Дюрас Маргерит

Голубые глаза, черные волосы

Яну Андреа

В центре этой истории, говорит актер, один летний вечер.

Ни ветерка. На виду у всего города холл отеля «Рош» с распахнутыми дверями и окнами отделяет красную от заката ночь от сумрака парка.

В холле сидят женщины с детьми, они говорят, что подобные вечера случаются очень редко, может быть, три-четыре раза в сезон, и к тому же не каждый год, так что нужно пользоваться случаем, ведь неизвестно, даст ли Бог прожить еще несколько таких же красивых вечеров, как этот.

Снаружи, на террасе отеля, расположились мужчины. Их так же хорошо слышно, как и женщин из холла. Они так же говорят о времени, проведенном на пляжах Севера. Их голоса ровны и спокойны, они обсуждают невиданную красоту летнего вечера.

Мимо людей, наблюдающих с дороги позади отеля за тем, что творится в холле, идет мужчина. Через парк он направляется к открытому окну.

Незадолго до того как он пересек дорогу, буквально за несколько секунд до этого, в холле появляется она, главная героиня этой истории. Она вошла в дверь со стороны парка.

Когда мужчина достигает окна, она уже здесь, в нескольких метрах от него, среди других женщин.

С того места, где он стоит, мужчина даже при желании не мог бы увидеть ее лица. Она смотрит в сторону двери, ведущей к пляжу.

Она молода. На ногах у нее белые кеды. Тело ее стройное и гибкое, ее кожа слишком светла для такого солнечного лета, у нее черные волосы. Из-за того что она стоит спиной к окну, разглядеть ее лицо невозможно. На ней белые шорты. Вокруг талии небрежно повязан черный шелковый шарф. В волосах темно-синяя повязка, предвещающая синеву глаз.

Внезапно в отеле раздается крик. Кто кричит — неизвестно.

Это некое имя, необычной, волнующей звучности, с единственной плачущей гласной, акающей, на восточный манер дрожащей в окружении звучных, но неразличимых согласных — «т», может быть, или «л».

Голос кричащего настолько чист и высок, что люди перестают говорить, словно ожидая какого-то объяснения случившемуся, но объяснения не последует.

Вскоре в дверь, на которую смотрит женщина и которая ведет к номерам отеля, входит молодой иностранец. Молодой иностранец с голубыми глазами и черными волосами.

Он подходит к женщине. Он так же молод, как и она. Так же высок и, как она, одет в белое. Он останавливается. Это ее он искал. В отраженном свете с террасы голубизна его глаз становится пугающей. Когда он приближается к ней, заметно, что он полон радости оттого, что вновь нашел ее, и отчаяния оттого, что ее предстоит потерять. Он бледен, как все любовники. У него черные волосы. Он плачет.

Неизвестно, кто же кричал то слово, оставшееся никем не узнанным, которое каждому послышалось по-своему, явившись из тьмы отеля, из его коридоров и спален.

Как только в холле появился молодой иностранец, мужчина в парке безотчетно приблизился к окну. Его руки вцепились в раму — словно окаменели: безжизненные, искаженные от усилия увидеть, от волнения видеть то, что происходит в холле.

Женщина жестом показывает молодому иностранцу в сторону пляжа, она приглашает его следовать за ней, берет его за руку, он слабо сопротивляется, они оба отворачиваются от окна и удаляются туда, куда она указала, к закату.

Они выходят через дверь, ведущую к морю.

Мужчина остается стоять у открытого окна. Он ждет. Он стоит там долго, до ухода остальных людей и наступления ночи.

Потом он покидает парк, пересекая пляж, качаясь, как пьяный, он кричит, плачет, как безутешные люди в грустном кино.

Он худой, высокий, изящный. Его фигура бросается в глаза из-за странного вида слишком дорогой и красивой одежды. В том ужасе, который он переживает, от него остаются лишь эта одежда и плачущий взгляд.

Присутствие этого одинокого человека в сумраке парка внезапно заставило весь пейзаж потемнеть, а женщин из холла — понизить голоса до полного угасания.

Той же ночью, в час, когда красота дня бесследно исчезла, по превратности судьбы они встречаются.

Когда он входит в кафе на берегу моря, она уже там.

Он не узнает ее. Он мог бы узнать ее, только если бы она пришла в это кафе в компании молодого иностранца с голубыми глазами и черными волосами. Его отсутствие делает ее неузнаваемой.

Он садится за столик. Ей он незнаком еще больше, чем она ему.

Она смотрит на него. Это неизбежно. Он красив, одинок, он изнемогает от одиночества. Он так же красив и одинок, как любой человек в момент смерти. Он плачет.

Для нее он так же неизвестен, как если бы он не родился.

Она оставляет людей, вместе с которыми сидит. Идет за столик человека, который только что вошел и плачет. Садится напротив него. Смотрит на него.

Он не замечает ее. Ни того, что ее руки на столике неподвижны. Ни ее расстроенной улыбки. Ни того, что она дрожит. Что ей холодно.

Она никогда еще не видела его на улицах города. Она спрашивает, что с ним. Он говорит, что ничего. Ничего, не стоит беспокоиться. Нежность его голоса внезапно разрывает душу и заставляет поверить во все что угодно.

Он не может заставить себя перестать плакать.

Она говорит ему: я хотела бы помешать вам плакать.

Она тоже начинает плакать. Ему ничего не нужно. Он не слышит ее.

Она спрашивает, плачет ли он из-за того, что ему хочется умереть, может быть, она могла бы ему помочь? Она просит, чтобы он что-нибудь сказал ей. Он говорит, что не стоит обращать на него внимание. Она не может поступить иначе, она говорит с ним.

— Вы здесь потому, что вам не хочется возвращаться домой?

— Да.

— Дома вы один.

Да, один. Он пытается что-нибудь сказать. Спрашивает, где она живет. Она живет в отеле на одной из улиц, выходящих на пляж.

Он не слушает ее. Он не услышал. Он перестает плакать. Он говорит, что ему очень больно, потому что он потерял след человека, которого хотел бы снова увидеть. Потом он говорит ей, что часто мучается из-за подобных вещей, из-за таких вот чудовищных трагедий. Он говорит ей: останьтесь со мной.

Она остается. Из-за тишины он немного скован. Он спрашивает ее, считая, что должен о чем-то говорить, любит ли она оперу. Она отвечает, что не очень, разве что Каллас, ее она любит. Как не любить Каллас? Она говорит медленно, словно потеряла память. Да, она забыла, что еще есть Верди и потом Монтеверди. Вы заметили, именно им отдаешь предпочтение, когда не очень любишь оперу — она добавляет — когда больше ничего не любишь?

Он услышал. Он вновь начинает плакать. Его губы дрожат. Имена Верди и Монтеверди заставляют плакать их обоих.

Она говорит, что тоже проводит время в разных кафе, когда вечера такие длинные и жаркие. Когда весь город на улице, невозможно оставаться дома. Это потому, что она тоже одинока? Да.

Он плачет. Он не может остановиться. Именно это и называется — плакать. Он больше ни о чем не говорит. Они оба молчат.

Они остаются в кафе до закрытия.

Он сидит напротив моря, она с другой стороны столика, напротив него. Целых два часа она смотрит на него, будто не видя. Время от времени они словно приходят в себя и улыбаются друг другу сквозь слезы. Потом вновь все забывают.

Он спрашивает: она проститутка? Она не удивляется и не смеется. Она говорит:

— В некотором роде, но мне не надо платить.

Еще он думал, что она работает в этом кафе. Нет, это не так.

Она играет ключом, чтобы не смотреть на него.

Она говорит: я актриса, вы меня знаете. Он не извиняется, что не знает ее, он молчит. Этот человек не верит больше ничему из того, что ему говорят. Он, вероятно, думает, что она все ближе узнает его.

Кафе закрылось. Они вышли на улицу. Он посмотрел на небо. На горизонте еще оставались следы заката. Он говорил о лете, об этом вечере небывалой нежности. Казалось, она не понимает, о чем идет речь. Она сказала ему: они закрыли кафе потому, что мы плачем.

Она ведет его в другое кафе возле дороги. Там они остаются до самого рассвета. Он говорит, что ему сейчас очень тяжело. Она говорит: как перед смертью. Он говорит, что да, что все именно так. Он улыбается через силу. Еще он говорит ей, что искал в городе человека, которого хотел вновь увидеть, из-за этого он плакал, он хотел увидеть кого-то, кого не знал и случайно увидел тем самым вечером, человека, которого он хотел еще раз увидеть во что бы то ни стало, даже ценой жизни. Так он устроен.

Она говорит: какое совпадение. Затем добавляет:

— Именно поэтому я и подошла к вам, мне кажется, из-за этой вот безысходности.

Она улыбается, смущаясь оттого, что воспользовалась этим словом. Он не понимает. И в первый раз смотрит на нее. Он говорит: вы плачете.

Он смотрит на нее пристальнее. Говорит:

— Ваша кожа такая белая, как будто вы только что приехали на море.

Она говорит, что ее кожа не загорает, такое бывает, она хочет сказать что-то еще, но потом передумывает.

Пытаясь что-то вспомнить, он смотрит на нее так внимательно, что почти не видит. Он говорит:

— Это странно, я как будто вас уже встречал.

Она тоже смотрит на него, раздумывая, где и когда это могло случиться. Она говорит:

— Нет. Я никогда не видела вас до этой ночи.

Он вновь заговаривает о ее белой коже, так, что от этой белизны вполне можно было бы перейти к разгадке причины его слез. Но нет. Он говорит:

— Это всегда немного… немного пугает, глаза, такие голубые, как ваши… но, может быть, это оттого, что ваши волосы так черны…

Должно быть, она привыкла, что ей говорят о ее глазах. Она отвечает:

— Черные волосы и светлые волосы делают глаза по-разному голубыми, как будто их цвет может зависеть от цвета волос. Черные волосы придают голубым глазам оттенок индиго, делают их немного трагическими, это правда, а светлые волосы как бы добавляют немного желтого или серого, делают их не такими пугающими.

Она говорит, наверно, то, о чем недавно промолчала:

— Я встретила одного человека, у него такие голубые глаза, что невозможно понять, откуда исходит их взгляд, словно на вас смотрит вся голубизна мира.

Внезапно он как будто замечает ее. Он видит, что она описывает свои собственные глаза.

Она плачет, внезапно нахлынувшие на нее рыдания слишком сильны, они теснятся в груди, у нее не хватает сил выплакать.

Она говорит:

— Простите меня, я как будто совершила преступление, я хотела бы умереть.

Он боится, что и она оставит его, что и она также исчезнет в городе. Но нет, она плачет здесь, рядом с ним, он видит, все в слезах, ее глаза. Глаза, обнажающие ее.

Он берет ее руки, прижимает их к своему лицу.

Он спрашивает: это те голубые глаза заставляют ее плакать?

Она говорит, что да, оказывается, это из-за них.

Она не отнимает рук.

Он спрашивает, когда это было.

Сегодня.

Он целует ее руки, так же, как целовал бы ее лицо, губы.

Он говорит, что от нее исходит легкий и нежный запах дыма.

Она наклоняется к нему для поцелуя.

Она говорит ему, чтобы он поцеловал ее, этот незнакомец, она говорит ему: представьте, что вы целуете его тело, его губы, его глаза.

До самого утра они плачут от смертельной тоски летней ночи.

В зале делается темно. Пьеса начинается.

Сцена, говорит актер, похожа на гостиную, строго обставленную удобной и дорогой английской мебелью из темного красного дерева. В ней стоят стулья, столы, несколько кресел. На столах лампы, экземпляры одной и той же книги, пепельницы, сигареты, стаканы, графины с водой. На каждом столе букет из двух или трех роз. Она похожа на мрачное место, оставленное всеми, но ненадолго.

Едва заметно пахнет ладаном, этот запах был когда-то очень сильным и теперь стал почти незаметным, смешавшись с запахом песчаной пыли.

Описание предметов, возбуждающего запаха, темного красного дерева актеры должны читать с той же интонацией, что и всю историю. Даже если, в зависимости от театра, где будет играться пьеса, часть декораций не будет совпадать с теми, что указаны здесь, описание должно остаться неизменным. В этом случае именно актеры должны добиваться того, чтобы запах, костюмы, цвета покорились власти написанного слова, его значению и форме.

Речь все время будет идти об этом мрачном месте, песчаной пыли, темном красном дереве.

Она как будто спит, говорит актер. Во всяком случае, так кажется. Она лежит на простынях, расстеленных на полу в центре пустой комнаты.

Он сидит рядом и время от времени смотрит на нее.

Стульев в комнате тоже нет. Вероятно, он принес сюда простыни, а затем, одну за другой, дверь за дверью, запер все остальные комнаты. Окна комнаты, в которой они находятся, выходят на море и пляж. Сада не видно.

Он оставил зажженной люстру. Он не совсем понимает теперь, зачем ему понадобилось стелить простыни на пол, запирать двери, оставлять включенным свет. Она спит.

Он почти не знает ее. Он смотрит, как она спит, на ее раскинутые руки, на ее еще незнакомое лицо, на ее груди, на закрытые глаза. Она красива. Если бы он оставил незапертыми двери других комнат, она, наверно, пошла бы их посмотреть. Должно быть, именно так он подумал.

Она дышит очень тихо. У нее гладкая кожа. Ее кровь во сне течет медленно и спокойно.

Вне желтого круга света от люстры комната остается темной и кажется круглой, без окон, и дверей.

Она — женщина.

Она спит. Она выглядит спящей. Но точно сказать нельзя. Кажется, будто она полностью ушла в сон, спит ее тело, спит ее душа. Она лежит не совсем прямо, чуть на боку, слегка повернувшись к мужчине. Ее тело податливо, ее формы незаметно перетекают одна в другую. К горлу подступают слова, расчленяющие формы под покровом кожи.

Ее рот чуть приоткрыт, ее губы беззащитны, они потрескались от ветра, видимо, она долго шла сюда и было уже холодно.

Она спит, но не похожа на мертвую. Наоборот. Она настолько полна жизни, что даже сквозь сон чувствует, когда кто-то смотрит на нее. Достаточно мужчине пошевелиться, чтобы его внезапное движение отразилось в ней, глаза открылись и в беспокойстве стали смотреть на этого человека до тех пор, пока она не узнает его.

Это произошло возле шоссе, когда закрылось второе кафе, он сказал ей, что ищет женщину, с которой мог бы какое-то время спать рядом, что он боится безумия. Он хочет заплатить этой женщине, нужно платить им, чтобы они мешали мужчинам умирать, сходить с ума. Он вновь плакал, доведенный усталостью до изнеможения. Лето пугало его. Они были одиноки этим летом, все пляжи заполнены влюбленными парами, женщинами с детьми, а над ними везде смеялись, в варьете, в казино, на улицах.

Она впервые видит его в наводящем ужас дневном свете.

Он элегантно одет. Его летний костюм слишком красивый, слишком дорогой, у него стройное тело, кожа совсем белая. Он высокий, худой. Так же как и она, он, вероятно, перестал заниматься спортом сразу после школы. Он плачет так по-детски, что эти слезы заставляют забыть весь его облик. Вокруг глаз у него видны остатки темно-синей туши.

Она говорит ему, что с женщиной, которой платят, он станет чувствовать себя так же, как если бы он был один. Он говорит, что хочет ей платить, чтобы она не любила его, чтобы рядом с ним было только ее тело.

Он не захотел, чтобы она пришла сразу же. Пусть она придет через три дня, чтобы у него было время подготовиться.

Он встретил ее настороженно, с некоторой холодностью, его руки в летнюю жару были ледяными. Он дрожал. Он был одет в белое, как иностранец с голубыми глазами, черными волосами.

Он попросил не спрашивать ни его фамилии, ни имени. Сам он ничего не сказал, она ничего не спросила. Он дал ей адрес. Она знала это место, дом, она хорошо знала весь город.

Воспоминание путаное, тяжелое. Это была оскорбительная просьба. Но он должен был это сказать, на тот случай, если она решит у него остаться. Он вспоминает о женщине в кафе, о телесной нежности ее голоса, слезах, текших по бледному лицу. О ее глазах, столь удивительно голубых, что даже не верится. О ее руках.

Она спит. Рядом с ней на полу лежит черный шелковый платок. Он хотел спросить, зачем он ей нужен, потом передумал, сказав себе, что платок должен, наверное, защищать глаза по ночам от света и здесь — от этого желтого света люстры, отражаемого белизной простыней.

Она оставила свои вещи возле стены. Белые кеды и одежду, темно-синюю повязку для волос.

Она просыпается. Не сразу понимает, что происходит. Он сидит на полу, слегка наклонившись над ее лицом, смотрит на нее. Как будто пытаясь защититься, она прикрывает глаза рукой. Он замечает это. Он говорит: я просто смотрю на вас, ничего другого, не бойтесь. Она говорит, что это от неожиданности, а не от страха.

Они улыбаются друг другу. Он говорит: я не привык к вам. Он одет в черное и накрашен.

