь прониклось к нему уважением. Индийцы купались в лучах его славы и приговаривали: вот блестящий пример сикха, добившегося успеха в Англии. Со временем паршивая овца перестала быть таковой и смотрелась вполне пристойно в свете софитов. Обвинения в адрес Чоды смягчились, теперь его называли «современным человеком». Эти перемены означали, что блудного сына с радостью приняли бы обратно в сообщество, если бы он раскаялся и захотел вернуться. Но он не захотел. Чода продолжал стричься, и его отношения с сикхизмом были прохладные. Однако и стать истинным англичанином ему не удалось: вложив все силы в попытку интеграции, он слишком много думал о ней, чтобы спокойно пожинать плоды.

Сарна радовалась, что на семью Чоды до сих пор смотрят сквозь призму его старой выходки. Менее приятным было то, что люди все-таки восхищались его мировым успехом. Они с заметным трепетом упоминали его награды, трехэтажный дом в центре Лондона, четырех взрослых сыновей и газетные статьи о достижениях. Сарна же больше любила поговорить о недостатках этого семейства.

В четверг вечером на протяжении всей программы новостей она ерзала, непрерывно теребила полу камеза, то и дело клала ногу на ногу, а маленькая мышца на ее челюсти дрожала, точно Сарна жевала резинку. Ей не терпелось посплетничать о промахе Персини. Когда новости кончились, она тут же завелась:

— Хаи, когда я думаю, что натворила эта камини…

Карам поднял палец:

— Ш-ш-ш! Прогноз погоды.

Сарна впилась ногтями в подлокотник. Пьяри и Найна, которые сидели на полу возле дивана и вышивали одну блузку, еле сдержали смех.

— Хм, завтра снова тепло. Двадцать шесть градусов, — сказал Карам, как будто все остальные не слышали прогноза, и взял газету.

— Я просто вспомнила, что эта камини назвала мужа Рупии «высококвалифицинным», — наконец выпалила Сарна.

— Высококвалифицированным, — поправил ее Карам.

— Я только повторяю, что она сказала. Персини всем твердила: «Будущий муж Рупии должен быть сикхом из приличной семьи и с высшим образованием». Ха! И кто ей достался? — Сарна принялась загибать пальцы: — Ни тюрбана, ни бороды, ни семьи. Видать, она совсем отчаялась.

— Ну, может, у него другие достоинства. Ты же ничего о нем не знаешь. Он наверняка порядочный человек — доктор все-таки.

— Порядочный! Ха! Эта женщина из всего хочет извлечь выгоду. Я лишь пытаюсь понять, что она нашла в нем. Никак не разберу…

— Очень выгодно иметь в семье доктора.

— Он не врач, — вмешалась Пьяри.

— То есть как? — Сарна в нетерпении наклонилась ближе к дочери. Даже Карам выглянул из-за газеты.

— Он профессор, преподает химию в университете, кажется. — Пьяри не отрывалась от рукоделия.

— Я так и знала! Это в ее духе — разболтать всем, что он доктор, а на самом деле…

— Он и есть доктор. У них вся семья очень образованная, — снова раздался голос из-за «Таймс».

— Но ненастоящий! Наверняка зарабатывает меньше остальных. Преподавателям много не платят. Учитель и врач — не одно и то же, Персини прекрасно это понимает. Вот и помалкивает.

— Ты ведь с ней не разговаривала! — Карам раздраженно зашуршал газетой. — Вот увидишь, скоро все прояснится. Такое не утаишь.

— О, если постараться, скрыть можно все что угодно, Персини в этом деле мастерица, точно тебе говорю! Сукхи тоже ничего не сказал. А ты-то откуда узнала? — спросила Сарна у дочери.

— От Рупии. — Пьяри едва удержалась, чтобы не вгрызться в ногти. Она пыталась отрастить их с тех пор, как увидела аккуратные матовые овалы на пальчиках Найны.

— О-ох! Когда?

— В воскресенье, в гурудваре.

— Хаи Руба! Вот тебе на! То есть ты узнала о помолвке раньше питхаджи? И ничего мне не сказала?!

— Она попросила никому не говорить, пока родители не объявят о свадьбе, — Пьяри заправила прядь волос за ухо. Бордовая подкладка выглянула из-под ее серого камеза.

— Чудесно. Спасибо тебе огромное. Другие девочки все рассказывают своим мамам, а эта пудрит мне мозги! Что за дочь я вырастила, хаи Руба! Бестолковщина! Если бы ты что-нибудь открыла Рупии, она бы в ту же секунду доложилась матери!

«А я бы ей ничего и не сказала», — подумала Пьяри.

— Я для тебя все делаю и что получаю взамен? Ты даже со мной не разговариваешь!

— Она попросила меня молчать. — Пьяри отложила вышивку. — Я ей пообещала.

Сарна покачала головой:

— Обещания, данные чужим людям, ничего не значат для матери и дочери. Между нами не должно быть секретов.

Пьяри изумленно уставилась на Сарну. Вот так лгунья! Между ними вечно были ужасные тайны. И все же Пьяри чувствовала за собой вину. Пусть мать сейчас не права, суть ее недовольства справедлива: у них какие-то странные отношения, чего-то не хватает. Да, они любят друг друга, хотя не могут в этом признаться, между ними нет доверия и понимания. Глаза Пьяри наполнились слезами. Она вытерла их косой.

Карам выглянул из-за газеты.

— Принеси мне чаю, — мягко произнес он, увидев, что дочь расстроена.

Пьяри с благодарностью поглядела на него и вышла из комнаты. Найна отправилась следом, оставив рукоделие на полу.

— Все нормально? — спросила она, легонько дернув сестру за косу.

Пьяри поставила на плиту чайник.

— Ты же знаешь, какая у нас матушка, — сказала Найна.

— Да, привыкла уже, — Губы Пьяри дрожали. Она бросила в чашку пакетик.

— Она просто невыносима. — Найна взяла ее руку и стиснула.

Теперь при сестре она всегда называла Сарну «матушкой» вместо «бханджи» или «бибиджи» — курсы английского придали ей уверенности, и она часто приправляла им пенджабский. К тому же слово «матушка» отражало их истинную связь, хотя звучало старомодно и даже шутливо. Недавно Найна начала говорить так при Сарне. Насмешливо-серьезное и одновременно безропотное «Да, матушка» раздавалось в ответ на любую ее просьбу. Сарна не возражала, и Найна попробовала сказать это при Пьяри и Раджане, а однажды рискнула и при Караме. Напряжение, вмиг возникшее между домашними, рассеяла Пьяри, «Да, матушка», — повторила она точно таким же голосом.

22

— Оскар уехал, Джи. ОК уехал! — Сарна вошла на кухню с запечатанным белым конвертом в руке. Ее голос дрожал. Найна прекратила мыть посуду, а Пьяри — вытирать чистые тарелки, Раджан вышел из своей комнатки и встал в дверях, нахмурившись.

— Он уехал, — повторила Сарна, — Уехал.

Несколько секунд все молчали, только звук льющейся воды нарушал тишину: звонкий предвестник несчастья.

— Закрой кран, — велел Карам.

Найну охватила тревога, как будто это она была во всем виновата. Они с Оскаром выполнили все необходимые условия для того, чтобы она получила гражданство, а неделю назад их брак был признан недействительным. Обеспечив Найне свободу, Оскар ушел. Подобно камню, погрузившемуся на дно глубокого озера, в нее проникло раскаяние. Она должна была уехать. Так нет, она осталась и ждет, когда кто-нибудь другой возьмет ее в жены. Они даже не попрощались, Найна не успела поблагодарить Оскара. Ее малахитовые глаза сияли признательностью, но ни слова не сорвалось с губ. Найна лишь улыбалась в его присутствии, показывая, как ей приятно и радостно быть рядом.

— Я чувствовала: с ним что-то неладно, — сказала Сарна. — Вчера днем он ушел, ночью так и не вернулся. Сперва я подумала, может, он пришел поздно, мы спали и не слышали. А Оскар не показывался. Я хотела подняться к нему в обед да позабыла — забегалась совсем. Сейчас понесла мухти, постучала в дверь — никто не ответил.

— Может, он еще вернется. Уехал куда-нибудь, — предположил Карам.

— ОК никогда не пропадал, питхаджи. Он всегда дома, тем более по ночам, — сказал Раджан.

— Его точно нет, говорю тебе. — Сарна помахала конвертом. — Я нашла это в мансарде.

— Ты туда заходила?

— Ну, он же не ответил, и мне пришлось… — начала оправдываться Сарна. — К тому же это каш дом, а он всего лишь жилец.

— Был им. — Раджан указал на конверт.

— О чем говорится в письме?

— Не знаю, еще не читала. Написано «Для мистера и миссис Сингх». Когда я увидела это, сразу поняла, что Оскар уехал — иначе стал бы он оставлять нам это?

Карам взял конверт и вскрыл. Внутри оказалось короткое письмо и несколько десятифунтовых купюр.

— Хм-м. — Карам попытался изобразить равнодушие, но все увидели облегчение в его глазах и одобрение в едва заметной улыбке. — Он оставил нам плату за три месяца, потому что не предупредил заранее о своем отъезде.

Сарна с завистью посмотрела на деньги и пожалела, что не заглянула в конверт сама.

— Что там написано, Джи? — Она пододвинулась ближе к Караму. Когда вся семья была в сборе, на кухне становилось тесно.

Карам зачитал письмо вслух:

Дорогие мистер и миссис Сингх, Раджан, Пьяри и Найна! Простите, что не попрощался, иногда так проще.

Пожалуйста, не переживайте из-за моего отъезда. Я был вашим жильцом шесть лет, четыре месяца и двадцать три дня — это время промчалось незаметно.

Вы дали мне возможность понять, что такое семья, теперь же я должен уехать. Я возьму с собой воспоминания о сотне прекрасных блюд — да, миссис Сингх, вы готовите потрясающе и совсем меня избаловали — и вашей бесконечной доброте.

Моя подписка на «Таймс» действительна еще на пятьдесят девять номеров.

Читайте их, мистер Сингх, и не волнуйтесь, что помнете страницы…

— Кхм… — Карам прочистил горло. Иногда по выходным он нарочно вставал пораньше, чтобы прочитать газету Оскара, а потом гладил ее утюгом и клал обратно в ящик. — Ты действительно его закормила.

Прошу прощения за то, что не предупредил вас. Поэтому кладу в конверт плату за три месяца вперед.

Я искренне рад тому, что был частью вашей жизни — помогая вам, я помогал и себе. Быть может, однажды наши пути вновь пересекутся.

С наилучшими пожеланиями, Оскар.

— Это все? — расстроилась Сарна. Она-то надеялась услышать, какой замечательной хозяйкой она была и как Оскар будет скучать по ее сливочным паратхам. Нет, такое прощание никуда не годится. Здесь что-то неправильно.

Всем тоже так показалось. Даже тиканье новых часов в форме Индии звучало неодобрительно, В последний год Оскар как никогда проникся чувством семьи. Чтобы отблагодарить своего спасителя, Сарна часто приглашала его на обед или ужин, и он быстро нашел общий язык со всеми, для каждого подбирал особые слова и тон — кроме Найны. От нее он держался на почтительном расстоянии, словно говоря: «Я уважаю свои обязательства. Я пообещал, что наши отношения будут только официальными, и сдержу слово». Карам не мог удержаться и частенько шутил на этот счет: «Теперь я вижу, как добиться счастья в браке. Просто не надо друг с другом общаться. Ты все правильно делаешь, ОК, так держать». Странно, после свадьбы Оскар стал как будто счастливее. Все заметили, какой он веселый и разговорчивый, а раньше он казался печальным, обремененным целой тучей забот. Вот почему никто и предположить не мог, что он уедет. Почему?

— Я тебе говорил, — сердито сказал Карам. — Я говорил, что эта афера ни к чему хорошему не приведет. Нам придется искать нового жильца. Подавать объявление в представительства Индии и Малайзии. Ох, опять хлопоты!

— Ах, Джи, я тут ни при чем! ОК не винит меня в своем письме. К тому же у тебя целых три месяца на поиски. Уверена, ты гораздо раньше найдешь жильца и получишь двойную плату. А что делать с его вещами? — Сарна положила палец на подбородок. — Все эти коробки…

— Что в них? — Карам просветлел. — Туфли?

— Бумаги. Вся комната ими забита. — Сарна не удержалась и открыла несколько коробок.

— Ох, еще чего не хватало! Мы их выбросим.

— Хаи Руба, ты с ума сошел! Тебе лишь бы выбрасывать! Он сказал, что однажды мы, может, и встретимся — вдруг он захочет забрать бумаги?

— Он бы взял их с собой. У нас тут не склад, в конце концов! Для лишних коробок места нет, так что надо от них избавиться, — решительно заявил Карам.

— Я найду место, Джи. Оскар был так добр… Я позабочусь о его бумагах. Если в один прекрасный день он захочет их вернуть, я ему помогу.

Карам фыркнул. Взяв со стола ложку, он принялся заправлять ею выбившиеся из-под тюрбана волоски.

— Хаи, хаи! Мы же этим едим! — Сарна выхватила у него ложку. Из всех дурных привычек мужа эта была самая противная.

Карам спокойно достал из кармана ключи от машины и продолжил свое занятие.

— Жаль, конечно, — сказал он. — Лучше бы Оскар попрощался с нами как положено, но, видно, у него имелись причины, чтобы этого не сделать. Надеюсь, желающих снять комнату много. Я попрошу Сан Чи из средней комнаты повесить объявление в университете. Они очень порядочные, эти малазийцы. Не пьют, подружек не водят — знай себе учатся, Да, было бы чудесно. — Карам вышел из кухни, на минуту остановившись в коридоре, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

— Бессердечный! — не выдержала Сарна. Она прижала ладонь ко лбу. — Вы видели, как он сунул деньги в карман? Конечно, для него все теперь чудесно — он получил свое! Да еще и газеты бесплатные. Чего тут расстраиваться? Только я переживаю за бедного ОК.

— Да уж, надеюсь, у него все о'кей. — Раджан переглянулся с Найной и Пьяри.

— Конечно, нет! Что-то стряслось. Оскар не мог уехать, не сказав ни слова. Хаи Руба, что же произошло?

Найна внимательно рассмотрела письмо, которое Карам оставил на столе. Ни адреса, ни телефона. Она никогда не сможет его найти. Никогда не скажет то, что должна была: единственное слово, такое затасканное и неуместное, но сильнее других рвущееся наружу: спасибо.

Решение Оскара вовсе не было таким уж внезапным, как вообразила себе Сарна. Со дня свадьбы он потихоньку готовился к отъезду. Подпись в свидетельстве о браке была его первым шагом к освобождению. Храбрец сделал бы его немедленно: приставил бы одну ногу к другой и отправился бы навстречу неизвестному в полной уверенности, что это лучше, чем бесплодная тоска известного. Но только не Оскар. Свою задержку он оправдывал тем, что обстоятельства не позволяли ему уйти сразу же. Он должен был остаться еще на год, чтобы обеспечить Найне гражданство и свободу. Оскар с благодарностью принял это заточение — так подсудимый в надежде на отсрочку неизбежного подает на апелляцию. За год он сделал еще несколько шагов. И самое главное, начал писать. Не записывать чужие истории — эта способность пропала навсегда. Он терял ее несколько месяцев, и окончательно она исчезла, когда Оскар поставил свою подпись и женился на Найне.

Сперва он сочинял сбивчиво, без сюжета, темы или персонажей. Как дети лепечут перед тем, как заговорить, так и он калякал, прежде чем начал писать по-настоящему. Подобно глазам, привыкающим к темноте, его ум постепенно сживался с новыми мыслями. Подходящие слова выскакивали из Оскара, точно икота, и взволнованно ложились на страницу. Несколько месяцев, разочарованный своим неуклюжим, напыщенным языком, Оскар уничтожал всякий исписанный лист. В этом тоже была свобода. Много лет собирая бумагу и накапливая все, что вышло из-под пера, он с облегчением выбрасывал неуместные или недостаточно ясные слова, словно освободился из плена былых навязчивых идей. Сарна ошиблась, когда решила, что он «уехал, не сказав ни слова». Может, с Сингхами он и не говорил, но их дом Оскар покидал с чувством, будто изучил новый язык.

Найна была его музой. Он понял это, когда написал свое имя рядом с ее на свидетельстве о браке. Конечно, он знал, что Найна недолго будет «принадлежать» ему, пусть даже формально. Оскар никогда не просил ничего в благодарность за услугу, однако за год успел получить свое: воспользовавшись Найной как источником вдохновения, он отправил разум в полет. В тот день в загсе ее взгляд был подобен уколу амфетамина, наитию высшей силы; дома же одно присутствие Найны подхлестывало его воображение. Оскар бесстыдно утолял свою зрительную и духовную жажду. Всякий раз, когда Найна проходила мимо, сидела рядом за ужином, одаряла его смущенной улыбкой или когда ее смех разносился по дому, Оскар смаковал каждое мгновение. Он восторженно перебирал в уме все их мимолетные встречи, как будто ел сладчайший персик: медленно, получая удовольствие от сочной мякоти, он оттягивал последние секунды, обгладывал косточку и потом долго облизывал губы. Почувствовав на себе силу ее темно-зеленых глаз, Оскар решил, что Найна всегда будет так на него действовать. Она станет его движущей силой, его Каллиопой.

Их брак был признан недействительным без всяких происшествий. Надо было только подписать несколько бумаг, и Оскар с Найной обрели тог же гражданский статус, что и до свадьбы. Но в душе у Оскара все переменилось, и никакие бумаги не могли это исправить.

Он собирался уехать сразу после получения документов, однако задержался на несколько дней. Ему помешала привязанность к Найне. Неожиданно он понял, что влюблен в нее. Или в свои представления о ней — ведь он почти ничего не знал об этой девушке, кроме того, что она подарила ему возможность писать и жить по-настоящему.

В конце концов Оскар уехал, потому что ему было незачем оставаться. Сарна никогда не позволила бы ему ухаживать за Найной, тем более жениться на ней. Он годился в качестве фиктивного мужа, а не настоящего. Удивительно, как твой собственный подход к жизни безраздельно правит ее подходом к тебе: раньше Оскар охотно довольствовался ролью дублера и стоял за кулисами, глядя, как на сцене разворачиваются чужие драмы. Никто и подумать не мог, что он захочет свою роль. Теперь ему предстояло исправить это положение. Если он не примет участие в происходящем, не посвятит себя жизни, то нечего и рассчитывать на ее блага.

23

Заботы Сарны о будущем дочерей разрешились даже успешнее, чем она могла ожидать. Спустя два года после свадьбы Рупии обе девушки вышли замуж — за врачей. «Настоящие доктора, и с тюрбанами! — гордо заявляла Сарна. — Не профессора какие-нибудь!» Те, по ее разумению, были прокаженными медицины. «Найнин Притпал — терапевт, а Пьярин Дживан — хирург».

Пришла очередь Персини сплетничать за ее спиной. «Зато этот терапевт — вдовец, на двадцать лет старше Найны и живет в Манчестере. Нечего сказать, далеко сплавила Сарна свою сестренку!»

У Карама не было сомнений в достоинствах обоих женихов. Его несбывшаяся мечта о хорошем образовании частично исполнилась благодаря тому, что в их семье прибыло высокообразованных мужчин. Настоящее удовлетворение пришло, когда Раджану предложили поступить в Оксфорд, изучать юриспруденцию. Гордость Карама не знала границ и вряд ли была бы больше, если б он сам в свое время добился таких же успехов.

Достижения Раджана почти затмили недовольство Карама тем, что Пьяри не получила высшего образования. Замужество вынудило ее бросить архитектурный факультет, где она проучилась полтора года. Карам пытался ей помешать, но Сарна была непреклонна и говорила, что такие выгодные партии на дороге не валяются.

— Мы можем попросить Дживана обождать. Иметь образованную жену — большая честь для любого мужчины.

— Хаи Руба! В наше время никто никого не ждет. Я знаю по меньшей мере десяток девушек, готовых выскочить за Дживана в любую секунду. — Сарна щелкнула пальцами. — Надоел ты со своим образованием! Иметь жену, которая вкусно готовит и рожает детей, — вот чего хочет любой мужчина. Посмотри, что я для тебя сделала — и без единой научной степени. Хочешь сказать, этого мало?

— Ох, да я не имел в виду ничего такого! Нет! — Карам отмахнулся. — Времена меняются. К тому же Пьяри до сих пор не умеет стряпать. Ты ничему ее не научила, так что образование нашей дочери неполное во всех смыслах.

— Ладно, ладно. — Сарна раскланялась. — Пусть она учится сколько твоей душе угодно. Если через три года у нее за душой ничего, кроме степени, не будет, пеняй на себя.

В конце концов Карам рассудил, что решать должна Пьяри.

— Пусть сама выберет, как ей жить дальше.

Он-то думал, что выбор дочери будет соответствовать его желаниям, и глубоко ошибся. Пьяри была рада прекратить учебу. Она мечтала поскорее выйти замуж и переехать в Канаду. Сперва Карам хотел запретить ей это, и если бы Пьяри хоть немного засомневалась, он бы так и поступил. Однако девушка тут же бросила университет — оказывается, ей никогда не нравилась наука. Она выбрала архитектуру потому, что это направление было ближе всего к дизайну. Пьяри воображала, как будет проектировать красивые интерьеры для необычных зданий, а вместо этого целый год проводила под дождем топографические замеры или сидела за скучными расчетами. Поэтому сделать выбор ей было нетрудно. «Наконец-то девочка поступает разумно, — сказала Сарна, обрадовавшись. — Немного здравого смысла от матери ей все-таки перепало».

Сарна действительно имела влияние на дочь, хотя не такое, как полагала. Порой сущие мелочи диктуют нам самый важный выбор в жизни. Так муж изменяет жене, увидев, как упругие локоны подскакивают на плечах другой женщины; так чары зеленых глаз приводят к невероятной свадьбе. Судьбу Пьяри определило единственное слово: «Канада», сулившее заманчивые расстояния. Конечно, важно было и то, что доктор Дживан Бхатиа оказался зажиточным и образованным человеком, хотя эти качества приглянулись бы Пьяри куда меньше, не будь они озарены манящим светом другого континента.

Пьяри видела, что вмешательство Сарны в жизнь Найны не прекратилось, даже когда та переехала в Манчестер. Мать звонила ей каждый день и жаловалась то на одно, то на другое. Раз в два месяца они с Карамом ездили к ней в гости, где Сарна обыскивала все буфеты и шкафы Найны, а потом бранилась, что та неправильно хранит специи, складывает тарелки или гладит полотенца. Все было плохо. Найна выдерживала нападки матери с завидным чувством юмора. «Да, сэр матушка», — отвечала она на любой упрек. Пьяри была в ужасе от поведения Сарны. Она со страхом думала о днях, когда подобным проверкам подвергнется ее будущий дом. Неужели ей суждено вечно жить в тени собственной матери? По-видимому, да. Однако с появлением Дживана все изменилось, и Пьяри не устояла перед возможностью покинуть Англию.

Точно так же, как много лет назад Сарна мечтала об отъезде из Индии и новой жизни, Пьяри теперь с радостью думала о Канаде. Конечно, обстоятельства у них были разные, но обеими женщинами двигало одно: соблазн перерождения. Они вообразили, будто счастья можно добиться на другом месте; главное — его найти. От себя не убежишь — вот чего так и не поняла Сарна, а Пьяри только предстояло постигнуть. Она думала, что если уедет подальше от своей неугомонной матери, то обретет покой. Оказалось, семья везде, где бы ты ни был. Она — в твоем характере и привычках, в чертах лица и морщинах. Сама кровь, питающая тело, хранит мельчайшие частички семьи, и однажды она отзовется болезнью или родится заново вместе с ребенком. Семья незримо присутствует в обязательствах и ожиданиях: даже если никто о них не говорит, ты знаешь, что нужно их оправдать. Семью чувствуешь всюду — как утешение или тяжкий гнет.

Дочки разъехались, Раджан учился в университете, и Сарна почувствовала себя одиноко. Ей не нравился изменившийся быт: больше не надо готовить любимые блюда к приходу детей из школы или с работы; стирки и глажки стало заметно меньше, уборку можно делать реже, пожаловаться некому, да и не на кого. Сарну охватило то же уныние, что и после приезда в Лондон. Цель всей ее жизни — обеспечить детям безбедную и счастливую жизнь — достигнута. Что теперь?

Сарна без конца твердила себе, что выполнила долг перед Найной: выдала ее замуж и переселила на безопасное расстояние, за несколько сотен миль от себя. И все же боль невысказанной правды и страх изобличения не исчезли.

Все усугубил ее старый недуг — «повышенная чувствительность желудка», как она его называла. Боли начались несколько месяцев назад, но Сарна старалась не обращать на них внимания. Врач заявил, что необходима операция. Она наотрез отказалась — уже не первый раз. И с тех пор совсем перестала ходить к доктору. Лечилась так: натирала живот теплым топленым маслом и пила горячую молочную смесь из масла, шафрана и миндаля. Когда это не помогло, Сарне пришлось согласиться на удаление матки. Ирония судьбы: дети разъехались, и теперь у нее забирали само материнское начало. Птенцы покинули гнездо, и оно распалось.

Пьяри не вернулась из Канады, чтобы присматривать за больной матерью. «Зачем? Раджан и Найна там, а я только что доехала», — сказала она по телефону. Раджан однажды приезжал в больницу и один раз — домой, когда Сарна уже выздоравливала, но у него были дела и поважнее. Поэтому Найна и Карам вдвоем ждали, когда кончится операция. Найна держала мать за руку, когда та очнулась после наркоза. Она же готовила для Карама, пока Сарна лежала в больнице и поправлялась дома. Купала, кормила и успокаивала мать в эти трудные дни. Найна — отверженный плод удаленного чрева — своей заботой вернула Сарне здоровье.

Пока Сарны не было дома, Карам с Найной оставались одни. Сначала он не знал, что сказать девушке, которую посадили ему на шею против его воли. Все те годы, что она жила с ними, Карам разговаривал с ней только по необходимости. Для Найны же он был строгим директором школы, который беседовал с учениками, когда те нашкодили или, наоборот, отличились. К счастью, ни того, ни другого она обычно не делала. И теперь ей приходилось нелегко от этой близости.

Когда они ехали из дома в больницу и обратно, тишину заглушало радио. Однако на Эльм-роуд им так или иначе приходилось разговаривать. Во время первого совместного ужина звон вилок о тарелки с каждой секундой становился все громче, словно барабанная дробь, возвещающая о торжественном событии. Карам мешал ласси с таким остервенением, будто хотел расслоить йогурт на молоко и воду. Найна быстро ела кичди, стараясь не обращать внимания, что горячий бульон с чечевицей и рисом обжигает ей рот. Карам дул на свою тарелку и наблюдал за девушкой.

— Я думал, ты любишь острый перец, а не кипяток.

Найна положила ложку и сделала большой глоток воды, потом прижала пальцы к губам. Они горели и были красные.

— Сарна сказала, ты учишься на медсестру.

Найна кивнула.

— Правильно. Врачи и медсестры всегда будут нужны. Вы с Притпалом не останетесь без работы.

Она снова кивнула и отпила воды.

— Это он придумал. Притпал.

Найна была очень похожа на Сарну, и от этого сходства Караму всегда становилось не по себе. При виде девушки нежные чувства и гнев поднимались из прошлого, чтобы болезненно столкнуться в его груди. Даже форма ее рук напоминала ему о жене: длинные тонкие пальцы с изящными овальными ногтями. Хотя ладони Сарны давно огрубели от домашней работы, а пальцы стали похожи на редиски.

Прежде чем попробовать кичди, Карам помешал его ложкой. Найна тоже взялась за еду. Бульон немного остыл, но ее опухший и обожженный рот все равно не чувствовал вкуса.

— Сарна научила тебя готовить, — заметил Карам. Из его уст это прозвучало как самый лучший комплимент.

— Да. — Найна не стала говорить, что Сарна еще и строго наказала, чем в ее отсутствие кормить мужа и в каком порядке. Все блюда были простые, почти тюремные, вроде сегодняшнего бульона. Видимо, Сарна не хотела, чтобы Карам ублажал свой желудок, пока ей нездоровится.

После еды Найна мыла посуду, а Карам смотрел новости и потом заполнял счета в гостиной. Выйдя в коридор, он увидел, что девушка сидит на нижней ступеньке, согнувшись в три погибели, и читает учебник.

— Почему ты занимаешься здесь?

Найна подняла глаза.

— Я… я не хотела мешать. — «И зря тратить электричество», — подумала она уже про себя. Карам не любил, когда все расходились по комнатам и включали свет, чтобы заниматься своими делами. Найна решила, что избежит упреков, если посидит в коридоре, где лампа горела весь вечер.

Карама тронула ее кроткая фигурка, сгорбившаяся на лестнице. Найна была доброй и скромной — это он понял почти сразу после ее приезда из Индии.

— Не глупи, — проворчал он. — Здесь слишком темно, чтобы читать.

Со временем, пока Сарна выздоравливала, между ними возникли более теплые отношения.

— Для тебя это был хороший опыт, — сказал Карам, когда Найна уезжала. Она поняла, что так он говорит «спасибо».

— Да, я очень рада. — Она улыбнулась.

И пусть трудностей за это время было немало, Найна действительно радовалась, что смогла показать свою любовь, как хотела и как Сарна не позволяла ей прежде.

Она ухаживала за матерью бескорыстно, но где-то в глубине души надеялась, что ее забота поможет Сарне признать дочь. Однако этого не произошло. Сарна была благодарна и не возражала, когда Найна ласково звала ее «матушкой», но сама никогда не отвечала: «Да, доченька». Тем не менее Найна была убеждена, что скоро правда откроется.

Именно по этой причине она снова и снова возвращалась в Лондон, чтобы присматривать за больной Сарной, «Кому нужна служба здравоохранения, когда у нас в семье прекрасные доктора?» — говаривал Карам. Сарна всегда соглашалась: «Да, Найна знает свое дело. Она такая добрая, внимательная — ровно святая. Я слышала, что люди, чье имя начинается на „С“, — все такие». Это были самые приятные слова благодарности, которые Найна получила за свои усилия, однако она не перестала стремиться к более личному признанию. Еще не скоро она поймет, что каждый приезд сближает ее не с матерью, а с Карамом.

Поправившись, Сарна тут же вернулась на кухню. Стряпать на двоих ей по-прежнему было непривычно, поэтому она готовила огромные запасы пищи, которые хранились в холодильнике в ведерках из-под мороженого или полиэтиленовых пакетах. Иногда она звонила Найне или, намного реже, Пьяри, чтобы пожаловаться на жизнь. Однако цены на междугородние звонки были высокие, а на международные — и вовсе грабительские, поэтому Сарна не могла болтать с дочерьми подолгу. Изредка звонила Раджану в университет, обычно того не было на месте, и она оставляла сообщение швейцару: «Это вазно, очень вазно. Передай ему, что мама звонила вазно».

Беседы с Раджаном были совсем короткими:

— Ты ешь? Ну-ка, расскажи мне, как ты питаешься?

Что бы он ни отвечал, все ей не нравилось.

— Хаи, разве можно хорошо учиться, если нормально не есть? Ты навестишь нас в выходные, Раджа? Приезжай, я тебя накормлю как следует. Я приготовила катай. И хочу сделать твоего любимого цыпленка с кокосом и картошкой.

— Нет, мам, я не могу, слишком много заданий.

— Что еще за «мам»? Совсем в англичанина превратился? А где «мамиджи»? Ты так мило это говорил! Лучше бы твоему отцу не слышать этих новых словечек, — ворчала Сарна. — Когда ты приедешь? Мы тебя уже три недели не видели!

— Скоро, скоро. Слушай, мне надо бежать. Так что пока… счастливо.

И Сарна оставалась наедине с гудками в трубке, горюя, как быстро все меняется, и чувствуя себя совершенно беспомощной.

Раджан сперва приезжал каждые выходные — так велел ему Карам. Потом у него появились оправдания: уроки, экзамены…

— Разве ты не можешь позаниматься тут? У тебя есть отдельная комната.

— Мне нужна библиотека.

— Почему нельзя взять книги и приехать домой?

— Их слишком много. Учебники по праву огромные, а некоторые можно читать только в читальном зале, домой их не выдают. Мне нужно, чтобы все было под рукой. Все студенты занимаются в библиотеке. Если у меня не будет книг, оценки станут хуже. — Раджан выдумывал такие предлоги, которые имели значение для отца.

— И правда, — уступал Карам.

Поэтому Раджан стал редко приезжать домой. Счастье, если родители видели его хотя бы раз в месяц.

Не в состоянии преодолеть хандру, Сарна взялась за Карама. Он шел по жизни так, словно ничего не изменилось. Однажды ночью он прижался к ней и начал ласкать. Она ощутила твердые толчки в левое бедро и не на шутку разозлилась: этому развратнику уже больше пятидесяти, а он опять за свое?! Карам выглядел бодрым и здоровым, а Сарна казалась себе пустой и никчемной. Она оттолкнула его грубее, чем намеревалась.

— Хаи Руба! Совсем стыд потерял! У меня была такая серьезная операция, а ты опять за старое!

Смутившись и покраснев, Карам отодвинулся.

— Прости, врач ведь сказал, что через несколько месяцев все будет хорошо.

— А хорошо не стало! — Сарна заплакала. Она хотела, чтобы Карам просто ее обнял. Ей было нужно всего лишь утешение, близость, в которой она давно себе отказывала. Но Карам больше к ней не прикасался — ни в ту ночь, ни потом. С одной стороны, это принесло Сарне облегчение, с другой — она начала переживать, что не нравится мужу. С огромным шрамом на животе и пустотой, она считала себя ни на что не годной.

Охваченная чувством неприкаянности, Сарна начала злиться на предприимчивого Карама. Его торговля тканями шла более чем успешно, и дело росло с каждым годом. У него было больше десяти постоянных клиентов в Лондоне, а также несколько заказчиков в Бирмингеме, Манчестере и Суиндоне. Он даже посылал ткани в Париж и Франкфурт. Разумеется, это сказывалось на его занятости, ведь он управлял всем в одиночку.

