Ирвин Уоллес

Семь минут

Миссис Дигби рассказывала мне, что когда она жила в Лондоне вместе со своей сестрой миссис Брук, то их время от времени навещал доктор Сэмюэл Джонсон, лексикограф и писатель. Однажды он посетил их сразу после публикации своего бессмертного словаря. Обе дамы осыпали его комплиментами по этому поводу. Сестры особо отметили, что он исключил из своей работы все «дурные» слова. «Как, мои дорогие! Неужели вы специально разыскивали их?» — воскликнул знаменитый моралист.

Г. Бест. Личные и литературные записки (Лондон, 1829)

1

В одиннадцать часов наконец выглянуло солнце, и жительницы Оуквуда, в основном домохозяйки в летних платьях, отправились на машинах в деловой район за покупками.

Из-за этого поток машин на улицах неожиданно стал плотнее, и зеленый двухдверный «форд-купе» с глубокой вмятиной на переднем бампере был вынужден сбросить скорость.

Отто Келлог, развалившийся на переднем сиденье рядом с водителем, недовольно фыркнул, потом нетерпеливо выпрямился и посмотрел в окно. Сейчас ему ужасно хотелось побыстрее покончить с делом.

Сидевший за рулем Иверсон внезапно нажал на тормоза, и раздался громкий скрежет.

— Черт бы побрал баб за рулем! — сердито пробормотал он.

— Это точно, — поддержал его Келлог. — Теперь и вовсе остановились.

На заднем сиденье расположился еще один пассажир, самый старший по возрасту. Эубанк был более терпеливым, чем его коллеги, не так остро реагировал на внешний мир, и поэтому задержка не действовала ему на нервы. Он подался вперед и посмотрел в лобовое стекло через плечо Иверсона.

— Итак, это Оуквуд, — произнес он. — Неплохой городишко! Столько раз проезжал по этой дороге, но никогда не обращал на него внимания.

— Ничего особенного, — ответил Иверсон, снимая ногу с педали тормоза. — Типичный пригород Лос-Анджелеса.

— Оуквуд выглядит более процветающим и спокойным, — сказал Эубанк.

— Мы нарушим это спокойствие, — проговорил Иверсон. — Устроим им небольшую встряску. — Он бросил взгляд на Келлога и ухмыльнулся. — Что скажешь, Отто? Готов к работе?

— Угу, — буркнул Келлог. — Только я сомневаюсь, что мы когда-нибудь доберемся до места. — Он посмотрел в окно сквозь свои солнцезащитные очки. — Следующий поворот направо. Третья улица, за углом.

— Знаю, — кивнул Иверсон.

Вереница машин вновь двинулась с места, и зеленый «форд», проехав по Центральному бульвару, резко свернул направо, на Третью улицу.

На боковых улицах машин было меньше, и водитель облегченно вздохнул.

— Вон там, в середине квартала, — сказал он. — Рядом с «Акми джюэлриз» их вывеска. Видите? «Фремонт бук эмпориум». Как вам названьице? «Эмпориум»!

— Кажется, здесь есть где припарковаться, — заметил Эубанк. — Я боялся, что придется остановиться далеко от места.

— Как только сворачиваешь с Центрального бульвара, места для парковки всегда достаточно, — ответил Иверсон, потом ловко подъехал к ювелирному магазину и остановился.

Выключая зажигание, он заметил молодую блондинку в шортах и облегающем свитере, которая собиралась перейти через улицу, и восторженно присвистнул.

— Эй, вы только взгляните на эти буфера! — Он с восхищением посмотрел на блондинку. — Все остальное, кажись, тоже ничего, но я отношусь к мужикам, которые любят буфера. Они должны быть большие. И чтобы слегка подпрыгивали. — Он обратился за поддержкой к напарнику: — Что скажешь, Отто?

Сейчас Отто не разделял интереса друга к женщинам. Его мозг мог работать только в одном направлении, и это направление уже было задано. Келлог сунул правую руку за пазуху спортивного клетчатого пиджака и что-то поправил внутри. Потом повернул свою мрачную вытянутую физиономию к Иверсону.

— У меня все в порядке? — поинтересовался Отто, застегивая среднюю пуговицу пиджака и поправляя воротник спортивной рубашки. — Ничего не видно?

— Все в порядке, — успокоил его Иверсон. — Ты похож на обычного любителя тенниса. Нет, шучу, шучу. Все отлично, Отто… Ты похож на страхового агента или бухгалтера, который взял отгул, чтобы купить что-нибудь своей жене.

— Надеюсь.

— Не беспокойся, все в порядке.

— Который час?

— Одиннадцать… Четырнадцать минут двенадцатого.

— Мне пора. — Келлог быстро обернулся. — Ну как, настроил, Тони?

Эубанк похлопал по откинутой крышке своего чемоданчика, лежавшего на заднем сиденье, и кивнул.

— Все готово.

Келлог вновь повернулся к водителю.

— Будешь ждать здесь?

— Не сдвинусь ни на дюйм, пока тебе не понадоблюсь.

— Ладно. — Келлог кивнул. — Я на десять минут, не больше.

Он открыл дверцу, неловко вылез, захлопнул и на мгновение задержался у машины, поправляя пиджак. Потом равнодушно миновал ювелирный магазин, прошел мимо входа в книжный, стоявший немного в глубине, и остановился перед витриной. Под нарисованным в нижнем правом углу Пегасом было написано: «Бен Фремонт бук эмпориум, основан в 1947 году». В другом углу на уровне глаз к стеклу было приклеено липкой лентой газетное объявление на всю полосу. В нем большими буквами сообщалось о выходе новой книги:

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ТОГО, КАК ДЕЛАЕТСЯ ИСТОРИЯ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДЕЛА!

Келлог быстро пробежал глазами оставшуюся часть объявления.

После 35 лет замалчивания самая хулимая и восхваляемая книга в истории человечества, написанная американцем, переехавшим за границу, станет наконец доступной читателю!

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Самую запретную книгу всех времен».

«Оссерваторе Романо», Рим

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Самую непристойную книгу со времен Гуттенберга… Блестящее и незабываемое откровение одного человека».

«Ля Фигаро», Париж

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Одну из самых честных и заслуживающих внимания работ в современной западной литературе».

Сэр Эсмонд Ингрем, «Таймс», Лондон

С ОГРОМНОЙ ГОРДОСТЬЮ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СЭНФОРД-ХАУС» ПРЕДСТАВЛЯЕТ АМЕРИКЕ И ВСЕМУ МИРУ ПОЛНЫЙ И ОРИГИНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ СОВРЕМЕННОЙ ПОДПОЛЬНОЙ КЛАССИКИ КНИГУ «СЕМЬ МИНУТ», НАПИСАННУЮ ДЖ ДЖ ДЖАДВЕЕМ

Келлог не стал читать остальное, потому что уже видел объявление целиком в воскресном номере.

Он окинул беглым взглядом витрину, на которой возвышались три пирамиды, сложенные из «Семи минут». На светло-серой обложке был выдавлен бледный силуэт голой женщины, лежащей на спине с высоко поднятыми, слегка согнутыми и широко раздвинутыми ногами. Под написанным красными буквами заголовком стояла фамилия автора: «Дж Дж Джадвей» без всяких точек.

Да…

Келлог сунул правую руку в пиджак и вновь коснулся холодной металлической поверхности под левой мышкой. Он был готов.

Отто Келлог быстро вошел в ярко освещенный веселенький и тесный магазинчик. Прямоугольные столы в центре были завалены новыми поступлениями. Келлог подошел к ближайшему, где лежали «Семь минут», и огляделся по сторонам. В магазине были еще два покупателя: пожилой джентльмен, стоящий у полок с табличкой «Книги в тонкой обложке», и маленькая женщина, вероятно, заботливая мамаша, перебирающая книги для юношества. Неподалеку от покупателей толстуха в халате доставала из картонной коробки книги и раскладывала на столе.

Потом Келлог заметил еще одного человека. Футах в пятнадцати левее книжные шкафы были отодвинуты от стены и образовывали как бы нишу, открытую сторону которой загораживала стойка. На ней стоял кассовый аппарат и высилась еще одна стопа «Семи минут». На стуле за стойкой сидел худощавый мужчина лет сорока с бледно-розовой кожей и редеющими волосами. Лысина с лихвой возмещалась густыми каштановыми бакенбардами. Мужчина просматривал накладные. Его глаза казались искаженными за очками в толстой металлической оправе, нос с горбинкой и выступающая челюсть напоминали карикатуру, коричневый пиджак был застегнут не на те пуговицы.

Келлог видел его впервые, но догадался, кто это. Он затаил дыхание, робко приблизился к стойке и шумно выдохнул воздух.

— Привет! — поздоровался он голосом страхового агента, взявшего отгул, чтобы купить жене какую-нибудь книгу.

Близорукий продавец поднял голову, и на его лице немедленно появилась привычная улыбка.

— Доброе утро, сэр, — вежливо поздоровался он, встал и отложил в сторону накладные. — Я могу быть вам чем-то полезен или вы хотите просто побродить и посмотреть сами?

— Мистер Фремонт… Могу я видеть Бена Фремонта?

— Я Бен Фремонт.

— Очень рад вас видеть. Не помню, заходил к вам раньше или нет. У вас очень милый магазинчик. Надо бы читать побольше, но я так занят… половину жизни провожу в дороге. В нашей семье любитель книг — жена. Она одна из ваших покупательниц. Я хочу сказать, что она время от времени заходит к вам.

— Замечательно, — кивнул Фремонт. — Если бы вы назвали свою фамилию, я, несомненно…

— Нет, нет. Она просто изредка заглядывает к вам. Да… Я не позволяю ей тратить много денег. Вы же знаете женщин.

— Конечно, конечно.

— Я пришел сюда по ее просьбе. Сама она не может. У нее был камень в почках. Сейчас он вышел, и с ней все в порядке, но она по-прежнему лежит в больнице Святого Иоанна и хочет что-нибудь почитать. Телевизор временами ужасно надоедает.

— Сейчас многие стали больше читать именно благодаря телевидению, — с серьезным видом согласился Фремонт. — Ничто не может сравниться с хорошей книгой, и ваша жена, несомненно, знает это.

— С хорошей книгой, — повторил Отто Келлог. — Именно это я и хочу ей купить.

— Ну что же, у нас книги на любой вкус. Если бы вы дали мне хоть какую-то подсказку…

Келлог сделал шаг к стойке.

— Старушка читает все, даже по истории, но, по-моему, больше всего она любит беллетристику. Не думаю, что для чтения в больнице годится что-нибудь серьезное или печальное. Ей бы подошла книга, которую можно быстро и легко прочитать, книга с эдакой изюминкой. И что-то новое, действительно новое, что она наверняка еще не читала. Вчера вечером я спросил, что именно она хочет, но она ответила: «Отто, ты должен преподнести мне приятный сюрприз. Если хочешь достать что-то действительно хорошее, пойди к Бену Фремонту и спроси, что он предложит». И вот поэтому я здесь.

— Уверен, что мы сможем найти…

— Я тоже не сомневаюсь, — прервал его Келлог и, наклонившись над стойкой, понизил голос: — Мне кажется, она не станет возражать, если в книге будет немного натурализма. Ну, знаете, чего-нибудь этакого…

— Конечно, конечно, я понимаю.

— Только не поймите меня превратно. Она читает и серьезную, умную литературу, но ей ужасно понравилась «Леди Чаттерлей». В этой книге есть настоящая изюминка. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Книга должна относиться к классике, но и не быть скучной, поскольку моя жена в больнице. И если у вас есть что-нибудь хотя бы немного похожее и совершенно новое…

— Что-нибудь хотя бы немного похожее? — Бен Фремонт словно пробудился к жизни. — Как только вы начали описывать свою жену, я сразу понял, что вам предложить. Послушайте, у меня есть совсем новая книга, официально еще даже не поступившая в продажу. Она в десять раз лучше «Чаттерлей» и тому подобной классики, может, даже в сто раз лучше. Я говорю это каждой женщине, которая заходит в магазин, а я никогда не рекламирую плохие книги. Готов поспорить, что через пару недель глаза каждой жительницы Оуквуда, — да что там Оуквуда, всего Лос-Анджелеса! — будут прикованы к этой книге. — Фремонт схватил книгу из стопки, колонной стоящей рядом с кассой. — Вот. Ваша жена в больнице. Ни один врач не сможет выписать лучшего лекарства.

Келлог начал сдвигать очки на лоб.

— Что тут написано на обложке?

Указательный палец Фремонта уткнулся в заголовок.

— «Семь минут», автор Дж Дж Джадвей. Эту книгу не забудет ни одна женщина. Ваша жена… «Семь минут» встряхнут ее и страшно возбудят… И все же это настоящая литература.

— Литература… Я не уверен…

— Простите, я неточно выразился. Я хотел сказать, для искушенного читателя в ней нет ничего постыдного. Большинство же — не искушенные читатели, а болваны и тупицы. Прочитав ее, они могут оскорбиться, но, если вы знаете жизнь, вы по достоинству оцените потрясающую откровенность этой книги. Возьмите самых больших писателей этого направления: Клеланда, Лоуренса, Фрэнка Харриса, Генри Миллера. После Дж Дж Джадвея они покажутся вам детскими писателями. Они ничего не знают о сексе. В сексе никто не разбирался, пока не появился Джадвей и не придумал настоящий секс. Он придумал его для своих «Семи минут», только у него секс реальный, самый реальный, какой я когда-либо встречал.

— А вы сами-то ее читали?

— Дважды. Первый раз в Париже, издание «Этуаль». Французы запретили ее издавать на своем языке. Соединенные Штаты и Великобритания — на английском. Поэтому ее издали в Париже крошечным тиражом для туристов. Потом я прочитал, это, первое массовое издание. Разве вы не видели рекламное объявление в воскресной газете? «Самая запретная книга в истории».

— Почему «Семь минут» запрещали? — захотел узнать Отто Келлог. — Потому что она непристойная?

— Книга была запрещена… — Фремонт нахмурился. — Да, по-моему, можно сказать, что ее повсюду запрещали, поскольку считали непристойной. До тех пор пока один крупный издатель из Нью-Йорка не набрался смелости и не сказал: может, мир немного повзрослел и созрел, чтобы воспринять эту книгу, потому что, как бы она ни называлась — непристойной или еще как-нибудь, — все равно это шедевр.

— Как книга может быть одновременно и непристойной, и шедевром?

— «Семь минут» может. Она и то, и другое.

— А по-вашему, мистер Фремонт, эта книга непристойна?

— Кто я такой, чтобы судить? К тому же что такое «непристойность»? Есть слово из трех букв, которое одни считают грязным и непристойным, а другие — прекрасным. Так и с этой книгой. Некоторые, возможно даже большинство, назовут ее непристойной, но немало читателей будут считать ее достойной.

— Вы имеете в виду тех самых «искушенных» читателей?

— Им плевать на непристойности, если при этом они получат замечательное чтиво, которое помогает по-новому взглянуть на мир, на природу человека.

— И «Семь минут» помогут? — полюбопытствовал Келлог.

— Еще как!

— Несмотря на все запреты? О чем она?

— Она проста, как все гениальное, — ответил Фремонт. — Девушка, молодая женщина, лежит в постели и думает о любви. Такова основная сюжетная линия.

— Так весь сыр-бор из-за такой ерунды? — удивился Отто Келлог. — Вы уже почти уговорили меня, но когда сказали, о чем она… Это же скучно.

— Скучно? Подождите минуту, послушайте меня. Я сказал, что она лежит в постели, но она не просто лежит, а занимается любовью. И все это время думает, а Джадвей показывает, какие мысли у нее в голове относительно того, что происходит ниже пояса. Он описывает, что она думает о других мужчинах, с которыми спала, или о тех, с которыми хотела бы переспать. И то, как автор все это описывает, может свести с ума.

— Вот сейчас звучит немного лучше. — Келлог улыбнулся. — Несомненно, лучше. Думаете, моей жене понравится?

— Можете быть уверены, она забудет о своем камне, — улыбнулся в ответ Фремонт.

— Сколько?

— Шесть долларов девяносто пять центов.

— Чертовски дорого для такой маленькой книжечки.

— Динамит всегда используется в маленьких дозах, — парировал Фремонт. — Можете мне поверить, это настоящий динамит. Официально книга появится в продаже только на следующей неделе, а я продаю ее просто потому, что сюда раньше прислали. После рекламы в газете на «Семь минут» возник такой спрос, что пришлось начать продажу. Джадвей у меня уже расходится лучше всех.

— Уговорили. — Келлог достал бумажник. — С десятки сдача будет?

— Конечно.

Отто Келлог подождал, пока Фремонт выбьет чек, потом взял сдачу и книгу, которую продавец положил в полосатый бумажный пакет.

— Простите, что я оказался таким трудным покупателем, — извинился Келлог.

— Мне нравятся такие покупатели, — улыбнулся Бен Фремонт. — Я всегда рад возможности поспорить. Помогает поддерживать форму. И не беспокойтесь. Книга поможет вашей жене быстрее встать на ноги, поверьте мне. Всего хорошего.

Выйдя на улицу, Келлог сунул руку в пиджак и нажал рычажок на коробочке под мышкой. Потом торопливо направился к «форду», подняв над головой полосатый пакет. Из машины вылез Айк Иверсон с таким же пакетом и двинулся навстречу. Они встретились у ювелирного магазина.

— Как дела у Эубанка? — спросил Келлог.

— Громкая и чистая запись. Послушай, что-то ты там долго торчал.

— Беседы на литературные темы всегда занимают много времени. — Отто Келлог подмигнул и потряс пакетом. — Книга в пакете. Дункан будет доволен. Ладно, давай сравнивать.

Келлог достал «Семь минут», вытащил ручку и написал на первой странице свои инициалы и дату. Когда он закончил, Иверсон уже открыл свой экземпляр «Семи минут».

— Готов? Давай побыстрее покончим с этим делом, — сказал Иверсон. — Обложка и название те же, так?

— Так.

— Издательство, дата выхода в свет, знак охраны авторских прав — все совпадает, правильно?

— Правильно.

— Столько же страниц, да?

— Да.

— Давай сравним подчеркнутые отрывки в моем экземпляре с теми же в твоем.

— Давай, — кивнул Келлог.

Они быстро сравнили с полдюжины страниц.

— Все то же самое, — сделал вывод Иверсон. — Книги идентичны, Отто, согласен?

— Согласен.

— А сейчас нам придется нанести еще один визит мистеру Фремонту.

— Угу, — согласился Отто, пряча книгу в пакет.

— Отто, не забудь «Фарго».

Келлог сунул руку в пиджак, нашел на портативном устройстве «Фарго Ф-600» нужную кнопку рядом с микрофоном и нажал на нее.

— Включил.

Она направились в книжный магазин.

Фремонт продолжал стоять за стойкой. Сейчас он наливал колу в огромный бумажный стакан. Келлог шел первым, а Иверсон следовал за ним.

Фремонт поднес стакан к губам, когда узнал Келлога.

— Здравствуйте еще раз…

— Мистер Фремонт, вы Бен Фремонт, владелец «Бен Фремонт бук эмпориум»?

— Что вы имеете в виду? Конечно. Вы же сами знаете.

— Мистер Фремонт, мы должны официально представиться. Я сержант Келлог из отдела по борьбе с проституцией ведомства шерифа округа Лос-Анджелес. — Он показал и спрятал в карман значок. — Мой партнер — инспектор Иверсон, тоже из отдела по борьбе с проституцией.

— Я… я не понимаю, — изумленно пробормотал владелец книжного магазина. Он резко поставил стакан на стойку и расплескал колу. — Что происходит?..

— Бен Фремонт, — прервал его Келлог, — вы арестованы за нарушение статьи триста одиннадцать пункта два уголовного кодекса штата Калифорния. В этой статье говорится, что каждый человек, который намеренно распространяет непристойную продукцию, совершает преступление. В подпункте «а» разъясняется, что непристойностью считается то, что у среднего, по общепринятым стандартам морали, человека вызывает похоть, иными словами — то, что выходит за рамки нравственных правил общества и не несет в себе никакой социальной значимости. Окружной прокурор считает, что книга под названием «Семь минут», которую написал Дж Дж Джадвей, будет признана в суде непристойной, и, следовательно, вы подлежите аресту за распространение этой книги.

Лицо Бена Фремонта посерело. Он открыл рот и схватился за край стойки, тщетно пытаясь найти слова.

— Подождите минуту… Подождите, вы не можете арестовать меня. Я просто продаю книги. Таких, как я, тысячи. Вы не можете меня арестовать.

— Мистер Фремонт, вы арестованы, — сообщил Отто Келлог. — Чтобы не причинять себе дополнительных неприятностей, делайте то, что мы вам скажем. Нам нужны накладные на «Семь минут» от издательства «Сэнфорд-хаус». Мы конфискуем все экземпляры «Семи минут», находящиеся в вашем магазине. Мы также снимем с витрины газетное объявление и другие материалы, рекламирующие эту книгу.

— А я?

— Я думал, вы знаете, как происходит арест. На улице нас ждет полицейская машина. Вам придется поехать с нами в контору шерифа на Уэст-Темпл-стрит.

— В контору шерифа? За что? Черт побери, я не преступник.

— За продажу непристойной книги, — неожиданно рассердился Келлог. — Разве вы мне сами не сказали десять-пятнадцать минут назад…

Иверсон быстро положил руку на плечо коллеги.

— Одну минуту, Отто. Позволь мне рассказать джентльмену о его правах. — Он повернулся к Бену Фремонту. — Мистер Фремонт, все, что вы сказали перед арестом и что сказали сейчас, записано на магнитофон с помощью устройства, которое находится у сержанта Келлога. Перед арестом напоминать о правах мы не должны. Сейчас же, когда вы арестованы, я должен напомнить вам, что вы не обязаны отвечать на вопросы и имеете право вызвать адвоката. Сейчас вы знаете о своих правах и должны сами решить: будете отвечать на вопросы или нет.

— Вы больше не услышите от меня ни слова, черт побери! — закричал Фремонт. — Я буду молчать до тех пор, пока не приедет адвокат.

— Можете позвонить ему, — спокойно сказал Келлог, взяв себя в руки. — Позвоните своему адвокату и пригласите его в контору шерифа.

Гнев Фремонта внезапно прошел, и остался только страх.

— У меня… у меня нет адвоката. Я хочу сказать, что не знаю ни одного адвоката. У меня есть только бухгалтер. Я просто…

— Суд может назначить вам адвоката!.. — начал Келлог.

— Нет, нет, подождите, — прервал его Фремонт. — Вспомнил. Когда агент «Сэнфорд-хаус» в Калифорнии продавал мне книги, он сказал, что, если возникнут какие-нибудь неприятности, я должен немедленно позвонить ему, потому что издательство собирается защищать свою книгу. Издатель, молодой Сэнфорд, пообещал в случае необходимости достать всем адвокатов. Я хочу позвонить их агенту. Можно?

— Звоните куда хотите, — кивнул Келлог. — Только побыстрее.

Фремонт схватил трубку, но, прежде чем набрать номер, посмотрел на полицейских. Ему в голову, казалось, пришла новая мысль, и он не знал, высказать ее или промолчать.

— Послушайте, парни. Вы хоть представляете, что делаете? — спросил он дрожащим голосом. — По-вашему, это все ерунда? Думаете, что просто арестуете бедного торговца книгами, и все? Ничего подобного! Знаете, что вы делаете? Вы арестовываете вместе с книгой мертвого писателя и все то, что наболело у него в душе. Вы арестовываете свободу, одну из наших демократических свобод, и если вы считаете это ерундой, посмотрим, что будет…

Лишь проезжая по Уилширскому бульвару, где-то посередине между адвокатской конторой в Беверли-Хиллз, которую он только что навеки оставил, и своей трехкомнатной квартирой в Брентвуде, Майк Барретт полностью осознал случившееся.

Наконец после стольких лет борьбы он обрел свободу.

Он стал свободным человеком. Он добился своего.

Краешком глаза Майк видел картонную коробку на соседнем сиденье. Час назад он наполнил ее личными бумагами и вещами, скопившимися в столе орехового дерева, за которым он просидел два года. В коробке лежали атрибуты неудавшейся карьеры второсортного адвоката, на которую он потратил десять лет из своих тридцати шести. Сама картонка и сам факт ее изъятия символизировали его победу (о которой он мечтал не одну бессонную ночь, полную ненависти к самому себе), которой он уже и не чаял добиться.

Это событие требовало праздника: торжественного шествия под триумфальной аркой или, по крайней мере, цветочных гирлянд. Все это ярко рисовало ему воображение, но требовалось и какое-то реальное празднование победы и успеха. Крепко держа руль одной рукой, Майк другой развязал узел галстука и сдернул его. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул воротник. Чем не праздник — без галстука в самый разгар рабочего дня. Lèse-majesté[1] в царстве Американской ассоциации адвокатов, если вы сами не majesté.

Потом ему на ум пришла латинская фраза. Rex non potest peccare. «Король не может ошибаться».

Господи, какой замечательный день! Прекрасное солнце! Прекрасный Город Ангелов! Улицы полны прекрасными людьми, его подданными! Прекрасная «Осборн энтерпрайсиз»! Прекрасная Фей Осборн! Все друзья прекрасны… может, не все, за исключением Эйба Зелкина. Эйб сам был прекрасным парнем, но через несколько часов их дружба могла кончиться. Майк сразу почувствовал вину, и его радостное лицо омрачила печаль.

Внезапно он заметил, что его «понтиак» с опущенным верхом едет по Уэствуду, тротуары которого заполнены людьми. Но это были не его подданные, рукоплещущие ему в великий день. Они напоминали ему Эйба Зелкина, укоряющего Майка за предательство, за то, что он продал друга.

Честный Эйб. Кому, черт побери, нужна эта совесть с ее постоянными придирками, когда ваш друг — Честный Эйб?

И все же, как ни странно, если честно, то именно Зелкин бросил семена, которые проросли в этот день: разрыв между Зелкином и Барреттом, союз Барретта с Осборном. Он принялся отслеживать начало этой перемены, по кусочкам восстановил все, чтобы подготовиться к объяснению с Эйбом за ланчем.

Где же все началось? В Гарвардском университете? Нет. Все началось, когда они водили дружбу с Филом Сэнфордом и жили в одной комнате. Нет, точно не в Гарварде, а позже, в Нью-Йорке. Но не в той адвокатской фирме, похожей на огромную фабрику, в которой Майк начинал и которая ему страшно не нравилась. Его всегда больше интересовала защита прав человека, а не имущественные дела. Правда, сейчас все это казалось чистой воды идеализмом, а Майк виделся себе скудоумной деревенщиной. Все началось, когда он перешел в «Гуд гавенмент инститьют» на Парк-авеню, где все жалованье состояло из заплаток для локтей поношенных пиджаков и цитат из Кардозо и Холмса[2] о высшей цели правосудия. «Гуд гавенмент инститьют» — фонд, поддерживаемый двадцатью крупными промышленными компаниями для успокоения нечистой совести. Все дела попадали туда из Американского союза гражданских свобод, и все клиенты были жертвами несправедливости и обездоленными людьми. Шесть лет работы в институте Майк считал, что борется с настоящими врагами, пока не понял, что институт — всего лишь декоративная ветряная мельница, созданная для рекламы общественной деятельности учредителей. Через шесть лет он узнал имена настоящих врагов, узнал, что делал не то, что нужно, узнал, что помощь другим — попросту обман. За шесть лет он понял, что им просто манипулировали люди, обладающие властью. Когда они с Эйбом Зелкином увидели это, то ушли из института.

Они уволились с интервалом в месяц. Барретт ушел первым. Его разочарование в институте стало особенно невыносимым после смерти матери. Майка потрясло то, что новое лекарство, которое должно было поддерживать жизнь матери, на самом деле ускорило ее кончину. А поскольку у него был нюх охотничьей собаки, он вскоре узнал о других случаях безвременных смертей от апластической анемии — результата побочного действия этого лекарства. Возмущенный Барретт уже прикинул план судебного процесса, нашел подходящего истца и в конце концов написал докладную записку директору института, в которой требовал предъявить обвинение одной из самых известных и крупных фармацевтических компаний Америки. Барретт просил выделить деньги на проведение полного дознания, так как считал, что, если расследование подтвердит его подозрения, необходимо подать на фармацевтическую компанию в суд или потребовать слушания дела перед федеральной комиссией по фармацевтической и пищевой промышленности. Он не сомневался, что получит разрешение на проведение такого расследования.

Через несколько дней Майка Барретта вызвали в кабинет директора. Директор говорил, а Барретт изумленно слушал. Предложение провести полное расследование, за которым должен последовать судебный процесс против фармацевтической компании, было отклонено советом директоров. Доказательства Барретта сочли слишком легковесными, и к тому же… дело не совсем ясное, поэтому оно не интересует институт. Изумление Барретта продлилось всего сорок восемь часов, за которые он методом осторожных расспросов узнал правду. Оказалось, что одним из главных покровителей института была именно та фармацевтическая компания, против которой Барретт хотел возбудить дело.

На другой день Майк Барретт уволился из «Гуд гавенмент инститьют».

Эйб Зелкин, тоже разочарованный, ушел через месяц.

Перед обоими встал выбор. Насколько помнил Барретт, Зелкин сделал свой выбор первым: он переехал в Калифорнию, сдал экзамен на право занятия адвокатской практикой и устроился на работу в лос-анджелесское отделение американского союза гражданских свобод.

Барретт оказался слишком большим циником, чтобы последовать примеру друга. Он принял собственное решение. Если не можешь бороться с врагами, стань таким же, как они. Майк решил войти в мир власти, большого бизнеса, в правительственные круги. Если он и собирался по-прежнему помогать кому-нибудь, то только одному человеку — самому себе. Взрослые дяди играли в игру под названием «деньги». Майк тоже стал взрослым. Прощай, восьмитысячное жалованье плюс крошечные премии. Привет, новая жизнь с окладом восемнадцать тысяч в год и новой целью — стать одним из них, одним из власть предержащих.

Новая жизнь началась с должности младшего помощника в огромной адвокатской конторе на Мэдисон-авеню, которая была похожа на улей с четырьмя десятками адвокатов и специализировалась на корпоративном праве. Он два года терпел эту скуку. Работа была чисто технической и однообразной. Ему редко представлялась возможность лично увидеть клиента, и он ни разу не попал в зал судебных заседаний, о чем так мечтал в студенческие дни. Начальство считало, что их подчиненные должны посвящать свободное время нью-йоркской светской и культурной жизни. Перспективы серьезного финансового успеха почти не было. Поскольку он чувствовал себя несчастным и был невесел, его скромная светская жизнь тоже была безрадостна. У Барретта были два романа: с привлекательной разведенной брюнеткой и хитрой рыжеволосой фотомоделью. С плотской точки зрения обе удовлетворяли его, но в других отношениях — нет. Он скучал наедине с собой, а теперь стал скучать в обществе.

Наконец положение начало проясняться. Прежде он хотел перейти на другую сторону — перестать пыжиться, присоединиться к «ним» и стать одним из «них». О, они встречали каждого «фауста» с распростертыми объятиями, засыпали радужными обещаниями, кормили не хлебом, а пирожными, а потом запирали в темницу корпоративного права и выбрасывали ключ от нее. Да, сейчас положение прояснилось. Сильным мира сего можно служить, но присоединиться к ним оказалось не так-то легко, потому что на вершине мало места, потому что кто-то должен именно служить им и потому что их волшебная власть действовала безотказно. Или, по крайней мере, так казалось Барретту, когда он переживал пору глубокого отчаяния.

Требовалась решительная перемена, и в один прекрасный день она стала возможна. В своем ежемесячном письме Эйб Зелкин сообщил, что в Лос-Анджелесе есть много хорошо оплачиваемых мест для способных и опытных адвокатов. Зелкину самому предложили несколько таких мест, и, хотя он отклонил предложения, одно-два из них, надо признаться, казались очень заманчивыми. После этого письма Барретт постоянно думал о Калифорнии и вскоре решил туда переехать.

Он сдал адвокатские экзамены и через несколько месяцев уже работал в небольшой, но очень почтенной конторе под названием «Тэйер и Тёрнер» на Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Кроме него там работали еще четырнадцать адвокатов. Все клиенты были либо знаменитыми, либо богатыми, или и знаменитыми, и богатыми одновременно. Близость к успеху еще раз зародила в нем надежду на богатство. После двух тяжелых лет, проведенных в библиотеке фирмы, в кабинете, в судах и конторах богатых клиентов, он постепенно стал специализироваться на налоговом праве. Барретт мало-помалу начал приходить к выводу, что судьба не предначертала ему успех.

Он обладал многими достоинствами и мог здраво оценивать их. Да, он не античный красавец, но у него мужественное обветренное лицо с морщинами в уголках прищуренных по привычке глаз и приподнятыми бровями. Эта привычка отражала его скептицизм и разочарование в жизни. Среди его предков были поляки, валлийцы и ирландцы, от которых ему передались густые черные волосы, выразительные глаза, короткий прямой нос, впалые щеки и квадратная челюсть. Его рост почти достигал шести футов, а покатые широкие плечи и жилистое тело свидетельствовали о том, что когда-то он занимался плаванием. Несмотря на свой несколько беззаботный внешний вид, он, как всякий мужчина, знал, что внутри у него как бы сидит еще один человек, настороженный, всегда начеку, будто спринтер, ждущий выстрела стартового пистолета. Только никакого пистолета не было.

Трудился Барретт на совесть и весь рабочий день был серьезным и сдержанным человеком. В свободное же время он производил впечатление обаятельного молодого человека (если не пребывал в угрюмом настроении), поскольку обладал здоровым чувством юмора, знал, чем развеселить других людей, и понимал, почему они ведут себя так, а не иначе. Он обладал даром оратора, но пользовался им довольно редко. Он много читал и даже когда-то собирался поступить на факультет литературы, но, с другой стороны, хотел быть практичным, а юриспруденция предлагала для этого более широкие возможности. Еще Барретт обладал двумя уникальными качествами, идеально подходящими для профессии адвоката. У него была почти сверхъестественная память. Примерно такая же, как у раввина Элиа из Литвы, который помнил содержание двух с половиной тысяч научных трудов, включая Талмуд и Библию, и кардинала Меццофанти, куратора Ватиканской библиотеки, жившего в девятнадцатом веке и изучившего сто восемьдесят шесть языков и семьдесят два диалекта. Более того, глаз Барретта обладал свойством фотоаппарата навсегда запечатлевать увиденное. Майк Барретт мог прочитать наизусть большую часть свода законов Хаммурапи, завещание Шекспира и эпитафию сэра Джона Стрейнджа («Здесь лежит честный адвокат по имени Стрейндж»), Второе его уникальное качество — любознательность. Он получал удовольствие от всевозможных загадок, тайн, игр. Майк знал, что идеально подходит для поприща адвоката, но особенно его привлекала в этой профессии возможность бросить вызов другим людям. По сравнению с юриспруденцией литература казалась простым развлечением и как бы размораживанием прошлого.

Но несмотря на достоинства, лежащие на поверхности, в глубинах характера коренились изъяны и определенные недостатки. Майк прекрасно знал о них, потому что часто размышлял о своем характере часа в три утра. Он был искушенным адвокатом, но ему не хватало денежного чутья и хватки. Будучи созидателем по своей природе, он стеснялся рекламировать себя, стеснялся почивать на лаврах, когда удавалось их снискать Он был слишком задумчивым и интеллигентным, может быть чересчур склонным к самоуничижению, чтобы публично рекламировать себя или свою роль в делах. Майк Барретт не был ни экстравертом, ни интровертом, скорее уж противоречивой натурой. Наверное, часто думал Барретт, когда он остался один, пострадало его эго.

Барретт сомневался, что руководители, Тэйер и Тёрнер, когда-либо считали его уникальным человеком. И хуже всего — да, хуже всего для него было то, что он и сам не верил в полезность своей работы, в ее важность, считал ее лишь средством, с помощью которого можно жить как хочется. И как ни старался он скрыть этот недостаток рвения, руководство, будто чуткий радар, прекрасно улавливало его. Положение складывалось, по мнению Майка, такое же, как если бы Генри Дэвид Торо[3] в конце концов стал адвокатом по налоговым делам.

Он зашел в тупик, решил Майк, несколько месяцев тому назад. Работа стала утомительной и скучной, подобно однообразному ежеутреннему пробуждению, а Лос-Анджелес, как однажды выразилась родственная душа, был, «черт побери, простым чередованием прекрасных дней». С отчаяния Барретт даже обратился за помощью к психоаналитику, но четыре пятидесятиминутных сеанса не прогнали ощущение бесполезности жизни. Ему совсем не хотелось обсуждать своих умерших родителей или по-настоящему углубляться в свое нездоровое подсознание. Поэтому на пятый сеанс Барретт не пошел.

Потом однажды вечером будто рассеялся туман и пробился проблеск надежды, а еще через несколько недель случилось маленькое чудо, быстро переросшее в большое.

Сначала надежду подал Эйб Зелкин, превратившийся к тому времени в видного члена лос-анджелесского общества с большими связями. Эйб решил уйти из американского союза гражданских свобод и открыть собственную фирму. Он надеялся на приток клиентов, о которых они с Барреттом когда-то мечтали, и дел, которые обогатят их как духовно, так и материально. Как всегда, особенно его привлекала возможность бросить вызов несправедливости, бесчеловечности и безжалостному эгоизму. Для открытия фирмы Зелкину был нужен партнер, и он хотел, чтобы этим партнером стал Барретт.

Предложение снова обрести молодость и бодрость и наполнить дни полезными делами взволновало Барретта. Он станет независимым, оживет, вновь начнет помогать людям. У него будет все, за исключением того, о чем он так долго мечтал и чего так жаждал, — богатства, которое дарило власть.

Барретта очень заинтересовало предложение Эйба Зелкина, но все же он заколебался и решил хорошенько его обдумать. Он хотел быть уверенным в правильности своего следующего хода. Да, стать адвокатом от идеализма очень заманчиво. Зелкин сказал, что можно не спешить с ответом, поскольку ему самому необходимо закончить кое-какие дела. И только потом Барретт должен дать ответ. Если он будет положительным, они создадут свою фирму.

Эту надежду ему подарил Зелкин. А четыре недели спустя, как голубое видение из тумана, возникло предложение Осборна. Тогда-то Майку Барретту и стало казаться, что он наконец добился своего.

Сейчас он словно очнулся от сна и с удивлением обнаружил, что свернул с Уилширского бульвара на бульвар Сан-Винсенти и почти добрался до дома. На Баррингтон-авеню он притормозил возле «Торселло» (владелец здания запомнил свой медовый месяц в Италии на всю жизнь), шестиэтажного дома с бассейном во внутреннем дворике. Майк снимал здесь трехкомнатную квартиру.

Барретт въехал в подземный гараж, вылез из машины и посмотрел на часы. До встречи с Зелкином оставался час, уйма времени, чтобы вновь принять душ, переодеться в более легкий костюм и отрепетировать то, что он должен сказать Зелкину.

Он обошел машину, нагнулся, вытащил картонную коробку, словно тяжелую ношу прошлого, и живо отправился к лифту, который поднял его на третий этаж «Торселло». Пройдя по коридору, открыл дверь и поставил коробку в темный чулан.

Жалюзи на окнах были опущены, и в квартире царила прохлада. Квартира показалась менее удобной и более чужой, чем раньше, но, с другой стороны, стала красивее. И это тоже благодаря Фей, которая, как большинство богатых женщин, которым некуда девать время, обладала задатками декоратора. Впервые увидев его мебель, она возмутилась: «Ну и вкусы у этих домовладельцев! Из какого века эта мебель? Ранний Сан-Фернандо Вэлли?» Вскоре старый продавленный диван был заменен дорогой копией строгой софы в стиле «чиппендейл», стены обтянуты тканью, лампы утоплены в потолок; в одном углу появились стол с откидной крышкой конца Викторианской эпохи и французский стул орехового дерева в деревенском стиле. После первого стремительного налета неуклонное наступление хорошего вкуса получило продолжение. Майк Барретт смирился с кофейным столиком из стали и стекла, слишком низким, чтобы использовать его по назначению. Об этот столик он лишь то и дело спотыкался по утрам, отчего окончательно просыпался. И самое последнее новшество: телефон был спрятан в резной деревянный шкафчик, который попал на улицу Декораторов в Лос-Анджелесе из парижской Свисс-Вилидж. На нем стояла лампа и две хрупкие фарфоровые вазочки, сделанные в Лиможе. Когда Майк был один, как сейчас, он менял местами вазы и телефон.

Поставив вместо телефона в шкаф вазы, он набрал номер телефонистки в холле.

— Это Майк Барретт. Мне кто-нибудь звонил?

— О, я рада, что вы вернулись, мистер Барретт. За последние полчаса было два очень важных междугородных звонка от мистера Филиппа Сэнфорда из Нью-Йорка. Он просил вас немедленно перезвонить и оставил свой служебный и домашний телефоны.

— Ну-ка, посмотрим. Сейчас в Нью-Йорке только двадцать минут четвертого. Наберите его контору.

Встав с софы, Майк снял и отбросил в сторону рубашку, потом отправился на кухню выпить. Готовя напиток, он думал о Филиппе Сэнфорде. Его звонки всегда отличались двумя странностями. Он звонил очень редко, всего несколько раз в год, и только вечером. Звонил он обычно просто так, как подтверждение того, что старая дружба не забыта. Бедняга Сэнфорд получал мало душевного тепла от жены, а его отец-тиран вообще не знал, что это такое. Но сегодняшние утренние звонки отличались от обычных. Во-первых, рано, во-вторых, срочные. Барретт задумался, с чего бы это.

Отпивая шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом, Барретт вспоминал давнего приятеля и их дружбу, которая была гораздо старше дружбы с Эйбом Зелкином, хотя и не такой легкой. После Гарварда, когда они с Филиппом приехали в Нью-Йорк, Барретт стал фанатично помогать другим, а Сэнфорд начал работать редактором в знаменитом издательстве своего отца. В то время Майк часто встречался со своим товарищем по комнате в общежитии. Он не только любил Фила, но и многим был ему обязан. Сэнфорд помогал ему в тот трудный год после смерти матери. Даже когда Сэнфорд женился, они продолжали регулярно раз в неделю обедать в ресторане «Барокко» и время от времени ходили на спортивные состязания в Мэдисон-сквер-гарден. После переезда в Калифорнию Барретт видел Сэнфорда всего раз пять, и эти встречи оставили не очень приятные воспоминания. Фил всегда делался угрюмым, когда говорил о жене и двух детях. Он очень переживал и по поводу своего бесправного положения в «Сэнфорд-хаус», где отец правил единолично.

Три с небольшим месяца назад, когда Майк Барретт прилетел на день в Нью-Йорк по какому-то делу, они поужинали в «Оук-рум» в «Плазе». Эта встреча прошла веселее, чем обычно. За время между этой и последней встречей жизнь Сэнфорда очень изменилась. Впервые он получил возможность показать, на что способен. Тогда, в ресторане, его переполняло не только беспокойство, но и воодушевление.

У гиганта издательского дела, Уэсли Р. Сэнфорда, отца Фила, внезапно случился сердечный приступ. Хотя приступ был легким, он стал весьма недвусмысленным предостережением, и Сэнфорд-старший решил уйти в отставку. Этот больной седой исполин, при котором «Сэнфорд-хаус» давно превратился в покровителя и открывателя дарований, писателей, награжденных Нобелевскими, Пулитцеровскими и Гонкуровскими премиями, посчитал, что издательство осталось без головы. На своего единственного наследника, Фила, могучий Уэсли всегда смотрел снисходительно и даже с презрением. Создалось впечатление, будто он, добившийся всего в жизни собственными руками, давно разуверился в возможности родить подобного себе отпрыска. Он считал своего сына ничтожным слюнтяем, неопытным, вечно поющим за упокой. Такое мнение отца угнетало Фила, а то, что он так долго сносил грубое обращение и не уходил из издательства, оказало влияние и на его жену, которая тоже стала считать Фила бесхребетным слабаком.

Слухи о том, что Уэсли Р. Сэнфорд оставил свое процветающее издательское дело, быстро долетели до Уолл-стрит. Огромные коммуникационные конгломераты, пытающиеся расширить сферу своих интересов, очень хотели купить прибыльное и престижное издательство. Едва придя в себя после приступа, Уэсли Р. Сэнфорд стал подумывать о его продаже. Но тут к его постели пришел единственный сын, который впервые в жизни попросил отца дать ему шанс. То ли болезнь лишила Уэсли Р. Сэнфорда твердости, то ли он давно ждал такой просьбы от наследника, так или иначе, старик севшим голосом ответил сыну, что даст ему попробовать.

Уэсли Р. Сэнфорд дал сыну два года, чтобы тот доказал, что способен стать независимым издателем. Если за это время престиж фирмы вырастет, она останется собственностью семьи, Филипп станет ее президентом, а потом и владельцем. Если же Филипп не сумеет добиться успеха и наломает дров, его отстранят от руководства компанией и она будет продана.

Не привыкший принимать независимые решения и командовать, Филипп Сэнфорд начал карьеру неудачно. Из двадцати книг, изданных за первый год, почти все провалились. Остальные едва покрыли затраты, и лишь несколько принесли маленькую прибыль. Ни одну из них нельзя было как-то отметить и уж тем более назвать бестселлером. Ни одна из них не попала в какой-нибудь книжный клуб и не была допечатана позже в бумажной обложке. В конце концов Филипп Сэнфорд впал в черное отчаяние и, осмелев из-за этого, решил попытаться обрести полную самостоятельность. Он надумал издать то, что хотел, а не то, что нравилось отцу. Филипп приобрел права на повесть, которую с восхищением прочитал, возвращаясь морем из Гавра в Нью-Йорк. Эта книга была под запретом не только в англоязычных странах, но и во всем мире. Она называлась «Семь минут», и на нее Филипп поставил все свое будущее.

Во время последнего нью-йоркского ужина Сэнфорд с увлечением расписывал достоинства «Семи минут». Впервые современный общественный климат благоприятствует появлению такой книги, утверждал он. Западный мир, который наконец-то принял «Любовника леди Чаттерлей» и «Фанни Хилл», достаточно созрел, чтобы принять и «Семь минут». Книга уже печаталась в типографии, и интерес к ней в издательском мире рос не по дням, а по часам. Она обещала стать супербестселлером. После этого успеха Сэнфорд получит издательство, обеспечит себе будущее и станет свободным человеком. Почти весь ужин Фил проговорил о себе, и на то, чтобы поинтересоваться, как дела у Барретта, осталось всего десять минут. Майк пожаловался на свою несостоявшуюся карьеру у Тэйера и Тёрнера, а единственными лучиками света назвал предложение Эйба Зелкина и свою любовь к дочери Уилларда Осборна.

И вот сегодня Сэнфорду неожиданно понадобилось срочно о чем-то поговорить. Майк, хорошо знавший характер друга, с любопытством гадал, к чему такая спешка.

В этот миг зазвонил телефон.

— Алло? — сказал он, снимая трубку.

— Майк? — Это был голос не секретарши, а самого Сэнфорда, который сразу взял трубку, что лишний раз подчеркивало важность разговора. — Это ты, Майк?

— Я. Как поживаешь, Фил? Извини, что тебе пришлось столько раз звонить. Я недавно вернулся домой. Как дела?

— Как обычно, как обычно, если ты имеешь в виду семью. Я звоню по делу. Майк, я очень рад, что ты быстро перезвонил.

Барретт сразу заметил, что Фил нервничает и суетится, а это было очень на него непохоже.

— Ты говоришь таким тоном, будто что-то случилось. Я чем-нибудь…

— Да, ты можешь помочь мне.

— Выкладывай.

— Майк, помнишь, во время нашей последней встречи я рассказывал, как неудачно прошел у меня первый год? Я имею в виду мои собственные книги, а не книги Уэсли Р.

Барретт знал, что Фил всегда называл отца Сэнфорда-старшего Уэсли Р. и никогда — «отцом».

— Да, но у тебя тогда было такое оптимистическое настроение…

— Вот именно. Потому что у меня есть одна книга, «Семь минут» Дж Дж Джадвея, на которую я поставил. Или все, или ничего! Помнишь?

— Помню, — подтвердил Барретт. — Книга, которую тридцать пять лет боялись издавать. Я видел твое рекламное объявление в воскресной газете. Потрясающе!

— Ты получил книгу? — встревоженно поинтересовался Сэнфорд. — Я послал тебе авиапочтой сигнальный экземпляр.

Взгляд Барретта виновато переместился на дверь в спальню. Он получил книгу около трех недель назад, но она до сих пор лежала неоткрытая на столике рядом с его двуспальной кроватью. Майк собирался прочитать ее и поздравить друга с успехом, но за эти три недели в его жизни произошло столько важных событий, что у него просто не дошли до нее руки. Черт бы побрал добрые намерения!

— Да, я получил ее, Фил. Она лежит рядом с кроватью. Каждый день я собираюсь поблагодарить тебя и пожелать успеха, но у меня дел по горло. Я просмотрел книгу и согласен, что она супербестселлер.

— Все верно, — возбужденно согласился Сэнфорд. — Судя по всему, она станет самой сенсационной книгой года, а может, самым большим бестселлером десятилетия. Ты даже понятия не имеешь, что сейчас творится в книжных магазинах. Мы еще не объявили официально о ее выходе в свет и тем не менее вышли на второе место по количеству заявок. При тираже двести тысяч экземпляров уже набрали заказов на сто тридцать тысяч. Понимаешь, что это значит, Майк? Черт, ты должен разбираться в книжном деле после стольких лет знакомства со мной. Обычно, когда дело касается первого издания неизвестного писателя, а в случае с Джадвеем это именно так, печатают не больше четырех тысяч экземпляров. Продавцы могут насобирать тысячи две заказов. Ты отправляешь их, но это еще не значит, что ты уже продал две тысячи книг. Через год, в лучшем случае через полгода реализуется штук семьсот пятьдесят. Это самая темная часть книжного бизнеса. Огромное количество критических рецензий и рекламных кампаний практически мало что значат. Очень редко, раз в несколько лет, если издателю очень повезет, попадается «блокбастер», бестселлер, и тогда первая же книга неизвестного писателя продается с реактивной скоростью. «Семь минут» относятся именно к таким бестселлерам. Одни запреты на ее издание уже стали достаточной рекламой, не говоря о криках, что это непристойная книга. Кстати, все совсем наоборот. Сейчас впервые за тридцать пять лет люди смогут прочитать ее и сами судить о ее нравственных достоинствах. Итак, у нас теперь заказов на сто тридцать тысяч экземпляров, и, я уверен, мы реализуем все двести уже через неделю. И это только начало, Майк. Как только она появится в книжных магазинах по всей стране, люди начнут говорить о ней, обсуждать, ажиотаж будет постоянно поддерживать спрос. Мы сможем продать триста… четыреста тысяч через несколько месяцев. Все это как минимум. Потом объявим конкурс на самое выгодное предложение на переиздание ее в мягкой обложке. Когда издатели увидят, что читатели приняли ее, они начнут просить у нас продать право на переиздание, что сразу же может принести миллион долларов, не говоря уже о будущем. «Сэнфорд-хаус», купив авторские права, получает еще пятьдесят процентов прибыли от продажи ее в мягкой обложке. Понимаешь, что я имею в виду, Майк? Здесь не видно предела. Знаешь последние цифры по «Любовнику леди Чаттерлей»? В твердом переплете и мягкой обложке ее продали более шести миллионов экземпляров, а сейчас цифра, скорее всего, приближается ко всем семи. А наши «Семь минут», возможно, похлеще «любовника». Ты знаешь, при каких обстоятельствах мне удалось оказаться во главе издательства. Ты знаешь, что это для меня значит, Майк. Никто, кроме тебя и моих родных, не знает этого.

Почти истерический поток слов внезапно остановился, и в трубке стало раздаваться только тяжелое дыхание.

— Да, знаю, — согласился Барретт. — Мне кажется, ты наконец добился своего.

— Я добьюсь своего, Майк, если ничего не случится.

— Но что может… — автоматически начал Барретт.

— Цензура, — прервал его Фил Сэнфорд. — Я ничего не добьюсь, если полиция не позволит магазинам ее продавать, а читателям — покупать. Если это произойдет, я не только не добьюсь никакого успеха, но потерплю полное фиаско. Уэсли Р. даст мне под зад так же, как моя красавица Бетти. Я лишусь своего дела и своих детей. У меня не останется средств к существованию, кроме фонда матери, а этого страшно мало, поверь мне, Майк.

Барретта начали немного раздражать дурные предчувствия друга.

— Фил, ты издаешь хорошую книгу и почему-то ждешь беды, когда ею даже не пахнет. Слишком мало шансов, что цензура запретит продавать «Семь минут». Мы сейчас живем совсем в другое время, когда все знают, что у королев тоже есть бедра, и не только бедра, но и кое-что другое. В каждой аптеке сейчас можно купить «Фанни Хилл». Помнишь, как мы зачитывались в юности копиями, сделанными на ротаторе? Помнишь «эту роскошную щель в женской плоти, которая приветствует приятный, обросший волосами мужской орган»? А помнишь, как в «Леди Чаттерлей» Конни «обняла его белые стройные бедра и привлекла его к себе так, что ее раскачивающиеся груди касались кончика взметнувшегося вверх фаллоса»? И этого продано… сколько, ты сказал?., шесть или семь миллионов экземпляров. Значит, жизнь изменилась и так будет продолжаться вечно или до тех пор, пока людям не надоест и они опять не вернутся в век многоточий и примечаний. Но если это произойдет, то в далеком будущем, а не сейчас. Люди перестали бояться секса, особенно когда его описывают с искусством.

— Книгу Джадвея запрещали не просто из-за секса, — прервал Сэнфорд, — а потому что об определенном сексе нельзя говорить.

— Мне наплевать, в чем там дело, — ответил Барретт. — Множество специалистов, тайком прочитавших твои «Семь минут», публично заявили, что это произведение искусства. У тебя не будет проблем. Ты ждешь проблем, которых не существует.

— Подожди, Майк, я к этому и веду. Поэтому я и пытался найти тебя. Понимаешь…

Внезапно Барретт как бы прозрел. Его друг привык жить в будущем, рисовать грядущие успехи и неприятности так же, как некоторые люди — прошлые. Это был один из самых неприятных недостатков Сэнфорда, ибо он не позволял ему честно говорить о настоящем.

— Одну секундочку, Фил, — прервал друга Майк. — Ты не раз повторял, что все будет в порядке, если ничего не случится. — Барретт сделал паузу и спросил через пару секунд: — Что-нибудь случилось?

— Да, — почти мгновенно ответил Сэнфорд.

— Почему ты сразу об этом не сказал?

— Я хотел объяснить, как важна для меня эта книга.

— Что случилось?

— Пару часов назад в вашем городе за продажу «Семи минут» арестовали одного владельца книжного магазина. Возможно, я и преувеличиваю, потому что нервничаю. Скорее всего, это ерунда, но я хочу убедиться в этом на все сто процентов.

— Ладно, рассказывай.

— Нашему агенту в Калифорнии в панике позвонил владелец книжного магазина… Сейчас посмотрю, у меня все записано… Бен Фремонт, владелец «Бен Фремонт бук эмпориум» в Оуквуде. Даже не знаю, где это.

— Это в западном Лос-Анджелесе, между Уэствудом, Брентвудом и Санта-Моникой, ровно в десяти минутах езды от меня. Оуквуд не город, но и не обычный район Лос-Анджелеса, он входит в округ Лос-Анджелес. Там живет довольно много преуспевающих дельцов. Ладно, рассказывай дальше.

— С Фремонтом у нас неплохие отношения, но, поскольку он мелкий продавец, у него нет адвоката. Поэтому он обратился за помощью к нашему агенту, и, конечно, мы должны ему помочь. Агент позвонил мне, а я — тебе. В Оуквуде есть группа под названием ОБЗПЖ — Общество борьбы за праведную жизнь, и их президент, миссис Сент-Клер, прочитала «Семь минут» и немедленно заявила протест окружному прокурору Лос-Анджелеса. Оуквуд, видимо, подпадает под его юрисдикцию.

— Правильно. Районы, которые не имеют статуса городов, находятся в ведении окружного прокурора и шерифа.

— Окружной прокурор зарегистрировал протест миссис Сент-Клер и, в свою очередь, потребовал от шерифа немедленно провести расследование. Шериф подготовил рапорт, и прокурор приказал ему сегодня утром послать двух человек из отдела по борьбе с проституцией арестовать Бена Фремонта. Они изъяли все оставшиеся у него экземпляры «Семи минут», около восьмидесяти книг.

— Так. Еще что-нибудь?

Сэнфорд быстро описал арест Фремонта, о котором тот рассказал агенту издательства.

— Фремонт уже несколько часов сидит в тюрьме и ждет, что его отпустят под залог, — продолжал он. — Необходимо, чтобы его немедленно выпустили. Мы готовы заплатить любые деньги. Я бы послал к вам своего адвоката, но на это уйдет много времени. К тому же мои адвокаты не знают калифорнийских законов. Мне нужен человек в Лос-Анджелесе, который смог бы начать действовать немедленно и который знает, что к чему в вашем городе. И чтобы он понимал, что значит для меня эта книга. Майк, я не могу позволить сделать из этого маленького дела громкий процесс. Я хочу, чтобы его быстро закрыли. Тогда все в книжном бизнесе будут знать, что мы готовы защищать каждого продавца, каждую книгу. Тогда все безбоязненно будут ее продавать. Не исключена возможность еще одного-двух мелких арестов, похожих на этот. И нам придется защищать этих людей точно так же. Мы обязаны добиться того, чтобы «Семь минут» продавали в больших городах. Через несколько недель, когда она получит всеобщее признание, никакие правоохранительные органы не посмеют мешать нам. Мы будем в безопасности. Поэтому я и хочу погасить этот мелкий скандал в самом зародыше, чтобы как можно меньше просочилось в газеты. Естественно, я сразу подумал о тебе, Майк. Я знаю, что у тебя есть работа, но, если бы ты смог…

— Я ушел от Тэйера и Тёрнера сегодня утром, Фил. Мне предлагают значительно более выгодное место. Я тебе обо всем расскажу как-нибудь в другой раз. У меня как раз есть свободное время, и я тебе с радостью помогу.

— Замечательно! Просто замечательно, Майк! Мне нужен человек, который знает, как много эта книга для меня значит. Уверен, что ты за вечер все сделаешь.

Барретт взял ручку и блокнот.

— Ты сказал, что Бен Фремонт в тюрьме? Нужно сегодня же найти залог. Что, по-твоему, он должен сказать?

— Ты имеешь в виду «виновен» или «невиновен»?

— Да. Если он не признает себя виновным, не избежать суда.

— Господи, только не это! Я хочу быстро и тихо вызволить его из тюрьмы, чтобы остальные увидели, что им нечего беспокоиться. И самое главное, чтобы было как можно меньше шума.

— Тогда нам придется признать себя виновными. Насколько я помню, распространение порнографии в Калифорнии первый раз считается мелким правонарушением и наказывается штрафом в тысячу долларов плюс пять долларов за каждый предмет, пропагандирующий порнографию. У Фремонта конфисковали восемьдесят книг, значит, еще четыреста долларов. Итого, тысяча четыреста. Еще можно загудеть на шесть месяцев в тюрьму. Второй арест за распространение порнографии считается уже уголовным преступлением и наказывается штрафом в две тысячи долларов плюс те же четыреста и годом в тюрьме. Это ведь первый арест Фремонта?

— Второй, Майк, второй. Его уже задерживали… не знаю, когда, но очень давно, потому что он сам забыл, когда… Тогда у него был маленький магазинчик в другом районе Лос-Анджелеса. Его арестовали за продажу неприличных журналов. Если продажу «Семи минут» признают уголовным преступлением, ему грозит целый год в тюрьме? Я не могу позволить, чтобы продавец, торгующий нашими книгами, сидел в тюрьме так долго.

— Тем не менее или это, или суд, — повторил Барретт.

— Суд еще хуже, — застонал Сэнфорд.

— Существует еще одна возможность, — заявил Барретт. — Если этот арест не получит большой огласки…

— Я почти уверен в этом.

— В таком случае, может, мне удастся быстро и тихо уладить все дело. Фремонт признает себя виновным, заплатит штраф, но взамен получит отсрочку от тюрьмы.

— Было бы замечательно!

— Думаю, я смогу провернуть это. Наш окружной прокурор, Элмо Дункан, очень покладистый человек. Он реалист и хорошо знает, когда нужно давать, а когда — брать. Поэтому мне кажется, что с ним можно будет договориться. Я знаком с ним не по работе. Мы встречались два-три раза на вечеринках у Уилларда Осборна. Думаю, он помнит меня и то, что у меня роман с дочерью Осборна. Надеюсь, все это заставит его проявить благоразумие.

— Майк, ты даже не догадываешься, как я буду признателен…

Барретту захотелось прервать Сэнфорда и сказать, что это не услуга, а маленькое возвращение долга, о котором он не забыл. Но Барретт промолчал.

— …потому что я по-настоящему волнуюсь. Сейчас мне стало легче. Майк, ты творишь чудеса.

— Пока я ничего еще не сделал, — кисло возразил Барретт. — Я очень надеюсь уговорить окружного прокурора пойти на сделку. Знаешь что? Я позвоню Элмо Дункану и попытаюсь договориться о встрече сегодня после обеда. Потом найду знакомого поручителя для залога на Хилл-стрит, чтобы он вызволил твоего продавца… — Майк Барретт делал пометки в блокноте. — Бен Фремонт из Оуквуда, правильно? Узнаю точно, что произошло, что он сказал, и постараюсь успокоить его. Потом отправлюсь на встречу с прокурором. Как только добьюсь от него чего-нибудь реального, сразу позвоню тебе. Скорее всего, это будет завтра.

— Как скажешь, Майк. Действуй, как хочешь, раз взялся за дело.

— Взялся. Через сорок восемь часов эта история будет забыта.

— Спасибо, Майк.

— Буду держать тебя в курсе.

Положив трубку, он задумчиво осушил стакан. Отставив его в сторону, почувствовал, что проголодался. Потом вспомнил, что обедает с Эйбом Зелкином. Они договорились встретиться в «Браун дерби» в Беверли-Хиллз. Место устраивало обоих, так как ресторан находился в двадцати минутах езды от квартиры Барретта и всего в пятнадцати — от новой конторы Зелкина в высотном здании в Беверли-Хиллз.

Перед тем как звонить поручителю и окружному прокурору, Майк решил позвонить секретарше Эйба и попросить, чтобы та перенесла обед на полчаса позже и чтобы Зелкин захватил с собой фотокопии той части уголовного кодекса Калифорнии, в которой говорится о распространении порнографии. По крайней мере, это позволит Майку как-то оттянуть время, прежде чем придется сказать правду. Как ему хотелось просто взять да и объяснить, как обстоят дела: «Эйб, послушай, честность и бедность — хороши, очень хороши, но, поверь мне, Эйб, честность и богатство лучше, гораздо лучше».

Интересно, поймет Зелкин или… хотя бы простит его?

Они сидели в удобной полукруглой кабине под карикатурами актеров в рамках, допивали коктейли и почти не разговаривали о деле. В «Браун дерби» было шумно, и Барретт с Зелкином относились к числу совсем немногих молчаливых посетителей.

Майк Барретт притворялся, будто перечитывает фотокопии параграфа уголовного кодекса Калифорнии, и краешком глаза видел, как Зелкин, пьющий маленькими глотками мартини, изучает огромное меню. Он казался веселым, и от этого Майк только острее чувствовал свою вину. Конечно, Барретт знал, что Зелкин всегда выглядит расслабленным, веселым и невинным, но внешний вид был обманчивым, потому что под этой маской скрывался тиф. Особенно это бросалось в глаза, когда Зелкин расследовал дело, в которое верил. Барретт когда-то давно обнаружил (и сейчас вспомнил об этом), что голова Зелкина похожа на маленькую тыкву, украшенную черной шевелюрой и крошечным, похожим на яйцо носиком, который торчит из-под больших очков с черными дужками. Эйб Зелкин был полным человечком небольшого роста, с вечно засыпанными сигаретным пеплом лацканами. Крупные мужчины всегда считали его беззащитным, крупные женщины смотрели на него, как на сына, но ни те, ни другие не понимали, что этот человек, похожий на игрушку, не уступает сообразительностью компьютерам.

Зелкин обладал двумя немного странными чертами характера: он был кристально честен по отношению к другим и к самому себе, независимо от последствий, и никогда не ругался. Эйб очень редко употреблял бранные слова (в состоянии сильного потрясения он обычно пользовался неуклюжими ругательствами из дешевой литературы). Еще одна его странность заключалась в том, что он любил защищать билль о правах от любых посягательств. Он разделял опасения Верховного судьи Уоррена, который однажды заметил, что, если бы Конгрессу сегодня представили билль о правах, едва ли он был бы там принят.

К ним подошел официант.

— Вы готовы сделать заказы, джентльмены?

— Как ты, Майк? — Зелкин опустил меню. — Хочешь еще коктейль?

— С меня хватит, — ответил Барретт, накрывая ладонью стакан с виски и водой. — Давай поедим. Что ты будешь?

— Я бы много чего выбрал. — Эйб Зелкин печально посмотрел на свой торчащий живот. — Вчера вечером младшая дочь забралась ко мне на колени, похлопала по животу и спросила: «Папа, ты беременный?» Где, черт побери, она узнала это слово: у какой-нибудь прогрессивной няньки или по телевизору? Однако я действительно растолстел. — Он пожал плечами и посмотрел на официанта. — Парную отбивную средних размеров без гарнира и черный кофе.

— Два кофе, — сказал Барретт. — А мне салат с острым соусом.

Официант отошел от столика. Они остались одни, но Барретт еще не был готов сказать правду. Он мимоходом упомянул звонок Фила Сэнфорда и арест Бена Фремонта. Майк по-прежнему радовался, что Фил позвонил, поскольку дело Фремонта помогало отсрочить серьезный разговор. Он поднял фотокопии.

— Голова кругом идет от того, как здесь определяется непристойность. Четких критериев нет.

— Ричард Ках, — ухмыльнулся Зелкин, — помощник окружного прокурора в Нью-Йорке, однажды заметил, что определять непристойность так же бесполезно, как пытаться прибить гвоздем к дереву заварное пирожное. А судья Кэртис Бок назвал определение непристойности сродни попытке крепко схватить вывалявшуюся в луже свинью. Но мне больше нравится судья Стюарт. Он однажды заявил, что не может сформулировать понятие непристойности, но сразу распознает ее, как только столкнется с ней.

— Возможно, — с сомнением произнес Барретт. — Лично мне больше нравится Хавелок Эллис: как можно описать понятие настолько туманное, что оно содержится не в самой вещи, а существует в голове человека, который созерцает ее? Показываешь одному картинку обнаженной женщины, и он говорит: это искусство. Потом показываешь другому и получаешь ответ: грязная порнография.

— Мой дорогой Майк, голая женщина — всегда искусство.

— Эту задачку ты решил сразу, — рассмеялся Барретт. — Хотелось бы, чтобы все было так же просто и с книгой. У нас есть Сэнфорд, который, несмотря на денежную заинтересованность, искренне верит в чистоту книги Джадвея. У нас также есть Элмо Дункан, который стоит на страже общественного спокойствия и который самим арестом Фремонта объявил «Семь минут» неприличной книгой. С одной стороны — Сэнфорд, считающий, будто «Семь минут» имеют общечеловеческую ценность, с другой — Дункан, твердящий, что книга будит только… как это называется?.. ах да, «постыдный интерес» к сексу и «начисто лишена социальной значимости». А наш бедный продавец безнадежно застрял посередине.

Зелкин допил мартини и заметил:

— Иногда хороший процесс и апелляция, которая может за ним последовать, оказываются важным шагом к выработке более четких критериев.

— Только не на этот раз. Я знаю, что Сэнфорд не хочет суда, но ему не нравится и то, что Фремонт признает себя виновным. Он просто хочет, чтобы все закончилось тихо и мирно. Мне кажется, он прав. Во всяком случае, у меня в полчетвертого встреча с окружным прокурором. — Барретт сделал паузу. — Надеюсь, за рабочим столом с ним так же приятно, как и за обеденным.

— Ты его хорошо знаешь? — полюбопытствовал Эйб Зелкин.

— Естественно, мы не называем друг друга по имени. Просто он несколько раз был гостем на ужинах у Осборна, где присутствовали и мы с Фей.

— Это тебе не повредит.

— Нет, нет… — Барретт посмотрел на собеседника. — А ты его хорошо знаешь?

— Дункана? О, неплохо! Мы не закадычные друзья, но после его избрания прокурором, когда я еще работал в союзе гражданских свобод, мы неоднократно встречались и в суде, и за его пределами. — Зелкин развернул салфетку и накрыл ею колени. — Он мне нравится. Не знаю, смогу ли я сообщить тебе что-нибудь полезное. Хочешь знать его достоинства? Герой Вьетнама, два Пурпурных Сердца. Тридцать два года, хороший семьянин, имеет четырех детей, способный адвокат, честный, справедливый, откровенный. Великолепный оратор, замечательно выступает по телевидению, прямой и решительный. Прирожденный политик. Знает, что всегда выйдет победителем. Когда его избрали окружным прокурором, это стало самой большой сенсацией в нашей местной избирательной истории. Элмо Дункан знает, что заслуживает большего. Ходят слухи, будто об этом известно и еще кое-кому. Одной большой шишке. Когда-нибудь слышал о Лютере Йерксе?

— «Глобал индастриз»? Авиация и электроника? Конечно. Я однажды читал о нем в «Форчун». О нем самом было мало, в основном речь шла о его миллионах и миллиардах. Я и не знал, что он живет в Калифорнии.

— Живет, живет, — кивнул Зелкин. — У Лютера Йеркса дворец в Малибу, тридцатикомнатный коттедж в Бель-Эйре и дом в Палм-Спрингсе. Ты не знаешь всего этого, потому что Йеркс не любит высовываться на поверхность. Он любит деньги и власть, но ему наплевать на славу. В этом есть глубокий смысл. Если верить хорошо информированным источникам, Йерксу захотелось иметь собственного сенатора в Вашингтоне, не сенатора от Калифорнии, а сенатора от Йеркса. Насколько тебе известно, наш нынешний сенатор Никелс попал в немилость к денежным мешкам вроде Йеркса. Говорят, Никелс начал кампанию в конгрессе за проведение расследования положения дел в авиационной промышленности. Он считает, будто они завышают стоимость правительственных контрактов. А Лютер Йеркс имеет этих контрактов больше, чем кто-либо другой. И ему не нравится, что какой-то любопытный сенатор пытается насолить. Как остановить подобное расследование? Конечно, убрать вожака. Избавиться от него и тем самым показать его соратникам, что может случиться с ними, если не одумаются. Но как избавиться от вожака, чтобы все было законно? Да просто найти кого-нибудь более привлекательного, сделать ему рекламу и обеспечить победу на выборах. И знаешь, кто этот «кто-нибудь»? Ты уже догадался, конечно. Элмо Дункан, прокурор округа Лос-Анджелес, который сейчас идет в гору. Естественно, у меня нет доказательств и все это просто слухи. Обрати, кстати, внимание, что наш окружной прокурор вдруг превратился в авторитет по всем вопросам, от «А» до «Я». В последние месяцы по телевизору или на митинге никого, кроме Элмо Дункана, и не увидишь. Короче, Майк, наш Дункан сейчас старается сделать так, чтобы понравиться всем, особенно сильным мира сего. Например, твой Уиллард Осборн Второй входит в их число, вместе с Фей. А ты жених Фей. Сейчас ты хочешь, чтобы Элмо оказал тебе маленькую услугу. Я думаю, ты получишь желаемое, так что можешь расслабиться.

— Мне уже полегчало, — сказал Барретт.

Зелкин снял очки и протер их салфеткой.

— С одной стороны, все же плохо, — пробормотал он, — что ты пытаешься замять арест Фремонта. Дойди дело до суда, оно послужило бы отличным трамплином для Зелкина и Барретта. Это наш хлеб, Майк, хорошее дело, в котором можно проявить себя. Обеспечивается дармовая реклама и все остальное. Но какого черта! — У нас впереди будет много других дел. — Зелкин надел очки и покосился на Барретта. — Ты уходишь от Тэйера и Тёрнера?

Барретт почувствовал, как к горлу подступил ком, и судорожно сглотнул.

— Я уже уволился, Эйб. Сегодня утром.

— Замечательно! — воскликнул Зелкин и захлопал в ладоши. — Почему сразу не сказал? К чему такая тайна?

На лбу Барретта появились капельки пота.

— Эйб, сначала позволь мне рассказать, попытаться объяснить… — решительно начал он.

— Извините меня, джентльмены. — Официант подкатил тележку, уставленную тарелками. — Простите, что так долго. Отбивная еще горячая, салат тоже.

Зелкин отбросил в сторону салфетку и выскользнул из кабинки.

— Подожди, Майк, — радостно попросил он. — Я хочу сбегать в комнату для маленьких мальчиков, а потом выслушаю твой рассказ. Я мигом. Ужасно хочется знать все подробности.

Барретт с несчастным видом смотрел, как его друг пошел в сторону бара.

Не обращая внимания на официанта, который расставлял тарелки, Барретт вновь сел, закрыл глаза и попытался осмыслить, что произошло и как это воспримет его друг… или бывший друг.

Все началось с дела Осборна.

Уиллард Осборн II, президент «Осборн энтерпрайсиз», имел крупные пакеты акций в четырнадцати теле- и радиостанциях Лос-Анджелеса, Финикса, Лас-Вегаса, Сан-Франциско, Сиэтла, Денвера и других городов на Западе. Его интересы только в этих станциях, не считая дополнительных вложений в кинокомпании, фирмы по производству пленки, развлекательные центры и отели, достигали сорока двух миллионов долларов. Хотя Осборн и не был Лютером Йерксом, супермагнатом, он жил, как говорится, на широкую ногу. Кроме денег он обладал честолюбием. Создавая собственную империю, Осборн вступил в сложные переговоры, чтобы сделать новое огромное приобретение. Но переговоры зашли в тупик из-за очень сложных проблем с налогами. Он обратился в фирму «Тэйер и Тёрнер». И Тэйер, и Тёрнер очень поверхностно разбирались в налогах и переложили работу, как обычно, на плечи своих подчиненных. Сколько человек занимались делом Осборна, Майк Барретт точно не знал. Он знал лишь, что должен отложить другие дела и уделить все время только проблеме Осборна.

