Анне Биркефельдт Рагде

Тополь берлинский

…

— Приди, — прошептала она. — Ну, приди же скорей…

Она стояла в дверях лодочного сарая, сунув руки в карманы передника, — на случай, если за ним, как бывало, кто-нибудь увяжется. Откуда им знать, что прогулка к фьорду — это всего лишь прогулка к фьорду, вдруг им взбредет в голову составить ему компанию? А если он придет не один, и здесь обнаружат ее, она просто объяснит, что хотела набрать холодной воды из фьорда залить свежую сельдь. Потому прихватила ведро.

Жаркий воздух в сарае был неподвижен, солнечный свет полосками просачивался сквозь доски и освещал пробившиеся среди камней пучки зеленой травы. С каким удовольствием она бы сейчас разделась и плюхнулась в воду фьорда, все еще по-зимнему холодную, ногами ощутила бы ракушки и песок, а по бедрам и икрам скользили бы водоросли. Забыла бы его ненадолго, забыла бы и, снова вспомнив, еще больше обрадовалась.

— Приди же, ну, пожалуйста…

Дверь в сарай была приоткрыта, чтобы он смог войти. Перед сараем наискось лежала вытащенная на берег лодка. Нос остался в воде, и о его просмоленную поверхность разбивались волны. Чайки гонялись друг за другом, черно-белые точки в ярко-красном зареве, ошалевшие от солнца и внезапной жары. Все обсуждали жару и наступившие вместе с миром теплые вёсны. Два мирных года в стране, и снова настало тепло. Поля ломились от зерна и картофеля, ягодные кусты и фруктовые деревья гнулись под тяжестью урожая, даже завезенные из Германии деревья росли с безумной скоростью. В ту весну, когда пришли немцы и начали тут всем заправлять, было так холодно, что лед на фьордах лежал почти до конца мая.

Она все еще радовалась миру и гадала, когда же начнет принимать его как должное, как, в общем-то, и положено. А может, радость происходила из какого-то другого источника? С ним она познакомилась в первое послевоенное лето. Познакомилась… Нет, она всегда его знала, они даже несколько раз обменивались простыми репликами, он ведь был вхож во все дворы, как и большинство соседей. Но вдруг, в тот летний вечер на Снарли, когда все сидели перед домом после целого дня работы, покрыв крышу торфом, сидели, потные, отдыхая от жары и трудов, он вбежал к ним, и она тут же поняла, что стремился он к ней. Она поняла это всем телом. Он видел каждую частичку ее тела: шею, потные кудряшки, прилипшие ко лбу, руки, которыми она уперлась в колени, ноги, загорелые и блестящие, прямо напротив. Кто-то налил кружку пива; от пива она развеселилась, он тоже пытался смеяться с другими, но взгляд его все время останавливался на ней, и она расцветала, а когда почувствовала, что подол платья задрался до колен и приобнажил бедра, то задрала его еще чуть-чуть, и еще, и полностью открыла колени, и все смеялась, и чувствовала боль, разросшуюся в крестце до вскрика.

Она шла домой, а он стоял в лесу и ждал. Она дотронулась до него, посмотрела в глаза и тут поняла, что все поменялось. Не только кончилась война и она выросла за эти годы, а весь мир стал другим, они стояли и создавали новый мир, вдвоем: деревья и пригорок стали другими, а с ними и фьорд внизу, летнее небо с летящими чайками; он наклонился и уверенно поймал её поцелуй. О неприятном она даже не думала.

Вот, идет! Один слава Богу. Она всхлипнула и по чувствовала дрожь в теле, кожа в духоту и жару покрылась мурашками, во рту пересохло. Он размахивал руками при ходьбе, загорелый лоб блестел, он смотрел на свои деревянные башмаки, вышагивая по крутой каменной тропинке. Под грубой рабочей одеждой он весь принадлежал ей, за запахом тяжелого труда таились ее запахи, она хотела вылизать его глаза, чтобы они видели только ее, хотя прекрасно знала, что он и так кроме нее ничего не видит. На его хуторе она уже чувствовала себя как дома, там теперь ее место, он устроил так, что она могла быть там постоянно. Но время от времени они уходили сюда или на сеновал, или в лес, подальше от тонких стен спальни, где кругом уши.

Его деревянные башмаки поскрипывали, задевая высушенные солнцем водоросли. Перед сараем он остановился.

— Анна? — тихо позвал он сквозь темную щель приоткрытой двери.

— Я здесь, — прошептала она и легонько толкнула дверь.

Часть первая

Когда в половине одиннадцатого воскресным вечером зазвонил телефон, он, разумеется, знал, по какому поводу звонили. Он схватил пульт и уменьшил громкость, по телевизору шел репортаж об Аль-Каиде.

— Алло, вы позвонили Маргидо Несхову.

«Надеюсь, это старик, умерший в своей постели, а не авария какая случилась», — подумал он. Оказалось, ни то и ни другое, молодой парень повесился. Звонил отец, Ларе Котум. Маргидо прекрасно знал их семью.

На фоне раздавались пронзительные крики, нечеловеческие, жуткие. Подобные крики были ему знакомы: крики матери. Он спросил отца, сообщили ли они врачу и приставу. Нет, отец сразу же позвонил Маргидо, зная, чем тот занимается.

— Надо бы позвонить приставу и врачу тоже, или вы предпочитаете, чтобы я позвонил?

— Он повесился… не обычно. Он скорее… задушил себя. Это чудовищно. Позвоните вы. И приезжайте. Просто приезжайте.

Он не поехал на черной перевозке, взял «ситроен». Лучше пусть пристав вызовет «скорую». Он звонил по мобильному, перекрикивая шум включенной на полную печки, на улице было минус три, третье воскресенье декабря. Он дозвонился и до пристава, и до врача, по воскресеньям всегда мало вызовов. И в этот тихий холодный вечер скоро весь двор забьется машинами, народ с соседних хуторов будет прижиматься к окнам и удивляться. Увидят «скорую», машину пристава, врача и белый фургон, который несколько человек, возможно, узнают. Они увидят свет, горящий в окнах намного дольше принятого, но не осмелятся позвонить соседям так поздно, а вместо этого проведут полночи без сна, вполголоса обсуждая, что же могло случиться на соседском дворе, и глубоко в душе испытывая стыдливую радость оттого, что их несчастье обошло стороной.

Отец встретил его в дверях. Пристав и врач уже приехали, им ближе. Они расположились на кухне с чашками кофе, мать сидела, широко раскрыв угольно-черные сухие глаза. Маргидо представился ей, хотя не сомневался, что она его знает, правда, лично они не были знакомы.

— Надо же, вы здесь. Вы. Из-за него, — сказала она.

Голос был монотонным, хрипловатым. На подоконнике стоял рождественский светильник. Пристав встал и вперед Маргидо зашел в спальню. Врач вышла на крыльцо: зазвонил мобильный. Желтая бумажная звезда с лампочкой посередине висела в маленьком окошке прихожей, электрический свет пробивался сквозь отверстия в бумаге, желтой в середине и ярко-оранжевой по краям. Отец вернулся на кухню. Он уставился в окно, не пытаясь заговорить с матерью, а та сидела, сложив руки на коленях, не обращая никакого внимания на топчущиеся на полу ноги, чужое дыхание, чашки на столе, на время суток, счеты на полке, коров в хлеву, мужа у окна, на погоду и мороз, на рождественскую выпечку и собственное будущее, вся в себе. Сидела и удивлялась, что еще дышит, что легкие работают сами по себе. Она еще не поняла, что такое горе, просто удивлялась, что часы продолжают тикать. Маргидо наблюдал за всеми. Откуда ему знать, каково это — потерять сына, он даже не знает, что такое сына родить. Кроме того, он не мог позволить себе отдаться на волю чувств, его работой было замечать и отмечать эмоции родственников покойного, чтобы поймать тот момент, когда они будут в состоянии говорить о вещах практических. Сочувствие и горе, которые Маргидо скрывал за профессионализмом, он старался выразить в безукоризненном исполнении желаний родных.

К такому зрелищу он не был готов, хотя отец и предупредил, что сын не просто повесился. Отец, видимо, представлял себе веревку, перекинутую через балку, опрокинутый стул, тело, медленно раскачивающееся вокруг своей оси или висящее неподвижно. Классический сценарий, все видели такое в кино, во всех подробностях — за исключением испражнений, стекающих по брюкам в лужицу на полу. В этот раз все было не так, парень не болтался свободно и высоко. Он стоял на четвереньках в кровати, в одних бордовых трусах. Веревка была привязана к спинке кровати и тянулась сзади к его шее. Лицо белое, глаза широко открыты, сухой язык распух во рту. Пристав закрыл за собой дверь и сказал:

— Он же мог в любой момент передумать и остановиться.

Маргидо кивнул, не отрывая взгляда от трупа.

— Давно вы в этой профессии? — спросил пристав.

— Скоро уже тридцать лет.

— Видели что-нибудь подобное?

— Да.

— Хуже?

— Может быть, девчонка в дверном проеме. До пола было слишком близко, и она прижала колени к груди.

— Какой ужас! Вот так сила воли.

— Да, воля к смерти. Не видят другого выхода. Бедняги слишком юны, чтобы разглядеть другой выход.

Он наврал приставу, такого самоубийства он еще не видел, но ему пришлось продемонстрировать безучастное спокойствие, ему было проще работать, когда его оставляли в покое и относились к нему сугубо как к эксперту в своем деле. Да, от него частенько ожидали большей профессиональной отстраненности, чем даже, например, от полицейского. Видимо, считалось, что, раз он сталкивается со смертью ежедневно, она его уже не трогает. Несколько раз он собирал части тела с асфальта после аварий вместе с врачами и полицейскими, остальным потом требовалась помощь психолога, а ему — нет.

Он рассмотрел мальчика. Хотя зрелище было жутким, его поражало и завораживало, как это парень просто наклонился вперед в кровати, стоя на коленях так, что веревка пережала сонную артерию, и ждал пока в глазах не потемнеет. А когда начало темнеть — сперва поплыли красные круги, — он не выставил руки вперед, не облокотился на матрас и не выпрямился. Нет. Он смог продолжить. Он решился.

— Я читал о подобной сексуальной игре, — прошептал пристав и тяжело переступил с ноги на ногу.

Маргидо быстро взглянул на него, потом на труп.

— Вы это о чем?

— О том, что люди удавливаются чуть ли не до смерти, а потом…

— На нем же трусы.

— Да, вы правы. Я просто подумал… Ведь как все продуманно. Никакого подозрения на… убийство. Он и записку оставил. Всего несколько слов с просьбой о прощении. Родители были в гостях у молодоженов. Парень знал, что у него есть несколько часов. Вообще-то он тоже собирался в гости. Он их младший сын. У них две дочери: одна учится какой-то ненужной ерунде в Трондхейме, а старшая, по счастью, вышла замуж на одном из хуторов. Но вот этот… Ингве, он еще жил с родителями, не знал, чем заняться. Я часто видел его на велосипеде с биноклем через плечо, он наблюдал за птицами, огромным количеством всяких разных птиц, которые делают здесь остановку, ну, вы знаете. Очевидно, отец был недоволен птичьими интересами сына, учитывая, сколько дел всегда на хуторе… Хотя они и не собирались передавать хозяйство Ингве. Но удавиться, на коленях! Это совершенно ненормальная смерть и…

Маргидо принес из машины мешок. «Скорая» еще не приехала. Врач сидела на кухне вместе с родителями. На обратном пути, проходя мимо кухонной двери, Маргидо услышал голоса. Немногословные фразы с большими паузами. Врач зашла в спальню сразу за ним. Закрыла за собой дверь.

— Сейчас перережем, — сказал пристав. Врач одолжила у хозяев ножницы с оранжевыми кольцами и протянула их приставу. Он разрезал веревку. — Остальное вы доделаете завтра? В морге?

— Конечно, — ответил Маргидо.

— Да уж, этому пациенту я ничем не смогу помочь, — заметила врач.

Маргидо ужаснулся черствому врачебному комментарию. Все-таки она женщина, пусть и врач. А говорит, будто ежедневно наблюдает молодых ребят на коленях, покончивших с собой в собственной постели. Когда она вернулась на кухню, он вздохнул с облегчением.

Он услышал, как на двор въехала «скорая»; вышел в коридор, поймал взгляд шофера и кивнул. Маргидо хотел засунуть труп в «скорую», пока не вышли родители. Так лучше. Больше похоже на несчастный случай, за который никто не отвечает.

— Лучше было бы сразу привести его в порядок. Чудовищно отправлять его в таком виде, с веревкой на шее, — тихо сказал Маргидо.

— Так всегда с самоубийцами, — ответил пристав. — Даже если смерть чистая.

Врачи «скорой» водрузили носилки на место и прикрыли их черным полиэтиленом. Двое молодых мужчин. Ненамного старше парня, стоявшего на коленях в кровати. Они натянули по паре одноразовых перчаток, схватили парня под мышки и за ноги, тихо досчитали до трех и мгновенно уложили труп на носилки, потом расправили полиэтилен и крепко прижали его. Пустой перепачканный матрас выглядел ужасно.

— Я принес мешок для мусора, — сказал Маргидо. — Можно мне хотя бы простыню снять? Чтобы родители не видели.

— Да, пожалуйста, — отозвался пристав.

Он успел свернуть еще и одеяло и прикрыть им большое мокрое пятно на матрасе до прихода матери. Матрас он все равно выкинет, как и положено, но чем больше увидят родственники, тем сложнее ему будет потом их успокаивать. Часто именно детали заставляют родственников наконец осознать трагедию и доводят их до истерики; это может быть все что угодно: недопитая чашка чая на прикроватном столике, испачканный мишка на полу или термос и коробочка с бутербродами, которую отдают родне после несчастного случая на производстве.

— Что вы с ним сделали? — вскричала мать. — Запаковали в полиэтилен? Но он же не может… он не может там дышать! Дайте посмотреть на него!

— Это запрещено, — отрезал пристав. — Но завтра, когда Маргидо все…

— Нет! Сейчас!

— Сначала я должен его прибрать, — сказал Маргидо.

Мать бросилась к ребенку и стала копошиться в черном полиэтилене. Сейчас бы появиться ее мужу. Но он не появлялся. Пришлось водителю «скорой» обхватить ее за плечи и крепко держать.

— Успокойтесь, сейчас мы…

— ОН НЕ МОЖЕТ ДЫШАТЬ! ИНГВЕ! Мой мальчик…

Наконец-то пришел муж. Он обнял рыдающую женщину, а сам отсутствующим взглядом смотрел на блестящий черный сверток поверх носилок, в котором лежал его единственный сын. Казалось, будто зрелище притягивало все силы в комнате, и самое ужасное, что бывший ее обитатель, запакованный таким образом, сделался больше и значительнее, чем когда-либо при жизни.

— Но почему?.. — спросил отец. — Я думал, мы увидим его перед отъездом. Не знал, что… Я думал, Маргидо…

— Его придется вскрывать, — сказал пристав, глядя в пол. — Это обычная процедура при самоубийствах.

— Зачем? Ведь никто не сомневается, что это он сам!

Пытаясь держать себя в руках, отец говорил сипло и напряженно, мать же повисла на его руках и беззвучно плакала, закрыв глаза.

— И я не сомневаюсь, — отозвался пристав и откашлялся, переминаясь с ноги на ногу.

— А я могу отказаться? Запретить им резать нашего мальчика?

Мать, не открывая глаз, содрогалась от рыданий, слезы ручьями текли по щекам.

Пристав вдруг участливо посмотрел на отца и сказал:

— Хорошо. Я отменю вскрытие. Ладно, Ларе. Но все равно сегодня вы его не увидите. Пусть «скорая» его увозит. А когда Маргидо его подготовит…

Отец медленно кивнул.

— Спасибо. Большое спасибо. Турид, пусть они уезжают. Пойдем.

В спешке, одновременно руководя выносом носилок, Маргидо донес мешок с мусором до своей машины и взял документы. «Скорая» медленно, не торопясь, проехала в ворота без сирен и маячка, теперь все соседи поняли, что кто-то умер. Следом выехала машина пристава.

Входная дверь все еще была широко распахнута, желтый свет падал на снег перед домом и на пригорок. Теплый желтый свет, который создавал ложное впечатление уюта, теплой печки и кофейника, ощущение нормальной жизни. Маргидо никак не мог привыкнуть к контрасту. «Смерть всегда приходится не к месту, за исключением войны, разве что», — думал он. Луна уже давно взошла над склоном, почти полная, вокруг нее распространялось слабое свечение, тени деревьев прерывались на насте, Маргидо разглядывал их, строя планы на завтра.

Надо снова заехать сюда утром, потом у него похороны в церкви в два часа, потом ему надо подготовить тело, чтобы родители могли на него посмотреть, и сестры тоже. Может быть, они тоже закажут службу завтра вечером, в больничной часовне. Завтра же надо договориться с помощницами. Фру Габриэльсен и фру Марстад всегда четко выполняют обязанности. И хотя работали они втроем, домой к родственникам он отправлялся сам. Если у него не было возможности приехать, он рекомендовал другое бюро. Женщины не хотели выезжать на дом, они прекрасно знали, что там приходится убирать простыни в мешок для мусора и не только. Врач дала матери успокоительное, отец отказался. Классический случай: мужчины хотят справиться сами, с ясной головой, не сломаться, не потерять контроль. Он ходил взад-вперед по кухне, заложив руки за спину, Маргидо не завидовал предстоящей ему ночи.

— Возьмите снотворное, — предложила врач, очевидно, подумав то же самое.

— Нет.

— Я все-таки оставлю упаковку на всякий случай. Это не… устаревшее снотворное. Оно действительно всего лишь помогает заснуть.

Маргидо взглянул на нее, но она не заметила своей бестактности, впрочем и остальные тоже.

— Только не кремируйте его, — сказал отец, повернувшись затылком к отражению в окне.

— Нет, конечно. Если вы не хотите, — ответил Маргидо.

— Хотим! — закричала мать. — Я не хочу, чтобы его зарыли в землю! И чтобы он там лежал и гнил, и его ели! Надо… надо…

— Не будет он гореть в аду, если я могу этому помешать, — произнес отец. Мать молча закрыла лицо руками.

— Не понимаю, — прошептала она. — Почему он… Нас не было всего несколько часов. Почему он не подождал, я бы поговорила с ним, помогла, помогла бы моему мальчику. Как ему было больно…

— Иди ложись лучше, — сказал отец. Она тут же смущенно встала, покачиваясь. Муж проводил ее в коридор. Врач и Маргидо остались на кухне, сидели в тишине и слушали медленные спотыкающиеся шаги на лестнице.

Они переглянулись. Ее взгляд вдруг наполнился скорбью, но она промолчала.

Когда врач уехала, он остался на кухне с отцом. Тот наконец-то сел на табуретку, склонив голову и зажав кулаки между колен. Крестьянские руки с чернотой вокруг ногтей и в глубине каждой морщины и складки. На хуторе останется старшая дочь. Мальчик, которого везли в морг в воскресную ночь незадолго до Рождества, не был наследником. Будто бы от этого легче. А пристав думал, что легче.

— Я предоставлю вам любую помощь, — начал Маргидо. — Вы только решите, что вам надо.

— Делайте все сами. Я не вынесу похорон. Хоронить Ингве — это немыслимо. Это полный абсурд.

— Вы его сестрам сообщили?

Отец поднял взгляд:

— Нет.

— Надо сообщить. И остальным родственникам.

— Завтра с утра.

— Да, не всё сразу, — сказал Маргидо, вкладывая в голос все сострадание. Он знал, как себя вести. — Сначала объявление в газете. Оно может выйти во вторник.

— Я не могу…

— Конечно. Поэтому я оставлю вам проспект, вы его полистаете, а я заеду завтра утром. Часов в десять, годится?

— Мне все равно, когда…

— Тогда часов в десять.

Отец придвинул к себе брошюру и открыл наугад.

— Символ кончины, — прочитал он. — Символ кончины. Символ кончины? Странное выражение.

— Это такой рисунок перед текстом объявления.

— Я понимаю. Не знал, что это так называется. Когда умер отец, все устраивала мама, а когда умерла мама, похоронами занималась сестра. Надо, наверное… и ей позвонить. Мы виделись сегодня вечером, она тоже была на вечеринке. Мы вместе покупали подарок. Льняную скатерть, кажется. Сделанную в Рёросе. Точнее… сотканную в Рёросе. Кем-то.

— Красивая, наверное.

— Да. Красивая, — подтвердил отец. Он раскачивался на стуле с брошюрой в руках. Маргидо знал, что он ждет объяснений. Объяснений, которые Маргидо перестал давать уже давно, хотя его всегда спрашивали. В смерти его не переставала поражать какая-то невозможность, но объяснить ее он не мог. Истину он находил только в соблюдении ритуалов.

— Может, вы сами выберете этот… символ кончины? — попросил отец.

— Разумеется. Но вам может быть… полезно. Выбрать самим. Вы будете вспоминать похороны. Позже. И тогда будет важно знать, что все было устроено… по-вашему.

Он любил делать небольшие паузы между словами, будто подыскивал их. В этом он не чувствовал никакого цинизма, он знал, что для слушателя эта ситуация единственная в своем роде, единственная в жизни. Именно поэтому он не мог говорить легко и свободно, давая понять, что повторяет эти слова часто, будто внутри у него автомат, который знает, что и когда следует сказать. Ну, почти всегда знает.

Пристав заметил, что Ингве очень любил птиц, — сказал он.

— Да.

— Может, ласточку? — предложил Маргидо. — Над объявлением.

— Он с ума сходит по этим ласточкам, залетающим на двор. Записывает… записывал в блокнот, когда они прилетают с юга. Эти птицы всегда прилетают последними. Пожалуй, не раньше начала июня. А это ведь поздно для перелетных птиц. Он мог сидеть часами и наблюдать, как они выделывают фигуры в воздухе над сеновалом.

— Может, тогда ласточку? В объявлении.

— Он так любил природу. Так любил. Конечно, сын крестьянина должен любить природу, но он любил ее иначе. Я так много о природе не думаю, понимаете, это — моя работа, она повсюду, природа-то. Но Ингве занимало то, что можно изменить, улучшить, он беспокоился насчет сортировки отходов, восстановления естественного ландшафта, что хутора исчезают. Конечно, я тоже об этом думаю, но для него это было… важно! У меня нет времени, чтобы… Не понимаю, почему он… Всего семнадцать лет. Учился вождению. У него уже есть машина, старая «тойота». Но он как-то не очень ей интересовался, он не из таких, я думал, все изменится, когда он повернет ключ зажигания с новенькими правами в кармане. Мы сидели, и лопали пирожные, и пили кофе, и смотрели фотографии, и гуляли на этой проклятой свадьбе, а он…

— Может, вам стоит сейчас отдохнуть, уже поздно, а завтра трудный день.

Отец замолчал, опустил голову, разглядывая руки, и тихо сказал:

— Ласточка. Пусть будет ласточка. Спасибо.

— Не за что. Конечно, не за что. Не забудьте, тут таблетки.

— Не хочу. Мне рано утром в хлев. Надо встать.

Машин было мало. Фьорд был в ледяной шуге, словно усыпан белыми семечками, а посреди его украшала бахрома лунного света.

Машина успела полностью остыть. Когда он чуть позже проезжал липовую аллею, ведущую к хутору Неехов, то упорно смотрел вперед. Знал, что в это время суток в окнах темно, горят только уличные фонари, а что на них смотреть? Он их видел и раньше.

Включил радио и проехал аллею под веселые звуки гармошки. Маргидо внезапно расслабился и даже воспрял духом, не понимая отчего. Редкое чувство. Может, ему стало легче, когда он обнаружил горе в глазах врача?

Когда утром он вернулся на хутор Котум, дом был полон народа. За кухонным столом сидел священник из церкви в Бюнесе. Все называли его священник Фоссе. Уже немолодой человек, одних лет с Маргидо. Худой и сутулый, но рукопожатие его было теплым и уверенным, Маргидо он очень нравился. Всегда опрятный, пунктуальный — настоящий знаток своего дела, чего не скажешь об остальных представителях этой профессии. Некоторые священнослужители суетятся и смотрят на сотрудников похоронного бюро сверху вниз, будто это они тут главные, а не родственники усопшего.

На кухне царили женщины, мужчин отправили в одну из комнат длинной крепкой избы. Мать мальчика сидела на кухне на табурете и смотрела на все, происходящее вокруг, с удивлением. Пять красноглазых женщин — очевидно, среди них были сестра и тетя мальчика — возились с едой, кофе, чашками, тарелками, салфетками, сахарницами. Женщинам легче, у них всегда есть занятие — готовка, сервировка, а мужчинам приходится справляться с горем в праздности. В других обстоятельствах отец бы сегодня работал на хуторе, мать же вполне могла намесить килограммов десять теста для вафель, и никто бы не подумал, что это некстати. А так… Вот если бы за ночь хотя бы намело метр снега, отец мог бы убрать его, но не более того, а еще лучше, если бы это сделал сосед.

Отец закрыл дверь на кухню, заперев там суету, и сказал, обращаясь к Маргидо, прежде чем тот отпустил дверную ручку:

— Его бросила какая-то девчонка. В субботу вечером. Мы даже не знали, что у него есть девушка.

Отец опустился на кожаный диван, ссутулился, лопатки отчетливо проступили сквозь фланелевую рубашку.

— Любовь, — прошептал он. — Подумать только, он покончил с собой из-за любви. Отнял у себя… всю свою жизнь. Потому что ему отказала девчонка. Просто какая-то девчонка.

В оставленные Маргидо брошюры так никто и не заглянул. А он принес еще — с разными типами гробов. Новый барьер, который надо преодолеть. Но гроб нужен уже сегодня в морге и вечером в часовне.

— Когда приедет старшая сестра Ингве? — спросил он.

— Ингебьорг? Через несколько часов, наверное.

Маргидо кивнул. Значит, надо выяснить про гроб.

— Вы хотите увидеть его вечером? Все вместе? — спросил он.

— Хотим.

— Так будет лучше, — сказал священник и уперся руками в колени. — Девочкам надо его увидеть. Или хотя бы иметь такую возможность. Если не захотят, то не надо. Но Маргидо так все красиво устроит. Будет прекрасно, вы сделаете еще один шаг на пути преодоления горя и ужаса, Ларе.

Они сидели долго в тишине.

— Надо бы определиться с объявлением, — сказал Маргидо.

— Ласточка, — сказал отец.

Маргидо достал записную книжку из сумки. Он был рад присутствию священника, а тот помогал отцу составить текст — достаточно ли просто написать «светлой памяти» над именем Ингве Котум и «безвременно почил» под ним? Священник хотел, чтобы отец позвал мать, сидевшую на кухне на табурете, мол, пусть она тоже подумает над объявлением, но из этого ничего не вышло. Еще священник помог Маргидо правильно написать все имена, составить перевернутое родственное древо под именем мальчика, его датами рождения и смерти.

— Стихотворение. Хотите, чтобы было стихотворение? — спросил Маргидо.

— Стихотворение? — отец посмотрел на него с нескрываемым удивлением.

— Многие публикуют стихи, Ларе, — объяснил священник. — У Маргидо наверняка есть из чего выбрать.

Маргидо придвинул к себе брошюру. В ней он напечатал много стихотворений, из которых можно подобрать что-нибудь подходящее. Он открыл книжицу на нужной странице и протянул ее отцу, у того во взгляде отражалось робкое сопротивление. Он принялся изучать тексты, подолгу вчитываясь в каждое стихотворение.

— Здесь все в основном для стариков или больных людей, — сказал отец и откашлялся. — Но есть и то, что… Вот это, может быть. — Он показал пальцем и протянул его священнику, а тот взял брошюру и прочел вслух:

— Ты останешься в наших сердцах, заперт и спрятан надежно. Нежной памятью в наших умах жить ты станешь теперь безмятежно.

Отец обхватил голову руками и сник, почти пригнул голову к коленям, как зародыш, поджал ноги и издал какой-то воющий трубный горловой звук. В этот момент дверь открылась, и две женщины внесли поднос с кофе и большое блюдо с бутербродами и кусками кекса. Они остановились. Отец взял себя в руки и во внезапно установившейся тишине прочистил горло.

— Кофе очень кстати, — сказал священник, кивнул женщинам и улыбнулся, потом встал, обошел стол и обнял отца за плечи. Женщины поняли этот знак и споро накрыли на стол, не обращая внимания на беспомощность отца, как будто всё как надо. Сначала они сняли кружевную салфетку и на ее место положили квадратную вышитую хлопковую скатерть, потом аккуратно поставили чашки, разложив изящно сложенные треугольником салфетки, и, наконец, поставили блюдо с бутербродами и кексом посередине, а рядом — сахарницу и кувшинчик со сливками.

Маргидо и священник остались наедине, а отец вышел, сославшись на то, что ему нужно в туалет.

Как только дверь за ним затворилась, они вполголоса повели очень продуктивную беседу.

— В четверг в час, — сказал священник. — Они хотят обычные похороны.

— Мать не хочет, — возразил Маргидо, записывая дату и время. — Ночью она сказала, что…

— А сегодня она уже хочет, — ответил священник. — Я говорил с ней. Ингве похоронят рядом с родителями его отца. Она, кажется, смирилась с этим. Конечно, мальчика надо похоронить как положено. Он же крестьянский сын.

— Вы поможете отцу выбрать псалмы и музыку? И позвоните мне потом.

— Разумеется.

Он протянул священнику лист бумаги и сказал:

— Псалмы, перечисленные здесь у нас, уже отпечатаны в типографии.

Священник кивнул и спросил:

— А сегодня вечером вы устроите все сами? Возможно, они закажут службу после морга.

— Мне надо позвонить в больницу и забронировать часовню. И еще надо, чтобы он выбрал гроб. Вы останетесь здесь?

Священник посмотрел на часы и кивнул.

Маргидо привык, что каждое следующее звено ритуала вызывает новый всплеск горя. Некролог превратил невообразимый ужас в слабое подобие действительности, цветные фотографии гробов сыпали еще больше соли на рану. Отец сидел с проспектом в руках и смотрел на фотографии как на что-то, неподвластное пониманию.

— Все они красивые, — заметил священник.

Большинство беспомощно указывало на белый. Модель «Нордика». Таких у Маргидо на складе было больше всего. Но человек, сидевший на диване, его удивил.

— Вот этот, — сказал он и пристукнул пальцем по сосновому гробу, модель «Натура», в трех вариантах: лакированная сосна, необработанная поверхность и отшлифованная поверхность.

— Необработанная, — сказал отец. — И она называется «Натура». Годится.

Маргидо откашлялся.

— У меня есть несколько на складе, но только с отшлифованной поверхностью. Необработанную мне надо заказывать, а это займет несколько дней.

— Тогда остановимся на отшлифованной. Наверное, это и лучше. А вот этот белый, он годится только для стариков. И стихи тоже.

Он отшвырнул брошюру, и Маргидо сразу же убрал ее в сумку.

— Договорились, — сказал он.

Он был рад, что все прошло довольно гладко и что отец не вовлек в процедуру выбора всех домочадцев. Некоторые вовлекали, хотели вместе посмотреть цены и сравнить, в таких случаях Маргидо всегда досадовал, хотя разумом прекрасно все понимал. Теперь, после отмены государственного пособия, похороны оборачивались большими расходами. Кто-то воспринимал гроб как необходимую мелочь, другие же относились к нему как к последнему дому усопшего, его средству передвижения или постели. Он прекрасно помнит, как мать, потерявшая трехмесячную дочку, внезапно умершую во сне, положила руку на крошечный шестидесятисантиметровый гробик и сказала: «Теперь это будет твоей колыбелькой, дружок, здесь ты будешь спать вечно, а я буду представлять, как ты лежишь в этой колыбельке».

— После похорон ничего не будет, — сказал отец. — И никаких цветов.

— Иногда предлагают собирать денежные подношения, — сказал Маргидо.

— Кто же эти деньги получит? — спросил отец неожиданно пронзительно громко. — Норвежское общество самоубийц? Орнитологическое общество? Крестьянский союз?

— Ларе, речь не об этом, — спокойно сказал священник. — Можно ведь подумать хорошенько… Молодежный клуб или… кто-нибудь еще, кому можно передать деньги от имени Ингве. Вместо цветов.

Отец откинулся на спинку дивана и звучно выдохнул, будто пробежал спринт, потом уставился в потолок.

— Ну, хорошо. Да, Молодежный клуб, наверное, неплохая идея. Хотя он редко бывал там, и друзей у него было немного. Вообще-то мне плевать, но пусть отдадут несколько крон Молодежному клубу. Запишите. Мы скоро закончим? Давайте пить кофе, я больше не могу.

Гроб, водруженный на зеленый катафалк в центральном нефе церкви в половине первого, за полтора часа до отпевания, был белой «Нордикой», которую принесла из перевозки в церковь фру Марстад. Обе его сотрудницы были физически крепкими, иначе Маргидо пришлось бы нанимать мужчин. Поставить гроб на место — тяжкая работа. Иногда им приходилось наваливаться всем втроем или просить помочь кого-нибудь из церкви.

В гробу лежала пятидесятичетырехлетняя женщина, умершая от приступа астмы. Она оставила после себя дочь двадцати двух лет и двух бывших супругов, оба они принимали участие в подготовке похорон. Церковный служка помогал установить свечи и прочее, входил и выходил из алтаря, а Маргидо и фру Марстад заносили штативы, кофры, полные подсвечников, и вазы для цветов. В церквях не было ничего для похорон. В некоторых не было даже лопаты.

Курьер из цветочного магазина подвозил все новые букеты, венки и украшения, которые Маргидо один за другим рассматривал и потом раскладывал. Важно было соблюсти симметрию с обеих сторон от гроба. Букеты надо было разложить идеально, а на пол перед гробом ему нравилось ставить пару венков. Он наполнил высокие вазы и красиво развесил шелковые ленты, чтобы слова на них можно было прочитать со скамеек для родственников.

Стол у входа был готов, оставалось только зажечь свечи. Они были голубыми. Необычный вариант, но так захотела дочь, поскольку это был любимый цвет усопшей. Альбом для соболезнований лежал раскрытым на первой разлинованной странице, и ручка — поперек.

На фотографии в рамке ныне покойная была запечатлена в спортивной куртке на галечном пляже, в руке она держала напоминавший лебедя корень дерева.

Она смеялась, и волосы разлетались на морском ветру. Серый корень был выбран центральным элементом декоративной композиции. Вокруг были еловые ветки и листва. Ветки имитировали вереск, поскольку найти настоящий вереск в декабре невозможно. Еще были шишки разной величины. Композиция вышла на редкость красивой, и, располагая ее на месте, Маргидо залюбовался.

Рядом с фотографией лежала стопка распечатанных псалмов. На первой странице было то же фото. На дальнем конце стола стояла урна для подношений. Фру Марстад написала перед ней: «Спасибо за ваш вклад в Общество больных астмой и аллергией. От имени семьи усопшей».

— Господи, ты был нашим прибежищем из рода в род. До того, как были созданы горы, до создания земли и мира, ты сама вечность, Господи. Ты обращаешь человека в прах и говоришь: «Вернись, дитя человеческое!» Тысячелетиями смотрят твои глаза, как уходящий день, как ночной страж. Научи нас считать наши дни, дабы мы помудрели сердцем!

Маргидо воспринимал эти слова как привычный шум в ушах, не вслушиваясь. Единственное, к чему он прислушивался в проповеди, было присутствие или отсутствие искренности в голосе священника. Он сидел и думал обо всех делах, которые надо переделать в офисе. Фру Марстад уже уехала, оставив ему списки людей, принесших букеты, на случай, если кто-нибудь придет с букетом в последний момент. Это было необычайно важно, одно из важнейших дел — все, подносившие букеты, должны быть указаны в списке. Карточки он потом соберет в специальной папке и отдаст родственникам. А затем он вручит им свеженапечатанные благодарственные открытки. Он знал, что родственники всегда внимательно изучают эти списки имен, и папку с карточками, и альбом с соболезнованиями. Все это давало им понять, насколько любимым и значимым для окружающих был их покойный, и это помогало им совладать с горем. А еще приятно было услашать: «Похороны были великолепны, поистине великолепны».

И это была его работа — сделать их великолепными. Его и священника. Но больше все-таки его.

Когда после похорон он включил мобильник, там было сообщение от Сельмы Ванвик, чтобы он «пожалуйста» перезвонил.

Он положил телефон на пассажирское сиденье, открыл окно, чтобы ледяной зимний ветер выветрил оставшийся в машине сильный запах цветов, который его душил и сводил с ума. В его двухкомнатной квартире никогда не было срезанных цветов. На маленькой веранде стоял только кипарис в керамическом горшке. Но зимой, когда он был присыпан снегом, на него было приятно смотреть. Такой вот скромный вид из окна, вполне его устраивавший. Вид на фьорд был ему вовсе не нужен. Напротив стоял новый жилой дом, бетонная поверхность стен, густо усеянная окнами с занавесками, растениями, звенящими подвесками, в некоторых появлялись лица и движения, почти во всех сейчас горели рождественские светильники, практически одинаковые, с очень небольшими вариациями: пирамидки из семи свечей с самой высокой свечкой посередине. Симметрия. Городская жизнь. Как можно дальше от природы, как он и хотел.

Он спокойно мог купить себе дом. Денег ему бы хватило, но что делать с домом? Дом бы только забивал его голову ненужными мечтами. В последнее время он и так слишком много думал о хорошей ванной. Сидеть в жаре и влаге, вместе с потом освобождаться от дневных дел, запахов, от виденных за день слез, смущения и недоверия. А в маленькой квартирке не было места для ванны. Может, стоит купить новую, совершенно новую квартиру с большой ванной комнатой? Современную квартиру с широкими проемами без порогов — так, на всякий случай. И чтобы там был лифт. И хорошая ванная комната. С большой ванной и просторной душевой кабиной, а на полу качественная, возможно, с шершавой поверхностью керамическая плитка под светлый камень.

Сельма Ванвик никак не могла смириться с мыслью, что Маргидо исчез из ее жизни после похорон ее мужа, умершего от рака предстательной железы.

Он ехал за моделью «Натура» для Ингве Котума. Надо бы ей перезвонить, просто из вежливости. Но он не звонил. Прошло уже больше недели с их последней встречи, надо было догадаться, что она скоро снова захочет его услышать.

Пирожные на блюде, ее покрытые пушком морщинки под глазами и на шее, тяжелый запах парфюма, не подходящего к случаю. Новоиспеченные вдовы одного с ним возраста — дело довольно привычное. Они открывались ему в своем горе. Щеки горели сквозь слезы. Они были готовы к смерти и купались во внимании и симпатии. Большую часть горя они уже выстрадали заранее, хотя многие считают, что это невозможно, но для женщин — это очень даже возможно. Для мужчин смерть, как разрывающаяся бомба. Даже если их жены медленно угасают на их глазах, они прячут голову в песок и приходят в ужас, когда остаются одни.

А женщины знают. Сельма знала. И при первой же встрече с Маргидо горячо его поприветствовала, губы напомажены и этот запах парфюма. Рассказала обо всем, скрываясь за маской горя. Рассказала ему то, что «никогда никому не рассказывала», даже дочерям. О печальном замужестве, о тайном личном бюджете, о выпивке, других женщинах, пока Маргидо сидел и помогал сочинить некролог и выбрать гроб.

— Вы — мой душеприказчик, — говорила она. — К священнику я бы с этим не пошла. Я же атеистка. Вы верите в Бога?

Она бросила слово «атеистка», будто это была политическая партия, за которую она голосовала, или ее любимый магазин.

— Я не могу быть душеприказчиком в прямом смысле слова, — ответил он. — Но я постараюсь сделать все возможное, чтобы похороны вашего мужа прошли…

— Вам придется все сделать за меня. Арве не подпускал меня ни к чему, я даже не знаю, что такое налоговая декларация, а счета будут по-прежнему приходить на его имя? И что мне в таком случае делать? Я совсем беспомощна, признаться вам, Маргидо!

— Все будет хорошо. У нас есть справка от врача, и мы отправим заявление в мэрию. Оттуда информация поступит в бюро регистрации и в налоговую, а с банком вам придется поговорить самой. У вас же есть общие дети, которые вам помогут.

— Общие? Разумеется, общие. Но я не хочу с ними об этом говорить. Они привыкли, что всем занимались… мы. Он.

— Может, адвокат?

Она не ответила. Только положила ногу на ногу, наклонилась над столом, уставилась в его чашку кофе и разочаровалась, обнаружив, что кофе почти нетронут.

Три раза после похорон она заманивала его к себе, и он соглашался. Он не знал, что сказать, она же была новоиспеченной вдовой, женщиной, охваченной горем. Человек его профессии обязан быть обходительным с женщинами.

Нет, он не хотел звонить. Пусть звонит сама или лучше пусть перестанет. Он не знал, чего она от него хочет, хотя догадывался. Но не признавался себе. У него никогда не было никаких отношений с женщинами, не было женщин, просто так получилось, и было бы смешно начать теперь, в его-то возрасте. Ему хватит маленького кипариса на веранде и мечты о большой ванной. В то же время ему льстило ее внимание, что она так ему доверяла, предполагая, что все проблемы исчезнут, стоит только ему полностью в них погрузиться, попробовать пирожного, лечь вздремнуть на диван, как она предложила ему в последний раз — очень уж усталым он выглядел. А когда он сказал «прощайте», она обняла его, неприлично обняла, как он бы выразился. Она нарочито крепко к нему прижалась и к тому же потрепала ему волосы на затылке. Волосы у него всегда были длиннее, чем ему нравилось, на затылке они росли быстрее, чем на остальной голове. Через две недели после стрижки у него сзади на шее всегда отрастали кудряшки по обе стороны от позвонков. Он старался не забывать сбривать эту поросль, но иногда все-таки забывал, как о волосах в носу и в ушах. И в эти кудряшки она довольно цепко запустила пальцы, обнимая его при этом, и инстинктивно он хотел только вырваться из объятий как можно вежливее.

На складе он взял гроб модели «Натура» отшлифованный, еще взял покрывало, подушечку, рубашку и простыню. Ему отнесли все в багажник машины, и он прикрыл гроб покрывалом. С «ситроеном» все шло быстрее, а перевозка с крестом на крыше не могла проехать на желтый свет или быстро вписаться в крутой поворот. Он позвонил фру Марстад спросить, кто заберет все из церкви после похорон женщины, помощница слегка раздраженно ответила, что сделает все сама, и добавила, что фру Габриэльсен отправилась в морг, чтобы помочь ему подготовить тело Ингве Котума. «Глупо с моей стороны было звонить, — подумал он позже, — фру Марстад все всегда помнит». И что это на него нашло? Откуда это беспокойство? Наверное, Сельма Ванвик вывела его из равновесия. Сколько времени должно пройти, чтобы он перестал изображать сострадательную вежливость? Он постарался переключиться на дела. После того, как будет готово тело Котума-младшего, надо приготовить на завтра два сборника псалмов. И еще для вечерней службы.

Фру Габриэльсен приехала одновременно с ним. В морге они проверили и перепроверили имя, дату рождения и смерти и только потом выкатили носилки с упакованным в черный полиэтилен трупом. И хотя для Маргидо было очевидно, кто там лежал, он придерживался привычной процедуры. А привычные дела он выполнял всегда очень тщательно и дотошно, это давало ему ощущение свободы. Высвобождало участок сознания для других мыслей.

— Отец отказался от вскрытия, — сказал Маргидо, объясняя, почему патологоанатомы не помыли и не обиходили труп.

Они надели резиновые перчатки и прозрачные полиэтиленовые передники, завязав их на талии. Завязывать надо осторожно, чтобы не порвались тонкие шнурочки.

Распаковали труп. Сразу появился запах, и оба автоматически задышали ртом.

— Бедные родители, — сказала фру Габриэльсен. — Они сами его обнаружили?

— Да.

Фру Габриэльсен стянула с мальчика трусы, открыла мешок для мусора и сунула трусы туда. Маргидо снял с шеи веревку. Они осторожно убрали запачканный полиэтилен и заменили его бумагой. Потом положили труп на бок, закрепили в этом положении, после чего Маргидо намочил тряпку и начал обмывать тело. Фру Габриэльсен доделала работу.

Он выполнял свое дело осторожно и тщательно. Надо как можно лучше отмыть тело перед похоронами или кремацией. Родственникам не стоит напоминать, с чем обычно расстается тело, стоит только мускулатуре перестать функционировать. Когда нижняя часть мальчишеского тела стала чистой, он соорудил пробку из тряпки, чтобы ничего больше не протекло. Затем занялся языком. Засунул руку как можно дальше в горло и попытался вернуть язык на место. Отчасти ему это удалось, потом он подвязал подбородок. Он попытался сомкнуть веки, но глазные яблоки выкатились настолько, что веки едва прикрывались на три четверти. Лицо он намазал бежевым кремом, слегка приглушившим синеву, особенно губы. Зачесал волосы набок, наверняка не так, как при жизни, но с мальчишескими прическами никогда не угадаешь.

— Оставим подбородок подвязанным до вечера, — сказал Маргидо.

— Родственники придут в шесть.

Они взялись за парня, чтобы переложить его в гроб. Маргидо — за верхнюю часть туловища. В этот момент из горла мальчика вышел воздух, но Маргидо ждал этого и вовремя отвернулся. Автоматически он соблюдал все меры безопасности, хотя мальчик уже вряд ли мог чем-нибудь его заразить. Хотя труп может источать трупный яд. К тому же, Маргидо знал, что в горле еще может сохраниться живой золотистый стафилококк. Ведь трупу не было еще и суток. Вместе они надели на него рубашку. Холодные руки сложили на груди поверх савана. На правой руке у него был перстень с печаткой, скорее всего, подарок к конфирмации.

Волосы были расчесаны, а белое шелковое покрывало сложено на подушке у лица. Мешочек с болтами для крышки гроба фру Габриэльсен положила в ногах, а потом совместными усилиями они положили сверху крышку, после чего откатили гроб обратно в морг.

Тот был почти переполнен. Ингве Котум был девятым по счету, а в помещении места было для десяти. Маргидо обещал, что его заберут самое позднее завтра вечером и отвезут в морг при церкви, где гроб простоит до похорон.

В половине шестого он вернулся. Припарковался и сидел в машине, не выключая двигателя. Даже наклонился, чтобы ненадолго выставить печку на максимум.

Горячий сухой воздух дул ему на руки. Готовый обед, подогретый в офисе, пока он вычитывал корректуру двух сборников псалмов, не насытил его, и он ощущал легкий голод. Или… даже не голод, а пустоту. Темный вечер за стеклами машины был тих, и приятно было сидеть здесь, на этом теплом островке, в этой тесной капсуле. Сельма Ванвик не перезвонила — может, хоть эта проблема рассосется сама собой. Снег шел всю вторую половину дня, и нападало не меньше тридцати сантиметров. Скоро он сможет откинуться в своем глубоком кресле в гостиной и смотреть на заснеженную веранду и на крошечные, частые веточки кипариса, накрытые белым одеялом.

Руки отогрелись снаружи, но не изнутри. Он потер одну о другую, сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул и заглушил двигатель.

— Давайте помолимся. Отец небесный, мы передаем души наши в руки Твои и благодарим Тебя за то, что Ты дал нам вместе с Ингве, ныне покойным. Укрепи и утешь тех, кто пребывает в горе от потери. Помоги нам жить в мире с Тобой, чтобы и мы когда-нибудь ушли отсюда с миром, с Господом нашим, Иисусом Христом, Твоим сыном. Аминь. А теперь послушаем слова Господни.

Он посмотрел на немногочисленное собрание, стоящее в ногах у гроба. До их появления он закатил гроб в часовню, зажег белые поминальные свечи, снял крышку и отвязал подбородок. В сложенных руках мертвого мальчика теперь лежала роза на длинном стебле, и в облике матери при первой встрече с сыном, облаченным в саван, ничто не напоминало о вчерашней истерике. Зайдя в часовню, она подошла к гробу с выражением большого горя на лице и неотрывно смотрела на голову мальчика на фоне белого шелка. Закостеневшими пальцами она дотронулась до обоих век, чтобы почувствовать их смертельную неподвижность и наконец поверить в нее.

Маргидо сидел молча и ждал реакции. Эти моменты он от всей души ненавидел, он их никогда не контролировал, люди реагировали так по-разному. Кто-то вообще не показывал своих чувств, кто-то демонстрировал их слишком бурно, некоторые иногда даже истерически смеялись или бубнили себе под нос комментарии, а иногда он сталкивался и с яростью — чаще при скоропостижной кончине.

Она же просто положила руку мальчику на лоб, будто хотела его согреть. Холод покойника, привезенного из морга, действовал на многих очень плохо, но она не убирала руку довольно долго, стояла молча, без слез, только слегка дрожала. Сестры, с красными блестящими лицами, прижались друг к другу. Отец и его сестра стояли как вкопанные с ничего не выражающими лицами. Видимо, их так воспитали, подумал Маргидо. А когда началась служба, мать мальчика села на стул у стены. Она сидела совершенно одна, склонив голову.

Господь мой — пастырь, дарует мне все. Я покоюсь на зеленых пажитях; Он ведет меня к воде, где я могу отдохнуть и набраться сил. Именем своим ведет Он меня праведными путями. И хотя я схожу в царство теней, ничто меня не страшит. Ибо Ты со мной. Твоя сума и Твой посох мне утешение…

Когда он дошел до благословления, в часовне настала полная тишина. Больше никто не плакал, все погрузились в себя, они собственными глазами видели его мертвым, а ведь еще только вчера он разговаривал, и двигался, и был полон жизни. Казалось, смерть отметила их клеймом, и всякое притворство сошло на нет.

— Господь милосердный, Иисус Христос, Божья любовь и Святой Дух да пребудут с вами.

Маргидо накрыл лицо мальчика покрывалом, а затем они с отцом закрыли гроб. Крышка точно опустилась на место, как всегда.

— Вы поможете ее привинтить?

Он перевел взгляд с одного лица на другое. Мать по-прежнему сгорбившись сидела на стуле у стены и не реагировала. Отец опустил взгляд в пол, может быть, он думал о снегопаде и надеялся, что сосед не расчистил двор за него, и тогда ему не придется сразу же заходить в дом. Но сестры кивнули и взяли по два болта каждая, Маргидо показал им, как их завинчивать под углом. В помещении было невероятно тихо. Свечи горели двумя неподвижными столпами, было в них какое-то порой выводившее Маргидо из себя равнодушие.

Когда он уже в одиночестве закатывал гроб обратно в морг, там появился и десятый покойник, морг был забит до отказа.

Он погасил свечи, поплевав на пальцы и аккуратно прижав ими каждый фитиль. Запах только что затушенных свечей раздражал его неимоверно, даже больше запаха срезанных цветов. Но вкус лжи во рту становился все слабее с каждыми похоронами.

Родственники всегда верили его словам, да у них и не было причин не верить. И в очередной раз он ловил себя на том, что эффект от его слов был одинаков, верит он сам себе или нет. Он не покоился на зеленых пажитях. Но при этом он и не врал, просто сам больше не верил собственным обещаниям. Этот аргумент его немного успокаивал. Это ведь просто слова.

И тем не менее, привкус лжи еще оставался.

Он сидел у себя, как и в предыдущий вечер, и в этот момент, часов в одиннадцать, зазвонил телефон. Он подумал о том же, о чем думал накануне. «Надеюсь, это старик, умерший в своей постели, а не авария какая случилась». И все равно после двух прошедших дней у него не было сил на еще одну смерть, и он уже собирался переадресовать звонившего в другое бюро. Он съел бутерброд с сыром, поджаренный на сковородке под крышкой, принял душ, побрил затылок, подрезал машинкой волосы в ушах и в носу, надел халат и смотрел передачу о поголовье высокогорных росомах, вяло пролистывая газеты.

На третьем звонке номер другого похоронного бюро уже всплыл в его памяти, но он нажал на кнопку с зеленым телефончиком. Звонил старший брат Тур. Крестьянин с хутора Несхов. Маргидо схватился за ручку кресла. Немыслимо, что он звонит сюда, однако в ушах уже звучал голос брата. «Скоро Рождество, неужели мама что-то надумала», — только и успел он подумать, когда старший брат сказал:

— Мама. Она в больнице.

— Что с ней?

— Инсульт.

— Насколько это серьезно?

— Серьезно. Но сегодня ночью она не умрет, как сказали врачи. Если только не случится еще один инсульт.

— Ты из больницы звонишь?

— Да.

— Тогда… да, тогда я сейчас приеду.

— Мы подождем здесь.

— Мы?

— Отец тоже здесь.

— Зачем?

— Он помогал отнести ее в машину. Я не мог дождаться «скорой». И он поехал со мной.

— Он там всю ночь собирается сидеть?

— Ну, мы на одной машине приехали. Но у меня дома много работы. У меня свинья…

— У вас сейчас свиньи?

— Да.

— Отвези его домой. А я поеду к матери.

— Ладно.

— Устраивает?

— Да. Я же сказал.

— Позвони мне, хорошо? Когда вы доедете. И я отправлюсь.

— Да.

— А ты нашел… Эрленда?

— Еще нет. У меня нет его телефона.

— Позвони в международную справочную.

— Мы ведь даже не знаем, где он…

— Несколько лет назад я получил от него открытку. Почтовый штемпель Копенгагена.

— Правда? — удивился Тур.

— Да. Позвони в справочную.

— У тебя это лучше получается, Маргидо. Может, ты позвонишь?

— Хорошо. Только сообщи мне, как доедете. Даже если будет глубокая ночь.

Он держал телефон на коленях. Мысли его разлетелись, а ноги затекли, но тут телефон снова зазвонил, и он заметил, что стрелки на часах показывают десять минут первого.

* * *

— Как будет красиво! Черт побери!

— Нехорошо так говорить. А если черт услышит. Вы, ютландские обезьяны, даже не можете…

— Тогда скажем «вездесущий». Ради тебя, получи. Ради твоей вонючей душонки. Получи, дружок.

Вообще-то Эрленду невероятно повезло, что бюро прислало этого молодого идиота, чтобы закончить витрину. Парень слишком активно старался протолкнуть собственные творческие идеи. Он был из Ютландии[1]. Но очень милый, с темным, почти женским пушком над верхней губой и слишком чувственным изгибом губ. На мочках ушей был такой же легкий темный пушок. В довершение, он снял с себя теплый свитер и работал в одной обтягивающей футболке и в джинсах, сидевших на бедрах и открывавших немаленькую часть черной меховой дорожки, сбегающей к его богатству. Поясница взмокла от пота, кожа имела нежный смуглый оттенок. Все это добавляло парню очков, не говоря уже о том, что он слушался малейшей команды и не был замечен ни в чем порочащем, кроме сильных выражений. Пока он был всего лишь подмастерьем, поэтому так и сыпал вопросами по каждому поводу.

Эту витрину Эрленд уже мысленно оформил, в темноте спальни, под храп Крюмме, и знал, что она будет идеальной. К сожалению, ему пришлось предварительно сделать несколько эскизов для владельца, и это немного испортило радость от воплощения проекта. Но иначе было нельзя — в частности потому, что владелец сам должен был выбрать украшения для витрины. Лучше бы, конечно, ему самому сделать все от и до, завесив витрину покрывалом, скрывающим ее от посторонних глаз, и чтобы в магазине больше никого не было. А потом снять покрывало и представить работу во всем ее великолепии любопытным прохожим, с нетерпением ожидающим ее увидеть. Они распахнут рты в дружном восхищении, когда он опустит покрывало, и поднимут за него бокалы шампанского в знак одобрения. Эту картину он всегда часами лелеял в своих фантазиях перед завершением очередной витрины.

Но на практике все было не так. В магазине сидели два охранника и сторожили ценные товары. Пили кислый кофе и тайно курили возле задней двери, глазея на все происходящее в витрине, которая выходила на один из переулков у Стрёгета. Его мечты никогда не сбывались. Да и сам он, к сожалению, не сверхчеловек, в его распоряжении всего две руки, поэтому он зависел от помощника.

