Оса Ларссон

Солнечная буря

Растет древо гнева

За лобной костью

С красными, синими, белыми листьями!

Древо,

чья крона трепещет на солнце.

И я разрушу

твой дом, и ничто

не будет мне чуждо,

даже самое

человеческое,

как древо изнутри

вырывается на волю

и рушит

дом-череп

и светит,

как фонарь в лесу

среди тьмы.

Йёран Сонневи

И был вечер, и было утро

День первый

Виктор Страндгорд умирает, но это происходит с ним не в первый раз. Он лежит на спине посреди церкви «Источник силы» и смотрит через широкие окна в потолке. Кажется, ничто не отделяет его от темного зимнего неба за этими окнами.

«Ближе уже некуда», — думает он. Когда добрался до церкви на вершине горы на краю света, небо от тебя так близко, что можно протянуть руку и потрогать его.

За окнами, как огромный дракон, извивается северное сияние. Звезды и планеты вынуждены уступать дорогу этому исполинскому существу, сотканному из мерцающих огней, которое не спеша прокладывает себе путь по небесному своду.

Виктор Страндгорд следит за его движением.

«Может быть, оно поет? — думает он. — Как одинокий кит в море?»

Словно его мысль достигла цели — северное сияние на секунду останавливается, прервав свое неудержимое движение. Рассматривает Виктора Страндгорда своими холодными зимними глазами. Он и впрямь прекрасен, как икона. Темная кровь будто нимб вокруг его светлых волос. Он уже не ощущает своих ног. Все точно в тумане. Ему не больно.

Как ни странно, лежа на полу и глядя в глаза дракона, он думает о своей прошлой смерти. Тогда, в самом начале весны, он ехал на велосипеде по длинному спуску в сторону перекрестка улиц Адольф-Хединсвеген и Яльмар-Лундбумсвеген — веселый, счастливый, с гитарой на спине. Он помнит, как переднее колесо велосипеда беспомощно скользнуло по льду, когда он попытался затормозить. Как он увидел ее, приближающуюся справа, — женщину в красном «фиате». Как они посмотрели друг на друга, одновременно осознав одно и то же: сейчас это произойдет, ледяная горка ведет прямо к смерти.

С этой картиной на сетчатке Виктор Страндгорд умирает — во второй раз. Приближаются шаги, но он не слышит их. Его глаза уже не видят блестящего лезвия ножа. Тело лежит на полу церкви, как пустая скорлупа, в которую вонзается нож. Раз за разом. А сказочный дракон продолжает свой путь по небу, словно ничего не случилось.

* * *

17 февраля, понедельник

Ребекка Мартинссон проснулась от собственного резкого вдоха, когда на нее накатила тревога. Она открыла глаза в темноте. Где-то на полпути между сном и реальностью возникло ощущение, что в квартире кто-то есть. Она прислушалась, лежа неподвижно, но услышала лишь биение собственного сердца, которое скакало в груди, как перепуганный заяц. Потянувшись к будильнику на ночном столике, она нащупала кнопку освещения. Без четверти четыре. Она легла в постель четыре часа назад и с тех пор уже во второй раз проснулась.

«Наверное, это все от работы, — подумала она. — Я слишком много работаю, поэтому мысли по ночам скачут, как хомяки в скрипучем колесе».

Голова и шея болели — должно быть, оттого, что она сжимала во сне челюсти. Пожалуй, лучше уж встать. Завернувшись в одеяло, она вышла в кухню. Ноги сами находили дорогу, ей даже не пришлось зажигать свет. Она включила кофеварку и радио. Заставка в виде песни «Шторм и волны стихнут» проигрывалась раз за разом, как тихая молитва, пока вода бурлила в кофеварке, а Ребекка принимала душ.

Длинным мокрым волосам пришлось сохнуть естественным путем. Она одевалась, прихлебывая кофе. В выходные она выгладила и развесила в шкафу одежду на всю неделю. Сегодня понедельник. На вешалке понедельника висела белая блузка и деловой костюм цвета морской волны от «Мареллы». Она понюхала вчерашние колготки и решила, что вполне сойдут. На лодыжках они собрались гармошкой, но если оттянуть их и загнуть под стопу, то будет незаметно. Просто придется в течение дня воздержаться от того, чтобы сбрасывать туфли. Все это ее мало волновало — нижнее белье и колготки становятся важны, когда возникает вероятность, что кто-то будет тебя раздевать. У нее нижнее белье застиранное и посеревшее.

Час спустя она уже сидела в офисе за своим рабочим столом. Текст свободно стекал, как горный ручей, из головы по рукам и в пальцы, летающие по клавиатуре. Во время работы душа отдыхала. Неприятные впечатления при пробуждении улетучились как дым.

«Странное дело, — подумала она. — В компании других молодых юристов я ною и жалуюсь, что работа меня тяготит. На самом же деле я ощущаю успокоение, когда работаю. Почти радость. Вот когда я не работаю, меня начинает охватывать тревога».

Свет уличных фонарей с трудом проникал через большие окна со старинными рамами, разделенными на квадраты. Внизу то и дело слышались звуки отдельных проезжающих машин, но скоро улица превратится в бурлящий поток сплошного движения. Ребекка откинулась на стуле и нажала на кнопку «печать». Принтер, стоящий в конце темного коридора, очнулся ото сна, выполняя первое в этот день задание. Затем хлопнула входная дверь. Ребекка вздохнула и посмотрела на часы. Без десяти шесть. Одиночеству настал конец. Услышать, кто именно пришел, не представлялось возможным — мягкий ковер в коридоре заглушал звук шагов, но через некоторое время дверь в ее комнату приоткрылась.

— Не помешаю?

Это была Мария Тоб. Она открыла дверь бедром, неся в каждой руке по чашке кофе. Распечатку Ребекки она держала под мышкой.

Обе женщины относительно недавно работали адвокатами, специализирующимися по налоговому праву, в адвокатской фирме «Мейер и Дитцингер». Офис располагался на последнем этаже красивого старинного здания на улице Биргер-Ярлсгатан. По всему коридору простирался старинный персидский ковер, тут и там стояли кресла и диваны, обтянутые кожей. Все наводило на мысль об опыте, власти, деньгах и компетенции. Такой офис вызывал у посетителей смешанное чувство уверенности и благоговения — как раз то, что нужно.

— Когда придет смерть, мы будем такие уставшие, что нам уже не захочется никакой загробной жизни, — проговорила Мария и поставила одну из чашек на стол Ребекки. — Хотя к тебе, похоже, это не относится, Мэгги Тетчер. Во сколько ты пришла? Или вообще не уходила?

В воскресенье вечером обе они сидели в офисе и работали. Мария ушла первой.

— Я только что пришла, — солгала Ребекка и взяла у нее распечатку.

Мария плюхнулась в кресло для посетителей, стряхнула дорогие туфли из натуральной кожи и подтянула под себя ноги.

— Что за погода! — воскликнула она.

Ребекка с удивлением глянула в окно. В стекло барабанил холодный дождь. До этого момента она даже не обращала на него внимания. Теперь ей и не вспомнить, попала ли она под дождь по дороге на работу. Из памяти стерлось даже то, шла ли она сюда пешком или ехала на метро. Как загипнотизированная, следила она за каплями, стекающими по стеклу.

«Типичная стокгольмская зима, — подумала она. — Ничего удивительного, что просто отключаешь сознание, выходя на улицу. Дома совсем другое дело. Синие зимние сумерки и снег, хрустящий под ногами. Или по весне, когда прошел на лыжах вдоль реки от дома бабушки в Курравааре к охотничьей избушке в Йиека-ярви и отдыхаешь, сидя на первой проталине под сосной. Кора дерева сияет на солнце, как медь. Снег вздыхает от усталости, усыхая от тепла. Кофе, апельсин и бутерброды в рюкзаке».

До нее донесся голос Марии. Мысли уносились куда-то далеко, но Ребекка постаралась сосредоточиться и посмотрела на коллегу.

— Ты меня слышишь? — окликнула ее Мария. — Я хотела спросить — ты собираешься послушать новости?

— Да, конечно.

Ребекка откинулась на стуле и потянулась к радиоприемнику, стоящему на подоконнике.

«Боже мой, какая она тощая, — подумала Мария, разглядывая грудь коллеги, виднеющуюся из-под пиджака. — Все ребра можно пересчитать».

Ребекка включила радио погромче, и теперь они обе сидели с чашками в руках, опустив головы, словно молились.

Мария заморгала. Глаза от усталости как песком засыпаны. Сегодня она обязательно должна закончить обжалование по делу Стенмана в суде первой инстанции. Монс убьет ее, если она попросит еще хоть день отсрочки. Она почувствовала жжение под ложечкой. До обеда больше никакого кофе. Сидишь тут, как принцесса в башне: дни и ночи, вечера и выходные в этом роскошном офисе с давними традициями, черт бы их всех побрал, со спившимися хозяевами, которые смотрят сквозь тебя, как сквозь стекло, а жизнь проходит мимо. Даже не знаешь, что лучше — заплакать или поднять бунт, сил все равно хватает только на то, чтобы доползти до дома и рухнуть на диван перед телевизором, чье бессмысленное мелькание хоть чуть-чуть заглушает тоску.

«Шесть часов утра. Начинаем утреннюю программу новостей. Знаменитый религиозный лидер тридцати лет от роду обнаружен сегодня рано утром убитым в церкви «Источник силы» в Кируне. Полиция Кируны пока воздерживается от комментариев, однако сообщает, что по подозрению в убийстве никто не задержан и орудие убийства пока не найдено. Все больше муниципалитетов пренебрегают выполнением своих обязанностей, как показывает статистическое обследование…»

Ребекка так резко повернулась на своем стуле, что ударилась рукой о подоконник. Она рывком выключила радио, пролив при этом кофе себе на колени.

— Виктор! — воскликнула она. — Кто же еще?

Мария с удивлением посмотрела на нее.

— Виктор Страндгорд? Мальчик из Рая? Ты знала его?

Ребекка отвела глаза и уткнулась взглядом в кофейное пятно на юбке; лицо бледное и непроницаемое, тонкие губы сомкнулись в узкую полоску.

— Конечно же знала. Но я много лет не была в Кируне. У меня там уже никого не осталось.

Мария поднялась, подошла к Ребекке и вынула из ее оцепеневших рук чашку с кофе.

— Ты можешь сказать, что вообще его не знала, я ничего не имею против, но вид у тебя такой, словно ты вот-вот упадешь в обморок. Ты вся побелела. Наклонись вперед и опусти голову между колен.

Ребекка послушалась, словно прилежная школьница. Мария пошла в туалет и принесла бумагу, чтобы спасти костюм Ребекки от кофейного пятна. Когда она вернулась, Ребекка сидела откинувшись на стуле.

— С тобой все в порядке? — спросила Мария.

— Да, — ответила Ребекка с отсутствующим видом, беспомощно наблюдая, как Мария оттирает ее юбку влажной бумагой. — Я знала его, — добавила она.

— Хм, тут и детектора лжи не нужно, — пробормотала Мария, не поднимая глаз от пятна. — Ты расстроилась?

— Расстроилась? Даже не знаю. Нет, скорее испугалась.

— Испугалась?

Мария перестала тереть юбку.

— Испугалась чего?

— Не знаю. Что кто-нибудь…

Ребекка не успела договорить — оглушительно зазвонил телефон. Она вздрогнула и уставилась на него, ничего не предпринимая. После третьего звонка Мария сняла трубку. Зажав ее рукой, чтобы собеседник ничего не услышал, она прошептала:

— Это тебя. Должно быть, из Кируны, потому что звонит какой-то Муми-тролль.

* * *

Когда в квартире инспектора полиции Анны-Марии Меллы зазвонил телефон, она уже не спала. Зимняя луна заливала спальню ярким белым светом, березы под окном оставляли на стене изогнутые синие тени. Прежде чем отзвучал первый сигнал, Анна-Мария уже сняла трубку.

— Привет, это Свен-Эрик, ты проснулась?

— Да, но еще лежу в постели. Что такое?

Она услышала, как Роберт вздохнул во сне, и покосилась на него. Проснулся? Нет, его дыхание снова стало спокойным и ритмичным. Слава богу.

— В церкви «Источник силы» обнаружен труп. Предположительно — убийство, — сказал Свен-Эрик.

— Ну и что? С пятницы я работаю только в офисе. Ты забыл?

— Я знаю, — проговорил Свен-Эрик с тоской в голосе, — но, черт побери, Анна-Мария, тут нечто совершенно экстраординарное. Криминологи скоро закончат, так что мы сможем войти. Там внутри лежит Виктор Страндгорд. Зрелище — как на бойне. Думаю, в нашем распоряжении около часу, прежде чем сюда нахлынут все телеканалы с камерами и прочей хренью.

— Я буду на месте через двадцать минут.

«Вот это да! — подумала она. — Он звонит мне и просит о помощи. Как он изменился!»

Свен-Эрик не ответил, но прежде, чем он положил трубку, Анна-Мария услышала на другом конце вздох облегчения.

Она обернулась к спящему Роберту, разглядывая его лицо: щека на руке, губы чуть приоткрыты. В седине, тронувшей его усы и виски, было что-то невообразимо сексапильное. Сам же он обычно подолгу стоял перед зеркалом в ванной, изучая растущие залысины у основания волос.

— Пустыня наступает, — жаловался он.

Она поцеловала его в губы. Живот мешал, но она все же дотянулась. Дважды.

— Я люблю тебя, — заверил он ее, не просыпаясь.

Он протянул руку, чтобы привлечь ее к себе, но к этому моменту она уже сидела на краю кровати. Сразу же почувствовала, что ей срочно нужно в туалет. Туда ей теперь приходится бегать постоянно. В эту ночь она уже вставала в туалет два раза.

Пятнадцать минут спустя Анна-Мария вылезла из своего «форда эскорта» на парковке у церкви «Источник силы». По-прежнему было зверски холодно, мороз злобно щипал за щеки. Если вдохнуть через рот, горло и легкие обжигало холодным воздухом. Если же дышать через нос, тонкие волосинки в носу смерзались при вдохе. Она подняла повыше шарф, чтобы закрыть им рот, и посмотрела на часы. Максимум полчаса — потом мотор не заведется. Огромная парковка была рассчитана на четыре сотни машин. Ее бледно-красный «эскорт» жалко смотрелся на фоне «Вольво-740» Свена-Эрика Стольнакке. Рядом с ним стоял патрульный автомобиль, а кроме того, на парковке виднелось около десятка машин, полностью засыпанных снегом. Должно быть, криминологи уже уехали. Она двинулась вверх по узкой дорожке, проложенной по склону горы Сандстенсбергет. На ветвях берез белела изморозь, а на самой вершине на фоне темного ночного неба красовалась Хрустальная церковь, окруженная звездами и планетами. Она напоминала светящийся ледяной куб, грозящий затмить северное сияние.

«Вот ведь отгрохали показуху! — думала Анна-Мария, тяжело поднимаясь в гору. — Если приходу некуда деньги девать, так пожертвовали бы в фонд организации «Спасите детей». Хотя, конечно, куда приятнее возносить свои молитвы в роскошной церкви, чем рыть колодцы в Африке».

У входа в церковь она еще издалека разглядела своего коллегу Свена-Эрика Стольнакке, а также ассистента Томми Рантакюрё и инспектора полиции Фреда Ульссона. Свен-Эрик, как всегда, с непокрытой головой стоял, чуть откинувшись назад, глубоко засунув руки в карманы пуховика. Двое молодых мужчин скакали вокруг, как возбужденные щенки. Она не слышала, о чем они говорили, но видела, как белый пар вылетает изо рта у Рантакюрё и Ульссона. Увидев Анну-Марию, щенки поприветствовали ее радостным лаем.

— Приветики! — весело крикнул Томми. — Как самочувствие?

— Самочувствие отличное, — добродушно откликнулась она.

— Я смотрю, теперь уже сначала входит живот, а потом появляешься ты, — сказал Фред Ульссон.

Анна-Мария рассмеялась.

Свен-Эрик посмотрел на нее серьезным взглядом. В его моржовых усах повисли сосульки.

— Спасибо, что приехала, — сказал он. — Надеюсь, ты позавтракала, потому что зрелище не самое аппетитное, честно скажу. Пойдем внутрь?

— Нам подождать вас здесь?

Фред Ульссон утаптывал снег, переводя взгляд со Свена-Эрика на Анну-Марию и обратно. Собственно говоря, Свен-Эрик должен замещать ее, так что формально начальником является он. Но поскольку Анна-Мария здесь, непонятно, кто из них решает.

Анна-Мария упорно молчала, глядя на Свена-Эрика. Она пошла с ним только за компанию.

— Хорошо бы, вы остались, — сказал Свен-Эрик, — чтобы туда не ввалился кто-нибудь, кому не положено, пока не забрали тело. Но вы можете стоять внутри, если снаружи слишком холодно.

— Да нет, мы и тут побудем, я просто спросил, — отозвался Фред Ульссон.

— Угу, — ухмыльнулся Томми Рантакюрё совершенно синими губами. — Настоящие мужчины не мерзнут.

Свен-Эрик вошел следом за Анной-Марией и закрыл за собой тяжелую церковную дверь. Они прошли через полумрак гардероба. Длинные ряды пустых вешалок зашуршали, словно беззвучный карильон, когда волна холодного воздуха снаружи столкнулась с теплым воздухом внутри. Две вращающиеся двери вели в церковный зал. Войдя в него, Свен-Эрик невольно понизил голос:

— Сигнал поступил около трех часов ночи. Позвонила сестра Виктора Страндгорда. Она обнаружила его и вызвала полицию с телефона, находящегося в церковном офисе.

— Где она? В отделении?

— Ответ отрицательный. Мы понятия не имеем, где она. Я сказал дежурной службе, чтобы послали кого-нибудь разыскать ее. Когда Томми и Фредди приехали сюда, в церкви никого не было.

— Что сказали криминологи?

— Смотреть, но не трогать.

Тело лежало в проходе, ведущем к алтарю. Анна-Мария остановилась чуть поодаль.

— Тьфу ты, ну и чертовщина! — вырвалось у нее.

— Я же тебе говорил, — буркнул Свен-Эрик у нее за спиной.

Анна-Мария достала из кармана портативный диктофон. Заколебалась на секунду. У нее была привычка наговаривать свои впечатления вместо того, чтобы делать записи. Но сейчас, собственно говоря, это не ее работа. Может быть, лучше помолчать и всего лишь составить компанию Свену-Эрику?

«Ладно, не будем усложнять», — сказала она сама себе и нажала на кнопку диктофона, не глядя на коллегу.

— Время — пять тридцать пять, — произнесла она в микрофон. — Сегодня шестнадцатое января, то есть, тьфу, уже семнадцатое. Я стою в церкви «Источник силы» и осматриваю тело. Это, насколько мы знаем, Виктор Страндгорд, известный в народе как Мальчик из Рая. Тело лежит в проходе. Похоже, его изрядно выпотрошили. Запах отвратительный, и весь ковер под ним мокрый. Скорее всего, это кровь, но на вид это определить трудно, так как ковер красного цвета. Одежда также пропитана кровью, рана на животе не очень хорошо просматривается, видно только, что внутренности торчат наружу, но об этом потом более подробно скажет врач. На нем джинсы и свитер. Подошвы обуви сухие, и ковер под ногами сухой. Глаза выколоты…

Анна-Мария осеклась и выключила диктофон. Обошла вокруг тела, наклонилась над лицом. Она чуть было не сказала, что труп прекрасен, но не все можно произнести вслух в присутствии Свена-Эрика. Лицо умершего напомнило ей царя Эдипа из спектакля, который она смотрела на видео еще в старших классах школы. Тогда ее не сильно тронула сцена, где он выкалывает себе глаза, но сейчас тот образ вернулся с новой силой. Ей снова захотелось в туалет. К тому же нельзя забывать о машине. Лучше не тянуть волынку. Она снова включила диктофон.

— Глаза выколоты, длинные волосы в крови. Видимо, у него рана в затылке. Резаная рана на правой стороне горла, однако здесь крови нет. Кисти рук отсутствуют…

Анна-Мария повернулась к Свену-Эрику с вопросительным выражением лица. Тот указал на пол между рядами. Она с большим трудом нагнулась и поглядела на пол под ножками стульев.

— Так-так. Одна рука лежит под стульями в трех метрах от тела. А вторая?

Свен-Эрик пожал плечами.

— Никаких перевернутых стульев, — продолжала она. — Никаких признаков борьбы — так, Свен-Эрик?

— Похоже, что так, — буркнул в ответ Свен-Эрик, который неохотно говорил в диктофон.

— Кто из криминологов фотографировал место происшествия?

— Симон Ларссон.

«Отлично, — подумала она. — Значит, у них будут потом хорошие снимки».

— В остальном в церкви все как полагается, — продолжала она. — Я здесь впервые. Сотни матовых ламп вдоль стен — в тех местах, где нет стекла. Какова высота потолка? Думаю, не меньше десяти метров. В потолке — огромные окна. Синие стулья стоят идеально ровными рядами. Сколько человек вмещает эта церковь? Тысячи две?

— Плюс хоры, — добавил Свен-Эрик.

Он бродил по залу, обводя его взглядом, всасывая в себя детали, словно пылесос.

Анна-Мария обернулась и оглядела хоры у себя за спиной. Трубы органа тянулись ввысь и встречались с собственным отражением в потолочных окнах. Впечатляющее зрелище.

— Больше мне, пожалуй, нечего добавить, — проговорила Анна-Мария, задержалась на этих словах, будто какая-то мысль пыталась выкарабкаться из подсознания, проскользнуть между слогами, что-то такое… — Что-то вызывает у меня внутреннюю тревогу, когда я смотрю на эту картину. Кроме того, такого изуродованного тела мне еще не доводилось видеть…

— Слышите? Господин и. о. главного прокурора собственной персоной поднимается в гору.

Это Томми Рантакюрё просунул голову в дверь, чтобы сообщить новость.

— Какая сволочь ему накапала? — спросил Свен-Эрик с перекошенным лицом, но Томми уже закрыл за собой дверь.

Анна-Мария посмотрела на коллегу. Четыре года назад, когда ее назначили начальником отдела, Свен-Эрик в первые месяцы вообще практически с ней не разговаривал. Его глубоко оскорбило то, что эта должность, на которую он сам рассчитывал, досталась ей. Но теперь, привыкнув быть ее правой рукой, он не решался выступить вперед. Она сказала себе, что при случае должна поддержать в нем боевой дух. Но сейчас пусть сам отдувается. В тот момент, когда в дверь ворвался Карл фон Пост, исполняющий обязанности главного прокурора, она посмотрела на Свена-Эрика, желая приободрить его.

— Что тут происходит, черт побери? — выкрикнул фон Пост.

Сорвав с себя меховую шапку, он по привычке провел рукой по роскошной гриве курчавых волос. Он пританцовывал на месте. Краткой прогулки от парковки оказалось достаточно, чтобы ноги в изящных ботинках от «Church’s» превратились в ледышки. Шагнув было к Анне-Марии и Свену-Эрику, Карл заметил тело на полу и отшатнулся.

— Тьфу, черт! — воскликнул он и с тревогой посмотрел на свои ботинки, проверяя, не испачкал ли их. — Почему мне никто не позвонил? — продолжал он, буравя взглядом Свена-Эрика. — С этой минуты я возглавляю предварительное следствие, и будь готов к серьезному разговору с комиссаром по поводу того, что пытался оставить меня в стороне.

— Никто не пытался оставить вас в стороне, мы просто сами не знали, что здесь произошло, — собственно говоря, и до сих пор не знаем, — попытался возразить Свен-Эрик.

— Чепуха! — прошипел прокурор. — А ты что здесь делаешь?

Этот вопрос был обращен к Анне-Марии, которая стояла в полном молчании, не сводя глаз с обрубков рук Виктора Страндгорда.

— Ей позвонил я, — пояснил Свен-Эрик.

— Так-так, — процедил сквозь зубы фон Пост. — Ей ты позвонил, а мне нет.

Свен-Эрик промолчал, а Карл фон Пост уставился на Анну-Марию, которая подняла глаза и спокойно встретила его взгляд.

Карл фон Пост стиснул зубы так, что челюсти заскрипели. Его всегда дико раздражала эта женщина-карлик в роли полицейского. Коллеги-мужчины из ее отдела все поголовно смотрели ей в рот — он никак не мог понять, чем она их взяла. И что за внешность! Без каблуков она явно не выше полутора метров, да еще с таким вытянутым, лошадиным лицом размером в половину туловища. А теперь, когда у нее к тому же огромный живот, ее смело можно показывать в цирке. Как кубик — что в высоту, что в ширину. Неизбежный результат многих поколений родственных браков в изолированных лопарских деревнях.

Карл замахал рукой в воздухе, чтобы отогнать свои суровые слова и начать с новой страницы.

— Как ты себя чувствуешь, Анна-Мария? — спросил он, изобразив на лице мягкую заботливую улыбку.

— Нормально, — ответила она без всякого выражения. — А вы сами?

— Думаю, примерно через час мне на хвост сядут журналисты. Этот случай раздуют до небес, так что рассказывайте — и об убийстве, и об убитом. Я, собственно, знаю только то, что он своего рода знаменитость в религиозной сфере.

Карл фон Пост присел на один из синих стульев и стянул перчатки.

— Свен-Эрик расскажет, — ответила Анна-Мария кратко, но без враждебности. — Я-то собираюсь тихо сидеть за письменным столом, пока не придет пора рожать. Поехала сюда со Свеном-Эриком, потому что он попросил меня составить ему компанию. Что называется, ум хорошо, а два лучше. А сейчас мне надо сходить пописать. Так что прошу меня извинить.

Направляясь в туалет, она с удовлетворением отметила напряженную улыбку на лице фон Поста. Подумать только, что слово «писать» так режет его нежный слух. Она готова была побиться об заклад, что его жена в туалете специально направляет струю на фаянс, чтобы звук журчания не оскорблял его нежно-розовых ушей. Что за мужик!

— Ну… — проговорил Свен-Эрик, когда Анна-Мария удалилась. — Сами видите. Нам мало известно сверх того, что и так очевидно. Кто-то убил его. И постарался от души, так сказать. Погибший — Виктор Страндгорд, его еще называют Мальчик из Рая. Он главный магнит, объединяющий вокруг себя весь этот огромный приход. Девять лет назад он попал в ужасное ДТП. В больнице он умер. Сердце остановилось, но парня удалось вернуть к жизни, и тогда он рассказал обо всем, что происходило во время операции и когда его реанимировали, — как у врача упали очки и всякое такое. И еще он рассказал, что побывал на небесах. Видел и ангелов, и самого Иисуса. Ну и потом одна из медсестер, присутствовавших при операции, и женщина, которая его сбила, уверовали, и вдруг по всей Кируне пошло сплошное пробуждение. Три крупнейших независимых прихода объединились и создали новую общину, «Источник силы». Их паства все увеличивалась, и несколько лет назад они отстроили вот эту церковь, открыли собственную школу, детский сад и стали заниматься пробуждением. Деньги к ним льются рекой, народ приезжает со всего света. Виктор Страндгорд работает — вернее, уместно было бы сказать, работал в этой церкви, так сказать, на полную ставку, и еще он издал бестселлер…

— «Билет на небо и обратно».

— Вот-вот. Он их золотой теленок, о нем писали в крупнейших газетах. Так что теперь можно снова ожидать огромных статей. И программ по телевизору.

— Несомненно, — сказал фон Пост и поднялся с выражением нетерпения на лице. — Смотрите, ничего не разболтайте журналистам. Контакты со СМИ я беру на себя, а тебя прошу регулярно докладывать мне обо всем, что выяснится в процессе допросов и так далее. Понятно? Обо всем немедленно рапортовать мне. Когда журналисты начнут звонить, можешь сказать, что сегодня в полдень я проведу пресс-конференцию на церковной лестнице. Что у тебя запланировано на ближайшее время?

— Мы должны разыскать сестру, которая его обнаружила, и потом надо будет переговорить со всеми тремя пасторами прихода. Судмедэксперт едет своим ходом из Лулео, вот-вот прибудет.

— Хорошо. В одиннадцать тридцать я хочу получить отчет о причине смерти и вероятной последовательности событий, будь на телефоне. Если вы закончили, я хотел бы осмотреть место происшествия.

* * *

— Да брось ты, — сказала Анна-Мария Мелла Свену-Эрику Стольнакке, — это куда лучше, чем сидеть и допрашивать мужичков, катавшихся на скутере в пьяном виде.

Ее «форд эскорт» не пожелал заводиться, и Свен-Эрик вызвался подвезти ее до дому.

«Ну и хорошо, — подумала она. — Ему нужна моральная поддержка, чтобы он не потерял интереса к работе».

— Черт бы побрал этого проклятого фон Поста, — ответил Свен-Эрик, скорчив брезгливую гримасу. — Когда приходится иметь дело с ним, весь энтузиазм сразу пропадает — хочется, чтобы рабочий день поскорее закончился и можно было пойти домой.

— Да забудь ты о нем! Подумай лучше о Викторе Страндгорде. Где-то поблизости бродит сумасшедший, который зверски убил его, а твоя задача — задержать этого психа. Пусть фон Пост вопит, шумит и позирует перед журналистами. Мы-то знаем, кто в действительности делает всю работу.

— Как я могу о нем не думать? Он же все время стоит над душой — стережет тебя, как ястреб добычу.

— Знаю.

Она посмотрела в окно машины. Дома по обеим сторонам улицы по-прежнему спали, только в некоторых окнах зажглись огни. Кое-где еще висели оранжевые бумажные звезды. В этом году никто не погиб на пожаре. Конечно, пьяные драки и всякое такое, но не хуже, чем обычно. Ее начало подташнивать. Ничего удивительного. Уже больше часа, как она на ногах, и до сих пор во рту маковой росинки не было. Она заметила, что отвлеклась от разговора со Свеном-Эриком, и постаралась снова включиться. Он спросил, как ей удавалось сотрудничать с фон Постом.

— Да нам с ним особо и не приходилось сотрудничать, — ответила она.

— Черт подери, мне нужна твоя помощь, Анна-Мария. На нас — тех, кто займется этим делом, будет оказано огромное давление, да еще и этот задавака плюс ко всему на нашу голову. Сейчас мне как никогда нужна поддержка коллеги.

— Да это шантаж чистейшей воды!

Анна-Мария невольно рассмеялась.

— Я делаю, что могу, — угрожаю и шантажирую. Кстати, тебе только полезно немного подвигаться. Ты ведь можешь побеседовать с сестрой, когда мы ее разыщем. Помоги мне хотя бы на начальном этапе.

— Конечно. Позвони мне, когда найдете ее.

Свен-Эрик наклонился к рулю и бросил взгляд на ночное небо.

— Какая луна! — проговорил он. — Сейчас бы в лес да подкараулить лису!

* * *

В офисе адвокатской фирмы «Мейер и Дитцингер» Ребекка Мартинссон взяла из рук Марии Тоб телефонную трубку.

Мария сказала, что звонит какой-то Муми-тролль. Это может быть только один человек. Перед глазами встало кукольное личико с курносым носиком.

— Ребекка Мартинссон.

— Это Санна. Не знаю, слушала ли ты новости. Виктор убит.

— Да, я только что услышала. Соболезную.

Ребекка машинально взяла ручку и написала на желтой клейкой бумажке: «Сказать «нет»! НЕТ!»

Санна Страндгорд на другом конце провода глубоко вздохнула.

— Я знаю, что мы давно не общались, но ты для меня по-прежнему ближайшая подруга. Просто не знаю, кому позвонить. Это я нашла Виктора в церкви, и я… Но ты, возможно, занята?

«Занята?» — подумала Ребекка, чувствуя, что ее распирает недоумение — как ртуть поднимается в перегретом термометре. Что за вопрос? Неужели Санна думает, будто кто-то мог бы ответить на него положительно?

— Само собой, я не занята, когда ты звонишь по такому делу, — ответила она мягко и прижала руку к глазам. — Так это ты обнаружила его?

— Это было ужасно! — Голос Санны звучал глухо. — Я оказалась в церкви около трех утра. Вечером он должен был прийти поужинать со мной и девочками, но так и не появился. Поначалу я подумала, что он просто забыл. Ты знаешь, как это бывает, когда он один в церкви, — забывает обо всем на свете. Я ему всегда говорю, что хорошо быть таким христианином, пока ты молодой парень и не несешь ответственности за детей. Тут приходится молиться, пока сидишь в туалете.

Она на мгновение замолкла, и Ребекка подумала: заметила ли Санна, что говорит о Викторе так, словно он все еще жив?

— Но потом я проснулась среди ночи, — продолжала Санна. — С таким чувством, как будто что-то случилось.

Она прервала свой рассказ и начала напевать псалом.

Ребекка уткнулась взглядом в текст на мерцающем экране компьютера, но буквы вырывались из строчек, перегруппировывались и образовывали ангельское лицо Виктора Страндгорда, залитое кровью.

Санна Страндгорд заговорила снова. Казалось, ее голос вот-вот сорвется. Ребекка узнала этот тон. Черная холодная вода под блестящей поверхностью.

— Они отрубили ему руки. И глаза у него… в общем, все это так странно! Когда я перевернула его, весь затылок был совершенно… Я просто схожу с ума. Меня разыскивает полиция. Сегодня рано утром они пришли ко мне домой, но я сказала девочкам, чтобы сидели тихо как мышки, и мы им не открыли. Полиция наверняка подумает, что это я убила собственного брата. Потом я забрала девочек и уехала из дома. Я на грани срыва. Но это не самое ужасное.

— Не самое ужасное? — переспросила Ребекка.

— Сара была со мной, когда я нашла его. Собственно, Лова тоже, но она спала в санках снаружи. А Сара в состоянии шока. Она не разговаривает. Я пытаюсь достучаться до нее, но она лишь смотрит в окно и поправляет без конца волосы.

Ребекка почувствовала, как в животе что-то сжалось.

— Санна, ради всего святого! Обратись за помощью! Позвони в психотерапевтическую консультацию и скажи, что приедешь по срочному делу. И тебе, и девочкам сейчас необходима помощь. Понимаю, что это звучит пафосно, но ведь…

— Не могу, и ты прекрасно знаешь почему, — всхлипнула Санна. — Мама с папой решат, что я окончательно сошла с ума, и отберут у меня детей. Ты же знаешь, что они за люди. А наш приход категорически против психологов, больниц и всего такого. Они никогда бы меня не поняли. С полицией я боюсь разговаривать — как бы не было хуже. И к телефону боюсь подходить — вдруг это какой-нибудь журналист? Поначалу, когда Виктор повидал Бога, было очень тяжело — многие звонили и говорили, что у него галлюцинации и что он вообще псих.

— Но ты ведь понимаешь, что не сможешь прятаться бесконечно, — умоляюще проговорила Ребекка.

— Я этого не вынесу, не вынесу, — пробормотала Санна, словно разговаривая сама собой. — Прости, что позвонила и отвлекла тебя. Возвращайся к своей работе.

Ребекка мысленно выругалась.

— Я приеду, — вздохнула она. — Ты должна пойти в полицию и ответить на их вопросы. Я приеду и пойду с тобой, хорошо?

— Хорошо, — прошептала Санна.

— Ты можешь вести машину? Доберешься до бабушкиного домика в Курравааре?

— Могу попросить приятеля, чтобы он меня отвез.

— Отлично. Зимой там никого не бывает. Возьми с собой Сару и Лову. Ты помнишь, где лежит ключ. Затопи печь. Я приеду во второй половине дня. Ты продержишься до того времени?

Положив трубку, Ребекка посмотрела на телефон пустыми глазами. Внутри у нее царил полный хаос.

— Просто невероятно, черт подери! — сказала она Марии Тоб. — Ей даже не пришлось меня ни о чем просить.

Ребекка посмотрела на часы. Затем закрыла глаза, втянула воздух через нос и сделала выдох через рот, выпрямив спину и опустив плечи. Мария и раньше замечала, что она так делает — перед переговорами и важными встречами. Или когда приходилось вкалывать по ночам, поскольку утром сдавать срочную работу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мария.

— Даже не хочу прислушиваться к своим ощущениям.

Ребекка покачала головой и устремила взгляд в окно, чтобы не встречаться глазами с обеспокоенной Марией. Закусила губу. Дождь на улице прекратился.

— Дорогая моя, — проговорила Мария, — ты не должна во всех ситуациях оставаться пай-девочкой. Иногда бывает полезно отпустить тормоза и дать себе немного покричать.

Ребекка сжала руки на коленях.

«Отпустить тормоза, — подумала она. — А вдруг окажется, что летишь в пропасть? И не можешь перестать кричать. Вдруг тебе стукнет пятьдесят. Исколотая наркотиками. Запертая под замком в психушке. А крик так и не стихает в голове».

— Это была сестра Виктора Страндгорда, — проговорила она, сама удивляясь тому, как спокойно и здраво звучал ее голос. — Судя по всему, это она обнаружила его в церкви. Похоже, она и ее две дочери очень нуждаются в моей помощи, так что я возьму пару дней и поеду туда. Компьютер повезу с собой, буду работать там.

— Этот Виктор Страндгорд — он был у них там очень популярен, да?

Ребекка кивнула.

— Он пережил состояние клинической смерти, и за этим в Кируне последовал взрыв религиозного экстаза.

— Помню, помню. Об этом много писали в газетах. Он побывал на небесах и рассказывал, что там не больно падать — потому что земля принимает тебя, как в объятия. По-моему, очень красиво.

— Угу, — пробормотала Ребекка. — И еще он сказал, что Бог послал его обратно на землю, поскольку у Него большие планы по поводу христианской общины в Кируне. Там настанет пробуждение, которое распространится с севера по всему миру. Начнут происходить чудеса, если приходы объединятся и уверуют.

— Уверуют во что?

— В силу Господню. В святые видения. В результате все, кто в это поверил, объединились и основали новую общину, «Источник силы». И после этого в «красной» Кируне[1] началось всеобщее пробуждение. Виктор написал книгу, которую перевели на множество языков. Он бросил учебу и начал читать проповеди. Новая община построила храм — так называемую Хрустальную церковь, по образу и подобию ледяной церкви, которую создают каждый год в Юккас-ярви. Но самое главное — она должна была отличаться от городской церкви Кируны, которая внутри очень темная.

— А ты? Ты что, участвовала во всем этом?

— Я состояла в общине миссионерской церкви еще до того, как Виктор попал в автокатастрофу. Так что я участвовала с самого начала.

— А потом?

— А потом стала язычницей, — горько улыбнулась Ребекка. — Пасторы и братья во Христе убедили меня покинуть общину.

— Почему?

— Это совсем другая история.

— Хорошо, — задумчиво проговорила Мария. — Как ты думаешь, что скажет Монс, когда ты заявишь ему, что собираешься взять отгулы, не предупредив заранее?

— Ничего он не скажет. Просто убьет меня, расчленит мое тело и скормит останки рыбам в Нюбрувикене. Поговорю с ним, как только он появится, но сначала позвоню в полицию Кируны и попрошу их не арестовывать Санну — она этого не перенесет.

* * *

Исполняющий обязанности главного прокурора Карл фон Пост стоял у дверей Хрустальной церкви и следил за теми, кто упаковывал для вывоза тело Виктора Страндгорда. Судмедэксперт Ларс Похьянен, как обычно, стоял и посасывал сигарету, вполголоса отдавая указания своей ассистентке Анне Гранлунд и двум рослым санитарам с носилками.

— Прикройте волосы, а то зацепятся за что-нибудь. Накройте тело полиэтиленом и поднимайте осторожно, чтобы не вывалились внутренности. Анна, найди бумажный пакет и упакуй в него руку.

«Убийство, — подумал фон Пост. — И какое убийство! Не скучная история о том, как алкаш после недельного запоя прибил по ошибке свою сожительницу и собутыльницу. Зверское убийство. И еще того круче — зверское убийство знаменитости».

И все это — для него. Все принадлежит ему. Осталось встать у руля, подождать, пока весь мир включит прожекторы, и плавно войти в гавань славы. И потом он навсегда покинет этот шахтерский край. Он никогда не собирался оставаться здесь навсегда. Но по окончании учебы его оценки обеспечили ему лишь место в суде в Елливаре. Затем он получил работу в прокуратуре. Сотни раз подавал заявки на вакансии в Стокгольме, но перебраться туда так и не удалось. Внезапно оказалось, что годы прошли.

Он сделал шаг в сторону, пропуская санитаров, несущих носилки с телом, тщательно упакованным в серый полиэтилен. Следом семенил судмедэксперт Ларс Похьянен, подняв плечи, словно от мороза, и опустив глаза. Сигарета по-прежнему висела в уголке рта. Волосы, обычно аккуратно заглаженные на блестящей лысине, сейчас свисали над ушами. За ним шла ассистентка Анна Гранлунд, держа бумажный пакет с кистью руки Виктора Страндгорда. Губы ее сжались, когда она увидела фон Поста. Он преградил им дорогу и требовательно произнес:

— Ну?

Похьянен посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Что ты можешь сказать на данном этапе? — нетерпеливо спросил фон Пост.

Судмедэксперт взял сигарету большим и указательным пальцами и пососал ее, прежде чем вынуть изо рта.

— Так я же еще не провел вскрытие, — медленно ответил он.

Карл фон Пост почувствовал, как сердце забилось чаще. Он не позволит никаких выкрутасов и провокаций.

— Но что-то ты уже наверняка отметил? Я хочу постоянно получать полную информацию.

Он щелкнул в воздухе пальцами, желая проиллюстрировать, с какой скоростью должна передаваться информация.

Глядя на его жест, Анна Гранлунд подумала о том, как она сама обычно щелкает пальцами своим собакам.

Похьянен стоял молча, глядя в пол. Потом поднес сигарету к губам и сосредоточенно затянулся; его звучное, прерывистое дыхание на мгновение стихло. Карл фон Пост встретился глазами с Анной Гранлунд и поймал ее ненавидящий взгляд.

«Смотри, смотри, — подумал он. — Год назад на рождественском корпоративе ты смотрела на меня совсем другими глазами». Господи, кто его окружает — уроды и полудурки! Похьянен выглядит куда хуже, чем до болезни и операции.

— Алло! — требовательно сказал Карл, когда пауза затянулась.

Ларс Похьянен поднял глаза и увидел удивленно приподнятые брови прокурора.

— Что мне известно сейчас, — проговорил он своим шуршащим голосом, похожим на громкий шепот, — так это первое, что он мертв, и второе, что смерть наступила в результате применения насилия. Это все, а теперь дай пройти, парень.

Прокурор заметил, как уголки рта Анны Гранлунд опустились в попытке скрыть улыбку, когда они проходили мимо.

— А когда я получу протокол экспертизы? — прошипел фон Пост, который следовал за ними по пятам до самого выхода.

— Когда закончим, — буркнул Похьянен и захлопнул церковную дверь перед самым носом господина и. о. главного прокурора.

Фон Пост вскинул правую руку, стараясь придержать вращающуюся дверь, одновременно роясь левой в кармане, чтобы выудить мобильный телефон.

Звонила телефонистка с коммутатора полиции.

— У меня на проводе некая Ребекка Мартинссон, и она утверждает, что знает, где находится сестра Виктора Страндгорда, и хочет договориться о времени допроса. Томми Рантакюрё и Фред Ульссон отправились разыскивать сестру, так что я не знала, на кого мне переключить эту Ребекку — на них или на вас.

— Ты совершенно правильно поступила, соедини ее со мной.

В ожидании соединения фон Пост окинул взглядом проход, ведущий к алтарю. Совершенно очевидно, что дизайнер вполне обдуманно проложил длинный красный ковер ручной работы от алтаря и до самых хоров. С обеих сторон от него стояли синие стулья с дугообразными спинками, и в мыслях невольно возникало библейское предание о том, как Красное море расступилось перед Моисеем. Фон Пост начал ходить туда-сюда вдоль прохода.

— Алло, — раздался в трубке женский голос.

Он ответил, назвав свою фамилию и должность, и она продолжала:

— Меня зовут Ребекка Мартинссон. Я звоню по поручению Санны Страндгорд. Насколько я понимаю, вы хотели бы поговорить с ней по поводу убийства.

— Да. Вы располагаете информацией, где она находится?

— Нет, не совсем так, — продолжал голос, говоривший вежливо и преувеличенно четко. — Поскольку Санна Страндгорд хочет, чтобы я присутствовала при допросе, а я в настоящий момент нахожусь в Стокгольме, я хотела бы спросить того, кто возглавляет предварительное следствие, можем ли мы подъехать сегодня вечером или лучше завтра утром.

— Нет.

— Простите?

— Нет, — повторил фон Пост, не скрывая раздражения, — никаких «сегодня вечером» или «завтра». Не знаю, понимаете ли вы это, Ребекка, как вас там, но здесь ведется расследование убийства, за которое я несу ответственность, и я желаю поговорить с Санной Страндгорд немедленно. Я бы посоветовал вашей подруге не скрываться, ибо я готов выдать ордер на задержание в ее отсутствие и объявить ее в розыск. Что же касается вас, то существует преступление, которое называется пособничеством в бегстве, за которое по закону полагается тюремное заключение. А сейчас я хочу, чтобы вы сообщили мне, где находится Санна Страндгорд.

На несколько секунд на другом конце провода воцарилась тишина. Затем снова раздался молодой женский голос. Теперь собеседница говорила очень медленно, явно сдерживаясь.

— Боюсь, что произошло какое-то недоразумение. Я звоню не для того, чтобы просить разрешения приехать с Санной Страндгорд для допроса чуть позднее, а для того, чтобы сообщить: она намерена предстать перед полицией, но это может произойти не ранее чем сегодня вечером. Мы с Санной Страндгорд не подруги. Я адвокат фирмы «Мейер и Дитцингер», если это название что-то говорит вам там, на севере…

— Да я, видите ли, родился…

— И я на вашем месте воздержалась бы от угроз, — прервала женщина его реплику. — Попытка напугать меня с целью заставить разгласить место пребывания Санны Страндгорд граничит с превышением служебных полномочий. А если вы выдадите ордер на ее арест, хотя она не подозревается в совершении преступления, лишь потому, что она желает дождаться своего юридического представителя, то это гарантированно повлечет за собой заявление омбудсмену.[2]

Прежде чем фон Пост успел ответить, Ребекка Мартинссон продолжила неожиданно доброжелательным тоном:

— Фирма «Мейер и Дитцингер» не стремится создавать конфликтные ситуации. Обычно мы прекрасно находим общий язык с прокуратурой. Во всяком случае, в Стокгольме и его окрестностях у нас никогда не возникало проблем. Надеюсь, вы полагаетесь на мои слова, что Санна Страндгорд явится на допрос в соответствии с договоренностями. Предлагаю сегодня в восемь в полицейском управлении.

И на этом закончила разговор.

— Проклятье! — воскликнул Карл фон Пост, обнаружив, что наступил в лужу крови и еще нечто липкое — ему даже не хотелось думать, во что именно.

По пути к двери он с отвращением вытер подошвы о ковер. С этой нахалкой он еще поговорит, когда она появится сегодня вечером. Но сейчас пора подготовиться к пресс-конференции. Он провел рукой по лицу. Надо побриться. Через три дня он предстанет перед журналистами с небольшой щетиной, как человек, который все свои силы отдает поискам убийцы. Но сегодня он должен быть свежевыбрит, с непокорной шевелюрой на голове. Публика полюбит его. Он будет неотразим.

* * *

Сидя за своим письменным столом, адвокат Монс Веннгрен, совладелец фирмы «Мейер и Дитцингер», с недовольством глядел на Ребекку Мартинссон. Уже сама ее поза раздражала его. Нет чтобы занять защитную позицию, сложив руки крестом на груди. Вместо этого руки у нее безвольно висели по бокам, словно она стояла в очереди за мороженым. Изложив свое дело, Ребекка ждала ответа; ее равнодушный взгляд был обращен на японскую эротическую миниатюру на стене: молодой человек с длинными волосами на коленях перед проституткой — оба обнаженные. Другие женщины избегали открыто смотреть на это графическое изображение почти двухсотлетней давности. Монс Веннгрен часто наблюдал, как их глаза исподтишка устремлялись к картине, будто любопытные собачьи морды, однако долго обнюхивать ее никто себе не позволял. Взгляд тут же опускался или переходил на другие предметы в комнате.

— Сколько дней ты собираешься пробыть в отъезде? — спросил он. — Ты имеешь право на два оплаченных дня для устройства семейных дел — этого достаточно?

— Нет, — ответила Ребекка, — и речь идет не о моей семье. Я тут выступаю, как бы это лучше сказать, в роли старого друга семьи.

Что-то в ее тоне навело Монса на мысль, что она лжет.

— К сожалению, я не могу точно сказать, как долго меня не будет, — продолжала Ребекка Мартинссон, спокойно глядя ему в глаза. — У меня осталось довольно много времени от неиспользованного отпуска и…

Она осеклась.

— И что? — переспросил ее начальник. — Надеюсь, ты не собиралась говорить со мной о сверхурочной работе, Ребекка, потому что это бы меня очень расстроило. Я уже не раз говорил и повторяю еще, что если вы, помощники юристов, не успеваете выполнять работу в рабочее время, то снимите с себя часть обязанностей. Вся сверхурочная работа происходит на добровольной основе и не оплачивается. Иначе я с таким же успехом мог бы отпустить тебя на год с полным сохранением зарплаты.

Последнее он произнес с добродушным смешком, но лицо его тут же снова приняло привычное недовольное выражение, поскольку она не потрудилась даже изобразить улыбку.

Несколько мгновений Ребекка молча разглядывала своего начальника. Он уже начал рассеянно читать какие-то бумаги, лежащие на столе, чтобы показать, что аудиенция на самом деле окончена. Сегодняшняя почта лежала аккуратной стопкой. Несколько безделушек от Георга Йенсена[3] выстроились в ряд на столе. Ни одной фотографии. Она знала, что он был женат и имел двоих взрослых сыновей. Но это все, что о нем известно. — Монс никогда о них не упоминал. И никто другой никогда о его семье не говорил. В бюро информация распространялась медленно. Учредители и старшие адвокаты любили посплетничать, однако у них хватало ума болтать между собой, а не с молодыми юристами. Секретари были идеально вышколены и запуганы, чтобы разглашать хоть какие-нибудь тайны. Но время от времени кто-нибудь принимал лишнего на корпоративной вечеринке и рассказывал такое, о чем не следовало говорить, так что постепенно ты оказывался посвященным в тайны. Ребекка знала, что Монс пьет, но об этом скоро будет знать всякий прохожий, встретивший его на улице. На самом деле он даже хорош собой — с черной копной курчавых волос и ярко-синими миндалевидными глазами.

Впрочем, он уже начал приобретать несколько потрепанный вид. Мешки под глазами, небольшое брюшко. По-прежнему один из лучших в стране адвокатов по налоговым делам — как административным, так и уголовным. И пока он приносит фирме доход, коллеги закрывают глаза на его пьянство. Деньги превыше всего. Заставить кого-то бросить пить — слишком дорогое удовольствие для фирмы. Реабилитационные центры, больничные листы — все это обходится недешево. В первую очередь в виде упущенной прибыли. Наверное, с ним дело обстоит так же, как и со многими другими. Личная жизнь — это первое, что страдает, когда человек начинает пить.

В груди у нее по-прежнему кололо от перенесенного унижения, когда она вспоминала корпоративную вечеринку на прошлое Рождество. Монс танцевал и флиртовал со всеми другими сотрудницами фирмы, а под конец подошел и к ней. Мятый, пьяный и преисполненный жалости к самому себе, он положил руку ей на затылок и произнес бессвязную речь, закончившуюся патетическим предложением последовать к нему домой или в его кабинет, она точно не запомнила. После этого она четко представляла себе, кто она в его глазах. Последняя остановка. Та, к которой клеятся, когда уже отшили все остальные — за полмиллиметра до полной отключки. После того случая отношения у них с Монсом стали достаточно натянутые. С ней он никогда не разговаривал и не смеялся непринужденно, как с другими. Она предпочитала общаться с ним по электронной почте или класть ему на стол записочки, когда его не было на месте. В этом году она не пошла на рождественскую вечеринку.

— Тогда пусть это считается моим отпуском, — сказала она, не меняя выражения лица. — Я возьму с собой компьютер и буду продолжать работать там.

— Хорошо, мне, по сути, все равно, — проговорил Монс страдальческим голосом. — Но на плечи твоих коллег ляжет дополнительный груз. Я передам дела акционерного общества «Викман» кому-нибудь другому.

Ребекка с трудом сдержалась, чтобы не сжать руки. Вот гад! Он решил наказать ее. Акционерное общество «Викман» — ее клиент. Это она нашла их, заключила с ними выгодный контракт, и как только дело о перерасчете налога будет закончено, они намерены заняться вопросом о смене руководства. Кроме того, они относятся к ней с большой симпатией.

— Делайте, как считаете нужным, — проговорила Ребекка, чуть заметно пожав плечами, глядя на потрепанную бахрому персидского ковра. — Вы можете связаться со мной по моему электронному адресу, если я понадоблюсь.

Монс Веннгрен ощутил острое желание подойти к ней, схватить за волосы и откинуть ей голову назад, чтобы заставить посмотреть ему в глаза. Или просто залепить оплеуху.

Она повернулась, чтобы уйти.

— А как ты попадешь туда? — спросил он, прежде чем за ней закрылась дверь. — В Кируну летают самолеты, или тебе придется отправиться из Умео на упряжке северных оленей?

— Самолеты туда летают, — ответила она нейтрально, сделав вид, что восприняла его вопрос всерьез.

* * *

Инспектор полиции Анна-Мария Мелла откинулась на стуле и безнадежным взглядом оглядела папки, разложенные на столе. Старые мозоли. Застопорившиеся дела. Нераскрытые угоны машин и ограбления магазинов. Она тронула пальцами дело, лежавшее ближе всего. Избиение в семье. Мужчина нанес жене повреждения средней тяжести, но позднее она взяла назад свои показания, утверждая, что упала с лестницы.

— Тьфу, какая пакость! — подумала Анна-Мария, с неприятным чувством вспоминая фотографии, сделанные в больнице.

Она потянулась за другим делом. Кража покрышек из промзоны. Свидетель видел, кто разрезал проволочную сетку ограды и загрузил покрышки на свою «тойоту хилукс», но при последующем допросе вдруг начисто все забыл. Стало совершенно очевидно, что ему пригрозили.

Анна-Мария вздохнула. Денег на охрану свидетелей нет — во всяком случае, когда речь идет о краже каких-то долбаных покрышек. Она пробила по базе «тойоту хилукс» и запомнила имя владельца. Мелкие полукриминальные царьки, которые просто приходят и берут, что им нравится. Велика вероятность, что ей еще придется столкнуться с ним по какому-нибудь другому поводу. Она сделала общий запрос на имя владельца. Осужден за нанесение телесных повреждений и незаконное хранение оружия. Неоднократно фигурировал в качестве подозреваемого.

«Ну все, возьми себя в руки, — сказала она самой себе. — Хватит открывать и закрывать старые дела и копаться в базах».

Она отложила кражу покрышек в сторону. Все равно ничего не выйдет. Лучше бы прокурор закрыл дело.

В кофейном автомате, стоявшем в коридоре у двери ее кабинета, в держатель упал стаканчик и под громкое гудение заполнился унылым напитком. Хотелось надеяться, это Свен-Эрик, который зайдет и расскажет что-нибудь новенькое о деле Виктора Страндгорда. Но затем раздались удаляющиеся шаги по коридору — судя по всему, это был кто-то другой.

«Не думай об этом», — сказала она себе вполголоса и взяла из кучи другое дело.

Взгляд тут же соскользнул с текста и стал рассеянно бродить по комнате. Она с горечью посмотрела на стаканчик с остывшим чаем, стоящий на краю стола. Теперь одна мысль о кофе вызывала у нее тошноту, однако любителем чая она никогда не была. Чай все время стоял у нее на столе и остывал. А от кока-колы начинало бурлить в животе.

Когда зазвонил телефон, она жадно схватила трубку, ожидая услышать Свена-Эрика, но это оказался судмедэксперт Ларс Похьянен.

— Я провел вскрытие и закончил предварительный отчет, — сказал он своим скрипучим голосом. — Ты приедешь?

— Да нет, этим делом вообще-то занимается Свен-Эрик, — неуверенно ответила Анна-Мария. — И фон Пост.

Голос Похьянена стал еще более сиплым.

— Ну, я не собираюсь гоняться по городу за твоим Свеном-Эриком, а господин прокурор пускай прочитает отчет на бумаге. Тогда я собираю свои манатки и уезжаю обратно в Лулео.

— Нет, черт подери! Я сейчас приеду! — сказала Анна-Мария и услышала, как на том конце положили трубку.

«Авось этот вечно бурчащий старикашка расслышал мои последние слова, — подумала она, натягивая сапоги. — А то он как раз успеет смыться, пока я доберусь до больницы».

Ларса Похьянена она обнаружила в служебной курилке больницы: он сидел, скрючившись, на зеленом потрепанном диване семидесятых годов. Глаза его были закрыты, и только дымящаяся сигарета между пальцами указывала на то, что он не спит и вообще жив.

— Ага, — произнес он, не открывая глаз. — Неужели тебя не интересует убитый Виктор Страндгорд? Я бы сказал, что это дело как раз для тебя, Мелла.

— До родов я собираюсь только перекладывать бумажки на столе, — ответила она, стоя в дверях. — Но будет лучше, если я переговорю с тобой до твоего отъезда, чем ты уедешь просто так.

Он засмеялся своим каркающим смехом, тут же перешедшим в кашель, поднял веки и бросил на нее проницательный взгляд.

— Он будет являться тебе по ночам, Мелла! Разберись во всей этой заварушке, иначе ты и с коляской будешь бегать и допрашивать подозреваемых. Ну что, пойдем?

Он сделал приглашающий жест в сторону морга.

Зал, где проводилось вскрытие, выглядел опрятно: чистый каменный пол, три стола из нержавеющей стали, красные пластмассовые ящики разного размера, расставленные под мойкой, две раковины, на которых Анна Гранлунд вешала всегда безукоризненно чистые полотенца. Стол для проведения вскрытия был отмыт и вытерт насухо. Гудела посудомоечная машина. Единственное, что напоминало о смерти, — это длинный ряд прозрачных пластмассовых баночек с наклейками, в которых хранились в формалине серые и бледно-коричневые фрагменты мозга и других органов, предназначенные для дальнейшего исследования. И тело Виктора Страндгорда — оно лежало на спине на одном из столов. Один разрез проходил по затылку, от уха до уха, и весь скальп был снят с черепа, обнажив лобную кость. Две длинные раны пересекали живот — они были схвачены грубыми железными скрепками. Одну сделала ассистентка судмедэскперта, исследуя внутренние органы. На теле имелось несколько коротких порезов, каких Анна-Мария немало повидала на своем веку, — ножевые раны. Труп был чистый, зашитый и отмытый, бледный под лампами дневного света. Холодок пробежал по спине у Анны-Марии, когда она увидела это сухощавое тело, лежащее голым на стальном столе. Сама она стояла в пуховике.

Ларс Похьянен надел зеленый операционный халат, вставил ноги в изношенные деревянные башмаки, когда-то белые, судя по сохранившимся фрагментам краски, и надел тонкие резиновые перчатки.

— Как детишки? — спросил он.

— С Йенни и Петтером все в порядке. А вот Маркус страдает от несчастной любви — целыми днями валяется на кровати с наушниками и зарабатывает себе звон в ушах.

— Бедный мальчик, — искренне посочувствовал Ларс Похьянен и повернулся к Виктору Страндгорду.

Анна-Мария задалась вопросом, кого же он имел в виду — Маркуса или Виктора Страндгорда?

— Можно, я запишу? — Она достала из кармана диктофон. — Чтобы другие тоже потом послушали.

Похьянен повел плечами. Анна-Мария нажала на кнопку.

— Итак, в хронологическом порядке, — сказал Ларс. — Удар по затылку тупым предметом. Мы с тобой не в том состоянии, чтобы его переворачивать, но я покажу на картинке.

Похьянен достал снимок компьютерной томографии и укрепил на рентгеноскопе. Анна-Мария смотрела в полном молчании — ей вспомнились черно-белые изображения ее будущего ребенка на экране аппарата ультразвуковой диагностики.

— Вот тут ты видишь трещину в черепной кости. И субдуральную гематому. Это здесь. — Палец судмедэксперта обвел черную область на снимке. — Вероятно, его удалось бы спасти, если бы он получил только этот удар по голове, но, возможно, что нет. Убийца, скорее всего, правша. Ну вот, после удара по голове последовали два удара ножом в живот и в грудь.

Он указал на две раны на теле Виктора Страндгорда.

— К сожалению, по направлению удара в голову ничего нельзя сказать о росте преступника — так же, как и по направлению колотых ран. Они нанесены сверху — могу сделать предположение, что Виктор Страндгорд в этот момент стоял на коленях. Либо так, либо твой злоумышленник гигантского роста, как американский баскетболист. Но скорее всего, дело было так — сначала Страндгорду нанесли удар по голове. Бах.

Судмедэсперт стукнул по своему лысому затылку, чтобы показать, как был нанесен удар.

— От удара он упал на колени — на них нет ни царапин, ни гематом, но ведь ковер был мягкий, — и затем преступник наносит ему еще два удара ножом. Поэтому лезвие входит сверху вниз под углом, и сказать что-либо о росте преступника трудно.

— Так он умер от удара по голове и двух ударов ножом?

— Вот именно. — Похьянен кивнул и подавил приступ кашля. — Эта колотая рана проходит через стенку грудной клетки, пронзает левое седьмое ребро, вскрывает перикард…

— На понятном языке, пожалуйста!

— …сердечную сумку и правый желудочек, хм, сердечную камеру. Это приводит к кровоизлиянию в сердечную сумку и правое легкое. При втором ударе нож рассек печень и вызвал кровоизлияние в брюшную полость и брыжейку.

— Он умер мгновенно?

Похьянен пожал плечами.

— А прочие повреждения?

— Они нанесены ему после наступления смерти. Острым предметом по корпусу и животу. Эти удары наносились спереди под прямым углом. Предполагаю, что Виктор Страндгорд лежал на спине, когда его так исполосовали. Как видишь, есть еще большой разрез, которым вскрыли живот.

Он указал на длинную красно-синюю рану на животе, теперь зашитую грубыми стежками.

— А глаза? — спросила Анна-Мария, разглядывая пустые глазницы Виктора Страндгорда.