Работа оказалась очень трудной. Приходилось вкалывать без перерывов и выходных, к вечеру страшно болела спина и раскалывалась голова. Как ни недолюбливал Барретт налоговое право, ему все же нравилось дело Осборна, поскольку оно подвело его вплотную к изнанке власти. Когда он видел, как цифры превращались в огромные особняки с королевскими садами, его силы удваивались, а усталость исчезала. Закончив работу, он с неохотой отдал свои предложения и выводы и вновь вернулся к проблемам других клиентов, людей тоже состоятельных, но не миллионеров.

О деле Осборна он вспомнил через несколько месяцев, примерно четыре месяца назад, когда старик Тэйер объявил на собрании, что их предложения помогли Осборну успешно заключить многомиллионную сделку в области средств массовой информации. И вот он, Тэйер, от себя лично и от имени Тёрнера хочет поблагодарить всех, кто участвовал в работе.

Через три дня старый Тэйер пригласил Майка в кабинет и, к удивлению Барретта, предложил ликеру. Он сообщил, что Осборн хотел бы поговорить с Барреттом сегодня после обеда, но не в «Осборн-тауэр-билдинг», а в своем доме севернее бульвара Сансет в Холмби-Хиллз. Когда Барретт поинтересовался, в чем дело, Тэйер после некоторых колебаний ответил, что Осборн просто захотел познакомиться.

— Думаю, вы найдете в нем занятного собеседника, — добавил он с легкой улыбкой.

После обеда Барретт отправился во владения Осборна. Несмотря на то что он уже приготовился увидеть роскошь, памятуя о рассказах коллег, которым посчастливилось побывать тут в ходе работы над делом Осборна, особняк, построенный в стиле испанской асиенды, превзошел все ожидания Майка. Как он слышал, Осборн перестроил дом, чтобы тот стал похож на плаза де Эспана в Мадриде. Барретт видел фотографии оригинала, но эта маленькая копия производила столь же внушительное впечатление. Подъездную аллею обрамляли яркие сады, а фасад украшали дорические колонны с красочными пилястрами.

Барретт, разинув рот, проследовал за безупречно одетой служанкой через огромный вестибюль, затем по длинному широкому проходу — в библиотеку с высоким потолком. Там, в окружении картин фламандских художников и под великолепной акварелью Гойи, его ждал Уиллард Осборн II, сидевший на диване около резного стола, поддразнивая дружелюбного волкодава. При появлении Барретта Осборн немедленно встал и пожал гостю руку. Это был высокий, печального вида седой аристократ с плотными ресницами и угловатыми чертами. Он жестом пригласил Барретта сесть на диван и присел рядом.

Потом медленно повернулся к Барретту и внимательно посмотрел на него.

— Итак, мистер Барретт, — после небольшой паузы начал он, — вам, наверное, интересно, почему я попросил Тэйера прислать вас сюда. Во-первых, я хотел познакомиться лично. Во-вторых, хотелось посмотреть на молодого человека, который помог мне сэкономить на налогах два миллиона долларов.

Когда Барретт услышал цифру, его брови поползли вверх. Осборн даже не попытался скрыть удовольствие.

— Все верно, мистер Барретт, — продолжал он. — Нелегко было выяснить, кто предложил рекомендации. Тэйер с Тёрнером хотели приписать все заслуги себе или своей фирме, но я не стал слушать эту ерунду. Когда я припер их к стене, они признались, что из всех предложенных идей именно ваша оказалась самой оригинальной и действенной и именно на ней основывались рекомендации фирмы. — Он помолчал. — Умный юридический совет, богатое воображение… в наши дни, когда кругом одни посредственности, редко встречаешь таких сообразительных молодых людей. Я хотел бы узнать, как вам пришла в голову сама идея. Но, может, сперва выпьем кофе?

Пока они пили кофе, их уединение нарушила Фей Осборн, дочь хозяина и единственный ребенок в семье. Она пришла прямо с теннисного корта, заглянула в библиотеку и напомнила отцу о какой-то встрече. Осборн представил дочь Барретту. Когда он рассказал ей, чем обязан Барретту, Фей решила посидеть с ними.

Следующие полчаса Барретту с большим трудом удавалось поддерживать беседу о налогах. Фей ни на миг не сводила с него взгляда. Создавалось впечатление, будто она холодно изучает его, как любительница лошадей, разглядывающая победителя дерби, которого скоро выставят на аукцион в качестве племенного жеребца. Что касается Барретта, то он был рассеян. Внимание его было приковано к безупречной фигуре Фей, к холодной красоте ее черт. Выгоревшие на солнце белокурые волосы были зачесаны назад и стянуты красной лентой. В античном лике девушки не было ни единого изъяна. Вырез полурасстегнутой белой блузки приоткрывал высокую грудь. Фей Осборн сидела, скрестив длинные стройные ноги. Наверное, лет двадцать восемь, подумал Барретт. Очевидно, закончила школу в Швейцарии. И несомненно, избалована.

После кофе и беседы Фей его проводила. У двери она сказала:

— Я пригласила в субботу на ужин интересных людей и хотела бы видеть и вас.

— С удовольствием.

— Хорошо. — Она посмотрела ему в глаза. — Вы кого-нибудь приведете с собой?

— Нет.

— Тогда приходите один. Я поменяю своего кавалера. Вы не откажетесь поухаживать за мной?

— Об этом можно только мечтать.

Так начался их роман. В последующие два месяца Майк зачастил в особняк Осборна. Он повсюду сопровождал Фей. Однажды вечером, по дороге в Холмби-Хиллз из филармонии, Фей попросила Барретта показать ей его квартиру. После двух коктейлей она прильнула к нему и призналась в любви. Барретт ответил, что тоже любит ее.

— Почему ты скрывал это? — прошептала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты меня никогда к себе не приглашал. И я еще не видела твою спальню.

— Боялся. Твое богатство обескураживало меня.

— А если бы я была секретаршей или продавщицей?

— Я бы раздел тебя на первом же свидании.

Ее рука погладила его бедро.

— Майк, сноб ты этакий, пожалуйста, раздень меня.

С этого вечера они стали встречаться четыре-пять раз в неделю. Иногда при этом присутствовал Уиллард Осборн II, и Барретт часто ловил на себе изучающий взгляд старика.

Занимаясь скучной работой в конторе, Майк предавался мечтам. Именно эти мечты и удержали его от утвердительного ответа месяц назад, когда позвонил Эйб Зелкин. Зелкин хотел знать, согласен он наконец стать его партнером или нет? До знакомства с Фей Барретт решил прекратить участие в этих крысиных гонках и согласиться на предложение Зелкина, но теперь засомневался. А вдруг он неправильно истолковал интерес к себе старшего Осборна и его роман с Фей — обычная причуда взбалмошной богатой девицы?

Он ответил Зелкину, что в конторе полно работы и что появилась перспектива повышения, потому он еще не решил, уходить или нет. Не мог бы Эйб дать ему еще немного времени? «Немного дам, — согласился Зелкин. — Но учти, я не могу долго ждать. Я написал заявление об уходе из АСГС и открываю собственную контору. Есть несколько славных парней, которые хотели бы стать моими партнерами, но никто из них не сможет сравниться с тобой. Послушай, я согласен месяц тянуть лямку один. Надеюсь, через месяц ты ответишь „да“. Буду ждать твоего звонка».

А Барретт все откладывал этот звонок на потом. Три дня назад он пришел к выводу, что, хотя его отношения с Фей — самые что ни на есть настоящие, надежды, связанные с ее отцом, все-таки призрачны. Он уже собрался было позвонить Зелкину и согласиться на его предложение, но день спустя позвонила Фей и передала просьбу отца приехать к ним вечером.

Осборн приглашал Барретта по делу. Большие надежды Майка выросли пуще прежнего, но он все-таки прогнал их прочь.

И вот вечером он опять сидит вдвоем с Уиллардом Осборном в библиотеке.

— Майк, — начал Осборн. — По-моему, вы достаточно проницательны, чтобы заметить мой интерес к вам. Я просто ждал подходящего момента для серьезного разговора. Сейчас время настало, и я принял решение. Вы, несомненно, слышали, как я обсуждал перспективы покупки телестудии «Мидуэст». Я могу приобрести ее, если утрясу налоговые проблемы. Мне необходим человек, который мог бы это сделать. Передо мной стоял выбор: повысить одного из моих старых служащих или взять нового. Я решил взять нового человека, но только с одним условием: он должен будет приступить к работе со следующей недели. Майк, не хотели бы вы стать вице-президентом «Осборн интепрайсиз» с окладом семьдесят пять тысяч долларов в год?

Наконец-то! Вот это удача!

После этого разговора Майк Барретт провел долгую бессонную ночь. Он бы чувствовал себя совершенно счастливым, если бы его не мучил один вопрос. Сейчас он вел дело, которое могло затянуться не на одну неделю, и обещал хозяевам не бросать его без их согласия. Вчера Майк рано явился на работу и принялся дожидаться Тэйера, а потом вошел в его кабинет и выложил фантастическое предложение Осборна. Слушая его, Тэйер несколько раз фыркнул. Когда Барретт умолк, ему показалось, что старик поднимет шум, но Тэйер просто сказал:

— Я пришлю к вам Магилла. Введите его в курс, чтобы он заменил вас. Завтра утром можете забирать свои вещи. Счастливо. Наша политика предписывает нам не стоять ни у кого на пути.

Тэйер сделал ударение на словах «ни у кого», и Барретт понял: старик имел в виду не его, а Осборна. Так этим утром он стал свободным человеком.

Он хотел немедленно позвонить Фей, потом ее отцу и по всей форме принять его предложение, но вместо этого позвонил Эйбу Зелкину и договорился о ланче, не набравшись храбрости отказать другу по телефону. Желание позвонить Осборнам не прошло, но верх одержали дисциплина и порядочность. Всему свое время. Сначала необходимо увидеться с Зелкином и покончить с этим неприятным вопросом. Ведь только после этого разговора он обретет настоящую свободу.

И вот он сидит за столом с Эйбом Зелкином.

Барретт медленно открыл глаза и с удивлением увидел улыбающегося Зелкина, сидящего напротив.

— Мне было интересно, когда ты выйдешь из транса, — сказал Эйб. — Для человека, у которого хорошие новости, ты что-то невесел. Или ты медитировал и передо мной лицо человека, который был в экстазе? Скажу тебе честно, Майк, я очень рад. — Он взял нож и вилку и принялся за мясо.

— Эйб, позволь мне…

— Да-да, извини. Ты собирался рассказать, как все произошло.

— Да, позволь мне все рассказать. — Майк поковырялся в салате, но не стал есть. — Все началось в тот день, когда я познакомился с Фей Осборн. Помнишь, я тебе рассказывал?

— Замечательная девушка Фей.

— Да, но сейчас я не об этом. Я хочу рассказать о ее старике. Не перебивай меня, Эйб. Дай договорить до конца, потому что я именно за этим и пришел.

Барретт осторожно заговорил, построив свой рассказ на воспоминаниях. Наконец он дошел до того момента, когда Фей позвонила и сказала, что отец хочет встретиться с ним. После этого Майк начал рассказывать о позавчерашнем разговоре с Осборном в библиотеке. Он старался не смотреть на Эйба, когда сообщил о предложенной должности вице-президента и семидесяти пяти тысячах долларов.

Как Майк ни старался, он не смог удержаться, чтобы не бросить взгляд на Зелкина, который поднял свою голову-тыкву от тарелки. Мышцы его лица, покрытые складками жира, напряглись, и Зелкин перестал жевать.

Решив, что больше нет смысла избегать взгляда этих обиженных глаз, Барретт посмотрел на Эйба.

— Я встречаюсь с Осборном завтра вечером и собираюсь принять его предложение. Извини, Эйб, но я просто должен сделать это. Как бы я ни хотел работать с тобой, такой шанс подворачивается только раз в жизни. У меня нет выбора, я не могу упустить этот шанс и обязан использовать его. Я… я надеюсь, ты попытаешься понять…

Зелкин растерянно промокнул губы салфеткой и сказал:

— Что я могу ответить, черт побери? Я не стану утверждать, что мое предложение в материальном плане можно сравнить с предложением Осборна. Наша фирма способна дать тебе лишь крохи по сравнению с его семьюдесятью пятью тысячами долларов. Ты можешь проработать тридцать лет и не получить семьдесят пять тысяч даже за три самых удачных года, не говоря уже об одном годе. И хотя я снял уютную контору, она покажется сараем по сравнению с тем, что может предложить Осборн. И клиенты… ты же знаешь, мы будем вести дела обиженных, обездоленных, а у Осборна тебе придется иметь дело с большими шишками. Вопрос в том, чего ты хочешь?

Барретт не мог позволить себе размякнуть.

— Я знаю, чего хочу, Эйб.

— Правда? Что-то я никогда не замечал в тебе уверенности, даже после ухода из «Гуд гавенмент инститьют». Тебя никогда не тянуло сыграть в игру «как быстро разбогатеть». В конце концов, ты ведь собирался стать моим партнером.

— Собирался, и собирался искренне, но это было до предложения Осборна. Такого шанса я ждал долгие годы.

— Я не уверен, что тебе нужно именно это, — покачал головой Зелкин. — Ты решил предать самого себя. Ведь ты хотел помогать другим. Теоретически можно помогать и богатым. Как однажды сказал Либлинг о журналисте Уэстбруке Пеглере: «Пеглер — храбрый защитник прав меньшинств, например, людей, которые платят огромные налоги». Прости меня, Майк. Я не хотел тебя обидеть, я просто неудачно пошутил. Сейчас я хочу попробовать подойти к этому с другого конца, Майк. Ты адвокат, но собираешься заниматься бизнесом. Ты хочешь стать дельцом. Естественно, в глазах всего мира ты добьешься больших успехов, но сам ты рано или поздно увидишь, что бизнес дает значительно меньше возможностей проявить себя, если сравнивать с юриспруденцией. Ты будешь работать не с простыми людьми, и они станут требовать от тебя не той помощи, которую потребовали бы наши клиенты. Чем тебе так понравилось это предложение?

— Деньгами, — откровенно ответил Барретт. Никому, даже Эйбу Зелкину, не удастся отговорить его. — Чистыми деньгами, честно заработанными. Как сказал Мильтон в «Возвращенном рае»: «Деньги приносят честь, друзей, победы и царства».

— А Теккерей сказал: «Деньги часто достаются нам слишком дорогой ценой».

— Эйб, я сейчас не буду никого цитировать, а скажу сам, — с неожиданным раздражением проговорил Барретт. — Пожалуйста, прекрати вешать мне лапшу на уши. Я сейчас расскажу тебе то, о чем никогда не рассказывал. Моя мать считала каждый цент и во всем себе отказывала, чтобы я смог закончить Гарвард. Они со стариком приплыли в Америку на пароходе еще детьми, как иммигранты. Мои родители росли в страхе и одиночестве. Каждый считал своим долгом унизить их, потому что они были бедны. После того как они встретились и поженились в Чикаго, мой отец вкалывал двадцать пять часов в сутки, чтобы удержаться на плаву и отложить несколько долларов на черный день. После его смерти в банке остались кое-какие деньги, — ничтожная сумма, по нашим понятиям, — на которые мы с матерью и жили.

— Майк, все это мне знакомо. — Зелкин кивнул. — У моих родителей было примерно так же.

— Хорошо, тогда тебе будет легче понять все остальное. Когда я окончил школу, мать не стала беречь эти крохи, поскольку знала, что главное в нашей золотой Америке. Деньги тут — центр мироздания. Если, например, хочешь изучить язык, нужно учиться в лучшей школе города. Когда добиваешься успеха, становишься личностью, обретаешь свободу, и никто больше тебя не унижает. Поэтому она потратила все, что осталось, на своего сына, чтобы я смог поступить в Гарвард и добиться успеха. Обыкновенная житейская проза, тебе ли ее не знать.

— Конечно, я знаю и могу оценить…

— Ты не можешь полностью оценить то, что я говорю, Эйб, потому что знаешь еще не все. И после того как услышишь все, Эйб, перестань вешать мне на уши фрейдистскую лапшу о матерях и сыновьях; почему моя мать поступила так, а не эдак, как это повлияло на меня, и тому подобное. Посмотри, я такой же взрослый, как ты, и я сильный человек, если верить Фрейду, но мне осточертело это поколение умников, которые считают тебя ненормальным, если ты говоришь что-то хорошее о своей матери, защищаешь ее или считаешь себя чем-то ей обязанным. Черт побери, если верить Конфуцию, я обязан ей очень многим. Она делала это не затем, чтобы я вернул долги, а только для того, чтобы я мог жить лучше, чем они с отцом. Я многим обязан ей, но, когда пришло время возвращать долги, когда ей понадобилась помощь, я не смог помочь ей, потому что у меня не оказалось денег. Вместо денег я мог предложить ей только дутый идеализм.

— Майк, я не хотел…

— Дай мне закончить, — хрипло продолжал Барретт. — Я постараюсь не рассусоливать. После университета я отклонил несколько заманчивых предложений ради института, желая одного, — чтобы людям лучше жилось на земле. Тогда мы с тобой и познакомились. Моя мать очень серьезно заболела. Я не стану вдаваться в медицинские подробности. Чтобы выжить, ей были необходимы лучшие хирурги, лучший уход, все самое лучшее. Ей были нужны деньги. А где их было взять? Я сейчас говорю о тех деньгах, от которых зависит жизнь и смерть, а не о деньгах, позволяющих жить в роскоши. Сбережения на черный день ушли на меня, а сам я был слишком занят помощью другим, чтобы скопить что-нибудь на трудные времена.

— Ты был занят тем, что должен был делать. Ты создавал свое дело. Ты только начинал…

— Не надо меня выгораживать. Я отвернулся от реальных проблем, от ответственности, окунулся в свою ничтожную анархию и притворился, будто большого мира, в котором нужно жить, просто не существует. Послушай, Эйб, вот голые факты. Мне срочно понадобились деньги, но у меня их не оказалось. Вместо них у меня были похвальные грамоты и вымпелы, которые не могли заменить деньги. Я решил найти денег. Знаешь, куда я за ними пошел?

— Понятия не имею, Майк, — спокойно ответил Зелкин:

— С миром богачей меня связывала только одна ниточка. Фил Сэнфорд. И я отправился к нему. Он давно умолял меня перейти в его издательство и зарабатывать настоящие бабки, до я отнесся к этому предложению так же, как отнесся бы к предложению работать в доме терпимости. Я был адвокатом, и я принадлежал к миру несчастных людей. И вот я пришел к нему со шляпой в протянутой руке, говоря, что передумал и не прочь перейти на более высокооплачиваемую работу в «Сэнфорд-хаус». Я всегда ценил Фила за то, что он тогда сделал. Может, он тряпка и не отличается большой наблюдательностью, но в тот день у него словно включилось третье ухо, настроенное на мою волну. Он почуял беду и попытался выяснить причину моего внезапного решения. Сначала я молчал, но после долгого разговора и нескольких коктейлей все ему рассказал. Он не отнял у мира адвоката только из-за того, что у меня не хватает денег. «Ну, если это только деньги…» — сказал он и заставил меня взять их взаймы. Я нанял лучших хирургов, и они спасли мою мать. С помощью этих денег мне удалось нанять лучших сиделок и обеспечить ей самый внимательный уход в последующие дни. Деньги — вот что имеет силу. Деньги спасают. Деньги приносят свободу. Но одного урока в молодости мало. Только во время второго кризиса, когда мать, как ты знаешь, начали лечить тем новым лекарством, которое, как мы потом выяснили, следует запретить, я усвоил свой второй урок. После того как лекарство убило ее, я понял, что ты бессилен помочь другому, если рубишь сук, на котором сидишь. Только после смерти матери я прозрел. Я раб, сказал я себе, и только деньги могут освободить меня. Если подвернется тот самый Большой Шанс, клянусь, что воспользуюсь им. Поэтому я должен поступить на работу в «Осборн энтерпрайсиз».

Зелкин сидел очень тихо и смотрел в свою пустую кофейную чашку. В конце концов он кивнул и заявил:

— Ясно. Пожалуй, я могу тебя понять.

— Для полной уверенности, позволь мне добавить еще одну вещь. Я знаю голливудовцев, и у них бытует поговорка, грубая, но четкая. Она гласит: «Ты добился своего, заработав деньги, и теперь можешь посылать всех подальше». Короче, имея деньги, ты можешь послать любого подлеца подальше. Только с деньгами ты становишься свободным человеком. А я хочу быть свободным человеком.

— Я все прекрасно понял. — Зелкин слабо улыбнулся. — Только, Майк, существует много путей к свободе.

— Справедливо. — Барретт достал из бумажника кредитную карточку и положил сверху на счет. — Позволь мне заплатить, Эйб. В конце концов, это я собираюсь стать вице-президентом.

— Ладно. Но следующий обед — за мой счет.

— Я рад, что ты сказал «следующий», — обрадовался Барретт. — Очень на это надеялся. Не хотелось ломать нашу дружбу.

— Не беспокойся, — заверил Зелкин. — Мне нравятся и богатые друзья.

Барретт подписал чек, оставил чаевые и посмотрел на часы.

— Пора бежать. Через двадцать минут я должен быть во Дворце правосудия, где меня будет ждать наш мистер Дункан. Не возражаешь, если я побегу, Эйб? Помни, это мой последний поступок в ипостаси человека, помогающего другим и желающего вернуть свой последний долг.

За три минуты до назначенного времени Майк Барретт подошел к построенному полвека назад зданию окружной прокуратуры, в котором Элмо Дункан надзирал за работой двухсот шестидесяти своих сотрудников. Над высоким сводчатым входом виднелись высеченные в камне слова, повергающие в благоговейный трепет: «Дворец правосудия».

Войдя в одну из дверей, Барретт спустился по нескольким ступенькам, миновал знакомый холл с многочисленными автоматами, выдающими еду и напитки, и в последнее мгновение успел юркнуть в закрывающийся лифт. На шестом этаже девушка, сидевшая за суперсовременной конторкой, направила его по широкому коридору. Напротив комнаты для прессы Майк увидел стеклянную дверь с надписью: «Элмо Дункан, окружной прокурор».

За дверью размещалась средних размеров приемная с двумя столами. На левом стояла табличка с надписью «Лейтенант Хоган». Он, как знал Барретт, служил у прокурора и шофером, и телохранителем. Стул за этим столом пустовал. У другого стола — в противоположном углу приемной, стояло несколько стульев. За столом печатала девушка. Она так увлеклась работой, что заметила Барретта, только когда он подошел совсем близко. Девушка виновато подняла голову, и Майк представился. Она быстро просмотрела список посетителей, кивнула и сказала, что окружной прокурор Дункан ждет в кабинете мистера Виктора Родригеса, который располагается в другом конце коридора. Она позвонит мистеру Дункану и предупредит о приходе мистера Барретта.

Майк вернулся к лифту, прошел мимо и в самом конце коридора увидел комнату с табличкой «Отдел апелляций». Когда он вошел в приемную, привлекательная шатенка оторвалась от машинки и встала.

— Мистер Барретт? Сюда, пожалуйста. Окружной прокурор ждет вас.

Секретарша открыла дверь кабинета. Барретт на ходу поблагодарил девушку. У стола о чем-то оживленно беседовали двое мужчин. Барретт тотчас узнал Элмо Дункана. Тот был намного выше своего собеседника, шесть с лишним футов росту. Гладкие белокурые волосы, узкие голубые глаза, тонкий нос и подбородок с ямочкой. На светлой коже — редкие веснушки. Прокурор был облачен в элегантный синий костюм из альпаки, сшитый на заказ, и рубашку в голубую и белую полоску.

У его коренастого собеседника были иссиня-черные вьющиеся волосы и смуглое лицо. Над аккуратно подстриженными густыми усами нависал несколько непропорционально длинный нос.

Как только дверь закрылась, Дункан прервал беседу и направился навстречу Барретту, широко улыбаясь и протягивая руку. Обменявшись с гостем рукопожатием, он сказал:

— Рад вас видеть, мистер Барретт. Извините, что заставил вас ходить из кабинета в кабинет. У себя совершенно невозможно заниматься делами. Мы с Виктором… Ах, может, вы не знакомы… Это мой помощник, Виктор Родригес. Виктор, это мистер Барретт, один из самых удачливых адвокатов.

Барретт пожал руку Родригесу.

— Мистер Родригес оставит нас… У него деловая встреча… если только нам не понадобится его присутствие, — объяснил Дункан. — Вы сказали, что хотели обсудить… э… как фамилия того человека?

— Бен Фремонт, — подсказал Родригес.

— Да, Фремонт. — Дункан кивнул. — Виктор Родригес как раз занимается делами, связанными с порнографией. Конечно, я просматриваю их, как и все остальное, но если вы хотите, чтобы мистер Родригес остался…

— В этом нет необходимости, — ответил Барретт.

Родригес быстро ушел. Дункан показал на два кожаных кресла, стоящих перед столом.

— Присаживайтесь. Устраивайтесь поудобнее.

Барретт подошел к одному из кресел, отодвинул его от книжных полок поближе к столу. Дункан обошел стол со стеклянной крышкой, сел на кожаный вращающийся стул и показал на графин с водой, но Барретт отрицательно покачал головой. Тогда прокурор предложил сигареты.

— Если вы не возражаете, я закурю трубку, — ответил Барретт.

Пока Барретт набивал и раскуривал свою английскую вересковую трубку, Дункан молча дымил сигаретой.

— Кажется, мы впервые встречаемся за пределами маленького дворца Уилларда Осборна, — заметил Элмо Дункан. — Как поживает Уиллард? У меня не хватает времени смотреть телевизор, но, похоже, все телезрители знают его студию. Так что, полагаю, дела у него идут неплохо.

— По-моему, у него только одна проблема — с департаментом налогов и сборов, — улыбнулся Барретт.

— Жаль, у меня такой проблемы нет, — пошутил Дункан. — Знаете, Уиллард Осборн — один из немногих богатеев, которые нравились бы мне, даже став бедняками. Он умный человек и умеет развлекать гостей.

Барретт согласился. Ему захотелось сообщить окружному прокурору, что совсем скоро он станет вице-президентом «Осборн энтерпрайсиз». Это помогло бы произвести более сильное впечатление. Но Дункан продолжал говорить, и Майк понял, что в этом нет нужды. Элмо Дункан сам все за него сделал. Окружной прокурор вспомнил ужины в доме Осборна, на которых присутствовал и Барретт, сделал несколько комплиментов Фей и рассказал длинный анекдот о процессе против Осборна, победить в котором Осборну помог его недюжинный ум.

Минуты шли. Внезапно Дункан умолк, закурил новую сигарету от окурка предыдущей, придвинул свой стул к столу и сказал:

— Достаточно. Я уверен, что вы хотите перейти к делу. Чем могу служить, мистер Барретт?

Барретт вытащил трубку изо рта, выбил золу в пепельницу и ответил:

— Вы можете оказать мне услугу?

— Какую угодно. Конечно, в пределах разумного.

— Я пришел не по поручению Уилларда Осборна, а по просьбе одного клиента из Нью-Йорка, моего старого друга Филиппа Сэнфорда, президента издательства «Сэнфорд-хаус» и издателя «Семи минут», книги…

— Знаю. Дело Бена Фремонта.

— Точно. — Барретт посмотрел на привлекательного блондина, сидящего напротив за столом. — Мистер Дункан, можно спросить: вы читали книгу?

— Если честно, нет.

Барретт кивнул.

— Я тоже. Но несколько видных критиков и ученых прочитали ее задолго до появления в Соединенных Штатах и считают настоящей литературой, а не крутой порнографией, которую издал в коммерческих целях и выбросил на прилавки аптек и книжных магазинов какой-нибудь подпольный грязный издатель из Реседы или Ван-Найса. Ее написал легендарный в тридцатых годах человек. Это труд всей его жизни. Книгу выпустило одно из самых уважаемых издательств. Небольшое утреннее недоразумение обеспокоило моего клиента и может нанести ему немалый финансовый урон. Поэтому я решил прийти к вам и…

— Сейчас посмотрим, — прервал его Элмо Дункан, поднимая гору папок на столе, — в чем там дело. — Он принялся разглядывать надписи на обложках. — Вот. «Фремонт, Бен. Статья 311».

Он вытащил нужную папку и отодвинул остальные в сторону. Перед тем как открыть ее, Дункан сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что мы не производили подобных арестов без тщательной проверки. После жалобы Родригес с Питом Лукасом, специалистом по порнографии и хорошим адвокатом, прочитали эту книгу. Сейчас поглядим. — Он открыл папку и начал просматривать страницы.

Барретт вновь молча набил трубку, раскурил и принялся ждать.

Пролистав содержимое папки, Дункан положил ее на стол и потер подбородок.

— То, что я вам сейчас скажу, разумеется, должно остаться между нами. Миссис Оливия Сент-Клер, президент оуквудского филиала ОБЗПЖ, подала жалобу. Пит Лукас и затем Виктор Родригес, как я уже сказал, прочитали «Семь минут», и оба в один голос утверждают, что это чистейшей воды порнография. Весь вопрос в том, считать ли ее непристойной по современным меркам, принятым в обществе.

— Раз уж ваши помощники прочли книгу, именно к этому я и хотел привлечь ваше внимание, — быстро произнес Барретт. — Когда-то, во времена Флобера, «Мадам Бовари» считалась непристойной книгой. Сегодня же в ней видят трогательную и печальную историю о неверной жене. Недавно я прочитал анонимные мемуары джентльмена, жившего в эпоху королевы Виктории. Они называются «Моя тайная жизнь». В них автор просто и подробно описывает, как он «трахал» — это его выражение — тысячу двести женщин восьмидесяти национальностей из двадцати семи стран. Единственная национальность, которую он обошел вниманием, по-моему, были лапландки.

Дункан заерзал на стуле и натянуто рассмеялся.

— В прошлом веке, — продолжил Барретт, — он не смог их опубликовать. В наши же дни они стали бестселлером, и не думаю, что волосы на голове какого-нибудь читателя станут дыбом или поседеют. Почему? Да потому, что мы живем в другом веке и играем в новую игру по новым правилам. А коли так, почему не писать о сексе открыто, так же, как люди занимаются им? По-моему, Анатоль Франс однажды сказал: «Из всех половых извращений самым необъяснимым и странным является целомудрие».

Дункан едва заметно улыбнулся, но ничего не сказал. Он ждал.

Барретт решил развить успех.

— Не думаю, что открытость в вопросах секса причинит кому-нибудь в нашей стране вред. Доктор Стивен Маркус написал об этой новомодной вседозволенности так: «Для меня она не служит признаком деградации или старения общества. На мой взгляд, мы не становимся более распущенными. Просто это свидетельство тому, что порнография потеряла свою былую опасность, лишилась прежней силы». Я полностью согласен с этой мыслью.

Окружной прокурор пошевелился.

— В ваших словах немало правды, но я не могу полностью согласиться с ними. Может, какая-то часть порнографии и потеряла былую опасность, но, боюсь, далеко не вся. Мы могли бы спорить по этому сложному вопросу очень долго.

— Простите, я увлекся, — извинился Барретт. — Меня понесло. Я собирался говорить только о книге Джадвея. Согласен, в тридцатые, сороковые, даже пятидесятые годы ее можно было считать непристойной, но сегодня… Мистер Дункан, когда вы в последний раз ходили в кино? Наверняка вы видели на экране не только простой акт совокупления, но и женскую мастурбацию, гомосексуализм и все, что угодно. Я хочу сказать, что сегодня для среднего человека, который разделяет моральные стандарты современного общества, книга Джадвея не более и не менее откровенна, чем другие подобные вещи, не считающиеся произведениями искусства. Что же тогда послужило причиной ареста мистера Фремонта?

— Да, да, арест Бена Фремонта — спорный вопрос. Мои люди в конце концов решили арестовать Фремонта по двум причинам. Большая группа так называемых «средних» женщин, разделяющих, как вы сказали, моральные стандарты современного общества, подала протест в прокуратуру. Они утверждают, что данная книга переходит все допустимые границы…

— Вы считаете женщин, которые входят в общество борьбы за праведную жизнь, «средними»? — недовольно поинтересовался Барретт.

— Конечно, — удивленно ответил Дункан. — Они ничем не отличаются от остальных женщин: так же выходят замуж, рожают детей, занимаются хозяйством, стряпают, развлекаются, читают книги. Конечно, они самые настоящие средние люди.

Барретт хотел поспорить, но увидел, что Дункан говорит совершенно искренне. Он вспомнил, как Эйб Зелкин назвал его «честным» и «откровенным». Споры сейчас ни к чему не приведут. Поэтому Барретт промолчал.

— И если у дам, входящих в такую большую организацию, очень большую… — продолжал Дункан.

«Большая организация» — много голосов на выборах, подумал Барретт, вспомнив о любви окружного прокурора к политике.

— …эта книга вызвала тревогу, то, быть может, этот факт показывает, что в Оуквуде больше людей, обладающих высокими нравственными качествами, чем можно судить по количеству зрителей на фильмах, о которых вы говорили. Эта мысль сразу пришла нам в голову. Вторая, и более важная причина заключается в следующем. Поток возмутительной литературы, мерзкой садомазохистской грязи грозит захлестнуть нас, и его необходимо остановить, особенно нельзя допустить, чтобы он дошел до молодежи и впечатлительных людей. Возможно, времена действительно изменились, границы допустимого расширились, и сейчас больше открытости и терпимости. И все же существуют пределы, где-то должна быть последняя черта. Возможно, как умно подметил один священник, наша страна страдает от оргии открытости. Я помню речь судьи Верховного суда Пенсильвании Майкла Мусманно. «Широкая река грязи течет через страну, загаживая берега и распространяя ужасное зловоние. Больше всего тревожит то, что люди, чьи носы должны быть особенно чувствительны к этой вони, совсем не слышат ее. Я говорю об окружных прокурорах и работниках прокуратур по всей стране». Мистер Барретт, я никогда не забуду этих слов. Я намерен быть одним из тех окружных прокуроров, чей нос улавливает зловоние.

— Полностью согласен с вами, — кивнул Барретт. — Едва ли найдется приличный человек, который не хотел бы остановить бурный поток «крутой» коммерческой зловонной порнографии…

— Нет, — прервал его Дункан, подняв руку. — Нас беспокоят не хитрые мелкие продавцы «крутой» порнографии, а случаи, когда те же грязные вещи продаются крупными фирмами вроде «Сэнфорд-хаус» и появляются в каждом книжном магазине. Мы выбрали книгу Джадвея именно из-за высокой репутации Сэнфорда, чтобы это послужило предупреждением другим крупным издателям. Издание грязных книг перешло все границы, и этому необходимо положить конец. Таковы были причины утреннего ареста. Но, мистер Барретт, я не хотел бы делать из мухи слона. Я хочу сказать, что в этом конкретном случае с Беном Фремонтом я не испытываю таких сильных чувств. Я негодую по поводу общей тенденции в литературе и кино в масштабах всей страны и не собираюсь превращать процесс «Народ против Бена Фремонта» в cause célèbre.[4] У нас есть более важные преступления, и «Семь минут» для нас сравнительно незначительное дело.

— Тогда…

— Вся сложность в жительницах Оуквуда. Они оказывают на прокуратуру большое давление и имеют для этого некоторые основания. Мы должны выполнить их требования. Надеюсь, вы понимаете это.

— И, арестовав Фремонта, вы выполнили их требование, — вставил Барретт.

— Верно, мы выполнили свой долг. У вас есть клиент и обязанности перед ним. Я готов помочь вам в разумных пределах, ведь Фремонт уже арестован и находится в тюрьме. Естественно, вы освободите его под залог. Какой следующий шаг вы собираетесь предпринять?

Барретт затянулся и выпустил дым. Потом посмотрел, как он поднимается кверху, и облокотился на стол.

— Я тоже хочу проявить благоразумие, мистер Дункан. Мой клиент предлагает сделку. Бен Фремонт признает себя виновным и платит штраф в две тысячи четыреста долларов, но тюремный срок должен быть условным. Если эти условия вас удовлетворят…

— Ммм… Если мы заключим такую сделку, надеюсь, вы понимаете, что признание подсудимым своей вины на деле означает запрет на продажу «Семи минут» во всем Оуквуде? Все книжные магазины в Оуквуде испугаются ОБЗПЖ и прокуратуры.

— Нам плевать на Оуквуд, — ответил Барретт. — Пусть ее не будет в Оуквуде. Это вы выполните требование оуквудского филиала ОБЗПЖ. Запрещайте продажу «Семи минут» в Оуквуде, но не трогайте остальную территорию округа.

— Так оно и будет.

— Очень хорошо. Моего клиента интересует округ, сам Лос-Анджелес и другие большие города по всей стране. Главное, чтобы книга продавалась в нашем округе. Что касается Оуквуда, то никого из его добропорядочных жительниц не оскорбит вид этой книги в родном городке. Те, кому она понадобится, смогут проехать несколько кварталов в Брентвуд, Уэствуд или какой-нибудь другой пригород Лос-Анджелеса и купить ее там. Таков наш план. Возмущение от ее появления быстро пройдет, ее примут, и больше «Семь минут» не доставят моему клиенту хлопот. А вы выполните свой долг, мистер Дункан.

Барретт умолк в ожидании ответа.

Элмо Дункан погасил окурок, задумчиво встал, сунул руки в карманы брюк и принялся медленно мерить шагами небольшое пространство между кожаным вращающимся стулом и полками, заставленными толстыми юридическими книгами.

Неожиданно он остановился.

— Мистер Барретт, ваше предложение кажется мне довольно разумным.

— Отлично.

— Мы успокоим дам из ОБЗПЖ. Правда, Лукас и Родригес так увлеклись этим делом, что порой мне кажется, будто они ищут предосудительное в каждом слове. Вообще-то это понятно. Они почти каждый день получают жалобы и должны на них реагировать. Я не сомневаюсь, что сумею уговорить своих помощников. Я бы мог прямо сейчас заключить с вами сделку, но, чтобы все выглядело прилично, мне необходимо сначала обсудить ваше предложение со своими сотрудниками. Ведь они отдали этому делу очень много времени и сил. Я вполне согласен с вами, но давайте из вежливости подождем до завтра, мистер Барретт. Вы поговорите со своим клиентом, а я возьму на себя судью. Фремонт признает себя виновным, выплачивает штраф и получает условный срок. Справедливо?

— Справедливо, — кивнул Барретт и встал.

Окружной прокурор быстро вышел из-за стола, чтобы пожать ему руку и проводить до двери.

— Не забудьте позвонить мне завтра утром.

— Не беспокойтесь, не забуду.

Когда Барретт открыл дверь, Дункан сказал на прощание:

— Кстати, если увидите Уилларда Осборна…

— Завтра я ужинаю у него.

— Не забудьте рассказать о нашей встрече и передайте ему наилучшие пожелания. Я очень благодарен, что его студия последнее время уделяет мне так много внимания. Передайте мою искреннюю благодарность.

«Как на рынке», — мелькнула мысль у Барретта.

Дункан поднял голову и посмотрел на часы, висящие на стене.

— Мне пора бежать. Очень напряженный день и совсем кошмарный вечер.

День был теплый, но к вечеру с запада подул свежий ветерок. Особенно прохладным он был у океана.

Элмо Дункан продрог и забился в угол заднего сиденья огромного «кадиллака», который прислал после ужина Лютер Йеркс. Дункан взглянул на стекла, чтобы убедиться, что они плотно закрыты. Потом решил попросить шофера включить обогреватель, но увидел, что до Малибу осталось минут пять езды. Скоро он забудет прохладный ветер.

После долгого и утомительного рабочего дня у него едва нашлась свободная минутка поболтать с женой и детьми и спокойно поужинать. Когда к новому дому Дункана в Лос-Фелисе прибыл «кадиллак», чтобы отвезти его к Йерксу на берег океана, прокурор пожалел, что Йеркс не использовал для встреч более доступные места, например свою огромную виллу в Бель-Эйре, построенную в стиле французского поместья. По крайней мере, можно было бы проводить эти тайные совещания в выходные в уединенном особняке в Палм-Спрингс, потому что по выходным расстояние не играет такой большой роли. Несмотря на недовольство, Дункан понимал мудрость выбора места встречи. Этот особняк стоял поодаль от других домов и отлично подходил для дел, которые следует держать в тайне.

Регулярные встречи между прокурором округа Лос-Анджелес и самым богатым промышленником Калифорнии, которые могли вызвать подозрение у многих, начались несколько месяцев назад. Сперва они проходили раз в неделю, но после того, как в компанию влились Харви Андервуд и Ирвин Блэйр, они стали встречаться дважды или трижды в неделю. Конечно, союз между Дунканом и Йерксом когда-нибудь перестанет быть тайной, но пока время для этого не пришло. Подпольная тактика была необходима, чтобы держать в неведении оппозицию, сторонников сенатора Никелса. О сегодняшней встрече, кроме присутствовавших на ней, знали только два человека: жена Дункана и шеф полиции.

Когда Элмо Дункан рассеянно смотрел на коттеджи, стоящие на берегу вдоль Пэсифик-Коуст-хайвей, он думал, что ему очень повезло. Эта мысль часто приходила в голову именно здесь. На него обратил внимание человек, который возводил на троны королей. Он считал, что у Дункана более высокое предназначение, чем карьера прокурора. Большинство из этих домов были летними резиденциями богачей. Элмо подумал, что неплохо бы иметь такой домик, но еще лучше обладать властью.

Элмо Дункан вырос в Глендейле, в благополучном районе, где не было лишений и бедности, но не было и никаких излишеств и роскоши. Его родители постоянно твердили: никогда не трать больше, чем необходимо, знай свое место. Многие люди всю жизнь выполняли эти правила, но в Элмо давно назревал бунт против экономной жизни с ее унижениями и смирением, когда приходится подчиняться людям, стоящим выше нас, но те никогда не прислушивались к вашим советам. Дункан проделал большой путь наверх. В ночь, когда выборы окружного прокурора принесли безоговорочную победу, ему показалось, что он достиг вершины, поскольку только после двух громких процессов, на которых его искусство обвинителя раскрылось в полной мере, имя Дункана стало известно в Лос-Анджелесе и до него начали доходить слухи, что он может стать окружным прокурором. Даже после того как Элмо Дункан понял, что существуют вершины и повыше поста окружного прокурора, он не верил в свою способность покорить их; точнее, не верил до тех пор, пока этот сказочный герой Лютер Йеркс не обратил на него внимание и не посвятил в рыцари. Элмо Дункан знал, что Йеркс ставит только на победителей.

Дункан вспомнил тот незабываемый уик-энд прошлой зимой в особняке Йеркса в Палм-Спрингс. Его вновь захлестнула радость, и усталость исчезла. В пятницу вечером по дороге в Палм-Спрингс Дункан гадал, зачем его пригласили. Йеркс не нуждался в услугах простого окружного прокурора. Йеркс не собирал коллекцию имен. Значит, за этим приглашением скрывалась более важная причина. Но вот прошла пятница, суббота и большая часть воскресенья, а Йеркс не сделал ни одного хода. Надежды Дункана начали таять.

Он вспомнил, что перед последним ужином, после которого он должен был вернуться в Лос-Анджелес, он был сам себе противен за это свое безрассудное честолюбие. Элмо ненавидел Йеркса за то, что он выставил Дункана дураком перед самим собой. Сейчас в его памяти всплыло воспоминание о том, как до самого воскресного ужина он старался прогнать отвращение, испытанное при первой встрече с Йерксом.

При своих жалких пяти футах и пяти дюймах роста Лютер Йеркс весил сто восемьдесят фунтов. Круглое лицо, вечно невозмутимое, а временами даже доброе, венчал мохнатый каштановый парик. Напускное равнодушие, несколько подбородков и внешнее обаяние, по мнению Дункана, вводили в заблуждение приглашенных ко двору. Но когда он узнал Йеркса поближе, увидел его у телетайпа, слышал, как он разговаривает по телефону, сам беседовал с ним, то понял, что за голубыми очками, которые он всегда носил дома, скрывались холодные, похожие на кусочки мрамора глазки, а за добрым мясистым лицом пряталась хитрая и высокомерная натура. Женственные ручки в кольцах и жеманная походка тоже создавали ложное впечатление, потому что эти пухлые ручки могли подписать смертный приговор, а меняющаяся походка просто помогала сохранять равновесие при ходьбе по людским головам.

В последний вечер того уик-энда в Палм-Спрингс они ужинали вдвоем. Как только они сели за стол, Лютер Йеркс заговорил отчетливым хрипловатым голосом. Он вещал полчаса, умолкая на несколько секунд, чтобы проглотить пищу. Йеркс пригласил Дункана, поскольку слышал о нем много хорошего. Но прежде навел справки о прошлом и настоящем прокурора, изучил карьеру, семью, родственников и даже друзей. Он много знал об Элмо Дункане, но не видел его, не слышал и не разговаривал с ним. Поэтому пятницу, всю субботу и большую часть воскресенья он присматривался.

Сейчас Йеркс хотел сказать Дункану, что взвесил все «за» и «против» и решил, что тот подходит. Подходит для чего? Для того чтобы стать новым сенатором от Калифорнии. А сенатор Никелс? Конечно, Никелс выставит свою кандидатуру на предстоящих выборах, но он перестал отвечать требованиям, предъявляемым к сенаторам Соединенных Штатов. Его можно победить, но сделать это не каждому под силу. Йеркс решил, что Дункан был тем самым человеком, который сумеет победить Никелса. Если Элмо согласится следовать советам Йеркса, то станет сенатором Соединенных Штатов. Дункан никогда не жаловался на мозги и моментально сообразил, что, если будет слушать Йеркса и достигнет одного из высших постов в этой стране, от него потребуют кое-каких услуг.

Дункан всегда гордился своей честностью, но уже успел понять, что в жизни политика приходится идти на мелкие уступки для достижения больших результатов. И честность, по крайней мере в главном, может при этом вовсе не пострадать. Лютер Йеркс не мог не понимать, что Дункан сумеет быть «его» человеком лишь в разумных пределах, и должен был уважать его за это.

За ужином Йеркс стал совсем другим человеком. Сейчас он спокойно объяснял Дункану свои планы, как заботливый отец сыну. Когда Йеркс провожал прокурора до машины, Дункан согласился на его предложение. Отныне Йеркс — его наставник и патрон.

Все три часа по дороге в Лос-Анджелес Элмо Дункан что-то радостно напевал.

Только спустя несколько дней он решил навести справки о своем покровителе так же, как тот навел справки о нем самом. Дункан всегда знал, что Йеркс — богатый человек, обладающий большой властью, но сейчас, поскольку и он, и его жена были людьми любопытными, ему захотелось точно установить степень богатства и влияния Йеркса. Расследование провела жена Дункана, Тельма. Космические и электронные предприятия Йеркса оказались такими огромными и разветвленными, что простому человеку разобраться в них было очень сложно. Йеркс владел «Спейс парт сентер» близ Сан-Диего, где работали семь тысяч человек. Стоил он пятьдесят пять миллионов долларов. «Флайт пропалшн дивижн», что в пригородах Пасадены, принес ему только в прошлом году миллиард долларов. Далласская «Реком компани» перехватила у «Локхида», «Боинга» и «Дугласа» правительственный заказ на новый двухсотдевяностотонный транспортный самолет общей стоимостью в двадцать семь миллиардов долларов. Еще Йеркс контролировал «Дэйта системс дивижн», которая выпускала компьютеры. Для финансирования проектов в Латинской Америке и на Ближнем Востоке он приобретал крупные пакеты акций иностранных фирм.

Йерксу было шестьдесят лет. В молодости он развелся и почти сорок лет жил один. Его любимыми увлечениями были ловля мерланов и бейсбол, причем он даже владел бейсбольной командой высшей лиги. Еще он коллекционировал полотна французских импрессионистов и «роллс-ройсы» и «бентли» ручной сборки. Его интересы в политике никогда не были достоянием широкой общественности. Тем не менее существовали косвенные доказательства тому, что он финансировал четырех кандидатов на пост президента США, шестерых кандидатов в сенаторы и трех кандидатов на пост губернатора. Соперниками ставленников всегда были люди, чьи предвыборные программы представляли угрозу его империи. Все подопечные Йеркса, как выяснил Дункан, победили на выборах. Но больше всего Йеркс любил деньги. Он всегда поддерживал не какую-то партию конкретно, а только деньги. Его политическая платформа заключалась в следующем: уничтожить всех, кто препятствует или желает препятствовать развитию свободы предпринимательства.

Поэтому у Элмо Дункана возникло довольно приятное чувство, что Лютер Йеркс питает к нему не какой-то меркантильный интерес, а принимает участие в его судьбе, собираясь сделать молодого способного человека сенатором от Калифорнии.

— Приехали, сэр, — объявил шофер.

Машина свернула с Пэсифик-Коуст-хайвея и въехала через ворота в богатый и процветающий Малибу.

Когда лимузин остановился возле особняка Йеркса, Дункан, не дожидаясь шофера, сам открыл дверцу и ступил на мощенную камнем дорожку. Сильный ветер взъерошил белокурые волосы и прижал к ногам плащ. Дункан нажал кнопку звонка. Через несколько секунд дверь открыл дворецкий-шотландец и принял у него плащ.

— Вас ждут в бильярдной, мистер Дункан, — сообщил он.

— Спасибо.

Элмо Дункан быстро прошел в уютную бильярдную, где господствовал громадный старинный резной стол с музами.

Харви Андервуд, облаченный, как всегда, в твидовый костюм, смахивал на задумчивую цаплю. Он расставлял на столе три шара, а взъерошенный курчавый Ирвин Блэйр в мешковатом бежевом костюме из дакрона мазал мелом острие кия. Он объявил, что этот фантастический удар получается не чаще одного раза из трех попыток. Лютер Йеркс сосал мятную таблетку (недавно он бросил курить) и без интереса наблюдал за ними. Йеркс был в спортивной клетчатой рубашке, светло-коричневых брюках и смешных замшевых индейских сапогах до лодыжек. Беспристрастному наблюдателю он показался бы близнецом Хетти Грин,[5] будь у той брат-близнец. Дункан же по-прежнему считал его блистательным джентльменом.

Прокурор причесал взлохмаченные волосы, спрятал расческу и театрально кашлянул. Йеркс бросил взгляд сквозь свои голубоватые очки и двинулся к гостю.

— Наконец-то, Элмо.

— Застряли в пробке на Сансет, — объяснил Дункан. — Извините, что заставил вас ждать.

Андервуд и Блэйр приветствовали его, и он дружески поднял руку:

— Привет, Харви! Привет, Ирвин!

— Пошли в гостиную. Приступим к делу, не откладывая, — сказал Йеркс. — Уже пять минут одиннадцатого. Я не хочу сидеть всю ночь.

На подвижном прыщавом лице Блэйра отразилось уныние.

— Эй, что, никто не хочет посмотреть на мой удар?

— Нет, — язвительно ответил Йеркс. — Поберегите свои силы для дела. Пошли.

Йеркс своей смешной походкой двинулся во главе шествия в огромную гостиную, размеры которой немного скрадывала дорогая мебель в стиле барокко, зеркала в позолоченных рамах, резные стулья и антикварная конторка с фантастической перламутровой инкрустацией. Даже шум волн за окнами такой комнаты звучал глуше.

Вокруг кофейного столика стояли два глубоких кресла и длинный десятифутовый диван. Йеркс направился к одному креслу, жестом велел Дункану садиться в другое, а Андервуд и Блэйр заняли диван. Только сейчас Дункан заметил у Андервуда тонкую папку, из которой тот начал доставать желтые листы бумаги.

Шотландец-дворецкий молча внес поднос с напитками. Он уже знал, кто что пьет. Перед Йерксом он поставил графинчик с арманьяком, второй такой же графинчик, только со стаканом воды, — перед Дунканом, который попросил арманьяку в свой первый визит, потому что его пил хозяин. Андервуду подали шотландское виски, а Блэйру — кока-колу.

Совещания походили на строгий ритуал: присутствующим надлежало неторопливо пить маленькими глотками. Дождавшись, когда Йеркс нальет себе арманьяку, остальные тоже взялись за налитки.

Дункан с наслаждением отхлебнул чуть подогретого бренди и посмотрел на пару, устроившуюся на диване. Трудно было найти двух человек, настолько не похожих друг на друга. Андервуд был спокойным мужчиной, который признавал только факты и обладал великолепным математическим умом. Блэйр являл собой его полную противоположность. Он был экстравертом, весь кипел фантазиями и идеями и умел безупречно создавать образы. Еженедельные опросы общественного мнения давали точную информацию о том, что интересовало и тревожило простых людей на улицах. Эта информация анализировалась и возвращалась к людям в виде цифр. Андервуд и Блэйр объясняли им, чего хочет «средний» человек. Андервуд и Блэйр были партнерами. Они составляли мозг «Андервуд ассошиэйтс». Андервуд был директором одного из самых авторитетных в Америке институтов, проводящих частные опросы общественного мнения для политиков и предпринимателей. Он основал «Андервуд ассошиэйтс». Позже, поняв, что ему необходим помощник, он взял в партнеры Ирвина Блэйра.

Сначала Блэйр работал в индустрии развлечений и отвечал за связи с прессой, но зрелища не давали ему в полной мере раскрыть свое дарование. Когда актер, дела которого он вел, решил выставить свою кандидатуру в палату представителей, не обращая внимания на насмешки коллег, Блэйр принял вызов. Используя обаяние и миловидность своего клиента, Блейр заставлял его постоянно пожимать всем руки и со всеми знакомиться, а поскольку у него были куриные мозги, разрешал открывать рот только для того, чтобы улыбнуться. Блэйр придумал с полдюжины нехитрых лозунгов и выпустил множество листовок и афиш с портретом клиента. Потом Блэйр принялся за уничтожение соперника. Он применил блестящую «технику», которой пользовалась фирма под названием «Кампейн инкорпорейтед». Она состояла из супружеской пары — Клема Уайтейкера и Лены Бакстер, перед которыми Блэйр преклонялся. Их наняли, чтобы провалить Эптона Синклера, когда тот решил баллотироваться на пост губернатора штата Калифорния. Они попытались отвлечь внимание избирателей от привлекательной программы Синклера и переключить его на угрозу общественному порядку, которую откопали в ранних литературных произведениях этого писателя. Уайтейкер и Бакстер нашли художника, который нарисовал тридцать карикатур, изображающих самые милые картинки калифорнийской жизни, а потом нанес на каждую пятно черной краски и поместил рядом выдержки из трудов Эптона Синклера, в которых тот представал анархистом и чудовищем. Эптон Синклер потерпел поражение. Следуя примеру Уайтейкера и Бакстер, Ирвин Блэйр наголову разбил противника своего клиента. Актер стал конгрессменом, получив в три раза больше голосов, чем разгромленный соперник. После этого Блэйр сменил хозяев. Теперь он был специалистом по связям между прессой и политиками и вскоре уже работал у Харви Андервуда.

Три месяца назад Лютер Йеркс за астрономический гонорар нанял Андервуда и Блэйра, чтобы те подготовили предвыборную программу Элмо Дункана.

Наблюдая сейчас за ними, Дункан вновь почувствовал неловкость, как и в тот день, когда узнал, что Йеркс нанял их. Он терпеть не мог, когда манипулировали людьми, и особенно им самим. Андервуд и Блэйр создавали общественное мнение и показывали американцам, чего те хотят. Дункан считал, что ему в этом процессе отведена роль простого орудия. Он никого не обманывал, но все равно создавалось впечатление мошенничества.

Прокурору все это очень не понравилось, но он не стал возражать, потому что Тельма обвинила его в чрезмерной щепетильности и еще потому, что он хотел занять более высокий пост, чем пост окружного прокурора.

Андервуд пошелестел желтыми страницами, потом принялся оглашать итоги опроса тысячи человек со всех концов штата, выбранных наугад и разделенных по принципу половой, религиозной, национальной и профессиональной принадлежности. По результатам опросов эта четверка пыталась определить, что волнует общественность, дабы Дункан знал, на какие проблемы ему следует обратить внимание. Каждый вопрос рассматривался с точки зрения выгод, которые он мог принести окружному прокурору. После выбора общего направления Блэйр должен был убедить общественность, что интересы Дункана совпадают с ее собственными интересами, которые он будет защищать, решая волнующие людей проблемы.

Первую задачу Йеркс поставил еще три месяца назад: Элмо Дункана должны знать все жители Калифорнии. Он не должен уступать известностью своему противнику, сенатору Никелсу. Добившись известности, компания принялась раздувать достоинства Дункана и всячески чернить нынешнего сенатора от Калифорнии. Однако даже теперь, после трехмесячных трудов, первоначальная задача еще не была решена полностью. Элмо Дункана сейчас знали только в Южной Калифорнии благодаря процессу по делу об убийстве, который он с блеском выиграл. Элмо по-прежнему оставался фигурой местного масштаба, «провинциальным героем», как выразился Йеркс. А он должен стать героем всего штата, таким, которого знали бы и любили в Сан-Франциско и Фресно, Сакраменто и Салинасе, Соноре и Юрике так же, как в Лос-Анджелесе.

— Элмо нужен один-единственный громкий процесс, — услышал Дункан слова Йеркса, сказанные Андервуду. Эту мысль Йеркс повторял уже не первую неделю. — Необходимо откопать что-нибудь стоящее, Харви.

Дункан машинально кивнул. Правильно, большой процесс решил бы все проблемы.

Андервуд опять пошелестел бумагами.

— Факты — упрямая вещь, мистер Йеркс. У меня здесь результаты нашего последнего опроса. Мы еще, правда, не опрашивали людей по международным вопросам. Нас по-прежнему больше интересует, что важно для них в жизни страны. Еще раз повторяю, что самая наболевшая проблема — насилие на улицах наших городов. Она намного важнее проблем образования и налогов. Почти на тридцать пунктов. Людей сейчас беспокоят беззаконие, угроза их жизни, преступность не только расовая и организованная, но и молодежная. Я не обобщаю проблему. Вы знаете, я всегда стараюсь говорить конкретно. С помощью второго вопроса мы пытались раскрыть причины тревог и в ответ слышали одно и то же. Мы проработали два типичных ответа, но не нашли ничего полезного для мистера Дункана. Две недели назад мы взялись за третью группу ответов, в которых в качестве основной причины роста преступности среди молодежи выдвигаются книги и фильмы, пропагандирующие насилие. Мы решили, что этот вопрос мог бы заинтересовать Элмо. Мы узнали о появлении «Семи минут» и обратили на них внимание Элмо. Потом пришли к выводу, что он должен попытаться применить закон штата, запрещающий непристойности, и сделать так, чтобы о процессе знали не только в Оуквуде, но и во всей остальной Калифорнии. Он должен сразиться с…

— С издательской мафией, которая подрывает нравственные устои общества, — подсказал Ирвин Блэйр.

— Да, — кивнул Андервуд. — После ареста владельца книжного магазина и последующего процесса его будут знать как защитника молодежи и стариков, как врага литературы, пропагандирующей насилие. Мы согласились попробовать…

— Мы не согласились, — прервал его Дункан. — Это вы трое согласились, а я с самого начала был против.

— Вы согласились с нами, — мягко напомнил ему Йеркс. — В конце концов вы решили попытаться.

— Конечно, но… — начал Дункан.

— И я узнал, что вы уже предприняли первый шаг, — продолжал Андервуд. — Мистер Йеркс сообщил, что сегодня утром наконец арестовали Фремонта. Вам не кажется, что, прежде чем обсуждать следующие шаги, нам следует подождать…

— Нет, — ровным голосом возразил Дункан. — Я приехал прояснить этот вопрос с непристойностями и хочу обсудить его именно сейчас. Повторяю, мне с самого начала не понравилась эта задумка, и теперь она тоже мне не нравится. Сейчас мое скептическое отношение к ней подкреплено реакцией прессы. Несомненно, что вся эта затея лопнула, как мыльный пузырь. Я предлагаю забыть о ней и придумать что-нибудь новое, более многообещающее.

— Подождите, Элмо. — Ирвин Блэйр остановил его, подняв руку. — Вам не кажется, что вы немного нетерпеливы? Возможно, действие триста одиннадцатой статьи сказывается не сразу, а постепенно. Согласен, мы не добились мгновенной реакции, но…

— Зашипело, хлопнуло и улетучилось, — отчетливо произнося каждое слово, сказал Дункан и машинально встал, потому что на ногах всегда выглядел внушительнее. — Харви, вы придерживаетесь только фактов. Я тоже. Мы заклеймили книгу как непристойную и арестовали продавца по обвинению в распространении порнографии. Из четырех газет, которые я успел просмотреть сегодня, три лишь мельком упомянули об аресте, а одна и этого сделать не соизволила. В одной из тех трех, которые сообщили об аресте, заметка заняла два абзаца на шестой полосе, а две другие отвели этому событию лишь один абзац где-то на полосе объявлений и некрологов.

Ирвин Блэйр так резко вскочил на ноги, что едва не упал.

— Послушайте, вы что же, утверждаете, будто я плохо выполняю свою работу? — обиделся он. — Сейчас расскажу, что я сделал. Позвонил в редакции газет. Мне пообещали выделить место, но ведь не я распоряжаюсь в отделах городских новостей редакций. В самый последний момент заметки, наверное, сократили или отодвинули на задний план из-за более «горячих» новостей. Зато по меньшей мере два телеобозревателя упомянули об аресте в выпусках последних известий.

— Успокойтесь, Ирвин, — сказал Йеркс. — Никто не обвиняет вас в небрежности. Ни Элмо, ни я. Давайте не будем тратить драгоценное время и силы на взаимные упреки. Элмо прав. Мы должны придерживаться фактов.

Обиженный Блэйр уселся, а Элмо Дункан подошел к своему креслу и повернулся к остальным.

— Да, фактов, господа. Вот вам простой факт. Непристойность нынче — не злоба дня, ибо обыватель, даже если он ворчит об опасности, которую несет фривольная литература, едва ли увидит связь между книгами и разгулом преступности на улицах. Книга — неодушевленный предмет. Для начала позвольте мне заметить, что не так уж много людей читают книги. А если и читают, им трудно поверить, что в этих печатных страницах таится угроза их безопасности или даже жизни. Кое-кому может не понравиться то, что мы указываем им, читать ту или иную книгу или не читать. С помощью этого дела мы можем потешить только горстку пуритан и гранди,[6] которые никак не могут повлиять на результаты выборов. Я искренне верю, что некоторые непристойные книги, величаемые «литературой», несут в себе семена зла и порока. Моя прокуратура старается вести борьбу с худшими образчиками, но мои собственные убеждения вовсе не означают, что надо раздувать из мухи слона и, применив закон об оскорблении общественной нравственности, превращать эту книжонку во всеобщую проблему. Кроме того, такой процесс едва ли будет работать на создание образа. Что тут сразу бросается в глаза? Прокурор громадного города выступает против мелкого книготорговца и каких-то туманных неодушевленных слов, которые читал, может, один человек из тысячи или даже того меньше. Господа, это будет слишком неравный поединок, в котором я предстану не с лучшей стороны. К счастью, мало кто узнает о нем, потому что тема оказалась слишком скучной и неинтересной, чтобы уделять ей место в газетах. Повторяю: дело это, по-моему, бесперспективное, давайте покончим с ним как можно скорее. Я пообещал адвокату издателя, что не буду возражать против его быстрого закрытия. Господа, поверьте, нам не удастся тронуть сердца миллионов избирателей, убеждая их, что эта книга может принести серьезный вред.

— Но книга может принести серьезный вред, — подал голос Харви Андервуд с дальнего конца дивана.

Дункан бросил на него колкий взгляд, Йеркс с Блэйром тоже повернулись к Андервуду. Тот пригладил густые брови.

— Пока вы говорили, Элмо, я думал о книгах, которые по силе своего воздействия могут сравниться с землетрясениями. Они заразили злом огромные массы людей, целые народы. Сколько миллионов погибло из-за книги под названием «Майн кампф» Адольфа Гитлера? Сколько людей сгинуло или было обращено в рабство «Капиталом» Карла Маркса? Сколько и созидательных, и разрушительных сил разбудил памфлет или, если хотите, книга под названием «Общий смысл» Томаса Пэйна, маленький очерк Генри Торо в книге «Гражданское неповиновение», «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу? — Он немного помолчал и добавил: — Элмо, вы недооцениваете книгу как вдохновителя и подстрекателя.

Дункан нахмурился, его пальцы, сжимавшие спинку кресла, побелели.

— Я не стану спорить с вами по поводу этих книг. Однако вы упустили вот что: книги, названные вами, сыграли роль в развязывании войн, разгуле насилия, свершении революций, в беспорядках и бесчинствах лишь потому, что каждая из них напрямую выражала насущные потребности людей. Эти книги могли стать руководством к действию, поскольку их авторы пытались как-то решить жизненно важные вопросы. Книга Гитлера раскрыла немцам глаза на то, в каком опасном положении они очутились, и указала выход из него. Книга Маркса дала голодной России, созревшей для революции, рецепт насыщения. Работы Торо вооружили Ганди посильнее британских винтовок и пушек и освободили Индию. Тот же самый очерк Торо дал молодежи Соединенных Штатов оружие против наших «медных касок». Конечно, «взрывную» книгу можно использовать не хуже динамита. Но с чем имеем дело мы? Что у нас есть? Грязная порнографическая повесть, которую написал давно умерший человек. Американцы боятся за свои жизни, их тревожит беззаконие и насилие, и им нельзя сказать: «Мы собираемся запретить эту книгу и книги, ей подобные, и, как только мы сделаем это, ваши страхи, или по крайней мере большая их часть, исчезнут и ваша жизнь мгновенно станет безопасной». Мы, конечно, можем сказать такое, и отчасти это будет правдой, но, уверяю вас, никто нам не поверит. Без веры нет крестового похода, а без крестового похода не будет и героя. — Дункан медленно вернулся к кофейному столику и остановился. — Мы же собрались здесь именно для этого, не так ли? — спросил он чуть насмешливым тоном, дабы скрыть смущение. — Чтобы сделать Элмо Дункана героем?

— Элмо, сядьте, — сказал Йеркс. — Вы высказались. Теперь выпейте бренди и дайте сказать мне. — Он неторопливо снял голубоватые очки и оглядел остальных. — Я выслушал ваши доводы, Харви и Ирвин, и выслушал вас, Элмо. Позвольте мне теперь рассудить вас. — Он обратился к сидевшим на диване. — Элмо Дункан сделал все, о чем мы его просили. Мы предложили ему взять воздушный шар и посмотреть, наполнится ли он воздухом. Элмо как окружной прокурор сделал все, что мог, но ему весьма мешает наше уголовное законодательство и взаимоотношения в обществе. Он хотел взять на прицел крупную книгу, а закон заставил его переключиться на продавца, мелкую дичь. На прессу сегодняшний арест не произвел большого впечатления. Даже два сообщения в теленовостях, о которых вы говорили, Ирвин, если быть честным, устроил я. Я позвонил секретарю Уилларда Осборна и сказал, что буду благодарен, если они сообщат об аресте в своих передачах. Больше ничего не произошло. Ни по указке, ни спонтанно. По-моему, наш окружной прокурор совершенно прав. Слабая кампания — то же самое, что и слабая акция. С ней лучше не мучиться, а постараться побыстрее сбагрить и купить новые акции.

— Если вы настаиваете, мистер Йеркс… — сказал Андервуд.

— Настаиваю, — кивнул Йеркс. — Давайте доверимся инстинкту Элмо. Он прирожденный политик, а каждый прирожденный политик обладает чутьем, которое лучше любого компьютера подсказывает ему, что принесет выгоду, а что нет. Элмо предлагает забыть о книге и найти другой объект, чтобы привлечь внимание миллионов людей, и я с ним согласен. Чем можно привлечь их внимание? Мы знаем, что не книгой. Тогда чем же? Мне вспомнились слова одного писателя. Кто знает, может, это и есть ответ на наш вопрос. Он написал, что детективы пользуются такой популярностью и завораживают всех потому, что убийство — это необратимое преступление. Оно окончательно, после него ничего нет. Можно вернуть драгоценности, но не человеческую жизнь. В некотором роде это относится и к нам. Элмо политик и наш окружной прокурор. Ему нужно дело, исполненное общественной значимости, такое, из которого он смог бы раздуть громкий процесс. Ему нужно большое непоправимое преступление, которое действует одинаково и на человека с улицы, и на домохозяйку, — что-то вроде убийства. Непристойность — не такое преступление, она сродни краже драгоценностей и затрагивает небольшую группу людей, но не широкие массы. Наша сегодняшняя задача состоит в том, чтобы найти большое преступление. Вы следите за ходом моей мысли?

Дункан и Андервуд кивнули.

— Давайте вернемся к делу, — предложил Ирвин Блэйр.

— Хорошо, — кивнул Йеркс, взял бокал и медленно поболтал бренди на дне. Наконец он сказал: — Последний опрос Харви еще раз подтвердил, что больше всего людей беспокоит разгул преступности и то обстоятельство, что в нее все шире вовлекается молодежь. Прекрасно. Мы живем в огромном городе, в котором, как подтвердит Элмо, ни минуты не проходит без какого-нибудь преступления или нарушения общественного порядка. Видели последние данные ФБР? Каждые тридцать минут в Соединенных Штатах происходит изнасилование. Это только один вид преступления. Лишь Богу известно, сколько других совершается каждую минуту, не говоря уж о получасе. Преступления совершаются в эту минуту, в те секунды, пока я говорю. Мы должны войти в игру в нужный момент, откопать самое подходящее преступление, представить его Элмо и сказать: сделай из него процесс, а мы прославим тебя на весь штат. А сейчас, Харви, послушаем результаты последнего опроса. Потом немного пофантазируем, не забывая при этом о практической стороне дела, и решим, какое ночное преступление в этом огромном городе нужно Превратить в громкий процесс для прославления окружного прокурора Лос-Анджелеса, который скоро станет сенатором Соединенных Штатов от Калифорнии. Только это преступление должно быть сродни убийству, а не краже драгоценностей…

Господи, подумал он, если кто-нибудь узнает правду, он убьет себя.

Ему хотелось наложить на себя руки прямо сейчас, сию секунду.

После случившегося прошло три часа. Джордж ошибся, сказав, что со временем ему станет легче. Ничто не помогало: ни время, ни травка… ни разговоры. Все было бесполезно. Ну разве что сейчас он не так сильно дрожал. Теперь все тело как бы онемело, кости ныли, и ему хотелось все забыть.

Он бросил взгляд на свои бледные пальцы, сжимавшие руль «ровера», будто белые крючья.

— Эй, с тобой все в порядке? — спросил Джордж Перкинс с соседнего сиденья.

— Кажется, да, — ответил Джерри Гриффит. — Сейчас все хорошо.

— Вид у тебя что-то неважный. Ты похож на зомби.

— Все нормально, — повторил Джерри.

Он повернул на восток от Келтон-авеню и подъехал к студенческому городку Калифорнийского университета, где Джордж жил вместе с двумя парнями.

— Не беспокойся, — успокоил его Джордж, почесав бороду. — Забудь обо всем и держись так, будто ничего не произошло. Если увидишь себя в этом, значит, ничего просто не было. Постарайся отвлечься и думать о чем-нибудь другом, как в йоге. Понимаешь?

— Со мной все в порядке, — сказал Джерри Гриффит.

— Умерь прыть, приятель. Ты проехал мою берлогу.

Джерри нажал на тормоза, как ему показалось, не ногой, а каким-то обрубком, после резкой остановки крепко ударился грудью о руль, но боли не почувствовал.

— Прости, — извинился он перед Джорджем, который налетел на приборный щиток.

Джерри ждал, когда Джордж вылезет из машины, но Перкинс продолжал сидеть и пристально смотреть на него. Джордж пригладил длинные баки песочного цвета и бороду, не сводя глаз с Гриффита.

— Джерри, мой мальчик, я хочу сказать тебе кое-что на прощание, — начал он. — Я твержу тебе всю ночь, что ты чист и свободен. Никто не знает, что ты был там.

— Она знает.

— Но ей неведомо, как тебя зовут.

— Я забыл…

— Ты чист, — повторил Джордж. — Но не забудь: если что-то случится…

— Ты же говорил, что ничего не может случиться.

— Ничего и не случится без твоей помощи, — многозначительно произнес Джордж. — Я тебе уже говорил, что твой самый злейший враг — ты сам.

— Знаешь, Джордж…

— Конечно, я все знаю о твоем старике. Это единственное, что меня беспокоит. Ты вернешься сам не свой, и он мигом расколет тебя. А эта роскошная куколка, которую ты называешь кузиной… Мэгги…

— Перестань, Джордж.

— Я должен сказать, о чем думаю. Ты зациклился на том, что случилось, но, если ты признаешься ей, ты сам себе выроешь могилу.

— Я же тебе сказал, что все останется между нами.

— Смотри… Потому что, если что-нибудь случится, запомни: ты все сделал один. Меня там вообще не было. Только ты. Если ты когда-нибудь скажешь, что я там был, это будет предательством, и мне придется рассказать, кто все это сотворил. Хотел ты или нет, но это был ты. Так что давай заключим соглашение. Меня там не было, а значит, я не смогу никому сказать, что там был ты. Понимаешь?

— Ладно, Джордж.

Джордж Перкинс открыл дверцу, потом заколебался и, вновь заговорив дружеским тоном, добавил:

— Но я тебе уже говорил, беспокоиться не стоит. Ничего не произошло.

— Хорошо, хорошо…

— Просто постарайся помнить об этом, как я. Признайся, ведь трахнуть ее было чертовски приятно.

— Да.

— Можешь поблагодарить меня за то, что я вскрыл ее. Она была закрыта, как раковина, когда я начал. Но после того как забрался внутрь, это стало напоминать скольжение по намазанному маслом склону. А от ее криков, укусов и брыканий я чуть не сошел с ума. Класс!

— Да, класс, — согласился Джерри, — если б только…

— Об остальном забудь, — прервал его Джордж. — Я тебе уже излагал свою философию. Думай только о хорошем, а плохие мысли гони прочь. Не забывай это, приятель.

— Ладно.

— Поедешь прямо домой?

— Да.

— Тогда до завтра. Увидимся после твоей лекции по литературе.

— До встречи.

Джордж Перкинс вылез из машины, взбежал на крыльцо, перепрыгивая через ступеньку, и скрылся в подъезде.

