Фриц Лейбер

Р-румп-титти-титти-тум-та-ти

Однажды, в тот момент когда все молекулы мира и коллективного бессознательного разума приобрели такую скользкость, что стало возможным проскользнуть между ними в настоящее из прошлого, будущего или чего-то там еще, в мастерской художника-модерниста Саймона Грю собрались шесть серьезных интеллектуалов.

Среди собравшихся был Тэлли Б. Вашингтон, джазовый барабанщик. Он тихонько постукивал по серому, выдолбленному из какого-то африканского дерева чурбану и размышлял над композицией, которую хотел назвать «Дуэт для водяного молота и свистящего водопроводного крана».

Там были Лафкадио Смитс, художник по интерьеру, и Лестер Флегиус, дизайнер. Они вели очень интеллектуальную беседу, но в душе каждый желал найти соответственно: первый — поистине привлекательный рисунок для обоев в стиле модерн, а второй — по-настоящему новый мотив в промышленной рекламе.

Там были Гориус Джеймс Мак-Интош, психолог лечебницы для душевнобольных, и Норман Сэйлор, специалист по истории культуры человечества. Гориус Джеймс Мак-Интош пил виски и мечтал о психологическом тесте, с помощью которого контакт с психически больными устанавливался бы лучше, нежели с Рорсхахом или ТАТом. Норман Сэйлор ни о чем особенном не думал и ничего не пил, а просто курил свою трубку.

Мастерская была очень большая и с очень высоким потолком. Она и должна была быть такой, чтобы на ее полу могло разместиться одно из полотен Саймона Грю, отличавшихся огромными размерами, из-за чего в выставочных залах всегда не хватало места. Кроме того, здесь должны были поместиться очень высокие и очень прочные мастеровые леса.

Распростертый на полу холст был еще практически чист: не одной детали, расплывчатого пятна или мазка — только белый, цвета кости фон. На самом верху лесов располагались Саймон Грю, двадцать семь банок с краской и девять чистых кистей, каждая шириной двадцать сантиметров. Художник стоял на краю новой катастрофы — если хотите, наполовину им же самим и устраиваемой. Каждую секунду он мог окунуть любую кисть в одну из банок с краской и, размахнувшись, начать как попало хлестать ею в разные стороны, будто в руке была не кисть, а кнут. В результате рождался целый дождь брызг, падающих на холст беспорядочным, случайным, произвольным, стихийным и, следовательно, пятикратно модернистским рисунком, которому надлежало составить стержень композиции и определить очертания и ритм многих и многих последующих разбрызгиваний, а возможно — и нескольких настоящих мазков и экспрессивных клякс.

Когда темп подпрыгивающих шагов Саймона Грю ускорился, Норман Сэйлор мельком глянул наверх, особо, впрочем не беспокоясь. Все знали, что Саймон брызгает краской не только на холст, но также и на своих друзей, поэтому Норман направляясь в мастерскую, благоразумно надел выцветшую рубашку, старые теннисные туфли и обтрепанный твидовый костюм, который носил, будучи еще преподавателем-ассистентом, а его кепи для рыбалки лежало невдалеке, так что не составляло никакого труда до него дотянуться.

Все пять кресел, в которых сидели интеллектуалы, были вплотную придвинуты к стене. Сегодняшний холст на полу казался громадным даже для Саймона.

Что же касается художника, то он расхаживал взад-вперед на самом верху своих лесов, упиваясь откровением нового зрения, знакомым лишь художнику-модернисту, следующему великой традиции Василия Кандинского, Роберта Мазервэлла и Джексона Поллока — это когда разбрызгивают краску с шестиметровой высоты над прекрасно подготовленным, без единого пятнышка холстом. В такие, моменты Саймон ощущал особую благодарность за эти еженедельные собрания. Присутствие пяти его друзей способствовало созданию в мастерской поистине интеллектуальной атмосферы. С выражением счастья на лице слушал он и ритмичное постукивание Тэлли, и многозвучное журчание беседы Лестера и Лафкадио, и бульканье виски из бутылки Гориуса, и столь же умиротворенно наблюдал он за мистическими кольцами дыма, поднимавшимися из трубки Нормана. Все его естество как чувства, так и мысли — представляло собой чистый, готовый для поцелуя мироздания лист.

Между тем миг, когда все молекулы мира и коллективного бессознательного разума должны были обрести сверхскользкость, приближался.

У барабанившего по африканской колоде Тэлли Б. Вашингтона появилось ощущение какой-то подавленности, предопределенности, почти что мрачное предчувствие. Один из предков Тэлли в седьмом колене был шаманом дагомейского племени, что у африканцев соответствует понятию «специалиста в области искусства и психиатрии». Согласно бережно хранимому фамильному преданию, наполовину в шутку, наполовину всерьез утверждалось, что этот прапрапрапрапрадед Тэлли открыл Магию Идолов, с помощью которой можно наложить заклятие на весь мир. Но он погиб прежде, чем успел испробовать ее действие или передать открытие сыновьям. Сам Тэлли всегда скептически относился к этой Магии Идолов, но временами независимо от своей воли он с некоторой грустью все же задумывался о ней, особенно когда барабанил вот так по африканской колоде, пытаясь найти новый ритм. Сейчас в нем возникло именно это печальное, основанное на чувстве подавленности и предопределенности настроение — и разум его стал таким же чистым листом, как и разум Саймона.