— Смотри сюда. — Похьянен прикрепил на экран другой снимок. — Видишь кусок кости, который откололся от черепа возле глазницы? И вот здесь. Поначалу это было почти незаметно на снимках, но потом я почистил глазницы и обратил внимание на сами кости. Зазубрины в костях черепа по краям глазниц. Убийца воткнул нож в глаза и повертел его там. Не просто выколол, а еще и выковырял.

— Чего он этим добивался, интересно? — с чувством выговорила Анна-Мария. — А руки?

— Также отделены от тела после наступления смерти. Одна ведь лежала неподалеку.

— Отпечатки пальцев?

— Возможно, на самих обрубках, но это посмотрят в лаборатории в Линчёпинге. Хотя я бы на это особенно не рассчитывал. На запястьях видны следы захвата пальцами, но никаких отпечатков. Думаю, Линчёпинг скажет, что тот, кто отрезал руки, действовал в перчатках.

Анна-Мария почувствовала, что настроение у нее портится. Ее охватило острое желание поймать убийцу. Она не вынесет, если материалы предварительного следствия через несколько лет отправятся в архив за полным отсутствием результатов. Похьянен оказался прав: Виктор Страндгорд будет являться ей во сне.

— А что за нож?

— Охотничий нож большого размера. Слишком широкий для кухонного. Заточен с одной стороны.

— А тупой предмет, которым нанесли удар по голове?

— Это могло быть все, что угодно. Лопата, большой камень…

— Разве не странно, что ему сначала наносят сзади удар по голове одним предметом, а потом спереди — ножом? — проговорила Анна-Мария.

— Ты у нас следователь, а не я.

— Возможно, нападающих было несколько, — продолжала размышлять вслух Анна-Мария. — Еще что-нибудь?

— Пока ничего. Никаких наркотиков. Никакого алкоголя. И он не ел в течение нескольких суток.

— Что? Нескольких суток?

Самой Анне-Марии сейчас приходилось перекусывать каждые два часа.

— Потери жидкости в организме не наблюдается, так что это не отравление и не голодание. Но создается впечатление, что он принимал только жидкую пищу. Лаборатория скажет, что именно. А теперь отключи магнитофон.

Анна-Мария выполнила его просьбу, и он протянул ей копию первичного протокола вскрытия.

— Не люблю строить догадки, — проговорил Похьянен и откашлялся. — Во всяком случае, когда они документируются.

Он кивнул на диктофон, который исчез в кармане куртки Анны-Марии.

— Но край надреза вокруг запястий очень аккуратный, — продолжал он. — Возможно, ты гоняешься за охотником, Мелла.

— Ах вот ты где! — донесся из дверного проема звучный голос.

Это был Свен-Эрик Стольнакке.

— Да, — в смущении пробормотала Анна-Мария: как бы коллега не подумал, будто она что-то предпринимает у него за спиной. — Похьянен позвонил и сказал, что уезжает, вот и…

Она замолчала, сердясь на себя за то, что начала объясняться извиняющимся тоном.

— Ну и отлично, — весело сказал Свен-Эрик. — Расскажешь по дороге. У нас возникли проблемы с пасторами прихода. Черт, я просто с ног сбился, разыскивая тебя. В конце концов спросил Соню, которая сидит на коммутаторе, кто тебе звонил. Пошли, пошли.

Анна-Мария вопросительно посмотрела на Похьянена, но тот лишь пожал плечами, приподняв брови в знак того, что их разговор закончен.

— «Ферьестад» обыграл «Лулео», — усмехнулся Свен-Эрик, кивнув в знак приветствия судмедэксперту и буквально выволок Анну-Марию из помещения.

— Как мило с твоей стороны мне об этом напомнить, — вздохнул Ларс Похьянен и стал рыться в кармане в поисках пачки сигарет.

* * *

Самолет до Кируны был почти полон. Толпы туристов, которым предстояло покататься на собачьих упряжках и переночевать на оленьих шкурах в ледяном отеле в Юккас-ярви, смешивались с помятыми бизнесменами, возвращающимися домой и сжимающими в руках бесплатные фрукты и газеты.

Ребекка опустилась на свое место и пристегнулась ремнем безопасности. Гул голосов, электронные звуки загорающихся и гаснущих табло и гудение моторов заставили ее забыться беспокойным сном. Она проспала весь полет.

Во сне она бежит по болоту. Жаркий августовский день. Солнце освещает клюкву и морошку на кочках. Средство от комаров вперемешку с потом стекает со лба. В глазах жжет, на них выступают слезы. Она уже почти ничего не видит. Кто-то догоняет ее. Он уже совсем близко. И как всегда в ее снах, ноги отказываются повиноваться. Силы иссякли, а болото под ногами топкое. Ноги проваливаются все глубже и глубже в белый мох, и кто-то или что-то догоняет ее. Вот она уже не может вытащить ногу. Она завязла. Пытается крикнуть, позвать на помощь маму, но из горла вырывается лишь слабый писк. Тут она чувствует, как тяжелая рука опускается ей на плечо.

— Простите, я напугала вас?

Ребекка открыла глаза и увидела стюардессу, которая стояла, склонившись к ней. Стюардесса неуверенно улыбнулась и убрала руку с ее плеча.

— Мы заходим на посадку в аэропорт Кируны. Вы должны привести спинку кресла в вертикальное положение.

Ребекка приложила руку ко рту. Неужели ее вырвало? Или еще того хуже — она кричала во сне? Не решаясь посмотреть на своего соседа, вместо этого она устремила взгляд в темный иллюминатор. Вот он. Город. Как блестящее украшение на дне колодца, он сиял огнями, окруженный темнотой молчаливых гор. У нее кольнуло в животе и в сердце.

«Мой город», — подумала она с ностальгическим чувством, ощущая радость, гнев и страх одновременно.

Двадцать минут спустя Ребекка сидела в арендованном «ауди» на пути к Курравааре. Деревня располагалась в полутора милях[4] от Кируны. Ребенком она не раз доезжала до нее от самой Кируны на финских санях. Приятные воспоминания. Особенно в начале весны, когда вся дорога была покрыта толстым, ровным, блестящим льдом, который никто не портил песком, солью или гранитной крошкой.

Луна освещала заснеженный лес вокруг. Сугробы лежали по обеим сторонам дороги, образуя белую насыпь.

«Это несправедливо, — подумала Ребекка. — Зачем я позволила все это у меня отнять? Прежде чем пуститься в обратный путь, я обязательно должна покататься на финских санях. Впрочем, с какого момента мне надо было вести себя по-другому? — думала она, пока машина мягко неслась среди леса. — Если отмотать время вспять, мне придется вернуться в самое первое лето. Или еще раньше? Наверное, той весной, когда я впервые встретилась с Томасом Сёдербергом. Когда он пришел в наш класс в гимназии Яльмара Лундбума. Уже тогда я должна была поступить по-другому. Сразу его раскусить. Не быть такой наивной. Мои одноклассники оказались умнее. Почему никто, кроме меня, не купился?»

— Всем добрый день, позвольте представить вам Томаса Сёдерберга. Он новый пастор миссионерской церкви. Я пригласила его к нам как представителя свободных церквей.

Это говорит Маргарета Франссон, учитель религиоведения.

«Она всегда улыбается, — думает Ребекка. — Интересно почему?» Улыбка у учительницы не веселая, наоборот, униженная и как бы извиняющаяся. И еще она одевается в магазине «Рука помощи» — им заправляет общественная организация, которая на добровольных началах торгует изделиями женских кооперативов из развивающихся стран.

— Ранее вы встречались с Эвертом Аранссоном, пастором шведской церкви, и Андреасом Гольтом, пастором католической церкви, — продолжает Маргарета Франссон.

— Мне кажется, нам не помешало бы встретиться с буддистом, или мусульманином, или кем-то еще, — заявляет Нина Эрикссон. — Почему нам приводят одних только христиан?

Нина Эрикссон задает тон в классе и выступает от его имени. Ее голос звучит громко и твердо. Многие поддерживают ее согласным мычанием.

— У нас в Кируне возможности ограниченны, — вяло оправдывается Маргарета Франссон.

И передает слово пастору Томасу Сёдербергу.

Он красив, этого невозможно не заметить: темные курчавые волосы, длинные густые ресницы. Он смеется и шутит, но время от времени его лицо становится серьезным. Для пастора он выглядит слишком молодо. И одет в джинсы и рубашку. Он рисует на доске изображение моста. Как Иисус отдал за них жизнь. Построил мост к Богу. Ибо так любил Господь этот мир, что отдал ему своего единственного сына. Он говорит «ты», обращаясь к классу, хотя разговаривает одновременно с двадцатью четырьмя слушателями. Он хочет, чтобы они выбрали жизнь. Сказали «да». И на все вопросы, которые они задают ему в конце, у него есть ответы. Некоторые вопросы заставляют его замолчать. Нахмурить брови и задумчиво покивать — словно их ему задали впервые и теперь он и сам будет размышлять над ними. Много лет спустя Ребекка узнает, что все эти вопросы ему уже задавали неоднократно, что ответы на них были известны заранее. Но важно, чтобы человек, задающий вопрос, почувствовал свою оригинальность.

Свое выступление пастор заканчивает приглашением в летнюю церковную школу в Елливаре. Три недели работы и изучения Библии, без зарплаты, но с бесплатной едой и проживанием.

— Позволь себе быть немного любопытным, — призывает он их. — Ты не можешь знать, даст ли тебе что-нибудь христианская религия, пока не узнаешь, в чем же ее суть.

Ребекке кажется, что он произносит эти слова, глядя ей прямо в глаза. И она тоже смотрит ему прямо в глаза. И чувствует жар пламени.

Дорога была расчищена до самого бабушкиного домика. На втором этаже горел свет. Ребекка достала из багажника свою сумку и пакет из «Консума». По дороге она купила продукты. Возможно, в этом нет необходимости — но кто знает? Заперла машину.

«Вот такая я теперь стала, — подумала она. — Закрываю на замок».

— Алло! — крикнула Ребекка, войдя в дом.

Ответа не последовало, но, вероятно, Санна и дети закрыли на втором этаже дверь, ведущую на лестницу, и просто не слышат ее.

Опустив на пол свою ношу, она обошла нижний этаж, не включая света. Запах старого дома. Линолеум и сырость. Давно не проветривалось. Мебель стоит вдоль стен, как сборище усталых привидений, прикрытая льняными простынями, подшитыми вручную бабушкой.

Ребекка осторожно поднялась по лестнице, боясь упасть, так как подошвы сделались скользкими от растаявшего снега.

— Алло! Есть тут кто? — снова позвала она и снова не получила ответа.

Открыв дверь в квартиру на втором этаже, Ребекка вошла в темный тесный холл. Когда она наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапогах, что-то черное подлетело к ее лицу. Она вскрикнула и упала на спину. Раздался радостный лай — и черная масса превратилась в симпатичную собачью голову. Розовый язык тут же воспользовался случаем и обследовал ее лицо. Снова радостный лай, и собака опять облизала ее.

— Чаппи, ко мне!

В дверях появилась девочка лет четырех. Собака сделала небольшой пируэт на животе у Ребекки, танцующей походкой подбежала к девочке, лизнула ее и затем, виляя хвостом, устремился обратно. Однако к этому времени Ребекка успела подняться на ноги.

— А ты, наверное, Лова, — сказала она, зажигая свет в холле и одновременно пытаясь отогнать собаку от пакета с провизией.

Свет упал на девочку — она стояла, завернувшись в одеяло, и тут Ребекка осознала, что в доме холодно.

— А ты кто? — спросила девочка.

— Меня зовут Ребекка. Пошли в кухню.

Переступив порог, она замерла в тихом изумлении. Стулья были перевернуты. Бабушкины тряпичные коврики валялись горой под кухонным столом. Чаппи подбежала к куче простыней, которые, судя по всему, еще совсем недавно прикрывали мебель в комнате, и с рычанием начала игриво трепать их. В кухне стоял резкий запах бытовой химии. Приглядевшись, Ребекка обнаружила, что весь пол перемазан моющим средством.

— Господи ты боже мой, — выдавила она из себя. — Что здесь произошло? И где твоя мать и старшая сестра?

— Я мылась, — призналась Лова. — И Чаппи тоже.

Детская ручка высунулась из-под большого одеяла и потянулась к блестящей пуговице на пальто у Ребекки, но та нетерпеливо отмахнулась.

— Где твои мать и сестра? — снова спросила она.

Лова указала на раскладной диван, стоявший в алькове.

Там сидела девочка лет одиннадцати, облаченная в длинную серую шубку из овчины — по всей видимости, мамину. Она оторвалась от иллюстрированного журнала — глаза прищурены, губы как узкая черточка. Ребекка почувствовала, будто что-то толкнуло ее в грудь.

«Сара, — подумала она. — Такая большая. И так похожа на Санну. Такие же светлые волосы. Но у нее — прямые, как у Виктора».

— Привет, — сказала Ребекка Саре. — Что тут устроила твоя сестра? И где Санна?

Девочка пожала плечами, показывая, что в ее задачи не входит следить за младшей сестрой.

— Мама рассердилась, — проговорила Лова и потянула Ребекку за рукав пальто. — Она в пузыре. Она лежит там.

Девочка указала на дверь спальни.

— А ты кто такая? — подозрительно спросила Сара.

— Меня зовут Ребекка, и это мой дом. Во всяком случае, частично мой.

Она снова обернулась к Лове.

— Что значит — в пузыре?

— Когда она в пузыре, она не отвечает и не смотрит на тебя, — объяснила Лова, не в силах удержаться, чтобы еще раз не потрогать пуговицы Ребекки.

— О господи! — вздохнула Ребекка, стащила пальто и повесила на вешалку в холле.

В доме действительно холодина. Надо срочно затопить печку.

— Я знаю вашу маму, — сказала Ребекка, поднимая и ставя на место стулья. — Мои бабушка и дедушка жили когда-то в этом доме. Подожди, а в волосах у тебя тоже мыло?

Только теперь она обратила внимание на слипшиеся волосы Ловы. Собака уселась на пол, пытаясь вылизать себе спину. Ребекка наклонилась и позвала собаку тем звуком, который всегда использовала, призывая своих собак, ее бабушка:

— Чо!

Сучка тут же подбежала к ней и продемонстрировала свою преданность, пытаясь лизнуть в уголок рта. Теперь Ребекка разглядела, что это помесь шпица с чем-то еще. Густая черная шерсть стояла дыбом, обрамляя аккуратную женственную головку. Глаза у собаки были черные, блестящие и радостные. Ребекка погладила ее по спине и понюхала пальцы — от них пахло хозяйственным мылом.

— Хорошая собачка, — сказала она Саре. — Твоя?

Девочка не ответила.

— На две трети она принадлежит Саре, а на треть — мне, — выдала Лова, как хорошо заученный урок.

— А теперь я хотела бы поговорить с Санной, — заявила Ребекка и поднялась.

Лова взяла ее за руку и повела. Квартира на втором этаже состояла из большой кухни с альковом и комнаты, когда-то служившей детям спальней, в то время как бабушка с дедушкой спали на диване в кухне. Теперь Санна лежала на боку в одной из кроватей, подтянув коленки почти к подбородку, — лицом к стене, в одной футболке и цветастых трусиках. Ее светлые длинные волосы разметались по подушке.

— Санна, ты меня слышишь? — осторожно спросила Ребекка.

Женщина на кровати не отреагировала, но Ребекка заметила, что та дышит.

Лова взяла одеяло, лежащее в ногах, и накрыла им свою маму.

— Она в пузыре, — прошептала девочка.

— Я поняла, — мрачно буркнула в ответ Ребекка.

Она ткнула Санну пальцем в спину.

— Пошли, — сказала она и вывела Лову в кухню.

Убедившись, что с большой хозяйкой, неподвижно лежавшей в кровати, не случилось особой беды, Чаппи последовала за ними.

— Вы что-нибудь поели? — спросила Ребекка.

— Нет, — ответила Лова.

— Мы с тобой знали друг друга, когда ты была маленькая, — сказала Ребекка Саре.

— Я не маленькая, — крикнула Лова. — Мне уже четыре года.

— Значит, так, — объявила Ребекка. — Сейчас мы приберемся в кухне, затем я приготовлю еду, а потом подогреем воду на печи и вымоем Лову и Чаппи.

— И еще мне нужна другая футболка, — сообщила Лова. — Смотри!

Она распахнула одеяло и предъявила склеившуюся от хозяйственного мыла футболку.

— И еще тебе нужна другая футболка, — тяжело вздохнула Ребекка.

Час спустя Лова и Сара сидели в кухне и ели сосиски с картофельным пюре из порошка. На Лове были джинсы какой-то из двоюродных сестер Ребекки и застиранный красный джемпер с изображением Астерикса и Обеликса на груди. Чаппи сидела у ног девочек, терпеливо ожидая, когда ей что-нибудь перепадет. В печи потрескивали дрова.

Ребекка бросила взгляд на часы. Уже семь, а им с Санной еще надо доехать до полицейского участка. В животе похолодело.

Сара понюхала джемпер Ловы.

— От тебя так мерзко пахнет!

— Ничего подобного, — вздохнула Ребекка. — У одежды немного странный запах, потому что она так долго пролежала в ящике. Но ее собственная одежда куда хуже, так что вариантов все равно нет. Отдайте Чаппи сосиски, которые не доедите.

Оставив девочек в кухне, она снова вошла в спальню и закрыла дверь.

— Санна, — проговорила она.

Санна не пошевелилась. Она лежала все в той же позе, уткнувшись взглядом в стену.

Ребекка подошла к кровати, остановилась, сложив руки на груди.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказала она твердо. — Учти, я не та, что раньше, Санна. Я стала жестче и нетерпеливее. И я не собираюсь сидеть, гладить тебя по головке и спрашивать, в чем дело. Немедленно вставай и одевайся. Иначе я отвезу твоих дочерей в дежурный отдел социальной службы и скажу, что ты не в состоянии позаботиться о них. А затем первым же рейсом улечу обратно в Стокгольм.

По-прежнему никакой реакции. Ни одного движения.

— Хорошо, — проговорила Ребекка через некоторое время.

Она вздохнула, чтобы показать, что ждать больше не намерена. Повернулась и пошла к двери в кухню.

«Ну что ж, ничего не вышло, — подумала она. — Позвоню в полицию и расскажу, где она. Они вынесут ее отсюда на носилках».

Уже положив руку на ручку двери, она услышала, как Санна за ее спиной села в кровати.

— Ребекка, — выдохнула она.

Ребекка задержалась на полсекунды. Затем повернулась и встала, опершись о косяк. Руки снова невольно скрестились на груди. Как мама — поза под названием «ну-и-как-ты-собираешься-жить-дальше?».

А Санна — как маленькая девочка с умоляющими глазами, жующая нижнюю губу.

— Прости, — пробормотала она своим обезоруживающим голосом. — Я знаю, что я самая худшая мать на свете и никудышняя подруга. Ты ненавидишь меня?

— Даю тебе три минуты, чтобы одеться, выйти в кухню и поесть, — скомандовала Ребекка и вышла.

* * *

Как оказалось, Свен-Эрик Стольнакке припарковал машину возле приемного покоя. Анна-Мария стояла, опершись о дверцу, пока он рылся в карманах в поисках ключей. Воздух обжигал холодом, делать глубокие вдохи было тяжело, но она изо всех сил старалась расслабиться. По пути от морга до машины живот напрягся и стал твердым, как плотно скатанный снежок.

— В церкви «Источник силы» три пастора, — сказал Свен-Эрик, роясь в очередном кармане. — Они сообщили, что готовы принять представителя полиции для беседы. Могут выделить на это не более часа. И они не позволят допрашивать их по отдельности — все трое будут разговаривать с нами одновременно. Они утверждают, что готовы сотрудничать, но…

— Но на самом деле сотрудничать не хотят, — закончила Анна-Мария.

— Ну и что прикажешь с ними делать? Применять силовые методы?

— Ни в коем случае! Иначе вся паства закроет рот на замок. Но, естественно, возникает вопрос, почему они не хотят побеседовать с нами по одному.

— Понятия не имею. Один из них пытался мне объяснить. Его зовут Гуннар Исакссон. Но я, если честно, ни слова не понял. Ты можешь спросить их сама при встрече. Черт подери, сейчас я жалею, что не выдернул их из теплых постелей сегодня в пять утра.

— Нет, — Анна-Мария задумчиво покачала головой. — Ты не мог поступить иначе.

Северное сияние по-прежнему прокатывалось по небу белыми и зелеными переливами.

— Просто невероятно, — проговорила она, запрокинув голову. — Этой зимой северное сияние не гаснет. Ты когда-нибудь видел что-то подобное?

— Нет, тут все дело в этой буре на солнце, — откликнулся Свен-Эрик. — Красиво, но вскоре наверняка выяснится, что эта штука канцерогенна. И что на самом деле следовало бы прикрываться от излучения серебряным зонтиком.

— Тебе бы пошло, — рассмеялась Анна-Мария.

Они сели в машину.

— Кстати, раз уж мы об этом заговорили, — продолжал Свен-Эрик, — как там дела у Похьянена?

— Не знаю, как-то не с руки было спрашивать.

— Ну да, понимаю.

«Мог бы и сам спросить», — сердито подумала Анна-Мария.

Свен-Эрик оставил машину на парковке под горой, и они двинулись вверх по склону к церкви. Сугробы, окаймлявшие дорожку, исчезли, везде виднелись человеческие и собачьи следы. В поисках орудия убийства полиция перерыла всю прилегающую территорию. Существовала надежда, что преступник бросил орудие убийства за дверями церкви или спрятал в сугроб, однако поиски не дали результатов.

— А что, если мы вообще не найдем орудия убийства? — спросил Свен-Эрик и замедлил шаг, увидев, что Анна-Мария запыхалась. — Можно ли в наше время осудить кого-то за убийство без заключения технической экспертизы?

— Ну, Кристер Петтерссон был осужден в суде первой инстанции,[5] — проговорила, с трудом отдышавшись, Анна-Мария.

Свен-Эрик горько усмехнулся.

— Очень утешительный пример.

— Вы нашли сестру?

— Нет, но фон Пост сказал, что он все устроил и она прибудет на допрос сегодня в восемь. Вот и посмотрим, какой нам от этого будет толк.

Около пяти вечера Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке вошли в церковь «Источник силы». Три пастора сидели в ряд на стульях, обратив лица к алтарю. В помещении находились еще три человека. Женщина средних лет, одетая в немодные леггинсы и застиранный сиреневый свитер, доходящий почти до колен, тащила за собой огромный неуклюжий пылесос, который со страшным гудением обрабатывал ковры. Анне-Марии бросилось в глаза, что вид у женщины изможденный. Время от времени той приходилось выключать пылесос и вставать на четвереньки, чтобы достать мусор, который был великоват для трубы. В церковном зале находилась еще одна женщина, тоже средних лет, но в элегантной юбке, тщательно выглаженной блузке и кофте с обшлагами подходящего цвета. Проходя вдоль рядов, она клала на каждый стул по листу бумаги. Третьим был молодой мужчина: с Библией в руке, он бродил по залу безо всякой видимой цели, разговаривая сам с собой. То и дело он останавливался перед каким-нибудь стулом, протягивал вперед руку и что-то возмущенно говорил, словно обращаясь к сидящему перед ним. Или же замирал, подняв Библию к потолку и произнося какие-то фразы, совершенно непонятные Свену-Эрику и Анне-Марии. Когда они проходили мимо него, мужчина бросил на них ненавидящий взгляд. Залитый кровью ковер по-прежнему лежал в проходе, но кто-то убрал стулья, так что теперь легко можно было обойти то место, где еще недавно лежало тело, не наступая на пятно.

— Ага, вот и святая троица, — произнес Свен-Эрик, пытаясь разрядить обстановку, когда все три пастора поднялись с серьезными лицами, приветствуя их.

Никто из троих мужчин не улыбнулся.

Когда они уселись, Анна-Мария записала их имена и краткий словесный портрет в блокнот, чтобы знать потом, кто есть кто и кто что говорил. О том, чтобы достать диктофон, не могло быть и речи. И без того, похоже, будет достаточно сложно заставить их разговориться.

«Томас Сёдерберг, — записала она. — Темноволосый, красивый, в модных очках. Сорок с хвостиком. Веса Ларссон, сорок с хвостиком, единственный из троих без костюма и галстука. Фланелевая рубашка и кожаный жилет. Гуннар Исакссон — тучноватый, с бородкой. За пятьдесят».

Она отметила про себя их рукопожатия. Томас Сёдерберг сжал ее руку, встретился с ней взглядом и некоторое время смотрел ей прямо в глаза. Он привык вызывать доверие. Она задумалась, как бы он отреагировал, если бы полиция отнеслась с недоверием к его словам. На нем был дорогой костюм.

Рукопожатие Весы Ларссона было мягким. Похоже, он вообще не привык здороваться за руку. Когда их ладони встретились, он на самом деле уже поздоровался с ней при помощи небольшого кивка и перевел взгляд на Свена-Эрика.

Гуннар Исакссон так сжал ей руку, что чуть не сломал, но это не походило на недостаточное осознание своей физической силы, какое можно иногда наблюдать у некоторых мужчин.

«Он просто боится показаться слабым», — подумала Анна-Мария.

— Прежде чем мы начнем нашу беседу, я хотела бы знать, почему вы настаиваете на том, чтобы предстать перед полицией все втроем, — сказала она.

— Произошло нечто ужасное, — ответил Веса Ларссон после некоторого молчания, — но мы остро ощущаем, что приход должен сплотиться как никогда. И это касается нас, пасторов, в первую очередь. Существуют мощные силы, которые постараются внести раскол в наши ряды, и мы будем стараться дать этим силам как можно меньше шансов.

— Понимаю, — проговорил Свен-Эрик.

По его тону легко было догадаться, что он ничегошеньки не понял.

Анна-Мария покосилась на коллегу, который задумчиво сложил губы трубочкой, так что его огромные усы торчали под носом, как щетина от швабры.

Веса Ларссон вертел пальцами пуговицу на своем кожаном жилете и поглядывал на Томаса Сёдерберга, но тот не ответил на его взгляд, а лишь задумчиво кивнул в знак согласия.

«Так-так, — подумала Анна-Мария, — ответ Весы утвержден пастором Сёдербергом. Нетрудно определить, кто у них тут главный».

— Какова структура прихода — чисто организационно? — спросила Анна-Мария.

— Выше всех Господь Бог, — проговорил Гуннар Исакссон сильным низким голосом и поднял указательный палец. — Далее, в приходе есть три пастора и пять старост. Если сравнить это с предприятием, то можно сказать, что Бог — учредитель, мы — генеральные директора, а старосты — правление.

— Мы думали, что вы будете расспрашивать нас о Викторе Страндгорде, — прервал его Томас Сёдерберг.

— Мы дойдем и до этого, дойдем, — заверил его Свен-Эрик.

Тем временем молодой человек остановился возле стула и начал проповедовать громким голосом, размахивая руками, обращаясь к пустому сиденью. Свен-Эрик с недоумением покосился на него.

— Можно задать вопрос? — начал он и сделал жест в сторону мужчины.

— Он молится перед вечерним собранием, — пояснил Томас Сёдерберг. — Глоссолалия[6] может с непривычки производить странное впечатление, но в этом нет никакого подвоха, я вас уверяю.

— Важно, чтобы церковное пространство было намолено, — уточнил пастор Гуннар Исакссон и взялся за свою пышную, ухоженную бороду.

— Понятно, — снова проговорил Свен-Эрик и бросил на Анну-Марию беспомощный взгляд. Усы стояли уже почти перпендикулярно лицу.

— Хорошо, расскажите нам, пожалуйста, о Викторе Страндгорде, — попросила Анна-Мария. — Что он был за человек? Ваше мнение, Веса Ларссон.

На лице у Весы Ларссона возникло выражение душевной мýки. Он сглотнул, прежде чем ответить.

— Он был предан Богу. Очень скромен. Любим всеми в приходе. Он просто-напросто сделался орудием в руках Господа. Несмотря на свое, как бы это сказать, особое положение в приходе, он не пользовался никакими привилегиями в практических делах. Его имя значилось в списках дежурств по уборке, так что его можно было увидеть здесь вытирающим пыль со стульев. Он писал объявления перед собраниями…

— Сидел с детьми, — добавил Гуннар Исакссон. — У нас установлен скользящий график, чтобы родители маленьких детей могли послушать слово Божье, не отвлекаясь.

— Да, как вчера, — продолжал Веса Ларссон. — После собрания он не пошел со всеми в наше кафе пить кофе, а остался, чтобы расставить на место стулья. Отсутствие церковных скамей имеет свои минусы — помещение приобретает неряшливый вид, если не поставить все стулья аккуратными рядами.

— Но ведь это огромный труд, — заметила Анна-Мария. — Здесь такое немыслимое количество стульев. Никто не остался ему помочь?

— Нет, он сказал, что хочет побыть один, — ответил Веса Ларссон. — К сожалению, мы не запираем двери, если кто-нибудь остается в церкви, так что какой-то сумасшедший, должно быть…

Он осекся и покачал головой.

— Похоже, Виктор Страндгорд был человеком мягким, — предположила Анна-Мария.

— Да, это правда, — грустно улыбнулся Томас Сёдерберг.

— Вам известно, были ли у него враги? Не ссорился ли он с кем-нибудь? — спросил Свен-Эрик.

— Нет, — ответил Веса Ларссон.

— Он не казался встревоженным, чем-то огорченным? — продолжал Свен-Эрик.

— Нет, — снова ответил Веса Ларссон.

— Какие функции он выполнял в приходе? — спросил Свен-Эрик. — Ведь церковь была, насколько я понимаю, его местом работы?

— Он служил Господу, — высокопарно произнес Гуннар Исакссон, сделав ударение на слове «Господь».

— В своем служении Господу он приносил приходу немалую прибыль, — сухо проговорила Анна-Мария. — Куда шли деньги от издания его книги? Кому они перейдут теперь, когда он умер?

Гуннар Исакссон и Веса Ларссон повернулись к своему коллеге Томасу Сёдербергу.

— Какое значение эти сведения могут иметь при расследовании убийства? — вежливо поинтересовался Томас Сёдерберг.

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос, — проговорил Свен-Эрик добродушно, однако с решительным выражением лица.

— Виктор Страндгорд давно передал все роялти от книги приходу. После его смерти вся прибыль будет по-прежнему поступать сюда. То есть никаких изменений не произойдет.

— Сколько экземпляров книги было распродано? — спросила Анна-Мария.

— Более миллиона, если считать все переводы, — сухо ответил пастор Сёдерберг, — но я по-прежнему не понимаю…

— А что-нибудь еще вы продаете? — спросил Свен-Эрик. — Портреты с автографами или что-нибудь в этом духе?

— Это приход, а не фан-клуб Виктора Страндгорда, — ответил Томас Сёдерберг с нажимом. — Мы не торгуем его портретами. Но действительно существуют другие доходы — например, от продажи видеокассет.

— Каких таких видеокассет?

Анна-Мария сменила позу. Она почувствовала, что хочет в туалет.

— Видеокассет с записью проповедей — кого-либо из нас троих, или Виктора Страндгорда, или приглашенных выступающих. Записи собраний и служб. — Пастор Сёдерберг снял очки и достал из кармана брюк маленький блестящий носовой платочек.

— Так вы записываете ваши собрания на видео? — переспросила Анна-Мария и снова сменила позу.

— Да, — ответил Веса Ларссон, поскольку Томас Сёдерберг, казалось, слишком занят полировкой своих очков.

— Мне нужна запись вчерашнего собрания, — твердо сказал Свен-Эрик. — И если сегодня вечером у вас намечается собрание, то и эту запись мы хотели бы получить. Пожалуй, все записи за последний месяц — или как, Анна-Мария?

— Да, это правильно, — кратко согласилась она.

Гудение пылесоса вдруг прекратилось, и они подняли глаза. Женщина, занимавшаяся уборкой, отключила его и подошла к элегантно одетой даме — они о чем-то пошептались, поглядывая на трех пасторов. Молодой человек уселся на один из стульев и принялся листать Библию. Его губы постоянно шевелились. Элегантная дама, заметив, что разговор между тремя пасторами и полицейскими прервался, воспользовалась случаем и подошла к ним.

— Разрешите на минуточку отвлечь вас, — проговорила она и продолжила, обращаясь к пасторам, так как никто не возразил ей: — Перед сегодняшним собранием — как мы поступим с…

Она замолчала и указала правой рукой на окровавленное место, где утром лежал Виктор Страндгорд.

— Поскольку пол не покрыт лаком, думаю, оттереть все следы не удастся… Может быть, скатать ковер и положить поверх пятна что-нибудь другое, пока мы не получим новый ковер?

— Хорошая мысль, — ответил пастор Гуннар Исакссон.

— Нет-нет, дорогая Анна-Гюль, — прервал его пастор Сёдерберг, кинув на Исакссона едва заметный взгляд. — Этим я займусь сам. Оставьте пока все как есть. Мы скоро закончим нашу беседу с полицией, не так ли?

Это последнее высказывание относилось к Анне-Марии и Свену-Эрику. Поскольку они не ответили, Томас Сёдерберг одарил женщину улыбкой, которая означала, что разговор пока окончен. Она с услужливым видом удалилась и вернулась к другой женщине. Вскоре снова загудел пылесос.

Пасторы и полицейские сидели молча, глядя друг на друга.

«Очень типично, — со злостью подумала Анна-Мария. — Необработанный деревянный пол, толстый ковер ручной работы, отдельные стулья вместо скамеек. Очень мило, но уборка превращается в кошмар. Им повезло, что у них масса послушных женщин, готовых бесплатно убираться во имя Господа».

— Наше время ограниченно, — уже без прежней любезности сказал Томас Сёдерберг. — Сегодня вечером у нас служба, и, как вы понимаете, нам еще многое нужно к ней подготовить, — продолжил он, не получив ответа.

— Ну, — проговорил Свен-Эрик задумчиво, словно времени у них было предостаточно. — Если у Виктора Страндгорда не было врагов, то друзья наверняка имелись. Кто был ему ближе всех?

— Бог, — ответил пастор Исакссон с торжествующей улыбкой.

— Его семья, разумеется, — мать и отец, — сказал Томас Сёдерберг, проигнорировав комментарий коллеги. — Отец Виктора, Улоф Страндгорд, председатель местного отделения партии христианских демократов и член муниципального совета. Приход пользуется большой поддержкой муниципального совета в первую очередь благодаря христианским демократам, ибо они являются крупнейшей буржуазной партией в Кируне. Наше влияние растет, и на следующих выборах мы рассчитываем получить большинство в совете. Мы надеемся также, что полиция не предпримет никаких действий, наносящих ущерб тому доверию, которое испытывают к нам наши избиратели. Кроме того, у Виктора Страндгорда есть сестра, Санна Страндгорд. Вы уже разговаривали с ней?

— Нет, пока что нет, — ответил Свен-Эрик.

— Пожалуйста, будьте с ней поделикатней, — сказал пастор Сёдерберг, — она очень ранимый человек. Кроме того, я должен, наверное, назвать самого себя, — продолжал Томас Сёдерберг.

— Вы были его исповедником?

— Нет, — Томас Сёдерберг снова улыбнулся. — Мы это так не называем. Скорее духовным наставником.

— Вам известно, не собирался ли Виктор Страндгорд перед смертью предать огласке какие-либо сведения? — спросила Анна-Мария. — О самом себе? Или о приходе?

— Нет, — ответил Томас Сёдерберг после секундного молчания. — Какого рода сведения?

— Простите, — проговорила Анна-Мария и поднялась, — но мне срочно нужно в туалет.

Оставив мужчин одних, она прошла в туалет, находившийся возле входной двери. Сделав свои дела, она осталась сидеть, разглядывая покрытые белым кафелем стены. Какая-то мысль вертелась в голове. За долгие годы работы в полиции она научилась видеть признаки стресса. Все — от потения до потери ориентации. Разговаривая с полицией, большинство людей нервничает. Но только когда они начинают скрывать признаки стресса, это становится по-настоящему интересным.

Есть такие симптомы стресса, которые проявляются один раз. Стало быть, у тебя один-единственный шанс, чтобы их заметить. Она только что слышала это — как раз тогда, когда задала свой вопрос о том, не собирался ли Виктор Страндгорд перед смертью обнародовать какие-либо сведения. Кто-то из трех пасторов — она не успела понять, кто именно, — глубоко вздохнул. Один раз. Один вдох.

— Что за чертовщина! — сказала она вслух и сама удивилась тому, как приятно тайно выругаться в церкви.

Все это необязательно что-то означает. Мало ли кто и почему вздохнул. Ясное дело, у них совесть не совсем чиста. Но у какого руководителя большой организации она чиста? И у полицейского руководства — вряд ли. И у этой компании тоже.

— Но это еще не означает, что они убийцы, — продолжала Анна-Мария дискуссию с самой собой, спуская воду.

Однако были и другие странности. Почему, например, Веса Ларссон ответил, что Виктора Страндгорда ничто не тревожило, когда теперь выясняется, что его «духовным наставником» являлся Томас Сёдерберг — и, стало быть, именно он знал его лучше всех?

Когда Свен-Эрик и Анна-Мария вышли из церкви и двинулись вниз к парковке, позади них послышались поспешные шаги. Это оказалась женщина, которую они видели с пылесосом. На ногах у нее были только носки и деревянные башмаки, поэтому она то бежала, то скользила вслед за ними по крутому склону.

— Я слышала, как вы спрашивали, были ли у него враги, — сказала она, задыхаясь.

— Да-да? — переспросил Свен-Эрик.

— Были. — Она вцепилась в рукав Свена-Эрика. — И теперь, когда он умер, враги стали еще сильнее. Я сама чувствую, как они атакуют меня.

Она отпустила рукав Свена-Эрика и замахала руками в тщетной попытке защититься от лютого холода. На ней не было верхней одежды. Она чуть сгибала колени, чтобы удержать равновесие. Малейшее смещение центра тяжести назад приводило к тому, что деревянные башмаки начинали скользить.

— Атакуют? — переспросила Анна-Мария.

— Демоны, — проговорила женщина. — Они хотят заставить меня снова начать курить. Раньше я была во власти демона табака, но Виктор Страндгорд наложил на меня руки и освободил меня.

Анна-Мария бросила на нее взгляд, полный отчаяния. Только сумасшедших ей еще не хватало!

— Мы запишем это, — сказала она коротко и двинулась дальше к машине.

Свен-Эрик остался на месте и достал из внутреннего кармана пуховика блокнот.

— Он убил Виктора, — сказала женщина.

— Кто? — спросил Свен-Эрик.

— Властелин тьмы, — прошептала женщина. — Сатана. Он пытается проникнуть в нас.

Свен-Эрик положил блокнот обратно в карман и взял холодные как лед ладони женщины в свои.

— Спасибо, — сказал он. — А теперь вам лучше всего вернуться, иначе вы замерзнете.

— Я только хотела, чтобы вы знали, — крикнула она им вслед.

В церкви три пастора разговаривали на повышенных тонах.

— Так делать нельзя, — возмущенно кричал Гуннар Исакссон, идя по пятам за Томасом Сёдербергом, который убирал стулья вокруг потемневшего пятна крови, так что черные очертания места смерти Виктора Страндгорда оказались как бы посреди циркового манежа.

— Очень даже можно, — спокойно ответил Томас Сёдерберг и продолжал, повернувшись к элегантно одетой женщине: — Уберите из прохода ковер. Пятно крови пусть остается. Купите три розы и положите на пол. Пространство надо переорганизовать полностью. Я встану рядом с тем местом, где он умер, и буду говорить. Стулья пусть стоят вокруг.

— Слушатели окажутся со всех сторон от тебя, — проревел Гуннар Исакссон. — Люди будут сидеть и смотреть тебе в спину!

Томас Сёдерберг подошел к невысокому полноватому Гуннару и положил руки ему на плечи.

«Маленький говнюк, — подумал он, — у тебя недостаточно ораторского таланта, чтобы выступать на арене, как древние. На площади. Тебе нужно видеть всех перед собой и при этом стоять за кафедрой, за которую можно спрятаться, если что. Но я не позволю, чтобы твоя ограниченность помешала мне».

— Ты помнишь, о чем мы только что говорили, брат? Мы должны держаться вместе. Я обещаю тебе, что получится хорошо. Людям надо дать поплакать, воззвать к Богу, и мы — Бог — переживем сегодня момент триумфа. Скажи своей жене, чтобы взяла с собой цветок, который она сможет положить на то место, где лежало тело.

«Атмосфера будет потрясающая, — подумал Томас Сёдерберг. — Надо напомнить еще паре человек взять с собой цветы, чтобы положить на пол. Как на месте убийства Улофа Пальме».

Пастор Веса Ларссон сидел, наклонившись вперед, на том же месте, где находился во время беседы с полицейскими. Он не участвовал в дискуссии, а застыл, закрыв лицо руками. Возможно, он плакал — трудно было разобрать.

* * *

Ребекка и Санна сидели в машине, летящей к городу. В свете фар мимо проносились серые, засыпанные снегом сосны. Напряженная тишина, казалось, заставляет пространство съеживаться. Стены и крыша сжимали со всех сторон, с каждой минутой дышать становилось все труднее. Ребекка вела машину; ее взгляд переходил со спидометра на шоссе и обратно. Из-за сильного мороза дорога вовсе не была скользкой, хотя ее покрывал слой плотно утрамбованного снега.

Санна прижималась щекой к холодному стеклу дверцы и наматывала на палец свой локон.

— Скажи что-нибудь, — проговорила она после долгого молчания.

— Я не привыкла ездить по проселочным дорогам. Мне трудно одновременно говорить и вести машину.

Она сама прекрасно понимала, что в ее словах сквозит ложь. Но что такого? Может быть, так и нужно. Она посмотрела на часы. Без четверти восемь.

«Только без нервов, — наставляла она сама себя. — Ты взяла на борт Санну. Теперь ты должна доставить ее на берег».

— Думаешь, девочки справятся одни? — спросила она.

— Придется им как-то продержаться, — Санна выпрямилась на сиденье. — Мы ведь скоро вернемся, да? Я не хочу никому звонить и просить о помощи — чем меньше людей знает, где я, тем лучше.

— Почему?

— Боюсь журналистов. Я знаю, что они могут написать. Ну и потом мама с папой… Но лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Ты хочешь поговорить о Викторе? О том, что произошло?

— Нет. Мне ведь скоро придется рассказывать все полиции. Давай поговорим о тебе, меня это успокоит. Как у тебя дела? Неужели мы не виделись семь лет?

— Угу, — пробормотала Ребекка. — Но мы еще пару раз общались по телефону.

— Подумать только, за тобой все еще сохранился домик в Курравааре.

— Да, дядя Аффе и Инга-Лиль не могут выкупить мою половину. Мне кажется, они сердятся на меня, потому что только они вкладывают в домик силы и средства. С другой стороны, только они им и пользуются. Я с удовольствием продала бы мою долю. Им или кому-нибудь другому, мне все равно.

Она задумалась. Правду ли она сказала? Неужели ей совсем не нужен домик бабушки или избушка в Йиека-ярви? Только потому, что она там не бывает. Одна мысль об избушке — что где-то вдали от человеческого жилья, далеко в тундре, за горами и болотами, есть место, которое принадлежит ей, — разве эта мысль не наполняет радостью?

— Ты стала такая… Как бы это лучше сказать? Городская, — проговорила Санна. — И такая уверенная в себе. Я всегда считала тебя красивой. Но сейчас ты выглядишь как актриса из сериала. И прическа у тебя такая обалденная. У меня волосы растут как растут, пока я сама их не обкарнаю.

Санна запустила пальцы в свои густые светлые локоны.

«Я знаю, Санна, — со злобой подумала Ребекка. — Я знаю, что ты и так самая красивая во всей стране. И тебе ни к чему тратить огромные деньги на прическу или шмотки».

— Ты не могла бы поговорить со мной? — жалобно протянула Санна. — Я понимаю, что упала в твоих глазах, но я же сказала «прости». Мне так страшно, я буквально вне себя от ужаса. Потрогай мои руки — они совершенно ледяные.

Она вынула одну ладонь из овчинной варежки и протянула Ребекке.

«Она совсем спятила, — сердито отметила Ребекка, продолжая крепко держать руль. — Совершенно психованная, черт подери».

Потрогай мою руку, Ребекка, — она холодна как лед. Я вся дрожу. Я так люблю тебя, Ребекка. Будь ты парнем, я влюбилась бы в тебя — ты знаешь об этом?

— Симпатичная у тебя собака, — сказала Ребекка, делая над собой усилие, чтобы голос звучал спокойно.

Санна убрала руку.

— Да, — согласилась она. — Чаппи такая забавная. Девчонки обожают ее. Нам отдал ее знакомый лопарский мальчик. Его отец не заботился о ней. Во всяком случае, когда пил. А пил он беспробудно. Но это не испортило ей характер. Она такая веселая и отзывчивая. И она обожает Сару, ты заметила? Все время кладет голову ей на колени. Это так здорово, потому что девочкам в последний год жутко не везло с домашними животными.

— Да?

— Ну да. То есть в каком смысле не везло, даже не знаю. Иногда они такие безответственные. По весне у нас убежал кролик, потому что Сара забыла запереть клетку. И наотрез отказывалась признать свою вину. А потом мы завели кошку, но осенью она пропала, хотя тут Сара не виновата. Так бывает, когда кошку выпускаешь на улицу. Ее сбила машина или что-нибудь в этом духе. И еще у нас были полосатые мыши — они тоже пропали. Даже не хочется думать о том, куда они делись. Наверняка поселились в стенах и под полом и потихоньку сгрызут весь дом. Но Сара и Лова — они иногда доводят меня до полного безумия. Как в этот раз, когда Лова взяла и размазала мыло и средство для посуды по себе и собаке. А Сара спокойно смотрит на это, не желая брать на себя ответственность. Иногда у меня просто нет сил. Лова всегда разводит такой свинарник. Нет, давай поговорим о чем-нибудь более веселом.

— Смотри, какое величественное северное сияние! — сказала Ребекка и наклонилась вперед, чтобы посмотреть на небо.

— Да, этой зимой происходит что-то невероятное. Говорят, бури на солнце; наверное, в них все дело. Ты не скучаешь по дому?

— Нет, а может быть, да — даже не знаю.

Ребекка рассмеялась.

Вдалеке уже виднелась Хрустальная церковь. Казалось, она висит в воздухе, над огнями улиц, как гигантский космический корабль. Дома стали попадаться чаще, проселочная дорога перешла в городскую улицу. Ребекка выключила дальний свет.

— Тебе там нравится? — спросила Санна.

— Я в основном работаю.

— А люди?

— Не знаю. Среди них я не чувствую себя своей — если ты это имеешь в виду. Все время ощущаю себя девочкой из бедной семьи. Конечно, со временем можно научиться смотреть куда нужно, когда поднимаешь бокал, и вовремя посылать открытку с благодарностью за прекрасный ужин, но все равно по тебе видно, кто ты и откуда. Поэтому все время чувствуешь себя немножко изгоем. И эти благородные люди постоянно раздражают. К тому же неизвестно, что они о тебе думают. Они всегда и со всеми чертовски любезны, независимо от того, нравится им человек или нет. Здесь, по крайней мере, знаешь, что у людей на уме.

— Ты так думаешь?

Они замолчали, задумавшись каждая о своем. Миновали кладбище и стали приближаться к заправке «Статойл».

— Может быть, купим чего-нибудь попить?

Санна кивнула, и Ребекка заехала на заправку. Они остались сидеть в машине, не говоря ни слова. Ни одна из них не пыталась выйти из машины и пойти что-либо покупать. Они не смотрели друг на друга.

— Зачем ты уехала? — горестно проговорила Санна.

— Ты прекрасно знаешь, почему я уехала, — Ребекка отвернулась, чтобы Санна не видела ее лица.

— Думаю, ты была единственной любовью Виктора. Тебе это известно? Он так и не оправился от этого чувства. Если бы ты осталась…

Ребекка резко повернулась к ней. Ярость обожгла ее, как пламя сварки. Ее стало трясти, и слова прозвучали отрывисто и грубо. Но они вырвались наружу. Остановить их было не в ее силах.

— Послушай! — крикнула она. — Заткнись хотя бы на секунду, и мы выясним этот вопрос раз и навсегда.

Проходившая мимо женщина с толстым лабрадором на поводке остановилась, услышав крик Ребекки, и с любопытством заглянула в машину.

— Хватит пороть всякую чушь, — продолжала кричать Ребекка, не понижая голоса. — Виктор никогда не любил меня, даже не был в меня ни капельки влюблен. И я больше не желаю об этом слышать. Меня вовсе не мучает совесть из-за того, что у нас с ним ничего не вышло. И я тем более не собираюсь брать на себя вину за то, что его убили. У тебя с головой не все в порядке, если ты пытаешься придумать что-то в этом духе. Живи в своем параллельном мире сколько влезет, но меня не трогай.

Она замолчала и стала бить себя руками по бокам. Потом принялась стучать себя по голове. Женщина с собакой испуганно попятилась и исчезла.

«О господи! — подумала Ребекка. — Я должна успокоиться, а то не смогу вести машину и улечу в кювет».

— Я не это имела в виду, — заблеяла Санна. — Я никогда не считала, что ты в чем-то виновата. Если кто-то и виноват, то только я.

— В чем? В том, что убили Виктора?

Что-то внутри Ребекки замерло и прислушалось.

— Во всем, — пробормотала Санна. — В том, что тебе пришлось уехать. Во всем!

— Прекрати! — прошипела Ребекка, охваченная новым приступом гнева, от которого дрожь ушла и тело стало твердым, как лед и железо. — Я не собираюсь сидеть здесь и утешать тебя и заверять, что твоей вины ни в чем нет. Это я уже делала сто раз, не меньше. Я была взрослым человеком. Я поступила, как считала нужным, и потом расплачивалась за последствия.

— Да, — покорно отозвалась Санна.

Ребекка завела машину и выехала на Мальмвеген. Встречный автомобилист раздраженно посигналил им, и Санна прижала ладони к губам. С улицы Яльмар-Лундбумсвеген они увидели здание «LKAB»,[7] светившееся перед шахтой, и Ребекку поразило то, что оно уже не показалось ей огромным. Когда она жила здесь, здание компании всегда производило впечатление настоящего гиганта. Они миновали строгий кирпичный фасад ратуши со странной башней, поднимавшейся к небу как черный стальной скелет.

«Все это чистая правда, — подумала Ребекка. — Он никогда не был в меня влюблен. Но я могу понять, почему все так думают. Мы дали им поверить в это — Виктор и я. Это началось еще в первое лето. В летней церковной школе в Елливаре с Томасом Сёдербергом».

В конце концов в летнюю церковную школу набирается одиннадцать подростков. В течение трех недель им предстоит вместе работать, жить под одной крышей и совместно изучать Библию. Школой руководят Томас Сёдерберг и его жена Майя. Майя беременна. У нее длинные прямые блестящие волосы, она без косметики, хорошенькая и веселая. Лишь иногда Ребекка замечает, как она отходит в сторону и прижимает кулак к пояснице. Случается, что Томас обнимает жену и говорит:

— Мы справимся без тебя. Пойди приляг и отдохни немного.

В такие минуты она смотрит на него с облегчением, и благодарностью. Быть пасторской женой — тяжелая и неоплачиваемая работа.

Сестра Майи Магдалена тоже помогает им. Она подвижна, как веселая мышка. К тому же она умеет играть на гитаре и обучает их духовным песням.

Виктор и Санна Страндгорд — среди этих одиннадцати. На них сразу невольно обращаешь внимание. Они очень похожи. У обоих длинные светлые волосы. У Санны они вьющиеся. Курносый нос и большие глаза придают ее лицу кукольное выражение.

«Она и в восемьдесят будет выглядеть как ребенок», — думает Ребекка, заставляя себя отвести от нее глаза.

Санна — единственная из всех подростков, кто считает себя христианкой. Ей всего семнадцать лет, и с ней маленький ребенок — Сара, которой три месяца.

— У нас с Иисусом интересные любовные отношения, — говорит Санна с кривой ухмылочкой.

Вера у них разная — у Санны и у Томаса Сёдерберга. Томас приводит многоступенчатые доказательства своей правоты.

— Слово «вера», — говорит он, — от того же корня, что и слово «доверие», синоним слова «убежденность». Если я говорю «я верю в тебя, Ребекка» — значит, я убежден: ты оправдаешь мои ожидания.

— Не знаю, не знаю, — возражает Санна. — Мне кажется, вера — именно от слова «верить». Не знать. Иногда сомневаться. Но все же ценить свои отношения с Богом превыше всего. Ловить его шепот в шорохах леса.

Виктор наклоняется вперед и ерошит волосы своей старшей сестры.

— Это у тебя в голове шумит и шуршит, Санна, — говорит он и смеется.

Он не верит. Но любит поспорить. Свои длинные светлые волосы он часто собирает в хвостик на затылке. Кожа у него такая светлая, что кажется почти голубоватой. Другие девушки смотрят на него с интересом, но он вскоре находит способ держать их на расстоянии. Он заводит игру с Ребеккой.

Ребекка не дура. Она довольно скоро начинает понимать, что его взгляды ничего не значат и что ей не позволено отвечать, когда он быстрым движением гладит ее по волосам или по руке. Она учится сидеть смирно и изображать предмет его неразделенной страсти. Нельзя сказать, что эта игра не приносит ей пользы. Восхищение Виктора повышает ее статус в глазах других девушек группы. Она обскакала их всех, а это вызывает уважение.

При изучении Библии мнения Томаса и учеников поначалу расходятся. Почему гомосексуализм — грех? Как может быть, чтобы только христианское учение было единственно правильным? Что произойдет, например, со всеми мусульманами? Они автоматически попадут в ад? Почему нельзя заниматься сексом до брака?

Томас слушает и поясняет. Нужно сделать свой выбор, говорит он. Либо верить во всю Библию целиком, либо выбрать определенные части и верить в них. Но что это за вера получится? Выхолощенная и бескровная.

Светлыми летними ночами они сидят на мостках у озера и прихлопывают комаров, которые впиваются им в ноги и руки. Они спорят и размышляют. Санна чувствует себя уверенно со своим Богом. Ребекка же словно стоит посреди бурного потока.

— Это потому, что ты избранная, — говорит Санна. — Он хочет призвать тебя к себе. Если ты не скажешь «да» сейчас, все может быть потеряно. Ты не вправе оставить это решение на будущее — такой тяги у тебя уже может не возникнуть.

К концу трех недель все участники, кроме двоих, вверили свою судьбу в руки Господа. Среди новообращенных — Виктор и Ребекка.

— А ты и Виктор? — спрашивает Томас Ребекку перед самым концом летней церковной школы. — Что между вами?

Они с Ребеккой вместе идут в магазин «Ика», чтобы купить молока. Ребекка вдыхает вкусный запах горячего асфальта. Она рада, что Томас пошел с ней за молоком. В остальное время она вынуждена делить его с другими.

— Не знаю, — медленно отвечает она, попутно решая про себя, что не будет рассказывать правду. — Возможно, он интересуется мною, но сейчас в моей жизни нет места никому, кроме Бога. В ближайшее время я намерена отдаться Ему на сто процентов.

Она срывает веточку березы, мимо которой они проходят. Маленькие зеленые листочки пахнут счастливым летом. Она кладет один листок в рот и жует его.

Томас тоже срывает на ходу листок и тоже запихивает в рот. Он улыбается.

— Ты мудрая девушка, Ребекка. У Бога на тебя большие планы, мне это известно. Чудесное время, когда твоя любовь к Богу только пробудилась. Очень правильно, что ты хочешь насладиться этим чувством.

Она услышала голос Санны, поначалу издалека, потом совсем близко.

— Смотри! — пропищала Санна, схватив ее за плечо. — О нет!

Они уже подъехали к полицейскому отделению. Ребекка припарковала машину. Поначалу она не поняла, что имеет в виду Санна, затем увидела журналистку, бегущую к их машине с микрофоном наперевес. Позади журналистки стоял мужчина, наводящий на них свою камеру, как черное дуло пулемета.

* * *

Карин, жена пастора Гуннара Исакссона, сидела в Хрустальной церкви с полузакрытыми глазами и делала вид, что молится. До вечернего собрания оставался час. На сцене распевался госпел-хор: тридцать молодых женщин и мужчин, черные брюки, фиолетовые джемпера с изображением желто-оранжевого взрыва на груди и надписью «Joy».

Раньше она была почти до боли влюблена в этот зал. Фантастическая акустика. Как сейчас — растянутые гласные возносились к потолку, а потом стекали вниз, на глубину, до которой могли добраться лишь басы. Теплый свет. Полярная ночь за огромными стеклянными окнами. Средоточие божественной силы в недрах стужи и мрака.

Музыканты с электрогитарами и бас-гитарами настраивали свои инструменты. Раздался приглушенный щелчок — осветитель включил прожекторы, направленные на сцену. Звукооператоры бились с микрофоном, который не желал работать. Они говорили в него, но ничего не было слышно, а затем он внезапно издал громкий отвратительный писк.

Руки у Карин чесались. Сегодня утром сыпь опять набухла и покраснела. Она задумалась, не псориаз ли это. Только бы Гуннар не заметил. В его молитвах она не нуждалась.

Мебель в зале была переставлена: стулья теперь располагались кольцом вокруг того места, где лежало тело Виктора Страндгорда. Просто как в цирке. Карин посмотрела на своего мужа, сидящего в первом ряду, на его толстую шею, свисающую на белый воротник рубашки. Рядом с ним сидел Томас Сёдерберг и пытался собраться с мыслями перед вечерней проповедью. Она видела, как Гуннар утыкается взглядом в Библию, решив ему не мешать, но тут же забывает о своем решении и начинает говорить. При этом его правая рука взлетает и начинает описывать в воздухе странные фигуры.

После Рождества он решил начать худеть. Сегодня отказался ужинать. Она сидела у стола и накручивала на вилку спагетти, а он смусолил три груши, стоя возле мойки. Его широкая спина, склонившаяся над мойкой. Чавканье и хлюпанье. Капли сока, с шумом падающие на нержавеющую сталь. Левая рука, прижимающая к животу галстук.

Она посмотрела на часы. Через пятнадцать минут он покинет свое место рядом с Томасом Сёдербергом, тихонько прокрадется к машине, поедет в «Эмпес» и тайно съест гамбургер. Вернется обратно, зажевывая запах мятной жвачкой.

«Ври кому-нибудь, кому это интересно, — хотелось ей крикнуть ему. — Мне нет до тебя дела».

Поначалу он был совсем другим человеком. Подрабатывал завхозом в школе Бергаскулан, где она работала учительницей. У нее было высшее образование — ему это очень нравилось. Он ухаживал за ней шумно и открыто, придумывал себе какие-то дела в учительской, когда у нее случалось «окно». Шуточки, смех и неиссякаемый поток плохих анекдотов. А за всем этим таилась неуверенность в себе, которая тронула ее. Восторженные комментарии коллег. Как он с восхищением складывал руки, когда она появлялась с новой прической или в новой блузке. Она видела, как он играл с детьми на школьном дворе. Они его обожали. Добрый дяденька. Тогда ее менее всего волновало, что он не читает книг.

И лишь позднее, когда он оказался в тени Томаса Сёдерберга и Весы Ларссона, в нем проснулась жажда самоутверждения.

Тогда-то все и началось. Она стала ходить с ним в баптистский храм. Этот приход был тогда на грани закрытия. Посетители службы выглядели так, словно зашли на минутку, чтобы отдохнуть по дороге в могилу. Сигне Персон с прозрачными, тщательно уложенными волосами. Просвечивающий череп, розовый с коричневыми пятнами. Арвид Калла, когда-то работавший грузчиком в «LKAB», а ныне пребывающий в полудреме на церковной скамье, беспомощно сложив на коленях огромные кулаки.

Само собой, денег на освобожденного пастора не было — их едва хватало на отопление церкви. Гуннар Исакссон стал там единовластным управляющим. Ремонтировал и поддерживал то, на что хватало средств. Вздыхал по поводу того, на что их не хватало. Например, от влажности в гардеробе начала портиться стена: слой краски раздулся, как вспухший живот, обои отслаивались. Предполагалось, что члены общины будут по очереди читать проповедь на службе, которая устраивалась по воскресеньям раз в две недели. Поскольку никто другой не высказывал желания, проповедовал Гуннар Исакссон.

Он никогда не терял нити в своих проповедях. Наобум плыл он по божественному ландшафту, хорошо знакомому еще с молодых лет. Но этот путь всегда получался примерно одним и тем же с обязательными остановками у любимых мест — «крещение Святым Духом», «се, творю все новое» и «глотнуть прямо из источника». Путешествие всегда, без исключения, заканчивалось проповедью пробуждения перед доброжелательной и без того давно обращенной к Богу паствой.

Утешало только то, что в прочих церквах города обстановка была не лучше. Храм Господа в Кируне: убогая затхлая хижина, готовая вот-вот обрушиться.

Вот Гуннар встал и направился к выходу. Из уважения убавил шагу у того места, где прежде лежал Виктор Страндгорд, — там уже возвышалась гора цветов и карточек. Гуннар кинул на жену быстрый взгляд и подмигнул — знак того, что он ненадолго вышел в туалет или переговорить с кем-нибудь в гардеробе.

Он не глуп. Совсем не глуп. Взять хотя бы то, что ему удалось пробиться сюда, возглавить этот приход вместе с Томасом Сёдербергом и Весой Ларссоном — без всякого образования, не имея таланта ловца душ. Уже одно это требовало недюжинных способностей.

Она вспомнила, как Гуннар рассказал ей однажды, что в приходе миссионерской церкви появился новый пастор. Молодая супружеская чета.

Пару недель спустя Томас Сёдерберг пришел на службу в баптистскую церковь. Устроился во втором ряду, кивал проповеди Гуннара. Одобряюще улыбался. Смотрел с серьезной задумчивостью. Жена Майя сидела рядом с ним, как прилежная ученица.

Затем они остались выпить кофе. За окном было темно и пасмурно, в небе повисли тяжелые снежные тучи. День закончился, едва успев начаться.

Майя говорила в ухо Арвида Калла громко и медленно. Попросила у Эдит Свонни рецепт ее сухариков с сахаром.

Томас и Гуннар оживленно беседовали с двумя старостами: то серьезные кивки, то взрывы смеха — как заученный танец. Братание.