— Какой смысл нанимать кого-то, если я сам могу выполнять ту же работу в сто раз лучше? — говорил Карам, когда ему предлагали найти помощника. На прежней службе Карама существовал строгий распорядок: с девяти до пяти он был в конторе, а вечером и по выходным — дома. Теперь же работа вторглась во все мгновения его жизни. Если он не собирал заказы, не развозил ткани или не наведывался на склад, который снял неподалеку, то заполнял счета или разговаривал с Калвант по телефону, обсуждая следующие закупки и очередную поездку в Индию. Часто Карам трудился по выходным, отвозя товар на рынки в Портобелло или Камден.

Сарне не нравилась непредсказуемость его новой работы. Она не знала, где ее муж и когда вернется домой. Порой он приезжал поздно ночью, после одиннадцати, обвиняя во всем пробки, сломавшуюся машину или опоздавшего клиента. Сарна не верила этим оправданиям. Она начала подозревать мужа, когда им домой стали звонить какие-то женщины. «Но это же мои клиенты! — говорил Карам. — Просто продавщицы из магазинов, с которыми я работаю, или жены заказчиков. Это называется торговля». Разве могла Сарна знать наверняка? Он изменил ей однажды и сделает это снова. Работает с дамскими лавками, представляет, как его одежда будет смотреться на молодых телах, без конца встречается с женщинами, ездит в другие города — все условия для романа на стороне. Большинство мужчин не устояли бы перед таким соблазном, что говорить о Караме, который уже проявил свои дурные склонности? В те годы между супругами то и дело вспыхивали ссоры. У Сарны не было доказательств мужниной измены, однако ей было довольно и пустых подозрений, чтобы его обвинять.

Как-то раз Карам снова вернулся поздно, около одиннадцати вечера. Вместо того чтобы попросить прощения, он сразу начал оправдываться:

— Представляешь, этот идиот не явился! Невероятно! Я позвонил ему, а он сказал, что совсем про меня забыл. Я проехал столько миль до Суиндона, а он запамятовал! Пришлось ждать его четыре часа. На обратном пути угодил в пробку, там была авария.

— Еда на столе, твоя тарелка на стойке. В холодильнике есть йогурт, — сказала Сарна, не отрываясь от телевизора.

— Вообще-то я не голоден. Хочу поскорее лечь спать, завтра встаю с утра пораньше. — Он направился к спальне.

Не голоден? Целый день работал и сыт! Наверняка где-то поел.

— Ты поужинал? — Сарна пригляделась. Карам выглядел слегка растрепанным. Волосы торчали из-под тюрбана, рубашка помята.

— Да, перекусил по дороге. — Он зевнул. — Совсем немного, но я так устал, что больше не хочу.

— И что же ты ел? Где? — Сарна не могла поверить, что Карам раскошелился на ресторан.

— Жареную картошку на выезде из Суиндона. — Все его тело ныло. Карама утомили дорога и ожидание, он хотел лечь и отдохнуть. Конечно, он понимал, куда клонит Сарна, и вовсе не собирайся идти в этом направлении. Когда же в его голове заиграла песня Элвиса Пресли «Подозрительные умы», он не удержался и вильнул бедрами в такт. В те дни стоило только Сарне завестись, как невидимый палец нажимал на кнопку, и в его голове начинал понимающе петь Пресли.

— Я пошел в душ и спать, — сказал Карам и вышел из комнаты.

Сарна, следившая за каждым его движением, сразу заметила, как муж дернулся. И приняла это за непристойный намек. Конечно, она и предположить не могла, что здесь замешана вовсе не женщина, а мужчина по имени Элвис.

Пока Карам поднимался в спальню, Сарну одолевали неприятные мысли. Картошка? Он что, наелся одной картошкой? Она пробралась в коридор и услышала шум воды наверху. Схватила ключи от машины и вышла на улицу. Холод ноябрьской ночи пронзил ее сквозь тонкий шалвар камез — в спешке она забыла накинуть пальто. Сарна вдруг вспомнила, что не знает, куда Карам поставил автомобиль, но потом заметила неподалеку красный «вольво». Машина была его гордостью и отрадой, одним из немногих предметов роскоши, который Карам себе позволил с выручки. Ему нравилось, что автомобиль притягивает к себе внимание — почти такое же, как он сам. Сарна быстренько открыла машину и залезла внутрь, усиленно принюхиваясь. Картошкой не пахло. Жирных отпечатков тоже нигде не было. Никакого Муската. В бардачке Сарна нашла жесткие салфетки, которые они всегда брали в «Макдоналдсе» или «Кентукки», чтобы сэкономить на покупке отдельных салфеток для машины. Ничто не говорило о недавнем визите Карама в закусочную. Подозрительных вещей в машине тоже не оказалось, правда, это не развеяло сомнений Сарны.

Она заторопилась к дому. Наверняка он вообще не ел никакой картошки, а все выдумал, чтобы сбить ее со следа. Карам никогда не приезжал домой сытым, никогда! И вряд ли он мог поесть на улице. Холодно, дождь льет — кто в здравом уме станет трапезничать снаружи в такую погоду? Ком встал у нее в горле, на глаза навернулись слезы. Сарна выключила телевизор и стала думать, что делать дальше. Карам, наверное, уже лег. По поведению мужа она догадалась, что сегодня спорить с ним бесполезно — он будет кричать и все отрицать.

Ох, ну как же поступить? Как быть женщине в таком положении? И не поговоришь ведь ни с кем — что люди подумают? Станут судачить о ее недостатках — немудрено, что муж отбился от супружеского ложа. Она, конечно, ни в чем не виновата. Она все делает для семьи, приносит себя в жертву, рискует своей честью. Сарна тайно шила одежду для друзей, говоря им, что у нее есть знакомая портниха, а деньги брала себе. Готовила самсу на праздники, опять же получая за это скромное вознаграждение. Обычно семья не замечала ее усилий. Никто не спросил, откуда у нее взялись деньги на свадьбу Найны, ведь Карам не вложил ни гроша. Они подумали, будто Найна сама все заработала. Лишь Сарна знала, как ей приходилось выкраивать, выгадывать и экономить, чтобы с достоинством выдать дочку замуж.

Карам уже спал. Сарна неохотно легла рядом. Когда она впервые уличила мужа в предательстве, ее любовь переборола гнев и обиду. Она попыталась не верить правде, хотела только ублажать его, ласкать снова и снова, лишь бы убедиться, что он с ней и больше ни с кем — Сарна на все была готова ради мужа. Сегодня, лежа рядом в кровати, она представляла себе самое страшное, хотя никаких доказательств у нее не было. Наконец выбралась из постели и пошла спать в Пьярину комнату. На следующий день Сарна перенесла туда все свои вещи и заявила: «Не могу делить постель с другой женщиной! Мне дурно становится, как подумаю о твоих любовницах». Карам назвал жену сумасшедшей и сказал, что у нее галлюцинации. Сарна не унималась: «Ты совершаешь безумные поступки, а сумасшедшая — я!» Почему-то ей не пришло в голову, что она перегибает палку, что ничего плохого еще не случилось. Сарна даже обрадовалась внешнему проявлению своей душевной хандры.

Наутро Карам встал рано, поговорить с ним не удалось. Как только он уехал, Сарна позвонила Найне. Трубку никто не взял. И где это она пропадает в половине девятого утра? Ах, она же записалась на курсы медсестер. Вздохнув, Сарна позвонила Пьяри. Раздалось несколько гудков, прежде чем та ответила.

— Алло, Пьяри? Алло! Это твоя мамиджи! Ты ела сегодня? Что ты ела?

— Ми-и-и-и, у нас три ночи! — донесся усталый голос. — Дома все хорошо?

— Твой питхаджи вчера вечером не вернулся домой. — Сарна чуть не плакала.

— Что?! То есть как? Ты звонила в полицию?!

— Нет, он приехал почти в полночь… Хаи Руба! Господи, помоги мне! — Она зарыдала.

— Наверное, задержался на работе. Что он сказал? У него все нормально?

— Работа, работа! Уезжает засветло, приезжает ночью. Он меня с ума сведет! — Сарна обмотала палец телефонным проводом. — Он был с другой женщиной. Снова за старое. Вы разъехались, и ему теперь не о чем волноваться. Не перед кем разыгрывать добропорядочного отца! А я кто? Кухарка и раба! Я его вдоль и поперек знаю, мне доказательства не нужны.

— Ми, ты уверена?

— Конечно! Он не захотел поужинать, когда вернулся. Сказал, что не голоден! Подумать только! Хаи Вахегуру! Он не голоден, потому что пировал в чужом доме!

— Может, он говорит правду, ми? Иногда люди теряют аппетит от усталости.

— Хаи Руба! Ты всегда на его стороне! Не важно, как он обращается с твоей матерью, ты все равно ему веришь.

Пьяри молчала. А что она могла сделать? Уехав из дома, она надеялась оставить вечные ссоры между родителями позади. Но нет. Сарна никогда не интересовалась, как ей живется с Дживаном. Иногда спрашивала, что она ему готовит или какие продукты можно купить в Торонто. Словно счастье дочери зависело только от того, хорошо ли она кормит мужа! С чего мама это взяла, ведь с ней такой фокус не прошел?!

— Я осталась совсем одна! — плакала Сарна. — Разве у меня кто-то есть? Скажи, есть? Нет никого. Я даже не могу поговорить со своей дочерью — она вечно против меня. Я это не заслужила!

— Ми! — Пьяри хотелось, чтобы она замолчала.

— Что мне делать? А? Что мне делать? Я больше так не могу. У меня внутри опять что-то неладно. Я всю жизнь готовила и убирала для этого мужчины, а взамен — ничего, кроме боли. Мне нужно сменить обстановку.

«О Господи. Она хочет, чтобы я пригласила ее к себе», — подумала Пьяри, но сделать этого не могла.

— Ми, успокойся. Не надо делать спешных выводов, хорошо? Давай посмотрим, что будет дальше. А там что-нибудь придумаем. Я тебе перезвоню, ладно? Здесь ночь, поговорим утром. Ну все, пока… пока.

Пьяри и в самом деле перезвонила и даже пригласила Сарну в Торонто, однако у той уже созрел другой план. Она поняла, что ей станет лучше, если Карам бросит торговлю. А пока он шатается по всей стране и под убедительными предлогами встречается с женщинами, покоя ей не будет. Сарна решила положить конец мужниным похождениям.

Она знала, уничтожить «Касака Холдингс» не так-то просто, но ее имя стояло в самом сердце предприятия: КАрам, САрна, КАлвант. Она помогла создать это дело, она его и разрушит. Без нее «Касака» станет «Какой», что на пенджабском означает «мальчик» — да, без Сарны компания превратится в глупенького младенца, наивного и беспомощного.

24

Сначала Карам был очень рад, что дети разъехались, но потом его счастье померкло: он потерял власть над их жизнями. Ему оставалось только смотреть, как они принимают решения, делают ошибки и борются с последствиями. Карам видел, что его мнение больше никому не интересно, а если он даст совет, к нему вряд ли прислушаются.

Он чувствовал, что Пьяри несчастна в браке. Через два года она стала все чаще приезжать в Лондон без мужа. Так и разориться недолго, думал Карам, сочувствуя Дживану. Пьяри постоянно говорила, что скучает по Англии и снова хочет здесь жить. Отец не одобрял ее завуалированных проявлений недовольства. Ему было досадно и неловко поднимать этот вопрос, поэтому он только намекал дочери, что брак необратим: «Кольцо означает замкнутый круг. Вы оба входите в него, а выйти уже нельзя». Пьяри вроде бы соглашалась. Для Карама много значил этот, пусть мнимый, авторитет.

Раджан, напротив, не позволял отцу питать иллюзии на его счет. Мальчишка сам себе на уме, часто думал Карам, словно независимость мышления была дурной привычкой. Первая перемена в их отношениях произошла, когда Раджан учился на третьем курсе. Однажды он приехал домой на выходные, но в воскресенье должен был отлучиться на заседание Общества юристов, после которого намечался торжественный ужин. Родители, конечно, расстроились, ведь Раджан редко навещал их во время учебы, и они любили похвастаться им в гурудваре. Сын сказал, что беседа имеет большое значение для очерка, который он пишет. Тогда они уступили. «Когда ты вернешься?» — спросил Карам. «Не слишком поздно».

Примерно в три утра Раджан был дома. Карам тут же проснулся и наблюдал за ним из темноты лестницы. Сердце Раджана бешено заколотилось, едва он услышал скрип ступенек. Среди ночи мысль о разъяренном отце внушала ему страх. Он стал отчаянно придумывать себе оправдание, внезапно почувствовав, что одежда пропахла табачным дымом, а от него самого разит алкоголем. «Ну все, мне несдобровать», — подумал он, ступая в темный коридор. И вдруг услышал протяжный, глухой пук. «Мам?» — рассмеялся он. Уж с Сарной-то легко договориться! Ступенька скрипнула снова, и когда глаза Раджана привыкли к темноте, он увидел спускавшегося по лестнице отца, похожего на испуганную овцу. Раджан запаниковал, а Карам попытался сохранить авторитет, но гнет позора словно придавил его к земле. Вместо гневного «Ты знаешь, который час?!» он выдавил почти ласково:

— Что, задержался?

Удивленный отцовским тоном, Раджан выпрямился:

— Э-э, да. Оказалось, что после заседания будет вечеринка, а не торжественный ужин.

— Понятно. Ну, ложись скорей.

— Хорошо, питхаджи. — Раджан нарочно использовал индийское слово, чтобы показать свою покорность.

— И не забудь запереть дверь, — велел Карам перед тем, как уйти в спальню.

Поднимаясь по лестнице, он отчетливо почувствовал, что отныне потерял власть над сыном. Раджан должен был раскаяться, но он был рад, что так легко отделался, и быстро уснул крепким пьяным сном. Карам с виноватым видом улегся в постель. Глубоко в душе он понял: больше Раджан его не боится.

Три года спустя самостоятельность Раджана перешла всякие границы и нанесла Караму и Сарне удар, от которого они так и не смогли оправиться. Как-то в воскресенье (Пьяри тогда тоже приехала домой) родителям пришлось встать перед фактом, навсегда изменившим их мнение о сыне и определившим их будущие отношения.

Сначала Карам заметил, что дети весь день не ладят.

— Чего это вы цапаетесь? — наконец спросил он за чаем.

— Всегда одно и то же! — Сарна изобразила руками говорящие рты. — Кусер-кусер. Даже в детстве такими были — кусер-кусер, и ничего с вами не поделаешь. Прячетесь по углам, шепчетесь, шепчетесь…

— Ничего, — ответил Раджан, и в ту же секунду Пьяри выпалила:

— Он хочет кое-что вам сообщить.

Родители выжидающе уставились на сына.

— Я… э-э… ну… — Он бросил на сестру испепеляющий взгляд. Потом встал, сцепил руки за спиной и глубоко вдохнул — совсем как во время конкурса на лучшего чтеца в школе. Наконец очень быстро проговорил: — Я не юрист.

— Что? — Карам опустил чашку и наклонился поближе к сыну, словно от этого все могло проясниться.

— Я не юрист, — повторил Раджан. Страх перед этими словами потихоньку убывал, но сердце Раджана все еще колотилось в ожидании отцовского гнева.

— Что ты такое говоришь? — Карам был сбит с толку. — Конечно же, ты юрист. Мы видели твой выпускной. — Он указал на фотографию с выпускного бала, висевшую над камином.

— Ну, разумеется, юлист, — подтвердила по-английски Сарна, невольно придав слову ироническую окраску.

— Да, я окончил университет. При всем том я не юрист. Меня не приняли в коллегию адвокатов, потому что я не сдал экзамен. — Раджану стало легче. Густой туман, сквозь который он разговаривал с семьей, рассеивался.

— Ты же его сдавал! — не унимался Карам. — Ты так говорил. Мы не видели тебя несколько недель, потому что ты готовился к этому экзамену. Ты что, провалился? В этом все дело?

Раджан невольно съежился.

— Я был с вами не совсем честен. — Теперь он сцепил руки перед собой, точно моля о поддержке и понимании. — Я не готовился к нему и вообще не думал сдавать. У меня другая работа. И она мне нравится.

— Я так и знала! — Сарна затрясла головой. — Как чувствовала — что-то неладно! Мать всегда знает, если ее дитя…

— То есть ты солгал. — Карам перебил ее, рубанув рукой воздух. — Все это время я думал, что ты зубришь учебники… Чем же ты занимался? Что за работа?

— Я ответственный сотрудник рекламного агентства, — ответил Раджан.

— Кто-кто? Разве можно иметь такую должность без образования? Ты ведь юрист.

— Я помогаю организовать отношения между агентством и клиентами.

— То есть ты менеджер? — Карам почесал бороду.

— Ну, не главный, конечно, хотя в каком-то роде… Я улаживаю повседневные дела. — Раджан замолчал, увидев, что отец так ничего и не понял.

— Почему ты не можешь стать юристом? Какой тогда смысл в твоем образовании?

— Я никогда не хотел им быть, отец. Ты этого хотел, а не я. Доктор, юрист, бухгалтер, фармацевт. Доктор, юрист, бухгалтер, фармацевт… Все свое детство я слышал одну и ту же песню. Я выбрал юриспруденцию только потому, что это было меньшее из зол. Все равно это был не мой выбор, а твой.

Сжавшись на маленьком стульчике у обогревателя, Пьяри наблюдала за признанием брата со смесью удивления и восторга. Почему он так боялся сказать правду? Уже несколько месяцев она уговаривала Раджана очистить совесть, тот отмахивался, обещая, что сделает это «когда будет готов», «когда придет время», «когда нужда заставит» и так далее. Недавно Пьяри поняла, что за этими «когда» кроется «никогда». Вот почему она вынудила его сознаться.

— Мы уже всем сообщили, что ты юрист. Все сообщество так думает!

— Значит, придется их разочаровать. Объясни, что я передумал.

— Постой, чем ты тогда занимаешься? Придумываешь рекламу?

— Нет, я ничего не придумываю. — усталым голосом ответил Раджан.

— А что делаешь?

Раджан прижал пальцы к вискам, потом взъерошил волосы и сцепил руки за шеей. Лучше отцовская ярость, чем допрос! Как же ему все втолковать?

— Я уже сказал, что работаю с клиентами вроде «Кока-колы», «Персила» и все такое. Разговариваю с их представителями.

— Ты рекламируешь «Кока-колу»?

— Нет, пап. — Раджан вздохнул. — У нас еще слишком маленькое агентство, чтобы работать со столь солидными фирмами.

Карам уставился на свои до блеска начищенные туфли, как будто они могли пролить больше света на происходящее, нежели глаза сына. Все-таки не стоило его стричь!

— Я думал, ты станешь юристом, — печально произнес он.

Внезапно Раджан почувствовал себя виноватым. Он неуклюже поерзал на стуле:.

— Ладно, мне пора.

Пьяри недоуменно посмотрела на брата, но Раджан уже торопился к двери, словно та вот-вот исчезнет.

— Нет, нет! — Сарна быстро сменила гнев на милость, лишь бы удержать сына дома. — Выпей чаю, я же приготовила твои любимые катай! Поешь, полегчает! Вот, я тебе завернула, и с собой возьмешь. Ну, садись. — Она встала и потянула его к дивану.

Карам забормотал:

— Полегчает ему! Надо же! А о нас ты подумала?

— Мам, у меня нет аппетита.

— Какая разница?! Ешь, аппетит приходит во время еды! — Сарна протянула Раджану тарелку с ароматными печеньями в форме куполов.

Тем временем Карам обратился к Пьяри:

— Ты знала?

Она отвела взгляд. Больше всего она боялась, что ее примут за соучастницу преступления.

— Очень мило. — Карам не догадывался, что дочь все эти месяцы уговаривала брата сознаться. Он не ведал, каким тяжелым бременем ложь Раджана легла на Пьярины плечи и что на сей раз она прилетела в Лондон, чтобы заставить брата все рассказать. «Если ты не признаешься, то кто-нибудь проболтается, и тебе же будет хуже», — настаивала она. Но Раджан не понимал, почему это так важно. Ему не приходило в голову, что Сарна расхваливает его всем молодым девушкам и посылает в Индию его фотокарточки с подробным списком достижений на обратной стороне.

— Очень мило, — повторил Карам. — Я всегда думал, что мы — семья. Оказывается, одна ее половина понятия не имеет о том, что делает вторая. У каждого свои личные заботы, никто не считается с родными. Чудно! — Повернувшись к Сарне, он подытожил: — И это ты называешь семьей!

— Ужасно, просто ужасно. — Сарна была в растерянности. Конечно, она понимала, что Раджан не хочет быть юристом, но его новая должность смутила ее больше, чем Карама.

— И еще одно. — Раджан решил, что раз уж он начал, то надо рассказать все до последнего. Он осмелел: первоначальный страх сменился гневом на родителей, которые даже не пытались его понять. — Я теперь буду жить отдельно. Учеба кончилась, домой я не вернусь.

— Так ведь твоя комната пустует! Она тебя ждет! — воскликнула Сарна, будто бы сама спальня изнывала от тоски по Раджану.

— Она мне больше не понадобится, мам. Можешь ее сдать. — Раджан поглядел на отца в надежде, что мысль о новом источнике дохода его умиротворит. Но Карам внимательно рассматривал фотографию над камином, словно та была поддельной. Потом покосился на сына, пытаясь выяснить, кто из них — настоящий Раджан.

— Хаи! Так ты уходишь? Насовсем?! Как же мы??! — Сарна начала с упреком в голосе, потом смягчилась: — Ты не можешь нас бросить, ведь это твой дом. Скажи ему, Джи!

— Нечего тут говорить. Он уже все решил. Если бы ему было важно родительское мнение, он бы посоветовался с нами прежде, чем что-то делать.

Раджан весь сжался от обидных слов. Ему важно их мнение, просто он струсил, не хотел причинять им боль! А родители решили, будто сыну на них плевать, потому что он не принес свою жизнь в жертву их притязаниям.

— Это несправедливо, папа, — тихо проговорил он.

— Несправедливо!!! — Карама взбесило, что Раджан обращается к нему по-английски. Потом он, конечно, будет укорять себя за вспыльчивость. — А что справедливо?! — закричал он, встав прямо перед сыном. — Справедливо, что мы гнем спины ради наших детей, а взамен получаем ложь? Справедливо, что в гурудваре над нами теперь будут потешаться, потому что мы хвалились перед всеми сыном-юристом, а он оказался рекламным агентом? Справедливо, что ты нас разочаровал? Это справедливо?! Отвечай!

«Несправедливо, что ты не позволяешь мне принимать самостоятельные решения, от которых зависит моя жизнь», — подумал Раджан.

— Что скажут люди? — продолжал Карам. — А мы им что ответим? Сперва ты юрист, потом этот… рекламщик! Да нас примут за клоунов! — Было очевидно, что в его глазах сын спустился на несколько ступеней вниз по карьерной лестнице.

— Хаи Руба! Что с тобой случилось? — Сарна набожно покрыла голову чуни. — Твой питхаджи прав. Что скажут люди? Кто теперь пойдет за тебя замуж? Ты об этом подумал?

— Нет.

— Хаи! А нам что говорить? Что ты учился на юлиста, а работаешь… работаешь? — Сарна ждала ответа, но никто не пришел ей на помощь.

— Я ухожу. — Раджан двинулся к двери.

— Хаи! Не глупи. Так нельзя! — Она вскочила из-за стола с подносом печенья.

— Мне больше нечего вам сказать. Теперь ясно: мы вряд ли сможем понять друг друга.

Не глядя на него, Карам заговорил:

— Знаешь, в свое время мне очень трудно далось решение покинуть отцовский дом. На то были причины. Мы с твоей мамиджи были женаты уже несколько лет, и в семье возникли осложнения… впрочем, это не важно. Когда я сказал, что уезжаю, отец залился слезами. «Опора нашей семьи разрушена, согласия больше не будет», — говорил он. Я тогда не послушал Баоджи, а много лет спустя понял, что он был прав. Уехал я, а потом и все остальные братья. От семьи ничего не осталось. Когда живешь одним домом, одной семьей, всегда можно найти какой-то выход и восстановить гармонию. Стоит разойтись, как она исчезнет навечно.

— Простите, что не предупредил вас раньше. Ни о чем другом я не жалею, — сказал Раджан и ушел, оставив Пьяри в одиночестве среди родительских слез и упреков.

Как водится во всех семьях, противоречия между Раджаном и родителями постепенно сгладились. Карам и Сарна не торопились сообщать новость друзьям и родственникам. Он втайне надеялся, что сын вернется к юриспруденции, а она по-прежнему говорила, что Раджан закончил университет и стал «юлистом», умалчивая его настоящую должность.

Со временем родители станут гордиться достижениями сына. В середине восьмидесятых Раджан станет одним из учредителей нового рекламного агентства и его имя вместе с именем партнера Эндрю Лонга будет гордо сверкать у входа в небольшую контору «Сингх и Лонг» Вскоре агентство прославится благодаря использованию в рекламе песенок и стишков. Карам и Сарна станут тайком наведываться на Шарлот-стрит, чтобы увидеть свое имя на блестящей табличке. А Карам будет показывать всем знакомым визитную карточку Раджана и приговаривать: «Мой сын открыл собственное рекламное агентство. Он финансовый директор». Они дадут ему свое благословение, когда в нем уже не будет нужды, и Сарна заявит: «Я всегда знать, он стать успешный».

25

Со дня основания «Касака Холдингс» Карам нередко сталкивался с ошибками. Они были неизбежны. Когда у тебя столько производителей и заказчиков в разных странах, даже малая оплошность одной из сторон может разрушить все предприятие. Карам не раз преодолевал трудности, но недавно его стало беспокоить, что в коллекциях чего-то не хватает. Раньше Пьяри помогала придумывать новые фасоны или добавляла свежую изюминку к прежним моделям. Всю самую продаваемую одежду, которая разлеталась за несколько дней после прибытия из Индии, создала именно она. Карам надеялся, что переезд в Канаду не помешает дочери принимать участие в его деле. Он даже хотел открыть филиал компании в Торонто. Пьяри отвечала положительно на все его предложения, однако не проявляла к ним особого интереса и ничего не предпринимала.

— Чем она там занимается целыми днями, раз не может прислать отцу несколько готовых моделей? — спрашивал Карам Сарну. Та тоже была недовольна дочкиным поведением. Уже не раз она жаловалась Найне:

— Пьяри совсем нас позабыла. Не звонит, не приезжает — как будто знать нас не хочет.

Тем не менее слова Карама не пробудили в ней сочувствия.

— Джи, вместо того чтобы доставать Пьяри, лучше брось это дело. Негоже мужчине в твоем возрасте продавать наряды молодым девушкам. Нехорошо это.

Последнее время Сарна все чаще выставляла его занятие как нечто постыдное.

— Вечно ты все передергиваешь! — сердился Карам. — У меня достойная профессия. По крайней мере я сам себе хозяин. Это моя работа, на эти деньги мы с тобой живем. К тому же нам еще предстоит женить сына. Думай, что говоришь!

Сарнино вредительство началось вполне невинно. В качестве основного оружия она использовала свое умение преувеличивать или выдумывать факты так, чтобы изобразить себя жертвой обстоятельств. На какие только уловки она не шла, привлекая внимание к своей персоне — настоящий Мюнхгаузен.

Сначала она перестала передавать мужу сообщения, которые оставляли ему клиенты. Когда взбешенные заказчики наконец связались с Карамом напрямую, тот был изумлен. Он всегда пекся о надежности своей компании, и подобная халатность не на шутку его разозлила. Он поговорил с Сарной, осторожно намекнув, что она, быть может, «что-то забыла». Та все отрицала. Никто никаких сообщений не оставлял. «Я заметила, что звонков стало меньше. Наверное, твое дело уже не приносит большого дохода».

Вскоре она вообще перестала спрашивать, кто звонит, просто отвечала: «Вы не туда попасть» или «Мистер Сингх больше это не заниматься». Так Карам потерял нескольких клиентов. Конечно, он догадывался, что происходит, хотя не знал, как поступить. Сарна отрицала все обвинения, а сам он не мог целыми днями сидеть дома и принимать звонки. Поэтому он решил поговорить с сыном. В конце концов, тот ведь закончил юридический.

— Попытайся вовлечь ее в дело, папа. Пусть она возьмет на себя ответственность, почувствует, что нужна тебе, — предложил Раджан. Он уже слышал мамину версию событий — историю о том, как все бросили самоотверженную жену и мать и теперь строят собственные жизни.

— Она не хочет иметь с торговлей ничего общего! — Карам достал платок и принялся протирать очки. Последние месяцы он особенно тщательно следил за ними. — Она терпеть не может, что я этим занимаюсь, и уж точно не согласится сама пачкать руки.

— Мне кажется, ей просто скучно и одиноко. Если бы она работала с тобой, кто знает… ну, понимаешь… ее подозрения развеялись бы.

— О, она всегда была ужасно подозрительной. — Караму не понравилось, что жена поделилась с кем-то сомнениями в его верности. — Это у нее в крови, ничего не поделаешь. В магазине ее якобы вечно обсчитывают. Недавно мы сдали телевизор в мастерскую, так она заявила, что нам все детали поменяли на дешевые, пластмассовые. Он прекрасно работает, но Сарна вообразила, будто «он издает странные звуки». Подумать только! Даже хотела обратиться в эту программу… «Ищейки»… ну, где расследуют нарушения прав потребителей. В общем, что ей ни скажешь, она во всем усомнится. Ей, видите ли, лучше знать, Честное слово, Сарне все кажется подозрительным, даже опавший лепесток у цветка.

— Ну, тогда я не знаю, отец. — Раджан украдкой поглядел на часы в форме Африки. — А она не может стать кем-то вроде твоего личного секретаря? Пусть отвечает на телефонные звонки, пишет письма…

— Понимаешь, именно с этого все и началось. Не стоит подпускать ее к телефону. Я просто хочу, чтобы она не вмешивалась! — Карам снова надел очки.

— Может, имеет смысл открыть контору? — Весь стол в гостиной был завален документами. На спинке стула висели модели на продажу. — Почему бы не снять маленький кабинет? Тогда все устроится.

— Нет, нет. Это слишком дорого. Да и вообще он мне не нужен. Было бы замечательно, если бы твоя мать просто оставила меня в покое.

«К тому же Сарна наверняка решит, что мне действительно есть что скрывать», — подумал Карам про себя.

— Ну, проведи телефон на склад.

— Что? В гараж? Так не годится. Слишком дорого, да и неудобно — что мне, всякий раз ездить в Тутинг, чтобы позвонить клиенту?

— Тогда не знаю. — Раджан сдался. Его отец, судя по всему, хотел, чтобы все наладилось само собой.

В конце концов Карам стал говорить заказчикам: «Я сам позвоню». Однако неизбежно возникали ситуации, когда кому-то нужно было срочно с ним связаться. Тогда-то и начались серьезные проблемы. Постоянные клиенты терпели выходки Сарны, но первые покупатели не очень-то хотели доверять человеку, чей телефон то и дело отвечает «не туда попасть» или «он это не заниматься».

Коварство Сарны не знало границ. Когда звонила Калвант, а Карама не было дома, она часто намекала сестре, будто муж подумывает свернуть лавочку. «Дела теперь не то что раньше, — вздыхала она, как будто действительно волновалась. — Мне кажется, он скоро перестанет заниматься тканями. Ты только ему ничего не говори. Я все время прошу его обождать немного, вдруг все изменится, разве он станет меня слушать? Когда мужчины считались со своими женщинами? Хаи Руба!»

Конечно, эти слова расстраивали Калвант, ведь ее личные и финансовые интересы были напрямую связаны с «Касака Холдингс». Она получала двадцать пять процентов от прибыли и увеличила свой доход, выпросив еще более выгодные условия у производителей тканей и галантерейных товаров. Карам об этом не знал, поэтому ей удалось забрать всю разницу себе.

И хотя Калвант понимала, что Карам честный человек, она разозлилась, что он ничего не сказал ей о своих намерениях. Когда она спрашивала его об обстановке на рынке, он говорил, что продажи немного замедлились, но скоро все наладится. Его действия и слова никак не подтверждали Сарнино зловещее предзнаменование. Карам делал такие же крупные заказы, как и прежде, и даже подумывал о новой коллекции и поездке в Индию. И все же Калвант не могла отделаться от сомнений, которые заронила в ее душу сестра. В конце концов, она намекала на закат «Касака Холдингс» не раз и не два, а постоянно: «Рынок переполнен… Продажи падают… Товар лежит на складе… Конец близок».

Калвант начала думать, как ей поступить в случае закрытия компании. Она переживала за уже купленные ткани, нитки и пуговицы, за оплаченную работу швей. Карам мог доставить ей серьезные неприятности. Ему это ничего не стоило — позвонил и сказал, что выходит из дела. Хорошенько поразмыслив, Калвант решила оставить все как есть. В случае чего она сможет найти себе других оптовиков вроде Карама, это не трудно. Как и сестра, она была очень предприимчивой женщиной: у нее всегда имелся запасной вариант.

Через несколько месяцев Калвант начала подыскивать новых клиентов и отправлять им образцы существующих коллекций. Спрос на них был удивительно велик. Она поняла, что получит куда больше денег от прямых заказчиков, нежели от Карама, и, не мешкая, подписала договор на крупную поставку в Голландию. Она подумывала открыть собственное дело, дабы, когда Карам объявит о своем решении, иметь некоторый вес на рынке марли. Возникли непредвиденные обстоятельства: голландская компания хотела немедленной поставки. Выполнить их требования Калвант могла только за счет готового заказа для Карама. Успокоив совесть мыслью о том, что брат все равно собирался выходить из дела, Калвант отправила партию в Голландию.

Карам был поражен задержкой поставки. Чтобы немного ускорить торговлю, он принял особенно крупный заказ. Работал сутки напролет, подыскивая клиентов. Потом, чтобы никого не подвести, дважды звонил Калвант и все перепроверял. И вот — задержка. Это был настоящий удар. Он и так замучился успокаивать клиентов, которые периодически звонили ему и натыкались на Сарну. А теперь еще и проволочка с заказом. Два новых покупателя сразу же отказались от сделки. Другие заявили, что возьмут товар только с большими скидками.