— И остается всего чуть больше недели до Рождества. Да как они могут! — воскликнул парень и поднял рулон фольги высоко в воздух, как ему было велено. Широкая волна отраженного света стекала с его рук, он напоминал атланта, держащего небо над головой.

— Это же лучшие дни! К ювелиру мужчины прибегут в последний момент, чтобы купить подарки женам. Мужья, которых мучают угрызения совести оттого, что целый год они подолгу задерживались на работе и неоднократно ходили на сторону; они размахивают своими кредитками и снимают с них такие заоблачные суммы, что кредитки просто горят от трения! Да и не только женам, еще и любовницам, любовницам тем более! К тому же витрина может оставаться в таком виде и после Рождества. Хозяевам это и понравилось. По крайней мере, некоторое время, весь январь, может быть. Здесь нет ничего красного. Ни ангелов, ни Санта-Клаусов. Ни снеговиков, ни снежинок. Слушай и учись. Скоро ведь Новый год, так? Это скорее новогодняя витрина! В самом деле, стоит поблагодарить «Карлсберг» за пропаганду хорошего вкуса!

Грузовик с пивом «Карлсберг» въехал задом в витрину ювелирного магазина два дня назад и уничтожил все рождественское убранство. В возникшем хаосе исчезли несколько колец с брильянтами и браслетов с изумрудами. Заказ на витрину был срочным. Они не хотели восстанавливать старую перед самым Рождеством. И платили щедро — именно за срочность, хотя декабрь был для Эрленда мертвым сезоном, поскольку рождественские витрины обычно оформлялись к середине ноября.

Он использовал серебро, золото и стекло. Раздобыл всевозможные подвески с ограненным хрусталем. Звезды, сердечки, капельки. Они свисали с потолка на невидимых шнурках разной длины, подсвеченные галогеновыми лампами настолько точно, что при малейшем движении взрывались кружевом ярких бликов. Подвески были отшлифованы еще точнее, чем обычные призмы, и демонстрировали высшее ювелирное мастерство. Боковые стены витрины он задрапировал серебристой материей, на полу лежала золотистая драпировка, из которой вверх поднималась стеклянная лестница с зеркальными полочками. За стеклом стояли торсы манекенов, завернутые в алюминиевую фольгу. Он убрал парики с голов и выкрутил руки. Один манекен он целиком обернул фольгой, оставив открытым одно ухо, чтобы можно было наслаждаться видом сережки. На другом манекене выделялась шея, украшенная серебряным колье с жемчугом. В правом углу витрины стоял веер из двенадцати серебристых рук, унизанных кольцами и браслетами. Просто, но удивительно зрелищно, словно компания женщин просунула руки сквозь дырки в полу и сладострастно тянется за серебром, золотом и брильянтами. Идея пришла ему на выставке в галерее «Металл». На фоне он хотел развесить длинный шлейф из фольги, который должен отражать свет, чтобы создалось впечатление разорвавшейся световой бомбы, заряженной ледяным блеском. У самого стекла перед протянутыми руками он хотел поставить два бокала шампанского и полупустую бутылку в разорванной подарочной обертке (будто кто-то только что распаковал подарок), открытую коробочку с брильянтовым кольцом и шелковыми трусиками-стрингами, словно кто-то небрежно бросил их перед бутылкой. Красное вино не годилось, через несколько дней оно бы выветрилось из бокалов, оставив следы на стенках, а шампанское прекрасно сочеталось с дорогими украшениями. Он не сообщил владельцу об этих трусиках, но ведь дело было в Копенгагене, хозяину должен понравиться этот намек на женскую благодарность.

От работы по телу расходилось тепло и ощущение счастья. Счастья, от которого иногда перехватывало дыхание. Он открыл бутылку шампанского и поднес ее ко рту.

— А мне?

Боже, этот удушающий ютландский диалект! Чем-то даже напоминает диалект его родных мест. «А мьне?»

Он отрыгнул пузырьки и сказал:

— Ты — подмастерье. А эта бутылка — часть витрины. Поэтому ее должен метить только я, своей слюной, своей ДНК, своей печатью.

Парень даже не улыбнулся. «И зачем ему только эта медово-желтая кожа на животе, если у него нет чувства юмора?» — подумал Эрленд.

В теле приятно отдавалось легкое опьянение, и он рассматривал готовую витрину снаружи. Он не мерз, несмотря на мороз, даже немного вспотел без верхней одежды, а может, и мерз, просто в данный момент ему было все равно. Витрина выделялась среди прочих, луч света в вечерней темноте, магнит для глаз, настоящая удочка для покупателей. И его снова окутало ощущение счастья, он вспомнил о подарке, который завтра получит от Крюмме, предрождественский подарок — возможно, он выклянчит его уже сегодня.

Эрленд снова заскочил в помещение магазина. Подмастерье сидит как пришибленный. Черт побери.

— Отлично. Ну, я пошел.

— Однажды ютландец-храбрец трёндера взял на прицел. Трёндер[2] в ютландца плюнуть успел, тут и настал ютландцу конец. Слышал?

— Трёндер? Это еще что?

— Я бы тебе показал, если бы не моя моногамность и аллергия на презервативы. Счастливого Рождества, дорогуша. Надеюсь, ты получишь то, чего искренне желаешь. Откуда-нибудь сзади.

Парень натянул джемпер. Когда из горловины появилась голова с прилипшими от статического электричества волосами, он сказал:

— Не надо вставлять мне такие старые шпильки. Я могу заплесневеть.

Эрленд захохотал:

— Вы видели! Видали! В нем все-таки что-то есть! Надо это холить и лелеять! Пока не заплесневел. Преждевременно.

— Это еще что за херня?

— Что за херня? Желаю тебе счастливого Рождества! И обалденно хорошего Нового года!

Лето прекрасно. В лете есть какая-то удивительная легкость, кожа смягчается, роса на стекле, смех голубыми ночами, потные подмышки, голые пальцы ног в сандалиях, запах водорослей, напоминающий о влажном раздолье. И весна прекрасна. Весна, когда все вот-вот проклюнется, раскроется, начнется заново, в этот раз по-другому, может быть, даже впервые, откуда ему знать, надежда ведь умирает последней. И осень. Почти лучшее время года. Резкий воздух, цветная листва на пригорке, красивая настолько, что кажется вырезанной вручную, горячий шоколад со взбитыми сливками, высокое небо, предвкушение. Но лучше всего зима. А посреди зимы — Рождество, на самом первом месте, переливается всеми красками.

Он пошел домой, спрятав руки в карманы своей дубленки, вдоль украшенных к Рождеству улиц; деревья усыпаны гирляндами, как в диснеевских мультиках, над головой черное небо, расцвеченное звездами, бледнеющими на фоне искусственных. Пешеходная улица была наводнена людьми. На лицах отпечаталось Рождество. Конечно, они отражали и усталость, и стресс, но в первую очередь красоту и потаенную радость. В шкафах прятались сюрпризы, тщательно, на манер ритуалов, планировались обеды, украшения, развлечения и излишества. Для него Рождество было самой сердцевиной года, из которой все остальные события расходились в разные стороны, снова сходясь на Ивана Купалу.

Ноги промокли, но это не страшно. Он хотел залезть в джакузи, поставить бокал шампанского на край, сразу, как только войдет в квартиру и закроет за собой дверь — ему казалось, у них осталось еще четыре-пять бутылок. Мимо проехал запряженный лошадьми экипаж, везя наряженных Санта-Клаусами детишек, они сидели очень торжественно и держали в руках факелы. Что-то должно произойти, что-то всегда происходит в Копенгагене, повсюду, одновременно, и никто об этом не знает, да и узнать невозможно, город вмещает в тысячу раз больше, чем доступно простому пониманию. Отсюда он никогда не уедет, никогда, Копенгаген стал его домом, королевский город, город принадлежал королям, ему и Крюмме. Он глубоко вдохнул, почувствовав холод на вкус, открыл глаза навстречу огням и движению и вдруг возбудился. Завтра он будет печь хлеб на праздник, ведь Рождество уже через три дня. Черный ржаной хлеб он заворачивал в полиэтилен и клал в морозилку, чтобы потом нарезать тонкими, влажными ломтиками и подавать его ночью с селедкой. И еще он хотел приготовить тесто для корзиночек с яблоками, чтобы только положить начинку и испечь прямо перед приходом гостей. Крюмме наверняка уже купил елку, она будет стоять на террасе, украшенная сотней лампочек и рождественскими корзинками, золотыми с красным, полными искусственного снега — особенно если на улице будет дождь. А наверху огромная звезда. На той елке, что внутри квартиры, они зажгут свечи. Всего пятнадцать штук, этого вполне достаточно, и так придется следить, чтобы они не капали и не подожгли кору, превратив рождественский праздник в груду пепла.

Проскрипел рождественский поезд. Вот без этого он вполне мог бы обойтись. Поезд и Рождество — вещи плохо совместимые. Он был разрушительным элементом, словно некрасивая реклама посреди со вкусом оформленной витрины. Хорошо одетые семьи с маленькими детьми и туристы сидели в поезде, пока их таким жалким образом везли к рождественской елке у ратуши. Он заскочил к мадам Селе и купил обжаренного в шоколаде кофе, втягивая в себя запахи с полок, пока девушка за прилавком стояла у жаровни с мешочком из желтой бумаги наготове. Ноющий звук внезапно напомнил ему жаровню в норвежском магазине, где в детстве мать разрешала ему подержать мешочек под горлышком автомата. Он вспомнил тяжесть горячего, свежеобжаренного кофе, который все прибывал в его руках, и проволоку вдоль края мешочка, его надо было дважды свернуть, а потом плотно прижать проволокой. Тогда мать хвалила его и гладила по голове, а потом клала мешочек в корзинку.

Он заговорил с девушкой, чтобы избавиться от нахлынувших воспоминаний, и она охотно подхватила болтовню, рассказав о новинке — кофе с ароматом карамели. Конечно, она хотела, чтобы Эрленд его купил, но он не мог больше слышать звук жаровни. Со сдачей ему дали пластиковый стаканчик горячего глинтвейна.

— Счастливого Рождества, — сказала девушка и улыбнулась. Сквозь запах кофе он уловил аромат сигар; кто-то курил в служебном помещении, может быть, ее молодой человек, дожидавшийся закрытия.

Он на ходу отхлебнул глинтвейна. Когда стаканчик опустел, он подцепил кусочки миндаля и изюм со дна пальцами и подумал о подарке от Крюмме. Впрочем, нет, не будет он его выклянчивать сегодня, он хотел остаться в одиночестве. Он бы наслаждался моментом, молча, никем не притворяясь. На площади Амагер он постоял секунду, восхищаясь свечкой, самой большой рождественской свечой в мире, горящей нескончаемо. Она уже стала пониже; когда первого декабря ее зажег Санта-Клаус, в ней было шесть метров в высоту и более полуметра в диаметре, они с Крюмме сидели и смотрели на нее, держась за руки, как дети, наевшись седла барашка и напившись красного вина в ресторане «Багатель».

Крюмме встретил его у лифта, он спустился за сигарами.

— Мог бы просто мне позвонить! — сказал Эрленд, наклонился, зажал на несколько секунд мочку его уха в губах и слегка пососал ее. У Крюмме были толстые отличные мочки, бархатные и всегда теплые.

— Не хотел тревожить мастера. Как витрина? Божественно прекрасна, как ты хотел? — спросил Крюмме.

— Еще лучше. Сходи завтра со мной посмотреть. Давай скорей. Я хочу принять ванну.

— Купить тебе что-нибудь, мышонок?

— Нет. Я только что купил кофе.

Он возвращался в квартиру после долгого дня в большом мире, словно надевал мягкую шубу или кутался в плед, обволакивавший тело и мысли. Запланированный Крюмме обед стоял, красиво сервированный, на кухонном столе: кусочки баранины блестели на черном фоне тарелки, овощи нарезаны, рис сварен, перец чили очищен от семечек, кинза нарублена в зеленый соус, кокосовое молоко перелито из коробки в кувшин и греется. Две бутылки вина открыты и стоят на столе у духовки. В одном из холодильников он нашел бутылку шампанского, осторожно снял проволоку и медленным скользящим движением вытащил пробку, стараясь чтобы не выстрелило.

Из горлышка выплыло облачко белого дыма. Он зашел в гостиную за бокалом. Газовый камин горел, а в воздухе парила музыка, такая тихая, что не разобрать, похоже, Брамс. Крюмме обожал ставить Брамса, когда готовил еду, он говорил, музыка напоминает ему воскресные обеды в детстве в поместье.

Лежа в ванной с бокалом в руке, Эрленд стал раздумывать о рождественском подарке, заказанном Крюмме, и засмеялся в голос. Если Крюмме сейчас неожиданно войдет и спросит, почему он смеется, Эрленд расскажет о принце из Ютландии, который боится заплесневеть. Крюмме хотел пальто, как в фильме «Матрица». Черное кожаное приталенное пальто до пят. Эрленд всегда поражался и немного завидовал тому, насколько Крюмме ничего не понимал про собственную внешность. Крюмме в пальто из «Матрицы» — все равно, что кожаный гульфик, натянутый на надувной мяч. Воздух в мяче растянет кожу во все стороны. Парень был метр шестьдесят два ростом с неизвестным, но внушительным весом и голышом походил на большой шар на двух жердях с приставленным сверху еще одним шариком поменьше. Если воткнуть в шишку две спички, а сверху приделать лесной орех, как раз получится Крюмме. И все равно он хвастался, что он одного роста с Робертом Редфордом и Томом Крузом.

Эрленд закрыл глаза и выпил бокал до дна. Шипение пузырьков в шампанском и в ванне его усыпляло. Он с трудом держал глаза открытыми и разглядывал рыбок в аквариуме с соленой водой, растянувшемся вдоль всей длинной стены ванной комнаты.

Две бирюзовые рыбки были самыми красивыми. Их звали Тристан и Изольда. Он наполнил новый бокал и чокнулся с ними. Конечно, Крюмме получит свое пальто, Эрленд заберет его послезавтра от портного, который уже, вероятно, выполнил самую сложную в его жизни подгонку по фигуре на основе прочей одежды Крюмме. Однако зрелище будет… Одна только эта мысль заставляла его неистово предвкушать сочельник.

— Хочешь поиграться?

— А, это уже ты, мое сокровище. Нет, я устал…

— Тогда я здесь посижу.

Крюмме погрузился в глубокое белое кресло в углу под пальмами, стащил с себя носки и вытянул ноги на теплом кафельном полу.

— Возьми бокал, — предложил Эрленд. — Здесь еще осталось. А если ты принесешь новую бутылку, может, я все-таки поиграюсь. Ой! Я забыл зайти за елкой! Ты ее не забрал?

— Ну конечно, забрал. Стоит на террасе.

— Ты ее не нарядил, надеюсь? Я сам хочу!

— Разумеется, наряжать будешь ты. Слушай, ты не мог бы отключить этот проклятый атлантический шторм, здесь ни хрена не слышно. А я принесу шипучку.

Он вернулся голый, раскачиваясь всем своим круглым телом, держа в руках бокал и новую бутылку. Сел в другом конце ванны, и вода плеснула через край. Лицо тут же заблестело от пота.

— Вот оно — счастье. Налей до краев, — сказал он и протянул бокал Эрленду.

Они захихикали, пригубили шампанского, задрав головы и закрыв глаза. Крюмме хотел узнать все о витрине, а вместо этого услышал все о ютландском тормозе. А витрину ему лучше увидеть собственными глазами.

— Это невозможно описать, — сказал Эрленд. — Когда ты завтра работаешь?

— С пяти и до упора. И до кучи надо перекроить репортаж о праздновании Рождества в королевском дворце, — ответил Крюмме.

— Это еще зачем?

— Его должна была утвердить королева, и, как ты думаешь, одобрила ли она хоть одну фотографию? Нет, слишком личное, сказала она. И, конечно, все пришлось переделывать, верстку и текст.

— Что же было не так с фотографиями?

— Дверь на заднем фоне, ведущая на кухню, открыта, и что-то висит на спинке стула. Дверь должна быть закрыта. Все из-за кретина фотографа.

Он сделал большой глоток. Эрленд посмотрел на него и воскликнул:

— А что же висело на спинке стула? Скажи! Боже, как ты иногда меня раздражаешь, Крюмме!

— Пиджак. Коричневый пиджак.

— Что же тогда…

— Понятия не имею. Правда, не имею понятия. Может быть, это одежда, забытая любовником.

— Точно! При этом-то прокисшем от уксуса графе в мужьях. Вино. Вот все, что его интересует. Вино, виноград и французские замки.

— Ну, это еще не худшие интересы. Выпьем!

— Давай обсудим праздник! Я так его жду, Крюмме! Стол, надо ведь начать готовить уже послезавтра. Тогда у нас будет на это целый день, важно успеть до того, как доставят цветы. Кстати, о столе! Мы еще не видели шоколадного стола!

— Я видел. Мы делали огромный репортаж с Королевской шоколадной фабрики во вторую субботу декабря, ты же помнишь.

— Подумаешь, на картинке. Ты ведь там не был. Только отправил фотографа. Я хочу его понюхать, Крюмме! Одна столешница сделана из ста килограммов чистого шоколада и украшена шоколадным блюдом, оформленным как расписной фарфор!

— Я знаю.

— А я знаю, что ты знаешь! Не будь идиотом! Но завтра мы все равно туда отправимся. Сначала смотреть мою витрину, а потом на шоколадную фабрику. В такой последовательности…

— Иди сюда.

— Зачем? Ты возжелал моего тела?

— Да.

— Ой! Вода прибывает.

После любви и залитого водой пола, после того, как они зажгли три свечи в рождественском светильнике, приготовили вместе обед и съели его, Эрленд обнаружил ящик в прихожей у гардероба. Он сразу же его опознал. В прошлом году он клялся себе, что достанет его заранее и отдаст мусорщикам, а потом соврет Крюмме, скажет, что он исчез. Скорее всего, его в наглую украли из кладовки в подвале. Несмотря на то, что она надежно заперта на амбарный замок. Или… он так и не продумал, что сказать Крюмме, но вот, ящик стоит здесь. Уже слишком поздно.

— Не надо его доставать, забудь про него, — сказал он Крюмме, который раскинулся на диване в халате, распахнувшемся на животе. Пупок напоминал прищуренный глаз.

Крюмме вздохнул.

— Ты это каждый год говоришь.

— Я эту гадость ненавижу! Я выброшу ящик в окно! Сейчас же!

— Не смей. Вертеп будет стоять там, где стоял все одиннадцать лет. Как можно быть таким неблагодарным?! Это ведь мой тебе подарок. Подарок от большой любви и чистого сердца.

— Ты каждый год так говоришь, — парировал Эрленд и решительным шагом направился к бару, налил рюмку коньяка, опустошил ее одним глотком, потом налил Крюмме и еще одну себе.

— Какое мне дело, что от большой любви, если я его всем сердцем ненавижу?!

— Не понимаю почему.

— Просто он уродлив. Грязный хлев, бесцветные одежды, бедность! И этот идиотский засранный младенец лежит в кормушке для осла со звездой над головой — просто верх безвкусия! Ложь и притворство! Это безобразно!

— Вообще-то он сделан так не для того, чтобы тебя раздражать. Иосиф и Мария просто не имели ни гроша, и никто не украсил хлев заранее и со вкусом, ожидая рождения Спасителя.

— Да если бы только это! А чудовищный наряд отца…

— Он бедный плотник из Назарета, мышонок. Пойми для начала всю историю и традицию, прежде чем…

— Я презираю историю и традицию. И трех волхвов! То есть… они же волхвы! Я где-то читал, что они были богаты!

— В Библии, наверно, читал. Там об этом немного пишут.

— Они же были богатыми! Наверняка одевались в пурпур и шелка! А в нашем вертепе они в простом хлопке! Неподходящих цветов и в жутких коронах, которые невозможно отчистить. Они с каждым годом все чернее. Нет! Я категорически против того, чтобы его доставать! Он все портит! Он портит мое рождественское настроение!

— Я же купил его в Осло, если помнишь. Он норвежский. Поэтому ты его и ненавидишь.

— Норвежцы обожают подобное дерьмо. Сидят и глазеют на бедность и наслаждаются собственной аскезой, стыдятся громкого смеха, стыдятся получать удовольствие от хорошей еды, стыдятся выпить лишнего, стыдятся радоваться жизни.

— Мне кажется, есть довольно много норвежцев, которые так не думают. Ты вот, например.

— Я датчанин. Стал датчанином.

— Но ты мне никогда ничего не рассказываешь.

— А мне нечего рассказывать. Я — это я. Я здесь. Вместе с тобой. Вот и все. А вертеп доставать не надо.

— Нет, надо. Мне он нравится. Такой простой и красивый. Как само Рождество.

Эрленд захохотал.

— Ты это твердишь мне назло. Будто бы ты верующий. Напомню тебе, что мы отмечаем Рождество дома, а не в церкви. Рождество — это языческий праздник зимнего солнцестояния и свежей крови жертвенных животных, а не плохо одетых молодых родителей из Передней Азии!

— И все равно.

— Тогда поставь его в гостевом туалете. Чтобы гости срали, и смотрели в глаза Иосифу, и благодарили судьбу, что не стали отцами Спасителя Земли.

— Думаю, что не всей Земли. В других частях света люди больше верят в других парней. В Магомета, или Будду, или…

— Не увиливай! Вертеп отправится в уборную!

— Он будет стоять там, где всегда. Иди сюда, посиди со мной, мышонок.

— Нет. Я хочу поставить елку на террасе. Закрепить треногу. И повесить гирлянду. И корзинки.

— Сейчас? Прямо сейчас?

Эрленд топнул ногой:

— Немедленно! Сию секунду!

Крюмме скатился с дивана, плотно завязал халат, принес обоим тапки и послушно пошел на террасу восстанавливать статус кво.

А когда елка, много времени и рюмок коньяка спустя, стояла посреди шестидесятиметровой террасы с зажженными огнями и золотыми корзинками, полными искусственного снега, оба опустились на диван и любовались этой красотой сквозь стеклянные двери.

— Я тебя люблю, — прошептал Крюмме. — Ты все вокруг превращаешь в волшебство, опустошаешь себя ради красоты и радости для всех остальных.

— Хорошо сказано. Но я — эгоист. Я стараюсь не для других, а для себя самого. И немного для тебя.

— Мне холодно, — сказал Крюмме и опустил голову Эрленду на плечо. — На улице почти ноль градусов, а я трудился, как чернорабочий, в одном шелковом халате.

— Как-никак халат от Армани. Это должно тебя немного греть. Пойду поставлю кофе. Выпить почти целую бутылку коньяка без кофе значит, что мы стали алкоголиками. Вот, укутайся в плед.

— Ладно, пусть стоит в гостевом туалете, — сказал Крюмме. — А кофе я буду со сливками.

Хозяин магазина оставил женские трусики. Он не просто их оставил, он еще и начал восхвалять Эрленда и назвал его гением. Крюмме ждал снаружи, куря сигару, и смотрел большими черными глазами на женские руки, растущие из ниоткуда.

— Мне даже захотелось тут что-нибудь купить, — сказал он, когда Эрленд вышел.

— А мне здесь ничего не нравится, кроме витрины. Разве что вот эти призмы. Но они не продаются.

— Сваровски?

— Естественно.

— Я так понимаю, ты собираешься хорошо провести время сегодня. Один.

— Да. Твой подарок был восхитительным, Крюмме. Я жду не дождусь, когда смогу его обновить.

— Будут еще подарки. Санта-Клаус уже их припас.

— А теперь идем смотреть на шоколадные столы. Мы еще успеем зайти в «Тиволи» перед твоей газетой?

С тех пор, как открылся рождественский базар, они уже побывали в парке «Тиволи» раз пять. Эрленд знал, что это ребячество, но не мог ничего с собой поделать. Он хотел сойти в могилу, оставшись ребенком, и завещать все свои диснеевские мультфильмы Совету Безопасности ООН. Чуть больше Диснея — и на планете настал бы мир. А посмотрев, как сто пятьдесят заводных санта-клаусов пакуют подарки, машут ручкой, катаются на лыжах и выполняют всякие другие забавные трюки, нельзя не испытать счастья. Они оказались посреди рождественской сказки, а Эрленд прочитал, что в этом году для рождественских украшений использовали четыреста пятьдесят тысяч лампочек и двести двадцать четыре галогеновых светильника на Золотой Башне, которая постепенно меняла цвет освещения, символизируя разные времена года. А игрушечные деревни! Он тащил за собой Крюмме, хотя знал, что для хорошего обеда у них останется слишком мало времени.

— Восточная деревня! Мы ее еще не видели! — воскликнул он.

Первым делом они углядели вертеп, и Эрленд возликовал:

— Вот как оно должно быть! И никаких мрачных сцен в чудовищных одеждах. Посмотри на волхвов!

Волхвы восседали на четырехметровых металлических верблюдах. Эрленд хлопал в ладоши, когда они прыгали вверх-вниз. И младенец Иисус был невероятно красив, ростом с настоящего.

— Ты же не веришь в такие вертепы, — сказал Крюмме и шлепнул его сзади пониже дубленки.

— Немного верю. Сейчас. Но не дома.

Они успели съесть только салат из селедки с пивом и мороженое с красным вином, обсуждая шоколадные столы и то, кому они достанутся на съедение после Рождества.

— Бедным детям в Африке, — предположил Эрленд. — Подумай только, как бы они удивились, окажись перед таким столом.

— Или бедным детям в Дании.

— Эти бы не так удивились. Они наверняка видели фотографии в твоей газете. И, пожалуйста, разузнай насчет этого пиджака на спинке стула. Ведь это вполне может быть любовник Хенрика[3], подумай только, какой скандал! Потрясающе! Ты просто обязан разузнать! Когда ты вернешься?

— Как только ты помоешь свои сокровища.

— Я совсем про них забыл, — сказал Эрленд.

— Врешь. Не забыл. Ты только об этом и думаешь.

— Вовсе нет. Я вообще-то думал, что, может быть, можно украсить наш вертеп металлическими верблюдами.

Но, конечно, Крюмме был прав. Остаться одному перед стеклянным шкафчиком — вот все, о чем он думал.

Он закрыл за собой дверь и тщательно ее запер. Может, сначала заняться выпечкой, как, собственно, он и собирался накануне? Нет, сейчас не хочется пачкать руки в липком тесте, завтра у него будет предостаточно времени и на хлеб, и на песочный торт. Он выключил мобильный и включил беззвучный автоответчик на домашнем телефоне. Ручку на газовом камине он отвернул до отказа и некоторое время стоял и смотрел, как синие языки пламени вырываются из горелки и превращаются в желтый иллюзорный огненный занавес в камине. Когда он только приехал в Копенгаген, у него не было ни камина, ни печки и очень их не хватало. Он попросил друга снимать свой камин на видео в течение трех часов, и это видео включал по вечерам. Это было очень действенно, с треском, все как положено, казалось, тепло от экрана касалось его тела. Единственный недостаток был в том, что он не мог смотреть телевизор, пока горел камин. Лучше, конечно, было бы обзавестись настоящим камином, не газовым, раз уж он теперь живет в отдельной квартире, но противопожарная служба дома ему запретила. Однако он купил настоящие дрова и сложил их в корзину из блестящей стали слева от газового камина. Иллюзия была настолько полной, что кто-то из гостей однажды попытался вытряхнуть в камин пепельницу, в результате чего окурки попали в огнеупорное стекло и разлетелись во все стороны, окруженные бурей пепла.

Вид огня его успокаивал, расставлял все по местам. Пустая квартира вокруг, хороший день позади, Рождество впереди. Можно ли быть счастливее? И разве не обязан он устыдиться? Ведь есть бедные дети в Африке без шоколадного стола, эти войны, о которых Крюмме знал все и иногда обсуждал с ним. Нищета.

Он не хотел об этом думать, не желал знать об этом! Его всегда поражали люди, добровольно погружавшиеся в ужасные проблемы и видевшие смысл жизни в том, чтобы поведать другим, как плох этот мир. Становилось ли от этого кому-нибудь легче? Подавленные люди, выходящие на улицы с плакатами, исписанными какими-то призывами с кучей восклицательных знаков, неужели они верили, будто могут что-то изменить? Может, лучше бы им отправиться домой и зажечь детям свечки, испечь хлеб, спеть вместе с семьей песню и порадоваться? Вместо того чтобы быть злыми и возмущенными родителями, пичкающими детей тяжелой политкорректной литературой и требующими, чтобы дети разбирались в жизни, и таким образом подталкивающими их к наркомании как попытке убежать от политической агитации в собственном доме.

«Тебе не хватает способности понимать самых слабых», — говорил Крюмме и иногда злился на него за это. Однажды Крюмме назвал его поверхностным, но ему пришлось забрать эти слова назад после пяти дней молчания и отказа от любви. К тому же Крюмме не знал всего. Он не понимал. И это не было его виной. Какого черта он не выбросил этот проклятый вертеп вовремя?!

Нет, так не годится. Мысли отвлекают. Не надо думать. Эрленд должен быть чист, приступая к делу. Алкоголь, вероятно, может помочь. Дезинфицирующая мысли водка с лаймом, например. Он поставил «U2» и побрел на кухню. Оставаясь один в квартире, он каждый раз словно видел ее впервые. Предвкушение скорого легкого опьянения. Он любил эту кухню, безумно дорогую немецкую мебель с тяжелыми аккуратными дверцами, они открывались, будто дверцы «мерседеса». Он обожал шкафчик, полный баночек со специями, и неровное стекло, всегда светившееся неоново-зеленой дымкой изнутри, стойку для вина, отбрасывающую круглые, кроваво-красные тени, длинные столешницы, встроенную кофемолку, дизайнерские стулья вокруг маленького столика, на котором как раз помещалась пара раскрытых газет, две чашки кофе и круассаны с настоящим маслом и французским сыром бри. Кухня размером со среднестатистическую датскую гостиную. Роскошь. Роскошь! Почему многие считают, что этого надо стыдиться?

Проклятый рождественский вертеп. Может, стоит просто скинуть его с террасы? Заранее смириться с последующей за этим ссорой? Его раздражало собственное беспокойство, он ведь так стремился домой, и вот теперь… как это на него не похоже. Он поспешил смешать водку с лаймом в просторном бокале и слушал, как кусочки льда трещат, словно Южный Полюс от парникового эффекта. Вот об этом он тайно читал и не хотел признаваться Крюмме, насколько эта тема его занимает. Копенгаген был так близко к морю, почти как Венеция, что если наводнение перекинется через дамбу, весь город с его витринами в одночасье окажется под водой. Это, в отличие от голодающих детей, касалось его непосредственно. Об этом даже подумать было жутко. Он представлял себя по колено в воде, в некрасивых резиновых сапогах, с полной охапкой драгоценного имущества, которое нельзя мочить. Уж лучше перестать пользоваться красками на фреоне… Он достал подарок. Взял коктейль в левую руку и открыл крышку темной коробки. Боно в гостиной завопил, срывая голос, и вот — подарок лежал перед ним: кисточка из конского волоса со стеклянной ручкой, тряпочка для полировки, обернутая будто вокруг младенца, белые хлопковые перчатки, маленькая книжица с инструкциями по уходу и бархатный мешочек с отдельными отшлифованными кристаллами для украшения фигурок. Он подумал, что не будет использовать их по назначению. Нет, украшать он ими ничего не будет. Он оставит их в бархатном мешочке и будет вынимать и вертеть в руках, когда понадобится в полном безраздельном одиночестве увидеть солнечных зайчиков, разлетающихся от волшебного огня.

Бокал задрожал. Бессмысленно надевать перчатки и выпивать одновременно. Он взял соломинку и опустил ее в бокал, поставил его на стол, натянул перчатки и распахнул стеклянные дверцы, за которыми таились сокровища. Сто три фигурки из кристаллов Сваровски. Он задержал дыхание и прошептал какие-то ласковые слова, не разобрав толком, какие, и стал переставлять фигурки на обеденный стол. Крошечные, идеальные чудеса всего в несколько сантиметров высотой. Миниатюрные изображения всего на свете, начиная от лебедей и заканчивая пуантами. Их можно было изучать под лупой, что он проделывал неоднократно, и не найти ни малейшего изъяна. Они были волшебными, наполненные мечтами и устремлениями, и своей красотой сводили с ума. Владея ими, человек уже не боялся смерти, потому что однажды имел счастье обладать запредельным, видеть запредельное, он уже там побывал.

Раньше, работая с фигурками, он пользовался ужасными латексными перчатками, купленными в аптеке. А в фирме Сваровски — надо же! — приготовили специальный набор для своих коллекционеров, чтобы те могли чистить фигурки, не прибегая к безвкусным домашним способам. И — надо же! — Крюмме купил ему этот набор.

Вдруг ему непреодолимо захотелось курить, хотя он почти не курил. Эрленд понял, что тяга к сигарете возникла просто оттого, что он не мог курить в перчатках, смола оставила бы на них следы, как от масла. Он всегда хотел делать то, чего в данный момент не мог, ограничения доводили его до тошноты. Когда все фигурки стояли на столе, он снял перчатки и достал сигарету из хранившегося в баре портсигара. Затянулся до полуобморока и допил коктейль. Теперь надо все-таки помыть шкаф, разумеется, уже без белых хлопковых перчаток. Он не понимал, откуда берется пыль на стеклянных полках, ведь шкаф практически не пропускал воздуха. Но пыль была — светло-серая, мелкая, как порошок. Подсветка снизу и вверху шкафчика высвечивала малейшую частицу пыли и следы стиравшей ее замши. Он протер все пять стеклянных полок и сверху, и снизу, смешав между делом еще один коктейль и поменяв диск с «U2» на Шопена. Когда дело близилось к заключительной, декоративной фазе уборки, на него всегда снисходило торжественное настроение. Содержимое шкафчика каждый раз компоновалось по-новому. А сейчас было Рождество, и на верхнюю, главную, полку перебрались все рождественские фигурки.

Чтобы больше не возникало желания курить, он выкурил еще сигарету, потом только надел перчатки и заскользил взглядом по сокровищам на обеденном столе. Темно-синее зеркало он поставит на верхнюю полку справа. Так. Рядом с трехсантиметровой фигуркой упакованного рождественского подарка с бантиком. Сам подарок был сделан из массивного камня с четырьмя ограненными углами, которые направляли свет в центр куба. Хрустальный бантик сверху распространял свет вокруг себя и на зеркало. Он взял фигурку большим и указательным пальцами, осторожно почистил ее кисточкой и поставил на место. Потом почистил звездочки и разложил вокруг.

Дыхание перехватило. Он отошел на несколько шагов, разглядывая первые сокровища в обновленном шкафчике. К глазам подступили слезы. Он обожал коллекцию Сваровски так же, как многие любят детей и домашних животных, но, похоже, его любовь была сильней, чище и не встречала сопротивления. И это он только начал. Надо выложить еще несколько полок. Теперь он превратился в художника, хотя и не сам изготовил эти фигурки. Главное то, как искусство представлено! Даже Брамс и Шопен остались бы пустыми дураками, если бы не их интерпретаторы-музыканты, которые смогли творчески наполнить их ноты тоской. А повесь полотна Мунка в узкой типовой квартире без освещения, и это в колоссальной степени уменьшило бы силу их воздействия. Подумать только, как много людей считало, что красота предметов искусства возникает сама по себе! Они не догадывались, что за правильным расположением предметов должна скрываться глубокая любовь и понимание. Вот, например, современные художники, думающие, что все получается само собой, что все может быть подано на блюдечке с голубой каемочкой. Они, не моргнув, требуют у организаторов выставки стену в несколько сотен квадратных метров и чешут репу, если стена оказывается недостаточно широкой. Тупые молокососы. Как ножом по сердцу била его мысль о том, сколько фигурок от Сваровски было куплено в дорогих лавках при аэропортах наобум и попало к людям, их не ценящим. И вот, они стоят по всему миру на уродливых деревянных полках, одни, в темноте, рядом с простыми безделушками или с фотографией пошлой семейной сценки в безвкусной рамке, они стоят, крошечные, невидимые, запыленные, без всякой любви. Их не видно, когда они не среди своих. Крюмме когда-то давно завел с ним разговор об эпохе Просвещения, а он не запомнил ни слова, сказанного Крюмме, потому что во время всего разговора думал только о фигурках, оказавшихся по всему миру в руках у непросвещенных людей, которые не понимали, что фигурки надо подсвечивать через стеклянные полки.

Звери и птицы должны стоять отдельно, как обычно, а флакончики и посуда переедут на верхнюю полку. И четырехсантиметровая бутылка шампанского с двумя бокалами, каждый чуть больше сантиметра. И штопор: хрустальное чудо не больше половины ногтя на мизинце.

Он захотел еще выпить. И тут же отправился в туалет. По дороге в гостиную он заметил, что мигает лампочка на автоответчике. Наверняка, друзья хотят обсудить планы на Рождество, надо ли им нести что-нибудь с собой, торт, или выпивку, или музыку, и рассказать, с каким нетерпением они ждут праздника.

За столом соберется шестнадцать человек, настроение будет, как всегда, зашкаливать. По счастью, выпивка уже куплена и стоит в ящиках в спальне, но все равно еще многое надо было сделать. Крюмме выполнял грубую работу и готовил основное блюдо, а Эрленд занимался тонкостями. Украшение, десерт — все это требовало времени и возносило банальный прием пищи в высшие сферы. В морозилке у него было заготовлено множество формочек со льдом, и в каждой лежал листик мяты. Он использовал холодную кипяченую воду, потому что лед из нее получался чище, а кубики льда предназначались для аперитива — коктейля из сухого мартини. Поскольку к сухому мартини в принципе не полагается льда, чтобы удивить всех, Эрленд задумал приготовить коктейль — в каждый бокал добавлялось несколько капель голубого ликера «Кюрасао». Ледяной синий и немного зеленого. Может быть, еще чуть-чуть серебра, неожиданно подумал он. Что если обмотать ножку каждого бокала кусочком серебристой фольги? Обмотать без стыка, в стиле поп-арта? Он заглянул на кухню, оторвал кусочек фольги и обмотал им первую попавшуюся рядовую рюмку на ножке. Хотя рюмка была пуста, эффект получился идеальный. Еще один шаг на пути к удачному празднику. Он вдохнул полной грудью, зашел в гостиную, взял бокал в руки и стал смотреть на елку на террасе. Шел легкий снежок, вдалеке виднелись самолеты, идущие на посадку в аэропорт Каструп, мигающие красные и зеленые огни. Прогнозы обещали минусовую температуру, на что он слабо надеялся. Снег и Рождество неразлучны, но от этого города и от этой страны нельзя ожидать слишком многого. К тому же, весь остальной год он прекрасно обходился без снега. Только на Рождество должен быть снег. Необходимый компонент Рождества. Все прятавший и скрывавший, превращающий даже отсутствующее рождественское настроение в несущественную мелочь, снег должен быть символичным, правильным и важным сам по себе, хотя он — всего лишь замерзшая вода, как говорил Крюмме. Замерзшая звездочками, — поправлял его Эрленд. Ведь неслучайно вода замерзает симметричными звездочками, это потому что природа старается порадовать людей. Даже вода хочет казаться красивее простого шара и приобретает форму капли. Боже мой, Крюмме в пальто из «Матрицы», он ждет не дождется это увидеть, и как ему справляться со своим нетерпением еще пару дней?!

Он оборвал седьмой вальс Шопена на середине и поставил фортепианный концерт Моцарта, чтобы слегка усилить драматичность момента и еще сосредоточиться. Сейчас он начнет заполнять шкафчик. Все протирается и блестит в честь Рождества. Шкаф должен стать брызжущим рождественским фейерверком, созданным человеком в белых перчатках и счастьем, играющим в его крови. Он уже расставлял фигурки на полке со зверьми и птицами и собирался поставить на место единорога, когда тот выскользнул из перчаток и упал на пол. Вскрикнув, Эрленд опустился на корточки и поднял фигурку. Рог откололся, но все остальное не пострадало. Единорог был цел, но превратился в лошадь. Его волшебство осталось на паркете. Эрленд поднял крохотный спиральный рог и тут же отказался от мысли посадить его на каплю суперклея. Вышел бы обман. На глаза навернулись слезы. И почему из всех именно эта! Одна из первых фигурок, подаренных ему Крюмме. Он до сих пор помнит все, что Крюмме рассказывал о единороге, мифическом животном, символе девственности, которого можно было поймать, только когда он искал покоя и клал голову на лоно девственницы. А теперь он превратился в лошадь, жалкая замена единорогу, не символизирующая ничего кроме обыденной и банальной мужественности. В спальне у них тоже было полусюрреалистическое изображение единорога. Крюмме называл его волшебным животным.

Эрленд поставил разбитого единорога в самый конец полки, за другими зверьми. Рог он аккуратно положил рядом, не смог его выбросить, да и как возможно выкинуть такое? Вниз с террасы или в мусорное ведро — просто немыслимо.

Когда Крюмме вернулся домой, все было расставлено, и Эрленд спал на диване, не сняв перчаток. Крюмме осторожно стащил их, поочередно дергая за каждый пальчик. Сложил, собрал тряпочку, перчатки и щетку в коробочку, мельком с восхищением поглядел на шкафчик и не заметил особых перемен кроме, пожалуй, верхней полочки, где на синем зеркале были собраны рождественские звезды, купленные в основном им в подарок Эрленду. Он принес бутылку воды из холодильника, закрыл дверь в гостиную, прослушал сообщения на автоответчике и записал их. Звонили только приглашенные гости с вопросами, приносить ли торт или выпивку и сообщали, с каким нетерпением они ждут праздника. Он записал сообщения, чтобы Эрленд смог прослушать их завтра, ведь деталями праздника занимался он, и в его обязанности входило поддерживать дружеские связи.

Сам он был бы счастлив, живя в уединенности с этим большим ребенком, символом жизненной радости, не видясь ни с кем другим кроме коллег по работе, где он, к тому же, не был Крюмме. Он был Карлом Томсеном, главным редактором. Эрленд, узнав, что слово «крюмме» по-датски значит «крошка хлеба», пришел в восторг и дал это прозвище своему новому другу, что положило начало их любви, любви, которая никогда не закончится, иначе бы она закончилась уже давно. Теперь же он был уверен в себе, они были вдвоем. Он больше ничего не боялся.

Было поздно, он устал. Так ничего и не разузнал о пиджаке на спинке стула, придется сочинить какую-нибудь историю. Он помылся, погасил свет и потащил в спальню сонного Эрленда, рассказывающего о шахматах от Сваровски с хрустальными клетками, о которых он безумно мечтал, и которые Крюмме уже купил. Они обошлись почти в двенадцать тысяч крон[4], но зрелище неописуемого восторга, когда Эрленд будет распаковывать подарок, стоило каждой потраченной монетки. Он раздел Эрленда, накрыл его одеялом и лег рядом, тесно прижавшись носом к родному плечу, гладкому и теплому.

Наутро Эрленд проснулся около пяти. Тело ныло, будто во сне он таскал тяжести. Сквозь занавески проступал серый свет без намека на снег. Он прекрасно знал, как выглядит свет, проникающий в комнату, если на улице лежит снег. Потом он вспомнил, как притворился спящим, когда вернулся Крюмме, и как он завел этот разговор о шахматах в энный раз, чтобы избежать рассказа о единороге.

Он выбрался из-под одеял, прошелся по ледяному полу, поскольку сам приучил Крюмме спать, как норвежцы, с открытым окном, и вышел в теплый коридор.

Стеклянный шкафчик стоял без подсветки, он ее не включил. Зато елка на террасе горела.

Шел тихий дождь, лился прямо из стальных туч. Искусственный снег в корзинках лежал назло погоде. Эрленд голышом прошел через гостиную и через кухню в ванную. Он слышал, как ступни равномерно и ритмично стучат по полу. Паркет. Терракотовые плитки. Сланец. В ванной он остановился перед одним из зеркал, рассматривая лицо. Скоро уже старик. Через три месяца сорок. Что бы он делал, не повстречайся ему Крюмме?

Уже около тридцати и будучи одиноким, гей легко может превратиться в жалкого пафосного нытика, так что Эрленд уже очень давно мог стать геем-брюзгой. Как же ему повезло познакомиться с Крюмме, когда ему было только под тридцать. Но даже в компании с Крюмме мысль о сорокалетии его не грела. Настало время скрывать свой возраст. Но в то же время это значило, что ему придется распрощаться с пышным юбилеем, а он уже начал его планировать. Впрочем, можно ведь остановиться на сорока. Он погладил свой намечающийся животик. Он был мягким, как тесто. Кожа на плечах тоже начала обвисать. Можно ли еще верить постоянным комплиментам по поводу его формы? Почему любовь так зависит от многократно повторяемой лжи?

Он вернулся к дверям террасы и снова стал разглядывать елку, надо держать в голове это зрелище, а не всякие дурные предчувствия, Бог знает откуда взявшиеся. Но он не мог от них отделаться, они буквально одолевали его в это плоское безвременье между ночью и днем. Наверное, стоит поговорить об этом с Крюмме, может, даже разбудить его и попросить утешить, не объясняя причин. Но вместо этого Эрленд открыл дверь на террасу и ступил на мокрую ледяную плитку. Холод, коснувшийся его ступней, и дождь, капавший на плечи, разбудили его окончательно, приблизили его к твердой почве, реальности и радости. Крюмме подарит ему нового единорога, если он расскажет, но Эрленд не хочет. Он не знает почему, просто это кажется немыслимым. Он купит нового единорога сам, поставит его на место и забудет, как много тот для него значил, хотя картина в спальне будет постоянно напоминать о случившемся.

Не слышно ни одной сирены. Спящий город. Должна же быть хоть одна сирена, в это время суток люди мрут как мухи… Ютландский идиот боится заплесневеть, это уже даже не смешно. Внешний вид, от которого так зависят голубые, липосакции, подтяжки, вечный солярий, Эрленд готов был упасть в обморок от страха и облегчения, что он всего этого избежал. Внешность для голубых в этом городе значила все, а они с Крюмме довольствовались своим счастьем. Им даже не надо было менять обстановку по принципам фэн-шуя для геев и жить, словно в модной тюрьме; они покупали вещи и расставляли их по собственному желанию, и удивительным образом все очень хорошо сочеталось.

Так откуда же это беспокойство, ведь не оттого, что он неожиданно стал обладателем хрустальной лошади? Он хотел вернуть свою рождественскую радость! Это было невыносимо! Он ведь так привык быть счастливым! Был просто-напросто повернут на собственном счастье!

Он заскочил в комнату и закрыл дверь на террасу, зажег весь свет в гостиных, на кухне, надел халат и тапочки, дал пинка ящику с вертепом, проходя мимо него, закрыл двери, чтобы не мешать Крюмме, поставил рождественскую музыку и достал муку, дрожжи и миску. Дин Мартин страстно пел о Рудольфе, красноносом олене, а Эрленд насыпал в миску ржаную и пшеничную муку, соль с травами, чуточку гвоздики, подсолнечных семечек и немного семян льна. Дрожжи он размешал в теплой воде вместе с жженым сахаром, который придаст хлебу сочный терпковатый аромат. Надев латексные перчатки, он месил тесто, пока не вспотел, халат распахнулся от его усилий, и член весело болтался в такт движениям рук.

— О, радостное Рождество! — выкрикнул он в голос. Времени было почти шесть утра. А где-то на Земле был вечер и как раз время для шипучки. Он накрыл миску с тестом пленкой, содрал с себя перчатки и открыл ледяную бутылку шампанского. Джим Ривз запел «Jingle Bells». Эрленд не стал доставать бокал, а приставил горлышко ко рту и пил долго и жадно, пока углекислый газ не вырвался не вышиб из глаз слезы. Теперь полегчало, вот настоящее утро с золотом во рту! Он перерыл три шкафчика, пока не нашел формы для пирожных, потом смешал размягченное масло с мукой, добавил немного холодной воды, взбил тесто до однородной массы, как всегда пишут в рецептах. Потом дал тесту постоять в холодильнике, тоже как пишут. Он засмеялся. Постоять перед тем, как его нарежут на маленькие кусочки и размажут по формочкам. Он тщательно смазал формы маслом, каждую ложбинку и до самого верха. Ирза Китт запела «Святое Дитя», Эрленд тихонько подпел и приложился к горлышку бутылки. «Святое Дитя — это я», — подумал он. Может, покурить? Нет, это уже чересчур. И лучше не ходить в гостиную и не доставать маленький хрустальный рог, чтобы не давать себе повода опять утешаться шампанским. Здесь он печет пирожные и готовится к рождественскому празднику. И эта идея с фольгой вокруг ножки бокалов была просто гениальной! Когда время приблизилось к семи и хлеб был почти готов, он так чудовищно устал, что подумал, не разбудить ли Крюмме — путь следит за хлебом последнюю четверть часа. Он отбросил этот план, Крюмме надо выспаться, ему надо на работу, у него жесткий график, и он зарабатывает безумные деньги, он не художник, он просто такой, какой он есть, газетчик, занимающийся тяжелым трудом. Песочные пирожные, по счастью, сейчас печь не надо, они отправятся в духовку, только начиненные кусочками яблок и взбитыми белками, когда гости будут наслаждаться обедом. А сейчас они стояли на подносе в самом низу холодильника, тщательно уложенные в формочки. Бутылка почти опустела, город проснулся, и перед дверью, стоит ему выглянуть, будет лежать газета. Казалось, он своровал лишний день между вчера и сегодня, кусочек времени, наполненный рождественской радостью и выпечкой. Несмотря на придавившую его усталость, он был необычайно собой доволен. Крюмме поест свежеиспеченного хлеба на завтрак, Эрленд надеялся, что не останется-таки одиноким геем, доводящим себя до изнеможения гастрономическими изысками на рассвете. Он вынул хлеб из духовки, опустошил бутылку, прокрался в спальню и не успел опустить голову на подушку, как заснул.

Проснулся он оттого, что Крюмме стоял, склонившись над ним с телефоном в руке, в комнате было совсем светло.

— Эрленд, вставай. Ты проснулся?

— Не знаю.

Крюмме нащупал его левую руку, сомкнул его пальцы вокруг трубки и прошептал:

— Это норвежец. Говорит, что он твой брат. Я даже не знал, что у тебя есть брат.

* * *

В течение полутора суток, привыкая к мысли, что она не будет жить вечно, Тур вышагивал по двору и чувствовал, как сводит живот. Он слышал, как звонили воскресную службу в церкви. Для него колокола означали время завтрака и мало относились к Божьему завету. Синий декабрьский свет спускался на покрытые снегом склоны и черный фьорд, было ясно, даже виднелось несколько звезд. Впрочем, если бы шел снег, ему было бы все равно, ему нравилось сидеть за рулем трактора и оставлять за собой чистые белые линии с четкими краями с каждой стороны липовой аллеи. Деревья стояли черными воздетыми к небу руками, изящно посаженные на равном расстоянии друг от друга так давно, что уже трудно себе представить, что когда-то обитатели Несхова хотели изобразить роскошь и гостеприимство. Ему аллея казалась до боли помпезной и лживой, он бы с удовольствием спилил каждое чертово дерево, но решал здесь не он.

Он часами торчал в свинарнике, и теперь, как всегда, хотел поесть, прежде чем возвращаться туда. Одна свинья могла вот-вот опороситься. И тут он заметил, что занавески в комнате матери на втором этаже до сих пор задернуты.

Она обычно вставала, когда он шел в хлев в семь часов, чтобы успеть приготовить завтрак к его возвращению.

В сенях не пахло кофе. Кухня была пустой и холодной, когда он открыл дверь, однако он тут же ее затворил, чтобы не напустить еще больше холода. Старая дровяная плита не была растоплена, не слышно радио в дальнем конце кухонного стола под календарем. На столе не стоит подставок для яиц и нет чайных ложек как обычно по воскресеньям, нет кусочка сложенной туалетной бумаги рядом с отцовской тарелкой, поскольку он всегда пачкал желтком бороду. Кухня вдруг стала просто помещением, которого он словно бы раньше и не видел, горела одна только лампочка под вытяжкой, создавая маленький треугольник света над плитой, кастрюлями, кофейником и разделочным столом. Сердце его забилось чаще. Он беспомощно застыл посреди кухни, глядя на дровяную плиту и пытаясь как-то свести все воедино. Заливая водой старую гущу в кофейнике, отрезая хлеба и намазывая его маргарином, укладывая сверху сыр, он заметил, как трясутся руки. Сыр он аккуратно завернул в полиэтилен. Когда пакет был уже несколько раз перетянут шнурком, он снял еще резинку с гвоздя, на котором висел календарь, и нацепил на сверток и ее, и только потом убрал его в холодильник. Он ждал, пока сварится кофе, старался поменьше думать и слушал нарастающее гудение кофейника. Налил кофе в чашку, вынутую из шкафчика наобум, чашка была не его, почти неиспользованная, с розовым цветком, пропечатанным квадратиками. Гуща практически не оседала, кофе был весь в черных точках, но Тур все равно отхлебнул, надеясь, что гуща все-таки опустится.

Он почувствовал, как согревается рука на чашке. Съел бутерброд, стоя у стола и разглядывая в окне, как лазоревка клюет кусок шпика, перевязанного бечевкой и прикрепленного к нижней ветке дерева. Шпик висел уже давно. Он раскачивался на ветру, а лазоревка подлетала то сверху, то снизу и клевала его с привычной для маленьких птичек большой скоростью. Прямо над ней крепился кусок доски. Туда приземлились три воробья и точили клювы. Потом дощечка опустела. Он прислушался к звукам со второго этажа, но там было тихо. Уличный термометр на кухонном окне показывал минус девять.

Вчера было плюс два. Дедушка Таллак вел погодный дневник шестьдесят лет, он обычно сидел за кухонным столом по вечерам и записывал, а потом устраивал викторины — кто вспомнит, какая была погода тогда-то, — или громко декламировал свои записи военных лет о том, какие настали жаркие вёсны и лета после того, как прогнали немецкую сволочь из страны. Тур хотел продолжить записи после смерти дедушки, но с его уходом куда-то делась и вся мальчишеская радость от этой, в общем-то, ненужной информации. А теперь уже поздно заводить погодный дневник. Впрочем, Тур уже много лет думает о том, что уже слишком поздно делать. И сейчас в голове мысли о погоде смешались с мыслями о занавесках в маминой комнате, мама ведь не может узнать погоду, если занавески все еще задернуты.

Он запил бутерброд кофе, тот был горьким и терпким, как запах кипящей смолы. Как непохоже на воскресенье. Стоять так на кухне, впихивать в себя случайную еду и слышать вдали звон колоколов. Он сполоснул чашку и на негнущихся ногах подошел к рождественскому светильнику на подоконнике и повернул выключатель на центральной, самой высокой свечке. Светильник никогда не оставляли на ночь, чтобы дурацкое украшение случайно не загорелось; смешно, что оно вообще тут стояло, скорее для соседей, создавая иллюзию рождественского настроения на хуторе.

С зажженным светильником день показался вполне приемлемым. Вчера с матерью все было в порядке. Жаловалась только немного на головную боль и на привычную боль в коленках, из-за которой она никак не хотела идти к врачу. Он опять вышел на двор, остановился и долго смотрел на занавески. Они висели прямые, неподвижные, синие. Занавески в комнате отца тоже были задернуты, но это никого не тревожило. Было совершенно неинтересно, чем этот человек вообще занимается; правда, Тур предпочитал следить, где тот находится, чтобы не разыскивать его слишком подолгу. Совместное застолье с отцом выливалось в долгую ругань. «Он же должен что-то есть», — говорила мать. Неужели должен? А если просто перестать на него накрывать, может, он вовсе исчезнет.