В ее глазах одновременно — грусть и улыбка, слезы летнего вечера. Она ничего не спрашивает. Он говорит:

— Я не могу прикоснуться к вашему телу. Я не могу вам сказать ничего другого, я не могу этого сделать, это сильнее меня, моей воли.

Она говорит, что знала об этом, как только увидела его в кафе на берегу моря.

Она говорит, что хочет того человека с голубыми глазами, о котором она говорила ему в кафе, она полностью охвачена желанием его одного, но это неважно.

Он говорит, что все равно как, но он хочет попробовать прикоснуться к ней, может быть, не глядя на нее, потому что смотреть для этого вовсе не обязательно. Он пробует это сделать, вслепую касается руками ее тела, трогает ее груди, бедра, их свежую обнаженную кожу, и толкает все это грубым движением в порыве, ударив наотмашь, переворачивая, кидая на пол. Он останавливается, удивленный собственной грубостью. Отдергивает руки. Он больше не двигается. Он говорит: это невозможно.

Она остается, тоже не двигаясь, так, как упала, на полу. Когда она поднимается, он все еще неподвижно стоит над ней. Он не плачет. Он ничего не понимает. Они смотрят друг на друга.

Она спрашивает:

— Это с вами никогда не случалось?

— Никогда.

Она не спрашивает, знает ли он, откуда появилась в его жизни эта преграда.

— Никогда с женщиной, вы хотите сказать.

— Да. Никогда.

Голос ее очень нежен. Она повторяет, улыбаясь:

— Вы никогда не желали меня.

— Никогда. Кроме того случая, — он колеблется, — в кафе, когда вы говорили о человеке, которого любили, о его глазах, в то время, когда вы говорили об этом, я хотел вас.

Она накрывает лицо черным платком. Она дрожит. Он говорит, что просит прощения.

Она говорит, что ничего страшного. Это слово теперь уже не имеет никакого значения. Она говорит, что любовь может прийти и так, в то время, когда слушаешь, как говорят о ком-то, какие у него глаза. Она спрашивает:

— И никогда по-другому? Не было ни секунды, когда вы могли бы усомниться в этом?

— Нет, никогда.

— Как можно быть уверенным в этом до такой степени?

— А почему нужно до такой степени хотеть, чтобы я был в этом не уверен?

Она смотрит на него, как смотрела бы на его изображение в его отсутствие. Она говорит:

— Потому что по-другому невозможно.

Она все еще пристально смотрит на него. Она говорит:

— Это невозможно понять.

Она спрашивает его, почему он стремится к чему-то другому, если уверен, что останется таким до самой смерти. Он не знает. Он пытается это понять.

— Может быть, для того, чтобы была какая-нибудь история. Без истории тоже ведь никак нельзя.

— Это правда. Но об этом всегда забываешь. Никак нельзя без какой-нибудь истории, когда пишешь, например, другую историю. Разница между ними и составляет содержание книги.

Проходит много времени, прежде чем она вновь заговаривает. В эти минуты она находится где-то далеко, одна. Без него, он это знает. Она повторяет:

— Так вы никогда не хотели женщину.

— Никогда. Но я иногда понимаю, что можно испытывать такого рода желание, — он улыбается, — что можно ошибаться.

Они оба испытывают волнение. Она, вероятно, точно не знает, что это за волнение, то ли это возвращается страх и на сей раз он сильнее ее, то ли она сама чего-то ждет, даже не догадываясь о том. Она оглядывает комнату, она говорит:

— Забавно, как будто я оказалась неведомо где. Как будто я всегда ждала этого.

Он спрашивает, почему она согласилась прийти к нему. Она говорит, что любая женщина согласилась бы, не зная почему, на этот чистый и безнадежный союз. Что и она, как любая женщина, не знает почему. Она спрашивает: понимает ли он что-нибудь?

Он говорит, что никогда не мечтал о женщине, что никогда не думал о женщине как о ком-то, кого можно было бы любить.

Она говорит:

— Это ужасно. Никогда бы не поверила до встречи с вами.

Он спрашивает: так это ужасно, как не верить в Бога?

Она думает, что да. Страшно, если человек сосредоточен только на себе. Но, должно быть, именно в этом состоянии и чувствуешь себя лучше всего, так гораздо проще переживать отчаяние, с мужчинами, у которых не будет детей, с мужчинами, пренебрегающими своим отчаянием.

Он спрашивает, хочет ли она уйти. Она улыбается ему, она говорит, что нет, лекции в университете еще не начались, и у нее есть время, чтобы оставаться здесь. Благодарю вас, говорит она, но нет. И потом деньги, они мне не безразличны.

Она подходит, берет простыни и уносит их в темную часть комнаты. Она заворачивается в них и ложится стены, на полу. По-прежнему изнемогающая от усталости.

Он внимательно смотрит, как она делает ту же ошибку. Он не мешает ей. И лишь потом, позже, когда она уже уснула, он говорит ей об этом.

Он подходит к ней, разворачивает простыни, чувствуя в них тепло ее спящего тела. Только тогда он говорит ей, что нужно перейти в освещенную часть комнаты. Быть может, думает она, именно этого он хочет, чтобы она вначале ошиблась. Чтобы затем можно было ей напомнить, что она должна делать.

Она просыпается. Она смотрит на него. Она спрашивает: кто вы? Он говорит: вспомните.

Она вспоминает. Она говорит: вы тот, кто умирал в кафе на берегу моря. Он вновь говорит ей, что она должна перейти в освещенную часть комнаты, что таков их договор. Она растеряна. Она думала, что так для него было бы лучше — знать, что она здесь, но не видеть ее. Он не отвечает. Она идет в освещенную часть комнаты.

Несмотря на его просьбу, она часто потом будет уходить спать к стене, завернувшись в простыни. И каждый раз он будет возвращать ее под свет люстры. Она не будет с ним спорить. Она делает то, что он говорит, она оставляет простыни и ложится под светом люстры.

Он никогда не узнает, действительно ли она забывает об уговоре или же таким образом она сопротивляется, обозначает пределы его власти на будущее, о котором они ничего еще не знают.

Она часто будет просыпаться в беспокойстве, не понимая, где находится. Каждый раз она спрашивает, что это за дом. Он не отвечает ей. Он говорит, что сейчас ночь, преддверие зимы, но все еще осень.

Она спрашивает: что это за звуки?

Он говорит: это море за стеной комнаты. А я тот, кого вы встретили однажды вечером этим летом в кафе на берегу моря. И тот, кто дал вам денег.

Она знает, что плохо помнит, почему она здесь.

Она смотрит на него, она говорит: вы тот, кто был в отчаянии. Вы не находите, что мы уже не можем всего вспомнить? Внезапно он тоже думает, что они не могут всего вспомнить, что они едва что-то припоминают. Был в отчаянии, но почему? Они ловят себя на том, что рассматривают друг друга. И внезапно они видят друг друга. Они настолько ясно видят друг друга, что слова в книге замедляют ход, до боли в глазах, так сильно, что они отводят взгляд и закрывают глаза.

Она хочет услышать, как он любил своего потерянного любовника. Он говорит: до изнеможения, больше жизни. Она хочет слушать об этом еще. Он повторяет.

Она закрывает лицо черным платком, он ложится с ней рядом. Их тела не соприкасаются. Они одинаково неподвижны. Она повторяет, подражая ему: до изнеможения, больше жизни.

Вдруг тем же голосом, с той же медлительностью он говорит:

— Он смотрел на меня. Он заметил меня за окном холла и несколько раз посмотрел на меня.

Она сидит в желтом свете люстры. Она смотрит на него, слушает. Она не знает, о чем он говорит. Он продолжает:

— Он подошел к какой-то женщине, и она жестом позвала его идти за ней. Именно тогда я заметил, что он не хочет уходить из холла. Она взяла его за руку и увела с собой. Ни один мужчина бы так не поступил.

Его голос изменился. Медлительность исчезла. Это уже не тот человек, который только что говорил с ней. Он кричит, он говорит ей, что не выносит, когда она так смотрит на него. Она перестает на него смотреть. Он кричит, он не хочет, чтобы она ложилась, он хочет, чтобы она осталась стоять. Она не выйдет отсюда, пока не услышит его историю. Он продолжает.

Он не видел лица женщины, к которой подошел тот мужчина, она смотрела на молодого иностранца и не знала, что кто-то был рядом и смотрел на них. На ней было белое платье.

Он спрашивает, слушает ли она. Да-да, она слушает его, не стоит беспокоиться.

Он продолжает:

— Она позвала его именно потому, что он так пристально смотрел на меня. Ей пришлось закричать, чтобы заставить его отвернуться от меня. Внезапно нас разлучили. Они оба исчезли в двери холла, выходящей на пляж.

Он пытается не плакать. Он плачет. Он говорит:

— Я пошел искать его на пляж, я уже не знал, что я делаю. Потом я вернулся в парк. Я ждал до наступления ночи. Я ушел, когда в холле выключили свет. Я пошел в кафе на берегу моря. Обычно наши истории короткие, я никогда прежде не знал такого. Все это здесь, — он показывает на свою голову, на сердце, — во мне, постоянно. Я закрылся с вами в этом доме, чтобы не забыть его. Теперь вы знаете правду.

Она говорит: это ужасно.

Он говорит о его красоте. С закрытыми глазами он еще может увидеть этот образ во всем его совершенстве. Он видит вновь красный свет заката и его глаза, пугающие в том свете своей голубизной. Он видит белую кожу, какая бывает у любовников. Черные волосы.

Кто-то кричал тогда, но в тот момент он его еще не видел. Поэтому не знает, он ли это кричал. Он даже не уверен, что это кричал мужчина. Он был занят тем, что разглядывал людей в холле. И внезапно раздался крик. Нет, если подумать, этот крик исходил не из холла, а откуда-то издалека, его сопровождало многоголосое эхо, в нем слышалось прошлое и звучало желание. Должно быть, это кричал иностранец, какой-то молодой человек, веселясь или, быть может, чтобы напугать кого-то. А потом женщина увела его. Он обыскал весь город и пляж, но не нашел его, словно эта женщина отвела его бесконечно далеко.

Она вновь спрашивает его: зачем вам нужно платить мне?

Он говорит: чтобы располагать вашим временем так, как я решу. Чтобы вы ушли, когда я этого захочу. И заранее знать, что вы послушаетесь. Чтобы вы слушали мои истории, те, что я выдумываю, и те, что были на самом деле. Она говорит: и чтобы спать, не думая о своем члене. Она заканчивает фразу из книги: и еще иногда плакать.

Он спрашивает, зачем ей нужен черный платок. Она говорит:

— Он как черный мешок, который надевают на голову приговоренного к смерти.

Чтение книги, говорит актер, должно быть все время ровным. Как только после паузы возобновляется чтение текста, все внимание актеров должно быть приковано к нему, они должны следить за ним неотрывно, замерев на месте, так, словно за простотой слов им постепенно раскрывается некий скрытый смысл.

Актеры смотрят на героя этой истории, иногда они смотрят в зрительный зал. Время от времени они также смотрят на женщину, но это всегда не случайно.

Должно быть заметно, что большую часть времени они на нее не смотрят.

Из того, что произошло между мужчиной и женщиной, ничто не показано и не сыграно. Само чтение должно быть спектаклем.

При чтении не следует какой-либо особенной интонацией выделять те или иные слова. Никакого волнения, никаких эмоций. Никаких жестов. Лишь волнение перед открывающимся смыслом слов.

Мужчины должны быть одеты в белое. Женщина — обнажена. Мысль о том, чтобы одеть ее в черное, была оставлена.

Она говорит ему, что она из тех людей, которые по ночам гуляют по пляжу. Он слегка отступает назад, будто сомневаясь в ее словах. А потом говорит, что верит ей. Он спрашивает: кто она в то время, когда не гуляет по пляжу, вне этого дома? Когда она находится в городе, далеко отсюда, кто она?

Она закрывает лицо черным платком. Она отвечает: я писатель. Он не знает, говорит ли она это всерьез. Он не переспрашивает.

Они замолкают, рассеянно слушая наступившую тишину. Спрашивают друг друга, не ожидая ответа. Говорят сами с собой. Он ждет, когда она заговорит. Ему нравится ее голос, он говорит ей об этом, он не всегда прислушивается к тому, что говорят, но ее голос он слушает всегда. Именно из-за голоса он попросил ее приходить к нему.

Она говорит, что однажды напишет книгу об этой комнате, об этом доме, который кажется ей абсурдным, нежилым, адским местом, сценой закрытого театра. Он говорит, что убрал мебель, стулья, кровать и все свои вещи, так как опасался, не зная ее, что она может что-нибудь украсть. Он говорит, что теперь все не так, но он все время боится, что она уйдет, пока он спит. Закрывшись здесь с ней, он не чувствует себя полностью отделенным от него, от любовника с голубыми глазами и черными волосами. Он думает, что именно в этой комнате с театральным освещением нужно искать начало этой любви, гораздо раньше, чем появилась эта женщина, в те времена, когда он ребенком проводил здесь каждое лето, терпя это как наказание. Он ничего не поясняет.

В комнате совсем тихо, не слышно звука ни со стороны дорог, ни со стороны города, ни с моря. Черная, прозрачная ночь близится к концу, луна исчезла. Им страшно. Опустив глаза, он слушает это пугающее безмолвие. Он говорит, что в это время море еще неподвижно, но воды прилива уже начинают объединяться, море скоро поднимется, но в темноте этого никто не заметит. Жаль, что люди никогда не видят подобных вещей.

Она смотрит, как он говорит, широко раскрыв глаза и прячась в тени. Он не видит ее, по-прежнему глядя в пол. Она просит его закрыть глаза, как если бы он ослеп, и вспомнить о ней, о ее лице.

Он закрывает глаза. Сильно и надолго зажмурившись, как сделал бы это ребенок. Потом открывает их, говорит ей:

— Как только я закрываю глаза, я вижу кого-то другого, кого я не знаю.

Они избегают смотреть друг на друга. Она говорит: я здесь, перед вами, а вы не видите меня, от этого становится страшно.

Он начинает говорить быстро, чтобы прогнать страх. Он говорит, что так всегда происходит в этот час ночи, когда море меняется, что вскоре даже прогулки по пляжу прекратятся, и тогда они останутся единственными живыми существами в этой части города. Она говорит, что нет, дело не в этом.

Проходит много времени, прежде чем они снова заговаривают. Она сидит перед ним. Черный платок не закрывает ее лица. Он не поднимает на нее глаз.

Они долго сидят не двигаясь. Потом она оставляет его, уходит из-под света и идет к стене. Он просит ее рассказать о ночных прогулках по берегу, он ничего о них не знает, он приехал сюда совсем недавно. Она говорит, что там тайком собираются люди, желающие предаться любовным утехам, не зная, не любя, не видя друг друга. Они приходят из города и прибрежных отелей. Он спрашивает, есть ли среди них женщины. Она говорит, что есть и женщины, и дети, и собаки, и сумасшедшие.

Он говорит:

— Солнце встало прямо из моря.

Пятно света появилось из-под двери комнаты, будто чья-то рука. Несколько секунд оно дрожит у самого пола, на каменной стене. Затем внезапно исчезает, оторвавшись от стены на свойственной свету скорости. Он говорит:

— Солнце прошло, оно было здесь и исчезло. Мы видели его столько, сколько видят его преступники в тюрьмах.

Она вновь закрывает лицо черным платком. Он больше не видит ни ее взгляда, ни ее лица. Она чуть всхлипывает. Она говорит, это не страшно, просто волнение. Сначала он не верит ей, он переспрашивает: волнение? Потом повторяет, чтобы еще раз самому произнести это слово, уже ни о чем не спрашивая: волнение.

Должно быть, она заснула гораздо позже. Солнце уже было высоко в небе, а она еще не спала. Он тоже уснул, и так глубоко, что не слышал, как она ушла. Когда он проснулся, ее уже не было.

Он сидит рядом с ней, не касаясь ее. Она засыпает, лежа на свету. Он видит ее силу за внешней хрупкостью. Она предоставляет его самому себе. Она очень молчалива. Готова в любой момент ночи остаться в комнате или уйти, если он прогонит ее.

Он будит ее. Он просит ее одеться и подойти к свету, чтобы он мог рассмотреть ее. Она идет в глубь комнаты и одевается в тени стены со стороны моря. Потом возвращается к свету. Она стоит перед ним, а он на нее смотрит. Она молода. На ногах у нее белые кеды. Вокруг талии небрежно повязан черный шарф. В черных волосах повязка того же невероятного цвета, что и ее глаза. На ней белые шорты.

Она стоит перед ним, и он прекрасно знает, что она готова убить его за то, что он вот так разбудил ее, и вместе с тем готова стоять перед ним всю ночь. Он не знает, откуда в них эта способность воспринимать все происходящее как ниспосланное свыше.

Он спрашивает ее, всегда ли она одевается так, как сейчас. Она говорит, что с того момента, как они познакомились.

