Виктор Мережко

СОНЬКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ

Крах воровки и драма ее дочерей

Глава первая

Бриллиант Мамая

Сахалин. 1905 год

Ближе к вечеру одна-единственная улица поселка каторжан вымирала, предоставляя полную свободу бродячим псам да божевольному человеку, которого знали здесь все от мала до велика. Оборванный, босоногий, обросший клочковатой бородой, он брел вдоль улицы, увлекая за собой собак, изредка останавливался, скалился им, что-то бормотал, доставал из кармана штанов завалявшийся кусок черствого хлеба или строганой оленины, радовался находке, высоко поднимал руку. Голодные животные моментально понимали этот жест, готовясь рвануть за брошенной добычей.

Михель выдерживал паузу и, выкрикивая что-то, бросал псам подачку.

Собаки, грызясь и кусаясь, летели за едой, счастливчик почти на лету схватывал кусок, божевольный радостно смеялся, подпрыгивал, задирал к небу заросший подбородок и, оскалившись, брел дальше.

Никто его не охранял, никто, кроме псов, не преследовал.

Михель еще засветло добирался до скалистого берега моря, замирал у самой кромки, какое-то время молча смотрел на бесконечную водную скатерть, а потом вдруг начинал выть и плакать.

Из всего, что он выкрикивал, можно было разобрать, пожалуй, только несколько слов.

— Соня… Со-оня-а… Со-о-онечка… Мама-а-а…

Из воспаленных век текли нечастые выстраданные слезы.

Санкт-Петербург. 1905 год

Питерская ночь — тяжелая, сумрачная, давящая.

Возле неприметного мрачного дома в двух кварталах от Невского остановилась пролетка, из нее вышла женщина в длинном черном плаще, с наброшенным на голову капюшоном, и направилась к слабоосвещенному входу в ресторан.

Это была Сонька.

Она толкнула скрипучую дверь, в лицо пахнуло сыростью и тишиной. Ресторанчик был маленький, полуподвальный, кирпичной кладки. Придерживаясь за стенку, Сонька стала осторожно спускаться по ступенькам.

Внизу ее поддержали чьи-то руки — трое мужчин, лиц которых в полумраке видно не было, повели через зал.

В общем зале за столиками сидели не более шести человек, не обратившие на женщину никакого внимания.

Мужчины проводили Соньку в отдельную комнату. Она сбросила капюшон и радостно улыбнулась, узнав встречающих. Перед нею стояли Улюкай и два вора — Артур и Кабан.

Обняла их и расцеловала.

— Что за тайны мадридского двора?

— Есть разговор, Соня, — ответил Улюкай и повернулся в сторону затемненного угла.

Оттуда вышел высокий седовласый господин, он склонил перед дамой голову.

— Здравствуй, Софья Ивановна.

Перед нею стоял сам Мамай — Червонный Валет, Верховный вор России.

От неожиданности воровка не успела ничего сказать, а Мамай уже взял ее за руку, усадил за стол и сам расположился напротив. Улюкай, Артур и Кабан остались на атасе возле дверного проема.

— Боже, какая честь, — натянуто улыбнулась Сонька. — Чем обязана?

— Скажу… Как сама? — спросил Мамай.

— Плоское катаю, круглое таскаю. Кто дал на меня наводку?

— Иваны с Волги, — отшутился Червонный Валет. — Это ведь мои люди хавиру тебе на Петроградке присмотрели. Не тесновато тебе там с дочкой?

— Не жалуюсь. А почему такая конспирация?

— Чужие глаза ни мне, ни тебе не нужны… — Мамай помолчал, внимательно посмотрел на воровку. — Меня крепко подковали, Соня.

У той округлились глаза.

— Кто на такое решился?

— Нашелся один портяночник.

— И что он дернул?

— Брюлик.

Воровка хмыкнула, откинулась на спинку стула.

— Жаба душит? — Она бросила взгляд на пальцы Мамая, унизанные камнями. — У тебя вон на каждой руке по десятку брюликов.

— То был особый, Соня. С ним я имел власть и силу.

— Ты лишился этого? — с недоверием вскинула брови Сонька.

— Пока нет. Поэтому камень надо вернуть. И чем быстрее, тем лучше.

— Хочешь, чтобы я взялась за это?

— С дочкой. Она ведь у тебя уже фаршмачит?

— А что ты давишь косяка на мою дочку? — вдруг окрысилась воровка.

— Не давлю, Соня. Помощи прошу.

— Для этого меня звал?

— А этого мало?

— Все, отпомогалась! — Сонька поднялась. — Считай, завязала! Не хочу больше крысятничать!

Мамай, продолжая сидеть, смотрел на Соньку с ухмылкой, спокойно.

— Неужто больше не шаманишь?

— Надоело! Хочу пожить без мандража в заднице! И дочку хочу в нормальные люди вывести!

— Думаешь, получится?

— Получится. Если перед мордой не будут скакать такие, как ты!

Мамай хмыкнул, крутнул головой.

— Обижаешь, Софья Ивановна. На тебе клеймо. И смыть его ой как не просто. А если даже смоешь, все одно перед мордой кто-то скакать будет. Не я, так синежопые. У них память подлиннее воровской будет, — улыбнулся он и кивнул на лавку: — Присядь.

Воровка продолжала стоять, гоняя желваки на скулах.

— Присядь, — повторил вор. — Поможешь в одном деле — считай, долг передо мной исполнила.

— Долг? — удивилась та.

— Долг. Разве я тебе мало помогал? Помоги, и больше не стану беспокоить.

Сонька подумала и нехотя опустилась на лавку.

Мамай подался вперед, доверительно говоря:

— Подобного брюлика в мире нет. Он не простой. Карающий. Несет с собой не только власть, но и смерть. Глухарь, который его скребанул, уже окочурился.

— Так зачем тебе такая страшная цацка?

— Его тайна идет еще от одного индийского магараджи. Он подарил бриллиант моему прадеду за особые заслуги, и тот стал его законным хозяином. Потом камень перешел ко мне, и теперь только я имею право владеть им. Законно владеть! И камень дает мне силу и власть! Всем тем, кто посмеет на него покуситься, он несет беду. А чаще всего — смерть!

— В городе о камне народ знал?

— Кто-то знал, кто-то догадывался. Но никто не решался положить на него глаз. Было как-то при отце, что камень цапнули, но быстро одумались и вернули.

— И у кого он сейчас?

— Пакостник успел его продать.

— Известно кому?

Мамай оскалился и медленно кивнул.

— Известно. Князю Брянскому. У него большой особняк на Фонтанке.

— Так пошли туда своих кустарей, они провернут все по чистой, — пожала плечами Сонька.

— Пробовали, не получилось. Охрана повязала всех, — объяснил Мамай. — Князь — известный в городе бриллиантщик. Он знает цену камню и прячет его как самую большую драгоценность. Но он не знает, что камень может принести ему.

Воровка внимательно посмотрела на Червонного Валета и недоверчиво покачала головой.

— Что-то не ловлю я тебя, Мамай. Если даже твои головорезы не могут решить проблему, с какого боку могу прилепиться к этому делу я?

— Вместе с дочкой, — настойчиво уточнил тот.

— Допустим, с дочкой, — нехотя согласилась дама.

— Князь — вдовец… Живет скрытно, — стал медленно втолковывать Червонный Валет. — Его жена уже год как харчуется у Господа. С тех пор он двинулся на двух забавах — на автомобилях и молодых пеструхах. Не пропускает ни одной хорошенькой юбки. Высмотрит, зацепит, на авто прокатит — девки от этого млеют. Так и клепает одну за другой… — Вор двусмысленно ухмыльнулся, изучающе глядя на подельницу. — Твоя Михелина, говорят, сильно манкая барышня?

— Хочешь, чтобы я подложила дочку под князя? — опять напряглась Сонька.

Мамай отрицательно покачал головой.

— Разговор не об этом… Князь — большой спец мутить голову матренам, а тут надо сыграть в обратку. Поводить его. Заморочить голову. Довести до полного дятла!

— Знаешь, сколько лет моей дочке?

— Шестнадцать?

— Будет. А князю?

— За пятьдесят. Но он — баклан! Слепой! Когда натыкается на вертлявую муську, у него начинают кипеть мозги. Бери в руки и твори с ним чего угодно!.. Нужно расколоть дурку, Соня!

— Но камень-то он вряд ли отдаст.

— Не дурак, чтобы отдать. Но показать может. Важно понять, где он его нычет.

— Не покажет, — после раздумий покачала головой Сонька. — Если он знает цену ему, то даже родному дяде не покажет.

— Один раз было дело, показал, — кивнул Мамай. — Вертелся вокруг какой-то лушпайки — она его на версту не подпускала. Вот тогда он, чтобы разложить ее, и извлек камень.

— И что потом?

Вор хмыкнул.

— Потом нашли ее в Малой Невке.

— Хорошенькое дело. Веселое, — после паузы произнесла Сонька и добавила: — Не думаю, что дочка справится. Мало еще делала погоду в нашем деле. Была бы я помоложе, не было бы разговора.

— Да ты еще дамка на все сто! — льстиво засмеялся Мамай. — А в паре с дочкой — вообще цены нет!

— Медом так и мажешь, Мамай.

— Правду говорю. Надо постараться, Соня. — Червонный Валет говорил искренне. — Подумай. Подумай и подсоби Мамаю. Я этого не забуду.

Она помолчала и отрицательно покачала головой.

— Нет, Мамай, своей волей рискнула бы, дочкиной не стану.

Вор схватил ее за руку.

— Я тебя из северов выдернул?

— Спасибо тебе за это.

— Знаешь, на каких правах здесь пребываешь?

— Догадываюсь.

— Ты беглая! В любой момент за задницу схватят, и что — опять, Мамай, помоги?

— Не схватят. Возьму дочку, схоронюсь в каком-нибудь медвежатнике, хрен меня найдешь.

— Найдут, Соня. И в медвежатнике найдут, везде найдут. Ты не просто воровка, ты — Сонька Золотая Ручка.

Та опять помолчала, потом нехотя кивнула:

— Хорошо, я прикину.

Мамай поднялся, без лишних слов поцеловал воровке руку и направился к выходу. Остановившись у порога, он неожиданно предупредил:

— Будь осторожней, Соня.

Она с насмешкой посмотрела на него.

— Посылаешь на дело и сам же мандражуешь?

— Не за дело мандражую. По улицам стало опасно ходить.

— Что это с тобой, Мамай? Неужто целкача нет на пролетку?

Вор проигнорировал ее издевку, помолчал, подбирая слова.

— Ты ведь жидовка?

— Иудейка.

— Вот и я об этом. Народ сейчас лютый пошел. Особенно по вашей национальности. Бьют жестоко и подло. Мои работнички будут атасить тебя. На всякий случай.

— Как-то никогда не ходила под присмотром.

— Береженого, Соня, не только Бог бережет.

В сопровождении Кабана и Артура Мамай ушел. Оставшийся Улюкай подсел к задумчивой воровке и негромко поинтересовался:

— Чего такая смурная, Соня?

— Думала вот отвести дочку в сторону от шуши, да, похоже, пока не вытанцовывается.

Воры снимали для Соньки с Михелиной большую квартиру в дорогом доходном доме на Петроградской стороне, недалеко от Петропавловской крепости.

Михелина удивительно походила лицом на мать, в ее пугливо распахнутых глазах уже просыпалась очаровательная маленькая женщина, а на верхней губе едва заметно пробивался темный чувственный пушок.

Она сидела за столом в гостиной, удивленно и настороженно глядя на чем-то озадаченную мать.

На кухне гремела посудой дебелая, широкозадая прислуга Ольга по прозвищу Слон.

— Нужен твой совет, Миха, — промолвила наконец Сонька.

Она называла дочку Михой, когда испытывала особую нежность к ней.

— Мой совет? — удивилась дочь. — Слушаю тебя.

— Мы должны помочь одному человеку, — сказала Сонька. — Дело трудное. Но оно должно стать последним.

— Последним — это как?

— Больше воровать не будем. Уйдем от этого. Я дала себе слово.

— Мам, а жить на что?

— Наймусь к богатым в прислуги, — отшутилась та.

— И стыришь все, что плохо лежит, — рассмеялась дочка.

В гостиную бесцеремонно вошла Ольга и громко заявила:

— Нужны деньги на базар. Никакой жратвы в доме нет.

Сонька достала из сумочки пару купюр, протянула прислуге.

— А шепчетесь чего? — настороженно спросила та. — Опять чего-то затеваете?

— Ступай по своим делам и не лезь в чужие! — резко ответила Сонька.

— Вот и поговорили. К ним по-людски, а они по-собачьи, — мотнула головой Слон и потопала на кухню. — А еще господа прозываются… Из грязюки — в князюки!

Хмыкнув, она с силой захлопнула дверь.

— Хамка, — возмутилась мать. — Наглеет день ото дня.

— Так выгони ее, — пожала плечиками Миха.

— Как-то не с руки. Слишком много знает про нас.

— Потому и наглеет, — кивнула дочка и заговорщически подсела к матери поближе. — Ну и в чем мы должны помочь человеку?

Был ранний вечер.

Зажигались уличные фонари, на улицах появилась праздная, гуляющая публика, отовсюду слышалась музыка духовых оркестров.

Осень плавно обволакивала город. Листья, задетые волной первых холодов, нехотя падали на землю, создавая причудливый ковер невероятных узоров и красок. По влажной мостовой проносились пролетки и кареты с лихо гикающими извозчиками. Изредка булыжный грохот рессорных колес прорезал резкий звук автомобильного клаксона, отчего лошади шарахались, а народ оглядывался, удивленно и едва ли не со страхом провожая взглядом чадящее чудо наступившего века.

Сонька и Михелина сидели в пролетке, внимательно наблюдая за тяжелыми чугунными воротами особняка на Фонтанке, из которых с минуты на минуту должен был выехать князь Брянский.

Сонька выглядела так, будто не было за ее плечами двух каторг, будто судьба не коснулась ее своим корявым крылом, — изящная, с ухоженными руками, свежим лицом и, что самое удивительное, отличной, белозубой улыбкой.

Может, лишь некоторая жесткость и холодок в глазах выдавали прошлое этой дамы.

Михелина в свои неполные шестнадцать лет смотрелась абсолютно сформировавшейся девушкой — высокой, стройной, с красивой линией бедер и изящной грудью, что немедленно привлекало внимание противоположного пола. Она с тревогой и нескрываемым волнением посмотрела на мать.

— А если он сегодня отменит свой выезд?

Сонька взглянула на изящные наручные часики — они показывали шесть вечера…

— Аристократы, детка, не любят менять свои привычки. Сейчас должен выехать.

— А вдруг заболел?

Мать снисходительно рассмеялась.

— Даже если князь при смерти, он все равно найдет в себе силы выбраться из постели, чтобы продемонстрировать вечерней публике новую игрушку.

— Он ненормальный? — засмеялась дочка.

— Все мужчины ненормальные. Они никогда не вылезают из пеленок и всегда во что-то играют, — объяснила Сонька. — Князь, например, в машины.

— Ты же говорила, что его страсть — молоденькие девушки! — возразила дочка.

Мать отрицательно покачала головой.

— Не путай страсть с игрой в игрушки. Игрушку можно выбросить и купить новую. Страсть же… — Она ненадолго задумалась и со знанием дела вздохнула. — Страсть живет в человеке до тех пор, пока не уничтожит его… Вот на этом мы и постараемся поймать старого гуся.

— Он похож на гуся?

— Не знаю, посмотрим.

Они помолчали, не сводя глаз с ворот особняка. Михелина нетерпеливо затеребила мать за рукав.

— А если он не обратит на меня внимания?

— Миха… — Мать с легким укором посмотрела на нее.

— Я серьезно, мамуль.

— Сделай так, чтоб обратил, — раздраженно ответила Сонька. — Хоть под колеса бросайся! Но при этом не забывай, что ты из хорошей семьи.

— Я это помню, мамочка.

— Вот и умница.

Неожиданно со двора особняка князя Брянского донесся шум двигателя, затем за воротами ярко брызнули светом автомобильные фары и стало понятно, что Брянский готовится к выезду.

Сонька подтолкнула дочку.

— Ступай… С богом.

Михелина легко спрыгнула на землю, быстро двинулась в сторону ворот особняка. Коротко оглянувшись на мать, она пошла дальше.

Сонька видела, что дочка уже почти дошла до ворот, а князь все не выезжал. Девочка беспомощно огляделась, прикидывая, что ей предпринять; и вдруг ей в голову пришла мысль поправить шнурки на сапожках. Едва она нагнулась, как ворота особняка стали открываться.

Мать, сжав от волнения кулаки, наблюдала за происходящим.

Михелина точно рассчитала момент выезда автомобиля — оставив в покое шнурки, она быстро шагнула к воротам, — буквально в ту же секунду темноту полоснул свет фар и на девушку ринулась чудо-техника.

Вскрикнув, Михелина вскинула руки, нога у нее подвернулась, и она упала, едва не угодив под тяжелые автомобильные колеса.

Сонька видела, как резко затормозило черное как вороново крыло авто и из него выпрыгнул князь, немолодой худощавый мужчина, чем-то действительно похожий на гуся. Он бросился поднимать упавшую девушку.

Увидев его и вспомнив слова матери, девушка чуть не рассмеялась.

— Боже, — бормотал он, ставя ее на ноги. — Откуда вы, дитя? Не очень пострадали? — Он оглянулся и крикнул двум привратникам у ворот, из которых выделялся особой статью Семен: — Чего стоите, болваны?!

Те ринулись к хозяину, пытались помочь пострадавшей, нелепо суетясь и толкаясь.

— Не надо, — со слабой улыбкой попросила Михелина. — Благодарю… Извините, что так неловко получилось.

— Это вы извините меня, мадемуазель, — прервал ее князь. — Я не предполагал, что вы вдруг возникните на пути. Может, вызвать доктора?

— Спасибо, все обошлось.

— Позвольте я вас осмотрю. — Брянский окинул девушку взглядом, даже отряхнул пиджачок, потом махнул привратникам: — Чего вытаращились? Пошли вон!

Те моментально удалились, закрыв за собой ворота. Брянский снова осмотрел девушку, заглянул ей в глаза и вдруг искренне восхитился, пробормотав:

— Боже, какая прелесть…

— Что? — округлила глаза Михелина.

— Вы очаровательны, мадемуазель… Сама судьба вела вас ко мне.

— Мне пора идти, сударь.

Девушка едва сделала шаг, как князь резво придержал ее.

— Нет, это действительно судьба. Просто так я не отпущу вас.

— Меня ждут.

— Я подвезу… Пожалуйте в автомобиль.

— Нет-нет, вон пролетка. Там маменька.

— Вы живете по соседству?

— Нет, я была здесь по делам.

Князь бросил взгляд на пролетку, в которой сидела Сонька, и несколько неумело, но все же по-гусарски щелкнул каблуками.

— Позвольте представиться. Князь Александр Брянский.

— Очень приятно. — Михелина застенчиво улыбнулась, изящно протянула руку. — Анна.

Князь не сводил с девушки восхищенного взгляда.

— Почему я не видел вас раньше, Анна?

Она трогательно повела плечами.

— Не знаю… Наверное, так надо было.

— Но вы когда-нибудь ездили на автомобиле?

— Только однажды. И у меня немедленно закружилась голова.

— Значит, не на том авто ездили! — Улыбнувшись, князь показал большие желтые зубы. Он заговорил нарочито весело, желая понравиться девушке: — Мой Отелло — так я его назвал! — один из лучших в Петербурге! Догадайтесь, почему он — Отелло? Нет, вовсе не потому, что черный… Он невероятно ревнив! Почти как я! Кстати, как вам ревнивые мужчины? Я их ненавижу, но с собой справиться не могу! Так вот. Стоит мне на кого-то обратить излишнее внимание, как этот негодник либо тут же глохнет, либо выделывает такие крендели, что мне с трудом удается удержаться за рулем.

— Игрушка? — прервала его Михелина, вспомнив слова матери.

— Нет! Больше! Друг! Коварный друг! Иногда я его боюсь, иногда души не чаю. Посмотрите, какой красавец.

— Простите, — виновато улыбнулась девушка, — в следующий раз я непременно оценю достоинства вашего авто. А сейчас меня уже заждались.

— В следующий раз — это когда? — Глаза князя горели интересом. — Назначайте день и час, я в вашем распоряжении.

Михелина капризно надула губки.

— Я обязана посоветоваться с маменькой. Иначе она меня заругает.

— Но маменьки здесь нет! Примите же решение, Анна!

— Вы такой настойчивый.

— Потому что боюсь потерять вас.

— Ну хорошо. — Девушка потерла носик. — Я как-то обедала с подругой в ресторанчике неподалеку от «Англетера», мне понравилось.

— Я знаю этот ресторанчик.

— Вот там… Предположим, завтра.

— В котором часу?

— Скажем, в два пополудни. Но у меня будет очень мало времени.

— Я буду счастлив даже мгновением.

— Как вы красиво говорите, князь.

— Это не я говорю. Сердце.

— Я запомню ваши слова.

Михелина сделала ему «ручкой» и пошла вдоль забора. Князь по достоинству оценил ее сзади, довольный, сел за руль авто, дал сильный газ и, сгорбившись, помчался вдоль Фонтанки, пару раз оглянувшись на очаровательную новую знакомую.

Девушка быстро перебежала дорогу, вскочила на подножку пролетки и нырнула внутрь, крикнув извозчику:

— Пошел!

Мать крепко обняла дочь, прижала к себе.

— Я была умницей? — с улыбкой спросила Михелина.

— Все сделала правильно, хотя несколько рискованно.

— Я рассчитала все, мамуля.

— Ты рассчитала, а у меня чуть сердце не оборвалось.

— Я сама до смерти испугалась, — нервно засмеялась Михелина. — А еще больше испугался князь.

— Ты добилась встречи?

— Без этого он не хотел меня отпускать!

— Когда?

— Завтра. В ресторанчике возле «Англетера». — Дочка все еще не могла унять нервное возбуждение. — Мамочка, он так на меня смотрел. Думаю, по-настоящему влюбился.

— Это с ним случается регулярно.

— Разве в меня невозможно влюбиться? — возмутилась Михелина.

— Возможно. На пару ночей.

— Я обижусь. — Дочка надула губки, затем вдруг с интересом сообщила: — А знаешь, в нем есть что-то такое… Ну как тебе сказать? И жутковатое, и притягательное!

— Как в каждом звере.

— В звере? — переспросила Михелина и неожиданно подтвердила: — Да, он похож на зверя.

Воровка, глядя на полного господина в коротком суконном пальто, суетливо пытающегося остановить свободную пролетку, задумчиво произнесла:

— Крючок зацеплен. Теперь что дальше?

— А что мы должны сделать?

— Для начала попасть в его дом.

— Его нужно обчистить?

— Обчистить? — переспросила, усмехнувшись, Сонька. — Можно сказать и так.

На улице уже стемнело.

Пролетка выскочила на Невский и миновала Казанский собор — движение здесь стало более оживленным, потом извозчик резко свернул в широкий проезд у гостиницы «Европейская» и погнал в направлении к Дворцовому мосту.

Михелина внимательно посмотрела на мать, а та, почувствовав ее взгляд, спросила:

— Что, Миха?

— Может, заедем в театр?

— К Таббе?

— Да.

— Думаешь, она нас ждет? — с удивлением подняла брови Сонька.

— Я просто хочу ее увидеть. Издали…

— В следующий раз, — уклончиво ответила мать.

— А почему не сейчас? Театр ведь недалеко.

Сонька, стараясь быть спокойной, объяснила:

— Спектакль еще не закончился — раз…

— Подождем.

— И потом, ты же помнишь, чем все закончилось, когда мы сунулись к ней?

— Помню, — тихо ответила Михелина.

— Вот и успокойся, — ответила жестко мать. — Поумнеет сестра, тогда и встретимся.

Они замолчали. Михелина печально вздохнула, снова подняла глаза на мать и негромко произнесла:

— Она стала такой знаменитой…

— В этом балагане? Знаменитой? — возмутилась воровка. — Большего позора для матери не придумаешь.

— На нее идет публика! Почему «позора»?

— Голые задницы, дурные голоса! Мерзость! А дочка Соньки — главная обезьяна в этой мерзости! Уж лучше воровать, чем скакать в оперетте.

— Но народ-то идет!

— В зверинец тоже народ идет.

Пролетка выехала на набережную Невы, справа вонзался в небо шпиль Петропавловской крепости, чуть дальше виднелась Стрелка Васильевского острова, а слева диковинной громадой надвигался Зимний дворец.

Совсем рядом, за гранитным берегом, тяжело кружила мрачная река.

Михелина снова молча посмотрела на мать, и та с усмешкой спросила:

— Ну, что еще?

— Я хочу на нее посмотреть.

— Когда она будет выходить из театра?

— Да.

Сонька подумала, потом пожала плечами.

— Ты этого очень хочешь?

— Очень.

Мать чему-то усмехнулась и согласно кивнула.

— Пусть будет по-твоему, — и крикнула извозчику: — Едем к оперетте.

Ночь была по-осеннему теплой, безветренной. Играл в освещенном электрическими фонарями сквере духовой оркестр, степенно прогуливалась нарядная публика, проносились извозчики, поодаль сверкала огнями карусель.

Представление в театре оперетты еще не закончилось, а у служебного входа уже скопилась внушительная толпа поклонников, одетых по-вечернему.

Пролетка Соньки и Михелины стояла как раз напротив театрального входа, отсюда им хорошо было видно происходящее.

Поклонники — в основном мужчины в черных сюртуках — старались оказаться поближе ко входу, они толкались, шумели, поднимали над головами тяжелые букеты цветов.

В стороне стояли нанятые экипажи и тарантасы, сверкали начищенными боками несколько автомобилей.

Время от времени к публике выходили артисты, некоторых народ встречал цветами и аплодисментами, но толпа не расходилась — ждали выхода примы.

И вот она показалась. Это была Табба.

Михелина вцепилась в рукав Соньки.

Толпа зашумела, завизжала, в молодую артистку полетели букеты и какие-то подарки, до нее пытались дотянуться, потрогать, а она, уворачиваясь от почитателей, ослепительно улыбалась и проталкивалась к автомобилям в сопровождении двух дюжих швейцаров и трех хорошо одетых господ.

— Господа! — умоляли швейцары и мягко отстраняли обезумевших поклонников. — Господа! Дайте дорогу! Позвольте пройти! Мадемуазель Бессмертная любит вас! Она вас обожает! Господа, будьте же аккуратнее!

Наконец Табба вместе с сопровождающими добралась до одного из автомобилей. Она села в машину, царственно подняла руку и послала воздушный поцелуй беснующейся толпе.

В это время из театра выбежал молодой человек и, увидев севшую в автомобиль молодую приму, ринулся к ней!

— Мадемуазель!.. Мадемуазель Бессмертная!.. Вы же обещали! Куда же вы?

Она расхохоталась, глядя на мечущегося в толпе молодого актера, и бросила в его сторону один из букетов.

— До встречи на сцене, господин Изюмов!

Машины рванули с места, за ними тут же тронулись экипажи с возбужденными почитателями.

— Она у нас теперь мадемуазель Бессмертная, — ухмыльнулась Сонька.

— А мы?

— Мы? — Мать задумалась. — Мы всего лишь мать и дочь Блювштейн.

— А отец мой жив?

Сонька пожала плечами.

— Не думаю. Там люди долго не живут.

Михелина проследила за машиной сестры и экипажами, пока те не скрылись за поворотом, и затем, не глядя на мать, негромко и жестко произнесла:

— Я ненавижу ее.

Сонька с легкой укоризной отстранилась от нее.

— Не надо так говорить. Это все-таки твоя сестра.

— Все равно ненавижу, — повторила девушка.

Мать засмеялась и нежно прижала к себе хрупкое тельце.

— Не надо завидовать. Зависть убивает. А потом — было бы чему завидовать.

Дочка ухмыльнулась и звонко крикнула извозчику:

— Поехали!

Возле модного ресторана «Пегас» молодую приму снова встречала толпа поклонников. Она взяла несколько букетов из тех, что лежали у ног, дождалась, когда полный, маленького росточка, с жидкой русой бороденкой граф Петр Кудеяров, управлявший автомобилем, поможет ей выйти, и небрежно махнула рукой поклонникам. С другой стороны ее подхватил очаровательный, розовощекий, статный брат графа, девятнадцатилетний Константин, и они под аплодисменты направились в сверкающий зал.

Следом за ними двинулись гости, прибывшие в экипажах.

Лакеи быстро собрали оставшиеся букеты и поспешили в зал.

В ресторане уже было полно публики, оркестр играл что-то из Штрауса, кто-то обратил внимание на новых гостей и узнал приму, послышались аплодисменты.

Петр Кудеяров, бросив ревнивый взгляд на излишне расторопного младшего брата, двинулся вперед первым, отодвинув тяжелый занавес, открывающий вход в отдельный зал.

Посреди сверкающего золотом зала был накрыт изысканный стол персон на тридцать, вдоль стен стояли вышколенные официанты, ансамбль из трех скрипачей негромко наигрывал Сарасате.

Кудеяров-старший выступил вперед, низко поклонился Таббе и заговорил страстно, высокопарно:

— Очаровательная, восхитительная мадемуазель Табба! Говорить о счастье, которое нас сегодня посетило, — значит не сказать ни о чем. Вы сегодня озарили нас неземным светом таланта и прелести! Вы дивная из дивных, вы непостижимая из божественных! Мы склоняем головы перед вашей красотой и молодостью! Мы благодарим вас, что вы сочли возможным посетить сей скромный уголок!.. Милости просим, несравненная!

Столпившийся сзади народ разразился бурной овацией, бог весть откуда появился фотограф, ослепив присутствующих магниевой вспышкой.

Табба подняла руку, дождалась тишины.

— Милый граф! Поверьте, после слов, произнесенных вами, уже не стоит жить! Надо заживо лечь в золотой склепик, сложить ручки на груди и впасть в сладкий вечный сон! А я не хочу этого, господа! Я хочу жить, любить, радоваться! Я хочу быть как все!.. — Она озорно оглядела собравшихся, изящно махнула рукой: — Прошу за стол, господа!

Петр Кудеяров на лету поймал ее руку, поцеловал и повел Таббу к ее месту.

Константин шел следом, радуясь застолью, компании, предстоящей выпивке и присутствию очаровательной артистки.

Гости шумно рассаживались за столом, стараясь занять места поближе к Кудеяровым.

Петр и Константин сели возле Таббы, официанты немедленно наполнили бокалы шампанским.

— Как вы относитесь к шампанскому? — склонился к Таббе Кудеяров-младший.

— Абсолютно равнодушно, — улыбнулась она.

Константин радостно рассмеялся.

— Отлично сказано. А я вот к шампанскому пристрастен. Подчас даже излишне!

Старший брат недовольно нахмурился, бросил Константину:

— Прошу сегодня от излишеств воздержаться.

— Как прикажете, братец! — с легкой издевкой ответил тот и демонстративно отодвинул бокал. — Ради такой соседки я готов не пить сегодня вовсе!

— Соседка прежде всего моя, — через губу, капризно заметил Петр.

— Но в какой-то степени и моя. — Красивому Константину явно нравилось дразнить нерасторопного брата.

Табба улыбнулась пикировке братьев и оглядела гостей. Вдруг ее взгляд остановился на человеке, который явно отличался от этой праздной, в чем-то одинаковой, богатой публики. Неопределенного возраста — от тридцати до пятидесяти, с черными, падающими на глаза, длинными волосами, застывшим лицом и пронзительным взглядом.

Мужчина поймал взгляд девушки, некоторое время пристально смотрел на нее, затем неожиданно отвернулся и погрузился в себя.

Табба повернулась к Петру Кудеярову.

— Кто это, граф? — показала она на «черного» человека.

— А-а, — улыбнулся тот, вытирая мокрый то ли от жары, то ли от волнения лоб. — Это восходящая звезда поэзии — Марк Рокотов.

— Восходящий проходимец, — со смехом бросил Константин. — Неизвестно, откуда явился, что исповедует.

— Не слушайте его, — отмахнулся старший Кудеяров. — Костя просто завидует. Впрочем, сейчас вы сами услышите. — Он поднялся, и все затихли. — Господа! Сегодня лично для меня — день особенный. Сегодня меня посетила муза, которую я ждал многие годы. И говорить в такой вечер что-либо простыми, грешными словами невозможно! Сегодня должна говорить поэзия! Высокая поэзия! Я хочу попросить нашего молодого, но уже знаменитого… — тут граф сделал паузу, — … восходящую звезду русской поэзии Марка Рокотова прочесть то, что в данный момент рвется из его груди!

Константин наклонился к Таббе, прошептал:

— Братец, похоже, решительно потерял голову из-за вас.

— А вы? — игриво посмотрела на него артистка.

— Я? — Молодой граф пожал плечами. — Пусть это останется моей маленькой тайной.

Петр бросил недовольный взгляд в их сторону, кашлянул, сел и приготовился слушать.

В помещении стало тихо.

Рокотов зачем-то неторопливо вытер рот салфеткой, отбросил ее, не глядя, на блюдо и резко поднялся.

Поэт выбросил худую гибкую руку — и зал вдруг наполнился невероятно густым, будоражущим рокотом.

Россия счастие, Россия свет.

А может быть, России вовсе нет!

И над Невой закат не догорал.

И Пушкин на снегу не умирал!

И нет ни Петербурга, ни Кремля —

Одни снега, снега, поля, поля…

Снега, снега, снега… А ночь долга.

И никогда не кончится она.

Россия — тишина. Россия — прах.

А может быть, Россия — только страх.

Веревка, пуля, ледяная тьма

И музыка, сводящая с ума.

Веревка, пуля, каторжный рассвет

Над тем, чему названья в мире нет![1]

Нет, это были не просто аплодисменты… Это был взрыв эмоций, слез; гнет тайны и тоски пробуждал желание немедленно выпить, что-то говорить, доказывать, исповедоваться и обязательно плакать.

Рокотов, милостиво глядя на потрясенную публику, неторопливо раскланивался, волосы его рассыпались тяжелыми прядями, и из-под них ярко и страстно сверкали глаза поэта, временами останавливаясь на плачущей Таббе.

— Боже, — шептала она, вытирая рукой мокрые щеки. — Как все страстно и страшно… Он действительно звезда. Великая и печальная.

Публика потянулась к поэту чокаться, он милостиво принимал поздравления, кланялся, не выпуская из поля зрения очаровательную молодую актрису.

Она подняла бокал, приветствуя его, и слегка пригубила вино.

Петр извлек из кармана сюртука мягкий шелковый платок и протянул девушке.

Она вытерла лицо, виновато улыбнулась.

— Простите…

— Я вас понимаю, — прикрыл глаза граф. — Это о нашей загадочной Родине, о несчастном народе, о нас всех, заблудших и никчемных!

— А я не понимаю! — решительно возразил Константин. — Все это сентиментальные штучки, рассчитанные на слабонервных дамочек и дуреющих от пресыщенности господ! — Он взял бокал шампанского и одним махом опрокинул его.

— Извините, Табба, — виновато улыбнулся Петр, — мой брат неисправимый оптимист. Но это качество исключительно возрастное.

— Возраст — воздушный шарик, который быстро сдувается! — засмеялся Константин, взял вновь наполненный бокал и поднялся. — Господа! Позвольте пару слов, господа! Я, как и все присутствующие, глубоко почитаю ваш талант, господин Рокотов! Но я категорически не способен воспринять ваш декаданс в отношении моей великой Родины! К чему стенания, вызывающие слезы и истерику? Почему мы видим в русской истории только «веревку, пулю и каторгу»?! Почему мы упиваемся мраком и безысходностью, словно стоим на краю пропасти?! К чертям нытье! К чертям растерянность! К чертям всяких юродивых вроде Гришки Распутина, дурачащих народ! Мы — великая страна! Мы — талантливый народ! У нас невиданные перспективы! Не ныть, не порочить, а любить свое отечество! Любить, как мы любим женщину! Как, к примеру, эту восхитительную молодую особу, от которой невозможно отвести глаз! Которую хочется целовать, целовать, целовать!

Константин лихо опрокинул бокал, поставил его на стол и неожиданно проделал то, чего никто не ожидал от него. Взяв Таббу за подбородок, он развернул девушку к себе и вдруг впился губами в ее губы.

Наступила тишина, кто-то робко попытался поаплодировать.

Поцелуй длился довольно долго. Затем Константин выпрямился, обведя взглядом победителя публику и ловя неуверенные аплодисменты, и в этот момент Табба изо всех ударила его по лицу.

— Негодяй! — Она схватила со спинки стула свою легкую шаль и, ни на кого не глядя, бросилась к выходу.

— Ты нахал, брат, — негромко произнес бледный и еще более вспотевший Петр и тут же бросился следом за Таббой.

Табба, провожаемая удивленными взглядами публики, покинула фойе ресторана и побежала вдоль каретного ряда, размахивая рукой.

— Извозчик!.. — Лицо ее было мокро от слез. — Сюда! Пожалуйста!

К ней бросилось сразу несколько извозчиков.

— Куда желает барыня?!

— Куда прикажете?

— К вашим услугам, мадемуазель!

Девушка, подобрав подол платья, уже направилась было к пролетке, когда ей наперерез выбежал князь Петр Кудеяров и с разбега рухнул перед ней на колени.

— Умоляю! Бога ради, простите! Это недоразумение, глупость! — Он принялся хватать ее за руки, за одежду. — Табба, дорогая, простите! Умоляю, вернитесь!

Она оттолкнула его.

— Я вам, господа, не дама полусвета! Ищите подобных в других заведениях!

— Все в растерянности, мадемуазель! В шоке! Костя не находит себе места! Он раскаивается! Искренне раскаивается!

Неожиданно сбоку возник Константин собственной персоной и тоже упал на колени.

— Клянусь, раскаиваюсь! Виноват. Сам не понимаю, как это получилось. Есть желание, пристрелите! Я готов. Хоть сейчас вынесу револьвер!

— Я лично пристрелю тебя, пьяная сволочь!

— Пристрели, брат. Прошу тебя! Готов лежать здесь трупом, лишь бы прелестная мадемуазель Бессмертная вернулась в общество!

Извозчики, посетители ресторана и прохожие с улыбкой наблюдали за происходящим.

— Для начала я изобью тебя, негодяй! — Хмельной Петр то ли в шутку, то ли всерьез стал колотить склонившего голову брата. — Как ты мог такое себе позволить? Поцеловать при всех девушку, от которой я без ума?!

— Но я, брат, тоже без ума! — вскричал тот и стал целовать подол платья артистки. — Как же мы будем жить, безумные?

— Жить будет один, второй же сойдет с ума от горя и тоски!

Кудеяровы обхватили друг друга за плечи и стали дурачась плакать, утешая и жалея друг друга.

Таббе от их хмельного шутовства становилось все веселее, она присела перед ними на корточки и стала гладить по головам, затем помогла подняться и под аплодисменты зевак повела их в ресторан.

Публика в ресторане встретила появление Таббы и Кудеяровых громкими приветствиями, девушку проводили к ее месту, рядом с ней уселись братья в испачканной дорожной пылью одежде.

Табба подняла глаза и тут же натолкнулась на горящий взгляд Рокотова. Он едва заметно усмехнулся ей и приподнял бокал.

Молодая артистка ответила тем же.

К ней наклонился Константин, хмельно дыхнув в лицо:

— Вы простили меня?

Она кокетливо опустила глаза.

— Считайте, что простила.

— Константин… Дорогой брат Костя, — потянулся к нему Петр. — Больше ни слова… Сидишь и молчишь. Понял?.. Весь вечер.

— Как скажешь, брат.

Неожиданно Табба заметила на соседнем кресле золотые, усыпанные бриллиантами часики, выпавшие из кармана Константина. Она с испугом отвела глаза, бессмысленно кому-то улыбаясь.

Часики блестели, манили… Публика поднимала тосты, шутила, смеялась, а Табба все не решалась что-либо сделать с часами.

Наконец она незаметно опустила руку и мягко прикрыла их ладошкой.

Снова поднялся под аплодисменты хмельной публики Рокотов и, не сводя глаз с прелестной молодой артистки, стал читать:

Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;

Создав, навсегда уступил меня року Создатель;

Я продан! Я больше не Божий! Ушел продавец,

И с явной насмешкой глядит на меня покупатель.[2]

Табба взглянула на младшего Кудеярова, сосредоточенно накладывающего закуску в свою тарелку, и коснулась его локтя.

— Ваши часы, граф, — и приподняла ладонь.

Улицы опустели, полная, сочная луна выкатилась на небо, отбил время колокол на пожарной каланче, изредка по улице с гулким цокотом проносились пролетки — город спал.

Время было далеко за полночь, в банкетном зале веселье катилось к концу, публика пребывала в хмельном, шумном состоянии — кто-то с кем-то отчаянно спорил, кто-то затягивал русскую народную, а кто-то спал, горько уронив голову на стол.

Табба также была довольно пьяна. Она, положив руки на плечи Петра Кудеярова, нежно заглядывала в его глаза и слушала непрекращающиеся речи.

— Вы грезите туманными снами о большой и чистой любви, — говорил граф, теребя жидкую бороденку. — Грезите! И не допускаете мысли, что подобная любовь существует. А она есть. Она бьется… трепещет рядом с вами! Неужели вы не слышите, как вопиет и замирает мое несчастное сердце?! Неужели вы, будучи тонкой и чувственной особой, не способны сострадать одинокому, отчаявшемуся господину. Я, милая девушка, ради вас готов на все! Кричать на весь мир о безответной любви! Немедленно предложить руку и сердце! А если прикажете, могу даже решиться на крайний, смертельный шаг! Погибну! Пущу пулю в сердце! Приму яд! Сделайте милость — прикажите, и я тут же исполню вашу волю!

Табба краем глаза видела Рокотова, порочно красивого и таинственного, снисходительно слушающего какого-то сухопарого господина с фанатично горящими глазами, но, почувствовав на себе его взгляд, рассеянно усмехнулась графу.

— Вот! Вы усмехаетесь? — печально заметил Кудеяров. — Усмехаетесь — значит, не верите. И какой смысл жить после этого? К чему стремиться? На что надеяться?

К нему сзади подошел младший брат и обнял его, бесцеремонно сбросив руки девушки с плеч.

— Надеяться, брат, надо только на себя! Не верь сладким словам, не принимай всерьез томные взгляды, не ищи утешения в лживых поцелуях и объятьях. Все ложь и суета! Все мимолетно и тщетно!

Петр вдруг стал пьяно, отчаянно плакать, тычась в грудь Константина, а тот гладил его по лысоватой голове и бормотал, будто утешал младенца:

— Нуте, нуте, родной… Нуте, маленький. Все отменно и просто замечательно… Сегодня худо, а проснешься и — слава Богу! Давай-ка, брат, слезки вытру.

Константин размазывал слезы по розовым щекам старшего брата, а тот все никак не мог успокоиться и жаловался:

— Но я люблю… Кирюша, люблю… Смертельно и безответно.

— Ну и хорошо. Ну и славно… Разве же может человек жить без любви? Тем более безответной!

Табба неожиданно увидела вошедшего в зал изрядно пьяного артиста их театра Изюмова. Он стоял в дверях, нагловато и по-хмельному недоуменно оглядывая присутствующих.

Табба, оставив занятых друг другом братьев Кудеяровых, решительно поднялась и направилась к незваному визитеру.

Изюмов вдруг увидел ее, дурашливо обрадовался, раскинул руки и сделал пару неуверенных шагов навстречу.

— Мадемуазель… А я как раз вас ищу! Какое счастье!

— Зачем вы явились сюда? — с нескрываемой злостью спросила артистка. — По какому праву вы меня преследуете?

— По праву исключительной влюбленности. — Изюмов был откровенно счастлив. — А для храбрости слегка выпив!

— Сейчас же исчезните и больше не смейте меня смущать!

— Это никак не в моих силах!

— Послушайте, вы… Завтра же я пожалуюсь в дирекцию и вас выгонят из театра!

— Пусть даже выгонят, я все равно не в силах оставить вас!

— Немедленно покиньте это заведение!

— Только вместе с вами!

Табба беспомощно огляделась: братья Кудеяровы, окончательно забыв о любви, слезах и предмете воздыханий, тянулись к бутылкам и о чем-то спорили.

Она, слегка пошатываясь и гордо подняв голову, направилась к выходу. Изюмов не отставал.

— Милая, желанная! Я провожу вас!

Девушка передала номерок пожилому швейцару с медалями, выхватила у него легкую шубку и бросилась к парадным дверям.

— Госпожа Бессмертная, куда же вы? На улице ночь! Это невозможно, сударыня! — воскликнул Изюмов, торопя швейцара со своим номерком: — Шевелись, милейший! — И снова обращаясь к девушке: — Умоляю, я мигом!

Неожиданно Табба налетела в дверях на какого-то господина и, подняв глаза, увидела поэта Рокотова.

Он спокойно смотрел на нее.

— У вас что-нибудь случилось, мадемуазель? — бархатным голосом произнес он. — Вас кто-то обидел? Вы поссорились?

— Нет-нет… Ничего особенного. — Артистка неожиданно оробела и как-то по-детски сжалась. — Просто утром надо пораньше в театр… Репетиция.

— Позволите проводить вас?

— Не знаю. Не знаю… — Табба оглянулась в сторону замершего Изюмова и зло бросила ему: — Не опоздайте на репетицию, сударь! — И тут же решительно кивнула Рокотову: — Проводите, если возможно. Так лучше будет.

Рокотов открыл перед ней дверь, оглянулся на переминающегося с ноги на ногу молодого артиста и негромко посоветовал:

— Ступайте спать, сударь. А то ведь проспите репетицию и вам же будет худо.

Табба снимала квартиру в доходном доме на Васильевском острове, путь до нее занимал не менее получаса.

Пролетка неслась по темному пустому городу, актриса и Рокотов сидели вплотную друг к другу. Поэт держал девушку за руку, несильно сжимая ее. Оба молчали.

Лишь однажды поэт склонился к девушке и полушепотом спросил:

— Вы дрожите… От прохлады или вас напугал пьяный господин?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Наверное, и то, и другое.

— А он кто? Действительно ваш коллега?

— Коллега… Сумасшедший коллега. Я устала от него. Манерен, глуп, дурно театрален! У него даже речь как у персонажей из Островского!

— Хотите, я его пристрелю? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил Рокотов.

Она испуганно взглянула на него.

— Вы на это способны?

— Я на все способен, — загадочно ответил он, затем добавил: — Ради вас.

Поэт осторожно приобнял ее, прижал к груди, стал гладить рукой по шубке, жалея и успокаивая.

Неожиданно спросил:

— Почему вы отдали графу часики?

— Какие часики? — повернулась к нему актриса.

— Часики графа. Вы вначале накрыли их ладошкой, потом все-таки решили вернуть Константину.

— Вам показалась, — резко ответила Табба. — Вам все показалось. И не говорите больше глупостей.

— Прошу прощения.

Миновали Дворцовый мост, поехали в сторону Васильевского острова, и наконец пролетка остановилась.

— Я провожу вас? — негромко спросил поэт, не отпуская руку девушки.

— Нет, я сама, — нервно ответила Табба.

— Вы не хотите попить со мной кофе?

— Как-нибудь в другой раз. — В голосе девушки прозвучала неуверенность.

Неожиданно Рокотов властно взял руками ее лицо и стал целовать — без стеснения, жадно, страстно.

Табба в какой-то миг коротко оттолкнула его, затем издала звук, похожий на стон, и ответила таким же искренним и ненасытным поцелуем.

Они целовались довольно долго. Поэт не отпускал девушку, заставляя ее задыхаться, едва не терять сознание.

Табба вдруг пришла в себя, словно очнувшись, испуганно и трезво взглянула на мужчину, с силой ударила его кулачками в грудь и рванула на себя дверцу.

— Не смейте!.. Не смейте же!

Поэт не стал преследовать ее, из пролетки он наблюдал, как Табба бежит, мелькая в редких лучах электрического света и кутаясь в воротник пальто.

Перед парадным она остановилась, резко оглянулась и скрылась за дверью.

Рокотов закутался в полы длинного драпового пальто и крикнул извозчику:

— На Мойку!

Табба поднялась на свой этаж, торопливо, словно за нею гнались, подошла к своему номеру и толкнула дверь.

Катенька, молоденькая прелестная прислуга, не спала, ожидая хозяйку. Увидев чем-то испуганную Таббу, она бросилась к ней.

— Что-то стряслось, барыня?

Та, не ответив, позволила снять с себя шубку и опустилась в кресло.

Катенька продолжала стоять, не сводя с нее глаз.

— Он меня погубит, — произнесла, почти не разжимая губ, Табба.

— Кто? — едва слышно спросила прислуга, приложив ладонь к губам.

Табба подняла на нее глаза и так же негромко произнесла:

— Я, похоже, влюбилась, Катенька.

— И слава Богу, — перекрестилась та. — Давно уж пора. Человек хотя бы хороший?

Актриса подняла на нее глаза.

— Черный. Я его боюсь.

— Свят, свят, — перекрестилась опять прислуга. — Так зачем он вам нужен? Бегите от него.

— Не могу, — усмехнулась Табба. — Первый раз увидела — и будто магнитом прихватило.

Катенька опустилась на корточки, заглянула Таббе в глаза.

— А может, все это ваши фантазии, барыня?

— Не знаю, — ответила тихо девушка и снова повторила: — Не знаю. Посмотрим. Приготовь мне кофе.

Недалеко от гостиницы «Англетер», за Исаакиевским собором, располагался тот самый ресторан под шатрами, где была назначена встреча Михелины и князя Брянского.

В ближнем сквере под присмотром мамаш и гувернанток шумно играла детвора, здесь же на отдельных скамейках заводили нежные знакомства молодые люди, а из модного ресторанчика доносились звуки фортепиано.

В ресторане за крайним столом сидела Сонька.

Шляпка, изящное пальто, легкий зонт, изысканные туфельки, мягкие, неторопливые манеры, высокомерный взгляд — все это подчеркивало породу, принадлежность дамы к аристократическим кругам.

Она неспешно попивала чай из фарфоровой чашки и листала какую-то газету, не сводя глаз с Михелины, сидящей за несколько столиков от нее и весело беседующей с князем.

Князь приехал точно к назначенному времени, за оградкой ресторана стоял его черный, похожий на дельфина, сверкающий автомобиль.

Пара — Михелина и Александр Брянский — о чем-то легко и непринужденно болтали и смеялись, причем князь отнюдь не стеснялся в выражении своих чувств к новой знакомой и нежно улыбался, поглаживал ее руку сухими длинными пальцами, иногда даже целовал тонкую девичью кисть в изящной перчатке.

Дочь почувствовала взгляд матери и непринужденно оглянулась — на короткий миг они встретились глазами, и Михелина продолжила милое кокетство с седовласым мужчиной.

Мать наблюдала очевидную состоятельность собеседника дочери — дорогие перстни на руках, трость с набалдашником из драгоценных камней, плотный бумажник, который господин пару раз неспешно извлекал из внутреннего кармана автомобильной кожаной тужурки, расплачиваясь за очередной заказ, — и в ней срабатывал ее давний цепкий инстинкт.

Сонька отчаянно гасила его в себе, тем не менее глаза ее ловили каждое движение княжеских пальцев с тяжелыми перстнями, прослеживая путь плотного бумажника от кармана на стол и обратно.

Неожиданно она увидела, что дочка встала из-за стола и направилась в сторону туалетных комнат в дальнем углу зала. Мужчина с откровенной животной заинтересованностью проследил за красивой фигурой девушки, жестом подозвал к себе ловкого официанта, снова извлек из кармана бумажник и вынул оттуда крупную купюру, делая серьезный заказ для столь привлекательной молодой особы.

И Сонька вдруг решилась.

Оставив на столе деньги за чай, она поднялась и не спеша направилась через зал к выходу.

Михелина остановилась перед дамской комнатой и, не понимая действий матери, капризно пожала плечиками.

Брянский по-своему понял замешательство девушки — он с некоторым недоумением поднялся и направился в сторону туалетных комнат, пытаясь понять, что происходит.

Сонька двигалась ему навстречу.

В какой-то момент она «зазевалась», отвлекаясь на что-то несущественное, и с размаху налетела на князя, уронив на пол сразу все — сумочку, зонт и даже шляпку.

— Простите, мадам! — подхватил ее князь. — Великодушно простите!

— Ничего страшного. — Сонька пренебрежительно отстранила его от себя, в мгновение ока выудив из кармана бумажник. — В следующий раз будьте повнимательней, сударь.

— Я случайно.

— Надеюсь.

Он принялся помогать даме собирать вещи, а к ним быстро подошла Михелина и озабоченно поинтересовалась:

— Что случилось, Александр?

— Вот, — несколько смущенно показал тот на Соньку, — по неосмотрительности столкнулись. — И снова извинился перед ней: — Простите, мадам.

— Прощаю. — Она сложила вещи в сумочку, надела шляпку и с высокомерной издевкой улыбнулась. — Прощаю прежде всего ради вашей прелестной дочери.

— Дочери?! — удивленно вскрикнула Михелина. — Я не его дочь!

— А кто же вы? — Сонька продолжала улыбаться.

Девушка с кокетливой надеждой взглянула на господина.

— Александр, кто я вам?

Глаза князя стали вдруг колюче-насмешливыми, он нагловато хмыкнул.

— Пока еще не знаю, Анна.

Михелина вспыхнула, будто получила пощечину.

— И как скоро, князь, вы определитесь?

— Буквально после нескольких встреч, мадемуазель.

— Любопытно… — Девушка медленно повернулась к Соньке, холодно пояснив: — Господин — известный в городе ловелас, а я его очередная знакомая, мадам, — и тут же повернулась к Брянскому: — Вас устраивает такой ответ, князь?

Сделав перед Сонькой легкий книксен, она с высоко поднятой головой направилась к своему столику.

Александр проводил ее слегка ошалевшим взглядом и посмотрел на Соньку.

— Я могу идти?

— Конечно, — насмешливо ответила та, — ваша спутница ждет вас, — и не спеша, с достоинством пошла к выходу.

Князь вернулся к Михелине, сел за стол и жестко произнес:

— Вы поставили меня в неловкое положение, Анна.

— Чем же? — Она холодно смотрела на него.

— Вашими словами… С чего вы взяли, что я известный ловелас?

— А разве не так?

— Вы видите меня второй раз. И вдруг такие суждения да еще в присутствии некоей дамы!

— Вы, князь, также видите меня второй раз, но уже представили как публичную девицу. И тоже в присутствии некоей дамы.

— Публичную девицу?

— Да, именно так…

— Неожиданный упрек.

Они смотрели в упор друг на друга, будто проверяя, кто дрогнет первым.

— Вы желаете моих извинений? — произнес наконец князь.

— Я желаю уйти. — Щеки девушки горели, она махнула официанту: — Подойди, любезный.

Александр жестом остановил официанта и тут же перехватил изящную руку девушки.

— Простите меня. Мои слова не были продиктованы злым умыслом — глупостью, дурным настроением, но никак не желанием оскорбить вас.

Михелина молчала, глядя куда-то в сторону.

Князь попытался заглянуть ей в глаза.

— Я бы желал, чтобы вы меня простили. Я искуплю свою вину.

— Хотите правду? — выдержав паузу, спросила девушка.

— Очень.

— Я бы немедленно покинула вас. Если бы не…

— Если бы не что?..

— Если бы не понимала, что потом буду горько сожалеть об этом. Думаю, мой максимализм объясняется моим возрастом.

Александр откинулся на спинку плетеного стула.

— Рискую получить по физиономии, но… вам сколько лет, мадемуазель?

Михелина улыбнулась.

— Узнаете, сбежите.

— Нет, теперь я определенно не сбегу.

Девушка поковыряла пальчиком скатерть на столе, подняла на князя глаза.

— Пятнадцать.

Повисло молчание, потом мужчина совершенно искренне переспросил:

— Вам только пятнадцать лет?

— Хотите сказать, что выгляжу старше? — засмеялась Михелина.

— Нет… Вы выглядите еще более юной. — Князь сжал ее кисть в лайковой перчатке. — Не откажите прокатиться со мной на авто. В порядке компенсации.

Михелина мягко провела ладонью по его плечу.

— Я вам говорила — от езды на авто у меня кружится голова.

— Я буду крайне осмотрителен.

— Обещаете?

— Конечно.

— Но только совсем недолго. Всего один раз вокруг Исаакия.

— Как прикажете.

Михелина послушно проследовала за князем следом к автомобилю, заметив мать, прогуливающуюся возле «Англетера», легко и весело поставила ногу на подножку автомобиля.

— Я готова!

Александр помог девушке сесть, уверенно завел машину, и авто тронулось к места.

— Один круг! — прокричала Михелина сквозь грохот машины. — У меня уже кружится голова!

— Как прикажете! — бросил на нее взгляд Брянский. — Но рекомендую все же привыкать к скорости!

— В следующий раз!.. К хорошему надо привыкать постепенно!

Автомобиль несся с непривычной для питерской публики скоростью, народ оглядывался, замирал, указывал вслед пальцем, извозчики нахлестывали лошадей, стараясь не отстать от чудо-техники. Михелина хохотала и игриво била автоводителя по плечу.

— Пожалуйста!.. Прошу вас! Не гоните так быстро! Это невозможно! Остановите, умоляю!

Александр сбросил скорость, авто довольно плавно подрулило к тротуару. Девушка, потирая пальцами виски, пожелала было покинуть машину, но голова закружилась, и она беспомощно взглянула на водителя.

— Помогите же…

Он выбрался из машины и подал Михелине руку. Она постояла какое-то время, держась за рукав тужурки князя, потом слабо улыбнулась.

— Благодарю, — и рассеянно поинтересовалась: — Мне в какую сторону?

— Мне, мадемуазель, неизвестно. Позвольте, я остановлю для вас извозчика?

— Нет-нет… Я сама. Вначале пройдусь, затем возьму извозчика.

Михелина неуверенным шагом пошла прочь, Александр догнал ее.

— Вы уходите?

— Да, мне пора.

— Я вас провожу.

— Нет, благодарю, я прогуляюсь.

— Но мы не условились о встрече!.. Я бы желал продолжить наши беседы!

— Вы не разочарованы мной?

— Скорее, напротив. — Брянский не сводил с девушки глаз.

Она беспомощно улыбнулась.

— В воскресенье. В это же время и в этом ресторане.

— Я буду ждать, Анна.

Она неуверенно пошла прочь, а князь, провожая ее взглядом внимательным и изучающим, негромко крикнул вслед:

— До завтра!

Она не оглянулась, только устало махнула рукой и продолжила путь.

Завернув за ближайший угол, она увидела, что Александр уже оседлал своего «железного коня» и помчался дальше. Забыв вдруг о своей слабости, девушка выпрямилась и заторопилась на поиски матери.

Сонька стояла возле того ресторанчика, где недавно пила чай, когда увидела спешащую к ней дочь, и рукой подала ей знак.

Михелина подошла и с нескрываемым раздражением негромко спросила:

— Мамочка, что за фокусы?.. Я ничего не поняла. Чего ты вдруг вскочила?

Мать молчала, с загадочной улыбкой глядя на нее.

— Ты меня с ним чуть не поссорила! — заявила дочка.

Сонька приоткрыла сумочку, показала бумажник князя.

Глаза Михелины округлились.

— Как ты успела?

Матери стало вдруг весело.

— Сонька Золотая Ручка.

— А вдруг попалась бы?!

— Он был слишком увлечен тобой, дочь.

— Сколько там?

— Достаточно. — Сонька огляделась. — Надо уходить!

Они сделали всего несколько шагов и вдруг услышали рев приближающегося авто. Это был князь Брянский. Его автомобиль мчался прямо к ресторанчику.

Михелина от страха приложила ладошку ко рту.

— Что делать?

Мать решительно взяла ее за руку, шагнула к крайнему столику и жестко приказала:

— Сидеть здесь!

Дочка в оцепенении опустилась на стул.

Князь уже выбирался из авто, явно собираясь направиться в ресторан.

— Сейчас он нас увидит, — прошептала Михелина.

— Я выронила бумажник, — раздельно пояснила мать.

— Какой бумажник?

— Свой бумажник. Потеряла… Теперь ищу.

— А я почему здесь?

— Задержала. Как свидетельницу! — бросила воровка и быстро пошла к официанту: — Любезный!

Тот немедленно подошел к ней, и Сонька довольно громко, почти скандально заявила:

— Вы должны были видеть, как некоторое время тому некий господин едва не сбил меня с ног!

— Да, мадам, — ответил официант, — я наблюдал это.

— Я выронила все! В том числе бумажник. В нем была приличная сумма!

— Я этого не видел.

— Но видела девушка! — показала Сонька на Михелину. — Именно она была с тем самым господином.

В это время в ресторан быстро вошел Александр, и официант увидел его.

— А вот и он, тот самый господин! — Он бегом направился к нему. — Сударь, здесь мадам с претензией… У нее пропал бумажник. С деньгами!

Брянский, бледный и решительный, остановился.

— Бумажник с деньгами? — Он направился к Соньке: — У вас пропал бумажник, мадам?

Она с раздражением взглянула на него.

— Почему я должна перед вами объясняться?

— Вы сказали этому человеку, будто у вас пропал бумажник?

— Да, — подтвердила она, — после того как вы едва не сбили меня с ног!

От возмущения Александр не сразу нашелся что ответить.

— То есть вы хотите сказать, что я… украл у вас бумажник?

— Я этого не сказала. Я сказала, что не обнаружила его после столкновения с вами. Поэтому сочла необходимым вернуться сюда!

Князь пожевал губами, после чего язвительно сообщил:

— К вашему сведению, сударыня, у меня тоже… после столкновения с вами… пропал бумажник. С очень приличной суммой!

Сонька даже отступила назад.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. У меня пропали деньги, и я тоже вернулся сюда, чтобы разобраться с этим приключением!

Официанты и немногочисленные посетители с интересом наблюдали за происходящим.

— Я задержала вашу спутницу! — пошла в атаку Сонька.

— Какую спутницу? — не понял князь.

— Очаровательную девушку, с который вы укатили на авто, — женщина указала на сидевшую за столом Михелину. — Надеюсь, она даст в полиции соответствующие свидетельские показания!

Крайне удивленный, Александр, увидев девушку, направился к ней. Она тихо плакала, растирая кулачком слезы на щеках.

— Как вы здесь оказались? — Он присел рядом.

— Я спешила к маменьке по этой улице, и вдруг эта госпожа задержала меня, — всхлипывая, ответила Михелина. — Сказала, что у нее пропал бумажник и я почему-то должна буду отправиться в полицию… Как какая-то свидетельница.

Сонька стояла рядом, с усмешкой наблюдая за их разговором.

Александр повернулся к ней.

— Вы задержали ни в чем не повинную девушку.

— У меня пропали деньги. И чтобы не выглядеть аферисткой, я вынуждена представить свидетельницу.

Раздосадованный Брянский машинально полез в карман за бумажником, вспомнил, что его там нет, и тихо чертыхнулся.

— Сколько вы потеряли денег?

— Вы намерены их вернуть? — насмешливо поинтересовалась женщина.

— Да, я компенсирую вашу потерю. Сколько?

— Точную сумму назвать не могу… что-то около двухсот рублей.

— Двухсот? — опешил князь.

— Для вас это значительная сумма, князь?

— Да уж не маленькая.

— Полагаю, случайные девицы вам обходятся дороже.

Александр хотел что-то ответить, но с раздражением полез в узкий кармашек тужурки, извлек оттуда визитницу, протянул визитку Соньке.

— Жду вас в любое удобное время. — Он присел к продолжающей плакать Михелине. — Все уладилось… Успокойтесь. Мы с дамой все разрешили. — Он заглянул ей в глаза. — Ну, детка?.. Ну, улыбнулись.

Воровка сунула визитку в сумочку и, не попрощавшись, покинула ресторан.

Михелина вытерла мокрые щеки и улыбнулась.

— Вы, князь, воистину добрый человек.

— А вы воистину прелестны. — Довольный собственным поступком, Брянский легонько приобнял девушку, поинтересовался: — Чего-нибудь желаете?

Девушка весело, сквозь вновь нахлынувшие слезы, совсем по-детски рассмеялась.

— Но у вас же нет денег, князь!

— Действительно, — вспомнил тот.

— Позвольте, я за вас заплачу? Заказывайте.

— Простите, нет… Я не привык, чтобы за меня платили женщины.

Девушка вскинула бровки.

— Но мы ведь друзья! Разве не так?

— Все верно. Тем не менее в некоторых вопросах я остаюсь консерватором. — И князь вдруг предложил: — А не желаете ли посетить мое жилище, Анна?

Михелина отодвинулась от Брянского, мгновенно став серьезной.

— Князь, — укоризненно произнесла она, — я же сказала, мне всего лишь пятнадцать лет. Мне не пристало ходить в гости к взрослым незнакомым мужчинам.

Он приложил руки к груди.

— Я не желал вас обидеть… Я крайне редко приглашаю к себе незнакомых людей. Тем более женщин… И поверьте, никакого подвоха в моем приглашении нет. Я взрослый, ответственный господин, Анна… — Он извлек из визитницы карточку. — Если решитесь, сообщите мне по телефону.

Она приняла визитку, помолчала, смущенно улыбнулась.

— Хорошо, князь, я подумаю, — и протянула руку для поцелуя.

Был полдень. За окном плескалась закованная в гранит Нева, до слуха доносился привычный шум улицы — перезвон колоколов ближнего храма, выкрики продавцов свежего хлеба, фырканье лошадей, цокот копыт по брусчатке.

Михелина, одетая в легкую с кружевами ночную сорочку, валялась на кушетке с каким-то модным журналом, мать сидела за туалетным столиком и приводила в порядок лицо.

В столовой, гремя тарелками и чашками, накрывала завтрак горничная Ольга, неповоротливая и как всегда чем-то недовольная.

Неожиданно с улицы донеслись какие-то возгласы, словно кого-то били, после чего раздался пронзительный женский визг, заглушаемый длинным свистком то ли дворника, то ли полицейского.

— Что это? — насторожилась Михелина.

Первой поглазеть на происходящее к окну побежала горничная. Сонька, оставив свое занятие, встала за широкой спиной Слона.

Дочка замерла рядом.

Внизу, прямо под окнами их дома, человек пять мужиков в картузах, в черных сорочках и сюртуках, окружили пожилую пару — мужчину и женщину. Они остервенело лупили женщину, а та, закрывая лицо, отчаянно кричала. Мужчина попытался обороняться от нападавших, но они повалили его на землю и стали избивать тяжелыми сапогами.

Иудейская кипа свалилась с головы мужчины, он пытался дотянуться до нее, но удары сыпались со всех сторон и ему оставалось только одно — закрывать лицо руками.

Рядом изо всех сил дул в свисток дворник-татарин, издали слышались трели бегущих к месту происшествия полицейских, и мужики, избивавшие еврея, бросились врассыпную в ближайшие подворотни и арки.

Женщина кричала и плакала, пытаясь поднять с земли избитого мужа.

— За что их? — шепотом спросила Михелина.

Сонька приобняла ее, усмехнулась.

— За то, что они другие.

— За то, что шибко умные! — мрачно заметила горничная.

— Умные — это плохо? — удивилась девушка.

— Смотря для кого. Вот для них — плохо. Потому как надо знать свое место!

— Не смей болтать! — резко сказала Слону Сонька. — Пошла отсюда!

— Своих жалко? — ухмыльнулась та.

— Я вышвырну тебя! Сегодня же!

— Эка заговорила, Сонька, — ухмыльнулась Ольга. — А ведь изображаешь доброту.

— Потому что ты хамка! Ненавижу хамов!

— Так ведь в такой стране живешь. Меня выгонишь, другая заявится. Шило — на мыло.

Горничная с достоинством ушла на кухню, бормоча «Боже, царя храни…», а мать увела дочь от окна, усадила рядом и обняла.

— Знаешь, я никогда так не боялась, как теперь.

— Они били евреев, — сказала дочь, глядя ей в глаза.

— Сейчас били евреев, завтра начнут бить всех подряд. Время такое.

— И страна… Уедем отсюда.

— Куда?

— Подальше.

Сонька помолчала, пожала плечами.

— Уезжать некуда. Всюду одно и то же… — Она улыбнулась, нежно поцеловала дочку в голову. — Потом с нашей работой, Миха, далеко не уедешь. Рано или поздно поймают.

Михелина заглянула матери в глаза.

— А когда мы перестанем воровать?

— Как только справимся с князем. — Воровка оставила дочку, снова уселась за туалетный столик. — Звони ему.

— А что я скажу?

— Назначь время визита.

— Кушать готово, господа! — с насмешкой крикнула из столовой Слон. — Когда подавать?

— Подожди! — отмахнулась Сонька.

— Она — гадина… — шепотом произнесла Михелина. — Ненавидит нас. Почему ты терпишь ее?

— Потому что она тоже воровка.

— Ну и что?

— Ей не на что жить.

— Пусть идет баржи грузить! Она вон какая здоровая!

— Не возьмут. Она с «волчьим билетом»! — с раздражением ответила мать.

— Почему?

— Тебя это не касается.

— Касается! Она живет с нами. Она кого-нибудь убила?

— Я вот никого не убивала, а все равно полиция сидит у меня на хвосте!

— Она нас когда-нибудь отравит! Или покалечит! Выгони ее!

— Разберусь, — жестко ответила мать и напомнила: — Князю звони. Назначь время визита.

— Может, сначала ты? У тебя же есть его визитка!

— Ты все разнюхай, а я уже потом позвоню.

Михелина подошла к матери, обняла ее сзади.

— А если бриллиант мы оставим себе? Никто ведь не узнает.

Сонька покачала головой.

— Сначала бриллиант нужно украсть…

— Украдем.

— Потом — камень этот нехороший.

— Князь живет с ним, и ничего с ним не случается.

— Случится… А в-третьих, детка, запомни — у своих воровать грех. — Сонька отстранила от себя дочку и кивнула в сторону телефонного аппарата. — Звони и не говори больше глупости.

Михелина взяла визитку, нехотя подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер.

Сначала повисла пауза, потом пошли гудки, но трубку не брали. Девушка хотела было повесить трубку, и в это время мужской голос ответил:

— Князь Брянский слушает.

Михелина на какой-то миг растерялась, затем кокетливо произнесла:

— Здравствуйте, князь. Это Анна.

Глава вторая

Анастасия

Было два часа пополудни.

Пролетка, в которой сидела Сонька, стояла на противоположной стороне Фонтанки, и отсюда хорошо просматривался подход к особняку князя. Метрах в ста от пролетки воровки в повозке сидели Улюкай и Артур, внимательно отслеживая происходящее.

Вот вдали показалась легкая повозка, ходко приближающаяся к особняку Брянского. Сонька напряглась, подалась вперед.

Повозка остановилась возле ворот особняка, из нее легко и изящно выпрыгнула Михелина, бросила скользящий взгляд в сторону матери и ее «атасников» и направилась к позолоченной калитке.

Нажав на изящную кнопку звонка, она стала ждать.

Сонька видела, что дочь нервничает, постукивая каблучком сапожка.

Калитка открылась, и выглянул статный привратник Семен, но его тут же отстранил князь, вышедший лично встречать гостью. Галантно склонив голову, он пропустил девушку вперед, и калитка за ними закрылась.

Сонька шумно вздохнула и откинулась на спинку сиденья.

Князь, сутулясь и скрывая волнение, шагал по каменной дорожке чуть впереди, показывая дорогу Михелине и глядя на нее сияющими глазами.

— Признаюсь, до последнего момента не верил, что вы сдержите слово.

— Вы так неуверенны в себе, князь? — кокетливо улыбнулась девушка.

— Напротив. Но вы столь юны, столь очаровательны, что мне, почтенному господину, остается только мечтать о подобном счастье.

— Вы это говорите каждой девушке?

— Нет. Далеко не каждой. Я даже не припомню, когда у меня подобное случалось.

— Молва гласит о другом, — погрозила она пальчиком.

— Вы наводили обо мне справки?

— Не я… Маменька. Перед тем как отпустить любимую дочь к почтенному господину, она выслушала мнение близких подруг.

— Вы признались, к кому направляетесь?

— А вы считаете, что молодая девушка могла поступить по-другому?

— Нет, Анна, вы поступили именно так, как и полагается девушке из хорошей семьи.

Они поднялись к входной двери, миновали несколько длинных коридоров и оказались наконец в роскошном зале, занимавшем едва ли не половину этажа особняка.

Князь остановился напротив гостьи, с удовольствием наблюдая за ее реакцией.

— Что скажете?

— Великолепно, — прошептала Михелина, потрясенно оглядывая убранство зала.

— Надеюсь, теперь вы перестанете меня опасаться?

— А я не опасаюсь, — улыбнулась девушка. — Я вас просто не знаю. Мне необходимо успокоиться и привыкнуть.

Сонька по инерции какое-то время не сводила глаз с особняка Брянского, где скрылась ее дочь, оглянулась в сторону повозки «атасников», подала им знак.

К ней быстро подошли Артур и Улюкай.

— Ждите меня здесь, — велела воровка. — Если Михелина выйдет раньше, держите ее след.

— Куда сама, Соня? — спросил Улюкай. — Может, я мотнусь с тобой?

— Не надо. Я ненадолго.

Воры ушли к своей повозке, а женщина тронула извозчика изящной тросточкой.

— Пошел!

— Куда прикажете? — поинтересовался тот.

— К оперетте.

Пролетка резво тронулась и понеслась вдоль Фонтанки.

Сонька сидела, погруженная в свои проблемы. Дневные улицы города были заполнены народом, проносились экипажи, изредка звучали бесцеремонные автомобильные сигналы.

Наконец пролетка остановилась, воровка взглянула на помпезное здание оперетты. Извозчик открыл дверцу, собираясь помочь воровке, она собралась выйти — и вдруг от неожиданности замерла.

Из повозки, остановившейся в сотне метров от нее, неторопливо, с достоинством вышел степенный господин и направился в сторону театра оперетты.

Это был пан Тобольский.

Да, это был именно он — Сонька не могла ошибиться. Постаревший, еще больше поседевший, но по-прежнему изящный, с хорошими манерами, высоко державший голову — все тот же пан.

Сонька решительно оттолкнула извозчика, села в экипаж и стала наблюдать за действиями Тобольского.

Он достиг главного входа в театр, быстро оглянулся, толкнул тяжелую дверь и скрылся за нею.

В просторном фойе театра, по которому изредка с суетливой озабоченностью сновали господа артисты и какой-то цивильный люд, навстречу визитеру двинулся солидный пожилой швейцар и хорошо поставленным голосом бывшего артиста поинтересовался:

— Чего господин желают?

— Я бы желал повидаться с госпожой Бессмертной.

— Как доложить?

— Пан Тобольский.

Швейцар повернулся было выполнить просьбу посетителя, но, вдруг засомневавшись, задержался.

— Госпожа Бессмертная капризны и не любят, когда их беспокоят во время репетиций, — сообщил он негромко. — Может, сообщите информацию, которая бы положительно повлияла?

В это время мимо них проскочил артист Изюмов, с любопытством посмотрел на незнакомого господина и поинтересовался:

— Вы кого-нибудь желаете видеть?

— Мадемуазель Бессмертную, — объяснил швейцар. — Только вряд ли они пожелают выйти.

— Как доложить? — повернулся к поляку артист.

— Пан Тобольский. Меценат.

— Попытаюсь убедить мадемуазель, — кивнул Изюмов и заспешил наверх. — Задача непростая, но будем стараться.

Пан в ожидании принялся прохаживаться по просторному фойе, изучая картины и скульптуры, бросал взгляды на пробегающих молодых статисток, на степенных господ, томящихся в ожидании кого-то.

Наконец на верхней площадке золоченого лестничного марша возникла Табба в сценическом платье, с капризной миной на лице — красивая и недоступная, — и стала высматривать посетителя.

Тобольский поднял руку и двинулся в ее сторону.

Табба не стала спускаться вниз, она отвела неизвестного господина в уголок сверкающего позолотой фойе и с прежней миной неудовольствия уставилась на него.

— Слушаю вас.

Тобольский вежливо склонил голову.

— Прошу уделить мне десять минут.

— А вы кто?

— Мое имя ни о чем вам не скажет, но просьба, изложенная мной, может вас заинтересовать.

— Мне сообщили, что вы пришли с предложением меценатства.

— В этом задержки не будет — я человек состоятельный. Но прежде я бы хотел кое-что вам рассказать.

— У меня репетиция, режиссер будет недоволен.

— Хорошо. Пять минут.

Табба подумала, капризно закатив глаза, после чего согласилась:

— Говорите же.

Они отошли в сторону от лестницы и присели на красного цвета банкетку.

— Многие годы я провел на Сахалине. В ссылке, — сказал Тобольский.

— Каторжанин?

— Бывший.

— Чем же я заинтересовала бывшего каторжанина? — насмешливо спросила прима.

— По отцовской линии ведь ваша фамилия — Блювштейн? — посмотрел внимательно на девушку пан.

— Это имеет отношение к разговору?

— Прямое. Я хорошо знал вашу мать.

— Мать? — нахмурилась Табба.

— Да, мать. Софью Блювштейн. Она тоже в свое время была на Сахалине… Сонька Золотая Ручка.

Артистка резко попыталась встать.

— Мне не о чем с вами разговаривать.

Пан удержал ее.

— Буквально несколько слов! Мне необходимо ее найти. Как давно вы ее видели?

— Не видела никогда и не желаю видеть!

Табба поднялась, но мужчина снова остановил ее, заговорив торопливо и сбивчиво:

— Я потерял ее, и вы единственная, кто может помочь мне! Я дам денег, оплачу костюмы, буду финансировать все ваши спектакли, только откликнитесь на мою просьбу!

— Вы не в себе, сударь? — вдруг грубо, с презрением спросила прима. — Вы несете полный бред! Чушь! Какая Сонька?.. Какая Блювштейн?..

— Вы ведь ее дочь, Табба!

— Моя фамилия — Бессмертная! Слышите — Бессмертная! И никакого отношения к Блювштейн я не имею!.. Мне неизвестно, кто это!

— Я готов содержать театр!

— Его содержат другие господа, более достойные!

— Я должен, я обязан найти Соню! Она в Петербурге, знаю, но где? Помогите же мне!

Девушка вплотную приблизила искаженное презрением лицо к лицу Тобольского.

— У меня нет матери! Ни сестры, ни матери! У меня никого нет. Я одна! Сирота! И прошу покинуть театр! В противном случае я вызову полицию, и вас задержат как каторжанина… как сообщника этой воровки!

Табба оттолкнула посетителя и быстро поднялась наверх.

— А тебя, дрянь, сегодня же уволят! Слышал? Вышвырнут на улицу! — ткнула она пальцем в спешащего навстречу Изюмова. — Чтобы не совал нос не в свои дела и не превращал театр в вертеп проходимцев!

Прошло не менее получаса, а Тобольский не появлялся.

Воровка по-прежнему сидела в экипаже, не сводя глаз с входа в театр. Оперетта жила своей суетной жизнью — толкались у кассы театралы, стайками носились молоденькие статистки, скреб метлой тротуар дворник-татарин.

Но вот в проеме массивной двери показался пан, в задумчивости и, похоже, смятении потоптался на месте, не зная, в какую сторону двинуться, затем поднял руку, позвал извозчика, и пролетка лихо укатила в сторону Невского проспекта.

Сонька прикрыла дверь поплотнее и велела извозчику:

— На Фонтанку!

Пролетка пронеслась мимо Летнего сада, свернула на Мойку и уже приближалась к Фонтанке, как вдруг воровка увидела немногочисленную толпу, состоящую в основном из мужиков в черных сюртуках, несущих в руках хоругви и распевающих «Боже, царя храни…».

Это были черносотенцы…

Среди идущих Сонька неожиданно увидела свою горничную Ольгу, решительную, боевитую, горланящую песню.

Князь Брянский вел Михелину по, казалось, бесконечной анфиладе роскошных залов — настолько роскошных, что по картинам, убранству, мрамору, античным статуям у стен они вполне могли бы соперничать едва ли не с Лувром.

Александр время от времени посматривал на девушку, ожидая ее реакции, она же молча созерцала красоту.

— Желаете ошеломить меня богатством? — сверкнула глазами гостья.

— Вам здесь не нравится?

— Я бывала в подобных домах.

— Но не бывали в моем… Я мечтаю, чтобы вы почувствовали дыхание этих стен, я мечтаю узнать вас поближе.

Михелина рассмеялась.

— Узнать поближе, чтобы послать подальше?

Князь с удивлением взглянул на нее.

— Вы не по возрасту умны.

Гостья с благодарностью склонила голову.

— Благодарю… Но это не я придумала — маменька.

— Тем не менее реплика дивная. — Брянский внимательно поглядывал на девушку. — «Узнать поближе, послать подальше…» — Он неожиданно остановился, резко взял Михелину за локоть. — Зачем вы наводили обо мне справки, мадемуазель?

Она освободилась.

— Я уже вам объяснила. Мне надо знать, к кому я иду.

— Но обо мне ходят разные слухи. К примеру, будто я интересуюсь девицами — с легкостью и беспринципностью.

Она, продолжая улыбаться, посмотрела на него.

— Ходят слухи — есть основания?

— Вы, детка, кроме матушки, говорили еще кому-то о своем визите?

— Вы столь подозрительны, князь?

Тот постоял какое-то время в задумчивости и вдруг предложил:

— Присядем.

Михелина, не сводя с него любопытного взгляда, направилась к креслу, на которое указал ей хозяин, и села, чувствуя себя свободно и раскованно.

Брянский с усилием потер ладонями лицо, тряхнул головой, поднял глаза и посмотрел на гостью близоруко и как-то беспомощно.

— Вам ведь известно, что я вдовец?

Михелина кивнула.

— После смерти жены меня преследует проклятье. Любой мой выход в свет, любое знакомство, даже любой мимолетный взгляд в сторону понравившейся мне женщины вызывает немедленную и гнусную реакцию публики… Развратник, циник, едва ли не прелюбодей… А я не желаю этого! Я желаю жить достойной и независимой жизнью. Я желаю любви, взаимности, счастья… — Александр вдруг медленно сполз с кресла и на коленях приблизился к девушке — она поджала ноги. Князь стал целовать подол ее платья, прижимать его к лицу. — Я влюбился… Понимаете, влюбился. И мне безразлично, что обо мне говорят. В данный момент я живу вами, и только вами. Вижу вас, любуюсь вами, жажду вас… Вы верите мне?.. Верите?.. Скажите, что да. Не отвергайте, не унижайте окончательно.

Михелина не без труда подняла князя и усадила в кресло.

Он вынул из кармана носовой шелковый платок, вытер вспотевшее лицо.

— Простите…

— У вас нехорошо на душе.

— Да-да. Очень нехорошо. Скверно. — Он посмотрел на гостью. — Вы поможете мне найти душевное успокоение?

— Я не представляю, как это делается.

— Да-да, конечно… Конечно, вы еще дитя. — Брянский снова вытер лицо и вдруг успокоился. Собравшись, он деловито спросил: — Выпить чего-нибудь желаете?

— Чаю.

— А покрепче?.. Вина, скажем?

Михелина улыбнулась.

— Могла бы рискнуть, но…

— Ах да… Маменька… — Он понимающе улыбнулся, хлопнул в ладоши, громко велел: — Никанор, подавай!

Никанор, высокий вислозадый пожилой дворецкий с мясистым носом, тут же, будто стоял за дверью, выкатил золотой столик на колесиках, уставленный бутылками и чашками с кофейником, не обращая никакого внимания на девушку, поклонился барину и спросил:

— Желаете еще чего-нибудь, князь?

— Скажу, ступай…

Никанор удалился, Брянский собственноручно налил в фужеры вина, затем наполнил одну из чашек ароматным густым кофе, поднял бокал.

— Простите еще раз мою сентиментальность.

Михелина подняла свой фужер и, даже не пригубив, поставила на место, взяв чашку с кофе.

— Что еще ваша маменька сообщила обо мне интересного? — поинтересовался хозяин, глядя на нее с прищуром.

Она пожала плечами.

— Ничего, кроме обозначенного вами.

— Клянетесь, что более ничего?

Михелина снова пожала плечиками.

— А о том, что я самый знаменитый бриллиантщик Санкт-Петербурга, маменька не сказала?

У девушки округлились глаза.

— Князь!.. Маменьку заботит только моя невинность!

Князь сделал еще глоток, пожевал синими от вина губами, ухмыльнулся. Откинувшись на спинку кресла, он внимательно посмотрел на гостью.

— Вы не припомните имени той дамы, что задержала вас в ресторане?

— Какой дамы? — нахмурилась Михелина.

— Ну, в связи с пропажей бумажника, денег… Помните скандал?

— Она мне не представилась.

— Неужели? — Князь изучающе смотрел на гостью. — Мне казалось, она назвала свое имя.

— Ну так вспомните! — От возмущения лицо девушки слегка покраснело. — Вы ведь с ней дольше общались!

— Мне показалось забавным, что я застал вас в ресторане вместе с этой особой.

Михелина молчала. Глаза ее пылали гневом, она в упор смотрела на хозяина дома.

Он сделал крохотный глоток, вытер губы салфеткой.

— Хорошо, забыли эту глупость. Простите…

— Вы это делаете потому, что я легкомысленно пришла в ваш дом? — Девушка была по-прежнему разгневана. — Я жалею, что не послушалась маменьку.

Она попыталась встать, но князь деликатно остановил ее.

— Я был неправ… Еще раз прошу прощения.

Она покачала головой, печально заключив:

— Я обязана покинуть вас. Вы сделали мне больно.

— Вы истинный ребенок, Анна.

— Да, — кивнула она. — Вы же этого не понимаете. Даже посчитали меня нечистой на руку.

— С чего вы взяли, детка?

— Но ведь вы заподозрили меня в сговоре с этой проходимкой?

— По-вашему, она проходимка?

— Не знаю, вам виднее, — выкрутилась девушка, поднялась и поправила платье. — Мужчинам нельзя верить. Пусть это будет для меня уроком.

Князь снова задержал ее.

— Буквально несколько слов, и вы поймете меня. Поймете и, возможно, простите. — Он унял сбившееся дыхание, поцеловал ей руку. — Я одинок и богат. В мой дом стремится попасть всякая нечисть. Здесь почти никого не бывает, кроме тех, кого я желаю видеть. Отсюда моя подозрительность… Я действительно богат. По-настоящему. И если вы задержитесь хотя бы еще на несколько минут, я покажу малую часть моих сокровищ, и вы поймете меня и, надеюсь, станете моим другом. Может быть, надолго. Если не навсегда. — Он отпустил руку Михелины, щелкнул сухими пальцами. — Никанор, неси поднос!

Из соседнего зала вышел все тот же дворецкий, торжественно и чинно держа на вытянутых руках хрустальный поднос, укрытый тончайшим бордовым шифоном. Поставив его на один из столиков, он удалился.

Князь заговорщицки посмотрел на девушку и едва ли не на цыпочках подошел к подносу. Сбросив с него шифон, он поманил Михелину.

Подойдя к столику, она увидела россыпь драгоценных камней — сверкающих, разноцветных, переливающихся, — уложенных правильными рядами на дне подноса. Не удержавшись от восторга, она прошептала:

— Какое чудо.

Князь торжествовал.

— Теперь вы меня понимаете?

— Понимаю.

— И прощаете?

— Наверное.

Он стал целовать руки девушки.

Его глаза горели, он походил на безумца.

— Но это еще не все… — бормотал он. — Далеко не все. И может быть, я когда-нибудь покажу вам нечто… Никому не показывал, а вам покажу. Если вы будете вести себя правильно… будете любить меня. Вы будете любить меня?

— Не знаю.

— Мне бы этого хотелось. Обещайте.

— Мне надо привыкнуть. Вы меня пугаете.

— Хорошо, больше не буду. Привыкайте… Но я затем открою вам одну тайну. О ней не знает никто. Только я… Один. Потом узнаете и вы. И это будет наша тайна. Только наша. Обещаете?

— Да.

— Я открою тайну, которой сам опасаюсь.

— Может, не следует?

— Следует. Непременно следует. Вы восхитительно прелестны и чисты. Вам можно об этом знать. Может, даже нужно. Чтоб не я один нес этот груз тайны. — И Брянский снова стал целовать руки девушки.

Неожиданно из глубины комнат вышла худенькая девочка лет двенадцати, удивленно уставилась на князя и его гостью и направилась к ним.

Брянский, увидев ребенка, оставил Михелину, он был явно недоволен ее появлением. Раздраженно спросил:

— Кто тебя звал, Анастасия?

— Я сама, папа, — ответила та. — Сделала уроки, и мне стало скучно. Мне интересно, с кем вы здесь.

Брянский сдержал себя, сказал с назиданием:

— Без приглашения, милая, входить к взрослым нехорошо.

— А ваша гостья не взрослая, — ответила Анастасия, подошла еще ближе, сделала изящный книксен. — Здравствуйте, сударыня?.. Вы кто?

Михелина улыбнулась, протянула руку.

— Анна… Князь пригласил меня.

— Папá, — с ударением на последнем слоге произнесла девочка, — редко приглашает гостей, поэтому мне приятно видеть вас.

— Ступай отсюда, — решительно развернул ее отец. — Мне надо поговорить с гостьей.

— Я могу потом показать Анне мои рисунки?

— Разумеется. Если Анне будет это интересно.

— Мне будет интересно, — поспешно кивнула Михелина.

— Благодарю вас, — поклонилась девочка. — Некоторым нравится, хотя папá не одобряют. — Она в шутку погрозила гостье. — Помните, я очень буду ждать.

— Не сегодня, милая, — сказал отец. — Анна торопится. — Повернул голову к гостье, полуутвердительно спросил: — Вы ведь торопитесь, Анна?

— Да, я должна скоро уйти.

— И все-таки я буду вас ждать, — крикнула девочка, грустно улыбнулась и растворилась в бесконечных комнатах.

— Прелестный ребенок. И очень печальный, — заметила Михелина. — Вы не желали, чтобы она показала мне рисунки?

— Не надо, чтобы она привыкала к кому-нибудь. В том числе и к вам, — впрямую ответил князь.

— Ей, наверное, одиноко?

— Видимо, да. Особенно после смерти матери, — хмуро кивнул отец. — А у меня не хватает времени. Времени и, наверное, нежности. — Снова взял гостью за руку, сжал. — Я, Анна, также нуждаюсь в нежности. Помните это. И, если это возможно, ваш телефон…

Пролетка с воровками лихо бежала вдоль серой, мрачной Невы, на противоположной стороне которой острым шпилем вонзалась в черное, низкое небо Петропавловка.

За ними неслась повозка с Улюкаем и Артуром.

Сонька прижимала дочку к себе, заглядывала ей в глаза с интересом и тревогой. Михелина была возбуждена, ее слегка колотил нервный озноб.

— Мамочка, он ненормальный.

— Он что-нибудь себе позволил?

— Пугал. Вдруг принимался рыдать, хватал за руки, жаловался, что одинокий, никому не нужный.

— Я его убью, если он попробует что-то сделать с тобой, — вполне серьезно сказала воровка.

Дочка отмахнулась.

— Что он может сделать? Старый, больной, психованный!

— Ты его ничем не насторожила?

— Мы обе насторожили, мамуль. Он заподозрил, что мы аферистки. От ужаса я чуть не брякнулась в обморок.

— Брал на понт.

— Я тоже так решила.

— Камни показывал?

— Показывал.

— Так сразу, при первой же встрече? — недоверчиво посмотрела на дочь мать. — Ну и что он вытащил на свет божий?

— Я в жизни таких не видела. Полный лоток.

— Это не то, — повела головой воровка. — Бриллиант, о котором речь, в лотке лежать не может. Он наверняка хранит его отдельно.

— Его тоже обещал показать, — сказала Михелина.

— Что-то слишком быстро решил он взять тебя в оборот, дочка, — с сомнением качнула головой мать.

— Не совсем так. Сказал, сначала я должна привыкнуть к нему, полюбить, а уж потом…

Сонька хмыкнула.

— Такую образину полюбить?!

Девушка засмеялась.

— Зато обещал открыть тайну!

— Определенно псих.

Михелина вдруг замолчала, серьезно сообщила:

— По-моему, ему хочется поделиться с кем-нибудь тайной. Но не знает с кем. Он сам боится этого камня.

— А ты не боишься?

— Пока не знаю. Наверно, не очень. — Дочка задумалась, пожала плечами. — Вообще в его доме есть что-то жутковатое. Много комнат, много лестниц, много закутков. И почти нет людей.

Сонька с тревогой посмотрела на дочку.

— Послушай, Миха… Я вдруг подумала. Может, ну его, этот камень?

— Мам, ты чего? Это поначалу я испугалась, а потом привыкла! Все будет в ажуре! — чмокнула ее в щеку та и вдруг вспомнила, даже вскрикнула: — Чуть не забыла! У него же дочка. Странная какая-то. Как привидение. Тихо появилась, тихо ушла.

— Дочка? — насторожилась воровка. — У князя есть дочка?

— Есть, маленькая!.. Лет двенадцати!

— Ты с ней познакомилась?

— Не успела!.. Она хотела показать свои рисунки, но князь не разрешил. Девочка боится его.

— Но тебя-то она не испугалась?!

— Наоборот!.. Ждет в гости.

Сонька с усмешкой кивнула.

— Это хорошо. Надеюсь, ты не оставила князю наш телефон?

Дочка растерялась, виновато произнесла:

— Мам, я полная дура. Я оставила.

— С ума сошла?

— Наверное… Он очень просил.

Мать огорченно повела головой.

— Действительно дура… — Подумала, отмахнулась. — Ладно, будем выкручиваться. — Повернулась к Михе. — Дочку князя как зовут?

— Анастасия. Мне она понравилась.

— Это хорошо. Надо, чтобы со временем я тоже с ней познакомилась.

Табба сидела в роскошном кресле в кабинете директора театра, спокойно и едва ли не высокомерно наблюдала, как директор, господин Филимонов, невысокий плотный мужчина с вислыми, как у породистой собаки, щеками, что-то сосредоточенно и озабоченно искал среди бумаг на столе. До слуха доносились звуки духового оркестра.

Директор чертыхнулся, резко позвонил в колокольчик, прокричал в приоткрывшуюся дверь:

— Ну и где этот чертов Изюмов?.. Почему я должен ждать какого-то артиста, словно последний клерк?

В тот же момент из приемной вышел бледный и оцепеневший Изюмов, прошел на середину кабинета, остановился, прижав руки к бокам.

— Слушаю вас, Гаврила Емельянович.

Тот круглыми немигающими глазами уставился на него, неожиданно выкрикнул:

— Все, вы уволены!.. Терпение мое лопнуло! Сегодня же, немедленно! Все!..

Артиста качнуло, но он устоял, едва слышно поинтересовался:

— Позвольте спросить — по какой причине?

— По причине неуважения к профессии артиста!

— В чем оно заключалось?

— В хамстве, пьянстве и неумении вести себя в присутственных местах!

— Вы имеете в виду?..

— Да, я имею в виду ваше недостойное отношение к коллеге — приме нашего театра госпоже Бессмертной.

Табба перевела волоокий взгляд с директора на Изюмова, насмешливо прищурила глаза.

Лицо артиста вдруг вспыхнуло, он подобрался, вскинул подбородок с вызовом произнес:

— Мое отношение к мадемуазель Бессмертной, Гаврила Емельянович, никак не касается театра. Это сугубо личное дело!

Директор побагровел, подошел почти вплотную к Изюмову, брызгая от возмущения слюной, завопил:

— Нет, почтенный-с, это не сугубо личное дело! Вы служите в императорском театре и извольте соблюдать все нравственные нормы, которые предписаны подобному заведению!.. Сугубо же личные дела вы вправе исполнять в любом ином месте — за пределами данного учреждения-с. При условии, что вами не заинтересуется полиция… — Он вернулся к столу, брезгливо махнул пухлой ручкой. — Все, уходите и пишите соответствующее прошение!.. Я вас не задерживаю!

— Я желал бы сказать несколько слов мадемуазель Бессмертной, — тихо произнес Изюмов.

— Никаких слов!.. В этом кабинете слова произносятся только с ведома его хозяина, то есть меня!.. Удачи в иной жизни и на ином поприще!

Изюмов мгновение помедлил, развернулся на каблуках и, прямой как палец, покинул кабинет.

Директор поплотнее прикрыл дверь, подошел к Таббе, поцеловал ей руку.

— Я исполнил все, как вы желали, дорогая.

— Благодарю вас. — Табба улыбалась.

— Теперь вы верите, что я особым образом отношусь к вам?

— Я всегда верила. Теперь же моя вера окрепла окончательно.

Гаврила Емельянович заставил девушку подняться, через сопротивление принялся обнимать ее.

— Ну, когда наконец моя голубка сможет уделить должное внимание почтенному господину?.. Когда?.. Назначайте время, место. Я целиком ваш. Я невменяем… Я весь в страсти.

Она отворачивалась от навязчивых поцелуев, со смехом, будто от щекотки, приседала, выскальзывала из объятий, отошла в итоге в сторонку, поправила сбившиеся волосы.

— Вы смущаете меня, Гаврила Емельянович.

— Вы так же смущаете меня… Ежедневно, ежечасно… Поэтому я трепетно жду вашего решения.

— В ближайшее время подумаю и скажу.

— Отчаянно буду ждать… — Гаврила Емельянович что-то вспомнил. — Минуточку! — Он выдвинул один из ящичков стола, достал оттуда изящную замшевую коробочку, протянул Таббе. — Маленький, но искренний подарочек!

Актриса открыла коробочку, увидела в ней колечко, усыпанное россыпью камней, ахнула.

— Вы меня балуете, Гаврила Емельянович!

— Надеюсь, вы тоже когда-нибудь побалуете меня.

Директор попытался снова обнять артистку, она ловко выскользнула, сунула коробочку с колечком в карман, послала воздушный поцелуй и закрыла за собой массивную дверь.

Когда Табба вышла из театра, она вдруг увидела, как по улице неспешно и с булыжным грохотом тянется подводный обоз с ранеными. В подводах лежали перебинтованные солдаты, рядом шагали в белых одеждах и с красными крестами сестры милосердия, где-то поодаль духовой оркестр играл печальный вальс.

Оторвав взгляд от обоза, артистка шагнула вниз и вдруг заметила, что на ступеньках ее ждет по-прежнему бледный и решительный Изюмов. Он двинулся навстречу девушке, она инстинктивно отступила назад, глухо спросила:

— Что вам от меня нужно?

— Не бойтесь, — ответил тот, остановившись в двух шагах. — Дурного я вам не сделаю. Всего лишь несколько слов. — Оглянулся на уходящий обоз, усмехнулся. — Я понял. Я отправлюсь на фронт. На Дальний Восток… Буду сражаться с японцами. Это единственно верное решение. Даже если погибну…

— Могу лишь пожелать вам храбрости и осторожности, — произнесла Табба.

Он вновь усмехнулся, ударил ладонями по бокам.

— Храбро — да, осторожно — нет. Моя жизнь потеряла всякий смысл. Выживу — вновь буду любить вас. Погибну — страсть моя будет еще сильнее. Но уже на том свете. — Он пронзительно, просяще посмотрел на девушку. — Ну, скажите же что-нибудь на прощание?

— Берегите себя, — повторила Табба.

— Вы это искренне говорите?

— Конечно. Не могу же я желать вам смерти?

— Благодарю. — Изюмов по-военному склонил голову и по-военному же прищелкнул каблуками. — Я буду беречь себя. Чтобы выжить и вновь увидеть вас.

Он развернулся и быстро пошел прочь.

Табба проводила его взглядом, махнула извозчику стоявшей неподалеку пролетки, стала спускаться по ступенькам и тут увидела, что через площадь, с другой стороны, к ней спешит Петр Кудеяров.

Он был чем-то взволнован, излишне суетлив, разгорячен от быстрого шага и гнета какой-то тайны.

— Табба, милая, боялся опоздать… — Поцеловал руку, помог спуститься на мостовую, кивнул в сторону уходящего за угол обоза. — Видите?.. Все смешалось в этом мире! Война, убитые и раненые, а рядом праздный люд, развлечения, похоть и разврат!

— У вас дурное настроение, граф? — удивилась с улыбкой девушка.

— Отвратительное!.. Я не понимаю, что происходит в стране, во что превращаются русские люди! Я на грани сумасшествия! — Петр вытер ладонью мокрый лоб, неожиданно предложил: — Согласитесь составить компанию отобедать?

— У меня вечером спектакль, граф, — покачала головой Табба.

— Буквально пару часов. Будет замечательная… исключительная компания. Вам будет интересно. Я предупредил, что прибуду с вами.

Артистка взяла за руку Петра, мягко улыбнулась.

— Нет… Лучше после спектакля.

— Но это не просто светский обед!.. Вам как яркой личности нашего общества положено знать, чем живет Россия!.. Вы не можете, не имеете права находиться в стороне.

— Там будут… революционеры? — с открытой наивностью спросила Табба.

Граф быстро огляделся, зашептал в самое лицо испуганно и страстно:

— Да, да, да!.. Там будут люди, за которыми будущее! Вы увидите их, услышите, и вам многое станет понятно!

— Ваш брат не разделяет ваших устремлений?

— Ни в коем разе!.. Более того, осуждает меня и всех господ, зовущих к мятежу!.. Ему это тошнотворно!

— А вам зачем это, Петр? — с укоризной произнесла Табба, не отпуская его руку. — Вы ведь относитесь к высшему свету! Вам должны быть чужды все эти призывы к бунтам и терроризму!

— Они мне чужды. Более того — отвратительны! Но дальше страна так жить не может! Что-то надо делать, миленькая! Лица и речи данных господ убедят вас во многом!.. Там не только простолюдины!.. Там достаточно светлых личностей! Идемте же!.. — Он силой потащил артистку в сторону поджидавшей пролетки, помог забраться внутрь, и экипаж понесся в сторону Лиговки.

Перед домом, в стороне от Лиговки, в котором помещался ресторан «Горацио» и где проходила сходка, стояло несколько повозок, возле которых с вороватым видом расхаживали мрачные мужики, одетые в черные суконные лапсердаки.

Навстречу вышедшим из пролетки Кудеярову и Таббе направился лысый мужик, Петр что-то полушепотом бросил ему, тот кивнул и жестом указал в сторону входа в ресторан.

Когда Табба и граф спустились в прокуренное помещение подвального кабака, в уши ударил чей-то пронзительно-скандальный голос.

— …Мы должны отчетливо понимать — Отечество в опасности! И опасность эта исходит не от внешнего врага, а прежде всего от властей предержащих!.. Страна раскалывается на две части — на сытых и беспечных, с одной стороны! И озлобленных и голодных — с другой! Вы только подумайте — талантливый народ, богатейшая страна, а каков результат?! Результат один — в воздухе пахнет, господа, революцией. Любая революция — это кровь, беспорядки, возможная катастрофа для государства!.. Но ведь катастрофы можно избежать, если мы сейчас решимся на самый радикальный шаг…

Кудеяров, не выпуская из руки теплую ладонь девушки, протолкался в полумраке поближе к говорившему, и Табба с некоторым удивлением обнаружила, что оратор был неказист и мал ростом, хотя голосом обладал резким и проникающим.

Петр усадил артистку на свободное место, сам куда-то исчез, и она не спеша, никак не вникая в суть речей, стала рассматривать присутствующих.

Лица действительно здесь были самые разные — от простых до породистых, да и по возрасту народ был разнообразный. Глаза ее постепенно привыкали к полутьме, и вдруг она увидела среди прочих того самого господина, который приходил давеча к ней в театр.

Да, это был пан Тобольский. За его спиной, почти вплотную, темным силуэтом выделялся поэт Рокотов.

Он тоже обнаружил ее, смотрел с интересом и удивлением. Табба оглянулась в поисках Кудеярова, поднялась и стала довольно решительно проталкиваться к выходу.

Неожиданно ее кто-то остановил, и она от приблизившегося к ней темного лица даже вздрогнула.

Поэт Рокотов смотрел на нее тяжело и едва ли не агрессивно.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Хочу уйти, — прошептала она.

— Правильно делаете.

Он крепко перехватил ее руку сухой ладонью, повел к выходу.

По пути спросил:

— Кто вас сюда привел?

— Граф Кудеяров.

— Идиот…

— Вы дружны с господами, здесь собравшимися?

— Ни в коем разе. Шапочно…

— Там находился некий господин… он однажды предлагал мне покровительство.

— Могу даже предположить, кто это… Некий пан Тобольский, очень состоятельный господин, хотя и со странностями.

— Вы с ним тоже знакомы?

— Более чем. Очень богат, все ищет смысл собственного существования, и, по-моему, плохо кончит.

Они выбрались на улицу, поэт крепко взял ее за плечи, приблизил, негромко произнес:

— Я все дни думаю о вас.

Она неловко улыбнулась, промолчала.

— Я действительно много думаю о вас, — повторил Рокотов, не отпуская девушку.

— Я о вас тоже, — тихо ответила Табба.

— Мы сейчас отправимся в гостиницу, и вы не должны здесь больше появляться. Никогда.

— В гостиницу? — приостановилась растерянно девушка. — Зачем?

— Вы должны, вы обязаны поехать со мной. Вам надо знать, где я живу, чем дышу, куда выходят мои окна!.. Я не могу вас отпустить, тем более после лицезрения этого сборища варваров и проходимцев!

— У меня вечером спектакль.

— Успеем. Все успеем.

Рокотов махнул одному из извозчиков, тот мигом подкатил к ним, они забрались внутрь, и пролетка понеслась прочь.

Они успели сбежать вовремя. Почти в тот же момент, будто по сигналу, к «Горацию» с трех сторон ринулись повозки, наполненные жандармами, их немедленно поддержали конные казаки из переулка. Мужики в лапсердаках частью бросились врассыпную, частью нырнули предупреждать находящихся в ресторане, кто-то болезненно завопил, раздалось несколько выстрелов, и Табба, сидя в несущейся пролетке, видела, как жандармы уже тащили к повозкам некоторых задержанных, среди которых был и граф Кудеяров, глуша их прикладами и полосуя плетьми.

Колеса тарахтели по камням, Нева блестела свинцом, солнце висело над Петропавловкой туманно и тревожно. Когда карета выскочила на Николаевский мост, Табба огляделась, повернула голову к поэту.

— Зачем мы едем к вам?

Тот, по-прежнему не отпуская ее от себя, молчал.

— Марк, ответьте же! — повторила девушка.

— Я вам неприятен? — спросил глядя в никуда Рокотов.

— Напротив.

— Так в чем же дело?

Он повернул к ней голову, лицо его перечеркнула ироничная и дьявольски завораживающая улыбка.

— Вы видели плакаты, расклеенные по городу? — оскалился он. — Огненный дьявол сидит на метле, а далеко, в дымке, едва виден Спаситель… Знаете, к чему это?

— Нет.

— Мир рушится, наступает вселенская катастрофа. Поэтому надо любить, наслаждаться, писать стихи, читать их всякому быдлу, которое ни черта не понимает в поэзии, но все равно читать, рыдать, проклинать все на свете, поднимать тщетно руки к небу, прося у Господа пощады!.. Ненавижу власть, ненавижу страну, народ! Ненавижу и боюсь революцию, к которой призывают безумцы! Я боюсь, милая! Но спасение есть. Спасение только в одном — в любви!

Табба, зачарованно глядя на него, какое-то время молчала, затем прошептала:

— Я люблю вас.

Он взял ее за подбородок, приблизил девичье лицо к себе.

— Молчите… Любить надо молча!.. Молча… — Резко отодвинулся и стал смотреть на темную речную воду за мостом.

Табба вдруг вжалась в самый угол пролетки, боялась вздохнуть, пошевелиться, глохла от грохота колес по булыжникам.

Гостиница находилась совсем недалеко от Невского, ухоженная, помпезная, с надменными швейцарами при входе.

Поэт отпустил повозку, подхватил актрису под руку, быстро миновал высокую вертящуюся дверь.

Швейцары склонились перед импозантной парой, Рокотов направился к портье, сунул ему гостиничную визитку, получил ключ и повел девушку в глубь богатого вестибюля.

На какой-то миг поэт замешкался в поисках лестничного марша, затем быстро зашагал в сторону лифтовой площадки.

Сопровождающий лифтер поклоном поприветствовал гостей, поинтересовался:

— Какой этаж, господа?

Поэт мельком взглянул на ключ в ладони, бросил:

— Пятый.

Лифт на пятом этаже остановился, поэт бросил взгляд по сторонам, определяя, в какую сторону идти, взял девушку под руку и уверенно повел ее по длинному, выложенному ковровой дорожкой коридору.

Дверь открыл легко и привычно.

— Прошу.

Табба вошла в номер и с приятным удивлением спросила:

— Вы здесь живете?

Номер был не менее чем пятикомнатный, с хорошей мебелью, с тяжелыми шторами, с камином.

— Да, я здесь живу, — ответил Рокотов, снял пальто, бросил его в одно из кресел, повернулся к девушке. — Поэт иногда должен позволять себе некоторые роскошества. — Он крепко и решительно обнял Таббу и стал целовать ее.

Она полностью подчинилась ему, отвечала на поцелуи трепетно и страстно, трогала пальцами его лицо, задыхалась от тяжелых, хорошо пахнущих волос, ноги ее подкашивались.

— Я жажду любви!.. — бормотал он. — Скажите же что-нибудь, умоляю!.. Мне одиноко, мне страшно. Вы единственная, способная согреть, дать глоток счастья. Ну, любите же!

— Любимый… Любимый мой, — тихо стонала девушка. — Я схожу с ума… Не делайте этого сегодня… Умоляю… Не сегодня. Я и без того вас люблю.

Рокотов неожиданно остановился, удивленно и едва ли не испуганно посмотрел на актрису, отбросил волосы с лица, сел на кровать.

— Простите меня…

Посидел еще несколько секунд, затем поднялся и исчез в одной из комнат.

Табба, чувствуя дрожь в ногах, опустилась на стул, увидела свое отражение в одном из зеркал, поправила волосы.

Рокотов вскоре вышел в гостиную, рассеянный и чем-то озадаченный, взял с кресла пальто, вскользь бросил девушке:

— Буквально несколько минут, — и закрыл за собой дверь.

Актриса неуверенными шагами приблизилась к огромному, во всю стену, зеркалу, стала рассматривать свое лицо, красное, в пятнах. Чему-то усмехнулась, вернулась и села на стул.

Рокотов не возвращался.