Окно в ее комнате тоже было закрыто, обычно она держала его открытым, любила свежий воздух. Закрыла, потому что мерзла? Она обычно и не мерзла, говорила, что жители Трёнделага не мерзнут, во всяком случае, незаконнорожденные девчонки из южных деревень. Подняться к ней, что ли? Зайти в ее комнату, открыть дверь. А можно? Надо сначала проведать свинью. Сару. Это ее первый опорос…

Вертолет «скорой помощи» низко летел, кренясь над фьордом. Он порадовался новому звуку вместо надоевших колоколов. Однако, заметив, что вертолет направляется к хутору, слегка забеспокоился. Может, это знак? Нет, чушь собачья, надо взять себя в руки. Подумаешь, занавески задернуты, а кухня не наполнена запахом кофе и звуками радио, и подставок для яиц нет на столе. Хватит мрачных мыслей. Пусть ей уже восемьдесят, но она здорова и подвижна, как всегда, наверняка просто немного простудилась. Тур резко и решительно отвернулся от окон, шерстяной носок заскользил в деревянном башмаке, и он споткнулся, чуть не полетев носом в землю. В животе тепло защекотало от адреналина.

— Черт! — выругался он и услышал собственный запыхавшийся хриплый голос.

Вертолет приближался, и барабанящий звук превратился в грохот, низко стелящийся над мхами. Больница располагалась по другую сторону горы. Звук был слишком громкий, слишком внезапный. Вертолет висел светящимся шаром под нечетким контуром тарелки вращающихся лопастей. Кто-то больной находился внутри за металлическими стенками, среди этого грохота, наверное, там внутри раздавались плач и жалобы, протягивались пластиковые шланги, надевались кислородные маски, как он видел по телевизору. Он ясно представил себе эту картину, как следует прикрывая за собой дверь и вдыхая знакомый острый запах свинарника. Теперь осталось только забыть все, что было снаружи. Он силился забыть, хотя обычно это происходило автоматически, без напряжения. Он кивнул сам себе несколько раз, она всего лишь простужена, конечно, ей надо полежать немного, пока она не выздоровеет, и больше тут думать не о чем, здесь его должны занимать другие мысли.

Он зашел в раздевалку, скинул деревянные башмаки и, надев комбинезон, сунул ноги в резиновые сапоги. Мысли все еще блуждали, но оставались по эту сторону двери, где все запахи и звуки принадлежали ему одному. Здесь происходило самое главное, и они вместе со скотиной заставляли время двигаться вперед. Он только что прочел в журнале, что какому-то крестьянину запретили строить свинарник, потому что запах-де раздражал соседа. Сосед выращивал фрукты и боялся, что плоды провоняют свинарником. Опасался, что свиновод измажет все вокруг навозом и испортит его яблоневую идиллию. Тур понимал этого соседа. Запах яблок принципиально отличался от запаха свинарника. Хотя лично он ежедневно, только проснувшись, с нетерпением предвкушал этот теплый запах. Запахи ему нравились, запахи всегда значили больше, чем вкус во рту. Он хотел запереться в запахе свинарника, остаться в нем и чувствовать себя важным, единственным человеком в жизни животных, которых и он, в свою очередь, очень уважал.

Про коров он не забыл. Но с легкостью переключился с разведения коров на свиней, когда пять лет назад семья решила продать молочную ферму. В сельскохозяйственном журнале мать прочла о разведении свиней, постепенно начала читать все, что ей попадалось на эту тему, и понемногу убедила Тура, что это легче. Она напомнила ему, что он остался один, она уже больше ему не помощница, а свиньи для крестьянина-одиночки лучше. Кроме того, его сильно смущало, что молочная монополия легко играла судьбами крестьян и решала, сколько их коровы должны давать литров молока. И в этом они с матерью сходились. Бессмысленно и обидно платить штрафы за большие удои, будто бы молоко лилось из коров по чьей-то злой воле.

А теперь он гордился собой.

Насколько элегантно он справился с переходом, превратившись в настоящего свинопаса, хотя эту сказку он любил еще задолго до того, как начал разводить свиней. На деньги, полученные от продажи молочной квоты, они перестроили хлев, купили старый пикап и скотину. Скучал ли он по коровам? Да, и сильно скучал, но не настолько, чтобы хотеть их вернуть. Например, держа коров, надо было возиться с кормами утром и вечером. Залезать в силосную башню и выправлять крюк, доставать цеп, вбивать крючья в плотно сжатую массу травы, все это поднимать и снова вылезать наружу, направлять веревку вдоль рельса и тянуть сквозь отверстие в полу, где двумя этажами ниже ждал распределитель. Утром и вечером, летом и зимой, хотя летом, когда коровы выпасались на лугах, он пропускал утреннюю кормежку, так они только набирались сил перед дойкой.

В ледяной холод или удушающую жару. В кромешную темень или яркое солнце, ложащееся полосами сквозь окошки. Утром и вечером, каждый божий день, как в будни, так и в выходные, в День Конституции и на Рождество, скотину надо было кормить, независимо от того, что происходило на планете, независимо от того, были ли силы у их хозяина, их надо было кормить. Они стояли в хлеву и ждали. Коровы с неизбывным доверием ждали этого груза, который плюхался сквозь отверстие в потолке в распределитель, куда стоящие ближе всего коровы тянули шеи и первыми набивали полный рот травой. Потом надо было подметать пол наверху. Потом спускаться в хлев и раскладывать корм по местам, проходить мимо глазеющих голов, тянущихся за едой. Конечно, сильно облегчал работу тот самый распределитель, которым он очень гордился, еще будучи совсем молодым крестьянином, но уже имея большой опыт походов с тележкой, нагруженной кормом, из силосной башни… Поначалу, после забоя молочных коров, отвезенных за всего одну печальную ездку на бойню, расставание с тяжким кормлением было его главным утешением. Свиньям нужны только комбикорма и опилки, чтобы возиться в них, и чуть-чуть торфа по утрам и вечерам. Силосная башня опустела. Он бы с удовольствием сдал ее в аренду кому-нибудь из соседей, дал возможность другим воспользоваться лишними мощностями и заработал несколько крон, но мать не хотела с этим связываться.

Еще он не скучал по дойке. Не по самому процессу, не по тому, как парное молоко струилось от каждой коровы вдоль пластиковых трубок, а по уборке и мытью. Пустые хлопоты. На фирме «Тине», принимавшей молоко, наверняка сидели и вручную считали каждую бактерию, как он себе это представлял. «Ага. Крестьянин с хутора Несхов сегодня недостаточно поработал тряпкой. Ага. У крестьянина с хутора Несхов корова с маститом, он думал нас надуть, потому что ее уже вылечили антибиотиками…»

Он понимал, что люди хотят получать чистое молоко, он сам думал об этом, вскрывая пакет. Но эти господа прижимали и нажимали. Он терпеть не мог мыть вымя, никогда. В нем засело, что это — бабская работа, хотя он мыл вымя с детства, помогая матери, и узнал, что пятый сосок, который есть у некоторых коров и который не дает молока, называется Мариин сосок. Мать не знала почему, ничего ему не объяснила. В классе у него была девочка Мария, и он тайком ее часто разглядывал, будто бы она могла ему что-то объяснить.

Но все-таки по многому он скучал. По тому, как он приходил в коровник так же, как теперь приходил к свиньям. По коровьему запаху и звукам. По гортанному реву молодых бычков, по нетерпеливому пронзительному мычанью, по теплым ртам телят, жадно и доверчиво присасывавшихся к его пальцам. И глаза взрослых коров — ему так нравилось, как они его встречали, широко раскрытые, карие, блестящие, под челкой. Морды были теплые и упругие, он всегда обходил всех коров и гладил их после дойки и перед уборкой. Он всегда хотел дать им что-нибудь взамен, так много тепла он получал от коров. Они не знали другой жизни и с легкостью выдавали этот глупый избыток, хотя он вовсе не считал коров глупыми. Случалось, что летом на выпасе коровы шли к телятам, чтобы найти своих. Коровы до полусмерти боялись электрического заграждения, но все равно ломились через него, пробивали дорогу, и проволока рвалась. Его поражало, как коровы забывают про страх, их материнский инстинкт настолько силен, что они готовы идти сквозь огонь и воду. Была ли способна на нечто подобное его собственная мать, если бы в детстве их кто-нибудь попробовал разлучить? Да, пожалуй, она просто никогда не оказывалась в такой ситуации. А теперь он с ней, все время. А когда он думал о коровах… Многие могут возразить, что инстинкты — это еще не чувства, но все же. Его это трогало до глубины души, хотя ему приходилось потом долго мучиться, восстанавливая заграждение. Такое целенаправленное бесстрашие его восхищало, поэтому он не мог думать о коровах как о воплощенной глупости.

Кстати, он еще скучал по летнему выпасу. По большим гладким телам, так безмятежно погруженным в самих себя. По маленьким длинноногим шершавым телятам, по квадратным блестящим телкам, по ртам и языкам, проходящимся по траве на горке, по коровьим задам, размахивающим хвостом в вечном стремлении отогнать мух, по медленным переходам к более зеленой и длинной траве.

Теперь он больше не заходит в коровники. В гости к соседям он не заглядывает, не знает никого настолько хорошо, чтобы зайти поговорить и посмотреть. С каким удовольствием он бы прошелся вдоль двух рядов коровьих голов, подтолкнул бы им немного силоса, посмотрел бы, как они жуют и топчутся, как пьют, перекладывая язык из одного угла рта в другой, как они прислоняются друг к другу головами, чтобы немного пободаться или просто почувствовать близость другого создания. Он бы их потрогал и поговорил с ними. Этого он очень хотел.

Но только не ухода за коровами.

Свиньи очень отличались от коров. Свиньи умны совсем по-другому, надо признаться. Некоторые свиньи умнее других. Но глупых нет совсем. Ни одной. Он полюбил этих животных, во всем не похожих на коров. И не было никакого противоречия в том, что потом их забивали. В старые времена на дворе всегда держали свинью, которую забивали к Рождеству. Но мать рассказывала, как кто-то из соседей выменял свою свинью, потому что у них была только одна, которую все слишком любили. И чтобы не есть ее, они устроили соревнование по откармливанию свиньи, чтобы соседи, которым они ее отдадут, потом не говорили, что у них на хуторе плохо с едой. Последние недели перед тем, как пришли со скотобойни, свинью откармливали овсянкой и прочими вкусностями.

В те времена свиньи должны были быть с жирком. Теперь все покупатели хотят только мяса и требуют свиней-бодибилдеров. Процент мяса точно замеряется на скотобойне. И если он слишком низок, цена опускается до уровня моря.

Он зашел в свинарник и направился к Саре. Секунду он простоял по стойке смирно, вытянув руки по швам, с растущим чувством прорывающегося наружу плача в горле. Все опилки были в крови. Три живых поросенка барахтались за спиной матери, пытаясь встать на ноги, четыре мертвых поросенка лежали перед ней, у троих распороты животы, у четвертого — шея. Из ран сочилась кровь. Еще один поросенок как раз выходил. Тур отбежал назад, выключил свет и схватил лопату. Свинья была смертельно опасна. Страх превратил ее в хищника, который не примет его помощь, подойти к ней невозможно, несмотря на то, что она его прекрасно знает. В полутьме он подгреб живых поросят к себе лопатой и положил их в ящик, проделать все надо было молниеносно и вместе с тем очень осторожно, чтобы их не повредить. С новым поросенком он поступил так же, потом включил над визжащей кучкой новорожденных обогреватель. При выключенном свете свинья меньше боялась — меньше движений видно, меньше угроз.

Мертвых поросят он тоже подгреб к себе и швырнул в коридор. Свинья зашевелилась, захрюкала.

— Ну, ну, молодец, Сара. Успокойся. Ну, ну… Ты такая молодец.

Еще один поросенок выскользнул, тонкие ножки выпутались из пузыря, он раскрыл и снова закрыл рот, заморгал глазами на красный свет обогревателя. Тур взял его и положил к остальным. Подождал немного, но свинья закончила. Пять живых поросят. А могло быть девять, хорошо для первого опороса.

Могло быть девять, приди он пораньше, а не стой посреди двора, глазея на занавески. И не пролети этот вертолет, чуть не снесший крышу.

Сара тяжело дышала, круглые глазки светились чем-то, что можно было бы назвать смятением, будь это глаза человека. Но Тур все равно назвал это смятением. И, может быть, еще беспомощностью. Будто в ней поселилось нечто новое и чужое, чего она сама не понимала. Это ведь был ее первый помет. Она всегда отличалась некоторой нервозностью, надо было следовать первому чувству — не вязать ее. Но она была такой красивой с идеальными очертаниями. Держась на хорошем расстоянии от огромной головы, он наклонился и сильно потер свиное вымя, несколько раз, вперед и назад, как он часто делал в последние дни, чтобы запустить выделение молока, напомнить телу о его инстинктах, о том, чем свинья должна сейчас заняться. Он не отводил взгляда от ее головы и слушал издаваемые ей звуки, все его чувства были начеку, пока он тер вымя. Через некоторое время он повернулся спиной и встретился взглядом со свиньей в соседнем отсеке, она лежала и стонала. Ее глаза блестели в полутьме. Ее звали Сири, и он прошептал ее имя:

— Сири… Ох, Сири. Полежи. Все пройдет.

Сири была самой умной из девяти родящих сейчас свиней. Она носила свой третий помет. Он многому ее научил с помощью вкусностей и ласковых слов. Она подняла морду ему навстречу, пятачком кверху.

— Да. Четыре мертвых поросенка. У тебя было бы лучше, Сири. Если бы вертолет не сел нам на крышу. Ты — молодец. И красивая. Да. Красивая и умная. А теперь я их заберу. Нам не надо, чтобы они здесь лежали.

Он взял пустой ящик для поросят и положил в него четыре трупика. Идеальные поросята, розовые до блеска, чистые, с крошечными ноздрями. Проклятье, надо было все-таки продолжать возиться с молочными коровами и не разводить свиней. Лучше уж мыть вымя и таскать силос, чем рано или поздно пережить нечто подобное. Нечто настолько ужасное.

Вялые окровавленные поросята казались почти невесомыми.

Он выпрямился и взглянул на Сару. Она стояла посреди опустевшего загона с опущенной головой и дрожащими ушами, с кровью вокруг рта и чуть ниже — на шее. Подумать только, она была так полна исполненной страха любви, так ждала, что кто-нибудь примет ее поросят, что сделала всю работу сама.

— Ты испугалась. Я тоже. Из-за этих вертолетов я подумал, что война началась.

Он поспешил выйти с трупиками, принес метлу и, наклонившись над загоном, подмел окровавленные опилки. Потом набрал чистых и рассыпал их по загону. Они впитают в себя влагу и запах. Он опустил руку в ящик для поросят, который соорудил сам из тары из-под динамита. Тепла было достаточно, хотя оно шло только сверху. Денег на пол с подогревом у него не было. Перестройка хлева заключалась главным образом в том, что были убраны опоры и выстроены загоны.

Новорожденные поросята тесно прижались друг к другу и с тихими, жалкими писками искали соски. Надо их покормить. И заставить свинью в этом поучаствовать. Но он не мог позвонить ветеринару, никто не должен сюда приезжать, раз за пределами свинарника все не так и даже нельзя напоить ветеринара кофе на кухне.

Он отнес мешок с кормом в мойку и кинул его в угол. Кровь уже успела просочиться через бумагу на дне мешка. Он сполоснул сапоги под холодной водой, надел деревянные башмаки, но комбинезона не снял. Если мать спустится и заметит, что он вошел в дом в рабочей одежде, он может вообще ничего не отвечать или сказать, что поросята поранились и надо взять дезинфицирующее средство.

Небо с юга просветлело. Занавески были по-прежнему задернуты. Он зашел в дом и тут же услышал кашель отца в коридоре наверху, его шаги приближались к лестнице. Кашель звучал как обычно, лихорадочно и неуверенно, так он предупреждал о своем появлении. Тур зашел на кухню, она была пуста, но теперь он был к этому готов. Он заглянул на нижнюю полку шкафчика с едой, где надеялся найти остатки чего-нибудь спиртного, пошарил рукой среди ваз и чайников, перетрогал горлышки нескольких бутылок, пытаясь понять, не осталось ли в них чего. Мать никогда не выкидывала пустых бутылок, хранила их для домашних соков. Она вообще не выбрасывала упаковку, которую можно было еще использовать, шкафы были набиты стаканчиками из-под сметаны, пластиковыми коробочками, вымытыми консервными банками, выложенными фольгой и перевязанными шерстяной ниткой, чтобы пересаживать в них комнатные цветы.

Наконец, что-то нашлось. Он вынул полупустую бутылку шерри с заметным осадком на дне. Пробка сидела прочно, а вокруг горлышка скопился желтый липкий сахар. Он понюхал содержимое, проверил, действительно ли это шерри, однажды он уже нашел в шкафу бутылку из-под ликера с машинным маслом внутри. Он подержал горлышко секунду под горячей водой, снова повернул пробку, она вынулась, и по кухне разлился сильный пряный запах шерри, чуть не сбивший его с ног. На секунду он прикрыл глаза и почувствовал вкус шерри в горле. Слюна заполнила рот, а сзади открылась дверь. Он вставил пробку в горлышко и, развернувшись, направился к двери. Даже сквозь собственное амбре свинарника он уловил запах отца: немытое тело, жесткие волосы, сладковато пахнет изо рта.

Он даже не стал прятать бутылку.

— Твоя мать, — сказал отец и отошел в сторону.

— Что?

Тур замер на секунду, не глядя на отца.

— Она лежит, — сказал тот.

— А ты… слышал ее?

— Да. Слышал, как она покашливала.

Сара все еще сидела на заднице, кровь и послед вытекли и приклеились к ее ляжкам. К мокрому телу прилипли соломинки. Уши повисли, но взгляд был тот же, грустный, беспомощный. Она казалась уставшей и потерянной. Вдруг он почувствовал невероятное сострадание к ее материнскому поражению.

— Твоим поросятам надо поесть, а тебе успокоиться и лечь, — прошептал он.

Он принес немного комбикорма и залил его шерри, размешал все пальцами и протянул ей в загон. Она понюхала, потом начала есть, сперва медленно, потом быстрее.

— Ну вот, хорошо. Хорошо, да. Теперь успокойся, ты должна успокоиться, все пройдет, у тебя чудесные дети, понимаешь, чудесные дети, успокойся. Но больше детей у тебя не будет, нет, пожалуй, не будет…

Он поспешил к поросятам, а тем временем взгляд свиньи затуманился, и она задышала глубоко и немного сбивчиво. В нагрудном кармане у Тура были наготове щипчики. Он поднял первого поросенка, крепко зажал его коленями, раскрыл рот и ловко вырвал восемь черных зубов. Они были острыми, как иголки, и не вызывало сомнений, что Сара не согласится на такую пытку, даже выпив целую бутылку крепленого. Он положил поросенка обратно, поднял следующего из ящика и проделал с ним такую же процедуру. По счастью, хряк был только один — Тур сэкономит несколько крон на кастрации.

Он наклонился и начал снова тереть вымя Сары, она стала укладываться, потерянно и бессознательно повернулась на бок, и тем не менее, после того как шерри притупил страх, инстинкты вырвались наружу.

Он приложил к ней поросят. Сара лежала и смотрела прямо перед собой, не поднимая головы. Сосков в любом случае хватало, у нее оставалось еще девять свободных. Поросята барахтались, первые дни между ними всегда возникала возня, пока они не установят иерархию, и каждый не получит свои определенные соски, на которые другие не должны покушаться.

— Вот, все на месте, — сказал он, молоко потекло, и десять суетливых секунд поросята сосали, как им и положено, дольше десяти секунд молоко не шло. Он выдохнул, хотя не осознавал, что задерживал дыхание с тех самых пор, как она перевернулась на бок, как предписано. Он положил поросят обратно в ящик, пока они не начали копошиться вокруг ее головы. Он еще посмотрит, как выйдет в следующий раз, будут ли инстинкты работать в нужном направлении. Новорожденным поросятам еда нужна каждый час, и если ему всякий раз придется соблюдать массу предосторожностей, жизнь превратится в ад. Да и шерри больше нет.

Он надеялся, что у воздушной «скорой помощи» сегодня не будет новых вызовов — по крайней мере, в этом районе. Если свинья спокойно переживет первые часы, не нападая снова на потомство, малыши выживут. Свиней пересчитывали первого января, о том, чтобы отправить только что родившую свинью на убой, и речи не было.

Как благословенно зрелище дремлющих под красным теплым светом поросят! Широким шагом Тур вышел в коридор, поднял пустую бутылку и заткнул ее пробкой, вынутой из нагрудного кармана.

В свинарнике все успокоилось, звуки, запахи и движения создавали слаженную предсказуемость, покой охватил его на несколько легко доставшихся благодаря спиртному секунд.

Он зашел к Сири. Она лежала и хрюкала как-то вопросительно с легким бульканьем, как обычно, когда он садился перед ней на корточки. Он начал чесать упругую грудину, как странно было привыкать к этим животным… Мягкие коровы, а теперь вот голая кожа с блестящей белой щетиной.

— Не взял тебе ничего вкусненького. Много других дел.

Она ткнулась мордой в карманы комбинезона. Но у него в руках все еще была бутылка, он вытащил пробку и дал ей понюхать.

— Шерри. Тебе этого не надо.

Плоский и мокрый пятачок был размером с блюдце. Она покрутила им, понюхала и захотела съесть пробку.

Он улыбнулся и пробки не дал:

— Нет. Нечего ей делать в твоем животе. Лучше я в следующий раз захвачу тебе что-нибудь аппетитное. А теперь мне пора. Мне надо в дом, выяснить что к чему.

Ее тело горой высилось рядом с ним, и бока становились все круче. Если бы он только мог остаться здесь. Обнять ее. Почувствовать жизнь в ее животе. Через пару дней ее очередь. Она уже начала собирать опилки в кучку. Когда свиньи могут свободно ходить по загону и делать что захотят, в них просыпаются инстинкты. Он всегда сыпал побольше опилок перед опоросом, и свиньи старательно складывали кучки. Это его поражало и впечатляло. Кучка была выше всего там, куда они клали хвост. Он думал, так легче избавиться от нечистот. Ведь речь шла о выживании, о жизнеспособном потомстве. Во второй раз у Сири родилось пятнадцать поросят, и все выжили. Такая вот она умница. Он оттолкнул ее пятачок от карманов, выбрав одновременно несколько соломинок из ее ноздри. Она была еще не очень беспокойной — сегодня, скорее всего, не родит. Непосредственно перед появлением поросят они ужасно активно опорожняли пузырь, чего с ней еще не случилось. Обычно в загоне становилось так мокро, что ему приходилось прибираться и приносить сухие опилки. Разводить свиней — это тебе не тупая работа в промежутке между утренними и вечерними новостями. Он поставлял двести голов в год, делал один всю работу в свинарнике, и поэтому не переставал думать о своих свинках сутками напролет. К тому же, им всегда должно быть хорошо, даже еще лучше. С глубоким отвращением он читал о крестьянах, которые запускали работу в свинарнике. Ему было наплевать на их жалобы на перенапряжение, депрессию и прочую чушь, он ненавидел выражение «личная трагедия» — им надо почаще входить в свинарник к своим животным, поэтому пусть все нервные срывы случаются между полуночью и семью часами утра.

Однако ему самому предстояло ненадолго отвлечься от своих свинок, он был просто обязан. Тур прислонил голову к стальной трубе и закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Сири. Он проголодался, его подташнивало, он хотел съесть вареное яйцо, срезать верхушку и послушать мессу на «Радио-Один» на полную громкость, как обычно делали они с матерью, чтобы не чувствовать так остро нехватку общения, пока отец тер свою бороду туалетной бумагой. Но что угодно лучше, чем эти задернутые занавески.

Когда он заходил к ней в последний раз? Наверное, когда у них еще были коровы и в ее комнате случилось замыкание из-за лампочки, и приезжал электрик проверить проводку. Большая кровать, одеяло, сверху темное покрывало, подушка, выглядывающая из-под него, смятая за много ночей, маленький ночной столик с подносом в шашечку, и пустой очечник, и стакан с водой, где, очевидно, лежала вставная челюсть, комод со скатертью и подсвечником, над ним — зеркало. Электрик звякал инструментами и каким-то измерительным прибором, а сам Тур сидел, вел пустой разговор и впитывал в себя каждую деталь этой комнаты, в которой он не был с раннего детства. Платяной шкаф с крошечным латунным ключиком. Полон платьев и передников, на которых он знал каждый узор. А вот ящики комода, что там лежит в них? Вероятно, белье, он ведь видел ее трусы на бельевой веревке — просторные и белые. Еще он видел, как она вдевает в них новую резинку, по вечерам на кухне, слышал ее жалобы на то, как быстро теперь изнашивается резинка после всего пары стирок. Она обычно крепила резинку английской булавкой и тянула ее внутри всего шва на талии.

Половик из лоскутков, он был готов его увидеть. Кажется, в красно-серую полоску.

Наверху ничто не должно было его удивить. Она вообще когда-нибудь болела? Он открыл глаза и задумался. Сири все ерзала и толкалась.

— У меня ничего нет. Успокойся.

Нет. Простужалась, но не болела. Он читал в какой-то газете, что многодетные матери болеют реже одиноких женщин. Надо так надо. И хотя у матери больше не было маленьких детей, чувство долга осталось. Она умела собраться, не раскисать. Мать никогда не ложилась, когда простужалась. Она всегда ковыляла, прикрыв нос платком, готовила картошку, чистила рыбу, варила варенье, гладила полотенца, мыла полы, убирала со стола, споласкивала кофейник, ходила по всему дому, несмотря на насморк. Она никогда не ложилась. Однажды она подхватила какую-то кишечную инфекцию, но тогда она пряталась в ванной, в постель все равно не ложилась. Они с отцом несколько дней пользовались старым уличным туалетом и мылись на кухне. Разве что, когда умер дедушка Таллак, она заперлась в своей спальне на два дня, но с тех пор прошло уже двадцать лет.

Тур поднялся. Сири проводила его взглядом.

Он наклонился к ней и потянул за ухо. Сара громко храпела в соседнем загоне. Новорожденных поросят скоро опять надо будет кормить, пора пойти в дом и подняться на второй этаж.

Отец сидел за кухонным столом. Когда Тур зашел, он смотрел в окно. Перед ним стояла чашка кофе, а еды не было. Он был даже не в состоянии отрезать себе кусок хлеба, как нормальные люди, он бы помер с голоду, если бы его никто не кормил. И печку он не затопил, просто сидел, смотрел и ждал. Тур опустился на корточки перед дровяной плитой, открыл дверцу. Все было готово. Мать положила растопку с вечера — щепу и кору, пустой рулон от туалетной бумаги и скомканную газету внизу. Наверху крест-накрест лежали два больших полена. Вид аккуратно сложенной кучки бумаги и веток вызвал у Тура приступ ярости, но он удержался, не встал, даже не повернул лица к столу, ничего не сказал, просто спрятался за привычными мыслями о том, что хорошо бы положить руки на грязное дряблое горло да и сдавить его. Он бы в любой момент смог дотронуться до отцовой шеи, если бы за этим последовало освобождение. Или придушить подушкой ночью. Тогда даже не надо будет его касаться. Он знал, как встанет вплотную у изголовья рядом со стеной, чтобы руки отца до него не дотянулись. Тур поднес спичку к растопке, закрыл дверцу и полностью открыл вьюшку. Потом налил кофе в чистую чашку. Вылилось слишком много гущи, кофейник был почти пуст, из него даже пар не шел, но и так сойдет, ему просто надо держать что-то в руках.

В комнате слабо пахло телом и дыханием, знакомые запахи.

Холод стоял ледяной.

— Я открою занавески, — сказал Тур и поставил чашку на комод. — Я принес тебе кофе.

Свет с улицы был слишком слабым, никчемным, он просочился в комнату серой кашицей и осел у него в горле.

— Мама… — он подошел поближе. — Хочешь кофе?

— Как-то странно сегодня.

— Позвонить врачу?

— Чепуха.

— На улице минус девять. Ясно.

Она не отвечала. Он включил ночник над ее кроватью, отвернув немного от ее лица, чтобы свет не резал глаза.

Из-под одеяла с покрывалом торчала одна голова, руки были спрятаны. Глаза закрыты. Он не припоминал, чтобы хоть раз видел ее такой, в кровати. Странно. Она вдруг показалась такой маленькой. Седые волосы зачесаны в узел на затылке, она всегда их перевязывала ленточкой с красными полосками или однотонной темнозеленой. Волосы были такими тонкими, что просвечивала кожа головы, она была блестящей, желтоватой.

— У тебя… температура?

Он никогда не задавал матери этого вопроса, наоборот, так спрашивала всегда она, когда он в детстве болел свинкой и краснухой. Тогда он не знал, как ответить, это ведь она должна была поставить ему градусник в попу, предварительно смазав его вазелином, и узнать температуру. Если она говорила, что градусник показывает тридцать семь и пять, он отвечал: «Да, небольшая». Но заранее понять, есть ли температура, было невозможно. Просто жизнь менялась, и он ее сразу же принимал, забывая, как живут без температуры. В детстве он любил болеть, а став взрослым, едва ли болел вообще, но помнил, каким все вокруг становилось свободным и равнодушным и как приходили сны, даже с открытыми глазами.

Она открыла глаза. Встретилась с ним взглядом. К своему невероятному облегчению он не обнаружил в них ни болезни, ни страха перед болезнью, ни боли. Температуры тоже не было, иначе глаза бы блестели, он знал это по опыту ухода за скотиной. Ее взгляд был обычным, может быть, немного вопросительным, удивленным. Она снова закрыла глаза. Не двигалась. Шевелились только синие веки, покрытые сосудами, ему захотелось ее встряхнуть. Но он не мог до нее дотронуться, погладить ее по щеке хотя бы для собственного успокоения.

— У тебя ничего не болит?

— Нет, — ответила она, как он и ожидал. Но ему не понравился ее голос, определенно не понравился, в нем было что-то плоское, воздушное.

— Ты не хочешь… Не хочешь встать, мама?

— Нет. Попозже, наверное. Я устала.

— Грипп у тебя, может быть?

Она не ответила, не открыла глаза, он поставил чашку на ночной столик. Может, она снова уснула.

— Сара опоросилась. Девять поросят, — прошептал он, выключил ночник и тихо вышел из комнаты. Он долго стоял снаружи. Стены потрескивали, холод захватывал дом, расчищал себе в бревнах дорогу от вчерашней плюсовой температуры, а так все было тихо. «Одно воскресенье до Рождества», — подумал он, и мысль его очень удивила, будто бы Рождество что-то для него значило. Они всегда ели немного свиных ребрышек в сочельник, вареную лососину в первый день Рождества, доедали остатки на второй день, зажигали красные свечи на столе, стелили красные салфетки, им с отцом полагалось по кружке пива к еде, вот и все. Весь их спектакль. В прошлом году он попросил Арне из зерновой фирмы купить ему половину бутылки акевита[5]. Бутылку он отнес в свинарник и пил, размешивая с холодной водой в мойке. Он сослался на визжащую свинью, чтобы вернуться в свинарник после обеда, мать уже легла, когда он пришел домой, и ничего не заметила. Он, пьяный, провел довольно много времени с животными. Напился вдребезги и все плакал и плакал. И об этом он вдруг вспомнил, подумав, что до Рождества осталась неделя. Он так горько тогда плакал, не понимая отчего… Надо завтра позвонить Арне и попросить о том же самом, хотя зерна для обмена почти не было.

Отец сидел на том же месте. Острые локти сквозь вязаный свитер упирались в стол. Он, очевидно, собирался так сидеть и ждать, пока завтрак сам собой не шлепнется прямо перед ним. По воскресеньям Тур не рубил дров и не работал на сеновале, поэтому они уже с утра топили комнату с телевизором прямо при отце, читающем газеты и книги о войне. Сами они с матерью сидели на кухне и разговаривали, а иногда Тур разбирался с папками в конторе, чтобы немного привести в порядок бумаги и жуткую налоговую отчетность с огромным количеством запутанных бланков.

Он понимал, что отец волнуется, слышал, что он поднимался наверх. Тур достал хлеб и маргарин, отрезал два куска, достал сыр из холодильника, высвободил его из резинки, нарезал, положил бутерброды на тарелку и шмякнул ее перед отцом. Потом пошел в гостиную и затопил печку. Когда он придет из свинарника, отец, вероятно, будет сидеть в гостиной, а Тур побудет здесь, на кухне, в одиночестве.

Сара все еще спала. Поросята забеспокоились. Он проверил каждого, все дышали и реагировали на него, и все конечности выглядели нормально. На некоторых еще оставалась смазка, напоминающая прозрачные пятна высохшего клея, он осторожно ее отодрал. В ящике было тепло и хорошо, а поросята были идеальными, пять идеальных поросят, вот о чем стоит думать, и о акевите, который он с нетерпением предвкушал, и о том, что мать завтра опять будет на ногах, может, даже сегодня вечером. Ей ведь понадобится в туалет, и тогда она поймет, что вовсе не больна, просто немного странно себя чувствует. Он наклонился над загоном и начал твердо и решительно тереть свинье соски. Та поморгала. Пошевелила белыми, упругими веками.

— Тебе пора снова поработать. Детки проголодались. Тебе нельзя валяться тут и лениться целый день!

Он подошел к ящику и достал новорожденных. Как только первый поросенок захватил сосок, свинья задышала тяжелей, но осталась лежать. Он видел, как она оглядывается в полутьме, будто бы отслеживая угрожающие движения.

Он посмеялся:

— Ты забыла, что у тебя есть дети. Ну да, ты выпила. Но надо лежать спокойно, пока не вспомнишь!

Поросята ссорились, возились и барахтались, ища нужное положение. Словно розовые блестящие колбаски, они лежали бок о бок, прижавшись к грязно-серому животу, толкались и пихались, пробираясь к соскам. Тут пошло молоко, и все пятеро засосали, как полоумные, будто всем своим крошечным телом. Тур снова почувствовал облегчение. Еще одно кормление, еще одна порция живительной еды, отдаляющих поросят еще на один шаг от катастрофы. Свинья подняла голову, он ей разрешил. Она хотела посмотреть на них, но не могла свернуться калачиком. Он положил четырех поросят в ящик, а пятого протянул ей. Сам стоял наготове и знал, что рискует жизнью поросенка, но мамаша только живо его обнюхала и потом почти без сил уронила голову.

— Молодец, Сара, — прошептал он. — Ты молодец. У тебя замечательные детки. Чудесные, просто замечательные, и ты молодец.

Он положил поросенка к остальным, тот был сыт и дремал в его руках, а потом тесно прижался к своим сестрам и брату под красным обогревателем. Тур оставил свинью спать.

Теперь он отрезал еще кусок хлеба для Сири и нашел две вареных картофелины в холодильнике. Свинья, которую полностью держат на комбикорме, сделает все, что угодно, чтобы отведать картошки и хлеба. Он научил ее грациозно садиться и топать правой ногой, чтобы получить угощение, но сейчас дрессировка его не заботила, ведь свинья была на сносях.

Ей хотелось полежать, поэтому он дал ей лакомство сразу же. Свинья удовлетворенно захрюкала, у нее было неисчислимое множество разных звуков, и он в точности знал, что каждый из них значит. Тур слегка почесал ее за ухом и потом пошел в мойку, снял комбинезон и сапоги и вернулся в дом.

Отец перебрался в гостиную, он придерживался того, чего от него ждали, ради мира в доме. Хотя, какой мир… Мир вовсе не обязательно означает отсутствие общения. Тур бы с удовольствием пообщался с матерью, если бы только она спустилась. Он снова поднялся к ней, на этот раз с пустыми руками. Надо дать ей что-нибудь поесть, что-нибудь горячее, спросить, чего она хочет, может, супа, он ведь легко может приготовить суп из пакетика, следуя инструкциям. Стучать он не стал. В прошлый раз он постучался, но она все равно не ответила. Он тихо зашел, в комнате теперь стало чуть светлее, и он разглядел, что она лежит как прежде. Она открыла глаза.

— Тебе получше? — спросил он.

Она слабо улыбнулась, он в ответ улыбнулся во весь рот.

— Не похоже на тебя, — сказал он шутя.

— Гадко, — ответила она. — Я совсем без сил.

— Уверена, что не надо позвонить врачу? Они ведь приходят на дом, если…

— Нет. Пройдет.

— Ты не хочешь… Тебе помочь…

— Нет.

— Я включу батарею. Чтобы ты не мерзла. А потом спущусь и приготовлю тебе суп.

Она не отвечала, и он принял это за согласие.

Порошок смешать с литром воды. «Шведский гороховый суп» — написано на пакетике. «Что, интересно, в нем шведского?» — подумал он. Включил конфорку на максимум. Кастрюлька была маловата, приходилось мешать аккуратно. Он закрыл дверь в гостиную. Отцу не обязательно видеть, как он мешает суп в кастрюле. Масса была жидкой, желтой. Он включил радио, дожидаясь, пока суп не закипит, чтобы потом убавить огонь и дать супу повариться, как было написано на пакетике. Он попробовал его чайной ложкой. Вкуса никакого — видимо, это и было шведской составляющей. Он сильно посолил жижу, накромсал несколько кусочков вяленой баранины и размешал. Попробовал снова. Стало получше. Она отказалась. Он держал перед ней кружку с дымящимся супом и ложку.

— Нет, — повторила она.

— Хотя бы попробуй мой кулинарный шедевр.

— Нет. Спать хочу.

Комната провоняла от старого масляного обогревателя, так пахло в доме осенью, когда они включали его в ванной после долгого лета. Пыль горела от сильного жара.

Вечером он занялся привычными делами в свинарнике, и Сара показалась ему существенно спокойней. В первые дни аппетит у нее будет неважный, но воду она пила жадно. Он поставил дополнительную поилку.

— Сушняк? — спросил он.

Только когда свинарник затих после кормежки и уборки в загонах, он снова приложил к ней поросят, дав им предварительно жидкий препарат железа. Он был уверен, что сейчас все будет хорошо. Поросята вопили и возмущались, когда он держал их обеими руками. Никто не сравнится в крике со свиньями, будто малейшая неприятность — вопрос их жизни и смерти.

Он сел на кухне так, чтобы видеть экран телевизора через открытую дверь гостиной. Отец ложился часов в девять, как раз к новостям по второму каналу. Этот вечер не был исключением, и Тур перебрался в гостиную. В ней повис запах отца. Он принюхивался, и тут до него дошло, что отец не принимал душ и не переодевался с вечера вчерашнего дня. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее, ведь это значило, что ей было плохо еще вчера. Каждый субботний вечер она клала чистую одежду и вешала полотенца в ванной. Больше для себя самой, чтобы с утра не слышать запаха за столом. А вчера, значит, не смогла.

Он тупо уставился в экран. Еще вчера что-то было не в порядке, а он даже не заметил. Он что, ослеп и оглох?

Он вышел на кухню и достал чистую кастрюлю. Отец доел гороховый суп, грязная кастрюля осталась на плите, а на столе стояла глубокая тарелка с ложкой.

Остатки супа высохли и превратились в сухую желтую пену.

Тур поставил грязную кастрюлю в раковину, наполнив ее холодной водой, и сполоснул тарелку. Все это он делал ради матери, рассуждал он, не для отца, надо думать так. Сам он не ел ничего кроме бутербродов на завтрак, странно, он совсем не проголодался, и это при том, что он всегда хотел есть и никогда не наедался досыта. Он подогрел молока и стал искать мед, не нашел ничего, добавил в молоко сироп и размешал.

В коридоре было холодно, но как только он открыл дверь, его обдало теплом из ее комнаты. И запахом, слабым сладковатым запахом, который он решил не замечать. Он зажег ночник и поставил молоко на ночной столик, задернул занавески и уменьшил жар батареи. Она лежала и следила за ним глазами, когда он подошел к ней, переступив половик, цвета которого помнил в точности.

— Как дела?

— Получше.

— Тогда докажи и выпей немного теплого молока.

Он понятия не имел, откуда в нем взялась эта зрелость. Он никогда с ней так не разговаривал, никогда не говорил, что ей надо делать.

— Хорошо, — сказала она.

Ее голова лежала слишком низко, а он на этот раз не захватил ложку. Она даже не попыталась сесть в кровати или подтянуться. Руки лежали под одеялом, как раньше. Несколько мучительных секунд он держал чашку над ее лицом, потом понял, что надо одной рукой приподнять ее голову.

Голова была шаром, идеально подходившим для его руки, которая немного скользила по ее теплым и влажным волосам. На затылке волосы были примяты и торчали сквозь пальцы. Шарик этот был таким маленьким, Тур обескураженно держал его в руке, разглядывая ее ввалившийся рот, хлюпающий молоком. Затылок задрожал. После двух маленьких глотков шарик отяжелел и застыл в его руке, Тур осторожно отпустил его.

— Вот, — прошептала она.

— Больше не хочешь?

— Нет.

Он еще долго не мог заснуть после того, как заставил свинью покормить своих пятерых поросят. Он умирал от усталости, но все равно лежал, глазел в темноту и вспоминал минувший день. Казалось, прошла целая неделя. Надо позвонить врачу, что бы она ни говорила. И, приняв решение, он заснул.

Он зашел к ней перед свинарником. Открыл окно и немного проветрил. На улице было пасмурно и чуть теплее. Ожидался снегопад.

— Это ты?

Он зажег ночник.

— Да.

— Не звони врачу.

— Позвоню.

— Мне сегодня лучше.

— Так ты встанешь?

— Пока нет. Только не звони.

— Ты нездорова.

— Не очень-то сильно.

— Хочешь чего-нибудь?

— Потом. Немного кофе. Когда ты вернешься от свинок.

Он закрыл окно, спустился на кухню, затопил. Отец еще не вставал, как всегда. Ему незачем вставать.

Облегчение оттого, что мать захотела кофе, вынудило его понадеяться на Сару. С силой потерев ее соски, он открыл ящик. Свет горел, она видела поросят. Теперь и для матери, и для детей все было ясно. Она сделала несколько шагов к ящику — гигантское тело на четырех коротеньких ножках — издавая характерное хрюканье, призывающее поросят к еде. Она подогнула передние ноги. Кучка поросят начала пищать и выть, они залезали друг на друга, чтобы поскорее добраться до матери. Она опустила задние ноги, выставив вымя вперед. Лопата у Тура была наготове, и он отслеживал каждое ее движение, прислушивался к каждому звуку, который мог бы означать новый приступ бешенства. Пусть только попробует, посмотрим, кто здесь сильнее. Она сунула пятачок в кучку розовых тел и радостно захрюкала. И вот, поросята добрались до сосков, пихались, толкались и тузили друг друга.

Когда поросята наелись, они немного повозились возле ее головы. Он наблюдал за каждым движением, но никаких признаков опасности не было. Она тщательно их рассмотрела, подтолкнула пятачком и зафыркала, пока они не перевернулись обратно на ноги. Он оставил ее и отправился к Сири.

— Опасность миновала, — сказал он. — А у тебя как? Тебе тоже скоро пора? Чтобы мне было чем заняться на Рождество? А то будет скучно.

Она удовлетворенно хрюкнула и получила корочку хлеба из его кармана.

С остальным обходом он справился быстрее обычного, привычно меняя опилки, торф и корм. Каждую свиноматку он потрепал за ухом, включая Сюру, которая сегодня была мрачнее обычного и таращилась на него подозрительными глазками. Но она приносила большие пометы, даже после пятого опороса, и с ногами у нее все было в порядке, никаких причин превращать ее в салями. А у нетерпеливых поросят всегда было весело прибираться, они обнюхивали его комбинезон, кувыркались друг с другом, как щенки, полные радости жизни и возбуждения, хотя, казалось бы, чему тут радоваться — всего-то и игрушек у них, что стальные трубы и жесткий пол. «Надо взять свой кофе и бутерброды наверх и позавтракать вместе с ней», — думал он. Хорошо бы еще заехать в магазин, купить кое-чего. Меда, молока, еды к обеду. Сегодня он мог сам решить, что они будут есть и что он в состоянии приготовить.

Удивить ее. Конечно, она может поболеть несколько дней, мир из-за этого не обрушится, он справится и с делами по дому. Она уже давно не девочка и может изредка отдохнуть от своих обязанностей.

Хлеба осталось мало, он нашел еще буханку в морозилке в коридоре и положил ее на кухонный стол. От старого он отрезал четыре куска и корку. Отец подождет, пока новый растает, Тур слышал его шаги в туалете. Он сварил свежий кофе и включил радио. Они обсуждали рождественское меню. У них был целый свинарник этой еды. Он сдал тридцать свиней в начале декабря, об этом мясе они и говорили. Эти постоянные жалобы, что шкурка должна быть нежной, будто в ней все дело… Сложность была в том, чтобы в принципе вырастить эту шкурку над слоем жира, который не должен быть слишком толстым, а не в том, чтобы она была нежной! Ни разу в жизни он не ел твердой шкурки, мать с легкостью делала ее нежной при готовке. Никчемные горожане. Потом они обсуждали газовые плиты. Каждое Рождество мать комментировала подобные модные нововведения и утверждала, что достаточно просто положить ребра со шкуркой в холодильник за два дня, подержать их в фольге в горячей духовке, потом снять фольгу и зажарить, как обычно. Тур вытащил из подставки поднос в шашечку и поставил на него чашки и тарелку. Отца он встретил в коридоре. Отец коротко взглянул на поднос и зашаркал на кухню.

— Иди помойся, ты воняешь, — сказал Тур и захлопнул за собой кухонную дверь.

— Ты не хочешь сесть? — спросил он, войдя к матери.

— Вряд ли.

— Хороший кофе, мама. Будет вкусно.

— Не слишком горячий?

— Только что сваренный.

— Налей немного холодной воды.

Он понес чашку в ванную и тут же вспомнил, что в субботу она не выложила чистую одежду. Он не хотел напоминать матери об этом, вообще даже упоминать отца. И лучше не думать о сладковатом запахе в ее комнате, не спрашивать. Она не поднималась с кровати с субботнего вечера, а сегодня уже понедельник. Он сунул кончик указательного пальца в кофе, чтобы проверить температуру, но загрубевшая кожа не различала тепла и холода. Тогда он проверил кофе кончиком языка. Да, пить можно.

— Вот, — сказал он.

Он приподнял ее круглую голову в руке, и она сделала хороший глоток.

— Хорошо.

— И бутербродик.

— Боюсь, не…

— Надо, надо. Или я позвоню врачу! — сказал он и посмеялся. Он так хотел рассказать ей о Саре, как все хорошо закончилось, но пришлось бы рассказывать и о поражении, после которого пришла победа.

Она трижды откусила от бутерброда, который он держал в ее рту, чего раньше никогда не делал… с людьми. Он положил на бутерброд свиной язык, зная, как она его любит, и насыпал в кофе чуть больше корицы.

— По утрам есть не хочется, — сказала она и закрыла глаза. Он рассматривал ее шею в морщинках, она ходила вверх-вниз, когда мать жевала; он тайком улыбнулся, раньше он этого никогда не замечал, да и не имел возможности тайком наблюдать за ней. Он улыбнулся, хотя она не заметила, как заботливо он выбрал начинку для бутерброда. Остался еще один с вяленой бараниной. Он сунул его в карман. Лучше отдать Саре, чем отцу.

— Что ты хочешь на обед? — спросил он.

— Ой… обед.

— У нас мука заканчивается, я к вам заеду в ближайшие дни, — сказал он в трубку. Его немного пугала эта затея с акевитом, ему не нравилось, что об этом станут говорить, но Арне был хорошим парнем. Так что он все-таки заедет в винную монополию перед Рождеством.

Арне поинтересовался, хватит ли Туру поллитровки.

— Более чем, — ответил Тур. — И еще мне нужен корм для поросят.

Он сам приедет за кормом, чтобы не оплачивать транспортных расходов, которые не зависели от расстояния.

В магазин он поехал на тракторе. С дизеля ему не надо платить налогов. Старым белым фургоном «вольво» он пользовался редко, тот стоял в амбаре с полным баком, чтобы сэкономить на средстве для удаления конденсата. При переменчивой погоде зимой с внутренней стороны бака скапливался конденсат, если бак не был полон. Тур шел, спотыкаясь, вдоль полок и думал об обеде. Долго стоял перед мясным прилавком. Он плохо знал содержимое домашней морозилки, кроме хлеба — мать иногда просила его достать новую буханку. И он знал, когда она их печет, три славных дня подряд, три дня, наполненных ароматом. Он выбрал кровяной пудинг. Сиропа у них было достаточно, и картошки тоже. К кровяному пудингу лучше всего пожарить картошку, но тогда ее, наверное, надо сначала отварить. Он понятия не имел, сколько варится картошка, надо растопить печку в гостиной, как только он вернется домой. Со всей готовкой проще справляться в одиночестве.

По дороге к кассе он прошел мимо штабелей рождественского пива и, не успев опомниться, прихватил две бутылки. Пока он стоял в очереди следом за какими-то подростками, в корзинке очутилась коробочка леденцов и марципановая свинка. Он чуть было не посмеялся над собственной расточительностью, вынимая бумажник из заднего кармана и протягивая дисконтную карточку и двести крон Бритт, сидевшей за кассой. Но все-таки сдержался, только перекинулся с продавщицей парой фраз о погоде, ветре и возможном снегопаде. Потому что это все — ерунда. Что ему делать с дорогими леденцами и марципаном? Мать наверняка встанет уже к вечерним новостям и будет вовсю трудиться.

Он остановил трактор у почтового ящика в начале аллеи и вынул сельскохозяйственный журнал и большой белый конверт, который вскрыл, едва войдя в дом. Поздравительная открытка от Крестьянской Гильдии с настоящей картинкой, будто бы нарисованной вручную, по крайней мере, она была подписана, хотя подпись не разобрать. Наверное, стоит сколько-то крон, эта картинка, неплохой подарок на Рождество. Хотя весь скот он поставлял не им, в другое место. И все-таки он состоял в Гильдии на всякий случай. От фирмы-покупателя он получил коробку конфет. Не самую большую, и тем не менее. От «Норвежской Свинины» он получил в этом году разделочную доску. С изображением свиньи, выжженной по дереву. Мать уже начала ею пользоваться и оставила глубокие царапины, дерево было плохим, мягким. Какой смысл резать ножом по сосне? Она только для украшения. А кто украшает дом разделочными досками?

Из кабины трактора он пытался разглядеть отца в кухонном окне, но из-за зеркал ничего не было видно. На всякий случай он как следует распихал леденцы, марципан и пиво по карманам парки, отправился в свинарник, прямо в мойку, и выложил все на скамейку. В свинарнике царила звенящая тишина. Он знал, как свиньи ждут и прислушиваются. Придется им подождать еще немного. Тишина была в любом случае хорошим знаком, пусть даже полная нетерпения. И все-таки он заглянул за дверь, не показываясь животным, только чтобы проверить Сири. Она спокойно лежала на своей куче опилок с полуприкрытыми глазами. Но вдруг его осенило, что история может повториться, на этот раз с Сири — даже с Сири. Надо отнести шерри домой, может, мать тоже захочет немного выпить. Это может стать своего рода подарком, если шерри не понадобится в свинарнике. Конечно, они, как взрослые люди, никогда не дарили друг другу подарков на Рождество. Он достал пакет с медом, кровяным пудингом, газетой и рождественской открыткой, остававшийся в кабине трактора, и зашел в дом. Вот-вот пойдет снег. Хорошо бы много нападало. Тур бы с удовольствием его расчистил. Отец сидел за кухонным столом у окна. Полурастаявший хлеб был нетронут, даже полиэтиленовый мешок не открыт.

В конторе, плотно закрыв за собой дверь, Тур позвонил Арне еще раз.

— Кстати, — сказал он, — мне еще нужно немного шерри. Две по поллитра, самого дешевого, ничего этакого не нужно.

Арне заверил его, что все будет в порядке, и спросил, слышал ли он новости.

— Какие?

Сын Ларса Котума повесился, вчера. Ингве. Он только что узнал.

— Проклятье. Как ужасно.

Единственный сын, сказал Арне, но у них по счастью еще замужняя дочь на другом хуторе.

— И прямо перед Рождеством, — сказал Тур и тут же почувствовал, как банально это звучит, будто бы мрачные стороны жизни отступают на второй план в этом очевидном общем помешательстве.

— Из-за какой-то девчонки, — сказал Арне, но больше он ничего не знал. И добавил: — Наверняка этим твой брат занимается.

— Чем этим?

— Похоронами. Ну и всем с этим связанным. Точно, твой брат.

— Тебе виднее.

Тур затопил в гостиной и отправился в свинарник. В мойке у него не было открывалки, до этого раньше никогда не доходило, и он открыл пиво перочинным ножом. Между первой и второй бутылками он натянул комбинезон и сапоги. Пиво было теплым. Он прихватил пустой мешок из-под корма и марципановую свинку и заперся с Сири, обратив внимание на полную семейную идиллию в загоне у Сары. Положил мешок на пол и уселся прямо на него. Сири стала обнюхивать его плечо. Огромное животное с пастью, полной острых, как бритва, зубов, при желании легко могло его прикончить, но он с невероятной детской уверенностью полностью ей доверял.

— Подожди, — сказал он и допил бутылку. Она принюхалась к его рту, когда он долго рыгал, сначала рыгнув один раз сильно и потом разразившись несколькими короткими отрыжками. Он открыл красную картонную коробку, отломил марципановой свинке голову, дал Сири. Она громко жевала мокрыми губами. Чтобы покончить с собой, нужно мужество, тем более чтобы повеситься. Отнять у себя дыхание. А может, это наоборот простой способ, откуда ему знать. Но если уж решился, да к тому же нашел крепкую веревку… Проще всего, наверное, наесться таблеток и умереть во сне. Он видел мальчика несколько раз, на велосипеде по дороге к фьорду с биноклем на шее и каким-то сложенным штативом на багажнике. Наверняка штатив для бинокля, чтобы тот надежно стоял. Народ в магазине судачил, что сын Котума не хочет работать на хуторе, что от него нет проку, что он хочет только глазеть на воробьев в бинокль. Вообще-то странно, что Бритт не знала, что мальчик повесился, он ведь тоже ходил в магазин. Наверное, она очень торопилась. Даже на штрихкоды ей наплевать, когда кофеварка в подсобке наполнена свежей водой и кофе. Продавщицы, конечно, сорвали пластиковую крышку с коробки пряников и объедались, исполненные рождественского настроения и соболезнований.

— У Котума есть дочь на соседнем хуторе, — сказал Тур вслух, — хоть что-то. Потому что это важно, понимаешь, Сири, что кто-то будет заботиться о хуторе, и дело не пойдет псу под хвост.

Он протянул ей передние ноги марципановой свинки и сам попробовал. Пиво осело жарким осадком в его пальцах, ему пришлось их тщательно проверить — крепко ли они держатся на ладони. Скоро все пройдет. Хорошее, сильное и кратковременное пивное опьянение. Он уже давненько не выпивал. В прошлый раз пустые бутылки он выкинул в уличный туалет, и в этот раз поступит так же, хотя сюда никто и не заходит. Он отдал Сири остатки марципана одним куском и основательно почесал ее за ушами.

— Моя умница, — прошептал он. — Лучшая свинка. Лучше всех марципанов в мире.

Он изолировал отца, закрыв дверь, тот по-прежнему не поел. Наверное, стоит все-таки дать ему немного картошки и кровяного пудинга, с двумя больными на хуторе ему не сдюжить, а чтобы совсем помереть с голоду, нужно много времени. Тур почистил картошку, положил ее в воду, вскипятил, потом постоянно подходил, поднимал крышку и тыкал вилкой, слушая «Радио-Один» и программу, вещавшую обо всем, что касалось Рождества и счастья. Опьянение уже почти прошло, и он подумал, какое настроение сейчас у Котумов. Там, наверное, тоже готовят еду. Еда — отличный способ хранить молчание, и пока готовишь, и пока ешь. Пошел снег, широкими толстыми хлопьями, парившими в воздухе. Пусть полетают еще чуть-чуть, а потом он займется уборкой. Он не будет рассказывать матери о мальчике, пока она опять не поправится и не захочет знать все. В любом случае, он не упомянет Маргидо, даже если она будет настаивать.

Картошка была все еще жесткой в серединке, а сверху уже начала расползаться, делая воду мутной. Он выключил огонь, разрезал каждую картошину пополам, щедро смазал маргарином сковородку. Нарезал кровяной пудинг на куски, разложил их рядком на столе, достал сироп. Он почувствовал, что проголодался. Хотел сначала поесть сам, потом подняться к матери и оставить отцу остатки. Тот, конечно, почует запах из гостиной, услышит бренчание кастрюль на плите. Пудинг был с изюмом.