И обязательный вопрос к тем, кто приехал из южных краев: вам у нас нравится? Как вы переносите холод и темень? Они ответили хором, что им очень нравится. Они совсем не скучают по дождю и слякоти. На следующее Рождество пригласят всех родственников в Кируну.

Уже одно это — что они не ощущали себя сосланными на край света, не ныли по поводу злого ветра и угнетающей тьмы — заставило смягчиться лица прихожан.

Когда они ушли, Гуннар сказал ей: «Какие милые. У этого мальчика много интересных идей».

В первый и последний раз он назвал мальчиком Томаса Сёдерберга, который был моложе на десять лет.

Две недели спустя Карин встретила Томаса Сёдерберга в городе. Она толкала перед собой коляску, снег залеплял лицо. Андреасу было два с половиной месяца, он спал, а она катила его вверх и вниз по улицам Кируны. Двухлетняя Анна тащилась рядом — этакий хныкающий довесок. У Карин озябли ноги и руки.

Настроение было на нуле. Усталость заполняла все существо, как серое поднимающееся тесто. Она чувствовала себя на грани срыва и всей душой ненавидела Гуннара. Анна выводила ее из себя, хотелось лечь и заплакать.

Томас появился у нее за спиной. Положил левую руку на ее левое плечо и одновременно догнал. На секунду, когда он поравнялся с ней, получилось, что он обнимает ее. Полуобъятие длилось чуть дольше, чем положено. Когда она обернулась, он широко улыбнулся. Поздоровался, словно они старые друзья. Сказал «привет» Анне, которая вцепилась в ее ногу и не ответила. Посмотрел на Андреаса, который спал в своем теплом конверте, как ангел Божий.

— Я пытаюсь уговорить Майю завести детей, — признался он, — но…

Томас так и не закончил фразу — глубоко вздохнул, улыбка на его губах погасла. Однако к нему тут же снова вернулось благодушие.

— На самом деле я ее понимаю, — сказал он. — Самая большая тяжесть ложится на вас, женщин. Пусть будет, как будет.

Андреас зашевелился в коляске. Пора было идти домой, чтобы покормить его. Карин хотелось пригласить Томаса на обед, но она не решилась. Он проводил ее часть пути до дому. С ним так легко было говорить — новые темы возникали сами собой, плавно вытекая одна из другой. Наконец они оказались у перекрестка, где их пути расходились.

— Я хотела бы больше служить Богу, — призналась она. — Но дети отнимают у меня все силы.

Снег свистел вокруг, как рой острых стрел. Томас заморгал, будто архангел с темными локонами, одетый в дешевый пуховик из шуршащей синтетики. Джинсы заправлены в высокие сапоги, шапочка ручной вязки. Про себя Карин задалась вопросом, кто ее связал — Майя, которая не хочет иметь детей?

— Послушай, Карин! — сказал он. — Разве ты не понимаешь — ты делаешь как раз то, чего желает Господь. Растишь детей. Это сейчас самое главное. У Него на тебя большие планы, но сейчас… Сейчас ты должна посвятить себя Анне и Андреасу.

Полгода спустя он впервые вел летнюю церковную школу. Только что обращенные ученики ходили за ним по пятам, как утята за уткой. Смотрели ему в рот. Одним из них был Виктор Страндгорд.

На их крестины были приглашены Карин, Гуннар, Веса Ларссон и его жена Астрид. Гуннар проглотил горькую зависть и пошел — сообразил, что лучше примкнуть к команде победителей. Одновременно началось вечное сравнение себя с другими. Желание блеснуть самому. В глазах появилась хитринка.

Карин сама чувствовала за собой некую вину. Тысячу раз говорила мужу: «Не давай Томасу обскакать тебя. Он не может всеми крутить по своему усмотрению».

Она убеждала себя, что поддерживает мужа. Но не крылось ли за этим желание, чтобы он стал другим?

Вот Томас Сёдерберг поднялся и подошел к госпел-хору. На нем черный костюм. Обычно он носил яркие галстуки, где-то на грани допустимого, но сегодня выбрал скромный серый — как перевернутый вверх тормашками восклицательный знак под пиджаком.

Он воспринимал свое нынешнее завидное положение с такой же небрежностью, как когда-то свою… нет, не бедность, но безденежье. Два человека на одну зарплату пастора. Но их это, кажется, мало волновало, даже тогда, когда они обзавелись детьми.

Потом все изменилось. Теперь Томас стоял в роскошном костюме из шерстяной ткани и беседовал с хором. Сказал, что случившееся ужасно. Одна из девушек начала громко всхлипывать. Стоявшие рядом обняли ее.

— Плакать — это нормально, — сказал Томас. — Человек должен выразить свою скорбь. Но… — Тут он глубоко вздохнул и произнес последующие слова по отдельности, с небольшой паузой. — Но терять — это не нормально. Отступать — не нормально.

Карин почувствовала, что не в состоянии дослушать до конца. И без того знала примерно, что еще он скажет.

— Привет, Карин! А где Гуннар?

Рядом с ней уселась Майя, жена Томаса, — длинные волосы песочного цвета, чуть-чуть наложенной тайком косметики: никакой помады, никаких теней, лишь немного туши и румян. Не то чтобы Томас выступал против макияжа, но Карин подозревала, что свою жену он предпочел бы видеть ненакрашенной. Несколько лет назад Майя захотела постричься очень коротко, но Томас встал насмерть.

— Он только что был здесь. Сейчас вернется.

Майя кивнула и спросила:

— А где Веса и Астрид?

Похоже, сегодня строгая проверка присутствия. Карин приподняла брови и покачала головой.

— Сейчас особенно важно, чтобы все сплотились, — сказала Майя вполголоса.

Карин посмотрела на красную розу, которую та держала на коленях.

— Ты собираешься положить ее среди других?

Майя кивнула.

— Да, но я подожду, пока начнется собрание. До сих пор не могу осознать, что случилось. Все это просто не укладывается в голове.

«Да, не укладывается, — подумала Карин. — Что же теперь будет без Виктора?»

Виктор отказывался подстригать волосы и надевать костюм. Отказывался от повышения зарплаты, заставив Томаса перевести деньги организации «Врачи без границ». Она вдруг вспомнила, как семь лет назад побывала в Стокгольме на конференции. Тогда ее поразило, как много там молодых парней, одетых так же, как Виктор. В метро и в кафе. Нелепые вязанные шапочки, мягкие сумки на плече, джинсы, висящие мешком на узких бедрах, замшевые куртки шестидесятых годов, медленная небрежная походка. Своего рода антимода — удел красивых и уверенных в себе.

Виктор принадлежал к окружению Томаса Сёдерберга, но никогда не подражал ему, скорее стал его противоположностью — человек без имущества и амбиций, давший обет безбрачия. Хотя это последнее обстоятельство, возможно, объяснялось той раной, которую нанесла Виктору в припадке безумия Ребекка Мартинссон. Трудно сказать.

Майя наклонилась к ней и горячо прошептала в самое ухо:

— Ага, вот и Астрид. Но где же Веса?

В Хрустальную церковь вошла жена пастора Весы Ларссона, Астрид. У сцены Томас Сёдерберг совершал молитву с госпел-хором.

Ей пришлось бежать от парковки вверх по склону, отчего блузка прилипла к телу. Как удачно, что у нее сверху кофта. Астрид поспешно провела пальцем под глазами на случай, если тушь размазалась. Однажды она увидела себя на видеозаписи: в тот день на улице шел снег, и на пленке вышло, что она идет с кружкой для пожертвований, будто дрессированная панда. После этого случая она всегда смотрела на себя в зеркало. Но сейчас в гардеробе толпилось так много народу, а она очень спешила.

В центре зала лежала гора цветов и карточек.

«Виктор мертв», — подумала она.

Постаралась осознать реальность случившегося.

Виктор умер по-настоящему.

Тут она увидела Карин и Майю. Майя настойчиво махала рукой. Никуда не денешься — остается только пойти и сесть с ними. Обе были в темных костюмах. Сама она целый час примеряла разные варианты перед зеркалом, роясь в шкафах. Все ее костюмы были красные, розовые или желтые. Один темный она нашла — цвета морской волны, но молния на юбке не застегивалась, хоть плачь. Под конец она выбрала длинную вязаную кофту, которая стройнила ее, скрадывая округлости. Но теперь, увидев Карин и Майю, она почувствовала себя Золушкой. К тому же изрядно вспотевшей Золушкой.

— А где Веса? — спросила Майя еще до того, как Астрид успела сесть.

Доброжелательная улыбка. Настороженный взгляд.

— Заболел. У него грипп.

По глазам она увидела, что они не поверили. Майя сжала губы и втянула воздух через нос.

Они были совершенно правы. Она ощущала всем телом, что не хочет здесь сидеть, однако опустилась на стул рядом с Майей.

Тем временем Томас закончил молитву с хором и направился к ним.

«Ну вот, еще и перед ним оправдываться», — подумала Астрид.

Ее кольнуло, когда Томас положил руку на плечо Майи и улыбнулся ей краткой, но теплой улыбкой. Затем спросил, где Веса. Астрид снова ответила: «Заболел. У него грипп». Томас посмотрел на нее с сочувствием.

«Бедная я, у которой такой слабый муж», — подумала она.

— Если ты волнуешься за него, иди домой, — сказал Томас.

Она послушно кивнула.

Волноваться. Она мысленно произнесла про себя это слово.

Нет, волноваться надо было еще несколько лет назад. Но тогда ей было ни до чего, она занималась строительством дома и детьми. А когда обнаружила, что ей есть из-за чего волноваться, было уже поздно и оставалось только горевать. Горевать о том, что она одна при живом муже. Научиться жить с чувством стыда, что она не нужна Весе.

Этот стыд преследовал ее везде. Из-за него она села рядом с Майей, пусть ей этого совсем не хотелось. Именно он заставлял ее стоять у открытой двери морозильника и поедать замороженные булочки, когда дети уходили в школу.

Разумеется, Веса до сих пор приходил к ней иногда, хотя и очень редко. Но они занимались любовью в темноте. В полном молчании.

Вот сегодня утром. Дети ушли в школу. Веса ночевал в своем ателье. Когда она вошла с чашкой кофе на подносе, он сидел на кровати во фланелевой пижаме, небритый и заспанный. Морщины вокруг уголков рта. Его длинные красивые руки художника лежали на коленях. На полу вокруг кровати — горы книг. Дорогие альбомы по искусству с толстыми глянцевыми страницами. Многие из них — об иконописи. Тоненькие издания их собственного издательства в бумажных переплетах. Поначалу Веса сам делал дизайн обложки, но в какой-то момент ему вдруг пришло в голову, что у него нет на это времени.

Она поставила поднос с кофе и бутербродом на пол. Затем залезла в кровать и встала позади него на колени. Сбросила халат и прижалась к спине мужа грудью и щекой, гладя его могучие плечи.

— Астрид, — произнес он.

С недовольством и скукой. Заполнил ее имя оправданиями и чувством вины.

Она ушла в кухню. Включила радио и посудомоечную машину. Взяла себе на колени Балу и тихо зарыдала, уткнувшись в собачью шерсть.

Томас Сёдерберг наклонился к трем женщинам и понизил голос:

— Вам что-нибудь известно о Санне?

Астрид, Карин и Майя покачали головами.

— Спроси Курта Бекстрёма, — сказала Астрид. — Он все время за ней по пятам ходит.

Жены пасторов завертели головами, будто перископами. Первой Курта заметила Майя; она стала махать ему рукой и делать знаки и продолжала до тех пор, пока он не поднялся и не поплелся к ним.

Карин посмотрела на него. Он казался таким запуганным, шел медленно, подходил сбоку, словно приблизиться прямо к человеку было, с его точки зрения, проявлением агрессии. Смотрел на них искоса и всякий раз опускал глаза, когда кто-нибудь пытался встретиться с ним взглядом.

— Тебе известно, где Санна? — спросил Томас Сёдерберг.

Курт покачал головой. На всякий случай еще подкрепил свой ответ словами:

— Нет.

Невооруженным глазом было видно, что он лжет. Во взгляде мелькнул страх, но сменился решимостью. Курт не собирался расставаться со своей тайной.

«Как пес, нашедший в лесу кость», — подумала Карин.

Курт смотрел на них из-под челки, почти присев на корточки, словно Томас мог в любую минуту крикнуть «фу!» и ударить его по носу.

Томас Сёдерберг выглядел озабоченным и ерзал, словно желал стряхнуть с себя трех пасторш.

— Я просто хотел убедиться, что с ней все в порядке, — проговорил он. — С ней не должно случиться ничего плохого.

Курт кивнул и возвел глаза к хорам, которые уже начали заполняться народом. Поднял Библию, которую держал в руках, и прижал к груди.

— Я желаю свидетельствовать, — тихо проговорил он. — Господь хочет что-то сказать.

Томас Сёдерберг кивнул:

— Если вдруг будешь разговаривать с Санной, передай, что я хотел бы ее видеть.

Астрид посмотрела на Томаса Сёдерберга.

«А если будешь разговаривать с Богом, передай Ему, что я давно хочу Его видеть», — подумала она.

* * *

Начальник Ребекки Мартинссон адвокат Монс Веннгрен пришел домой так поздно, что было уже почти рано. Весь вечер он просидел в баре «У Софии», угощая двух молодых дам напитками, в компании представителя клиента — только что вышедшего на биржу предприятия, специализирующегося на компьютерных разработках для промышленности. Иметь дело с такими клиентами — одно удовольствие. Они благодарны за каждую крону, которую удалось спасти от налогообложения. Те клиенты, которых обвиняют в нарушениях правил бухгалтерского учета и налогового законодательства, редко сидят в барах со своими адвокатами — вместо этого они обычно пьют горькую дома.

Когда бар закрылся, Монс показал одной из юных дам, Марике, свой великолепный офис, а затем усадил ее в такси, дав денег на поездку, а сам уселся в другое.

Войдя в темную квартиру на улице Флорагатан, он, как обычно, подумал, что надо бы найти жилье поменьше. Неудивительно, что каждый раз, приходя домой, он чувствовал себя… просто черт-те как он себя чувствовал, оттого что квартира казалась такой пустынной.

Бросив серое кашемировое пальто на стул, он нажал на все выключатели по дороге в гостиную. Поскольку он редко возвращался домой раньше одиннадцати, таймер видеомагнитофона всегда был выставлен на запись новостей. Монс включил видео и под бодрый грохот заставки программы новостей четвертого канала пошел в кухню и открыл холодильник.

Ритва купила еды. Отлично. Должно быть, это ее самая легкая работа — убираться в его квартире и следить за тем, чтобы в холодильнике не кончались продукты. Он никогда не осложнял ей жизнь — за исключением тех случаев, когда приглашал домой большие компании. Продукты, которые покупала Ритва, в основном оставались нетронутыми, пока не начинали портиться. Он полагал, что тогда она забирает их домой для своей семьи, пока они совсем не пришли в негодность, а ему покупает новые. Такой порядок вещей его вполне устраивал. Оторвав уголок молочного пакета, Монс отхлебнул несколько глотков прямо из упаковки, вполуха слушая голоса из гостиной. Главной сенсацией вечера стало убийство Виктора Страндгорда.

«Видать, поэтому Ребекка Мартинссон укатила в Кируну», — подумал Монс Веннгрен и вернулся в гостиную, где плюхнулся на диван перед телевизором с молочным пакетом в руке.

— Известный религиозный деятель Виктор Страндгорд обнаружен сегодня ночью убитым в церкви «Источник силы» в Кируне, — сказала ведущая — ухоженная женщина средних лет, на которой когда-то был женат один знакомый Монса.

— Привет, Беата! Как дела, старушка? — Монс поднес пакет с молоком к экрану, словно чокаясь, а затем отпил большой глоток.

— Источники в полиции сообщают, что тело Виктора Страндгорда обнаружила его сестра. По словам того же источника, убийство отличается изощренной жестокостью, — продолжала ведущая.

— Все это мы уже знаем, Беата, давай что-нибудь новенькое! — сказал Монс.

Внезапно он осознал, что сильно пьян. Голова совершенно не работала. Он решил принять душ, как только досмотрит новости.

Лицо диктора на экране сменилось кадрами репортажа. Голос мужчины-репортера сопровождал видеоряд. Сначала эффектный силуэт Хрустальной церкви на горе в голубоватых зимних красках. Затем полицейские, обыскивающие сугробы вокруг нее. Потом кадры, снятые на одном из собраний прихода и краткое объяснение, кто такой Виктор Страндгорд.

— Это событие, вне всяких сомнений, вызвало сильнейшие чувства у жителей Кируны, — продолжал голос репортера, — что особенно явно проявилось сегодня вечером, когда сестра Виктора Страндгорда, Санна Страндгорд, явилась в отделение полиции в сопровождении своего адвоката.

На экране появилась заснеженная парковка. Запыхавшаяся молодая журналистка кинулась к двум женщинам, вылезающим из красного «ауди». Рыжие волосы журналистки торчали из-под шапки, как лисий хвост. Было темно, но позади них виднелся черный кирпичный фасад, судя по всему — полицейское отделение. Одна из женщин, вышедшая из «ауди», шла, низко наклонив голову, видны были только овчинная шубка и такая же шапка, надвинутая глубоко на глаза. Вторая женщина оказалась Ребеккой Мартинссон. Монс включил звук погромче и наклонился вперед.

— Какого черта? — буркнул он себе под нос.

Ребекка сказала ему, что едет на север, поскольку близко знакома с родственниками погибшего. Сведения о том, что она адвокат сестры, — всего лишь недоразумение. Вот она, с напряженным лицом, быстрым шагом направилась к входу в полицейское отделение, крепко обнимая одной рукой за плечи другую женщину — по всей видимости, сестру Виктора Страндгорда. Свободной рукой Ребекка пыталась отогнать бежавшую за ними журналистку с микрофоном.

— Правда ли, что у него были выколоты глаза? — спросила молодая журналистка. — Как вы себя чувствуете, Санна? — продолжала она, не получив ответа. — Правда ли, что дети зашли с вами в церковь, когда вы обнаружили тело?

Когда они приблизились к входной двери, девушка с лисьим хвостом решительно загородила им дорогу.

— Боже мой, ну что ты скачешь, малявка? — хмыкнул Монс. — Что за остросюжетная журналистика в американском стиле — за полярным кругом?

— Как вы думаете, это ритуальное убийство?

Камера показала крупным планом ее пылающие от возбуждения щеки, а затем лица Ребекки и второй женщины в профиль. Санна Страндгорд в ужасе закрывала лицо руками. Серые глаза Ребекки злобно глянули прямо в камеру, а затем она посмотрела на журналистку.

— Дайте пройти, — бросила она сурово.

Слова, интонация и выражение лица Ребекки воскресили в голове Монса неприятные воспоминания. Это было на рождественской корпоративной вечеринке год назад. Он пытался поговорить с ней, проявить дружелюбие, а она посмотрела на него, будто на содержимое отстойной канавы. Если он правильно помнит, именно эту фразу она и сказала ему тогда:

— Дайте пройти!

После этого он стал держаться от нее на расстоянии. Ему совершенно не хотелось, чтобы она уволилась, считая, будто он ее преследует. И пускай не воображает невесть что. Как говорится, была бы честь предложена.

События на экране стали разворачиваться стремительно. Монс напрягся, держа палец на кнопке паузы пульта. Ребекка подняла руку, намереваясь пройти, и вдруг журналистка исчезла из кадра. Ребекка и Санна Страндгорд, похоже, шагнули чуть ли не сквозь нее и двинулись дальше к входу в полицейское отделение. Камера проследила за их спинами, и в последнюю секунду, прежде чем сюжет прервался, послышался разгневанный голос журналистки:

— Ай, дьявол, моя рука! Тебе удалось это снять?

Снова раздался мужской голос репортера редакции четвертого канала:

— Адвокат предоставлен широко известным адвокатским бюро «Мейер и Дитцингер», однако никто из сотрудников фирмы не выразил желания прокомментировать события этого вечера.

Шокированный Монс увидел на экране фасад здания, где располагалось его бюро, и нажал на паузу.

— Черт побери, этого еще не хватало, — прорычал он и так резко вскочил с дивана, что пролил молоко себе на рубашку и брюки.

«Это еще что за фокусы? — подумал он. — Неужели она действительно выступает адвокатом Санны Страндгорд, не известив своего работодателя? Это какое-то недоразумение. Она не может действовать так опрометчиво».

Он схватился за мобильный телефон и набрал номер. Ответа нет. Зажав двумя пальцами переносицу, он попытался собраться с мыслями. Выйдя в коридор и достав портативный компьютер, он одновременно набрал другой номер. Здесь тоже не берут трубку. Он вспотел и запыхался. Бросив компьютер на журнальный столик в гостиной, снова нажал на кнопку пульта видеомагнитофона. Теперь на экране возник исполняющий обязанности главного прокурора фон Пост перед Хрустальной церковью.

— Проклятье! — выругался Монс, который пытался открыть лэптоп, зажав мобильный телефон между плечом и ухом.

От возмущения у него тряслись руки.

Монс достал гарнитуру и теперь мог звонить, одновременно нажимая кнопки на клавиатуре компьютера. На всех номерах — долгие гудки, никто не отвечает. После выпуска новостей телефоны у всех наверняка раскалились. Остальные учредители недоумевают по поводу того, что одна из его помощниц юриста по вопросам налогообложения оказалась в Кируне и сбивает с ног журналистов. Проверив свой телефон, он обнаружил, что у него пятнадцать сообщений. Пятнадцать!

Глядя из телевизора прямо на Монса, Карл фон Пост доложил о том, как проходит расследование. Прозвучали обязательные заверения, что следственные мероприятия идут полным ходом: допросы членов общины, опрос местного населения, поиски орудия убийства. Прокурор был элегантен в сером шерстяном пальто, с шарфом и перчатками в тон.

— Ишь вырядился! — процедил Монс Веннгрен, не отдавая себе отчета в том, что фон Пост одет совершенно так же, как он сам.

Наконец-то кто-то изволил снять трубку, и Монс услышал недовольный голос мужа одной из учредительниц. Она вышла замуж во второй раз за мужчину намного моложе себя, который хорошо жил за счет своей преуспевающей жены, делая вид, что учится — или чем он там еще занимается.

«И не фиг отвечать мне таким недовольным тоном», — подумал Монс.

Когда коллега взяла трубку, разговор получился коротким.

— Мы можем встретиться прямо сейчас? — раздраженно выпалил Монс. — Что значит «среди ночи»?

Он посмотрел на свои часы марки «Брейтлинг». Четверть пятого.

— Ну хорошо, — проговорил он. — Тогда встретимся в семь утра. Раннее совещание за завтраком. Надо постараться собрать и всех остальных.

Закончив разговор, он отправил сообщение Ребекке Мартинссон. Она тоже не брала трубку. Он захлопнул компьютер, поднялся и только теперь обнаружил, что залитые молоком брюки прилипли к ногам.

— Чертова кукла, — прорычал он, стаскивая с себя брюки. — Чертова кукла!

И был вечер, и было утро

День второй

Инспектор полиции Анна-Мария Мелла спит беспокойным сном. Небо закрыто облаками, в комнате кромешная тьма. Словно Бог возложил десницу свою на город, как ребенок накрывает ладонью убегающее насекомое. Теперь никто не убежит, не скроется.

Не просыпаясь, Анна-Мария мотает головой, пытаясь сбросить с себя голоса и лица вчерашнего дня, пробравшиеся в ее сон. Ребенок сердито брыкается в животе.

В этом сне прокурор фон Пост наклоняется над Санной Страндгорд и пытается добиться ответа, которого у нее нет. Он давит на Санну и угрожает допросить ее дочерей, если она не будет говорить. И чем сильнее он настаивает, тем больше она закрывается. Под конец она уже совсем ничего не помнит.

— Что ты делала в церкви среди ночи? Что заставило тебя пойти туда? Что-нибудь ты же должна вспомнить! Ты видела там кого-нибудь? Ты помнишь, как звонила в полицию? Ты была в ссоре с братом?

Санна прячет лицо в ладони.

— Я не помню. Я не знаю. Он явился ко мне среди ночи. Вдруг я увидела, что Виктор с печальным лицом стоит у моей кровати. И когда он исчез, я поняла — что-то случилось.

— Исчез?

Вид у прокурора такой, словно он не знает, смеяться ему или залепить ей пощечину.

— Подожди-ка, к тебе явилось привидение и ты поняла, что с твоим братом что-то случилось?

Анна-Мария стонет во сне, так что ее муж Роберт просыпается. Он приподнимается на локте и гладит ее по волосам.

— Тсс, Мия-Мия, — шепчет он.

Снова и снова произносит он ее имя и гладит жену по соломенным волосам. Вдруг она глубоко вздыхает и расслабляется. Лицо становится спокойным, стоны прекращаются. Когда ее дыхание снова делается ритмичным, он тоже засыпает.

Те, кто знает фон Поста, убеждены, что он прекрасно спит этой ночью, насытившись всеобщим вниманием и мечтами о светлом будущем. Он должен мирно покоиться в своей кровати с удовлетворенной улыбкой на губах. Но и фон Пост кидается во сне из стороны в сторону и сжимает челюсти так, что зубы скрипят. Его сон всегда таков. События сегодняшнего дня ничего не изменили.

И Ребекка Мартинссон? Она лежит в раздвижной кровати на кухне в доме своих бабушки и дедушки. Ее дыхание спокойное и ровное. Чаппи охотно устроилась рядом с ней, и Ребекка крепко спит, обняв теплое собачье тело, почти зарывшись в густую черную шерсть. Звуки внешнего мира сюда не долетают — ни гул машин, ни рев самолетов. Никаких подгулявших ночных прохожих, никаких струй дождя по стеклу. В комнате бормочет спящая Лова и крепче прижимается к Санне. Дом потрескивает и поскрипывает, словно ворочается во сне.

* * *

18 февраля, вторник

Около шести Чаппи разбудила Ребекку, прижавшись мордой к ее лицу.

— Привет, подружка, — прошептала Ребекка. — Чего тебе? Пописать захотелось?

Найдя на ощупь ночник, она зажгла свет. Собака подбежала к входной двери, заскулила, вернулась к Ребекке и снова требовательно уткнулась мордой ей в лицо.

— Понимаю, понимаю.

Ребекка села на край кровати, завернувшись в одеяло. В кухне холодно.

«Все здесь напоминает о бабушке, — подумала она. — Кажется, не далее как вчера я спала с ней на этом диване и лежала в теплой постели, пока она разводила утром огонь в печи и варила кофе».

Она видела перед собой Тересию Мартинссон, сидящую за столом и скручивающую утреннюю сигарку. Бабушка не тратилась на покупку дорогой бумаги, использовала газеты, аккуратно отрывая поля от вчерашнего номера «Норрбот-тенскурирен». Получалась широкая полоска бумаги, свободная от типографской краски, прекрасно подходившая для ее целей. Она насыпала туда горсть табаку и скручивала большими и указательными пальцами тоненькую самокрутку. На бабушке был синтетический рабочий халат в синюю и черную клетку, серебристые волосы аккуратно заправлены под косынку. В хлеву уже мычали коровы, подзывая ее.

«Доброе утро, пикку-пиикка, — говорила она с улыбкой. — Ты уже проснулась?»

Пикку-пиикка. Маленькая девочка.

Чаппи нетерпеливо гавкнула.

— Иду-иду, — ответила Ребекка. — Только разведу огонь в печи.

Она спала в толстых шерстяных носках и теперь, спрыгнув на пол и завернувшись в одеяло, подошла к старой печке и открыла заслонку. Чаппи терпеливо уселась возле двери в ожидании. Время от времени она осторожно поскуливала, чтобы о ней не забыли.

Ребекка взяла нож и умелой рукой отколола несколько щепок от лежавшего возле печки полена. Положила березовую кору и щепки в топку, сверху — два полена, чиркнула спичкой. Дрова сразу разгорелись. Она бросила туда еще одно березовое полено, которое горит дольше, чем сосновые дрова, и закрыла дверцу.

«Почему я так редко предаюсь воспоминаниям о бабушке? — подумала она. — Кто сказал, что надо сконцентрировать все внимание на сегодняшнем дне? В моей памяти много комнат, в которых живет бабушка. Но я не нахожу времени, чтобы побыть там вместе с ней. А что хорошего может дать мне день сегодняшний?»

Чаппи снова заскулила и сделала небольшой пируэт перед дверью. Ребекка натянула одежду — вещи были ледяные, отчего ее движения стали поспешными и порывистыми. Она засунула ноги в грубые ботинки, стоявшие в холле.

— Только, пожалуйста, делай свои дела быстро, — попросила она Чаппи.

По пути наружу Ребекка зажгла освещение вокруг дома и у хлева.

Погода стала мягче. Термометр показывал минус пятнадцать, небо тяжело нависло над землей, не пропуская свет небесных тел. Чаппи присела чуть в сторонке, Ребекка тем временем огляделась. Снег был тщательно расчищен до самого хлева и уложен вокруг дома ближе к стенам — для тепла.

«Кто же этим занимается? — подумала Ребекка. — Может быть, Сиввинг Фъельборг? Неужели он до сих пор чистит бабушкин двор, хотя ее уже давно нет? Ему, должно быть, лет семьдесят».

Она посмотрела в сторону дома Сиввинга за дорогой. Когда рассветет, она посмотрит, сохранилась ли на почтовом ящике фамилия Фъельборг.

Ребекка прошлась вдоль стены хлева. Свет наружного освещения падал и переливался в морозных узорах на оконном стекле. Вдоль другой стены стояли бабушкины теплицы. Разбитые рамы с упреком смотрели на Ребекку пустыми глазницами.

«Ты должна была остаться здесь, — говорили они. — Привести в порядок дом и сад. Смотри, вся замазка вывалилась из рам. Представь, как чувствуют себя потолочные плиты, засыпанные толстым слоем снега. Они потрескались и готовы вот-вот развалиться. Бабушка была такой старательной. Такой работящей».

Словно прочитав эти невеселые мысли, Чаппи бегом понеслась к Ребекке по темному двору, радостно гавкая.

— Цыц! — засмеялась Ребекка. — Все деревню перебудишь!

Откуда-то издалека тут же донесся ответный собачий лай. Сучка внимательно прислушалась.

— Даже не думай об этом, — строго сказала Ребекка.

Может быть, ей следовало взять с собой поводок?

Чаппи кинула на нее счастливый взгляд и решила, что Ребекка — подходящая компания для собаки, жаждущей поиграть. Она радостно уткнулась мордой в легкий, как пух, свежий снег, потом снова подняла голову и замотала ею. А затем стала звать Ребекку поиграть с ней, припадая на передние лапы.

«Ну давай же!» — говорили ее блестящие черные глаза.

— Смотри у меня! — крикнула Ребекка и сделала шутливый выпад в сторону собаки, однако тут же поскользнулась и упала навзничь.

Чаппи подлетела, словно йеху, перепрыгнула через нее, будто дрессированная цирковая собачка, повернулась на месте и полсекунды спустя уже стояла, вывалив розовый язык, призывая Ребекку встать на ноги и попробовать еще разок. Ребекка засмеялась и снова попыталась атаковать собаку. Чаппи перелетела через вал счищенного с дороги снега, и Ребекка последовала за ней. Они обе тут же оказались в нетронутом снегу метровой глубины.

— Сдаюсь! — крикнула, задыхаясь, Ребекка через десять минут.

Она сидела в сугробе, вся в снегу. Щеки у нее пылали.

Когда они вернулись, оказалось, что Санна уже встала и поставила кофе вариться. Ребекка разделась: верхняя одежда намокла от растаявшего в тепле снега, а белье пропиталось потом. В одном из ящиков комода она нашла себе футболку, джемпер с надписью «Helly Hansen» и кальсоны дядюшки Аффе.

— Красота! — хихикнула Санна. — Приятно видеть, как быстро ты перенимаешь классическую моду наших краев.

— Штаны подлинно елливарского покроя украсят любую фигуру, — сказала Ребекка и повертела задом, так что мешкообразные кальсоны заколыхались на ней.

— Боже мой, какая ты тощая! — воскликнула Санна.

Ребекка тут же перестала вертеть задом и в молчании налила себе кофе.

— У тебя вид какой-то высохший, — продолжала Санна, — тебе надо побольше есть и пить.

Голос ее звучал мягко и озабоченно.

— Да-да, — пробормотала она, так как Ребекка молчала в ответ, — хорошо еще, что парням по большей части нравится, если у девушки имеются грудь и попа. Хотя мне кажется, что быть такой плоской, как ты, очень красиво.

«А мне-то как повезло, — саркастически подумала Ребекка, — что хоть ты считаешь меня красивой».

Ее молчание заставляло Санну нервничать и продолжать что-то плести.

— Понимаю, что это ужасный тон. Я настоящая курица-наседка. Скоро, пожалуй, начну спрашивать, принимаешь ли ты витамины.

— Ты не возражаешь, если я посмотрю новости? — спросила Ребекка.

Не дожидаясь ответа, она подошла к маленькому телевизору и включила его. По экрану пошли помехи — видимо, на антенне лежал толстый слой снега.

После репортажа о растрате проектных средств Европейского союза пошел сюжет об убийстве Виктора Страндгорда. Голос за кадром рассказывал, что поиски убийцы продолжаются и у полиции нет пока ни одного подозреваемого. Картинки сменяли одна другую. Полицейские с собаками, обыскивающие территорию вокруг Хрустальной церкви. Исполняющий обязанности главного прокурора фон Пост, который поведал об опросе местного населения, допросе членов общины и посетителей богослужений. Затем на экране показался красный арендованный «ауди» Ребекки.

— О нет! — воскликнула Санна и с грохотом поставила на стол чашку с кофе.

— Сестра Виктора Страндгорда, обнаружившая его тело на месте убийства, прибыла вчера вечером на допрос в полицию при несколько драматических обстоятельствах.

На экране прошел инцидент с журналисткой, но в версии утренних новостей весь аудиоряд, кроме глухого Ребеккиного «Дайте пройти», оказался убран. В заключение было сказано, что журналистка подала заявление на адвоката за нанесение телесных повреждений, и настало время прогноза погоды.

— Но ведь они не показали, как чудовищно нахально вела себя эта журналистка, — изумленно проговорила Санна.

Ребекка почувствовала жжение под ложечкой.

— Что с тобой? — спросила Санна.

«Что ей ответить? — подумала Ребекка и тяжело опустилась на стул возле кухонного стола. — Что я боюсь потерять работу? Что мне объявят бойкот, никто не захочет со мной разговаривать, так что в конце концов мне придется уволиться. Но ведь она только что потеряла брата. Надо еще спросить ее о Викторе. Спросить, готова ли она поговорить о нем. Но я не желаю снова быть втянутой в ее жизнь и нести на себе ее заботы. Я хочу домой. Хочу сидеть за компьютером и писать заключение по особой форме налога на отчисления в пенсионный фонд».

— Как ты думаешь, Санна, что же все-таки произошло? — спросила она. — Я имею в виду — с Виктором? Ты сказала, что труп был расчленен. Кто мог такое сотворить?

Санна заерзала под воздействием неприятных воспоминаний.

— Не знаю. Все так и есть, как я сказала полиции. Я действительно не знаю.

— Ты не испугалась, когда нашла его?

— Я как-то об этом не думала.

— А о чем ты думала?

— Не знаю. — Санна положила руки себе на затылок, словно пытаясь сама себя утешить. — Кажется, я закричала, но не уверена.

— В полиции ты сказала, что тебя разбудил Виктор, поэтому ты пошла туда.

Санна подняла глаза и посмотрела на Ребекку.

— Тебя это удивляет? Ты думаешь, все заканчивается в тот момент, когда отключаются биологические функции? Он стоял у моей постели, Ребекка. И лицо у него было безгранично печальное. Но я видела, что это не он в своей телесной оболочке, так сказать. И я поняла: что-то случилось.

«Нет, меня это вовсе не удивляет, — подумала Ребекка. — Она всегда видела то, чего не видели другие. За четверть часа до того, как кто-нибудь приходил с неожиданным визитом, Санна вдруг вставала и начинала варить кофе. «Сейчас придет Виктор», — могла она сказать».

— Но все же… — начала было Ребекка.

— Пожалуйста, — с мольбой произнесла Санна, — я не в состоянии говорить об этом. Я боюсь. Пока не решаюсь. Я должна держать себя в руках. Ради девочек. Спасибо тебе за то, что ты приехала, хотя занята своей карьерой. Возможно, тебе кажется, мы уже почти не общаемся, но я часто думаю о тебе. Одна мысль о том, что ты где-то есть, придает мне сил.

Теперь настала очередь Ребекки заерзать на стуле.

«Прекрати, — подумала она. — Мы больше не друзья. Когда-то для меня было важно, что она обо мне думала. И ее слова о том, как много я значу в ее жизни. Но теперь все стало по-другому. Такое ощущение, что она снова пытается опутать меня паутиной».

Чаппи первой уловила рев приближающегося скутера и прервала их разговор лаем. Она навострила уши и обратила взгляд в окно.

— Кто-то приехал сюда? — удивилась Ребекка.

Она не могла точно определить, откуда доносится звук, но ей показалось, кто-то остановил скутер и поставил его на холостом ходу чуть в стороне от дома.

Санна прижалась лбом к стеклу и приложила ладони к вискам, отгораживаясь от света, стараясь разглядеть хоть что-то помимо собственного отражения.

— О нет! — воскликнула она с деланым смехом. — Это Курт Бекстрём пожаловал. Он-то и подвозил нас сюда. Кажется, он ко мне неравнодушен. Кстати, он хорош собой. Чем-то похож на Элвиса. Может быть, он тебе подойдет, Ребекка?

— Прекрати, — сухо ответила Ребекка.

— Что? Что я такого сделала?

— То, что делала всегда, сколько я тебя знаю. Ты приманиваешь кучу каких-то придурков, а потом говоришь, что они, возможно, подошли бы мне. Спасибо, конечно, за заботу, но я обойдусь.

— Прости, — проговорила Санна с оскорбленным видом. — Мне жаль, что люди, с которыми я общаюсь, недостаточно хороши для тебя. И как ты можешь называть его придурком? Ты ведь его совсем не знаешь!

Ребекка подошла к окну и посмотрела во двор.

— Он сидит на своем скутере, в принципе — среди ночи, и охраняет дом, в котором ты живешь, не пытаясь войти. Мне нечего добавить.

— Ну я ж не виновата, что нравлюсь некоторым мужчинам. Возможно, ты, как и Томас, считаешь, что я б…

— Нет, но можно попросить тебя в дальнейшем не комментировать мою внешность и не предлагать мне своих отвергнутых поклонников?

Схватив свой чемодан, Ребекка скрылась в туалете и с грохотом захлопнула за собой дверь, так что деревянная табличка с сердечком закачалась на гвозде.

— Попроси его подняться, — крикнула она в сторону кухни. — Не может же он сидеть на холоде, как брошенная собака.

«Боже мой, — подумала Ребекка, запирая за собой дверь туалета, — сумасшедшие поклонники Санны. Ее развязная манера одеваться. Это теперь не моя проблема. Но как все это злило Томаса Сёдерберга! В те времена, когда мы с Санной вместе снимали квартиру, я по каким-то загадочным причинам несла за нее ответственность».

— Я хотел бы, чтобы ты поговорила с Санной по поводу ее манеры одеваться, — говорит Томас Сёдерберг Ребекке.

Он недоволен ею — она ощущает его недовольство всеми порами, и это прижимает ее к земле. Когда он улыбается, небеса раскрываются перед ней и она ощущает любовь Господа, хотя и не слышит Его голоса. Но когда в глазах у Томаса появляется выражение разочарования, все в ней как будто гаснет и появляется чувство опустошенности.

— Я пыталась, — оправдывается она. — Я не раз говорила ей, что к одежде надо относиться серьезно, что ей не пристало ходить в джемперах с таким глубоким вырезом, что надо носить лифчик и юбки подлиннее. И она понимает, но… Такое ощущение, она не видит, что надевает на себя по утрам. Если меня там нет и я не слежу за ней, она словно обо всем забывает. Потом встречаешь ее в городе — а у нее вид как у…

Она замолкает, пропускает слово «проститутка». Томасу не понравилось бы, если бы она это произнесла.

— Как бог весть у кого, — продолжает Ребекка. — Спрашиваешь, что на ней надето, — и она смотрит на себя с изумлением. Она не нарочно.

— Мне плевать, что она делает это не нарочно, — сурово отвечает Томас Сёдерберг. — Пока она не начнет одеваться прилично, я не могу предоставить ей сколь-нибудь серьезное место в общине. Как я могу позволить ей свидетельствовать, или петь в хоре, или быть ведущей в молитве, когда я знаю, что девяносто процентов мужчин, которые ее слушают, пялятся на ее соски, выступающие под джемпером, и думают только о том, как бы запустить руку ей между ног.

Он замолкает и смотрит в окно. Они сидят в молитвенной комнате позади церковного зала миссионерской церкви. Жесткий весенний свет падает через высокие сводчатые окна. Церковь расположена в доходном доме, построенном архитектором Ральфом Эрскином.[8] Жители Кируны называют коричневое бетонное здание табакеркой. И церковь, соответственно, именуется в народе Чих Господний. Ребекка думает, что церковный зал раньше выглядел красивее. В суровом спартанском стиле. Как монастырь — бетонные стены, бетонный пол, жесткие деревянные скамьи. Но Томас Сёдерберг велел убрать каменную кафедру и заменить ее деревянной, а в передней части церкви положить деревянный пол, чтобы не вызывать у паствы депрессию. И теперь церковный зал напоминает все остальные свободные церкви.

Томас поднимает глаза к потолку, на котором проступает большое влажное пятно. Оно всегда появляется там по весне, когда начинает таять снег на крыше.

Именно благодаря его молчанию и нежеланию встречаться с ней взглядом Ребекка все понимает. Томас Сёдерберг злится на Санну, потому что она и его самого вводит в искушение. Он сам один из тех мужчин, который мечтает запустить руку ей в трусики и…

Гнев расцветает в груди у Ребекки, как огненная роза.

«Проклятая Санна, — ругается она про себя. — Чертова шлюха!»

Она знает, что пасторская доля нелегка. Томас постоянно борется с многочисленными искушениями. Враги только о том и мечтают, чтобы он оступился. А в том, что касается секса, он слаб. Об этом он открыто рассказал подросткам в группе по изучению Библии.

Она помнит: он рассказывал о том, как его посетили две женщины-ангела. Одна из них возбудила в нем страсть, с которой он ничего не мог поделать. И она знала об этом.

— Это самое ужасное, что только можно себе представить, — сказала ему женщина-ангел. — Я стала бы своей противоположностью. Творением тьмы, как сейчас я есть творение света.

Санна робко постучала в дверь туалета.

— Ребекка! — позвала она. — Я пойду скажу Курту, чтобы он поднялся сюда. Ты ведь собираешься скоро выходить? Я не хочу оставаться с ним наедине, а девочки спят…

Когда Ребекка вышла из туалета, Курт Бекстрём сидел за кухонным столом и пил кофе, держа кружку обеими руками. Осторожно поднимал ее со стола, одновременно наклоняясь, чтобы не поднимать слишком высоко. Башмаков он снимать не стал и только скинул верхнюю часть комбинезона для езды на скутере, и теперь она свисала от талии вниз. Он покосился на Ребекку и поздоровался, не глядя ей в глаза.

«Ну и в чем же сходство с Элвисом? — подумала она. — В том, что у него два глаза и нос посреди лица? Разве что шевелюра. И горестный вид».

У Курта были черные волнистые волосы. Толстая меховая шапка придавила их, так что они приклеились ко лбу. Внешние уголки глаз были чуть заметно опущены.

— Вау! — воскликнула Санна, окидывая Ребекку взглядом с головы до ног. — До чего ты классно выглядишь! Как странно — это всего лишь джинсы и джемпер, словно ты выхватила из шкафа первые попавшиеся вещи. Но сразу видно, что все это элегантное и дорогое. Прости, — спохватилась она и, смущенно улыбнувшись, зажала себе рот рукой. — Мне же не разрешается комментировать твой внешний вид.

— Ну, как я сказал, я только хотел узнать, как у тебя дела, — произнес Курт, обращаясь к Санне.

Он отодвинул от себя кружку, словно показывая, что собирается уходить.

— У меня все в порядке. Ну, не то чтобы совсем в порядке. Но Ребекка очень меня поддерживает. Если бы она не прилетела сюда и не пошла со мной в полицию, я не уверена, что смогла бы все это вынести.

Ее рука взлетела и коснулась руки Ребекки.

Ребекка отметила, как мышцы вокруг рта у Курта напряглись, словно оцепенели. Он отодвинул стул, собираясь встать.

«Отлично, Санна, — подумала Ребекка. — Расскажи ему, как я роскошно одета. Как я тебя поддерживаю. И прикоснись ко мне, чтобы он понял, насколько мы близки. Тем самым ты отдаляешь его от себя, и вся его злость обращается на меня. Как пешка, которую ставят перед ферзем, когда ему угрожают другие фигуры. Но я не намерена быть твоим прикрытием. Пешка выходит из игры».

Она поспешно положила руку на спину Курта.

— Пожалуйста, останьтесь! — сказала она. — Составьте Санне компанию. Она достанет хлеб и сыр, так что вы сможете позавтракать. Я должна пойти к машине, забрать телефон и компьютер. Потом сяду на первом этаже, сделаю звонки, проверю почту.

И отправилась в холл, чтобы надеть ботинки. Санна посмотрела ей вслед долгим взглядом, трудно поддающимся интерпретации. Ботинки были мокрые, но Ребекка собиралась лишь пройти десяток метров до машины. Из холла она слышала, как Санна и Курт вполголоса беседуют за столом.

— У тебя усталый вид, — проговорила Санна.

— Я был в церкви, молился всю ночь. Мы установили молитвенную цепочку, так что там теперь все время кто-нибудь находится и молится. Тебе бы тоже надо поехать туда. Запишись хотя бы на полчаса. Томас Сёдерберг спрашивал о тебе.

— Но ты ведь не сказал ему, где я?

— Нет, само собой, не сказал. Но сейчас тебе следовало бы не избегать общины, а, наоборот, искать в ней утешения. Надо вернуться домой.

Санна вздохнула.

— Я уже и не знаю, на кого можно положиться. Так что, пожалуйста, никому не рассказывай, где я.

— Не волнуйся. Уж на меня-то ты точно можешь положиться, Санна.

Ребекка остановилась в дверях кухни как раз вовремя, чтобы увидеть, что руки Курта потянулись к рукам Санны.

— Мои ключи, — сказала Ребекка. — Они пропали. И ключ от машины, и ключ от дома. Должно быть, я выронила их в снегу, когда играла с Чаппи.

* * *

Потом Ребекка, Санна и Курт при помощи карманных фонариков искали ключи в снегу. Было еще темно, и конусы света рыскали по двору среди сугробов и путаных следов.

— Безнадежное занятие, — вздохнула Санна, беспорядочно копавшаяся в снегу на одном месте. — Ключи проваливаются очень глубоко, если снег не утрамбован.

Чаппи встала рядом с Санной и тоже отчаянно разгребала снег; нашла веточку и унеслась куда-то с ней.

— И на нее тоже нельзя рассчитывать, — проговорила Санна, глядя вслед собаке, которая, едва удалившись на несколько метров, исчезла в темноте. — Она могла схватить их, понести и тут же бросить, наткнувшись на нечто более интересное.

— Пожалуй, будет лучше, если вы с Куртом возьмете собаку и пойдете в дом, — сказала Ребекка, с трудом скрывая раздражение. — Скоро девочки проснутся, а я уже и не знаю, где тут мои следы, а где ваши.

Ноги у нее промокли и замерзли.

— Нет, я не хочу в дом, — заныла Санна. — Я хочу помочь тебе найти твои ключи. Мы обязательно найдем их. Где-то же они должны быть!

Курт, единственный из всех, пребывал в хорошем расположении духа. Казалось, темнота помогает ему справиться с робостью. От движения и свежего воздуха он проснулся.

— Сегодня ночью со мной происходило нечто невероятное! — возбужденно рассказывал он Санне. — Господь постоянно напоминал мне о своей безграничной власти. Я просто переполнен этим ощущением. Тебе бы тоже стоило поехать в церковь, Санна. Когда я молился, то чувствовал, как в меня вливается Его сила. Слова сами приходили. Молитва на языках текла сама собой. Я танцевал, буквально парил в облаках. Иногда я садился и раскрывал Библию на том месте, которое подсказывал мне Бог. И все время выпадали обещания о будущем. Одно за другим. Он все время поддерживал меня обещаниями.

— Вы могли бы помолиться о том, чтобы я нашла свои ключи, — пробормотала Ребекка.

— Казалось, Он выжигает слова из Библии лазером на сетчатке глаз, чтобы я мог нести их дальше. Книга пророка Исайи, глава сорок три, стих девятнадцатый: «Вот, Я творю новое, которое нынче же воссияет, и узнаете его! Проложу дорогу в степи и реки в пустыне».

— Ты ведь сама можешь помолиться о том, чтобы твои ключи нашлись, — сказала Санна Ребекке.

Ребекка рассмеялась. Вернее, фыркнула.

— Или Книга пророка Исайи, глава сорок восемь, стих шестой, — продолжал Курт. — «Все это было вам известно, и вы не уразумели; но Я объявляю тебе, что отныне Я уже сотворил новое, которому еще предстоит сбыться».

Санна разогнулась и направила луч фонарика прямо в глаза Ребекке.

— Ты слышишь, что я говорю? Почему ты сама не помолишься о своих ключах?

Ребекка заслонилась рукой от слепящего света.

— Прекрати!

— Мне подумалось, Господь показал мне все места в Новом Завете, где говорится о том, что нельзя наливать новое вино в старые мехи, — сказал Курт Чаппи, которая стояла у его ног и единственная из всех продолжала слушать. — Ибо тогда они лопнут. И все места о том, что нельзя пришивать новую ткань на старое платье, ибо новая ткань потянет за собой старую и сделает прореху еще большую.

— Если хочешь, мы помолимся за то, чтобы ты нашла свои ключи, — пообещала Санна, не убирая фонарика от лица Ребекки. — Но не говори мне, что Бог скорее услышит наши молитвы, чем твои. Не ступай ногами по крови Христовой.

— Прекрати, я сказала! — прошипела Ребекка и направила свой фонарик в лицо Санне.

Курт замолчал, разглядывая их.

— Курт, — позвала Ребекка, глядя прямо в сноп слепящего света из фонарика Санны, — ты веришь, что Бог слышит молитвы всех людей в одинаковой мере?

— Да, — ответил он. — Со слухом у Него все в порядке, но иногда возникают преграды к осуществлению Его воли и к тому, чтобы молитвы были услышаны.

— А если человек, например, не живет по Его воле, тогда ведь Бог не может воздействовать на его жизнь таким же образом?

— Именно так.

— Но ведь это теория поступков чистейшей воды! — воскликнула Санна с отчаянием в голосе. — А где же милость Господня? А сам Бог — как по-твоему, что Он сам думает по поводу этого учения, призывающего молиться и читать Библию по часу в день? Я молюсь и читаю Библию, когда тоскую по Нему. Мне хотелось бы, чтобы меня любили именно так. Почему бы и Богу не хотеть того же? И что такое жить по Его воле — это ведь цель в жизни, а не способ выиграть первый приз при помощи молитвы.

Курт не ответил.

— Прости, Санна, — Ребекка опустила свой фонарик. — Я не хочу спорить о вере. Во всяком случае, с тобой.

— Ты ведь знаешь, что я тебя переспорю. — Санна улыбнулась и тоже опустила свой фонарик.

Некоторое время они стояли молча, разглядывая отсветы фонариков на снегу.

— Я просто вне себя от того, что ключи пропали, — сказала наконец Ребекка. — Все из-за тебя! Дурацкая собака!

Чаппи загавкала в знак согласия.

— Нет, не слушай ее, — Санна обняла Чаппи за шею. — Ты не дурацкая собака, ты самая прекрасная и замечательная собака на свете. Я тебя обожаю.

Она прижала Чаппи к себе, а та ответила на проявления нежности, пытаясь лизнуть Санну в губы.

Курт смотрел на эту сцену с нескрываемой ревностью.

— Машина взята в аренду? — спросил он. — Я могу поехать в город и привезти запасные ключи.

Он обращался к Санне, но она не слышала его, полностью занятая Чаппи.

— Я была бы тебе очень благодарна, — произнесла Ребекка.

«Как будто тебе есть дело до того, буду я тебе благодарна или нет», — подумала она, разглядывая опущенные плечи Курта, пока он стоял за спиной у Санны, ожидая, когда же она обратит на него внимание.

«Сиввинг Фъельборг, — вспомнила она затем. — Вот у кого есть запасной ключ от дома. Во всяком случае, раньше был. Надо пойти к нему».

* * *

В четверть восьмого Ребекка вошла в дом Сиввинга Фъельборга, не позвонив в дверь, — как они с бабушкой имели обыкновение к нему заходить. В окнах было черно, так что он, видимо, спал. Но ситуация была безвыходная. Она зажгла свет в маленькой передней. На коричневом линолеумном полу лежал тряпичный коврик, о который она вытерла ноги. Выше ботинок их тоже покрывал слой снега, но она уже настолько промокла, что даже не обратила внимания. На второй этаж уходила лестница, а рядом с ней располагалась темно-зеленая дверь в котельную. Дверь в кухню была закрыта. Она крикнула, глядя в темноту на втором этаже:

— Есть кто дома?

И тут же из подвала донесся приглушенный собачий лай, а за ним послышался мощный голос Сиввинга:

— Замолчи, Белла! Сидеть! Подожди!

На лестнице раздались шаги, затем приоткрылась дверь подвала и показался Сиввинг. Волосы у него совсем побелели и несколько поредели, но в остальном он мало изменился. Брови у него всегда были приподняты, словно он только что узнал нечто неожиданное или радостное. Клетчатая фланелевая рубашка, едва сходившаяся на округлом животе, была аккуратно заправлена в военные штаны. Коричневый кожаный пояс, придерживавший брюки, блестел от старости.

— О, да это никак Ребекка! — воскликнул он, и лицо его озарилось широкой улыбкой. — Белла, ко мне! — крикнул он через плечо, и по лестнице в две секунды взбежала сучка немецкого дратхаара.

— Привет, привет! — сказала Ребекка, здороваясь с собакой. — Это у тебя такой грубый голос?

— О да, она лает, как огромная псина. Но это отпугивает продавцов лотерейных билетов, так что я не жалуюсь. Проходи!

Он открыл дверь в кухню и зажег свет. Здесь все было в идеальном порядке, но чувствовалось, что помещение давно не проветривали.

— Садись. — Он указал в сторону деревянного диванчика.

Ребекка изложила суть дела, и пока Сиввинг доставал запасной ключ, оглядела кухню. Выстиранный полосатый тряпичный коврик аккуратно лежал на сосновом полу. На столе — не клеенка, а тщательно отглаженная льняная скатерть, украшенная маленькой медной вазочкой с засохшими ноготками и кошачьими лапками. Окна выходили на три стороны, и через то, спиной к которому сидела Ребекка, виднелся бабушкин дом. При свете дня, разумеется. Сейчас там можно было различить лишь отражение светильника под потолком.

Отдав ей ключ, Сиввинг уселся за кухонным столом напротив. Казалось, он ощущает себя гостем в своей собственной кухне — сидел на самом краешке покрытого красным лаком стула. Белла тоже никак не могла успокоиться и вертелась у его ног.

— Давненько мы не виделись, — улыбнулся Сиввинг, внимательно разглядывая Ребекку. — Я как раз собирался попить кофе. Составишь мне компанию?

— С удовольствием, — ответила Ребекка, мысленно набрасывая план.

На то, чтобы уложить чемодан, уйдет не более пяти минут. Прибрать за собой — еще полчаса. Если Курт привезет ключ от машины, она успеет на самолет, вылетающий в десять тридцать.

— Пошли, — Сиввинг поднялся.

Он вышел из кухни и стал спускаться по лестнице в подвал. Белла шла за ним по пятам. Ребекка тоже двинулась следом.

В котельной царил уют. У одной стены стояла заправленная кровать, и Белла тут же улеглась на подстилку рядом. На полке блестела только что вымытая посуда. Перед водогреем расположился комод, а на небольшом столике громоздилась электроплитка.

— Выдвини вон там табуретку, — Сиввинг указал пальцем.

Он достал с полки небольшую полевую кофеварку и две кружки. Запах кофе из банки смешивался с запахом собачьей шерсти, подвала и мыла. На веревке сохли трусы, две фланелевые рубашки и футболка с надписью «Kiruna Truck».

— Ты уж извини, — проговорил Сиввинг, кивая на трусы. — Но я ведь не знал, что у меня сегодня будут гости.

— Не понимаю, — растерянно пробормотала Ребекка. — Так ты что — спишь в котельной?

— Ну да, — Сиввинг провел рукой по щетине, одновременно тщательно отмеряя меркой кофе. — Майя-Лиза умерла два года назад.

Ребекка пробормотала слова сочувствия.

— У нее был рак кишечника. Они ее разрезали, но оставалось только зашить обратно. Так или иначе, дом стал мне великоват. Бог ты мой, ведь дети давным-давно разъехались, и когда Майи-Лизы не стало… Короче, сначала я перестал пользоваться верхним этажом. Мне вполне хватало кухни и маленькой комнатки внизу. А потом мы с Беллой заметили, что все время проводим в кухне. Тогда я перенес туда телевизор и стал спать на кухонном диване, а в комнатку уже и не заходил.

— И в конце концов перебрался в подвал.

— Ну да, так гораздо меньше уборки. А стиральная машина и душ у меня все равно здесь внизу. Так что я купил этого малыша. Мне его вполне хватает.

Он указал на маленький холодильник, примостившийся в углу. На нем стояла сушилка для посуды.

— Ну а что говорят по этому поводу Лена и… — Ребекка запнулась, пытаясь вспомнить имя сына Сиввинга.

— Матс. Опля, кофе закипел. Ну, Лена меня постоянно ругает — наверняка думает, что папаша сбрендил. Когда она приезжает в гости со своими детишками, они носятся по всему дому. И это даже хорошо, потому что иначе дом с таким ж успехом можно было бы продать. Она живет в Елливаре, у нее трое сыновей. Но они тоже подрастают, так что у них своя жизнь. Правда, они любят порыбачить, поэтому приезжают обычно ко мне летом и болтаются с удочками. Молоко? Сахар?

— Я пью черный.

— Матс-то разведен, но у него двое детишек. Робин и Юлия. Они приезжают сюда на каникулы. А у тебя как дела, Ребекка? Муж, дети?

Ребекка осторожно отхлебнула горячего кофе. Замерзшим ногам сразу немного полегчало.

— Ни того ни другого.

— Понятное дело, какой смельчак решится к тебе приблизиться.

— Что-что? — рассмеялась Ребекка.

— Ты у нас девочка с характером, — Сиввинг привстал, чтобы извлечь из холодильника пакет булочек с корицей. — Тебе палец в рот не клади. На, возьми булочку. Боже мой, помню, как ты развела огонь в канаве. Еще пешком под стол ходила. Стояла как полицейский сержант, подняв ладонь, когда мы прибежали — твоя бабушка и я. «Стоп! Не подходите!» — закричала ты приказным тоном и ужасно рассердилась, когда мы все же потушили твой костер. Ты собиралась пожарить на этом огне рыбу.

Эти воспоминания так развеселили Сиввинга, что он расхохотался до слез. Белла на своей подстилке подняла голову и радостно залаяла.

— Или как в тот раз, когда ты запустила камнем в голову Эрику за то, что мальчишки не взяли тебя с собой поплавать на плоту, — продолжал Сиввинг, хохоча так, что весь его большой живот сотрясался.

— На эти преступления уже вышел срок давности, — улыбнулась Ребекка и дала Белле кусок своей булочки. — А кто расчистил наш двор — ты?

— Да. Думаю, Инга-Лиль и Аффе с удовольствием займутся другими делами, когда приедут сюда. А мне движение полезно.

Он похлопал себя по животу.

— Эй, где ты? — раздался на лестнице голос Санны.

Белла подскочила и загавкала.

— Я здесь, внизу! — откликнулась Ребекка.

— Привет, — сказала Санна, спускаясь. — Все в порядке, я люблю собак.

Это последняя фраза была адресована Сиввингу, который держал Беллу за ошейник. Санна наклонилась, давая Белле себя обнюхать. Сиввинг посмотрел на нее с серьезным лицом.

— Санна Страндгорд. Я читал о твоем брате. Ужасная история. Соболезную.

— Спасибо, — проговорила Санна, обнимая дружелюбную собаку. — Ребекка, Курт звонил. Он уже едет сюда с ключом.

Сиввинг поднялся.

— Кофе? — спросил он.

Санна кивнула и приняла из его рук кружку толстого фаянса с узором в виде коричневых и синих цветов по краю. Сиввинг поднес ей пакет с булочками, предлагая обмакивать их в кофе.

— Какие вкусные булочки! — отметила Ребекка. — Кто их испек? Неужели ты сам?

— Да нет, это Марри Куоппа, — смущенно пробормотал в ответ Сиввинг. — Для нее невыносима мысль, что в деревне есть холодильник, не заполненный булочками.

Ребекка улыбнулась тому, как он произнес имя Марри — в рифму с «Харри».

— Мне кажется, эту добрую женщину все же зовут Мэри, — сказала Санна и рассмеялась.

— То-то и оно, и учитель в народной школе тоже так думал, — подхватил Сиввинг и стряхнул со скатерти крошки, которые Белла тотчас же слизнула. — Но Марри только смотрела в окно и притворялась, что это не к ней обращаются, когда он говорил «Мэ-эри».

Последнее слово Сиввинг проблеял, как овца. Ребекка и Санна захихикали и переглянулись, точно маленькие девочки. Вся напряженность в их отношениях вмиг улетучилась.

«Я все же люблю ее, несмотря ни на что», — подумала Ребекка.

— Кажется, здесь в деревне был еще человек по имени Кларк, — вспомнила она. — Его родители были без ума от Кларка Гейбла.

— Нет-нет, — усмехнулся Сиввинг, — должно быть, это было где-то в другом месте. В нашей деревне о человеке с таким именем не слыхали. Зато твоя бабушка знавала в молодости девочку, которой и впрямь не повезло с именем. Она родилась очень слабенькой, и поскольку родители не надеялись, что она выживет, то попросили деревенского учителя наскоро ее окрестить, чтобы умерла крещеной. Учителя звали Фредрик. Но девочка выжила, и настал день, когда ее принесли к пастору крестить по-настоящему. Пастор знал, разумеется, только шведский, а родители говорили на торнедальском диалекте финского. И вот пастор взял девочку и спросил, как ее будут звать. А родители подумали, что он спрашивает, кто ее крестил, и ответили: «Феки се касти» — «Фредрик крестил». «Ага», — сказал пастор и записал в церковную книгу «Фекисекасти». А вы знаете, с каким уважением относились тогда к служителям церкви. Девочку так и звали Фекисекасти до конца ее дней.