Табба заглянула во все комнаты, осталась довольна увиденным, подошла к окну и стала бесцельно смотреть на подъезжающие и отбывающие экипажи.

Неожиданно в дверях послышался какой-то звук, Табба быстро направилась к своему стулу, и в это время в номер в сопровождении администратора вошел пан Тобольский.

Увидев в номере приподнявшуюся со стула актрису, он от неожиданности замер.

— А вас, сударь, оказывается, здесь ждет приятная дама, — усмехнулся администратор.

— Ступай, — бросил ему пан, положил шляпу на тумбочку, шагнул к нежданной гостье. — Какими судьбами?

Она, справившись с растерянностью, вполне достойно ответила:

— Меня пригласили.

— Кто?

— Почему я должна перед вами отчитываться?

— Но это мой номер, мадемуазель.

От такого сообщения Табба на миг растерялась.

— Ваш?..

— Да, из моего кармана вытащили гостиничную визитку. А вообще-то номер мой.

— Мне известно, что это ваш номер, — вдруг нашлась артистка. — Вы не ждали визита?

— Если честно, нет. Но мне более чем приятно видеть вас здесь. — Тобольский кивнул на стул. — Присаживайтесь… Велите что-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Мне скоро в театр.

Табба опустилась на стул, мужчина сел напротив.

— Как вы попали в номер?

— Мне помог мой знакомый.

— Кто же?

— Вам важно знать, кто мне открыл номер или по какой причине я здесь? — Девушка отчаянно искала выход из ситуации.

Поляк снисходительно улыбнулся.

— Пожалуй, второе.

Табба вновь замялась.

— Вы помните свой визит в театр?

— Конечно.

— Вы интересовались некоей мадам Блювштейн.

— Да, я ищу ее.

— Ваш визит был в высшей степени бестактен.

— В чем же?

— Вы могли серьезно подорвать мою репутацию в театре.

— Если это так, прошу меня простить. — Тобольский приложил руку к груди.

Актриса посмотрела на пана в упор.

— Вам известно, что мадам Блювштейн воровка?

— Да, мы вместе были на Сахалине.

— Вы тоже вор? — подняла брови Табба.

— Нет. Там была другая история, — ушел от ответа мужчина. — Значит, вы приехали в отель предупредить, чтобы я больше не переступал порог театра?

— Именно так.

— Всего лишь?

— Вам этого недостаточно?

— Пожалуй, достаточно, — усмехнулся Тобольский. — Жаль только, что я вынудил вас коротать здесь время в одиночестве. — Он развел руками. — Но в этом моей вины нет.

— В этом нет и моей вины, — ответила девушка и поднялась. — Благодарю, что постарались понять меня.

— Да, я вас понял, — склонил голову пан. — Может, спустимся в ресторан?

— Нет, я и без того опаздываю.

— Дай бог, мы еще встретимся.

— Не думаю.

— Мир тесен, госпожа Бессмертная.

— Да, именно Бессмертная, а не Блювштейн! — подтвердила Табба и с гордо запрокинутой головой покинула номер.

Был поздний час, и церковь была пуста. Батюшка ждал Таббу.

Она пересекла большой, сверкающий позолотой и редкими огоньками свечей зал, подошла к священнику. Он молча протянул ей руку, она приложилась к ладони, смиренно опустила голову.

Молчала Табба, молчал батюшка.

— Говори, — произнес наконец он.

— Не знаю, с чего начать.

— Начинай с больного.

Она подняла большие красивые глаза.

— Во мне поселился черный дух.

— Мужчина?

— Мужчина. Он едва не ввел меня в грех.

— Он пытался овладеть тобой?

— Пытался. Но не это главное. Он едва не толкнул меня на тот путь, от которого я бегу. Путь распутства.

— Это его грех.

— Это мой грех. Я сама пошла за ним.

— Ты его любишь?

— Да.

— Значит, вступай с ним в священный союз.

— Он не сможет. Он болен душой. И меня это манит.

— Юродивый?

— Почти.

— Через юродивых Господь иногда произносит истину.

— Мне не нужна истина. Мне нужен он. Но я боюсь его. Боюсь и не понимаю. Не понимаю речей, не понимаю поступков. Боюсь взгляда, теряю рассудок от прикосновения… Что мне делать, батюшка?

Священник подумал, вздохнул, осенил голову девушки крестом.

— Это не твой господин, милая. Оставь его. Он может испепелить тебя, и ты потеряешь все.

— Умом понимаю, сердцем — нет. Я не в силах забыть о нем.

— Молись, проси у Спасителя защиты, и Он поможет тебе.

Телефон, стоявший в углу на мраморной тумбе, зазвонил резко и как-то неожиданно. Сонька и Михелина, обедавшие в просторной столовой, переглянулись, и мать махнула Слону, выглянувшей из кухни.

— Возьми.

Та, переваливаясь могучими бедрами, подплыла к аппарату, зычным голосом произнесла:

— Вас слушают… — Удивленно вытаращила глаза, посмотрела на хозяев, переспросила: — Кого желаете?.. Какую еще Анну?.. Извините, здесь нету таких.

Хотела было повесить трубку, но тут с места сорвалась Михелина.

— Не вешай трубку!

— Так ведь Анну просят!

— Слон, ты дура…

Девушка выхватила из рук горничной трубку, приложила к уху.

— Анна слушает… — И с улыбкой объяснила: — Это новая горничная, не привыкла еще.

Слон обиженно поплыла на кухню, под конец повертела пальцем у виска и с силой захлопнула дверь. Из столовой вновь послышалось приглушенное «Боже, царя храни…».

Сонька напряженно слушала разговор дочери.

— Кто это? — щебетала та. — Настенька?.. Дочь князя? Никак не ожидала, здравствуйте. Рада вас слышать… А как удалось узнать мой номер?.. У папеньки подсмотрели? Кланяйтесь ему. Нет, что вы?! Очень рада. В гости?.. Когда?.. Завтра? Вполне возможно. У вас праздник или просто так? Хорошо, я подумаю и непременно позвоню. Всего вам доброго.

Михелина повесила трубку, озабоченно посмотрела на мать.

— Ждут в гости.

— Вот и первая проблема, — поджала губы та. — Знают номер телефона, могут узнать и адрес.

— Ну и что делать?.. Менять квартиру?

— Подождем. Но если зовут в гости, надо, дочь, ехать, — развела руками Сонька.

Из кухни вдруг решительно вышла Слон, широко уперлась руками в дверные наличники.

— А дурой себя обзывать не позволю!.. Ежели вы такие умные и благородные, а к тому же еще и евреи, то мне, дуре, делать здесь нечего! — Развязала фартук, бросила его на стул. — Платите заработанные мною полтора рубля, и чтоб ноги моей здесь боле не было.

— Слон, с ума сошла? — удивилась тихо Михелина.

— Вот, Слон… — ухмыльнулась горничная. — Может, я и Слон, как меня здесь прозвали, зато не жиганю и мозги кугутам не парю!

— Что с тобой? Чем ты недовольна? — прервала ее Сонька. — Чего тебе не хватает?

— Уважения человеческого не хватает, вот чего!

— При работе, при жалованье, от Крестов отчеканили!.. Этого мало?

— А ты меня Крестами не стращай!.. Как бы самой там не оказаться!

— Что ты вякнула?

— А то и вякнула!.. Думаешь, не догадываюсь, какие вы тут с дочкой выпасы готовите?!

— Уж не собираешься ли закозлить в полицию?

— А это уж как пожелаю, госпожа-барыня!

— Не потому ли, что стала горланить песни с черносотенцами?

— А вам не нравится, когда русский человек воли желает?.. Сразу в бельмы черносотенцы лезут?!

— В защите, значит, себя почувствовала!

— Да я завсегда в защите, потому как русская!.. А вы, Блюм… Блюв… тьфу ты!.. вот вам надо ходить по улицам да оглядываться. А то ненароком возьмут и голову проломят!

— Мама, гони ее, тварь! — вскочив, закричала Михелина.

— А меня гнать не надо, сама уйду… И даже денежек с вас заработанных не приму… — Ольга подошла к двери, погрозила большим белым пальцем. — Гляди, Сонька… Это пока я добрая. А как доброта кончится, так и накаблучу, куда положено!

— Пошла вон! — Сонька выхватила из сумочки купюру, бросила ее прислуге.

Та поднимать не стала, наступила сапогом на бумажку, с силой крутанула по ней носком и толкнула дверь.

— Ох и покрутитесь вы у меня, господа хорошие!

Дверь громко хлопнула, всколыхнулись шторы на окнах, мать и дочь некоторое время молчали.

— А ведь она и впрямь может наслать полицию, — сказала Михелина.

— Может… Вполне может, — усмехнулась Сонька. — Надо поскорее заканчивать дело и съезжать с квартиры.

— Княжне звонить?

— Не надо. Приедешь без звонка, — подумав, решила Сонька и стала разъяснять: — Первой к князю отправлюсь я. Он должен мне двести рублей. Постараюсь у него задержаться, пока не явишься ты.

— Ну, явлюсь. И что дальше?

— Дальше? — Мать внимательно посмотрела на дочь. — Дальше, дочка, нас поведет судьба.

Пролетка остановилась рядом с небольшой гостиничкой на Невском, и Сонька, оставив дочь дожидаться, вошла в вестибюль и протянула портье монету.

— Позвольте позвонить.

Тот кивнул в сторону телефонного аппарата в кабинке, воровка вошла в нее, сняла трубку, назвала телефонистке номер.

На том конце провода ответили почти сразу.

— Князь Брянский слушает, — послышался суховатый баритон.

— Здравствуйте, князь, — мило улыбнулась Сонька. — Это звонит дама, которой вы задолжали некоторую сумму денег.

— Я задолжал денег? — искренне удивился Брянский.

— Неужели запамятовали? — так же искренне поинтересовалась воровка. — Вспомните ресторан возле «Англетера», где мы с вами невзначай столкнулись.

— Как вас зовут, сударыня?

— Меня зовут Софья.

— Вы, Софья, желаете получить с меня двести рублей?

— Именно так.

— А вы уверены, что именно такая сумма действительно была вами утеряна?

— Вы не желаете, князь, платить?

— Пока что я желаю кое-что уточнить.

— Мы можем проделать это в полицейском участке. Вас устраивает подобная перспектива?

— Шантаж?

— Всего лишь предложение. Не думаю, что из-за столь незначительной суммы вам стоит попадать в скандальную газетную хронику.

Последовала довольно длинная пауза, Сонька терпеливо ждала.

— Итак, двести рублей? — наконец переспросил Брянский.

— Да, именно столько пропало из моего бумажника.

— Хорошо, — решительно заявил князь. — Сегодня в шестнадцать часов я жду вас у себя дома.

Сонька с улыбкой вышла из кабинки, покинула вестибюль, направилась к пролетке.

Когда уселась рядом с Михелиной и пролетка тронулась, она стала вдруг серьезной и едва ли не напряженной.

— В четыре пополудни я у князя. А через полчаса должна появиться ты. Главное, не опаздывай.

— Но мне надо предупредить его!

— Не надо. Скажешь, пригласила дочка, Анастасия.

— Воры нас прикроют?

— Они всегда будут нас прикрывать.

Воровка, статная и элегантная, обнаружила изящный звонок на воротах и нажала его решительно, требовательно. Оглянувшись, она увидела на другой стороне Фонтанки повозку с Артуром и Улюкаем.

По ту сторону ворот послышались тяжелые неторопливые шаги, и чей-то недовольный голос прокричал:

— Чего желаете?

— К князю Брянскому, — ответила Сонька.

— Как доложить?

— Госпожа Софья.

— Извольте подождать.

Шаги удалились, женщина взглянула на наручные часики — они показывали ровно четыре. Она опять посмотрела на повозку с ворами, нетерпеливо вздохнула, стала ждать.

Вскоре во дворе снова послышались шаги, загремел засов на массивной калитке, она приоткрылась, и привратник Семен, наглый и самоуверенный, сдержанно поклонился.

— Милости просим, барин ждут.

Сонька пересекла пустой двор, обратила внимание на присутствие здесь прислуги, сторожей, угольщика с тачкой, мужиков, выбивающих от пыли ковры, увидела на высоком крыльце сухопарого дворецкого, поджидающего ее, поднялась по ступенькам.

Бросив на него взгляд, воровка от неожиданности едва не споткнулась: Никанор был невероятно похож на штабс-капитана Горелова, утонувшего несколько лет назад под Одессой. Отличался лишь длинными, до плеч, волосами и изучающим спокойным взглядом.

Никанор, не говоря ни слова, проводил гостью в длинный коридор, затем они завернули направо, прошагали через несколько гулких и пустынных залов и вышли неожиданно в небольшую, похожую на антикварную лавку, комнату.

Дворецкий откланялся, попятился к выходу и исчез.

Князь Брянский сидел в глубоком кресле, внимательно смотрел на посетительницу, молча неспешным жестом указал ей на второе кресло, стоявшее напротив.

Она уселась, так же молча смотрела на князя.

— Слушаю вас, — проскрипел он наконец.

— В телефонной беседе я все вам сообщила, — спокойно ответила воровка.

— Можете мне напомнить суть беседы? — Брянский усмехался.

— Вы желаете поиграть со мной?

— Я желаю понять, кто вы такая.

— Вам это интересно?

— Весьма. У меня осталось много вопросов после нашей встречи… У вас имеются при себе какие-нибудь документы? Паспорт, например?

— Да, паспорт у меня при себе. Но предъявлять вам его я не собираюсь.

— Причина? Боитесь, что я заявлю на вас в полицию? — Он неожиданно улыбнулся, показав желтые крепкие зубы. — А я ведь действительно могу сейчас вызвать околоточного, и вас отведут в участок. — Брянский торжествующе смотрел на посетительницу. — Вас не пугает подобная перспектива?

— Меня пугают ваше бесчестие и глупость, — с насмешкой ответила Сонька.

— Глупость? — поднял брови князь. — Грубовато, сударыня. Но вы меня заинтриговали. Чем же я глуп?

— Хотя бы тем, что обманом завлекли меня в свой дом и пытаетесь извлечь из этого выгоду.

— Никакой выгоды я не ищу, сударыня. Просто я стараюсь вывести аферистку на чистую воду.

— Аферистку?

— Именно, аферистку. Ведь никаких денег вы не теряли, а двести рублей решили получить самым легким и нечестным путем. Вы даже пытались шантажировать некую девицу, с которой у меня был разговор. — Александр вытянул вперед руку, потребовал: — Паспорт, пожалуйста.

Сонька улыбалась.

— Двести рублей, пожалуйста.

— Я велю слуге силой извлечь его из сумки.

Сонька бросила взгляд на ручные часики, времени прошло достаточно, а дочка не появлялась.

— Я буду кричать, — заявила она, продолжая улыбаться, — обвиню вас в намерении изнасиловать, и у вас будет проблем не меньше, нежели у меня.

— Вас — изнасиловать?!

— Именно.

— Любопытно… Хорошо, кричите, — развел руками князь. — Все равно никто не услышит. Комнат много, прислуги мало — кричите. — Он подался вперед, лицо его перекосило. — Я ведь, мадам, за двести рублей и придушить могу, и тоже никто не узнает!

И в это время раздался звонок.

Князь напрягся, повернулся к Никанору.

— В чем дело?.. Кто это?

— Не могу знать, барин, — ответил тот. — Сейчас доложу.

Дворецкий ушел, князь поднялся и встал за спиной Соньки, произнеся жестко и решительно:

— Денег я вам не дам. Поэтому извольте пойти вон.

Женщина, продолжая сидеть, отрицательно покачала головой.

— По вашей вине у меня пропали большие деньги, и я не уйду отсюда, пока вы их мне не вернете.

Снова послышались шаги Никанора, и он с поклоном сообщил:

— Мадемуазель Анна, князь.

— Анна? — нахмурился тот. — Кто ее звал?

— Сказали, ваша дочь…

— Почему я об этом не знаю?

— Не смею знать, барин.

— Хорошо, приглашай.

— Вашу дочь?

— Мадемуазель Анну пригласи, болван!

Дворецкий ушел, князь достал из сейфа-ящика в столе сторублевую купюру, протянул Соньке.

— Берите, и не дай бог, наши дороги когда-нибудь еще пересекутся.

Женщина с улыбкой смотрела на деньги, но не брала.

— Двести.

— Ни единой копейки больше, берите!

— Двести.

Издали послышался звук приближающихся шагов.

Князь и воровка не сводили глаз друг с друга.

— Пошла вон, — шепотом произнес Брянский.

— Деньги.

Он быстро вынул из сейфа еще одну сторублевую купюру, сунул обе бумажки женщине.

— Мразь.

Сонька взяла деньги, сунула их в сумочку, и в это время в комнату вошла Михелина в сопровождении дворецкого.

Девушка с удивлением посмотрела вначале на Соньку, затем на князя.

— Я не вовремя?

— Нет-нет, — быстро ответил Брянский. — Мы закончили, — и кивнул слуге: — Проводи даму, Никанор.

— Я вспомнила вас, — улыбнулась Михелина матери.

— Я вас тоже, — такой же улыбкой ответила та.

— Вы уходите?

— Да, — ответил вместо посетительницы князь. — Мадам торопится.

Сонька бросила сначала насмешливый взгляд на князя, затем на дочку.

— Вы, мадемуазель, все-таки очаровательны. Но опасайтесь данного господина. Ко всему прочему он еще и скряга. — И пошла, сопровождаемая дворецким.

Михелина вопросительно посмотрела на князя.

— Почему она здесь?

— У нее были претензии ко мне.

— Относительно денег?

— Оставим это. Пустое. — Князь не мог скрыть раздражения и досады по поводу случившегося. — Я удивлен вашим визитом, Анна. Вас пригласила Анастасия?

От подобного заявления Михелина даже отступила на шаг.

— Вы не рады мне?

— Рад… Безусловно рад. Но о визитах все-таки следует ставить в известность меня.

— Я могу уйти, князь.

Гостья повернулась, Брянский придержал ее за локоть.

— Простите меня… Визит этой дамы окончательно вывел меня из равновесия.

— Князь… Дорогой князь… — Михелина с нежным сочувствием посмотрела на него. — Я все вижу и понимаю. И действительно могу уйти без всякой обиды. Позвольте мне сделать это?

— Нет-нет. — Князь взял ее руку, поднес к губам. — Вы как никогда кстати. Вы обязаны остаться. Я приму валерианы, и все уладится. Я даже не буду сердиться на Анастасию.

— Хорошо. — Девушка коснулась склоненной лысеющей головы. — Как скажете, князь… — Она оглянулась в сторону соседней комнаты. — Может, позвать Анастасию?

— Потом, — попросил Александр. — Вначале мне следует успокоиться, иначе я натворю глупостей. Я бываю несдержанным. Пожалуйста, никого. Только вы и я…

Сонька, следуя бесконечными коридорами и чувствуя спиной размеренные гулкие шаги дворецкого, вдруг остановилась, приложила ладонь к виску.

— Что-то мне худо.

Никанор, держась на расстоянии, сухо поинтересовался:

— Может, подать воды?

— Будьте любезны.

Дворецкий склонил голову и неспешно удалился.

Сонька быстро огляделась и тут же стремительно бросилась в другую сторону.

Она пробежала несколько комнат, оказалась возле узкой дубовой лестницы, ведущей куда-то наверх, и стала подниматься по ней.

Когда Сонька оказалась наверху, перед нею открылся вид на анфиладу комнат, на стенах которых висели старые картины, а в углах стояли монументальные бронзовые скульптуры.

Никанор вернулся в комнату со стаканом воды, огляделся, но женщины нигде не было. Он заглянул в другие комнаты и быстро направился к выходу.

Во дворе он озабоченно спросил привратника:

— Семен! Здесь барыня не выходила?

— Которая? — не понял тот.

— Которая к князю приходила.

— Так их две приходило… Молодая или старая?

— Старая!

— Не, не выходила. Не видал!

— А может, все-таки выходила?

— Не выходили — ни старая, ни молодая.

Никанор, едва не уронив стакан с водой, поспешил в дом.

Воровка тем временем на цыпочках проследовала дальше и вдруг обнаружила, что одна из комнат позволяет прекрасно просматривать нижние этажи, в том числе ту самую комнату, где недавно она беседовала с князем и где теперь находилась ее дочь.

Сонька замерла у стены, наблюдая за происходящим внизу.

Князь сидел напротив Михелины, по-прежнему держал в руках ее ладонь и что-то говорил — слова на таком расстоянии разобрать было сложно.

Затем в комнату торопливо вошел дворецкий и о чем-то доложил князю. Сонька снова удивилась схожестью Никанора и покойного пьяницы штабс-капитана.

До слуха донесся раздраженный голос хозяина:

— Как это — не выходила?

— Не заметил никто! Попросила воды и пропала!

— Что значит «не заметил»? Ищите!

Брянский в раздражении поднялся.

— Осмотреть весь дом!.. Каждый уголок!.. И немедленно сюда полицию!

Сонька собралась было уходить и неожиданно почувствовала на себе чей-то взгляд.

Она вздрогнула.

На нее молча, с испугом, в упор смотрела девочка — Анастасия.

В молчании стороны внимательно изучали друг друга.

По дому разносилась истеричная брань князя.

— Не могла же она раствориться, черт возьми! Ищи в доме!

Ни воровка, ни девочка не двигались.

Первой не выдержала Сонька. Улыбнувшись, она поманила к себе ребенка.

Анастасия не тронулась, отрицательно качая головой.

Воровка снова улыбнулась и шагнула к ней.

Девочка отступила, не сводя глаз с незнакомой женщины.

Сонька бросила взгляд вниз и поспешно на цыпочках, чтобы не скрипеть половицами, направилась к лестнице.

Оглянулась — девочка следовала за ней.

— Не смейте идти за мной! — шепотом приказала воровка.

Анастасия не отставала.

Сонька остановилась, пытаясь быстро оценить ситуацию, и начала спускаться, но девочка вдруг догнала ее, вцепилась ей в платье и злым шепотом предупредила:

— Я закричу.

Воровка остолбенела.

— Зачем?

— Чтобы вас задержали.

— Хотите, чтобы ваш отец сдал меня в полицию?

— Да, хочу.

— А что я вам сделала?

От этого вопроса девочка на секунду растерялась.

— Вы прячетесь.

Шаги раздавались со всех сторон — Соньку усиленно искали. Она вдруг прижала девочку к стенке.

— Не смейте, мне больно! — прошептала та.

— Я вам ничего не сделаю, — так же шепотом ответила женщина. — Вы ведь не знаете, зачем я здесь!

Девочка снова оттолкнула ее.

— Не хватайте же меня! Я буду кричать!

— Ваш отец жестокий, безжалостный человек.

— Не смейте мне это говорить!

Женщина не сводила с девочки глаз, затем неожиданно расплакалась и присела на корточки.

— Что с вами? — нахмурилась та.

— Вы ведь знакомы с Анной?

— С Анной? Вы откуда ее знаете?

Сонька печально усмехнулась.

— Я ее мама.

— Вы мама Анны?! — Глаза у девочки округлились.

— Да, это так.

Анастасия все еще не могла осмыслить услышанное.

— А что вы здесь делаете?

— Я пришла защитить честь моей дочери.

— От кого?

Сонька помолчала, не решаясь произнести дальнейшую фразу, но все-таки осмелилась.

— От вашего отца, Анастасия.

Девочка от неожиданности даже отступила на шаг.

— Он намерен что-то сделать с ней?

— Конечно. Для этого он пригласил ее.

— Так идите и защищайте! — едва ли не воскликнула Анастасия. — Я не стану задерживать вас.

Воровка легонько прикрыла ей рот ладошкой.

— Не надо так шуметь… Я должна вывести отсюда дочку так, чтобы никто не заметил. Иначе князь вызовет полицию и меня отправят в участок как злоумышленницу.

Девочка ошеломленно смотрела на неожиданную гостью.

Голоса и шаги приближались. Анастасия вдруг взяла Соньку за руку и решительно потащила наверх.

— Следуйте за мной.

Они бесшумно поднимались все выше и наконец уперлись в крохотную дверцу, которую девочка открыла ключом.

— Оставайтесь здесь и ничего не бойтесь. Они вас не найдут.

Комнатка была совсем маленькая, располагалась под стеклянной крышей, и над головой ворковали голуби и мягко шелестели ветки деревьев.

— Это мое любимое место. О нем не подозревает даже папа. — Девочка прислушалась. — Я изнутри заперлась.

Никанор, еще несколько слуг в сопровождении трех полицейских бродили по гулким бесконечным коридорам и залам, поднимались по этажам, заглядывали во все комнаты, выкрикивали деревянными суровыми голосами:

— Эй, кто-нибудь есть?

— Мадам, выходите!

— Сударыня, вы где?

— Мадам, в доме полиция! Сейчас же покажитесь, если вы в доме!

Князь шел следом за ними, на всякий случай проверял комнаты, осматривал закоулки и беззвучно ругался.

Вернувшись к Михелине, он тяжело сел в кресло.

Девушка сочувственно посмотрела на расстроенного князя и предположила:

— Возможно, слуги просто не заметили, как она ушла. Деньги получила, какой смысл ей здесь прятаться?

Брянский внимательно посмотрел на нее, затем, словно осознав происшедшее, кивнул.

— Да, странно… Но думаю, вы правы. — И крикнул: — Хватит чертей гонять! Никанор! Полицейским благодарность, слугам отказать в выплате недельного жалованья!

— Слушаюсь, барин, — ответил тот.

Князь озабоченно наморщил лоб и неожиданно спросил:

— А почему я не вижу Анастасию? Такой бедлам в доме, а она даже не показывается. К тому же к ней пришла гостья!

Дворецкий пожал плечами.

— Видимо, занята уроками.

— Вели ей сейчас же быть здесь!

— Слушаюсь.

Никанор ушел, Александр мрачно постоял посреди зала, раскачиваясь с носка на пятку, и сказал Михелине:

— Учитывая мое свинское состояние, я бы просил вас сегодня пообщаться исключительно с моей дочерью.

Михелина благодарно улыбнулась, склонила головку.

— Мне она интересна.

— Надеюсь, не больше, чем я?

— Это разный интерес, князь.

Он в некоторой задумчивости машинально приложился к ее руке, предупредил:

— Я на минуту.

Оставив Михелину в зале, князь вышел во двор, поманил к себе старшего по чину полицейского.

— Значит, в доме посторонних не обнаружено?

— Ни души, ваша светлость.

— Странно… А вызови-ка, братец, ко мне побыстрее агента.

— Может, я пригожусь по такой причине, князь? — не понял тот.

— Сказал — агента. Пусть покараулит за воротами. — Брянский задумчиво потер подбородок и направился в дом.

Глава третья

Черный человек

Сонька сидела на мягком пуфике возле диванчика, внимательно слушала рассказ девочки.

— Мамочка болела совсем недолго, умерла сразу, вдруг. И я осталась одна…

— С папой, — подсказала воровка.

— Да, с папой… Но все равно одна. Отец живет своей жизнью и часто просто забывает обо мне. Вначале сильно пил, и я боялась по ночам оставаться одна. Он ходил по всем комнатам, кричал и плакал… Разогнал почти всю прислугу. Жадный стал… временами жестокий… стал бить меня. — Девочка вытерла ладошкой повлажневшие глаза, попыталась усмехнуться. — Простите… — Вытащила из кармана платочек, высморкалась. — Вам, наверно, неинтересно?

— Почему же? — возразила Сонька. — У меня ведь тоже дочь.

— Ну да, — согласилась Анастасия и снова виновато усмехнулась. — Потерпите, я ведь ни с кем здесь не разговариваю. Здесь все чужие… А с вами… с вами, наверно, потому, что, возможно, больше не увижу вас.

— Кто знает?

— Да, кто знает… — согласилась по-взрослому Анастасия. Помолчала, нежно улыбнулась. — Мне понравилась ваша Анна. С нею я бы хотела дружить.

— Она также нравится и князю.

— Это плохо. Он ведь хочет от нее одного… Вы знаете, чего он хочет?

Женщина прикрыла глаза, кивнула.

— Знаю. Потому я здесь.

— Вы должны запретить ей у нас бывать!

— Конечно запрещу. Но тогда ты больше ее не увидишь!

В глазах девочки промелькнул испуг, после чего она твердо заявила:

— Увижу. Я давно хочу сбежать от отца.

— Это сложно и не нужно, — заметила воровка. — Бродячая жизнь не для вас.

Анастасия подумала, по-взрослому вздохнула.

— Наверное… Но Анна все равно не должна сюда больше приходить! Объясните это ей!

Сонька усмехнулась.

— Я-то объясню. Но вначале мне надо выбраться отсюда.

Глаза девочки вдруг загорелись.

— Я знаю, как это сделать!.. Я сама часто так выскальзываю из дома, и никто не замечает! — Она встала на стул, дотянулась до небольшого окна на стеклянной крыше, открыла его. — Смотрите сюда!

Сонька влезла на второй стул, дотянулась до окна, увидела покатую крышу и металлическую пожарную лестницу на ней, спускающуюся почти до самой земли.

Во дворе на проволоке бегали мощные собаки.

— Вы поняли? — Глаза девочки продолжали гореть азартом. — Все просто. Главное — не бояться. А крыша хоть и стеклянная, но крепкая. Она даже вас выдержит!

— Для чего эта лестница?

— Для мытья крыши… — Девочке явно нравилась ее затея, поэтому она продолжила: — С лестницы на землю, и сразу к забору! А под забором выемка! Нырнул — и уже на улице!.. Главное здесь, чтоб собаки не покусали…

— Злые?

— Злые?

— На чужих — очень. Меня же они знают.

Внизу, едва ли не рядом с их потайной комнатой, послышался негромкий голос Никанора:

— Мадемуазель Анастасия!.. Вы здесь?.. Князь велит немедля явиться к нему!.. К вам пожаловала гостья!.. Ответьте же, мадемуазель!

Девочка приложила палец к губам, показывая, чтоб Сонька вела себя тихо, и, когда голос слуги удалился, прошептала:

— Вы будьте здесь, а я отлучусь. Иначе папа вечером поставит меня на соль. — Анастасия подняла подол платья, показала красные в язвочках коленки. — Он всегда так делает, когда в дурном расположении. — Вдруг светло улыбнулась. — Там ждет меня ваша дочь… мадемуазель Анна.

Княжна свойски подмигнула гостье, выскользнула за дверь, затем с обратной стороны заперла на замок, и шажки ее удалились.

На улице уже темнело.

Сонька посидела какое-то время в раздумье, затем влезла на стул, стала изучать крышу и стальную лестницу, спускающуюся к земле.

Михелина и Анастасия встретились спокойно и достойно, как надлежало девушкам из хорошего общества — поклонились друг другу, протянули для приветствия руки.

— Я рада вас видеть, — сказала Анастасия.

— Я вас также, — улыбнулась гостья.

— Папенька, мы можем побыть с Анной вдвоем? — повернулась девочка к князю.

Тот усмехнулся, снисходительно пожал плечами.

— Анна сегодня твоя гостья. В вашем распоряжении полчаса. Затем ты обязана сесть за инструмент.

— Я помню, папенька. — Анастасия взяла гостью за руку, повела в глубь анфилады, объяснила: — Я не люблю много пространства. Люблю, когда тесно и уютно.

Во дворе залаяли собаки, мужской голос злобно прикрикнул на них, и они постепенно успокоились.

Девочки оказались в небольшой комнате с опущенными шторами, здесь стояли изящное инкрустированное пианино, несколько низких тряпичных кресел в виде разных зверей, такой же низкий стол и широкий мягкий диван, на полу валялись разного вида игрушки. Но главное — все стены были увешаны большими листами ярких картин.

Анастасия с ходу прыгнула на диван, показала гостье на одно из кресел.

— Садись…

— Здорово. — Михелина пошла вдоль стен, рассматривая рисунки. — Это все ты?

Девочка рассмеялась наивности вопроса, глаза ее горели.

— Конечно я!.. Нравится?

— Очень.

— Папе тоже нравится, но не все…

— А это кто? — кивнула воровка на портрет молодого красивого господина.

— Это?.. Это мой любимый кузен. Князь Андрей. Он очень красивый.

— Да, красивый, — согласилась Михелина. — Здорово здесь у тебя.

— Я здесь люблю бывать, когда мне плохо.

Гостья села в кресло напротив.

— Тебе часто бывает плохо?

— Часто. Почти всегда. А сегодня зато хорошо. — Девочка вдруг что-то вспомнила, сползла с дивана, подсела к Михелине, прошептала: — Я познакомилась с твоей мамой.

— С какой мамой? — удивилась та.

— С твоей!.. Я ее спрятала.

— Как… спрятала? Где?

— В моей тайной комнате. — Анастасия удивленно смотрела на Михелину. — Ты разве не знаешь, что она тоже здесь?

Михелина судорожно сглотнула.

— Я думала, она ушла.

— Не ушла. Здесь.

— Я хочу ее увидеть.

— Пока нельзя. Папенька может заметить.

— А если он обнаружит ее?

— В той комнате не обнаружит! — Анастасия придвинулась еще ближе. — Но тебе больше приходить к нам нельзя.

— Почему?

— Твоя мама все расскажет.

— Из-за твоего папы не приходить?

— Да.

Михелина внимательно посмотрела на девочку.

— Ты его боишься?

— Немного, — кивнула та. — Он бывает несправедливым. Ему кажется, будто я слишком много знаю о его сокровищах.

— О сокровищах? — сдвинула брови гостья, а потом с улыбкой спросила: — Какие у него могут быть сокровища, кроме тебя?

Анастасия усмехнулась, снисходительно взглянула на новую подружку.

— Для него я никакое не сокровище… — Придвинулась максимально близко к Михелине, жарко прошептала: — У него другое… Папа очень богатый человек. Он владеет камнями, каких нет ни у кого в Петербурге.

— Бриллиантами?

— И бриллиантами тоже… А после того, как купил один камень, совсем сошел с ума!

— Я заметила… он странный.

— Это теперь. До этого он был лучше… Даже со мной находил время заниматься. Теперь же всех подозревает! — Девочка в страхе оглянулась, прошептала в самое ухо: — Я удивляюсь, как он впустил вас в дом.

— Но ведь раньше он приглашал к себе девушек?

— Это было давно. Теперь всех боится, никому не верит. И это все из-за этого бриллианта.

— А ты видела его? — так же шепотом спросила Михелина.

— Бриллиант?.. Только один раз. Папа был как-то сильно нетрезвый, и, видимо, ему надо было с кем-то поделиться своей тайной. Он затащил меня в Алмазную комнату…

— Там он хранит сокровища? — прервала ее девушка.

— Да, — кивнула та. — И жуткий этот бриллиант тоже… Знаешь, как он называет его?.. Сейчас припомню. — Девочка задумалась, затем вспомнила. — Вот… Черный Могол!

— Черный Могол?.. Интересное имя… — удивилась гостья. — А почему он жуткий?

— Так папа сказал. Говорит, от него бывают разные беды. Потому я должна молчать и никому о нем не говорить. А вот тебе сказала.

— Надо камень убрать из дома.

— Я тоже так считаю. Но для папы он самый главный в его сокровищах. Он всю жизнь мечтал о таком.

— Какой он из себя?

— Черный-черный. И большой… Как наперсток. Это он принес в наш дом несчастья. Мама умерла так быстро, внезапно…

— Надо от него избавиться, — через паузу повторила Михелина.

— Конечно надо. Но это невозможно. Папа прячет его так, что даже я не смогу найти. Он боится, что его украдут какие-нибудь злоумышленники.

— Но ведь он в Алмазной комнате?!

— Ну и что из этого?.. Ключи от сейфа все равно папа держит в тайне от всех… — Девочка вдруг всплеснула руками, потащила гостью за собой. — Вот мы дурочки!.. Совсем забыли о твоей маме! Пошли!

Они миновали торопливо, с оглядкой множество комнат, достигли той самой узкой лесенки, поднялись наверх. Анастасия вначале предупредительно постучала в дверь, затем пару раз провернула ключ и резко перешагнула порог.

Здесь никого не было. Посередине комнаты, как раз под окном в стеклянной крыше, стоял стул.

— Ушла, — виновато и разочарованно развела руками Анастасия и показала на потолок. — Через крышу… Как ее собаки не порвали?

Где-то внизу послышался голос Никанора:

— Мадемуазель Анастасия!.. Вас и вашу гостью ждет князь! Мадемуазель Анастасия!

— Пошли. — Анастасия открыла дверь. — Только насчет бриллианта папе ни слова. Обещаешь?

— Обещаю.

Неожиданно девочка вынула из ящика стола маленькое золотое колечко, протянула Михелине.

— Возьми.

— Зачем? — не поняла та.

— Это колечко подарила мне мама. Оно будет защищать тебя. Ты теперь моя самая близкая подруга! — Девочка крепко обняла гостью, и они стали спускаться по лестнице вниз.

— Иде-ем! — весело прокричала Анастасия.

Князь, вальяжно развалившись, сидел в кресле перед сервировочным столиком, на котором стояли ополовиненная бутылка дорогого вина и два фужера.

Он был уже достаточно подшофе. Увидев вошедших в комнату дочку и ее подружку, пренебрежительным жестом указал Анастасии на одну из дверей.

— Ступай к себе, Анастасия. У меня к мадемуазель Анне будет разговор.

Смущенная таким отношением, девочка послушно склонила голову, негромко бросила Михелине:

— Надеюсь, до встречи.

— Я так же надеюсь.

Анастасия ушла, гостья опустилась в кресло напротив князя, сложила между коленей ладони, приготовилась слушать.

Брянский кивком показал ей на пустой фужер, она отрицательно повела головой. Он налил себе, сделал небольшой глоток, с усмешкой посмотрел на девушку.

— Счел возможным слегка выпить, надеюсь, вы меня простите.

— Видимо, у вас есть на то причина, — тоже усмехнулась она.

— Благодарю за понимание. — Александр снова глотнул вина. — О чем вы секретничали с Анастасией?

— Смотрела ее живопись.

— Живопись? — фыркнул князь. — Это пока что не живопись — мазня. Жаловалась?

— На вас?

— Больше не на кого.

— Нет. Говорили о чем угодно, только не о вас.

— Врете. В ее душе накопилось достаточно, чтобы излиться кому-то.

— Если вы так считаете, зачем спрашиваете? — Михелина, слегка откинувшись назад, с иронией посмотрела на Брянского.

Он тоже не сводил с нее глаз.

— Она меня ненавидит.

— Вам виднее.

— То, что она меня не воспринимает, понятно. Но хотелось бы знать, до какой степени не воспринимает.

Этажом выше стояла Анастасия. Прижавшись к стене, она внимательно слушала разговор.

— Посадите девочку напротив себя, поговорите, и она вам все скажет, — посоветовала гостья.

Брянский хотел было выпить, но по какой-то причине передумал, уставился на девушку, высоко задрав подбородок.

— Знаете, вы все больше мне нравитесь.

— Благодарю.

— Вы действительно не по возрасту умны.

— Воспитание.

— Видимо, да. Можно узнать, кто вас воспитывал?

— Мама.

— Мама… Мама… — пробормотал Александр. — Это хорошо. Мама не может плохо воспитать. — Он стал медленно, с удовольствием пить вино.

Михелина насмешливо изучала немолодое и красное от выпитого вина лицо хозяина и от неожиданно резкого взмаха его головы вздрогнула.

— Как вы отнесетесь к тому, если я предложу вам поселиться в моем доме? — вдруг изрек он.

Брови Михелины в изумлении встали «домиком», приложив ладонь ко рту, она вдруг рассмеялась.

— Шутите, князь?

— Смешно?

— В общем, да… А в каком качестве я буду здесь?

— В каком пожелаете. Можно сразу в двух!.. — Князь, покачиваясь вперед-назад, внимательно изучал ее. — Как, скажем, подруга моей дочери. И второе — как моя юная спутница. — Он дотянулся до ее ноги, положил ладонь на колено.

Анастасия, затаив дыхание, старалась не пропустить ни единого слова.

Михелина мягко убрала руку князя, с укоризной произнесла:

— Мне кажется, Александр, вы слегка перебрали с вином.

— То же самое я могу произнести и в трезвом виде. Вы придете, допустим, завтра, и я повторю свое признание. Вы меня боитесь?

— Честно?

— Только так.

— Ни капельки. Вы мне смешны.

Брянского будто ударили по лицу, он помолчал, сжав кулаки, на скулах обозначились желваки.

— Мне никто так еще не отвечал.

— Боялись? — полувопросительно сказала девушка.

— Видимо… — Князь помолчал, уронив на грудь голову, затем решительно заявил: — Постарайтесь понять и… принять мое предложение. Если в вас есть хоть толика сострадания, отнеситесь к моим словам серьезно.

— Сострадания?.. К кому?

— К двум одиноким, потерянным существам. Мы бродим по этим комнатам и не можем найти приюта… Я видел, вы очень понравились Анастасии. Но я так же без ума от вас! Поэтому все стало на свои места!.. Впервые за год моего дикого существования. Прошу, будьте с нами. Меня гнетут эти стены, меня выводит из себя дочь, меня круглосуточно преследуют страхи! — Глаза князя стали красными, лицо исказилось. — Особенно после того, как я принес в дом этот бриллиант! — То ли от выпитого, то ли от неведомого страха он стал похож на безумца. — Это страшный камень, Анна!.. Я его купил и теперь не знаю, как от него избавиться. Хочу и не могу!.. Он держит меня и тащит в неизвестность! В пропасть! — Брянский вцепился в колено девушки. — Хотите взглянуть на него?.. Я вам покажу! Никому не показывал, а вам покажу.

— Нет, — тихо ответила Михелина. — Не хочу.

— Тоже боитесь? — оскалился Александр. — Но я хочу, чтобы вы почувствовали его!.. Почувствовали и хоть в малой части разделили мои ощущения! — Он резко поднялся, показал на кресло, в котором сидела гостья. — Сидите и не смейте никуда выходить!.. Вас все равно отсюда не выпустят!.. Сидите! — Брянский широкими шагами пересек комнату, стал подниматься по лестнице, оглянулся, предупредил: — Несколько минут.

Михелина, замерев, осталась сидеть в кресле, а стоявшая наверху Анастасия легкими перебежками, прячась за колонны и простенки, двинулась следом за отцом.

По походке было видно, насколько он много выпил. Достиг своего кабинета, оглянулся и, не заметив никакой слежки, решительно толкнул дверь, забыв при этом закрыть ее.

Анастасия видела, как он взял стул, приставил его к книжной стене, вдруг на миг потерял равновесие и едва не рухнул на пол. Удержался, нашел среди книг фальш-корешки, открыл дверцу и запустил туда руку.

Анастасия на цыпочках бросилась прочь.

Сбежала вниз, миновала несколько комнат и влетела в тот зал, где находилась Михелина.

Зашептала горячо, сбивчиво:

— Теперь я знаю, где он прячет ключ от сейфа!.. Мы выкрадем камень!.. И не верьте отцу! Он сумасшедший! Теперь главное — избавиться от бриллианта, и папа выздоровеет!.. Вы поможете мне в этом?

— Постараюсь, — ответила гостья пересохшим ртом. — Когда?

— В любую ночь. Когда все спят… Ваша мама знает, как попасть в дом. Я буду ждать.

Наверху послышались тяжелые шаги Брянского, девочка бросилась прочь.

Михелина села поровнее, приготовилась к встрече.

Брянский нес в правой руке небольшой золотой сундучок, торжественно и таинственно при этом улыбаясь.

Опустился в кресло, выждал паузу.

— Не боитесь?

— Нет, — ответила девушка спокойно.

Брянский одобрительно кивнул, еще немного помедлил и приподнял крышечку.

В сундучке неожиданно сверкнуло что-то густое, темное, князь открыл сундучок побольше, и глазам предстал черный камень величиной в фалангу большого пальца.

Он отражал комнатный свет мягко, таинственно, притягивающе… В нем было что-то непостижимо живое, магнетическое, волнующее.

Глаза князя горели.

— А? — Он вопросительно взглянул на Михелину. — Черный Могол!.. Это имя бриллианта… Самый загадочный, самый желанный, самый опасный. По легенде, он принадлежал великому Чингисхану. — Брянский вынул бриллиант, положил его на ладонь, поднял повыше. — Камень камней… Несет власть, силу и… — князь оскалился, — не пугайтесь, смерть… Но смерть только тому, кто владеет им не по праву.

— Вы — по праву? — спросила девушка.

Александр вздрогнул, в его глазах пробежал испуг.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Боюсь за вас.

— Не бойтесь. Мы оба… вы и я… будем владеть им по праву. Мы ничего не будем бояться. Он принесет нам счастье. Обдумайте, Анна, мое предложение и примите его. Лишь бы его не похитили! А я боюсь, что это случится. Более того, предчувствую это!

Михелина не ответила, подняла глаза и увидела наверху Анастасию, по-прежнему слушающую разговор.

На улице темнело, всюду стали зажигаться фонари.

Сонька подошла к пролетке, в которой сидели Улюкай и Артур, и села в нее.

— Как? — спросил Улюкай.

— Обошлось.

— Чего-то мы не видели тебя выходящей из ворот.

— Нашла другую дорогу, — ушла от ответа Сонька. — Тут все спокойно?

— Не совсем. — Артур озабоченно покрутил головой. — Князь, похоже, высвистел из участка филера.

— Где он? — насторожилась воровка.

— В карете. Видишь?.. Недалеко от дома.

— Давно маячит?

— Сразу, как ты ушла.

— Видно, будут пасти Михелину, — предположил Улюкай.

— Скоро должна выйти, — Сонька взглянула на часы.

— Надо обрубить хвост, — заметил Артур.

— Как?

— Придумаем.

— Задерживается. — Воровка снова посмотрела на часы. — Как бы чего не случилось.

Помолчали, не сводя глаз с ворот княжеского дома.

— На квартиру стремно ехать, — неожиданно сказала Сонька.

— А там чего? — удивился Артур.

— Ольга, прислуга, ушла. Обещала синежопых наслать.

— Как это? Она ж сама из воровок! — усомнился в сказанном Улюкай.

— Сама ушам не поверила. Поэтому надо проверить бухту.

— Сделаем, — кивнул Артур. — Но для начала нужно все-таки обрубить хвост.

— Ну, гнида… Эту быдлятину наказать надо! — не мог успокоиться Улюкай.

— Накажем. Никуда не денется, — заверил приятель.

Неожиданно ворота открылись, показался сначала Никанор, который кланялся Брянскому, провожавшему Михелину. Князь что-то сказал ей. Она засмеялась, отмахнулась и зашагала вдоль высокого забора княжеского дома.

— Слава Богу, — перекрестилась Сонька.

— Слава, да не очень, — буркнул Артур и предупредил Соньку: — Сейчас будем вышивать.

Михелина достигла следующего дома и остановилась в надежде поймать извозчика.

Пролетка, в которой сидела Сонька с ворами, резво взяла с места, перескочила мостик через Фонтанку и скрылась в одном из переулков.

Отсюда хорошо был виден княжеский забор, чуть поодаль — филер в повозке, а ближе — Михелина, нетерпеливо выглядывающая извозчика.

Филер с места не трогался, ждал, когда к девушке кто-либо подкатит.

Воры не сводили с них глаз…

Наконец вдали показался свободный экипаж, девушка подняла руку. А когда она забралась внутрь повозки, в тот же момент на ними тронулся филер.

Лошади в повозке Михелины были ретивые, резвые — они быстро набирали ход.

Филер не отставал, держась в предельной близости.

Сонька нетерпеливо посмотрела на Улюкая.

— Тихо, Соня, — пробормотал он. — Без мандража, — и выразительно глянул на Артура.

Тот понимающе кивнул.

Пролетки Михелины и шпика приближались.

Артур бросил извозчику:

— Готов?

— А то! — кивнул тот.

Когда мчащиеся по Фонтанке пролетки достигли переулка и мимо воров проскочил экипаж Михелины, Улюкай что-то заорал, с силой толкнул в спину извозчика, и тот хлестанул по лошадям.

Они вылетели прямо на экипаж филера и врезались в него, кони с ржанием рванули в стороны.

Повозка филера перевернулась, из нее кубарем выкатился человек.

Воровская пролетка ловко развернулась и понеслась следом за экипажем Михелины.

За поворотом воры догнали Михелину, она быстро покинула свою повозку, нырнула к матери, и кучер ударил по лошадям.

Нева плескалась густой черной водой, в ней отражались близлежащие дома, по набережной катились повозки, распугиваемые новомодными автомобилями.

Сонькина пролетка стояла поодаль от того доходного дома, где воровка снимала квартиру, она ждала подельников.

Наконец из парадной вышли Улюкай и Артур, с оглядкой подошли к пролетке.

— Все спокойно, — сказал Артур. — Выпаса никакого не заметили.

— В квартиру входили? — спросила Сонька.

— Входили. Вроде порядок.

— У меня в полиции есть барашек, — заметил Улюкай, оглядываясь. — Попробую пронюхать про твою паскуду. А то как бы не подзалететь налегке.

Сонька молча кивнула, вышла из экипажа, Михелина тоже соскочила на землю, и они направились к дому, сопровождаемые Артуром и Улюкаем.

— Собираем самое необходимое шмотье, — сказала воровка, — и срочно меняем хату.

Князь Брянский сидел в кресле и мрачно смотрел на грубые сапоги полицейского пристава Фадеева, вышагивающего по дорогому ковру из угла в угол.

Кроме пристава здесь находились рослый, мощного телосложения полицмейстер Агеев, а также филер Гуркин, с синяками на лице, полученными в результате падения из повозки.

— Не желая вторгаться в вашу личную жизнь, но все же в интересах дела, князь, я бы желал узнать, каким образом попала в ваш дом девица, которую вы именуете Анной? — поинтересовался пристав.

Александр усмехнулся.

— Вторгаться не желаете, тем не менее вторгаетесь… — И, помолчав, разъяснил: — Девица по имени Анна является подругой моей дочери Анастасии.

— Но провожали девицу до ворот своего дома лично вы, — заметил шпик.

Князь с удивлением посмотрел на перебинтованного господина и язвительно заметил:

— Вам бы, сударь, следовало более усердно исполнять иные свои обязанности, а не подмечать детали, которые менее всего вас касаются.

— Князь, сами велели вести наблюдение за вашим домом, — несмело возразил тот.

— Да, велел. В доме странным образом растворилась некая особа, и ее важно было выследить.

— Никого, кроме указанной девицы, мною замечено не было.

— Вот в этом все ваши действия! Сидите в участке, протираете задницы, получаете жалованье, и в итоге — никакого результата!.. — И Брянский передразнил филера: — «Никто мною замечен не был», — после чего повернулся к полицмейстеру. — Хороши у вас работнички, Василий Николаевич.

— Каких имеем, — развел тот руками.

— Я могу побеседовать с вашей дочерью? — прервал перебранку пристав Фадеев.

— Не можете. Я стараюсь оберегать дочь от подобных процедур.

— Дорогой Александр Васильевич, — наконец вмешался полицмейстер, — говорю как родственнику и другу… мы прибыли сюда по вашей просьбе, а вы же всячески блокируете дознание.

— Дознание? — вскинул брови князь. — Надеюсь, я не являюсь вашим подследственным, Василий Николаевич?

— Как вы можете, Александр Васильевич? — с мягкой укоризной воскликнул Агеев. — Мы всего лишь желаем получить сведения о дамах, посещавших ваш дом, дабы при необходимости произвести некоторые розыскные мероприятия.

— Мудрено же вы выражаетесь, — поморщился Брянский и испытующе посмотрел на полицейского пристава. — То есть я могу предположить, что моим домом заинтересовались аферисты?

— Вполне возможно, — развел руками тот. — Вы же сами их опасаетесь!

— Да, опасаюсь. Более того, у меня есть на этот счет свои подозрения! — Брянский по-прежнему не сводил с пристава изучающего взгляда. — Ну и на кого же из них может пасть подозрение — на зрелую даму или юную особу?

— Пока сложно сказать. Но возможно, они работают в смычке.

— В смычке?

— Именно в смычке… Дуэтом!

Князь рассмеялся, отмахнулся от пристава:

— Какая «смычка-дуэт», если они не знают друг друга?! — И пояснил: — С девицей я познакомился совершенно случайно… едва не сбил ее автомобилем!.. А дама вообще вынырнула как черт из ступы!.. Что вы несете, пристав?!

Фадеев пропустил мимо ушей оскорбление и снисходительно усмехнулся.

— В картотеке мы имеем несколько криминальных пар, которые разыгрывают такие спектакли, ни одному театру не снилось!

— Исключено! — решительно не согласился Брянский. — Если относительно дамы я еще могу что-то допустить, то юное создание настолько мило и наивно, что всякие подозрения — бред сумасшедшего! Моя дочь в ней души не чает!

— Ну так пригласите дочь! — парировал пристав.

— Вы заставляете меня повторяться, — раздраженно заметил Александр, взял со стола листок, протянул Фадееву. — Вот номер телефона Анны…

— Анна — это…

— Да, это та самая девушка, на которую вы готовы бросить тень… Поэтому у вас есть возможность навести о ней необходимые справки и сделать определенные выводы.

— Благодарю. — Полицейский пристав взял бумажку, сунул ее в портмоне. — Позвольте откланяться?

— Желаю процветать и здравствовать! — Брянский поднялся, сунул ладонь Фадееву.

Тот у самого выхода повернулся к князю, предупредил:

— Я намерен поставить агентов возле вашего дома, Александр Васильевич, — и перевел взгляд на полицмейстера. — Если ваше высокопревосходительство не возражают.

— Не возражаю, — ответил тот. — Береженого и куры боятся, — засмеялся он собственной шутке.

Посетители откланялись и неловко двинулись к выходу.

Прощаясь, полицмейстер крепко пожал руку родственнику, от себя добавил:

— И все-таки будьте крайне осмотрительны, Александр Васильевич. Аферистов ныне под завязку, а слухи о ваших сокровищах витают прямо-таки в воздухе. Говорю вам опять же как родственнику.

— Благодарю за заботу, — сухо ответил тот.

Князь подождал, когда полицейские исчезнут с поля зрения, громко позвал:

— Анастасия!

Девочка появилась быстро, словно ждала приглашения.

Отец не стал предлагать ей сесть, подошел к ней почти вплотную, жестко спросил:

— Ты знаешь, что я не люблю, когда ты заводишь знакомства с малопонятными особами?

— Да, папа, — тихо ответила Анастасия.

— Тем не менее ты расположилась к девице по имени Анна и, более того, сочла возможным уединиться с нею для доверительной беседы.

— Но ведь, папа, вы сами пригласили ее в дом, — подняла на него глаза девочка.

— Не отрицаю. Я пригласил ее, но вовсе не для того, чтобы ты вела с ней доверительные беседы.

— Мы ни о чем недозволенном с нею не говорили, — возразила дочка.

— Тем не менее о чем вы все-таки говорили?

— Например, о моих рисунках.

— И более ни о чем?

— Ну, почему же?.. Еще говорили о вас.

— Обо мне?

— Да, папа, о вас… Вы ей понравились, и она готова бывать у нас в гостях.

— Вы условились об определенном дне?

— Нет. Я ей позвоню, и мы договоримся.

Князь удивленно уставился на дочь.

— Ты знаешь номер ее телефона?

Анастасия растерялась, прошептала:

— Знаю, папа.

— Ты взяла его из моей записной книжки?

— Да, папа.

— И ее прошлый визит был по твоему звонку?

— Да, папа.

Брянский смотрел на дочку с нарастающим возмущением и вдруг ударил ее по лицу сильно, наотмашь.

Она от такого удара не удержалась на ногах, упала на пол.

Отец взял ее за платьице, заставил подняться.

— Никогда… Слышишь, никогда не смей заглядывать в мои бумаги!.. А тем более приглашать в дом особ, которых ты не знаешь!.. Поняла?

— Поняла, папа… — По щекам девочки текли слезы.

За колонной стоял Никанор и наблюдал за происходящим.

Сонька и Михелина спешно носились из комнаты в комнату, доставали из ящичков комода украшения, деньги, какие-то бумаги, совали все это в сумки.

Артур и Улюкай тоже не стояли сложа руки — вынимали из шкафов одежду, шляпки, обувь, бросали в чемоданы, в плетеные корзины, тащили к входной двери.

Неожиданно резко зазвонил телефон.

Все замерли, воровка и дочь переглянулись.

— Сними, — сказала Сонька.

— Может, ты? — спросила Михелина.

— Наверняка это тебя. Сними.

Девушка подошла к звонящему аппарату, поколебавшись, взяла трубку.

— Здравствуйте, — сказала. — Да, я… — Бросила взгляд на мать. — А что случилось?.. За что?.. Не огорчайтесь, я непременно приеду. Во сколько лучше? Постараюсь… Да, обязательно.

Повесила трубку на рычаг, повернулась к Соньке.

— Анастасия… Плачет. Ее избил отец. Просит, чтобы мы скорее помогли ей.

— В чем помогли?

— Ты забыла?.. Она хочет, чтобы камень побыстрее исчез из их дома.

В оперетте давали «Парижскую жизнь» Оффенбаха. Зал был переполнен, публика восторженно следила за происходящим на сцене, купалась в дивной музыке, бисировала любимым артистам. И когда пошел занавес, присутствующие стоя приветствовали участников спектакля такой овацией, что возникло опасение относительно надежности крепления люстры над головой.

Особенно аплодировали Таббе. На каждый ее выход на поклоны сцену заваливали цветами, зал ревел от восторга, женщины от зависти заламывали руки мужчины же смотрели на диву глазами влюбленными и жаждущими.

Когда Табба последний раз выбежала на авансцену и приняла очередную порцию оваций и цветов, за кулисами она неожиданно увидела Марка Рокотова, улыбающегося, не похожего ни на кого, с огромным букетом.

Передав цветы своей прислуге Катюше, она холодно спросила поэта:

— Чем обязана?

— Пришел порадоваться вашему очередному успеху.

— Благодарю, но я тороплюсь.

— Я буду ждать в экипаже.

— Вы не расслышали?

— Расслышал. И тем не менее буду ждать.

Рокотов склонил голову и исчез в темноте кулис.

Табба в сопровождении Катюши двинулась в сторону костюмерной — по дороге ее приветствовали коллеги и просто кто-то из публики, она с трудом отбивалась от желающих получить автограф и наконец добралась до комнаты.

С ходу рухнув в кресло, она сбросила туфельки и положила ноги на стул.

Катенька сложила цветы, приняла в дверях еще уйму букетов от служащих театра и остановилась напротив актрисы.

— Это был он?

— Догадалась?

— Поняла по глазам.

— По его?

— По вашим, барыня.

— Но я не желаю его видеть.

— Я этого не заметила, — улыбнулась прислуга. — Вы отправитесь с ним?

— Не думаю. А ты бы как поступила?

Катенька пожала плечами.

— Наверно, я тоже бы не устояла.

— Он меня унизил.

— Чем?

— Была история. Поэтому я желаю знать, почему он так поступил.

Экипаж несся по ночному Петербургу, некоторые улицы были освещены вполне прилично, другие же терялись в полутьме, и лошади бежали не так уверенно и ровно.

Табба молчала, напряженно глядя на мощную спину извозчика. Поэт так же не проронил ни слова, он был отстранен и рассеян.

Первой не выдержала актриса.

— Вы не объяснились по поводу случившегося.

Рокотов, будто очнувшись, удивленно повернулся к девушке, не сразу переспросил:

— По поводу случившегося?.. В отеле?

— Да, в отеле.

— Забыл по рассеянности… Но вам вряд ли будут интересны мои проблемы.

— Но вы оставили меня в чужом номере!

— В чужом? — снова переспросил Марк. — Это номер моего друга, и я бываю там регулярно.

— И регулярно забываете там девушек?

— Простите меня, — улыбнулся Рокотов и легонько коснулся ее плеча. — Мне необходимо было передать моему другу паспорт, и я очень торопился.

— Видимо, следовало предупредить друга о моем присутствии в номере.

— Он повел себя дурно? — удивился Рокотов.

— Он повел себя как воспитанный господин. Вы же поставили меня в крайне неловкое положение.

Поэт задумчиво помолчал, затем заговорил, глядя перед собой:

— Недавно император сказал о японцах: «Мы этих макак шапками закидаем». И закидали. Кругом кровь, смерть, преступная бессмыслица. Война… — Он посмотрел на актрису, спросил: — Вы знаете, что идет война? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Япония маленькая, всего несколько островов, и она держит Россию в кулаке. Мы теряем в этой войне все! Веру, нацию, нравственный патриотизм! Вместо всего этого все больше проявляется Хам Грядущий! И он возьмет Россию!.. А что остается, если затоплен «Варяг», отдан Порт-Артур, размазана армия, народ веселится и страдает?! — В глазах Рокотова блеснули слезы. — Остается любовь, остается страсть, остается высшее искусство — поэзия и музыка!

— Я вас обожаю, — прошептала Табба, не сводя с него глаз. — Я вас люблю.

Он повернулся к ней, легонько поцеловал.

— Не надо сейчас… Это мы скажем потом.

Они снова молчали, каждый думая о своем и чувствуя свое, затем Табба спросила:

— Куда мы едем?

— В госпиталь.

— В госпиталь? — переспросила актриса. — Зачем?

— Нас там ждут.

— В такое время?

— Там благотворительный вечер. Надо дать глоток надежды раненым солдатам.

Табба, не сняв верхней одежды, в сопровождении Рокотова и стройного поручика, поднялась по широкому лестничному маршу, с ней раскланивались, ей вслед перешептывались. Наконец они вошли в большой зал, заполненный состоятельной публикой, и поручик довольно громко объявил:

— Господа! Прима оперетты госпожа Табба Бессмертная и известный поэт господин Марк Рокотов!

Раздались скорее вежливые, нежели восторженные аплодисменты, солдаты помогли Марку и Таббе снять верхнюю одежду и отнесли ее в находящийся рядом гардероб.

К Таббе и Рокотову подошли два офицера — подполковник и полковник, раскланялись.

— Благодарим, что не отказались поддержать воинов в трудную минуту, — сказал полковник, повернулся к собравшимся, объявил: — Можем, господа, проследовать в палаты.

Присутствующие направились к широко открытым дверям и, после некоторой сумятицы, оказались в просторном помещении, заставленном кроватями с ранеными солдатами.

Дамы и господа шли по проходу, слегка растерянно улыбаясь лежащим, помахивали руками, некоторые решались задержаться у кроватей и что-то говорили солдатам, осеняя их крестом.

Рядом с Таббой и Рокотовым необъяснимым образом возник граф Петр Кудеяров, который приблизился к приме и прошептал:

— Я вас ревную… И боюсь за вас, мадемуазель!

Она легонько отстранила его и двинулась дальше.

Солдаты, разной степени ранения, приподнимались с коек, удивленно смотрели на диковинное шествие, перебрасывались репликами, улыбались.

Табба шла рядом с поэтом, держась за его руку, вытирала с глаз вдруг выступившие слезы, посылала некоторым бойцам нежные воздушные поцелуи.

Какой-то молодой человек с перебинтованной головой, совсем мальчик, вдруг подался вперед, дотянулся до руки актрисы.

— Я вас узнал!.. Я был на «Периколе»!.. Вы восхитительны, мадам!

— Спасибо. — Растроганная Табба обняла его. — Спасибо, дорогой. — Неожиданно сняла с себя золотой кулон, отдала пареньку. — Пусть он вам помогает.

— Я буду молиться о вас!.. Илья Глазков будет молиться о вас!.. Запомните!

Находящийся сзади Кудеяров также дал молодому человеку солидную купюру, бросив на приму ревнивый взгляд.

— Господа! — Вперед вышел Рокотов и поднял руку. Глаза его горели. — Господа, минуточку внимания! Позвольте, я прочту!

Он секунду помолчал, настраиваясь, вскинул голову, и его волосы черным солнцем взлетели над головой.

Табба восторженно смотрела на него.

Война — проклятие народа!

Война — проклятие страны!

Война — вопиет вся Природа!

Война — услада Сатаны!

Убитые сыны для вас награда,

Истерзанные души — ваш удел.

Проснись, Россия, выжми яд из Гада,

Молись и плачь, чтоб стон твой долетел!

Пусть долетит туда, где рушат судьбы,

Пусть окропит всех кровью и стыдом,

А мы, прикрыв позор уставшей грудью,

Пред смертью скажем — Боже, защити наш дом!

Рокотову аплодировали долго и страстно — посетители госпиталя, раненые, но больше всех Табба. Он с достоинством, снисходительно раскланивался, посылал тяжелые взгляды, наконец всем видом показывал, что приветствий достаточно, кашлянул в кулак, и все затихли.

— Не буду говорить, господа, о том, что испытываем мы, глядя на этих покалеченных героев Отечества. Не стану искать виновных в их печальных судьбах — не время и не место. Скажу лишь, что большая часть вины лежит именно на нас, господа! Своей пассивностью, равнодушием, неучастием мы во многом способствовали тому, что наши лучшие сыны гибнут на полях сражений. Гибнут в бессмысленной бойне, не подготовленные дать отпор противнику! — Присутствующие задвигались, зароптали, поэт тут же вскинул руку. — Самое недостойное, что мы могли бы сейчас сделать, — это вступить в дискуссию!.. Не надо, господа, если мы еще не до конца потеряли стыд! — Выждал, обвел присутствующих медленным гипнотическим взглядом. — Хочу попросить об одном. Не насильственно, а всего лишь по зову совести. Мы с госпожой Бессмертной являемся представителями благотворительного союза «Совесть России» и призываем вас к вспомоществованию раненым и семьям погибших в войне. Можете деньгами, украшениями… кто как может, дамы и господа.

Среди присутствующих возникло некоторое смятение, Рокотов сорвал с подушки наволочку, двинулся с нею в самую гущу светской публики.

— Кто чем может, господа… — бормотал он, встряхивая волосами и принимая подношения в наволочку. — Во благо лучших сынов России… Спасибо, Отечество вас не забудет… Благодарю, сударыня, за ваше щедрое сердце… Низко кланяюсь… Придите в храм и помолитесь. Благодарю…

Табба стояла в сторонке, с некоторым удивлением смотрела на действо, затеянное Рокотовым, машинально достала из сумочки крупную купюру и, когда поэт поравнялся с ней, положила деньги в наволочку.

Было темно и сыро.

Пролетка неслась по разбитой дороге — на ухабах подбрасывало и качало из стороны в сторону.

Поэт молчал, по обыкновению тяжело глядя перед собой.

— Никогда не слышала о «Совести России», — произнесла Табба.

Он повернулся к ней.

— Что?

— Не знала, что есть союз «Совесть России», тем более с моим участием.

— А вам зачем знать? — усмехнулся Рокотов.

— Как же?.. Вы ведь упомянули мое имя.

Марк помолчал, коротко взглянул на девушку.

— Я недостаточно вас знаю, чтобы посвящать в детали моей жизни.

— Я не стремлюсь к этому. Но причины странности отдельных ваших поступков я бы желала понять.

Поэт помолчал, после чего из него вырвалось:

— Деньги… Деньги… Мне нужны деньги! Чертовски нужны!

— У вас нет денег? — искренне удивилась артистка. — Я могу дать.

Он снисходительно посмотрел на нее и ухмыльнулся.

— Глупенькая, ничего не понимающая девочка… — Протянул руку к голове примы, взъерошил волосы, притянул к себе и накрыл ее откровенно бессовестным поцелуем.

Табба ничего не помнила, ничего не понимала. Она просто отдавалась властному, желанному и жестокому мужчине. Ей было непостижимо хорошо и временами настолько больно и отвратительно, что она с трудом сдерживалась, чтобы не сбросить с себя огненное, удушающее тело.

Потом Табба сидела в небольшом гостиничном номере возле туалетного столика с зеркалом, взирая на себя удивленно и печально. Рокотов лежал на постели, заложив руки за голову, смотрел в потолок и молчал.

— Вот оно и произошло, — тихо выговорила девушка.

Поэт молчал, глаза его не мигали.

— Все так просто и даже обыденно.

— Жизнь, — почти не разжимая губ, сказал Рокотов, — цепь случайных и обыденных поступков.

— Вы полагаете, наша встреча случайна и обыденна?

Он усмехнулся.

— Пройдет совсем немного времени, и вы сами в этом убедитесь.

Табба вдруг стала плакать, тихо и отчаянно, уронив голову на столик, из уголков рта совсем по-детски выступали пузырики, а она никак не могла успокоиться.

Неожиданно почувствовала на плечах тяжелую руку, подняла голову. Поэт заставил ее подняться, взял в руки ее лицо, посмотрел в глаза серьезно и твердо.

— Вы отныне моя.

— Да, — кивнула актриса, и ее волосы упали на лицо.

Он убрал волосы.

— Вы будете делать все, что я скажу.

— Да.

— У вас есть театр, но вы не будете принадлежать театру.

Табба испуганно посмотрела в черные глаза Марка, мотнула головой.

— Нет, я не переживу этого.

— Переживете. Театр откажется от вас.

— Почему?

— Со мной вы станете прокаженной.

— Я вас не понимаю.

— Пройдет время, и вы все поймете.

— Вы по дороге сюда говорили о деньгах.

— Забудьте пока об этом.

Рокотов приблизил ее лицо почти вплотную к своему и стал целовать глаза, губы, шею.

Следователь Гришин, проводивший допрос, был в толстых очках, поэтому смотрел на Петра Кудеярова близоруко, внимательно и, казалось, даже с сочувствием.

Граф чувствовал себя в этом кабинете неуютно, постоянно елозил на стуле, вертел головой, теребил бороденку.

— С кем из господ, участвовавших в сходке, вы знакомы лично? — спросил следователь, предварительно заполнив какие-то бумаги.

— Ни с кем, — ответил с деланым удивлением Кудеяров. — В «Горацио» я оказался случайно.

— Случайно — это как?

— Зашел с дамой в ресторан попить, пообедать и неожиданно обнаружил, что там творится… инакомыслие.

— Случайно вошли и случайно обнаружили?

— Именно так.

— Можете назвать имя дамы, пришедшей с вами?

Граф гордо откинулся на спинку стула.

— Не могу. Я не желаю, чтобы в этом дурном спектакле фигурировало ее имя.

— Спектакль — это что?

— Это то действие, которое вы проводите!

Гришин усмехнулся, протер пальцами очки, побарабанил пальцами по фанерному столу.

— Я провожу действия дознания в связи с противоправной сходкой.

— Я к сходке не имею никакого отношения!.. — воскликнул возмущенно Петр. — Я граф — Кудеяров!.. Моя родословная должна вам объяснить, что все мои предки и я в том числе никогда не принимали участия в противоправных безобразиях!.. Прошу прекратить издевательства и немедленно отпустить меня!

Следователь усмехнулся, открыл ящик стола, достал оттуда несколько фотографий, разложил их на столе перед Кудеяровым.

— Будьте так любезны, укажите лица, в той или иной степени вам знакомые.

Петр склонился к снимкам, принялся их рассматривать, пока не остановился на пане Тобольском.

— Вот этот господин.

Гришин, удовлетворенный, подвинул снимок к себе.

— Можете подробнее?

— В каком смысле?

— Насколько хорошо вы знаете данного господина?

— Я вообще его не знаю! — взвизгнул граф. — Увидел в ресторане… на этой сходке!.. вот и запомнил!.. Он что, неблагонадежен?

Следователь не ответил, переждал истерику Кудеярова, сунул снимок обратно в ящик стола, неожиданно извлек оттуда еще одну фотографию.

— А что скажете об этом господине?.. Уж его-то вы наверняка знаете.

На фотографии был изображен поэт Марк Рокотов.

— И этот мозолит вам глаза, да?

— Знаете или нет?

— Разумеется, знаю. — От возмущения Петр еще больше вспотел, промокнул лицо платком. — Знаменитый поэт Рокотов. А он-то при чем?

— Насколько хорошо вы его знаете?

— Что значит — хорошо?.. Ни одни светские посиделки не обходятся без его участия. Кроме того, прекрасные стихи, экстравагантная внешность, острый ум.

— Он тоже был на сходке?

— Не обратил внимания.

— Как давно вы стали замечать его в обществе?

Граф поднял глаза на потолок.

— Думаю, не более года. А может, даже меньше.

— Круг его знакомых?

— Не обращал внимания. Но брат мой, граф Константин, относится к поэту с некоторой подозрительностью.

Следователь, оставив письмо, с интересом поднял глаза на допрашиваемого.

— Что же так обеспокоило вашего брата?

— Ничего не обеспокоило, но симпатии особой господин Рокотов у него не вызвал.

Гришин поставил локти на стол, уперся ими в подбородок.

— Я сейчас отпущу вас, граф… Но перед этим небольшая просьба.

— Дать взаймы!.. Не даю!.. Даже родному брату отказываю!

— Вы подпишите эту бумагу, — следователь пододвинул листок к графу, — и мы на этом расстанемся. Надеюсь, на время.

— А что здесь? — Дрожащей рукой Петр достал очки, нацепил на переносицу, стал читать. Закончив изучение написанного, он в возмущении отодвинул листок. — Вы с ума сошли? Вы желаете сделать из меня осведомителя?

— Я желаю, чтобы вы были благоразумным и оказали небольшую помощь властям в сложное для Отечества время.

— Но это же прямое предложение стать вашим негласным сотрудником.

— Да, — кивнул Гришин, глядя на графа. — Да!..

И ничего постыдного в этом нет!.. Гораздо печальнее, если случится так, что вы попадете под следствие вместе с лицами, на которых я вам указал.

— Нет! — Петр встал, решительно отодвинул от себя листок. — Нет и нет!.. Это шантаж! Это подло и отвратительно!.. Позвольте мне покинуть вас!

— Безусловно, — усмехнулся Гришин. — Но напоследок еще один вопрос. Какие отношения связывают господина поэта и приму нашей оперетты госпожу Бессмертную?

От такого вопроса Кудеяров даже опустился на стул.

— Поэт и госпожа Табба?

— Именно так.

— Бред… Это исключается! Они познакомились на вечеринке, устроенной мной и братом, и на этом их отношения закончились.

— Вы так считаете? — Следователь с усмешкой смотрел на побледневшего графа.

— Я так считаю, и так есть на самом деле!

— Могу предложить вам пари.

— То есть?

— Я предоставлю вам некоторые данные, и если они подтвердятся, вы подпишете эти бумаги.

Петр подумал, кивнул головой.

— Я согласен. Но запомните, пари вы непременно проиграете.

— Время покажет.

Следователь поднялся, протянул графу руку. Тот сделал вид, что не заметил ее, направился к выходу.

— Минуту, — остановил его Гришин. — Настоятельно рекомендую рассматривать нашу беседу как предельно конфиденциальную.

— Разумеется, — кивнул Петр и покинул кабинет.

Когда следователь вернулся на место и стал листать бумаги, лежавшие на столе, в дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошел младший полицейский чин Феклистов, подобострастно вытянулся.

— Здравия желаю, господин следователь. — За его спиной маячила Ольга-Слон. — Околоточный распорядился направить к вам даму для проведения дознавательной беседы.

Гришин окинул взглядом «даму», нехотя кивнул на стул.

— Пройдите.

Ольга протиснулась в кабинет, уселась на стул, испуганно глядя на очкастого следователя.

— Надо поприсутствовать? — спросил младший чин.

— Ступай… — отмахнулся Гришин.

Феклистов, потоптавшись на месте, все-таки вышел, прикрыв за собой дверь.

Следователь еще раз взглянул на пришедшую.

— С чем пожаловали, сударыня?

— Так я уже господам излагала.

— Теперь изложите мне.

— Я воровка… Бывшая, правда.

— Уже интересно. Дальше?..

— Желаю вести праведный образ жизни.

— Похвально.

— Паспорта не имею.

— Вы с этим пожаловали?

— Не только. Помогите мне с паспортом, а я расскажу вам про Соньку Золотую Ручку. Про воровку… Слыхали про такую?

— А кто же про нее не слышал? И где же она?

— А насчет паспорта?

— Обещаю, — с ухмылкой кивнул Гришин. — Ну, так что там с Сонькой Золотой Ручкой?

Младший полицейский чин Феклистов почти бежал по Конюшенной улице на встречу с Улюкаем.

Тот ждал его в небольшой пивной и, когда полицейский, спешно пробравшись между столами, подсел к нему, пододвинул кружку с брагой.

Феклистов пить не стал, снял картуз, сунул под себя и бегло огляделся.

— Все, лярва засветилась.

— Неужто явилась в гадиловку?

— Явилась… — Полицейский все-таки отхлебнул браги. — Сидит у следователя, сдает Соньку.

— Дешевка! — Улюкай сцепил пальцы так, что они хрустнули. — Это ей не простится.

— Надо, чтоб Сонька срочно съезжала с хаты.

— Уже съехала. — Вор обнял полицейского. — Будь стремнее, брат. Не дай бог, тебя зажухерят.

— Не зажухерят! Я у синежопых вроде как придурок — подай, принеси! — засмеялся Феклистов, вынул из-под себя мятый картуз, натянул на голову, цокнул языком. — Сами будьте стремнее — беспредел в России грядет такой, что мертвые зашевелятся. — Пожал Улюкаю руку и торопливо направился к выходу.

Ближе к вечеру возле парадной дома на Петроградской стороне, где Сонька снимала квартиру, остановились три закрытые повозки, из которых быстро и бесшумно стали выбираться полицейские. Всего их было не менее двух десятков.

Офицер умело, без лишней суеты распределил их по тройкам и стал заталкивать в дверь. Последней в парадное вошла Ольга-Слон, растерянно и беспомощно посмотрела на старшего по званию.

— Наверх! — злым шепотом приказал он. — Мы следом.

— А чего сказать, когда откроет? — побелевшими губами спросила Ольга.

— Сопи и молчи! Все, что положено, скажу я!

Он подтолкнул прислугу в спину, и она стала тяжело, на подкашивающихся ногах подниматься на второй этаж.

Полицейские плотно, стараясь не грохотать сапогами, гуськом двигались следом.

Ольга остановилась перед квартирной дверью, оглянулась на офицера.

— Звони! — прошептал тот и сам нажал на пуговку дверного звонка.

Шагов за дверью слышно не было, и саму дверь никто не открывал.

Офицер нажал на кнопку еще раз — результат тот же.

— Никого нету, — прошептала Ольга.

— Ключи при тебе?

— Отобрали.

Офицер помедлил секунду, затем отступил на шаг и с разбега саданул ногой в дверь. Она оказалась незапертой, поэтому распахнулась сразу и с треском.

Первым в квартиру ворвался офицер, вскинул револьвер, заорал дурным голосом:

— Стоять на месте! Все арестованы!

Полицейские, толпясь и застревая в дверях, прорывались в комнаты, ломились в опочивальню и туалеты, срывали шторы с окон, обследовали шкафы — квартира была пуста.

Было уже за полночь. Ночь выдалась на редкость безоблачной и лунной. Лаяли во дворах собаки, изредка звенели колокольчики ночных извозчиков, где-то веселил публику новомодный граммофон.

Возле забора, рядом с особняком князя, стояла повозка, в которой дремали двое полицейских.

В узком переулочке, с задней стороны особняка, появились две закрытые повозки на резиновом бесшумном ходу, прокатили мимо высокого забора и остановились метрах в ста от дома.

Тени от них были длинные и четкие.

Какое-то время из повозок никто не выходил, прибывшие выжидали, пока успокоятся собаки в ближних дворах и во дворе особняка Брянского.

Наконец из первой коляски выпрыгнули две женские фигуры — Сонька и Михелина, к ним тотчас подошли Артур, Улюкай и Кабан.

Девушку от волнения и прохлады слегка знобило.

— Ждите, — негромко велела Сонька ворам. — Если подкатит полиция, не собачьтесь. Отгоните повозки, потом вернетесь.

— А может, кто-то из нас пойдет с вами?

— В следующий раз в этом же месте.

Сонька подмигнула товарищам, взяла дочку за руку, и они двинулись вдоль забора княжеского особняка.

Воры, сидя в повозке, внимательно следили за ними.

В том месте, где под забором была небольшая выемка, они остановились, о чем-то стали советоваться. Выемка была неглубокая, как раз для такой девочки, как Анастасия.

Первой решилась пролезть под забором дочка. Подобрала подол платья, довольно легко пролезла через выемку и вынырнула по другую сторону забора.

Залаяли во дворе собаки, на них громко прикрикнули, и, рыча, они притихли.

Сонька выждала какое-то время, примерилась, легла на землю, стала подползать под забор. Все вроде шло нормально, но посередине она зацепилась за что-то и никак не могла продвинуться дальше. Дочка, с трудом сдерживая смех, ухватила ее за руку и тащила до тех пор, пока мать не оказалась рядом с нею.

Обеих разбирал смех — то ли от нервов, то ли от небольшого приключения.

Вновь встревоженно залаяли псы, и вновь их заставили замолчать.

— Чего, твари, беситесь?!

Почти во всех окнах княжеского дома свет не горел, лишь в дворницкой светились окна да в одной из комнат на первом этаже слабо мерцала электрическая лампочка — там при свете дремал Никанор.

Лестница, ведущая на крышу, не доходила до земли примерно на метр.

Дочка попыталась добраться до нее по выступам на стене, но не удержалась, сорвалась. Сонька подставила Михелине спину, та ловко взобралась на нее, ухватилась за перекладину и оказалась на лестнице. Подала матери руку, помогла ей подтянуться, и через пару секунд они были рядом.

По лестнице они поднимались друг за дружкой.

Отсюда хорошо были видны двор, собаки в будках, окна в дворницкой.

К их удивлению и радости, окно в крыше было открыто, Михелина спрыгнула вниз, помогла матери, и они замерли, прислушиваясь к звукам в доме.

Было тихо и гулко.

— Надо разбудить княжну, — прошептала воровка. — Ты знаешь ее спальню?

— Знаю, пошли.

— Я не сплю, — раздался совсем рядом голос, и воровки едва не вскрикнули от неожиданности.

Из темноты возникла Анастасия.

— Я жду вас которую ночь, — прошептала она и кивнула головой. — Пошли.

— Куда? — спросила Сонька.

— Надо взять ключ от сейфа. — Девочка держала в руке незажженную керосиновую лампу.

На цыпочках, стараясь, чтоб не скрипел паркет, они двинулись из комнаты. Так же осторожно спустились по лестнице, миновали какие-то помещения, после чего была еще одна лестница, и наконец они подошли к кабинету князя.

Вдруг всего в нескольких шагах раздался кашель Никанора, все замерли, прижавшись к стенке.

Дворецкий, неся лампу в руке, вышел из своей комнатушки, открыл в коридоре посеребренный бак для питьевой воды, зачерпнул оттуда кружкой, смачно выпил и вернулся к себе.

Анастасия передала Соньке свою незажженную лампу, легонько нажала на дверь отцовского кабинета, та поддалась, и все трое оказались внутри. Девочка пододвинула кресло к книжной стенке, на ощупь нашла необходимые корешки книг, потянула их на себя, и потайная дверца открылась.

Глаза княжеской дочки горели.

Она открыла небольшой ларчик, вынула оттуда довольно увесистый ключ, показала воровкам.

— Вот он!

Спрыгнула вниз, решительно двинулась на выход.

Сонька и Михелина последовали за ней.

Вдруг девочка остановилась, внимательно посмотрела на Михелину.

— Значит, я тебя больше не увижу?

— Почему? — удивилась та.

— Но ведь ты не сможешь больше приходить к нам?!

— Смогу. Кто догадается, куда подевался бриллиант?

— Папа догадается. Он велел полиции следить за вами. Я слышала…

— Значит, ты будешь к нам приходить, — вмешалась Сонька. — Мы тебя не оставим.

— Хорошо, — по-взрослому кивнула Анастасия. — Постараюсь вам поверить.

Они стали продвигаться дальше, девочка, хотя и осторожно, ступала твердо и решительно. Воровки не отставали.

Спустились вниз, затем прошли длинным узким коридором, и вновь лестница — похоже, в подвальное помещение.

В лицо ударила прохлада и сырость.

Анастасия оглянулась, показала в темноте белые зубки.

— Почти пришли.

На ощупь миновали еще несколько дверей. Дочка князя, похоже, хорошо знала расположение комнат и в кромешной темноте ни разу не споткнулась.

В результате она нашла нужную дверь, достала из кармана дополнительный ключ, провернула его пару раз в замке. Взяла у Соньки лампу, чиркнула спичкой, по стенам поплыли тени, и они вошли в хранилище — в Алмазную комнату.

Комната была достаточно просторная. Вдоль стен стояли застекленные ящики, в которых хранились драгоценности. Их было здесь так много, что от падающего на них света рябило в глазах.

Анастасия нашла в углу тот самый сейф, открыла его, вынула золотой сундучок, поманила воровок. Не спеша и с предвкушением открыла крышечку, поднесла поближе лампу, и Черный Могол ожил, будто ждал этого момента. В его блеске было что-то волнующее, манящее, загадочное.

Мать и дочь зачарованно смотрели на черный бриллиант.

Девочка вернула камень в сундучок, захлопнула крышечку, передала Соньке.

— Теперь он ваш.

— Он нам не нужен, — возразила Михелина. — Мы вернем его владельцу.

— Ваше право.

Они направились к выходу, на пороге комнаты Анастасия предусмотрительно задула лампу, заперла дверь.

Когда они сделали по коридору всего лишь пару шагов, впереди вдруг что-то блеснуло. Они метнулись к стенке, но тщетно…

На их пути с лампой в руке стоял князь. За его спиной маячил Никанор.

Какие-то секунды они молча смотрели друг на друга, затем Брянский хриплым голосом приказал:

— Бриллиант сюда!

Никто не двинулся.

— Анастасия! — повторил Александр. — Немедленно подай бриллиант!

Мгновение поколебавшись, девочка взяла сундучок из рук Соньки, двинулась к отцу.

Она не спеша, словно зачарованная, протянула ему бриллиант, князь уже готов был принять его, и в этот момент девочка бросила сундучок за спину и повисла на отцовской руке.

— Бегите! — закричала. — Я не отпущу его!

Сонька поймала сундучок, схватила Михелину за руку, и они ринулись мимо князя.

Тот попытался перехватить воровок, но Анастасия повисла на нем, прижала к стене, вцепилась в него изо всех детских сил, царапала, кусала, не отпускала. Он отбивался от дочки, пытался освободиться, рвал ее волосы, бил по лицу, а девочка все еще держалась из последних сил, желая одного — чтобы Михелина и ее мать успели скрыться. Никанор вмешался в их борьбу, пытался защитить девочку от ударов отца, также удерживал князя, как бы способствуя воровкам.

Те уже протиснулись наверх, можно было бежать дальше, и в этот момент князь успел схватить Соньку. Рванул на себя, сундучок выпал из ее рук, покатился по ступенькам.

Никто, кроме Соньки, в толчее не заметил этого.

Воровка вскрикнула, ринулась было за ним, однако дочка схватила мать за руку, отчаянно потащила наверх.

Брянский вырвался из рук ребенка, отбросил на ступеньки Никанора и, как безумный, пустился в погоню за воровками.

— Бриллиант!.. Мой бриллиант! Они украли его!

Анастасия бежала следом, плача и взывая:

— Папа!.. Папочка!.. Остановись!

Дворецкий остался один, он сидел на ступеньках, приходя в себя, и вдруг увидел рядом золотой сундучок. Потянулся за ним, приоткрыл, увидел черный бриллиант и быстро сунул находку в карман.

Сонька и Михелина тем временем неслись по лестницам к потайной комнате. Дом быстро оживал голосами и наполнялся светом, во дворе и в соседних домах всполошились собаки.

Князь был совершенно невменяем. Он пытался понять, куда скрылись злоумышленницы, метался из коридора в коридор, из комнаты в комнату, с этажа на этаж, взывая:

— Задержать злоумышленников!.. Свет!.. Свет во все комнаты!.. Их двое!.. Задержите их!.. Никанор, ты где, сволочь! Звони в полицию!

В потайной комнате — со стула на стеклянную крышу — первой вскарабкалась Михелина, помогла забраться матери, и когда та, наклонившись, уже закрывала за собой раму, вдруг увидела лицо Брянского.

Он стоял на стуле и упирался руками в стекло, стараясь открыть окно.

Воровка распласталась на раме всем телом, однако Брянский напирал снизу с такой силой, что удержаться, не скатившись, шансов почти не было.

Сонька увидела руки Брянского, тянущиеся к ее лицу, резко приподняла раму и тут же опустила ее на его кисть.

Александр завопил от боли и рухнул вниз.

Воровка бросилась к лестнице и стала быстро спускаться вниз.

Внизу ее нетерпеливо ждала Михелина.

В доме полыхал свет, кричали сторожа и слуги, лаяли собаки, пронзительно резал ночную тишину полицейский свисток.

Мать и дочка бросились к забору.

Михелина пронырнула под ним сразу. Сонька подняла голову и увидела князя, неумело, торопливо спускающегося по лестнице.

Она распласталась на земле, подползла к выемке под забором и, к удивлению, легко и просто вынырнула на другой стороне. Дочка схватила ее за руку, и они понеслись к повозкам, где их ждали воры.

Князь спрыгнул с лестницы, больно подвернул ногу, хромая побежал к забору и даже сделал попытку подлезть под ним. Понял бессмысленность затеи, бросился вокруг дома, размахивая руками и крича.

Воры запрыгнули в повозки, извозчики ударили по застоявшимся лошадям, и они помчали по узкой булыжной улочке.

Во дворе, перекрывая собачий лай, на полную силу загрохотал двигатель автомобиля.

Повозки воров выскочили на Фонтанку, перемахнули через мост, и тут злоумышленники увидели, что за ними, оглушая окрестность свистками и выстрелами, несется повозка с полицейскими.

Кучера ударили по лошадям, они взяли сильнее прежнего, и полицейские стали отставать.

Когда почти домчались до Невского, до слуха вдруг донесся автомобильный грохот. Воры оглянулись. Обогнав полицейскую повозку, вперед вырвался князь на своем черном автомобиле.

Скорость его была намного выше лошадиной, расстояние между повозками и машиной быстро сокращалось.

Князь, пригнувшись к рулю, выжимал из машины всю ее мощь. Волосы его были растрепаны, взгляд безумен.

Повозки проскочили Инженерный замок, Марсово поле, вынеслись на Мойку — Брянский не отставал. Более того, он все приближался.

И тогда воры проделали свой коронный номер.

Они отпустили повозку с Сонькой и Михелиной вперед, сами стали отставать, постепенно подпуская к себе автомобиль.

Князь не убавлял скорость, он видел, что догоняет злоумышленников, из глотки его вырвались возгласы триумфа.

Он настиг повозку, он уже поравнялся с нею, он видел лица сидящих внутри воров, грозил им кулаком. И в этот момент кучер резко и сильно дернул вожжи, лошади от неожиданности встали на дыбы, с ржанием ринулись вбок, на полном скаку подсекая автомобиль.

Брянский от испуга вывернул руль, машину понесло прямо на чугунный парапет.

Раздался неимоверной силы грохот, «Отелло» пробил ограду и, пролетев десяток метров по воздуху, рухнул в Мойку.

Повозка неслась дальше, догоняя вторую.

— Лишь бы не утоп, — сказал Артур.

— Завтра из газет узнаем, — усмехнулся Улюкай.

Остановились повозки в дальней стороне Васильевского острова, недалеко от залива.

Кабан, ехавший с Сонькой и Михелиной, помог женщинам выйти. К ним подошли Артур и Улюкай.

— Бриллианта у меня нет, — сказала Сонька. — Остался в доме.

— Как в доме? — удивилась дочка. — Почему?

— Выпал из рук.

— Получается, мы бежали с пустыми руками? — уточнил Улюкай.

— Получается так.

— А что ты скажешь Мамаю? — поинтересовался Артур.

— Скажу, как было.

— Вряд ли он поймет тебя, — заметил Кабан.

— Попробую объяснить… — усмехнулась Сонька и задумчиво произнесла: — Камень, несущий власть и смерть.

— Что? — повернулся к ней Улюкай.

— Это я не тебе.

Неожиданно из ближнего переулка вынеслась черная пролетка, запряженная сильными, ухоженными, черного окраса лошадьми, и решительно понеслась в сторону воровской компании.

— Мамай, — предупредительно бросил Артур.

Карета подкатила к ворам, кучер спешно соскочил, помог выйти Мамаю.

Верховный вор, не обратив внимания на остальных воров, неспешно подошел к Соньке, улыбнулся ей и дочке.

— С завершением дела, — и протянул руку. — Где бриллиант? Давай…

— Бриллиант остался в доме князя, — не сразу ответила воровка.

— Шутишь, Соня?

— Правду говорю. Выронила, когда убегала.

Мамай не сводил с нее тяжелого взгляда, повторил:

— Думаю, ты все-таки шутишь.

— Нет, Мамай. Поэтому винюсь перед тобой.

Была длинная пауза.

— И у кого же он теперь? — спросил Верховный. — Неужели заныкала?

— Думаю, теперь ты шутишь, Мамай.

— Не шучу, а спрашиваю. Если заныкала, он добра тебе не принесет.

Губы воровки побелели.

— У своих не ворую!.. А если так обо мне подумал, то больше нам говорить не о чем!

Она резко взяла дочку за руку, намереваясь уйти. Верховный придержал ее.

— Прости, Соня… Но как-то не верится, что Сонька может выпустить добычу из рук.

— Значит, старею… — усмехнулась Сонька. — Но ошибку свою постараюсь исправить.

— Опять пойдешь в дом?

— А что остается?.. Просьбу Мамая все равно надо исполнить. К тому же и честь задета. — Посмотрела на Михелину. — Верно, дочка?

— Задета, — согласилась та. — Сама не поверила, когда мама сказала.

Мамай помолчал, поднял на воровок глаза.

— Хорошо, буду ждать. И надеяться… — Он повернулся и грузно зашагал к своей пролетке. Оглянулся, с ухмылкой предупредил: — Но учти, товарищи все время будут рядом с вами.

— Вроде как не доверяешь? — спросила Сонька.

— Доверяю, Соня. Иначе разговор был бы совсем другой. Пусть воры стерегут вас от всякой ненужной беды.

Сонька направилась с Михелиной к своей повозке. Мамай также в сопровождении воров двинулся к экипажу, забрался внутрь, и кучер легонько ударил по крутым спинам лошадей. Те лихо рванули с места.

По пустым и гулким улицам холодного раннего города в разные стороны стремительно разъезжались экипажи — Сонькин и мамаевский эскорт.

Впереди на небе медленно светлели тяжелые тучи.

Директор оперетты принял следователя Гришина чопорно и настороженно. Показал на кресло, сам сел напротив, закинув ногу на ногу.

— Желаете что-либо выпить? — поинтересовался.

— На работе не пью, — отшутился следователь.

— А если чай, кофе?

— Благодарю. Возможно, позже. Сейчас к делу.

Гаврила Емельянович напрягся еще больше, для успокоения дотянулся до сигары, зажег ее. Пустил густой дым, поинтересовался:

— Чем обязан, господин следователь?

— Лично вам — ничем?

— Значит, вопрос к моему театру?

— В какой-то степени, — уклончиво ответил Гришин, с мягкой улыбкой посмотрел на директора. — Будем считать, что наш разговор носит исключительно конфиденциальный характер.

— Вы меня пугаете, — хохотнул Гаврила Емельянович. — Итак?..

— Итак… — повторил гость. — Что вы скажете о госпоже Бессмертной.

Директор сглотнул сухость во рту, развел руками.

— Прима… гордость… любимица… Что еще я могу сказать?

— Круг знакомых, друзей… возможных любовников вам известен?

— Сударь, ну что вы, ей-богу?! — Директор попытался скрыть смущение. — По-вашему, здесь сыскное бюро?

— Здесь театр, — снова улыбнулся следователь. — Но директор, как я понимаю, не только обеспечивает труппу работой, но еще и несет определенную ответственность за своих артистов. Или я не прав?

— Безусловно, вы правы. Но все имеет свои рамки. — Он зажег погасшую сигару, снова пустил дым. — Если можно, господин следователь, конкретнее.

Тот помолчал, подумал, согласно кивнул.

— Ну, хорошо. Вам известна родословная госпожи Бессмертной.

— Опять же, в какой-то степени. Вы имеете в виду отца, мать?

— Да, — подтвердил Гришин. — Но прежде всего мать.

— По моим данным — девушка сирота. Родителей своих не знает.

— А вам известно, кто ее родители?

— Кажется, я ответил.

Следователь помолчал, пристально глядя на директора.

— Отец госпожи Бессмертной вор. Убил человека. Неизвестно, жив или помер. — Оценил реакцию директора, продолжил: — Мать… Вот здесь самое интересное. Мать артистки — персона предельно любопытная… Тоже воровка. Но воровка знаменитая… Вы никогда не слыхали про даму по кличке Сонька Золотая Ручка?

— Как же… Слышал, — выдавил из себя Гаврила Емельянович. — В своем роде знаменитость.

— Так вот — мать вашей примы как раз эта самая знаменитость.

Гаврила Емельянович вдруг налился кровью, поднялся, сильно ударил пухлой ладошкой по столу.

— Не знал, не знаю и не желаю знать!.. Меня не интересуют биографические данные моих артистов!.. Мне важно, как они поют, как танцуют, как на них молится публика!

Следователь спокойно наблюдал, как нервно расхаживает вокруг стола директор, мягко поцарапал ногтем лакированную ручку кресла.

Гаврила Емельянович круто развернулся, почти вплотную подошел к гостю.

— Если вам желательно разрушить мой театр, то это у вас не получится. У меня есть просто артисты и есть артисты экстра-класса! И слушать всякие бредни о соньках золотых ручках я не намерен! Если, господин хороший, у вас других тем для беседы нет, то будем считать нашу аудиенцию оконченной!

Гришин, продолжая сидеть, поднял на него голову, и их глаза уперлись друг в друга.

— Вам известно, кто такие террористы-бомбометатели?.. — свистящим шепотом заговорил следователь. — Вы знаете, что такое «черная сотня»? Вы на собственной шкуре не чувствуете, что государство рухнет со дня на день?!. И оно рухнет именно из-за таких слепых либералов, как вы, господин директор!.. У вас под носом со дня на день станут организовываться противоправные сходки, а вы все будете думать о примах и кто как им аплодирует!

— «Террористы»! «Черная сотня»! Это все общие слова. Надо знать конкретные имена!

— Знаем. По этой причине я здесь.

Оба какое-то время помолчали, затем Гаврила Емельянович достал из горки две хрустальные рюмки, коньяк, разлил на двоих.

Выпили, не чокаясь.

— Так вот, — отставив пустую рюмку, произнес следователь. — За госпожой Бессмертной будет установлен негласный надзор. И вы как директор обязаны это знать.

— Что еще? — покорно спросил Гаврила Емельянович.

— Еще нам бы хотелось, чтобы в театре фиксировались все контакты артистки. Мы можем заслать сюда своего агента, но лучше, если это будет кто-то из ваших.

— У нас есть такой человек.

— И последнее. В театр может ненароком заглянуть Сонька Золотая Ручка или ее дочь…

— Дочь?.. Значит, у Таббы есть сестра?

— Сестра по матери. Отец ее на Сахалине отбывает пожизненную каторгу. За убийство.

— А, если позволите, истинные фамилии сестер?.. Бессмертная — это ведь, как я теперь понимаю, сценическое имя.

— Истинная фамилия — Блювштейн. Табба и Михелина Блювштейн. — Следователь поднялся, закончил свою мысль: — Если кто-то из родичей вашей примы здесь появится, немедленно сообщайте в полицию.

Он уже почти дошел до двери, как вдруг вспомнил.

— Вам известно, что приключилось с князем Брянским?

— С Александром Васильевичем? — поднял брови директор. — А что с ним могло приключиться?

— Разбился насмерть.

— Как это могло произойти?

— Этой ночью утоп.

— Утоп?!

— Гнался за злоумышленниками на авто и на скорости рухнул в Мойку. Вытащили бездыханным.

Когда дверь за следователем закрылась, Гаврила Емельянович взял золотой колокольчик, позвонил. В дверь заглянула помощница, и директор распорядился:

— Разыщите срочно артиста Изюмова.

— Но он подал прошение об увольнении. И, кажется, готов отправиться на фронт.

— Знаю!.. И тем не менее разыщите! Остановите перед очевидной глупостью!.. И срочно ко мне!

Глава четвертая

Кузина

Ранний день только зарождался над городом, но уже грохотали повозки по булыжным мостовым, звонили колокола в церквах, а в кабинете следователя Гришина шла работа.

Растерянный и испуганный дворецкий Брянского Никанор, зажав руки коленями, смотрел на следователя виноватыми, послушными глазами.

Гришин вышагивал по кабинету, слова бросал спокойно, методично.

— Имя девицы?

— Анна, — кивнул Никанор.

— Дамы?

— Не смею знать.

— Она не представилась?

— Возможно, князю. Мне нет.

— Каким образом девица оказалась в доме князя?

— Князь едва не наехал на нее автомобилем, после чего она была приглашена в дом.

— С дамой князь был знаком раньше?

— Возможно. Потому как дама пришла к князю с требованием рассчитаться по долгам.

Следователь удивленно посмотрел на дворецкого.

— Александр Васильевич брал у нее в долг?

— Не смею знать. Слышал только, что она требовала вернуть ей двести рублей, и от этого князь пребывал в крайнем гневе.

Гришин от такого поворота почесал в затылке, усмехнулся.

— Он вернул долг?

— Точно так. Но после этого посетительница неожиданно исчезла.

— Куда исчезла?

— Неизвестно. Я отправился подать ей воды, а когда вернулся, ее на месте не оказалось.

— Испарилась?

— Вроде того.

Следователь непонимающе уставился на дворецкого.

— Можешь говорить яснее, бестолковая твоя голова?! Куда она могла подеваться, если находилась в доме?

От окрика старик еще сильнее растерялся, пожал плечами.

— Искали по всем комнатам, изучили все возможности — как в воду канула.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Гришин.

— Точно так. Чертовщина, — согласился дворецкий.

Следователь в задумчивости сел за стол, что-то записал на листе, после чего подошел к стене, на которой висели фотоснимки некоторых злоумышленников, в том числе и Соньки Золотой Ручки, ткнул в нее пальцем.

— Эта особа тебе никого не напоминает? Не она, часом, визитировала к твоему хозяину?

От неожиданности дворецкий едва не свалился со стула — он узнал визитершу.

— Не она, — с трудом вымолвил старик. — Такой дамы в доме не было.

Гришин заметил смятение дворецкого, склонился к нему.

— А может, ты что-то запамятовал?

— Никак нет. Лица все хорошо помню. А эту — не видал. А кто она?

— Кто она? — переспросил с усмешкой следователь. — Воровка. Сонька Золотая Ручка! Бежала с каторги. Теперь же, по информации, она в столице с дочкой.

— Фото дочки есть?

— Такового пока не имеем, — с сожалением сказал Гришин. — Но добудем. — Снова склонился к старику. — А княжна?..

— Что — княжна? — не понял тот.

— Княжна была знакома с кем-то из этих двух?

— Непременно. Прежде всего с мадемуазель Анной.

— А с дамой?

— Затрудняюсь.

— А если напрячься? — Глаза следователя налились кровью.

— Напрячься? — Дворецкий замолчал, стараясь связать концы с концами. — Напрячься… Возможно, мадемуазель Анастасия показала даме ту самую лестницу, которая ведет во двор и по которой злоумышленницам потом удалось бежать.

Гришин от неожиданности даже развел руками.

— Превосходно, дорогой! Значит, можем допустить следующее. Злоумышленницы — это вышеозначенные особы. И в дом князя они попали не случайно!

— Возможно и такое, — согласился Никанор. — Уж очень все запутано, господин следователь. Как будто нечистый вязал.

Гришин снова вышел из-за стола, прошелся по комнате.

— Важно бы знать, что похищено. Александр Васильевич был состоятельный господин.

— Похищено, думаю, не много. А вот бриллиант особой ценности — «Черный Могол» — точно украден. Князь бегал по дому и все кричал: «Черный Могол, Черный Могол!»

— Дочка князя может знать?

Никанор укоризненно посмотрел на следователя.

— А вот мадемуазель Анастасии лучше не касаться. Они пребывают в крайне отчаянном состоянии.

Утром все газеты Петербурга вышли с крупными заголовками на первых страницах, и продавцы новостей оглашали улицы криками:

КТО ПОСЯГНУЛ НА БРИЛЛИАНТЫ КНЯЗЯ?

КНЯЗЬ РАЗБИЛСЯ, ПРЕСЛЕДУЯ ГРАБИТЕЛЕЙ

В ПЕТЕРБУРГЕ ОРУДУЮТ ОХОТНИКИ ЗА БРИЛЛИАНТАМИ. ЛЕГЕНДАРНАЯ СОНЬКА ЗОЛОТАЯ РУЧКА В ПЕТЕРБУРГЕ?!

КТО УНАСЛЕДУЕТ БОГАТСТВА КНЯЗЯ БРЯНСКОГО?

Обыватели с интересом покупали газеты, читали написанное прямо на улице, обменивались впечатлениями о случившемся.

По Невскому брела уставшая и голодная Ольга-Слон, клянчила у прохожих милостыню, кланялась подающим, ругала жадных.

Добралась до «Елисея», пристроилась повыгоднее у входа, протянула руку, жалобным голосом заголосила:

— Люди добрые, милостивые… Из погорельцев я!.. Муж сгорел! Из деточек никто не спасся! Только я чудом уцелела и тоже помираю теперь!.. Помираю от голода и холода! Не дайте помереть, люди добрые! Помогите кто чем может!

Сонька и Михелина, дорого и со вкусом одетые, с изящными корзиночками в руках, стояли у прилавка Елисеевского магазина, щедро выбирали сласти. Брали нежные пирожные, рассыпчатое печенье, изысканный шоколад, завернутые в длинные блестящие ленты сахарные конфеты…

Мать принимала купленное, передавала дочке, и та складывала сласти в корзиночку. Слева от Михелины капризничала высокая тощая госпожа с перстнями на пальцах, выводя из терпения и продавщицу, и находящихся рядом покупателей.

Нюхала, отщипывала, пробовала, возмущалась.

— Что вы мне подсовываете?.. Что это за выпечка?.. Я позову сейчас господина Елисеева, и он тотчас лишит вас жалованья!.. Подайте мне марципановое!.. Да не это, а вот это! И пять французских булочек!

На руке дамы висела чуть приоткрытая дорогая сумочка…

Воровки, отоварившись, повернулись уходить, и в этот момент Михелина «нечаянно» вполоборота прижалась к тощей даме и ловко выхватила из ее сумочки тугой кошелек.

Мать этого не заметила.

Нагруженные покупками, они протолкались сквозь толчею покупателей, выбрались из магазина, направились к поджидающему их извозчику.

Услышав зазывные крики газетчиков, мать достала из сумочки копейки, махнула пареньку, взяла у него экземпляр.

В глаза сразу бросился крупный заголовок — ОПЯТЬ СОНЬКА ЗОЛОТАЯ РУЧКА. Блювштейн переглянулись, Сонька с усмешкой подмигнула. Увидела в толпе перед собой голосящую нищенку с протянутой рукой, нашла еще мелочовку в сумочке, протянула несчастной и вдруг натолкнулась на расширенные от испуга и неожиданности глаза Ольги-Слона.

— Караул! — закричала бывшая прислуга и вцепилась в корзинку в руках Соньки. — Караул, держите ее!.. Это воровка!.. Сонька Золотая Ручка!.. Держите! Караул!

Из корзинки посыпались на землю булочки, сыр, колбаса, овощи, пирожные, прочие сласти и продукты. Воровка неожиданно на миг растерялась, заоглядывалась, и тут Михелина налетела на Слона, с силой оттолкнула ее, подхватила мать под руку, и та, будто очнувшись, бросилась следом за дочкой.

Они с ходу запрыгнули в пролетку, извозчик огрел лошадей кнутом, и те понеслись по проспекту, обгоняя другие экипажи и удивляя прохожих.

Народ на Невском не успел ничего понять, Ольга продолжала кричать и звать на помощь, и к ней уже со всех ног торопился упитанный потный городовой.

Впервые Михелина видела мать растерянной. Сжала ее руку, заглянула в лицо.

— Мам, ты чего?

— Плохи дела, Миха… — тихо ответила та.

— Так ведь убежали!

— Сейчас убежали, в следующий раз поймают. Надо либо на время залечь на дно, либо переброситься в другое место.

— Куда?

— Не знаю. Но здесь нас уже крепко пасут.

Чтобы утешить мать, Михелина достала из корзинки кошелек, украденный у тощей дамы, показала ей.

— Откуда это? — нахмурилась та.

— Дернула.

— У кого?

— У дамы, которая скандалила.

Мать некоторое время молча смотрела на дочку, лицо ее наливалось гневом, вдруг она резко выхватила из рук Михелины кошелек и вышвырнула его на улицу.

— Не смей! — зашипела Сонька. — Слышишь, не смей что-либо воровать без моего разрешения!.. Я запрещаю это делать!

Михелина смотрела на мать не мигая, затем спокойно и жестко произнесла:

— А ты не смей вмешиваться в мою работу! Это мой риск и мои проблемы!

— Я не хочу, чтобы моя дочка оказалась за решеткой! Пусть это буду я — мне не привыкать!

— А я не хочу, чтобы моя мать оказалась за решеткой!.. Я молодая, мне бояться нечего! — Девушка подалась вперед и крикнула извозчику: — Останови!

Пролетка остановилась, Михелина выпрыгнула из нее, побежала в обратную сторону в поисках выброшенного кошелька.

Он лежал на обочине, девушка подхватила его и быстро побежала обратно.

Уселась рядом с матерью, открыла кошелек — он был плотно набит деньгами. Михелина показала матери, та печально усмехнулась:

— А я, дура, выбросила!

— Дура выбросила, умная подобрала!

Дочка стала пересчитывать деньги, потом озабоченно посмотрела на мать.

— Ты точно решила, что мы вернемся в дом князя за бриллиантом?

— Решила. Ты по-другому считаешь?

— Нет, но там княжна!

— Вот и хорошо.

— Что ж тут хорошего? Она сразу узнает нас!

— Это еще лучше.

Дочка недоуменно смотрела на мать.

— Объясни. Я не понимаю.

Мать с улыбкой смотрела на нее.

— Если камень потерян в доме, значит, он теперь у кого?

— У княжны.

— Правильно. А раз так, значит, она что?.. Она захочет от него избавиться.

— А если не захочет?

— Захочет. Она боится его.

— Ну да, — хмыкнула Михелина, — мы у нее появимся, и нас тут же прихлопнет полиция.

— А мы сделаем так, что не прихлопнет.