Джерри Гриффит снял онемевшую ногу с тормоза и нажал на газ. Он выбрал самый короткий путь домой: авеню Ветеранов, потом Сансет и Пэсифик-Палисэйдз, где стоял его дом. Джерри хотел попасть туда как можно быстрее, потому что не мог долго оставаться один. Сейчас ему стало еще хуже, опять нахлынули мысли о самоубийстве.

Но на бульваре Сансет, остановившись перед светофором, за которым нужно было повернуть налево, Джерри Гриффит понял, что он не один.

С ним была та восемнадцатилетняя кричащая девушка по имени Шери Мур.

Только теперь она не кричала, а лежала неподвижно и молча, будто труп.

Джерри считал, что принадлежит к числу людей с хорошо развитой зрительной памятью, потому что мысли и воспоминания чаще всего являлись к нему в зримых образах и графических картинах, а не в словесной форме, как у большинства людей. Сейчас ему уже хотелось побыть одному, но это было невозможно. Сейчас ему очень хотелось перестать принадлежать к числу людей с хорошей зрительной памятью, но это тоже было невозможно.

Перед глазами стояла одна картина.

Девушка лежала, совсем голая, на коврике рядом с кроватью, раскинув руки и раздвинув полные, кремового цвета бедра. Почти вся ее промежность была на виду, похожая на вывернутые женские губы. Одна рука касалась ночного столика, вторая безжизненно покоилась на животе; маленькие кремового цвета груди поникли, словно из них выпустили воздух. Рот был открыт, а глаза закрыты; в спутанных волосах виднелась красная струйка крови.

Эта картина стояла сейчас у него перед глазами.

Он попытался прогнать ее, и ему это удалось, но место этой картины заняли другие, потому что он обладал хорошей зрительной памятью.

Они с Джорджем в дискотеке, пьют кока-колу и танцуют. Джордж слышит, как одна девушка говорит кому-то, что хотела бы поехать домой. Джордж сообщает ей, что у его друга есть машина. Он спрашивает девушку, где она живет, потому что, если им по пути, они с радостью подбросят ее.

Ее звали Шери, и она жила с подругой, Дарлин, рядом с бульваром Санта-Моника, на Догени-драйв. Так что им оказалось по пути.

Другая картина. Шери целуется с Джорджем на заднем сиденье. Хлопчатобумажное платье задралось, обнажив бедро. Джерри хотелось сорвать с нее платье и всю ночь заниматься любовью. Как всегда, он представлял все это визуально. Потом девушка и Джордж неожиданно вышли из машины. Джордж сказал, что они должны, как джентльмены, проводить ее до дверей квартиры.

Другая картина. Квартира Шери. Девушка прошла через спальню в ванную комнату. Джордж подмигнул, погладил себя между ног и сказал, что, вне всяких сомнений, она хочет «этого». Знает она это или нет, но она вполне созрела для такого дела, так что ему лучше, пожалуй, подождать ее в спальне, а потом наступит очередь Джерри.

Новая картинка. За Джорджем закрывается дверь спальни, а он пьет пиво из банки. Через какое-то время дверь немного приоткрывается, и Джерри видит совершенно голого Джорджа, высокого и волосатого, с большим членом, болтающимся между ног. Джордж ухмыляется и говорит: «Решил малость ее удивить». В этот миг слышится голос Шери, и Джордж закрывается в спальне. Девушка что-то говорит о Дарлин, потом доносятся какие-то звуки, напоминающие шум борьбы. Джерри вскакивает и захлопывает дверь, чтобы не слышать их.

Очередная, на этот раз расплывчатая картина. Голая Шери лежит на кровати, он, тоже голый, зажимает ей рукой рот. Промежность у нее мокрая.

Он встает, надевает трусы и брюки. Девушка бросается на него, он роняет одежду и отталкивает ее. Шери поскальзывается на коврике, падает и ударяется головой об острый край ночного столика. Соскользнув на пол, пытается встать, но валится на спину.

Потом — монтаж из многих картин, на этот раз с диалогом. Джордж вбегает в спальню и спрашивает, какого черта он это сделал? Джерри, заикаясь, отвечает, что все произошло случайно. Джордж велит быстро одеваться, наклоняется над Шери и говорит, что она в ужасном состоянии, но, слава богу, жива, хотя и без сознания. Джерри одевается и хочет вызвать врача, но Джордж выхватывает у него из рук трубку и говорит, что Джерри спятил и хочет, чтобы его поймали. Джерри настаивает на анонимном звонке врачу, но Джордж требует, чтобы он живее одевался, говорит, что в любую минуту может вернуться Дарлин и вызвать доктора, а им лучше побыстрее сматываться.

И опять перед глазами Джерри Гриффита возникает первая картина: голое тело, раздвинутые ноги…

Остальные картинки были расплывчатыми, будто недопроявленные. В основном это обрывки разговоров и зрительных образов. Он видел, как они ехали в машине. Джордж заявил, будто Джерри не в состоянии вести ее, и сам сел за руль. Перкинс решил, что в таком виде Джерри нельзя показываться дома, и поехал в гараж. Это и впрямь был гараж. Джордж снял его на паях с дружками и переоборудовал в клуб. Теперь тут устраивались вечеринки с «травкой». Джерри махнул рукой: пусть делает что хочет. По дороге в гараж Джордж сказал, что все утрясется. Если Шери выкарабкается, она будет молчать, чтобы не пришлось объяснять, как они попали к ней в квартиру. Ведь на замке не было следов взлома. А если не выкарабкается, и подавно не сможет ничего сказать. В гараже торчали трое ребят и две девушки, завсегдатаи клуба. В воздухе, несмотря на запах одеколона, явственно ощущался дух «косяка», но всем было наплевать. Джерри тоже закурил «косяк», глубоко затянулся и почувствовал, как дым постепенно успокаивает его, только вот слишком медленно. Потом они с Джорджем долго гуляли. Наконец Джерри успокоился, сам сел за руль и отвез Джорджа домой.

И напоследок — опять самая первая картина: голая девушка на коврике, влажный холмик волос между ног и запекшаяся кровь на голове.

Надо взять себя в руки, иначе не миновать беды. Джерри посмотрел на часы на приборном щитке. Почти полночь. Мать с отцом уже спят, и Мэгги, возможно, тоже спит. Так что ему ничего не грозит.

Джерри свернул с Сансет на углу возле станции техобслуживания, нажал на газ и скоро уже был на подъездной аллее своего дома. Во дворе он выключил фары и медленно подъехал к гаражу. Отцовский «бентли С3» уже стоял на привычном месте, и Джерри поставил «ровер» рядом.

Только выйдя из гаража, Джерри заметил свет за шторами в гостиной. Его мать была инвалидом и не могла бодрствовать в такое позднее время. Может, отец сидит с друзьями, но скорее всего, это Мэгги зачиталась допоздна. Нужно быть готовым к встрече и с отцом, и с сестрой. Необходимо взять себя в руки.

Картинки происшедших несколько часов назад событий вылетели у него из головы, и Джерри почувствовал себя более уверенно.

У входной двери он сунул ключи от машины в карман плаща и полез в брюки за связкой ключей с красивым серебряным брелоком, на котором было выгравировано его имя. Этот брелок Мэгги подарила ему на прошлый день рождения. Джерри всегда держал ключи от машины отдельно от остальных, потому что они с Мэгги ездили на «ровере». Мэгги часто куда-то засовывала свои ключи и брала его.

У дверей Джерри порылся в кармане, но не нашел ключей. Он сунул руку в другой карман, но и там их не оказалось. Встревоженный юноша безуспешно обшарил карманы спортивной куртки, и внутри у него похолодело. Нахлынула волна паники.

Слева в кустах послышался шорох, и внезапно яркий луч фонарика осветил его лицо. К нему подошел рослый полицейский в форме.

В свободной руке он держал блестящий серебряный брелок, к которому была прикреплена цепочка со связкой ключей.

— Ты их ищешь, сынок? — поинтересовался он. Луч фонарика упал на ключи, лежащие на ладони. Джерри растерянно замигал, заметив свое имя на диске. — Ты Джерри Гриффит?

— Да. — Джерри затрясло. Он потянулся за ключами, но полицейский быстро сжал их в кулаке. Джерри поднял голову. — Где… где вы их взяли?

— Мы нашли их, Джерри, пару часов назад на полу спальни в квартире на Догени рядом с телом девушки, которую изнасиловали. Ты поступил жестоко, Джерри.

— Я никого не насиловал!

— Нет? Подружка нашла мисс Мур и вызвала «скорую». Мисс Мур на полминуты пришла в сознание и рассказала, что ее изнасиловали. Когда ее увезли в больницу, она была в забытьи. У нее проломлен череп. Девушка в тяжелом состоянии, Джерри.

— Все произошло случайно! — пробормотал Джерри. — Она поскользнулась, упала и ударилась головой…

— А может, кто-то ударил ее, когда она сопротивлялась, а, Джерри? Сейчас это неважно. Можешь молчать до тех пор, пока не приедет твой адвокат. — Полицейский бросил взгляд через плечо юноши, и Джерри услышал шаги на цементной дорожке за спиной. — Нат, это он. Обыщи его.

Шаги приблизились, и пара опытных рук быстро обшарила его карманы. Потом лицо Джерри вновь осветил луч фонарика.

— Ты был один?

— Я… я… да, я был один. Послушайте, дайте мне…

Полицейский еще раз посмотрел через его плечо:

— Что нашел, Нэт?

— Бумажник. Немного мелочи. Еще ключи. И перочинный нож.

Полицейский с фонариком кивнул.

— Все верно, нож. Так я и думал. Они всегда берут с собой что-нибудь в этом роде, когда в одиночку пытаются изнасиловать женщину.

Джерри почувствовал, что краснеет. Его ноги внезапно стали ватными.

— Послушайте… Нет… Этот нож — сувенир из Швейцарии, когда я был… У него всякие приспособления, ножницы и…

— И лезвия, — закончил полицейский. — От чего другие ключи?

— От… от… машины, моей машины.

— Слышал, Нэт? Хорошенько обыщи машину, а я отведу его в дом. Когда закончишь, приходи туда. — Он взял Джерри за руку. — Пошли в дом.

— Нет!

— Не создавайте себе лишних хлопот, молодой человек. У вас их и так хватает… Родители ждут твоего возвращения и приезда семейного адвоката. Ты идешь со мной в дом. Тебе будет предъявлено обвинение в изнасиловании и нанесении телесных повреждений. Так что лучше не сопротивляйся, Джерри. Пошли.

Лютер Йеркс снял тяжелые золотые часы «Ролекс» и поднес их к голубым стеклам очков.

— Полпервого, — удивленно произнес он. — Я даже не подозревал, что уже так поздно. По-моему, мы неплохо поработали.

Элмо Дункан встал, потянулся и зевнул.

— Я чувствую себя как выжатый лимон.

Андервуд сложил бумаги в кожаную папку и заметил:

— Надеюсь, совещание не прошло впустую.

— Давайте соберемся через несколько дней, — предложил Ирвин Блэйр, быстро вставая. — Мы составили большой перечень новых идей, над которыми следует поработать.

— Я так устал, что даже не могу сказать, придумали мы что-нибудь дельное или нет, — сообщил Дункан. — Но мне нравится ваша энергия.

Йеркс допил третий бокал арманьяка.

— Мы не собираемся сдаваться, Элмо. — Он неожиданно наклонил голову. — Кто это может быть в такой час?

Из бильярдной донеслись тихие телефонные звонки, потом послышался приглушенный голос дворецкого.

— Наверное, моя жена, — с коротким смешком сказал Дункан. — Ну что же, господа, пожалуй, я…

В сводчатом дверном проеме возникла фигура дворецкого.

— Это вас, мистер Дункан.

— Видите? Я же вам говорил! — воскликнул Элмо.

— С вами хочет поговорить шеф полиции Паттерсон, мистер Дункан, — добавил дворецкий.

— Это хуже, — застонал прокурор. — Значит, что-то стряслось.

— Можно не ходить в бильярдную, Элмо, и поговорить отсюда. Если конечно, разговор не секретный. Здесь установлен «спикерфон» — это микрофон и громкоговоритель, чтобы можно было разговаривать прямо из гостиной. — Йеркс показал на два маленьких зеленых ящичка с дырочками над микрофоном и усилителем, стоявшие на столе между креслами.

— Да какие там секреты. Включайте, Лютер.

Йеркс наклонился и нажал кнопку на микрофоне.

Дункан кивком поблагодарил и сказал в микрофон:

— Привет, Тим. Это Элмо. Что стряслось?

— Очень не хотел вас беспокоить, Элмо, — раздался скрипучий голос шефа полиции. — Ничего необычного. Простое изнасилование на Догени в западном Голливуде. У жертвы пролом черепа, ее без сознания отвезли в больницу «Гора Синай». Самое обычное дело, если не считать того, что в нем замешана важная птица. Когда мне доложили, я подумал, что, может, вам будет интересно.

— Какая важная птица, Тим?

— Парню двадцать один год, и он во всем признался. Это сын… Фрэнка Гриффита.

— Владельца рекламного агентства? — уточнил Дункан.

— Его самого.

Лютер Йеркс вскочил на ноги и замахал рукой.

— Элмо, спросите, не ошибся ли он? «Рекламная компания Гриффита» часто выполняет мои заказы. Может, это другой…

Дункан повернулся к микрофону.

— Это был мистер Йеркс, Тим. Вы слышали, что он спросил?

— Слышал, — затрещало в микрофоне. — Да, это сын Фрэнка Гриффита.

— Не могу поверить своим ушам, — заявил Йеркс. — Знаете, кто такой Фрэнк Гриффит? Он в одной команде с Бентоном и Боулзом, Янгом и Рубикамом, Дойлем Дейном Бернбахом. Едва ли не лучшая в мире репутация… Был олимпийским чемпионом… в десятиборье… много лет назад. Сегодня он один из самых уважаемых людей в городе. Как мог его сын… Невозможно, чтобы это был его сын!

Дункан нагнулся к микрофону.

— Слышали, Тим? Вы уверены, что это сын Гриффита?

— Мои ребята задержали парня, когда он возвращался домой. Фрэнк Гриффит был дома, и он вызывал своего адвоката, Ральфа Полка. И, как я уже сказал, парень признался в изнасиловании.

Дункан посмотрел на Йеркса, потом — на громкоговоритель.

— Признался? Отлично… Что еще известно?

— Жертве, мисс Мур, восемнадцать лет. Она живет вместе с одной девушкой. Та вернулась домой и нашла мисс Мур на полу. Она пришла в сознание буквально на несколько секунд и успела сказать, что ее изнасиловали. Подруга позвонила в полицию. Джерри, так зовут парня, оставил около жертвы брелок с ключами, на котором выгравировано его имя. Он утверждает, что был один. Мы нашли у него нож, так что это, наверное, правда. Врачи подтвердили, что мисс Мур была изнасилована. После ареста в машине Джерри Гриффита нашли окурок со следами губной помады, который лаборатория проверит утром, и… дайте-ка взглянуть… да, четыре книги в багажнике. Три учебника, а четвертая лежала под запасным колесом. Хотите — верьте, хотите — нет, но это та самая неприличная книга, из-за которой мы утром арестовали владельца книжного магазина в Оуквуде. Как же она называется, черт побери? Да, «Семь минут». Она была там…

— Тим, вы хотите сказать, что нашли эту книгу в машине парня?

— Угу. Он спрятал ее под запасное колесо. Я подумал…

Йеркс подскочил к окружному прокурору и схватил его за плечо.

— Элмо, попрощайтесь с ним. Скажите, что позвоните позже, — шепотом потребовал он. — Я хочу отключить эту чертову машину.

Дункан покорно сказал:

— Все ясно, Тим. Спасибо, что позвонили. Я перезвоню позже. Большое спасибо.

Он сбросил руку Йеркса и нажал кнопку «выкл.». Йеркс был похож на больного пляской святого Витта. Он схватил Блэйра и Андервуда под руки и взволнованно уставился на Дункана.

— Элмо, Элмо, неужели вы не понимаете?

— Кажется, понимаю. Книга… парень… но я не уверен, что мы сумеем…

— А я уверен! Совершенно уверен! — закричал Йеркс. — Сын Гриффита не насиловал девчонку и не наносил ей серьезных телесных повреждений. Он не виноват. Знаете, кто виноват? Эти мерзкие и отвратительные «Семь минут». Они — ваш настоящий преступник. Они заставили хорошего юношу из приличной семьи изнасиловать девушку. Вот вам несомненное доказательство того, что порнография сводит юнцов с ума, гонит на улицы, превращает их в зверей и толкает на самые ужасные преступления. Во всем виновата эта ужасная книга, Элмо. Она истинный насильник!

Андервуд и Блэйр кивали как загипнотизированные. Неожиданно Дункан поймал себя на том, что тоже с жаром кивает головой.

— Господи, Лютер! Вы правы, совершенно правы! — пробормотал окружной прокурор. — По-моему, можно…

Йеркс снял очки, явив миру маленькие глазки, горящие фанатичным огнем.

— Элмо, — ровным голосом сказал он. — Ваш сегодняшний утренний арест — уже не дело о простой краже драгоценностей. Знаете, что это? То самое непоправимое убийство, которое поднимет на ноги миллионы людей не только в нашем штате, но и по всей стране. Элмо, забудьте о сне и осторожности. Поезжайте как можно быстрее к Фрэнку Гриффиту и возьмите дело в свои руки. Наконец-то нам повезло. Это верняк, причем самый лучший, какой можно найти. Не упустите его. Переломайте воспитателям насильников все косточки по очереди и оградите общество от тошнотворных книг, которые ведут к насилию. Если вы сделаете это, то станете сенатором Элмо Дунканом!

2

Майку снилось, что он на борту своей белоснежной яхты в Канне и купается в лучах ослепительного средиземноморского солнца. Неожиданный взрыв разрушил грезы, рассеял их и швырнул его обратно на двуспальную кровать в Лос-Анджелесе.

Майк лежал с закрытыми глазами и все еще слышал отзвуки взрыва, которые постепенно становились все тише и тише.

Когда голова немного прояснилась, звук стал более отчетливым, и Майк понял, что это звонит телефон.

Майк Барретт открыл глаза, повернул голову и увидел, что уже семь часов утра. Он приподнялся на локте и снял трубку, лишь бы этот проклятый телефон поскорее замолчал. Майк поднес трубку к уху и подумал: ну, если кто номером ошибся, так бы и убил!

Нет, номер набрали правильный.

— Мистер Майк Барретт? — поинтересовался далекий женский голос, явно принадлежавший секретарше.

— Да, — ответил он с хрипотцой, которая обычно исчезала только после завтрака.

— Мистер Филипп Сэнфорд из Нью-Йорка. Одну секунду пожалуйста.

Прижимая трубку к уху, Майк Барретт отбросил одеяло сел на кровати и свесил ноги на пол.

— Майк, извини, что разбудил, — послышался взволнованный голос Сэнфорда. — Я больше не мог терпеть.

— Ничего, Фил. Что-нибудь?..

— Ты не слышал, что у нас случилось ночью? Не видел утренние газеты?

— Нет еще.

— Тогда я тебе сейчас прочту один из заголовков. Он не на самом видном месте. — Сэнфорд сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуху, и начал читать вслух: — «Сын известного рекламщика признается в совершенном им изнасиловании. Он утверждает, что во всем виновата порнографическая книга». Слышал? Он грешит на нашу книгу.

Теперь Барретт окончательно проснулся:

— В чем дело?

— Все газеты подробно описывают происшествие. Я не отхожу от телевизора. Ни один известный обозреватель не пренебрег этой новостью. Можно подумать, будто изнасилование совершено впервые в истории человечества.

— Фил, будь добр, расскажи мне толком…

— Извини. Вчера мне казалось, что я расстроен, но после этого… Какой-то парень подцепил восемнадцатилетнюю девчонку, подвез ее домой, вошел в квартиру, пригрозил ножом и изнасиловал. Очевидно, она пыталась сопротивляться, потому что он ее чем-то ударил. Девчонка упала. Она сейчас в больнице без сознания. Когда он одевался, из его кармана выпали ключи, и полиция нашла его по брелоку. Знаешь, что было спрятано в машине парня? Конечно, ты уже догадался. Наши «Семь минут». После ареста мальчишка признался в изнасиловании и свалил все на книгу. В одной из статей… где она?.. в общем, там говорится: «Я прочитал ее, она захватила меня и возбудила. Потом словно что-то щелкнуло у меня в голове, и я, кажется, сошел с ума». А позже он добавил: «Да, меня толкнула на это книга».

— Уверен, что последние слова принадлежат не ему, — заметил Барретт, — «Толкнула» — не из словаря современной молодежи. Это придумал или полицейский, или пресс-агент. Мне кажется, парня научили, что говорить.

— Однако он сделал это. Факт. И в машине лежала книга.

— Я не сомневаюсь в этом. Я имею в виду кое-что другое. Просто факты можно подать по-разному. Ничего. Во всяком случае…

— Майк, по-моему, мы попали в переплет. Сейчас я по-настоящему встревожен. Я отнюдь не против рекламы книги. Черт побери, я обеими руками за, но боже меня избави от такой рекламы. После нее все будут против нас. Уэсли Р. все утро звонил мне. Это один из тех редких случаев, когда мой… мой… мой отец вспомнил, что я существую. Я не подходил к телефону. Заставил своих людей ответить, что меня нет.

— Что за парень, который изнасиловал девчонку?

— Приличная семья, прекрасное воспитание. Прочитать?

— Давай. Только покороче.

Следующие пять минут Сэнфорд дрожащим голосом читал Барретту статьи из газет. Закончив, он сказал:

— Ну вот, теперь ты все знаешь. Не понимаю, почему история получила такую огласку. Может, потому, что парень — сын Фрэнка Гриффита, все-таки большая шишка.

— Нет, — возразил Барретт. — Простое совпадение. Изнасилование последовало сразу за арестом твоего Фремонта, который продавал якобы непристойную книгу. Оба эти события по отдельности не сенсация, но, соединенные вместе, они становятся настоящей бомбой. Похоже, они опровергают хорошо известные слова Джеймса Дж. Уолкера.

— Что ты имеешь в виду?

— Джимми Уолкер вроде бы сказал: «Я никогда не встречал девушку, которая забеременела бы от книги». По-моему, это означает: «Я никогда не встречал девушку, которой книга причинила какой-то вред».

— Да, я слышал это.

— Теперь, судя по всему, мы имеем дело с ситуацией, которая опровергает эту мысль. Пресса объединила два этих события. Очень хитрый ход. Причина: книга заставила парня изнасиловать девушку; следствие: книга погубила девушку. Вот что беспрецедентно!

— Меня только волнует, как все это отразится на нас! — возбужденно закричал Филипп Сэнфорд. — Что теперь будет с Беном Фремонтом, арест которого ты собирался замять? Ты виделся с окружным прокурором?

— Да, но лучше задавай вопросы по порядку, — спокойно ответил Барретт, обдумывая положение. — Сначала надо выяснить, как это событие повлияет на арест Бена Фремонта и на твою книгу. Очевидно, пресса пытается свести два этих дела в одно. Очевидно, что вкупе они составят сенсацию. Верно, это сенсация, но в строго юридическом смысле преступления не имеют между собой ничего общего. Забудь прессу, и давай рассуждать строго в рамках закона. Бен Фремонт был арестован за распространение непристойной книги. Это одно. Джерри Гриффит арестован за изнасилование девушки и нанесение ей телесных повреждений… Это другое. По закону читательские вкусы Джерри не имеют никакого отношения к обвинениям против Бена Фремонта. То, что Гриффит читал «Семь минут», не может быть веским основанием для признания книги непристойной. Что касается закона, Фремонт обвиняется только в нарушении статьи триста одиннадцать Уголовного кодекса.

— Однако теперь против нас не только закон, но и общественное мнение, — возразил Филипп Сэнфорд. — Как насчет общественного мнения?

Барретт знал, что это трудный вопрос, предвидел и ждал его. Но сейчас было слишком рано давать ответ. Возможно, он сумеет ответить позже, может быть, даже сегодня, но только не сейчас.

— Не будем переправляться через реку раньше, чем подойдем к мосту, — сказал он. — Сейчас давай ограничимся законом. Теперь твой второй вопрос. Встречался ли я с прокурором Элмо Дунканом и разговаривал ли с ним о деле Фремонта? Да, Фил. Он держался по-приятельски и выразил готовность помочь. Дункан согласился, что вся эта возня с цензурой и арест — ерунда, и ясно дал понять, что заинтересован в долгом и дорогостоящем процессе не больше нашего. Он хотел узнать наши условия, и я рассказал ему, что мы предлагаем. Дункан счел нашу просьбу приемлемой. Бен Фремонт должен признать себя виновным, потом прокурор сделает так, чтобы Бена оштрафовали и дали условный срок. Твою книгу запретят продавать в Оуквуде, который не имеет статуса города в округе Лос-Анджелес, но в других частях округа ты сможешь ее продавать.

— Так вы договорились?

— Не совсем. Поэтому я и не стал звонить тебе вчера. Я хотел покончить со всем сразу. Все было оговорено. Когда я уходил, окружной прокурор попросил дать ему время, чтобы как следует обсудить мое предложение со своими сотрудниками, так сказать, из вежливости. Он попросил меня позвонить сегодня, и наше соглашение станет официальным. Таково положение дел.

— Таким оно было… вчера. Сегодня — совсем другой день.

— Фил, я еще раз повторяю, что с точки зрения закона ничего со вчерашнего дня не изменилось. Дункан, конечно, не глупее меня. Он знает, что обвинение в изнасиловании не имеет ничего общего с нарушением Фремонтом триста одиннадцатой статьи. Прокурор позаботится, чтобы Фремонт получил по заслугам. И я не сомневаюсь, что он выполнит наше вчерашнее соглашение. Я уверен в этом.

В трубке послышался шорох — облегченный вздох Сэнфорда.

— Спасибо, Майк. Сейчас мне намного легче… Но остается еще одно. Моя секретарша сунула мне под нос бумажку. В наш отдел сбыта названивают книготорговцы со всей страны и хотят узнать, что мы намерены делать. Мне очень хочется ответить им, чтобы они не беспокоились, что мы без труда освободим Фремонта и что они могут продавать «Семь минут». Чем скорее мы сможем сказать это, тем будет лучше. Ты сумеешь закрыть это дело сегодня?

— Постараюсь, — ответил Барретт. — Я должен позвонить окружному прокурору. Но сейчас мне кажется, что лучше лично заехать к нему на несколько минут. Я тоже заинтересован в том, чтобы побыстрее освободиться от твоего дела. Я тебе вчера сказал, что ушел от Тэйера и Тёрнера и что передо мной открываются прекрасные перспективы. Я говорю о должности вице-президента «Осборн энтерпрайсиз».

— Здорово, Майкл! Поздравляю!

— Спасибо. Сегодня я должен дать окончательный ответ, но в условия сделки входит немедленное вступление в должность, поэтому я, как и ты, хочу как можно быстрее избавиться от этого цензурного дела. И я надеюсь закрыть его сегодня. Позвоню тебе позже, как только все улажу.

С тех пор как Мэгги Рассел приехала жить к Гриффитам в Калифорнию, ей казалось, что Земля перестала вращаться и жизнь остановилась. Дни сменялись так незримо и быстро, были так похожи один на другой, что месяцы пролетали совсем незаметно. Хотя, по ее мнению, это была ненастоящая жизнь, а просто форма тихого существования, но на нынешнем этапе она устраивала Мэгги. В юности она потеряла отца и лишилась корней в Миннесоте, потом осталась без матери и лишилась корней в Огайо. Мэгги переехала к родственникам в Алабаму и попыталась устроиться на службу, чтобы зарабатывать себе на жизнь и продолжать учебу. После этих суматошных лет ей нравилось вести рутинную и размеренную жизнь, в которой дни скользили однообразной чередой, в которой можно было без тревог и забот спать по ночам и просыпаться наутро.

Это спокойствие только усугубляет потрясение, думала Мэгги, тихо сидя у окна в гостиной дома Гриффитов и наблюдая за напряженной суетой, которая царила здесь последние сутки.

Неожиданное и внезапное нарушение мерного хода этой жизни изрядно потрясло и Мэгги. Нельзя сказать, что очень уж легко привыкнуть к новым людям, пусть даже родственникам, особенно таким знаменитым и требовательным, как дядя Фрэнк (хотя тетя Этель и кузен Джерри были образцами доброты и мягкости, и их Мэгги искренне любила). Такая жизнь казалась ей уютным коконом, где один яркий день неминуемо сменяется другим, столь же ярким. Но прошлым вечером этот мир перевернулся с ног на голову и теперь вращался с бешеной скоростью, не подчиняясь никаким законам.

Вчера в этот час в гостиной царили тишина и покой, а сегодня она напоминала маленький сумасшедший дом, полный тревог и опасностей.

Или он всегда потенциально был таким, подумала Мэгги, а она просто не желала ничего видеть и слышать, поскольку жаждала недостижимого совершенства?

Кроме нее в гостиной было пять человек, которые непрерывно разговаривали. У лестницы, рядом с домашним лифтом, смонтированным для тети Этель несколько лет назад, когда она совсем перестала ходить, стояло пустое кресло-каталка. Мэгги была рада, что оно пустовало, что доктор напичкал тетю успокоительным и уложил в постель. Хватит тете вчерашней ночи в обществе полицейских и окружного прокурора! Мэгги сама была очень расстроена, увидев Джерри в окружении этих людей, такого жалкого и напуганного обвинением, предъявленным ему спустя четверть часа после возвращения домой…

Мэгги Рассел внимательно оглядела тех, кто был в гостиной.

Двоих она не знала, хотя их имена часто мелькали в газетах, да и дядя их упоминал. Ее представили обоим, но она впервые видела этих людей в доме Фрэнка Гриффита. Знакомым было только имя Лютера Йеркса. Он произвел на нее большое впечатление своей диковинной наружностью, одеждой и прошлым. Мэгги Рассел сразу заметила, что дядя Фрэнк, обычно такой властный и не терпящий возражений, сейчас выказывал всяческое почтение этому супермагнату. Ей захотелось узнать почему. Может быть, потому, что Йеркс был одним из самых крупных клиентов Фрэнка Гриффита? Или потому, что такой богатый и влиятельный человек решил помочь деловому партнеру в трудную минуту?

Лютер Йеркс не произвел на Мэгги впечатления филантропа, но каких-то десять минут назад она слышала, как он сказал, что сделает все возможное для сына Фрэнка Гриффита, сделает все для осуждения настоящего преступника, а именно — грязной книги.

Рядом с Йерксом сидел человек, которого ей представили как советника Йеркса по связям с прессой. Он молча что-то писал в черном блокноте. Она не уловила его имени, — кажется, Ирвин, — но хорошо запомнила, что его фамилия Блэйр. Его волосы были похожи на кучу хлама на распродаже старых вещей, а голос звучал как тромбон. Она так и не могла понять, какая роль отведена этому незнакомцу.

В центре сидел мужчина, с которым она время от времени виделась. Это был адвокат семьи Гриффитов, Ральф Полк, который вечно ходил в фетровой шляпе (это в Калифорнии-то!), в галстуках-удавках и носил крахмальные воротнички. Он всегда проявлял сдержанность и был ярым консерватором.

Дальше сидел дядя Фрэнк, обычно очень энергичный человек, но сейчас неестественно тихий, беспрерывно жующий незажженную сигару. Фрэнк Гриффит пугал ее с первого дня пребывания в доме Гриффитов, причем ее страшили не только его деловые успехи. В семье Расселов, — а тетя Этель до замужества носила фамилию Рассел и была сестрой матери Мэгги, — знали, что Фрэнк Гриффит начал свой путь к успеху с помощью удачно вложенного приданого своей невесты. Мэгги давно поняла, что деньги ее матери растратил отец, а то, что от них осталось, было неудачно вложено. Когда Мэгги осталась сиротой, даже за похороны матери пришлось заплатить Гриффитам. В отличие от отца Мэгги, Фрэнк Гриффит выгодно использовал деньги жены, открыв рекламное агентство, которое сейчас процветало и имело филиал в Чикаго. Фрэнк Гриффит умело пользовался своей славой олимпийского чемпиона. Хотя Мэгги была секретаршей и компаньонкой тети, время от времени ей приходилось по вечерам печатать дяде какие-то документы, и она знала, что из более чем восьмидесятимиллионного оборота агентства семь миллионов приходилось на долю Йеркса.

Больше всего Мэгги Рассел пугали в дяде Фрэнке не деловые успехи, а геркулесова энергия и невероятная самоуверенность (он мог убедить вас в своей правоте, даже если вы точно знали, что он ошибается). В домашнем спортивном зале в окружении фотографий в рамках и спортивных кубков и медалей лежали наборы гантелей, которыми он занимался каждое утро с такой же регулярностью, с какой посещал церковь. Он увлекался также теннисом, гольфом, лошадьми, которых держал на ранчо рядом с Викторвиллом, имел собственный самолет «лир». Фрэнк Гриффит постоянно пребывал в движении: клубы, банкеты и вечера в Лос-Анджелесе, частые полеты в Чикаго, Нью-Йорк, Лондон.

Этого было достаточно, думала Мэгги, чтобы заставить простого смертного чувствовать себя неполноценным, как Тулуз-Лотрек. Физически, во всяком случае.

Сейчас она наблюдала за ним: только что из парикмахерской, цветущее и одновременно волевое лицо, мускулистое тело в тонком фланелевом костюме цвета древесного угля, большие руки, на одном из пальцев — золотой перстень-печатка. Он всегда казался обывателям суровым дельцом, заботливым мужем и отцом, видным гражданином, символом успеха, которого добился собственными руками.

Но сейчас перед ней был другой Фрэнк Гриффит: робкий и притихший человек, чей наследник проявил слабость и поставил под угрозу не только себя, но и всю семью. Сейчас на лице Фрэнка Гриффита была написана тревога, и Мэгги задала себе несколько сократовских вопросов. Считать ли эту тревогу результатом растерянности отца, чей, казалось бы, так хорошо воспитанный сын совершил дурной поступок? Или его тревога была прагматичной и порождалась боязнью, что скандал отрицательно отразится на положении фирмы и его собственной репутации? Или это все-таки тревога за судьбу сына?

Раньше Мэгги думала, что хорошо знает дядю, но она впервые видела его в трудном положении и поэтому не могла ответить на эти вопросы.

Наследник.

Лучше всех Гриффитов она знала Джерри, больше всех любила. Больше всех сейчас ее волновал Джерри, который нервно ерзал на стуле, то и дело закидывая ногу на ногу. Он казался таким жалким, таким юным и таким потерянным. Мэгги знала, сколько ему лет, но цифры лгали. Джерри был двадцать один год, а ей — двадцать четыре, но Мэгги казалось, что он лет на десять моложе. Он был ребенком, а она — женщиной. Он был умным, но робким и замкнутым мальчиком, клубком противоречий и проблем (как большинство его сверстников, всегда думала она). Мать была озабочена собственной болезнью и страданиями, отец все время работал, друзья были такими неверными. У Джерри остался только один человек, которому он мог довериться и в котором так нуждался. Мэгги отличалась спокойствием, терпимостью, нередко — мудростью, всегда понимала его немного суховатый юмор и постепенно стала доверенным лицом и самым близким другом Джерри. Причем не только другом, но чем-то вроде отца, матери, советника и отдушины. Она думала, что знала Джерри лучше всех на свете, но все же оказалась совершенно не готова к событиям вчерашней ночи. Она знала его проблемы и все же не могла поверить, что он способен изнасиловать девушку. Его нельзя было назвать уродом или психопатом, он пользовался вниманием девушек. При своих пяти футах и девяти дюймах он казался ниже, чем был на самом деле, особенно по сравнению с загорелыми, рослыми и крепкими ребятами из Южной Калифорнии, с которыми он учился в университете. Несмотря на хрупкое телосложение, Джерри был привлекательным парнем.

Мэгги продолжала изучать его. Каштановые волосы, как всегда, аккуратно разделены пробором, задумчивое аскетичное лицо сейчас кажется более болезненным, чем обычно. В него будто въелись беспокойство и тревога. Джерри умел быть привлекательным и нередко ходил на свидания, причем порой у него были одновременно две девушки, так что причина его вчерашнего поступка крылась не в этом. Какой злой дух овладел им и заставил напасть на девчонку, ничего из себя не представлявшую? Во всем виновата книга, кричал вчера ночью его отец. Это книга, кивнул окружной прокурор. И Джерри в конце концов согласился, что его похотливые фантазии были вызваны книгой.

Мэгги с трудом верила, что книга, особенно эта, оказалась Франкенштейном, породившим такое насилие, Джерри прочитал ее, и от этого никуда не деться. Джерри признался, что «Семь минут» возбудили его. Кто, кроме него самого, мог разобраться в его чувствах? Поэтому не оставалось ничего другого, как поверить ему. Вчера ночью выяснилось, что это обстоятельство может облегчить наказание. Для Мэгги одно это сводило на нет все другие мотивы и недоверие. Она беспокоилась о Джерри, но не могла не беспокоиться и о книге, которая предала их обоих.

Мэгги Рассел смотрела на Джерри, и вчерашнее происшествие по-прежнему казалось ей невероятным. Насильник не может быть похож на нормального человека, всегда думала она, читая газеты и глядя на фотографии. Какой он? Грязный, отвратительный, больной человек. А Джерри… Джерри выглядел как обычный Джерри, тот же самый юноша, с которым они шутили, читали и обсуждали «Алису в Стране чудес», Германа Гесса и Вивекананду. Однажды вечером они беседовали о Торо и нонконформизме, и Джерри по памяти процитировал: «Если человек не способен идти в ногу со своими товарищами, может, это оттого, что он слышит другого барабанщика». И все же никогда, не только в разговорах наедине, но и своим поведением на людях Джерри не производил впечатление человека, шагающего под другой барабан. Какого же барабанщика услышал Джерри вчера ночью? Барабанщика по имени Дж Дж Джадвей, ответил сам Джерри.

Бедная Шери, как там ее фамилия… бедняжка Шери лежит в больнице. И бедный Джерри, бедняга Джерри.

Это было преступление без преступников, с одними жертвами.

Мэгги спросила себя, что его ждет, и поняла, что задала себе этот вопрос, потому что услышала, как присутствующие обсуждают этот риторический вопрос.

Сейчас говорил Ральф Полк, семейный адвокат Гриффитов, и Мэгги внимательно прислушалась.

— Позвольте мне еще раз описать саму процедуру, — говорил Полк. — Вчера ночью, когда мы ездили в полицейский участок, на Джерри завели дело, а я освободил его под залог. Сейчас, несмотря на все, что Джерри наговорил под влиянием эмоций и шока, он по-прежнему считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина. Я хочу сказать, что закон предоставляет нам выбор, и я намерен воспользоваться этой возможностью и предпринять все необходимые меры, пока мы не будем полностью уверены, что Джерри на самом деле захочет признать себя виновным.

— Вы хотите сказать, что он может отказаться от своих вчерашних признаний? — уточнил Фрэнк Гриффит.

— Да. Сейчас я все объясню. В подобных делах существует так называемое «первое обвинение». Благодаря помощи нашего окружного прокурора мы получили его сегодня утром. Это произошло у вас на глазах. Заместитель окружного прокурора зачитал обвинение и назначил дату предварительного слушания. Цель этого предварительного слушания заключается в следующем: суд должен убедиться, есть ли у обвинения достаточные доказательства для возбуждения дела. На слушании прокурор представит свои доказательства, свидетелей и так далее. У меня есть право задавать вопросы этим свидетелям и оспаривать доказательства. Если судью удовлетворят объяснения прокурора, он заставит Джерри явиться в суд. Следующим шагом будет второе предъявление обвинения. Джерри спросят, признает он себя виновным или нет. Если он считает себя невиновным, будет назначена дата судебного разбирательства. Вы знаете, что, если он признает себя виновным, ему грозит срок от трех лет до пожизненного заключения в тюрьме штата. Судья в подобных делах обладает значительной свободой в выборе меры наказания. При некоторых обстоятельствах наказание может быть минимальным. При других, если здоровье мисс Мур не поправится, наказание будет максимальным. Теперь…

— Не надо мне ничего! — закричал Джерри. — Какой от этого толк? Я уже сказал, что изнасиловал ее.

Фрэнк Гриффит сердито повернулся к сыну.

— Замолчи! Не прерывай Ральфа.

Мэгги вскочила на ноги. Она хотела броситься между отцом и сыном и защитить Джерри, но увидела, что Джерри глубоко вздохнул, посмотрел на отца и остальных и взял себя в руки.

Полк сел вполоборота и обратился к Джерри, прервав беседу с нахмурившимся Лютером Йерксом.

— Я как раз собирался объяснить и сейчас объясню, почему предлагаю воспользоваться любой возможностью, которая открывается перед нами. Мне знакома процедура судебного разбирательства, Джерри, и, поверь мне, есть причины поступить так. Я адвокат твоего отца, сейчас я твой адвокат и хочу помочь тебе. Позволь мне объяснить стратегию. Во-первых, как адвокат, я участвовал во многих судебных процессах и знаю, что обвиняемые в момент шока, который следует сразу за совершением преступления, готовы раскаяться, во всем признаться и утверждать, что они виновны. Через какое-то время шок проходит, и у них убавляется уверенности в своей вине, а порой они даже начинают считать, что невиновны. Вот здесь у нас и появляется шанс…

— Я виновен, и я сказал, что виновен, — стоял на своем Джерри.

— Джерри, я тебя предупреждаю, если ты не заткнешься… — начал Фрэнк Гриффит.

— Все в порядке, Фрэнк, — терпеливо сказал Полк. — Я хочу попытаться втолковать ему. — Сейчас он обращался только к Джерри: — Согласен, многое из этого может показаться тебе глупым. Ты можешь подумать, что я уговариваю тебя продолжать проигранную игру. Джерри, я не советую тебе признать себя невиновным и пойти в суд. Я только пытаюсь объяснить, что такая возможность существует и ее стоит рассмотреть. Окружной прокурор тоже не хочет процесса. У него и без тебя хватает дел, и этот процесс отнимет у него время и больно ударит по карманам налогоплательщиков. Но мы можем сыграть на этом, притвориться, что не возражаем против процесса. Таким способом можно улучшить свое положение и добиться более легкого наказания. Да, я согласен с тобой, что при существующем положении дел признание себя невиновным будет не только нечестным, но и бесполезным. Суд станет бессмысленным мероприятием, исход которого известен заранее, и я никогда не посоветую тебе пойти на это, если не будет шансов на победу. По правде говоря, — конечно, это останется между нами, — я намерен предложить тебе признать себя виновным при втором предъявлении обвинения, поскольку истинная причина для проведения слушания заключается совсем в другой стратегии, к которой я пришел в результате краткой беседы с окружным прокурором вчера ночью и с мистером Йерксом сегодня утром. И это… это важно.

— Это должно тебе помочь. Джерри, — кивнул Йеркс. — Я предлагаю тебе выслушать мистера Полка.

— Будем откровенны, — продолжал Полк. — За закрытыми дверьми окружной прокурор может оказать немалое влияние на судью, который будет выносить приговор после того, как ты признаешь себя виновным в изнасиловании. Прокурор Дункан и мистер Йеркс сходятся в одном: ты стал жертвой отвратительной книги «Семь минут». Они считают истинным преступником книгу, влияние, которое она оказывает на молодых впечатлительных читателей, и намерены заклеймить ее как не соответствующую Уголовному кодексу Калифорнии. По мнению мистера Йеркса и мистера Дункана, общественность поймет, что, если такие книги будут недоступны молодым людям с неустоявшейся психикой — вроде тебя, Джерри, — множество преступлений, таких как вчерашнее изнасилование, можно будет избежать. Одним словом, книга перевозбудила тебя на короткий промежуток времени. Нам нужно время, чтобы дать этой мысли устояться в головах американцев. Если это произойдет, создастся более благоприятная для тебя атмосфера, и у нас появится надежда, что судья вынесет мягкий приговор. Вот почему я хочу, чтобы ты вытерпел и предварительное слушание, и второе предъявление обвинения. Нам необходимо выиграть время.

Джерри покачал головой:

— Мистер Полк… Мистер Полк, мне наплевать на приговор и на то, что со мной будет. Мне уже все равно.

— Я понимаю, Джерри, — адвокат сочувственно улыбнулся. — Ты много перенес, и твое теперешнее настроение вполне объяснимо. — Он повернулся к Фрэнку Гриффиту. — Это вызывает еще один вопрос, Фрэнк. Учитывая состояние Джерри, я бы порекомендовал… О, мы, конечно, можем выслушать мнение Джерри по этому вопросу, но я бы все равно посоветовал еще один способ смягчения будущего приговора. Было бы очень хорошо, если бы удалось доказать, что это преступление вопиюще противоречит характеру вашего сына. Я думаю, защита должна заявить, что Джерри действовал в состоянии аффекта. Для этого потребуется помощь самого лучшего психиатра… например, доктора Роджера Тримбла.

— Я готов на все, если это поможет моему сыну, — заявил Фрэнк Гриффит. — Вы уговорите Тримбла посмотреть его?

— Доктор Тримбл мой друг и друг мистера Йеркса. Думаю…

— Нет! — На этот раз Джерри вскочил на ноги. Он весь дрожал. — Я еще могу согласиться на слушание, но не позволю никакому дуролому…

Гриффит встал и, как гора, возвысился над сыном. Мэгги Рассел охватил ужас, но, к ее удивлению, впервые за последние сутки Гриффит заговорил успокаивающим тоном:

— Джерри, мы собрались, чтобы помочь тебе всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я не намерен отказываться ни от одной возможности.

— Я знаю, отец, но не могу…

— Ральф Полк разбирается в законах. Если он говорит, что встреча с психиатром может помочь…

— Да, может, — быстро подтвердил Полк, тоже вставая. — Судья примет во внимание тот факт, что ты ни разу в жизни не был замешан ни в каком преступлении. Поэтому он отдаст распоряжение людям, которые следят за поведением условно осужденных, покопаться в твоем прошлом, разузнать о тебе побольше у твоих родственников, учителей. Когда он узнает, что ты лечишься у доктора Тримбла, психоаналитика с мировым именем, то может принять более мягкое решение.

Джерри опять покачал головой:

— Мистер Полк, нет… Я не могу… Я не хочу никакого психоаналитика. Что бы вы ни думали, я не сумасшедший. Это было просто… временное затмение. Даже прокурор вчера ночью сказал это. Он согласился, что виновата книга.

— Конечно, никто не может заставить тебя обратиться к психоаналитику. — Полк пожал плечами, — но, по-моему, это был бы умный ход.

Фрэнк Гриффит обнял сына и обратился к адвокату:

— Не беспокойтесь, Ральф. Джерри можно уговорить сделать то, что пойдет ему на пользу. Можете позвонить доктору Тримблу и договориться о приеме. Джерри, ты много пережил за эти сутки. Пойди наверх, приляг и прими таблетку успокоительного. Мы разберемся и без тебя.

Джерри посмотрел на отца, неожиданно вырвался и, не сказав ни слова, выскочил из гостиной.

Мэгги проводила его взглядом. Когда все снова расселись по своим местам и закурили сигареты и сигары, Мэгги вышла из гостиной и торопливо поднялась по лестнице.

Она догнала брата на втором этаже.

— Джерри…

Он остановился и попытался изобразить улыбку. Ничего не получилось.

— Мне жаль, что они так тебя мучили.

Он молчал.

— Я совершенно уверена, они только хотели помочь, — продолжала Мэгги.

Руки Джерри нервно теребили свитер.

— Мне не нужна ничья помощь. Я совершил неправильный, сумасшедший поступок и заслуживаю наказания. Пусть меня накажут. Но я не хочу лишних страданий. Я не хочу ходить ни в какие залы судебных заседаний, мне вполне хватило сегодняшнего утра. Не хочу, чтобы адвокаты и судьи копались в моей голове и выносили мои мысли на всеобщее обозрение. Не хочу, чтобы какой-нибудь психиатр забрал у меня последние мозги. Я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое.

— Хорошо, Джерри.

— Все это… Это то же самое, что заставить меня расстегнуть ширинку при людях.

— Я понимаю.

— Я поступил плохо. Пусть меня накажут и оставят в покое. Я хочу, чтобы меня не трогали. Я имею в виду не тебя, Мэгги, а всех остальных. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, хочу принять то, что заслужил. — Он внимательно посмотрел ей в лицо и добавил: — Ты понимаешь. Убеди и их, Мэгги.

— Я… я могу попробовать. Я попробую. Может, не сегодня, но в ближайшее время.

— Спасибо… Я препаршиво себя чувствую. Наверное, мне лучше прилечь.

— Отдыхай. Тебе нужен отдых.

— Да.

Джерри направился в свою спальню. Когда он скрылся в комнате, Мэгги в задумчивости медленно пошла вниз по лестнице.

Совещание в гостиной продолжалось, голоса манили. Мэгги тихо подошла к дверям и прислушалась. Мужчины были так увлечены разговором, что не заметили ее присутствия.

Ральф Полк кивнул, выслушав Лютера Йеркса, и заметил:

— Да, мистер Йеркс, об этом не может быть и речи. Эта порнографическая книга — наш самый красноречивый довод в пользу Джерри. Как вы сказали, она — ключевой фактор в этом деле. По одной этой причине, даже не будь других, я бы хотел показать мальчика доктору Тримблу. За несколько приемов доктор, уверен, сумеет увидеть, какую травму перенес Джерри, прочитав «Семь минут». Для нас показания известного психоаналитика бесценны. — Он улыбнулся Йерксу. — И я уверен, эти показания очень помогли бы и окружному прокурору в случае судебного дела, связанного с этой книгой.

Глаза Йеркса были скрыты за голубыми очками, его круглое лицо оставалось бесстрастным.

— Мне кажется, что Элмо Дункан может пойти на процесс против книги, но это только мои догадки. Однако… — Он встал, и Блэйр немедленно вскочил на ноги. — Побывав в этом доме, увидев своими глазами горе, которое причинила эта мерзость, кое-кем называемая литературой, воспитанному юноше и приличной семье, которое она может принести всем американцам, я убедился, что должен всеми силами бороться за введение цензуры. Если в нашей стране не будет цензуры, начнется хаос и разгул преступности. Вы пообещали присоединиться к этой борьбе не только потому, что она поможет вам в вашей собственной беде, но и потому, что она благотворно скажется на будущем нашего общества и поможет правосудию.

— Обещаю, мистер Йеркс, — выпалил Фрэнк Гриффит.

— А я вам обещаю, что с этой минуты приложу все силы, дабы избавить нашу страну от развращающих мысли и разрушающих души торговцев. Знаете, что мы сделаем вместе? Мы бросим им в лицо их собственную книгу и навсегда изгоним из храма алчных менял и насильников!

Майк Барретт не удивился, узнав, что окружной прокурор очень занят и что у него совсем мало времени.

Элмо Дункан четко установил временные границы несколько секунд назад, позвонив секретарше, приказав три-четыре минуты не соединять его ни с кем и сказать ожидающим приема, что встречи откладываются на несколько минут.

По дороге к Дворцу правосудия Майк Барретт мечтал, чтобы забрезжила хоть маленькая надежда, которая как-то оправдала бы его оптимизм в разговоре с Сэнфордом. Он был уверен, что окружной прокурор выполнит вчерашнее обещание и новые события, связанные с «Семью минутами», не отразятся на его уступчивости в деле Фремонта.

Барретта провели мимо личной кухни прокурора в комнату, где ждала секретарша Дункана. Она ввела его в просторный светлый кабинет, обставленный в современном стиле. Барретт обратил внимание, что дверь в комнату отдыха открыта, и подумал, не пригласит ли его Дункан туда. Дункан жестом предложил ему сесть в одно из двух кожаных кресел, стоящих перед красивым шведским столом. Этот жест означал, что обмена любезностями не будет — только дело. Надежда Майка начала угасать.

Сейчас он видел, что перед ним не тот человек, который так приветливо встретил его вчера, а совсем другой. Лицо Дункана было напряжено, словно прокурор с трудом сдерживал нетерпение. За креслом с высокой спинкой стоял американский флаг, и его древко, казалось, торчало прямо из головы прокурора.

Окружной прокурор нервно переложил на столе какие-то бумаги, бросил взгляд на телефон и графин с водой, потом на полку, на которой стояли книги в красивых переплетах, и наконец с неохотой посмотрел на Барретта.

— Я вас не ждал, — сказал он. — Кажется, мы договаривались, что вы позвоните. Я… Боюсь, у меня очень много дел.

Дункан умолк, ожидая, что скажет Барретт.

— Мне показалось, что так будет лучше, — объяснил Барретт. — Я буду краток и не отниму у вас много времени. Мы должны решить дело Фремонта.

— Да.

Дункан молчал, и Барретт понял, что придется принять к сведению неожиданный поворот событий и прямо перейти к делу.

— Конечно, я видел газеты. Я имею в виду дело сына Гриффита и книгу Джадвея. Все произошло так, как пишут газеты?

— Да.

— Ясно. По тону, взятому прессой, можно подумать, что изнасилование совершила тень Дж Дж Джадвея.

Дункан нашел на столе испанский нож для вскрытия конвертов, сделанный в форме меча, взял его и принялся внимательно разглядывать. Не поднимая глаз, прокурор сказал:

— Прокуратура рассматривает дела Фремонта и Гриффита отдельно. Решать их будет не пресса, мистер Барретт, а прокуратура.

— Значит ли это, — осторожно произнес Майк Барретт, — что вы не связываете их и не изменили свою вчерашнюю точку зрения?

Когда окружной прокурор медленно повернул нож, свет заиграл на лезвии из толедской стали.

— Это значит, что по закону мы рассматриваем два эти дела порознь. Мы отлично понимаем, что это два разных дела, но мы так же отлично понимаем, что в глазах общественности они могут слиться в одно.

— Вы хотите сказать, что общественное мнение может повлиять на ваше решение рассматривать их как отдельные и не зависящие друг от друга дела?

Дункан подался вперед и поставил локти на стол. Его глаза сузились.

— Мистер Барретт, мы выдвинули обвинение против продавца непристойной книги. Мы также выдвинули обвинение против юноши, который совершил изнасилование и нанес тяжкое телесное повреждение под влиянием той же самой книги. Общественность быстро заметила эту связь, причем не только в масштабах штата, но и всей страны. Несмотря на то что защищающее закон ведомство не подвержено влиянию общественного мнения, оно не может игнорировать его, когда требования общественности совпадают с его собственной позицией. Вы должны всегда помнить, мистер Барретт, что закон служит орудием в руках народа. Народ создал закон для защиты самого себя. И где бы я ни находился, мистер Барретт, я остаюсь слугой народа.

Барретт притих. Ему только что прочитали, свысока, будто школьнику, высокопарную лекцию, за которой крылись истинные политические цели. Элмо Дункан говорил одно, а думал другое.

Майк почувствовал, как его настрой на победу улетучивается.

— Вчера, мистер Дункан, тоже будучи слугой народа, вы были готовы рассматривать обвинение против Фремонта как несерьезное и даже спорное. Вы, по сути дела, заверили меня, что, если я уговорю Фремонта признать себя виновным, вы ограничитесь штрафом и условным тюремным сроком. Вам было нужно только время, чтобы объяснить все это своим помощникам, как вы сказали, из вежливости. Сейчас я приехал за вашим официальным ответом. Вы по-прежнему готовы ограничиться штрафом и условным сроком?

Окружной прокурор бросил на стол нож и ответил:

— Боюсь, после того как я посоветовался со своими помощниками, мое решение изменилось. Вчера у нас появилось новое свидетельство против «Семи минут». Я посмотрел на книгу и обвинение более внимательно, и у меня исчезли всякие сомнения в том, что мы имеем дело не с мелким нарушением закона, а с серьезным преступлением, которое может нанести очень сильный удар общественной безопасности.

— Вы имеете в виду прокатившуюся волну изнасилований? — сухо полюбопытствовал Барретт.

— Я имею в виду распространение опасной и грязной книги под названием «Семь минут», — строго ответил прокурор и холодно посмотрел на собеседника. — Можете сообщить своему клиенту, что, если вы объявите Фремонта невиновным, мы приложим все силы и используем все свои возможности, чтобы осудить его. Мы начнем процесс и попытаемся доказать виновность продавца и общественную опасность книги. Если же обвиняемый признает себя виновным, он получит максимально строгое наказание за свое преступление — и штраф, и двенадцать месяцев в тюрьме. Никаких сделок, мистер Барретт, никаких уступок и поблажек.

Он больше не боится моей дружбы с Уиллардом Осборном II, подумал Майк Барретт. Окружной прокурор разговаривал с позиции силы. Очевидно, у него есть более богатый и влиятельный покровитель, чем Осборн.

— А насчет двух дел? — спросил Барретт. — Вы по-прежнему собираетесь рассматривать их порознь?

— Это отдельные дела, — невинно ответил Дункан, но тут же добавил: — Конечно, если начнется процесс над книгой, нам придется вызвать в качестве свидетеля Джерри Гриффита.

— Свидетеля, мистера Дункан?

— Когда молодого впечатлительного человека, по его собственным словам, прочитанная книга толкает на отвратительное преступление, по-моему, эта книга несет зло, должна быть запрещена, и распространение ее считается уголовным преступлением. О да, я ни на минуту не сомневаюсь: все, что нам расскажет об этой книге Джерри Гриффит, о том, что она с ним сделала, имеет самое прямое отношение к делу.

Барретт непроизвольно покачал головой. Он хотел возразить, но сейчас они находились не в зале судебных заседаний. Окружной прокурор окольным путем представил два совсем разных деда и тут же объединил их в одно. Как слуга народа, с горечью подумал Барретт, выполняет волю народа или, что более вероятно, Лютера Йеркса. Нет, решил Майк, он не даст окружному прокурору возможности высмеять закон в зале суда.

— Насколько я понял, это ваше последнее слово? — спросил он.

— Да, — ответил Дункан, не вставая. — И сейчас мне хотелось бы услышать ваше последнее слово, мистер Барретт. Что вы намерены посоветовать своему клиенту: признать себя виновным или не признать?

— Если бы я сам мог принять решение, я бы принял его прямо сейчас, — объяснил Барретт, поднимаясь. — Мне необходимо посоветоваться с моим нью-йоркским клиентом.

Дункан тоже встал и произнес ровным голосом:

— Не сомневаюсь, что вы недвусмысленно ему объясните: не может быть никакой речи о компромиссе. Если Фремонт признает себя виновным, он проведет год в тюрьме, а продажа книги для начала будет запрещена в Оуквуде. Если Фремонт не признает себя виновным, тогда это даст вам шанс, что продавец и книга… могут быть оправданы, но тогда вы будете вынуждены пойти на риск судебного разбирательства.

— Я все ему объясню самым подробным образом, — кивнул Барретт.

«Можешь быть спокоен, я все ему объясню, — подумал он. — Я скажу Филу Сэнфорду, что мы не дадим этим сволочам шанса развлечься и устроить за наш счет цирковое представление». Он подошел к двери и открыл ее.

— Я сообщу вам о нашем решении после обеда.

Элмо Дункан, стоящий за своим столом, немного расслабился и впервые улыбнулся:

— Я буду ждать.

Фил Сэнфорд с нетерпением ждал новостей, поэтому Майк Барретт решил немедленно позвонить в Нью-Йорк. Не пожелав воспользоваться телефоном во Дворце правосудия, он быстро направился в великолепное здание Дворца записей на Темпл-стрит и закрылся в пустой телефонной будке.

До Нью-Йорка он дозвонился очень быстро. Барретт удивился, что Сэнфорд так долго не подходит к телефону, поскольку считал, что Фил с нетерпением ждет его звонка. Сначала Майк удивился, потом разозлился. Когда наконец Сэнфорд подошел к телефону, он рассеянно извинился и объяснил, что у него в конторе царит беспорядок похлеще, чем на центральном вокзале. Барретт прервал его излияния и начал рассказ.

Не позволив Сэнфорду перебивать себя замечаниями или вопросами, передал разговор с окружным прокурором, рассказал о предательстве Дункана и изложил все возможные варианты даже более подробно, чем просил прокурор.

Через несколько минут он спросил, словно желая прояснить ситуацию для себя:

— Итак, что мы имеем? Я тебе сейчас объясню, что мы имеем, и дам совет. Дункан молол чушь и пытался уговорить меня объявить Фремонта невиновным, чтобы таким образом затеять процесс. Зал судебных заседаний ему нужен как сцена, на которой он мог бы выставить себя крестоносцем в глазах общественности. У него уже разработан сценарий, который рассчитан в основном на простых американцев. Я не говорю, что он лжет на каждом слове, я хочу быть к нему справедливым. Очевидно, он искренне считает, что «Семь минут» могут принести человечеству непоправимый вред. Правда, он не испытывал таких сильных чувств вчера, но он уверен, что изнасилование Гриффита служит наглядным доказательством тому, что простая книга может вызвать антиобщественное поведение. Я убежден, что он верит в это. Видит Бог, он имеет на это основания, но ты знаешь, как я отношусь к праведности. Факт остается фактом: с Гриффитом, как главным свидетелем обвинения, он раздует дело, в котором разум будет пущен побоку, и превратит процесс в буйство эмоций. В случае победы его имя прогремит на всю страну. И он не сомневается в победе. Честно говоря, я склонен с ним согласиться.

— Что ты говоришь, Майк? Ты хочешь сказать, что у нас нет шансов?

Барретт крепче прижал трубку к уху.

— Буду с тобой откровенен. Да, принимая во внимание то немногое, что мы сейчас знаем, преимущество, причем подавляющее, на стороне обвинения. Знаю, я сам говорил тебе утром, что перед нами обычное дело о непристойности и что дело Гриффита официально не имеет с ним ничего общего. Это и сейчас верно, и Дункан тоже признает это, но наш недавний разговор заставил меня взглянуть на вещи по-новому. Сейчас я вижу, как действует противник: обработка общественного мнения и давление на общественность; желание ввести в дело мальчишку Гриффита как свидетеля через черный ход; политические амбиции окружного прокурора или тех, кто стоит за ним. Они могут преуспеть в своем стремлении объединить дела. Если им это удастся, практически не будет шансов на то, что судья или присяжные признают Фремонта невиновным. Как, о господи, можно вести защиту в таком деле? Ты утверждаешь, что эта книга — произведение искусства, и призываешь на помощь конституцию, где говорится о свободе печати для произведений искусства. Противник же в ответ просто предъявит девушку, которая лежит без сознания в больнице и которую недавно изнасиловал человек, утверждающий, что его толкнуло на это твое произведение искусства. Как бы ты сам отнесся к таким доводам? Послушай мой совет. Бену Фремонту нельзя заявлять о своей невиновности под страхом судебного процесса. Лишняя слава и почти неизбежное поражение вызовут цепную реакцию запретов на продажу твоей книги во всех крупных городах Америки. Тебе придет конец, Фил…

— Подожди, Майк. Послушай. Я…

— Дай мне закончить, — резко прервал его Барретт. — Ты сделаешь то, что я тебе скажу. Объясни положение Бену Фремонту. Он поймет. Он не захочет пройти через предсудебные процедуры со всеми их требованиями и невыгодной оглаской. Ему будет в десять раз выгоднее признать себя виновным. Штраф за него заплатят. Год в тюрьме… конечно, не шутка, но и не гильотина, и ты можешь возместить ему это деньгами. Как только ты уговоришь Фремонта признать себя виновным, то сразу расстроишь Дункану все представление и обеспечишь будущее «Семи минутам». В процессе какое-то время будут мусолить приговор Фремонту, но скоро о нем все забудут. Если где-то еще выдвинут похожие обвинения против продавцов «Семи минут», по крайней мере они не будут связаны с изнасилованием. После закрытия дела ты сможешь продавать «Семь минут» везде, кроме Оуквуда. Я не сомневаюсь, что ты согласишься со мной. Мы должны признать себя виновными. Давай я прямо сейчас позвоню Дункану и сообщу о нашем решении.

— Майк…

— Звонить?

С минуту в трубке слышалось хриплое дыхание Сэнфорда, жившего за три тысячи миль от Калифорнии.

— Поздно, — наконец ответил Фил. — Я пытался сказать тебе, Майк, что уже поздно.

— О чем ты говоришь?

— Я заявил публично о том, что мы не признаем себя виновными, что будем защищать в суде Бена Фремонта и… «Семь минут». Все, конец.

Не веря своим ушам, Майк Барретт посмотрел на трубку и опять прижал ее к уху.

— Я не ослышался? Ты не шутишь? Сейчас совсем не до смеха.

— Менее часа назад я сделал заявление для прессы. Мы будем судиться, Майк, и нам потребуется все…

— Если ты говоришь правду, единственное, что тебе потребуется, — это смирительная рубашка и с десяток психиатров.

— Майк, ты не даешь мне возможности объяснить. Ты не знаешь или не понимаешь, что здесь происходит, — пожаловался Сэнфорд. — После нашего утреннего разговора меня забросали телеграммами со всех уголков страны, телефон накалился докрасна. Почти все наши самые крупные оптовые покупатели: Бэйкер и Тэйлор, Макклург, «Америкэн ньюс», Рэймар, «Демонестайн», «Букэзин», практически все задавали один и тот же вопрос: что мы собираемся делать с Беном Фремонтом? Если мы отдадим на растерзание Фремонта, значит, отдадим и «Семь минут». Если мы без борьбы согласимся с тем, что Фремонт виновен и заслуживает года тюрьмы, у всех книготорговцев создастся впечатление, будто мы согласны с тем, что «Семь минут» — непристойная книга, недостойная прилавка. Наш отказ от защиты Фремонта фактически означает, что арест может грозить любому книготорговцу, продающему «Семь минут», и мы даже не попытаемся защищать его. Такое ощущение, что американская книготорговая ассоциация говорит мне: или сражайся с цензорами сейчас и останови распространение цензуры, или поставь на «Семи минутах» крест, потому что, если «Сэнфорд-хаус» выкинет белый флаг, никто не отважится продавать ее. Послушай, мы знаем, что происходило в подобных ситуациях раньше, Майк. Говорят, когда «Гроув-пресс» издало «Тропик Рака» Генри Миллера, против книготорговцев было возбуждено более шестидесяти уголовных и гражданских дел. И несмотря на то, что издатель согласился защищать или помогать защищать их всех, другие продавцы так перепугались, что в «Гроув-пресс» вернулось… ты слышишь меня?.. три четверти из двух миллионов напечатанных книг. Когда «Путнам» издало «Фанни Хилл», они не дали никаких гарантий книготорговцам, но, столкнувшись в самом начале с волной запретов и обвинений, быстро поняли, что никто не согласится продавать книгу, если ее не защищать. Поэтому они выбрали ключевые города, где книга подверглась самым жестоким нападкам: Хакенсак, Бостон и Нью-Йорк, — и дали бой цензорам. В результате они добились разрешения читать и продавать «Фанни Хилл». В некотором смысле нам везет больше, Майк. Против нашей книги пока возбуждено одно дело, может, более трудное и сенсационное, чем другие, но в случае нашей победы цензоры в других штатах не посмеют запрещать «Семь минут». Как можно даже не попытаться защитить книгу? Оптовики и торговцы немедленно вывалят мне на колени тысячи и тысячи экземпляров. «Семь минут» умрет, даже не успев родиться. Мне сегодня ясно дали это понять. У меня нет выбора, Майк. Я был в отчаянии. Я был в таком отчаянии, что даже в конце концов позвонил Уэсли Р. Знаешь, что я получил от него? Знаешь, почему он звонил мне после того, как прочитал утренние газеты? Хотел сказать, что сам он всегда знал, что я дурак, но сейчас это подтвердили другие. Причем я не просто дурак, а кретин, если издал Джадвея. А когда я попросил у него отеческого совета и помощи, знаешь, что он мне ответил? «Варись в своем собственном соку». Потом добавил: «Надеюсь, от фирмы еще что-то осталось, и ее пока можно кому-нибудь продать?» Так я оказался один в печке, и весь деловой мир, торгующий книгами, ждал моего ответа. Я медлил и медлил, надеясь, что ты договоришься с окружным прокурором, но понимал, что в любом случае будет поздно и на «Семь минут» ляжет несмываемое пятно пособничества насилию. Поэтому в конце концов я позвал своих людей, и мы составили текст заявления для прессы. Мы еще раз подчеркнули свою убежденность в пристойности «Семи минут» и заявили, что собираемся защищать книгу от ханжей. Мы объявили, что будем отстаивать Фремонта и книгу Джадвея, что не признаем себя виновными, что будем сражаться против Лос-Анджелеса, против страны, против всего света. Я дал слово, что мы используем для этого все наши силы и возможности.

— То же самое почти слово в слово сказал мне окружной прокурор.

— Что?

— Что он использует все силы и возможности, чтобы сражаться с тобой.

— Я… ждал этого, — медленно произнес Сэнфорд. — Ведь ты врал, когда говорил, что у нас нет ни одного шанса, Майк?

Барретту неожиданно стало жаль друга.

— Может, я немного сгустил краски. Я хотел сказать, что не хочу процесса. Все судебные процессы отвратительны и стоят дорого. Нередко после их окончания трудно сказать, кто выиграл, а кто проиграл, потому что две стороны оказываются по уши в дерьме. А это дело особенно трудное. Обвинение будет вооружено тяжелыми орудиями. Конечно, до начала процесса ты тоже можешь успеть вооружиться. — Неожиданно Майк почувствовал усталость. — Ладно, мне надо позвонить прокурору и сообщить, что Фремонт отказывается признать себя виновным. Я очень не хочу этого делать, но, похоже, ты не оставил нам выбора.

— У меня у самого не было выбора, — упрямо стоял на своем Сэнфорд. — Если я сдам Фремонта, прорвет все шлюзы. Это будет означать конец свободы слова в стране.

— Так твоя главная забота — свобода слова, Фил?

— Ну ладно, ты, негодяй. Собственная шея тоже меня беспокоит.

— Это больше похоже на правду. — Барретт невольно улыбнулся. — Если тебя беспокоит собственная шея, позволь мне дать тебе совет и на этот раз последуй ему. Ты сейчас вышел на линию огня, и тебе нужен отличный стрелок. Я хочу сказать, что тебе нужен лучший адвокат в Соединенных Штатах. Ты должен найти его.

— Я уже нашел его.

— Нашел? Отлично. Кто он?

— Ты, Майк. Я нанял тебя вчера. Помнишь?

— О нет, только не это, Фил. Ты меня вовсе не нанимал, — ровным голосом возразил Барретт. — Я просто согласился временно помогать издателю, попавшему в беду. Речь шла о простой формальности: обвиняемый признает себя виновным, и все. Процесс — совсем другое дело. Он может растянуться на недели и даже месяцы, а я занят.

— Ты же сказал, что ушел от Тэйера и Тёрнера. Я бы не стал настаивать, если бы не знал, что ты свободен.

— Фил, я не свободен, — раздраженно поправил его Майк Барретт. — Разве ты не слышал, как я сказал, и не однажды, а целых два раза, что перехожу на новую работу в «Осборн энтерпрайсиз»? Такой шанс подворачивается только раз в жизни. А основное условие моего принятия — немедленный выход на работу. Я объяснил тебе это сегодня утром.

Но сейчас он понял, что придется все вновь объяснять, только на этот раз более подробно и убедительно. Пытаясь скрыть усталость, Барретт рассказал Сэнфорду о своей встрече с Осборном и о предложении миллионера.

— Теперь ты знаешь, почему я не могу быть твоим адвокатом, — закончил он.

— Ты можешь пойти к Осборну и сказать, что выйдешь на работу после процесса, — упрямо заметил Фил Сэнфорд.

— Я не могу ничего требовать от Осборна. Мне и так страшно повезло, что он заметил меня. Послушай, Фил. В Штатах триста тысяч адвокатов, и как минимум двести тысяч из них возьмутся за твое дело и проведут защиту лучше меня. Черт побери, Фил, я ни разу в жизни не занимался делом о порнографии.

— У тебя было много дел, связанных с Первой поправкой, когда ты работал в «Гуд гавенмент инститьют». Дело Фремонта тоже связано с Первой поправкой, с той лишь разницей, что главное в нем — не политика, а литература. Все равно надо защищать свободу личности…

Он знал, что предстояло защищать. Он знал, что поставлено на карту. Перед глазами возник плакат с девизом Американского союза гражданских свобод, который висел в его старом кабинете в институте. Он напоминал, что в обществе принципы часто приходят в противоречие, но в некоторых вопросах никаких разногласий быть не может. Человек не имеет права причинять вред другим людям, клеветать, подстрекать к беспорядкам, создавать опасность противозаконных сексуальных проявлений, переворотов или вредительства. Он четко помнил эти слова: «В этих пределах люди имеют право говорить, что хотят. В противном случае трудно возразить, если большинству ваши идеи могут показаться оскорбительными». Эти слова были его девизом на политических процессах, и Сэнфорд был прав. Их можно применить к свободе печати и слова, люди должны иметь право писать, говорить и читать что хотят. Он с самого начала занимал в этом деле неверную и проигрышную позицию.

— Хорошо, Фил, — согласился он. — Можно признать, что у меня есть кое-какой опыт, но как быть с моей занятостью? Еще раз повторяю, я могу найти тебе адвоката, целую когорту адвокатов, не только опытных, но и располагающих временем и готовых помочь. Так что не упрямься и позволь мне найти кого-нибудь.

— Нет, — ровным голосом возразил Сэнфорд. — Ты единственный человек, которому я могу доверить свою судьбу. Только ты знаешь меня. Ты знаешь, что я поставил на карту. Я тебе не безразличен. Ты будешь защищать меня, как свою собственную жизнь. Я тебе друг, я не просто клиент. Ты знаешь и издательское дело в Нью-Йорке, и судебную практику в Калифорнии. Еще ты знаешь, что такое книга. Ты единственный знакомый мне адвокат, который любит литературу не меньше юриспруденции. — Последовала многозначительная пауза, после которой Сэнфорд добавил: — Майк, ты должен это себе… и мне.

Барретт заколебался. Его друг вставил слово «должен». Барретт прекрасно знал определение этого слова. «Быть должным кому-то… Иметь перед кем-то обязательство…» На нем всегда висел неоплаченный долг Сэнфорду. Прошли годы, но время не стерло воспоминаний. Когда он в отчаянии искал деньги для матери, только один человек вызвался помочь. Он давным-давно вернул Филу деньги, но так и не выплатил проценты, которые можно было отдать только в особой валюте — в валюте дружбы, только услугой за услугу. Никто из живущих на земле не помогает ближним из чистого человеколюбия. Все надеются получить что-то взамен: любовь, доверие или хотя бы юридический совет.