Карам так расстроился, что всю неделю неправильно подбирал галстуки и забывал чистить туфли. Поделился горем с братьями, но те не могли его утешить. Наконец позвонил Раджану, который напомнил ему, что всегда с подозрением относился к семейным предприятиям.

— Папа, ведь это уже не в первый раз. Так не делается. Ты давно должен был найти запасного поставщика, я же говорил.

Карам слушал его внимательно, считая при этом, что сын абсолютно не думает о семье. Раджан делал выводы, основываясь на понятиях логики и коммерции, а Карам действовал исходя из семейных соображений.

— Да, но как теперь-то быть? — Он надеялся, что есть какое-то волшебное средство.

— Нужны перемены. Скажи чачиджи Калвант, что ищешь второго поставщика. Иначе урежешь ее долю на пять процентов, или сколько там надо, чтобы восполнить убытки — может, это ее встряхнет.

— Я не могу так поступить, она сестра твоей матери. — Карам вертел в руках карандаш.

— Придется, пап. Забудь ты о семейных узах. Она не особо переживала по этому поводу, когда проворонила дату поставки. Теперь Калвант знает, что ты слаб и как никогда нуждаешься в ее помощи. Если у тебя появится второй поставщик, она призадумается. За твое расположение будут бороться двое. Им придется внимательно за всем следить, иначе ты обратишься к конкуренту. Ну а ты со временем начнешь получать больше прибыли. — Раджан знал, что последний аргумент покажется отцу самым весомым.

— Все не так просто, — отвечал Карам.

— Нужно только принять решение, и ты увидишь, что все очень легко.

— Я не могу подвести Калвант. От нее многое зависит, даже в названии нашего предприятия стоит ее имя. — Карам зажал трубку плечом и запустил карандаш под тюрбан, хотя он выглядел безупречно. Увы, за жизнью уследить куда труднее, чем за внешностью.

— Не надо ее подводить, я же не это имел в виду. А насчет названия не беспокойся. Большинство клиентов вообще не знают, что оно значит. Может, это просто выдуманное слово, вроде «Кодак». К тому же поменять его не составит труда — короче, это пустяки. — Раджану никогда не нравилось название «Касака». Оно напоминало ему горловой визг, какой издают каратисты, готовясь разбить кулаком кирпичную стену: «Ка-а-са-ка-а-а!»

— Ладно. — В молчании отца он услышал несогласие. — Ты меня спросил, я ответил. Это всего лишь мое мнение. Поступай, как знаешь.

Карам не знал, что предпринять. Сарна воспользовалась его неуверенностью, чтобы разжечь в нем гнев:

— Какой кошмар! Я же говорила, что семейное дело до добра не доведет! Индийцам лишь бы урвать свое. Сестры готовы красть у братьев. Калвант наверняка продала партию кому-то другому. Я не удивлюсь, если она наживается на твоих швейных машинках и работниках. — Сарна была права. И судила по себе.

— Что ты! — в ужасе воскликнул Карам. — Надо ей позвонить.

— Да-да, позвони ей, скажи ей, покажи ей! — Губы Сарны звонко шлепали, точно тарелки, она то и дело терла друг о друга указательные пальцы, будто точила ножи.

Телефонный разговор с Калвант начался так же, как и предыдущий.

— Я не понимаю, что у тебя там стряслось.

Сарна злобно посмотрела на мужа и воздела руки, показывая, что он должен быть понапористее.

— У тебя всего одна задача, всего одна! Я бегаю тут как оголтелый. — Карам говорил все громче. — Ношусь с заказами, доставками, разрабатываю фасоны, а ты не можешь вовремя прислать ткани!

— Бхраджи, я очень стараюсь. Я ведь совсем одна — не забывай. И на мне семья, — отвечала Калвант. — Я тоже кручусь, ищу новых производителей, выпрашиваю скидки… Иногда мне нужно больше времени.

Тем временем Сарна яростно жестикулировала. Словно дирижер, ведущий оркестр к крещендо, она толкала мужа вперед. Грозя пальцем и громко шипя, она давала Караму понять, что тот недостаточно агрессивен. Ее странная музыка возымела действие.

— Ты меня убиваешь! — сказал он. — Это был очень важный заказ. Теперь все мое дело может пойти прахом! — Ему было непривычно повышать голос. — Когда будет поставка? Ткань должна быть здесь в течение недели.

— Не получится, Бхраджи. Я же говорила, мне нужно больше времени. Недели три. Я…

— Три недели?! Ты шутишь? — перебил ее Карам. Он попытался отмахнуться от жены, которая изображала, как перерезает кому-то горло. — Чем ты занималась? Почему заказ не готов? Ты убиваешь меня, Бханджи. Возможно, мне придется закрыть компанию и покончить со всем.

Сарна победно потрясла кулаком и ушла на кухню.

Опасения Калвант оправдались. Она решила, что Карам просто воспользовался подходящим случаем, чтобы сообщить страшную новость, о которой предупреждала Сарна.

— О чем это ты, Бхраджи?

— О том, что заказ нужен мне немедленно. — Карам щелкнул пальцами. В ухе Калвант будто разорвалась маленькая бомба.

— Я уже сказала, когда смогу его прислать.

— Три недели — это не немедленно. Я не понимаю, как могла возникнуть такая задержка?

Сарна снова вошла в гостиную и начала жестикулировать. Карам отвернулся от нее, словно больше не хотел видеть свирепых указаний. Телефонный провод обернулся вокруг его талии.

— Все случилось в последнюю минуту. — Калвант кашлянула.

Сарна зажгла спичку и помахала ею перед мужем. Тот удивленно посмотрел на жену. Что она творит? Затем Сарна прищурилась, будто сказав: «Давай, избавься от нее!» — и резким выдохом задула огонь. Карам скорчил неодобрительную гримасу и снова отвернулся. Теперь провод примотал его левую руку к бедру, так что он не мог больше обороняться.

Оказавшись в западне, он решил последовать совету Раджана.

— Вероятно, нам понадобится второй поставщик. Тебе станет полегче, да и я смогу делать более крупные заказы. Так будет лучше. Я слишком занят, чтобы думать о возможных задержках. Конечно, ты по-прежнему будешь моим партнером, но у тебя появится больше времени на семью, как ты и хотела. Немного сократим твою долю — ничего кардинального, никаких особых перемен. В конце концов, ты моя сестра. Я никогда не откажусь от твоей помощи полностью. — Карам услышал, как на другом конце провода воцарилась возмущенная тишина.

Сарна хлопнула себя по лбу. Этого она никак не ожидала.

Для Калвант слова Карама сбились в неясную, противоречивую кашу из оправданий и извинений.

— Ты хочешь разорвать наше сотрудничество? — спросила она. — Если так, то говори прямо.

Внезапно Карам осознал, что сестра может сама отказаться с ним работать, поэтому тут же отбросил все мысли о других поставщиках и попытался ее успокоить:

— Нет конечно, Бханджи. О чем ты говоришь? Ты неправильно поняла. Ничего подобного я не имел в виду. — Ему требовалось только одно: иметь полную уверенность в своем поставщике. — Я просто думаю, как избежать подобных катастроф в будущем. Если ты справишься, то никаких претензий. Только делай поставки вовремя.

— Мне кажется, ты хочешь избавиться от меня. — Калвант решила сыграть на его слабости.

— Бханджи, прекрати. — Карам на секунду отнял трубку от уха и потряс ею перед Сарной. — Я откажусь от твоих услуг, только если сам прогорю. Слышишь? Мы пойдем на дно вместе.

Итак, шторм недопонимания и поспешных выводов утих. Те, кто его пережил, необратимо изменились: Карам и Калвант стали с недоверием относиться друг к другу и к жизнеспособности «Касака Холдингс». Они продолжали работать вместе, однако сделки давались им тяжело и как-то вымученно. Сарна тоже подливала масла в огонь. Для Калвант она была благородной сестрой, которая заставляла Карама выполнять свои обязательства. Для мужа — покорной и заботливой супругой. Она то и дело кляла Калвант и не сомневалась, что та мошенничает и торгует тканями у него за спиной.

«Послушай меня, посмотри на меня, люби меня, цени меня — я тебе помогаю. Забудь о делах, я здесь. Я, я, я!» — эта беззвучная мольба слышалась во всех ее поступках. Быть может, не только Сарна была виной распада «Касака Холдингс», но она совершенно точно сыграла в нем решающую роль. Калвант расширяла круг своих прямых покупателей, и Карам неизбежно об этом узнал. Однажды по приезде в Индию он услышал, как один из портных упомянул «голландские платья». Заподозрив неладное, он внимательно изучил товар, бухгалтерские книги и сметы, опросил всех сотрудников. Калвант ничего не отрицала, только обвинила Карама, что он слишком долго держал ее в неведении и к тому же мало платил. Тот сразу прекратил с ней всякие отношения и оставил записку, в которой распорядился как можно быстрее отправить ему заказ — последний. В качестве платы за партию Карам оставил ей швейное оборудование.

Без сил и полный сожалений, он вернулся домой. Спустя девять лет после открытия «Касака Холдингс» развалилась. Карам во всем винил только себя. Он слишком поздно понял, что Раджан прав: если бы он с самого начала был тверже и рассудительнее, все бы вышло иначе. Карам недооценил Сарну. Ее горе было темной и сокрушительной силой, способной исподволь проникать в жизнь других людей и отравлять добро. Однако новая победа не принесла ей покоя, ибо чужое несчастье не смягчает боли от собственных ошибок.

26

Карам никогда не был лежебокой. После краха компании он почувствовал себя старым и немощным, ему было не под силу затевать новое дело или работать на кого-то. Несколько недель он бродил по дому, что-то чинил, читал или валялся перед телевизором, потом заскучал.

Сарна, провернувшая столько авантюр ради того, чтобы муж сутки напролет был в поле ее зрения, тоже испытывала неудобства от его нового режима. «Хаи Руба! Целыми днями сидит дома в костюме и что-то высчитывает! Постоянно хочет есть! Каждые пять минут заходит на кухню, а я этого не выношу», — жаловалась она Найне. Сарна не могла сосредоточиться на готовке, если муж был поблизости: то забывала, сколько специй положила в кастрюлю, то начинала волноваться, что огонь слишком сильный, то неправильно нарезала продукты, а то и попадала ножом по пальцам. Карам заметил ее недовольство. Когда он заходил на кухню, Сарна тут же корчила кислую мину и нетерпеливо трясла бедрами, будто муж посягал на ее личное пространство.

Она и сама удивлялась, что Карам так ее раздражает. Казалось, он все время мешался: его ноги стояли там, где она подметала, бумаги валялись всюду, когда она вытирала пыль, а если ей приспичило в туалет, то он, разумеется, был занят. Карам тоже никак не мог взять в толк, почему жена занимается своими делами именно в той части дома, где находится он: читает себе тихонько в спальне — Сарна тут как тут с пылесосом, норовит больно ударить по ногам. В неизбежной схватке характеров муж и жена сталкивались друг с другом, точно магниты.

В результате Карам начал чаще ходить в гурудвару. Прежде он посещал храм только по субботам, когда шла главная служба, теперь же стал наведываться туда несколько раз в неделю. В гурудваре можно было вволю пообщаться с друзьями. Прослушав успокоительный киртан (грантхи играли на фисгармонии, барабанах табла и пели гимны), Карам обедал вместе с остальными прихожанами. Обычно в храме собирались несколько его братьев и многочисленные знакомые. Сарна не одобряла регулярных походов мужа. «Вот ведь человек! — презрительно думала она. — В молодости гулял вовсю, а теперь в храм зачастил!»

Для Карама гурудвара была предлогом, чтобы выбраться из дома, и вскоре он вошел в ее администрацию: сначала казначеем, затем — помощником президента, потом его назначили вице-президентом и, наконец, президентом. В течение шести лет он каждый второй год занимал этот пост, затем политика храма и вечные прения между несколькими семьями стали для него невыносимы. Все прихожане сходились во мнении, что Карам был самым мудрым президентом за всю историю гурудвары. Он подходил к работе серьезно, придумывая, как лучше вести счета, принимать заказы на свадьбы и прочее. До него женщины могли управлять только работой кухни, а он пригласил их в комитет и назначил на более высокие должности. Конечно, сообщество не сразу свыклось с этими переменами, да и не все они проходили успешно. Например, Сарна была недовольна, что муж пустил слабый пол в администрацию. «Карам в своем репертуаре, — ворчала она, разговаривая по телефону с Найной. — В голове одни женщины. Везде их найдет, даже в храме!»

У этого нововведения были и другие противники. До Карама гурудварой по очереди управляли две семьи, Бабра и Гилл. Они были связаны брачными узами и люто ненавидели друг друга. Никто не знал причин их раздора. Ходили слухи о неверности, денежных махинациях и вспыльчивом нраве кого-то из родни. Настолько вспыльчивом, что дело чуть было не закончилось убийством. Напряженное многолетнее соперничество двух кланов, которые составляли девяносто девять процентов комитета, означало, что администрация редко приходила к консенсусу по какому-либо вопросу. Неудивительно, что в гурудваре царил беспорядок. Караму удалось занять пост президента в тот год, когда Бабра и Гилл окончательно рассорились, наотрез отказались говорить друг с другом и избрали правителем «постороннего». Каждая семья вообразила, будто именно она имеет на Карама наибольшее влияние и тот станет марионеткой в их руках. Как же они удивились, когда новый президент не послушал ни тех, ни других! Его суровость и рассудительность выводили прежних хозяев гурудвары из себя. Они даже придумали ему кличку — Железный Человек, потому что он был поклонником Маргарет Тэтчер и, как она, не терпел пустой суеты. Он сокрушил прочих членов комитета точно так же, как Железная Леди — профсоюзы.

Получив грант городского совета, Карам основал и возглавил Общество почетных граждан, в которое со временем вошли почти все прихожане гурудвары. Оно стало своего рода форумом, где люди учились и развлекались. В последнюю пятницу каждого месяца они собирались в храме. Вечер начинался с небольшой речи, которую произносил знаток того или иного дела, затем все вместе ужинали. Сначала выступали в основном врачи, включая мужа Найны, и темы были медицинские: «Проблемы с щитовидкой», «Болезни сердца», «Как важно соблюдать диету», «Депрессия», «Недержание». Потом желающие говорить на публику закончились. Карам упрашивал Найну рассказать о достоинствах и недостатках работы медсестры, но та в ужасе отказалась. «Я не могу, б-джи», — извинилась она, как обычно проглотив обращение «брат». Найне представлялось странным и неправильным называть так Карама, и она опасалась, что фальшивый лязг этого слова резанет уши и остальным.

С приближением очередного собрания Карам осознал, что выступать придется ему. Он решил взять у Найны небольшое интервью и рассказать людям о ее опыте.

— Кому интересно, кем работает Найна? — удивилась Сарна.

— Найна тут ни при чем. Многим будет полезно узнать, что значит быть медсестрой. Это поможет им взглянуть на жизнь с другой стороны, — ответил Карам.

В конечном счете речь и в самом деле получилась о Найне, ведь все сведения он получил сквозь призму ее доброты, отчего у Карама сложилось впечатление, будто молодая женщина занимается благороднейшим делом на свете. «Ты даже не представляешь, какой у нее тяжелый труд!» — поделился он с Сарной. Та только пожала плечами, словно давно об этом знала: «Мы с сестрами никогда не боялись работы и всегда жертвовали собой ради других».

Перед выступлением Карам несколько раз репетировал речь перед зеркалом. Он впервые говорил на публику и сильно волновался, хотя знал, что соберутся только близкие и друзья. В пятницу Карам тщательно выгладил рубашку и перемерил три галстука. Сарна только посмеивалась: «Посмотри на себя! Ты президент гурудвары, а трясешься, как мальчишка!» Речь удалась на славу. Карама засыпали похвалами, а кое-кто даже попросил его выступить еще раз. Так, с простой необходимости заполнить пятничный вечер, началась ораторская карьера Карама.

Он стал регулярно выступать на собраниях общества. За несколько лет Карам осветил множество вопросов: религиозных, общественных, исторических. Он выбирал интересную тему и читал все, что было с ней связано, поэтому речи получались пламенные и содержательные. Поднаторев в публичных выступлениях, Карам начал поднимать более отвлеченные вопросы, например, говорил о природе любви и о значении семейных уз. Прихожанам нравились эти беседы, Карам же всегда был недоволен, ведь та, к кому он взывал — одна-единственная женщина, — не ценила его стараний.

Раджан, давно собиравшийся заглянуть в гурудвару и послушать отца, пришел в тот вечер, когда Карам выступал на тему «Гнев». Он сел рядом с матерью посреди толпы из добрых шестидесяти человек. Его пенджабский заметно ухудшился от недостатка практики, но понимать речь он мог. Карам оглядел всех присутствующих и начал: — Каждый человек хоть иногда злится. Ральф Эмерсон писал: «Мы все вскипаем при разных температурах». Если не следить за своим гневом, он может навредить нашей работе и отношениям с другими людьми и, самое главное… — он смотрел на Сарну, — нашему здоровью. Меня поразили слова Бернарда Шоу: «Воспитание мужчины или женщины проверяется тем, как они ведут себя во время ссоры». Верно подмечено! — Карам снова посмотрел на жену. Его брови собрались и выгнулись, точно птицы, летящие к горному пику тюрбана. — Будда велит нам остерегаться гнева, ибо «мысль проявляется в словах. Слова проявляются в поступках. Поступки становятся привычками. Привычка превращается в характер». — Взгляд украдкой на Сарну. — «Поэтому следи за своими мыслями и делами». Когда я прочитал это, то решил, что не буду писать речь, а просто раздам вам копии страницы и скажу: «Давайте полчаса посидим и подумаем над этими строками». Многие выдающиеся писатели и политики изрекали мудрые слова о гневе, и я бы хотел поделиться с вами их соображениями. — Карам продолжал читать. Его личные комментарии служили только для связи между цитатами. Собирая материал для выступления, он был поражен проницательностью других людей и решил, что будет разумнее спрятаться за их словами. — Когда я изучал литературу на тему гнева, то наткнулся на прекрасное суждение Элеонор Рузвельт: «Женщина как пакетик чая. Вы никогда не узнаете, насколько она крепка, пока не опустите ее в горячую воду». — Собравшиеся засмеялись. Даже те, кто со скукой поглядывал на часы, не сдержали улыбки. Какой-то задремавший старичок внезапно дернул головой и проснулся. Одной Сарне не было дела до Карама. Она его не слушала, поэтому не могла понять, для кого Карам подбирал эти цитаты. Опустив глаза, Сарна барабанила по незримой пишущей машинке своего воображения.

Раджан заметил, как она поглощена собой, и задумался о разнице между родителями. Всегда любознательный Карам и по сей день изучал жизнь, стремился к новому. В свои шестьдесят отец был по-прежнему высок и крепок — долгие годы он прямо сидел за столом, чтобы не помять рубашку. Сарна, напротив, погибала от знаний, безуспешно пытаясь изгнать духов прошлого. И если Карам искал вдохновения в путешествиях, книгах и общении с другими людьми, то Сарна замкнулась в своем тесном кулинарном мирке. С помощью готовки она хотела переиначить жизнь. Ее губы истончились, уголки опустились вниз, словно устав от ежедневных жалоб. Глаза запали, будто хотели укрыться от мира, который так и не пожелал соответствовать ее требованиям. В блеклом, некогда манящем взгляде читалась безысходность: Сарна не смогла убежать от своих демонов. У нее печальное лицо, вдруг осознал Раджан. И все же оно величественное, царственное и упрямое. Кожа на нем по-прежнему безупречна: ни одной морщинки. Несмотря на грузное телосложение, Сарна, без сомнения, была самой привлекательной женщиной в гурудваре. Она одевалась ярко и с шиком, оставив более спокойные тона и фасоны своим современницам. Это уменьшало, хотя не скрывало полностью урон, нанесенный ей годами ошибочных решений.

— Напоследок, — подытожил Карам, — я бы хотел прочесть вам чудесные слова Томаса Джефферсона: «Если ты разгневан, то, прежде чем говорить, сосчитай до десяти; если сильно разгневан — до ста».

— Отличное выступление, пап. Мне очень понравилось, — сказал Раджан, подойдя к отцу, когда все направились в столовую.

Не умея принимать комплименты, Карам от них уклонялся.

— О, ты бы справился гораздо лучше. Ты ведь человек образованный. Я столько раз просил тебя сказать речь. Например, о законах.

— Я уже давно не специалист по праву, — с досадой и раздражением ответил Раджан.

— Ну, или о рекламе, — попытался загладить вину Карам. — Приходи и расскажи нам о рекламе.

Сын предпочел сменить тему разговора:

— Я заметил, что твои слова не очень-то подействовали на маму.

— Она сказала что-нибудь? Думаешь, она все поняла?

— Нет, вряд ли. Она… была слишком занята собой, чтобы слушать.

— Ох, как всегда. От моих выступлений Сарне никакого проку, — посетовал Карам. Множество раз он писал речи специально для нее, пытаясь объяснить то, что не мог сказать лично. — Ей неинтересно. Я не знаю, где она витает. Мы беседовали о депрессии, диете, гордости — сколько всего полезного она могла бы почерпнуть для себя! — Он свернул бумаги в трубочку. — «На твоем месте я бы обратил внимание на сегодняшнюю лекцию», — говорил я сотни раз. Она же просто сидит и ничего не слышит. Все речи на пенджабском, мысли доступные — почему бы ей не узнать что-нибудь новое? Не понимаю, — Карам похлопал трубкой по ладони. Сегодня Сарна была ему чужой, как никогда.

27

— Ох-хо, махарани постелила для себя красную дорожку! — заметила Персини, поднимаясь на крыльцо дома по Эльм-роуд. — Никак короля ждете? — с усмешкой бросила она Сарне, которая встречала гостей у порога.

— А как же! Я ведь знала, что вы придете. — С еще более натянутой улыбкой отвечала та.

Ее лоснящиеся волосы выглядели так, словно она полировала каждый по отдельности. Персини вошла и украдкой поглядела на себя в зеркало. Тусклый свет в коридоре — Карам не вкручивал лампочки ярче сорока ватт — льстил цвету ее лица, но хрупкие волосы казались в нем еще слабее. Она решила порыться в ванной и разнюхать, какой краской пользуется Сарна. Незаметно лизнув палец, Персини пригладила брови, чтобы подчеркнуть их необычайную остроту. Потом вошла в гостиную.

— Тут, видно, король и королева Великобритании поселились, а, Бхраджи? — Она перевела взгляд с ковра на Карама.

— Что ты, мы бедняки, — ответил тот, подумав о жильцах. — Просто пора было менять ковер, и Сарна захотела купить красный.

«Он все еще любит чертовку», — подумала Персини, увидев, как нежно Карам провел по алой шерсти носком блестящего ботинка. Она задрожала от зависти.

— Да, — улыбнулся он. — Сарна прямо помешалась на красном с тех пор, как увидела по телевизору свадьбу принца Чарльза и леди Дианы.

Вошли остальные родственники. Первым был Сукхи, потом его зять Сурвит Чода и Рупия с четырехмесячным сынишкой на руках, Джимджитом. Следом шли пухленькие девочки-близняшки Руби и Перл, имена которых означали — рубин и жемчужина, их заново познакомили с сыновьями Пьяри, Амаром и Арджуном. Мальчики недавно стали ходить в новую лондонскую школу.

В коридоре Сарна уже шепталась с дочерьми:

— Вы видели этих толстух? «Драгоценные камни в короне моей Рупии» — так их величает Персини. Они больше похожи на футбольные мячи. Следовало назвать их Пышка и Плюшка.

— Ми! Ш-ш-ш, — оборвала ее Пьяри, пока Найна хихикала и вешала пальто на перила.

— Как зовут ее сыночка? — спросила Найна.

— Джимджит, — фыркнула Сарна и пошла к гостям.

— Они называют его Джем — самоцвет, — зашептала Пьяри. — Если он пойдет в сестер, можно будет звать всю троицу «Роллинг Стоунз».

Этот обед должен был состояться давным-давно. Согласно обычаю, Карам и Сарна пригласили в гости всю семью новорожденного, чтобы его благословить. Когда истекли шесть недель после родов, в течение которых мать и дитя не могли выходить из дома, Сарна назначила день. Карам был старший в семье, поэтому к нему надо были идти в первую очередь. Персини медлила. Больше двух месяцев она откладывала визит по самым разным причинам: то малыш неважно себя чувствовал, то Сурвит уехал на конференцию, то у них поломалась машина, то Рупия заболела гриппом, то Сукхи скрутил артрит. Однако неурядицы не мешали Персини навещать других братьев Карама. И только потом она снизошла до встречи со своей давней соперницей — Сарной.

Единственным блюдом, которое Персини одарила своим вниманием, был десерт: она догадалась, что миндальный кекс с апельсиновым ароматом — не Сарниных рук дело.

— Очень вкусно. Это ведь ты испекла, Пьяри? — спросила она.

— О да, — ответила за дочь Сарна. — Она научилась печь еще до того, как сварила первый дал.

— У Рупии получаются дивные десерты. Правда, бхабиджи она делает такое, что и вообразить нельзя! — Персини всегда хвалилась дочкиными успехами. Она превозносила ее с того дня, как Сарна родила близняшек, будто хотела доказать, что одна Рупия стоила двух девочек.

— Да, обожаю кексы! — Рупия смахнула белокурые пряди с пухлых щек. Она стала блондинкой, как только вышла замуж, — видно, решила продолжить Чодину семейную традицию экспериментировать с волосами.

— Нашим дочерям было проще, чем нам. Пьяри ходила на курсы, где ее учили готовить десерты. Она купила себе поваренную книгу, стряпает по рецептам. Мы о таком и мечтать не могли — всему сами учились. Мне бы и в голову не пришло смотреть в книгу. Я даже не знала, что такие бывают. — Сарна считала, что готовить по рецепту — последнее дело.

— Нас учили матери. — Персини с любовью поглядела на дочь. — Я тоже рассказала Рупии, что знала, а теперь она готовит гораздо вкуснее. Правильно, так и должно быть.

Сарна едва не ляпнула, что на кулинарном фронте даже муравей обскакал бы Персини. Вместо этого она ответила:

— Конечно, если девушка хочет учиться у матери, это хорошо. Но кое-кто предпочитает уехать в другую страну и там ходить на курсы.

— А ты, Найна? — Персини перевела взгляд на нее. Все такая же куколка — впрочем, неудивительно, с зелеными глазами и осел жеребцом покажется! — Тебя кто научил готовить?

Пойманная врасплох, Найна ответила, не подумав:

— Матушка. — И тут же осеклась.

— Матушка? — Брови Персини чуть не соскочили со лба. Она поглядела на Сарну, потом снова на Найну. — Так она теперь матушка? Ничего себе!

Сарна бросилась на помощь:

— А как еще назвать старшую сестру, которая готова на все ради тебя? — Она взглянула на Карама, сидевшего за столом с другими мужчинами. К счастью, тот был занят кексом. — Как иначе можно относиться к сестре, которая привезла тебя из Индии, кормила, одевала, учила готовить, замуж выдала, заплатила за свадьбу?! Я подарила Найне новую жизнь. Другой семьи у нее здесь нет. Я — и сестра, и брат, и отец, и мать.

— Конечно. — Персини погладила свой подбородок, — Мы все знаем, что у вас особенные отношения.

Несколько минут спустя Сарна вновь оказалась в неудобном положении. Речь зашла о детях, и Персини заявила, что Рупии ужасно повезло: у нее две дочери и сын.

— Добрая кисмет — наконец-то сынок! О Вахегуру, о чем еще мечтать женщине?

— Да, видать, от мужа удача перепала, — ответила Сарна, тонко уколов Персини: та родила только одного ребенка.

— Близняшки — это такое благо! С Божьей помощью девочки растут здоровенькие. Вахегуру дарит жизнь только тем, кто этого достоин, верно, Бхабиджи? — Персини одарила ее острой улыбкой: губы словно не растянулись, а, наоборот, смялись.

Сарна побледнела. Пальцы судьбы дергали, затягивали и перекручивали нити ее сердца. Оно заболело при воспоминании о погибшей девочке. Сарна так и не оправилась после утраты. Она встала и спешно вышла из комнаты.

Когда она вернулась, гости обсуждали внешность Найны. Та сильно похудела и осунулась за последний год — с тех пор как от сердечного приступа умер ее муж Притпал.

— Побереги себя, деточка. За здоровьем нужно следить, — сказала Персини.

— Конешн. — Сарна перешла на английский, словно это придавало ей уверенности. — Даровье — это богасво. Богасво, да. — Она устроилась в удобном кресле, которое купили специально для нее на случай болей в спине.

На диване теснились Рупия, Пьяри и Найна. Пьяри сочувственно прижалась к сестре. Найна еще не пришла в себя после неожиданной смерти Притпала. Свыкнуться с одиночеством ей было намного труднее, чем с потерей мужа. Они не успели завести детей, а у Притпала почти не было родственников, которым требовалась бы помощь Найны. Впервые в жизни она заботилась только о себе, не испытывая при этом никаких лишений: денег ей хватало, да и работа имелась. Однако Найне никогда еще не было так одиноко.

— Я думала, Найна переедет сюда, — сказала Персини. Глупо жить одной в Манчестере. Почему ты ее не пригласишь? — Она поглядела на Сарну. — Наверстаете упущенное.

Пьяри еще крепче прижалась к Найне, а та — к ней. Она до сих пор удивлялась, что, несмотря на уговоры матери, осталась в Манчестере. Три месяца после смерти Притпала Найна прожила с Сарной. Та кормила ее жирной пищей, пытаясь хоть как-то утешить. Старания возымели обратное действие: пропитанная любовью еда не задерживалась в желудке Найны, ведь глаза и уши говорили ей, что Сарна к ней равнодушна. «Если она не может признать меня сейчас, когда мне так плохо, то никогда этого не сделает», — решила Найна и уехала обратно в Манчестер.

— А я приглашала. — Сарне до сих пор было больно об этом говорить. — Мне нужна помощница. Молодые совсем не думают о старших. Мол, у них своя жизнь. Найна хочет жить в Манчестере. Там ее работа и дом. — Сарна всплеснула руками. — Разве ее уговоришь? Наши двери всегда открыты.

Персини, конечно, на этом не успокоилась:

— Ну, у тебя теперь есть Пьяри.

— О да, — ответила Сарна, хотя переезд дочери в Лондон никак не отразился на их отношениях. Чаще видеться они не стали. Пьяри строила собственную жизнь.

— Я еще не была в твоем новом доме. Это ведь недалеко? — спросила Персини у Пьяри. Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Странно, что вы с мальчиками перебрались в Лондон, а Дживан остался в Канаде. Разве он не против?

Пьяри не нашлась с ответом.

Гнев озарил лицо Сарны, подобно молнии.

— Конечно, нет! — отрезала она. — Пьяри здесь ради детей. Они должны получить достойное образование в Лондоне! — Она одернула чуни, который собрался у ее горла серыми складками, похожими на грозовые тучи.

Персини увидела, что соперница разъярилась не на шутку, и отступила.

Когда Персини с семейством отбыли, Пьяри и Найна начали мыть посуду. Сарна, беснуясь и вопя, что «больше эту камини на порог не пустит», ушла отдыхать.

Найна все еще дрожала и то и дело закусывала губу, коря себя за оговорку. Она ждала, что Сарна набросится на нее, но та только честила Персини, а потом сразу легла.

— Перестань волноваться, — успокаивала ее Пьяри. — Ну, подумаешь, ошиблась! И вообще, ты сказала правду, если уж на то пошло.

— Она, наверно, в ярости. Думает, я нарочно. — Найна передала сестре мокрую тарелку.

— Слушай, давай я помою? — Пьяри показала ей оставшееся жирное пятно.

Найна положила тарелку обратно в мыльную воду. На стене за ее спиной громко тикали, показывая неправильное время, часы в форме Индии. За долгие годы их сплошь покрыл жирный налет от Сарниной стряпни. Она привезла их, когда ездила за Найной. Соперники африканских часов из гостиной должны были доказать, что Индия занимает в жизни семьи не менее важное место. Сперва они шли точно, но через несколько лет уступили личному времени Сарны и остались в прошлом: сейчас они показывали одиннадцать.

— Ми готовит так жирно, что посуду не отмоешь. — Пьяри попыталась приободрить сестру. Когда это не помогло, она снова нахмурилась. — Ну что ты, Найна! Ты же слышала, как матушка бранила Персини. Если она и злится, то только на нее.

— Может, она решила, что Персини все знает?

— Нет. Хотя… — Пьяри задумалась. — Зачем гадать? Я ее спрашивать не собираюсь, а сама она ни за что не скажет.

Она вспомнила, как года два назад Рупия заявила, что все знает о Найне — мать ей проболталась. Пьяри, конечно, сделала вид, будто страшно удивлена.

— Неужели ты ничего не слышала?! Все об этом знают, — сказала Рупия.

— Кто — все?

— Ну… вообще все.

О Найне знали братья Карама, их жены и большинство сикхов в гурудваре. Пьяри не поверила, что столько народу слышали сплетни и ни словом не обмолвились Караму. Отрицания Сарны показались ей фарсом.

— Найна тоже должна об этом знать. Странно, что она тебе не открылась, — добавила Рупия. Пьяри была немногословной в том разговоре, стараясь ничего не признавать и не отрицать.

Позже она поделилась новостями с Найной. Та нисколько не удивилась:

— Ну и что, в Индии тоже все знали. Разница только в том, что здесь никто не показывает это — кроме грубиянки Персини. Такое не скроешь. Если хоть кто-то пронюхает, то сразу же разболтает остальным.

— Вот я и не понимаю, почему все молчат? Особенно когда ми говорит, какая она самоотверженная мать.

— Ну, ты ей ничего не сказала. Раджан тоже не считает меня сестрой, хотя узнал об этом много лет назад. Если уж ее собственная плоть и кровь не желает иметь дела с правдой, то посторонние и подавно. Интересно, что известно твоему питхаджи? — спросила Майна.