— Это вкусно, представь себе. Кровяной пудинг с сиропом и жареная картошка. А пудинг с изюмом!

— Ты его…

— Конечно.

— …купил?

— Да.

— Но у нас же есть…

— Я не мог шариться по морозилке. Ты же начальник. Поэтому, пока не поправишься, придется есть покупную еду! Дорогое удовольствие!

— Ох.

— Перестань, я шучу. Не сядешь? Возьмешь вилку сама?

— Нет.

Она была бледнее, чем рано утром, когда они вместе пили кофе. Глаза ввалились, и под ними обозначились темные круги. Она стала старухой. Вообще-то он никогда не воспринимал ее старой. Она съела два кусочка кровяного пудинга, три кусочка картошки, сироп вылился на подбородок, Тур сходил за туалетной бумагой. Когда он вытирал ей рот, она уже заснула. Он принес сока, но она не успела его попить.

— Подремли немного, — прошептал он.

Отец доел все остатки. Мог бы, по крайней мере, спросить. Для него ли оставили. Тур не обнаружил ни грязной тарелки, ни вилки с ножом, отец, наверное, ел руками прямо со сковородки. Он снова сидел в гостиной, приоткрыв дверь. Тур услышал легкое покашливание — скорее чтобы издать хоть какой-то звук, а не прочистить горло. Он плотно закрыл дверь и помыл посуду. Руки от мытья стали такими чистыми… Вечно черные полосы вокруг ногтей посерели, а твердая кожа размягчилась. А еще было приятно подержать руки в горячей воде. Как давно он принимал ванну? Они всегда стояли в углу ванны и мылись под душем. Можно как-нибудь и полежать в ванне. Хотя на это уходило слишком много горячей воды. А с этими заоблачными ценами…

Когда он опять пошел в свинарник, то отрезал с хлеба корку и еще один кусок, который раскрошил на птичьей кормушке. Ствол дерева изгибался прямо над дощечкой — так хлеб не заметет снегом.

Сири забеспокоилась. Она топала по загону, подрагивала, кусала металлические прутья и, против обыкновения, к нему не подошла.

— Ну, ну…

Он принес метлу, смел мокрые опилки, принес новых. Потом дал Саре еще еды. Все пятеро поросят спали под красной лампой. Блестящие, маленькие сонные бугорки. Он не мог насмотреться на поросяток, поднимал их, держал, прекрасно понимая людей, которые заводят поросят в качестве домашних любимцев, декоративных свинок, всегда остающихся маленькими, миленькими и проворными. Даже некоторые крестьяне, разводившие свиней, держали дома таких декоративных свинок, обычно хряков, потому что у свиней бывает течка. К тому же свиньи заражают течкой друг друга. Вероятно, из чистой зависти.

До того как Сири разродится, может пройти еще много времени. Он прибрал предбанник, освободил место для новых мешков с кормом. Пожалуй, Сири опоросится раньше, чем появится шерри. Но оно все равно пригодится, можно хранить его здесь, а не в доме. Потом он подумал, что одну бутылку можно кому-нибудь подарить на Рождество. Например, матери, когда отец ляжет спать. Сидеть за кухонным столом, переваривать ребрышки, выпивать шерри и смотреть на рождественский снег, а мама будет рассказывать о старых добрых днях в поселке, о жизни безземельных крестьян, о свадебных обрядах и суевериях. И еще она никогда не устает рассказывать о военных годах, о гигантских планах немцев построить здесь величайший в мире порт, в котором жило бы триста тысяч человек. Мать любит представлять, как бы город выглядел сегодня, если бы немцы выиграли войну. Они бы построили аэропорт и четырехполосную магистраль до самого Берлина. Мать начинала хохотать до упаду, когда вспоминала об этих наполеоновских планах. А еще ее очень занимали деревья, посаженные немцами. Что они до сих пор растут, здесь, у самого полярного круга. Что они пустили корни, когда немцы проиграли войну.

Он долго и тщательно сгребал снег, хотя снегопад еще не кончился. Но его не смущало, что скоро придется все делать по новой. Снег был легким, воздушным и едва собирался в сугробы. Он гадал, кто сегодня сгребает снег у Котумов. Наверняка кто-то из ближайших соседей; Ларе Котум, скорее всего, сегодня не в состоянии. Завтра Тур купит газету посмотреть некрологи.

Закончив работу на тракторе, он поднялся к ней. Она все еще спала. Кофе она наверняка не захочет. Он постарался ее не будить, так крепко она спала. Посидел немного у кухонного окна, послушал радио, потом пошел к Сири, которая все еще не разродилась. И вообще она от него не очень зависит, она все прекрасно умеет сама, и он опять направился в дом. Птицы обнаружили хлеб, и на дощечку уселись воробьи. Уже постепенно темнело. Светил фонарь. Тур зашел в контору. Просмотрел папки и записал, что еще осталось сделать. Скоро начнется новый налоговый год. Надо свести баланс за старый. Выяснить, каких свиноматок можно сдать на убой после пересчета. Цены на свиноматок были ненамного ниже, чем на поросят, так что смысла не было с ними возиться, если они приносили меньше приплода.

Он посмотрел вечерние новости сквозь открытую дверь, потом опять зашел в свинарник на вечернюю кормежку. Мать по-прежнему спала. Ему это не понравилось. Сири лежала на куче опилок. Теперь уже недолго осталось. Когда он закончил обход, то долго сидел перед ней на корточках и ласково разговаривал.

— Этот хваленый шерри. Надеюсь, ты все-таки справишься естественным путем и не превратишься в хищника при первой же сложности.

Она не отводила взгляд. Он попытался читать по ее глазам. Что она думает о том, что ей предстоит. Знает ли она, что она свинья? Видит ли она сны? И о чем? В глазах Сири не было ответа, только предчувствие и изредка мелькавшее удивление. «Я ничего о ней не знаю, — думал он, — не знаю, кто она и что она». И тем не менее он мог на нее положиться. Связь. Канал. Между ними. Непонятно, откуда взявшийся. Она совсем не казалась ему уродливой. Другие сказали бы, что она уродина. Горожане, наверное, назвали бы ее чудовищем. Но она была совершенной свиньей. Именно так должна выглядеть свинья, именно так. Иногда накатывали мысли, что неправильно их так держать в этом свинарнике, они были живыми существами и заслуживали лучшего. Такие мысли посещали его, когда он выпивал и сравнивал с ними себя.

— Следи за своими ногами, тогда проживешь дольше, — сказал он. — А теперь мне пора. Зайду позже.

Придется ее разбудить.

Она не просыпалась. Он тряс ее. Направил ночник прямо в лицо на подушке. Вытащил одну руку. Та была перепачкана испражнениями. Она пошевелилась, открыла глаза, посмотрела прямо на него.

— Га… Га…

— Что? Мама!

— Га…

Она задыхается? Правый уголок рта вдруг повис, все лицо перекосило.

— Скажи что-нибудь! Скажи, мама!

Она открыла рот. Из него не вышло ни звука. Рот был дырой, он смотрел туда и ждал, что дыра наполнится словами, но она оставалась пустой.

«Вольво» завелось при первом же повороте ключа. Он подъехал к крыльцу, включил печку на максимум. Проскочил мимо кухни в гостиную и сорвал два пледа с дивана.

— Мать? — спросил отец и плотно сдвинул острые колени в кресле, поднял подбородок. — Она заболела?

— Да! Помоги мне снести ее с лестницы! Ей надо в больницу! Но только… подожди, я позову.

Один плед он разложил на все заднее сиденье.

Подержал полотенце под краном в ванной. Предстояла неприятная процедура.

Он снял с нее покрывало и одеяло. Она лежала в испражнениях от талии и до колен. Он подумал, что зальет матрас бензином и сожжет за амбаром, чтобы она не беспокоилась, когда вернется домой из больницы. Он не мог снять с нее ночную рубашку и трусы, не мог и все тут. Не знал, где мыть, просто потер немного поверх одежды. Помыл ей руки, они были тяжелыми, безвольными. Глаза выпучились и блестели, кривой рот открылся и тут же закрылся опять. Надо обернуть ее пледом, не испачкав его.

— Иди сюда! — заорал он, не подумав, что отец увидит и поймет, в каком она состоянии.

Он подхватил ее под мышки и стащил через край кровати на пол. Отец обернул ее пледом. Она висела в его руках, как мертвое животное, даже не держала болтающуюся голову. Примятые волосы на затылке. Изо рта текли слюни. Отец взял ее за ноги и спускался по лестнице задом наперед, у него не получалось так идти, слишком окостенели суставы, но им все же удалось ее спустить. Сложнее было погрузить ее в машину. Туру пришлось залезть с другой стороны и затаскивать ее. Когда он опустил ее голову на сиденье, она застонала.

— Что? Больно? — спросил он.

Он поднял ей голову. Она успокоилась. Подошел отец.

— Я могу сесть здесь, — сказал он. — Держать голову.

Он не забыл закрыть входную дверь перед отъездом.

Лицо отца в зеркале. Впервые в жизни Тур разглядывал его так внимательно.

Отец с головой матери на коленях, это неправильно, Тура сейчас вырвет. В машине воняло.

Дорога была пуста. Его смутило, что в больнице шло строительство, но тут он заметил вывеску «Неотложная помощь» и проехал прямо к горящему окошечку. Выскочил из машины, поспешил к окошечку и крикнул туда, что ему нужны врачи. Люди прибежали. Стремительно, с носилками на колесиках. Он попытался объяснить, что она обделалась, но для них это было неважно. Они взглянули на ее лицо, заговорили с ней. Казалось, они все понимают, все знают. Он тоже, пожалуй, понимал, но читал, что после такого иногда полностью выздоравливают. Если вовремя успеть в больницу. Да и в остальном она была совершенно здорова. Он так им и сказал:

— В остальном она совершенно здорова.

Неоновый свет был такой же, как в его свинарнике, только цвет другой. Здесь он был белый с зеленым. Отец сел на табуретку. На столе лежала стопка журналов с затертыми загнутыми уголками страниц.

Рядом с ними стояла красная рождественская звезда и латунный подсвечник с красной свечой. Звезда уже начала осыпаться. Женщина в белом халате принесла им кофе в пластиковых стаканчиках, без сахара. Отец спросил:

— Это случилось… внезапно?

— Да.

Плохо пахло. Запахи скрывали и лгали. Слишком чисто, здесь слишком чисто. Невозможно чисто. Бессмысленно. Можно заболеть от такой чистоты, потерять способность к сопротивлению. Так неестественно чисто.

Врач появился спустя какое-то время, Тур не следил, сколько прошло.

— У нее инсульт, — сказал врач.

— Она выживет?

— Для начала надо пережить эту ночь. Я думаю, она справится, посмотрим. Ее помыли и привели в порядок, но она без сознания. И если у вас есть другие родственники, которым следует сообщить, телефон вот тут.

— А я должен сообщать? Значит, она серьезно больна?

— Да. Она — старый человек, вы же знаете.

«Нет, — хотел он сказать. — Не старый, не знаю», — но только кивнул в ответ. Он был благодарен за то, что ее помыли.

Поговорив с Маргидо, он долго стоял и ждал собственного решения. Набрал номер справочной. Он так редко звонил ей, что не помнил номера наизусть, тот был записан на краешке письменного стола в конторе. Номер ее мобильного, у нее не было домашнего, как она утверждала, потому что дома она бывала слишком редко.

— Дайте, пожалуйста, номер Турюнн… Брайсет.

Обидно, что у нее такая фамилия. До сих пор обидно. Но понять можно.

Автоматический женский голос предложил переадресовать вызов, если он наберет «один». Она ответила после первого же сигнала, радостным голосом, назвав свое имя.

— Это я. Звоню только сказать, что у мамы… нет… у бабушки инсульт. Говорят, она может не выжить. Я подумал, может быть… ты хочешь ее повидать. Решай сама. Я просто хотел тебе сообщить.

Часть вторая

Через двадцать пять минут она закончит свой последний доклад перед Рождеством. Наручные часы лежали наискосок в верхнем углу кафедры, маленький светильник был направлен на бумаги, исписанные ключевыми словами. В сущности, ей не нужна ни одна из этих бумажек, доклад она знает наизусть. И все же они лежали перед ней спокойствия ради и для того, чтобы легче рассчитать время.

— Именно в этом кроется непонимание, — продолжала она. — Многие думают, что окрик может сделать собаку послушной. Сейчас я, разумеется, говорю о неопытных владельцах собак, особенно овчарок. Вам-то, конечно, ничего объяснять не нужно.

Она улыбнулась аудитории из шестидесяти пяти членов местного клуба владельцев ретриверов. Они переглянулись и громко засмеялись ее словам. Хозяева овчарок стали среди собаководов притчей во языцех. Занимаясь дрессурой и тренировками, они орали на собаку во все горло, даже если она стояла всего в паре метров от них.

— Собаке нужно одно — найти свое место в стае, сделать правильный шаг, чтобы вписаться в нее. Тогда она чувствует себя уверенно. А уверенная собака учится быстрее, чем собака испуганная. Страх приводит только к тому… что блокирует мозг, исчезает всякая мотивация. Даже известные ей вещи стираются из памяти, когда собака напугана, когда на нее орут, что надо сделать то или другое. И на этом приходит конец собаке, изначально искренне желавшей выполнить все, чего от нее ждут! В одичавшем виде, в волчьей стае, каждая собака удивительно предсказуема. Именно предсказуемость дает силу стае. Каждая отдельная особь никогда не должна удивлять других неожиданными выходками. Она должна знать тип поведения всех остальных в группе. И то, что каждый знает собственное место в иерархии, приводит к выживанию отдельных особей. Низвергнуть вышестоящего — это вопрос жизни и смерти. Взять, например, собаку, попавшую в новую семью. Допустим, ей восемь недель. Она будет приноравливаться, стараться определить свое место в данной иерархии. Но собака — не провидец! Ей просто-напросто нужна информация. И долг человека эту информацию ей предоставить, она не может раздобыть ее сама. Я работала с семьей, где щенок рычал на младшего ребенка. Собака часто пыталась залезть к мальчику на колени, чтобы там поспать, но стоило только ей устроиться, при малейшем движении мальчика она принималась рычать. В семье была и старшая собака, и щенок прекрасно уживался с ней, а еще он дружелюбно относился к старшему мальчику и родителям. Все были в недоумении. Щенок был боксером, причем кобелем, то есть он должен был вырасти огромной собакой, для которой такое неконтролируемое поведение недопустимо.

Турюнн глотнула уже нагревшейся воды. Задержала взгляд на пятерых избранных слушателях. Они сидели в разных концах аудитории. Этот прием она усвоила давно и хорошо, он создавал ощущение доверительности и заставлял зрителей думать, что она безумно увлечена собственным докладом и произносит его на публике впервые. И вот, они сидят, как на иголках, и ждут продолжения. Щенок, рычащий на ребенка, — эту проблему каждый из них живо мог себе представить. Она вернулась к рассказу:

— А если с подобным сталкивается семья, в которой раньше никогда не было собаки?.. Вы же понимаете, к чему это может привести.

Все серьезно кивают.

— Мать в истерике, она боится за младшего сына, отец начинает орать на щенка, щенок пугается и рычит еще сильней, через несколько месяцев начинает кусаться, а это — прямая дорога к усыплению. И все это происходит с изначально психически здоровой, прекрасной собакой! Просто потому, что никто ей не объяснил, где в этой стае ее место. Она так и не поняла, что делает неправильно. И за это поплатилась жизнью.

Лица слушателей, как по команде, отобразили печаль и сомнение.

— Но вернемся к этому щенку боксера… Семья обратилась в нашу клинику и спросила, в чем они были не правы. Четвероногий малыш не уяснил для себя одну только существенную вещь, и нам пришлось ему объяснить. Поскольку он однозначно хотел лежать только на коленях у младшего сына, это указало нам верный путь к решению. Дикие собаки лучше всего расслабляются рядом с теми, кто ниже рангом, тогда им не надо все время быть начеку, чтобы вовремя выполнить приказ главного. Особенно сильные и уверенные в себе особи для отдыха устраиваются рядом с вожаком, но это — исключение. Данный щенок, таким образом, занял в иерархии второе место с конца. Под старой собакой, но над младшим мальчиком. Что ж, я подготовила двухнедельную программу. Мать семейства работала на дому и почти не выходила, поэтому вожаком был выбран отец.

Кто-то засмеялся.

— Кстати, довольно распространенное явление! Даже, когда в семье нет собаки! В том семействе было заведено: когда вожак возвращался с работы, щенок несся ему навстречу, теряя голову от счастья. Так и продолжалось, но теперь вожак совершенно игнорировал щенка. Вместо этого он здоровался с членами стаи в той иерархической последовательности, какую надо было внушить щенку. Сначала с женой, подчеркнуто переигрывая. Потом со старшим сыном, таким же образом, потом с младшим, потом со старшей собакой. К этому моменту щенок был уже совершенно сбит с толку, но тут наконец-то вожак обращал внимание и на малыша, и тот в первый день так обрадовался, что описался от облегчения. Этот ритуал повторялся каждый день, довольно скоро щенок стал спокойнее и ждал своей очереди в череде приветствий. К тому же отныне ему не разрешалось спать на коленях у младшего сына. Это было труднее всего устроить. Но мы объяснили мальчику, что потом все будет хорошо, и он снова сможет брать щенка на руки, а тот не будет рычать. Так и случилось. Щенок усвоил полученную информацию. В волчьей стае приветствуют по рангу, каждый ритуал приветствия подтверждает иерархию, и даже у такой породы, как боксеры, весьма далеко отошедшей от волков, по крайней мере внешне, общение по-прежнему происходит примерно таким же образом.

По окончании доклада публика стала наперебой задавать вопросы, их было так много, что две дамы в дверях на кухню начали поглядывать на нее, подняв брови. Одна помахала парой прихваток.

— Кажется, меня ждут, чтобы поздравить с наступающим, так что нам придется заканчивать. Спасибо за внимание и счастливого Рождества!

Аплодисменты были бурными и продолжительными. Председатель подошел и поблагодарил и преподнес обязательную бутылку красного вина в красном пакете со звездочками из винной монополии.

— По-моему, всем нам было очень интересно! Теперь мы знаем, к кому обратиться, если собаки будут плохо себя вести!

— Мы открываем новые курсы по дрессуре со второй недели января, — сказала она.

— И мы теперь знаем, что эти курсы предназначены не для собак, — пошутил председатель и сам же засмеялся, — а для их владельцев!

Больше всего ей хотелось отправиться прямо домой, была уже почти половина десятого. После выступлений она всегда чувствовала себя опустошенной. Бросить вино на заднее сиденье, ехать в темноте, включив музыку на полную громкость… Но, увы, не получится, для нее накрыли стол, и шестьдесят пять человек теперь будут делиться своим уникальным пониманием собачьей психологии.

Они, как всегда, набросились на нее, не успела она еще собрать бумаги. Предсказуемые, как слаженно действующая стая. С соображениями, о которых они не хотели говорить на заседании. Признания в поражении при дрессировке первой собаки, анекдоты о собственной находчивости и находчивости четвероногих друзей, оставивших их с носом. Иногда они рассказывали истории, которые она могла затем использовать и которые приносили ей больше понимания собачьей психологии, но такое случалось редко.

— Мне надо выйти покурить перед едой, — сказала она. Несколько человек взяли куртки и пошли следом. Хвалили ее за уроки, которые она им преподала, говорили, как важно это понять и что она просто спасала жизни.

Они держали ее битый час. Она едва смогла перехватить кусочек свиных ребрышек и немного тушеной квашеной капусты. Мать учила ее, что нельзя говорить с полным ртом. Но она рассказала много хорошего о клинике, а это полезно, раз она стала совладельцем. Случаи, когда простой ассистент ветеринара становится совладельцем клиники, довольно редки, но учитывая, что она вела курсы дрессуры и консультировала по проблемным собакам, это казалось вполне естественным. Хотя по документам у нее совершенно не было образования. Но она всегда прекрасно понимала собак. Никогда их не боялась, только искренне интересовалась, почему они вели себя так, а не иначе. Ей звонили даже из полиции, если предполагалось иметь дело с потенциально опасной собакой; запертой в квартире или где-то привязанной, как правило, с дрянным или пьяным хозяином, забывшим про нее. Собака впадала в ярость, когда к ней пытались приблизиться, отчего пугались даже самые крепкие парни. Но только не она. Она знала, что собака боится еще сильней. А испуганная собака — это злая собака, настроенная против чужих. Нельзя воспринимать поведение собаки по готовой схеме, надо разобраться в ее мотивах.

Турюнн не верила в теорию запахов, что, мол, собаки чуют страх. Они используют зрение, считывают малейшие сигналы в глазах, руках и теле. И когда она разговаривала с ними монотонно, абсолютно не глядя в глаза, и при этом постоянно приближалась, их это настолько сбивало с толку, что она легко могла залезть в окно, налить им воды, найти еду в чужом холодильнике или застегнуть ошейник в десяти сантиметрах от оснащенной острыми зубами пасти, наводящей ужас на любого, включая настоящих мачо. Как только собака понимала, что ей больше не надо проявлять ярость, она совершенно успокаивалась, почти лишалась сил, потому что с нее снимали ответственность за ситуацию. Оставленная в одиночестве и под угрозой, собака всегда была вожаком в своей маленькой стае.

Турюнн включила печку на максимум. Садясь в машину, она чувствовала себя как дома, потому что проводила здесь больше времени, чем в своей маленькой двухкомнатной квартире. По радио передавали передачу о Дженис Джоплин.

Она громко подпевала Дженис, когда зазвонил мобильный. Она уменьшила громкость, ответила, долго слушала, что он говорит. Заехала на заправку «Шелл», поставила машину на нейтралку, подняла ручник.

— Я же ее никогда не видела.

Он ничего не ответил.

— Думаешь, она хочет, чтобы я приехала?

В этом он не был полностью уверен, мать все равно еще была без сознания. «Но ты ее единственная внучка», — сказал он. Голос его изменился. Не такой вялый, как в начале разговора. Он говорил с жаром и в то же время чуть не плакал. В нем звучала какая-то поспешность.

— Внучка. Правда? Да, пожалуй. Но ведь ничего от этого не изменится. Теперь не изменится.

Он не отвечал. Только дышал в трубку. И через несколько секунд повторил сказанные в самом начале слова: решать ей самой, он просто хотел сообщить.

— А ты? Как ты?

Как он? Да это неважно. Речь шла совсем не о нем.

— Мне надо немного подумать. Можно, я завтра перезвоню? Ты будешь дома?

Да, он будет. Если не останется в больнице. Но она может позвонить и туда.

Она постучалась к соседке и вошла, не дожидаясь ответа. Маргрете что-то шила. Кусочки материи для лоскутного одеяла лежали разложенные перед ней на столе и вокруг швейной машинки.

— Я не хотела, чтобы ты это видела, — сказала она. — Рождество уже совсем скоро.

— Мать отца при смерти. Вот тебе красное вино. А я выпью кофе с коньяком.

— Мать отца? Я думала, у тебя только одна бабушка.

— Я ее единственная внучка, как сказал отец. Слыхала что-нибудь подобное?! И, главное, именно сейчас. Мне его даже жаль. Что он там себе напридумывал?..

— А ты не хочешь ее повидать, Турюнн? Ради собственного душевного спокойствия?

— Вообще-то нет. Она и знать не хотела маму, зачем ей знакомиться со мной?

— Затем, что половина тебя происходит от ее сына.

— Как-то я не замечала, чтобы у них в семье были теплые отношения. Он никогда не говорит о своих братьях. Но зато я теперь знаю, что у них нет детей…

Она проснулась в три часа ночи и поняла, что надо поговорить с матерью, с Сисси, хотя прекрасно знала, какие тирады воспоследуют. Но подружка в этом случае — не лучший советчик, даже такая близкая подружка, с которой отмечают Рождество. Она встала, вскипятила чайник и села у окна. Городок был тихим и темным, снега почти не было. Молодой парень шел, шатаясь, вдоль тротуара — единственное движение. Он был слишком легко одет. Скользил ботинками по насту.

Внучка. Она вдруг стала внучкой, в возрасте тридцати семи лет. Благодаря человеку, который впервые заинтересовался ею, когда ей было десять. И то только позвонил. Она видела отца всего раз в жизни, много лет назад, когда была в Трондхейме с докладом для местного клуба собаководов. Он подъехал к ее гостинице на ужасном, грязном «вольво», пахнущем навозом. Он опоздал, долго не мог найти место — очень редко заезжал в город, как он сказал. Ремень на пассажирском сиденье был прожжен посередине. Они поздоровались за руку, потом он снова взялся за руль. Они исколесили город вдоль и поперек, остановились на заправке, купили по чашке кофе и венской булочке и взяли их с собой в машину. От него так пахло свинарником, что она не захотела идти в кафе, соврала, что у нее самолет, который на самом деле был позже. Она хотела просто поскорее выбраться из этой машины, сбежать, и думала, как ее мать, такая щепетильная Сисси, и этот немногословный крестьянин вообще умудрились ее зачать.

В то время Сисси была восемнадцатилетней наивной девчонкой, стоявшей за прилавком кондитерской, а перед прилавком сидели крутые парни в армейской форме, объедаясь пирожными с кремом, булочками и пожирая ее глазами. В Трумсё это было. Тур Несхов тогда служил неподалеку, у него были увольнительные и номер в гостинице.

Видела бы его Сисси в этом «вольво». Темно-синий замызганный пуховик и серые шерстяные носки в деревянных башмаках. Она спросила, можно ли водить машину в деревянных башмаках, он коротко улыбнулся. Встретиться предложила она сама, воображая его этаким полноватым крестьянином, какие бывают на юге страны, пасторальный вариант, или охотником в специальной зеленой одежде. Она испытала такой шок и отвращение, что только недели спустя смогла его пожалеть. Она так и не призналась Сисси, что виделась с ним, — не хотелось пересказывать подробностей этой встречи, не хотелось врать. Словно его позор, как зараза, перекинулся и на нее.

Но они говорили по телефону четыре-пять раз в год, теперь она много знала о хуторе. О свиньях, что они делают и что думают, точнее, что ему кажется, они думают. Она знала, что он гордится своими животными. Когда он заговаривал о своей матери, то в основном сообщал, что она сделала. Что испекла, засолила, сварила, погладила. И никогда о том, что она говорила. И ее он не расспрашивал о Сисси, только о делах в ветеринарной клинике. Его раздражали люди, тратившие деньги на канареек, черепах и дорогостоящие операции для кошек. Кошачьи души, так он их называл.

В половине восьмого она взяла рождественские подарки и поехала к матери и отчиму. В тот же вечер они отправлялись на рождественские каникулы на Барбадос, мать уже гладила блузки и рубашки. Мешки с обувью рядами были разложены на обеденном столе, а начищенные туфли стояли на газетах. По радио звучала веселая, бодрая музыка, а из носика кофейника шел пар.

— Ты не пойдешь на работу? — спросила Сисси. — Ты же собиралась зайти попозже, забрать подарки и попрощаться. Пожелать счастливого Рождества и все такое!

— Вчера вечером звонил отец. Можно мне выпить кофе?

— Твой отец?

Сисси грохнула утюг на подставку, торчащую из гладильной доски и затеребила голубую рубашку, разложенную на другом конце, и только потом продолжила:

— Я знаю, что вы иногда общаетесь, но я тебя ни о чем не спрашиваю. Это твое дело, для меня и он, и вся эта семейка — дело давно забытое.

— Но его мать, то есть моя бабушка, при смерти.

— И что?

— Ничего. Не знаю. Просто думаю, что делать.

— Ничего и не делать. Тридцать семь лет назад они не делали ничего! Поздновато начинать.

— Мама, не горячись. По-моему, ты сама сказала, что дело давно забыто.

— Ты первая начала. А как они со мной обошлись! Будто бы я была… какая-то вертихвостка, путавшаяся со всеми парнями в форме! Хотя я переспала с Туром всего один раз. И вообще у меня было всего два мужчины до Гюннара!

— Я знаю, что ты не вертихвостка. А где он, кстати?

— Еще не встал. Мы сегодня оба взяли выходной, чтобы собрать вещи. Хотя он мог бы легко отправиться в путешествие с одной только зубной щеткой и кредиткой.

— И было бы все в порядке…

— Так что ты думаешь, Турюнн? Поедешь к ней?

— Возможно. Не знаю. А что думаешь ты?

Мать снова взялась за глажку:

— Эта женщина — сущая ведьма. Но если ты хочешь увидеть ее перед… Она все-таки твоя бабушка, голос крови… Другое дело, если бы ты отправилась туда в отпуск, когда она была в добром здравии. Тогда была бы опасность увлечься.

— Каким образом?

— Ну, они могли бы тебе понравиться. Могло бы возникнуть чувство долга. Привязанность. Но раз она все равно умирает, то…

— Фу, как ты цинична!

— Спасибо за комплимент! У тебя есть деньги?

— Совсем нет. Пришлось брать кредит, чтобы купить долю в клинике. Дохода это пока приносит мало. Зарплата осталась на прежнем уровне.

— Я заплачу за самолет и гостиницу. Если соберешься ехать, я имею в виду. Потому что ты не сможешь ночевать на этом хуторе, это я тебе сразу же скажу. Там красивые виды, но больше ничего.

— Это если я поеду.

— У тебя день на раздумья. Тогда можешь оплатить билет прямо с моей карты. Гостиницу оплатишь сама, а я тебе потом верну. Не забудь, что многие гостиницы закрываются на Рождество. Поэтому поторопись.

— Если я поеду.

— По-моему, поедешь. Иначе ты бы со мной это не обсуждала. Думаю, тебя так и разбирает любопытство. Ну, и с отцом познакомишься. А там есть еще, знаешь ли…

— Еще кто?

— Члены семьи. У него два брата, ты, наверное, знаешь. И отец. Но я понятия не имею, жив ли он еще. Жив?

— Откуда я знаю.

— Молчаливый чудак. Не сказал мне ни единого слова. Хотя я там была наскоком. Ведьме потребовалось чуть больше часа, чтобы констатировать, что я — неподходящая жена для наследника. А наследник и не сопротивлялся. Даже не сказал матери, что я беременна. Но я ему отомстила по-своему, я счастлива, что ему пришлось раскошеливаться на алименты, пока я не познакомилась с Гюннаром. Могу себе представить, какой его ждал разнос, этого маменькиного сынка, когда скаредная мамаша увидела в декларации, что маленькой фрекен Брайсет из Трумсё ежемесячно отчислялись деньги!

— Не так уж долго.

— Думаю, ей и этого хватило. Кстати, я тогда умоляла Гюннара, но он был непреклонен. Хотел содержать падчерицу сам. Но все-таки долгих четыре года пришлось платить им. И я до сих пор радуюсь.

— Скажи, ты его ненавидишь?

— Ты что! Такого жалкого человечишку…

— Ты ведь меня в честь него назвала.

— Поначалу я думала, он еще появится. Заберет нас с тобой. Но, слава богу, он так и не появился. Я бы умерла там, запертая на этом хуторе. И за тебя бы тоже все решали. Как и за меня. А так я вынуждена смириться, что ты не хочешь завести семью и родить ребенка. Да и поздновато уже становится. Нет, разумеется, не слишком поздно, просто поздновато.

— Мы, кажется, не об этом говорим? Я не хочу детей. Что я могу дать детям? Двухкомнатную квартиру в моем городишке и любовь к собакам? К тому же, у меня нет времени на детей, так что расслабься. Вы с Гюннаром вполне могли родить мне брата или сестру, вот и была бы у тебя уже куча внуков.

— Вот это уже точно слишком поздно, дружок! И зря ты не хочешь поехать с нами на Барбадос. Тебе бы там понравилось.

— Может, я все-таки поеду.

Сисси обернулась с утюгом в руке.

— На Барбадос?

— Нет. В Трондхейм.

— Моя кредитка лежит в бумажнике на буфете. Только не забудь заказать гостиницу, телефон в гостиной, там же ручка и бумага.

Она заказала билет на вечерний рейс. Обратно с открытой датой. У них все равно остались только дорогие билеты. Номер она забронировала в «Ройял Гарден», единственной гостинице, открытой в Рождество, остальные закрывались уже в пятницу. Можно подумать, она собирается провести там все рождественские каникулы! Она забронировала две ночи до четверга.

В клинике было море цветов. В горшочках с бантиками, ангелами и шариками на всех свободных столах. Владельцы животных демонстрировали свою благодарность. Взять отгул оказалось просто, многие ассистенты были не прочь подзаработать. Пара телефонных звонков, и дело в шляпе.

В приемной уже ждало несколько пациентов. Две кошки в сумках-переносках испуганно смотрели на молодого, запыхавшегося ризеншнауцера, который стоял посреди комнаты и смотрел на входную дверь, и на старого английского сеттера с подгибающимися задними лапами. Она знала и владельца, и сеттера. У сеттерши по имени Белла была сильная дисплазия бедра и остеохондроз, она уже полгода принимала лекарство. Турюнн подошла к собаке и опустилась перед ней на корточки. Лицо державшего поводок мужчины будто застыло, работали только челюсти.

— Похоже, дела не очень хороши, — сказала Турюнн тихо.

— Да. Несмотря на Рождество.

— Вам надо было взять номерок. Не сидеть в очереди.

— Ничего. Это ничего.

Владелец отчаянно закивал, лоб наморщился, а глаза уставились в пол.

— Вы уже отметились?

— Нет. Ведь… клиника еще не открылась.

— Идемте.

Она отвела их в один из кабинетов, придвинула ему стул. Собака после короткой прогулки опять съежилась. Взгляд ее был затуманен, как бывает от сильной боли, черный взгляд, направленный внутрь себя, не воспринимающий деталей окружения.

— Хотите… Мне надо знать, что вы хотите потом. Надо ли ее…

— Да. Кремировать. Она прожила у меня тринадцать лет. Я хочу отвезти ее на дачу. И жене я обещал то же самое, она смотрела в Интернете разные варианты. Индивидуальная кремация, сказала она. Но я за самую дешевую, простую кремацию, мы ведь не будем сидеть и смотреть на нее. А прах развеем, развеем над… дачей.

Он зашелся в жутком кашле.

Пришел Сигурд, личный врач Беллы, и сделал собаке укол успокоительного, чтобы оно подействовало перед последней, заключительной инъекцией.

Турюнн держала собаку, сидела и ждала, пока та расслабится и успокоится. Потом достала машинку для бритья и сбрила шерсть на одной из задних лап, чтобы были видны вены.

— Белла, — прошептал хозяин и погладил гладкую собачью голову. — Моя Белла, теперь тебе будет легче. Девочка моя…

Он зарыдал. И вышел из кабинета, положив собаку на операционный стол.

Обеих кошек надо было прививать, у шнауцера был фолликулярный конъюнктивит. Сигурд записал на компьютере названия лекарств, Турюнн распечатала рецепт и дала ему на подпись. Потом просмотрела список заказов на сухой корм и безрецептурные медикаменты для продажи, добавила еще кое-чего и позвонила в типографию заказать скоросшиватели с логотипом клиники. Пришли все три ветеринара, по окончании рабочего дня предстояло сделать еще две сверхплановых операции. Боксеру извлечь из лап несколько пуль и сделать кесарево суке английского бульдога. К тому же из муниципалитета привезли еще живую кошку, которую переехала машина. «Кошачьи души, — подумала она, — мой отец забил бы ее топорищем и всего делов».

Она рано ушла из клиники, упаковала сумку с самым необходимым, предварительно уточнив в Интернете погоду в Трондхейме. Снег.

Самолет не опаздывал. В книжном магазине в аэропорту она купила детектив. Ей и самой было невдомек, зачем и куда она отправляется. С Маргрете она еще не говорила, только оставила сообщение на автоответчике. Они хотели купить немного еды вечером, салфетки и украшения, до сочельника оставалось всего ничего. Она ждала праздника с нетерпением. Две женщины, обе недавно разошедшиеся со своими кавалерами, едят индейку и поют сладкие рождественские песенки, говорят гадости про бывших, напиваются в хлам, читают вслух женский журнал, играют в «Тривиал Персьют». Рождество с друзьями. В газетах пишут, что все больше людей предпочитают праздновать Рождество с друзьями, а не в семье. Так выходит меньше суеты и пустых ожиданий. Да и просто приятнее.

В самолете было душно, она думала о том, как воздух циркулирует по кругу, все время один и тот же, туберкулез, грипп, ОРЗ. Она старательно дышала через нос, чтобы защитные волоски, которые еще не прибило никотином, делали свою работу. Она не смогла читать детектив, вместо этого сидела и разглядывала соседей, гадала, куда они летят, как у них идут дела. Вдруг до нее дошло, что она забыла позвонить отцу и сказать, что прилетает. Хотя, какая разница… У нее же есть номер в гостинице.

Трондхейм был очень красив. Зимний темно-синий вечерний свет, украшенные к Рождеству улицы и повсюду снег. Когда автобус переезжал через мост, его окна отражались в реке.

В холле отеля высилась гигантская конструкция с золотыми яблоками и белыми ангелочками. Короткий визит в больницу, и потом можно вообще-то немного отдохнуть.

Купить еще какой-нибудь подарок Маргрете и коллегам, сходить в кино, сделать еще что-нибудь, на что никогда не хватает времени. Только сначала повидать эту бабушку, если она не в коме и если еще жива. Да, а что если она уже умерла? Как глупо, что она, Турюнн, не позвонила и не уточнила. Тогда ей, наверное, придется идти на похороны. А подготовка займет несколько дней.

Она зарегистрировалась, оставила багаж в номере, выключила телевизор, автоматически сказавший новой постоялице «добро пожаловать», выкурила сигарету и взяла такси до больницы.

Анна Несхов лежала в неврологии в палате А9, просто подняться на лифте и ориентироваться по указателям. Значит, еще не умерла. Но нельзя же идти с пустыми руками. Что можно принести старому человеку, лежащему, возможно, без сознания? Она купила цветы в киоске, букет ярко-красных гвоздик с покрашенной в желтый цвет декоративной веточкой. Почувствовала, что волнуется, но не знала, чего боится, ведь бояться было нечего, ее визит был бессмысленным. С таким же успехом можно было наведаться к любому незнакомцу в этой большой больнице. Например, к ребенку, больному раком, он бы очень обрадовался посетителю. Здесь сходилось несчетное количество судеб, только выбирай. Дверь в палату бабушки была закрыта, другие открыты. Она отметилась у персонала, и ей сообщили, что один из сыновей сейчас в палате, она может зайти, Анна Несхов в сознании.

В палате сидел мужчина. На стуле вплотную к кровати. Кровать была очень высокой, и голова мужчины еле виднелась над белым бельем. Он невидяще посмотрел на нее, будто она ошиблась дверью и помешала. Она кашлянула и поглядела на лицо в кровати. Бабушка. Та, очевидно, спала, лежала с закрытыми глазами. Лицо было перекошенным, пугающим, словно старуха безмолвно смеялась и плакала одновременно. Волосы седые, блестящие, плотно облегали голову.

Дверь за ней закрылась с легким свистом, сапожки застучали по линолеуму.

— Здравствуйте. Я… У меня вот, цветы. Как она? — прошептала Турюнн.

— Вы к кому?

— К Анне Несхов. Я… Турюнн.

Мужчина встал. Квадратное тело, облаченное в серый костюм, белая рубашка и черный галстук, влажные губы с белой пеной в уголках рта, редеющие волосы. Он слабо улыбнулся.

— Вот как… Значит, ты Турюнн. А Тур знает, что ты приехала?

— Да. Или… нет, он пока не знает, но это он мне сообщил… Я забыла перезвонить. У меня вот…

Она протянула букет женщине в кровати. Женщина вдруг открыла глаза, не шевеля головой, не меняя мимики, никак больше не реагируя. Представиться сейчас? Она наклонилась над кроватью.

— Здравствуй, — прошептала она. — Как дела?

Старуха не отвела взгляда, смотрела прямо несколько секунд, потом веки снова сомкнулись, и она издала какой-то булькающий звук. Будто бы вот прямо взяла и умерла. Но мужчина не отреагировал, и Турюнн решила, что старуха просто снова заснула.

— Значит, он позвонил тебе, — сказал мужчина, словно разговаривая сам с собой.

— Я поищу вазу, — сказала она. — У них наверняка есть в…

— Я сам все сделаю, — быстро проговорил мужчина и обогнул кровать.

— Надо, наверно, познакомиться, — сказала Турюнн и протянула руку.

— Маргидо, — представился он. — Рад встрече.

— Я тоже. Я слышала, вы болели.

Она взяла руку старухи, в ней не было ни движения, ни силы, мертвая конечность. Скрюченные пальцы с холодными кончиками, узкое обручальное колечко почти вросло в кожу, прозрачные, сиреневатые ногти. Глаза опять были открыты и смотрели прямо перед собой, как несколько минут назад. Турюнн наклонилась над одеялом, чтобы попасть в поле зрение старухи. Но когда ей показалось, что Анна смотрит ей в глаза, она не выдержала и отвела взгляд. В глазах была пустота, напоминающая о фотографиях новорожденных детей, всего нескольких часов от роду, какая-то бдительная интенсивность в этом взгляде, которую могут расшифровать только новоиспеченные родители. У нее был инсульт. Очевидно, она не понимала, что происходит вокруг. Хотя мышцы лица не действовали, выражение глаз-то должно было сохраниться? Турюнн и сама толком не знала. Все равно неприятно. Однажды в метро в Осло она встретилась взглядом с человеком лет тридцати. Он сидел с полуулыбкой, а она слишком надолго задержала на нем взгляд, ей было не больше пятнадцати-шестнадцати. Ей показалось, что мужчина вот-вот начнет к ней приставать, она испугалась до смерти, захотела, где бы они ни вышел, выйти остановкой позже, чтобы он не мог ее преследовать. И тут он встал и направился к дверям, размахивая перед собой белой тростью.

— Я Турюнн. Твоя внучка. Жаль, что мы раньше не встречались.

Она заплакала, отпустила ссохшуюся руку, поспешила в туалет, оторвала клочок бумаги. С чего это она расплакалась? Надо взять себя в руки. Она услышала звук открывающейся двери и стук вазы, поставленной на столик.

Если он зайдет в киоск, то поймет, где она купила цветы, поймет, как легко она отделалась.

Она спустила воду в туалете и громко высморкалась. Металлическая корзинка на стене была полна резиновых перчаток. В мусорной корзине она разглядела несколько свернутых прокладок с темными пятнами.

Маргидо не присел, остался стоять в ногах, облокотившись на спинку кровати и слегка покачиваясь.

— Ты здесь побудешь немного? — спросил он.

— Не знаю. Надо, наверно, позвонить, сказать, что я приехала… Отцу.

— Я здесь с ночи. Тур был с утра, пока я спал несколько часов в отведенной мне комнате.

— Ну да. Я тоже могу посидеть. А она понимает речь? Хотя она вроде как… не видит меня.

— Не думаю. Хотя все может быть.

— А что врачи говорят?

— Они пока ничего не знают. Первые сутки после инсульта решают все. Но у нее, говорят они, состояние стабильное. Наверное, сегодня ночью дежурить не придется.

— Мы с ней раньше никогда не встречались.

— Да.

— И с вами тоже. Вы же мой дядя. Как странно.

— Да… странно.

— А чем вы занимаетесь?

— Тур разве не рассказывал?

— Нет. Мы об этом не особо говорили.

— У меня свое похоронное бюро.

Она позвонила отцу. Он обещал приехать вечером, когда управится в свинарнике, около девяти.

— Как хорошо, что ты здесь, — сказал он и предложил потом вместе поехать домой.

— Я остановилась в «Ройял Гарден», — сказала она.

Он промолчал.

— Так проще, — объяснила она. — К тому же гостиница тоже в центре.

— У нас полно белья. И комнат. Дом большой, — сказал он. Старая северная крестьянская изба, обросшая за пару сотен лет несколькими пристройками.

— Посмотрим, — ответила она. — Но точно не сегодня. Весь мой багаж остался в гостинице, и я уже зарегистрировалась, придется платить.

Это он понял. Она вдруг вспомнила, какой он бережливый. Так что если эта ложь его утешит, то пожалуйста. А то, что платит за все мать, она и упоминать не будет.

— Увидимся через несколько часов, — сказала она.

Старуха тотчас снова заснула. Турюнн села на тот же стул, где до нее сидел Маргидо, осторожно взяла руку старухи, на этот раз левую, в свою. К запястью крепилась канюля. Турюнн прижалась лбом к бортику кровати, закрыла глаза. Старуха дышала ровно. Из коридора доносились голоса, шум тележек. Бачок в туалете все еще гудел, наверное, надо еще раз нажать на спуск. Неужели придется сидеть здесь больше двух часов и держать недвижную руку?! Во что она ввязалась? Похоронное бюро. Ужасно. Может, просто встать и уйти? Позвонить и сказать, что не может, что ничего им не должна.

Она положила руку старухи на одеяло, разжала пальцы, достала книжку из сумки.

Проснулась, только когда он зашел. Детектив валялся на полу. Шея болела. Она почувствовала запах свинарника, хотя он стоял в нескольких метрах от нее. На нем была не та куртка, что в прошлый раз, парка, и тоже замызганная.

— Привет, — сказала она, не вставая. — Я, кажется, заснула. Она тоже спит.

— Ну да, ну да.

Он огляделся в поисках стула, обнаружил один у окна, взял его и сел с другой стороны кровати. Слабо улыбнулся, быстро взглянул на нее.

— Другой цвет волос. И прическа длиннее. А так ты все такая же, — сказал он, дернулся внутри парки, которую не снял, хотя было жарко. Каждый раз за то время, пока они не общались, она забывала его медленный с расстановками говор.

— Да. И ты, — ответила она, — все такой же.

— Все прошло хорошо?.. Самолет и все дела? Или ты поездом приехала?

— Нет, самолетом.

— Хорошо. И быстро.

— Я даже думала ехать на машине, — сказала она.

— Ой, нет. Ехать почти в полной темноте, в декабре-то. И скользко. Хорошо, что не поехала.

— Не знала, что у твоего брата похоронное бюро.

— Нет, мы, наверное, не… Ты его видела?

— Да. Сидел здесь, когда я пришла. Я очень глупо себя почувствовала. Смешно, что мы с тобой о нем не говорили. Когда я об этом думаю… Каждый раз, как я тебя о чем-то таком спрашивала, ты уводил разговор в сторону. Почему, собственно?

— Давай сейчас не будем… Мы с ним мало общаемся. Он живет не на хуторе. Принести кофе?

— Нет, не надо. Сколько ему лет?

— Ему… сейчас скажу… Да, ему пятьдесят два. На три года младше меня.

— А второй твой брат? Что он делает?

— Что он делает?.. Маргидо ему звонил, как он сказал. Брат живет в Копенгагене. Переехал двадцать лет назад.

— А ему… Сколько ему лет?

— Ему… сорок будет, наверное.

— Всего чуть старше меня?

— Да.

— А почему мы о них не говорили?

— Ну, мы говорили о другом.

— О животных. Главным образом, — сказала она.

— Животные — не худшая тема для разговора, — улыбнулся он.

— Как поживают свинки?

Он расправил плечи, посмотрел ей прямо в глаза и широко улыбнулся:

— Сири родила сегодня тринадцать поросят!

— Ого! Здорово!

О Сири она много слышала. Просто Эйнштейн какой-то, а не свинья.

— И в воскресенье еще пять родилось, — добавил он.

— Только пять? Ты же говорил, что если опорос меньше десяти, то…

— Четверо умерли. Всего было девять. Но это был первый помет у свиньи. В первый раз всегда меньше.

— Они были больные? Эти четверо?

— Свинья их убила. Испугалась и обезумела. Такое случается.

Он коротко взглянул в лицо матери. Не взял ее за руку.

— Да, я слышала. Бедные поросятки!

— Ну, они мало что поняли. Новорожденные, они плохо чувствуют боль. Но это было ужасно. Чудовищно. Отличные поросята. Жуть. А потом борьба за молоко для выживших.

— Ты позвонил ветеринару? Чтобы свинье дали успокоительное.

— Нет. Сам разобрался. Все обошлось. Немного побегал, конечно, но все обошлось.

— Кстати… Эрленд? Он приедет?

Тур поменял позу, начал теребить что-то в кармане, лицо, светившееся, пока он говорил о свиньях, угасло. Она пожалела, что спросила, ужасно пожалела. Каждое его движение вызывало волну характерного запаха в палате.

— Не знаю. Маргидо ничего не говорил. Но он знает, во всяком случае. Что она больна. Что лежит. Но она скоро снова поправится. Мне так кажется. В остальном она совершенно здорова.

— Не думаю, что она что-нибудь понимает. Что я приехала, например.

— Что ты приехала, это хорошо. И для тебя тоже.

— Для меня? Как это?

— Ох. Ты все… увиливаешь. Она же твоя бабушка.

— Она хоть раз про меня спрашивала?

— Она знает, что мы общаемся по телефону. Я рассказывал ей, что ты вышла замуж.

— Боже мой! Это же было сто лет назад. А ты рассказывал, что я развелась?

— В общем, нет. Но через год после этого она спросила, не родила ли ты. Я сказал, что у тебя не будет детей. Что ты так решила. Она ответила, что не удивительно.

— Почему это?

— Не знаю. Она не объяснила.

Стало тихо. Она хотела вернуться в гостиницу и сообщила ему об этом, сказала, что устала, что вчера допоздна работала, плохо спала ночью, сегодня сразу после клиники поехала в аэропорт.

— Поедешь завтра со мной на хутор? — спросил он и стал лихорадочно рыться в кармане.

— Конечно.

Она не упомянула, что не собирается там ночевать.

— Посмотришь свинок, — сказал он.

— С удовольствием. У тебя есть запасной комбинезон?

— Еще бы. В свинарник без него нельзя. Защита от инфекций. Это важно. И одежда не пропахнет. — Вероятно, он сам не чувствовал запаха.

— Я могу зайти завтра с утра. Присмотреть за ней, — сказала она. — Можем здесь и встретиться. У тебя машина все та же?

— «Вольво»? Ну да. Золотая машинка. А что?

— Ничего. Просто интересно. Ну, я пошла.

— Я попозже поговорю с врачом, — сказал он.

— Маргидо сказал, сегодня не нужно дежурить ночью.

— Правда? Ну-ну. И все равно я поговорю с врачом.

— Тогда до завтра.

Она села за свободный столик в баре отеля, заказала кофе и коньяк. Газовый камин создавал красивую иллюзию огня. Она зажгла сигарету. Снова почувствовала подступающие слезы. Странно сидеть так — две головы торчат по бокам от белого одеяла, которое скрывает спящего и, очевидно, умирающего третьего человека. И это — его мать. Он ее любит, живет с ней вместе, прожил всю жизнь. А Турюнн не удержалась и так нехорошо с ним обошлась. Наверное, потому что заснула, резко проснулась и почувствовала себя неуютно. Но кто чувствует себя уютно в больнице, в неврологическом отделении? Уж точно не отец. А она взяла и наехала на него. Ну что за разговор вышел? Что за жалкая покорность? Ведь тысячу раз уже можно было обо всем его расспросить. Да она и спрашивала, не тысячу раз, конечно, но довольно много, а он всегда уходил от ответа, каждый раз, пока она вовсе не перестала спрашивать. Она помнит, как однажды подумала, что этим братьям, видимо, противна сама мысль о ее существовании, что они терпеть ее не могут, и поэтому отец, щадя ее, старается о них не говорить.

Она опустошила рюмку коньяка и заказала еще. Завтра она будет с ним ласковей.

Несколько мужчин в баре поглядывали на нее. Она была сама по себе, одинокая женщина за столиком во вторник вечером, несложно было догадаться, о чем они думают. Она вынула из кармана ключ от номера и положила перед собой на столик. Она — постоялица. Может сидеть в баре, сколько заблагорассудится, и никого она не ждет и не приглашает, что бы они там ни воображали, про нее они не знают ничего.

Автобус из аэропорта выпустил из стеклянных дверей новую стайку людей с чемоданами на колесиках и пакетами, полными рождественских подарков в сверкающих упаковках. Стойка администратора скрылась за телами и багажом, на улице шел снег, снег лежал у всех на плечах, хотя от автобуса они прошли два шага. Сама она прогулялась из больницы пешком. Чудесная прогулка. Вырвавшись из больничной палаты, она перешла мост к сказочно освещенному готическому собору, прогулялась через старый город, вдоль реки, снег лежал повсюду, снег в волосах и на щеках, она позвонила Маргрете, сказала, что все отлично, все должно быть отлично, она только познакомится со своей коматозной бабушкой, навестит отцовский хутор, полюбуется на его свиней и вернется домой. Проблем ничто не предвещает.

* * *

Сперва он хотел сделать вид, что ничего не произошло. Если он хоть в малейшей степени выкажет беспокойство, Крюмме настоит на том, чтобы он отправился в Норвегию, в Трондхейм, да еще и навяжется в компаньоны. Даже мысль об этом была невыносима, ведь тогда Крюмме все увидит, узнает, кто таков Эрленд на самом деле. Крюмме разоблачит его и тотчас разлюбит.

Вероятно, она умрет. Он мысленно убил семью еще двадцать лет назад, всех четверых, а теперь она умрет по-настоящему. Это несправедливо, неправильно, кстати, он может только сделать вид, что едет в Норвегию. А вместо этого на пару дней съездить в Лондон, вернуться к Крюмме и сказать, что она умерла и похоронена. В тех краях хоронят за два дня, такая древняя традиция, — скажет он.

Крюмме разозлился. Или обиделся. Понять это сложно. Но он сидел на кухне перед свежеиспеченным хлебом, не сварив кофе и не раскрыв газету, даже не попробовав хлеба, просто тихо сидел, положив руки на стол и тупо глядя перед собой.

— Я ничего про тебя не знаю, — сказал он.

— Опять ты за свое! Что такое человек? Можно подумать, после того, как я познакомился с твоей взбалмошной сестрицей и родителями, полными снобизма и предрассудков, я лучше узнал, каков ты? Я — это я! Тот, кого ты видишь! Не больше и не меньше!

— Не стоит разыгрывать трагедию. Или давить на меня. Я не разозлился, мне просто обидно.

— Не надо. Пожалуйста.

— У тебя есть брат.

— Ну да, два брата.

— Два?

— Да. И мать при смерти. Поэтому он и звонил. Мать, на которую мне насрать.

— Она при смерти? Господи!

— Да уж, Господи. Ах, как ужасно. Господи, как ужасно, я умираю от горя!

— Возьми себя в руки.

— Я взял себя в руки. Смотри! Вот, я беру себя в руки. Я уже перестал горевать по моей матери. Фьють! Как все быстро прошло.

— Так ты не едешь? Твой брат хотел, чтобы ты поехал. Иначе бы он не позвонил.

— Да ты знаешь, почему он звонил? Я по пьяни отправил ему дурацкую открытку пять лет назад.

— Правда?

— Да. Нашел открытку с голыми бабами, танцующими вокруг открытого гроба аятоллы Хомейни.

— И почему ты ее отправил? Он что, помешан на политике?

— У него свое похоронное бюро.

— Похоже, ты поступил не очень умно.

— Возможно.

— Так значит, ты не едешь? К смертному одру собственной матери?

— Не говори так. А что, по-твоему, мне надо сделать?

— Здесь не может быть по-моему, Эрленд. Это же…

— В тех краях ценность человека определяется количеством людей, пришедших на похороны. Забитая до отказа церковь означает, что человека очень любили. Если я не приеду, меня все равно заметят…

— Положим, ее еще не хоронят. Или… счет идет на часы?

— Понятия не имею. Но если я полечу самолетом и сразу же вернусь назад, им будет о чем посудачить. Что даже я приехал. И потом, она в больнице. Так что мне не придется ехать к ним домой.