Ребекка посмотрела на часы — Курт уже наверняка приехал. Она еще успеет на самолет, хотя времени осталось не так много.

— Спасибо за кофе. — Она поднялась.

— Ты уезжаешь? — спросил Сиввинг. — Приезжала ненадолго?

— Сами знаете, что такое женщина, делающая карьеру, — сказала Санна. — Они высоко летают.

Ребекка резким движением натянула перчатки.

— Ну, эту поездку я предприняла не для собственного удовольствия, — проговорила она. — Ключ я положу на обычное место, — продолжала она, повернувшись к Сиввингу.

— Возвращайся весной, — предложил он. — Прокатишься до старой избушки в Йиека-ярви. Помнишь, как мы ездили туда в прежние времена? Мы с твоим дедушкой садились на скутер, а вы с бабушкой, Майя-Лиза и дети бежали на лыжах до самого места.

— Я с удовольствием, — ответила Ребекка и с удивлением почувствовала, что говорит правду.

«Избушка, — подумала она. — Единственное место, где бабушка позволяла себе отдохнуть и посидеть спокойно, когда собранные за день ягоды были почищены. Или подстреленная лесная птица ощипана и выпотрошена».

Перед глазами Ребекки встал образ бабушки, читающей рассказ в иллюстрированном журнале, пока сама она играла с дедушкой в карты или в шахматы. Поскольку в избушке становилось сыро, когда никто там подолгу не жил, карты разбухли от влажности. Шахматные фигуры тоже перекосились и с трудом стояли на доске, но это никого не смущало.

Как спокойно и уютно ей было засыпать под разговоры взрослых, сидевших тут же! Или погружаться в сон под плеск воды и звон посуды, которую бабушка мыла в красном пластмассовом тазике. А от камина веяло таким теплом!

— Но так или иначе, рад был тебя повидать, — сказал Сиввинг. — Безумно приятно, что ты зашла. Правда, Белла?

* * *

Ребекка подвезла Санну с детьми до дому и там же припарковала машину. Более всего ее устроило бы кратко попрощаться и уехать. Краткое прощание в машине — очень удобный вариант. Когда сидишь в машине, трудно обниматься, особенно если застегнут ремень безопасности — в этом случае объятий удается избежать. И всегда есть другие темы, помимо того, что надо бы снова увидеться и хорошо бы скоро — несколько слов о том, чтобы не забыть пакет на заднем сиденье, или сумку в багажнике, или еще какие-нибудь вещи. Затем, когда захлопнувшаяся дверь отсекает все недоговоренные слова, можно помахать рукой и нажать на газ, не ощущая неприятного послевкусия во рту. А не стоять, топчась на месте, пока мысли роятся в голове в поисках подходящих слов. Нет, она останется в машине. И не будет отстегивать ремень безопасности.

Однако, когда Ребекка остановила автомобиль, Санна выпрыгнула наружу, не сказав ни слова. Чаппи мгновенно последовала за ней, и Ребекка почувствовала, что ей тоже придется выйти. Она высоко подняла воротник, но он не мог защитить ее от мороза, который тут же пробрался под тонкую ткань и вцепился в мочки ушей, словно две прищепки. Ребекка посмотрела на окна жилища Санны. Небольшой многоквартирный дом с красной кровлей, отделанный зелеными деревянными панелями. Двор давно никто не расчищал. Немногочисленные припаркованные машины оставили в снегу глубокие следы. Старый «додж» коротал время под пушистым сугробом. В душе Ребекка понадеялась, что не завязнет на обратном пути. Дом принадлежал «LKAB», но здесь жили простые люди, и «LKAB» экономил деньги на уборке снега. Если кому-то надо утром выехать на машине, пусть расчищает дорогу сам.

Сара и Лова остались на заднем сиденье. Их руки и локти соприкасались под звуки какой-то абсурдной считалки, которую Сара знала в совершенстве, а Лова с большим трудом пыталась выучить. Малышка несколько раз сбивалась, и раздавался взрыв хохота, после чего считалочка начиналась сначала.

Чаппи носилась по двору как ураган, втягивая черным блестящим носом все новости, написанные на снегу. Побегала вокруг двух неизвестных ей машин, с большим интересом изучила иероглиф, который соседский кобель изобразил желтым цветом на боковине сугроба. Пробежала по следу мыши, который исчез под крыльцом, куда она уже не могла забраться.

Санна откинула голову и втянула воздух.

— Снегом пахнет, — сказала она. — Выпадет снег. Много снега.

Она обернулась к Ребекке.

«Ох, до чего же она похожа на Виктора!» — подумала Ребекка, задержав дыхание.

Прозрачная голубая кожа, обтягивающая выдающиеся скулы. Хотя щеки у Санны округлые, как у ребенка.

«И поза, — подумала Ребекка. — В точности как у Виктора. Голова всегда свисает набок, в одну или в другую сторону, словно плохо закреплена на туловище».

— Ну что ж, мне пора ехать, — попыталась Ребекка начать прощание, но Санна присела на корточки и стала звать Чаппи.

— Ко мне, моя сладкая! Ко мне, очаровашка моя!

Чаппи тут же примчалась, словно черная варежка пронеслась по снегу.

«Как картинка из сказки, — подумала Ребекка. — Красивая черная собака со снежинками на кончиках шерстинок. И Санна как лесная фея в своей серой овечьей шубке и овечьей шапке поверх светлых волос».

Что-то такое было в Санне, что помогало ей легко устанавливать контакт с животными. В каком-то смысле они похожи — она и собака. Эту маленькую сучку в течение нескольких лет били и морили голодом, но от пережитых горестей не осталось и следа. Все стекло с нее, как с гуся вода, и ничто не замутит счастья уткнуться носом в только что выпавший снег или полаять на перепуганную белку, спрятавшуюся на сосне. Так и Санна — она только что нашла своего брата в церкви, заколотого насмерть, и вот уже стоит среди снега и играет с собакой.

«Ни одной слезинки я не увидела на ее щеках, — подумала Ребекка. — Ничто не задерживается. Ни горести, ни люди. Возможно, и собственные дети. Однако это не моя забота. Я никому ничего не должна. Сейчас я уеду и больше никогда не вспомню ни о ней, ни о ее детях, ни о ее брате, ни об этой забытой богом дыре».

Она подошла к машине и открыла заднюю дверь.

— А теперь, девочки, пора вылезать, — сказала она Саре и Лове. — Мне нужно ехать в аэропорт. Пока-пока! — крикнула она вслед их удаляющимся спинам, когда они скрылись в подъезде.

Лова обернулась и помахала рукой. Сара сделала вид, что не услышала.

Когда красная куртка Сары исчезла за дверью подъезда, Ребекка отогнала чувство горечи. В сознании возникли яркие картины из тех времен, когда она жила с Санной и Сарой под одной крышей. Девочка сидела у нее на коленях, и они вместе читали книжку про Петтера и его козочек. Щека Ребекки, прижатая к нежным волосам Сары. Сара, тыкающая в книжку маленьким пальчиком.

«Но тут уж ничего не попишешь, — подумала Ребекка. — Я помню, а она забыла».

Санна вдруг оказалась вплотную к ней. От возни с Чаппи на ее бледных щеках распустились блеклые розы.

— Ты обязательно должна зайти к нам и перекусить, прежде чем ехать.

— Самолет улетает через полчаса, так что…

Ребекка не закончила фразу, только покачала головой.

— Но ведь есть и другие самолеты, — умоляюще произнесла Санна. — У меня даже не было возможности поблагодарить тебя за то, что ты приехала. Просто не знаю, что бы я делала, если бы…

— Все в порядке, — улыбнулась Ребекка. — Но мне действительно пора.

И все еще улыбаясь, протянула руку для прощания.

Тем самым она проводила границу — и сама осознала это, едва рука выскользнула из перчатки. Санна опустила глаза, отказываясь пожимать протянутую руку.

«Черт подери», — подумала Ребекка.

— Мы с тобой были как сестры, — проговорила Санна, не поднимая глаз. — А теперь я лишилась и брата, и сестры.

Она издала краткий безрадостный смешок, больше похожий на всхлип.

— Бог дал, и Бог взял. Да святится имя Его.

Ребекка собрала волю в кулак, подавив в себе внезапный импульс обнять Санну и начать утешать ее.

«Не пытайся снова втянуть меня в эту игру, — сердито подумала она и опустила руку. — То, что загублено, нельзя исправить. Во всяком случае, за три минуты, когда стоишь на морозе и прощаешься».

Ноги у нее начали мерзнуть. Сапоги, в которых она ходила в Стокгольме, оказались слишком тоненькими для местных морозов. Пальцы на ногах только что болели, а теперь возникло ощущение, будто их уже нет. Она попыталась пошевелить ими.

— Я позвоню тебе, когда приеду домой, — сказала она и села в машину.

— Позвони, — ответила Санна без всякого энтузиазма, не сводя глаз с Чаппи, которая присела возле угла дома, чтобы ответить на привет, написанный на снегу.

«Или через год», — подумала Ребекка и повернула ключ в зажигании.

Когда она снова подняла глаза, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида, ее взгляд остановился на Саре и Лове, снова возникших на крыльце.

Что-то в их глазах на мгновение заставило ее почувствовать, как земля уходит из-под ног.

«Нет, нет! — подумала она. — Все идет как надо. Ничего не случилось. Скорее прочь отсюда».

Но нога почему-то не желала отпускать сцепление и нажимать на газ. Ребекка не сводила глаз с девочек, стоявших на крыльце. Видела их широко раскрытые от страха глаза, видела, как шевелятся их губы, когда они что-то кричат Санне — что именно, Ребекка не слышала. Видела, как они подняли руки, указывая пальцами вверх, в сторону квартиры. Их руки тут же снова опустились, а на крыльце показался какой-то человек.

Это был полицейский в форме, который быстрыми шагами подошел к Санне. Что он ей сказал, невозможно было расслышать.

Ребекка посмотрела на свои наручные часы. Нечего было даже и пытаться успеть на самолет. Уехать сейчас она просто не может.

Глубоко вздохнув, она вылезла из машины и побрела в сторону Санны и полицейского. Девочки по-прежнему стояли на крыльце, перегнувшись через заснеженные перила. Сара не сводила глаз с матери и незнакомца, Лова ела комочки снега, приставшие к толстой шерстяной варежке.

— Что значит — обыск?

Голос Санны заставил Чаппи замереть на месте и тут же со встревоженным видом подскочить к хозяйке.

— Вы ведь не имеете права входить в мой дом без разрешения. Или они имеют право?

Этот последний вопрос она адресовала Ребекке.

В следующую секунду из подъезда появился исполняющий обязанности прокурора фон Пост. За ним вышли два полицейских в штатском. Ребекка узнала их: маленькая женщина с лошадиным лицом, по фамилии Мелла, как бишь ее звали, и мужик с моржовыми усами. «Боже мой, — промелькнуло у нее в голове, — я думала, такие усы ушли вместе с модой семидесятых. Кажется, будто у него под носом приклеена мертвая белка».

Прокурор приблизился к Санне. Он держал полиэтиленовый пакет, из которого выудил еще один, маленький и прозрачный. В нем лежал нож с лезвием не меньше двадцати сантиметров в длину. Черная блестящая ручка, чуть загнутое острие.

— Санна Страндгорд, — проговорил он, поднеся пакет с ножом почти к самому лицу женщины. — Мы только что обнаружили в вашей квартире вот этот предмет. Вы узнаете его?

— Нет, — ответила Санна. — Это похоже на охотничий нож. А я не охочусь.

Теперь и обе девочки подошли к матери. Лова стала дергать ее за рукав шубы, чтобы привлечь внимание.

— Мама! — захныкала она.

— Подожди минутку, дорогая, — проговорила Санна с отсутствующим видом.

Сара прижалась к маме, так что Санне пришлось сделать шаг назад, чтобы не потерять равновесия. Девочка во все глаза следила за движениями прокурора, пытаясь понять, что происходит между серьезными взрослыми, обступившими ее маму.

— Вы совершенно уверены? — снова спросил фон Пост. — Посмотрите хорошенько.

При этом он повернул нож другой стороной.

От мороза пакет шуршал, когда он поворачивал нож то острием, то рукояткой вперед.

— Да, я уверена, — ответила Санна и отступила от ножа, избегая смотреть на него.

— Думаю, нам стоит подождать с вопросами, — сказала Анна-Мария Мелла фон Посту, кивнув на детей, которые стояли, прижавшись к Санне.

— Мама, — в который уже раз повторяла Лова, дергая Санну за рукав. — Мама, я хочу писать.

— Мне холодно, — ныла Сара. — Хочу домой.

Чаппи беспокойно бегала вокруг, пытаясь просунуть морду между ног Сары.

«Вторая иллюстрация из книги сказок, — невольно подумала Ребекка. — Лесную фею поймали жители деревни. Они обступили ее, держа за руки и за хвост».

— Вы имеете обыкновение хранить в кухонном диване полотенца и простыни, не так ли? — продолжал фон Пост. — Вы держите ножи между простынями в ящике дивана?

— Подожди минутку, зайка, — сказал Санна Саре, которая вцепилась в ее шубу.

— Я хочу пи-и-исать, — хныкала Лова. — Я сейчас описаюсь.

— Вы собираетесь отвечать на вопрос? — наседал фон Пост.

Анна-Мария и Свен-Эрик переглянулись у него за спиной.

— Нет, — ответила Санна сдавленным голосом. — Я не храню ножей в кухонном диване.

— А это? — настойчиво продолжал фон Пост, доставая из мешка еще один прозрачный пакет. — Этот предмет вы узнаете?

В прозрачном пакете лежала Библия в изрядно потертом коричневом кожаном переплете. Обрез когда-то был позолоченным, но от позолоты мало что осталось, страницы потемнели от бесконечного листания, между ними торчали закладки, открытки, кусочки плетеной тесьмы, вырезки из газет.

Издав странный звук, Санна беспомощно опустилась наземь да так и осталась сидеть в сугробе.

— Внутри написано имя — Виктор Страндгорд, — неумолимо продолжал фон Пост. — Это его Библия? Почему она лежала в вашем диване? Разве он не носил ее всегда с собой — и не была ли она при нем в последний день в церкви?

— Нет, — прошептала Санна, — нет.

И закрыла лицо руками.

Лова пыталась оторвать руки мамы от лица, чтобы заглянуть ей в глаза. Когда это не удалось, она безутешно разрыдалась.

— Мама, я хочу домо-о-ой! — всхлипывала она.

— Встаньте, — сурово произнес фон Пост. — Вам предъявлено обвинение в убийстве Виктора Страндгорда.

Сара резко обернулась к прокурору.

— Оставьте маму в покое! — прокричала она.

— Убери отсюда детей, — нетерпеливо сказал фон Пост полицейскому ассистенту Томми Рантакюрё.

Тот сделал пару неуклюжих шагов в сторону Санны, но тут Чаппи рванулась вперед и встала перед хозяйкой, не подпуская к ней чужого; наклонив голову, собака отвела уши назад и с утробным рычанием обнажила острые клыки. Томми попятился.

— Ну хватит, черт подери! — сказала Ребекка Карлу фон Посту. — Я желаю сделать заявление.

Эта последняя фраза была адресована Анне-Марии Мелле, которая стояла рядом с ней и поглядывала на окна домов. Во всех окнах шевелились занавески.

— Вы хотите… — начал было фон Пост, но осекся и энергично затряс головой. — Что касается вас, то вы тоже поедете в полицейское отделение для допроса по поводу жалобы, поданной на вас репортером четвертого канала телевидения.

Анна-Мария слегка коснулась руки фон Поста.

— Мы собрали большую аудиторию. Не очень красиво будет выглядеть, если кто-нибудь из соседей позвонит журналистам и станет рассказывать о жестоком обращении полиции с детьми и все такое прочее. Я, конечно, могу ошибаться, но мне показалось, что старичок вон в том окне слева снимает нас на видео.

Она подняла руку и указала на одно из окон.

— Будет лучше, если мы со Свеном-Эриком уедем, чтобы не создавать толпу, — продолжала она. — Мы можем позвонить криминологам. Ведь тебе наверняка нужно, чтобы они осмотрели квартиру?

Верхняя губа фон Поста задергалась. Он пытался что-то разглядеть в окне, на которое показывала Анна-Мария, но оно было совершенно черным. Внезапно он осознал, что, возможно, смотрит прямо в объектив видеокамеры, и поспешно отвел глаза. Ему совершенно не хотелось, чтобы с его именем связывали представления о жестокости полиции и СМИ расписали его в черных тонах.

— Нет, с криминологами я поговорю сам, — ответил он. — Вы со Свеном-Эриком займетесь Санной Страндгорд. Квартиру опечатать. Мы еще вернемся к этому разговору, — сказал он Санне, прежде чем прыгнуть в свою «вольво кросс кантри».

Ребекка обратила внимание, каким взглядом Анна-Мария Мелла проводила машину прокурора.

«Ах ты черт, — с изумлением сказала она про себя. — Тетя-лошадь обманула его. Она хотела, чтобы он убрался, и… Дьявол, до чего же она умна!»

Как только фон Пост покинул место действия, во дворе наступила тишина. Томми Рантакюрё топтался в нерешительности, ожидая указаний от Анны-Марии или Свена-Эрика. Сара и Лова стояли на коленях в снегу, обняв маму, которая по-прежнему сидела на земле. Чаппи улеглась рядом с ними. Когда Ребекка наклонилась, чтобы погладить собаку, та чуть заметно повиляла хвостом, показывая: все в порядке. Свен-Эрик бросил на Анну-Марию вопросительный взгляд.

— Томми, — прервала молчание Анна-Мария, — ты не мог бы подняться и вместе с Ульссоном опечатать квартиру. Особенно отметь кран в кухне, чтобы им никто не пользовался, пока там не побывали криминологи.

— Послушайте, — осторожно обратился Свен-Эрик к Санне. — Мы очень сожалеем, что все так получилось. Но ситуация такова, какова она есть. Вам придется поехать с нами в отделение.

— У вас есть кто-нибудь, к кому мы могли бы отвезти детей? — спросила Анна-Мария.

— Нет, — Санна подняла голову. — Я хочу поговорить с моим адвокатом, Ребеккой Мартинссон.

Ребекка вздохнула.

— Санна, я не твой адвокат…

— Я все равно хочу поговорить с тобой.

Свен-Эрик Стольнакке кинул на коллегу неуверенный взгляд.

— Не знаю… — начал он.

— Да бросьте! — прошипела Ребекка. — Ей всего лишь предъявлено обвинение. Она не сидит в изоляторе без права свиданий и вполне может поговорить со мной. Стойте рядом и слушайте. У нас нет никаких тайн.

Лова захныкала в ухо Санне.

— Что ты сказала, солнышко?

— Я описалась, — завыла Лова.

Взгляды всех присутствующих обратились на малышку. На ее старых джинсах действительно расползалось темное пятно.

— Лова должна переодеться в сухие штаны, — сказала Ребекка Анне-Марии.

— Послушайте, девочки, — обратилась Анна-Мария к Саре и Лове. — Давайте сделаем так — мы поднимемся вместе наверх и найдем сухие штаны для Ловы, а потом вернемся к вашей маме. Она никуда не уедет, пока вы не вернетесь, это я вам обещаю.

— Да, сделайте так, как говорит тетенька, — попросила Санна. — Вы мои умницы. И мне принесите какую-нибудь одежду. И возьмите корм для Чаппи.

— К сожалению, — возразила Анна-Мария, — вашу одежду нельзя. И все, что надето на вас, прокурор захочет отослать в лабораторию в Линчёпинг.

— Нет проблем, — поспешно вмешалась Ребекка. — Я привезу тебе новую одежду, Санна. Хорошо?

Девочки ушли в дом с Анной-Марией. Свен-Эрик Стольнакке сидел на корточках чуть в стороне от женщин и беседовал с Чаппи. Казалось, у них много общего.

— Я мало чем могу помочь тебе, Санна, — сказала Ребекка. — Я юрист по налоговым делам, уголовные не веду. Если тебе нужен общественный защитник, могу помочь тебе найти толкового специалиста.

— Ты что, не понимаешь? — пробормотала Санна. — Моим адвокатом должна быть ты. Если ты не станешь мне помогать, мне не нужно никакого адвоката. Да пребудет надо мной рука Господня.

— Прекрати, пожалуйста! — умоляюще проговорила Ребекка.

— Нет, это ты прекрати! — воскликнула Санна. — Ты нужна мне, Ребекка. Мне и моим детям. Как бы ты ко мне ни относилась, я прошу тебя мне помочь. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Упала перед тобой на колени? Умоляла пойти на это ради нашей старой дружбы? Только ты.

— В каком смысле — я нужна твоим детям?

Санна обеими руками схватила Ребекку за куртку.

— Мама и папа отберут их у меня. Этого нельзя допустить. Понимаешь? Я не хочу, чтобы Сара и Лова провели с моими родителями даже пяти минут. Но сейчас я не могу этому воспрепятствовать. А ты можешь. Ради Сары!

Ее родители. Образы и мысли разом нахлынули, выплывая из подсознания. Отец Санны — хорошо одетый, представительный, с мягкими вкрадчивыми манерами. Он завоевал большую популярность как местный политик, Ребекка даже видела его пару раз по национальному телевидению. К следующим выборам он, вероятно, попадет в списки кандидатов в парламент от Христианско-демократической партии. Однако за внешней душевностью скрывается жесткий и бескомпромиссный лидер. Даже пастор Томас Сёдерберг не раз демонстрировал свое уважение и подчинялся ему. Ребекка вспомнила, как Санна рассказывала — легко, словно это происходило с кем-то другим, — о том, как он всегда убивал ее домашних животных: собак, кошек, птиц. И даже аквариума, который подарила ей учительница начальной школы, ей не оставили. Иногда ее забитая мать объясняла — дескать, все это потому, что у Санны аллергия. В других случаях причина была в том, что Санна плохо учится. Но чаще всего никакого объяснения не следовало. Молчание не позволяло даже задать вопрос. Ребекка вспомнила, как Санна сидела по вечерам, держа на коленях Сару, если малышка не засыпала. «Я не хочу быть такой, как они, — говорила она. — Они запирали меня на замок в моей комнате».

— Я должна переговорить со своим начальником, — сказала Ребекка.

— Так ты остаешься? — спросила Санна.

— На некоторое время, — ответила Ребекка сдавленным голосом.

— Это все, что мне от тебя нужно. — Лицо Санны смягчилось. — Интересно, сколько времени все это займет? Ведь я ни в чем не виновата. Ты ведь не думаешь, что я могла это сделать?

В голове Ребекки возник образ Санны, бредущей по ночной улице при свете фонарей с окровавленным ножом в руке.

Но тогда зачем она вернулась? Зачем взяла с собой Сару и Лову, чтобы «обнаружить» его?

— Само собой, я так не думаю, — ответила Ребекка.

* * *

Номер заказа, количество часов. Номер заказа, количество часов. Номер заказа, количество часов.

Мария Тоб сидела в офисе адвокатской фирмы «Мейер и Дитцингер» и заполняла недельный отчет. «Неплохо», — констатировала она, просуммировав количество отработанных часов в нижней графе. Сорок два. Удовлетворить Монса невозможно, но, по крайней мере, у него не будет повода к недовольству. За прошедшую неделю она отработала более семидесяти часов, чтобы выставить счет за сорок два. Она закрыла глаза и откинулась на стуле. Подкладка юбки врезалась в живот.

«Надо начать заниматься спортом, — подумала она. — А не сидеть целыми днями на заднице, заедая стресс шоколадом прямо перед компьютером. Сейчас утро вторника. Вторник, среда, четверг и пятница. До субботы осталось четыре дня. В субботу пойду на тренировку. Нет, сначала отосплюсь. Отключу телефон и лягу спать пораньше».

Дождь убаюкивающе барабанил по стеклу. Как раз когда ее тело настроилось на краткий момент отдыха и мышцы расслабились, зазвонил телефон. Она снова села прямо и схватила трубку. Это была Ребекка Мартинссон.

— Привет, моя дорогая! — воскликнула Мария высоким голосом. — Подожди секундочку!

Откатившись на стуле от рабочего стола, она толкнула ногой дверь в коридор, чтобы та захлопнулась.

— Наконец-то ты позвонила! — сказала она, снова взяв трубку. — Я названивала тебе как сумасшедшая.

— Знаю, — ответила Ребекка. — У меня в телефоне около ста голосовых сообщений, но я даже не начинала их прослушивать. Телефон лежал в машине, я потеряла ключи и… ну, не буду тебя грузить своими проблемами. Подозреваю, что там есть парочка сообщений от разъяренного Монса Веннгрена?

— Угу, не буду тебя обманывать. После того, что показали в новостях, учредители провели экстренное совещание. Они не в восторге от того, что четвертый канал заснял наше бюро и рассказал о том, какие у нас агрессивные адвокаты. И сегодня офис гудит как улей.

Ребекка опустила голову на руль и глубоко вздохнула. В горле стоял ком, отчего говорить стало трудно. Во дворе Чаппи, Сара и Лова играли с ковром, вывешенным перед домом на подставку для выбивания. В душе Ребекка понадеялась, что ковер принадлежал Санне, а не кому-нибудь из соседей.

— О’кей, — произнесла она после паузы. — Мне имеет смысл поговорить с ним или достаточно положить ему на стол заявление об уходе?

— Нет-нет, черт возьми. Ты должна поговорить с ним лично. Как я поняла, остальные учредители были настроены на то, чтобы немедленно избавиться от тебя, но Монс такую возможность даже не рассматривал. Так что у тебя по-прежнему есть работа.

— Мыть туалеты и подавать кофе?

— Ага, в одних трусиках-стрингах. Нет, если говорить серьезно, Монс принял твою сторону. Но ведь это недоразумение, что тебя приняли за адвоката сестры Мальчика из Рая? Ты была с ней как подруга?

— Да, но только что произошла одна штука…

Ребекка потерла ладонью стекло машины, запотевшее изнутри. Сара и Лова стояли на вершине сугроба, что-то бурно обсуждая. Чаппи не было видно. Куда могла подеваться собака?

— Я должна обсудить это с Монсом, — сказала она, — потому что долго мне разговаривать не дадут. Можешь переключить меня на него?

— Хорошо, но ты должна сделать вид, что ничего не слыхивала о том совещании.

— Разумеется. Кстати, а как тебе удалось все это выведать?

— Соня рассказала. Она сидела с ними.

Соня Берг была секретаршей с самым большим стажем работы в фирме «Мейер и Дитцингер». Ее самым главным достоинством считалась способность молчать как могила о важных делах бюро. Многие предпринимали попытки выжать из нее информацию и наталкивались на стену несговорчивости, раздражения и деланого непонимания того, что человеку от нее нужно. На тайных совещаниях — например, перед объединением компаний — протоколы всегда вела она.

— Это просто невероятно, — с восхищением проговорила Ребекка. — А воду из камня ты тоже умеешь добывать?

— Добывание воды из камня — вводный курс для начинающих, а разговорить Соню — суперпродвинутый. Но ты мне тут не изображай, что сама не умеешь творить невозможное. Чем ты взяла Монса? Сделала лоботомию кукле вуду или что-то в этом духе? Если бы меня показали по телевизору, когда я сбиваю с ног журналистов, я бы уже висела на дыбе в его комнате пыток, переживая последние мучительные сутки в своей жизни.

Ребекка разразилась безрадостным смехом.

— Думаю, общение с ним в ближайшее время сопоставимо с висением на дыбе. Переключишь меня?

— Да-да, но предупреждаю: он действительно вступился за тебя, но теперь сильно не в духе.

Ребекка опустила боковое окно и крикнула Саре и Лове:

— Где Чаппи? Сара, разыщи ее, и постарайтесь держаться там, где я могу вас видеть. Мы скоро поедем. Он хоть иногда бывает в духе? — спросила она в трубку.

— Кто «хоть иногда бывает в духе»? — раздался на другом конце ледяной голос Монса Веннгрена.

— Э… добрый день, — пробормотала Ребекка, пытаясь собраться с мыслями. — Хм, это Ребекка, — добавила она.

— Так-так, — отозвался он.

Она слышала, как Монс раздраженно дышит носом. Он не собирался упрощать ей задачу, это было очевидно.

— Я только хотела пояснить, что все это недоразумение. В смысле, что они подумали, будто я — адвокат Санны Страндгорд.

Молчание в трубке.

— Так-так, — медленно проговорил Монс после паузы. — Это все?

— Нет…

«Ну же, давай, — сказала Ребекка самой себе, желая приободриться. — Сейчас не до сантиментов. Скажи все, что собиралась, и положи трубку. Хуже уже не будет».

— Полиция обнаружила в квартире Санны Страндгорд нож и Библию Виктора Страндгорда. Санна задержана по подозрению в убийстве, ее только что увезли. Я сейчас стою перед ее домом. Квартиру опечатают. Я должна отвезти ее дочерей в школу и в садик.

Раздраженное дыхание в трубке прекратилось, и Ребекка позволила себе перевести дух, прежде чем продолжить.

— Она хочет видеть меня в качестве своего защитника, отказывается брать кого бы то ни было другого, и я не могу ей отказать. Так что я пока остаюсь здесь.

— Черт подери, какая неслыханная наглость! — воскликнул Монс Веннгрен. — Ты действуешь у меня за спиной. Компрометируешь фирму в СМИ. А теперь ты к тому же собираешься выполнять юридические функции на стороне. Это конкурирующая деятельность и основание для увольнения — тебе это понятно?

— Монс, я хочу взять на себя эту функцию в качестве сотрудника фирмы, разве я не сказала? — горячо возразила Ребекка. — Но я не спрашиваю разрешения. Мне некуда отступать. Я уверена, что справлюсь, — хочу сказать, это не так уж и сложно. Мне придется поприсутствовать на допросах — думаю, таковых будет немного. Она ничего не знает и не помнит. Они нашли орудие убийства — если это, конечно, тот самый нож, и Библию Виктора в ее квартире. Она была в церкви вскоре после того, как все это произошло. Сам Петтер Альтин не смог бы ее выгородить, раз уж речь зашла о заключении под стражу. Но если, вопреки моим предположениям, против нее будет возбуждено уголовное дело, я надеюсь, наши адвокаты по уголовным делам, Бенгт-Улоф Фальк или Йёран Карлстрём, что-нибудь мне посоветуют. СМИ очень интересуются этим делом, а вы сами знаете, как полезно для имиджа фирмы, когда о ней говорят по телевизору. Хотя самую большую прибыль приносят экономические и налоговые тяжбы, но именно громкие уголовные дела способствуют известности бюро.

— Спасибо, — сухо проговорил Монс. — Над имиджем бюро ты уже начала работать, как я погляжу. Почему, черт подери, ты немедленно не связалась со мной вчера, когда сбила с ног ту журналистку?

— Я не сбивала ее с ног, — попыталась защититься Ребекка, — я хотела пройти мимо, а она поскользнулась.

— Я еще не закончил! — прошипел Монс. — Сегодня я потратил полтора часа времени на совещание, которое касалось тебя. Будь по-моему, я немедленно попросил бы тебя подать заявление об уходе. Но на твое счастье, там оказались люди более миролюбивые и склонные к всепрощению.

Ребекка сделала вид, что не слышит его слов, и продолжала:

— Мне нужна ваша помощь, чтобы разобраться с этой журналисткой. Вы не могли бы связаться с редакцией новостей и убедить ее забрать заявление?

Монс хохотнул от изумления.

— Кто я, по-твоему? Дон Корлеоне?

Ребекка снова потерла стекло машины.

— Это был всего лишь вопрос. Я вынуждена заканчивать. На мне двое детей Санны, и младшая из них как раз снимает с себя всю одежду.

— Пусть делает что хочет, — раздраженно ответил Монс. — Мы еще не договорили.

— Я позвоню или напишу позже. Они на улице, и здесь чертовски холодно. Четырехлетний ребенок с двусторонним воспалением легких — как раз то, чего мне сейчас не хватает для полного счастья. До свидания.

Ребекка отключилась, прежде чем Монс успел что-либо сказать.

«Он не запретил мне, — подумала она с облегчением. — Не запретил продолжать, и я не потеряла работу. Неужели все сложилось так удачно?»

Тут она вспомнила о детях и выскочила из машины.

— Что вы там творите? — крикнула она Саре и Лове.

Лова сняла куртку, варежки и оба свитера и теперь стояла в снегу с шапкой на голове и в одной хлопчатобумажной маечке. По ее щекам ручьями текли слезы. Чаппи с тревогой наблюдала за ней.

— Сара сказала, что я выгляжу как идиотка в свитере, который ты мне дала, — прорыдала Лова. — Она говорит, что меня будут дразнить в садике.

— Немедленно надень все обратно! — нетерпеливо прикрикнула на нее Ребекка.

Она схватила Лову за руку и стала натягивать на нее свитера. Девочка безутешно рыдала.

— Это правда, — беспощадно подтвердила Сара. — Она выглядит как пугало. В школе у нас одна девочка пришла как-то в таком свитере. Парни схватили ее, опустили головой в унитаз и спускали воду, так что она чуть не захлебнулась.

— Не хочу! — выла Лова, пока Ребекка насильно одевала ее.

— Садитесь в машину, — велела Ребекка, едва сдерживаясь. — Поедете в школу и в садик.

— Ты не можешь нас заставить! — закричала Сара. — Ты нам не мама!

— Поспорим? — проговорила Ребекка сквозь зубы, запихивая двух орущих и упирающихся детей в машину.

Чаппи запрыгнула следом и нервно завертелась на заднем сиденье.

— А я хочу есть! — заныла Лова.

— Вот именно! — выкрикнула Сара. — Мы не позавтракали, а это халатное отношение к детям. Дайте мне мобильник, я позвоню дедушке.

Она схватила телефон Ребекки.

— Я тебе сейчас так позвоню! — прорычала Ребекка и вырвала у нее телефон.

Потом выскочила из машины и распахнула заднюю дверь.

— Вон! — крикнула она, вытащила Сару и Лову наружу и швырнула в снег.

Девочки мгновенно замолчали и с ужасом уставились на нее.

— Это правда, — сказала Ребекка, пытаясь совладать с голосом. — Я не ваша мама. Но Санна попросила меня позаботиться о вас, так что ни у вас, ни у меня выбора нет. Давайте заключим договор. Сначала едем на автобусную станцию и завтракаем. Вы сможете выбрать себе, что захотите, потому что утро у нас сегодня началось ужасно. Затем мы поедем и купим Лове новую одежду. И Санне тоже. Вы поможете мне выбрать для нее что-нибудь подходящее. Садитесь в машину.

Сара молча посмотрела на свои ботинки, потом пожала плечами и села в машину. Лова залезла следом, старшая сестра помогла ей пристегнуться ремнем безопасности. Чаппи слизнула слезы с лица Ловы.

Ребекка Мартинссон завела машину и задним ходом выехала со двора Санны.

«Боже милосердный! — подумала она впервые за много лет. — Боже, дай мне силы!»

* * *

Красные кирпичные виллы на улице Гасельвеген напоминали детальки конструктора «Лето», лежащие ровными рядами вдоль улицы. Засыпанные снегом живые изгороди, сугробы и занавески, закрывающие нижнюю половину окна, защищали обитателей от посторонних взглядов.

«Этой семье есть что скрывать», — подумала Анна-Мария Мелла, когда они со Свеном-Эриком Стольнакке вылезли из машины перед домом тридцать пять.

— Да, прямо спиной чувствуешь любопытные взгляды соседей, — сказал Свен-Эрик, словно прочтя ее мысли. — Как ты думаешь, что могут рассказать нам родители Санны и Виктора?

— Посмотрим. Вчера они вообще отказались принять нас, но теперь, узнав, что их дочь задержана, сами попросили приехать.

Отряхнув с ботинок снег, они позвонили в дверь.

Открыл им Улоф Страндгорд. Рубашка на нем была тщательно отутюжена. Четко произнося каждое слово, он пригласил их пройти, пожал руки, взял у гостей куртки и повесил на вешалку. Он был в возрасте, но совершенно без признаков ожирения.

«У него в подвале наверняка спортивный комплекс и штанга», — подумала Анна-Мария.

— Нет-нет, ради бога, не снимайте, — сказал Улоф Страндгорд Свену-Эрику, который наклонился, чтобы разуться.

Анна-Мария отметила, что сам Улоф Страндгорд обут в начищенные до блеска ботинки.

Он провел их в гостиную. Одну половину комнаты занимал обеденный стол со стульями в густавианском стиле; серебряные подсвечники и ваза дизайнера Ульрики Хюдман-Валлиен отражались в темной крышке стола под красное дерево. Под потолком висела небольшая хрустальная люстра. В другой половине комнаты стояли угловой диван со светлой обивкой и такое же кресло, перед ними — столик из темного стекла с металлическими ножками. Все выглядело ухоженным, нигде не было ни пылинки.

В кресле сидела Кристина Страндгорд. Она с отсутствующим видом поприветствовала двух полицейских, появившихся в ее гостиной.

У нее были такие же густые светло-русые волосы, как и у ее детей, но остриженные под пажа.

«Когда-то она была очень хорошенькая, — подумала Анна-Мария. — Прежде чем огромная усталость придавила ее к земле. И это произошло не вчера, а давным-давно».

Улоф Страндгорд наклонился над сидящей женой.

— Нам, наверное, следовало бы уступить самое удобное кресло инспектору Мелле, — сказал он.

Кристина Страндгорд подскочила как ужаленная.

— Ох, простите, конечно же.

Анна-Мария с трудом уселась в предложенное кресло. Оно оказалось слишком глубоким, чтобы называться удобным, в нем приходилось сидеть, сильно откинувшись назад. Она приподняла уголки губ, пытаясь изобразить благодарную улыбку. Ребенок стал давить на диафрагму, она сразу же ощутила изжогу и боль в пояснице.

— Хотите кофе? — спросил Улоф Страндгорд. — Чаю? Воды?

Как по сигналу, его жена снова подскочила.

— Да-да, — поспешно проговорила она, бросив взгляд на мужа. — Я должна была задать вам этот вопрос…

Свен-Эрик и Анна-Мария дружно помотали головами. Кристина Страндгорд снова села, на этот раз на краешек дивана, готовая немедленно вскочить, если еще что-нибудь понадобится.

Анна-Мария рассматривала ее. Хозяйка дома совсем не походила на женщину, только что потерявшую сына: волосы были вымыты и уложены, джемпер, кофта и брюки подобраны в тон, в оттенках бежевого и песочного, макияж вокруг глаз и на губах не размазан, руки не заламываются от отчаяния, и гора мокрых платков не высится перед ней на столе. Вместо этого возникает ощущение, что она ушла в себя, прячась от окружающего мира.

— Мы благодарны, что вы смогли приехать сразу же, — начал Улоф Страндгорд. — Мы совсем недавно узнали о том, что вы задержали Санну. Вы прекрасно понимаете, что это ошибка. Мы с женой очень встревожены этой ситуацией.

— Это вполне естественно, — сказал Свен-Эрик. — Но давайте начнем по порядку. Сначала мы хотели бы задать вопросы по поводу Виктора, а потом поговорим о вашей дочери.

— Разумеется, — с улыбкой согласился Улоф Страндгорд.

«Отлично, Свен-Эрик, — подумала Анна-Мария. — Надо брать инициативу в свои руки прямо сейчас, иначе нам не удастся получить ответа ни на один вопрос».

— Вы не могли бы рассказать нам о Викторе? — продолжал Свен-Эрик. — Что он был за человек?

— Каким образом эта информация может помочь вам в вашей работе? — спросил Улоф Страндгорд.

— Этот вопрос всегда задают, — Свен-Эрик не поддался на провокацию. — Мы должны составить представление о нем, ибо не знали его, пока он был жив.

— Он был одаренный мальчик, — проговорил отец с серьезным лицом. — Очень одаренный. Предполагаю, все родители так говорят о своих детях, но вы можете спросить его бывших учителей, и они подтвердят мои слова. У него были отличные оценки по всем предметам, к тому же явное музыкальное дарование. Он умел сосредоточиться — на занятиях, на уроках игры на гитаре. А после того несчастного случая он на сто процентов посвятил себя Богу.

Улоф откинулся на спинку дивана и слегка подтянул брючину на правой ноге, прежде чем положить ее поверх левой.

— Господь послал мальчику нелегкое служение, — продолжал он. — Ему пришлось отложить все остальное. Он бросил гимназию, перестал музицировать, только молился и проповедовал. И был страстно убежден в том, что пробуждение придет в Кируну, однако ради этого общины независимых церквей должны объединиться. «Врозь мы слабы, вместе мы сила», как говорится. В те времена между церковью Пятидесятницы, миссионерской церковью и баптистским молельным домом не было согласия, но он оказался настойчив. Ему исполнилось всего семнадцать, когда Господь возложил на него эту миссию. Он буквально заставил пасторов встречаться и молиться вместе — Томаса Сёдерберга из миссионерской церкви, Весу Ларссона из церкви Пятидесятницы и Гуннара Исакссона из баптистской церкви.

Анна-Мария заерзала в кресле. Она сидела в очень неудобной позе, и ребенок в животе пинал мочевой пузырь.

— Эта миссия на него была возложена после катастрофы? — спросила она.

— Да. Мальчик ехал среди зимы на велосипеде и попал под машину. Ну, вы ведь сами жители Кируны, так что остальное вам известно. Община росла, и мы смогли построить Хрустальную церковь. Она не менее известна, чем сам мальчик. На Рождество сама Карола[9] давала там концерт.

— Какие у вас с ним были отношения? — спросил Свен-Эрик. — Вы тесно общались?

Анна-Мария видела, что коллега пытается обратить свой вопрос Кристине Страндгорд, но та смотрела остановившимся взглядом на узор обоев в виде медальонов.

— В нашей семье все очень близки друг другу, — ответил Улоф Страндгорд.

— У него были друзья, любовь, интересы за пределами церкви?

— Нет, как я уже сказал, он принял решение пока отложить в сторону все остальные дела в жизни и посвятить себя Богу.

— Вас это не огорчало? Я имею в виду — что он не встречался с девушками, что у него не было никаких других интересов.

— Нас это совершенно не огорчало.

Отец хохотнул, словно Свен-Эрик сморозил глупость.

— Кто был его ближайшим другом?

Свен-Эрик посмотрел на фотографии на стенах. Над телевизором висел большой портрет Санны и Виктора — двое детей с ослепительно светлыми волосами. У Санны — кудри, как у ангелочка, у Виктора волосы прямые, как струи водопада. Санна снята, по всей видимости, в ранние подростковые годы. Видно, как она упрямо отказывается улыбаться фотографу, в опущенных уголках рта скрыт протест. Виктор тоже смотрит серьезно, но он более естествен, словно сидит и думает о своем, забыв, где находится.

— Санне было тринадцать, а Виктору десять, — пояснил Улоф, поймав взгляд Свена-Эрика, устремленный на фотографии. — Видно невооруженным глазом, как он боготворил свою сестру. С малолетства носил длинные волосы, как у нее, и начинал кричать, будто резаный поросенок, стоило маме приблизиться к нему с ножницами. Поначалу его дразнили в школе, но он настоял на своем.

— Его друзья, — напомнила Анна-Мария.

— Я склонен думать, что его ближайшие друзья — это его семья. Он тесно общался с нами и с Санной. И обожал девочек.

— Дочерей Санны?

— Да.

— Кристина! — позвал Свен-Эрик.

Кристина Страндгорд вздрогнула.

— Вы хотели бы что-нибудь добавить? По поводу Виктора, — уточнил он, поймав ее вопросительный взгляд.

— Даже не знаю, — пробормотала она, покосившись на мужа. — По-моему, Улоф очень хорошо его описал.

— У вас есть вырезки из газет, где говорится о Викторе? — спросила Анна-Мария. — Я хотела сказать — о нем ведь много писали.

— Вон там, — Кристина Страндгорд указала пальцем. — Вот тот большой коричневый альбом на нижней полке.

— Можно взять его на время? — спросила Анна-Мария, поднимаясь и вынимая альбом с полки. — Вы скоро получите его назад.

Прежде чем положить альбом перед собой на стол, она подержала в руках. Ей очень хотелось иметь в голове иной образ Виктора, чем белое обезображенное тело с пустыми глазницами.

— Мы хотели бы попросить вас составить список тех, кто его знал, — сказала Свен-Эрик. — Нам важно побеседовать с ними.

— Список получится очень длинный, — ответил Улоф Страндгорд. — Его знала вся Швеция. И не только она.

— Я имею в виду тех, кто знал его лично, — терпеливо пояснил Свен-Эрик. — Сегодня вечером мы пришлем к вам человека за этим списком. Когда вы в последний раз видели вашего сына живым?

— В воскресенье вечером на собрании в церкви.

— В воскресенье вечером — то есть накануне той ночи, когда он был убит. Вы разговаривали с ним?

— Нет, он входил в группу молящихся об исцелении, был очень занят.

— Когда в последний раз вы встречались и разговаривали с ним?

— В пятницу во второй половине дня, за двое суток до того, как…

Отец осекся и посмотрел на жену.

— Ты готовила ему еду, Кристина, — правда же, это было в пятницу?

— Ну да, — подтвердила она. — Тогда началась Чудотворная конференция. А я знаю, что он в такие моменты забывает поесть — всегда ставит других на первое место, не думая о себе. Так что мы поехали к нему домой и загрузили морозилку едой. Он сказал, что я слишком над ним трясусь.

— Он не казался озабоченным? — спросил Свен-Эрик. — Может быть, его что-то тревожило, угнетало?

— Нет, — ответил Улоф.

— Судя по всему, перед смертью он несколько дней ничего не ел, — сказала Анна-Мария. — Вы не знаете, с чем это связано? Он просто забывал о еде?

— Скорее всего, он постился.

«Скоро мне придется отпроситься в туалет», — подумала Анна-Мария.

— Постился? — переспросила она, сжимаясь. — Почему?

— Ну, как бы это объяснить? В Библии сказано, что Иисус постился сорок дней в пустыне, несмотря на искушения дьявола, прежде чем явиться в Галилею и назвать своих первых учеников. Кроме того, там написано, что апостолы молились и постились, когда назвали старейших в первых общинах и передали их в руки Божьи. По Ветхому Завету Моисей и Илья постились, прежде чем им явился Господь. Возможно, Виктор чувствовал, что на него возложена важная миссия в связи с Чудотворной конференцией, и хотел собрать все силы перед ней через молитву и пост.

— Что это за Чудотворная конференция? — спросил Свен-Эрик.

— Она началась в пятницу вечером и заканчивается в воскресенье вечером. Семинары днем и молитвенные собрания по вечерам. Все посвящено Божественным чудесам. Исцеление, услышанные молитвы, заступничество, прочие милости Божьи. Подождите минутку.

Улоф Страндгорд поднялся и вышел в холл. Через минуту он вернулся, держа глянцевую красочную брошюру, и протянул ее Свену-Эрику. Свен-Эрик наклонился к Анне-Марии, чтобы она тоже смогла прочесть.

Это было приглашение, отпечатанное в формате А4. На фотографиях, намеренно снятых чуть размыто, видны были радостные люди с воздетыми руками. На одном снимке смеющаяся женщина держала над головой младенца. На другом был изображен Виктор Страндгорд, молящийся за мужчину, который стоял перед ним на коленях, подняв руки к небу. Виктор стоит с закрытыми глазами, приложив два пальца ко лбу мужчины. В тексте брошюры указывалось, что на семинарах будут рассматриваться такие темы, как «Твоя молитва будет услышана», «Господь уже победил твою болезнь», «Узри милость Божью». Еще там было написано о вечерних собраниях, на которых можно танцевать в Духе, петь в Духе и смеяться в Духе со своими братьями и сестрами во Христе и лицезреть чудеса Господни в своей собственной жизни и жизни других. Все это — всего за четыре тысячи двести крон, включая проживание и питание.

— Сколько участников на этой конференции? — спросил Свен-Эрик.

— Не могу сказать точно, — проговорил Улоф с нотками гордости, — но что-то около двух тысяч.

Анна-Мария буквально увидела, как Свен-Эрик подсчитывает в уме доходы общины от этой конференции.

— Мы хотели бы получить список участников, — сказала она. — К кому нам обратиться?

Улоф Страндгорд назвал ей фамилию, которую она записала в блокнот. Свен-Эрик назначит кого-нибудь, кто пробьет всех участников по полицейской базе.

— Какие отношения были у него с Санной? — спросила Анна-Мария.

— Простите? — переспросил Улоф Страндгорд.

— Как вы описали бы их отношения?

— Они были брат и сестра.

— Но это далеко не всегда означает, что у людей прекрасные отношения, — настаивала Анна-Мария.

Отец набрал воздух в легкие.

— Они были лучшими друзьями. Но Санна — натура очень ранимая и чувствительная. И нам с женой, и сыну не раз приходилось брать на себя заботы о ней и девочках.

«Какого черта нам все время твердят о ее ранимости?» — подумала Анна-Мария.

— Что вы имеете в виду, говоря, что она чувствительна? — переспросила Анна-Мария и заметила, как Кристина слегка заерзала.

— Это непростая тема, — ответил Улоф. — Но иногда ей бывает трудно справляться со взрослой жизнью, соблюдать четкие правила в воспитании детей. У нее случаются периоды, когда она не в состоянии позаботиться ни о них, ни о самой себе, правда, Кристина?

— Да, — послушно согласилась жена.

— Случалось, что она целую неделю лежала в затемненной комнате, — продолжал Улоф. — Не шла на контакт. Тогда мы брали на себя заботы о девочках, а Виктор сидел рядом с Санной и кормил ее с ложечки, как ребенка.

Он сделал паузу и посмотрел на Анну-Марию твердым взглядом.

— Она не смогла бы сама воспитывать детей без поддержки семьи, — сказал он.

«Отлично, — подумала Анна-Мария. — Ты очень хочешь убедить нас, что она хрупка, слаба и ранима. Зачем тебе это нужно? Такая образцовая семья, как ваша, должна быть скорее заинтересована в том, чтобы скрыть все эти обстоятельства».

— А отца у девочек нет? — спросила она.

Улоф Страндгорд вздохнул.

— Есть. Ей было всего лишь семнадцать, когда у нее родилась Сара, и я… — он покачал головой при воспоминании, — настоял на том, чтобы они поженились. Пошли, так сказать, к алтарю. Однако обещание, данное перед Богом, не помешало молодому человеку оставить жену и ребенка, когда Саре было всего год. Отец Ловы — мимолетная слабость.

— Как их зовут? Нам хотелось бы связаться с ними, — сказал Свен-Эрик.

— Понимаю. Ронни Бьёрнстрём, отец Сары, живет в Нарвике. Во всяком случае, мы так думаем. Он не поддерживает контакта с дочерью. Самми Андерссон, отец Ловы, погиб два года назад в результате несчастного случая. В начале весны он выехал на лед на скутере, и лед под ним провалился. Ужасная история…

«Только без подробностей — иначе я описаюсь прямо в вашем лучшем кресле», — подумала Анна-Мария и с трудом поднялась.

— Простите, но мне нужно… — начала она.

— В холле справа, — сказал Улоф Страндгорд и тоже встал, когда она выходила из комнаты.

Туалет был такой же вылизанный, как и все остальное в доме. В нем царил синтетический цветочный аромат — видимо, запах одного из спреев, стоявших в туалетном шкафчике. В унитазе висел маленький дозатор с чем-то синим, выливавшимся вместе с водой, когда ее спускали.

«Чистота, чистота и еще раз чистота», — подумала Анна-Мария, возвращаясь в гостиную.

— Нас очень волнует тот факт, что наши девочки сейчас у Ребекки Мартинссон, — сказал Улоф Страндгорд, когда она снова уселась в кресло. — Вероятно, они в шоке, смертельно напуганы тем, что произошло. Им необходимы покой и чувство защищенности.

— По этому поводу полиция ничего не может сделать, — сказала Анна-Мария. — Ваша дочь является юридическим представителем интересов детей, и если она поручила их Ребекке Мартинссон, то…

— Но если я говорю вам, что Санна недееспособна? Если бы не я и моя жена, у нее давно отобрали бы детей.

— Это тоже вопрос не к полиции, — ответила Анна-Мария нейтрально. — Вопрос об изъятии детей у родителей, которые пренебрегают своими обязанностями, решают социальное управление и суд.

Мягкость в голосе Улофа Страндгорда мгновенно улетучилась.

— Стало быть, мы не можем рассчитывать на помощь полиции, — сухо проговорил он. — Разумеется, я свяжусь с социальной службой, если это понадобится.

— Как вы не понимаете! — выпалила вдруг Кристина Страндгорд. — Ребекка уже и ранее пыталась внести разлад в нашу семью. Она сделает все возможное, чтобы настроить девочек против нас. Как тогда с Санной.

Последние слова она адресовала своему мужу. Улоф Страндгорд сидел, стиснув зубы, и смотрел в окно. Он держался неестественно прямо, словно палку проглотил, крепко сжав руки, лежащие на коленях.

— Что вы имели в виду, говоря «как тогда с Санной»? — мягко переспросил Свен-Эрик.

— Когда Саре было года три-четыре, Санна и Ребекка Мартинссон вместе снимали квартиру, — надрывно проговорила Кристина Страндгорд. — Она пыталась расколоть нашу семью. И она враг церкви и дел Господних в этом городе. Вы понимаете, как мы себя чувствуем, пока девочки в ее власти?

— Я вас понимаю. — Свен-Эрик кивнул. — Каким образом она пыталась расколоть вашу семью и противодействовать церкви?

— Таким образом, что она…

Взгляд мужа заставил ее прикусить язык.

— Так каким же? — снова попытался Свен-Эрик, но лицо Кристины Страндгорд окаменело, а взгляд неподвижно уставился на стеклянную столешницу.

— В этом не моя вина, — произнесла она срывающимся голосом.

И повторяла раз за разом, не отрывая глаз от стола, не глядя на Улофа Страндгорда:

— В этом не моя вина. Не моя вина.

«Она пытается оправдаться или обвиняет в чем-то мужа?» — подумала Анна-Мария.

Улоф Страндгорд снова стал мягким и предупредительным. Он положил ладонь на руку жены, она замолкла и встала.

— Боюсь, наши силы на исходе, — сказал он Анне-Марии и Свену-Эрику, и на этом разговор завершился.

Когда Анна-Мария и Свен-Эрик вышли из дома, открылись двери двух машин, припаркованных перед домом, и вылезли два репортера с микрофонами. За одним из них по пятам следовал оператор.

— Андерс Грапе, местная редакция шведского радио, — представился тот из них, который первым добежал. — Вы задержали сестру Мальчика из Рая, как вы это прокомментируете?

— Лена Вестерберг, третий телеканал, — затараторила вторая, сопровождаемая телеоператором. — Вы первыми оказались на месте преступления — расскажите, пожалуйста, как все это выглядело.

Не сказав ни слова, Анна-Мария и Свен-Эрик сели в машину и уехали.

— Они, наверное, попросили соседей позвонить журналистам и сказать, что мы здесь, — предположила Анна-Мария, наблюдая в зеркало заднего вида, как журналисты подошли к дому и позвонили в дверь.

— Бедная женщина, — проговорил Свен-Эрик, когда они свернули на Бевервеген. — Какой хладнокровный тип этот Улоф Страндгорд.

— Ты заметил, что он ни разу не назвал Виктора по имени? Все время называл его «мальчик».

— Надо поговорить с ней еще раз, когда его не будет дома, — задумчиво произнес Свен-Эрик.

— Вот ты и поговори. Ты умеешь обращаться с женщинами.

— Почему так много красивых женщин попадается в эту ловушку? — задал риторический вопрос Свен-Эрик. — Связываются с отвратительными типами и потом сидят в своем доме, как птицы в клетке, когда дети выросли.

— Думаю, красивые женщины попадают в эту ситуацию не чаще, чем остальные, — сухо ответила Анна-Мария. — Они привлекают к себе больше внимания.

— Что ты намерена делать теперь?

— Посмотреть альбом и видеозаписи из церкви.

Она взглянула в окно машины. Небо казалось серым и тяжелым. Когда солнечные лучи не пробивались через тучи, краски словно исчезали и город превращался в черно-белую фотографию.

* * *

— Но ведь это невозможно! — воскликнула Ребекка, заглянув в камеру, когда охранник отпер дверь и выпустил Санну Страндгорд в коридор.

Камера была исключительно тесная, стены окрашены в неопределенно-бежевый цвет с проблесками белого и черного. В крошечной комнатке не имелось никакой мебели, только коленкоровый матрас прямо на полу, накрытый бумажной одноразовой простыней. Окошечко выходило на дорожку и жилые дома с зелеными, отделанными металлическим листом фасадами. Внутри стоял кислый запах алкогольных паров и грязи.

Охранник провел Санну и Ребекку в комнату свиданий. Там у окна стоял стол с тремя стульями. Женщины сели, охранник обследовал содержимое пакетов с одеждой и прочими принадлежностями, которые принесла Ребекка.

— Я так рада, что мне позволили остаться здесь, — сказала Санна. — Надеюсь, меня не переведут в настоящий изолятор в Лулео. Ради девочек. Я должна иметь возможность видеться с ними. У них здесь есть камеры предварительного заключения с настоящей мебелью, но они все оказались заняты, так что мне пока выделили камеру для алкашей. Но это очень удобно: если кто-нибудь наблевал или обделался, они просто смывают все это шлангом. Хорошо бы дома такое устроить. Достаешь шланг, все смываешь — и уборка закончена за одну минуту. Анна-Мария Мелла — та, которая с животиком, — сказала, что сегодня освободится обычная камера. Здесь довольно светло. А из окна в коридоре видно шахту и гору Кебнекайсе,[10] ты обратила внимание?

— Конечно, обратила, — усмехнулась Ребекка. — Осталось пригласить Мартина Тимеля[11] — и скоро любая семья с тремя детьми сможет въехать сюда и радоваться жизни.

Охранник вернул пакеты Ребекке, кивнул в знак одобрения и удалился. Ребекка протянула их Санне, которая стала рыться в вещах, как ребенок в рождественских подарках.

— Ой, какие роскошные наряды! — воскликнула Санна, и ее щеки порозовели от счастья. — А какой джемпер! Смотри-ка! Жаль, что тут нет зеркала.

Держа перед собой красный джемпер с глубоким вырезом, украшенный блестящими металлическими нитями, она повернулась к Ребекке.

— Его выбирала Сара, — сказала Ребекка.

Санна снова занялась пакетами.

— И нижнее белье, и мыло, и шампунь, и все необходимое! Я должна отдать тебе деньги.

— Нет-нет, это подарок, — запротестовала Ребекка. — Не так уж и дорого вышло. Мы купили все это в «Линдексе».

— И еще ты взяла книги в библиотеке. И купила мне сластей.

— Кроме того, я купила тебе Библию, — Ребекка показала на маленький пакетик. — В новом переводе. Знаю, что тебе больше всего нравится перевод тысяча девятьсот семнадцатого года, но его ты наверняка знаешь наизусть. Я подумала, что тебе будет интересно сравнить.

Санна достала красную книжечку и повертела в руках, прежде чем открыть наугад и перелистать тонкие страницы.

— Спасибо, — сказала она. — Когда вышел перевод Нового Завета, утвержденный библейской комиссией, мне показалось, что язык начисто утратил красоту, но прочесть его будет интересно. Хотя так странно, должно быть, читать совершенно девственную Библию. Так привыкаешь к своей старой со всякими пометами и подчеркиваниями. Наверное, полезно будет прочесть новые формулировки и страницы без помет. Многое увидишь новыми глазами.

«Моя старая Библия, — подумала Ребекка. — Она, наверное, покоится где-то в коробках на чердаке в доме бабушки. Ведь не могла же я ее выбросить? Это как старый дневник. Все те открытки и вырезки из газет, которые в нее вкладывал. И все те места, которые подчеркивал красным карандашом, — они слишком много говорят о тебе. «Как косули тоскуют по роднику, так тоскует по Тебе моя душа, о Господи!» «В день великой нужды обращусь я к Господу, рука моя протянута в ночи, душа моя безутешна»».

— Как у тебя сегодня с девочками получилось — все нормально? — спросила Санна.

— Да, — коротко ответила Ребекка. — В конце концов мне удалось отправить их в школу и в садик.

Санна закусила губу и раскрыла Библию.

— Ты чего? — спросила Ребекка.

— Я думаю о папе с мамой. Они, возможно, приедут и заберут их оттуда.

— Что происходит между тобой и твоими родителями?

— Ничего нового. Я просто устала быть их собственностью. Ты ведь помнишь, как все это происходило, когда Сара была маленькая.

«Еще бы мне не помнить», — подумала Ребекка.

Ребекка бежит по лестнице в их с Санной квартиру. Она опаздывает. Они уже десять минут назад должны были приехать на детский праздник. А дороги туда не менее двадцати минут. Может быть, и больше, потому что выпал снег. Возможно, Санна и Сара не дождались и уехали без нее.

«Авось, — думает она, отмечая, что на лестнице не видно зимних ботинок Сары. — Если они уехали, меня не будут мучить угрызения совести».

Но ботинки Санны стоят на своем месте. Ребекка открывает дверь и набирает в легкие побольше воздуха, чтобы хватило на все объяснения и извинения, которые роятся в голове.

Санна сидит в темноте на полу в холле, так что Ребекка буквально спотыкается об нее, — сидит, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, и покачивается взад-вперед, словно пытаясь утешить себя, словно сам ритм этого покачивания позволяет прогнать ужасные мысли. Ребекке приходится приложить немало усилий, чтобы пробиться к ней, заставить заговорить. И тут Санна заливается слезами.

— Опять папа с мамой, — всхлипывает она. — Они приехали и попросту забрали Сару. Я сказала, что мы должны ехать на праздник и что я обещала ей массу удовольствий на выходные, но они не стали меня даже слушать. Просто забрали ее и увезли.

Внезапно ее охватывает гнев, она начинает бить кулаками о стену.