Миг всеобщего проникновения настал.

Саймон схватил кисть и глубоко погрузил в банку с черной краской. Обычно он использовал (если вообще использовал) черный цвет для самого последнего разбрызгивания, но на этот раз что-то заставило его начать с конца.

Внезапно руки Тэлли взмыли высоко вверх, кисти же свободно, как у марионетки, повисли. Наступила напряженная пауза. Затем эти руки упали вниз, громко и властно отбарабанив на колоде музыкальную фразу.

P-pумп-титти-титти-тум-ТА-ти!

Рука Саймона дернулась, и капли краски устремились вниз, упав на холст короткой серией брызг — точным отображением музыкальной фразы Тэлли.

P-pумп-титти-титти-тум-ТА-ти!

Заинтригованные таким совпадением и ощущая, как по той же причине зашевелились черные волосы на их головах, пятеро сидевших у стены интеллектуалов вскочили на ноги и с выражением крайнего удивления и непонимания уставились на холст. С самого верха лесов смотрел Саймон — как Бог, сделавший первый мазок сотворения мира.

Длинный черный ряд брызг на белом, как кость, фоне был точной копией музыкальной фразы Тэлли — звук превратился в знак, музыка — в видимый рисунок. Вначале шло большое округлое пятно — р-румп. За ним следовали два немного незамысловатей — титти. Затем «р-румп маленькое» — тум. После него, подобно согнутому острию копья — большая клякса, не такая крупная, как р-румп, но зато более выразительная: ТА. И наконец небольшое, неописуемо закрученное, с изорванными краями пятно, которое почему-то выглядело точно, как ти.

Весь ряд брызг походил на фразу барабана, как близнецы, выросшие в разном окружении, и был настолько же пленителен, насколько очаровывал и первобытный знак, найденный среди изображений бизонов в Кроманьонской пещере. Шестеро интеллектуалов смотрели на пятна, не в силах оторваться. Когда им все же удалось отвести взгляды, дело было сделано. За рисунком и музыкальной фразой должна была последовать целая цепь событий, в то время как в головах интеллектуалов уже рождались новые захватывающие идеи, вызывая радостный трепет.

Теперь и речи не было о том, чтобы Саймон продолжал разбрызгивать краску на новую картину, прежде чем этот поразительный феномен изучат и вынесут заключение.

На лесах появилась широкоугольная фотокамера Саймона, и тут же, в примыкающей к мастерской комнате, были отпечатаны фотографии картины. Каждый из друзей Саймона унес с собой по меньшей мере одно такое фото. Они улыбались друг другу, будто связанные таинственным и могущественным секретом. Кое-кто по дороге домой вновь и вновь доставал свой экземпляр и с жадностью разглядывал загадочный рисунок.

Когда на следующей неделе они собрались вновь, уж конечно, им было о чем рассказать друг другу. Тэлли сыграл музыкальную фразу на очередном джем-сейшне, а также в прямом эфире джазовой радиопередачи. Джейм-сейшн затянулся на целых два часа, в течение которых фраза обыгрывалась и так, и эдак, а когда Тэлли показал и фотографию того, что они играли, музыканты просто завизжали от восторга. Радиопередача же принесла Тэлли нового богатенького спонсора.

Гориус Мак-Интош получил феноменальные результаты, используя рисунок в качестве кляксы Роршаха, его пациент увидел в нем своего воображаемого кровосмесительного ребенка и за один сеанс наговорил больше, чем за сто сорок предыдущих. Три кататоника[1], находившиеся долгое время в лечебнице для душевнобольных, вскочили с кроватей и заплясали.

Лестер Флегиус довольно смущенно описал, как он использовал, по его словам, «что-то похожее, но на самом деле не совсем идентичное рисунку» в качестве захватывающего внимание символа в серии рекламных плакатов «Промышленный дизайн в повседневной жизни».

Лафкадио Смитс, чей рассказ был и длиннее и беззастенчивее по отношению к художественной находке Саймона, нагло объявил, что репродуцировал ряд брызг в виде шелкового узора на белье. Белье уже идет нарасхват в пяти подарочных арт-салонах, и в этот самый момент три девицы на чердаке Лафкадио, не покладая рук, трудятся над изготовлением новых изделий. Сообщив это, он уже собрался с духом, чтобы выслушать гневную тираду Саймона, прикидывая в уме привлекательные, на его взгляд, проценты прибыли для Саймона, но художник-модернист был странным образом погружен в собственные размышления. Казалось, он что-то напряженно взвешивает и выверяет про себя.

Новая картина так и не продвинулась дальше первого ряда брызг.

Норман Сэйлор полушутя намекнул на это художнику.

— Я нахожусь сейчас в каком-то творческом застое, меня будто заклинило, — признался ему Саймон. — Стоит лишь поднять кисть, как возникает чувство страха, что я испорчу этот непостижимый эффект первого мазка. — Он помолчал. — Есть и вторая причина. Я разложил внизу бумагу и попробовал сделать несколько небольших разбрызгиваний. Все. они выглядели практически также, как и то, большое. Похоже, моя рука никогда уже не произведет ничего другого.