— Вам как будто понравилось, и я оделась в те же цвета.

Он долго смотрит на нее. Она говорит: нет, он никогда не видел ее до того вечера в кафе. Ей жаль.

Она раздевается. Ложится на прежнее место под светом. У нее отчаянный взгляд, как и у него, и она плачет, не отдавая себе в этом отчета, как и он. Он думает о том, что они похожи. Говорит ей об этом. Она думает так же: они одного роста, их глаза одного и того же оттенка, черные волосы. Они улыбаются друг другу. Она говорит: и во взгляде — печаль ночного пейзажа.

Иногда посреди ночи он одевается. Красит глаза, танцует. Каждый раз думает, что не разбудил ее. Иногда он надевает ее синюю повязку, ее черный шарф.

Ночь. Она спрашивает его, может ли он сделать это рукой, не приближаясь к ней вплотную, даже не глядя на нее.

Он говорит, что не может. Ничего подобного он не может делать с женщиной. Он не может сказать ей, что означает для него ее просьба. Если он согласится, то, возможно, никогда больше не захочет ее видеть и даже может сделать ей больно. И ей придется уйти, забыть его. Она говорит, что, напротив, не может забыть его. С момента их встречи, после которой так ничего и не произошло, воспоминание о том, что не удается, жжет адовым пламенем.

Она делает это сама, своей рукой, прямо перед ним, в то время как он на нее смотрит. В наслаждении она как будто зовет кого-то, тихим, глухо звучащим словом, исходящим из самой глубины. Это слово, возможно, чье-то имя, не имеет никакого смысла. Он не узнает его. Он думает, что она, вероятно, скрытна по натуре, она как будто ничего не помнит, оставаясь невинной и доступной.

Он говорит:

— Прошу вас извинить меня, я не могу быть другим, желание как будто исчезает, когда я приближаюсь к вам.

Она говорит, что в последнее время с ней происходит то же самое.

Он говорит, что она произнесла только что какое-то слово, похожее на иностранное. Она говорит, что в отчаянии наслаждения звала одного человека.

Он улыбается, он говорит ей:

— Я не могу требовать от вас, чтобы вы все о себе рассказывали. Даже за деньги.

У нее тот самый, желанный для него цвет глаз и волос: голубые глаза и черные волосы. И белая кожа, против которой бессильно солнце. Иногда на этой коже заметны веснушки, но совсем светлые, обесцвеченные солнечными лучами. И еще у нее глубокий сон, избавляющий его от ее присутствия.

У нее красивые черты лица, они вырисовываются под черным платком.

Она шевелится. Выпутавшись из простыней, она вытягивается во весь рост и долго не двигается, а затем откидывается навзничь и остается лежать, как лежит, недвижно, разбитая истомой бесконечной усталости.

Он подходит к ней. Спрашивает, от чего она так устала. Не отвечая, даже не глядя на него, она поднимает руку и ласкает его лицо, его губы, уголки губ, то, что она хотела бы целовать; он противится, она продолжает ласкать, его зубы сжимаются, он отстраняется. Она опускает руку.

Он спрашивает ее, почему каждый раз она так спешит уснуть. Из-за его просьбы быть с ним каждую ночь? Она колеблется и говорит, что, возможно, да, именно так она должна была понять его просьбу: быть рядом, но во власти сна, скрыв лицо под черным шелком, словно спрятавшись под маской иного чувства.

Люстра, обернутая в черное, освещает только то место, где они лежат. Свет от люстры порождает разные тени. Голубизна глаз и белизна простыней, синева повязки и бледность кожи погружены в сумрак комнаты цвета водорослей на морском дне. Она теряется в этих цветах и в этой тени, все также печальная, сама не зная почему. Рожденная такой. С этой голубизной глаз. Ее красотой.

Она говорит, что ее устраивает то, как она живет сейчас вместе с ним. Она спрашивает себя, что бы она делала в это время, если бы они не встретились в кафе. Это здесь, в этой комнате, прошло ее настоящее лето, когда она испытала ненависть к собственному полу, телу, к своей жизни. Он слушает ее с недоверием. Она улыбается, спрашивает, хочет ли он, чтобы она продолжала. Он отвечает, что она не может сказать ему ничего нового, все, что она может сказать, уже известно. Она продолжает:

— Я не говорю вам о вас, я рассказываю вам о себе. Все сложности возникают по моей вине. Ваша ненависть ко мне меня не касается. Она исходит от Бога, ее нужно принять такой, какая она есть, относиться к ней как к природе, к морю. Не стоит переводить ее на ваш собственный язык.

По его глазам, по тому, как он сжал губы, она видит, что он рассержен. Она смеется. Потом замолкает. Иногда ей страшно находиться в его комнате, этой ночью особенно, это не страх смерти, это страх оказаться в беде, быть изодранной, изувеченной им, будто зверем.

Зрительный зал погружен в темноту, говорит актер. Пьеса все время только начинается. С каждой новой фразой, с каждым словом.

Актеры необязательно должны быть профессионалами. Каждый вечер они должны читать книгу громким и чистым голосом так, как если бы это было впервые.

Два главных героя занимают на сцене центральное место у рампы. Везде, кроме центра сцены, свет приглушен. Яркий луч освещает только главных героев. Вокруг них медленно кружат некие силуэты в белом.

Он не может оставить ее спать спокойно. Она здесь, рядом с ним, запертая в его доме. Порой эта мысль приходит ему в голову, когда она спит.

Она уже привыкла. Она видит, что он пытается не кричать. Она говорит:

— Если вы хотите, я могу уйти. Вернуться позже. Или никогда. Это оговорено в нашем контракте: я остаюсь с вами или же ухожу, как вы решите.

Она встает, складывает простыни. Он плачет. Он не сдерживает рыданий, таких искренних, словно он переживает какую-то страшную несправедливость, которую ему причинили. Она подходит к нему. Она тоже плачет. Она говорит:

— Вы не знаете, чего хотите.

Она думает о разрушающей непоследовательности его жизни, которая делает его ребенком. Она наклоняется к нему, словно желая разделить его страдание, он вдруг не узнает ее. Она говорит:

— Я очень хочу вас сегодня, это в первый раз.

Она просит его подойти. Подойдите. Она говорит, что это нежность, это головокружение, но вместе с тем не стоит этому верить, потому что это еще и опустошение, нечто губительное, ведущее к преступлению и безумию. Она просит его подойти посмотреть на это, на отвратительную, преступную вещь, на грязную, мутную жидкость, сок крови, хотя бы однажды ему придется это сделать, забраться в эту мокрую нору, он не сможет избегать этого всю жизнь. Произойдет это позже или сейчас, какая разница?

Он плачет. Она отходит к стене.

Предоставляет его самому себе. Берет черный платок, смотрит на него сквозь ткань.

Он ждет, чтобы она заснула. А потом, как это часто бывает, он идет в закрытую часть дома. Возвращается с зеркалом, идет в освещенную часть комнаты, смотрит на себя. Гримасничает. Потом ложится и тут же засыпает, отвернувшись от нее и не шевелясь, наверное, из страха, что она снова подойдет к нему. Он все забыл.

Кроме того взгляда несколько дней назад, точно уже неизвестно когда, больше ничего не происходит, только приливы и отливы, да ночью кто-то гуляет по пляжу и плачет.

Они спят, отвернувшись друг от друга.

Обычно она засыпает первой. А он смотрит, как она удаляется, уходит в забытье, прочь из комнаты прочь, от него, из их истории. Из всякой истории.

Этой ночью она вновь зовет кого-то, произнося мучительное, ранящее слово. Неизвестно, что оно значит, может быть, это имя человека, о котором она никогда не говорит. Темное и хрупкое слово, похожее на стон.

Этой же ночью, ближе к утру, когда ему кажется, что она уснула, он говорит с ней о том, что произошло прошлой ночью.

Он говорит:

— Вы как будто несете ответственность за то, что находится внутри вас, о чем вы ничего не знаете и что пугает меня, потому что оно вбирает в себя и незаметно изменяет.

Она не спала. Она говорит:

— Это правда, что я отвечаю за свою половую принадлежность, предначертанную мне звездами и подчиняющуюся кровавому лунному ритму. Перед вами, как перед морем.

Приближаясь, они почти касаются друг друга. И засыпают.

До этой ночи все прочие ночи она никогда не видела его. Она не устает смотреть на него. Она говорит ему:

— Я вижу вас в первый раз.

Он не понимает, о чем она говорит, становится недоверчивым, таким он ей больше нравится. Она говорит ему, что он красив, как никто во вселенной, никакой зверь, никакой цветок. Что он мог остаться в другом мире. Оказаться невовлеченным в цепь жизни. Что хочется целовать его глаза, его член, его руки, качать его на руках, как ребенка, до тех пор, пока она сама не вырвется из этой бесконечной цепи бытия. Она говорит:

— В книге будет написано: у него волосы черного цвета, и в его глазах печаль ночного пейзажа.

Она смотрит на него.

Спрашивает, что с ним случилось.

Ему не совсем понятно, о чем она спрашивает, и это ее смешит. Она не пытается его успокоить. Она целует его, и он начинает плакать. Когда на него пристально смотрят, он плачет. А она плачет оттого, что видит его.

Он понимает, что ничего о ней не знает, ни ее имени, ни адреса, ни что она делает в этом городе. Она говорит: теперь слишком поздно, чтобы все это знать, знает он это или нет, не имеет никакого значения. Она говорит:

— Я отныне как вы, словно избавляюсь от долгого и таинственного страдания, причины которого я не знаю.

Ее лицо освещено.

Она говорит о том, что находится внутри нее. Там тепло. Может быть, ему сделать это, как если бы это было какое-то другое, вымышленное место, проникнуть туда, медленно проникнуть, чтобы стало тепло, остаться там и подождать, ничего более, подождать, что случится.

Она повторяет: войти один раз, чтобы узнать, что будет дальше. Произойдет это теперь или позже, все равно он не сможет этого избежать.

Ему кажется, что она плачет. Он не выносит, когда она плачет, он оставляет ее.

Она вновь закрывает лицо черным платком.

Замолкает.

Когда она уже ни о чем больше не просит, он ложится на нее. Она раздвигает ноги. Он оказывается между ними.

Кладет голову чуть выше приоткрытых губ.

Его лицо как раз напротив нее, уже в ее влажности, почти на ее створках, в пределах ее дыхания. От его покорности наворачиваются на глаза слезы. Он долгое время остается там, закрыв глаза и не двигаясь, возле омерзительных гениталий. И тогда она говорит ему, что это он ее настоящий любовник, из-за того, что он никогда ничего не хотел, из-за того, что его губы так близки, что это невыносимо, что он должен сделать это, любить ее своим ртом, любить, как любит она, она любит того, кто доставляет ей наслаждение, она кричит, что она любит его, просит сделать это, все равно ведь они не знают друг друга, ни он ее, ни она его.

Она все еще кричит, когда он уже отстранился.

Она замолчала.

Он прячется у стены рядом с дверью. Он говорит:

— Меня нужно оставить, это бесполезно, я никогда не смогу.

Она ложится ничком на пол. Она кричит от гнева, еле сдерживаясь, чтобы не ударить его, потом смолкает, плачет. Засыпает. Он подходит к ней. Будит ее, он просит сказать ему, что она думает о том, что случилось. Она думает, что им уже слишком поздно расставаться.

Затем отворачивается. Он возвращается к стене. Она говорит:

— Может быть, любовь бывает такой ужасной.

Она спит, закрывшись черным платком, до наступления дня.

На следующий вечер она идет к стене. И снова спит всю ночь. Он не будит ее. Не говорит с ней. Она уходит на рассвете. Простыни сложены. Свет не выключен. Он спит, он не слышал, как она ушла.

Он просыпается. Внезапно ему становится страшно от мысли, что его бросили.

Начинается гроза. Он так и остается в комнате, в круге света от люстры.

Вечером она не приходит. Время, когда она обычно появляется, уже прошло. Он ждет, думая, что собственными руками убьет ее, когда она вернется.

Она приходит посреди ночи, очень поздно, почти на рассвете. Она говорит, что опоздала из-за грозы. Потом идет к стене со стороны моря, на свое обычное место. Она, наверно, думает, что он не спит. Бросает одежду на пол, ложится, поворачивается к стене. И сразу же засыпает.

Когда она уже уснула, он начинает разговаривать с ней. Он говорит, что прогонит ее до назначенного срока. Кажется, что она его не слышит. Она ничего больше не слышит.

Он плачет.

Он плачет, только когда она здесь, в его собственном доме, который она захватила. Он плачет только тогда, когда она здесь, в то время как он бы хотел, чтобы она была здесь, лишь когда он прикажет. Слезы быстро теряют всякую причину, так же как и сон. Он плачет, она спит. Иногда, просыпаясь, она тоже начинает плакать, но совсем тихо.

Когда она засыпала, укрывшись простынями, возможно, у него возникало желание воспользоваться этой женщиной, проникнуть в нее, чтобы узнать, что произойдет, войти в нее, ощутить тепло ее крови, испытать незаконное, недостойное наслаждение. Но чтобы это сделать, нужно, чтобы она была мертва, а он забыл убить ее.

Он говорит, что она солгала, объясняя, почему опоздала. Это слово все время вертится у него на языке: ложь. Доказательство тому, что она сказала неправду, — ее сон. Он говорит, а она спит, — она лжет, как и все остальные женщины. Она не просыпается.

Он кричит: завтра она навсегда уйдет отсюда. Он хочет покоя. У него есть другие занятия, кроме как быть тюремщиком в собственном доме. Он закроет дверь, и она больше не придет сюда.

Он выключит свет, чтобы она думала, что здесь никого нет. Он скажет ей: не стоит больше приходить, никогда.

Он закрывает глаза. Прислушивается к тишине, всматривается в темноту. Света под дверью не видно. Она стучится, он не отвечает, тогда она кричит, чтобы он открыл. Она не знает его имени, она просит, чтобы ей открыли дверь. Это я, откройте. Он может представить ее одну в городе или среди людей, которые гуляют по пляжу, он уже представлял, как она идет сюда в темноте через этот пляж. Но он не может представить ее перед закрытой дверью. Она тут же все поймет. Поймет, что дверь заперта изнутри и что это обман. Она тут же обо всем догадается, когда увидит, что свет не горит.

Нет, он ошибается. Он начинает представлять все заново: она не будет кричать, она уйдет, не постучав в дверь, чтобы никогда больше не возвращаться. Если кто-то и сделает этот жест — убить, бросить навсегда, уйти, так это она. Глядя, как она спит, он внезапно понимает: она из тех людей, которые никогда не возвращаются, потому что она верит в то, что ей говорят. Точно так же, как она верит, что спит.

Он спит долго. Когда он просыпается, уже позднее утро. Все залито солнцем. Оно проникает в комнату, пена его лучей, сверкающих как сталь, просачивается сквозь дверные щели.

Она уже ушла.

Внезапно к горлу подступает тошнотворная слабость. Он сам накликал эту беду. Он знает, как это делается.

Он выключает свет. Ложится на пол, то засыпает, то просыпается, не вставая, чтобы поесть. Никуда не уходит из комнаты. Охраняет ее и свое одиночество.

Когда приближается час ее прихода, он думает о том, что она должна уйти, но решив это сама, она сама должна понять, что он никогда не сможет ей ничего приказать.

Он хотел бы сейчас с кем-нибудь поговорить. Но никого рядом нет, ее нет, чтобы поговорить с ней. По комнате разливается страдание, заполняет голову, овладевает руками, лишает сил и — смягчает одиночество, принуждая его оставаться здесь и думать, что он, может быть, скоро умрет.

У стены лежат сложенные простыни. Она оставила их на полу, как это сделала бы какая-нибудь гостья. Он раскладывает их и накрывается ими: он вдруг начинает мерзнуть.

Вечером она стучится в дверь, оставленную открытой.

О героях этой истории ничего не будет известно, говорит актер, ни кто они такие, ни почему они такие.

Временами они подолгу будут предоставлены сами себе. Вокруг них в сумраке будут безмолвно стоять другие актеры, они же вдвоем, оглушенные тишиной, останутся в ярком свете.

Часто она спит. Он смотрит на нее. Порой во сне их руки соприкасаются, чтобы тут же отпрянуть в сторону.

Они будут ослеплены светом, голые, с обнаженными чреслами, два ничего не видящих существа, застигнутых врасплох.

В течение последующих ночей между ними ничего не происходит, они просто спят. Все идет к забвению событий этого лета.

Иногда, в рассеянности, их тела сближаются, касаются друг друга, они едва просыпаются и тут же опять засыпают. Когда они касаются друг друга, их тела замирают. И так продолжается, пока один из них не отвернется и не отодвинется. Но не происходит ничего ясного. По-прежнему ни взгляда. Ни слова.

Иногда они говорят друг с другом. То, что они говорят, не имеет никакого отношения к тому, что происходит в комнате, кроме того что о комнате они ничего не говорят.