И все же Барретт не мог позволить себе сдаться. Сэнфорд заявил, что защита Фремонта и «Семи минут» будет возвратом долга не только их дружбе, но и самому Барретту. Под словом «защита» подразумевалось, что он должен учинить добрую драчку. Или, что вероятнее всего, поддержать загнанного в угол друга. Все высокие слова о долге и дружбе были просто-напросто казуистикой, призванной хоть как-то смягчить прямую просьбу. Барретт прекрасно сознавал долг перед собой. Он должен принадлежать самому себе, раз и навсегда избавиться от вины и забыть о процентах по оплаченным долгам. Его долг перед собой сейчас заключается в том, чтобы отказать Сэнфорду, как вчера он отказал Зелкину, и отправиться к Уилларду Осборну II. Он не мог позволить себе рисковать таким щедрым посулом. В то же время он не мог, по крайней мере сейчас, оттолкнуть друга.

— Майк, ты меня слышишь? — спросил Сэнфорд.

— Слышу. Просто я задумался.

— Майк, ты не можешь бросить меня в беде. — В голосе Филиппа Сэнфорда послышалась обида. — Ты мне нужен.

— Ты загнал меня в угол, Фил. Что же мне делать? Я попытаюсь вечером убедить Осборна дать мне отсрочку. Скажу, что принимаю его предложение стать вице-президентом, но мне нужно время. Я расскажу о тебе и нашей дружбе, о том, как много этот процесс значит для тебя. А потом останется только надеяться на лучшее. Но, Фил, я хочу сказать тебе одну вещь. Если он откажется предоставить мне отсрочку, я приму его предложение. Тогда я попытаюсь подыскать тебе здесь адвоката. Я знаю, ты поймешь меня, если это будет кто-то другой.

— Я пойму только одно. — Сэнфорд уже просто капризничал. — Что дружба — главнее всего на свете. Если бы ты попал в беду и нуждался в моей помощи, я бы не стал раздумывать. Я бы на все пошел, чтобы помочь тебе.

Эти слова задели Барретта, и он сказал, стараясь скрыть раздражение:

— Ты прекрасно знаешь, что я готов пойти на все, чтобы помочь тебе, конечно, в разумных пределах. Я пообещал попробовать, и я попробую сегодня вечером. Единственное, чего я не могу сделать, если до этого дойдет, так это собственными руками разрушить свое будущее. Если ты этого не понимаешь, Фил, мне жаль.

— Я буду ждать твоего звонка, — сказал Фил и дал отбой.

Барретт сердито повесил трубку. Он хотел немедленно выйти из телефонной будки, но надо было сделать еще одно дело.

Бросив в автомат очередную монету, он набрал номер окружного прокурора. Очевидно, звонка ждали, поэтому Майка почти тотчас соединили с Элмо Дунканом.

Барретт сообщил прокурору, что обсудил дело со своим нью-йоркским клиентом и они решили не признавать себя виновными. Сейчас он собирался отправиться в Оуквуд и проинформировать об этом Фремонта.

— Мы не признаем себя виновными, — закончил разговор Майк Барретт.

— Не признаем… — промурлыкал Дункан, будто исполнял веселую рождественскую песню. — Хорошо, очень хорошо… До встречи в суде.

Барретт хотел ответить, что прокурор, скорее всего, увидит в суде не его, а кого-нибудь другого, но лишь эхом откликнулся:

— До встречи в суде.

Выходя из будки, он едва ли не надеялся, что Уиллард Осборн откажет в отсрочке. Старик понимал, что зал судебных заседаний станет для Майка не полем битвы, а кладбищем.

Он и так всю жизнь избегал засад и не мог позволить себе потерпеть поражение сродни тому, какое потерпел генерал Кастор от индейцев при Литтл-Бигхорн.

Ужин у Осборнов начался раньше обычного, потому что Барретт с Фей должны были ехать в музыкальный центр смотреть «Спящую красавицу» в исполнении труппы Большого театра.

К ужину накрыли в очень милой столовой в сельском стиле. Над головой — неструганые деревянные балки, пол выложен шестиугольными плитками. Еда, как всегда, была великолепной. Когда со стола, накрытого рыжевато-коричневой мексиканской скатертью с ручной вышивкой, убрали посуду, в самом центре остался только старинный железный подсвечник. Слуга принес открытую коробку с сигарами. Уиллард Осборн взял одну, но Барретт отказался, показав на трубку, которую начал набивать табаком из кожаного кисета.

Сидевшая напротив Фей вставила в золотой мундштук новую сигарету. Ее белокурые волосы были зачесаны назад и оттеняли жемчужные нити на белоснежной шее. Она поймала взгляд Барретта и подмигнула, слегка кивнув в сторону отца и как бы давая понять, что момент наступил. Барретт посмотрел на Осборна, сидевшего во главе стола. Отец Фей отрезал кончик сигары и ждал, когда слуга поднесет спичку. Наконец они остались втроем. Во время ужина беседа за столом поддерживалась Фей, и речь шла о светских сплетнях и искусстве. О делах не разговаривали. Барретт ожидал, что за ужином зайдет разговор о предложении Осборна, но тот тщательно обходил дела молчанием. До Майка наконец дошло, что для Уилларда Осборна, по понятиям воспитанного человека, работа и еда несовместимы.

Ужин закончился, и через двадцать минут они с Фей должны были отправиться в театр.

Долговязый Уиллард Осборн выпрямился и посмотрел на Барретта из-под густых бровей.

— Ну что же, мы поговорили о кораблях и башмаках, о сургуче, королях и капусте, а сейчас, кажется, осталось обсудить самое важное — вопрос о вице-президенте. Мы договорились, что сегодня вечером вы дадите мне ответ, Майк. Вы готовы к разговору?

— Я только ждал, когда вы заговорите об этом, — улыбнулся Барретт. — Конечно, решение мое положительное. Я принял предложение в тот миг, когда вы его высказали, но не сразу дал ответ. Из-за Тэйера и Тёрнера. Сейчас я с радостью могу сказать, что эта проблема решена. Вчера я уволился.

— Замечательно, Майк! — радостно воскликнула Фей.

— Единственное…

— Я очень рад, — прервал его Уиллард Осборн. — Я знал, что вы можете уладить любую проблему. Очень хорошо. Значит, все идет по плану. К понедельнику ваш клиент будет готов. Я хочу, чтобы вы ознакомились с документами и коллегами и через неделю отправились в Чикаго с небольшим войском на переговоры о приобретении телестудии.

Майк Барретт не знал, как умерить воодушевление Осборна, и с тяжелым сердцем слушал его. Необходимо как-то его прервать.

— На моем пути осталось последнее препятствие, Уиллард.

— На пути к чему?

— К немедленному вступлению в должность. Понимаете, один мой друг, один из моих самых близких друзей, просит, чтобы я защищал его интересы на процессе, который скоро начнется в Лос-Анджелесе. Мне не удалось убедить его нанять другого адвоката. Он считает, что в этом деле нужен человек, который хорошо его знает и которому он может доверять. Я бы никогда не согласился, если бы не старая дружба. Он всегда хорошо относился ко мне, и я многим ему обязан.

Осборн положил сигару и придвинулся ближе к столу.

— Вы немного удивили меня, Майк. Не могу представить, какое важное дело могло бы вызвать задержку, о которой вы говорите. Что в этом деле такого особенного? Почему ему нужны только вы?

— Ну… — Барретт неловко пошевелился. — Это дело… Вся карьера моего друга зависит от его исхода. Прежде чем я расскажу о нем, если вы не возражаете, мне лучше вкратце объяснить, какие между нами отношения.

Уставившись на холодную трубку в своей руке и ни разу не подняв глаз, Барретт начал торопливо рассказывать о том, как познакомился с Филом, о годах учебы, о помощи Сэнфорда его матери, когда та серьезно заболела, о сложных отношениях Фила с его знаменитым отцом, об испытательном сроке на посту главы издательства. Потом, еще торопливее, Барретт поведал о «Семи минутах», аресте Бена Фремонта и решимости Фила Сэнфорда защищать в суде и продавца, и книгу.

— Сегодня утром по просьбе Филиппа я сообщил окружному прокурору, что мы отказываемся признать себя виновными, и пообещал Филу, если будет возможность, взять на себя защиту.

Он поднял глаза и посмотрел на Фей, которая сидела напротив, но увидел только ее точеный профиль, потому что она в тревоге повернулась к отцу. Потом Барретт усилием воли заставил себя посмотреть на Уилларда Осборна.

Обычно хладнокровное, похожее на лик патриция, сейчас его лицо слегка покраснело и выражало странную смесь изумления, разочарования и страха.

— Эта книга… — произнес он, выговорив слово «книга» как ругательное. — Вы собираетесь защищать эту мерзкую книгу? Не может быть! Вы шутите.

Барретт почувствовал легкое раздражение.

— Я не знаю, мерзкая она или нет. Пока только наш прокурор считает ее мерзкой, а противоположную сторону еще не выслушали. Я не читал «Семь минут», но тем не менее она заслуживает…

— Ничего она не заслуживает! — резко прервал его Осборн. — Она заслуживает, чтобы ее порвали и выбросили в мусорный ящик. Вы не знаете, грязная она или нет? Я искренне удивлен, что человек с вашими мозгами, Майк, делает такое замечание. Не нужно читать книгу, чтобы знать, пристойная она или нет. Это можно почувствовать по запаху. Лично я без всякого чтения прекрасно знаю, что это такое. Существует достаточно свидетельств, чтобы судить о ней. Я знаком с нашим окружным прокурором. Вы сами встречались с ним в этом деле. Он честный и приличный человек и далеко не ханжа. Если он считает возможным назвать «Семь минут» непристойной книгой, я не вижу причин не доверять его суждению. Если вам недостаточно его слов, вспомните ее историю. Сегодня утром ее напечатали все газеты. За исключением одного паршивого полуподпольного издательства в Париже, ни один издатель ни в одной стране более чем за три десятилетия не выпустил ее. И когда ваш так называемый «друг», чья мораль, несомненно, искажена злостью на отца, когда ваш друг решил издать ее, что случилось в самом начале? Книга попала в руки сына Фрэнка Гриффита, заставила забыть все моральные устои и спровоцировала на насилие.

— Пока это только слова потрясенного юноши, — попробовал возразить Барретт, изумленный горячность Осборна.

— Его слов мне вполне достаточно. Майк, может, вы не знаете, но я много лет знаком с Фрэнком Гриффитом. Он закупил сотни часов рекламы на моих телестудиях для своих многочисленных клиентов. Среди его клиентов самые крупные и уважаемые дельцы Америки, среди которых он пользуется прекрасной репутацией. Он истинный патриот и воспитал сына по своему образу и подобию. Только эта мерзкая порнографическая книга заставила юношу забыть все, чему его учил отец. Вы меня уже немного узнали, Майк, и согласитесь, что едва ли меня можно отнести к пуританам. Вы должны знать, что я против людей, которые ограничивают наши свободы. В мире телевидения я веду с ними войну, которая не прекращается ни на день. Но даже свобода имеет свои границы. Если позволить алчным и порочным людям делать все что угодно, они обратят нашу свободу против нас самих и испортят нашу молодежь. Я призываю открыть двери перед откровенностью и новым реализмом, когда они чисты и расширяют наш кругозор, но я требую захлопнуть дверь перед таким чудовищем, как «Семь минут». Ради вашего собственного блага, Майк, не говоря уже о нашем совместном будущем, надеюсь, вы пошутили, когда сказали, что будете защищать эту книгу?

Слушая Уилларда Осборна, Барретт испугался, но не самого Осборна, а неудержимого гнева, который нарастал в его душе. Он боялся, что этот гнев вырвется наружу и заставит произнести слова, которые перечеркнут его светлое будущее. Он не знал, что ответить, но, к счастью, сейчас ему и не пришлось ничего говорить, потому что Фей обратилась к отцу:

— Отец, я согласна с тобой, но, по-моему, ты совсем забыл то, что пытался объяснить Майк. Майк мог шутить или говорить серьезно по поводу защиты этой книги, но он с самого начала дал понять, что если возьмется защищать продавца, то лишь из чувства долга перед старым другом. Он пытался втолковать тебе, что согласился заниматься этим делом только из-за мистера Сэнфорда, а вовсе не из-за «Семи минут».

— Возможно, но сама мысль об участии Майка в этом процессе… — Осборн опять повернулся к Барретту. — Что касается старой дружбы, то я понимаю и приветствую ее, но по собственному немалому жизненному опыту знаю, что нельзя позволять дружбе становиться всесильной. Большинство из нас отдает дань дружбе, но мы никогда не должны при этом вредить себе. Помните это, Майк. — Он взял сигару и поднес к ней столовую зажигалку. — Теперь о вашей работе в «Осборн энтерпрайсиз». Я особо подчеркнул, что вы нам нужны немедленно, но нет таких вопросов, по которым нельзя было бы достичь компромисса. Сколько вам понадобится времени… на этот ваш процесс?

— Сейчас рано об этом говорить. Может, месяц, может, немного больше.

— Об этом не может быть и речи, — покачал головой Осборн. — Боюсь, это невыполнимая просьба. Я не могу оставлять пост вице-президента вакантным так долго. Придется искать другого кандидата. К тому же, честно говоря, меня весьма смущает еще один нюанс, связанный с вашей защитой книги Сэнфорда. Это будет, скорее всего, грязный и сенсационный процесс. Часть этой грязи неизбежно выплеснется на вас, а когда вы станете вице-президентом «Осборн энтерпрайсиз», запачкает и компанию. В глазах консерваторов, которые дают рекламу на наших студиях, вы и «Осборн энтерпрайсиз» предстанете не в лучшем свете. Мне будет очень трудно объяснить вашу роль в этом деле, особенно учитывая, что я даю вам такой высокий пост в компании, связанной со средствами массовой информации и влияющей на умы и молодежи, и пожилых людей. — Он неожиданно погасил сигару. — Какого черта я тут распинаюсь! Вы прекрасно понимаете, к чему я клоню. Вы достаточно умны. Поэтому я и хочу, чтобы вы работали у нас.

Осборн встал и отодвинул стул, опять мигом превратившись в добряка. Мимолетно улыбнувшись дочери, он одарил Барретта широкой улыбкой.

— Я знаю, что могу верить в ценности, которые вы исповедуете, Майк, — сказал он. — Процесс над «Семью минутами» едва ли можно будет занести в список ваших достижений. Для вас найдутся более привлекательные и важные дела. Мой вам совет — забудьте об этом процессе. Можете сказать своему другу Сэнфорду, что пытались меня уговорить, но я был непреклонен. Можете передать, что я даже отказался обсуждать отсрочку и потребовал, чтобы вы исполнили обещание, данное вами мне раньше, чем ему. Когда вы ему все это выложите, он поймет, что вы настроены решительно, перестанет пытаться использовать вас и сделает то, что следовало сделать с самого начала: найдет какого-нибудь адвоката, который не гнушается ничем и специализируется на защите порнографии и непристойностей, человека, лишенного вашей честности и порядочности. Что касается вас, Майк, я хочу, чтобы вы заняли подобающее вам место среди настоящих людей. Надеюсь увидеть вас в добром здравии рано утром в понедельник. А теперь идите и развлекайтесь. В конце концов, вам есть что отпраздновать.

Спектакль русского балета кончился без двадцати одиннадцать. Артистов раз десять вызывали на бис, потом — обычная пробка на выезде со стоянки, привычные заторы на шоссе, и только съехав с автострады, Майк смог увеличить скорость. Сейчас, в четверть двенадцатого, он ехал в своем автомобиле с откидным верхом по Сансет-стрит.

Фей без умолку превозносила достоинства «Спящей красавицы» и мастерство труппы Большого театра. Барретт неожиданно осознал, что почти ничего не помнит. Пока шел спектакль, он лишь краем глаза смотрел на сцену. Балерины, как пушинки, парили в воздухе и выделывали пируэты, но голова Барретта была занята мрачными мыслями.

— Эта новая балерина, — болтала Фей, — ну, которая танцевала принцессу Аврору… никак не могу запомнить эти ужасные русские фамилии… Ты не помнишь ее фамилию, Майк?

— Нет.

— Кажется, я еще не видела такого прекрасного балета. В программке написано, что эта роль прославила Уланову за один вечер. По-моему, эта девушка станет еще более знаменитой. Как ты считаешь, Майк?

— Да.

— Ее танец вдохновляет, от него хочется плыть… Смотри, «Виски гоу-гоу». Может, заедем?

— Что? Куда заедем?

— Потанцевать. Ты ведь даже не слушал меня. Плохое настроение?

— Не сегодня, дорогая. Как-нибудь в другой раз.

Они въехали в Беверли-Хиллз, и Барретт вновь замолчал. Фей пожала ему руку.

— Майк, дорогой…

Он покосился на нее. Прекрасное, но встревоженное лицо Фей напоминало хрупкое фарфоровое блюдо, пересеченное трещиной.

— Майк, в чем дело? Ты будто воды в рот набрал. Что тебя тревожит? Отец? Ты из-за него расстроился?

Она очень любила Уилларда Осборна, и Майк всегда настораживался, когда разговор заходил о нем. Правда, у Майка не было причин грешить на Уилларда Осборна, тот всегда хорошо относился к нему, но в глубине души Майк Барретт всегда считал Осборна отцом невесты и своим покровителем в служебных делах. Другие черты Осборна, так сказать, на человеческом уровне, Майк познавал через поведение его дочери. Порой, правда, очень редко, его удивлял не Осборн, а Фей. Тогда они сливались для него воедино, и ему трудно было их разделить. В тех редких случаях, когда Фей чем-то злила его, он не знал, по чьему почину она это делает, и вел себя осторожно.

Сегодня Майк весь вечер думал об Осборне, и его раздражение не уменьшалось. Ему хотелось выговориться, выкинуть Осборна из головы, и хотелось сделать это сейчас. Он решил говорить честно, но осмотрительно. В конце концов, они с Фей любят друг друга, хотя между ними еще не было близости. Близость для Барретта означала нечто большее, чем просто слияние тел.

— Из-за отца? — повторила Фей. — Ты о нем думаешь?

— Наверное, — ответил Барретт. — Видимо, я думал над тем, что он сказал после ужина, а это в свою очередь вызвало другие мысли. Так что, скорее всего, это не только из-за твоего отца.

— А что ты думал об отце?

— Я не ожидал от него ультиматума. Когда я рассказывал о своих затруднениях, о дружбе с Филом, то думал, что он поймет меня, но он не понял или не захотел понимать.

— Ты несправедлив, Майк. Я же присутствовала при разговоре. Несмотря на отрицательное отношение к книге и процессу, на тревогу из-за Джерри Гриффита, он с пониманием отнесся к твоей проблеме и был готов изменить свои условия, немного уступить. Ты нравишься ему, и он хочет, чтобы ты добился подобающего тебе успеха в жизни. Майк, он же спросил, сколько времени тебе нужно на процесс.

— Вот именно, и я о том же, — согласился Барретт. — Он был готов дать мне время, которого, по его мнению, вполне должно хватить. Если бы процесс касался какого-нибудь другого дела, уверен, он бы проявил большую гибкость. Единственная причина, по которой он поставил предел своему великодушию, мое намерение защитить в суде продавца «Семи минут». Он сделал благородный жест, но обставил его такими невозможными условиями, что все потеряло смысл. Он прекрасно знает, что невозможно подготовиться к судебному процессу и провести его за несколько дней или недель. Он знает, что мне понадобится не меньше месяца. Когда я попросил месяц, он отказал. Почему? Если я ему на самом деле так необходим в понедельник, чтобы уже через неделю вести в Чикаго переговоры, он бы не согласился ни на какие отсрочки вообще. Но мы с ним оба прекрасно знаем, что невозможно сделать человека вице-президентом только ради одной сделки. Если человек и впрямь ценен, его ценность сохраняется много лет, и нужно смотреть в будущее. Поэтому я и говорю, что, если бы попросил у него время на помощь другу в каком-нибудь гражданском деле, связанном с налогами или корпоративным правом, таким, чтобы речь шла о голом предпринимательстве, он бы не отказал. Ему не понравилось содержание дела, в которое я впутался. Поэтому он постарался сделать невозможным мое участие в этом процессе, если, конечно, я не намерен отказаться от его предложения.

Фей слушала его, закусив нижнюю губу. Когда он умолк, она вдруг сказала:

— Майк, ты расстроен и, естественно, сердишься. А от злости у тебя все искажается. Никто не знает отца лучше меня. Можешь мне поверить, он не хочет заставить тебя идти на поводу. Он заботится о тебе, о твоем будущем. Он знает, как люди используют своих ближних, и прекрасно понимает, что Сэнфорд манипулирует тобой. Отец не хочет, чтобы твое имя связывали с этой грязной книгой и страдала твоя репутация.

— Я не… — начал Майк Барретт, но тут же одернул себя: спокойнее, Барретт, спокойнее, ты уже сыграл свою роль и все сказал. Сейчас полегче. — Может, ты и права, Фей. Трудно разобраться в чужих побуждениях. Скажем, меня беспокоит его упрямое предубеждение против книги, которую он никогда не читал и о которой ничего не знает, за исключением того, что окружной прокурор, любитель славы, считает необходимым запретить ее.

— Майк, а ты сам-то что думаешь? Ты сам признался, что не читал книгу, и все же судишь о ней, защищаешь ее.

Майк сделал вид, будто приподнимает шляпу.

— Ты совершенно права, моя дорогая. Готов проглотить свои слова, хотя и не все, а только часть. Твой отец не разбирается в книгах, а я с помощью Фила Сэнфорда, по крайней мере, знаком…

— Майк, дело не в том, читал или не читал. Ты меня удивляешь. От совершения некоторых поступков удерживает общественное мнение или отрицательное отношение к ним людей, которым мы доверяем. Если человек видит на пузырьке этикетку со словом «яд», разве этого недостаточно? Неужели каждому необходимо попробовать этот яд, чтобы в следующий раз держаться от пузырька подальше?

— Это не одно и то же, — возразил Барретт. — Яд можно заранее классифицировать как опасное вещество и проверить, но с произведением литературы сделать это далеко не просто.

— Ну пожалуйста, Майк. Эта кошмарная книга подверглась самой что ни на есть научной экспериментальной проверке у нас на глазах, при помощи живого человека. Джерри Гриффит хлебнул из пузырька и отравился.

— Ты вспомнила Джерри Гриффита. Давай посмотрим на него повнимательнее. Я адвокат, Фей. Меня учили не оценивать людей и их поступки по тому, как они выглядят, исследовать, задавать вопросы и нередко находить мотивы, которые в корне отличаются от лежащих на поверхности. Может, только «Семь минут» и виноваты в преступлении Джерри. А может, были и другие причины, и книга послужила только детонатором, вызвавшим взрыв. Если виноваты не «Семь минут», значит, детонатором явилось что-то другое. Ответить на этот вопрос можно, только если копнуть глубже, а не ограничиться лишь поверхностным осмотром. Я не готов осудить книгу на основании слов одного Джерри. Знаешь, что меня особенно удивляет и расстраивает? То, что так много образованных людей вроде твоего отца, тебя самой и еще тысяч горожан готовы стреножить свободу слова без каких-либо серьезных оснований.

Фей достала из сумочки мундштук и сигарету.

— Мы удивляем тебя, а я, если честно, дивлюсь тебе, Майк. Я думала, что главная причина твоего желания защищать непристойную книгу — старая дружба. Это я еще могу понять. А сейчас оказывается, что дело вовсе не в дружбе, а в свободе слова.

— Наверное, сегодня вечером я просто завелся. Я уже давным-давно забыл, что когда-то был идеалистом, и не думал, что сохранил эти чувства.

— Жаль, что ты не направил их на что-нибудь более достойное. — Она подняла мундштук. — Знаю, знаю, я не должна говорить это до тех пор, пока не попробую яд.

Барретт попытался сдержать раздражение.

— Или, по крайней мере, до тех пор, пока не будешь полностью уверена, дорогая Фей, что кто-то не напутал с ярлыком. — В его голосе послышались едкие нотки, и он попытался придать ему мягкость. — Фей, в одном ты права: ни один из нас не читал эту книгу. Ты не читала, твой отец не читал, я тоже не читал «Семь минут». И никто из нас не знает, что это такое: чистейшей воды порнография или произведение эротического искусства. Как же мы можем обсуждать ее дальше?

— Произведение искусства! Ха! Можешь ее читать, только я не собираюсь. Вопрос закрыт. На балете было веселее. — Она откинулась на спинку кресла и закурила. Когда машина свернула с Сансет, девушка неожиданно выпрямилась. — Майк, куда ты меня везешь?

— Домой.

— Это что-то новое. — Она повернулась к нему. — Разве мы не собирались к тебе? Только не рассказывай, что ты рассердился на меня из-за того, что я не согласна с тобой.

— Конечно нет. Ты же меня знаешь, Фей.

— Тогда почему мы так рано расстаемся?

— Потому что сегодня вечером у меня будет другая компания. Сегодня я лягу в постель с… книгой. — Он свернул на подъездную аллею у дома Осборнов. — Попробую испытать на себе то, что проповедовал. Хочу проверить, правильная на пузырьке этикетка или нет.

— Ну, если дело только в этом… — Фей расслабилась и неожиданно повеселела. — Только не забудь, если она возбудит тебя, тебе не нужно выскакивать на улицу и насиловать какую-нибудь бедняжку. Я всегда к твоим услугам и всегда жду.

— Не забуду.

Майк Барретт остановил машину перед красивым зданием, построенным в испанском стиле, но не стал выключать мотор. Он хотел выйти, чтобы проводить Фей до двери, но она остановила его, спросив:

— Майк, ты думал над предложением отца отказаться от защиты «Семи минут»?

— Я сам не знаю, что думать. Скорее всего, я не стану рисковать предложением твоего отца. С годами у меня поубавилось храбрости. К тому же я не хотел бы лишиться возможности обеспечить тебе такую жизнь, к какой ты привыкла.

— Но ты не отказал Сэнфорду и собираешься прочитать книгу.

— Верно, дорогая, — кивнул он. — Но только потому, что не хочу постареть и растолстеть, и чтобы меня всю жизнь глодали романтические сожаления о чем-то важном, не сделанном однажды. Один мудрец давным-давно сказал: нет на свете ничего глупее сожаления. Я хочу поставить все точки над «i», чтобы без угрызений совести присоединиться в понедельник утром к команде твоего отца.

— Забавно, — рассмеялся Фей, но улыбка тут же исчезла. — Нет, серьезно, Майк…

— Если хочешь, можно и серьезно. Боюсь, выбор у меня невелик, но тем не менее я сохранил толику совести, разбуженной в молодости Кларенсом Дарроу.[7] И она требует от меня объяснения некоторых поступков. Пусть она ничтожна и не задает много вопросов, но она есть. Перед тем как отказать завтра Сэнфорду, перед тем как поставить крест на книге, по-моему, необходимо дать ей возможность высказаться самой, необходимо беспристрастно во всем разобраться. Эта маленькая толика совести успокоится, если я предоставлю обвиняемому все возможности для зашиты. Сегодня ночью я прочту «Семь минут» с единственной целью: установить, непристойна ли она. Приму окончательное решение по этому вопросу, и только после этого с чистой совестью завтра откажу Филу Сэнфорду.

— А если ты прочтешь и решишь, что это не просто порнография?

— Я такого не допущу. — Майк улыбнулся. — Если это все же произойдет, мне придется вступить в борьбу с этой толикой совести и попытаться заставить ее замолчать.

Он вылез, быстро обошел машину и помог Фей выйти. Она взяла его руку, и они молча направились к солидной дубовой двери. Фей нашла ключ и приоткрыла дверь, но потом опять закрыла и повернулась к Барретту.

— Майк, я уверена, что ты не натворишь никаких глупостей. Но если… если по какой-то совершенно непонятной причине тебе не удастся избавиться от чувства вины за то, что ты отказался помочь Сэнфорду, если ты поймешь, что терпишь поражение со своей совестью, тогда знай, что я на твоей стороне. — Она обняла Барретта и положила голову ему на грудь. — Я смогу заставить отца сделать все, что угодно. Если придется, я заставлю его держать для тебя пост вице-президента свободным, пока ты не закончишь свой процесс.

Барретт поцеловал Фей и почувствовал вожделение. Он быстро высвободился из ее объятий и прошептал:

— Спасибо, дорогая.

Потом повернул Фей к двери и легонько подтолкнул.

Когда дверь за ней закрылась и Барретт остался один, он неторопливо посмотрел на ночное синее небо, освещенное мириадами звезд, сверкающих, как драгоценные камни, и похожих на призмы из горного хрусталя в какой-то драгоценной люстре. Где-то там, наверху, рождалась совесть. Ее путешествие вниз, туда, где жили люди, было трудным, и совесть снисходила на землю слабой и хрупкой. Защитная броня после путешествия становилась очень хлипкой, и казалось чудом, что на земле совесть все-таки продолжала жить.

Этим вечером Барретта удивило то, что жалкие остатки совести донимали его ничуть не меньше, чем возвышенное и куда более постыдное честолюбие. И что еще поразительнее, он подчинился ее тоненькому голоску.

Он пообещал дать книге выступить в свою защиту и сейчас должен был выслушать ее речь.

Барретт направился к машине.

Он прочтет эту чертову книгу, чтобы разобраться во всем раз и навсегда.

Электрические часы на прикроватной тумбочке показывали четыре утра.

Откинувшись на две большие подушки, Майк Барретт, в пижаме и байковом халате, перевернул последнюю страницу «Семи минут», дочитал последний абзац и медленно закрыл книгу. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на нее, потом неохотно положил на одеяло.

Он был потрясен до глубины души.

Прежде лишь одна книга так действовала на него, но то была не беллетристика. Еще в школе он прочитал «Общее введение в психоанализ» Зигмунда Фрейда. Хотя тогда Майк не понял и половины, у него хватило ума осознать, что книга потрясла его. Раньше-то Барретт верил консервативным современникам Фрейда, считавшим, что в сексе есть нечто постыдное и неприличное. Одним махом, вооружив юношу своей теорией, Фрейд почти освободил Майка от чувства неприятия секса. Тогда он был еще не в состоянии верно оценить прочитанное. Только позже книга Хэйса помогла ему разобраться в причинах его юношеского потрясения. «Общество, которое стыдливо прикрывает ножка пианино, должно прочитать у Фрейда, что невинность детей и чистота женщин, два его самых любимых фетиша, являются чистейшей воды мифом и выдумкой. Эта мысль ошеломляет так же, как атака Дарвина на сад Эдема».

Сейчас, в эти ранние утренние часы, во второй раз в жизни книга смогла пробудить в душе Майка Барретта такие сексуальные переживания.

Он неподвижно полулежал на подушках, пытаясь разобраться в своих чувствах. Главным из них было бьющее через край желание выбежать на улицу и наброситься на первую попавшуюся женщину, но не для того, чтобы утолить страсть или потешить плоть, а чтобы поделиться откровением, попытаться искупить черствость и грубость, с которыми большинство мужчин относилось к женщинам. Он бы рассказал, что прочитал книгу и увидел свет, который открыл истинную душу женщины, ее мысли и сердце. Этот свет мог бы заставить его и других мужчин по-новому взглянуть на противоположный пол. Под лучами этого безжалостного очищающего света личинки стыда и страха, вины и непонимания уползут восвояси в свои доисторические норы и больше не смогут грызть обнаженные нервные окончания отношений между мужчиной и женщиной.

О, как возвышенны были в эту минуту его помыслы и надежды!

Желание поделиться с другими своим открытием возникло, когда Майк уже дочитывал «Семь минут». Состояние евангелического восторга вызвали не стиль, герои или сюжет, а поразительное проникновение автора этой замечательной книги в святая святых, где рождалась человеческая совесть, и безупречная честность в изображении всех сторон эволюции поведения человека.

Майк попытался взять себя в руки и трезво проанализировать свои эмоции. Он только что прочитал обычную книгу, не глубокий научный трактат по психологии человека, а короткую повесть, написанную сердцем, а не разумом. И если рассматривать ее не как единое целое, а по частям, если бы ее можно было разбить на разделы, то в ней не составит труда найти немало ошибок. Конечно, отважные белые охотники за непристойностями нашли бы в ней много дичи: неприличные слова, грубые фразы, целые абзацы, описывающие запретный и кощунственный в их понимании секс. Но как единое целое книга отнюдь не была образчиком порнографии. Она заключала в себе красоту правды, без которой невозможно самопознание.

В общем, «Семь минут» — произведение искусства. Ты уж, пожалуйста, прости меня, Фей.

Майк Барретт вновь взял книгу. Взял любовно и уважительно. В ней была всего сто семьдесят одна страница, и внешне она выглядела очень неприметно.

Он раскрыл «Семь минут». Вторая страница обложки и титул воспроизводили неприличную картинку с обложки парижского издания. В первый раз он пропустил это и прочитал только сейчас:

СЕМЬ МИНУТ

Дж Дж Джадвей

«Этуаль-пресс», рю де Берри, 18, Париж ©

«Этуаль-пресс», Париж, 1935

Напечатано во Франции.

Все права защищены.

Перевернув более привлекательный титульный лист американского издания, Барретт увидел, что отличаются только выходные данные. То же название, тот же автор, только издательство было нью-йоркское и называлось «Сэнфорд-хаус», да стоял текущий год.

На первой странице он не нашел ни строчки о предыдущих книгах Джадвея. Потом Барретт вспомнил, что на обратной стороне суперобложки написано, что эта замечательная книга была первым и последним произведением автора, который безвременно погиб под Парижем в результате несчастного случая в возрасте двадцати семи лет. Больше о жизни автора он ничего не узнал.

Страница с посвящением оказалась еще более загадочной. Она содержала всего два слова: «Посвящается Касси».

На следующей странице был помещен эпиграф, который, как уже понял Барретт, помог автору структурно выстроить повесть. Он вновь перечитал его.

«Несмотря не великое множество вариантов, большинство женщин достигает оргазма тем или иным способом в течение семи минут». (Данные опроса женщин, проведенного институтом «Коллингвуд». Возраст опрашиваемых — от восемнадцати до сорока пяти лет. Лондон, 1931.)

Эти семь минут, как теперь знал Барретт, соответствовали семи главам книги, то есть каждая глава представляла собой описание одной минуты в жизни женщины, которая занималась любовью с каким-то безымянным мужчиной. Вся книга состояла из ее мыслей, ощущений, воспоминаний и фантазий в течение семи минут полового акта. Такова была структура и замысел «Семи минут».

Неожиданно Барретту стало интересно, знал Джадвей Джойса в последние годы его жизни в Париже или хотя бы встречался с ним? И читал ли Джадвей «Улисса», напечатанного издательством «Одиссей-пресс» в Париже в те годы? Несомненно, Джадвей читал «Улисса» или, по крайней мере, отрывок из двадцати пяти тысяч слов, немного печальный, немного счастливый и непристойный, но, по всеобщему мнению, блестящий внутренний монолог Молли Блум.

Описание этих семи минут джадвеевской Кэтлин было чем-то похоже на поток сознания джойсовской Молли Блум. Может, Джадвей позаимствовал идею у Джойса?

Любопытство заставило Барретта встать и босиком подойти к книжным полкам. Через несколько секунд он держал в руках «Улисса» и листал до тех пор, пока не нашел сцену с Молли в постели.

Начав читать, он как бы очутился в постели с Молли, которая думала о Блэйзе Бойлане, о молодом Стивене Дедуласе, о муже, Леопольде Блуме, о своих любовниках и мужчинах, с которыми хотела бы переспать в будущем или не смогла переспать в прошлом.

«…Надену лучшие панталоны нижнюю юбку и дам ему как следует на все посмотреть так чтобы у него встал пускай знает раз он сам этого хотел что его жену е… да и отъе… досыта как надо только не он пять или шесть раз подряд на простыне след от семени а я даже не стану трудиться выводить его утюгом это должно его убедить если не веришь пощупай мой живот или остается только чтоб я его заставила стать тут посреди и заправить того в меня тянет рассказать ему все до малейшей мелочи и заставить чтоб он сам себе сделал у меня на глазах он это заслужил его одна вина если я прелюбодейка…»[8]

И в самом конце — радостная Молли:

«…Когда я приколола в волосы розу как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да».

Барретт рассеянно вернул Молли Блум на полку и опять лег в постель. Сейчас его уверенность в том, что Кэтлин списана Джадвеем с Молли Блум, поколебалась. Так или иначе, сейчас это не имеет значения. Единственное, в чем он был совершенно уверен, так это в том, что Джадвей ничего не заимствовал у Джойса. Эта приятная мысль напомнила ему о джойсовском «потоке сознания с вечно меняющимися, как в калейдоскопе, впечатлениями», как определил его судья Булей; о джойсовских длинных предложениях без знаков препинания, о непонятном английском языке Джойса и сложных словах; о джойсовской поэзии, о любви к иронии. В джадвеевских «Семи минутах» он почти не обнаружил этих новшеств. И все же Джадвей взялся решить задачу не менее трудную, чем Джойс. Несмотря на то что вся книга представляет собой внутренний монолог, несмотря на то что временами в ней встречаются эффектные отрывки со свободной словесной ассоциацией, большая часть «Семи минут» относилась к вполне нормальным произведениям литературы: в книге были знаки препинания, строгий порядок слов в предложениях, хронологическая последовательность. Там, где Джойс хотел объяснить, что думает герой, и старался показать хаотические блуждания человеческой мысли, Джадвей хотел узнать, что думает читатель, который сам должен был анализировать мысли героя, и переводил и без того нечастую словесную эквилибристику на более понятный язык привычной речи.

Барретт сел на кровать, взял со столика бутылку и налил себе бренди. Отхлебывая маленькими глотками, попытался найти причину, заставившую его сравнить Джойса с Джадвеем. Она лежала на поверхности. Литература была здесь совершенно ни при чем. Все дело заключалось в юридических аналогиях. Книга Джойса была издана в Париже в 1922 году и запрещалась в Соединенных Штатах до 1933 года, когда в окружном суде Нью-Йорка судья Джон Вулси объявил, что, несмотря на «необыкновенную откровенность книги, я нигде не обнаружил сластолюбца. Посему я провозглашаю, что это не порнография». А в 1934 году судья Огастес Хэнд из апелляционного суда оставил решение Вулси в силе.

Сейчас «Семи минутам» предстоял похожий и, возможно, даже более трудный процесс.

Смогут ли судья или присяжные заявить, что это не порнография? Или заклеймят как непристойность?

Майк попробовал кратко изложить содержание «Семи минут», поставив себя на место «среднего человека, руководствующегося моральными устоями современного общества», и задумался.

Молодая женщина, Кэтлин, лежала голая в постели, неизвестно в каком городе. Книга начиналась с ее мыслей и чувств, когда партнер, тоже голый, вошел в нее и начал медленно заниматься любовью. По ходу полового акта ум Кэтлин реагировал на совокупление на двух уровнях. На первом осмысливались сиюминутные телесные ощущения. На втором постепенно растущее возбуждение вызвало у нее сексуальные воспоминания, которые она превращала в дикие эротические фантазии. Она представляла, как занимается любовью с Иисусом Христом, Юлием Цезарем, Шекспиром, Шопеном, Галилеем, Байроном, Вашингтоном, Парнеллом. В эти фантазии вплетались мысли о половых актах с африканцем, азиатом и американским индейцем.

Вызывая эти яркие образы в сознании, она также вспоминала, как спала с тремя реальными любовниками. Эти трое очень разнились между собой как физическими достоинствами, так и своим отношением к женщинам и любви. Каждый из них что-то дал ей, чему-то научил, и встречи с ними делали ее настоящей женщиной. Кэтлин решила связать с одним из них свою жизнь и именно его взяла к себе в постель этой ночью, именно он был в ней все эти семь минут. Только на последней странице, когда он вскрикнет, испытав оргазм, автор откроет имя человека, которого она выбрала.

Таково было краткое содержание «Семи минут».

Находясь в роли «среднего читателя, руководствующегося моральными устоями современного общества», Майк понимал, что само по себе содержание не может считаться непристойным, так как половой акт тоже не может быть признан «грязным» в юридическом смысле этого слова.

Но тут Барретт понял, что не смотрел на «Семь минут» совершенно беспристрастным взглядом и заменял грубый «постельный» язык Джадвея эвфемизмами. Кратко излагая содержание «Семи минут», он исказил джадвеевскую правду.

В его воображении Кэтлин занималась любовью, прелюбодействовала, совокуплялась.

В представлении самой Кэтлин она просто…

Это старинное слово само по себе больше не могло помешать судье или присяжным заседателям признать «Семь минут» произведением искусства, потому что нередко встречалось в современной литературе. Само слово не переводило книгу в разряд порнографии, ибо получило законное право на существование в ходе исторического обмена репликами, так оживившего процесс над «Улиссом».

Барретт вспомнил, как в зале суда обсуждался язык Джеймса Джойса. И вся дискуссия, пожалуй, сводилась к вопросу, правомерно ли употребление Джойсом этого слова.

Адвокат Джойса сказал:

«Ваша честь, что касается слова, обозначающего половой акт, то в одном этимологическом словаре прослеживается его происхождение от латинского facere, что означает „делать“. Фермер facere семена в землю. Это слово, ваша честь, звучит куда честнее, чем эвфемизм, встречающийся каждый день во множестве современных литературных произведений и описывающий именно это действо».

«Приведите пример», — попросил судья Вулси.

«Ну… „Они спали вместе“ означает то же самое», — ответил адвокат Джойса.

«Но, защитник, это далеко не всегда правда!» — с улыбкой ответил Вулси.

После того процесса слово получило доступ на страницы книг.

Нет, не язык мог повлиять на решение жюри, состоявшего из «средних» граждан. Вопрос заключался в следующем: в каком контексте применялся этот язык? Для Молли Блум быть трахнутой человеком по имени Бойлан — это одно. Для джадвеевской Кэтлин быть трахнутой отцом нации и страны или Сыном Божьим могло означать нечто совсем другое.

Тут же возникала новая проблема — откровенного и подробного описания секса, которое «заметно переходило все допустимые границы и нормы в описании секса… то есть книга не имеет ровным счетом никакой общественной ценности».

Перед тем как приступить к чтению, Барретт положил на столик «Любовника леди Чаттерлей» и отчет о «Процессе „Леди Чаттерлей“», собираясь пролистать их. Сейчас было уже поздно, но он все равно раскрыл «Любовника леди Чаттерлей». Барретт не сразу нашел нужный отрывок, в котором Меллор занимался любовью с леди. Простите меня, мистер Джойс. Меллор делал с ней совсем другое. Барретт прочитал отрывок:

«…Его прыгающие бедра, убыстряющиеся толчки казались ей смешными. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса — и это любовь! Да, это была любовь: смешное подпрыгивание его ягодиц и бедный влажный пенис, который казался таким маленьким и незначительным. Да, это была божественная любовь!»[9]

Он принялся листать «Любовника», встречая то там, то здесь: «он нежно погладил ее бедра, ею руки скользнули вниз меж ее мягких теплых ягодиц». И: «она держала мягкий пенис в руке», и так далее, и тому подобное.

Барретт закрыл книгу, положил на столик и взял отчет о лондонском процессе. Он открыл его на том месте, где выступал кембриджский профессор, биограф Лоуренса. «Сексуальные отрывки, которые вызвали особенно много обвинений, занимают не более тридцати страниц, а книга содержит более трехсот страниц… Ни один человек в здравом рассудке не напишет триста страниц обычного текста из-за тридцати страниц секса».

Только тридцать страниц секса и двести семьдесят — «нормальной» литературы, и тем не менее лоуренская «Леди» долгие годы производила эффект разорвавшейся бомбы. Неужели двести семьдесят обычных страниц несли в себе достаточно общественной значимости, чтобы возместить откровенно сексуальные сцены? Барретт открыл изложение вступительной речи защиты:

«Автор опять, и это ясно из содержания, описывает определенные стандарты нашего общества двадцатых годов, годов депрессии и кризиса, против которых он боролся… Он считал… что болезни, которыми страдает общество, невозможно вылечить средствами политики, и исцелить его может восстановление правильных и гармоничных отношений между людьми. Одним из величайших даров природы, по его мнению, можно считать взаимоотношения любящих друг друга мужчин и женщин. В значительной степени это — физиологические отношения, в которых нет ничего противоестественного, их не следует стыдиться и можно откровенно обсуждать».

Общественная значимость… И при этом только каждая десятая страница посвящена чистому сексу.

А в книге Джадвея сексу посвящена не каждая десятая страница, а вообще все без исключения страницы числом сто семьдесят одна. Но, черт побери, «Семь минут» все равно не о том, чем занимаются животные, иначе Барретт не получил бы такого духовного очищения, не стал бы всего за несколько часов относиться к женщинам столь возвышенно-благоговейно. Описание секса было приемом, с помощью которого автор раскрывал суть отношений между полами — любовь, жалость, нежность, мечты и смысл жизни и смерти. В поведении Кэтлин не было ничего предосудительного, и оно не нуждалось ни в каких оправданиях, но если закону потребуется «общественная значимость», найти ее можно на каждой странице.

Тем не менее Барретт понимал, что существует много проблем, включая побуждения и намерения автора. Какая жалость, что Джадвея нет в живых, чтобы не только объяснить причины, побудившие его написать «Семь минут», но и ответить на множество вопросов, разбросанных по страницам книги. К сожалению, он оставил после себя только книгу, которая и будет представлять его в суде. Да, серьезных проблем великое множество, но вопрос о том, что есть «Семь минут» — порнография или настоящая литература, не входил в их число, по крайней мере, с точки зрения Барретта.

Если книга — произведение настоящего искусства, тогда кто-то должен защищать ее. Точно так же, как в случае нападок на права и свободы американских граждан, кто-то должен встать на защиту конституции и билля о правах.

Майк Барретт вспомнил страсть Зелкина к защите конституции и тревогу Верховного судьи Уоррена по поводу того, что сегодня Конгресс едва ли принял бы Первую поправку, гарантирующую свободу слова, печати, собраний и совести. Потом он вспомнил другого великого адвоката, Эдуарда Беннета Уильямса, который считал, что билль о правах даже не вышел бы из подкомиссии и не был поставлен на голосование в Конгрессе.

«За последние три десятилетия мы допустили эрозию свободы личности, — говорил Уильямс. — Причем это явилось не результатом сверхактивной деятельности правительства, не результатом целенаправленных атак на свободы в прошлом десятилетии, а итогом всеобщей летаргии и абсолютной беспечности. Мне думается, что мы допустили подмену в нашей национальной системе ценностей, настоящее эволюционное изменение, плоды которого начинаем только сейчас пожинать в полной мере. Мы поставили на первое место безопасность и подчинили ей свободу личности».

Если человек не может сегодня открыто говорить о сексе, тогда в один прекрасный день он перестанет говорить о религии, политике, общественных институтах, бедности, расовом неравенстве, несправедливости. В один прекрасный день этот «средний» человек, который вобрал в себя черты всего нашего общества, станет глухим. Тогда билль о правах прекратит свое существование.

Этот страшный процесс мог начаться с запрета книги.

Потрясенный, Майк Барретт уставился на «Семь минут».

Он принял решение.

Часы показывали полпятого, значит, в Нью-Йорке половина восьмого.

Фил Сэнфорд уже проснулся и, наверное, ждет звонка.

Барретт снял трубку, набрал код Нью-Йорка и домашний номер Сэнфорда.

Сэнфорд не спал, он так волновался, что его голос дрожал.

— Не знаю, что сказать Осборну, — сказал Барретт, — но я только что прочитал «Семь минут» и точно знаю, какие чувства сейчас испытываю, Фил. Книгу стоит защищать. Не имею ни малейшего представления, как закончится процесс, но нам следует дать бой, чтобы с нами считались. Если сейчас сдаться и выбросить белый флаг перед цензорами, то можно проститься со свободой слова и печати. Нас задавят, навсегда заткнут нам рты. Время пришло, и, какими бы ни были последствия, я готов пройди весь путь до конца.

— Майк, я люблю тебя!

— Теперь нас могут повесить вместе или порознь. Собирай чемоданы, на следующей неделе ты должен быть в Лос-Анджелесе. С этой минуты мы объявляем войну.

Положив трубку, Майк Барретт не испытал никакого сожаления. Вполне возможно, это решение будет стоить ему поста вице-президента «Осборн энтерпрайсиз», но, скорее всего, Уиллард Осборн не откажет, поскольку Фей была на стороне Майка и обещала уладить дело с отцом. Может быть, в его решении и не было особого риска и самопожертвования, и не такой уж он отчаянный адвокат. Зато он сделал то, что хотел, и этот уход от привычного был ему приятен.

Барретт взял часы и поставил будильник на девять. Спать осталось всего четыре часа, но он проснется свежим и отдохнувшим. Он встанет рано, потому что нужно позвонить Эйбу Зелкину и сообщить, что у него есть партнер, хотя бы на одно громкое дело.

Короче говоря, на вывеске будет написано: «Барретт и Зелкин, адвокаты, помогающие людям».

3

Когда Майк Барретт вернулся в отель «Беверли-Хиллз» с Эйбом Зелкином, Филипп Сэнфорд ждал их в прохладном вестибюле. В последние десять дней Зелкин с Сэнфордом много раз разговаривали по телефону, поэтому Барретт не стал представлять их друг другу. Они обменялись теплым рукопожатием.

— Из Уэствуда звонил Лео Кимура, — сообщил Барретт издателю. — Он предупредил, что немного запоздает. Я сказал, что мы будем ждать возле бассейна. — Когда они втроем зашагали к бассейну, он добавил: — Мы с Эйбом чувствуем себя более уютно, когда Лео опаздывает. Значит, он что-то разнюхал. Нам бы никогда не удалось подготовиться к процессу без Кимуры.

— Иметь в помощниках такого человека — все равно что иметь стаю ищеек. Только им в любом случае не сравниться с Лео Кимурой, — с удовлетворением добавил Эйб Зелкин.

— А я-то думал, что все японцы в Калифорнии работают садовниками или содержат рестораны, — заметил Сэнфорд.

— Их отцы занимались этим, — объяснил Зелкин. — Они входили в число тех ста десяти тысяч американских граждан японского происхождения, которых посадили за колючую проволоку после Пирл-Харбор. Наш собственный маленький опыт в создании концлагерей. Отец Кимуры сидел в «Туле-Лейк релокейш сентер». Вот вам и разговоры о справедливости, да? Нынешнее поколение японцев в Америке не забыло этого. Во всяком случае, сам Лео всегда помнит об этой несправедливости и не хочет, чтобы она когда-нибудь повторилась. Поэтому он закончил юридический факультет Южно-Калифорнийского университета. Открыв фирму, я встретился с ним и сразу понял, что без него мне не обойтись. Исход половины судебных дел решается в библиотеках или на улицах, где приходится больше работать ногами, а не головой. В нашем деле я взял на себя библиотеки, Кимура — беготню, а Майк занимается всем, включая тренировку голосовых связок перед процессом.

Они спустились к бассейну. Стоял спокойный безветренный день, у воды сидело немало состоятельных гостей в легкой летней одежде или купальных костюмах. Барретт заметил среди полудюжины купающихся трех привлекательных девушек в бикини. Хоть он и был в легком костюме, но сразу почувствовал, что слишком тепло одет. Ничего, напомнил себе Барретт, он пробудет здесь недолго. Этот день, как и все остальные дни в последние две недели, был расписан по минутам.

Зелкина и Сэнфорда повели к заказанному заранее столику, который стоял чуть поодаль от бассейна под желтым зонтиком. Зелкин и Сэнфорд являли собой странную парочку. Зелкин он и есть Зелкин, и этим все сказано: голова — тыква, а ниже мешковатый зеленоватый пиджак спортивного покроя и брюки без стрелок. Другое дело — Филипп Сэнфорд. Ну просто загляденье!

Даже в легкой одежде, в которую он облачился, едва приехав из аэропорта (полотняная пляжная куртка, шорты-«бермуды» и плетеные итальянские мокасины), он выглядел безупречно с точки зрения портного. Сэнфорд был примерно того же роста, что и Барретт, только стройнее, и обладал атлетическим сложением. Правда, всю эту стать сводили на нет прилизанные волосы цвета ржавчины и мертвенно-белая кожа. В придачу к этим двум не очень приятным чертам, лишавшим Филиппа индивидуальности, на лице его, казалось, навечно застыло выражение тревоги.

Барретт догнал друзей и присоединился к ним, когда они заказывали коктейли. Метрдотелю сообщили, что они ждут еще одного человека и закажут ланч позже. Новое упоминание о Кимуре спровоцировало Сэнфорда на ряд тревожных вопросов о том, как продвинулось дело за полторы недели с тех пор, как Бен Фремонт отказался признать себя виновным, а Барретт вместе с Зелкином взялись защищать его. Зелкин начал с воодушевлением описывать приготовления к процессу.

Барретт надел солнцезащитные очки и угрюмо посмотрел на плавательный бассейн. Его внимание ненадолго привлекла только что вышедшая из воды стройная, изящная девушка калифорнийского типа лет двадцати. Узенькие полоски лифчика едва прикрывали высокую грудь, и Барретту показалось, что она, того гляди, вывалится наружу. Девушка стояла на краю бассейна, с ее тела стекали струи воды. Она поправила лямки бюстгальтера и победно улыбнулась Барретту. Он робко улыбнулся в ответ и сделал вид, будто поглощен беседой.

— Сейчас вы видите, Фил, что главная проблема заключается во времени, — говорил Зелкин. — Вы дали нам очень мало времени. Я понимаю, что иначе нельзя, но…

Официант принес джин с тоником. Барретт взял свой стакан и слегка передвинул стул. Неторопливо потягивая джин, он подставил лицо лучам солнца и с наслаждением закрыл глаза.

Майк знал, что все упирается во время, вернее, в его недостаток на предпроцессной стадии. Он затронул этот вопрос в разговоре с Сэнфордом по дороге из аэропорта, но из собственных эгоистических соображений не стал заострять на нем внимание.

Барретт приехал в международный аэропорт Лос-Анджелеса за полчаса до прибытия самолета из Нью-Йорка. И правильно сделал, потому что самолет Фила приземлился на четырнадцать минут раньше, чем следовало по расписанию. Барретт не стал попусту тратить ни минуты и по настоятельной просьбе Зелкина сразу завел разговор о времени.

Носильщик поставил чемоданы рядом с Майком и Филиппом. Стоя на цементной площадке перед зданием аэропорта, друзья ждали, когда подгонят машину Барретта. Тут-то Майк и заговорил о времени.

— Фил, скоро начнется большой процесс, и Дункан или люди, которые стоят за ним, изо всех сил раздувают ажиотаж. Это все больше смахивает на цирковое представление вроде процесса над Скоупсом или Бруно Гауптманом, — начал он.

— Как быстро он добился популярности, даже не верится! — с нескрываемым удовольствием произнес Сэнфорд. — Причем не только на Востоке, не только во всех газетах Америки, но и за границей: во Франции, Англии, Германии, Италии, везде. Нам даже пришлось посадить человека вырезать статьи…

— Я знаю, что происходит, и это тревожит меня, — ответил Барретт. — Довольно с нас и того, что дело сложное. Но гораздо страшнее стремление радио, телевидения и большинства газет сделать из него процесс века. У нас всего две недели на подготовку, и мы худо-бедно успеем, но только если будем трудиться и день и ночь, как сейчас. У нас как бы не две, а четыре недели, но если вспомнить, каковы ставки, я бы не отказался и от трех месяцев.

— У вашего окружного прокурора времени не больше, чем у вас, — возразил Сэнфорд, — но он уже рвется в бой.

— Обвинение почти всегда желает разбирательства больше, чем защита. Государство — агрессор. Прокуратура начала готовить наступление на «Семь минут» еще до ареста Фремонта, и у обвинения уже есть козырная карта. Сейчас им выгодно выйти на сцену, пока общественное мнение на их стороне, пока не утихла истерия по поводу влияния порнографических книг на незрелые умы. Каждое утро нас приветствуют сводками из больницы «Гора Синай» о состоянии здоровья Шери Мур. Она в критическом состоянии, по-прежнему без сознания, и каждая сводка о ее здоровье сопровождается напоминаниями о том, как она очутилась в больнице, причем пишут не о Джерри Гриффите, а о Дж Дж Джадвее. Зелкин мне постоянно напоминает, что испокон веку именно защите не хватает времени; защита выдумывает всякие проволочки не только для смягчения отрицательного климата вокруг дела, но и для того, чтобы получить дополнительное время для всесторонней подготовки. Сейчас мы постоянно догоняем обвинение. Мы только отбиваемся, и нам нужно время, чтобы прийти в себя и перехватить инициативу. Не будь давление таким мощным, мы могли бы требовать одну отсрочку за другой и оттянуть начало процесса хоть на полгода или на год. Эйб очень просил меня еще раз напомнить тебе обо всем этом. Неужели никак нельзя убедить тебя попытаться отсрочить процесс?

— Это невозможно, — заявил Сэнфорд. — Любая задержка для меня так же губительна, как и проигрыш дела. Весь тираж уже разослан. Куда его девать? Владельцы магазинов просто побоятся продавать «Семь минут». Складские помещения для длительного хранения есть далеко не у всех. Большинство владельцев магазинов, скорее всего, запаникуют и вернут «Семь минут». Едва ли нам удастся через год оживить труп. Нет, мы вынуждены идти на риск, каков бы он ни был.

В этот миг подогнали машину Барретта, и, пока грузили багаж, Майк гадал, насколько правдивы причины, которыми Сэнфорд объяснил отказ от борьбы за отсрочку. У него мелькнула мысль, что Сэнфорд, так же как Элмо Дункан, возможно, только рад шумихе вокруг процесса и «Семи минут».

Усевшись за руль, Барретт понял, что часть вины лежит и на нем. Он выполнил просьбу Зелкина и постарался уговорить Сэнфорда потянуть с началом процесса, но сам Майк не очень-то хотел этой задержки, а потому говорил без должного красноречия. Фей действительно уговорила отца месяц не назначать вице-президента. У Барретта еще не угасли надежды на успешное будущее, и он не хотел убивать их своими руками.

Сейчас, по дороге в Лос-Анджелес, в нем проснулась совесть. Он согласился защищать книгу, в которую верил, но, с другой стороны, он не меньше своего клиента, Фила Сэнфорда, виноват в том, что у защиты осталось всего несколько дней на подготовку, а за такое короткое время трудно возвести неприступную крепость. Их положение было не просто рискованным, а очень опасным.

Фил Сэнфорд будто прочитал его мысли и, когда они свернули на шоссе Сан-Диего, высказал свои сомнения вслух:

— Майк, твои разговоры в аэропорту заставили меня немного поволноваться. Ты говорил как пораженец.

— Я кто угодно, только не пораженец, — возразил Барретт. — Я намерен выиграть это дело. Мы все хотим этого. Меня просто беспокоит мысль о вступлении в бой с ружьем, тогда как, имея время, я мог бы вооружиться ракетной установкой.

— Когда вам с Эйбом ни позвонишь, у вас вечно такие голоса, будто вы вооружаетесь тяжелой артиллерией.

— Правильно, правильно, но я просто хочу быть уверенным в том, что пушки достаточно мощны и надежны. Не буду терять времени и, пожалуй, введу тебя в курс дела.

Барретт принялся называть имена уже выбранных свидетелей защиты. За «Семь минут» согласился вступиться сэр Эсмонд Ингрэм, пожилой и уважаемый профессор из Оксфорда, который давным-давно назвал «Семь минут» одним из «самых честных и заслуживающих внимания произведений в современной западной литературе». Это высказывание «Сэнфорд-хаус» использовало при рекламировании книги.

Сейчас сэр Эсмонд ушел на покой. Он трижды женился на англичанках вдвое моложе себя. А сейчас, после трех разводов, отдавал все силы и энергию разным фондам, созданию всемирного языка и крестовому походу в защиту вегетарианства. Он дважды недолго сидел в тюрьме за то, что лежал перед домом номер десять на Даунинг-стрит,[10] протестуя против гонки ядерных вооружений. Из-за растущей эксцентричности сэра Эсмонда Барретт порой даже сомневался, не повредит ли «Семи минутам» его поддержка, но Зелкин считал, что американцы поймут пожилого англичанина и его чудачества, что английский акцент, по его мнению, подействует на публику и присяжных устрашающе. К тому же, черт побери, кто еще из известных людей когда-нибудь хвалил «Семь минут»?

Сэра Эсмонда нашли в коттедже в Сассексе, и он с воодушевлением согласился выступить на стороне защиты (хотя у Барретта возникли подозрения, что английский профессор перепутал «Семь минут» с «Любовником леди Чаттерлей»), Да, он с радостью станет в один строй с борцами против «поджигателей книг», если защите удастся убедить американские иммиграционные власти, что он не анархист. Зелкину удалось убедить власти в благонадежности профессора, и сэр Эсмонд Ингрэм должен был стать одним из главных свидетелей защиты.

Барретт уверил Филиппа Сэнфорда, что у них есть и другие свидетели. Гай Коллинз, известный сторонник натуралистического направления в литературе, часто писал о громадном впечатлении, которое произвела на него книга Джадвея, и согласился выступить свидетелем защиты. Сейчас они пытаются уговорить двух-трех литературных критиков, которые были в восторге от «Семи минут». Окружной прокурор, несомненно, постарается доказать с помощью Джерри Гриффита и других свидетелей, что книги, подобные «Семи минутам», толкают американскую молодежь на преступления и угрожают безопасности общества, поэтому Барретт и Зелкин искали свидетелей, чьи показания расстроили бы замысел обвинителя. Они уговорили выступить свидетелем доктора Йейла Файнгуда, специалиста по юношеской преступности, и доктора Рольфа Ладергрена, шведского сексолога, чьи работы принесли ему всемирную известность и сделали его почетным профессором Риэрдон-колледжа в Висконсине. И Ладергрен, и Файнгуд считали, что в молодежной преступности виноваты вовсе не грязные книги и фильмы, и их согласие выступить на стороне защиты вселяло добрые надежды.

— Только, пожалуйста, не обманывайся на счет главного обвиняемого, — сказал Барретт, сворачивая на бульвар Сансет. — Истинным обвиняемым в этом деле будет не Бен Фремонт, а Дж Дж Джадвей. В каждом крупном процессе подобного рода основной вопрос — вопрос о побуждениях и целях автора, что, в свою очередь, ведет к проблеме общественной значимости. Это тонкий лед, и мы должны заранее решить, ступать на него или отправиться в обход. У нас есть выбор, так же как и у окружного прокурора. Каждая сторона должна выработать план действий до начала перестрелки.

— Какой смысл ты вкладываешь в слово «побуждения», Майк?

— Если мы не сумеем доказать, что Джадвей при написании «Семи минут» руководствовался добрыми намерениями, следует попробовать доказать, что в его побуждениях хотя бы не было никакой непристойности. Это уже не раз с успехом делалось. Возьми, например, дело Гинзбурга. Судья Дуглас считал, что «книга должна рассматриваться сама по себе, независимо от причин, вызвавших ее появление, или приемов, использованных при продаже». Даже если мы зацепимся за это, все равно будем ходить по тонкому льду. Правда, мы всегда можем привести довод, который использовал Чарльз Рембар при защите «Фанни Хилл». Защищая «Любовника леди Чаттерлей», Рембар без особого труда доказал, что Лоуренс руководствовался самыми добрыми побуждениями, но при защите «Фанни Хилл» этот довод был опасным, поскольку есть доказательства, что Клеланд написал ее только из коммерческих побуждений. Помнишь? Джон Клеланд сидел в долговой тюрьме, и ему были нужны деньги, чтобы выбраться на свободу. Один издатель предложил ему двадцать гиней, вполне достаточно, чтобы выйти из тюрьмы, если он напишет неприличную книгу, которую можно будет легко продать. Считается, что Клеланд написал «Фанни Хилл», чтобы раздобыть денег и выйти из тюрьмы. Он вышел на свободу, а издатель заработал на «Фанни Хилл» десять тысяч фунтов.

— Точно, — согласился Сэнфорд. — Ну и как защитник объяснил это?

— Рембар объяснил это разумно. Мотивы Клеланда, настаивал он, имеют отношение к истории литературы, а не к закону. Рембар ответил так: «Через два с лишним столетия суд просто не в состоянии определить, что творилось в мозгах Клеланда». Самое главное — конечный результат, книга, ее идеи, взгляды на жизнь, а не личные мотивы, которые заставили автора ее написать. К тому же, считал Рембар, «было бы и бесполезно, и неприлично… вторгаться в сложные и запутанные материи, из которых писатели черпают вдохновение. Жалкая критика писателей в адрес собственных произведений, смешные разглагольствования, которые мы иногда слышим от этих одаренных людей, показывают, что их слова не имеют никакого значения, а главное то, что они создают».

— И какое решение вынесли судьи?

— Они сказали «нет». Впечатляюще, но недостаточно, — кисло ответил Барретт. — Судьи проголосовали тремя голосами против двух за запрет «Фанни Хилл», потому что доводы Рембара произвели впечатление не на всех.

— Но ты сказал, что у нас есть выбор?

— Есть. Вторая возможность — трезво взглянуть в лицо правде. Общественное мнение считает, что мотивы и намерения автора имеют самое большое значение, когда решается вопрос пристойности или непристойности книги. Возьми судью Вулси в процессе над «Улиссом». Он сказал: «Когда какую-нибудь книгу называют непристойной, необходимо установить, какие мотивы руководили автором при ее написании, то есть написана ли она с целью эксплуатации непристойности». Позже судья ван Пелт Брайан в одном из процессов над «Любовником леди Чаттерлей» добавил: «Искренность и честность намерений автора, выраженные в стиле и языке книги, сюжете и идеях, в большой мере влияют на то, обладает ли она общественной ценностью и литературными достоинствами». В том разбирательстве, как и в случае с «Улиссом», не возникло сомнений в честности Лоуренса и искренности его намерений, отсутствии желания обратиться к похотливому интересу читателей. — Барретт сделал паузу и бросил взгляд на встревоженное лицо Сэнфорда. — Это наша большая проблема, Фил. Написал ли Джадвей «Семь минут» честно и искренне? На этот вопрос мы обязаны ответить утвердительно и без всяких оговорок. Этот вопрос будет сидеть в голове каждого присяжного. Или мы состорожничаем и проиграем, или докажем со всей определенностью, что Джадвей написал «Семь минут» не ради наживы и поэтому книга обладает необходимой общественной ценностью. Во всяком случае, мы с Эйбом сделали наш выбор. Мы решили попытаться доказать добрые намерения Джадвея.

— Как вы собираетесь доказать их? — застонал Сэнфорд. — Джадвей умер миллион лет назад молодым и почти никому не известным. Нам нечем подтвердить его добрые намерения. Ты же знаешь, как тщательно я работаю над книгами, но мне не удалось ничего раскопать о нем. Джадвей ничего не оставил после себя. Как говорится, мертвые молчат.

— Но духи могут иногда производить очень сильное впечатление, — спокойно возразил Барретт и показал рукой вправо. — Кстати, это студенческий городок Калифорнийского университета, где учился Джерри Гриффит. Мне кажется, здесь стоит покопаться.

Сэнфорд без интереса взглянул на студенческий городок.

— Что значат «духи»?

— Считанные люди умирают, не оставив после себя совсем ничего. Люди часто оставляют или завещают что-то друзьям или знакомым. На твои деньги мы наняли в Европе сыщиков, и несколько человек рыскают сейчас по Парижу, пытаясь вызвать дух Джадвея. Мы установили, что в тридцатые годы итальянский художник по фамилии да Векки часто торчал в кафе, которые любил посещать Джадвей. Мы узнали, что да Векки жив и когда-то даже написал портрет Джадвея. Если так, это будет первое изображение Джадвея. В любом случае мы пытаемся найти художника. Еще мы разыскиваем графиню Дафну Орсони. Она из Далласа и вышла замуж за богатого итальянского графа. Вскоре после издания «Семи минут» Джадвей отдыхал в Венеции, и графиня, услышав о «громкой» книге Джадвея, пригласила автора на бал-маскарад в свой дворец. Нам известно, что она живет в Испании, где-то в Коста-Брава. Но для того, чтобы вызванный дух оказался добрым, стоит возложить основные надежды на француза, который издал «Семь минут»…

— Кристиан Леру, — прервал его Сэнфорд. — Ты что-нибудь узнал о нем?

— Ничего нового. «Этуаль-пресс» больше не существует, но Леру жив. Пока Леру жив, мы можем воскресить тень Джадвея. Французский издатель — наша козырная карта, он должен поколебать показания молодого Гриффита. В конце концов, именно Леру вытащил на свет «Семь минут». Видимо, он верил в книгу и должен немало знать об авторе. Леру наш человек. Мы идем по его следу, и с каждой минутой след становится все горячее и горячее. Кимура надеется получить свежие новости уже сегодня.

— Мы обязательно должны найти Леру, — согласился Фил Сэнфорд.

— Он мне еще рассказывает! — фыркнул Барретт.

Через несколько минут он высадил Сэнфорда у отеля «Беверли-Хиллз», где тот снял бунгало, и поехал по Уилширскому бульвару в контору. Там Барретт два часа совещался с Зелкином, разговаривал по телефону и диктовал Донне Новик, их общей секретарше. Ему нравилось работать с Донной. Она была чуть ли не уродкой: крашенные хной волосы, узкие глазки, густо напудренное прыщавое лицо и мятые платья на бесформенной фигуре, но работать с ней было одно удовольствие. Донна, как мадонна, отличалась ревностной преданностью, потрясающе стенографировала, прекрасно печатала на электрической машинке и так ловко считала на калькуляторе, что порой Барретту казалось, будто она сама подключена к сети.

Когда Кимура сообщил по телефону, что опоздает, Барретт позвонил Зелкину, и они отправились на ланч с Филом Сэнфордом.

И вот они сидят за столиком. Барретт неожиданно почувствовал, что его лоб жжет солнце, стакан опустел, а Зелкин представляет Кимуру Сэнфорду. Передвинув стул под зонтик, Барретт отвесил Кимуре шутливый поклон, но Кимура в ответ поклонился на полном серьезе и сел на свободный стул. Он поставил на колени толстый портфель и был готов в любой момент открыть его.

— Выпьешь сначала или умираешь от голода? — поинтересовался Майк Барретт.

— Умираю от голода, — извиняющимся тоном ответил Кимура, как слуга, который заботится больше об удобствах хозяина, чем о своих собственных. — Я могу подождать, если вы хотите сначала поговорить.

Барретту японец-адвокат понравился с самого начала. У Кимуры были коротко подстриженные волосы и круглое бесстрастное лицо. Он производил впечатление человека, в котором скрыта энергия стальной пружины.

— Мы хотим и есть, и говорить, — объяснил Барретт.

Зелкин сразу дал знак принести меню, после чего они заказали много всякой всячины.

Как только официант отошел от столика, все повернулись к Кимуре.

— Ну? — поинтересовался Зелкин. — Какие новости, Лео?

Кимура извлек из портфеля документы. Потом закрыл его, поставил на землю, прислонив к стулу, положил документы на стол перед собой и поднял голову.

— По-моему, у нас прогресс, — ответил он. — Лучшее я оставлю на десерт. Во-первых, Норман С. Квондт. — Он обратился к новому клиенту: — Мистер Сэнфорд, вы рассказывали по телефону, как купили авторские права на «Семь минут» у Нормана С. Квондта. Сейчас, когда мы наконец встретились, я хотел бы уточнить детали, чтобы быть уверенным, что ничего не упустил. Не могли бы вы еще раз рассказать о покупке?

— Едва ли я смогу добавить что-нибудь новое, — пожал плечами Сэнфорд. — Конечно, расскажу. Два года назад отец послал меня на франкфуртскую книжную ярмарку. Как-то вечером меня пригласил на ужин старый друг отца, герр Карл Гребер, владелец солидного и известного мюнхенского издательства. Мы беседовали о свободе в издательском деле. Гребер назвал ее положительным явлением, поскольку много книг, давно заслуживающих издания, теперь могут найти свой путь к читателю. Он упомянул несколько таких книг, но больше всего герр Гребер восхищался «Семью минутами». Он собирался издать ее сам, но к власти в Германии пришел Гитлер, и издание такой книги оказалось невозможным. Он был рад, что вообще унес ноги из Германии. После войны Гребер восстановил свое издательство, и я поинтересовался, почему он не издал сейчас эти «Семь минут»? Он ответил, что слишком стар, чтобы начинать борьбу с боннскими консерваторами, и к тому же сейчас он специализировался на учебниках и религиозных книгах, а «Семь минут», мягко говоря, не входит в эту категорию книг. Гребер считал, что в Америке в этом плане больше свободы и, следовательно, «Семь минут», скорее всего, может впервые выйти массовым тиражом за океаном. Он считал также, что марка издательства отца могла послужить «Семи минутам» определенной защитой. Я поинтересовался, кому принадлежат права на «Семь минут». Гребер ответил, что будто бы Леру продал права какому-то нью-йоркскому маленькому издателю по имени Норман С. Квондт, который издает книги сомнительного содержания. Герр Гребер достал экземпляр этуалевского издания и попросил показать отцу. Я уже вез с ярмарки немало книг, захватил и «Семь минут». На корабле времени было много, и рассказ Гребера о «Семи минутах» заинтриговал меня. Я прочитал книгу, но не успел еще дочитать до конца, как понял, что никогда не смогу показать ее отцу. Она просто была не в его вкусе. Поэтому я показал ему другие книги, а «Семь минут» спрятал. В прошлом году, как вы знаете, отец заболел, и я временно возглавил «Сэнфорд-хаус». Очень хотелось издать что-нибудь необычное и вызывающее, и я вспомнил о книге Джадвея. Мне показалось, что время выбрано удачно. Поэтому я отправился на поиски Нормана С. Квондта.

— Он был в Нью-Йорке? — спросил Лео Кимура, доставая ручку.

— Я нашел его на Сорок четвертой улице. Квондт оказался самым обычным рассыльщиком почтой крутой порнографии, книжонок о садизме и мазохизме в бумажных обложках. У него тогда были неприятности с министерством связи. Его судили по обвинению в распространении непристойной литературы и признали виновным. Он подал апелляцию в Верховный суд и как раз нуждался в деньгах для процесса. Поэтому Квондт с радостью продал права на «Семь минут». За три дня мы составили и подписали контракт, и я получил книгу Джадвея за пять тысяч долларов. Это все, что я могу сказать, Лео. Боюсь, что не сообщил вам ничего нового.