— Ничего не понимаю, родной. Как это связано? Чего ты хочешь? Оказывается, мы о многом не говорили…

— Да тут не о чем говорить! Ешь! Я испек хлеб! Скоро Рождество! У нас завтра большой рождественский прием! И, конечно, я никуда не полечу. Позвоню и узнаю, как она. Сегодня. Завтра. Сегодня начну готовить стол. А теперь поезжай на работу.

Значит, не случайно так вышло с единорогом. Это был знак. Очевидный знак. И это тревожное предчувствие сегодня ночью… Не бывает ничего случайного. Теперь надо как-то справиться с ситуацией, постараться устоять, и зачем только Маргидо ему позвонил? Как глупо, должен же он понимать, что новости от матери вовсе не заставят его немедленно бросить все дела и сорваться в Трондхейм, теперь-то, через двадцать лет. Наверняка позвонил его усовестить. Религиозный кретин, чего ему надо? Он только и может, что надеяться на Господа Бога, Иисуса Христа и Святой Дух и искать в этом успокоения.

У нее инсульт. Удар. Странное слово. Ее просто-напросто ударило. В голову. Не может говорить, сказал Маргидо, только лежит. Офф-лайн. Восемьдесят лет ей исполнилось. Восьмидесятилетняя старуха лежит в Региональной больнице в Трондхейме и она — его мать.

Кстати, больница теперь называется Больница святого Улава, как сообщил Маргидо. Местные жители совсем с катушек съехали, пытаясь превратить свой поселок городского типа в древний средневековый город. Маргидо спросил, не хочет ли он приехать и повидать ее в последний раз. В последний раз, как же! И кто здесь устраивает трагедию? Не он, точно. Уезжая, он видел только ее спину. Она стояла перед кухонным столом и возилась с каким-то супом, переливала его в пакеты из-под молока, чтобы потом убрать в морозилку. Она даже не обернулась, чтобы попрощаться! Злилась, что он уезжает, а останься он, тоже бы злилась. Младший сын на хуторе Несхов — педик, фу-фу-фу, какой позор! Только дедушка его привечал. Дедушка Таллак, лучший на свете дедушка, брал его с собой в море, учил ловить лосося. Но после смерти дедушки смысла оставаться больше не было. И когда он сказал, что хочет переехать в город, пойти в техникум изучать прикладное искусство, все двери разом закрылись. Мать впала в истерику, кричала, что пусть он не такой, как все, но вовсе необязательно получать еще и соответствующее образование и окончательно заклеймить семью позором. И выбор его упростился. Раз Трондхейм был настолько близко, что слухи оттуда влияли на доброе имя семейства, пришлось отправиться еще дальше. Но пора уже оставить воспоминания, его ждут дела поважнее. Он сосредоточился на мотивчике, который напевал себе под нос, и подумал о сервировке стола. Хотя для начала надо забрать пальто а-ля «Матрица» для Крюмме, сегодня оно должно быть готово.

Зрелище было удивительным, портной проделал потрясающую работу. Крюмме умрет от счастья и, может, даже поверит, что пальто таких невероятных размеров действительно нашлось в продаже. Эрленд упаковал пальто в ярко-розовую блестящую бумагу и радостно заплатил чудовищную сумму, в которую обошлись услуги портного. Затем отправился за покупками для стола.

Бордовый сатин, золотистая тафта, золотистые же салфетки двух разных размеров, полуметровые украшенные золотом свечи. Сатин поблескивал металликом и служил основной скатертью, тафта ляжет золотистой речкой посреди стола. В ее течении он разложит золотые и серебряные шарики, звездочки и мишуру, а возле каждого прибора — крошечные букетики из омелы и лавровых листьев.

* * *

Она запомнила, что говорила мама о прекрасных пейзажах. Обогнув мыс, выехав из городской суматохи, словно попадаешь в другой мир. Мир, полный покоя, света, нескончаемо длинных линий; удивительно, как влияет на человека вид воды, присутствие воды, какой покой снисходит, когда видишь огромные водные просторы. Когда она открыла окно, чтобы закурить, запах в машине стал не таким гадостным. Отец не возражал. К тому же, запах уже стал несущественен, вид из окна был важнее. Мыс казался просто рождественской открыткой — снег на фоне фьорда, дым из труб; дымка над водой нарушала синеву, горы на другой стороне будто акварель, мазки, выполненные толстой кисточкой. Хутора спускались по склонам к фьорду, небольшие островки леса симметрично высились черно-белыми бугорками. Турюнн вслух восхитилась красотой пейзажа и пожалела, что она не фотограф или художник.

— Я так к этому привык. Больше не замечаю, — ответил Тур.

Длинная торжественная аллея совершенно не соответствовала самому хутору. Контрастировала с домами. Они завернули на двор, и перед взором Турюнн предстала разруха. Первые минуты она больше ничего не замечала. Бедность, медленно ширившаяся на глазах. Несколько стекол на втором этаже заменили фанерой. Белая краска с южной стороны дома почти сошла и обнажала серые доски.

Из-под пандуса, ведущего в амбар, торчали старые железки, неряшливо сложенные в ржавую кучу. Постройка, бывшая когда-то кладовой, осела с одного боку, штабель ржавых колесных дисков без покрышек высился у хлева рядом с прицепом на одном только колесе, привалившимся к стене. Все было покрыто снегом, и оставалось только догадываться, как это будет выглядеть, когда белое покрывало растает и обнажит еще большую нищету и убожество.

— Ну вот, приехали.

Как только он заглушил мотор, они услышали шум другого двигателя.

— Да какого черта! — выругался Тур и быстро вышел из машины. — Я же говорил, что заеду сам! У меня не столько денег, как у других, чтобы платить за доставку!

На двор заехал грузовик. Отец стоял и смотрел то на дочь, то на машину, будто не совсем понимал, что делать.

— Что это? — спросила она. — Кто приехал?

— Это… Это комбикорм привезли, у меня почти кончился. Можешь зайти на кухню подождать.

— Тебе не надо помочь? Занести в дом и все такое?

— Нет. Мы с Арне прекрасно сами справимся. Это работа для мужиков. Лучше ступай на кухню.

По идее, в доме должен быть ее дедушка. Она постучала в обе двери, потом открыла их и попала на кухню. Там никого не было, но с верхнего этажа доносились какие-то звуки. На кухне стоял кислый запах. Турюнн миновала кухню и постучала в следующую дверь. Никто не ответил, и она вошла. Гостиная с телевизором, диваном, креслами, длинным узким журнальным столиком из тикового дерева. С сидений бахромой свисали чехлы, в двух креслах валялись сплющенные подушки, которые уже очень давно никто не выбивал. На сером, усеянном пятнами диване виднелись вышитые подушечки ярких цветов, желтая с оранжевым и светло-зеленая с розовым. На столике поверх скатерти лежала лупа, несколько газет, открытый очечник. Три пустых кофейных чашки без блюдец и тарелка с крошками скопились с одного конца столика. На телевизоре стояло мертвое растение, горшок больше напоминал свернутую фольгу. Она подошла и поковыряла ее, внутри была консервная банка, залитая водой до самых краев. На двух подоконниках стояли аналогичные кашпо, и все растения в них без исключения погибли. В комнате царил ледяной холод и на кухне тоже. Она вернулась на кухню, выглянула из окна поверх коротенькой бело-голубой нейлоновой занавески, почерневшей с одного края, где висел уличный термометр и занавеску приподнимали, чтобы посмотреть температуру. Они носили мешки, отец и другой человек; заносили их в открытые двери свинарника. Она вздохнула и осмотрелась на кухне. Пластиковый столик у окна, три стальных стула с красными пластиковым сиденьями, полосатый пластиковый коврик на полу, кухонный стол с неработающей подсветкой, невероятно грязная раковина с бирюзовым резиновым кантиком, высокий бойлер на стене. Накренившийся шкафчик, облупившаяся краска по обеим сторонам дверцы, древняя плита с металлической крышкой, покрашенной черной с белыми точечками эмалью. Она подошла к плите, переставила кофейник на стол, подняла крышку плиты и рассматривала слой за слоем застарелые следы обедов и кофейной гущи. Холодильник был древней модели с кнопкой на ручке, на которую надо было нажать, чтобы открыть дверцу. Она не стала его открывать, вокруг ручки все почернело от отпечатков грязных пальцев.

На столе лежала разделочная доска с ножом, прикрывавшим крошки и пятна от варенья, и хлеб, упакованный в полиэтиленовый пакет, уже многократно использованный и побелевший от складок и трещин. На вешалке у раковины висело еще два полиэтиленовых пакета, каждый на своей прищепке, и синее в клеточку кухонное полотенце. Она выглянула из окна — мужчины все еще таскали мешки. Прислушалась к звукам наверху, но все было тихо.

Турюнн вытряхнула гущу из кофейника в раковину, наполнила его свежей водой и положила руку на конфорку, как ей казалось, соответствующую левому выключателю. Цифры на выключателе стерлись. Когда конфорка слегка нагрелась, она поставила кофейник. Внутри он был чистый, хотя снаружи весь покрыт жирными пятнами.

Рядом с огромной черной дровяной плитой стола цинковая бадья с дровами и старыми газетами. Дверца плиты была крошечной, за ней таилась духовка, набитая формами для выпечки и противнями. Плита была ледяной. Турюнн опустилась перед ней на корточки и тут же оглядела кухню в поисках батареи. Обнаружила ее под столом у окна, подошла, потрогала, батарея была включена на минимум. Она не стала прибавлять мощность, а вместо этого растопила дровяную плиту, нарвала газет, сильно скомкала и положила на дно. Дрова были сухими и тут же разгорелись. Только увидев огонь и почувствовав тепло, она задумалась. Кухня не соответствовала его рассказам о матери. Он говорил, что она мыла, наводила порядок, готовила еду, в целом была энергичной женщиной, настоящей хозяйкой хутора, распоряжающейся всем в доме и требующей многого как от других, так и от самой себя. А здесь было грязно и отвратительно. Кухня напомнила ей репортажи о нищих семьях из стран третьего мира.

Она подкинула еще дров и оставила дверцу приоткрытой, чтобы лучше тянуло. Если он предложит ей поесть, она откажется, хотя ужасно проголодалась. Она помыла руки, не прикасаясь к высохшему куску мыла с черными трещинами, свисавшему с магнитной мыльницы на стене, воспользовалась каплей средства для мытья посуды из бутылки у раковины. Наверное, его экономили. Она не притронулась к полотенцу, просто потрясла руками в воздухе перед печкой, чтобы высохли. Вот отец зашагал через двор к крыльцу. Мужчина из грузовика шел вместе с ним. На кухню они заходить не стали, но она услышала, как открылась дверь в коридор, и голос отца произнес:

— По-моему, все точно. Но ты все-таки напрасно привез корм без моего согласия… Только потому, что мать болеет. Напрасно. Но все равно спасибо, счастливого Рождества.

— Так ты платишь за корм наличными? — спросила она, когда грузовик уехал, и отец зашел на кухню.

— Ты варишь кофе? Нет, я ему за другое был должен.

— Еще я растопила печку, здесь был ледяной холод. Кстати, а где твой отец?

— Да так, занимается чем-то своим.

— Он в добром здравии? И в состоянии…

— Ну да, нарубить дров и все такое — это он может. Колет щепу и заносит в дом.

— А почему он не приезжает в больницу? Только вы с Маргидо…

— Мы вместе ее отвозили. Он не любит больниц.

— Кто ж их любит? Скажи ему, что кофе готов.

— Он уже, наверное, пил. И съел бутерброды, как я посмотрю. От него всегда ужасный беспорядок.

— Было бы приятно с ним познакомиться, раз уж я здесь.

— Ну, это не так уж важно. Он не совсем в порядке. Думаю, нам не стоит…

— Так я с ним не увижусь?

— Мы пойдем в свинарник. И…

— Ладно.

Он сел за стол, но тут же встал опять.

— У нас есть печенье. Мать, кажется, пекла печенье.

— Не надо искать, я не буду, не люблю печенье.

— А бутерброд?

— Нет, спасибо. Я очень сытно позавтракала в гостинице.

— Но у тебя с собой нет… багажа, как я посмотрю.

— Да, я подумала… Я завтра возвращаюсь домой. Я ведь ее уже видела. К тому же, я не могу жить здесь, раз мне нельзя знакомиться с твоим отцом.

— Это не так. Что тебе нельзя… Он просто не знает, кто ты.

— Вот именно, приехали!

— Куда приехали?

— Он понятия не имеет, что я существую.

— Ну да.

— Он не знает. А я чувствую себя по-идиотски.

— Ну, Турюнн…

— Так знает он или нет?

— Он не хочет ничего знать. Он не в себе, я же сказал!

— Расслабься. Не будем больше об этом говорить. Вода закипела, где у вас тут кофе?

Он указал на красную коробку с пластмассовой крышкой. Она щедро насыпала кофе в кофейник и положила еще одну ложку, сказав, что теперь достаточно. Он не комментировал. Она снова вскипятила воду, потом поднесла кофейник к крану и залила кофе ледяной водой.

— Умеешь! — сказал он. — Я думал, горожане пользуются только кофеваркой.

Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ, он был таким жалким. Все еще сидел в парке перед кухонным окном, как в гостях.

— Достань чашки, — попросила она.

Он не стал ставить блюдца, зато вынул сахарницу из шкафчика. Заглянул в нее, вернулся к шкафчику и положил в сахарницу несколько кусков сахара из коробки. Когда он встал, чтобы подкинуть еще дров в печку, она украдкой протерла дно и края чашки рукавом. Она сможет хотя бы погрызть сахар, раз его достали прямо из упаковки, сказав, что она завзятая сладкоежка.

Он дал ей старый комбинезон и пару коричневых резиновых сапог. Давненько этот комбинезон не встречался со стиральной машиной. Она переоделась в предбаннике. Там высокими штабелями были сложены мешки, а посреди стояла огромная воронка из толстого, грубого материала, заканчивающаяся металлическим горлышком с проталкивателем посередине. На полу валялись опилки, видимо, здесь просыпались мешки. Почти ничего не механизировано. Она думала, крестьяне купаются в субсидиях и соревнуются, у кого раньше появится очередная техническая новинка, облегчающая труд.

Она сняла почти всю свою одежду, оставив ровно столько, чтобы не замерзнуть. Потом придется упаковывать вещи в полиэтиленовые пакеты, по сравнению с запахами, окружившими ее здесь, вонь в машине была просто приятным аперитивом. Но все равно она радовалась. Ужасно радовалась встрече с животными, от упоминания которых его лицо светилось, и голос с обстоятельным трёндерским говорком гудел в телефонной трубке без остановки.

— Они не привыкли видеть чужих. Старые свиньи знают ветеринаров, а так видят только меня. Наверное, зашумят, — предупредил он, когда она появилась в комбинезоне и сапогах, чувствовуя себя удивительно удобно одетой.

Она никогда раньше не бывала в свинарнике, да и вообще видела живых свиней крайне редко. Как-то об этом не задумываешься обычно. Коров и лошадей видишь постоянно, а свиньи в основном содержатся в помещениях. Чтобы их увидеть, надо быть знакомым с хозяином или по делу зайти в свинарник. В клинике в Осло у них был договор со школой верховой езды, только там она вблизи видела опилки и кормушки и вообще животных крупнее собаки.

Из свинарника доносился визг. В следующую секунду настала практически полная тишина, словно свиньи внимательно прислушивались. Затем опять подняли чудовищный шум.

— Услышали, что я пришел, — объяснил отец. — В неурочное время. И теперь им жутко любопытно. Так всегда. А когда рождаются новые поросята, мне приходится бегать туда-сюда постоянно. И они ужасно волнуются. Каждый раз, как я прихожу, у них настает сочельник.

К встрече со свиноматками она оказалась не готова. Это были чудовищные горы живой плоти на коротких толстых ножках. Пятачки влажно блестели и постоянно двигались туда-сюда сами по себе, словно только прикрепленные к голове, глазки — маленькие дырочки на гигантских мордах, уши дергались и подрагивали, наполовину поднятые, наполовину свисающие. Уши были такими громадными, что закрывали глаза, отчего свиньи сворачивали головы набок и смотрели искоса. Взгляд был колючий и возбужденный, будто свинья натворила что-то нехорошее, Турюнн не могла разглядеть в свинячьих глазках ничего, кроме подозрительности. Сонные зимние мухи летали вокруг животных. Некоторые свиньи отрывисто захрюкали, услышав ее голос:

— Какие они огромные! Подумать только! И как только ножки их носят? А сколько они весят?

— Ну, ну, тихо! — сказал он и подошел к ближайшему загону. Свинья затопала к нему, захрюкала, громко задышала и принюхалась к его руке. — Свиньи видят плоховато, но слышат, что ты — чужая. А весят они около двухсот килограммов. Когда поросые, то доходят до двухсот пятидесяти. А вот эти три, наверно, весят под тонну все вместе.

— Кажется, ты мне говорил. Но я как-то не представляла себе, что они такие огромные. Прямо… жуть берет.

— Прекрасные животные. Замечательные ноги у всех трех. Ту, которая еще лежит, зовут Сюра. С ней лучше не шутить. Может попытаться укусить. Настоящий хищник, между прочим. Но со своими детьми она ведет себя как образцовая мать. Они очень умные животные.

— Да, я уже поняла. Я не говорю, что они некрасивые. Но такие огромные! Я понятия не имела, что…

— Заберу у них малышей после Нового года, чтобы поскорее началась новая течка.

— А через сколько времени можно продавать поросят?

— Через пять месяцев. Лучшая цена весной.

— А матери не скучают по своим поросятам?

— Как только я забираю поросят, свиньи сразу же начинают интересоваться друг другом. У них очень развито стадное чувство. Иерархии и все прочее…

— Точно, как у собак.

— По-моему, еще хуже. Когда я свожу их вместе, поднимается адский шум. Три свиноматки в одном загоне, и борьба за лидерство. Как они друг на друга набрасываются! Поэтому я их свожу только поздно вечером, когда они сытые и усталые. Выключаю свет и выхожу, надеясь на лучшее.

— Господи! А они друг друга не убивают?

Она попыталась представить себе тонну разъяренных животных в одном загоне, даже три ротвейлера не так опасны.

— Нет. Они слишком тяжелые и большие. Но пытаются. Еще как пытаются!

Он посмеялся, просветлел лицом и расслабился, сунув руки в карманы комбинезона и выпрямив спину.

— Замечательные звери, — сказала она. — А сколько… сколько бывает поросятам? Когда они прощаются с мамой?

— Пять недель. И десять — двенадцать килограммов. Через неполных четыре месяца они уже весят около сотни. А хочешь посмотреть на новорожденных? Которых Сири родила?

— Да!

— А Сара, она убила четверых в воскресенье… Лучше ее особо не трогать.

Она больше не замечала запахов. И свиньи вовсе не казались грязными, скорее, пыльными, с соломой, кое-где прилипшей к телу, и опилками на щеках оттого, что они лежали на полу. В туалет они ходили аккуратно, в одном углу загона, она почему-то раньше думала, что они ходят по собственному дерьму. И об этом она его спросила.

— Коровы и быки срут повсюду. Но свиньи — животные чистоплотные, — ответил он. — Ходят в туалет в определенное место. А в грязи они копошатся, чтобы охладить тело, потому что не потеют. А когда грязь высыхает и отваливается, вместе с ней отпадают паразиты. Но это, конечно, на свободе. Здесь паразитов почти нет! Нет, они в этом смысле совсем не свиньи. И отлично сохраняют свои природные инстинкты.

Она вспомнила клинику, блестящий линолеум, чистоту, дезинфекцию. Свинарник резко отличался от мест, где содержали домашних питомцев, но все равно поразил ее своей чистотой. Все, что здесь было, — было уместно. Солома и опилки, торф, о котором он ей раньше рассказывал, содержащий железо торф, благодаря которому поросята были розовенькими. Насколько она знала, свинки, повинуясь своим инстинктам, рылись в земле и поедали ее. Здесь слой торфа был небольшим и едва скрывал бетонный пол. Стены свинарника были из огромных каменных блоков, наставленных друг на друга, наверху виднелись маленькие окошечки. Пожалуй, они были самыми грязными в этом помещении, покрытые паутиной и толком не пропускавшие свет. Свинарник освещали лампы дневного света на потолке, тоже изрядно заросшие паутиной.

— Вот, смотри, — сказал Тур.

Насколько ее поразила величина свиноматок, настолько же потрясли ее поросята. Они лежали под красным обогревателем и спали, одной блестящей плотной кучкой.

— Какие крохотные… По сравнению с мамой, — прошептала она.

Свинья лежала и отдыхала, не поднималась. Весь ее живот был ярко-красным, ряды сосков выделялись на этом фоне темными точками.

— Сири устала, — сказал он, зашел к ней в загон, сел на корточки, достал кусок хлеба из кармана и протянул свинье. Она заглотала его, похрюкивая. Они хорошо знали друг друга, были тесно связаны, этот мужчина и свинья.

— А можно мне тоже зайти?

— Лучше не надо. Но я дам тебе поросенка. Сири не будет возражать, пока я здесь.

Он вытащил из груды спящего поросенка, поднял и протянул ей. Она взяла его, как новорожденного младенца. Он был бархатно-теплым и слабо пах молоком. Крошечный розовый пятачок был совершенно чист, хвостик стоял торчком. Она поднесла поросенка к лицу, тот заморгал, проснувшись, и засопел. Глаза под светлыми веками были небесно-голубого цвета.

— Какое чудо! — прошептала она. — Он прекрасней котят и щенков, и всех на свете. Само совершенство…

— Держи крепко. Если Сири станет ворчать, они тут же реагируют. Не знаю, когда они в последний раз сосали.

— Ворчать?

— Издавать звуки, призывающие к еде. Я называю это ворчанием. Тогда все малыши в полусне разом несутся к ней. И поросенок, который у тебя в руках, может вырваться и упасть.

Но Сири не ворчала, и малыш лежал спокойно, даже снова заснул. Турюнн не хотела его отпускать, могла стоять так часами, прижимая к лицу это маленькое чудо. Крошечное ушко жгло ей щеку.

— Им нравится прижиматься к другим. Думает, наверное, что моя щека — братик или сестренка, — прошептала она, прижимаясь губами к тельцу. — Подумать только, и он превратится в мясо. Бекон или ребра на мясном прилавке.

— Для этого он и родился, — сказал Тур. — И поэтому лучшая цена весной.

— Это почему?

— Сезон гриля. Мяса готовят больше, чем в Рождество.

— Никогда не задумывалась… Как-то свинина больше ассоциируется с Рождеством. Ребрышки и ветчина. Но, ты прав, конечно. Как только можно доставать гриль… Ужас, если бы они только знали… А тебе самому не странно? Они живут тут в свинарнике всю жизнь и…

— Они не знают другой жизни. Им не с чем сравнивать. И им хорошо. У меня маленькое поголовье, как видишь. И есть время для всех. И они свободно тут ходят, договариваются и решают сами между собой. Нет им хорошо, моим свинкам.

— Пока их не забьют.

— Это делается быстро.

— А тебе не бывает грустно посылать их на бойню?

Она все еще шептала. Поросенок спал, положив голову ей на руку. Хвостик свисал, размером с кусочек спагетти.

— Да, бывает. Надо признаться. Иногда какой-нибудь хитрец выделяется, проявляет индивидуальность. К некоторым очень сильно привязываешься. Но что поделать, люди хотят мяса, но не хотят и не могут сами выращивать и убивать животных. Кто-то должен эту работу делать. Помогать им родиться и умереть.

— А когда Сири будет приносить слишком мало поросят…

— Ох. Будет невесело. Зато на некоторое время нам обеспечены сытные обеды…

Он улыбнулся и повернулся к свинье, почесал ее и тихо повторил:

— Сытные обеды, да…

Сири издала какие-то странные звуки, будто отвечая ему. А поросенок чуть не свалился на пол, начав буквально за секунду дико пинаться.

— Помоги! Возьми его!

Недавно отлученные от матерей поросята в трех отдельных загонах запрыгали при ее приближении. Они вели себя, как щенки, и она громко засмеялась. Один вытянул передние ноги вперед и задрал хвост кверху, как собака, приглашающая поиграть. Хвостики уже завивались крючком. Поросята казались проворными и легкими, а их розовый цвет в точности отвечал представлениям горожан. Этот розовый, очевидно, с возрастом менялся. Взрослые свиньи были скорее желтовато-серыми, а не розовыми.

— Какие хорошие! — сказала она. — Но, увы, слишком большие, чтобы брать их на руки.

— И здоровые.

— Можно мне подержать еще одного Сириного поросенка, когда они поедят?

Даже переодеваясь в предбаннике, она больше не думала о запахе. Она завидовала отцу, вот в чем дело. Она не думала о финансовых трудностях, хотя он много об этом говорил, о том, как цены на мясо прижимают со всех сторон, и обо всей бумажной возне ради мизерной надбавки за килограмм, если при этом выполнена куча предписаний и условий, начиная от утвержденного плана оборудования в свинарнике и заканчивая ветеринарной инспекцией.

Она завидовала, что у него есть этот свинарник, полный свиней, живых существ, которых он знал и за которыми ухаживал, был привязан к ним, видел в них выгоду.

Он не захотел опять зайти на кухню, она заметила, как он заглядывал в окно.

— Ну что, поедем назад? Или… ты как хочешь? — спросил он.

— Тебе, наверно, надо в больницу?

— Да. Посидеть там несколько часов.

— Тяжело тебе. Мотаться так туда-сюда. Да еще перед самым Рождеством.

— Да ну его! Рождество все равно наступит, хотим мы того или нет. Мы здесь особо не празднуем. И потом, она может еще прийти в себя.

— К сочельнику-то вряд ли. Думаю, ты и сам на это не надеешься. До него всего пять дней осталось.

— Посмотрим.

Он высадил ее перед отелем. Она сказала, что хочет немного пройтись по магазинам, отдохнуть.

— А завтра, между прочим, я возвращаюсь домой, — добавила она.

— Вот как?

— Я же говорила. Четверг — это завтра. Я зайду в больницу попрощаться. Утром. Когда ты заканчиваешь со свиньями. И, может быть, она… все-таки хоть немножко будет в сознании.

— Вполне возможно.

— Спасибо… что свозил меня. Тебе повезло.

— Повезло?

— С твоими свинками. С удовольствием оказалась бы на твоем месте.

— Тогда бы у тебя не было денег на отель, — сказал он и улыбнулся. — На это не проживешь. Не в моем случае.

— Но вы же живете.

— Мать и… отец получают пенсию. К тому же мы тратимся только на самое необходимое. Пока справляемся. Пока. Зарабатывают бойни и магазины. А не я.

Она вспомнила про те четыре года, когда отец выплачивал алименты. Как надо было вкалывать, чтобы посылать матери дополнительные деньги? Анна Несхов, наверно, ужасно злилась на него за это. Да и на нее саму тоже.

— Тогда до завтра, — сказала она.

Выйдя из «вольво», она попала в холл отеля, как в другой мир. Рождественское украшение с золотыми яблоками и белыми ангелами, стулья цвета карамели, люди в приличной одежде, мягкий ковер, тепло. Видели бы они кухню на хуторе! Имели бы возможность прижать маленького поросенка с щеке и губам! Но если все станут сентиментальными и перестанут есть свинину, Туру Несхову будет абсолютно не на что жить, и не для чего.

Она хотела купить ему подарок на Рождество перед отъездом. Из номера она позвонила в банк и увеличила кредит на пять тысяч крон. Приняла душ, сменила белье и носки, съела весь арахис и шоколад из корзиночки на письменном столе, прогулялась в центр, купила чизбургер с колечками лука и большую пепси, немного полистала газету, которую кто-то забыл в закусочной. Ничто ее не заинтересовало. На улице уже стемнело, небо было ясное, стоял мороз. Улицы, украшенные еловыми ветками и гирляндами, кишели людьми и машинами. Посетители закусочной заходили с пакетами, полными покупок, и прислоняли их к ножкам стульев. Она послала смс Маргрете, сообщив, что приедет завтра. Тут же позвонила в турфирму в Осло. Надо было долго ждать ответа, и ее попросили оставить свой номер, чтобы ей перезвонили при первой возможности.

Она купила кружку в виде свиньи с ручкой-хвостиком, килограмм молотого кофе, коричневую сахарную карамель на палочках и комплект шерстяного белья. Майка с длинным рукавом и длинные кальсоны, дорогая тонкая шерсть, от которой тело не чешется. В винной монополии она купила ему бутылку виски. Пока она стояла в очереди в кассу, позвонили из турагентства. Она вышла из очереди, достала билет из сумки. Места на самолет были только на пятницу.

— Но мне надо домой завтра! Я выплачу полную стоимость!

Бесполезно. Только в пятницу вечером. Она вдруг поняла, что не хочет сообщать отцу, что остается еще на день. Можно погулять по городу в свое удовольствие, успокоиться, переварить новые впечатления, полежать в постели в гостинице, попивая красное вино и глядя в телевизор. Короткий отдых от всего.

Положив билет в сумку, она нащупала там что-то неожиданно гладкое. Достала предмет. Оказалось, коробочка леденцов.

* * *

— Господь всемогущий, Отец наш небесный, мы взываем к Тебе ради того, кто вступил в последнюю земную битву. Мы просим Тебя помочь ей подготовиться к тому, чтобы покинуть эту жизнь и предстать перед Тобой. Не взирай на ее грехи, но взирай на Сына Твоего Иисуса Христа, что умер за наши грехи и что живет и будет стоять с нами в судный день. Господи, Иисусе Христе, Ты — путь наш, истина и жизнь: не впусти ее в царство теней, пусть Твой Дух сам помолится за нас, издав вздох, который не выразить словами, но Ты его услышь. Дай Анне увидеть свет Твоего милосердия и проведи ее к миру.

Он закрыл молитвослов и сложил руки над книгой и над ее ладонью, склонил голову и снова прикрыл глаза. Он хотел было сказать еще что-то о прощении, но подумал, что молитвы, которую он читал шепотом, несколько раз убедившись, что дверь основательно закрыта, вполне хватит. Он выполнил свой долг. Может быть, она все слышала. А если нет, то все равно долг он выполнил. Не как сын, а как человек, профессионально имеющий дело с горем и прощанием. Ничего другого дать он ей не мог, не хотел. Наоборот, это она должна открыть глаза и просить у него прощения за то, что выставила его на годы напрасного религиозного ослепления, которое казалось поначалу единственным выходом.

Он знал, что она не верит в Бога. В глубине души он надеялся, что это кривое, истекающее слюной лицо — только парализованная маска поверх живого сознания, которое слышало каждое слово. В этот момент дверь со свистом отворилась. Он медленно поднял голову и открыл глаза, полагая, что это медсестра. Но оказалось, пришла дочь Тура. В кожаной куртке, джинсах и черных полусапожках, с белым пакетом в руке и красным с золотыми звездочками пакетом из монополии.

— Господи, ей стало хуже? Раз вы…

— Нет, нет. Но путь все равно один, — ответил он. — Будем надеяться, что она скоро освободится. И ей не придется вечно лежать в больнице.

— Простите, что я… Просто само выскочило.

— Что?

— Ну, я же упомянула Господа всуе… Я не хотела… Я знаю, что вы…

— Все в порядке.

— Я оставлю здесь вещи. Сбегаю в киоск за пепси. Этот сок на тележке совсем теплый.

Он заглянул в пакеты. Несколько запакованных в белое рождественских подарков и бутылка виски. Как у них все сложится? Тур совсем не привык общаться ни с кем кроме матери. И вдруг — дочь. А с ней все, чего она не знает, не понимает. Бедная девочка, надо ее напугать, чтобы она поскорее сбежала домой, прочь от этой действительности, от которой добра ей точно не будет. А еще ночью около двух звонил Эрленд, совершенно издерганный, вероятно, пьяный, нес какую-то околесицу про карму, возмездие и дурные предзнаменования, что-то о единороге, уследить было невозможно, а на фоне звучало много чужих голосов. Чтобы остановить этот поток, Маргидо рассказал, что приехала Турюнн, поскольку полагал, что Эрленд ни сном ни духом не ведает о дочери Тура. И тут же пожалел о сказанном. На другом конце провода установилась тишина. Потом, помолчав немного, Эрленд стал интересоваться, когда она родилась и на ком был женат Тур. Пришлось выкладывать ему факты, что все случилось, пока Эрленд еще жил на хуторе. Эрленд зарыдал, и Маргидо тут же решил, что это из-за того, что никто ему ничего раньше не рассказывал, и теперь придется отвечать еще и за это. Но когда к Эрленду снова вернулся дар речи, он сказал, что плакал от счастья, неожиданно став дядей. И теперь он уж точно съездит в Трондхейм, раз назревает семейная встреча. Похоже, Эрленд принял что-то посильнее алкоголя, решил Маргидо, раз употребил такое неподобающее для их семьи выражение. Эрленд собирался перезвонить попозже и сообщить, когда прилетает. Маргидо, разумеется, понял, что «попозже» означает завтра утром, но удивительным образом Эрленд перезвонил через полчаса, стоило только Маргидо снова заснуть, и сообщил, что заказал билет на самолет и приземлится в Трондхейме без четверти пять (будто Маргидо собирался встречать в аэропорту брата, скрывшегося двадцать лет назад в неизвестном направлении и не подававшего до сих пор никаких признаков жизни, не считая ужасной открытки, посланной, очевидно, в состоянии измененного сознания). И номер в «Ройял Гардене» Эрленд тоже заказал, все устроил человек со странным именем, которого Маргидо не разобрал, но сам этот человек не приедет. Вероятно, любовник. Маргидо и не знал, что можно заказать билет на самолет и номер в отеле посреди ночи, но, видимо, они там пользовались этим самым Интернетом. У его бюро тоже был свой сайт, фру Марстад устроила все благодаря юному племяннику, разбиравшемуся в этих делах.

Она вернулась. Он встал.

— Сидите-сидите! Я не помешаю.

— Не помешаешь, конечно, но я все равно ухожу. У меня сегодня похороны в час. Много дел. Совсем молодой парень повесился.

— Ой! Бедняга!

— Из-за любви, — уточнил он. — Осталась только коротенькая записка с просьбой его простить.

— Бедные родители.

— Мальчики мало общаются друг с другом, поэтому, когда переживают поражение в любви, считают, что мир рухнул.

— Я плохо в этом разбираюсь.

— Кстати, сегодня прилетает твой дядя. Можешь сказать об этом Туру. Остановится в «Ройял Гарден». Ты, кажется, тоже там живешь?

— Ой! Мой дядя? Из Копенгагена? Но я улетаю… сегодня.

Он стал надевать пальто, ужасно долго с ним возился, делая вид, что не может найти рукав, и все это — чтобы скрыть облегчение.

— Хорошо, что ты приехала, — сказал он, надеясь, что она поймет — это он прощается.

— Может, мне все-таки подождать до завтра? Раз Эрленд приедет. Было бы забавно с ним познакомиться.

Пожалуй, Маргидо не стоило об этом упоминать. В спешке он подумал только, что не придется звонить Туру.

— Ну да, может быть. Но мне пора. Счастливого Рождества.

— Я вчера была на хуторе.

— Это еще зачем?

— Знакомилась с животными.

— Тебя интересуют животные?

— Вообще-то я только что стала совладельцем ветеринарной клиники.

— Так ты ветеринар?

— Нет. Только ассистент. Но выступаю с лекциями и подготовила специальную программу для проблемных собак. Собрала очень много практического материала, так что теперь я совладелец. Тур очень гордится своим хутором. Приятно посмотреть.

— Это не его хутор.

— То есть?

— Матери.

— Но он из вас троих старший?

— Наследник, да. Но хутор никогда на него не переписывали.

— Но ваша мать…

Они оба посмотрели на старуху. Та спала, издавая хлюпающий храп.

— Я думала, — продолжала Турюнн, — я думала, хутор принадлежал вашему отцу. Что его семья…

— Ну да. Но он не в состоянии ничего решить. Решала мать. Отец всегда делал только то, о чем его просили. А всю работу делал Тур. Но хутор не его.

Она уставилась на Маргидо.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Только что… очень много здесь неясного. Наша семья не из тех… в которых теплая атмосфера.

— Я завтра еду домой, я же сказала!

— Да я ни на что не намекал… В самом деле, счастливого Рождества. Было приятно…

— И вам того же!

Когда он парковался напротив церкви рядом с машиной фру Марстад, шел снег. Он сожалел о словах, сказанных Турюнн, однако надеялся, что они сделают свое дело, и она постепенно поймет, что в их семье не дарят друг другу рождественских подарков, а хутор Несхов долго не простоит.

Снег валил с такой силой, что казалось, будто фьорд всего в паре сотен метров отгорожен серой стеной. Маргидо обожал эту церковь, одна из старейших каменных церквей в стране, скоро ей будет девятьсот лет. Она стояла на склоне, спускавшемся к фьорду, хотя самое подходящее место было чуть повыше. Но, если верить старинным преданиям, тут было языческое капище, поэтому церковь заложили ниже. Церковь святого Николая на Камнях — звалась она изначально. Но сейчас название почти забылось. Слова недолговечны, никого не заботят ни традиции, ни история.

Благодаря солидному возрасту церкви, Маргидо входил в нее без стеснения. Он входил не в дом Господень, неся ложь в сердце, он входил в историческое здание, хранившее в стенах память о бесчисленных горестях и радостях, о судьбах неисчислимого количества поколений обычных людей. Стол прямо за дверью был уже готов. Маргидо смел снег с плеч, достал из кармана расческу, привел в порядок волосы, загладив их ладонью. На белой скатерти стояла сосновая рамка с фотографией мальчика со светлыми волосами, зачесанными набок. Школьная фотография; казалось, мальчик смущен, вынужденно улыбается под напором фотографа. Улыбка идет не изнутри, глаза смотрят в сторону. Рядом с фотографией подсвечник с незажженной белой свечой, а на другом конце стола чаша для подношений, под которой рукой фру Марстад, старомодным почерком с завитками написано: «Спасибо за вашу помощь молодежному клубу Спундала. От лица родственников». Альбом для соболезнований лежал открытым на первой странице с ручкой наготове. Вдалеке он услышал голоса, в эту же секунду дверь за ним распахнулась, и курьер из цветочного магазина ввалился с охапкой цветов и еще тремя букетами, болтавшимися у него на запястье.

— Редкостно говенная погода, — сказал он и кивнул Маргидо. В этом кивке читался стыд за неуместное словоупотребление, ведь Маргидо мог оказаться самим епископом, кто его знает…

Он попросил курьера помочь с гробом. Представительницей церкви оказалась недавно принятая на работу худющая девушка, и, хотя он сам и фру Марстад были людьми сильными, нужен был четвертый, чтобы вынести гроб из морга и водрузить на катафалк.

Фру Габриэльсен была занята офисной работой, общалась с родственниками. Курьер отказывался, но Маргидо сделал вид, что все предрешено, и отвел его в маленькое красное здание.

Там ждала модель «Натура» отшлифованная. Все молча подняли гроб и понесли, следя за каждым своим шагом, под свежим снегом таилась наледь. Мальчик был довольно легким, но вместе с гробом ноша оказалась внушительной. Когда гроб был надежно установлен на катафалке, и фру Марстад покатила его мимо скамеек, курьер мигом улетучился. Служащая принесла веник и смела с гроба снег, как только его установили на место. Фру Марстад принесла подсвечники и вазы для цветов.

— А сборники псалмов? — спросил Маргидо.

— Лежат в конверте в моей сумке, я как раз собиралась выложить их на стол, когда вы вошли, — ответила она.

Он с облегчением отметил, что, если почти всю работу оставить на женщин, не возникает никаких проблем. Пока он сидел у постели матери, ничто не было забыто, более того, бюро одновременно занималось еще двумя похоронами.

Две остальных семьи не надо было навещать, все устраивалось в больнице, оба покойника были стариками, поэтому Маргидо и согласился за них взяться. Женщинам не нравилось прибирать трупы на дому в окружении ужаса, истерики и нервных срывов у родственников. На первой странице сборников псалмов для Ингве Котума была пастельная картинка с зимним пейзажем, имя, дата рождения и смерти. Священник Фоссе помогал выбирать псалмы. «Так возьми меня за руку», «Веди, мягкий свет», «Вечно бесстрашный». Они не хотели салонной музыки и попросили органиста сыграть Баха.

Семья, как догадался Маргидо, хотела поскорее пережить это, и он прекрасно понимал их. Наверное, только сестры скажут по паре слов, и все.

Люди начали приходить сильно заранее. В маленькой каменной церкви было тесновато, и все это знали, хотя ожидалось много народу — еще бы, такая трагедия.

Они с фру Марстад не успели разложить ленточки, когда уже появились первые прихожане с мокрыми плечами и снегом в волосах. Помещение церкви вскоре пропахло мокрой одеждой и свежими цветами, он тихо обходил ряды и раздавал псалмы тем, кто не взял на входе. Во время похорон все происходит медленно, движения, улыбки, кивки, будто бы все инстинктивно чувствуют, что в смерти есть какая-то торжественность.

Зажгли свечи, церковь все наполнялась, родственники пришли чуть ли не последними. Обычно родственники появлялись первыми. Отец мальчика поздоровался с Маргидо за руку и шепотом извинился за опоздание. У жены случилась истерика перед самым отъездом, сказал он, пришлось дать ей снотворное, оставленное врачом в день смерти Ингве, больше ничего в доме не было кроме парацетамола, а он вряд ли бы помог.

Маргидо отвел их на первый ряд, где они опустились на скамейки и посмотрели на гроб, будто видели его впервые. Тот стоял в море цветов, в свете свечей и слабом отблеске декабрьского дня, едва пробивавшемся сквозь высокие арочные своды метровой толщины. Зазвонили колокола, разнося весть сквозь пургу, органист заиграл прелюдию. Многие в церкви уже откровенно плакали, мест на всех не хватало. Маргидо был рад, что церковь не украсили рождественской елкой, родственники усопшего этого бы не вынесли, и пришлось бы ее убрать. Тут довольствовались одним вертепом, что куда больше подобало случаю. Прекрасный старый вертеп с соломенной крышей.

Когда священник начал службу, и Маргидо оставалось только ждать момента, чтобы прочесть надписи на венках, он погрузился в собственные мысли. Сколько осталось до того момента, когда он сам сядет на первую скамейку? И во что одеть старуху? Найдется ли в бюро одежда, которую можно было бы использовать? И кто сядет в церкви на остальных рядах, если семейство уже долгие годы ни с кем не общается?

Сестры Ингве рука об руку стояли у гроба. Они пели песню, которую сочинили сами на известную мелодию, но он был не в состоянии вспомнить ее название. Пели что-то про птиц и о том, что брат сам был птицей, перелетной птицей, которая внезапно покинула их, потому что стало слишком холодно. Люди на скамейках вовсю всхлипывали, сморкались, беспомощно и неуклюже вытирали глаза, проход между скамейками в дальнем конце церкви был забит, три подростка обнимали друг друга, на полу валялся сборник псалмов, по которому прошлось много ног, и он посерел от влаги. Как бы Маргидо хотел остаться здесь один, может, взять ключ у служащей в какой-нибудь из дней, запереться и посидеть в одиночестве, послушать, о чем говорят стены, и не стыдиться, что больше не верит ни в ад, ни в рай?

— Всему наступает свое время, всему, что происходит под небесами: время рождаться, время умирать, время сажать и время собирать урожай, время плакать и время смеяться, время горевать и время танцевать, время искать и время терять…

Совершенно случайно он осознал, что слова священника его трогают. Он несколько раз сглотнул. Во рту вдруг пересохло. Он был не в состоянии встать с этого стула, не мог собраться. Он поднял взгляд на фрески, гротескные фрески… Надо отвлечься от слов священника, окунуться в реальность, отвлечься от того, что резко отличалось от фресок на стенах. Одна была спрятана за криво повешенной доской, чтобы не шокировать современных прихожан, воспитанных на идеях о том, что христианство — это любовь, и что все проходит бесследно, сегодня Христос принимает всех, кто раскаялся и сознался в своих грехах, а сделать это никогда не поздно. На одной из фресок над воронкой сидел дьявол. Воронка вела ко рту лежащего грешника с раздутым брюхом, и вниз по раструбу струились дьявольские испражнения, изображенные в виде красно-коричневых комков.

У дьявола были крылья и козлиные рога, и еще один рог посреди лба. Дьявол хохотал, глядя на растущий живот грешника. На другой стене «красовался» еще один грешник, и из разных частей его тела вырывались семь смертных грехов, каждый грех в виде толстой змеи с раззявленной пастью, за которую крепко держались другие грешники. И над всем этим большими печатными буквами было написано:

«Mors tue, Mors Christi, fraus mundi gloria coeli et dolor inferni sunt meditanda tibi»[6].

Много сотен лет назад, здесь, на утрамбованном земляном полу, съежившись и сжавшись, стояли люди. Стояли в свой единственный на неделе выходной и беспомощно взирали на фрески и слушали слова священника. Бедные люди, ничего-то они тогда не понимали, как ни старались понять. Ничего не понимают и теперь, хотя в церкви появились скамейки и батареи, а дьявольские экскременты благонамеренно прикрыты.

Только когда церковь опустела, и фру Марстад поехала на хутор отвозить цветы родне, церковная служащая сказала об этом вслух:

— Бедные люди, — начала она.

— Да, — ответил Маргидо, вынимая оплавившиеся свечи из подсвечников.

— И вот так умереть… Это вы его прибирали?

— Да. Это моя работа.

Молодая женщина как-то не сочеталась с этой старой намоленной церковью, просто не подходила. Женщины суетятся и болтают, а она еще такая юная. И о чем только думает церковное руководство, нанимая таких служащих?

— Я знаю. Что это ваша работа. А записка была? — спросила она.

— Короткая записка с извинением. Но, очевидно, все произошло из-за девчонки.

— А я слышала про другое, — возразила она.

— Правда? — переспросил он, собирая огарки в пакет.

— Из-за парня, как я слышала. Что он был… понимаете… голубым.

Последнее слово она прошептала.

Он собрал катафалк и засунул его в багажник «ситроена» вместе с подсвечниками и пустыми вазами, на пассажирское сиденье положил альбом с соболезнованиями, чашу с подношениями поставил на пол. На дне лежало довольно много конвертов. Он повертел в голове то самое слово и подумал, почему она произнесла его шепотом. Вероятно, потому, что была в доме Господнем и произносила нечто непристойное. В любом случае, теперь он был мертв.

Птицы. Мальчик катался на велосипеде к морю смотреть на птиц. Записывал, когда прилетают чайки.

Маргидо смел снег с машины и, проезжая через мост, включил мобильник. Тут же пришло сообщение, что надо прослушать автоответчик. Он позвонил, надеясь, что там весточка от Тура, что она умерла, что все кончено. Но звонила Сельма Ванвик, новоиспеченная вдова, мол, он должен к ней заехать, она скучает, а если он приедет на Рождество, то ей не придется отмечать праздник у кого-то из детей, а там так много шума. Только они вдвоем, она приготовит ему что-нибудь, к чему он привык, будет очень мило, разве не замечательная мысль. Он не дослушал до конца, стер сообщение, бросил мобильник на сиденье рядом с альбомом и съехал на обочину. Опустил ноги в снег, взял снег в руки, натер им лицо и виски, наклонил голову, стал рассматривать мокрые руки и снежинки, падавшие на черные брючины, такие холодные, что снег и не таял.

* * *

Он не заметил, как заплакал, пока слезы не потекли по
щекам. Сегодня она летит домой. Домой. Она сказала,
что ему повезло со свинками, она поняла его, видела их, поняла кусочек его жизни, и вот, уезжает. И подарок ему сделала. Он не мог припомнить, когда в последний раз получал подарки. Не считая доставки кормов от Арне. Бесплатной. Никогда раньше с ним такого не случалось, он тратил по полдня, заезжая за кормами на тракторе, носил и складывал мешки сам. И вот, приехал Арне и даже помог ему все занести. Нет, надо же… Он никогда этого не забудет. Только зря она поблагодарила его за леденцы, хоть что-то она должна была съесть кроме кусков сахара, когда в кои-то веки добралась до хутора. Вот они, пакеты с подарками, стоят на полу перед пассажирским сиденьем. Целая бутылка виски в ярко-красном пакете и еще что-то запакованное, он занесет это в мойку, когда стемнеет, он так рад снегопаду, надо сосредоточиться на снеге, сегодня он будет его расчищать, долго и основательно, а потом, может быть, попробует виски, хотя она предупредила, что это подарок на Рождество, и обняла его, от нее так приятно пахло, и она так похожа на мать, хотя уже много старше тогдашней Сисси. Может быть, поэтому он и заплакал? Сидит тут и хнычет, как мальчишка, даже дворники и омыватель не помогают, все равно плохо видно.

Сегодня врач сказал, что новый инсульт маловероятен, но откуда им знать? Они что, волшебники? Или воображают себя всемогущими? Теперь они говорят, что все дело в сердце, сердце у нее слабое. Обманщики. Видели бы они ее несколько дней назад, как она носилась по кухне, взбивала белый соус к рыбным котлетам и одновременно подкручивала ручку радио, увеличивая громкость, когда передавали ее любимую песню.

Нет, все-таки она скоро снова поднимется на ноги, быстро и без проблем. И хотя ей понадобилось ненадолго лечь в больницу, чтобы поправиться, теперь все пойдет по-другому. Она видела Турюнн, и, значит, все наладится. В следующий раз они поговорят как следует, о чем разговаривают бабушки с внуками. Только надо попросить мать не упоминать этой истории с алиментами, недавно она снова ее припомнила, никак ей не забыть суммы, в которую им обошлась его служба в армии. Он обязательно убедит ее не говорить на эту тему, ведь Турюнн ни при чем, она просто родилась, и ни в чем не виновата, и потом, ее ведь назвали в честь него, это что-то да значит, хотя она внешне не похожа на род Несховов. Он долго, основательно сморкался, вытирая нос тыльной стороной ладони. Было бы любопытно на нее взглянуть, на Сисси, от которой пахло жженым сахаром, булочками и мягким мороженым, и она теребила прядь волос от застенчивости.

Они были застенчивы оба, и с тех пор он ни разу не пробовал с другими. Потому что это смертельно опасно, раз от такой возни получаются дети. Кончить так суетливо, еще толком не начав того, чего он так желал, и тут же получился ребенок! Единственный раз. Необъяснимо. Но этого он не мог рассказать матери, она была убеждена, что они сношались, как кролики, месяцами напролет, в каждую его увольнительную, не думая о последствиях.

А сегодня Турюнн уезжает. И вместо этого прилетает Эрленд. Маргидо ей сказал, что прилетает ее дядя, именно так. Интересно, что думает о ней Маргидо? Он ведь видел ее мать в тот раз. Ему было шестнадцать, самый расцвет молчаливого подросткового взросления, он ужасно покраснел, когда Сисси спросила его о чем-то за единственным обедом, которым ее угощали на хуторе. Маргидо, наверное, так же сильно в нее влюбился, в Сисси должны были влюбляться абсолютно все. Все, кроме матери. Для нее проворная работящая северянка была недостаточно хороша. Если бы только она не налегала так на еду, думал он, вот в чем все дело. Мать приготовила печеночный паштет и накрыла полдник, с вареньем, свежим хлебом и этим вот паштетом. Сисси намазала хлеб маслом, отрезала толстый кусок печеночного паштета и положила его на хлеб. Никогда в жизни он не забудет лица матери. У них на хуторе они брали немножко паштета, на кончике ножа, и мазали тоненьким слоем на хлеб. Как только они остались с матерью наедине, она стала втолковывать ему, во что такое расточительство обойдется хутору и что значит быть небережливым в мелочах, а не только по-крупному. «Сисси, наверное, как заяц, — сказала она, — жарким летом не задумывается о зиме, ей главное заполучить наследника, и все будет прекрасно». Он возразил, что Сисси, возможно, хотела только показать, насколько ценит кулинарное искусство хозяйки. Может, ей даже и не понравился этот паштет, но она отрезала большой кусок из вежливости. Но его доводы не сработали, мать невзлюбила Сисси. И когда через два дня он набрался храбрости рассказать, что она беременна, мать пришла в ярость и бросила в него картофельные очистки. Она была непреклонна. Сисси ждала в пансионате в городе, но ей пришлось возвращаться на север со своим позором.

Был бы дедушка Таллак дома, а не продавал в городе лососину, когда приезжала Сисси… Если бы Таллак увидел ее, и она бы ему понравилась, он бы мог встать на ее защиту. Но Сисси уехала с Турюнн в животе. И оставалось одно — работать. Работать с раннего утра до позднего вечера в хлеву и в поле, работать до тошноты, чтобы забыть запах ее волос, мягкие белоснежные подмышки и мечты о том, как она ходит беременная по хутору, напевая на своем северном диалекте.

Отец сам затопил в гостиной, там и сидел. Сидел и читал журнал. Значит, смог достать его из почтового ящика, даже смог потом развести огонь. Он сидел в своей отвратительной грязной вязаной кофте с дыркой на локте. И небритый. Видимо, он вовсе больше не брился. Неровная седая щетина на щеках, темные волоски, торчащие из носа и ушей. До него вдруг дошло, что отцу сейчас примерно столько же, сколько было дедушке Таллаку, когда он умер, а дедушку он запомнил молодым и жизнерадостным по сравнению с вечным отцовским жалким видом. Был бы жив дедушка, с его веселым нравом и решительностью в каждом движении, как было бы спокойно. Он бы вслух сказал то, о чем Тур только думает, что мать скоро снова встанет на ноги, она ведь сильная.

Таллак… Неожиданно он почувствовал тоску, но тут же унял ее. Почему он затосковал по нему сейчас, через столько лет? Таллак был в прошлом, ушел с предыдущим поколением. Но все равно воспоминания о нем были очень сильны. Не только о самом человеке, но о настроении, которое он создавал вокруг, об оптимизме и неистребимой вере, что все будет хорошо, только потому, что он так хотел, от всего сердца. Тур представил себе его за кухонным столом, как он изучает небо с утра, пока кусочек сахара тает в лужице кофе на блюдце, брови подергиваются, долгий глоток, когда сахар наконец потеряет форму и «дозреет», как говорил дедушка.

Термометр показывал минус два, значит, снег не растает. Возможно, придется его расчищать ежедневно, неделями напролет, ему захотелось послушать точный прогноз. Припарковав «вольво», он решил сначала выпить кофе, а потом почитать сельскохозяйственный журнал. Единственная роскошь, на которую расщедрилась мать, даже на местную газету они не подписывались и не покупали других газет, не говоря уж о журналах. Крестьянский журнал приходил раз в неделю и стоил денег. Но они ведь состояли в Крестьянской Гильдии, и даже мать понимала, что надо ориентироваться в сельскохозяйственной политике, и местного циркуляра недостаточно. Нет, конечно, надо разбираться в переговорах с ВТО, в дебатах о Евросоюзе и ценах на мясо. Кроме того, было любопытно почитать о крестьянах, ведущих хозяйство по-другому, разводящих других животных, про эксперименты со страусами, ламами и кобыльим молоком. Он зашел в гостиную. Отец сидел неподвижно с журналом в руках, взгляда не поднял.

— Это мой, — сказал Тур и дернул журнал к себе. Отец опустил руки на колени и отвернулся.

— Тебе нечего делать? — спросил Тур. — Сегодня не воскресенье.

Ночью до него дошло, что, раз обычно мать давала отцу указания, а теперь ее нет, тот решил, что наступили каникулы. Длинные рождественские каникулы, начавшиеся раньше времени. Ни разу, отправив мать в больницу, отец не спрашивал, как она себя чувствует.

Тур закрыл за собой дверь на кухню. Дровяная плита не топилась, и бадья для дров была пуста. Он снова открыл дверь:

— Здесь кончились дрова.