Иногда она отворачивается, как будто защищаясь, то от крика животного, то от ветра, стучащего в дверь, то от его накрашенного рта, от нежности его взгляда. Каждый раз она вновь засыпает. Иногда, ближе к рассвету, она засыпает очень глубоко. Ее дыхание едва слышно. Иногда кажется, что рядом уснувший зверь.

Утром он слышит, как она уходит. Но тоже едва. Он не шевелится. Можно подумать, что его тоже настигает это, непосильное утреннее отсутствие. Она же уходит, как если бы он спал на самом деле.

Будто больше ничего не происходит, кроме этой лжи.

Она приходит вместе с ночью в условленный час и обнаженная, голая ложится в свете люстры на белые простыни.

Она похожа на мертвую, чье лицо закрыто черным шелком. Так он думает, когда у него плохое настроение.

Наверно, еще ночь. Снаружи беспросветно темно. Он ходит вокруг ее белых простыней.

Море подошло к самому дому. Должно быть, скоро утро. Бессонное море за стеной совсем рядом. Это его медленный шум, приносящий смерть.

Она открыла глаза.

Они не смотрят друг на друга.

Так продолжается вот уже несколько ночей. Никак нельзя определить, что они переживают в этот момент. Никакого выхода, чтобы избежать страдания, не существует.

Она спит. Он плачет.

Он оплакивает тот образ из далекой летней ночи. Ему нужна именно она, именно ее присутствие рядом с ним, чтобы оплакивать молодого иностранца с голубыми глазами, черными волосами.

Без нее этот образ был бы пустым и бесплодным, иссушил бы его сердце, его желание.

Он не видел его тела. Он видел только, что молодой иностранец был одет во все белое.

Он был бледен, он приехал с Севера, думает он, из тайной страны.

Высокий.

Он не слышал, какой у него голос. Он замирает. И вновь проходит путь от парка к отелю.

Закрыв глаза, он слушает тишину. Он слышит крик. Как и прежде, он не различает в нем никакого слова, никакого смысла. Когда он открывает глаза, уже слишком поздно, человек с голубыми глазами приближается в тишине к открытому окну.

Ей он ничего о нем не говорит. Ему это и в голову не приходит. Он не рассказывает ей про свою жизнь. Он никогда не думал, что это вообще возможно. Он не находит для этого слов. Выразить то, что с ними происходит, может лишь тишина или смех, и еще — вместе с ними — слезы.

Она смотрит на него. Когда его рядом нет, она представляет его именно таким. Потонувшим в образах, пьянящих страданием, желанием найти что-нибудь или кого-нибудь, кого он потерял, или же купить то, чего у него нет и что становится вдруг причиной всего существования: одежда, часы, машина, любовник. Где бы он ни был, что бы он ни делал, его постоянно преследует ощущение какой-то беды.

Она может подолгу смотреть на него, целыми ночами.

Он замечает, что ее глаза открыты. Он улыбается ей, как если бы вдруг снял с себя маску, как будто раскаиваясь, прося прощения за то, что он жив, что вынужден жить.

Она говорит, чтобы понравиться ему.

Она рассказывает, что приезжает сюда обычно на лето. А живет неподалеку, в университетском городке, в котором родилась. Что она провинциалка.

Она очень любит море, особенно этот пляж. Дома у нее здесь нет. Она живет в отеле. Так ей больше нравится. Летом так удобнее. С готовкой, уборкой, да и с любовниками.

Он начинает слушать. Это человек, который слушает все, что ему рассказывают, с одинаковым интересом. Невозможно понять почему. Он спрашивает, есть ли у нее друзья. Да, у нее есть друзья, и здесь, и в том городе, где она живет зимой. Она дружит с ними всю жизнь? Да, есть и такие, но, конечно же, в основном это люди, с которыми она познакомилась в университете. Она работает в университете? Да. Занимается наукой. А еще она временно замещает одного преподавателя, вот так. Он говорит, что уже догадался, что у нее есть высшее образование. Она смеется. Он тоже смеется, смущенный, насколько они заодно. Потом он внезапно замечает, что она перестала смеяться, словно покидая его, что она смотрит на него так, будто он прекрасен или же мертв. И вот она возвращается. В ее взгляде остается блеск помешательства, которое она только что пережила в его присутствии.

Они не говорят о только что нахлынувшем на них страхе. О том, что произошло, она знает еще меньше, чем он. Долгое время они остаются сидеть порознь, пытаясь понять, что случилось, когда они смотрели друг на друга, этот страх, еще не знакомый им.

Ему нравится идея о ее безумии, из-за которого она, собственно, и пришла к нему и приняла его деньги. Он знает, что она богата, он умеет распознавать подобные вещи. Он говорит ей, что если бы полюбил ее, то именно из-за этого — из-за ее богатства, ее безумия.

Словно в продолжение этого разговора однажды ночью она находит у него на запястьях следы порезов. Он никогда об этом не говорил.

Она плачет. Она не будит его.

На следующий день она не приходит. Когда она появляется, они не говорят о ее отсутствии. Он не задает вопросов. Она ни о чем не рассказывает.

Все остается как было до того, как она заметила у него на руках шрамы.

Море утихло. До рассвета еще далеко.

Она просыпается, спрашивает его, прошла ли ночь. Он говорит, что нет, утро еще не наступило. Она долго смотрит на него, на этого мужчину, которого мучает бессонница, ей ли об этом не знать. Она говорит: я вновь слишком долго спала.

Она говорит, что, если он хочет, он может разговаривать с ней, когда она спит. Он может разбудить ее, если хочет, чтобы она слушала. Она теперь не такая усталая, как была в первое время после их встречи в кафе на берегу моря. Если он хочет, он может также целовать ее, когда она спит, ее глаза, руки, как в тот раз в кафе. Когда она вновь заснет поздно ночью, он сделает это.

Черный шелк соскользнет, и ее лицо останется незащищенным. Он коснется пальцами ее губ, ее промежности, он поцелует ее закрытые глаза, прячущие голубизну. Он также дотронется до отвратительных и преступных частей ее тела. Когда она проснется, он скажет ей:

— Я целовал ваши глаза.

Она вновь ляжет, вновь закроет лицо черным платком. Он ляжет у стены в ожидании сна. Она повторит фразу, которую он сказал с только ему присущей интонацией и нежностью:

— Я поцеловал ваши глаза.

Посреди ночи ее как будто что-то пугает. Она вскакивает и говорит, что все отпущенные им ночи однажды истекут, они не будут знать об этом. Он не слышит. Когда он спит, он ничего не слышит. Она вновь ложится, но ей не сразу удается уснуть, она смотрит на него, смотрит на него без конца, и разговаривает с ним, плача оттого, что говорит ему, говорит об этой любви.

Он ходит по комнате вокруг белых простыней, вдоль стены. Он просит ее не спать. Просит ее остаться голой, без черного платка. Ходит вокруг нее.

Иногда он останавливается, упирается лбом в стену, в ту, за которой бьется сильное море.

Она спрашивает, что он сквозь нее слышит. Он говорит:

— Все. Всплески, голоса, удары, крики.

Он слышит арию Нормы. Она заходится от смеха. Он перестает ходить. Он смотрит, как она смеется, ее смех завораживает его. Он подходит к ней и остается стоять рядом с ней, глядя, как она смеется, вбирая в сумасшедший смех всю их историю.

Она спрашивает его, кто же исполняет. Он говорит, что, конечно же, Каллас. Только Каллас должна петь Беллини. И кто это слушает Норму в четыре утра в таком месте? Он говорит, что это люди в машине на пляже, ей достаточно лишь прислушаться. Она слушает и вновь смеется: она ничего не слышит. Тогда он говорит, что, если она хочет услышать Норму, это возможно. В доме есть проигрыватель. Он выходит, закрывает за собой дверь, и через несколько минут комната наполняется голосом Каллас.

Он возвращается. Вновь закрывает за собой дверь. Он говорит: я никогда бы не осмелился поставить ее вам.

Когда он слушает Норму, она целует его руки. Он не отстраняется.

Внезапно он уходит в глубь дома и останавливает пластинку. Оставляет ее.

Он вышел на террасу. Луна исчезла. На небе ни единого облака, небо почти синее. Отлив, вода отступила далеко, пляж превратился в обширное, заброшенное пространство, покрытое маленькими озерками и впадинами. Большинство гуляющих держатся кромки моря, особенно мужчины. Другие же, напротив, проходят совсем рядом с домом. Они не смотрят на него. Долгое время он ничего не знал об этих прогулках, он думал, что эти люди идут на ночную работу, на места рыбной ловли или какие-нибудь рано открывающиеся рынки. Он уехал из этого города совсем юным, когда еще ничего не мог знать о них. Долгое время его не было, он вернулся сюда всего несколько месяцев назад. Он часто уезжал. Всегда из-за каких-нибудь увлечений. И каждый раз возвращался. Как будто только в этом доме он и мог жить. Он никогда не искал другого места, в которое мог бы вернуться.

Когда он далеко отсюда, он не смотрит на море, даже если оно совсем рядом, возле его двери. Он из тех людей, кто нигде не работает и чье ничегонеделанье занимает все свободное время. Вероятно, она знает об этом. Однажды она сказала ему, что в этом городе много людей, которые не работают и живут на деньги от летней аренды вилл.

Прогулки по пляжу еще не прекратились. Кто-то идет по направлению к устью реки, в сторону города — это те, кто возвращается. Другие идут к темным каменным лабиринтам. Они идут ни на что не глядя, ничего не видя, как будто к себе домой.

Вдали, на севере, до самого горизонта высятся каменные глыбы. У подножия известковых скал темным пятном выделяется некое нагромождение. Он вспоминает, что раньше недалеко от разрушенного немецкого форта были пляжные кабины.

Она сидит в желтом свете люстры. Иногда, возвращаясь, он забывает, что у него дома находится эта женщина.

Он вспоминает, что она немного опоздала сегодня, но он ничего не сказал ей. Он беспокоится не потому, что забыл сделать ей замечание, он боится, что подобное опоздание может однажды приобрести какое-либо значение, если он вдруг поверит, что начал любить ее.

Она сидит прямо, лицом к двери. Она смотрит, как он входит в комнату, все с тем же волнением, что впервые возникло в кафе на берегу моря. Он, его ноги длинные и худые, как у подростка, он неуверен в себе, в его взгляде невозможная нежность. В руках он держит очки, он почти не видит ее.

Он говорит, что был на берегу моря, смотрел на прогулки, как в книге, которую бы она написала. Он никуда не уходил. Он больше не уходит далеко, как раньше. Не думает об этом уже много дней.

Это с ней у него появилась привычка выходить по ночам на террасу и смотреть на море.

Как это часто бывает, они долго молчат.

Боясь тишины, она заговаривает с ним.

Почти ничего не слышно, не слышно даже привычного шума моря и ветра. Он говорит ей: море очень далеко, оно почти совсем ровное, и действительно, ничего больше не слышно.

Она осматривается. Говорит: никто не может знать, что происходит в этой комнате. И никто не знает, что случится здесь дальше. Две вещи одинаково страшны для людей, которые на них смотрят. Он удивляется: кто на них смотрит? Жители города, они прекрасно видят, что дом не пустует. Они видят за закрытыми ставнями свет, и у них могут возникнуть подозрения. Какие? Не нужно ли вызвать полицию. Полиция придет и спросит: что они здесь делают? А они не найдут что ответить. Вот так.

Он говорит: когда-нибудь мы больше ничего не будем знать друг о друге. Очень быстро дом опустеет, будет продан. У меня не будет ребенка.

Она не слушает его, разговаривая сама с собой: может быть, кому-то снаружи удастся понять, что происходит в этой комнате. Кому-то, кто просто увидит их спящими и поймет по их сну, по положению их тел, любят ли они друг друга.

Она думает, что уже слишком поздно, что каждый день они просыпаются слишком поздно. Для чего именно слишком поздно, если они больше ничего не ждут, она не говорит. Им нужно время, говорит она, чтобы подумать о самих себе, о своих судьбах.

Она просит его напомнить, о чем она говорила только что, когда проснулась. Иногда она в полусне разговаривает и потом плохо помнит о чем. Но сейчас она отчетливо помнит женский голос, похожий на ее собственный, и какую-то сложную, болезненную, оторванную от ее собственной плоти фразу, которую она не совсем поняла и которая заставила ее плакать.

Она вспоминает то, что сказала во сне. Она говорила о времени, которое они проводят в этой комнате. Она хотела бы объяснить свое желание удержать это время, когда она видит его лицо напротив своего лица, когда его тело совсем рядом с ее телом. Другие не замечают этого времени, это потерянные люди. Может быть, оно исчезает так незаметно потому, что они не говорят с ним об этом времени, которое она пытается нагнать.

Она плачет. Самое ужасное, что может быть, — это забвение любовников, молодых иностранцев с голубыми глазами и черными волосами. Он не двигается, глядя в другую сторону. Она ложится, укрывается простынями и прячет лицо под черным платком. Он понимает, что, должно быть, именно о времени он говорит, когда порой будит ее своими странными речами.

Она начинает болтать. Она часто по ночам говорит о чем-нибудь. Он слушает все, что она рассказывает. Этой ночью она говорит, что, когда они оставят друг друга, у них не останется воспоминания о какой-нибудь одной особенной ночи или о каком-нибудь определенном разговоре, каком-нибудь образе, которые можно было бы сразу вспомнить. Что у них сохранится отчетливое воспоминание только о пустой комнате, об этом желтом театральном освещении, о белых простынях и о стенах.

Он ложится совсем рядом. Он ее ни о чем не спрашивает. Она выглядит вдруг очень усталой, она почти плачет. Он говорит: мы будем вспоминать еще черный платок, наш страх, темноту. Наше желание друг друга, с которым мы ничего не можем поделать.

Она говорит: мы говорим неправду. На самом деле мы не хотим знать, что происходит в этой комнате. Он не спрашивает, отчего она так устала.

Она поворачивается, вытягивается подле него и больше не двигается, лицо, как всегда, накрыто черным платком.

Она говорит, что этим вечером, прежде чем прийти сюда, она была с мужчиной, и испытала с этим другим мужчиной столь сильный оргазм, и от этого она так устала.

В течение долгого времени она не знает, о чем он думает. Потом он начинает говорить. Он спрашивает, каким был этот мужчина, как его зовут, как ему нравится заниматься любовью, какая у него кожа, его член, его рот, как он кричит. Он спрашивает о нем до самого рассвета. И только в самом конце спрашивает, какого цвета его глаза. Она спит.

Он смотрит на нее. В черноте ее густых, вьющихся волос еле заметны рыжие проблески, напоминающие цветом ресницы. У нее картинно-голубые глаза. Во всем теле одно и то же сочетание силы и хрупкости. Красоты.

Он говорит ей, что она красива. Красивее всего, что он когда-либо видел. Он говорит, что в первый вечер, когда она только показалась в двери его комнаты, он заплакал от этого. Но она не хочет ни знать, ни слышать об этом своем несчастье.

Он напоминает ей, что она уже опаздывала три дня назад. Она пришла позже, чем обычно, из-за того мужчины? Она пытается вспомнить. Нет, это не из-за него. В тот день, о котором он говорит, они всего лишь познакомились на пляже. Это сегодня они в первый раз пошли в номер отеля.

Начиная с этого вечера она будет приходить позже, чем обычно. Сама она не будет говорить, почему опаздывает. Но, если он спрашивает ее, она отвечает. Это происходит из-за того мужчины, они встречаются во второй половине дня и остаются вместе до означенного в контракте часа, когда она приходит в эту комнату, чтобы провести здесь ночь. Тот мужчина знает о его существовании, она рассказывала ему. Его возбуждает, что она хочет другого мужчину.

Когда она говорит ему об этом, то каждый раз смотрит на него. Очень часто она говорит о нем засыпая.

О том, что она уснула, он узнает по ее чуть приоткрытому рту, по тому, как останавливается под веками взгляд, внезапно устремляющийся вглубь. Тогда он осторожно укладывает ее на полу так, чтобы она оставалась в поле его зрения. Она спит. Он смотрит на нее. Убирает черный платок, смотрит на ее лицо. Всегда на лицо.

Этим вечером краска на ее глазах смазана поцелуями другого мужчины. Ее ресницы соломенного цвета. У нее на груди остались еле заметные засосы. Ее руки слегка испачканы, они по-другому пахнут.

Этот мужчина, о котором она говорит, существует.

Он будит ее.

Он спрашивает ее, кто она, откуда, ее возраст, имя, адрес, профессию.

Она ничего не говорит. Ни откуда она, ни кто она. Она не называет своего имени.

С этим покончено. Он больше не настаивает. Он начинает спрашивать ее о другом. Он говорит: ваши волосы и кожа пахнут сегодня не так, как обычно.

Она опускает глаза, отвечая ему. Теперь это не только ее собственный запах, но и запах другого человека. Если он хочет, она не будет пользоваться завтра духами и придет только с запахом другого мужчины. Он не говорит, хочет ли он этого.