Он нервно рассмеялся.

— А как твои успехи в этом деле, Норм?

Специалист по истории культуры покачал головой.

— Сейчас я только изучаю вопрос, пытаюсь представить происшедшее в континууме примитивных знаков и универсальных символов воображения. Тут все уходит очень глубоко. Но что касается застоя и этого… э-э… недостатка фантазии, я бы на твоем месте завтра утром поднялся наверх и стал брызгать, как и раньше. Большой рисунок сфотографирован, а значит, ты ничего не теряешь.

Саймон как-то неопределенно кивнул, взглянул на свою руку и поспешно ухватился за нее другой, пытаясь унять дрожь. Рука подергивалась в легко узнаваемом ритме.

Если атмосферу их встречи спустя неделю после знаменательного события отличал энтузиазм, то еще через неделю это была просто эйфория. Новый ритмический рисунок Тэлли дал начало целому музыкальному направлению, окрещенному драм-н-дрэг[2], которое обещало составить конкуренцию рок-н-роллу, а самого барабанщика два дня подряд приглашали участвовать в серии телепередач. Единственная проблема заключалась в том, что не возникало ни одной новой музыкальной темы. Все композиции в стиле драм-н-дрэг основывались на повторении или же некотором обыгрывании первоначальной мелодии барабана. Кроме того, Тэлли как-то неохотно упомянул, что несколько «тронутых» фанов стали в качестве приветствия выбивать р-румп-титти-титти-тум-ТА-ти в четыре руки.

Гориус Мак-Интош вызвал настоящий переполох, установив контакт с самыми безнадежными больными, большинство из которых считались обреченными. Коллеги со степенью магистра при обращении к нему перестали делать ударение на слове «господин», а некоторые, упрашивая дать им копии Мак-АТШПа (апперцетивного теста шести пятен Мак-Интоша), вдруг стали называть его «доктор». Его имя упоминалось в связи с возможным назначением на должность помощника управляющего лечебницей, где он был простым психологом. Он рассказал также, как некоторые стационарные больные в шутку колотят друг друга по спине, невнятно выкрикивая что-то вроде «Бумбидди-бидди-бум-БА-би». Шестеро интеллектуалов отметили схожесть поведения этих больных и фанов Тэлли.

Вышел из печати и приобрел чрезвычайную популярность первый из сделанных Лестером Флегиусом плакатов с захватывающим внимание символом (разумеется, полностью идентичным рисунку брызг). Главным свидетельством успеха служила дюжина звонков заинтересованных директоров и президентов фирм, занимающихся сходной деятельностью Лафкадио Смитс проинформировал, что арендовал второй чердак и расширяет производство, расписывая ткани, шелковые галстуки, абажуры и обои, и с большой для себя выгодой заключил несколько контрактов с крупными промышленниками. И вновь его поразил Саймон Грю, который не стал кричать, что его ограбили, требуя увеличить процент. Художник-модернист выглядел еще более печальным и углубленным в себя, чем неделю назад.

Они поняли причину, когда он завел их в мастерскую. Это было похоже на то, как если бы у больших брызг появились детеныши. Первоначальный их ряд окружали и пересекали десятки меньших пятен самых разнообразных цветов, образуя хорошо подобранную гамму, незаметно переходя из одного оттенка в другой и превосходно подчеркивая друг друга. Но каждый ряд брызг был всего лишь отлично выполненной уменьшенной копией оригинала.

Лафкадио Смитс поначалу просто отказался верить в то, что Саймон сделал это, размахивая кистью со своих лесов. Даже когда художник указал на детали, доказывавшие невозможность использования трафарета, Лафкадио, весьма сведущий в вопросах, касающихся способов выдачи массовой продукции за изделия ручной работы, все еще не верил.

Тогда уставший доказывать Саймон взобрался на леса и почти не глядя стал наотмашь разбрызгивать краску, которая ляпалась на холст точно такими же рядами брызг, как и остальные. Теперь уже и Лафкадио вынужден был признать, что с рукой Саймона произошло нечто сверхъестественное и ужасающее.

Гориус Джеймс Мак-Интош покачал головой и пробормотал что-то насчет «стереотипного неудержимого бихевиоризма на художественно-творческом уровне».

— Впрочем, я никогда не слышал о таком стереотипизме, — добавил он.

Чуть позже Норман Сэйлор, еще раз обстоятельно поговорив о чем-то с Саймоном, провел длинную конфиденциальную беседу с Тэлли Б. Вашингтоном, во время которой сумел уговорить барабанщика рассказать всю историю о его прапрапрапрапрадеде. Когда же самого Нормана спросили о его собственных исследованиях феномена, специалист по истории культуры ответил лишь, что они «продвигаются». Однако уже перед самым уходом он заявил:

— Эти пятна действительно имеют характер навязчивой идеи. В них заключено то сводящее с ума ощущение незавершенности, которое просто-таки взывает к повторению. Было бы совсем неплохо, если бы каждый из нас, ощутив приближение этого чувства, тотчас переключался на какое-нибудь увлекательное занятие, способное хоть немного отвлечь от деспотично навязываемого изображения и звука. Играйте в шахматы, ловите приятные ароматы, ешьте конфеты, смотрите в телескоп на Луну, уставьтесь на светлую точку в темноте, попытайтесь полностью избавиться от всяких мыслей или что-то вроде этого. Попытайтесь создать контробраз. Возможно, кому-то из нас даже удастся угадать контрформулу — своеобразный антидот, действующий, как хинин от малярии.