— Ты что-то уже придумала?

— Конечно! Разве твоя мать — не Сонька Золотая Ручка?!

— Скажи — что?

— Узнаешь!

Михелина восторженно смотрела на Соньку.

— Знаешь, моя мать — самая умная, самая добрая, самая хитрая и самая красивая!

— И самая честная! — подняла та палец.

Они рассмеялись, воровка обняла дочку, прижала к себе, от счастья прикрыла глаза.

Пролетка перемахнула через Дворцовый мост и свернула на Васильевский остров.

Совещание проходило в кабинете полицмейстера Агеева, и здесь присутствовали персоны, наиболее плотно работающие по последним событиям. Полицейский пристав Фадеев сидел в стороне от всех, механически перебирал четки, мотал на ус мнение говоривших. Следователь Гришин также предпочитал не высказывать пока что свою точку зрения, молча слушал выхаживающего из угла в угол полицмейстера.

— Сегодня возле «Елисеева» была опознана знаменитая Сонька Золотая Ручка. Воровка с дочкой без всяких мер предосторожности явилась в магазин за покупками и благополучно ускользнула оттуда, несмотря на поднятый вокруг них гвалт… — Агеев помолчал, окинув взглядом присутствующих, продолжил речь в более возмущенном тоне: — Вызывает крайнее недоумение, куда смотрят наши филеры, чем занимаются полицейские, если фотоснимки воровки наличествуют в каждом участке! И самое возмутительное — Сонька фактически была задержана, в нее вцепилась мертвой хваткой бывшая ее подельница, осталось только привести злоумышленниц в полицию! Но никого… подчеркиваю, никого!.. из сотрудников департамента не оказалось рядом! И это в самом сердце столицы — на Невском!.. Значит, беглая каторжанка не только на свободе, но и продолжает промышлять воровством! Что с нами, господа? Это что — деградация? Наплевательство? Беспомощность? Подлость?.. Или это знаменует конец законопорядка Российской империи?!

Полицмейстер налил из графина воды, сделал большой глоток, закашлялся. Затем подошел к судебному приставу и уставился на него.

— Мы ведь с вами профукали князя Брянского, Федор Петрович, и я почти уверен, что во всей этой истории тоже можно найти след этой самой чертовой Соньки.

— Целиком и полностью разделяю вашу уверенность, господин полицмейстер, — кивнул Гришин. — У меня к этому имеются некоторые данные.

Пристав с ленивой снисходительностью бросил взгляд на следователя и полицмейстера, почесал лоб указательным пальцем, так же лениво возразил:

— Покойный никак не пожелал способствовать следственным мероприятиям, что стало в значительной степени причиной ограбления и гибели князя.

— В этом деле есть звено, которого мы пока что не касались, — снова вмешался следователь. — Я имею в виду малолетнюю дочь Брянского. Войдя в доверительный контакт с нею, мы могли бы получить факты, переоценить которые невозможно.

— Девочка сложного характера, и расположить ее на должную беседу крайне проблематично, — снова встал в оппозицию пристав. — К ней необходим особый ключ.

— Но кому-то она доверяла?! — развел руками полицмейстер.

— Похоже, что никому, — качнул головой следователь. — Разве что только злоумышленникам, если верить показаниям дворецкого.

— Родственники у девочки обнаружились?

— К примеру вы, Василий Николаевич.

— Кроме меня.

— Родственники, безусловно, есть, но князь в силу свойств характера ни с кем из них отношений не поддерживал, — сообщил судебный пристав.

— Девушке всего двенадцать. Ей должны определить попечителя.

— Был определен, но княжна отказалась от него. Желает сама вести дела. Характерец еще тот! Отцовский!

— Значит, опекать буду я! — решительно заявил полицмейстер.

— Из Франции прибыли две дамы — дочка и мать, — вмешался в разговор следователь Гришин. — С княжной они пока еще не встречались.

— Княжна о них знает?

— Пока выяснить не удалось.

— Навели справки, кто такие?

— Безусловно. Баронесса Матильда Дюпон и дочь Мари Дюпон.

Полицмейстер походил в задумчивости, заключил:

— Сейчас подобных «родственничков» нахлынет как воронья. Поэтому надо сесть француженкам на хвост во избежание сюрпризов и, не приведи господи, скандалов.

Поминки по погибшему князю Брянскому состоялись днем и проходили в закрытом зале на пятьдесят персон ресторана «Париж». Здесь собрались самые близкие друзья покойного, поэтому говорили о князе спокойно, достойно, без слез и истерик. Некоторые мужчины пришли в одиночестве, другие же предпочли разделить печальное застолье со своими дамами.

Граф Петр Кудеяров сидел рядом с Таббой, был торжественно печален и немногословен.

— Зачем я здесь? — шепотом спросила артистка. — Я ведь не была знакома с покойным.

— Это не важно, — так же тихо ответил граф. — Вы — лицо петербургской богемы. Вам рады везде.

Поминальную речь держал статный седовласый князь Илларион Воздвиженский.

— …Сказать, что нами овладела печаль в связи с уходом князя, — это значит ничего не сказать. Растерянность, недоумение, непостижимость. Куда мы движемся, господа, если на одного из самых светлых и достойных людей России совершается низкое, гнусное, гадкое покушение! Нет, не покушение! Воровство! Мелкое, подленькое! Прямо перед носом полиции! А в итоге — смерть уважаемого человека! Это непостижимо, господа! Непостижимо себе представить, чтобы в дом одного из самых известных имен отечества проникли мелкие, ничтожные воровки! Поставьте на место князя любого из нас, и вы немедленно сойдете с ума!.. Это все равно что пустить цыган в дом!.. Поэтому ответственность за гибель князя лежит прежде всего на наших властях, на департаменте полиции, на нашем несчастном, разлагающемся обществе…

Рядом с Воздвиженским сидела растерянная и испуганная княжна Анастасия, которую опекал важный и озабоченный происходящим полицмейстер Агеев.

— А где граф Константин? — наклонившись к Петру, спросила Табба.

— Вы в нем заинтересованы? — вскинул тот брови.

— Нет, всего лишь удивлена, что его нет рядом с вами.

— Вы хотели сказать, рядом с вами?

Актриса снисходительно повела плечиком.

— Если вам приятно, считайте так.

— Прошу поднять бокалы и осушить их, — предложил князь Воздвиженский.

Присутствующие поднялись, в зале повисла короткая тишина, которая затем нарушилась звуком придвигаемых стульев.

Анастасия тоже поднялась, печально склонила голову, дождалась, когда все выпьют, и вместе со всеми опустилась на место. Взгляд ее упал на сидевшую поодаль приму оперетты, и она почти сразу узнала ее.

Кудеяров стал довольно активно накладывать себе на тарелку закуску, Табба наколола на вилку ломтик ананаса, неторопливо стала резать его на мелкие дольки.

Граф, набив рот едой, сообщил:

— Сказывают, князя обчистила знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка.

— Сонька Золотая Ручка? — вскинула брови Табба.

— Легенда всей воровской сволочи, — кивнул Петр. — Я-то думал, что она давно уже подохла, ан нет — жива.

— Вы с ней были знакомы? — с насмешкой спросила актриса.

— Не приведи господь!.. Просто лет пять все газеты только и трещали о ней. Редкой живучести гадина!

— После гибели князя ее не задержали?

— Ускользнула. Но главное, говорят, она была не одна, а с дочкой.

— С дочкой? — Табба отложила вилку. — У нее есть дочка?

— Получается, что так. Может, не дочка, а подельница. Но по делу проходит именно как дочь.

Князь Воздвиженский постучал по бокалу вилкой, в зале установилась тишина.

— Князь Всеволод Михайлович Крестовский, — представил Воздвиженский худощавого невысокого господина.

— Уважаемые дамы и господа, — начал тот традиционно. — Не стану говорить о горе, которое каждый из нас сейчас переживает. Скажу о другом. Вот Илларион Павлович, — кивнул на Воздвиженского, — роптал в адрес властей, департамента полиции и прочее. А что, уважаемые господа, сделали мы, чтобы укрепить основы законности нашей державы!.. Брюзжим, ворчим, даже, простите, меценатствуем над некими негосударственными организациями сомнительного толка, которые как раз и подтачивают основы законопорядка!..

— Сейчас не об этом речь, Всеволод Михайлович, — вежливо заметил кто-то из сидящих. — Мы поминаем светлой памяти…

— Нет, — горячо возразил Крестовский. — Именно то, о чем я говорю, в полной мере касается гибели Александра Васильевича Брянского…

За столом начался спор, Крестовский пытался перекричать, ему возражали. Табба с иронией посмотрела на своего соседа.

— Вот и помянули князя.

— Россия. Начинаем за здравие, а переходим за упокой, — развел тот руками и поплотнее подсел к девушке. — Позвольте дать вам, если не возражаете, маленький совет.

— Слушаю вас, — удивленно вскинула бровки актриса.

— Совет следующего толка. — Граф помолчал, подбирая удобную формулировку. — Вы обратили внимание на бедлам, который начался за столом. Но это не просто бедлам. Это смятение душ. В каждом из нас живет страх, и от этого мы мечемся между святым и дьявольским…

— К чему вы это, Петр? — спросила Табба.

— Поясню. Помните то собрание, которое вы наблюдали в ресторане «Горацио»?

— Вы ведь сами меня туда привезли.

— Совершенно верно. Так вот… Впредь я бы советовал вам избегать подобных мест и вообще держаться подальше от господ непонятных или сомнительных.

— Я вас не понимаю, граф.

Тот явно нервничал.

— Время непонятное, сумбурное. И в этом хаосе вы, дорогая Табба, по неопытности своей и чистоте можете оказаться замаранной и даже скомпрометированной.

Актриса хмуро смотрела на него.

— Если можно, яснее.

— Хорошо, я могу назвать конкретные имена, но этот разговор должен остаться между нами.

— Уж не про Соньку ли Золотую Ручку?

— Да господь с вами! — перекрестился Петр и внимательно посмотрел в глаза девушке. — На одном из вечеров вы познакомились с поэтом Марком Рокотовым.

Актриса нервно сглотнула.

— Да, познакомилась.

— Он человек талантливый, необычный, привлекательный, но я бы желал, чтобы вы держались от него подальше.

Табба слегка отстранилась от графа.

— А с чего вы взяли, что я держусь к нему близко?

— Есть такие сведения, мадемуазель. И это для меня крайне огорчительно.

Девушка отложила вилку.

— Мне уйти?

Петр взял ее за руку.

— Не делайте резких движений, прошу вас. С одной стороны, сказанное объясняется исключительно заботой о вас. С другой — исключительной симпатией к вам… Вы ведь не можете не замечать, что я влюблен в вас.

— Влюбленность не есть наличие серьезных намерений, — едко заметила актриса.

— Ну отчего же?.. Хотите, чтобы я предложил вам руку и сердце? Я готов!.. Правда, обстановка не совсем подходящая. Но в следующий раз вполне! Вы подождете?

— Не надо ерничать.

— Я не ерничаю. Я говорю совершенную правду. Как в отношении себя, так и в отношении господина поэта.

Актриса снова взяла вилку, наколола ломтик ананаса, но есть не стала.

— А с чего вы взяли, что господин поэт столь опасен?

Граф налил вина, сделал маленький глоток.

— Не я говорю. Говорят господа, знающие толк в подобных вещах.

— Вы служите в охранке? — едва скрывая раздражение, спросила актриса.

— Я служу вашей милости.

Петр хотел поцеловать ее, но она оттолкнула его, поднялась и, ни на кого не обращая внимания, пошла к выходу.

Анастасия заметила резкий демарш примы, покинула свое место, двинулась ей навстречу.

— Здравствуйте, — сказала она тихо и виновато. — Я узнала вас. Вы ведь госпожа Бессмертная?

— Предположим. Что желаете?

— Желаю засвидетельствовать свой восторг и счастье, что вижу вас.

— Не время и не место. Вы кто?

— Я дочь покойного князя Брянского.

— Примите мои соболезнования… Но восторг лучше выражать в театре во время спектакля, а не на поминках! — сухо сказала Табба и решительно отвернулась от девочки.

Артист Изюмов стоял навытяжку возле двери, директор по обыкновению вышагивал по роскошному толстому ковру, о чем-то сосредоточенно думал. Заметил, что артист продолжает стоять, кивнул на кресло.

— Садитесь, милейший. Уж если в жизни правды нет, то в ногах тем более.

Изюмов послушно сел, не сводя с директора внимательных и напуганных глаз. Тот остановился напротив, спросил прямо в лоб:

— Вы ведь влюблены в мадемуазель Бессмертную?

Артист на миг смутился, затем кивнул.

— Так точно.

— Только не надо здесь по-военному! — поморщился Гаврила Емельянович. — Едва только подумали об армии, а уже «так точно».

— Да, Гаврила Емельянович, влюблен с первого дня и до отчаяния безнадежно, — уже по-человечески ответил Изюмов.

Директор снова прошелся, согласно кивая своим мыслям, присел в кресло рядом с влюбленным.

— Постарайтесь быть откровенным, господин Изюмов.

— Буду стараться, — кивнул тот.

— Вы ведь желаете остаться в театре?

— Весьма. И даже очень. Лишь бы видеть госпожу Бессмертную.

— Следовательно, в трудной ситуации вы с радостью способны ей помочь?

— Жизни не пожалею, Гаврила Емельянович.

— Что ж, похвально, — пожевал толстыми губами директор и вдруг решительно сообщил: — Я восстановлю вас в труппе, господин Изюмов, но с одним условием!

— Как? — задохнулся артист. — Я буду снова в театре?!

— Именно так. Но от вас кое-что потребуется.

— Готов-с, Гаврила Емельянович.

— Вижу… Вы станете тенью госпожи Бессмертной. Будете следить за каждым ее шагом и обо всем извещать меня.

— А если они обнаружат и разгневаются?

— Постарайтесь, чтоб не «обнаружили и не разгневались»… Встречи, знакомства, любовные приключения…

— Мне будет тяжело… Я, Гаврила Емельянович, очень ревнив-с. К тому же крайне влюблен.

— Это славно, — кивнул директор. — Влюбленность сделает вас по-настоящему истовым. А ревность придаст вашему глазу необходимую остроту.

— Буду стараться.

— Старайтесь. И чтоб каждый день у меня на столе лежала ваша соответствующая записочка.

— Так точно!

— Перестаньте, — поморщился Гаврила Емельянович. — Тоже мне, защитник Отечества, — и распорядился: — Ступайте и пишите прошение о восстановлении в театр.

Номер в гостинице «Европа» был по-настоящему шикарен. Несколько комнат, изысканная мебель, золотистые портьеры и подобранные в тон шторы. И, конечно, большие окна, выходящие на Итальянскую площадь.

Соньку узнать было невозможно. Ее голову украшала восхитительная «башня» из светлых волос, ресницы поражали длиной и томностью, а струящийся по фигуре, ласкающий тело халат делал ее необычайно стройной и изящной.

Михелина тоже изменила свой обычный облик. Темный парик, деликатно подрумяненные щеки, длинная тонкая шейка в стоячем воротничке.

Сонька сняла телефонную трубку, набрала номер и на хорошем французском языке произнесла:

— Здравствуйте. Я бы желала услышать мадемуазель Анастасию… Ах, вы плохо говорите по-французски? — перешла она на неплохой русский. — Хорошо, я постараюсь по-русски. Я могу поговорить с мадемуазель Анастасией?.. Это говорит ее двоюродная тетя из Франции. Почему не может?.. Но я специально прибыла из Парижа в связи с бедой ее папа́… Да, пожалуйста… Отель «Европа». Я приехала не одна, а с дочкой… с кузиной Анастасии, которую зовут Мари… Запишите, пожалуйста — Матильда и Мари Дюпон!.. Благодарю.

Воровка повесила трубку, улыбнулась дочке, сидевшей на подоконнике.

— Что? — спросила та напряженно.

— Будем ждать звонка.

— Мам, мне как-то не по себе. А вдруг все пойдет совсем не так, как мы себе нарисовали?!

— Вот поэтому надо расслабиться. Сейчас мы покинем отель и прогуляемся по Невскому, как настоящие француженки!

— А если филеры? — неуверенно спросила дочка.

— Они уже есть! — Сонька подошла к дочке, показала вниз на двух мужчин в черном. — Видишь, караулят.

— Нас?

— Скорее всего. Но мы никого и ничего не боимся. Мы — иностранки!

В выходной Невский жил праздничной шумной суетой. Прогуливался народ, проносились кареты, повозки и автомобили, важно прохаживался городовой, играли в нескольких местах шарманки, показывали фокусы цирковые с мартышками, приставали к прохожим нищие и цыгане, горланили продавцы газет и сластей.

Сонька и Михелина, весьма заметно выделяясь одеждой и степенностью, неспешно шагали в этом головокружительном бедламе, с улыбками вертя головой и разглядывая людей и дома и одновременно замечая, что за ними метрах в пятидесяти тащатся два филера.

Также они заметили в толпе вора Кабана, который неотрывно и ненавязчиво следовал за ними, время от времени покупая то газеты, то сласти.

Вдруг Сонька увидела бредущую им навстречу Ольгу-Слона. Бывшая прислуга была одета в то же самое тряпье, которое было на ней и раньше, голос ее был жалостливый и крикливый, рука протянута в надежде, что в нее что-либо кинут.

Михелина тоже увидела Слона, легонько толкнула мать в бок.

— Не смей ей ничего подавать!

Слон подковыляла к ним, завопила еще более жалостно и протяжно:

— Господа милостивые! Вижу, что не русские, только все одно, поймите горе одинокой бабки, у которой все сгорело — и дом, и дети, и все добро…

Сонька достала из сумочки денежку, брезгливо сунула в грязную ладонь, сказала по-французски:

— На твои похороны, свинья.

Ольга принялась бить поклоны, слезливо приговаривая:

— Благодарная и тебе, и твоей доченьке… Красивые вы какие и нарядные! Глаз не отвести! И голос даже какой-то знакомый, хоть и не русская! Низко, до земли кланяюсь.

Сунула денежку в карман, с какой-то озадаченностью посмотрела им вслед, повернулась было идти и тут натолкнулась глазами на вора Кабана. От неожиданности на момент присела, но тут же нашлась, заголосила:

— Люди добрые, люди божьи!.. Не отвернитесь, не пройдите мимо несчастной бабки… — Оглянулась вслед Кабану, подобрала подол и заспешила к городовому, стоявшему на обочине.

Городовой, похоже, ее знал, поэтому спросил лениво и с раздражением:

— Ну, чего опять?

— Вор там идет, — заспешила Слон. — Соньку когда-то охранял. Сама не раз видела. Держите, а то уйдет!

— Это который?

— За двумя тетками… за нерусскими топчется. Видать, дернуть чего-то желает. Держите!

Городовой коротко свистнул, к нему тотчас вынырнули два шпика. Он что-то сказал им, показал рукой, и шпики ринулись вперед.

Кабана они обошли сзади и спереди. Он в последний момент понял, что его берут, рванулся было в сторону, но на него уже набросились, завернули руки за спину и потащили к подкатившей повозке.

Сонька и Михелина, привлеченные каким-то шумом сзади, оглянулись и увидели, как Кабана уже заталкивали в повозку, и мать коротко бросила дочке:

— Так живут русские… Идем дальше.

Допрашивал Кабана следователь Потапов, с виду большой и добрый, а по слухам — чистый зверь. Он вошел в комнату, где сидел в наручниках вор, с тонкой папочкой в руке, обошел вокруг Кабана, как бы приглядываясь, с какого боку начать, грузно сел на стул напротив.

Протокол допроса вел младший полицейский чин Феклистов.

— Имя, — шумно выдохнул Потапов.

— Иван Григорьев.

— Род занятий.

— Рабочий.

— Какого завода?

Кабан взглянул на следователя, усмехнулся.

— А какого еще?.. Путиловского.

Потапов чиркнул что-то себе в блокноте, промурлыкал:

— Путиловский. Это мы проверим, — поднял на задержанного глаза. — Чем занимались на Невском?

— Как чем? — удивился вор. — Гулял.

— С какой целью?

— Не понял… господин… не знаю, как вас…

— Господин следователь.

— Хороший день, господин следователь, вот и решил прогуляться.

— По Невскому?

— По Невскому.

Потапов неторопливо развязал шнурочки на папочке, достал оттуда фотографию, протянул Кабану.

— Вам знакома эта дама?

Тот внимательно посмотрел на изображение, обрадованно улыбнулся.

— Кажись, знакома.

— Кто она?

— Эта дама?.. К нам приходил топтун, показывал ее. Велел, чтоб если что, сразу хомутнуть.

— Хомутнуть?

— Верно, хомутнуть.

— И кто же она, сия особа?

— Кажись, Сонька… Сонька Золотая Ручка. Знаменитая воровка.

Следователь забрал снимок, сунул его обратно в папочку.

— Все верно. Молодец. — Поднял на задержанного глаза. — А в каких отношениях вы с Сонькой Золотой Ручкой?

Кабан даже опешил.

— Я?.. Да вы че?.. Какие у меня могут быть отношения с этой… шмохой? Тем более с такой!

Потапов строго посмотрел на вора, медленно произнес:

— По нашим сведениям, вы отлично знали эту «шмоху», потому как были ее личным кнокарем.

— Я?.. Кнокарем Соньки?

— Вы атасили ее.

— Да вот вам крест! — истово перекрестился Кабан. — Это даже не придумать такое!.. Вот гляньте на мои руки — они железо пилят!

— Пилят, — согласился следователь. — Когда сейфы ломать надо. — Взгляд его становился все тяжелее. — Что ты, мразь, делал на Невском? У кого канал на хвосте?

— Ни у кого не канал!.. Ливеровал себе, и всех делов!

— Сонька в городе?

— Да не надо мне баки вколачивать, господин следователь! Почему я должен про Соньку гнать фуфло?

Потапов оглянулся на дверь, позвал:

— Введите!

Дверь открылась, и в комнату неуверенно, с опаской вошла Ольга-Слон.

— Знаешь этого чмыря? — кивнул следователь на Кабана.

— А как же! — кивнула та. — У Соньки был атасником.

— Ты сама у Соньки кем была?

— Прислугой.

— Значит, его видела, и не раз?

— Как только с кареты Сонька с дочкой выныривали, так они за ними тенью и шныряли.

Следователь повернулся к вору.

— Что, будем и дальше играть в непонятки?

— Господин следователь, — приложил большие ладони к груди Кабан. — Ни вас, ни эту бабку, ни тем боле Соньку я никогда не видел и видеть не желаю!.. Отпустите меня домой, там женка с детворой жрать хотят!

— Ступай, — махнул Потапов Слону, поднялся, остановился напротив вора. — Подумай и не спеша ответь… Сонька все еще в Питере?

— Господин следователь…

Договорить вор не успел — Потапов ударил его по лицу с такой силой, что голова Кабана резко дернулась назад, а сам он свалился со стула. Следователь принялся бить лежачего сапогами в живот и делал это так умело и сильно, что вор не успевал уворачиваться и только стонал от боли.

Ночь была лунная, безветренная.

Ольга-Слон, довольна пьяная, нетвердо шагала вдоль Карповки, басисто напевая полюбившуюся ей песню:

Боже, царя храни…

Увидела идущих навстречу двух мужиков, привычно протянула руку и заголосила:

— Господа хорошие, не пройдите мимо. Подайте милостыню одинокой, никому не нужной бабке… Сама из погорельцев, что под Великим Новгородом… Дети задохлись, муж спился…

Мужики — это были Улюкай и Артур — приблизились к ней, огляделись.

— Сейчас поможем тебе, сука…

Ольга от испуга шарахнулась, коротко вскрикнула, но воры крепко схватили ее, зажали рот, подняли над чугунными перилами Карповки извивающуюся тушу и бросили в мутную быструю воду.

Вокруг стояла тишина, лишь где-то вдалеке играла тальянка и подсвистывал веселый и хмельной народ.

При лунной и безветренной погоде дома Петербурга кажутся особо темными, пугающими, таинственными, а грохот проносящихся по булыжнику повозок делает город еще более тревожным.

Марк Рокотов сидел в карете недалеко от входа в ресторан «Бродячая собака» и терпеливо ждал появления желанного господина.

И он вскоре появился. Это был пан Тобольский.

Пан привычно толкнул тяжелую деревянную дверь и скрылся в подвальном помещении.

Поэт сунул извозчику деньги и не спеша зашагал к входу в ресторан.

Ресторан этот слыл любимым местом богемы, поэтому здесь было шумно, дымно и суетно.

Швейцар вежливо поклонился поэту, виновато объяснив:

— Просим прощения, сударь, но мест свободных нет.

— Меня ждут, — коротко ответил тот, отдал швейцару шляпу и направился в глубину зала.

По пути его узнавали, он кому-то пожал руку, кого-то просто поприветствовал издали, увидел в самом углу, за пустым двухместным столом, пана Тобольского, двинулся к нему.

— Добрый вечер, — произнес он, любезно поклонившись. — Мест свободных нет, поэтому не позволите ли разделить ваше одиночество?

Пан удивленно посмотрел на него, с иронией заметил:

— Вообще-то я люблю одиночество, и если разделяю его, то исключительно с дамами.

— Тем не менее мне бы хотелось провести какое-то время с вами за одним столом, — не сводя с поляка глаз, густым баритоном попросил поэт. — Позволите?

Тобольский без особого желания кивнул на свободный стул, поэт сел, бросив подошедшему половому:

— Кофе. — Поставил локти на стол, внимательно посмотрел в лицо Тобольскому. — Мы с вами знакомы.

— Да, я вас помню, — ответил тот.

— Я — поэт.

— И это я знаю.

— Вы мне нужны.

— Вы мне нет.

— Вы нужны нашему общему делу.

— У нас с вами не может быть общих дел, — коротко и жестко ответил Тобольский.

Марк откинулся на спинку стула, снова какое-то время внимательно смотрел в бесстрастное лицо поляка.

— Однажды я забрался к вам в карман, вытащил из него гостиничную визитную карту и выкрал в вашем номере бумажник с серьезной суммой.

— Мне и это известно, — кивнул пан Тобольский, наливая себе вина.

— Почему вы не заявили в полицию?

— Зачем?.. От украденного я беднее не стал, а лишний скандал мне совершенно ни к чему. — Пан сделал глоток. — Любопытно, зачем вы все это проделали, тем более впутав в историю прелестную девушку.

— Мне необходимо было обратить на себя ваше внимание.

— Таким образом?

— Да, таким образом. Простое знакомство мне ничего не дало бы. Мне нужен был скандал.

— Но он не получился.

— К сожалению. Тем не менее я сижу с вами за одним столом.

— Без моего приглашения, — засмеялся пан.

Половой принес кофе и удалился. Рокотов сделал глоток, глаза его светились.

— Хорошо, я иду ва-банк.

— Если не боитесь.

— В этой жизни я вообще ничего не боюсь. — Поэт снова отпил кофе. — Я — поэт. Известный, модный поэт. Это мое призвание… Так я думал до недавнего времени. Теперь же все переменилось. Поэзия, искусство, культура — все пустое. Пошлое, ничтожное НИЧТО!.. Тем более в такое время, когда на кону судьба Отечества! Скоро грянет война, скоро падет трон, скоро день станет ночью!.. И это потому, что все сгнило, истлело, развалилось!.. Нет больше страны!.. Нет народа! Нет будущего!.. Поэтому надо силой уничтожить эту систему. Надо бунтом поднять народ! Надо сжечь и пустить все в прах! Надо строить будущее… Да, на крови, на жертвах, на несчастьях! Но это будет новая, другая Россия!.. Это будет то Отечество, которым я буду гордиться и которое проложит путь грядущим поколениям. Поэтому некогда ждать, нельзя терпеть! Надо действовать сегодня, сейчас, немедленно!

Закончив речь, Рокотов продолжал смотреть на Тобольского все теми же пылающими очами.

— Однако, — качнул головой Тобольский, налил вина, выпил. — И что же, вы решили на поэзии поставить крест?

— Да, именно так. Во имя будущего, во имя истории.

— Жаль, — сказал печально поляк. — Жаль, что свой талант вы готовы променять на некую химеру.

— Знаете, — поэт нагнулся к пану, взял его руку, — я выбился из самой простой семьи. Я — смерд!.. Но судьба улыбнулась мне. Я стал знаменит!.. Меня знают, мной восторгаются, в меня влюбляются. Но мне не нужны ни слава, ни деньги, ни женщины! Нет, вру! Деньги нужны. Но не мне! Для дела! Для великого будущего дела!

— Я вам для этого понадобился? — усмехнулся Тобольский.

— Да, именно для этого. Потому что вы, как и я, не состоялись в этой жизни. Вы в своем. Я в своем! Признайтесь, вы счастливы?

Пан убрал руку поэта, рассмеялся.

— Посмотреть со стороны, между нами любовные отношения.

— Господин Тобольский, вникните в мои слова: мы можем быть счастливы только в одном — в будущем нашего Отечества.

Пан закурил, выпустил густое облако дыма, с прищуром посмотрел на поэта.

— Вы входите в какую-нибудь организацию?

— Да. «Террор во имя будущего». Нам катастрофически не хватает средств. Иногда приходится воровать самым недостойным образом.

— Я это почувствовал на себе. — Тобольский снова помолчал под внимательным взглядом поэта, кивнул. — Дайте мне несколько дней, я подумаю.

Рокотов поднялся, склонил голову, скрыв под длинными волосами лицо.

— Благодарю вас, — и двинулся к выходу.

— Минуточку, — остановил его пан.

Тот вернулся к столу, Тобольский с усмешкой поинтересовался:

— У вас действительно роман с мадемуазель Бессмертной?

— Это у нее со мной роман, — ответил поэт. — Мне же она понадобилась исключительно для добывания денег.

— В таком случае просьба. Не ломайте девушке судьбу. У нее должно быть достойное будущее.

— Приму к сведению, — ответил поэт и вдруг нервно спросил: — Можете ответить мне честно?

— Попытаюсь.

— Это правда, что госпожа Бессмертная — дочка Соньки Золотой Ручки?

— Неожиданный вопрос. Зачем вам это?

— Просто так. Праздное любопытство.

Поляк поколебался, затем мягко прикрыл глаза.

— Не верьте глупостям и сами не распространяйте их.

— Благодарю за совет. — Рокотов склонил голову и быстро ушел.

Роскошная белая карета, запряженная четырьмя белыми лошадьми, подкатила к воротам дома князя Брянского. Извозчик в богатой ливрее соскочил с козел и нажал кнопку звонка.

Из калитки показалась полуиспуганная физиономия привратника Семена, извозчик крикнул ему:

— Открывай! Французские барышни прибыли!

Ворота были немедленно отворены, экипаж вкатил во двор, и из кареты вышла сначала Сонька, затем Михелина.

По ступенькам дома нм навстречу не спеша спускалась Анастасия в сопровождении Никанора.

Сонька с улыбкой подошла к девочке, протянула руку в кружевной перчатке.

— Здравствуйте, мадемуазель Анастасия, — сказала она по-французски. — Меня зовут мадам Матильда. Я ваша двоюродная тетя.

Анастасия сделала книксен, также по-французски ответила:

— Очень приятно. Я рада вашему приезду.

После смерти отца девочка похудела, вытянулась, как-то повзрослела.

Сонька повернулась к Михелине, представила ее:

— Моя дочь, ваша кузина Мари.

Девочка снова сделала книксен, протянула Михелине руку. Та в ответ протянула кулачок, в котором было зажато золотое колечко, подаренное княжной. От неожиданности лицо Анастасии застыло, глаза расширились. Она узнала Михелину.

Та приложила палец к губам, ответила легким поклоном.

— Анастасия, — сказала она. — Примите мои искренние соболезнования. Мне жаль, что все так случилось.

— Да, — кивнула Анастасия. — Мне жаль папеньку, — и показала рукой в сторону парадной двери. — Прошу вас в дом.

Гости и хозяйка не спеша поднялись по ступенькам, прошли в большой зал, и здесь, к их удивлению, им навстречу вышел господин полицмейстер при полном параде.

— Здравствуйте, мадам и мадемуазель, — на приличном французском приветствовал он дам. — Приятно, что вы не оставляете в беде нашу прелестную Анастасию. — Он поочередно поцеловал руку Соньке и Михелине, поинтересовался: — Где дамы остановились?

Дворецкий стоял поодаль, наблюдая за происходящим и с каким-то особым интересом приглядываясь к Соньке.

— Отель «Европа», — ответила воровка. — Там вполне приличные номера.

— Да, это один из наших лучших отелей.

Пока полицмейстер вел необязательный светский разговор, Анастасия не сводила с Михелины восторженных глаз.

— Как надолго вы приехали? — продолжал полицмейстер.

— Все зависит от мадемуазель Анастасии, — улыбнулась Сонька.

— Прошу прощения, — вмешалась девочка. — Пока вы здесь беседуете, я бы хотела моей кузине показать дом.

— Это похвально, — согласился полицмейстер и повернулся к воровке. — Вы не возражаете?

— Конечно нет. Девочкам малоинтересен разговор взрослых.

Анастасия взяла Михелину за руку и потащила в глубь комнат.

— Как, однако, быстро они нашли общий язык.

— Возраст, — пожала плечами Сонька. — К тому же они одной крови.

…Когда девушки оказались в дальней комнате дома, они бросились в объятья и некоторое время не отпускали друг дружку.

— Я ровным счетом ничего не понимаю, — развела руками княжна, осматривая подругу с головы до ног. — Откуда ты приехала?.. Почему кузина?.. Что все это значит?

— Тебе не нравится, что я твоя кузина? — засмеялась Михелина.

— Очень нравится. Но я не знаю, как тебя теперь называть — Анна или Мари?

— Называй пока Мари.

— Но что значит этот маскарад?.. Зачем?

— А как иначе я могла тебя увидеть?

От наплыва чувств девочка прижалась к Михелине. Потом отстранилась, серьезно спросила:

— А эта дама с тобой?.. Кто она?.. Моя тетя?

Та улыбалась.

— Неужели не узнала?

— Нет. Лицо знакомое, но кто это?

— Моя мама.

— Твоя мама?! — взвизгнула девочка и тут же прихлопнула рот ладошкой. — Ору как сумасшедшая… Но она совершенная француженка!.. По манерам, по речи!

— Порода, — засмеялась воровка.

Анастасия сделала шаг назад, снова окинула ее восхищенным взглядом, серьезно сказала:

— Ты сказочно красивая. Я хочу быть такой.

— Вырастешь — будешь.

— А мы больше не расстанемся?

— Думаю, нет.

— Ты в этом не совсем уверена?

— Уверена. Конечно уверена, — обняла ее Михелина. — А что здесь делает господин полицмейстер?

— Не обращай внимания. Он с папой находился в дальнем родстве и теперь в какой-то степени опекает меня.

— У тебя нет родных? — удивилась воровка.

— Есть. Тот же Василий Николаевич! Но папа с ними совсем не общался. — И вдруг вспомнила: — Зато у меня есть кузен!.. Ты сразу в него влюбишься! Красавец, каких в жизни не бывает.

— В кузена нельзя, — с иронией заметила Михелина. — Я ведь твоя кузина.

Девочка не сразу поняла, потом рассмеялась.

— Ты кузина придуманная, а он настоящий. Поэтому вам можно! Хочешь, познакомлю?

— Хочу.

— Умрешь, какой красивый! — Она взяла Михелину за руку, потащила из комнаты. — Пошли. А то как бы чего не подумали.

…Пока дети вели свою беседу наверху, в большом зале полицмейстер всячески старался произвести на очаровательную француженку самое лучшее впечатление. Он подливал ей вина, шутил, острил, кокетничал, старался быть привлекательным и обаятельным. Очевидно, что Сонька ему очень нравилась.

— Я никак не могу понять, уважаемая Матильда, каким образом ваш муж рискнул отпустить вас одну в страну, где так много сильных, обаятельных мужчин? — ворковал он на французском.

— Вы имеете в виду себя? — насмешливо прищурила глаза воровка.

— В какой-то степени!.. Или я не кажусь вам столь уж привлекательным?

— Отчего же? — рассмеялась женщина. — Вы вполне импозантный мужчина!

— Всего лишь? — шутливо обиделся полицмейстер и продолжал гнуть свое: — Муж у вас ревнивый?

— Очень!

— И дочка обязательно настучит папочке?

— Она у меня не умеет стучать, — улыбнулась Сонька. — Это свойственно вашему ведомству.

Мужчина громко расхохотался.

— Ну, французы!.. Тонкая все-таки нация. И красивая! — Он нагнулся к женщине, негромко поинтересовался: — Значит, я смею рассчитывать хотя бы на частицу вашего внимания?

— Почему нет? — весело ответила Сонька. — Французские женщины легки на подъем, тем более если они не обременены обязательствами перед супругом.

От такого поворота полицмейстер выпучил глаза.

— Простите… Но ведь вы только что сказали, что у вас ревнивый муж!

— Это была шутка. Французская! Муж ушел от нас, когда моей малышке было всего пять лет.

— Негодяй… Подлец! — возмущенно замотал головой полицмейстер и тут же предложил: — В театр!.. Для начала мы с вами сходим в театр! В самый лучший!

— Обожаю театр, — Сонька продолжала держать европейскую улыбку. — И какой театр вы намерены предложить?

— Оперетту!.. У нас молодая прима — такой даже в Париже не сыщешь!

— Я не очень люблю оперетту, — сморщила носик воровка.

— Вот и напрасно!.. Потом не только не пожалеете, но даже спасибо мне скажете!

В это время в зале появились девушки, и полицмейстер обрадованно обратился к ним:

— Как молодежь смотрит на то, чтобы посетить театр?

Глаза Анастасии вспыхнули, она спросила:

— Какой театр, Василий Николаевич?

— Конечно в оперетту!

— На мадемуазель Бессмертную?!

— Разумеется!

Девочка счастливо улыбнулась, повернулась к Михелине.

— Ты пойдешь с нами в театр?

— Я не люблю оперетту, — повторила дочка слова матери.

— Но ради меня. К тому же я очень хочу, чтобы ты увидела нашу самую знаменитую приму!

Михелина повернулась вопросительно к Соньке.

Та обреченно усмехнулась, согласно кивнула.

— Конечно, мы пойдем в театр и посмотрим на русскую приму.

— Прекрасно! — ударил в толстые ладони Василий Николаевич и предупредил на ушко француженку: — Но на этот раз я буду с женой.

— Буду рада с ней познакомиться, — склонила голову та.

В оперетте давали «Летучую мышь» Штрауса.

Зал был не просто переполнен, но являл собой собрание самой модной, самой изысканной, едва ли не самой светской публики. Дамы блистали нарядами и украшениями, мужчины, в черных фраках и белоснежных сорочках, держались излишне торжественно и чопорно. Большинство из присутствующих знали друг друга, поэтому, рассаживаясь по местам, раскланивались, улыбались, пожимали руки.

Жена полицмейстера, как и следовало ожидать, была длинная, тощая, с крупными зубами и маленькой головкой, венчавшей длинную морщинистую шею.

Директор театра Гаврила Емельянович собственной персоной присутствовал при вхождении публики в зал. Приветствовал знакомых улыбкой или рукопожатием, раскланивался, иногда велел билетершам помочь кому-то из гостей разобраться с местами.

Сам полицмейстер поздоровался с директором, был излишне суетлив, рассаживал женщин по своему усмотрению, в результате чего оказался между супругой и Сонькой. Михелина и Анастасия сидели рядом, и княжна не выпускала из своих ладошек руку «кузины».

Василий Николаевич оглянулся, приподнялся, поздоровался с почтенным генералом, сидевшим сзади, представил:

— Сестра покойного князя Брянского, госпожа Матильда.

Сонька оглянулась, достойно склонила голову, приветствуя генерала и его супругу.

— Примите наши искренние соболезнования, мадам, — произнес генерал по-русски.

— Она из Франции, — объяснил полицмейстер. — Ни бельмеса по-русски.

— Немного бельмеса по-русски я знаю, — неожиданно ответила на русском воровка. — Только с большим акцентом.

Полицмейстер расхохотался, ударил в ладоши, легонько толкнул хмурую жену.

— Вот те раз!.. А я ломаю язык!.. — И повернулся к Соньке: — Вы замечательно изъясняетесь на нашем.

— Благодарю.

Пошел занавес, зал потонул в аплодисментах, свет постепенно погас.

Василий Николаевич нащупал руку Соньки, крепко сжал. Она деликатно убрала ее. Сидевшая рядом с ней Михелина заметила движение полицмейстера, заговорщицки улыбнулась матери.

Сцена озарила зал декорацией, костюмами, музыкой, и публика снова зашлась аплодисментами.

— Сейчас ты ее увидишь, — прошептала Анастасия Михелине.

— Кого?

— Мадемуазель Бессмертную… Я в нее влюблена!

«Кузина» благодарно кивнула, еще больше напряглась, направила все свое внимание на сцену.

Зал принимал происходящее на сцене легко и с воодушевлением.

Все ждали Таббу.

И когда она появилась — уверенная в себе, в дивном костюме, улыбающаяся и сияющая, — зал буквально вздрогнул от оваций.

Сонька аплодировала дочери спокойно и несколько отстраненно. Михелина смотрела на Таббу полуобморочными глазами, не аплодировала, и неожиданно по ее щеке поползла слеза.

Анастасия заглянула ей в глаза, шепотом спросила:

— Как?

— Браво… — тихо ответила та.

— Я ее люблю.

Спектакль закончился, публика неторопливо покидала места, двигаясь в сторону выхода. Полицмейстер пробивался вперед, защищая мощным телом дам, и радостно смотрел на Соньку, улыбаясь.

— Ну, как вам наша прима?

— Отлично, — ответила по-русски та.

— А я о чем говорил?! — Василий Николаевич повернулся к жене, радостно сообщил: — Даже француженку прошибло нашей Бессмертной! — и громко заявил: — Сейчас идем за кулисы, мадемуазель ждет нас.

— Нет-нет, — подняла руки Сонька. — Это ни к чему… Мы устали и хотим отдохнуть!

— Но я обо всем договорился! — возмутился полицмейстер. — Нас ждут!

— Нет, — стояла на своем Сонька. — Возможно, в следующий раз. А сейчас в отель… Мари, ты согласна со мной?

— Как скажешь, мамочка.

— Я прошу вас, — вмешалась Анастасия. — Просто умоляю. Мне так хочется посмотреть на мадемуазель вблизи. Окажите мне такую любезность, мадам.

— Ребенок просит, — развел руками Василий Николаевич. — Ну вы просто железная дама!

— Хорошо, — сдалась Сонька. — Будем считать, что я согласилась.

Их провели тесными и слабоосвещенными кулисами, сзади топтались двое полицейских, неся огромную корзину цветов. Мимо проносились артисты в костюмах и без, шныряли какие-то люди, неся охапки костюмов, разбирали декорации рабочие.

Позади полицмейстера и компании скромно топтался артист Изюмов в сценическом костюме.

Наконец компания вышла в длинный коридор, их провели до гримерки Таббы, и полицмейстер, взволнованно оглянувшись на свой «выводок», постучал в дверь.

— Войдите, — раздался голос.

Михелина инстинктивно вцепилась в руку матери, та с пониманием улыбнулась ей, и в это время Василий Николаевич толкнул дверь.

— Па-азвольте?

Табба, похоже, ждала гостей, поэтому была в сценическом костюме. Она поднялась навстречу.

— Пожалуйста, заходите.

Грим-уборная была небольшая, несколько тесноватая, заваленная костюмами и цветами, поэтому прибывшие с трудом разместились, и в первых рядах оказались Михелина и Анастасия.

В открытых дверях промелькнуло лицо Изюмова.

— Я не на фронте, мадемуазель! — глуповато выкрикнул он. — Меня оставили в театре-с!

Прима с презрением отвернулась от него, перевела взгляд на поклонников.

Жена полицмейстера стояла рядом с Сонькой, и лицо ее, кроме сонного неудовольствия, ничего более не выражало.

Корзину с цветами полицейским удалось водрузить так, чтобы она не мешала, и прима пошла вдоль стоявших, по очереди подавая каждому руку и не снимая улыбки с лица.

— Очень приятно… Милости прошу… Очень приятно… — заученно повторяла она.

— Прелестная мадемуазель Табба, — пророкотал полицмейстер. — Желая избежать вашего неудовольствия столь шумным визитом, считаю необходимым объяснить следующее…

Табба стояла напротив пришедших, устало и равнодушно оглядывая их. Неожиданно что-то привлекло ее в Михелине, в ее взгляде, она даже сощурила глаза, но тут же отвела их.

— …Несколько дней назад наш город потрясла тяжелая весть, — продолжал полицмейстер. — Ушел из жизни один из самых достойных людей России, князь Брянский…

Михелина не сводила с сестры глаз, смотрела спокойно и как бы изучая, чем снова привлекла ее внимание. Когда их взгляды столкнулись, она медленно опустила глаза.

— …У князя осталась малолетняя дочь, — показал Василий Николаевич на Анастасию, и та сделала книксен. — А буквально на днях из Парижа прибыли тетя и кузина бедной девочки.

Сонька спокойно и непринужденно улыбнулась приме, повернулась к Михелине, и та с достоинством склонила голову.

— Нам очень понравились вы, — по-французски сказала воровка. — А моя дочь просто в восторге.

— Я тоже в восторге от вас, — произнесла Анастасия. — Вы меня не помните?.. Вы как-то посоветовали выражать восторг не на поминках, а в театре. Помните?

— Конечно помню, — улыбнулась Табба. — Простите меня, я была тогда в дурном настроении.

— Это вы меня простите, — ответила княжна и протянула приме блокнотик. — Напишите что-нибудь, умоляю.

— С удовольствием, — улыбнулась та, взяла со стола карандаш, написала: «Вы само очарование».

Девочка прижала блокнотик к груди, прошептала:

— Это счастье.

Табба посмотрела на Михелину, неожиданно сказала на хорошем французском:

— Мне ваше лицо очень знакомо. Не могли мы когда-нибудь встречаться?

— Вряд ли, — усмехнулась та.

— У дочки типично европейское лицо, — поспешила заметить Сонька. — В каждой стране ее принимают за свою.

— Видимо, это так, — улыбнулась прима.

— Ну, вот, собственно, я все и сказал, — развел руками полицмейстер. — Вы осчастливили моих спутниц, после чего мы имеем полное право откланяться и удалиться.

— Еще раз благодарю вас, — произнесла Табба. — Я счастлива, что доставила вам радость.

Визитеры, топчась, стали проталкиваться к выходу, полицмейстер придерживал женщин, чтобы те не споткнулись в коридоре, снова излишне долго задержал в руке ладонь Соньки… Михелина в самых дверях оглянулась, обнаружила вдруг, что на нее внимательно и серьезно смотрит Табба, улыбнулась ей и подмигнула.

Изюмов прошел следом за полицмейстером и его компанией, вернулся к гримерке примы, но она была закрыта. В колебании он постоял на месте и поспешил переодеваться.

Когда поклонники ушли, прима велела Катеньке выйти из-за шторы, за которой та скрывалась, поинтересовалась:

— Где он?

— В ресторане «Бродячая собака».

— Один?

— Сами увидите, — попыталась уйти от ответа прислуга.

— С кем? — повторила Табба.

— С неизвестной мне девицей.

— Пьян?

— Скорее задумчив.

— Будешь в карете, пока я не выйду из ресторана, — распорядилась артистка и стала нервно с помощью прислуги снимать сценическое платье.

Стояла густая, тяжелая ночь. От ветра раскачивался уличный фонарь под гостиничным окном, где-то вдалеке тревожно бил пожарный колокол.

Михелина, уронив голову на стол, плакала — сдавленно, отчаянно, безутешно.

Сонька сидела напротив, угрюмо смотрела на дочь и молчала.

Неожиданно она изо всей силы ударила кулаком по столу, взвилась:

— Не смей!.. Сейчас же заткнись!.. Вытри сопли, и чтоб я больше этого не видела!

— Но она моя сестра! — подняв голову, выкрикнула в ответ Михелина. — И мне обидно, что мы чужие! Мне больно от этого!

— Нет у тебя сестры!

— Нет, есть!

— Нет! Она предала мать! Предала сестру! И нет ей прощения! Она чужая!

— Но это ужасно!

— Тогда иди к ней, ползи на коленях, проси прощения, и ты увидишь, как эта тварь вышвырнет тебя на улицу!.. Иди и проделай все это!

Михелина замолчала и некоторое время смотрела прямо перед собой, ее лицо озарял отблеск фонаря.

Сонька также молчала, уставившись в одну точку.

Вдруг дочка хмыкнула, затем еще и совершенно некстати зашлась смехом. Мать удивленно смотрела на нее.

Михелина вытерла рукавом мокрые глаза, посмотрела на Соньку.

— Вдруг вспомнила… как хватал тебя за руки этот дядька… полицмейстер. Хватает и хватает… А ты все отталкиваешь. Это, мама, было так смешно, что я в зале чуть не расхохоталась.

Мать улыбнулась.

— А руки у него мокрые и пухлые. Как пампушки!

— Как пампушки? — продолжала смеяться Михелина.

— Ну да!.. Которые только что вытащили из кастрюли!

— А чего он хотел, мама?

— Как — чего? Любви… Любви он, дочка, хотел.

Обе стали так смеяться, что сползли со стульев, обхватили друг друга, и все никак не могли успокоиться.

Наконец поднялись с пола, дочка налила из графина воды, подала матери, затем выпила сама.

— Анастасия хочет познакомить меня со своим кузеном, — сообщила она матери.

— Очень хорошо, — кивнула та. — Молодой?

— Молодой. И, говорит, очень красивый.

Изюмов, сидя в повозке, видел, как Бессмертная покинула карету и быстрым шагом направилась к входу в ресторан.

В «Бродячей собаке», как всегда, было полно посетителей, табачный дым плавал облаком над головами, голоса говоривших тонули в общем несмолкаемом гуле.

Табба спустилась по ступенькам, швейцар несколько удивился при виде одинокой, изысканно одетой молодой девушки, но не стал интересоваться, к кому она, просто лениво проследил за ней взглядом.

Артистку в полумраке никто не узнал. Она проследовала во второй зал и увидела Рокотова за угловым столиком на двух персон.

Он сидел в привычной для себя позе, упершись взглядом в одну, только ему понятную точку, рядом с ним, полузабросив на его колени ноги, расположилась девица весьма фривольного вида. Девица курила, пуская дым длинной тонкой полоской.

Прима остановилась прямо перед поэтом, глядя на него молча и с нескрываемым презрением.

Поэт увидел ее, согнал на переносице брови, но ничего не произнес, лишь убрал пятерней с лица густую прядь волос.

— С кем вы? — спросила Табба, продолжая стоять.

Рокотов перевел взгляд на девицу, задал ей тот же вопрос:

— Вы кто, мадемуазель?

— Ваша поклонница, — ответила та и кивнула на актрису. — А это кто?

— Это? — переспросил Рокотов. — Это сударыня, которая займет твое место.

Он бесцеремонно скинул ноги девицы со своих коленей, грубо толкнул ее под зад.

— До следующих встреч, — и показал Таббе на освободившийся стул. — Прошу вас.

Она, преодолев стыд и обиду, примостилась на краешек, сразу же сказала:

— Вы должны уйти отсюда. Сейчас, немедленно.

Он усмехнулся, ответил:

— Это вы, мадемуазель, должны уйти отсюда сейчас и немедленно.

Таббу качнуло.

— Вы понимаете, что говорите?

— По-вашему, я пьян?

— Нет, вы трезвы. А это еще отвратительнее.

Рокотов наклонился к ней, промолвил своим сводящим с ума сиплым голосом:

— Прошу вас, советую… Бегите от меня. Роман наш закончился. Я ничего не принесу вам, кроме несчастий. Бегите…

— Но ведь… — Глаза Таббы были полны слез. — Но ведь вы меня целовали. Произносили слова…

— Это было… Было, милая девушка, и закончилось. Я позволил себе слабость и теперь горько каюсь. Мне жаль вашей чистоты и наивности… Уходите отсюда.

— Нет, — покрутила головой прима. — Никуда я не уйду. Я обязана понять, что произошло.

— Что произошло? — коротко задумался поэт и повторил: — Что произошло… — Поднял голову, просто и бесхитростно объяснил: — Просто я вас разлюбил. И вы мне больше не нужны.

Табба задохнулась.

— Как?

— Я вообще, мадемуазель, никого в жизни не любил и не люблю. Попытался проверить на вас — не вышло. Не люб-лю!

— Но я люблю вас!

— Напрасно. У меня, мадемуазель, в жизни другой смысл и другие приоритеты. Теперь я понял это окончательно.

— Назовите их, и я приму.

— Хорошо… — Поэт посмотрел ей в глаза. — Бунт!.. Бомбы!.. Террор! Расправа! Вас это не пугает?

— Бомбы — против кого? — Глаза Таббы расширились.

— Вот видите, спрашиваете, значит — испугались.

— Нет, не испугалась. Просто хочу знать!

Рокотов дотянулся до ее головы, постучал изогнутым тонким пальцем по лбу.

— Это слишком сложно для дамского ума… Ступайте, мадемуазель, и занимайтесь своим постыдным ремеслом!

— Как вы можете?

— Могу!.. Потому что не хочу лгать — ни себе, ни вам. — Он приблизил к ней лицо, прохрипел: — Это только кажется, что я поэт, мадемуазель! Я — вор! Нет, не щипач. Не какой-то мелкий марвихер. Вор во имя великого будущего Отечества!.. К черту искусство! К черту поэзию! Все это тлен и бессмыслица!.. Есть более высокие цели!.. Вы даже не заметили, что я дважды использовал вас для своих целей!.. Дважды я воровал вместе с вами!.. Теперь же больше не желаю, чтобы вы рисковали!

— Зачем вы это делаете? — вытерев мокрые щеки, спросила прима. — Вы ведь талантливы. Молоды!.. Вас почитают, перед вами преклоняются. Зачем?

Рокотов некоторое время смотрел на девушку своим тяжелым немигающим взглядом, вдруг, сцепив зубы, спросил:

— Знаете, что такое ненависть?.. Это когда душу, глаза затмевает одна только чернота!.. Ненавидишь все — народ, страну, власть, порядки!.. Ненавидишь до такой степени, что хочется все разрушить, взорвать и на этом месте выстроить новое, светлое, сказочное царство!

Табба не сводила с него влюбленного, восхищенного взгляда.

— Я бесконечно люблю вас! Я пойду за вами куда скажете!..

Поэт откинулся на спинку грубого деревянного стула, с ухмылкой произнес:

— Да, вы пойдете сейчас туда, куда я скажу… Домой!.. И забудете навсегда этот вечер, этот разговор… Забудете меня. — Пренебрежительно махнул рукой, приказал: — Ступайте, мадемуазель! А если что-нибудь случится, поставьте за меня свечку. — Вдруг внимательно, будто прицениваясь к чему-то, посмотрел на артистку черными бездонными глазами. — Ходят слухи, будто вы являетесь дочкой Соньки Золотой Ручки.

Табба вздрогнула.

— Что?.. Вы с ума сошли?

— Наверное, — устало усмехнулся Марк. — Бред воспаленных мозгов. Ступайте с богом.

— Чушь! Ваш идиотский вопрос — полная чушь.

— Конечно чушь. Ступайте.

Прима медленно поднялась и, не пряча мокрое от слез лицо, задыхаясь от плача, ринулась через задымленный зал к выходу.

Перед самой дверью увидела как в тумане физиономию Изюмова, который спросил:

— Могу ли я чем-нибудь помочь, мадемуазель?

— Пошли к чертям! — выкрикнула она и выскочила на улицу.

Было далеко за полночь. Небо по-прежнему было задавлено густыми низкими тучами, изредка за окнами слышался грохот повозок и карет, проносящихся по булыжнику.

Катенька не спала. Сидела на кушетке в своей комнате, читала какой-то бессмысленный журнал о модных нарядах, ждала, когда барыня выйдет из ванной.

Подошла к окну, через штору выглянула на улицу — темно и мрачно. Вернулась назад, прислушалась к звукам, доносящимся из ванной. Шум воды не прекращался, прима не выходила.

Катенька на цыпочках подошла к двери ванной комнаты, прислушалась. Негромко позвала:

— Барыня… Барыня, с вами все в порядке?

Толкнула дверь, заглянула внутрь и от ужаса вдруг закричала во весь голос.

Прима лежала в наполненной кровью ванне, вены ее рук были чудовищно изрезаны.

Утром газеты вышли с крупными заголовками об очередном скандальном происшествии:

ПРИМА ОПЕРЕТТЫ ПЫТАЛАСЬ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ!

КТО ДОВЕЛ ПРИМУ ДО ПОПЫТКИ САМОУБИЙСТВА?

СПЕКТАКЛИ С УЧАСТИЕМ Г-ЖИ БЕССМЕРТНОЙ ОТМЕНЕНЫ!

ВСКРЫТИЕ ВЕН — КАПРИЗ ПРИМЫ ИЛИ ЧЕЙ-ТО ЗЛОЙ УМЫСЕЛ?

Директор, сидя за столом, держал в руках сразу несколько газет, смотрел на Изюмова раздраженно и неприязненно. Кроме Гаврилы Емельяновича в кабинете находился также следователь Гришин.

— Излагайте! — велел директор.

— Они в карете направились в ресторан «Бродячая собака», где находился всем известный поэт Марк Рокотов, — сказал артист.

— Он ее ждал?

— Похоже, что нет. Так как при поэте уже была особа женского пола.

— Можете выражаться по-человечески?!

— Рядом с поэтом сидела легкомысленная девица с возложенными на него ногами, — поспешно исправился артист.

Гришин хмыкнул, с трудом сдержав смех. Изюмов испуганно оглянулся на него.

— Продолжайте, — кивнул Гаврила Емельянович.

— Девица затем ушедши, и ее место заняла мадемуазель Бессмертная.

— Поэт был трезв? — подал голос Гришин.

— Не смею знать, потому как лицо его скрывалось за густыми волосами.

— Как долго госпожа Бессмертная беседовала с господином поэтом? — продолжил следователь.

— Могу даже сказать точно… — Изюмов зачем-то вытащил свои карманные часы. — Тридцать семь минут.

— Можете сказать, о чем шел разговор?

— Никак нет. Был сильный шум выпивающих, мне же места близко не нашлось.

— Так какого дьявола вы болтались за ней, если ни черта не знаете?! — вспылил директор.

— Вы велели, вот и болтался, Гаврила Емельянович.

Гришин с легкой укоризной посмотрел на директора, повернул голову к артисту:

— В каком состоянии госпожа Бессмертная ушла после беседы?

— Как мне показалось, в крайне тяжелом. Рыдающая… Я предложил помощь, но был послан… к черту.

— Ладно, ступай куда был послан, — махнул Изюмову директор и, когда тот ушел, посмотрел на следователя. — Что скажете?

— К сожалению, чего-либо заслуживающего интереса я не услышал…

— Так ведь этот болван ничего толком не узнал!

Гришин рассмеялся.

— Но не мог же он забраться к вашей артистке под юбку или влезть поэту в карман?.. А вот о чем шел между ними разговор, я бы крайне желал знать. — Поднял глаза на хозяина театра, предложил: — Когда будете посещать мадемуазель, попытайтесь прощупать, что ее так взволновало в словах господина поэта.

— Разумеется, постараюсь. А этого… Изюмова гнать?

— Зачем же? — улыбнулся следователь. — Он весьма недурно справляется с возложенными обязанностями. Глуп, правда, но это лишь помогает делу.

Анастасия плакала громко, навзрыд, не способная принять ничьих утешений. Она сидела в гостиной, уткнувшись лбом спинку кресла, и все повторяла:

— За что?.. Кто ее так унизил, что она решилась на такое?.. Я хочу знать! Я убью этого человека!

Михелина примостилась перед нею на корточках, гладила по голове, пробовала утешить.

— Никто ее не унижал. Возможно, что-то с театром. У актеров очень ранимые души…

Сонька стояла чуть в сторонке, предоставив дочке самой успокоить княжну, время от времени оглядывалась на дворецкого, смотревшего на нее сегодня как-то по-особому.

— Все равно я хочу знать! — Девочка подняла лицо. — Я обязана ее увидеть и понять, что случилось!.. И вы должны помочь мне в этом!

Сонька, стоявшая чуть в сторонке, подошла к ней.

— Мы попросим господина полицмейстера, и он устроит нам визит в больницу.

— Это должно быть сегодня. Или завтра!.. Но не позднее! Я убеждена, мадемуазель Бессмертной необходимо мое участие!

— Хорошо, мы постараемся. Сейчас я позвоню Василию Николаевичу, а вы ступайте в туалетную комнату, и пусть Анастасия приведет себя в порядок.

— Вот видишь, — вытирая слезы, сказала Анастасия Михелине, — хотела познакомить тебя с кузеном, а вышла такая неприятность.

— Не беда, — ответила та. — Познакомишь в следующий раз.

Девочки ушли, воровка обратилась к Никанору на плохом русском:

— Найди мне номер телефона господина полицмейстера.

Тот с места не двинулся, продолжал смотреть на воровку внимательно и выжидающе.

— Ты не расслышал?

— Я бы советовал вам, сударыня, держаться подальше от господина полицмейстера.

— Как ты смеешь давать мне идиотские советы? — возмутилась Сонька. — Выполняй, что я велела!

Дворецкий не двинулся с места.

— Ты не расслышал?

— Вам, сударыня, о чем-то говорит имя «штабс-капитан Горелов»? — спросил он с усмешкой.

— Нет. Я в России мало кого знаю.

— Он был изгнан из армии, опустился, крепко пил, пока не встретил даму по имени Сонька Золотая Ручка. Потом, по слухам, утоп в море. Я его брат. Родной. Приглядитесь. — Никанор откинул назад длинные волосы, и теперь можно было легко угадать в нем черты штабс-капитана. — Мы близнецы. Одно лицо.

От неожиданности Сонька вдруг на мгновение растерялась, не зная, как реагировать на увиденное и услышанное, но быстро нашлась.

— Как тебя?

— Никанор.

— Любезный Никанор. Ты что-то путаешь. Тебя я вижу впервые, а уж твоего брата, какого-то штабс-капитана, откуда мне знать? Смешно…

— Ваше право. Только имейте в виду, вашими фотоснимками обклеены почти все стены в участке, где меня допрашивали. Я поначалу сомневался, что это именно вы, теперь же окончательно удостоверился. Держитесь, мадам, от полицмейстера все-таки подальше.

— Ты заявишь на меня? — с насмешкой, едва ли не игриво посмотрела на слугу воровка.

— Зачем? — пожал дворецкий плечами. — Живите как знаете… Тем более что княжна без ума от вашей дочери. Но просьба все-таки к вам будет.

— Относительно господина полицмейстера?

— Относительно княжны. Постарайтесь оставить ее в покое. Все, что надо было сделать, вы сделали. Теперь вам надо исчезнуть, чтобы ребенок забыл о вас. Навсегда.

Сонькино самолюбие было задето. Она не без двусмысленности спросила:

— Ты полагаешь, я все здесь сделала?

— Вам виднее.

Она шагнула поближе.

— Ты ведь знаешь, что я должна была украсть у князя бриллиант «Черный Могол»?

— Это не моего ума дело, сударыня.

— Я не украла его. Хотя об этом меня попросила княжна. Я выронила его возле Алмазной комнаты!.. Не знаешь, у кого он сейчас?.. У княжны?

— О таких вещах мне знать не положено.

— Знаешь… Ты про все здесь знаешь!.. Девочка нашла его?

— Оставьте девочку в покое, — спокойно попросил Никанор.

— Ты ее душеприказчик?

— Я ее слуга. А обязанности слуги — оберегать свою госпожу.

— Позволь мне самой решать, как поступить в данном случае. Я не привыкла, чтобы мне указывали.

— Я вас предупредил, сударыня.

— Ты мне угрожаешь?

— Всего лишь прошу поступить по совести. В противном случае я вынужден буду заявить на вас и вашу дочь.

— Ты можешь сделать это сейчас.

— Не могу. Во-первых, в память о брате. А во-вторых, вы слишком расположили к себе княжну. Она не поймет, если я решусь на подобный шаг.

— Хорошо, — кивнула Сонька. — Найди в записках князя телефон полицмейстера, а там видно будет.

Она ушла, дворецкий постоял какое-то время в раздумье, затем направился к кабинету князя. Здесь он с трепетной осторожностью просмотрел бумаги на столе покойного, обнаружил изящную записную тетрадь в позолоченном окладе, открыл ее, принялся внимательно изучать записи. Нашел нужное, снял с аппарата телефонную трубку, набрал номер.

— Ваше высокопревосходительство?.. Великодушно простите за беспокойство, это дворецкий князя Брянского Никанор. Не гневайтесь, Василий Николаевич, на мою бессовестность, но мне крайне важно сообщить вам некоторую конфиденциальную информацию… Нет, с княжной, слава Богу, все благополучно, это больше касается покойного Александра Васильевича. Да, дело мне представляется весьма неотложным. Когда?.. Сегодня? Благодарю, Василий Николаевич. И еще раз простите за мою вероломность.

Никанор положил трубку, макнул перо в чернильницу, после чего на листке написал телефон полицмейстера и покинул кабинет с намерением вручить бумагу воровке.

Для тайного разговора Никанор тихонько отвел полицмейстера в одну из дальних комнат дома, вынул из кармана завернутый в бархотку золотой сундучок, протянул его Агееву.

— Что это? — удивился тот.

— Бриллиант, из-за которого погиб князь, — едва слышно произнес дворецкий.

— Как это возможно?.. Он же украден!

— Никак нет. Камень был обронен воровками во время погони.

— Что-то чудишь ты, старик.

Полицмейстер с любопытством и недоверием стал вертеть в руках черный бриллиант, разглядывал его со всех сторон, проверял на свет, после чего опустил его в золотой сундучок.

— Получается, князь погиб зазря?.. Никакой камень у него украден не был? — спросил он намертво застывшего дворецкого.

— Об этом и речь.

— А вдруг ты врешь? — хмыкнул Василий Николаевич. — Вдруг выдумал все и морочишь мне голову?!

— Какой мне резон, ваше высокопревосходительство?.. Подобрал находку и теперь не знаю, чего с ней делать. Может, вы подскажете?

— Верни княжне, и дело с концом.

— Нельзя. Они боятся этого камня.

— С чего это вдруг?

— Говорят, камень этот нехороший. Недобрый. Способный принести человеку большие неприятности.

— Опять врешь?

— Чистую правду говорю, господин полицмейстер. Вот вам крест, — перекрестился Никанор.

— Княжна знает о твоей находке?

— Никак нет. Я не стал докладывать им об этом.

— И правильно поступил. — Агеев с опаской огляделся, перешел вдруг на шепот. — Она у себя?

— У себя. Занимаются рисованием.

— О камне ничего ей не говори. Понял?

— Так точно.

— Я его заберу, пусть будет у меня. Так понадежнее будет.

— Он опасный, ваше высокопревосходительство.

— Для воровок! — сказал тот, пряча сундучок в карман. — Ежели они бриллиант посеяли, то непременно попытаются за ним вернуться. А мы к ним тут же с браслетиками!

Полицмейстер довольно рассмеялся, свойски хлопнул старика по спине и покинул комнату.

Императорская больница, в которой лежала прима оперетты, находилась на Петроградской стороне, недалеко от Каменного острова. У подъезда с мощными колоннами дежурили солдаты с оружием, сюда регулярно подкатывали кареты и повозки с разными знатными персонами, изредка шныряли хорошенькие сестры милосердия, радуясь погоде и собственной молодости.

Первым, кто решил проведать приму в императорской больнице, оказался граф Константин Кудеяров. Был он весьма нетрезв. Оставив карету у подъезда, он по-пьяному легко и неровно взбежал по ступенькам, двинулся по длинному больничному коридору.

Был он без белого халата, шел стремительно и целеустремленно, поэтому на первом же медицинском посту его остановил дежурный врач, поинтересовался:

— Простите, сударь, вы к кому?

— К мадемуазель Бессмертной! — развязно улыбнулся тот. — Извольте подсказать номер ее покоев.

— Госпожа Бессмертная еще не готова принимать посетителей, — деликатно ответил доктор.

— Я — граф Кудеяров!

— Весьма польщен. Тем не менее посещение больной сегодня невозможно.

— Уважаемый, — Константин взял доктора за полу халата, — вы желаете скандала?

— У нас это не поощряется.

— Поэтому тихонько проводите меня к покоям мадемуазель, и пусть это останется нашей маленькой тайной.

— Граф, они никого не желают видеть!

— Никого не желают, а меня трепетно!.. Вперед, доктор!

Врач со вздохом взял из шкафчика медицинский халат, набросил его на плечи графа, и они двинулись дальше по коридору.

Больничная палата, в которую поместили приму, состояла из двух комнат. В первой безотлучно находилась Катенька, во второй лежала сама больная.

Катенька при появлении доктора и графа отложила модный журнал, привстала, вопросительно посмотрела на вошедших.

— Как больная? — шепотом спросил доктор.

— Кажется, спят.

— Спят, — развел руками доктор. — А будить не имею права.

— Буду ждать, когда проснутся, — ответил Кудеяров и решительно сел на стул.

— Катенька, кто там? — послышался из второй комнаты слабый голос Таббы.

Прислуга быстро подошла к двери.

— Здесь доктор и еще один господин.

— Кто?

— Господина величают граф Кудеяров! — сообщил громко Константин и подошел к двери. — Не ждали-с?

— Господи, граф, — радостно улыбнулась прима и протянула руку. — Здравствуйте, милый. Как я рада…

Он приложился к худенькой, изящной кисти, махнул доктору и Катеньке.

— Свободны!.. Мадемуазель рада!

Они остались в палате одни.

— Я действительно рада, — продолжала улыбаться Табба.

— А я более чем!.. Хотя сам не понимаю, какого черта приперся!

Артистка рассмеялась.

— Вы в своем репертуаре, граф.

— Наверное… К тому же нетрезв! — Граф внимательно посмотрел на больную, удовлетворенно качнул головой. — Неплохо!.. Ждал худшего! — И бесцеремонно поинтересовался: — А какого лешего вы решили резать вены, мадемуазель?

— Вы прелесть, Костя.

— А вы дура, Табба!.. Вам что, жить надоело?

— Наверное. — Прима рассмеялась, и на ее глазах выступили слезы.

— Теперь понял, зачем явился! — вдруг сообщил граф. — Открыть вам глаза!.. Не верьте! Ни одной сволочи не верьте! Ни моему брату, ни этому патлатому-волосатому, ни Гаврилке-директору — никому! Даже мне не верьте! Потому что врут!.. Желают одного — под юбку, а потом гадости веером! Жить, любить, наслаждаться!

— А если не все складывается?

— А оно и не может складываться!.. Потому как зависть! Знаете, что сказал давече брат мой любезный?.. Что вас вскорости избегать будут! Как заразную, прокаженную!

— Почему?

— А бес их знает!.. Будто вы общаетесь не с теми, с кем положено. С неблагонадежными! Вот в вас грязь и летит!

Табба помолчала, пропуская через себя услышанное, тихо спросила:

— А что же мне делать?

— Жить! Плевать на всех, любить себя!.. Время, мадемуазель, мутное грядет! Бегите от всякой пакости, отбивайтесь, отталкивайте! — Граф взял руку девушки, приложил к своей щеке. — И помните, у вас есть один верный человек — граф Константин Кудеяров!.. Буду всегда рядом. А как погибну, так и вам конец!

Глава пятая

Кузен

Вечер еще не наступил, а народ в предвыходной день вышел на улицы прогуляться, подышать воздухом, просто увидеть знакомых, раскланяться.

Пан Тобольский, выпрыгнув из кареты, отметил, что из задней повозки выбрался некий господин в черном, слишком напоминающий филера, и с видом бездельника стал топтаться на месте, вертя тростью.

В ресторане народу в этот час было еще не так много, поэтому поляк увидел поэта сразу. Он сидел, по привычке, за двухместным столиком в самом углу второго зала, что-то писал на мятом листе. Увидел Тобольского, сунул листок в карман и, не подав руки, кивнул на свободный стул.

— Кофе и воды, — велел пан половому, положил шляпу на край стола, с улыбкой сообщил: — Последнее время меня стали усиленно выслеживать шпики.

— Со мной они так поступают давно, — отмахнулся Рокотов. — Просто не следует обращать внимания. Это их работа. — И задал вопрос в лоб: — Если вы назначили мне свидание, значит, готовы к серьезному разговору?

— Готов, — кивнул пан. — Но вначале несколько к вам вопросов.

— Милости прошу.

— В названии вашей организации первым словом значится «террор». Террор против кого?

— Против власти предержащей. Начиная от императора и заканчивая чиновниками решающего толка.

— Например?

— Например… — Поэт увидел филера, вошедшего в зал, на секунду прервался и, когда тот уселся, продолжил: — Например, в первую очередь следует обезглавить полицию города. Эта орда воров и взяточников, лишенная руководства, превратится в еще более отвратительный и беспомощный организм. Кроме того, надо разложить армию, купить рабочих, переманить высших чиновников.

— Ого! — засмеялся пан, бросив взгляд на филера. — На такой размах никаких денег не хватит!

— Вы не единственный господин при деньгах. Желающих помочь нам достаточно.

Тобольский предупредительно поднял палец.

— Вот здесь небольшое уточнение… Я не просто готов дать денег, но желаю быть активным участником вашего движения. Вплоть до реализации акций террора.

Рокотов несколько удивленно посмотрел на него.

— Вы желаете рисковать?

— Именно так.

Поэт хмыкнул, налил чаю из кофейника, сделал большой глоток, отчего острый кадык его заходил вверх-вниз.

— У вас так же не задалась жизнь?

Тобольский подумал какую-то секунду, тронул плечами.

— Пожалуй, да. Моя жизнь почти не имеет смысла. Многие годы я охочусь за некоей дамой и никак не могу добиться взаимности. Жизнь все больше теряет всякий смысл.

— Из-за женщины вы готовы рискнуть жизнью? — крайне удивленный, спросил поэт.

— Представьте.

— Не могу представить.

— Но ведь вы — поэт. И вам это должно быть близко.

— Я поэт-фаталист. Для меня жизнь — игра!.. В данном случае я готов сыграть ради будущего моей державы.

— И вы никогда не влюблялись?

— Крайне редко. Скорее, в меня. Я позволял дамам любить меня, когда мне самому было интересно. Но чаще всего это заканчивалось драмой для прелестного пола.

— Как, например, с мадемуазель Бессмертной?

— Именно так.

— Она решилась на столь отчаянный шаг после встречи с вами?

— Да. Я поступил так, как вы меня попросили… — Рокотов сбросил со лба волосы, испытующе улыбнулся. — Могу полюбопытствовать? Кто та дама, которой вы посвятили свою жизнь?

Пан Тобольский подумал, с интригующим видом пожал плечами.

— Лучшая из лучших…

— Она достаточно известна?

— Достаточно. О ней часто пишут газеты.

— Даже так?.. Я могу узнать ее имя?

— Нет… Пока нет. Если я однажды решусь на шаг, который мне может стоить жизни, я открою вам ее имя.

Филер продолжал сидеть одиноко за столиком, потягивая из стакана воду и не сводя глаз с двух мужчин.

Воздух был настолько светлый и прозрачный, что крыши домов играли в легких солнечных лучах, купола церквей, казалось, уходили ввысь небес и растворялись там, народ на улицах был легкий и праздничный, хотя день был будничный.

Сонька, одетая на выход, в задумчивости ходила по гостиничному номеру, Михелина сидела на диване, с тревогой наблюдала за матерью. Та посмотрела на наручные часики, заметила:

— Через час полицмейстер будет здесь.

— А если скажем, что ты заболела?

— И ты поедешь в больницу одна? — усмехнулась воровка.

— Нет, вдвоем лучше, — согласилась Михелина и тут же напряглась. — А вдруг Никанор заявил в полицию?

— Если б он заявил, мы бы с тобой уже не здесь ждали полицмейстера, а сидели у него на приеме с браслетами на руках.

— Знаешь, — весьма кстати вспомнила дочка, — мне кажется, Табба в театре узнала меня.

Сонька с недоверием посмотрела на нее.

— Мне так не показалось.

— Я почувствовала, мама. Она так смотрела на меня… Лучше нам в больницу не ехать.

— Поздно уже.

— Не поздно! Сбежим, заболеем, просто не откроем дверь!.. Я хорошо знаю Таббу, от нее можно ждать чего угодно.

— Она все-таки моя дочь, — усмехнувшись, сказала Сонька.

— Вот поэтому и не надо к ней ехать!

Воровка присела рядом с дочерью.

— Миха, пойми. Если сейчас мы никуда не поедем, спрячемся, нас тут же начнут ловить.

— Почему?

— Станут наводить справки — родственники мы или нет. Потом станет известно, кто мы на самом деле, и упекут по полной.

— Рано или поздно все равно придется бежать отсюда.

— Придется. Но до этого мы должны взять бриллиант.

— Он у Анастасии?

— Пока не знаю. Никак не могу найти подходящего момента для разговора.

— Она хочет познакомить меня с кузеном.

— Познакомит — и останутся у тебя самые нежные воспоминания.

Михелина крепко обняла мать, прижалась к ней.

— А если кузен и правда красивый?

Та поцеловала ее в макушку, улыбнулась.

— Останутся нежные и красивые воспоминания. — И объяснила: — Тебе, Миха, пока нельзя влюбляться.

— Но ты же влюбилась!

— За то и поплатилась, — вздохнула Сонька и поднялась. — Сейчас прежде всего необходимо увидеть твою несчастную сестру, а потом довести до конца историю с бриллиантом.

Полицмейстер и его свита прибыли к императорской больнице сразу на трех экипажах. В передней сидел полицмейстер Агеев с Сонькой, во второй карете расположились Михелина и Анастасия, а в третьей повозке полицейские везли полагающиеся по такому случаю цветы.

Василий Николаевич подал Соньке руку, она изящно спрыгнула на землю. Одета она была в темно-зеленого цвета шерстяное платье, на голове изящно держалась маленькая шляпка.

— Вы сегодня, дорогая Матильда, способны ошеломить любого мужчину.

— Но вас же не ошеломила, — засмеялась та.

— С чего вы взяли? — покрутил тот ус. — Как увидел, так и потерял рассудок!

К ним подошел моложавый подтянутый офицер, откозырял.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие. Имею распоряжение сопровождать вас в больничные покои.

— Вот и молодец, — легонько подтолкнул его полицмейстер. — Сопровождай с богом. — И махнул женскому составу: — Прошу следовать за мной.

Свита двинулась к входу, полицейские послушно тащили корзину с цветами, встречные уважительно сторонились столь представительной группе, несколько врачей сочли также возможным сопровождать прибывших.

Поднялись по лестницам на второй этаж, затем проследовали длинным полукруглым коридором, пока не остановились возле белых дверей палаты.

Офицерик, отстав от полицейского начальника, кокетливо кружил вокруг молоденьких девиц.

Полицмейстер, несколько волнуясь, кашлянул в кулак, посмотрел на Соньку.

— Состав излишне многочислен, поэтому заходить будем парами.

— Господин полицмейстер, — попросил сопровождающий врач, — цветы желательно в палату не вносить. Кислород поглощается.

— Но хотя бы показать больной я могу? — возмутился тот. — Для чего, интересно, они куплены?! — посмотрел на девушек, объявил: — Вы после нас!

Те послушно кивнули. Василий Николаевич снова кашлянул, неловко объяснил воровке:

— Никогда не волновался, а тут нате вам! — и толкнул дверь.

В первой комнате предупредительно поднялась Катенька, приветливо улыбнулась посетителям. Дежурный врач прошел в комнату, где лежала Табба, первым, сообщил:

— К вам посетители. В порядке исключения.

Она слабо улыбнулась, согласно произнесла:

— Пусть войдут.

— Доброго вам здоровья, мадемуазель! — громко произнес полицмейстер и махнул полицейским с корзиной. — Принесли вот цветы, а вам, оказывается, не положено.

— Их заберут сегодня же на квартиру, — ответила прима, остановилась взглядом на Соньке, без всякого значения кивнула: — Здравствуйте, мадам.

— Здравствуйте, — ответила та и поинтересовалась: — Вам уже лучше?

— Пожалуй, да. Но недельку еще здесь пробуду.

— Организм молодой, крепкий, — вмешался Агеев, — все беды переборет!.. Вот у меня, бывало, какой-нибудь молоденький полицейский вдруг поймает пулю, и думаю, все, конец! Куда там!.. Неделю полежит — и все как на собаке!

— Мы пойдем, спасибо, — прервала его Сонька. — Спасибо, что не отказали… После нас еще девочки.

— Хорошо, до свидания.

Сонька, а следом за нею и неуклюжий полицмейстер покинули палату, и на их место тут же вошли Михелина и Анастасия.

Княжна не удержалась, сразу кинулась к кровати больной, упала на колени и стала отчаянно плакать.

— Господи, вы живы… Я так молилась… Я так просила Боженьку… И вижу вас живой и почти здоровой… Какое счастье, боже… Спасибо, что вы позволили нам проведать вас… — Она достала из кармашечка на платьице бархатный мешочек.

Михелина стояла у двери, смотрела на происходящее спокойно и отрешенно.

Анастасия вынула из мешочка золотой образок-медальончик Богоматери.

— Я хочу вам подарить… Она будет вас охранять. Везде и всегда!.. Примите, пожалуйста. Это моей покойной маменьки… И я дарю его вам!.. Не отказывайтесь, пожалуйста…

Прима взяла медальончик, поднесла к губам, поцеловала.

— Благодарю, детка… — На ее глазах выступили слезы.

— Это я вас благодарю… Вы не можете себе представить, как вы мне дороги!.. У меня уже есть одна подруга, — показала княжна на Михелину, — теперь вы… если, конечно, позволите. Я ваша поклонница до конца дней!

Василий Николаевич тем временем вовсю «обрабатывал» Соньку. Говорил с нею по-русски, она отвечала также на русском, но с сильным акцентом.

— Вы видели мою супругу?

— Видела, — кивнула та.

— Дивный, очаровательный человек! Ради семьи, особенно ради детей — а их у меня пятеро!.. — готова на все!.. Но сердце пустое!

— Чье?.. Ее?

Полицмейстер расхохотался и тут же стеснительно прикрыл рот ладонью, бросив взгляд на очаровательную Катеньку, стоявшую в коридоре поодаль. Повернулся к Соньке.

— Мое!.. Ее-то как раз переполнено! Ревнива как тигра!.. Куда с ней ни пойдешь — зырк-зырк по сторонам, так и ловит, на кого наброситься!.. Нет сил, дорогая!

— Сочувствую, Василий Николаевич.

— Благодарствую, только сочувствием беду не зальешь!

Воровка улыбалась.

— А чем же ее зальешь?

— Страстью!.. Любовью!.. Только так — клин клином! Все остальное ни в штык ни в пряжку, как говорит один мой подчиненный!

— Найдите любовь, найдите страсть, — вела игру дальше Сонька, — и все проблемы будут решены.

— Так ведь нашел!.. Нашел, дорогая!

— В чем тогда дело?

— Жду ответа!.. Согласия!

— От кого?.. От меня?!

— Именно!.. Потерял голову, сердце… стыд потерял!.. Ночами не сплю, вас все вижу!.. В разных видах вижу! На супругу смотреть не могу! Всю жизнь мечтал о француженке!

Сонька от удовольствия смеялась.

— Знаете, это все так неожиданно. Так странно!

— А чего странного? Супруга у вас нет?.. Нет!.. Какие проблемы? Разве я не интересный мужчина?

— Очень интересный.

Василий Николаевич подхватил ее под руку, отвел в сторонку, зашептал:

— Озолочу!.. Усыплю камнями! Царевной сделаю! Соглашайтесь, дорогая! — И вдруг насторожился: — Послушайте, вы кого-то мне напоминаете!.. Крутится в голове, а припомнить никак не могу!

— Хорошего человека напоминаю? — улыбнулась воровка.

— Отличного!.. Теперь важно вспомнить — кого!

Табба спрятала Богоматерь на грудь под ночную сорочку, кивнула девушкам.

— Простите, но я немного устала. До свидания.

Анастасия поднялась с колен, поклонилась больной и вдвоем с Михелиной направилась к выходу.

Неожиданно прима окликнула:

— Анна!

Михелина не сразу поняла, что зовут именно ее. Повернулась, ткнула себя в грудь.

— Я?

— Вы… Задержитесь на пару минут.

— А я могу идти? — удивилась Анастасия.

— Подождите за дверью, я ненадолго, — ответила Табба и, когда дверь палаты закрылась, махнула Михелине подойти поближе.

Та послушно шагнула вперед.

— Я тебя узнала, — сказала прима. — Сразу узнала. Еще в прошлый раз. Зачем вы явились сюда?

— Навестить тебя, — усмехнулась Михелина.

— Я об этом просила?

— Но мы все-таки сестры. Да и твоя мама здесь.

Неожиданно Табба поднялась, подошла к двери, отгораживающую вторую комнату, плотно закрыла ее.

— Вы потеряли стыд!.. Ломитесь в дверь, откуда вас гонят! Обворовываете души!.. Не только мою, куда я вас не пускаю и никогда не пущу!.. Но вы присосались к чистому ребенку и пытаетесь сделать его несчастным!.. Да есть ли у вас совесть?.. Когда вы насытитесь? Когда Бог скует вам руки?.. Когда образумит, чтобы вы наконец хоть что-то поняли и остановились?.. — Неожиданно прима дотянулась до горла сестры, стала сжимать его.

Михелина уворачивалась, не давалась, наконец, не выдержала и тоже вцепилась в сестру.

— Проклинаю вас! — выдавливала из себя Табба. — И тебя, и твою мать!.. Проклинаю! Оставьте меня в покое!.. Меня и всех остальных! Оставьте, иначе я заявлю в полицию, и вас тут же посадят!

— Так заявляй! — хрипела сестра. — Вот он, за дверью!.. Главный легавый! Заявляй!

— Пошла же вон!.. Пошла!.. Сейчас войдут и вас повяжут!

— И это будет на твоей поганой совести, гадина!

— Пошла!

Табба с такой силой толкнула Михелину, что та упала, затем медленно поднялась.

— Ты прокляла сестру и мать, — ткнула она пальцем в приму. — Это грех. Страшный грех!.. И не дай бог, если когда-нибудь тебя схватят за руку с проклятым окриком — воровка!.. Не дай бог!.. А такое может случиться, сестра!

Вытирая накатившиеся слезы, Михелина покинула палату, по пути едва не столкнувшись с Катенькой, и с ходу, чтоб не видели ее красного, истерзанного лица, уткнулась в грудь матери.

Сонька сразу поняла, что в палате что-то произошло, гладила дочку по спине, успокаивала. Анастасия обняла девушку за талию, прижалась.

— Тебе тоже жалко ее?.. Тоже? — спрашивала она, плача. — Ничего, она скоро выздоровеет!.. Все будет хорошо, не расстраивайся!

Полицмейстер стоял в сторонке и удивленно, ничего не понимая, смотрел на коллективный плач.

Молоденький офицер сопровождения также находился в недоумении, а в палату спешно проталкивались врачи, чтобы понять, что же там произошло.

Михелина держалась до тех пор, пока они не вошли в гостиничный номер. Как только захлопнулась дверь, девушка бросилась к матери, обхватила ее за шею, закричала:

— Мамочка, она прокляла нас!.. И меня, и тебя, мамочка! Что же теперь делать?

Сонька не отпускала от себя бьющееся тельце дочери, старалась унять дрожь в руках, смотрела широко раскрытыми глазами перед собой.

— Она чуть не задушила меня!.. Так схватила за горло, я еле вырвалась, мамочка! Сказала, что мы воруем души!

Мать провела ее до стула, усадила, налила в стакан воды, та жадно выпила. Подняла глаза на Соньку, уже более спокойным тоном сказала:

— Она еще велела, чтобы мы оставили в покое Анастасию. Иначе сообщит в полицию.

— Безусловно, мы ее оставим, — согласилась Сонька. — Еще несколько дней, и мы уедем отсюда.

— Куда?

— Не знаю. Посмотрим.

— Я хочу познакомиться с кузеном, — со слабой улыбкой попросила дочка.

— Познакомишься. А потом уедем. Нам здесь долго задерживаться нельзя.

— Понимаю, — кивнула Михелина. — Хотя очень жаль. Я уже привыкла к княжне.

— Встретишь другую княжну.

Девушка подумала, поджала губы.

— Вряд ли. Эта девочка — особенная. Не такая, как все.

Неожиданно послышалась печальная музыка, Сонька и Михелина бросились к окну. Увидели — по Невскому двигалась длинная траурная процессия. Повозок было не менее десяти, в каждой из них лежало не менее пяти убитых, покрытых белыми простынями, по сторонам понуро брели солдаты и офицеры с оголенными саблями, а в самом конце процессии топтался духовой оркестр.

Народ плотной стеной стоял на проспекте, глядя на это печальное зрелище, и среди них воровка вдруг увидела пана Тобольского.

Он будто почувствовал ее взгляд, повернул голову, и Сонька быстро отошла от окна.

— Война, — сказала она отрешенно. — Убили людей. За что — неизвестно.

Полицмейстер сидел в кабинете следственного управления и внимательно изучал фотографию Соньки Золотой Ручки. Вертел ее так и эдак, пытался что-то припомнить, мучительно морщил лоб.

Открылась дверь, и полицейский чин бодро доложил:

— Ваше высокопревосходительство!.. Арестованный к допросу готов!

Василий Николаевич с кряхтеньем поднялся из-за стола, сунул фотографию воровки в карман мундира и направился к двери.

…В пыточную, где допрашивали Кабана, первым вошел следователь Гришин, после чего с почтением впустил господина полицмейстера.

Судя по физиономии вора, над ним дознаватели уже поработали изрядно, и теперь один из этих «доблестных» парней горделиво стоял рядом с жертвой, ожидая одобрения начальства.

Полицмейстер обошел вокруг вора, даже заглянул в окровавленное лицо, почмокал губами.

— Перестарались, братцы. Определенно перестарались. — Пальцем поддел подбородок задержанного. — Как кличут тебя, молодец?

— Иваном, — пробормотал тот.

— Что ж ты, Иван, не сказал сразу, что желаешь помочь нам в важном деле.

— Слова не дали промолвить, все били. Потому и не сказал.

— Изуверы идоловы! — выругался Василий Николаевич. — Вам бы только поизмываться над человеком. — И погрозил дознавателю: — Тебя однажды посажу на его место, поймешь, как это — по морде получать.

— Слушаюсь, — вытянулся тот.

— Он только вчера соизволил согласиться на пособничество, — заметил следователь. — До того уперт был, как слон нерусский. — Взял стул, поставил его как раз напротив Кабана.

Полицмейстер с кряхтеньем уселся, с трудом закинул ногу за ногу.

— Значит, Ваня, вместе будет ловить знаменитую злоумышленницу?

— Будем, — кивнул тот.

— А ты хотя бы знаешь, о ком идет речь?

— Как не знать?.. Объяснили за эти дни. О Соньке Золотой Ручке.

— Лично знавал ее?

— Бывало.

— В морденцию распознать сможешь?

— Буду стараться, ваше высокопревосходительство.

Следователь нагнулся к полицмейстеру, что-то прошептал на ухо. Тот кивнул, достал из кармана фотографию Соньки, показал вору.

— Она или нет?

От неожиданности глаза Кабана заслезились.

— Плохо вижу. Слеза пошла.

— А ты вытри ее и присмотрись как следует.

Тот последовал совету, пригляделся, кивнул.

— Кажись она.

— Значит, признать сможешь?

— Смогу, ваше высокопревосходительство.

— Молодец… А из воров многих знаешь? — продолжал Агеев.

— Многих знать не могу, а вот некоторых — непременно.

— Воровку такую… Ольгу… которая служила у Соньки, знал?

— Слона-то?.. Конечно знал. Редкая прошмандовка.

— Нехорошо о покойнице так, Ваня, — качнул головой полицмейстер.

— Вальнули, что ли?

— В Карповке нашли.

— Собаке собачий поводок. Заместо петли.

— Грешник ты, Ваня. Христьянин небось?

— Татарин.

— Все одно грешник. — Агеев взглянул на следователя, тот утвердительно кивнул. — Мы тебя, Ваня, отпускаем. Но не за красивые глазки, а чтобы отловить Соньку.

— Понятное дело, — кивнул тот.

— Проныкаешь во все воровские хавиры, — вел дальше Василий Николаевич на воровском жаргоне, — прикинешься фраером, послоняешься по Невскому, пока не наколешь Золотую Ручку. Обо всем будешь нам козлятничать.

— Это вы где по-нашему научились? — хмыкнул Кабан.

— Так ведь с кем поведешься, от того и нахватаешься. — Полицмейстер поднялся, с серьезным видом погрозил пальцем. — Только не вздумай, Ваня, сигануть в глухарню. Хвост за тобой будет с утра до утра. Не скроешься…

Агеев еще раз, на всякий случай, погрозил дознавателю и в сопровождении следователя покинул пыточную.

Кузен Анастасии, князь Андрей, оказался высоким белокурым молодым человеком с широкой, открытой улыбкой, а легкий светлый костюм придавал ему дополнительную стройность и даже изящество.

Когда привратники во главе с Семеном открыли ворота и карета с полицмейстером, Сонькой и Михелиной вкатилась во двор, Андрей, держа за руку княжну, спустился по ступенькам с крыльца. Поздоровался за руку с Василием Николаевичем, затем помог выйти из кареты сначала Соньке, затем ее дочери.

Наверху, на ступеньках, стоял дворецкий, внимательно следил за происходящим.

Анастасия топталась возле Михелины, обнимала за талию, заглядывала в глаза.

— Это и есть мой кузен — Андрей, — гордо сообщила она прибывшим. — Самый любимый, самый единственный, самый прекрасный.

Князь поцеловал руки дамам, поочередно представился на французском:

— Андрей. Кузен этой проказницы.

— Очень приятно, — улыбнулась воровка. — Матильда.

— Мари!

Полицмейстер стоял в двух шагах, приятно улыбался, наблюдая за знакомством и как-то по-особому изучая «француженку».

— Вообще-то она не Мари! — вмешалась Анастасия, но тут же осеклась и поправилась: — У нее два имени — Мари и Анна. Мне больше нравится Анна. К тому же они говорят по-русски!

— Да, — кивнула, смутившись, Михелина. — Можем общаться на любом языке.

Они двинулись было ко входу в дом, но полицмейстер неожиданно попросил внимания:

— Есть предложение!.. Пока молодежь будет знакомиться и разводить тары-бары, мы с мадам Матильдой… я не ошибся именем, сударыня?

— А вы хотели назвать меня по-другому? — засмеялась та.

— Нет, только вашим именем, мадам!.. Оно вам идет. Так вот, мы с госпожой Матильдой на некоторое время отлучимся.

— Я бы хотела побыть с молодежью, — попыталась возразить воровка.

— Успеете, — решительно взял ее под руку Василий Николаевич. — Видимся первый, но не последний раз! — И повел женщину к карете.

Анастасия по-хозяйски провела Михелину и Андрея в большую гостиную, велела дворецкому:

— Никанор!.. Кофию, воды и сластей!

— Слушаюсь, княжна, — поклонился тот и отправился исполнять приказание.

Карета полицмейстера в сопровождении кареты охраны неслась сначала по Фонтанке, затем свернула на Невский, а оттуда в сторону Дворцовой пощади.

Василий Николаевич весело делился с Сонькой последними своими новостями, время от времени бросая на нее внимательный взгляд.

— Вот вы живете в Париже, правильно?

— Да, в Париже, — кивнула она.

— Бывал в Париже, и не однажды. Знаю… Но вам даже не снились персоналии, с которыми нам приходится сталкиваться в нашей прекрасной столице!

— Да, у вас много знаменитых людей. Не только высший свет, но писатели, артисты…

Василий Николаевич расхохотался.

— Вот-вот! Особенно артисты!.. Есть у нас одна такая артистка — всем городом ловим!

— Почему ловите? — не поняла на своем «плохом» русском воровка.

— Потому как не можем поймать!.. Воровка! Аферистка высшей пробы! Сонька Золотая Ручка. Не слыхали?

— Не слышала. Но имя очень красивое.

— Это не имя. Кличка!.. Или, как у них выражаются, погоняло!

— Все равно красиво — Сонька Золотая Ручка, — улыбнулась Сонька. — А женщина красивая?

— А черт ее разберет! — Полицмейстер полез во внутренний карман мундира, вытащил оттуда сложенный вдвое плотный листок бумаги. — Взгляните сами!

— О, — рассмеялась воровка. — Вы носите ее прямо возле сердца!.. Она ваша дама сердца?!

— Дама моих печенок!.. Вот здесь у меня сидит!

Сонька развернула фотографию — на нее смотрела она сама.

— Красивая, — улыбнулась она.

— На вас чем-то похожа! — заявил полицмейстер и снова с интересом посмотрел на даму. — Не находите?

— Вы мне льстите!

— Ей-богу! — перекрестился Агеев и приставил снимок к лицу воровки. — Одно лицо!.. Клянусь!.. Вот как бывает! Если б не знал, что это вы, давно бы уже сидели в наручниках!

— Не пугайте меня так. — Сонька вернула ему снимок. — Я желаю вам поймать ее как можно быстрее.

— Поймаем! — кивнул полицмейстер, сопя и засовывая фото снова в карман. — Колонули тут одного воришку, он как раз ее и выудит. Был Кабаном, стал поросенком.

— «Колонули» — это как? — «не поняла» воровка.

— Морду в лепешку, пальчики в трубочку — вот и готов человек исполнять любое наше желание.

— Зачем вы мне рассказываете такие жестокости? — капризно спросила Сонька.

— Чтобы вы, французы и прочие иностранцы, понимали, в какую страшную страну приезжаете. Это вам не какая-нибудь Италия или, не приведи господи, сонная Швейцария. Россия!.. — Василий Николаевич попытался ее обнять.

Сонька довольно бесцеремонно оттолкнула его.

— Я начинаю уже понимать. — И поинтересовалась: — А куда мы едем?

— В апартаменты!

— Зачем?

— Полюбоваться, как говаривал поэт, видом великого города! Умрете, какой вид открывается из окна!

Полицмейстер снова стал обнимать воровку, она несколько поддалась, но все равно старалась держать дистанцию.

Вид из окна действительно открывался невероятный — широкая, полноводная Нева, напротив Петропавловская крепость, чуть в сторонке стрелка Васильевского острова.

Сонька стояла у окна, завороженно смотрела на эту вечную красоту.

Сзади ее нежно обнял Василий Николаевич, задышал в шею.

— Разве не красотища?

Она отстранилась, прошла к столу, который заранее был сервирован бутылкой вина, фруктами, сладостями.

Полицмейстер снова попытался сзади обнять ее, она отвела его руки.

— Вы хотите близости?

— Так точно, — ответил он по-детски наивно и просто.

— Давайте для начала выпьем.

— Непременно.

Агеев вынул из горлышка пробку, разлил по фужерам вино. Вначале пожелал продеть руку через руку и выпить таким образом «на брудершафт», но воровка снова увернулась, и они выпили без всяких нежностей.

Сонька, не отводя фужера от губ, томно улыбнулась мужчине.

— Я совершенно не чувствую вас в мундире.

— То есть приказываете снять?

— Я сказала то, что сказала, — на милом ломаном языке ответила воровка.

Полицмейстер решительно поставил свой фужер на стол и так же решительно удалился в одну из комнат апартаментов. Сонька осталась сидеть за столом, не сводя глаз с черной невской воды.

Услышала шаги за спиной, оглянулась и от неожиданности чуть не рухнула со стула. Посередине комнаты в нижнем белье, навытяжку, стоял полицмейстер, совершенно глупо улыбаясь.

— Готов-с, без мундира! — бодро отрапортовал он.

Сонька, глядя на него, стала смеяться, и смех разбирал ее все сильнее. Василий Николаевич от смущения и неловкого положения покраснел, лицо его стало суровым и даже злым, он крепко сжал кулаки и исчез в той комнате, где только что раздевался.

Когда он вышел оттуда, снова одетый в мундир, обиженный и сердитый, воровка подошла к нему, положила руки на плечи.

— Вы мой маленький глупый мальчик, — проворковала она. — Я ведь не женщина фривольного поведения. Я не привыкла быть с мужчиной в гостиничных номерах, даже с видом на Неву… Мне необходимы более комфортные и не казенные условия.

— Может, вы желаете, чтобы я пригласил вас к себе в дом? — с некоторым лукавством произнес Агеев.

— Почему нет? — вскинула брови Сонька. — Пригласите, когда вашей жены там нет.

— И вы будете согласны?

— По крайней мере, я буду чувствовать себя свободнее.

Полицмейстер озабоченно хмыкнул, сделал глоток вина.

— Вы когда намерены покинуть Россию?

— Через пару дней.

— То есть я должен поскорее отправить жену на дачу?

— Разумеется.

— А детей куда?

— Мне вас учить?

— У меня их пятеро… но это не проблема. — Полицмейстер с усмешкой смотрел на воровку.

Она обняла его, нежно поцеловала в щеку.

— Пупсик мой…

Василий Николаевич вдруг отодвинул фужер, поднялся, подхватил женщину на руки, закружил вокруг себя.

— Эх, мать моя пролетка!.. Жизнь дана человеку зачем?.. Чтоб любить и рисковать!.. Рисковать и любить! Это ж будет память на всю жизнь, мадам!

Сонька хохотала, запрокинув голову.

— Долго будете помнить, Василий Николаевич!

Он остановился, рухнул перед женщиной на колени, страстно приник к ее платью.

На столе в гостиной стояли вино, вода, сласти в коробке.

Михелина и Анастасия сидели плотно друг к другу на диванчике, Андрей расположился в кресле напротив.

Он неспешно и с пониманием потягивал вино, не сводил с новой знакомой нежного и мягкого взгляда.

— Вы действительно хотите отправиться на войну, князь? — Михелина спросила искренне и с тревогой.

— Мой кузен — сумасшедший, — сказала Анастасия. — Никакие доводы не способны переубедить его.

— Девочки, милые. — Кузен поставил на стол фужер, взял руки гостьи и кузины. — Конечно, вам трудно понять, что творится в душе нормального мужчины, когда отечество в опасности. Вы — женщины! А ведь оно действительно в опасности!.. Неужели вы не чувствуете?

— Ни капельки! — пожала плечиками княжна. — У нас ничего не изменилось. Даже Никанор после смерти папеньки остался прежним!

— Это в вашем доме! — улыбнулся Андрей. — А в стране?.. Каждый день убивают, каждый день какие-то манифестации и каждый день повозки с фронта — с ранеными и мертвыми.

— Но вас тоже могут убить или ранить! — воскликнула Михелина.

— Значит, такова воля Господня, — с печальной усмешкой ответил князь.

— Я тебя не отпущу! — Анастасия села к нему на колени, прижалась. — Вот так возьму и не отпущу!.. — Серьезно посмотрела на гостью, спросила: — Анна, ты ведь поможешь удержать его?

— Я буду рядом с тобой, — кивнула та.

— А вы когда уезжаете? — посмотрел на Михелину Андрей.

— Думаю, скоро. Мама скажет.

— Скоро — это когда?

— День-два…

— Меня тоже могут отправить на фронт через несколько дней.

— Вы что, оба хотите бросить меня? — возмутилась Анастасия, и на ее глазах выступили слезы. — Как я буду здесь одна?

Михелина улыбнулась ей, подала стакан воды.

— Я уговорю маменьку задержаться.

— То есть я могу рассчитывать, что проводите меня? — улыбнулся князь.

— Конечно.

— Я буду крайне рад. — Он поднес руку воровки к губам, поцеловал.

Мимо промелькнул Никанор, спеша встретить въехавшую во двор карету. Это был полицмейстер с Сонькой. Они поднялись по ступенькам, вошли в комнату, где сидели дети.

— Не заскучали? — громко и весело поинтересовался Василий Николаевич.

— Ни капельки! — искренне ответила княжна и тут же добавила: — Анна готова задержаться у нас, пока кузен не отправится на войну!.. Вы не против, мадам Матильда?

— Я согласна, — ответила Сонька и прижала голову девочки к себе.

Поодаль стоял Никанор, слушал и наблюдал за происходящим.

Вор Кабан, прихрамывая, брел не спеша вдоль Екатерининского канала, спиной чувствовал за собой хвост из двух персон, но не оглядывался, пока не вышел на Невский проспект.

Здесь коротко повернул голову, убедился в наличии шпиков, крутнул головой, хмыкнул и побрел по людному и равнодушному ко всему происходящему проспекту. Вглядывался в лица встречных и обгоняющих, надеясь узреть кого-то знакомого, но все были чужие, неизвестные.

С Невского Кабан повернул на Литейный и снова желал увидеть хотя бы одну близкую физиономию.

Филеры терпеливо и внимательно отслеживали его, создавали видимость необязательной прогулки, о чем-то непринужденно беседовали.

Изюмов осторожно приоткрыл дверь палаты, просунул туда вначале цветы, затем вошел сам. Из первой комнаты была видна вторая, где лежала Табба.

Катенька вопросительно посмотрела на хозяйку, та безразлично кивнула.

Хотя Табба не спала, артист аккуратно, на цыпочках пересек пространство, остановился в дверях, виновато улыбнулся.

— Здравствуйте. Надеюсь, не очень обременил?

— Входите, — негромко произнесла прима. — Только цветы оставьте Катеньке.

— Как прикажете.

Изюмов передал букет прислуге, вернулся к больной, присел на краешек стула.

— Не буду надоедлив. Всего лишь на пару минут.

Прима махнула Катеньке, чтобы та покинула палату, повернулась к посетителю.

— Что в театре?

— Вас ждут-с.

— Вместо меня в спектакли никого не вводили?

— Не приведи Господи! — перекрестился Изюмов. — Даже допустить подобное невозможно. Вы незаменимы.

— Благодарю. — На глазах Таббы выступили слезы.

— Ничего-с… Все хорошо-с… — пробормотал артист и даже осмелился поцеловать ей руку.

— Вы славный, — сказала прима.

— А вы восхитительная… Восхитительная и любимая.

— Перестаньте. — Табба достала платочек, промокнула глаза. — Что еще нового в театре?

— Ничего-с… — Изюмов задумался, пожал плечами, повторил: — Определенно ничего-с… — после чего с видимым колебанием вспомнил что-то и добавил: — Разве нечто касаемо моей персоны, но это совсем неинтересно.

— На войну, значит, решили не идти?

— Не совсем так, — пожал плечами артист. — Гаврила Емельянович попросили не делать этого.

— Гаврила Емельянович? — удивилась девушка. — С чего бы это?

— Понадобился им.

— По какой причине?

— Причина тайная, — почему-то шепотом ответил артист. — Распространяться о ней не положено.

— Не положено так не положено, — равнодушно отозвалась Табба и отвернулась к стенке.

— Вы обиделись?

— Нет, просто думаю.

Изюмов посидел в каком-то смятении, легонько коснулся одеяла.

— Знаю, я вам мало приятен, а от этого еще больше меня терзает совесть.

— Совесть терзает, надо исповедаться, — спокойно посоветовала девушка.

— Вот я и хочу… Позвольте мне это сделать.

Она в изумлении повернулась к нему.

— Исповедаться — мне?

— Именно вам, — кивнул тот. — Грех мой перед вами.

Табба сбросила ноги и, прикрыв их простыней, села на кровати.

— Говорите.

Изюмов огляделся, шепотом сообщил:

— Гаврила Емельянович велел шпионить за вами.

— Почему?

— Не смею знать. Думаю, по причине вашей неблагонадежности.

— Вы говорите сущую чепуху. В чем же я неблагонадежна?

— Клянусь, не знаю, — снова перекрестился артист. — Только велели докладать им о всех ваших встречах и другом времяпрепровождении. При беседе также присутствовал чиновник из департамента полиции.

Табба посидела какое-то время в глубокой задумчивости, затем неожиданно взяла руку артиста, поднесла к губам, поцеловала.

— Благодарю вас…

— Боже, что вы делаете? — От восторга Изюмов едва не задохнулся. — Я недостоин этого.

— Достойны. Вы предупредили меня, чем уберегли от беды.

Оба снова помолчали, затем Табба повернула лицо к визитеру, глаза ее горели.

— Я знаю… Я поняла, в чем их беспокойство. Я вам скажу, только вы об этом никому. Ни одному человеку!.. До тех пор, пока я не подам вам знак!.. И тогда вы спасете меня!

— Вы пугаете меня, госпожа Бессмертная.

— Слушайте и молчите. — Она приложила руку к его губам. — Это моя семейная тайна. — Прима приблизилась почти вплотную к Изюмову, зашептала: — Вы услышали и забыли!.. Клянитесь!

— Клянусь, — деревянными губами произнес артист.

— Про Соньку Золотую Ручку слышали?

— Читал в газетах.

— Она была здесь! — Табба была похожа на помешанную.

— Этого не может быть, — возразил Изюмов. — Ее ищет вся полиция Санкт-Петербурга!

— Была!.. И не одна!.. С полицмейстером и со своей дочкой!

Артист не выдержал, перекрестил ее.

— Свят, свят…

— Вы мне не верите?

— Непременно верю!

Табба заглянула ему в глаза.

— Вижу — не верите!.. Но я не сумасшедшая!.. Я хочу, чтобы меня ни в чем не подозревали!.. Я желаю спокойной и достойной жизни!

— Почему вы их боитесь?

— Кого?

— Соньку и ее дочку.

— Не боюсь!.. Просто я не желаю их видеть! — путано объяснила Табба. — Они мне никто! Чужие! Я прогнала их! Понимаете?

— Разумеется.

— И вы храните эту тайну!.. До тех пор, пока я не велю раскрыть ее!.. Если мне что-то станет угрожать, я дам вам знать. И вы сообщите полиции, где искать Соньку Золотую Ручку! Не я, а вы!.. Пусть все думают, что это идет от вас!.. Пусть вас награждают и благодарят. А я буду только радоваться этому. Вы поняли меня? Поняли?

— Понял, мадемуазель… Конечно понял. Благодарю… — И Изюмов снова приник к руке примы.

Конспиративная квартира благотворительного союза «Совесть России» находилась недалеко от Сестрорецка, и добраться сюда, освободившись от хвоста, особых трудностей не представляло. Местность была довольно лесистая, болотистая, с плохими дорогами.

Карета с паном Тобольским подкатила к явочной квартире через полчаса после прибытия туда поэта Рокотова. Поэт гостеприимно и даже радушно, что никак не вязалось с его обликом, встретил поляка, взял под руку и повел в сторону двухэтажного деревянного дома, стоявшего в черном ряду ему подобных.