Однажды ночью он спрашивает ее, почему она подошла к его столику в кафе на берегу моря. Почему она приняла контракт бессонных ночей.

Она медлит, потом говорит:

— Потому что, когда вы вошли в кафе в том состоянии, в каком вы тогда были, с этой немой болью, помните, вы хотели умереть, я тоже захотела умереть, как вы. Я захотела умереть вместе с вами. Я сказала себе: я должна лечь рядом с ним и ждать смерти. Наверно, вы догадываетесь, что воспитание, которое мне дали, должно было меня заставить принять вас за мошенника и бояться вас, но вы плакали, я видела только это, и я осталась. Кто вы на самом деле, я поняла только утром возле шоссе, когда вы сказали, что хотите платить мне деньги. Вы были одеты как клоун, а вокруг глаз у вас была темно-синяя краска. Тогда я поняла, что я не ошиблась, что я полюбила вас потому, что вопреки всему, чему меня учили, вы не были ни мошенником, ни убийцей — вы просто выпали из жизни.

Ему показалось, что она улыбается, сдерживая слезы, что она вновь где-то далеко отсюда и во взгляде у нее снова появилось притворство. Ему страшно.

Она говорит:

— На самом деле я не знаю вас. Никто не может знать вас, поставить себя на ваше место, вы не занимаете никакого места, вы не знаете, где найти себе место. Поэтому я люблю вас, и поэтому вы навсегда и для всех потеряны.

Она закрывает глаза. Она продолжает:

— В этом доме на берегу моря вы пропали, как пропадает народ без потомства. В кафе я видела, что вы хотите быть именно таким, я осталась с вами, отдавая вам свою молодость, словно этот потерянный народ был и моим тоже.

Она ненадолго замолкает, смотрит на него, потом говорит, что с первых часов их знакомства уже знала, что начинает любить его, так же как знают, что начинают умирать.

Он спрашивает ее, привыкла ли она к смерти.

Она говорит, что, наверное, привыкла, к этому привыкаешь легче всего.

Потом, в конце ночи, было уже слишком поздно отказываться. Всегда было слишком поздно вас не любить. Деньги, думали вы, должны были стать залогом смерти, и поэтому вы заплатили мне, чтобы я не любила вас. А я за всеми этими уловками видела только то, что вы еще слишком молоды, ваши истории с деньгами были никому не нужны.

Он хочет, чтобы она рассказала ему о мужчине из города.

Она говорит, что они встречаются во второй половине дня в номере отеля, который он снял, чтобы они могли быть вместе хотя бы в течение дня. Они остаются в номере до условленного часа. Иногда он не приходит, и тогда она засыпает, поэтому она и опаздывает. Обычно он будит ее, но, если он не приходит, она не просыпается. Иногда, выходя отсюда, она сразу идет в отель и остается там до следующего вечера.

Она ушла с поста преподавателя. Он начинает кричать на нее. Идиотка, сумасшедшая, говорит он. Я вовсе не собираюсь содержать вас, не рассчитывайте на это. Она смеется, и он, глядя на нее, тоже начинает смеяться.

Он лежит рядом с ней. Она закрыла лицо черным платком. Она ласкает руками его глаза, губы, лоб. Вслепую, прикасаясь к его коже, она ищет другое лицо. Она говорит, что эта любовь ужасна, как переход через пустыню. Она вскрикивает.

Она отдергивает руки от его лица, словно обжегшись, отворачивается от него, бросается к стене. И кричит.

Она заходится от плача. Внезапно она понимает, что теряет смысл всей своей жизни.

Это неожиданно, как смерть.

Она зовет кого-то очень низким глухим голосом, зовет, как будто этот человек совсем рядом, как звала бы мертвого, поверх всех морей, материков, она зовет этого единственного человека, произнося слово с восточной плачущей гласной, которое звучало когда-то в отеле «Рош» в конце летнего дня.

Она плачет, как если бы осталась одна, как будто рядом с ней никого не было, она оплакивает историю, которая так и не началась.

Тот человек вновь стал мужчиной из этой комнаты. Он один. Когда она начала кричать, он не смотрел на нее, он поднялся, чтобы уйти, сбежать отсюда. А потом он услышал это имя. Тогда он медленно вернулся к ней. Он сказал:

— Это странно, я пытаюсь представить себя на вашем месте, мне кажется возможным вновь вернуться в то место, в то самое время… но я знаю, что это не так.

Его слова ничего не меняют. Она лежит, отвернувшись от него, у стены, она просит его уйти. Пусть он уйдет в другую часть дома, оставит ее одну.

Она остается в его комнате весь следующий день.

Когда он возвращается, она стоит в дверях, одетая в белое.

Она улыбается и говорит ему:

— Все это ужасно.

Он спрашивает, что именно. Она говорит:

— Наша с вами история.

Он спрашивает ее, что случилось. Она говорит, что, лаская его лицо, не отдавая себе в этом отчета, она искала лицо другого человека. Что она вдруг почувствовала под рукой это другое лицо.

Она говорит:

— Я не понимаю, как это случилось, это было как видение, поэтому я так испугалась.

Она говорит, что они похожи на героев какой-то книги и с концом этой книги они растворятся в городе и вновь будут разъединены.

Она говорит о случившемся с легкостью.

— Все это вполне могло бы произойти далеко отсюда, в другой стране, много лет назад, каким-нибудь слепящим летом, из тех, что заставляли вас плакать, испытывая смертельную тоску. Все это как будто было уже забыто и не являлось никогда даже во сне и вдруг внезапно вернулось с ошеломляющей силой первой любви.

Он говорит, что начинает забывать глаза молодого иностранца. Просыпаясь, иногда он даже сомневается, что эта история существовала. Как то лицо, которое она безотчетно искала, лицо молодого иностранца, таившее в себе некое другое лицо, лицо незнакомого еще человека. Он говорит, что лишенное глаз лицо, которое он все еще помнит, кажется ему теперь грубым, враждебным.

Она говорит, что, наверно, это его она хотела любить всю жизнь, ненастоящего любовника, мужчину, который не любит.

Он говорит:

— Значит, это был я даже до того, как вы обо мне узнали.

— Да, это как роли в театре. Это были вы еще до того, как я узнала, что вы существуете.

Ему становится немного страшно. Ему не нравится, что они говорят о подобных вещах. Они говорят о том, чего не знают. Она не соглашается:

— Вы ошибаетесь, возможно, это неправда. В некотором роде мы знаем все, как все остальные. Вспомните о смерти, как хорошо ее знаешь.

Он долгое время остается неподвижным в желтом свете люстры, в страшном звучании слов. Он просит ее подойти к нему. Она подходит, ложится рядом с ним, не касаясь его. Он спрашивает, было ли это лицо мертвого человека.

Она медлит с ответом. Она говорит, что нет, наверно, нет.

Он хочет, чтобы она подошла к свету. Она просит пока оставить ее. Но он не оставляет ее, он спрашивает:

— Почему вы кричали?

— Потому что я подумала о каре Небес.

Они то засыпают, то просыпаются, он вновь спрашивает ее, какой была эта любовь.

— Это была любовь, у которой есть начало и есть конец, незабываемая, даже когда уже забыта.

Она говорит, что им нужно жить так, как они живут, оставив свои тела как будто в пустыне, храня в душе воспоминание об одном-единственном поцелуе, об одном-единственном слове, единственном взгляде за всю их любовь.

Она спит.

Он говорит ей: это был вечер необыкновенной нежности, ни одного дуновения ветра, весь город на улице, все только и говорили, что воздух так мягок, словно весной в Египте или на островах Южной Атлантики.

Люди смотрели на закат, а холл был похож на стеклянную клетку, оставленную у моря. Внутри сидели женщины с детьми, они разговаривали об этом летнем вечере, говорили, что такое редко случается, может быть, три-четыре раза в сезон, и нужно пользоваться случаем, ведь неизвестно, даст ли Бог прожить еще одно такое же красивое лето.

Мужчины были на улице, на террасе отеля, их было так же хорошо слышно, как и женщин из холла, они тоже говорили о лете. Те же слова, те же ровные и спокойные голоса.

Она спит.

— Я пересек парк отеля, подошел к открытому окну, я хотел пойти на террасу, но не осмелился, я остался возле окна смотреть на женщин. Это было красиво — отель у моря, в которое уходило солнце.

Она просыпается.

— Я увидел его почти сразу, как подошел к окну. Наверное, он вошел в дверь со стороны парка. Я увидел его, когда он был уже посреди холла. Он остановился в нескольких метрах от меня, в нескольких метрах.

Он улыбается, старается шутить, но руки у него дрожат.

— Именно там все и случилось. Любовь, о которой я вам не рассказывал. Именно там я увидел молодого иностранца с голубыми глазами и черными волосами, того, ради кого я хотел умереть тем же вечером в кафе на берегу моря, — он улыбается, но все еще дрожит.

Она смотрит на него, он повторяет эти слова, чтобы еще раз произнести их: молодой иностранец с голубыми глазами, черными волосами.

Она улыбается, она спрашивает: тот, о котором вы мне уже говорили, иностранец, ушедший с женщиной, одетой в белое?

— Да.

Она говорит:

— В тот вечер я была в холле, но всего несколько минут, я ждала одного человека, который навсегда уезжал из Франции.

Она вспоминает о тихом разговоре женщин в холле, их отдельные слова о необычной нежности того вечера в конце лета.

Но о самом вечере она ничего не помнит.

Она пытается. Да, она вспоминает общее восхищение редкостью того вечера. О нем говорили как о чем-то, что хотят уберечь от смерти и потом рассказывать детям. И что она хотела забыть его, вытравить из памяти.

Она долго молчит. Начинает плакать.

Она говорит, что лучше всего помнит красное небо, видневшееся сквозь занавески номера отеля «Рош», где она занималась любовью с молодым иностранцем, которого не знала. У которого были голубые глаза и черные волосы.

Он тоже плачет. Он молчит. И отходит от нее.

Она говорит, что летом здесь много иностранцев, которые приезжают, чтобы учить французский. У них у всех черные волосы, и у некоторых голубые глаза. Она добавляет: и матовый оттенок кожи, как у испанцев, вы заметили? Да, он заметил.

Он спрашивает ее, не было ли в какой-то момент рядом с ней в холле, совсем недолго, всего несколько секунд, другого молодого иностранца в белом с голубыми глазами, черными волосами. Она переспрашивает:

— Вы говорите, в белом?

— Я ни в чем не уверен, мне кажется, в белом. Да. Он был очень красивый.

Она смотрит на него, снова спрашивает:

— Кто он?

— Я не знаю. Я этого никогда не знал.

— А почему он должен быть иностранцем?

Он не отвечает. Она сквозь слезы улыбается ему.

— Чтобы он навсегда уехал?

— Возможно.

Он, плача, тоже улыбается ей.

— Чтобы с самого начала не было никакой надежды.

Они плачут. Он спрашивает ее:

— И он на самом деле тоже уехал?

— Да. И тоже навсегда.

— У вас была с ним какая-то история.

— Мы оставались целых три дня в том номере отеля «Рош». А потом настал день его отъезда, тот летний день, о котором вы говорите, когда я ничего не видела. Я первой спустилась из номера, он должен был догнать меня. Мы опаздывали.

Он колеблется. Он просит рассказать про это. Она говорит ему:

— Нет. Ему нравилось быть с женщинами.

Тогда он начинает ее учить:

— Рано или поздно он все равно пришел бы к нам, они все приходят, нужно только немного подождать.

Она улыбается:

— Он не остался бы в этой комнате.

Он закрывает глаза. Он говорит, что вновь видит тот холл в свете заката. Он спрашивает:

— Он не хотел покидать вас, верно?

— Да, он не хотел. Не хотел.

— Это то преступление, о котором вы говорили?

— Да.

— Ваше расставание.

Она не смотрит на него. Она говорит: да. Она говорит:

— Почему? Как знать… Я не знаю. Я еще не знаю этого, возможно, никогда не узнаю. Может быть, нашим преступлением была красота, она была удивительной, невозможной. Наша глубинная красота, которая, казалось, имела смысл, как всегда, когда она раздирает на части. Вопреки тому, что можно было подумать, он приехал с Севера. Из Ванкувера. Еврей, я думаю. Он верил в Бога.

И может быть, в счастье и в страх.

Или, быть может, в желание, слишком сильное, пугающее.

Он спрашивает ее:

— Иногда во сне вы произносите слово, похожее на чье-то имя. Ближе к утру, нужно быть совсем рядом с вами, чтобы его расслышать. Это едва похоже на слово, но можно подумать, что именно его кто-то кричал в отеле тем летним вечером.

Она говорит, что это слово и есть на самом деле то имя, которым она называла его и которым он тоже назвал ее в тот последний день. Это было его настоящее имя, но переделанное ею. В утро его отъезда она написала это имя напротив опустошенного жарой пляжа.

Она смотрела, как он спит. Около полудня она разбудила его, чтобы он взял ее последний раз. Он открыл глаза, но не пошевелился. Это она взяла его, она сама сделала так, что он проник в нее, он же был мертв от боли, от того, что ему предстоит покинуть ее. Именно тогда он назвал ее своим собственным именем, похожим на восточное, которое она переделала на свой лад.

Они в последний раз пошли на пляж. А потом они уже не знали, что дальше делать до его отъезда.

Он поднялся в номер, чтобы взять багаж. Она не хотела туда возвращаться. Возможно, он позвал ее в тот момент, испугавшись, что она сбежит из холла прежде, чем он вернется.

Она вспоминает о крике, который донесся из недр отеля. Она действительно хотела в последний момент сбежать, но этот крик удержал ее.

Он спрашивает, плакал ли он. Она не знает. Она больше не смотрела на него, она хотела его потерять.

Потом настал час отъезда.

— Я проводила его до самолета. Так принято.

— Сколько ему было лет?

— Двадцать.

— Двадцать.

Он смотрит на нее. Он говорит: столько же, сколько тебе. Он говорит:

— Поначалу вы подолгу спали, приходя в эту комнату. Это из-за него, а я не знал и будил вас.

Они долго молчат. Потом она продолжает:

— Из его имени я сделала другое. Оно говорило о стране песка. Столице ветра.

— Вы никогда больше его не произнесете.

— Это сделают вместо меня другие.

— А что оно значит?

— Равенство судеб в то утро, когда он спал. Перед этим пляжем, перед морем. Не знаю.

Они снова молчат. Потом он спрашивает:

— Но вы все-таки ждали письма, в котором он напишет, что возвращается?

— Да. Я не знала ни его фамилии, ни его адреса, но он знал название отеля, где мы были. Я предупредила их на тот случай, если придет письмо с этим именем на конверте. Но ничего не было.

— Вы сделали все, чтобы умереть.

Она смотрит на него:

— Мы не могли поступить иначе. Я даже пришла к вам, чтобы еще сильнее умертвить себя.

Он просит ее произнести это имя. Закрыв глаза, слушает, как она говорит его. Просит повторять его еще и еще, сам произносит его и вновь слушает, как она повторяет его. Он плачет. Он говорит, что это она кричала в отеле. Он узнает ее голос, как если бы только что снова услышал тот крик. Она не спорит с ним.

Она говорит: можете думать и так, все равно это неважно.

Он все еще стоит с закрытыми глазами перед молодым иностранцем. Он говорит, что не понимает этого слова, он думал, что оно ничего не значит, пока не услышал его, как слышал молодой иностранец с голубыми глазами, черными волосами в номере отеля «Рош», где он был вместе с ней.

Теперь она вспоминает прошедшее лето, тот вечер, открытые и освещенные изнутри клетки вдоль берега.

Он просит ее не закрывать лицо черным платком этой ночью, потому что он хочет смотреть, как она спит.

Он смотрит, как спит женщина, которой когда-то обладал молодой иностранец с голубыми глазами, черными волосами. Утром он говорит, что хотел, чтобы она приснилась ему, но ему никогда не снятся женщины. Он не может вспомнить ни одного сна, даже самого скучного и бесцветного, в котором присутствовала бы женщина.

Дни становятся короче, ночи длиннее, приближается зима. В предрассветные часы в комнату постепенно начинает пробираться холод. Он принес из запертой части дома теплые одеяла.

Сегодня буря, шум моря совсем рядом. Вода прилива штурмует стены дома. Эта комната, время, море стали историей.

Он говорит, что нужно уехать из Франции, поехать в какую-нибудь теплую страну. Он боится оставаться во Франции на зиму. Потом ближе к лету можно будет вернуться.

Каждый раз когда он говорит об отъезде, она слышит, как собаки смерти воют в ее голове и вокруг дома.

Она спрашивает: зачем ему нужно уезжать за границу? Что он там будет делать? Он не знает, может быть, ничего, может быть, напишет книгу. Может быть, встретит кого-то. Он словно ждет некой последней встречи, прежде чем умереть.

Она спит. Пока она спит, он говорит с ней.