— Ничего. Он ничего не знает. Это точно. Я в этом совершенно уверена. Он бы не стал молчать, особенно когда ми обвиняет его во всяких злодеяниях. Порой меня так и подмывает все рассказать отцу, чтобы он поставил ее на место.

Позже тем вечером Пьяри отправилась в гости к подруге, а Найна пошла наверх проведать Сарну. Та все еще лежала в постели и ничего не сказала о ее оплошности, зато горько жаловалась на Персини. Устные излияния отдавались в ее желудке, который шипел и бурлил, точно туда всыпали целую упаковку соды. Найна посоветовала ей пораньше лечь спать и спустилась в гостиную, чтобы отдохнуть от изматывающих причитаний матери.

— Где Сарна? — спросил Карам, оторвавшись от газеты. Он лежал на диване, скрестив ноги. Верхние пуговицы его темно-коричневой рубашки были расстегнуты, из-под нее торчали белая майка и седые волосы.

— У себя, — ответила Найна, устраиваясь в кресле, — Ей нездоровится.

— Опять что-то с животом?

Она кивнула:

— На этот раз он бурчит.

— Ох уж эта Персини… — Карам сложил газету, снял очки и стал тереть глаза. Кожа под его пальцами сминалась темно-серыми складками. Он моргнул несколько раз, точно от этого размытые очертания перед ним прояснялись.

— Какой прогноз на завтра? — спросила Найна, чтобы о чем-нибудь поговорить.

— О-ох… — Карам засмеялся и таинственно покачал головой. — Смотря где. — Словно шаман перед вызовом дождя, он начал готовиться к ритуалу: снова надел очки, поправил воротник и зашуршал газетой. Найна улыбнулась в ожидании. Для нее он и был настоящим шаманом в доме, мудрым и невозмутимым даже в самые беспокойные дни. Разговор с Карамом всегда приносил Найне желанную перемену настроения.

— В Манчестере завтра минус один, а здесь — минус два. Странно, обычно на севере бывает холоднее, особенно в январе. У них дождь, а у нас солнечно. Не то что в Москве — минус девятнадцать! Бр-р-р. — Карам поджал плечи, словно от холода. — Где сейчас благодать, так это в Бангкоке — там двадцать восемь градусов тепла. — Он обмяк и прикрыл глаза, будто жмурясь на солнышке. — Малооблачно и влажно. В Сиднее получше: двадцать шесть и ясно.

Дневная суета потихоньку забывалась, пока Найна вслед за Карамом совершала метеорологическое путешествие. Она ни разу не была за границей, но благодаря Караму открывала новые страны, воображая их климат. Конечно, она не так чутко отзывалась на прогнозы, как он. Однажды у него даже пар пошел изо рта, хотя стоял теплый весенний день. В другой раз, когда они гуляли, Карам вспомнил о наводнении в Бангладеш и тут же остановился перед лужей, словно испугался, что поток воды унесет его прочь (Найна не поняла, что он просто боялся замочить ноги). Когда она слышала название какого-нибудь города впервые, то искала его на карте, и постепенно ее представление о мире (прежде — лишь дюжине стран) обрело форму глобуса.

Карам продолжал зачитывать прогнозы для разных городов. Сколько мест, сколько событий! Везде не побывать. Наводнения, засухи, ураганы… Погода — это история Земли и непредсказуемая движущая сила ее обитателей. Он следил за капризами природы, как лишенный крыльев — за полетом птицы.

Наконец Карам дочитал и опять снял очки.

— Надо? — Он протянул Найне газету.

Та помотала головой. Пышные волнистые волосы закачались у ее лица, подчеркивая болезненную худобу. Найна читала медленно, а теперь и подавно не смогла бы сосредоточиться на таком сложном деле — слишком утомилась. Учебники по медицине она одолела с большим трудом и с тех пор не брала в руки английские книги, только время от времени просматривала газеты.

— Нельзя во всем полагаться на слова других, — сказал однажды Карам, когда Найна приехала ухаживать за Сарной. Она приняла его слова за упрек и всякий раз, попадая в дом на Эльм-роуд, читала «Таймс». Притпалу тоже это понравилось. «Ты теперь почти ученая», — дразнил он, когда Найна брала у него «Дейли телеграф». После смерти мужа она подписалась на «Таймс». Карам одобрил бы, если б узнал, но они были еще слишком чужими, чтобы делиться такими новостями. И все же со временем, когда недуги Сарны раз за разом сводили их вместе, они начали притираться друг к другу. Спокойная речь Карама, его тихое присутствие успокаивали Найну после бурных встреч с матерью. А готовность Найны выслушать, умиротворенность и широкая улыбка, которая таяла на ее лице, точно масло, в свою очередь утешали Карама.

Он встал и потянулся, а потом размотал тюрбан. Его редеющие седые волосы были стянуты в тугой узелок. С красной полоской вокруг лба он был похож на индейца какого-то древнего племени. Найна могла с уверенностью сказать, что в ту минуту Карам смотрел в зеркало, хотя делал вид, что нет. Сняв ленту, он попытался стереть отпечаток на лбу, раздумывая, как поговорить с Найной о ее худобе, чтобы она не сочла его слова критикой. Тут у него забурчал живот, и все решилось само собой.

— Поужинаешь? — спросила Найна.

— Нет, нет. — Карам все еще переваривал праздничные яства. Вдруг он передумал: — Хотя перекусить можно, если ты составишь мне компанию.

— Ой, я так объелась! — Она тяжело вздохнула. После жирной Сарниной стряпни у Найны появлялось чувство, что она сыта на три дня вперед. Еда была как сама Сарна: усваивалась только в небольших количествах. — Я могу тебе что-нибудь разогреть, мне не трудно. Там много всего осталось.

— Мм, неохота есть в одиночку. Обычно Сарна со мной ужинает…

— Ну хочешь, я с тобой посижу. — Найна встала.

— Тебе нужно лучше питаться. — Карам посмотрел на белоснежный тюрбан, на его аккуратные складки — словно завитки раковины, не подвластные времени. — Ты совсем исхудала с тех пор, как умер Притпал. Какой смысл приезжать сюда и помогать Сарне, если ты исчезаешь на глазах?

Смутившись, Найна закусила губу. Она и не знала, что внешность выдает ее горе. Одиночество было невыносимо. Оно уничтожало все, даже аппетит. После смерти Притпала лишь работа заставляла ее жить дальше — точно леса, удерживающие дом, пока внутри ведутся реставрационные работы.

— Хорошо. — Ее глаза потемнели. — Я поем с тобой.

Карам одобрительно кивнул, и она пошла на кухню греть ужин. Ее присутствие, некогда тревожащее, теперь стало ему приятно. Для них с Сарной Найна делала больше, чем родные дети. И больше, чем она догадывалась.

28

Карам всегда мечтал повидать мир, исторические места: пирамиды, Великую китайскую стену, Колизей, Эйфелеву башню. С тех пор как в молодости он пытался поймать историю на улицах Лондона, других попыток приобщиться к великому он не предпринимал. Побывал на похоронах Черчилля, на свадьбе принца Чарльза и леди Дианы, в остальном же с миром его связывали только газеты, радио и телевидение. Семейные хлопоты и работа не давали ему присутствовать при историческом процессе. Да он не очень-то и хотел: заботы и чаяния среднего возраста давно затмили юношеские порывы.

Пришедший из Африки трактат о сикхизме, написанный учителем-джи, тоже поубавил его пыл. Вскоре после закрытия «Касака Холдингс» Карам получил незаконченную работу Лахвиндера. В длинном сопроводительном письме учитель объяснил, что Карам — единственный человек, которого могло бы заинтересовать продолжение его дела. «Быть может, тебе удастся закончить то, что я не смог», — надеялся старик. Карам стал уделять много времени чтению и размышлениям о сикхизме. Ему понравилась затея написать книгу о своем народе.

Когда авиабилеты подешевели, он решил, что может позволить себе путешествие, и вместе с Сарной отправился в Египет. Взял он ее только потому, что не знал, как избежать скандала. Однако после этой поездки Карам раз и навсегда зарекся брать жену куда-либо.

Все началось с той минуты, когда Сарна увидела их номер в гостинице — с двуспальной кроватью. «Хаи Руба, — подумалось ей, — этот скряга не захотел раскошелиться на нормальную комнату! С таким, как он, спать в общей постели значит только одно…» Ее подозрения оправдались в первую же ночь, когда рука Карама очутилась на руке Сарны. Она смахнула ее, точно муху, и отвернулась, воздвигнув перед мужем барьер из собственной внушительной спины.

На следующее утро Карам проснулся от надоедливого жужжания вентилятора под потолком, лопасти которого уныло — и совершенно без толку — загребали горячий влажный воздух. Стерев пот со лба, Карам посмотрел на Сарну. Та все еще спала на боку, ее блестящие черные волосы разметались по подушке. От нее исходил аромат нардового масла, которым она намазалась от комаров, а сквозь него пробивались нотки засахаренного лука и фенхеля. Пододвинувшись ближе, чтобы вдохнуть этот запах, Карам заметил седые прядки на ее затылке и за ушами. Он погладил их. Сарна притворилась спящей. Ее уже давно никто не ласкал, в последние годы только внуки порой застенчиво обнимали бабушку. Но она все еще боялась последствий своей любви — слишком часто у нее отнимали близких — и сразу же отпускала мальчиков. Когда Карам прижался носом к ее шее, Сарна выскочила из постели и закричала: «Ох-хо! Нет уж!» С какой стати этот подлец решил, что она снова примет его в свои объятия? Даже не извинился! От него и слова ласкового не услышишь! Хаи Руба, и откуда что берется?! Сама Сарна уже давно не испытывала влечения к Караму.

— Да что с тобой такое? Мы все еще муж и жена, — сказал он.

— Ха-ха-ха! Когда тебе нужна моя стряпня или ласки, я жена! А в остальное время — никто. Никто!

Карам покачал головой, уже жалея, что взял Сарну в путешествие.

* * *

В Египте излюбленным местом Сарны стали бары, где подавали свежие соки. Под потолками висели связки бананов и мешки апельсинов, а на прилавках громоздились пирамиды кокосов, тростника и манго. Каждые два часа Сарна заглядывала в такую фруктовую пещеру с фасадом, облицованным черно-белой плиткой, и покупала себе сок. Его вкус на мгновение становился горьким, когда Карам расплачивался и ныл, что это им не по карману.

Пока он восхищался тысячами минаретов на фоне каирского неба, Сарна шла с опущенной головой и отпускала едкие замечания о состоянии местных улиц, склизких от грязи, ослиного помета и воды, сочившейся из канализационных труб.

— Хаи, какая грязища! Что за место! А вонь-то!

— Ты говоришь так, будто всю жизнь прожила в Англии. Вспомни Найроби или Кампалу. А Дели!

— Здесь в сто раз хуже. Хаи Рам, у меня сейчас случится обморок. Хаи, соку, соку!

Ее будто и не интересовали новые впечатления.

— Ведь вчера мы шли той дорогой, — говорила Сарна, указывая в противоположном направлении от отеля, когда Карам выбирал новый маршрут для осмотра достопримечательностей.

— Да, знаю. Разве не лучше пойти другим путем, чтобы увидеть больше?

Когда они сбивались с дороги, Сарна винила в этом мужа.

— Послушай, я ведь совсем не знаю города. Я же здесь никогда не был! — Карам размахивал картой.

— У тебя ужасная ориентация, вот в чем дело. Хаи Руба! Какое пекло! Надо выпить мангового сока.

Дни проходили в постоянных перебранках.

Ночью Карам уже не смел прикасаться к жене. Едва они приходили в номер, как она валилась на кровать, жалуясь на боль в ногах, спине и стоны в желудке. «Ничего удивительного, — думал Карам. — Выпить столько сока!» Он вставал и брал книгу о Египте, однако его мысли неуклонно возвращались к Сарне, к той поре, когда им было хорошо и уютно в объятиях друг друга. Теперь он спал рядом с женой, но держал мысли, чувства и руки при себе. Сколько всего нужно ей сказать! Однако Карам молчал и вскоре засыпал под бурчание ее желудка.

И все же Каир удивительным образом их сблизил. Как-то раз они шли по Муски, узкой и оживленной улице, и Сарна то и дело вскрикивала: «Ой! Хаи! Ах!» Сначала Карам решил, что эти звуки — очередное проявление недовольства и скоро жена попросит сока. Оказалось, что Сарну то и дело щиплют и тыкают прохожие. «Негодяй! А ну пошел вон! Прочь с дороги!» — стал кричать Карам обидчикам, размахивая руками и подозрительно косясь на всех, кто заглядывался на его жену. Ей это было по душе: какой у нее сильный и храбрый муж! Несколько раз Сарна даже притворялась, будто ее ущипнули. Карам тогда вставал прямо за ней, чтобы отбивать руки мерзавцев. Слегка одурманенный яблочным дымом кальянов, наводнившим улицы, он едва держался, чтобы самому не потискать жену. Он прекрасно понимал, почему на нее смотрят. Жирок сглаживал отметины возраста и делал изгибы ее тела еще более соблазнительными. Сарна была роскошной женщиной с пышной грудью и крепким задом. Караму нравилось стукаться об нее, когда они лавировали между повозок или когда их теснила толпа. Так, в эфемерном и недолговечном танце гармонии, муж и жена шли по улицам Каира.

Сарна влюбилась в местные базары. Среди овощных гор и корзин с крупами она заметила шестиугольные свинцовые чаши весов — точно такие же были на рынках ее юности. Сарну заворожило изобилие фиников, разложенных на огромных медных блюдах: от светло-желтых и сухих до мясистых, липких, цвета красного дерева. Пока она разглядывала фрукты и торговалась с продавцами на ломанном английском или при помощи жестов, Карам ее охранял. Сарна украдкой и с гордостью поглядывала на мужа. Даже влажный воздух Каира не мог справиться с его хрустящей белоснежной рубашкой и аккуратными стрелками на брюках. Сарна неожиданно для себя начала восхищаться его безукоризненным тюрбаном. Он нравился ей куда больше, чем тюбетейки или громоздкие головные уборы местных жителей. Не зря она целыми днями стирала, гладила и крахмалила.

На базаре аль-Аттарин Сарна испытала полчаса чистого удовольствия. Громко и восхищенно вздыхая, она бродила между палатками с пряностями, благовониями и травами. Арабских надписей она прочесть не могла, но чутье ее не подвело. От яркого аромата корицы Сарна едва не застонала, а от свежего запаха тмина неудержимо захотела готовить. Когда торговец упаковал все приправы, она потянула Карама за рукав и попросила заплатить.

— Куда тебе столько?! Я ведь не банкир. И как мы все это повезем? Нас остановят на таможне. — Он наморщил нос, оглядев килограммы выбранных ею специй.

— Ой! — взвизгнула Сарна и прижалась к мужу.

— А ну! — закричал он и принялся расталкивать толпу, при этом ненароком заключил Сарну в свои объятия. Их сердца несколько мгновений бились в такт шагам прохожих. Смутившись, Сарна отпрянула и надела горчичного цвета чуни, слетевший с ее головы. Торговец смерил их неодобрительным взглядом. Быстро расплатившись, Карам взял покупки и стал жаловаться на грабительские цены.

Последний день их путешествия прошел в Гизе. Под палящим полуденным солнцем они приблизились к пирамидам. Карам, околдованный их величием, не замечал жары. Сарна быстро исправила это недоразумение.

— Хаи, мы могли бы пойти сюда в другое время, когда тени на этой стороне. Здесь даже сок не продается! — Она загородилась рукой от солнца, хотя на ней и так были темные очки и шляпа.

Ничего не ответив, Карам пошел дальше и вдруг услышал глухой удар. Сарна упала на колени. Ее поза показалась ему странно уместной для пирамид — только так и можно было выразить свое восхищение. Но Сарна была поражена не прекрасным видом, а солнцем. Заливаясь слезами, она лежала на песке и умоляла Карама отвезти ее домой.

— Я хочу пить! Я хочу в Лондон, на Эльм-роуд. На свою кухню.

— Но… — Карам на секунду обернулся, чтобы посмотреть на огромные каменные треугольники, надменно возвышающиеся вдалеке. — Мы ведь уже пришли. Давай подойдем поближе?

— Нет! Отвези меня домой. — Сарна скорчилась в песке, обдав золотыми волнами туфли Карама.

Вокруг столпились зеваки с хитрыми улыбками на лицах.

— Такси? Такси?.. Вода?.. Зонтик?

Карам попытался их спровадить:

— Нет, все хорошо, нам ничего не нужно. Идите, пожалуйста.

Никто не пошевелился. Тогда он помог жене подняться.

Золотой песок сиял на ее одежде и в волосах. Сарна была похожа на богиню Сехмет, вышедшую из пустыни. С помощью мужа она избавилась от сверкающей ауры. Карам повернул ее к пирамидам, словно, увидев их, она точно захотела бы остаться.

— Уже недалеко. Давай пойдем медленней, я тебе помогу. Пожалуйста… хоть попытайся.

Сарна закрыла глаза и вновь осела на землю.

— Хаи… хаи…

Карам поставил ее на ноги и, бросив прощальный взгляд на недоступное чудо, повел жену к автобусной остановке. Уже в гостинице он обнаружил, что потерял камеру. На память об их поездке в Египет остался лишь песок в ботинках.

В Лондон они вернулись, изрядно поднадоев друг другу. Карам сказал Сарне, что больше никогда не возьмет ее в путешествие, а та в отместку исключила мужа из своего лексикона. Разговаривая с другими, она называла Карама «он» или «этот». Конечно, «он» заметил перемену, но ничего не сказал: понадеялся, что это временно. Как изменились с годами их отношения! Давным-давно, когда их любовь только росла, Сарна называла его сначала «сардхарджи», потом «дхарджи», затем «джи». Неудивительно, что Карам утратил свое имя, когда чувства иссякли.

Часть III

29

Оскар оперся на перила и посмотрел на Манчестерский канал. Стоял воскресный летний день. Яркое голубое небо подернула белесая вуаль, словно кто-то наверху неспешно курил сигарету.

Четырехдневная щетина придавала его лицу суровое выражение, однако сейчас Оскар улыбался. Его серебристые кудри были слегка растрепаны, а серые глаза прищурены: он пытался разглядеть, изменилось ли здесь что-нибудь за много лет. Потом отступил на несколько шагов…

— Ох! — раздался голос из-за спины. Он кого-то задел. Обернувшись, Оскар увидел невысокую женщину в камезе кофейного цвета: она нагнулась и растирала ногу в открытой сандалии. На мгновение ему показалось, что у нее идет кровь, но это был лак для ногтей: красно-коричневый с оттенком розового. Будь у страсти цвет, он непременно был бы таким.

— Простите. — Оскар стоял в нерешительности.

— Ничего страшного, — тихо ответила женщина и подняла на него глаза — малахитовые озерца. Вспышка противоречий осветила ее взгляд: осознание и непонимание, радость и стыд, тепло и холодок тревоги.

Оскар пожалел, что не побрился. Конечно, Найна его не узнала. Он заговорил и вдруг услышал, что она произносит те же самые слова:

— Мне следовало смотреть под ноги…

Они резко умолкли и уставились друг на друга. У Найны была чудесная кожа в нежных морщинках, какие появляются на пленке кипяченого молока. Оскар улыбнулся. Она тоже почти незаметно улыбнулась и отвела взгляд. Какой он мужественный — совсем не такой, каким запомнился. Хотя… каким он был? Найна не смогла вызвать в голове его образ теперь, когда сам Оскар стоял перед ней. Сердце заколотилось, и от этого ей стало неловко. Она опустила голову и поджала ушибленный палец.

«Она меня не узнает», — подумал он. Годы сделали свое дело: обтесали его лицо рукой неумелого плотника, который опоздал и хочет побыстрее закончить работу.

— Найна? — окликнул он.

— Здравствуй, Оскар. — Она всмотрелась в его лицо и остановила взгляд на уже посеребренных бровях: густых и широких, словно полоски над глазами барсука. Закусила губу, не зная, как себя вести. Много лет назад они были женаты.

Так она узнала! Ему захотелось рассмеяться. Столько всего нужно ей сказать, расспросить. Он попытался ответить серьезно, и его губы дрогнули:

— Ты здесь живешь?

— Да, уже очень давно. — Найна улыбнулась и снова стала рассматривать Оскара. Его брови подходили по цвету к глазам, словно море, которое выбирает одеяние под стать небу. — С тех пор как вышла замуж. — Она вспыхнула. — Во второй раз.

— Ты замужем?

— Была. — Найна притворилась, будто ищет что-то в сумке. Оскар стоял так близко, что она чувствовала его запах. Он ей нравился, и Найна готова была провалиться под землю. — Я… мой муж Притпал умер.

— О… мне жаль. — Оскар опустил голову, и Найна увидела, что крылья его носа широко расходятся от узкой переносицы, напоминая бабочку. Она складывала Оскара по кусочкам, точно мозаику, и от этого в ней пробудилось то же желание, что и много лет назад, — отблагодарить.

— Это было оч давно. Сердечн приступ.

Оскару понравилось, как Найна съедала некоторые звуки. Ему захотелось сорвать их, точно спелый виноград, и тоже съесть.

— Он любил здесь бывать. — Она обвела рукой набережную. — Теперь тут все по-другому. Раньше было так тихо, ни души вокруг.

Оскар кивнул. Он хорошо ее понимал, потому что видел расцвет этих мест, когда его отец здесь работал. Потом причал обезлюдел, а сейчас переживал второе рождение.

— Ему нравилась вода. — Найна посмотрела на канал. — Мы часто приходили сюда и гуляли. — Она удивилась, что говорит о Притпале. Прежде она никому, кроме сестры, о нем не рассказывала. Делиться воспоминаниями с Оскаром было легко и естественно. — Теперь гуляю здесь одна. Просто чтобы подумать.

Оскар вслед за ней прислонился к перилам.

— Я тоже люблю воду. — Он нащупал в кармане джинсов малахитовый шарик, который всегда носил с собой — несколько лет назад он приобрел его в Кении. Купил без раздумий, как только увидел, потому что сразу вспомнил глаза Найны. Сейчас ему захотелось достать шарик и сравнить цвета.

От близости Оскара у Найны закружилась голова. Она вцепилась в перила, сказав себе, что пора прощаться. Вместо этого, к своему удивлению, спросила:

— Ты тоже живешь в Манчестере?

— Я здесь вырос. — «Почему она не смотрит на меня?» — И два года назад приехал сюда снова. — Оскар сам не понимал, зачем вернулся, Манчестер — блеклый город, только канал и отличал его от всех остальных. Однако что-то тянуло его на родину, и сегодня он осознал, что это было.

Они немного помолчали, глядя на воду. Оба думали о значении их случайной встречи и ее последствиях.

— Даже не верится. — Найна осмелилась поднять глаза на Оскара и поняла, что в нем изменилось: мысы седых кудрей выходили на лоб, чередуясь с двумя глубокими бухтами. — Я и подумать не могла, что мы еще увидимся.

— А мне не верится, что ты меня узнала, — сказал он.

— Конечно, узнала. — Они встретились взглядами. — Я живу здесь, в этой стране, стою на этой набережной только благодаря тебе. Разве такое можно забыть?

30

Чаще всего причиной разногласий между Сарной и Карамом оказывались деньги. Раджан терпеть не мог этих родительских жалоб. «Вы куда состоятельнее многих англичан, просто не привыкли тратиться», — говорил он.

Конечно, Карам был иного мнения, но предпочитал не спорить. Он знал, что у Раджана свой взгляд на мир. Зато Сарна за словом в карман не лезла и часто ссорилась с сыном. Она отводила его на кухню, где под бесконечную рекламу на радио принималась сетовать на все и вся.

— С меня довольно. Хватит! — шипела она сквозь щель между передними зубами. — Твой питхаджи мне ни пенни не дает! Он такой мелочный, скряга! Как только я выживаю, все эти годы? Думаешь, я оплачивала все с тех денег, что дает наш единственный жилец? Всю еду, одежду, свадьбы Пьяри и Найны, ваши детские прихоти — ты понятия не имеешь, на что я шла ради вас. Мне надоело! — Она ударила себя рукой по лбу. — Он еще собирается за границу! В его-то годы!

На самом деле Раджан слабо представлял, на что Сарна шла ради денег, хотя ему и не хотелось это знать.

— Хорошо, что у тебя есть пенсия. — Он взглянул на часы в форме Индии и нахмурился. — Они идут правильно?

— Нет, вот точные, — Сарна указала на микроволновку. Время показывало 9.53.

— А эти тогда зачем? — Раджан подошел к старым часам, на которых было полдевятого.

— Оставь. — Сарна потянула его за руку.

— Я только сброшу…

— Нет. Ничего не трогай, Они показывают мое время, — возразила она. — Если хочешь помочь, лучше делай, что я говорю.

«Мое время»! Раджан покачал головой. Мама действительно жила в другом часовом поясе.

— Ты знаешь, сколько нынче стоят продукты? Я покупаю все до последнего зернышка! А он такой прожорливый. Ты даже не догадываешься, как я страдаю! Никто не знает, что мне довелось пережить, на какие жертвы я пошла! — Сарна начала перекладывать остатки ужина в пакеты и пластиковые ведерки.

Раджан не горел желанием слушать ее напыщенные речи.

— Не забывай, папа оплачивает все счета. Он платит за дом, бензин, ремонт машины…

— Машины?! — Сарна со всплеском уронила ложку в дал. — А мне-то что с нее? Да пропади она пропадом! Он уделяет ей больше внимания, чем мне. Дважды в неделю моет и полирует..

— О, будь благоразумна, мама. Я…

— Ты ничего не понимаешь. Ничего! — заявила она, завязав пакет с пюре сааг в узел. Оно было похоже на водоросли, которые Раджан в детстве собирал для школьных экспериментов.

— Ты постоянно всех винишь и ругаешь. Почему бы тебе не сказать все, как есть?

— Что?! В каком смысле?

— Скажи прямо, что тебя беспокоит, — осторожно добавил Раджан.

— Ты. — Сарна подошла к холодильнику и засунула туда теплые свертки с едой. — У тебя на все есть ответ, слушать меня ты не желаешь. С твоей сестрой тоже разговаривать бесполезно, все равно что со стенкой. К кому мне обратиться? Кто поможет? — Ее голос задрожал. — Никто. Никого у меня нет. Я страдаю в одиночестве.

Раджан решил воспользоваться ее обидой, чтобы уйти.

— Хорошо, я больше не буду тебя беспокоить. Мне пора. — Он двинулся к двери.

Сарна прижала уголок чуни к глазам и горделиво вскинула голову.

— Тебе незачем так расстраиваться, мама. Нет нужды, — мягко проговорил Раджан, надеясь на перемирие.

Сарна разозлилась пуще прежнего.

— Жди здесь! — Она погрозила пальцем. — Никуда не уходи! — И пронеслась мимо сына в коридор, а оттуда в спальню. Раджан вышел в гостиную, чтобы попрощаться с остальными и уйти.

— Как ты можешь?! — почти с завистью спросила Пьяри. Она услышала громкое топанье матери и догадалась, что произошло.

— А ты не понимаешь? Оставаться нет смысла.

— Да, но разве можно бросать ее в таком состоянии?

Раджан пожал плечами:

— Слушай, ведь не я начинаю эти дурацкие ссоры. Я прихожу к родителям, чтобы повидаться, поговорить с ними как цивилизованный человек. И что в итоге? Каждый раз одно и то же. Знаешь, порой лучший способ поберечь нервы близких — просто уйти.

— Ты мог не клевать на ее наживку. Ведь знаешь, чем все закончится, — заметила Пьяри.

— Предлагаешь сидеть и помалкивать, как ты? — Он направился в сторону двери. — Ну все, мне пора. Папа, я ухожу! — повторил он громче, чтобы привлечь внимание Карама. Тот наблюдал, как его внуки играют в шахматы.

— Уже уходишь, да? Ну, надеюсь, скоро увидимся. Не пропадай больше так надолго.

— Хорошо, я скоро вам позвоню. — Раджан услышал топот на лестнице и хотел быстренько выскочить за дверь.

Было уже поздно.

Мама ворвалась в гостиную, держа в руках какие-то пакеты.

— Так значит, это я скряга?! — В каждой ее руке было по меньшей мере шесть мешков, доверху набитых чем-то.

Семья изумленно уставилась на нее. Амар и Арджун, которых привлекла шуршащая и кричащая бабушка, оторвались от игры.

— Разве скряга потратила бы на семью столько денег? — Она потрясла мешками, как будто их полнота говорила о ее собственной щедрости. — Разве жадная мать пожертвовала бы собой, чтобы обеспечить детей? Вы даже не представляете, что я ради вас сделала. Вот, смотрите теперь, кто я такая!!!

И она подбросила пакеты в воздух. Они взлетели, точно белые шары, некоторые без надписей, другие с названиями ее любимых магазинов: «Теско», «Маркс и Спенсер», «Асда». Их содержимое выплеснулось наружу: сотни и сотни чеков осыпали семью. В ужасе все молча смотрели, как свидетельства мнимой щедрости Сарны разлетаются по комнате.

— Видали?! — Сарна, пораженная зрелищем, ликовала. — Попробуйте-ка сосчитать!

Чеки все падали. Они задевали уши, щекотали кончики носов, ложились на волосы и пролетали мимо, дразня поблекшими цифрами. Амар и Арджун во все глаза глядели на шторм из бумаги, который устроила бабушка. Пьяри отвернулась, горько сожалея, что привела с собой детей. Раджан потерял дар речи. Всякий раз, когда он становился свидетелем какой-нибудь маминой выходки и уже думал, что хуже быть не может, она выкидывала очередной фокус. Дождь из чеков и сумма, которая за ними скрывалась, сперва изумили Карама, однако это чувство быстро сменилось омерзением. Он, конечно, тоже ведет счет деньгам, но чтобы так?!

— Вот это да. Такой мы тебя и в самом деле не знали, — заговорил Карам.

— Вы вообще меня не знаете! — воскликнула Сарна. — Никто! Вот, смотрите, смотрите. — Она стала показывать на горки бумажек. — Вот это — я. — Можно подумать, Сарна была суммой всех чеков, что она оплатила. — Все мои покупки здесь: еда, одежда, авиабилеты, свадьбы… И все это — на мои деньги. Он мне ни гроша не дал!

— Откуда у тебя столько? — подал голос Раджан.

— Да, откуда? — вопросил Карам.

— Откуда-откуда! Какая разница?! Я сделала это, потому что он — скряга! — Сарна ткнула пальцем в мужа. — Я знала, что однажды докажу вам, какой он скупердяй.

— Ты выбрала прекрасный способ, мама. — Раджан пнул несколько бумажек. — Забавно, что твои улики против отца говорят лишь о твоей собственной жадности.

— Не смей так говорить!!! — заорала Сарна. — Я все отдала ради вас! Я пожертвовала собой!!!

— Зачем ты это устроила? — продолжал он. — Чего ты от нас хочешь? Благодарности? Конечно, мы признательны тебе, но не нужно искать в нас то, чего нет в тебе самой. Пойми, мы — твои дети, а не решение всех проблем.

— Вы не решение. — Она заплакала. — Вы — моя проблема. Вы проблема!!!

— Прекрасно. Я уйду, и одной проблемой станет меньше.

— О Радж, останься! — взмолилась Пьяри.

— Да, сейчас тебе нельзя уходить, — согласился отец.

— Почему? Мне надоели эти истерики, — сказал Раджан. — Вам тоже лучше уйти. Я бы не потерпел такого отношения к себе.

— Уйти?! Это не фабрика, а семья! — взорвался Карам.

«Больше похоже на фабрику, — подумал Раджан. — На маленький завод по производству лжи и тайн». Он пожал плечами и вышел.

Сарна горько рыдала, пока ее дочь, муж и внуки складывали обратно в мешки разбросанную бумагу. Карам собрал только один пакет, внимательно читая все попадавшиеся чеки, словно в прежних тратах жены надеялся увидеть причину семейного разлада. Цифры лишь подтвердили то, о чем он и сам давно догадывался: их счастливое прошлое осталось далеко позади, а в настоящем приходится терпеть.

31

С тех пор как Найна и Оскар повстречались на набережной, они были неразлучны. Он с радостью подстраивался под ее расписание в больнице, и они проводили долгие часы на площади Пиккадилли Гарденс, развалившись на длинных скамейках и болтая обо всем на свете. Найне нравилось бывать там днем, смотреть на людей и босоногих детишек в фонтанах. Оскар же любил ранние вечера: гуляющих становилось меньше, и площадь купалась в розовом свете. Он ждал того мгновения, когда среди ветвей зажгутся бледно-зеленые фонари и на скамейки опустится волшебство.

Сначала они не рисковали заходить к Найне, потому что их могли увидеть знакомые.

— Люди начнут судачить, — говорила она. — Ты ведь знаешь, как это бывает. Они всегда воображают самое ужасное.

К нему она тоже не могла пойти, так было не принято.

— Прости, — извинялась Найна, когда они сидели в кафе возле городской художественной галереи. — Женщинам так делать не положено.

«Положено — не положено». Она неизменно придерживалась этих правил, всегда хотела поступать «правильно» — так, как одобрят другие. Но порой даже сто верных поступков не могут уравновесить один плохой, и Найне не удалось избавиться от чувства, что она — чья-то непоправимая ошибка.

Найна рассказала Оскару про свое прошлое. Он слушал беспристрастно и молча. Прежде она никому не могла поведать о глубоком, конфликте между ней и Сарной, даже Пьяри, ведь сестра — само участие — была признанной дочерью. Оскар неизменно вставал на сторону Найны. Ее удивило, сколько всего он знал об условиях, в которых она жила, и о местах, которые упоминала. «Я там был, — сказал он. — В Амритсаре, Лахоре, Дели, Найроби, Кампале». Он побывал во всех этих городах лишь потому, что они имели отношение к Найне. «Уехав из дома на Эльм-роуд, я отправился путешествовать. Видишь ли, я слышал столько историй о жизнях других людей, что захотел увидеть все своими глазами». Преследуя цель, он шел дорогами Найниной судьбы, неразрывно связанными с путями Сарны. Словно извилистые тропки его собственных вен, они стали частью Оскара.