Поднялись на второй этаж, где в длинном мрачном коридоре их встретила белокурая симпатичная девица с приятной улыбкой, которая показала гостям на одну из дверей.

Судя по свободному поведению и по отношению к встретившей девушке, Рокотов здесь был не впервые, пан же держался несколько напряженно и с некоторой оглядкой.

В комнате, куда пригласили приехавших, навстречу поднялся чахоточного вида господин, протянул свойски руку поэту, затем пану Тобольскому.

— Губский.

Они расселись на низких деревянных табуретках, и Губский, бросив внимательный взгляд на нового здесь господина, произнес усталым тихим голосом:

— Благодарю, что вы приняли наше предложение. — Закашлялся, вытер рот большим носовым платком. — Задаю вопрос. Действительно ли вы, господин Тобольский, намерены участвовать в акции против обер-полицмейстера Санкт-Петербурга?

— Намерен, — кивнул пан. — Более того, это условие финансирования вашей организации. Если вы откажете мне в этом, я откажу в деньгах.

Присутствующие переглянулись, и Губский возразил:

— Вы нужны нам живым.

— Вам нужны мои деньги.

— Именно так.

— Вы их не получите, если не выполните мое условие. Я желаю ощутить, что значит смертельный риск.

— Смысл?

— Это мое личное.

— Хорошо, — выдержав паузу, кивнул Губский. — Хотя не вижу резона, однако вынужден принять ваше условие.

— Я бы желал ознакомиться с деталями акции.

— Вы получите такую возможность… Второй вопрос. Не возражаете ли вы, что в акции вместе с вами будет принимать участие господин Рокотов?

— Мы будем бросать бомбу одновременно? — удивился пан.

Поэт снисходительно усмехнулся, объяснил:

— Бросать бомбу буду я. Вы же вместе с мадемуазель Кристиной, — кивнул он на белокурую девушку, — станете координировать мои действия.

— Например? — не понял пан.

— Например, обозначать степень приближения объекта к месту бросания бомбы.

— То есть к вам?

— Именно так. — Поэт улыбнулся, взял со стола расчерченный лист бумаги, показал поляку. — Это план передвижения обер-полицмейстера к месту работы.

— Он всегда следует по определенному маршруту?

— Да, — кивнул Губский. — Мы изучали маршрут несколько месяцев. Чиновник — немец по национальности и не любит нарушать однажды установленный им порядок.

— Я буду находиться в двухстах шагах от вас и подам знак, — вмешалась Кристина. — Вы же продублируете меня для господина поэта.

От неожиданного напряжения ладони Тобольского взмокли, и он вытер их о штанины брюк.

— То есть я бросать бомбу все-таки не буду?

— Вы будете участвовать в теракте! — с плохо скрываемым раздражением заявил Губский. — Но ваша задача — не ждать результата, а как можно быстрее покинуть место происшествия. Если вас схватят или выследят, рухнет вся наша конспиративная цепочка.

— К какому дню готовиться?

— Об этом не знаю даже я. Все держится в строжайшем секрете. Вас известят накануне. — Губский кивнул поэту. — Проводите господина.

Тобольский и Рокотов покинули комнату, прошли все тем же сумрачным коридором, где несколько раз столкнулись с торопящимися, чем-то озабоченными людьми, вышли на улицу.

— Что это вы вдруг так разволновались? — с насмешкой спросил поэт.

— Как-то непривычно заранее готовиться к убийству человека, — пожал плечами пан.

— Но ведь вы когда-то пошли с револьвером на некоего господина!

— То было из-за женщины.

— Считайте, история повторяется… Дежавю. — Рокотов поклонился гостю и вернулся в дом.

Тобольский не совсем уверенным шагом подошел к своей карете, не сразу смог сесть в нее, оступившись пару раз на ступеньке, потом все-таки нырнул внутрь, и кучер ударил по лошадям.

Губский наблюдал за паном из окна второго этажа и, когда за спиной возник Рокотов, с сомнением бросил:

— Хлипковат несколько. Как бы не струсил в последний момент.

— Не струсит, — оскалился поэт. — Помучается пару дней и выйдет на дело одержимым. Я знаю эту породу людей.

— Странно все-таки, — задумчиво произнес Губский. — Богат, воспитан, самодостаточен, и вдруг жажда смерти. Почему?

— Я вам могу задать подобный вопрос? — снова оскалился поэт.

— Можете. И я отвечу. Желание реванша за все унижения, которым подвергался весь мой старинный род. Род разоренный, растоптанный, униженный интригами, завистью… А у этого отшлифованного поляка что?

— Бессмысленность существования. Все есть, а главного нет. Душевной гармонии нет. А лет прожито уже немало.

— Думаю, из-за женщины, — задумчиво произнесла стоявшая позади Кристина. — Не нашел понимания у женщины, вот и решился на крайний шаг.

— Сколько он принес денег? — неожиданно поинтересовался Губский.

— Пятьдесят тысяч рублей, — ответила Кристина.

— Будем просить еще.

— Жалко будет, если не выживет, — усмехнулся поэт.

К вечеру вдруг пошел дождь. Мелкий, колючий, холодный питерский дождь. Пан Тобольский шагал вдоль Екатерининского канала в сторону Спаса на Крови, ветер рвал полы длинного пальто, шляпу едва не сдувало с головы, а лицо было мокрым от мелких капель.

Поляк вдруг остановился, развернулся и стал неотрывно смотреть на черную быструю воду за чугунным парапетом.

Со стороны одинокая фигура смотрелась на пустой набережной особенно потерянно и печально.

И лишь спустя какое-то время поодаль от Тобольского замерла вторая фигура в черном — филер. Так они и стояли, отдаленные друг от друга дождем, ветром, смыслом.

Визит Рокотова в больницу к приме был совершенно неожидан и странен. Он вошел в палату, неся в руке черный тюльпан, жестом показал Катеньке, чтобы удалилась, та удивилась, но послушно вышла в коридор, а поэт проследовал во вторую комнату.

Артистка спала. Спала крепко, отвернув голову к стене.

Поэт осторожно положил тюльпан на белоснежный пододеяльник, и в этот момент Табба открыла глаза.

Она настолько не поверила своим глазам, что в какой-то миг закрыла их, а когда распахнула вновь, увидела опять перед собой господина поэта.

— Вы? — прошептала она.

Он печально улыбнулся и склонил голову.

— Прошу простить за неожиданный визит.

— Я рада… — прошептала она. — Я крайне счастлива. Это так странно. — Глаза ее были круглыми от застывших слез. Увидела на пододеяльнике черный тюльпан, взяла его, повертела перед глазами. — Почему черный?

— Мой цвет, — пожал тот плечами. — К тому же он символизирует печаль.

— Печаль? В чем печаль, если вы пришли? Я бесконечно рада вам.

— Я отбываю.

— Отбываете? — то ли испугалась, то ли крайне удивилась артистка. — И куда же, если не секрет?

— Далеко. Похоже, очень далеко.

— И сюда больше не вернетесь? — с немым ужасом спросила Табба.

— Похоже, что нет. Поэтому пришел попрощаться.

Девушка вдруг стала плакать, прикрыв лицо одеялом; поэт ничего не предпринимал, лишь смотрел на вздрагивающий пододеяльник, ждал.

Наконец прима достаточно успокоилась, открыла лицо, жалобно произнесла:

— Я помру без вас.

Марк улыбнулся, вдруг прочитал лирические, печальные строки:

Я беру в руки Крест

И бреду на Голгофу!..

Как Россия моя,

Как Святая моя.

Я опять беру Крест

И опять на Голгофу…[3]

— Все равно умру, — повторила Табба, глядя перед собой стеклянными глазами. — Вот увидите.

— Не увижу, даже если умрете, — усмехнулся поэт. — Слишком буду далеко.

— А у меня мать тоже воровка, — неожиданно призналась прима.

— Почему — тоже?

— Но вы ведь вор.

Он подумал, задумчиво пожал плечами.

— Наверно, вор… Все мы воры. Воруем друг у друга. Кто больше, кто меньше. И кто во имя чего.

— Моя мама — знаменитая воровка, — с неожиданной гордостью продолжила прима.

— Знаменитая? — удивился Рокотов. — Это кто же?

— Сонька Золотая Ручка.

Поэт внимательно посмотрел на девушку, и было непонятно, поверил он ее словам или нет.

— Вы ее видите часто?

— Нет. Я от нее отказалась.

— От матери?

— И от матери, и от сестры… И даже прокляла.

Рокотов неожиданно уронил голову на грудь и сидел так какое-то время неподвижно.

— Никому не признавайтесь, — хрипло, сдавленно произнес он.

— О матери?

— О том, что прокляли. Это страшнее, чем убийство. Проклятие способно в самый неподходящий момент настичь вас. — Резко поднялся, спешным шагом двинулся из палаты, затем неожиданно остановился. — Я был проклят матерью! — Он постоял, глядя на девушку тяжелым взглядом, вдруг перекрестил ее и, не сказав больше ни слова, покинул палату, оставив Таббу в полной растерянности и оцепенении.

Княжна, Андрей и Михелина прогуливались по Крестовскому острову. Катались на маленьких смешных пони, кружились на карусели, взбирались на деревянные, гладко отполированные горки и с визгом катились вниз.

Кузен Анастасии все время был рядом с Михелиной, оказывал ей знаки внимания, в необходимых случаях нежно поддерживал ее под ручку, на давая свалиться наземь.

Княжна радовалась прогулке, свободе, простору, а особенно тому, что Михелина нравилась Андрею.

Она просто любовалась ими.

Однажды воровка едва не упала с качелей, кузен успел подхватить ее, лица их оказались так близко, что еще какой-то миг — и мог случиться поцелуй.

Оба смутились, Андрей поцеловал руку девушки, повернулся к застывшей в ожидании кузине.

— Анастасия, я, похоже, влюблен.

Михелина попыталась деликатно прикрыть его губы ладонью, но он отвел ее руку.

— Клянусь. Я даже не представляю, как покину вас.

— А ты не покидай, — пожала плечиками Анастасия. — Василий Николаевич поможет тебе.

— Нет, — печально улыбнулся юноша. — Есть жизнь, есть любовь, но выше всего этого — долг!.. — Повернулся к Михелине, ненавязчиво привлек ее. — Вы ведь дождетесь меня, мадемуазель Анна?

— Я буду ждать, — улыбнулась она.

— А если это будет не через месяц и не через два?

— Все равно буду ждать, — ответила молодая воровка и прикоснулась губами к его щеке.

Гаврила Емельянович в задумчивости расхаживал по кабинету, глядя на носки своих лаковых штиблет и как-то совсем не обращая внимания на стоявшего возле двери Изюмова.

Артист чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, не знал, куда девать руки и чего ждать от директора театра.

Тот вдруг круто изменил направление, подошел к артисту почти вплотную.

— Вы ведь все это сочинили? — спросил директор, глядя в глаза Изюмову.

— Нет, — сглотнул тот. — Святая правда.

— Врете. Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

— Они сами мне об этом сказали.

— Бред, фантазии, чушь, больное воображение!.. Вы хотя бы представляете своим комариным умом, что́ все это значит для театра, для поклонников, для меня, для вас, в конце концов!

— Представляю…

— Ни черта не представляете! — Директор отошел от Изюмова, сделал несколько шагов по кабинету, снова остановился. — Сонька Золотая Ручка вместе с полицмейстером посещает приму оперетты в больнице! — истерично выкрикнул он. — Чем не заголовок на первой странице любой газетенки?!

— Вы про дочку забыли-с, — подсказал Изюмов.

— Молчать! — затопал ногами Гаврила Емельянович! — Не сметь открывать рот!.. Стоять, слушать и молчать! — Снова приблизился вплотную. — Вы не говорили, я не слышал эту галиматью!.. И не дай бог где-то кому-то брякнете — задушу своими собственными руками! Насмерть!.. Вы поняли меня?

— Так точно-с!

— Не сметь!.. Не сметь по-солдафонски! Вы пока что артист, мать вашу втридешево!.. Вон отсюда!

Изюмов повернулся и в полуобморочном состоянии двинулся прочь из кабинета, и тут директор окликнул его:

— Подождите! — Подошел близко, изучил с ног до головы. — Зачем вы это делаете?

— Что? — не понял тот.

— Всю эту грязь о женщине, которую любите.

— Потому что люблю. Люблю, страдаю, безумно ревную. Пусть и ей будет не совсем сладко на этом свете.

— Мразь… Пошел!

Артист ушел, директор вернулся к столу, посидел какое-то время в задумчивости, снял было трубку телефона, но передумал, достал из буфета рюмку, налил до краев водки, выпил.

Изюмов сидел в третьесортном артистическом кабаке, будучи крепко пьяным и дурным по поведению. За столом он был один, перед ним стояли почти опорожненная бутылка водки, а также обглоданная кость баранины и капустный салат.

Публики в этот полуденный час здесь почти не было, поэтому прицепиться особенно было не к кому.

— Человек! — заорал он половому и поманил пальцем. — Еще бутылку водки и самую малость закуски!

— Так ведь вы, барин, первую еще не допили, — пытался возразить тот.

— Молчать, сволочь!.. Молчать и исполнять приказание! Ты знаешь, кто перед тобой?

— Господин артист!

— Вот и ступай отсюда, свинья!

— Слушаюсь.

Половой удалился, Изюмов налил рюмку и в короткий взмах головы опрокинул ее.

Увидел вошедшую в кабак чем-то узнаваемую фигуру, напрягся. Проследил за человеком в шляпе и с тростью, даже, от предчувствия интриги, подался вперед.

Это был пан Тобольский. Он сел за свободный стол, к нему тотчас подскочил половой и, получив распоряжение, удалился.

Изюмов наполнил до краев рюмку, поднялся и неровным шагом, расплескивая по рукам и на пол водку, двинулся к знакомому господину.

— Прошу прощения. Артист тяжело рухнул на стул напротив пана, попытался улыбнуться. — Пьян-с как свинья, поэтому посмел потревожить.

Тобольский спокойно и с некоторым интересом смотрел на него.

— Не признаете? — обвел пальцем вокруг своей физиономии Изюмов.

— Признаю, — улыбнулся тот. — Артист оперетты.

— Благодарствую… — Артист поклонился и снова расплескал водку. — Вы однажды интересовались мадемуазель Бессмертной. Верно?

— Да, было.

— И она указала вам на дверь!

— Тоже было.

— Теперь извольте выслушать меня, сударь. — Изюмов выпил остаток водки, попытался найти на пустом столе какую-либо закуску, но занюхал в итоге рукавом. — Перед вами сидит дрянь и сволочь!.. В самом препротивном виде!

— Вы много выпили, и вам следовало бы отправиться домой.

— Не надо, — поднял тонкий, худой палец артист и поводил им перед лицом пана. — Не надо, сударь, останавливать артиста, если он решил до конца сыграть свою роль!

— Хорошо, слушаю вас.

Изюмов помолчал, склонив голову к столу, вдруг резко вскинул ее.

— Я влюблен!.. Понимаете, влюблен! Бездарно, безответно, бессмысленно!.. Догадываетесь в кого?

— В мадемуазель Бессмертную.

Артист удивленно посмотрел на незнакомца, сокрушенно повел головой.

— Похоже, это у меня на лбу уже написано… Да, в мадемуазель Таббу. Прекрасную и восхитительную. Я, низкая и гнусная тварь, влюблен в самую сияющую женщину!.. Знаете, почему я так себя презираю, сударь?

— От беспомощности, — с пониманием усмехнулся пан.

— Именно так!.. Все верно!.. От беспомощности я даже пошел на предательство!.. Я предал ее, господин хороший!.. Я стал шпионить за ней! Чтоб знать все! Чтоб наблюдать!.. Чтоб отомстить! За нелюбовь отомстить! А потом докладать!.. Как самый последний шпик!.. Как дешевый филер! И презираю себя за это!.. Презираю, дрожу, ужасаюсь и снова хочу!.. Потому что мстить, мстить, мстить!

— Может, следует остановиться? — подсказал Тобольский.

— Поздно!.. Уже поздно!.. Заигрался! К тому же она поведала свою самую-самую большую тайну, а я взял и выложил все!.. После этого только в петлю! Или убивать, убивать, убивать!.. Всех подряд убивать! Может, этим смою позор и стыд!

— Ступайте в церковь, может, легче станет.

— Боюсь. Не дойду. В реку брошусь. — Изюмов перегнулся через стол, зашептал: — Она ведь дочь воровки!.. Соньки Золотой Ручки!. Сама созналась в этом!.. А я, тварь никчемная, донес. Разве можно это пережить?

— Зачем призналась? — осторожно полюбопытствовал пан. — Думаете, душу облегчить?

— Может быть, может быть… — задумчиво произнес артист. — Мать ведь приходила к ней!.. С дочкой приходила!.. А она их не приняла! Изгнала!.. Чтоб тень на нее не падала!

Возник половой, поставил на стол чайник, воду и удалился. Изюмов крикнул ему вслед:

— Водки на этот стол!

— А с кем приходила мать? — с нескрываемым интересом спросил поляк.

— Сказал же, с дочкой. Тоже воровкой.

— И их не задержали?

Изюмов расхохотался, повертел пальцем у виска.

— Как возможно задержать, если они прибыли в свите самого господина полицмейстера?!

Пан Тобольский ничего не понимал.

— Как это могло случиться?

— А это не нашего ума дело, сударь!.. — развел руками артист. — Полицмейстер ведь дальний родственник покойного князя Брянского! И у покойника было бриллиантов о-го-го!.. — И неудачно пошутил: — Может, у них с Сонькой там общая малина!

— Значит, Соню можно найти в доме князя Брянского? — задумчиво произнес поляк.

— Я этого не говорил, — поднял руки Изюмов, — вы не слышали!.. Иначе мне голову сразу сзаду наперед! — И с силой захлопнул собственный рот ладонью.

Снова подошел половой, поставил на стол две рюмки, бутылку водки, рыбную закуску.

Артист налил в обе рюмки, поднял свою.

— Выпейте, сударь, за заблудшую душу раба божьего Николая. Авось на небе услышат и не дадут закончить мою поганую жизнь под забором!

Пан Тобольский также поднял рюмку, чокнулся с растирающим по физиономии пьяные и жалостливые слезы артистом Изюмовым.

В кабак не спеша вошел филер, с достоинством огляделся и занял один из ближних столиков.

На него тут же отреагировал артист.

— Видали?.. Шпик!.. Это по мою душу! Куда ни сунься, они следом. — Он тяжело поднялся, натыкаясь на столы, двинулся в сторону филера. Остановился перед ним и вдруг заорал во всю актерскую глотку: — Встать, сволочь!.. Встать, если вам приказывают!

— Вернитесь на место, иначе я вызову полицию, — негромко и спокойно предупредил шпик, продолжая сидеть.

— Полицию?! Вы решили испугать меня полицией? Меня, артиста императорского театра!

— Оставьте меня в покое, сударь.

— А я не оставлю! Вы, сударь, оскорбили меня!.. Меня, артиста Изюмова! Вы знаете такого артиста?

— Не знаю и знать не желаю.

— Вста-ать! — снова заорал возмущенный Изюмов и ухватил шпика за лацканы плаща. — И марш за мной в полицию!.. Сейчас вы узнаете, кто такой Изюмов.

Между ними завязалась бурная потасовка, Изюмов пытался выволочь шпика из-за стола, тот упирался и отбивался.

Пан Тобольский, воспользовавшись скандалом, поднялся из-за стола и быстро направился к выходу.

Филер заметил это и немедленно бросился следом. Но его перехватил артист, они упали, и единоборство продолжалось на полу.

Пан тем временем выбежал из кабака, махнул поджидавшему его извозчику, тот немедленно подкатил, и поляк запрыгнул внутрь.

Пролетка на всех рысях понеслась прочь.

Шпик, сопровождаемый пьяным артистом, все-таки умудрился выбраться на улицу, увидел уносящийся экипаж, в злобной беспомощности заметался по улице.

— Черт, упустил!.. Уехал! — И тут уже сам вцепился в валявшегося на земле Изюмова. — В участок! Немедленно в участок! Сейчас вы ответите по полной!

Офицерский полицейский чин, проводивший дознание, чиркал что-то в бумагах, бросая внимательные взгляды в сторону задержанного. Изюмов несколько пришел в себя, поэтому хмуро и с удивлением переводил глаза с полицейского на нахохлившегося на табуретке шпика.

— Должен предупредить о том, — произнес он, еле ворочая языком, — что являюсь лицом неприкосновенным, так как имею особое поручение от департамента полиции.

— Поэтому набросились на тайного сотрудника и помешали ему работать? — усмехнулся полицейский.

— Они тоже мешали мне… работать.

— Сейчас все и объясните. — Полицейский отложил ручку, посмотрел на артиста. — Что послужило причиной рукоприкладства по отношению к данному господину?

— Он мне мешал.

— В чем?

Артист замолчал, демонстративно отвернувшись к стене.

— Я к вам обращаюсь, господин Изюмов.

Тот продолжал молчать.

— Господин Изюмов, вы испытываете мое терпение.

— Прошу немедленно пригласить сюда господина Гришина, — наконец изрек тот, продолжая смотреть в стену.

— Господина следователя?

— Именно.

— И что вы желаете конфиденциально ему поведать?

— Это он поведает вам, что я есть за персона!.. И вы не только выпустите меня, но и попросите прощения!.. Оба!

Шпик и полицейский переглянулись, усмехнулись. Изюмов заметил это, с неожиданной агрессией заговорил путано и непонятно:

— Сонька Золотая Ручка… воровка… а у нее дочка!.. Прима нашего театра!.. Вместе с господином полицмейстером навестили в больнице… И хоть бы кто-нибудь подумал. А подумать есть тут о чем!.. О-го-о! Потому как скандал и прочее!.. Огромный скандал, вплоть до погон!.. А кому это нужно?.. Никому, господа!.. Поэтому прошу немедленно освободить и сообщить о сказанном господину следователю!

— Белая горячка, — заключил полицейский и позвонил в колокольчик. Когда в кабинет заглянули два дюжих полицейских, он распорядился: — В холодную!

Полицейские подхватили артиста под руки и потащили к выходу. Он упирался, кричал, отбивался, но силы были очевидно не равны.

Вор Кабан который день совершал свой ежедневный «променад» по самым шумным улицам Петербурга в надежде натолкнуться на кого-нибудь из воров или, не приведи господи, на Соньку.

Сегодня ему повезло. Только он вышел на Невский, сильно прихрамывая и волоча правую ногу, и прошел всего лишь от Екатерининского канала до Думы, как вдруг увидел шествующего навстречу вора Артура — как всегда элегантного, с тростью, в длинном пальто.

Артур тоже увидел Кабана и даже обрадованно двинулся навстречу, но товарищ неожиданно округлил глаза и повел головой назад.

Там, шагах в ста от него, неспешно шагали два филера, по виду беспечные, по цепким взглядам — внимательные, отслеживающие.

Артур прошел мимо Кабана и филеров, на всякий случай оглянулся, и в этот момент Кабан оглянулся тоже.

Наместники Мамая в Питере, воры Артур, Улюкай, Резаный и Безносый, проводили «качку» на дальней хате, в пригороде, и вели доверительный, трудный базар о том, что Кабана рикишнули и теперь только сам бог, если он, конечно не фраер, знает, как дальше поведет себя задымленный, если его как следует прессонет легавка.

— Не должен Кабан зашухерить, как бы его ни ломали, — предположил наивный Улюкай. — Вор все-таки. Товарищ…

— Товарищ… — усмехнулся Безносый. — Это смотря как будут ломать. Ежли пальцы станут менять местами, может такое запеть, что даже нам тут не усидеть.

— А вот зачем они его выгуливают по Невскому? — спросил Резаный.

— Как зачем? — удивился Артур. — Чтоб упасть на кого-нибудь из нас.

— Мы-то для них рыбешка — что корюшка на Ладоге, — пожал плечами Резаный. — Для них главная — Сонька.

— Как они ее могут выследить, если даже мы, воры, ничего о ней не знаем?! — удивился Улюкай.

— И хорошо, что не знаем, — усмехнулся Артур. — Напоролась бы на Кабана — и ручки в браслетах.

— Они долго Кабана водить не станут, — сказал Безносый. — Надоест… Станут головы ломать над чем-нибудь другим. И обязательно придумают.

— Что, к примеру? — удивленно посмотрел на него Улюкай.

— А пес их знает. Они хоть и дубаки, но вертожопые.

— Жалко Кабана, — усмехнулся Резаный. — Ему лучше сейчас курносую принять, чем вот так по Невскому шастать. Все одно они его не отпустят.

— Может, заглушить его? — вдруг предложил Артур. — Для его и нашего спокойствия?

От такого предложения все вдруг оцепенели, и Резаный негромко промолвил:

— Шуткуешь, Артур, или кумпол совсем поехал?

— Не шуткую и кумпол не поехал, — серьезно ответил тот. — Кабан хоть, считай, уже зажмуренный, а все одно вреда принести еще может.

— Это даже не по-скотски, — заметил Улюкай. — По-звериному.

— По-звериному будет, когда каждого из нас будут подвешивать за ребра!

— Ну и чего мы добьемся, если загасим его? — не сразу спросил Резаный.

— Сам пораскинь мозгами.

— Я тебя спрашиваю.

— Меня?.. — Артур оглядел притихшую напряженную компанию, уселся поустойчивее. — Ладно, слушайте… Первое. Облегчим ему остаток дней. Второе. Отведем от нас возможную беду. И третье. Сонька… Снегири кинутся разбираться с мокротой, а воровка, если она отсиживается в Питере, сообразит и нырнет куда-нибудь. Если мы зевнем ее, Мамай этого не простит. Сгноит каждого.

Было тихо, все молчали, усваивая доводы Артура, наконец подал голос Улюкай:

— Ну и кто пойдет на мокрое против нашего товарища?

— Сейчас узнаем.

Воры напряженно следили, как Артур взял лист бумаги, разорвал его на четыре части, на одной поставил карандашом жирный крест и опустил все листочки в свой цилиндр.

— Берите.

Воры с опаской по очереди стали засовывать руки в цилиндр, доставать рваные куски бумаги.

— Так и знал, — произнес Улюкай, вытирая взмокший лоб. — Ежли что-то дурное, то обязательно на меня. — Сунул листок в карман, посмотрел на Артура. — И как все это будет проходить?

— Вот над этим мы сейчас и подумаем, — кивнул Артур.

Следователь Гришин сидел в кабинете директора оперетты, наблюдал за Гаврилой Емельяновичем спокойно и даже с некоторым интересом.

— Разговор трудный, Егор Никитич, — решился наконец директор, сел за стол, сцепив пальцы под подбородком, уставился на следователя. — Трудный и конфиденциальный. — Помолчал снова, не решаясь произнести самые важные слова. — Вам известно, где находится знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка?

От подобного вопроса следователь даже откинулся назад, встряхнул головой.

— Гаврила Емельянович, что это с вами, любезный?.. Какие, однако, мысли теснят вашу светлую голову!

— Мысли самые насущные, Егор Никитич, — усмехнулся тот. — Вся полиция Санкт-Петербурга ищет воровку, а она, оказывается, совсем недалеко. Рядышком!

— Рядышком?

— Не просто рядышком, а даже под крылышком.

— Под каким крылышком?

— Под высокочиновничьим, дорогой Егор Никитич!

Гришин ровным счетом ничего не понимал. Поднялся, налил из графина воды, выпил, вернулся на место.

— Вам доктора не следует вызвать? — полушутливо спросил он.

— Следует. Но не мне. Возможно, даже вам. Если соизволите дослушать до конца.

— Попытаюсь. Излагайте, Гаврила Емельянович.

Он с усилием вытер ладонью большой скользкий лоб, с иезуитской улыбкой посмотрел на следователя.

— Вы наблюдали даму с молодой девицей, которую весьма трогательно опекает наш уважаемый Василий Николаевич?

— Наблюдал, и не однажды.

— И вам ничего не бросилось в глаза?

— Бросилось.

— Что именно?

— То, что господин полицмейстер слишком увлечен француженкой!

— Увлечен. Но не француженкой, а Сонькой Золотой Ручкой.

Гришин смотрел на директора как на сумасшедшего.

— Простите, Гаврила Емельянович, но вы повторяете бред, который нес ваш сумасшедший артист.

— Согласен, артист идиот. Но сведения, полученные им, требуют самого тщательного подхода. Гибель князя, какая-то французская родственница с дочкой, немедленный контакт с полицмейстером. Разве это вас не настораживает?

— Заметьте, и мадам, и мадемуазель весьма пришлись ко двору князя! — ехидно заметил Егор Никитич. — И дочь князя просто без ума от них!

— Именно. Именно, Егор Никитич, — развел ручками директор.

— Бред. Понимаете, идиотизм! — закричал возмущенный Гришин. — Знаменитая аферистка под ручку не с кем-нибудь, а с полицмейстером Санкт-Петербурга!.. Вы хоть представляете себе эту дикость?!

— Не дикость. Реальность.

Следователь вскочил, забегал по кабинету.

— Допустим!.. Предположим, что это так и есть!.. Страшный, кошмарный сон!.. И что? Вы предлагаете мне подойти к господину полицмейстеру и вдруг заявить: ваша дама сердца — это та самая знаменитая аферистка, которую вы ловите?!. Это вы предлагаете?

— Мне сложно давать вам совет, но на вашем месте я бы принял к сведению мои соображения.

— Хорошо, приму, учту, намотаю на ус, — успокоительно произнес Гришин, подошел к комоду, по-хозяйски налил две рюмки водки. — Давайте беречь нервы, Гаврила Емельянович. Все болячки от них, окаянных!

Выпили, улыбнулись друг другу.

— Госпожа Бессмертная когда выписывается из больницы? — спросил следователь.

— Завтра. А через три дня дает первый спектакль.

— Отлично. Нынче я проведаю мадемуазель. Для успокоения наших с вами душ.

Били в пыточной Кабана умело и беспощадно, чтобы все кровоподтеки и синяки уходили в тело, а не на лицо. Затем подвешивали за руки под потолок, привязав к ногам по пудовой гире.

Вор стонал и кричал, молил пощады и терял сознание.

Полицейский чин, молоденький и щеголеватый, с непонятным удовлетворением смотрел на пытки, ковырялся в зубах палочкой, самодовольно поглядывал на младшего полицейского чина Феклистова у двери, укоризненно качал головой.

— Не желаешь, Ваня, работать с нами. Никак не желаешь.

Вор стонал, с трудом понимая, что ему говорят.

— Ведь очевидно, что видел кого-нибудь из своей кодлы. Видел, а признаваться не хочешь. Нехорошо, Ваня. Вот за свою несговорчивость теперь и страдаешь. Они на воле водку пьянствуют да девок щупают, а ты тут страсти Христовы терпишь. Терпи, раз сам выбрал такую судьбу.

Палачи прибавили еще вес на ногах, Кабан дико закричал и потерял сознание.

Полицмейстер Агеев Василий Николаевич сидел в роскошном кабинете за своим рабочим столом, листал толстую папку с материалами о Соньке Золотой Ручке, изучал доносы, рапорты, протоколы допросов, ранние снимки воровки.

Дотянулся до колокольчика, позвонил.

В кабинет тут же вошел помощник, вышколенно вытянулся, прижав руки к бокам.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство!

— Ну-ка, любезный, наведи справки о двух француженках, остановившихся в «Европе».

— Извольте, Василий Николаевич, назвать имена дам.

Агеев черкнул на бумаге: «Матильда и Мари Дюпон», протянул листок помощнику.

— Постарайся проделать это в самое ближайшее время.

— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство!

Табба была крайне удивлена, когда в сопровождении полицейского в палату вошел следователь Гришин с цветами и тонкой папочкой в руках.

Катенька, настороженная и испуганная, приняла букет, по знаку следователя покинула палату, а он подошел к приме, галантно поцеловал руку.

— Как здоровье, сударыня?

— Спасибо, хорошо.

— Знаю, что завтра вас выписывают, поэтому счел возможным навестить вас здесь, а не в вертепе по имени театр.

— Как мудрено вы выражаетесь, — улыбнулась прима, не сводя с Гришина настороженного взгляда.

— Это от бескультурья! — развел руками тот. — Куда нам, баклажанам, как нас обзывают, до вашей изысканной богемы?!

Табба пропустила реплику незваного посетителя, не сводила с него вопросительного взгляда.

— Понимаю, — кивнул Гришин. — Лежать надоело, а тут еще некий тип с сюрпризом. — Он принялся развязывать тесемки папочки, желая что-то извлечь оттуда. — Перейдем сразу к делу, сударыня. — Вынул из папки фотографию, показал Таббе. — Вам знакома эта дама?

Девушка не ответила, продолжала смотреть на снимок.

— Знакома или нет?

— Да, знакома.

— Где вы ее видели?.. С кем?

— Видела с господином полицмейстером. В театре и здесь.

— Она была одна?

— Нет. С двумя девочками.

— С двумя?.. Кто же они?

— Я не особенно вникала. Одна подарила мне медальон, — прима показала подарок. — Вторая… вторая, кажется, француженка.

— Значит, вы считаете, что эта дама не кто иная, как француженка, родственница князя Брянского?

— Полагаю, да.

Егор Никитич спрятал снимок в папочку, цокнул языком.

— Нет, мадемуазель. Это не француженка. Это совершенно другая особа.

Горло Таббы снова пересохло.

— А кто же это?

— На снимке — знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка.

— Как… воровка?

— Вот так. Воровка с дочкой.

Табба была растеряна.

— Но ведь они с господином полицмейстером!.. Вместе!.. Разве это возможно?

— Пока не понимаю, — развел руками следователь. — Для меня сейчас это самая большая загадка. Но я ее разгадаю. Непременно разгадаю! Дайте время.

— Но я ничем не могу вам помочь. — Прима от волнения даже села на постели. — Прошу, больше не беспокойте меня.

— Обещаю, — склонил голову следователь. — Но позволю всего лишь один вопрос. — Помолчал, внимательно глядя на девушку. — Вы ведь, госпожа Бессмертная, родная дочь Соньки Золотой Ручки.

Табба вспыхнула.

— С чего вы взяли?

— Из архивных документов. Там все записано. — Гришин бросил взгляд с раскрытую папку. — Табба Ароновна Блювштейн. Верно? Именно под таким именем вы значились в детском приюте. А сестра ваша — Михелина Михайловна Блювштейн. Тоже росла в приюте, теперь с матерью. Теперь вы блистаете на сцене, а сестра ворует. С матерью. Такие вот судьбы.

Прима была в состоянии обморока.

— Что вы от меня хотите?

— Помощи.

— В чем?

— В поимке воровки.

— То есть матери? — Взгляд Таббы был жестким.

— Именно. Если вы считаете воровку матерью.

Табба помолчала, подняла красные от напряжения глаза.

— Что взамен?

— Ваша карьера. Жизнь. О нашем разговоре никто не узнает, обещаю.

— Об этом знают другие.

— Например?

— Гаврила Емельянович, например. Или тот же господин Изюмов.

Следователь подумал, вдруг улыбнулся легко и по-дружески.

— Ни о чем не беспокойтесь, сударыня. Гаврила Емельянович будет молчать, это в его интересах. Вы — прима театра. А господин артист? Думаю, с ним может на днях случиться весьма загадочное приключение. Он стремится к этому. — Поднялся, с той же улыбкой добавил: — Главное, помогите решить проблему с вашей маменькой.

— Как?

— Мы подскажем. — Егор Никитич извлек из папочки визитку, протянул больной. — Для начала мой телефонный номер. Для вас он работает в любое время суток. Если что-то покажется вам подозрительным или понадобится мой совет, непременно звоните. Я всегда к вашим услугам. — Поднялся и, крайне довольный собой, направился к выходу, по пути ущипнув за мягкое место взвизгнувшую Катеньку.

Глава шестая

Террор

Василий Николаевич проводил традиционное совещание у себя в кабинете. Недовольно смотрел на сидевших здесь следователя Гришина, судебного пристава Фадеева, а также на новую персону для подобного собрания, следователя Потапова, занимавшегося делом вора Кабана.

— У меня сегодня был пренеприятнейший разговор с господином обер-полицмейстером, — начал Агеев. — И доложу вам, я предельно разделяю его неудовольствие положением дел. Уже прошло десять дней, как был ограблен покойный князь Брянский… Более того, нам известно даже имя злоумышленницы!.. А воз, как говорится, так в болоте и тонет. Что происходит, господа?

— По некоторым сведениям, — осторожно подал голос следователь Егор Никитич, — Сонька Золотая Ручка до сих пор находится в столице и, более того, ведет вольный и, я бы сказал, вызывающий образ жизни.

— В чем вызывающий? — нахмурился полицмейстер.

— Она не только не прячется, но даже вполне свободно появляется на людях.

— Так возьмите ее!.. Арестуйте!.. У вас что, людей мало? — Лицо Василия Николаевича побагровело. — Или вы разучились работать?

— Не разучились, Василий Николаевич, — усмехнулся следователь. — Но аферистка удачно меняет внешность и к тому же пребывает под опекой неких высокопоставленных лиц!

— Каких лиц? Назовите, и мы немедленно привлечем их к делу!

— Дайте, господин полицмейстер, еще хотя бы пару дней.

— Опять — пару дней!.. Меня спрашивают, вызывают на ковер, а вы — пару дней!

— Два-три дня, Василий Николаевич.

Агеев помолчал, борясь с возможным приступом возмущения, перевел взгляд на полицейского пристава.

— Что у вас?

— Вор Кабан, с которым мы работаем уже не один день, готов к сотрудничеству с нами, — ответил тот.

— А после вашей «работы» он хоть что-нибудь еще соображает?

— Более чем. Даже рвется к исполнению. — Пристав посмотрел на следователя Потапова, попросил: — Уточни, Николай Павлович.

Тот откашлялся, сел зачем-то поровнее, громко сообщил:

— Вор Кабан оказался непростым материалом. Однако теперь он каждый день прогуливается по самым людным улицам города в надежде вывернуть чье-то лицо. А может, даже саму Соньку Золотую Ручку.

— Прогуливается — это как? — не без иронии поинтересовался полицмейстер.

— С некоторыми затруднениями, но на ногах держится и взгляд имеет целеустремленный.

Полицмейстер хмуро покопался в бумагах, бросил:

— Все свободны… Кроме господина Гришина.

Подчиненные бестолково и суетливо покинули кабинет, Егор Никитич остался на месте, с вопросительной насмешкой смотрел на генерала.

Тот вышел из-за стола, подошел к следователю, сел на стул напротив.

— Вы заявили, что воровка находится «под опекой неких высокопоставленных лиц». Кого вы имели в виду?

Следователь поправил очки, с некоторой неловкостью ответил:

— Не вас, ваше высокопревосходительство.

— Врете!.. Вас заинтересовали мои контакты с мадам, прибывшей из Франции?

— Честно, Василий Николаевич?

— Хотите поиграть со мной в идиота?

— Не хочу… Да, меня смущает ваше излишнее внимание к этой особе. Тем более что у меня имеется некоторый профессиональный интерес к ней.

— Вы полагаете, что умнее меня?

— Никак нет, Василий Николаевич. Просто…

— Просто молчите и слушайте!.. — грубо прервал следователя Агеев. — Если вы, сударь, считаете, что я волокусь за французской юбкой только из-за какого-то дурацкого мужского интереса, то крепко ошибаетесь! Я имею глаза, уши, голову, которые дают мне возможность видеть, слышать, делать выводы!..

— Но…

— Молчать!.. Молчать и слушать! У меня нет пока оснований утверждать, что сия дама является той злоумышленницей, которую мы ловим! Хотя некоторые подозрения наличествуют. И я смею, сударь, иметь свою тактику, свою игру с данной особой. Чтобы схватить за руку и не оказаться в дураках, необходимо время!.. Поэтому не сметь мешать мне, не сметь распространяться на эту тему, не сметь перебегать дорогу!.. Ведите свою игру так, чтобы она не мешала моей!.. И помните, что последнее слово в этой операции остается за мной!.. Вы поняли меня, Егор Никитич?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Ступайте и держите в голове услышанное.

Следователь сдержанно поклонился полицмейстеру и покинул кабинет.

Экипаж, в котором находились пан Тобольский, поэт и Кристина, малой рысью катился вдоль Екатерининского канала, Марк Рокотов, глядя в окно, объяснял сидевшим:

— Вы, мадемуазель, будете стоять здесь, у самого начала канала.

— Помню, — кивнула она и уточнила: — На плечах у меня будет красный платок, который потом я наброшу на голову.

— Именно так, — кивнул поэт и посмотрел на поляка. — Вы обязаны не пропустить этот жест Кристины.

— Постараюсь.

— «Постараюсь» здесь не годится. Здесь только предельная слаженность действий.

— Понял.

— В спешке не забудьте трость, — сказал ему Рокотов.

— Она всегда при мне.

— Тем не менее, — поэт нервно посмотрел на пана. — Что вы делаете с тростью?

— Перебрасываю с руки в руку.

— С правой руки в левую. Это существенно. Если наоборот — тревога.

— Да, с правой руки в левую. После платка мадемуазель.

— И сразу покидаете свое место. Не бегом, но быстро, не ожидая результата взрыва.

— Карета должна ждать?

— Непременно. На ней вы и уедете.

— А мадемуазель Кристина?

— У меня будет свой экипаж, — улыбнулась девушка. — Я уеду раньше вашего.

— А как с вами? — Поляк посмотрел на поэта. — Может, все-таки подождать?

— Меня будет ждать Господь Бог, — оскалился тот.

Карета миновала Спас на Крови и скрылась за поворотом.

Перед хорошо одетым вором в дорогом ювелирном магазине на Литейном услужливый продавец-еврей выложил сразу несколько дорогих перстней с крупными бриллиантами. Артур придирчиво и со знанием дела подбирал наиболее подходящий, капризно отодвигал одни, придвигая другие поближе к себе. Он так умело и ловко манипулировал перстнями, что ювелир уже не совсем понимал, сколько перстней он выложил и на каком в итоге остановится дотошный покупатель.

Артур уже наметил подходящий товар с крупным голубым камнем, аккуратно прикрыл его локтем, попросил продавца:

— И прошу вас еще вот тот перстень.

— Уважаемый, — возмутился тот, — я выложил перед вами столько перстней, что уже не совсем понимаю, сколько их на самом деле. Вы уж определитесь, пожалуйста!

— Я делаю серьезную покупку, — нахмурился вор, — и ваше неудовольствие мне совершенно непонятно.

— Я запутался, понимаете?.. Сколько их здесь — семь, девять?.. Вы, извините, совсем заморочили мне голову! — воскликнул ювелир. — Давайте разберемся!..

— Я буду на вас жаловаться! Покажите мне еще один перстень! — раздраженно повторил вор и вдруг осекся.

Он услышал невероятно знакомый женский смех и голос. Правда, голос был с явно нерусским акцентом, но очень узнаваемый. Артур оглянулся, от неожиданности даже забыв о бриллиантах.

В магазин в сопровождении важного полицмейстера, господина Агеева, вошла Сонька, громко смеясь и обмениваясь с ним репликами.

— Вы считаете, это лучший ювелирный магазин Петербурга? — подчеркнуто грассировала она.

— Именно так. По крайней мере, подарки моим женщинам я покупаю здесь, — ответил Василий Николаевич, легонько поддерживая женщину под локоток.

— И как много у вас «ваших женщин»? — бросила на него ревнивый взгляд Сонька.

— Пока что три — супруга и две дочери. Теперь, надеюсь, на одну станет больше.

— Ловлю вас на слове. — В этот момент воровка натолкнулась на взгляд Артура, немедленно узнала его и тут же отвела глаза. — Что вы желаете мне показать, Василий Николаевич?

— Не только показать, но кое-что и приобрести.

Навстречу им высыпались сразу несколько иудеев, в шляпах и с пейсами, стали почтительно кланяться, а хозяин, низенький толстый, господин Циммерман, тот самый, из Одессы, самолично повел важных клиентов к одному из прилавков.

Рядом с ним толкался сын Мойша, никак не изменившийся за прошедшие годы. Разве что еще больше полысевший…

Артур воспользовался заварушкой, отодвинул все выложенные перстни и быстро покинул магазин, ничего не прихватив.

Хозяин магазина зашел за прилавок, обратился сразу к даме:

— Что уважаемая госпожа желают?

— Пока не знаю, — пожала плечами Сонька и бросила взгляд на полицмейстера. — Ваши предпочтения, господин полицмейстер?

— Мои предпочтения — ваши предпочтения, — отшутился тот, с интересом наблюдая за дамой.

— Покажите мне несколько колье и перстней с бриллиантами, — попросила та хозяина.

— Какая стоимость вас устраивает? — спросил Циммерман.

— Абрам Евсеич! — воскликнул Агеев. — Вы меня удивляете! Выкладывайте все, что приглянется моей гостье.

— Слушаюсь, Василий Николаевич, — покорно кивнул Циммерман и стал выкладывать на прилавок все, на что показывала Сонька.

Полицмейстер перегнулся к нему через прилавок, прошептал ему в самое ухо:

— Француженка… Сестра покойного князя Брянского… Совершенно неотразимая дама!

— Я это заметил, — не без юмора пожал тот плечами и достал еще несколько дорогих украшений.

Сонька не спеша, со знанием дела рассматривала предложенные изделия, примеряла, откладывала и бралась за следующие.

— Как вам такое колье? — повернулась она к Агееву.

— Ни бельмеса не смыслил и не смыслю в этих цацках! — откровенно ответил тот. — Выбирайте по личному вкусу, мадам!

Воровка, воспользовавшись тем, что полицмейстер снова о чем-то зашептался с Абрамом, сбросила с прилавка сразу перстень и богатое колье в приоткрытую сумочку.

— Для вас, Василий Николаевич, — успокоительно заявил хозяин, — мы уже заранее подготовили очень солидную скидку!

— Так вот и я об этом! — развел руками тот и повернулся к Соньке. — Как наши успехи?

— Никак, — разочарованно ответила она. — Мы придем сюда в следующий раз.

— Вы что, мадам? — удивился Абрам. — Ваш глаз ни на что не упал?

— Упал, — улыбнулась Сонька. — Просто мне надо подумать.

— Разве женщина может думать, когда попадает в лучший ювелирный магазин города?

— Смотря какая женщина, — засмеялась воровка и обратилась к полицмейстеру: — Благодарю вас за оказанную любезность.

— Вы действительно ничего не желаете? — вскинул брови тот.

— Пока нет. В другой раз.

Сонька взяла полицмейстера под руку, и они двинулись к выходу.

Расстроенный и растерянный, Циммерман-старший смотрел им вслед, пока за ними не закрылась дверь, после чего стал с Мойшей раскладывать украшения по местам. И вдруг обнаружил, что двух дорогих вещей — перстня и колье — не хватает.

— Мойша, — побледнев, повернулся Абрам к сыну. — Здесь не хватает самых дорогих изделий!.. Я их доставал!

— Папа, опять, да? — возмутился тот.

— Что — опять?.. Смотри сам: здесь они лежали, теперь не лежат!.. Не могли же они испариться?!

— Но не мог же их украсть господин полицмейстер?

— Но их могла украсть эта дама!

— Папа, ты окончательно сходишь с ума! Дама — француженка!

— Думаешь, француженки не воруют! — закричал на весь магазин Мойша.

— Догони и скажи, что они воры! — закричал в ответ сын. — Что я могу еще тебе предложить!

— Ничего не можешь, потому что ты идиот!.. Был идиотом и остался! Круглый поц!

— Папа, я окончательно обижусь!

— Хоть лопни здесь!.. Лопни, потому что я откуда-то эту даму знаю! И уверен, что это она сделала нас беднее на девяносто рублей шестьдесят шесть копеек!

По пути к экипажу, заинтригованный уходом Соньки из магазина, полицмейстер с плохо скрываемой хитрецой спросил:

— Простите, мадам, но я ничего не понял… Я готов был оплатить любое выбранное украшение.

— Я привыкла к более достойным изделиям, — усмехнулась воровка.

— А чем эти недостойны? — удивился Василий Николаевич.

— Чем?.. Качеством.

— У Абрама Циммермана плохое качество?.. — Господин Агеев даже остановился. — Да у него украшается высший свет столицы!

— Я, господин полицмейстер, очень хорошо разбираюсь в камнях, — заверила Сонька. — Почти все камни господина Циммермана — подделки! И ваш высший свет ходит в дешевых стекляшках!

Полицмейстер с недоверием смотрел на француженку.

— Вы это серьезно?

— Не вижу повода для шуток, — усмехнулась она.

— Ну, жидовская рожа! — игриво изумился Агеев, ударив себя по ляжкам. — А я смотрю, не успел приехать из своей Одессы, как уже один из самых богатых людей города!.. Ну, жулье! — Оглянулся на оставшийся позади магазин Циммермана, шутливо погрозил пальцем. — Ну, Циммерман, теперь ты у меня покрутишься!.. Завтра же нашлю сыскную полицию!

Когда уселись в карету, полицмейстер утешительно поцеловал руку дамы, доверительно сообщил:

— У меня для вас, Матильда, припасен камень, от одного вида которого вы можете лишиться рассудка.

— Что за камень? — удивилась она.

— Бриллиант!.. Редчайшей породы и загадочности! Мне презентовали его совсем недавно, и я сам не успел еще в полной мере насладиться его красотой и величием.

— Вы заинтриговали меня, генерал.

— Когда вы увидите его, да к тому же услышите невероятные приключения, связанные с ним, то в полной мере оцените мое расположение к вам.

— Когда это случится?

— Полагаю, в самое ближайшее время.

— Буду ждать.

Экипаж катился по улицам величественного и печального северного города.

Михелина еще не спала, когда в ее комнату вошла мать, опустилась на край постели.

Дочка отложила книгу, вопросительно посмотрела на мать.

— Что?

— Странно, — задумчиво произнесла та. — У меня сегодня был крайне загадочный разговор с полицмейстером.

Дочка села поудобнее.

— Он о чем-то подозревает?

— Думаю, да. Но самое любопытное, он почти дал понять, что черный бриллиант у него.

— Как это?

— Не понимаю. Сказал, что постарается удивить меня бриллиантом редчайшей породы и загадочности.

— Может, он о чем-то другом?

— Хотелось бы думать. Но чутье подсказывает, что готовится какая-то ловушка.

Михелина обняла Соньку.

— Мам, ты просто устала и фантазируешь всякие глупости.

— Возможно, — кивнула та. — Но камень просто так не мог исчезнуть. Он либо у княжны, либо его нашел дворецкий.

— А при чем тут полицмейстер?

— Пока не знаю. Возможно, кто-то из этих двоих, чтобы избавиться от камня, передал его как раз именно Василию Николаевичу.

— А как это узнать?

— Буду пытаться. — Воровка с улыбкой поцеловала дочку в лоб и покинула комнату.

Белые ночи, наступившие совсем недавно в Петербурге, манили горожан, уставших от долгой дождливой весны, на улицы, в парки, к Неве. Народ не спал, наслаждался бесконечным светло-молочным днем, любил и нежился с особой, ненасытной страстью.

Михелина и князь Андрей прогуливались по Летнему саду. Иногда останавливались, брались за руки, поворачивались друг к другу, смотрели в глаза влюбленно и печально.

Потом шли дальше, находили укромное, безлюдное место, касались лицом лица, говорили друг другу слова простые, наивные, вечные.

— Вы будете ждать меня, Анна? — спрашивал юноша.

— Конечно. Всегда.

— А если придется ждать очень долго?

— Для меня время не имеет значения.

— А если я погибну?

— Вы не погибнете, Андрей.

— Но вдруг случится такое?.. Вы выйдете замуж?

— Я не хочу думать об этом.

— Хорошо, не погибну. Вернусь с войны раненым и беспомощным?

— Все равно я буду любить вас.

— Клянитесь.

— Клянусь.

— Я вас люблю, Анна.

— Я вас тоже.

Они порывисто обнимались, находили губы друг друга и принимались целоваться жадно, ненасытно, будто прощались навсегда.

В день выписки Таббы из больницы возле подъезда собралась довольно внушительная толпа поклонников. Здесь же стояли около десятка карет и даже один автомобиль, медперсонал больницы тоже высыпал на улицу в ожидании примы.

Когда госпожа Бессмертная, все еще слабая после болезни, наконец появилась между колоннами, поклонники стали бросать в ее сторону цветы, аплодировать, выкрикивать восторженные приветствия.

Таббу сопровождали братья Кудеяровы, сзади топтались Изюмов и еще несколько артистов оперетты. Петр держался рядом с примой, неся в руках огромный букет цветов, Константин же созерцал происходящее словно со стороны, высокомерно и иронично.

Когда прима почти достигла экипажа, из толпы выдвинулся молодой человек в военном френче без погон, с палочкой и перегородил ей дорогу.

— Госпожа Бессмертная, вы меня не помните?.. Вы были в госпитале и подарили мне этот кулончик.

— Конечно помню. — Табба поцеловала юношу в щеку и стала с помощью графа Кудеярова-старшего усаживаться в карету.

— Я вас никогда не забуду! — крикнул молодой человек, подняв трость. — Теперь я живу только вами!.. Меня зовут Илья!.. Илья Глазков!

Прима махнула ему из окна, Петр рухнул с ней рядом, и карета резво взяла с места.

— Спасибо, что хоть сегодня навестили, — бросила девушка графу.

— Дела, милая, дела, — развел руками тот. — Время сами видите какое.

— Не вижу. В больнице окна зашторены, стены толстые.

Граф расхохотался.

— Так, может, есть смысл так и жить в больнице?

— Нет уж, с меня хватит.

Воры — Артур, Улюкай, Безносый и Резаный — сидели на «хазе», пили чай, а кто и белое вино, кушали фрукты и слушали новость, которую им принес их стукачок, младший полицейский чин Феклистов.

— После пытки Кабан сутки отлеживался, потом подписал бумагу.

— Бумагу о чем? — переспросил Безносый.

— Что будет у полиции на бечевке. Зорить станет любого из вас. А уж ежли, часом, наткнется на Соньку, определенно не упустит.

— Надо поскорее пришить бедолагу, — задумчиво произнес Артур и загадочно оглядел товарищей. — А я ведь, братья, видел Соньку.

— Иди ты! — не поверил Улюкай. — И чего она?

— С полицмейстером. Под ручку. Не знал бы, что воровка, за благородную принял бы.

— Чего несешь?! — нахмурился Безносый. — С самим полицмейстером?

— Ну!.. Зашли в ювелирку на Литейном, стали цацки подбирать.

— Буровишь ведь, сознайся!

— Клянусь, — перекрестился Артур. — По виду не признал бы, а вот голос выдал.

— Ну, тетка!.. Ну, фартовая! Самого полицмейстера заарканила! — мотнул головой Безносый.

— Так и я об этом. Бельмам собственным не поверил!

— Тебя заметила?

— А то!.. Зыркнула так, что я мигом из ювелирки! Даже притырить ничего не успел.

— Кабан точно на нее напорется, — подвел черту Резаный. — А как напорется, так и завалит.

— Вот и я об этом. Надо отследить Соньку и вести ее своим хвостиком.

— Ей бы самой поосторожничать, — заметил Безносый. — А то ведь совсем в страх заигралась.

— Попробую найти ей подсказчика, — кивнул Артур.

Вечером, за несколько часов до спектакля, над главным входом в театр висела огромная афиша, на которой было изображено лицо Таббы, а под ним надпись: «ГОСПОЖА БЕССМЕРТНАЯ СНОВА НА СЦЕНЕ!» А чуть ниже был обозначен спектакль — «И. ШТРАУС „ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ“».

Здесь же играл театральный оркестр небольшого состава, бегали по улице газетчики-подростки, раздавая прохожим театральные листки.

БЕССМЕРТНАЯ СНОВА НА СЦЕНЕ!

БЕССМЕРТНАЯ В БЕССМЕРТНОМ СПЕКТАКЛЕ!

БИЛЕТОВ НЕТ. НО ВСЕ РАВНО ПРИХОДИТЕ!

СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ ВОСКРЕСШУЮ ПРИМУ!

Неподалеку, в каких-то ста шагах от театра, брел вор Кабан, еле волоча ноги и почти не разбирая дороги.

Окна кабинета Гаврилы Емельяновича были открыты, до слуха доносились игра оркестра, выкрики зазывал, шум улицы. Сам директор сидел за столом и со спокойным видом смотрел на свою любимицу.

Табба выглядела отменно — волосы гладко зачесаны, платье подобрано по фигуре, взгляд спокойный и снисходительный.

— Вы восхитительны, — промолвил директор, по-прежнему не сводя с нее глаз. — Впечатление такое, что больница пошла вам на пользу.

— Рекомендую вам также осчастливить сие заведение, — засмеялась артистка.

— О нет!.. Если я туда определюсь, то до конца дней своих останусь! Устал! Вы не представляете, как я устал!.. Интриги, зависть, наушничанье! Не театр — клоака!

— Надеюсь, своим отсутствием я хоть в какой-то степени облегчила вашу жизнь? — двусмысленно произнесла Табба.

— Наоборот! — воскликнул Гаврила Емельянвич. — Вокруг вас как раз больше всего интриг и скандала!

— Может, мне не следовало сюда возвращаться?

— Перестаньте, детка! — Директор открыл ящик стола, вынул оттуда длинную сафьяновую коробочку с дорогим браслетом, подошел к артистке, двумя ладонями вручил ей. — Примите и никогда больше не говорите глупостей. Вы — жемчужина, бриллиант моего театра! Все прочее пусть вас не касается. Только вы и я!.. Вы меня понимаете?

— Постараюсь понять, — ответила Табба, рассматривая подарок.

— Да уж извольте. — Гаврила Емельянович приник к ее руке. — Никогда. Слышите, никогда я не предам вас.

— Надеюсь, — усмехнулась девушка.

Неожиданно директор о чем-то вспомнил, взял со стола изысканный конверт с золотыми вензелями, передал ей.

— Сама Матильда Кшесинская поздравляет вас с возвращением на сцену.

Табба вскрыла конверт, прочитала. «Поздравляю, восторгаюсь, люблю». И витиеватая подпись знаменитой балерины.

Артистка поцеловала записку, прошептала:

— Благодарю.

Спектакль уже закончился, а публика все вызывала любимицу на поклоны, забрасывала сцену цветами, оглушала криками «браво». Катенька за кулисами едва успевала принимать цветочные корзины, букеты, передавала их молодым статистам, чтобы те относили все это добро в гримерную комнату.

Наконец Табба вышла на последний поклон и, благодарно кланяясь участникам спектакля, направилась к себе.

Прислуга заспешила следом.

В гримерке прима закрыла поплотнее дверь, обратилась к Катеньке с горящим взглядом:

— Как?

— Восхитительно, барыня!.. Выше всех похвал! Такого успеха еще не было!

— Значит, надо почаще резать вены, — дурно пошутила Табба.

— Не приведи вас господи!.. Просто публика от вас без ума.

— Никто меня не спрашивал?

— Вы имеете в виду?..

— Да.

— Нет. Никого не видела. Вот разве что велели передать записку.

— Кто?

— Некий господин.

— Что сказал?

— Просто попросили передать.

Табба вскрыла конверт, увидела довольно крупные, старательно выведенные литеры: «ПОСЛЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ВАС ЖДУТ В КАРЕТЕ НАПРОТИВ ВХОДА В ТЕАТР».

Прима взглянула на конверт, пожала в недоумении плечами.

— Что? — встревожилась Катенька.

— Ничего не поняла. Кто прислал?

— Некий господин.

— От Марка?

— Не знаю. Просто передали конверт и ушли.

В это время раздался сильный стук в дверь, тут же она распахнулась, и в гримерку ввалилась целая толпа возбужденных людей — Гаврила Емельянович, граф Петр Кудеяров, следователь Гришин и еще какие-то визитеры с цветами и подарками.

— Солнышко вы наше дивное! — закричал директор. — Счастье негасимое!.. Вы видели этот успех?!. Вы наблюдали эти глаза в зале? Вы почувствовали любовь?.. Вы поняли свое величие?! — Взмахнул рукой и стал скандировать: — Бра-во!.. Бра-во!.. Бра-во!

Пришедшие поддержали его, и под конец комната содрогнулась от громких, дружных аплодисментов.

Карета, о которой говорилось в записке, действительно ждала приму недалеко от входа в театр. Табба, набросив на голову капюшон, оставила в вестибюле Катеньку, быстро пересекла театральную площадь; дверца кареты перед ней предупредительно открылась, и она нырнула внутрь.

Увидев незнакомого господина, артистка в испуге отшатнулась.

— Вы кто?

Это был вор Артур — элегантный, при галстуке, в шляпе. Он приподнял шляпу, галантно склонил голову.

— Простите, госпожа Бессмертная, вы меня не знаете, но дело, по которому я вас потревожил, крайне безотлагательно.

— Я полагала, что встречу другого господина.

— Прошу еще раз меня простить… Но речь идет о вашей маменьке.

— Маменьке?

— Да, о мадам Софье Блювштейн. Я ее товарищ.

— И что желает «товарищ» моей маменьки? — язвительно поинтересовалась прима.

— Всего лишь постараться увидеть ее и передать слова беспокойства о ней. Пусть поменьше прогуливается по людным местам, потому как и возраст уже не тот да и народ больно разбойный.

— И вы ради этого посмели потревожить меня?

— Если решите все-таки откликнуться на нашу просьбу, то вас примут и внимательно выслушают в доме покойного князя Брянского на Фонтанке.

— Вы полагаете, Сонька Золотая Ручка там бывает?

— Нам это неизвестно. Но там бывают госпожа и ее дочь, прибывшие недавно из Франции. Этого вполне достаточно.

— Быдло! — бросила Табба и решительно покинула карету.

…Прима уже готовилась ко сну, промокнула тонкой тканью лицо после кремовой маски, сняла с пальцев тяжелые украшения, включила свет на ночном столике и тут решила все-таки позвонить.

Нашла в сумочке визитку следователя Гришина, взяла телефонную трубку, набрала номер.

— Господин следователь?.. Это артистка Бессмертная, простите за поздний звонок. Ничего страшного не случилось, просто хочу получить ваш совет. Ко мне сегодня обратились «товарищи» моей матери и попросили передать ей некоторый совет. Какой совет?.. Чтоб меньше гуляла по людным местам и была крайне осторожна… Нет, мать я вряд ли смогу увидеть, а вот отправиться в дом покойного князя Брянского мне было рекомендовано. Сказали, меня там примут… Полагаете, я должна согласиться на их просьбу? Но мне это совершенно ни к чему!.. Хорошо… Хорошо, я подумаю. — Табба в раздражении положила трубку, с размаху упала на широкую постель и стала смотреть широко открытыми глазами на освещенный кругами потолок.

Сонька, облаченная к выходу из дома в красивое длинное платье, перехватила в зале спешащую к большому зеркалу нарядно и торжественно одетую Анастасию, едва ли насильно оттащила в сторонку.

— Мы опаздываем, мадам! — попыталась освободиться та.

— Два слова.

— Потом. У нас нет времени!

— Слушай внимательно, — тихо произнесла воровка, прижав княжну к колонне. — Тебе известно, что черный бриллиант не был нами украден и что он остался в доме?

— Я не поняла. — Девочка удивленно смотрела на воровку.

— Бриллиант «Черный Могол» здесь, в доме!.. Я выронила его, когда мы убегали!

— Вы шутите.

— Не до шуток!.. Ты его нашла?

— Нет… Клянусь.

— Кто мог найти?

— Не знаю.

— Никанор?

— Он мне ничего не сказал.

— Надо узнать. И чем быстрее, тем лучше.

— Вы поэтому вернулись в мой дом?

— В том числе и поэтому. Прошу, поговори с дворецким. Это крайне важно.

— Хорошо, — кивнула озадаченная княжна и двинулась к зеркалу поправлять платье.

Проводы на русско-японский фронт были в чем-то торжественны, а в чем-то печальны. Сразу в нескольких местах Дворцовой площади грохали духовые оркестры, народу собралось достаточно, и протолкаться вперед было весьма сложно. Городское начальство и приближенные к нему особы находились в самом центре площади. Уходящих на войну было несколько сотен человек, на всех было натянуто новенькое, со следами недавней глажки обмундирование.

Шагали они по возможности в ногу, лица их были напряжены и серьезны, и от этого сжималось сердце и катились слезы.

Народ кричал со всех сторон, прощаясь с уходящими.

Сонька, Михелина и Анастасия стояли неподалеку от полицейского начальства, девочки вовсю тянули шеи, стараясь не пропустить Андрея. Василий Николаевич держался рядом с обер-полицмейстером Карлом Ивановичем Штоллем, изредка бросал взгляды то на подопечных дам, то на свою супругу, бестелесно присутствующую здесь же.

Первой увидела князя Михелина.

— Вот он! — закричала она, тыча пальцем в проходящих. — Вот!.. — И во весь голос позвала: — Князь Андрей!.. Андрей!

— Где?.. Где он? — металась рядом Анастасия и все никак не могла узреть кузена. — Ну, покажите же мне его!.. — И тоже увидела. — Андрей!.. Андрюша!.. Кузен!

Сонька взяла ее под мышки, приподняла.

Девочки плакали, звали, размахивали руками.

— Андрей!.. Князь Андрей!

— Кузен!.. Андрюша, дорогой!

Он вначале услышал, затем и увидел своих дорогих девочек, коротко взмахнул рукой.

— Андрей!.. Любимый! — надрывалась, плача, Михелина. — Я люблю вас!

Анастасия плакала не меньше, держалась за Соньку и старалась не потерять князя из виду.

— Кузен!.. Любимый кузен!.. Андрей!.. Возвращайтесь!

Вдруг воровка увидела совсем неподалеку от себя своих друзей — Артура, Улюкая и Безносого. Воры стояли неким полукругом, будто охраняли ее. Стояли молча, вид у них был сосредоточенный.

И тут случилось неожиданное. Из толпы вынырнул, будто кто-то его подтолкнул, Кабан, уставился на Соньку и прямиком пошел на нее.

За его спиной стоял следователь Гришин.

— Сонька… Сонька… Это ты, Сонька, — мычал Кабан.

Все дальнейшее происходило как в чудовищном сне.

Навстречу Кабану выдвинулся Улюкай, вдруг ударил его коротко и сильно ножом в живот, и тот, утробно ухнув, стал валиться на стоявших рядом людей.

Воры бросились врассыпную, ближний народ завизжал и стал давить друг друга, воздух прорезали пронзительные свистки полицейских.

Новобранцы или не поняли, или вообще не заметили случившегося, продолжали шагать под духовые марши и вопли дальней публики.

Воровка подхватила ничего не понимающих детей и сломя голову кинулась прочь от страшного места. Она не оглядывалась, не видела, как им пытался помочь полицмейстер, как невесть откуда взялась повозка, на козлах которой сидел вор Резаный и которая помчала его товарищей прочь от Дворцовой площади.

Поздней ночью возле ворот княжеского особняка Брянских на Фонтанке остановилась карета, из нее выскользнула тоненькая девичья фигурка, огляделась, протянула руку к кнопке звонка.

Звонок в ночной тишине прозвучал неожиданно и резко, отчего залаяли собаки в близнаходящихся дворах.

— Кто таков? — раздался недовольный голос Семена.

— Мне кого-нибудь из хозяев.

— Поздно уже, все спят. Приходите утром.

— Мне очень нужно.

— Утром, сказано, приходите.

Из дома вышел дворецкий, спустился по ступеням во двор, спросил привратника:

— Кто звонит?

— Неизвестно. Женщина, — ответил Семен.

— Открой, — велел Никанор.

Привратник исполнил его приказ, и перед глазами дворецкого возникла молодая красивая девушка.

Это была Табба.

— Слушаю вас, сударыня, — склонил старик голову.

— Мне кого-нибудь из господ.

— Госпожа здесь одна — княжна Анастасия. Но они уже почивают.

— У меня важное дело.

— Придите лучше днем, сударыня. Княжна, думаю, вас примут.

— Днем мне совсем не с руки, — замялась прима. — А с вами поговорить я смогу?

— Ежли окажусь полезным, сможете. — Никанор жестом пригласил ночную гостью во двор.

Табба оглянулась на извозчика, велела:

— Жди.

Они поднялись по ступенькам, вошли в одну из небольших комнат, и дворецкий зажег неяркий электрический свет. Указал ночной гостье на стул, сам сел напротив.

— Слушаю вас.

Девушка замялась, не зная, с чего начать.

— Мне стало известно, что в этом доме бывает некая госпожа, прибывшая из Франции. Не помню ее имени…

— Мадам Матильда, — ответил Никанор.

— Она прибыла в Петербург с дочкой.

— Именно так.

— Как я могу ее найти?

— Не могу знать. Они на экипаже сюда приезжают, на экипаже и отбывают. У вас к ней дело?

— Да, дело, — кивнула прима. — Мне важно передать просьбу ее товарищей.

— Товарищей? — удивился Никанор.

— Да, я полагаю, речь идет о ее французских друзьях.

— Вы желаете, чтобы это проделал я?

— Если вам не сложно.

— Саму госпожу я, возможно, скоро не увижу, а вот мадемуазель Анна здесь бывают каждый день. Они дружат с княжной. О чем просьба, мадемуазель?

— Ее просят о крайней осторожности. Она ведь иностранка, всякое может случиться.

— Понимаю. Передам совет при первой же оказии.

— Благодарю вас. — Прима привстала, чтобы уйти, однако задержалась, вопросительно взглянув на Никанора. — Можете сказать, когда госпожа с дочкой отбудут в Париж?

— Мне это неизвестно, — сухо ответил старик. — Думаю, они не станут здесь долго задерживаться.

Табба не уходила.

— Еще скажите, что приходила госпожа Бессмертная.

— Бессмертная? — поднял брови дворецкий. — Артистка оперетты?

— Вы меня знаете? — приятно удивилась прима.

— Вас не знаю, потому как в театрах не бываю. А имя от княжны слышал, — объяснил Никанор и покорно склонил голову. — Непременно сделаю, как вы просите.

— Благодарю вас. — Табба двинулась к выходу, и в это время из глубины дома послышались чьи-то частые шажки и голос Анастасии:

— Никанор, кто там?

— Здесь барыня, но она уже уходит.

— Какая барыня?

В комнату вошла княжна в ночной сорочке и изящных туфельках, уставилась на гостью.

— Вы кто? — И вдруг узнала ее. — Госпожа Бессмертная?! Это вы? — От неожиданности девочка даже придержалась за стул, переспросила: — Вы, в моем доме?

— Такая нужда, — развела руками Табба и предупредила: — Я сейчас уйду.

— Боже, этого не может быть. Это сон, — терла виски пальчиками Анастасия и решительно заявила: — Нет, я вас так не отпущу! Вы просто обязаны задержаться у меня хотя бы на несколько минут.

— Если мадемуазель это не отяготит, — улыбнулась прима.

— Отяготит ваше присутствие?! — воскликнула девочка. — Да я без ума от вашего визита. Сама не могу поверить! — И тут же распорядилась: — Никанор, чай!

— Никакого чаю, — попросила Табба. — Время за полночь.

— Никанор, ты слышал, что я велела? — властно повторила княжна.

— Чай будет подан, княжна, — с теплой улыбкой ответил тот.

Анастасия взяла Таббу за руку и повела в свою комнату.

Прима расположилась на диванчике, княжна по привычке уселась на постели с ногами.

— Что привело вас к нам в такое время?

— Меня попросили передать просьбу госпоже, которая у вас часто бывает.

— Для мадам Матильды? — удивилась девочка. — Или для Анны?

— Для мадам.

— О чем просьба?

— Ее друзья очень беспокоятся о ней и просят быть крайне осторожной в России.

— А почему вы решились на визит ночью?

— Ночью мне проще передвигаться по городу, — улыбнулась Табба и сменила тему: — У вас, я поняла, сложились хорошие отношения с мадемуазель… Анной?

— Она моя лучшая подруга, — заявила Анастасия. — Хотите, я познакомлю вас поближе? Будем дружить втроем.

— Не стоит. Они ведь скоро уедут.

— Кто вам сказал такую глупость?

— Ваш дворецкий.

Княжна подалась вперед, зашептала:

— Он старенький уже и не всегда понимает, что говорит. Да, они уедут. Но только тогда, когда я сочту это возможным. И возможно, я уеду тоже с ними.

— Навсегда?

— Нет, что вы?! — рассмеялась девочка. — Конечно на время. Ведь я теперь единственная наследница моего папеньки.

Вошел Никанор, разлил по чашкам чай и удалился.

Табба пить не стала, подняла на девочку глаза, готовясь спросить нечто непростое.

— Вы уверены, что хорошо знаете своих новых друзей?

— Уверена, — насторожилась девочка. — Они очень помогли мне.

— Они действительно француженки?

Анастасия подобрала ноги под себя.

— Да. А что вас смущает?

— Ничего не смущает. Однако совет я бы хотела вам дать.

— Любопытно. — В глазах девочки проскользнула неприязнь.

— Постарайтесь, чтобы ваши гости поскорее покинули вас и больше никогда сюда не возвращались.

Княжна спустила ноги на пол, встала.

— Анна и мой кузен собираются после войны пожениться!

— Тем более распрощайтесь с ними.

Прима тоже поднялась.

— Никогда… Слышите, больше никогда я не приду на ваши спектакли и прошу немедленно покинуть мой дом!

Табба хотела что-то ответить, но решительно повернулась и быстро зашагала к выходу.

Дворецкий, стоявший рядом в затемненной комнате и слышавший весь разговор, тяжело вздохнул и направился в сторону спальни княжны.

Дверь ее была приоткрыта, тем не менее Никанор предупредительно постучал.

— Барышня, мне необходимо вам кое-что сказать.

— Может, все-таки завтра? — раздраженно спросила та. — Взял манеру беседовать по ночам!

— Это крайне важно. Возможно, после этого вы меня уволите.

— Говори.

Дворецкий переступил через порог, замер возле самой двери.

— Говори же!

— Я виновен перед вами, барышня.

— Это я знаю. Что еще?

— Вы не знаете, в чем моя вина. — Губы Никанора вдруг часто задрожали, по щекам потекли слезы. — Я недостойно обманул вас, барышня. Обманул самым страшным образом.

— Можешь не рыдать, а объясниться человеческим языком?

— Могу… Сейчас объяснюсь. — Дворецкий достал из кармана большой платок, вытер слезы, щеки, нос. — Помните ту страшную ночь, когда воровки забрались в ваш дом и пытались похитить черный бриллиант?

Глаза княжны округлились.

— Ты нашел его?

— Совершенно верно, нашел оброненным на ступени. Подобрал…

— И где же он?

Дворецкий снова заплакал. Княжна подошла к нему, встряхнула за рукав.

— Он у тебя?

— Нет, отдал.

— Отдал?!. Кому?

— Господину полицмейстеру. Василию Николаевичу…

— Зачем?.. Почему ему?

— Вы опасались этого камня, а я не знал, куда его подевать. К тому же его высокопревосходительству бриллиант нужен был для дела. — Никанор опустился на колени и, продолжая плакать, стал целовать подол ночной сорочки девочки. — Простите меня великодушно, барышня… Или велите убить. Не могу я больше жить с таким грехом на душе!

Девочка силой заставила его подняться, вытерла ладонью мокрые щеки.

— Признался, облегчил душу, и слава богу. Только держи этот секрет при себе. Не смей никому говорить ни слова.

— А кому, барышня, кроме вас?.. У меня ведь родней никого нет на этом свете… Спаси вас Боже.

Следователь Егор Никитич Гришин дождался, когда полицмейстер примет его, поклоном ответил на приглашение секретаря войти и перешагнул порог огромного и богато обставленного кабинета.

Василий Николаевич сухо поздоровался с ним, так же сухо показал на кресло, сел за стол.

— Что это за поножовщину устроили вы на Дворцовой площади? — спросил он, неприязненно глядя на следователя.

— Поножовщину устроил не я, Василий Николаевич, а воры. Прошу все-таки проводить разницу между вашими подчиненными и преступными элементами, — довольно жестко ответил Егор Никитич.

— Вам удалось задержать этих самых воров?

— Нет, не удалось.

— Почему?

— Слишком слаженно было все организовано.

— Вами?

— Ворами. Они прирезали нашего наводчика и ловко скрылись на подогнанных извозчиках.

— Ну а вы-то куда смотрели?!. Ваши агенты?

— Мы, господин полицмейстер, смотрели в нужном направлении и действовали так же. Но была толпа, и мы не желали ненужных жертв.

Полицмейстер вышел из-за стола, остановился напротив следователя.

— Ваш наводчик… этот обезумевший тип… едва не лишил жизни мадам Матильду!.. Чем вы вообще занимаетесь?

— Мы работаем, Василий Николаевич, — как можно спокойнее ответил следователь и вынул из папки фотографию Соньки.

Полицмейстер взглянул на снимок, положил на стол, молча уставился на Егора Никитича.

— Вы знаете, кто это, господин полицмейстер? — улыбнулся тот.

— Объясните…

— Это две дамы в одном лице… Ваша симпатия, Василий Николаевич, и госпожа Сонька Золотая Ручка.

— Вы так считаете?

— Это почти доказано.

— Любопытно. Дальше?

— Особа на фотографии — воровка в натуральном виде. А мадам, с которой вы совершаете променад по магазинам, та же воровка, только в гриме… Получше любой артистки.

Полицмейстер снова взял снимок, довольно долго всматривался в него, затем положил на стол.

— Все?

— Полагаю, этого достаточно, чтобы взять аферистку под стражу.

Полицмейстер грузно встал из-за стола, прошагал из угла в угол, остановился перед следователем.

— Не смейте!.. Слышите, не смейте производить никаких действий! Это не вашего уровня и не вашего ума дело!.. Даму… эту даму я беру под свое личное расследование! Я не хуже вашего знаю, кто она и за что следует ее брать под стражу! И если вы своим сапогом влезете в это тонкое дело и сорвете его, то с вас слетят не только погоны, но и голова!.. Примите это к сведению, Егор Никитич!

— Принял, господин полицмейстер, — мрачно ответил следователь и покинул кабинет.

Агеев вернулся за стол, какое-то время снова изучал лицо на фотографии, снял телефонную трубку:

— Отель «Европа». — Выдержал паузу, попросил: — Номер мадам Дюпон. — Трубку на том конце провода сняли почти сразу. — Госпожа Матильда? — пророкотал полицмейстер. — Приятно, что вы в номере, а не на прогулке. Ваши планы, мадам, на вечер?.. Хочу пригласить вас в дом. Да, жена с детьми на даче. Я тоже рад этому… Отлично, завозим мадемуазель на Фонтанку к княжне, а сами отправляемся в интересное путешествие. Да, сюрпризы будут, мадам… Конечно интригую!.. Бриллиант?.. Тот, о котором я рассказывал?.. Непременно покажу. Я также сгораю, но надо потерпеть…

Полицмейстер повесил трубку, распрямил плечи, потер ладони в предвкушении чего-то необычного, волнующего, громко крякнул.

Сонька тоже повесила трубку в номере, озабоченно посмотрела на дочь.

— Вот оно и начинается, — произнесла задумчиво.

— Что, мамочка? — не поняла дочка, выглянув из ванной комнаты.

— Господин полицмейстер пригласил меня домой. Говорит, семью отправил на дачу.

— Думаешь, тебя там могут взять?

— Не исключено.

— Может, собирать вещи?

— Прихвати самое необходимое. И главное — не забудь паспорта.

— А княжну я еще увижу?

— Ты побудешь с ней, пока я разберусь с Василием Николаевичем. Надо довести с ним игру до конца.

Зазвонил телефон, Сонька сама сняла трубку.

— Княжна?.. Что случилось? Да, собираемся к вам.

— Мам, мне тоже не по себе.

— Все будет хорошо, Миха, — подмигнула ей воровка. — Разве нам впервой гонять шашки на доске?

Карета полицмейстера стояла во дворе княжеского особняка, сам Василий Николаевич сидел в экипаже, нетерпеливо ждал, когда Сонька выйдет из дома.

Поодаль прохаживался привратник Семен, поглядывая на полицейского чиновника с почтением и страхом.

Воровку тем временем остановил дворецкий, молча вручил ей письмо, оставленное ночью Таббой.

— Что это? — спросила она.

— Письмо.

— От кого?

— Ночью привезла госпожа Бессмертная.

Сонька пробежала глазами написанное, нахмурилась.

— Госпожа Бессмертная? — переспросила она, не сразу поняв, кто это. — Ах да, прима оперетты.

— Совершенно верно.

— Почему — она?

— Думаю, княжна объяснит более внятно.

Воровка направилась было в сторону покоев Анастасии, однако Никанор довольно настойчиво напомнил:

— Мадам, вас ждет господин полицмейстер.

Сонька еще раз прочитала полученную записку, с иронией бросила:

— Лучше позже, чем никогда, — и кивнула дворецкому: — Передайте дочери, я скоро вернусь.

— Передам непременно, — склонил тот голову и проследовал за гостьей во двор.

Никанор помог ей сесть в карету, привратник Семен открыл ворота, и экипаж выкатился на Фонтанку.

Семен долго и внимательно смотрел им вслед.

Карета полицмейстера, сопровождаемая охранной повозкой, ходко неслась по улицам. Василий Николаевич сосредоточенно молчал, глядя перед собой, Сонька посматривала по сторонам, запоминая дорогу.

Неожиданно ее внимание привлекло какое-то шумное сборище.

Человек пятьдесят мужиков и баб, с хоругвями, одетые во все черное, били окна магазина, гонялись за какими-то людьми, сбивали их с ног и, когда те падали, отчаянно дубасили их сапогами до крови, до воплей о помощи.

— Что это? — повернулась Сонька к полицмейстеру.

— Жидов бьют, — спокойно ответил тот.

— Как бьют?.. За что?

— Бьют сапогами, — рассмеялся Василий Николаевич. — А за что? Чтоб не дурили православных.

— Остановитесь, — потребовала воровка. — Прикажите полицейским вмешаться.

— Зачем? — пожал тот плечами.

— Посмотрите, как их бьют! Там женщины! Дети!

Действительно, избиение усиливалось. Черносотенцы, почувствовав безнаказанность, избивали иудеев с таким остервенением и удовольствием, что остановить это казалось невозможным. Бились стекла, кричали женщины, визжали от беспомощности избитые и испуганные дети.

До слуха доносились свистки полицейских.

— Вмешайтесь же!

Полицмейстер взял ее руку, поцеловал.

— Успокойтесь, сударыня. Слышите, свистят? Сейчас прибудет наряд и этих людей разгонят.

— Их надо судить!

— Судить? — Василий Николаевич с интересом посмотрел на воровку, повторил: — Судить… Судить надо многих. Например, таких, которые людей дурят.

— Дурят многие.

— Многие. Которых ловим, тех судим. А кого не поймали, того народ сам наказывает. Вот как этих, к примеру.

— Они, по-вашему, дурят?

— Еще как! — рассмеялся Агеев, запрокинув голову. — Где еврей прошел, там русскому шукать нечего!

— Вы их ненавидите?

— Взаимно. Мы — их, они — нас. Вы вот гляньте: в каком мире народ любит евреев? Ни в каком! А почему? Потому что они, как и, к примеру, цыгане, жизнь свою строят на обмане!.. Ежели жид не обманул, он тогда хуже русского! Потому народ и бунтует против них!

— У меня отпало желание ехать с вами, — сказала Сонька.

— А уж часом вы не жидовка? — посмотрел на нее полицмейстер.

— Жидовка!

— Не-ет, — погрозил он ей. — Были б Сонькой — поверил бы. А так чистая француженка!

Княжна плотно закрыла дверь, остановилась напротив Михелины.

— Знаешь, кто приезжал ко мне этой ночью?

Девушка напряглась.

— Неужели князь Андрей?

— Он на войне. Он никак не мог приехать! — ответила Анастасия. — Ты его вспоминаешь?

— Конечно. А кто все-таки приезжал?

— Госпожа Бессмертная.

— Табба?

— Она.

— Зачем?

— Привозила письмо для твоей мамы.

— А где оно?

— Думаю, ей уже передал дворецкий.

— О чем там, не знаешь?

— Не имею привычки читать чужие письма. — Анастасия заставила подружку сесть. — Что ты о ней думаешь?

— О ком?.. О Таббе? Ничего не думаю. Артистка…

Княжна тоже села.

— Я ее выгнала.

— Выгнала? За что?

— За то, что она ненавидит вас.

— Кого?

— И тебя, и твою маму. Почему она вас ненавидит?

— Не знаю, — пожала плечами Михелина. — А с чего ты взяла?

— Она сказала, чтобы я как можно быстрее распрощалась с вами.

— Может, она и права, — усмехнулась Михелина.

— Объясни.

— Думаю, мы здесь достаточно надоели.

Глаза девочки налились гневом.

— Тебя любит мой кузен, князь Андрей!.. И ты смеешь думать, что вы здесь надоели?!

— Любит — перелюбит.

— Что ты сказала?.. Ты его разлюбила?

— Я — нет. Но с ним может случиться разное.

От возмущения княжна даже задохнулась.

— Разное? Ранят, убьют?.. И ты тогда предашь его? — Она заплакала. — Ненавижу предателей! И тебя теперь ненавижу!.. Пожалуйста, оставь меня!

Михелина попробовала переждать ее истерику, тихо попросила:

— Сядь, я теперь что-то скажу.

— Уходи, не желаю ничего слышать!

— Пожалуйста, сядь. Я скажу важное.

Княжна вытерла слезы, гордо опустилась на стул.

— Говори.

— Я — воровка, — спокойно и твердо произнесла девушка.

— Что? — не поняла та.

— Воровка. И мать моя тоже воровка. Причем знаменитая.

Девочка удивленно вскинула брови, глаза ее были сухими.

— Я тебя не понимаю, Анна.

— Я не Анна. У меня совсем другое имя.

— Какое?

— Михелина. Или Миха, как зовет меня мама.

— Миха?.. А мама тоже не Матильда?

— Моя мама — Сонька Золотая Ручка.

— Золотая Ручка? — с ужасом, шепотом переспросила Анастасия. — Ее ведь ловит полиция.

— Да. Поэтому нам надо быстрее драпать из Петербурга.

— Драпать… Смешно — драпать.

— Это по-воровски.

Княжна вцепилась в руку воровки.

— Я вас не отпущу!.. Тебя не отпущу! У тебя Андрей!

— Я воровка, милая, — попыталась объяснить Михелина. — Воровка и князь. Представляешь пару?

— Он любит тебя!

— Я его тоже. Но меня могут поймать, и он больше никогда меня не увидит. На нашей совести смерть твоего отца!

— Но я ведь сама попросила помощи!

— Нет, не так. Мы с мамой должны были украсть камень. Ты же просто оказалась рядом.

Анастасия с недоверием и страхом смотрела на подружку.

— Я не верю.

— Но это так. Нас ловит полиция, и в любой момент мы можем оказаться в тюрьме. Тем более за мокрое…

— Мокрое — это что?

— Убийство. Получается, что папа твой погиб из-за нас.

— Из-за меня.

— Каждый решает по-своему.

— А за что вас ненавидит госпожа Бессмертная?

— За то, что она дочь Соньки, а мне сестра.

— Госпожа Бессмертная — твоя сестра?! — Княжна от неожиданности готова была провалиться сквозь землю. — Но разве можно ненавидеть родную сестру?

— Можно. Если одна — прима театра, которую заваливают цветами, а другая — воровка, которую ловит полиция. Табба боится, что мы сломаем ей жизнь.

— Нет, — решительно заявила княжна и вцепилась в руку воровки. — Все равно я не хочу, чтобы вы уезжали!.. Будете жить здесь, и никто об этом не узнает! Дом большой!

— И даже на прогулку не выйти? — засмеялась Михелина.

— Ночью. Когда никто не видит.

— А сторожа?.. А Никанор?

— Но у нас же есть потайной ход!

Это окончательно развеселило девушку.

— Каждую ночь — по крыше, а потом ползком под забором.

— Андрей не простит, если я тебя отпущу.

— Я вернусь. Все утрясется — и вернусь. Лишь бы у мамы все сегодня сложилось.

— А где она?

— В гостях, — коротко ответила воровка.

Дом полицмейстера Агеева находился недалеко от Сенной площади, был он большой, трехэтажный, и на воротах стояли полицейские при оружии.

Карета с Василием Николаевичем и Сонькой вкатилась во двор, выдрессированные полицейские тут же помогли начальнику и его гостье спуститься на землю, и Агеев повел Соньку в дом.

Сзади шел могучий полицейский, судя по всему выполнявший роль прислуги.

— Вот так живут скромные чиновники департамента полиции, — притворно жаловался Василий Николаевич, показывая роскошные комнаты жилища. — Работа тяжелая, некогда даже ноги на печи погреть.

— А печь-то в доме есть? — засмеялась Сонька.

— Камины. А печь — на даче. Но и туда ноги никак не доходят.

Прошли еще несколько комнат, пока не оказались в гостиной. Здесь был накрыт стол по всем правилам, и даже, несмотря на день, горели свечи.

— Ступай отсюда, — махнул полицейскому-прислуге Агеев. — И больше не высовывайся.

— Будет исполнено, — козырнул тот и удалился.

Полицмейстер отодвинул стул, давая даме возможность сесть, и тут же обнял ее за плечи.

— Господин полицмейстер, — убрала она его руки, — хотя бы приличия ради давайте сначала выпьем.

— Первое… — поднял палец Агеев. — Здесь нет «господина полицмейстера», а есть просто Василий. И второе. Замечание насчет выпить — совершенно верное и своевременное.

Он налил в фужеры вина, чокнулся с дамой, вытянулся во фрунт.

— За наши надежды и за их светлое исполнение!

Выпили, полицмейстер стал накладывать на тарелку Соньки еду, жуя ягоду винограда.

— Какие ваши планы, сударыня, в связи с возможным отбытием в Париж? — как бы между прочим спросил он.

— Вы меня, сударь, торопите? — улыбнулась воровка.

— Ни в коем разе!.. Просто желаю знать, как долго мне придется держать мою благоверную на даче.

— До конца ее дней!

Оба рассмеялись шутке. Василий Николаевич заметил:

— Интересное предложение, хотя и рискованное.

— В чем же риск?

— Ну, хотя бы в том, что вдруг вам здесь так понравится, что вы останетесь тут до конца моих дней!

— А мне здесь уже нравится!

Снова рассмеялись, полицмейстер налил по новой.

— Ну-с, за то, чтоб нам жилось столько, сколько не надоест!

Сонька пригубила, вино, поставила фужер на стол.

— Боитесь захмелеть? — поинтересовался хозяин.

— Боюсь, — посмотрела она на него. — Пьяная дама — не самое приятное зрелище.

— Что верно, то верно. Хотя я бы полюбил вас и пьяной.

— Это с вечера, — улыбнулась воровка. — А наутро как?

Полицмейстер шутливо погрозил ей.

— Однако язычок у вас! Определенно французский! — Предельно внимательно посмотрел на Соньку. — Кроме любви, у нас будет еще и разговор. Не возражаете?

— Что раньше?

— Раньше разговор. — Василий Николаевич уселся поудобнее. — Но разговор доверительный.

— Такое впечатление, что вы пригласили меня на допрос, Василий, — натянуто улыбнулась Сонька.

— Знаете, как проводят допрос?

— Слышала.

Полицмейстер достал из кармана сложенную фотографию Соньки, развернул ее, старательно расправил.

— Помните, я показывал вам эту фотографию?

— Помню. Ваша знаменитая воровка.

— Да, Сонька Золотая Ручка. Очень похожа на вас.

— Вы считаете, что это я? — с иронией спросила воровка.

— Я пока этого не сказал.

— Пока?

— Пока. — Полицмейстер сделал довольной большой глоток вина. — Давайте начистоту?.. Вы ведь — Сонька?

Она рассмеялась.

— Хотите поймать воровку и получить орден?

— Хочу. Но также хочу помочь вам.

— Мне? В чем же?

— Вы сейчас даете мне признательные показания…

— В том, что я Сонька Золотая Ручка?

— Именно. Я при вас помещаю эти показания под сургуч и даю вам возможность срочно скрыться…

— Гарантии?

— Гарантии — мое честное слово.

Сонька взяла фужер, чокнулась с полицмейстером.

— Заманчиво. А вы убеждены, что я именно та самая Золотая Ручка?

— Абсолютно. Во-первых, фотографии. А во-вторых, вы сами почти уже сознались.

От такой выходки полицейского воровка даже рассмеялась.

— Вы наглец, Василий! Но со мной этот фокус не пройдет. Я подданная Франции, и если вы решите задержать меня, это кончится большим дипломатическим скандалом! Я дама весьма известная в своей стране!

— У меня в руках ваши фотографии.

— Фото моего двойника. И если вы пустите их в ход, то получите очень большой конфуз!

Василий Николаевич выглядел несколько растерянным.

— То есть вы не желаете принять мои условия?

— Желаю. Но с единственной целью — помочь вам.

— Мне?!

— Вам. Вы должны выйти с честью из сложившейся ситуации.

— Очень даже любопытно, — не без издевки заметил хозяин. — И что же вы намерены предложить?

Сонька с застывшей улыбкой смотрела на него.

— Вы даете мне деньги. Много денег! А может, не деньги, а, скажем, дорогие украшения! И я беру на себя имя вашей воровки.

— Я упекаю вас за решетку или нет?

— Нет. Вы даете мне возможность уехать. Но у вас на руках мое признание, поэтому вам почет и слава. А ловят меня пусть другие!

— Так это почти то, что я предлагал.

— Почти, да не совсем. Первое — я не Сонька Золотая Ручка. Второе — я должна получить хорошую сумму за риск.

Полицмейстер заерзал на стуле, не понимая, дурачат его или нет.

— У вас нет для меня достаточно денег? — насмешливо спросила воровка.

— У меня есть все — и деньги, и украшения. Но я вам не верю.

— А я не верю вам.

— Мне?.. Слову чести генерала русской полиции?

— Я не верю, что у вас достаточно средств, чтобы оплатить мою услугу.

Слова Соньки задели полицмейстера за живое, он поднялся, решительно предупредил:

— Покажу всего одну лишь вещицу, чтобы вы убедились, что я человек небедный!

— Я и без того вижу.

— Не видите!.. Вы задели мою честь!

Василий Николаевич широким, решительным шагом покинул комнату, до слуха Соньки доносились его тяжелые удаляющиеся шаги.

Сонька огляделась, быстро достала из сумочки флакончик с сонными каплями, накапала их в фужер хозяина, дополнительно подлив туда вина.

Полицмейстер вскоре вернулся, неся большой сафьяновый футляр. Положил его на стол, демонстративно открыл.

В глаза воровки ударили яркой россыпью бриллианты дорогого колье.

— Вы все поняли? — спросил, довольный, генерал.

Она восторженно подняла на него глаза, благодарно произнесла:

— Вы — настоящий… Давайте выпьем за честь русского генерала!

— С большим удовольствием!

Он чокнулся с гостьей, поднялся, довольно громко выкрикнул «гип-гип-ура!» и выпил вино до дна. Взял руку женщины, тяжело приник к ней губами.

— Я готов принять ваше условие, — сказал он. — Но с одной поправкой.

— Вы сразу сдадите меня полиции? — засмеялась Сонька.

— Обижаете, мадам… Мы сначала будем любить друг друга, а потом все остальное… Вы согласны?

— Конечно, милый.

Воровка нежно погладила полицмейстера по щеке, и вдруг он как-то сразу осоловел и стал валиться на стул.

Сонька с трудом оттащила его к дивану, кое-как уложила, огляделась.

Вокруг никого не было.

Она быстро сунула колье в сумочку, заспешила в сторону тех комнат, куда уходил хозяин. Легко сориентировалась в супружеской спальне, выдвинула несколько ящичков в комоде, выгребла оттуда разной стоимости украшения. Затем прошлась по другим шкафам, выудила из кармана одного из генеральских мундиров плотный сверток денег и заспешила обратно.

Полицмейстер спал крепко, с похрапыванием.

Воровка, оглядевшись, осторожно отцепила с его груди несколько орденов, отколола даже галстучную брошь и заспешила к выходу.

Слуга-полицейский, вставший перед нею навытяжку, с удивлением спросил:

— Уже уходите?

— Безусловно! — ответила она с изумительным французским акцентом. — Твой хозяин пьяный. Спит… Он грубый и невоспитанный. Обо всем обязательно узнает его супруга! — И приказала: — Немедленно вели выпустить меня отсюда!

— Как прикажете, мадам, — растерянно ответил полицейский. — Может, подать экипаж?

— Обойдусь как-нибудь без услуг твоего хозяина! — бросила Сонька и едва ли не бегом покинула двор.

Карета на скорости подкатила к воротам особняка Брянских, Сонька выскочила из нее, несколько раз нажала кнопку звонка и, когда Семен открыл калитку, без всякого спроса, как своя, быстрым шагом направилась в дом.

Никанор, несколько удивленный встревоженным видом воровки, предупредительно сообщил:

— Ваша дочь беседует с княжной.

— Позови ее.

— Можете пройти сами.

— Зови. Я тороплюсь.

Дворецкий послушно направился в глубь комнат. Сонька нетерпеливо огляделась, на всякий случай еще раз проверила содержимое сумочки. Все было на месте — деньги, украшения.

Послышались торопливые шаги, это была Михелина.

— Что?

— Бежим, Миха, — негромко бросила мать, оглядевшись. — В отель не заезжаем. Паспорта при тебе?

— Да, — кивнула дочка.

— Прощайся с девочкой, карета ждет.

— Она не хочет нас отпускать.

— Не разводи сопли! — со злостью бросила воровка. — С минуты на минуту нас могут повязать!

— Поняла. Сейчас вернусь!

Дочка убежала, из соседней комнаты вышел дворецкий.

— Без ведома княжны я вас не выпущу.

— С ума сошел?

— Княжна обязана знать, что происходит в ее доме.

— Уйди с дороги!

— Я позову людей.

Сонька огляделась.

— Где княжна?

— Сейчас позову. Но вы должны ждать ее здесь. Со двора все равно не выпустят.

— Зови быстро!

Никанор направился было в глубь дома, но послышались быстрые шаги навстречу, и в гостиную вошла княжна.

— Никанор, покинь нас! — распорядилась она.

— Слушаюсь.

Дворецкий ушел. Анастасия вплотную подошла к воровке, тихо спросила:

— Вы желаете уехать?

— У нас нет иного выхода.

— Вы не можете рисковать. Вас арестуют. К тому же я все знаю — о вас и о Михе.

— Да, это так, — подтвердила Михелина. — Княжна имела разговор с Таббой.

Сонька вскинула брови.

— Она все вам рассказала?

— Достаточно, чтобы вам никуда не торопиться, — ответила княжна и поинтересовалась: — А где господин полицмейстер?

Воровка перебросилась с дочкой взглядами, с усмешкой сказала:

— Василий Николаевич отдыхает. У него был трудный день.

К отелю «Европа» на большой скорости подкатило несколько повозок с жандармами, они всем гамузом, не слишком церемонясь с входящими и выходящими, бросились к входу.

Затем, грохоча тяжелыми сапогами, достигли второго этажа, пробежали по длинному коридору, и старший из них со всего размаха ударил ногой в дверь одного из номеров.

Дверь с треском распахнулась, жандармы ворвались в номер, рассыпались по всем комнатам — здесь было пусто, ни души…

Утром следующего дня все столичные газеты вышли с крупными, кричащими заголовками:

СОНЬКА КРУПНО ЗАШАРМАЧИЛА ПОЛИЦМЕЙСТЕРА!

ГОСПОДИН АГЕЕВ ПРИГРЕЛ ВОРОВКУ В СВОЕМ ДОМЕ.

ЛЮБИМАЯ ДАМА ПОЛИЦМЕЙСТЕРА СТОЛИЦЫ.

УДАСТСЯ ЛИ СОНЬКЕ ОПЯТЬ СДЕЛАТЬ НОГИ?

ГДЕ ИСКАТЬ СОНЬКУ ЗОЛОТУЮ РУЧКУ?

СОНЬКА ОПЯТЬ РАЗВЕСЕЛИЛА САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

С КЕМ ПОЛИЦМЕЙСТЕР ПОСЕЩАЛ ОПЕРЕТТУ?

Продавцы газет надрывались, стараясь всучить покупателям печатное слово, каждый на свой лад излагая самые интересные места из скандальных публикаций.

Возле дома князя Брянского остановилась карета, из нее быстро вышел следователь Егор Никитич Гришин и направился к воротам.

На звонок выглянул Семен, по привычке хмуро поинтересовался:

— Чего желаете, барин?

Тот вынул из кармана номерную бляху, сунул ему под нос.

— Сыскная полиция.

Привратник послушно и испуганно впустил следователя, повел его к входу в дом.

Дворецкий увидел незваного гостя, торопливо зашагал в глубь дома, увидел Михелину, жестами показал, чтобы она немедленно скрылась, и после этого пошел встречать Гришина.

— Кого желаете видеть, господин следователь?

— А, — ухмыльнулся тот. — Помнишь, бестия… Хозяйку желаю видеть!

— Они занимаются музыкой.

— Позови.

— Не положено. У них еще тридцать минут обучения.

Егор Никитич нервно огляделся, повернулся к дворецкому.

— Пока барышня музицирует, побеседуем с тобой. Когда последний раз ты видел в этом доме мадам Дюпон с дочкой?

— Без позволения мадемуазель Анастасии я ни на один ваш вопрос отвечать не стану, — спокойно и с достоинством произнес Никанор.

— Тебе известно, кто перед тобой?

— Известно. Вы однажды беседовали не только со мной, но и с покойным князем Александром Васильевичем. Но отвечать все равно не буду.

— Послушай, дурья голова! Следователь не обязан спрашивать чьего-нибудь позволения!.. Он просто допрашивает! Так прописано в законе! — сдерживая раздражение, разъяснил Егор Никитич и повторил: — Когда последний раз здесь были мадам Дюпон и ее дочь?

— Я уже объяснил, — повторил дворецкий. — Отвечать на какие-либо вопросы без моей госпожи не имею права — так прописано в нашем законе.

Сонька и Михелина стояли наверху, отсюда им хорошо был виден дворецкий, беседующий со следователем, и даже было слышно, о чем они беседовали. Сзади к ним на цыпочках подошла княжна и, замерев, тоже стала наблюдать за происходящим.

— Значит, Матильду и Мари Дюпон ты в доме не видел?

— Имен не могу знать, — спокойно и с достоинством ответил дворецкий. — Разные господа и дамы к княжне приезжали, но кто такие, не моего ума дело.

— Веди в подвалы! — неожиданно приказал Гришин.

— Чего желаете там? — удивился Никанор.

— Веди, узнаешь!

Дворецкий послушно направился в сторону широкой лестницы, ведущей вниз, по пути включил свет. Следователь не отставал.

Сонька с дочкой быстро и бесшумно двинулись по лестнице наверх, Анастасия осталась стоять на прежнем месте.

В помещении, куда пришли Никанор и Гришин, было прохладно и довольно сыро.

Двинулись по длинному, довольно широкому коридору, от которого направо и налево уходили более узкие, слабо освещенные.

Никанор повернулся к сыскарю.

— Куда дальше, господин следователь?

Тот в упор посмотрел на него.

— Они где-то здесь?

— Кто? — искренне не понял дворецкий.

— Дамы!.. Из Франции! Аферистки! Мать и дочь!

— Прикажете открывать все двери?

— Что ты из себя дурочку корчишь?.. Они ведь где-то здесь! Мне уже донесли!

— Какую из дверей велите открыть? — спокойно спросил дворецкий.

Егор Никитич вдруг придвинулся к нему вплотную.

— Я ведь и придушить могу!.. Говори!.. Где ты их прячешь?.. Говори же!

Никанор спокойно и неожиданно легко для его возраста отвел руки следователя от себя, поправил воротничок, так же спокойно произнес:

— Извольте следовать наверх. Княжна должны уже освободиться, — и двинулся в обратном направлении.

Сверху действительно им навстречу легко спускалась Анастасия. Она с недоумением смотрела на дворецкого и незваного гостя.

— Что вы там делали, господа?

— Господин следователь пожелали осмотреть подвальные помещения, — объяснил Никанор.

— Зачем? — наивно удивилась княжна.

— Мне, барышня, неведомо.

Гришин подошел к княжне, почтительно склонил голову.

— Следователь сыскного отделения Гришин.

— Я вас помню.

— Благодарствую. Простите, княжна, но мне необходим конфиденциальный разговор с вами.

Анастасия жестом показала ему следовать за нею, они вошли в большой зал, сели друг против друга в кресла.

— Слушаю вас, господин следователь, — улыбнулась девочка.

— Вы, мадемуазель, наверное, слышали о скандале, который разразился вчера в Петербурге?

— К сожалению, я редко бываю в публичных местах и могу не знать последних новостей, — по-прежнему улыбаясь, ответила княжна.

— Дело касается двух сторон. Вашего родственника полицмейстера Василия Николаевича…

— Что с ним могло произойти? — прервала следователя мадемуазель.

— Он стал жертвой знаменитой воровки Соньки Золотой Ручки, — печально усмехнулся Гришин.

— Она обворовала его? — засмеялась девочка.

— И обворовала, и опозорила. Над Василием Николаевичем потешается весь город.

— Это ужасно, — нахмурилась княжна. — Воровку задержали?

— Пока не удалось. Но рассчитываю это сделать с вашей помощью.

— Вы шутите?.. С моей?!

— Именно так, — кивнул следователь и довольно поспешно объяснил: — Вы, конечно, помните двух французских особ, якобы ваших родственниц и якобы прибывших из Франции?

— Помню. А почему «якобы»? — нахмурилась девочка.

— По той причине, что они и не француженки, а уж тем более никакие не ваши родственницы!

— А кто же они?

Егор Никитич выдержал паузу, готовя сюрприз, с улыбкой сообщил:

— Они как раз те самые знаменитые воровки — Сонька Золотая Ручка и ее дочь.

Княжна искусно расширила глазки.

— Вы шутите.

— Никак нет. Нам не до шуток, мадемуазель. Дело нашей чести — задержать преступниц.

— Вы хотите, чтобы это сделала я?

— Повторяю, с вашей помощью.

— Можете разъяснить?

Следователь вздохнул, поелозил в кресле, не зная, как подступить к делу.

— Они ведь у вас гостили, мадемуазель?.. И не однажды.

— Да, это так.

— Так вот… По нашим сведениям, преступницы могут прятаться в вашем доме.

Девочка возмущенно отшатнулась, посмотрела на Егора Никитича как на сумасшедшего.

— Простите, по каким сведениям?

— Нам известно, что после того, как Сонька обворовала полицмейстера, она имела неосторожность прикатить к вам.

— Мне это неизвестно.

— Зато известно нашим агентам. Ее видели выходящей из кареты именно возле вашего особняка!

Княжна овладела собой, села прямо, лицо ее вдруг стало жестким.

— То есть вы предполагаете, что я прячу злоумышленниц в своем доме?

— Не вы, разумеется… Возможно, кто-то из вашей обслуги. Дворецкий, к примеру. Но Сонька и ее дочь, прибыв в ваш дом, больше его не покидали.

Девочка встала с кресла, властно и совсем по-взрослому подняла худенькую руку и указала на дверь.

— Господин следователь, аудиенция закончена. Если воровки не покидали мой дом, то вы обязаны его покинуть!

От растерянности тот даже не смог сразу подняться.

— Я, мадемуазель, ни в коем разе не желал оскорбить вас.

— Вы это сделали!.. Я не прячу в доме преступниц! Помните это и помните также, что мой дом отныне для вас закрыт!

— Но я могу получить санкцию прокурора на обыск! — промолвил сквозь зубы Егор Никитич.

— Через моего адвоката, — кивнула девочка и позвала дворецкого: — Никанор, проводи господина!

— С превеликим удовольствием, — ответил тот и повел Гришина к выходу.

Анастасия дождалась, когда незваный гость скроется из поля зрения, быстро заспешила обратно.

Сонька и Михелина ждали ее в большой комнате, где стоял рояль, и при появлении девочки вопросительно повернулись к ней.

— Приезжал следователь, — просто сообщила та. — Я его прогнала.

— По наши души? — усмехнулась Сонька.

— А по чьи же еще? Даже спустился в подвал, желая вас найти.

— Никанор ничего не брякнул? — нахмурилась Михелина. — Он недолюбливает нас.

— Никанор любит меня, — разъяснила девочка. — А это больше, чем все остальное. — Подошла к Соньке, попросила: — Сыграйте свою любимую. Пожалуйста…

— Продолжим занятие музыкой? — усмехнулась та.

— Почему нет? Мне нравится с вами заниматься.

Воровка повернулась к роялю, положила пальцы на клавиши, легонько прошлась по ним, и комната наполнилась темой Соньки, в которой было все — судьба, любовь, счастье, грусть…

Василий Николаевич Агеев, в парадном мундире, хмурый и сосредоточенный, подкатил в карете к департаменту полиции, окинул взглядом толпу просителей, дождался, когда ворота для его экипажа откроются, и в это время к нему бросились ювелир Абрам Циммерман с сыном Мойшей, также ждавшие приема.

В руках Циммермана-старшего было несколько газет со скандальными заголовками.

— Господин полицмейстер!.. Остановитесь, выслушайте, бога ради! — закричал он, цепляясь за дверцу. — Я насчет этой дамы из Франции!

— Не время! — попытался оттолкнуть его Василий Николаевич.

— Как не время, если она оказалась той самой Сонькой, которая уже грабила меня в Одессе?.. Мойша, скажи господину полицмейстеру, чего ты молчишь?

— Господин полицмейстер, — открыл было рот сын, но тут с двух сторон подскочили полицейские и потащили бедных евреев прочь от кареты.

— Господин полицмейстер! — продолжал кричать Абрам Циммерман. — Она опять у меня украла!.. Вы помните? Вы были с ней, и она украла!.. Что мне делать, господин полицмейстер!.. Это около трехсот рублей!. Я разорен! — Увидел перед собой сына, взвился от возмущения: — Чего ты стоишь, Мойша?.. Чего молчишь?.. Почему со всякими идиотами должен разговаривать я?

— Потому что вы никогда слова не даете мне сказать, папа!

— Не даю потому, что ты идиот!.. И твоя покойная мама — идиотка! Все идиоты!

Кристина, в ярко-красной шали на плечах, вышла из кареты, внимательно осмотрелась, махнула извозчику, чтобы тот скрылся в переулке, остановилась у чугунной решетки Екатерининского канала.