Она лежит рядом с ним на полу. Она спит. Он говорит ей:

— Я не знаю, о чем вы думаете. Я не могу представить, что вы могли бы страдать от того, что я говорю. Я ничего не говорю. Я никогда не говорю правды. Я ее не знаю. Я не говорю ничего, что могло бы заставить страдать. Это потом, когда я вижу, что вы страдаете, я пугаюсь собственных слов.

Он колеблется, но потом все-таки будит ее. Он говорит:

— Не нужно думать о тех ночах, которые нам остались. У нас будет их еще много, прежде чем мы расстанемся.

Она знает: даже когда наступит эта последняя ночь, не нужно ничего говорить, потому что это будет начало уже другой истории, истории их расставания.

Он плохо понимает, о чем она говорит. У него всегда были только короткие истории. Истории без будущего. История молодого иностранца с голубыми глазами, черными волосами самая длинная. Только благодаря ей она еще длится. Она думает, что он ошибается, истории продолжаются даже тогда, когда о них не знают. Что они уже близки к концу света, где стираются судьбы, а истории обезличиваются и даже кажутся бесчеловечными. Своего рода общая любовь, говорит она. Должно быть, все это из-за питания и однообразия мира.

Они смеются. Смех делает их счастливыми.

Она просит, чтобы он сказал ей, если вдруг поймет, что начал любить ее, если вдруг это случится. А потом они вместе начинают плакать, как каждый день.

Когда она уходит, солнце врывается в комнату. Она закрывает за собой дверь, и комната погружается во мрак, а он уже начинает ждать наступления новой ночи.

В этот вечер она приходит позже, чем обычно.

Она говорит, что на улице холодно, город опустел, небо, омытое бурей, теперь ясное, почти голубое. Она не говорит, почему опоздала. Лежа рядом, они долго молчат. Она по-прежнему у стены. А он вновь возвращает ее к свету.

Она убрала черный платок.

Она говорит о том другом мужчине:

— Я видела его сегодня утром в отеле, когда ушла отсюда. Я знала, что этой ночью он спал там. Он сказал мне об этом. Он ждал меня. Дверь была открыта. Он стоял в дальнем углу номера с закрытыми глазами и ждал. Я подошла к нему.

Он уходит из освещенной части комнаты и идет к стене. Опускает глаза, чтобы не видеть ее. Они не смотрят друг на друга, инстинктивно изображая полное безразличие. Он ждет, пока она снова заговорит:

— Он спросил меня, произошло ли что-нибудь между нами. Я сказала, что нет, что мое желание все время растет, но я не говорю вам этого, потому что вам отвратительна мысль о таком желании. И внезапно я оказалась у него в руках. Я дала ему делать все, как он хотел.

Она говорит, что он кричал, а его руки сделались очень грубыми. Оргазм был такой силы, что она чуть не умерла.

Она замолкает. Он говорит:

— Я ухожу.

Она не отвечает. Она снова приняла позу спящей в этом театральном свете. Закрыла лицо черным платком. Она не извинилась.

Он остается лежать у стены. Он не двигается. Не приближается к ней. Наверно, она думает, что он навсегда прогонит ее. Он говорит ей, чтобы она укрылась простынями, он не хочет видеть ее. Он смотрит, как она укрывается.

Она делает это, будто не видя его. Он просит посмотреть на него. Она смотрит.

Сквозь черный шелк она оглядывает всю комнату, ни на чем не задерживая взгляда, как смотрят на воздух, на ветер. Она говорит о другом мужчине. Она говорит, что впервые увидела его на пляже, в тот первый вечер, когда пришла сюда, между ними еще ничего не было. Потом она видела его недалеко от дома. Незнакомые друг другу люди, гуляющие по пляжу, всегда узнают друг друга. Сначала он пришел, чтобы просто посмотреть на нее. А потом однажды вечером подошел к ней.

Он не знал, что она ходит сюда через пляж. Она говорит, что не всегда. Чаще всего она идет через проулки позади главной улицы, но перед домом сворачивает к пляжу. Чтобы посмотреть на пляж. Она говорит:

— Сегодня там мало людей, видимо, из-за холодного ветра и последних событий.

Каких именно событий, она не уточняет. Они смеются.

Ведь она знает, что происходит у этих камней? Что там творится, когда, например, холодно? Или дует ветер? Да, она вспоминает об этом, как только выходит из города. Она говорит: до того как она узнала, что происходит по ночам с этой стороны пляжа, она, можно сказать, вообще ничего не знала. Это происходит почти каждую ночь, именно поэтому она когда-нибудь возьмется за перо. Даже если это не будет очевидно при чтении ее будущих книг, именно об этом они будут рассказывать и именно так их следует читать.

Она слышала, как говорили об этих прогулках, когда она была маленькой. Девочки из класса рассказывали друг другу о камнях и людях, которые приходят туда ночью. Некоторые из них ходили туда, чтобы их ласкали мужчины. Другие боялись. Те, кто туда ходил, потом уже не могли быть похожими на тех, кто об этом ничего не знал. Однажды ночью она тоже ходила туда, ей было тринадцать лет. Никто не говорил друг с другом, все происходило в тишине. Напротив камней есть кабинки. Они прислонялись к стенкам этих кабин, один против другого. Все было очень медленно, сначала он вставлял в нее свои пальцы, потом член. Желая ее, он говорил ей о Боге. Она отбивалась. Он держал ее. Сказал, что не нужно бояться. На следующий день ей хотелось сказать матери о том, что она ходила на пляж. Но во время ужина ей показалось, что мать не могла не заметить, что случилось с ее ребенком. Она и до этого знала, что ее матери известно об этом пляже. Мать уже говорила о нем, однажды она сказала, что нужно избегать ходить в той стороне пляжа, как только стемнеет. То, что она не знала до этого вечера, так это ходила ли туда мать. Она узнала об этом в тот вечер, по тому, как мать смотрела на нее, по ее молчанию, по ее утаенному смеху, который проскальзывал во взгляде двух сообщниц. Они обе знали о том, что по ночам происходит на пляже.

Каждый вечер она приходит в его комнату, раздевается и ложится в освещенной ее части. Закрывает лицо черным платком.

Когда он думает, что она уже уснула, он смотрит, что сделал с ней другой мужчина: иногда он замечает сделанные им невольно ранки. В этот день запах другого мужчины чувствуется особенно сильно, к нему примешивается запах пота, сигарет и косметики. Он поднимает черный платок. Ее макияж размазан.

Он целует ее закрытые глаза. И оставляет черный платок лежать в стороне.

Она поворачивается, как будто чтобы посмотреть на него, но не открывает глаза и снова отворачивается.

Ночью, задолго до рассвета, когда по пляжу еще гуляют, она спрашивает его о том, о чем хотела спросить уже несколько ночей.

— Вы хотели сказать, что оплаченное вами время, проведенное мной в этой комнате, потерянное время? Потерянное для женщины?

Он не сразу понимает, о чем она говорит.

— И для мужчины тоже. Это время, которое ничем не могло служить мужчине.

Она спрашивает, что он имеет в виду. Он говорит:

— Как и вы, я говорю о нашей истории, об этой комнате. Эта комната больше никому не нужна. Здесь все остается неизменным.

Он, вероятно, ошибается. Он не должен был думать, что все это может чему-либо служить. Чему это могло служить?

Она говорит:

— Вы сказали, это комната была нужна, чтобы обязать меня приходить к вам, быть с вами рядом.

Он говорит, что это было бы верно, если бы речь шла о молодых проститутках, но это не тот случай.

Он больше не пытается ничего понять. Она тоже. Она говорит:

— А еще она нужна была для того, чтобы заставлять их, как только пройдет срок, оставлять вас.

— Возможно. Но я ошибся, на самом деле я ничего не хотел.

Она долго смотрит на него и как будто затягивает его своим взглядом, вбирает в себя и сжимает до боли.

Он знает, что с ней такое бывает. И знает также, что его это не касается. Она говорит:

— Может быть, вы никогда ничего не хотели.

Ему вдруг становится интересно. Он спрашивает:

— Вы думаете?

— Я думаю, что никогда.

Он из тех людей, которые не замечают того, что о них говорят другие. Из тех, кто, не задумываясь, отвечает на все вопросы, от кого бы они ни исходили.

— Возможно. Никогда и ничего.

Он ждет, думает, что сказать.

— Может быть, в этом все и заключается, в том, что я никогда ничего не хочу. Никогда.

Она вдруг начинает смеяться.

— Мы бы могли уйти вместе, если вы хотите, я ведь тоже ничего не хочу.

Он смеется, как и она, но с некоторой неуверенностью и страхом, как если бы только что избежал какой-то опасности или же упустил шанс, о котором не просил.

В наступившей тишине она вдруг говорит ему, что он и есть ее настоящий любовник.

— Вы мой любовник. Потому что сказали сейчас, что ничего не хотите.

Он закрывает лицо рукой. Потом рука падает. И оба опускают глаза. Они не смотрят друг на друга, они смотрят, может быть, на пол, на белые простыни. Они боятся поднять глаза. Они не двигаются. Им страшно встретиться взглядами.

Она прислушивается, это исходит от темных камней на пляже. Наступила необычная тишина. Они вспоминают, как только что мимо дома прошло с десяток мужчин. И вот раздается свист, крики, слышен чей-то бег. Он говорит: это полиция с собаками.

При этой фразе его взгляд случайно падает на нее. Их глаза встречаются на какое-то мгновение, столь же краткое, как проблеск солнечного луча на стекле. От этого взгляда они как будто обжигаются, отводят глаза, закрывают их. Шум в сердце стихает и переходит в тишину.

Она отворачивается, закрывает лицо черным платком. Он смотрит, как она это делает. Он говорит:

— Вы солгали, когда говорили о том, что вам было хорошо с этим мужчиной.

Она не отвечает. Она солгала.

Он кричит, спрашивает ее, каким было это наслаждение с тем, другим.

Она просыпается, но остается с закрытыми глазами. Она повторяет:

— Таким, что я чуть не умерла.

Он не двигается. Его дыхание останавливается. Он закрывает глаза, чтобы умереть. Она смотрит на него. Она плачет. Она говорит:

— Оно было удушающим.

Его дыхание восстанавливается. Он по-прежнему молчит. Она говорит:

— Как с тобой.

Он рыдает. Сам доводит себя до оргазма. По его просьбе она смотрит, как он это делает. Он зовет того мужчину, просит его прийти, прийти к нему прямо сейчас, в эту минуту, когда он вот-вот кончит от одной мысли о его глазах. Она тоже начинает звать этого человека, просит его прийти, она смотрит на лицо мужчины, она совсем рядом, чувствует на себе его дыхание, но не касается его, словно это может его убить.

Однажды ночью он замечает, что она смотрит на него сквозь черный платок. Сквозь закрытые веки. Ничего не видя, она смотрит на него. Он будит ее, говорит, что боится ее взгляда. Она отвечает, что скорее всего его пугает черный платок, а не ее глаза. И что-то еще. Он боится всего на свете.

Она отворачивается от него к стене.

— Этот шум за стеной похож на шум моря, но на самом деле это шум нашей крови.

Она говорит: иногда я действительно смотрю на вас сквозь черную ткань, но это не то, о чем вы говорите. На самом деле вас пугает то, что вы не знаете, когда я это делаю, потому что мое лицо, накрытое черным шелком, уже стало чем-то неопределенным, ускользающим, похожим на смерть. Вы начинаете его узнавать, и оно на ваших глазах теряется.

Она говорит: это происходит не тогда, когда мои глаза открыты и я смотрю на ваше лицо, чего вы так боитесь, это происходит, когда я сплю.

Она улыбается. Она целует его и улыбается.

Он говорит:

— Так, значит, не его вы видите по ночам в ваших снах?

Она перестает улыбаться. Она смотрит на него так, словно уже успела забыть его. Она говорит:

— Нет. Он пока мне не снится. Мне не снится никто определенный. Должно пройти много времени, чтобы кто-нибудь проник в мой сон.

Она спрашивает: а что происходит по ночам с ним? Он говорит, что все время одно и то же, в поиске этого любовника он проходит всю землю. Но, как и она, не видит его во сне. Он спрашивает ее, начала ли она его забывать. Она говорит:

— Может быть, черты его лица, но не глаза, не голос, не его тело.

А он, он начал его забывать? Нет. Он говорит: его образ не меняется, он останется таким до вашего ухода.

Она лежит в золотом свете люстры, говорит актер, ее красивая грудь будто из светлого мрамора.

Она говорит: если бы нашу историю играли в театре, то внезапно на берегу появился бы другой актер. Он подошел бы совсем близко к нам. Но смотрел бы только на вас. Он обращался бы только к вам. Он говорил бы, как вы, медленно и спокойно, как будто читая книгу. Читая ее все время немного рассеянно, уделяя все внимание тому, чтобы не замечать женщину, также присутствующую на сцене.

Буря утихла. Море далеко, начались прогулки по пляжу. Этим вечером там прогуливаются несколько всадников.

С того времени как она здесь, он каждую ночь выходит из комнаты на террасу и смотрит в сторону пляжа. Иногда он спускается туда.

Он остается там до тех пор, пока пляж не опустеет.

Когда он возвращается, она не спит. Он рассказывает ей новости: ветер стих, вдоль моря проскакали всадники. Она таких уже как-то видела. Но ей больше нравятся мужчины, которые идут туда друг вслед за другом, по крайней мере, у них есть на это причина, такая же неизбежная, как и их судьба. А всадники не имеют никакого отношения к тем людям, которые там гуляют.

Они начинают плакать. Их тела сотрясаются от рыданий. Они будто пьяные. Она лежит рядом с ним, почти прижавшись к нему. Они пребывают в состоянии ранее неведомого им счастья. Они счастливы быть вместе перед этой нависшей над ними бурей. От того, что смеются и плачут. Ему хотелось бы, чтоб она плакала, как он. Ему хотелось бы, чтоб они рыдали, сами не зная почему. Он плача просит ее об этом. Он выглядит пьяным. Она плачет и смеется вместе с ним над его просьбой. Он понимает, что до сих пор он плакал слишком мало. Им нужно было встретиться, чтобы это стало возможным.

Она говорит, что теперь они уже не столь чужие друг другу, после того, как он рассказал о слезах.

Они плачут с такой силой, с какой любили бы друг друга. Он говорит, что мысль о том, что она ждет мужчину из города, помогает ему смириться с ее присутствием в этой комнате.

Однажды во время спектакля, говорит актер, свет на сцене погаснет и чтение прекратится.

Актеры покинут центр сцены и уйдут вглубь, туда, где стоят кресла, стулья, столы, на столах цветы, сигареты, графины с водой. Они останутся там, в праздности расположившись на стульях и креслах, закрыв глаза, положив головы на спинки кресел, будут курить, делать дыхательные упражнения, пить воду.

Одевшись, два главных героя замрут в неподвижности и безмолвии, как и другие актеры.

Вскоре полная неподвижность овладеет присутствующими и сценой, которую окутает молочная голубизна сигаретного дыма. Они отдыхают, погрузившись в тишину, чтобы восстановить силы. Но должно казаться, что история все еще слышна. Эта долгая пауза должна позволить понять важность только что читавшегося текста, его смысла и звучания. В течение пяти минут сцена останется погруженной в сон. И этот сон сам станет спектаклем. Будет звучать музыка, что-нибудь классическое — узнаваемая всеми, поскольку ее уже доводилось слышать и в самом начале пьесы, и еще раньше — в жизни. Далекая, почти не нарушающая тишины, напротив, даже усиливающая ее.

Когда усилится свет и смолкнет музыка, игра возобновится. Актеры медленно, не спеша, вернутся на середину сцены.

Он стоит на террасе. Небо покрыто густой дымкой. Оно светлее, чем песок или море. Море все еще погружено во мрак, оно совсем близко, оно нежно лижет песок, унося его.

Он не заметил, как появился белый корабль.

Это большой прогулочный катер. Его палубы освещены и пусты. Море спокойно, паруса сложены, шум мотора тише, чем сон. Мужчина идет по пляжу, в направлении движения корабля. Он заметил его внезапно, словно тот возник перед ним из полной темноты.

На пляже никого нет, кроме него. Никто, кроме него, не видит этого корабля.

Корабль поворачивает и проходит мимо него, это как бесконечная ласка, как прощание. Потом медленно входит в акваторию порта. Мужчина возвращается на террасу, чтобы было лучше видно корабль. Он не думает о том, как оказался здесь этот корабль. Он плачет. После того как корабль скрывается из виду, он все еще стоит на террасе и плачет, будто кого-то похоронив.

Молодой иностранец с голубыми глазами, черными волосами навсегда их покинул.

Много позже он возвращается в комнату. Ему вдруг хочется больше никогда никуда не возвращаться. Он долгое время стоит у стены дома, цепляясь за нее и веря, что ему действительно больше никуда и никогда не придется возвращаться. Он возвращается.

Как только он входит в дверь, он чувствует запах другого мужчины. Она уже здесь, в принадлежащей ему темноте, окутанная этим запахом, лишенная его волей любовников.