И опять хлопнул дверью. Пусть отец ходит через другую дверь. Тур терпеть не мог его шаркающих шагов, его покашливания и шмыганья, у него с носа вечно свисала капля. Как они будут жить тут вдвоем, если она не встанет на ноги? Он швырнул журнал на стол, включил радио, поставил кофейник, отрезал пару кусков хлеба, чуть не порезал указательный палец на левой руке — нож задел ноготь, сердце билось так, что отдавалось в зубах. Если бы не отец, он бы достал содержимое красного пакета прямо на кухне и поставил бы бутылку виски в холодильник. Сложил подарки в кресле в гостиной, побыл бы самим собой, расслабился, может, даже принял бы ванну, воспользовался бы маминым отсутствием по полной. Он выругался шепотом, отрезал сыра, на нем была плесень. Мать говорила, что плесень полезна, потому что в ней пенициллин. Если есть плесневелый сыр, не будешь болеть. Вот только сыр мерзко расползался и становился клейким, когда покрывался плесенью. Но Тур не будет перечить матери, даже когда ее нет. Не сейчас. Эрленд навестит ее уже сегодня. Заметит ли она? Обрадуется, не показывая этого, как с Турюнн? Вообще-то, хорошо, что Турюнн уехала и не встретится с Эрлендом. Он ведь не рассказывал ей ничего об Эрленде, о том, какой он. А раз они не встретятся, то она не станет в очередной раз упрекать его в скрытности, утаивании всей правды. В самом деле, хорошо, что она уехала. Он остановится в том же отеле, но даже если они пройдут друг мимо друга по коридору — он по дороге в номер, она — к выходу, они друг друга не узнают. Впрочем, вероятно, Турюнн к таким привыкла, она ведь живет в Осло, а там ими все кишит. Он смотрел телевизор и знал, какие нравы в Осло, там этим хвастаются и ни капли не стыдятся, наряжаются и заигрывают друг с другом, делая вид, что это нормально.

Как ему было стыдно, когда мать была беременна Эрлендом! Ей уже стукнуло сорок, когда живот начал расти, а у такой старой тетки не должно быть детей в животе. В школе его дразнили. Каждый раз, когда она распрямляла спину и упирала руку в поясницу, а живот выдавался вперед, его чуть не тошнило. Он не понимал. Она ведь ненавидела отца. Это невероятно, и все-таки факт оставался фактом. Что же там случилось, в ее спальне?

Они спали в разных комнатах. Он прокрадывался к ней по ночам? Деревянный пол в коридоре всегда скрипел, Тур бы услышал. Или это случилось на рассвете, посреди самого тяжелого и глубокого сна? Наверное, думал Тур, так все и произошло. Но представить себе крадущегося босоногого отца было невозможно. И как она не бросилась на него? А вместо этого приняла…

Он жевал бутерброды и листал журнал, не понимая ни слова. Неужели Эрленд приедет сюда? Нет, зачем, что ему здесь делать? Но он приезжает. Это уже само по себе удивительно. И прямо перед Рождеством…

Дверь открылась. Отец зашаркал с большой охапкой дров. Подошел к бадье и кинул туда дрова. Две щепки упали рядом на пол. Он аккуратно их подобрал, зашел в гостиную и тихо закрыл за собой дверь.

* * *

Повсюду лежал снег. Снегоуборочные машины стояли колоннами и ждали, когда самолет отъедет со взлетной полосы. По счастью, Эрленд догадался взять зимние ботинки, хотя надевать их в Копенгагене было странно, там моросил дождь.

Он узнал только вид на фьорд и горы. Аэропорт был новый, дорога в город — тоже новая, проложенная намного выше прежней, и, когда автобус приближался к городу, они проехали через совершенно новый район. Там, где раньше был механический завод, теперь раскинулись модные жилые кварталы с рождественскими светильниками во всех окнах и гирляндами на покрытых снегом балконах.

— Нижний порт и Солнечная сторона, — монотонно объявил шофер в микрофон.

Солнечная сторона. Жители Трондхейма себе не изменяют. Но было в этом что-то милое, какая-то вызывающая улыбку наивность. Когда им что-то нравилось, они не задумываясь давали этому громкое имя. Как отель «Ройял Гарден». Его строили, как раз когда Эрленд уезжал, и активно обсуждали название. Отель должен был стать дворцом из стекла и света, отражающегося в реке. С зимним садом и гротами, чего в городе еще никогда не видели, и название отелю нужно было соответствующее. Как можно менее норвежское. Королевский сад. По-английски, не больше и не меньше.

У Эрленда было похмелье, и тело занемело. Лицо опухло от ночных возлияний, надо было надеть темные очки, но на улице уже стемнело, и он бы только привлекал к себе внимание.

В аэропорту его никто не встретил, он уже заскучал по Крюмме и пожалел, что запретил тому ехать. Но у Крюмме все равно не было времени, в редакции газеты царило радостное безумие, избежать которого можно было только в случае смерти. А мать еще не умерла. Город был прекрасен в темноте, стыдиться нечего, Крюмме бы понравилось. Что бы он, Эрленд, делал без этого человека? Гости пришли в ужас, когда он вдруг зарыдал после третьей рюмки коньяка. Вроде и выпил-то не так много, но вдруг расслабился оттого, что праздник удался и все хозяйские обязанности исполнены, единственное, что оставалось — это выпивать, болтать, смеяться и ждать Рождества. Седло барашка в исполнении Крюмме оказалось шедевром, а корзиночки с яблоками были воздушны и легки, как летние облачка. А стол… Что говорить о столе, такие столы видишь только в интерьерных журналах, и никогда не поверишь, что такое можно сделать самому, а он сделал. Это была своего рода разрядка. Удачный обед с мыслями об умирающей матери. Плохое сочетание, зато был коньяк. И когда он разрыдался, всхлипывая и завывая так, что даже сам понимал, как жалко выглядит, Крюмме вытащил его в холл. Там все еще стоял вертеп. Эрленд никак не мог усвоить, что нельзя много пить, когда в голове вертятся мрачные мысли. В таком случае лучше прогуляться, подышать свежим воздухом, а не опускаться до полной пафоса пьянки с дорогими тебе людьми. А в Рождество тем более. Это счастье. Его может оказаться слишком много для простого человека.

Отель был не самым выдающимся, хотя Эрленд прекрасно понимал, какой фурор тот произвел двадцать лет назад. Но они-то с Крюмме были в Дубае. По сравнению с отелем «Бург-аль-Араб» все остальное меркнет.

Украшение в холле было перегружено деталями, в маленьком Трондхейме, видимо, не слышали о минимализме. Но Эрленд не станет им рассказывать, он приехал с коротким визитом и не собирается устраивать мастер-класс. Он зарегистрировался и получил вместе с ключом сложенную записку с телефоном.

В номере он сразу отправился в ванную к зеркалу. Лицо все еще опухшее, под глазами мешки. Уголки губ немного опустились. Ну можно ли в самом деле столько плакать? Он достал косметичку из чемодана, побрызгал ледяной водой на салфетку и долго прижимал ее к лицу, чуть не задохнулся. Затем втер в кожу подтягивающий крем без отдушки и освежил тонкую черную подводку под глазами, нанес на волосы пенку, хорошенько их взлохматил, потом уложил вверх и одну прядку опустил на лоб. Позвонил Крюмме на работу и сообщил, что добрался.

— Зря я приехал, не надо было. Но ты же знаешь, каким я бываю импульсивным.

Крюмме засмеялся, сказал, что любит его и что это было не импульсивное действие, а поступок, продиктованный необходимостью. Эрленду снова стало нехорошо от мысли, как много ему пришлось рассказать о своем детстве, когда они ложились сегодня ночью, и он съежился в объятиях Крюмме и рыдал. Крюмме еще раз напомнил ему, что завтра он должен вернуться домой, и скоро все опять наладится, а ему не придется мучиться угрызениями совести из-за того, что не навестил свою родную мать на смертном одре.

Крюмме сказал ему очень правильные вещи, и, положив трубку, Эрленд направился прямо к мини-бару и достал смехотворно маленькую бутылочку шампанского, которую тут же опустошил. Оно было ледяным, единственное его достоинство, а так — слишком сладкое. Он набрал номер на записке, ожидая услышать голос Маргидо. У него должен быть мобильник, раз он владеет похоронным бюро. Род деятельности, при котором человек почти все время проводит на колесах. Но после первого гудка ответила женщина.

— Привет, это Турюнн, дочь Тура, — сказала она.

— Господи, Турюнн! Как забавно! Ты где?

Она была в отеле.

— Я тоже!

Она это поняла, раз он получил ее записку. Вообще-то она собиралась улететь сегодня, но все самолеты забиты до завтра. Поэтому она подумала, что, может быть…

— Я тоже улетаю завтра. Как удачно! А я даже до недавнего не подозревал о твоем существовании!

Она замолчала.

— Я что-то не так сказал? Извини, я не хотел… Я иногда делаю глупости. Так получается.

Она сказала, что все в порядке, просто она немного удивлена. Она не сказала, чему удивилась, только спросила, когда он собирается навестить мать.

— Ну, это… Все равно, когда. Главное, надо это сделать.

Тут она засмеялась. Она ему нравилась. Он просто понял, что она ему нравится, хотя он понятия не имел, что она за человек, может быть, секретный агент или мать десятерых детей, коллекционирующая цепочки от часов и зубочистки.

— Слушай, — сказал он. — У меня сейчас заказано такси до больницы, а потом мы можем встретиться в баре, скажем… в половине восьмого? Может, вместе пообедаем?

Она помедлила с ответом, а потом предложила купить гамбургеров и съесть их у кого-нибудь в номере.

— Фаст-фуд? Боже, я его больше не ем, это же так вредно! А, ладно, давай! Самый большой чизбургер, какой имеется. И кучу чипсов! И еще мы закажем выпивку в номер! Я плачу. А ты поднимайся сюда. Номер четыреста тринадцатый. В половине восьмого?

В больнице тоже все изменилось. Как он понял, ее расширяли. Она будет гигантской. Он помнил, как был здесь, ему удаляли гланды за полгода до армии. Его признали негодным к строевой службе, только к альтернативной. Наверное, по нему было заметно. Не то, что у него нет гланд, конечно, а что он педик. А он так предвкушал общие душевые и грубых, толстокожих парней. Вместо этого он просидел невыносимо долгий год за пультом управления в военном лагере, а потом метрами соединял звенья на цепях. Вот сколько всего он вспомнил. Когда такси подъезжало к больничным корпусам, он поплевал на указательный палец и стер подводку. Там был Маргидо. Он узнал его не сразу. Брат постарел и поугас. Стал неприметным, как случается с людьми, стремящимися быть, как все. И еще он сильно раздался вширь. Маргидо встал и обошел кровать.

— Эрленд, — сказал он.

— Привет.

Они поздоровались за руку, Маргидо отошел и сел на место.

Вот она лежит. Чужая. Он бы ни за что ее не узнал. Да еще и без платка на голове. Он подошел поближе, к самому изголовью, дыша через рот. Ее лицо было искривлено, она спала.

— Как она? — прошептал он.

— Можешь не шептать, она не проснется.

— Никогда?

— Никогда больше, ты имеешь в виду?

— Да.

— Вообще-то я толком не знаю, как она. Была бы она молодой, ее бы тщательно обследовали. Но врачи говорят, состояние стабильное, скорее всего, сердце недостаточно крепкое.

— Износилось, вероятно.

— Да.

— Отец жив?

— Да.

— Живет по-прежнему дома?

— Да. Вместе с Туром. И матерью. Жил, пока она не…

Эрленд сел на свободный стул. На улице шел снег, чему обычно он бы только обрадовался. Он рассмотрел ее руку и понял, что узнает ее, хотя она постарела на двадцать лет. Ногти, то, как они загибаются на концах, вмятины на них — казалось, они еще больше посинели. Но при этом они у нее всегда блестели, хотя она никогда ничего специально с ними не делала. Он потрогал кончики ее пальцев — ледяные.

— Не надо ли спрятать ей руки под одеяло? — спросил Эрленд.

— Одну все равно придется оставить, на ней что-то крепится.

Прозрачная трубка тянулась от тыльной стороны ладони до капельницы на штативе.

— Внутривенное, — сказал Маргидо.

— Давай я уберу хотя бы вторую. Она же мерзнет.

Рука была мертвенно тяжелой. Подняв одеяло, он пожалел о своем намерении, потому что не имел на это права, проснись она сейчас, она разозлится: как же, он приехал после двадцати лет отсутствия и теперь ею распоряжается.

— А ты как? — спросил Маргидо.

— Я? У меня все отлично. Работаю дизайнером, оформляю витрины. Постепенно стал получать только лучшие заказы, старею.

Ему в самом деле вдруг страшно захотелось похвастаться. Пусть думают, что его жизнь сложилась лучше, чем у всех остальных. А Маргидо вполне мог бы встретить его в аэропорту.

— Живу в центре Копенгагена. В охренительно красивом пентхаузе, — продолжал он.

— Ты все такой же.

— Правда?

— Предполагаю, ты не женат и без детей.

— Детей у меня нет, но я, можно сказать, женат.

— Бог ты мой. Вот уж не…

— На мужчине. Главный редактор крупнейшей газеты.

— Ну-ну.

— А у тебя что?

— Занимаюсь делами своего похоронного бюро.

— Не женат?

— Нет.

— А Тур?

— У него есть дочка.

— А я стал дядей. Подумать только! И ты тоже! Но ты знал об этом все время. А я тогда сам был малявкой. Младшим довеском. Где она живет?

— В Осло.

— И часто приезжает?

— Сейчас впервые, насколько мне известно.

— Господи, да неужели? Ой. Извини, я забыл, что нельзя упоминать Господа всуе… так говорят?

— Все в порядке. Да, по-моему, она здесь впервые.

— То есть Тур не был ей по-настоящему отцом, не воспитывал, не помогал?

— С трудом представляю его в этой роли. Он работает на хуторе и больше, пожалуй, ничем не интересуется. Теперь свиньи. С коровами покончено. Оказалось, игра не стоит свеч.

— Так хозяйство, наверно, расширилось?

Эрленд ничего не хотел знать о хуторе и с облегчением услышал:

— Сомневаюсь.

О чем же еще говорить с этим человеком? Тринадцатилетняя разница в возрасте усугубляла двадцатилетнюю разлуку, но что-то надо было сказать, и он брякнул, не подумав:

— У тебя, наверное, много работы перед Рождеством?

— Почему это?

— Ну, люди умирают… Разве в праздники это случается не чаще обычного?

Он даже не знал, волнуется ли Маргидо за мать или просто пришел из чувства долга. Но Маргидо ответил только:

— Это точно. Не знаю только, отчего так происходит. В прошлом году меня вызвали в самый сочельник. Отец троих детей, всего слегка за сорок, ни с того ни с сего рухнул навзничь в костюме Санта-Клауса.

Эрленд напомнил себе, что нельзя смеяться. Надо попробовать вместо этого прочитать надпись на капельнице, но та висела слишком далеко.

— Он даже не успел раздать подарки. Просто свалился, — продолжал Маргидо.

Эрленд силился отогнать от себя картинку с мертвым Санта-Клаусом, погребенным под кучей не распакованных рождественских подарков, украшенных задорными бантиками и рисунками, за полчаса до полуночи. Смеяться нельзя ни в коем случае, и он спросил:

— Здесь можно купить что-нибудь попить? Не знаешь?

— В коридоре на тележке стоит сок. Ты говоришь по-другому, почти растерял трёндерский акцент. Хоть в чем-то ты изменился.

— Это естественно, когда уезжаешь надолго.

Он думал, что, когда Маргидо уйдет, станет легче, однако этого не случилось. Он вдруг остался в некомфортном одиночестве рядом с ней. Рассмотрел ее лицо, каждую морщинку, волоски, точащие на подбородке, седые прилизанные волосы на голове. Веки, покрытые сеткой тонких сосудов, подрагивали. Он представил себе, что она только притворяется. Нарочно перекосила лицо. Изображает инсультный паралич. А что, если она вдруг сядет в кровати, как Гленн Клоуз в конце фильма «Роковое влечение»? Он же тогда скончается на месте от ужаса. И почему он не предложил Турюнн составить ему компанию? Они практически оба приехали сюда впервые.

— Вот так вот, мама. Я подумал, мне все-таки надо приехать. Прилетел из Копенгагена вечером. Самолет приземлился вовремя, но никто меня не встретил. Ты в сознании? Привет тебе от Крюмме. Он бы тебе понравился, хотя ты бы ни за что не согласилась с ним познакомиться. И это как-то обидно. Хотя… я таким родился. Это вообще-то твоя вина. Что-то там с хромосомами твоими и этого идиота. Если бы ты только знала. Помнишь Осгейра из магазина? Я ему отсасывал в подсобке в шестнадцать лет, у него было четверо детей, и он заседал в приходском совете. Тебе он так нравился, он откладывал для тебя еду с истекшим сроком годности. А я сидел на корточках и сосал его тощий член, пока он не начинал покачиваться от счастья. Однажды это повторилось на хуторе на сеновале, пока ты на кухне варила ему кофе, он зашел купить клубнику, он кончил прямо на солому, потому что я никогда не глотаю, даже с Крюмме, кто-то любит глотать, кто-то нет… Ты не спишь? Проснись, и я поведаю тебе еще несколько смачных подробностей.

Дверь открылась. И вместе с мужчиной вошел запах. Весь хутор появился разом в палате, хотя Эрленду помнился другой запах. Теперь свиньи, не коровы, сказал Маргидо. Более острый запах, но все равно очевидно, что от скотины.

— Тур! — воскликнул Эрленд.

— Вот, значит, ты приехал. Сиди-сиди.

— Я… Я думал, она вот-вот проснется. Но…

— Я ненадолго. Только ее проведать.

— И меня, может быть? Ты же знал, что я приеду?

— Да. Турюнн сказала.

Они поздоровались, и Тур опустился на стул, где только что сидел Маргидо. Он был грязный, неопрятный. Слава богу, Крюмме этого не увидит. Его старший брат. Выглядит как бомж и воняет старым, забытым прошлым.

— Я встречаюсь с ней после больницы.

— С Турюнн? Ты встречаешься с Турюнн? — Тур бросил на него резкий взгляд.

— Да. А что в этом такого?

— Но она собиралась сегодня уехать!

И чего он так распалился? Рванул на себе куртку, аж пуговицы задрожали, и явил миру заляпанный свитер. Подбородок кверху, брови вылезли на лоб.

— В самолете не было мест. Так она сказала. Придется ждать до завтра. Я тоже вообще-то завтра уезжаю.

Тур ссутулился.

— Наверное, она звонила мне, когда я был в свинарнике, — пробормотал он.

Склонив голову, он уставился на свои руки.

С тех пор, как вошел в палату, он не обратил на мать никакого внимания.

— Кажется, она серьезно больна, — заметил Эрленд.

— Нет, — возразил Тур, проведя ладонью по материнской руке и по капельнице.

— А Маргидо сказал, что…

— Он был здесь, когда ты пришел?

— Да. И сказал, что она…

— Маргидо всегда сгущает краски. Ты же знаешь.

Нет, он не знал. Но, учитывая его профессию, это вполне возможно.

— Проблема теперь с сердцем, говорят врачи.

— Ну да, ну да, — отозвался Тур. — Теперь они беспокоятся насчет сердца. Но в остальном она совершенно здорова. Она еще поправится. Если только придет в сознание.

— А что, собственно, с ней случилось? Когда ее положили в больницу?

— Она… почувствовала себя неважно. Лежала целый день. Не хотела есть. Мерзла. И вдруг перестала разговаривать. Говорила только: «Га. Га».

— Га, га?

— Да, так мне показалось. Будто пыталась что-то сказать, но не могла. Это было…

Тур замолчал, замотал головой, сложил руки в замок. Они были грязными, хотя, скорее всего, он их только что мыл.

— Ты теперь разводишь свиней, говорят.

— Это Маргидо сказал? Он ничего о моих свиньях не знает.

— Но он так сказал.

— А Турюнн не говорила, она зайдет сюда завтра? Я думал заехать с утра.

— Ничего не знаю о ее планах, кроме того, что она уезжает. Я ведь с ней еще не знаком. Мы говорили по телефону, я и не знал, что она существует. И вот это как раз очень…

— Я могу сам ей позвонить. Она… она купила мне подарки к Рождеству.

Они сидели молча и смотрели на мать. Запах свинарника распространялся по палате, переполняя ее.

— Она пошевелила рукой, убрала ее! — неожиданно громко сказал Тур и приподнялся со стула. — Я даже не сразу заметил!

— Это я убрал ее под одеяло. У нее такие холодные пальцы.

Собираясь уходить, Тур взял Эрленда за руку, пожелал счастливого Рождества и добавил:

— Ты уверен, что не останешься подольше? Если она придет в себя?

— Я только хотел ее повидать. Зайду, может быть, завтра перед отъездом.

— Сюда?

— А куда еще?

Когда Тур ушел, Эрленд подошел к окну, чтобы проветрить, но оно не открывалось. Вместо окна он распахнул дверь маленькой ванной, но не нашел кнопки, чтобы включить вентилятор. Времени было почти семь.

— Ну, мне уже пора, мама. У меня вообще-то встреча с твоей внучкой. К тому же у меня сильное похмелье, и надо бы хорошенько надраться, чтобы совсем не скрутило. Скрутит меня уже дома. Ну, прости-прощай, моя печаль.

На перилах моста лежало много снега. Он сталкивал снег в реку и смотрел, как он таял и превращался в черную воду. Пальцы занемели от холода. Забыл прихватить перчатки. Он встал у перил, очищенных от снега, и следил взглядом за течением реки. Изгиб у крепости светился на белом фоне. Было ясно, но с фьорда шли тяжелые тучи, желтея от городских огней, кое-где виднелись просветы ночного звездного неба. Движение на мосту было оживленным, проезжали автобусы с рекламой на борту. Когда он уезжал, рекламы на автобусах еще не было, они все были темно-красными. Но собор не изменился, разве что усилили подсветку. К больнице мчалась «скорая» с сиреной, машины расступились, чтобы ее пропустить, две девушки, тихо разговаривая, шли рука об руку у него за спиной. Он сунул ладони глубоко в карманы кожаной куртки, заторопился, уже изрядно хотелось есть. Вдруг он подумал: а можно ли в этой стране заказывать алкоголь в номер?

* * *

Когда она говорила с ним по телефону, ей показалось, что в его манере говорить есть что-то странное, наверное, копенгагенское, но, когда он открыл дверь, она сразу все про него поняла, особенно когда он театрально вскинул обе руки и воскликнул:

— Турюнн!

Она дала себя обнять, отводя руки с гамбургерами в стороны.

— Дай же как следует тебя рассмотреть! — сказал он, схватил ее за плечи и стал разглядывать ее на расстоянии вытянутых рук.

— Ты ни на кого не похожа! Ты уверена, что Тур…

— Они оба это утверждают. И моя мать, и он, — ответила она.

— Заходи! Не стой на пороге! Я умираю с голоду. Ты любишь красное вино?

— Вообще-то нет. Лучше пиво.

— И хорошо, потому что я заказал всего две бутылки и одну уже выпил наполовину. Надо было купить что-нибудь в дьюти-фри в Копенгагене, но мысли мои тогда были заняты другим, к тому же у меня было такое похмелье с утра, что я вообще думал завязать с алкоголем. Как сильно люди ошибаются! Но тебе надо рюмочку чего-нибудь покрепче к пиву. Как насчет «Старой датской»?

— Хорошо.

— Я закажу полбутылки. Оказывается, тут можно заказывать крепкие напитки. Я уточнял на случай, если мне попозже захочется коньяка.

— А это не слишком дорого?

— Мы же отмечаем!

— Неужели?

— Конечно!

Было невозможно представить себе этого человека на хуторе, на кухне, мальчишкой, ковыляющим по двору, видеть его рядом с Маргидо или с Туром. Каким он был в отрочестве, работая в хлеву? Волосы его были выкрашены в иссиня-черный. В одном ухе сверкал драгоценный камень, наверняка бриллиант, потому что одежда явно была дорогой. Он достал для нее бутылку пива.

У окна стояли два темно-синих кресла и между ними столик, они раскрыли пакеты с гамбургерами, выставили их на стол, чокнулись. Эрленд аж застонал, вонзив зубы в гамбургер. Пережевывая его, он сказал:

— Не помню, когда я ел нечто подобное в последний раз, просто гениально! Ладно, не буду говорить с набитым ртом!

— А я ем слишком много такой еды. Все время на ходу и, поскольку живу одна…

— И давно?

— Всего полгода. Вышвырнула своего бывшего летом, после того как позвонила какая-то девушка и спросила, почему я угрожаю самоубийством и говорю, что застрелюсь, если он уйдет.

— Гадкий трус, одним словом. И как долго он мурыжил ту женщину?

— Почти целый год.

— И прикрывался тобой, чтобы не делать выбора. Мужики… Даже не знают, что женщины не стреляются, а принимают таблетки.

— Вот именно.

— К тому же ты не похожа на человека, который может покончить с жизнью. Я хорошо знаю людей. Почти все геи такие. Зрение, как рентген, высвечивает душу. Наверное, потому что нас так волнует язык жестов, намеки и подтекст.

— А я вот плоховато знаю людей. Зато собак…

— Чем ты занимаешься? Чем на жизнь зарабатываешь? Надо же с чего-то начинать наше знакомство! Почему бы сразу не взять быка за рога? За тебя, племяшка. Добро пожаловать в семью!

Он спрашивал, она отвечала, ему нравилось говорить, оперируя возвышенными словами и важными фактами. Она гадала: он всерьез или притворяется, говорит поверхностно или искренне, и есть ли, в принципе, в речи подводные камни. Она сразу же почувствовала к нему расположение, хотя совсем не знала его; расположение куда большее, чем к Маргидо или к отцу, если уж на то пошло. И уж точно больше, чем к старухе в больничной постели.

— Маргидо я не нравлюсь, — сказала она.

— Уверен, тебе это только кажется. Он очень закрытый человек, всегда таким был. Истинный христианин, знаешь ли. А такие люди считают, что только они понимают про жизнь.

Он улыбнулся ей. Они были одного роду-племени. Масса общих молекул ДНК. Кровь гуще воды, а их ведь связывали кровные узы. Он уже опустошил первую бутылку вина. В номер доставили настойку, крепкий напиток согрел Турюнн и пробудил где-то в области живота желание разреветься, но плакать она стеснялась, они же отмечают знакомство. И ей так много всего хотелось узнать, этот человек мог ответить на любые вопросы. А завтра они разъедутся в разные стороны…

— Маргидо сказал, что хутор не записан на Тура, на моего отца.

— Нашел, когда об этом говорить. Когда мать при смерти! Но он прав. Если бы хутор записали на него, даже я бы об этом узнал. Нас же еще двое. Пришлось бы подписывать бумаги и все такое.

— А что тогда наследуете вы с Маргидо?

— Ой, ну что тут вообще наследовать? Двадцать лет назад было сто семь соток обрабатываемой земли, сомневаюсь, что стало больше. Но сами по себе они Туру не отвалятся, так что если Маргидо, или я, или кто-то один из нас потребует часть наследства, хутор накроется. Тур почти ничего зарабатывает, я с трудом могу себе представить, чтобы он разбогател, если только он не выиграл в лотерее и не набил сундуки добром. Но Тур мне ничего плохого не сделал, я не хочу ему портить жизнь. У меня денег хватает. Пусть он возится со своими свиньями и владеет хутором, пока сам не скопытится.

— А как насчет Маргидо? Если он…

— Хотя он и христианин, не думаю, что он выставит Тура с хутора. Куда им деваться… этим двоим. То, что хутор до сих пор не переписан на Тура, это прежде всего из-за матери. Я просто не верю, что Маргидо станет требовать свою долю наследства, он ведь понимает, что за этим последует. На жизнь ему и так хватает. Мертвые приносят хороший доход.

Он хмыкнул и продолжил:

— Но, наверное, пора напомнить Туру об этом. Просто на случай, если старуха помрет. Чтобы договориться. Может, Тур не спит по ночам и боится, что ему придется убраться с хутора и переехать в комнату в поселке.

— Я не совсем понимаю, почему твоя мать… Какая разница, жива она или мертва?.. Разве не твой отец владелец хутора?

— Только на бумаге, дружок. Но он не в состоянии вести дела. Сколько я его помню, он только бродил по хутору, с чем-то возился и безропотно выполнял все задания.

Она глотнула еще крепкого напитка из винного бокала.

— Я его вообще не видела, когда была на хуторе, — сказала она. — И кофе он не хотел.

— Да забудь о нем, Турюнн, мы же празднуем!

— Ну да, какое мне до этого дело… — сказала она.

— Очень даже какое. Потому что когда хутор перепишут на Тура, его наследницей становишься ты. Разве не так? По-моему, так. Я не очень хорошо разбираюсь в законах о наследовании, но…

— Но это же глупо. Если отец умрет на следующий день после твоей матери, все отойдет мне? Нет, это неправильно. Тогда хутор надо продать, а вам с Маргидо разделить сумму пополам.

— Наследственное право — дело серьезное, дружочек. Но ты можешь получить специальное образование. Выучиться на фермера. Нет, не знаю. Может, ты и права. В любом случае сейчас хутор должен достаться Туру. Иначе получится чудовищная несправедливость. Он впахивал на нем всю жизнь.

— Я знаю, что маму семья не приняла, но почему не нашлось другой женщины, на которой он мог бы жениться?

— Я, в общем, не знаю, что случилось за эти двадцать лет, но… Мать хотела все решать сама. Какое бы впечатление ни произвела твоя мама, мать бы отказала. Не из тех она людей, с кем можно договориться. Хотела править всем безраздельно. Исключением был дедушка Таллак. Его она всегда слушалась. И все слушались. Он умер, когда мне было семнадцать, и казалось, будто… будто…

Глаза его заблестели, он даже поднес к правому палец. Потом дернулся всем туловищем, как собака, и драматично и долго шмыгал носом.

— Ай, я больше не могу хныкать! Это все — вино! На меня нахлынула волна воспоминаний, стоило только приземлиться в аэропорту. И нет сил вспоминать то, что давным-давно было красиво упаковано в коробочки и убрано на чердак. Думаешь, я больной? Не так ты себе представляла дядю Эрленда? Как мне не хватает Крюмме. Почему его здесь нет? Я сам виноват. Правда, если бы он только увидел и… услышал запах Тура. Черт, я забыл, что он — твой отец. Господи, что я несу, давай выпьем!

— Расскажи про Крюмме.

Она думала: «Никогда раньше я так быстро не привязывалась к другому человеку». Она смеялась его шуткам, чувствовала, что уже здорово опьянела, но знала, что завтра, когда она протрезвеет, чувство останется прежним: никогда она так быстро ни к кому не привязывалась. Удивительно, он был ей почти как брат, брат, которого у нее никогда не было. Он принял ее без вопросов, принял и сам факт ее существования, и ее на это законное право.

На него можно было положиться. Да, именно что. Он на ее стороне. Хотя она и сама до сих пор не разобралась, где ее сторона, а где другая, просто болталась где-то посередине и пыталась найти свое место в чужой действительности. И вот неожиданно Эрленд воспринял ее как дочь Тура, удачнее, чем сам Тур, пусть даже тот водил ее в свинарник и делился с ней своим счастьем.

Он что-то долго рассказывал о кожаном пальто, которое Крюмме заказал себе на Рождество, когда она протянула руку через стол, дотронулась до его руки. Он прервался посреди предложения и посмотрел на нее удивленно.

— Спасибо тебе большое, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты… даже не знаю. Нет, знаю. За то, что ты согласился поесть со мной в номере гамбургеров, не возражал. Честно говоря, я боялась встречи с тобой, я оказалась среди чужих мне людей. Боялась, что я… я не знаю. Просто все так навалилось.

Он подошел к ней, опустился на корточки и взял ее за руки:

— Знаешь что? — сказал он тихо. — С этого момента… я твой дядя. Навсегда! И Крюмме тоже своего рода дядя! Дядя Крюмме. Приезжай к нам в Копенгаген, ты даже себе не представляешь, как у нас будет весело! Навестить дядюшек! И мы немного приведем тебя в порядок, я сам этим займусь, Крюмме не очень в таких вещах разбирается. Сделаем тебе новую прическу, купим одежду… И никто никогда больше не будет трахать целый год другую бабу и говорить, что не может уйти от тебя, потому что ты грозишься проглотить сорок таблеток «Паралгина форте»!

Из ее глаз хлынули слезы.

— Он сказал «застрелюсь», — отозвалась она. — Он даже не понимал, что…

— Застрелишься, наглотаешься. Плевать на детали. Смысл в том, что мы здесь одни нормальные. И Трондхейм нам не место. Ой, я забыл, что ты живешь в Осло. Но Осло тоже не то место, всего лишь поселок городского типа. А вот Копенгаген…

— А мне понравились эти места. Они удивительные, и хотя хутор в упадке…

— В упадке?

— Да. В полном. Повсюду беспорядок. А в доме… ты себе не представляешь, как там грязно.

Он отпустил ее руки, поднялся и уставился в окно.

— Останься я, лучше бы не было, — сказал он. — Было бы только хуже. Они ужасно меня стыдились. Педик.

— Так и говорили?

— Ужасное слово. В Копенгагене я «bosse», в Трондхейме голубой, а на хуторе — педик. Любимому ребенку дается много имен, так? А в понедельник вечером, когда мать заболела…

Он поспешил в ванную и вернулся, протягивая ей что-то.

— Смотри.

На ладони лежал крошечный кусочек стекла.

— Что это?

— Мой единорог остался без рога. И превратился в обыкновенную лошадь. И тут я понял: что-то не в порядке. Случайностей не бывает. Я почувствовал это всем телом, проснулся посреди ночи и все такое! И оказался прав.

Она кивнула. Но не понимала ни слова. Может, она уже совсем пьяная? Она выпила уже половину бутылки настойки, три пива из мини-бара и собиралась выпить еще легкого пива с настойкой. Этот кусочек стекла откололся от единорога?

— Странное слово. Единорог, — сказала она.

— Да, правда!

— И рог отвалился.

— Да! Я собираю хрустальные фигурки, у меня их сто три штуки, я их обожаю. Молюсь на них! И ни разу они не разбивались, я за ними слежу так же, как в лондонском Тауэре следят за королевскими драгоценностями. И вот, единорог упал на пол. Прямо на пол! Я думал, умру от горя, а потом начал беспокоиться. Это был знак, Турюнн. Знак.

Он серьезно закивал, глядя ей в глаза.

— Думаю, надо выбросить рог в окно, — сказала она.

— Да?

Он начал рассматривать кусочек хрусталя.

— Да, так и думаю. Прямо в окно. Может, твоя мать тогда поправится. Как магия вуду, только наоборот, — сказала она.

— Господи! Тогда уж лучше положить его в банковский сейф! Ради Тура!

Она громко засмеялась.

— Ты, кажется, не слишком умен!

— Мне подарил его Крюмме! Единорога. Но я ему не сказал. Что этот дурацкий рог отвалился…

Он всхлипнул без слез.

— Позвони ему сейчас и скажи, — предложила она.

— Не могу! Это же подарок в знак большой любви! Он ищет покоя только на лоне девственницы.

— Кто? Единорог?

— Да! Это символический подарок!

— И все равно позвони ему. Он тебе купит нового.

— Они не растут на деревьях, дорогая племяшка.

— Такие, как Крюмме, тоже на деревьях не растут.

— Нет. Однозначно. Мне было бы жаль деревья.

Он позвонил Крюмме и зарыдал в трубку, наклонившись над письменным столом, где лежала папка в голубую полоску с золоченым логотипом гостиницы. Рассказал о единороге и признался, что выпил две бутылки красного вина, иначе никогда бы не решился в этом сознаться, да и, ко всему прочему, его убедила племянница. Она открыла большую пепси и обнаружила, что та хорошо сочетается с настойкой. Поллитровка скоро опустеет.

Когда Эрленд положил трубку, бесчисленное множество раз повторив, как сильно он любит Крюмме, сопровождая признания поцелуями, то повернулся к Турюнн и спросил:

— Как я выгляжу? Господи, только не отвечай. Посмотри немного телевизор, а я пока окунусь в ледяную воду. Однако настойка кончилась! Я закажу еще!

— Кофе с коньяком тоже сойдет…

Молодой человек в гостиничной униформе постучался в дверь, когда Эрленд еще был в ванной, официант закатил столик в номер. На столике стоял кофейник и чашки, сливки, сахар, четыре рюмки коньяка, бутылка красного вина, еще поллитра датской настойки, две тарелочки с марципановым тортом, ваза с розой и блюдце с арахисом.

Официант сказал, что Эрленд должен подписать чек.

— Эрленд! — крикнула она.

Он выбежал из ванной, спрятав лицо под белой салфеткой, и хмыкнул, когда счет промок и упал на пол вместе с ручкой.

— Приятного вечера, — сказал официант и закрыл за собой дверь.

— Но как?.. — спросила она.

— В ванной есть телефон, — объяснил он, снял салфетку с лица, глубоко вдохнул и запрокинув голову. — Я знал, что ты начнешь сопротивляться, когда услышишь, как много я заказываю.

— У тебя что, денег куры не клюют?

— Да, — сказал он. — У нас. У тебя разве нет?

— Нет.

— Но ты же наследуешь целый хутор. И кучу свиней.

Они подкатили столик к креслам. Она уже не чувствовала опьянения, трезвея на глазах. Когда она поднесла коньяк ко рту, глаза защипало, кофе был свежемолотый, идеальной температуры. Она взяла пульт и выключила телевизор.

— Ты любишь Тура? То есть ты чувствуешь, что он твой отец? — спросил Эрленд.

— Нет. Скорее, жалею его. Он такой несчастный.

— Он добрый. Тур слишком добрый. Это его проклятие. Я тоже добрый, но он позволяет на себе ездить.

— Я многого не понимаю про… вас.

— In vino veritas, — сказал он и налил вино в бокал.

— Как много ты пьешь.

— Нет, видали! Как много я пью! Турюнн, дорогая, расслабься, я не алкаш. У меня с собой целая упаковка «валиума», но я ее не трогал. Выпей еще коньяка. Ты уже первую рюмку выпила. Нет, я не отхожу от правил. Предпочитаю полезное «Боллинже».

— Не пробовала. Не люблю красное вино.

— Это шампанское, дорогая! И с волосами твоими надо что-то делать. Какой твой родной цвет? Если не секрет.

— Никакой.

— Вот именно. А в этом случае, достигнув зрелого возраста, естественно краситься в цвет красного дерева. Но они слишком длинные! Ты немного похожа на… Барбару Стрейзанд. Могло бы быть комплиментом, но это не комплимент. При том, что у тебя череп, как у Нефертити! Даже если ты побреешься наголо, ты будешь красивой! Почему ты не хочешь быть красивой? Ты же красивая на самом деле!

— Я не привыкла. Не решаюсь. Нет времени. Но… Почему ты так загрустил, когда начал рассказывать про дедушку?

— Дедушка Таллак… Он, нет… Слушай, давай…

— Почему мы не можем поговорить о серьезных вещах? Завтра мы разъедемся каждый в свою сторону.

Он положил ногу на ногу, допил свой бокал, зажег сигарету, облизал губы и уставился в пол.

— Ладно, — сказала она. — Можем обсудить цвет моих волос.

И засмеялась, чтобы он ей поверил.

— Мне было семнадцать, когда он умер, кажется, я говорил, — начал он. — Я был в шоке. Все были в шоке, хотя ему было уже восемьдесят. Он все время носился как заведенный, отказывался стареть. Занимался чем-то с утра до вечера. Тогда была клубника, и куры, и свежепокрашенные дома. Он стоял на верху стремянки и красил конек амбара всего за несколько дней до смерти. Вряд ли у Тура растет клубника. С ней много возни.

— Он не упоминал клубнику, нет.

— Наверняка только зерно осталось.

— Ты начинаешь разговаривать совсем иначе, когда заходит речь о хуторе. А что с твоей бабушкой? Сколько тебе было, когда она умерла?

— Она умерла за несколько лет до дедушки и три года пролежала.

— Пролежала?

— В своей комнате. Наверху. Мать за ней ухаживала, бабушка не хотела в дом престарелых. Я помню, как мать собирала поднос с едой и кофейными чашками и несла его наверх. Крошечные порции, как для младенца. Я никогда к ней не заходил. Она вечно была злой и недовольной. Будешь тут недовольной, когда лежишь три года, не вставая, и глазеешь в потолок.

— А как умер дедушка?

— Утонул. У него случился удар прямо в море, когда он проверял рыбный отсек. Надо же, я помню это слово! Нос, центральный отсек и рыбный отсек. Но он утонул, упал за борт, они нашли его в двух километрах от носа лодки, у берега сильное течение. И тогда… тогда умер весь хутор. Именно так. Все вымерло. Мать… заперлась в своей спальне на два дня. А я… у меня больше никого не было. Мы все делали с дедом вместе. Мать только готовила еду, никогда со мной не разговаривала, а отец… он просто был. Маргидо и Тур были сильно старше.

— Бедненький!

— Меня больше никто не замечал, когда умер дедушка. Вдруг я оказался совершенно голый посреди огромного пустыря, простирающегося во все стороны бесконечно. Совершенно один. Абсолютно один. Я дико испугался, Турюнн.

Он принес влажную салфетку из ванной и приложил ее ко рту.

— Я больше не могу плакать. Надо взять себя в руки. Я вдруг так много всего вспомнил. Это и хорошо, и…

— А что вы делали вместе? Работали на хуторе?

— Ну да. Только я был очень неуклюжим и до смерти боялся ос и пауков, впадал в истерику, но дедушка только смеялся и был воплощенным терпением. Когда я не был в школе и не делал уроков, я болтался за ним. Друзей у меня не было, меня не дразнили, ничего такого, но как-то я ни с кем не дружил. Я был влюблен в пару мальчиков, конечно… И сказал об этом дедушке. Он не изумился, только засмеялся и сказал, что это пройдет, как только я влюблюсь в какую-нибудь милую девушку.

— Так он не понимал, что ты?..

— Не знаю. Во всяком случае, он не делал из этого трагедии. Вообще не переживал по этому поводу.

— Мне никак не представить себе, чтобы ты полол клубнику.

— Да я особо и не полол, потому что там все кишело осами! Но лучше всего было ловить лосося с кормы лодки. Так больше почти никто не ловил, уже тогда этот способ устарел. У нас не было лицензии на ловлю лосося, но дедушка Таллак работал вместе с соседом. И со мной. А когда прилетали сороки и расцветала мать-и-мачеха, надо было готовить сети. Да, дедушка сидел зимой и вязал их. Крупные сети из конопляной нити, я помогал… вязать. А потом мы спускались к лодке. Какой был запах, когда мы варили смолу!

— Чтобы ее разжижить?

— Да. И просмаливали лодку и бочки. Их использовали вместе с якорями, которые лежали на дне. Вся сеть крепилась, понимаешь? К берегу! Мы поднимали ее раз в две недели, особенно сложно было закрепить ее на месте, я обычно греб, а дедушка и… не помню, как его звали, Оскар, кажется, расправляли сеть. Конечно, надо было все хорошенько подготовить на суше. Мы варили огромный котелок березовой коры, пар валил! Добавляли туда немного смолы и потом процеживали и лили на сеть, свернутую в бочке. И придавливали камнями.

— Это чтобы она не портилась от соленой воды?

— Именно. Пропитывали сеть, так это называлось. Питать — это же давать еду, а здесь все делалось для того, чтобы в сеть ничего не попало и не повредило ее. То есть нечто противоположное. Но о чем я? А, да, сверху клали камни. А запахи, боже мой! Сороки трещали, и солнце, и лодочный сарай, и фьорд, и уверенность в том, что мы делаем нечто важное, собираемся ловить огромного лосося на продажу! Ты себе не представляешь…

— Так ты начал задумываться об отъезде только после смерти дедушки?

— Да. Раньше я думал, что буду жить там всегда. Вместе с ним. Вот глупость-то! Но это немудрено, он был таким подвижным и энергичным, что казался… бессмертным. Вот от чего мне станет плохо, когда я вернусь домой. Я не говорю с Крюмме о Норвегии. Потому что стал… в Дании самим собой.

— Не совсем. От этого ты никуда не денешься.

— Неужели? Маленькая фрёкен — психолог?

— Давай выпьем, дядя Эрленд.

Эрленд заснул прямо в кресле, откинул голову и в ту же секунду заснул. Она прикрыла его покрывалом с кровати, погасила свет и поднялась на лифте на свой шестой этаж. Включила мобильный, получила три смски от Маргрете и от автоответчика. Звонил отец, говорил тихо и обстоятельно, как в микрофон, он слышал, что она уедет только завтра, и поэтому надеется увидеть ее утром в больнице. Под конец он рассказал, что Сири заспала двоих поросят. Только эти слова: «Сири заспала двоих поросят».

* * *

Такое случилось впервые. Ни с одним опоросом раньше не
была она так небрежна. Он считал ее идеальной матерью. Он все помыл и прибрал у нее, принес новой соломы,
и опилок, и торфа, словно ничего не произошло. Поросят
он просто выкинул, когда нашел их накануне, за амбар,
где валялись остатки матраса. Он принес несколько щепок, добавил парафина и поджег их вместе с матрасом.

— Хорошая девочка, держи.

Он достал из нагрудного кармана кусок хлеба и дал ей, почесал ее за ухом, в общем, вел себя как обычно. Поросят он вытянул из-под ее ляжек так, что она даже не заметила. Просто убрал их. Свиньи, скорее всего, считать не умеют.

Чувствовал он себя неважно. Тяжесть была и в теле, и в голове. Что, если он тоже заболеет? Об этом даже нельзя подумать. Если бы только мать сидела на кухне и ждала с готовым завтраком… Конечно, она бы не справилась со свинарником, если бы он, Тур, заболел, но ему бы помогло уже одно только знание, что она есть, что она скажет, что делать. Они никогда не пользовались порошками против простуды. Тур всегда был здоров. Но она бы что-нибудь придумала, если бы он заболел.

Он мыл и прибирался долго и тщательно, навел порядок в мойке, снял этикетки от кормов с гвоздя, на который он их насаживал, — надо бы сегодня заняться бумажной работой после визита в больницу. Может, опять позвонить Турюнн? Он не был уверен, что она разберет, что он там наговорил.

Отец сидел в гостиной. Это уже стало обычным делом. Ведро с опилками и совок вдруг оказались у дровяной плиты на кухне, плита была растоплена.

Тур подошел, внимательно посмотрел на ведро, почувствовал запах парафина. Опилки и парафин. Он крикнул в гостиную:

— Ты не мог здесь нормально растопить? Парафин, между прочим, денег стоит!

Снова плотно закрыл дверь. Почтальон еще не заезжал, и свежей газеты не было, он взял старую, поставил кофейник, отрезал хлеба. В холодильнике стояло блюдце с клубничным вареньем, оно совсем высохло, он долил туда немного кипятка и перемешал. Варенье стало как свежее. Никто не скажет, что он не справляется с хозяйством. На кухне был порядок, тарелки и чашки не скапливались в раковине, ему даже начало нравиться мытье посуды и чистые руки после него. Зазвонил телефон. Наверное, Турюнн, она будет в больнице через час, есть чему радоваться, он ведь думал, что больше уже ее не увидит.

Звонили из больницы. Матери стало хуже, ей давали кислород. «Жидкость в легких», — сказал женский голос, это все из-за сердца. Скорее всего, началось воспаление легких, у нее поднялась температура.

Он кивнул, откашлялся:

— Да, да.

Ему надо приехать. Он сын?

— Да.

И мужу тоже стоит приехать.

— Он болен, грипп.

Тогда другим родственникам, сказала она.

— Да, — ответил он и положил трубку. Шипело, что-то шипело в ушах. Кофе. Он убежал. Тур поспешил снять кофейник с плиты. Взял тряпку и слегка протер вокруг конфорки, но не стал поднимать крышку и протирать тщательно. Не теперь, в другой раз. Как связаны сердце и легкие? Откуда в них вода? Он взглянул на закрытую дверь, за которой остался отец. Нет. Об этом даже речи нет. Но надо… надо позвонить Турюнн. И Эрленду? Турюнн ему сообщит. И еще надо позвонить Маргидо, или ему уже позвонили из больницы? Лучше на всякий случай перезвонить.

Она долго не подходила к телефону. Голос был сиплый почти до неузнаваемости, он испугался.

— Ты заболела? Лежишь?

Она закашляла. Сказала «да» и «нет», она не больна, но лежит, потому что еще спит, вот и все. Кашлянула еще раз и сказала, что новость про Сири и двух поросят ужасная.

— Дело обычное. Свиньи часто засыпают поросят. В «Норвежской свинине» даже проводят специальное исследование на эту тему. Разводят свиней, которые так не делают.

Она снова закашляла, сказала, что это очень интересно.

— Матери стало хуже. Твоей бабушке.

Она спросила, что случилось.

— Что-то с водой в легких. И кислородом. Сердце. Наверняка ерунда, но они позвонили. Я еду прямо сейчас. Да, пожалуй. Ты можешь… Ты виделась с Эрлендом вчера?

— Виделась. Очень было приятно, — сказала она, — он очень приятный парень.

— Ему скоро сорок, — ответил он.

Она не это имела в виду. Эрленду она передаст, они, скорее всего, придут в больницу вместе.

Он позвонил Маргидо.

— Они утверждают, что ей стало хуже. Вода в легких. Дают кислород.

— Значит, недолго осталось, — сказал Маргидо.

— Хочу лично в этом убедиться, — ответил Тур. — Тут у меня кофейник стоит на плите, глотну кофе и поеду. До встречи в больнице.

Нет, в больнице они не встретятся, потому что Маргидо едет на похороны, а две его сотрудницы тоже отправляются на двое похорон, всего у них три покойника, по пятницам хоронят чаще всего. Он никак не может пропустить мероприятие, сейчас одиннадцать, он доберется до больницы не раньше двух. В любом случае, он приедет, как только освободится. Повторил, что ей недолго осталось.

Маргидо всегда говорил о неприятном прямо, никак иначе, хорошо, что Тур догадался упомянуть по кофе, чтобы сократить разговор, и не рассердился на брата. За семь лет Маргидо ничего хорошего для матери не сделал, даже не приезжал в гости и не посылал цветов, или открыток, или что там еще положено, когда живешь отдельно. Эрленд тоже, конечно, но Эрленд — это особая статья. В последний раз, когда Маргидо был здесь, они с матерью чудовищно поругались, Тур-то сам в это время был в хлеву. У коров. Он соскучился по ним, вдруг ужасно по ним заскучал. Он уже был готов на все: даже мыть им вымя и чувствовать сладкий запах парного молока, смотреть, как они машут хвостами. Скучал по их мычанию и прочим звукам, надежным звукам, которые они издавали все время, с утра до вечера. Свиньи никогда полностью не заменят ему коров, никогда в жизни не бывало такого, чтобы корова заспала теленка. Он налил кофе в чашку и съел хлеб с теплым вареньем.

Лицо ее пылало, очевидно, от температуры. Как бы он хотел увидеть ее глаза, посмотреть в них. Эти сомкнутые веки сводили его с ума, но сейчас большая часть искаженного лица была закрыта кислородной маской. Аппарат, к которой она подключалась, посвистывал.

В палате были две медсестры, но они вышли, как только он сел на стул. Одна, уходя, похлопала его по плечу и коротко улыбнулась.

Он взял материну руку. Хорошо знакомую, натруженную руку. Как много поработала на своем веку эта рука, бывала повсюду: в ведрах для мытья полов, в кастрюлях с едой, держала спицу, собирала ягоды за амбаром. Он приложился щекой к руке и почувствовал холод.

Кожа пахла немного резко, как бывает под ремешком от часов.

Он поднял голову на звук открывающейся двери. Оба казались бледными, потускневшими, чуть ли не болезненными.

— Мы пришли как можно скорее, — сказал Эрленд и опустился на стул.

— Что говорят врачи? — спросила Турюнн.

— Я еще с ними не разговаривал. Она просто лежит здесь вот так. Очевидно, что-то происходит. Вирус. Сейчас их много.

— Я в ванную, — сказал Эрленд и заперся там.

Вода била мощной струей, но за звуком льющейся воды, явственно было слышно, что Эрленда тошнит.

Турюнн осторожно улыбнулась и сказала:

— Засиделись вчера допоздна. Говорили обо всем. Выпили много красного вина. И коньяка…

— Вы взрослые люди. Нет нужды передо мной извиняться.

У них было похмелье, им, значит, легко надираться в дорогом отеле, пока она лежит тут одна в больнице.

Лицо Эрленда, когда он вышел из ванной, было мертвенно-серым.

— Надо выпить немного сока, — сказал он. — Повысить уровень сахара в крови.

— И мне тоже, — поддержала его Турюнн. — Я знаю, где он стоит.

Оба исчезли за дверью, он опять посмотрел на материнскую руку. И на аппарат, где работа ее сердца обозначалась зеленой линией с маленькими пиками на каждый удар. И тут линия остановилась, стала плоской, замигала лампочка, видимо, одновременно раздался громкий звук сирены. Тур вскочил и сорвал с нее маску, схватил ее за щеки.

— Мама! Мама!

Прибежала медсестра, взяла запястье матери и прижала к нему два пальца.

— Что-то не в порядке с аппаратом? У нее есть пульс? — крикнул он.

Медсестра медленно опустила руку на одеяло.

— Мы ее потеряли, — сказала она. — Простите. При таком тяжелом состоянии надежды не было. А тут еще и осложнение. Сядьте, я принесу свечи.

Он кивнул и сел. Ее лицо. Оно разгладилось. Рот открылся. Он протянул руку и поднял ей веко. Под ним был желтоватый белок и взгляд, взгляд, которого он не узнал. Он отдернул пальцы, веко соскользнуло на место.

Сестра принесла белую свечу в подсвечнике и поставила на столик, отключила аппаратуру и зажгла свечу.

— С вами все в порядке? — прошептала она. — Думайте о том, что она не страдала. Просто тихо уснула, совсем без боли.

Кто-то засмеялся. Это возвращались Турюнн с Эрлендом, держа в руках по стаканчику сока. Он услышал звон льда в стаканах. Они остановились. Застыли.

— Она… — сказала Турюнн.

— Да, — ответила медсестра.

Эрленд подошел к кровати, поставил стакан на столик и погладил мать по щеке.

— Она теплая, — сказал он.

— Это потому, что у нее температура, — отозвался Тур. — Была.

Нет, этого не может быть. С этим ему не справиться.

Часть третья

Тур упал со стула и остался на полу. Медсестра поспешила принести полотенце из ванной, обмакнула его в холодную воду, села на корточки и приложила полотенце ему ко лбу.

— Он прожил с ней всю жизнь, — сказал Эрленд. — Болей она чуть дольше, он бы свыкся с предстоящей потерей.

Тур открыл глаза. Он лежал на боку в расстегнутой куртке. Турюнн заметила, что воротничок рубашки под свитером пожелтел от пота и жира, и почувствовала к нему внезапное и запоздалое сострадание.

— Он приходит в себя, — сказала медсестра. — Я принесу вам кофе и кусок торта. Он, наверное, еще и ничего не ел.

Турюнн опустилась рядом с отцом на корточки:

— Все в порядке? Ты потерял сознание.

— Потерял сознание?

— Упал прямо со стула. Но, кажется, ты не ушибся, просто завалился набок. Сейчас принесут кофе. Хочешь встать?

Эрленд помог, они усадили его на стул. И тут он словно заново обнаружил старуху в кровати. Закрыл глаза и издал сдавленный крик, не разжимая губ. Сестра вошла с кофе на подносе, тремя пластиковыми чашками и кусочками торта.

— Он пьет кофе с сахаром, — сказала Турюнн. Медсестра кивнула и снова исчезла.

Он сидел, наклонившись вперед, сложив руки и прижав их к животу. Обменялся взглядами с Эрлендом.

— Маргидо знает, как… — сказал отец. — Он приедет часам к двум. Раньше у него не получается. У него эти… эти…

Она вытащила Эрленда в коридор.

— Мы не можем сейчас уехать и оставить его, — сказала она. — Надо отправиться с ним домой.

— Но Господи, Турюнн!

— Ты сам сказал! Он прожил с ней всю жизнь. Кто-то же должен…

— Я не смогу! В понедельник Рождество! Я хочу домой к моей привычной жизни!