Если в тот момент почти никто не заметил предостерегающее-зловещей нотки в заявлении Нормана, то все они прочувствовали ее значение в течение последующих семи дней. К концу недели шестеро интеллектуалов испытывали нечто среднее между параноидальной манией величия и доходящим почти до истерии отчаянием.

Появление Тэлли на телевидении увенчалось огромным успехом. Он взял с собой (совершенно случайно — как сам утверждал) копию большого ряда пятен и после соло на барабане поймал себя на том, что показывает ее дикторам и телеаудитории. Незамедлительно на студию обрушился поток телефонных звонков, телеграмм и писем — порой даже пугающих, если принять во внимание письмо какой-то женщины из Смоллхиллса, штат Арканзас, благодарившей Тэлли за то, что показал ей «чудесное воплощение Бога».

Драм-н-дрэг превратился в национальное помешательство. Среди быстро растущей орды его фанов стало обычным приветствием с отстукиваемым пальцами ритмом, включавшее сильный хлопок по плечу, чтобы выделить «ТА». (Здесь Гориус Мак-Интош сделал глоток из своей бутылки и вмешался в разговор, сообщив о стихийной процессии в больнице, ритмично марширующей с сильным шагом на «ТА». Безумное шествие было прервано силами обслуживающего персонала, и двое больных обратились в медчасть по поводу сильных ушибов). «Нью-Йорк Таймс» поместила сообщение из Южной Африки, в котором описывался разгон полицейскими толпы студентов Кейптаунского университета, скандировавших «Шлумп Шлидди Шлидди. Шлумп ШЛА Шли» — что являлось, как заявили корреспондентам, лозунгом противников апартеида, составленным на искаженном африканере.

Но как в том, так и в другом случае музыкальная фраза на барабане и ряд пятен на холсте уже перешли в разряд новостей, заставив Саймона и его друзей засмеяться и содрогнуться одновременно. Небольшому городку в штате Индиана пришлось бороться с неожиданно захлестнувшим его новым явлением, прозванным в молодежной среде Барабанной Субботой. Некий радиотелерепортер известил, что последним криком моды среди студийного персонала стали «кляксо-карточки», их носили в сумках или нагрудных карманах, чтобы в любую минуту извлечь и уставиться, — считалось, что это незаменимое средство от скуки, приступов раздражения и хандры. В сообщениях о кражах среди прочих вещей, заявленных пропавшими, стали фигурировать «только что купленные пятнистые портьеры», одна женщина заявила, что ее не интересуют «пропавшие предметы», умоляла вернуть лишь портьеры, имевшие большое успокаивающее воздействие на мужа. В школах настоящим поветрием стали куртки с изображением ряда известных пятен, на драм-н-дрэговских вечеринках появляться можно было только в чем-то, украшенном теми же пятнами. Некий английский прелат в своей проповеди яростно обрушился на «эту новую оглушающую американскую манию, по-ягуарьи скрытно наносящую тяжелые увечья». Сальвадор Дали наотрез отказался говорить что-либо об этом интервьюировавшему его журналисту, за исключением двух загадочных слов: «Время пришло».

Заикаясь, Гориус Мак-Интош объявил, что в лечебнице стало «совсем горячо». Дважды за прошедшую неделю его выгоняли с работы и затем опять восстанавливали. Подобным же образом в больнице сначала запретили, а потом снова стали поощрять — в основном уступая просьбам помощников психиатров — действия сторонников мгновенной терапии. Копии Мак-АТШПа попали в руки врачей общей практики, которые, игнорируя подлинное назначение, использовали их вместо электрошока и транквилизирующих препаратов. Группа прогрессивных психиатров, именующая себя «Младотурки»[3], распространяла утверждение, что «Мак-АТШП» являет собой опаснейшую со времен Альфреда Адлера угрозу классическому психоанализу Фрейда, и добавляли к этому жутко ученые ссылки на средневековую манию плясок. Это свое сообщение Гориус закончил, почти испуганно оглядывая пятерых друзей и крепко прижимая к груди бутылку виски.

Лафкадио Смитс, казалось, был взволнован не меньше предшественника, даже когда говорил о прибылях своих разрастающихся предприятий. Один из его четырех чердаков был ограблен, а другой среди бела дня захватил рыжебородый сатанист Гринвич-Виллиджа, заявивший, что ряд пятен — это не что иное, как добытый обманным путем таоистский магический символ ужаснейшей силы. Были и анонимные письма с угрозами, исходившими, по мнению Лафкадио, от преступного наркосиндиката; мафиози считали его автором «кляксо-карточек», составляющих конкуренцию героину и являющихся более слабой разновидностью наркотика. Он заметно вздрогнул, когда Тэлли поведал собравшимся о том, что фаны пристрастились к выпускаемым Лафкадио пятнисто-узорчатым галстукам и рубашкам.