Увидела, как саженях в полустах подальше остановилась также еще одна повозка, их нее выпрыгнул поляк, повернулся в ее сторону, едва заметно поприветствовал ее движением руки, в которой была трость.

Третьего экипажа, с поэтом, пока еще видно не было.

Впереди причудливо играли на солнце купола Спаса на Крови.

Обер-полицмейстер столицы Карл Иванович Штолль, типичный немец, высокий и тощий, в золоченых очах, смотрел на Василия Николаевича с легким пренебрежением и брезгливостью. Тот стоял бледный и вспотевший, ждал не только разноса, но и крайней меры — изгнания из полиции.

— Излагайте, Василий Николаевич, если вам есть что изложить, — с чудовищным акцентом предложил немец.

— Излагать нечего, — пожал плечами Агеев. — Вы и без того все знаете.

— Думаю, не все. Как стало возможным, что вы попались на крючок аферистки?

— Нечистый попутал.

— Не совсем понимаю, — сдвинул брови Карл Иванович.

— Поддался плохому воздействию, Карл Иванович, — почему-то громко разъяснил полицмейстер. — На красивую женщину запал!

— Вам мало жены? — поднял брови Штолль.

— Так точно. Жена не устраивает по всем параметрам!

— А служба вас устраивает? — Лицо немца стало жестким.

— Вне всяких сомнений! — вытянулся по стойке «смирно» Агеев.

Немец взял чашку остывшего кофе, брезгливо сделал глоток, отставил в сторону.

— Будем поступать следующим образом, господин полицмейстер, — сказал он. — Вы лишаетесь на время всех наград и привилегий, до тех пор пока не изловите аферистку.

— Наград я и без того лишился, — печально развел руками Василий Николаевич. — Воровка изъяла их, пока я спал.

— Тем более, — с удовлетворением кивнул немец. — Сейчас ваша обязанность — непременно задержать воровку.

— Это не только обязанность, Карл Иванович, — ответил растроганный полицмейстер, — но прежде всего вопрос жизни и смерти… Приложу все усилия, дабы очистить мундир генерала и оправдать ваше доверие.

Обер-полицмейстер удовлетворенно кивнул.

— Я доволен ходом ваших мыслей. — Посмотрел на карманные часы, озабоченно кивнул. — Через час у меня аудиенция с великим князем, где вы сможете не только покаяться, но и изложить ваши планы по поводу поимки злоумышленницы.

— Готов следовать с вами, куда прикажете. — Агеев подтянул живот. — Хоть к черту на рога!

— Простите, не понял, — удивился немец.

— С нетерпением жду встречи с великим князем! — снова прокричал Василий Николаевич и уточнил: — Я еду в своей карете?

— Нет, — сосредоточенно складывая бумаги в папку, ответил Карл Иванович. — Едем в моей. По пути нужно обсудить еще некоторые вопросы.

Пан Тобольский, а следом за ним и Кристина, увидели, как поодаль от них остановилась карета с поэтом Рокотовым, он неторопливо и с достоинством покинул ее, подошел к парапету набережной, бросил взгляд на воду, повернул голову к единомышленникам. Удовлетворенно усмехнулся, отдав должное их дисциплинированности, и стал ждать.

Когда карета с обер-полицмейстером и Василием Николаевичем, сопровождаемая охранной повозкой с полицейскими, выехала из ворот департамента полиции, к ним тут же ринулась толпа просителей, в числе которых Агеев отметил и ювелиров Циммерманов.

Постовые полицейские немедленно стали отгонять надоедливых мещан, оградили начальство от ненужных хлопот, и карета понеслась вдоль зеленой и тенистой Фонтанки.

Экипаж обер-полицмейстера и сопровождающие его повозки первой увидела Кристина. Когда кавалькада поравнялась с нею, она не спеша накинула на голову красный платок и направилась в сторону поджидавшей ее кареты.

Пан Тобольский увидел знак, поданный девушкой, увидел несущиеся карету и повозки вдоль Екатерининского канала, аффектированно перебросил трость с правой руки в левую, как было условлено, заметил, что Марк принял его сигнал, однако торопиться не стал, решив ждать результата.

Экипаж обер-полицмейстера несся дальше.

Карл Иванович сосредоточенно смотрел на проносящиеся мимо дома, Василий Николаевич же крепко сжимал кисти рук, думая о собственной глупости и прихотях судьбы.

Рокотов увидел, что к нему несется белая представительская карета, сунул руку за полу сюртука, нащупал там довольно тяжелую бомбу, стал ждать.

Лицо его стало еще более бледным и заостренным, из-под волос потекла узкая струйка пота, мозг совершенно перестал что-либо воспринимать, о его внутреннем состоянии красноречиво свидетельствовали механический поворот головы и расширенные неподвижные глаза.

Когда экипаж обер-полицмейстера поравнялся с бомбистом, тот решительно шагнул вперед, выхватил из-под полы тугой сверток и, размахнувшись, бросил его прямо в приоткрытое окно кареты.

Раздался взрыв невероятной силы, лошади рванули вперед, потащив за собой развороченную карету, со всех сторон послышались испуганные крики; на булыжник первым рухнул извозчик, а следом за ним окровавленные обер-полицмейстер и полицмейстер Василий Николаевич Агеев.

Шагах в пяти от взрыва лежало неподвижное, изуродованное тело бомбиста — Марка Рокотова.

Пан Тобольский, увидев случившееся, отчаянно бросился в переулок к своей повозке, но непостижимым образом его перехватили агенты, набросились, скрутили, потащили по грязному и дурно пахнущему булыжнику.

Он вырывался, сдавленно кричал, выворачивал голову, стараясь понять, жив ли поэт и успела ли бежать Кристина.

Глава седьмая

Кочубчик

Анастасия оставила повозку возле ворот своего дома, нетерпеливо стала жать на кнопку звонка и, когда привратник открыл калитку, бегом ринулась в дом, сжимая в руке несколько газет.

Никанор проводил ее недоуменным взглядом, а она, ничего ему не объяснив, понеслась в глубину комнат.

Сонька и Михелина как раз чаевничали, княжна влетела к ним, бросила на стол газеты.

— Читайте!

Сонька отставила чашку, взяла одну из них. В глаза бросился крупный заголовок на первой странице:

БОМБИСТЫ ОБЕЗГЛАВИЛИ ПИТЕРСКУЮ ПОЛИЦИЮ.

Воровка взяла еще пару газет, в них то же самое:

ТЕРРОРИСТ РОКОТОВ ПОГИБ НА МЕСТЕ.

ОБЕР-ПОЛИЦМЕЙСТЕР И ПОЛИЦМЕЙСТЕР СКОНЧАЛИСЬ, НЕ ПРИХОДЯ В СОЗНАНИЕ.

КТО СТОИТ ЗА КРОВАВЫМ ТЕРРОРОМ?

ЗАДЕРЖАН ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ ПОКУШЕНИЯ.

Анастасия раскрыла одну из газет, села на диван, стала читать:

— «…Как только карета с полицейским начальством выехала на набережную Екатерининского канала и почти домчалась до Спаса на Крови, некий человек буквально бросился под колеса экипажа и метнул бомбу в открытое окно кареты. Взрыв был такой силы, что обер-полицмейстер и его заместитель, полицмейстер Агеев, были буквально выброшены на булыжник, и никакая медицинская помощь им не понадобилась. Они были изуродованы и мертвы…» — Девочка взяла следующую газету, нашла там другой текст. — И вот еще: «Бомбистом, по первой версии, оказался поэт Марк Рокотов, известный модными декадентскими стихами и экстравагантной внешностью. Агентами задержан пособник террористов, некий господин Тобольский, поляк по национальности, недавно вернувшийся из сахалинской ссылки также за попытку убийства».

Княжна отложила газеты, озабоченно посмотрела на воровок.

— Такие вот страшные новости.

Михелина молчала, вращая пустую чашку в блюдце.

— Я знала этого пана, — сказала неожиданно Сонька.

— Пособника?

— Мы вместе были на каторге.

— Вы были на каторге? — ужаснулась Анастасия.

— В моей жизни, милая девочка, многое было. Так что держись от нас подальше, — усмехнулась воровка и обратилась к дочке: — Надо срочно делать ноги, Миха.

— Делать ноги? — не поняла княжна.

— Ну, бежать, — объяснила Михелина и с иронией спросила мать: — Куда бежать? Только высунемся, тут же схватят.

Анастасия подошла к Михелине, обняла ее.

— Я не отпущу ее. Она — моя сестра.

— А моя дочь, — засмеялась Сонька.

— Все равно не отпущу!.. — Княжна с мольбой посмотрела на Соньку.

— Начнут искать и сюда доберутся, — объяснила Михелина.

— Не доберутся. Я никого не впущу в дом.

— Ну и сколько лет нам придется здесь куковать? — Воровка снисходительно усмехнулась. — С ума съедем в этих стенах.

— Хорошо, — нашла выход Анастасия. — Я поеду с вами. Денег у меня хватит, будем ездить по всему свету. А потом о вас забудут, и мы вернемся.

Это вызвало невеселый смех у обеих воровок. Княжна обиженно посмотрела на них.

— Чего вы?

— Ты — чудо, — поцеловала ее Михелина и перевела взгляд на мать. — Может, переждем немного? А то вдруг нарвемся.

Та пожала плечами, печально улыбнулась.

— Все равно когда-нибудь нарвемся.

В пустой комнате, на голых стенах которой, кроме окна, больше ничего не было. Тобольского допрашивал Егор Никитич Гришин. Смотрел на задержанного с откровенной неприязнью, если не с ненавистью. Поляк же, напротив, был предельно спокоен и собран.

Возле стенки с прямой спиной и шеей сидел на табуретке судебный пристав Фадеев.

— Имена и адреса сообщников, — вел допрос следователь.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — с недоумением произнес пан.

— Вы подозреваетесь в том, что способствовали покушению на высокопоставленных лиц департамента полиции.

— У вас нет доказательств, господин следователь.

— Будут.

— Когда будут, я отвечу на любой ваш вопрос.

— Вы отбывали каторжный срок на Сахалине.

— Да, я был сослан туда за покушение на убийство.

— Значит, история повторяется?

— Не понимаю, о чем вы.

— Убийство, здесь пособничество в убийстве. Не слишком ли все близко?

Пан Тобольский снисходительно усмехнулся, пожал плечами.

— Никакой близости. В давней истории, за которую я отбыл полагающийся срок, было желание наказать подлеца. К сожалению, не получилось. Здесь же… здесь к теракту я не имею никакого отношения.

— Егор Никитич, — не выдержав, подал голос судебный пристав, — дело тухлое. Господин играет в несознанку, а ты вертишься вокруг да около. Может, кликнуть «ваньков»?

— Успеем, — отмахнулся тот и снова повернулся к допрашиваемому. — Вы понимаете, что вам светит, господин Тобольский?

— Ничего не светит, — просто ответил тот. — Ваши агенты задержали совершенно невинного человека, и теперь шьете ему дело. Вам надо отчитаться перед начальством?

— Нам надо добиться вашего признания.

— В чем?

— В пособничестве содеянному террористическому акту.

Поляк перебросил ногу на ногу.

— Не по адресу.

— Почему во время взрыва вы оказались на Екатерининском канале?

— Я каждый день совершаю подобные прогулки.

— Но после взрыва вы бросились бежать.

— Да, это так. Я испугался.

— Вас ждала карета.

— Во время прогулки меня всегда поджидает экипаж.

— О чем вам говорит имя Марк Рокотов?

— Марк Рокотов? — Пан задумался. — Кажется, это известный и модный поэт.

— Вас не однажды видели вместе.

— Не исключено. Я относился к поклонникам поэта.

— Вам известно, что он входил в благотворительный союз «Совесть России»?

— Нет, неизвестно. Хотя не исключаю, что он мог входить в какой-нибудь союз. Сейчас это модно.

— Но вы ведь финансировали эту «Совесть России». Или позабыли этот прискорбный факт?

Поляк рассмеялся.

— Если факт прискорбный, зачем же мне помнить, господин следователь?

— Егор Никитич, — снова не выдержал Федор Петрович, — у мужиков кулаки чешутся.

Тот не обратил на него внимания, продолжал смотреть на задержанного затуманенными гневом глазами.

— Рокотов при взрыве погиб. Теперь всю ответственность за случившееся вам придется взять на себя.

— Мне необходимо обратиться к адвокату, — поняв сложность ситуации, твердо заявил пан Тобольский.

— Будет адвокат, — кивнул следователь. — И не один, а сразу два. — И кивнул судебному приставу: — Зови, Федор Петрович!

Из потайной двери в одной из стен комнаты вышли два крепких господина с закатанными рукавами. Вначале посмотрели на чиновников и, получив их одобрение, уставились на жертву. Затем взяли Тобольского с двух сторон под руки, приподняли и повели в потайную комнату.

Здесь все было готово для пыток — тиски, керосиновые лампы, острые прутья, клещи, чугунные бляхи с клеймами, тяжеленные цепи, растяжная дыба — виска.

С поляка сорвали верхнюю одежду, оставив лишь сорочку и кальсоны, подвели к дыбе, завели руки за спину, связали их довольно толстой, истертой от употребления бечевкой, после чего палачи взялись за оба ее конца и стали подтягивать человека повыше к потолку.

Захрустели суставы, Тобольский застонал.

Егор Никитич и судебный пристав стояли в дверях и наблюдали за происходящим.

Мужики подтягивали пана все выше, боль в плечах и руках становилась невыносимой, и тот сквозь стон выдавил:

— Не по закону, господа…

— Зато вы и ваши братья поступаете по закону, — огрызнулся следователь и махнул палачам, чтоб те продолжали.

Тело Тобольского поползло вверх, почти до самого потолка, и несчастный закричал от страшной боли…

Табба сидела в сценическом платье в грим-уборной после репетиции, и состояние ее было таково, что было совершенно непонятно, как прима провела эти несколько часов на сцене.

Катенька прикладывала к ее лбу мокрый платочек, аккуратно массировала виски, но актриса, на мгновение успокаиваясь, вновь принималась плакать горько и безутешно.

— У вас вечером представление, барыня, — приговаривала прислуга. — Вам надобно взять себя в руки.

— Не могу, — с заложенным носиком промолвила прима. — Я не в состоянии ничего с собой поделать, Катенька. Это все так страшно и непостижимо… Боже, за что ты меня наказываешь? — И вновь принималась плакать.

В дверь постучали, Катенька открыла. На пороге стоял вышколенный молодой статист.

— Вас желают видеть господин директор, — сказал он Таббе.

— Когда? — спросила она, вытирая глаза.

— Сказали, немедленно.

— Хорошо, — кивнула она. — Сейчас буду.

В кабинете директора, в дальнем кресле, находился следователь Гришин, сам же директор встретил приму, стоя посередине комнаты.

— Позвольте? — спросила Табба, переступив порог.

— Пройдите, — кивнул Гаврила Емельянович и указал на кресло.

Артистка успела достаточно привести себя в порядок и выглядела вполне пристойно, хотя состояние ее выдавали красные припухшие глаза.

— Чем вызвано ваше дурное самочувствие? — спросил директор.

— Видимо, мигрень, — со слабой улыбкой ответила Табба. — Простите меня…

— Может, велеть принести таблетку?

— Спасибо, кажется, проходит.

— Вы способны выйти сегодня на сцену?

— Я — актриса, Гаврила Емельянович.

— Я бы рекомендовал мадемуазель принять таблетку, — подал голос следователь, — потому как разговор нам предстоит трудный.

— Трудный? — подняла брови артистка. — По какой причине?

— По той самой, которая вызвала ваши слезы.

Табба попыталась улыбнуться, села поувереннее.

— Знаете, я устала от недомолвок и двусмысленностей. Не могли бы вы выразиться пояснее?

— Отчего же нет? Конечно могу. — Егор Никитич покинул кресло, прошелся по кабинету. — Вам известно, что вчера от разрыва бомбы погиб известный поэт господин Рокотов?

Глаза примы немедленно наполнились слезами, и она не смогла скрыть их.

— Да, известно.

— У вас слезы? — удивившись, остановился напротив нее следователь.

— Да, слезы.

— Причина?

Она пожала плечами.

— Наверное, я слабая женщина, и любая смерть способна меня тронуть.

— А гибель двух полицейских чинов вас не трогает?

— Отчего же?.. Это трогает так же.

— Госпожа Бессмертная, — неожиданно обратился к ней официально директор, — мы бы не советовали играть здесь в прятки. Причина ваших слез, вашего состояния нам хорошо понятна. Господин Рокотов, ваши чувства, ваш роман — все известно. Поэтому будем говорить откровенно, не тратя лишнего времени и больше думая о вашем будущем.

— Что я должна сделать? — вытерев глаза и сунув за рукав платочек, тихо спросила Табба.

— Кого вы знали из близких господина поэта? — Егор Никитич продолжал стоять напротив артистки.

— Пожалуй, никого… Разве что господина… — Она попыталась вспомнить имя. — Не помню… Он поляк…

— Пан Тобольский, как он себя величает?

— Наверное.

— Что было между ними?

— Мне неизвестно. Я познакомилась с паном Тобольским благодаря моей матери.

— Соньки Золотой Ручки?

— Да, — тихо ответила прима и опустила голову.

— Что связывало вашу мать с данным господином?

— Он был влюблен в нее и пытался разыскать.

— Здесь, в Петербурге?

— Да, в Петербурге. — Она слабо улыбнулась. — Он даже пришел однажды в театр и предложил стать моим меценатом, лишь бы я помогла найти Соньку. Видимо, весьма состоятельный человек.

— Весьма, — кивнул следователь. — Вы отказались ему помочь?

— Отказалась.

— Причина?

— Я не знала, где она находилась в то время… И второе — я решила навсегда забыть и мать, и сестру.

Гришин удовлетворенно кивнул.

— Вы сказали: «я не знала, где она находилась в то время»… Сейчас вам известно ее местонахождение?

— Нет.

— Мы условились говорить серьезно, — заметил директор театра.

— Я действительно не знаю, где Сонька сейчас. Газеты пишут разное, мне же ничего не известно.

— Тем не менее давайте поищем варианты. — Следователь подсел к приме поближе. — Где вы видели ее последний раз?

— В театре… В больнице. Оба раза она была вместе с господином полицмейстером.

— Это нам известно. Еще?

— Еще? — Табба задумалась. — Еще… это было давно… сестра и мать явились сюда, в театр, желая со мной примириться, но я указала им на дверь.

— Еще.

— Однажды, после спектакля, мне передали странную записку для Соньки и попросили ей передать.

— Что было в записке?

— Ее предупреждали, чтобы она была поосторожнее… Меньше появлялась в людных местах.

— Кто предупреждал?

— Мне неизвестно. Записка была вложена в корзину с цветами.

— Вы ее передали?

— Да.

— Кому?

— Отвезла на Фонтанку, в дом князя Брянского.

— Почему именно туда?

— Я видела сестру с княжной… с дочкой покойного князя… и решила, что девочка сможет найти Соньку.

— Княжна передала записку?

— Это мне тоже неизвестно. Я лишь предупредила девочку, чтобы она была осторожнее с моей матерью.

— Больше вы в доме Брянского не были?

— Нет.

Следователь прикинул что-то, пощелкал сухими тонкими пальцами, с приятной улыбкой посмотрел на приму.

— Вам придется снова побывать в этом доме.

— Зачем? — искреннее удивилась Табба.

— Затем, чтобы встретиться там с матерью.

— Но разве она там?

— Мы этого не исключаем. Поэтому готовьтесь к тому, чтобы выполнить нашу просьбу.

— Вы все поняли? — ласково спросил директор и даже приобнял девушку. — Готовьтесь к спектаклю и ни о чем не думайте. Все будет хорошо.

Воры — Улюкай и Артур — сидели в закрытой повозке на Фонтанке, в противоположной от дома Брянского стороне, караулили входящих и выходящих, въезжающих и отбывающих.

Недалеко от дома князя Брянского стояла еще одна закрытая повозка, в ней находились филеры.

Вот открылись ворота особняка, из них выкатилась карета с поднятым верхом и помчалась вдоль Фонтанки.

За ней следом двинулась повозка с филерами.

— Пошел! — крикнул Артур извозчику.

В карете можно было разглядеть миловидную девочку с находящимся с ней рядом дворецким; воры не отставали, ехали следом за филерской повозкой, внимательно следя за всеми остановками и поворотами княжеской кареты.

Вот она остановилась на Литейном, рядом с магазином «Дамские прикрасы»; Никанор помог княжне Анастасии сойти, и они скрылись за дверью магазина.

Воры видели, что филеры остались сидеть в своей повозке, ждали выхода девочки и дворецкого.

Наконец те вышли, сели в карету и помчались дальше.

Шпики немедленно тронулись за ними следом.

Воры подъехали к магазину, Улюкай остался в повозке, Артур направился в магазин.

Здесь было настоящее женское царство — верхняя одежда, обувь на любой вкус и каприз, нижнее белье, разных цветов и качества шапочки и платки, парики…

Артур подошел к женщине-продавцу, вежливо поинтересовался:

— Несколько минут назад к вам заходила совсем юная девушка…

— Да, — кивнула дама, — она купила у нас дюжину париков.

— Париков? — крайне удивился вор и тут же нашелся: — При выходе она уронила бумажник. Думаю, она за ним вернется.

Продавщица открыла бумажник, в нем лежал всего лишь один рубль.

— Не думаю, что она вернется. Девочка слишком состоятельная, чтобы беспокоиться из-за такой суммы.

— Тем не менее оставьте бумажник у себя.

— Благодарю.

Артур вышел из магазина, забрался в повозку, сказал с улыбкой Улюкаю:

— Сонька в доме князя.

— С чего ты взял? — удивился тот.

— Девочка купила дюжину париков. Зачем?

Вор рассмеялся.

— Наша подруга в порядке.

Сонька стояла перед зеркалом и под придирчивыми взглядами девочек примеряла парики. Один на ней смотрелся хуже, другой лучше, а третий вообще вызвал у всех смех.

— Может, совсем седой? — Воровка повертела в руках серый парик.

— Не хочу, чтобы ты была совсем старой, — заявила Михелина.

— А мне, Миха, нравится черный. — Княжна теперь тоже называла подругу так. — Чтоб совсем черный-черный.

— Черный тоже старит, — возразила Сонька.

— Мама, надень, — попросила дочка. — Ну правда, надень. Пожалуйста…

Воровка хмыкнула, послушно натянула парик, и девочки прямо-таки покатились от смеха.

— Настоящая баба-яга! — хлопала в ладоши Михелина.

— А вот этот? — Сонька надела светлый парик и от неожиданности даже застыла. На нее смотрела молодая красивая женщина.

Девочки тоже замолчали.

— Мне нравится, мама, — сказала дочка.

— Мне тоже. — Княжна подошла к воровке, обняла ее. — Вы у нас самая красивая мама.

В соседнем помещении раздался предупредительный кашель, и в комнату вошел дворецкий. Он никак не смутился примеркой париков, протянул Анастасии конверт.

— Письмо, барышня…

Та взглянула на конверт и ахнула:

— От кузена!

К ней тут же бросилась Михелина, в четыре руки они разорвали конверт, и княжна стала читать:

— «…Милые мои, любимые и ненаглядные Анастасия и Анна!» — Девочка бросила взгляд на подругу. — Анна — это ты.

— Помню.

— «…Сказать, что я скучаю, это значит ничего не сказать. Здесь вокруг взрывы, кровь, смерть. Бессмысленности и бездарности этой бойни никто не понимает. Но надо воевать. Воевать, несмотря ни на что, — ведь это наш долг, мы защищаем Отечество. — Голос Анастасии дрогнул, глаза наполнились слезами. — Мне так не хватает вас, любимые мои. Я отсчитываю каждый день, каждый час, когда вернусь наконец к вам, в дивный наш Петербург, вместе мы пройдемся по славному Невскому, будем радоваться жизни, наслаждаться друг другом, любить друг друга… Настенька, передай, пожалуйста, моей дорогой Анне, что люблю ее бесконечно, отчаянно жду нашей встречи, клятвенно обещаю по возвращении с войны предложить ей свою руку и свое истосковавшееся сердце…»

Княжна не смогла читать дальше, счастливые девочки обнялись, о чем-то зашептали друг другу и рассмеялись.

Сонька смотрела на них с умилением и грустью.

Ворота особняка Брянского открылись, из них выкатилась крытая повозка и понеслась вдоль Фонтанки. Кучер филеров хлестнул лошадей, их повозка помчалась вслед за княжеской.

Спустя какое-то время из ворот выехала вторая карета, повернула в другую сторону и вскоре скрылась из глаз за изгибом Фонтанки.

Невский, как всегда, был довольно плотно заполнен праздной публикой. Народ большей частью гулял, некоторые спешили по делам или же останавливали повозки либо кареты и также уезжали по надобностям.

В этой толпе двигалась не спеша и с достоинством немолодая светловолосая дама в изысканной одежде, в очках тонкой оправы и с дорогой сумочкой на руке. Изредка она останавливалась у магазинных витрин, любовалась выставленным товаром и шла дальше.

Сонька все-таки решила зайти в один из модных магазинов.

Народу было здесь довольно много, дама пробралась к прилавку, присмотрелась к выставленным изящным куклам в трогательных одеждах, попросила подать несколько штук, выбрала две наиболее подходящие, расплатилась.

Уже готовясь покинуть магазин, она вдруг заметила приоткрытую сумочку важной дамы с выглядывающим из нее крокодиловым портмоне, подошла вплотную к ней, и портмоне в одно мгновение было в ее руке.

Сонька быстро сунула его в коробку с покупками и вышла на улицу.

Отойдя шагов на сто от магазина, она услышала крик — похоже, дама обнаружила пропажу портмоне.

Воровка решила уже свернуть с Невского на Литейный, увидела жалкого и оборванного нищего с протянутой рукой, достала из сумочки рубль, протянула несчастному и от неожиданности замерла.

Она увидела перед собой Володю Кочубчика.

Смотрела на него, держала на весу деньги и не могла поверить своим глазам.

Да, это был Кочубчик, непостижимым образом выживший, больной, жалкий, сидящий на коленях с протянутой рукой.

Он не узнал Соньку, ждал, когда барыня все-таки опустит деньги, жалко напомнил:

— Благодарствую, мадам…

— Володя, — тихо произнесла Сонька.

Он то ли не понял, то ли не расслышал, смотрел на Соньку с некоторым удивлением и ожиданием.

— Володя, — повторила воровка. — Это ты?

Кочубчик продолжал смотреть на даму, никак не в состоянии понять, кто же это.

— Володя, это я… Соня.

Он вдруг вздрогнул, поднял руки, как бы защищаясь от нее.

— Уйди, — попросил.

— Это я, Соня. — Воровка присела перед ним на корточки, смотрела как на чудо, как на нежданное счастье. — Володечка, любимый… — Сняла очки. — Узнал?

До Кочубчика дошло, он вцепился в ее пальто грязными, заскорузлыми руками, полупомешанно прошептал:

— Соня?

— Я, Володя, я…

— Ты, Соня?

— Родной, единственный, любимый… — Воровка стала доставать из сумочки деньги, вынула из коробки украденное портмоне и все это совала, отдавала Кочубчику, бормоча: — Нашла. Боже, нашла… Молила, просила, жизни не знала и теперь нашла. Живого…

— Соня, Сонечка, любимая. — Кочубчик плакал, не отпуская ее. — Забери меня, мама. Не оставляй… Погибну здесь, мамка.

Воровка быстро огляделась, негромко сказала ему:

— Будь завтра здесь. Понял?.. Сиди, жди. Я заберу тебя. Ты понял?

— Понял, Сонечка, понял… Ты только не забудь, Соня. Совсем никакой, видишь?!. Забери меня.

Сонька поднялась, поправила пальто, пошла к дороге останавливать повозку. Пару раз оглянулась — Кочубчик смотрел на нее жалобно, с надеждой.

Когда Михелина вошла в комнату, где находилась мать, то от удивления и неожиданности остановилась. Сонька сидела на диване отрешенная, чужая, не своя. Светлый парик был сдвинут, глаза казались безумными.

— Ты чего такая, мама?

Воровка взглянула на нее, странно усмехнулась.

— Ничего. Все хорошо.

— Что-то случилось?

Сонька помолчала, зачем-то огляделась, сказала шепотом:

— Я нашла его.

— Кого?

— Человека, которого искала все годы.

Дочка ничего не понимала.

— Какого человека, мама?

— Любимого.

Михелина отстранилась.

— Разве у тебя был такой?

— Был. И я его нашла.

— Кто это?

Сонька взглянула на нее, хищно оскалилась.

— Володя. Кочубчик.

— Кочубчик? — Михелина даже поднялась. — Который предал тебя?

Мать вдруг резко прикрыла ей рот ладонью.

— Не надо. Не надо так говорить. Не смей.

— Но ты сама же мне рассказывала.

— Это было. Было и прошло. Теперь он опять будет со мной.

Лицо девочки стало жестким.

— Где ты его нашла, Соня?

Воровка подняла на нее глаза, настороженно спросила:

— Тебе зачем?

— Я хочу его увидеть.

— Нет. Не надо. Нельзя… Я заберу его и спрячу.

— Ты с ума сошла, мама!

— Да, сошла. Но это счастливое сумасшествие. Я о нем думала все эти годы!

— А я считала, что ты думала о своих дочках!

Михелина пошла прочь, воровка перехватила ее.

— Не обижайся. Не обижайся и пойми!.. Конечно, я о вас думала. И о тебе, и о Таббе. И сейчас думаю. Но это другое… Вы — дети. А там — любовь. Я ее потеряла — и потеряла жизнь. Теперь снова нашла!

— Но он снова предаст тебя!

— Не предаст. — Сонька странно, мечтательно усмехнулась. — Такие не предают. Он многое понял. Потому что несчастен!.. Я его простила. И я сделаю его счастливым.

Дочка с ироничной злостью смотрела на мать.

— Ну и куда ты его спрячешь, если сама прячешься?

— Не знаю, не придумала еще. Но что-нибудь придумаю.

— Ты мне его покажешь, Соня, — тоном приказа произнесла дочка.

Воровка на секунду задумалась, после чего кивнула.

— Покажу. Мне понадобится твоя помощь.

Неподалеку послышались шаги Анастасии, Сонька быстро предупредила:

— Только ей не говори. Ни слова!.. Это мое. Поняла?

— Поняла, мама.

Княжна вошла в комнату, увидела сдвинутый парик на голове Соньки, рассмеялась.

— Что это с вами… мама?

— Мама слегка ошалела от прогулки, — тоже засмеялась Михелина.

Воровка взяла нарядную коробку с игрушками, достала оттуда две куклы.

— Вам. Выбирайте по вкусу.

Девочки радостно взвизгнули, стали меняться подарками, определяя, какая кукла лучше.

Кристина, бледная и застывшая, стояла перед следователем, смотрела на него неподвижным, мертвым взглядом.

— Вы знаете эту даму? — спросил Егор Никитич еле державшегося на ногах пана.

— Нет.

— Никогда не видели и дел общих не имели?

— Нет.

Следователь посмотрел на девушку.

— Вы знаете этого господина?

— Да.

— Кто он?

— Господин Тобольский.

— Что вас связывало?

— Мы готовили покушение.

— Кто должен был бросать бомбу?

— Марк Рокотов.

— А сей господин? — вел допрос дальше Егор Никитич.

— Господин Тобольский финансировал нашу организацию, — бесстрастно и сухо ответила Кристина.

— Почему он во время взрыва оказался на Екатерининском канале?

— Мы с ним координировали действия Марка.

Егор Никитич посмотрел на Тобольского.

— Что вы можете сказать в связи с услышанным?

Тот усмехнулся, едва тронул плечом.

— Вы, господин следователь, хорошо поработали с агентурой. Никак не мог предположить, что эта очаровательная девушка — ваш агент.

— Она не агент, — жестко заявил Гришин. — Она патриот России и вовремя поняла свое заблуждение! В отличие от вас, иноверца и пришлого человека. — Помолчал, глядя в бумаги, спросил: — То есть вы признаете, что все сказанное дамой соответствует правде?

— Нет, не признаю. И признательные бумаги подписывать не стану.

— Но вас все равно будут судить.

— На суде я буду все отрицать.

— Вас осудят и снова отправят на каторгу. Возможно, пожизненную.

— Благодарю, или, как у нас в Польше говорят, бардзо дзенькую, — склонил голову пан Тобольский. — Возможно, это будет достойным подведением итогов моей несчастной жизни.

Похоже, кто-то в департаменте полиции сознательно «слил» информацию, и все газеты Санкт-Петербурга в этот день вышли с сенсационными заголовками:

ПРИМА ОПЕРЕТТЫ — ДОЧКА СОНЬКИ ЗОЛОТОЙ РУЧКИ.

ГОСПОЖА БЕССМЕРТНАЯ БЫЛА СООБЩНИЦЕЙ ТЕРРОРИСТА РОКОТОВА.

БУДЕТ ЛИ ПУБЛИКА ТЕПЕРЬ АПЛОДИРОВАТЬ ГОСПОЖЕ БЕССМЕРТНОЙ?

Новый полицмейстер, сухощавый и желчный генерал Круглов, был до такой степени разгневан фактом газетных публикаций, что дошел до крика в адрес подчиненных. Он держал в руках целую пачку свежих газет, размахивал ими перед собой.

— Кто вбросил материал газетчикам?.. Кого следует привлечь к ответственности за разглашение следственной тайны?.. Как теперь мы будем ловить злоумышленников и осталась ли хотя бы крошка доверия граждан к нашей полиции?

В его кабинете находились пятеро чиновников следственных и судебных органов, среди которых были также те, кто уже занимался расследованием дела Соньки, — следователь Гришин и судебный пристав Фадеев.

— Департамент следует подвергнуть тотальной чистке, — произнес старший судебный пристав Конюшев.

— Что значит «тотальной»? — резко повернулся к нему полицмейстер.

— Посписочно. Время всеобщего разброда, которое мы сейчас наблюдаем, непременно способствует проникновению в наши ряды всяких прохвостов и провокаторов.

Круглов подошел к нему, уставился белыми немигающими глазами.

— Вот вы сейчас являете собой самый верный признак тех самых прохвостов и провокаторов!.. Вы это понимаете?

— Никак нет, господин генерал.

— А я объясню! — заорал полицмейстер. — Своим намерением провести тотальную чистку вы посеете в органах такую панику и недоверие, что немедленно разбегутся самые верные и самые проверенные кадры!.. От растерянности разбегутся!.. От оскорбления! От стыда за честь мундира! Вы хотя бы понимаете, что творится в стране? — Он вдруг рванул погоны с плеч старшего судебного пристава, а следом за ними все остальные знаки отличия. — Вы разжалованы!.. За преступную глупость и провокационные намерения!.. Вон отсюда!.. Вон!

Совершенно потерянный, Конюшев попятился к двери и буквально вывалился из нее.

Полицмейстер сделал несколько шагов по кабинету, успокаиваясь, поднял взгляд на замерших присутствующих.

— Газетчиков и прочую сволочь заткнуть!.. Агентов мобилизовать! Самим работать круглосуточно!.. Соньку и прочую падаль задержать в три дня и судить самым беспощадным образом по законам военного времени!

— У вас на столе дело террориста Тобольского, — робко напомнил Егор Никитич.

Круглов подошел к столу, перелистал лежавшую там папку с бумагами, жестко приказал:

— Судить!.. И на Сахалин!.. На пожизненную каторгу!.. За убийство следует наказывать убийством!

Когда занавес пошел вверх, в зале театра вдруг раздались свист, крики возмущения.

— Позор!

— Вон со сцены!

— Убийцу под суд!

— Дочке воровки здесь не место!

Табба вначале не поняла, выйдя на сцену с привычной улыбкой и поставленным движением, поймала начало партии, и тут в нее полетели яйца, помидоры, прочая дрянь. Прима прикрылась рукой, но прямо в лицо ударило что-то вязкое и липкое, она вскрикнула.

Артистка метнулась из стороны в сторону, увидела орущий зал, озлобленные лица и сломя голову бросилась со сцены.

Лицо актрисы было красное, в следах от слез, грима и брошенной из зала какой-то гадости. Ее все еще колотило, она не знала, куда девать руки, и все время убирала их за спину.

Гаврила Емельянович задумчиво расхаживал по кабинету, смотрел на носки собственных лакированных штиблет, о чем-то тяжело думал. Неожиданно предложил:

— Выпить желаете?

— Вина?

— Чего-нибудь покрепче.

Директор налил в два бокала коньяку, чокнулся с примой, медленно, с пониманием вкуса выпил.

— Главное сейчас — никакой паники, — сказал он, улыбнувшись. — Паника — лучший друг худшего, — и сам хохотнул собственному афоризму.

Без стука открылась дверь, и в кабинет вошел мрачный Егор Никитич.

— Дурит народ под окнами, — буркнул он, подал руку директору, бросил в кресло портфель. — Жаждет вашей крови, мадемуазель, — взглянул он на актрису.

— Публика — дура! Хуже уличной девки, — заявил Гаврила Емельянович. — То возносит до небес, то топчет в коровью лепешку.

Следователь увидел бутылку с коньяком, налил себе тоже, выпил. Уселся напротив девушки, положил руки на острые колени.

— Надо пересидеть, переждать. Если у нас сложится все по-задуманному, через месяц поклонники обо всем забудут, и вы опять окажетесь на недосягаемой высоте.

— Что значит «если у нас сложится все по-задуманному»? — не поняла прима.

— Вот об этом сейчас будет разговор. — Егор Никитич еще налил себе и директору, чокнулись, выпили, не предложив этого артистке. — Надеюсь, вы наконец готовы к серьезному сотрудничеству?

— В чем?

— В раскрытии преступления.

— Но я действительно ничего не знаю такого, что могло бы вам помочь.

— Вы — не знаете, мы — подскажем, — улыбнулся следователь и свойски подмигнул директору. — Вы ведь были однажды в доме князя Брянского?

— Была.

— Вам предстоит отправиться туда.

— Зачем?

— Изложу… Сейчас все изложу, — не желая раздражаться, произнес Гришин. — Мы уверены, что Сонька с дочкой прячется именно в этом доме.

— Я должна разузнать об этом?

— Детка, — положил ей руку на плечо директор, — не надо торопиться. Егор Никитич сейчас все объяснит.

Следователь благодарно ему кивнул, сцепил пальцы под подбородком.

— В ближайшие дни мы отправим вас туда под предлогом передачи еще одной записки от подельников. Если воровки в доме, записку у вас примут. Либо дворецкий, либо сама девочка-княжна.

— А если выйдет сама Сонька?

— Это наиболее подходящий вариант. Вы передаете ей листочек с каракулями, обмениваетесь необходимыми фразами с матерью, затем выходите за ворота и сообщаете нам о результате.

— Вы ее арестуете? — испугалась Табба.

Следователь, а за ним и директор рассмеялись.

— Нет, мы вручим ей букет цветов, — пошутил Егор Никитич. — Вам все, дорогая, понятно?

Артистка подумала, тронула плечами.

— В общем, все, — повернулась к директору. — А когда я снова смогу выйти на сцену?

— Сможете, милая, непременно сможете. Не можем же мы терять такой бриллиант, как вы! — погладил тот ее по спине. — Но давайте все-таки по порядку. Вначале одно, затем другое.

— Золотые слова, — поддержал его Гришин и внимательно посмотрел на девушку. — Значит, вы готовы помочь нам?

— Если вы поможете мне.

— В этом нет никаких сомнений! И гарант этому — господин директор!

— Если ваш голосок — трель, то мое слово — кремень, — засмеялся Гаврила Емельянович и налил сразу в три бокала. — За редкое взаимопонимание!

Чокнулись, выпили.

В этот вечер ужин у Кочубчика и его компании был самый отменный. В подвале, освещенном двумя керосинками, на кирпичном выступе была расстелена клеенка, на ней лежали крупно нарезанная ветчина, сыр, колбаса и даже фрукты — бананы, ананас. Венчала застолье литровая бутылка «Смирновской».

Компания Володи — его «акошевка», то есть сожительница, дебелая Зоська, и безносый от болезни, опустившийся вор Сучок. Сам Кочубчик, изуродованный жизнью и болячками, передвигался с трудом, волоча правую ногу, часто и с надрывом кашлял.

— Так что за барыня в ноги тебе ноне кланялась? — ревниво спросила Зоська, разливая водку в мутные стаканы. — Прям чуть не расцеловала образину!

— Не было б барыни, не было б жратвы! — огрызнулся Сучок. — Жамкай и не разводи баланду!

— А может, я ревную!

— Засунь свою ревность знаешь куда?.. Ага, в то самое место!

— Знала б, кто это была, взревновала б еще боле, — оскалился Кочубчик, трудно жуя ветчину плохими, гнилыми зубами, и засмеялся. — Может, даже прибила б сразу!

— А я и сейчас могу прибить! — набычилась Зоська.

— Мало выпила.

— Добавлю. И сразу по кумполу бутылкой!

— Это смотря кто кого! — тихо ощетинился Володя. — Забыла, как давеча кровищу со стен смывали?

— Помню, Володя. Сдача за мной, — кивнула Зоська и вдруг вызверилась: — Говори, тварь, что за валоха была?

Сучок поднялся, завел ополовиненную бутылку над головой женщины.

— Пришибу. Еще чего вякнешь, голова надвое!.. — Опустился на место, в короткий взмах головы опрокинул полстакана, посмотрел на Кочубчика слезящимися глазами. — А барыня, видать, очень даже знатная.

— Знатнее не бывает, — ухмыльнулся тот. — Вот заберет к себе, увидите, какой барин из меня получится.

— Заберет, — хмыкнула Зоська. — Кому ты сдался, такой кугут?..

— Кугут?.. — взъерепенился Кочубчик. — Кугут, сказала?!. Это теперь я кугут!.. А знаешь, кем я был до недавнего?!

— Знаю, — кивнула женщина. — Лярвой был! Соньку, воровку, сдал синежопым, вот и ныкаешь с того времени по подвалам. Как тебя, хмыря, не дорезали?!

— Потому как Бог бережет!.. Видать, не такая уж и лярва!

— Лярва… Ой какая лярва, — мотнул хмельной головой Сучок и удивился: — И чего это вдруг тебя воры перестали шукать? Ведь таких, как ты, не оставляют коптить небо.

— А кому он такой нужен? — отмахнулась Зоська, снова наливая водки. — Ноги не ходят, голова не варит, руки не держат. — С трудом сунула стакан в скрюченные Володины пальцы, засмеялась: — Видал? — Не чокаясь, выпила, поинтересовалась: — А чего еще дала, окромя тугриков?

— Ничего не дала, — огрызнулся Володя. — Что на столе, то и дала.

— Врешь, мизер, ой как врешь! — мотнул головой вор. — Только сегодня пытать не стану. — И поинтересовался: — Так что это за шваняйка была?

— В следующий раз явится, сам спросишь, — огрызнулся тот и впился зубами в недоеденную ветчину.

Было далеко за полночь, когда Сонька вошла в спальню Анастасии, опустилась на стул, включила слабый ночник.

Княжна проснулась, от неожиданного визита даже вздрогнула. Поднялась с подушки, удивленно смотрела на воровку.

— Что-нибудь случилось?

— Не пугайся… доченька, — улыбнулась Сонька. — Можно — «доченька»?.. Ты ведь сама назвала меня мамой.

— Можно, — не совсем уверенно ответила девочка, спросила: — Миха спит?

— Спит.

— Вы хотите со мной о чем-то поговорить?

— Да, — кивнула воровка и виновато улыбнулась. — Я не хотела при дочке, с тобой будет проще.

Анастасия ждала, смотрела на женщину настороженно и внимательно.

— Я буду с тобой как со взрослой, — предупредила Сонька. — Ты, конечно, знаешь, что такое любовь?

— Знаю. Хотя сама еще не любила.

— Когда-нибудь полюбишь. Миха, к примеру, любит твоего кузена.

— Да. Я счастлива этому.

— Я, наверно, кажусь тебе совсем старой, — печально улыбнулась воровка.

— Не такой уж и старой. Нормальной… — перебила ее девочка. — Вон о вас все газеты пишут.

— Спасибо, детка, — усмехнулась та, снова помолчала. Подняла глаза на княжну. — Теперь послушай меня внимательно. Я любила одного человека. Он предал меня, а я все равно любила. Любила и люблю… А вчера случайно встретила его и поняла, что не могу жить без него. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответила княжна, не сводя с женщины глаз.

— Я не могу его оставить. Я должна быть с ним.

— А кто вам мешает?.. Будьте!

— Кто мешает? — усмехнулась воровка. — Моя непутевая жизнь мешает. Я ведь прячусь у тебя и могу выйти отсюда только в парике и очках.

— Вы хотите с ним уехать?

Сонька пожала плечами.

— Возможно. Но меня ловят. И потом, я с Михой.

— Она останется у меня.

— Нет, — покачала головой женщина. — Это невозможно. Однажды я отказалась от нее, второй раз этого не будет.

— Я вас не понимаю. — Княжна действительно не понимала взрослую женщину.

— Я сама себя не понимаю, — тихо произнесла воровка и неожиданно, как бы спонтанно предложила: — А что, если он пока поживет с нами?!

— Здесь?.. В доме?

— Да. — Сонька впилась в княжну глазами.

— А он кто?

— Никто!.. Нищий!.. Бродяга!.. Варнак по-нашему!

Глаза Анастасии заблестели от испуга.

— Мы хотите привести его в мой дом?

— Не хочу. Спрашиваю!.. Но он ничего не тронет!.. Я буду следить!.. Ему, детка, сейчас нужна помощь как никогда. Иначе он погибнет!

Княжна растерянно молчала.

— А что скажет Миха?

— Пусть это будет твое решение!.. Ты спросила, я тебе случайно рассказала. И ты приняла решение.

Лицо Соньки просило, умоляло, уговаривало.

— А кем он здесь будет? — спросила девочка.

— Кем угодно. Дворником. Рабочим. Привратником… Кем угодно, детка, лишь бы рядом со мной!

— Я подумаю… Подумаю и скажу, — сухо ответила княжна.

— Спасибо. — Сонька хотела поцеловать ей руку, но та решительно отвела ее, усмехнулась.

— Вы хоть немножко, но все-таки моя… мама.

Они не видели, что за дверью стояла Михелина и все слышала.

Когда Сонька вошла к себе в спальню, то увидела сидящую на краешке постели дочку. Мать подошла к ней, присела рядом, обняла.

— Я все слышала, — сказала Михелина.

— Может, это и хорошо, — кивнула воровка.

— Ты действительно хочешь, чтобы он здесь жил?

— Ты этого не хочешь?

— Я тебя спросила.

— А я тебе все уже сказала.

Дочка помолчала, глядя на свои руки, повернулась к матери.

— Это очень опасно, понимаешь?.. За ним может увязаться хвост.

Сонька пожала плечами.

— Значит, сниму для него квартиру.

— А если он заложит тебя?

— Не заложит. Я видела его глаза.

— А раньше ты их не видела?

— Видела. Они были другие. А сейчас — как у побитой собаки.

— Побитые собаки как раз чаще всего и кусают, — заметила дочка.

— Я не оставлю его, — решительно повела головой мать. — Вся моя жизнь — в нем, Миха.

— А может, все-таки во мне? — с издевкой спросила девушка.

— Это другое. Ты — дочка. Мы — одно целое. Богом, природой так заложено. А здесь человек появился со стороны и все подмял под себя. Ты ведь тоже любишь?

— Люблю. Но никогда не променяю тебя на него.

— Значит, не любишь.

— Я тебя не понимаю, Соня. Говоришь одно, потом все выворачиваешь наизнанку.

Сонька согласно кивнула.

— Запуталась. Голова не варит. Только сердце рвется на части, и больше ничего.

— Хорошо, — решительно произнесла дочка и поднялась. — Я поговорю с Настей. Попробую ее убедить.

— Спасибо, дочка, — склонила голову женщина.

Никанор смотрел на молодую хозяйку спокойно и непроницаемо. Анастасия старалась держаться уверенно, даже жестко.

— Сегодня вечером к нам привезут одного человека, он будет у нас жить некоторое время.

— Человек — дама?

— Человек — мужчина…

— Ваш родственник, знакомый, барышня?

— Тебе зачем знать?

— Мне, барышня, положено знать, кто находится в доме.

Девочка замялась.

— Хорошо, знакомый… Родственник другой дамы.

— Кого же? — склонил голову дворецкий.

— Нет, ты все-таки невыносим! — возмутилась Анастасия. — Родственник мадам Соньки. Тебя устраивает?

— Так же вор?

Княжна сжала кулачки, встала с кресла, прошлась по комнате.

— Боже, — закатила глаза девочка. — Я когда-нибудь определенно тебя уволю!

— Воля ваша.

— Тебя меньше всего должно беспокоить, кто и зачем здесь будет находиться!

— Но я дворецкий, барышня. Я несу ответственность за порядок в доме.

— А я хозяйка!.. И тоже кое за что отвечаю!

— Простите, я не желал вас оскорбить.

— Не желал, а все равно оскорбил! — Княжна с капризной миной вернулась на место. — Господин, о котором я упомянула, будет помогать тебе. Ты будешь им располагать как помощником!

— Ему можно доверять?

— Но тебе я ведь доверяю?!

— Благодарю, — снова склонил голову Никанор. — Я исполню все, что велели, барышня.

— Это не все, — остановила его Анастасия. — Анна… то есть Михелина, сообщит тебе адрес, ты будешь обязан отправиться по нему со слугами, забрать указанного человека и привезти в дом.

— Но возле двора дежурят филеры.

— Они караулят не тебя! — резко оборвала его княжна. — Выйдешь из ворот, покажешься, после чего сядешь в карету. Не думаю, что они станут следовать за дворецким.

— Слушаюсь, барышня.

Дворецкий откланялся и покинул гостиную.

В положенное время, как и было условлено, Никанор, одетый в выездной сюртук дома Брянского, в сопровождении двух крепких слуг, вышел со двора, демонстративно обошел вокруг кареты, показывая шпикам в дальней повозке, что это именно он, и что кроме слуг с ним больше никого нет, забрался внутрь, подождал, когда слуги последуют его примеру, и велел кучеру трогаться:

— Пошел, милый…

Филеры, удовлетворенные увиденным, следовать за ним не стали, остались на своем месте.

Володя Кочубчик сидел на своем привычном месте — на углу Невского и Литейного, попрошайничал.

— Люди добрые!.. Дамы и господа!.. Помогите инвалиду войны!.. Бился насмерть с японцем, кровь проливал, теперь вот сижу без чести и содержания!.. Помогите кто чем может, господа!

Рядом с ним остановился экипаж, из него вышли двое слуг из дома Брянского, склонились над ним.

— Просим в карету. Вас желает видеть некая особа.

Тот от неожиданности растерянно завертел головой.

— Как в карету?.. Какая особа?.. А где она сама?

— Ждут в доме на Фонтанке.

— Так ведь договаривались, что сама приедет.

— Вас ждут.

Слуги помогли Кочубчику подняться, подхватили под мышки, понесли к карете.

— Зоська! — вертел головой Володя. — Увозят!.. Ежли спросят, так и скажи — увезли!.. Зоська!

Из-за угла выскочила Зоська, запричитала:

— Куда вы его, окаянные?! Чего он такого сделал?.. Люди, ратуйте! Увозят живого человека!.. Инвалида увозят!

Карета быстро сорвалась с места и понеслась по Невскому, оставив позади голосящую нищенку.

Никанор проводил оборванного, грязного, дурно пахнущего, хромого Кочубчика к комнате, где находилась воровка, постучал в дверь.

— Сударыня, к вам гость.

Сонька тут же распахнула дверь, увидела Володю, ввела его в комнату, обняла, повисла на нем. Целовала, рассматривала испитое, в ссадинах лицо, гладила по слипшимся волосам.

Кочубчик ошалело смотрел на нее, невпопад целовал, улыбался глупо и растерянно.

— Володя. Володечка… Родной, единственный. Дождалась наконец.

— Так ведь я вот он, здесь, — бормотал тот. — Живой и здоровый… Ты чего, мама?

— Глазам не могу поверить.

— А ты верь. Верь, Соня. — Кочубчик увидел стоящую в комнате Михелину, спросил: — Дочка, что ли?

— Дочка.

— Красивая. На тебя похожа. — Он протянул руку. — Здравствуй, дочка.

— Дочка, да не ваша, — огрызнулась Михелина и вышла из комнаты.

— Ишь какая, — качнул головой Кочубчик. — Кусается… С характером, видать.

— С характером, — согласилась воровка. — В отца.

— А отец-то кто? — насторожился Володька. — Не я, часом?

— Не ты, не бойся, — усмехнулась она. — Другой человек.

— И слава Богу, — перекрестился скорченной рукой Кочубчик. — А то не приведи Господь с родным отцом так разговаривать.

Изюмов вошел в вестибюль театра, направился по лестничному маршу наверх, и здесь его остановил швейцар.

— Вы к кому, сударь?

От такого глупого вопроса артист даже остолбенел.

— Как это «к кому»?.. В театр!

— Вас пускать в театр больше не велено, — произнес швейцар.

— Не велено?.. Что значит «не велено»?.. С чего ты взял, дурак?

— Есть распоряжение Гаврилы Емельяновича вас больше в театр не пускать.

— Что за чушь!.. Такого не может быть! — Изюмов сделал шаг наверх. — Я желаю лично увидеть господина директора.

— Они заняты, и пускать вас к нему также не велено. — Швейцар прочно встал на его пути.

— Но это чистейшая глупость!.. — Артист беспомощно затоптался на месте. — В конце концов, я буду жаловаться!

— Как вам угодно, но в театр входить вам с сегодняшнего дня запрещено.

Изюмов постоял еще какое-то время в недоумении и потрясении, на слабых ногах спустился вниз. Его водило из стороны в сторону, в любой момент он рисковал потерять сознание.

И в это время он увидел Таббу.

Она вышла из кареты, легким шагом избалованной примы также направилась в театр, вошла в вестибюль, по пути увидела Изюмова.

— Что с вами, Изюмов? — спросила она удивленно. — Вам плохо?

— Я сейчас помру, — тихо пробормотал тот. — Помогите мне.

— Что стряслось?

— Мне отказано в театре.

— Что значит «отказано»?.. Кем?

— Гаврилой Емельяновичем.

— Шутите?.. По какой причине?

— Мне неизвестно… Хам на входе буквально вытолкал меня, — объяснил слабым голосом артист и попросил: — Прошу вас, спросите, походатайствуйте перед господином директором обо мне. Вы ведь все можете, мадемуазель… Я помру без театра.

— Повлиять не обещаю, но вопрос задам непременно.

Прима стала подниматься по ступенькам наверх, но неожиданно так же была остановлена швейцаром.

— Вы к кому, сударыня?

— Что значит «к кому»?.. Не узнаешь, что ли? — возмутилась Табба. — К Гавриле Емельяновичу, он ждет меня!

— Гаврила Емельянович распорядились вас к нему не впускать и попросили впредь о своих визитах сообщать заблаговременно.

Изюмов от услышанного выпучил глаза, опустился на мягкий пуфик.

Артистка от растерянности широко открыла рот и в первый момент не смогла вдохнуть воздух.

— Но я прима… артистка Табба Бессмертная!

— Мне это известно, — даже с некоторым состраданием произнес швейцар, — однако приказ господина директора нарушать не имею права. — Он увидел спешащих наверх артистов, попросил бывшую приму: — Отойдите, пожалуйста, в сторонку. Мешаете.

Табба послушно спустилась вниз, направилась к выходу. Изюмов двинулся следом.

Вместе — друг за другом — они пересекли зеленую площадь напротив театра, девушка опустилась на одну из скамеек сквера, артист примостился рядом.

Какое-то время молчали, затем Изюмов сказал:

— Выход один — пулю в лоб.

— Что? — оторвалась от своих мыслей Табба.

— Трудно даже себе представить, — усмехнулся тот, — как вы сможете без театра-с.

— Идиот!.. Дурак! — сцепив зубы, выкрикнула артистка. — Замолчите! Сейчас же замолчите и больше не смейте открывать рот!.. Вы меня поняли?

— Понял-с… Простите.

Гаврила Емельянович и следователь Гришин стояли у большого кабинетного окна, наблюдали за происходящим в сквере. Было видно, как отрешенно и потерянно смотрела в одну точку Бессмертная, и с каким участием наблюдал за ней Изюмов.

— Рассчитано все верно, — удовлетворенно кивнул Егор Никитич. — Ее это доломает окончательно, а потом можно будет брать ручками без перчаток.

— Ее и так можно было брать, но теперь девушка сама полезет в клетку.

— Лишь бы этот болван ничего не испортил.

— А что он может испортить?.. Она его на дух не переносит.

— Не переносила, — уточнил следователь. — Теперь беда может связать их одной веревкой.

— Ну и пусть. Теперь им двоим заказана дорога в театр.

— Так-то оно так, но госпожа Бессмертная должна еще выполнить одно маленькое порученьице нашего департамента.

Егор Никитич взял котелок, перчатки, трость.

— Уходите? — несколько удивился директор. — А по рюмочке?

— В следующий раз. Сейчас самое время душевно побеседовать с примой вашего театра.

— С бывшей примой! — поднял палец Гаврила Емельянович.

— Вы так легко ее списываете?

— Она сама себя списала, — улыбнулся директор. — Кто пойдет на представление, где по сцене скачет дочка воровки и любовница террориста?

Гришин неуверенно пожал плечами.

— Кто знает, может, вы и правы, Гаврила Емельянович, — и вышел из кабинета.

Когда следователь вошел в сквер, Табба и Изюмов продолжали сидеть на прежнем месте. Он вежливо снял котелок, поклонился сидящим.

— Приятно видеть вас в таком милом уединении. Не помешал? Могу присесть?

Бессмертная отрешенно взглянула на него, бросила:

— Как пожелаете.

— Благодарю.

Егор Никитич сел со стороны девушки, положил котелок и трость на колени, снял перчатки.

— О чем печалится госпожа лучшая артистка Санкт-Петербурга?

Она бросила на него испуганный взгляд, не ответила. Зато Изюмов мотнул головой, со смешком сообщил:

— Госпожа лучшая артистка стала просто госпожой. — И добавил: — Так же, как и господин артист.

— Замолчите же! — прошипела Табба.

— Можно вас попросить, — обратился следователь к Изюмову, — предоставить мне возможность кое-что сказать госпоже Бессмертной?

— Как изволите, — покорно согласился тот, отошел в сторонку, предупредил девушку: — Я буду ждать.

— Можете не ждать, — посоветовал следователь. — Мадемуазель при желании найдет вас.

— Нет уж, — упрямо заявил тот, — прошу не корректировать мои желания, господин хороший.

Изюмов отошел к соседней скамейке, уселся там, забросив ногу на ногу и устремив глаза в небо.

— По вашему состоянию я вижу, что что-то стряслось. Что? — спросил участливо Гришин.

— Мне отказано в театре, — ответила Табба, глядя перед собой.

— Не может быть!.. Как это?

— Меня остановил швейцар и передал распоряжение Гаврилы Емельяновича в театр меня больше не пускать.

Следователь откинулся на спинку скамейки.

— Глупость!.. Чушь!.. Вам отказать в театре?.. А кому ж там позволено бывать?.. Этой бездари?! — кивнул он в сторону Изюмова.

— Ему тоже отказано.

Егор Никитич поднялся, взял ее за руку.

— Пошли!.. Немедленно идем к Гавриле Емельяновичу, и вы убедитесь, что подобная глупость от него исходить не могла!

Девушка освободила руку.

— Если вы думаете, что у меня нет гордости, ошибаетесь. Теперь я буду ждать, когда меня попросят. А всякую сволочь, которая выталкивала меня вон, чтоб гнали взашей и чтоб ноги таковой в театре больше не было!

Следователь одобрительно кивнул, вновь присел рядом.

— Я вас понимаю. Видимо, так и следует поступить. — Он заглянул ей в глаза, с улыбкой предложил: — А желаете, я буду вашим верным другом?

— Другом? — враждебно посмотрела на него артистка. — Нет друзей, а тем более верных. Не желаю, не хочу больше их иметь. Хватит, наелась!

— Не в том смысле! — рассмеялся Гришин. — Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы вы вновь были в театре.

— В обмен на что?

— Вы забыли?.. Мелочь!.. Ерунда!.. Помните о Соньке Золотой Ручке?

— Я об этой даме всегда помню.

— Вот и сделайте одолжение, а я переговорю с Гаврилой Емельяновичем.

Табба помолчала что-то прикидывая, переспросила:

— Отвезти в дом записку?

— Не только. Дать знать, если Сонька там.

— И когда вы желаете, чтобы я это сделала?

— На этой недельке. Я вам непременно дам знать.

— Хорошо, — кивнула бывшая прима. — Только условие. К Гавриле Емельяновичу я больше не пойду. Пусть он сам придет ко мне.

— Гордыня?

— Нет. Любовь к себе. Ненавижу, когда плюют в душу. За это даже мать родную не могу простить. — Она поднялась, направилась к Изюмову.

— А как вас найти? — спросил вслед Егор Никитич.

— При желании найдете, — не оборачиваясь, ответила Табба, взяла под руку изумленного артиста, и они двинулись прочь из сквера. — Пошли в кабак. Самый лучший, самый пьяный. Будем запивать горе, господин Изюмов.

Из кабака Табба и Изюмов вышли далеко за полночь, оба были крепко пьяны, и к ним тут же подкатила повозка.

— Куда следовать, господа? — весело крикнул извозчик.

— На Васильевский! — ответила Табба и взяла артиста за лацканы его легкого пальто. — Едете со мной, и чтоб никаких больше вопросов.

— Желаете, чтобы я был при вас? — не поверил тот.

— Не «при вас», а со мной, идиот!.. И молчать!.. Слышишь, молчать!

Они сели в повозку, извозчик хлестнул по лошадям, и они помчались в темноту ветреного Петербурга.

Катенька встретила госпожу встревоженно и с недоумением. Впустила ее в прихожую, удивленно уставилась на Изюмова.

— Вы с барыней?

— Так велено-с, — пожал тот плечами.

— Со мной! — ответила Табба, сбрасывая с ног туфли. — Катенька, выпить!

Та торопливо достала из буфета бутылки с вином, поставила на стол, затем заспешила на кухню за сладостями.

Артистка скрылась в спальне, Изюмов стоял посреди гостиной, не зная, куда себя девать.

— Что с барыней? — спросила прислуга, ставя на стол конфеты и фрукты.

— Уволили-с. Из театра-с, — пьяно кивнул Изюмов.

— Кого?

— Меня-с… И мадемуазель также-с.

Катенька от ужаса приложила ладонь к губам, ахнула:

— Боже…

Из спальни вышла артистка, молча налила в три фужера вина, посмотрела на Катеньку.

— Что?

— Нет, ничего, барыня.

— Сболтнул уже?

— Никак нет-с, — замотал головой Изюмов. — Молчу как сом-с.

Табба взяла свой фужер, опрокинула до дна, с трудом устояла на ногах, держась за стол. Дотянулась до лица Изюмова, цепко взяла его за скулы, притянула к себе и неожиданно поцеловала его жадно и страстно.

Катенька смутилась, пить не стала, быстро покинула гостиную.

Артистка отпустила вконец растерянного и красного Изюмова, пьяно попросила:

— Теперь вы… Слышите?.. Теперь вы поцелуйте меня.

Тот смотрела на нее, не в состоянии ничего сделать.

— Оглох?

— Не могу-с… — пробормотал артист. — Так сразу… — И добавил: — Я люблю-с…

— Кого?

— Вас.

— Так почему не целуешь?.. — Табба крепко взяла его за сорочку, притянула к себе. — Я велела, а ты не целуешь! Почему? Говори, сволочь! Почему? Презираешь, что меня выгнали из театра?.. Презираешь? Радуешься?! — Она вдруг сильно ударила его по лицу, затем стала хлестать не останавливаясь, что-то кричала, плакала, рвала на Изюмове сорочку, не отпускала.

Катенька бросилась оттаскивать хозяйку, та все равно пыталась достать артиста, а он, торопливо поправляя изодранную сорочку, отбивался, защищался, потом бросился к выходу.

Табба упала на диван, каталась на нем, рыдала, рвала на себе волосы, просила о милосердии.

— Господи, помоги мне… Помоги мне, Господи!.. За что Ты меня наказываешь, Господи!

Володя Кочубчик, опираясь на трость с набалдашником, одетый в белый костюм, с подстриженными волосами и бородой, степенно вошел в гостиную, остановился перед сидящей в кресле Анастасией, почтительно склонил голову.

— Здравствуйте, мадемуазель. Благодарю вас за милосердие, которое вы мне оказали. — И с некоторой даже кокетливостью представился: — Владимир Михайлович, ваш верный слуга и раб.

Сонька, Михелина и Никанор находились здесь же. Воровка смотрела на Кочубчика с нежностью и гордостью. Дочка — холодно и брезгливо. Дворецкий — беспристрастно и строго.

— Рабов здесь нет, — с напускной строгостью поправила его княжна, — а вот служить вам здесь придется исправно, — перевела взгляд на Никанора. — Во всем будете отчитываться и подчиняться моему дворецкому Никанору.

— Как прикажете, княжна, — снова склонил голову Володя.

— Прошу относиться к работающим с должным уважением и полагающейся строгостью.

— Строгость обещаю.

— И уважение.

— Уважение тоже будет, мадемуазель.

Анастасия снова повернулась к дворецкому.

— Покажи хозяйство Владимиру Михайловичу, Никанор, — велела она.

— Слушаюсь, барышня.

Дворецкий и Кочубчик ушли. Сонька, явно волнуясь, посмотрела на дочку, потом на княжну.

— Ну, как он вам?.. Хороший ведь, правда?

Михелина молчала, Анастасия тоже.

— Он вам понравится! — заверила воровка. — Чуточку пообвыкнет, оботрется, и вы на него не нарадуетесь.

— Лишь бы ты, мама, радовалась ему, — заметила дочка.

— Да я уж рада. Так рада, что голова совсем не своя.

— Мне кажется, он выпивающий, — по-взрослому строго заметила княжна.

— Конечно выпивающий. Бывало! — согласилась воровка. — А жизнь какая ведь на него свалилась?.. Разве там не пьют?

— Здесь пьянства быть не должно, передайте.

— Да я уже говорила!.. И объясняла, и просила, и даже угрожала!.. Все понял, со всем согласен. Да и с кем здесь пить?

— С самим собой, — усмехнулась Михелина.

— Если зайца долго бить, его можно научить даже спички зажигать, — попыталась отшутиться воровка.

— Как бы заяц сдачи не дал.

Лицо матери вдруг стало злым, жестким.

— А что это здесь вы мне морилово устроили?!. Пьет не пьет, сдачи даст не даст!.. Могу ведь манатки собрать, и все ваше станет нашим!

— Сонь, ты чего? — попыталась обнять ее дочка.

Мать сбросила ее руку.

— Сама за него переживаю, не меньше вашего!.. И следить за ним стану так, мало не покажется! — Повернулась и быстро покинула комнату.

— Мне ее жалко, — тихо произнесла Анастасия.

— Мне тоже, — кивнула Михелина. — Но я бы такого не полюбила. Скользкий какой-то.

— А мне он показался мужчиной забавным, — улыбнулась княжна. — И я даже понимаю твою маму.

Сонька сидела на диване в халате, наблюдала, как готовился ко сну Кочубчик. Он не спеша и любовно повесил в шкаф белый пиджак, затем, скача то на одной ноге, то на другой, стянул брюки, после чего принялся снимать сорочку.

На теле были видны синяки, ссадины, глубокие шрамы — следы былой жизни.

Воровка подошла сзади, обняла.

— Любимый… Единственный. — Поцеловала глубокий шрам на груди. — Бедненький мой.

— Это твои паскуды ширнули. Сам удивляюсь, как оклемался, — пожаловался Володя.

— Но ведь оклемался, и слава богу.

— Кость крепкая от папки с мамкой, мать бы их за ногу!

Сонька повернула его лицом к себе, через паузу спросила:

— Может, тебе денег дать?

— Зачем? — искренне удивился вор.

— Мужчина всегда должен быть при деньгах. А потом — вдруг захочется сходить к корешам.

— К каким корешам?

— Которые на воле.

Кочубчик рассмеялся.

— Говоришь так, будто здесь арестантская.

— Не арестантская, а все одно первое время скучать будешь. — Воровка явно проверяла его. — Дать?

— Не-е, мама, не надо… Я тут как у Христа за пазухой. Не желаю видеть все это блудилище. — Неожиданно добавил, снова рассмеявшись: — А понадобятся тугрики, тут есть чего цопнуть!

— Нет, Володя, здесь этого делать нельзя. Мне поверили, я за тебя отвечаю.

— Шутка, мама!.. Шутка! — Кочубчик ласково придавил ее нос пальцем. — Да и попробуй тут чего дернуть!.. Одна малявка так зыркает, что волосы на жопе шевелятся… Или еще этот хрен старый.

— Володя… Володечка… Даже не вздумай.

— Ну, Сонь, как неродная!.. Зачем воровать, когда как у Христа за пазухой. Да еще такая мамка рядом! — Он обнял ее и стал целовать.

Сонька задыхалась, теряла сознание, ловила его губы своими, тихо и томно стонала.

— Мама… родная… ты самая лучшая… А я тварь, мама.

Они упали на кровать, и ласки продолжались в постели.

…Потом они не спали. Тихо, полусонным голосом Кочубчик рассказывал Соньке о своей жизни.

— Когда братки меня пришили, пролежал я в лесу, считай, целую неделю. Все в память никак не приходил. Пока не подобрала одна хавронья.

— Какая хавронья? — не без ревности насторожилась воровка.

— Да так, баруха из соседней деревни. Вот у нее и оклемывался почти год.

— Молодая?

Володька повернул к ней голову, окинул оценивающим взглядом.

— Не очень. Чуток тебя помоложе будет.

Сонька проглотила сказанное, с деланым безразличием спросила:

— Ну, оклемался… И чего дальше?

— Дальше стал шарить мозгом, чего делать, куда лыжи направить.

— Дом-то хоть целый остался?

— Такой целый, что хотя б одно бревно в пепелище отыскать! — хмыкнул вор. Помолчал, переживая обиду, продолжил: — А куда двигать ноги, Сонь?.. На волю — враз твои товарищи прирежут. Жить у этой чувайки — тоже тоска смертная.

— Детей меж вами не осталось?

Кочубчик хохотнул.

— Осталось!.. Свинья с сиськами да поросята с мисками! — то ли отшутился, то ли чего-то недосказал он. Дотянулся до кисета, закурил.

— Не кури здесь! — шепотом приказала воровка. — Барыня ругается!

— Барыня… От горшка — до ремешка! — пренебрежительно сплюнул вор. — Вот и понял тогда, что алюсником быть — самое безопасное дело. Ни мокрухи тебе, ни бомбилово, никакого другого гоп-стопа!.. Копыто протянул, жалости по самое некуда подпустил, сказочку какую-нибудь даванул, и, глядишь, к вечеру и на хлебушек, и на курево, и на шмыгаря — на все хватает! К тому ж и синежопые подобных бухариков в упор не желают видеть.

— И что ж, воры тебя больше не искали? — с недоверием поинтересовалась Сонька.

— Искали!.. Еще как искали!.. Какой-то люмпик бздо пустил про меня, пришлось катиться по железке из Москвы в Тверь, из Твери вот в Питер… А тут пока никто еще не вынюхал — все чинно, кучеряво. — Бросил окурок в стакан с водой, пошутил: — Может, ты на меня стуканешь?.. А, Сонь?

Она прикрыла ему рот ладошкой, навалилась всем телом.

— Любимый… Самый желанный и самый единственный. — И стала снова целовать его нежно, до головокружения.

На улице был уже полдень, но Табба от безделья не спешила покидать постель, валялась в ней бессмысленно и тягостно.

Катенька подкатила к ее кровати на столике утренний чай с цукатами, налила в чашку.

В это время раздался звонок в дверь.

Обе напряглись, артистка почему-то полушепотом бросила прислуге:

— Спроси кто.

Та быстро направилась в прихожую, крикнула:

— Кто здесь?

— Граф Петр Кудеяров.

— Я доложу!

Катенька вернулась обратно, сообщила:

— Граф Кудеяров.

— Петр или Константин?

— Не запомнила.

— Подай ему кофею, пусть ждет в гостиной.

Прислуга понятливо кивнула, заспешила встречать гостя.

Петр, как всегда улыбчивый, с огромной коробкой конфет в руках, вошел в квартиру, игриво провел рукой по изогнутой талии Катеньки, передал ей подарок.

— А где сама?

— В туалетной комнате. Скоро будут.

Граф профланировал в гостиную, бросил трость на диван, рухнул с удовольствием на стул, забросил ногу на ногу.

Катенька поставила на стол чайный прибор, поинтересовалась:

— Может, желаете вина?

— Скорее желаю… вас! — хохотнул Петр и тут же выкрутился: — Вас! Желаю вас спросить, как величают?

— Катерина.

— Вы прелесть, Катерина. Почему я не замечал вас раньше?!

— Замечали, просто забыли. В театре!

— Память! — хохотнул граф, стукнув себя по лбу. — Мужская память короче дамских волос! — И снова заинтересованно оглядел служанку. — Откуда сами, мадемуазель?

— Из Великого Новгорода, сударь.

— Неужели там такие прелестные девушки?!

— Я — худшая из них! — улыбнулась она.

Ответ весьма понравился Кудеярову, он рассмеялся еще громче.

— Непременно поеду в Великий Новгород выбирать невесту!

— А чем плоха моя хозяйка?

— Ваша хозяйка? — вскинул брови Петр. — Ваша хозяйка лучшая из лучших!.. Такие на земле не рождаются!

Из спальной комнаты вышла одетая в красивый узорчатый халат Табба, протянула графу для приветствия руку.

— Здравствуйте, граф.

— Мадемуазель! — воскликнул тот и приложился к ручке. — За эти дни вы стали еще прелестнее!

— Благодарю. — Артистка села напротив. — А вы, я вижу, в отличном расположении духа.

— Потому как нет повода унывать! Стоит лишь взглянуть, к примеру, на вашу прислугу, и настроение — верх меры.

— Верх меры — это плохо, — холодно заметила Табба и кивнула Катеньке: — Ступай к себе, нам надо поговорить.

— Хорошо, барыня.

Артистка дождалась, когда девушка уйдет, повернулась к гостю.

— Вы решили навестить опальную артистку?

— Почему нет? — легко спросил тот, отпивая чай. — Вы прекрасно знаете о моем к вам расположении.

— Тем не менее не ударили палец о палец, чтобы защитить меня!

— Защитить?.. Как?.. Чем защитить?.. Вас защищает публика!

— Ну да. Гнилыми помидорами и тухлыми яйцами.

— Ошибаетесь. Театр потерял публику!.. Зал полупустой, представления мертвые, горения никакого!

Табба неожиданно увидела высунувшиеся из кармана графа часы с бриллиантами, которые она когда-то не решилась забрать.

— С чем пришли, граф?

— Проведать.

— Всего лишь?

— Вы хотели большего?

— Конечно.

— Например?

— Например, жду, что вы сделаете мне предложение.

Гость расхохотался так громко, что даже сам почувствовал бестактность смеха.

— Пардон…

Табба смотрела на него холодно, не мигая.

— Это так смешно?

— Ни в коем случае. Просто я не знал, что до такой степени вам нравлюсь.

— А кто вам сказал, что вы мне нравитесь?

— Вы!.. Вы ведь ждете мои руку и сердце?

Табба по-прежнему не сводила с него тяжелого взгляда.

— Жду, когда вы сообщите, с чем явились.

Граф отодвинул чашку, сел ровно, опершись локтями на стол.

— Грубо, но верно… Я явился с предложением к вам уехать из Санкт-Петербурга.

— Предложение чье?.. Гаврилы Емельяновича?

— Мое. Вокруг вас разрастается скандал. Уйма слухов и домыслов. И чтобы прекратить все это, надо уехать. На месяц, на два, на полгода!.. Но уехать! В провинцию!.. Там вас примут с распростертыми объятьями!

— Боитесь, что скандал заденет вас?

— Меньше всего. Я был мало замаран вашими знакомствами, поэтому опасаться особенно нечего… За вас боюсь.

Табба с иронией усмехнулась.

— Думаете, меня отправят за решетку?

— И этого не исключаю. Дело о покушении на полицейское начальство еще не закрыто, к тому же может всплыть история вашей матушки.

— Это похоже на шантаж.

— Всего лишь факты.

Табба отвела глаза от гостя, некоторое время смотрела на окно, на подоконнике которого ворковали голуби, уверенно заявила:

— Нет, вы все-таки боитесь за себя. Боитесь, что я потащу вас за собой… Помните ваше приглашение в ресторан на сборище бунтовщиков?

— Не было. Не было такого. Вы из ресторана уехали с господином поэтом!

— Следствие разберется.

Кудеяров несколько растерянно потер взмокшие ладони, достал из внутреннего кармана сюртука портмоне, вынул оттуда сотенную купюру, положил на стол.

— Мне важна моя репутация. Тем более в это нездоровое время. Поэтому прошу вас, покиньте город. Если надо, предоставлю экипаж. А по возвращении буду всячески хлопотать о восстановлении в театр.

Табба повертела купюру, отодвинула от себя.

— Во-первых, сто рублей — не деньги, чтобы сносно прожить где-то даже месяц.

— Могу предложить еще. — Петр извлек из портмоне вторую такую же купюру.

— Во-вторых… — спокойно продолжала артистка, накрыв деньги ладонью. — Во-вторых, во мне заинтересовано следствие, и если я сообщу, что вы желаете способствовать моему бегству, репутация ваша упадет еще больше.

— Это также шантаж, но уже с вашей стороны, — усмехнулся натянуто граф.

— Не отрицаю, — согласилась девушка. — Поэтому деньги я возьму, уезжать никуда не стану, а по поводу театра… — Она призадумалась. — Уверяю, театр придет ко мне сам. И вы будете первым, кто притащит мне цветы.

Девушка поднялась, ее примеру последовал и гость.

— Я готов носить вам цветы уже с сегодняшнего дня, — сказал Петр.

— Это лишнее. Могут неправильно понять, и у вас возникнут дополнительные проблемы. — Табба обняла его, поцеловала в щеку, моментально выудив из кармана Кудеярова часики. — Благодарю, граф, за трогательный визит.

Петр суетливо взял трость, так же суетливо откланялся и быстро пошел к двери.

Артистка смотрела ему вслед и улыбалась только уголками рта.

Глава восьмая

Кресты

Сонька оглядела Кочубчика со всех сторон, полюбовалась на его белый костюм, сидевший на нем как влитой, поправила любимому прическу, разгладила бородку.

— Что-то нехорошо у меня на душе, Володя.

— Не парься, мама, — отмахнулся тот. — Будто на японца провожаешь.

— Не на японца, а все одно боязно. Как бы тебя ляшаги не заприметили.

— Разве у меня на лбу написано, что я вор?

— Не написано. Со стороны — прямо джентльмен какой. А как к своим корешам причалишь, так и пойдет хвост следом.

Володя повернулся к ней, с досадой объяснил:

— К корешам не пойду. Хвост не зацеплю. А для тебя, возможно, кой-чего щипну.

— Не надо, Володя! — испугалась воровка. — Не дай бог, словят. Я ж тебе денег дала!

— Ладно, мама, пошутковал я, — снисходительно усмехнулся тот. — Для меня теперь жизнь по новой рельсе пошла!

Кочубчик двинулся к выходу, Сонька не отставала.

— Скажи, зачем в город идешь?.. Чего тебе здесь не хватает?

— Кислороду не хватает!.. Задыхаюсь я здесь, мама. Понимаешь?.. Дай сделать глоток полными грудями!

— С Богом, — сказала ему вслед женщина.

Кочубчик важно, неторопливо, под молчаливым и внимательным взглядом дворецкого, вышел во двор, оглянулся.

— Не пыхти, папашка!.. Живы будем, не помрем!.. А помрем, так и хрен с ним!

Воры, Артур и Улюкай, сидевшие в повозке на другой стороне Фонтанки, довольно далеко от ворот особняка, увидели господина с тростью и в белом костюме, севшего в пролетку, напряглись.

— Что за форель выплыла? — пробормотал несколько удивленный Улюкай. — Вроде такого мизера здесь еще не было.

— Видать, какой-нибудь коршун из следаков, — предположил Артур.

— Может, прокатимся за ним?

— А если шпики тоже увяжутся?

— Поглядим.

Повозка с Володей резво взяла с места, хвост за ним почему-то не пошел, и тогда Артур крикнул кучеру:

— Пошел!.. За лохмачом в белом!

Воры понеслись следом за Кочубчиком.

Когда Сонька, проводив Володьку, вернулась в комнату, здесь ее ждала раздраженная Михелина.

— Куда ты его отпустила?

— Тебе-то что? — обозлилась мать.

— Пусть сидит здесь и никуда не выползает!

Мать подошла к дочке вплотную.

— Что ты лезешь не в свои дела?.. Что ты шныркаешь за всем, куда тебе не велено?

— Потому что ты моя мать! И я не хочу, чтобы какой-то варнак подвел тебя под решетку!

— Он тебе не варнак!

— Варнак!.. Сколько раз он предавал тебя? Где ты его подобрала?

— Не твоего ума дело!

— Слепая!.. Ничего не видишь! Не видишь и не понимаешь! Я не видела еще тебя такой!

— А себя видела, когда за князьком бегала?

— Что ты сказала? — Михелина даже сжала кулаки.

— Тоже была полоумная!

— За «князьком» я не бегала! Он первым подал мне руку! У нас любовь была!

— Во-во, любовь!.. Между аристократом и воровкой. Очень большая и чистая любовь!

Дочка вдруг размахнулась и изо всей силы ударила мать по лицу. Обе от неожиданности замерли, Сонька бросилась было прочь, но Михелина тут же догнала ее, повисла на ней.

— Мамочка, прости… Прости меня, мамочка!

Они не заметили, как к ним подошла Анастасия с конвертом в руке, некоторое время отрешенно смотрела на них и, когда Михелина повернулась к ней, совсем тихо произнесла:

— Князь Андрей ранен. Очень тяжело…

Михелина взяла конверт, невидящими глазами пробежала написанное.

— Где он?

— В госпитале. В Харбине.

— Я еду к нему. Завтра же.

— И я с тобой, — твердо и решительно заявила княжна.

День в Петербурге выдался самый отменный. Светило мягкое солнце, ветра почти не было, праздной публики на улицах было более чем предостаточно.

Улюкай и Артур из своей повозки видели, как Володя Кочубчик, в светлом костюме, в шляпе и с тростью, вышел из пролетки на углу Невского и Литейного, остановился и стал с оглядкой и осторожностью осматриваться. Затем, сильно хромая, пересек Невский и подошел к нищенке Зоське, сидящей ныне на его насиженном месте. Сучка пока видно не было, да и вряд ли он сейчас был бы кстати.

— Чудной кругляк, — заметил Улюкай.

Зоська выпрашивала милостыню у всех проходящих мимо с обычным набором жалоб, наговаривая как можно побольше и пострашнее.

— Помогите, люди добрые, горькой вдове, муж которой сгинул на проклятой войне с проклятым японцем!.. Дом сгорел, пятеро деток из десяти успели вылезть из огня, только лучше б они сгорели в полыме, чем помирать от голода на глазах у несчастной матери… — Увидела Володьку, не признала его, прибавила жалости в голосе: — Господин хороший!.. Вижу, что человек вы добрый, сердечный, умеющий понять чужую беду!.. Подайте бедной вдове хоть бы какую копейку, потому как с утра не было во рту даже макового зернышка…

Кочубчик сунул ей рубль, от чего нищенка прямо обомлела, с ухмылкой пробормотал:

— Чего голосишь, дура?.. Открой зенки, Зоська. Не признала, что ли?

Та от неожиданности на миг потеряла дар речи, пробормотала:

— Господи, Володька… А чего ты такой?.. Прямо барин натуральный.

— Не ори так, — прошептал Кочубчик и поинтересовался: — Как вы тут?

— Будто сам не видишь, — огрызнулась нищенка. — Сам-то чего вырядился?.. Неужто и правда барыня приодела?

— Кто б ни приодел, а наше теперь от вашего далеко!

Зоська хмыкнула:

— Если ваше так далеко, то чего приперся?

— Глянуть на вытянутые ваши рожи, да и тугриков по старой памяти подбросить! — Он достал еще рубль.

Со стороны к ним подковылял Сучок, начал было голосить:

— Господин хороший, пожалей инвалида войны…

— Не гунди! — толкнула его Зоська, пряча добычу. — Не узнал, что ли?.. Володька! Кочубчик!

— Боже снятый, — перекрестился нищий. — И правда Володька! Это что ж — наказали тебя или помиловали?!

Кочубчик рассмеялся.

— Глупые вы люди, алюсники!.. Человек пришел с положением, можно сказать — господин. А они ему один вопрос дубее второго! — Достал рубль для Сучка тоже и двинулся дальше по Невскому, гордо вращая тростью и с удовольствием чувствуя себя здесь своим.

Когда он скрылся в гуще прогуливающихся, Улюкай и Артур подошли к Зоське и Сучку.

Чтоб те не стали голосить, сразу дали по рублю. Артур спросил:

— А что за господин в белом вот только что деньги тут мотал?

— Господин… — ухмыльнулся Сучок. — Этот господин двумя днями раньше вместе с нами здесь алюрничал!

— Это как?

— А так! Алюрничал, пока не заприметила его какая-то важная барыня! Вот теперь он и господин!

— Барыня кто такая?

— Не говорит! — вмешалась Зоська. — Я уж и так, и эдак. Не колется!

— А сам он кто? — спросил Улюкай.

— Володька? Кочубчик?! Да кашалот конченый! Сказывают, когда-то саму Соньку Золотую Ручку сдал синежопым!

Воры переглянулись, дали еще денег нищим и направились к повозке.

— Кочубчик, — пробормотал Улюкай. — Его ж вроде убили.

— Значит, выжил, гнус, — сплюнул Артур.

— А дама?

— Не понял, что ли?.. Сонька. Вынюхала как-то и загребла под крылышко.

— Так ведь крылышко-то дырявое.

— То-то и оно. Надо как-то с этим мизером решать.

Они сели в повозку и понеслись по Невскому в сторону Фонтанки.

Закрытые повозки с жандармами, а было здесь не менее пяти повозок, заняли позиции в ближних от Фонтанки переулках, ждали соответствующей команды.

Карета с Таббой выскочила на набережную, миновала несколько богатых домов, пронеслась вдоль длинного забора особняка Брянского… Девушка коротко огляделась, нажала кнопку звонка. Было видно, что она очень волновалась.

Последовал привычный окрик Семена:

— Кого надобно?

— Мне нужна княжна Анастасия, — ответила Табба.

— Сейчас спросим!

Привратник направился к дому, где на ступеньках уже стоял дворецкий.

— Кого спрашивают?

— Княжну.

— Кто?

— Барышня.

Никанор самолично подошел к калитке, приоткрыл ее. Увидел перед собой знакомую особу, склонил голову.

— Здравствуйте, мадемуазель. Желаете видеть княжну?

— Именно так. Мне надобно передать ей записку. — Прима заметно нервничала.

— Я сейчас узнаю.

Дворецкий впустил девушку во двор, что-то в ее поведении ему показалось странным, он еще раз оглянулся и торопливым шагом пошел к дому.

До слуха доносились звуки рояля — Сонька занималась с Анастасией музыкой.

Никанор постучал в дверь.

— Мадемуазель, простите.

— Не видишь, я занимаюсь! — возмутилась княжна.

— Там госпожа Бессмертная. Вас спрашивает.

— Бессмертная? — удивилась девочка. — Меня?

— Совершенно верно, вас.

— А что ей надо?

— Желают передать некую записку.

— Опять записку? — хмыкнула Сонька, повернулась к княжне: — Может, я выйду?

— Она меня просит, не вас! — не без раздражения ответила та и встала из-за инструмента. — Пока мы с госпожой Бессмертной будем пить чай, вы не смейте отсюда выходить! Еще неизвестно, с чем она пришла!

В этот момент в комнату быстро вошла Михелина, глаза ее были округлены.

— Там Табба.

— Знаем, — кивнула мать.

— А что ей нужно?

— Боже… — закатила глаза княжна, с раздражением ответила: — Нужно поговорить со мной, вы же сидите здесь, пока я не вернусь. — И ушла.

Дочка и мать переглянулись.

— Мне как-то не по себе, мама, — негромко произнесла Михелина.

— Что ей нужно? — озабоченно проговорила Сонька. — Она ведь не знает, что мы здесь.

— Может, хочет узнать?

— Зачем?

— Допустим, помириться. Выгнали из театра, теперь одна и без работы. Я выйду к ней. — Михелина решительно двинулась из комнаты.

Сонька остановила ее:

— Не смей!

— Я сестра, почему я должна прятаться?

— А я — мать. Я быстрее пойму, чего она хочет.

Воровка почти уже покинула комнату, когда ее догнала дочка, попросила:

— Сонь, не надо. От нее можно ждать чего угодно.

— Но не с полицией же, надеюсь, она явилась?

— Кто знает. Это Табба!

Сонька отцепила руки дочки от своей кофты.

— Если я боюсь родной дочки, какая же я мать! — Жестко произнесла: — Может, ей нужна моя помощь!

— Тогда я с тобой.

— Нет!.. Жди здесь. Если все хорошо, я приведу ее сюда!

В большом зале воровку остановил Никанор, обратился с неловкой предупредительностью:

— Я бы, сударыня, не советовал вам выходить.

— Это что еще такое?! — не то удивилась, не то возмутилась женщина. — С каких это пор ты стал давать мне советы?

— Мадемуазель Бессмертная пришла в нервном состоянии. Думаю, в этом хорошего мало.

— Займись своими делами и не суйся в чужие.

…Табба и княжна стояли в большом зале, Анастасия с очевидным удивлением повторно прочитала вслух записку:

— «БУДУ, КАК ВСЕГДА, ЖДАТЬ В УСЛОВЛЕННОМ МЕСТЕ».

Буквы были крупные, корявые, слишком старательные.

Девочка подняла удивленные глаза на гостью.

— Это для меня?

Та неуверенно пожала плечами.

— Скорее, для той дамы, которую вы однажды приютили, — и посмотрела на княжну испуганно, напряженно. — Она по-прежнему у вас?

Та на секунду замялась, не совсем уверенно ответила:

— Нет, она не у меня. Она, кажется, уехала.

Табба нервно огляделась.

— Надо передать ей записку. Это очень важно.

Сонька стояла за дверью ближней комнаты, слушала разговор девушек.

— Хорошо, я попытаюсь это сделать.

— Значит, все-таки она у вас?

— Я сказала, она уехала! — пряча раздражение, ответила княжна. — Но я постараюсь разыскать их.

— Их — это мою мать и сестру?

— Да, вашу мать и вашу сестру. — Анастасия была растеряна и встревожена и не представляла, что предпринять. — Не желаете испить со мной чаю? — нашлась в итоге она.

— С удовольствием, — ответила артистка, бросив взгляд по сторонам.

— Никанор! — позвала княжна.

— Слушаю, барышня, — будто из-под земли вырос дворецкий.

— Накрой стол к чаю.

Сонька проследила за тем, как девочка повела гостью в чайную комнату, осторожно двинулась следом.

Анастасия и Табба расположились в расписной, располагающей к чаепитию комнате.

— Каковы ваши нынешние дела, сударыня? — стараясь быть вежливой и гостеприимной, начала светскую беседу княжна.

Табба напряженно улыбнулась.

— Слава богу, все хорошо.

— Полагаю, история с театром закончится благополучно?

— Спасибо, все к этому идет.

— Публике не хватает вашего присутствия на сцене.

— Благодарю.

В это время на пороге комнаты возникла Сонька, замерла в дверном проеме.

— Здравствуй, дочка, — сказала.

Табба от неожиданности вздрогнула, не сразу выдавила:

— Здравствуйте, — добавила: — А мне сказали, что вас здесь нет.

— Я здесь, — ответила Сонька, подошла ближе, села на стул. — Услышала тебя, решила показаться.

— Я вас не звала, мадам! — решительно поднялась княжна.

— Сама явилась. Как-никак дочка нарисовалась.

Табба взяла со стола записку, принесенную ею, передала матери.

— Думаю, это для вас.

Воровка бегло прочитала написанное, отложила листок в сторону.

— Тебе просто захотелось меня увидеть?

Артистка молчала, и взгляд у нее был мрачный, неприветливый.

Анастасия перебрасывала напряженный взгляд с воровки на ее дочь.

— Вы сказали, что дама уехала, — с укором сказала ей Табба.

— Вы желаете отчитать меня? — Голос девочки стал ледяным.

— Желаю, чтоб не врали… Ненавижу, когда обманывают, — отчеканила Табба и снова повернулась к матери. — Эта дама с детства обманывала меня.

— Обманывала, каюсь, — согласилась, усмехнувшись, Сонька. — И не только тебя.

— Будто сейчас не обманываешь!

— И сейчас обманываю. Но похоже, уже устала от этого. Старой становлюсь, дочка.

Артистка поднялась.

— Если б устала, то не пряталась бы здесь и не морочила голову хотя бы этой чистой душе, — кивнула на Анастасию.

— Хочешь, чтоб сдалась полиции? — горько усмехнулась Сонька.

— Может, так и правильно было бы, — ответила Табба и обратилась к хозяйке: — Простите, что побеспокоила. Я должна была выполнить то, о чем меня просили. — И двинулась к выходу.

— Ты за этим приходила? — бросила вслед Сонька.

Дочка оглянулась, странно ответила:

— Кто знает… Может, и за этим.

Анастасия провожать ее не стала, дворецкий проследовал с гостьей до калитки, выпустил на улицу и вернулся в дом.

Мимо Таббы прошел шпик в котелке и с тростью, вскользь спросил:

— Какие новости, сударыня?

— Она там, — коротко бросила артистка и села в пролетку.

Господин поднял вверх трость, давая кому-то знак, и тотчас из ближних переулков вынырнули крытые повозки с жандармами.

Они понеслись к особняку Брянского с таким грохотом и поспешностью, что всполошились собаки в ближних дворах.

Калитку с треском выбили, ворота тут же были распахнуты, и жандармы ринулись к входу в дом.

Первым их увидел Никанор. Он бросился в глубь дома, громко и отчаянно предупреждая:

— Господа жандармы! — и тут же засеменил обратно, желая задержать бегущих людей. — Господа!.. Это безобразие, господа! Остановитесь!.. Это дом князя Брянского, господа!

Они оттолкнули его и стали рассыпаться по комнатам. Командовал ими пожилой бравый офицер с вислыми усами.

Последним в дом не спеша вошел господин в цивильной одежде. Это был судебный пристав Федор Петрович Фадеев. Он увидел в большом зале кресло, расслабленно опустился в него, стал с отсутствующим любопытством созерцать здешние стены и картины.

— Каждую комнату!.. Каждый уголок! — кричал офицер, подгоняя подчиненных. — Обыскивать все! Вплоть до подвала и чердака!

Анастасия со второго этажа увидела бегущих по дому людей, в оцепенении повернулась к Соньке.

— Они ищут вас!

Воровка, быстро оценив ситуацию, схватила девочку за руку, сбивчиво зашептала:

— Беги к Михелине!.. Они не должны ее найти! Умоляю, быстрее!

— Но вас схватят! — выкрикнула Анастасия.

— Дочку предупреди! — теребила ее Сонька. — Спрячь ее! Хотя бы во имя князя Андрея! И не забудь, меня зовут Матильда Дюпон! Слышишь — Матильда Дюпон!

Княжна торопливо кивнула, хотела еще что-то сказать воровке, но услышала топот сапог совсем близко, ринулась по узкой лесенке, ведущей в чердачные комнаты.

Перехватила Михелину, спешно спускающуюся вниз, зашептала:

— Туда нельзя… Там жандармы.

— Но там мама!

— Назад! Тебя же сейчас схватят! — Девочка стала с усилием толкать Михелину наверх. — Назад!.. Хочешь, чтоб сразу двоих арестовали?!

— Я знаю, это Табба!.. Это она навела, гадина! — сквозь слезы бормотала девушка, пытаясь прорваться вниз. — На родную мать навела!

Княжна удерживала ее, глуша ее слова ладошкой.

— Милая, родная, — просила она. — Не надо. Нельзя туда!.. Мы переждем. Потом поможем. Обязательно поможем Соне!.. Прошу тебя.

— Но как она могла?.. Это же страшный грех!

— Господь ей судья.

— Нет, я ее буду судить!

Анастасии все-таки удалось затолкать Михелину в ту самую потайную комнату под стеклянной крышей, после чего она захлопнула дверь и заперла ее снаружи.

Сонька тем временем спустилась вниз, направилась к жандармам. Сбоку к ней двинулся было дворецкий, она жестом остановила его. Увидела офицера, достойно и спокойно дождалась его, спросила на ломаном русском:

— Простите, господин офицер. Что все это значит?

— Это значит обыск, мадам! — удивился вопросу офицер.

— На каком основании?

— На каком основании… — пробормотал тот и растерянно оглянулся на господина в цивильном. — На каком основании обыск, господин судебный пристав?

Тот уже направлялся к ним.

— Что касается оснований… — Фадеев достал лист бумаги с гербом. — Основание — решение господина прокурора о проведении должного обыска. — Он внимательно посмотрел на Соньку, улыбнулся. — Ваше имя, мадам?

— Матильда Дюпон.

Господин достал из кармана довольно небольшой фотоснимок, взглянул на него, удовлетворенно кивнул.

— Вот вы как раз нам и нужны. — И приказал офицеру: — Ротмистр, взять мадам под стражу.

— Слушаюсь, ваше благородие, — отдал тот честь и взял Соньку под локоть. — Прошу, сударыня, проследовать в повозку.

— Но это или ошибка, или произвол. — Воровка посмотрела на него с иронией. — Я подданная Франции!

— В департаменте разберутся, — кивнул пристав и громко скомандовал: — Продолжать обыск! Проверять все помещения! Здесь должна быть еще одна особа!

Дворецкий стоял поодаль, в полуобморочном состоянии наблюдая за происходящим.

Жандармский офицер снова попытался увести Соньку, но она оказала твердое сопротивление.

— Вы не имеете права, сударь!.. У вас будет скандал!.. Я не имею никакого отношения к России!

— Имеете, — бросил Фадеев издали с насмешкой. — Самое непосредственное. — И снова обратился к офицеру: — Ротмистр, тащите даму в повозку!

— Вы понимаете, что делаете? — решительно дернулась Сонька. — Я буду жаловаться!

— В повозку ее!.. Пусть там жалуется!

Неожиданно в длинном коридоре возникла Анастасия. Увидев ее, ротмистр и Сонька задержались на пороге.

— Княжна, остановите же это безобразие! — крикнула женщина.

Анастасия бросилась к ротмистру.

— Заберите своих солдат и сейчас же покиньте дом!

Пристав шагнул вперед, вежливо обозначил княжне поклон.

— Мои люди должны еще найти дочку этой дамы.

— Здесь нет никакой дочки! Отпустите даму и немедленно убирайтесь!

— Во-первых, княжна, у нас постановление прокурора! — Он вновь извлек бумагу. — А во-вторых, вам известно, кто сия дама?

— Это моя родная тетя, мадам Дюпон.

— Вас ввели в заблуждение, княжна. Это самозванка, известная аферистка по кличке Сонька Золотая Ручка!.. Здесь же, по нашим данным, должна скрываться ее младшая дочь.

— Никого здесь нет! — Девочка попыталась обойти пристава, но он снова перекрыл ей дорогу.

— Успокойтесь, мадемуазель!

— Я буду жаловаться, и у вас будут неприятности!

— Неприятности будут у этой особы, — ответил пристав и раздраженно махнул офицеру: — Чего торчишь! В повозку ее!

Ротмистр решительно подтолкнул воровку.

— Вы арестованы, мадам.

— Не прикасайтесь ко мне! — дернулась Сонька.

— Мадам, прошу в повозку.

Анастасия видела, как жандармы уводили Соньку, стояла замершая и потрясенная, беззвучно плакала.

…Михелина металась по потайной чердачной комнате под стеклянной крышей, слышала, как жандармы ходили совсем рядом, дергали запертые двери, переговаривались о чем-то, возмущались. Она изо всех сил зажимала руками рот, старалась удержать плач и стон, затем упала на диван, уткнулась лицом в подушку.

Вскоре шаги удалились, и стало необычайно тихо.

Девушка медленно поднялась, запрокинула голову назад и закричала.

Повозка подкатила к воротам дома Брянского. Кочубчик легко и весело спрыгнул на землю, нажал кнопку звонка на калитке.

— Кто таков? — раздался голос Семена из-за ворот.

— Свои, открывай!.. Володя Кочубчик!

Семен открыл, Володька прошагал к дому, презрительно взглянув на привратника, стал подниматься по ступенькам, увидел дворецкого, странно на него глядящего.

— Чего зыришь? — удивился Кочубчик. — Не признал, что ли?

— Признал, — ответил тот, и неожиданно в его глазах появились слезы.

— Ты чего? — еще больше удивился Володька. — Выпил, что ли?

— Соню забрали, — расплакался старик.

— Кто?.. Куда?

— Жандармы. В острог.

Кочубчик от неожиданности даже присел на ступеньки.

— Мать моя девушка… Вот это мансы. — Минуту соображал, поднял глаза на Никанора. — А эту… ну, Миху… тоже загребли?

— Девушка успела спрятаться.

— А барыня где?

— Они как раз вдвоем беседуют.

— Дела-а… — Володька озабоченно почесал бороду. — Так и меня сцапать могут!

— Вас-то за что?

— За любовь!.. Полюбил воровку, полезай с ней в один чувал! — Поднялся, двинулся дальше, оглянулся на старика. — У тебя выпить чего-нибудь имеется?

— Не пью и вам не советую.

— Иди ты со своими советами знаешь куда, шланбой!

Анастасия и Михелина сидели в спальне, негромко беседовали о произошедшем.

— Теперь к Андрею я поехать не смогу, — сказала Михелина.

— Понимаю, — кивнула княжна. — Значит, поеду я одна.

— А дом на кого останется?

— На Никанора… Да и ты рядышком.

— Хотелось бы к тому времени избавиться от Кочубчика.

Княжна удивленно подняла глаза на подружку.

— Но он мужчина твоей мамы!.. Соня любит его.

— Ей не до любви сейчас.

— Нет, так нельзя!.. Это нечестно! Пусть живет себе. Никанор присмотрит.

— Он вор, понимаешь?

— Но ты же тоже воровка. И мама твоя. В доме одни воры! — невесело рассмеялась княжна.

Михелина подумала, пожала плечами.

— Это к добру не приведет.

— Непорядочно, понимаешь?.. Не-по-ря-дочно! Соня человека привела, а как ее забрали, мы гоним его!

— Может, ты и права.

— Не может, а точно!

Обе помолчали, Михелина взяла со стола конверт с письмом.

— Хочешь, прочитаю еще раз письмо от Андрея?

— Конечно, — обрадовалась княжна и уселась поудобнее. — Читай.

— «Дорогие мои, любимые, единственные и ненаглядные девочки, — стала читать воровка. — Уже три дня, как я пришел в сознание. Открыл глаза и первым делом подумал о вас, мои светлые, мои желанные…»

Как и в прошлый раз, в храме никого не было, потому как время было позднее, и батюшка специально ждал свою прихожанку.

Табба, не доходя еще до него, истово перекрестилась перед некоторыми иконами, после чего приблизилась к священнику, смиренно поцеловала руку.

— Я совершила страшный грех, батюшка, — тихо произнесла она.

— Ты знала, что совершаешь его?

— Знала.

— Зачем же совершала?

Артистка подумала, пожала плечами.

— Не знаю… Наверно, от страха.

— В чем же твой грех?

— Я предала мать.

— Мать?

— Мать.

— Это смертный грех, — сказал священник. — За это нет прощения.

— Знаю, — еле слышно сказала Табба. — Но она в свое время тоже предала меня.

— Это ее грех. Зачем ты пошла на это?

— Меня вынудили. Заставили.

— Люди?

— Люди.

— И ты подчинилась им?

— Меня, батюшка, уволили из театра. Я без денег и без работы. Мне страшно жить.

— Теперь тебе будет страшно жить вдвойне. Мать поняла твое предательство?

— Да, теперь она в тюрьме.

— Отныне мать станет жить в двух темницах — телесной и душевной, — вздохнул батюшка и перекрестил девушку. — Ты должна жить в покаянии ежедневно и ежечасно.

— Но это не поможет мне! Буду каяться, буду просить у Господа прощения, а жить на что?.. Что есть, что пить, на что надеяться? Я чувствую гибель и не знаю, как ее избежать!

— Господь поможет.

— Поможет?.. А почему Он не помог мне до этого? Он же видел, что я стою на краю пропасти, и не протянул мне руки!

— Сила Божия в немощи совершается.

— В немощи?.. Когда я стану нищей, старой и обездоленной?

— Через страдания ты сможешь обрести силу духа и истинную веру в Господа!

— Я обрела!.. Иначе я не пришла бы к вам!.. Я не желаю больше страдать! Я настрадалась, когда мать бросила меня в младенчестве!

Батюшка помолчал, подумал, перекрестил прихожанку.

— Ступай к матери и проси у нее прощения. Только в этом твое спасение.

— Куда?.. В тюрьму?

— В любом месте Бог услышит твое покаяние.

— Я не буду просить у нее прощения!.. Я ее ненавижу!

— Надеюсь, Господь надоумит тебя. — Священник перекрестил Таббу еще раз, бросил вслед: — Не хочешь страдать — смиряйся!

Было далеко за полночь, за окном стояли тишина и покой, даже собаки в соседних дворах поугомонились и перестали брехать.

Никанор дремал на кушетке и при появлении Володи Кочубчика приподнялся, удивленно уставился на него.

— Чего изволите?

Тот был заметно пьян, держал в руке ополовиненную бутылку водки.

— Изволю выпить с тобой, — ответил Кочубчик, присаживаясь, и потребовал: — Стакан!

Дворецкий послушно взял с буфета стакан, поставил на стол.

— Два! — показал на пальцах Володя.

— Я не пью. Нельзя по возрасту и по здоровью.

— Поставь два стакана. Для антуражу!

Никанор извлек второй стакан, стал наблюдать, как ночной гость разливает водку.

Тот взял себе стакан, второй подал дворецкому.

— Держи.

— Не пью.

— Для антуражу, сказал!

Чокнулись, Кочубчик в один взмах опрокинул налитое. Смотрел красными глазами на старика, с трудом выговорил:

— Закусь…

— Не держу здесь, — ответил Никанор и добавил: — Время позднее, пора вам почивать.

Володя помахал перед его носом пальцем, затем погрозил:

— Шутковать со мной не надо. Понял?.. Сиди, наблюдай и молчи!

Старик подобрал на коленях большие бледные ладони, сел поудобнее.

— Вот ты кто такой? — ткнул на него Кочубчик и объяснил: — Дубарь, барахло, чухна, пакостник, хмырь, люмпик, кугут и все прочее… А все из себя изображаешь. Почему?

— Вам надо идти почивать, — деликатно напомнил дворецкий. — Скоро двор проснется.

— А потому из себя изображаешь, что считаешь себя персоной!.. Ва-а-а-ажной персоной! Угадал?.. А ты не персона. Холуй! Подай-принеси!.. Говешки из-под любого готов таскать, когда прикажут!

— Утром я доложу барышне, и вас попросят из дома.

— Доложишь?

— Если не перестанете пить и не уйдете, святой крест, доложу.

Дворецкий хотел перекреститься, но Володя перехватил его пальцы.

— Вбей себе в кумпол! Я здесь надолго. Навсегда! А стуканешь хозяйке, я стукану синежопым!.. Знаешь, про кого стукану? Ага, про нее. Про воровочку-шпановочку! Про Сонькину дочку!.. Ею ведь тоже полиция интересуется?!

— Вы нехороший, подлый человек, — сказал Никанор и поднялся. — Прошу вас выйти вон.

Кочубчик налил еще себе водки, опрокинул ее в широко открытый рот, занюхал рукавом. Вдруг резко поднялся, крепко взял старика за воротник.

— Запомни, салоп!.. Не приведи господь, ливернешь на моей дорожке, всю жизнь будешь на костыли зарабатывать. Понял?

— Ступайте, господин хороший.

— Дубарь барахляный! — Оттолкнул старика и тяжело двинулся к выходу. Остановился, ткнул в свою грудь пальцем. — Володя Кочубчик — человек!.. Помещик!.. Две тысячи десятин имел!.. И ни одна шваль не смела руку на Володю поднять!.. Поэтому не моги и не смей!

Вор Артур держал в руках целую дюжину утренних газет, на первых страницах которых бросались в глаза крупные, на четверть страницы, сообщения:

ЛЕГЕНДАРНАЯ ВОРОВКА СКРЫВАЛАСЬ В ДОМЕ КНЯЗЯ БРЯНСКОГО.

СОНЬКА ЗОЛОТАЯ РУЧКА В КРЕСТАХ.

СОНЬКУ ВЫДАЛА РОДНАЯ ДОЧЬ.

ДОЧЬ-ПРЕДАТЕЛЬНИЦА.

МЛАДШАЯ ДОЧКА СОНЬКИ В БЕГАХ.

ЖДЕТ ЛИ Г-ЖУ БЕССМЕРТНУЮ ТЕАТР?

В комнате, кроме Артура, находились Улюкай, Резаный, Безносый и младший полицейский чин Феклистов.

Артур развернул по очереди каждую из газет, показывая сенсационные заголовки, бросил макулатуру на стол.

— Стерегли, следили, а под конец получили — Сонька в Крестах.

— Это нужно еще проверить, в Крестах ли?.. Может, для отвода глаз напечатали, — усомнился Безносый.

— В Крестах, точно, — подтвердил младший полицейский чин. — В участке только об этом и говорят.

— В Крестах из наших кто-нибудь есть? — спросил Резаный.

— Ворон уже год как пухнет, — ответил Артур.

— Я не об этом. Люди там есть свои?

— Был один надзиратель. После случая с Безруким лес под Иркутском валит.

— Надо срочно делать человека.

— Я потыркаю кой-кого, — неуверенно пообещал Феклистов, — только дело это страшно опасное. Вряд ли кто легко на такое пойдет. За Сонькой глаз будет особенный.

— Ясное дело, — согласился Артур и поинтересовался: — На Ворона проблемно выйти?