— Нет, ты сможешь. А как же я? Мне что, одной?.. Он же твой брат! А еще твой отец сидит на хуторе и… и…

Она заплакала, он обнял ее.

— Я попробую, — сказал он. — У меня ведь «валиум» с собой. Можно дать одну таблетку Туру, но тогда надо заехать в отель. И еще мне надо позвонить Крюмме.

Она сглотнула слезы, надо соображать трезво, высвободилась из его объятий.

— Я выпишусь из гостиницы, — сказала она. — И переночую на хуторе.

— Только без меня! — ответил он. — Это уже слишком.

— Пожалуйста. Я ведь даже дома не знаю. Не знаю, где… Будь же моим дядей, в конце концов. Хотя ты не…

Несколько секунд он стоял молча, глядя в пол, потом медленно кивнул.

Отец не хотел дожидаться Маргидо, только покачал головой, когда они его спросили.

— Домой, — сказал он.

Она предоставила сотрудникам больницы связаться с Маргидо, Эрленд оставил им номер его мобильного. Когда они вышли, шел снег. Они шагали по обе стороны от отца, тот не помнил, где оставил машину, но Турюнн ее заметила.

— Я поведу, — сказала она.

— У меня все равно нет прав, — сказал Эрленд. Ему пришлось убирать разный мусор с заднего сиденья. «На нем светлые брюки, они непременно перепачкаются», — отметила Турюнн. Он ничего не сказал про запах. «Вольво» завелась с первого раза, но Турюнн долго возилась с коробкой передач, пытаясь поставить машину на задний ход. Сцепление схватывало только при полностью отжатой педали. А серво вообще не было.

— Где включаются дворники?

Отец не отвечал, сидел, опустив голову, руки на коленях.

— Я понятия не имею! — сказал Эрленд и наклонился вперед между сидений, судорожно изучая разные кнопки на панели.

Турюнн постепенно разобралась и с дворниками, и с печкой. Она всем телом понимала, что не хочет, не хочет, но должна. Ехать на развалившийся хутор с отцом, пребывающим на грани срыва. Она не знала, как вести себя с людьми в горе. Хорошо, что у Эрленда был «валиум», утихомирить скорбь отца химическим путем — лучше сейчас и не придумаешь. А что со свинарником?

Они выбрались с больничной территории и поехали в отель. Когда машина остановилась перед главным входом, отец поднял голову.

— Домой, — сказал он. — Не сюда.

— Нам надо забрать вещи и выписаться, я поставлю машину на нейтралку, чтобы работала печка, хорошо? Ты подождешь здесь?

Он не отвечал.

Эрленд заплатил за обоих, она не стала возражать.

— Это же только карточка, не настоящие деньги. Иди к Туру, я разберусь с остальным.

Он сидел все так же. Машина прогрелась, стекла отпотели. Она не смогла открыть багажник, пришлось ей залезать на заднее сиденье и перетаскивать свою сумку через спинку кресла. Сзади лежало какое-то огромное приспособление, похожее на капкан для лисиц.

— У тебя тут капкан? Ты им не пользовался?

Он покачал головой:

— Нашел. В поле. Думал… отдать его кому-нибудь.

Она больше ни о чем не спрашивала, села за руль, зажгла сигарету и опустила стекло.

Эрленд позвонил Крюмме из машины. Он говорил спокойно и внятно, мать умерла, он едет к Туру домой, сегодня не прилетит, когда вернется, неизвестно.

— Езжай по знакам на Флакк, — сказал отец.

Они ехали через празднично украшенный город. На тротуарах было полно людей, витрины соревновались, какая краше сияет.

— Less is more[7], — сказал Эрленд.

— Что?

— Ничего. Говорю сам с собой.

Они замолчали, все, пока не проехали Флакк. За спиной оставалась стена из туч, здесь небо было бледно-голубым, два парома разошлись посреди фьорда.

— Как ужасно застрять здесь, — сказал Эрленд.

Она посмотрела на него в зеркало.

— Я только хотел с ней попрощаться. Хотя она в свое время этого не сделала.

— Заткнись, — сказал отец.

Эрленд сказал, где надо свернуть, она не помнила дороги и не узнавала ее, пока они не доехали до парадной аллеи.

Отец вышел из машины, как только она припарковалась на дворе, и направился в свинарник.

— Отец! — крикнула Турюнн, назвав его так впервые. Он не остановился.

— Надо сначала пойти в дом! И все рассказать!

Он закрыл за собой дверь в свинарник.

— Вот веселья-то будет, — сказал Эрленд. — Может, мы поедем? Автостопом до города. Здесь так безобразно. Хоть снег и прикрыл все дерьмо.

— Отвали. Я хочу его увидеть. Я ведь с ним даже не знакома.

Старик сидел в гостиной. Ее дедушка. Поднял голову, когда они зашли через кухню. Он был бородатый, запущенный, одежда дырявая, в пятнах от еды, и масса перхоти на плечах. На коленях он держал толстую книгу, в левой руке — лупу. В книге были фотографии, она разглядела Гитлера, даже вверх ногами она его узнала. Старики все никак не забудут войну.

— Здрасьте, — сказал Эрленд, облокотившись о дверной косяк. — Вот и я.

Она вышла вперед и протянула дедушке руку. Он медленно ответил на рукопожатие, на лице отразилось изумление. Ногти у него были длинными, горчичного цвета с траурной рамкой.

— Я Турюнн, дочь Тура.

— Дочь?

— Да. Я была здесь в среду, но вы были заняты чем-то.

— Но он никогда не говорил…

— Она умерла, — вмешался Эрленд.

Старик посмотрел сквозь него и ничего не сказал. Эрленд сунул руки в карманы.

— Только что, — добавила Турюнн. — Мой отец в шоке, он потерял сознание в больнице, а сейчас пошел прямо в свинарник. Он был не в состоянии вести машину, поэтому мы приехали с ним и останемся ночевать.

Эрленд вернулся на кухню.

— Анна, значит, умерла, — сказал дедушка. У него остались одни верхние зубы, она только сейчас заметила, как нижняя губа шамкает о голую десну, отчего подбородок выдается вперед, острый и костистый.

— Да. Тихо заснула. У нее собралась вода в легких из-за сердца. И температура поднялась, вероятно, начиналась пневмония. Они не могли ничего сделать. Болей у нее не было.

— Нет. Ага. Вот как. А ты… Турюнн. Ага. И когда же…

— Сегодня, утром. Только что.

— Нет, я имею в виду, что ты… что Тур…

— А! Вы об этом. Он встретился с моей матерью, пока служил в армии. Она как-то раз приезжала сюда. Ела печеночный паштет.

— Именно. Я помню. Прекрасно помню. Но вот что она ждала ребенка…

— Ждала. Но им с отцом это, видимо, не помогло. Мне надо идти, проверить, как он там.

На кухне она прошептала Эрленду:

— Он даже не знал о моем существовании. И он тоже! Бред какой!

Отец заперся в свинарнике. Она не нашла замочной скважины.

— Там засов изнутри, — сказал Эрленд, он пошел за ней и зажег сигарету. — Бррр… Как там было грязно. Меня опять стошнит.

— А есть тут еще вход?

— Через чердак, я покажу. Но ты пойдешь туда одна, я не хочу портить одежду. С меня хватило поездки на машине.

— Да-да, я пойду одна.

Он не успел выпить много виски, вероятно, не больше необходимого. Он сидел на мешке соломы в загоне у Сири, у него хватило разума, чтобы переодеться в комбинезон и сапоги. Сири лежала, а поросята спали под своим красным обогревателем. Нетерпеливые поросята в других загонах завыли и заволновались при виде нее, а свиньи смотрели искоса и помахивали ушами.

— Оставьте меня в покое, — сказал он и крепче схватил горлышко бутылки. Та была куплена в радости и предвкушении праздника, теперь же стояла на соломе и опилках и приносила утешение в горе.

— Конечно. Я просто хотела убедиться, что ты…

— Я ничего с собой не сделаю. Не из таких. Надо заботиться о свиньях.

— Я тебе помогу, мы останемся здесь, Эрленд и я, я помогу в свинарнике. У нас все получится, мы переночуем и справимся со всем постепенно.

Он кивнул.

— Можно я открою дверь в свинарник изнутри? Чтобы мне было спокойнее? Обещаю, что мы тебя трогать не будем.

Он снова кивнул.

— Ты хорошая, — сказал он.

Эрленд все еще стоял на дворе, теперь он втаптывал окурок в снег.

— Я подумал… — заговорил он. — Надо начать отсюда. На кухне невозможно находиться, пока мы не приведем ее в порядок. Предлагаю взяться за дело прямо сейчас, просто выживания ради. Пойдем, ты рулишь.

В магазине в Спундале они наполнили тележку до краев. Эрленд взял два пластиковых ведра, резиновые перчатки, огромное количество тряпок, хозяйственное мыло, стиральный порошок, моющее средство, губки, туалетную бумагу, бумажные полотенца, хлеб и начинку для бутербродов, рыбные консервы, масло, кофе и шоколад, пиво, лимонад, газеты и рулон черных мешков для мусора. Он заплатил «Визой» и сердился, что не принимают карты «Дайнерс Клаб». Рулон с мешками для мусора он открыл сразу же и сложил туда покупки.

— Надо их как следует завязать, чтобы запах из машины не пристал к еде. Не переношу этот запах. Сейчас я соберу все моющие средства в один мешок, тогда можно будет оставить продукты на дворе, пока не наведем на кухне хоть минимальную чистоту. Для начала сосредоточимся на кухне. И на ванной на втором этаже. Наверно, стоит принять по таблетке «валиума» перед тем, как туда отправится.

В сундуке в коридоре они нашли передники, чистые и выглаженные.

— Пролежали здесь лет — дцать, я еще их помню, это ее парадные передники. На хуторе обычно надевали парадный передник по воскресеньям и обычные в остальные дни. Хочешь в зеленую клеточку или красный в белый цветочек по краям? Мне, пожалуй, больше нравится зеленый.

— Тебе не грустно, Эрленд?

— Оттого, что она умерла, или оттого, что я приехал сюда?

— Оттого, что она умерла.

— Нет, не грустно. Но мы с тобой крупно влипли. И вот от этого мне очень грустно. Я скучаю по Крюмме и стараюсь о нем не думать. Но когда мне грустно, я предпочитаю заниматься делом. Это, наверно, срабатывают мои ухватистые крестьянские гены.

Дедушки в гостиной уже не было.

— Проведаем его?

— Ему нравится быть одному. И надо переварить новости. Давай уже приступим к уборке, племяшка?

Они надели передники, на обоих завязки были сзади на талии и на шее. Надев желтые резиновые перчатки, они оглядели друг друга и посмеялись. Было непонятно, с чего начинать. Эрленд расправил мешок для мусора и кинул туда губку для мытья посуды и полотенца, щетку, пару прихваток неопределенного от грязи и старости цвета и несколько грязных передников, висевших на крючке у двери. Он налил в одно из ведер воду, насыпал порошок, снял занавески и замочил. Турюнн стала разбирать холодильник. В переднике и перчатках было легче работать, она чувствовала себя защищенной, но все равно ее подташнивало, в холодильнике стояла засохшая старая еда, блюдца с какими-то остатками, которые было невозможно идентифицировать, за исключением каши — та так основательно пристала к тарелке, что пришлось отскребать ее ножом. Она набрала воду в раковину и постепенно окунала туда блюдца.

— Выброси все из этого холодильника, — сказал Эрленд. — Решительно все! Лучше еще раз съездим в магазин. И вытащи вилку из розетки, пусть разморозится.

— Запечатанный пакет молока можно, наверно, оставить?

— Нет. Раз он стоял в этом холодильнике.

— К тому же у нас похмелье… С трудом могу представить себе более неподходящий для такой работы день.

— Да уж, день бьет все рекорды. Хорошо, я хоть немного проблевался. И это были последние звуки, которые она слышала. Ее сын-гомосексуалист, блюющий красным вином и коньяком.

Он захохотал. Это был полный абсурд, всего лишь несколько дней назад она, Турюнн, стояла на кафедре в пригороде Осло и читала доклад об иерархии в стаях животных семейства псовых.

— За это мы, черт возьми, должны попасть в рай, — сказал Эрленд. — Красные ковровые дорожки и бесплатный бар.

— Я безумно рада, что ты отправился со мной, дядюшка.

— Ну-ну, я же фактически блудный сын. Может, Тур забьет ради меня какую-нибудь молодую и нежную свинку.

Маленький бойлер на кухне вскоре опустел, они поставили на плиту две кастрюли с водой. Это вам не привычная уборка, когда еле видна разница между до и после, их работа была похожа на рекламный ролик, где тряпка оставляет белые полосы на черном.

— Есть еще бойлер в ванной, — сказал Эрленд. — Пойду схожу туда, глядишь, мы обойдемся и без успокаивающего.

— Твой отец уже лег, как ты думаешь?

— Очень может быть. Старики ложатся, когда им надоедает сидеть.

Маргидо позвонил, когда она возила шваброй по потолку над плитой. Над ней не было вытяжки, жир сходил черно-оранжевыми колбасками. Она подошла к телефону, не снимая перчаток, дырочки в низу трубки были темно-коричневые, почти полностью забитые грязью. Эрленд занимался шкафами и заполнил мешок для мусора пустыми банками из-под сметаны, бутылками и прочей упаковкой, а также большим количеством сыпучих продуктов и полупустыми пакетами муки.

Маргидо звонил из больницы, он уточнил, туда ли попал.

— Да, это Турюнн, я ведь представилась.

Вот как, она, значит, там. Тогда ему надо поговорить с Туром, решить, как все организовать.

— Он сейчас в свинарнике. Ему нехорошо. Попросить его перезвонить?

Срочности не было. Конечно, до Рождества организовать похороны невозможно, в лучшем случае в четверг, на третий день после Рождества, и платить ничего не надо, пусть она так и передаст Туру, потому что Тур боится тратить деньги, а теперь еще и перестали платить пособие на похороны, но он об этом наверняка не знает. Все расходы оплатит Маргидо. А некролог он поместит в газете уже завтра, у него там есть знакомые. Как она думает, чего хотят Тур и Эрленд?

— В каком смысле?

Что они хотят, чтобы было в некрологе? Стихотворение, может быть.

— Я уверена, они предоставят вам решать.

А как насчет прощания в больничной часовне сегодня вечером? Тур захочет?

— Я попрошу его вам перезвонить.

Она стояла, прижав к уху резиновую перчатку, и думала о его словах, что, мол, ей не понравится в этой семье. На прощание она сказала:

— Мы тут с Эрлендом прибираемся.

Эрленд тоже там?

— Здесь все так запущено, — ответила она. — Кто-то же должен…

Он прервал ее, спросив, надолго ли они останутся.

— Откуда мне знать? — сказала она. — Все совершенно… Она же только что умерла! Может, и вы приедете?

Он не собирался. Не сегодня. Но, конечно, они должны собраться все вместе в ближайшие дни и продумать церемонию.

— Вы не хотели приезжать. Ваша мать умерла, а брат… И когда… ваши родственники в отчаянии, то надо…

Ей следует успокоиться. Она ведь ничего не знает. А у него нет времени на долгий разговор.

— И у меня тоже, — сказала она и повесила трубку.

Эрленд стоял на коленях перед холодильником и смеялся.

— Телефон загажен, — сказала она. — Надо его отключить и оттереть.

* * *

Ужас не в том, что ее больше нет, а в том, что она его к этому совсем не подготовила. Не говорила, что чувствует себя старой и несчастной. Хутор был не его, и непонятно теперь, что из этого всего выйдет. Послать всех свиней на бойню сразу после Рождества? Продать? А что ему делать, где жить? И Турюнн решила переночевать, теперь она сама захотела, а его это совсем не радует. Что она обо всем этом думает? А Эрленд? Что ему здесь надо? Он больше не хотел пить. Надо поговорить с Маргидо. Не переодев комбинезона и не сняв сапог, он пошел в дом звонить.

Он стоял в дверях кухни и не верил собственным глазам. Они затеяли уборку. В материных парадных передниках. Два больших мешка, набитые мусором, стояли посреди кухни. Он заметил пакеты с мукой и банки из-под сметаны сверху. Занавески они сняли, из окон лился свет.

— Что это вы надумали? Не надо выбрасывать ничего из маминого…

— Надо, — отозвался Эрленд. — Здесь все ужасно запущено. Сплошной хлам.

— Мы же поддерживали тут порядок! И я тоже, когда мама попала в больницу.

— Значит, тебе пора носить очки, — сказал Эрленд.

— Как же так… не успела она умереть!

— Но мы собираемся здесь пожить, — ответила Турюнн. — Поэтому надо…

— Вам нечего здесь делать!

Он пошел в контору, Турюнн за ним, он тяжело опустился в кресло, она встала перед ним, держа в руках капающую тряпку.

— Маргидо звонил.

Она передала, о чем он говорил, что он покроет все расходы и что спрашивал, хотят ли они устроить прощание вечером в часовне.

— Нет. Мы же все ее сегодня видели. Я позвоню ему и скажу.

— Твой отец ее не видел.

— Ему и не надо.

— Может, ты его хотя бы спросишь? Чтобы он мог сам решить? — предложила она.

— Нет, он не сможет. Он не перенесет этого.

Он понял, что она проглотила его оправдание, поверила. Она продолжила:

— Знаешь… здесь будет красиво! Мы не выбрасываем хорошие вещи, только старый мусор. Купим все новое, и Эрленд говорит, тут полно чистых полотенец и прихваток в шкафу. Мы поживем здесь и поможем тебе.

— Не обязательно же менять все! И занавески… Они всегда здесь висели. Она же только что…

— Занавески мы замочили. Повесим их потом обратно. Погладим и повесим. Все будет как раньше, только чище. Еще мы купили поесть.

— Вот как. Значит, занавески не…

— Нет. Мы их обязательно повесим обратно. Чистыми и красивыми.

Он уловил в ее голосе покровительственные нотки, она разговаривает с ним, будто с ребенком, а сама — взрослая — повторяет и успокаивает.

— А почему тебя так волнуют именно занавески?

— Нет. Я только…

Как ей объяснить, что они всегда сидели перед этими занавесками, он и мать, говорили о погоде, приподнимали занавеску, чтобы взглянуть на термометр или на двор, на выпавший снег или на дождь, на вечерние тени, проплывавшие мимо дерева на дворе, и пили кофе, и перекусывали чем-нибудь сладеньким. А теперь окно какое-то голое, квадратное… Они здесь всегда висели.

— Мы часто там сидели. Мы с матерью, — сказал он.

— За столом у окна?

— Да.

— Болтали, и вам было хорошо?

Ему вдруг стала неприятна снисходительность в ее тоне, захотелось вытрясти ее из этой роли, снова оказаться старшим. Горе касалось только его.

— Говорили обо всем на свете. Мать часто рассказывала про войну, — ответил он.

— Ну да, так, наверное, со всеми, кто ее пережил. Я могу это понять.

Он снова ее полюбил, она ведь могла сказать, что все старики никогда не забудут войну, но не сказала.

— Она много знала, следила за событиями. Гитлер хотел построить здесь огромный город. На пятьдесят тысяч домов и самую большую в мире военно-морскую базу, — продолжил он.

— Здесь? Врешь.

— Не вру, нет. Они еще посадили деревья, немцы. Берлинские тополя, которые привезли с собой. Чтобы не тосковать по дому. Рассадили их повсюду. Но это не помогло.

— Они умерли?

— Нет. Выросли и стали огромными. Когда немцы уходили, стояла жаркая весна.

— И об этом вы с ней говорили, — сказала она.

— Да. Мать говорила… она всегда говорила: что смогло вырасти, остается надолго. Ее очень занимали эти деревья…

Он замолчал, уставившись в половик. Тот был грязным. Первоначальные цвета уже не разобрать. Турюнн могла бы что-нибудь произнести в ответ, что у него путаются мысли и он выпил слишком много виски, и теперь сидит тут, как дурак, и несет что-то про занавески, и военно-морскую базу, и немецкие деревья. Но она только кивнула несколько раз, будто понимая его, и вернулась на кухню. Оставила дверь открытой, по радио началась музыкальная передача, передавали иностранные рождественские песни.

Он посмотрел на письменный стол, порылся немного в бумагах, наткнулся на пачку этикеток от кормов. Скоро сдавать годовой отчет, хуже работы просто не бывает, и ему придется все делать одному.

Мать обычно слушала его жалобы, отвлекала его от бумаг, когда он совсем отчаивался, приносила кофе и иногда свежую выпечку. Они купили еду, Эрленд и Турюнн. А морозилки забиты. Много ягод, пролежавших там несколько лет, но, наверное, есть еще мясо и рыба. Мысли блуждали, виски не помогло, только вызвало боль и раздражение в желудке. К счастью, он выпил не много. Не надо было ей рассказывать о немцах и тополях, это принадлежало только им с матерью.

— Я пошел разбираться наверху, — услышал он голос Эрленда. — Держи кулачки. I’m going in[8].

— Нет! — Тур вскочил с кресла и выбежал в коридор. — Нет, — повторил он.

Эрленд держал в руках ведро, из которого валил пар, запечатанную упаковку с тряпкой и бутылку моющего средства.

— Только не… Не надо, нельзя, — сказал Тур.

— Что нельзя? — спросил Эрленд.

— Только не ее комнату.

— Не буду я трогать ее комнату, я иду мыть ванную. Я припоминаю, что ванна была когда-то голубая. И теперь хочу выяснить, так ли это.

— У нас горе в доме. А вы… вы только…

— Послушай. Тебе больше не надо беспокоиться о порядке в доме. Сосредоточься на главном. Твои свиньи понятия не имеют, что мать умерла. Для них сегодня совершенно обычный день.

Эрленд что, хочет намекнуть, что он не занимается своей скотиной?

— У них все прекрасно!

— Я не об этом, — сказал Эрленд. — Я понимаю, что тебе чудовищно тяжело. Мы просто хотим тебе помочь. А ты заметил, как выглядит пол после твоих сапог? Расхаживаешь тут в рабочем комбинезоне, матери бы это не понравилось. Она так же, как и я, не любила запах хлева в доме.

Эти слова успокоили Тура, в них содержалась доля истины. Матери такое действительно пришлось бы не по нраву, Эрленд был прав.

— Кстати, на кухне кончились дрова, может, ты принесешь немного?

Эрленд зашагал вверх по лестнице. Черные брюки, и черный джемпер, и два зеленых банта на вороте и на заднице. Он не думал, что снова увидит брата в этом доме, и вот, он топает по лестнице и несет пластиковое ведро с пенящейся горячей водой наверх. Передник и серьга в ухе. Взрослый мужчина. Он взял цинковую бадью с кухни.

— Тебе получше? — спросила Турюнн. Она стояла у плиты и долбила что-то чайной ложкой, неужели гуща от убежавшего утром кофе так крепко прилипла?

— Принесу дров, — сказал он.

— Когда ты начнешь работу в свинарнике?

— Там нет начала и нет конца, — заметил он, как ему показалось, удачно. Что эти двое понимают в его делах?

* * *

Он не хотел ночевать в своей бывшей комнате, предоставил эту честь Турюнн. Она от души посмеялась, увидев, что на всех трех плакатах в его комнате был Дэвид Боуи в «андрогинный» период, с тяжелым макияжем и зачесанными вверх волосами.

В местных крестьянских домах спальни находились рядком на втором этаже, все. Турюнн с Эрлендом прошлись по комнатам в поисках одеял, подушек и белья. Он чувствовал, как прилипла к телу потная одежда, а после уборки в ванной его до сих пор мутило. Он открывал двери, закрывал их, говорил с Турюнн, думал о Крюмме и о том, что придется ночевать на хуторе, а не дома. Они купили пиво, с собой у него был «валиум», он справится. Приличных одеял они не нашли, только тяжелые ватные, которые они принесли с собой на кухню и повесили между стульев просушиться, одеяла отсырели из-за плохого отопления. Сам он хотел ночевать в бывшей комнате дедушки Таллака, Турюнн поднялась с ведром, чтобы снять паутину с прикроватных столиков, подоконников и батарей в обеих спальнях. Когда Эрленд напомнил ей, что ужасно боится пауков, и попросил особенно тщательно смести паутину над его кроватью, она возразила, что ни один паук не станет ползать посреди зимы, у них спячка. Но самые смелые могут специально проснуться и вылезти, чтобы напугать его до полусмерти.

На кухне пахло чистотой. Две новых кастрюли с водой уже вскипели, он добавил моющего средства и пошел в гостиную. Выбросил все растения, кроме единственного выжившего. Консервные банки, обернутые фольгой и перевязанные шерстяной ниткой. Крюмме бы ему не поверил. Подоконники опустели, Тур наверняка разозлится, но это ему не поможет. Эрленд помыл стол, протер подлокотники на креслах, вынес подушки из дома и швырнул их на снег к половикам. Он бы с удовольствием выбросил и их, но не мог же он выкинуть на помойку весь хутор.

Крюмме он звонить не решался. Он сломается, как только услышит его голос, к тому же он пока не знал, когда вернется. Впрочем, если Тур справляется, и запас еды пополнен… Они со стариком вполне могут отпраздновать Рожество одни. Вот только Эрленд забыл позвонить в авиакомпанию, и Турюнн, кажется, тоже.

Он поставил кофейник. Они оттерли его изнутри и снаружи стальной щеткой. Коробка для кофе тоже стала чистой. Он принес пакеты с едой и расставил ее в холодильнике. Кнопка на ручке оставалась слегка коричневатой, он взял тряпку и потер. По радио обсуждали Ближний Восток и шахидов.

Спустилась Турюнн.

— А твой отец? Пусть лежит?

— Да. А теперь выпьем кофе и съездим еще раз в магазин. Тур в свинарнике?

— Где ж еще? Я могу подняться, отнести кофе твоему отцу.

— Кофе в постель? Думаю, с ним раньше такого не случалось.

— Да ну, хоть раз да случалось. Со всеми.

Они отрезали несколько кусков хлеба на доске с выжженной свиньей, доску предварительно оттерли в кипятке. В магазине они купили арахисовое масло, сыр и котлеты. Турюнн пошла наверх с кофе, сахаром и двумя бутербродами. Очень быстро вернулась.

— Он обрадовался?

— Очень удивился, — ответила она. — Но там такой ужас! Белье, наверное, сто лет не меняли. И как там воняет! Он лежал и читал. Странное занятие сразу после смерти жены.

Они ели, стоя у стола, стулья были заняты ватными одеялами.

— Мне кажется, это просто смешно, что Маргидо не захотел сегодня приехать. Побыть с отцом и с тобой. Вы же братья, только что потерявшие мать. А кажется, будто никто и не умер. Потому что нет ни цветов, ни родственников…

— И дружного оплакивания? Так никто же не знает. Знали бы соседи, наверное, принесли бы цветочек. Обычная вежливость, с матерью они не дружили. После смерти дедушки мать и Тур перестали общаться с соседями. Раз, и все кончилось. Умерло. Но мы сами можем купить цветы. Хотя бы комнатные, я выкинул все, кроме одного. И надо подумать, что нам еще нужно.

— Сухие лепешки для вяленой баранины. И еще колбасы, в этих банках только котлеты. И молоко. А куда мы денем мусор?

— Сожжем. Мы обычно все жгли за амбаром. Стоит добавить немного парафина…

В магазине они выбрали шесть горшочков с цветами, только не те, что были украшены к Рождеству. Кашпо были только очень некрасивые, пластиковые, но он все равно приобрел шесть зеленых. Турюнн решила купить плавающих свечек. Чтобы было уютнее, сказала она. Сам он размышлял об отце, как бы заставить его помыться. Когда он положил в корзинку носки и трусы, потому что взял мало на смену, то прихватил еще смену белья для отца. Только надо помыться перед ним, пока ванна еще чистая. И почему он не вставил себе зубы на нижней челюсти? Так же трудно жевать. Приходится рассасывать еду.

Когда они вернулись, Эрленд отнес коврики и подушки за угол и долго с ними возился. Бросал снег на половики, выбивал и тряс подушки, разглядывая пейзаж. Начинало темнеть, небо было ясным, фьорд простирался черный и гладкий, совсем без ряби. Наверное, здесь красиво, как сказала Турюнн. Много раз в Копенгагене он вспоминал именно этот вид, его чистоту, открытость и протяженность. Воздух был таким чистым, и так приятно было им дышать, не то что дома, где сплошные выхлопные газы. Островки леса сделались выше и шире, чем когда он уезжал. Сто лет назад здесь вообще не было деревьев, рассказывал дедушка Таллак. В двадцать восьмом году сошла лавина и отняла восемь мер земли, осталась только глина. Это были склоны, спускавшиеся к фьорду, плоской поверхности почти не было. Он вдруг остро и живо затосковал по дедушке. Вот горе так горе! Тогда хутор действительно погрузился в траур, комнаты в первый же вечер набились народом, все приносили всякую разную еду, еды даже больше, чем цветов. Так что они с Турюнн все сделали правильно, принесли в дом еду, наполнили холодильник, скоро займутся супом. Турюнн только перемоет сначала все глубокие тарелки и ложки.

Он положил подушки и половики на место, Турюнн расставила цветы. Он принял душ, вода была еле теплая, надел чистую одежду и постучался к отцу. В ответ что-то хрюкнуло, он открыл дверь, задышал ртом и зажал нос.

— Тебе надо помыться, — сказал он. — Вот новые трусы и носки. Остальное, наверное, лежит у тебя в шкафу. Рубашка, брюки и все прочее, другая кофта. Вода еще не нагрелась, но я поставил бойлер на максимум. И подстриги ногти, я положил ножницы на край раковины.

Отец посмотрел не него с ужасом:

— Сюда кто-то приедет?

— Нет. Здесь только мы, но от тебя воняет. Турюнн к такому не привыкла. А где твои нижние зубы?

— Потерял.

— Скоро будет готов суп.

Тур зашел в гостиную. Телевизор был выключен. Он опустился в кресло и уставился перед собой, одетый в обычную домашнюю одежду и обутый в деревянные башмаки на шерстяной носок.

На плите стояла кастрюля с супом.

— Ты звонила в авиакомпанию? — спросил Эрленд у Турюнн.

— Забыла. Придется покупать новый билет. Я разорюсь.

— И я забыл. О деньгах не думай, я все устрою. Долгосрочный кредит. Очень долгосрочный.

Он достал три бутылки пива из холодильника, открыл их, одну дал Турюнн, зашел в гостиную и протянул вторую Туру. Пришлось толкнуть его в плечо, чтобы тот обратил внимание. Тур вздрогнул и, не поблагодарив, равнодушно взял бутылку.

— Теперь здесь стало красиво.

— Мать так старалась с банками, — сказал Тур. — Мне они нравились.

— Они заржавели. И все цветы померли. Только один остался.

— А можно его поставить вот туда?

— Легко.

На время обеда они переложили ватные одеяла в гостиную. Там было всего три стула, Тур принес табуретку из коридора. От отца воняло, есть было сложно. Он видел, как мучается Турюнн и пытается этого не показывать, стол был маленьким, и сидели они тесно.

Он почувствовал, как легкое сострадание уступает место старому отвращению. Отец был к нему настолько равнодушен, что едва ли вообще вспоминал его эти двадцать лет. Тур двигался как робот, вошел и сел. Теперь взгляд его был направлен в тарелку, а левый локоть лежал на углу стола. Ели молча. Суп был неплохим, Турюнн немного его пересолила, но о рождественском домашнем уюте со свечками и речи быть не могло. Все старались не смотреть друг на друга, сосредоточенно разглядывали ложки, тарелки и хлеб. Сам Эрленд изучал узор на пластиковом столе, он помнил, как его покупали, как мучительно собирали. Его купил дедушка Таллак, вошел однажды, вернувшись из города, с торжественным видом и огромной коробкой. Утверждал, что это последний крик моды — столешница, похожая на мрамор. Теперь такой пластик снова вошел в моду.

Стены ванной комнаты были из него же, тридцать лет назад отремонтировать ванную стоило целого состояния. Унитаз, и ванна, и сушилка-батарея над раковиной.

Тогда Несхов не стоял на месте. Клумбы с розами у самого дома, клубника и курятник, костер на Иванов день. И рождественское настроение. Украшенное дерево во дворе, каша для домового в амбаре, они с дедушкой выносили ее, дедушка оставался вечным ребенком и верил в домового. Рассказывал, что домовой носит серую кофту и красную шапку и живет под деревом. Если с ним плохо обращаться, дела на хуторе пойдут из рук вон. Вряд ли кто-то выносил рождественскую кашу домовому последние двадцать лет.

Турюнн пошла с отцом в свинарник. Их не было почти два часа. Не мешало бы позвонить Крюмме, но он не звонил.

Мобильник лежал, отключенный, в кармане куртки. Эрленд прибрался на кухне, помыл посуду и сел перед телевизором. Отец зашаркал в ванну. Как можно потерять целую челюсть? Врет.

Вернулась Турюнн и, приняв душ, сказала:

— Никогда я так не уставала. Ватные одеяла, наверное, высохли, я пойду лягу.

— Я тебе постелю. В свинарнике все в порядке?

— Я так устала, что у меня не было сил их бояться.

— Бояться? Ты что, боишься свиней?

— Да, если они весят четверть тонны. Но он бы один не справился, только без конца все путал. И еще он теперь со мной не разговаривает. Ему всегда нравилось говорить о свиньях. Одна свинья заспала двоих поросят вчера, та, к которой он был больше всех привязан. Видно, его это сильно задело. В довершение всех бед.

Часом позже он заполз под собственное одеяло, простыня была кое-как заправлена за матрас. Он свернулся калачиком на боку, обхватив руками колени, отчаянно не хотелось мерзнуть. Он узнал запах белья, запах этого дома, старый запах, который он помнил с детства.

Лежал он тихо, дышал и ждал, когда подействует таблетка. Здесь когда-то спал дедушка и должно было сохраниться все его существо, все, что он умел, все, что думал. Запах постельного белья вызывал давно забытые воспоминания: дедушка на лугу в зеленой рубашке, с косой, он обращался с косой с такой легкостью и точностью, что казалось, будто это легкая веревка, которую перекидывают из стороны в сторону; он что-то кричит, может, что скоро проголодается, куда там подевалась Анна с едой; его шаги за плугом, широкие шаги в сапогах; он никогда не сидел на месте, этот человек, малейшее его движение было исполнено энергии, даже если он всего лишь вытирал пот со лба. Другие казались улитками рядом с ним, кроме матери, пожалуй. Она часто смеялась с ним в унисон, понимала его с полуслова, она улыбалась, когда он ел, а ел он с ненасытностью и удовольствием, и ей это очень нравилось. Он помнит, как дедушка Таллак как-то поднял ее в воздух, Эрленд тогда был совсем маленьким, они, наверно, не знали, что их кто-то видел. Так никто не поступает посреди страды, не дурачится и не поднимает других в воздух. Но мальчик увидел их в щель между досок уличного туалета, дедушка обнял ее за талию и поднял прямо в воздух, она завизжала и, приземлившись, понарошку его ударила. Эрленд еще больше сжался под одеялом, вспоминая подробности этой сцены. Мать в желтом платье и белом переднике с пятнами от клубники, дедушка — большой и сильный рядом с ней. Эрленд тогда заревновал, выскочил из туалета, как следует не подтеревшись, запрыгал вокруг и требовал, чтобы дедушка повторил это с ним. «Подними меня, дедушка! Подними меня тоже!» Мать сказала, что хватит дурачиться, и ушла.

Таблетка начала действовать. По всему телу словно разматывалась гладкая нить, стало уютно, он наконец перестал мерзнуть, вытянулся во весь рост, раскинул руки и ноги под одеялом, закрывая малейшие щели, куда мог просочиться ледяной холод.

Занавески были прозрачными, окно чуть приоткрыто. Все тихо. В Копенгагене всегда шумно, даже посреди ночи. Он услышал, как кто-то спустил воду в туалете, от этого надежного звука сведенные мышцы живота отпустило. В понедельник Рождество. Завтра с утра он позвонит Крюмме и, наверное, будет знать, что сказать.

* * *

Она поставила будильник на мобильном телефоне. Надо идти в свинарник к семи. Когда мобильник замигал зеленым экраном и запищал в кромешной темноте, она не сразу поняла, где находится. Никак не могла найти выключатель от ночника и шарила вдоль края кровати, пока наконец не зажгла в комнате свет и не наткнулась взглядом на Дэвида Боуи с синей и красной молниями поперек лица.

Свиньи. Отец.

Пол был ледяным, она схватила одежду, косметичку и заскочила в ванную. В доме было тихо. Она уже выучила, где находятся комнаты отца и дедушки. Двери были закрыты. Отец, наверное, не проспит, фермеры не могут себе этого позволить. Нельзя позвонить в свинарник и сказать, что проспал и придешь на пару часов позже. Тут гибкий график не действует.

Он уже сидел на кухне, пахло кофе, из носика кофейника поднимался дымок, но чашки не было. Лицо его было мрачно, рот полуоткрыт, глаза смотрели неподвижно, он только коротко взглянул на нее, когда она закрывала дверь. На подоконнике стоял рождественский светильник, вилка, как она заметила, воткнута в розетку. Она подошла и начала крутить все лампочки, когда она повернула самую высокую, посередине, все семь одновременно загорелись. Кромешная тьма прижалась к окнам и превратила их в зеркала. Термометр показывал минус семь.

— Ты что, совсем не спал?

Он медленно покачал головой:

— Мне все кажется, она еще в больнице. И надо туда ехать. Проведать ее. Может, она пришла в себя.

Голос его сбился на хрип, но после долгого откашливания снова стал нормальным.

Она положила руку ему на плечо, сжала его.

— Бедный. Как, наверное, ужасно потерять маму.

Сквозь тюль она видела собственное лицо, бледное в обрамлении темных волос на фоне сверкающей декабрьской темноты.

— Ты не была с ней знакома. Жалко.

— Да, жалко, — сказала она.

— Здесь теперь красиво, Турюнн. И цветы красивые. Но Эрленда здесь быть не должно. Разве не достаточно тебя?..

Турюнн немного обиделась, отец понятия не имеет, чего все происходящее стоит Эрленду, она и сама в полной мере этого не осознает. Она произнесла спокойно, не отпуская его плеча:

— Возможно. Но когда случается такое, нельзя требовать от человека… И не забывай: он прилетел мгновенно, прямо из Копенгагена, как только узнал, что она заболела. Это что-нибудь да значит!

— Но в нем нет горя.

— Все горюют по-своему, — сказала она, отпустила его плечо, села.

— Он горюет? — переспросил отец и поднял лицо ей навстречу. Узкое лицо, с которым у нее не было ничего общего, и все равно она знала, что-то непременно есть.

Она кивнула, отвернулась, сделала вид, что загрустила от этой мысли.

В свинарнике было хорошо. Ее больше не смущал грязный комбинезон, и резкий запах свиней тоже уже не трогал. Она радовалась встрече с поросятами, все никак не могла на них налюбоваться, даже несмотря на все события. Свиньи визжали и хрюкали, они взволнованно зашевелились, когда зажглись лампы под потолком. Сначала надо было убрать навоз, с утра его было определенно меньше, чем вечером, подумала она. Свиньи ночью спят и, наверно, не ходят в туалет.

Она первая обнаружила мертвого поросенка. Не у Сири, теперь у Сары. Он лежал один посреди загона, пока четверо остальных спали под обогревателем.

Сара бодрствовала, стояла как ни в чем не бывало, просунув пятачок между металлических прутьев загона, и принюхивалась к Турюнн, большая поверхность пятачка была как радар.

— Смотри, — сказала Турюнн и указала пальцем. — Поросенок лежит.

Он приблизился к ней, встал, тяжело опустив руки вдоль туловища, и посмотрел на поросенка, потом зашел в загон, поднял его за загривок. Кожа поросенка тонкой материей сложилась в его пальцах.

— Она его заспала? — спросила Турюнн.

Он не ответил, вышел из загона и отнес малыша в мойку. Она услышала, как крошечное тельце упало на бетонный пол. Потом стало тихо. Она стояла и разглядывала Сару.

— Что ты наделала? — прошептала она. — И именно сейчас…

Сара не отводила взгляда. Он был полон голода, силы и беззаботности, у нее осталось еще четверо, это был ее первый опорос, откуда ей знать, как быть хорошей матерью?

— Таких, как ты, исследуют, — сказала Турюнн. — Ты опасна.

Она сильно ударила Сару ладонью по пятачку. Сара попятилась на полметра, села, смутилась и заморгала. Отец не выходил из мойки, было по-прежнему тихо. Она пошла туда. Он сидел на корточках перед поросенком, обхватив руками голову. Волосы торчали клочками сквозь пальцы. Он сидел к ней спиной, поросенок лежал под углом к стене, скорее, голубой, чем розовый.

— Отец, — сказала она и заметила, что слово все еще звучит неестественно.

— Я больше не могу, — сказал он. Голос был сиплый.

— Ты сказал, это обычное дело, — заметила она.

— Только не сейчас. Не сейчас.

Он закачался.

— Я понимаю, — сказала она.

Он не отвечал. Только качался все быстрее, пока через несколько мгновений не завалился на бок, так и не отняв рук от головы и прижав колени к груди.

В свинарнике опять завыли, сначала две-три свиньи, потом остальные, как стая волков. Они проголодались, хотели завтракать, а он запаздывал. Турюнн наклонилась над ним, попыталась убрать руку с головы, но не получилось. Он рыдал, слезы лились по переносице и капали на пол. Было ужасно холодно, не замерзнет ли вода в кранах? Свиньи верещали, свиноматки басом, нетерпеливые поросята визгливым фальцетом. Звуки давили ей в спину, затылок, барабанные перепонки. Там живые существа, и они полностью зависят от привычного распорядка.

— Мне надо… Я все сделаю. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Можешь просто… А потом мы пойдем домой и позавтракаем.

Она оставила его и попыталась вспомнить, сколько они относили корма в разные загоны накануне вечером. Навоз она приберет позже, это не так важно, сейчас надо их успокоить, накормить.

Повозившись, она нашла в предбаннике выключатель. С потолка свисала воронка. Турюнн поднесла ведро и открыла задвижку. Корм с грохотом повалился из горлышка, она вернула задвижку на место, но задвижку заело и пришлось заталкивать ее с силой, ведро переполнилось, корм упал на пол. У Эрленда есть «валиум», если отец откажется его принимать, она разломает таблетку и сунет ему в еду. Если, конечно, удастся его покормить. Или, может, в кофе.

Ей бы даже было приятно здесь одной, если бы только отец не лежал в мойке. Она неожиданно осознала, когда торопилась от загона к загону, что ей хорошо. Она никогда не работала в свинарнике одна, только наблюдала, и вот, ходит за кормом, вываливает его проголодавшимся животным и очень им нужна. Кто бы еще этим занялся, когда отец валяется за дверью?

Она вспомнила репортажи в газетах. Люди из Общества защиты животных приезжали на хутор и обнаруживали ужасную картину: скот по колено в навозе, пожирающий друг друга. Наверное, все начиналось примерно так же. Не исключено. Ключевая фигура в семье умирает, свиньи разочаровывают, радость от работы иссякает, все кругом превращается в безмолвный упрек и приходит в упадок.

Он по-прежнему лежал на боку.

— Пойдем в дом, — позвала она. — Пошли.

Казалось, он спит. Позвонить врачу? Надо было переговорить с докторами в больнице до отъезда, но о чем? Как справляться с горем и шоком?

Она-то думала, стоит им с Эрлендом приехать на хутор, и все будет в порядке. Поросенок пусть лежит. Даже люди могут заспать собственных детей, если будут кормить ночью и заснут, она об этом читала, ужасалась, связывала такие случаи с неразвитым чувством материнства, ведь мать даже во сне оберегает свое потомство.

— Пошли.

Он открыл глаза, медленно поднял взгляд.

— Я потерял сознание?

— Точно не знаю. С поросенком, конечно, вышло ужасно. Но тебе надо…

— Я потерял сознание?

— Да. Потерял. Пойдем.

* * *

Он начал звонить Крюмме около девяти, но никто не отвечал. После семи звонков, оставив три сообщения, как он сам понимал, совершенно истерических, он позвонил в редакцию. Там не знали, где Крюмме, сегодня у него вечерняя смена. Он опять попытался дозвониться на мобильный. Безрезультатно. Только голос Крюмме, монотонно и деловито просивший оставить сообщение. Настал час возмездия. Крюмме не хотел его больше знать. Эрленд и сам прекрасно сознавал, что накануне вечером разговаривал слишком сухо и безразлично. Сказал, что домой не едет. Но как еще он мог говорить при Туре и Турюнн? Этим разговором он исключил Крюмме из своей жизни, а все началось с единорога, со лжи, когда он притворился спящим, пока Крюмме суетился вокруг него.

И почему он не рассказал сразу же?! Только три дня спустя, пьяный, позвонив из гостиницы, и теперь все кончено. Крюмме, однозначно порвал с ним, лживым трагиком, не больше и не меньше.

Он сел у кухонного окна, убивая время. Стайка воробьев и синиц навестила кормушку с хлебными крошками и куском неизвестно чего, подвешенным на веревке. Он снова вспомнил про хуторского домового, который, вероятно, уже давно помер от голода. Он выпил чуть теплого кофе и попытался сосредоточиться только на птицах у кормушки, на их обыденной суете. Тур спал наверху, после того как с утра Турюнн впихнула в него таблетку «валиума». Она-то и разбудила Эрленда, было ужасно проснуться и понять, где находишься и что надо звонить Крюмме. С тех пор, как он сделал первый звонок, прошел уже час. Он уже всерьез боялся того, что ему придется сказать. У Тура действительно случился нервный срыв, а Турюнн совершенно сбита с толку. Он должен здесь остаться, это был не просто жест вежливости, хотя он не понимал, чем может помочь кроме собственно присутствия, кроме того, что он дядя, хотя он даже понятия не имел, что такое быть дядей; видимо, придется научиться. Он слышал их разговор в ванной, Турюнн практически заставила отца принять таблетку, она плакала и умоляла, чтобы он проглотил ее. Удивительно, что он так убивается по такой бездушной матери, но с Туром у матери всегда были другие отношения, чем с ним и с Маргидо. Она отличала Тура, как-то по-особому относилась к нему.

Теперь Турюнн снова отправилась в свинарник. Отец только что спускался, отрезал кусок хлеба и взял его наверх. Они не обменялись ни словом. Времени почти полдвенадцатого. Снаружи светило низкое медовое зимнее солнце, небо казалось сиреневым, по углам окна расцвели морозные узоры, он несколько раз приподнимал тюль, чтобы на них посмотреть, и каждый раз не мог не восхититься тем, какие они красивые, Сваровски-дизайн от самой природы, дома на окнах никогда не было узоров. Дома… Здесь, там, дома.

Он курил сигареты одну за другой, используя блюдце вместо пепельницы, искусал уже несколько ногтей, пока не вздохнул — давно он не грыз ногтей. Он хотел подложить еще дров, но увидел, что в бадье осталось совсем мало. Надо идти в дровяной сарай. Он закурил еще сигарету, проверил кофейник — осталась только мокрая гуща. Все здесь скоро исчерпается до дна.

Он пошел в коридор и стащил с крючка кожаную куртку, она была ледяной — коридор не отапливался. Ботинки тоже промерзли насквозь. С бадьей в руках он пересек двор. Похоже, стояла сильная стужа, зато как было приятно набрать полные легкие чистого морозного воздуха!

Дрова лежали огромной кучей, большие чурки слева, колотые — справа. Поперек одной чурки лежал топор. Земля пружинила от старой стружки и опилок, чувствовался сильный и приятный запах древесины. Эрленд прикинул размеры дверцы в плите и наполнил бадью колотыми дровами, вспоминая газовый камин дома и трехчасовую видеозапись горящего огня, которая согревала его первое время в Копенгагене. Для печки в гостиной он взял пару больших чурок, там еще не топили. На дне бадьи что-то заблестело, в самом углу, он вытащил предмет, оказалось — челюсть. Сунул ее в карман, захотел громко посмеяться находке, но не было сил. Может, он посмеется, когда покажет ее Турюнн, она, наверно, скоро закончит работу в свинарнике.

Вернувшись на кухню, он опустил челюсть в стакан, налил туда воды и поставил на стол. На поверхность всплыли опилки. Он затопил в гостиной, сполоснул кофейник и вскипятил свежую воду. Тут послышались шаги Турюнн, он решил накрыть для них завтрак, зажечь забытые вчера свечки, сам он не проголодался, но хотелось сделать приятное ей. Он достал хлеб из светло-желтой хлебницы, нашел нож и тут услышал шум двигателя на дворе. За окном проехала белая «ауди» и остановилась близ дерева. На борту было написано: «Прокат автомобилей Еврокар». Он стоял и смотрел, ухватившись за край пластикового стола, он мгновенно понял, кто приехал.

Турюнн снова вышла и медленно зашагала Крюмме навстречу, протянула руку, Крюмме взял ее, немыслимое стало реальностью. Эрленд хотел спрятаться в недрах гардероба, в туалете, провалиться от стыда. Но победило облегчение: его не покинули, наоборот, к нему приехали, проделав долгий путь, а ведь Крюмме был никудышным водителем, они никогда не водили машину сами, а тут, по зимней дороге… Но он хорошо ориентировался, спрашивал дорогу, слушал и записывал, пользовался картой, это он умел. Но как же вечерняя смена?! Это были первые слова, которые Крюмме услышал от него, поспешив на кухню:

— Но у тебя же вечерняя смена!

— Эрленд. Вот ты где.

Какое удовольствие — чувствовать его запах, обнимать его, прижиматься щекой к его лбу. Но тут взгляд упал на челюсть в стакане, на календарь, занавески, вспомнились запахи и общий упадок в доме, несмотря на наведенную чистоту.

— Едем! Сейчас же, Крюмме. Как удачно ты взял машину.

— Мы не можем уехать. Иначе ты бы уже давно уехал сам.

* * *

На кухне сидел незнакомец. Тур стоял в дверном проеме, держась за косяк и ручку двери.

— Заходи, здесь дует, — сказала Турюнн.

Он зашел. Первая мысль была: «Свиньи». И он сказал:

— Свиньи.

— У них все в порядке, еда, вода и чистый пол. И солома с опилками. Сядь, поешь, ты проспал несколько часов. Наверно, проголодался.

Ему пришлось ей поверить, голова как-то косо держалась на шее, а шея, казалось, крепилась к плечам на резинках. И вдруг его осенило. Правда, он тут же забыл свою мысль, но потом вспомнил:

— Свет, — сказал он. — Свет должен гореть.

— Днем у свиней?

— Да. Выключается только на ночь. Должен быть… режим.

— Я не знала. Сейчас сбегаю, включу.

Он снова посмотрел на незнакомца. И, хотя тот сидел на табуретке, видно было, какой он низкорослый и толстый. Похож на Карлсона. Турюнн прошмыгнула мимо него к дверям и выскочила. У незнакомца в ухе была такая же серьга, как у Эрленда. Рука Эрленда лежала у него на колене. На столе скатерть и еда. Нарезанный хлеб, начинка для бутербродов, масло. И высокая темно-коричневая бутылка с желто-красной этикеткой. Чашки выставили парадные, которыми мать никогда не пользовалась.

— Вы взяли парадные чашки? — спросил он.

— Пришлось, — ответил Эрленд. — Больше ничего не подходило.

— Не подходило?

— Да. Не подходило. Познакомься с Крюмме.

— Крюмме?

— Мой муж из Копенгагена. Он только что приехал.

— Сюда?

— Как видишь, вот он сидит!

Эрленд повернулся к незнакомцу и что-то прошептал, Тур разобрал слово «валиум».

— Я не хотел принимать, это Турюнн заставила.

— Садись, Тур, выпей кофе. Эти таблетки действуют несколько часов, поэтому ты странно себя чувствуешь.

Эрленд отпустил коленку незнакомца, сначала чуть сильнее ее сжав, а потом несколько раз легко по ней хлопнув.

— Нет, — сказал Тур.

— Что нет? Не будешь кофе или не чувствуешь себя странно?

— Нет.

— Не хочешь знакомиться с Крюмме?

— Да. Ты причинял матери только боль. Видела бы она… Хорошо, что она умерла.

— Какого черта ты несешь?! — громко воскликнул Эрленд, слишком громко и пискляво, голос не вмещался в кухню, оставляя морозные узоры на стекле.

— Свинья, — сказал Тур. — Приехал… сидишь тут и гребешь все под себя. Проваливай.

Эрленд приблизился к нему вплотную, запахло мужским парфюмом и арахисом.

— Заткнись! — скомандовал он. — Я здесь не ради тебя, а ради Турюнн!

— Не ори. Ты всегда причинял матери только зло.

Щека запылала, Тур рухнул на кухонный стол, распластав руки, чтобы удержаться. Щека, прижатая к холодной поверхности стола, горела, он попытался поднять голову, но мышцы не слушались. Тут дверь открылась, и послышался голос Турюнн, он почувствовал ее руки на плечах, теперь заболело еще и ухо.

Турюнн помогла ему подняться.

— Что это вы тут устроили? — закричала она.

Неужели она тоже будет на него орать? Они говорили за его спиной, он не оборачивался. Услышал, как они повторили его слова и ответ Эрленда кроме фразы, что он здесь ради Турюнн. А потом Турюнн вытолкала отца за дверь.

— Тур, тебе надо еще немного полежать, — сказала она. — Я поднимусь с тобой, а потом принесу тебе кофе и бутербродов.

Постель была еще теплой, он лег, не раздеваясь. Доски на потолке остались прежними. Все изменилось, а доски — нет. И он был им благодарен, стал рассматривать их долго и тщательно. Даже когда дверь открылась, вошла Турюнн с подносом и поставила его на ночной столик.

— Они любят друг друга, — сказала она. — Прожили вместе двенадцать лет.

— Мать хотела…

— Твоя мать умерла. И она бы обрадовалась, узнай она, что у Эрленда все в порядке и он счастлив в браке с хорошим человеком.

— Нет.

— Может, хватит уже?!

Выходя, она захлопнула дверь.

Хватит что? Он посмотрел на чашку, по счастью, чашка была старой. Турюнн забыла сахар.

Он приподнялся на локте и поднес чашку ко рту, немного кофе пролилось. Два бутерброда с сыром и один с…

Он откусил, оказалось — ветчина. Он не ел ее уже много лет, они покупали вяленую баранину или салями.

Салями ему не очень нравилась, на нее шли старые отжившие своё свиноматки.

Хлеб был из морозилки, еще испеченный матерью. Этот датчанин сидел внизу на кухне и уплетал хлеб, испеченный ныне покойной женщиной, которая бы возненавидела его. Щека ужасно горела, он опустил голову на подушку, все еще жуя бутерброд, приложил руку к лицу. Жар передался пальцам, кожа пульсировала. Приехал и дерется. Сидят, тискаются друг с другом под кухонным столом и еще дерутся. Лучше уж продать всех свиней на бойню, а потом застрелиться.

* * *

Надо приехать вместе со священником, тогда это будет вроде как визит по делу. Он не был там семь лет. Теперь у него
есть дело. Надо подготовить похороны, составить сценарий.
Он связался со священником Фоссе и договорился, что захватит его, тогда не придется там задерживаться, надо будет
везти священника домой. Он показался на подъездной аллее
ближе к вечеру. На дворе стояла чужая машина. Из проката. Он припарковал свой «ситроен» за ней. Мобильник оставил на сиденье. Он рад был от него избавиться, Сельма Ванвик обрывала телефон, даже послала ему поздравительную открытку на домашний адрес. А совсем отключить мобильник он не мог, люди умирают и в неурочное время.

В темноте хутор выглядел как всегда. Свет горел только на кухне, окно изнутри запотело.

— Посмотрим, как все сложится, — сказал он священнику, который ждал на крыльце, пропуская его вперед. Изнутри слышалась музыка.