Лестер Флегиус сказал, что вышедшие из печати экземпляры дорогого и солидного промышленного журнала с его притягивающим внимание символом уже стали редкостью, многие исчезают прямо из частных офисов и состоятельных домов или, что случается чаще, из них просто выдирают страницы.

У Нормана Сэйлора из его запертого университетского кабинета на третьем этаже стянули две фотографии самых первых брызг-пятен, и вскоре огромная их копия, нарисованная каким-то черным водостойким веществом, появилась на дне бассейна женской гимназии.

По мере того как интеллектуалы продолжали обмениваться информацией, становилось ясно, что они даже больше, чем казалось на первый взгляд, были обеспокоены всеохватывающей властью барабанной фразы и ряда брызг, равно как и провалом своих попыток справиться с этим наваждением, следуя советам Нормана. Во время дневного воскресного концерта в баре Тэлли, как заевшую пластинку, заклинило на этом ритме на целых десять минут, прежде чем ему удалось остановиться Но особенно насторожило то, что ни один из присутствовавших в зале этого не заметил — он был твердо убежден, что если бы не порвалась кожа барабана, они сидели бы, как примерзшие, до тех пор, пока он, молотя руками, не умер бы от изнеможения.

Да и сам Норман, ища спасения в шахматах, поставил в блице мат, передвигая фигуры в отсчитываемом подсознанием ритме р-румп-титти, так что последний ход пришелся как раз на ти — ход пешкой после сильного шаха ферзем на ТА. Лафкадио, принявшись готовить обед, поймал себя на том, что, мешая салат, выделывает рукой р-румп-титти кренделя («как одержимый, стараясь перемешать все именно так, как сказано в старинном испанском рецепте», — засмеялся он, но в голосе сквозило отчаяние). Лестер Флегиус в качестве избавления от наваждения выбрал общение с дамой-спириткой, с которой вот уже десять лет был связан исключительно платоническим чувством, и тоже поймал себя на том, что в ритме р-румп-титти несколько «оживляет» то единственное целомудренное объятие, которое они позволяли себе при встречах. Феба вырвалась из этого объятия и со всего размаха влепила ему оплеуху. Но больше всего Лестера ужаснуло то, что удар пришелся точно на ТА.

Сам же Саймон Грю, который за целую неделю так ни разу и не вышел из своей квартиры, а только, трясясь, блуждал от окна к окну в грязном старом банном халате, в один из дней вздремнул в своем разломанном кресле и увидел ужасную картину (перед тем как задремать, он острыми краями материи сильно поранил кисти рук, чтобы уменьшить их подергивание). Нескончаемой толпой по пыльному, изрезанному каменистому ландшафту тяжело тащилось все человечество, зловеще выкрикивая проклятую фразу. Мимо проходили группы, несущие плакаты высотой с двухэтажный дом («Как на этих советских парадах», — сказал он) с мрачным изображением большого ряда пятен-брызг. Кошмар продолжала картина распространения смертельной инфекции земным космическим кораблем на планеты, вращающиеся вокруг других звезд.

Как только Саймон закончил, со своего кресла медленно поднялся Гориус Мак-Интош. Рука с бутылкой виски будто ощупывала пространство перед ним.

— Вот оно! — процедил он, обнажив в страшном оскале стиснутые зубы. — Именно это и происходит сейчас со всеми нами. Это нельзя выкинуть из наших мозгов. Это нельзя вытащить из наших мышц. Психосоматическое рабство! — Он, как слепой, медленно двинулся через образуемый шестью креслами круг к сидевшему напротив Лестеру. — Это то, что происходит все время со мной. Ко мне приходит пациент, он садится с другой стороны стола и с глазами, мокрыми от слез, говорит: «Помогите мне, доктор Мак-Интош». Я ясно понимаю его проблемы, я знаю, как ему помочь, — я встаю и иду вокруг стола к нему, — он стоял как раз над Лестером, держа бутылку высоко над плечом дизайнера, — наклоняюсь как можно ближе к его уху и кричу: «РУ-РУМП-ТИТТИ-ТИТТИ- ТУМ-ТА-ТИ!».

В этот момент инициативу решил взять Норман Сэйлор, поручив Тэлли и Лафкадио привести в чувство Гориуса. Теперь, когда припадок на время отпустил его, психиатр, казалось, вполне осознал происходящее и был удивлен, пожалуй, больше всех. Специалист по истории культуры человечества решительно шагнул в центр круга. Выглядел он очень ободряюще: многозначительно вздымающаяся трубка, сильная выразительная челюсть, серовато-дымчатый твидовый костюм. Впрочем, руки с зажатой в одной из них трубкой он сейчас заложил за спину.

— Теперь послушайте меня, — резко произнес он: — Мои исследования по большому счету еще не закончены, но я достаточно далеко продвинулся, чтобы понять, мы имеем дело с неким абсолютным символом, являющимся суммой всех символов. В нем заключено все — рождение, смерть, спаривание, убийство, божественная и демоническая власть, все проявления жизни, судьбп от начала и до конца — до такой степени, что даже недолго посмотрев на него, услышав его или воспроизведя его, вы почувствуете, что жизнь вам уже просто не нужна.