— А зачем? — не понял Улюкай. — Сам ждет, кто бы его дернул.

— Нужно потрясти товарищей, может на какую-нибудь гнилуху и выйдем.

— Гнилуха может заломить такие пенензы, что шапка вспотеет.

— Мамай сказал, что ради Соньки любые шелестухи отвалит.

— Тогда другое дело, — кивнул Улюкай и бросил взгляд на Артура. — Только тут еще одна причина нарисовалась.

— Кочубчик? — догадался тот.

— С этой твари глаз спускать нельзя. В любой момент может заложить.

— Разве он живой? — удивился Резаный. — Его ж вроде порешили.

— Живой, — усмехнулся Артур. — Сбежал от костлявой.

— И что — в Питере?

— Ну!.. Франтом по Невскому разгуливает.

— Во, кашалот, — сплюнул Резаный. — А как же ему удалось?

— Удалось. Меченый, видать… Да еще Сонька под руку попалась.

— Сонька опять с ним схлестнулась?!

— Еще как!.. В дом Брянского пристроила!

— Заложит. Определенно заложит, — мотнул головой Улюкай.

— А куда дальше закладывать? — удивился Резаный. — Сонька в Крестах, дальше чалки не бывает!

Артур взял одну из газет, показал ему заголовок: «МЛАДШАЯ ДОЧКА СОНЬКИ В БЕГАХ».

— Понял?

— Так ведь в бегах. Попробуй поймай.

— Она здесь, в Питере. И тоже в доме Брянского.

— Получается, Кочубчик в одной хазе с ней?

— Об этом разговор. Пойдет в участок и за шиши сдаст.

— Валить тварь нужно, — решительно заметил Улюкай. — Сегодня же валить.

— Это непростое дело. Дом под надзором, попробуй подползи.

— Значит, вальнем в другом месте. К примеру, когда направит штиблеты на Невский, — стоял на своем вор.

Володя Кочубчик с такой же кипой газет без стука открыл дверь комнаты Михелины, бросил их на стол, сам, так же без приглашения, уселся на диван.

Девушка сидела за роялем, бессмысленно и тупо тыкала пальцами в клавиши. Повернулась к вору, с недовольным удивлением спросила:

— Что надо?

— Газеты принес, — ответил он, с кривой ухмылкой глядя на девушку. — Почитай, чего про мамку пишут.

— А почему без стука?

— Стучат к чужим, а мы, кажись, свои, — игриво заметил Володя и снова кивнул на газеты. — Читай, а то как бы дергать отседова не пришлось.

Михелина просмотрела заголовки, подняла глаза на Кочубчика.

— Ну?

— Гну!.. Не поняла, что ли?.. В любой момент прихватить могут!

— Меня?

— Не-е, меня!.. Читала, кто в бегах?

Девушка тяжело и неприязненно смотрела на Володю.

— Читала. Что еще?

— Думать надо, как жить дальше.

— Хорошо, буду думать, — ответила Михелина, повернулась к инструменту, нажала пальцем на несколько клавиш.

Кочубчик поднялся, подошел к ней сзади, положил ей на плечи руки. От неожиданности она вздрогнула, резко оглянулась.

— Чего надо?.. Обнаглел, что ли?

— Тихо. Тише… — приложил Володя палец к губам. — Только не надо никакого кипишу.

— Вон отсюда!

— Не кипишуй, сказал.

— Никанора позвать?

Вор рассмеялся.

— Напужала… Ой как напужала. Да я чихну, и твоего Никанора как ветром сдует! — Он снова сделал к девушке шаг. — Чего от хорошего человека такой мандраже, мамзель?

Михелина взяла с рояля двумя руками толстую нотную книгу, подняла над головой.

— Убью.

Это развеселило Володю.

— Ага, убить не убьешь, а рассмешить можешь. — Кочубчик вдруг стал серьезным, заявил: — Я к тебе как к родной, а ты вон книгой угрожаешь. А может, я тебе помочь желаю.

— Спасибо, сама справлюсь. А Соньке расскажу про ваши нежности телячьи.

Володя укоризненно посмотрел на нее, поцокал языком.

— Вот скажи, за что ты меня не любишь?

— А за что я должна вас любить?

— Но ведь мамка твоя меня любит?!

— Ее проблемы.

— Наши, дочка… Наши! Мы теперь все одно как одна семья. — Кочубчик улыбнулся, ласково посмотрел на нее. — Я вот, к примеру, пожалеть тебя захотел, погладить, а ты пужаешься. Разве это правильно?

— От такого «жаления» дети бывают, — бросила девушка.

— Во-от, молодец. Понимаешь… Потому как выросла уже. — Он прошелся по ней мягким желающим взглядом. — И мордочкой выросла, и другими частями тела. А раз так, должна родного человека от чужого дяди отличать.

— Ступайте, «родной человек», мне надо заниматься.

— Правильно, дочка. Молодец. Так и надо себя воспитывать. — Кочубчик дошел до двери, предупредил: — Только гляди, ежли в одном месте простыня треснула, то как бы в другом поперек не пошла. Очень опасное это дело, дочка.

Он приоткрыл дверь и на пороге столкнулся с Анастасией.

— Доброго здоровья, барыня, — посторонился Володя, пропуская ее.

— Доброго, — кивнула княжна и закрыла за собой дверь. — Чего он?

— Газеты принес, — коротко ответила Михелина.

Девочка просмотрела все заголовки, подняла на подругу испуганные глаза.

— Что делать будем?

Воровка не ответила, неподвижно смотрела в одну точку.

— Может, перепрячем тебя?

Михелина вдруг стала колотить в истерике кулаками по клавишам, выкрикивая:

— Не знаю, не знаю, не знаю… Ничего не знаю!

Упала головой на клавиатуру, Анастасия стояла рядом, гладила ее по голове.

Наконец Михелина успокоилась, вытерла ладонью глаза, лицо. С заложенным носом произнесла:

— Лишь бы полиция снова сюда не явилась.

— Не явится. Я написала жалобу на имя государя.

Воровка усмехнулась.

— Можно подумать, государь все жалобы так и читает… Особенно про воровок.

Помолчали, Михелина повернулась к инструменту, стала тыкать одним пальцем в клавиши, подбирая тему матери.

Следователь Егор Никитич решил провести допрос княжны не по привычной схеме, а на манер душевной беседы. Сидел свободно и расслабленно, пил чай, посматривал на девочку легко и по-доброму.

Княжна же, напротив, была напряжена, кулачки сжимала добела, ждала от взрослого человека самого неожиданного подвоха.

— Вы любили своего папеньку, княжна? — поинтересовался Гришин, аккуратно надкусывая сахар.

— Да, любила, — кивнула та. — А почему вас это интересует?

— У меня две девочки, и тоже примерно вашего возраста.

— Они вас любят?

— Мне казалось, да. Но теперь, исходя из вашей истории, я даже не представляю, чего от них ожидать.

— А какова моя история?

Следователь помолчал, крутя в руках чашку с остывающим чаем, поднял на Анастасию внимательные и холодные глаза.

— Девушка, нежно относившаяся к своему отцу, вдруг решает по какой-то причине спрятать в своем доме убийцу отца. Разве это не история?

Девочка выдержала его взгляд, спокойно ответила:

— Это не моя история, а ваша. Вы сами ее сочинили.

— То есть вашего отца не убивали?

— Нет, не убивали. Он сам разбился на автомобиле.

— Разбился, когда гнался за преступницей?.. За Сонькой Золотой Ручкой.

— Мне неизвестно, за кем он гнался.

— Но известно нам. Вы же не станете отрицать, что князь был ограблен?

— Да, из его коллекции кое-что пропало.

— Кое-что… — хмыкнул Егор Никитич. — Не «кое-что», а выдающийся бриллиант! Бриллиант-легенда! Черный Могол! Ваш покойный папенька не только гордился ним, но и хранил от посторонних глаз.

— От моих тоже.

— Князь никогда его не показывал?! — не поверил следователь.

— Он любил меня и боялся причинить мне вред. Камень ведь был магическим.

— Простите, не верю. — Гришин допил остатки чая, подлил еще. — Князь был помешан на этом бриллианте, и не показать его любимой дочери?!. Не верю!

— Я вам уже ответила.

— Но о бриллианте знал весь город!

— Может, поэтому и возник слух, что камень похищен, — спокойно и рассудительно заключила девочка.

— Но слуги слышали, как покойный бегал по дому и кричал, что украден Черный Могол!

Княжна снисходительно усмехнулась, по-взрослому вздохнула.

— Господин следователь… Слуги на то и слуги, чтобы им не во всем верить. А во-вторых, какой смысл мне вам врать, если речь идет о моем родном и любимом отце?!

Егор Никитич был явно поставлен в тупик, поэтому в качестве паузы сделал несколько глотков, отставил чашку.

— Значит, вы не уверены, что Черный Могол похищен? — В его глазах играла ирония.

— Вы желаете это определенно знать?

— Да, это важно для следствия. Мы ведь в вашем доме задержали крупнейшую международную воровку Соньку Золотую Ручку!

— Вы в моем доме задержали мою родную тетю — госпожу Матильду Дюпон! — бросила ему в лицо Анастасия и от возмущения даже привстала с кресла.

— Аферистка! Воровка! И никакая ваша не родственница! — тоже повысил голос Гришин. — У нас есть все основания так утверждать!

— А у меня есть основания утверждать, что вы устроили произвол, и мной уже отправлено прошение на имя государя!

Они смотрели друг на друга в упор, и первым не выдержал следователь.

— М-да, мадемуазель… Следствие рассчитывало на вашу помощь, однако все вышло как раз наоборот. — Он поднялся, взял шляпу, откланялся. — Благодарю за чай.

Анастасия не ответила, также поднялась, холодно велела возникшему дворецкому:

— Проводи господина следователя.

Егор Никитич дошел почти до выхода, оглянулся.

— И прошу запомнить, княжна. Если мы в вашем доме обнаружим дочку аферистки, то прошение государю будем писать мы. Прошение о возбуждении против вас судебного преследования! — И исчез за дверью.

Кресты… В этом наименовании все. И толстые стены, и церковь за этими стенами, и загубленные души, и души, жаждущие покаяния и отмщения, и беспамятная затхлость, и неумолкаемые молитвы, и ежедневные и еженощные рыдания, и истовое неверие в то, что время ушло и его больше никогда не вернуть.

Кресты…

Перед тем как начать первый допрос Соньки, в предварительной комнате, на стене которой висела большая икона Спасителя, собрались все те, кого пригласил на мероприятие полицмейстер Круглов Николай Николаевич. Здесь находились следователь Гришин, судебный пристав Фадеев, а также товарищ прокурора Сергей Иванович Илларионов.

— Чем закончился допрос княжны Брянской? — спросил полицмейстер следователя Гришина.

— Княжна все отрицает. Настаивает на том, что задержанная является ее прямой родственницей. И более того, угрожает обращением с самому государю.

— Что стало известно о похищенном?

— Также все отрицает.

— Конкретнее.

— Со слов княжны нельзя утверждать, что был похищен именно Черный Могол.

— Следует произвести ревизию драгоценностей князя.

— Княжна категорически возражает.

Полицмейстер повернулся к товарищу прокурора.

— Надо получить разрешение господина прокурора.

— Господин прокурор вряд ли на это пойдет. Это противозаконный акт, Николай Николаевич.

Лицо полицмейстера стало багровым.

— Когда в стране попираются все законы, вряд ли нам следует цепляться за какую-то закорючку в том талмуде, на который уже давно никто не обращает никакого внимания! В интересах следствия я лично обращусь к господину прокурору! — Он походил в задумчивости по комнате, пробормотал: — Что же связывает эту чистую, святую душу с отпетыми преступниками?.. Загадка из загадок. — Поднял голову, кивнул Гришину: — Допрос начнете вы.

Следственная комната была довольно большая, хотя с совершенно голыми стенами, а присутствующие чиновники расположились таким образом, что находились в разных концах комнаты, поэтому воровке, отвечая, приходилось вертеть головой из стороны в сторону.

Сонька сидела на жестком стуле посередине комнаты, сидела прямо, спокойно, уверенно.

Вначале фотограф сделал несколько снимков воровки с разных ракурсов, затем начался допрос.

Вел допрос, как было условлено, следователь Егор Никитич Гришин.

— Итак, фамилия ваша Дюпон, а имя Матильда… Матильда Дюпон. Я ни в чем не ошибся?

— Нет, все верно, — по-русски, но с акцентом ответила Сонька.

— Вы подданная Франции?

— Да, я гражданка Франции.

— И ваша дочь Анна тоже?

— Да, мы обе из Франции.

— Прелестно. — Следователь перелистал какие-то бумаги, бросил взгляд на коллег. — Ваша дочь Анна также находится в Петербурге?

— Нет, она отбыла в Париж.

— Как давно?

— Несколько дней тому.

— Она телеграфировала вам о своем прибытии?

— Думаю, да. Но я не успела получить уведомления из-за того, что меня пригласили сюда.

— На какой адрес она должна была телеграфировать? — включился в допрос судебный пристав.

— На адрес дома моей родственницы, княжны Анастасии.

— Мы проверили телеграфные данные, однако никакого поступления на ваше имя не было.

— Этого не может быть. Видимо, ваши данные не совсем точны.

— Скажите, мадам… — подал голос товарищ прокурора. — Ваш паспорт, а также адрес проживания в Париже достоверны?

Сонька повернулась в его сторону.

— Конечно. Все это можно легко проверить через французское посольство.

— Мы проверили, — сказал судебный пристав. — И выяснилось… Ваш паспорт, а также обозначенное в нем гражданство — фальшивка.

Воровка от неожиданности даже не сразу нашлась.

— Как вы сказали?

— Ваш паспорт, мадам, и ваше гражданство — подделка! И за это вы будете подвергнуты дополнительному судебному воздействию!

— Вы, наверное, шутите, — с укоризной улыбнулась Сонька.

— Шутят знаете где?.. В Одессе!.. Где уже вы не однажды бывали и откуда вас отправляли на пожизненную каторгу! — вдруг взорвался полицмейстер.

— Простите, я вас не понимаю. Я прошу вызвать сюда представителя посольства Франции.

— Будет вам представитель, все будет. — Полицмейстер взял со стола несколько фотографий, сунул в лицо Соньке. — Вы знаете, кто это?

Это были Сонькины снимки, сделанные ранее.

— Да, конечно, — спокойно ответила она. — Мне их показывал господин полицмейстер. — Подняла глаза на чиновника, с неловкой усмешкой объяснила: — Ну, который был до вас… Его взорвали.

— Вам объяснили, кто эта дама?

— Да, мне сказали, что это известная ваша воровка… — Сонька задумалась на секунду. — Сейчас вспомню… Да, Сонька Золотая Ручка.

— Вам так трудно было вспомнить? — с насмешкой спросил полицмейстер.

— Да, это сложное имя. Его трудно произносить.

— Вас не удивляет, что вы с нею — одно лицо?

— Не только удивляет, но даже немножко смешит, — улыбнулась воровка. — Покойный Василий Николаевич чувствовал себя крайне неловко, глядя на меня и на эти фотографии. Однажды он даже решил, что я и есть та самая Сонька.

— А если это так на самом деле?

— То есть я — Сонька?!

— Да, вы та самая Сонька. И Василий Николаевич не ошибался.

Воровка с укоризной посмотрела на полицмейстера, покачала головой.

— Ваш юмор меня смущает, господин полицмейстер.

— Ваш меня тоже. — Он наклонился к Соньке совсем близко. — И совсем уже не смешно то, что смерть Василия Николаевича лежит именно на вашей совести, мадам!

— Да, это совсем не смешно, — серьезно согласилась она и добавила: — А скорее всего глупо.

Полицмейстер отошел от воровки в крайне разгневанном виде, сел на место.

— У вас сколько дочерей, мадам? — включился в допрос судебный пристав.

— Одна.

— Имя?

— Анна.

— И больше дочерей у вас нет?

— Если я кого-нибудь забыла, может, вы подскажете? — засмеялась Сонька.

— Подскажу, непременно подскажу. — Он посмотрел вначале на товарища прокурора, затем на полицмейстера, получил от них молчаливое одобрение. — Вы, мадам, действительно забыли еще об одной вашей дочери. И сейчас мы ее вам представим.

Сонька непроизвольно сжала кулаки, напряглась.

— Это будет невероятный сюрприз, господа.

— Надеемся, вам будет интересно.

Присутствующие повернули головы в сторону двери, из которой должна была выйти «забытая» дочка Соньки, и через пару секунд она вышла.

Да, это была Табба.

Она остановилась на пороге, несколько театрально оглядела присутствующих, после чего поздоровалась:

— Здравствуйте, господа.

Взгляды матери и дочки на мгновение пересеклись, потом обе отвели глаза.

Таббе на приветствие не ответили, лишь судебный пристав показал на свободный стул.

— Присядьте, мадемуазель.

— Если можно, я постою, — ответила та. — Мне так удобнее.

— Вас предупредили о судебной ответственности за дачу заведомо ложных показаний? — спросил пристав.

— Да, я подписала такую бумагу.

Фадеев оглянулся на полицмейстера, как бы передавая ему право вести дальше допрос. Тот кашлянул, подошел к девушке.

— Ваше сценическое имя?

— Табба Бессмертная.

— Имя по рождению?

— Табба Блювштейн.

— Вам знакома сия дама? — кивнул он на Соньку.

— Да… — От волнения горло Таббы на миг пересохло. — Мне дама знакома.

— Кто она?

— Моя мать, Софья Блювштейн.

— Это ее истинные имя и фамилия?

— Да.

— Вам известна воровская кличка вашей матери?

— Да. — Горло Таббы опять пересохло. — Сонька Золотая Ручка.

— То есть она воровка?

Взгляды матери и дочки вновь пересеклись, первой опустила глаза Табба.

— К сожалению, это так.

— Мать занималась вашим воспитанием?

— Нет, она оставила меня в младенчестве. Для нее главным было воровство.

— По нашим сведениям, — вел допрос дальше полицмейстер, — у вас есть родная сестра?

— Да, по матери.

— Ее имя?

— Михелина Блювштейн.

— Как давно вы ее видели?

— Несколько недель тому.

— Вы встретились как родные сестры?

— Отнюдь нет. Мы встретились дурно. — Табба снова столкнулась с взглядом матери, с трудом сдержала вдруг навернувшиеся слезы. — Я не желаю знать ни эту особу, ни девицу, которая значится моей сестрой.

Полицмейстер померил комнату тяжелыми шагами, вновь остановился перед девушкой.

— Все, что вы здесь сказали, крайне важно и ответственно. Вы это понимаете?

— Да, понимаю. И готова нести полную ответственность за все сказанное, — произнесла девушка.

В комнате установилась довольно длинная и тяжелая пауза, Сонька сидела по-прежнему прямо и бесстрастно, дочка же вдруг тихо расплакалась и принялась по-детски размазывать по щекам влагу.

Следователь налил из графина воды, дал артистке попить.

Она сделала несколько глотков, прошептала:

— Благодарю… Я могу уйти?

— Нет, вы можете присесть, — ответил Гришин и кивнул на стул.

Табба села, аккуратно сдвинув ноги.

— Что вы можете сказать по поводу всего услышанного вами? — спросил судебный пристав.

Воровка подумала, пожала плечами, произнесла с прежним акцентом:

— Все это крайне странно.

— Что именно?

— Эта девушка артистка? — пренебрежительно кивнула Сонька на дочку.

— Вам это неизвестно?

— Известно, я была на ее спектакле. — Женщина обвела насмешливым взглядом присутствующих. — Я должна сказать, она вполне успешно справилась с ролью, которую вы ей предложили.

— Вы полагаете, это представление?

— Не более чем.

— Простите, мадам, — подключился товарищ прокурора, — ни одна артистка не сможет сыграть то, что пережила сейчас эта девушка. Она — ваша дочь!

— Моя дочь?.. Не-ет. Госпожа — очень талантливый человек, и я ей аплодирую! — Сонька действительно сделала несколько изящных хлопков. — Эта девушка — не моя дочь.

— То есть вы отрекаетесь от нее?

— Как можно отречься от того, кого нет? Но!.. — Сонька подняла палец. — Если бы родная дочь сказала что-нибудь подобное против матери, ее следовало бы проклясть!

— Так прокляните!

— Не могу. Это не моя девочка.

— Врешь!.. — сквозь слезы выкрикнула Табба. — Ты все врешь!.. Врала, когда я была маленькой и ты привозила мне игрушечного Мишку. Врешь и сейчас, когда из-за тебя моя жизнь полетела бог знает куда! К чертям полетела!.. Так сознайся хотя бы сейчас, уйди от лжи и при этих господах скажи, что ты моя мать!

Сонька холодно смотрела на нее.

— Вы желаете, чтобы я вас прокляла?

— Да, да, желаю!.. Прокляни меня, свою несчастную дочку! Может, хотя бы это поможет мне вылезти из болота, в которое я провалилась. Провалилась и гибну!

— Нет, — повела головой воровка. — Это слишком большой грех, чтобы решиться на такое. Даже если это касается чужого человека.

Полицмейстер решительно поднялся, так же решительно распорядился:

— Девушку к фельдшеру. Мадам — в камеру. В одиночку!.. Пусть подумает о грехах своих и чужих!

Таббу, плачущую и полуобморочную, вывел из кабинета судебный пристав, после чего вошли два тюремных охранника, взяли с двух сторон Соньку и подтолкнули к выходу.

— Что, господа, будем делать? — спросил оставшихся озадаченный полицмейстер.

— Тугая штучка! — ухмыльнулся следователь.

— Это мы поняли и без ваших комментариев! — поставил его на место Круглов. — Прошу конкретные предложения!

— Может, сразу в холодный карцер? — неуверенно предложил товарищ прокурора.

— И чего вы добьетесь?.. Кашляющую, чахоточную даму?.. И потом, сколько надо ее там продержать, чтоб она раскололась!.. Три года одиночки на Сахалине ничего не дали!

— Может, ей дать подсадную? — снова произнес следователь.

— У вас есть такие?

— Будем искать. Стараться, господин полицмейстер, — улыбнулся Егор Никитич. — Непременно найдем.

Время было уже к полуночи, когда Катенька проснулась от того, что в спальне госпожи что-то тяжело упало. Она приподнялась с постели, прислушалась. Какое-то время было тихо, затем послышались стон и странные звуки, словно кто-то скребся в дверь.

Прислуга торопливо подошла к двери спальни, осторожно попыталась приоткрыть ее. Дверь не поддавалась. Катенька налегла посильнее и тут увидела, что на полу лежит Табба и жестами показывает, чтобы ей помогли.

Девушка подхватила хозяйку под мышки, стала поднимать ее.

— Барыня, что с вами? — И тут поняла, что она сильно пьяна. — Вам плохо?

— Помоги сесть, дура, — пробормотала артистка.

Катенька с трудом дотащила ее до кресла, кое-как усадила в нем, спросила:

— Может, чаю?.. Или кофею?

— Телефон, — показала Табба на аппарат на столике.

— Вы желаете позвонить?

— Телефон, сказала!

Прислуга подтащила столик с телефоном, сняла трубку.

— Какой номер вызвать?

— Сама! — вырвала из ее рук трубку Табба. — В театр буду звонить. Директору!

— Уже поздно, барыня. Скоро полночь, — объяснила девушка.

— Полночь? — свела брови та, повторила: — Полночь… — И вдруг с силой сбросила телефонный аппарат на пол, двинула его ногой. — Скоты!.. Твари! Кто-то в полночь уже спит, а кто-то сходит с ума. — И показала на недопитое вино в бутылке на тумбочке возле кровати. — Принеси!

— Может, достаточно? — осторожно возразила Катенька. — Лучше я вам подам чаю.

— Вина!

Девушка послушно принесла бутылку и бокал, Табба собственноручно наполнила бокал до краев, захлебываясь и превозмогая себя, выпила. Посидела какое-то время в отупении, подняла голову на девушку.

— Пьяная, да?

— Немножко.

— Врешь, пьяная. По-скотски пьяная. — Снова помолчала, тяжело повела головой. — И ничем этот ужас отсюда не вытравить. Ничем… — Вдруг обхватила голову руками и стала плакать тихо, скуля, скрипя зубами.

Катенька присела рядом с ней, принялась успокаивать, гладя ее по распущенным волосам.

За окошком — ночь. Окошко маленькое, зарешеченное, под самым потолком камеры, едва пропускает свет.

Камера тоже совсем крохотная — три на четыре метра. Почему-то два лежака. Серые, грязные стены давят, ломают кости, выворачивают руки, сжимают грудь. Непонятно, куда себя девать, чем заняться, на чем остановиться.

Сонька мерила камеру из угла в угол широкими шагами, иногда останавливалась, будто прислушивалась к чему-то, принюхивалась. И снова принималась ходить… Из глотки вырывался то ли стон, то ли хрип, воровка сжимала добела кулаки, иногда в бессилии била ими по стене, царапала грязную известку.

В это же время, около полуночи, когда Петербург накрыла густая, темная ночь, возле ворот дома Брянских остановилась карета, из нее вышел господин в черном плаще с капюшоном, коротко нажал на кнопку звонка.

Это был следователь Егор Никитич.

Сонно подала голос за соседним забором собака и замолчала.

— Кто нужен? — спросил недовольный голос привратника.

— Попросите госпожу Брянскую.

— Барышня спят. Приходите завтра.

Гришин потоптался в неопределенности, снова нажал на кнопку.

— Чего опять? — разозлился Семен.

— Разбуди дворецкого. Есть важное дело.

— Ходют тут по ночам, все спать неймется, — проворчал привратник, и по грузным шагам было слышно, что он направился к дому.

Вскоре послышались более легкие и более торопливые шаги, калитка приоткрылась, в щели показалось лицо Никанора.

— Кто здесь?

— Следователь Гришин, — коротко и негромко бросил Егор Никитич, не снимая капюшона. — Надо поговорить с княжной.

— Они почивают, — ответил дворецкий и повторил совет привратника: — Лучше приходите завтра, после полудня.

Он хотел закрыть калитку, однако Гришин подставил ногу.

— Дело… Весьма важное дело к барышне. Завтра может оказаться поздно!

— Они шибко гневаются, ежли сон их ломаешь, — ответил Никанор.

— Впусти. Не приведи бог кто увидит.

Тот нехотя открыл калитку пошире, и Егор Никитич проскользнул во двор.

— Разбуди барышню. По век жизни будет тебе кланяться!.. Разбуди!

— А с чего такой переполох?

— Госпожу помнишь, которую давече загребли жандармы? Француженку!.. Матильду Дюпон!

— Ну.

— Речь как раз о ней.

Дворецкий, оставив ночного гостя у ворот, в некотором сомнении двинулся к дому, поднялся по ступеням и направился в сторону спальни Анастасии.

Перед дверью в нерешительности потоптался, после чего несильно постучал.

Из спальни не отвечали. Никанор постучал посильнее, и сонный недовольный голос девочки спросил:

— Чего надо?.. Кто?

— Великодушно простите, барышня, там человек спрашивает.

— А ты знаешь, который час?

— Знаю, барышня. Только уж больно он настырный и взволнованный. Непременно просит разбудить вас.

— Завтра!

— Завтра, говорит, как бы не опоздать.

— Завтра я тебя наконец уволю, старого дурака!

— Барышня… Это касаемо мадам Матильды.

За дверью затихло, затем послышались спешные шажки, и в дверях возникла Анастасия в халатике.

— Чего городишь?.. Какая мадам Матильда?

— Которая в Крестах!.. Господин следователь так сказали.

— Следователь? — изумилась княжна. — Он здесь?

— Ждут возле ворот.

— Зови!

Никанор мелким, шаркающим шагом заспешил обратно, со ступенек махнул Гришину.

— Милости просим, вас ждут.

Егор Никитич поднялся наверх, вместе с дворецким они пересекли просторную прихожую, и тут откуда-то взялся сонный Кочубчик.

— Что такое? — спросил строго. — Кто таков?

— Ступай к себе, — отмахнулся Никанор.

— Так ведь чужой, да к тому ж ночью!.. Может, подмогнуть?

— Без тебя управимся. Ступай.

— Кто это? — настороженно спросил Гришин, когда Володя, почесываясь и зевая, ушел к себе.

— Никто. Работник, — бросил дворецкий, и они вошли в небольшую комнату, где их уже ждала княжна.

Она жестом велела слуге удалиться, так же жестом показала гостю на стул.

Тот сел, явно чувствуя себя неловко и волнуясь.

— Прошу простить, княжна, за поздний визит, но дело весьма срочное. — Он сбросил с себя капюшон. — Вы меня признали?

— Признала. Излагайте, — сухо велела она.

— Даже не знаю, с чего начать.

— Начинайте с главного. — Анастасия с трудом сдержала нервную зевоту. — Слушаю вас.

— Я, княжна, рассчитываю на абсолютную конфиденциальность нашего разговора. Это и в моих, и в ваших интересах. Обещайте мне.

— Хорошо, обещаю. — Девочка опять чуть не зевнула.

Михелина, проснувшаяся от непривычного для такого времени суток шуму, набросила халат, вышла из комнаты, прислушалась. Услышала удаляющиеся шаги Никанора, стала бесшумно спускаться по лестничным ступенькам вниз.

— Сегодня был допрос вашей родственницы, Матильды Дюпон, — сказал следователь.

— Мой юрист уже готовит иск департаменту полиции, — заявила девочка.

— Сейчас не об этом. Основной свидетельницей при допросе выступила мадемуазель Бессмертная.

— Не может быть!

— Я был очевидцем этого.

— Но ведь это бессовестно! Безнравственно! — воскликнула Анастасия.

— Почему?

— Против родной… нет, просто участвовать во всем этом… Это отвратительно.

— Я этого не слышал, — после паузы улыбнулся следователь.

— Почему?

— Потому что вы сейчас фактически признали родство Соньки Золотой Ручки и госпожи Бессмертной.

— Я этого не говорила!

— Я тоже так считаю. — Егор Никитич сбросил с себя плащ, сел поудобнее. — Ваша тетя ни в чем не созналась.

— Ей не в чем было сознаваться!

— Наверное, — снова улыбнулся Егор Никитич. — Но случилось неожиданное. Следствие потеряло рычаги воздействия на вашу родственницу. Понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Следствие пока что не может доказать, что ваша тетя и есть та самая Сонька Золотая Ручка!

— И не докажет!.. Потому что все вранье! — воскликнула княжна.

Михелина остановилась за дверью комнаты, стала слушать, о чем шел разговор.

— Простите, мадемуазель, — поднял руки следователь, — но давайте договоримся. Я сейчас целиком на стороне госпожи Дюпон, поэтому прошу внимательно выслушать меня.

— Но все равно все ложь и неправда.

— Мадемуазель…

— Хорошо. Молчу!

Егор Никитич помолчал, собираясь с формулировкой, посмотрел на юную хозяйку, снисходительно усмехнулся ее суровому виду.

— Еще раз прошу поверить мне — я целиком на стороне мадам Дюпон. Иначе бы не явился в столь позднее время.

— Хорошо, сказала. Слушаю!

— Вашей тете в камеру могут пустить подсадку.

— Это как? — насторожилась Анастасия.

— Есть такое понятие в тюрьме — подсадка. Подсадная…

— Все равно ничего не поняла.

Дворецкий увидел Михелину под дверью, с укоризной усмехнулся и неслышно удалился.

— Женщина сидит в одиночной камере одна, — стал объяснять Гришин княжне. — Ее водят на бесконечные допросы. Изматывают. Доводят до сумасшествия. Ей не с кем поговорить. Некому излить душу. Вот тогда и появляется подсадная особа. Все, что узнает она от несчастной, узнает также и полиция. То есть следствие… — Егор Никитич внимательно посмотрел на Анастасию. — Теперь понятно?

— В какой-то степени, — тронула та плечами и поинтересовалась: — Вы разбудили меня ночью, чтобы это рассказать?

— Нет, — покрутил следователь головой. — Я разбудил вас, чтобы сделать определенное предложение.

— Мне?!

— Вам. Подсадная особа должна быть с вашей стороны, а не со стороны полиции.

— Вы полагаете, такая особа у меня есть? — подняла брови княжна.

Гришин негромко рассмеялся.

— Разумеется, ее у вас нет. Но ее надо срочно найти.

— Где?

Егор Никитич помолчал, затем коротко ответил:

— У воров.

— У воров?

— Да, у воров.

От возмущения Анастасия едва ли не поперхнулась.

— Вы полагаете, я общаюсь с этой публикой?

— Полагаю, что нет. — Следователь с усталой взрослой снисходительностью смотрел на девочку. — Однако постараться разузнать у близких о такой возможности все-таки следует. Если, конечно, это в ваших интересах.

Анастасия поднялась.

— У вас все?

Следователь последовал ее примеру.

— Нет, не все. Мое посредничество в этом вопросе должно быть оценено самым серьезным образом.

— Вы хотите денег?

— Нет. Деньги быстро теряют цену… Я же хочу в знак благодарности получить достойный камень из сокровищниц вашего папеньки.

Княжна удивленно и возмущенно смотрела на него.

— А не слишком ли многого вы хотите?

— Нет, мадемуазель. Такие дела дешево не стоят. — Егор Никитич набросил плащ, накинул на голову капюшон и двинулся к двери. Остановился, с тихой улыбкой добавил: — Завтра в это же время я постараюсь снова навестить вас, не забудьте.

Он настолько резко открыл дверь, что Михелина едва успела спрятаться на угол. Никанор вышел навстречу ночному гостю, бесшумными шагами повел его к выходу.

Анастасия продолжала стоять посреди комнаты в некоторой растерянности, когда туда вошла Михелина. Она сразу все поняла, резко заметила:

— Подслушивать гнусно и подло!

— Да, это так. Если дело не идет о жизни твоей матери, — ответила Михелина и быстро покинула комнату.

За окном уже медленно наливалось утро, шторы, подсвеченные снаружи, теряли цвет, на улице и во дворе шаркали метлами дворники, гремел колокольчиком квартальный.

Михелина и княжна не спали. Сидели в спальне на постели, одинаково прижав коленки к подбородкам, разговаривали негромко, серьезно.

— Я боюсь просить об этом Кочубчика, — сказала воровка. — Он может пойти не к ворам, а сразу в полицию.

— Надо взять с него слово, — наивно предложила Анастасия.

Михелина усмехнулась.

— Слово вора — собачий хвост. Куда вильнет, туда и поведет.

— Но ты же сама воровка!

— Я — дочка Соньки. А Кочубчик — дешевый марвихер!

Княжна засмеялась.

— Ничего не поняла, но согласна.

Помолчали, Анастасия подняла на подругу глаза.

— Следователь ночью опять придет. Надо что-то решать.

Михелина пожала плечами.

— Значит, Кочубчик.

— А если… заложит? — Княжна употребила воровское слово и даже сама этому удивилась.

— Я не знаю, где искать воров. Есть такие, которые помогут. Улюкай, например. Артур. Но как на них выйти, где искать?

— Воры, наверное, красивые, — заинтригованно предположила княжна.

— Не все. Улюкай, например, не очень. А Артур красивый. С виду настоящий аристократ.

— Покажешь когда-нибудь?

— Не боишься?

— Интересно.

— Посмотрим, может, и получится.

— Возле нашего дома все время стоят чьи-то повозки! — вдруг вспомнила княжна. — Может, это воры?.. Может, тебя сторожат?

— Сторожат, — согласилась Михелина. — Только не воры, а шпики. — Еще подумала и решилась: — Хорошо, буду говорить с Володей. Только это будет без тебя.

— Почему?

— У нас с ним одинаковый язык.

Кочубчик попался Михелине в то же утро, когда она спускалась по лестнице из своей спальни. Он вынырнул откуда-то из-под лестницы, обхватил ее вроде шутя, хотя вполне конкретно и по-мужски.

— Опа!.. Не споткнитесь, сударыня!

— На ловца и овца, — усмехнулась воровка и поинтересовалась: — Руки мыл?

— А чего, грязные?

— Смотря к чему прикасаешься.

— Прикасаюсь к цыпе, от которой мураши по всем органам! — Володя неожиданно крепко прижал девушку. — Чего боишься меня, муська?.. Лучше меня все одно не сыщешь!

Михелина с такой силой оттолкнула его, что он чуть не рухнул на ступеньки.

— Я, гумозник, тебе не маруха! — объяснила она. — Хочется почесать чудильник, скачи на Невский!

— Так не выпускают ведь! — трогая ушибленное место, ухмыльнулся Кочубчик. — Вели не держать по-черному, буду каждый день ботики мыть!

— И без того их помоешь, — ответила воровка, отошла на пару шагов и тут как бы вспомнила. — Желаешь пойти на Невский?

— Очен-но!.. Там же не только кореша, но и сплошная лоховарня. Есть кого щипнуть по-большому!

Девушка подумала, кивнула.

— Хорошо, я скажу, чтобы тебя выпускали. Только исполнишь для меня одно дело.

— Хоть два… Приказывай, чего сделать?.. Скребануть кого или, не приведи господи, вальнуть?

— Гляди, как бы самого не вальнули. Грех свой знаешь.

— Знаю, дочка. Потому и молюсь еженощно, ежечасно. Так какое дело?

— Надо выйти на воров, Володя.

— На каких воров?

— Лучше на Сонькиных.

На физиономии Кочубчика отпечатался неподдельный испуг.

— Не-е, детка. На такое меня не толкай. Они ж сразу приколят меня.

— Не приколят. Скажешь, что по Сонькиному делу.

— Думаешь, поверят?

— Намекни про меня.

От неожиданности предложения Володя вдруг засуетился, забегал глазами, не знал, что сказать, как поступить.

— А где ж я их найду, воров-то этих?

Михелина коротко засмеялась.

— Мне тебя учить?

— Научи, детка, а я послушаю. А то вся задница сразу помокрела!

— На Невском всякой швали полно. Кинь в кишеньку денежку, пусть тебя щипнут. А как щипнут, ты этому ваську грабли выверни да и поспрашивай про серьезных воров.

Кочубчик удивленно смотрел на девушку.

— Мать моя курва… Ты же стала настоящей бобрухой, дочка!

Девушка пропустила мимо ушей его похвалу, спросила:

— Ты все понял?

— Понял. Окромя одного. Это для тебя нужно или для какого-нибудь чухонца?

— Для меня.

— А какое вознаграждение упадет на меня?

— Сделаешь все по-честному, получишь дорогую цацку.

— Прямо голова кругом идет, дочка.

Он попытался облапать Михелину, но та снова оттолкнула его, предупредила:

— Будешь еще лапать, голову провалю.

— Понял, дочка, понял. Ты, ей-богу, копия с Соньки! — Кочубчик развалистым шагом пошел прочь, шагов через пять остановился. — А когда на дело идти надо?

— Прямо сейчас. Только оденься так, чтобы сразу в глаза лез! — распорядилась воровка.

— Одежой обеспечишь?

— Подберем.

— А ежли фараоны следом увяжутся?

— Какие фараоны?

— Которые за воротами караулят.

— Уйди.

— А как уйдешь, ежли ими весь город кишит?

— Мне тебя учить? На то ты и вор, чтоб фараонам уши на глаза натягивать.

В это время из своей комнаты быстрым шагом вышла княжна, лицо ее было растерянным. В руках она держала распечатанный конверт.

— Что? — напряглась Михелина.

— От кузена… — с трудом выговорила Анастасия. — Скоро его привезут… Только теперь он на костылях. На всю жизнь.

Глава девятая

Табба

Было уже далеко за полночь, город накрыла спокойная глухая ночь, нарушаемая изредка звоном колокольчиков ночных сторожей, собачьим лаем или грохотом проносящихся повозок.

Михелина не спала. Лежала на своей разобранной постели, смотрела немигающими, полными слез глазами в потолок, не вытирала скользящие по щекам слезы, лишь изредка всхлипывала.

Часы на колокольне пробили пять, девушка закрыла лицо ладонями, перевернулась на живот, и спина ее затряслась от плача.

На колокольне церкви при Крестах ударили семь раз, обозначив утреннее время, по галереям понесся крик караульных, чуть погодя послышалась утренняя молитва, которую распевали специально отобранные арестанты.

По внутреннему тюремному балкону к камере Соньки прошли два надзирателя и молодой, совсем юноша, прапорщик. Сняли с засова тяжелый замок, прапорщик звонко крикнул в камеру:

— Подследственная Матильда Дюпон, на допрос!

Прапорщик был тот самый Илья Глазков, которому Табба в госпитале подарила медальончик с Богородицей.

Воровка, причесанная, бледная, почти без следов бессонной ночи, не спеша и с достоинством направилась к двери, с улыбкой кивнула тюремщикам:

— Доброе утро, господа.

Ей не ответили, прапорщик едва заметно усмехнулся, скомандовал:

— Руки за спину!

Женщина послушно выполнила его приказ, снова улыбнулась, очаровательно програссировав:

— Как прикажете, господин офицер-р.

— Разговорчики!.. Вперед!

Илья Глазков шагал впереди, надзиратели держались сзади. Прошли по решетчатому балкону первой галереи, с которого хорошо были видны нижние этажи тюремного корпуса, спустились по лестнице и снова зашагали по балкону нижней галереи.

Прапорщик громко выкрикивал:

— К двери не подходить! В окошко не глядеть!

Неожиданно Сонька бросила взгляд вниз и увидела на небольшом пятачке внутреннего двора группу арестантов — человек сорок — в полосатой одежде и с котомками за плечами. Их окружали плотным кольцом конвойные, подталкивая и подгоняя к выходу.

— Каторжане? — тихо спросила Сонька.

— Разговоры! — скомандовал Илья и через пару шагов, чуть повернув голову, тихо объяснил: — Отправка на Сахалин.

И тут воровка поймала на себе взгляд, направленный снизу. На нее смотрел пан Тобольский. От неожиданности глаза его заслезились, он стал отчаянно протирать их, изо всех сил стараясь разглядеть женщину наверху — она ли это, не ошибся ли он.

Сонька едва заметно махнула рукой, и тогда поляк развернулся всем телом к ней, закричал:

— Соня!.. Сонечка!.. Я люблю вас, Соня!

Конвойные принялись избивать его, загоняя в середину толпы арестантов, а он уходил от ударов, все изворачивался, желая в последний раз увидеть свою любимую женщину.

Прапорщик оглянулся, сердито приказал воровке:

— Шагать прямо!.. Смотреть перед собой!

Балкон закончился, начался спуск по лестнице, и арестанты исчезли из поля зрения.

В следственной комнате, кроме следователя Гришина, находился также в должности писаря младший полицейский чин Феклистов, старательно разложивший бумаги и ручки, имея намерение записывать все подробно, слово в слово.

Егор Никитич некоторое время молча внимательно изучал сидящую напротив воровку, наконец с ухмылкой поинтересовался:

— Значит, вы продолжаете настаивать, что являетесь подданной Франции?

— Да, Франция моя родина.

— И вас не смущает, что «ваша родина» никак не желает признавать вас?

— Повторяю, это ваши игры.

Следователь помолчал, явно готовя какой-то сюрприз, вдруг игриво заявил:

— Сказывают, вас признал один из арестантов, осужденный на пожизненную каторгу?

Сонька вскинула брови.

— Вы шутите, господин следователь?

— Ни в коем разе. Он кричал, что любит вас, мадам Соня.

— Завидую Соне, что ей объясняются в любви даже каторжане.

— Господин Тобольский. Вам известно это имя?

— Так же, как и ваше.

Феклистов бросил короткий взгляд на Соньку.

— Вы вместе отбывали каторгу на Сахалине, и он в какой-то степени способствовал вашему побегу оттуда.

Воровка вздохнула, сложила руки на коленях.

— Вы, господин следователь, который уже день рассказываете мне о жизни какой-то аферистки, которую я не знаю и знать не желаю. Поэтому заявляю вам вполне официально — больше на ваши вопросы я отвечать не собираюсь.

— Будете играть в несознанку? — усмехнулся Егор Никитич.

— Если на вашем языке это звучит так, то пусть будет «несознанка».

Гришин стал собирать бумаги, как бы между прочим бросил:

— С вами желает встретиться адвокат.

— Нет, — усмехнулась Сонька, — свою честь я буду защищать сама!

Егор Никитич повернул голову к писарю, махнул ему:

— Свободен.

Феклистов сгреб листки, чернильницу и ручки, задом вытолкался из двери.

Следователь еще покопался в бумагах, что-то дописал и, перед тем как вызвать конвой, как бы между прочим бросил:

— В одиночке сидеть тяжело. Много лучше будет, если к вам, мадам, будет подсажена еще одна аферистка. — И тут же громко распорядился: — Увести арестованную!

В комнату вошли те же самые надзиратели, а также прапорщик Глазков. Сонька встала и шагнула к выходу.

Табба проснулась с тяжелой головой, некоторое время сидела на кровати, бессмысленно и болезненно глядя в одну точку, затем слабо позвала:

— Катюша!

Катенька явилась быстро, остановилась на пороге спальни.

— Чего подать, барыня?

— Голова болит. Жутко… Наверное, мигрень.

— Наверное, — согласилась прислуга. — Может, порошок какой?

— Да, поищи в шкафчике.

Девушка затопала каблучками исполнять желание хозяйки, та же встала, сделала пару шагов, отчего ее сильно качнуло. Она, придерживаясь за спинки стульев, добралась до зеркала, взглянула на лицо, с отвращением закрылась ладонями.

Катенька вернулась, неся в руках стакан с водой и распечатанный порошок.

Артистка выпила, мельком посмотрела на девушку.

— Пьяная была?

— Немного, — деликатно ответила та.

— Больше не разрешай мне пить. Иначе сопьюсь. — Табба двинулась в сторону столовой, по пути спросила: — Из театра не звонили?

— Нет, не звонили, барыня.

— Сволочи.

Она уселась за пустой стол, попросила:

— Какой-нибудь бульончик.

— Сейчас сделаю.

— Лучше куриный.

— Непременно, — кивнула прислуга, затем нерешительно сообщила: — А у нас, барыня, почти не осталось денег. Вечером приходил хозяин, очень гневался.

Табба удивленно посмотрела на нее.

— Как… не осталось?

— Кончились. На еду, на вино. На извозчиков.

Артистка подумала о чем-то, стуча накрашенными ногтями по столу, сказала Катеньке:

— Приготовь платье на выход. И вызови экипаж. Я кой-куда съезжу.

Изящная белая повозка с бывшей примой катилась по Невскому, Табба сидела в ней непринужденно и элегантно, вуаль, упавшая на глаза из-под шляпки, нежно щекотала лицо.

Справа и слева мелькала гуляющая публика, проносились навстречу экипажи и редкие автомобили, били по глазам витрины магазинов, от продуктовых до ювелирных. Артистка не беспокоила извозчика, она выбирала наиболее подходящий вариант магазина, возле которого ей следовало бы остановиться.

Когда с Невского повернули на Литейный, в глаза сразу бросилась реклама ювелирных украшений от Абрама Циммермана — метровой высоты, по-одесски яркая.

— Останови, — толкнула извозчика в спину Табба.

Тот послушно выполнил ее пожелание, подкатил почти вплотную в бордюру, соскочил с козел, помог девушке спуститься на землю.

— Мадам ждать?

— Полчаса.

Швейцар, увидев красивую, хорошо одетую молодую особу, предупредительно распахнул двери, жестом пригласил в зал.

Покупателей здесь было мало, на вошедшую модную девушку сразу обратил внимание Мойша, вышел из-за прилавка, расшаркался.

— Милости просим, что желаете? — произнес он с очевидным южным говором, смешав вместе приветствие и вопрос.

— Желаю посмотреть, — бросила она и направилась к прилавку с дорогими украшениями.

Мойша не отставал.

— Жемчуг, бриллианты, изумруд, сапфир, рубин, — тараторил он без умолку, — ожерелье, кулоны, перстни, браслеты…

— Можете оставить меня в покое? — раздраженно спросила девушка.

— Я пытаюсь всего лишь помочь вам, — удивился парень.

— Не надо, я сама.

— Мойша, не утомляй дамочку своим видом! — подал голос отец, наблюдавший издали за происходящим. — Пусть она сама все поймет и попробует. — И занялся своей клиенткой.

— Но папа…

— Стой в шаге и молчи!

Табба подошла к прилавку вплотную, от обилия и дороговизны изделий у нее на миг даже закружилась голова.

Мойша стоял сзади, выжидательно наблюдал за красивой девушкой.

— И на чем остановились ваши прекрасные глаза? — не выдержал он наконец.

— Покажите это ожерелье, — ткнула артистка в изделие, усыпанное россыпью бриллиантов.

— О, у вас вкус на целых сто пятьдесят рублей.

Продавец достал желаемое украшение, положил перед девушкой на стекло. Она взяла его в руки, приложила к шее, полюбовалась в зеркало.

— И, пожалуйста, этот перстень.

— Вы бьете прямо в одну и ту же цену! — удивился Мойша. — Эта штучка тоже стоит сто пятьдесят.

Табба натянуто улыбнулась ему, надела перстень на один палец, затем на второй.

— Очень хорошо, — произнесла она и показала на дорогой браслет. — И еще это, пожалуйста.

Продавец удивленно уставился на нее.

— Вы хотите сказать, что берете все эти вещи?

— Кое-что возьму. Не все, но кое-что. — От волнения горло Таббы вдруг сжалось. Она тут же показала на второй браслет. — И этот браслет.

— От ваших кульбитов у меня кружится голова, — засмеялся Мойша и полез под стекло доставать требуемые украшения. — Если женщина приходит в этот магазин, она сразу же становится сумасшедшей.

Видя занятость продавца, артистка ловко смахнула с прилавка бриллиантовый перстень, не заметив за спиной Циммермана-старшего.

— Мадам, — произнес тот, — что вы сейчас сделали?

— Папа, я достаю браслеты, которые так ударили в голову мадемуазель, — не понял сын.

— Я не к тебе обращаюсь, Мойша, а к девушке, — ответил Абрам и повторил свой вопрос: — Так что вы сделали, мадам, только что?

— Я вас не понимаю, — в растерянности пожала плечами девушка.

— Я вас тоже. Молодая, красивая и уже воровка. Зачем вам это, мадам?

— Кто воровка? — вспыхнула Табба. — Я — воровка?

— Папа, вы опять наступили на вашу любимую тему? — возмутился Мойша, раскладывая браслеты. — Зачем, папа?.. Вы же распугаете всех порядочных клиентов!

— Порядочный клиент, Мойша, приносит деньги в магазин, а не уносит их из-под твоего носа! — спокойно объяснил Абрам и распорядился: — Выверните сумочку, мадам.

— Я сейчас вызову полицию!

— И правильно сделаете, потому что вас сразу заберут в участок. Выверните сумочку!

— Вы знаете, кто я?!

— Да, я вас сразу узнал. Вы артистка, которую выгнали из театра за то, что вы дочка воровки!

— Папа, о чем вы говорите? — воскликнул Мойша. — Это, по-моему, мадемуазель Бессмертная?

— Это, Мойша, мадемуазель воровка. А ее родная мамочка уже несколько дней кушает баланду в любимых русским народом Крестах. — И Циммерман вдруг визгливо закричал: — Выверните сейчас же сумочку, иначе ваше место уже греют в тех самых Крестах!

Кусая губы и едва сдерживая плач от стыда и ужаса, Табба вытряхнула содержимое сумочки, и вместе с женскими причиндалами на стекло выкатился перстень стоимостью сто пятьдесят рублей. Мойша тут же подобрал его, удивленно произнес:

— Папа, я хотел в нее влюбиться, а она действительно воровка!

— Потому что ты идиот, Мойша, — заключил привычно отец и распорядился: — Зови городового, пусть сделает прогулочку с мадам в полицию. Думаю, ее давно уже там ждут!

— Нет. Прошу вас, умоляю. Не надо! — Табба плакала.

— Папа, она плачет, — заметил сочувственно Мойша.

— А я, Мойша, тоже плачу, когда у меня из-под носа крадут мои бриллианты. Ее мамочка нагрела недавно свои золотые ручки здесь, и что мы с этого, Мойша, имели?

Пара клиентов магазина наблюдали за происходящим с интересом и осуждением.

— Но я все вернула! — Артистка захлебывалась от слез.

— За это, конечно, спасибо, но главное спасибо скажут в полиции мне, старому еврею. — Абрам вцепился в руку девушки, снова крикнул сыну: — Чего стоишь, идиот?.. Беги за городовым!

Мойша рванул к выходу и в дверях вдруг столкнулся с графом Кудеяровым-младшим, входившим сюда в сопровождении молодой девушки.

— Вы не видали здесь рядом городового? — спросил продавец.

— А что стряслось? — удивился граф.

— Пришла мадемуазель, которая оказалась воровкой.

— Кто воровка? — Константин бесцеремонно оставил свою спутницу, подошел к плачущей артистке. — Вас обвиняют в воровстве?

— Да, — сквозь слезы ответила та. — Хотят отправить в полицию. Помогите мне, граф.

Мойша стоял в дверях, ожидая, чем все это закончится.

Кудеяров повернулся к хозяину магазина.

— Что здесь стряслось?

— Эта молодая дамочка, — подробно стал объяснять тот, — оказалась не просто воровкой, а дочкой той самой Соньки Золотой Ручки, которую недавно пригласила в Кресты полиция. Когда-то в Одессе Сонька Золотая Ручка…

— Что она у вас украла? — прервал его граф.

— Вот этот перстень, который Мойша любезно показал ей, а она бессовестно отправила его в свою сумочку.

— Это нечаянно. Клянусь… — плакала Табба. — Стояла у прилавка, зацепила рукавом, и перстень упал.

— Это как в цирке, — засмеялся Абрам. — Думаешь, что все артисты, а кругом, получается, одни поцы.

— Так я не понимаю, — не выдержал Мойша, — звать городового или пусть себе отдыхает?

— Сколько стоит перстень? — спросил Кудеяров Циммермана-отца.

— Двести рублей, уважаемый, — не моргнув, соврал тот.

— Но здесь обозначено сто пятьдесят!

— Сто пятьдесят за изделие. А пятьдесят за то, чтоб мадам вытерла слезы и успокоила мое больное сердце.

Константин достал бумажник, вытащил оттуда двести рублей.

— Премного благодарствую, — поклонился Абрам и махнул сыну. — Иди за прилавок, учись, как надо работать с клиентом.

Кудеяров кивнул спутнице, чтоб ждала, отвел Таббу в сторону, вложил ей перстень в ладонь.

— Подарок.

— Благодарю, — сквозь слезы улыбнулась она. — Вы меня спасли.

— Что, совсем плохо?

— Плохо. Выгоняют из квартиры. Нечем платить. — На глаза девушки снова навернулись слезы.

— В театр не зовут?

— Даже не звонят.

Константин достал из портмоне еще двести рублей.

— Помните наш последний разговор?

— Помню.

— Я всегда буду недалеко. Но постарайтесь больше не воровать.

— Постараюсь.

Табба бросила взгляд на девушку, терпеливо ожидающую графа, не без ревности спросила:

— Невеста?

Он усмехнулся:

— Вы слишком хорошо обо мне думаете. — Поцеловал ей руку, проводил до выхода, и Табба, даже не оглянувшись, спешно покинула магазин.

Володя Кочубчик вышел из калитки дома Брянских таким франтоватым, что не обратить на него внимание было невозможно. Котелок, трость, кремовый костюм, лаковые штиблеты. Немного, правда, мешала хромота, но даже она придавала вору определенный шарм.

Привратник Семен вышел из калитки, с откровенной завистью поцокал языком и вернулся во двор.

Филерам, сидевшим в повозке, Володя тоже бросился в глаза, один из них озабоченно пробормотал:

— Опять этот хромой.

— Чего он бегает?

— А хрен его маму знает. Может, прокатимся?

— А как зеванем здесь чего?

— А как это серьезный клиент?

— Тоже верно, — согласился второй и велел извозчику: — Пошел за этим франтом.

Кочубчик сразу заметил, что за ним пошел «хвост», однако ускорять шаг не стал, продолжал прихрамывать дальше, играя тростью и бросая восторженные взгляды на собственные штиблеты.

На следующем шумном перекрестке он увидел свободный экипаж, поднял руку и распорядился извозчику:

— На Невский!

Увидел, что фараоны не изменили своих намерений, крикнул мужику на козлах:

— С ветерком давай!

— С ветерком оно дороже, барин!

— Круче погонишь, больше получишь!

Извозчик с такой силой огрел лошадей, что те сразу рванули с места и помчались вперед как угорелые.

В Володьке вдруг проснулся азарт, он оглядывался на филеров, которые также прибавили в скорости и с трудом грохотали следом, смеялся довольный.

— Ну, чего, бугаи?.. Поиграем маленько в шланбоев!

До Невского домчались за какие-то минуты. Кочубчик щедро расплатился дармовыми деньгами с кучером, повернул голову и увидел, что шпики тоже следуют его примеру.

Тушеваться Володька не стал, двинулся по проспекту не спеша и с удовольствием, вертел головой, рассматривал публику, удивлялся городской жизни, бросал взгляды на красоток, которых здесь было до чертовой матери!

Филеры держались шагах в пятидесяти, тоже изображали гуляющих молодых людей, перебрасывались репликами, чему-то смеялись.

Так дошли почти до Литейного.

Тут-то его и засекли Улюкай и Артур. Теперь Ко-чубчик попал под перекрестную слежку — от шпиков до воров. Его теперь вели и те, и другие.

Володя увидел Зоську и Сучка, занимавшихся своим привычным делом. Они тоже заметили его, вознамерились было окликнуть его, но натолкнулись на его предупреждающий жест.

Кочубчик шагал дальше. Увидел лоточницу, продающую сладости на палочке, широким жестом достал из внутреннего кармана портмоне, расплатился с розовощекой молодухой и нахально сунул лопатник в задний, как в народе говорят — чужой, карман.

Филеры переглянулись, пошли за ним поплотнее.

Улюкай и Артур быстро вычислили «хвост», идущий за вором, чуточку поотстали и вели наблюдение с расстояния, обеспечив себе возможность для маневра.

Кочубчик краем глаза видел не только шпиков, но и паренька-вора, сразу почуявшего наживу и буквально прилепившегося к его заднице.

Ждать пришлось недолго. Как только Кочубчик подошел к толпе, окружившей господина с обезьянкой, и вытянул шею, желая увидеть то, от чего потешался народ, как почувствовал, что воришка лапнул за портмоне, и в тот же миг Володя схватил его за руку.

— Что ж ты, сучонок…

И в этот момент увидел перед собой физиономии филеров, которые тоже крепко держали воришку с двух сторон. Тот вырывался, визжал, пытался «сделать ноги».

— Пусти, дядя!.. Матка и сестра дома голодные, пусти!

Однако шпики держали его крепко.

— Не дергайся, баклан! — встряхнул его один из шпиков и обратился к Кочубчику: — Милости просим в участок, сударь.

— Это почему? — возмутился тот.

— Для составления протокола. Как потерпевший.

Вокруг начинала собираться толпа зевак.

— Отпустите мальца! — завопила какая-то тетка. — Ведь и украсть ничего не успел!

Улюкай и Артур замедлили шаг, прикидывая, как поступить в подобной ситуации, после чего один из них прошел вперед, второй остался на месте.

— В участок не пойду! — решительно заявил Ко-чубчик и отпустил карманника. — Не умеет воровать, пущай себе топает без дубов!

— Не положено, — вмешался второй шпик. — Воровство, господин хороший, следует пресекать. Просим в участок, — и показал бляху тайного сыска.

И в этот момент случилось нечто неожиданное. Кочубчик оттолкнул ближнего филера и изо всей силы рванул в толпу.

Филер бросился за ним.

— Сто-ой!

Второй филер, не отпуская карманника, закричал вслед:

— Держи его!.. Не упусти! — и стал дуть в свисток.

Филер почти уже догнал прихрамывающего Кочубчика, но тут из толпы выпрыгнул Улюкай, ловко сделал шпику подножку, и тот кубарем полетел по мостовой.

Улюкай подхватил Володю под локоть, в тот же момент с другой стороны вцепился в него Артур, и втроем они понеслись в одну из сквозных дворовых арок.

— Кореша, а вы кто? — бормотал Кочубчик, вертя головой. — Свои, что ли?.. Стырщики?

— Свои, Володя, свои, — оскалился Артур, крепче сжимая ему локоть. — И стырщики, и юрики, и байданщики!

— Выходит, меня знаете? — забеспокоился тот и попробовал вырваться.

— Тебя, Володя, все воры знают, — еще крепче заломил ему руку Улюкай.

Проскочили еще одну арку, оказались вдруг в узком мрачном переулке, метнулись в пустой соседний подъезд, в несколько прыжков одолели пару грязных этажей, затаились в темном запаутиненном проемчике.

Дышали тяжело и загнанно.

До слуха доносились свистки полицейских и филеров, их громкие голоса.

— Сейчас крикну, — вдруг заявил Кочубчик.

— Сейчас убью, — ответил Улюкай и закрыл ему рот мощной ладонью.

Володя задергался, захрипел, и только тогда Улюкай убрал ладонь, предупредил:

— Больше так не шути.

— Не буду.

Постепенно шум со двора стал удаляться, свистки перенеслись в другие дворы, переулки, арки.

Кочубчик растерянно оглядел незнакомцев, повторил вопрос:

— Не, правда, кореша, вы кто?

— Воры, Володя, — просто ответил Артур, глядя на него в упор.

От такого ответа Володя даже встряхнул головой.

— Не гони дурку!

— Гнали дурку, попали на тебя.

— А погоняло откуда знаете?

— От добрых людей.

Кочубчик расцвел в счастливой улыбке.

— Ну, муха-шмоха! Вы-то мне как раз и нужны! Я ж ради вас по Невскому шлындал!

— Мы тоже ради тебя здесь который день ошиваемся, — усмехнулся Улюкай.

— А чем я вас так завосьмерил?

— Доберемся до хазки, разъясним, — кивнул Улюкай и стал вытаскивать Володьку из укрытия.

— Не, на хазку я не ездок! — уперся тот. — Меня кой-кто на Фонтанке по срочному делу ждет.

— Подождет. Сначала нам кой-чего расскажешь.

Воры стали тащить Кочубчика вниз, он изо всех сил упирался, цеплялся за стены, за перила, скороговоркой сообщал:

— Крутите сюда рожи, кинты. Про Соньку Золотую Ручку слыхали? Про воровку! Так вот ейная дочка… Михелинка!.. меня за вами послала! Чтоб нашел кого-нибудь из воров и направил их по Сонькиному делу!

Воры остановились, с недоверием уставились на Кочубчика.

— По какому такому Сонькиному делу? — переспросил Артур.

— А пес ее маму знает! Михелина велела, чтоб вырядился фраером и двинул на проспект щупать воров. Может, даже вас!

Артур и Улюкай переглянулись.

— Откуда Михелину знаешь? — спросил Артур.

— Оттуда, откуда и Соньку!

— Где она сейчас?

— Сонька?

— Михелина!

— Говорю ж, на Фонтанке! — разозлился Володька. — У этой соплявки живет. У княжны! А меня погнала вас шукать!

— Ну, нашел, — сказал с ухмылкой Улюкай, — и дальше чего?

— Сказала, чтоб непременно сегодня явились на Фонтанку. Потом поздно будет.

— Зачем?

— Этого мне не сказано.

— Не доверяет, что ли?

Кочубчик печально посмотрел на воров, усмехнулся.

— Больше проверяет, чем доверяет.

— Восьмерит, тварь, — решил Артур.

— Пургу гонит.

Они снова взялись за Володю, но тот уперся еще сильнее, с неожиданной злостью заорал:

— Сохатые!.. Сявки, шакалье! Не слыхали, что ли, что Сонька в Крестах кукует?

— Слыхали, не ори!

— Закрой хайло!

— Понял, закрыл. — Володя воровато перешел на шепот: — Сонька в Крестах, и надо ей подставить плечо! А малявка там чего-то малюет!

— Чего малюет? — переспросил Улюкай.

— Саму ее спросите! Дочку!.. Спросите, зачем она погнала Володю на проспект! Только для того, чтоб он перо в бок от воров получил?!

Воры поубавили напор, и Артур спросил:

— До Михелины проводишь?

— Там фараоны. Сразу загребут.

— А как мы к ней попадем?

— А это уже не мое собачье дело! — со злорадством заметил Володька.

— Ты, сучонок, как мартышка, — крутнул головой Артур. — Как ни хитри, а жопа все одно голая.

— А чего мне хитрить? — даже обиделся Володька. — Я вас нашел, а дальше сами ибанашками кумекайте.

Улюкай оглядел его с ног до головы, взглянул на Артура, тот согласно кивнул.

— Уже кумекаем. Только для начала нужно тебя переодеть маленько.

Филеры, те самые, что зеванули на Невском Кочубчика, увидели, как к воротам дома Брянских подкатила повозка с тремя полицейскими, которые дружно спрыгнули на землю и решительно направились к калитке. Один из полицейских весьма заметно прихрамывал.

— Чего это они? — озабоченно пробормотал один из филеров.

— А хрен их маму знает, — пожал плечами второй. — Хотя б предупреждали.

Кочубчик нажал кнопку звонка, и тут же послышался окрик привратника:

— Кто такой?

— Полиция, — ответил Артур и выступил вперед.

Калитка открылась, вор сунул в лицо удивленному Семену бляху с номерным знаком, и все трое ввалились во двор.

Дворецкий, спешно вышедший на звонок, замер на ступеньках, недоуменно глядя на незваных гостей, в числе которых не сразу признал Володю Кочубчика.

— Тихо, папашка! — приказал ему Володя, пропуская вперед Улюкая и Артура. — Зови хозяйку.

— Барышня заняты, — неуверенно сообщил Никанор. — У них урок по рисованию.

— Тогда Михелину!

— Таковой не знаю.

— Дочку Соньки не знаешь, что ли? — дурацки хохотнул Кочубчик, явно рисуясь перед ворами. — Воровку!

Семен столбняком замер возле ворот, пытаясь понять смысл Володиного переодевания.

— А по какому вопросу, господа? — придя в себя, обратился дворецкий к «полицейским».

Кочубчик совсем развеселился.

— Ты чего, дед! Мы ж не синежопые! Свои! — и кивнул на спутников. — Воры! Это мы вроде как с маскерада!

— Не трухай, генерал, — выступил вперед Улюкай. — Скажи Михелине, товарищи пришли. Она поймет.

Никанор крутнул головой, усмехнулся:

— Хороши товарищи… — и после некоторого колебания ушел в глубь дома.

— Барахляная зараза, — кивнул ему вслед Кочубчик. — Жалом так и водит, все вынюхивает. — Он с удовольствием, по-хозяйски рухнул на диван, закинул ногу за ногу. — А вы ведь, стырщики, тоже не сразу мне поверили.

— Мы и сейчас еще не верим, — усмехнулся Артур.

— Во-от! — поднял палец Володя. — Человеческая несправедливость. Оттого и грызу подушку по ночам!

До слуха донеслись частые шажки, и вскоре перед ворами возникла Михелина, испуганная и взволнованная. За ее спиной стоял дворецкий.

— А вот сама королева бала! — торжественно поднял руку Кочубчик.

«Королева» от вида полицейских вначале застыла, затем первым узнала Улюкая, вскрикнула и бросилась ему на шею.

— Дорогие мои! Родные! — расцеловала Артура, потащила их в одну из комнат. — А я вначале испугалась — решила, полиция.

— В таком виде мы сами себя боимся, — засмеялся Улюкай.

Кочубчик обиженно смотрел им вслед.

— А как же Володька? — крикнул он. — Сдох Максим и хрен с ним?!

— Потом! — отмахнулась девушка. — Жди здесь!

В комнате она силой усадила воров на диван, заговорила торопливо, полушепотом:

— Приходил человек… следак. Сказал, что маме ходят сделать подсадку.

— Человек верный? — спросил Артур.

— Верный не верный, а свой кусок отхватить хочет. Обещает помочь, чтоб подсадная была наша.

— Когда ее готовить?

— Следак снова явится этой ночью.

— Можем не успеть, — включился в разговор Улюкай. — Тетка должна быть надежной.

— Не успеете, значит, в камеру запустят наседку, — ответила Михелина.

— Кочубчика на Невский ты направила? — поинтересовался Артур.

— А что оставалось делать?.. Следак торопит, время жмет, фараоны топчутся.

— Ему можно верить?

— Нельзя.

— А ежли сбалабонит?

— Знал бы чего, сбалабонил, — усмехнулась Михелина. — А так… Привел воров, а для чего — точка.

— Этот гумозник до всего может допереть, — мрачно заметил Улюкай и посмотрел на девушку. — Может, его вальнуть, пока не поздно?

— Спроси об этом Соньку, — двусмысленно усмехнулась та.

— Платить ему за работу будешь, — полуутвердительно заметил Артур.

— Не я, княжна.

— А повидать ее можно?

— Можно, — раздался издали нежный голосок, в комнату вошла Анастасия, обозначила легкий книксен. — Здравствуйте, господа, вы кто?

— Мои товарищи, — ответила вместо визитеров Михелина. — Воры.

— Воры?.. Настоящие?! — Княжна не верила своим глазам, затем снова повторила книксен. — Здравствуйте, господа воры.

— Здравствуйте, мадемуазель, — ответили те и по очереди галантно приложились к ее хрупкой ручке.

Она улыбнулась.

— А я полагала, вы страшные.

— Это про нас придумывают, — засмеялся Артур. — А по жизни мы добрые, веселые, нежные…

— И справедливые, — под общий смех добавил Улюкай.

— Вы — Артур? — посмотрела княжна на старшего вора.

— Вор Артур, — с достоинством уточнил тот. — Как вы догадались?

— Женская тайна. — Девочка бросила взгляд на Михелину, подтвердила: — Красивый мужчина.

— А я? — делано обиделся Улюкай.

— Вы тоже. Но Артур интереснее!

Снова все смеялись, Артур поцеловал княжне руку.

Княжна вопросительно посмотрела на Михелину.

— С мамой что-то решилось?

— Решилось, — вместо воровки ответил Артур. — Все будет сделано, как вы здесь и договаривались, мадемуазель.

— Какие наводки передать следаку? — вернулась к деловому тону Михелина.

— Передай, что подсадку можно будет брать в полдень при входе в Летний сад. Как только она возьмет карман нашего человека, сразу ее нужно вязать.

До спектакля оставалось не менее двух часов, когда Табба подкатила на извозчике к театру, расплатилась и деловым, решительным шагом направилась к входу в здание.

Швейцар здесь был новый и, судя по всему, не знал артистку в лицо, поэтому окинул ее привычным внимательным взглядом, поинтересовался:

— Вы к кому, мадам?

— К Гавриле Емельяновичу.

— Как доложить?

— Артистка Бессмертная.

Глаза швейцара округлились.

— Ах, это вы? — Он тут же направился наверх, суетливо предупредив: — Я сейчас доложу.

Табба осталась ждать. Вестибюль был пуст, только один раз прошла какая-то артисточка, удивленно взглянувшая на бывшую приму и с приклеенной улыбкой бросившая:

— Приятно вас видеть, госпожа Бессмертная.

Швейцар вскоре вернулся, вежливо поклонился гостье.

— Милости просим… Гаврила Емельянович ждут-с.

Табба поднялась привычным, сотни раз хоженным лестничным маршем, миновала несколько коридоров и оказалась возле высокой, в свежей позолоте директорской двери.

Ладони девушки вспотели, она сжала их, однако перчаток снимать не стала, толкнула дверь приемной.

Директорская секретарша, высокая дородная дама, из бывших актрис, улыбнулась посетительнице, низким голосом произнесла:

— Минуточку.

Она скрылась за дверью кабинета и вскоре вернулась обратно.

— Вас ждут, милочка.

Табба благодарно кивнула и вошла в кабинет.

Гаврила Емельянович, никак не изменившийся за это время, с радушной улыбкой и протянутыми руками двинулся навстречу артистке, взял руку девушки, поцеловал нежно и почти томно.

— Боже, как давно я вас не видел.

— Кто же вам мешает? — улыбнулась Табба и увидела в кабинете молоденькую славную артисточку.

— Дела, детка, дела. — Директор оставил ее, подошел к сидевшей девушке, нежно приложился к ее руке. — Жду вас завтра в это же время.

Девица гордой походкой покинула кабинет, Табба с усмешкой спросила:

— Готовите мне замену?

— Вы, моя прелесть, незаменимы. — Оценивающе окинул Таббу с ног до головы, вздохнул: — Столь же прелестна, как прежде. — И поинтересовался: — Кофию?.. Вина? Что ваша душа желает?

— Нет, благодарю, — покрутила головой девушка и объяснила: — Моя душа желает честной беседы с вами, Гаврила Емельянович.

— Простите, — удивился тот. — А разве я когда-либо беседовал с вами нечестно?

— Всякое бывало, — ушла от ответа Табба. — Мне надо понять, какова моя участь.

— Она прелестна и лучезарна!

— Я говорю серьезно, Гаврила Емельянович.

Директор вдруг убрал улыбку, сел за стол, внимательно посмотрел на бывшую приму.

— Слушаю вас, сударыня.

— На что мне рассчитывать?

— В театре?

— Да, в моем театре.

Гаврила Емельянович поднес ладони ко рту, коротко дунул в них, на какое-то время задумался.

— Честно?

— Да, честно.

— В ближайшее время ни на что.

Огромные глаза Таббы стали медленно наполняться слезами.

— Не надо, — попросил директор. — Слезы здесь ни к чему. Вы спросили, я ответил. Ответил честно, как вы просили.

Девушка достала из сумочки носовой платок, вытерла слезы, высморкалась.

— А что же мне делать?

— Ждать.

— Ждать чего?

— Когда все уляжется. Полиция успокоится, публика простит, театр снова полюбит вас. — Гаврила Емельянович вздохнул, мягко улыбнулся. — Вы полагаете, я не переживаю из-за вас?.. Еще как! В конце концов, я несу убытки!.. Публика стала хуже ходить в театр. Раньше шли на вас, а сейчас на кого? Ваше место пустое, оно ждет вас! — Помолчал, добавил: — Ну и, кроме того, вы мне нравитесь как девушка… Как женщина.

— Мне не на что жить, — произнесла с заложенным носиком Табба. — Меня могут выгнать из квартиры.

Директор после паузы поднялся, открыл дверцу сейфа, извлек оттуда три сотенные бумажки, протянул артистке.

— Все, чем могу.

— Откупные? — усмехнулась она.

— Скорее, аванс, — ответил мужчина и шутливо добавил: — Рано или поздно вам придется его отрабатывать.

— Лишь бы не было поздно, — сказала Табба и поднялась. — Более ничего вы мне сказать не можете?

— Ничего, кроме того, что услышали и что получили.

— Благодарю вас, — тихо произнесла девушка и, запрокинув голову, едва сдерживая слезы, покинула кабинет.

Она спустилась по роскошной театральной лестнице в вестибюль, задыхаясь от подступающих слез, кивнула удивленному швейцару и вышла на улицу.

Чуть не попав под экипаж, пересекла булыжную неровную площадь, вошла в сквер, бросила взгляд в поисках пустой скамейки и тут увидела сидящего поодаль Изюмова.

В его позе, в фигуре было столько одиночества, никчемности, отчаяния, что все это немедленно обращало на себя внимание.

Табба подошла к нему, присела рядом.

Артист медленно повернул к ней голову, чему-то усмехнулся и снова стал смотреть на свои жалкие, истоптанные башмаки.

— Гнусно… — тихо произнес он. — Все крайне гнусно. И страшно.

До слуха донеслись звуки духового оркестра, и можно было различить печальную мелодию «Амурских волн».

— Раненых везут… С войны, — зачем-то сказал Изюмов. — А может, убитых.

— Куда пропали? — спросила Табба.

Тот пожал плечами.

— Разве может пропасть то, чего нет? — И добавил: — Никуда.

— Обижены на меня?

— Отнюдь. Все было правильно. — Изюмов странно посмотрел на девушку, странно усмехнулся. — Я — ничтожество. А с ничтожеством поступать по-другому невозможно.

— Вы обедали сегодня? — неожиданно спросила бывшая прима.

— Нет. Более суток как не ел.

Она открыла сумочку, достала двадцатирублевую купюру, протянула артисту.

— Благодарствую, — произнес тот и спрятал деньги. — А я намеревался предложить вам работу.

— Работу? — удивилась артистка. — Чтоб не сдохнуть?

— Примерно. Петь в ресторане. Я уже дал согласие, сегодня выступление. — Изюмов повернул голову к девушке. — Не желаете присоединиться?

Та тронула плечами.

— Не знаю. Пока не готова.

— Может, заглянете? Посмотрите на мой дебют?

— Я вас в театре видела.

— То другое. Здесь веселые, пьяные. Надеюсь, щедрые.

— Какой ресторан?

— «Инвалид».

— «Инвалид»? — удивилась Табба.

— Да. Ресторан для тех, кто воевал с японцами. На Крестовском острове. Придете?

— Не знаю. Подумаю.

Был вечер. Электрические лампы довольно ярко освещали не только деревья и здания Крестовского острова, но также немногочисленную, прогуливающуюся здесь публику.

Ресторан «Инвалид» внешне ничем особенным от прочих строений не отличался. Мощный бревенчатый дом прятался в самой гуще острова, на пятачке при входе стояло несколько повозок и пролеток, из приоткрытых окон доносилась надрывная музыка русского романса.

Повозка с Таббой остановилась как раз напротив входа в ресторан, к гостье немедленно заспешил молодой швейцар в солдатской форме, помог спуститься на землю.

Артистка была одета в легкий шерстяной костюм с высоким воротничком-стойкой, на голове изящно сидела шляпка, роняя на лицо хозяйки плотную сеточку.

— Вы одна или вас ждут? — спросил швейцар.

— Ждут, — коротко ответила бывшая прима и двинулась к входу.

В зале ее действительно встречал Изюмов. Он заспешил к Таббе навстречу, поцеловал руку, распорядился, обратившись к метрдотелю:

— Проводите мадемуазель за полагающийся столик, а я со временем подойду.

Метрдотель усадил гостью за двухместный столик в самом центре зала, положил перед нею винную карту и удалился.

Артистка огляделась. Зал был довольно просторный, столиков на сорок, большая часть которых уже была заполнена, все официанты были одеты в солдатское обмундирование. Посетителями заведения, как и предполагалось, являлись в основном офицеры с боевыми наградами на мундирах, некоторые в бинтах, со следами ранений. Хотя за некоторыми столами просматривались также лица гражданские.

На небольшой сцене стоял белый рояль, за которым изящно музицировал господин с совершенно лысой головой.

Табба почувствовала на себе взгляды мужчин от разных столов, взяла винную карту, стала излишне внимательно изучать ее.

К ней приблизился совсем молоденький официант-солдат, робко поинтересовался:

— Сударыня определилась?

— Да, — кивнула она. — Бокал божоле.

Официант с поклоном удалился. Табба достала из сумочки коробку длинных тонких папирос, и к ней тотчас подсел грузный господин в офицерской форме.

— Разрешите представиться, штабс-капитан Куренной. — Он взял из пепельницы спички. — Позвольте поухаживать?

Она согласно кивнула, штабс-капитан зажег спичку, дал девушке прикурить.

— Кого-то ждете или скучаете? — поинтересовался офицер.

— Жду, — коротко ответила Табба, пустив в сторону дым.

— Возможно, я скрашу минуты ожидания?

— Не имеет смысла.

— Благодарю за откровенность. — Штабс-капитан несколько смущенно откланялся и вернулся за свой стол, где его ждали с насмешливым зубоскальством друзья.

Штабс-капитан что-то сказал им, и стол содрогнулся от дружного хохота.

Официант принес бокал вина, Табба сделала маленький глоток, одобрительно кивнула.

В это время на сцену вышел бледный, взволнованный, одетый в черный фрак Изюмов, при виде его публика довольно оживленно зааплодировала, а лысый пианист взял несколько упреждающих аккордов.

Изюмов окинул быстрым взглядом зал, определил стол, за которым сидела Табба, сделал пару шагов вперед и после вступления запел высоким и неожиданно хорошо поставленным голосом:

Уходит былое, уходит навечно,

Уходят как тени родные черты,

И руки упали, и всхлипнули плечи.

Разбитые судьбы, разбиты мечты.

Ах, девичьи руки,

Ах, если б вы знали,

Как нежно, как больно касанье погон…

Но кто же узнает,

И кто зарыдает —

Мы мчимся в войну за вагоном вагон.

Не плачьте, родные.

Пусть высохнут слезы.

Надейтесь и ждите, мы встретимся вновь,

Но вдруг не случится, останутся грезы,

Останутся муки, метанья, любовь.

Ах, девичьи руки,

Ах, если б вы знали,

Как нежно, как больно касанье погон…

Но кто же узнает,

И кто зарыдает —

Мы мчимся в войну за вагоном вагон.

Посетители перестали есть и пить, повернулись в сторону поющего, затихли, и когда Изюмов закончил романс, овация захлестнула зал.

Артист благодарно кланялся, прижимал руки к груди, что-то бормотал и все ловил взгляд Таббы.

Она слегка подняла руку, приветствуя его.

За одним столом поднялся офицер в наградах, поставленным голосом провозгласил:

— Господа!.. За многострадальную Россию-матушку троекратное «ур-ра!».

Присутствующие дружно поднялись, и зал вздрогнул от троекратного «ура».

Табба увидела, что к ее столику направляется черноволосый статный полковник с двумя Георгиевскими крестами.

— Князь Икрамов, — представился он и кивнул на свободный стул. — Позвольте присесть?

Табба пожала плечами.

— Прошу.

Князь опустился на стул, внимательно посмотрел на артистку.

— Не сочтите за бестактность, но ваше лицо мне очень знакомо.

— Вы видите его сквозь вуаль? — улыбнулась она.

— Да, даже сквозь вуаль. Мы не могли где-нибудь встречаться?

— Нет, князь. — Табба продолжала улыбаться. — Вы явно меня с кем-то путаете.

— И голос… Голос бесконечно знаком.

— Нет и еще раз нет. Вам показалось, князь.

— Я могу ангажировать вас на танец?

— Если я здесь задержусь.

— Я бы этого желал.

— Возможно, не судьба.

Полковник, откланявшись, удалился, и тут же к столику Таббы подошел метрдотель.

— Сударыня, вас просит к себе Арнольд Михайлович.

— Кто такой? — нахмурилась она.

— Хозяин заведения. Я вас провожу.

Артистка с некоторым колебанием поднялась и двинулась следом за метрдотелем. По пути поймала несколько заинтересованных мужских взглядов, в том числе вспыхнувший взгляд князя Икрамова.

Миновали кухню, прошли довольно узким коридором, столкнувшись с ярким кордебалетом, поднялись на второй этаж и вошли в открытую дверь кабинета хозяина.

Арнольд Михайлович, грузный, с красным лицом господин средних лет, выбрался из-за стола, двинулся навстречу гостье.

— Милости просим, госпожа Бессмертная. Вот уж никак не мог ожидать, что когда-нибудь посетите мой ресторан.

До слуха слегка доносилась веселая ресторанная жизнь.

Табба бросила взгляд на находящегося здесь Изюмова, приветливо улыбнулась хозяину.

— Веление Всевышнего, Арнольд Михайлович.

Тот довольно неумело ткнулся большими губами в ее руку, проводил к креслу, усадил.

— Жизнь — копейка, судьба — индейка. Как вам господин Изюмов?

— Дивно, — искренне ответила гостья.

— А как его принимает клиент?

— Я едва не расплакалась. — Табба повернулась к артисту: — Не думала, что в вас кроется такой талант.

— Мой талант рядом с вашим — гримаса природы, — усмехнулся тот.

— Унижать себя — грех, — назидательно заявил хозяин ресторана. — Каждый человек хорош на своем месте. — Он взял из буфета бутылку вина, три фужера, наполнил их. — За ваш визит, госпожа Бессмертная.

— Не пью-с, — с торопливой виноватостью объяснил Изюмов, беря фужер. — Когда пою-с, не пью-с.

— А когда пью-с, не пою-с, — сострил Арнольд Михайлович и засмеялся собственной шутке. Чокнулся со всеми, опорожнил сосуд до половины. — Так что, госпожа Бессмертная, будем работать?

Она едва пригубила вино, пожала плечами.

— Не готова к этому.

— Вас смущает финансовый вопрос?

— Не только. Я ведь прима театра.

— Извините меня великодушно, — приложил руки к груди Арнольд Михайлович. — Бывшая прима!.. Мы ведь тоже кое-что знаем и кто-что слышим.

Артистка проглотила это уточнение, не сразу спросила:

— Сколько будете платить?

— Мне, к примеру… — начал было Изюмов, но хозяин резко оборвал его:

— Вас не трогают, не дергайте ножками, — и тут же предложил сумму: — Двадцать рублей в вечер плюс чаевые. Вас устраивает?

Девушка бросила взгляд на Изюмова, но его тут же перехватил Арнольд Михайлович.

— Господин Изюмов получает меньше. — Помолчал и добавил: — Хорошо, двадцать пять.

— Тридцать.

— Вы хотите сделать меня нищим?

— Я хочу сделать вас богаче, — улыбнулась Табба. — Поэтому за эти деньги принимаю ваше предложение.

— Нет, вы все-таки разоряете меня. — Арнольд Михайлович походил в задумчивости по кабинету, решительно махнул рукой. — Ах, где наше не пропадало!.. Двадцать восемь!

— Арнольд Михайлович, — с укоризной произнесла артистка и поднялась.

Хозяин тут же перехватил ее.

— Хорошо, хорошо, тридцать! — И поднял толстый красный пальчик. — Только чаевые пополам.

— Нет, Арнольд Михайлович… — Табба решительно двинулась к двери. — Я не привыкла торговаться за копейки.

Он опять перехватил ее.

— Хорошо, хорошо, согласен. Простите меня. Чаевые тоже ваши! Здесь столько бывает жуликов, что приходится дрожать за каждую копейку!

— Я похожа на жулика?

— Арнольд Михайлович имеет в виду меня, — улыбнулся Изюмов.

— Господа артисты!.. Что вы делаете с бедным Арнольдиком! Любое одеяло тащите на себя, даже дырявое! — воскликнул хозяин, воздев руки к потолку. — С вами не столько заработаешь, сколько получишь головной боли!

— Я буду выступать только в маске, — прервала его стенания Табба.

— То есть не желаете показывать личико?

— Не желаю. Мое «личико» еще пригодится.

— Но хотя бы имя!.. Оно должно работать!

— Работать будет мой голос, — решительно ответила Табба и направилась к двери.

— Прошу прощения, — остановил ее Арнольд Михайлович. — Хочу предупредить — в зале всегда полно больных и даже контуженых. А от этой публики можно ожидать чего угодно. Вплоть до страстных объяснений. Имейте это в виду, мадемуазель.

Изюмов проводил бывшую приму через заполненный под завязку, шумный зал, она снова поймала страстный взгляд князя Икрамова, едва заметно улыбнулась ему.

На сцене выплясывал кордебалет, а за одним из столов уже вовсю горели патриотические страсти, и какой-то офицер кричал, стараясь перекрыть всех:

— Любой негодяй, любой подлец будет немедленно вызван мной на дуэль, если речь пойдет о капитуляции!.. Какая капитуляция, господа? Откуда ваш ничтожный дух пораженчества?

Когда вышли на улицу, артист легонько сжал руку Таббы.

— Что? — удивленно повернулась она к нему.

— Поверьте, это хорошее место. Денежное, — пробормотал тот. — Мы будем неплохо зарабатывать, и этого вполне хватит на совместную жизнь.

— Совместную? — подняла брови артистка. — Вы полагаете, что с сегодняшнего дня началась наша совместная жизнь?

— Но я ведь люблю вас.

— Вы — меня, но не я — вас, — ответила дерзко девушка и зашагала к поджидавшей ее повозке.

Извозчик стеганул лошадей, и Табба, оглянувшись, махнула одиноко стоявшему, даже в чем-то жалкому артисту Изюмову.

Рядом с ним возник полковник Икрамов, проследил за уносящейся в повозке девушкой, растоптал сапогом окурок и вернулся в ресторан, оставив артиста одного.

Сонька вышагивала из угла в угол камеры, терла пальцами виски, иногда останавливалась, смотрела на темное окошко под потолком и снова принималась ходить, что-то бормоча, чему-то возмущаясь.

Неожиданно в дверях раздался то ли скрип, то ли шорох, после чего дверное окошко открылось и в нем показалось лицо прапорщика Ильи Глазкова.

— Госпожа Дюпон, — позвал он. — Я буквально на несколько слов.

Воровка подошла к нему, спросила:

— Который час?

— Скоро полночь.

— На допрос вроде рано.

— Я не по этому вопросу. — Прапорщик замялся, подыскивая слова. — Я знаком с вашей дочерью.

— Я вас не знаю.

— Она была у нас в госпитале. И даже подарила золотой кулон. С Богоматерью. — Илья суетливо расстегнул воротничок сорочки, показал кулон. — Теперь дороже для меня подарка нет.

— Верно, вы ошиблись, молодой человек, — холодно ответила воровка и отошла от двери. — Моя дочь не могла быть в госпитале. Она во Франции.

— Буквально несколько слов, — окликнул ее Илья. — Разве госпожа Бессмертная не ваша дочь?

Сонька вернулась.

— Госпожа Бессмертная артистка, но не моя дочь.

— Но об этом пишут все газеты!

— Реже читайте газеты и внимательней следите за арестантами, — посоветовала воровка и снова отошла от окошка.

— Ее уволили из театра.

— Передайте ей мое сочувствие.

— Вы мне не доверяете?

— Доверяю. Как каждому, кто здесь служит.

— Если хотите, я ей что-нибудь передам.

— Я уже сказала — мое сочувствие.

— Клянусь!.. Слышите, клянусь! Я влюблен в вашу дочь и сделаю все возможное, чтобы помочь вам!

— Ступайте спать, прапорщик. Да и мне пора прикорнуть. Скоро побудка, — с усмешкой ответила Сонька и отошла в дальний угол камеры.

Илья постоял какое-то время возле открытого окошка, затем запер его и зашагал по длинной, гулкой тюремной галерее.

В полночь к дому Брянских подкатила повозка, из нее вышел Гришин Егор Никитич. Был он при параде, деловит и собран. Огляделся, увидел поодаль в тарантасе филеров, направился к ним. Те несколько удивились ночному визитеру, покинули укрытие, издали признали офицерский чин.

— Здравия желаем, ваше благородие, — поздоровались оба.

— Следователь сыскного управления Гришин, — представился Егор Никитич и поинтересовался: — Ничего особого не замечено?

— Так точно, замечено, — сообщил старший. — Днем в дом приехавши трое полицейских, после чего двое уехавши.

— Почему только двое? — удивился следователь. — А третий как же?

— Нам неведомо. Потому и ждем, глаз не спускаючи.

— Глядите повнимательней, — распорядился Гришин. — А то как бы не проморгать чего.

— Будем стараться, ваше благородие!

Егор Никитич покинул филеров, подошел к воротам, нажал кнопку звонка.

— Кто такой? — бодрым голосом спросил проснувшийся привратник.

— Полиция, — коротко ответил следователь.

Калитка открылась, он вошел во двор, бросил короткий взгляд на Семена, увидел на ступеньках поджидающего Никанора.

— Барышня ждут, — сказал дворецкий, когда ночной гость подошел к нему.

Они двинулись в дом, миновали несколько комнат, и снова, как в прошлый раз, из темноты привидением возник Кочубчик, недовольно спросил:

— Кто по ночам шлендрает?

— Ступай к себе, — отмахнулся Никанор.

Володя, запоздало узрев полицейского в чине, инстинктивно подтянулся, бросил вслед:

— Здравия желаю… благородие.

Дворецкий проводил следователя в комнату, где ждала Анастасия, вышел обратно, плотно прикрыв за собой дверь, и остался сторожить снаружи.

К нему подошел Кочубчик, с ухмылкой спросил:

— Это ж по какому делу полиция по ночам шастает?

— Не твоего ума дело, — сурово отмахнулся Никанор. — Ступай спать.

— Часом, не по Сонькину душу?

— Много знаешь, плохо спишь.

Володя подошел к старику вплотную, промолвил в самое лицо:

— Ты, дед, шило от меня не таи. А то ведь в задницу так уколет, мало не покажется, — и зашагал прочь.

Тем временем за дверью, в комнате, Егор Никитич внимательно слушал княжну.

Говорила она негромко, деловито, коротко.

— …Даму следует взять в полдень при входе в Летний сад. Она залезет в карман к некоему господину, он тотчас поднимет скандал, и ваши люди должны отправить ее в участок.

— Господин тоже подставной?

— Я в этом не разбираюсь, но полагаю, да.

— Насколько схеме, изложенной вами, можно доверять?

— Полностью.

— Если затея сорвется, Соньку будут ждать худшие времена.

— При чем здесь Сонька?

— Простите, оговорился.

— Не сорвется.

Следователь оглянулся на дверь, спросил:

— Второй раз я встречаю здесь господина с бородкой. Кто он?

— Хромой?

— Да.

— Работник. А чем он вас не расположил?

— Определенно не могу ответить. Криминальное лицо, нехорошее.

— В этом доме нет криминальных лиц! — твердо ответила девочка. — Какие еще вопросы?

— Вознаграждение.

— Но дело еще не сделано.

— Хотя бы аванс.

Анастасия вынула из ящика небольшое ожерелье, протянула следователю. Тот повертел его в руках, внимательно разглядывая, согласно кивнул.

— Да, это не более чем аванс. Сама история будет стоить много дороже, мадемуазель.

Егор Никитич поднялся, откланялся, толкнул дверь.

— Доброй вам ночи, — и предупредительно помахал пальцем. — А за хромым следите. Как бы от него не случилось проблем, — и покинул комнату.

Михелина проснулась утром от сильного стука в дверь. Тут же к ней в спальню ворвалась с телеграфным бланком в руке княжна, с порога закричала:

— Он приезжает!.. Анечка, его наконец привозят!

— Кого? — со сна не поняла та.

— Твоего Андрея!.. Кузена! Завтра встречаем на Николаевском вокзале!

Михелина выхватила из рук Анастасии телеграмму, сквозь слезы попыталась прочитать написанное, но затем обхватила подругу, и обе зарыдали, как счастливые дуры.

Воровка вытерла мокрые глаза, печально сказала:

— А как же я поеду встречать?

— Со мной, — несколько удивившись, ответила княжна.

— Меня могут схватить! Они ведь не спускают глаз с дома.

Анастасия задумалась.

— А мы под забором, как в прошлый раз!

— А вдруг на вокзале засекут?

— Не засекут! — возразила княжна. — Там будет уйма народу, никто на тебя даже не глянет. А потом, Андрюша меня не поймет, если тебя не будет.

— Надо воров предупредить.

— Непременно. Так будет спокойнее.

Михелина снова взяла телеграмму, ей все-таки удалось прочитать текст, она приложила листок бумаги к лицу, потом стала его целовать.

В Летнем саду, как всегда, было многолюдно. Прогуливались парочки, носилась по аллеям детвора, степенно отдыхали пожилые господа на скамеечках.

При входе в сад толчея была знатная. Нищих здесь толкалось столько, что казалось, лезли они со всех сторон, и никакие полицейские не могли унять их.

Подсадная, воровка Бруня, немолодая, дебелая, с перевязанной рукой, также толкалась на входе, канючила пискляво, жалобно:

— Люди добрые. Помогите несчастной женщине, которая только что вернулась с войны! Сестричка милосердия! Была раненная, рука не заживает, болит! Детки отвернулись, мужик спился… Помогите, кто чем может.

Заметила плотную спину ладно одетого вора — он прошел мимо нее впритирку, — у которого она должна жухнуть лопатник, заголосила еще громче:

— Люди добрые, помогите! Была на войне сестричкой милосердия…

Не переставая ныть, воровка протолкалась поближе к жертве, не сводила с нее ждущего взгляда.

— Рука раненная, не заживает, гниет… Кто ж возьмет меня на работу негожую, хворую?.. Люди добрые…

Бруня увидела, как господин полез в карман, чтобы достать денег для покупки булки с ветчиной, придвинулась к нему еще ближе.

Вор купил еду, по рассеянности сунул портмоне в задний карман, и в тот же момент Бруня ловко выудила его оттуда. Хотела было спрятать добычу, но ее уже крепко держали два господина в штатском.

— Чего надо? — отчаянно завопила она. — Чего я такого сделала? Люди добрые, спасите несчастную бабу!.. Ничего ведь не сделала, а меня заарестовывают!.. Люди добрые!.. Караул!

— В участке расскажешь, — сказал один из шпиков, и они потащили упирающуюся воровку к повозке.

Допрашивал Бруню сам Егор Никитич. Воровка сидела напротив, вытирала слезы на грязных щеках, шмыгала носом.

За отдельным столиком сидел в качестве писаря младший полицейский чин Феклистов, старательно записывал все, что было здесь говорено.

— Твоя настоящая фамилия?

— Не знаю, никогда не имела.

— А так, значит, Бруня?

— Бруня.

— Давно воруешь, Бруня?

— Не ворую. Вот вам крест, — воровка перекрестилась.

— За воровство знаешь сколько дают?

— Так ведь не воровала я!

— Горбатому будешь рассказывать. — Следователь откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на воровку. — Ты уже, Бруня, под следствием. Понимаешь?

— Понимаю.

— А раз так, отправим тебя в Кресты…

— В Кресты?.. Только за то, что милостыню просила?

— Не перебивай.

— Извиняйте.

— В Крестах просидишь не меньше месяца. А то, может, и больше.

— А опосля?

— Опосля суд. Могут отправить в Смоленский острог, а могут и на каторгу. Вот так, Бруня…

Воровка плакала. Феклистов отложил ручку, потер уставшие пальцы.

— Ладно, сознаюсь. Хотела тиснуть, так ведь не удалось. Цапнул за руку, гумозник! — вытерла тетка слезы, с надеждой посмотрела на следователя. — За то, что созналась, скостят срок?

Егор Никитич пожал плечами.

— Если и скостят, то самую малость. А вот если поможешь следствию, могут даже помиловать.

— Готова, — кивнула головой Бруня. — Подскажите, господин хороший, как помочь?

Егор Никитич снова помолчал, изучающее глядя на задержанную.

— Есть такая знаменитая воровка, Сонька Золотая Ручка. Слыхала?

— Свят, свят, — перекрестилась Бруня. — А как не слыхать?.. Еще как слыхала. Королевна!

— Слыхала, что в Крестах она?

— Разное гундосят.

— Она, Бруня, в Крестах. И сидеть ты будешь с ней в одной камере.

— Господи, спаси, — снова перекрестилась воровка. — Не надо, боюсь.

Следователь улыбнулся.

— Во-первых, она не страшная. Приятная, милая дама. А во-вторых, не сознаётся, что она Сонька.

— Как же не сознаваться, ежли она Сонька?! Все воры об ней знают!

— Воры знают, а следствию надо доказать. Ты нам в этом поможешь.

— Не буду, — замотала головой Бруня. — Воры прирежут.

— Будем тебя оберегать, Бруня.

— Не-е, все равно не буду.

Егор Никитич помолчал, стуча ногтями по столу, неожиданно улыбнулся.

— Давай сотрудничать, Бруня. Хуже тебе от этого не будет.

— Клянетесь?

— Клянусь.

— Смотри, следак, — вдруг перешла на «ты» воровка, — смарьяжишь, мои черпуны легко выйдут на тебя.

— Ты тоже, кочерга, смотри. — Гришин поднялся, взял со стола Феклистова листок бумаги. — Ставь здесь крестик.

— Для чего?

— Чтоб тоже не смарьяжила.

— Не, я крестик не умею. Я лучше палец.

— Давай палец, — согласился Гришин и подал воровке бумагу.

Обе койки были пристегнуты к стенкам, Сонька привычно мерила шагами камеру, когда дверь с грохотом открылась и в камеру впустили Бруню.

Бруня хмуро посмотрела на сокамерницу, бросила тощую торбу возле одной из коек.

— Здесь буду.

Сонька никак не отреагировала на такое заявление соседки, дождалась, когда охранник закроет дверь, снова стала ходить из угла в угол.

Бруня прислонилась к койке, окинула взглядом камеру, затем посмотрела на Соньку.

— Чего бегаешь?

Та не ответила, продолжала ходить.

— Остановись, сказала! В глазах ломит!

Когда Сонька оказалась от Бруни совсем близко, ухватила ее за руку, рванула на себя.

— Замри, сказала, сука!

И тут случилось неожиданное. Сонька с такой силой ударила сокамерницу по лицу, что та рухнула на пол как подрезанная, после чего Сонька набросилась на нее и стала душить.

— Акошевка, млеха, мокрица, суконка, чухарка, шмоха, жиронда!

Бруня хрипела, отбивалась, защищалась, что-то бормотала, и в это время в дверь громко постучали, в окошке показалась физиономия надзирателя.

— Эй, дуньки!.. Зараз в карцер отправлю! Хватит ломать рога!

Сонька отпустила воровку, поправила волосы на голове, отступила на несколько шагов, смотрела злобно, с ненавистью.

Бруня тоже поправила волосы, вдруг улыбнулась, глядя на Соньку.

— И правда Сонька.

Та молчала, по-прежнему не сводя с нее разъяренных глаз.

— Не бей меня больше, Соня, — попросила Бруня. — А то пригасишь, и никто не сможет тебе помочь. — И, видя, что та никак не реагирует на ее слова, шепотом добавила: — Я от воров, Соня. От Артура, Улюкая, Резаного…

Сонька отвернулась от нее и стала снова молча ходить по камере.

Бруня с опаской приблизилась к ней.

— Товарищи меня прислали… Чтоб поскорее тебя выдернуть отсюдова.

Та взглянула на нее, коротко бросила:

— Поумнее никого не могли прислать?

Бруня расплылась.

— Это я с виду такая. А так даже писать умею.

Прапорщик Илья Глазков, одетый в цивильное, вошел в вестибюль здания оперетты, спросил швейцара при входе:

— Позвольте мне кое о чем поинтересоваться.

— Милости просим, интересуйтесь, — вежливо ответил тот.

— У вас служила артистка госпожа Бессмертная.

— Служила и более не служит.

— Не подскажете, как мне ее разыскать?

— Подобных сведений не имею, а обращаться в дирекцию не в моей дозволенности.

— Может, позволите мне пройти в дирекцию? Мне бы адрес проживания.

— Не имею такого права, — развел руками швейцар. — Гаврила Емельянович решительно велели посторонних к нему не пущать.

Глазков потоптался в задумчивости, кивнул швейцару и покинул вестибюль.

Уже шагая прочь от театра, он вдруг увидел подъехавшего к входу графа Кудеярова, на секунду замер и тут же ринулся к нему наперехват.

— Сударь!.. Прошу прощения, сударь! — замахал он руками, спеша к графу.

Тот, привычно теребя бородку, удивленно уставился на молодого человека, тем не менее счел возможным подождать.

— Слушаю вас.

— Вы, разумеется, меня не помните!.. — сбивчиво заговорил Илья. — Я находился в госпитале, куда приезжала госпожа Бессмертная. Вы были также рядом с ней и даже дали мне денег!

— Возможно, — кивнул граф.

— Сейчас мадемуазель Табба в театре не служит. Мне же крайне важно узнать место ее проживания.

— Вы полагаете, я его знаю?

— Я рассчитываю на счастливую случайность, сударь. У меня к ней крайне важное дело.

— Постараюсь вспомнить, уважаемый. — Петр запрокинул глаза вверх, какое-то время припоминал. — Вот, кажется так… Вторая линия Васильевского острова, дом под номером двадцать пять, если не ошибаюсь. Третий этаж. Номера квартиры не помню.

— Благодарю вас.

— Увидите мадемуазель, кланяйтесь от графа Кудеярова.

— Непременно, — ответил прапорщик и бодро зашагал в сторону Невского.

Полицмейстер Круглов Николай Николаевич смотрел на следователя Гришина с привычным недоверием и даже подозрительностью. Тот докладывал.

— …Подсадная получила все рекомендации, обязательства с ее стороны подписаны, теперь остается ждать первых результатов.

— Как встретила ее Сонька?

— Крайне любопытно. Набросилась с кулаками.

— В связи с чем?

— Подозреваю, в связи с вторжением на ее территорию. Дама она жесткая, властная.

— А если сломает подсадную?

— Исключено, Николай Николаевич. Мы будем вести процесс. Нам ведь важно спровоцировать побег Соньки.

— Мы спровоцируем, а она возьмет и сбежит, — ухмыльнулся полицмейстер.

— Повторяю, Николай Николаевич, — мягко возразил Егор Никитич, — весь процесс мы держим под контролем.

— Ваш ночной визит в дом Брянских также относится к контролю?

Гришин на мгновение напрягся, затем нашел в себе силы усмехнуться.

— Приятно, что службы вам вовремя докладывают.

— Сожалею, что не вы первым доложили об этом.

— Докладываю, господин полицмейстер. Да, я был в доме Брянских, и визит мой состоял из двух задач. Первая — попытаться что-либо узнать о дочери Соньки…

— Узнали?

— Пока нет.

— И вторая задача? — насмешливо спросил Круглов.

— Вторая задача — максимально войти в доверие княжны.

— Зачем?

— Зачем? — произнес Гришин и повторил: — Зачем… Подсадная — воровка. Ее для нас подготовили воры. И теперь мы может играть в двойную дорожку. Они нам верят, мы им нет.

— Я вас не понимаю, — нахмурился полицмейстер. — Можете объяснить по-людски?

Егор Никитич для чего-то уселся поудобнее, стал разъяснять медленно, едва ли не по слогам:

— Я сумел убедить княжну, что хочу помочь Соньке.

— Ей известно, что арестантка никакая не Дюпон, а Сонька Золотая Ручка?

— Думаю, известно, хотя скрывает. Я предложил мадемуазель свою помощь, она после колебаний согласилась.

— Не могу поверить, что просто так согласилась.

— Не просто так. Во-первых, я потребовал оплату своих услуг. И это склонило чашу в мою пользу. А во-вторых, княжна настолько еще ребенок, что обвести ее вокруг пальца весьма несложно. Тем более при моем опыте.

— Хорошо. — Полицмейстер начинал что-то понимать. — Вы обманули ребенка…

— Убедил, Николай Николаевич.

— Допустим, убедили. А откуда взялась воровка-подсадная? Может, она и не воровка вовсе?!

— Воровка. Определенно воровка. План ее задержания был составлен ворами и продиктован мне мадемуазель Брянской.

— Она знакома с ворами? — искренне удивился полицмейстер.

— Не приведи господи! Мадемуазель — княжна!

— Получается, воры — подельники Соньки?

— Получается так. Не могу только понять, как княжне удалось выйти на них?

— Она из дома отлучалась?

— Нет, не отлучалась. А кто мог выйти на воров, непонятно. Есть, правда, один тип, но это надо еще проверять.

— Кто таков?

— Работник в доме княжны. И мое чутье подсказывает, что с ним можно и нужно работать.

Полицмейстер помолчал, переваривая услышанное, одобрительно кивнул головой.

— Не во все вник, но затея весьма заманчивая.

Глава десятая

Побег

Был вечер, в Крестах наступило время относительного затишья. Арестантов не вызывали на допрос, не устраивались проверки, не приводили в камеры новых задержанных.

Слышалась только вечерняя молитва арестантов.

Сонька и Бруня сидели на корточках, разговаривали негромко, постоянно прислушиваясь к звукам за дверью.

— Хорошо, — кивнула головой Сонька. — Кого еще назвали тебе Артур и Улюкай?

— Дочку твою, Михелину, — ответила Бруня. — Барыню, у которой она сейчас живет.

— Зовут барыню как?

— Кажись, Анастасия.

— Еще кого?

— Прислугу ихнюю.

— Зовут прислугу как?

— Вот тебе крест, не помню.

— Хорошо, что не помнишь. Помнила бы все, сразу стало бы понятно — куруха.

— Сонь, ты чего?.. Какая я куруха?.. Я ж глазам своим не верю, что вижу тебя живьем. Как на святую гляжу!

Золотая Ручка помолчала, серьезно взглянула на соседку.

— И все равно я тебе не верю.

— Ну, чем хочешь клянусь!.. Хочешь — убей. Слова не пророню!

— Ну и как воры хотят меня отсюда ковырнуть?

— Этого я пока не знаю, — искренне ответила Бруня. — Для начала в меня должен поверить следак.

— Поверить — это как?

— Как? — Подсадная даже удивилась такому вопросу. — И правда — как?.. Не знаю. — Она вцепилась в рукав Соньки. — Мам, подскажи, чего я должна лепить?

— Не называй меня так, — поморщилась та. — Один уже называл.

— Так я от уважения, Сонь… Ну и чего лепить следаку?

— Наверно, что никакая я не Сонька, — пожала плечами воровка.

— Ясное дело. Язык свой раньше откушу!.. А еще чего?

— Про барыню не слыхала, а про Михелину тем более.

— Сонь, ты прямо со мной как с дурой! — почему-то обиделась Бруня. — У меня кумпол тоже чего-то варит!

Сонька глянула на нее, засмеялась.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтоб не зевнуть чего.

— Про драку скажи.

— Это обязательно! — Бруня вдруг развернулась и изо всей силы саданула рукой по корявой стене.

— Зачем ты? — удивилась Сонька.

— Чтоб виднее было, как ты меня крестила, — ответила та, стараясь губами унять кровотечение, пожаловалась: — Болит. Вава…

— Ты б еще головой, — улыбнулась воровка.

— Могу! Ради тебя все могу! — Подсадная поднялась, нацелилась головой в стену. — Хочешь — морду в лепеху?

Сонька со смехом отвела ее от стены, усадила, серьезно предупредила:

— Гляди, крыска, нагадишь, всю жизнь будешь жрать собственное дерьмо.

— Дерьмо — это что? — удивилась Бруня.

— Вот то самое.

Скандал с Кочубчиком случился далеко не на пустом месте.

Михелина увидела, как тот, разодетый и расфуфыренный, выкручивается перед большим зеркалом в гостиной, явно готовясь к выходу.

Подошла незаметно к нему сзади, ткнула в спину. От неожиданности Володя вздрогнул.

— Куда засобирался, красавец? — спросила девушка насмешливо.

— Желаешь сделать компанию? — кокетливо улыбнулся он и попытался приобнять ее.

Михелина сбросила руку.

— Компанию, чтоб вместе привести хвоста?

— Чтоб вместе пожиганить по Невскому, мамзель! — Вор поправил шляпу, снова оглядел себя в зеркале. — Мечта аглицкой королевы!

— Снимай шмотье, — жестко приказала Михелина.

— Не понял, — удивленно повернулся к ней Кочубчик.