Кимура уточнял рассказ Сэнфорда по бумагам, лежащим перед ним.

— И после этого вы больше не видели Квондта?

— Никогда, — ответил Сэнфорд. — Конечно, я следил за его апелляцией в Верховный суд. Верховный суд по чисто техническим причинам отменил приговор окружного суда пятью голосами против четырех, и Квондт был оправдан. Конечно, ему порядком досталось при разбирательстве апелляции. Было очевидно, что он занимался темными делами, его клиентами были люди с извращенными вкусами, и я думаю, что он решил больше не связываться с почтой. Во всяком случае, когда я запустил «Семь минут» в производство и нам понадобилась дополнительная информация о Джадвее для суперобложки, я подумал, что Квондт мог бы мне помочь. Мне казалось, Леру должен был немало ему рассказать. Поэтому я позвонил Квондту, но он больше не жил по старому адресу. Потом я выяснил, что он переехал в Питсбург…

— Здесь написано, в Филадельфию, — прервал его Кимура.

— Извините. Да, в Филадельфию. Я не смог его там найти и не знаю, чем он сейчас занимается.

— Кино. И он здесь в Южной Калифорнии, — сообщил Кимура.

— Серьезно, Лео? — Барретт резко выпрямился. — Когда ты это узнал?

— Сегодня, но, к сожалению, в телефонном справочнике нет ни одного Квондта.

— Если он занимается кино, его будет нетрудно найти, — успокоил Зелкин.

— Мистер Зелкин, существуют разные картины, — впервые Кимура позволил себе легкую улыбку. — У меня есть кое-какие следы, которые должны привести нас к Квондту.

Сэнфорд обеспокоенно повернулся к Барретту.

— Майк, ты не собираешься заставить Квондта давать свидетельские показания, если найдешь его?

— Боже сохрани! — ответил Барретт. — Но он мог бы сообщить нам важную информацию о жизни Джадвея. Ту самую информацию от Леру, на которую ты рассчитывал. — Барретт вновь обратился к Кимуре: — Мы опять вернулись к самому важному свидетелю. Какие новости из Франции?

— Кристиан Леру, — японец произнес это имя прямо-таки с удовольствием. — Я оставил его на десерт. — Он перекладывал бумаги, пока не нашел нужную. — Кристиан Леру. Обнадеживающие новости. Мне только что звонил наш человек из Парижа. Леру живет на Левом берегу. Взятка в сто франков консьержке позволила узнать, что Леру отправился на Ривьеру и снял номер в отеле «Балмолар» в Монте-Карло. Он… уже, наверное, там. Наш человек нанял сыщика в Ницце, месье Дюбуа, и все ему рассказал. Этот Дюбуа отправился в Монте-Карло и будет ждать Леру в отеле «Балмолар».

— Отлично сработано, — похвалил Барретт. — Очень многообещающая информация, как ты и сказал, Лео.

— Чудесно, чудесно, — согласился Сэнфорд, доставая сигареты из накладного кармана куртки.

Кимура отделил несколько листов от стопки.

— Что касается семьи Гриффитов, то мне не удалось пополнить наше досье на них. Несколько дополнительных мелких фактов по Фрэнку Гриффиту и его жене, Этель Гриффит. Ничего нового о ее племяннице, Маргарет, или Мэгги, Рассел, которая живет с ними. Короче, пока никаких брешей в их броне.

— А как с парнем? — полюбопытствовал Зелкин.

— Сейчас перехожу к нему, — ответил Кимура, перелистывая бумаги. — Боюсь, придется наводить о нем еще справки. Я начал…

— Начал? — вскричал Зелкин. — Через пару дней начинается отбор присяжных. Как только жюри будет выбрано, откроется процесс.

— Без начала не может быть и конца, — ответил Кимура. — Вы уж меня извините, но совсем непросто наводить справки о молодых людях. Джерри Гриффит прожил всего двадцать лет. Нам известны некоторые факты. Джерри закончил с отличием частную среднюю школу. Сейчас учится на третьем курсе университета, но с учебой не ладится. Сегодня я был в студенческом городке. Я вспомнил, что у каждого студента есть наставник, и мне удалось найти наставницу Джерри Гриффита. Она сказала, что не может рассказывать о Джерри без разрешения начальства. Такие у них правила. Поэтому я отправился за разрешением к декану и уговорил дать ей разрешение рассказать о Джерри Гриффите кому-нибудь из нашей конторы. Это и есть начало.

Выслушав подробный отчет Кимуры, Барретт нетерпеливо спросил:

— Что сказала наставница, Лео?

— После того как я добился разрешения, она с увлечением заговорила о Джерри. Выяснилось, что она несколько раз беседовала с ним и очень встревожена его поступком. Поскольку мы совсем мало знаем о Джерри Гриффите, я решил, что она слишком важный источник информации, чтобы с ней разговаривал я. Поэтому, я думаю, будет лучше, если с ней встретитесь вы или мистер Зелкин. Ее зовут миссис Генриетта Лотт. Я договорился, что кто-то из вас приедет к ней сегодня после обеда. В другие дни недели миссис Лотт будет очень занята, поэтому я решил воспользоваться возможностью и встретиться с ней сегодня же, чтобы поговорить о Джерри. — Он протянул лист бумаги. — Здесь ее имя и фамилия, номер телефона, время встречи, ее кабинет в административном здании. Надеюсь, один из вас…

— Я поеду к ней, — сказал Барретт и взял лист бумаги. — Я все равно собирался сегодня заехать в студенческий городок. У них очень хороший факультет английского языка, и я хотел поискать какого-нибудь профессора, которому понравились «Семь минут» и который согласился бы выступить в суде. А до этого я хотел заехать к Бену Фремонту.

— Я опять отправляюсь топтать тротуары, — сообщил Зелкин.

— Лео, — сказал Барретт, — тебе лучше сидеть в конторе или предупредить Донну, где ты будешь, если позвонят из Монте-Карло. Как только мы достанем французского издателя, у нас появится настоящий шанс. А вот и еда…

Сэнфорд потянулся и улыбнулся.

— После того как я узнал, что сделано, у меня поднялось настроение. Можете мне поверить, если окружной прокурор… Дункан… если бы Дункан знал хоть половину того, что мы делаем, он бы выбросил полотенце.

Барретт снял очки и нахмурился.

— Не слишком-то надейся на это. Если бы мы знали хоть половину того, что делает он, нам бы захотелось кончить жизнь самоубийством. Можешь быть уверенным в одном: Элмо Дункан не сидит сложа руки.

Когда Элмо Дункану позвонили рано утром и пригласили на вечер к знаменитому священнику, он очень удивился.

Ожидая в канцелярии его преосвященство кардинала Макмануса, окружной прокурор вновь посмотрел на пустое велюровое кресло, стоящее перед портретом Папы на голой стене. Когда секретарь кардинала ввел его в комнату, Дункану сообщили, что у каждого кардинала в канцелярии стоит перед портретом Папы пустое кресло на случай неожиданного визита Его Святейшества. Такова была традиция.

Элмо Дункан продолжал разглядывать кабинет. Каждый предмет, каждое украшение были весьма почтенного возраста. Это тоже была традиция. На окнах висели роскошные парчовые шторы, камин почернел от долгих лет работы. На старинном столе на пьедестале стоял деревянный крест с фигуркой Спасителя, Это распятие мог носить в своих скитаниях по Калифорнии Джуниперо Серра.

В эту атмосферу старины не вписывался лишь один предмет, лежавший на столе кардинала, — новый сверкающий диктофон. Точно такой же был в кабинете у Дункана.

Несмотря на успокаивающую мысль о том, что у них с кардиналом есть хоть что-то общее, Дункан все равно чувствовал себя неловко. Очень хотелось курить, но он был протестантом и ничего не знал о правилах и привычках католического кардинала. Дункан решил потерпеть.

Он вновь вспомнил утренний звонок.

Звонил его преподобие монсиньор Вур.

— Окружной прокурор Дункан? Я секретарь его преосвященства, кардинала Макмануса, архиепископа Лос-Анджелеса, и звоню по поручению кардинала. Его преосвященство очень заинтересовался одним вашим делом.

— Да?

— Я говорю о предстоящем процессе над книгой «Семь минут». Кардинал считает, что у окружной прокуратуры и церкви в этом деле одна общая цель и наше сотрудничество может принести большую пользу.

— Ну… Я с радостью приму помощь из любого источника, но мне не совсем понятно, что вы… или, вернее, его преосвященство имеете в виду.

— Церковь считает, что эта книга должна быть уничтожена. Кардинал думает, что может помочь вам в этом.

— Вы говорите о конкретной помощи?

— Да, поэтому я и звоню, мистер Дункан. Его преосвященство хотел бы встретиться с вами в удобное для вас время, чтобы все объяснить.

— Я с удовольствием встречусь с ним сегодня.

— Отлично. По-моему, будет надежнее, если встреча состоится в канцелярии кардинала Макмануса. Мы находимся на Западной Девятой улице, тысяча пятьсот девятнадцать, рядом с Деловым центром Лос-Анджелеса. В два часа вас устраивает?

— Да. Можете сказать его преосвященству, что я приеду в два. И не забудьте передать, что я очень признателен за… его интерес к делу.

Позже, когда он встречался с Лютером Йерксом, Харви Андервудом и Ирвином Блэйром за деловым ланчем во дворике особняка Йеркса в Бель-Эйре, Дункан рассказал о странном звонке и спросил, что бы он мог значить.

Йеркс немедленно посоветовал прокурору не надеяться ни на какую конкретную помощь.

— Церковь испокон веку занималась цензурой, — сказал он. — Скорее всего, кардинал заверит вас, что Бог на нашей стороне. Едва ли стоит ждать чего-нибудь большего.

После этого о встрече с кардиналом было забыто и разговор зашел о более важных делах. Вечером в большом зале отеля «Беверли-Хиллз» должно состояться собрание по вопросу о сборе средств в фонд общества борьбы за праведную жизнь. Ирвин Блэйр позаботился о том, чтобы главным докладчиком был окружной прокурор, Элмо Дункан. Его речь будет называться «Свобода совращать». Именно из-за нее они и собрались на ланч.

Сейчас окружной прокурор ждал в канцелярии лос-анджелесской епархии и спрашивал себя, что «полезного» может предложить кардинал Макманус? Будет ли его помощь заключаться только, как цинично выразился Йеркс, в благословении Божьем? Или это окажется что-то более существенное?

— Мистер Дункан, извините, что заставил вас ждать. Большое спасибо за то, что пришли.

Голос раздался из дальнего угла комнаты, и Дункан повернулся. Кардинал Макманус закрыл дверь и поднял руку, приветствуя гостя. Дункан часто видел его фотографии в газетах и журналах и всегда думал, что на них кардинал выглядит на свои семьдесят восемь лет. Сейчас, несмотря на то что он был облачен не в пышные церемониальные одежды, а черный костюм и сорочку с тугим стоячим белым воротничком, седые волосы его выглядели все так же, будто хлопковые, под глазами набухли мешки. Изрезанная морщинами кожа, согбенная спина. Но фотографии не могли передать резвости и проворства кардинала. Прихрамывая, он быстро пересек комнату. Его проницательные глубоко запавшие глаза изучающе смотрели на Дункана. Одна тонкая рука теребила отворот черного пиджака, вторая была протянута для рукопожатия, и Дункан принял ее.

— Очень рад познакомиться, кардинал Макманус.

— Это мне надо радоваться, сэр. Большое спасибо, что приехали в такую даль. Я попросил о встрече здесь не из-за своего возраста или болезни, а потому что мой приезд в прокуратуру может быть неправильно истолкован определенными кругами. Пусть как можно меньше людей знают, что у церкви и государства в этом деле общая цель.

— Я хорошо вас понимаю, ваше преосвященство.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал кардинал, подводя Дункана к длинному коричневому дивану.

Дункан вежливо подождал, пока священник усядется, потом сел в нескольких футах от него.

— Я не буду играть словами, — начал кардинал сухим и высоким голосом, похожим на шорох оберточной бумаги, сминаемой в комок. — В моем возрасте, да и в вашем, уже следует уметь не тратить время на пустые любезности. Мой секретарь сообщил вам о моем интересе к судебному процессу, который вы открываете, и о желании церкви оказать вам содействие.

— Да, он сказал мне это, но я не вполне уверен, чего…

— Ожидать, да? Вы можете сомневаться в моей способности предложить помощь, и это понятно. Вы можете подумать, что я пригласил вас лишь затем, чтобы благословить ваш крестовый поход и обещать молиться за вас. Я и правда благословляю вашу решимость и буду за вас молиться. У нас есть очень хорошая молитва за нравственность в литературе, разрешенная архиепископом Цинциннати. — Он опустил глаза и начал декламировать дрожащим голосом. При этом щеки его тряслись. — «Страдания маленьких детей падут на меня. Помоги и благослови наши потуги пробудить общественное мнение, чтобы мы могли очистить прилавки и полки книжных магазинов от непристойных книг. Пусть будут приняты под твоим божественным верховенством законы, запрещающие существование такой литературы в нашей стране и во всем мире. — Старик перевел дух, астматически захрипел и продолжал: — Дева Мария, твоя жизнь вдохновляет всех, следи за нами и позаботься о том, чтобы наши усилия увенчались успехом с помощью Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь».

— Спасибо, ваше преосвященство, — испуганно прошептал Дункан.

Волосатые ноздри кардинала Макмануса задрожали.

— Если бы это было все, что я могу вам предложить, вам не стоило бы благодарить меня. Я могу предложить вам больше.

Он почесал шею под воротничком, и на руке его блеснул крупный драгоценный камень в массивной оправе. Кардинал задумался на несколько секунд, потом сложил руки на груди, поднял глаза к потолку и спокойно заговорил:

— Я сказал, что у нас общая цель. Так оно и есть. Врагам церкви хотелось бы считать, будто мы испытываем интерес только к морали и религии и при этом жертвуем свободой слова. Это неправда. Мы живем в конкретном обществе. Для того чтобы поддерживать в нем порядок и культуру, необходима власть и определенные ограничения. Без ограничений все демократические свободы скоро исчезнут, и у нас возникнет безбожное языческое общество, в котором будут править анархия и грубая сила. Церковь за свободу слова. Мы хотим только держать в рамках тех, кто желает злоупотребить этим правом. Как заметил один католический редактор, мы не сторонники притворной стыдливости, мы сторонники благоразумия. Мы не выступаем, как он заметил, арбитрами в вопросах воспитания вкусов нации. Мы только заинтересованы в сдерживании непристойности и предотвращении растления молодежи. Мы защищаем настоящую литературу, даже вульгарную литературу, если она честна и общественно значима. Мы против голой порнографии, прячущейся за литературным обличьем и стремящейся лишь толкнуть молодежь на греховную жизнь. Вот против чего выступает церковь. По-моему, ваша прокуратура придерживается таких же взглядов. Приведу слова, сказанные не священником, а представителем чикагской полиции: «Грязная литература омерзительна, тошнотворна, она деморализует, разрушает и способна отравить человеческий мозг в любом возрасте. Грязные книги высмеивают клятву супружеской верности, целомудрие и однолюбие и прославляют измену, прелюбодеяние, проституцию и извращенные половые связи». Я полагаю, мистер Дункан, мы придерживаемся сходных взглядов в отношении книги «Семь минут»?

— Да, — твердо согласился Элмо Дункан. — Мы хотим не притеснить свободу, а укрепить, уничтожая то, что способно уничтожить ее.

— Очень хорошо. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году католические епископы Соединенных Штатов, а также священники множества других вероисповеданий основали НОПЛ — Национальную организацию пристойной литературы. При этом они ставили перед собой цель «привести в движение нравственные силы всей страны для борьбы против отвратительной литературы, которая угрожает морали и общественной жизни нации». Имей ваш процесс местные масштабы, вы бы получили помощь от ГПЛ, общества «Граждане за пристойную литературу». Поскольку «Семь минут» обладает огромной разрушительной силой, ваше дело перешагнуло национальные границы и приобрело международное значение. По этой причине и потому, что церковь располагает уникальными возможностями оказать вам помощь в этом деле, мы решили содействовать на самом высоком уровне.

— На самом высоком? — изумленно повторил Дункан.

— Я говорю о Ватикане. Я получил указания от кардинала, в чьем ведении находится Священная Конгрегация Доктрины Веры в Ватикане. Мистер Дункан, Его Святейшество Папа лично попросил меня помочь вам.

Дункана охватило смятение.

— Вы хотите сказать, что Папа… Его Святейшество… знает о нашем процессе? Я удивлен… я в восторге, что он заинтересовался… конечно… Но я не могу понять, почему он…

— Я объясню, — сказал кардинал Макманус. — А потом помогу вам.

— Пожалуйста.

— Для того, чтобы вы поняли, когда именно зародился интерес к вашему делу, я должен начать с самого начала. Вскоре после изобретения Гуттенбергом печатного станка в Западной Европе в больших количествах стали появляться книги. Поэтому после тысяча четыреста пятьдесят четвертого года Ватикан понял, что должен приспосабливаться к новому явлению. Прежде кафедра в церкви служила местом, с которого священник распространял знание и веру. Книги явились более действенными проводниками добрых идей. В то же самое время Ватикан осознал силу книги и как распространителя зла, расшатывателя веры, подстрекателя к совершению вредных для общества и религии деяний. В тысяча пятьсот пятьдесят седьмом году под руководством Папы Павла Четвертого церковь приступила к активным действиям. Она составила список запрещенных книг и опубликовала его под названием «Index Librorum Expurgatorious». Основным критерием служило наличие в содержании сладострастия, мистицизма и ереси. За последующие четыре столетия список время от времени редактировался и дополнялся. Вы видели его?

— Нет, — ответил Дункан.

— Тогда я покажу вам последнее издание. — Кардинал встал, прихрамывая подошел к столу, взял небольшой серый томик, переплетенный вручную, и вернулся с ним к дивану. — Пятьсот десять страниц, приблизительно пять тысяч запрещенных книг, каждое название на языке оригинала, издан в тысяча девятьсот сорок шестом году. — Он открыл томик. — Позвольте мне перевести несколько фраз из вступления, подготовленного для издания тысяча девятьсот двадцать девятого года. Оно начинается со следующих слов, — произнес кардинал и начал медленно переводить: — «Святая церковь от века служит жертвой великих, ужасных преследований, порождая в большом количестве героев, своей кровью скрепляющих христианскую веру, теперь же ад ведет против церкви еще более ужасную борьбу, более коварную и изощренную, и делает он это через крамольную печать. Ни одна угроза вере и обычаям не сравнится опасностью своей с этой угрозой, а посему святая церковь неустанно призывает христиан остерегаться ее».

Кардинал Макманус несколько секунд читал про себя, потом продолжил вслух:

— Тремя-четырьмя абзацами ниже объясняется позиция церкви. «Было бы ошибкой утверждать, будто осуждение непристойных книг нарушает свободу личности. Церковь считает, что свобода дарована человеку Создателем, и церковь всегда стояла на страже этой доктрины против тех, кто осмеливался отрицать ее. Только те, кто еще не пострадал от чумы под названием „либерализм“, могут приравнивать ограничения, налагаемые законными властями на непристойность, к ограничениям свободы человека, считая, что человек, освобожденный от собственной воли, получает разрешение делать, что хочет». Следующий абзац: «Поэтому ясно, что церковь пыталась изъять из обращения книги, подрывающие мораль и веру и ничего не делающие для защиты хрупкой воли человека от грехов, которые — суть плод слабости самого человека».

Кардинал поднял голову.

— До тысяча девятьсот семнадцатого года список составляла Конгрегация индекса, а потом ее функции перешли к отделу Священной конгрегации трибунала, Конгрегации цензуры книг. Поскольку в умах многих церковь ассоциируется с инквизицией, а также для умиротворения братьев-протестантов священный трибунал был упразднен в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году Папой Павлом Шестым. Составление списка было поручено менее консервативной Конгрегации доктрины веры, и сейчас мы говорим об этом учреждении. Пока я все объясняю достаточно доходчиво?

— Очень доходчиво, ваше преосвященство, — кивнув, ответил Дункан.

— Мистер Дункан, существуют две принципиальные причины, по которым книга может быть запрещена церковью и занесена в список. Еще в тысяча триста девяносто девятом году были запрещены рукописи, которые учили или рассказывали о «чувственных или плотских делах», или были «направлены на разрушение основ религии», или «задирали и высмеивали католические догмы и католическую иерархию». Эти критерии остались и сейчас. Сегодня книга может быть запрещена на основании либо аморальности, либо ереси. Из-за аморальности на страницах списка вы можете найти таких авторов, как Казанова с его «Мемуарами», Гюстав Флобер с «Мадам Бовари», Бальзак, д'Аннунцио, отец и сын Дюма. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году, например, в список был занесен Альберто Моравиа за свои непристойные книги. Из-за безбожия, богохульства и неприкрытой ереси в список попали такие авторы, как Лоренс Стерн с «Сентиментальным путешествием по Франции и Италии», Эдуард Гиббон с «Историей упадка и разрушения Римской империи», Бергсон, Кроче, Спиноза, Кант, Золя, а совсем недавно — Жан Поль Сартр. Все они попали в список за свои безбожные высказывания и вредную философию. И совсем мало писателей были преданы анафеме и за безнравственность, и за безбожие одновременно. К таким относится, например, Андре Жид.

Кардинал начал листать список.

— Вторым англоязычным автором, попавшим в список и за аморальность, и за антирелигиозность — первым, кстати, был Сэмюел Ричардсон со своей «Памелой», запрещенной в тысяча семьсот сорок четвертом году… Так вот, вторым автором, занесенным в список и за непристойность, и за ересь, был… смотрите сами.

Дункан взял книгу и проследил взглядом за пальцем кардинала, указывавшим в самый конец страницы 239, где перед Гаспаром Джуэнином стоял Дж Дж Джадвей. За именем следовало: «„Семь минут“, запр. 19 апр. 1937 года».

Дункан удивленно поднял голову.

— Так Джадвей есть в списке?

— Есть, — кивнул кардинал Макманус. — Вы не знали, что он занесен в список?

— Я что-то читал об этом, когда готовился к процессу, но не обратил внимания. Список я почти не знаю, но поручил одному из своих помощников разобраться. Я не думал, что это может как-то помочь в зале суда. Я просто собирался кратко упомянуть о списке. Честно говоря, я только сейчас узнал, что он существует до сих пор.

— Ну вот, вы знаете, что он существует и сегодня. Теперь позвольте мне объяснить, почему «Семь минут» попали в список. Я сказал, что книгу осудили по обоим критериям: аморальность и ересь по отношению к христианской вере. В тридцатые годы нашего столетия одной аморальности было бы уже недостаточно для запрещения «Семи минут», особенно принимая во внимание, что книга была издана не на родине автора и маленьким тиражом. Если вы, например, пролистаете эти страницы, вы не найдете на них упоминания об издательстве «Обелиск-пресс» и Джоне Клеланде с его «Фанни Хилл», или книг Джеймса Джойса, Генри Миллера, Уильяма Берроуза. Нет, для занесения в список в наши времена требуется больше, чем простая непристойность. Например, «Декамерон» Боккаччо попал сюда не только из-за аморальности. Не менее важная причина — богохульство Боккаччо, его нападки на духовенство. Антирелигиозность вкупе с непристойностью заставили внести «Декамерон» в список. Когда в новом издании «Декамерона» грешные монахи и монахини были заменены аристократами и аристократками, церковь была удовлетворена и Его Святейшество посчитал возможным исключить эту книгу из списка. Мистер Дункан, вы видите, что не только аморальность, а аморальность, соединенная с богохульством и ересью, заставляла церковь запрещать книги. Это же сочетание вынудило церковь преследовать и «Семь минут». Да, я читал книгу Джадвея и не могу передать свои чувства, когда увидел отрывок, в котором автор заставляет свою героиню… Героиню! Я бы назвал ее просто проституткой… мечтать о Господе и мучениках нашей церкви и употреблять Его имя всуе. Несомненно, на создание этой книги Джадвея вдохновил сам дьявол. — Кардинал шумно засопел и попытался взять себя в руки. — Но как бы грязны ни были «Семь минут», они могли кануть в забвение и без списка. Книгу переиздавали, и она перестала представлять угрозу церкви. В конце тридцатых, когда «Семь минут» попали в список, она была запрещена во всех католических странах, а из-за скабрезного содержания — и в остальных. Книга лишь раз насладилась торжеством зла, и больше ее никто не видел. Однако когда три десятилетия спустя солидный нью-йоркский издатель решил возродить ее, церковные власти встревожились. Не могу сказать, стала бы церковь преследовать «Семь минут» в одиночку. Возможно, мы не пошли бы на это из страха возродить старое предубеждение о якобы имевших место притеснениях. К счастью, нашелся человек, орудие государства, пусть и не верующий, который набрался смелости, переборол страх и нанес удар по чудовищу, выпущенному на волю алчными людьми в Нью-Йорке. Этот человек — вы, мистер Дункан, и мы гордимся, что можем помочь вам в вашем отважном крестовом походе.

— Спасибо, ваше преосвященство. — Дункан расцвел. — Ваши слова тронули меня.

— Я обещал вам не только слова, — сказал кардинал Макманус. — Я обещал вам помощь.

— Я по достоинству оценю все, что вы можете предложить.

— Его Святейшество уполномочил меня предложить вам услуги отца Сарфатти, одного из двух ватиканских священников, которые курируют список. Он может выступить главным свидетелем обвинения. Перед запрещением «Семи минут» церковь провела тщательнейшее изучение подноготной Дж Дж Джадвея, когда тот еще был жив. Эти сведения три с половиной десятилетия находятся в распоряжении отца Сарфатти. Я уполномочен заявить вам, что отец Сарфатти готов публично выступить на стороне обвинения и рассказать не только о своем личном участии в расследовании, но и предоставить всю имеющуюся у церкви информацию о мерзкой книге и ее не менее мерзком авторе.

— Меня очень заинтересовала эта информация, — взволнованно воскликнул Дункан. — Я хотел бы узнать…

— Вы знали, что Джадвей был католиком, когда писал «Семь минут»? Что он был отлучен от церкви незадолго до смерти за «Семь минут»? Вы знали, что его смерть, последовавшая за отлучением, была не несчастным случаем, как писали газеты, а самоубийством?

Дункан изумленно разинул рот.

— Джадвей убил себя?

— После того как напечатали его книгу, он покончил жизнь самоубийством, и его останки были кремированы.

Дункан вскочил на ноги, его лицо исказилось от волнения, а пальцы принялись неловко нащупывать сигареты.

— Нет… не знал. Кроме нас с вами, никто в Соединенных Штатах не знает этого, хотя все должны знать.

Кардинал Макманус фыркнул и встал с дивана.

— Это правда. Но еще не вся. Вы хотите, чтобы отец Сарфатти выступил в качестве свидетеля?

— Хочу ли я этого? Еще как хочу! Он просто обязан выступить на стороне обвинения.

— Когда он должен прилететь в Лос-Анджелес?

— Через три, максимум четыре дня, если можно.

— Можно. Я сообщу о вашей просьбе в Ватикан. Отец Сарфатти прилетит в Лос-Анджелес. И да благословит Господь наше дело! Мы всегда помним завет Блаженного Августина: «Тот, кто создал нас без нашей помощи, не спасет нас без нашего согласия». Мы хотим спасти Америку, и вы поможете нам получить согласие ее граждан. Благодарю, мистер Дункан.

— Спасибо, ваше преосвященство.

Выйдя из «Бен Фремонт бук эмпориум», Майк Барретт решил пройти пешком три квартала до оуквудской библиотеки.

Он бросил еще одну десятицентовую монету в счетчик на стоянке, оставил машину и ушел. Оуквуд был ближе к океану, чем Беверли-Хиллз, где Майк обедал менее часа назад, поэтому воздух здесь был чище, свежее и не так загажен смогом. Барретт глубоко вздохнул, разглядывая на ходу витрины магазинов.

Майк Барретт размышлял о разговоре с Беном Фремонтом. Он с удивлением заметил, что маленький близорукий владелец книжного магазина сейчас выглядел совсем иначе, чем в день ареста, когда они встретились впервые. Тогда Фремонт весь съежился от страха и разговаривал какими-то бессвязными обрывками фраз. Но потом повышенное внимание к его особе вызвало у Фремонта прилив гордости. Его радовало сочувствие некоторых покупателей, друзей и коллег, считавших его героем и мучеником. Он наслаждался внезапно полученной ролью «подручного Сатаны», как его назвали в ОБЗПЖ. Прозвище тут же подхватили падкие на сенсации газетчики. Во время разговора Барретт даже уловил в голосе книготорговца нотки зависти, потому что Джадвею и «Семи минутам» уделяли больше внимания, чем ему. Один раз Фремонт даже скромно признался, что жена собирает все газетные вырезки о нем. Сейчас его осанка стала горделивее, в голосе появились властные нотки, а прежнего нытья как не бывало. Барретт все прекрасно понимал, и Фремонт не стал нравиться ему меньше. Большинство людей, особенно живущих тихой и размеренной жизнью, удостаиваются внимания общества дважды в жизни: когда рождаются и когда умирают, причем оба раза они не знают, что на них смотрят и что о них думают. Судьба преподнесла мелкому книготорговцу нежданный дар, и он на какое-то время превратился в национального героя.

Правда, мало-помалу Бен Фремонт спустился на землю и понял, что его обвиняют в уголовном преступлении. Тюремный срок был вполне реален. Поэтому Фремонт, чем мог, помогал адвокату, особенно в течение последних тридцати минут свидания.

Барретт приехал с новыми вопросами.

«Полиция изъяла восемьдесят экземпляров „Семи минут“, а коммерческий отдел „Сэнфорд-хаус“ сообщил, что туда было выслано сто книг. Это верные цифры?»

«Да, сэр, мистер Барретт».

«Значит, вы продали двадцать экземпляров до ареста?»

«Да, сэр. Нет, подождите, один экземпляр у меня дома. Жена читает. Выходит, я продал девятнадцать экземпляров, два из них — полицейским, которые арестовали меня».

«Записывали ли вы имена своих покупателей?»

«Только тех, кто просил выписать счет, да и то придется долго искать. Большинство моих покупателей расплачивается наличными».

«Можете ли вы вспомнить Джерри Гриффита?»

«Я могу сразу ответить на ваш вопрос, мистер Барретт. Никто из Гриффитов не выписывал счет в моем магазине».

«Тогда, может, Джерри купил „Семь минут“ за наличные?»

«Сомневаюсь. У меня хорошая память на имена и лица. Фотография парня была во всех газетах, но я не помню, чтобы видел его в магазине. Конечно, в Лос-Анджелесе сотни книжных магазинов, где он мог купить „Семь минут“».

Барретт и сам догадывался об этом и попросил Кимуру с несколькими помощниками обойти книжные магазины с фотографией Джерри Гриффита.

«Я очень завидую другим магазинам, мистер Барретт. „Семь минут“ у них просто улетает. И все это благодаря мне».

Барретт очень сомневался, что за пределами Оуквуда найдется много магазинов, которые отважатся выставить «Семь минут». Большинство владельцев ждали окончания процесса.

«Но не все», — со знанием дела возразил Фремонт.

Барретт внимательно посмотрел на продавца. Фремонт хотел сказать, что кое-кто торговал ими из-под прилавка?

«Совсем немногие».

«Вы не забыли мой совет?»

«Какой? О да, помню. Вы советовали не продавать „Семь минут“ из-под прилавка. У меня нет ни одного шанса. К тому же где их взять? Видит Бог, как бы я хотел сейчас продавать „Семь минут“. Вы даже себе представить не можете, сколько мне звонили каждый день с просьбой продать книгу. Знаете, кто звонил? Сама Рэчел Хойт. Вы не знаете ее? Да нет, вы должны были слышать о ней. Она директор оуквудской библиотеки. Если бы вы знали, как она любит крепкое словцо! Рэчел уже два года борется против миссис Сент-Клер и ее Общества. Она очень разозлилась, когда узнала о моем аресте и попытке запретить продажу „Семи минут“. Она считает это настоящим преступлением. Ее это так разозлило, что она даже не стала ждать, когда пришлют „Семь минут“ из коллектора, а решила купить один экземпляр сама и выставить на самую видную полку назло Обществу. Рэчел позвонила и спросила, не смогу ли я продать одну книгу. Я побоялся продать экземпляр, который читает моя жена, но эта Рэчел такая проныра, что найдет „Семь минут“ сама».

Майк Барретт дошел до современного одноэтажного здания, в котором размещалась библиотека Оуквуда, и вошел внутрь, чтобы поговорить с Рэчел Хойт.

Барретт давно не заходил в публичную библиотеку, и облик здания, так же как атмосфера внутри, удивили его. Его юношеские воспоминания о библиотеках выражались словами «темный», «пыльный», «тихий». Оуквудская библиотека, напротив, оказалась светлой, чистой и далеко не тихой. Несколько студентов и студенток собрались у стола с газетами и журналами, что-то негромко обсуждая и стараясь сдерживать смех. Другие посетители удобно устроились за длинными столами, лениво читали или усердно что-то выписывали. Из-за хорошо освещенных стеллажей появилась влюбленная парочка. Юноша обнимал девушку за талию, а та несла стопку книг. Рядом со входом стояла полка с табличкой «Новые поступления», на которой лежали суперобложки еще не занесенных в каталоги книг. Барретт торопливо просмотрел заголовки, но «Семи минут» не нашел.

Он спросил у девушки за стойкой, как найти мисс Рэчел Хойт, и назвал свое имя и род занятий. Маленькая библиотекарша посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами и выбежала в дверь за конторкой.

Она вернулась вместе с Рэчел Хойт, и Барретт удивился во второй раз. Как и большинство людей, он со школьных лет запомнил стереотип библиотекаря: пучок на затылке, пенсне, острый, постоянно чем-то возмущенный носик и крепко сжатые губы с неразличимой щелочкой между ними. Этот образ строгой библиотекарши, которая прекрасно знала свое дело, но была наглухо лишена чувства юмора, короче, не женщины, а серой мышки, засел в его голове.

Сейчас же перед ним стояла директор оуквудской библиотеки Рэчел Хойт, хорошенькая, как Мэри Лоуренсин на фотографии, и яркая, будто звезда эстрады на плакате. Ее волосы были гладко зачесаны назад и скреплены блестящей заколкой. Яркие влажные губы были слегка приоткрыты; розовая блузка, короткая шерстяная юбка, широкий пояс. Эта невысокая, крепко сбитая женщина излучала энергию. Ей, вероятно, было под сорок, но выглядела Рэчел Хойт десятью годами моложе. Барретт не сомневался, что она обладает большим умом, и наверняка знал, что бесед на личные темы эта женщина не допустит.

— Вы директор? — поинтересовался он.

— Да, — ответила Рэчел, поднимая тонкую изящную руку. На запястье зазвенели несколько браслетов. Она весело посмотрела на адвоката. — А вы кого рассчитывали встретить: Микки Мауса или Блумер Герл?[11] Это в далеком прошлом. Кстати, мистер Барретт, вы тоже не очень-то похожи на адвоката по уголовным делам, о которых пишут в книгах и которых показывают по телевидению. Вы совсем не похожи на проныру-стряпчего или адвоката-алкоголика, защищающего обездоленных и жертв несправедливости. Вы совершенно не похожи на Дарроу или Роджерса, Хоуи или Хаммела, если уж на то пошло.

— Не похож? — в шутку обиделся Барретт. — Почему?

— Слишком аккуратно одеты, и подбородок чересчур далеко выдается. У вас дорогой галстук, глаза не налиты кровью. Может, Чарльз Дарней, но только не Сидни Картон.

— Если бы вы знали, чем мне пришлось пожертвовать, когда я взялся за это дело, вы бы назвали меня Сидни Картоном.

— Ладно, Сидни, пошли, — рассмеялась Рэчел Хойт.

Маленький кабинетик оказался таким же чистым и бесхитростным, как и его хозяйка. Стол в центре был завален новыми книгами, подшивками «Библиотекаря», «Всезнайки» и «Библиотечного бюллетеня Уилсона». На столе лежали листки бумаги размером три на пять дюймов, соединенные резинками, стоял стаканчик с карандашами, булькал электрический кофейник, на бумажной тарелке покоились остатки бутерброда.

— Не возражаете, если я закончу обед? — спросила Хойт, садясь за стол и наливая кофе в бумажный стаканчик. — Хотите?

— Нет, спасибо.

— Тогда устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома.

Он направился к стулу, но его внимание привлек огромный плакат на стене с надписью: «Билль о библиотечных правах», выпушенный американской ассоциацией библиотек.

— В нем шесть правил, — сообщила Рэчел. — Прочитайте третье и четвертое.

Третье правило гласило: «Цензура книг, проводимая добровольными арбитрами от морали или политики, а также разнообразными организациями, должна отвергаться библиотеками, чтобы люди имели право на получение информации через печать».

Взгляд Барретта скользнул по четвертому правилу. «Библиотеки должны оказывать помощь в различных областях науки, образования и книгоиздания и бороться со всеми попытками ограничить доступ к идеям, притеснить свободу высказываний, которая есть исконное право американцев».

Барретт взял стул и поставил перед столом.

— По-моему, здесь все написано черным по белому, — заметил он.

Рэчел Хойт дожевала последний кусочек бутерброда и возразила:

— Не совсем. Можно сказать, что каждый библиотекарь поддерживает эти два правила, а вообще-то все шесть, но мы расходимся во мнениях, что подразумевать под «просвещением через печать». Немногие, наверное, знают, что президент Эйзенхауэр однажды отлично сказал о наших проблемах в замечательной речи в Дартмутском колледже: «Не присоединяйтесь к поджигателям книг. Мы не должны бояться ходить в библиотеки и читать все книги, которые там имеются, если при этом не страдает наша мораль. Только такой должна быть цензура».

Она отхлебнула кофе.

— Да здравствует Айк! Но если серьезно, какой должна быть цензура? Ну, конечно, такой, чтобы не страдала наша мораль. Но чья мораль? Возьмем конкретную книгу. Допустим, Эйзенхауэр назвал бы ее неприличной, а судья Уоррен — приличной. Возьмем другую книгу. Американский коммунист говорит, что в политическом смысле она прилична, а член общества Джона Бэрча[12] называет ее неприличной. Скажем, «Семь минут». Мы с вами считаем ее приличной, а Элмо Дункан с Фрэнком Гриффитом — неприличной. Да, да, давайте возьмем книгу Джадвея. Я считаю, что она обладает общественной значимостью и художественными достоинствами, и я собираюсь купить ее и выставить на полках оуквудской библиотеки. В то же время работники библиотечных коллекторов, собравшиеся на совещание по отбору книг в Филадельфии, могут решить, что она воспевает разврат, а язык автора не выдерживает никакой критики. Поэтому они могут отказаться покупать ее и передавать в библиотеки. Директор какой-нибудь алабамской библиотеки может найти в ней общественную значимость, но из страха перед какой-нибудь патриотической организацией типа «Дочери Американской революции» не позволит своим библиотекарям покупать ее. Все это возвращает нас к тому же самому вопросу: чьим представлениям о морали и приличиях следует отдать первенство? Библиотекарем в наши дни быть так же сложно, как и политиком. Это одна из самых опасных профессий на земле. Трусам тут не место. Конечно, в нашем деле много трусов, но поверьте мне, в читальных залах сидит значительно больше тигров, чем мышей. И ваша покорная слуга — одна из этих тигриц. Я готова сражаться не на жизнь, а на смерть за свое детище — собрание книг. И за право выставить их на полках. А теперь, мистер Барретт, объясните мне, черт побери, что вы здесь делаете?

— Мисс Хойт, я пришел просить об услуге. Не покупайте и не выставляйте «Семь минут».

— Не покупать и не выставлять «Семь минут»? — Ее брови взметнулись вверх. — Вы шутите?

— Нет, я серьезно.

— Я хочу, чтобы люди, которые хотят прочитать ее, могли это сделать.

— Еще не время.

— Почему?

— Я вам объясню почему. — Барретт достал трубку. — У нас уже есть один человек, которого закон обвиняет в распространении «Семи минут». У нас есть один мученик. Два мученика — чересчур много. Это все равно, как если бы Пилат судил двух Христов или на Голгофе были бы распяты два Спасителя. Как, по-вашему, повела бы за собой людей религия с двумя мучениками? Что было бы в таком случае с христианством?

— Неуместная аналогия, — возразила Рэчел Хойт. — Для защиты крепости свободы понадобятся все добровольцы, которых удастся найти. По-моему, чем больше их будет, тем веселее.

— Такая же плохая аналогия, — сказал Барретт. — Смотрите, одного еврея осудили и сослали на Дьявольский остров.[13] Вы можете закричать: «J'accuse!»[14] и всколыхнуть весь мир из-за этой несправедливости. Общественность как бы отождествит себя с этим мучеником. Но вот в Германии убивают шесть миллионов евреев. Мир встревожен, но лишь на уровне разума, а не чувств. И занимается своими собственными делами, потому что, черт побери, кто может отождествить себя с шестью миллионами трупов?

Мисс Хойт поиграла бумажным стаканчиком, потом раздавила его.

— Да, понимаю, — сказала она. — И что я должна делать?

— Сказать мне, хотите ли вы выступить в качестве литературного эксперта на стороне защиты.

— Вам не удалось бы прогнать меня со свидетельского места и с помощью автомата.

— Хорошо, вы свидетель защиты. Надеюсь, вы читали книгу Джадвея?

— Три раза. Можете поверить? Первый раз — лет пять назад. Я провела несколько дней в Париже с группой американских библиотекарей. Три дня безвылазно сидела в Лувре, потом отправилась побродить среди книжных лотков на набережной Сены и наткнулась на потрепанное этуалевское издание «Семи минут». Я много о ней слышала и, естественно, купила. Села в кафе и за утро прочитала всю книгу от корки до корки. Тогда я впервые поняла, как замечательно быть женщиной. Когда я узнала из «Еженедельника издателя», что «Сэнфорд-хаус» издает ее в Америке, я очень обрадовалась. «О господи, — подумала я, — эта дремучая страна наконец-то созрела для такой книги». Вернувшись домой, я перечитала парижское издание. Книга показалась мне такой же прекрасной, как и в первый раз. Потом, после ареста Фремонта, я поняла, что должна принять какие-то меры, если считаю себя настоящим библиотекарем. Поэтому я перечитала ее в третий раз, только теперь уже медленно, стараясь критически подойти к содержанию и языку автора.

— И к какому выводу пришли?

— Что я не ошиблась в оценке после первых двух прочтений. Книга должна немедленно появиться на полках библиотек, чтобы показать охотникам за ведьмами, что Бен Фремонт не одинок. Сейчас вы убедили меня воздержаться от этого, но, по крайней мере, у меня будет возможность поведать миру, что думает по этому поводу интеллигентный библиотекарь.

— Вы не задумывались над последствиями?

— Мистер Барретт, если бы меня тревожили последствия, я бы никогда не пошла на эту чертову работу. Перед тем как лечь спать, я каждый вечер смотрю на себя в зеркало и не хочу стыдиться того, что вижу. Так что пусть последствия катятся ко всем чертям! Вы имеете хоть малейшее представление о том, с чем имеет дело средний библиотекарь каждый день, не говоря уже о месяце или годе? Я не говорю о молодежи. С ними все в порядке. Они наша единственная надежда, что навозная куча, в которой мы живем, не развалится. Я говорю об их родителях и родственниках, об умудренных опытом взрослых, которые считают, что могут отличить правильное от неправильного, которые уверены, будто знают, что такое здравый смысл. А что такое здравый смысл? Обычная смесь фольклора, предрассудков и басен, которые они узнали от свои родителей и дедушек с бабушками, и мешанина из собственных жиденьких наблюдений и размышлений. Родители и есть те люди, которые приходят в публичные и школьные библиотеки и протестуют против разных книг, которые якобы портят их детей, не понимая при этом, что не книги, а они сами портят своих отпрысков, поскольку прожили всю жизнь с ржавыми мозгами и просто боялись всего нового.

— Мне хорошо знакомы эти люди, — сказал Барретт.

— Еще бы! Приходится с ними уживаться, соседствовать, и мы с вами знаем, какие удушающие притеснения ждут нас, если общество будет проверять каждую книгу на соответствие своим так называемым современным стандартам. Большинство по-настоящему хороших книг прославилось, потому что превысило или нарушило эти стандарты и всеобщие традиции. Эти книги осмелились сообщить что-то новое или истолковать по-новому уже известное. В науке это книги Коперника, Ньютона, Пейна, Фрейда, Дарвина, Боаза, Спенглера. В беллетристике — Аристофана, Рабле, Вольтера, Гейне, Уитмена, Шоу, Джойса. Их книги наполнены свежими, иногда шокирующими идеями. И мы сейчас должны стоять на страже этих произведений. Но как это сделать? Один директор библиотеки считал, что цензуру должен заменить отбор книг библиотеками, что книги следует отбирать по одному главному критерию — добрым и честным намерениям автора. Выбор, сказал он, должен начинаться с презумпции свободы мысли, а не с презумпции контроля над мыслью, как у цензоров.

Рэчел Хойт умолкла и попыталась успокоиться, потом продолжала более ровным голосом:

— Думаете, люди, которые придерживаются правила «не раскачивайте лодку», понимают это? Нет, сэр. Мы боремся за свободу честного выбора, а они — за свободу цензуры. Знали бы вы, какие жалобы нам приходится выслушивать каждый день от фанатиков и ханжей всех мастей.

— Что за жалобы?

— Ну, например, меня попросили убрать из библиотеки «Алую букву» Готорна, потому что в ней описывается неприличное поведение, и книгу Перла Бака «Добрая земля» — за то, что в ней описывается рождение ребенка. А в «Преступлении и наказании» Достоевского кому-то не понравились богохульства. Даже «Унесенные ветром» не угодили кому-то, потому что в них Скарлетт ведет себя аморально. Я где-то читала, что одна ассоциация родителей и учителей потребовала запретить «Античные мифы», потому что там рассказывается о кровосмесительстве у богов. Да-да, представьте себе, богов! В Кливленде не понравилось название книги «Золотой осел» Апулея, а где-то потребовали изъять «Поворот винта»[15] Генри Джеймса из-за якобы неприличного названия. Но верха абсурда, по-моему, достигли в Дауни, Калифорния, где стражи нравственности и чистоты литературы захотели убрать с библиотечных полок всю берроузовскую серию о Тарзане, потому что, по их мнению, Тарзан и Джейн не поженились и жили во грехе. Можете себе представить такое?

— О нет, — покачал головой Барретт.

— О да. И не думайте, что неприятности нам доставляют только неграмотные люди, чудаки и фанатики. Большинство людей, я хочу сказать, с виду нормальных людей, инстинктивно стремится навязать остальным свои взгляды независимо от того, верны они или нет. А так как большинство людей… как это у Фрейда?.. не переносит даже мимолетных упоминаний о своем прошлом, когда они жили в пещерах, не выносят они и честности в литературе и пытаются навязать свое мнение остальным. Неприятности приносят и так называемые «нормальные» люди. Причем в их число входят и уважаемые граждане. Возьмите видных горожан нашего Оуквуда, например Фрэнка Гриффита, который без устали доказывает журналистам, что девушку изнасиловал не его сын, а Дж Дж Джадвей. В изнасиловании виноваты не Джерри и не Джадвей, а сам Гриффит.

— Гриффит? — Барретт резко выпрямился. — Почему вы так думаете? Вы его знаете?

— Слава богу, лично не знакома. Мне вполне хватило одного телефонного разговора. К нам часто заходил заниматься его сын Джерри. Его я немного знаю. Умный, спокойный, очаровательный мальчик, он дрожит от страха перед отцом. Последний раз я видела Джерри больше года назад. Он зашел подготовить задание по литературе, не смог найти то, что ему было нужно, и обратился ко мне за помощью. Я дала ему Словарь американского сленга Кровелла. Был уже вечер, и Джерри не успел выписать все, что было нужно. Поэтому я разрешила ему на сутки взять книгу домой. Наутро мне позвонил Фрэнк Гриффит…

— Вам позвонил Фрэнк Гриффит?

— Да.

— И что он сказал?

— Он вел себя как ненормальный. Как я посмела дать такую книгу его сыну? Я сказала, что с книгой все в порядке. Это обычный словарь, которым все давно пользуются. Только Фрэнк Гриффит считал Словарь американского сленга далеко не нормальной книгой, нет, сэр. Гриффит заявил, что может отличить грязную книгу от чистой. По его мнению, грязной можно считать книгу, которая, как заявила в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году в Сан-Диего наш главный инспектор по образованию, служит «практическим руководством по половым извращениям». Гриффит считал, что в словаре есть несколько неприличных слов, и потребовал убрать словарь с полок. Я отказалась лишать студентов такого замечательного подспорья в учебе. Гриффит заявил, что, будь у него время, он бы разделался со мной, но поскольку времени у него не было, он просто велел мне никогда больше не давать его сыну книг сомнительного содержания и пригрозил мне увольнением, если такое повторится. К несчастью, у меня не было возможности порекомендовать Джерри что-нибудь еще, потому что после того случая он больше не показывался в библиотеке. Словарь вернул его друг и передал извинения Джерри за причиненные беспокойства. Мне кажется, Джерри было стыдно самому возвращать словарь или опять приходить в библиотеку. С тех пор он, наверное, пользовался университетской библиотекой. Как вам это нравится?

— Друг Джерри? — насторожился Барретт. — Не помните, как его звали?

— Боюсь, не помню. Понимаете, Джерри сторонился людей. У него, может, и было несколько приятелей. Правда, я видела его с этим бородатым парнем пару раз. — Она замолчала и спустя несколько секунд поинтересовалась: — Это важно, мистер Барретт?

— Не знаю. Может, и важно.

— Попробую что-нибудь сделать.

Рэчел вскочила и выбежала из кабинета.

Барретт встал и принялся набивать трубку. Минуту спустя Рэчел Хойт вернулась.

— Ну, как успехи? — спросил он.

— Одна из моих библиотекарш помнит приятеля Джерри. Его зовут Джордж Перкинс. Он тоже учится в Калифорнийском университете.

Барретт записал имя и фамилию в блокнот.

— Спасибо. Это может пригодиться. И еще раз благодарю за то, что согласились выступить свидетельницей. Перед началом процесса мы с вами встретимся и обсудим план допроса. Вы не прочь повторить эту маленькую историю о Фрэнке Гриффите в суде?

— Не прочь. Я расскажу ее с огромным удовольствием.

— Мисс Хойт, от имени Сидни Картона…

— Давайте отбросим формальности. Я Джейн. Ты Тарзан.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я, Тарзан, благодарит ты, Джейн.

Комната наставников размещалась в административном здании университета. Это была клетушка с вертящимся стулом, чистым металлическим столом, на котором стоял телефон и какой-то цветок, и двумя стульями с прямыми спинками для посетителей. Майку Барретту комната показалась такой же скучной, как приемная доктора. Он уже пятнадцать минут беседовал с миссис Генриеттой Лотт, и ему постепенно становилось не по себе. Наверное, подумал Майк, потому, что разговор не ладился.

Генриетта Лотт оказалась доброй, полной, усталой женщиной средних лет. Когда разговор заходил не о факультете и занятиях, она чувствовала себя неловко. Ее информация о студентах, насколько понял Барретт, была поверхностной. Главными добродетелями, по мнению наставницы, были отсутствие пороков и серьезность. Она вела студентов, чьи фамилии начинались на буквы «Г» и «Д», поэтому Джерри попал к ней. Они встречались четыре раза. Генриетта Лотт почти ничего не могла добавить к тому, что было написано в карточке, которые заводились на всех студентов. Ей немного стыдно, но у нее «так много, так много студентов, только на одном факультете учится пятнадцать тысяч человек».

Они встречались с Джерри по определенным дням и беседовали об учебе: об изменениях расписания занятий, преподавателях и оценках.

— Жаль, что я так мало могу вам рассказать, — виновато произнесла миссис Лотт, — но, боюсь, больше мне нечего добавить.

Барретт решил по-новому поставить вопрос, который задавал уже дважды.

— Что вы знаете б Джерри Гриффите, кроме учебы?

— Только то, что он был серьезным и немного замкнутым. — Она посмотрела на карточку, которую держала в руке, потом на раскрытую папку. — И… мне кажется, что у него не было цели в жизни, как у большинства современной молодежи. По сравнению с остальными студентами, с которыми я встречаюсь ежедневно, Джерри, я бы сказала, был более откровенен и честен. Он не использовал жаргонные словечки, как современные юноши.

— Он с вами никогда не разговаривал о своей семье, миссис Лотт?

— Нет. Хотя подождите, был один случай. — Она радостно улыбнулась. — Однажды Джерри заинтересовался факультативными спортивными занятиями. Точно, вспомнила. Его отец был каким-то олимпийским чемпионом… или я где-то в газете читала об этом?.. Во всяком случае, отец захотел, чтобы Джерри занялся спортом. Он считал, что сыну полезно побольше бывать на свежем воздухе и заниматься физическими упражнениями, а не сидеть дома и превращаться в книжного червя. Джерри считал своим долгом хотя бы разузнать о спортивных секциях. Он сказал, что спортсмен из него неважный, и, по-моему, сообщил, что в школе занимался теннисом. Что касается клубов, то он увлекался бриджем… или шахматами?.. Нет, конечно, это был клуб бриджа где-то в Уэствуде.

— Мне сказали, что Джерри больше года назад увлекся американской литературой. Вы не могли бы рассказать подробнее?

Через полтора часа Майк Барретт вернулся в кабинет, который ему временно выделил Эйб Зелкин. Он размещался на пятом этаже недавно построенного высотного здания на Уилширском бульваре, между бульварами Робертсон и Ла Чинега рядом с «Волшебной милей». Пол в кабинете Барретта устилал толстый ковер, стены были выкрашены в светло-зеленый цвет. В воздухе еще слегка пахло краской, и это странно бодрило. Барретту нравилась мебель: большой дубовый стол рядом с огромным окном, из которого открывался прекрасный вид, новые кожаные стулья, диван с подушками и два строгих глубоких кресла около большого круглого кофейного столика. На стенах не было никаких университетских дипломов в рамках, никаких грамот, никаких репродукций импрессионистов или фотографий знаменитостей. Зато позади стола висели четыре цитаты в рамках, написанные одним будущим художником. Это были любимые высказывания Майка Барретта.

Первая напоминала о враге. «Отправление несправедливости всегда находится в верных руках». Станислав Лем.

Две следующие служили амулетами против тщеславия. «Проявляйте снисходительность к судьям, потому что все мы грешники». Шекспир. «Вполне возможно, что когда-нибудь наше время будут называть темными средними веками». Георг Лихтенберг.

Последняя, написанная совсем недавно, напоминала о неразрешимой проблеме, главной для всех видов цензуры. «Кто должен охранять самих охранников?» Ювенал.

Зеленое однообразие стен нарушали три двери. Одна вела в коридор, из которого, проходя через просторную приемную Донны Новик, появлялись посетители. Другая — в комнаты отдыха: ванная с душем, маленькая кухня и столовая. Третья вела в небольшой конференц-зал, из которого можно было попасть в кабинет Зелкина. За кабинетом Зелкина были кабинет Кимуры, библиотека и свободная комната, которая служила кладовкой.

В кабинете Барретта только на столе, напоминающем горный ландшафт, можно было заметить следы активности, царящей в этой комнате последние несколько дней. Стол был завален папками с бумагами, имеющими отношения к делу Бена Фремонта. Здесь хранился весь арсенал защиты. Кроме папок на столе лежали материалы о предыдущих процессах против непристойности в Америке и Англии. Все они были помечены закладками с надписями. «Корона против Хиклина, Лондон, 1868». Процесс против «Кладезя одиночества» в 1928 году в Лондоне, американский процесс против «Улисса» в 1934 году, иск издательства «Гроув-пресс» к министру почт Кристенберри из-за запрета «Любовника леди Чаттерлей» в 1959 году, процесс в Калифорнии в 1962 году против книготорговца по имени Брэдли Рид Смит, который продавал «Тропик Рака», массачусетский процесс против «Фанни Хилл» 1964 года. Тут же находились полные решения Верховного суда Соединенных Штатов: «Рот против Соединенных Штатов» в 1957 году, «Якобеллис против Огайо» в 1964 году, «Гинзбург против Соединенных Штатов» и отчеты о других многочисленных процессах. Где-то в этом горном массиве затерялись материалы «Слушаний по контролю над непристойной продукцией» сенатского подкомитета, который в 1960 году работал над вопросами молодежной преступности.

Вернувшись из Калифорнийского университета, Барретт нашел на самой вершине несколько новых бумаг от Лео Кимуры, причем одна содержала очень важную информацию.

Из Монте-Карло пришла телеграмма с просьбой Кимуре позвонить в пять часов частному сыщику Дюбуа в отель «Гардиоль» в Антибе. Адрес был неопределенным, потому что Дюбуа должен был ждать издателя Джадвея, Леру, в монте-карловском отеле «Балморал». Кимура не стал гадать по поводу этой загадочной телеграммы и только написал, что поехал к Филиппу Сэнфорду, что позвонит во Францию оттуда и, как только что-нибудь узнает, немедленно свяжется с Барреттом.

Сейчас было уже пять часов. Барретт решил потерпеть и стал рассказывать Зелкину о результатах своих поездок. Последние пятнадцать минут он сидел за столом, попыхивал трубкой и излагал ход послеобеденных расследований Зелкину, который расхаживал перед столом. Барретт рассказал о встречах с Беном Фремонтом, Рэчел Хойт, Генриеттой Лотт, Джорджем Перкинсом и сейчас рассказывал о беседе с доктором Хьюго Найтом, профессором факультета английского языка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

— Я немного удивился, когда Найт сказал, что Родригес, этот помощник окружного прокурора, уже приезжал к нему. Кажется, вчера.

— Серьезно? — тоже удивился Зелкин. — Да, эти парни ничего не упускают. Наверное, Дункан хотел уговорить профессора выступить свидетелем?

— Они хотели выяснить, как Найт относится к «Семи минутам», — объяснил Барретт. — Родригес поинтересовался, читал ли профессор книгу, что о ней думает, советовал ли своим студентам прочитать «Семь минут»? Доктор Найт прочитал экземпляр, имеющийся в спецхране, но никогда не советовал своим студентам читать ее, потому что до самого последнего времени «Семь минут» просто негде было достать. Что касается самой книги, то она понравилась Найту. Скорее всего, поэтому интерес Родригеса к профессору как к свидетелю быстро угас. И еще кое-что. Найт вспомнил, что Родригес все время допытывался, не проявлял ли Джерри Гриффит интереса к «Семи минутам». Найт объяснил, что на его лекции ходит очень много студентов, больше ста человек, и что он часто не знает, как кого зовут. Только после того, как фотография Джерри появилась в газетах, он с трудом вспомнил его. И насколько помнил профессор, Джерри никогда не проявлял особого интереса ни к «Семи минутам», ни к другим, о которых Найт рассказывал на лекциях. По крайней мере, он ни разу не поднял руку и не участвовал в обсуждениях. Родригес ясно дал понять, что окружная прокуратура потеряла интерес к доктору Найту.

Эйб Зелкин, сунув руки в карманы, остановился перед Барреттом.

— А мы? Нас интересует доктор Найт? У меня сложилось впечатление, что он мог бы помочь нам.

— Не знаю. — Барретт нахмурился. — Этот парень, Джордж Перкинс, прав. Доктор Хьюго Найт — козел. Я спросил, что он рассказывал о «Семи минутах» на лекциях. Похоже, очень мало. Просто упоминал о ней как о еще одной великой книге, которую написал американец, живущий на чужбине. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что он много знает и о «Семи минутах», и о Джадвее. Я спросил его: «Вам известно что-нибудь о Джадвее, такое, о чем еще не писали газеты?» Он ответил: «Мало кто знает Джадвея так, как я. Я знаю о нем все». Знаешь, Эйб, мои надежды выросли до небес, но через несколько секунд уже лежали в руинах. Оказалось, что все знания о Джадвее он почерпнул из книги. Наш профессор считает «Семь минут» образчиком аллегории. Может, так оно и есть, хотя мне трудно поверить, что герои книги — всего лишь иносказательные выражения семи смертных грехов.

— Он это сказал?

— И не только это. Он еще приплел и Леду с лебедем.

— Могу представить, как двенадцать присяжных будут слушать это! — рассмеялся Зелкин.

— Но не это самое плохое. Когда я выразил сомнение в теории символизма и попытался заставить профессора взглянуть на «Семь минут» как на реалистическое произведение, Найт уставился на меня, будто на круглого дурака. Он заговорил свысока и надменно заявил, что мирянину не понять символизм и не разобраться в литературных приемах, которые открывают неосязаемые истины. Мне сразу расхотелось спорить, когда я понял, что многим интеллектуалам необходимо испытывать чувство превосходства и что спорами ничего не добиться.

— Что ты решил с ним делать?

— Эйб, нищие непривередливы. Нам необходим свидетель, считающий «Семь минут» литературным чудом. Я решил, что при всех его недостатках, у доктора Найта есть все необходимое, чтобы поддержать «Семь минут». Я попросил его выступить нашим свидетелем, и он с радостью согласился.

— Меня это не удивляет, — кивнул Зелкин. — В университетах все преследуют одну-единственную цель — прославиться любой ценой. Вот и сейчас ему нужно выступить свидетелем, иначе он зачахнет.

— Надеюсь, мы сможем несколько раз поговорить с ним перед началом процесса и убедить его, что от теории символизма не будет никакого толка…

Телефонный звонок прервал Барретта на полуслове. Он пожал плечами, а Зелкин снял трубку. Донна по внутренней связи сообщила, что звонит Филипп Сэнфорд.

Барретт нажал загоревшуюся кнопку и поздоровался:

— Привет, Фил.

— Хорошие новости, Майк, просто превосходные. У нас тоже появилась козырная карта. Мы нашли старика, издателя Джадвея, и приперли его к стене. Правда, здорово?

— Кристиан Леру согласился стать нашим свидетелем? — повторил Барретт, улыбаясь Зелкину. — Замечательно. Что он?..

— Передаю трубку Лео. Он расскажет обо всем подробно. Просто хотелось первым сообщить приятную новость.

— Мистер Барретт… — послышался голос Кимуры.

— Мы здесь с Эйбом. Сейчас он подойдет к параллельному телефону. Ну, рассказывай, ничего не пропуская. Мне нужны все факты.

— Рассказывать особенно не о чем, — сказал Кимура, как всегда четко выговаривая слова. — Очень многообещающие новости. Я только что закончил разговор с Дюбуа. Месье Леру сразу же дал понять, что может принять участие в процессе, только ему нужно побольше знать. Дюбуа сразу понял, что месье Леру нужно знать побольше не о деле, а о том, сколько мы можем ему заплатить как свидетелю. Леру отошел от дел несколько лет назад, когда непристойные книги, которыми он занимался всю жизнь, стали открыто выпускаться крупными издательствами во всех странах. С тех пор Леру пытался наскрести денег, чтобы вернуться в бизнес и открыть новое издательство с целью выпускать фривольную классику с комментариями. Дюбуа рассказал ему о нашем первоначальном предложении: дорога и проживание в Лос-Анджелесе за наш счет плюс три тысячи долларов. Леру начал торговаться и заныл, что его время стоит намного дороже. Дюбуа сразу поднял сумму до верхнего предела: проживание и дорога плюс пять тысяч долларов. Леру согласился выступить нашим свидетелем.

— Большой успех, — сказал Зелкин.

— Один вопрос, — прервал его Барретт. — Леру не говорил, что его показания могут помочь нам?

— Открыто нет. Однако он не оставил у Дюбуа сомнений в том, что понимает, за что ему заплатят деньги. Леру даже поинтересовался, чего от него ждут, и сказал, что правда — штука многогранная. Он намекнул, что может забыть или, наоборот, вспомнить кое о каких фактах. Дюбуа рассказал, что знал о процессе, о нашем стремлении доказать, что Дж Дж Джадвей написал «Семь минут» не для того, чтобы быстро заработать деньги, а как настоящий художник, честно и откровенно. На это Леру ответил: «Voilà,[16] тогда я знаю то, что вам нужно. В конце концов, я был его первым и последним издателем. Я был единственным человеком, кроме него самого, кто поверил в книгу. Я дам защите нужные факты».

— Он хоть что-нибудь сказал о Джадвее? — спросил Барретт.

— Только то, что они близки…

— Отлично! — обрадовался Зелкин.

— …и что он все нам расскажет, когда прилетит в Лос-Анджелес и когда ему заплатят, — ответил Кимура. — Дюбуа добавил, что наш свидетель хитер, как французская базарная торговка рыбой.

— Что дальше? — спросил Барретт.

— Дюбуа — сыщик и очень осторожный человек, может, даже перестраховщик. Поскольку кое-кто из друзей и знакомых Леру знал, что он остановится в Монте-Карло, Дюбуа решил вывезти его из Монте-Карло и спрятать в никому не известном месте. Он уговорил Леру переехать в Антиб, в маленький отель «Гардиоль», и зарегистрироваться под вымышленным именем Сабро. Леру согласился просидеть в номере до завтра, когда Дюбуа заедет за ним с билетами в оба конца и авансом, посадит его на «каравеллу», следующую из Ниццы в Париж, где Леру пересядет на рейс до Лос-Анджелеса. Дюбуа сообщит телеграммой, когда встречать самолет. Так что послезавтра у нас появится своя козырная карта. По-моему, нам повезло.

Положив трубку, Барретт вскочил на ноги и принялся шутливо колотить Зелкина.

— Полегче, полегче, — широко улыбаясь, запротестовал Зелкин. — А то я не смогу помочь тебе выиграть дело.

— Господи, Эйб, только сейчас я впервые почувствовал, что у нас появился шанс! — выпалил Майк Барретт.

— Да, сейчас у нас появился шанс и повод отметить. Давай я позвоню Саре и попрошу зажарить сегодня вечером лишнюю пару отбивных и охладить калифорнийское шампанское для Фила и тебя.

— Замеча… — начал Барретт, но что-то вспомнил и осекся. — Черт побери, ничего не получится. У меня сегодня свидание с Фей. Она согласилась вечером поехать со мной на собрание, посвященное сбору средств ОБЗПЖ в «Хилтоне». Главным оратором будет наш уважаемый противник, Элмо Дункан. Он скажет речь под названием «Свобода растлевать». Я подумал, что стоит незаметно пробраться в стан врага и провести разведку. Его сегодняшняя речь даст нам некоторое представление о вступительном слове на открытии процесса и покажет, какой он оратор.

— Ладно, отбивные подождут в холодильнике прилета Леру.

— А тем временем, — сообщил Барретт, возвращаясь к столу, — я посвящу следующий час одному сценарию.

— А именно?

— У нас появился свой «туз», и я должен написать для него незабываемую роль.

Они опаздывали, и Майк Барретт был в ужасе.

Собрание должно было начаться в половине девятого вечера, а они прибыли в отель «Беверли-Хилтон» без десяти девять. Барретт приехал к Осборнам вовремя, но Фей, как обычно, еще не оделась.

Оставив машину на стоянке отеля, Майк Барретт схватил Фей за руку и втолкнул через автоматически открывающиеся двери в огромный вестибюль. Девушка споткнулась.

— К чему такая спешка, черт побери? — возмутилась она. — Тебя вроде бы никто не приглашал почетным гостем. Почему ты всегда так торопишься?

— Дело не в том… — начал объяснять Барретт, но замолчал, зная, что она не поймет, и к тому же это было неважно.

Сегодняшняя спешка не имела ничего общего с его обычной торопливостью. Ему хотелось затеряться в толпе и незаметно пройти в зал. Для общества борьбы за праведную жизнь он был врагом, и сейчас ему предстояло ступить на вражескую территорию.

Они быстро миновали вестибюль. Фей шла впереди на полшага, как бы давая этим понять, что сожалеет о своей несдержанности. Они прошли по широкому коридору, мимо аптеки, расположенной на нижнем этаже, и наконец достигли бара, который находился перед большим бальным залом.

— Мы не самые последние, — заметила Фей.

Барретт с облегчением увидел, что она права. По крайней мере с полдесятка человек двигались мимо двух столов, за которыми восседали несколько дородных матрон. Когда подошла очередь Барретта, он торопливо объяснил, что не успел купить билеты заранее и надеялся, что места еще есть. Свободные места были, и он вручил представительнице общества десятидолларовую купюру.

Когда они с Фей в числе опоздавших направились к дверям в зал, из бара повалил народ, и Фей помахала кому-то рукой.

— Знакомая, — сообщила она и отошла от Барретта. — Привет, Мэгги. Очень рада тебя видеть, — поздоровалась она с потрясающей брюнеткой, которая несла стакан с чем-то похожим на сливовицу.

— Взаимно, Фей, — ответила брюнетка и машинально подняла бокал. — Я не любительница пить в одиночку. Просто мне нужно хлебнуть перед собранием. Длинные речи всегда высасывают из меня влагу.

— Я хотела позвонить тебе и сказать, что сожалею о случившемся с Джерри. Кажется, отец звонил твоему дяде. Нам всем очень жаль. О, прости меня… — Она схватила Майка за руку и потянула к себе. — Ты, наверное, не знакома с моим женихом… Мэгги Рассел… Майк Барретт.

— Очень приятно познакомиться, мисс Рассел, — произнес Барретт.

— Здравствуйте, — холодно кивнула Мэгги. — Кажется, я вас узнала.

— Вы хотите сказать, что на ужасных фотографиях в газетах я похож на себя? — пошутил Майк.

— Я хочу сказать, что их было очень много, — без тени улыбки ответила девушка. — К тому же у меня личный интерес в вашем деле. — Прежде чем он успел ответить, она повернулась к Фей. — Ты чудесно выглядишь, Фей.

— У меня есть на это причины, — весело ответила Фей Осборн и взяла Барретта за руку.

Почему-то сейчас ему не понравилось, что она так открыто афиширует их отношения. Он слегка сжал руку Фей и высвободился.

Фей Осборн и Мэгги Рассел медленно двинулись вперед, о чем-то вполголоса беседуя, а Барретт остался стоять на месте. Он не сводил взгляда с красивой брюнетки. Ему захотелось остаться с ней наедине, попытаться объяснить… И он моментально смутился. Что объяснить? Объяснить, почему он защищает книгу, которая испортила жизнь одному из ее родственников? Или почему он с Фей Осборн? Он продолжал смотреть на Мэгги Рассел, полную противоположность Фей. Фей была выше и стройнее и обладала более холодной, классической красотой. А Мэгги Рассел была привлекательнее.

Его взгляд задержался на ее голове, потом переместился ниже в поисках той самой «изюминки». Когда девушка повернула голову, он заметил, что у нее какой-то взъерошенный вид из-за густых блестящих черных волос, кончики которых были загнуты… как это называется в женских модных журналах? «Кончики, озорно залезающие на щеки». Широко поставленные зеленовато-серые глаза смотрели прямо и открыто, а влажные губы были слегка приоткрыты. И лицо, и фигура имели плавные очертания, и это оттеняло высокую грудь, широкие бедра, тонкую талию и стройные ноги. В дверях она слегка повернулась, и Барретт неожиданно обратил внимание на ее короткое шелковое платье. Оно так плотно облегало фигуру, что слегка проглядывали контуры трусиков.

Мэгги Рассел неожиданно оглянулась и поймала его взгляд. Потом быстро повернулась и вошла в зал, глядя прямо перед собой.

Барретт смущенно и виновато перевел взгляд на Фей, догнал и взял ее за руку, и они вошли в зал вслед за Мэгги Рассел. Темно, с радостью отметил Барретт. Примерно тысяча человек. У задней стены было несколько свободных откидных стульев, к которым они направились все втроем. Интересно, подумал Барретт, сядут ли девушки вместе? Но Мэгги нашла свободное место в конце заполненного людьми ряда. Разочарованный Барретт повел Фей по проходу и твердо усадил девушку во второе кресло, а сам сел в крайнее.

Фей наклонилась к нему и, прикрыв рот ладонью, прошептала:

— Извини. Не следовало вас знакомить, совсем не подумала. Очень смутился?

— Почему я должен смутиться?

— Она племянница Фрэнка Гриффита и очень дружна с Джерри.

— Так и хорошо, что познакомила, — тихо сказал Майк. — Никогда не вредно знать кого-нибудь из близких Джерри Гриффита.

— Забудь об этом, — посоветовала Фей, снимая перчатки. — Радуйся, что она не плюнула тебе в глаза.

С этими словами Фей откинулась на спинку стула и посмотрела на сцену. Только теперь Барретт заметил, что взоры всех присутствующих прикованы к оратору.

Элмо Дункан был гвоздем вечера. Окружной прокурор, стройный и осанистый, уперся руками в края трибуны и слегка склонялся к микрофону, когда хотел сделать ударение на какой-нибудь мысли. Барретт выпрямился и прислушался.

— Давайте не будем заблуждаться в отношении самого слова «порнография», — говорил Элмо Дункан. — Не стоит забывать его этимологии. Оно произошло от греческого слова pornographos, что означает «произведения проституток». Порнография описывает в разнообразных формах половую жизнь женщин легкого поведения. Это особые произведения, основная цель которых — пробуждение в человеке вожделения. Вначале, как заметил один современный журналист, порнография была «описанием жизни проституток, направленным на то, чтобы возбудить мужчину и заставить его отправиться к проститутке». Прошли века, но слово «порнография» сохранило свое значение. Я готов подтвердить это, хотя в судах нас часто пытаются убедить, что не все порнографические книги в равной степени преступны. Нам пытаются втолковать, что некоторые порнографические книги содержат отрывки неэротического повествования, так называемые «общественно значимые», и поэтому к ним следует относиться с большей терпимостью, чем к тем книгам, в которых таких отрывков нет. С моей точки зрения, в юридическом смысле это чепуха и хитрая казуистика, которая уже начала мешать применению законов против непристойности. Расплывчатое определение порнографии вынуждает, если вспомнить выражение судьи Блэка, безнадежно барахтаться в трясине.