В мастерской было очень тихо. Пятеро интеллектуалов смотрели лишь на него. Норман качнулся с пятки на носок, как самый обыкновенный преподаватель колледжа, но было видно, что руки его напряглись и он еще крепче сжал их за спиной, борясь с посторонним воздействием.

— Как я сказал, изучение вопроса еще не закончено, но ясно, что на большее времени нет. Мы должны действовать на основании заключений, которые я вывел из фактов имеющихся на данный момент. Мы должны допустить, что человечество обладает реально существующим коллективным бессознательным разумом, уходящим на тысячелетия в прошлое и, насколько я могу судить, в будущее. Этот коллективный бессознательный разум можно представить в виде огромного темного пространства, через которое с трудом, но иногда все же могут проходить радиопослания. Мы должны также допустить, что барабанная фраза и ряд пятен-брызг пришли посредством этого расположенного внутри нас радио от человека, жившего более ста лет назад. У нас есть все основания полагать, что этот человек является или являлся прямым в седьмом колене предком по мужской линии присутствующего здесь Тэлли. Он был шаманом. И изо всех сил стремился к власти. Он действительно потратил всю свою жизнь на поиски заклинания, которое наложило бы заклятие на целый мир. И в конце концов, по-видимому, нашел его, но умер, так и не успев ни применить, ни даже воплотить его в звук или знак. Представляете его досаду?

— Норм прав, — угрюмо сказал Тэлли. — Это был ужасно злой человек, как мне говорили, и уж очень настойчивый.

Норман энергично кивнул, что было также и просьбой о полном внимании. По его лбу стекал пот.

— В один прекрасный день оно пришло к нам, а именно к Тэлли и через него — к Саймону, потому что шесть наших умов, мощно усиливая друг друга, на мгновение оказались открыты для получения этой информации, и потому, что на другом конце есть или был отправитель, долгое время стремившийся передать это послание одному из своих потомков. Мы не можем с абсолютной точностью определить местонахождение отправителя: человек с научным взглядом на вещи, очевидно, скажет, что это неясная часть пространственно-временного континуума, в то время как человек верующий, видимо, будет доказывать, что это рай или ад.

— Я бы безоговорочно высказался за последнее, — объявил Тэлли. — Как раз подходящее для него место.

— Прошу тебя, Тэлли, — проговорил Норман, — где бы он ни был, нам нужно надеяться, что существует контрформула или отрицательный символ — ян к этому инь[4], которые он тоже хочет или хотел передать, что-то, способное остановить этот выпущенный нами на мир поток сумасшествия.

— А вот здесь я вынужден не согласиться. Норм, — прервал его Тэлли с еще более угрюмым видом. — Если бы старому прапрапрапрапрадеду удалось начать что-либо мерзкое, он никогда бы уже не захотел остановиться, особенно если бы знал, как это сделать. Говорю же вам — он был ужасно, ужасно злой человек и…

— Прошу тебя, Тэлли! Характер твоего предка мог измениться под воздействием новой среды. Более могущественные силы могли поработать с ним в этом плане. В любом случае, единственная наша надежда заключается и том, что он обладает контрформулой и может нам ее передать. Для этого мы должны попытаться искусственным образом воссоздать в мастерской те условия, при которых осуществилась первая передача.

Лицо Нормана перекосилось от острой боли. Он разжал руки и, поднеся к лицу, стал осматривать ладони. Трубка упала на пол. Он смотрел на большой волдырь, образовавшийся от горячей чашечки трубки. Затем, сомкнув руки перед собой — ладонь к ладони — и корчась от боли так, что это заставило Лафкадио содрогнуться, снова заговорил, но теперь уже совсем по-другому — с огромным напряжением выкрикивая слова:

— Слушайте, мы должны действовать немедленно, используя только то, что сможем быстро раздобыть. Каждый обязан слепо довериться мне. Тэлли, я знаю, ты больше не употребляешь ее, но все-таки сможешь достать «травки», настоящий размельченный лист? Хорошо, нам должно хватить двух или трех дюжин «косяков». Гори, я хочу, чтобы ты достал и принес текст этой самоусыпляющей болтовни, она очень эффективна. Нет, твоей памяти я не доверяю, и, кроме того, могут понадобиться копии. Лестер, если ты уже вполне убедился, что Гори не повредил твою ключицу своей бутылкой, иди вместе с ним и проследи, чтобы он пил большей частью кофе. На обратном пути купите несколько пучков чеснока, дюжину красных железнодорожных факелов и наменяйте побольше десятицентовых монет. Да, позвони своей спиритке и всеми правдами и неправдами добейся, чтобы она приехала сюда — ее таланты могут оказаться для нас бесценными. Лаф, прорвись на свой чердак и принеси светящейся краски и черные бархатные драпировки, которыми вы пользовались с твоим рыжебородым другом — да-да, я знаю об этой дружбе! — когда увлекались черной магией. Саймон и я останемся в мастерской. Отлично, тогда…

Спазм исказил все его лицо, вены на лбу вздулись, руки судорожно дергались в некой борьбе — он сопротивлялся постороннему воздействию, которое грозило взять над ним верх.