— Я влюбился в тебя, пока мы были женаты.

Он понял, что сказал глупость.

На шее Найны расцвела розовая хризантема.

— Я любил твое лицо, скромную и божественную красоту, глаза. — Он замолчал, глядя, как хризантемы распускаются на ее щеках. — Наш с тобой союз помог мне зажить по-новому. — Оскар рассказал, как начал писать и почему уехал так внезапно. С тех пор он ездил по миру, сочинял книги и статьи, но все равно чувствовал внутри пустоту. — Во всех путешествиях я искал тебя, пытался лучше тебя понять — хотя и не мог быть с тобой.

Найна, сияя букетом чувств, опустила глаза. На ее руки, сложенные на коленях, упала слезинка. Никто прежде не говорил ей таких слов. Даже Притпал, который был с ней добр и ласков. Прямо под грудью, где соединяются ребра, она ощутила укол — самую острую боль в жизни.

«Я ее напугал», — подумал Оскар, увидев, как она поникла. Ему захотелось поцеловать ее шею, там, где нежно выступал позвонок. Зря он так рано признался: они повстречались лишь две недели назад.

Еще одна слеза упала на ее руки.

— Прости, Найна. Я не хотел тебя огорчить. Я…

Она потрясла головой, чтобы он перестал извиняться. Слезы брызнули из ее глаз.

— Не проси прощения.

Оскар взял ее за руку, она не сопротивлялась. Прижал мокрые пальцы к губам и попробовал ее печаль на вкус: соленый соевый соус.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Найна не понимала почему. Что в ней можно любить? Она незаконнорожденная, ей сорок лет, и прическа у нее кошмарная. И все же его слова были для нее бесценным даром. Она стала искать в большой черной сумке носовой платок, открывая молнию за молнией, пока наконец не нашла. Вытерев глаза, Найна подумала, что гул в ее голове — звук счастья. Ей тоже было что сказать Оскару. Это слово жило в ней долгие годы, словно бриллиант в оправе кольца.

— Спасибо. — Она и вообразить не могла, что когда-нибудь выразит признательность своему благодетелю. — За то, что женился на мне и подарил надежду на хорошую жизнь.

Оскар сунул руку в карман шорт. Найна посмотрела на его голые ноги. Она не знала ни одного мужчины, который ходил бы в коротких штанах. Вместе с тонкой футболкой они создавали впечатление, будто Оскар сидит рядом с ней голый. Поблекшие цветы на ее лице вспыхнули алым, и она отодвинулась. На дюйм.

— Смотри. — Он раскрыл ладонь и показал ей малахитовый шарик. Найна сразу поняла, что он значит. — Я купил его двадцать лет назад и везде ношу с собой.

Оскар выбрал именно этот шарик из семисот шестидесяти представленных. Найна взяла его и погладила. Да, он действительно был цвета ее глаз… и чего-то еще.

— У мамы такие же сережки, в Кении купила. Она говорит, что это ее любимые, хотя никогда не носит, только держит на своем столике и каждый день рассматривает.

— Значит, мы оба хотим, чтобы частичка тебя всегда была с нами.

— Сарне я не нужна. — Найна постучала шариком по своему аккуратному острому носу, — И никогда не была нужна.

— Нет, была, просто она тоже не могла тебя получить. — Оскар погладил ее по щеке. — И мне ты нужна. Будешь со мной?

— Трехглазое чудище! — Найна скорчила рожицу и прижала малахитовый шарик ко лбу. В больнице она часто смешила детей, когда те плакали. Теперь она сама пыталась отвлечься, чтобы не думать о плохом.

Оскар удивленно рассмеялся. Найна улыбнулась и вернула ему малахит.

— Я холодная, — произнесла она, вместо того чтобы сказать «голодная». — Давай что-нибудь поедим.

Они пошли в пиццерию. Найна попросила добавить в свою пиццу побольше перца и в придачу заказала табаско.

— Найна, ты знаешь, что красный перец вызывает привыкание? Чем больше ты его ешь, тем больше хочешь. Пора уменьшать дозу. — Оскар был поражен, сколько острого она может съесть. Они уже несколько раз обедали вместе, и Найна все время просила добавить чили.

— Даже Притпал так говорил, — захихикала она. Ей нравилась только та еда, от которой жгло язык, а из ушей валил дым. Оскар изумленно наблюдал, как она поедает щедро сдобренную табаско пиццу и при этом спокойно сидит на месте.

Позже, когда они поцеловались, у него во рту все горело. Он сморгнул слезы.

— Я ничего не имею против обжигающей страсти, Найна, но если так будет продолжаться и дальше, скоро от меня останется горстка пепла.

Она спрятала лицо в ладонях и рассмеялась.

32

— Хаи… хаи. Найна… Найна?

Голос матери пробился сквозь ее сон. Пошатываясь, она добрела до выключателя и еще до того, как загорелся свет, догадалась, почему Сарна ее разбудила: тяжелый железистый Мускат ударил в ноздри. У мамы опять случилась катастрофа.

Найна быстро и незаметно, как заправская медсестра, вытащила из-под Сарны грязную простыню и наполовину застелила свежую. Она не могла не отметить, какое дома старое и застиранное белье по сравнению с хрустящим больничным. Ветхое тряпье отказывалось загибаться под матрас. Пытаясь его разгладить, Найна подумала, что простыни своенравны — как их хозяйка.

— Мама, тебе придется ненадолго сесть, пока я не застелю постель, — прошептала она.

— А-а-а-х… — слабо застонала Сарна.

— Всего на одну секундочку. Давай я тебе помогу. — Найна подхватила сбоку, чтобы той было проще подняться.

— Я не могу сидеть. Не могу. — Даже мысль о том, чтобы нагрузить нижнюю часть своего тела, приводила Сарну в ужас. Неделю назад она перенесла очередную операцию.

— Хорошо, хорошо! Просто приподнимись, чтобы я могла подстелить под тебя.

Найна бережно перевернула маму на бок, и уже через несколько секунд та снова легла на место.

Сарна закрыла глаза и облегченно выдохнула. На Найну навалилась смертельная усталость. Вся процедура не заняла у нее и десяти минут, но забрала последние силы. Упав на груду покрывал и одеял на полу, служившую ей постелью, она вновь спросила себя, зачем приехала к Сарне. После смерти Притпала она навешала маму чаще, чем обычно. И хотя каждый раз Найна чувствовала, что нужна ей, уезжала она в расстроенных чувствах: Сарна так ни разу и не произнесла заветных слов «Спасибо, доченька». Нет, она принимала заботу Найны как должное. Даже думала, что та рада подсобить: «Бедная Найна, детей у тебя нет, мужа нет — ты, наверное, чувствуешь себя бесполезной. Хорошо, что ты можешь иногда помогать мне, да? Бывать с семьей?»

Сарне только что сделали операцию от ее «повышенной чувствительности». Она мучилась этим уже много лет — «с тех пор как родила первого ребенка». Неясно, кто считался ее первым ребенком: Найна, Пхулвати или Пьяри, но Найна всегда чувствовала за собой вину. Найна знала, к чему могут привести неправильно принятые роды, и ей было больно при мысли о том, что Сарна разрешалась от бремени в отвратительных условиях. Она часто представляла себе, как ее грубо и торопливо выдирают из материнского чрева, и догадывалась, что мама никому не рассказала о тех родах — ей было стыдно.

Найна имела слабое представление о причинах Сарниного недуга, хотя о его симптомах знала все. Сарна делилась кошмарными подробностями своей болезни только с ней. Это были не только случайные пуки в общественном месте — Сарна давным-давно научилась не стыдясь портить воздух. Бесшумные атаки обонятельного характера позволяли ей сохранять спокойствие где угодно. Все вокруг задерживали дыхание или убегали из комнаты, а Сарна была невозмутима и словно не замечала Муската, ибо «газовый» закон гласит: «Кто ухнул, тот и бухнул». Прочие унижения, которые ей приходилось сносить из-за своей «чувствительности», не замечать было сложно.

— Ты не виновата, мама. Такое бывает и у других женщин, у многих еще хуже, — часто успокаивала ее Найна. Сарна предпочитала мнить себя единственной, на чью долю выпало столь тяжкое испытание.

— Никому не может быть хуже, чем мне! У меня скоро все органы откажут. Сердце, легкие, почки… Только Вахегуру знает, что будет дальше.

Найне так и хотелось спросить: а как же правда? Ей не пришло в голову, что Сарнина хворь и была выражением этой правды. Тело — самая явная улика. Оно выдаст все, чем терзается разум.

Сидя на полу в ту ночь, Найна никак не могла пробудить в себе добрые чувства к Сарне. Она злилась и все равно хотела заслужить любовь собственной матери. Зачем? Всю жизнь она обходилась без нее, так почему сейчас ей понадобилось признание больной женщины?

Сарна издала стон, и глубокая морщина прорезала ее лоб. Было почти пять утра, уже вставало раннее летнее солнце. Оно прокрадывалось в комнату сквозь щель в шторах и дразнило стены желтым шепотом.

— Болеутоляющее можно будет принять через час, — сказала Найна.

— Не строй из себя врача! — отмахнулась Сарна. — От одного часа ничего не изменится.

— Изменится.

— Ох, ты, видно, хочешь, чтоб я страдала!

Найна уже привыкла к шантажу. Обычно она не обращала внимания на подобные слова, но сегодня они привели ее в ярость. Она вскочила и закричала:

— Как ты можешь так говорить? Неужели ты думаешь, что я хочу причинить тебе боль? Для этого ты каждый раз умоляешь меня приехать — чтобы от моей заботы тебе стало хуже?!

Удивленная смелым выпадом, Сарна предостерегающе подняла руку.

— По-твоему, я неделями сплю на жестком полу, подтираю за тобой кровь и дерьмо, купаю, одеваю, кормлю, чтобы ты страдала?

— Ах, помолчи! — Громкий голос Найны бередил ее рану: каждое слово точно кинжал.

— Я за тобой ухаживаю, как мать за больным ребенком!

Сарна поморщилась. Она не знала, чего ей больше хочется: закричать или расплакаться.

— Хватит. Негоже так разговаривать, — проговорила она.

Найна упала на колени и закрыла лицо руками, словно молящийся в церкви, который пытается заключить со Всевышним последнюю сделку.

— Значит, я только на это и гожусь? Подтирать за тобой? Всю жизнь мне доставались жалкие обрезки, остатки тебя! Неужели я и дальше буду заботиться о твоем больном дряхлом теле? Любить сухое затвердевшее сердце? Выслушивать жестокие слова?

Лицо Сарны по-прежнему искажала гримаса боли.

— Мама, почему ты не скажешь, что я твоя дочь? Прошу! Пожалуйста, скажи, скажи!

Сарна закрыла глаза, слезы заструились по ее щекам.

— Я всегда мечтала услышать от тебя только эти слова, больше ничего! Пожалуйста, произнеси их хотя бы раз!!! Позволь мне одну секунду побыть твоей дочерью. Понять, каково это. Я больше ни о чем не прошу!

Сарна посмотрела прямо на Найну. Сквозь боль, усталость и печаль она прошептала:

— Да, бети. Да, ты моя дочь.

Мир не переменился от этих слов. Сердце Найны не взорвалось радостью, у нее не выросли крылья. Казалось, все замерло: шторы, только что трепетавшие на легком сквозняке, застыли в воздухе. И две женщины, которые всю жизнь томились от любви друг к другу, тоже оцепенели. Ни одна из них не протянула руку для объятия. Мать и дочь лишь склонили головы и молча проливали слезы — каждая оплакивала свое горе. Слова правды, каких бы титанических усилий они ни стоили, не всегда могут исправить положение. Перемена случится тогда, когда истиной начнут жить.

Утром Сарна стала жаловаться на усиливающуюся боль. Не ясно, что причиняло ей больше мук: последствия операции или ночного разговора. Наконец позвали врача, и тот сделал ей укол морфина.

— Не знаю, что это был за укол. Он не только избавил матушку от боли, но и стер ей память, — скажет Найна Оскару, когда вернется в Манчестер. Оскар предположит, что доктор вколол Сарне мементофин.

Пока Сарна поправлялась, они с Найной ни разу не заговаривали о случившемся. Однажды вечером, перед отъездом из Лондона, Найна снова подняла эту тему. Ей было неловко, но уж очень хотелось, чтобы кто-то еще стал свидетелем маминого признания. Та ночная беседа слишком походила на сон. Найна считала: если Сарна подтвердит свои слова перед Пьяри, то истина обретет более четкую форму. Однако даже исповедь перед всем миром не сделает из женщины мать. Отношения между людьми определяются лишь смыслом, который в них вкладывается, а отнюдь не словами.

— Мама, я… я хочу, чтобы ты рассказала Пьяри про меня, — попросила Найна. — Только ей, больше никому. Пожалуйста.

Сарна, полулежа на подушках в пестрых наволочках, непонимающе поглядела на Найну.

— Про то, что я твоя дочь.

— О чем это ты?!

Найна попятилась:

— Что?.. Мы же разговаривали с тобой, помнишь?

— Хаи! Да ты из ума выжила?! — Сарна положила руку на голову. — Какая чепуха! Не смей болтать такое на людях!

— Ты… ты же сама сказала. Призналась… — Найна умолкла, увидев гнев в ее глазах.

— Не могла я такого сказать! Это ложь. С чего ты взяла? Попридержи язык, не то опозоришь всю семью. — Сарна попыталась сесть, сморщилась от боли и осталась в прежнем положении.

— Не понимаю… — снова заговорила Найна. — Ты ведь прекрасно знаешь и сама сказала…

— Ты не понимаешь?! Ха! — перебила ее мать. — О Руба! Это я ничего не понимаю! Ты всегда была моей сестрой, а теперь вдруг захотела стать дочерью? Конечно, я обращалась с тобой по-матерински, ты хорошая и добрая. Вахегуру видит, ты зовешь меня мамой, но не могу же я от этого ею сделаться!

Найна пошатнулась и прислонилась к стене.

— Нельзя выбирать родителей. И прыгать с ветки на ветку по семейному древу тоже не годится, — продолжала Сарна.

— Матушка, — хрипло проговорила Найна. Ее словно резали на части, на дольки, как мандарин.

— Хватит мечтать! — Сарна отвернулась от плачущей Найны. — Не хочу больше это слышать! Я больна и не в состоянии понять твои странные выдумки. Мне очень плохо, Найна. Просто прекрати, хорошо?

Найна уехала наутро, поклявшись, что больше никогда не вернется. Поведение матери в последующие месяцы только укрепило ее решимость. Выздоровев, Сарна захотела восстановить и моральные позиции, ослабшие в ночь признания. Перемены заметила вся семья. Сарна стала самодовольнее и хвастливее, чем когда-либо, и при малейшем удобном случае нагло нахваливала себя.

Перед Найной она играла роль женщины, которая никогда не бросила бы свое дитя. Однажды она прочитала в газете историю о подкидыше и тут же позвонила Найне:

— Ты слышала? Какой ужас! Просто кошмар. Разве может мать сотворить такое с ребенком? Разве способна бросить его умирать? Это бесчеловечно. Хаи Руба, у меня сердце кровью обливается!

Так она говорила всякий раз, когда слышала истории о детях, осиротевших из-за войны, СПИДа или еще какой-нибудь катастрофы, которую можно было предотвратить.

— Хаи, Найна, хаи! — рыдала она в трубку. — Как это несправедливо, как нечестно! Бедные детки теперь остались совсем одни! Хаи Руба, где ты? Где Бог, я спрашиваю? Наш мир слишком жесток.

Сарна сообщила, что посылает деньги в детский фонд ЮНИСЕФ и в Африку, какому-то сироте.

— Я должна сделать все, что от меня зависит. Долг любой матери — помогать детям, собственным и чужим.

Найну глубоко ранило ее лицемерие. Впервые она не питала к Сарне никаких теплых чувств.

— Я не желаю быть ее сиделкой! — часто повторяла она Оскару, будто слова придавали ей смелости.

Четыре месяца спустя, когда Сарна слегла с отравлением, Найна впервые испытала свою волю.

— Бог знает чем она отравилась! Ела только свою стряпню, и вдруг такое. Не могла бы ты приехать на несколько дней? — спросил Карам по телефону.

Промучившись несколько часов, Найна перезвонила и сказала, что ей нужно было заранее предупредить на работе, и теперь ничего не получится. Потом две недели она страдала от чувства вины и почти не спала. Сарна, видимо, почувствовала, что ею пренебрегли, и в бесконечных телефонных тирадах сетовала на равнодушие близких.

Найна знала, что если не будет навешать Сарну, это не решит дело. Однако она была вынуждена заявить о своих переживаниях единственным известным ей способом — утаив чувства. Семейная любовь — даже когда ее испытывают на прочность, предают или отвечают на нее безразличием, — вероятно, самая постоянная и крепкая, ибо она неразрывно связана с обязательствами и тоской по ушедшему. Это вовсе не значит, что такую любовь легко выразить. Очень часто происходит наоборот, и лишь время показывает, сколь она долговечна.

33

Раджан сообщил родителям, что Пьяри разводится.

— Хаи! Хаи Руба, нет! — Сарна как подкошенная упала на новый кожаный диван в гостиной.

В тот же миг Карам вскочил, словно внутри его что-то взорвалось. Он только что сдвинул тюрбан, так что тот не покрывал головы, а сидел на макушке, как колпак повара. Теперь он зашатался, словно его тоже сразила печальная весть.

— Я знаю, вам тяжело это слышать, но учтите, Пьяри приходится не легче. Ей сейчас нужна наша поддержка и понимание. Нам надо крепиться, — сказал Раджан.

— Но… но… — Карам переступил с ноги на ногу, глубоко вздохнул и снова сел.

Тем временем Сарна продолжала извиваться и стонать на диване:

— Хаи Руба! Какая беда! Спаси нас, Вахегуру!

Раджан, сидевший в кресле, смотрел на родителей с укором. Неудивительно, что Пьяри ничего не хотела им рассказывать — трудно пережить развод, когда родные так сокрушаются. А он-то что здесь забыл? Почему ему всегда приходится сообщать дурные новости? Раджан чувствовал себя аварийным мастером, которого вызывают только в случае поломки.

— Для нас ничего не изменится, — попытался он успокоить родителей. — Пьяри останется в Лондоне с мальчиками, а Дживан — в Канаде. Они уже давно так живут.

— Если ничего не изменится, то зачем им развод? — спросил Карам.

— Так решила Пьяри. Она говорит, что между ней и Дживаном все кончено. Поймите, развод в наши дни — обычное дело, — сказал Раджан.

Сарна фыркнула и села.

— Дура, какой глупый поступок с ее стороны! Женщина не может вот так запросто бросить мужа! На что она будет жить?

— Мама, почему бы тебе не забыть о своих предрассудках и не проявить хоть капельку сочувствия к дочери! Гораздо проще опустить руки и жить с нелюбимым человеком. Только храбрая женщина способна прекратить отношения… — начал Раджан.

— Ох-хо-хо! Послушайте-ка, и это говорит наш специалист по семейным делам, мистер Вечный холостяк! Да у тебя каждые полгода новая подружка! — Сарна повела рукой в воздухе, словно хотела стереть Раджана. — «Проще жить с нелюбимым человеком»! Да что ты об этом знаешь?! Что ты смыслишь в семейной жизни? Приходишь нас навестить, а сам секунды считаешь, ждешь не дождешься, чтобы сбежать! Хаи, да посмотрите на него, он и сейчас на часы глядит!..

— У меня сегодня встреча, — сказал Раджан, оторвав глаза от настенных часов в форме Африки. Черные стрелки показывали, что у него осталось десять минут.

— Ха! У тебя вся жизнь — одна большая встреча! Даже мы — графа в твоем расписании. Приходишь к нам раз в два месяца и исчезаешь. Что, неправда? Спроси хоть… — Сарна кивнула в сторону Карама. Тот промолчал, но это не умерило ее пыла. — Ты вечно торопишься, усидеть на стуле не можешь — постоянно ерзаешь.

— Разговор, кажется, не обо мне. — Раджан сжал и разжал кулаки. — Нам нужно обсудить развод Пьяри, и побыстрей, потому что я скоро уйду.

— Да, да, убегай! — Сарна будто бы смахнула с груди крошки. — Проще некуда — взял сумку и за дверь! Остаться в семье намного труднее, учти. Мне это хорошо известно. Ты и представить не можешь, с чем мне приходилось мириться. Я страдала за своих детей — и ради чего? Чтобы они читали мне лекции о том, как легко уходить? Сынок, имей совесть. Думаешь, ты такой современный и разумный… От нашей семьи ничего бы не осталось, выбери я хоть раз легкий путь.

Раджан молчал.

— Нельзя ли как-нибудь отговорить Пьяри от… ее затеи? — Карам вернулся к насущному вопросу. Он был не в силах произнести слово «развод».

— Вряд ли, папа. Они уже подали документы, — ответил Раджан.

Все же отец и мать, каждый по-своему, пытались образумить Пьяри.

— Дживан что-то сделал? Можно мне с ним поговорить? — спросил Карам, когда застал дочь одну дома.

— Нет, питхаджи, он ничего не делал, — ответила она, про себя добавив: «И в этом-то вся беда». Дживан был больше предан работе, нежели семье. Пьяри мало-помалу начала понимать, что он неисправимый трудоголик. Она признала поражение и уехала в Лондон, забрав детей.

— Вот как? Правда? Тогда зачем вам расставаться? — Карам не мог уяснить причину их развода.

— Между нами не осталось никаких чувств. Что толку так жить? Одна показуха.

— Зато какая! — воскликнул Карам. — Он в Канаде, ты здесь. У вас есть дети, ты его почти не видишь, он оплачивает все твои нужды. Только подумай, ведь многим людям еще хуже. Посмотри на нас с мамой — разве мы счастливы? Нет, это тоже показуха, и куда менее удачная. А вы можете жить раздельно под благовидным штампом в паспорте. Вы ведь уже давно так обходитесь, почему сейчас решили расстаться? Никому нет дела, если ты не ладишь с мужем. А когда ты его бросишь, слухам не будет конца. Пойдут пересуды. Так не годится. Пожалуйста, подумай хорошенько!

— Питхаджи, уже поздно. — Несмотря на то что слова отца причиняли ей боль, Пьяри их выслушала. Он ведь тревожился за нее и по-своему пытался помочь: подчеркивая те ценности, которыми жил сам.

Зато Сарна как будто нарочно хотела ее ранить. Она привычно уселась на кожаный диван и принялась отчитывать Пьяри:

— Жизнь женщины нелегка, нам суждено страдать. Страдать! Как только ты это поймешь, смириться будет проще. — Она часто говорила о нелегкой участи слабого пола, подразумевая исключительно себя. Сарна не спорила, что и на долю других выпадают муки, но она якобы оказалась в эпицентре землетрясения, в то время как остальные женщины ощущают легкую дрожь. Такой взгляд на мир помогал ей жить. Когда Сарна поняла, что ее решения неизбежно повлекут за собой неурядицы, она приняла их с распростертыми объятиями. С удовольствием играя роль мученицы, она изобретала, холила и лелеяла новые невзгоды. Гораздо проще пережить горе, если считать себя жертвой обстоятельств.

— Посмотри на меня, после всего, что натворил твой питхаджи, я до сих пор рядом с ним, готовлю ему и стираю. Если я смогла, почему ты не можешь? А? Почему?

Пьяри никогда не понимала, с какой стати мама считает их брак образцом для подражания. Нормальные родители наставляли детей, чтобы те не повторяли их ошибок, а Карам и Сарна, давно разлюбившие друг друга, мнили свою семейную жизнь великим достижением.

— Дживан тебя бил?

Пьяри покачала головой.

— Оскорблял? Изменял?

Снова покачала.

— Нет?! Хаи! Подумай о бедных вдовах, как наша Найна! Ведь ты бросаешь достойного мужа! — тараторила Сарна.

Пьяри поглядела на мать. Понимает ли она, что равнодушие — своего рода предательство, а без любви и вовсе нет жизни? Одна Найна ей сочувствовала. Еще до того, как Пьяри все рассказала, Найна поняла, что у них с Дживаном что-то не ладится, и постаралась утешить сестру.

— Разве можно просить развода? Вообще произносить это слово? Тебе известно, что женщина без мужа — ничто? Почему, ты думаешь, я осталась с твоим отцом? — Сарна схватила подушку и стала теребить узор, вышитый зеркальцами.

— Дживан не против.

— О-о-ох! — Слова дочери пролили свет на происходящее. — Чего ж ты хотела, если он столько времени живет один?! Наверняка нашел себе кого-то.

— Никого у него нет. Слишком занят.

— Ха! Занят! — Сарна ударила кулаком по подушке. — Они все так говорят, когда им нужен предлог для своих грязных дел. Сколько раз я тебя предупреждала, что мужчины — те еще хитрецы? Помнишь, когда ты говорила, что Дживан на работе, я всегда спрашивала: «Точно?» Вот что бывает, когда дочь не слушает мать. Хаи! Ну и угодила же ты! Хаи, мое сердце разбито! — Сарна заплакала. Вся ее жизнь пойдет прахом, если хотя бы тень позора ляжет на дочь.

Пьяри скрестила руки и ноги. При чем тут ее сердце? Почему она плачет? Ведь она ни разу не спросила, как у Пьяри дела, как ей живется.

Сарна вытащила платок из лифчика и вытерла глаза, потом высморкалась.

— Я уверена, если ты поедешь к нему и попросишь забрать документы, Дживан не станет возражать. Если ты извинишься и переедешь в Канаду, он согласится.

Пьяри изумленно уставилась на маму:

— Что ты такое говоришь? Извиняться? Мне?!

— Ну да, за то, что бросила его одного и уехала, — сказала Сарна таким тоном, словно давала самый разумный совет в мире. — Место женщины — рядом с ее мужем. Теперь твоя жизнь кончена. Кто ты без него? Да никто! Мужчинам не нужны постаревшие матери двух почти взрослых сыновей, имей в виду, им подавай молоденьких…

— Ми, прошу тебя…

— Нет, послушай. Ты должна знать правду. — Сарна положила руку на Пьярину ногу, будто хотела удержать дочь.

Правду! Пьяри отодвинулась. Да что она знает о ней?!

— Я понимаю, что в этой стране жить одной — нормально. Для нас же это проклятие. Тебе повезло, что у тебя сыновья, а не дочери. Девочкам бы ты не нашла достойных мужей. Никто не захочет родниться с семьей, где был… — Сарна на секунду умолкла, потом произнесла по-английски: — Расфод.

Пьяри посмотрела на аккуратно зашитую дырку в кожаной обивке дивана — благодаря ей родители купили выставочный образец с большой скидкой. Порванное место было священным — если дотронуться до него в присутствии Сарны, Вахегуру тебе поможет. Увы, Сарна не желала столь же бережно лечить раны дочери.

— Да и на детей нельзя положиться, особенно на сыновей. Теперь Амар и Арджун занимают все твое время, но скоро они поступят в университет, потом найдут работу, подруг, а про тебя забудут. Уж поверь мне. Погляди на своего брата — ах, негодник! — Сарна покачала головой, хотя в ее голосе слышалась любовь. — Они всегда бросают родителей. Что бы ты ни делала, ты их потеряешь. Мне ли не знать? Вот почему я призываю тебя подумать о своем будущем. Посмотри, как мучается Найна. Она так занята, что не может даже навестить семью! А как ты будешь жить? — Сарна положила на колени Пьяри взбитую подушку, чтобы та окружила ее мягкостью и заботой, каких мать дать не могла.

Пьяри даже не посмотрела на нее.

— Да. Я открою швейную мастерскую…

— Хаи! Ты живешь мечтами! Твой отец тоже взялся за тряпки, и погляди, к чему это привело!

Сарна заметила, как Пьяри забилась в угол дивана. Будь у нее хоть небольшой опыт в материнских ласках, она обняла бы дочь. Сарна выражала свои чувства только при помощи слов и специй. Да еще болезней — хотя ее организм читал этот монолог против воли хозяйки.

— Подумай о нас с питхаджи, — продолжала она. — О том, что мы сделали для своих детей, а потом посмотри, на что вы готовы ради семьи. Твой брат нас опозорил: никак не хочет жениться. Люди судачат почему. Каких только гнусных теорий я не наслушалась! Даже повторять противно. А теперь ты с этим расфодом! — Слово «расфод», точно ракета, с шипением вылетело из щели между ее зубами. — Что скажут наши знакомые? Хаи, вот пойдут чесать языками! До сих пор они молчали, потому что ты была замужем. Но стоит новости о твоем расфоде просочиться наружу, как поползут сплетни. Люди начнут выдумывать байки, скажут, что у тебя завелись приятели. — Сарна заметила Пьярин злорадный взгляд. — Хаи, как жалко, что в нашей семье больше нет ни одного врача!

Пьяри было больно слышать, как мама распространяется о любовных похождениях Дживана, а ее обрекает на вечный обет безбрачия. Неужели она действительно так безобразна и никому не нужна?

— Ты уже не в том возрасте, чтобы разводиться, — разглагольствовала Сарна. — Посмотри на себя. — Она пихнула дочь в бок. Ее стройное тело казалось Сарне болезненно худым, изящное лицо — изможденным, короткая стрижка — смехотворной, а нежные морщинки вокруг глаз — старческими. — Кто тебя такую возьмет? Подожми свой седой хвост и беги скорей к Дживану. Не то, попомни мои слова, он быстро найдет себе молоденькую красотку. А ты будешь гнить в одиночестве, считая гроши и кусая локти. — Вся ее забота о дочери вылилась в критику: эту привычку она выработала в себе сама и никак не могла от нее избавиться.

У Пьяри из глаз брызнули слезы. Она упала лицом на подушку. Сарна, тронутая этим проявлением чувств, выбежала из комнаты и вернулась с чашкой вермишели в сладком сливочном соусе. Опустившись на колени рядом с дочерью, она предложила ей севию — та только помотала головой.

Время шло, и люди забыли о Пьяриных неприятностях, ведь куда более громкие разводы то и дело потрясали сообщество. Сарна не успокаивалась: выходка дочери казалась ей грязным пятном на белоснежном семейном образе, кропотливо создаваемом долгие годы. Сарна мечтала купаться в лучах успеха своих детей, а вместо этого их ошибки напоминали ей о собственной слабости.

Однако время внесло некоторые перемены в ее отношение к разводу. Сарна вдруг осознала, что побывавшие в браке женщины прекрасно справляются и в одиночку, а многие счастливо выходят замуж во второй раз. Это заставило ее усомниться в своем утверждении, что «женщина без мужа — ничто». Разведенных с радостью принимали в любом обществе, даже сикхском, а по телевизору величали героинями. Сарне было странно видеть, как людские оплошности вдруг становятся достижениями и то, что она почитала крахом, оказывается триумфом. И хотя вся ее жизнь была вереницей подобных ошибок, ей не нравились перемены, ведь теперь она не могла столь же успешно играть удобную роль многострадальной жены. Выходит, Раджан, Пьяри и даже Найна считали ее слабой, а не сильной, раз она осталась с Карамом? Нет, это было невыносимо. Слабость — не та черта, о которой можно с гордостью рассказывать внукам и правнукам. Она столько жертвовала собой не ради того, чтобы какая-то глупая мода на права женщин в итоге разрушила ее репутацию.

Поэтому Сарна слегка пересмотрела свои взгляды на развод.

— Жаль, что я не бросила его много лет назад, когда мне впервые пришла в голову эта мысль, — стала она говорить дочерям. — Я хотела это сделать. Оставалось вот столько до развода. — Она крепко сжимала указательный и большой пальцы. — Я не смогла, ведь кто-то должен был подумать о вас, о моих детях. Вы для меня всегда были важнее.

Когда ее спрашивали, где бы она жила, Сарна невозмутимо отвечала:

— Как это? В Индии, конечно. Сестры приняли бы меня с распростертыми объятиями.

Лишь Раджану удалось однажды поставить ее на место:

— Что же ты сейчас не уйдешь, мам? Ты несчастна, отец тоже. Еще ведь не поздно все исправить.

Они стояли на кухне, куда Сарна затащила сына под предлогом помощи, а сама трещала без умолку о том, как мрачна ее жизнь.

Вопрос застал ее врасплох, и вместо ответа она стала быстро мешать рис, который только что достала из микроволновки. Почему она не уйдет от Карама? Ответ, давно созревший в ее сердце, много лет не давал ей даже подумать о разводе: потому что она боялась. Ведь, несмотря на все недостатки, Карам был ее ангелом-хранителем. Он с самого начала подарил Сарне новую жизнь, а теперь был удобной причиной всех невзгод. Без него Сарна не могла и представить свое существование. Признаться в этом она тоже не могла, поэтому молча повернула ход своих мыслей на сто восемьдесят градусов и вызывающе посмотрела на Раджана.

— Хаи Руба, да что это за сын такой? Смерти отцу захотел? Пожалей старика, Раджа. Твой питхаджи без меня не справится. Я живу с ним из милосердия.

Раджан открыл было рот, чтобы возразить, но Сарна туг же его остановила.

— Как бы то ни было, — быстро проговорила она, похлопав себя по голове, — вот здесь я уже давно разведена.

«Точно, — подумал про себя Раджан. — Разведена с реальностью».

34

— Почему у вас с Притпалом не было детей? — спросил Оскар.

Найна помрачнела:

— Не получилось. Мы пытались, возникли проблемы… с ним и со мной тоже. Врачи сказали, что мы не сможем иметь ребенка.

— Понятно…

— Я всегда хотела много детей, пять или шесть. — Найна встала и подошла к окну. Ее дом был совсем не похож на детский сад.

— Тебе, наверное, нелегко пришлось.

— Да… особенно после смерти Притпала. Мне было так одиноко. Я мечтала о ребеночке, хотя бы об одном. О единственном человеке, которому я была бы нужна. — Пышные волосы вокруг ее нежною лица напоминали море, потемневшее перед бурей. — Я так радовалась, что у меня есть работа. Молодец Притпал — заставил меня выучиться на медсестру.

Оскар встал позади Найны и обнял ее за талию. Она была намного ниже, так что ему пришлось нагнуться, чтобы опустить подбородок ей на голову.