— А моего мнения не существует, — кричит она. — Им наплевать, что я говорю. Я — их собственность. И мой ребенок — их собственность. Так же, как они расправлялись с моими щенками. С Лайкой, которую папа отнял у меня. Они так боятся остаться наедине друг с другом, что готовы…

Она умолкает, и ее гнев и плач сливаются в долгий жалобный вой. Руки бессильно падают на пол.

— Взяли и забрали ее, — плачет Санна. — Мы ведь собирались вместе с тобой печь пряничный домик.

— Тсс, — шепчет Ребекка и убирает локоны с лица Санны. — Все образуется. Обещаю тебе.

Она вытирает слезы на щеках подруги.

— Что я за мать? — вздыхает Санна. — Не могу защитить собственного ребенка.

— Ты прекрасная мать, — утешает ее Ребекка. — Это твои родители поступили неправильно, а не ты, слышишь?

— Я не желаю так жить. Он просто входит в мой дом со своим ключом и берет то, что считает нужным. Что я могла сделать? Я не хотела кричать и тянуть к себе Сару. Она бы перепугалась. Бедная моя девочка.

В голове Ребекки появляется образ Улофа Страндгорда — его глубокий уверенный голос, не привыкший к возражениям, его постоянная улыбка над накрахмаленным воротничком рубашки. Его жалкая жена.

«Я убью его, — думает она. — Я собственноручно убью его».

— Поехали, — говорит она Санне голосом, не допускающим протестов.

И Санна одевается и следует за ней, как послушное дитя. Она ведет машину туда, куда велит Ребекка.

Дверь открывает Кристина Страндгорд.

— Мы приехали, чтобы забрать Сару, — говорит Ребекка. — Нам нужно ехать на детский праздник, и мы уже опаздываем на сорок минут.

В глазах Кристины мелькает страх. Она бросает взгляд через плечо внутрь дома, однако по-прежнему стоит, закрывая собой проход. Ребекка слышит, что у них гости.

— Но ведь мы договорились, что Сара побудет в эти выходные у нас, — бормочет Кристина, пытаясь поймать взгляд Санны.

Санна упрямо смотрит себе под ноги.

— Насколько я понимаю, вы ни о чем не договаривались, — сурово произносит Ребекка.

— Подождите минуточку, — говорит Кристина и нервно закусывает губу.

Она исчезает в гостиной, и скоро в дверях показывается Улоф Страндгорд. Он не улыбается. Сначала его глаза впиваются в Ребекку, затем он поворачивается к дочери.

— Это что еще за глупости? — рычит он. — Мне казалось, мы обо всем договорились, Санна. Саре вряд ли пойдет на пользу, если ее будут дергать туда-сюда. Меня очень огорчает, что она все время страдает от твоих перемен настроения.

Санна сжимает плечи, но по-прежнему упрямо смотрит в землю. Снег падает на ее волосы и ложится на голову, точно шлем.

— Ты можешь ответить, когда я говорю с тобой, или ты не готова оказать мне такое уважение? — сдержанно произносит Улоф.

«Он боится сцены при гостях», — думает Ребекка.

Сердце отчаянно бьется в груди, однако она все же делает шаг вперед. Голос у нее дрожит, когда она решается выступить против самого Улофа Страндгорда.

— Мы пришли не для того, чтобы разговоры разговаривать, — произносит она. — Приведите Сару, или же я немедленно поеду с вашей дочерью прямиком в полицию и подам на вас заявление за похищение детей. Клянусь Библией, я это сделаю. Но прежде я ворвусь в вашу гостиную и устрою первосортный скандал. Сара — дочь Санны, мать хочет забрать ее. У вас есть выбор. Либо вы отдадите ее добровольно, либо ее отберет у вас полиция.

Кристина Страндгорд испуганно выглядывает из-за плеча мужа.

Улоф Страндгорд насмешливо смотрит на Ребекку.

— Санна, — требовательно обращается он к дочери, не сводя глаз с Ребекки. — Санна!

Та смотрит в пол. Потом чуть заметно качает головой.

И тут происходит нечто удивительное. Настроение Улофа меняется, как по мановению волшебной палочки. Вид у него становится огорченный и обиженный.

— Проходите, — говорит он и делает шаг назад.

— Если для тебя это так важно, достаточно было сказать мне об этом, — заявляет Улоф Санне, которая надевает на Сару комбинезон и ботинки. — Я не умею читать мысли. Мы думали, что тебе будет приятно провести выходные без ребенка.

Санна в полном молчании натягивает на дочь шапку и варежки. Улоф говорит тихо, опасаясь, что его услышат гости.

— Не было необходимости являться сюда, угрожать и так себя вести, — продолжает он.

— Это так не похоже на тебя, Санна, — шепчет Кристина, с ненавистью глядя на Ребекку, которая стоит, прислонившись к входной двери.

— Завтра утром мы сменим замок на двери, — обещает Ребекка, когда они направляются к машине.

Санна несет на руках Сару, не говоря ни слова. Прижимает ее к себе, будто не намерена больше выпускать из объятий.

«Боже мой, до чего же я тогда разозлилась, — подумала Ребекка. — Хотя это был не мой собственный гнев. Разозлиться должна была Санна. Но она не могла. Мы поменяли замок, но две недели спустя она снова отдала родителям запасной ключ».

Санна взяла ее за руку, чтобы вернуть к реальности.

— Они захотят взять на себя воспитание девочек, пока я сижу за решеткой.

— Не волнуйся, — ответила Ребекка с отсутствующим видом. — Я поговорю со школой.

— Сколько меня здесь продержат?

Ребекка пожала плечами:

— Тебя могут задержать на срок не более трех суток. Затем прокурор должен подать в суд заявление о заключении тебя под стражу. И этот вопрос рассматривается не позднее чем через четверо суток после задержания. То есть в субботу.

— А меня могут заключить под стражу?

— Не знаю, — Ребекка заерзала на стуле. — Возможно. Не очень-то красиво выглядит, что они нашли Библию Виктора и этот нож у тебя в диване.

— Но ведь кто угодно мог подбросить их туда, когда я ушла в церковь! — воскликнула Санна. — Ты ведь знаешь, я никогда не запираю дверей.

Она замолчала, водя пальцем по красному джемперу.

— А вдруг это все же я? — неожиданно проговорила она.

Ребекка почувствовала, как тяжело стало дышать. Словно в маленькой комнатке начисто закончился кислород.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю, — пропищала Санна и закрыла лицо руками. — Я спала. Я спала и не знаю, что произошло. А вдруг это я? Ты должна это узнать.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Если ты спала…

— Но ты же знаешь, какая я! Я забываю. Как когда у меня завелась Сара. Я даже не помнила, как мы с Ронни переспали. Он сам мне потом об этом рассказал. Как здорово это было. И я по-прежнему ничего такого не помню. Но я ведь забеременела, так что это явно произошло.

— Хорошо, — медленно проговорила Ребекка. — Но я не думаю, что это сделала ты. Провалы в памяти не означают, что человек мог кого-то убить. Но ты должна подумать.

Санна вопросительно посмотрела на нее.

— Если это не ты, — продолжала Ребекка, — значит, кто-то подкинул тебе нож и Библию. Кто-то хотел свалить вину на тебя. Кто-то, кому известно, что ты не запираешь дверь. Понимаешь? Это не сумасшедший с улицы.

— Ты должна выяснить, что все-таки произошло.

Ребекка покачала головой:

— Это, собственно, работа полиции.

Обе замолчали, потому что дверь открылась и в нее просунулась голова охранника — не того охранника, который проводил их сюда. Вошедший был высокий, широкоплечий, по-военному коротко подстриженный, однако Ребекке показалось, что он стоит в дверях неуверенно, как застенчивый мальчишка. Смущенно улыбнувшись Ребекке, он протянул Санне бумажный пакетик.

— Извините, что отвлекаю, — проговорил он, — но моя смена скоро заканчивается, и я… Ну, это самое, я подумал, что тебе захочется что-нибудь почитать. И еще купил немного конфет.

Санна улыбнулась ему открытой сияющей улыбкой, затем поспешно опустила глаза, словно смутившись. Тень от ресниц упала ей на щеки.

— О, спасибо, — сказала она. — Очень мило.

— Да не стоит благодарности, — пробормотал охранник, переминаясь с ноги на ногу. — Я просто подумал, что тебе здесь может быть скучно.

Он помолчал, но, поскольку ни одна из женщин больше не проронила ни слова, продолжал:

— Ну ладно, тогда я поехал.

Когда он ушел, Санна заглянула в пакет, который он ей дал.

— Ты купила конфеты куда вкуснее.

Ребекка вздохнула.

— Ты не обязана считать мои конфеты более вкусными, чем его.

— Но я все-таки считаю!

* * *

Навестив Санну, Ребекка отправилась к Анне-Марии Мелле. Та сидела в конференц-зале полицейского управления и ела банан с таким видом, словно кто-то собирался его у нее отнять. Перед ней на столе лежали три огрызка яблок. В дальнем углу зала стоял телевизор; на экране мелькали кадры видеозаписи вечернего собрания в Хрустальной церкви. Когда Ребекка вошла, Анна-Мария радостно поприветствовала ее, словно они были старые приятельницы.

— Хотите кофе? — спросила она. — Я принесла себе — сама не знаю зачем. Не могу пить кофе теперь, когда…

Она показала на свой большой живот.

Ребекка осталась стоять в дверях. В ней внезапно ожили воспоминания прошлого — пробудились ото сна при виде лиц на мерцающем экране. Она схватилась рукой за косяк.

— Что с вами? — Голос Анны-Марии донесся откуда-то издалека. — Лучше сядьте.

На экране Томас Сёдерберг обращался к пастве. Ребекка опустилась на стул, чувствуя на себе задумчивый взгляд Анны-Марии.

— Эта запись сделана вечером за несколько часов до убийства, — сказала Анна-Мария. — Хотите посмотреть?

Ребекка кивнула. Подумала, что надо было что-то сказать в качестве объяснения. Что она за весь день не успела поесть, и поэтому у нее закружилась голова. Однако она промолчала.

За спиной Томаса Сёдерберга стоял в боевой готовности госпел-хор. Некоторые поддерживали слова пастора одобрительными возгласами. Его речи аккомпанировали выкрики «аллилуйя» и «аминь».

«Как он изменился, — подумала Ребекка. — Раньше он носил простую клетчатую рубашку, джинсы и кожаный жилет, а сейчас выглядит как биржевой маклер в костюме от Оскара Якобсона и очках в ультрамодной оправе. Паства пытается копировать его стиль, но получается лишь жалкое подобие».

— Прекрасный оратор, — прокомментировала Анна-Мария.

Томас Сёдерберг легко переходил от непринужденной шутливости к глубокой серьезности. Тема выступления — что надо открыть свою душу духовной милости. В конце краткой проповеди он призвал всех собравшихся выйти вперед и наполниться Духом Святым.

— Выходи вперед, и мы все помолимся за тебя, — призвал он, и, как по сигналу, рядом с ним появились Виктор Страндгорд, два других пастора и некоторые из старейшин общины.

— Шабала шала аминь! — выкрикнул пастор Гуннар Исакссон. Он ходил вперед-назад, размахивая руками. — Выходи сюда, если тебя мучает болезнь или боль. Бог не желает, чтобы ты пребывал в болезни. Здесь есть человек, который страдает мигренями. Господь видит тебя. Выходи вперед. Господь говорит, что здесь присутствует сестра, страдающая язвой желудка. Господь намерен положить конец твоим мучениям. Тебе больше не понадобятся таблетки. Бог нейтрализовал разъедающую кислоту в твоем теле. Выйди и прими дар исцеления. Аллилуйя!

Множество людей кинулись вперед. Через несколько минут перед алтарем собралась толпа впавших в экстаз людей: одни лежали ниц на полу, другие стояли, как волнующаяся трава, высоко подняв руки. Они молились, плакали и смеялись.

— Что они такое делают? — спросила Анна-Мария Мелла.

— Отдают себя в руки Святого Духа, — кратко ответила Ребекка. — Поют, говорят и танцуют во власти Святого Духа. Скоро кто-нибудь примется пророчествовать. А потом хор исполнит несколько хвалебных песнопений, чтобы создать всему этому соответствующий фон.

На заднем плане зазвучали звуки хора, поющего хвалебные песни. Все больше людей выходили вперед. Некоторые шли, пританцовывая, как пьяные.

Камера то и дело выхватывала лицо Виктора Страндгорда. Держа Библию в одной руке, он усердно молился за полноватого мужчину на костылях. За спиной Виктора стояла женщина, приложив руки к его волосам, и тоже молилась, словно пополняя запасы божественной энергии.

Но вот Виктор подошел к микрофону и начал говорить — как обычно начинал свои проповеди.

— О чем мы будем беседовать? — спросил он паству.

Так он проповедовал всегда: сначала подготавливал себя молитвой, а затем просил прихожан решить, о чем вести речь. Проповедь строилась обычно как разговор со слушателями — уже одно это создало ему огромную популярность.

— Расскажи о небесах! — раздались возгласы из зала.

— Что вам рассказать о небесах? — проговорил он с усталой улыбкой. — Купите мою книгу и прочтите, там все написано. Давайте что-нибудь другое!

— Расскажи нам о том, что такое успех!

— Успех? — повторил Виктор. — Нет торной дороги к успеху. Подумайте об Анании и Сапфире. И помолитесь за меня. Помолитесь о том, что мои глаза увидели и еще увидят. Молитесь за то, чтобы сила продолжала струиться от Бога через мои руки.

— Что он только что, сказал? — переспросила Анна-Мария. — Ана?..

Она нетерпеливо тряхнула головой и добавила:

— И Сапфира — кто это такие?

— Ананий и его жена Сапфира. О них сказано в Деяниях апостолов, — ответила Ребекка, не сводя глаз с экрана. — Они украли деньги у самого первого прихода, и Господь наказал их, лишив жизни.

— Надо же! Я думала, Господь крушил людей направо и налево только в Ветхом Завете.

Ребекка покачала головой.

Когда Виктор поговорил несколько минут, молитва продолжилась. К Виктору протиснулся молодой человек лет двадцати пяти в куртке с капюшоном и болтающихся потертых джинсах.

«Да это Патрик Маттссон, — отметила Ребекка. — Значит, он все еще там».

Человек в куртке с капюшоном схватил Виктора за руки, но за секунду до того, как объектив видеокамеры переместился на хор, Ребекка увидела, что Виктор попятился и вырвал свои ладони из рук Патрика Маттссона.

«Это что еще такое? — подумала она. — Что между ними произошло?»

Она покосилась на Анну-Марию, но та как раз наклонилась и стала рыться среди множества видеокассет в коробке, стоявшей на полу.

— А вот запись вчерашнего вечера, — сказала Анна-Мария, снова появляясь над столешницей. — Хотите посмотреть?

В записи, вечерсделанной ом после убийства, снова проповедовал Томас Сёдерберг. У его ног виднелись доски деревянного пола, обагренные кровью, и лежала гора роз.

Теперь разговор шел серьезный и страстный. Томас Сёдерберг призвал членов общины подготовиться к духовной войне.

— Чудотворная конференция необходима нам более, чем когда бы то ни было, — провозгласил он. — Сатана не должен получить преимущество.

Паства отвечала возгласами «аллилуйя!».

— Это просто невероятно! — изумленно пробормотала Ребекка.

— Подумайте о том, кому вы доверяетесь, — воскликнул Томас Сёдерберг. — Помните: «Кто не с нами, тот против нас».

— Он только что призвал людей не разговаривать с полицией, — задумчиво проговорила Ребекка. — Он хочет, чтобы община замкнулась в себе.

Анна-Мария удивленно посмотрела на Ребекку и подумала о своих коллегах, которые в течение дня обошли многих членов общины. На совещании все полицейские как один жаловались, что заставить прихожан разговаривать с ними оказалось практически невозможно.

Во время молитвы начался сбор пожертвований.

— Если ты собирался дать всего десятку, заверни ее в сотенную! — выкрикнул пастор Гуннар Исакссон.

Затем выступил Курт Бекстрём.

— О чем мы поговорим? — спросил он общину в точности так же, как имел обыкновение делать Виктор Страндгорд.

«Он что, спятил?» — подумала Ребекка.

Слушатели нервно заерзали. Никто не проронил ни слова. В конце концов ситуацию спас Томас Сёдерберг:

— Расскажи о силе молитвы!

Анна-Мария кивнула на экран, где Курт наставлял паству.

— Он был в церкви и молился, когда мы беседовали с пасторами. Я знаю, вы когда-то были членом этой общины. Вы хорошо знали пасторов и прихожан?

— Да, — нехотя ответила Ребекка, показывая всем своим видом, что не хочет углубляться в эту тему.

«Некоторых я познала в буквальном библейском смысле», — подумала она.

И тут камера показала крупным планом Томаса Сёдерберга, который глянул ей прямо в глаза.

Ребекка сидит на стуле для посетителей в пасторской у Томаса Сёдерберга и плачет. Город заполнен народом. Середина января — время грандиозных распродаж. Во всех витринах — написанные от руки таблички с указанием процентов скидок. В такой обстановке особенно остро ощущаешь внутреннюю пустоту.

— У меня такое чувство, что Он меня не любит, — всхлипывает Ребекка.

Она имеет в виду Бога.

— Я как будто неродная Ему, — говорит она сквозь слезы. — Подкидыш.

Томас Сёдерберг осторожно улыбается ей и протягивает очередной платок. Она сморкается в него. Ей только что исполнилось восемнадцать, а она хлюпает, как маленький ребенок.

— Почему я не слышу Его голоса? — спрашивает она, всхлипывая. — Ты слышишь Его и разговариваешь с ним каждый день. Санна может услышать его. Виктор даже встречался с Ним…

— Ну, Виктор — это совершенно особый случай, — вставляет Томас Сёдерберг.

— Вот именно, — снова заливается слезами Ребекка. — Мне тоже хотелось бы почувствовать себя хоть чуточку особенной.

Некоторое время Томас Сёдерберг сидит молча, словно прислушивается к чему-то в глубине себя, ища верные слова.

— Это вопрос опыта, Ребекка, — говорит он. — Поверь мне. Поначалу, когда мне казалось, что я слышу Его голос, на самом деле я слышал лишь собственные фантазии.

Он складывает руки на груди, смотрит в потолок и произносит детским голосом:

— Боженька, Ты меня любишь?

И отвечает сам себе сочным басом:

— Да, Томас, ты же знаешь, что Я люблю тебя безгранично.

Ребекка смеется сквозь слезы — даже слишком легко, словно выплакала пустоту, которая спешит заполниться другим чувством. Томас заражается ее смехом и тоже смеется, но внезапно делается серьезным и смотрит ей в глаза долгим взглядом.

— Так что ты особенная, Ребекка. Поверь мне, ты особенная.

Тут из ее глаз снова начинают течь слезы и беззвучно катятся по щекам. Томас Сёдерберг протягивает руку, чтобы вытереть их. Его ладонь слегка касается ее губ. Ребекка замирает, не дыша. Чтобы не спугнуть его — как она поняла задним числом.

Другая рука Томаса Сёдерберга тянется к ней, большим пальцем он вытирает слезу, а остальные пальцы гладят волосы. Его дыхание совсем близко. Оно течет по ее лицу, как теплая вода. Чуть горьковатый запах кофе, сладкий запах имбирного печенья и еще какой-то аромат, принадлежащий лишь ему.

Затем все происходит очень быстро. Его губы раздвигают ее губы. Пальцы вплетаются в ее волосы. Она кладет одну руку ему на затылок, а второй тщетно пытается расстегнуть единственную пуговицу на его рубашке. Он касается пальцами ее груди, стремится проникнуть под юбку. Они торопятся. Спешат слиться телами, пока не включилось сознание. Пока их не настиг стыд.

Она обвивает руками его шею, он поднимает ее со стула, сажает на стол и одним движением задирает на ней юбку. Она хочет проникнуть в него. Прижимает его к себе. Стягивая с нее колготки, он случайно царапает ей кожу на внутренней поверхности бедра. Это она замечает лишь позже. Ему не удается снять с нее трусики. Времени нет. Он оттягивает их в сторону, одновременно расстегивая на себе брюки. Через его плечо она видит ключ, торчащий в замке, и думает, что надо бы запереть дверь, но он у же внутри ее. Ее губы возле его уха, она шумно вдыхает при каждом толчке. Прижимается к нему, как детеныш обезьяны цепляется за мать. Он кончает тихо и сдержанно, словно судорога пробегает по всему телу. Наваливается на нее, так что ей приходится опереться рукой о стол, чтобы не упасть назад.

И тут он пятится от нее. Пятится и пятится, пока не упирается спиной в дверь. Смотрит на нее пустым взглядом и трясет головой. Затем поворачивается к ней спиной и смотрит в окно. Ребекка соскальзывает со стола, натягивает колготки и поправляет юбку. Спина Томаса Сёдерберга — как стена.

— Прости, — произносит она сдавленным голосом. — Прости, я не хотела.

— Будь добра, уйди, — хрипло отвечает он. — Просто уйди отсюда.

Она бежит всю дорогу домой — до их с Санной квартиры. Перебегает через перекресток, не глядя по сторонам. Январская стужа. Мороз обжигает, у нее начинает болеть горло. В колготках на внутренней поверхности бедра становится липко.

Дверь распахнулась, и в проеме показалось разгневанное лицо прокурора фон Поста.

— Что здесь происходит, черт подери? — спросил он. Не получив ответа, он проговорил, обращаясь к Анне-Марии: — Чем это ты занимаешься? Просматриваешь с нею материалы предварительного следствия?

Он кивнул в сторону Ребекки.

— Здесь нет ничего секретного, — спокойно ответила Анна-Мария. — Эти видеокассеты продаются в книжном магазине церкви «Источник силы». Мы немного побеседовали. Все нормально.

— Ах вот как! — прошипел фон Пост. — Но теперь тебе придется побеседовать со мной. В моем кабинете. Через пять минут.

Он с грохотом захлопнул дверь.

Две женщины посмотрели друг на друга.

— Журналистка, которая обвиняла вас в нанесении телесных повреждений, забрала свое заявление, — легким тоном произнесла Анна-Мария Мелла, словно желая показать, что говорит уже совсем о другом и ее слова не имеют никакого отношения к Карлу фон Посту.

Однако ее мысль достигла адресата.

«Естественно, он жутко разозлился», — подумала Ребекка.

— Она сказала, что сама поскользнулась и что вы явно не имели намерения толкнуть ее, чтобы она упала, — продолжала Анна-Мария, медленно поднимаясь. — Я должна идти. Вы чего-то от меня хотели?

Несколько мыслей пронеслось в голове у Ребекки. От Монса, который, должно быть, поговорил с журналисткой, до Библии Виктора.

— Библия, — проговорила она. — Библия Виктора. Она у вас здесь или…

— Нет, лаборатория в Линчёпинге еще с ней не закончила. Она пока остается у них. А что?

— Я хотела бы заглянуть в нее, если можно. Они смогли бы сделать копии? Не всех страниц, само собой, а лишь тех, где есть пометы и записи. И копии всех бумажек, открыток и всего, что в нее вложено.

— Конечно, — задумчиво ответила Анна-Мария. — Думаю, с этим не будет проблем. В обмен на это вы, может быть, согласитесь рассказать мне об общине — если у меня возникнут вопросы?

— В той мере, в какой это не касается Санны, — Ребекка взглянула на часы.

Пора было ехать забирать Сару и Лову. Она попрощалась с Анной-Марией, но прежде чем спуститься к машине, уселась на диванчик в холле, раскрыла компьютер и вышла в Интернет через мобильный телефон. Набрав электронный адрес Марии Тоб, она написала: «Привет, Мария! Кажется, У тебя есть знакомый сотрудник налогового управления, который к тебе неровно дышит. Можешь попросить его проверить для меня парочку физических лиц и одну организацию?»

Она отослала сообщение, и прежде чем она успела разорвать соединение, на экране появился ответ: «Привет, моя дорогая. Я могу попросить его проверить все, что ты хочешь, если эта информация не засекречена. М.».

«В этом-то и соль, — с разочарованием подумала Ребекка, отсоединяясь. — Незасекреченную информацию я и сама могу добыть».

Не успела она закрыть компьютер, как зазвонил телефон. Это была Мария Тоб.

— А ты не столь умна, как можно подумать, — заявила она.

— Что? — изумленно переспросила Ребекка.

— Ты разве не понимаешь, что вся почта на работе легко проверяется? Работодатель может в любой момент зайти на сервер и прочесть всю исходящую и входящую корреспонденцию. Ты хочешь, чтобы учредители узнали, что ты просишь меня раздобыть в налоговой секретную информацию? Ты думаешь, я этого очень хочу?

— Нет, — убито ответила Ребекка.

— Так что тебе надо выяснить?

Ребекка собралась с мыслями и выпалила:

— Попроси его зайти в МТ и ЦТ и проверить…

— Подожди, я должна это записать. МТ и ЦТ — что это такое?

— Местная трансакционная система и центральная трансакционная система. Попроси его проверить церковь «Источник силы» и пасторов, которые там работают, — Томаса Сёдерберга, Весу Ларссона и Гуннара Исакссона. И Виктора Страндгорда тоже. Мне нужен баланс и годовой отчет «Источника силы». Хочу узнать о финансовом положении пасторов и самого Виктора. Зарплата — сколько, от кого. Недвижимость. Ценные бумаги. Прочее имущество.

— Хорошо, — сказал Мария, записывая под ее диктовку.

— И еще одно. Ты можешь пойти на сайт службы патентов и регистрации и проверить организационную структуру прихода? Когда выходишь в Интернет с мобильника, все так долго загружается. Проверь, не владеет ли «Источник силы» акциями в какой-либо компании, не зарегистрированной на бирже, или в какой-нибудь торговой организации. Проверь пасторов и Виктора.

— Можно спросить — зачем?

— Не знаю. Просто пришло в голову. Хочется чем-то заняться, пока тут без дела болтаешься.

— Как это по-английски? — усмехнулась Мария. — Shake the tree. Потрясти дерево и посмотреть, что с него посыплется. Что-то в этом духе?

— Может быть, — ответила Ребекка.

Снаружи уже синели сумерки. Ребекка выпустила из машины Чаппи; собака кинулась к ближайшему сугробу и присела на корточки. Уже зажглись фонари, их свет упал на белый четырехугольный предмет, подложенный под один из дворников «ауди». Сначала у Ребекки мелькнула мысль, что это штраф за ненадлежащую парковку, но потом она разглядела свое имя, жирно написанное карандашом на конверте. Она запустила Чаппи на переднее сиденье, села в машину и открыла конверт. Внутри лежало написанное от руки сообщение. Почерк был странный, угловатый и неуклюжий, словно отправитель писал в варежках или не той рукой.

«Когда я скажу беззаконнику «Смертью умрешь!» — а ты не будешь вразумлять и говорить, чтобы остеречь беззаконника от его беззаконного пути, чтобы он жив был, то тот беззаконник умрет в своем беззаконии и я взыщу его кровь из твоих рук. Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от своего беззакония и от своего беззаконного пути, то он умрет в своем беззаконии, а ты спас твою душу.

ТЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНА!»

Ребекка почувствовала, как от страха похолодело в животе. Волосы на голове и на всем теле встали дыбом, однако она подавила желание обернуться и проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за ней. Она скатала бумажку в маленький шарик и бросила на пол рядом с пассажирским сиденьем.

— Я вам покажу, трусливые свиньи! — громко заявила она, выезжая с парковки.

Всю дорогу до школы «Булагсскулан» ее не покидало чувство, будто кто-то ее преследует.

* * *

Директор школы и детского сада района Булагсомродет с явной антипатией посмотрела на Ребекку через письменный стол. Это была статная женщина лет пятидесяти, с густыми волосами, окрашенными под черный тюльпан и лежавшими над четырехугольным лицом будто шлем. Очки в форме кошачьих глаз висели на цепочке на груди, соседствуя с ожерельем из кожаных ремешков, перьев и кусочков керамики.

— Честно говоря, совершенно не понимаю, что, по вашему мнению, школа может сделать в такой ситуации, — сказала она и убрала волосинку со своей узорчатой кофты.

— Я уже объяснила, — произнесла Ребекка, подавляя раздражение в голосе. — Ваши сотрудники не должны отдавать Сару и Лову никому, кроме меня.

Директор высокомерно улыбнулась.

— Нам не хотелось бы вмешиваться в семейные дела. Я уже объясняла это Санне Страндгорд, матери девочек.

Ребекка встала и перегнулась через стол.

— Мне наплевать, чего вы хотите и чего не хотите. Ваша непосредственная обязанность как руководителя учреждения — обеспечить безопасность детей в урочное время, а затем передать их родителям или тем, кто несет за них ответственность. Если вы не сделаете, как я скажу, и не проинструктируете своих сотрудников, чтобы девочек отдавали только мне, ваше имя появится в средствах массовой информации как соучастника в произволе по отношению к детям. Мой мобильник до отказа набит номерами журналистов, которые мечтают поговорить со мной о Санне Страндгорд.

Директор поджала губы.

— Значит, такими становятся люди, живя в Стокгольме и работая в престижных адвокатских фирмах?

— Нет, — сухо ответила Ребекка. — Такими становятся от необходимости иметь дело с людьми вроде вас.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом директор сдалась, пожав плечами.

— Да уж, непросто понять, как поступать с этими детьми, — прошипела она. — Поначалу их разрешалось забирать и родителям, и брату. Вдруг на прошлой неделе ко мне ввалилась Санна Страндгорд и заявила, чтобы их не отдавали никому, кроме нее. А теперь их можно отдавать только вам.

— Значит, на прошлой неделе Санна сказала, чтобы детей отдавали только ей? — переспросила Ребекка. — А она не уточнила почему?

— Понятия не имею. Насколько мне известно, ее родители — самые ответственные люди, каких только можно себе представить. Они всегда готовы помочь.

— Ну, это вы так думаете, — раздраженно ответила Ребекка. — Теперь детей из садика и с продленки буду забирать только я.

В шесть вечера Ребекка сидела на кухне своей бабушки в Курравааре. У плиты стоял с засученными рукавами Сиввинг и жарил мясо северного оленя на тяжелой черной чугунной сковороде. Когда сварилась картошка, он опустил в кастрюлю блендер и смешал картофельное пюре, добавив молоко, масло и два желтка. Чаппи и Белла сидели у его ног, как послушные цирковые пудели, загипнотизированные ароматами, исходившими от плиты. Лова и Сара расположились на матрасе на полу перед телевизором, где шла детская телепередача.

— Я принес вам несколько видеокассет, если хотите посмотреть, — сказал Сиввинг девочкам. — Там «Король Лев» и другие мультики. Они лежат в мешке.

Ребекка рассеянно листала старый журнал. С Сиввингом, который заполонил все место у плиты, в кухне стало тесно и уютно. Он тут же спросил, не проголодались ли они, и предложил приготовить им ужин, когда она во второй раз за день пришла к нему за запасным ключом. Огонь потрескивал в печи, в трубе шумело.

«Что-то экстраординарное произошло в семье Страндгорд, — подумала она. — Завтра Санна не отвертится».

Она посмотрела на Сару. Сиввинга, кажется, нисколько не беспокоило ее молчание и полное отсутствие контакта с девочкой.

«И мне не стоит убиваться, — подумала Ребекка. — Оставлю ее в покое».

— Им надо как-то занять себя, — сказал Сиввинг, кивнув на девочек. — Хотя иногда создается впечатление, что современные дети совершенно разучились играть из-за всех этих видеофильмов и компьютерных игр. Помнишь Манфреда, который живет за речкой? Он рассказывал, как к нему приезжали на лето внуки. В конце концов он силой выгнал их во двор играть. «Летом дома можно сидеть только тогда, когда на улице проливной дождь», — сказал он им. И дети вышли во двор, но они понятия не имели, что там можно делать, просто стояли в полной растерянности. Через некоторое время Манфред увидел, как они собрались в кружок и сложили руки. Когда он спросил, что они задумали, они ответили: «Мы молим Бога, чтобы поскорее пошел дождь».

Он снял сковородку с плиты.

— Ну вот, слышите, детки, пора кушать.

Сиввинг выставил на стол мясо, картофельное пюре и баночку с брусничным вареньем собственного производства.

— Да уж, вот такие сейчас дети пошли, — рассмеялся он. — Манфред хохотал до упаду.

* * *

Монс Веннгрен сидел на скамейке в прихожей своей квартиры и слушал сообщение на автоответчике. Оно было от Ребекки. Он так и не снял пальто, не зажег света. Три раза прокручивал он сообщение, вслушивался в ее голос. В нем появились новые нотки — словно она отпустила тормоза. На работе голос всегда подчинялся ей, как хорошо выдрессированная собака; хозяйка никогда не позволяла ему отражать ее чувства, выдавать, что на самом деле происходит у нее на душе.

«Спасибо за то, что вы разрулили эту ситуацию с журналисткой. Надеюсь, вам понадобилось не слишком много времени, чтобы найти к ней подход, — или вы решили этот вопрос иным способом? Мой телефон отключен, потому что меня все время домогаются журналисты. Но я регулярно прослушиваю сообщения и проверяю почту. Еще раз спасибо. Спокойной ночи».

Он подумал, что она, наверное, и выглядит теперь совсем иначе. Как тогда, когда он встретил ее при входе в офис в пять утра. Он просидел всю ночь за важными переговорами, а она только что пришла. Шла пешком всю дорогу — волосы растрепались, одна прядь прилипла к щеке. Он вспомнил, каким удивленным взглядом она посмотрела на него. И смутилась. Он хотел остановиться и поговорить с ней, но она бросила что-то краткое и проскользнула мимо него в свой кабинет.

— Спокойной ночи! — сказал он в тишину квартиры.

И был вечер, и было утро

День третий

В четвертом часу утра начинается снегопад. Поначалу чуть-чуть, потом все мощнее. Над тяжелыми облаками горит безумным светом северное сияние. Извивается, как змея. Сияет, словно Млечный Путь.

Кристина Страндгорд сидит в серебристо-сером «вольво» своего мужа в гараже под домом. В гараже темно. В машине горит лишь подсветка для чтения карты. На Кристине блестящий утренний халат и тапочки. Ее левая рука лежит на коленях, правая сжимает ключи от машины. Она скатала коврики в коридоре и положила их под ворота гаража. Дверь, ведущая в дом, закрыта и заперта. Щели между дверьми и косяками заклеены скотчем.

«Наверное, мне нужно поплакать, — думает она. — Я должна быть как Рахиль: глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет. Но я ничего не чувствую. Словно внутри у меня белая шуршащая бумага. В нашей семье больна я. Никогда не думала, что это так. Но больна именно я».

Она вставляет ключи в зажигание. Но и теперь слезы не приходят.

Санна Страндгорд стоит в своей камере, прижавшись лбом к холодной решетке, которой забрано окно, и смотрит вниз на тропинку, идущую между зелеными фасадами домов по Кондуктёрсгатан. Под конусом света, падающего от уличного фонаря, стоит в снегу Виктор. Он совершенно голый, не считая огромных серых голубиных крыльев, которые прижал к телу, чтобы хоть немного прикрыться. Снежинки падают на него, словно звездный дождь, мерцают в свете фонаря, но не тают, касаясь его обнаженной кожи. Он поднимает глаза и смотрит на Санну.

— Я не могу простить тебя, — шепчет она и рисует пальцем на стекле. — Но прощение — чудо, которое происходит в нашем сердце. Так что если ты прощаешь меня, то, может быть…

Она закрывает глаза и видит Ребекку. Руки Ребекки по локоть в крови. Она вытягивает руки, держа их, как щит, над головами Сары и Ловы.

— Мне очень жаль, Ребекка, — думает Санна. — Но это выпало совершить тебе.

Когда часы на городской ратуше бьют пять, Кристина Страндгорд вынимает ключи из зажигания и выходит из машины. Снимает коврики с ворот гаража. Отрывает от двери скотч, комкает его и кладет в карман халата. Затем поднимается в кухню и начинает месить тесто для хлеба. Добавляет в муку льняное семя — у Улофа склонность к запорам.

* * *

19 февраля, среда

Ранним утром в доме Анны-Марии Меллы зазвонил телефон.

— Не снимай, — проворчал Роберт.

Но рука Анны-Марии по многолетней привычке потянулась и подняла трубку.

Звонил Свен-Эрик Стольнакке.

— Это я, — коротко сказал он. — Ты как будто запыхалась.

— Я только что поднялась по лестнице.

— Ты выглядывала на улицу? Ночью выпала куча снега.

— Угу.

— Пришел ответ из Линчёпинга. На ноже — никаких отпечатков пальцев. Его вымыли и вытерли, но это и есть орудие убийства. На острие у самой рукоятки обнаружены следы крови Виктора Страндгорда. И в раковине на кухне у Санны Страндгорд также обнаружены следы его крови.

Анна-Мария задумчиво прищелкнула языком.

— Фон Пост вне себя. Само собой, ему позарез нужно было, чтобы мы нашли улики. Он позвонил мне сегодня в половине шестого и стал долдонить насчет мотива — и что мы должны найти тот твердый предмет, которым парня стукнули по затылку.

— Хм, в этом он прав, — ответила Анна-Мария.

— Ты веришь, что это сделала она?

— С трудом могу себе представить. Но я ведь не психолог.

— Во всяком случае, он намеревается снова на нее приналечь.

Анна-Мария раздраженно втянула ноздрями воздух.

— В каком смысле — приналечь?

— Не знаю. Ясное дело, он собирается снова ее допрашивать. И говорил о том, чтобы перевести ее в Лулео, когда будет решен вопрос об аресте.

— Тьфу, проклятье! — воскликнула Анна-Мария. — Как он не понимает, что нет никакого смысла ее запугивать. Нужно бы пригласить специалиста, который смог бы с ней поговорить. Кстати, с Санной я бы побеседовала сама. Сидеть и слушать, как ее допрашивает прокурор, — бесполезная трата времени.

— Полегче, полегче, — проговорил Свен-Эрик. — Только не начинай допрашивать ее у него за спиной, а то вся наша жизнь превратится в ад кромешный.

— Я найду какую-нибудь причину повидаться с ней. Лучше я перейду границы, чем это сделаешь ты.

— Когда ты приедешь? Тебе тут, кстати, пришло не меньше тонны факсов из Линчёпинга. Девочки из канцелярии бегают как ошпаренные. Спрашивают, заносить ли это в книгу учета, и к тому же сердятся, что факс все утро был полностью заблокирован.

— Это копии из Библии Виктора. Скажи им, что это заносить в книгу учета не надо.

— Так когда ты приедешь? — снова спросил Свен-Эрик.

— Через некоторое время, — уклончиво ответила Анна-Мария. — Роберт должен сначала расчистить машину и все такое.

— Да-да, — сказал Свен-Эрик. — Ну, увидимся.

И положил трубку.

— Так на чем мы остановились? — усмехнулась Анна-Мария и посмотрела сверху вниз на Роберта.

— Вот на чем, — ответил Роберт со смехом в голосе.

Он лежал под ней на спине, совершенно голый, и его руки плавно скользнули по ее огромному животу к груди.

— Вот на этом мы и остановились, — проговорил он, проводя пальцами вокруг коричневых сосков. — Именно на этом.

* * *

Ребекка Мартинссон стояла во дворе перед домом своей бабушки и пыталась при помощи швабры счистить снег с машины. За ночь его намело целую гору, так что предстояло изрядно потрудиться, чтобы откопать «ауди». Голова под шапкой вспотела. Было по-прежнему темно, и снег продолжал сыпаться. Заснеженная дорога и нулевая видимость. Сегодня добираться до города будет невесело, если ей вообще удастся выехать со двора. Сара и Лова сидели на подоконнике в кухне и наблюдали за ней через окно. Не имело смысла выпускать девочек на улицу, чтобы их засыпало снегом, или оставлять мерзнуть в машине. Чаппи забежала за угол дома и пропала из виду. Зазвонил мобильник, Ребекка вставила в ухо гарнитуру и нетерпеливо ответила:

— Ребекка.

Это была Мария Тоб.

— Привет! — сказала она весело. — Ага, ты все же отвечаешь на телефон. Я настроилась разговаривать с твоим ящиком голосовой почты.

— Я только что звонила соседу и просила его прийти помочь откопать машину, — пропыхтела Ребекка. — Детям надо в садик и в школу, а за ночь намело невероятное количество снега. Мне не выехать со двора.

— «Детям надо в садик», — передразнила Мария Тоб. — Я не ошиблась номером? Это точно Ребекка Мартинссон? Ты разговариваешь, как многодетная мамаша со стажем.

Ребекка рассмеялась. Из-за угла появились Чаппи и Белла, мчащиеся во весь опор, снег вокруг них разлетался во все стороны. В глубоком снегу Чаппи с ее короткими ногами становилась совсем неуклюжей. Должно быть, приближается Сиввинг.

— Я разыскала данные про ту общину, которой ты интересовалась, — продолжала Мария. — И мне пришлось пообещать Юхану Дальстрёму, что в знак благодарности я приглашу его на ужин в ресторан. Так что теперь ты должна вывести меня в бар. Мне полезно сходить, например, в «Стюрехоф» — себя показать.

— Отличная сделка, — сказала Ребекка, запыхавшись, одновременно водя шваброй по капоту машины. — Сначала твой Юхан убеждает тебя пойти с ним на ужин, а затем я веду тебя в бар, чтобы ты могла встряхнуться и показать свои ножки.

— Он не мой Юхан. Благодарность и послушание, а то не будет никакой информации.

— Я благодарна и послушна. Рассказывай.

— О’кей, он сказал, что община указала в анкете «особая задача».

— Черт!

— Слушай, мне никогда не приходилось иметь дело с общественными организациями и фондами. Что это значит? — спросила Мария.

— Что это некоммерческая организация, работающая ради общественного блага, которая освобождается от налога на доходы и налога на имущество. В этом случае они не подают в налоговую никакой декларации и никакого отчета. Про них ничего невозможно узнать.

— Что касается Виктора Страндгорда, то у него была очень скромная зарплата от прихода. Юхан проверил его за последние два года: никаких других доходов, никакого имущества, недвижимости или ценных бумаг.

Во дворе появился Сиввинг: меховая шапка была надвинута на уши, а за собой он волочил мощную лопату для разгребания снега. Собаки понеслись ему навстречу и игриво запрыгали рядом. Ребекка помахала ему, но он смотрел себе под ноги и не заметил ее.

— Пасторы заколачивают по сорок пять тысяч в месяц.

— Нехилая зарплата для пастора!

— У Томаса Сёдерберга приличный портфель акций — примерно на полмиллиона. Кроме того, он владеет незастроенным участком в Вермдё.

— Вермдё — в окрестностях Стокгольма? — переспросила Ребекка.

— Да, оценочная стоимость четыреста двадцать тысяч. На самом деле может стоить и в три раза больше. Оценочная стоимость дома Весы Ларссона — одна целая две десятых миллиона. Он построен совсем недавно. Экспертная оценка стоимости была проведена в прошлом году. Еще у него кредит на миллион. Видимо, под залог дома.

— А Гуннар Исакссон?

— Ничего особенного: немного облигаций, немного сбережений на банковском счете.

За спиной Ребекки появился Сиввинг.

— Алло! — шумно поприветствовал он ее. — Ты что — сама с собой разговариваешь?

— Подожди минутку, — сказала Ребекка Марии и обернулась к Сиввингу.

Над шарфом виднелась лишь узкая полоса его лица, на меховой шапке уже лежал целый сугроб.

— Я говорю по телефону. — Она показала шнур от гарнитуры. — Не могу выехать — когда я попыталась завестись, машина забуксовала на месте.

— Ты говоришь по телефону на веревочке? — переспросил он. — Боже милосердный, скоро телефон будут вживлять младенцам под черепушку уже в роддоме. Говори, говори, я пока раскидаю снег.

Он стал водить лопатой перед машиной.

— Алло! — сказала Ребекка в телефон.

— Я тебя слышу, — ответила Мария. — Община не имеет никакого имущества, однако я проверила пасторов и членов их семей. Пасторские жены являются совладельцами торговой компании «Торговый дом «Виктори-Принт»».

— Ты их пробила по базе?

— Нет, но решения об оценочной стоимости являются общедоступными, так что ты можешь сама прокатиться до ближайшего отделения налоговой службы. Мне не хотелось снова обращаться к Юхану. Ему не очень понравилось, что пришлось запрашивать данные из трансакционной сети другой налоговой службы.

— Огромное спасибо! — воскликнула Ребекка. — Сейчас я должна помочь Сиввингу разгребать снег. Созвонимся.

— Будь осторожна, — сказала Мария и положила трубку.

* * *

Ночь медленно покинула Санну Страндгорд, ускользнула через толстое стекло окна и тяжелую стальную дверь, освобождая место беспощадному дню. Пройдет еще некоторое время, прежде чем снаружи станет светло. Слабый отсвет фонарей просочился в окно, повис под потолком. Санна лежала неподвижно на своем матрасе.

«Еще немножко», — попросила она, но сладкий сон уже улетучился.

Лицо во сне онемело. Выпростав руку из-под одеяла, она приложила ее к губам, постаралась представить себе, что это не рука, а мягкие волосы Сары. Вдохнула, вспоминая запах Ловы: от нее по-прежнему пахнет как от маленького ребенка, хотя она уже подросла. Тело расслабилось, погрузилось в воспоминания. Спальня в ее квартире, они все вчетвером в постели: Лова, обнимающая ее за шею, Сара, свернувшаяся калачиком у нее за спиной, и Чаппи, лежащая в ногах у Сары. Маленькие черные лапы подергиваются, словно собака во сне продолжает бежать. Все эти воспоминания — как татуировка на теле, они навсегда останутся на ее руках и губах. Что бы ни случилось, тело будет помнить.

«Ребекка, — подумала она. — Я не должна потерять их. Ребекка все устроит. Я не буду плакать. Слезы не помогут».

Час спустя дверь камеры осторожно приотворилась. В щель проник яркий свет, кто-то окликнул ее шепотом:

— Санна, вы уже проснулись?

Это была Анна-Мария Мелла — полицейский с длинной косой и большим животом.

Санна откликнулась, и лицо Анны-Марии появилось в дверном проеме.

— Я хотела спросить — вам нужен завтрак? Чай и бутерброд?

Санна согласилась, и Анна-Мария исчезла из виду, оставив дверь приоткрытой.

Из коридора до Санны донесся недовольный голос охранника:

— Черт подери, что ты делаешь, Мелла?

А затем голос Анны-Марии:

— Ой, да перестань. Что она сделает — выбежит сюда и проломит головой бронированную дверь?

«Она хорошая мать, — подумала Санна. — Всегда оставляет дверь приоткрытой, чтобы дети слышали, как она возится в кухне. И оставляет ночник включенным, если они боятся темноты».

Через некоторое время Анна-Мария вернулась, неся в одной руке два бутерброда с огурцом, а в другой — кружку с чаем. Под мышкой у нее была толстая папка, дверь она затворила за собой ногой. Кружка с оббитыми краями когда-то принадлежала «лучшей в мире бабушке».

— Ой, спасибо! — воскликнула Санна и села. — Я думала, в тюрьме держат на хлебе и воде.

— А это и есть хлеб и вода, — рассмеялась Анна-Мария. — Можно присесть?

Санна сделала приглашающий жест в сторону ножной части матраса, и Анна-Мария присела. Папку она положила на пол.

— Опустился, — сказала Санна, прихлебывая чай, и кивнула в сторону живота Анны-Марии. — Значит, уже скоро.

— Похоже, — улыбнулась Анна-Мария.

Некоторое время обе молчали. Санна ела бутерброды, откусывая маленькие кусочки. Огурец хрустел на зубах. Анна-Мария смотрела через окно на снегопад.

— Убийство вашего брата, как бы это лучше выразиться, имеет религиозный характер, — задумчиво проговорила Анна-Мария. — В каком-то смысле оно было ритуальным.

Санна перестала жевать. Кусок бутерброда встал во рту, как ком.

— Выколотые глаза, отрезанные руки, многочисленные ножевые раны, — продолжала Анна-Мария. — Место, где лежало тело, — прямо в проходе, ведущем к алтарю. И никаких признаков борьбы.

— Как жертвенный телец, — тихо проговорила Санна.

— Именно, — кивнула Анна-Мария. — И я подумала об одном месте из Библии — «око за око, зуб за зуб».

— Это из Книги Моисеевой. — Санна потянулась за Библией, которая лежала на полу рядом с матрасом.

Некоторое время она листала ее в поисках нужного места, потому прочла вслух:

— А если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб…

Она сделала паузу и прочла про себя, прежде чем продолжить:

— Руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.

— У кого могли быть причины мстить ему?

Санна не ответила, лишь внешне бесцельно листала Библию.

— В Ветхом Завете часто выкалывают людям глаза, — сказала она. — Филистимляне выкололи глаза Самсону. Аммониты предложили мир осажденным в Ябе при условии, что они всем им выколют правый глаз.

Она замолчала, потому что дверь распахнулась и появился охранник с Ребеккой Мартинссон. Волосы Ребекки превратились в мокрые космы, тушь размазалась и лежала под глазами черными кругами. Нос напоминал текущий кран.

— Доброе утро! — сказала она и обиженно посмотрела на двух улыбающихся женщин, сидящих на матрасе. — Только не спрашивайте, что со мной произошло.

Охранник удалился, а Ребекка осталась стоять в дверях.

— У вас что — утренняя молитва? — спросила она.

— Мы говорили о выколотых глазах в Библии, — сказала Санна.

— Например, «око за око, зуб за зуб», — добавила Анна-Мария.

— Угу, — кивнула Ребекка. — А есть еще место в одном из Евангелий: «Если глаз твой искушает тебя…» и так далее, где это?

Санна перелистала Библию.

— Это написано в Евангелии от Марка. Вот, глава девятая, стих сорок третий и далее: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает. И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает. И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает, и огонь не угасает».

— Круто! — с чувством произнесла Анна-Мария.

— А почему вы об этом заговорили? — спросила Ребекка, стягивая с себя пальто.

Санна отложила Библию.

— Анна-Мария сказала, что убийство Виктора выглядит как ритуальное.

В тесной комнатушке повисла напряженная тишина. Ребекка сурово смотрела на Анну-Марию.

— Я не хочу, чтобы вы разговаривали с Санной об убийстве в мое отсутствие, — сказала она строго.

Анна-Мария с трудом наклонилась вперед и подняла с пола папку. Затем разогнулась и устремила на Ребекку твердый взгляд.

— Я не планировала этого разговора. Все вышло спонтанно. Я провожу вас в комнату для встреч. Ребекка, когда вы закончите, попросите охранника отвести Санну в душ. Встретимся в кабинете для допросов через сорок минут.

Она протянула Ребекке папку и добавила с добродушной улыбкой:

— Вот, копии из Библии Виктора, которые вы просили. Очень надеюсь, что нас ждет плодотворное сотрудничество.

«Фиг тебе», — подумала Ребекка, когда Анна-Мария двинулась впереди них в сторону комнаты для встреч.

Когда они остались одни, Ребекка опустилась на стул и мрачно взглянула на Санну, которая стояла у окна и смотрела на снег, падающий за окном.

— Кто мог подбросить орудие убийства тебе в квартиру?

— Мне ничего не приходит на ум. И я знаю не больше, чем раньше. Я спала. Виктор стоял возле моей кровати, так что я посадила Лову в санки, взяла Сару за руку и пошла в церковь. И там лежал он.

Они помолчали. Ребекка открыла папку, которую получила от Анны-Марии. Первая страница представляла собой ксерокопию обратной стороны открытки. Марки на ней не было. Ребекка уставилась на почерк, и холодок пробежал по телу. Тот же, что и на сообщении, прилепленном на ее машину, — угловатый, словно писавший был в варежках или держал ручку не той рукой. Она прочла: «То, что мы сделали, не грех в глазах Господних. Я люблю тебя».

— Что случилось? — обеспокоенно спросила Санна, увидев, как побледнело лицо Ребекки.

«Я не могу рассказать ей о записке на машине, — подумала та. — Она будет вне себя от волнения. Испугается, как бы с девочками чего не случилось».

— Ничего особенного, — ответила Ребекка. — Но послушай-ка вот это.

Она прочла открытку вслух и спросила:

— Кто любил его, Санна?

Санна опустила глаза.

— Не знаю. Его много кто любил.

— Ты никогда ничего не знаешь, — раздраженно ответила Ребекка.

Ей стало не по себе. Что-то тут не сходилось, но она никак не могла понять, что именно.

— Вы что, поссорились с Виктором перед его смертью? Почему ты не хотела, чтобы он и твои родители забирали девочек?

— Я же тебе уже объясняла, — нетерпеливо ответила Санна. — Виктор отдал бы их маме с папой.

Ребекка замолкла и уставилась в окно. Она подумала о Патрике Маттссоне. На видеозаписи службы он пытался схватить Виктора за руки, но Виктор вырвался.

— Я должна пойти в душ, чтобы успеть до допроса, — заявила Санна.

Ребекка рассеянно кивнула.

«А я должна поговорить с Патриком Маттссоном», — подумала она.

Санна отвлекла Ребекку от этих мыслей, проведя рукой по ее волосам.

— Я люблю тебя, — сказала она мягко. — Моя самая любимая сестра.

«Просто озвереть, как все меня любят, — подумала Ребекка. — Лгут, предают и, того и гляди, съедят за завтраком из чистейшей любви».

Ребекка и Санна сидят за кухонным столом. Сара лежит в надувном кресле в гостиной и слушает Йоййе Вадениуса.[12] Это ее утренний ритуал: тянуть из кружки жидкую овсянку, раскинувшись в кресле, под песни Йоййе. В кухне включено радио. В окне по-прежнему висит оранжевая бумажная звезда, хотя на дворе уже февраль. Однако так хочется сохранить хоть что-то из рождественских украшений, чтобы выдержать холод и темень и протянуть до весны. Санна стоит у плиты и намазывает бутерброды. Кофеварка всхлюпывает в последний раз и замолкает. Санна наливает кофе в две кружки и ставит их на стол.

Дурнота накатывает на Ребекку, как огромная волна. Она вскакивает из-за стола и убегает в туалет. Даже не успевает полностью поднять крышку унитаза, и большая часть рвоты попадает на крышку и на пол.

Санна приходит следом за ней. Она стоит в дверях туалета в своем потертом зеленом плюшевом халате и смотрит на Ребекку встревоженным взглядом. Тыльной стороной ладони Ребекка вытирает с лица слизь и остатки рвоты. Обернувшись к Санне, она видит, что та все поняла.

— Кто он? — спрашивает Санна. — Виктор?

— Он имеет право знать, — говорит Санна.

Они снова сидят за столом. Кофе вылит в раковину.

— Зачем? — мрачно спрашивает Ребекка.

Она чувствует себя как в капсуле из толстого стекла. Это началось уже давно. По утрам тело просыпается гораздо раньше ее: рот открывается навстречу зубной щетке, руки застилают кровать, ноги сами идут в сторону школы «Яльмар Лундбумсскулан». Иногда она застывает посреди улицы, пытаясь вспомнить, не суббота ли сегодня. Надо ли ей вообще в школу? Но вот что удивительно — ноги всегда правы. Они приносят ее в нужную аудиторию в нужный день и в нужное время. Тело прекрасно справляется без нее. В последнее время она избегала ходить в церковь — ссылалась на учебу, на грипп, уезжала к бабушке в Курраваару. А Томас Сёдерберг не спрашивал, где она, и ни разу не позвонил.

— Потому что это его ребенок, — говорит Санна. — Он ведь все равно догадается. В смысле — через несколько месяцев это в любом случае будет заметно.

— Не будет, — чуть слышно отвечает Ребекка.

Она видит, как смысл ее слов постепенно доходит до Санны.

— Нет, Ребекка, нет! — восклицает та и качает головой.

Слезы наворачиваются ей на глаза, и она тянется, чтобы взять Ребекку за руку, но та вскакивает, натягивает ботинки и пуховик.

— Я люблю тебя, Ребекка, — умоляющим голосом произносит Санна. — Как ты не понимаешь, что это — дар Божий? Я помогу тебе…

И умолкает, поймав на себе презрительный взгляд.

— Я знаю, — чуть слышно произносит она. — Ты считаешь, что я не в состоянии позаботиться даже о Саре и о себе самой.

Санна закрывает лицо руками и беззвучно плачет.

Ребекка выходит прочь из квартиры. Гнев клокочет внутри ее, руки сами собой сжимаются в кулаки. Кажется, она смогла бы кого-нибудь убить. Кого угодно.

Когда Ребекка уходит, Санна придвигает к себе телефон и набирает номер. Трубку снимает Майя, жена Томаса Сёдерберга.

* * *

Патрик Маттссон проснулся в двенадцатом часу от звука ключа, поворачиваемого в замке его квартиры. Затем послышался голос матери — ломкий, как осенний лед, встревоженный. Она окликнула его по имени, и он услышал, как она прошла через холл мимо туалета, где он лежал. Остановилась у двери гостиной и снова позвала его. Через некоторое время она постучала в дверь туалета.

— Патрик! Открой!

«Надо бы отозваться», — подумал он.

Пошевелился и ощутил лицом прохладу кафельных плит пола. Должно быть, в конце концов он все же заснул — на полу в ванной, скрючившись в позе зародыша, прямо в одежде.

Снова голос матери. Настойчивый стук в дверь.

— Патрик, ты слышишь меня? Открой, пожалуйста. С тобой все в порядке?

«Нет, со мной не все в порядке, — подумал он. — И никогда уже не будет в порядке».

Его губы сложились, чтобы произнести имя. Но он не позволил себе этого сделать.

Виктор. Виктор. Виктор.

Теперь она принялась трясти ручку двери.

— Патрик, немедленно открывай, иначе я позвоню в полицию, они приедут и выломают дверь!

О господи! Он приподнялся на колени. В голове как будто стучал отбойный молоток. Болело бедро, которое было прижато в твердому кафельному полу.

— Я сейчас! — проскрипел Патрик. — Я… мне немного плохо. Подожди минутку.

Она попятилась, когда он отпер дверь.

— Что у тебя за вид! — воскликнула она. — Ты заболел?

— Да.

— Хочешь, я позвоню и скажу, что ты сегодня останешься дома?

— Нет, я должен бежать.

Он посмотрел на часы.

Она пошла вслед за ним в гостиную. На полу лежали разбитые цветочные горшки, ковер оказался в углу, кресло было перевернуто.

— Что здесь произошло? — спросила она срывающимся голосом.

Он повернулся к ней и обнял ее за плечи.

— Это я сам наделал, мама. Но ты не волнуйся. Мне уже намного лучше.

Она кивнула, но он видел, что она в любой момент готова расплакаться. Он отвернулся от нее и сказал:

— Мне нужно ехать на грибную плантацию.

— Я останусь и приберусь тут, — проговорила мама у него за спиной и наклонилась, чтобы поднять с пола стакан.

Патрик Маттссон отмахнулся от ее навязчивых забот.

— Нет, мамочка, не надо, это совершенно лишнее.

— Ради меня, — прошептала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. Закусила нижнюю губу, чтобы сдержать слезы. — Я знаю, ты не хочешь мне ничего рассказывать. Но если ты, по крайней мере, разрешишь мне прибраться, то… — Она проглотила ком в горле. — То мне будет приятно, что я могу хоть что-то для тебя сделать.

Он опустил плечи и заставил себя обнять ее на ходу.

— Хорошо. Спасибо, мамочка.

И выскочил за дверь.

Сев за руль своего «гольфа», он повернул ключ в зажигании. Вдавил педаль сцепления, чтобы рычание мотора отогнало тяжелые мысли.

«Не плакать», — приказал себе Патрик.

Потом повернул зеркало заднего вида и посмотрел на свое лицо. Глаза опухшие, волосы лежат слипшимися сосульками. Он издал короткий безрадостный смешок, скорее похожий на кашель, и резко отвернул от себя зеркало.

«Больше я не буду думать о нем, — сказал он сам себе. — Никогда больше».

Он выехал на Грюввеген и набрал полную скорость на склоне, ведущем в сторону Лаппгатан. Из-за снегопада ехать приходилось почти на ощупь, он едва ли видел хоть что-то. Утром дорогу расчистили, но с тех пор нападало еще, свежий снег предательски проскальзывал под колесами. Патрик сильнее нажал на педаль газа. Время от времени колеса пробуксовывали, его выносило на встречную. Это не имело никакого значения.

На перекрестке Лаппгатан у него и не было никаких шансов остановиться, неуправляемая машина скользнула дальше. Уголком глаза он заметил женщину с финскими санями, в которых сидел маленький ребенок. Она втащила сани обратно на гору счищенного с дороги снега и подняла руку ему вслед. Наверное, показывала средний палец. Когда он проехал часовню Лестадиуса, ситуация на дороге изменилась: здесь снег был утрамбован тяжестью проехавших машин, в нем образовалась колея, но «гольф» предпочитал не следовать ей. Задним числом Патрик не помнил, как миновал перекресток улиц Грюввеген и Яльмар-Лундбумсвеген. Останавливался ли он у светофора?

У шахты он проехал мимо охранника, помахав тому. Охранник сидел, уткнувшись в газету, и даже не поднял глаз. Патрик остановился у шлагбаума возле тоннеля, ведущего вниз, в глубь шахты. Его трясло. Пальцы не слушались, когда он рылся в кармане в поисках сигареты. Внутри он ощущал полную пустоту. Это хорошо. В последние пять минут он ни разу не подумал о Викторе Страндгорде.

«Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно».

Наверное, лучше было бы остаться дома. Но каково сидеть весь день одному в квартире? Он бы просто выбросился с балкона.

«Да ладно, — насмешливо возразил себе Патрик. — На такое у тебя кишка тонка. Бить кофейные чашки и швырять на пол цветочные горшки — вот все, на что ты способен».

Он опустил стекло машины и потянулся, чтобы вставить карточку в считыватель.

Тут чья-то рука схватила его за запястье, и он вздрогнул так, что сигарета упала ему на колени. Сначала он не увидел, кто это, и внутри все сжалось от страха. Потом разглядел за стеклом машины знакомое лицо.

— Ребекка Мартинссон, — произнес он.

Снег падал на ее темные волосы, снежинки таяли на носу.

— Я хочу поговорить с тобой, — заявила она.

Он кивнул в сторону пассажирского сиденья:

— Тогда садись.

Ребекка помедлила. Подумала о сообщении, которое кто-то оставил на ее машине. «Смертью умрешь», «Ты предупреждена».

— It’s now or never,[13] — сказал Патрик Маттссон, перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь машины.

Ребекка взглянула на вход в шахту — черная дыра, ведущая в подземелье.