Незнакомый мужчина в свитере с высоким воротом и зеленом переднике стоял у плиты, что-то жарил на сковородке, сильно пахло специями и жареным мясом. Незнакомец был маленького роста, толстый, раскачивался в такт какой-то популярной песенке, звучавшей по радио. В двух кастрюлях на задних конфорках что-то кипело, все окна запотели от пара, окно со светильником было приоткрыто, но это не помогало. Турюнн и Эрленд сидели за столом, держа в руках по бутылке пива, выпивая, очевидно, прямо из горлышка, стаканов он не заметил.

На полу стояли не распакованные мешки из гипермаркета, на столе — газета с некрологами. Сквозь приоткрытую дверь в гостиную он разглядел отцовские колени.

Эрленд и Турюнн встали, как только заметили вошедшего и белый воротничок, видневшийся под курткой его спутника. Турюнн поспешила выключить радио, низкорослый мужчина у плиты обернулся. На кухне стало очень тихо, только из гостиной доносился разгоряченный голос футбольного комментатора.

— Это ты? — сказал Эрленд. — Вы?

Священник протянул руку:

— Эрленд — это вы?

— Да.

— Соболезную. Меня зовут Пер Фоссе. Я местный священник.

— Спасибо, — сказал Эрленд и пожал руку, он был смущен, поглядывал на бутылки пива на столе.

— В том, чтобы сообща приятно проводить время, нет ничего дурного, даже когда в доме горе, — сказал священник и улыбнулся.

— Это… Карл, — представил Эрленд человека у плиты. — Карл, это Маргидо, мой брат.

Они поздоровались со священником — Турюнн и этот оказавшийся датчанином Карл.

— Он приехал сегодня, — объяснил Эрленд.

Священник зашел в гостиную.

— Садитесь, — сказала Турюнн, — Эрленд и… Карл только что съездили в магазин. Купили газету. Некролог хороший. И с соседних хуторов прислали два больших горшка с цветами, стоят в гостиной.

— А где Тур?

— У него сегодня случился срыв, мы дали ему снотворное, — объяснил Эрленд. — Он лежит. Садись, Маргидо. Ты, наверное, за рулем, пиво не будешь? Увы, плита занята, кофейник не поставить. Может, лимонаду?

Он кивнул:

— Это не займет много времени. Но Тур должен тоже…

— Может, ты сходишь к нему? — торопливо предложил Эрленд. — Мне не так важно, что вы решите.

— Надо выбрать псалмы и музыку и договориться, как оформить сборник.

— Решайте сами, — повторил Эрленд.

Глаза у Тура были закрыты, но он откашлялся. «Люди не откашливаются во сне», — подумал Маргидо. Тур лежал в одежде с включенным ночником.

— Вот ты где!

— Они впихнули в меня таблетку, — сказал Тур и открыл глаза. — Я не хотел. Имей в виду.

— Уверен, что они не напрасно тебе ее дали. Тебе сейчас тяжело.

— Эрлендов датчанин приехал, я не могу спуститься. А мне скоро нужно в свинарник. Турюнн там хлопотала вместо меня сегодня, но надо проверить, все ли в порядке.

— Я видел его. Готовит обед.

— Серьезно?

— Да.

— Как гадко думать, что… Эрленд спит в комнате у дедушки. Наверно, они будут… спать вместе.

Маргидо сел на табуретку у самой двери. В руках он держал сборник псалмов, блокнот и ручку. Он приехал сюда с тем, чтобы подготовить похороны.

— Но все-таки, Тур, ты должен…

— Что еще я должен?

— Спуститься. Не можешь же ты вечно лежать и…

Тур прикрыл глаза рукой, долго не отвечал, громко шмыгнул носом.

— Они сидели и тискались. Под столом, — прошептал он.

— Тискались? Как это?

— Гладили друг друга. По ляжкам…

— Я поговорю с Эрлендом.

— И что ты ему скажешь?

— Просто поговорю. Тур. Но похороны… Дата уже назначена. На третий день после Рождества в час дня. Видел некролог?

— Нет. Даже думать об этом не могу.

— Нам надо подобрать псалмы и музыку. Я подумал, может…

— Решай сам, знаешь. Это твоя работа. Тебе видней.

— Священник приехал. Хочешь с ним поговорить? Попросить его подняться? Фоссе — хороший и умный человек, который…

— Господи! Он видел датчанина?! — воскликнул Тур и приподнялся на локтях.

— Да. Но священники — люди ко всему привычные. Успокойся. Так попросить его подняться?

— Нет! Мне неловко! Священникам такое не нравится, — сказал Тур и снова откинулся на подушку.

— Вот это как раз вопрос неоднозначный. И потом, не факт, что он понял…

— Да про Эрленда все за версту понятно! И у них одинаковые серьги.

— И все равно тебе нужно спуститься, сделать вид, что все нормально.

— Я не могу.

— Ради матери. Ты должен заниматься хутором. Это твоя работа, твоя ответственность.

Сойдя вниз, Маргидо отозвал Эрленда в коридор.

— Тур не может, — прошептал он без предисловий.

— Выбрать псалмы? Но ты же…

— Нет. Видеть, как вы… друг до друга дотрагиваетесь.

Эрленд развернулся, взялся за дверную ручку. Маргидо схватил его за руку и прошипел:

— Эрленд! Послушай!

И продолжил, обращаясь уже к спине:

— Это касается хутора и скота. Турюнн не в состоянии… Тур должен быть в форме, понимаешь? Раз уж вы здесь, вы можете просто несколько дней не… не…

— Не любить друг друга?

— Нет. Просто, чтобы Тур не видел.

— Что ж, нам друг друга возненавидеть из-за Тура?

— Ты пытаешься спровоцировать меня, а дело-то не во мне, а в Туре. Он должен иметь возможность ходить по дому и не…

— Я понял. Хорошо. Объясню Крюмме, что он попал в прошлый век.

— Крюмме?

— Я его так называю. Домашнее прозвище. Можно я буду так его называть при вас?

— Эрленд, только не подумай, что я имею что-то против, все дело в том, что Тур…

Эрленд открыл дверь на кухню, Маргидо следом.

Турюнн налила два стакана лимонада ему и священнику. Тот, попивая свой лимонад, улыбнулся Маргидо:

— Так быстро?

— Мы с вами сами можем выбрать псалмы и музыку. Решать предоставили мне.

Он хотел поскорее уехать и одним глотком опустошил стакан.

— Мы тут поговорили, — сказала Турюнн. — О Рождестве. Мы все втроем остаемся на похороны.

— Вот как?

— Да, мы обсуждали это как раз перед вашим приездом. Эрленд показал мне огромную гостиную с камином за маленькой гостиной с телевизором, она такая красивая! Отпразднуем там. Мы не будем дарить подарки и тому подобное…

— Хочешь, чтобы я приехал к вам на Рождество? Ты это имеешь в виду?

— Не будет подарков? — встрепенулся Эрленд. — Об этом я еще не в курсе.

— Да, — ответила Турюнн. — Не будем с ними суетиться. Это ради вашего брата, Маргидо. Раз уж Рождество. Почему не собраться всем вместе?

— Ради брата? Ты сейчас не про меня говоришь? — уточнил Эрленд. — Маргидо должен приехать ради меня?

— Нет. Сейчас я говорю о Туре. Ты, кажется, далек от нервного срыва, Эрленд.

— Не так уж и далек. Но я это тщательно скрываю.

Рождество на хуторе… Маргидо с трудом мог вспомнить, как выглядит комната с камином. Конечно, эта затея — сплошной маскарад, но что ему ответить?

— Вы предупреждали, что мне не понравится в этой семье. Я так понимаю, вам моя идея не близка?

И это она сказала при священнике. Что он после этого подумает?

— Но раз уж все равно Рождество… — добавила она.

— Как-то не пристало устраивать торжества, когда мать умерла. Я так думаю, — сказал Маргидо.

— Это будет не торжество, просто обед, — уточнила Турюнн. — Мы вовсе не собираемся зажигать факелы и украшать аллею санта-клаусами, если вы об этом говорите.

— По-моему, прекрасно, Маргидо, — сказал священник. — Посидеть за семейным столом, побыть вместе в горе и радости…

Пока он был в доме, звонила Сельма Ванвик. Запись на автоответчике свидетельствовала, что она не сдалась, хотела, чтобы он приехал к ней на Рождество и, если можно, купил спиртного. Все остальное она берет на себя. Он перезвонил ей, как только подбросил священника до дома.

— У меня вчера умерла мать, — сказал он. — Так что я не смогу прийти.

Она заплакала и, запинаясь, предположила, что теперь оба они в трауре и прекрасно понимают друг друга.

— Возможно, — ответил он.

Что он имел в виду?

— Я имею в виду только… Что точно не смогу прийти.

А как насчет Нового года? Этот вечер тоже можно замечательно провести вдвоем.

— Посмотрим.

Маргидо набрал полную грудь воздуха, открыл окно и запустил мороз в машину. Почему он не может отправить ее на все четыре стороны? У него нет к ней никаких чувств. Но, с другой стороны, он ничего не знал о том, чего избегал. Может, ему понравится быть чьим-то мужем?

Или он как Эрленд? Не в состоянии быть с женщиной? Вдруг он почувствовал неотступное желание посидеть в одиночестве в бане, прикрыть глаза от текущего соленого пота, прогреться до самых костей, заглатывать раскаленный воздух, не думать, не составлять никакого мнения.

Пропотеть, а потом заснуть — вот все, чего он хочет, выплеснуть все накопившееся вместе с потом и сразу заснуть.

* * *

В воскресенье после завтрака они с Эрлендом взялись за уборку в комнате с камином. Крюмме уехал за покупками, все магазины в Трондхейме в это воскресенье работали.

Комната была большой и помпезной, посередине стоял длинный стол, а вокруг — восемь стульев с высокими спинками и кожаными сиденьями. Бревенчатые стены покрашены в светло-зеленый, пол — из широких необработанных досок. На стенах развешано несколько тканых покрывал, а в огромном открытом камине висел здоровенный чугунный котел на толстой цепи. Плотные портьеры на двух больших окнах в конце комнаты тоже были вытканы вручную и спускались до самого пола. Разительный контраст с гостиной и тамошней изношенной мебелью шестидесятых годов. В этой комнате все говорило о благосостоянии и давних традициях.

В комнате стоял ледяной холод. Эрленд растопил камин. Других источников тепла не было. Повсюду шевелилась паутина, на стенах, под потолком, на подоконниках и вдоль пола. Они принесли воды и стали мыть пол, чтобы согреться.

— Где-то должны быть елочные украшения, в каком-нибудь сундуке, — сказал Эрленд.

— Думаю, не стоит перебарщивать.

Он рассказал о рождественском ужине, который они с Крюмме недавно устраивали дома в Копенгагене, как выглядел стол и что они приготовили. Эрленд был полон сил, в теле чувствовалась легкость, он прыгал по комнате с тряпкой в руках и даже не впадал в истерику при виде паутины — она была слишком старой и не представляла угрозы. Турюнн искренне надеялась, что Рождество удастся отметить в приятной обстановке.

Только бы отец не сорвался. Накануне вечером, после того как она помогла ему в свинарнике, он отправился прямо в контору и засел там.

— Готов обед, — сказала она. — Мясное рагу.

— Какой обед? — возразил он. — Уже вечер.

— Тебе надо поесть.

— Я не голоден.

— Ведь так вкусно пахнет!

— У меня масса бумажной работы, скоро сдавать годовой отчет.

Он стал копаться в кипе грязных бумажек с дыркой посередине.

— Собираешься работать в субботний вечер? — удивилась она. — Ну хорошо, делай, как хочешь.

На ее слова о том, что на Рождество приедет Маргидо, Тур никак не отреагировал. Но когда воскресным утром после работы в свинарнике он согласился позавтракать, Эрленд прошептал ей в коридоре:

— Пусть теперь заходит к нам, если захочет. Я пообещал Туру, что мы с Крюмме не будем обниматься в его присутствии. Маргидо вымаливал у меня это обещание на коленях. Так что Тур может быть спокоен.

— А что на это сказал Крюмме? Наверное, он подумал, что…

— Собственно говоря, Крюмме-то меня и убедил, что так надо. А я бы с превеликим удовольствием устроил настоящее шоу прямо посреди кухни в присутствии священника!

— Это как-то не по-взрослому.

— Не по-взрослому, согласен. Зато как это освобождает! Правда, теперь я понимаю, что этот священник воспринял бы действо без истерики, он показался мне приличным человеком. А при разумной аудитории смысл подобных выпадов совершенно теряется. К сожалению.

В комнате с камином стоял длинный буфет, в котором хранились обеденные тарелки и бокалы. Отсюда-то они и взяли кофейные чашки, когда приехал Крюмме.

— Правда, здорово? — спросила Турюнн, поднимая стопку тарелок с узкой золотой каемкой по краю. — Здорово, что Крюмме приехал? Хотя вы и не можете тискаться прилюдно?

— Ужасающе и великолепно. Но, кажется, ему трудно наблюдать меня здесь. Видеть во мне крестьянского парня. Теперь он представляет меня в коротких штанах, босоногим, жующим соломинку. Я обещал ему как-нибудь прогуляться на сеновал, но там так чудовищно холодно. Прямо как здесь. Давай прервемся, поищем скатерти.

Казалось, внешняя разруха — это лишь маска, за которой прячется истинное лицо дома. И дело не только в прекрасной комнате. Шкафы наверху были набиты скатертями и красиво сложенными занавесками, покрывалами, шерстяными пледами. Все, что они находили, было намного чище и пригляднее того, чем пользовалось семейство. Они обнаружили целый шкаф с половиками, совсем новыми. Эрленд собрал охапку и пошел вниз, Турюнн принесла скатерти, надо было проверить, годятся ли они в длину.

Они выкинули старые половики и постелили во всех комнатах новые, а для длинного стола нашли кремовую дамасскую скатерть. Она осветила всю комнату, блестящая скатерть с острыми заглаженными уголками. Видно, были времена, когда Анна еще держала марку.

— Завтра я куплю красивых салфеток и свечей, Крюмме этого нельзя поручать, он знает толк только в еде.

Они сошлись на датском свином стейке с черносливом и краснокочанной и цветной капустой.

Эрленд нашел-таки сундук с елочными украшениями. Он стоял в неиспользуемой спальне.

— Вот здесь годами лежала бабушка, — сказал он.

Турюнн долго смотрела на кровать, пыталась представить себе старую женщину, которая не вставала с постели три года и ела из кофейных чашек.

— А фотографии есть? — спросила она.

— Мы никогда не фотографировались. И когда в нашей семье кто-то умирал, он умирал окончательно. Смотри.

Он достал огромного Санта-Клауса, держащего щипцы для орехов.

— Я его хорошо помню. А вот и украшение для стола.

Оно было составлено из красных елочных шаров, такие же были и в ее собственном детстве.

— Еще надо найти можжевельник и положить его в котел. От него идет такой удивительный запах, когда растопишь камин! Кстати, не мешает сжечь старые половики и мусор за амбаром, пока Тур их не нашел и не заработал кондрашку.

Эрленд разыскал в тракторном гараже канистру парафина.

Небо затянуло облаками, и снег падал редко и невпопад. Начало пурги. Тур был в свинарнике, отправился туда после завтрака.

Они притащили мешки с мусором и половики. Мертвого поросенка она накануне положила в полиэтиленовый пакет и спрятала за каким-то хламом под амбаром, теперь она достала и его.

— Жгли мусор всегда здесь, — сказал Эрленд. — Место огорожено огромными камнями.

В снегу виднелись старые следы.

В сапожки Турюнн набился снег, сугробы были высокими, однако мешки с мусором легко скользили по поверхности.

На белом снегу выделялся угольный квадрат, сильно растаявшее углубление.

— Тут какие-то спирали, — прошептал Эрленд.

— Похоже на матрас. Пружины от матраса.

— Только что сожженный. Наверняка мамин.

— Зачем он его сжег?

— Может, чтобы никто больше на нем не спал.

— Тут еще и кости.

— Кости? Ты уверена? — спросил Эрленд и крепко схватил ее за руку.

— Успокойся. Это малыши Сири. Свиньи, которую он любит больше остальных.

Бедный Тур, да тут настоящее кладбище. Во всех смыслах.

Они подожгли мусор, половики и пакет с крошечным поросенком, стояли бок о бок и смотрели на огонь. Лица мгновенно согрелись.

— Завтра надо постараться все устроить как следует, — сказала она.

* * *

Маргидо хотел заехать в церковь перед обедом, позвонил с утра и сообщил об этом. К телефону подошла Турюнн. Эрленд сидел и разглядывал Крюмме, никак не мог привыкнуть, что тот здесь, посреди этой безобразной кухни, и совершенно невозмутим.

— В любом случае мы не сядем за стол, пока не закончим дела в свинарнике, — сказала она в трубку. — Я помогаю отцу, так что работа спорится, в семь часов пойдет?

Они сидели и пили кофе с датской настойкой. Крюмме уже занялся краснокочанной капустой, запахи создавали особое рождественское настроение, по радио передавали рождественские песни, по всем каналам.

Двери между комнатами были открыты, камин горел, они все время подкладывали новые дрова.

Стол накрыли, расставили вымытые тарелки и бокалы, но серебряных приборов, которые, по мнению Эрленда, когда-то были в доме, они не нашли. Он спросил Тура, тот ответил, что их продали много лет назад городскому перекупщику. Положили красные с золотом салфетки и расставили красные свечи. Цветы, подаренные соседями, поставили с двух торцов стола, они были белыми с зеленью и серебром, очень красивые. Стол вышел простым и ладным, хотя, если бы не контекст, от которого нельзя было отделаться, Эрленд оформил бы все по-другому. Два стула приставили к стене, чтобы сидеть было свободно и удобно. Никто не должен сидеть в торцах, Турюнн полюбопытствовала почему, но Эрленд не смог толком объяснить. Есть старые традиции — с торцов сидят хозяин и его жена, а сейчас все по-другому. Людей не хватает, и роли не ясны. Лучше сидеть всем вместе вдоль длинных сторон стола.

Сегодня он прямо заявит, что Тур должен переписать хутор на себя. Вряд ли у Маргидо возникнут возражения. Конечно, надо понимать, что при нынешнем состоянии дел никакого наследства они не получат, но хотя бы бумаги надо привести в порядок. Давно пора Туру стать законным хозяином хутора Несхов.

Он предвкушал этот разговор, хотел продемонстрировать Туру свою щедрость, взять смелость поднять эту тему и разобраться с ней раз и навсегда. Наверное, Тур расправит спину, начнет смотреть в будущее увереннее.

Это будет своеобразным подарком Эрленда к Рождеству, им всем. А в магазине он купил коробку готовой рисовой каши, которую собирался поставить в амбар, пока Тур и Турюнн будут в свинарнике. Ее не надо подогревать. Каша — это подарок дедушке Таллаку, и он уже предвидел собственные слезы, которые потекут, как только он откроет упаковку. Он позволит себе эту сентиментальность и рядом с кашей положит маленький хрустальный рог.

Тур расчищал снег в аллее. Он приходил в себя, но говорил мало. Накануне вечером, когда он вернулся из свинарника, от него пахло алкоголем. Сидел и выпивал в свинарнике, как нехорошо. Эрленд знал, что там стоит бутылка виски, подаренная отцу Турюнн. Но трудно было себе представить, чтобы Тур был завсегдатаем винной монополии, на это у него не хватит денег. Может, им с Крюмме стоит оставить ему немножко, конечно, если он примет? Нет, не похоже, что он примет деньги. Лучше купить пару сотен литров красной и белой краски и вручить ему перед отъездом.

Крюмме обещал устроить дома еще один сочельник, как только они вернутся. До этого казалось еще так долго… Он мечтал о подносе в шашечку, о квартире, о елке с огромной звездой на верхушке, об искусственном снеге в корзиночках. Елка стоит там такая одинокая, а сегодня в Копенгагене настоящий сочельник. Весь город сверкает, и блестит, и радуется Рождеству, а он сейчас, если выключит радио, то услышит только шум трактора. И никакой нарядной одежды, он даже не захватил с собой костюма. Крюмме привез свой на похороны, успел об этом позаботиться перед отъездом. Но сегодня вечером нельзя надевать черный костюм, это будет выглядеть очень странно, даже как-то зловеще.

— Я куплю себе черный костюм с утра перед похоронами, съезжу в город, — решил он.

— Мы же вернемся домой на следующий день? — спросил Крюмме.

— Да. Должны.

— Я не могу сюда переехать, — сказала Турюнн. — Как только отец придет в себя…

— Но теперь все будет по-другому. Мы снова увидимся, будем созваниваться, ты приедешь к нам в Копенгаген.

— Да, непременно, — подхватил Крюмме и погладил ее по щеке.

— Странно, — заметила Турюнн. — Скажи мне хоть кто-нибудь неделю назад…

— Мне кажется, здесь все так себя чувствуют, — сказал Крюмме.

Отец сидел в гостиной и смотрел мультфильмы. Эрленд остановился в дверях, прислонившись к косяку, рассмотрел старика.

— Ты не побреешься?

Отец поднял взгляд.

— Теперь у тебя есть зубы. Надо выглядеть прилично, это же день рождения Христа!

Отец снова уставился в экран и сказал:

— Пожалуй… Но с этим так много возни. Трусы, которые ты дал, очень хорошие.

— Ты по ней скучаешь?

Отец не реагировал.

— Не очень-то она была с тобой приветлива. Понукала с утра до вечера.

«Вот — человек-невидимка, — подумал он, — человек-невидимка, проживший на земле восемьдесят лет. Сидит тут в новых трусах за сорок восемь крон и еще благодарит за них».

Бемби, сбитый с ног, завертелся на льду, скоро запоют «When you wish upon a star»[9]. Надо постараться не слушать эту песню сегодня, он всегда под нее рыдал в три ручья, можно напугать отца до смерти.

— Я тебе помогу, папа. Помогу побриться. Пойдем поднимемся в ванную.

Он усадил старика на табуретку перед шкафчиком, накрыл плечи полотенцем, закрепил его сзади прищепкой. Во время уборки он видел пачку новых лезвий в шкафу. Он выкинул старое и вставил новое в бритву. Пены для бритья не нашлось.

— Ты обычно пользуешься мылом?

Отец серьезно кивнул и уставился на себя в зеркало.

— Подожди.

Он принес собственную косметичку и пену «Шанель», смочил отцу лицо салфеткой, потом плотным слоем нанес пену на щетину. Старался ни о чем не думать. Отец сидел, закрыв глаза, с напряженной шеей, в торжественном настроении.

Медленно и осторожно Эрленд водил бритвой по чужому лицу, оставляя следы ровной кожи в белизне пены. Наконец он поднял полотенце и обтер лицо.

— Большое спасибо!

— А когда наступит Рождество, я тебе налью настойки. И будет хорошо.

Отец закивал, потрогал щеку пальцем.

Тут в ванную поднялся Тур.

— Что…

— Я побрил отца. Ему идет?

— Да тут все к чертям рехнулись, — сказал Тур, развернулся и вышел вон.

— И немного увлажняющего крема, чтобы кожа не сохла.

Отец положил руки на колени и закрыл глаза, пока Эрленд втирал крем.

* * *

Маргидо был прав, он должен взять себя в руки, думать о хуторе, о своей скотине. Одно дело — показать свинарник и животных дочери, другое — быть не в состоянии справляться с работой в одиночку. Но она молодец, носит солому, расстилает ее в загонах, заходит и выходит, а свиньям хоть бы что, они ее уже узнают. А поросята просто сходят по ней с ума, вертятся вокруг ног, когда она к ним заходит.

Они закончили и собирались в дом к обеду, когда она сказала:

— Распакуй свертки сейчас. Мы же не дарим подарков остальным, и будет нечестно, если ты развернешь их в доме. Я видела, они стоят у тебя в мойке.

Значит, видела. И бутылки в шкафу, акевит и шерри. Тогда будет странно не отнести акевит в дом. Эрленд сегодня громко жаловался, что монополия закрыта и что у них нет ничего, кроме пива, бутылки красного вина и какой-то датской настойки. Для него, Тура, и этого очень много, на крыльце стоят целых два ящика пива. «Но ведь на дворе Рождество, как же без акевита?» — жаловался Эрленд.

Шерстяное белье было очень хорошим. Он аккуратно сложил оберточную бумагу, разглядывая молодого спортивного мужчину на коробке.

— Господи, какое… какое замечательное! Не надо было…

— А остальные?

Кофе и леденцы на палочках, кружка в виде свиньи. Ручка — хвостик, он поднес ее ко рту и сделал вид, что пьет. Турюнн улыбалась, можно, наверное, ее сейчас обнять, думал он, вот, они стоят в одинаковых комбинезонах…

— Спасибо. Но у меня ничего нет для тебя, — сказал он и коротко ее обнял. Запах мыла еле чувствовался за запахом свинарника.

— Все в порядке, лучший подарок, если ты пустишь меня в ванную первой!

У него появилось несколько минут, чтобы собраться. Он достал бутылку акевита, поставил ее на скамейку, открыл одну бутылку шерри, сделал несколько глотков. Виски кончилось, долго так продолжаться не может. Только он ее похоронит, все вернется на круги своя. Но он может побаловаться алкоголем, пока тот у него есть.

Шерри согрел, застрял огнем в груди. Обед в комнате с камином; Эрленд бреет отца, обернув его полотенцем; датчанин с серьгой в ухе перед кастрюлями. Видела бы это мать! Да еще и в комнате с камином! Серебряные приборы пришлось продать, чтобы заплатить матери Турюнн.

«Ситроен» Маргидо стоял на дворе. Они встретились в коридоре, Маргидо снимал верхнюю одежду, он только что зашел. С кухни доносились ароматы. Двери были открыты, и тепло добралось даже до прихожей.

— Она в морге при церкви, — сказал Маргидо.

— Уже?

— Я отвез ее сегодня, больничный морг переполнен.

Всего в нескольких сотнях метров… Когда колокола зазвонили на рождественскую службу, они звонили и для нее. Он попытался ее себе представить. Белая. Она, наверное, лежала в чем-то белом, как все, со сложенными руками. Он решил посмотреть на нее в морге перед отпеванием, и на душе неожиданно стало спокойнее.

— Возьми с собой вот это, — сказал он и протянул Маргидо бутылочку акевита.

— Я же не могу выпивать. А если меня вдруг вызовут?

— Отправишься пешком.

Он взял чистую одежду, тщательно помылся. И будто обновился. Его грела мысль о том, что мать неподалеку, что он скоро ее увидит. И лежать она тоже будет здесь! Вечно! Не в этой ужасной больнице, ведь тяжелее всего было вспоминать ее там.

Здесь она была дома, почти на самом хуторе. И каждый раз, когда будут звонить колокола… Он почувствовал, как закапали слезы, но не стал их утирать, это были хорошие слезы, и мешались они с водой из душа.

Рубашка была не выглаженной, но чистой. Сгодится.

Спускаясь по лестнице, он услышал голос отца с кухни. Остановился посреди пролета послушать. Они разговаривали с ним, Эрленд, Турюнн и датчанин. Голоса Маргидо он не слышал. Очевидно, они дали отцу что-то крепкое, он же капли в рот не брал никогда в жизни, да он же сразу с катушек съедет!

— Но целый город! Я думала, мой отец шутит, — говорила Турюнн.

— И пятьдесят тысяч домов, — добавил отец.

— Да здесь едва бы хватило места для нескольких хуторов, — удивился Эрленд.

— Ной-Дронтхейм, — сказал отец.

— Так должен был называться город? — спросил датчанин.

Отец ответил не сразу, видимо, кивнул.

Но потом продолжил:

— Альберт Шпеер сделал модель. Двадцать пять квадратных метров. Из гипса. Всего города.

— Вы много знаете, — сказал датчанин.

— Ну, я теперь немного почитываю.

— А где сейчас эта модель? — спросила Турюнн.

— Она была в Берлине, — ответил отец. — Ее разбомбили в клочья вместе со всем остальным.

— А деревья остались, — сказал Эрленд. — Я их очень хорошо помню. Дедушка Таллак показывал их мне, когда я был маленьким. Растут, как нечто само собой разумеющееся, будто всегда здесь росли.

— Так и времени прошло шестьдесят лет, — заметил отец.

— Да уж, их не вырвешь и не отправишь в Германию, — засмеялся Эрленд. — Типа: привет! Вы тут кое-что забыли! Они завянут, еще не доехав до границы.

Тур поспешил на кухню. Отец сидел с пустой рюмкой, на столе стояла коричневая бутылка, у каждого было по рюмке, кроме Маргидо, он возвышался, опираясь бедром на кухонный стол и скрестив руки на груди.

— «Старой датской», Тур? — Эрленд протянул ему рюмку.

Так вот что было в коричневой бутылке. Он слышал об этой настойке, но никогда ее не пробовал. Он ожидал чего-то сладкого, но она оказалась горькой, непривычный вкус.

— Давайте, что ли, садиться за стол? — предложила Турюнн.

На обоих подоконниках стояли свечи, камин горел. На столе красовались высокие красные свечи и горшки с цветами из Ховстада и Снарли, где у матери были родственники.

Тур замер перед дверьми в изумлении. Словно оказался в другом времени. Датчанин выносил и заносил тарелки.

— Как хорошо, что у тебя в заначке оказался акевит, — сказал Эрленд. — Это был настоящий сюрприз.

Отец сидел такой чистенький, все в нем блестело: кожа, глаза, волосы, гладко зачесанные назад. Тур гадал, сколько рюмок настойки они в него влили, не задумываясь о том, что человек никогда не выпивал.

Тур сел с другой стороны и как можно дальше. Турюнн налила всем, кроме Маргидо, пива и теперь обходила стол с бутылкой акевита. В комнатах было тихо, радио выключили, и экран телевизора не светился. Датчанин принес соус в соуснице тоже из других времен, Тур ее хорошо помнил — мать прекрасно готовила соусы, а что может быть лучше хорошего соуса?

— У нас есть минералка и лимонад, — обратилась Турюнн к Маргидо.

— Лучше минералки, — ответил Маргидо.

Давно Тур не ел такой вкусной еды, он трижды брал добавку. Шкурка на мясе была нежнейшей, а соус настолько вкусный, что он забылся и от души макал в него картошку. На буфете он обнаружил Санта-Клауса с щипцами для орехов. Тут же стояла плошка с орехами, пачка фиников и миска с розовыми и зелеными марципановыми шариками. Пиво, акевит, свечи и вкусная еда наполнили его благодарностью и терпимостью. Еще никто не произносил тостов, надо бы начать. Он поднял рюмку.

— За… маму.

Он не слышал, кто его поддержал, ему пришлось закрыть глаза и сосредоточенно сглотнуть, прежде чем он смог выпить. Все молчали, склонились к еде. Дело сделано, он это сказал. Он понимал, что слова эти очень важны, хотя и не отдавал себе отчета, почему. Как-нибудь он об этом обязательно поразмыслит в свинарнике, когда останется наедине с животными.

— И за повара, — сказал Эрленд, нарушив тишину.

Он непринужденно поднял бокал и отсалютовал датчанину. «Наверное, в нем есть что-то хорошее, раз он готовит такую еду. Двенадцать лет, — подумал Тур, — двенадцать лет — это много».

— За повара, — повторил он и поймал на себе взгляд Маргидо.

Турюнн приготовила морошковый крем, нашла морошку в морозилке.

— Это ты ее собирал? — спросила она.

Он кивнул. Это было несколько лет назад, но об этом не обязательно говорить вслух. Морошка сохраняется в морозилке долго. А мать всегда берегла самое вкусное. Датчанин принес кофейник и поставил на каминную полочку. Турюнн достала парадные чашки. Она аккуратно ставила каждую чашку на блюдце, и это он одобрил.

— А к кофе отлично подойдет «Старая датская», — заявил Эрленд и налил всем за столом.

Тур коротко взглянул на отца, тот сидел, склонив голову, и смотрел затуманенным взором прямо в чашку и рюмку с темным содержимым. Казалось, он почти спал.

— Я хотел кое о чем поговорить, — начал Эрленд. — Раз уж мы все тут собрались.

Это еще что за новости? Он, Тур, выпил за его возлюбленного, должен же Эрленд понимать, что он старается изо всех сил и что выпить за него для большинства сидящих за этим столом и с трудом представляющих себе, как два взрослых мужика могут…

— Хутор надо переписать на Тура. Этого до сих пор никто не сделал, — сказал Эрленд.

В ушах зазвенело, Тур схватился за чашку, поднял и шмякнул со звоном на блюдце. Они понятия не имеют, как плохи здесь дела, а теперь без материной пенсии тем более. Ему придется продать хутор, он не в состоянии выплатить Эрленду и Маргидо их долю. И вот, брат сидит и фактически…

— Нет, — сказал он.

— Но разве не этого ты хочешь? — удивленно спросил Эрленд.

— Нет, — повторил Тур. — Тогда я разорюсь. Я едва свожу концы с концами.

— Но нам ничего не надо, правильно, Маргидо? Нам на жизнь хватает.

— Как-то это неожиданно, — сказал Маргидо.

— Неожиданно? Ты сказал, неожиданно? Туру пятьдесят шесть лет, он уже достаточно ждал! — воскликнул Эрленд.

— Но, Эрленд, давай не будем… сегодня… — возразила Турюнн.

— Это важно, — продолжал Эрленд. — И раз мы все здесь собрались… Я думал, вы только обрадуетесь.

— А как насчет Турюнн? — спросил Маргидо.

— Вот именно, как насчет Турюнн? — сказал Эрленд. — Если Тур вдруг умрет, она получит все, так? Осталось только закрепить это письменно, что мы заберем причитающуюся нам часть наследства только тогда, а уж Турюнн сама выяснит, что ей делать. Хуже не будет.

— Я не это имел в виду, — медленно произнес Маргидо. — Хутор все-таки… И я бы хотел…

— Ты, кажется, тоже здесь не гробился, как и я, — напомнил Эрленд.

— Прекрати, — вмешалась Турюнн.

— Я не против, при условии, что мы оформим все письменно, как ты говоришь, — спокойно сказал Маргидо. — Что мы забираем часть наследства, тогда. Если это возможно. И если будет что забирать. Если нам это будет нужно.

— Это уже твое дело, Маргидо, и мое, — заметил Эрленд. — А сейчас надо просто отказаться от наследства, дать Туру продолжить то, чем он занимался все эти годы, фактически ничем не владея! Это ужасно, если подумать. Меня ведь здесь тоже не было, и…

— Если это так просто, — сказал Маргидо.

— Можно договориться о чем угодно, если мы все втроем согласны и подпишемся. Свидетели, нотариус и все, что положено, я плохо в этом разбираюсь… И, хотя Дания отличается от Норвегии, Крюмме считает, что мы, разумеется, можем заключить отдельный договор. Крюмме все знает.

— Тогда так и сделаем. Да, Тур, — подтвердил Маргидо. — Обсудим с нотариусом, как это лучше сделать, чтобы все было правильно.

Туру едва удалось поднести чашку ко рту. Неужели все так просто, то, о чем он мучительно думал годами? Они просто отказываются от наследства?

— Что скажешь, Тур? Разве это плохо? — спросил Эрленд.

— А я? — поинтересовалась Турюнн. — Вы предполагаете, что я… Меня совсем задвинули?

— Это наследственное владение, — сказал Маргидо. — И после Тура ты единственная имеешь право наследования. Если ты откажешься, хутор продадут.

— Ты можешь продать какую-то часть, например, — сказал Эрленд. — И заниматься чем-то другим вместо свиней. Или инвестировать и расшириться! Ты и так зарабатываешь на животных. Собаки в Трондхейме ведут себя так же нахально, как в Осло. Или вообще можешь взяться за совсем другое дело. Сдавать в аренду землю, открыть молочную ферму. Все что угодно! К тому же, ты говорила, здесь красиво! Когда хутор достанется Туру, ты будешь его законной наследницей! Разве не сладостно об этом думать?

— Эрленд, ей нужно время, чтобы все это переварить, — сказал датчанин.

— Пожалуй, — тихо произнесла Турюнн. — Мне такое вообще в голову не приходило. Все случилось так быстро.

— Не обижайся, но сейчас речь не о тебе. Речь о Туре, — сказал Эрленд. — И о том, что надо привести в порядок дела. И о том, что мы с Маргидо отказываемся от наследства. Туру нечем от нас откупиться. Сейчас. Я вообще-то подумывал о куче старых кроватей, мне бы этого было достаточно. Правда, Крюмме, они красивые? Так мы все согласны?

— Да, наверное, — кивнул Маргидо.

Тур отпил еще кофе, пытаясь дышать ровно. Неужели хутор наконец-то станет его, только его? Неужели он станет полноправным хозяином Несхова, самым настоящим, перестанет просить отца поставить закорючку под каждой официальной бумагой? Он быстро оглядел всех. Отец неожиданно вышел из полусонного состояния и смотрел на всех горящими глазами, держа голову прямо. Он был сам на себя не похож, поднял рюмку дрожащей рукой, опустошил ее одним глотком, несколько раз сглотнул и сказал:

— Нет.

— Что значит «нет»? — удивился Эрленд.

— Не все согласны. Я тоже хочу…

— Ты? — изумился Эрленд. — Тебе незачем высказываться. Для тебя ничего не изменится. Тур вовсе не собирается выставлять собственного отца с хутора. Да, чисто юридически Тур принимает наследство после тебя. Но тебе надо только подписаться и всех дел-то!

— Я ему не отец.

Тур сидел и смотрел в чашку. Что это отец такое говорит?

Отец посмотрел прямо на него.

— Я не твой отец, — повторил он. — Я твой брат.

— Сводный брат, — уточнил Маргидо.

— Всем вам троим, — сказал отец. — Сводный брат.

— Я знаю, — сказал Маргидо. — Но не стоит продолжать, она только что умерла.

В комнате настала тишина, Тур услышал, как в камине упало горящее полено, но даже не обернулся проверить, не попали ли искры на деревянный пол. Что происходит? Он поднял взгляд на Маргидо. Что за сводный брат?

— Я никогда не спал с Анной, — продолжил отец неожиданно громко и выпрямил спину. — Никогда не был с твоей матерью! Я только женился на ней.

Отец снова ссутулился. Щеки обвисли, морщины напоминали лежащие на лице черные шнурки.

— Как тебе удалось? — тихо спросил Маргидо. — Как ты мог? Не понимаю.

— Ты сам сказал, мне не стоит продолжать.

— И потом жениться на ней…

— Не стоит продолжать.

— Но ты, значит, был… — сказал Маргидо.

— Был кем? — спросил отец и снова выпрямился, не открывая глаз, словно хотел лучше расслышать. Он положил руки на скатерть.

— Очень послушным сыном, — тихо продолжил Маргидо. — Слишком послушным.

— Да, но это не играло никакой роли.

— Жениться на ней? Это не играло роли? — переспросил Маргидо.

— Нет. Потому что они мне не нравились.

— Кто тебе не нравился? — спросил Маргидо.

— Девушки, — сказал отец и тут же искоса взглянул на Эрленда.

— Ты пьян.

— Да, — подтвердил отец и засмеялся. — Я пьян.

Эрленд спрятал лицо в руках, навис над столом. Одна из рюмок перед ним перевернулась.

Тур пошел в свинарник, запер дверь изнутри, достал бутылку шерри. Было жутко холодно, он стоял в одной рубашке, вырвал пробку из бутылки и воткнул обратно, не выпивая. Отец никогда не спал с матерью, это как-то не вязалось, он, наверное, рехнулся, и это, про девушек, было непонятно, восьмидесятилетний старик, он, наверное, никогда…

Он зашел к свиньям, не стал зажигать лампы, свет из открытой двери мойки падал узкой полоской на бетонный пол; некоторые соломинки отбрасывали длинные тени, животные спали; он остался незамеченным в этом крошечном пятнышке света; для них сейчас была ночь, они лежали, прижавшись друг к другу, шумно дышали и повизгивали, сытые, в ожидании нового дня, даже не знали, что сегодня сочельник; обогреватели горели в черноте красными точками. В наружную дверь постучали, он услышал, как Маргидо зовет его снова и снова, просит, чтобы он открыл, потом добавились крики Турюнн. Он так хотел прижаться к этим свинкам, не знать ни о чем, быть животным, которое не задумывается ни о чем, кроме еды, тепла и отдыха, найти успокоение. Но вдруг пятнышко белого света задвигалось, они стояли оба прямо у него за спиной. Турюнн плакала. Он ушел от них, дальше в темноту, к красным точкам и к спящим бугоркам.

— Я думал, он сам никогда не скажет, — тихо произнес Маргидо. — И мать, конечно, тоже ни за что бы не рассказала.

Какая-то свинья слабо захрюкала, легкое, сонное хрюканье, он знал все звуки, каждый оттенок, отец никогда здесь не был, с тех пор, как они перешли на свиней, и Маргидо тоже.

— Не понимаю, что происходит, — прошептал Тур, почувствовал, как течет слюна, что его тошнит. Он различал контуры свиноматок, у которых он скоро вызовет течку, эти темно-серые горы выделялись на черном фоне.

— Он же никогда не пил, — сказал Маргидо. — Он просто захотел чуточку внимания, быть одним из нас. И он всегда вел себя как наш отец, был записан в загсе и в церковных книгах. Уверен, на будущее это никак не повлияет. Когда протрезвеет, он только… Пойдем с нами в дом, Тур. Он наверняка уже лег.

— Но он никогда с ней не спал. Как же… Мы же есть, целых трое.

Маргидо громко откашлялся и сказал:

— Я застал их вдвоем. Пришел домой из школы пораньше, потому что заболел.

— Дедушка Таллак? — прошептал Тур. Казалось, он говорит во сне, в каком-то кошмаре, за спиной слышались голоса, нереальные. Дедушка Таллак. Мать заперлась в спальне на двое суток, когда он умер. Ее свекор.

— Да, дедушка Таллак, — сказал Маргидо. — Но они меня не заметили. Помнишь, я поссорился с матерью? В последний мой приезд? Мне казалось, вы так гнусно обращаетесь с отцом. Всему должен быть предел, сказал я матери.

— Но он… Он же ничтожество.

— А почему, Тур?

— Потому что… Потому что никогда… Не знаю. Всегда так было. Он же сам сказал, это не играло роли.

— Мать испытывала к нему только отвращение, может, как раз из-за этого. Что он никогда не возражал. По-настоящему плохо стало после бабушкиной смерти, как мне кажется. Тогда между ними остался только отец. А после смерти дедушки она продолжала презирать его. Может, даже еще больше.

— Но бабушка…

— Не думаю, что она что-то знала. Если только под конец. Когда лежала годами и заставляла мать за ней ухаживать, не хотела отправляться в хоспис. Возможно, это была месть. Но я… Даже я не знал, что отец никогда не спал с матерью. Она призналась тогда, семь лет назад.

Тур оперся о перила загона, потом опустился на колени и остался сидеть на полу, вдруг зажегся свет. Турюнн подошла и села перед ним на корточки, они сидели у загончика Сары. Сара не поднялась, только моргала почти слепыми глазами, сбитая с привычного ритма жизни, за ней лежали поросята, те немногие, что выжили.

— Когда ты сказал, что всему должен быть предел? — прошептал Тур.

— Она ответила, что я понятия не имею, о чем говорю. И тогда я рассказал, что видел их. В самом разгаре. «Я не стыжусь», — сказала она, это был Таллак с самого начала и до конца. Вот так вот, Тур. А когда отец протрезвеет…

— Но он нам больше не отец! Это ведь он наследник! Старший сын Таллака! Мы все только… его сводные братья. Младшие родственники… Нет… Нет, я отказываюсь…

Сара встала, подошла к нему, просунула пятачок между стальных прутьев, потянулась к его волосам, а он не сопротивлялся.

— Возьми себя в руки, Тур! На бумаге он наш отец! Просто сделаем вид, что ничего не было. Ничего не говорилось. Хутор перепишут на тебя.

Маргидо был непреклонен, как школьный учитель.

— Но он будет здесь жить! Вместе со мной! Ты-то отправишься домой!

— Может, тебе теперь будет легче.

Маргидо подошел и встал перед ним, их навязчивость была просто невыносима. Маргидо в выходных туфлях и темно-коричневом костюме, ему придется все это выбросить, иначе он никогда не избавится от запаха.

— Но ты не собирался все это мне рассказывать. Не собирался.

— Собирался, Тур. Чуть позже. Когда ты… когда ты не подумал бы, что я пытаюсь очернить мать. Я собирался рассказать еще тогда. Чтобы ты тоже мог пожалеть отца, а не только на него раздражаться.

— Ты об этом думал?

— Да. Потому что мне его жаль, — сказал Маргидо. — Подумай, он ведь жил здесь все эти годы. А после дедушкиной смерти остался один на один с той, на которой вроде как был женат.

— Ваша мать, похоже, была настоящей ведьмой, — сказала Турюнн и встала.

— Нет, не была! — крикнул Тур и вытолкнул Сарин пятачок обратно за прутья, она попыталась его укусить, но только схватила воздух.

— Нет, не была, — подтвердил Маргидо. — Но жизнь нам сильно попортила, Тур. Это факт. Помнишь, ты позвонил из больницы, когда ее туда положили?

— Ты не хотел приезжать из-за него. Мне казалось, ты… думаешь так же, как я. О нем.

— Я не мог видеть их вместе. Я больше никогда не хотел видеть их вместе, я поклялся себе в этом семь лет назад. Видеть, как он сидит перед ее больничной койкой, и знать, что он от нее получил. Я ничего не мог поделать.

— А что же теперь делать мне? Забить всех свиней и…

— Нет! — воскликнула Турюнн. — Ни в коем случае. Посмотри вокруг. Ты этого не сделаешь. Тебе нельзя. Я запрещаю.

— Ты ведь говоришь с ним, — сказал Маргидо. — Обращаешься с ним по-человечески. И это тебе зачтется. Тогда мы все снова сможем приезжать на хутор. И я тоже. Вообще-то я мог бы сюда переехать… У тебя замечательные свинки, Тур.

— А я был на ее стороне. Мы вдвоем против него, — прошептал Тур.

— Я знаю. Но давай больше не будем об этом.

— Она ведь лежит совсем рядом! Ох, мама…

Он заплакал без слез. Маргидо наклонился и положил руку ему на плечо.

— Пойдем в дом, Тур.

Эрленд сидел за столом и держал датчанина за руку. Он шмыгнул носом, заметив их, лицо его опухло от слез. Датчанин гладил его по руке.

— Боже, как от вас пахнет свинарником, — сказал Эрленд и слабо улыбнулся, вытер щеки.

Отец сидел у самого торца стола, опустив голову на руки, старый, восьмидесятилетний человек со свежевыбритым подбородком и вновь обретенной челюстью.

— Что ж, пора выпить еще кофе с настойкой, — сказал датчанин.

Тур сел. Кофе дымился в чашке, датчанин наполнил рюмку, надо было что-то сказать.

— Отец?

Старик поднял глаза, взгляд блуждал, ни на ком не фокусируясь.

— Нет, спасибо, мне хватит. Пойду спать.

Все молчали, когда он тяжело поднялся на ноги и медленно вышел из комнаты, держась рукой за стену. Только когда он перешагнул через порог, Турюнн спросила:

— Вам помочь подняться?

— Нет, — сказал он. — Все в порядке. Спокойной ночи и спасибо за обед. Большое спасибо.

…

Он должен был работать в немецких домах один, была его очередь. Поначалу все хотели их снести. Они напоминали о позоре, служили доказательством немецкого стремления пустить здесь, в чужой стране, корни, строить и жить, чувствовать себя как дома. Дома были построены для военно-морского состава, на время увольнительных. Это были прочные маленькие домики, и было бы жалко их сносить, как считали многие, и среди них Таллак. Лучше было привести их в порядок, использовать их для чего-нибудь полезного. Может быть, устроить клуб для собраний и молодежи.

Люди с хуторов работали там посменно. В выходные часто работали все вместе, и, когда на закате приходили женщины с едой и питьем, становилось весело и оживленно.

Она уже много часов проработала на картофельном поле, от жары сорняк рос быстрее, чем молодые побеги картофеля, и землю надо было обрабатывать тяпкой, чтобы не уходила вода после дождя. Но Таллак не мог обходиться без еды, это было ясно всем, так что хорошо, что она взялась носить ему обеды.

Идти было не близко, но ей было все нипочем. Небо приобрело серый оттенок, а дождь не собирался. Идти пришлось по дороге, поля стояли свежевспаханные, и шагать по ним было бы больно. К тому же меньше шансов встретить какого-нибудь пахаря с чужого хутора.

Поднявшись, наконец, на вершину склона, она остановилась, как обычно. Устье реки раскинулось мощно и широко. Леса и кустарники росли ярко-зелеными островками между бухточками, вымытыми водой. На глаза навернулись слезы, то ли оттого, что шла она к нему, то ли оттого, что скоро все переменится, и она не знает, каким образом.

Она задержала дыхание и припустила по склону вниз, будто роняя тело на каждом шагу, чувствовала, что мышцы едва работают, расслабившись на жаре, в томлении. Она спускалась к немецким домам, к нему.

Он стоял на табурете и занимался потолком на кухне. Спрыгнул с табурета и запер дверь, как только она вошла. Гвозди, торчавшие изо рта, он сплюнул на пол, с резким скрипом повернул ключ в замочной скважине. Взял у нее корзинку и притянул к себе.

— Анна моя.

Целовать Таллака — все равно что умереть. А после смерти приходит еще смерть, мощнее и глубже, когда он стягивает с нее одежду, дышит ей в ухо, говорит ей, кто она, зачем она, что именно для этого она живет, для этого и ни для чего больше, потому что она — его. И когда на этот раз она пришла в себя, то оказалось, что она сидела на кухонном столе. Он стоял и улыбался, зажав кончик языка между белоснежными зубами, разглядывал ее, слегка наклонив голову. Он обнимал ее за бедра, она сидела на немецком кухонном столе в одних туфлях и носках, как обычно, не отводя от него глаз, никогда не стыдилась наготы, она предназначалась только ему, всякий раз, как они встречались. Он наклонил голову, поднял одну ее грудь загрубевшей рукой, поцеловал ее так нежно, что она снова была готова умереть.

— Тебе неудобно? — прошептал он, прижимаясь губами к влажной груди, по коже побежали мурашки, она застучала каблучками по ящикам стола.

— Вовсе нет, — соврала она и крепче прижала к себе его голову.

— Я принесу воды из колодца, — сказал он. — А ты пока приведешь себя в порядок.

— Не уходи.

Он вырвался из ее объятий, торопливо поцеловал ее в губы.

— Я скоро вернусь.

Он открыл дверь, она поспешила впрыгнуть в одежду. Кто-нибудь мог зайти, двери были слишком призывно распахнуты. На сегодня хватит.

— Мне, — начала она, — надо кое-что тебе сказать.

— Да?

Они стояли на улице. Он съел бутерброды, которые она принесла, выпил холодного сока из черноплодки, разведенного колодезной водой. Они стояли в нескольких метрах друг от друга, она — с пустой корзинкой в руке, чтобы все понимали, зачем она пришла сюда. Их было очень хорошо видно с хуторов и с дороги.

— Я жду ребенка.

Он не шевельнулся, не подошел к ней, не мог.

— Анна, любимая. Зайдем в дом.

— Нет! Тогда все станет… Я хочу знать твое мнение. Мы мало говорим. Мы только…

— Да. Это правда.

— А что он скажет, Таллак?

— Мальчик?

— Мальчик… Ему вообще-то столько же лет, сколько мне. И он мне муж.

Она вдруг громко засмеялась и сама поняла, что смех у нее странный, недобрый; смех замолк так же быстро, как начался, просто она так редко об этом задумывалась… У нее теперь вошло в привычку, что все надо скрывать, прятать от остальных, но был один человек, который знал, знал, потому что участвовал. Но то, что от этого будут дети, живые человечки, бегающие вокруг, которым никогда нельзя будет рассказать, что…

— Он не скажет ничего, — заверил ее Таллак.

— Но…

— Ты же знаешь, что он тебя не хочет. Не пристает, не распускает руки…

Она вспомнила свадьбу. Этот странный день, когда все было сплошной неправдой и все равно правдой, потому что она переезжала на Несхов. Как она радовалась, что никто не ожидал пышной свадьбы сразу после войны. Всем хватало дел, и такая вокруг была бедность… К тому же в тот же день Хенрик с Ланстада женился на Гури, а там всего было в избытке, в том числе и нескрываемого счастья, поэтому большинство соседей отправилось гостить туда.

— И как ребенок будет его называть?

— Отцом, — ответил Таллак.

— Отцом? Ребенок будет звать его отцом?

— А как еще?

Она одернула платье, почувствовала тепло внизу живота, жар, оставшийся после него. Она не хотела говорить ему сегодня, хотела подождать, не дать появиться новой сложности в их и без того непростом мире.

— А как… она?

— Она никогда ничего не понимала. Даже того, что ее мальчик ни за что бы сам не раздобыл себе невесту. О ней не думай.

— Но мне страшно, Таллак!

— Не бойся. Бояться поздно. Теперь ты — часть хутора Несхов.

— Не знаю…

Вдруг он потянул за один из тополиных саженцев. Она испуганно посмотрела на него.

— Что ты делаешь? Отпусти!

Он не отпускал саженец, а тот не отпускал землю. Листики дрожали, резво переворачивались обратной стороной к солнцу.

— Видишь? Оно крепко держится, — сказал он. — Простояло здесь совсем недолго, а держится очень крепко. Даже Таллак Несхов не может его вырвать.

Он зашел под деревцо. Она приблизилась к нему, провела сережкой по пальцам, пыльца разлетелась по ладони крошечной надеждой.

— Тех, кто их сажал, выгнали из страны, — сказал он. — А деревья все растут и радуются лету.

Она не отвечала.

— Когда-нибудь меня тоже не станет, — сказал Таллак.

— Нет! — воскликнула она и отпустила деревце, подошла еще ближе к нему и остановилась.

— Я так сильно старше тебя, когда-нибудь меня не станет, и ты мне должна кое-что обещать. Поскольку ты ждешь ребенка, и все вот-вот изменится.

Она возбужденно дышала и ждала, не сводила глаз с его лица, серьезного и застывшего, а он прятал помрачневший взгляд.

— Пообещай, что никогда не будешь его презирать, — сказал он тихо. — Это не его вина.

— Вина?

— Да. Не его вина в том, что он не настоящий крестьянин, что нет в нем хватки.

— Я его не знаю, — прошептала она. — И не знаю, как он к этому отнесется.

— Нет. А кто знает? Он и сам не знает. Но будь он один, некому было бы передать хутор.

— Почему ему не нравятся девушки? — спросила она смело, раньше она никогда Таллака об этом не спрашивала.

Он не ответил сразу, отвернулся, стоял и тер деревянный башмак о траву.

— Так вышло. Не для всего на этом свете найдется нужное слово, — сказал он наконец.

— Но ты взял меня не только потому, что у хутора должен появиться новый наследник?

— Нет. Не только.

Он посмотрел ей прямо в глаза, она опустила взгляд. Она так хотела, чтобы он обнял ее прямо сейчас.

— Анна. Ты моя. И если бы хутору суждено пропасть… Ты все равно была бы моей. Но теперь он не пропадет. Потому что у тебя будут дети. Но его ты не должна презирать. Обещай мне.

Она слушала его, тяжелые слова падали, одно за другим, она слышала их. Слышала совершенно отчетливо. Она выпрямилась, поправила висевшую на локте корзинку и встретилась с ним взглядом.

— Да, — ответила она. — Обещаю. А ты пообещай, что никогда меня не оставишь.

Примечания

1

Ютландия область в Дании. Другие скандинавы традиционно считают ютландцев медлительными и немного туповатыми.

2

Трёндер — житель норвежского Трёндерлага.

3

Принц Хенрик — муж королевы Дании Маргрете.

4

Более двух тысяч долларов.

5

Норвежская водка.

6

«Твоя смерть, Христова смерть, тщета мирская, слава небесная и страдания адские да будут тобой осмыслены» (лат.).

7

Чем меньше, тем больше (англ.).

8

Я захожу (англ.).

9

«Увидишь звездочку — загадай желание» (англ.).

Content

Анне Биркефельдт Рагде
Тополь берлинский

…

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

…

Примечания