Но, друзья мои, уверяю вас, что я не попал ни в какое болото. Для меня грязная книга, даже если она претендует на выражение какой-нибудь полезной для общества идеи, не менее отвратительна, чем голая порнография. Более того, многие юристы сходятся в том, что литературные достоинства таких книг усиливают их разрушительное воздействие. Для меня грязь остается грязью, как бы ее ни пытались облагородить внешне. Да, древние греки правильно определили это слово, которое рождает похотливые мысли и желание. Как однажды сказал специальный заместитель окружного прокурора и эксперт в области непристойности: «Единственная цель порнографических книг — вызвать сексуальное возбуждение. Порнография пробуждает в людях отвратительные сексуально-садистские фантазии…» У нас есть неопровержимые доказательства, что порнографические книги могут не только будить фантазии. Мы знаем, что они способны толкать людей на преступления.

Люди, которым приходится сталкиваться с этой проблемой, знакомы с истинным положением дел. Позвольте мне привести слова доктора Фредерика Вертхама, в прошлом главного психиатра нью-йоркской больницы Бельвью, которые он произнес, выступая на слушаниях по организованной преступности в сенатском подкомитете: «Реакции подростков и их последующие действия, вне всякого сомнения, находятся под влиянием литературы, пропагандирующей секс и насилие. Я убежден, что это гибельное сочетание создает в их умах образ зверя, который при помощи физической силы берет на себя исполнение закона, придумывает собственные правила и решает все проблемы с помощью силы». В подтверждение я могу привести статистику нашего Федерального Бюро Расследований за последнее десятилетие, то есть за период буйного роста числа порнографических изданий. Так вот, за это время количество изнасилований в Соединенных Штатах выросло на тридцать семь процентов, а возраст насильников снизился до подросткового.

Но и это не самое страшное. С восемнадцатого века, когда жил великий английский юрист, сэр Уильям Блэкстоун, и до наших дней мы видим, что наше общество может погубить свою душу, если дать порнографистам неограниченную свободу. Блэкстоун говорил, что осуждать и запрещать опасные и отталкивающие книги «необходимо для сохранения мира и доброго порядка, правительства и религии, единственных твердых гарантов гражданских свобод». Сейчас, двести лет спустя, нам продолжают напоминать о нашей обязанности. Антрополог Маргарет Мид считает, что все человеческие общества на земле осуществляют какой-нибудь вид цензуры поведения, особенно над сексуальностью. В Англии сэр Патрик Девлин призывал нас ни в коем случае не допускать половой распущенности.

«Ни одно общество, — говорил он, — не может существовать без нетерпимости, негодования и отвращения. Эти силы стоят на страже морали». Наш американский судья, Тармен Арнольд, полностью согласен с этой мыслью. Он даже пошел дальше, заявив: «Истина заключается в том, что законы против непристойности не имеют под собой разумной или научной основы, а скорее олицетворяют собой нравственное табу, но это не делает их менее нужными. Они необходимы, потому что без них государство будет испытывать недостаток нравственности». Короче, существует научная основа для законов против непристойности, или ее не существует, но я полагаю, что такая основа есть, законы должны соблюдаться и выполняться, если наше общество хочет противостоять разъедающему действию разнузданности.

Друзья мои, давайте не будем бояться, что на нас повесят ярлык цензоров, и опасаться справедливой и необходимой цензуры. Истина заключается в том, что цензура, которая стара как мир, давно стала необходимой для сохранения всеобщего порядка и выживания цивилизованного человека. Задолго до рождения Христа философ Платон задался вопросом: «Должны ли мы бездумно позволять нашим детям слушать какие угодно рассказы самых случайных людей, которые могут внушить им нечто противоположное тому, чему мы их учим?» На этот вопрос Платон дает следующий ответ: «Первым шагом должно стать введение цензуры литературы, и пусть цензоры разрешают хорошие книги и осуждают плохие. Мы хотим, чтобы матери и няньки рассказывали детям только хорошие истории».

Друзья мои, наступило время, когда каждый из нас должен посмотреть правде в лицо. Порнография, в какие бы одежды она ни рядилась, все равно остается откровенной непристойностью и угрожает нашим семьям, нашему будущему и здоровью нашей великой нации. Мы должны сказать друг другу, всей стране, что пришло время встать на борьбу и положить конец этой черной чуме. Время пришло. И как гражданин, и как ваш окружной прокурор, я обещаю повести в крестовый поход против порнографии все силы своего ведомства!

Элмо Дункан сделал паузу, ожидая реакции слушателей, которая не замедлила последовать. По залу прокатилась волна рукоплесканий. Барретт взглянул на Фей. Девушка не сводила возбужденно блестевших глаз с фигуры на сцене и хлопала в ладоши. Встревоженный, Барретт повернул голову и посмотрел через проход. Мэгги Рассел сидела неподвижно, с бледным и задумчивым лицом, руки лежали на коленях. Интересно, подумал Барретт, почему она не хлопает? Но его мысли прервал зычный голос оратора, и он вновь повернулся к сцене.

— В тысяча восемьсот двадцать первом году, — говорил Дункан, — в Соединенных Штатах прошел первый процесс против непристойности, на котором некий Питер Холмс был признан виновным в издании «Мемуаров женщины для утех», известных под названием «Фанни Хилл». Различные издатели, и с каждым годом их число росло, пытались использовать в своих корыстных интересах наши свободы, насмехались над конституцией и правосудием. В итоге сегодня порнография приносит в год два миллиарда долларов дохода. Я обвиняю этих издателей в поддержке, а иногда и поощрении производства мерзости, в распространении этой мерзости по стране под видом литературы. Они пекутся только о получении прибыли. Я в равной мере обвиняю и продавцов книг, которые не отвергают эту дрянь, в безнравственности, в предпочтении личной выгоды общественному благополучию. Обвиняю я и писателей, которые воспевают непристойность. Никто не скроется от карающего меча правосудия, и пусть он в первую очередь падет на головы самих создателей порнографии, этих профанаторов свободы слова. Они пытаются спрятаться за юбкой музы, которую сами же пачкают и оскверняют.

Дункан сделал паузу и покачал головой.

— Писатели… писатели, — печально произнес он, — предающие не только самих себя, но и всех остальных и поклоняющиеся своему единственному богу, богу наживы, Маммону. Я хочу привести вам слова знаменитого писателя: «Даже я готов подвергнуть цензуре настоящую порнографию, — писал он. — Порнография хочет оскорбить секс, вывалять его в грязи. Этому не может быть прощения». Этому действительно не может быть прощения. А знаете, кто написал эти великие слова? Я вам сейчас скажу. Д. Г. Лоуренс, автор «гимна чистоте», «Любовника леди Чаттерлей»!

Слушатели засмеялись и захлопали. Элмо Дункан с улыбкой поднял руку.

— Я еще не кончил, — сообщил он. — Послушайте-ка теперь вот что. Когда Джеймс Джойс издал в Париже своего «Улисса», знаете, кто одним из первых потребовал запрета этой книги? Конечно, вы уже догадались. Сам Лоуренс, автор «Любовника леди Чаттерлей», ставший защитником общественной морали. Он решил оградить общество от всякой порнографии, кроме своей собственной!

Громкий смех заставил Дункана замолчать. Спустя полминуты он снова заговорил, теперь уже серьезно:

— Я упомянул «Улисса» Джеймса Джойса, и он напомнил мне о том, о чем я давно хотел сказать. Долгие годы нам долдонили о храбрости судьи Вулси, который позволил этой порнографической книге попасть на нашу землю, долгие годы нам ставили в пример доблесть судей Огастэса и Лернида Хэндов, которые оставили решения Вулси в силе. Но, друзья, не обессудьте. Никакие ссылки на Вулси и Хэндов не помешают мне выслушать человека, которому следовало бы дать слово в первую очередь, настоящего храбреца, осмелившегося не согласиться с решением Хэнда на том апелляционном процессе. Я говорю о давно забытом судье апелляционного суда Мартине Мантоне. Его возражения каждый из нас должен записать на скрижалях нашего крестового похода против осквернителей свободы. «Конгресс принял этот законодательный акт против непристойности в интересах большинства населения, — писал Мантон, считая, что только ненормальный человек надеется защитить себя сам. Потом он продолжает: — Не люди существуют ради литературы, чтобы принести автору славу, обогатить издателя, а книге предоставить рынок. Совсем наоборот, литература существует для людей, чтобы ободрить уставших, утешить скорбящих, поддержать упавших духом, привить человеку интерес к окружающему миру, дать радость жизни и пробудить любовь к человечеству. Искусство, которое замкнуто на самом себе, бессердечно и скоро перестает быть искусством. Искусство, существующее только для удовлетворения потребностей рынка, вовсе не искусство, а торгашество. Единственным подлинным искусством является искусство, существующее для людей… Шедевры никогда не создавались людьми с непристойными и похотливыми помыслами, людьми, не верящими в Бога… Хорошее произведение литературы имеет прочные и надежные критерии оценки, оно, как всякая добротная вещь, благодарно и живет долго. Ему необходим человек, которого оно призвано веселить, утешать, очищать. Только хорошими книгами писатели могут заслужить право на свое место в мире». Я очень надеюсь, что эти слова навсегда станут девизом ОБЗПЖ и наши люди начнут остерегаться…

При упоминании имени Мартина Мантона серые клеточки Барретта усиленно заработали и быстро нашли то, что искали. Благородный судья Мантон через несколько лет после произнесения этих возвышенных слов был арестован за препятствование принятию справедливого решения и отсидел в федеральной тюрьме девятнадцать месяцев. Барретт спросил себя, стоит ли сообщить об этом Фей, слушавшей прокурора с открытым ртом, и решил промолчать. Слишком она была увлечена красноречием Дункана. Майк опять прислушался.

— …да, со вниманием отнестись к словам судьи Мантона, — говорил Дункан. — Потому что, если бы несколько недель назад им последовал один издатель и один книготорговец, в нашем городе было бы меньше насилия и наши соседи так не страдали бы.

Элмо Дункан сделал паузу и немедленно получил шквал аплодисментов в награду за это первое упоминание о «Семи минутах» и изнасиловании, совершенном Джерри Гриффитом.

Майк Барретт посмотрел на рукоплещущую Фей и еще раз обернулся на Мэгги Рассел. Как и прежде, она не хлопала. Мисс Рассел взяла пустой стакан и сумочку, внезапно встала, встретилась с Майком взглядом и направилась к выходу.

Ее неожиданный уход ошеломил Барретта. Он не сомневался, что она пришла сюда, потому что симпатизирует ОБЗПЖ и Элмо Дункану. Ведь они хотели запретить книгу, которая, по их мнению, толкнула Джерри Гриффита на изнасилование. А Джерри и Мэгги Рассел были близкими родственниками. Тогда почему же она ушла так внезапно и, похоже, без намерения вернуться, не дождавшись окончания речи окружного прокурора?

По какой-то загадочной причине девушка не соглашалась с Дунканом. Может, при благоприятном стечении обстоятельств к защите она отнесется более благосклонно? Над этим стоило подумать.

Фей внимательно слушала Дункана. Барретт наклонился к ней и прошептал:

— Извини, дорогая. Я сейчас вернусь.

— Куда ты, Майк?

— В туалет. Потом расскажешь, что я пропустил.

Майк Барретт направился к дверям. Мэгги Рассел поставила пустой стакан на столик и пошла по длинному коридору. Он бросился вдогонку и окликнул ее:

— Мисс Рассел…

Она остановилась, не выказав никакого удивления.

— Не хочется упускать такой случай поговорить с вами, — сказал Майк, догнав ее.

Она молча ждала.

— Ваши родственники Гриффиты… Я слышал, вы живете с ними.

— Я секретарь и компаньонка миссис Гриффит.

— Фей говорила о ваших отношениях с Джерри.

— Что она сказала?

— Что вы большие друзья.

— Да, мы не только родственники, но и близкие друзья. — Она пристально посмотрела на Барретта, потом многозначительно добавила: — И я готова защищать его от любого человека, который захочет причинить ему боль.

— Если вы намекаете на меня, то неправильно выбрали цель, — нахмурился Барретт. — Мне незачем причинять боль Джерри Гриффиту. Совсем наоборот. Мне жаль его, и я сочувствую всем вам. Джерри интересует меня лишь с профессиональной точки зрения. Я защищаю продавца книги, которая, по словам Джерри, заставила его совершить преступление. То немногое, что мне известно о юношеской преступности, не убеждает меня, что чтение книг виновато в росте числа правонарушений. Существует множество других факторов, которые нельзя не принимать во внимание, и среди них воспитание и семья. Я надеялся поговорить об этом.

Мэгги Рассел не мигая смотрела на него своими зеленовато-серыми глазами.

— Сама удивляюсь, почему я вас до сих пор слушаю? Что дало вам повод хотя бы на секунду подумать, будто я захочу обсуждать личную жизнь своих родственников?

— Ну, с одной стороны, ваше поведение в зале, — ответил Барретт. — То, что вы сюда пришли, вполне объяснимо, но мы с вами оказались единственными людьми в зале, которые не рукоплескали глупостям окружного прокурора. А когда вы вышли, мне подумалось, что вы, возможно, не вполне разделяете его взгляды. Может, я неправильно истолковал ваш поступок, но такая мысль промелькнула. На какую-то долю секунды, глядя на вас, я… Вы кажетесь мне честной, умной и откровенной, способной понять, что разговор со мной не повредит Джерри, а кое в чем поможет ему.

Мэгги спокойно положила обе руки на сумочку, которую держала перед грудью, и ответила:

— Мистер Барретт, начну с вашего последнего замечания. Я умная и откровенная, и поэтому у меня хватит ума и откровенности сказать вам, что мой дальнейший разговор с вами может стать предательством по отношению к тем, кто так много сделал для меня. Теперь о мистере Дункане. Меня совершенно не интересуют его взгляды на цензуру в целом. Защитить Джерри — вот единственное, что интересует меня сейчас. Сегодня я пришла сюда послушать окружного прокурора, потому что он собирается выступить в суде против источника всех бед Джерри. В этом смысле мистер Дункан будет защищать Джерри и поможет смягчить его вину. А ушла я, потому что насмотрелась и наслушалась вволю.

Немного помолчав, она продолжала более серьезным тоном:

— Мистер Барретт, я не имею ни малейшего представления, в какой степени порнография влияет на юношескую преступность. Я только знаю, что дорогой мне человек признался, будто книга испортила ему жизнь. В данном конкретном случае я за цензуру, но категорически не согласна с тем, куда клонит окружной прокурор. Мне до лампочки сторонники цензуры и атмосфера, которая создается в обществе, но я поддерживаю частичные ограничения в литературе для молодежи, особенно книг сомнительного содержания, напечатанных с единственной целью — продать их. Мне не нравится цензура честных книг, независимо от того, сколько неприличных слов они содержат, независимо от того, что в них говорится о сексе. Такие книги не могут навредить молодежи. Зато другие книги, по-моему, могут. Вот так.

На Барретта эта речь произвела впечатление и побудила задать вопрос.

— Хорошо, мисс Рассел. Достаточно разумно. Тогда скажите, если, конечно, вы читали «Семь минут»: это честная или коммерческая книга?

Девушка ответила не сразу.

— У меня сейчас нет никакого желания обсуждать мои литературные вкусы.

— Не может быть, чтобы вы не понимали. Даже если Джерри признался, что на совершение преступления его толкнули «Семь минут», могут существовать более веские причины, о которых он, возможно, и не догадывается. Вы согласны с этим?

— Мистер Барретт, я не психоаналитик. Я знаю только, что не собираюсь обсуждать своих родственников ни с вами, ни с кем-либо другим.

— А может, есть другие близкие Джерри люди, которые считают, что правдивый разговор о нем в конце концов поможет ему самому. По-моему, глупо спрашивать, согласится ли Фрэнк Гриффит встретиться со мной?

— Мистер Гриффит отнесся бы к вам, как к мерзавцу. Будь его воля, уверена, он бы раздавил вас.

— Говорят, что у миссис Гриффит более спокойный характер.

— Верно, но лишь потому, что она инвалид. Вы задали глупый вопрос. У нас дружная семья, и наши мнения об этом деле полностью совпадают. Я не знаю, что вам нужно…

— Джерри. Я хочу поговорить с ним, потому что, мне кажется, он может помочь и мне, и себе.

— Вы напрасно тратите и мое, и свое время. Джерри никогда не согласится встретиться с вами. А если бы даже и захотел, никто из нас не позволил бы ему сделать это. Должна заметить, мастер Барретт, что ваша настырность начинает раздражать.

— Извините, — улыбнулся Барретт. — Вы могли вообще со мной не разговаривать, но хотя бы ответили на несколько вопросов. Почему? Только из вежливости, мисс Рассел?

— Не только, мистер Барретт. Я хотела посмотреть, действительно ли вы такой сукин сын, каким вас считают.

— И как?

— Не уверена, но, судя по тому, что я видела нынче вечером, мне кажется, что вы бессердечны и честолюбивы, совсем не обращаете внимания на человеческие чувства и думаете только о том, как бы выиграть процесс. Мне не нужны ни вы, ни ваш процесс, мистер Барретт. Мне плевать, как он закончится для вас. Меня занимает только судьба Джерри. Так что, если вы не такой, каким вас выставляют, можете это доказать, прекратив докучать мне. Допрос окончен, мистер Барретт. Приятного вечера.

С этими словами она повернулась и быстро зашагала по коридору.

Майк Барретт посмотрел ей вслед и вернулся в зал. Он не злился, не обижался на Мэгги Рассел, а только чувствовал легкую грусть оттого, что она так красива. Он не встречал женщины более очаровательной, чем Мэгги Рассел, за исключением Фей, которая тоже была очаровательна, но по-другому… И жизнь разбросала их по противоположным лагерям.

Хмурый Майк сел рядом с Фей. Он принялся извиняться, но она поднесла палец к губам и показала на сцену. Дункан заканчивал выступление.

— Итак, друзья мои, — сказал окружной прокурор, собирая с трибуны бумаги, — мы знаем, что должны бороться, и почему должны бороться, и что можем победить, только идя рука об руку. Борясь за общую цель, давайте не будем забывать то, что давным-давно сказал о нашей любимой родине де Токвилль: «Америка — великая страна, потому что она добропорядочна. Когда Америка перестанет быть добропорядочной, она перестанет быть великой». Давайте всеми силами сражаться за добропорядочность Америки, за то, чтобы ее величие никогда не иссякло. Благодарю вас.

Тысяча слушателей дружно встали и, будто по команде, захлопали в ладоши, крича «браво!».

Барретт с тревогой созерцал этот единодушный порыв противников. Если бы такое же количество людей в каждом городе, подумал он, направило свои усилия на борьбу с раком, бедностью, расовой дискриминацией или хотя бы войной, вместо того чтобы запрещать открытое обсуждение секса, тогда эта свободная страна могла бы и впрямь обрести свободу. Но борьба с другими пороками казалась старым кальвинистам менее достойным делом, чем борьба с сексом. Черт бы побрал этих фанатиков!

Крики «ура» и рукоплескания не стихали, и Барретт заметил, что он — единственный человек в зале, который не поднялся на ноги. Дабы не привлекать к себе внимания, он быстро встал.

Перехватив взгляд Майка, Фей перестала хлопать.

— Речь увлекла меня, — извинилась она. — Ты должен признать: кем бы ни был наш друг Дункан, он весьма эффектен, хоть и имеет дело с отребьем. Но этим приходится заниматься большинству политиков, правда? Не расстраивайся, Майк. Ты вдвое умнее его и сделаешь из него отбивную в суде. Я просто хотела сказать, что он удивил меня своим ораторским искусством.

— Даже если бы он заикался, они бы рукоплескали ему, как Демосфену, — возразил Барретт. — Пошли отсюда.

— Подожди секунду. — Фей показала на сцену. — По-моему, это еще не конец.

Элмо Дункан не ушел со сцены. Он стоял рядом с трибуной и слушал появившегося неведомо откуда коренастого мужчину, в котором Барретт узнал помощника окружного прокурора Виктора Родригеса. Рядом с ними стояла высокая кобылоподобная матрона в дорогом, но нелепом костюме. «Наверное, миссис Оливия Сент-Клер, президент ОБЗПЖ», — подумал Майк Барретт. Родригес что-то объяснял прокурору, потрясая листом бумаги. Матрона о чем-то спросила Дункана, и тот горячо закивал. Потом прокурор взял лист и протянул ей.

Шум начал мало-помалу стихать, но когда Элмо Дункан в сопровождении Родригеса спускался со сцены, аплодисменты опять стали громче. Дункан благодарно улыбнулся, помахал рукой и сошел со сцены. Его немедленно окружили поклонники. Похожая на лошадь женщина тем временем подошла к микрофону и подняла обе руки, прося тишины. В одной руке, затянутой в перчатку, она держала лист бумаги.

Чтобы утихомирить публику, она громко крикнула в микрофон:

— Внимание, пожалуйста… прошу вашего внимания еще на одну минуту… Мы только что узнали потрясающие новости… которые имеют отношение ко всем нам!

В зале немедленно воцарилась тишина. Женщина заговорила, и у Барретта появились дурные предчувствия, когда он услышал в ее голосе торжествующие нотки.

— Сногсшибательные новости! — выкрикнула женщина размахивая листком. — Прежде чем я сообщу их вам, леди и джентльмены, сторонники и члены ОБЗПЖ, я хотела бы сказать несколько слов как президент Общества…

«Значит, это и впрямь страшная миссис Сент-Клер, — подумал Майк Барретт. — Это она дала толчок к аресту Бена Фремонта и шумихе вокруг „Семи минут“. Интересно, — мелькнула у него мысль, — какие еще напасти она сейчас накличет на мою голову?»

— …и поблагодарить нашего уважаемого окружного прокурора за его вдохновенную и яркую речь, — продолжала миссис Сент-Клер. — С такими слугами народа, как мистер Дункан, мы скоро победим. А сейчас…

Она поднесла к микрофону лист бумаги.

— …а сейчас — новое свидетельство, которое самым драматическим образом выплыло на поверхность и которое поддержит нашу борьбу за бдительность при оценке литературы и даст окружному прокурору последнее недостающее оружие, необходимое для разгрома апологетов порнографии. — Она положила лист перед собой, несколько секунд смотрела на него, потом подняла голову. — Вообще-то это заявление должен сделать сам прокурор. Однако поскольку оно имеет прямое отношение к «Семи минутам», из этических соображений мистеру Дункану, как мне объяснили, лучше воздержаться от всяких публичных комментариев до окончания процесса. Поэтому мистер Дункан не может обсуждать факты, имеющие непосредственное отношение к предстоящему процессу. ОБЗПЖ так же заинтересовано в разгроме порнографии в общем и «Семи минут» в частности, как и прокуратура. Я, как президент ОБЗПЖ, считаю себя обязанной проинформировать нас о самых последних событиях, касающихся этой мерзкой книги.

Слушатели с трудом сдерживали любопытство. У Барретта бешено колотилось сердце.

Миссис Сент-Клер подняла глаза от листка и начала:

— Дамы и господа, соратники, все вы знаете, что первым издателем «Семи минут» был француз по имени Кристиан Леру. Он лично знал покойного Дж Дж Джадвея и, возможно, он — единственный человек на земле, способный пролить свет на многие оставшиеся до сих пор невыясненными вопросы, касающиеся книги и ее автора. Все мы спрашивали себя, какой человек мог создать такую книгу? Какие побуждения подвигли его написать «Семь минут»? Что случилось с ним потом? Что послужило причиной ранней смерти? Сегодня вечером мы наконец получили ответы на эти вопросы, и получили их из уст самого Кристиана Леру, издателя Джадвея.

Сердце Барретта забилось еще сильнее, и он обменялся встревоженными взглядами с Фей. Потом опять повернулся к сцене.

— Менее часа назад во Франции после продолжительных поисков был найден Кристиан Леру, и он согласился помочь народу штата Калифорния, Америки и всему человечеству в обсуждении «Семи минут». Кристиан Леру сожалеет об издании этой отвратительной книги и считает это ошибкой молодости, следствием незрелости и алчности. Но сейчас, дабы другие не повторяли его прегрешений и чтобы грязные книжонки не причиняли вреда человечеству, месье Леру намерен искупить свою вину и помочь прокурору.

Послышались нестройные хлопки, но Оливия Сент-Клер жестом попросила людей успокоиться и продолжала:

— Сейчас на не проясненные еще вопросы отвечает человек, который хорошо знал Дж Дж Джадвея. Французский издатель сообщил, что Джадвей написал книгу, потому что отчаянно нуждался в деньгах. Джадвей вел распутную жизнь в Париже, тратил сбережения на спиртное, наркотики и свою последнюю любовницу. Да, у него была женщина, любовь которой он мог сохранить только с помощью дорогих подарков. Леру объяснил, что Джадвей сделал ей самый большой подарок, сделав прототипом героини своей гнусной книги «Семь минут». Настоящее имя этого несчастного создания — Касси Макгро, и именно она изображена в книге как Кэтлин. Когда у Джадвея кончились деньги, он решил написать порнографическую книгу, чтобы быстро заработать. Но Джадвей воспитывался в благочестивой семье и после издания «Семи минут» увидел, какой вред книга нанесла невинным людям. Он понял всю глубину своей ошибки и грехопадения. Вечером Леру подтвердил то, что наш окружной прокурор узнал из другого заслуживающего доверия источника. В последние дни жизни Дж Дж Джадвей осознал весь ужас своего поступка и понял, что сможет сохранить лицо, только если отречется от этой ужасной и мерзкой книги. Чтобы хоть как-то искупить вину, Дж Дж Джадвей покончил с собой.

По залу пронесся дружный громкий вздох.

Миссис Сент-Клер заговорила, стараясь перекричать шум:

— Если сам автор покончил с собой от стыда за созданное им произведение, значит, он заслуживает того, чтобы мы объединили свои усилия и уничтожили это чудовище, даровав тем самым Джадвею долгожданное спасение. Кристиан Леру сейчас направляется к нам на подмогу в Лос-Анджелес, чтобы выступить свидетелем обвинения. Его смелость и скорое появление в зале суда вселяют в нас уверенность в исторической победе. Мы сами будем приветствовать мистера Леру на нашем следующем собрании, которое состоится совсем скоро и будет посвящено нашей победе. Спасибо вам, друзья и соратники!

Зал разразился оглушительной овацией.

Майк Барретт слушал Сент-Клер в смятении и молчании. Каждое ее слово било, будто удар мясницкого ножа. Это был нокаут, но все же Майк попытался убедить себя, что такого быть не может. И не убедил.

— Пойдем, — прохрипел он и схватил Фей за руку.

Они покинули переполненный зал.

— Куда мы идем? — спросила Фей.

— Ушам своим не верю, — объяснил Барретт, увлекая Фей за собой к вестибюлю. — Быть этого не может. Шесть часов назад мы спрятали Кристиана Леру в гостинице и считали его своим главным свидетелем. Он согласился защищать Джадвея с его книгой, и вдруг Дункан заявляет, что Леру хочет выступить свидетелем обвинения. Я должен выяснить правду… Послушай, Фей, — сказал он, остановившись посреди вестибюля. — Покури здесь где-нибудь. Я быстро. Нужно позвонить Эйбу Зелкину. Пока он не опровергнет слова Сент-Клер, я не успокоюсь.

Барретт торопливо отправился на поиски телефона. Он нашел кабинку, закрылся в ней, достал монеты и набрал номер Эйба.

— Я ждал, когда ты вернешься домой, — встревоженно заявил Зелкин. — Нам необходимо поговорить. Из Франции только что звонил Дювуа. Знаешь, что нашей козырной карты больше нет? Никто не знает, куда, черт побери, делся этот Леру!

Барретт закрыл глаза и прислонился спиной к стене будки. Значит, миссис Сент-Клер сказала правду.

— Эйб, я знаю, где эта скотина. Он летит к Элмо Дункану.

— Ты шутишь? О, только не это!

— Эйб, я серьезно. Я звоню из «Хилтона». Знаешь, что я сейчас услышал? — Он уныло пересказал сообщение Оливии Сент-Клер, потом устало добавил: — Не пойму, как это могло произойти. Мы спрятали его под вымышленным именем, и он согласился на наши условия. Мне в голову приходит только один ответ. Наше предложение навело Леру на мысль, что он стал ходовым товаром на рынке. Как только наш человек вышел из его номера, Леру, вероятно, связался с Дунканом и продался за более высокую цену.

— Нет, Майк. Дюбуа не такой дурак, он это предусмотрел и поговорил с консьержем, телефонисткой и управляющим отелем. С момента, когда он отвел Леру в номер, тот ни разу не выходил, не посылал и не получал ни писем, ни телеграмм, не звонил сам, и ему никто не звонил. Дюбуа удалось выяснить лишь, что за несколько часов до его прихода к Леру явился какой-то француз. Вскоре после этого они ушли, и Леру как в воду канул!

— Тогда существует единственное объяснение. Дюбуа, наш частный сыщик. Он знал, что Леру — ходовой товар, и мог продать нас.

— Совершенно исключено, Майк. Мы обсуждали эту возможность с Филом Сэнфордом и Лео Кимурой как раз перед твоим звонком, и они оба сказали «нет». Сэнфорд назвал нам имя французского агента своего отца, и тот порекомендовал Дюбуа. Он поручился за его честность и неподкупность. Нет, сомневаюсь, что это был Дюбуа.

— Но в чем же тогда дело? — воскликнул Барретт. — Леру сидит в гостинице и вдруг тает, как снег. Этому должно быть какое-то объяснение. Я не против того, чтобы заниматься делами, в исходе которых совершенно не уверен, но когда вмешиваются потусторонние силы — тут уж меня увольте!

— Ладно, догадками делу не поможешь. Только бессмысленная трата сил и энергии. Какая разница, что произошло, если это уже произошло. Мы проиграли раунд.

— Это был пятнадцатый раунд, Эйб.

— Ничего подобного. Выспимся, а завтра обязательно что-нибудь придумаем.

Когда усталый Барретт вернулся в вестибюль, Фей погасила сигарету, встала с дивана и встревоженно посмотрела на него.

— Миссис Сент-Клер сказала правду, Майк?

— Да.

— Мне жаль, Майк. Твои дела плохи?

— Катастрофа.

— И теперь надежды нет?

— При таких обстоятельствах… боюсь, что нет.

Фей взяла его под руку.

— Майк, тогда послушай меня. Я единственный человек, который может помочь тебе. Пожалуйста, выслушай меня.

— Что?

— Всего два слова. — Она помолчала и спустя несколько секунд сказала: — Бросай все.

Он отодвинулся и пристально посмотрел на нее.

— Бросить? То есть отказаться от защиты?

— Откажись, пока не поздно. Я буду больше восхищаться таким человеком, у которого хватило ума покинуть тонущий корабль, чем таким, который идет ко дну вместе с судном, упорно твердя, будто оно вовсе и не тонет. Помнишь, мы с отцом с самого начала считали, что ты стал не на ту сторону. Кому она нужна, эта грязная слава, да и клиенты твои — скользкие и беспринципные люди. Такие дела не для тебя, но я хотела, чтобы ты вернул долг и успокоил свою совесть. Поэтому я и поддержала тебя. Ты сделал все, что мог. Ты вернул долг Сэнфорду. Всему же есть предел. Ты не обязан ради него идти на самоубийство. Ты сказал, что сейчас дело стало безнадежным. Ради меня, ради отца, докажи, что ты настоящий мужчина и знаешь, когда можно победить, а когда нельзя. Пообещай сделать это сейчас, пока не начался этот ужасный процесс.

Майк Барретт несколько секунд смотрел на нее, потом ответил:

— Нет, Фей.

— Ты упрям, как вол. Ты что, не слышал меня? Я сказала, что твой долг Сэнфорду оплачен…

— Весь сыр-бор не из-за Сэнфорда, а из-за Джадвея. Понимаешь, я прочитал книгу. Я знаю, что Джадвей не мог быть таким, каким его изобразил Леру. Я убежден, что Леру лжет. И загвоздка, дорогая моя, только в одном: как мне, черт побери, доказать это?

4

Майк Барретт подкатил к автостоянке у больницы «Гора Синай», бросил в автомат четвертак, подождал, пока откроется полосатый шлагбаум, и въехал на территорию. Время посещений, стоянка забита. Увидев, как из дальнего ряда вырулила машина, Барретт проворно занял освободившееся место.

Часы на приборном щитке показывали десять минут четвертого. Барретт не торопился. Времени вполне достаточно, чтобы расспросить о Шери Мур, жертве изнасилования, которая по-прежнему лежала без чувств на пятом этаже.

Барретту надо было собраться с мыслями. Он отыскал трубку, набил ее, раскурил и постарался подумать о чем-нибудь веселом и жизнеутверждающем, но, вспомнив вчерашний вечер, опять впал в заупокойное настроение. Потеря Кристиана Леру оказалась страшным ударом. И Майк, как и остальные, еще не оправился от него.

Обычно утро нового дня сулило что-нибудь веселое и светлое. Но Майк, проснувшийся ни свет ни заря и проглотивший стимуляторы, понял, что настроение не улучшится. Оно, как и сам день, оставалось сумрачным и серым. Не помогла и утренняя газета. На первой странице поместили речь Дункана и сенсационное заявление миссис Сент-Клер. Мистер Леру завтра прилетает из Франции, чтобы выступить свидетелем обвинения.

В конторе не было никаких новостей, никто не нашел новых следов. Кимура продолжал искать Нормана С. Квондта, специалиста по порнографии, который купил «Семь минут» у Леру и продал их Сэнфорду. Кимура знал, что Квондт живет где-то в Южной Калифорнии, но не мог найти его.

Ланч принес некоторое облегчение, потому что после него появилось хоть какое-то дело.

Майк пообедал в шумном бистро в «Беверли-Хиллз» с доктором Йелом Файнгудом, очаровательным молодым психиатром, который занимался проблемами подростков и считал, что связи между книгами, кинофильмами и преступлениями не существует. Он даже заявил, что разделяет мнение многих коллег, будто порнографические книги сдерживают рост преступности, так как дают выход накопившейся энергии в сексуальных фантазиях. Доктор Файнгуд рассказал об исследовании двух ученых-криминалистов, Элеонор и Шелдона Глеков. Они изучили тысячу молодых правонарушителей в Бостоне и вокруг него и пришли к выводу, что главными причинами правонарушений были несложившиеся отношения в семье, плохое образование, конфликт с культурой общества, врожденные психологические проблемы и дурные пристрастия типа наркотиков, алкоголя и сексуальной распущенности. Чтение порнографических книг не относилось к числу главных причин.

— Что же могло побудить тихого и застенчивого двадцатилетнего юношу из обеспеченной семьи совершить преступление на сексуальной почве? — повторил Файнгуд вопрос Барретта. — В каждом отдельном случае причины разные, но преступления на сексуальной почве чаще всего происходят из-за сексуальной неполноценности. Изнасилование позволяет преступнику избавиться от нее. Юноши из обеспеченных семей могут таким способом просто выражать протест против родителей, злость на которых накапливалась и сдерживалась долгие годы. Часто у насильников были деспотичные родители или, наоборот, безразличные. Покажите мне юношу, который дрожит перед отцом, и вы покажете на потенциального насильника. Основной целью его насилия будет унижение своей жертвы.

Когда они выходили из бистро, Файнгуд дал адвокату последний совет:

— Я могу понять важность информации о Джадвее, но не недооценивайте и действующих лиц другого дела, дела об изнасиловании. Я знаю, что вам почти ничего не удалось узнать о Джерри Гриффите, его друзьях, семье. Тем не менее я бы посоветовал вам удвоить усилия. Я не сомневаюсь, что вы найдете причины преступления Джерри, и тогда, быть может, вам удастся убедить присяжных, что не книга Джадвея послужила детонатором этого взрыва юношеской сексуальности. На вашем месте я бы даже пошел дальше. Я бы не стал терять время и навел справки о восемнадцатилетней девушке, которую изнасиловал Джерри. Вы сами удивитесь, что вам откроет изучение и насильника, и его жертвы. Я не даю вам гарантий, что эта информация приведет к чему-нибудь конкретному, но просто советую вам заглянуть во все углы. Ну что ж, счастливо! Держите меня в курсе. Я с нетерпением жду начала суда и своего выступления в качестве свидетеля. Мне известно, что у обвинения свидетелем будет такой известный психиатр, как доктор Роджер Тримбл. Ничего, я смогу постоять за себя.

После ланча Майк Барретт решил последовать совету доктора Файнгуда и навести справки о восемнадцатилетней Шери Мур. Он сомневался, что это ему что-нибудь даст, но хотел использовать все шансы.

Папка с газетными вырезками дала ему лишь скудные сведения о жертве. Шери Мур была младшим ребенком в семье с пятью детьми. Ее родители давно развелись. Отец, Говард Мур, работал инженером в «Рокуэлл корпорейшн» и жил в Санта-Монике. Шери училась на первом курсе колледжа в Санта-Монике и жила вместе с девушкой по имени Дарлина Нельсон на Догени-драйв в западном Голливуде. Только два последних факта озадачили Барретта. Почему студентка, которая учится в Санта-Монике, живет в Голливуде? Слишком далекое путешествие приходится совершать каждый день, особенно если нет автомобиля. Ответ на этот вопрос, так же как и другие биографические сведения, он мог найти в колледже, в котором училась Мур. Поэтому Барретт отправился в Санта-Монику.

В административном здании его ждал еще один сюрприз. Несмотря на статьи в газетах, оказалось, что Шери Мур была плохой студенткой. Скверно сдав первую сессию, она стала все чаще пропускать занятия, не выполняла задания, и во втором семестре ее успеваемость стала еще хуже. За месяц до изнасилования она бросила колледж.

Барретт познакомился с десятком бывших сокурсников Шери, юношей и девушек, которые грелись на солнышке на зеленых склонах. Ни на один из вопросов Барретт не получил ни утвердительного, ни отрицательного ответа. Одна отличница вспомнила, что Шери надоела учеба и она часто говорила, что хочет стать фотомоделью или артисткой. Шери собралась переехать в западный Голливуд, где надеялась найти работу на полставки, чтобы заработать деньги на уроки актерского мастерства. Какой-то футболист пробормотал, что Шери была странной девчонкой. Зато, если послушать остальных, можно было подумать, что разговор идет о Жанне д'Арк. Тот факт, что их подруга стала жертвой преступления, получила тяжкие телесные повреждения и до сих пор пребывает в забытьи, заставлял ребят говорить о Шери с уважением. Может, подумал Барретт по дороге из студенческого городка, он просто чересчур циничен? Может, Шери Мур на самом деле была воплощением добродетели?

Сейчас он решил проследить последний этап в жизни Шери Мур и приехал в больницу «Гора Синай».

Заперев машину, Барретт пересек стоянку и вошел в задний коридор, который вывел его в вестибюль к лифтам. Он поднялся на пятый этаж и подошел к негритянке, сидевшей за стойкой регистратуры.

— Как чувствует себя Шери Мур? — спросил Барретт. — Я ее друг.

— Ее состояние не изменилось, — ответила сестра. — Она по-прежнему без сознания. — Негритянка безуспешно поискала карточку, но быстро сдалась. — Ночь прошла спокойно. Вы хотите повидать ее? В таком случае должна вас предупредить, что список лиц, которым разрешено посещать мисс Мур, ограничен. Если хотите, я могу проверить, есть вы в списке или…

— Нет, не нужно. Я только хотел узнать, как у нее дела. — Майк заколебался. — А в этом списке много людей?

— Вы не из газеты? — осторожно поинтересовалась сестра.

— Из газеты? Господи, нет, конечно. Я друг…

— Приходится быть осторожным. Репортеры ни на секунду не оставляют нас в покое. Тогда, по-моему, ничего страшного, если я скажу вам, что к Шери разрешено пускать только родственников и ее самую близкую подругу, Дарлин Нельсон, с которой они вместе жили. Отец и Дарлин сейчас здесь.

— Спасибо, — поблагодарил Барретт. — Вы не могли бы мне сообщить, когда мисс Нельсон выйдет из палаты? Я буду в приемном покое.

— Вам не обязательно ждать. Дарлин как раз сейчас сидит там. Я с радостью приведу ее, мистер… — Она произнесла слово «мистер» с вопросительной интонацией.

— Барретт, — представился Майк. — Мистер Барретт. Большое вам спасибо.

Барретт отправился в приемный покой, в котором никого не оказалось. Он остановился рядом с пепельницей, прочистил трубку, вновь набил ее и обошел комнату. Майк закурил, думая о роли Дарлин Нельсон в этом деле. Он вспомнил, что именно Дарлин, вернувшись в квартиру на Догени-драйв, обнаружила окровавленную и почти мертвую Шери на полу в спальне. Именно Дарлин Шери шепотом сообщила, что ее изнасиловали, после чего вновь потеряла сознание. Именно Дарлин позвонила в «скорую помощь» и полицию.

В коридоре раздались женские голоса, которые с каждой секундой становились все громче. В комнату вошли сестра и девушка с мальчишеской прической, в рубашке, выбивающейся из джинсов. Девушки так увлеклись беседой, что не сразу заметили его.

— Если бы ты знала, как я тебе завидую, Дарлин, — говорила сестра. — «Андерграунд рэйлроуд» мое любимое место отдыха. Когда есть время, я обязательно иду туда. Я бы все отдала, чтобы попасть на открытие.

— Я уже и так пропустила две последние недели. Жалко, что бедняжка Шери не сможет пойти. Сегодня выступает ее любимая группа. У нее есть все их пластинки.

— Шери поправится.

— Скрести на удачу пальцы.

Сестра ушла, а Дарлин Нельсон приблизилась к Барретту.

— Я Дарлин Нельсон. Это вы хотели поговорить со мной? — удивленно произнесла она.

— Хотел. Я…

— Мы знакомы?

У нее была привычка нервно подносить руку к плечу, словно для того, чтобы поправить волосы, но никаких волос не касалась, потому что носила короткую стрижку. Наверное, Дарлин совсем недавно обрезала волосы, подумал Барретт.

— Я Майк Барретт, — представился он, но это имя ничего ей не говорило. — Я представляю в суде Бена Фремонта, который…

Теперь Дарлин вспомнила.

— Порнографическая книга… — медленно проговорила она и тут же осторожно поинтересовалась: — Что вам от меня нужно?

— Хочу задать лишь пару вопросов. Давайте присядем.

Но Дарлин Нельсон и не собиралась садиться. Ее рука вновь коснулась уха.

— Какие вопросы?

— Ну, во-первых, мисс Мур или вы знали Джерри Гриффита до того вечера?

— Нет.

— Хорошо, — кивнул Барретт. — А как насчет друзей Джерри? Вы никого из них не знали?

— Откуда мне знать, кто его друзья? Даже если бы я случайно встретилась с кем-нибудь из них, то не знала бы этого.

— Мисс Нельсон, я говорю о конкретном человеке. Он учится в Калифорнийском университете и живет в Уэствуде. Его зовут Джордж Перкинс. Вы никогда не слышали, чтобы мисс Мур… Шери говорила о нем?

— Нет.

— А вы сами знаете Джорджа Перкинса?

— Нет, не знаю.

— Тогда, может, вы мне расскажете вот о чем. В ту ночь, когда вы нашли Шери…

— Мистер Барретт, по-моему, я не обязана разговаривать с вами. К тому же мне нечего рассказать. Я уже рассказала обо всем полиции, и это попало в газеты. Мне сейчас лучше уйти. Извините.

Дарлин Нельсон попятилась к двери и выскочила из комнаты.

Барретт пожал плечами, выбил трубку и спрятал в карман, потом направился к лифту.

Через несколько минут он уже был на стоянке и шел к своей машине, когда вдруг услышал за спиной топот бегущих ног.

Обернувшись, Барретт увидел коренастого мужчину. Тот был старше Майка, с огромной головой и такой короткой шеей, что ее, казалось, не было вовсе. Мужчина догнал Майка. Он был бледен как мел, руки его сжались в кулаки.

— Вы Барретт? Вы защищаете эту гнусную книгу?

Майк, ошеломленный яростью незнакомца, молча кивнул:

— Да, я…

— Тогда послушайте меня! — заорал мужчина, шагнув вперед и хватая Барретта за лацканы пиджака. — Послушай меня, подлец, потому что я сейчас кое-что тебе скажу…

Он потянул Барретта на себя, и тот, защищаясь, ударил его по рукам. На какую-то долю секунды он освободился, но разъяренный незнакомец вновь набросился на него. Барретт поднял руки, чтобы защититься, но получил сильный удар в лицо. Майк успел сделать шаг назад, однако кулак все же задел его подбородок. Клацнули зубы, он потерял равновесие и сел на землю.

Его больше ошеломила внезапность нападения, чем сила удара. Он сидел на асфальте стоянки, как человек, у которого отнялись ноги, и тер подбородок, а над ним возвышался обидчик.

— Послушай меня, скотина, — хрипло дыша, произнес мужчина. Его руки были по-прежнему сжаты в кулаки. — Я отец Шери… Говард Мур… и я тебя предупреждаю, что получишь еще, если будешь совать нос в наши личные дела. Моя бедная девочка в критическом состоянии из-за какого-то гада, которого возбудила твоя чертова порнографическая книга… Тот, кто ее защищает, будет иметь дело со мной. Так что зарубите себе на носу, мистер… Не суйте свой длинный нос в мои дела, иначе в следующий раз окажетесь в таком же состоянии, как моя бедная девочка. Запомните это!

Говард Мур развернулся и быстро ушел.

Когда в голове прояснилось, Барретт встал на ноги. Гнев и чувство грубой несправедливости нахлынули на него, и он задрожал. Первой мыслью было догнать Мура и дать сдачи, но, глядя вслед этому человеку со скорбно поникшими плечами, направляющемуся в сторону больницы, Майк перестал злиться. Теперь он испытывал жалость. Мур был никудышным отцом, а наверху, на пятом этаже, лежала его изнасилованная дочь. Да, он был в таком состоянии, что имел право ударить кого угодно, сделать что угодно.

Барретт достал платок и прижал ко рту. На белой ткани показалось бледное красное пятно. Нижняя губа была рассечена с внутренней стороны. Ну и черт с ней. Он отряхнул пыль и медленно подошел к машине.

Часом позже Барретт вернулся в контору. Донна принесла из аптеки зеленку, и Майк задал вопрос, который мучил его весь последний час. Он помнил разговор Дарлин Нельсон с сиделкой в коридоре больницы, а Донна Новик всегда просматривала в газетах светскую хронику и страничку о развлечениях, стараясь сохранить молодость с помощью чтения о молодежи.

— Донна, красавица моя, кажется, я где-то слышал, но не могу точно вспомнить, что такое «Андерграунд рэйлроуд»?

— Самое популярное место отдыха молодежи. Это на Мелроуз. Рок-группы, танцы, безалкогольное пиво.

— Говорят, там сегодня выступает новая группа?

— Да. «Григорианские песнопения».

— Что григорианские? Я говорю не о средневековых песнопениях и церковных хорах. Я…

— Как же вы отстали от жизни, босс! «Григорианские песнопения». Раньше они назывались «Чаунси» и «Снегоступы», но потом объединились с «Лос-Анджелесским зноем». Сейчас это самая популярная рок-группа в стране. В семь часов они выступают в «Андерграунд рэйлроуд». Что вы надумали?

— Хочу преодолеть пропасть между поколениями и попытаться идти в ногу со временем.

Даже на темной стоянке за гигантским хозяйственным магазином, превращенным в прибежище поклонников рока, слышался непрерывный рев. Звуки рок-музыки рвались из всех окон и пробивались сквозь стены «Андерграунд рэйлроуд».

Остановившись перед светофором на Мелроуз-авеню, Майк Барретт посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. На противоположной стороне располагались еще два молодежных заведения: «Преисподняя» и «Рага-рок», но сегодня в них почти никого не было. Настоящий демографический взрыв произошел в тридцати футах от стоянки, где две аккуратные очереди двигались к дверям и исчезали в «Андерграунд рэйлроуд».

Барретт встал в конец одной из очередей. Он обрадовался, что последовал совету Донны и не облачился в костюм и галстук. Даже в пуловере и вельветовых брюках он весьма выделялся из толпы. Но Барретт чувствовал себя неловко не из-за одежды, а из-за возраста. Сейчас он впервые в жизни вспомнил, что половина американцев — моложе двадцати пяти лет.

Продвигаясь вместе с очередью к входу, сделанному из неотесанных бревен, он решил, что правильно поступил, не сказав Фей, куда идет. Сегодня у них была намечена ночь любви, и у него не хватило смелости перенести ее. Майк позвонил, объяснил, что вынужден пропустить традиционный ужин из-за дел, и пообещал вернуться домой к одиннадцати.

Конечно, особых дел не было. От Дарлин Нельсон он знал, что в «Андерграунд рэйлроуд» вечером состоится большой концерт, на который может прийти Джордж Перкинс. Это было предчувствие, интуиция. Если Джордж объявится, он придет с друзьями, которые могут оказаться и друзьями Джерри. А Барретт хотел узнать как можно больше друзей Джерри Гриффита.

— Давай зелень, мужик, — услышал он чей-то голос.

В дверях стоял негр, похожий на Линкольна, и собирал плату за вход. Барретт заплатил два доллара и вошел внутрь.

Он сразу окунулся в водоворот разговоров, музыки и шума и растерялся.

Майк попытался найти сцену по звуку. Перед ним в беспорядке стояли столики, за которыми сидели меломаны. Потом он разглядел танцевальную площадку и танцующих, напоминающих извивающихся червей. Над площадкой вращался гигантский стробоскоп. Молодежь была разношерстная, как по одежде, так и по цвету кожи. Их объединяла только музыка, под которую они дико извивались самым немыслимым образом. Среди разнообразных телодвижений этой туземной пляски преобладали два: юноши вращали туловищем и тазом, а девушки — выпячивали бюст и дрыгали задницами, словно поклонялись реву голосов и электрогитарам «Григорианских песнопений».

Барретт внимательно посмотрел на сцену, где стояли трое парней, одетых, будто рабы на хлопковом поле. Вероятно, «григорианская» часть группы состояла из трех бренчащих на гитарах длинноволосых белых, скованных цепью, к которым время от времени присоединялся толстый поющий негр, по-видимому олицетворявший собой «Песнопения».

Стиснутому со всех сторон Майку стало не по себе. В ушах грохотала рок-музыка, а сердце тосковало по приятным, спокойным мелодиям Дэйва Брубека, Джерри Маллигана и Дэйви Пелла.[17]

Необходимо было найти место для наблюдения. Он заметил слева за проходом бар с длинной дубовой стойкой, около которого было чуть-чуть свободнее. Все время толкаясь, извиняясь и обходя танцующих, Майк начал медленно пробираться к бару и через несколько минут достиг цели.

— Виски с водой, — попросил Барретт, хватая ртом воздух, будто рыба.

— Простите, сэр, — извинился молодой усатый бармен. — У нас только безалкогольное пиво.

Барретт вспомнил, что здесь нет горячительных напитков.

— Хорошо, тогда безалкогольное пиво.

Получив кружку пенистого пива, он отвернулся от бара и принялся глазеть по сторонам. «Григорианские песнопения» сейчас завели новую песню. Она оказалась не такой шумной, и в ней прослеживался хоть какой-то мотив. Она напоминала негритянские блюзы Бесси Смита, музыку в стиле «госпел» и немного смахивала на кантри. В ней угадывались печаль и разочарование молодежи, неверие и протест, призыв к людям любить друг друга. Настроение у Барретта сразу же поднялось, и дети любви с их дикими песнями и плясками не производили такого отталкивающего впечатления. Где-то он прочитал слова Боба Дилана: «Вся красота в мире, мужик, безобразна, но все равно это красота, даже безобразие прекрасно».

Майк Барретт неторопливо отхлебнул безалкогольного пива и посмотрел на большие плакаты, висящие над баром. Гарриет Бичер-Стоу, Джон Браун со своими телесами, Аред Скотт. Он вновь повернулся к сцене.

Поставив кружку на стойку, Майк занялся поисками добычи. Через несколько минут ему стало ясно, что это бесполезное занятие. В клубе было слишком много парней, и слишком многие из них были похожи на бородатого Джорджа Перкинса.

Барретт решил сделать последнюю попытку. Он посмотрел на дверь и с удивлением увидел, как в клуб вошел человек, которого он мгновенно узнал.

Майк впервые видел этого стройного, аккуратно причесанного худощавого юношу с изможденным лицом нездорового оттенка, в куртке, спортивной майке и отутюженных брюках. По многочисленным фотографиям в газетах он сразу узнал Джерри Гриффита и изумленно смотрел на юношу. Джерри стоял в каких-то двух десятках футов от него и тоже кого-то искал. Барретту стало интересно, какого черта парень, выпущенный на свободу под залог, делает в общественном месте? Он не мог представить себе, что Мэгги Рассел, не говоря уже о Фрэнке Гриффите, позволили Джерри отправиться в молодежный клуб. А может, они просто не знали, что он здесь? Может, Джерри улизнул из дома?

Сейчас ему представилась прекрасная возможность поговорить с Джерри, расспросить его, посочувствовать, но Барретт не сдвинулся с места. Как человека, его удержало чувство приличия, а как адвоката — какой-то инстинкт. Этот инстинкт говорил Майку, что удача, возможно, наконец повернулась к нему лицом. Барретт остался у бара и продолжал оттуда наблюдать за Гриффитом, сам не зная, чего ждет.

Барретт постарался разглядеть глаза Джерри. Сперва это были испуганные глаза человека, который скрывается от погони и боится, что его узнают. Потом, когда Джерри понял, что в такой толпе можно не опасаться быть узнанным, а то и превратиться из преследуемого в охотника, страх исчез из его глаз. Несомненно, Джерри кого-то искал.

Юноша привстал на цыпочки, внимательно разглядывая людей за каждым столиком, потом вскрикнул и приветственно замахал было рукой, но быстро осекся. По лицу Джерри Барретт понял, что тот нашел нужного человека.

Джерри Гриффит направился к Барретту, потом свернул, замедлил шаг и остановился перед столиком, за которым сидели трое юношей и две девушки. Он похлопал по плечу широкоплечего парня, сидевшего к нему спиной. Когда тот обернулся, Барретт увидел бороду и узнал Джорджа Перкинса.

Сощурившись, чтобы лучше видеть в постоянно меняющемся свете, Майк попытался уловить реакцию Джорджа. Их оказалось три, и они сменяли друг друга с поразительной быстротой: сначала удивление, потом тревога и наконец досада.

Барретт от стойки наблюдал эту бессловесную драму.

Джерри хотел поговорить с Джорджем Перкинсом, а вот Джордж совсем этого не хотел. Джерри то и дело хватал его за плечо и что-то шептал, но каждый раз Перкинс стряхивал его руку. Наконец настойчивость Гриффита победила, потому что Джордж Перкинс вскочил на ноги, навис над Джерри и с жаром потряс головой, отказываясь слушать. Джерри продолжал что-то доказывать, перекрикивая шум. Наконец Джордж раздраженно кивнул и огляделся по сторонам. В этот миг песня кончилась и был объявлен антракт. Джордж показал пальцем на юношу и девушку, только что покинувших танцевальную площадку и пробиравшихся к столику в проходе.

Барретт машинально взглянул на эту пару. На какое-то мгновение юноша заслонил собой партнершу. Парень был крепкий, чисто выбритый и с длинными бакенбардами. Когда девушка вышла из-за его спины, Барретт узнал Дарлин Нельсон. Она была в тех же джинсах и рубашке, что и в больнице.

В поле его зрения быстро возникла третья фигура. Джерри Гриффит яростно продирался к Дарлин. Когда она подошла к своему столу, Джерри догнал ее.

И вновь на глазах у Барретта разыгралась немая драма.

Джерри не давал девушке сесть. Он, кажется, представился и начал что-то быстро говорить. Дарлин Нельсон выказала неудовольствие даже более явно, чем Перкинс несколько минут назад. Она попыталась не обращать на Джерри никакого внимания и обойти его, чтобы сесть, но он заставил ее слушать. Наконец последним усилием она оттолкнула его, но он бросился вслед, продолжая говорить. Тогда девушка остановилась и, приблизив свое лицо к лицу Джерри, сказала какую-то резкость. Ее слова подействовали как пощечина. Джерри вздрогнул, на лице его мелькнул испуг; он хотел что-то ответить, но, казалось, забыл нужные слова. Он несколько раз открыл и закрыл рот и развел руками, словно пытаясь заменить этим жестом так и не произнесенные слова.

Неожиданно Джерри замер, его лицо страшно побледнело, и он в ужасе уставился на Дарлин, которая принялась весело щебетать с друзьями. На какую-то долю секунды у Барретта промелькнула мысль, что Гриффит ударит ее или попытается задушить, но Джерри не сделал ни того, ни другого. Его руки медленно опустились, повисли как плети, лицо вытянулось. Он покачнулся, изумленно попятился назад, потом развернулся и, не помня себя, двинулся по проходу. Наконец Джерри Гриффит очнулся, бросился к выходу и выскочил из клуба.

Наблюдая за поспешным уходом Джерри, Барретт будто прирос к стойке. Он не сомневался в одном: Джордж, приятель Джерри, был знаком с Дарлин или, по крайней мере, знал, как она выглядит. А вот Джерри увидел подругу Шери Мур впервые. Но что он ей сказал и что она ответила, что повергло его в такое смятение и заставило бежать? Барретт решил догнать Джерри. Сейчас разговор с ним был не просто нужен, а необходим.

В дверях Барретт столкнулся с группой молодых шумных девчонок, только что вошедших в клуб. Они окружили его, а одна маленькая блондинка в хлопчатобумажной рубашке и шортах, похожая на куклу Кьюпи, закричала:

— Девочки! Посмотрите, кого я нашла! Этому деду тысяча лет, а еще какой красавчик! — Она чмокнула Барретта в подбородок. — Потанцуй со мной, дедушка.

Она крепко обхватила его и начала танцевать.

— Дорогая, я собрался в туалет, — взмолился Барретт. — Пощади меня.

— Тебе больше хочется в туалет, чем к девочкам? — ухмыльнулась она и отпустила. — Хотя в твоем возрасте, наверное, по-другому и не может быть.

Барретт вырвался, но, выскочив на улицу, понял, что потерял минут пять. Он посмотрел по сторонам, но не заметил на Мелроуз никого, кто хотя бы отдаленно напоминал Джерри. Потом подошел к очереди и объяснил, что ищет парня, который несколько минут назад выскочил из клуба. Он попытался описать Джерри Гриффита, но обнаружил, что не может. Единственное, что он мог сейчас вспомнить, была аккуратная прическа, но даже аккуратная прическа не помогла парням и девушкам вспомнить Джерри.

— Он выбежал из клуба, — добавил Барретт. — Может, обратили внимание на бегущего парня?

— Выбежал, говорите? — пропела длинноволосая девушка. — Точно, один мальчик выскочил из клуба. Я запомнила его, потому что сказала: «Наверное, „Песнопения“ испугали его».

Очередь расхохоталась, а девушка добавила:

— Кажется, он побежал туда.

Она показала на запад, и раздались новые взрывы смеха.

Барретт поблагодарил ее и направился по Мелроуз в сторону бульвара Ла Циенега.

Он шел, заглядывая в открытые магазины, несколько раз пересекал улицу, но нигде не увидел Джерри Гриффита. Через пятнадцать минут Майк вернулся к клубу.

Барретт неохотно признал поражение и направился на темную стоянку. Подойдя к своей машине, он понял, что в спешке не подумал о самом вероятном месте, куда мог пойти Джерри, об этой стоянке. Если Джерри в спешке не уехал, значит, его машина была припаркована здесь, когда Барретт вышел из клуба. Он мог подождать у входа и увидеть юношу, но сейчас, скорее всего, парня давно и след простыл.

И все же крошечная надежда продолжала теплиться. Барретт попытался вспомнить, на чем ездил Джерри Гриффит. В досье содержались и сведения о его машине. Точно, английский автомобиль, прошлогодняя модель, белый «ровер».

Майк остановился и огляделся по сторонам. Серый «тандерберд», старый грязный белый «ягуар» и белый «ровер». Наверняка в Лос-Анджелесе десятки новых белых «роверов», но тем не менее этот мог принадлежать Джерри Гриффиту.

Барретт направился к «роверу». Даже тут, в плохо освещенном углу стоянки, он различил фигуру на переднем сиденье. Майк осторожно обошел машину, чтобы удостовериться, что в ней один человек.

Сквозь закрытое окно передней дверцы он увидел, что, кроме молодого человека за рулем, в машине никого нет. Юноша неподвижно сидел, положив голову на руль, будто спал. Были видны волосы и часть лица. В «ровере» сидел Джерри Гриффит.

Майк Барретт заколебался, потом у него мелькнула тревожная мысль, и он решительно постучал в окно. Гриффит не шелохнулся.

Барретт дернул дверцу. Она открылась, и вялое тело Джерри Гриффита начало валиться в сторону. Барретт подхватил его и с трудом вернул в вертикальное положение. Парень был без сознания: глаза закрыты, на пепельно-сером лице застыла маска смерти.

— Джерри, — прошептал Майк Барретт. — Джерри, ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Парень не подавал признаков жизни.

Барретт нагнулся, влез в машину и попытался определить, дышит ли юноша и есть ли у него пульс. Когда дверца машины открылась, в салоне загорелся свет, и Майк Барретт заметил на соседнем сиденье пустой пузырек с таблетками. На полу валялась пустая бутылка из-под содовой.

Джерри Гриффит попытался покончить с собой, но мертв он или нет — было неизвестно.

Барретт прижал ухо к груди Джерри, но не услышал ничего, кроме звуков песенки «Мистер, играющий на тамбурине», доносившихся из «Андерграунд рэйлроуд». Барретт вновь принялся нащупывать пульс. Сначала его пальцы ничего не чувствовали, но потом уловили слабое биение, такое вялое, что Майк не понимал, то ли это пульс, то ли дрожат его собственные напряженные пальцы.

Майк стал раздумывать, что делать дальше. Можно вызвать «скорую помощь», попробовать самому привести юношу в чувство и заставить сблевать или, наконец, можно отвезти к частному доктору.

В каждом варианте был элемент риска. «Скорая помощь» могла приехать быстро, но это означало новый скандал, если, конечно, Джерри еще был жив. Попытка воскресить парня — самый лучший способ оказать первую помощь, но Майк ничего не смыслил в медицине. Частный врач вроде бы способ самый медленный, зато и самый надежный. Барретт выбрал третий вариант, потому что вспомнил об одном жившем неподалеку враче, который всегда поможет. Доктор Квигли был его лечащим врачом с того дня, как он приехал в Лос-Анджелес. Он жил на Нортс-Арден-драйв, в Беверли-Хиллз, совсем недалеко от Мелроуз. Барретт на прошлой неделе по телефону пригласил Квигли вместе поужинать и собирался задать несколько вопросов о патологии изнасилований. Квигли согласился и назначил дату, хотя был занят, а вечерами писал дома книгу, которая должна была вот-вот выйти в свет. Скорее всего, сейчас он дома. И в любом случае можно рассчитывать на его молчание.

Барретт быстро нашел в кармане куртки Джерри ключи от машины. Потом торопливо передвинул парня на соседнее сиденье, сел за руль и завел мотор.

И только выехав на Мелроуз, подумал: что же он привезет доктору Квигли — труп или воскрешенную козырную карту окружного прокурора Дункана?

Сорок минут назад доктор Квигли и Майк Барретт внесли Джерри Гриффита в дом врача на Нортс-Арден-драйв. Барретт объяснил, как нашел юношу, и доктор не сказал ни слова.

Оставив Джерри на кровати в кабинете Квигли, Барретт протянул пустой пузырек.

— Нембутал, — пробормотал Квигли, потом взял со стола черный саквояж и придвинул стул к кровати.

— Он жив, доктор? — спросил Барретт.

— Посмотрим, — ответил Квигли, не поднимая головы. — Ты можешь подождать в гостиной, Майк.

Майк Барретт в напряжении просидел сорок минут на диване, листая журнал и безуспешно пытаясь читать. Он думал, что раз доктора так долго нет, значит, все должно быть в порядке. Будь Джерри мертв, Квигли уже давно сообщил бы об этом, решил Барретт. Сорок минут можно возиться только с живым пациентом.

Барретт вновь попытался сосредоточиться на журнале. Услышав кашель Квигли, он встал. Доктор в голубом халате устало вошел в гостиную, снял очки и потер глаза:

— С ним все в порядке, Майк.

— Благодарение Богу! И вам…

— Он принял столько снотворного, что хватило бы прикончить целую армию. Вы, наверное, нашли его сразу, как только он потерял сознание. К счастью, вы сразу же привезли его. Еще пять минут, и ему бы конец. Я ввел сильное противоядие. Сейчас он вне опасности.

— Он в сознании?

— В полном, но очень ослаб. Однако, учитывая общее состояние, в госпитализации нет необходимости. Думаю, примерно через час его можно будет отвезти домой. Хороший сон ночью, завтра немного отдыха, и он будет в полном порядке. Молодой организм обладает замечательными восстановительными силами. — Доктор Квигли сунул руку в карман халата и достал бланк рецепта. — Вот номер, по которому вы должны позвонить. Мальчик хочет, чтобы о происшедшем знала только его кузина. Ее зовут… здесь написано… Мэгги Рассел. — Доктор Квигли протянул бумажку и добавил: — Это ее номер. Телефон в спальне, поэтому Джерри просил звонить до тех пор, пока она не снимет трубку. Он сказал, что она приедет за ним.

— Я позабочусь об этом.

— Хорошо. Тогда я возвращаюсь к больному. — Он остановился. — Фрэнк Гриффит многим вам обязан, Майк.

— Он никогда не узнает об этом. К тому же меня интересует только мальчик.

— Поступайте, как считаете нужным. — Доктор кашлянул в кулак. — В столовой параллельный телефон.

Когда Квигли ушел в кабинет, Майк отправился в столовую, включил люстру и переставил телефон с мраморного столика на обеденный стол. Потом положил бланк для рецепта рядом с телефоном и набрал номер Мэгги Рассел.

Телефон звонил и звонил, но никто не снимал трубку. Еще несколько секунд, решил Барретт, и он положит трубку и перезвонит через какое-то время. Рано или поздно она все равно вернется к себе. Неожиданно звонки прекратились, и в трубке раздался голос запыхавшейся женщины:

— Алло?

— Мисс Рассел?

— Да.

— Майк Барретт. Извините за беспокойство, но…

— Мне кажется, я вам сказала, что не хочу больше разговаривать с вами.

— Подождите. Это касается Джерри.

— Джерри?

— Да, вашего брата. Я нахожусь сейчас с ним. Я…

— Ничего не понимаю. Этого не может быть. Ему не разрешено выходить из дома.

— Он ушел вечером, не обращая внимания ни на какие запреты. Не перебивайте меня и дайте рассказать, что случилось. Но сначала ответьте, кто-нибудь может подслушать наш разговор?

— Нет, нет, это мой личный телефон. — В ее голосе послышались тревожные нотки. — В чем дело? Что случилось?

— Джерри было очень плохо, но сейчас все в порядке. Я буду краток. Где-то после семи я по личным причинам зашел в молодежный клуб на Мелроуз-авеню…

Он быстро рассказал о появлении Джерри, сценах с Джорджем Перкинсом и Дарлин Нельсон, о том, как обнаружил Джерри в машине без сознания. Потом сообщил добрую весть от доктора Квигли.

— Джерри попросил связаться с вами. Он не хочет, чтобы об этом знал кто-нибудь, кроме вас.

— Никто не должен знать, — серьезно повторила девушка. — С ним правда все в порядке? Доктор так сказал?

— Все нормально. К вашему приезду Джерри будет в состоянии поехать с вами домой.

— Немедленно выезжаю.

— Записывайте адрес.

Он продиктовал адрес, и Мэгги положила трубку.

Поставив телефон обратно в боковой столик, Барретт подумал, стоит ли ждать прибытия Мэгги Рассел. Кроме желания еще раз увидеть и поговорить, никаких объективных причин ждать ее не было. Ему не хотелось смущать девушку своим присутствием. Несмотря на то что он сделал для Гриффитов сегодня, он по-прежнему оставался врагом.

Его мысли вернулись к предстоящему процессу. Нужно было еще столько сделать, а времени оставалось совсем мало. Фей Осборн не приедет к нему домой раньше одиннадцати, значит, у него есть несколько часов, чтобы прочитать отчеты о старых процессах против непристойности.

Майк сказал доктору Квигли, что Мэгги Рассел скоро приедет. Если он понадобится, пусть звонят. Потом Барретт вызвал такси и отправился на Мелроуз за своей машиной.

В ночной тишине кабинета Барретт изучал содержимое папки, в которой лежали вырезки и научно-популярные статьи о цензуре из американских и английских журналов за последние десять лет. Они принадлежали перу писателей, критиков, издателей, ученых и были собраны Лео Кимурой.

Он прочитал девять или десять статей и сейчас читал статью Мориса Жиродиаса в лондонском «Инкуайерере». Неожиданно его внимание привлек один абзац. Жиродиас писал, что большая часть человечества была зачата благодаря далеко не романтической похоти и что большинство людей не может жить без секса так же, как без еды и сна. Но несмотря на то, что секс жизненно необходим каждому человеку, практика его исполнения настолько сложна, что его образ искажен ханжеским лицемерием. Фактически, писал дальше Жиродиас, все люди — и мужчины, и женщины — насильники. Этот абзац Барретт внимательно перечитал дважды.

«Изнасилование, — писал Жиродиас, — считается самой нецивилизованной формой нарушения уединения человека. Тем не менее и заурядный семьянин, и спокойный и верный муж, чье единственное завоевание в области секса было совершено путем женитьбы, обычно насилуют ежедневно десятки женщин и девушек. Обладание, естественно, только визуальное, но быстрый оценивающий взгляд тем не менее тоже микроизнасилование. Эти взгляды часто бросают непроизвольно и всегда украдкой. Однако их сущность от этого не меняется, и они дарят крошечную толику сексуального удовлетворения… Что касается верной жены этого спокойного мужчины, думаете, она использует модные наряды, драгоценности и парфюмерию, чтобы соблазнить своего собственного мужа? Ничего подобного. Она использует все эти классические орудия обольщения только для того, чтобы предложить себя всему противоположному полу, чтобы обольстить и быть изнасилованной всеми… Естественно, визуально. Рудиментарные порывы первобытного человека продолжают действовать».

Как верно, подумал Барретт.

Его собственные ощущения подтверждали точку зрения Жиродиаса. На более-менее законном основании он обладал только одной женщиной — Фей Осборн. Но не далее как вчера, прячущийся за цивилизованным фасадом дикарь заставил его совершить по крайней мере два изнасилования: сначала девушки в бикини, выходящей из бассейна в отеле «Беверли-Хиллз», и потом — молодой привлекательной женщины по имени Мэгги Рассел в баре отеля «Беверли-Хилтон». Единственное различие между ним и Джерри, между Джерри и остальными мужчинами заключалось в том, что Джерри изнасиловал свою жертву пенисом, а Барретт и большинство мужчин насиловали глазами. Поступок Джерри считался преступлением, а его действия были безвредными, но оба эти вида изнасилования были вызваны одним и тем же диким и естественным желанием. Разница в том, что Джерри Гриффит оказался слишком слаб и болен, чтобы обуздать свой порыв, тогда как большинство мужчин обладает достаточным здравым смыслом, чтобы направить этот порыв на другие, более разумные цели. Суть этой мысли в следующем: ни один мужчина не может утверждать, что лучше других относится к сексу, или считать себя совершенно целомудренным.

Интересно, сколько изнасилований глазами совершает ежедневно, неделю за неделей, Элмо Дункан, защитник общественной нравственности?

Покачав головой, Майк Барретт возобновил чтение и собрался перейти к следующей статье, когда зазвонил телефон. Майк снял трубку и услышал голос Мэгги Рассел:

— Я надеялась застать вас у доктора Квигли. Он мне сказал, что вы отправились к себе.

— Все в порядке?

— Джерри чувствует себя нормально. Я незаметно привезла его домой, и сейчас он спит. Я… нельзя ли нам ненадолго встретиться?

— Конечно, — обрадовался Барретт. — Но вам нет необходимости ехать в такую даль, в мой пыльный и скучный кабинет. Я вообще-то уже собирался домой и хотел остановиться где-нибудь в Уэствуде перекусить. Не присоединитесь ко мне?

— Называйте место. Я не отниму у вас много времени.

— Сейчас подумаю. Я знаю… рядом с Уэствудским бульваром есть маленькое кафе под названием «Элль». Это на…

— Знаю.

— Тогда через пятнадцать минут.

Ровно через шестнадцать минут Майк Барретт въехал на заправку, расположенную рядом с кафе «Элль». Он попросил заправить машину, залить, если нужно, кварту масла и поспешил в кафе.

Мэгги Рассел приехала раньше, чем он. Она задумчиво курила в глубине зала и не заметила его появления.

Он направился к девушке, не сводя с нее взгляда. Ее блестящие волосы, обольстительные широко поставленные зеленовато-серые глаза, пухлая нижняя губа показались ему даже более привлекательными, чем во время их первой встречи. Она надела прозрачную белую шелковую блузку, которая соблазнительно обтягивала высокую грудь и не могла полностью скрыть контуры кружевного бюстгальтера.

«Еще одно изнасилование», — подумал он и не смог удержаться от улыбки.

Подойдя ближе к столику, Барретт увидел ее серьезное лицо и посерьезнел сам. По дороге в кафе он не стал размышлять, почему Мэгги пожелала встретиться, хотя и догадывался об этом. Едва поздоровавшись и заказав бутерброды с плавленым сыром и кофе, он понял, что не ошибся.

— Я хотела извиниться за то, что так грубо разговаривала по телефону, — сказала Мэгги. — Еще я хотела поблагодарить вас лично за то, что вы сделали для Джерри и… меня. Даже не знаю, как нам вернуть долг.

— Мисс Рассел, я сделал то, что сделал бы на моем месте любой человек.

— Далеко не любой и, уж конечно, не каждый адвокат, — стояла на своем девушка. — Уверена, что немало ничем не брезгующих адвокатов просто дали бы свидетелю умереть. Нашлись бы люди, готовые на все, лишь бы выиграть дело, и, бьюсь об заклад, немало.

— Мисс Рассел, вы говорите не о людях, а я — о людях.

— Да. — Мэгги кивнула и подождала, пока официантка наливала им кофе. — Все равно простите меня за грубость. Я села в такси и по пути к доктору Квигли поняла, как холодно разговаривала с вами. Правда, я рассчитывала застать вас и попросить прощения. Доктор Квигли сказал, что вы поехали к себе. Я уложила Джерри спать, набралась смелости, — а это потребовало немалых усилий, — и позвонила вам.