— Мама так расстраивалась. Давала мне всякие советы. Ничего не помогало.

— Какие еще советы? — Оскар вообразил, как Сарна готовит жирную еду для успешного зачатия.

— У нее был особый способ, чтобы рожать мальчиков. Кенийская повитуха, Мина Маси, рассказала маме, что нужно делать. — Найна была рада, что Оскар не видит ее лица. При одной только мысли об этом методе она заливалась краской.

Он рассмеялся:

— Да ладно тебе, Найна, ты же медсестра! Должна понимать, что так не бывает. Предопределить пол ребенка можно только с помощью какого-нибудь генного вмешательства.

— Это был действенный способ. Мама говорит, так она родила Раджана.

— А что значит «способ»? — полюбопытствовал Оскар и развернул Найну к себе лицом. — Какая-то поза?

Она высвободилась из его объятий и поправила штору. Оскар стал упрашивать ее поделиться секретом. В конце концов Найна сдалась и поведала ему страшную тайну с условием, что он зажмурится, пока она будет говорить.

— Хм-м-м-м… — недоверчиво произнес он, открывая глаза. — И что, сыновья Пьяри так и родились?

— Нет. Мама не рассказала ей о формуле. — Найна села на голубой диван. За ее спиной висела фотография Притпала. Рамка была украшена гирляндой искусственных цветов.

— Странно. И нечестно.

— Я спросила Пьяри про эт, и она ответила, что ничего не знает. — Ее слова накатывались друг на друга, как любил Оскар. — Мне кажется, она расстроилась. «Тебе не нужны никакие формулы, у тебя два сыночка. Если бы ты рожала дочерей, мама обязательно бы все тебе рассказала», — говорила я. Не знаю, удалось ли мне ее убедить.

— Какая она странная, эта Сарна. Я никак не могу ее раскусить. — Он сел напротив Найны, потом, смутившись от немигающего взгляда ее мужа, устроился рядом на диване. — Как только тебе удалось уехать в Манчестер?

— Я жила с ней почти три месяца. Знаешь, мне хватило. — Найна покачала головой. — Просто осточертело. Сперва я думала, что на этот раз она меня пожалеет и я стану наконец ее дочерью. Но потом увидела, что не нужна ей. Понимаешь, не нужна. Младшая сестра — пожалуйста. А дочь — нет.

После такого решительного отпора Найна не смогла жить под одной крышей с Сарной. Мысли об обмане преследовали Найну даже вдали от Лондона, а находиться рядом с источником лжи было подобно смерти — как сидеть у бьющего ключа и не пить из него.

— Матушка не понимала, как мне одиноко, как плохо, — продолжала Найна. — Она пыталась доказать, что мне еще повезло. «Притпал оставил тебе приличное состояние, дом, да и детей у вас нет — такой камень с плеч!» Но мне не нужны были деньги. Я хотела любить и быть любимой. — Найна закусила губу. — В общем, Раджан и Пьяри помогли мне придумать отговорку, чтобы вернуться сюда. И вот я здесь. — Прежде чем Оскар успел ответить, она подскочила. — Хочешь чаю?

Он радостно закивал.

— Я сейчас принесу.

Оскар обожал ее чай. Даже домой стал покупать не «Эрл Грей», а «Пи-Джи типс», когда увидел, что она заваривает именно этот сорт, однако у него все равно получался темный и горький напиток. На его расспросы Найна всегда отвечала уклончиво.

На этот раз Оскар вошел на кухню как раз в ту секунду, когда она положила в его чашку пол-ложки меда.

— Я ведь не люблю сладкое!

Найна была явно раздосадована.

— Я же сказала, что сама принесу.

— Или это тебе? — Он улыбнулся.

— Нет, тебе, хитрец! Теперь ты знаешь, почему у меня получается так здорово. — Она нетерпеливо размешала чай.

Оскар отхлебнул — вкус был по-прежнему чудесный. Ему понравилась задумка с тайным подслащиванием чая — Найна исподволь делала его жизнь приятнее.

— Знаешь, на Ближнем Востоке есть страны, где хозяева таким образом показывают свое расположение гостям. Чем сильнее ты им нравишься, тем больше сахара положат тебе в чашку. И выпить нужно обязательно, каким бы сладким ни оказался напиток. Иначе обидишь хозяев.

— Худо же там приходится диабетикам! — Найна убрала в шкаф полупустую банку меда и виновато поглядела на Оскара. — Даже весь этот мед не выразил бы, как сильно ты мне нравишься.

— Если твой чай будет горький, как полынь, я выпью его до капли и все равно буду самым счастливым человеком на свете.

35

Раджан спустился по деревянной лестнице в подвал родительского дома. Темная пещера была забита вещами самого разного предназначения и размера. Слева, возле лестницы, стоял узкий стол Карама. На нем помещались инструменты, жестянки с кремом для обуви и коробка со щетками. Снизу разместились ведерки с краской. Раджан поискал взглядом соленые помидоры, за которыми его послала Сарна, но увидел только прислоненный к стене рулон красного ковра, а за ним пыльную гору коробок из-под обуви — труды Оскара, десятилетиями хранившиеся в подвале.

— Эй, Раджа? Ты нашел помидоры? Посмотри, они вон там! — крикнула Сарна, будто «там» было определенным местом. Как и тусклая лампочка под потолком, ее голос не мог осветить холодную пещеру.

Раджан с трудом пробился к большому стеллажу, забитому домашними консервами, и взял несколько банок с помидорами. Какой тут завал! Почему помидоры стоят на нижней полке, ведь домочадцы часто их берут? А эти огромные бутылки масла вот-вот свалятся сверху и все перепачкают! Раджану вдруг захотелось навести порядок. Он поставил помидоры на пол и взялся за импровизированную кладовую. Бах! Сзади что-то разбилось, стекло или фарфор. Вот черт! Просунув руку за полку, он обнаружил… что? Еще одна полка?

— Ты что-то расколотил? — Острый слух Сарны улавливал любой шум.

— Нет-нет, ничего. Все хорошо! — выпалил Раджан, увидев нечто весьма неприятное.

— Что ты там возишься? Мне нужны только помидоры.

— Да, мам. Уже иду. — Его слегка замутило. — Просто решил расставить…

— Не надо ничего расставлять, неси сюда банки!

— Ладно.

Раджан заметил, что глубокая полка, на которой якобы помещались сушеные пряности и травы, была двойной, У нее имелось потайное отделение — как и у всего в этой семье. Сдвинув помидоры, Раджан уронил какую-то кружку. Он нагнулся, вытащил осколки из-за стеллажа и увидел на них британский флаг. Все ясно. Несколько лет назад он видел такие кружки в доме чачаджи Гуру — в них дядя складывал все заработанные монеты, к которым сам никогда не прикасался.

Гуру Богатей не выносил мелочь. Ему была отвратительна даже мысль о том, чтобы дотронуться до кусочка железа, обошедшего сотни рук, которые, возможно, прикладывались к самым гнусным вещам. Поэтому он никогда не пользовался монетами и убирал их в кружки, которых за долгие годы скопилось огромное множество. Однако избавиться от них дядя не решался. «Какие бы деньги ни попали в дом, разбрасываться ими нельзя», — говорил он. Видимо, Сарна решила облегчить участь Гуру.

Раджан схватил фонарь, висевший над столом, осветил им заднюю полку и увидел там еще несколько кружек. На миг его взгляд затуманился. Черт! Он быстро затолкал осколки обратно в щель и грубо вытер глаза рукой, но это не помогло стереть оскорбительные образы, возникшие перед ним.

Мгновения его невинной юности вдруг обернулись гадкими сценами пособничества. Вот они в гостях у чачаджи Гуру, и мама почему-то просит отнести ее тяжелую сумку в машину. Вот он гордо заходит в комнату Сарны, помахивая листком с экзаменационными оценками, а она криком выпроваживает его за дверь. На кровати лежит белая кружка в зеленый горошек, а рядом — горка монет. Раджан видит все в мучительных подробностях. Ох, ну зачем он это вспоминает? Его двадцать первый день рождения. Сарна подарила ему сто фунтов и заставила поклясться, что он никому не скажет. Раджан тогда очень удивился, откуда у мамы столько денег. И даже спросил. «Это не важно, — ответила Сарна. — Просто возьми их. Твоя мать — умная женщина и ради своих детей пойдет на многое». Раджан подумал, что ему не стоит принимать подарок, и все-таки принял. Теперь при мысли о тех деньгах к его горлу подкатила тошнота. Он вспомнил все Сарнины стенания; мол, дети ее не ценят и не сознают, сколько бед выпало на ее долю, через что она прошла ради семьи. Раджан догадывался, на что она намекает, но не хотел видеть правду. Даже сейчас, обнаружив улики, он попытался о них забыть.

— Раджа?! — Нетерпеливый крик матери вывел его из оцепенения.

— Иду!

Он спросил себя: имеет ли он право умолчать о пустых кружках чачаджи Гуру? Вероятно, сама судьба толкает его к разговору по душам? Сколько можно участвовать в тайном семейном сговоре!

Он взял помидоры и выбрался из подвала. На кухне стояли запахи разных блюд. Влажные ароматы ударили Раджана в лицо, словно горячий воздух парилки. Он утонул в манящих объятиях Муската, который свернулся вокруг него клубочком мягких лент и попытался избавить от боли прошлого, соблазнив аппетитными радостями настоящего. Желудок Раджана одобрительно заворчал, во рту скопилась слюна, но голос матери разбил душистые чары:

— Ну что ты так долго? Разбил что-нибудь?

Раджан и не посмотрел на нее.

— Да вроде нет. — Он вручил банки сестре и отвел глаза. — У вас такой бардак. Что вы там храните? Мусор веков? Почему бы просто его не выбросить? Мне даже плохо стало, пойду подышу воздухом.

— Ведь обед готов! — Сарна показала на бурлящие кастрюли и сковородки.

* * *

Почему он солгал? Раджан быстро шел по улице. Он мог бы легко намекнуть Сарне о своей находке. Сказать что-нибудь вроде: «Да, кажется, я разбил какую-то кружку. Старую, бог знает откуда она там взялась. Мама, тебе давно пора избавиться от мусора, который ты хранишь на задних полках». Совсем нетрудно. Он осторожно показал бы, что все знает, и успокоил бы свою совесть. А мог бы обойтись с Сарной и более жестоко. Выложить перед ней осколки и заявить: «Мам, это кружка из дома чачаджи Гуру. Я случайно ее разбил. В подвале я видел и другие. Догадываюсь, где ты их взяла. Тебя можно понять, хотя ты поступила дурно. И меня зря впутывала в это дело. Теперь перестань притворяться, потому что я все знаю и не сержусь. Ты все равно моя мама, и я тебя люблю». Тем не менее ничего подобного Раджан не сказал. Что еще хуже, он соврал и молча ушел. Совсем как она.

Зачем Сарна сделала его своим пособником? Сама преспокойно забыла обо всем и играет роль мученицы, пока остальные живут в реальном мире и помнят, что она натворила. Раджан был в ярости, хотя некая незримая нить мешала ему поступить с матерью так же, как он поступил бы с любым другим вором. Ум юриста привык изучать улики и легко вынес бы вердикт: виновна. Однако сердце все усложняло. Оно вставало на пути разума и молило: попытайся войти в ее положение! И все же доверять своим чувствам Раджан не спешил. Однажды он уже понадеялся на них и был сильно разочарован. Именно сердце в свое время подсказало ему поступить на юридический, как того хотел отец. Раджан вообразил, будто университет поможет ему забыть о лжи, омрачившей детство. Но, свободолюбивый от природы, он не вытерпел строгостей закона. Его сердце подняло бунт против дисциплины и еще долгие годы болело, ведь Раджан подвел семью.

Когда Сарна стала называть его «юлист» вместо «юрист», он только посмеивайся. Сколько ее ни исправляли — все без толку. А потом эта оговорка начала его сердить. Понятно, почему маме так полюбилось слово «юлист»: сама-то она всю жизнь юлила и лгала, другой закон был ей неведом. Прежде Раджану не приходило в голову, что Сарна повлияла и на его выбор профессии — в сумеречном мире рекламы нельзя угадать, что правда, а что ложь.

Раджан дошел до площадки с воротами для крикета. Сколько лет он здесь тренировался! Это было еще до того, как жизнь стала сложной. Он развернулся и пошел обратно. Посреди улицы стояла Сарна. Ее вид, такой спокойный и мирный, когда внутри его все клокотало, снова разбудил в нем ярость.

— Обед готов. Пойди и поешь.

— Да, мам, уже иду, — сказал Раджан, однако его ноги, противореча словам, развернулись в другом направлении.

— По-моему, ты уходишь!

Раджан шел дальше.

— Обед стынет!

Он будто и не слышал ее.

— Ох-хо, кто-нибудь, скажите ему!

Раджан печально слонялся по площадке для игр. Время от времени он поднимал глаза на деревья возле родительского дома и хмурился. Обычно, выходя на улицу, он тут же забывал о драмах, которые разыгрывались внутри. Притворялся, что их не существует. Но на этот раз кирпичный викторианский фасад упрямо маячил перед глазами. Ноябрьский день оправлялся после утреннего ливня. Повсюду ветви и травинки, вздрагивая, стряхивали с себя воду. Легкие туфли Раджана насквозь промокли, и он тоже задрожал. В спешке он забыл надеть пальто и теперь храбро боролся со стихией в тоненькой футболке с длинными рукавами. К нему подошла Пьяри, похожая на живой бокал вина: ножка — узкие черные брюки, а на плечах шаль цвета бургундского.

— Можно мне прогуляться с тобой?

Раджан пожал плечами. Когда они отвернулись от дома, Пьяри заговорила:

— Ты из-за кружки Чачаджи Гуру расстроился?

Он остановился и поглядел на сестру.

— Ты знала?

— Раджа, она и моя мама. Мне ли не знать ее… привычек. Я тоже была ее соучастницей.

У него отлегло от сердца. Хорошо, что он не один. Сестра не только знала правду, но и чувствовала за собой вину.

— Ты ничего не говорила.

— Ты тоже! Думаю, она и тебя запугала. — Пьяри покачала головой.

— Как ты догадалась, из-за чего я ушел?

— Я не гадала. Мама послала меня в подвал — проверить, не разбил ли ты чего.

— Невероятно! Она решила, что я солгал!

Пьяри посмотрела ему в глаза.

— Так ты ведь солгал.

— Да, но как она могла даже предположить такое?! Лицемерка. Я думал, что помогу ей, если промолчу, избавлю всех от очередного скандала. Поверить не могу! Ты ей сказала что-нибудь?

— Нет, конечно.

— Зачем я только промолчал? — От досады Раджан ударил себя кулаком по ладони. — Мы все ползаем перед мамой на четвереньках, боимся ранить ее чувства, а она нас подозревает! Какая же она… какая… — Сразу несколько ругательств крутилось у него на языке.

— Раджан! — перебила Пьяри.

— Но это правда! Всю жизнь она обзывала папу скупердяем, а сама воровала у дяди! Не удивлюсь, если она до сих пор этим промышляет. В следующий раз, когда она подарит Амару и Арджуну десятку, имей в виду, благодарить надо Богатея.

Пьяри поняла, что брату хочется выпустить пар.

— Уверен, мама сейчас в подвале. — Он указал пальцем на землю. — Роется там, чтобы подтвердить свои опасения. И это несмотря на то что мы для нее делаем! Хоть бы она нашла эту чертову кружку. Жаль, что я не оставил осколки на месте. Надо было перебить все и вывести ее на чистую воду! А мы ходим перед ней на задних лапках — тошнит меня от этого! Хватит! Мы же потом и поплатимся за ее вранье. Я все ей скажу.

— Что? — Пьяри закуталась в шаль, пропахшую цыпленком и фенхелем. — Что ты ей скажешь? О кружках? О Найне? С чего начать? И чем закончить? А как же питхаджи? Ему ты тоже выдашь ее тайны?

Раджан молчал. Вот в чем загвоздка: какой разговор в этой семье ни заведи, обязательно всплывут щекотливые темы.

— Я просто скажу, что знаю. — Он засунул руки в карманы.

— Молодец, Радж! — насмешливо похвалила его Пьяри. — И что это изменит? Мама единственная, кто знает правду. Только ей можно верить. Все остальные — просто несведущие дураки.

Они молча повернули к дому. Донесся запах Сарниной готовки, зовущий всех к столу. Раджан принюхался, и его желудок снова заворчал в предвкушении пира. В дверях стоял отец.

— Поторопитесь-ка, — сказал он. — Обед стынет, а ваша мать, наоборот, кипятится.

36

Найна стояла под кленом в саду и поводила плечами. Горячее июльское солнце проникало сквозь густой полог из ветвей и, будто светомузыка в стиле диско, желтыми кругляшками падало на землю. Найна, усыпанная яркими пятнами, потянулась вверх. Полчаса работы в саду — и у тебя ощущение, что ты весь день делал гимнастику. Приподнявшись на носках, она прогнулась назад и вздохнула — райская птица, исполняющая брачный танец. Оскара бы непременно соблазнил вид ее пышных форм и покачивающихся бедер, но он стоял к Найне спиной и подвязывал бечевкой огненные георгины. Белая футболка Оскара натянулась и обрисовала бугристую дорогу позвоночника: каждый позвонок словно «лежачий полицейский», ждущий, когда по нему проедет ласковая Найнина рука.

После смерти Притпала она совсем забросила сад. Не сказать, что у мужа были «зеленые» пальцы, но лужайку он стриг регулярно. Теперь же на месте сада выросли настоящие джунгли — по-своему красивые, конечно, — и все же отдыхать здесь в теплые летние деньки, как любил Оскар, было не очень удобно. Покончив с домоседством, он стал много времени проводить на улице и последний год что есть силы обуздывал дикий сад Найны. Он и ее подключил к этому занятию: показывал, где какие сорняки, и вместе с ней выбирал семена растений. Найна и представить не могла, что возня с землей доставит ей столько удовольствия. Хотя она еще визжала при виде червей и слизней, плоды своего труда несказанно ее восхищали. Заметив бутон, она радостно вскрикивала, словно прямо на ее глазах рождался новый мир. Вместе с Оскаром Найна выбралась из безопасных, обитых плюшем стен рутины и обнаружила, что открытия поджидают ее на каждом углу. Даже прогулка до автобусной остановки казалась теперь отдыхом на экзотическом пляже, если Оскар был рядом.

Она оглядела сад и улыбнулась. На узкой клумбе пока расцвело лишь несколько бархоток, и ей не терпелось увидеть их во всей красе: две буквы из цветов — ОК. Имя, золотом озарившее ее сад и судьбу. Найна с радостью представила, как эти буквы будут гореть здесь год за годом. Навеки. Эту картину омрачило чувство вины: она ведь до сих пор никому не сказала про Оскара, даже Пьяри. Отчасти потому, что не знала, как это сделать, а отчасти — ей не хотелось ничего говорить. Теперь она, чья-то тайна, стала хранительницей собственного секрета. Найна начала понимать, как тяжела ноша обманщика. Самые простые и повседневные вопросы родных оказались ловушками. Как ты? Что делала в выходные? Почему не звонила? Когда приедешь? Хорошо. Как обычно. Занята. Скоро. Даже эти уклончивые ответы были ложью. И как легко они ей давались! Нет, она обязательно все расскажет семье. Чуть позже.

— Мама заболела, — сказала Найна, выходя в сад. На улице уже который день стояла невыносимая жара. Такого знойного июля давно не бывало.

— Опять? — Оскар нахмурился.

Она любила складочку, появившуюся на его лбу.

— Да, на этот раз все серьезно. У нее опухоль в горле.

— О…

— Она давно жаловалась на хрипоту и першение, а я не слушала. Думала: простуда, пустяки.

— Ну, ты ведь не могла предположить такое. Ты же не врач. — Оскар продолжал поливать клумбу.

— Знаю, знаю. Зря я не… я… — Найна умолкла.

— Что такое? — Он положил шланг и подошел ближе.

— Ей снова будут делать операцию.

— Зачем? То есть какую? Что это за опухоль? Это ведь не… не рак?

— Она так думает. — Найна закусила дрожащую губу.

— А что говорит доктор?

— Да… я не знаю. Мы беседовали по телефону. Когда она сказала «рак», я очень расстроилась, она начала плакать, и я совсем перестала соображать…

— Погоди, не волнуйся. — Оскар взял ее за руку. — Не делай поспешных выводов. Она уже ставила себе такой диагноз, а потом выяснилось, что все хорошо.

Два года назад Сарна несколько раз падала в обморок, набивала себе шишки и неделю после этого валялась в постели. Не найдя подходящего медицинского термина для того, что в действительности было комбинацией возраста, чрезмерных нагрузок и ожирения, Сарна возомнила, будто у нее рак. Она слышала, что у этой болезни множество разновидностей: груди, желудка, кожи и даже пальца. Поэтому Сарна предположила, что у нее обморочный рак. Все домашние так или иначе выразили свое недоверие к ее диагнозу. Дочери сказали, что при раке больные сильно теряют в весе, а у Сарны ничего такого и в помине нет. Карам отметил, что неграмотные кенийцы всякую хворь называют малярией: малярия я тумбо, малярия я кичва, малярия я мугуу — боль в желудке, головная боль, боль в ноге. Сарна отказалась от страшного диагноза только тогда, когда Раджан заявил, что у нее рак воображения.

— Помнишь обморочный рак? Ты же мне сама рассказывала, — успокаивал ее Оскар. — Да и вообще, почему сразу операция? У нее взяли биопсию? Извини, конечно, но это очень похоже на очередную попытку привлечь к себе внимание.

— У матушки был такой расстроенный голос по телефону. И она просила меня приехать и помочь. Не стала бы она так…

— Стала бы, уж поверь. Она все еще пытается тобой управлять, Найна. Просто успокойся и все обдумай. Наверняка Сарна заметила, что ты держишься от нее на расстоянии. Думает, что если будет серьезный повод, ты обязательно приедешь. Скорей всего она просто хочет, чтобы ты почувствовала себя виноватой и примчалась в Ло…

— Вода, — вдруг сказала Найна.

— Что?

— Шланг, шланг! Выключи его скорее!

— О Господи! — Вода хлынула на амарант, жадно облизывая его алые косы. Излишки страсти уже стекали по тропинке ко входу в дом.

Оскар схватил шланг, чтобы направить поток в другое место, он скользнул в его руке и обрызгал Найну. Та завизжала. Оскар рассмеялся и побежал закрывать воду. Когда он вернулся, Найна уже пришла в себя.

— Ты прав, странно все это, — сказала она, не замечая прилипшей к телу рубашки. — Но что-то неладно, потому что голос у мамы ужасный, да и операция уже назначена.

— Ну так перезвони. Разузнай все подробней. Спроси Карама — он, наверное, объяснит, что происходит на самом деле, — предложил Оскар.

Карам взял трубку и, услышав Найнин голос, тут же объявил, что в Лондоне почти тридцать градусов жары.

— А у вас как? — осведомился он с легким азартом в голосе. Впервые Найна не ответила на его излюбленный вопрос, а напрямую спросила, что стряслось с Сарной.

— Я точно не знаю, — ответил Карам. — Она заходит к врачу одна, а я жду в коридоре. У нее небольшая опухоль в горле, узелок, что ли. Погоди, она мне машет, хочет поговорить с тобой.

— Минутку, б-джи. Это очень серьезно? Это… рак?

— Рак?! Ну что ты! Нет, конечно. Пустяки, ей сделают операцию, а на следующий день уже выпишут. Ну все, она у телефона…

— Глупенькая, она совсем перепугалась, — услышала Найна голос Карама, прежде чем в трубке раздался хрип Сарны:

— Ты приедешь или нет?

— Матушка, я очень переживаю. Ты меня напугала, когда заявила, будто у тебя рак. Что происходит?

— А почему ты спрашиваешь? Твое решение зависит от тяжести моей болезни, так получается? Если у меня не рак, то всем плевать, да? — Командные нотки слышались в Сарниных словах, даже несмотря на хрип.

— Нет, матушка, нет. — Найна попалась в ее западню.

— Прекрасно, можешь не приезжать, — скрежетала Сарна. — Мне никто не нужен, я сама справлюсь. Как всегда.

— Я приеду, — отчетливо проговорила Найна и под руководством Оскара продолжила: — Я ведь не об этом говорю. Мне просто нужно знать, что не так.

— Да все не так! — вскричала Сарна, позабыв о больном горле, и сразу же зашлась в приступе кашля.

Найна в отчаянии поглядела на Оскара.

— Я только сказала, что это похоже на рак, — прохрипела трубка.

Найне не хотелось ехать к матери.

— Вот и не надо. Ты вроде бы решила, что больше не будешь ей помогать, — напомнил Оскар.

Она поджала губы. От постоянного прикусывания они побагровели и стали похожи на переспелые вишни.

— Знаю. Что же мне делать?

— Как — что? Откажись.

— Это не так-то просто. Я себя чувствую плохой… виноватой, — сказала Найна, опустив сразу несколько определений, которые Оскар увидел в ее глазах: никчемной, подлой, напуганной, злой. — Не могу я отказать, когда она нуждается в моей помощи.

Сомнительный диагноз Сарны был в определенном смысле правдой. Внутри ее жил и рос страшный обман. С годами он укреплялся в сознании, отравлял душу и постепенно поражал все доброе и правдивое. Ибо это были не просто лживые слова, а целый клубок чувств: вины, стыда, гнева и страха. Их железная хватка отбирала последние силы. В Сарне эти чувства не пробуждались и угасали, как у обычных людей, а жили в ней постоянно, стали ее главной движущей силой и, точно раковые клетки, быстро росли, принимая всевозможные формы и размеры. Каждая ее мысль, поступок, слово или физическая боль уходили корнями в ложь. Сарна боролась со своим прошлым, как с инфекцией, с чем-то, что надо выкорчевать и истребить. Она так увлеклась этой войной, что стала уязвима перед другим вирусом: смертельной напастью отрицания, которая дала метастазы и заняла ее душу.

* * *

Пока Сарна лежала в больнице, семья узнала, что за операцию ей сделали. Сарна была еще под наркозом, когда в палату вошел врач, делающий обход. Она полулежала на груде подушек: волосы убраны в тугой хвост, отчего бледное лицо казалось еще более строгим. Пока доктор ее осматривал, она не двигалась, и только глаза вяло перекатывались под веками. Найне это движение показалось зловещим: Сарна будто бы пыталась очнуться и увидеть, что происходит вокруг ее ложа.

Хирург снабдил их краткими сведениями:

— Анестезия еще действует, все прошло хорошо. Она скоро поправится. Завтра мы ее выпишем. — Он черкнул что-то в блокноте. — Пусть поменьше говорит в первые дни. Некоторое время голос будет хриплым, потом все пройдет само собой. Через несколько недель — точно.

— Так быстро? — Карам поправил галстук.

— Да, миссис Сингх очень повезло. Она ведь не певица? — поинтересовался врач.

— Смотря что вы считаете вокалом, — ответил Карам. — Она довольно часто берет высокие ноты, если честно.

Хирург сдержал улыбку.

— Я только хотел сказать, что обычно узелки в горле образуются у певцов, чаще оперных. Они так и называются — «узелки певцов». Понятное дело, их удаление часто приводит к нежелательным последствиям.

Сбитый с толку, Карам попросил врача рассказать поподробнее. Выслушав доктора, он спросил:

— То есть выходит, моя жена заработала себе опухоль тем, что много разговаривала? — Его губы растянулись в злорадной усмешке.

— Хм, довольно трудно сказать наверняка, мистер Сингх. — На этот раз врач не выдержал и улыбнулся. — Я не знаю вашу жену и ее вокальные… привычки. Но подобные узелки часто возникают от перенапряжения голосовых связок.

Карам ухмыльнулся и чуть не захлопал в ладоши от восторга. Когда хирург вышел из палаты, он повернулся к Найне и Пьяри, которые сидели по обе стороны от Сарниной кровати и тоже улыбались. Увидев, что глаза матери снова задвигались под веками в молчаливом упреке, Найна тут же посерьезнела.

— Я всегда удивлялся, как ей удается столько кричать. Хоть бы раз сорвала голос! У меня даже возникало чувство, что у нее изо рта вот-вот вывалится язык — так она усердно им работала. — Карам подошел к кровати и присмотрелся к Сарниному горлу.

— Теперь ясно, почему она не пускала тебя к доктору Джасгулу. Не хотела, чтобы мы знали, — предположила Пьяри.

— Точно! — Карам хлопнул ладонью по железному каркасу кровати. — Я должен ей что-нибудь сказать. Она убеждена, что никогда не повышает голоса. А я, видите ли, всегда ору. Надо поставить ее на место.

— Питхаджи, она тебе не поверит.

— А я еще раз спрошу доктора — при ней.

К сожалению, врач больше не заходил в палату во время их визитов, а значит, преподать жене урок Карам не смог. Первые дни дома она очень страдала, и Караму опять не удалось с ней поговорить.

— Не понимаю, почему она так плохо себя чувствует? Можно подумать, ей заменили бедренную кость, — жаловался он Найне и Пьяри, которых посещали похожие мысли.

Желание разговаривать в Сарне было таким сильным, что она то и дело пыталась что-нибудь сказать, но за слабым шепотом следовал приступ кашля.

— Матушка! Несколько дней тебе вообще надо молчать! — ругалась Найна, а Карам давал жене ручку с бумагой. Сарне пришлось последовать их совету, а потом она нашла иной выход из положения. Когда Сарне что-нибудь требовалось, она брала пульт управления и включала телевизор на всю громкость.

Спустя три дня, не в силах больше сдерживаться, Карам поднял вопрос о природе ее болезни. Сарна лежала на диване, скрестив ноги. В одной руке у нее был пульт, а другой она поглаживала горло, словно нащупывая признаки выздоровления.

На кухне, где Найна варила суп, было слышно, как Карам начал пересказывать Сарне свой разговор с хирургом. Найне захотелось, чтобы рядом была сестра — вдвоем намного проще переносить семейные ссоры. Но Пьяри с мальчиками уехали отдыхать в Турцию. Понадеявшись, что в ее присутствии Сарна не закатит скандал, Найна вошла в гостиную и стала накрывать на стол. Карам как раз повторял жене слова врача, немного их приукрасив: «Ваша супруга слишком много говорит». Сарна злобно нахмурилась, ее ноздри задрожали, как у кролика. Зная, что не сможет заглушить голос мужа сама, она сделала громче телевизор. Карам тут же его выключил, загородил собой экран и погрозил жене пальцем: «Если ты не перестанешь ругаться и кричать, у тебя опять исчезнет голос — вероятно, навсегда!» Сарна снова и снова жала на кнопки пульта, будто с их помощью пыталась управлять мужем. Когда ничего не вышло, она закашляла.

Карам пренебрег первым приступом и продолжил ее поучать. Тогда Сарна хрипло скомандовала: «Баста! Хватит!» В то же мгновение кашель ухудшился. Через минуту она уже задыхалась: отчаянно хватала губами воздух, а по ее красным щекам струились слезы. Найна бросилась к ней и велела Караму принести воды. Только через полчаса Сарна задышала нормально и попыталась произнести несколько слов — с ее губ не слетело ни звука. Даже слабый шепот, сохранившийся после операции, исчез. Карам и Найна были в ужасе. Они испуганно переглянулись.

Сарна не делала тщетных попыток заговорить. Карам побледнел. Всю жизнь он мечтал укоротить острый язычок жены и невольно в этом преуспел, но теперь победа казалась ему преступной. Внезапно Сарна схватила бумагу с ручкой, написала: «Пропал» — и вцепилась рукой в горло. Затем вырвала из блокнота листок и на чистой странице нарисовала стрелку, указывающую на Карама. Вуаля! — ответственность за ее болезнь мгновенно легла на чужие плечи.

— Позвать врача? — Карам виновато ковырял пуговицу на рубашке.

Сарна решительно покачала головой.

— Может, голос еще вернется. — Найна быстро протерла зеркало на стене — в приступе кашля Сарна его забрызгала. Отказ матери успокоил Найну. Если бы у Сарны действительно пропал голос, она сразу вызвала бы «скорую». Получается, она опять изображает жертву. Спор, разгоревшийся полчаса назад между ней и Карамом, продолжался без единого слова, и выигрывала его Сарна.

Следующие несколько дней Карам и Найна поджидали, когда Сарна потеряет бдительность и проговорится. Они все время уверяли друг друга, что Сарна выздоровеет, но не сознавались открыто в своих подозрениях. Оба чувствовали себя виноватыми за то, что обрекли ее на молчание.

Через два дня после выписки она выглядела и чувствовала себя замечательно. Найна вошла на кухню после душа и застала Сарну за неблаговидным занятием: та возилась с едой, которую дочь приготовила утром. Тайком добавляла в дал лимонный сок, потом макала в него пальцы и с довольным видом их облизывала. Удивленная Найна замерла в дверях. Обычно ее расстраивала мамина привычка переделывать любое блюдо на свой лад, сегодня же она была рада: если Сарна вмешивается куда не просят, стало быть, идет на поправку.

Когда Найна вошла, Сарна испуганно обернулась и выдала: «А я думала, ты в душе!» Слова получились невнятными, сиплыми и слегка надтреснутыми, будто печенье, которое передержали в печи. Звук уже давно пекся в ее горле, ожидая, когда его выпустят наружу. Сарна тут же поднесла руку к губам. Этот жест подтвердил подозрения Найны: мама притворялась.

— Твой голос вернулся, матушка!!! Невероятно! Какое чудо! — Не дожидаясь ее ответа, Найна позвала Карама: — Бхраджи! Бхраджи! Голос вернулся! Она снова говорит! Какое счастье!

— Слава Вахегуру, — сказал Карам, войдя на кухню.

— Матушка, твой голос звучит чудесно, как будто он уже давно сидел в горле, зрел и ждал своего часа! — Найне было отвратительно ее лицемерие.

Сарна, которая сначала выглядела оробевшей, теперь изображает счастливое изумление. Она медленно заговорила, как бы пробуя свой голос:

— Он еще не совсем нормальный.