Внезапно обессилев, он ложится с ней рядом и больше не двигается. Она не спала. Она берет его руку. Она, вероятно, ждала его, недолго, но уже начала страдать. Она не отпускает его руку. Он не отдергивает ее. Уже несколько дней он не убирает руку, когда она берет ее. Она думала, что он на террасе, что он не ушел далеко от дома, как в прошлую ночь. Она говорит, что этой ночью она не стала бы его искать, она дала бы ему уйти, оставила умирать, она не говорит почему. Он не пытается понять, что она говорит, он ей не отвечает. Он долго не может уснуть. Она смотрит, как он кружит по комнате, пытаясь сбежать, умереть. Он забыл про нее. Она это знает. Она уходит из комнаты, когда он, лежа на полу, уже уснул.

Она говорит: если бы нашу пьесу играли в театре, то один из актеров, одетый в белое, подошел бы к краю освещенной сцены, совсем близко к нам с вами, он был бы замкнут и смотрел в зал, как в самого себя. Он представился бы как главный герой этой истории, мужчина, который все время отсутствует. Он посмотрел бы, как обычно смотрите вы, в сторону моря, в направлении измены.

Он стоит на террасе. День едва начинается.

На берегу моря ночные завсегдатаи.

Он не сказал ей о белом корабле.

Люди на берегу кричат, отрывисто подавая друг другу сигналы об опасности. Полиция прочесывает берег.

Потом слышен только обычный шум ночи.

Он возвращается в комнату. Она никуда не уходила. Он почти забывает о ее существовании каждый раз, когда приходит с моря.

Во сне она, должно быть, слышала, как открывается дверь и шум ночи проникает в комнату. Теперь она слышит, как дверь тихо закрывается, потом шорох шагов, кто-то садится у стены. Едва различимо его учащенное дыхание, потом тишина.

Может быть, она не спит. Он не хочет будить ее, сдерживает себя, смотрит на нее. Ее лицо скрыто под черным платком. Лишь обнаженное тело залито желтым светом, словно тело мученика.

Иногда вместе с рассветом внезапно приходит несчастье. Он обнаруживает ее в желтом свете люстры и хочет ударить это спящее притворным сном тело, которое умеет сопротивляться и красть его деньги.

Он приближается к ней, пытаясь разглядеть еще не сказанную ею фразу, которая позволит ему убить ее, он ищет ее взглядом у самого основания горла, там, в лабиринтах сердца.

Эта фраза будет относиться к кораблю, каким бы ни был ее смысл, она вызовет смерть.

Он ложится рядом. Черный платок соскользнул на плечо. Ее глаза открываются, потом закрываются, она опять засыпает. Глаза открываются, ничего не видя, смотрят, и она вновь возвращается в свое путешествие к смерти.

К концу ночи она просыпается.

Она не произносит слов, которых он ждет, чтобы убить ее. Она встает, прислушивается, спрашивает его: что это за звуки?

Он говорит, что это шум моря и ветра, эхо никогда ранее не слыханных событий, отголоски смеха, криков и призывов, как будто доносящихся с другого берега времени, оттуда, где еще ничего не было известно, призывов, которые этой ночью достигают их дома.

Ее это не интересует. Она вновь засыпает.

Корабля она явно не видела. Не слышала его шума. Она ничего не знает потому, что спала в то время, когда проходил корабль. Это неведение заставляет его взять ее руку и целовать ее.

Она не догадывается, что стала той, которая не знает о корабле. Однако она уже как будто предупреждена о его вторжении в их жизнь, она не смотрит, как он целует ее руки.

Этой ночью она засыпает сразу, как только приходит к нему.

Он не прерывает ее сна. Не спрашивает, видела ли она вновь мужчину из города, он знает, что она его видела. Этому всегда есть какие-нибудь доказательства: свежие засосы у нее на груди, на руках, осунувшееся лицо, ее сон без снов, ее бледность. Эта непреодолимая усталость в конце ночи, опустошенность, сожаления, эта генитальная тоска, из-за которых она смотрит так, как будто все на земле ей уже известно.

Он оставил дверь открытой. Он ушел, когда она спала, пересек весь город, пляжи, порт с яхтами со стороны скал.

Он возвращается в середине ночи.

Она стоит в тени у стены, одетая, чтобы уйти. Она плачет. Она никак не может перестать плакать. Она говорит: я искала вас в городе.

Ей было страшно. Она видела смерть. Она больше не хочет приходить в эту комнату.

Он подходит к ней, ждет чего-то. Оставляет ее плакать, словно причиной ее слез был кто-то другой.

Она говорит: даже об этой тоске, об этой любви вы ничего не знаете, хоть и говорите, что они убивают вас. Знать что-либо о вас — значит не знать ничего вообще. Даже о самом себе вы ничего не знаете, не знаете даже, когда вы хотите спать или когда вам холодно.

Он говорит: это правда, я ничего не знаю.

Она повторяет: вы ничего не знаете. Вам ничего не стоит пойти вот так в город, думая, что потом, когда-нибудь, вы вернетесь. Убить кого-нибудь и затем забыть про это.

Он говорит: это правда, то, что вы говорите про убийства.

Он говорит: теперь я переношу ваше присутствие здесь, даже когда вы кричите.

Они долго молчат, наступает рассвет, и вместе с ним в комнату проникает холод. Они заворачиваются в простыни.

Она говорит, что тот, другой мужчина расспрашивает ее об этой комнате. Она говорит, что в ответ тоже спрашивает его, почему так происходит, что вы ничего не знаете о самом себе. Вы как будто ничего не знаете о том, что вы делаете и почему вы это делаете. Почему вы привели меня в эту комнату. Почему вы хотите убить меня, если вас страшит сама мысль об этом. Он сказал мне, что это не важно, что все больше или меньше похожи на вас. Единственное, что важно, это что я оказалась рядом с вами.

Она сказала ему, что может желать и таких мужчин, что желает их не так сильно, как обычных, но, может быть, с ними ее любовь была бы более одинокой, но более чистой, более защищенной от посторонних желаний и ошибочных встреч. Что несчастье быть для кого-то отталкивающей допустимо при некоторых обстоятельствах, к коим относится и та страсть, которая охватила ее этим летом.

Ее гнев прошел. Она ласкает его лицо руками. Она снова накрылась черным платком примирения.

— Если бы вы не вернулись, я вновь бы пошла ночью к тем людям, гуляющим среди камней, чтобы быть вместе с ними, идти, ничего не ведая, и так же вернуться. Смотреть, как они дают свой член в руки маленькой девочки и плачут с закрытыми глазами.

Она говорит:

— Ничто из того, что приходит извне, не может научить нас чему-то новому.

— Совсем ничего?

— Нет. Есть такие закрытые люди, которые ни от кого не могут ничему научиться. Как мы, мы ничему не можем научиться, что бы это ни было, ни я от вас, ни вы от меня, ни от кого и ни от чего, ни от каких событий. Как ослы.

Сколько бы времени ни прошло, это незнание будет существовать всегда, таким, каким оно явилось им в этот момент, в этот день, в этом холодном свете. Они осознают его и очарованы этим.

А еще тем, что когда-нибудь истечет ровно тысяча лет с этого дня. И тем, что именно сегодняшним днем станет датироваться обнаруженное ими неведение, в котором пребывает весь мир. Оно уже записано в книге вселенной, без слов, без чернил, без бумаги.

Сон, в который она погрузилась, бывает только у молодых: глубокий и царственный.

Она — та женщина, которая не знает, что корабль уплыл.

Он думает: она как мой ребенок.

Иногда он приподнимает черный платок и смотрит на нее. Она едва шевелится, ощущая происходящее, но не может проснуться.

У нее на лице теперь почти не видно веснушек. Он внимательно ее разглядывает. Как делает это каждый вечер. Иногда он закрывает глаза, чтобы запомнить ее образ, будто запечатлеть его среди прочих на фотографии, сделанной во время каникул. Но, наверно, уже слишком поздно думать о ней как о ком-то, кто не причастен к его жизни.

Выбравшись из валяющегося теперь рядом белого кокона, она сидит на полу, закрывая лицо руками. Прячет глаза. Он лежит далеко от нее. До самого рассвета они то спят, то просыпаются, начинают смеяться, потом опять плачут, то полные жизни, то готовые к смерти.

Она говорит: то, что он не может никак преодолеть, она и сама всегда это ощущала, даже наслаждаясь с другими мужчинами. Он спрашивает, о чем она говорит. Она говорит об отвращении, которое она внушает ему. Она говорит, что она разделяет с ним это отвращение. Хотя нет, это нельзя назвать отвращением.

Это то, что случилось здесь, в этой комнате, как могло бы случиться где угодно, некое всеобъемлющее событие, которого они не могут знать и о котором никогда не узнают, что его нельзя выявить из-за схожести с другими, из-за этой схожести никому не удастся увидеть в нем общечеловеческое свойство.

Он спрашивает: это свойственно всем?

Да, говорит она.

Он лежит на скомканных простынях в центре комнаты. Она смотрит на него. Зовет его. Они плачут. Море успокаивается, и его спокойствие проникает в дом. Она говорит, что любит его безгранично, что он ничего не должен бояться.

Он спрашивает, виделась ли она с мужчиной из города. Да, она виделась с ним.

Он из тех, кто ходит в бары, которые открываются поздно вечером, где нет окон и всегда закрытые двери, нужно стучать, чтобы войти. Единственное, что ей известно, — это то, что он, вероятно, богат и что он тоже не работает. Она вместе с ним поднимается в комнаты, предназначенные только для мужчин.

Иногда она также приходит в номер, который он снимает в гостинице. Она остается там до вечера и вновь возвращается туда утром. Она отказалась от своего номера в отеле, где обычно живет летом. Слишком много мест жительства. Она говорит:

— В конце концов, я начинала путаться.

Он не смеется.

Она сняла черный платок. Они вместе разглядывают ее тело. Она смотрит на себя, как будто забыв, что это ее собственное тело.

Он спрашивает ее о другом мужчине.

Она говорит, что он тоже бьет ее. Они вместе рассматривают следы этих ударов. Она говорит, что, когда он любит и когда унижает ее, он пользуется одними и теми же словами, что с мужчинами часто так бывает, что она даже просит их об этом. Но это происходит не всегда одинаково. Она говорит: если сравнивать тебя и его. Он просит повторить, как тот обзывает ее. Она повторяет. Он спрашивает, что еще говорит тот мужчина.

— Он говорит, что никого нельзя сравнивать.

То есть? Она говорит: ну, например, о том, что находится внутри нее. Он называет это усладой. Он входит в нее, как уже опытный, со знанием дела и страстью, ему нравится испытывать наслаждение. Он истово занимается с ней любовью, до безумия. Возможно, он испытывает к ней некое чувство, не слишком сильное и без будущего, но он не путает его с желанием ее тела. Он никогда не говорит ей об этом. Он говорит, что все время боится за ее красоту, он боится, что она может увянуть в этой комнате, где нет солнца, что она может потерять здесь свою сказочную, как он говорит, голубизну глаз, нежность кожи. Она говорит, что иногда он бьет ее из-за него, того мужчины, который ждет ее в этой комнате. Но он бьет ее от желания наслаждаться, от желания убивать. Она знает, что иногда он ходит к камням. Она говорит, что история не выходит у него из головы и он ходит к камням, чтобы маленькие девочки брали в руки его член. Он специально ищет боли, чтобы потом взять ее вечером в номере отеля.

Она просит его рассказать об историях, которые случаются с ним. Он говорит, что с ним никогда ничего не случается. Никогда. Все происходит только у него в голове. Она говорит, что это одно и то же. Он не отвечает, он не умеет этого делать.

Единственное, что приносит наслаждение, говорит он, это ум, без этого ничего не получится.

Она говорит, что дарит ему все, что только что рассказала, чтобы в одиночестве он мог делать с этим все, что ему нравится.

То, как этот мужчина ругает женщин, говорит она, похоже на какую-то глубинную культуру.

А что ей больше нравится? Он не поясняет, что имеет в виду. Она говорит:

— Повторение ругательства сразу после того, как он, крича, обзывает меня в первый раз, когда его грубость только появляется и еще неизвестно, во что она выльется.

Она зажигает в комнате свет. И сама ложится в центре этого света на простыни. Ложится, закрывает лицо. Сначала она молчит. Потом начинает говорить.

— Мы ничего не знаем, ни вы, ни я. Единственное, что мы знаем, — это то, что препятствие, которое вы не можете преодолеть по отношению ко мне, скрывает за собой нечто очень важное.

Однажды вечером у края сцены, говорит актер, она скажет: в какой-то момент прежних актеров заменят другие. Так сменяют друг друга персонал гостиниц, казино, люди, работающие на заводах, или плавающие на подводных лодках. Это произойдет незаметно. Они придут как будто прямо посреди рабочего дня, они еще не появлялись на сцене, и все они будут похожи на главного героя спектакля.

Они подойдут к ней, когда она, как сейчас, будет лежать на белых простынях, спрятав лицо под черным платком. И тогда она потеряет его, она не сможет узнать его среди новых актеров, это приведет ее в отчание. Она скажет: вы будто воплощаете собой общее представление о мужчине, поэтому вас и невозможно забыть, поэтому вы и заставляете меня плакать.

Он спит.

Последнее время он засыпает быстрее. Теперь он не боится ее, как раньше. В первые дни он часто уходил спать в закрытые комнаты. Сейчас же, вернувшись с террасы, иногда он засыпает прямо перед ней, он больше не кричит, когда она приближается к нему.

Он просыпается. Он говорит, как будто извиняясь:

— Я очень устал, так устают, наверное, перед смертью.

Она говорит, что это не страшно, он устает потому, что не спит по ночам, что рано или поздно ему придется вернуться к дневному свету, хотя бы частично отказаться от ночных бдений.

Он смотрит на нее, он говорит:

— На вас нет черного платка.

Она укрывается им не для того, чтобы смотреть на него, когда он спит.

Она ложится рядом с ним. Они оба не спят, не касаясь друг друга даже руками. Он спрашивает ее, какой был член у первого мужчины, гулявшего среди камней. Она говорит, что он был похож на грубый и безобразный доисторический предмет, что ее ошеломила его эрекция, что он был твердым и полным желания, изнуряющим, как рана. Он спрашивает, больно ли ей вспоминать об этом. Она говорит, что ее воспоминание полностью было сотворено из боли, затуманенной затем последовавшим наслаждением, и потом само это воспоминание стало наслаждением. Но отделенным от того, что происходило на самом деле.

Он ждет, когда она заснет. Он придвигается к ней вплотную. Она на мгновение открывает глаза, узнает его и вновь засыпает. Она знает, что он часто смотрит на нее по ночам, чтобы привыкнуть. Особенно когда она возвращается из города от другого мужчины и спит беспробудным сном.

Он чувствует тепло ее тела. Им хорошо, их тепло, их жизни становятся общими, они как будто срастаются.

Он не задается вопросом, почему этой ночью он может терпеть рядом с собой это тело. Он из тех, кто никогда не спрашивает себя о причинах собственного состояния, кто просто ждет того, что с ним должно случиться, ждет, когда придет сон, так же, как ждут прихода ночи, дня, счастья. Внезапно он оказывается на ней, не потому, что решил овладеть ею, а будто случайно, в рассеянности.

Он перевернется так, что она окажется сверху, подтянет ее к себе и увязнет в жаркой тине ее лона.

Он останется там, не двигаясь. Он будет ждать, что решит судьба, возникнет ли в нем желание. Он будет ждать столько, сколько потребуется.

Пока он об этом думает, его мысль вырывается из него криком агонии. Она кончает. Когда она медленно сползает с него на пол, у него вырывается крик, который он в бешенстве обрывает.

Он будет лежать не двигаясь. Потом навсегда отвернется от нее к стене. Еще какое-то время он будет обзывать ее. Он не будет плакать.

Она остается лежать в желтом свете люстры, она не смотрит на него, она про него забыла. Они долго молчат.

Он говорит, что она сама должна сказать, почему это невозможно.

Она уже и не знает, как это может быть возможно.

Она говорит, что больше не испытывает желания ни к какому мужчине, она просит оставить ее в покое.

Он говорит: может быть, все из-за этого места, из-за этой комнаты, которую она отобрала у него.

Нет, это не из-за комнаты. Она так не думает. Она думает, что так угодно Богу. Тому, кто возводит концентрационные лагеря, устраивает войны. Она говорит: нужно забыть об этом.

Она зовет его, плача.

Она поднимается. Ходит по комнате.

Она говорит, что все это, наверное, из-за моря, которое все время преследует их, оно неумолчно шумит за стенами их дома, так близко, что хочется бежать, что это из-за мертвенного света люстры, из-за того, что день так медленно озаряет небо, из-за того, что они словно бы отстают от мира, из-за этой своей любви.