— Я рад, что вы позвонили. Я уже сказал, что произошло в «Андерграунд рэйлроуд», но до сих пор не знаю, что заставило его сбежать из клуба. Он не говорил об этом?

— Нет. Он был так слаб, что почти не разговаривал. Я, честно говоря, сомневаюсь, что он расскажет. И уж точно не стану его расспрашивать.

— Я не имел в виду расспросы. Дело очень серьезное. Когда молодой человек пытается убить себя, мне кажется, очень важно выяснить причину, которая толкнула его на это. Он, наверное, и об этом ничего не сказал?

— Ничего. Он даже не объяснил, где взял снотворное.

— Наверное, проблем накопилось столько, что чаша переполнилась. Интересно, что же вызвало взрыв? Пренебрежение Джорджа Перкинса? Или слова Дарлин Нельсон? А может, что-то произошло сегодня?

— Не знаю. — Девушка покачала головой, встретилась с Майком взглядом и тут же опустила глаза. — Вообще-то я знаю, что сегодня произошло. Может, следует рассказать вам об этом. Вы очень помогли Джерри и спасли его. По-моему, вы заслужили право кое-что узнать. Но прежде чем рассказывать, я хотела бы прояснить одну вещь, задать один вопрос.

— Пожалуйста.

— Что вы делали в том клубе? Вы ехали… следили, как говорится, за ним? Кажется, адвокатам часто приходится заниматься этим, чтобы раздобыть улики.

— Не верьте всему, что видите по телевизору, мисс Рассел.

— Я и не верю, но…

— Нет, я не следил за Джерри. Я не думал, что Джерри осмелится показаться в таком людном месте после того, как его выпустили под залог. Я искал другого человека. Я знал, что у Джерри есть друг по имени Джордж Перкинс. Мы с ним уже встречались. Я надеялся увидеть его друзей, которые могут оказаться и друзьями Джерри. Мне сказали, что «Андерграунд рэйлроуд» — популярный молодежный клуб. Сегодня вечером там было большое событие: знаменитая рок-группа давала первый концерт. Мне показалось, что концерт может привлечь Джорджа Перкинса, так оно и случилось. Но я даже подумать не мог, что он привлечет и Джерри Гриффита. Когда он появился, я… я решил не подходить к нему, пока не разыгралась эта странная сцена с Дарлин, после которой он на моих глазах сломался и выбежал на улицу. После этого мне пришло в голову, что следовало бы найти его и попытаться узнать, что происходит. Ну, я и нашел его.

— Слава богу, — прошептала девушка.

— Удовлетворительное объяснение, мисс Рассел?

— Извините, я не хотела вас обидеть. Вы, наверное, думаете, что каждый ваш шаг вызывает у меня подозрение. Так оно и было вчера вечером. Поверьте, мистер Барретт, сейчас все по-другому.

— Мне очень приятно.

Официантка принесла сэндвичи, и Барретт принялся за еду. Подняв голову, он увидел, что Мэгги не притронулась к своему сэндвичу и тревожно смотрит на него.

— Я обещала рассказать вам об одном сегодняшнем событии, которое могло… могло взволновать Джерри.

— Вы не обязаны мне ничего рассказывать, мисс Рассел.

— Если я расскажу, это не будет предательством. Все равно шила в мешке не утаишь, зато это может как-то объяснить поведение Джерри сегодня вечером. Мистер Йеркс, Лютер Йеркс, не знаю, как он оказался вовлеченным в дела дяди… Может, потому, что он один из самых крупных заказчиков дяди Фрэнка и, кажется, заинтересован в политической поддержке окружного прокурора. Поэтому он хочет, чтобы мистер Дункан устроил очень громкий процесс против вас. Лютер Йеркс считает, что Джерри может стать очень важным свидетелем обвинения против «Семи минут»… Он уже несколько раз приезжал к нам. Так вот, сегодня после обеда он приехал с адвокатом и психоаналитиком. Мистер Полк, наш адвокат, предложил привезти доктора Роджера Тримбла.

— Лютер Йеркс у Гриффитов. — Барретт прищелкнул языком. — Ну что ж, меня это не удивляет. Все сходится. Пока до меня доходили только слухи, что Йеркс поддерживает кандидатуру Дункана на пост сенатора. Ваши слова подтверждают их. Теперь мне понятна шумиха вокруг процесса. Извините, что прервал. Пожалуйста, продолжайте.

— Джерри против своей воли должен пройти курс лечения у доктора Тримбла. Первый сеанс состоялся сегодня в комнате Джерри. Доктор Тримбл и Джерри остались наедине. Через час Тримбл спустился и рассказал нам о состоянии Джерри. Не вдаваясь в подробности, скажу, что, по его мнению, Джерри крайне взволнован. Он считает, что Джерри испытывает двойственные чувства в отношении изнасилования. С одной стороны, не хочет говорить на эту тему, с другой же — некоторым образом гордится содеянным. Тримбл сообщил нам, что у Джерри есть склонность к самоуничтожению. Возможно, она реальная, но, скорее всего, воображаемая. По мнению доктора Тримбла, Джерри следует подвергать давлению как можно меньше. Мистер Йеркс поинтересовался, сможет ли Джерри выступить свидетелем обвинения против книги. Тримбл ответил уклончиво — мол, сейчас рано говорить. Все правильно, Джерри считает себя жертвой «Семи минут» и, если он не изменит своей позиции, из него может выйти очень ценный свидетель. В то же время Джерри панически боится выступать на людях, и если он еще глубже уйдет в себя, то его ценность для обвинения сойдет на нет. Потом доктор Тримбл пообещал мистеру Йерксу и дяде Фрэнку каждый день до самого процесса по часу беседовать с Джерри. Никто, кроме меня, не понимает, как расстроил Джерри разговор с психоаналитиком. Джерри хочет только одного — чтобы его оставили в покое, хотя это как-то не вяжется с его дикой вылазкой в многолюдное место сегодня вечером. Джерри очень не нравится, что доктор лезет к нему в душу. Я согласна, что он нуждается в лечении. Просто сейчас не самое удачное для этого время.

— Уверен, что доктор Тримбл понимает это, — кивнул Барретт. — По-моему, его лечение в основном будет заключаться в поддержке, чтобы Джерри смог пережить процесс.

Мэгги Рассел надкусила бутерброд, потом положила его на тарелку и отодвинула.

— Да, я тоже так думаю. Если бы доктор Тримбл был один, я бы не беспокоилась. Меня тревожит то давление, которое оказывают на Джерри мистер Йеркс и дядя Фрэнк. Видели бы вы, что было после ухода Тримбла. Как только он вышел, мистер Йеркс заявил, будто нам повезло, что пресса и телевидение проявляют такой интерес к судьбе Джерри. Мистер Йеркс считает, что они могут помочь общественности увидеть и услышать от самого пострадавшего, какой вред способна нанести порнографическая книга подростку. А это, в свою очередь, может вызвать сострадание и жалость к Джерри. Мистер Йеркс сказал, что по собственному почину пригласил Мерла Рейда взять интервью у Джерри. Мерл Рейд ждал все это время на улице.

— Рейд? — повторил Барретт и поставил чашку на стол. — Вы имеете в виду телевизионного обозревателя?

— Да, он каждый вечер выступает на всю страну, от одного побережья до другого.

— Его передачи напоминают мне мыльные оперы с одним героем. Я как-то вечером видел, как он брал интервью у одного заключенного в камере смертников. Можно было подумать, что он болтает с человеком на бале в колледже.

— Я рада, что он вам не нравится. Меня лично тошнит от этого бесчувственного идиота. Мистер Йеркс привел его в дом вместе с двумя операторами. Один нес камеру, а другой занимался освещением. Дядя Фрэнк попросил меня сходить за Джерри, но я отказалась. Тетя Этель стала на мою сторону, но дядя Фрэнк заявил, что все это делается ради Джерри, и пошел за ним сам. Остальное можно и не рассказывать. Джерри был похож на маленького, загнанного в угол щенка. А когда Мерл Рейд под жужжание камеры поинтересовался, какой именно эпизод в «Семи минутах» заставил Джерри совершить изнасилование, Джерри не выдержал и разрыдался. Мне стало наплевать на всех, и я увела его из гостиной. Никто даже не попытался остановить меня. Лютер Йеркс радовался всему этому, словно мы одержали какую-то победу. Он повторял Рейду: «Видите? Видите, что такая мерзкая книга может сделать с юношей?» А этот кретин Рейд заявил: «Момент, когда он сломался, был потрясающим, ну просто потрясающим». Они все говорили будто о каком-то автомате, а не о человеке. Теперь, мистер Барретт, вы имеете некоторое представление о том, в каком состоянии Джерри вышел сегодня вечером из дома.

Освободившись от невидимой ноши, Мэгги Рассел словно почувствовала облегчение.

Несколько секунд Барретт задумчиво смотрел на нее, потом сказал:

— Знаете, мисс Рассел, у меня сложилось такое впечатление, что все в доме боятся Фрэнка Гриффита. Я прав?

Она хмуро смотрела в свою чашку.

— Я… я не могу ответить на этот вопрос. Но даже если бы могла, все равно бы не ответила. Возможно, я и так рассказала вам больше, чем следовало бы. С другой стороны, умолчав, я допустила бы несправедливость.

— Прекрасно. Меня только удивляет, что мистер Гриффит, зная, в каком состоянии находится его сын, так много требует от него.

— Он желает Джерри лишь добра. Я уверена в этом. Думаю, он пытается помочь Джерри… но по-своему.

— Может, вы и правы, — кивнул Барретт. — Обещаю больше не расспрашивать о Гриффитах. Однако у меня остался еще один вопрос, личный вопрос, если вы не возражаете.

— Все зависит от вопроса.

— Вы — привлекательная, молодая и умная девушка, вы могли бы добиться всего, чего хотите, но вместо этого ограничили себя семьей Гриффитов и не очень интересной работой. Мне кажется, что это как-то сдерживает ваши возможности. Я спрашивал себя почему. А сейчас набрался наглости и решил спросить у вас самой. Почему, мисс Рассел?

— Все очень просто. Здесь нет никаких тайн. Я занимаюсь тем, чем хочу.

— Не могу поверить, что все так просто.

— А теперь уже вы ведете себя сверхподозрительно. — Девушка слабо улыбнулась, но тут же стала серьезной. — Да, наверное, все значительно сложнее. Дайте-ка подумать. Для начала нужно признаться, что мне всегда не хватало семьи и близких людей. Мои родители умерли, когда я была совсем юной. Родственников было много, я ездила по ним, но всегда чувствовала себя чужой. Повзрослев, я уехала и пробовала жить сама. Сначала проучилась год в Университете Северной Каролины, потом три года — в Бостонском университете. Там я и получила диплом.

— По какой специальности?

— Я психолог, а вторая специальность — английская литература, но это не имеет никакого отношения к нашему разговору. У всех девушек одна главная специальность — замужество.

— А вы были замужем?

— Я была так занята поисками самой себя, что не оставалось времени искать еще кого-то.

— Вы продолжаете искать саму себя?

— Более-менее. Мистер Барретт, вы начинаете задавать очень личные вопросы. Давайте лучше вернемся к одиссее, которая забросила меня в Лос-Анджелес. Моя мать всегда больше всех любила старшую сестру, Этель Гриффит. Тетя Этель тоже очень любила мою мать и считала себя ответственной за меня. Она посылала мне деньги, помогла доучиться. Без нее я, скорее всего, не закончила бы университет.

Барретт вспомнил свои собственные отношения с Филом Сэнфордом и правило, которое вывел из них: все люди что-то должны друг другу. Рано или поздно каждый человек должен вернуть свой долг. В природе не существует совершенно свободных людей. Линия человеческой жизни определена.

Он взглянул на Мэгги Рассел:

— Поэтому вы считаете, что обязаны ей?

— Не только поэтому. У меня по-прежнему есть желание жить в семье. Я хотела узнать тетю Этель поближе и попробовать влиться в их семью. Когда она предложила мне стать ее секретаршей и компаньонкой, я с радостью согласилась. Очень хотелось пожить в Лос-Анджелесе. Я не собиралась задерживаться у дяди с тетей больше года, но, став членом семьи и увидев, как я нужна тете Этель и Джерри, решила остаться. Вот вам вторая и главная причина, почему я осталась с Гриффитами. Как я вам вчера сказала, все дело в Джерри. Я люблю его. Он любит меня и в восторге от эфемерной независимости. Сейчас у него сложный переходный период, и, кажется, я много для него значу. После того что произошло, он, конечно, доверяет мне больше, чем кому-либо другому. Вы что-нибудь поняли?

— Да, я понял, почему вы в Лос-Анджелесе. Я бы хотел еще раз повторить, что Йеркс, Дункан и Фрэнк Гриффит стараются выставить меня в роли врага Джерри, поскольку я защищаю книгу, которая, по их мнению, толкнула его на преступление. Но я хочу вас еще раз заверить, что это не так. Мне жаль Джерри. Я не могу вам передать, какие глубокие чувства испытывал к нему несколько часов назад. Будто он мой сын или младший брат. Я никогда не причиню ему вреда. Поверьте мне. Я бы никогда не согласился защищать «Семь минут», если бы хоть на минуту поверил, что они могли толкнуть Джерри на изнасилование. Я совершенно не верю в это и считаю «Семь минут» прекрасной книгой.

Мэгги Рассел встретилась с ним взглядом и спокойно сказала:

— Я тоже думаю, что это прекрасная книга.

— Вы хотите сказать, что читали ее?

— Да.

— И она вам понравилась?

— Очень. Каждое слово в ней тронуло меня. Чему вы так изумляетесь? В этом нет никакого противоречия. Все по-разному воспринимают жизнь. Нам покажут один и тот же предмет, и одни назовут его прекрасным, а другие — безобразным. Я считаю «Семь минут» прекрасной книгой. Джерри нашел ее безобразной. У него слабые нервы, и поэтому она так на него подействовала. Но ее воздействие на Джерри не может никоим образом повлиять на мое литературное восприятие книги. Это просто лишний раз подтверждает, что люди отличаются друг от друга и реагируют на один и тот же предмет по-разному. Мне хочется поверить, что «Семь минут» не виноваты в преступлении, которое совершил Джерри, поскольку полностью разделяю ваши взгляды на «Семь минут» и на цензуру в целом. В то же время вы ничем не подтвердили свои слова. У меня есть только одно доказательство — слово Джерри, что книга оказала на него страшное воздействие. Если это правда, тогда мои чувства к книге утрачивают значение. Если она причинила вред Джерри, а через него Шери Мур, если она может причинить вред и другим людям, значит, она должна быть запрещена. Я знаю, что все это кажется очень сложным, мистер Барретт, но иначе никак не могу объяснить свои чувства. Я за книгу, но против всего, что может причинить вред Джерри. Если «Семь минут» причинили ему вред, я обязана отбросить в сторону свое мнение о книге. Поэтому, если книга виновата, я хочу ее немедленного запрета.

Подавшись вперед, Барретт серьезно сказал:

— Мисс Рассел, если книга толкает человека на насилие, я тоже хочу ее запрета. О такого рода цензуре судья Кэртис Бок говорил на процессе против Рота. «Книга может быть названа непристойной только тогда, когда неопровержимо доказано, что она заставляет человека совершить преступление». Американский союз гражданских свобод установил тот же самый стандарт непристойности. «Любое правительственное ограничение или наказание под предлогом борьбы с непристойностью должно основываться на неопровержимых доказательствах того, что книга или иное произведение послужило причиной совершения насилия». Мы с вами оба согласны с этим. Вопрос заключается в том, может ли порнографическая книга заставить человека совершить преступление на сексуальной почве. Большинство врачей отвечает на этот вопрос отрицательно. Они считают, что насильники заболевают задолго до того, как берут в руки порнографическую книгу. Доктор Уорделл Помрой, заменивший Кинси в Институте сексуальных исследований, провел опрос заключенных, которые совершили преступление на сексуальной почве, и пришел к следующему выводу: «Нет убедительных доказательств того, что порнография побуждает людей к противоправным действиям». Простите, что я говорю как адвокат, но я и есть адвокат. И я не могу не отметить, что миссис Сент-Клер из ОБЗПЖ тоже прочитала «Семь минут», но книга ничем ей не повредила. Элмо Дункан прочитал «Семь минут», и с тем же результатом. Вы прочитали книгу, мисс Рассел, но она не заставила вас преступить закон. Тогда почему я должен верить, что пострадал только Джерри? Нет, мисс Рассел, ничто не может убедить меня, даже сам Джерри, что «Семь минут» заставила его пойти на преступление. Поймите, Джерри нужен мне не как свидетель, я не хочу любым путем опровергнуть его свидетельские показания. Мне нужна правда, я хочу знать истинные причины, заставившие его изнасиловать девушку. Я хочу узнать, что на самом деле заставило спокойного и приличного юношу выбежать на улицу и изнасиловать первую попавшуюся девчонку. Мне нужна правда о более глубинных причинах, которые толкают молодых людей на насилие. Известно бесчисленное множество подобных причин. Одна из них — семья, отношения в ней или отсутствие этих отношений. Вот какие факты мне нужны. Если я обнаружу их, я не только докажу безвредность книги, но и смогу помочь Джерри и другим юношам увидеть настоящих виновников их вспышек насилия.

После недолгого молчания Мэгги Рассел спросила:

— Вы уже что-нибудь нашли?

— В прошлом Джерри? Несколько незначительных фактов, но никаких доказательств, которые могли бы помочь в суде.

— Но если бы вы что-нибудь нашли… Я говорю сейчас не о книге… Как-то объяснили поведение Джерри, разве это не повредило бы ему в собственном деле?

— Мисс Рассел, это могло бы только помочь самому Джерри. Когда ему будут выносить приговор, эти свидетельства могут смягчить его, показать судьям причины, более человеческие и понятные, нежели пагубное влияние неодушевленного печатного слова. По-моему, судья вынес бы более мягкий приговор.

— Вы на самом деле верите в это?

— На самом деле верю.

— Ну что ж… — Она внимательно посмотрела ему в лицо. — Может, я и начинаю вам верить, а может, я дура и вы водите меня за нос. Но… — девушка помолчала, — я по-прежнему считаю, что не должна ничего вам рассказывать. Однако есть другие люди, которые могут сделать это. Вы хотите знать о Джерри?

— Да.

— До моего приезда у тети Этель была другая компаньонка. Она проработала год или два и была скорее медицинской сестрой, поскольку не исполняла секретарских обязанностей. После того как она ушла или была уволена, тетя предложила мне ее место. Возможно, эта женщина могла бы чем-то вам помочь.

— Как ее зовут?

— Миссис Изабель Воглер. Кажется, она живет где-то в Ван-Найсе. Это самое большее, чем я могу отплатить вам за ваш сегодняшний поступок.

— Спасибо.

— Вы задавали мне вопросы, мистер Барретт, — произнесла Мэгги, беря сумочку. — У меня тоже есть к вам несколько личных вопросов.

— Я с удовольствием расскажу о себе.

— Хотя нет, не стоит. К тому же уже поздно. Мне нужно выспаться, чтобы завтра помочь Джерри.

— Не зададите ни одного вопроса?

— Я собиралась спросить у вас о Фей Осборн. Мы поверхностно знакомы. Сейчас, когда я немного узнала и вас, мне стало любопытно…

— Что она нашла во мне, или наоборот?

— Это ваш вопрос, мистер Барретт, а не мой. Насчет «наоборот» мне немного интересно, но это добрый интерес. Нет, мне просто хотелось узнать, как вы познакомились, и все такое. Но это может подождать. — Она встала. — А сейчас я должна бежать.

Барретт тоже встал.

— Вы говорите, ваши вопросы могут подождать. Я так понимаю, что вы можете захотеть снова встретиться?

— О, я не имела в виду…

— Зато я имею. Я хотел бы еще раз поговорить с вами. Никаких личных вопросов, обещаю. Обычное свидание.

— Звучит заманчиво, мистер Барретт, но, боюсь, я должна ответить отрицательно. Если меня увидят с вами на людях и мои родственники узнают об этом, они меня просто неправильно поймут. Нет, лучше пусть все останется так, как есть сейчас. Но если… если я сумею вам как-то помочь, я хочу сказать, если это никак не навредит моим родственникам, тогда… У вас есть мой номер телефона.

— Я запомню его.

Мэгги Рассел начала выходить из-за стола, но, когда Майк встал, чтобы помочь, девушка подняла руку:

— Нет, я лучше уйду одна. Доброй ночи, и спасибо за беседу.

— Доброй ночи, мисс Рассел.

Он наблюдал за ней, пока она не вышла из кафе, потом взял чек и увидел рядом салфетку, на которой записал имя и фамилию бывшей работницы Гриффитов, миссис Изабель Воглер из Ван-Найса.

Любая возможность заглянуть в жизнь Гриффитов может оказаться ценной.

Это был подарок Мэгги Рассел, многообещающий след, и, несмотря на поздний час, он решил сразу проверить его. Оставив чаевые, Майк Барретт подошел к кассе, оплатил счет и вышел на заправку. Он дал служащему свою кредитную карточку и узнал, откуда можно позвонить.

Войдя в будку, Барретт набрал номер справочной и был рад узнать, что в Ван-Найсе действительно живет миссис Изабель Воглер. Он быстро нашел мелочь и набрал ее номер.

В трубке раздались громкие длинные гудки.

— Алло? — наконец ответил заспанный детский голос.

— Это квартира миссис Изабель Воглер?

— Да, но мамы нет дома. Она ушла к соседке и велела мне отвечать на звонки и записывать имена и все остальное. Вы звоните по поводу работы?

Истинную причину своего звонка миссис Воглер было трудно объяснить ребенку, поэтому он решил придумать что-нибудь полегче.

— Да, по поводу работы. У тебя есть карандаш и бумага? Запиши, что звонил джентльмен по имени Майк Барретт. — Он медленно произнес имя и фамилию по буквам. — Записал? Барретт.

— Да, сэр.

— Передай маме, что мне хотелось бы завтра в десять утра поговорить с ней о работе. Я дам тебе свой адрес, а если у нее не будет времени, пусть она позвонит. — Он медленно продиктовал адрес и номер телефона. — Скажи маме, что я надеюсь увидеться с ней. И что я оплачу проезд.

— Хорошо, мистер Баридд.

— Барретт. С двумя «т» на конце. — Майк опять повторил свою фамилию по буквам. — Сейчас понял?

— Да, сэр, я все ей передам.

Выйдя из телефонной будки, Барретт подписал счет и забрал свою кредитную карточку. Возвращаясь к машине, он с удовольствием вспомнил слегка разомкнутые влажные губы Мэгги Рассел, ее взволнованно вздымающуюся грудь под блузкой, чуть покачивающиеся при ходьбе бедра. Визуальное изнасилование, подумал он, и эта мысль разом лишила его сил.

Интересно, что она хотела узнать о нем и Фей?

Фей!

Господи, чуть не забыл. Часы показывали восемнадцать минут двенадцатого. Фей придется ждать как минимум полчаса, пока он доберется домой. Она не привыкла ждать, значит, предстоит нелегкий разговор. Придется придумать убедительное объяснение своему опозданию. Только не приплетая сюда Мэгги Рассел. Он откопал свидетеля и разговаривал с ним. Это еще может сойти.

Возможно, ему и не придется объясняться сейчас, потому что Фей могла рассердиться и уехать домой.

Но это казалось ему маловероятным. Сегодня была ночь, которую Фей называла «ночью гейши», и она ни за что не позволит ей пропасть даром. Эти ночи нравились ей, да и он сам обычно с нетерпением ждал их, только вот сегодня очень устал. К тому же он уже «побывал» с одной женщиной, а две казались излишеством. И все же придется «переспать» с двумя.

Майк Барретт сел в машину.

«Еду, Фей».

И он помчался к своей гейше.

Фей поверила его объяснениям, и все обошлось. Она смешала коктейли, и они легли на диван. Фей сплетничала, дразнила его поцелуями и старалась, чтобы ему было хорошо, но через полчаса ей захотелось в постель.

И вот в начале первого Барретт стоял босиком около кровати и снимал рубашку и брюки. Когда Фей вышла из ванной, он уже разделся до трусов.

Фей Осборн подошла к проигрывателю и нашла пластинку, под которую ей больше всего нравилось заниматься любовью, — «Танец огня» Мануэля де Фальи, — завела ее и приглушила звук. Она несколько секунд танцевала под музыку, потом подошла к кровати. Барретт решил, что без одежды Фей намного женственнее и приятнее. Как обычно, она надела прозрачное неглиже, которое было завязано ленточкой на шее. Распущенные белокурые волосы делали ее лицо более круглым, сквозь прозрачный шелк виднелись бурые соски луноподобных грудей, плоский живот с глубоким пупком и темный треугольник волос, спускающийся к узкой промежности.

В Майке проснулось желание, и он начал снимать трусы, даже не добравшись до кровати.

— Майк, ты всегда держишь это рядом с постелью, как Библию?

— Что?

Он оглянулся через плечо.

Фей держала в руках «Семь минут».

— Это лежало рядом с лампой.

— Я держу ее под рукой, потому что приходится все время туда заглядывать при подготовке к процессу. Знаешь, она мне совсем не надоедает. — Он бросил трусы на стул и лег в постель. — Дорогая, я по-прежнему хочу, чтобы ты прочитала ее.

Фей бросила книгу на столик и села, откинувшись на подушку.

— Я прочитала ее вчера ночью, Майк, — елейным голосом сказала она.

— Почему же сразу не сказала? — Он придвинулся к ней и приподнялся на локте. — Ну, теперь-то ты согласна со мной?

Фей протянула руку и погладила его обнаженную грудь.

— Майк, сейчас, когда мы в постели, самое время для откровенного разговора, правда?

— Какого еще откровенного разговора? Ты имеешь в виду книгу?

— Да, потому что…

— Дорогая, разговор может подождать. Давай поговорим позже. Сейчас я…

Он начал обнимать Фей, но она подняла руку и остановила его:

— Нет, пожалуйста, именно сейчас. Это займет не много времени. Потому что книга… Он вошла в наши жизни. Не возражаешь?

Его желание улетучилось, на смену страсти пришло раздражение.

— Возражаю? Почему я должен возражать? — Барретт постарался говорить ровным голосом. — Если хочешь сначала поговорить, давай поговорим. Для дачи показаний суд вызывает потрясающую и неотразимую Фей Осборн…

— Майк, я буду говорить серьезные вещи.

— Я буду серьезно слушать, — кивнув, сказал он.

— Ты согласен, что мы должны быть кристально честными по отношению друг к другу?

— Да, кристально честными.

— Хорошо, Майк. Сейчас я расскажу тебе о твоей драгоценной книге. Нет, не думаю, что ты прав. Я считаю, что ты ошибаешься. — Она дотронулась до его плеча. — Майк, давай поговорим начистоту. Твои «Семь минут» мне страшно не понравились. Это грязная, вульгарная порнография, невероятно мерзкая и насквозь лживая. И я знаю, что в глубине души ты согласен со мной. Сейчас никто, кроме меня, тебя не слышит. Забудь о своем участии в деле. Я ведь сказала правду, Майк?

Он сел и покраснел.

— Нет, черт побери, не правду. Именно красота книги заставила меня согласиться защищать ее, а не наоборот, как ты думаешь. О чем ты говоришь, Фей? Я не могу поверить своим ушам. Правда, не могу. Как ты ее назвала?

— После того как я ее прочитала, мне захотелось вымыться с мылом. Я назвала ее вульгарной, грязной, порнографической и лживой. Если бы я раньше знала ее содержание, я бы никогда не разрешила тебе защищать такую гадость. Ты согласился, что мы должны быть честными, Майк. Я говорю честно.

— Ладно, ты говорила откровенно, но я хочу понять тебя. Что ты нашла в «Семи минутах» отличного от того, чем мы занимаемся каждую неделю и чем собираемся заняться сегодня? Ты считаешь то, что мы делаем, грязным и вульгарным?

— Майк, как ты смеешь сравнивать эти две вещи? — Фей гневно выпрямилась. — Мы не делаем ничего неприличного, говорим на приличном языке, наша любовь честна, но даже в этом случае я считаю это сугубо личным делом, которое нельзя выставлять напоказ. Секс должен принадлежать только двоим.

— А может, он принадлежал только двоим слишком долго и это нанесло людям вред? Что касается честности нашей любви, не спорю, но почему любовь в книге кажется тебе менее честной?

— Потому что она фальшивая, — настаивала Фей. — Героиня Кэтлин… Все ее мысли о любви направлены только на то, чтобы возбуждать. Они не имеют ничего общего с реальностью. Когда реальная женщина занимается любовью, она думает совсем не об этом, она испытывает совсем другие чувства. Джадвей передал мысли мужчины. Что, по его мнению, чувствует и думает женщина, занимаясь любовью. Даже доктор Кинси подтверждает мои мысли. Ты всегда цитируешь экспертов, так что позволь и мне процитировать его. Он считает, что женщины в порнографических книгах всегда превозносят размеры полового члена партнера и его способность заниматься любовью и что эти книги всегда преувеличивают ответную реакцию женщины и ее половую ненасытность. В твоей книге героиня изображена такой, какой хотят видеть женщин почти все мужчины, но в реальной жизни, — и сейчас, Майк, я говорю от себя лично, — женщины думают и чувствуют иначе. Только у Джадвея все изображено так низменно. Они унижают женщину. Майк, поверь мне, я знаю, я женщина.

Его мысли обратились к Мэгги, к женщине, которая тоже знала, и он сказал:

— Ты относишься к одному типу женщин, Фей, и ты знаешь свои чувства и мысли, когда занимаешься любовью, но немало женщин испытывают другие чувства, совсем другие.

— Как эта проститутка в книге?

— Как эта приличная женщина в книге. Ее мысли, чувства, воспоминания и желания очень близки к тому, о чем женщины думают или что чувствуют, но боятся признаться в этом.

— Ни одна женщина на земле не допустит таких грязных мыслей. И ни одна женщина на земле, за исключением, может, женщины с панели, не станет даже думать, не говоря уже о том, чтобы выражаться, таким языком.

— Каким языком? О каком языке ты говоришь?

— Обо всех этих нецензурных словах. Как она выражает свои чувства и… что думает о своих интимных частях.

— Ну, какое слово конкретно? — потребовал Барретт. — Какое слово показалось тебе отталкивающим?

— Пожалуйста, Майк, ты знаешь, я не могу произнести его. Оно мне ненавистно… оно грязное.

— Ты о том, как Кэтлин описывает свои чувства словом, изображающим женские половые органы?

— Майк!

— Это слово?

— Майк, прекрати.

— Дорогая, послушай меня. Этим словом люди пользовались еще в средние века. Оно произошло от латинского «cuneus», что означает «клин». Джадвей не первым употребил его. Джеффри Чосер использовал его. Лоренс Стерн использовал его. Джон Флетчер использовал. Лоуренс использовал. Конечно, это вульгаризм, но это слово употребляет в своей речи бесчисленное множество мужчин и женщин, оно живет в миллионах и миллионах голов. Что плохого, если у писателя хватило смелости использовать слово, точно описывающее то, что на самом деле происходит в голове женщины? — Он постарался успокоиться. — Фей, это слово можно найти в «Кентерберийских рассказах», например в рассказе батской ткачихи. Кроме него Чосер использует «queynte», что, по мнению ученых, имеет то же самое значение. Ты хочешь запретить Чосера за то, что он использовал эти слова?

— Майк, я не ребенок, — гневно ответила Фей Осборн. — Не надо читать мне лекций и вести себя, как учитель с ученицей. Я просто говорю тебе, что я женщина и, как большинство женщин, оскорблена этим словом. Мне плевать, кто употреблял его — Чосер, Лоуренс и все остальные. Те, кто его используют, ничего не знают о женщинах, они враги женщин, хотят унизить их и привить неуважение к женщине своим читателям, молодым и старым. Не смотри на меня так, Майк. Я знаю, что права, а ты ошибаешься. Мне ненавистен такой язык, и я не хочу, чтобы ты связывался с этой грязью. Все больше и больше убеждаюсь, как был прав отец, когда пытался удержать тебя от участия в этом деле. Он знал, что оно запачкает и испортит всех, кто примет в нем участие. И оно уже заставляет тебя говорить такие вещи, которые, я знаю, ты бы никогда не сказал сам.

Ее упоминание об отце вновь лишило его мужества, и гнев отступил, оставив после себя лишь легкое раздражение.

— Я уже влез в это дело и буду продолжать, — напряженным голосом ответил Майк. — Что касается мнения Джадвея и моего относительно того, что происходит в головах женщин, возможно, мы оба не правы. Может, мы никогда не узнаем этого. Может, женщины сами не знают этого. Но я уверен в одном: использование определенного языка как литературный прием, призванный оттенить тайные потоки мысли, может послужить достаточным основанием для употребления вульгаризмов.

Последние минуты Фей смотрела на него и старалась понять, насколько он разозлен. Так думал Барретт. Сейчас она нежно улыбнется и попробует найти компромисс. Ее рука накрыла его руку.

— Я рада, что ты хоть немного постарался понять меня, а я попытаюсь понять тебя. Я знаю только одно: я — женщина, и я против всего, что унижает меня. Я женщина и требую уважения к себе и любви. Ты знаешь это, Майк.

— Конечно.

Она отпустила его руку, медленно откинулась на подушку и привлекла его к себе. Сейчас он лежал рядом с ней. Фей пробежала пальцами по его волосам.

— Извини, Майк, — мягко произнесла она. — Я не хочу спорить об этой ерунде. Я хочу любить тебя.

Она прижалась к Барретту и положила голову ему на грудь.

— И я знаю, что было в моей голове все это время. В ней не было ни одного неприличного слова, в ней было единственное слово, и это слово «любовь». Я думала, как хочу тебя, как ты мне нужен и что я желаю нам обоим только добра.

— Да, — согласился Барретт и вспомнил слова Корнеля: «О небо, сколько же добродетелей ты заставляешь меня ненавидеть!» Но не произнес их.

— Не будь холодным, Майк, не наказывай меня, — приглушенным голосом взмолилась Фей. — Особенно тогда, когда я так страстно желаю тебя.

Его рука крепко обняла ее, потом скользнула под шелк и погладила грудь.

— Я тоже хочу тебя.

— Тогда давай забудем книги и все, что в них понасочинено, — прошептала Фей. — Давай любить друг друга.

Барретт продолжал ласкать ее, но не переходил к более решительным действиям. Сейчас между ними стояла добропорядочность Фей, и ему не понравилось ее отношение к «Семи минутам». Между ними появился барьер, и Майк Барретт не мог заставить себя отодвинуть его и отыскать угасшее желание. Холодные пальцы Фей погладили его ребра, забрались между ног и принялись массировать его плоть, по-прежнему вялую и сморщенную.

Дыхание Фей участилось, из-за барьера донесся ее хриплый голос:

— Я люблю тебя там, внизу, Майк. Я люблю его, заставь его тоже любить меня. Не сдерживай его. Пусть он станет большим, мне нравится, когда он наливается силой.

Он хотел воспротивиться, но решимость ослабевала и угасала по мере того, как его член увеличивался в руке Фей.

— Хорошо, — прохрипел он.

И тут барьер исчез.

Фей потянула ленточку, которая не давала сорочке раскрыться, и шелк упал. Она вся задрожала, когда Майк нагнулся и принялся целовать ее груди, сжимая губами твердеющие соски.

Он почувствовал, как ее левая нога выскользнула из-под него, прохладная рука приподняла его голову, и услышал шепот Фей:

— Давай, дорогой, начинай.

Они на миг оторвались друг от друга, Майк поднялся на колени, а Фей согнула и широко раздвинула длинные ноги. Майк Барретт вспомнил, как Фей не любила любовные игры и всегда заставляла его входить в себя, едва увидев, что он готов. Он решил было восстать против заведенного порядка, продлить прелюдию к любви, вызвать у нее страсть, которая была бы под стать его собственной, заставить ее испытать животное желание, какое испытывал сам, но это быстро прошло, и он снова был готов подчиняться ее приказам.

Сильные руки Фей обхватили его и заставили опуститься между ее ног. Барретт оперся на локти, потом его грудь коснулась ее сосков. Она обвила его бедрами, взяла его твердый член и направила в себя. Он медленно погрузился в мягкие и влажные складки горячего лона Фей. Погрузился глубже, потом почти вышел, опять, опять, опять… Потом — несколько круговых движений. Губы Фей прижимались к его уху, он слышал ее хриплое дыхание и хотел, чтобы она застонала, вся раскрылась, вся отдалась и задрожала, но Фей оставалась скованной и двигалась только внизу. Ее ягодицы опускались и поднимались в такт его движениям, но лишь чуть-чуть, осторожно и грациозно, будто в танце. Эти сдерживаемые ответные движения тоже были частью традиции.

Постепенно ритм начал замедляться, и тут же послышался ее хриплый шепот:

— Дорогой, что случилось?

— Я хочу продлить удовольствие… Хочу дать тебе шанс…

— Нет… — Фей еще яростнее обхватила его. — Нет… не сдерживай себя. Кончай прямо сейчас.

Она вонзила пальцы в его плечи, плотнее сомкнула бедра и крепко прижалась к нему. Он мгновенно почувствовал дикое желание и потерял власть над собой.

До него донеслись ее тихие слова:

— Так лучше, дорогой.

И чуть погодя:

— Ты чувствуешь блаженство, дорогой? Ты счастлив?

Он перестал что-либо слышать, потом задрожал и едва не растворился в ней.

Все кончилось, но Майк продолжал оставаться внутри Фей. Постепенно он пришел в себя и вскоре уже был готов воспринимать окружающее.

Майк открыл глаза и посмотрел на Фей. Она казалась невозмутимой и спокойно улыбалась, как бы радуясь, что доставила ему удовольствие, довольная собой. Изгиб губ говорил, что она гордится своей сдержанностью, тем, что смогла усмирить его желание и возвыситься над действом, описываемым в книгах грязными словами.

Неожиданно занавес, который он пытался раздвинуть и который несколько минут назад исчез, вернулся опять. Сквозь него Майк сейчас видел все в более ярком и честном свете. Барретт увидел, что для Фей занятие любовью было в порядке вещей, помогало ей убедиться в собственном здоровье и нормальности. Он увидел, что из любви Фей в конце концов извлекала преимущество. После страстного слияния она сохранила спокойствие и невозмутимость, словно наблюдала со стороны, как кто-то другой занимается сексом, словно была выше хрипло дышащего и неспособного обуздать свое желание партнера, которому она снисходительно помогала выполнить физиологическую функцию. Как всегда, она не запачкалась в грязи, отбилась от зверя и сохранила цивилизованный внешний вид и приличные манеры, как истинная леди.

Но не только эти мысли промелькнули сейчас в голове Барретта. В триумфе Фей, кроме моральной стороны, была и деловая. Она вложила мало средств, зато получила большую прибыль. Это была нечестная сделка, так вел дела ее отец. Он находил слабых, подавлял и поглощал их, предлагая крохи для поддержания основных потребностей. В конце концов он получал власть над этими людьми. Короче, Фей была настоящей дочерью своего отца, а ему предстояло стать необходимым самцом настоящей дочери своего отца.

Майк Барретт впервые с такой ясностью увидел ее тайные мысли, потому что он прочитал «Семь минут» и Фей тоже прочитала, и это стало лакмусовой бумажкой, которая показала всю правду. Но несмотря на это открытие, он чувствовал беспомощность. Майк внезапно понял, что они лежат голые, но этой ночью нагота утратила свой романтический ореол. Он сыграл свою роль жеребца для кобылы голубых кровей и в награду получил крошечный кусочек империи. Эта награда по-прежнему манила и зачаровывала его.

— Тебе понравилось, Майк? — поинтересовалась Фей.

— Ты же знаешь, что понравилось.

— Мне всегда нравится, когда ты любишь меня. Ты ведь любишь меня?

— Я только что доказал, что люблю. Я ведь сейчас не приседания делал.

— Майк… ты закончил? А то у меня затекли ноги. Не возражаешь?..

Он вышел из нее, еще долю секунды после их разъединения ее ноги были широко раздвинуты, а то теплое и бесхитростное естество, которое пряталось там, глубоко внутри, еще мгновение оставалось на виду. Но Фей тотчас опустила ноги, прикрывая его, и натянула одеяло до самого подбородка. Лучшая часть ее существа спряталась на целую неделю, и Майку оставалось лицезреть лишь лицо едва знакомого человека и ледяную улыбку на нем.

Губы Фей шевельнулись.

— Видишь, Майк, любовь может быть честной и приличной. Понимаешь?

Он видел это, да, он все видел. Он увидел ее в самом четком ракурсе. В его памяти ожили картины, навеянные Джадвеем и Джеффри Чосером. И образы, открытые Фей Осборн, тоже — вся ее сущность, ясная и неподретушированная.

Четкость этих образов напугала его. Он находился в обществе особы королевской крови, и голова его была полна мятежных мыслей. Майк откинулся на подушку. Мысли о восстании… В этих мыслях джадвеевская Кэтлин, проститутка, по мнению Фей, оценивающе смотрела на него, но ее лицо странно напоминало лицо Мэгги Рассел.

Усилием воли ему удалось вызвать в сознании разные картинки ждущей его жизни в довольстве и достатке: внушительный особняк в Бель-Эйре, слуги, «бентли» с шофером и собственный самолет «лир», вилла на Кэй-Ферра, дружба со знаменитостями, высший свет и величественная прекрасная Фей рядом. Обыденная бессмысленная жизнь. Хорошая, самая лучшая.

Что еще нужно мужчине?

Он повернул голову и улыбнулся Фей.

— Я люблю тебя, дорогая, — сказал Майк Барретт.

5

Наутро, ровно в десять, раздался звонок. Майк Барретт открыл дверь и впустил миссис Изабель Воглер.

Она оказалась дородной седовласой женщиной лет сорока пяти, в нарядной шляпке, украшенной искусственными цветами. Пухлые щеки, глаза, окруженные сеточкой морщинок. Над верхней губой чуть проступали маленькие усики, массивный второй подбородок колыхался при ходьбе, зато темное платье было чистым и опрятным. Миссис Воглер, при всей ее тучности, была удивительно проворна в движениях.

Она вышла на середину гостиной и быстро огляделась по сторонам.

— У вас не так уж много работы. Я написала в газетном объявлении, что я опытная экономка. Сколько у вас комнат?

— Кроме этой, еще спальня, ванная комната и кухня, — ответил Барретт.

— Где они?

— Позже, — сказал Барретт и показал на стул.

Миссис Воглер села и проворчала:

— Никогда не упускаю возможности посидеть. Когда занимаешься уборкой, так за целый день настоишься на ногах, что сидение превращается в настоящий отдых.

Барретт сел на диван напротив, взял из пепельницы трубку и приподнял ее.

— Не возражаете? — поинтересовался он.

— Ничуть. Мистер Воглер, мир праху его, курил трубку, но даже его ужасная трубка лучше, чем сигары. Можете курить свою трубку, мистер Барретт, и не обращайте на меня внимания. Трубка красит мужчину, несмотря на то что от нее в мебели много дырок.

Барретт закурил. Через слегка приоткрытую дверь спальни виднелась неубранная кровать. Перед своим уходом в два часа ночи Фей заставила его пообещать, что вечером они поужинают вместе. Барретт вновь посмотрел на миссис Воглер. Он пока не знал, как лучше подступиться к этой потенциальной свидетельнице, которую ему помогла найти Мэгги Рассел и которую он заманил к себе обманным путем.

— Трудно добираться из Ван-Найса в западный Лос-Анджелес? — полюбопытствовал он.

— Никаких проблем. У меня колымага… Разве мой мальчик не сказал вам о ней? Сейчас дети только и думают, что о телевизоре, и ничего не помнят.

— Мы очень хорошо поговорили с вашим сыном. Не могли бы вы немного рассказать о себе, миссис Воглер?

— Вы хотите?..

— Я хочу сказать, не могли бы вы мне рассказать о себе и изложить ваши условия?

— Я вам уже говорила, у меня большой опыт и на меня можно положиться. После смерти мистера Воглера восемь лет назад я стала бедной вдовой с ребенком, которого нужно растить. С тех пор я почти все время работала экономкой, но могу быть и кухаркой, если не нужно готовить что-то особенное. Пока сын был совсем маленьким, я жила с ним у хозяев, но, когда он подрос, а я ушла с последней постоянной работы, я решила, что у него должен быть собственный дом. Я перешла на повременную работу, но она мне не нравится. Мне нужна такая работа, чтобы я знала, что нужно приходить три-четыре дня в неделю, или даже лучше всю неделю с девяти до пяти, и получать деньги, на которые можно прожить. Я экономлю как могу.

— Вам нужны деньги?

— У меня есть небольшой счет в банке, но он слишком мал, чтобы обеспечить безбедное будущее. В следующем году или через год я хочу накопить достаточно денег, чтобы вернуться в свой родной городок. У меня там друзья и родственники, и я хочу навсегда поселиться там с сыном. Я родилась в Топике, штат Канзас. Мне понадобятся деньги на одежду и дорогу, если я хочу, чтобы все было, как положено. Поэтому мне нужна постоянная работа, мистер Барретт.

— Я как раз хочу заплатить вам приличную сумму, — заявил Барретт. — Вы говорили о своей последней постоянной работе, когда жили у хозяев. Когда это было?

— Года полтора назад.

— И у кого вы тогда работали?

Она опустила голову, и ее лицо утонуло в двойном подбородке.

— У мистера Гриффита, мистера Фрэнка Гриффита.

— Знакомое имя, — заметил Барретт.

— Это известный человек. Он владеет рекламными агентствами и…

— Да, точно, «Рекламное агентство Фрэнка Гриффита». Сколько вы проработали у него, миссис Воглер?

— Около двух лет.

— Это хорошая рекомендация. У вас есть от него отзыв или, может, он даст его вам сейчас?

Миссис Воглер погрустнела и сложила полные руки.

— Нет, у меня нет отзыва от мистера Гриффита, и я не смогу его получить сейчас. В этом моя беда, и это несправедливо. Когда я рассказываю людям о мистере Гриффите… они смотрят на меня так, будто я вру. Все считают, что обычной домашней прислуге нельзя верить, когда она обвиняет такого известного человека, как мистер Гриффит. Но поверьте мне, клянусь головой своего единственного ребенка, я не вру, мистер Барретт.

— В чем не врете?

— В том, что мистер Гриффит несправедливо уволил меня и не дал положительного отзыва. Он поступил со мной очень несправедливо. И мне с тех пор было трудно найти работу.

Барретт вновь закурил. Развязка приближалась.

— Уверяю вас, миссис Воглер, то, что вас уволили без отзыва, никак не повлияет на мое решение. Мне просто любопытно узнать, что произошло. Расскажите вашу историю. — Он сделал паузу и добавил: — Послушайте, я только сейчас вспомнил. Фрэнк Гриффит… Это не о его сыне постоянно говорят по телевизору и пишут в газетах?

Поросячья физиономия миссис Воглер задрожала, как желе.

— Тот самый. А парень — Джерри Гриффит. И через сто лет мне не понять этого, потому что я знаю этого мальчика, как своего собственного сына. Вернее, тогда знала, но это было не так уж и давно. Никогда не поверю, что человек может так сильно измениться за полтора года. Он был славным мальчиком, самым приятным человеком в доме. Джерри весь в свою мать, хотя она и странная женщина. С ними можно было бы мириться, кабы не их старик. Он невыносимый человек, но об этом никто не знает. Если бы люди только знали…

— Что знали, миссис Воглер?

— Мистер Барретт, только не подумайте, что я отношусь к людям, которые распускают сплетни и говорят плохое о своих хозяевах, но этот мистер Гриффит… Я с трудом выносила его. Вы бы только видели, как он командовал в доме… Слава богу, он часто ездил по делам. Но если бы вы видели, как он обращался со своей женой, вам бы захотелось спрятаться под обои. А как он вел себя с сыном и со мной! Со мной он обращался будто с какой-то бродячей кошкой. Больше всего меня злило даже не то, как он обращался со мной. За мальчика обидно. Все время во мне росла злость, но я помнила, что я всего лишь прислуга, и ни во что не вмешивалась до тех пор, пока в один прекрасный день мое терпение не лопнуло и я не выложила ему все начистоту, как сделал бы любой нормальный человек. Я вам скажу точно, мистер Гриффит не привык, когда ему перечат. Через час после нашего разговора я была уволена без всяких рекомендаций, будто никогда там не работала. Сами понимаете, что я не могла попросить у него отзыв.

— А у миссис Гриффит?

— Она бы никогда не посмела. Она во всем соглашается с мужем, нравится это ей или нет.

Несколько секунд Барретт молча попыхивал трубкой. Наступила решающая минута, и сейчас с миссис Воглер необходимо разговаривать осторожно.

— Миссис Воглер, я готов поверить, что с вами поступили несправедливо. И все же, если откровенно, у Фрэнка Гриффита такая высокая репутация, как ни у кого. Совершенно безупречная. Ваши обвинения могут оказаться беспочвенными. Поймите меня правильно. Я готов поставить ваше слово против его, но, боюсь, того, что вы рассказали, слишком мало, чтобы судить… — Он сделал паузу и многозначительно добавил: — С одной стороны — знаменитый олимпийский чемпион, известный на всю страну специалист по рекламе, видный член общества. С другой — ваши утверждения, будто этот человек совсем не такой, каким кажется.

— Он не такой, каким кажется! — горячо воскликнула миссис Воглер, едва не опрокинув при этом стул. — Мистер Барретт, если хотите по-настоящему узнать человека, нужно подольше поработать у него в доме. Только там можно увидеть то, что никогда не увидишь на людях. Этот Фрэнк Гриффит совсем не такой, как вы думаете. Он много пьет по вечерам и пьяный становится совсем противным. Редко обращает внимание на своего сына, а однажды при мне ударил его. Представляете, ударил взрослого парня. И я не раз видела, как грубо он обращается с женой. Она у него не ходит из-за ревматического артрита. Он не только грубо с ней обращается, но и старается всячески унизить. Если хотите знать, он не спал с ней даже тогда, когда она еще не была калекой. Для этого у него была секретарша. Я могла бы вам такое рассказать, но вы подумаете, что я все сочиняю, хотя я могу доказать, если понадобится. — Учащенно дыша, она откинулась на спинку стула и поправила шляпку на голове. — Я не сплетница, мистер Барретт, но вы сами захотели узнать побольше, чтобы сравнить мое слово и его, и это вывело меня из себя. Обычно я держу себя в руках, но этот человек принес мне столько неприятностей, что я имею право на защиту. Надеюсь, вы меня не осуждаете за это? Моя вспышка не отразится на вашем решении?

Барретт не сводил с миссис Воглер внимательного взгляда. Она была чистым золотом, именно в такой свидетельнице отчаянно нуждалась голодная защита. Присяжные всегда готовы стать на сторону простой женщины, с которой обошлись несправедливо. С ней только нужно быть очень осторожным. Он не мог позволить себе потерять ее.

— Теперь насчет работы, миссис Воглер, — начал он. — Я не могу предложить вам работу, какую вы ждете, но я могу предложить деньги. — Барретт встал. — Знаю, вы растеряны. Сейчас объясню, как мы можем помочь друг другу. Во-первых, я защищаю в суде так называемую грязную книгу, которая, по словам Гриффитов, послужила причиной всех неприятностей Джерри. Дальше…

Пять минут Майк Барретт стоял перед изумленной и очарованной миссис Воглер и рассказывал о процессе, в ходе которого окружной прокурор хотел с помощью Джерри запретить «Семь минут». Он старался говорить как можно проще, чтобы миссис Воглер поняла его. Барретт попытался объяснить, как могла повлиять на Джерри жизнь в доме Гриффитов и, вкупе с другими внешними факторами, заставить его совершить преступление, и что причиной было вовсе не чтение. Барретт старался изо всех сил, потому что, если миссис Воглер не поймет основную идею, она не будет знать, что от нее требуется, и не принесет никакой пользы в суде.

Закончив рассказ, он внимательно посмотрел ей в лицо, стараясь обнаружить признаки понимания.

Когда она неожиданно широко улыбнулась и наклонила голову, Барретт увидел, что женщина все поняла.

Предстоял последний шаг.

— Миссис Воглер, теперь вы знаете, что мне нужно. Ваша помощь. Надо, чтобы вы выступили свидетельницей защиты. Мне требуется от вас только правда о том, что вы видели и слышали в доме Гриффитов, пока работали там. Я не хочу, чтобы вы мстили Фрэнку Гриффиту. Я хочу, чтобы вы помогли мне добиться справедливости. Конечно, мы заплатим вам за ваше время и сведения. Не состояние, естественно, но столько, сколько вы заработали бы за три-четыре месяца своей обычной деятельности. По крайней мере, достаточно, чтобы вы еще немного приблизились к Топике. Что скажете? Вы поможете мне?

— Сначала мне нужно знать, во что это выступление может для меня вылиться?

— Ни во что, если вы будете говорить только правду. В самом худшем случае Фрэнк Гриффит, наверное, больше никогда не возьмет вас к себе на работу.

Она засмеялась булькающим смехом, ее щеки и подбородок затряслись.

— Вот это беда! — Миссис Воглер встала, и ее лицо порозовело от волнения. — Мне это понравилось, мистер Барретт. Я выступлю у вас свидетельницей. Я бы сделала это бесплатно, но мне очень нужны деньги. Теперь с нетерпением буду ждать выступления в суде, чтобы рассказать, что этот святоша Гриффит сделал со своим сыном. Это будет самый радостный для меня день.

— Превосходно, миссис Воглер. Вам никогда не придется раскаиваться в этом. — Он взял ее пухлую руку. — Я провожу вас до лифта. Суд скоро начнется, поэтому нам необходимо встретиться, чтобы разработать план вашего поведения. Давайте встретимся завтра, это займет не больше часа-двух. Я позвоню вам, чтобы вы были дома. Вы никуда не уезжаете?

— Я только раз выйду из дома, мистер Барретт, чтобы купить новую шляпку для своего первого появления на публике.

После ухода Изабель Воглер Майк Барретт быстро вернулся в квартиру. Ему хотелось петь от радости. Впервые за последние несколько дней у него появился повод для радости. Сейчас хотелось побыстрее поделиться новостями с Эйбом Зелкином, который тоже пребывал в унынии.

Майк позвонил в контору и попросил Донну соединить его с Эйбом.

— Мистер Барретт, — удивилась секретарша. — Что с вашей памятью? Вы забыли? Мистер Зелкин во Дворце правосудия в комнате номер сто один вместе с судьей Натаниэлем Апшо отбирает присяжных заседателей. Мистер Зелкин звонил во время последнего перерыва и просил передать, что все идет хорошо. Он считает, что они отберут все жюри и приведут его к присяге завтра к вечеру, а это значит, что процесс начнется в понедельник.

Естественно, Барретт забыл. Они долго обсуждали с Зелкином возможность отказаться от присяжных и потребовать, чтобы дело слушалось одним судьей, но в конце концов пришли к выводу, что их шансы будут выше, если изложить дело не перед одним человеком, а перед двенадцатью, поскольку в таком случае возможен дополнительный вердикт. Судья мог вынести одно из двух решений: виновен или невиновен, а когда дело слушалось жюри из двенадцати мужчин и женщин, существовал и третий вариант: жюри могло не прийти к общему согласию, что было бы в некотором смысле победой защиты.

Донна тем временем докладывала о телефонных звонках, почте и посетителях. Барретт понял, что его бремя потяжелело почти вдвое. В оставшиеся несколько дней придется работать не только за себя, но и за Эйба. Возможно, кое-что удастся переложить на Кимуру, но немного, потому что у того и так хватало работы.

Майк услышал, как Донна упомянула имя Кимуры.

— Он позвонил и попросил напомнить, что, если вы сегодня будете выходить из конторы, даже на обед, он хочет знать, где вас искать в случае необходимости.

— Он что-то выяснил?

— Кажется, да. Только не сказал что.

— Я скоро приеду и пообедаю в конторе.

— И еще, мистер Барретт. Минут пятнадцать назад звонила ваша знакомая, мисс Осборн. Она просила вас перезвонить, как только вы освободитесь.

— Хорошо. Сейчас позвоню ей и выезжаю.

Положив трубку, Майк задался вопросом, зачем звонила Фей. Он сам собирался позвонить и отменить совместный ужин. Сейчас, когда Зелкин занят отбором присяжных, когда начало процесса уже не за горами, ему придется вкалывать целыми днями с утра до ночи.

Он набрал номер Осборнов, и к телефону подошла Фей.

— Я знаю, что ты занят. Просто захотелось услышать твой голос, Майк.

— Мой голос? Ты что, прослушиваешь меня на роль?

— Нет, дорогой. Я хотела узнать, сердишься ты на меня или уже нет. Я имею в виду наш ночной разговор о книге.

— Каждый человек имеет право говорить о любой книге все, что думает.

— Но здесь разговор идет не о каждом человеке, а о нас с тобой. Может, я выбрала неподходящее время и употребила слишком сильные выражения. Я совсем забыла, что ты так переживаешь из-за этого проклятого процесса. Я боялась, что обидела тебя. Но ведь я искупила свою вину, дорогой, да?

— Я не обиделся, — солгал Майк.

— Я же тебе доказала, что люблю тебя? Ты сейчас видишь, что мое отношение к книге не имеет ничего общего с тем, как я занимаюсь любовью. — Она понизила голос. — Может, сегодня я докажу тебе это еще раз.

Он вспомнил, зачем собирался позвонить ей.

— Ты молодчина, Фей, но, боюсь, сегодня ничего не выйдет. Эйб сейчас в суде выбирает присяжных, и мне придется тянуть весь воз самому. Бумаги, встречи, телефонные звонки. Сегодня вечером и в следующие несколько вечеров мое либидо будет полностью направлено на юридические дела. Ты меня простишь? Я постараюсь возместить тебе потери на той неделе.

На другом конце провода воцарилось недолгое молчание, потом Фей сказала:

— Я просто задумалась: отказываешь ты мне из-за работы или из-за того, что злишься за мою критику Джадвея?

— Дорогая, я совсем забыл о нашем вчерашнем разговоре. Поверь, все дело в работе. Я так рад. У нас появились шансы. Сегодня утром мы нашли потрясающую свидетельницу, которая в пух и прах разобьет Дункана, когда тот начнет утверждать, что «Семь минут» виноваты в преступлении Джерри Гриффита.

— Я рада за тебя, Майк, но не понимаю, какой смысл поднимать этот вопрос, если сам Джерри Гриффит признался, что во всем виновата книга.

— Но его признание еще не значит, что это правда, Фей. Многие люди не совсем отчетливо понимают, почему совершают те или иные поступки. Им кажется, будто они знают. Но все это причины, которые лежат на поверхности. Настоящие причины могут быть запрятаны глубоко. Послушай, дорогая, я сейчас слишком занят, чтобы вдаваться в теорию Фрейда. Скажу только, что появилась женщина, которая работала у Гриффитов, то есть показания будут даваться не понаслышке. Она докажет, что в кругу семьи Фрэнк Гриффит — далеко не образец добродетели, как считается. Старик мог несознательно причинить Джерри больше вреда, чем дюжина порнографических книг. Я знаю, что Гриффит друг твоего отца, но уверяю тебя, что ни ты, ни твой отец не имеете ни малейшего представления, каков он дома.

— Какой ужас! У кого может хватить наглости говорить такое о мистере Гриффите? Только Мэгги Рассел, больше некому. Она твоя свидетельница-предательница? Кроме нее некому. В доме больше нет прислуги.

— Зачем ты втягиваешь во все это мисс Рассел? — раздраженно поинтересовался Майк Барретт. — Конечно, не она. Перед ее приездом в доме жили и другие женщины. Например, Изабель Воглер.

— Та толстуха? Помню, я видела ее пару лет назад. Вот штрейкбрехер!

— Человек, который для разнообразия хочет рассказать правду, для меня не штрейкбрехер. Поверь мне, наша свидетельница не будет сводить счеты. Подожди, ты еще не видела, кого набрал себе в свидетели наш честный Элмо Дункан.

— Неужели ты можешь верить этой женщине?

— Ты имеешь в виду миссис Воглер? Да, могу, а почему бы и нет? Она такая же свидетельница, как и все остальные. Она знает, что ее приведут к присяге и, стоит ей раз соврать, как ее обвинят в лжесвидетельстве.

— Я говорю не о лжи, а о…

— Преувеличениях. Не беспокойся, Фей, наш окружной прокурор такой же рьяный искатель нужной ему правды, как и я. Так же, кстати, как и ты в данную минуту, если уж на то пошло, Фей, с чего такой внезапный интерес к моей свидетельнице? Боишься, что, когда все узнают настоящего Фрэнка Гриффита, твой отец расстроится и произойдет землетрясение?

— Не говори гадости, Майк. Дело вовсе не в моем отце, и ты прекрасно знаешь это. Меня беспокоит, что ты все больше и больше погружаешься в эту зловонную жижу. Извини, что я повторяюсь, но меня беспокоишь ты и мы с тобой. Я не могу спокойно смотреть, как грязь засасывает тебя все глубже, как ты окружаешь себя отвратительными отбросами.

— Фей, меня ничто не может запачкать. — Майк Барретт едва сдержался. — Но я ценю твою заботу.

— Ну вот, опять этот холодный тон. О, дорогой, пожалуйста, давай перестанем ссориться. Почему наши отношения не могут опять стать такими же, какими они были до того, как эта ужасная книга вошла в нашу жизнь? Майк, я хочу увидеть тебя сегодня вечером. Я знаю, что нам обоим станет лучше после того, как мы побудем вместе.

— Фей, правда не могу. Сейчас надо вкалывать за двоих. Я попытаюсь позвонить тебе вечером. Если сегодня не получится, то завтра точно позвоню.

По дороге в контору он злился на Фей Осборн. Его удивляло, как появление одного предмета, в данном случае это была книга, так ясно высветило разницу в их характерах. До последних событий он прекрасно относился к Фей и считал их дружбу вполне гармоничной. Они придерживались клише: мы созданы друг для друга. Недавно, а точнее, вчера ночью и сегодня утром, его уверенность поколебалась.

Майк Барретт задумался над их с Фей отношениями. Она любила его или, вернее, думала, что любит, но, скорее всего, она никогда не полюбит ни одного мужчину, кроме своего отца. После множества ошибок с другими мужчинами Фей в конце концов остановила свой выбор на Майке Барретте. Она считала, что может подарить ему свою привязанность (даже в минуты самой неистовой страсти это была не любовь, а привязанность), что Барретт лучше других подходит на роль ее мужа. Что касается самого Майка, то он тоже любил ее или думал, что любит. Наверное, потому что его предыдущие романы и увлечения оказывались мимолетными и не приносили удовлетворения, Фей нравилась ему больше, чем другие женщины. Еще ему нравилось то, что олицетворяла собой Фей Осборн: положение в обществе, воспитание, богатство, — тех золотых тельцов, перед которыми он еще совсем недавно преклонялся.

Странно, думал он, книга Джадвея, в которой большинство людей видит только образец эротической литературы, стала для него таким мощным прожектором. С его помощью Майк заглянул себе в душу и в безжалостном свете увидел истину. Что касается Фей, то прожектор этот впервые высветил ее неспособность дарить любовь. Не сумев принять правду, она назвала этот прожектор отвратительным и искажающим. В отношении самого себя Барретт обнаружил, что искал в Фей не любовь, а успех. Прожектор осветил ужасную правду и показал, что цели, к которым он стремился в жизни, были пустыми и, достигнув их, он не обретет никакого утешения в старости. В отличие от Фей он мог взглянуть правде в лицо, но пока еще не был готов действовать так, как требовала эта правда.

Черт бы побрал эти «Семь минут», подумал Майк. Книга и впрямь способна разрушать. По крайней мере, разрушать мир разума. Если человек не имеет лицензии на жизнь во лжи, он не сможет жить в мире и покое. А больше всего сейчас Майку Барретту хотелось мира и покоя.

Только через час напряженной работы ему удалось избавиться от мыслей о любви Фей и отвращении к самому себе.

От работы его оторвал настойчивый звонок Донны, которая соединила его с Лео Кимурой. Отсутствие обычной четкости в речи Кимуры выдавало волнение.

— Хорошие новости, мистер Барретт, очень хорошие. Я нашел его, я выследил Нормана С. Квондта.

— Квондта? — рассеянно повторил Барретт.

Его голова была по-прежнему занята отчетом о судебном процессе, который он только что читал, но спустя секунду он вспомнил. Квондт рассылал по почте крутую порнографию. Он купил права на «Семь минут» у Кристиана Леру, а потом продал их Филу Сэнфорду. Квондт сообщил ценные сведения о характере Джадвея и о том, как тот писал «Семь минут». И вот Квондт найден.

— Лео, ты хочешь сказать, что знаешь, где он находится?

— Я только что разговаривал с ним, — ликуя, сообщил Кимура. — Я помчался к ближайшей заправке, чтобы позвонить вам. У него фирма, которая называется «Артс энд сайенс синема компани». Звучит?

— Звучит.

— Пусть только вас не обманывает название, — продолжал Кимура. — На этой киностудии он снимает дешевые фильмы с голыми девочками, но сам Квондт никак с ними не связан. Я случайно нашел его имя в договоре на аренду киностудии. Он владеет компанией. Я ему позвонил, и не могу сказать, что он обрадовался моему звонку. Когда я начал объяснять, в чем дело, он сначала совсем не хотел разговаривать. Было ясно, что слава ему не нужна. Но больше всего он не хочет, чтобы его имя связывали с киностудией. Квондт весьма откровенно сказал, что, если его имя всплывет на суде, помощники окружного прокурора будут следить за каждым его шагом. Он не желает принимать ни малейшего участия в нашем процессе. Я продолжал его уговаривать, и внезапно в нем проснулось любопытство.

— Что ты ему сказал, Лео?

— Что мы не собираемся упоминать его имя в суде и не станем вызывать его для дачи свидетельских показаний. Когда Квондт понял, что не нужен нам как свидетель и что мы не собираемся склонять его имя, он сразу растаял. Оказалось, что он ненавидит эту Сент-Клер с ее Обществом не меньше, чем Элмо Дункана с его прокуратурой, и готов помочь любому, кто борется с ними. Он согласился встретиться с вами, мистер Барретт, но встреча должна быть короткой и тайной. Он заявил мне, что занимается законными делами, что его фильмы с голыми девочками — не порнография, а эротика, и что их крутят в двухстах кинотеатрах по всей стране, но ему все же приходится вести себя осторожно с законом и гранди, которые не упустят случая отомстить человеку, подавшему удачную апелляцию в Верховный суд. Кстати, сдается мне, что он так рьяно настаивает на секретности по другой причине. Его эротические фильмы на самом деле законны, хотя и не очень далеки от крутой порнографии, но, по-моему, основной доход ему приносят не они. Мне кажется, что свои главные фильмы он снимает за закрытыми дверьми.

— Что ты имеешь в виду?

— Вполне возможно, что Квондт снимает порнофильмы. Конечно, это только предположение.

— Значит, наш мистер Квондт с душком, — произнес Барретт.

— Как бы там ни было, мистер Квондт может оказаться нашим спасителем, — заметил Кимура. — Он согласен рассказать вам все, что знает о Леру и книге Джадвея. Я понятия не имею, поможет нам эта информация или нет. Я только знаю, что вы хотели увидеть его, и сейчас вы можете встретиться.

— Когда?

— Разве я вам не сказал, мистер Барретт? Прямо сейчас. Вы должны немедленно выезжать, если хотите застать его. Завтра он на пять недель покидает Штаты. Поэтому встреча должна состояться сегодня. Мистер Квондт ждет вас.

Барретт отодвинул папки и достал карандаш и блокнот.

— Хорошо, Лео, диктуй адрес. Если он не сообщит ничего полезного, по крайней мере увижу, как снимаются эротические фильмы.

Лео Кимура дал адрес «Артс энд сайенс синема компани» на Вермонт-авеню, между бульварами Олимпик и Пико, но там стоял старый двухэтажный жилой дом.

Озадаченный, Барретт остановился перед вывеской «Свободных мест нет» рядом со входом и посмотрел на оштукатуренный фасад. Он нигде не видел никаких следов фирмы Квондта. Барретт даже испугался, что неправильно расслышал адрес.

Он отошел на несколько шагов, чтобы оглядеться по сторонам. Может, киностудия располагается где-нибудь рядом? Справа была танцевальная школа, а слева — подъездная дорога, которая, очевидно, вела к гаражу во дворе, где постояльцы держали свои машины. Вдали виднелся пустой склад, который когда-то был конторой по продаже недвижимости.

Барретт решил еще раз позвонить Кимуре и уточнить адрес, но потом подумал, что кто-нибудь из жильцов мог знать об «Артс энд сайенс синема компани».

В холле висела прибитая гвоздями картонка с надписью: «Справки здесь» — и со стрелкой, показывающей на дверь возле лестницы, которая вела на второй этаж.

Барретт подошел к двери и постучал.

— Входите! — отозвался мужской голос.

Барретт открыл дверь и очутился в каморке без окон. Небольшая лампа освещала бледное лицо молодого человека, усердно печатавшего на старинной машинке какое-то письмо. Столик рядом с машинкой был завален почтовыми каталогами для заказов. Парень поднял голову, допечатав последнюю строчку. Он вытащил из машинки письмо и улыбнулся гостю, показав острые зубы.

— Простите. — Он встал, положил письмо на стол и осторожно посмотрел на Барретта. — Чем могу служить?

— Я ищу фирму под названием «Артс энд сайенс синема компани». Адрес мне дал один мой друг, но боюсь, что он ошибся. Я подумал, что, может, кто-нибудь из жильцов знает об этой компании.

— Все зависит от обстоятельств. Не расскажете, в чем дело?

— Мне назначили встречу с руководителем фирмы, о которой я только что сказал, мистером Норманом С. Квондтом. Меня зовут Майкл Барретт.

Вновь блеснули острые зубы.

— Может, я вам и помогу. У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

«Все любопытнее и любопытнее», — подумал Барретт.

— Конечно, — кивнул он и достал бумажник с водительскими правами.

Молодой человек посмотрел на них, почесал щеку и кивнул.

— Все в порядке. Лишняя предосторожность никогда не повредит. — Он подошел к телефону. — Я скажу мистеру Квондту, что вы приехали.

Только теперь Барретт все понял. Существуют разные картины, сказал Кимура. Есть законные фильмы, и Барретт сразу вспомнил слово из названия фирмы «Артс». Есть фильмы, хотя и не порнографические, но такие, с которыми ни одна киностудия не захочет связываться. Оштукатуренный фасад здания Нормана С. Квондта был «потемкинским фасадом».

— Да, да. Верно, — говорил молодой человек в трубку. — Я приведу его. — Он дал отбой и направился к двери. — Мистер Квондт примет вас. Он на площадке и попросил меня проводить вас. Пойдемте.

Они вышли в холл, миновали лестницу и зашагали по тускло освещенному коридору. В глубине здания была дверь, закрытая занавесом. Парень отодвинул его в сторону и показал вниз.

— Осторожнее.

Внизу виднелись три деревянные ступеньки, причем средняя была треснувшей. Барретт начал осторожно спускаться. Они прошли обнесенный высоким забором, увитым плющом, задний двор, где росли два апельсиновых дерева. Проводник обогнал Барретта и направился к длинной постройке, которая напоминала гараж на четыре машины. Только никаких машин поблизости не было, а все ворота стояли закрытыми. Молодой человек открыл боковую дверь.

— Здесь я вас оставлю. Входите. Мистер Квондт — вон тот человек с сигарой.

— Спасибо.

Барретт вошел в гараж и закрыл за собой дверь. Неожиданная темнота после яркого солнечного света заставила его заморгать, но через несколько секунд его глаза привыкли к темноте, и он стал различать окружающее. Он был в гараже, который переделали в жалкое подобие съемочной площадки. Окна и двери закрывали плотные шторы из брезента и листы звукопоглощающего материала. Наискосок от входа виднелся яркий квадрат света.

По пути туда Барретт увидел «солнечные» прожекторы и удивительно маленькую кинокамеру на подставке. Рядом с камерой стояли трое мужчин. Один поправлял козырек, защищающий глаза от резкого света, другой завязывал халат, а третий раскуривал сигару. Дальше виднелась ярко освещенная спальня.

— Значит, с самого начала? — поинтересовался заросший щетиной мужчина с сигарой. — Хватит терять время даром. Начинаем. Гарри, не забудь опять намылить лицо. Где, черт побери, эти проклятые дамы? До сих пор в сортире? Пойдите и вытащите их оттуда силой, если нужно. О господи, почему у них разыгрывается понос в такое неподходящее время? Давайте, шевелитесь!

Уперев руки в боки, он с отвращением отвернулся и увидел Барретта.

— Барретт? — спросил он, направляясь к адвокату.

— Да, я…

— Я Норман Квондт, — представился он, протягивая руку.

Они обменялись рукопожатием. Норман Квондт был лет сорока с хвостиком, ниже среднего роста, мускулистый и коренастый, в спортивной клетчатой рубашке и брюках из оленьей кожи.

Его редеющие волосы были густо напомажены, но все равно торчали в разные стороны. Квондт был грузен и неуклюж. Широкий лоб, близко поставленные глаза и маленький носик. С толстых губ свисала сигара, с которой капали маленькие капельки слюны. Выступающий подбородок зарос щетиной.

Когда Квондт заговорил, Барретт заметил, что он имеет привычку вести разговор, не глядя на собеседника. У него был грубый хрипловатый голос, который действовал на нервы, будто звук, издаваемый когтями, царапающими по классной доске.

— Сегодня у меня ни для кого нет времени, — сообщил Квондт, — но этот ваш япошка уговорил меня встретиться с вами. Я согласился, потому что человек, который собирается пнуть в яйца умника Дункана, заслуживает по крайней мере десяти минут моего времени.

— Я ценю это, мистер Квондт.

— Ага. Как только отснимут эту сцену, мы сможем поговорить. — Он посмотрел на съемочную площадку. — Никогда не видели эти коротенькие фильмы с девочками?

— Боюсь, что нет.

— Вы бы удивились, если бы узнали, какой на них спрос. Мы продаем их как минимум двум сотням кинотеатров. Ничего непристойного, если вы подумали о порно. Обычная эротика для мужчин, которые хотят увидеть хорошеньких женщин нагишом. Еще мы снимаем колышущиеся женские прелести крупным планом, на это большой спрос в барах и ночных клубах. Многочисленная аудитория с нетерпением ждет наших фильмов. Вполне уважаемые и приличные люди, так почему же не дать публике то, что она хочет? Что в этом плохого, а?