— Раздевайся, никуда не пойдешь!

— Вы желаете меня видеть голым?

— Я желаю, чтоб ты без разрешения не высовывал морду.

— Без какого разрешения?

— Без моего!

— А ты кто такая, босявка?

— Тебе объяснить?

— Попробуй. А то в упор не вижу!

— Сейчас же раздевайся, иначе больше порог не переступишь!

Кочубчик развернулся к девушке и, расставив руки, двинулся на нее.

— Желаешь, чтоб разделся?.. Голенького желаешь? Так это мы, мадам, можем. Причем даже с удовольствием! — Он вдруг крепко обхватил Михелину за талию, стал своими губами искать ее губы. — Бесовка… Маруха… Телка… Сожру хризу, заглочу!

Михелина с силой оттолкнула его и тут же наотмашь заехала ему по физиономии так, что шляпа слетела с его головы.

Володя на секунду замер, приложив ладонь в щеке, прошептал:

— Маманька твоя… Сонька… как-то съездила меня по морде. И это ей брыкнулось… Ой как брыкнулось, мамзель. — Поднял шляпу, надел на голову, погрозил: — А не пустишь в дом, оставишь на улице, так мне есть кой-кому шепнуть, кто за этими стенами ныкается. Запомни это, шмоха. — И, сильно прихрамывая, зашагал к выходу.

Михелина стояла в растерянности посередине гостиной, увидела вдруг перед собой Никанора.

— Не надо было отпускать их, — произнес он тихо. — Могут определенно беду принести.

— Пошел вон! — вдруг закричала девушка. — Пошел вон!.. Что вы все лезете ко мне!.. Пошли все вон!

Она бросилась в сторону своей спальни, ее перехватила по пути княжна, обняла, прижала к себе.

— Спокойно, милая… Спокойно. Все хорошо… Все уладится.

Погода была теплая, солнечная, народа на Невском было предостаточно. Кочубчик франтовато хромал по проспекту, бросая взгляды на встречных, любуясь собой в отражении витрин.

Следом за ним двигались два шпика, отслеживая каждый его шаг, замечая каждую задержку.

В одном месте Кочубчик на какое-то время прилип к витрине с одеждой, в другой раз замер в числе зевак перед пацаном-фокусником, потом зачем-то купил букетик цветов и воткнул его в петлицу сюртука.

Он почти уже дошел до своего на места, на углу Невского и Литейного, уже видел издали Зоську и Сучка, и в это время к нему с двух сторон прилипли филеры.

Володя трепыхнулся, дернулся, но парни держали его крепко, основательно.

— Спокойно, полиция, — сказал один из них и показал соответствующую бляху.

Повозка, в которую должны были погрузить задержанного, уже стояла наготове, шпики подхватили Кочубчика под руки и без шума и скандала повели к извозчику.

Егор Никитич смотрел на Володю внимательно, не мигая. От такого взгляда тот не знал, как себя держать, поэтому елозил на стуле, изредка вертел головой, но натыкался на пустые стены и снова попадал под внимательный и жесткий взгляд следака.

За отдельным столиком сидел младший полицейский чин Феклистов, готовясь вести запись допроса.

Володя неожиданно улыбнулся Гришину, радостно сообщил:

— Я вас признал. Вы ночью в доме барышни шныркали.

— Молодец, — оскалился следователь и снова уставился на задержанного. — Паспорт имеется? — спросил наконец.

— Никак нет, — почему по-военному ответил Кочубчик. — Потерявши.

— Фамилия.

— Кликуха — Вова Кочубчик.

— Из воров?

— Из бывших.

— Бывших воров не бывает, — оскалился следователь.

— Еще как бывает!.. Вот я, к примеру. Сначала в Одессе марвихером дурку гнал, а потом раз — и в дамках! Помещик Кочубей!

— Это как? — не понял Гришин.

— А так! Полиция земли в награду нарезала — и сразу в помещики!

Феклистов оторвался от писанины, внимательно посмотрел на вора.

— Награду за что?

— Воровку сдал.

— Кликуха воровки?

Володя замялся, глаза его забегали из стороны в сторону.

— Забыл.

— Землю от полиции получил, а кликуху зажученной воровки забыл?

— Пил много, много был битый — голова как решето.

Следователь помолчал, сделал на бумаге какую-то пометку.

— Чем занимаешься в Питере?

— Ничем… Вот гулявши по Невскому, пока не загребли. — Кочубчик старался говорить по-культурному.

— Воруешь?

— Куда там воровать, — горько усмехнулся Володя. — Хворый насквозь. Видите, еле хожу. Чуть было не зарезали насмерть. — Он встал и даже продемонстрировал хромоту. — Только и осталось, что алюсничать.

— Кто чуть не зарезал?

— Воры.

— За воровку?

— За нее, кол ей в хребет!

Егор Никитич сделал еще пометку.

— Откуда костюм?

От этого вопроса Кочубчик вздрогнул.

— Не мой. Чужой.

— Понятно, что чужой. Чей — чужой?

— Подарили.

— Кто?

Володя замялся.

— Человек.

Младший полицейский чин бросил взгляд на допрашиваемого.

Егор Никитич, не скрывая раздражения, спросил:

— Будем темнить или отвечать на вопросы?.. С чьего плеча костюм?

— Барыня дала.

— Брянская?

— Видать, ее папки. Но сидит в самый раз. — Володя с удовольствием бросил на себя взгляд. — Как на меня скроенный.

— Полиции сдал Соньку? — неожиданно спросил следователь.

Глотка Кочубчика сразу пересохла.

— Какую… Соньку?

— Соньку Золотую Ручку.

— Ее, — еле слышно произнес вор.

— Давно с ней виделся?

— Вот только… Перед Крестами.

Егор Никитич черкнул на бумажке.

— Дочку Соньки видел?

— Михелину?

— Да, Михелину.

— Сегодня видел. Даже по морде съездила.

— Правильно сделала.

Следователь брезгливо посмотрел на задержанного, ухмыльнулся.

— Что ж ты так легко всех сдал?

— А чего таить? — пожал плечами Кочубчик. — Сами ведь все знаете.

— Жаль, что тебя воры недорезали.

Володя бросил на него испуганный взгляд.

— А ведь теперь могут дорезать.

— Вполне. — Гришин помолчал, подперев подбородок кулаками, поднял голову на Володю. — В полицейскую форму недавно зачем переодевался?

От такого вопроса тот совсем растерялся.

— Велели.

— Кто?

— Воры.

— Кликухи их знаешь?

— Они мою знают. Бежал от шпиков, а попал на воров. Влип как последний козел!

— Чего от тебя хотели?

— Чтоб свел с барышней.

— Зачем?

— Не знаю. К беседе не был допущен.

— Не шамань.

— Вот вам крест, — перекрестился Володя. — Они мне почему-то не верят.

— Правильно делают. — Следователь снова помолчал, прикидывая что-то, вдруг решил: — Ступай себе. Я отпускаю тебя.

— Куда? — испуганно спросил Кочубчик.

— Домой. К барышне.

— Не, не пойду. А то и правда прирежут.

— Будешь помогать нам, не прирежут.

— Помогать — это как?

— Нам нужна дочка Соньки. Знаешь, где ее в доме прячут?

— Никто не знает, окромя барышни.

— Будешь вести ее.

— Барышню?

— Сонькину дочку. Будешь сообщать агенту все о ней. Где спит, где прячется, часто ли бывает в городе.

— А где ж я его найду, этого агента?

— Он сам тебя найдет. — Глаза Егора Никитича стали жесткими. — Но гляди, паскуда, если киксанешь, башку снесу тут же!.. Ты здесь не был, я тебя не видел!

— Понял, ваше благородие, — севшим голосом ответил Кочубчик, поднялся и задом стал пятиться к выходу.

— Погоди! — остановил его следователь. Взял со стола Феклистова какую-то бумагу, распорядился: — Поставь крестик здесь.

— Зачем? — не понял вор.

— Чтоб не крутанул, часом!

Володя черкнул в указанном месте, поднял воспаленные глаза на Гришина.

— Все?

— Все, — ответил тот. — Теперь ты в наших руках. — Следователь открыл дверь, крикнул дежурному: — Выпустить его!

Уже на самом выходе Володя вспомнил:

— Это… чтоб поверили мне… надо мне маленько морду нагладить, да и костюм больно новый. Будто и не бывал в полиции! Могете?

— Это мы могем, — засмеялся следователь и кивнул Феклистову: — Вели мужикам над вшиварем потрудиться.

Вернулся Кочубчик в дом Брянских после полудня. С синяками на физиономии, в изодранном костюме, еще больше хромающий. С опаской посмотрел на шпиков в повозке, стоящей в конце забора, нажал на кнопку звонка.

— Кто такой? — послышался голос.

— Володя.

Калитка приоткрылась, привратник Семен вначале удивился виду вора, затем коротко и зло бросил:

— Пускать не велено! — и захлопнул калитку.

Вор растерянно потоптался на месте, снова нажал на кнопку.

— Не велено! — ответили из-за ворот.

— Скажи барышне, имею важное сообщение.

— Какое еще сообщение?

— Важное, сказал!

— Ладно, доложу!

Володя в ожидании ответа прошелся вдоль ворот, услышал приближающиеся шаги во дворе, быстро захромал к калитке.

От побитости Кочубчика дворецкий также слегка шарахнулся, затем сурово сообщил:

— Барышня не желают вас боле видеть.

— Имею сообщение, — шепотом сказал тот, приблизившись прочти вплотную к дворецкому. — Я из полиции!

— Там, что ли, разрисовали?

— А где ж еще подобные мордописцы имеются?

Старик помолчал, изучающе глядя на него, нерешительно открыл калитку.

— Впускаю в свою провинность.

Володя прошмыгнул во двор, заспешил к дому.

Дворецкий не отставал.

— Где барышня? — спросил вор.

— В своей комнате.

Анастасия и Михелина действительно находились в комнате княжны. Воровка позировала, хозяйка, сидя за мольбертом, писала ее портрет.

Кочубчик, только переступив порог, рухнул на колени и, истово крестясь, пополз в сторону красного угла, увенчанного большой иконой Спасителя.

— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

Княжна вскочила, гневно крикнула растерянному дворецкому:

— Кто впустил сюда этого человека?

— Виноват, барышня, — приложил тот руки к груди. — Сказали, имеют важное сообщение.

— Какое еще сообщение?

— Они объяснят.

Володя между тем продолжал креститься и кланяться. Княжна остановилась перед ним, решительно потребовала:

— Сейчас же встаньте!

Тот еще пару раз осенил себя крестом, с трудом поднялся.

— Теперь немедленно покиньте дом!

— Покину, — кивнул вор. — Непременно покину. Только позвольте пару слов.

— Нет!.. Сейчас же вон! На вас отвратительно смотреть, не то что говорить с вами!

— Так не моя в том вина, барышня. Ей-богу…

— Вон!

Володя постоял какое-то время, понуро опустив голову, двинулся к двери. Остановился, погрозил вялым пальцем.

— А ведь хотел по совести. Так что, мамзели, пеняйте на себя.

— Пусть говорит, — брезгливо заметила Михелина.

— Благодарствую, дочка, — поклонился Кочубчик. — Спасаешь не только мою душу, но и свою. — Вернулся в комнату, еще раз перекрестился. — Вот как перед Господом… Пусть сразит на месте, ежли вру. — Махнул дворецкому, чтобы ушел, повернулся к девушкам, шепотом сообщил: — Полиция сцапала, еле утек.

— За что сцапала? — спросила недоверчиво Михелина. — Спер чего небось?

— Хвост прилепился, как и предупреждала. Только я за ворота, они следом. И в участок.

— Но вас же предупреждали! — сжала кулачки Анастасия.

— Предупреждали. Не послушался, штуцер. Теперь носа отсюда не высуну.

— А если и сюда хвост шел? — спросила Михелина.

— Не, я огородами.

— Какими огородами?

— Это так говорят… Тайком я, с оглядкой.

Девушки переглянулись.

— Что делать? — поджала губы княжна.

— Сидеть и не высовываться! — повторил Володя.

— Не к вам вопрос.

— Убить эту тварь на месте, — сказала воровка.

— Убейте, прошу вас!.. Убейте меня, негодного! — Володя вдруг стал плакать. — Как тварь последняя повел себя. Как барахло… Разве можно так жить?

Михелина подошла к нему, жестко просила:

— В участке, значит, был?

— Сбег.

— Врешь. Меня засыпал?

— Вот тебе крест, ни слова. Привели, стали пытать, а я возьми — и в окно.

— И не угнались?

— Так вроде и хромой, а бегаю прытче здорового!

— С этой минуты со двора ни ногой!

— Понятное дело.

— Пошел вон!

— Благодарствую.

Володя покинул комнату, девушки остались одни.

— Он все врет, — сказала Анастасия.

— Никакого сомнения. Выложил полиции все, как на картах.

— Что будем делать?

— Надо мне бежать.

— Даже не дождешься Андрея? — вскинула бровки княжна.

— Дождусь. Он завтра приезжает?

— Завтра.

— Встречу и прямо с вокзала смоюсь.

— Куда?

— К ворам. Они схоронят.

После рассказа Феклистова воры — Артур, Улюкай, Резаный, Безносый и еще двое пристяжных — сидели какое-то время молча, пытаясь понять, что делать в сложившейся ситуации.

— Надо вытаскивать из дома Михелину, — произнес наконец Артур.

— Как? — поднял голову Резаный. — Сам видел, вокруг особняка несколько повозок с филерами.

— А ежли тем путем, как Сонька когда-то, под забором? — предложил Улюкай.

— Пролезешь? — под общий смех спросил Безносый.

— Не пролезу, так перепрыгну.

— И портки в куски… Там теперь псы на цепях бегают.

— Как только в полиции получат сигнал от Кочубчика, — подал голос Феклистов, — они сразу же пойдут брать дом. Он подскажет, где искать Михелину.

— Убью паскуду! — выругался Улюкай.

— Остается одно, — подвел итог Артур. — Будем караулить. Шпики поближе, мы — подальше.

— А что с Бруней? — спросил Безносый Феклистова.

— В камере с Сонькой. Притираются.

Егор Никитич решил брать воровку на расположение. Он встретил Бруню так, будто знал ее сто лет. Приветливо показал на стул, поинтересовался:

— Как здоровьице?

— Хреново, — ответила та и продемонстрировала синяк на шее и окровавленную руку. — Будто и правда с войны!

Феклистов, сидя за своим столом, с интересом посмотрел на воровку.

— Это кто ж тебя?

— А кто!.. Баландерша!

— Сонька, что ли?

— А кто ее знает? Может, и Сонька.

Следователь сделал сочувствующее, располагающее лицо, улыбнулся.

— Так Сонька это или не Сонька?

— Не говорит. Не по-нашему белькочет, хрен ее разберешь.

— Зовут-то ее как?

— Кажись, Матильда. А врет или правдеху гонит — не знаю.

— Значит, Матильда белькочет и хрен ее разберет, — повторил слова воровки Гришин с усмешкой. — Про дочку что-нибудь говорила?

— Говорила, — быстро согласилась та. — Сказала, что дочки здесь нет.

— И дочки здесь нет, — снова повторил следователь. — Говоришь, как по писаному.

Поднялся, подошел совсем близко к Бруне и вдруг коротко и сильно ударил ее ладонью по лицу.

— Мошка пакостная!.. Спелась с этой сукой, да? — Схватил ее за глотку, стал душить. — Спелась, спрашиваю?

Воровка вырывалась, хрипела, пыталась освободиться от сильных и цепких рук следователя.

— Отпустите… Не бейте, Христа ради… За что, господи?

Егор Никитич отпустил ее, вернулся на место.

Феклистов сидел неподвижно, глядя в исписанные листки.

— Начнем по новой, — сказал Гришин, не сводя глаз с тетки. — Имя соседки?

— Я ж сказала… Матильда, кажись.

— Это я уже слышал!.. Матильда или кажись?

— Матильда.

— Дочку ее как зовут?

— Не сказала.

— Михелина?

— Не говорила.

— На кого-нибудь из воров выводила?

— Не русская она. Когда белькочет, не все понимаю.

— О чем с ней говорила?

— Ни о чем!.. Била она меня!.. Глядите как! — Бруня стала показывать руку, плакать. — Разве русские так измываются?.. Страшнее зверя какого!.. Кабы не солдатик, пришибла б!

Егор Никитич встал, обошел тетку вокруг и неожиданно ударил ногой ее в спину с такой силой, что она рухнула и распласталась на полу. Закричала благим матом, заголосила.

Следователь наклонился к ней, развернул ее голову к себе.

— Кликухи воров, которые подкинули тебя!.. Вспомни, сука, и завтра доложишь!.. Поняла?

— Поняла.

— Зови конвойных! — махнул Гришин Феклистову и быстро покинул кабинет.

Илья Глазков нашел 25-й дом на 2-й линии Васильевского острова, вошел в парадное, поднялся на третий этаж, остановился перед одной из трех дверей на площадке. Выбрал наугад одну из дверей, нажал кнопку звонка.

Без предварительного вопроса «кто там?» дверь открылась, и перед прапорщиком возникла седенькая изящная старушка.

— Вам кого, молодой человек? — приветливо спросила она.

— Великодушно простите, — произнес тот, — но на вашем этаже, возможно, проживает госпожа Бессмертная. Артистка…

— Конечно, конечно, вот ее дверь, — показала старушка. — Только не уверена, что она все еще здесь. Сказывали, что у нее проблемы с деньгами и хозяин едва ли не выселяет ее.

— Благодарю. — Илья оставил соседку и нажал кнопку квартиры Таббы.

Только после третьего звонка за дверью послышались легкие шажки, и неуверенный женский голос поинтересовался:

— Кто здесь?

— Госпожа Бессмертная здесь проживает?

— Кто спрашивает?

— Прапорщик Глазков. Я по крайне важному делу.

— Минуту.

Шаги удалились, и какое-то время за дверью было тихо. Илья повздыхал, потоптался на месте, заметил, что соседка-старушка коротко выглянула из своей квартиры и тут же исчезла.

Дверь квартиры артистки открылась, на пороге стояла милая и смущенная Катенька.

— Барыня ждет вас.

Илья переступил порог, прислуга проследовала с ним в гостиную, и тут прапорщик увидел приму. Она сидела за большим столом, печальная и красивая, смотрела на гостя безразлично и несколько удивленно. Он подошел к ней, поцеловал руку, вопросительно посмотрел на свободный стул.

— Позвольте?

— Присаживайтесь.

Катенька привычно покинула гостиную.

— Мне сказали, что вас здесь может не быть, — зачем-то произнес Илья. — Якобы у вас проблемы с деньгами.

— Кто сказал? — безразлично спросила Табба.

— Соседи.

— Сплетни. Что у вас?

— Возможно, вы вспомнили меня, — сказал прапорщик. — Вы подарили мне кулон с Богоматерью…

Глазков полез было под сорочку за кулоном, артистка остановила его.

— Я вас помню. — И попросила: — Если можно, покороче. У меня вечером выступление.

Молодой человек кивнул, сразу перешел к делу:

— Я служу в Крестах… Знаете, что такое Кресты?

— Тюрьма.

— Я не желал там служить, но по воинскому долгу не имею права отказаться…

— Вы по поводу моей матери? — прервала его Табба.

— Да. Сонька Золотая Ручка — ваша матушка?

— Зачем вам это знать?

— Она в тюрьме, и надо ей помочь.

Табба подняла брови.

— Вы хотите это сделать?

— Да, ради вас.

Девушка посмотрела на визитера с печальной снисходительностью, усмехнулась.

— Вы хотя бы понимаете, что говорите?

— Я же сказал, ради вас.

— Но вы меня не знаете.

— Знаю. С тех пор, как увидел вас в госпитале, я потерял себя.

— Мальчик… — Табба взяла его руку. — Мой милый мальчик. Не сходите с ума. Вы не представляете, в какую бездну можете окунуться.

— С вами?.. С вами хоть в преисподнюю.

— Нехорошие слова говорите. Страшные. — Артистка помолчала, серьезным тоном спросила: — Вы действительно хотите помочь Соньке?

— Да, вашей матушке.

— Каким образом?

— Я буду думать. Если вы согласитесь, я придумаю. Пойду на все.

— Я не хочу, чтобы вы рисковали своей молодой жизнью. На пути Соньки много сломленных судеб.

— Если я ничего не сделаю для вас, — так же серьезно ответил Илья, — я помру.

Девушка снова задумалась.

— Знаете, вы явились кстати. У меня долг перед матерью. Возможно, вы поможете искупить его.

— Значит, вы меня благословляете?

— Я не священник.

— Вы женщина, которую я люблю.

— Глупый мальчик. — Табба неожиданно взяла его руку, поцеловала. — Спасибо, что вы помогаете снять страшный груз с моей души. Я все-таки благословляю вас.

Бруня стояла напротив Соньки, избитая, окровавленная, какое-то время обе молчали, потом подсадная негромко произнесла:

— Не подходи ко мне. Не жалей. Они могут подглядеть.

Воровка согласно кивнула головой.

— Допытывался про тебя, про твою дочку. Потом стал бить. Думала, боле тебя не увижу.

За дверью послышались шаги, в дверях едва слышно скрипнуло.

— Молчи, — тихо попросила Сонька.

Они обе замолчали, Бруня смотрела на товарку, и неожиданно из ее глаз потекли обильные, вперемешку с кровью слезы. Она не вытирала их, отчего лицо становилось кроваво-красным, пугающим.

Шаги удалились.

— Завтра опять будут допрашивать, — сказала Бруня. — Поэтому, может, и правда не свидимся боле.

— Свидимся, — ответила Сонька. — Надо думать, как отсюда бежать.

— Будем думать мы, будут думать и наши товарищи, — попыталась улыбнуться Бруня и серьезно добавила: — А драпать нужно поскорее, иначе до смерти забьют. Меня сразу, а тебя опосля.

Снаружи вновь послышались шаги, в дверях опять скрипнуло, и в дверном оконце показалось лицо Ильи Глазкова.

— Я к вам, — торопливо прошептал он.

Сонька дала знать Бруне, чтобы та оставалась на месте, подошла к прапорщику. Глаза его горели.

— Я отыскал госпожу Бессмертную, — со счастливым видом сообщил он. — Передавала вам привет.

— Благодарю, — сухо ответила воровка.

— Но я не только поэтому к вам. Против вас что-то замышляется.

— Что именно?

— Я не совсем понял. Услышал только, будто вам готовят побег.

— Кто?

— Не знаю. Но если об этом говорят в тюрьме, это плохо… У меня есть план. Попросите, чтоб вам велели приносить чайник с горячей водой.

— Зачем?

— Потом объясню, — поспешно ответил Илья и закрыл окошко.

Сонька вернулась на место, Бруня спросила:

— Чего он?

— Глупости всякие, — отмахнулась та.

Володя набрал полную кастрюлю горячего варева, вышел из дворницкой и, прихрамывая, направился кормить собак. Некоторые из них уже знали его, поэтому ластились в предвкушении жратвы, другие настороженно рычали, но не кусали, так как понимали, что их будут кормить.

— Куда прете, твари! — ругался Кочубчик, отгоняя наглых животных. — На место, сказал!.. Пошли, мрази!

Собаки стали есть жадно, изредка грызясь друг с другом.

Он разбросал по желобкам еду, попинал валявшиеся под ногами ведра из-под воды, направился обратно.

И тут навстречу ему вышел привратник Семен.

— Чего тебе? — набычился Володя.

— В полиции был? — негромко, с ухмылкой спросил привратник.

— Тебе какое козлиное дело, кугут?

— Привет тебе оттудова.

— Какой еще привет? — не понял Кочубчик.

— Ежли захочешь сам передать чего синежопым, скажи мне — я мигом, — все с той же ухмылкой ответил Семен.

Вор вытаращил глаза, шепотом спросил:

— Агент, что ли?

— Работник в этом доме. — Привратник подмигнул и зашагал обратно.

Володя догнал его, цапнул за рукав.

— А ежли врешь?

— Главное, чтоб ты не врал… — ответил Семен, довольно непочтительно оттолкнул его и снова подмигнул.

Когда Кочубчик стал подниматься в дом, Никанор подозрительно спросил:

— Чего вы там?

— Ничего! — огрызнулся тот. — Земляки оказались!

Следователь встретил Соньку, сияя от удовольствия и предвкушения какой-то тайны. Позволил себе даже отодвинуть для нее стул, уселся напротив, улыбнулся приветливо и радушно.

— Каково ваше самочувствие?

Воровка подняла на него удивленный взгляд.

— Что это с вами, господин следователь?

— Ничего особенного. Всего лишь стиль работы. — Повернул голову к Феклистову, приказал: — Покинь-ка, братец, помещение.

— Как надолго? — спросил тот.

— Я позову.

Полицейский ушел, Гришин пододвинул стул поближе к Соньке совсем негромко произнес:

— Разговор будет доверительный и серьезный.

— Слушаю вас, — спокойно ответила та.

— Пока вы находились в Крестах, я дважды навещал вашу племянницу, мадемуазель Брянскую.

Воровка никак не отреагировала на сказанное продолжала смотреть на следователя невозмутимо, холодно.

— Видимо, вы желаете узнать цель моего визита в дом княжны? — поинтересовался тот.

Сонька пожала плечами.

— Если вы сами пожелаете сказать об этом.

Егор Никитич помолчал, глядя на ухоженные пальцы своих рук, поднял на женщину глаза.

— Я хочу помочь вам.

Она вскинула брови.

— Мне?. Помочь?.. Думаю, мне поможет российское правосудие.

— Не поможет. И вообще вам никто не поможет. Кроме меня.

— Чем же вызвано ваше особое расположение ко мне?

— Ничего особого в моем расположении нет… Деньги! Вернее, вознаграждение, которое я получу от княжны.

— Вы с ней встречались?

— Представьте.

Воровка с удивлением качнула головой.

— Это похоже либо на шутку, либо на провокацию.

— Ни то, ни другое. Всего лишь корысть. Времена на улице смутные, и мне хотелось бы позаботиться о завтрашнем дне. Следователи в России получают крайне скудное жалованье. А у меня, мадам, трое детей.

— И не боитесь?

— Боюсь. Но жажда вознаграждения сильнее страха.

Сонька помолчала, оценивая услышанное, с усмешкой спросила:

— В чем моя задача?

— Дать согласие.

— Согласие на что?

— На побег.

— То есть вы готовы организовать мой побег? — не скрывая удивления, переспросила воровка.

— Именно.

— Ну и куда я… побегу?

— Я обеспечу вас и вашу дочь соответствующими документами…

— Моя дочь во Франции, — прервала следователя Сонька.

— Хорошо, дочь во Франции. В таком случае я вручу документы только вам, решу вопрос о вашей безопасности и даже организую посадку на поезд.

Сонька продолжала улыбаться.

— Это похоже на сказку.

— Это правда, мадам. И я советую не тянуть время. Каждый день проволочки работает против вас.

— Понимаю, — согласилась женщина и поинтересовалась: — Могу я хотя бы в общих чертах понять механизм побега?

— Только в общих чертах, — согласился Гришин. — Ваша соседка — не наша подсадная. Мне ее поставили ваши товарищи…

— Мои товарищи?!

— Простите, оговорился по привычке, — приложил руки к груди Егор Никитич. — Она воровка. И воры по моей просьбе организовали ее для посадки к вам в камеру.

— Для чего ее пытали, если вы знали, кто она?

— Исключительно в целях профилактики. Для поддержания стойкости духа, — хохотнул Гришин. — Так вот… Мы Бруню отпускаем, она встречается с ворами, они на воле готовят все необходимое для побега, я же тем временем решаю все задачи здесь, в Крестах.

Мужчина и женщина какое-то время неотрывно смотрели друг другу в глаза, будто испытывали на прочность, после чего воровка кивнула.

— Хорошо, согласна. Что еще?

— У меня все. У вас?

— В камере сыро, холодно, — сказала Сонька. — Мне хотя бы раз в день чайник с горячей водой.

— Не проблема, — улыбнулся следователь и поднялся. — До встречи. Надеюсь, уже на воле.

— Надеюсь, — коротко ответила воровка и направилась к двери.

— Арестованную в камеру! — крикнул в коридор Гришин.

Когда Сонька вернулась в камеру, Бруня встревоженно поднялась навстречу.

— Чего?

— Тебя скоро выпустят.

— Это как?

— Следак все расскажет. Но не верь ни одному слову. Это все фуфло.

— А выпустят когда?

— Скоро.

— Для чего?

— Чтоб встретилась с ворами.

— Ничего, Сонь, не понимаю.

— Сама не все понимаю. Главное уловила, меня хотят взять на побеге. Поэтому скажи ворам, чтоб не купились.

— А ты как же?.. Так и будешь в Крестах чалиться?

— Что-нибудь придумаю, Бруня. Главное, сама не попадись.

В замке двери камеры послышался скрип ключа, дверь открылась, и конвойный громко скомандовал:

— Арестованная Бруня, на выход!

Та торопливо взяла с койки свою рваную одежонку, низко поклонилась Соньке и покинула камеру.

Бруня, выйдя из ворот Крестов, поначалу чуть не задохнулась от ощущения свободы и свежего воздуха. Прошла вдоль Невы до ближнего переулка, незаметно оглянулась, но ничего опасного за собой не заметила.

Завернула за угол, и в это время от тюрьмы быстрым шагом вышли два филера и, держа приличное расстояние между собой, двинулись следом за воровкой.

Она выбралась уже на более людное место, шла легко и свободно, пару раз крутнула головой, но опять никакой слежки не обнаружила. Какой-то народ шел по проспекту, на воровку никто не обращал особого внимания, в одном месте Бруня подошла к очереди за пирожками, щипнула из кармана впереди стоявшего господина кошелек и, довольная удачей, поспешила дальше.

Филеры вели воровку на небольшом расстоянии, фиксируя каждый ее шаг.

Бруня, жуя вкусную булку и закусывая ее колбасой, еще болталась какое-то время по улицам города, не замечая хвоста, пока не оказалась на Сенной площади. Отсюда она вышла на ближнюю улочку, тянущуюся вдоль канала, обогнула высокий черный дом, перед одним из подъездов остановилась.

Огляделась, увидела поодаль несколько одиноких фигур и решительно вошла в арку.

Филеры точно зафиксировали место, где скрылась воровка, один из них двинулся также в арку, второй стал совершать неторопливую прогулку вдоль канала.

…Спустя некоторое время первому филеру, находившемуся на улице, бросился в глаза младший полицейский чин, спешащий в сторону арки, в которую недавно вошла Бруня.

Феклистов, не доходя до арки, повертел головой и торопливо скрылся в ней.

Второй филер, удачно занявший место между этажами дома, напрягся при виде младшего полицейского чина, стал внимательно следить за ним.

Феклистов остановился перед дверью на третьем этаже, нажал кнопку звонка. Дверь открылась, и младший полицейский чин скрылся за ней.

…Покинул Феклистов квартиру на третьем этаже, когда на улице уже стемнело. Филер, сидевший в своем укрытии на ступеньках, увидел, как младший полицейский чин поспешно спустился на первый этаж, и до слуха донесся стук входной двери.

Филер, карауливший на улице, тоже заметил Феклистова, невидимой тенью скользнул следом, проследовал за «объектом» до освещенного перекрестка, причем на довольно близком расстоянии, обнаружил, что тот пытается остановить попутного извозчика.

Филер удачно тормознул повозку на другой стороне улицы, уселся в нее и стал следить за жертвой.

К тому времени, когда ночь стала медленно оседать на землю, обволакивая ее плотным черным одеялом, ресторан «Инвалид» был переполнен публикой. Все ждали главного сюрприза вечера.

Сцена была задернута черным бархатным занавесом, а наверху сверкала большая афиша в белых лилиях, на которой крупно было написано: «ГВОЗДЬ СЕЗОНА! МАДЕМУАЗЕЛЬ „НОЧНАЯ ЛИЛИЯ“!»

Среди завсегдатаев ресторана был заметен князь Икрамов с большой компанией, количество дам в зале заметно увеличилось, и вообще атмосфера была праздничная и в чем-то даже загадочная.

Табба в своей маленькой гримерке была уже готова к выходу. Ее лицо скрывала изящная черная в бриллиантиках маска, вокруг нее топталась Катенька, выполнявшая роль и костюмерши, и гримерши. Тут же на стуле расположился Арнольд Михайлович, придирчиво отслеживающий каждую складку на длинном черном платье артистки. Возле двери незаметной тенью присутствовал Изюмов.

— Пора! — подвел черту хозяин и поднялся. — Как бы не перегреть публику. Нажрутся, вообще ничего не заметят.

— С Богом, — белыми губами произнес Изюмов и перекрестил Таббу.

— С Богом, — кивнула она, поправила маску и вошла.

Сидевшие ближе к сцене первыми увидели «Ночную лилию», зааплодировали. К ним подключился постепенно весь зал, и вскоре аплодисменты переросли чуть ли не в овацию.

Табба, высокая, стройная, таинственная, подошла к роялю, поклонилась гостям, дала знак пианисту, и тот коснулся клавиш. Зал затих.

Свеча горит, горит душа.

Весь свет горит, не затухая.

Я умерла однажды не спеша,

Для всех постылая, для всех чужая!

Ах, обними меня покрепче, милый,

Закрой мои усталые глаза,

Как удивительно, как нежно вместе плыли,

Пока не грянула военная гроза.

Голос Таббы, низкий, глубокий, волнующий, расплылся по всему залу, сковал сидящих за столами, свел скулы, перехватил спазмом глотки. Слушать «Ночную лилию» вышли не только официанты и администраторы, но даже повара с кухни.

Гроза уйдет, уйдет печаль,

Уйдут все боли и страданья,

Подай мне руку, мы уходим вдаль,

Скажи мне тихо — до свиданья.

Ах, обними меня покрепче, милый,

Закрой мои усталые глаза,

Как удивительно, как нежно вместе плыли,

Пока не грянула военная гроза.

Изюмов стоял за тяжелой портьерой, упиваясь голосом, фигурой, всей сущностью бывшей примы. Рядом с ним почти бездыханно присутствовал Арнольд Михайлович, гордо переводивший взгляд с певицы на зал.

Когда артистка закончила романс, мужчины, будто безумные, повскакивали с мест, стали кричать и аплодировать с такой силой, что сидевшие рядом дамы вынуждены были закрыть прелестные ушки.

Сразу несколько офицеров ринулись к сцене в страстном желании немедленно объясниться певице в любви, но она после нескольких поклонов ловко ускользнула за портьеру, и страстных мужчин остановили ресторанные администраторы во главе с Арнольдом Михайловичем.

— Господа! — взывал он, сдерживая натиск поклонников. — Господа офицеры!.. Мадемуазель еще будет выступать!.. Успокойтесь, господа!

Князь Икрамов остался сидеть за столом, глядя налившимися страстью глазами в сторону портьеры, за которой исчезла певица.

Изюмов, перехвативший артистку по пути в гримерку, принялся пылко целовать ей руки, приговаривая:

— Чудо… Божество!.. Истинный, превосходный талант! Вы ошеломили всех!

Табба легонько отстранила его.

— Благодарю, — и двинулась дальше.

В гримерке Катенька быстро и внимательно оглядела костюм и внешность своей хозяйки, одобрительно кивнула.

— Это, барыня, больше чем успех. Такую бурю в этом заведении, думаю, никто еще не вызывал.

Табба снисходительно улыбнулась.

— Не мудрено. Кабак. Нетрезвые мужчины, веселые женщины.

В комнату шумно ввалился с громадным букетом Арнольд Михайлович, торжественно протянул его артистке.

— Мадемуазель Табба, что вы сделали с залом?.. Мужчины сошли с ума, дамы потеряли всякий интерес к жизни.

Девушка рассмеялась.

— Две новости и обе приятные.

— Клянусь, — приложил пухлые ручки к груди хозяин. — А один весьма уважаемый князь потерял рассудок настолько, что осмелился пренебречь правилами приличия. Стоит за дверью и просит позволения увидеть вас.

— Только не сейчас, — замахала руками артистка. — Мне надо подготовиться к следующему номеру.

— Мадемуазель, — доверительно проговорил Арнольд Михайлович, — я решительно не советую испытывать на прочность терпение князя. Во-первых, он южных кровей. Во-вторых, весьма влиятельный в высоких кругах. А в-третьих, у него на груди болтаются две цацки высшей пробы!

— Вам мадемуазель объяснила, — вмешался нервно Изюмов, — они не желают сейчас никого видеть.

Хозяин удивленно оглянулся на него, с издевкой заметил:

— Любите вы все-таки дергать ножками, хотя вас и не трогают, господин артист. — И снова обратился к Таббе: — Позвольте все-таки князю вкусить глоток счастья.

— Хорошо, — согласилась она. — Пусть войдет. Но ненадолго!

— Как прикажете, — кивнул хозяин, открыл дверь, с улыбкой пригласил: — Ваше благородие, вас ждут.

Князь Икрамов не спеша перешагнул порог, с достоинством раскланялся со всеми, после чего обратился к артистке:

— Благодарю, мадемуазель, что позволили мне войти к вам. — Неожиданно снял с груди маленькую медаль, усеянную бриллиантами, протянул ей. — Сочту за счастье, если вы примете этот скромный подарок.

Табба отступила на шаг.

— Вы ставите меня в неловкое положение, князь.

— Я окажусь в еще более неловком положении, если вы не примете его, — ответил тот.

Девушка после колебания приняла медаль, улыбнулась князю.

— Но это ваша награда на войне!

— Она поможет вам в трудную минуту вашей жизни, — улыбнулся в ответ полковник. — Она заговоренная.

— Шутите?

— Нет. Она однажды защитила меня.

Табба еще раз осмотрела подарок, показала дефект.

— Здесь скол.

— От японский пули. Она отрикошетила от медали, в противном случае я бы не стоял перед вами.

— Благодарю, князь. Я буду всегда носить ее при себе.

— Буду счастлив.

Икрамов уже готов был откланяться, но у порога задержался.

— И все-таки я вас знаю. Более того, догадываюсь, кто вы есть…

— Пусть ваши фантазии останутся при вас.

Хозяин, сияя счастливой улыбкой, вышел провожать поклонника. Изюмов хмуро и подавленно пробормотал:

— Я его убью.

Табба удивленно повернулась к нему.

— С ума сошли?

— Я буду убивать всех, кто посмеет прикоснуться к вам, — ответил артист и быстро покинул комнату.

Бруня покинула воровскую квартиру далеко после полуночи. Вышла из-под арки, коротко огляделась и широко зашагала в сторону Черной речки.

Вдруг из-за угла вышли два подвыпивших мужика, рогом двинулись на воровку Она попыталась нырнуть куда-то в сторону даже перешла на бег, однако ее догнали повалили на землю, стали бить ногами жестоко беспощадно. Утихомирились когда тетка перестала подавать признаки жизни, подняли ее с земли и с размаху бросили в речку.

Феклистов велел извозчику остановиться рядом с воротами дома Брянских, спешно соскочил на землю, огляделся. Увидел в темноте какую-то повозку, затем заметил на другой стороне Фонтанки подъехавший экипаж, из которого никто не показался, направился к воротам.

На звонок не сразу ответил недовольный голос Семена:

— Чего надобно?

— Полиция, — коротко ответил Феклистов.

— Ходют по ночам, людям спать мешают, — пробормотал привратник и открыл калитку. Увидел перед собой человека в форме, нахмурился. — Чего нужно?

— Буди хозяйку.

— Спит хозяйка!

— Слыхал, что я велю, чердачник? — обозлился младший полицейский чин. — Имею ордер на обыск!

— Ночью, что ли?

— Не твоего ума дело!

Феклистов грубо оттолкнул Семена, направился в дом и на входе натолкнулся на дворецкого.

— По какой надобности изволите? — неприветливо спросил тот.

— Тише, отец, — полушепотом бросил визитер, оглянувшись на привратника. — Я от товарищей.

— Каких еще товарищей?.. Спят все!

— От воров, — еще тише произнес Феклистов.

— Вот беда какая, — перекрестил его Никанор. — Не княжий дом, а воровской притон.

Феклистов не обратил внимания на его слова, нервно затеребил его за рукав.

— Разбуди немедля барыню, а то беда случится.

— Остолоп, что ли?.. Сказано, спят барыня!

— Хромой небось тоже спит? — с ехидцей заметил полицейский.

— Видать, спит.

— От него беда идет. В любой момент могут синежопые нагрянуть! Скажи об этом барышням.

Старик поколебался, с опаской бросил взгляд на привратника возле калитки, строго приказал визитеру:

— Жди здесь, — и заковылял в глубь дома.

Семен подошел к дверям, довольно громко поинтересовался:

— Чего он?

— Пошел будить, — ответил Феклистов.

Привратник вернулся на место, от ворот стал наблюдать за происходящим. Увидел, как к полицейскому вернулся дворецкий, что-то сказал ему, и они оба растворились в черноте комнат.

Семен поспешно вышел за калитку, огляделся, заметил две повозки с филерами, стоявшие рядом, заспешил к ним.

За темным окном гремели цепями и бегали на длинной проволоке грозные собаки, в дворницкой мерцал свет, оттуда доносились приглушенные голоса бодрствующей обслуги, изредка слух тревожил грохот повозок по булыжнику.

Часы Петропавловской крепости отбили полночь.

Михелина и Анастасия сидели в слабо освещенной комнате, молчали, озабоченные рассказом ночного визитера. Сам Феклистов приглашения сесть не принял, стоял возле двери, ожидая, когда ему позволят уйти.

— Ехать тебе на вокзал нельзя, — произнесла наконец княжна.

— Я тоже так считаю, — кивнул полицейский.

Воровка бросила на него недовольный взгляд.

— А я так не считаю.

— За нами сразу же пойдет хвост, — возразила Анастасия.

— Не пойдет. Мы сядем в карету с другой стороны дома. Подлезем под забором, и никто нас не увидит.

Княжна рассмеялась.

— Хорошая картинка. Две расфуфыренные особы ползают по земле.

— Вас может застукать хромой, — сказал Феклистов.

— Кочубчик? — переспросила воровка.

— Да, эта хавка. Он подписал бумагу, теперь будет зекать в оба.

— Я завтра же выгоню его! — заявила княжна.

— Это будет еще хуже, — объяснил младший чин. — Сразу метнется в участок, и тогда в дом точно нагрянут полицейские.

— Хорошо, я велю Никанору, он займет его.

— Чего ворам передать? — подал голос младший чин.

— Передай, чтоб не беспокоились, — ответила Михелина. — Пусть Соньку быстрее выдергивают.

— Воров в Питере много, — усмехнулся Феклистов. — Они и Соньке помогут, и за тобой глаз держать будут.

…Когда младший полицейский чин вышел из калитки и направился к поджидающей его повозке, из темноты к нему бросились сразу четыре филера, заломили за спину руки и потащили к своим экипажам.

Удивленный извозчик даже привстал на козлах, глядя на диковинную картинку.

Из калитки за происходящим наблюдал также и привратник Семен.

Когда после ресторана экипаж с Таббой и Катенькой подкатил к дому на Васильевском и девушки направились к своему парадному, из темного угла возник прапорщик Глазков.

От неожиданности они даже вскрикнули.

Илья приложил руки к груди.

— Не пугайтесь, бога ради. Я ничего дурного вам не сделаю.

— Вы уже дурно поступаете, карауля нас здесь.

— У меня к вам, мадемуазель, крайне спешное дело. Но это крайне конфиденциально.

— Жди там, — кивнула артистка прислуге, повернулась к Глазкову: — Вы мне надоели!

— Простите меня, но я окончательно пришел к решению помочь вашей маменьке.

Девушка пожала плечами.

— Помогайте, я тут при чем?

— Вы должны неким образом поспособствовать мне.

— Поспособствовать?.. Что вы имеете в виду?

— Я обеспечу ей побег, найму верного извозчика, чтобы убраться от Крестов подальше, но я решительно не могу предоставить ей убежище. Я живу с папенькой и маменькой, в гостинице же останавливаться крайне рискованно.

Катенька стояла под аркой дома, издали наблюдала за происходящим.

— Вы полагаете, что Сонька может остановиться у меня? — крайне удивилась Табба.

— Именно так.

— С ума сошли?

— Почему?.. Она ваша мать.

— Что вы знаете о ней и обо мне?

— Ничего не знаю. Но в такой момент вы не можете от нее отстраниться. Ее могут отправить на каторгу.

— Не привыкать. Она была уже там.

— Тем более!.. Помогите же своей матери!

— Послушайте, вы! — Лицо бывшей примы стало бешеным. — Мать — не та женщина, которая рожает, а которая доводит своих детей до ума! Моя мать — кукушка!.. Родила — выбросила, родила — выбросила! Именно по ее вине я изгнана из театра, пою в каком-то паршивом кабаке, каждую минуту боюсь, что меня вышвырнут из квартиры, улыбаюсь каким-то пьяным кретинам! И если вы считаете, что я обязана чем-то этой выжившей из ума воровке, то глубоко заблуждаетесь! Ничем, никогда, ни за что! Поэтому ступайте вон и больше не смейте являться ко мне, иначе я сообщу в полицию, и вы загремите на Сахалин вместе со своей протеже!

Прапорщик потрясенно смотрел на разъяренную девушку, затем низко склонил голову, прошептал:

— Простите великодушно, — и зашагал прочь.

Табба смотрела ему вслед и, когда тот почти уже дошел до перекрестка, чтобы завернуть за угол, громко окликнула его:

— Подождите!

Глазков остановился, неуверенно оглянулся.

— Подойдите!

Когда прапорщик приблизился к девушке, она с прежней резкостью взяла его за лацкан одежды, жестко сообщила:

— Хорошо, я подумаю. Дайте мне сутки. Но это будет первый и последний раз. Слышите — первый и последний.

— Благодарю вас, — улыбнулся Илья и поцеловал артистке руку. — Я крайне редко буду надоедать вам.

…Табба и Катюша поднялись на свой этаж, вошли в квартиру, и прима прямо с порога распорядилась:

— Достань из буфета бутылку вина.

— Зачем? — удивилась прислуга.

— Затем, что хочу забыть всю эту кабацкую грязь!

— Но вас ведь принимали там восторженно.

— Ты не расслышала?.. — разозлилась артистка. — Вина!

Пока она сбрасывала с себя верхнюю одежду, Катюша вернулась с распечатанной бутылкой и бокалом. Налила до краев, подала хозяйке.

Табба взяла вино, выпила медленно, с удовольствием.

— Еще.

— Но…

— Еще!

Девушка покорно наполнила фужер снова, и Табба опорожнила его до самого донышка. Сказала прислуге:

— Ко сну подашь еще одну бутылку.

Воры — Артур и Улюкай — сидели в закрытой повозке на другой стороне Фонтанки и отсюда наблюдали за домом Брянских. Видели редких прохожих, проезжающие экипажи, запертые ворота особняка, стоявший поодаль тарантас с филерами.

В доме же вовсю шла подготовка к встрече кузена Андрея на Николаевском вокзале.

От раннего прохладного утра и нервного напряжения Михелину и Анастасию бил мелкий озноб. Они, одетые в роскошные платья, в нервной суете передвигались по комнате, производя последние приготовления и на ходу перебрасываясь рваными репликами.

— Андрей, думаешь, будет рад мне? — Воровка напряженно улыбнулась.

— Конечно, — удивленная таким вопросом, хмыкнула княжна.

— А если он узнает, что я воровка?

— Не говори глупости! Ты ведь ничего у меня не своровала?

— Не своровала, потому что люблю тебя.

— А если б не любила?

— Тогда б точно своровала! — хохотнула Михелина. — Тут прямо-таки глаза разбегаются.

Княжна вдруг остановилась.

— А почему так?

— Что? — не поняла воровка, тоже замерев.

— Почему ты вообще стала воровать?.. Из-за мамы?

— Не только… Жизнь такая была.

— Какая?

— Паршивая.

— А если жизнь изменится?

— Как она может измениться, если мать в тюрьме?

— Мать из тюрьмы выйдет, ты выйдешь замуж за Андрея. Вот и не надо будет больше воровать!

Воровка подумала, поправила на худых плечиках платье.

— Наверно, ты права. Но до этого надо еще дожить…

— Доживем. Встретишь Андрея, он мужчина и обязательно что-нибудь придумает.

Они снова принялись за сборы. Примеряли шляпки, меняли туфельки, поправляли чулочки, убирали лишние румяна с лиц.

Княжна посмотрела на наручные часики, от неожиданности ахнула. Тут же перевела взгляд дверь — там стоял Никанор, бледный и напряженный.

— Сударыни, вам пора. Карета стоит в полагающемся месте.

— Где Кочубчик? — спросила негромко Михелина.

— В дворницкой, готовит собакам еду.

— Собак запер?

— Как было велено. Выходить вам надобно с черного входа, я его приготовил, — степенно произнес дворецкий и покинул комнату.

Девушки взялись за руки, подошли к иконе, перекрестились.

— Господи, благослови нас защити и помилуй, тихо прошептала княжна.

Миновав несколько коридоров, девушки спустились по ступенькам вниз и оказались перед черным входом.

Он был открыт, возле него стоял оцепенелый от волнения Никанор.

— Карета уже ждет, — произнес он, придерживая дверь. С некоторой надеждой попросил: — Княжна, позвольте все-таки сопровождать вас.

— Сказано, следи за домом, — рассердилась та подбирая платье. — А особенно за Володей. Чтоб не заметил ничего.

— Слушаюсь, — с печальной покорностью ответил старик и перекрестил девушек вслед.

Они пробрались вдоль стены дома, перебежками достигли забора, Михелина, придерживая подол платья, уже приготовилась было нырнуть в выемку, как вдруг из будки яростно вырвался огромный лохматый пес и ринулся по проволоке в их сторону.

Девушки от неожиданности взвизгнули, распластались на заборе.

Никанор, размахивая руками, бросился наперерез собаке.

— Пошел вон!.. Куда, проклятый? Не сметь!

Из-за угла, как черт из ладанки, вынырнул Володька.

— Чего, паскуда?.. Назад! — Перехватил пса, увидел девушек возле забора, остолбенел. — Это что за картинка?.. Куда вырядились, королевны?

— Не твое поганое дело! — закричал на него дворецкий. — Держи собаку, чтоб не загрызла!

— Че кусачая она! Пугает только… — ответил тот, не сводя с беглянок удивленных глаз. — А куда это барышни?

— Не твое, сказал, дело! — затопал ногами старик, пытаясь отвлечь внимание Кочубчика от беглянок. — Загони пса и марш к себе! Чего таращишься?

Тот, вертя головой, увидел, как девушки по очереди пролезли под забором, быстро пинками загнал собаку на место, сплюнул, негромко выругался:

— Мать моя кошелка, — и, прихрамывая, бросился к привратнику.

Нашел Семена в дворницкой, чуть ли не силой выволок его наружу, зашептал со слюной на губах:

— Уезжают! Вдвоем!.. Ловить надо!

— Кто?.. Кого? — не понял тот.

— Барыня уезжает! С Сонькиной дочкой!.. В участок надо, пока не скрылись!.. Беги, варнак!

— А ежли я по сопатке за варнака? — обозлился Семен.

— Опосля! А зараз — в полицию! Ей-богу, сбегут!.. За домом ихняя карета!

Дворецкий, спешно выйдя из-за дома, увидел стоявшего посреди двора Кочубчика и бегущего к воротам Семена. Заторопился к вору, с подозрением бросил:

— Куда это он?

— Живот чего-то прихватило, — с ухмылкой ответил тот.

Никанор озабоченно шагнул за ворота, огляделся и обнаружил, что привратник со всех ног несется к филерской повозке. Повернул голову назад — за спиной с кривой усмешкой стоял Кочубчик.

Тарантас с филерами рванул с места, оставив Семена на дороге. И в тот же момент за ними понеслась вторая повозка — с ворами.

Старик, глядя на уносящиеся экипажи, бессильно затоптался на месте, даже застонал, потом быстро направился в дом.

Володька по пути перехватил его, взял за шкирку, подтянул к себе, сунул большой кулак под нос.

— Гляди, бздун, сунешь нос куда не следует, оторву его вместе с мозгами.

Тем временем Михелина и Анастасия достигли кареты, забрались внутрь, и извозчик ударил по лошадям.

Встречать вагоны с фронтовиками на Николаевский вокзал пришло несколько сотен человек. Все были празднично и торжественно одеты, немолодые пары прохаживались неторопливо, степенно. Молодые люди, напротив, держались подчеркнуто весело, кокетничая с очаровательными особами и отпуская шутливые подзатыльники шумной детворе.

Играл духовой оркестр, толпа не знала, на какой путь состав прибудет, поэтому толкалась главным образом в начале перрона, надоедливо тревожа вокзального дежурного и всматриваясь в даль стальных путей.

Среди встречающих неспешно и важно прогуливались жандармы. Причем их было здесь более чем достаточно — не менее десятка.

Анастасия, не выпуская руки Михелины, протолкалась через толпу к родственникам кузена. Здесь были отец и мать Андрея, моложавые, статные, взволнованные, а кроме того, рядом с ними смущенно улыбалась очаровательная сестра князя, тринадцатилетняя Мария, ну и еще несколько господ с дамами, которые, похоже, также являлись родственниками.

Ни воровка, ни княжна не заметили мужчин особой выправки и поведения, следующих за ними.

Родственники Андрея, увидев Анастасию, шумно обрадовались, замахали руками.

Анастасия едва ли не бегом бросилась к ним, раскланялась, расцеловалась, стала тискать Марию, потом вдруг вспомнила о Михелине, схватила снова за руку, возбужденным тоном представила ее:

— А это та самая Анна, моя подруга! Вы наверняка слышали о ней! От Андрея!.. Она самая красивая, самая добрая, самая верная!

Такие слова ввели воровку в краску, княжна заметила это, обрадованно захлопала в ладоши.

— Видите, смущается!.. А чего смущаться, Миха?! Ой, Анна!.. Тут все свои! Это папенька и маменька кузена, это Мари — его сестра, а это…

Неожиданно толпа всколыхнулась, как-то утробно охнула и мощно хлынула на перрон, не дав Анастасии представить всех родственников кузена.

Вдали показался состав.

Встречающие так спешили ему навстречу, что не замечали находящихся рядом, топтали передних, сбивали с ног пожилых, не обращали внимания на маленьких.

Толпа мгновенно разделила Михелину и Анастасию с родственниками Андрея, девушки крепко вцепились друг в дружку, стараясь не потеряться, видели приближающийся поезд и, поддавшись общему состоянию, неслись ему навстречу.

— Какой вагон? — кричала княжна.

— Пятый!.. Кажется, пятый!

Филеры не отставали, лавировали между бегущими, держали в поле зрения две девичьи головки.

Шагах в десяти за ними спешили Артур и Улюкай.

Наконец мимо поплыли пыльные вагоны, народ цеплялся за них, стараясь выхватить знакомые лица, бежал следом, сминая встречных.

Анастасия увидела пятый вагон, взвизгнула — ей показалось, что она увидела в окне лицо Андрея.

— Вот он!.. — закричала. — Миха, наш Андрюша! Ну, вот же он!

Они бежали рядом с вагоном, стараясь не отстать, видели родственников кузена, махали им, пытаясь обратить на себя внимание, вглядывались в вагонные окна.

Состав со скрипом и подергиванием остановился, встречающие немедленно ринулись к дверям, прилипли к окнам.

Княжна оставила Михелину, побежала вместе с родственниками вдоль пятого вагона к выходу, они уже определенно видели Андрея, улыбающегося и счастливого.

Воровка стояла одна в бурлящей от радости толпе, на расстоянии видела, как из вагона выбирался ее любимый — худой, счастливый, беспомощный, на костылях, без одной ноги…

Встречающие целовали его, плакали, обнимали. Он отвечал им тем же, силился улыбнуться, что-то говорил и искал глазами Михелину.

Он увидел ее, двинулся вперед, рискуя не удержаться на костылях, поднял руку.

Девушка тоже пошла к нему, приложив руки к губам и не в состоянии удержаться от слез.

И в это время случилось неожиданное.

С двух сторон Михелину решительно сжали два филера, развернули и быстро потащили сквозь толпу по перрону в обратную сторону.

Она вырывалась, царапалась, оглядывалась, но мужчины крепко держали ее, стремительно удаляясь от прибывшего состава.

Анастасия и Андрей увидели случившееся почти одновременно.

Княжна бросилась следом, но ее тут же перехватили жандармы.

— Как вы смеете? — закричала она, пытаясь освободиться. — Сейчас же отпустите меня!

Ее держали крепко, все сильнее прижимая к грязному вагону.

— Тише, мадемуазель… Спокойно.

Князь бросился следом за Михелиной и филерами, но его тоже перехватили жандармы. Он оттолкнул их, налетел на каких-то господ, упал. Его стали поднимать, он растолкал всех, попытался сделать несколько шагов на одной ноге, но снова упал, разбив себе лицо до крови.

Родственники не понимали причины случившегося, пытались урезонить жандармов, успокоить князя, а рядом билась в беспомощной истерике Анастасия.

Филеры быстрым шагом под удивленными взглядами прохожих вывели воровку из вокзала, направились в сторону поджидающего их тарантаса.

Неожиданно им навстречу выдвинулись Артур и Улюкай, шли они лоб в лоб, отчего шпики на какой-то миг растерялись.

Воры мощными ударами свалили их с ног, тут же подхватили Михелину и бегом бросились к своей повозке.

Прохожие шарахнулись, кто-то закричал, призывая полицию, и тут же раздалась полицейская трель.

Воры с ходу затолкали девушку в закрытую повозку, Улюкай рухнул рядом, Артур вскочил на место извозчика, ударил по лошадям.

Сзади захлопали выстрелы.

Повозка неслась прочь от вокзала на бешеной скорости. Ее преследовали сразу две кареты с жандармами, из которых прицельно стреляли по беглецам.

Вырвались в сторону Старо-Невского, крутанулись в узкий переулок, из него выкатились к Неве.

Жандармы не отставали.

Михелина сидела, прижавшись к Улюкаю, он прикрывал ее своим могучим телом, словно пытался защитить от пуль.

Неожиданно Артур как-то странно сник на козлах, лошади, потеряв управление, заметались из стороны в сторону, и в этот момент вор тяжело рухнул на землю.

— Прости, брат, — промолвил Улюкай.

Повозка чудом не перевернулась, вор ловко перехватил болтающиеся вожжи, перебрался на козлы, и лошади снова взяли сноровистый бег.

Улюкай гнал их изо всех сил. Стегал кнутом, бил вожжами, помогал криком.

Резко взяли в узкую улочку, из нее во вторую, затем вывернули обратно, промчались несколько кварталов.

— Вот деньги! — закричал, оглянувшись, Улюкай и протянул воровке туго скрученный сверток. — Доберись до Сенного рынка!.. Возьмешь повозку и катись до Вильно!.. Там у ратуши в любое время тебя найдет наш товарищ!..

— А что с мамой? — прокричала в ответ Михелина.

— Все будет в порядке!.. Мы стараемся!.. Думаю, встретитесь там же, в Вильно! — Вор натянул вожжи, лошади остановились. — Беги, Миха, мы скоро встретимся!

Девушка ловко спрыгнула на землю, махнула Улюкаю и нырнула в ближайшую арку.

Вор ударил по лошадям и понесся дальше.

Неподалеку слышались выстрелы жандармов.

Никанор услышал шорохи в спальне княжны, направился туда и на пороге замер от неожиданности. Кочубчик бесцеремонно копался в ящичках стола, в которых хранились драгоценности княжны, рассматривал их, оценивал, затем рассовывал по карманам.

Услышал шаги за спиной, ощерился.

— Чего зенки таращишь?.. Пошел, геть, чухонец!

Старик двинулся к нему.

— Не смейте ничего трогать!.. Немедленно покиньте комнату!

Володя был прилично пьян.

— Геть, сказал! — Он оттолкнул дворецкого. — Скройся с глаз, чтоб я тебя не зыкал!

— Я позову людей! Вы не смеете здесь что-либо брать!.. Это воровство! — Никанор стал цепляться за руки вора, пытаясь оттащить его от стола, выхватить украденные вещи. — Это бессовестно!.. Как вы можете?! Немедленно положите все на место!

— Я же сделаю из тебя жмурика, хмырь недоделанный! — Кочубчик схватил Никанора за шиворот, стал выталкивать из комнаты. — Катись колбаской по Дерибасовской!

Он с такой силой толкнул его, что тот рухнул на пол, ударившись о косяк двери, и на какое-то время затих.

— Предупреждал же идиота, — пробормотал Володя и вернулся к ящичкам.

Старик застонал, медленно поднялся и снова двинулся на вора.

— Что вы делаете?.. Вас ведь отправят в острог! Оставьте все и уйдите!

— Ну, кашалот недоношенный! — разозлился Кочубчик и теперь уже не то что толкнул дворецкого, а ударил в лицо сильно, наотмашь, отчего тот отлетел на несколько шагов, упал, потерял сознание.

— Вот так, дядя, когда не слушаются старших, — удовлетворенно сказал Володя и снова занялся своим делом.

Полицмейстер Круглов был разгневан до крайности. Он стоял перед Гришиным и, загибая пальцы на руке, брызгая слюной прямо в лицо подчиненному, говорил:

— Воровка сидит в камере и ни в чем еще не созналась — раз! Дочка ее успешно сбежала из-под носа полиции, оставив всех, и вас в том числе, в дураках, — два! Вы морочите голову, придумываете разные идиотские схемы, и ни черта из этого не получается — три!.. Высший свет Петербурга не только смеется, но и начинает предъявлять нам серьезные претензии — четыре! А не дай бог, Сонька Золотая Ручка сбежит, ломая все ваши хитромудрости, — тогда вообще не хватит никаких пальцев, чтобы сосчитать, какой вы идиот и в какой позор вы меня втравили!.. Вам понятно, о чем я говорю?

— Понятно, — тихо промолвил Егор Никитич.

— А если понятно, — заорал полицмейстер, — тогда вон отсюда!.. Вон!.. Вон! И сегодня же вечером я жду от вас результатного доклада!

Михелина бродила по Сенному рынку, приглядываясь и прислушиваясь к шумной базарной жизни, пару раз, завидев полицейского, легко уходила в сторону, чтобы не нарваться на неприятность, и снова слонялась, издали изучая место, где толкались вокруг своих карет, повозок, тарантасов и прочей рухляди извозчики.

Рынок жил своим обыденным распорядком — кто-то что-то продавал, кто-то, торгуясь, покупал, дрались пьяные бродяги, дурили православных цыгане, показывал дрессировщик номера с поющим петухом, хвастались своим товаром крестьяне, гонял по кругу холеную лошадь парень в красной рубахе.

Бросались в глаза многочисленные калеки-нищие в солдатской форме и с наградами.

В одном закутке вдруг возникла драка — несколько мужиков в черных рубахах до крови били визжащего и пытающегося скрыться иудея.

Воровка какое-то время постояла еще в раздумье, затем решительно направилась к повозкам.

К ней тут же двинулись игривые извозчики, стали завлекать.

— Куда симпатичная желает?

— Прокачу с ветерком аж до свадьбы!

— Барышня, садитесь! Никто еще не жаловался, все только в довольстве!

— Лошадка маленька, да удаленька, повозка низкая, но звонкая, извозчик бородатенький да проворненький!.. Самый ловкий и самый дешевый извоз!

Хозяин расписной повозки, приговаривающий эти завлекаловки, и в самом деле был юркий, бородатый, с быстрыми, бегающими глазками. Повозка же его отличалась от всех разрисованностью и легкостью.

Мужичок приглянулся Михелине больше прочих, она махнула ему.

— В Вильно поедешь?

— А почему не поехать? — пожал плечами тот. — Лишь бы барышня дорогу денежками выстелила!

— Выстелю, не обижу, — кивнула та и забралась в повозку.

— Денежки и в самом деле есть? — сощурился извозчик. — А то как бы потом другим делом не пришлось расплачиваться.

Девушка достала из кармана сотенную купюру, показала ему.

— Этого хватит?

— Хватит, красавица, еще и лишку останется. Как раз на овес. — Извозчик забрался на свое седалище, ударил лошадку кнутом, и повозка тряско тронулась с места. — Пошла, веселая! Пошла, Алиска!

— Куда погнал, Лукаш? — крикнул ему вдогонку один из кучеров. — Не на Псков опять, часом?

— Не закудыкивай, мать твою! — оглянулся тот. — А то как бы колесо не вывернулось!

— А почему на Псков? — насторожилась девушка.

— Шутки у них такие, мать бы их ломом!

— А сколько ехать до Вильно?

— До Вильно? — переспросил Лукаш. — Ежели конячка не притомится, к послезавтрашнему полдню, може, и поспеем.

— А если притомится?

— А мы ей овса на ваши денежки подкупим, и она побежит половчее паровоза!

Девушка откинулась на спинку сиденья, вытянула набрякшие ноги и прикрыла глаза.

— А чего ж одна путешествуете? — оглянулся Лукаш. — Без папеньки, без маменьки?

— К ним как раз и еду, — сквозь дремоту бросила Михелина.

Повозка уносила ее из мрачного каменного города, где в любой момент ее могли схватить и где осталась ее мать.

Глава одиннадцатая

Чужие

Лицо младшего полицейского чина было синим от побоев. Он с трудом сидел на табуретке, заплывшими глазами смотрел на следователя.

Гришин также не сводил с Феклистова глаз, ковыряясь мизинцем в зубах.

— Ну, так и зачем ты явился в полночь в дом княжны?

— Из интереса, — попытался ухмыльнуться полицейский. — Хотелось увидеть, как живут баре.

— Увидел?

— Увидел, хорошо живут.

— А еще что ты там увидел?

— Барыню. Красивую, глаз не отведешь, — снова ухмыльнулся Феклистов.

— А окромя барыни?

— Не помню. Много всякого народу там.

— Воровку молодую видел?

— Барыню, что ли?

— Барыня, по-твоему, воровка?

— А то как же!.. Разве можно такие хоромины отгрохать, не воруючи?

Следователь устало сдавил виски ладонями, откинулся на спинку стула, посидел какое-то время молча.

— На воровскую хавиру зачем ходил?

— Не ходил.

— Шпики выследили тебя.

— Не того выследили. Клянусь, ваше благородие.

Егор Никитич поднялся, подошел к допрашиваемому, взял его за подбородок, повернул к себе.

— Значит, сидел здесь, все слышал, писал, а потом ворам все доносил?

— Не было такого, ваше благородие.

— Что воры замышляют по Соньке?

— Не могу знать.

— Говори, что они замышляют? — Гришин стал сжимать разбитый подбородок Феклистова. — Говори, сучонок!

— Клянусь…

— Они хотят устроить ей побег?.. Как?.. Когда?

— Ваше благородие…

Егор Никитич изо всех сил сжал окровавленный подбородок.

— Сначала ты побежал к ворам, потом отправился в дом Брянской. Зачем?

— Я уже сказал, ваше благородие…

— Зачем?.. Говори, зачем?

Младший полицейский чин, теряя сознание, обмяк, стал медленно сползать с табуретки и тут же получил сильный удар ногой от Гришина.

— На дыбу! — заорал Егор Никитич двум палачам, выглянувшим из пыточной. — Ломать кости, пока паскуда не скажет все, что нужно!

Мужики подхватили жертву, вытащили из следственной комнаты, и скоро из-за двери послышался душераздирающий, нечеловеческий крик.

Гришин сидел на своем стуле, обхватив голову и крепко сжав ладонями уши.

Дорога была ухабистая, лесистая, лошаденка довольно уже притомилась, мужичок изредка похлестывал ее, поглядывая на задремавшую девушку.

Когда въехали под плотный лесной шатер и день вдруг сменился едва ли не сумерками, Михелина открыла глаза, с тревогой спросила:

— Где это мы?

— Как это «где»? — хихикнул мужичок. — В лесу! — Оглянулся, предложил: — Ножки панночка не желает размять?

«Панночка» снова огляделась, ответила не сразу.

— Не желает… А до Вильно еще далеко?

— Не далеко, не близко, а как покатит моя Алиска… Барышня жидовка?

— Что? — не поняла Михелина.

— Спрашиваю, девушка жидовка… ну, еврейка?

— Француженка.

— Это даже лучше…

Извозчик стеганул лошадь, она пошла ходче.

— А чайку все одно похлебать надобно! Знобит что-то! — повернулся к девушке Лукаш. — В двух верстах отсюда стынет моя хибара! Вот там и почаевничаем, и стены согреем!

Действительно, через какое-то время вдали показалась полузаброшенная черная деревенька, однако извозчик к ней ехать не стал, а взял прямиком через поле к крайним избам.

— Высадите меня! — затеребила его за кафтан Михелина. — Сама доберусь, высадите!.. Деньги я вам заплачу!

— Э, нет, — рассмеялся Лукаш. — Высадить не могу, потому как за тебя в ответе. А пожелаешь сбежать, как тут же загрызут либо собаки, либо волки. — Оглянулся, подмигнул. — А чего ж не почаевничать с хорошим человеком?.. Боишься меня, что ли? Это я с виду такой страшный. А как посидим, да покалякаем, да спою тебе какую-нибудь нашу прибауточку, вот ты тут и влюбишься в меня!.. Я мужичок еще о-го-го! От баб прямо-таки бегаю, будь они неладны! — Он стеганул Алиску, весело заметил: — Чует, зараза, родную избу!.. Гляди, как бежит!

Изба Лукаша оказалась маленькой, полуразвалившейся землянкой. Стояла она на самом отшибе деревни, забор вокруг нее был совсем никакой, окна заколочены досками.

— Не жила еще в таких хоромах? — засмеялся извозчик.

— Нет, — шепотом ответила воровка.

— Значит, поживешь. Поймешь, какой он — хлебушко без сахара! — Прыгнул на землю, протянул девушке руку: — Пожалуйте.

Михелина руки не подала, испуганно смотрела на мужичка.

— Не хочу чаю. Надо ехать, скоро ночь.

Извозчик снисходительно пожал плечами, стал разводить жерди, обозначающие ворота.

— А что нам ночь? Когда ладный кавалер и ладная барышня, то ночь только сближает… Или кавалер не приглянулся молодке?

— Поехали, — негромко повторила девушка.

Мужичок неожиданно схватил ее за руку, стал тащить из повозки.

— Не можем ехать!.. Лошадке надобно силов набраться! Да и нам было б неплохо полюбезничать!

Михелина слетела с повозки, распласталась на земле, извозчик тут же навалился на нее, стал лапать, хватать, целовать.

— Красивая! Кровь с молоком! Спрячу здесь, никто не узнает! Ну, чего ты пинаешься, дура?!

Девушка с силой оттолкнула его, каким-то чудом выскользнула из-под навалившегося тела, отскочила в сторону.

— Не подходи!.. Не смей!.. — закричала. — Тебя за это убьют!

Извозчик шел к ней, расставив руки и приговаривая:

— Не убьют! Никто не узнает! Ходь ко мне, голуба! Я добрый. Попробуй только и захочешь пробовать всю жизнь!

— Убьют! — Девушка отступала и еще более отчаянно кричала: — Ты не понимаешь, что делаешь! Моя мать — Сонька Золотая Ручка!

От услышанного мужичок неожиданно остановился, удивленно переспросил:

— Что ты сказала?

— Я дочка Соньки Золотой Ручки! — повторила Михелина, поднимая с земли какую-то корягу. — Тебя воры убьют!.. Ты будешь проклят!

— Это… правда?.. Соньки Золотой Ручки?.. Той самой?

— Той самой! — Девушку била истерика.

— А сказала, что не жидовка.

— Ты отвезешь меня в Вильно, и тогда тебя простят! — сказала воровка.

— Не-е… Вот этого не надо было говорить, — покрутил Лукаш головой. — В Вильно я везти тебя не буду. Здесь останешься. Будешь моей столько, сколько захочу. И ни одна паскуда об этом не узнает.

Он был страшен и решителен. Схватил Михелину за руку, потащил к своей землянке. Она пыталась вырваться, била его руками, ногами, кусала, а он уворачивался, прикрывал лицо, иногда в ответ тоже пускал в ход кулаки.

Откуда-то взялась махонькая звонкая собачонка, с переполоху стала лаять, пугаясь собственного голоса, Лукаш сильно пнул ее сапогом.

— Сгинь, сука!

— Возьмите все! — кричала девушка. — Деньги, украшения, все! Только отпустите!

— Оно и так все мое! Все! И ты тоже моя! — бормотал Лукаш, таща за собой девушку, пока не затолкал внутрь жилища.

Сонька, на грани истеричного припадка, вышагивала из угла в угол камеры, вдруг присаживалась на корточки, затем резко поднималась, снова принималась ходить, останавливалась возле окна, подтаскивала к нему табуретку, вставала на нее и пыталась дотянуться до решеток, чтобы взглянуть хотя бы на кусочек воли, где люди радовались, любили, куда-то торопились, просто жили…

Услышала, как заскрежетал замок, затем дверь открылась, и в камеру вошел следователь Гришин. Судя по внешнему виду, он был в дурном настроении, поэтому молча прошел к одной из коек, опустился на нее, некоторое время молчал. От него сильно разило водкой.

Воровка села на вторую койку, ждала, с чем явился следак.

— Скажите, для чего я живу? — спросил он неожиданно.

Сонька удивилась такому вопросу, тем не менее ответила:

— Наверно, затем, чтобы ловить и сажать в тюрьмы злоумышленников.

— И только?

— Вам этого недостаточно?

— Не только недостаточно, но и по-человечески больно. Вы это понимаете?

— Примерно.

— Я рожден для того, чтобы бороться с тем, что победить в корне нельзя. Воры были, есть и будут!.. Люди рождены, чтоб воровать и обманывать! И я живу лишь для того, чтобы создавать видимость существования. Глупая, бессмысленная, ничтожная жизнь.

— Вас кто-то сегодня унизил?

— Почему только сегодня?.. Всегда! Я сам себя унижаю каждый день! Пришел к вам — унизился. К начальству — тем более унизился. По улице иду и даже там унижаюсь, чувствуя свою никчемность и бессмысленность! Сам себе вру, будто достоин, а на самом деле — крайне ничтожен и унижен!

— Приходя ко мне, вы унижаетесь? — усмехнулась Сонька.

— Представьте.

— В чем же?

— Мне вас жаль, но я обязан изо всех сил скрывать это.

— Если жаль, зачем преследуете? Я что, убила кого-нибудь? Ограбила честного и добропорядочного человека? Была замечена в государственном преступлении?.. В чем моя вина? Грабят, убивают, воруют намного больше, нежели я бы могла это сделать!.. Я устала бегать. Устала от страха за моих девочек! Я жажду спокойной и незаметной жизни! Я готова быть нищей, лишь бы меня и моих детей оставили в покое!.. Почему за мной идет охота? За старым, ни в чем уже не опасным зверем?

Следователь с некоторым удивлением заметил:

— Странно вы говорите.

— Да, странно. Тем более перед вами… — согласилась женщина и неожиданно спросила: — Хотите, я в чем-то вам признаюсь?

Гришин с иронией усмехнулся.

— Если не боитесь.

— Не боюсь. Я никакая не француженка, я та самая воровка, которую вы ловите. Сонька Золотая Ручка.

Егор Никитич спокойно воспринял сказанное, кивнул.

— Я это знал и раньше, теперь же вы поставили все на свои места. — И поинтересовался: — Зачем вы мне в этом признались?

— Зачем? — переспросила женщина. — Во-первых, сегодня я вам поверила и поняла, что вы не машина, а человек. А во-вторых, устала лгать и выкручиваться. Будет суд, будет опять каторга, будет неминуемая смерть где-нибудь на Сахалине. Ну и что?.. Воровка! С этим родилась, с этим и подохну. Вот только жаль моих девочек, у которых такая мать.

— Кстати, — сказал следователь, — вашей дочери удалось бежать.

— Михелиночке?

— Да, младшей.

На глазах воровки показались слезы.

— Это правда?.. Вы не врете?

— Зачем мне врать в такой день? — пожал плечами Гришин. — Ей помогли ваши коллеги, обведя вокруг пальца весь наш сыск.

Сонька плакала.

— Боже, моя доченька бежала… Как я счастлива, боже. Я не могу в это поверить. — Поднялась, неожиданно поцеловала руку следователя. — Благодарю вас. Вы сделали мне такой подарок.

Тот легонько отстранил ее, заставил сесть на место.

— Хорошо, что я хотя бы что-то сделал приятное.

— А какой у вас сегодня день? — спросила воровка, вытирая слезы. — День рождения?

— Скорее наоборот, — усмехнулся Гришин и отмахнулся. — Не будем о грустном… У вас что-нибудь есть ко мне?

Она пожала плечами.

— Вряд ли. Вы уже успокоили мою душу.

— В таком случае у меня кое-что будет к вам. — Следователь перешел на шепот. — Ни в коем случае не соглашайтесь на побег!.. Это провокация!.. Вас поймают, и это будет основанием для возбуждения прямого судебного дела. Ищите другие пути к освобождению. Пусть об этом подумают ваши товарищи!

— Спасибо, — тихо произнесла Сонька.

— Не стоит. Я сделал лишь малую часть того, что должен проделать сегодня.

Воровка удивленно взглянула на него, он странно усмехнулся, поднялся.

— Простите меня. — И направился к выходу. Остановился, вдруг вспомнил. — Совсем забыл. Вы просили чайник и кружку. Вам сегодня же все это подадут. — И покинул камеру.

В сопровождении конвойного Гришин прошел по коридорам Крестов, спустился по решетчатым лестницам на нижний этаж, толкнул дверь своего кабинета.

Махнул конвойному, чтобы тот удалился, неспешно опустился за стол. Какое-то время сидел в тяжелой задумчивости, затем выдвинул ящик стола, извлек оттуда револьвер. Проверил наличие патронов в нем, поднес к виску и нажал на спусковой крючок.

Раздался глухой, с эхом, выстрел.

Сонька, глядя в одну точку, неподвижно сидела на койке, когда услышала звук открывающегося окошка. В нем показалось лицо прапорщика Глазкова.

— Арестованная Матильда Дюпон, — позвал он, — подойдите!

Она послушно поднялась, приблизилась к окошку. Илья подал ей сначала жестяной чайник, затем такую же кружку.

— Велено вам принести. — Быстро оглянулся, прошептал: — В чайнике двойное дно, там все найдете.

— Я не поняла.

— Поймете!.. Видел мадемуазель Бессмертную, она готова поучаствовать в вас.

— Благодарю. Как она?

— Ждет, когда вы освободитесь. — Прапорщик снова оглянулся. — У нас происшествие. Застрелился следователь Гришин.

— Кто? — не поняла Сонька.

— Следователь, который вел ваше дело. Пулю в лоб!

Глазков быстро захлопнул окошко, и в коридоре послышались его быстрые удаляющиеся шаги.

Воровка в задумчивости повертела чайник, налила из него теплой воды в кружку, попробовала на вкус. Затем снова принялась изучать чайник, заметила в самом низу то ли пластинку, то ли задвижку, нажала на нее пальцем. Ничего необычного не случилось. Тогда Сонька сильно нажала на пластинку ногтем, раздался щелчок, и дно чайника отделилось от корпуса. На дне лежали туго свернутая шелковая веревка и замотанная в тряпочку ножовка.

Женщина торопливо сложила все на место, прищелкнула дно к чайнику, прислушалась к шагам в коридоре.

Было тихо.

Никанор был совсем плох. Лицо его было в синяках и кровоподтеках, лежал он в своей комнатушке на продавленном диване, печально смотрел на сидящую напротив Анастасию.

— Что же нам с ним делать? — тихо спросила княжна.

Дворецкий слабо тронул плечами, едва слышно ответил:

— Гнать, как бешеную собаку.

— Я велела, не уходит. Грозится пойти в участок и обо всем рассказать.

— О чем он может рассказать? — удивился старик.

— О воровках. Говорит, знает и про Соньку, и про Михелину.

— Ничего о них не слышно?

— Нет. Сонька по-прежнему в Крестах, а Миха после вокзала куда-то исчезла.

— Может, в полиции?

— Нет, она сумела убежать. Все газеты написали об этом.

— А что князь Андрей?

— Совсем плох. После случившегося не встает. Нога сильно кровоточит.

— Как бы не пал духом.

— Вроде держится. Хотя все время спрашивает о Михе.

— А Семена, привратника, уволили? — неожиданно спросил дворецкий.

— Сам ушел.

— А Володька где?

— Спит у себя. Пьяный.

Помолчали, княжна повторила свой изначальный вопрос:

— Что же с ним делать?

Никанор нежно коснулся ее руки, слабо улыбнулся.

— Я что-нибудь придумаю.

Табба была нервная и злая. Готовилась к выходу в зал, срывала свое состояние на Катеньке, помогавшей ей застегивать платье.

— В чем дело?.. Сколько можно копаться?

— Пуговички разошлись, — виновато объяснила прислуга. — Сейчас я прихвачу их.

— По-твоему, я располнела?

— Самую малость, барыня.

— Что ты сказала?!

— Нет, вы не располнели, — быстро исправилась девушка. — Платье слегка село от стирки.

В дверь постучали, и тут же в комнату просунулась голова Арнольда Михайловича.

— Зал под завязку, господа ждут вашего выхода, мадемуазель.

— Закройте дверь! — бросила Табба.

— Что с вами, мадемуазель?

— Ничего. Не вламывайтесь, когда дама одевается! — взорвалась артистка и силой захлопнула дверь.

— Зачем вы так? — удивилась Катенька. — Он может уволить.

— Не уволит! — ответила Табба. — Он на мне деньги зарабатывает! — И распорядилась: — Налей вина!

Катенька послушно достала из корзиночки бутылку, наполнила фужер, прижалась спиной к двери, чтоб никто не вошел.

Прима выпила вино, распорядилась:

— Кликни Изюмова.

— Сейчас.

Прислуга открыла дверь, пальцем поманила находящегося вблизи артиста.

— Вас зовут.

Тот торопливо вошел, с готовностью остановился перед примой.

— Слушаю вас.

— Полковника… ну, с Георгиями!.. в зале не заметили?

— Сидят, ждут вашего выхода.

— Передайте ему, что после выступления я желаю его видеть.

— Как скажете, мадемуазель, — покорно произнес Изюмов, побледнев.

Артистка надела на лицо маску, бросила на себя взгляд в зеркало и толкнула дверь.

Проходя мимо кабинета хозяина, увидела приоткрытую дверь, быстро вошла туда. Огляделась, прошлась руками по столу, выдвинула ящик, увидела там дорогие, в бриллиантах, часы и револьвер. От неожиданности вздрогнула, тем не менее взяла часы, сунула их в скрытый карман юбки и покинула комнату.

Пианист ударил по клавишам, и зал всколыхнулся от аплодисментов.

— Несравненная «Ночная лилия»! — объявил Арнольд Михайлович.

Сонька, обмотав ножовку тряпкой, чтоб не было слышно скрежета по металлу, стояла возле окна на табуретке и, с трудом дотягиваясь до оконной решетки, подпиливала один из прутьев. От усталости или от шагов за дверью замирала, выдерживала паузу и снова принималась за ножовку.

Пальцы немели, покрывались кровавыми пузырями, металл нагревался, скрежет иногда был слишком слышен, и тогда воровка поливала ножовку водой и снова принималась за работу.

За темным окном глухо обозначали себя собаки, звенел колокольчик ночного обходчика, отбивали время часы на Петропавловке.

Никанор тяжело поднялся с постели, накинул на себя плед, нащупал ногами шлепанцы и направился к двери. От слабости его маленько занесло, но старик удержался и вышел в коридор.

Добирался до комнаты Кочубчика почти на ощупь — свет везде был погашен. Время от времени останавливался, борясь с кашлем и одышкой, и шагал дальше.

В комнате Володьки горела оплавленная свеча, и по этой причине было довольно светло.

Дворецкий остановился на пороге, посмотрел на храпящего вора.

Тот, похоже, выпил более чем достаточно, поэтому спал крепко, сотрясая воздух тяжкими всхлипами. На прикроватной тумбочке стояли две пустые водочные бутылки, наломанный кусками хлеб, очищенная луковица, кусок почерневшего мяса.

Старик подошел к Кочубчику поближе, не совсем понимая, что он должен сделать. Взял со стола большой источенный нож, примерился на вора, но затем передумал и положил его на место. Осторожно вытащил из-под головы Кочубчика подушку, отчего тот замычал и зашлепал губами, потом затих.

Никанор поднял подушку, нацелился ею на лицо вора и тут же навалился на него. Володя задергался, закрутился, спьяну что-то едва слышно мычал сквозь подушку, но дворецкий не отпускал, продолжал душить его, вкладывая все силы, всю ненависть, всю обиду…

Через минуту Кочубчик перестал дергаться, старик поднялся, постоял какое-то время, прислушиваясь, перекрестился и пошел к двери.

…От фонарей на улице было довольно светло.

По Фонтанке тяжелым неровным шагом передвигался странный человек, завернутый в плед.

С Фонтанки завернул за угол, прошел еще несколько кварталов и остановился перед полицейским участком.

Полицейский при входе спросил:

— Чего надобно?

— К дежурному.

Старик вошел в помещение, увидел вдалеке приоткрытую дверь, двинулся к ней.

Дежурный поднял от писанины голову, удивленно уставился на ночного визитера.

— Я только что задушил… — едва слышно промолвил старик.

— Кого? — Полицейский даже приподнялся.

— Не знаю. Наверное, человека… если можно так его назвать.

Изюмов, стоя в темном проеме дверей ресторана, видел, как Табба, придерживаемая полковником и не снявшая маски, села в карету, после чего рядом с ней расположился сам георгиевский кавалер, и экипаж резво взял с места.

На второй повозке укатила Катенька.

Артист покинул укрытие, пересек зал, в котором все еще не утихло веселье, зашел за занавес, постучался в дверь хозяйского кабинета.

— Войдите, — раздался в ответ голос.

Изюмов переступил порог, с природной робостью попросил:

— Мне важно с вами поговорить, Арнольд Михайлович.

Тот отложил бумаги, с неудовольствием уставился на артиста.

— Прямо сейчас?

— Да. Это крайне важно.

Хозяин тяжело вздохнул, согласно кивнул.

— Если можно, покороче.

— Я относительно мадемуазель Таббы.

— Слушаю вас.

— Она уехала в экипаже с полковником Икрамовым.

— Допустим. Вас это беспокоит?

— Это должно беспокоить вас. Так сказать, моральное обличие ваших работников.

— Это все? — раздраженно спросил Арнольд Михайлович. — Если все, я вас больше не задерживаю.

— Нет, не все. — Изюмов был настроен крайне агрессивно. — Вам известны родственные связи мадемуазель?

— Что вы имеете в виду?

— Вам известно, что ее мать — знаменитая Сонька Золотая Ручка?

— Да, я читал подобную глупость в газетах. Что дальше?

— Вы не боитесь за репутацию вашего заведения?

Лицо хозяина побагровело, он резко встал.

— Я боюсь таких идиотов, как вы!.. Пошли вон!

Изюмов продолжал стоять на месте.

— Какую глупость вы еще желаете мне сообщить? — закричал Арнольд Михайлович.

— Я люблю мадемуазель, — ответил тот. — И буду преследовать не только ее, но и каждого, кто посмеет ухаживать за ней!

— Ну, так возьмите револьвер и застрелите либо мадемуазель, либо полковника! — Хозяин неожиданно вытащил из ящика стола оружие, бросил его на стол. — Вы этого хотите?

Открылась дверь, и заглянувшая в кабинет официантка испуганно сообщила:

— Арнольд Михайлович, там дерутся!

— Чтоб вас, всех героев, на войне перестреляли! — выругался тот и быстро выбрался из-за стола.

Изюмов остался стоять в комнате, не сводя загипнотизированного взгляда с револьвера. Затем медленно, как во сне, протянул руку, взял его, сунул во внутренний карман пиджака и быстро покинул комнату.

Сонька опустилась на койку, посидела какое-то время, опустив уставшие руки вниз, подняла голову, прислушиваясь к окрикам конвойных и их шагам, затем с трудом поднялась, направилась снова к окну.

Влезла на табуретку, дотянулась до нижнего прута и снова принялась подпиливать его.

Дом полковника Икрамова находился в глубине ухоженного парка, дорога к нему вела ровная, хорошо освещенная, накатанная.

Карета остановилась возле главного входа с колоннами, князь подал девушке руку, и они направились в дом.

Караульные солдаты при виде хозяина вытянулись по стойке «смирно», он помог спутнице войти в просторный холл, дал распоряжение вышедшему навстречу бравому, моложавому дворецкому:

— Ну-ка, Михаил, накрой нам по-походному.

— Слушаюсь, ваше высокородие! — гаркнул тот и загрохотал сапогами вперед.

— По-походному — это как? — улыбнулась Табба.

— Это быстро, дешево, сердито!

— Дешево?

— Есть просто дешево, а есть дешево по-княжески, — засмеялся Икрамов.

— Любопытно.

Они поднялись на второй этаж, прошли длинным коридором и оказались в роскошной гостиной, увешанной картинами в позолоченных рамах, уставленной антикварными вещами.

— Таков приют убогого чухонца! — с гордостью обвел рукой зал полковник и широко улыбнулся. — Как вам?

— Для чухонца вполне сносно, — тоже улыбнулась гостья, осматривая комнату.

— А вы так и будете в маске?

— Она вам мешает, князь?

— Мне нет. Боюсь, она мешает вам.

— Ни капельки.

Они двинулись дальше. Дом и в самом деле поражал богатством и изыском. Миновав еще несколько залов, князь жестом показал в сторону небольшой комнаты.

Здесь уже был накрыт стол, причем накрыт так просто и одновременно богато, что это не могло не вызвать у гостьи довольной улыбки. Кроме разных вин, здесь лежали румяный бараний бок, сыры разных сортов, ананасы, апельсины, виноград, сладости в сахарной пудре, разнообразная выпечка.

— Быстро, дешево, сердито?

— Именно.

— И кто же это готовит?

— Мои люди.

Полковник отодвинул стул, прима уселась, окинула взглядом стены, оформленные в китайском стиле.

— Красиво. Вкус ваш или вашей жены?

— Не женат, — развел руками князь, присаживаясь напротив. — Поэтому все валите на мой вкус. — Он внимательно посмотрел на девушку. — Может, все-таки вы снимете маску?.. Я хочу увидеть ваше лицо.

Табба рассмеялась.

— А если оно вас испугает?

— Наоборот. Думаю, оно еще более прекрасно, нежели я представляю.

Икрамов хлопнул в ладоши, в комнате тут же возник Михаил, разлил вино по бокалам.

— Ступай, — махнул ему полковник и поднял бокал. — За вашу решительность, мадемуазель.

— Решительность? — переспросила артистка, взяв свое вино.

— Именно. Решиться приехать в гости к холостому мужчине — для этого нужен характер.

Табба отпила половину бокала, пожала плечами.

— Никакого характера. Я достаточно наблюдательна, чтобы понимать, кому следует доверять, а кого надо опасаться.

— То есть вы во мне не видите мужчину? — то ли удивился, то ли обиделся князь.

— Напротив. Мужчина тот, кто не совершает необдуманных и опрометчивых поступков.

Полковник собственноручно налил вина, дотянулся своим бокалом до бокала гостьи.

— За настоящих женщин и настоящих мужчин.

Выпили, девушка с интересом посмотрела на хозяина.

— В вас течет нерусская кровь?

— Да, — кивнул тот, беря длинными, тонкими пальцами ломтик мандарина. — Мои предки — выходцы из азиатских степей. Отсюда, возможно, моя неуемная пылкость, особенно если это касается женщин.

— Ревность?

— И это тоже. Но превалирует желание быть собственником избранного объекта.

— Как странно вы выражаетесь, — засмеялась артистка. — «Избранного объекта».

— В этом нет ничего дурного. Объект — это то, на что направлен твой заинтересованный взгляд.

— В таком случае вы тоже объект. Мой объект! — Табба заметно хмелела. — Я обратила на вас внимание еще в тот раз, когда вы подарили мне орден. — Она расстегнула пуговицу на кофточке, извлекла подвешенный на цепочке подарок. — Видите, ношу с собой.

Полковник поцеловал ее пальцы, затем орден.

— Я не просто обратил на вас внимание. Я сразу влюбился в вас. И очень хочу, чтобы вы открыли лицо.

— Вы торопитесь, — вскинула бровки артистка.

— Хотите, чтобы я вас огорчил?

— Нет.

— Тем не менее огорчу. — Икрамов снова налил вина, пригубил.

Табба выжидающе смотрела на него.

— Огорчайте же.

— Завтра я отправляюсь на Кавказ.

— Вы шутите.

— Нет.

— Посылает командование. После поражения от Японии нам важно не потерять Кавказ. А, судя по всему, дело идет именно к этому. Горцы почувствовали слабость России и желают отделения. Там уже фактически война.

Прима ошарашенно смотрела на него.

— В таком случае зачем вы меня пригласили?

— Я не мог уехать, не объяснившись с вами. Я бы от тоски умер по дороге. Я полюбил вас.

— Но вы совершенно меня не знаете.

— Ошибаетесь. Я сейчас назову ваше имя, и если оно верное, вы снимете маску.

— Хорошо, — согласилась артистка. — Называйте.

— Вы — несравненная Табба Бессмертная.

Она помедлила какое-то время, после чего не спеша сняла маску.

Икрамов на миг замер, затем опустился на колени и стал целовать руки, платье, ноги примы.

На этаже было прохладно и темно. Изюмов стоял на полпролета выше квартиры Таббы, прислушивался к каждому звуку, к каждому грохоту колес на улице, к каждому скрипу дверей.

Громко мяукнула кошка, от неожиданности артист вздрогнул, засунул руку во внутренний карман, проверил наличие там револьвера и снова стал ждать.

Под утро Сонька с трудом сползла с табуретки, спрятала ножовку и тряпку в дно чайника, доплелась до койки и калачиком завалилась спать, не зная, куда девать окровавленные руки.

Наступило утро.

Изюмов крепко спал на лестничной площадке, уткнувшись головой в колени. Проснулся от скрипа открывавшейся двери, стал заполошно оглядываться, сунул проверочно руку во внутренний карман сюртука, поднялся.

То ли после сна, то ли от нервного возбуждения глаза его были безумны.

Увидел, как этажом ниже вышла из квартиры Катенька с ведром для мусора, затопала каблучками на первый этаж.

Артист спустился к квартире примы, заглянул в приоткрытую дверь. Перешагнул порог и оказался в квартире.

Здесь было тихо, ни души.

Он, держа руку во внутреннем кармане, миновал гостиную, заглянул в пустую ванную, после чего осторожно приоткрыл дверь спальни. Здесь тоже никого не было. Более того, постель не была разобрана.

Изюмов вернулся в гостиную, и в это время в квартиру вошла Катенька. От неожиданности даже вскрикнула, испуганно спросила:

— Что вы здесь делаете?

— Ищу мадемуазель, — спокойно ответил артист.

— Для чего?.. Ее дома нет!

— А где же они?

— Вам зачем знать?.. Сейчас же ступайте отсюда!

— Они после полковника так и не вернулись? — ухмыльнулся Изюмов.

— Немедленно покиньте квартиру! — вскрикнула девушка. — Я вынуждена буду позвать полицию!

Она двинулась к телефонному аппарату, артист перекрыл ей дорогу.

— Не делайте глупости, мадемуазель, — сказал он. — Я сейчас уйду. Но барыне своей передайте — я всегда буду при ней. — И быстро покинул квартиру.

Проснулась Табба от того, что кто-то стоял возле постели и внимательно смотрел на нее. Со сна не сразу поняла, где она и кто этот мужчина. Потом улыбнулась, протянула к нему руки.

— Вы хотите покинуть меня?

Князь Икрамов был при полном параде, смотрел на нее с печальной улыбкой и любовью.

— Мне пора.

— Я вас не отпущу. — Прима взяла его за руку, привлекла к себе.

Полковник взял ее ладонь, стал целовать ее.

— Мне действительно пора. А вас отвезут. Я распорядился.

Табба капризно надула губки.

— Это нечестно, князь. Почему вы меня не разбудили?

— Пожалел. К тому же всякие дела. У меня через три часа поезд.

— Вы не хотите, чтобы я проводила вас?

— Почему? — удивился Изюмов. — Напротив, я буду счастлив, если вы приедете на вокзал.

— Я непременно приеду. — Девушка прижала его руку к щеке. — Я ведь теперь ваша самая любимая?

— Да, это так. Я уезжаю с солнцем в душе. — Полковник наклонился к ее лицу, и они стали целоваться.

Дверь камеры открылась, конвойный остался в коридоре, а к Соньке вошел судебный пристав Конюшев, бросил беглый взгляд на воровку, неожиданно вежливо поинтересовался:

— Позволите?

Та быстро спрятала стертые до крови руки под одежду, усмехнулась такому вопросу.

— Как пожелаете.

Пристав уселся на табуретку, осмотрел стены, убогую мебель. Обратил внимание на стертый до крови кулачок арестантки, выглядывающий из-под одежды.

— Что с руками?

— Язвы. От сырости.

— Жалобы, претензии имеются?

— Имеются. Когда со мной будет решен вопрос? Прошло более чем достаточно времени! Или судите, если есть за что, или выпустите, если я невиновна! — резко ответила воровка.

— Именно по этому вопросу я и пришел. — Конюшев оглянулся на закрытую дверь, пододвинул табуретку поближе. — Вы, полагаю, слышали о драме, которая у нас приключилась?

— Драм приключается много. Смотря что вы имеете в виду.

— Попытка самоубийства господина Гришина. Он вел ваше дело.

— Надеюсь, выходка господина следователя не повлияет на ход моего дела?

— Напротив. — Пристав снова оглянулся на дверь. — Все может приобрести совершенно неожиданный поворот.

Сонька усмехнулась.

— Вы озираетесь так, будто принесли мне бомбу.

— Да, — кивнул мужчина, — я принес вам бомбу в виде предложения. — Он пододвинулся еще ближе. — Дело в том, что я был весьма близок к господину Гришину. И он кое чем со мной поделился. — Внимательно посмотрел в глаза воровки, спросил: — Он вам говорил о возможности побега?

— Нет, такой глупости я от него не слышала.

— Почему — глупости? По моим сведениям, он готовил такую затею.

— Только не со мной.

— Вы мне не доверяете?

— С чего вы взяли?

— Но покойный рассказывал мне, что не однажды беседовал с вами на эту тему.

— Вы либо провокатор, либо глупец. — Женщина насмешливо смотрела на визитера. — Даже если покойный предлагал мне подобную ерунду, то вряд ли я вам в этом сознаюсь.

Конюшев проглотил оскорбление, с улыбкой объяснил:

— Я рассчитываю на доверие.

— Доверие в этих стенах? — засмеялась воровка и наклонилась к нему. — Как вас зовут, господин начальник?

— Сергей Иванович.

— Прошу завтра же, Сергей Иванович, принести мне бумагу и чернила, я отправлю жалобу градоначальнику! А сейчас убирайтесь отсюда и не смейте приставать ко мне с подобными шутками. — И вдруг заорала: — Вон из камеры!.. Вон!

Ошеломленный пристав поднялся и задом попятился к выходу и уже возле самой двери выдавил:

— Смотри, жидовская тварь! Ты за это еще ответишь.

Князь Андрей уже поднялся с постели и встретил Анастасию в своем доме на «ногах». Держался на костылях он еще плохо, на лице были видны следы от падения на перроне, улыбался он слабо и печально.

Мать князя проводила молодых людей до комнаты сына, прошептала девушке на ушко:

— Вы, уж пожалуйста, не утомляйте Андрюшу, он еще очень слаб.

Та с пониманием кивнула, закрыла дверь комнаты, села напротив кузена.

Комната у него была небольшая, уютная, сплошь увешанная оружием.

— Моего дворецкого арестовала полиция, — печально сообщила княжна.

— За что? — Андрей чуть не выронил костыли.

— Убил человека.

— Никанор?

— Да, Никанор.

— Как это могло случиться?

— Думаю, в какой-то части из-за меня. Но больше из-за Михи. То есть твоей Анны. Убитый предал ее. А Никанор не простил. — Княжна едва не расплакалась, крепко сжала губки.

Кузен перебрался к ней, обнял, стал легонько гладить по плечам.

— Что-нибудь про Анну слышно?

— Ничего. Газеты разное пишут. — Княжна вытерла глаза, внимательно посмотрела на Андрея. — Ты читал?

— Читал. Это правда?

— Про воровку?

— Да.

— Правда.

— Как она оказалась в твоем доме?

— Длинная история. — Анастасия помолчала, совсем негромко спросила: — Ты ее разлюбил?

Кузен пожал плечами.

— Воровка.

— Ну и что?

— Я ведь строил самые серьезные планы.

— Боишься, что она обворует тебя? — наивно, по-детски удивилась девочка. — У меня она жила долго и ничего не тронула.

Андрей рассмеялся.

— Не в этом дело. Есть такие понятия, как родители, друзья, общество. Представляешь, жена князя Андрея — воровка?! А не приведи господи, в доме к тому же появится ее мама — Сонька Золотая Ручка. Нет, ты представляешь этот скандал?

— Представляю, — тихо ответила Анастасия, наливаясь гневом. — Кстати, ее родная сестра — прима оперетты Табба Бессмертная.

— И тоже воровка.

— С чего ты взял?

— Но ведь ее за что-то выгнали из театра?!

Княжна вдруг поднялась, глаза ее были полны слез.

— Ты дрянь!.. Подлая, трусливая дрянь! Я глубоко презираю тебя — несчастного, жалкого, больного!.. Ты инвалид, понял? Не только без ноги, но и без души! Забудь навсегда, что у тебя была когда-то кузина!

Андрей попытался удержать ее, она вырвалась и бросилась к выходу, с силой захлопнув дверь.

После полудня два господина в легких черных пальто и в черных котелках появились на площади Сенного рынка, окинули взглядом ожившую суету, целенаправленно двинулись к каретам и повозкам, скучавшим в ожидании клиентов.

Это были воры Улюкай и Безносый.

— Куда желают, господа? — засуетился самый пожилой из кучеров. — Можно в отель, можно в ресторацию, а можно и к прекрасным дамам!

Один из господ достал из кармана увесистую бляху, показал кучеру.

— Тайная полиция.

— О, матерь божья! — воскликнул тот. — И кто из нас чего натворил?.. — Обернулся к остальным извозчикам: — Коллеги, слыхали?! Нами уже интересуется тайная полиция!

— Только не надо поднимать гвалт, «коллега», — жестко оборвал его Безносый.

— Понял, — послушно поднял тот руки. — И на кого из нас вы, господа, имеете виды?

— Сейчас поймем. Может, даже на тебя.

— На меня виды имеет только Господь Бог. Предстану перед ним чистый и безгрешный.

— Такой уж и безгрешный?

— Клянусь, господа. Даже комаришку на дороге объезжаю, чтоб не раздавить!

— Посмотрим.

Господа внимательно оглядели подошедших поближе извозчиков, и старший из «сыскарей», Улюкай, сообщил:

— Кто-то из вас, уважаемые рвачи…

— Зачем вы обижаете честных людей, начальник? — заметил все тот же пожилой.

— Честные не обижаются, жулики мотают на ус! — ответил Улюкай и продолжил: — Кто-то из вас вчера утром в своем тарантасе отвозил молодую особу в Вильно.

— Так это Лукаш вызвался! — вспомнил один из извозчиков. — Мамзели как раз и приглянулась его повозка.

— Чем приглянулась?

— Размалеванностью. Он у нас чудной, этот Лукаш. Все как маленькое дитя!.. И повозка у него такая!

— Куда?

— А бог его знает. Сказал, в Вильно. А по дороге, может, и в свою развалюху закинет. Покормить бедную, пригреть. Он же у нас вдовый! — хихикнул извозчик.

— Развалюха Лукаша далеко отсюда? — вступил в разговор Безносый.

— По дороге на Псков!.. Деревня Малые Коряги.

— Бывал там?

— Всего раз. Но если заплатишь, найду.

Безносый достал из кармана деньги, сунул кучеру, они сели в его повозку, и лошадь тряско побежала по брусчатой площади в сторону Владимирки.

Во дворе дома слуга Икрамова Михаил проводил приму до роскошной кареты, помог ей забраться внутрь, протянул тугой, перевязанный лентой конверт.

— Вам, барыня. От князя.

— Что это?

— Деньги. Князь передал, что не желает, чтобы вы пели в ресторане, и дал вам сумму на проживание.

Табба удивилась такому подарку, тем не менее положила его в сумочку, спросила:

— Больше ничего князь не передавал?

— Он ждет вас на Николаевском вокзале.

Карета тронулась, откормленные рысаки мощно взяли с места и понеслись по Владимирскому проспекту.

Погода была отличная, в лицо ударял теплый, мягкий воздух, народ на улицах казался спокойным и веселым, извозчик что-то негромко напевал, и лошади покорно повиновались ему.

Неожиданно взгляд примы упал на богатую вывеску ювелирного магазина, она затормошила человека на козлах.

— Любезный, останови!

Тот послушно выполнил пожелание барышни, она легко соскочила с подножки и направилась в лавку.

Покупателей здесь не было.

Таббу встретил немолодой лощеный приказчик, вежливо поклонился.

— Милости просим, что желаете?

Она прошлась вдоль прилавков, наконец остановила свой выбор на перстнях, предупредила:

— Я буду выбирать.

— Ваше право, сударыня.

— Покажите этот, этот и этот.

Приказчик послушно выложил на стекло выбранные изделия, стал наблюдать за тем, как покупательница принялась их примерять.

Из служебной двери вышел хозяин магазина, полный и с шумной одышкой, близко подходить не стал, издали уставившись на молодую особу.

Она перебрала выложенные перстни, сморщила капризно носик.

— Нет, все это не мое. Покажите еще эти два.

Приказчик приподнял крышку ящика, достал требуемое, не заметив при этом, что один из прежних перстней соскользнул со стекла и упал на пол. Не увидели этого ни хозяин, ни Табба.

Девушка примерила два вновь предложенных, выбрала один из них.

— Беру, — открыла сумочку, вынула из конверта крупную купюру, передала продавцу. — Милости прошу.

Тот быстро пересчитал перстни на стекле.

— Вы берете два перстня?

— Почему два? — удивилась прима. — Один, вот этот.

— Но я извлек семь перстней. Одного недостает.

— По-вашему, я украла?

— Я этого не сказал, но посмотрите сами. — Приказчик стал считать: — Один у вас, и здесь пять. Получается шесть. Где седьмой?

— Вам виднее, где седьмой! — взорвалась Табба. — Возьмите деньги за покупку и отпустите меня!

— За две покупки!

Артистка увидела хозяина, махнула ему.

— Вы хозяин?

— Да, — подошел тот поближе. — А вы бывшая артистка оперетты Бессмертная, которую выгнали? Дочка Соньки Золотой Ручки. Я узнал вас. Интересно, за что выгоняют из театра прим? Может, за воровство?

— Не ваше свинское дело! Я опаздываю на вокзал! Разберитесь со своим приказчиком!

Тот стоял в сторонке, следя за происходящим.

— Лучше я разберусь с вами. — Хозяин приблизился еще на шаг. — Вы однажды уже пытались обворовать уважаемого господина Циммермана, теперь решили взяться за мой магазин?!

— Вы с ума сошли! — Лицо девушки покрылось пятнами. — Возьмите деньги за перстень и не пытайтесь шантажировать меня!

— Илья, — повернулся хозяин к приказчику. — Звони в полицию, пусть господа как следует пошмонают барышню.

— Я опаздываю на вокзал!

— Теперь вы уедете либо следующим поездом, либо в полицейском тарантасе, мадам!.. Илья, не маячь перед глазами, звони в участок.

Тот вдруг увидел лежавший на полу утерянный перстень, поднял его.

— Соломон Львович, так вот же он!

Хозяин ошарашенно уставился на работника.

— Так что же ты морочишь мне и дамочке голову, идиот?.. Куда раньше твои глаза смотрели?

— Сволочи! Негодяи!.. Жулики! — Табба швырнула в Соломона Львовича отобранным перстнем и бросилась к выходу.

— Мадемуазель! — закричал ей вслед хозяин. — Извините нас!.. Я этого шлямбура выгоню сегодня же!.. Мадемуазель!

Князь Икрамов стоял возле вагона, вокруг толкались отъезжающие на Кавказ офицеры, провожающие их женщины, мужчины, дети, играл в стороне духовой оркестр.

Полковник нервно курил, извлекал карманные часы, высматривал опаздывающую артистку.

Паровоз издал протяжный гудок, и отъезжающие потянулись в вагоны.

Князь продолжал ждать.

Карета с Таббой неслась во всю прыть. Извозчик не жалел ни кнута, ни лошадей. Пару раз едва не налетел на пешеходов, затем чуть не столкнулся с другим экипажем, но не останавливался, гнал дальше.

Возле Николаевского вокзала Табба буквально выпрыгнула из кареты, наталкиваясь на встречных, побежала к входу.

Когда она выскочила на перрон, провожавшие уже неспешно брели в обратную сторону, а вдали виднелся последний вагон уходящего на Кавказ состава.

Прима опустилась на корточки и стала плакать горько, навзрыд.

Прапорщик Глазков открыл дверное окошко, негромко позвал:

— Сударыня…

Сонька тяжело поднялась, подошла к нему.

— Что-нибудь получается? — шепотом спросил Илья.

— Не могу больше. Руки отваливаются. Все в крови. — Воровка показала парню покрытые красными волдырями ладони.

— Надо. У вас нет иного выхода. Ваше дело готовят передать в суд. А после этого отправят на каторгу. У них все данные, что вы Сонька Золотая Ручка.

— Я согласна, пусть каторга, — тихо произнесла воровка. — Никаких сил больше нет.

— Нет-нет, — горячо зашептал прапорщик. — Нельзя!.. Вас ждут на воле!

— Кто?

— Ваши дочки.

— Обе?

— Конечно обе. Они теперь вместе!

— Правда?

— Клянусь.

Воровка слабо улыбнулась, перекрестилась.

— Слава Богу. — И поинтересовалась: — А про такого Кочубчика не слышно?.. Володя Кочубчик.

— Не знаю. Не слышал, — повертел головой Илья и предупредил: — У вас остается всего три дня!.. Три!.. А сколько прутьев подпилили?

— Ни одного.

— Надо хотя бы три, чтоб можно было пролезть. — Перед тем как закрыть окошко, прапорщик еще раз предупредил: — Помните, до суда осталось три дня.

Анастасия навестила дворецкого в полицейском участке, в комнате свиданий. Они сидели на скамеечке у потрескавшейся стенки, беседовали негромко, доверительно.