— Хорошо, но у меня в машине собака, так что я должна вернуться самое позднее через час.

Обойдя машину, она села на переднее сиденье и захлопнула дверь.

«Никто не знает, где я», — подумала она, когда Патрик Маттссон вставил карточку в считыватель, и шлагбаум, перекрывающий дорогу в шахту, медленно поднялся.

Он отпустил сцепление, и они въехали в шахту.

Впереди них блестели отражатели на стенах тоннеля, а позади, словно черная бархатная штора, висела непроницаемая темнота.

Ребекка попыталась завязать разговор. Это было все равно что тащить на поводке упирающуюся собаку.

— Уши закладывает. С чего бы это?

— Перепад давления.

— На какую глубину мы будем спускаться?

— Пятьсот сорок метров.

— Стало быть, ты теперь выращиваешь грибы?

Ответа не последовало.

— Честно говоря, никогда не пробовала грибы шиитаке. Ты один этим занимаешься?

— Нет.

— Так вас там много? Там есть кто-то еще?

Не отвечая, он быстро повел машину в глубь земли.

Патрик Маттссон припарковал машину возле подземной мастерской. Двери не было, лишь большое отверстие в каменной стене. Внутри Ребекка увидела несколько человек в комбинезонах и шлемах, с инструментами в руках. Огромные буровые машины марки «Atlas Copco» стояли в ряд, ожидая ремонта.

— Сюда, — Патрик Маттссон двинулся вперед.

Ребекка последовала за ним, внутренне желая, чтобы кто-нибудь из мужчин в мастерской обернулся и взглянул на нее.

С обеих сторон от них стояла стеной черная горная порода. Кое-где из горы выступала вода и окрашивала стену в зеленый цвет.

— Это медь окисляется от воды, — пояснил Патрик, когда она спросила.

Он бросил на пол сигарету, придавил ее подошвой и отпер тяжелую стальную дверь в стене.

— Я думала, здесь внизу курить запрещено, — заметила Ребекка.

— Почему? — удивился Патрик. — Здесь нет никаких взрывоопасных газов, ничего легковоспламеняющегося.

Она засмеялась.

— Отлично. Тогда ты можешь спрятаться здесь, в пятистах метрах под землей, и тайком покурить.

Он придержал тяжелую дверь и протянул руку ладонью вверх, показывая, чтобы она зашла впереди него.

— Никогда не понимала «учения о благочестии» свободных церквей, — сказала она и повернулась к нему, чтобы не оказаться спиной. — Курить нельзя. Употреблять алкоголь нельзя. На дискотеки ходить нельзя. Откуда все это? Обжорство и нежелание делиться со страждущими — грехи, о которых действительно говорится в Библии, — упоминаются очень редко.

Дверь за ними захлопнулась. Патрик зажег свет. Комната напоминала большой бункер. С потолка свисали металлические полки. На них располагалось нечто, напоминающее огромные колбасы в пластиковой упаковке или круглые дрова.

Когда Ребекка задала вопрос, Патрик Маттссон начал объяснять:

— Это ольховые опилки в полиэтилене. В них внесены споры. Когда они пролежали некоторое время, можно убрать полиэтилен и немного похлопать по ним руками. Тогда грибы начнут расти — и через пять дней можно собирать урожай.

Он исчез за большой полиэтиленовой занавеской в дальнем углу помещения и через некоторое время снова появился, неся кубы из прессованных опилок, поросшие грибами шиитаке. Положив кубы на стол, он начал привычными движениями собирать грибы и кидать в картонную коробку. По помещению распространился запах грибов и влажного дерева.

— Здесь для них идеальный климат. А лампы сами переключаются с ночного режима на дневной и обратно. Ну, хватит болтовни. Чего ты хотела от меня, Ребекка?

— Я хотела поговорить о Викторе.

Он смотрел на нее взглядом, лишенным всякого выражения. У Ребекки возникло чувство, что надо было одеться попроще. Сейчас они находились на разных планетах и пытались поговорить. Она — в своем проклятом пальто и тонких дорогих перчатках.

— Когда я жила здесь, вы с ним дружили.

— Да.

— Каким он был? Я имею в виду — после моего отъезда.

За занавеской с глухим шипением включилась система полива. Вода разбрызгивалась откуда-то с потолка, стекая по толстому прозрачному полиэтилену.

— Он был безупречен. Красивый. Самозабвенный. Великолепный оратор. Но Бог ему достался суровый. Живи он в Средние века, наверняка занимался бы самобичеванием и совершал паломничество на окровавленных ногах к святым местам.

Патрик собрал грибы с последнего куба и равномерно распределил их в коробке.

— Каким же образом он предавался самобичеванию? — спросила Ребекка.

Патрик Маттссон перебирал грибы — казалось, он обращается к ним, а не к ней.

— Не тронь меня! — выкрикнул он.

Она замерла на месте.

— Ты знаешь, чего ты добиваешься? Ты, которая взяла и сбежала, когда стало трудно.

— Да, — прошептала она.

Он вскинул руки.

— Ты понимаешь, что я могу разрушить весь этот храм? Так что от «Источника силы», и общины, и школы, и всего этого останется только пепел. Муниципалитету придется открыть в Хрустальной церкви хоккейный стадион.

— «… И познаете истину, и истина сделает вас свободными», как сказано в Евангелии.

Он замолк.

— Свободными? Ты считаешь, что ты свободна?

Он огляделся, словно ища что-то.

«Нож», — пронеслось в голове у Ребекки.

Он сделал ей жест рукой, повернув ее ладонью к ней — видимо, призывая подождать. И исчез за дверью в дальнем углу помещения. Раздался тяжелый щелчок, когда она захлопнулась за ним, и наступила тишина. Слышно было, как падают капли за полиэтиленовой занавеской и гудят лампы дневного света.

Прошла минута. Ребекка вспомнила о человеке, пропавшем в шахте в шестидесятые годы. Он спустился и больше не вернулся. Его машина осталась стоять на парковке, а сам он бесследно исчез. Никакого тела. Ничего. Его так и не нашли.

А Чаппи в машине на большой парковке? Сколько времени она продержится, если Ребекка не вернется? Начнет ли она лаять и привлечет чье-нибудь внимание? Или уляжется и тихо заснет в заснеженной машине?

Ребекка подошла к двери, ведущей обратно в тоннель, и толкнула. К ее большому облегчению, дверь оказалась не заперта. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пуститься к мастерской бегом. Когда она увидела людей, услышала шум инструментов и звук сгибаемого железного листа, страх отпустил.

Какой-то мужчина вышел из мастерской. Он снял шлем и направился к одной из машин, припаркованных тут же.

— Вы наверх? — спросила Ребекка.

— Ну да, а что? — улыбнулся он. — Подвезти?

Он вывез ее из шахты на белый свет. Она чувствовала щекой те любопытные взгляды, которые он бросал на нее, хотя в темноте он вряд ли мог что-то разглядеть.

— Так вот оно что, — сказал он. — И часто ты здесь бываешь?

* * *

Когда Ребекка вернулась к машине, оставленной на парковке, Чаппи посмотрела на нее с упреком.

— Прости меня, солнышко, — покаялась Ребекка. — Сейчас мы поедем за Сарой и Ловой, а потом от души погуляем и поиграем, обещаю тебе. Но по дороге мы проедем мимо налогового управления и проверим одну штуку в их компьютере, хорошо?

И сквозь метель повела машину в местное управление налоговой службы.

— Надеюсь, что все это скоро закончится, — сказала она Чаппи. — Хотя сейчас ситуация выглядит не особенно радужной. Мне пока не удается свести все воедино.

Чаппи сидела рядом на переднем сиденье и внимательно слушала. Наклонив голову, она смотрела на Ребекку с самым серьезным видом, точно понимала каждое слово.

«Она как бабушкин пес Юсси, — подумала Ребекка. — Такой же смышленый взгляд».

Она вспомнила, как мужики в деревне имели обыкновении сидеть и беседовать с Юсси, который ходил, где ему вздумается. «Все понимает, только сказать не может», — вздыхали они.

— Твоя хозяйка была сегодня во время допроса немного не в себе, — продолжала Ребекка. — Когда на нее начинают давить, она словно съеживается и улетает в окно. Отвечает рассеянно и невпопад. Доводит прокурора до белого каления.

Налоговое управление находилось в том же кирпичном здании, что и полиция. Паркуя машину, Ребекка огляделась. Неприятное чувство, оставшееся с того момента, как она нашла записку на стекле машины, не проходило.

— Пять минут, — пообещала она Чаппи и заперла дверь машины снаружи.

Вернулась она десять минут спустя. Положила четыре распечатки в бардачок машины и почесала Чаппи между ушей.

— Ну, теперь они у меня попляшут, — победоносно заявила Ребекка. — Теперь им придется отвечать на мои вопросы. Мы успеем сделать еще одно небольшое дельце, а потом поедем за девочками.

Доехав до Хрустальной церкви на горе Сандстенсбергет, Ребекка выпустила Чаппи из машины.

«Мне может понадобиться кто-то, кто на моей стороне», — подумала она.

Когда она поднималась в гору в сторону кафе и книжного магазина, сердце билось чаще. Слишком велик был риск столкнуться с кем-то, кто узнает ее. Лишь бы только не с кем-нибудь из пасторов или старейшин общины.

«Да какая разница, — внушала себе Ребекка. — Если этому суждено произойти, так пусть уж сейчас, чем позднее».

Чаппи перебегала от одного фонарного столба к другому, считывая сообщения и отвечая на них. Здесь прошло немало собачьих мальчиков, с которыми она раньше не встречалась.

В книжном магазине было пусто, только девушка за стойкой. Ребекка никогда ее раньше не видела. У девушки были коротко подстриженные волосы, выкрашенные перьями, и огромный, отделанный стеклянными бусинами крест на шее. Она улыбнулась Ребекке.

— Обращайтесь, если вам нужно что-то подсказать, — пропела она.

Было похоже, что Ребекка кажется ей смутно знакомой, но она не может сообразить, где именно ее видела.

«По телевизору», — подумала Ребекка, кивнула девушке, посадила Чаппи у входа, стряхнула снег с пальто и направилась к ближайшей полке.

Из колонок негромко звучала популярная музыка христианского содержания. С потолка свисали стеклянные светильники из ИКЕА, споты бросали яркий свет на полки с книгами и дисками. Стеллажи посреди магазина были невысокие, так что спрятаться за ними не представлялось возможным. Ребекка могла свободно держать в поле зрения большие стеклянные двери, ведущие в кафе. Деревянный пол был почти совсем сухой. Мало пар заснеженной обуви прошло здесь сегодня.

— Как у вас тут тихо, — сказала она девушке за прилавком.

— Все на семинаре. У нас проходит Чудотворная конференция.

— Вы все же решили провести ее, хотя Виктор Страндгорд…

— Да, — поспешно ответила девушка. — Он хотел бы этого. И Господь хотел этого. Вчера и позавчера приходило много журналистов, задавали вопросы, покупали книги и диски, а сегодня затишье.

Вот она. Ребекка нашла полку с книгой Виктора «Билет на небо и обратно». В переводах на английский, немецкий и французский. Она перевернула книгу задней стороной. «Отпечатано в ТД «Виктори-Принт»». Ребекка перевернула еще несколько книг и журналов — они также были отпечатаны в «Виктори-Принт». На видеокассетах значилось «копирайт «Виктори-Принт»». В десятку!

— Ребекка Мартинссон! — громко произнес в ту же секунду голос прямо у нее над ухом. — Давненько!

Она резко обернулась — у нее за спиной стоял Гуннар Исакссон. Сознательно почти вплотную, так что его живот едва не касался ее.

«Какой роскошный и полезный живот», — подумала Ребекка.

Он выступал над брючным ремнем, как самостоятельное боевое подразделение, готовое проникнуть в личное пространство другого человека, в то время как сам Гуннар Исакссон прятался за ним, оставаясь на безопасном расстоянии. Ребекка подавила в себе желание сделать шаг назад.

«Я вынесла прикосновение твоих рук к своему телу, когда ты молился за меня, — подумала она. — Так что меня не смутить тем, что ты стоишь слишком близко».

— Привет, Гуннар! — проговорила она легким тоном.

— Я ожидал, что ты появишься. Думал, придешь на одно из наших вечерних собраний, раз ты в городе.

Ребекка молчала. С одного из плакатов на них смотрел Виктор Страндгорд.

— Как тебе наш магазинчик? — продолжал Гуннар Исакссон, с гордостью оглядывая помещение. — В прошлом году мы его перестроили, сделали дверь в кафе, чтобы можно было посидеть и полистать книгу за чашкой кофе. Там внутри можно повесить пальто, если хочешь. Я предложил на полку для головных уборов повесить табличку «Оставь свой разум здесь».

Ребекка посмотрела на него. Сытая жизнь наложила отпечаток: живот вырос, появились дорогая рубашка, дорогой галстук, борода и волосы любовно ухожены.

— Что я думаю о магазине? — переспросила она. — Я думаю, что на эти деньги община могла бы пробуравить колодцы и отправить уличных детей в школу.

Гуннар Исакссон окинул ее высокомерным взглядом.

— Господь не занимается искусственным орошением, — громко ответил он, сделав ударение на слове «Господь». — В этом приходе открылся источник Его изобилия. Благодаря нашей молитве новые источники забьют по всей земле.

Он покосился на девушку за прилавком и с удовольствием отметил, что она его тоже слушает. Поставить Ребекку Мартинссон на место при свидетелях куда приятнее.

— Все это, — он обвел величественным жестом всю Хрустальную церковь, — всего лишь начало.

— Что за чушь? — сухо проговорила Ребекка. — Пусть бедняки сами молятся, чтобы им было даровано богатство, — ты это имеешь в виду? Разве не сказал Иисус: «Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне». А что будет с теми, кто оставил меньших без помощи? «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную».

Щеки Гуннара Исакссона побагровели. Он наклонился к ней, так что она ощутила на своем лице его дыхание, пахнущее ментолом и апельсином.

— А себя ты никак относишь к этим самым праведникам? — насмешливо прошептал он.

— Нет, — таким же шепотом ответила Ребекка. — Но, боюсь, тебе придется составить мне компанию в аду.

Прежде чем он успел что-либо сказать, она продолжала:

— Я смотрю, немалую долю материалов, которые вы здесь продаете, печатает «Виктори-Принт». Твоя жена совладелец этого торгового дома.

— Ну и что? — подозрительно спросил Гуннар Исакссон.

— Я навела справки в налоговом управлении: торговый дом получил от государства огромные деньги в компенсацию налога с оборота. Я не вижу этому никакого иного объяснения, кроме одного: недавно в компанию сделаны значительные инвестиции. Откуда такие деньги? Она хорошо зарабатывает — твоя жена? Насколько я помню, раньше она была учительницей средней школы, не так ли?

— Ты не имеешь права совать свой нос в дела «Виктори-Принт», — злобно прошипел Гуннар Исакссон.

— Решения по налогам являются открытым публичным документом, — громко ответила Ребекка. — Я хотела бы получить ответ на несколько вопросов. Откуда взялись деньги, которые инвестированы в «Виктори-Принт»? Что-то тревожило Виктора перед смертью? У него были отношения с кем-нибудь? Например, с кем-нибудь из мужчин, входящих в общину?

Гуннар Исакссон сделал шаг назад и посмотрел на нее с отвращением. Затем поднял палец и указал на дверь.

— Вон! — закричал он.

Девушка за прилавком подпрыгнула и с ужасом уставилась на них. Чаппи тоже вскочила и залаяла.

Гуннар Исакссон грозно шагнул к Ребекке, так что ей пришлось отступить.

— Не пытайся угрожать делам Господним и сынам Господа, — прорычал он. — Именем Христа я сровняю твои планы с землей. Ты слышишь, что я сказал? Вон!

Ребекка повернулась на каблуке и поспешным шагом покинула магазин. Сердце у нее отчаянно билось. Чаппи следовала за ней по пятам.

* * *

Синий вечер окутал бабушкин двор. Ребекка сидела на финских санях и наблюдала за Ловой и Чаппи, игравшими в снегу. Сара лежала наверху в комнате и читала. Она даже не потрудилась ответить «нет», когда Ребекка предложила выйти погулять, молча закрыла дверь и плюхнулась на кровать.

— Посмотри на меня, Ребекка! — крикнула Лова.

Она стояла на коньке крыши погреба. Вот она развернулась и рухнула в снег спиной вперед. Высота была небольшая. Некоторое время она лежала в снегу, размахивая руками и ногами, чтобы сделать снежного ангелочка.

Они пробыли на улице почти час, построили полосу препятствий — через тоннель, прорытый в снежном валу, в сторону сарая, три круга вокруг березы, затем на крышу погреба, где надо было пройти, балансируя, по коньку, спрыгнуть в снег и вернуться на старт. На последнем этапе требовалось пробежать спиной вперед по глубокому снегу — так решила Лова. Сейчас она была занята тем, что размечала полосу сосновыми веточками. Впрочем, у нее возникли проблемы с Чаппи, которая сочла своим святым долгом хватать каждую веточку и уносить ее в какое-то тайное место, недоступное для наружного освещения.

— Я тебе сказала: прекрати! — сердито кричала Лова Чаппи, которая радостно убегала с очередной добычей в зубах.

— Послушай, а не пойти ли нам в дом попить какао с бутербродами? — попыталась Ребекка уже в третий раз.

Она устала, пока рыла ход сквозь снежный вал, однако сейчас перестала потеть и начала мерзнуть. Ей хотелось в дом. Снаружи по-прежнему падал снег.

Но Лова отчаянно протестовала: Ребекка должна засечь время, когда она будет преодолевать полосу препятствий.

— Ну, тогда давай сделаем это прямо сейчас. Ты вполне справишься и без веточек — ты же знаешь, где проходит полоса.

Бежать по снегу оказалось очень трудно. В конце концов получилось только два круга вокруг березы, а в конце Лова не стала бежать задом наперед, а дойдя до финиша, в полном изнеможении упала в объятия Ребекки.

— Мировой рекорд! — провозгласила Ребекка.

— А теперь твоя очередь.

— Ни за что. Ну, может быть, завтра. А теперь марш в дом!

— Чаппи! — позвала Лова, когда они двинулись к дому.

Однако собаки нигде не было видно.

— Иди в дом, — велела Ребекка, — я позову ее. И надевай сразу пижаму и носки! — крикнула она вслед девочке, когда та уже поднималась по лестнице.

Закрыв входную дверь, она снова позвала, прямо в темноту:

— Чаппи!

Казалось, ее голос разносится всего на несколько метров. Снегопад глушил все звуки, и когда она сама прислушалась, то различила лишь зловещую тишину. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы еще раз позвать собаку. Жутковато было стоять вот так, на виду, в свете фонаря на крыльце, и звать, когда вокруг высился черный молчаливый лес.

— Чаппи, ко мне! Чаппи!

Проклятая собака. Ребекка сделала шаг вперед, собираясь сойти с крыльца и обойти двор, но остановилась.

«Прекрати, что за детский сад», — убеждала она себя, но все же не решалась ни спуститься с крыльца, ни крикнуть еще раз. Перед глазами у нее стояла бумажка, прилепленная к машине. Слово «кровь», написанное угловатыми буквами. Она подумала о Викторе, о детях, оставшихся в доме. Пятясь, поднялась по лестнице обратно на крыльцо. Не сумела заставить себя повернуться спиной к тому неизвестному, что могло подстерегать ее в темноте. Войдя в дверь, она заперла ее изнутри и побежала по лестнице на второй этаж.

В холле она тут же позвонила Сиввингу. Он пришел через пять минут.

— У нее наверняка течка, — сказал он. — Не думаю, чтобы она попала в беду. Скорее как раз наоборот.

— Но ведь на улице так холодно, — пробормотала Ребекка.

— Если она замерзнет, то прибежит домой.

— Ты, должно быть, прав, — вздохнула Ребекка. — Просто без нее как-то жутковато.

Она заколебалась на секунду и добавила:

— Я хочу тебе кое-что показать. Подожди здесь, в холле, я не хочу, чтобы девочки видели.

Она сбегала к машине и принесла бумажку, которую обнаружила под дворником.

Сиввинг прочел ее, нахмурив брови.

— Ты показывала это полиции?

— Нет. А что бы они предприняли?

— Не знаю. Дали бы тебе охрану или что-нибудь в этом духе.

Ребекка невесело засмеялась.

— Из-за этого? Да нет, у них нет таких возможностей. Но есть и еще кое-что.

Она рассказала об открытке в Библии Виктора.

— А вдруг человек, написавший эту открытку, действительно любил его?

— Ну и?

— «То, что мы сделали, не грех в глазах Господних». Даже не знаю — но ведь у Виктора никогда не было девушки. И я начинаю думать, что, может быть… Да, у меня возникла мысль, что, возможно, существовал человек, который любил его — запретной любовью. И именно этот человек теперь угрожает мне, потому что сам чувствует угрозу.

— Мужчина?

— Именно. Община никогда бы такого не потерпела. Его бы выкинули прочь в два счета. И если дело обстоит так, и Виктор хотел сохранить это в тайне, я тоже не очень хочу сразу бежать в полицию. Можешь себе представить, какие заголовки появятся назавтра в газетах?

Сиввинг недовольно фыркнул и провел рукой по волосам.

— Не нравится мне все это, — проговорил он. — А вдруг с тобой что-нибудь случится?

— Со мной ничего не случится. Я только переживаю за Чаппи.

— Хочешь, мы с Беллой переночуем сегодня у вас?

Ребекка покачала головой.

— Она скоро вернется, — сказал Сиввинг успокаивающим тоном. — Мы с Беллой сейчас пойдем погуляем. И я ее покричу.

Но Сиввинг ошибается. Чаппи не вернется. Она лежит в багажнике машины. Морда ее обмотана скотчем. Передние и задние лапы тоже. Сердце отчаянно бьется в ее маленькой груди, глаза смотрят в темноту. Она барахтается в тесном пространстве и трется головой о пол в тщетных попытках освободиться от скотча, которым схвачена ее морда. Один зуб наполовину выбит, кровь вперемешку с крошками зуба льется ей в горло. Как эта собака могла стать такой легкой добычей? Ведь ее столько раз избивал бывший хозяин. Почему она не узнала зло, когда бежала прямо ему навстречу? Потому что наделена способностью забывать. Как и ее хозяйка. Она забывает. Зарывается носом в легкий снег и приветствует всякого, кто подойдет к ней и протянет руку. Поэтому она оказалась здесь.

И был вечер, и было утро

День четвертый

Адвокат Монс Веннгрен просыпается от толчка. Сердце стучит, словно кто-то колотит в грудь кулаком. Легким не хватает воздуха. Он протягивает руку и зажигает ночник — двадцать минут четвертого. Как тут заснешь, когда в мозгу — сплошной фестиваль фильмов ужасов. Сначала — машина, которая провалилась под лед на озере недалеко от их дачи. Он стоял на берегу и видел все это, будучи не в состоянии что-либо сделать. В заднем окне машины он увидел бледное, испуганное лицо Ребекки. А когда ему все же удалось снова заснуть, навстречу ему во сне вышла Ребекка и обняла его. Когда его руки скользнули по ее спине к волосам, они наткнулись на что-то теплое и мокрое. Затылок у нее был отстрелен.

Он приподнимается и садится в постели, прислонившись к изголовью. Раньше все было по-другому. Работа и мальчишки отнимали все силы. Поспать удавалось не много, но зато это был настоящий сон. Сейчас он редко засыпает, добираясь под утро до кровати, скорее впадает в черное забытье без сновидений. А если ложится трезвым, то получается еще хуже. Он все время просыпается от панического чувства и потеет, как свинья.

В квартире тихо, точно в могиле. Слышно лишь его собственное дыхание да монотонное гудение вентиляции. Все остальные звуки — снаружи. Жужжание счетчиков на площадке. Легкие шаги тренированного почтальона на лестнице. Поднимаясь, он прыгает через ступеньку, а спускаясь — через две. Машины и прохожие на улице. Когда мальчишки были маленькие, спальню заполняли звуки их жизни: короткое, быстрое дыхание маленького Юхана, сопение Калле под пирамидой из мягких игрушек. И конечно, Мадлен, которая начинала храпеть, стоило ей хоть чуточку простудиться. А затем становилось все тише и тише. Мальчишки переехали в отдельные комнаты. Мадлен лежала молча, притворяясь спящей, когда он возвращался домой поздно.

Ну все, хватит. Сейчас он поставит в видеоплеер старый фильм с участием Клинта Иствуда, нальет себе виски «Макаллан» и, возможно, в конце концов задремлет в кресле перед телевизором.

Снегопад в горах продолжается. В Курравааре машины и дома погребены под толстым белым покрывалом. На диване в кухне своей бабушки лежит без сна Ребекка.

«Надо мне встать и посмотреть, не вернулась ли собака, — думает она. — Возможно, стоит в снегу под дверью, еще отморозит себе лапы».

Заснуть все равно не получается. Она закрывает глаза, меняет позу — переворачивается на бок. Однако в усталом теле сознание совершенно ясное.

С ножом что-то непонятное. Почему он отмыт? Если кто-то хотел во всем обвинить Санну и подкинул нож ей в диван, зачем этот человек отмыл лезвие? Гораздо разумнее было бы отмыть рукоять от возможных отпечатков пальцев, а лезвие оставить окровавленным. Иначе велик риск, что орудие не привяжут к убийству. Что-то она упускает. Как на такой картине, которая представляет собой рой разноцветных точек — и вдруг за ними проступает образ, нарисованный художником. Так же и сейчас — все точки на месте, осталось только разглядеть узор, связующий их воедино.

Ребекка зажигает ночник и осторожно поднимается с дивана. Тот отвечает ей скрипом. Она прислушивается, не проснулись ли дети. Засовывает ноги в ледяные ботинки и выбегает на крыльцо, чтобы позвать Чаппи.

Она стоит среди снегопада и зовет собаку, которая не откликается на зов.

Когда Ребекка возвращается, посреди кухни стоит Сара. Она поворачивается к Ребекке. Ее тельце кажется таким маленьким в большом шерстяном свитере и мешковатых кальсонах.

— Что случилось? — спрашивает Ребекка. — Тебе приснился плохой сон?

В то же мгновение она замечает, что Сара плачет. Это жуткий плач — сухой и прерывистый. Нижняя челюсть движется вверх-вниз, как у деревянной куклы в кукольном театре.

— Что с тобой? — снова спрашивает Ребекка, поспешно скидывая ботинки. — Ты из-за Чаппи?

Ответа нет, лицо Сары по-прежнему искажено рыданиями, но руки чуть заметно тянутся вперед, словно она хотела бы обнять Ребекку, если бы могла.

Ребекка поднимает ее на руки. Девочка не сопротивляется. В руках у Ребекки оказывается маленький ребенок, а не строптивый подросток. Она такая легонькая. Ребекка укладывает ее на кухонный диван и сама ложится позади нее. Обнимает Сару, тело которой сотрясается от рыданий. В конце концов они засыпают.

Около пяти Ребекка просыпается от того, что к ним в кровать приходит Лова. Она залезает в постель за спиной у Ребекки, прижимается к ней, засовывает руку ей под свитер и засыпает.

Втроем под многочисленными одеялами становится жарко как в печке, но Ребекка лежит неподвижно.

* * *

20 февраля, четверг

В половине шестого кот Манне решил разбудить Свена-Эрика Стольнакке и стал прогуливаться взад-вперед по телу спящего, то и дело издавая жалобное мяуканье. Когда это не помогло, он подобрался к лицу Свена-Эрика и осторожно опустил лапу ему на щеку. Но Свен-Эрик спал крепко. Манне положил лапу ему на голову и выпустил когти ровно настолько, чтобы они зацепились за кожу, и он мог легонько потянуть хозяина за скальп. Свен-Эрик тут же открыл глаза, оторвал от своей головы кошачьи когти и ласково погладил кота по серой полосатой спине.

— Ах ты скотинка чертова, — добродушно проворчал он. — Ты считаешь, что уже пришло время вставать?

Манне с упреком мяукнул, спрыгнул с кровати и исчез за дверью спальни. Свен-Эрик услышал, как тот подбежал к входной двери и стал мяукать под ней.

— Иду, иду!

Кота он получил от дочери, когда та вместе со своим парнем переехала в Лулео. «Он привык к свободе, — пояснила она. — Сам прекрасно понимаешь, как он будет страдать в квартире в центре города. Он как ты, папа. Для нормальной жизни ему нужно, чтобы вокруг были леса».

Свен-Эрик поднялся и открыл коту входную дверь.

Но Манне лишь высунул нос наружу, понял, что там снегопад, и тут же повернул обратно в холл. Как только Свен-Эрик закрыл дверь, кот снова замяукал.

— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Свен-Эрик. — Я не виноват в том, что на улице такая мерзкая погода. Либо иди гуляй, либо оставайся дома и помалкивай в тряпочку.

Он пошел в кухню и достал банку кошачьих консервов. Манне требовательно вопил и вертелся у ног, пока еда не оказалась в его миске. Затем Свен-Эрик засыпал в кофеварку кофе. Она забулькала. Когда позвонила Анна-Мария, он как раз запустил зубы в огромный бутерброд.

— Послушай, что я тебе расскажу, — воодушевленно начала она. — Вчера утром я беседовала с Санной Страндгорд. Мы говорили о том, что убийство носит ритуальный характер, обсуждали места в Библии об отрубленных руках и выколотых глазах.

— Угу, — отозвался Свен-Эрик, продолжая жевать.

— Санна прочла вслух главу девятую, стих сорок третий из Евангелия от Марка: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь негасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает. И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь негасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает. И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну, в огонь негасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает».

— Ну и что? — Свен-Эрик пока не улавливал сути.

— А то, что она не прочла начало текста! — возбужденно продолжала Анна-Мария. — В сорок втором стихе девятой главы Евангелия от Марка написано: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».

Зажав трубку между ухом и плечом, Свен-Эрик взял на руки Манне, который терся о его ноги.

— Параллели есть и у Луки, и у Матфея, — сказала Анна-Мария. — В Евангелии от Матфея сказано, что ангелы детей на небе всегда видят лик Божий. И когда я сверилась с моей конфирмационной Библией, то прочла там в примечаниях, что тем самым подчеркивается — дети находятся под особым покровительством Бога. По тогдашним верованиям, у каждого человека был свой ангел, который мог замолвить за него словечко перед Богом, и лишь самые верховные ангелы имели доступ к трону Божьему.

— То есть ты хочешь сказать, кто-то убил его за то, что он соблазнил одного из малых сих… — задумчиво проговорил Свен-Эрик. — Ты думаешь, он покусился на…

Он осекся, чувствуя, как неприятный холодок разливается по телу.

— На дочерей Санны?

— Почему она пропустила начало цитаты? Как бы там ни было, фон Пост прав. Нам придется допросить детей Санны. Возможно, у нее были весьма веские основания ненавидеть брата. Надо будет связаться с детскими психиатрами, чтобы они помогли нам поговорить с девочками.

Когда она положила трубку, Свен-Эрик остался сидеть за кухонным столом с котом на коленях.

«Тьфу ты черт! — подумал он. — Только этого еще недоставало!»

* * *

Когда в четверть девятого утра Ребекка позвонила в офис церкви «Источник силы», к телефону подошла Анна-Гюль Кюрё, секретарша пасторов. Ребекка только что отвезла детей и направлялась к машине. Она спросила Томаса Сёдерберга и услышала, как женщина на том конце провода задержала дыхание.

— Сожалею, — сказала Анна-Гюль, — они Гуннар Исакссон на утреннем совещании, они просили их не беспокоить.

— А Веса Ларссон?

— Он болен, его также нельзя беспокоить.

— Тогда я хотела бы оставить сообщение Томасу Сёдербергу. Я хотела бы, чтобы он перезвонил мне на номер…

— Сожалею, — вежливо перебила ее Анна-Гюль. — Но во время Чудотворной конференции пасторы очень заняты и не успевают перезванивать всем, кто их разыскивает.

— Послушайте, я юридический представитель Санны Страндгорд, — начала Ребекка. — И я…

Женщина на другом конце провода снова перебила ее:

— Я прекрасно знаю, кто ты такая, Ребекка Мартинссон. Но, как я уже сказала, во время конференции у пасторов нет времени.

Ребекка сжала кулаки.

— Тогда передайте пасторам, что я не исчезну, даже если они будут меня игнорировать, — сердито проговорила она. — Я…

— Я ничего не собираюсь им передавать, — ответила Анна-Гюль. — И у тебя нет ничего, чем ты можешь мне угрожать. А сейчас я вынуждена закончить разговор. До свидания.

Ребекка достала из уха гарнитуру и засунула в карман пальто. Подойдя к машине, она подняла лицо вверх, чтобы снежинки падали ей на щеки. Через несколько секунд лицо у нее остыло.

«Черта с два, — подумала она. — Я не собираюсь отступать. Вам придется поговорить со мной о Викторе. Вы думаете, что у меня ничего на вас нет. Это мы еще посмотрим».

* * *

Томас Сёдерберг жил со своей женой Майей и двумя дочерьми в огромной квартире в центре города над дорогим бутиком. Шаги Ребекки эхом отдавались на лестнице, пока она поднималась на последний этаж. Стены были облицованы коричневым камнем с белыми окаменелостями. Все таблички на дверях были изготовлены из бронзы, фамилии выгравированы одним и тем же изящным наклонным шрифтом. В таком тихом подъезде кажется, что старички прильнули ухом к дверям, силясь понять, кто же пришел.

«Давай же, — сказала себе Ребекка. — Какой смысл пытаться понять, хочется или не хочется тебе это делать? Просто надо это пережить. Как визит к зубному врачу. Широко открыть рот — и скоро все закончится». Она приложила палец к звонку у двери с фамилией Сёдерберг. На долю секунды ей показалось, что дверь может открыть сам Томас, и она подавила в себе импульс развернуться и кинуться вниз по лестнице.

Дверь открыла сестра Майи Магдалена.

— Ребекка, — проговорила она.

Ее лицо не выражало удивления. Ребекке показалось, что ее здесь ждали. Возможно, Томас попросил свояченицу взять на работе отгул и посадил ее сюда охранять свою маленькую семью. Магдалена мало изменилась — все та же практичная прическа под пажа, что и десять лет назад. На ней были немодные джинсы, заправленные в высокие шерстяные носки домашней вязки.

«Она придерживается своего стиля, — подумала Ребекка. — Вот уж кто никогда не потянется за концепцией успеха и не напялит туфли на высоких каблуках. Живи она в девятнадцатом веке, она всегда носила бы накрахмаленную униформу медсестры и плыла бы на утлом челне в забытые богом деревни со шприцами в саквояже».

— Я пришла, чтобы поговорить с Майей, — сказала Ребекка.

— Мне кажется, вам не о чем разговаривать, — ответила Магдалена, держась одной рукой за ручку двери, а другой упираясь в косяк, чтобы Ребекка не могла проскользнуть мимо нее.

Ребекка повысила голос, чтобы ее слышно было в квартире:

— Скажи Майе, что я хочу поговорить с ней о «Виктори-Принт». Хочу дать ей шанс уговорить меня не идти в полицию.

— Я закрываю дверь, — злобно сказала Магдалена.

Ребекка положила ладонь на косяк.

— В этом случае ты переломаешь мне все пальцы, — произнесла она громко, так что эхо разнеслось по всей лестнице. — Давай же, Магдалена. Спроси Майю, не хочет ли она поговорить со мной. Скажи, что речь идет о ее доле в торговом доме.

— Я закрываю, — прошипела Магдалена и приоткрыла дверь, словно собираясь ее захлопнуть. — Если ты не уберешь руку, то я не виновата.

«Ты не захлопнешь, — подумала Ребекка. — Ты же медсестра».

Ребекка сидит на стуле и листает журнал. Журнал прошлогодний. Ее это не волнует. Она все равно не читает. Через некоторое время медсестра, принимавшая ее, возвращается и закрывает за собой дверь. Медсестру зовут Росита.

— Ты беременна, Ребекка, — говорит она. — И если ты уверена в своем решении сделать аборт, то надо записаться на чистку.

Чистка. Они выскоблят из нее Юханну.

Когда Ребекка выходит оттуда, происходит неожиданная встреча. Она еще не успела миновать регистратуру, как ей попадается Магдалена. Магдалена останавливается и здоровается. Ребекка тоже останавливается и отвечает на приветствие. Магдалена спрашивает, придет ли Ребекка на репетицию хора в четверг, а Ребекка отговаривается, на ходу придумывая оправдания. Магдалена не спрашивает, что Ребекка делает в больнице. Именно поэтому Ребекка понимает, что ей все известно. Человека обычно выдает то, чего он не говорит.

— Впусти ее. Соседи уже небось заинтересовались, что тут происходит.

За спиной у Магдалены возникла Майя. За последние годы возле углов ее рта появились острые треугольники. Они стали еще глубже, когда она оглядела Ребекку.

— Пальто можешь не снимать. Ты долго не задержишься.

Они присели в кухне — большой, с новехонькой белой мебелью. Ребекка подумала, что дети, наверное, в школе. Рахель уже в подростковом возрасте, да и Анна в классе пятом-шестом. Время не стоит на месте.

— Чай поставить? — спросила Магдалена.

— Спасибо, не надо, — ответила Майя.

Магдалена снова опустилась на стул. Руки ее сами собой задвигались по скатерти, стряхивая невидимые крошки.

«Бедная ты, бедная, — подумала Ребекка, глядя на Магдалену. — Тебе давно пора завести свою собственную жизнь, а не быть придатком этого семейства».

Майя посмотрела на Ребекку суровым взглядом.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я хотела спросить о Викторе. Он…

— Минуту назад ты стояла и позорила нас перед соседями, выкрикивая что-то про «Виктори-Принт». Что ты хотела мне сказать по этому поводу?

Ребекка набрала воздух в легкие.

— Я расскажу, что мне стало известно. А ты скажешь, права ли я.

Майя усмехнулась.

— В соответствии с решением по налогообложению, которое я видела своими глазами, компания «Виктори-Принт» получила возврат налога с оборота от государства, — продолжила Ребекка. — И немалую сумму. Это указывает на то, что в торговый дом недавно сделаны большие инвестиции.

— В этом нет ничего плохого, — прошипела Майя.

Ребекка окинула обеих сестер ледяным взглядом.

— Община «Источник силы» заявила в налоговую инспекцию, что это общественная некоммерческая организация, которая тем самым освобождается от подоходного налога и налога с прибыли. Прекрасная ситуация для общины, которая заколачивает неплохие деньги. Одни лишь доходы от продажи книг и видеокассет должны составлять кругленькие суммы. Никаких расходов на перевод — люди работают бесплатно во имя Господа. Никаких процентов автору — во всяком случае, Виктору, то есть весь доход идет общине.

Ребекка сделала небольшую паузу. Майя смотрела на нее не отрываясь. Ее лицо превратилось в застывшую маску. Магдалена же уставилась в окно. Прямо за окнами на дереве синичка клевала кусок сала. Ребекка продолжала:

— Проблема только в одном — если община освобождена от налогов, то не имеет права на налоговые льготы в связи с понесенными расходами. И на возврат налога с оборота при совершении покупок. Что же делать? Есть прекрасный способ — создать торговую организацию и возложить на нее все расходы, которые позволят получить эти компенсации и льготы. Поэтому, решив, что выгодно самим печатать свои книги и копировать видеокассеты, община создает торговый дом. Владельцами формально становятся жены пасторов. Торговый дом закупает все оборудование, которое необходимо общине для осуществления своей деятельности. Оно обходится недешево. Двадцать процентов от уплаченного государство возвращает. Пасторским семьям перепадает неплохой кусок. Торговый дом продает общине свои услуги — типографские и прочие — очень дешево, себе в убыток. И это хорошо, потому что в этом случае нет прибыли, которая облагается налогом. Но хорошо еще и другое. Если предприятие работает с убытком, то в первые пять лет вы, совладельцы, освобождаетесь от налога на ваши доходы — по сто тысяч на брата. Я видела, что ты, Майя, декларировала нулевые доходы в этом и в прошлом году. Жены Весы Ларссона и Гуннара Исакссона заплатили лишь небольшой подоходный налог со своих зарплат. Убеждена, что вы использовали убытки торгового дома, чтобы скрыть ваши зарплаты и не платить с них налогов.

— Ну да, — раздраженно кивнула Майя. — И это совершенно законно — и я не понимаю, чего ты добиваешься, Ребекка. Тебе положено знать, что налоговое планирование…

— Дослушай до конца, — прервала ее Ребекка. — Я думаю, что торговый дом продавал общине услуги по заведомо заниженной цене, чтобы тем самым создать убыточность. Меня интересует также, откуда взялись деньги на инвестиции в торговый дом. Насколько мне известно, никто из вас, совладельцев, не имеет большого состояния. Возможно, вы взяли огромный кредит, но я в это не верю, ибо не увидела у вас никакого дефицита в разделе «доходы и капитал». Думаю, что деньги на покупку типографского оборудования и прочего поступили от общины, но по ним не представлена никакая отчетность. И тут речь уже идет не о налоговом планировании. Это подходит под рубрику «налоговые преступления». Если налоговая служба и прокурор по налоговым преступлениям начнут разбираться в этом деле, произойдет следующее: если вы, совладельцы, не сможете показать, откуда взялись деньги на инвестиции, то они будут облагаться налогом, как при коммерческой деятельности. Община заплатила задаток, который должен был быть занесен в графу «доходы».

Ребекка наклонилась вперед, глядя прямо в глаза собеседнице.

— Ты понимаешь, Майя? Примерно половину того, что вы получили от общины, придется отдать в уплату подоходного налога. Затем — социальные выплаты и дополнительные налоги. Для тебя это будет означать личное банкротство, судебный пристав не отстанет от тебя до конца твоих дней. Кроме того, тебе придется отсидеть в тюрьме. Общество очень серьезно относится к экономическим преступлениям. Если за всей этой схемой стоят пасторы — а я думаю, что так и есть, — то Томас виновен в мошенничестве, растрате и еще бог знает в чем. Присвоил деньги общины и вложил их в торговый дом, принадлежащий жене. Если и его посадят в тюрьму — кто позаботится о детях? Они будут навещать вас в колонии. Унылая комната свиданий — несколько часов в неделю. А когда вы выйдете оттуда — кто возьмет вас на работу?

Майя не сводила глаз с Ребекки.

— Чего ты хочешь от меня? Ты врываешься сюда, в мой дом, со своими догадками и угрозами. Угрожаешь мне, всей моей семье, детям…

Она замолкла и закрыла рот рукой.

— Если ты жаждешь мести, Ребекка, то отомсти мне, — сказала Магдалена.

— Да прекратите вы, черт подери! — прошипела Ребекка и заметила, как сестры вздрогнули, услышав ругательство.

У нее возникло желание выругаться снова.

— Ясно как белый день, что я жажду мести, но, черт подери, я пришла не ради этого!

Ребекка одна в квартире, когда раздается звонок. За дверью стоит Томас Сёдерберг. Он привел с собой Майю и Магдалену.

Теперь Ребекка понимает, почему так быстро ушла Санна. И почему она так настаивала на том, чтобы Ребекка осталась дома и села заниматься. Санна знала, что они придут.

Задним числом Ребекка думает, что надо было их не впускать. Лучше бы она захлопнула дверь у них перед носом. Она понимает, зачем они пришли. Все написано у них на лицах. Взгляд Томаса серьезный и озабоченный. У Майи крепко сжаты губы. Магдалена избегает встречаться с Ребеккой глазами.

Они отказываются от кофе. Потом Томас все же просит стакан воды. Во время последовавшего затем разговора он то и дело подносит стакан ко рту и отпивает глоток.

Когда они рассаживаются в гостиной, командование берет на себя Томас. Он просит Ребекку сесть на стул, а жену и свояченицу сажает на концах углового дивана. Сам он садится в углу дивана и, таким образом, видит всех троих одновременно. Ребекке приходится все время вертеть головой, чтобы видеть Майю и Магдалену.

Томас Сёдерберг сразу переходит к делу.

— Магдалена рассказала, что встретила тебя в больнице, — говорит он и смотрит в глаза Ребекке. — И она сказала, по какому делу ты была там. Мы пришли, чтобы уговорить тебя этого не делать.

Поскольку Ребекка не отвечает, он продолжает:

— Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, но подумай о ребенке. Внутри тебя зародилась новая жизнь, Ребекка. Ты не имеешь права загасить эту искру жизни. Мы с Майей поговорили об этом, и она простила меня.

Он делает паузу и смотрит на Майю взглядом, полным любви и признательности.

— Мы готовы взять на себя заботы о ребенке. Усыновить его. Понимаешь, Ребекка? Он будет занимать такое же место в нашей семье, как Рахель и Анна. Младший братик.

Майя бросила на него быстрый взгляд.

— Если, конечно, будет мальчик, — поспешно добавляет он и через некоторое время спрашивает: — Что ты на это скажешь, Ребекка?

Ребекка отрывает глаза от крышки стола и смотрит застывшим взглядом на Магдалену.

— Что я скажу? — переспрашивает она и медленно качает головой.

— Я знаю, — произносит Магдалена. — Я заглянула в твою карточку и нарушила профессиональную тайну. Ты, конечно, можешь заявить на меня в Дисциплинарную комиссию.

— Иногда приходится выбирать, кому следовать — Богу или кесарю, — говорит Томас. — Я сказал Магдалене, что ты поймешь ее. Не так ли, Ребекка? Или ты намерена заявить на нее?

Ребекка снова качает головой. На лице Магдалены появляется выражение облегчения. Она почти улыбается. А вот Майя не улыбается. Когда она смотрит на Ребекку, ее глаза черны от злости. Ребекка чувствует, как подкатывается дурнота. Надо бы что-нибудь съесть — это обычно помогает.

«И ты будешь заботиться о моем ребенке?» — думает Ребекка.

— Что скажешь? — наседает Томас. — Ты обещаешь позвонить в больницу и отменить…

И тут наваливается тошнота. Она сжимает тело, как спазм. Ребекка ударяется коленом о стол, когда вскакивает со стула и кидается в туалет. Содержимое желудка вырывается наружу с такой силой, что это даже больно. Услыхав, что они в гостиной поднялись со своих мест, она захлопывает за собой дверь туалета и запирает ее изнутри.

В следующую секунду все трое стоят под дверью. Они стучат, спрашивают, как она себя чувствует, и просят открыть. У нее заложило уши. Ноги подгибаются, и она опускается на крышку унитаза.

Поначалу голоса кажутся взволнованными, призывают ее выйти. Даже Майю посылают к двери.

— Я простила тебя, Ребекка, — говорит она. — Мы хотим помочь тебе.

Ребекка не отвечает. Протягивает руку и до отказа открывает оба крана. Вода с грохотом льется в ванну, шум заглушает их голоса. Поначалу это раздражает Томаса. Потом он выходит из себя.

— Открывай! — кричит он и барабанит в дверь. — Это мой ребенок, Ребекка! Ты не имеешь права, слышишь? Я не позволю тебе убить моего ребенка. Открывай, а не то я выломаю дверь!

На заднем плане слышны голоса Майи и Магдалены, которые пытаются утихомирить его и в конце концов уводят от двери туалета. Потом раздается звук захлопнувшейся входной двери, их шаги удаляются вниз по лестнице.

Много позже дверь снова отворяется — это возвращается Санна. К этому времени вода в ванной давно остыла. Ребекка вылезает и выходит в кухню.

— Ты знала, — говорит она Санне.

Санна виновато смотрит на нее:

— Ты простишь меня? Я сделала это, потому что люблю тебя, понимаешь?

— А зачем ты пришла? — спросила Майя.

— Я хочу знать, почему умер Виктор, — сурово ответила Ребекка. — Санна сидит в тюрьме, а никому до нее и дела нет. Община танцует, распевает псалмы и отказывается сотрудничать с полицией.

— Но я ничего не знаю, — выпалила Майя. — Ты думаешь, это я его убила? Или Томас? Отрубил ему руки и выколол глаза? Ты что — спятила?

— Откуда я знаю? — пожала плечами Ребекка. — Томас был дома в ту ночь, когда убили Виктора?

— Послушай, не придумывай, — сказала Магдалена.

— В последнее время с Виктором что-то происходило, — продолжала Ребекка. — Они с Санной были не в ладах. Патрик Маттссон сердился на него. Я хочу узнать почему. Может, у него была связь с кем-то из общины? Может, с мужчиной? Поэтому такой заговор молчания в доме Божьем?

Майя Сёдерберг поднялась.

— Ты что, не слышишь? — крикнула она. — Я ничего не знаю! Томас был духовным наставником Виктора. А Томас никогда никому не рассказал бы о том, что стало ему известно по его пасторской должности. Ни мне, ни полиции.

— Но Виктора уже нет! — крикнула Ребекка. — Так что ему наплевать, если Томас нарушит тайну исповеди. Я уверена, вы все знаете больше, чем рассказываете. И я готова пойти в полицию с тем, что мне известно, — вот и посмотрим, что выяснится в ходе предварительного расследования.

Майя уставилась на нее.

— Ты сошла с ума! — выпалила она. — Почему ты так ненавидишь меня? Ты рассчитывала, что он оставит меня и девочек ради тебя? Поэтому?

— Я не испытываю к тебе ненависти, — устало ответила Ребекка и поднялась. — Мне жаль тебя. И я не рассчитывала, что он оставит тебя ради меня. Думаю, что я была у него не одна, просто так неудачно получилось, что ты обо всем узнала. Интересно, я — единственная, о ком ты знаешь, или были еще…

Майя покачнулась. Потом она подняла палец и ткнула им в Ребекку.

— Ты! — выговорила она в ярости. — Ты, детоубийца! Вон отсюда!

Магдалена последовала за Ребеккой к двери.

— Не делай этого, Ребекка! — умоляла она. — Не ходи в полицию, не устраивай скандала. Кому это принесет пользу? Подумай о детях.

— Ну тогда помоги мне, — прошипела Ребекка. — Санну вот-вот засадят в тюрьму за убийство, а все молчат, как воды в рот набрали. И ты хочешь от меня, чтобы я вела себя как паинька?

Магдалена вытолкнула Ребекку впереди себя на лестницу и закрыла дверь в квартиру.

— Ты права, — прошептала она. — В последнее время с Виктором что-то происходило. Он очень изменился. Стал агрессивен.

— В каком смысле? — переспросила Ребекка и нажала на краснеющую в темноте кнопку выключателя, чтобы зажегся свет на лестнице.

— Знаешь, изменилось все — то, как он молился и разговаривал с прихожанами. Мне трудно сказать, в чем именно это выражалось. Он словно не находил себе места. Часто молился в церкви по ночам и просил его не беспокоить. Таким он раньше не был. Раньше другие всегда могли присоединиться к нему в молитве. Он постился, иссушал плоть. По-моему, его что-то сильно угнетало.

«Все сходится», — подумала Ребекка, вспомнив, как он выглядел на видеозаписях. Измученный. Напряженный.

— Зачем он постился?

— Понятия не имею, — Магдалена пожала плечами. — Известно, что некоторых демонов можно изгнать лишь постом и молитвой. Но я сомневаюсь, известно ли хоть кому-нибудь, что с ним творилось. Томас вряд ли знает, между ними в последнее время тоже словно кошка пробежала.

— Да? А что же между ними произошло?

— Ну, ничего такого, из-за чего Томас стал бы убивать Виктора, — поспешно проговорила Магдалена. — Но ты ведь и не предполагаешь, что он мог его убить, правда, Ребекка? Но Виктор как будто избегал всех. И Томаса тоже. Я просто хотела сказать, чтобы ты оставила эту семью в покое. Ни Томас, ни Майя ничего по этому поводу не знают.

— А кто знает? — спросила Ребекка.

Поскольку Магдалена не ответила, она продолжала:

— Может быть, Веса Ларссон?

Выйдя на улицу, Ребекка подумала, что надо выпустить Чаппи из машины пописать, и только потом вспомнила, что Чаппи пропала. А вдруг с ней что-нибудь случилось? Перед внутренним взором возникла картина — маленькое замерзшее тельце в снегу. Глаза выклевали вороны, а живот проела лиса.

«Мне придется рассказать об этом Санне», — подумала она и почувствовала, как тяжело у нее на сердце.

Мимо прошла парочка с коляской. Девица совсем молодая, похоже, моложе двадцати. Ребекка заметила, каким долгим завистливым взглядом та посмотрела на ее сапоги. Она прошла мимо старого «Палладиума». Вокруг по-прежнему стояли скульптуры из снега и льда, оставшиеся после снежного фестиваля, состоявшегося в конце января. Поперек улицы Геологгатан стояли три бетонные тумбы полуметровой высоты, перегораживающие движение. На них образовались небольшие снежные шапки.

Садиться в пустую машину было неприятно. Ребекка осознала, что уже привязалась к детям и собаке.

«Что за глупости!» — сердито сказала она сама себе.

Посмотрела на часы — уже половина первого, через два часа пора забирать Сару и Лову. Во второй половине дня она пообещала пойти с ними в бассейн. Надо что-нибудь съесть. Утром она сделала девочкам бутерброды с какао, а сама лишь влила в себя две чашки кофе. А еще надо успеть к Весе Ларссону. Кроме того, неплохо бы еще сесть поработать. Ребекка почувствовала, как засосало под ложечкой при мысли, что она так и не дописала меморандум для нового акционерного общества закрытого типа.

Заскочив в небольшой магазинчик, она схватила там шоколадный батончик, банан и кока-колу. На рекламном плакате одной из вечерних газет красовался заголовок: «Виктора Страндгорда убили сатанисты». Выше чуть заметным шрифтом было написано: «Член общины, пожелавший остаться неизвестным, рассказывает, что…»

— Ой, какие холодные руки! — проговорила женщина, с которой она расплачивалась, а потом схватила пальцы Ребекки своей большой теплой рукой и подержала секунду, прежде чем отпустить.

От неожиданности Ребекка улыбнулась.

«Я совсем от этого отвыкла, — подумала она. — От этой манеры переброситься парой слов с незнакомым человеком».

В машине тем временем стало невыносимо холодно. Ребекка сорвала с банана кожуру и проглотила его большими кусками. Пальцы стали еще холоднее. Она подумала о женщине из магазина. Та выглядела лет на шестьдесят — с полными руками и обширным бюстом, скрытым под розовой мохеровой кофтой. Волосы с домашней химической завивкой, подстриженные по моде восьмидесятых годов, добрые глаза. Затем Ребекка подумала о Саре и Лове, о том, какими теплыми они становились, когда спали. И о Чаппи с ее бархатными глазами и пышной черной шерстью. Внезапно накатила грусть. Ребекка запрокинула лицо и поспешно вытерла слезы указательным пальцем, чтобы не размазалась тушь.

«Ну хватит уже», — строго сказала она самой себе и повернула ключ в зажигании.

Чаппи лежит в темноте. Но вот над ней открывается люк, и ее ослепляет свет фонарика. Сердце сжимается от страха, но она даже не пытается сопротивляться, когда две жесткие руки хватают ее. Недостаток жидкости сделал ее пассивной. Однако она поднимает голову и смотрит на мужчину, который вынимает ее из багажника. Демонстрирует ему свою покорность, насколько это возможно с опутанными скотчем мордой и ногами. В тщетной надежде она прячет хвост между ног, показывая, что признает себя побежденной. Но пощады ждать не приходится.

* * *

Новехонькая вилла Весы Ларссона в духе функционализма располагалась за Народным университетом. Ребекка остановила машину на улице и посмотрела вверх на дом. Белые блоки правильной геометрической формы почти растворялись на фоне белого склона. В метель можно было бы и вовсе проехать мимо, не заметив, что тут стоит дом, если бы не связующие части, выкрашенные синим, красным и желтым. Совершенно очевидно, что архитектора вдохновляли заснеженные горы и цвета саамского национального костюма.

Дверь открыла жена Весы Ларссона Астрид. Позади нее стоял карликовый шотландский колли, который неистово залаял на Ребекку. Когда Астрид увидела, кто пришел, глаза ее сузились, а уголки рта поползли вниз.

— И чего тебе нужно? — спросила она.

С тех пор как Ребекка видела ее в последний раз, та точно прибавила в весе килограммов пятнадцать. Сейчас она была одета в спортивные штаны и застиранный джемпер, волосы небрежно схвачены в хвостик на затылке. За секунду глаза ее зарегистрировали длинное, верблюжьего цвета пальто Ребекки, мягкую шаль от «MaxMara» вокруг шеи и новехонький «ауди», припаркованный на улице, и во взгляде промелькнуло выражение неуверенности.

«Я знала, что так получится, — злорадно подумала Ребекка. — Что она совсем отпустит вожжи, едва они родят первого ребенка».

В прежние времена Астрид была немного пухленькой, но миловидной, как смазливый ангелочек на закладке. А Веса Ларссон был холостым пастором, за которого боролись самые красивые девушки в общине церкви Пятидесятницы.

«Какое облегчение, что мне не надо всех любить, — подумала Ребекка. — На самом деле я никогда ее не любила».

— Я пришла, чтобы поговорить с Весой, — ответила Ребекка и вошла, не дожидаясь приглашения.

Пес трусливо попятился, но продолжал гавкать так интенсивно, что охрип. Теперь его лай скорее напоминал крупозный кашель.

В доме не было ни крыльца, ни холла. Весь первый этаж представлял собой открытое пространство, и Ребекка, стоявшая в дверях, увидела кухню, столовую, мягкую мебель у огромного камина и впечатляющие панорамные окна, выходившие на метель. В ясную погоду через них наверняка можно увидеть и Виттангиваару, и Луоссаваару, и Хрустальную церковь на горе Сандстенсбергет.

— Он дома? — спросила Ребекка, пытаясь перекричать лай собаки.

— Да, он дома. Да замолчи же ты! — прошипела Астрид.

Последние слова относились к яростно лающему псу. Порывшись в кармане, хозяйка нащупала горсть красно-коричневых собачьих сладостей и кинула на пол. Пес замолк и накинулся на них.

Ребекка повесила пальто на крючок и засунула шапку и варежки в карман. Когда придет пора снова их надевать, они будут насквозь мокрые, но с этим ничего не поделаешь. Астрид открыла было рот, чтобы возразить, но потом снова закрыла.

— Не уверена, что он сможет тебя принять, — проговорила она с кислой миной. — У него грипп.

— Я не уйду отсюда, пока не переговорю с ним, — мягко ответила Ребекка. — Это очень важно.

Пес, который съел все сладости, вернулся к хозяйке и стал обнимать передними лапами ее ногу, продолжая гневно гавкать.

— Прекрати, Балу, — вяло запротестовала Астрид. — Я тебе не сучка.

Она попыталась отпихнуть пса, но он вцепился лапами в ее ногу.

«Боже мой, вот кто командует в этом доме», — подумала Ребекка, а вслух сказала:

— Я нисколько не преувеличиваю. Я буду ночевать на этом диване. Чтобы от меня отделаться, тебе придется вызвать полицию.

Астрид сдалась. Пес и Ребекка, наседающие одновременно, — для нее это был явный перебор.

— Он в студии. На втором этаже, первая дверь налево.

В пять больших шагов Ребекка взбежала по лестнице.

— Постучись сначала, — крикнула ей вслед Астрид.

Веса Ларссон сидел перед большой кафельной печью на пуфике, покрытом овечьей шкурой. На одной из плиток печи было написано нежно-зелеными буквами с завитушками: «Господь — пастырь мой». Это смотрелось красиво. Скорее всего, сам Веса Ларссон и сделал эту надпись. Поверх фланелевой пижамы на нем был махровый халат. Глаза устало посмотрели на Ребекку из двух глубоких впадин, видневшихся над трехдневной щетиной.

«Невооруженным глазом видно, что ему плохо, — подумала Ребекка, — но это не грипп».

— Стало быть, ты пришла угрожать мне, — проговорил он. — Уезжай домой, Ребекка. Оставь нас всех в покое.

«Ага, — подумала Ребекка. — Тебе уже позвонили и предупредили».

— Великолепная студия, — сказала она вместо ответа.

— Угу, — проговорил он. — Архитектора чуть инфаркт не хватил, когда я сказал, что хочу вощеный деревянный пол. Он возразил, что такой пол в одно мгновение будет испорчен красками, тушью и всем прочим. Но именно таков был мой замысел — что от творчества на полу останется патина.

Ребекка огляделась. Ателье было просторное. Несмотря на метель и облачность, через большие окна внутрь вливался поток дневного света. Здесь все было прибрано. На мольберте возле одного из панорамных окон стоял прикрытый тканью холст. На полу ей не удалось обнаружить ни одного пятнышка краски, сколько бы она ни вглядывалась. Когда-то, когда Веса работал в подвале церкви Пятидесятницы, все выглядело по-иному: листы с рисунками были разложены по всему полу, страшно было шелохнуться, чтобы не перевернуть какую-нибудь из бесчисленных баночек со скипидаром и кисточками. От запаха скипидара через некоторое время начинала кружиться голова. Здесь же ощущался только запах дыма от печки. Веса Ларссон поймал ее внимательный взгляд и улыбнулся кривоватой улыбкой.

— Да, знаю, — проговорил он. — Когда наконец-то обзаводишься студией, о какой мечтает любой художник, то…

Он не закончил предложение, а лишь пожал плечами, но потом продолжал:

— Мой папаша рисовал маслом, ты знаешь. Северное сияние, и лопарские деревни, и домик в Мерас-ярви. Ему это никогда не надоедало. Он отказывался от коммерческих заказов, сидел с дружками и закладывал за воротник. Иногда он гладил меня по голове и говорил: «Парень мечтает стать водителем погрузчика, но я сказал ему — от искусства никуда не скроешься». Но сейчас мечты о высокой живописи кажутся мне такими наивными. Оказалось, от искусства вполне можно скрыться, и это не так сложно.

Они молча посмотрели друг на друга. Сами того не зная, они думали об одном и том же — о волосах друг друга: что раньше они были лучше, когда росли свободно и дико, когда было заметно, что стрижку делали друзья-подруги.

— Прекрасный вид, — заметила Ребекка и добавила: — Хотя, может быть, не в данный момент.

Единственное, что можно было разглядеть за окном, — сплошной занавес падающего снега.

— Почему бы и нет? — сказал Веса Ларссон. — Возможно, это самый лучший вид, какой только можно себе представить. Зима, снег — это так красиво. Все упрощается. Меньше впечатлений. Меньше красок. Меньше запахов. Дни короче. Голова отдыхает.

— Что происходило в последнее время с Виктором?