— Ничего страшного, врач сказал, что пройдет несколько недель, прежде чем он полностью восстановится. Только не волнуйся больше, ладно? Не «потеряй» его снова, — предупредил Карам.

После операции речь Сарны изменилась. Приходилось часто прочищать горло, а слова перемежались густым хрипом. Голос, некогда бывший ее самым острым оружием, притупился болезнью, метафорическим раком, который снедал изнутри душу Сарны. Словам теперь приходилось пробиваться сквозь слизь отрицания.

37

Отношения между Оскаром и Найной развивались. Их близость подпитывалась многолетней разлукой, а не долгими годами, проведенными вместе, как это бывает обычно. Давным-давно они поженились, не обмолвившись друг с другом и словом, заключили союз, в котором беседы и прикосновения были недопустимы. Теперь же судьба снова свела их вместе, и в них проснулось желание наверстать упущенное. Они стали видеться каждый день. Через некоторое время у Оскара и Найны не осталось друг от друга секретов, а спустя месяц они спали в одной постели. Так должно было быть, говорили себе влюбленные. Через год их связь укрепилась, когда Найна забеременела. Конечно, они не отдавали себе отчета, что столь быстрое развитие событий ведет к скорому и неминуемому концу.

О ребенке они не смели даже думать, не то что говорить. Вырастив целый сад, Оскар и Найна не догадывались, что самое драгоценное семя посеяли в другом месте. Найне больше сорока, и скорее всего она бесплодна, О каком ребенке может идти речь? Вероятно, ее неспособность иметь детей была связана с ложью о собственном рождении. Пока Найна не хотела признать саму себя, казалось вполне понятным и уместным, что ей нельзя становиться матерью. Это вызвало некое замыкание в ее организме: жизнь обходила стороной органы размножения. Перед Оскаром Найна не таилась, и все вернулось на круги своя. Как еще объяснить ее беременность? Наука не нашлась с ответом на этот вопрос. Даже врачи были поражены. Они советовали сделать аборт, так как рожать в таком возрасте опасно и для матери, и для ребенка. Найна стояла на своем: «Нет. Я уже все решила. Я буду рожать, несмотря ни на что».

Оскар прекрасно понимал ее решимость. Найна всегда мечтала о детях, да и он хотел малыша. Чудесное осознание того, что их воссоединение стало началом новой жизни, было для него настоящим открытием, даром, о котором он и не мечтал. Поэтому Оскар нисколько не колебался. Сначала он переживал из-за предостережений докторов, потом его с головой захлестнул Найнин оптимизм. Скоро он тоже не видел иного будущего, кроме счастливого семейного. Однако рождение ребенка заставило его задуматься о том, как известить мир об их любви с Найной.

— Может, пора рассказать все твоим родителям, — предложил Оскар. Найна посмотрела на него и ссутулилась. Она поняла, о чем он: пришло время сообщить Караму и Сарне об их отношениях и о ребенке. — Мы не сможем долго это утаивать. Скоро твоя беременность будет очевидна. — Он показал на ее живот. Найна молчала, закусив губу. Она все решила.

— Что такое? О чем ты думаешь? — Оскар провел рукой по своим волосам с серебристыми прядками.

— Я не хочу, чтобы они знали, — ответила Найна.

— Что? Ты шутишь! Ты с ума сошла, Найна. Конечно, про нас можно было и не рассказывать, но куда ты спрячешь ребенка?

— Они теперь редко приезжают.

— Найна, подумай хорошенько. — Оскар отставил свою чашку с чаем и взял ее за руку. — Люди тебя увидят. Вдруг кто-нибудь проговорится. А о друзьях своих ты подумала? От них ты тоже будешь прятаться? Это глупо. Тебе нечего стыдиться, мы скоро поженимся. Ты сможешь поделиться своим счастьем с семьей.

— Да не хочу я с ними делиться!!!

Оскар не ожидал такого отпора.

— Всю жизнь за меня решали, где жить, за кого выходить замуж, кем работать… даже могу ли я называть свою родную мать мамой. Теперь я впервые почувствовала, что моя жизнь принадлежит мне. Это мое! — Она обхватила руками живот.

«И мое тоже», — подумал Оскар, чувствуя себя слегка обделенным. В конце концов, женщина не решает, беременеть ей или нет, это происходит само собой. Найна стала удовлетворенной, когда в ней появился ребенок. Оскару было досадно, что с ним она никогда не была так счастлива.

— Ты хочешь, чтобы мы воспитывали малыша втайне от твоих родителей? — Он заставил себя успокоиться и снова взял Найну за руку.

— Нет. Я знаю, что сказать все равно придется. Но мы сделаем это после родов. А это время пусть принадлежит только мне, нам. Ты знаешь матушку, она не привыкла молчать. «Ох-хо, я так и знала! Вот почему я тебя первой замуж выдала!» Обязательно скажет что-нибудь в этом духе. Не хочу, чтобы она вмешивалась и оскорбляла меня. Эти месяцы должны быть мирными.

Оскар сомневался, что Сарна отреагирует именно так. Скорее всего она будет убита. Не зря Найна боялась рассказать матери об их отношениях.

— Вдовы моего возраста не должны влюбляться. Что скажут люди? Мама от стыда под землю провалится, — часто говорила она, оправдывая свой обман. Теперь Оскар понял: страх перед Сарниными упреками все еще мешал Найне открыть правду. И то, что они скоро поженятся, ничуть не уменьшит позора. Легко догадаться, что было у Найны на уме.

— Почему бы тебе не поговорить с Пьяри? — Оскар попытался подавить нетерпение в голосе, но Найна все-таки его услышала и отвернулась. За долю секунды Оскар вспомнил о колоссальной пропасти между ними, о разнице культур и жизненного опыта. Любовь может проложить мост через пропасть, хотя время от времени она зияет чернотой. Сначала Оскар пытался переманить любимую с другого берега, где Найна сидела в темной узкой лощине древних поверий и пагубных предрассудков. «Приди ко мне! — молил он. — Приди сюда, где горы мягко перетекают в море, а сверкающий горизонт сулит новые возможности. Сюда, где песок греет ноги и ветерок насвистывает песнь признания. Явись в мою беспечную страну». Найне же было сложно даже любоваться его внутренним миром, не то что жить в нем, хотя порой она все-таки шла на зов любви.

— Я же сказала: не хочу, чтобы они знати.

— При чем тут Пьяри? — Оскар обошел вокруг стола и сел рядом с Найной. — Она будет очень рада за тебя, я уверен. Даже поможет, если надо — например, сама сообщит о нас Караму и Сарне. Найна, подумай об этом.

— Нет. Прошу. Прошу! — Она взяла его за руку.

— О чем?

— Разве ты не понимаешь? Сбылась моя мечта. Почему я не могу насладиться ею, пока кто-нибудь все не испортит? Ты же знаешь, ничего не получится, если хоть один человек узнает.

Да, она боялась того, что подумают люди. Точнее, как дурная молва повлияет на ее жизнь. Найне была невыносима мысль о позоре, который постигнет ее вместе с радостью беременности.

— Почему не получится? Никто не встанет между нами. — Оскар ее поцеловал. — Я буду рядом, несмотря ни на что, и твои родные смирятся и привыкнут ко мне. Нужно дать им возможность порадоваться твоей новой жизни. Пока никто о ней не знает, ты, словно воришка, будешь красть у других свое счастье. Иногда обстоятельства вынуждают людей измениться. Если мы скажем правду, то все устроится. Если же что-то пойдет неладно, то мы по крайней мере будем уверены, что поступили правильно…

— А что может пойти неладно? — Она тревожно всмотрелась в его лицо. Морщинки ходили по его лбу, точно волны, движимые течением мыслей.

— Много чего. — Увидев страх в глазах Найны, он туг же сменил тактику. — Ничего плохого не произойдет, если мы будем вместе. Все наладится. Все будет просто прекрасно.

Зачем усложнять и без того нелегкое положение? Оскар обнял Найну. Почувствовав, как он расстроен, она ласково прошептала:

— Мы обязательно все им расскажем. После родов. Представляешь, как они удивятся?

Месяцы ожидания ребенка были самой счастливой порой их любви. Вновь став мужем и женой, они вместе строили планы и восхищались переменами, происходившими в Найне.

Казалось, у них впереди целая вечность. Они даже не проявляли отснятых фотографий: зачем торопиться и запечатлевать друг друга на бумаге, если они и так принадлежат друг другу?

Оскар с Найной придумывали, куда поедут летом, искали кварталы с хорошими школами и мечтали о переезде. Все это время Оскар был невольным соучастником извечного преступления истории: повторения. Он этого не замечал. А может, как и Найна, просто не хотел замечать. Оскар не видел чудовищной иронии происходящего: снова тайная связь, скрытая беременность, несчастный ребенок.

Разве Оскару следовало давить на Найну, чтобы она наконец вступила в схватку с внутренними демонами? Может быть. Однако старые привычки неохотно покидают обжитые места. Годы, проведенные в безучастном наблюдении, притупили его чувства: он до сих пор гораздо лучше слушал, чем спорил. Оскар считал, что все должно идти своим чередом. Полагал, будто делает Найну счастливой — вероятно, это было не так. Любовь, прошедшая сквозь призму отречения, — уже не чистый свет.

Позднее Оскар будет сокрушаться, что не помог Найне разорвать порочный круг. Это станет его горчайшим и вместе с тем пустым сожалением — ведь что бы тогда изменилось? Все и Ничего.

38

Карам сидел за столом вместе с Гуру, Мандипом и Сукхи, потягивая чудесный Сарнин чай и играя в карты. Как обычно, Гуру выигрывал. Он с отвращением поглядел на цветастую кружку с надписью «Лучшей бабушке на свете» — Сарна поставила ее на стол, чтобы Гуру складывал туда выигранные монеты. Он все еще не терпел железных денег и благодаря приличному счету в банке мог потакать своим прихотям, поэтому весь выигрыш сгребал в кружку.

В тот вечер Карам разозлил его тем, что играл на медь, а не на серебро.

— Да ну тебя! У меня нет столько серебра, — сказал Карам, когда Гуру возмутился. — И вообще, какая тебе разница, ты все равно не прикасаешься к монетам?

— Большая. У меня настроение портится от меди. — Его слова донеслись сквозь длинные белые усы. Гуру был одним из немногих сикхов в Лондоне, отказавшихся подравнивать какую-либо растительность на теле. — Ты же знал, что сегодня игра, почему не подготовился?

Карам заворчал, но все-таки достал из кармана несколько серебряных монет.

За то время, что они играли, Карам ни разу не поставил больше пяти пенсов, и два других брата, глядя на него, тоже осторожничали. Гуру было все равно. Он играл не ради выигрыша, в конце-то концов. Ему нравился хруст банкнот в руках, когда он делал ставку или брал реванш. Гуру любил карты, потому что они напоминали ему о собственной непостижимой удаче. И еще ему было приятно ощущать в воздухе легкую дрожь зависти.

— Бхраджи, я недавно слышал поразительную историю. — Мандип обратился к Гуру в напрасной надежде, что добрая байка отведет от него фортуну. Тот хмыкнул.

— По радио передавали, — продолжал Мандип. — В Индии живет сикх по имени Харпит Деви, водитель такси. Представляешь, он уже два года ездит задом наперед. Хочет побить рекорд вождения на задней передаче с высокой скоростью.

— Неужели? Поразительно, — ехидно пробурчал Гуру.

— Ох уж эти сикхи! Чего только не придумают, чтобы отличиться. — Карам поправил воротник шерстяной кофты.

— Нет, погодите, суть не в этом. Он разработал план, этот сикх. — Мандип перебрал свои карты.

— У него какая-то особая машина? — поинтересовался Сукхи.

— Нет, черт подери, такая же, как у всех, но он переставил механизмы, чтобы они работали наоборот. Деви садится нормально, а потом выкручивает шею, смотрит в заднее стекло и едет вперед! — Мандип изобразил, как это происходит.

— Находчивый малый, — невозмутимо ответил Гуру: он принял решение никогда и ничему не удивляться.

— Зачем? — спросил Карам.

— Если вы дадите мне договорить, я объясню. — Мандип положил карты на стол. — После аварии его машина перестала ездить нормально. Потом, как я понимаю, он увидел вождение под новым углом и решил сделать это своей философией. Теперь Деви все время твердит: «Можно преодолеть любые трудности, если посмотреть на них с обратной стороны».

— Звучит разумно, хотя едва ли от этой идеи есть какая-то польза. Не ко всякой ситуации она подойдет. — Карам поглядел на свою жалкую кучку монет.

— Я думаю, Деви прав, — не унимался Мандип.

— Ну и? Ты решил провернуть то же самое в своем такси? — спросил его Сукхи.

— А что, за такие фокусы люди будут платить больше. Вы же знаете, какие эти лондонцы. Решат, будто это модно, и тогда каждый захочет прокатиться, — сказал Карам, кладя на стол пять пенсов.

— Нет, просто мне понравилась его мысль. Иногда полезно обернуться и найти иной подход к чему-либо. Деви хочет доехать так до Пакистана и приложить свою «перевернутую» философию к отношениям между Индией и Пак…

— Правильно! — Гуру вдруг оживился. Его всегда волновала эта тема. — В таком случае я с ним согласен. Да, давайте вернемся назад, прямо в 1947-й, к разделению Индии. С тех пор все покатилось под откос.

— Сомневаюсь, что Деви это предлагает. — Мандип заглянул за плечо Сукхи, чтобы подсмотреть карты Гуру.

— Я бы на его месте предложил именно это. Пусть забудет о своей затее с вождением и попробует отменить дурацкую границу, которую проложили через Индию. — Гуру не на шутку завелся. Карам и Мандип переглянулись.

— Ну что ты, бхраджи, нельзя изменить историю, — сказал Мандип.

— Тогда не рассказывай мне про перевернутые философии! — Гуру бросил на стол десятифунтовую купюру.

— Ну, может, Карам найдет применение идеям Харпита Деви? — Мандип махнул рукой, признавая свое поражение. — Например, включит его в трактат о сикхизме, который дал ему учитель. Ты ведь все еще работаешь над ним, бхраджи?

— А, с этим покончено. — Карам положил на стол десять пенсов. На любую ставку в фунтах, которую делал Гуру, братья отвечали пенсами, и наоборот.

— Как? Книга готова? — поразился Мандип.

— Нет. С моей затеей покончено — ничего в голову не приходит.

— Ну да, еще чего! Наверняка работаешь над ней втайне от нас. Уже целую энциклопедию сочинил.

— Говорю же, я ничего не писал. — Карам был бы рад сделать хоть что-то, но все эти годы он посвятил лишь пустым раздумьям над трактатом учителя. Сам замысел казался ему недостойным того, чтобы попасть на бумагу.

— Ну хоть факты ты какие-нибудь нашел? — Мандип считал, что Карам скромничает.

— Если бы! Ничего я не сделал, только думал, и даже это меня измотало.

— Что ж, задача перед тобой непростая. Лахвиндер тоже очень устал под конец.

— Да и поздно браться за это. — Карам поглядел на часы в форме Африки. — Раньше надо было. Даже если я начну писать прямо сейчас, все равно не успею. И мои мечты о том, чтобы творить историю, быть ее частью… они теперь в прошлом.

— Ну, страх не успеть — плохая причина, чтобы не начинать. Я тебе рассказывал про человека, который составляет словарь санскрита? — спросил Мандип. — Он уже пятьдесят пять лет этим занимается, а написал только половину слов на букву А! В санскрите их около 250 000, ему осталось больше восьмидесяти тысяч. Вот это, я понимаю, и вправду бесконечная работа. Маленький трактат по сравнению с ней — сущая ерунда.

— Наверное.

— И вообще, что будет с сикхизмом, если даже ты, религиозный деятель, не можешь написать о нем толковую книгу?

— Да кто я такой, чтобы делать прогнозы?

— Ну, ты имеешь право на свое мнение. — Мандип начал складывать монеты в столбик посреди стола.

— У всех есть мысли, да что с них проку? Чтобы выжить и процветать, сикхизму нужен другой путь. Новый предводитель, который всех объединит. — Карам покачал головой. — Мне кажется, сикхизм умирает. Ислам крепнет, и христианство еще сильно. А прихожане нашей гурудвары — в основном пенсионеры, их становится все меньше. Что нас ждет в будущем?

— Дело в нынешней молодежи. Им это неинтересно. — Сукхи спасовал.

— Конечно, легко обвинить во всем молодежь. В действительности же взрослые просто не показали им, как нужно верить. Требуется современный подход, а вместо этого люди хотят вернуться в прошлое.

— Кое-кто считает, что вперед можно идти задом, вот и все, — холодно вставил Гуру.

— Ну, — сказал Карам, — комитет гурудвары избрал неверный путь, в этом я уверен. Вы же знаете, в прошлом году они голосовали за то, чтобы убрать все стулья и столы и есть, сидя на полу, как это делают в Амритсаре. Надо же было придумать такое в наш век. И в этой стране! — Он ударил ладонью по столу. — Даже голосовать за это — бред!

— Ну, никто ведь не согласился, — напомнил Гуру. Он уже немного устал от прогрессивных идей Карама, которыми тот заболел после развода Пьяри.

— Зато в гурудваре запретили смешанные браки — огромный шаг назад.

— Да, согласен, бхраджи. Это они зря. — Мандип отличался более либеральными взглядами, чем Карам. Настоящий отступник, он давно постриг волосы, не женился и часто приглашал к себе друзей-англичан.

— А я думаю, все правильно, — произнес Гуру, листая стопку банкнот.

— Вот почему молодежь не ходит в гурудвару. — Карам указал на брата. — Они видят, что наша вера закостенела. Смешанные браки сегодня — обычное дело. Не понимаю, почему наше сообщество так рьяно блюдет традиции.

— Ну, я убежден, что они сделали правильный ход. А ты когда будешь ходить, бхраджи? Сколько можно смотреть на карты! Давай, ставь деньги, будь мужчиной.

— Я просто думаю… — Карам, по обыкновению, не торопился с решением.

— О чем думаешь? Ставить или нет пять пенсов? — подгонял его Гуру. — Давай, не скупись.

— А я и не скуплюсь.

— Ну же, раскошеливайся, играй! — не унимался Гуру. В конце концов Карам поставил пятьдесят пенсов.

— Играть интереснее, когда игроков много, — сказал он. — Я позвонил Раджану и попросил его приехать. Оставил ему сообщение на мобильнике. У него, должно быть, очень много работы.

Братья дружно кивнули, чтобы потешить Карама иллюзией, будто его сын обязательно приехал бы, не будь так занят.

— Играть станет веселее, если вы двое поднимете ставки, — предложил Мандип.

— Куда уж выше? — Сукхи кивнул в сторону Гуру. — Бхраджи только что поставил пятьдесят фунтов против пятидесяти пенсов Карама. Больше у меня все равно нет.

Не сказав ни слова, Гуру положил на стол еще пять двадцатифунтовых купюр.

— Ого! — восхищенно присвистнул Сукхи, взял всю стопку и принялся считать.

— Эй, не мни их! — Гуру нахмурился.

— А что? — удивился Мандип. — Это же просто бумажки. Тебе надо было родиться в Северной Корее. Там запрещено складывать банкноты даже пополам! Ким Чен Ир, видать, не хочет, чтобы мяли его портрет. Не удивлюсь, если они и монеты каждый день полируют.

— Неужели у тебя такие хорошие карты? — Карам посмотрел на свои — ему казалось, что их нельзя побить.

— Повышай ставку или вскрывайся, — скомандовал Гуру. — Хватит морочить мне голову.

Карам не знал, что делать. В руке он держал чуть ли не лучшие карты за долгое время. Выигрыш ему почти обеспечен. Гуру поставил больше двух сотен — огромная сумма по сравнению с жалкой ставкой Карама. Потеря в любом случае будет невелика. Но что-то — неуверенность в своих силах или даже в праве на победу — не дало ему повысить ставку. Карам открыл свои карты: два туза, короля и даму — и пораженно уставился на карты Гуру: два туза и две дамы.

— Как тебе это удается?!

— Просто повезло, — улыбнулся Гуру.

— Не верю я в удачу, — сердито сказал Карам.

— Вот поэтому она к тебе и не приходит.

— Еще чаю? — Караму вдруг нестерпимо захотелось утешиться сладким и густым напитком, какой умела готовить только Сарна.

Все кивнули. Никто и никогда не отказывался от ее чая.

— Сарна! Сарна? — позвал Карам.

Она его не слышала. Включив телевизор на всю катушку, Сарна громко рыдала, вытирая глаза уголком чуни, а по экрану бежали титры болливудского фильма «Ма ди Химат» — «Храбрая мать». Подлые сыновья, муж-бабник, злая свекровь, пропавшая сестра, порочный дядя — все в конце были наказаны. Вернулись к многострадальной героине — образцовой матери, сестре и жене, просто-таки святой — и пали к ее ногам, моля о прощении. Сердце Сарны отозвалось скорбью, будто она сама была этой прекрасной женщиной. Ее переполняла любовь и доброта. Она хотела принять весь мир в свои объятия и до последнего атома уничтожить его боль. Сарна так и поступила бы, получи в ту минуту возможность. Даже простила бы саму себя. Жаль, что чувства, которые пробуждает кино, имеют обыкновение исчезать от легчайшего прикосновения реальности.

Растрогавшись, Сарна подошла к телефону и набрала номер Найны. Никто не ответил. Тогда она оставила милое сообщение и выразила надежду, что у Найны все в порядке. Потом позвонила ей на мобильный. Снова нет ответа. Наконец, она звякнула Найне на пейджер, но та опять не отозвалась. Сарна положила трубку. Ее приподнятое настроение падало со скоростью парашютиста, у которого не открылся парашют. Счастье всегда доставалось другим людям, а у нее — самая неблагодарная семья в мире, и это никак не исправишь.

Сарна хотела для детей только лучшего, а они ее бросили. Она даже пыталась не слишком их любить. И все-таки обожала, отрицала это и в конце концов потеряла. Ее путь не изменился, с каждым новым отчуждением на гравийной дорожке времени лишь проявлялся другой узор. Сарна пыталась замести следы былых невзгод, выровнять тропу, чтобы пойти по ней к счастливому финалу, предлагая родным вместо настоящей любви еду и свои болезни. Но дети шли в обратную сторону. Даже Найна стала реже звонить и почти не приезжала. Под предлогами плохого самочувствия или работы она не была в Лондоне уже полгода. Сарна высморкалась. Слезы рвались из-под ее сиреневых век. Она снова позвонила Найне. Если бы та ответила, у них состоялся бы совсем другой разговор, нежели пять минут назад. К счастью или к несчастью, Найна не подняла трубку. Тогда Сарна попыталась дозвониться до Пьяри, и ее опять соединили с голосовой почтой. Да где они?! В среду в десять вечера женщина должна сидеть дома. Сарна прижала ладони к глазам, чтобы не расплакаться. Никому она не нужна. Никто о ней не заботится. А ведь она жила ради семьи и детей. Где же теперь эти неблагодарные?!

Пьяри была дома. Увидев родительский номер, она не захотела брать трубку.

Найна была в больнице. Нет, она не работала в ночную смену, а занималась совсем иным делом.

39

В десять часов вечера Найна родила дочь. Она взяла ребенка на руки и сказала: «Моя умид, моя надежда». Медсестра забрала у нее новорожденную, и Найна откинулась на подушки, уставшая, но счастливая. Оскар сжал ее руку, радуясь, что все прошло хорошо. Потом врач сделал Найне внутривенный укол, и Оскар вопросительно поднял брови.

— О, не волнуйтесь, — сказал доктор. — Это лекарство, чтобы сжалась матка и полностью вышла плацента. Не о чем беспокоиться.

В маленьком родильном зале кипела работа. Медсестра попросила Найну еще немного потужиться.

— Молодчина! — ободряюще говорила она. — Еще пару раз — и готово! Так, так, уже почти все.

Оскар смотрел, как Найна морщила лоб, и удивлялся, откуда у нее столько сил — после двадцати-то часов! Он снова дышал с ней в одном ритме и твердил про себя, что все будет отлично, как будто сила его желания могла превратиться в некий физический стимул.

Внезапно сестра позвала на помощь. Белые простыни стремительно окрашивались в красный цвет. Все происходило невероятно быстро: громадная лужа крови залила почти всю постель. Вокруг забегали.

— Тебе больно? — Оскара больше волновал другой вопрос: «Что случилось?»

Найна покачала головой и тихо ответила:

— Не очень. Не хуже. — Видимо, она не понимала, что происходит.

— Кровь, живо! Первая группа, резус отрицательный! — распорядился кто-то.

— У нее тахикардия, — доложил другой голос.

— И гипотензия.

Оскар слушал и смотрел, боясь помешать своими расспросами. Кровь, казалось, была повсюду: перчатки врачей стали алыми, зеленые халаты почернели. Ноги Найны тоже были покрыты кровью, и она все текла из нее вместе с темными сгустками, похожими на куски сырой печени. Оскара затошнило от страха. Это плацента? Или нет? Что происходит? За считанные минуты положение из нормального превратилось в ужасное.

Потом кто-то сказал:

— Кровотечение очень сильное.

— Она потеряла уже два литра.

— Гемоглобин ниже восьми… ниже пяти!

— Найна? Найна, ты меня слышишь? — Подошла сестра, которая помогала ей рожать. Она перегнулась через Оскара и заглянула в глаза Найне. Та моргнула и кивнула в ответ. — Хорошо, отлично, оставайся со мной. Не спи.

Один из врачей велел ассистенту вывести Оскара из родильного зала.

— Боюсь, вам нельзя тут находиться, — сказал он. — Мы будем держать вас в курсе.

Тяжелые двери закачались за его спиной. Почти тут же они замерли, вздрогнув в последний раз, словно сердце, заколотившееся перед полной остановкой. Оскар услышал тихий возглас: «Мы ее теряем».

Всю ночь разум Оскара пребывал на грани ясности и хаоса. Его сердце замирало, колотилось, немело — будто чужое. Руки и ноги не слушались: они то молотили по воздуху, то цепенели, как им было угодно. Кожа словно злилась и краснела, особенно громко крича на внутренней стороне рук, куда любила целовать Найна.

Нужно связаться с ее родственниками. Что им сказать? Как передать то, во что он сам отказывался верить? Оскар с ужасом думал не о том, как сообщит о смерти, а о том, как откроет правду.

Добравшись до автомата в родильном отделении, он уже почти ничего не соображал. Думал, что как-нибудь сможет поговорить с Пьяри, что она его поймет. Все было слишком неожиданно. Даже для нее. Оскар представился и объяснил, что близко знаком с Найной.

— Оскар? Это ты? О Боже… Она никогда не рассказывала… ничего такого…

Не ответив на скрытые в ее словах вопросы, Оскар сообщил, что вчера привез Найну в больницу.

— Почему? Что произошло?

Механически, словно кто-то нажал внутри его на кнопку, Оскар повторил слова врачей:

— У нее была послеродовая геморрагия.

— Что?!

— Она умерла… она умерла, — прошептал он. Слова получились какими-то маленькими, как будто не хотели появляться на свет. Горло сдавило, Оскар проглотил слюну и выжал из себя остальное: — Возникли осложнения при родах. Это было… так неожиданно.

— Что?! Что ты говоришь? Какие роды? Найна не была беременна. Она и детей-то иметь не может. Вы ошиблись номером. Кто вы? О чем вы говорите? Где Найна?

— Прости… — Раздался гудок, предупреждающий, что надо положить еще одну монету. — Позвони в больницу, если не веришь. Я дам тебе номер.

— Нет! — Голос Пьяри задрожал. — Погоди… нет. Что происходит? Это розыгрыш? — Она будто разговаривала сама с собой. — Где ты?

— В Треффордской больнице, в Манчестере.

— Хорошо, диктуй номер, — сказала она. — А твой? У тебя есть телефон?

— У меня… нет, можешь звонить на Найнин.

— Это точно? — переспросила Пьяри, и Оскар понял, что ее интересует не набор цифр.

— Прости.

Он положил трубку.

Последовал шквал звонков. Пьяри позвонила Раджану, тот — в больницу, потом Оскару. Затем брат с сестрой встретились. До утра, перебивая друг друга, они пытались составить целостную картину произошедшего, чтобы придумать правдоподобную версию для Сарны и Карама.

Ни Пьяри, ни Раджана не интересовала романтика отношений между Найной и Оскаром. Сейчас главное было смягчить удар для родителей. Вскоре они поняли, что факты не так-то легко поддаются изменению. Умолчать о замужестве Найны или о новорожденной дочери будет трудно.

— Думаю, мы сами должны сообщить маме с папой, — предложила Пьяри.

— Хорошо, как вам будет угодно, — ответил Оскар.

Немного погодя Раджан пришел к иному решению:

— Может, тебе стоит быть рядом при этом разговоре? У родителей могут возникнуть вопросы…

— Ладно, если вы так хотите. — Оскар спросил себя, что посоветовала бы Найна. — Мне нужно еще несколько дней побыть в больнице с ребенком. И потом, я не знаю, как мне добраться с ней до Лондона… — Он вдруг подумал, как трудно ему придется — без Найны, с маленькой дочкой.

— О Господи, и правда. Извини, у меня вылетело из головы! — Раджан впервые осознал, что Оскар тоже страдает. — Прости… Тебе сейчас нелегко.

Оскар посмотрел на людей, сидевших вокруг него в больничном буфете. Многие выкручивали себе руки — иногда он видел то же самое в автобусе или в приемной врача. Теперь он понял, что это язык горя, на котором говорят и его пальцы: они изгибались и переплетались, давя на костяшки, чтобы болью облегчить душевные страдания.

Голоса споривших Раджана и Пьяри доносились из трубки, словно отзвук другого времени.

— Не стоит говорить им, почему это случилось. Они не вынесут такого удара, — сказала Пьяри.

— Не глупи, все равно они узнают. Мама первым делом полюбопытствует, кому Найна завещала…

— Раджан! Это же ужасно. Как ты можешь такое говорить?

— Но это правда. Прекрати, маме ведь известно, что Притпал оставил Найне приличное состояние и что у нее был собственный дом. Она, без сомнения, поинтересуется, кому все это отойдет. Ты ведь знаешь маму. Так или иначе, она допытается, что Найна была замужем. Прости, Оскар, мы тут думаем вслух. — Раджан явственно ощутил его присутствие. — Нам придется рассказать все как есть.

Оскар почти их не слушал. Они словно говорили о ком-то другом, кто остался в далеком прошлом. Принимать участие в тайном сговоре он не желал — пусть сами решают, что делать. Вдруг Пьяри не выдержала:

— Что же ты натворил? Ты не должен был ей разрешать!!!

Эти слова, точно стрелы, поразили его прямо в сердце, которое и без того разрывалось от чувства вины.

— Найна была уже взрослой женщиной. Она сама все решила. — Оскар пытался убедить скорее себя, нежели ее.

На мгновение наступила тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами.

— Как она… девочка? — впервые спросил Раджан.

— Хорошо. — Оскар вспомнил ее невесомое тепло на своих руках — словно держишь мыльный пузырь. — Прекрасно.

— Вот и славно… У нее уже есть имя?

Оскар хотел было сказать, что нет, но внезапно вспомнил:

— Умид.

— Умид? — переспросил Раджан.

— Умид. Надежда, — подтвердил Оскар им и себе.

— Умид, — тихо повторила Пьяри. Пропасть горя, зияющая в ее груди, с хрустом проглотила это слово.

Карам и Сарна не знали, что хуже: гибель Найны или ее обман. В каком-то смысле они столкнулись с двойной смертью.

Сарна откинулась на спинку кресла, подтянула ноги и скрестила руки, словно закрываясь от окружающего мира. Так, скрючившись, она и сидела, глядя на часы в форме Африканского континента широко открытыми немигающими глазами.

Сарна всегда считала, что смерть — это конец. Теперь она поняла: гибель Найны — боевой клич из прошлого, но она слишком утомилась, чтобы продолжать войну. Потеря дочери глубоко ее ранила, разбудила вой, который десятки лет назад заглох на «Амре». Сарна не осмеливалась показывать свою боль, потому что по родственникам горюют не так. Материнская любовь ни с чем не сравнится. Сарна потеряла уже двух сестер и знала, каково это. Гибель дочки породила в ней нечеловеческие страдания — и они тоже были ей известны. Она снова почувствовала, как ее раздирает на части и одновременно приминает тяжелейшим грузом; кровь замедлила свой бет, отрывисто пульсируя в венах; горло сдавило. Лезвия раскаяния кололи ребра и царапали душу. Что еще хуже, Сарнино сердце продолжало биться — хотя и неровно. Зачем оно работало? Ей больше не хотелось жить. Умри она много лет назад — так же, как погибла Найна, — ничего не произошло бы.

Несмотря на титанические усилия разума забыть и изменить прошлое, тело Сарны оставалось во власти истины. Она боролась с собой, зная, что один-единственный крик выбьет ее из колеи и уничтожит. Она всю жизнь воспитывала в себе женщину, которая не рожала Найну; скорбеть по дочери теперь означало признать свое поражение. Да и кем ей быть теперь?

Глаза Карама стали молочными от катаракты и чего-то еще — того, что непостижимым образом граничит с болью и облегчением, горькой утратой и победой, сказанным и недосказанным. Он поднялся и произнес: «Мы все сделаем как полагается». Надо было провести ритуалы, соблюсти обычаи. Тщательными приготовлениями он выражал любовь и горе. Сначала Карам позвонил в гурудвару и попросил грантхи начать чтение садарахан паат для Найны. Священники читали Грантх Сахиб от начала и до конца, без перерыва, все 1430 страниц. Карам попросил их управиться в три дня, чтобы назначить кремацию на воскресенье. Но Оскар с Умид не могли приехать в Лондон так быстро, поэтому церемонию перенесли на следующий четверг, ровно через неделю после смерти Найны.

В ту же ночь у Сарны случился инсульт. Ее отвезли в больницу, где она перенесла еще более тяжелый удар. К утру она лежала в отделении интенсивной терапии, подключенная к дыхательному аппарату и мониторам. Удивительно, впервые за долгое время она казалась спокойной.