— Отлично, тогда — Р-румп-титти-титти-тум-ТО-РО-ПИ-ТЕСЬ!

Спустя час мастерская напоминала объятую пожаром эвкалиптовую рощу. В тусклом свете, проникавшем сквозь кабалистически разрисованные драпировки на окнах и падавшем через застекленный люк на крыше, вырисовывались неясные очертания Саймона на самом верху лесов и пяти других интеллектуалов, прижавшихся к стене и усердно пыхтевших самокрутками. В их головах, полностью очищенных марихуаной от мыслей, все еще звучали последние, прочитанные сочным басом Лестера Флегиуса слова из принесенного Гори листка.

Феба Сальтонстолл отказалась от самокрутки, заметив просто: «Нет, спасибо, у меня всегда с собой свой пейотль[5]». Закрыв глаза, одетая в белую, как саван, со складками в греческом стиле мантию, она возлежала на трех маленьких диванных подушечках у противоположной стены.

Комнату по периметру на уровне середины стены опоясывала слабо светящаяся линия, образуя по ходу шесть тупых углов, не считая собственных четырех углов мастерской. Как сказал Норман, это было точным топологическим подобием магической пентальфы, или пентаграммы. Едва различались прибитые к каждой двери пучки чеснока и разбросанные перед ними крошечные серебристые кружочки.

Норман щелкнул зажигалкой, и к шести красным точкам самокруток добавился маленький язычок голубого пламени.

— Время приближается! — надтреснутым голосом прокричал Норман и неуклюжей походкой торопливо обошел, зажигая, двенадцать железнодорожных факелов, вбитых в пол прямо сквозь большой холст картины.

В этом красном адском огне они увидели друг друга. Бесы. Феба застонала и беспокойно заметалась у стены. Кашлянул Саймон — густые облака дыма достигли потолка, окутав леса.

Раздался крик Нормана Сэйлора:

— Вот оно!

Феба слабо взвизгнула и изогнулась, будто через нее пропустили разряд тока.

На лице Талиаферро Букера Вашингтона появилось выражение мучительной боли, смешанное с удивлением, как если бы его ткнули сзади булавкой или горячей кочергой. Он властно поднял руки и отбарабанил на своей серой африканской колоде короткую фразу.

Где-то наверху, в облаках адского дыма, мелькнула рука с двадцатисантиметровой кистью, ниспослав вниз большой, распадающийся в воздухе, сгусток. Он шлепнулся на холст точным отображением короткой фразы, пробарабаненной Тэлли.

Тотчас же мастерская превратилась в улей, где все действия подчинены определенной цели. Руки в толстых перчатках выдернули железнодорожные факелы и затушили их, погрузив в расставленные в конкретных местах ведра с водой. Были сорваны драпировки и распахнуты окна, включены два электровентилятора. Поскользнувшегося на последних ступеньках приставной лестницы Саймона в полуобморочном состоянии быстро оттащили к окну — так, чтобы его голова оказалась снаружи. Он жадно ловил воздух. У другого окна осторожно положили Фебу Сальтонстолл. Гори проверил ее пульс и успокаивающе кивнул.

После этого пять интеллектуалов собрались вокруг большого холста и стали удивленно его рассматривать. Чуть позже к ним присоединился и Саймон.

Новый ряд ярко-красных, коммунистического цвета пятен-брызг решительно отличался от множества других располагавшихся под ним пятен и представлял собой абсолютную копию-близнеца новой барабанной фразы.

Спустя некоторое время шестеро интеллектуалов принялись его фотографировать. Их действия были точно выверены, однако они испытывали полное безразличие к тому, что делали. Со стороны казалось, будто они и не видят, что изображено на холсте. И даже засовывая в карманы уже готовые фото (отретушированные таким образом, что на пустом белом фоне оставался лишь последний ряд брызг), они не удосужились хотя бы мельком взглянуть на изображение.

Вдруг от одного из открытых окон донесся шорох драпировок. Феба Сальтонстолл, о которой совсем забыли, пришла в себя и пыталась сесть, с видимым отвращением оглядывая все вокруг.

— Отвези меня домой, Лестер, — слабо, но настойчиво попросила она.

Тэлли, который был уже на полпути к двери, остановился.

— А знаете, — произнес он недоумевающим тоном, — я все еще не могу поверить, что интересы общества вынудили моего старого прапрапрапрапрадеда сделать то, что он, собственно, сделал. Мне интересно, если только ей удалось узнать это, что именно заставило его…

Норман взял его за руку и приложил палец к губам. Они вышли вместе из мастерской, за ними — Лафкадио, Гориус, Лестер и Феба. Как и Саймон, все пятеро мужчин выглядели пьяницами, перенесшими приступ белой горячки и находящимися в состоянии депрессионного ступора, да вдобавок, возможно, наглотавшимися паральдегида.