Она оглядывает комнату, начинает плакать. Из-за этой любви, повторяет она. Потом перестает плакать. Она говорит, что это ужасно — жить так, как они. Внезапно она обращается к нему. Она кричит, что в этом доме даже нельзя ничего почитать, что здесь невозможно даже это, нет ни одной книги, он все выбросил, книги, газеты, журналы, нет ни телевизора, ни радио, что они не знают, что происходит в мире, неизвестно даже, что происходит рядом, ничего больше не известно. Чем жить, как они живут, лучше умереть. Она останавливается, смотрит на него, плачет и повторяет: из-за все отнявшей невозможной любви.

Она останавливается. Он слушал ее. Он не смеется. Он спрашивает:

— О чем вы говорите?

Она запуталась, она говорит:

— Я говорила, не думая, я устала.

Она говорит, что никогда не задавалась этим вопросом. Он поднимается. Притягивает ее к себе. Он целует ее в губы. Ими овладевает отступившее было безумное желание, оно заставляет их дрожать.

Они отходят друг от друга. Он говорит:

— Я не знал, что это так сильно.

Они так и стоят, молча, с закрытыми глазами.

В определенный час ночи вокруг дома все стихло. Время отлива, море отступило от дома, лишь тихий шум прибоя доносится издалека. В наступившей тишине не слышно больше ни лая собак, ни шума машин. Все. С приближением рассвета прогулки по пляжу прекращаются, время лишается содержания, превращаясь в пустоту, в текущий песок. Воспоминание о поцелуе жжет их кровь, заставляет их молчать, они больше не могут говорить.

В этот час ночи она обычно просыпается. Но сегодня нет, она, наверно, боится рассвета и покоя, который он принесет.

Этот поцелуй стал наслаждением. Это случилось. Он пренебрег страхом смерти, ужасом мыслей. Они больше не целовались. Происшедшее превратилось во всепоглощающее желание, которое само по себе — пустыня и бесконечность, душа и тело.

Она лежит совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, укутанная в белые простыни, ее лицо открыто. Поцелуй сблизил их, как не сближает ни нагота, ни замкнутое пространство комнаты.

Она просыпается. Она спрашивает:

— Вы были здесь?

Она оглядывает комнату, смотрит на дверь, потом на него, на его лицо, на его тело.

Она спрашивает, хотелось ли ему этой ночью убить ее. Он говорит:

— Я думал об этом, но так же, как о том, чтоб заняться с вами любовью.

О поцелуе они не говорят.

Она только что уснула.

Он выходит из дома и идет мимо больших отелей в сторону, противоположную камням.

С того вечера он больше не ходил туда. Наверно, из опасения, что его могут узнать свидетели происшедшего тогда скандала, виновником которого он теперь себя считает. Он находит место возле окна отеля, где он стоял напротив молодого иностранца с голубыми глазами, черными волосами. Двери, ведущие в холл с разных сторон, закрыты. Он видит за окном английскую мебель, кресла, столы из темного красного дерева. На столах укрывшиеся от шума и ветра цветы. Он представляет их аромат солнечного тепла, еще живой в этом холоде.

А по эту сторону от окна, в той же тишине по небу проносятся облака, плещет море.

Он хочет ее, эту женщину из кафе на берегу моря. С той ночи он больше не целовал ее. Ощущение от прикосновения их губ распространилось по всему его телу. Он хранит его как секрет, как счастье, которым нужно пожертвовать из опасения, что у него может быть продолжение. Воспоминание об этом поцелуе приводит его к мысли о смерти. Он мог бы войти в холл, чтобы умереть там или уснуть в оранжерейной прохладе.

Когда он возвращается, она лежит там, где он оставил ее, когда уходил.

Она смотрит в его сторону пустым, невидящим взглядом. Она в немом гневе, какого он раньше не видел.

Она говорит:

— Вы хотели бы располагать понятием Бога, как если бы это был какой-нибудь товар, распространять его повсюду, это кричащее и устаревшее понятие, как будто Бог нуждается в ваших услугах.

Он не отвечает ей. Он никогда никому не отвечает.

Она продолжает: когда вы плачете, вы плачете оттого, что не можете Его навязать. Не можете украсть Его и раздать всем.

Гнев стихает, все это ложь. Она ложится, укрывается простынями и прячет лицо под черным платком. Она плачет под черным платком. Сквозь слезы говорит ему:

— Это правда, о Боге вы тоже никогда не говорите.

Она говорит: Бог — это закон, он всегда и везде, и не стоит ходить ночью на пляж, чтобы найти Его.

Она плачет. Это глубинная, отчаянная боль, которая не доставляет страданий, которую легче выплакать, нежели высказать, которая может существовать одновременно со счастьем. И которой — он знает — он никогда не сможет испытать.

Она будит его.

Она говорит, что сходит с ума.

Она говорит: вы спали, все было спокойно. Я смотрела на ваше лицо, пока вы спали. Я видела, что всю ночь вам снятся кошмары.

Она говорит с ним, отвернувшись к стене. Как будто обращаясь к кому-то другому. Находясь далеко отсюда. Она говорит: внезапно на ткани вселенной, в том месте, где нарисовано ваше лицо, как будто распустилась петля, появилось маленькое отверстие, едва заметное, какое бывает на шелке, если по нему провести ногтем. Она говорит, что это как будто продолжение того, что было прошлой ночью. Тогда, пока он спал, она заметила — вместе с явной инородностью этого лица на ткани вселенной — общность предначертанных им судеб: как будто их вместе уносит и изничтожает поток времени, и так до тех пор, пока ткань вновь обретенной вселенной не станет ровной.

Но, наверное, она ошибается, она уже не знает, о чем говорит, когда говорит о нем или о том чувстве, которое к нему испытывает. Она уверена только в одном: нужно быть осторожным в последние часы перед рассветом, когда расходятся последние гуляки, а ночь еще темна.

Позже она вновь будит его, она забыла ему сказать, она очень хорошо знает этот берег моря, так как часто бывала здесь, она много раз видела его дом, он все время был заперт, и одно из окон разбито. Говорили, что раньше в этом доме жили какие-то женщины, летом они часто сидели вместе с детьми на террасе. Но она никогда не видела ни этих женщин, ни детей, с тех пор как она себя помнит, в этом доме никого не было. Потом однажды в нем появился свет. Она уже давно хотела рассказать ему об этом, но все время забывала.

Он спрашивает, не она ли иногда по вечерам стучала в дверь.

Может быть, да. Она иногда стучала в двери домов, но только если горел свет и она знала, что там живут одинокие мужчины.

Не она ли стучала в дверь однажды вечером этим летом? Он не открыл. Он никогда не открывает, если никого не ждет. Он отключает телефон и никому не открывает. Значит, возможно, она приходила к нему этим летом? Она точно не помнит, но теперь, когда он говорит об этом, ей кажется, что, должно быть, это была она.

По идее нет, нужно было, чтобы она видела в окнах свет, но, кажется, несколько раз она стучала к кому-то и без света.

Он говорит, что иногда, когда он никого не ждет, он позволяет ночи пробраться в дом, не зажигает свет, чтобы узнать, что появляется в доме, когда никого нет. Она говорит: как раз я и появляюсь.

Она открывает глаза, закрывает их, говорит: как же долго мы спали.

Рукой она ласкает его лицо, потом ее рука во сне падает.

Она говорит:

— Этой ночью я была с тем мужчиной. Я пришла к нему в номер и попросила сделать то, что могли бы делать мы, если бы смерть не захватила наши души.

Он ложится с ней рядом. Она дрожит, говорит с трудом. Каждый раз когда она перестает говорить, она плачет. Она говорит:

— Я попросила его позволить мне уснуть рядом с ним. А потом сделать то, о чем я ему сказала, но только во время моего сна, беззвучно.

Она повторяет:

— Я попросила его говорить мне определенные слова и делать со мной то, о чем я ему скажу, только делать все это медленно и долго, так, чтобы я не просыпалась.

Я также сказала ему, чтобы он не переставал, если я вдруг проснусь. Иначе бы все превратилось в приятную, но нескончаемую агонию.

Он сделал все, о чем я его просила. Он делал это долго и медленно. Потом внезапно я услышала его голос, я вспомнила, что это он, и тогда его руки обожгли меня. Сначала едва заметно, а потом все больше и больше его рука воспламеняла мое тело.

Он сказал, что мои веки дрожали, как если бы я хотела проснуться, но у меня не было сил. И что из меня потекла мутная и густая жижа, горячая, как кровь. И когда мои ноги раздвинулись, пропуская его внутрь, я проснулась. Он вошел в меня до самого конца, он делал это очень медленно, чтобы не ослабеть. Он кричал от страха. Он оставался там очень долго, чтобы возбуждение немного утихло. Она продолжает:

— Я не пожелала ждать так долго, как он хотел. Я попросила его делать это сильно и быстро. Мы перестали говорить. Наслаждение будто бы спустилось с неба, мы приняли его, и оно уничтожило нас, унесло с собой и потом исчезло.

Они вновь опустились на простыни. Их веки будто склеились.

А потом глаза вновь открылись. Снова закрылись.

Все уже было сделано. Вокруг них разрушенная комната.

Они еще долго лежат с закрытыми глазами, ошеломленные, напуганные.

Сначала они лежали порознь, потом их руки в этом крушении нашли друг друга, еще дрожа, и остались так на всю ночь.

При пробуждении они оба снова рыдали, отводя взгляд к стене, чувствуя стыд.

Они долго порознь плакали. Потом перестали плакать и долго молчали.

Потом она спросила его, утро сейчас или уже вечер. Он сказал ей, что, наверно, утро, но в это время года рассвет такой долгий, что точно сказать нельзя.

Она спрашивает его, последняя ли эта ночь.

Он говорит, что да, может быть, последняя, он не знает. Он вновь говорит ей, что никогда ничего не знает.

Он идет на террасу. Еще темно.

Он остается там, смотрит на море, плачет.

Когда он возвращается в комнату, она сидит на полу и ждет его. Они смотрят друг на друга. Они хотят друг друга.

Она говорит ему, что боится быть убитой, как какая-нибудь женщина в привокзальном отеле после ночи расставания. Он говорит ей, чтобы она больше ничего не боялась. Она думает, что, стоя на террасе, он хотел убить ее. Он это подтверждает. Но это было похоже на минутное ослепление.

Она плачет. Говорит, это из-за того, что на протяжении всей их истории она знала об этом его желании, что по одной его прихоти ее тело могло быть навсегда лишено жизни и перестать находиться с ним в этой комнате.

Он отвечает, что действительно каждую ночь ему приходила мысль убить ее, но вместе с мыслью о пугающем море, его недостижимой красоте.

Он говорит ей о корабле.

Он говорит, что недавно видел здесь огромный белый катер, совсем недалеко, метрах в ста от берега. Его палубы были пусты. Море спокойно. Он даже был больше похож на яхту. Белого цвета. Она спрашивает, когда. Он уже точно не знает, несколько ночей назад.

Она никогда не видела здесь кораблей. Но почему бы нет? Наверно, люди сбились в тумане с курса — в это время года над морем часто поднимается туман — и поплыли на свет больших отелей.

Он говорит, что смотрел на корабль до тех пор, пока тот не скрылся из виду. Замедленный шум мотора проник ему в самое сердце. Как будто желание молодого иностранца с голубыми глазами, черными волосами в момент, когда корабль уходил, возникло в последний раз. Потом, когда корабль уже исчез, он, должно быть, упал на песок.

Когда он позже проснулся, волна донесла до него белую пену, разбившись о берег совсем рядом, прямо у его ног, будто избегая его, сверкающая, живая, словно это была какая-то весть. Он принял ее за ответ, посланный ему с корабля. Что больше не стоит ждать молодого иностранца с голубыми глазами, что он больше никогда не вернется на пляжи Франции.

Именно в этот момент ему захотелось любить. Любить истово, как тогда, когда они один-единственный раз по-настоящему целовались. И что он вспомнил ее глаза, ее кожу, ее грудь, ее руки, все ее тело во всех его деталях, ее запах.

Он испытывал это желание много дней и ночей.

А потом вернулась — как воспоминание о поцелуе — та любовь, которая текла в его венах и которая так напугала его летним вечером, когда они встретились в кафе на берегу моря.

Она говорит, что эта любовь, которую они вместе оплакивали тем вечером, возникла и есть их настоящая верность друг другу, которая переживет эту их историю и все последующие за ней.

Он говорит, что причиной их отчаяния тем летним вечером на берегу моря был один и тот же молодой иностранец.

Она вспоминает, что он часто говорил ей о молодом иностранце с голубыми глазами, черными волосами, но она никогда не думала, что это тот, кого она любила.

Она вспоминает о смертельных напастях, о которых он говорил, что случаются с ним каждое лето, уничтожают его и никогда не имеют никакого продолжения, будучи абстрактными, умозрительными.

Он говорит, что каждый раз ошибался в своих историях, но благодаря их встрече в кафе воспоминание о молодом иностранце кажется ему защищенным от какой-либо ошибки.

Она говорит, что невозможно знать точно, что на самом деле случилось в тот вечер, что они были словно свидетели преступления, забывшие посмотреть, что происходит.

Единственным доказательством могло бы быть то, что он узнал в ней ту женщину из холла отеля. Но в этом случае они бы не познакомились тогда в кафе на берегу моря.

Он пошел выпить в закрытую часть дома. Он иногда это делает, но ее это не волнует. Ему бы хотелось быть уверенным в том, что белый корабль действительно существовал. Этой ночью его воспоминание о корабле путается с каким-то другим воспоминанием. С воспоминанием о холле отеля на берегу моря.

Она говорит: корабль действительно проходил здесь. В городе о нем говорили. Он приплыл из Гавра, его унесло течением в открытое море, и он, должно быть, плыл потом, ориентируясь на огни берега. Это была греческая яхта. Люди, которые ее видели, говорили, что на борту был только экипаж.

Она спрашивает, видел ли он на борту пассажиров.

Он не уверен в этом, но, когда корабль поворачивал, ему кажется, он видел облокотившихся о поручни мужчину и женщину, которые вышли на палубу, наверно, чтобы выкурить сигарету и полюбоваться вереницей сверкающих казино вдоль пляжа. Но когда корабль направился в сторону порта, они, должно быть, вновь спустились в каюту — он их больше не видел.

Он ложится с ней рядом. Они счастливы, как никогда прежде, так сильно, что это пугает их.

Он говорит, что ошибся, это не рассвет, а вечерние сумерки, впереди еще одна ночь, они забыли о времени. Она спрашивает, какого цвета сейчас море. Он не знает.

Он слышит, как она плачет. Он спрашивает почему, но не ждет ответа. Он спрашивает, каким должен был быть цвет моря. Она говорит, что море перенимает цвет неба и что на самом деле цвет не имеет значения, важен только отражаемый морем свет.

Она говорит, что, возможно, они начали умирать.

Он говорит, что ничего не знает о смерти, он человек, который не знает, когда он любил, когда он любит, когда он умирает. В его голосе еще слышны отзвуки крика, но жалобного и далекого.

Он говорит, что теперь он тоже думает о том, что она говорила ему в первые дни их истории. Она утыкается лицом в пол. Она плачет.

Это последняя ночь, говорит актер.

Зрители замирают и смотрят на безмолвных героев истории. Актер показывает на них взглядом. Они все еще освещены ярким светом. Лежат на самом краю сцены. Они кажутся уничтоженными этой тишиной.

Они смотрят в зал, по сторонам, на море. Их взгляды болезненны, испуганны, словно их мучает чувство вины за то, что они привлекли к себе внимание — и всех прочих актеров, и зрителей.

Последняя ночь, объявляет актер.

Они стоят лицом к залу, далекие и близкие, готовые исчезнуть из всякой истории. На этот раз не угасание света, а голос невидимого актера заставит всех остальных актеров замереть, вслушиваясь в последнюю тишину.

В этот вечер накануне шестой ночи он больше не будет смотреть на нее, а она при его приближении укроется белыми простынями.

Их последняя реплика, говорит актер, уже прозвучала перед этой тишиной. Это она должна была сказать ее в последнюю ночь их любви. Эта фраза говорила о том чувстве, которое иногда испытываешь, узнавая нечто ранее неведомое, о том затруднении, в котором пребываешь, когда не можешь выразить это затруднение словами из-за несоответствия слов, из-за их слабости перед бесконечностью боли.

В глубине сцены, говорит актер, стена синего цвета. Она служит декорацией заднего плана. Огромная стена, освещенная заходящим солнцем. Раньше это была стена немецкого форта. Нерушимая, день и ночь противостоящая морскому ветру и сильнейшим бурям.

Актер говорит, что театр был специально построен у этой стены рядом с морем, чтобы близкий или далекий шум прибоя был всегда слышен. Когда море было спокойно, эта стена заглушала его шум, но все равно он всегда звучало рядом. Его ритмичный плеск ни с чем нельзя было спутать. Когда же случалась сильная буря, то в комнате было отчетливо слышно, как волны бьются о стену и их шум смешивается со словами.

Content

Дюрас Маргерит Голубые глаза, черные волосы