Прогнозы были самые противоречивые. Врачи начали с предупреждения, что Сарна может вообще не прийти в сознание. Хотя она и подает признаки жизни, давление у нее по-прежнему очень высокое, и есть риск очередного инсульта. Если это случится… что ж, тогда надежды на выздоровление практически не останется. Однако при данных обстоятельствах, если ухудшения не будет, Сарна выживет. Но полностью ее здоровье не восстановится: возможен паралич, потеря речи или амнезия. (Никто из членов семьи не рискнул сообщить врачам, что у Сарны уже многие годы избирательная память.) Медики подчеркивали, что чем дольше она пробудет в коме, тем меньше шансов на полное выздоровление. Все решат следующие сорок восемь часов. Конечно, чудеса случаются — крайне редко — даже в медицине.

Семья не знала, что и подумать. Они то впадали в уныние, то загорались надеждой. Теперь им оставалось только ждать и смотреть, где остановится дрожащая рука судьбы.

Раджан позвонил Оскару и сообщил о случившемся.

— О Боже, мне очень жаль. Она?..

— Состояние стабильное, хотя мама в коме. Не знаю, как это понимать… Так говорят врачи.

— Что произошло? Вы рассказали ей про Найну? Это новость ее так подкосила?

— Вероятно. У нее повышенное давление, и врачи полагают, что плохие известия вполне могли вызвать инсульт, точно определить нельзя. — У Раджана имелось свое мнение насчет причин маминого удара.

— Все это так неожиданно…

— Да… нет. Видишь ли, мама всегда была склонна преувеличивать.

— Видимо, для Сарны это большое горе. — Оскар хотел быть справедливым.

— Да, я думаю, что смерть Найны ее потрясла, и этот удар — способ убежать от реальности. — Они все прекрасно знали, что Сарнины болезни отражали ее душевное состояние. — Отлынивать мама умеет. Просто я никогда не думал, что она зайдет так далеко.

Раджан был недоволен, что мать вновь избежала последствий своих действий.

— Может, надо оставить Сарну в покое, — предположил Оскар, — и прояснить все между вами? Рассказать о Найне вашему отцу, к примеру.

— Ну, я тоже так думал, но Пьяри хочет, чтобы все осталось как есть. Она боится папиной реакции, и я могу се понять. Я вовсе не горю желанием подрывать здоровье обоих родителей. Тем более Пьяри говорит, что правда ничего не изменит. Она просила тебе передать, что больше мы никому не скажем.

— Нет, правда изменит все для Умид! — возразил Оскар. — Разве ты не понимаешь? Если она не будет знать, что Найна была дочерью Сарны, то лишится ближайших родственников.

— Разумеется, мы будем ее семьей, и не важно, кому что известно.

— Найна всегда чувствовала себя чужой среди вас именно из-за тайн.

— Ну… — Раджан сомневался, что для семьи так уж важна полная открытость. Иногда укреплению связей способствует соучастие в преступлении. Он, например, был привязан к семье теми фактами, о которых не должен был знать.

— Я не одобрю ложь, которая в будущем может навредить Умид, — сказал Оскар.

— А как же отец?

— Карам должен знать правду. Он наверняка все поймет, не стоит его недооценивать. Послушай, Раджан, дело ведь и в нашей памяти о Найне, Я считаю, она заслуживает признания. Она говорила, что всем и так известно о ее происхождении — просто кому-то нужно сказать это вслух. Если не нарушить тишину сейчас, Умид вырастет с тем же бременем на душе, что и Найна. Понимаешь?

40

Когда в среду Оскар приехал в Лондон, ему сказали, что Карам еще ничего не знает.

— Пожалуйста, не говори ему. Мы пока не решились, — предупредила Пьяри по дороге в больницу, где лежала Сарна.

— Вот это да! Ты постарел! — Карам критически осмотрел Оскара. Какой он седой! И глаза серые, и даже куртка.

— Здравствуйте, мистер Сингх. — Они пожали друг другу руки. Карам тоже состарился, правда, не разительно, а как-то элегантно.

— И все-таки… это ты. Это правда ты.

Наступила неловкая тишина. Ее нарушила Пьяри, взяв на руки Умид и восторженно воскликнув:

— Гляди, питхаджи, она вылитая Найна!

Сердце Оскара подпрыгнуло в груди. Он тоже заметил это удивительное сходство, но подумал, что болезненное воображение играет с ним злую шутку. Карам бросил на девочку беглый взгляд и повернулся к жене.

— О, она опять открыла глаза! — закричал он и кинулся к Сарне. Когда все столпились вокруг кровати, та уже мирно спала. — Она и раньше их открывала. Сестра сказала, это хороший знак. — Карам разгладил простыню и сквозь ткань почувствовал изгиб Сарниной руки. Он снова мог ласкать жену, не боясь упреков.

Оскару не верилось, что эта бледная женщина когда-то была кулинарной искусительницей. На прикроватной тумбочке в кувшинах с водой стояли цветы. Оскар воткнул туда же свои белые лилии. Они печально склонили головки и пролили оранжевые слезы пыльцы на его ладонь.

В тот вечер они сидели в гостиной на Эльм-роуд и ждали Раджана.

— Он сейчас очень раздражительный, — предупредила Оскара Пьяри. — Ему тяжело, он знает, что сегодня мы должны все сказать питхаджи. Думает, что ему придется хуже всего, потому что говорить будет именно он.

Было видно, что она волнуется. Ей не сиделось на месте, и даже ее брови танцевали от беспокойства, выписывая тревожные арабески. Они с Раджаном решили открыть Караму правду, но постоянно искали повод, чтобы отложить разговор. Оскар был не рад, что приехал в день их признания.

— Как мама? — спросил Раджан после того, как поздоровался с Оскаром.

— Ты с работы? — Карам внимательно осмотрел сына. С каких это пор управлять компанией можно в таком виде? На Раджане были джинсы, зеленая футболка и коричневая спортивная куртка. Ему давно следовало побриться и постричься. Выглядел он хорошо, хотя немного неухоженно и неопрятно.

Почувствовав отцовское неодобрение, Раджан не ответил на его вопрос.

— Как мама? Ей лучше?

— Она сегодня на секунду открыла глаза, — доложил Карам.

— Мне кажется, она не смогла удержаться, чтобы хоть мельком не взглянуть на Умид. — Раджан погладил ее щечку. — Как же она похожа на Найну!

— Пойдем, поможешь мне принести чай, — позвала Пьяри брата.

Оскар уселся на диван, поставил перед собой колыбель Умид и тихонько подтолкнул. Карам устроился в кресле Сарны и поглядел на часы в форме Африки. Много лет они напоминали ему, откуда он родом и как далеко забрался! Теперь они стали символом его любви. Их форма повторяла очертания того континента, где они с Сарной провели самую счастливую пору.

Раджан вернулся в гостиную с подносом в руках. Пьяри шла следом.

— С молоком и без сахара? — спросила она у Оскара и дала ему чашку. От этого вопроса он едва не разрыдался: некому больше тайно подслащивать его жизнь.

— Питхаджи, на кухне что-то протекло. — Пьяри села по другую сторону колыбели.

— Да? — Карам встал, чтобы сходить и проверить, в чем дело.

— Не беспокойся, ерунда. — Раджан жестом усадил его обратно. — Лужу мы вытерли. Потом посмотрим. — Он поглядел на часы, сунул руки в карманы и подошел к камину. — Отец, нам надо поговорить…

— Я знаю, — перебил Карам.

— Знаешь?

— Мне известно, что вы хотите сказать.

Раджан сглотнул, словно физически пытался проглотить слова отца.

— Про… Найну? — уточнила Пьяри.

— Она — дочь вашей матери, верно? — Карам провел пальцем по четкой стрелке на брюках. Странная и удивительная ирония судьбы: человек, который так любил историю и преследовал ее по всему миру, отрицал собственную хронику. Быть может, он искал драмы глобального масштаба в надежде, что с их помощью забудет о прошлом жены?

— И давно ты в курсе? — Пьяри обхватила чашку обеими руками.

— Еще с тех пор, когда жил с семьей в Кении. — Он бросил взгляд на тикающую медную карту. — Однажды я подслушал разговор между Биджи и вашей чачаджи Персини.

Их слова по сей день звучали в его ушах с докучливым упорством мелодии, которую невозможно выбросить из головы.

— Она самая настоящая чалаако. Хитрая бестия. Я сразу поняла, что у нее душа нечиста. Точно тебе говорю: когда всех вокруг подозреваешь, тебе и самой есть что скрывать! — ликовала Персини.

Биджи была сдержанней:

— Вот что происходит, когда посылаешь сына на поиски жены. На красоту клюнул, дурак! Зачем только я отпустила его одного! Семейка Сарны любого и на обезьяне женит. Такие болтуны, просто ужас! Они говорить умеют — своим горячим дыханием воздушный шар быстрее надуют, чем ты поджаришь пури! Слышала бы, что щебетала их мать. «Отец был старшим офицером округа, а дочери чисты, как монашки». Ох-хо, пошутила так пошутила! Они нас одурачили как пить дать. А Карам, бедняжка, — самый большой дурак. Он в этой лгунье души не чает.

— Ну ничего. Многие уже знают правду. Да почти все! Джагиндер в курсе — а уж ей рот не заткнешь, — сказала Персини.

Биджи сокрушенно покачала головой:

— Нельзя остановить то, что уже пришло в движение, хотя можно повлиять на сам путь. Люди, конечно, станут судачить, но с нами они говорить не осмелятся, пока мы не спросим. А мы не будем обсуждать этот позор ни с другими, ни между собой. Ясно? — Увидев, как Персини разочарована, Биджи добавила: — Надеюсь, ты еще ничего не сказала братьям Карама?

— Нет, конечно! — соврала та и сразу же замела следы: — Они ведь могли услышать от кого-нибудь другого.

— Вряд ли. Они скандалов не ищут, не то что ты. И вообще, они бы мне уже доложили. Молчи как рыба. Даже Сукхи не говори, понятно?

Персини надеялась на открытое противостояние с Сарной, чтобы раз и навсегда поставить чертовку на место. Ей не терпелось закатить скандал, а Биджи обрекла ее на пожизненное молчание. Персини не видела в этом смысла, но Биджи понимала, что делает.

— Я не хочу, чтобы Карам знал. Да, он ошибся и еще поплатится за это, однако знать ему не обязательно. Что толку? Это ничего не изменит.

— Можно выбросить ее на улицу, эту сали шензи! — выругалась Персини.

— Хаи, попридержи язык! Ты что, с ума сошла? Не понимаешь, какой это будет позор? Нет уж!

— Надо же ее как-то проучить! — взорвалась Персини. — Нужно вывести ее на чистую воду! Или ты хочешь, чтобы мы притворялись, будто она и не чалаако вовсе? Будто бы мы знать не знаем, что у нее есть незаконнорожденный ребенок?

— Ах! Ш-ш-ш!!! — Биджи схватила ее за плечи. — Пообещай, что никому про это не расскажешь. Обещаешь? Клянись! — Ее ногти впились в кожу Персини.

— Хорошо!

Биджи на этом не успокоилась:

— Поклянись жизнью своей матери! Давай!

— Клянусь! — Слово оказалось таким горьким, что Персини захотелось сплюнуть. Она пошла к двери, и Карам, услышав это, незаметно скрылся из виду.

— Невероятно. Почему ты молчал? — Чай Пьяри совсем остыл.

Раджан потерял дар речи. Целую неделю он не спал, пытаясь придумать, как лучше сообщить Караму о Найне. А отец между тем спокойно направил яркий свет истины прямо им в глаза.

— Почему я молчал? Ну, знаешь ли, это не совсем то, чем можно хвастаться. Я просто выбросил эти мысли из головы. Последовал мудрому совету Биджи. — Карам выглядел совершенно спокойным.

— Как же ми? Почему ты ей не сказал? — изумилась Пьяри.

Карам не знал, что ему когда-нибудь придется объяснять одно из самых важных решений в жизни. С тех пор как он последний раздумал об этом, прошло много лет.

— Причин было немало. Во-первых, долг. Я чувствовал ответственность за семью и за ту жизнь, к которой привыкла Биджи. Я и представить не мог, что станет с вашей матерью — с нами, — скажи я ей что-нибудь. Чем дольше я откладывал разговор, тем тяжелей мне было на него решиться.

— И поэтому ты поехал в Лондон на курсы? — Пьяри отставила чашку.

— Да. И напрасно. — Карам кивнул. — Ты ведь знаешь, у тебя была сестра-близняшка, Пхулвати. Мама не любит о ней вспоминать… Вернувшись из Лондона, я не смог поговорить с Сарной по душам. Ваша мама была в ужасном состоянии. К ней плохо относились в семье, она горевала. Я не мог причинить ей боль. Это было бы слишком жестоко. К тому же… — Карам собрался с духом. — Я ее любил.

Он вспомнил ту невероятную, всепоглощающую страсть, которую испытывал к Сарне. Стыд и боль почти не уменьшили ее. Порой случалось, что Карам презирал себя за любовь, словно то был недостаток: знать скверные подробности чьего-то прошлого и все равно желать этого человека.

— У себя в душе, — сказал он, — я создал образ нас с Сарной, бьющихся против моей семьи и всего мира. Мы объединились в этой борьбе. И выжили.

— Это ужасно. — Пьяри плакала. — Если бы ты сказал… было бы проще… вы стали бы счастливее. К чему все эти тайны…

— Возможно… — Карам на минуту закрыл глаза. — Да, с этой трагедией мы справились вместе, но поодиночке. Нас погубило молчание. Теперь я хорошо понимаю и могу легко представить, насколько все было бы проще, поговори мы тогда. Мы жили бы лучше, с честью и достоинством преодолевали бы трудности. Поймите, в те дни делиться друг с другом было не принято. Да и ваша мама никогда бы не призналась мне, даже если б захотела: это было страшным позором для семьи. Мужу и жене не пристало обсуждать такие вещи. Ну, мы и не говорили.

— Да, вместо этого вы кричали, — наконец-то вымолвил Раджан.

— Я имею в виду чувства. Страхи, переживания — все это держалось при себе. Иное дело — скандалы и ссоры: в этом ваша мама знала толк. Разве когда-нибудь у нее были серьезные причины для обиды? Нет. Она всегда кипятилась по пустякам. О многих важных проблемах мы с Сарной ни разу не поговорили. Вы не поверите, мне и самому это кажется теперь странным. Мы никогда не обсуждали смерть нашего ребенка. Ни словом не обмолвились про это. И все же нельзя сказать, что мы не были близки. Мы любили друг друга. Иначе. По-другому…

— Да. — Раджан вынул руки из карманов и громко хлопнул в ладоши. — Вы лгали.

— Раджан! — одернула его Пьяри.

— По твоим словам, папа, все выходит очень благородно. А мне кажется, что ты просто струсил. Не захотел мириться с фактами и сбежал в Лондон, когда стало невмоготу, вместо того чтобы разорвать брак, построенный на обмане.

— Имей уважение к родителям! — Карам повысил голос. — Думаешь, твой современный подход лучше? Мне стоило развестись с вашей матерью? Выкинуть ее на улицу, чтобы вы росли в распавшейся семье?

Для Раджана она и так распалась, хотя никто не смел это обсуждать.

— Я признаю, что действительно испугался. — Карам не отрывал глаз от пятнышка на ковре, словно это помогало ему держать себя в руках: так танцор сосредотачивается на одной точке, чтобы не потерять равновесие. — В душе я всегда стремился поступить правильно. Думаете, мне не хотелось высказать правду? Бесчисленное множество раз я еле сдерживался, чтобы не прокричать ее в лицо Сарне. Время тоже было не на моей стороне. Я сам выбрал жену. Биджи считала это моей ошибкой. Приняв решение молчать, я невольно стал соучастником преступления. Теперь, что бы я ни сказал, это обернулось бы и против меня. — Он поглядел на Пьяри, потом на Раджана. — Разве я мог просто взять и порвать в клочья всю свою жизнь? Что подумали бы люди?

— Люди, люди! — не выдержал Раджан. — Да какая разница, что они подумали бы?

— Мы не такие независимые, как ты. Нет! — Карам погрозил пальцем. — У нас еще осталась толика уважения к семье и друзьям. Жаль, что ты не научился следить за своими словами.

В миллионный раз Карам упрекнул себя за то, что когда-то разрешил постричь мальчишку.

— А мне, папа, жаль другого. Я всю жизнь восхищался твоим терпением и сдержанностью, а теперь узнал, что это фарс. Какой же я дурак! Все, что было между нами, оказалось спектаклем. — Его голос дрогнул.

— Радж, не надо… — сказала Пьяри.

— Получается, ты был не тем, кем мы тебя считали. И это самое ужасное. С мамой все было ясно, мы знали о ее тайнах, но я думал, что ты — это… ты. Все эти годы мы защищали тебя: прикусывали языки, молчали в ответ на мамины бредни и позволяли Найне страдать, потому что думали: «Главное, чтобы папа не узнал. Бедному папе будет очень плохо».

Раджану теперь казалось, что они напрасно несли свое бремя. Каждый из них пожертвовал собой ради несуществующей цели.

— Все эти годы?! О чем это ты? — Брови Карама сошлись в недоумении.

— Да, десятки лет, которые теперь кажутся мне вечностью обмана! С тех пор как приехала Найна. С того дня мы все знали — и пытались тебя защитить.

У Карама задрожали губы. Пьяри бросила на Раджана сердитый взгляд. Тот был слишком зол, чтобы увидеть перемены в папином лице.

— Все знают. — Раджан с трудом взял себя в руки.

— Все? — переспросил Карам.

Сын поглядел отцу в глаза:

— Да, папа, все. Семья мамы, твои братья, друзья, прихожане гурудвары. Все сикхское сообщество.

Карам скривился.

— Нет, не все. Только те, у кого есть знакомые или родные в Восточной Африке. Да и они наверняка давно позабыли об этом. — Пьяри попыталась смягчить удар.

Карам задрожал и схватился за подлокотники.

— Мои братья? Нет…

Раджан наконец увидел, как глубоко потрясен отец, и промолчал.

Карам раскрыл рот, обдумывая кошмарный факт: все знали. Он сжал в кулаке воротник рубашки, стянув ткань на груди.

— Какой же я болван. — Он опустил глаза. — Как это просто — думать, будто никто ничего не заподозрил! Я заблуждался не меньше вашей матери, только иначе. Весь мир смеялся у меня за спиной…

— Нет, питхаджи! — воскликнула Пьяри.

Умид заерзала в колыбельке, и Оскар, который, скрестив пальцы, сидел в кресле точно статуя, ожил. Он взял дочь на руки.

— Мы должны отдать Найне последний долг, — сказал Раджан.

— Как же Сарна? — Карам отпустил рубашку, оставив на груди цветок складок. Потом выпрямился и положил руки на колени.

— А что с ней?

— Она не вынесет публичного признания.

— Ее все равно не будет на похоронах… — Раджан замолчал. Он хотел сказать, что никто не возвращается из комы бодрым и здоровым, но осекся. Если кто и мог, так это Сарна. Она была потрясающе вынослива. Все врачи утверждали, что у нее был инсульт, однако Раджан никак не мог отделаться от подозрения, что она сама его вызвала, а теперь опять преувеличивает последствия. Ему было нетрудно представить, как мама мирно пережидает в коме неловкие и мучительные часы похорон, а потом снова оживает.

— Я нисколько не удивлюсь, если она поправится, — сказал он. — Но давайте не будем тешить себя пустыми надеждами на то, что она останется прежней. Скорей всего ее память станет еще более избирательной. Не исключено, что мама скажет, будто никакой Найны не существовало…

— Эй, придержи язык! — перебил его отец. Хоть Карам и знал о Сарнином прошлом, он не догадывался, насколько ее душа заражена былыми тайнами. Он все еще принимал ее слова и поступки за чистую монету.

— Ну не знаю, пап. А что ты предлагаешь делать? Сказать маме, что завтра на похоронах мы сделаем объявление? Что нам все известно?

— Ты с ума сошел? Она же в коме!

— Врачи говорят, она может нас слышать. А если нет, это будет нечто вроде символического признания, — ответил Раджан.

Карам покачал головой:

— Нет! Ей ничего нельзя говорить.

— Почему?!

— Почему, питхаджи? — эхом отозвалась Пьяри.

— Ваша мать этого не вынесет.

— Нет уж! — Раджан поднял обе руки, как полицейский на пропускном пункте. — Я не собираюсь ради нее играть в шарады. Так не пойдет. Даже думать об этом забудь. Меня тошнит от всех этих тайн и лицемерия. Нам нужно высказаться и жить дальше.

— Тогда тебе проще сразу ее убить. — Карам вытащил ручку из кармана и передал сыну. — Вот, подпиши ей смертный приговор.

— Питхаджи! — крикнула Пьяри.

— Сарна живет в особом мире, — попытался объяснить Карам. Умид заплакала громче, и Оскар вынес ее в коридор.

— Да, в очень запутанном и искаженном варианте реальности, — сказал Раджан.

— Другого мира она не видит и жить может только в нем. Вся ее жизнь была отрицанием единственного факта: что Найна — ее дочь. От этого зависело ее существование. Отобрать у Сарны эту ложь — все равно что перерезать ей горло.

— Почему ты защищаешь маму, отец?! — спросил Раджан.

— Потому что она уже не изменится.

— Я хочу поговорить с ней не для того, чтобы ее изменить, а чтобы она ответила за свои поступки. В этом суть правосудия. Нельзя же оставлять преступника в покое только потому, что он не исправится!

— Так ты теперь юрист! — Карам покачал головой.

Раджан всплеснул руками и упал на диван.

В комнату вошел Оскар с извивающимся и орущим свертком в руках.

— Она, кажется, проголодалась. Можно разогреть немного воды для смеси?

Он вытащил из сумки бутылочку, а Пьяри пошла на кухню.

— О Боже! — Она вбежала обратно в гостиную. — Там всюду вода!

Карам встал и быстро вышел из комнаты, Раджан через силу поднялся с дивана. Вечно в этой семье что-нибудь случается.

Пол кухни залило водой.

— Откуда это? — спросил Карам, осторожно ступая по мокрому линолеуму. Да, туфлям теперь несладко придется.

— Понятия не имею. — Пьяри закатала рукава бордовой кофты, так что стала видна желтая подкладка. — Теперь не определишь, везде вода. — Она достала швабру.

— Запах какой-то странный. — Нос Карама стал похож на сушеную фигу.

Стоило на кухню войти Раджану, как распахнулась дверь холодильника.

— Ох! — Он тут же зажал нос. Едкий запах сотни разных блюд заполнил комнату.

Карам глубоко вдохнул. В животе у него забурчало: он учуял свои любимые лакомства.

— Что ты сделала? — спросил он Пьяри. — Холодильник забит доверху. Ты случайно не выдернула шнур?

Полки, одна за другой, стали выскальзывать наружу, словно их открывала невидимая рука. Они с треском наклонялись, проливая друг в друга растаявшее содержимое.

— Вот это да… — Раджану в нос ударил Мускат — насыщенный запах всего, что когда-либо готовила Сарна. — Придется это выбросить.

Он проглотил слюнки. Ему вдруг захотелось маминой курицы с кокосом.

В дверях возник Оскар.

— Ух ты! — Он попятился, атакованный крепким ароматом. — Извините, но мне это нужно прямо сейчас. — Он показал бутылочку Умид, в которую уже засыпал сухую смесь. — Можно теплой кипяченой воды?

Раджан взял у него бутылку и передал Пьяри.

— Помощь нужна? — спросил их Оскар, хотя руки у него были заняты Умид.

— Придется все это выбросить, — ответил Раджан и поглядел на отца.

— Ваша мама очень расстроится. Столько добра пропадет. — Карам стоял на цыпочках. — А нельзя что-нибудь из этого съесть? — Он подумал, что Сарна вложила в стряпню всю себя.

— Вряд ли, питхаджи, — сказала Пьяри. — Кто знает, сколько дней холодильник был выключен?

Карам наклонился, чтобы достать из-под раковины мешки для мусора, и невольно схватился рукой за поясницу.

— Вот что, — сказал Оскар. — Я вам тут помогу, а мистер Сингх покормит Умид.

— Правильно! — одобрил Раджан.

— Э-э… ну… — Карам давно не держал на руках младенца. Амар и Арджун уже подросли.

— Да, питхаджи, так будет лучше. — Пьяри вручила ему молоко. Не в силах отказаться, Карам на цыпочках вышел из кухни.

— Я положу ее сюда, а вы садитесь рядом, — сказал Оскар. Он опустил Умид в колыбельку и начал кормить. — Вам нужно только держать бутылочку. — Он почувствовал, что мистер Сингх не знает, как относиться к малышке.

Карам посмотрел в зеленые глаза Умид, и его сердце сжалось. Девочка жадно впилась в соску. Как по-разному мы выживаем! Эта крошка глотает молоко, хотя оно не из материнской груди. А они с Сарной молчат — и терпят, терпят. Даже после всех неурядиц он не мог представить свою жизнь без нее.

Раджан и Оскар опустошили холодильник. Мокрые пакеты с овощами, капающие коробки дала, мясные бирьяни, пропитанные водой листья карри и кориандра в пищевой пленке, липкие куски теста — остатки роскошной Сарниной стряпни скоро заполнили все урны возле дома. Запах выбрался из-под крышек и поплыл по улице, через район Уондзуорт и Темзу. Легкий аромат попал даже в центр Лондона. Деревья приподнимали ветви и склонялись на север, чтобы ловить дуновения. Пешеходы останавливались как вкопанные и нюхали воздух. По всей столице в тот вечер индийские рестораны не знали отбоя от посетителей.

В доме на Эльм-роуд приводили в порядок холодильник. Пьяри споласкивала ящики, перепачканные маслом и куркумой, а Оскар отскребал внутренние стенки, иногда вытаскивая половинки зеленого чили, похожие на хвосты ящериц. Раджан домыл пол и посмотрел на часы в форме Индии. Стрелки показывали семь сорок. Хм, вроде похоже на правду. Он взглянул на свои часы и убедился, что кухонные идут правильно.

— Ты отдавала их в ремонт? — спросил он Пьяри.

Та повернулась и посмотрела, куда показывает Раджан.

— А, вон ты о чем! Нет, они уже давным-давно отстают. Только ми их понимает.

— Теперь они идут как надо.

Время Сарны наконец-то сравнялось с настоящим.

Карам покормил Умид и сидел рядом с ней, держа в руке пустую соску. Большой палец его второй руки был «в плену».

— Она просто схватила меня и уснула, — сказал он труженикам, когда те вернулись с кухни. — Теперь я не могу пошевелиться, иначе она проснется и снова заплачет.

Раджан кашлянул.

— Ну, так ты решил, что нам делать?

Маленький мальчик должен перейти ручей вброд, а взрослый мужчина может легко его перешагнуть. Карам осознал, что у него все иначе. Поток правды, быстрых вод которого он избегал всю жизнь, внезапно разлился. Он уже не мог прыгать с берега на берег и уклоняться от брызг истины. Карам снова стал ребенком, испуганно бредущим сквозь бурную реальность. Когда будет суша? В какую сторону идти? Как не предать Сарну и жить по правде?

Оскар видел, как Карам борется с собой, а Умид мирно спит, обхватив его палец. Дитя, рожденное в молчании и спящее под какофонию исповедей. Ее губки собрались бантиком, словно она посылала отцу воздушный поцелуй.

— Если никто не скажет, кем была Найна, ее дочь унаследует эту ложь. Я видел, что обман сотворил с Найной, и не хочу такого будущего для Умид. — Слова Оскара парили по комнате, точно ласточки в поисках гнезда, и с надеждой вились вокруг Карама. — Давайте позволим Найне стать собой хотя бы после смерти. — Оскар с горечью подумал, что любимой пришлось умереть, чтобы добиться признания.

Карам вспомнил, как Найна против его воли вошла в жизнь семьи. Покинула ее она тоже вопреки его желанию, ведь никому, даже родным детям, не удалось так крепко связать их с Сарной.

— Мы назовем Найну дочерью Карама и Сарны Сингх, — наконец проговорил он.

— Что?! Нет! — Раджан ударил себя кулаком по ладони. — Эти похороны должны покончить с обманом, а не наложить на правду слой глянца.

Карам не собирался прилюдно связывать имя Сарны с именем какого-то другого мужчины.

— У каждого ребенка есть два родителя. Мы должны указать мать и отца — таков обычай. Если же если мы назовем Сарну, то придется — и меня. В этом смысл брачных уз — наши судьбы скреплены печатью. Вы, современная молодежь, думаете, будто ничего не стоит ее сорвать, когда вам прискучит семейная жизнь. Но в мое время никто не мог так сделать. — Карам постепенно заканчивал путешествие, длившееся всю его жизнь, и пребывал в пункт назначения, туда, где он мог творить историю. Семейную хронику. — Я всегда буду рядом с вашей матерью. К тому же я вполне гожусь на роль Найниного отца, так что обман невелик.

— По мне, это жалкая увертка, — сказал Раджан. — А ты что думаешь, Оскар?

— Найна всегда хотела стать членом вашей семьи. Предложение мистера Сингха исполнит ее желание. Для Умид важны именно вы, а не какие-то биологические предки. — Он повернулся к Караму. — Я убежден, что Найне хотелось быть вашей дочерью. Она всегда говорила о вас с любовью и уважением.

Карам снова взглянул на Умид и увидел в девочке ее мать и бабушку. Он разглядел то, что так и не сбылось, и то, что еще можно было претворить в жизнь.

— Да, — заявил он. — Завтра мы назовем Найну дочерью Карама и Сарны Сингх, сестрой Раджана и Пьяри, женой Оскара и матерью Умид.

Послесловие

Те, кто из-за аварии, болезни лишился рук или ног, порой чувствуют в исчезнувшей части тела боль, которая называется фантомной. Казалось бы, эти страдания мнимы, но даже наука подтверждает их существование. Теперь я это понимаю. После смерти Найны я осознал, как тяжело испытывать боль там, где ничего нет. Словно калека, нагибающийся почесать ампутированную ногу, я поворачиваюсь во сне и обнимаю пустоту. Каждый четверг в девять вечера, когда начинается Найнина любимая передача, я чуть не зову ее к телевизору. Чищу зубы и забываю, что класть пасту на вторую щетку больше не надо.

Морфий не может унять фантомную боль, равно как и время, которое считают лучшим обезболивающим, не в силах залечить мою рану. Другой наркотик для человеческого сердца — время. Однако я не хочу стирать воспоминания, пусть даже они обрекают меня на муки.

Врачи утверждают, что нашли лекарство от фантомной боли. Всеми нашими действиями управляет двигательная зона коры головного мозга. В ней представлено человеческое тело, и она сокращается, если какая-то его часть пропадает. Чем больше сокращение, тем сильнее боль. У людей с протезами эта зона сжимается в меньшей степени, потому что сигналы о движении продолжают поступать в мозг. Инвалидам советуют воображать, будто отсутствующая часть тела действует, как ей положено. Тогда сокращение двигательной зоны замедляется или вовсе останавливается, а боль проходит. Кто бы мог подумать, что для избавления от страданий есть такое простое средство?

Я воспользовался похожим методом, чтобы примириться со смертью Найны: я вспоминаю и представляю потерянное. Никто больше не кладет мед в мой чай, но я пью, думая о Найне, и он становится слаще. Иногда я воображаю то, что плохо помню или не знаю о ней. Зона любви в моем мозгу не сокращается, получая вымышленные импульсы. Такое лечение я прохожу не ради себя — ради тебя, Умид.

Ради тебя, хоть ты и не знаешь, что потеряла… (Или знаешь? Быть может, ты уже почувствовала?) Наверное, самая большая трагедия — лишиться того, что было твоим по праву, так и не обретя; потерять мать, не узнав ее ласк. Мне становится страшно при мысли, что внутри тебя что-то сжимается от этой утраты и причиняет боль. Поэтому я попытался вложить образ твоей мамы в слова, придумать ей замену. Я описал ее прошлое на этих страницах, чтобы они посылали необходимые импульсы в твой мозг и создавали впечатление, будто ты знала Найну.

Возьми эти слова. Представь то, о чем они повествуют. Прочувствуй их. Пожалуйста, обращайся с ними бережно, моя Умид, ведь история Найны — и твоя тоже. Ибо истории родителей неизбежно становятся нашими собственными, и пока мы их не узнаем, мы не станем самими собой.

От автора

Я признательна всем, кто поддерживал меня во время создания этой книги.

В особенности я должна поблагодарить:

Бобби и Вики, моих дорогих друзей и благородных эмиссаров. Лауру Шерлок, которая помогала издать эту книгу как можно быстрее. Наташу Фэрветер, чьи теплота и проницательность превратили процесс издания в удовольствие. Джун Лоусон, чья внимательность превзошла мою во много раз, а тактичные и подчас колкие комментарии обнаружили то лучшее, что во мне было. Всех в «Трансуорлд паблишерс», кто верил в эту книгу и помогал готовить ее к публикации.

Я многим обязана своей семье: закоренелым рассказчикам и прекрасным поварам. Мама-джи и папа-джи, моим вторым родителям. Симсу и Агаму — благодаря им я научилась смеяться над собой. Ровану и Элиоту, которые напоминают мне, как я еще молода и уже стара. Па, знающему, как надо работать, чтобы осуществить мечту. Нефу и Саре, моим защитникам и образцам для подражания. И в первую очередь — маме, чья доброта и вкусная еда всегда вдохновляли меня и поддерживали.

И еще есть Мэтти. Ему я могу сказать только одно: без тебя, любовь моя, я была бы другой и эта книга не появилась бы на свет.

Примечания

1

Перевод с англ. Н.Треневой.

2

Принятое обращение сикхских жен к мужьям.

3

Хаи Вахегуру, хаи Руба — О Боже! (пендж.)

4

Сингх — древнеиндийское ведическое имя, означающее «лев». В 1699 году по желанию Гуру Говинда Сингха все сикхи в знак равенства были названы этим именем. Всем женщинам было дано имя «Каур» — «принцесса».

5

Дешевый общественный транспорт, фургончик, оборудованный двумя-тремя лавками для пассажиров; аналог маршрутных такси.

Content

Прийя Базил
Имбирь и мускат

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть III

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Послесловие

От автора

Примечания