Когда новый ряд пятен-брызг и барабанная фраза распространились по всему миру, преследуя и в конечном счете догоняя первую пару символов-звуков, последовал точно такой же эффект. Любой человек повторял их один раз (воспроизводил, показывал, носил, если это была вещь или нечто в этом роде, в любом случае — передавал дальше) и после совершенно о них забывал, одновременно забывая и первую отбарабаненную мелодию и пятна-брызги. Полностью исчезало ощущение принудительного воздействия или навязчивой идеи.

Драм-н-дрэг умер, едва успев родиться. «Кляксо-карточки» испарились из сумок и карманов так же, как пропали из кабинетов врачей психиатрических клиник Мак-АТШП № 1 и № 2. Сторонники мгновенной терапии уже не досаждали и не мешали размеренной жизни больниц для душевнобольных. Кататоников вновь разбил паралич. «Младотурки», как и прежде, принялись поносить транквилизаторы. Мода на зелено-лиловые полосы сменила собой изображения ряда пятен-брызг на куртках. Сатанисты и наркосиндикаты, очевидно, продолжили свою деятельность, не встречая при этом никаких препятствий, разве что со стороны Бога и Министерства финансов. В Кейптауне воцарился такой мир, какого он заслуживал. Пятнистые рубашки, галстуки, платья, абажуры, обои и льняные портьеры ужасно устарели. О Барабанной Субботе никто больше не слышал. Никого не заинтересовал и второй захватывающий внимание символ Лестера Флегиуса.

Большая картина Саймона была в итоге вывешена на одной из экспозиций, но даже критики практически обошли ее вниманием, если не считать нескольких тяжеловесных мимолетных высказываний типа: «Огромное, слоноподобное творение Саймона Грю провалилось с тем же глухим звуком, с каким падает на холсты куча краски, которая, собственно, и составляет его». Посетителей выставки, казалось, хватало лишь на то чтобы, бросив на картину один обалделый взгляд, пройти дальше, — явление, впрочем, довольно частое, если говорить о модернистской живописи в целом.

И причина этому была ясна. Поверх остальных, идентичных друг другу рядов брызг на полотне выделялся один, выполненный в коммунистически-красном цвете. Символ, который являлся отрицанием всех символов. Символ, в котором ничего не заключалось. Новый ряд брызг — близнец новой барабанной фразы, являвшейся отрицанием и завершением первой фразы, которая, отзвучав в африканской колоде Тэлли, перешла в красный ослепительный свет и, появившись из облака окутывавшего Саймона дыма, упала вниз, глухо шлепнув по холсту, фразы, в которой все находило умиротворение и конец (и которая, несомненно, может быть приведена здесь только один раз) «Та-титти-титти-ти-тoy».

Шестеро людей интеллектуального склада снова каждую неделю собирались вместе. Почти как раньше, будто ничего и не случилось, за исключением того, что Саймон изменил технику: теперь он накладывал краску на холст пригоршнями с закрытыми глазами, растаптывая ее затем ногами. Иногда он просил своих друзей присоединиться к нему в этих импровизированных маршировках, раздавая привезенные специально для этой цели из Голландии деревянные башмаки.

Однажды, несколько месяцев спустя, Лестер Флегиус привел с собой гостью. Ею оказалась Феба Сальтонстолл.

— Мисс Сальтонстолл только что вернулась из кругосветного круиза, — пояснил он. — Ее психика была опасно истощена после того опыта, и врач рекомендовал ей полную смену обстановки. К счастью, сейчас она полностью поправилась.

— Это действительно так, — с улыбкой подтвердила его слова Феба.

— Кстати, — сказал Норман, — не получили ли вы в тот раз какого-нибудь послания от предка Тэлли?

— Я действительно получила его.

— Ну и что же сказал мой старый прапрапрапрапрадед? — нетерпеливо спросил Тэлли. — Что бы он ни передал, держу пари, он был чрезвычайно груб.

— Это в самом деле так, — произнесла она, зардевшись. — Он действительно был так груб, что я бы не осмелилась пересказать этот отрывок из его послания. Если уж на то пошло, я уверена, что именно его дьявольская ярость и невыразимые видения, в которые эта ярость была облечена, и ослабили мою психику.

Она сделала паузу.

— Я не знаю, откуда он передавал, — задумчиво продолжила Феба. — Было лишь впечатление, что там жарко, ужасно жарко, хотя, конечно же, я могла среагировать и на железнодорожные факелы. — Ее лоб прояснился. — Само же послание было коротким и достаточно простым:

«Дорогой Потомок. Они заставили меня остановить это. Оно начинало распространяться и здесь, внизу».

Примечания

1

Так называемый кататонический синдром иногда выражающийся в зачарованно-заторможенном состоянии — замирание в причудливых позах с выражением экстаза, восторга и растерянности.

2

Барабанить и волочить (англ.).

3

То есть активные сторонники реформ (по аналогии с реформистской националистической партией, созданной в Турции в конце XIX века).

4

Два начала в китайской философии.

5

Обладающий наркотическим действием кактус, используемый индейцами Мексики и некоторых районов Юго-запада США. Содержащееся в нем вещество — мескалин — относится к психоделическим средствам типа ЛСД и марихуаны.

Content

Фриц Лейбер
Р-румп-титти-титти-тум-та-ти

Примечания