Возле дверей стоял караульный.

Старик за эти дни сильно сдал, щеки его глубоко ввалились, голос был едва слышен.

— Я приложу все силы, чтобы освободить тебя, Никанор. — Княжна вытерла навернувшиеся слезы. — Уже записалась на прием к градоначальнику.

— Зачем? — тихо спросил тот. — Жизнь прожита.

— Дурачок ты, Никанор! А как же я без тебя буду? Ведь теперь ближе человека, чем ты, у меня нет.

— Это правда, — согласился тот. — Давно бы свел счеты с жизнью, ежли б не вы. — Поинтересовался: — А как ваша милая Миха, не нашлась?

— Нет, ничего не слышно.

— Жаль, хорошая девушка. Чистая.

— Я тоже так считаю.

— Князь Андрей небось переживает?

— Переживает, — соврала Анастасия.

— Это понятно. Любовь… Ежли девушка отыщется, красивая пара будет.

— Будем молиться Господу, чтоб отыскалась.

— А что с ее матерью?

— Ничего.

— Суда еще не было?

— Пока нет.

В комнату заглянул полицейский чин, объявил:

— Свидание окончено.

Старик и девушка обнялись, оба всплакнули, и Никанор перекрестил княжну вслед.

— Храни вас Бог, госпожа.

Когда совсем уже смеркалось, въехали в полузаброшенную деревню Малые Коряги. За повозкой увязалось несколько голодных ободранных собак, которых кучер отгонял по-матушке и с опаской.

Наконец выехали за околицу, в темноте извозчик с трудом выплутал к развалюхе Лукаша, остановил коня, кивнул на покосившуюся халупу.

— Здеся, кажись…

Воры вышли из повозки, огляделись. Подошли к шаткому, покосившемуся заборчику, постучали в калитку.

— Эй, кто есть?

Во дворе заныла та самая маленькая собачонка и от собственного лая вмиг забилась в глиняную норку.

— Ехать или ждать? — спросил кучер.

— Жди в деревне. Скоро обратно.

Повозка с трудом развернулась на узкой улочке и погрохотала прочь, сопровождаемая разноголосым собачьим брехом.

…Стало уже совсем темно, когда вдруг заполошно залаяли собаки, затем послышались фырканье лошади, скрип колес, ругливый мужской голос, и на узкой улочке, ведущей к дому, показалась повозка Лукаша.

Воры, находившиеся во дворе развалюхи, заняли место так, чтоб их не было видно с улицы, стали ждать.

Лукаш остановил лошадь, спрыгнул на землю, оттащил в сторону то, что можно было назвать воротами, загнал повозку во двор.

Был он явно навеселе — шаг нетвердый, бормотание невнятное.

Собачонка то ли от радости, то ли от страха заливалась невыносимо тоненьким голоском, и хозяин сердито прикрикнул на нее.

— Тихо, псиная морда!.. — подцепил ее ногой хозяин. — Голова и без того колется надвое!

Собачка от обиды и боли заверещала еще звонче, за что получила добавочный пинок.

— Чтоб ты сдохла, холера!

Лукаш задвинул «ворота», принялся распрягать лошадь, и в этот момент к нему сзади подошли двое.

Скрутили так сильно и умело, что мужичок не сумел даже крикнуть, только ойкнул испуганно и завалился на землю.

Собачонка забилась в свою нору и прерывисто скулила оттуда.

— Господа, за что?.. — бормотал Лукаш. — В чем я провинился, господа? Что я натворил?

— Кое-что натворил, — произнес Улюкай, заставил мужичка подняться. — Сам расскажешь или мы поможем?

— А вы кто? Господа, кто вы?

— Полиция.

— Господа полиция, объясните неразумному. Чтоб меня гром сразил, не виновен!

— Фуфлыжит, сучок? — спросил Безносый.

— Гонит тюльку, тварь, — ответил Улюкай. — Сейчас одумается! — И вдруг со всего размаху двинул мужичка кулаком по голове.

От такого удара тот отлетел метра на три в сторону, на какой-то миг потерял сознание, лежал мягкой неподвижной кучкой.

Воры не спеша подошли к нему. Безносый попинал его ногой.

— Просыпайся, шмур… Душевная беседа только начинается… — Заставил его встать на ноги, прижал к стене развалюхи. — Ну, кого ты, сука, вез вчера в Вильно?

— Барышню, — слипшимися губами ответил Лукаш. — Только я ее не трогал.

— Где она?

— Може, в хате, а може, в деревню пошла.

На этот раз Лукаша ударил Безносый. Ударил с такой силой, что голова мужичка едва не расплющилась на стенке.

Сполз вниз и, когда его опять подняли, жалобно застонал, слабым голосом попросил:

— В хате она, господа! В погребе! Сейчас покажу, только не убивайте.

Он с трудом поднялся, заковылял в сторону развалюхи.

Воры шли следом.

Лукаш нащупал на подоконнике спички, затем огарок свечи, зажег его.

Пробрались внутрь избы, извозчик передал свечку Безносому, сам нагнулся, с трудом открыл крышку подпола.

— Здеся она.

— Михелина! — позвал Улюкай. — Ты здесь, Михелина?.. Это Улюкай!

Какое-то время никто не отвечал, затем из темноты показалась вначале худенькая ручонка, затем сама девушка.

Была она озябшая, испуганная, полубезумная. Воры помогли ей выбраться, Михелина узнала их, тут же обхватила ручонками, и тело ее забилось в беззвучной истерике.

Воры молчали. Молчал и Лукаш, глядя на происходящее испуганно и обморочно.

Вышли на улицу.

— Побудешь здесь? — спросил девушку Улюкай.

— Нет, — затрясла она головой. — Боюсь.

— Не бойся, — улыбнулся вор. — Поиграй с собачкой. Мы скоро. Побеседуем с этим господином и сразу вернемся.

— Только побыстрее, пожалуйста, — попросила Михелина.

— Мигом. Подобные беседы длинными не бывают.

Воры взяли Лукаша под руки и повели к его повозке.

— Куда, господа?.. — вырывался тот. — Я пальцем не тронул! Господа! Пусть меня Бог накажет!

— Бог ли накажет, а вот мы определенно, — ответил Безносый.

Девушка смотрела им вслед, у ее ног ласково крутилась собачонка.

Лошадка ходко торопилась в неизвестном ей направлении, господа «полицейские» сидели позади Лукаша, а он все никак не мог успокоиться и от нервного срыва и дурного предчувствия все продолжал рассказывать, возмущаться, недоумевать.

— Я только ее увидел, так с первого раза меня и стрельнуло — ой, Лукаш, беда тебя чекает!.. Не ехай с этой стервочкой, до добра воровка не доведет… я так сразу и допек, что воровка… а она все зенками вертит, зубки скалит… ну, чисто маленькая ведьмочка…

— Остановись здесь! — прервал его Улюкай, когда над головой совсем сомкнулась чащоба и не стало видно ни неба, ни луны.

— Здеся? — испугался Лукаш. — А чего здеся делать, господа?.. Мы ведь от деревни в другой стороне!

— Самое место, — ответил Безносый, соскочил с повозки и дернул извозчика за сюртук. — Слезай…

Улюкай схватил с повозки какую-то веревку, подцепил Лукаша с другой стороны, и вдвоем они потащили его в густую, черную чащу.

— Господа, пожалейте!.. — скулил извозчик. — Христом Богом прошу, господа!

Улюкай ловко нахлестнул один конец веревки на его шею, вторую забросил на поперечную дубовую ветку, и в четыре руки они стали подтягивать вверх крутящееся, хрипящее тело извозчика.

Тот сипел, что-то выкрикивал, пытался оттянуть от шеи петлю.

Глухо ухнула какая-то ночная птица, заржала тревожно лошадь, оставленная на дороге, Лукаш наконец перестал дергаться и затих.

Воры намотали конец веревки на ствол дерева, отдышались маленько, вытерли сухой травой руки и двинулись в обратном направлении.

Табба была пьяна. Сидела в гостиной за столом, перед нею стояла бутылка с вином, она брала ее непослушными пальцами, подливала после каждого глотка.

Катенька расположилась напротив, молча наблюдала за выпивкой, слушала бесконечную исповедь хозяйки.

— Я не проводила его, понимаешь?.. Он ждал, а я не проводила. Опоздала!.. Почему?.. Потому что меня посчитали воровкой. Меня — воровкой. Приму оперетты схватили за руку!.. Схватили и тут же отпустили!.. Потому что я ничего не взяла. Я не воровала! Понимаешь? Мать — воровка! Сестра — воровка! А я — нет. Я — другая! У меня деньги! — Она вынула из сумочки конверт с купюрами, разбросала их по столу. — На что хочу, на то трачу! Так пожелал господин, который в меня влюбился. А я в него!.. И я не проводила его!.. Опоздала! Понимаешь, что произошло, дура? А может, он там погибнет. Может, его убьют! А я прибежала и увидела только хвост поезда!.. А он меня не увидел. И, наверное, сходит с ума. Мой любимый мужчина сходит с ума. — Прима тяжело поднялась и, чтобы не упасть, придержалась за стол. — Готовь костюм, Катюша!

— Вы собираетесь в ресторан? — тихо спросила та.

— А что в этом удивительного? — оглянулась на нее артистка. — По-твоему, я не в форме?

— Не совсем.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы выпивши.

Табба помолчала, подошла к прислуге, погрозила перед самым ее лицом пальчиком.

— Не смей!.. Слышишь, никогда не смей говорить это хозяйке!.. Выгоню, как драную кошку! — И громко повторила: — Костюм!

Изюмов, сидя в закрытой повозке, видел, как к ресторану подъехали в экипаже Табба с Катенькой, прислуга помогла артистке спуститься на землю, и они двинулись ко входу.

Их встретил администратор, проводил, минуя зал, черным коридором в служебную часть заведения, перед тем как уйти, сказал артистке:

— Вас просит зайти Арнольд Михайлович.

Табба удивленно хмыкнула, жестом велела прислуге ждать, толкнула дверь кабинета хозяина.

Он поднял глаза, какое-то время определял ее состояние, приглашать сесть не стал.

— Вы опоздали, — произнес он.

— Публика все равно ждет, — развела руками артистка.

— Кроме того, вы выпили.

— Вы заметили?

— Да.

— А публика вряд ли.

— И последнее.

— Последнее? — подняла брови прима.

— Да, последнее. Из ящика моего стола похитили оружие.

— Я вас не понимаю.

— В ящике стола лежал револьвер. — Арнольд Михайлович для убедительности выдвинул тот самый ящик. — Его украли.

— По-вашему, это сделала я?

— Нет, это сделал ваш друг, ваш коллега, ваш воздыхатель Изюмов. Эта бездарная дрянь!

— А я тут при чем?

— При том, что он намеревался вас убить и с этой целью похитил револьвер.

— Арнольд Михайлович, — с укором слегка заплетающимся языком произнесла Табба, — по-моему, вы — сумасшедший. Вы несете такую чушь, что я даже не знаю, как себя вести.

— Очень просто!.. Убраться отсюда!

— Вы это серьезно?

— А вы думаете, я шучу?.. Вы хамите, пьянствуете, заводите романы с клиентами, флиртуете черт знает с кем!.. Воруете, наконец!

— Ворую?.. А что я у вас украла?

— Часы!.. В этом же ящике лежали золотые часы!.. Теперь их нет!

— И вы считаете, что их взяла я?

— Кто же еще?.. Яблоко от яблони далеко не падает!

Прима не спеша взяла графин со стола, подняла его над головой Арнольда Михайловича, вылила воду почти до дна и покинула кабинет.

Изюмов, сидя по-прежнему в повозке, напрягся, когда увидел выходящих из ресторана Таббу и Катеньку, проследил, пока они садились в подъехавший экипаж, сказал негромко кучеру:

— Пошел за каретой.

Катенька смотрела на молчаливую хозяйку, желала о чем-то спросить, но не решалась.

— Все, — повернулась наконец к ней Табба и развела руками. — Кирдык.

— Что?

— Песни закончились. Репертуара больше нет.

— Вас уволили? — холодея, спросила прислуга.

— Выгнали. Как дешевую уличную девку. Ну и хрен с ними!

Катенька оглянулась, сообщила хозяйке:

— Нас, кажется, преследуют.

— Кто? — Табба тоже посмотрела назад.

— Крытая повозка. Едет следом от самого ресторана. Думаю, это господин Изюмов.

— С чего ты взяла?

— Он приходил утром, когда вас не было.

— Зачем?

— Вас спрашивал.

— Что хотел?

Девушка замялась.

— Он влюблен в вас.

— Гони в следующий раз. В шею!

— Я так и сделала. — Катенька снова оглянулась. — Но видите, он опять.

— Останови! — крикнула Табба извозчику.

Тот натянул вожжи.

— Не выходи, — бросила прима прислуге и спрыгнула на землю.

Встала посреди дороги так, что объехать ее было невозможно.

В парке было темно и пусто.

Повозка с Изюмовым остановилась, Табба двинулась к ней. Увидела сидящего там Изюмова, приказала:

— Выйдите!

Тот послушно покинул повозку, встал перед артисткой.

— Зачем вы преследуете меня? — спросила она.

— Просто еду.

— Что вам нужно?

— Вы сами прекрасно все знаете!

— Вы хотите меня убить?

— Нет, — неуверенно ответил Изюмов. — Я хочу, чтобы вы принадлежали мне.

— Не будет этого!.. Слышите, не будет! — Табба ударила его по лицу. — Я скорее подохну, чем позволю прикоснуться ко мне!.. Ненавижу! Презираю! Оставьте же меня наконец! — Она хлестала его по щекам, он стоял молча, бесстрастно, неподвижно.

Прима наконец оставила Изюмова, широкими неверными шагами направилась к карете. Карета тронулась, артист продолжал стоять на темной аллее, одинокий, потрясенный, жалкий.

По лицу Соньки струился пот, пальцы немели и кровоточили, она из последних сил водила по крепкому металлу ножовкой, едва не сваливаясь с табуретки.

Остановилась, тяжело опустила руки, кое-как спустилась на пол, проковыляла к койке.

Постояла какое-то время, согнутая и обессиленная, хотела было сесть на койку, но повернулась и вновь направилась к окну.

Илья Глазков, одетый в цивильное, поднялся на этаж, остановился возле двери квартиры Таббы, после некоторого колебания все-таки нажал кнопку звонка. Никто не открывал. Прапорщик, с трудом сдерживая волнение, позвонил еще раз.

Этажом выше, на своем привычном месте, находился Изюмов, внимательно наблюдавший за ночным гостем. Увидел, что дверь квартиры наконец открылась, и показавшаяся Катенька недовольно что-то сказала ночному визитеру — что именно, артист не расслышал: во-первых, расстояние, а во-вторых, по улице прогрохотала повозка.

— Время позднее, госпожа уже отдыхают, — повторила прислуга и попыталась вернуться в квартиру.

Илья придержал дверь.

— Понимаю, что поступаю бестактно, но вопрос крайне важен. Он касается ее матери. — И напомнил: — Я уже приходил, помните?

Катенька измерила его взглядом с ног до головы, вздохнула:

— Попробую.

Изюмов подошел поближе к перилам лестницы, не сводил глаз с ночного гостя.

Вновь появилась прислуга, открыла дверь пошире и впустила Илью.

Табба с наброшенным на плечи халатом сидела за столом в гостиной, смотрела на прапорщика тяжело, еще не до конца придя в себя после сна.

Катенька ждала в столовой.

— Я ненадолго. И последний раз, — торопливо сообщил Илья, не садясь на стул. — Буквально пару минут.

— Это теперь не имеет значения, все равно разбудили, — буркнула артистка. — Что на этот раз?

— Через день вашу маменьку отвезут в суд. Этого допустить никак нельзя, потому что ее осудят на каторжные работы.

— Что от меня требуется?

— Деньги.

— Деньги?.. Какие деньги? — нахмурилась Табба.

— Я условился с двумя надзирателями, они готовы поспособствовать бегству вашей мамы. Но исключительно за деньги.

— Я вас не понимаю. Можете объяснить более внятно?

Прапорщик все-таки присел на стул, полушепотом стал рассказывать:

— Я мадам Соне готовил другой побег. Она должна была подпилить прутья и бежать через окно. В таком случае внизу ее ждал бы экипаж. Я даже договорился с нужными людьми. Но у мадам нет сил, чтобы справиться с решеткой. Остается единственный путь — подкупить надзирателей. И двое дали согласие.

Прима налила из графина воды, сделала глоток.

— По-моему, вы несете полную чушь. Вам нужны деньги?

— Да.

— Сколько?

— Много. Каждому по двести рублей. У меня таких денег нет, я всего лишь прапорщик.

Табба с насмешкой смотрела на него.

— Вы полагаете, я вымогатель? — забеспокоился Глазков. — Я иду на это исключительно из чувств к вам, мадемуазель. Если у вас нет или вы не желаете выделить указанную сумму, я немедленно покину вашу квартиру.

— Замолчите!

Прима поднялась, неспешным и уставшим шагом подошла к своей сумочке в спальне, вынула из нее конверт с деньгами, подаренными ей полковником, протянула его молодому человеку.

— Берите, и Бог вам в помощь.

— Здесь достаточно?

— Более чем.

— Мне необходимо только четыреста рублей?

— Вы надоедливы и болтливы. Ступайте.

— Нижайше благодарю. — Прапорщик поднялся. — Полагаю, все произойдет наилучшим образом.

— Это все, что я могу сделать для своей ненаглядной мамочки, — бросила артистка, направляясь в спальню. И уже оттуда добавила: — Но скрываться в моей квартире она ни в коем случае не сможет.

Изюмов видел, как молодой господин покинул квартиру и дверь за ним закрылась.

Он подождал, когда послышится стук парадной двери, бесшумно спустился вниз. Огляделся и, едва не стуча зубами от страха и волнения, нажал на кнопку звонка.

— Господи, что опять? — раздался недовольный голос прислуги. — Совесть надо иметь!

Она открыла дверь, Изюмов с силой оттолкнул ее.

— Кто это был?.. С кем она? — Ринулся в квартиру, метнулся по комнатам.

Катенька бежала за ним следом, крича и пытаясь задержать его.

Артист достиг спальни, увидел приподнявшуюся с постели приму, выхватил из внутреннего кармана револьвер и стал разряжать в нее обойму.

Судебный пристав Конюшев вошел в камеру к Соньке, взял табуретку, уселся на нее, глядя на арестантку весело и чуть ли не игриво.

— Как спалось, мадам?

— Лучше всех.

— Превосходно. А я к вам с новостями. — Пристав развязал шнурочки папки, вынул оттуда несколько газет, протянул воровке. — Ознакомьтесь.

Та нехотя взяла их, так же нехотя развернула и вдруг увидела на первых полосах крупные заголовки:

ПОКУШЕНИЕ НА БЫВШУЮ ПРИМУ ОПЕРЕТТЫ.

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ УБИЙЦА ЗАДЕРЖАН.

ГОСПОЖА БЕССМЕРТНАЯ В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ.

ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА БЫВШЕЙ ПРИМЫ.

Подняла глаза на чиновника, негромко произнесла:

— Интересная новость.

— Это ведь ваша дочь?

— Да, это моя дочь.

— Вот видите, — удовлетворенно сказал пристав, — все становится на свои места. Нет госпожи Дюпон, есть Сонька Золотая Ручка. Вы не станете это отрицать?

— Не стану.

— Превосходно. Послезавтра суд. А дальше все по накатанной.

— Она жива? — тихо спросила воровка.

— Судя по газетам, да.

— В больнице?

— А где же еще? — Конюшев внимательно посмотрел на женщину, неожиданно поднялся, прошелся по камере.

Посмотрел вверх, на оконные решетки, провел зачем-то пальцем по стене, внимательно изучил налипшую грязь, даже понюхал ее.

Вернулся к воровке.

— Покажите ваши золотые ручки, мадам.

Сонька инстинктивно спрятала их поглубже.

— Зачем?

— Желаю взглянуть на легендарные пальчики.

— Они в язвах.

— Вот на язвочки я как раз и хочу взглянуть.

Он силой заставил воровку показать руки, удовлетворенно кивнул.

— Что и следовало доказать.

Взял со стола жестяную кружку, повертел ее в руках. Затем проделал то же самое с чайником.

Сонька не сводила с него глаз.

Конюшев обнаружил внизу небольшую заклепочку, поелозил по ней пальцами, затем нажал, и дно чайника открылось.

На пол упали ножовка и свернутый шелковый шнур.

Следователь собрал все это, вложил снова в дно чайника, довольно улыбнулся.

— Служба сообщала, что кто-то пилит по ночам решетку. Не могли докопаться кто… А потом подумали, пусть пилит, все равно без толку. Теперь все понятно. — Он взял чайник, кружку, папку с газетами, направился к двери. — Все это, мадам, будет фигурировать на суде.

Сонька спала, когда услышала осторожный шорох за дверью.

Приподняла голову, прислушалась.

Шорох перешел в скрип ключа в замке, после чего дверь отворилась и в камеру протиснулся с керосиновой лампой в руке Илья Глазков.

— Просыпайтесь, у нас всего лишь полчаса. — Поймал удивленный взгляд воровки, торопливо объяснил: — Вы сегодня должны бежать.

— Как? — не поняла та. — У меня был шмон.

— Знаю. По этому вопросу началось следствие. Поэтому этой ночью надо бежать.

Прапорщик был похож на невменяемого. Он поставил лампу на стол, зачем-то стал стаскивать с себя френч.

— Что вы делаете? — едва ли не возмущенно спросила воровка.

— Мы должны переодеться. Вы в мою одежду, я в вашу. Охрана куплена!..

— По-моему, вы сошли с ума!

— Нет, все правильно. Это единственный шанс! Больше такого не будет! — горячо заговорил Глазков. — Здесь случится пожар, поднимется гвалт!.. Под эту неразбериху вы должны бежать!.. На первом этаже… на главной проходной охрана предупреждена. Вернее, куплена!.. Она выпустит вас! На всякий случай покажете эту бляху, — он показал номерной знак на френче.

Сонька ничего не понимала.

— Я не найду дорогу!

— Боже, все просто… По галерее — на первый этаж, затем по коридорам… Оттуда все будут бежать к вашей камере. Здесь будет пожар!

— Пожар?

— Я же сказал! Я подожгу все! У меня керосин. В лампе!..

— Но вы можете сгореть!

— Не более чем обожгусь.

— Я не хочу рисковать вашей жизнью!

— Никакого риска. Меня и без этого будут судить за способствование. А сейчас надо поменяться одеждой! — Прапорщик принялся снимать с себя рубаху. — Пожалуйста, не надо стесняться!.. Я это делаю ради вашей дочери!.. Она дала денег, чтобы подкупить охрану!

— Она в больнице?

— Да, в странноприимном госпитале на Моховой. Если выживу, непременно проведаю.

…Спустя какое-то время из камеры быстро вышла переодетая в одежду прапорщика Сонька, закрыла дверь на замок и зашагала широким шагом по грохочущей железной галерее.

Тем временем в камере Глазков с усмешкой взглянул на надетое на себя платье арестантки, перекрестился, раскрутил лампу, вылил из нее керосин на постель, плеснул на себя.

Поднес тлеющий фитиль к маслянистой жидкости, пламя вначале расползлось по кровати и полу, затем взметнулось чуть ли не до самого потолка.

Прапорщик, объятый огнем, бросился к двери, отчаянно призывая на помощь:

— Пожар!.. Пожар!

Воровка бежала по лестнице вниз, ей навстречу неслись жандармы и конвоиры, по тюрьме растекались звуки пожарного колокола.

Сонька, никем не остановленная, добралась до поворота к главному тюремному входу, возле которого топталась пара надзирателей, показала одному из них служебную номерную бляху, тот с усмешкой взглянул на нее, с такой же усмешкой козырнул и толкнул тяжелую дверь.

Воровка выбежала за тюремные ворота, коротко огляделась и отчаянно, не веря в спасение, побежала вдоль черной ночной Невы.

За спиной продолжал звонить колокол, и в одном из окон Крестов отражался огонь пожара.

Глава двенадцатая

Грехи тяжкие

Полицмейстер Круглов с утра страдал от мигрени, поэтому сидел за столом с мокрой повязкой на голове. От приступов головной боли морщился, выдерживал паузу и продолжал выволочку своим подчиненным.

— Вам было известно, что аферистка готовит побег, имея для этого соответствующие предметы? — спросил он старшего судебного пристава Конюшева, стоявшего перед ним навытяжку, впрочем, как и все другие присутствующие здесь.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — ответил тот. — Мы имели подобные сведения, однако не торопились прекращать действия преступницы, имея целью довести их до судебных вещественных доказательств.

— И чего вы добились?

— Ножовка и шелковый шнур, хранившиеся в полом дне чайника, были изъяты и подготовлены для судебного разбирательства.

— А где оно, это разбирательство? — заорал полицмейстер. — Кому вы собираетесь предъявлять вещественные доказательства?

— Не смею знать, ваше высокопревосходительство!

— Ваше высокопревосходительство, — вмешался пухленький начальник тюрьмы, полковник Михайлов, присутствующий здесь же. — О ножовке и шнуре в камере Соньки, подозреваю, было известно покойному следователю Гришину.

— И что из этого? — набычился полицмейстер.

— Он обязан был поставить в известность соответствующие инстанции. Ну, как минимум начальника тюрьмы.

— Это вы мне говорите или покойнику?

— Безусловно, господину Гришину. Именно из-за его недоработок возникли накладки, о которых вы совершенно справедливо здесь говорите.

— Так сходите к Господу Богу, и пусть Он пригласит к вам для беседы господина Гришина! Вам же я бы посоветовал не рассусоливать здесь, а более ответственно относиться к действиям ваших подчиненных!

— Надеюсь, вы имеете в виду только прапорщика Глазкова? — полуобиженно уточнил начальник тюрьмы.

— А его вам недостаточно?.. Пронести в камеру чайник с двойным дном, устроить пожар, передать обмундирование воровке, подкупить дежурных надзирателей — это разве говорит о порядке в вашем ведомстве? Бардак!.. Полнейший бардак! Будь моя воля, я бы поставил полный крест на ваших Крестах! — Николай Николаевич сжал ладонями виски и сидел некоторое время молча. Когда боль слегка отпустила, обратился к товарищу прокурора города Илларионову: — Сергей Иванович, нам надо будет согласовать кандидатуру следователя, который будет вести дело прапорщика Глазкова.

— У нас есть некоторые соображения, и мы непременно проконсультируемся с вами, Николай Николаевич, — мягко ответил тот. — Вот только подследственный пока еще находится в тяжелом состоянии. Обожжено более половины кожного покрова.

— Заживет как на собаке! — отмахнулся полицмейстер, повернулся к последнему участнику совещания, своему помощнику полковнику Алдонину: — Усилить полицейские наряды, производить тщательный досмотр всех подозрительных лиц, проверка документов должна быть предельно тщательная, снабдить штатных и нештатных сыскарей фотографиями аферистки, установить круглосуточное дежурство возле дома Брянских!! — после чего нашел взглядом судебного пристава Конюшева, приказал: — Необходимо также провести дознавательную беседу с княжной Брянской. По нашим сведениям, ее кузен, князь Андрей Ямской, имел весьма деликатные отношения с младшей дочкой воровки!

Примерно в это же время на воровской хазе шел свой разговор — серьезный, ответственный. Здесь присутствовали воры Улюкай, Безносый, Резаный, Чулпан, Крайний и Бугай. Сонька сидела в дальнем углу комнаты, хмурая и немногословная, слушала, о чем базарили товарищи. Лицо у нее было усталое, кисти перебинтованы.

— Надо думать, как выбираться из города, — сказал Улюкай.

— Полиция как взбешенная, — заметил Безносый. — Шмонают каждого встречного-поперечного. А особенно дамочек.

— Повозкой, — глуповато предложил Чулпан. — Накидаем сверху на Соньку всякого барахла и проскочем.

— Как проскочишь, ежли фараоны на всех дорогах заслоны держат?! — возразил Крайний.

— Тогда по железке, — вступил в разговор здоровенный Бугай. — Парик на балду, морду размалевать, а одежку вообще самую барскую нацепить. Хрен кто к такой даме подкатит!

Предложение Бугая развеселило воров, и даже Сонька улыбнулась.

— Тебе, Бугай, надо не воровать, а в цирке народ веселить, — сквозь смех сказал Безносый и повернулся к воровке: — Что скажешь, Соня?

— Из города выберемся, — тихо произнесла она. — Не проблема. Для этого есть деньги. В России нет человека, которого невозможно было бы купить. Проблема в другом. Мне надо повидать дочку.

— А чего ее видать? — удивился Улюкай. — Она в Вильно, ждет тебя.

— Другую дочку. Которая в больнице. Таббу.

— Которая на Моховой?.. В странноприимном госпитале?

— Я обязана ее увидеть.

— Это невозможно, — покрутил головой Резаный. — Там зухеров знаешь сколько ошивается?.. Вмиг сцапают!

— Без этого я из города не тронусь, — серьезно сказала Сонька. — Подкупите охрану, договоритесь с сестричками милосердия, отвлеките шпиков. Я только гляну на нее и со спокойной душой уеду.

— Давай, Соня, опосля, — попросил Улюкай. — Когда выздоровеет.

— А если не выздоровеет? — раздраженно переспросила воровка.

— А если опять в Крестах окажешься?

— Я сказала: мне надо увидеть дочку! А чем все это закончится — плевать! Думайте, на то вы мои товарищи! — Помолчала, обвела всех тяжелым вопрошающим взглядом. — Кочубчик живой?

Воры молчали.

— Кто его убил? — спросила Сонька.

— Не мы, — ответил Безносый. — Сказывают, к нему приложил руку дворецкий княжны.

— За что?

— Известно за что. Сукой был, сукой и остался.

Воровка сжала кулаки добела, опустила голову, закрыла крепко глаза и осталась так сидеть, неподвижно.

Через несколько дней, в полдень, к странноприимному госпиталю на Моховой, зданию двухэтажному, малоприметному, подкатила весьма примечательная процессия, состоящая из двух карет и трех повозок.

Охрана, маячившая при входе в госпиталь, с удивлением наблюдала, как из повозок высыпались полицейские и мигом рассыпались вдоль всего фасада здания. После этого из первой кареты вышел важный полковник и не спеша направился к госпиталю.

Это был Улюкай.

Из второй кареты никто не выходил.

Два филера, дежурившие поодаль, немедленно подтянулись поближе.

«Полковник» подошел к охранникам, окинул их придирчивым взглядом, распорядился:

— Позовите-ка мне старшего.

— Старший — я! — вытянулся один из охранников.

— Дурак. Старший по госпиталю!

— Сей момент, ваше высокородие!

Охранник скрылся, «полковник» не спеша огляделся, наметанным глазом сразу вычислил шпиков, издали поманил их пальцем.

Те торопливо и с готовностью приблизились.

— Как идет служба, господа? — поинтересовался Улюкай.

— Стараемся, ваше высокородие, — чуть ли не хором ответили филеры.

— Ничего противоправного не замечено?

— Никак нет, ваше высокоблагородие!

— Глядите, — погрозил пальцем «полковник», — чтоб ни одна муха не прошмыгнула!.. Ежли что, сразу тащите в участок!

— Это как положено, ваше высокородие!

— И вот что! — грозно предупредил Улюкай. — В карете находятся его высокопревосходительство генерал князь Крымский с супругой. Они желают осмотреть госпиталь с намерением облагодетельствовать находящихся здесь страждущих. Посему повелеваю нести службу с особым рвением, дабы не случилось какого-нибудь казуса.

— Будем стараться, ваше высокородие!

В это время из госпиталя вышла в сопровождении нескольких врачей хозяйка, Мария Михайловна Гданская, полноватая, с приветливой улыбкой.

Улюкай оставил филеров, немедленно направился к ней.

Довольно галантно щелкнул каблуками, склонил голову.

— Примите наши извинения за неожиданный визит, но в этом не моя воля, а супруги высокопревосходительства князя Крымского. Она выразила желание поучаствовать в больных и пожертвовать на их содержание и выздоровление некоторую денежную сумму.

Госпожа Гданская еще больше расцвела в улыбке, благодарно раскланялась.

— Мы рады видеть в наших стенах каждого, у кого неравнодушно сердце к страдающим. Милости просим.

«Полковник» хотел было дать команду полицейским, чтобы те открыли дверцу генеральской кареты, но вдруг о чем-то вспомнил.

— И небольшая просьба. Супруга генерала потеряла на японской войне сына и поэтому нуждается в проявлении особого такта и деликатности.

— Не беспокойтесь, ваше высокородие. Мы проявим максимальное уважение к госпоже генеральше, — ответила хозяйка госпиталя. — Нам к этому не привыкать.

Улюкай дал команду полицейским, те распахнули дверцу кареты, из нее вышел вначале генерал — вор Безносый, подал руку Соньке, и та шагнула на землю.

Воровка была одета в длинное черное платье, на голове держалась также черная широкополая шляпа, из которой на глаза падала густая черная сетка.

Она взяла под руку генерала, и они не спеша двинулись к входу в госпиталь. Улюкай вытянулся по стойке «смирно», госпожа Гданская вежливо отступила назад, оттеснив спиной всю свою команду и охранников, визитеры обозначили приветствие едва заметным поворотом голов и вошли в прохладный, довольно просторный вестибюль.

Следом за Безносым и Сонькой двинулись Улюкай и два «унтер-офицера».

Из вестибюля хозяйка повела гостей по коридору первого этажа, по пути излагая необходимую информацию:

— Наш госпиталь предназначен для людей малообеспеченных и низкого сословия. Мы обеспечиваем больных всем необходимым — медицинским уходом, одеждой, питанием и даже небольшими суммами при выписке из учреждения. На двух этажах расположены сорок шесть палат, причем этажи разделены по половой принадлежности. Первый этаж — мужской, второй — дамский. Содержится госпиталь главным образом за счет пожертвований и меценатства…

Мария Михайловна открыла дверь одной из мужских палат, чтобы продемонстрировать больных, но Сонька наклонилась к «генералу», что-то тихо сказала ему.

«Генерал» перевел:

— Моя супруга не желает видеть страдающих мужчин. Для нее это слишком большое испытание, — и попросил: — Лучше поднимемся в дамское отделение.

— Как госпожа пожелает, — легко согласилась хозяйка, и посетители двинулись со всей свитой наверх.

В коридоре второго этажа попались на глаза несколько женщин, которые при виде процессии торопливо скрылись в своих палатах.

Госпожа Гданская продолжала рассказ:

— Женщины, находящиеся здесь, страдают разным недугом. Здесь есть болеющие чахоткой, довольно много особ после неудачных родов от случайных господ, имеются также дамы, изувеченные собственными мужьями-пьяницами… Мы также не отказываем в приюте женщинам, лишенным крова, то есть бродягам, потому как они тоже люди, тоже нуждаются в уходе…

«Генеральша» снова шепнула что-то «мужу», и тот на вопросительный взгляд хозяйки госпиталя ответил:

— Супруга интересуется, не в вашем ли госпитале находится несчастная, которую едва не застрелил насмерть некий прохвост.

— В нашем! — неожиданно обрадовалась хозяйка. — Именно в нашем. Ею многие интересуются, но мы никого к ней не пускаем. Госпожа Бессмертная никого не желает видеть. — И с той же живостью поинтересовалась: — Вам известно, что данная особа — бывшая опереточная знаменитость?!

Сонька кивнула головой, а «генерал» попросил Марию Михайловну:

— Супруге крайне было бы желательно взглянуть на госпожу Бессмертную. И, может, даже побеседовать.

— Исключено! — воскликнула та. — К ней недавно заявился граф Константин Кудеяров, так она с треском выгнала его!

— Думаю, женщина женщину поймет, — мягко улыбнулся Безносый и напомнил: — Мы намерены пожертвовать несчастным серьезные деньги, сударыня.

Та на мгновение задумалась, затем негромко сообщила:

— Я бы не стала уделять ей столь высокого внимания. Она ведь знаете чья дочь?.. Знаменитой воровки!

— Княгиня настаивает, — повторил «генерал».

Хозяйка решительно провела их к одной из палат, остановилась перед нею.

— Прошу. Но за последствия я не отвечаю. Дама особого нрава!

Рядом с дверью на стульчике сидела сильно похудевшая, печальная Катенька.

Сонька оставила свиту, тронула дверь и вошла внутрь.

Палата была небольшая, однокоечная, довольно мрачного вида. Возле койки стояла тумбочка, на которой находились графин с водой, стакан, медицинский судочек.

Табба спала, отвернувшись к стене, но при появлении Соньки с неудовольствием повернула к ней голову, спросила:

— Что надо?

Была она в простеньком бязевом халате, голова и лицо ее были перебинтованы, волосы сбиты клочками.

— Чего надо? — повторила артистка, глядя на неожиданную посетительницу в черном.

Сонька молча подошла к ней, взяла стул, присела рядом с койкой.

— Здравствуй, доченька. — Подняла сеточку, попыталась улыбнуться.

Табба с трудом села и, морщась от боли, со злостью спросила:

— И здесь нашла?

— Нашла, — ответила воровка. — На краю света найду. Ты ведь моя дочка.

— Я вызову людей, и тебя опять возьмут.

— Не надо, — попросила тихо Сонька. — Я сама сейчас уйду.

— Зачем явилась?

Та пожала плечами.

— Тебя повидать.

— И чего хорошего увидела?

— Тебя.

— Нравится? — Прима отодвинула слипшиеся от крови бинты на голове, на плече. — Такую дочку ты хотела увидеть?

— Мне ты в любом виде хороша.

— Идиотка. Пошла отсюда!

— Хотя бы еще пару минут.

— Сиди, пока охрана не явилась. — Артистка помолчала, глядя перед собой в стенку, неожиданно спросила: — Из Крестов сбежала?

— Сбежала. Спасибо за деньги.

Дочка повернулась к ней.

— Знаешь, почему я дала?.. Чтоб оставила меня в покое!.. Раз и навсегда оставила! Ты должна понять наконец, что я ненавижу тебя! За жизнь, за судьбу свою ненавижу! И если ты называешь себя матерью, то такую мать я бы врагу не пожелала! Это из-за тебя я стала такой! Посмотри на меня! Куда я теперь?.. Воровать, как ты? Или побираться, просить милостыню? Что ждет меня? Кому я такая нужна? Где ты ни появишься, к чему ни притронешься, везде беда и несчастья! За что, за какие грехи Господь наградил меня такой матерью?.. И еще явилась — в шляпе, в дорогом платье! Хочешь показать, что живешь, а я гибну? Это ты хочешь показать!.. Пошла вон отсюда! Я не желаю тебя видеть, знать!.. Запомни — я ненавижу тебя! И никогда не признаю своей матерью! Пошла!

Сонька медленно поднялась и, не проронив ни слова, покинула палату.

Между княжной и старшим судебным приставом находился изящный чайный столик, на нем стояли самовар, чайная посуда, сладости. Со стороны общение гостя и хозяйки напоминало скорее милое чаепитие, нежели допрос.

— Нам доподлинно известно, княжна, что именно в вашем доме какое-то время скрывались известная воровка Сонька Золотая Ручка и ее дочь Михелина, — сделав глоток из позолоченной чашки, сказал Конюшев.

— Вам известно или у вас есть доказательства? — поинтересовалась та с иронией.

— Скорее, известно. Доказательства ушли вместе с вашим дворецким, царствие ему небесное, и им убитым вором Кочубчиком.

— Вы ждете от меня признания?

— Нет, помощи. — Пристав снова глотнул чаю. — Нам надо задержать аферистку. Желательно с дочерью.

— Ничем не могу вам помочь, — ответила княжна, отщипнув кусочек печенья. — Так же, как и вы, я знаю о них только из газет.

— Они не могли покинуть Петербург — полиция слишком тщательно ведет слежку. Поэтому… — Конюшев замялся.

— Поэтому? — с улыбкой переспросила девушка.

— Поэтому мы не исключаем, что воровки вновь могут обременить вас своим визитом.

— Вы шутите!

— Вы так считаете?

— А как иначе?.. Наш дом окружен таким количеством шпиков, что сквозь такой кордон никто не сможет проникнуть.

Судебный пристав удовлетворенно кивнул.

— А если мы снимем кордон?

— Зачем?

— Чтобы преступницы утратили осторожность и без всяких проблем вновь стали вашими гостями.

От такого поворота беседы Анастасия даже откинулась на спинку кресла.

— То есть вы предлагаете, чтобы я выдала их?

— Это поможет не только органам правопорядка, но и Отечеству в целом. Вы ведь принадлежите к знатному дворянскому роду и по положению обязаны чтить кодекс чести и нравственности.

— Да, но я не обязана чтить кодекс мелкого доносительства!

— Мелкого?

— А вы считаете, что несчастные женщины, которые, в моем представлении, не совершили никаких тяжких деяний, должны подвергаться гонению и жестокому наказанию?

— Можно подумать, вы считаете их святыми.

— Не считаю. Но в отечестве много больше истинных преступников, которые нуждаются в немедленном изолировании и самом суровом наказании!

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду разного рода бомбистов, революционеров, казнокрадов, которые рано или поздно уничтожат Россию!.. Вы же бегаете за двумя измученными дамами, поднимая всю полицию на ноги и изображая из себя героев.

Ответить на гневную речь молодой девушки пристав не успел — до слуха донесся звук электрического звонка, и вскоре в комнату, предварительно постучав, заглянул новый дворецкий, статный, лощеный, доложил:

— Вас спрашивают, барышня.

— Кто?

— Князь Андрей Ямской. Приглашать?

Анастасия наморщила недовольно лоб, затем все-таки кивнула.

— Приглашай.

— Ваш кузен? — спросил следователь.

— Вы хотите ему тоже учинить допрос? — нахмурилась княжна.

— Это бы входило в мои интересы.

— Не думаю, что это входит в интересы кузена.

В гостиной послышался жесткий звук шагов человека на костылях, через пару секунд дверь комнаты отворилась, и на пороге возник князь Андрей.

Анастасия поднялась, некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем княжна сделала шаг навстречу кузену, и они застыли в трогательном объятье.

Судебный пристав, приподнявшись со стула, представился:

— Старший судебный пристав Конюшев.

— Тебя опять допрашивают? — удивился Андрей, взглянув на кузину.

— Как видишь, — пожала та плечами. — Но у господина пристава есть желание допросить и тебя.

— Меня? — удивился Андрей. — По какому поводу?

— По поводу Соньки Золотой Ручки и дочери.

— Именно так, — подтвердил пристав. — Мне было бы крайне важно задать вам, князь, несколько вопросов касаемо означенных особ.

— Вы полагаете, я способен на них ответить?

— Полагаю, да. По нашим сведениям, вы имели общение с дочерью воровки и могли бы существенно помочь следствию.

Андрей помолчал какое-то время, глядя себе под ноги, произнес негромко и даже спокойно:

— Первое. Я писал прошение на имя Государя, чтобы мою кузину, княжну Брянскую, департамент полиции оставил в покое! И я получил высочайшее заверение, что будут прекращены любые издевательства и преследования!

— У меня, князь, есть распоряжение господина прокурора Санкт-Петербурга на проведение допроса вашей кузины.

— Второе! — прервал его князь. — Как офицер, получивший увечье на фронте, защищая Отечество, я приказываю вам, господин чиновник, немедленно покинуть этот дом и больше здесь не появляться! — И заорал, ударив костылем в пол: — Пошел отсюда, канцелярская крыса!

Старший судебный пристав стушевался, хотел что-то возразить, но лишь пожал плечами и стал пятиться к двери.

Анастасия обняла разволновавшегося кузена, помогла сесть на диван. Он отложил костыли, сокрушенно покачал головой.

— Это гнусное племя определенно уничтожит Россию.

Княжна собственноручно налила ему чай, уселась напротив, смотрела на него с улыбкой и радостью.

— Я рада, что ты приехал.

— У тебя новый дворецкий? — спросил князь.

— Да. Никанор умер прямо в участке. Разрыв сердца. Не мог перенести, что убил человека.

Помолчали. Кузен поднял глаза на девушку, негромко произнес:

— Я хочу найти Анну.

— Вообще-то она Михелина. Миха… — улыбнулась Анастасия.

— Какая разница? Я должен узнать, где она.

— Это невозможно.

— Возможно. Надо очень захотеть, и все возможно.

— Она здесь больше не появится. А где искать, непонятно.

— Ее сестра… госпожа Бессмертная… по-прежнему в госпитале?

Анастасия пожала плечами.

— Наверное. Но она тоже может ничего не знать о Михе.

— Ты поедешь со мной?

— К ней?

— Да.

Княжна обняла кузена, благодарно прошептала:

— Обязательно поеду.

Хозяйка странноприимного госпиталя госпожа Гданская внимательно выслушала посетителей, сокрушенно развела руками.

— Увы, госпожа Бессмертная покинула наш госпиталь прошлой ночью, никому не сказав ни до свидания, ни спасибо.

— Как это могло случиться? — удивился князь Андрей. — У вас здесь охрана.

— Люди, попадающие к нам, часто обладают изощренной психикой, и предугадать их поступки, уловки не способна никакая охрана, — усмехнулась хозяйка. — Что уж говорить, если бывшая прима не соизволила предупредить о своей выходке даже собственную прислугу. Кстати, девушку скромную и верную.

— А прислуга сейчас где?

— С нею случился нервный срыв, и мы вынуждены были ее госпитализировать.

— Мы можем с нею побеседовать?

— Полагаю, да. Но ничего особенного, кроме сказанного мной, вы от нее не услышите.

— Мадемуазель Бессмертную проведывали близкие, знакомые? — включился в разговор Андрей.

— Лишь однажды она приняла супругу генерала Крымского, и то, как показалось, беседа их закончилась курьезом.

— Проводите нас, пожалуйста, к прислуге госпожи Бессмертной, — попросила княжна.

— Как пожелаете.

Госпожа Гданская вывела гостей из своего кабинета и, отвечая на приветствия больных и медперсонала, повела их по длинному белому коридору.

Палата, в которой лежала Катенька, ничем не отличалась от ей подобных — койка, столик, тумбочка. Сама же больная сидела у окна и печально смотрела на больничный двор, по которому расхаживали выздоравливающие пациенты.

Услышала за спиной звук открывшейся двери, от неожиданности вздрогнула.

Хозяйка оставила посетителей, плотно закрыла дверь.

Прислуга поднялась, смотрела на молодых людей вопросительно и тревожно.

— Мы по поводу госпожи Бессмертной, — сказала Анастасия.

— Ее здесь нет, — пожала плечами Катенька.

— Нам сказали. Вы не сможете помочь найти ее?

— К сожалению, нет. Она ушла, не предупредив.

— Вы в это время спали?

— Нет. Госпожа сказала, что ей нужно срочно отлучиться, и не велела ходить за ней.

— Как думаете, почему она ушла?

— Ее стали тяготить посетители. На нее приезжали смотреть как на диковинку. Ей от этого было больно.

— Вы не должны нас бояться. Мы друзья госпожи Бессмертной, — объяснил князь. — Вернее, ее сестры Михелины. Вы что-нибудь слышали о ней?

— Слышала. Она дочка воровки — Соньки Золотой Ручки.

— Но госпожа Бессмертная тоже дочка Соньки.

— Я этого не знала, — ушла от ответа прислуга.

— Мне госпожа Табба сама об этом говорила, — вмешалась княжна. — Она приходила в наш дом. Я — княжна Брянская!

— Мне моя хозяйка ничего такого не говорила, — тихо, но твердо повторила Катенька.

Кузен и кузина переглянулись, желая покинуть палату, но Андрей все-таки задержался.

— Если вдруг госпожа Бессмертная вернется, не откажите в любезности сообщить мне об этом. — Он достал визитку, протянул девушке. — Это крайне важно.

— Я сомневаюсь, что она вернется когда-либо. Но если это случится, я сообщу.

Анастасия и Андрей, кивнув на прощание ей, покинули палату.

На улицы города опускался вечер. Зажигались фонари, высыпал на прогулку народ.

Табба, в госпитальном халате, с незажившим лицом и сочащимся сукровицей плечом, с всклокоченными волосами, неспешно брела по Литейному. День выдался пасмурный, изредка срывался дождь, и от порывистого ветра приходилось кутаться в ветхую одежду, вытирать воду с израненного лица.

Хотелось есть.

Прима временами останавливалась, голодно смотрела на витрины, в которых были выставлены колбасы, окорока, просто свежий хлеб, не решалась войти в магазин, тащилась дальше.

Неожиданно увидела лоточницу под навесом, продающую румяные, свежеиспеченные пирожки, придержала шаг.

Смотрела, как двое простолюдинов, мужик и баба, набрали целую дюжину и, смеясь от удовольствия, стали поедать их.

Артистка подошла к лоточнице, попросила:

— Миленькая, не угостите пирожочком?

— Угощу! — кивнула та. — Так угощу, что колбасой покатишься, профура!

Табба виновато пожала плечами, сделала несколько шагов, оглянулась. Увидела, как к лотку подошли двое студентов и стали выбирать пирожки порумянее и погорячее. Лоточница принялась любезно помогать им, весело отшучивалась, кокетничала.

И в этот момент артистка решилась.

Она рванулась к лотку, с ходу схватила пару пирожков и, хромая и спотыкаясь, побежала прочь.

— Держи ее! — заорала вслед лоточница. — Держи воровку!.. Люди добрые, украла!

Студенты по добровольной прихоти с гоготом кинулись догонять бродяжку, один из них ловко сделал ей подножку, и Табба со всего маху растянулась на асфальте.

Студенты подцепили ботинками выпавшие из ее рук пирожки, по ходу поддали воровке по спине.

— В участок ее, сучку! — продолжала надрываться лоточница. — Где городовой?.. Зовите городового!

Парни, шутя-играя, подхватили артистку, стали тащить поближе к лотку, но она вдруг — то ли от боли, то ли от злости — сильно толкнула одного из них, поднырнула под другого, успела все-таки подхватить с земли один пирожок и бросилась в ближнюю арку.

Студенты нехотя пробежали за нею несколько метров, швырнули вслед оставшимся пирожком и зашагали дальше, смеясь и обсуждая приключение.

Было слышно, как недалеко заливался свистком городовой.

Табба забежала в одно из пустых парадных, поднялась на второй этаж, забилась в темный уголок и стала жадно жевать грязный, но все-таки еще теплый пирожок.

Вытерла губы, прислушалась.

Было тихо и гулко.

Она вынырнула из парадного, пересекла круглый двор, попетляла по другим закоулкам и оказалась на Невском.

Отсюда до ее театра было рукой подать.

Артистка, стараясь держаться подальше от праздной нарядной публики, добралась до улицы, ведущей к театру оперетты, двинулась в его сторону.

Подойти поближе к главному входу Табба не решилась. Пересекла шумную площадь, пугая и настораживая своим видом гуляющих, нашла свободную скамейку в сквере, как раз напротив театра, уселась и стала с напряженным вниманием наблюдать за входом в театр.

До начала спектакля оставалось не более часа, и народ уже начинал подтягиваться.

Здесь же, в сквере, играл духовой оркестр, на фронтоне театра трепыхалась большая афиша, анонсирующая спектакль «Орфей в аду» с именем новой примы — некой госпожи Прилуцкой.

Поначалу публика была малоприметная и не представляющая интереса. Но неожиданно ко входу с грохотом подкатили два модных автомобиля, из них вышли братья Кудеяровы и в сопровождении двух ярких молодых девиц направились к парадному входу в театр.

Прима некоторое время не сводила с них глаз, затем поднялась и тяжело побрела прочь.

Около полуночи на окраине Охты, где на выезде из города стоял довольно плотный жандармский пост, появились три крытые телеги, сопровождаемые четырьмя конными конвоирами.

Навстречу повозкам из дежурного домика вышли два жандарма, старший, ротмистр по званию, крикнул ленивым повелительным тоном:

— Стоять!

Обоз остановился, с передней верховой лошади спрыгнул на землю старший конвойный, направился к жандармам.

— Кого везешь?

— Арестантов.

— Куда?

— В Нарву.

— Показывай документы.

Старший конвойный достал из планшета грубой кожи требуемые бумаги, передал жандармам. Те, подсвечивая двумя керосиновыми фонарями, принялись изучать их.

— Мужики или бабы? — спросил ротмистр.

— Бабы, — ответил конвойный. — Убийцы.

— Лярвы! — выругался младший по званию. — Таких не в Нарву надо, а в Сибирь! Пожизненно!

— Своими руками порешил бы этих биксов! — тяжко вздохнул конвойный. — Но не нашего ума дело, господин ротмистр.

— Вот и я об этом. — Жандарм сложил вчетверо бумаги, распорядился: — Показывай. Надо на морды их глянуть!

Они двинулись к телегам, жандармы стали по очереди поднимать брезент, подсвечивать фонарями лица арестанток.

Женщины были пожилые и не очень, смотрели они на мужчин угрюмо, нерадостно, руки всех были схвачены наручниками.

— Может, ловите кого? — поинтересовался старший конвойный.

— Думаешь, для забавы проверяем? — ухмыльнулся ротмистр. — Ловим одну мурловку, самую лихую из них.

— Уж не Соньку ли, часом, Золотую Ручку? — со смешком спросил конвойный.

— А ты откель знаешь?

— Так ведь о ней все поганки эти лопочут. Сказывают, сбежала она.

— От нас хрен сбежишь. — Ротмистр вынул из кармана френча сложенную фотографию, показал конвойному. — Видал? К каждой морде примеряю. А как примерю, так сразу ручки ее золотые — браслетиком!

На снимке Сонька была в образе мадам Дюпон — улыбающаяся, в красивом платье, в шляпе.

— У нас таких нет, — сказал конвойный.

— Это у вас нет, а у нас такие завсегда. — Жандарм шутливо толкнул своего подчиненного в бок, и оба чему-то заржали.

Жандармы двинулись к следующей телеге, стали внимательно всматриваться в лица, сверяя их с фотографией Соньки. Когда желтый свет лампы упал на лицо Соньки, ротмистр неожиданно насторожился.

— Ну-ка, ну-ка… Чего-то рожа больно знакомая у тебя. — Оглянулся на помощника: — А ну-ка глянь, Петро.

Петро склонился к Соньке поближе, тоже поднес фонарь. Достал фотографию, приложил к лицу воровки.

— Да не, вроде не она.

Ротмистр отодвинул его, стал сравнивать лицо воровки со своим снимком. Приказал:

— Ну-ка улыбнись, лахудра. Покажи клыки, говорю!

— Зачем? — Прямо перед ее лицом болтались увесистые карманные часы ротмистра.

— Красоту твою неземную желаю узреть!

Воровка поближе подалась к жандарму, послушно оскалилась, показав черные от цинги зубы, и в тот же миг выдернула из кармана его мундира часы.

— Смердишь, сука, — оттолкнул тот ее и распорядился: — Пущай едут.

— Поехали! — скомандовал старший конвойный. — Конвой, зреть в оба!

Обоз тронулся, стал постепенно растворяться в темноте. К телеге, где находилась Сонька, подъехал старший, весело сказал ей:

— Ну, Софья Ивановна, теперь, кажись, дорога свободная.

— Не загадывай раньше времени, — ответила она и достала часы жандарма. — Возьми, вдруг ротмистр кинется.

— Щипнула, что ли? — засмеялся конвойный.

— Нашла.

«Товарки», сидевшие рядом, тоже стали смеяться, удивляясь проворности воровки. Сама Сонька лишь снисходительно улыбалась.

Неожиданно из темноты послышались полицейские свистки и частый перестук лошадиных копыт.

— Стоять!.. Остановить обоз!

«Арестантов» догоняли два верховых жандарма.

Старший конвойный быстро направил свою лошадь навстречу.

— Разворачивай обоз обратно! — закричал один из жандармов.

— А чего стряслось?

— Пропали часы господина ротмистра!.. Будем досматривать по новой!

— Эти, что ли? — показал часы конвойный.

Жандарм взял их в руки.

— Кажись, они… А откуда они у тебя?

— На земле подобрал. Хотел было сам вертаться.

— Определенно они. — Жандарм еще раз оглядел часы. — Господин ротмистр прямо до невозможного расстроился. Они ведь подаренные самим великим князем! — И с облегчением махнул конвоиру. — Поосторожней, а то как бы в канаву где не свалиться!.. С Богом!

Жандармы развернули лошадей и понеслись в обратную сторону.

Верст тридцать проехав, обоз снова остановился — теперь на его пути стояли какие-то важные господа в шляпах и дорогих пальто, а рядом с ними две богатые кареты.

Старший конвойный подъехал к господам, они о чем-то коротко переговорили, и двое из мужчин — Безносый и Улюкай — направились к телеге, в которой находилась Сонька.

Они помогли ей выбраться из-под брезента, взяли под руки и быстро двинулись к одной из карет.

Прочие встречающие господа расположились во второй карете, извозчики ударили по лошадям, и экипажи растворились в черной ночи.

«Арестантки», сидевшие в телегах, стали тоже выбираться из-под брезента, разминали ноги, освобождались от наручников, перебрасывались репликами, кто-то даже затянулся папироской.

Конвойные принялись рубить ветки, женщины сносили их в одну кучу, кто-то из мужчин подложил бумаги вниз и чиркнул спичкой.

Пламя костра взлетело высоко и охотно, согревая озябших людей и освещая часть глухой дороги.

Вильно. 1905 год

Экипажи с воровкой добрались до Вильно только через двое суток — к вечеру. Город был тихий и спокойный, полиции на улицах почти не замечалось, народ прогуливался размеренно и лениво, в воздухе разливалась тихая, блаженная тишина, нарушаемая лишь боем часов на городской ратуше.

Кареты въехали в ворота небольшого ухоженного и даже изысканного особняка, во дворе Сонька, одетая в дорогое платье и поддерживаемая Улюкаем, спустилась на землю, и ее повели в ближайшую парадную дверь.

Особняк внутри был еще более изыскан, чем снаружи. Сонька в сопровождении Безносого, Улюкая и еще трех воров миновала пару больших комнат и тут услышала частые, торопливые шажки по паркету.

Это была Михелина.

Она бросилась к матери с такой силой и страстью, что едва не свалила ее с ног. Обхватила, прижалась, замерла в неверии и счастье.

Сонька с трудом сдерживала слезы, гладила по головке свое дитя, пыталась что-то сказать, но губы не слушались, и только слышала слова, которые произносила Михелина:

— Мама… Мамочка… мама…

Погода в Петербурге испортилась окончательно. Еще со вчерашнего вечера зарядил мелкий колючий дождь с ветром, и такая пакость продолжалась уже вторые сутки.

Табба, промокшая и озябшая, сидела на своем месте, на самом углу Невского и Литейного, перед ней лежала скукоженная тряпица для милостыни, и, глядя на редких прохожих, нищенка привычно ныла:

— Люди добрые, не пожалейте копейки для заброшенной и забытой всеми, болезненной дамочки!..

За это время прима еще больше опустилась и одряхлела. Правая рука ее почти не гнулась, лицо обезображивал большой розовый шрам, одежонка была вообще никакая — драный лапсердак, грубая, солдатского сукна юбка.

— Люди добрые, если у вас имеется сердце или добрая душа, то обязательно найдется и лишняя копеечка для несчастной дамочки.

К ней из-за угла подошла слегка хмельная Зоська, бесцеремонно толкнула в спину.

— Хватит, артистка, пошли!.. Нечего глаза тут мозолить! Видишь, погода какая! Никто не подаст!

Табба с трудом поднялась и заковыляла следом за подельницей.

Прошли по Литейному шагов сто, завернули в какую-то подворотню. Здесь на входе в подвал болталась ржавая, скрипучая дверь, Зоська толкнула ее, стала осторожно нащупывать ступеньки вниз.

Табба привычно последовала ее примеру, пару раз едва не оступилась, но все-таки удержалась, и вскоре они оказались в довольно просторном помещении, тускло освещенном керосиновой лампой.

Нищих здесь было четверо. Заправлял по старшинству всеми вор Сучок. Рядом с ним на деревянном ящике сидел варнак по кличке Хомут, здоровый и наглый, обнимавший новую кудрявую полюбовницу Ваську. Напротив расположился очкастый, неуверенный в себе бывший учитель Очко, прозванный так не только за наличие окуляров, но и за необыкновенную трусость и осторожность.

На столе находились ополовиненная бутыль мутного самогона, грубо нарезанная колбаса, ветчина, хлеб, лук.

— Привела артистку! — громко сообщила Зоська и подтолкнула Таббу к Сучку. — Так бы и окочурилась, ежли б не забрала!

Сучок по-хозяйски приобнял озябшую девушку, налил полстакана водки, вложил в руку хлеб с колбасой и луком, кивнул:

— Опрокинь!

— А чего ей опрокидывать? — обозлился вдруг Хомут. — Да еще со жрачкой! Хоть копейку сегодня принесла?

— Заткнись, — незлобиво бросил ему Сучок и снова обратился к Таббе: — Выпей, а то, не дай бог, застудишься.

Артистка понюхала хлеб с луком, выдохнула воздух и медленно опорожнила стакан. Стала закусывать, громко сопя и вытирая заслезившиеся глаза.

— Ишь, как за ней ухаживает! — хмыкнула Зоська. — Ровно как за принцессой!

— А она принцесса и есть, — заметил Очко. — Имя гремело так, что весь Петербург только и мечтал оказаться в одной компании с примой.

Зоська зашлась длинным, тоненьким смехом.

— Ой, милости Божии… Петербург мечтал, а мы сидим с ней в одной компании и самогонку жрем!.. Вот ведь какая радость привалила нам.

— Вы зря смеетесь, — возразил бывший учитель. — Я, к примеру, до того, как оказаться здесь с вами…

— Закройся, Очко! — вдруг резко остановила его прима. — Который вечер одну и ту же баланду травишь!.. — Налила себе еще водки, в один взмах головы выпила. — Нет здесь ни примы, ни бывшего учителя, ни бывшего вора! Ни даже этого тупого идиота, — кивнула она на Хомута, — воображающего себя спаленным помещиком!.. В дерьме живем, дерьмо жрем, в дерьме и подохнем!

— Это я идиот? — возмутился Хомут, багровея лицом. — Это я в дерьме живу?

— Хомут, ей-богу, схлопочешь! — насупился Сучок. — Жми свою сявку и не вспухай!

«Сявка» обиженно подняла на защитника глазки, захлопала намазюканными ресницами.

— Гриша, меня обижают.

Хомут грозно поднялся.

— А я зараз кое-кому объясню, как надо беседовать не с прошмандовкой, а с уважаемой мадамой!

Он только успел сделать одно движение, как Табба метнулась к нему, вцепилась в волосы и стала рвать физиономию мужика грязными скрюченными пальцами.

Сучок моментально включился в драку, стал бить Хомута табуреткой по голове, женщины — Зоська и Васька — с визгом пытались их разнять, оттащить в сторону артистку, но та не отпускала жертву, била, кусала, царапала.

В какой-то момент она схватила здоровенный нож, отпрыгнула в сторону, заорала во всю глотку:

— Прирежу любую тварь, которая приблизится!.. На место!.. Всем на место!.. Сидеть, жрать, пить и заткнуть свои лоханки!

Первыми сели мужики, затем их примеру последовали бабы. Табба постояла какое-то время, бешено обводя всех глазами, заняла свое место, налила самогонки, выпила хмельно и жадно.

— Это по-нашенски, — негромко заметил Сучок.

Эти слова почему-то рассмешили Зоську, она стала тоненько визжать, мотая головой в подоле. За нею хихикнула Васька, после чего удивленно захрюкал Хомут, а когда к общему смеху подключился и Сучок, все стали рыготать, как ненормальные.

Артистка недоуменно смотрела на них, затем сама пару раз хохотнула и вдруг затянула мощно и красиво:

Бродяга Байкал переехал,

Навстречу родимая ма-ать!

Присутствующие притихли, уняв смех, затем собрались и разноголосо подхватили:

Ах, здравствуй, ах, здравствуй, родная.

Живой ли отец мой и бра-ат!..

Поезд Санкт-Петербург-Варшава-Париж остановился на станции Вильно всего на пятнадцать минут и стоял под полными парами, готовый к отбытию.

На перроне, между спешащими пассажирами, носильщиками, фланирующими полицейскими, появились две женские персоны — одна совсем юная, шестнадцати лет, вторая же была немолода, лет сорока пяти, с большим пучком волос на затылке. Одеты обе были весьма изысканно, шагали вдоль поезда с достоинством, без особой торопливости, их сопровождали три господина в дорогих одеждах. Сзади тащился носильщик, нагруженный двумя увесистыми чемоданами.

Это были Сонька Золотая Ручка с Михелиной. Рядом с ними следовали воры Улюкай, Безносый и Резаный.

Чулпан и Крайний держались метрах в десяти сзади, вели наблюдение. Они быстро вычислили хвост за Сонькой — молодого господина с тросточкой, подчеркнуто неторопливого и как бы рассеянного, но не отстававшего от воровки и ее свиты ни на шаг.

Михелина выглядела совершенно очаровательно, на ней были кокетливый яркий дождевичок и модная шляпка на голове, счастливая улыбка не сходила с ее лица.

Возле вагона первого класса вся компания остановилась, Сонька предъявила проводнику билеты, и к ним подошли Чулпан и Крайний.

Стали прощаться, Сонька и Михелина расцеловались со всеми ворами, и Крайний шепнул товарищам:

— Хвост… Господин сзади.

Тот действительно держался недалеко от Соньки и воров, озабоченно вертел головой, делая вид, будто выглядывает кого-то.

— Убрать? — решительно спросил нахмурившийся Улюкай.

— Не надо, — с улыбкой ответила Сонька. — Сами справимся. — И посмотрела на дочь: — Верно, Миха?

— Конечно, мамочка! — поцеловала ее дочь. — Все будет лучшим образом.

Сонька степенно поднялась по ступенькам в вагон, Михелина последовала ее примеру. Следом за ними протискался носильщик с чемоданами.

Купе, в котором им надлежало ехать, ничем особенным от прочих не отличалось, носильщик задвинул чемоданы под полки и, получив полагающиеся чаевые, исчез.

Воровка с дочкой подошли к окну, чтобы на прощание помахать провожающим рукой, увидели, как шпик в последний момент вскочил на ступеньки вагона, и состав тронулся.

Паровоз протяжно гудел, перрон вместе с провожающими медленно уплывал назад.

Михелина повесила плащик на крючок, помогла матери раздеться, с легким упреком заявила ей:

— Тебе очень хочется тащиться к этой своей сестре?

— Не хочется, но надо, — пожала плечами Сонька.

— Но ты же не любишь своих родственников.

— Не люблю, — согласилась Сонька. — Но может так случиться, что это будет последняя моя поездка на родину.

— Ты собираешься умирать?

— Я собираюсь жить, — засмеялась Сонька. — Но на могиле мамы я обязана побывать. — Она увидела, как мимо их купе прошел шпик, закрыла дверь.

— Ты думаешь, он нас пасет? — спросила Михелина, тоже заметившая филера.

— А кого же еще? — пожала плечами мать.

— Что будем делать?

Воровка присела рядом с дочкой.

— Надо от него избавиться в ближайшее время. В Варшаве нас могут взять.

— А как избавиться?

— Надо вынудить его поухаживать.

— За тобой? — подняла брови Михелина.

Сонька рассмеялась.

— За мной уже не ухаживают. За мной следят. — Мать приобняла дочку. — Надо, чтобы он обратил на тебя внимание.

— Выйти в коридор?

— Да, возьми журнал и поскучай там. Он непременно к тебе подойдет.

— С ним надо кокетничать?

— Обязательно. Но помни, что это шпик.

— Мама, по-твоему, я полная дура? — обиделась Михелина.

— Наполовину.

— Мам…

— Прости. — Мать поцеловала дочку. — Обязательно надо вывести его в тамбур.

— Зачем?

— Ты должна будешь расположить его к самым непристойным действиям.

— Чтоб он стал хватать меня?!

— Чем больше, тем лучше. И тут появлюсь я.

— А что ты с ним сделаешь?

— Увидишь. — Воровка поднялась, взяла из сумочки длинную пилку для ногтей, предупредила: — Я сейчас.

— А куда?

— Сейчас, сказала.

Она вышла из купе, увидела в проходе филера, глазеющего на проплывающие пейзажи, направилась в конец вагона.

В тамбуре она попробовала приоткрыть одну из дверей, не получилось. Тогда она просунула пилочку в замок, пошевелила ею, подвигала, и вскоре дверь поддалась.

Вернулась. Перед тем как войти в купе, мило улыбнулась шпику и снова присела к дочери.

— Можешь действовать.

Та достала из сумочки модный журнальчик и вышла из купе, закрыв за собой дверь. Остановилась возле окна, стала лениво листать чтиво.

Шпик по-прежнему стоял в проходе. Несколько раз взглянув в сторону скучающей девушки, он с улыбкой направился к ней.

— Не возражаете, если мы поскучаем вместе?

Михелина безразлично тронула плечами.

— Как пожелаете.

— Вы с маменькой?

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Можно подумать, вы не видели.

Шпик рассмеялся.

— Разумеется, видел. — Снял котелок, представился: — Кузнецов. Чиновник.

Михелина рассмеялась.

— Смешно.

— Что — смешно?

— Смешно звучит: «Кузнецов. Чиновник».

— Но я действительно чиновник министерства. Еду в Варшаву именно по делам министерства.

— А я — мамина дочка, — капризно сообщила девушка. — Еду неизвестно куда. Поэтому скучно, противно и одиноко.

Она неожиданно обратила внимание на довольно дорогую заколку на галстуке молодого человека, удовлетворенно хмыкнула.

Шпик принял ее реакцию на свой счет, поинтересовался:

— Могу ли я скрасить ваше одиночество?

— Как?

— Попытаюсь поухаживать за вами.

— А мамы моей не боитесь?

— Честно? Боюсь.

Михелина брезгливо отвернулась.

— Какой же вы мужчина, если боитесь мамы?

— Но, по-моему, она у вас строгая и серьезная дама.

— Ну и что? Это вовсе не значит, что она должна помыкать мной!

— Она вами помыкает?

— Поминутно!.. Никакой самостоятельности! Но мне все это надоело, и с сегодняшнего дня я буду поступать так, как мне хочется.

Шпик заинтригован.

— А что вам хочется?

— У вас папиросы есть?

— Да. Могу предложить.

— Вот и предлагайте. Сегодня я решила закурить.

— Прямо здесь?

— С ума сошли? Нам надо выйти!

— Конечно. Лучше в тамбур. Минутку. — Шпик торопливо направился к своему купе.

Михелина заглянула к матери, подмигнула ей.

— Отчаливаем в тамбур! — и закрыла дверь.

Шпик вернулся, почему-то шепотом спросил:

— Готовы?

— А вы?

— Вполне. — Он пропустил девушку вперед, сам засеменил следом, время от времени оглядываясь на купе Соньки.

В тамбуре шпик дрожащими руками раскрыл пачку папирос, выковырял оттуда две штуки.

— Почему-то волнуюсь. — Протянул одну папиросину девушке, поинтересовался: — А вы что, никогда раньше не курили?

— Попробовали бы вы при моей маменьке.

— Меня зовут Антон. Антон Кузнецов.

— Чиновник?

— Чиновник.

Они рассмеялись.

— Анна.

— Очень приятно.

Антон чиркнул спичкой, поднес огонек к папироске девушки.

Она сделала затяжку, от непривычки закашлялась до слез.

— Боже, какая гадость.

Шпик тихонько смеялся.

— Потому что первый раз. Первый раз все малоприятно.

Михелина с удивленным интересом посмотрела на него.

— И поцелуй тоже?

— Ну, нет, — почему-то смутился Антон. — Первый поцелуй всегда приятен, потому и запоминается на всю жизнь.

— А вы целовались? — прошептала девушка.

— Конечно. Мне уже двадцать три года.

— Поцелуйте меня.

Михелина прикрыла глаза, приготовилась. Шпик отбросил папиросу, оглянулся на дверь, осторожно взял девушку за лицо и приблизил свои губы к ее.

Она вдруг оттолкнула его, прошептала:

— Подождите! Я взгляну, чем занимается маменька! Я сейчас!

Михелина оставила обескураженного молодого человека, выскользнула из тамбура. Пробежала по вагонному коридору, влетела в купе.

— Сейчас будет целовать! Можно идти!

— Не рано?

— В самый раз. Я даже закурила по такому поводу!

— Больше не смей!

— Не буду. Противно.

— Поставь его спиной к наружной двери.

— Зачем?

— Надо.

Дочка выскочила из купе, бросилась по коридору, плотно прикрыла за собой дверь тамбура. Взяла шпика за плечи, подвела спиной к наружной двери, произнесла:

— Спит. Целуйте!

Тот немедленно обнял ее, стал покрывать поцелуями шею, плечи, лицо. Михелина страстно прижалась к нему, ловко выдернув из его галстука золотую заколку.

— Боже, какое счастье… какая прелесть, — бормотал шпик. Он почти добрался до губ девушки, как дверь вдруг открылась и в тамбуре появилась Сонька.

От неожиданности она даже отступила на шаг.

— Это что такое? Молодой человек, что вы себе позволяете?

Антон оттолкнул девушку, с испугом пробормотал:

— Они сами пожелали, мадам.

Воровка с ходу съездила дочке по лицу, приказала:

— Пошла вон, в купе, шлюха!

— За что, мама?

— Пошла вон!

Девушка, держась за щеку и всхлипывая, покинула тамбур. Сонька подошла к шпику поближе.

— Вы знаете, что моя дочь несовершеннолетняя?

— Я этого не знал.

— Ей всего лишь четырнадцать лет.

Антон со злостью смотрел на нее.

— Решили подставить?

— На первой же станции я заявлю на вас в полицию, и вас будут судить за растление!

— На первой же станции я сдам вас жандармам, и вас будут судить за все преступления, которые вы совершили! Считайте, что я арестовываю вас!

— По какому праву?

— По праву сыскного отделения департамента полиции! — Шпик отвернул лацкан пиджака, показал воровке свой номерной знак. — Марш в купе, и не сметь покидать его без моего ведома!

И в этот момент Сонька сильно ударила его ногой в живот. От такого толчка дверь вагона распахнулась, и шпик едва не вывалился из вагона. Однако успел зацепиться за край двери, стал подтягиваться внутрь.

Воровка ринулась к нему, навалилась всем телом, стала отдирать его пальцы от двери, давить пальцами на глаза.

В какой-то момент шпик не удержался, разжал руки и на полном ходу поезда рухнул вниз.

Сонька видела, как он скатился по насыпи, как потом попытался подняться, даже пробежать, но, похоже, сломал ногу и потому остался лежать.

Воровка закрыла дверь, вернулась в купе.

Дочка сидела на полке, с улыбкой смотрела на мать. Лицо ее горело. Та обняла ее, поцеловала.

— Прости меня.

— Нормально, — отмахнулась Михелина. — Издержки профессии!

Она раскрыла ладошку, показала матери галстучную заколку шпика.

— Успела дернуть? — удивилась та.

— Миха — золотые ручки.

Она обняла Соньку, и они обе стали с удовольствием смеяться над случившимся.

Поезд мчался дальше.

Табба пришла в церковь в привычное для себя время — затемно, когда уже никого не было. Дверь оказалась открытой, девушка подошла к алтарю, и служка, протиравшая подсвечники, довольно грубо крикнула:

— Чего надобно?

— Батюшку отца Иллариона, — ответила прима.

— Служба закончилась, завтра приходи.

— Мне очень нужно.

— Завтра, сказала!

В это время из алтарных ворот вышел батюшка, направился к нищенке.

— Чего желаешь, раба Божья?

Она подошла, приложилась к его руке.

— Покаяться, батюшка.

Он повнимательнее взглянул на нее, от неожиданности даже ужаснулся:

— Это вы?

— Я, батюшка.

— Господи, Боже мой, — он перекрестил ее. — Что же с вами такое приключилось?

— Не знаю. Наверное, проклятие.

— Проклятие? — удивился священник и снова перекрестил артистку. — Не навлекайте на себя словами страшный грех. — Отвел ее поближе к иконе Спасителя. — Кто же вас мог проклясть?

— Сама себя.

— Вы совершили грех?

— Помните, я отреклась от матери.

— Это страшный грех. Мать жива?

— Не знаю. Надеюсь, жива.

— Если жива, надо прийти к ней и покаяться.

— Я не знаю, где ее искать.

— Молитесь, и Господь поможет.

— Молилась, не помогает.

— Так не бывает. Если человек страстно ищет покаяния, помощь обязательно придет к нему.

Табба стала плакать.

— Мне страшно жить, батюшка. Я хочу уйти из этого света.

— Гоните от себя подобные мысли. Живите только надеждой, и Бог поможет вам. — Он накрыл голову девушки епитрахильей и стал читать молитву.

Польша. Местечко Повонзки

Родовое местечко Повонзки за эти годы мало изменилось. Разве что стало меньше еврейского народа на улицах, да кое-где виднелись сожженные, с черными дымарями хаты.

Повозка, привезшая Соньку и Михелину, подкатила к хате Евдокии. Она была заметно обновлена, забор стоял свежий, крыша вместо соломы была перекрыта железом. Извозчик подошел к крепким воротам, постучал по ним батогом.

— Эй, живой кто есть?

Вскоре дверь хаты со скрипом открылась и во дворе показался полный, неторопливый мужик. Подошел к воротам, облокотился на них.

— Чего пан хотел?

— Привез двух панночек, хотят видеть кого-нибудь из этой хаты, — ответил кучер.

— Что за панночки?

Кучер махнул приехавшим, Сонька и Михелина выбрались из повозки, тоже подошли к воротам.

— Нужна пани Евдокия, — сказала воровка.

— По какому делу? — Мужик с интересом смотрел на двух городских дамочек.

— Я когда-то здесь жила. Хотелось побывать в родном доме.

— А чего в нем бывать? — усмехнулся мужик. — Дом как дом… А вы, часом, не Сонька Золотая Ручка?

— Нет, не Сонька.

— А я уж, грешным делом, решил, что вы та самая. Кроме Соньки, тут больше никто и не жил. Разве что сестра ее Фейга.

Михелина стояла рядом с матерью, наблюдала то за мужиком за воротами, то за кучером, который с любопытством вникал в разговор.

— Фейга никуда не уехала?

— А куда ей уезжать? — лениво спросил мужик. — Живет с этим пьяницей, Шеломом, мается. Недавно, правда, хотели их поджечь, но вовремя залили огонь.

— За что?

— Ни за что. За то, что жиды. — Хозяин двора повернул голову, показал на торчащие черные дымари. — Видали, сколько дворов подпалили? Все жидовские. Не любят здесь жидов, пани.

Воровка помолчала, взглянула на сумрачную дочку, после чего спросила:

— Может, я смогу увидеть пани Евдокию?

— А нет ее. В город уехала, за покупками. Да и не нужна ей лишняя морока! — Мужик повернулся уходить. — А вам, пани, советовал бы пошвыдше тикать отсюдова. А то, не ровен час, либо головы пробьют, либо в полицию заявят.

Когда женщины вернулись в повозку, кучер спросил:

— Куда дальше, пани?.. В Варшаву или здесь еще покрутитесь?

— Здесь. Я покажу хату, к которой ехать.

Когда повозка тронулась, Михелина негромко попросила мать:

— Уедем отсюда. Здесь страшно.

Та обняла ее, прижала к себе.

— Сестру только увидим и уедем.

Дом Фейги выглядел как и раньше, разве что задняя часть двора была обгорелая, не восстановленная после пожара.

Повозка остановилась напротив ворот, Сонька с дочкой направились к калитке, без стука вошли во двор.

Когда приблизились к двери в дом, навстречу вдруг быстро вышла Фейга, мало изменившаяся, хотя и зашоренная. Увидела незваных гостей, от неожиданности всплеснула руками.

— Свят, свят… Каким ветром?

— Здравствуй, сестра, — улыбнулась воровка.

— Здравствуй, — ответила та, не меняя выражения лица. — Явилась, что ли?

— Явилась. С дочкой.

Фейга окинула взглядом Михелину, кивнула:

— Поняла. А зачем явились?

— Тебя повидать. Узнать, как живешь.

— А как живу? — пожала плечами сестра. — Вон чуть дом не подпалили.

— Слыхала. Может, в дом пригласишь?

— А чего в доме делать?.. Можно и тут поговорить. — Фейга кивнула на скамейку у стены, первой уселась на нее. — Сама-то как?

— Живу, — сказала воровка, присаживаясь рядом. — Вот приехали, а никто в гости не зовет.

Михелина осталась стоять.

— А чего тебя звать, воровку-то? — пожала плечами сестра и хихикнула. — Вдруг сопрешь чего! — Внимательно посмотрела на сестру. — Небось опять от полиции бегаешь?

— Бегаю, — кивнула Сонька.

— С дочкой?

— С дочкой.

— По твоим, что ли, следам пошла?

— По моим.

— И не побоялись сюда ехать?

— К сестре все-таки ехала, — усмехнулась воровка.

— К сестре, — повторила Фейга. — Из-за тебя сестру хотели вон поджечь!.. К сестре…

Открылась дверь, и в дверном проеме показался Шелом — худой, заросший щетиной, слегка выпивший.

— Чего выперся! — вскочила Фейга и стала заталкивать его в дом. — Нечего тут тебе глазеть!.. Морду сначала протри, потом на люди будешь показываться!

Шелом твердо отстранил ее, перешагнул порог, нашел пенек, на который можно было присесть.

— Здравствуй, Сура, — сказал.

— Здравствуй, Шелом, — ответила та.

— Приехала?

— Приехала.

— С дочкой?

— С дочкой.

— Красивая. На тебя похожа. Надолго?

— Не твое свинячье дело! — вмешалась. Фейга. — Не к тебе приехала, ко мне!

Шелом отмахнулся, с печальной усмешкой сказал гостье:

— Злая она стала. Все время ругается.

— Жрать водку нужно меньше, вот и не буду ругаться! — огрызнулась Фейга.

— Будешь, — печально произнес Шелом. — Это как болезнь. — Перевел взгляд на дочку, улыбнулся. — Как зовут паненку?

— Михелина, — ответила девушка.

— Красивая, — повторил он и повернулся к Соньке: — Не моя, часом?

— Не твоя, — ответила та. — Твоей еще младенцем не стало.

Шелом выковырял грязным мизинцем слезу из глаза, пожаловался:

— А нас здесь не любят. Даже подпалить хотели.

— А за что тебя любить? — снова вступила в разговор Фейга. — За то, что каждый день пьяный?

— Не за это. За то, что евреи.

— Я-то не еврейка!.. Ты — еврей!.. Я вон каждое воскресенье в церковь хожу, каюсь, исповедуюсь! Говорила ему, крестись! Нет, пеньком уперся, не сдвинешь, не заставишь!.. И будет дурнем, пока совсем не сожгут!

— Значит, судьба такая, — пожал тощими плечами Шелом.

— Твоя судьба!.. А я хочу другой, человеческой!

Сонька поднялась.

— Уходите? — печально спросил Шелом.

— На кладбище. К родителям.

— К нам вернетесь?

— Не знаю. Если сестра пригласит.

— А чего тебя приглашать? — Фейга тоже встала. — Чужая, что ли?.. Захочешь, придешь. Не захочешь. Бог тебе судья!.. На постоялом дворе сколько вон номеров сдается!.. Живи — не хочу!

— Спасибо, сестра, — поклонилась воровка, усмехнулась печально дочке, и они направились к воротам.

— Гляди, как бы полиция чего не пронюхала! — крикнула вслед Фейга. — А то ведь потом отвечай за вас!

Еврейское кладбище за эти годы сильно обветшало. Трава выросла чуть ли не по колено, могильные камни почти целиком спрятались в ней, на некоторых были видны сколы, следы от поджога и от лома.

Сонька, идя впереди Михелины, с трудом отыскала могилы матери и отца, затем они порвали траву, протерли камни, выровняли порытую кротами землю.

Воровка замерла, глядя прямо перед собой, рядом с ней остановилась дочка, и мать тихо стала разговаривать с ушедшими:

— Дорогие мои, единственные мамочка и папочка. Прошло много лет, и вот я опять с вами. Простите, что так редко прихожу к вам. Рядом со мной моя доченька Михелина. Сама уже мать… Как живу? Устала воровать, устала жить. Иногда хочется просто лечь и сдохнуть. Но не могу. Не имею права. Как мои дочки будут жить, если меня не станет? Одна рядом со мной, а вторая… вторая отреклась от матери. Это грех, мой грех. Тяжкий грех. Примите мое покаяние, дорогие мои. Помогите моей доченьке Таббе. Поддержите ее в тяжкую минуту, подскажите выход, протяните руку помощи. Я не отрекаюсь от нее. Но сердце так болит, что иногда хочется кричать и выть. Жить не хочется… Единственное спасение и утешение — моя Михелиночка. Молитесь о ней тоже, а я всегда буду помнить вас и благодарить, мои мамочка и папочка…

Гостиничный номер при постоялом дворе был простым и малоудобным — две кровати, пустые стены, стол и две тумбочки.

Сонька и Михелина крепко спали, время было уже за полночь, когда в дверь сильно постучали.

Воровка поднялась на постели, Михелина тоже проснулась.

Стук повторился.

— Кто там?.. Что нужно?

— Это я. Шелом… Открой, Сура!

Сонька набросила халат, открыла дверь. На пороге стоял возбужденный, с всклокоченными волосами муж Фейги.

— Вам надо бежать, — зашептал он, оглядываясь. — Фейга подалась в полицию!.. Они будут здесь с минуты на минуту!.. Бери, Сура, дочку и беги!..

— Может, ты что-то спутал? — не поверила воровка.

— Не спутал. Хочет расположения к себе! Чтоб нас больше не жгли!.. Накинула кофту и побежала!.. Думала, что я сплю. А я все видел!.. Беги, Сура!

…Сонька и Михелина бежали с постоялого двора окраиной местечка. Ночь была непроглядная, дорога малоизвестная, ноги то и дело попадали в ямы и канавы. Мать не отпускала руку дочки, тащила ее изо всех сил, стараясь не упасть, не свалиться в овраг, не рухнуть от бьющегося сердца.

Выбежали наконец на просторную дорогу, остановились, оглянулись. Повонзки виднелись вдали едва заметными огоньками, до слуха доносился приглушенный лай собак.

— Куда теперь? — повернулась дочка к матери.

Та пожала плечами.

— Даже не представляю. Кругом — пятьсот. — И с неожиданной улыбкой спросила: — А куда тебе хочется, дочка?

— Туда, где тепло. Где море.

— В Одессу? — пожала плечами воровка. — В Одессу нельзя. Повяжут сразу. А куда можно? — И вдруг с улыбкой предложила: — В Крым. В Ялту. Как говорил один хороший человек, в город теплый и веселый. Согласна?

Дочка кивнула.

— Согласна. Я хочу, чтобы туда приехала княжна.

— Если не побоится.

Воровки еще раз оглянулись на родное местечко и зашагали вперед в надежде остановить хоть какой-нибудь экипаж.

На город надвигались белые ночи, день становился все короче, а ночное время совершенно терялось в светлеющем небе и в толпах горожан, гуляющих вдоль Невы.

Место попрошайничества Таббы переместилось на набережную, народу здесь было более чем достаточно, недалеко от нее «работали» Сучок, Зоська и Хомут.

Прима раскачивалась вперед-назад, привычно и монотонно бормоча жалостливые слова:

— Люди добрые, красивые… У вас есть дом, есть детки, есть папки и мамки. Вам хорошо и весело. А как жить мне, на что надеяться, если я, никому не нужная и всеми забытая, сижу на холодном камне, сплю на грязных улицах, ем то, что вы выбрасываете?!. От лишней копейки вы не обеднеете, от доброты сердца не оскудеете, потому бросьте в протянутую руку хотя бы кусочек хлебушка или одну монеточку, и Господь помилует вас…

Неожиданно она обратила внимание на шумную мужскую компанию молодых людей, двигающуюся в ее сторону, напряглась, узнав кое-кого из них, опустила голову, принялась снова бормотать:

— Люди добрые, красивые… У вас есть дом, есть детки, есть папки и мамки…

Шедшая компания состояла из братьев Кудеяровых, еще двух молодых богатых господ и ковыляющего на костылях князя Андрея. Их сопровождали пара карет и пара автомобилей с водителями.

Настроение у молодых людей было радостное, они о чем-то болтали, перебивая друг друга, смотрели на нарядных барышень, чему-то с удовольствием смеялись.

Они почти миновали Таббу, не обратив ни на нее, ни на ее мольбу никакого внимания, как вдруг граф Константин на мгновение замер, прислушался к весьма знакомому голосу. Оставил своих друзей, направился к нищенке.

Друзья, заметив его намерение, придержали шаг.

Граф Константин вынул портмоне с деньгами, подошел к нищенке, пригляделся к ней. В женщине ничего не осталось прежнего — ни лица, ни фигуры, ни осанки. Может, только лишь своеобразный голос бывшей примы.

Прима, в упор глядя на молодого денди, заголосила:

— От лишней копейки вы не обеднеете, от доброты сердца…

— Госпожа Бессмертная, это вы? — пораженный, спросил граф, присев на корточки.

Табба молчала, глядя на него.

— Неужели вы? — повторил Кудеяров-младший.

— Чего надо, чалдон? — окрысилась нищенка. — Либо дай денежку, либо скачи дальше!

— Чалдон даст денежку и поскачет дальше…

Константин вынул из портмоне сотенную купюру, сунул нищенке в кулак.

— Простите, я ошибся.

Развернулся и, пару раз оглянувшись, двинулся догонять друзей.

— Чего там? — с насмешкой спросил старший брат. — Опять помогаешь сирым и обездоленным?

— Мне показалось, — задумчиво ответил Константин, — что это бывшая наша прима. Госпожа Бессмертная.

Петр громко захохотал.

— Я всегда утверждал, что мой брат — сумасшедший!.. Госпожа Бессмертная на паперти?!. Да она давно либо уехала за границу, либо нашла голубчика-толстосумчика и живет себе припеваючи!

— Такого как ты, к примеру! — заметил кто-то из друзей, и все громко рассмеялись.

Андрей, подойдя к Кудеярову-младшему, спросил негромко:

— Это возможно, что госпожа Бессмертная может оказаться нищенкой?

— В России все возможно, — пожал Константин плечами. — Страна такая. — И внимательно посмотрел на князя. — А у вас к ней какой-то особый интерес?

Тот подумал, тронул плечами.

— Скорее у моей кузины. Она была без ума от примы.

— Все были от нее без ума. А ваша кузина весьма пикантная девушка! — игриво посмотрел на князя граф. — Вишенка, созревающая на глазах!

— Боюсь, граф, вы уже перезрели для подобной вишенки, — холодно ответил Андрей и заковылял на костылях прочь.

На следующий день к тому месту, где попрошайничала Табба, подкатил дорогой экипаж, дворецкий Михаил помог князю Андрею спуститься на землю, после чего из кареты выскочила Анастасия.

Нищенка сидела на голом камне, ее обнаженные ноги были поцарапаны, лицо в кровоподтеках, голос после ночной пьянки стал совсем хриплым, больным.

— Люди добрые, красивые, счастливые… Если в вас есть хотя бы капелька сострадания, посмотрите на несчастную женщину, лишенную всех радостей жизни…

Княжна подошла к ней, присела на корточки.

Андрей остановился рядом.

Табба, удивленно глядя на молодую, нарядную барышню, замолчала.

— Это вы, — тихо произнесла Анастасия. — Определенно вы… Я не могу ошибаться. Вы ведь госпожа Бессмертная?

Прима молчала, тяжело глядя на нее.

— Признайтесь. Почему вы боитесь?.. Я желаю забрать вас отсюда! Скажите же, что это вы!.. Я подруга вашей сестры Михелины! Не молчите, умоляю вас.

Прима, словно завороженная, не сводила с девочки глаз. К ним направлялась заинтригованная Зоська.

— Это мой кузен, — показала девушка на Андрея. — Он намерен разыскать вашу сестру. И вашу маму. Хотите, мы сделаем это вместе?

— Чего молчишь, клуша, когда с тобой господа балакают?! — возмутилась Зоська. — Провякай чего-нибудь, артистка сраная!

Андрей сунул ей в руку деньги, и та, опешив от такой подачки, захромала прочь.

— Во какие господа к полоумной приходят!.. Вчера сотенную дали, сегодня поменьше. И за то спасибочки…

— Вы ведь артистка? — допытывалась княжна. — Вас так назвала эта женщина. Артистка?.. Почему вы молчите, сударыня?

Табба неожиданно уронила голову на колени княжны, и спина ее зашлась в беззвучной истерике.

Ялта встретила воровок солнечным, жарким днем, нарядными женщинами, достойными мужчинами, крикливыми зазывалами, выдержанным вином, мерными ударами тяжелых волн в набережную.

Одетые в легкие прогулочные платья, они сидели в открытом ресторане, пили легкое крымское вино, вели необязательную беседу с немолодым полным господином, подсевшим за их столик.

— Я наблюдаю за вами уже не первый день, — говорил господин, — и должен сказать, что я практически потерял сердце.

— Вам помочь его найти? — с улыбкой спросила Сонька.

— Если вы будете так любезны. Это в ваших силах.

— Мамочка, — с улыбкой сказала Михелина, — господин, по-моему, намекает на что-то серьезное!

— Почему намекаю? — возмутился мужчина. — Я говорю вполне прямо и откровенно!.. Я влюбился в вашу мамочку! — Он довольно бесцеремонно взял руку воровки, стал излишне внимательно рассматривать дорогие украшения на пальцах. — Просто схожу с ума от ваших ручек.

Мать и дочь переглянулись.

— От ручек или украшений? — уточнила Сонька.

— Конечно от ручек. Украшения — это что?.. Цацки!.. Стекляшки! А руки у вас просто восхитительные.

— Вы хотите сделать мне предложение?

— Почему нет? — пожал плечами господин. — Я не самый бедный здесь человек, меня знает вся Ялта!

— Вы здесь знаменитость?

— В некотором роде. Но я человек скромный и не люблю себя афишировать. Предпочитаю держаться в тени. Если, к примеру…

— Если, к примеру, вы человек скромный и не бедный, — прервала его Михелина, — закажите мне на десерт самый вкусный торт! Обожаю сладкое.

— Я, конечно, закажу, — сказал мужчина, — хотя замечу, что сладкое кушать крайне вредно. Особенно юным особам.

— А немолодым? — спросила Сонька.

— Тем более!.. Растут не только бедра, но и все остальное.

— Нам это не грозит, — решительно заявила воровка. — Вам жаль денег заказать сладкое?

— Мне жаль ваши бедные фигуры!

Господин поднялся и не спеша зашагал к стойке заказывать.

— Дешевое разводилово, — сказала Сонька. — Местный марвихер.

— Я это поняла, — кивнула дочка. — На что он рассчитывает?

— Что облапошит нас, глупых и богатеньких.

— Это вряд ли ему удастся! — рассмеялась Михелина. — Может, ковырнем его?

— А что с него ковырнешь?

— Портмоне. Там две сотенные бумажки.

— Значит, успел уже тиснуть. Будем наказывать.

— Ты или я?

— Попробуй ты, — согласилась мать.

Господин вернулся, засовывая портмоне в задний карман, тяжело опустился на стул.

— Сейчас подадут.

— Премного благодарны, — склонила головку Михелина.

На небольшую сцену вышли три музыканта — аккордеон, скрипка и ударные, сделали небольшое вступление, и по ресторану разлилось томное южное танго с небольшой фальшивинкой в верхах.

Михелина поднялась, поклонилась господину.

— Не откажете девушке в танце?

Тот удивленно вскинул на нее глаза, без особого удовольствия поднялся, и они направились к танцевальному пятачку.

Кроме их пары здесь топтались еще несколько дам и господ, Михелина вела «ухажера» легко и игриво, выделывая, к его удивлению, неожиданные кренделя, и в какой-то момент ловко выдернула из его «жопника» портмоне, быстро сунула в карман платья.

Музыка закончилась, пара вернулась к столу.

Мать и дочка переглянулись, поняв сразу друг друга.

— Должен заметить, — мотнул головой подуставший господин, — ваша дочка укатает любого жеребца!

— Если вас считать жеребцом, то да, — улыбнулась воровка и поднялась. — Нам пора.

— А как же десерт?

— Оставляем вам. — Сонька достала из сумочка мелкую купюру. — А чтоб не разорять вас, примите в порядке компенсации это.

Михелина подхватила мать под руку, и они весело пошли к выходу.

— Завтра во столько же и в этом месте! — крикнул вслед господин.

— Если у вас хватит денег! — со смехом ответила воровка.

Ночь в Ялте черная, густая, с крупными звездами на небе. Шумно налетают волны на причал, вскидываются изредка пароходные гудки, играют на набережной сразу несколько инструментов — от аккордеона до скрипки, веселится праздный народ, радуясь взлетевшим в небо петардам.

Сонька и Михелина сидели на изящном балкончике гостиничного номера, выходящего прямо на море, пили чай, вели негромкую беседу.

Через балкон от них сидел некий господин с небольшим биноклем, с интересом разглядывающий гуляющую публику, порт и подчас даже воровку с дочкой.

— Ты его очень любила? — спросила Михелина.

Воровка задумалась, тихо ответила:

— Очень. Иногда даже больше, чем себя.

— А за что?

— Не знаю. Любят не за что, а потому что.

— Хорошо, ты любила его, потому что…

— Потому что он был для меня всем. Я даже тебя и Таббу забыла ради него.

— Но ведь он предал тебя.

— Предал. И не однажды. А все равно любила.

— Сейчас тоже любишь?

Сонька опять задумалась.

— Сейчас уже нет. Сейчас жалею, что все уже позади и ничего не вернешь.

— А ты бы хотела вернуть? — удивилась дочка.

— Совсем немногое. Первые наши ночи в Одессе. И еще мои слезы…

Господин на соседнем балконе перевел на них бинокль, стал их разглядывать.

— Чего он зырит? — разозлилась Михелина.

— Кто-то из нас понравился, — улыбнулась мать.

Дочка показала язык господину, снова повернулась к Соньке.

— Если б меня человек предал, я бы никогда его не простила.

— Когда любишь, все прощаешь. Становишься слепой и глухой. Тебя ведь тоже предали, а ты все равно любишь.

— Кто меня предал?

— Твой любимый.

— Андрей?!

— Да, князь Андрей.

От обиды и возмущения дочка даже откинулась на спинку кресла.

— Он не предавал меня. С чего ты взяла?

— Он не стал искать тебя, смирился, что ты исчезла.

— А что он мог сделать?

— Когда любишь, дочка, можно сделать все. Даже это море пешком перейти до другого берега.

Михелина помолчала, отрицательно покрутила головой.

— И все равно я не верю. Когда-нибудь я встречу его.

— Все правильно, — улыбнулась мать. — Только не повторяй ошибок матери. И еще — помни, что мы воровки.

— Почему это я должна помнить?

— Потому что есть в этом мире князья и есть воры. А эти жизни никогда не пересекаются. Каждому — свое.

Дочка о чем-то задумалась, затем решительно заявила:

— Увидишь, он приедет сюда!

Сонька улыбнулась.

— Прилетит. На крыльях.

— Дам телеграмму — и приедет!

— Не делай глупости, Миха. А то как бы вместо князя полиция не явилась.

— Не явится!.. Сколько здесь живем, ни один дубарь не прицепился.

— Не сглазь. А насчет телеграммы подумай. Рискованное дело.

Глаза Михелины налились гневом.

— Я хочу, чтобы Андрей приехал, и он приедет! И ты тогда увидишь, что он не предавал меня!

Воровка улыбнулась, печально сказала:

— Вот ты и ослепла, детка моя. — Помолчала, добавила: — Каждую минуту думаю о Таббе. Увидеть бы вас вместе, и большего счастья не придумаешь.

Ночью княжне не спалось. Она вышла из своей спальни, неслышно прошла по комнатам, заглянула по пути в некоторые помещения, затем вошла в бывший отцовский кабинет. Зажгла здесь свет, принялась с бессмысленным интересом просматривать книги, стоявшие на стеллажах. Вдруг до ее слуха донеслись странные звуки. Их можно было принять за какое-то невнятное бормотание, за сдавленные рыдания, за истязание несчастного, отвергнутого.

Анастасия покинула отцовский кабинет, вышла в большой зал, прислушалась. Звуки доносились из спальни, которую выделили для бывшей примы.

Княжна тихонько приблизилась к ней.

Дверь спальни была чуть приоткрыта. Девочка подошла поближе и увидела Таббу, стоявшую на коленях перед образами и взывавшую к Господу со словами горестной мольбы:

— Боже праведный… Боже милосердный. Помоги мне в моих страданиях. Помоги избавиться от мучений, не покидающих меня ни днем, ни ночью. Страдаю о матери, мной отвергнутой. Болею о сестре, мной презренной. Помоги встретить их, покаяться, упасть на колени и попросить прощения… Боже, помоги мне. Сожалею о содеянном, надеюсь на спасение. Господи, помоги мне…

Анастасия перекрестилась и тихонько удалилась от спальни артистки.

Жара накрыла Ялту с самого утра.

Сезон был в разгаре, и на ялтинском почтамте народу было предостаточно. Михелина сидела за столиком, на специальном бланке старательно выводила текст телеграммы. Сонька стояла рядом, обмахиваясь веером и наблюдая за находящимся в помещении народом.

Неожиданно заметила в толпе того самого господина, у которого они недавно тиснули бумажник, быстро отвернулась, прикрылась веером. Господин прошелся до стеклянной стойки, заглянул за нее, окинул взглядом зал и направился к выходу.

Михелина выводила: «САНКТ ПЕТЕРБУРГ НАБЕРЕЖНАЯ ФОНТАНКИ ДОМ КНЯЖНЫ БРЯНСКОЙ ТЧК ЯЛТА ПРИНЯЛА НАС КАК РОДНЫХ ТЧК МАМЕНЬКА СЧАСТЛИВА ТЧК ОЧЕНЬ НЕ ХВАТАЕТ ВАС ЖДЕМ ТЧК АННА».

Отложила ручку, промокнула чернила, дала матери почитать. Та пробежала глазами написанное, согласно кивнула, негромко сообщила:

— Здесь ошивается мой жених.

— Который? — не сразу поняла Михелина.

— У которого ты тиснула лопатник. Будь повнимательней.

— Видать, на охоту вышел, — засмеялась дочка и направилась к стойке для подачи телеграмм.

Сонька с дурным предчувствием снова окинула взглядом зал, прошлась почти до самой двери, даже выглянула на улицу, но нигде ничего настораживающего не заметила.

К ней подбежала радостная Михелина, чмокнула в щеку, заявила:

— Вот увидишь, недели не пройдет, как он будет здесь!

— Дай бы Бог…

Они спустились по ступенькам почтамта, пересекли площадь, вышли на набережную. Воровка снова огляделась.

— Ты чего, мам? — не поняла дочка.

— Тревожно что-то, — ответила мать. — Как бы чего не случилось.

— Пошли быстрее отсюда.

Сонька взяла дочку за руку, желая направиться в один из узких переулков, и в это время им навстречу вышел их знакомый «жених», а сбоку тут же нарисовался сосед по балкону.

Воровка с дочкой отчаянно ринулись назад, однако здесь дорогу им пересекли еще два господина в штатском, крепко схватили воровок под руки.

«Жених» и сосед по балкону подошли к ним, оба почти одновременно достали из карманов номерные жетоны, поднесли их к лицам воровок.

— Вот я и делаю вам предложение, мадам Сонька, — сказал с улыбочкой «жених». — Прошу вас и вашу очаровательную дочку в ялтинское отделение уголовного сыска для последующего этапирования в Санкт-Петербург…

Анастасия неслась по дому — из комнаты в комнату — с такой скоростью, что едва не сбила с ног дворецкого, боком зацепила Катеньку с чайным подносом и влетела в комнату Таббы.

— Сударыня! — закричала она, размахивая телеграммой. — Ваши маменька и сестра нашлись! Они в Ялте! Ждут нас!

Прима, изящно одетая, ухоженная, но все еще с травмированной рукой, взяла телеграмму, прочитала вслух:

— «Ялта приняла нас как родных. Маменька счастлива. Очень не хватает вас, ждем. Анна». — Подняв глаза на возбужденную княжну, спросила: — Анна — это Михелина?

— Конечно!.. Я же вам рассказывала! — Девочка присела рядом с ней. — Едем?

Табба благодарно взяла руку княжны, поднесла к губам.

— Когда?

— Да хоть завтра, послезавтра!.. Чем быстрее, тем лучше.

— Надо успеть собрать вещи.

— Какие вещи?.. Там ведь море, тепло! Все самое легкое и самое красивое! — Княжна выхватила из рук артистки телеграмму, бросилась в большой зал. — Позвоню князю Андрею!

— Катенька! — Табба заспешила к себе. — Ступай сюда, будем собираться в Ялту!

Анастасия набрала телефон, услышала голос князя.

— Кузен! Ты сейчас умрешь!.. Только слушай и не перебивай! А лучше всего сядь, чтоб не упасть! — Выдержала паузу и в разбивку произнесла: — Объявилась твоя Миха!.. Не веришь? Клянусь, не вру!.. Вот телеграмма от нее! В руке!.. Она с маменькой… ну, с Сонькой… в Ялте! Ждут нас!.. Ты рад? Нет, ты не сошел с ума от счастья? Сошел?!. Я тоже!.. Как, когда едем?.. Когда скажешь! Хорошо, завтра! Заказывай билеты!

Горная дорога из Ялты в Симферополь опасна и красива. Опасна крутыми поворотами, красива — невероятными пейзажами и нависшими скалами. Сквозь лес иногда проскальзывает синее до неправдоподобия море, затем вдруг дорога летит вниз и все исчезает в пыльных и глухих ущельях.

Из Ялты в сопровождении трех конных жандармов несся тюремный тарантас. От копыт и колес вздымалась горная галька, встречные повозки торопливо уступали дорогу едущим, и ездоки потом долго смотрели вслед арестантскому экипажу.

Руки Соньки и Михелины были схвачены наручниками, по бокам от них сидели хмурые жандармы, кучер лупил лошадей безжалостно и с нехорошим удовольствием.

Воровок от тряской и быстрой езды укачивало, они безразлично и устало смотрели на ускользающую под тарантасом дорогу, лишь изредка переглядываясь и чему-то печально усмехаясь.

Впереди показался кортеж из трех дорогих белого цвета карет.

Несся он навстречу так весело, быстро и бесшабашно, что даже конные жандармы и арестантский тарантас слегка осадили бег, будучи вынужденными посторониться.

Сонька и Михелина с безразличным видом подняли головы, чтобы поглядеть на летящие навстречу праздничные кареты, мать с сочувствием перевела взгляд на дочку, и вдруг, когда кортеж уже почти промелькнул мимо, воровки узнали едущих.

По горной дороге в Ялту мчались те, кого они не дождались. Княжна Анастасия, князь Андрей, Табба…

Михелина рванулась вперед, закричала, с силой оттолкнула жандарма, едва не вывалилась из тарантаса, но ее успели перехватить, вернули на место, и в следующий миг воровку с двух сторон снова держали крепкие мужицкие руки.

Белые кареты уносились к морю легко и изящно.

В противоположную от них сторону грохотал по тряской дороге арестантский тарантас.

Сахалин. 1906 год

Пан Тобольский прибыл на Сахалин поздней осенью.

Было воскресенье, поэтому работы в этот день не проводились.

Поляк неподвижно сидел на каменистом берегу моря, смотрел на бескрайний свинцовый простор, и понять по его состоянию, о чем он думал, было невозможно.

Услышал сзади чьи-то шаги, оглянулся.

Это был Михель. Следом за ним стаей семенили бродячие собаки.

Пан Тобольский улыбнулся божевольному, жестом пригласил:

— Присаживайся, Михель.

Тот поколебался слегка, тяжело опустился на камень. Собаки остались в стороне.

Михель показал рукой на море, промычал:

— М-мо-оо-еее…

— Да, море, — согласился пан. — Холодное и страшное.

Божевольный снова показал на воду и снова промычал:

— С-со-оо-ня… У-у-у…

— Да, Соня далеко, — усмехнулся Тобольский. — Очень далеко.

— Сс-со-о-оня…

Поляк посмотрел на него.

— Любишь Соню?

— Да, да, да, — радостно закивал Михель.

— Я тоже люблю ее. Очень люблю… Мы с тобой братья по несчастью.

— Лл-у-у-блу…

— Ты любишь, и я ее люблю.

— Со-о-оня… Сс-о-оня… — Божевольный ткнул себя в грудь. — Мо-оя… Сс-о-оня. Ма-ама…

— Пусть будет твоя, — согласился пан. — Хотя она теперь и не твоя, и не моя. Ничья.

— Мо-о-оя!..

— Хорошо, твоя. Каждый год ждешь?

— Да… Да… Да! Мо-о-оя.

— Успокойся, Михель. Твоя.

Вдалеке, на самом горизонте, вдруг возник пароходный дымок, он все рос, увеличивался, приближался.

Первым пароход увидел Михель. Он радостно запрыгал, высоко поднимая ноги, стал обеими руками махать в сторону моря.

— Со-о-ня!.. С-о-о-ня!.. Мм-ма-а-ама!

Собаки, по-своему поняв радость сумасшедшего, возбужденно залаяли, забегали по берегу.

Тобольский привстал, стал с волнением всматриваться в медленно приближающийся пароход.

— Ма-амма-а-ма! — продолжал прыгать и радоваться божевольный.

Судно увеличивалось на глазах. Уже можно было прочитать его название и рассмотреть железные клетки с людьми.

Пан встал на колени, сложил ладони перед лицом, закрыл глаза и стал тихо читать молитву.

Пароход был совсем близко, до слуха доносились привычные команды конвоиров на берегу.

На Сахалин прибывала новая партия каторжан.

Персонажи и события, описанные в романе, не претендуют на историческую достоверность или реальность.

Примечания

1

Георгий Иванов.

2

Николай Гумилев. «Чужое небо».

3

Т. Зульфикаров. «Песня о русском мече».

Content

Виктор Мережко
СОНЬКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ
Крах воровки и драма ее дочерей

Глава первая Бриллиант Мамая

Глава вторая Анастасия

Глава третья Черный человек

Глава четвертая Кузина

Глава пятая Кузен

Глава шестая Террор

Глава седьмая Кочубчик

Глава восьмая Кресты

Глава девятая Табба

Глава десятая Побег

Глава одиннадцатая Чужие

Глава двенадцатая Грехи тяжкие

Примечания