Веса Ларссон покачал головой:

— А что рассказала тебе Санна?

— Ничего.

— Что значит «ничего»? — недоверчиво переспросил Веса Ларссон.

— Мне никто ничего не рассказывает, — сердито ответила Ребекка. — Но я не верю, что это сделала она. Иногда она держится так, будто с луны свалилась, но такого она совершить не могла.

Веса Ларссон сидел молча, глядя через окно на снегопад.

— Почему Патрик Маттссон сказал, чтобы я спросила тебя о сексуальной ориентации Виктора?

Поскольку Веса Ларссон не ответил, она продолжала:

— У тебя были с ним отношения? Ты написал ему открытку?

«Ты написал всякие угрозы, которые потом прилепил на мою машину?» — подумала она.

— По этому поводу ты не дождешься от меня никаких комментариев, — ответил Веса Ларссон, не глядя на нее.

— Ах вот как! Скоро я начну думать, что это вы, пасторы, прихлопнули его. За то, что он собирался раскрыть ваши финансовые делишки. Или потому, что он грозился рассказать твоей жене о ваших отношениях.

Веса Ларссон закрыл лицо руками.

— Это не я, — пробормотал он. — Я не убивал его.

«Я перехожу все границы, — подумала Ребекка. — Вламываюсь к людям и обвиняю их черт-те в чем».

Она сжала кулак и приложила его ко лбу, пытаясь выдавить из себя хоть одну разумную мысль.

— Не понимаю, — проговорила она. — Не понимаю, почему вы все отмалчиваетесь. И не понимаю, кто подбросил Санне нож.

Тут Веса Ларссон поднял голову и с ужасом посмотрел на Ребекку.

— Что ты хочешь сказать? Какой нож?

Ребекка готова была откусить себе язык.

— Полиция не сообщила об этом прессе. Но они нашли орудие убийства в ее квартире. В кухонном диване.

Веса Ларссон уставился на нее.

— О боже мой! — прошептал он. — Боже мой!

— А что?

Лицо пастора превратилось в неподвижную маску.

— Я уже один раз нарушил обещание хранить тайну и больше этого не сделаю.

— Да к черту тайны! — воскликнула Ребекка. — Виктор мертв, и ему наплевать на то, что ты раскроешь его тайну.

— Но я дал обещание Санне.

— Замечательно! — взорвалась Ребекка. — Можешь не разговаривать со мной. Но я готова вывернуть наизнанку всех и вся, чтобы добраться до истины. И начну я с общины и ваших экономических дел. А потом узнаю, кто любил Виктора. Из Санны я выдавлю правду прямо сегодня вечером.

Веса Ларссон посмотрел на нее измученным взглядом.

— Ты не можешь отказаться от этой затеи, Ребекка? Уезжай. Не давай себя использовать.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он в отчаянии покачал головой.

— Ну что ж, делай то, что велит тебе твоя душа. Но тебе нечего отнять у меня, потому что я все уже потерял.

— Черт бы вас всех побрал, — проговорила Ребекка, не в силах вложить в эти слова хоть немного чувства.

— «Кто из вас без греха…» — пробормотал Веса Ларссон.

«Ну да, — подумала Ребекка. — Я же убийца. Детоубийца».

Ребекка стоит в сарае своей бабушки и колет дрова. Нет, слово «колет» тут не подходит. Она выбрала самые толстые и тяжелые поленья и молотит их топором, как в лихорадке. Со всей силы вонзает топор в непокорное дерево. Поднимает топор с висящим на нем поленом и изо всех сил ударяет задней стороной по колоде. Тяжесть и сила удара загоняют топор в древесину, как клин. Теперь ей приходится попотеть, чтобы его вытащить. Наконец толстенное полено разрублено пополам. Она разбивает каждую половину еще на две части и ставит на колоду новое полено. Пот ручьями течет по спине. Плечи и руки болят от напряжения, но она не жалеет себя… Если ей повезет, все закончится выкидышем. Никто не сказал, что нельзя колоть дрова. Возможно, тогда Томас Сёдерберг заявит, что ее рождение было неугодно Господу.

«Его рождение, — поправляет себя Ребекка. — Ребенок. Его рождение было неугодно Господу». Однако в глубине души она уверена, что это девочка. Юханна.

Услыхав голос Виктора за спиной, она вдруг понимает, что он уже давно там находится и несколько раз произнес ее имя, а она не услышала.

Странно видеть, как он сидит на старом деревянном стуле, который так и не собрались отправить в печь. Спинка у стула оторвана, в задней части сиденья видны дырки от перекладин спинки. Он уже много лет ждет, пока его пустят на дрова.

— Кто тебе рассказал? — спрашивает Ребекка.

— Санна. Она сказала, что ты очень разозлишься.

Ребекка пожимает плечами. У нее нет сил сердиться.

— Кто еще знает?

На этот раз Виктор пожимает плечами. Стало быть, слухи пошли. Разумеется. А что она себе думала? На Викторе кожаная куртка из секонд-хенда и длинный шарф, который связала ему какая-то девушка. Длинные волосы тщательно расчесаны на прямой пробор и исчезают под шарфом.

— Выходи за меня замуж, — говорит он.

Ребекка смотрит на него с безграничным изумлением.

— Ты что — совсем того?

— Я люблю тебя, — говорит он. — И люблю твоего ребенка.

В сарае пахнет опилками и дровами. Снаружи капли падают с крыши. Плач застрял у нее в горле, не вздохнуть.

— Так же, как ты любишь своих братьев и сестер, друзей и врагов? — говорит она.

Как любовь Господня. Равная для всех. В одноразовой упаковке — выдается всем, кто встанет за ней в очередь. Возможно, и ей положена такая любовь. Наверное, стоит брать, пока дают.

Вид у него очень усталый.

«Что от тебя осталось, Виктор? — думает она. — После того как ты совершил поездку на небо, столько людей стоят в очереди и хотят откусить от тебя кусочек».

— Я тебя никогда не предам, — заверяет он. — Ты знаешь.

— Ты ничегошеньки не понимаешь, — говорит Ребекка, и тут слезы и сопли начинаются литься неудержимой рекой. — Предательство уже свершится, как только я отвечу «да».

В половине седьмого вечера Ребекка с Сарой и Ловой пришла в полицейское управление. Всю вторую половину дня они провели в аквапарке.

Явившись в комнату для встреч, Санна окинула Ребекку таким взглядом, словно та что-то у нее украла.

— А, так вы наконец пришли! Я уже начала думать, что вы обо мне забыли.

Девочки скинули верхнюю одежду и уселись на стулья. Лова засмеялась, увидев, что пряди волос, торчавшие из-под шапки, замерзли и превратились в сосульки.

— Смотри, мама! — сказала она и завертела головой, так что сосульки зазвенели.

— В аквапарке мы поели сосиски с пюре, — продолжала Лова. — И мороженое. Мы с Идой снова встретимся в субботу. Правда, Ребекка?

— Ида — это девочка ее возраста, с которой она познакомилась в лягушатнике, — пояснила Ребекка.

Санна окинула Ребекку странным взглядом, и Ребекка решила не рассказывать, что мама Иды — ее бывшая одноклассница.

«Почему у меня такое чувство, что я должна извиняться и оправдываться? — подумала она. — Я ведь не сделала ничего дурного».

— Я прыгнула с третьей площадки, — сказала Сара и залезла матери на колени. — Ребекка показала мне, как прыгать.

— Ага, — равнодушно ответила Санна.

Она уже была далеко, на стуле осталась пустая оболочка. Она не отреагировала даже на известие о том, что Чаппи пропала. Девочки заметили это, начали болтать о ерунде. Ребекка заерзала на стуле. Через некоторое время Лова вскочила на стул и принялась скакать, выкрикивая:

— Ида в субботу! Ида в субботу!

Она скакала и скакала. Иногда казалось, что она вот-вот упадет. Ребекка занервничала. Если Лова упадет, то может удариться головой о бетонный подоконник и получить серьезную травму. Санна не обращала на это внимания.

«Не буду вмешиваться», — сказала себе Ребекка.

В конце концов Сара схватила сестренку за рукав и прошипела:

— Прекрати!

Но Лова вырвала рукав и продолжала беззаботно прыгать.

— Мама, ты грустная? — встревоженно спросила Сара, обняв Санну за шею.

Та ответила, не глядя в глаза Саре. Она погладила дочь по прямым светлым волосам, поправила пальцами пробор и завела пряди за уши.

— Да, я грустная, — сказала она тихо. — Видишь ли, меня могут посадить в тюрьму, и тогда я не смогу быть вашей мамой. От этого мне очень грустно.

Лицо Сары побелело.

— Но ведь ты скоро вернешься домой, — прошептала она.

— Если меня осудят, то нет, Сара. Меня посадят на пожизненное заключение, и я выйду только тогда, когда ты уже станешь взрослой и мама тебе будет не нужна. Или же я заболею и умру в тюрьме и вообще никогда не выйду.

Последнюю фразу она произнесла со смехом, который вовсе не был похож на смех.

Губы Сары сжались и превратились в тонкую черточку.

— А что же тогда будет с нами? — спросила она.

И вдруг прикрикнула на Лову, которая по-прежнему скакала на стуле как сумасшедшая:

— Прекрати, я сказала!

Лова перестала прыгать и уселась на стул, засунув пальцы в рот.

Ребекка посмотрела на Санну. Ее глаза метали молнии.

— Мама грустит, — сказала она Лове, которая теперь сидела тихо как мышка, глядя на маму и старшую сестру.

Затем она повернулась к Саре и продолжала:

— Поэтому она так говорит. Обещаю вам, что она не попадет в тюрьму. Скоро она вернется домой, к вам.

Едва произнеся это, она пожалела о сказанном. Как можно такое пообещать?

Когда настала пора уезжать, Ребекка попросила девочек выйти к машине и подождать ее. Зубы у нее скрипели от едва сдерживаемого гнева.

— Как ты можешь? — прошипела она. — Они сходили в аквапарк, хорошо провели время, забыли на минутку обо всех бедах, а ты…

Она затрясла головой, не в силах подобрать подходящее слово.

— Сегодня я разговаривала с Майей, Магдаленой и Весой. Я знаю, что с Виктором в последнее время творилось что-то странное. И ты знаешь, в чем дело. Не отмалчивайся, Санна. Ты должна рассказать мне.

Санна молчала. Она прислонилась к светло-зеленой бетонной стене и грызла уже почти совсем сгрызенный ноготь большого пальца. Ее лицо было совершенно непроницаемо.

— Рассказывай, черт тебя подери, — произнесла Ребекка с угрозой. — Что происходило с Виктором? Веса сказал, что не может раскрыть твою тайну.

Санна продолжала молчать и грызть ноготь. Захватила зубами кожу и рванула, так что выступила кровь. Ребекка в своем пальто начала потеть; у нее возникло желание схватить Санну за волосы и стукнуть головой о бетонную стену, примерно так, как делал Ронни Бьёрнстрём, отец Сары, до того, как ему это надоело и он свалил.

Девочки ждали на холоде у машины. Ребекка подумала о Лове, у которой не было варежек.

— Тьфу на тебя, — сказала она, развернулась и вышла.

Санны уже нет в камере. Она просочилась через бетонный потолок, проскользнула среди атомов и молекул и улетела в звездное небо над снежными облаками. Она уже забыла о сегодняшнем визите. У нее нет детей. Она маленькая девочка. А Бог — ее большая мама, которая поднимает ее под мышки и несет к свету, так что в животе начинает щекотать. Но мама не разжимает рук. Бог не уронит свою маленькую девочку. Санна может ничего не бояться. Она не упадет.

* * *

Курт Бекстрём стоит перед большим зеркалом в гостиной и внимательно разглядывает свое обнаженное тело. На него падает свет от множества маленьких светильников, которые он прикрыл прозрачной красной тканью, и двух десятков зажженных свечей. Окно он затянул черной простыней, чтобы никто не мог заглянуть к нему в квартиру.

Комната обставлена очень скромно. Нет ни телевизора, ни радио, ни микроволновки. Раньше он заболевал от волн, которые они излучали, просыпался среди ночи, разбуженный голосами из электроприборов, хотя они были отключены от сети. Сейчас все это его уже не беспокоит, и он снова подключил холодильник и морозилку. Но без телевизора и радио он и так прекрасно обходится, по ним все равно передают одну только вредоносную ересь. Сообщения от Сатаны в круглосуточном режиме.

Он видит, что изменился: за последние сутки стал сантиметров на десять выше, и волосы выросли стремительно, скоро он сможет собрать их в хвост на затылке. Расчесав их на прямой пробор, он наклоняется еще ближе к зеркалу. Теперь он ужасно похож на Виктора Страндгорда.

На мгновение он пытается увидеть в зеркале самого себя, прежнего. Кажется, что-то такое мелькнуло в глазах, но тут же и исчезло. Отражение в зеркале размывается, становится мутным. Он как будто переродился.

Затем он подносит к зеркалу руки и разглядывает их. В красном освещении он видит, как из ран на ладонях выступают кровь и миро.

Здесь должна была бы находиться Санна Страндгорд, стоять обнаженной на коленях перед ним и собирать в бутылочку миро, которое сочится из его ладоней.

Он видит ее перед собой — как она медленно отвинчивает пробку на зеленой стеклянной бутылочке. При этом она все время смотрит ему в глаза, и с ее губ слетает слово: «Раббуни».[14]

Конечно, и его иногда посещали сомнения. Он сомневался в своей избранности. Или в своей способности вмещать всю силу Господню. Последнее причастие просто трудно было вынести. Люди вокруг него квохтали и танцевали, как курицы, в то время как он все больше становился частью Бога. Слова оглушили его: «Сие есть Тело Мое. Сие есть Кровь моя». Уши у него заложило, он покачнулся на месте. Не слышал пения хора. Руки исполнились такой силы, что налились и стали толще. Кожа сделалась ровной и гладкой. Он испугался, что она лопнет, как шкурка на сосисках во время жарки.

На следующий день он купил себе перчатки самого большого размера. Придется иногда носить их в помещении, пока не настанет время людям узреть.

Когда он расплачивался за перчатки, его вдруг охватило неприятное чувство. Женщина за прилавком улыбнулась, глядя на него. У него всегда был дар различать духов, и когда он взял у нее из рук сдачу, она на мгновение преобразилась у него перед глазами. Зубы пожелтели, глаза выкатились и стали мутными, как запотевшее стекло. Красные ногти на пальцах, протягивавших ему мелочь, превратились в длинные острые когти.

Несколько часов он поджидал ее позади магазина, но потом получил сообщение, что ему не надо ее убивать, что он должен беречь свои силы для более важной миссии.

Теперь Курт переходит в ванную. В свете стеариновых свечей от воды поднимается пар и ложится каплями влаги на кафельную стену. Воздух пропитан медным привкусом крови и острым запахом мокрой шерсти.

На белой пластмассовой сушилке над его головой висит безжизненное тело Чаппи. Задние лапы прицеплены прищепками к веревкам. Кровь медленно капает в воду. На полу возле ванны лежит ее голова. Морда по-прежнему обмотана скотчем.

Когда он опускается в красную воду, то сразу ощущает, как его тело пропитывается качествами собаки. Ноги становятся быстрыми и сильными. В них покалывает, пока он лежит неподвижно. Сейчас он мог бы вылезти из ванны и установить мировой рекорд в беге на сто метров.

Он чувствует рядом Санну. Чувствует ее губы, касающиеся уха собаки. Теперь это его уши. Она шепчет: «Я люблю тебя».

Он взял ее кролика, ее кошку и даже ее полосатых мышей. И с каждым разом ее любовь к нему крепчала.

Большими глотками пьет он воду из ванны. Руки начинают дрожать. Он теряет контроль над ними, когда ими управляет Бог.

Теперь Господь берет его руку и вытягивает вверх. Окунает его пальцы в кровь, как в чернила, и пишет на кафеле остроконечным почерком. Буквы складываются в имя. И затем:

«СМЕРТЬ ШЛЮХЕ».

И был вечер, и было утро

День пятый

Глубокой ночью Майя Сёдерберг сидит на кухне. Впрочем, слово «сидит» здесь вряд ли подходит — ее зад и впрямь находится на сиденье, но туловище лежит на столе, а ноги болтаются под стулом. Подложив ладонь под щеку, она рассматривает цветы на обоях, которые то растут, то уменьшаются, то бледнеют и исчезают, то снова проявляются. Перед ней стоит бутылка водки. Для нее, человека совершенно непривычного, влить в себя такое количество оказалось непросто, но все же удалось. Поначалу она плакала и беспрерывно сморкалась, однако сейчас ей полегчало. Словно кто-то, сжалившись над нею, сделал укол обезболивающего прямо в мозг.

Но вот она слышит на лестнице шаги Томаса. Вечерние собрания во время Чудотворной конференции заканчиваются за полночь: сначала проходят сами собрания, продолжающиеся допоздна, потом люди сидят в кафе и общаются, а потом всегда находятся энтузиасты, которые остаются в церкви и молятся до двух-трех часов ночи. Очень важно, чтобы Томас тоже остался с ними. Она понимает. Она все понимает.

Она слышит, как осторожно он ступает по лестнице, чтобы не побеспокоить соседей среди ночи. Какая забота, черт подери! О соседях.

От его шагов в ней пробуждается гнев.

«Тсс!» — говорит она. Но гнев не засыпает, он проснулся и рвется с привязи. «Выпусти меня! — глухо завывает он. — Выпусти меня, и я разделаюсь с ним навсегда».

И вот он стоит у кухонного стола. Его глаза и рот широко раскрыты от ужаса — три огромные дыры под меховой шапкой, вид совершенно идиотский. Она криво улыбается. Проверяет рукой, где находится рот. Да, рот сидит на лице криво. Как это получилось?

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Что она делает? Разве он сам не видит? Пьянствует. Она сходила в «Систембулагет»[15] и накупила крепких напитков на все карманные деньги, которые он ей дает.

Он рассыпается в вопросах и упреках. Где дети? Разве она не понимает, что такое маленький городок? Как он будет объяснять людям, зачем его жена закупает водку?

Тут ее рот раскрывается, и из него вырывается звериный рык. Наркоз, затуманивавший мозг, мигом улетучивается.

— Заткнись, подонок чертов! — кричит она. — Здесь была Ребекка. Ты понимаешь? Меня посадят в тюрьму!

Он просит ее успокоиться, подумать о соседях. Говорит, что они единая команда, одна семья, что они справятся с этой ситуацией вместе. Но она уже не может успокоиться и перестать орать. Проклятия, каких она никогда раньше не произносила, слетают с ее языка. Проклятый мошенник. Чертова вонючая свинья.

Много позднее, убедившись, что Майя спит как мертвая, Томас подходит к телефону и набирает номер.

— Здесь была Ребекка, — говорит он в трубку. — Я не могу позволить ей продолжать в том же духе.

* * *

21 февраля, пятница

Снегопад окончился, холодный пронизывающий ветер дует по лесам и дорогам. Взметая только что выпавший снег, он выровнял верхний слой, превратив весь ландшафт в гладкое белое одеяло. Утренний поезд на Лулео из-за снежных заносов простоял несколько часов. Сугробы возле вилл замело обратно на участки, блокировав выезды из гаражей. Ветер огибал углы домов, поднимая снежные тучи, и залезал за воротник ругающемуся на чем свет стоит почтальону.

Ребекка Мартинссон пробиралась к дому Сиввинга; съежившись от ветра, она низко опустила голову, словно идущий в атаку бык. В лицо ей задувало снегом, так что она едва видела, куда ступает. Под мышкой она несла, как тюк, Лову, другой рукой держала ее розовый джинсовый рюкзачок.

— Я могу идти сама, — хныкала Лова.

— Знаю, солнышко, но тогда мы не успеем. Когда я несу тебя, получается быстрее.

Открыв локтем дверь в дом Сиввинга, она опустила девочку на пол.

— Эй, есть кто дома? — крикнула она и тут же услышала в ответ лай Беллы.

В дверях появился Сиввинг.

— Спасибо, что ты согласился взять ее к себе, — выпалила Ребекка, задыхаясь, тщетно пытаясь стащить с Ловы ботинки, не развязывая шнурков. — Проклятые идиоты. Могли бы сообщить мне вчера, когда я забирала ее.

Когда утром она привезла Лову в сад, то увидела на дверях объявление, что у сотрудников сегодня день планирования, и дети в садике находиться не могут. До начала судебного заседания по вопросу об аресте оставался ровно час, так что времени у Ребекки было в обрез. Еще немного — и ветер нанесет столько снега, что ей будет не выехать, и тогда она точно не успеет.

Она пыталась распутать шнурки на ботинках Ловы, но Сара сегодня утром, когда помогала сестренке одеться, завязала их двойным узлом.

— Давай я, — вмешался Сиввинг, — тебе ведь некогда.

Взяв Лову на руки, он присел с ней на зеленый деревянный стул, который исчез под его могучим телом, и принялся терпеливо развязывать шнурки.

Ребекка бросила на него взгляд, исполненный благодарности. После пробежки от садика к машине и затем от машины к дому Сиввинга ей сделалось жарко, по спине стекал пот. Она чувствовала, как блузка прилипла к телу, но о том, чтобы принять душ и переодеться, не могло быть и речь. В запасе у нее оставалось не более получаса.

— Сейчас ты побудешь у Сиввинга, а я скоро приеду и заберу тебя, хорошо? — сказала она Лове.

Та кивнула и повернула лицо к Сиввингу, но увидела только часть его подбородка.

— А почему тебя зовут Сиввинг? — спросила она. — Странное имя.

— Да, очень странное, — рассмеялся Сиввинг. — На самом деле меня зовут Эриком.

Ребекка посмотрела на него с изумлением и даже забыла, что спешит.

— Что? — переспросила она. — Так тебя зовут не Сиввинг? А почему же тогда все тебя так называют?

— А ты разве не знаешь эту историю? — Он улыбнулся. — Это все моя матушка. Я учился в Техническом университете в Стокгольме на горного инженера. А потом вернулся домой и устроился работать на «LKAB». А мамаша была просто вне себя от гордости, что сынок выучился. К тому же, когда она отправила меня учиться, многие в деревне над ней подтрунивали. Только благородные господа отправляли своих детей учиться в столицу, поэтому ей говорили, что многовато она о себе вообразила.

Он криво улыбнулся, вспомнив об этом, и продолжал:

— Так или иначе, я снял комнату на улице Арент-Грапегатан, а мама добилась, чтобы мне провели телефон. И записала мой титул, так что он попал позднее в телефонный каталог: civ.ing. — гражданский инженер. Поначалу так и говорили: «Ага, никак сам civ.ing. в гости пожаловал!» Но постепенно забылось, откуда пошло это имя, и меня стали называть просто Сиввингом. И я постепенно привык. Даже Майя-Лиза называла меня Сиввингом.

Ребекка смотрела на него с изумленной улыбкой.

— Ах ты черт, какая история!

— А ты разве не торопишься? — спросил Сиввинг.

Она вздрогнула и кинулась к двери.

— Смотри не попади в аварию! — крикнул он ей вслед сквозь завывание ветра.

— Пожалуйста, не надо вкладывать мне в голову неосознанные желания! — крикнула она ему в ответ и плюхнулась за руль.

«Боже мой, как я выгляжу! — подумала Ребекка, когда машина вырулила на извилистую дорогу, ведущую в город. — Если бы у меня было лишних полчаса, чтобы принять душ и напялить что-нибудь другое!»

Путь в город она уже выучила. Теперь ей не приходилось полностью сосредотачивать внимание на дороге, и мысли невольно улетели куда-то вдаль.

Ребекка лежит на кровати, положив руки на живот.

«Все оказалось не так страшно, — говорит она себе. — И теперь все позади».

Незнакомые люди в белом с мягкими безликими руками.

«Добрый день, Ребекка, я только введу в вену иглу для капельницы». Холодный кусок ваты прикасается к коже, пальцы у медсестры тоже холодные — возможно, она улучила минутку и выскочила на балкон покурить на весеннем солнце. «Будет легкий укол. Вот так, все готово».

Она лежала и смотрела на солнце, которое заливало своими лучами снег и делало мир за окнами почти невыносимо светлым. Счастье влилось прямо в вену через пластмассовую трубочку. Все тяжелое и горькое утекло прочь, и вскоре пришли двое в белом и закатили ее в операционный зал.

Это было вчера утром. А теперь она лежит тут и чувствует жгучую боль в животе. Она приняла несколько таблеток «Альведона», но он не помогает. Ее бьет озноб. Может быть, если принять горячий душ, она согреется. И спазм в животе отпустит.

Когда она стоит под душем, из нее начинает литься кровь со сгустками. Она с ужасом смотрит, как красный поток стекает по ногам.

Ей приходится вернуться в больницу. Ей снова ставят капельницу и оставляют переночевать в отделении.

— Ничего опасного, — заверяет медсестра, увидев сжатые губы Ребекки. — Иногда случается, что аборт ведет к инфекции. Это не связано с плохой гигиеной, здесь нет твоей вины. Тебе назначили антибиотики, и теперь все будет в порядке.

Ребекка пытается ответить на улыбку, но вместо этого ее лицо искажает странная гримаса.

«Это не кара, — говорит она себе. — Он не такой. Он не карает».

* * *

21 февраля в 10.25 суд принял решение об аресте Санны Страндгорд по подозрению в убийстве ее брата Виктора Страндгорда. Журналисты из газет и с телевидения вцепились в это решение, как стая голодных волков. Когда исполняющий обязанности главного прокурора Карл фон Пост выступал перед представителями средств массовой информации, коридор перед залом суда освещали бесчисленные вспышки фотокамер и прожекторы.

Ребекка Мартинссон стояла вместе с Санной в караульном помещении возле зала суда. Два охранника ждали, чтобы забрать Санну в машину для транспортировки заключенных и отвезти ее обратно в полицейское управление.

— Разумеется, мы обжалуем это решение, — заявила Ребекка.

Санна рассеянно вертела в пальцах локон.

— Боже мой, как этот парень, который вел протокол, смотрел на меня, — сказала она. — Ты обратила внимание?

— Ты хочешь, чтобы я обжаловала решение от твоего имени, или как?

— Он смотрел на меня так, словно мы давно знакомы, но я его не знаю.

Ребекка щелкнула замком своего портфеля.

— Санна, тебя подозревают в убийстве. Все в этом зале смотрели на тебя. Подавать мне обжалование решения или нет?

— Ну да, конечно, — кивнула Санна и посмотрела на охранников. — Ну что, поехали?

Когда они ушли, Ребекка осталась стоять, глядя на выход в сторону парковки. Позади нее открылась дверь зала. Обернувшись, она поймала на себе внимательный взгляд Анны-Марии Меллы.

— Ну, как дела? — спросила та.

— Так себе, — Ребекка скорчила гримасу. — А вы как себя чувствуете?

— Да так… Так себе.

Анна-Мария опустилась на стул, потянула за молнию на своем огромном пуховике и освободила живот. Затем стащила вязаную бело-серую шапочку и даже не поправила волосы.

— Скажу честно — очень хочется снова стать человеком.

— Стать человеком — в каком смысле? — с улыбкой спросила Ребекка.

— Класть за губу жевательный табак и пить кофе, как все нормальные люди, — рассмеялась Анна-Мария.

В дверях появился парень лет двадцати, с блокнотом в руке.

— Ребекка Мартинссон? — спросил он. — У вас есть минутка?

— Чуть позже, — любезно ответила Анна-Мария.

Потом встала, подошла к двери и закрыла ее.

— Мы собираемся допросить дочерей Санны, — сказала Анна-Мария без обиняков, снова усевшись на стул.

— Но ведь… о боже, это шутка? — простонала Ребекка. — Они же ничего не знают. Они мирно спали в своих кроватях, когда его убили. Неужели этот… неужели господин фон Пост будет применять свою тактику ведения допроса к двум девочкам одиннадцати и четырех лет от роду? Кто потом будет приводить их в чувство? Вы?

Анна-Мария откинулась на стуле и прижала руку к животу прямо под ребрами.

— Я понимаю, что вы возмущены тем, как он разговаривал с Санной…

— А вы не возмущены?

— Но я обещаю, что допрос девочек будет проведен наиболее щадящим образом. При этом будет присутствовать детский психиатр.

— Зачем? — спросила Ребекка. — Зачем нужно их допрашивать?

— Думаю, вы прекрасно понимаете, что у нас нет другого выхода. Орудие убийства обнаружено в квартире Санны, но технически привязать его к ней невозможно. Второе орудие мы так и не нашли, то есть у нас имеются только косвенные улики. Санна рассказала, что Сара была с ней, когда она обнаружила Виктора, а Лова спала тем временем в санках. Может быть, девочки видели нечто важное.

— Например, как их мама убивала Виктора — вы это имеете в виду?

— Такую возможность мы и должны исключить при расследовании, — сухо ответила Анна-Мария.

— Я хочу присутствовать.

— Разумеется, — с готовностью согласилась Анна-Мария. — Я расскажу обо всем Санне, мне все равно сейчас ехать в отделение. Мне показалось, что она неплохо держалась.

— Она вообще была в другом месте, — угрюмо проговорила Ребекка.

— Трудно представить себе, каково ей сейчас. Стоять на пороге тюрьмы.

— Да уж…

Они собрались дома у Гуннара Исакссона: пасторы, старейшины и Ребекка. Ребекка приходит последней, хотя явилась на десять минут раньше. Она слышит, как разговор в гостиной смолкает, когда Гуннар открывает ей дверь.

Ни его жены Карин, ни детей нет дома, но в кухне на круглом обеденном столе стоят два больших термоса — один с кофе, другой с кипятком для чая. На серебряном блюде лежат пирожные и булочки, прикрытые клетчатой матерчатой салфеткой. Карин достала для них чашки, блюдца и ложки и даже налила молоко в маленький кувшинчик. Однако пить кофе они будут позже, сначала предстоит разговор.

— Ты, разумеется, хотела бы знать, зачем мы просили тебя прийти.

Разговор начинает Франц Закриссон, один из старейшин общины. Обычно он вообще не замечает ее — ему не нравятся ни Санна, ни Ребекка, но сейчас его взгляд мягок и выражает беспокойство, голос полон тепла и заботы. Это пугает Ребекку. Она не отвечает, но садится, когда он просит ее сесть.

Остальные старейшины смотрят на нее с самым серьезным видом. Всем им за пятьдесят. Веса Ларссон и Томас Сёдерберг, которым за тридцать, моложе всех.

Первый смотрит в стол, второй сидит, опершись локтями о колени и упираясь лбом в сомкнутые пальцы. Глаза его закрыты.

— Томас подал заявление об увольнении, — говорит Франц Закриссон. — После того, что произошло, он не считает себя вправе оставаться пастором в той же общине, что и ты, Ребекка.

Братья согласно кивают, и Франц Закриссон продолжает:

— Я очень серьезно отношусь к тому, что случилось. Но я верю в прощение. Прощение Господнее и людское. Я знаю, что Бог простил Томаса, и сам я его простил. Мы все его простили.

Он замолкает — возможно, размышляет о том, стоит ли говорить о прощении самой Ребекки. Но все это слишком неоднозначно. Она сделала аборт, несмотря на альтруистические уговоры Томаса, и не выказывает никаких признаков раскаяния. Есть ли прощение без раскаяния?

Ребекка заставляет себя поднять глаза и посмотреть в лицо Францу Закриссону, но не может. Их слишком много. Они сильнее ее.

— Мы пытались уговорить Томаса забрать заявление, но он отказывается. Ему трудно оставаться здесь, так как все будет напоминать ему о его ошибке.

Франц снова замолкает, и слово берет пастор Гуннар Исакссон. Ребекка косится на него: Гуннар сидит, откинувшись на кожаном диване, его взгляд излучает почти что удовлетворение. Кажется, он вот-вот протянет свою пухлую руку, схватит Ребекку и съест, не разжевывая. Она понимает, что он наслаждается ситуацией: Томас Сёдерберг проштрафился. Томас для него слишком интеллектуален, знает греческий и любит указать на то, что написано в оригинале. Изучал теологию в университете, в то время как сам Гуннар закончил только школу. Возможность вместе с братьями обсудить «слабость» Томаса Сёдерберга для него — как сливки для кота.

Гуннар Исакссон говорит о том, что и его самого вводили в искушение, но в этой ситуации на самом деле проверяется отношение к Богу. Он рассказывает, что когда старейшины спросили его, доверяет ли он по-прежнему Томасу Сёдербергу, он попросил сутки на размышление, прежде чем ответить «да». Он хотел, чтобы его решение было одобрено Господом. Он выразил надежду, что Ребекка понимает — Господь одобрил.

— Мы думаем, что у Господа большие планы по поводу Кируны, — прерывает его Альф Хедман, другой старейшина. — И нам кажется, что Томас занимает важнейшее место в этих планах.

Ребекка прекрасно поняла, почему ее попросили прийти. Томас не может оставаться в общине, пока она входит в нее, потому что это будет постоянно напоминать ему о его грехе. А все хотят, чтобы Томас остался. Она немедленно идет им навстречу.

— Ему не надо уезжать отсюда, — говорит она. — Я все равно собиралась выйти из общины, так как переезжаю в Упсалу. Буду учиться там.

Они поздравили ее с этим решением. Кроме того, в Упсале есть замечательная община, в которую она сможет вступить.

А теперь они хотят помолиться за нее. Ребекка и Томас должны сесть на два стула рядом друг с другом, а остальные становятся вокруг и кладут на них руки в молитве. Скоро слова молитвы на иных языках возносятся через окно до самого неба.

Их руки — как насекомые, ползающие по ее телу. Везде. Нет, как раскаленные железные пластины, которые прожигают в ней дыры сквозь одежду и кожу, так что ее душа вытекает наружу. Ее мутит, вот-вот вытошнит, но даже этого права у нее нет. Она в плену у всех этих мужчин, которые положили руки на ее тело. Одно она может сделать — не закрывать глаза. Когда за тебя молятся, надо закрыть глаза. Открыть свою душу. Внутрь и вверх. Но она оставляет глаза открытыми. Сохраняет контакт с реальностью, глядя на свои колени, рассматривая едва заметное пятно на юбке.

— Ты ведь останешься выпить кофе? — спрашивает Гуннар Исакссон, когда они заканчивают.

И здесь она послушно соглашается. Пасторы и старейшины с удовольствием жуют домашние булочки Карин. Кроме Томаса, который исчезает сразу после молитвы. Остальные разговаривают о погоде и о будущих собраниях, которые пройдут во время Пасхи.

Никто не обращается к Ребекке. Словно ее вообще нет. Она жует кокосовый шарик. Он сухой и рассыпается во рту на крошки, которые она запивает большими глотками чая. Доев пирожное, она ставит на стол чашку, бормочет «до свидания» и выскальзывает за дверь. Как вор.

* * *

Когда Анна-Мария Мелла добралась до дома, подъезд был засыпан снегом, и машина увязла у самых ворот.

Она расчистила ногой снег, собравшийся под дверью, и открыла ее. Крикнула в глубину дома:

— Роберт!

Ответа не последовало. Из комнаты Маркуса доносилась громкая музыка. Просить его выйти и расчистить снег — совершенно бесполезная затея, дело обернется получасовой дискуссией. Тогда уж проще сделать это самой, но она не в состоянии. Свежий снег забился в дверную щель, Анне-Марии пришлось с шумом захлопнуть дверь, чтобы она вообще закрылась. Роберт, наверное, уехал куда-то с Йенни и Петтером. Возможно, к своей маме.

У Маркуса в гостях приятели — видимо, из его команды по флорболу. На полу в холле валяется спортивная сумка в луже воды, натаявшей с уличных ботинок, рядом с ней плавают еще две, незнакомые.

Перешагнув через брошенные клюшки для флорбола, Анна-Мария взяла мокрые сумки и закинула в туалет. Достала из сумки Маркуса его мокрую спортивную одежду. Вытерла пол в коридоре и поставила ботинки и клюшки ровными рядами у двери.

По пути в прачечную с мокрой одеждой в руках она миновала кухню. На столе стоял пакет молока и банка какао. Так и стоит с завтрака? Или это Маркус и его друзья приложились? Осторожно встряхнув пакет, она понюхала молоко — еще годилось. Она поставила его в холодильник, глянула усталыми глазами на раковину, переполненную грязной посудой, и двинулась ко входу в подвал. Две коробки с рождественскими украшениями по-прежнему стояли у двери — предполагалось, что Роберт снесет их вниз.

Анна-Мария спустилась в подвал, пиная впереди себя грязное белье, которое члены семьи накидали на лестницу, собрала его, отнесла в прачечную и вздохнула. Прошло уже сто лет с тех пор, как она в последний раз гладила и аккуратно складывала постиранное. На рабочем столе высилась гора неразобранного чистого белья, грязное валялось перед стиральной машиной зловонными кучами. В углах — пыль огромными клочьями. Вокруг сливного отверстия в полу — мокрая грязная лужица.

«Вот когда буду сидеть с ребеночком, — подумала она, — у меня появится немного свободного времени».

Она затолкала в машину гору белых носков, нижнее белье, пару простыней и полотенец. Выставила температуру в шестьдесят градусов и повернула рычажок выбора программы. Стиральная машина заработала с натужным гудением, и Анна-Мария ожидала привычного щелчка, похожего на знак из азбуки Морзе, когда включается программа, за которым следует шум воды, льющейся в барабан, но ничего не произошло. Машина продолжала монотонно гудеть.

— Ну, давай же! — сказала она и стукнула кулаком по крышке.

Только не покупка новой стиральной машины! Это обойдется в несколько тысяч.

Машина натужно гудела. Анна-Мария отключила ее и снова включила. Попыталась запустить другую программу. Под конец пнула машину и разрыдалась.

Когда час спустя Роберт спустился в подвал, она сидела возле стола, остервенело складывая белье. Слезы ручьями текли по щекам.

Она почувствовала, как его мягкие руки погладили ее по спине, по волосам.

— Что с тобой, Миа-Миа?

— Отстань! — прошипела она.

Но когда он заключил ее в объятия, она захлюпала, прижимаясь лицом к его плечу, и рассказала о сломанной машине.

— У нас всегда такой чудовищный бардак! — пробормотала она сквозь слезы. — Едва входишь в дом, видишь кучу несделанных дел. И еще вот это…

Она вытащила из кучи ползунки на рост пятьдесят в сине-белую полоску. От многочисленных стирок синий цвет вылинял, ткань покрылась катышками.

— Бедный малыш! Ему предстоит всю жизнь ходить в обносках. В школе его задразнят.

Роберт улыбнулся, прижимаясь лицом к ее волосам. Все же в этот раз с переменами настроения полегче: когда она ждала Петтера, такие приступы случались куда чаще.

— И на работе черт-те что, — продолжала она. — Мы получили список всех участников Чудотворной конференции. Предполагалось, что пробьем их всех по нашей базе, но сегодня принято решение об аресте Санны Страндгорд, и теперь фон Пост хочет, чтобы мы сосредоточили все усилия на ней. И я пообещала Свену-Эрику просмотреть список, потому что я формально не занимаюсь этим расследованием. Только непонятно, когда я все это успею.

— Пошли, — сказал Роберт. — Поднимемся в кухню, я сделаю тебе чаю.

Они сидели напротив друг друга за кухонным столом, Анна-Мария нервно водила ложечкой в своем стакане, наблюдая, как мед тает в ромашковом отваре. Роберт почистил яблоко, разрезал на маленькие кусочки и дал ей. Она стала машинально класть их в рот.

— Все образуется, — пообещал он.

— Только не говори мне, что все образуется само собой.

— Тогда мы съедем отсюда — ты, я и малыш. Оставим этот безобразный дом. Некоторое время дети будут справлять сами, а потом общество вмешается и подберет им приемных родителей.

Анна-Мария рассмеялась и громко высморкалась в кусок жесткого бумажного полотенца.

— Или попросим мою маму пожить у нас, — продолжал Роберт.

— Ни за что!

— Она будет убирать.

Анна-Мария снова рассмеялась.

— Ни за что, никогда.

— Вынимать белье из машины. Гладить мне носки. Давать тебе полезные советы.

Роберт поднялся и швырнул кожуру от яблока в мойку.

«Почему он не может выбросить ее прямо в ведро?» — устало подумала она.

— Поехали возьмем детей и поедим в пиццерии, — предложил он. — А на обратном пути высадим тебя возле отделения, так что ты сможешь проверить этих чудо-участников чудо-конференции прямо сегодня.

Когда в пятницу вечером Сара и Ребекка вошли в кухню Сиввинга, сам хозяин и Лова были заняты смазыванием лыж. Сиввинг прижимал белый кусочек парафина к маленькому дорожному утюжку, так что расплавленный парафин капал на лыжи, закрепленные на специальной стойке. Затем он аккуратно разглаживал парафин по всей длине лыж. Отставив утюжок, он протянул руку Лове, не глядя на нее, как хирург над пациентом.

— Стамеску, — сказал он.

Лова протянула ему инструмент.

— Мы смазываем лыжи, — гордо доложила она старшей сестре, пока Сиввинг снимал стамеской излишки парафина, которые сыпались на пол белыми завитками.

— И без тебя вижу. — Сара наклонилась, чтобы погладить Беллу, которая лежала на коврике под окном и вовсю виляла хвостом.

— Ага, — сказала Ребекка Сиввингу, — я смотрю, вы задействовали кухню.

— Ну да. Это дело требует простора. Ты уж, пожалуйста, тоже поприветствуй Беллу, а то она сейчас просто наизнанку вывернется. Я велел ей лежать, чтобы она не скакала тут среди парафиновой стружки и не перевернула нам лыжи в процессе работы. Ну вот, Лова, а теперь давай мне парафин.

Он взял с мойки утюжок и растопил над лыжами новую порцию.

— Ну вот, моя девочка, теперь ты можешь взять свои лыжи и покрыть их слоем лыжной мази.

Ребекка наклонилась к Белле и почесала ее под челюстью.

— Вы проголодались? — спросил Сиввинг. — У нас есть молоко и булочки.

Со стаканами молока в руках Ребекка и Сара уселись на деревянный диван в ожидании писка микроволновки.

— Вы собираетесь кататься на лыжах? — спросила Ребекка.

— Нет, — ответил Сиввинг. — Вы собираетесь. Говорят, завтра ветер уляжется. Я подумал, что вы могли бы взять скутер и поехать по реке до избушки в Йиека-ярви. И на лыжах заодно прокатиться. Ты ведь там сто лет не была.

Ребекка достала булочки из микроволновки и вывалила прямо на деревянный стол. Они перегрелись, но Ребекка с Сарой стали отрывать кусочки завитков с корицей и окунать в холодное молоко. Лова усиленно натирала мазью маленькие лыжи.

— Я с удовольствием поеду в Йиека-ярви, но завтра меня ждет работа.

Ребекка заморгала: боль стучала в голове, как молоток. Она сжала двумя пальцами переносицу, Сиввинг бросил на нее быстрый взгляд. Глянул на недоеденную булочку, лежащую возле ее стакана. Потом вручил Лове кусок пробки и показал, как размазывать мазь по поверхности лыж.

— Послушай, — сказал он Ребекке, — иди наверх и полежи. Мы с девочками пойдем прогуляемся с Беллой, а потом приготовим ужин.

Ребекка поднялась на второй этаж в спальню. В комнате стояла безукоризненно ровно заправленная двуспальная кровать Сиввинга и Майи-Лизы. Большие деревянные шары, украшающие изголовье, потемнели и блестели от многолетних прикосновений. Ей захотелось взяться за один из них. Серое небо скрадывало дневной свет, и в комнате царил полумрак. Ребекка легла на кровать, накрывшись пледом, который нашла в ногах. Она устала, замерзла, в голове стучало. Не в силах расслабиться, она вытащила мобильник и проверила голосовые сообщения. Первое из них было от Монса Веннгрена.

— Это оказалось нетрудно, — проговорил он тягуче. — Но я пообещал журналистке право первой ночи на всю эту историю в обмен на то, что она заберет свое заявление.

— Какую историю? — фыркнула Ребекка.

Она ожидала, что он еще что-нибудь добавит, но сообщение на этом закончилось, и механический голос в трубке сообщил о времени поступления следующего.

«А ты чего ожидала? — насмешливо сказала она самой себе. — Что он будет ворковать и говорить о пустяках?»

Следующее сообщение было от Санны.

— Привет, — сухо произнесла она. — Я сейчас узнала от Анны-Марии, что девочек будут допрашивать. С привлечением детского психиатра и все такое. Я против, и меня удивляет, что ты не обсудила этот вопрос со мной. Мне жаль, что нам не удается договориться, поэтому я решила, что девочки пока поживут у моих родителей.

Ребекка отключила телефон, не прослушав остальные сообщения. Раздался стук в дверь, потом Сиввинг просунул голову в щель и увидел ее лежащей на кровати с телефоном в руках.

— Думаю, тебе полезно будет прогуляться до Йиека-ярви. Кстати, там нет приема, так что телефон можешь оставить здесь. Я только хотел сказать, что еда будет готова через час, я приду и разбужу тебя. Так что поспи пока.

Ребекка посмотрела на него.

— Не уходи, пожалуйста! — попросила она. — Расскажи мне про бабушку.

Сиввинг подошел к шкафу, достал еще один плед и накрыл Ребекку. Затем взял у нее телефон и положил на ночной столик.

— Люди думали, что Альберт, твой дедушка, никогда не женится, — начал Сиввинг. — Если он приходил в гости, то сидел молчком в уголке, комкая в руках шапку. Он единственный из всех братьев остался с отцом на хуторе. А папаша, отец твоего деда, Эмиль, был тяжел на руку. Мы, мальчишки, боялись его до смерти. Помню, как однажды он застукал нас за игрой в покер — я думал, он мне и впрямь ухо оторвет. Он ведь был человек глубоко верующий, лестадианец. Ну, как бы там ни было. Однажды Альберт отправился на похороны в Юносуандо, а когда вернулся, стало ясно: с ним что-то не так. Он был, как и прежде, молчалив, однако теперь сидел и как будто улыбался чему-то своему, хотя губы у него при этом не двигались — если ты понимаешь, что я имею в виду. Это он встретил твою бабушку. В то лето он несколько раз уезжал в Куоксу навещать родственников. Эмиль был вне себя, когда Альберт исчезал в самый разгар сенокоса. Но в конце концов она приехала знакомиться. А ты сама знаешь, какова была Тересия. Когда дело касалось работы, ее никто не мог заткнуть за пояс. Как бы там ни было, я уж и не знаю, как у них такое вышло, но однажды вечером они с Эмилем вдруг пришли на старое пастбище — луг между картофельным полем и рекой — и принялись косить. Это у них соревнование такое было. Помню как сейчас: лето уже шло к концу, появились мошки, а дело было на закате, так что кусались они нещадно. Мы, мальчишки, стояли и смотрели. И Исак, брат Эмиля, тоже пришел. Ты его вообще не застала. А жаль. Они молча шли по полю и косили каждый свою половину, Эмиль и Тересия. Мы тоже стояли молча. Слышалось только жужжание насекомых да крики ласточек.

— И она выиграла? — спросила Ребекка.

— Нет, но в каком-то смысле Эмиль тоже не победил. Он закончил первым, но твоя бабушка ненамного от него отстала. А Исак почесал свою щетину и сказал: «Ну что, Эмиль, на твою половину можно смело барана выпускать пастись». Эмиль-то пронесся по своей половине как ураган, однако особой тщательностью он не отличался. А на той половине, которую скосила твоя бабушка, царила такая чистота — казалось, она прошла по ней на коленях с маникюрными ножницами. Ну вот, ты услышала, как она добилась уважения от отца твоего дедушки.

— Расскажи еще, — попросила Ребекка.

— В другой раз. А сейчас поспи немного.

Сиввинг закрыл за собой дверь.

«Как тут уснешь?» — подумала Ребекка.

Ее не покидало чувство, что Анна-Мария Мелла ей солгала или, по крайней мере, что-то от нее скрыла. И почему Санна так взъелась, когда услышала, что девочек будут допрашивать? По той же причине, что и она сама, — потому что ее доверие к фон Посту равно нулю? Или потому, что предполагалось участие детского психиатра? Почему кто-то написал Виктору открытку о том, что сделанное ими не было грехом в глазах Господних? Почему тот же человек угрожал Ребекке? Или же это была не угроза, а попытка ее предупредить? Она постаралась вспомнить, что именно было написано на бумажке.

«Боже мой, до сна ли уж тут», — подумала она, глядя в потолок.

И в следующую секунду заснула глубоким сном.

Она проснулась от внезапной мысли, открыла глаза и замерла неподвижно, чтобы не вспугнуть озарение.

Анна-Мария Мелла сказала нечто важное. «У нас есть только косвенные улики».

— А если есть улики, чего не хватает? — прошептала она, глядя в потолок.

Мотива. А какой мотив можно выявить, допросив дочерей Санны?

Пришедший ответ был словно монетка, брошенная в пруд, что блеснула в воде и улеглась на дно. Круги на поверхности разгладились, и картина прояснилась окончательно.

Виктор и девочки. Ребекка пыталась отогнать от себя эту мысль. Нет, это невозможно! И все же, как ни ужасно, возможно.

Она вспомнила, как приехала в Курраваару. Как Лова извозила себя и собаку мылом. Кажется, Санна еще сказала, что она всегда так себя ведет. Разве это не типичная реакция гипервозбуждения у ребенка, который…

Ребекка не нашла в себе сил додумать эту мысль до конца.

Вместо этого она подумала о Санне. Ее вечно легкомысленная одежда. Тяжелый характер отца.

«Как я могла это пропустить? — подумала она. — Семья. Семейная тайна. Этого не может быть. Должно быть, так и есть».

Но все же — не может быть, чтобы Санна сама убила Виктора. Она в жизни не справилась бы с этой задачей, даже если бы очень захотела.

Ребекка вспомнила, как когда-то Санна купила тостер, который оказался неисправным. «Она была не в состоянии пойти и вернуть его, — подумала Ребекка. — Не будь меня, которая взяла его и отнесла обратно в магазин, она так и сидела бы с ним».

Ребекка села в кровати, размышляя. Если Санна категорически не хочет, чтобы девочек допрашивали, то ее родители уже наверняка едут за ними. Вероятно, они успели побывать в доме бабушки и подергали дверь. И в любой момент могут снова вернуться.

Она снова вытащила мобильник и позвонила Анне-Марии Мелле. Та ответила по своему рабочему номеру — голос звучал устало.

— Я не могу ничего объяснить, — заявила Ребекка, — но если вы хотите побеседовать с детьми Санны, я привезу их завтра. После этого у вас, вероятно, возникнут серьезные трудности.

Анна-Мария не стала задавать лишних вопросов.

— Хорошо, — сказала она. — Я все устрою.

Они договорились о встрече на следующий день, и Ребекка пообещала доставить детей.

«Ну вот, одно дело сделано, — подумала она и поднялась с кровати. — Мне жаль, Санна, но я смогу прослушать сообщения в телефоне только завтра во второй половине дня. Поэтому мне пока неизвестно о твоем желании отдать девочек родителям».

Она должна где-то скрыться до завтрашнего утра. Здесь они с детьми оставаться не могут — ведь Санна заходила к Сиввингу.

Анна-Мария сидела на своем рабочем месте за компьютером и просматривала списки участников конференции, имена которых значились в полицейском реестре. Коридор за дверью ее кабинета был погружен в темноту. Рядом на столе лежала недоеденная пицца с тунцом в жирной коробке. Просто поразительно, как много участников Чудотворной конференции значилось в списках подозреваемых и осужденных за различные преступления, в основном связанные с наркотиками в сочетании с насилием.

«Наркоманы и разбойники, обратившиеся к Богу», — подумала Анна-Мария.

Она выписала фамилии и личные регистрационные номера нескольких человек, которых, по ее мнению, стоило проверить.

Когда она уже решила позвонить Роберту и попросить заехать за ней, ее взгляд упал на строку «осужден за убийство». Решением суда города Евле. Двенадцать лет назад. Приговорен к принудительному психиатрическому лечению. С тех пор больше никаких записей.

«Очень интересно, — подумала она. — Его отпустили домой на побывку, и он приехал сюда? Или уже выписался? Его я должна проверить в первую очередь».

Она позвонила домой. Трубку снял Маркус и не смог скрыть разочарования, когда услышал, что это всего-навсего мама.

— Передай папе, что я задержусь, — сказала она.

Ребекка спустилась в кухню. Сиввинг как раз сервировал стол к ужину: выставил те же стаканы, приборы с черными бакелитовыми ручками и повседневный сервиз с желтыми цветами, который она помнила с детства. Ребекка частенько сидела здесь, в кухне, беседуя с Майей-Лизой и Сиввингом.

— На ужин фрикадельки, — сказал он.

— Я просто на грани голодного обморока. Пахнет безумно вкусно.

— Две части оленины и одна часть свиного фарша.

— Где девочки?

Он кивнул в сторону большой комнаты.

— Послушай, — попросила Ребекка, — ты одолжишь мне свой скутер и прицеп? Я поеду с девочками в домик в Йиека-ярви прямо сегодня вечером.

Сиввинг поставил на стол чугунную латку, подложив под нее свернутое вчетверо кухонное полотенце с вышитыми инициалами Майи-Лизы.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Ребекка кивнула.

— Ничего страшного, но мы не можем оставаться здесь. Если родители Санны приедут и будут спрашивать про нас — ты не знаешь, где мы.

— Хорошо. Вот комбинезоны для тебя и детей, а еду и сухие дрова я дам вам с собой. Мы с Беллой придем к вам завтра утром. Но на пустой желудок я вас не отпущу.

Ребекка зашла в большую комнату. Лова и Сара расстелили на складном столике газеты и в полной сосредоточенности расписывали камни. Посреди стола лежал уже готовый камень, служивший им образцом, — он был чуть больше кулака взрослого человека и представлял собой свернувшегося кота с большими изумрудно-зелеными глазами.

— Мои внуки летом очень этим увлекались, — сказал из кухни Сиввинг. — Я подумал, что Саре и Лове тоже понравится.

Белла, сидевшая в кухне, залаяла, будто учуяла чужих.

— Да прекрати же ты! — буркнул Сиввинг. — Не понимаю, что с ней, — сказал он Ребекке. — Полчаса назад она начала вот так же остервенело лаять. Наверное, учуяла лису или что-нибудь еще. Она не разбудила тебя?

Ребекка покачала головой.

— Смотри, Ребекка, я рисую Чаппи! — крикнула Лова.

— Угу, очень здорово, — рассеянно кивнула Ребекка. — Камни и краски вы возьмете с собой, потому что сегодня мы поедем на скутере и переночуем в избушке моей бабушки.

* * *

В четверть седьмого вечера Ребекка выехала со двора Сиввинга, направляясь к реке. На ней были меховая шапка и капюшон, однако она то и дело моргала, когда снег хлестал ей в лицо. Свет от фар скутера отражался от падающего снега, из-за чего она видела лишь на пару метров вперед. Сара и Лова лежали в санях, накрытые пледами и оленьими шкурами, вместе с багажом, так что торчали только их носы.

Она проехала напрямик через бабушкин двор и остановилась перед домом. На самом деле хорошо бы подняться и забрать пижамы детей, но не хватало еще, чтобы родители Санны приехали именно в этот момент. Нет уж, лучше не задерживаться. Если ей удастся спрятать девочек до завтрашнего дня, с ними побеседует детский психиатр, затем ими займется социальная служба или кто-нибудь еще. Но она, во всяком случае, будет знать, что сделала для них все возможное.

Она нажала на газ и поехала вниз к реке. Темнота укутала ее, как занавес. А ветер тут же замел следы от скутера.

В кухне бабушкиного дома стоит, словно тень, Курт Бекстрём. Он прислонился к стене у окна и смотрит вслед фарам скутера, которые удаляются в сторону реки. В правой руке у него нож. Указательный палец осторожно проводит по лезвию, чтобы почувствовать его остроту. В одном кармане комбинезона лежат три черных полиэтиленовых пакета, в другом — ключи от дома, которые он забрал из кармана пальто Ребекки. Долго простоял он в темноте, поджидая ее, но теперь позволяет себе ненадолго опустить веки. Приятное чувство. Глаза пересохли и горят. «Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет где приклонить голову».

* * *

Анна-Мария Мелла вела машину по Эстерледен в сторону Ломболо. Часы показывали четверть одиннадцатого вечера. Она превышала скорость. Свен-Эрик рефлекторно хватался за крышку бардачка, когда колеса машины проскальзывали на полосах только что наметенного, не утрамбованного снега. Его рука в грубой перчатке не находила за что зацепиться.

По правой стороне светился сквозь снежный занавес универмаг «Обс» — несколько слабых огоньков. Остановка перед развязкой — колеса поначалу пробуксовывали, когда она надавила на педаль газа. Слева — Музей космоса, похожий на серебристый межпланетный корабль. Табличка указателя из светящихся красных букв. Дальше кварталы вилл — Стенвеген, Клиппвеген, Блоквеген с тщательно расчищенными участками и заполненными кормушками для птиц.

— Его зовут Курт Бекстрём, — сказала Анна-Мария. — Двенадцать лет назад был осужден за убийство, приговорен к принудительному психиатрическому лечению, как это тогда называлось. С тех пор — никаких отметок.

— Хорошо, а что это было за убийство?

— Он зарезал своего отчима. Нанес несколько ножевых ударов. Все это происходило на глазах у матери, она свидетельствовала против сына. Во время допроса сообщила, что сама боится мальчика.

— Мальчика?

— Ему было всего девятнадцать лет. И он здесь не просто как участник конференции. Он живет в Ломболо — по адресу: Тальплан, пять-Б. Один из коллег в Евле сказал мне, что в судебной канцелярии у него есть знакомая. Она пошла туда после окончания рабочего дня и переслала по факсу решения суда. С некоторыми людьми легко иметь дело.

Анна-Мария заехала на парковку: длинные ряды гаражей, двухэтажный многоквартирный дом постройки конца шестидесятых. Они вышли из машины и направились к дому. Несмотря на вечер пятницы, не видно было ни души.

— Суд первой инстанции выпустил его два года назад, — продолжала Анна-Мария. — Далее он лечился в Евле амбулаторно. Ему регулярно делали депо-инъекции, он работал и вполне справлялся. Но по данным регистрации, в январе прошлого года переехал в Кируну. И, по словам дежурного врача в психиатрической клинике в Елливаре, здесь он к врачам не обращался.

— Так что…

— Так что я точно не знаю, но, по всей видимости, он уже год не получал тех лекарств, которые ему необходимы. И что тут удивительного? Ты ведь сам видел их видеозаписи: «Выброси свои таблетки! Господь исцелит тебя!»

Некоторое время они стояли перед дверью подъезда. В двух квартирах окна не горели. Свен-Эрик взялся за ручку, Анна-Мария заговорила тише:

— Я спросила дежурного врача, что, по его мнению, могло произойти после того, как человек перестал получать депо-инъекции.

— И что?

— Ну, ты сам знаешь, каковы врачи. Они не могут ничего сказать по данному конкретному случаю, у разных пациентов все проходит по-разному и все такое прочее. Но в конце концов он выдавил из себя: можно предположить, то есть вполне вероятно, что ему стало хуже. У него снова наступило обострение. И знаешь, что он мне сказал, когда я объяснила, что в церкви посоветовали выбросить таблетки?

Свен-Эрик помотал головой.

— Он сказал: «Слабые люди часто тянутся к церкви. И люди, мечтающие о власти над слабыми, тоже тянутся к церкви».

Несколько секунд они стояли молча. Анна-Мария видела, как снег заметает их следы, ведущие к крыльцу.

— Ну что, войдем? — предложила она.

Свен-Эрик открыл дверь, и они вошли в темный подъезд. Анна-Мария включила освещение. На табличке справа от двери значилось, что Бекстрём живет на втором этаже. Они поднялись по лестнице. Оба бесчисленное количество раз бывали в подобных домах, когда соседи звонили по поводу драки в какой-нибудь квартире. Атмосфера здесь была традиционной для таких подъездов — моча под лестницей, резкий запах моющего средства и штукатурки.

Они позвонили, но никто им не открыл. Послушали под дверью, но различили только звуки музыки из квартиры напротив. С улицы они видели, что в окнах света нет. Анна-Мария открыла щель для писем и попыталась заглянуть внутрь. В квартире было совершенно черно.

— Придется зайти в другой раз, — сказала она.

И был вечер, и было утро

День шестой

Часы показывают двадцать минут пятого. Ребекка сидит за крошечным кухонным столом в избушке в Йиека-ярви. Она смотрит в окно и видит свои глаза, отражающиеся в стекле. Кто-нибудь мог бы стоять снаружи и наблюдать за ней, а она и не заметила бы. Если бы этот человек прижал свое лицо к стеклу, его образ слился бы с ее собственным отражением.

«Прекрати, — говорит она себе. — Там ничего нет. Да и кто будет бродить в темноте в такую метель?»

Огонь трещит в камине, тяга в трубе порождает долгий звук на одной ноте, которому аккомпанируют завывающий ветер за окном и тихое гудение керосиновой лампы. Ребекка поднимается и кидает в печь еще пару поленьев. В такой буран надо постоянно поддерживать огонь, а не то к утру избушка промерзнет насквозь.

Жестокий ветер проникает через щели в стенах и вокруг старой выкрашенной темно-желтой краской двери. В дверь вставлено зеркало. Когда-то, еще до рождения Ребекки, эта дверь украшала вход в свинарник — ей рассказывала об этом бабушка. А до того красовалась где-то еще. Для двери свинарника она слишком красивая и прочная — скорее всего, когда-то висела в жилом доме, который потом разрушили, двери же нашли новое применение.

На полу лежат в несколько слоев бабушкины тряпичные коврики — помогают удержать тепло. Снег, который намело к стенам домика, тоже играет роль теплоизолятора. Вдоль северной стены тянется поленница, закрытая брезентом.

Возле камина стоят эмалированное ведро с водой и ковшиком из нержавеющей стали и целая корзина дров. Рядом на старых номерах журналов лежат камни, разрисованные Сарой и Ловой. Камень Ловы, естественно, изображает собаку. Она лежит, свернувшись в клубок, засунув нос между передних лап, и смотрит на Ребекку, не отрывая глаз. Для верности Лова написала на черной спине собаки «Чаппи». Сейчас обе девочки спят в одной кровати, до ушей накрытые двойными одеялами. Их пальцы перепачканы краской. Прежде чем улечься, они втроем скатали матрасы, выдавливая из них холодный воздух. Сара спит с открытым ртом, Лова положила голову ей на плечо. Щеки у них порозовели во сне. Ребекка берет одно из одеял и вешает на изножье кровати.

«Защищать их не моя работа, — внушает она сама себе. — Завтрашний день пройдет, и больше я ничего не смогу для них сделать».

Анна-Мария Мелла сидит в своей кровати при свете ночника. Роберт спит рядом с ней. Она опирается на две подушки, прислоненные к изголовью, на коленях у нее — альбом Кристины Страндгорд с вырезками из газет о Викторе Страндгорде. Ребенок шевелится внутри; она чувствует ногу, которая упирается в стенку живота.

— Привет, маленький хулиган, — говорит она и похлопывает по твердому комку под кожей, где выступает нога ребенка. — Не бей свою старенькую мамочку.

Она разглядывает фотографию Виктора Страндгорда, сидящего на лестнице Хрустальной церкви в разгар зимы. На голове у него неописуемо безобразная зеленая вязаная шапка. Длинные волосы свисают с плеч. Он держит перед камерой свою книгу «Билет на небо и обратно». Улыбается. Лицо у него открытое и просветленное.

«Неужели он что-то сотворил с детьми Санны? — подумала Анна-Мария. — Ведь он сам еще мальчик».

Ее волнует мысль о завтрашнем дне и допросе детей.

«Но у тебя, по крайней мере, будет самый добрый в мире папа», — мысленно говорит она ребенку в животе.

Эти слова растрогали ее саму до глубины души. Она думает о маленьком существе. Ребенок родится совершенно готовенький, с десятью пальцами на руках и ногах — совершенно новая неповторимая личность. Почему во время беременности она каждый раз становится такой чувствительной и сентиментальной? Не может даже смотреть диснеевский мультик — начинает рыдать в три ручья в самый трагический момент, прежде чем все разрешится перед финалом. Неужели прошло четырнадцать лет с тех пор, как Маркус вот так же лежал у нее в животе? И Йенни, и Петтер, они тоже уже большие. Жизнь идет вперед с такой невероятной скоростью. Ее переполняет чувство безграничной благодарности.

«Мне и впрямь не на что жаловаться, — думает она, обращаясь к кому-то неизвестному над головой. — Замечательная семья, прекрасная жизнь. У меня есть все, чего только можно пожелать».

— Спасибо, — произносит она прямо в воздух.

Роберт поворачивается на бок, заматывается в одеяло, так что становится похож на гигантский голубец.

— Пожалуйста, — отвечает он во сне.

* * *

22 февраля, суббота

Ребекка наливает кофе в термос и садится за кухонный стол.

«Итак, если Виктор покушался на дочерей Санны, — думает она, — неужели Санна вышла из себя настолько, что убила его? Пришла, чтобы поговорить с ним начистоту, и…»

«И что? — прерывает она сама себя. — Пришла в ярость, достала из рукава охотничий нож и зарезала его? А перед тем дала ему по голове чем-то тяжелым, что тоже случайно оказалось у нее в кармане?»

Нет, что-то не сходится.

И кто написал ту открытку Виктору, которая лежала в его Библии? «То, что мы сделали, не было грехом в глазах Господних».

Она берет баночки с краской, которыми рисовали девочки, и расстилает на столе старую газету. Рисует Санну, похожую на куколку с длинными вьющимися волосами. Внизу она пишет: «Сара» и «Лова». Сбоку от них рисует Виктора. На голове у него нимб, который немного съехал набок. Затем соединяет имена девочек и Виктора линией, проводит еще одну линию между Виктором и Санной.

«Но вот эти отношения нарушились», — думает Ребекка и перечеркивает линии, соединяющие Виктора с Санной и девочками.

Откинувшись на стуле, она обводит взглядом скромную обстановку: зеленые самодельные кровати, кухонный стол с четырьмя разномастными стульями, мойку с красным пластмассовым тазом и маленькую табуретку в углу у двери.

Когда-то давно, когда избушка использовалась как охотничий домик, дядя Аффе всегда ставил на эту табуретку свое ружье, прислонив к стене. Ребекка вспомнила, как недовольная морщинка каждый раз пролегала у дедушки между бровей: сам он всегда бережно укладывал собственное ружье в футляр и задвигал под кровать.

Сейчас на табуретке лежит топор, а на крючке над ним висит пила.

«Санна», — думает Ребекка, снова вглядываясь в собственный рисунок.

Дорисовывает спиральки и звездочки вокруг ее головы.

«Беспомощная, потерянная Санна. Которая ничего не может сама. В течение всей ее жизни многочисленные идиоты вмешивались, стремясь что-то для нее сделать. Я тоже одна из этих проклятых идиотов. Ей даже не пришлось просить меня приехать. Я сама прибежала, как послушный щенок».

Она убирает руки Санны, закрасив их черной краской. Вот так, теперь та ничего не в состоянии сделать. Затем Ребекка рисует рядом саму себя и пишет сверху: «Идиот».

При виде этой картинки к ней внезапно приходит озарение. Руки дрожат, когда она обводит кисточкой нарисованные фигуры. Санна ничего не может сама. Вот она стоит — без рук. Когда Санне что-то нужно, появляется какой-нибудь идиот и делает это для нее. Например, Ребекка Мартинссон.

Итак, если Виктор посягает на дочерей Санны…

…и она приходит в такую ярость, что хочет убить его. Что происходит в этом случае?

Появляется какой-нибудь идиот и убивает для нее Виктора.

Может так быть? Да, именно так и обстоит дело.

Библия. Убийца положил Библию Виктора в кухонный диван Санны.

Конечно же! Не для того, чтобы засадить Санну. Это был его подарок. Сообщение, открытка, написанная угловатым почерком, была адресована Санне, а не Виктору. «То, что мы сделали, не было грехом в глазах Господних». Убийство Виктора не было грехом.

— Кто? — произносит Ребекка и изображает рядом с Санной сердечко. Внутри него она рисует вопросительный знак.

И вздрагивает. Пытается разобрать сквозь завывание ветра звук, которого там быть не должно. И тут же слышит его — гудение скутера.

Курт. Курт Бекстрём, который сидел на своем скутере под окном у Санны и смотрел на нее.

Ребекка вскакивает из-за стола и оглядывается.

«Топор, — в панике думает она. — Надо взять топор».

Но звук мотора уже не слышен.

«Тебе показалось. Успокойся, — уговаривает она себя. — Сядь на место. Ты в стрессе, ты напугана, воображение разыгралось. Там снаружи ничего нет».

Она садится, но не сводит глаз с дверной ручки. Надо бы встать и запереть дверь.

«Ну хватит, — внушает она себе, хотя ее тянет сплюнуть через левое плечо. — Там снаружи ничего нет».

В следующую секунду ручка поворачивается. Дверь открывается. Вой метели врывается в кухню вместе с потоком ледяного воздуха, и мужчина в комбинезоне для езды на скутере поспешно шагает через порог. Закрывает за собой дверь. В первый момент она не может разглядеть, кто это. Но потом он снимает капюшон и шапку.

Это не Курт Бекстрём. Это Веса Ларссон.

* * *

Анна-Мария Мелла видит сон. Она выскакивает из полицейской машины и бежит вместе с коллегами по трассе Е-10 где-то между Кируной и Елливаре. Они бегут к потерпевшему аварию автомобилю, который лежит кверху днищем в десятке метров от дороги. Бежать тяжело. Коллеги уже стоят возле искореженной машины и зовут ее.

— Торопись! Пила у тебя. Мы должны достать их!

Она продолжает бежать с бензопилой в руках. Откуда-то доносится душераздирающий женский крик.

Наконец она у цели. Включает бензопилу. Та с визжанием разрезает железо машины. Взгляд Анны-Марии падает на детское автомобильное сиденье, которое висит, перевернутое вверх ногами, но она не видит, есть ли в нем ребенок. Бензопила страшно завывает, но внезапно раздается резкий звонок. Словно звонит телефон.

Роберт толкает Анну-Марию в бок и засыпает, едва она берет у него трубку. В трубке — голос Свена-Эрика Стольнакке.

— Это я, — говорит он. — Послушай, вчера я вернулся в квартиру Курта Бекстрёма, но он не ночевал дома. Во всяком случае, никто не открывает.

— Угу, — сонно бормочет Анна-Мария.

Неприятное чувство от дурного сна еще не рассеялось.

Прищурившись, она разглядывает цифры на электронном будильнике у кровати — половина пятого. Она садится, прислонившись к изголовью.

— Я надеюсь, ты не один туда ездил?

— Подожди меня ругать, Мелла, ты лучше послушай. Поскольку создавалось впечатление, что его нет дома, я отправился в Хрустальную церковь, чтобы проверить, нет ли у них каких-либо всенощных бдений, но там никого не оказалось. Тогда я обзвонил пасторов — Томаса Сёдерберга, Весу Ларссона и Гуннара Исакссона, в таком порядке. Я подумал, что они должны следить за своими овцами и знать, где отдыхает от праведных трудов Курт Бекстрём, когда не ночует у себя в квартире.

— И что?

— Томаса Сёдерберга и Весы Ларссона не было дома. Их жены утверждали, что они наверняка задержались в церкви в связи с этой Чудотворной конференцией, но я готов поклясться, Анна-Мария, — в церкви не было ни души. Конечно, можно предположить, что они сидели в темноте и молчали, как мыши, но я с трудом могу себе это представить. Пастор Гуннар Исакссон оказался дома, взял трубку на десятый гудок и пробормотал со сна что-то невразумительное.

Анна-Мария размышляет. Ее слегка подташнивает, голова затуманена.

— Интересно, является ли это достаточным основанием для обыска, — говорит она. — Очень хотелось бы заглянуть в квартиру этого Курта Бекстрёма. Позвони Карлу фон Посту и спроси.

Свен-Эрик тяжело вздыхает на другом конце провода:

— Он сделал ставку на Санну Страндгорд. И потом, у нас ничего нет. Но все же у меня какое-то плохое чувство по поводу этого парня. Я собираюсь войти.

— В его квартиру? Что ты мелешь!

— Позвоню в службу экстренного вскрывания дверей «Беннис Лос&Ларм». Бенни не будет задавать лишних вопросов, если я скажу, что посылать счет в полицию не надо.

— Ты буйнопомешанный. — Анна-Мария спускает ноги с кровати. — Дождись меня. Я попрошу Роберта откопать машину.

* * *

— Спокойно, Ребекка, — произносит Веса Ларссон. — Мы просто хотели поговорить с тобой. Давай без глупостей.

Не сводя с нее глаз, он отводит руку назад, нащупывает ручку двери и нажимает на нее.

«Мы? — думает она. — Кто это «мы»?»

И вдруг понимает, что он не один. Он просто зашел первым — убедиться, что ситуация под контролем.

Веса Ларссон открывает дверь, и в комнату входят еще двое. Дверь за ними захлопывается. Они одеты во все черное. Нигде не видно ни кусочка человеческой кожи. Вязаные шлемы. Защитные очки.

Ребекка пытается встать, но ноги не слушаются. Кажется, все тело отказывается повиноваться: легкие не могут втянуть воздух, кровь, пульсировавшая в жилах с момента рождения, замирает, как река, на которой построили дамбу. Живот превращается в твердый комок.

«Нет, нет, сучьи дети!»

Один из них стягивает шлем и обнажает блестящие черные кудри. Это Курт Бекстрём. На нем черный комбинезон, мощные ботинки для езды на скутере с железными пластинами на носках. Через плечо перекинуто ружье — двустволка. Его ноздри и зрачки расширены, как у боевой лошади. Она смотрит в его лихорадочно горящие глаза и думает: «Осторожно с ним, он опасен».

Она косится на девочек — те крепко спят.

Второго она узнает еще до того, как он снимает вязаный шлем и защитные очки. Его она узнала бы во всех видах, что бы ни было на нем надето. Томас Сёдерберг. Его манера двигаться. То, как он сразу же заполняет собой пространство.

Такое ощущение, что они все отрепетировали. Курт Бекстрём и Веса Ларссон становятся, как часовые на посту, с двух сторон от двери свинарника.

Веса Ларссон смотрит мимо нее — или прямо сквозь нее. Такой взгляд бывает у родителей маленьких детей в универсамах: мышцы под кожей лица уже не пытаются скрыть усталость, мертвый взгляд. Они тянут за собой тележку, как загнанные ослики, не слыша плача или возбужденных выкриков детей.

Томас Сёдерберг делает шаг вперед. Поначалу он не смотрит на нее. Осторожно расстегивает молнию на своем комбинезоне и извлекает очки. С тех пор как она видела его в последний раз, у него завелись новые очки — впрочем, прошло много времени. Он оглядывает комнату, как полководец в научно-фантастическом фильме, регистрирует каждую деталь — спящих детей, топор в углу, ее саму за столом. Затем расслабляется: плечи опускаются, движения становятся мягче, как у льва, бредущего по саванне.

И он обращается к Ребекке:

— Ты помнишь, как приглашала нас с Майей сюда — однажды на Пасху? Как будто это было в другой жизни. В какой-то момент мне даже показалось, что я не найду дорогу — в темноте и при такой метели.

Ребекка разглядывает его. Он снимает шапку и перчатки и запихивает в карман комбинезона. Его волосы не поредели. В роскошной орехового цвета копне появилось несколько седых штрихов, в остальном же он мало изменился, словно время остановилось. Возможно, он несколько потолстел, но сейчас этого не разглядеть.

Веса Ларссон облокачивается о косяк двери. Он дышит открытым ртом и держит лицо чуть обращенным вверх, словно его укачивает. Его взгляд переходит от Курта к Томасу и на нее. Но он не смотрит на детей.

Почему он не смотрит на детей?

Курт чуть заметно покачивается взад-вперед, не сводя взгляда с Ребекки и Томаса.

Что произойдет теперь? Курт снимет с плеча ружье и застрелит ее? Раз, два, три — и готово. Полная чернота. Она должна выиграть время. Говори, женщина. Подумай о Саре и Лове.

Ребекка упирается ладонями в крышку стола и приподнимается со стула.

— Сядь! — приказывает ей Томас, и она плюхается назад, как собака, боящаяся хозяйской порки.

Сара всхлипывает во сне, но не просыпается. Поворачивается в кровати, и ее дыхание снова становится ровным и глубоким.

— Так это был ты? — бормочет Ребекка. — Но почему?

— Это был сам Господь, Ребекка, — серьезно отвечает Томас.

Она узнает этот серьезный голос, эту позу. Именно так он стоит, именно таким тоном говорит, когда собирается вложить в сознание публики важный посыл. Весь его облик меняется. Он словно скала, возникшая из-под земли, уходящая корнями в земное ядро. Весь проникнутый серьезностью, силой, уверенностью. И одновременно — преклонением перед Богом.

Зачем разыгрывать перед ней весь этот спектакль? Нет, это не для нее. Это для Курта. Он… манипулирует Куртом.

— А дети? — спрашивает она.

Томас склоняет голову. В его голосе звучит надрыв, хрупкая нотка. Кажется, голос не совсем подчиняется ему.

— Если бы ты не… — начинает он. — Даже не знаю, как мне простить тебя за то, что ты вынуждаешь меня к этому, Ребекка.

Словно по невидимому знаку, Курт снимает правую перчатку и вынимает из кармана комбинезона моток пеньковой веревки.

Ребекка поворачивается к Курту. Голос ее с усилием преодолевает комок, блокирующий горло.

— Ты ведь любишь Санну, — говорит она. — Как ты можешь любить ее — и убить ее детей?

Курт закрывает глаза. Продолжает покачиваться взад-вперед, словно не слыша. Затем его губы беззвучно шевелятся, прежде чем он отвечает:

— Это дети тьмы. Их надо убрать с дороги.

Если бы ей удалось заставить его говорить! Выиграть время. Она должна подумать. Вот зацепка. Томас дает ему говорить, боится прерывать.

— Дети тьмы? Что ты имеешь в виду?

Она наклоняет голову и подпирает щеку ладонью, как обычно делает Санна, изо всех сил стараясь придать голосу спокойствие.

Курт говорит куда-то прямо перед собой, глядя на керосиновую лампу, словно он один в комнате или в огне скрыто живое существо, которое слушает его.

— Солнце светит мне в спину. Впереди меня падает моя тень. Она опережает меня. Но когда я вхожу, она отступает. У Санны будут новые дети. Она родит мне двух сыновей.

«Меня сейчас вырвет», — думает Ребекка и чувствует, как фарш из оленины вместе с желчью устремляется вверх.

Она встает. Лицо белое как снег. Ноги дрожат. Тело тяжелое, весит несколько тонн. Ноги кажутся хрупкими зубочистками.

В следующую секунду Курт уже возле нее. Его лицо искажено. Он кричит на нее с такой силой, что ему приходится делать вдох после каждого слова:

— Тебе… сказали… сидеть!

Он ударяет ее в живот со страшной силой, и она сгибается пополам, как перочинный ножик. Ноги становятся ватными. Пол бьет ее по лицу. Тряпичный коврик бабушки на щеке. Невыносимая боль в животе. Где-то высоко возмущенные голоса. В ушах шумит и звенит.

Она должна на минутку закрыть глаза. Всего лишь на минутку. Затем она снова их откроет. Честное слово. Сара и Лова. Кто кричит? Это Лова кричит? Только на минутку…

* * *

Бенни из фирмы «Беннис Лос&Ларм» открывает дверь в квартиру Курта Бекстрёма и исчезает с места действия. Свен-Эрик и Анна-Мария стоят на темной лестнице. Лишь свет уличных фонарей проникает через окно. Тихо. Они смотрят друг на друга и кивают. Анна-Мария снимает с предохранителя свой пистолет «ЗИГ-Зауэр».

Свен-Эрик входит. Она слышит, как он осторожно окликает: «Алло! Есть тут кто?» Анна-Мария остается на посту у открытой двери.

«Иногда я совершаю невероятные глупости», — думает она.

В пояснице ощущается ноющая боль. Она прислоняется к стене и глубоко дышит. А вдруг он там, в темноте? Может быть, он мертв. Или подкарауливает их. Сейчас как выскочит и столкнет ее с лестницы.

Свен-Эрик зажигает свет в холле.

Она заглядывает в квартиру.

Квартира однокомнатная. Из холла хорошо просматривается гостиная, она же спальня. Очень странная квартира. Неужели здесь и в самом деле кто-то живет?

В холле нет никакой мебели — ни комода для безделушек и почты, ни коврика у двери, ни одежды на вешалке. Комната тоже почти пуста — лишь прямо на полу стоит несколько ламп, а на стене висит большое зеркало. Окна затянуты черной тканью. Ничего на подоконниках, никаких штор. У стены простая деревянная кровать с голубым синтетическим покрывалом.

Свен-Эрик выходит из кухни и чуть заметно качает головой. Их глаза встречаются, исполненные вопросов и дурных предчувствий. Он подходит к двери санузла и открывает ее. Выключатель внутри. Он протягивает руку, Анна-Мария слышит щелчок, но лампа не загорается. Свен-Эрик стоит в дверях, она видит его сбоку. Его рука вытаскивает из кармана связку ключей, на ней вместо брелока — маленький фонарик. Узкий луч света пронизывает темноту; глаза щурятся, чтобы лучше видеть.

Возможно, она делает движение, которое он улавливает уголком глаза, потому что жестом останавливает ее. Делает шаг вперед, переступает одной ногой через порог. У нее снова начинает болеть и тянуть в пояснице. Стиснув кулак, она прижимает его к крестцу.

Но вот он выходит из ванной — быстрым шагом, рот приоткрыт, зрачки как полыньи на лице — белом как снег.

— Звони, — хрипло произносит он.

— Кому?

— Всем! Срочно разбуди всех!

* * *

Ребекка открывает глаза. Сколько времени прошло? Под потолком парит лицо Томаса Сёдерберга. Он похож на солнечное затмение — лицо оказалось в тени, керосиновая лампа висит сбоку над его головой и образует световую корону вокруг шевелюры.

В животе по-прежнему болит, сильнее, чем раньше. А поверх боли, снаружи, — что-то теплое и мокрое. Кровь. Она с ужасом осознает, что Курт не просто ударил ее.

Он пырнул ее ножом.

— Все пошло не по плану, — мрачно произносит Томас. — Надо подумать, как быть теперь.

Ребекка поворачивает голову. Сара и Лова лежат валетом на кровати. Их руки привязаны к спинкам кровати пеньковой веревкой, во рту торчит что-то белое. На полу валяется изодранная простыня — это ее клочками заткнуты рты девочек. Она видит, как их ребра вздымаются, чтобы набрать в легкие достаточно воздуха через нос.

У Ловы сопли. Но она дышит.

«Спокойно. Она дышит. Проклятье!»

— Мы собирались поджечь дом, — задумчиво произносит Томас Сёдерберг. — А тебе мы оставили бы ключи от твоего скутера, чтобы ты попыталась бежать на нем в одной ночной сорочке. Ты, конечно, воспользовалась бы этим шансом — а кто бы отказался? В такой буран, учитывая дополнительный фактор охлаждения при езде на скутере, ты проехала бы метров сто, не больше, после этого упала бы и замерзла за несколько минут. Для полицейского протокола — обычный несчастный случай: домик загорается, тебя охватывает паника, ты бросаешь детей и выбегаешь в одном исподнем, пытаешься спастись на скутере и замерзаешь неподалеку. Никакого расследования, никаких вопросов. Теперь все осложняется.

— Вы собираетесь сжечь детей заживо?

Томас задумчиво закусывает губу, будто не слыша ее слов.

— Тебя нам придется забрать с собой. Хотя твое тело обгорит, возможно, останутся следы ножевого удара. Я не желаю рисковать.

Он прерывает свою речь и поворачивает голову, когда Веса Ларссон входит с красной пластмассовой канистрой бензина.

— Никакого бензина! — раздраженно произносит Томас. — Никакой жидкости для розжига, никаких химикатов. Все это легко обнаружится при обследовании места происшествия. Достаточно поджечь спичкой занавески и постельное белье. А ее мы заберем с собой. — Он кивает на Ребекку. — Вы вдвоем расстелите брезент на прицепе к скутеру.

Веса Ларссон и Курт выходят. Буран взвывает, но тут же замолкает, когда дверь закрывается. Она осталась с ним одна. Сердце отчаянно бьется. Она должна торопиться. Она это чувствует. Иначе тело предаст ее.

Поставил ли Курт свое ружье у дверей? Неудобно разворачивать тяжелый рулон брезента в буран с ружьем на спине.

Наклонись ближе.

— Не понимаю, как это уживается в тебе, — говорит Ребекка. — Разве в Библии не сказано «не убий»?

Томас вздыхает. Он сидит на корточках рядом с ней.

— И тем не менее Библия полна примеров того, когда Бог отнимает жизнь, — отвечает он. — Как ты не понимаешь, Ребекка? Ему разрешается нарушать свои собственные законы. И во мне это никак не уживается. Я сказал Ему об этом. И тогда Он послал мне Курта. Это был знак свыше. Мне пришлось повиноваться.

Он замолкает, чтобы вытереть сопли, стекающие из носа. Его лицо покраснело от жара камина. Должно быть, ему очень жарко в комбинезоне.

— Я не имею права позволить тебе разрушить то, что создано Господом. СМИ раздуют это финансовое дело до настоящего скандала, и тогда все рухнет. В Кируне произошли великие дела. Однако Господь дал мне понять, что это всего лишь начало.

— Виктор угрожал тебе?

— Под конец он представлял собой угрозу для всех. В том числе и для самого себя. Но я знаю, что он сейчас в Царствии Небесном.

— Расскажи мне, что произошло.

Томас нетерпеливо качает головой.

— Для этого нет времени, да и нет причин, Ребекка.

— А девочки?

— Они могут рассказать о своем дяде такое, что… Виктор по-прежнему нужен нам. Его имя не должно быть втоптано в грязь. Ты знаешь, сколько человек мы спасаем каждый год от алкоголизма и наркомании? Скольким детям возвращаем уже потерянных отцов и матерей? Сколько душ обращаются к Богу? Рабочие места. Достойная жизнь. Воссоединившиеся семьи. По ночам Бог постоянно напоминает мне об этом.

Он замолкает и протягивает к ней руку. Проводит кончиками пальцев по ее губам и шее.

— Я любил тебя так, как люблю свою дочь. А ты…

— Я знаю, — жалобно пищит она. — Прости меня.

Наклонись ближе.

— А теперь? — всхлипывает она. — Теперь ты любишь меня?

Его лицо становится непроницаемым.

— Ты убила моего ребенка.

Мужчина, у которого только дочери. Который мечтал о сыне.

— Я знаю. Я думаю о нем каждый день. Но это не…

Она на мгновение отворачивает голову, кашляет, прижав руку к животу. Потом снова поворачивается к нему и смотрит на него.

Он лежит там. Она видела его. В тридцати сантиметрах от ее лица. Камень, на котором Лова нарисовала Чаппи. Когда он наклонится достаточно низко. Схватить и ударить. Не думать. Не сомневаться. Схватить и ударить.

— Был еще один. Это был не…

Ее голос переходит в усталый шепот. Томас вытягивает шею, как лиса, которая прислушивается к возне мышей под снегом.

Ее губы беззвучно произносят слово, которого он не может расслышать.

Наконец-то он наклоняется над ней. Не мешкай, считай до трех.

— Помолись за меня… — шепчет она ему в ухо.

Раз…

— Ты был не единственный, с кем я…

…два…

— Это был не твой ребенок.

Три!

На секунду Томас замирает, и этого достаточно. Ее рука резким движением хватает камень. Она закрывает глаза и ударяет изо всех сил. В висок. В своем сознании она видит, как камень, словно снаряд, пробивает насквозь его голову и вылетает, прошибив стену. Но когда она открывает глаза, камень все еще у нее в руках. Томас лежит на полу рядом с ней. Возможно, его руки пытаются прикрыть голову. Она не успевает разглядеть. Она уже стоит на коленях и бьет еще раз. И еще. Все время по голове.

Все, хватит. Надо торопиться.

Она выпускает камень и пытается встать, но ноги подгибаются. Она ползет к углу у двери. Рядом с топором стоит ружье Курта. Она ползет вперед, упираясь в пол коленями и правой рукой. Левую она прижимает к животу.

Только бы успеть. Если они войдут сейчас, все пропало.

Она хватает оружие. Встает на колени. Руки дрожат и не слушаются. Она сдвигает защелку. Открывает стволы. Ружье заряжено. Снова закрывает стволы и снимает ружье с предохранителя. Задом отползает на середину кухни. На тряпичных ковриках — пятна крови. Размером с монетку — это ее собственная кровь. Размытые следы — от ее правой руки, державшей камень.

Если они обойдут вокруг дома, то увидят ее в окно. Но они не будут этого делать. Зачем им бегать вокруг дома? Ее тошнит. Только бы не вырвало. Как у нее хватит сил удержать ружье?

Она отползает еще дальше, приподнимается и принимает полусидячее положение. Переносит одну руку в сторону стола и отталкивается одной ногой. Подтягивает к себе ружье. Устраивается, опираясь спиной о ножку стола. Сгибает колени. Кладет ружье себе на бедро, наведя его на дверь. И ждет.

— Ничего не бойтесь, — говорит она Саре и Лове, не сводя глаз с двери. — Закройте глаза и ничего не бойтесь.

Первым заходит Курт. Позади него она различает Весу. Курт успевает увидеть ее с ружьем в руках и два черных отверстия, направленные прямо на него. В долю секунду выражение его лица меняется: раздражение по поводу холода, мороза, неподатливого брезента уступает место… нет, не страху, чему-то другому. Сначала — осознанию того, что он не успеет добежать до нее. Затем взгляд стекленеет. Становится пустым и лишенным выражения.

Она не в силах поднять ружье достаточно высоко, и отдача ломает ей нижние ребра, когда она пробивает дыру в животе у Курта. Он падает спиной назад. В дверь заметает снег.

Веса стоит, замерев, как ледяная статуя. Словно застывший крик.

— Внутрь! — приказывает она, наводя на него оружие. — И его втащи сюда. Сидеть!

Он повинуется и приседает на корточки у двери.

— На задницу! — приказывает она.

Он плюхается на задницу. Комбинезон объемный, из такого положения пастор не сможет мгновенно подняться. Хотя она не давала таких указаний, он поднимает руки на затылок. Курт лежит между ними. В тишине, которая возникла, когда закрылась входная дверь, слышится шумное дыхание Курта — как короткий натужный свист.

Ребекка откидывает голову назад. Устала. Как она устала.

— А теперь, — обращается она к Весе Ларссону, — ты все мне расскажешь. Пока ты говоришь и придерживаешься правды — будешь жить.

— Ко мне пришла Санна Страндгорд, — хрипло говорит Веса. — Она была… вся в слезах. Дурацкое выражение, но ты бы ее видела.

«Я буквально вижу ее перед собой, — думает Ребекка. — Волосы распущены, она вся как одуванчик. Не знаю другого человека, которому так к лицу были бы слезы и сопли».

— Она сказала, что Виктор покусился на ее дочерей.

Ребекка бросает взгляд на девочек. Они по-прежнему привязаны к кровати, с тряпками во рту, но она боится потерять сознание, если поползет к ним. А если она прикажет Весе освободить их, он может одним толчком выбить у нее из рук ружье. Придется подождать.

Они дышат. Они живы. Она скоро придумает, что делать дальше.

— В каком смысле покусился?

— Не знаю точно — Сара обмолвилась о чем-то, и она обо всем догадалась. Я так и не понял, что произошло. Но я пообещал поговорить с Виктором. Я…

Он осекся.

«Она сбивает людей с пути истинного, — думает Ребекка. — Заводит их в лес и крадет у них компас».

— И что?

— Я повел себя как полный идиот, — жалобно произносит Веса. — Я попросил ее не обращаться в полицию или в социальную службу. До этого она уже разговаривала с Патриком Маттссоном. Я позвонил ему и сказал, что Санна ошиблась. Грозил отлучением от общины, если будет распространять слухи.

— Дальше, — нетерпеливо произносит Ребекка. — Ты поговорил с Виктором?

Ружье, лежащее у нее на ноге, становится все тяжелее и тяжелее.

— Он меня и слушать не пожелал. Разговора вообще не получилось. Он вскочил, наклонился над моим письменным столом и стал угрожать мне. Сказал, что мои дни в качестве пастора сочтены — дескать, он не потерпит, чтобы пасторы наживались на деятельности общины.

— Торговый дом?

— Да. Когда мы создали «Виктори-Принт», я был уверен, что там все чисто. Или — я предпочитал об этом не думать, вот так. Идею подал нам один член общины, сам предприниматель. Сказал, что все совершенно законно. Мы переложили все расходы на торговый дом и получили от государства возврат налога с оборота. Естественно, община давала нам деньги на инвестиции, которые нигде не учитывались, но в наших глазах все имущество компании принадлежало «Источнику силы». Мне казалось, что мы никого не обманываем. И только когда я нарушил тайну и рассказал Томасу о подозрениях Санны и угрозах Виктора, мне вдруг стало ясно, что дела наши плохи. Томас испугался. Понимаешь? В течение трех часов весь мир рухнул. Виктор агрессивен и опасен для детей. Виктор, который всегда обожал малышей! Помогал проводить занятия в воскресной школе и все такое. Я был просто в шоке! И сам Томас испугался. Томас, который всегда был непоколебим, как бронзовое изваяние. Можно, я уберу руки с затылка? Очень болят плечи.

Она кивает.

— Мы решили, что поговорим с ним все вместе, — продолжает Веса. — Томас сказал, что Виктор нуждается в помощи, и что ему поможет родная община. И в тот вечер…

Он замолкает, и они оба глядят на Курта, который лежит между ними. Тряпичный коврик под ним окрасился кровью. Дыхание из посвистывания превратилось в тихое шуршание. И вот он перестает дышать. Становится тихо.

Веса Ларссон сидит, уставившись на тело. Зрачки его расширены от страха. Затем он смотрит на Ребекку и дробовик у нее в руках.

Ребекка моргает. Она начинает ощущать вялость и безразличие, словно рассказ Весы уже не касается ее. Но ей даже не приходится просить его продолжать, он сам выпаливает с бешеной скоростью:

— Виктор не пожелал нас слушать. Он заявил, что постился и молился и пришел к выводу, что пора навести порядок в общине. Внезапно в положении обвиняемых оказались мы. Он сказал, что мы менялы, которых надлежит изгнать из храма. Что все это — творение Господне, а мы готовы отдать его мамоне. И тут… о Боже милосердный!.. Тут вдруг появился Курт. Даже не знаю, подслушивал ли он наш разговор или только что вошел в церковь.

Веса жмурится, лицо искажает безобразная гримаса.

— Виктор указал пальцем на Томаса и что-то прокричал — я уже не помню, что именно. У Курта в руках была неоткрытая бутылка вина. Мы праздновали Вечерю Господню во время собрания. Он ударил Виктора по затылку. Виктор упал на колени. Курт был в просторном пуховике. Он засунул бутылку в карман и вытащил нож, висевший у него на поясе. Ударил Виктора ножом. Два или три раза. Виктор упал назад и остался лежать на спине.

— А вы стояли и смотрели? — прошептала Ребекка.

— Я хотел вмешаться, но Томас остановил меня.

Он прижимает кулаки к глазам.

— Нет, неправда, — продолжает он. — Я даже шагнул вперед, но Томас сделал едва заметный жест рукой, и я остановился, как дрессированная собачка. Тут Курт обернулся и подошел к нам. Я испугался, что он и меня убьет. Томас стоял с совершенно неподвижным лицом. Помню, я посмотрел на него и подумал — я где-то читал, что так надо поступать, когда на тебя нападают бешеные собаки. Не бежать, не кричать — успокоиться и стоять неподвижно. Так мы и стояли молча. Курт тоже ничего не говорил, просто застыл перед нами с ножом в руке. Потом повернулся и снова подошел к Виктору. Он… — Веса издал жалобный стон. — Ох, он пырнул его еще несколько раз. Вонзил нож ему в глаза. Затем запустил пальцы в глазницы и провел по своим глазам. «Все, что видели эти глаза, теперь видел и я!» — крикнул он. Он облизал нож, как… животное! Кажется, даже порезал себе язык, потому что из углов рта у него начала сочиться кровь. А затем отрезал Виктору руки. Тянул и крутил. Одну он засунул в карман куртки, а вторая не поместилась, и он уронил ее на пол и… Дальше я не помню. Помню, что Томас вез меня на своей машине вдоль по Норгевеген. Потом я стоял среди ночи на холоде, меня рвало прямо в снег. Томас все время что-то говорил. О наших семьях. Об общине. Что лучшее, что мы можем сделать в этой ситуации, — это хранить молчание. Задним числом я задался вопросом, знал ли он, что Курт был там. Или даже позаботился о том, чтобы Курт оказался там.

— А Гуннар Исакссон?

— Он ни о чем не знал. Он ноль.

— Эх ты, проклятый трус! — вяло произносит Ребекка.

— У меня дети, — жалобно ноет Веса. — Когда появляются дети, все становится по-другому. Сама увидишь.

— Не вешай мне лапшу на уши. Когда Санна пришла к тебе, ты должен был заявить в полицию и в социальную службу. Но ты… ты не захотел скандала. Испугался потерять свой роскошный дом и свою высокооплачиваемую работу.

Скоро она будет не в состоянии держать правую ногу согнутой. Если она положит ружье на пол, он успеет вскочить и ударить ее ногой по голове, прежде чем она снова поднимет ружье в боевое положение. Она плохо видит. В поле зрения появляются черные пятна, словно кто-то выстрелил в витрину из ружья для пейнтбола.

Вот-вот Ребекка потеряет сознание. Надо торопиться.

Она целится в него из ружья.

— Не делай этого, Ребекка, — просит Веса. — Это будет потом преследовать тебя всю жизнь. Я не хотел этого, Ребекка. Теперь все позади.

Ей хочется, чтобы он сделал что-нибудь. Попытался встать. Или потянулся за топором.

Может быть, ему стоит довериться. Может быть, он возьмет ее и детей в сани и отвезет назад. И придет с повинной в полицию.

А может быть, и нет. И тогда — пылающий огонь. Полные ужаса глаза девочек, которые бьются, привязанные за руки и за ноги к кровати. Огонь выедает плоть на их телах. Если Веса подожжет дом, никто ничего не расскажет. Виноватыми окажутся Томас с Куртом, а сам он выйдет сухим из воды.

«Он пришел сюда, чтобы убить нас, — говорит она сама себе. — Помни об этом».

Вот он плачет. Веса Ларссон. Только вчера Ребекке было шестнадцать лет, и она сидела в подвале церкви Пятидесятницы в его живописной мастерской, рассуждая о Боге, Жизни, Любви и Искусстве.

— Ребекка, подумай о моих детях.

Или — или. Или он, или девочки.

Палец нащупывает курок. Она опускает веки. Выстрел совершенно оглушительный. Когда она открывает глаза, Веса сидит все в той же позе, но лица у него больше нет. Проходит секунда, и безжизненное тело валится набок.

Не смотреть туда. Не думать. Сара и Лова.

Ребекка выпускает оружие и ползет на четвереньках. Все тело сотрясается от напряжения, когда она медленно подползает к кровати. В ушах звенит и завывает.

Одну руку Саре. Одной руки достаточно. Если бы удалось освободить одну руку…

Она переползает через неподвижное тело Курта. Ощупывает его пояс. Вот и нож. Она расстегивает ножны и вытаскивает его. Похоже, она перемазалась в его крови. Вот она уже добралась до кровати. Только не порезать Сару.

Она надрезает пеньковую веревку и срывает ее с запястья девочки. Вкладывает нож в свободную руку Сары и видит, как пальцы сжимают рукоять.

Все. Отдохнуть.

Ребекка опускается на пол.

Вскоре над ней появляются лица Сары и Ловы. Она хватает Сару за рукав.

— Помни, — бормочет она. — Оставайтесь в доме. Держите дверь закрытой, наденьте комбинезоны, накройтесь одеялами. Утром сюда придут Сиввинг и Белла. Ждите их. Слышишь меня, Сара? Я только немного отдохну.

Боль уже не ощущается, но руки холодны как лед. Пальцы, сжимающие рукав Сары, слабеют. Лица девочек размываются. Ребекка словно опускается в колодец, а они стоят наверху в сиянии солнца и смотрят на нее. Становится все темнее и холоднее.

Сара и Лова сидят на корточках с двух сторон от Ребекки. Лова поднимает глаза на старшую сестру.

— Что она сказала?

— По-моему, что-то вроде «Ты примешь меня теперь?» — отвечает Сара.

* * *

Зимний ветер в ярости трепал тонкие березки перед больницей Кируны. Дергал их узловатые руки, тянущиеся к черно-синему небу, ломал их замерзшие пальцы.

Монс Веннгрен большими шагами прошел мимо стойки отделения интенсивной терапии. Холодный свет ламп под потолком отражался от полированной поверхности пола и кремовых стен с неописуемо безобразными трафаретными рисунками цвета красного вина. Все его существо отказывалось воспринимать окружающую реальность. Запах дезинфекции и моющих средств, смешивающийся с затхлой вонью разлагающихся тел. Металлическое позвякивание тележек, везущих куда-то еду, пробы на анализы или еще бог весть что.

«Слава богу, что хотя бы не Рождество», — подумал он.

У его отца как раз в Рождество случился инфаркт. С тех пор прошло много лет, но Монс по-прежнему видел перед собой мучительные и жалкие попытки персонала создать в отделении рождественское настроение: дешевые имбирные пряники к чаю на салфетках с рождественскими мотивами, искусственная елка в конце коридора — после года, проведенного в коробке на верхней полке в кладовке, хвоя торчит неестественным образом. Разрозненные шары, свисающие с веток на нитках, яркие разноцветные пакеты под елкой — заведомо пустые.

Он вытряс из головы воспоминания, пока перед ним не явились образы родителей. Обернулся, не останавливаясь. Шерстяное пальто развевалось за плечами, как мантия.

— Я ищу Ребекку Мартинссон, — прорычал он. — Есть здесь кто-нибудь из персонала?

Утром его разбудил телефонный звонок. Звонили из полиции города Кируна — они осведомились, действительно ли он является начальником Ребекки Мартинссон. Да, это так. Им не удалось обнаружить никаких родственников в реестре частных лиц. Может быть, адвокатскому бюро известно, есть ли у нее сожитель или молодой человек? Нет, бюро ничего такого неизвестно. Он спросил, что произошло. Ему неохотно сообщили, что Ребекку прооперировали. Но больше никакой информации он не получил.

Монс позвонил в больницу города Кируна. Там ему даже отказались подтвердить, что Ребекка находится здесь. «Врачебная тайна» — единственное, что он от них услышал.

После этого он позвонил одной из владелиц фирмы.

— Монс, дорогой мой, — произнесла она. — Но ведь Ребекка — твоя помощница!

В конце концов он вызвал такси и отправился в аэропорт Арланда.

Где-то на середине коридора его догнала санитарка. Она следовала за ним по пятам, обрушивая на него потоки слов, пока он открывал одну за другой двери и заглядывал в палаты. Он воспринимал лишь фрагменты из ее речи: «Врачебная тайна… Посторонним… Вызову охрану…»

— Я ее муж, — соврал он, продолжая открывать двери и заглядывать в палаты.

Ребекку он обнаружил лежащей в одиночестве в четырехместной палате. Рядом с кроватью стояла подставка для капельницы, на ней висела пластиковая емкость с прозрачной жидкостью. Глаза Ребекки были закрыты. Лицо без кровинки, белое как полотно, даже губы.

Он подтянул стул к кровати, но не сел, а вместо этого с грозным рыком обернулся к невысокой женщине, которая его преследовала. Та мгновенно исчезла, только тапки возбужденно зашлепали по полу в коридоре.

Минуту спустя в палате возникла женщина в белом халате и белых брюках. Он подскочил к ней и прочел имя на бейдже, который висел на ее нагрудном кармане.

— Так-так, сестра Фрида, — агрессивно проговорил Монс, прежде чем она успела произнести хотя бы слово, — а ну-ка, будьте так любезны и объясните мне, что это значит.

Он указал на руки Ребекки, привязанные бинтами к кровати.

Сестра Фрида замигала от удивления.

— Давайте пройдем в другое помещение, — мягко ответила она. — Успокоимся и поговорим.

Монс взмахнул рукой перед ее носом, словно отгоняя надоедливую муху.

— Немедленно приведите мне врача, который отвечает за нее, — раздраженно прорычал он.

Сестра Фрида была хороша собой — натуральная блондинка с высокими скулами и красивыми губами, слегка подкрашенными прозрачной розовой помадой. Она привыкла, что люди подчиняются ее мягкому тону. Все знали, что она с любым умеет найти общий язык. Раньше от нее никто не отмахивался, как от мухи. Она размышляла, не вызвать ли охрану. Или позвонить в полицию — учитывая специфические обстоятельства. Но тут она посмотрела на Монса Веннгрена, ее взгляд скользнул по неправдоподобно отутюженному воротнику белой рубашки, скромному галстуку в черно-серую полоску, добротному черному костюму и начищенным черным ботинкам.

— Пойдемте со мной, вы сможете поговорить с лечащим врачом, — коротко ответила она, повернулась на каблуке и вышла.

Монс последовал за ней.

Врач оказался низеньким мужчиной со светлыми седоватыми волосами. У него было загорелое лицо, кожа на носу облупилась — судя по всему, он только что вернулся из отпуска, проведенного где-то в теплых краях. Белый халат, небрежно расстегнутый, был надет поверх джинсов и бирюзовой футболки. В кармане халата теснились блокнот, несколько ручек и очки.

«Кризис среднего возраста с симптомами хиппи», — подумал Монс.

Здороваясь, он встал совсем рядом с врачом, вынудив смотреть на себя снизу вверх, как на звездное небо.

Они вошли в ординаторскую.

— Это ради ее же блага, — пояснил врач Монсу. — В реанимации, приходя в себя от наркоза, она вырвала из вены иглу. Сейчас ей дали немного снотворного, но…

— Она задержана? — спросил Монс. — Арестована?

— Насколько мне известно, нет.

— Принималось ли решение о принудительном лечении? Есть ли заключение комиссии?

— Нет.

— Отлично. Выходит, у вас тут полный беспредел, — с презрением заявил Монс. — Вы привязываете ее к кровати, не имея на то решения ни полиции, ни прокурора, ни главного врача. Незаконное лишение свободы. Возбуждение уголовного дела, штраф и замечание дисциплинарной комиссии с занесением в ваше личное дело. Но я здесь не для того, чтобы создавать вам неприятности. Расскажите мне, что произошло, полиция наверняка вас проинформировала, развяжите ее и налейте мне чашку кофе. В обмен на это я буду сидеть рядом с ней и следить, чтобы она не наделала глупостей, когда очнется. А я обещаю не заявлять на действия больницы.

— Информация, которую мне сообщила полиция, охраняется служебной тайной, — вяло проговорил врач.

— Услуга за услугу, — проворчал Монс.

Некоторое время спустя Монс сидел, откинувшись на неудобном стуле возле кровати Ребекки. Левой рукой он мягко держал ее за пальцы, а в правой у него был пластмассовый стаканчик в коричневом подстаканнике с обжигающе горячим кофе.

— Чертова кукла, — бормотал он. — Просыпайся скорее — вот я тебе устрою.

* * *

Темнота. Затем — темнота и боль. Ребекка осторожно открывает глаза. На стене над дверью висят большие часы. Минутная стрелка вздрагивает каждый раз, когда собирается перепрыгнуть к следующей отметке. Ребекка щурится, но не может понять, что показывают часы: день сейчас или ночь. Свет режет глаза, как ножом. Прожигает в голове дыру. Голова почти разрывается от боли. Каждый вздох — невыносимая боль. Язык прилип к гортани. Она снова закрывает глаза и видит перед собой исполненное ужаса лицо Весы Ларссона. «Не делай этого, Ребекка. Это будет потом преследовать тебя всю жизнь».

Назад в темноту. Глубже. Вниз. Вдаль. Боль отступает. И Ребекка видит сон. Лето. Солнце светит с голубого неба. Шмели носятся, как пьяные, между лесной геранью и тысячелистником. На мостках у реки стоит на коленях бабушка и трет щеткой тряпичные коврики. Мыло она сварила сама из каустика и жира. Щетка движется взад-вперед по полоскам коврика. Слабый ветерок с реки отгоняет комаров. На краю мостков сидит девочка, опустив ноги в воду. Она поймала жука-дровосека в баночку от варенья с отверстием в крышке и с восторгом следит за движениями жука за стеклом. Ребекка начинает спускаться к воде. Она прекрасно осознает, что видит сон, и бормочет себе под нос: «Дай мне взглянуть на ее лицо. Дай мне взглянуть на ее лицо, чтобы я знала, как она выглядит». Тут Юханна оборачивается и смотрит на нее. С триумфальным видом показывает Ребекке баночку, а с ее губ срывается слово: «Мама!»

* * *

Это было похоже на рождественскую открытку, хотя на самом деле — совсем ничего общего. Три волхва стояли и смотрели на спящего ребенка. В роли ребенка выступала Ребекка Мартинссон, в роли волхвов — исполняющий обязанности главного прокурора Карл фон Пост, адвокат Монс Веннгрен и инспектор полиции Свен-Эрик Стольнакке.

— Она убила трех человек, — сказал фон Пост. — Я не могу просто так взять и отпустить ее.

— Это школьный пример необходимой самообороны, — возразил Монс Веннгрен. — Вы ведь это понимаете? Кроме того, она стала героем дня. Поверьте мне, газеты уже готовят душещипательные статьи. Спасла жизнь двум детям, застрелила всех негодяев… Так что вам неплохо спросить себя — какая роль вам ближе? Зануда, который преследует героиню и старается засадить за решетку, или понимающий парень, который разделит с ней ее славу?

Исполняющий обязанности главного прокурора отвел глаза. Посмотрел на Свена-Эрика — там никакой поддержки, даже самой крошечной. Снова перевел взгляд на желтое клетчатое одеяло, заботливо подвернутое под матрас Ребекки.

— Мы планировали не сообщать информацию в СМИ, — попытался возразить он. — У убитых пасторов есть семьи. Из уважения к ним…

Свен-Эрик Стольнакке втянул воздух между зубами под своими усами.

— Мне почему-то кажется, что скрыть правду от прессы и телевидения не удастся, — легко проговорил Монс. — Тайное всегда становится явным.

Фон Пост застегнул пальто.

— Хорошо. Но ее допросят. До того она не покинет города.

— Разумеется. Когда врачи скажут, что она в состоянии. Что-нибудь еще?

— Позвоните мне, когда ее можно будет допросить, — сказал фон Пост Свену-Эрику и исчез за дверью.

Свен-Эрик снял пуховик.

— Я посижу пока в коридоре. Позовите меня, когда она проснется. Хочу ей кое-что сказать. А пока собираюсь пойти взять в автомате кофе и пирожное. Будете?

* * *

Ребекка очнулась. Уже через минуту над ней склонился врач — крупный нос и большие руки. Широкая спина. В белом халате он напоминал переодетого кузнеца. Он спросил, как она себя чувствует. Она не ответила. За его спиной стояла медсестра с озабоченной миной и пыталась улыбаться. Монс стоял у окна и смотрел наружу, хотя вряд ли мог видеть там что-нибудь, кроме отражения палаты и себя самого. Крутил веревку жалюзи: то закрывал, то открывал, то закрывал, то открывал.

— Вам многое пришлось пережить, — сказал врач. — И в физическом, и в психическом плане. Сестра Мария даст вам успокоительного и обезболивающего, если вас по-прежнему беспокоит боль.

Похоже, это был вопрос, но она не ответила. Врач поднялся, кивнув медсестре.

Через некоторое время укол подействовал. Ребекка смогла нормально дышать, не испытывая боли при каждом вздохе.

Монс сидел рядом с кроватью, молча глядя на нее.

— Пить, — прошептала она.

— Тебе пока нельзя пить. Все нужное поступает через капельницу. Впрочем, подожди, я что-нибудь придумаю.

Он поднялся. Она тронула его за руку.

— Не сердись, — прошептала она.

— И не надейся, — ответил он и шагнул к двери. — Я зол как черт.

Вскоре Монс вернулся, держа два пластмассовых стаканчика. В одном была вода, которой она могла прополоскать рот, в другом два кубика льда.

— Ты можешь их пососать. — Он погремел кубиками в стакане. — Тут один полицейский, который хочет поговорить с тобой. Ты в состоянии?

Ребекка кивнула.

Монс жестом пригласил войти Свена-Эрика, который уселся возле ее кровати.

— Как девочки? — спросила она.

— С ними все в порядке. Мы приехали к избушке вскоре после того, как… как все закончилось.

— Каким образом?

— Мы вошли в квартиру Курта Бекстрёма и поняли, что должны срочно разыскать вас. О деталях поговорим позже, но мы нашли ряд неприятных вещей, в том числе в холодильнике и в морозилке. Так что мы поехали в дом в Курравааре — по тому адресу, который вы сообщили полиции. Соответственно, нам никто не открыл. И мы выломали дверь. Затем пошли к ближайшему соседу.

— Сиввингу.

— Он проводил нас до охотничьей избушки. Старшая девочка рассказала, что произошло.

— Но с ними все в порядке?

— Почти. Сара обморозила щеку. Она выходила на улицу, пытаясь запустить скутер.

Ребекка застонала.

— Я же сказала ей!

— Ничего серьезного. Они здесь, в больнице, со своей мамой.

Ребекка закрыла глаза.

— Я хотела бы увидеть девочек.

Свен-Эрик потер подбородок и посмотрел на Монса, который пожал плечами.

— Она ведь всего-навсего спасла им жизнь.

— Да-да. — Свен-Эрик поднялся. — Постараемся. Поговорим с дядей доктором и не будем говорить с дядей прокурором.

Свен-Эрик Стольнакке катил кровать Ребекки перед собой по коридору. Монс шел за ним, неся подставку с капельницей.

— Журналистка, которая взяла назад свое заявление, прицепилась ко мне, как клещ, — сказал Монс Ребекке.

Коридор перед палатой Санны и девочек казался жутковато-пустынным. Часы показывали половину одиннадцатого вечера. В холле, расположенном чуть в стороне, виднелось мелькание голубого экрана телевизора, но никаких звуков оттуда не доносилось. Свен-Эрик постучал в дверь палаты и вместе с Монсом отступил на несколько шагов.

Дверь открыл Улоф Страндгорд. Когда он увидел Ребекку, лицо его исказилось гримасой отвращения. Позади него появились Кристина и Санна. Детей не было видно — по всей вероятности, они спали.

— Все в порядке, папа, — сказала Санна, выходя из палаты. — Оставайся здесь с мамой и девочками.

Она закрыла за собой дверь и встала рядом с Ребеккой. Из-за двери донеслись слова Улофа Страндгорда:

— Именно она подвергла жизнь девочек смертельной опасности. И что, она теперь — героиня?

Затем раздался голос Кристины Страндгорд — слов невозможно было разобрать, только успокаивающее бормотание.

— И что из этого? — ответил ей Улоф. — Значит, если я столкну кого-то в полынью, а потом вытащу… так что же, я спас ему жизнь?

Санна состроила гримасу, глядя на Ребекку, словно желая сказать: «Не обращай внимания, мы все потрясены и устали».

— Сара, — произнесла Ребекка. — И Лова.

— Они спят, я не хочу их будить. Я передам им, что ты приходила.

«Она больше не позволит мне увидеться с ними», — подумала Ребекка и поджала губы.

Санна протянула руку и погладила ее по щеке.

— Я совсем не сержусь на тебя, — мягко проговорила она. — Я понимаю, ты сделала для них то, что тебе казалось правильным.

Рука Ребекки сжалась под одеялом. Внезапно она вырвалась из-под одеяла и схватила Санну за запястье, как куница куропатку.

— Ах ты… — прошипела Ребекка.

Санна попыталась высвободить руку, но Ребекка крепко держала ее.

— В чем дело? — спросила Санна. — Что я такого сделала?

Монс и Свен-Эрик Стольнакке вроде бы продолжали беседовать между собой, стоя чуть поодаль в коридоре, но было заметно, что их разговор начал зависать. Все внимание переключилось на Ребекку и Санну.

Санна сжалась.

— Что я такого сделала? — снова пропищала она.

— Не знаю. — Ребекка держала руку Санны так крепко, насколько хватало сил. — Расскажи сама, что ты сделала. Курт ведь любил тебя, правда? Хотя и по-своему. Может быть, ты рассказала ему о своих подозрениях по поводу Виктора? Как всегда, разыграла перед ним беспомощность и сказала, что просто не знаешь, как быть. Может быть, немного поплакала и добавила: как бы было хорошо, если бы Виктор просто взял и исчез из твоей жизни?

Санна дернулась, словно ее ударили. На мгновение что-то темное и чуждое промелькнуло в ее глазах. Гнев. Словно она пожелала, чтобы ее ногти превратились в стальные когти и она смогла вцепиться ими в Ребекку, вырвать из нее все внутренности. Но это был мимолетный проблеск — в следующую секунду ее нижняя губа задрожала, из глаз покатились крупные слезы.

— Но я же не знала… — проговорила она, заикаясь. — Откуда я могла знать, что Курт пойдет и… как ты могла подумать…

— Я даже не уверена, что это был Виктор, — сказала Ребекка. — Возможно, это был Улоф. Все это время. Но на него у тебя нет управы. И теперь ты снова будешь отдавать ему девочек. Я намерена сделать заявление. Пусть в этом деле разбирается социальная служба.

Они встретились на весеннем льду. Вернее, это была льдина — остаток того, чего уже нет. Сейчас между ними прошла трещина, и они унеслись каждая в свою сторону. С этим уже ничего нельзя было сделать.

Ребекка отвернулась и отпустила Санну, почти отбросила от себя ее белую руку.

— Устала, — сказала она.

В мгновение ока Монс и Свен-Эрик снова оказались у ее кровати. Оба молчаливо поприветствовали Санну: Монс склонил голову, Свен-Эрик коротко кивнул и улыбнулся одними глазами. Они поменялись ролями: Монс взялся за спинку кровати, а Свен-Эрик — за подставку капельницы. Не проронив ни слова, мужчины укатили Ребекку прочь.

Санна Страндгорд стояла и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом коридора. Потом прислонилась к закрытой двери.

«Дождаться бы лета, — подумала Санна. — Я могла бы взять девочек в велосипедный поход. Одолжу у кого-нибудь прицеп с сиденьем для Ловы. А Сара может ехать сама. Мы проедем на велосипедах по всей долине реки Торнеэльв — им наверняка понравится».

Свен-Эрик попрощался и удалился. Монс нажал на кнопку лифта, и дверь с негромким звоном отъехала в сторону. Врезавшись краем кровати в стенку лифта, он выругался, потянулся за стойкой капельницы, продолжая держать одну ногу перед фотоэлементом, чтобы дверь не закрылась.

От этих акробатических упражнений Монс запыхался, ему очень хотелось виски. Он посмотрел на Ребекку — она лежала с закрытыми глазами. Наверное, заснула.

— Ну и что, тебя устраивает такая ситуация? — спросил он с кривой ухмылкой. — Когда тебя катает на каталке старый мужик?

Из динамика в потолке лифта раздался механический голос, объявляющий: «Третий этаж», и двери разъехались.

Ребекка не открыла глаз.

«А ты давай кати себе, — подумала она. — В моем положении разбираться не приходится — берем что есть».

И был вечер, и было утро

День седьмой

Анна-Мария стоит на коленях на кушетке в родильном зале. Она сжала стальные прутья в изголовье кровати с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Опускает нос в маску с веселящим газом и делает вдох. Роберт гладит ее по мокрым от пота волосам.

— Сейчас! — кричит она. — Сейчас он выйдет!

Потуга накатывает, как снежная лавина, сходящая с гор.

Остается лишь следовать за ней. Анна-Мария давит и тужится изо всех сил.

Позади две акушерки подбадривают ее выкриками, словно она — лошадь на ипподроме, на которую они поставили все свое состояние.

— Давай, давай, Анна-Мария! Еще! Еще! Молодец! Умница!

Она ощущает жжение — выходит головка ребенка. И сразу после этого младенец выскальзывает из нее, как мокрая форель.

У нее нет сил обернуться и посмотреть, но она слышит гневный требовательный крик.

Роберт берет ее обеими руками за голову и целует в лицо. Он плачет.

— Молодец, старушка! — смеется он сквозь слезы. — Мальчишка!

Благодарность автора

Ребекка Мартинссон еще вернется, ее так просто не победить. Дайте ей время, она еще себя покажет. Помните, что вся эта история вымышленная, как и все ее герои. Некоторые места, описанные в книге, также плод фантазии — например, Хрустальная церковь или подъезд, где живет семейство Сёдербергов.

Многих хочется поблагодарить, и некоторых из них мне хотелось бы здесь назвать: Карину Лундстрём, которая в своей предыдущей жизни была следователем полиции. Ей я задавала вопросы об оружии и полицейских компьютерных базах. Советника юстиции Викторию Линдгрен и судью Марию Видебекк. Врача Яна Линберга и ассистента судмедэксперта Челля Эда, которые помогли мне в описании трупа и зала для вскрытия. Биргитту Хольмберг за информацию о службе психиатрической помощи в городе Кируна. Специалиста по разведению грибов шиитаке Свена-Ивана Мелу за информацию о грибной плантации в шахте и о бесследно исчезнувшем человеке.

Все возможные недочеты и ошибки в книге принадлежат мне. Некоторые моменты я не обсуждала с вышеуказанными консультантами, некоторые поняла неправильно, а в некоторых случаях просто отказывалась следовать их советам. Важнее всего для меня было сделать свою выдумку правдоподобной, и когда фантазия противоречила реальности, я отдавала предпочтение фантазии — во всех случаях.

Хочу также выразить благодарность: литературной бригаде в составе Ханса-Улофа Эберга, Маркуса Туля и Сёрена Бундесона (которые иногда вздыхали, иногда стонали и лишь иногда одобрительно похмыкивали). Издателю Гуннару Нирстедту за его ценные замечания. Элизабет Ульсон Валин и Джону Эйру за обложку. Маме и Еве Йенсен, которые подгоняли: «Пиши быстрее!» — и которые убеждали меня, что ВСЕ выходит ЗАМЕЧАТЕЛЬНО. Лену Андерссон и Томаса Карлсена Андерссона за гостеприимство во время моих визитов в Кируну.

И наконец: Пер. Уведи тигра…

Примечания

1

Север Швеции с его многочисленными шахтами и большой прослойкой пролетарского населения, в особенности город Кируна, всегда считались оплотом коммунистической идеологии. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Омбудсмен — уполномоченный по правам человека, контролирующий деятельность государственных органов. Это явление зародилось в Швеции, но позднее распространилось по всему миру.

3

Знаменитый бренд и фамилия датского дизайнера.

4

Шведская миля составляет 10 км.

5

Кристер Петтерссон — главный подозреваемый в деле об убийстве Улофа Пальме. Он был осужден в суде первой инстанции, а затем оправдан судом второй инстанции за недостаточностью доказательств.

6

Глоссолалия, или молитва на языках, — явление, распространенное у пятидесятников, когда молящийся неожиданно переходит на иной язык, непонятный ему самому и окружающим.

7

«Акционерное общество Лоуссаваара-Киирунаваара» — крупное высокотехнологичное горнообогатительное предприятие.

8

Ральф Эрскин (1914–2005) — знаменитый шведский архитектор британского происхождения, один из ведущих архитекторов Скандинавии XX века.

9

Карола (Карола Хэггквист) — шведская поп-звезда, известная также своими религиозными убеждениями.

10

Кебнекайсе — самая высокая гора в Швеции, расположенная на севере страны.

11

Мартин Тимель — столяр, ведущий популярной шведской ТВ-программы «Наконец-то дома», что-то вроде «Домашний мастер». Его вилла, построенная в форме бинокля, — самый необычный жилой дом в Швеции.

12

Георг «Йоййе» Вадениус — шведский гитарист и композитор, прославившийся своими песнями для детей.

13

Сейчас или никогда (англ.).

14

Учитель (иврит).

15

В Швеции существует государственная монополия на продажу алкоголя, поэтому алкоголь продается только в специализированных магазинах «Систембулагет».

Content

Оса Ларссон
Солнечная буря

И был вечер, и было утро День первый

И был вечер, и было утро День второй

И был вечер, и было утро День третий

И был вечер, и было утро День четвертый

И был вечер, и было утро День пятый

И был вечер, и было утро День шестой

И был вечер, и было утро День седьмой

Благодарность автора

Примечания