— Ничего.

— Я всегда стараюсь делать картины немного лучше, чем конкуренты. На эти двадцатиминутные ролики уходит в среднем по пять дней и по двадцать тысяч долларов. Мы снимаем на шестнадцатимиллиметровую пленку очень высокого качества и стараемся наложить хорошее звуковое сопровождение. Большинство моих конкурентов не делают никакого монтажа, и поэтому у них нет сюжета. Мы же используем мувиолу, и я всегда заранее пишу маленький сценарий. Так они лучше расходятся.

— Могу себе представить.

— Серьезно. — Квондт вытер слюну и крикнул: — Да где же, черт возьми, эти проклятые дамы? Ну, слава богу, идут. Сейчас увидите, что я имел в виду, когда говорил, что мои картины лучше, чем у конкурентов, Барретт. Некоторые из них, чтобы поменьше платить, снимают старых кошелок с физиономиями, которые могли бы остановить часы, с отвислыми сиськами и задницами и варикозными венами. У Нормана С. Квондта свое представление о женщинах. Мне подавай красоток, чтобы у них было и лицо, и тело. Знаете, как я отбираю актрис? С помощью того, что ниже пояса. Если я вижу хорошо упакованную крошку и чувствую между ног шевеление, тогда я знаю, что все зрители почувствуют то же самое. Большинство моих девочек хотят стать классными моделями или профессиональными актрисами. Они почти все молоденькие, максимум лет двадцать с небольшим, только что закончили школу или колледж, и очень чистенькие и невинные. Так и хочется съесть. — Он хрипло захихикал. — Иногда я ем их.

Барретт промолчал. Возникшее сразу неприятное впечатление от продюсера еще более усугубилось.

— Видите этих двух дам? — продолжал Квондт. — Каждой плачу в день по сто двадцать пять долларов. Покажите мне хоть одну бабу, которая зарабатывает столько за то, что просто шесть часов в день раздевается. — Он сложил руки ковшиком и заревел: — Нэнси! Линда! Ваши места отмечены мелом. Линда, как войдешь, стой на месте! Давай, Сэм, поехали!

Барретт посмотрел на площадку. Высокая перезрелая девица в короткой прозрачной ночной сорочке, со взъерошенными черными волосами и высокомерным лицом вышла на сцену, остановилась перед трельяжем и лениво потянулась. Через несколько секунд в спальне появилась маленькая пухленькая блондинка, моложе и пышнее первой дамы, в традиционном наряде французских горничных — короткой юбочке, в каких выступают танцовщицы. Она якобы принесла картонку из магазина. Хозяйка, стоя перед зеркалом, велела горничной положить подушку на кровать и помочь ей одеться. Блондинка положила коробку на кровать и торопливо вышла из кадра, потом вернулась с теннисной ракеткой и одеждой. Брюнетка лениво подняла сорочку и медленно, очень медленно стянула ее через голову.

Рядом жужжала камера. Голая героиня стала к ней вполоборота и потрогала свои крошечные твердые груди. Она что-то сказала горничной, и та протянула теннисные шорты. Надев их, брюнетка взяла у блондинки ракетку, несколько раз ею взмахнула, подошла ближе к камере и, по-прежнему с обнаженной грудью, начала отрабатывать подачу и удары. Наконец брюнетка положила ракетку, натянула короткую майку, приказала служанке распаковать покупки и торопливо вышла.

Пышная горничная дождалась ухода хозяйки, быстро подошла к кровати и открыла коробку. Она с восхищением рассматривала три пары трусиков-бикини. Потом с неохотой положила их на кровать и включила пылесос. Почистила ковер, выключила и нагнулась за мешком с пылью. При этом короткая юбочка задралась и обнажила розовые ягодицы.

Квондт оглянулся и подмигнул. Барретт тускло улыбнулся в ответ.

Съемки продолжались. Блондинку-горничную манили недавние покупки мадам. Она приложила к себе трусики, потом вдруг решила примерить. Быстро расстегнула «молнию», сбросила одежду на пол. Переступила через нее и несколько секунд стояла в чем мать родила, ловко прикрывая одной рукой выбритый низ. Повернувшись боком к камере, девушка надела трусики и, подражая хозяйке, принялась крутиться перед зеркалом и разгуливать по комнате, а камера то приближалась, то удалялась. Черный шелк бикини оттенял белые, похожие на огромные подпрыгивающие шары груди. Во время этой пантомимы в спальне появился хозяин дома с намыленным лицом и кисточкой в руке. Он думал застать тут жену, а вместо этого попал на спектакль. Мужчина подался назад, потом ухмыльнулся. Танцуя, служанка внезапно очутилась лицом к лицу с ним. Ее руки метнулись к открытому рту, потом к трусикам, а груди при этом колыхались. Она в испуге бросилась к пылесосу, схватила его одной рукой, а другой стащила трусики и натянула одежду.

— Снято! — закричал Квондт. — Хорошая работа. Четыре балла по шкале непристойностей в критических статьях обеспечено. Продолжим после пятиминутного перерыва. Я скоро вернусь. — Он схватил Барретта за руку. — Пойдемте на солнце.

Они вышли из гаража, и Квондт показал на ржавый эмалированный столик и несколько парусиновых стульев, стоявших между апельсиновыми деревьями.

— Неплохо, правда? — поинтересовался продюсер, когда они уселись.

— Все зависит от вкусов, — ответил Барретт, надел очки и достал трубку.

— Что вы хотите узнать? — Квондт выбросил окурок и вытащил новую сигарету. — Как я достал «Семь минут»?

— В основном да. Я уже слышал версию Филиппа Сэнфорда.

— Какого Филиппа Сэнфорда, черт побери?

— Это издатель. Вы продали ему права на книгу, которую я защищаю в…

— Ах да, да, вспомнил. Мальчик из колледжа со всякими штучками-дрючками.

— Он сейчас возглавляет «Сэнфорд-хаус».

— Скажите пожалуйста! — хмыкнул Норман Квондт, жуя сигару. — Дай-ка вспомнить. Ага. У меня неплохо шли дела с книжками в бумажных обложках. Я никогда не был на родине и поэтому решил смотаться туда на месячишко. Побродить, осмотреться, но я не имею в виду Эйфелеву башню и все такое, мой друг. Я хотел сам поглядеть эти французские и итальянские фильмы, о которых так много говорят. — Он ухмыльнулся, вытащил изо рта сигару и вытер слюну. — Вы не узнаете, какая погода в Париже, пока не дадите в рот какой-нибудь девке. Эти французские цыпочки те еще штучки. Да, так о чем я рассказывал?

— Вы описывали фелляцию, — сухо напомнил Барретт.

Квондт пристально посмотрел на него и сказал:

— Да, о книге. Я подумал, что, если хочу провести эту поездку через бухгалтерию, нужно сделать ее деловой. Поэтому я начал наводить справки, нет ли где чего по моей части. Консьерж в гостинице рассказал о когда-то знаменитом издателе непристойных книг, который сейчас отошел от дел. Это был Кристиан Леру. Я отправился к нему. Он молол какую-то высокопарную чепуху, говорил только длиннющими предложениями, но одна книга, «Семь минут», весьма меня заинтересовала. Я предложил семьсот пятьдесят долларов за права на издание во всем мире, и он с радостью ухватился за мое предложение. Леру бедствовал, хотя и строил из себя джентльмена, но дырки в носках и изношенная одежда говорили, что он голодает. Леру попробовал торговаться, но я сразу понял, что он согласится. Так и вышло. Во время следующей встречи мы подписали контракт в американском посольстве и заверили его у нотариуса. Вот и все.

— Как выглядел Леру?

— Обычный французишка. Ну, может, чуть благообразнее других. Знаете, похож на человека, который когда-то носил монокль и короткие гетры. Корчил из себя джентльмена. Копна седых волос, здоровенный нос. Хорошо знает английский. Немного кашлял, наверное, болел астмой. Мы встречались только два раза.

— Он не говорил об авторе «Семи минут», Дж Дж Джадвее?

Квондт задумался, потом вытащил изо рта сигару и кивнул:

— Один раз. Да, однажды, когда передавал мне первоначальный контракт, который был подписан не Джадвеем, а какой-то женщиной по имени Касси Макгро. Я спросил, кто это, черт побери? Леру сказал, что ни разу не встречался с самим Джадвеем… Тот был застенчив и не любил встречаться с незнакомыми людьми. Знаете, среди писателей полно психов… Особенно он не любил деловых встреч. Поэтому он передал все полномочия своей девке, этой американке, Касси Макгро. Она подписала контракт, получила деньги, и все такое, потому что была его агентом. Уверившись, что первый контракт составлен по закону, я забрал второй и ушел.

— Так Леру сказал, что никогда лично не встречался с Джадвеем?

— Знаете, утверждать не берусь. Может, они пару раз и разговаривали, но не больше.

— А эта Касси? Вы уверены, что Леру назвал Касси Макгро любовницей Джадвея?

— Да, это я точно помню. Он сказал, конечно другими словами, что Джадвей подцепил эту американскую телку в Париже и трахал больше года. Я запомнил, как Леру чмокал, говоря, что она красавица, и завидовал Джадвею. По-моему, Джадвей использовал эту даму как прообраз сексуально озабоченной героини своей книги. Помню, в одном своем письме он писал, что обязан этой героиней единственной женщине, которую когда-либо любил.

— В каком письме? — насторожился Барретт. — Вы говорите о письме Джадвея? Мистер Квондт, вы хотите сказать, что читали письма, написанные самим Джадвеем?

— Конечно. Разве я не рассказал вам о них? Через год после покупки «Семи минут» я решил, что, если выбросить из книги всю тягомотину и оставить только секс, может получиться ходовая книжка. Поэтому я начал подумывать об издании в бумажной обложке. Потом до меня дошло, что нужно что-то написать сзади на обложке о Джадвее, а я о нем ни черта не знал. Мне была нужна хоть какая-то информация. Я написал Леру и попросил сведения об авторе. Знаете, что сделал этот французишка? Написал, что у него есть папка с критическими статьями о «Семи минутах» и три или четыре письма Джадвея, в которых тот немного рассказывал о своей жизни в Париже, о том, как он писал книгу, о чем думал, короче, отвечал на вопросы Леру. Эти письма ему принесла сама Касси Макгро. Леру предложил продать их. Вот клоун, мать его так! Как вам это нравится? Я хотел посоветовать ему засунуть их себе в одно место, но они были мне нужны. Что оставалось делать? Я предложил двадцать долларов, он согласился. Я отправил в Париж чек, а он прислал мне вырезки и письма Джадвея.

Барретта охватило возбуждение. Неожиданно Квондт показался ему чем-то вроде путеводителя по Земле обетованной.

— Мистер Квондт, можно взглянуть на эти письма?

Квондт неловко заерзал.

— Я сейчас расскажу вам о них. Когда я продавал права на «Семь минут», я совсем забыл про письма. Потом мне пришлось из-за суда переехать в Калифорнию, и архив прислали из Филадельфии позже. В одном из ящиков лежала папка с письмами. Я ни разу даже не заглянул туда, у меня голова была забита совсем другим. Несколько недель назад, когда эта свинья окружной прокурор арестовал книготорговца за то, что тот зарабатывал себе на хлеб, а полоумный мальчишка изнасиловал девчонку, книга Джадвея прославилась за один вечер. Заговорили о тайне Джадвея. Все только о нем и болтали. Тогда-то я и вспомнил о письмах. Потом вспомнил, в «Нью-Йорк таймс» часто попадалась реклама одного торговца автографами, который покупал, а потом перепродавал письма и прочую писанину знаменитостей. Я решил, что Джадвей стал знаменитостью, значит, эти письма чего-то стоят. Я небогатый человек и всегда найду применение лишнему доллару. Я с большим трудом отыскал эти письма и написал о них торговцу автографами. Он сообщил телеграммой, что готов купить их. Я отправил письма в Нью-Йорк, а взамен получил чек на скромную сумму.

— Так у вас их нет? — расстроился Барретт. — Может, вы хоть сняли фотокопии?

— Что бы я делал с копиями? Я отослал письма, получил бабки и, как говорится, был таков.

— Когда это было?

— С неделю назад… Нет, скорее, дней десять. Точно.

— Что было в письмах? — обеспокоенно спросил Майк Барретт. — Хоть что-нибудь можете вспомнить?

— Мистер, мне стыдно, но я ни разу даже не прочитал их. Только убедился, что внизу стоит его подпись: «Искренне Ваш, Дж Дж Джадвей». Когда я получил их от Леру, у меня уже были трения с законом. Поэтому я так и не издал книгу Джадвея. Я и без нее по уши залез в дерьмо. Сначала был занят процессом в федеральном суде, потом апелляцией в Верховном, а после нужно было придумывать новый способ зарабатывать на жизнь. Когда пришли письма, я уже потерял к ним интерес и отложил в сторону. Несколько недель назад нашел их, чтобы отправить в Нью-Йорк, и перед тем, как писать сопроводиловку, решил еще раз проверить подписи. Я не стал читать письма, потому что был очень занят. Просто проверил подписи, пересчитал страницы и написал торговцу автографами. Так что я ничего не знаю. Почему у вас такой вид, словно настал конец света? Они для вас важны?

— Мистер Квондт, я вам даже передать не могу, как они важны. Леру прилетел в Лос-Анджелес, чтобы выступить в суде и подтвердить, что «Семь минут» — самая обычная крутая порнография, написанная с единственной целью заработать деньги. Другими словами, Джадвей якобы написал грязь ради грязи. Эти письма могли бы опровергнуть свидетельство Леру. Я уверен в этом. Они могли бы очень помочь защите, мистер Квондт.

— Вы имеете в виду процесс против этой скотины Дункана?

— Да.

— Вот черт! — выругался Норман Квондт и ударил кулаком по другой руке. — И зачем я только продал их? С вас бы я мог содрать вдвое больше.

— Конечно, могли бы, — кивнул Барретт. — Послушайте, вы сказали, что продали их известному торговцу автографами из Нью-Йорка? А для чего они ему нужны, если не для выгодной перепродажи? Конечно. Если он еще не продал их, — они у него всего десять дней, — тогда я могу их купить. Как его зовут?

— Этого торговца автографами?

— Да.

Квондт потер костяшками пальцев лицо и покачал головой:

— Как же его зовут? Черт побери, совсем вылетело из головы… Одну секунду. Что-то должно остаться наверху. Или объявление, которое я вырезал из газеты, или копия письма, которое я ему послал. Наверху в кабинете у меня хранится архив. Пойдемте, я попробую что-нибудь найти.

Они пересекли двор, вошли в жилое здание, вернулись в холл и поднялись на второй этаж.

Остановившись перед закрытой дверью, Квондт бросил через плечо:

— Кабинет здесь.

Он открыл дверь и вошел. Барретт последовал за ним. Он вытаращил глаза от изумления и лишился дара речи.

На бежевом диване у дальней стены извивалась в экстазе голая двадцатилетняя нимфа с тициановскими локонами, огромной грудью, алыми сосками, с пышным телом и длинными ногами. Одна рука была засунута между ног и, несомненно, гладила клитор. Ее глаза были закрыты, на лице застыло блаженное выражение.

В этот миг появилась другая девушка, в белой блузе и короткой плиссированной юбке. У нее были аккуратно собранные в пучок волосы, очки в роговой оправе, в руках она держала карандаш и блокнот. Проходя мимо дивана, она изумленно остановилась и выронила их. Потом нагнулась, чтобы поднять, не сводя взгляда с дивана, но тут же забыла про карандаш и блокнот. Она медленно сняла очки, подползла к дивану и прижалась губами к алым соскам голой девушки. Та открыла глаза, перестала мастурбировать и пылко обняла подругу.

— Черт побери! — прошептал Квондт. — Я и забыл, что сегодня в кабинете съемки.

Только сейчас Барретт отвернулся от дивана и увидел справа от себя камеру на треножке. Толстый мужчина средних лет припал к видоискателю. Рядом с ним стоял мощный юпитер. В кабинете горел и верхний свет.

— Вы и так, наверное, догадались, — проворчал Норман С. Квондт, бросив на Барретта косой взгляд. — Порнофильмы — моя вторая профессия, которую я стараюсь не афишировать.

Барретт молча кивнул.

— Мы снимаем по одному немому четырехсотфутовому фильму в день, и они чертовски хороши, — как бы оправдываясь, сообщил Квондт. — У нас отборные клиенты: патриотические организации, союзы ветеранов, даже университеты… всем требуются хорошие фильмы, и мы делаем их. — Он нахмурился и посмотрел на Барретта, стараясь угадать реакцию, но Барретт знал, что на лице его застыла непроницаемая маска. — Для этого решили использовать мой кабинет. Вон там, за столом секретарши, шкаф с папками, но лучше дождаться конца съемок. — Он шагнул вперед. — Я сейчас выясню, долго ли будут снимать эту сцену.

Барретт снова посмотрел на диван.

Голая девушка уже расстегнула пуговицы на накрахмаленной блузке секретарши. Стоя на коленях, та сбросила ее с себя, потом встала, расстегнула «молнию» на юбке и избавилась от нее. Быстро освободилась от лифчика, сбросила туфли на высоком каблуке, сняла пояс с чулками и прозрачные трусики. Она сделала соблазнительный пируэт перед тициановской мадонной и камерой, одновременно распустив волосы, которые каскадом упали на плечи, как бы символизируя освобождение. Грушеподобные груди и большие ягодицы запрыгали. Она обошла диван и игриво покрыла рукой темный бугорок Венеры. Сделав еще один оборот, секретарша посмотрела на камеру, и оператор показал рукой на диван. Девушка едва заметно кивнула, мигом очутилась на диване и принялась горячо целовать высокую грудь напарницы и ее дрожащий живот.

Девушка с тициановскими волосами взяла голову подруги и направила вниз, зажмурив глаза и хрипло дыша. Барретту стало интересно, играет она или действительно так сильно возбуждена? Он решил, что такие женщины вообще не могут играть и что все происходит по-настоящему. Что же тогда это за женщины, если занимаются такими вещами перед камерой?

Он посмотрел на продюсера. На широком лбу Квондта блестели капельки пота, он сощурил свои близко поставленные глаза и размеренно жевал сигару, а из уголка рта капала слюна. Норман С. Квондт совсем забыл о госте, так его увлекла сцена. Господи, подумал Барретт, да он же испытывает наслаждение! Выходит, он занимается этим не только из-за денег. Ему нравится снимать порнофильмы. Этакий любопытный профессионал, получающий удовольствие от вида половых органов других, от того, как люди занимаются любовью. Каким интересным объектом оказался бы Квондт для американской психиатрической ассоциации! Если верить мнению некоторых психоаналитиков, на выбор карьеры человека влияют темные и скрытые желания. Так, например, хирург — в душе садист, с помощью скальпеля дающий выход своим зверским желаниям. Служащая какой-нибудь благотворительной организации или священник неосознанно стремились преодолеть чувство неполноценности, помогая обездоленным. Сам психоаналитик, с умным видом выслушивающий больного, в глубине души не кто иной, как обычный любопытный человек. Какие же таинственные желания заставили Квондта заниматься этим отвратительным подпольным бизнесом, чтобы возбуждать похоть зрителей с помощью целлулоидной пленки? А сам-то ты, тут же подумал Барретт о себе, почему стоишь в этой комнате и наблюдаешь за разыгрываемым при свете ярких ламп коммерческим спектаклем, который должен быть сугубо интимным зрелищем.

Он не мог ничего с собой поделать и вновь посмотрел на диван. Девушка с тициановскими волосами сейчас лежала на спине, сжимая свои груди, резко выгнувшись в предвкушении наслаждений, а вторая голая нимфа расположилась у нее между ног и держала в руках десятидюймовый резиновый искусственный мужской половой член, мечту миллионов женщин. В этот миг в кабинете появился третий актер, жилистый мужчина лет тридцати с небольшим, который чувствовал себя неловко в строгом деловом костюме. Он снял котелок, увидел, что творится на диване, и на его лице появилась гримаса недовольства. Девушки заметили начальника и испуганно замерли.

Он сердито показал на часы.

Барретт услышал рядом тихий смех Квондта. Улыбающийся продюсер наклонился к нему и прошептал:

— Это моя маленькая находка. Босс приходит на работу и находит двух секретарш с голыми задницами на своем диване, но его сердит только то, что они занимаются любовью в рабочее время. Неплохо, да? Смотрите дальше.

Босс сердито бросил котелок на кресло, подошел к испуганным секретаршам и отнял искусственный член. Потом ткнул в него пальцем и приложил к брюкам, показывая, что он не идет ни в какое сравнение с его собственным. После этого он неожиданно предложил секретаршам выбирать. Испуг девушек сменился радостью. Босс выбросил резиновый мужской член и скинул пиджак на пол. Одна из девушек, стоя на коленях, помогала ему расстегнуть брюки.

Квондт не выдержал и расхохотался. Он тут же прикрыл рот ладонью, но актеры мгновенно остановились. Мужчина, успевший раздеться до трусов, резко повернулся в сторону зрителей и сердито посмотрел на Квондта.

— О господи, Норман, как, по-твоему, я могу?..

— Извини, Гил, извини. Это только комплимент. Великолепная игра. Продолжайте. Мы подождем снаружи. Давайте, давайте, не останавливайтесь, у нас совсем мало времени.

Квондт взял Барретта за руку, вывел в коридор и тихо закрыл за собой дверь, качая головой.

— Гил из тех парней, которые не могут заниматься сексом, когда знают, что за ними наблюдают. Очень темпераментный молодой человек. Он уже привык к оператору, но, если кроме оператора в комнате есть еще кто-нибудь, у него ничего не получается. И все равно мне нравится работать с ним. Он снялся у меня уже в десяти картинах. Если бы талант измерялся размерами аксессуаров, Гил уже получил бы десять «Оскаров». Когда эти цыпочки поработают над ним, искусственный член станет казаться рядом с его штукой карликом. По сравнению с его членом у простых мужиков бородавки! — Он пристально посмотрел на Барретта. — Впервые видите такое?

— По крайней мере, впервые это снимают у меня на глазах. В студенческие годы я видел несколько порнофильмов.

— Но съемки увидели впервые? Ну и как?

— О вкусах не спорят, — ответил Барретт. — Просто это не в моем вкусе.

— Вы хотите сказать, что считаете это противоестественным? — В голосе продюсера послышалась неприязнь.

— Я этого не говорил, — быстро возразил Барретт.

— Позвольте мне преподать вам пару житейских уроков, которые я почерпнул из своего опыта работы в кино и издательском деле. Я много читал. Читал даже книги Кинси. Вы, вероятно, их не читали, а вот я читал. И знаете что. Все опросы подтвердили, что семьдесят семь процентов мужчин возбуждаются от визуальных проявлений половой активности. Что касается женщин, то целых тридцать семь процентов признались, что возбуждаются от порнофильмов и неприличных открыток. Я хочу сказать, что существует здоровый интерес к такого рода стимуляторам. Вы когда-нибудь видели скульптуры на стенах индийских храмов, высеченные девять столетий назад? Это самые настоящие порнографические скульптуры, и их изваяли, потому что они были нужны. Эта картина называется «Великолепная секретарша». Как, по-вашему, для кого она? Для моего собственного удовольствия? Она для вечеринок в студенческих братствах, для членов Американского легиона, для клубов «Ротари» и «Киванис», где собираются почтенные дельцы, чтобы расслабиться. Это лучше, чем идти на улицу к проститутке и подхватить гонорею. Но и это еще не все. Я снимал эти фильмы не только для развлечения, но и в научных целях для крупных университетов, которые собирают коллекции эротики для показа многогранности современной жизни. Вы знаете, что исследовательский центр Кинси в Университете Индианы обладает фильмотекой порнофильмов, отснятых за последние полвека? Вы бы только видели список университетов, которым я их рассылаю! Самый большой наш заказчик — профессор из Висконсинского университета, доктор Рольф Лагергрен, который занимается вопросами секса…

— Да, — прервал его Барретт. — Я разговаривал с ним по телефону. Он согласился выступить нашим свидетелем.

— Вот как? Тогда готов поспорить, что он заглянет к нам, чтобы посмотреть на нашу студию. Он и другие профессора готовы выложить от пятидесяти до ста долларов за четырехсотфутовые копии этих фильмов. Они с радостью покупают их по такой цене, потому что это делается в целях науки. Где они могут достать их для научных целей, если их никто не будет снимать? А теперь скажите мне, что я делаю плохого?

Майк Барретт считал себя очень либеральным человеком и ратовал за свободу во всех искусствах, но он не мог рассказать Квондту, что тот делает плохого. Он промолчал, поскольку считал, что откровенничать сейчас было бы крупной ошибкой. Майк понимал, что нельзя обижать Нормана С. Квондта, и попытался избежать ответа на его вызывающий вопрос.

— Картины с голыми девочками, которые вы снимаете внизу, я еще могу понять, — уклончиво ответил Барретт. — Они законные и легкие…

— И прямой путь к разорению, — резко прервал его Квондт. — Эротика совсем не приносит прибыли. Порно легче снимать, больше прибыль. К тому же практически никакого риска, потому что аудитория ограничена. Их продают и смотрят тайком. Никакого шума в прессе. Самое главное — надежный доход. Если не хочешь разориться с нашими идиотскими законами, приходится заочно снимать и порно.

— Но как вы достаете… актеров для порнофильмов?

— Это самая легкая часть. Сейчас столько девочек занимается всем этим бесплатно. Потом приходит день, и они видят, что могут на этом немного заработать. Мы, конечно, изредка используем проституток, но только начинающих, со смазливой наружностью. В основном у нас снимаются девушки, которые не приглянулись большим киностудиям, кое-кто из моделей да местные девки, которые считают высшим шиком раздеться и показаться перед тысячами мужиков по всей стране. Тем двум девочкам я плачу по сто пятьдесят долларов за сегодняшний эпизод, Гил, как энтузиаст, снимается бесплатно, удовольствия ради. А почему бы и нет? У него единственный изъян — слишком большой член, и у многих зрителей сразу портится настроение. Мне больше нравятся актеры, у которых член не длиннее шести дюймов. Тогда зрители могут как-то поставить себя на место актера. Зато Гил настоящий профессионал, он не играет, а пашет на всю катушку. Поэтому я и снимаю его. Вот увидите, наступит день, когда кто-нибудь из моих ребят сделает настоящую карьеру в шоу-бизнесе. Тогда на старых фильмах с их участием можно будет заработать целое состояние, потому что они долгие годы будут пользоваться спросом. Знаете, один продюсер с Юго-Запада нашел стриптизерку с громадным бюстом, Кэнди Барр, и снял лет двадцать назад в техасском отеле бесплатно порноролик под названием «Хлыщ». Потом Кэнди стала знаменитостью. «Хлыща» крутят уже многие годы, и он до сих пор приносит денежки. — Квондт замолчал и посмотрел на часы. — Господи, времени совсем нет. Давайте посмотрим, может, они уже закончили. Если съемки еще продолжаются, я найду имя торговца автографами и вышлю его вам по почте.

— Мистер Квондт, я бы все отдал, чтобы получить его сейчас. Процесс вот-вот начнется, и любое оружие против Дункана…

— Да, Дункан. Давайте посмотрим.

Они вошли в кабинет. К радости Барретта, съемка только что закончилась. Девушки сидели на диване. Одна курила, а вторая вытиралась полотенцем. Гил натягивал брюки. Оператор подошел к ним и сказал:

— Когда передохнете, начнем снимать сцену, в которой Гил будет продавать большую партию товара техасцу.

Барретт остался у двери, а Квондт прошел через комнату, перекинувшись парой острот с тициановской девушкой и ущипнув за бурый сосок вторую актрису, которая захихикала. Майк нервно ждал. Квондт открыл шкаф и начал рыться в папках. Достав одну, он долго перебирал лежащие в ней бумаги и наконец положил папку на место.

Неожиданно в комнате зазвенел звонок, и над настенными часами начала вспыхивать и гаснуть красная лампочка. Квондт захлопнул шкаф и закричал:

— Тревога, черт побери! Вы знаете, что делать!

Барретта испугал не только звонок, но и смятение, которое он вызвал. Дверь позади него распахнулась, и в комнату вбежали двое коренастых мужчин. Раздвижная перегородка за диваном раскрылась, и голые девушки и оператор с камерой выскочили в проход, а коренастые мужчины тем временем собирали прожектора и другое оборудование. Посреди этого хаоса стоял Квондт и руководил заметанием следов. Через несколько секунд съемочная площадка превратилась в кабинет.

Квондт двинулся к Барретту с перекошенным от ярости лицом.

— Сукин сын! — прорычал он. — Это твоих рук дело…

— Ничего не понимаю. Что происходит?

— Это предупреждение снизу. Приехали фараоны. Наверное, громилы окружного прокурора в штатском. Это ты навел их…

— Вы с ума сошли, Квондт. Вы что, не читаете газет? Мы с Дунканом по разные стороны.

— Они впервые объявились здесь. Черт побери, твое присутствие на студии в этот момент, по-моему, слишком уж странное совпадение. Они даже не знали, что я взялся за старое…

Неожиданно Барретту пришла в голову страшная мысль.

— Послушайте, Квондт. Послушайте и поверьте мне. Эта скотина Дункан, наверное, приставил ко мне «хвост», и они выследили меня. Но им нужны не вы, а я! Я сегодня для них враг номер один! Если они сейчас поймают меня здесь… на съемках порнофильма, вы что, не понимаете, какой шум поднимется в газетах и на телевидении… Меня попытаются дискредитировать еще до начала процесса!

— Не знаю! — Квондт растерянно посмотрел по сторонам. — Может, вы говорите правду, а может, врете. Вроде бы вы против Дункана, значит, я с вами. Ладно, идите за мной. Отсюда можно прорваться в гараж и дальше на улицу. Девушки вам покажут. Вы спокойно отсюда выберетесь.

Он подошел к стене за диваном, притронулся к чему-то, и стена разъехалась, открывая узкий проход.

— Уносите свою задницу! — приказал продюсер. — И никогда больше не показывайтесь здесь.

— Не беспокойтесь, — заверил его Майк Барретт и нырнул в тоннель. Он увидел, что Квондт собирается закрыть выход. — Мистер Квондт…

— У меня нет времени. Я должен спуститься к фараонам.

— Мистер Квондт… продавец автографов, которому вы продали письма…

Стена стала соединяться, и Барретт услышал голос:

— Олин Адамс, «Лавка автографов Олина Адамса», Пятидесятая улица, Нью-Йорк…

Стена закрылась. Барретт отвернулся и где-то впереди увидел свет.

Через полтора часа Майк Барретт сидел в своем уютном и надежном кабинете и описывал встречу с Норманом С. Квондтом Эйбу Зелкину, который ходил взад-вперед перед его столом.

— И этот Квондт курил сигару, как ты, — добавил Барретт. — Только у тебя не каплет слюна, как у него.

Зелкин посмотрел на свою сигару.

— Мне не из-за чего распускать слюни, в отличие от него.

— Ну и тип! — покачал головой Барретт. — Какое мерзостное занятие бизнес. Съемки крупным планом фелляций, куннилингуса, педерастии, оргазмов, не говоря уже об искусственных мужских членах, и все это делается во имя сексуальной раскрепощенности и в целях науки. Может, эти порнофильмы и не приносят особого вреда, так же как честно написанные книги или снятые картины, и все же что-то мерзкое есть в людях, которые их создают, в этих квондтах, от которых меня тошнит. Может, это покажется тебе непоследовательным, но таких людей, как Норман С. Квондт, нельзя допускать в бизнес.

— Если его поймают, он получит пять лет.

— Никто его не поймает, он скользкий, как угорь. Такие люди превращают слово «секс» в неприличное. Из-за них секса стыдятся нормальные люди вроде нас с тобой. Больше всего меня злит, Эйб, что, защищая свободу печати и слова, мы заодно защищаем всех этих скользких квондтов. Они порочны и бесчестны, но нам приходится прибегать к их услугам. Если мы выступаем против цензуры, значит, мы должны выступать против всей цензуры. Только хотелось бы провести черту и выделить тех, кто заслуживает защиты, и тех, кого нельзя защитить. Но кто проведет эту черту, кто сделает выбор? Где найти такого мудрого и справедливого судью?

Зелкин остановился, и его похожее на тыкву лицо посерьезнело.

— Не переживай ты так, Майк. Мы защищаем не Квондта, Джадвея. Заодно свободу может получить и Квондт. Пусть это и звучит высокопарно. Он назвал тебе фамилию торговца автографами… Олин Адамс, да?.. Хорошо, пока это наша самая большая находка в борьбе против Дункана. И очень своевременная. Сегодня до перерыва мы согласовали кандидатуры восьмерых присяжных. На завтра остаются только четверо. Если все пройдет нормально, значит, процесс начнется в понедельник. Вот почему я считаю твою находку очень своевременной. Я очень рад, что полиция не застукала тебя с Квондтом и голыми девицами.

— Я тоже доволен. Могу себе представить газетные заголовки. «Защитник принимал участие в сексуальной оргии с голыми красавицами». Это для нас был бы занавес.

Зазвонил телефон, и Барретт снял трубку.

— Я дозвонилась до Нью-Йорка, мистер Барретт, — сообщила Донна. — Нам повезло, и мы застали мистера Адамса. Он уже закрывал магазин. Мистер Олин Адамс на первой линии.

— Спасибо, Донна. Вдруг нам повезет и дальше. Поэтому выясните, когда самый ближайший рейс на Нью-Йорк. — Он посмотрел на Зелкина. — Она дозвонилась до Олина Адамса, Эйб. Скрести пальцы на удачу. — Барретт нажал на кнопку, рядом с которой горела лампочка. — Мистер Олин Адамс?

— Да, сэр, — ответил издалека тихий голос. — Чем могу служить, мистер Барретт?

— Говорят, дней десять назад вы купили несколько писем Дж Дж Джадвея, автора «Семи минут». Я узнал об этом сегодня от джентльмена, который продал вам их.

— Письма Джадвея? Да, вы правы, я купил их.

— Они все еще у вас, мистер Адамс? — спросил Барретт и с тревогой замер.

— Конечно. У меня едва было время распаковать их, не говоря уже о том, чтобы занести в каталог. Сейчас мы разбираем две большие коллекции: рукописи Уолта Уитмена и переписку Мартина Лютера Кинга. Мы купили их до приобретения писем Джадвея.

Барретт показал Зелкину два пальца, знак победы, и ликующе сказал:

— Мистер Адамс, я очень рад, что письма Джадвея до сих пор у вас, потому что хочу купить их. Вы знаете, что в них?

— Нет, мистер Барретт. Сейчас я не могу ответить на ваш вопрос, потому что уже все закрыл и собирался уходить домой. Может, завтра…

— Возможно, вы сумели бы сказать, хотя бы в общих чертах…

— Когда они прибыли неделю-две назад, я распаковал посылку, чтобы убедиться в подлинности писем. Если я не ошибаюсь, там четыре письма. Три подписаны самим Джадвеем, а четвертое напечатано на машинке, но на обороте стоит подпись мисс Макгро, возлюбленной мистера Джадвея, насколько я знаю. Всего девять страниц.

— А содержание, мистер Адамс?

— Сейчас не могу вспомнить. Я очень бегло просмотрел их. В основном они касаются литературы: разбор книг, какие-то биографические сведения для обложки. Мне трудно вспомнить, потому что Уолт Уитмен…

— Мистер Адамс, я хочу их купить, не читая.

— Я бы на вашем месте не стал этого делать. Это было бы крайне неосмотрительно.

— Мне все равно. Они мне нужны немедленно. Можете назвать цену?

— Ну, у меня не было времени оценить их…

— Назовите цену, и не бойтесь завысить ее.

— Гмм… очень трудно, мистер Барретт. Это первые письма Джадвея, которые, по моим сведениям, появились на рынке. Никаких аукционов по его документам еще не проводилось.

— Но вы уже приблизительно должны знать цену, мистер Адамс, — настаивал Барретт, стараясь сдержать нетерпение. — Назовите устраивающую вас цену.

После недолгого молчания он вновь услышал голос торговца автографами:

— Мы продали за пятьдесят долларов письмо Синклера Льюиса и однажды за двести пятьдесят — письмо Уолта Уитмена. Джадвей не относится к таким знаменитостям, но, с другой стороны, по нему еще ничего нет, а шум из-за его книги может заставить некоторых коллекционеров в один прекрасный день гоняться за ними. Мне думается, что, если Джадвей станет знаменитым, эти письма могут потянуть, скажем, на восемьсот долларов.

— Договорились, — мгновенно согласился Майк Барретт.

На другом конце провода опять воцарилось молчание, потом Олин Адамс смущенно произнес:

— Я… вы… вы хотите сказать?..

— Я говорю, что покупаю все письма Джадвея за восемьсот долларов. Вас устраивает эта цена?

— Ну… да, сэр, если вы считаете, что она устраивает вас.

— Устраивает.

— Очень хорошо, мистер Барретт. Превосходно. Считайте, что они ваши. Если вы вышлете мне чек на восемьсот долларов, я пришлю вам письма авиапочтой.

— Нет, они мне нужны немедленно, мистер Адамс. Вечером я вылетаю в Нью-Йорк. Во сколько вы открываетесь?

— В девять.

— Я буду в вашем магазине между девятью и десятью часами. Заплачу наличными. Постарайтесь, чтобы письма были готовы к моему приходу.

Барретт положил трубку и улыбнулся Зелкину.

— Хорошая работа, — похвалил Эйб и потер руки. — Кажется, у нас кое-что есть. Джадвей подаст голос из могилы и, надеюсь, опровергнет Леру. Изабель Воглер опровергнет свидетельские показания Джерри Гриффита. По-моему, дела пошли.

— Ты мне кое о чем напомнил, Эйб. Позвони миссис Воглер и передай, что я улетаю в Нью-Йорк и свяжусь с ней, когда вернусь. Я обязательно повидаюсь с ней завтра. Пусть сидит и ждет моего возвращения.

— Хорошо.

Опять позвонила Донна:

— Сначала о Нью-Йорке, мистер Барретт. Есть свободные места на восьмичасовой и девятичасовой рейсы, но вы прилетите в Кеннеди поздно.

— Не хочу рисковать. Закажите билет на восьмичасовой. И позвоните в «Плазу». Мне нужен на сутки одноместной номер.

— И еще, мистер Барретт. Пока вы разговаривали с мистером Адамсом, позвонила мисс Осборн. У нее очень важное дело, и она попросила вас немедленно перезвонить.

— Важное дело? Хорошо, соедините меня тотчас же. — Он посмотрел на Зелкина. — Я должен поговорить с Фей. Что-то очень важное. Что бы это могло значить?

— Я пошел к себе и позвоню миссис Воглер. Загляни перед уходом.

Он сразу уловил напряжение в голосе Фей.

— Майк, я знаю, что ты отказался встречаться вечером из-за работы, но нам необходимо увидеться. Это чрезвычайно важно.

— Фей, извини, сейчас у меня не только работа в Лос-Анджелесе… В восемь я улетаю в Нью-Йорк, но завтра вернусь.

— Майк, это не может ждать. Я должна поговорить с тобой сегодня же вечером.

— Но я же тебе сказал… — Он замолчал. — Давай поговорим сейчас. Что случилось?

— Нет, сейчас я не могу с тобой говорить.

— Тогда по дороге в аэропорт. Ты можешь отвезти меня.

— Нет, Майк. Для разговора нужно тихое место, и я не знаю, насколько он затянется. Может, нам потребуется пара часов. — Потом Фей многозначительно добавила: — Майк, это касается твоего и нашего будущего.

Услышав эти слова, Майк Барретт встревожился.

— Ну, если так, знаешь, что я тебе скажу? Донна попытается забронировать мне место на полуночный рейс. Посплю в самолете. Давай встретимся в полдевятого или девять.

— Мне обязательно сначала нужно поговорить с отцом. Давай в девять. Где?

— В «Сенчури плаза». Там внизу веселенький бар «Гранада». Идет?

— Я буду ровно в девять, — согласилась Фей и положила трубку.

Барретт задумался.

Фей сказала: «Это касается твоего и нашего будущего, — потом добавила: — Я сначала должна поговорить с отцом».

Очень загадочно и немного тревожно.

Через несколько минут он позвонил Донне и попросил поменять билет на двенадцатичасовой рейс. Тревога так и не прошла.

Барретт занял столик в глубине бара «Гранада». Перед ним стоял стакан виски со льдом, к которому он еще не притрагивался. Бар отеля был наполовину заполнен, но Барретт не обращал внимания на несмолкающие разговоры туристов и разъездных торговцев. Он готовился к встрече с Олином Адамсом в Нью-Йорке. Сумка с вещами лежала в машине, а восемьсот долларов в стодолларовых купюрах в конверте в кармане пиджака вместе с бумажником. Он не был готов к разговору с Фей Осборн. В конце концов Майк пришел к выводу, что она решила задержать его вылет по какой-нибудь мелкой личной причине, и чувствовал легкое раздражение.

К тому же она опаздывала, и он сидел как на иголках.

Прождав пятнадцать минут, Майк Барретт взял стакан с виски и тут увидел Фей в светло-бежевом плаще. Она искала его среди посетителей у длинной стойки. Он привстал и помахал ей. Фей заметила и быстро направилась к его столику. Майк встал.

— Дорогой, — сказала девушка и подставила щеку для поцелуя.

Потом скользнула за столик, и Майк сел рядом.

— Прости, что заставила тебя ждать, — извинилась Фей. — Я должна была еще раз поговорить с отцом, но он задержался. Пришлось разговаривать за ужином и после, а я не могла уехать, не выяснив все.

Еще более загадочно, подумал Барретт и сказал:

— У нас много времени.

— Почему ты так внезапно улетаешь в Нью-Йорк?

— Я по-прежнему пытаюсь разобраться в прошлом Джадвея. Возможно, в нем удастся откопать что-то важное.

— Я подумала, что ты нашел очередного свидетеля.

— Нет, нет, на этот раз не свидетель. Если не возникнет непредвиденных осложнений, по-моему, со свидетелями у нас будет порядок.

Фей хотела что-то сказать, но подождала, пока официантка ставила на стол стаканы и тарелку с орешками.

— Майк… — начала Фей.

Барретт уже поднял стакан с виски.

— За нас! — провозгласил он.

— Да. — Она поднесла к губам стакан с зеленой жидкостью и втянула ее через одну из двух коротких соломинок, вставленных в ледяную крошку. Потом поставила стакан и добавила: — Я надеюсь на это.

— Надеешься на что?

— Ну, что после нашего разговора…

— Фей, рассказывай, что случилось.

Она посмотрела ему в лицо.

— Это о твоих свидетелях, — ответила девушка. — Об одном из них.

— Что это значит?

— Когда мы разговаривали сегодня в обед, ты сказал, что нашел новую свидетельницу. Я говорю об Изабель Воглер, которая работала у Гриффитов.

— Правильно.

— И ты с большим воодушевлением рассказывал, что надеешься на выступление в суде этой ужасной женщины. Ты надеешься, что она докажет… как ты выразился, что мистер Гриффит не «образец добродетели» и что он принес своему сыну больше вреда, чем дюжина книг. Ты сказал это.

— Правильно.

— И ты сказал, что якобы ни отец, ни кто-либо из его друзей не имеют ни малейшего представления, каков Фрэнк Гриффит дома.

— А ты назвала Изабель Воглер штрейкбрехером за то, что она согласилась рассказать о своем бывшем хозяине в суде.

— Она хуже штрейкбрехера. Это безнравственно и отвратительно.

— А со стороны окружного прокурора не аморально и не отвратительно марать имя писателя, который не может защитить себя? — язвительно спросил Барретт. — Честно ли вызывать для дачи свидетельских показаний эмоционально неуравновешенного юношу, которому не место на этом суде, но которого хотят использовать так же, как Гитлер использовал того датского парнишку, ван дер Люббе, чтобы прийти к власти? — Барретт постарался взять себя в руки. — Ты считаешь это честным и приличным?

— Майк, пожалуйста, прекрати, — раздраженно проговорила Фей. — Почему ты всегда споришь, всегда пытаешься закрыть правду завесой пустых слов? Неужели нельзя хоть раз оставить свой юридический диплом в конторе и поговорить со мной по-человечески? Я могла бы постараться понять твои доводы. Твой Джадвей мертв, лежит в земле, и никакие слова Элмо Дункана не причинят ему вреда. Что касается Джерри, то он сам признался в изнасиловании. Ему конец, он сядет в тюрьму. Так что Дункан и ему не сможет причинить вреда. Но то, что ты используешь мерзавок типа Изабель Воглер, может принести вред живым людям с безупречной репутацией. Как и у всех остальных, в личной жизни Фрэнка Гриффита можно найти слабые места и представить его в искаженном свете. Его деловой репутации может быть нанесен непоправимый вред. И кем? Какой-то служанкой, которую ему пришлось уволить и которая стремится отомстить. Она злая женщина. Мне страшно, что ты не только поверил ей, но и решил воспользоваться ее ложью. И для чего? Знаю, знаю, чтобы устроить в суде маленький спектакль, доказывая, что Джерри будто бы толкнула на преступление не эта мерзкая книга, а собственный отец. Майк, человек, который знает и любит тебя, как я, просто не может поверить, что все это делаешь ты.

— Не может? — рассердился он.

— Нет, не может, потому что ты не такой, ты лучше. Черт побери, только давай не будем ссориться. Последнее время мы постоянно ругаемся. Хватит! — Она склонила голову и отпила глоток «фраппе». — Как мы могли допустить, чтобы такое случилось с нами?

— А мы допустили, Фей? — переспросил Майк Барретт уже более спокойно.

Она медленно подняла голову, встретилась с ним взглядом и нахмурилась.

— Хорошо. Я объясню, почему хотела поговорить с тобой. Во время нашего разговора, когда ты рассказал об Изабель Воглер, отец был дома и, наверное, случайно услышал часть нашего разговора. Я рассказала ему о твоей новой свидетельнице, потому что хотела узнать, что он об этом думает. Ты хорошо знаешь, что Фрэнк Гриффит давно сотрудничает с отцом. Мистер Гриффит покупает для своих клиентов очень много рекламного времени на телестудиях отца. Поэтому ты поймешь, что чувствовал отец, когда узнал, что ты собираешься с помощью этой Воглер вывалять Гриффита в грязи.

— И что он чувствовал? — глумливо спросил Майк.

Фей Осборн снова нахмурилась:

— Ты еще смеешься?

«Дочь своего отца», — подумал Барретт. И ответил ровным спокойным голосом:

— Я просто хотел узнать, что думает твой отец.

— Так-то лучше. Я тебе скажу, что он думает. Мой рассказ встревожил его настолько, что он поехал к мистеру Гриффиту и рассказал, что ты собираешься сделать… Он предупредил друга о клевете, к которой прибегнет миссис Воглер. Потом отец позвонил мне из кабинета мистера Гриффита и ясно дал понять, что Гриффит взбешен. После разговора с ним отец пришел к выводу, что миссис Воглер — лгунья с психическими отклонениями и ужасная сплетница. Из-за нее везде постоянно возникают неприятности, она ненавидит хозяев, которые поделом увольняли ее. Она параноик, одержимый жаждой мести.

— Ясно, — кивнул Барретт. Сейчас он начал многое понимать, и до него наконец дошло, что эта встреча и впрямь имеет очень большое значение. — Значит, вы с отцом поверили Фрэнку Гриффиту?

— А ты разве не поверил после всего того, что я тебе сейчас рассказала? Неужели можно усомниться в слове человека с такой репутацией, как у мистера Гриффита?

— Потому, что он лучше, чем она?

— Что ты сказал, Майк? Я не расслышала.

— Ничего.

— После разговора с мистером Гриффитом отец попросил меня позвонить тебе.

— Ты мне все рассказала?

— Не совсем, Майк. Я не сказала, о чем мы разговаривали с отцом за ужином.

Барретт единым духом выпил свое виски почти до дна и приготовился услышать главное.

— Ну что же, говори.

Фей выпрямилась и стала очень похожа на своего отца, Уилларда Осборна II.

— Майк, мы с тобой слишком любим друг друга, чтобы ходить вокруг да около. Я всегда была откровенна с тобой и думаю, ты тоже всегда говорил мне правду. Поэтому я просто скажу то, что должна сказать, и уверена, что ты правильно все поймешь. Я знаю, что ты серьезный и очень порядочный человек, я знаю, что могу говорить с тобой откровенно, потому что мы с отцом любим тебя и надеемся, что и ты любишь нас.

«Нас». Ладно, пусть будет «нас».

— Что ты хочешь мне рассказать, Фей?

Она помешала соломинками подтаявший лед.

— Отец попросил передать тебе, что о приглашении Изабель Воглер в качестве свидетельницы не может быть и речи. Он просто не может допустить такое не только из-за мистера Гриффита, но ради тебя самого. Он не сомневается, что ты поймешь, и я пообещала приложить все силы, чтобы помочь тебе в этом. Пойти на маленькую уступку и не лезть на рожон выгодно и тебе самому. Не говоря уже о том, что не следует губить друга, в расположении которого заинтересован отец, а скоро будешь нуждаться и ты. Отец очень надеется, что ты все поймешь. Я пообещала поговорить с тобой и сказала, что никаких проблем не возникнет.

Но проблема возникла и заключалась в вопросе: с кем он?

Память вернула Барретта на второй курс университета, когда он собирал эпиграммы, афоризмы, цитаты и мудрые мысли, чтобы набраться ума и расширить кругозор. Тогда-то он и узнал высказывание Ювенала: «Честность приносит славу и голод». Когда Майк понял это, до него дошло, что существует некий предел самопознания. Барретт чувствовал себя Старым Мореходом из стихотворения Колриджа:

Так путник, чей пустынный путь

Ведет в опасный мрак,

Раз обернется и потом

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать,

Далек иль близок враг.[18]

Наконец Майк увидел своего врага. Сейчас, как в далекой юности, он был напуган. Пойдет ли он дальше по этой пустынной дороге, зная, что больше никогда не удастся оглянуться назад?

Майк пристально посмотрел на Фей Осборн, на ее уверенное и хладнокровное лицо и вспомнил приказ ее отца не вызывать в свидетели Изабель Воглер. Уиллард Осборн II был уверен в благоразумии Майка Барретта, а дочь обещала ему, что проблем не будет.

— Но проблема существует, Фей, — возразил Майк Барретт и, как Старый Мореход, пошел не оглядываясь назад. — Потому что Изабель Воглер выступит в суде в качестве свидетельницы.

Казалось, маска на лице Фей Осборн вдруг дала трещину.

— Майк, ты еще можешь шутить после всего того, что я тебе рассказала? Отец заявил, что об этом не может быть и речи. Он не потерпит этого.

— Зато я потерплю.

Напускное хладнокровие Фей сменилось открытым недоверием.

— Ты меня дразнишь? Если ты шутишь, то это жестокая шутка, но я тебя прощаю. Дело очень серьезное, Майк.

— Поэтому я и отношусь к нему серьезно.

— Майк, у тебя уже есть десяток свидетелей, и больше тебе никто не нужен. Ты сам говорил. Почему ты так стремишься насолить отцу и уничтожить мистера Гриффита? Ведьма Воглер не заслуживает этого.

— Но истина заслуживает, особенно в этом деле.

— Опять это дело, — в бессильном гневе повторила Фей Осборн. — Мне до чертиков надоело это дело, эта книга, мне невыносимо видеть, во что ты превратился. Я очутилась между двух огней и стала на твою сторону, хотя знала, что не права. Но я хотела помочь тебе. Поэтому и уговорила отца оставить для тебя место вице-президента вакантным и разрешить тебе вернуть долг старому другу и защитить его книгу. Сейчас я жалею, что сделала это. Я помогала тебе, а ты все глубже увязал в грязи. Надо было с самого начала запретить тебе участвовать в этом кошмарном процессе, согласиться с отцом, и тогда мы все были бы счастливы. Но время еще есть. Я места себе не нахожу, я должна помочь тебе по-настоящему. Майк, пожалуйста, сделай то, что я прошу. Не дай этой женщине оклеветать Фрэнка Гриффита. Откажись от Изабель Воглер, и я тебе обещаю, что твои отношения с папой не пострадают.

Майк продолжал пристально смотреть на нее. Потом заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я ценю все, что ты готова сделать ради меня, Фей. Я ценю чувства, которые заставляют твоего отца просить меня не трогать Гриффита. Но боюсь, он ошибается… Я даже уверен в этом, и, поверь мне, ты тоже ошибаешься. Я не собираюсь отворачиваться от истины ради того, чтобы двум друзьям и коллегам жилось тихо и удобно, и я не намерен участвовать в заговоре против свободы слова.

— Терпеть не могу, когда ты говоришь как бойскаут, который хочет получить грамоту! — гневно воскликнула Фей. Ее щеки покраснели. — Мне не нравится, как ты язвишь по адресу моего отца и мистера Гриффита.

— Дочерние чувства — твое личное дело, Фей.

— Но что отец подумает о тебе, когда я перестану тебя защищать? Я умываю руки, Майк. Ты уже вырос из бойскаутского возраста, пора готовиться жить в мире взрослых. Если ты не знаешь этого мира, я тебе кое-что скажу, потому что ты сам вынудил меня быть грубой. Я сейчас скажу тебе то, чего не хотела говорить, то, что отец сказал мне сегодня вечером.

— Пощади меня, Фей.

— Я не собираюсь щадить тебя. Отец сказал, что если ты откажешься проявить благоразумие, то вряд ли сможешь работать в «Осборн энтерпрайсиз». — Она сделала многозначительную паузу. — На этот раз, Майк, я согласна с отцом.

Страх прошел, и он почувствовал, что враг остался далеко позади.

— Может, я вообще не тот человек, который должен работать в «Осборн энтерпрайсиз», — спокойно ответил он.

— Майк, ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь и делаешь? Если ты настолько упрям, что откажешь в просьбе отцу и отвергнешь его предложение, значит, ты отказываешься и от меня. Ты делаешь наши отношения и наше совместное будущее невозможным. Если ты намерен отклонить просьбу отца и мистера Гриффита, я, пожалуй, сразу предупрежу тебя: я — тоже часть сделки. И не смогу стать тебе спутницей жизни.

— Я всегда полагал, что моей спутницей будет женщина, а не ее отец.

— Я серьезно, Майк.

— Мне жаль, Фей.

— Значит, ты отказываешься? Ты передумал?

— Я отказываюсь подчиниться принуждению. Если я сдамся сейчас и пожертвую своей независимостью, своим правом думать и действовать, как считаю нужным, если я сейчас пойду на уступки, чтобы ублажить Фей и ее отца, так будет продолжаться всю жизнь. Не очень-то завидная доля для мужчины, ты не находишь?

— Для мужчины? — Лицо Фей побелело. — Ты считаешь себя мужчиной? Да ты же ведешь себя как последний дурак, как глупый ребенок. Если бы ты знал, как упал в моих глазах. Но я все равно не могу поверить, что ты готов отказаться от всего, чтобы защищать свой жалкий домик из грязи и непристойностей. Уму непостижимо.

— Тебе лучше понять это, потому что так оно и будет. Я не могу согласиться на твои условия, Фей.

— Ты дурак. — Фей Осборн взяла перчатки и сумочку. — Если ты порвал с моим отцом, то я порываю с тобой. И знаешь, тебе никогда не выиграть процесс. Ты останешься ни с чем. Ты так и будешь до конца жизни ходить в неудачниках, потому что, когда тебе представился шанс, у тебя не хватило смелости мыслить и действовать так, как подобает взрослому. Раньше я не замечала, но сейчас вижу, что ты человек второго сорта, Майк, а я привыкла ко всему первосортному. — Она встала, но не сразу отошла от столика. — Я ухожу, Майк, и знай, что ухожу навсегда. Если хочешь, я могу дать тебе последний шанс. Я не уверена, что прощу тебя, но это возможно. Ты хочешь сказать еще что-нибудь?

Он привстал и шутливо поклонился:

— Дорогая, у защиты нет вопросов.

— Иди к черту!

После ухода Фей Осборн Майк заказал на дорожку еще один коктейль, оплатил счет и понял, что впервые обрел настоящую свободу. Только теперь он почувствовал облегчение. Он без сожаления расстался с Фей. В отношении «Осборн энтерпрайсиз» такой уверенности не было, а ближайшее будущее виделось ему весьма туманным, но в одном Майк Барретт был убежден на все сто процентов: он поборол страх.

Он оглянулся назад.

Враг исчез.

Он был готов лететь в Нью-Йорк. Он был готов встретиться со своим будущим лицом к лицу, что бы оно ему ни сулило.

6

Только под сенью гигантских небоскребов на Пятой авеню, останавливаясь на каждом шагу и получая со всех сторон тычки, Майк Барретт окончательно осознал, что произошло с ним вчера вечером.

Эмерсон никогда не видел ни небоскребов, ни мчащихся на бешеной скорости такси, ни оставляющих за собой черный шлейф автобусов, ни огромных ревущих грузовиков, ни вечно спешащей толпы на улицах, но описал это явление. Большие города всегда несут в себе противоречие, а такой город, как Нью-Йорк, отнимает у человека здравый рассудок. На Пятой авеню Нью-Йорк забрал здравый рассудок у Майка Барретта.

А Манхэттен дал ему пинка под зад и направил в сторону Пятьдесят пятой улицы, заставляя все время ускорять шаг. Его чувства обострились, и он ощутил прилив сил от важности предстоящей миссии.

Всю долгую и темную ночь, сидя в кресле самолета, летящего из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, старый город неудачников, он думал об отношениях с Фей и Уиллардом Осборном II и спрашивал себя, не поторопился ли он? Конечно, вывеска «Адвокатская фирма Зелкина и Барретта» выглядела неплохо, но будущее окутывал густой туман, сквозь который не просматривалось даже солнечное завтра.

Барретт нутром чуял, что Фей не подходит ему, во всяком случае, не очень подходит, но с ней были связаны приятные волнения, веселье и блеск. Само ее присутствие льстило Барретту. Он привык к ней, к розовому раю, который она олицетворяла собой. И вот сейчас Фей ушла, а у него не нашлось лекарства от одиночества. В самолете он, конечно, вспомнил о Мэгги Рассел, с наслаждением представлял себе девушку, но не сумел закрепить и удержать ее образ. Непостоянная и изменчивая Мэгги Рассел отказывалась присоединиться к нему и все время возвращалась в стан врага, а ему путь туда был заказан. В конце концов Барретт решил уснуть, чтобы прогнать беспокойные образы и мысли.

Всю дорогу из аэропорта Кеннеди до отеля «Плаза» Барретт продремал в такси, и даже просыпающийся Нью-Йорк не ободрил его. Он поднялся на лифте в свой номер на седьмом этаже, разделся, завел будильник и рухнул в постель, как бревно. Может, будильник и звенел, а может, Барретт просто забыл завести его, но он проспал. Он собирался вздремнуть часок и приехать в магазин Олина Адамса к девяти, но проснулся лишь в начале одиннадцатого.

Принимая душ, Майк Барретт успокаивал себя и говорил, что спешить некуда. Он уже купил письма Джадвея и мог не торопясь прочитать их в самолете на обратном пути. Ему только хотелось поскорее вернуться на поле боя, чтобы хватило времени встретиться с Изабель Воглер и посовещаться с Эйбом Зелкином в последний раз перед понедельником, когда судья Апшо и судебный пристав объявят об открытии процесса. Его утешало то, что, возвращаясь на запад, он вернет три потерянных часа.

После душа Барретт успокоился, побрился и спустился в холл. Он купил в табачном киоске «Нью-Йорк таймс», отправился в ресторан «Зал Эдуарда» и позавтракал апельсиновым соком, тостом с маслом и кофе, отказавшись только от обычных бекона с яйцами ради экономии времени.

Барретт просмотрел газету и внимательно прочитал статью на третьей странице, в которой рассказывалось об отборе жюри для процесса «Штат Калифорния против Бена Фремонта» и дважды коверкалось его имя. Больше всего ему не понравились высказывания Кристиана Леру, обвинившего Джадвея в продажности, и слова Фрэнка Гриффита, который обращал внимание на необходимость оградить молодых впечатлительных людей вроде его сына от непристойной литературы. Он не нашел в статье своих собственных высказываний и слов Эйба Зелкина. Этот факт лишний раз подтверждал, что нужны надежные свидетели. Однако Барретт не очень огорчился, помня, что у защиты имеется тайное оружие. Изабель Воглер изрядно поколеблет показания Джерри Гриффита, а Джадвей защитит себя с помощью писем, которые сейчас находились всего в пяти кварталах от Майка.

Без четверти одиннадцать Майк Барретт вышел из «Плазы», окунулся в удушающе влажную атмосферу этого города противоречий и направился в сторону Пятой авеню, по которой теперь и шагал.

В этот миг город устроил ему встряску. То, что всегда угнетало Майка, — громадные размеры Нью-Йорка, его безразличие и бесчеловечность, на этот раз неожиданно вдохнуло в него энергию и оживило. Этим чудесным и оживляющим действием обладал один Нью-Йорк. Сейчас, в самый разгар дня, не было времени для тривиальностей и ерунды. Приходилось двигаться, что-то делать, к чему-то стремиться. Если вы не могли выжить, сражаться с городом и победить его, стать таким же значительным, как он, или даже еще значимее, он раздавит вас и похоронит под собой. Однажды Нью-Йорк уже подмял его, и Барретт был знаком с его действием на человека. Неожиданно для самого себя он бросил вызов городу, и сейчас у него появилась цель.

Барретт свернул с Пятой авеню и энергично зашагал к «Лавке автографов Олина Адамса». После посещения лавки он вернется домой вооруженным и примет участие в битве, за которой будут следить миллионы жителей земли. В этой битве он будет сражаться с черными рыцарями за светлое будущее. Наконец ему удалось прогнать мысли о Фей с ее розовым раем.

Он ожил, кровь быстрее потекла по жилам.

На Пятьдесят седьмой улице располагались магазины и конторы, и Майк Барретт внимательно смотрел на номера домов. Лавка Олина Адамса находилась в этом квартале. Он успел перебежать на зеленый свет через Мэдисон-авеню и дошел почти до Парк-авеню. В нескольких домах от угла увидел в витрине надпись продолговатыми черными буквами: «Лавка автографов Олина Адамса, открыта в 1921 году. Мы покупаем и продаем автографы». Витрина была заставлена письмами знаменитых людей и рукописями в красивых рамочках, но Барретту сейчас хотелось побыстрее получить письма Джадвея.

Когда Барретт открыл дверь, раздался звон колокольчика. Он очутился в просторной комнате, в миниатюре воспроизводящей знаменитый Зал рукописей в Британском Музее. Повсюду стояли стеклянные шкафы, на стенах висели подлинные автографы, письма и фотографии. Каждый экспонат сопровождал портрет автора в двойной рамке. Надпись синими буквами гласила: «Образцы продаются. Пожалуйста, интересуйтесь ценой». За прямоугольным антикварным столом молодая женщина, похожая на выпускницу Вассара, увлеченно сортировала пачку редких писем и раскладывала их по прозрачным папкам.

Барретт подошел к ней:

— Извините, мне нужен мистер Адамс. Он должен ждать меня.

— Кажется, он разговаривает по телефону. Я сейчас посмотрю.

Она скрылась в просторном кабинете и через минуту вернулась.

— Сейчас освободится, — сообщила девушка и показала на стул с плетеной спинкой. — Устраивайтесь поудобнее.

— Благодарю.

Но Барретт сейчас не мог сидеть спокойно и принялся бродить по комнате. Вскоре его увлекли документы в рамках, висящие на стенах. Под каждым было приклеено отпечатанное на машинке название и аннотация. «Кеннеди Джон Ф., 1 стр. Конгресс Соединенных Штатов, Палата представителей, Вашингтон, 12 дек. 1951. Американскому консулу в Гонконге». «Дуглас Фредерик, бак. искусств, 1 стр., американский негритянский писатель и просветитель, Вашингтон, 20 окт. 1883». «Тулуз-Лотрек, Анри, с собствен, подписью, по-франц., карандаш, 2 стр., франц. художник, Париж, 11 нояб. 1899». Неподалеку висели оригинал чека на пятьдесят фунтов, выписанный Леем Хантом на имя Перси Шелли в 1817 году, рецепт 1909 года на немецком языке, из Вены, с подписью «доктор Зигмунд Фрейд», рукопись 1858 года на голубой бумаге, подписанная Александром Дюма-отцом, письмо без даты, выведенное корявым почерком сэра Вальтера Скотта, какой-то документ с подписью «Линкольн», стихотворение Скотта Фицджеральда, отрывок рукописи Жана Жака Руссо и часть незаконченной симфонии Бетховена.

Для Майка Барретта все это было ново и интересно. Он знал, что письма, документы, рукописи знаменитостей во все времена собирались и хранились в отдельных уголках библиотек и музеев. Он, конечно, слышал о коллекционерах и торговцах автографами, но никогда не думал, что драгоценные документы королей и президентов, писателей и художников, ученых и мудрецов продаются, как «клинекс», сигареты или банки с горохом. Вот они висят и лежат в лавке на Пятьдесят седьмой улице, и каждый может купить их за небольшие деньги и унести домой. Если вам хотелось общества Поля Гогена, или Иоганна Вольфганга Гёте, или Генриха VIII, вы могли купить документы и наслаждаться близостью к этим великим людям в тиши своего дома. Самым невероятным казалось то, что здесь, в этой крошечной лавке, он мог приобщиться к истории и знал, что все это не подделка.

В героях, правителях, создателях и мучениках прошлых веков было что-то сказочное. Казалось, они порождены фольклором и мифами, хотя о них рассказывали учебники, писали биографы, в музеях хранились документы. Здесь же, на этих стенах, они являлись как бы во плоти: ошибки в словах, клякса на странице, вставка в последнюю минуту, возглас досады, и все это (вы могли в этом убедиться) было написано рукой лорда Байрона или Сары Бернар. Здесь наконец начинаешь понимать, что история — это не памятники и статуи, а люди, такие же хрупкие, как ты сам.

Только сейчас Дж Дж Джадвей впервые показался Барретту реальным. Через несколько минут он увидит то, что Джадвей написал собственной рукой. Будет держать эти листы бумаги, слышать голос Джадвея и касаться его через письма, до которых дотрагивался сам Джадвей. Дж Дж Джадвей превратится в живого свидетеля, готового защищать «Семь минут» от ни во что не верящего света.

Майк Барретт оглянулся, сгорая от желания познакомиться с Джадвеем, и увидел владельца лавки, несомненно, уроженца Новой Англии, который вышел из кабинета и приближался к нему. Седые волосы Олина Адамса торчали, как петушиный гребешок; у него были водянистые серые глаза и длинный нос. На жилете блестела цепочка от часов.

— Я Олин Адамс, — мужчина вежливо улыбнулся. — Моя помощница сказала, что вы хотели меня видеть. Чем могу?..

— Я вчера звонил из Калифорнии. Мы говорили о письмах Джадвея, которые вы недавно купили. Вы согласились продать письма за восемьсот долларов, и я пообещал собственноручно забрать их сегодня утром. Я Майкл Барретт, помните?

Водянистые глаза Олина Адамса растерянно забегали, челюсть отвисла, и он стал похож на выброшенного на берег окуня.

— Как вы сказали, вас зовут?

— Майкл Барретт. Я прилетел из Лос-Анджелеса. Неужели вы забыли наш разговор о письмах Джадвея?

— Конечно нет, но…

Торговец автографами попытался взять себя в руки.

— Но, сэр, мистер Барретт уже забрал письма.

— Мистер Барретт уже… — Теперь у Майка отвисла челюсть. — Я вас не понимаю.

— Сэр, через несколько минут после открытия в магазин вошел джентльмен и забрал письма.

— Вы, наверное, ошибаетесь. Я вам сейчас все объясню. Я звонил вам вчера…

— Я все прекрасно помню. Мистер Барретт позвонил вчера из Лос-Анджелеса и сказал, что узнал от мистера Квондта о письмах Джадвея. Я пообещал ему продать их за восемьсот долларов. Мистер Барретт сообщил, что прилетит в Нью-Йорк и зайдет за ними между девятью и десятью часами. Утром я пришел пораньше и подготовил письма. Перед тем как идти завтракать, я предупредил Милдред, свою помощницу, что жду мистера Барретта, и попросил отдать письма Джадвея и взять восемьсот долларов наличными. Я пошел пить кофе, а когда через двадцать минут вернулся, Милдред сказала, что мистер Барретт уже приходил, заплатил деньги, забрал письма и ушел.

Барретт тряс головой, как человек, внезапно получивший сильный удар.

— Но этого не может быть! — воскликнул он. — Я могу доказать, что я есть Майкл Барретт! Смотрите! — Он вытащил бумажник и показал изумленному продавцу удостоверение личности, потом достал из конверта восемь хрустящих стодолларовых банкнот. — Теперь вы мне верите, мистер Адамс?

— Я верю вам, мистер Барретт, — изумленно пробормотал Адамс. — Но… но, черт побери, тогда кто же пришел и забрал ваши письма утром?

— Это я и хочу от вас услышать. Кто это был?

— Я… я не имею ни малейшего представления. Я знаю об этом столько же, сколько и вы. Мы ждали мистера Барретта, который должен был прийти за письмами Джадвея. Пришел человек, назвался мистером Барреттом, попросил письма Джадвея, заплатил, забрал их и ушел. Не было никаких причин думать, что это самозванец.

— Как он выглядел? — спросил Барретт. — Он был похож на меня?

— Милдред, — позвал Олин Адамс, — вы видели покупателя…

Девушка вошла в кабинет.

— Нет, совсем не похож на вас, — сообщила она. — Он был намного выше, очень вежливый и представительный. Я не очень присматривалась. К нам заходит столько случайных покупателей… На нем был коричневый… вроде габардиновый костюм, насколько я помню. Он вошел, сказал что-то типа: «Я полагаю, у вас для меня есть письма Дж Дж Джадвея. Я хотел бы забрать их прямо сейчас. Я мистер Барретт». Письма лежали в коробочке. Он даже не стал смотреть их. Сказал, что спешит, заплатил, взял коробочку и торопливо вышел. Я не уверена, но мне кажется, что его ждала машина. Не такси, а частная машина. Откуда мне было знать, что он не мистер Барретт?

— Никто вас, конечно, не винит, — успокоил ее Барретт.

Олин Адамс отпустил девушку и пожаловался:

— Такое со мной происходит впервые.

— Как он расплачивался, мистер Адамс? Не чеком?

— Нет, наличными. Когда я вернулся с завтрака, Милдред показала мне восемьсот долларов в кассе.

Барретт мрачно кивнул:

— Меня это не удивляет. Все, кто знал о моем вчерашнем звонке вам, конечно, догадались бы, что я заплачу наличными. К тому же ему никак не удалось бы подделать мою подпись на чеке.

— Жаль, что я ничем не могу вам помочь, мистер Барретт, — сказал Адамс и пожал плечами. — Боюсь, теперь уже ничего не сделать. Я только могу обещать, сэр, что, если ко мне попадут бумаги Джадвея, я буду знать, кому их предложить.

— Больше никаких бумаг Джадвея не будет, мистер Адамс.

— Я понимаю ваши чувства, мистер Барретт. Мне знакомы переживания коллекционера, но я бы посоветовал, если позволите, не принимать потерю так близко к сердцу. Я не сужу о вкусах своих покупателей, но в данном случае позвольте мне заметить, что в литературном плане фигура Джадвея остается весьма сомнительной, и вполне возможно, что он — всего лишь писатель, который создал одну любопытную книгу и пожал плоды преходящей популярности. Вы могли бы потратить те же восемьсот долларов с большей пользой на… ну, если вас интересуют американские писатели тридцатых годов, я бы порекомендовал документы Фолкнера, Хемингуэя, можно Фицджеральда. Думаю, как коллекционер, вы найдете.

— Мистер Адамс, я не коллекционер и не собираю бумаги Джадвея. Я хочу только обелить его имя. Я адвокат и представляю интересы «Сэнфорд-хаус» и Бена Фремонта…

Рот Олина Адамса вновь раскрылся.

— Господи!.. — только и сказал он.

— Вот именно! Так что для меня это огромная потеря. Мы почти ничего не знаем о Джадвее, и эти письма могли бы… — Майк Барретт замолчал и добавил после паузы: — Мистер Адамс, вчера я спросил у вас, что в этих письмах. Вы не знали, потому что у вас не было времени прочитать их. Сегодня утром…

Торговец автографами печально покачал головой:

— Извините, но я не читал их. Я открыл магазин и достал пакет на тот случай, если вы зайдете в мое отсутствие.

— Но вы уверены в подлинности писем, несмотря на то что ни разу не видели образца почерка Джадвея?

— Я видел его почерк, мистер Барретт. Перед тем как я получил письма от мистера Квондта, у меня были фотокопии нескольких страниц верстки первого издания «Семи минут», которые Джадвей собственноручно подписал в Париже. Несколько незначительных замечаний и подписи, но они помогли мне сравнить почерки. Да, те письма были написаны рукой Джадвея. — Лицо Адамса погрустнело. — Очень жаль, что так произошло. Я весьма сочувствую вам, но, к сожалению, ничем не могу помочь. И примите мои извинения за то, что я не узнал ваше имя ни вчера, ни сегодня.

— Слишком много людей, похоже, знают меня… И в курсе моих планов. — Барретт криво усмехнулся. — И кто-то делает все возможное, чтобы помешать защите. Как они проделали этот фокус с письмами — полная загадка для меня.

— Вы уверены, что ни с кем не разговаривали о письмах?

— За исключением Квондта, который и направил меня к вам, никто об этом не знает, насколько я помню. — Тут Барретта осенило. Сейчас, когда первое потрясение прошло, его мозг заработал как обычно. Все мысли вновь были направлены на главную цель. — А вы, мистер Адамс? Вы говорили с кем-нибудь, кроме меня, о письмах Джадвея?

— Да, конечно. Мы ведем записи о постоянных покупателях и знаем их вкусы и интересы. Когда я приобрел письма Джадвея — не забывайте, что это было десять или одиннадцать дней назад. — Милдред просмотрела наши списки. В них имеется один джентльмен, в некотором роде поэт, который время от времени заглядывает к нам поболтать, но главным образом пытается продать кое-что из своих рукописей. Они не имеют никакой ценности, потому что его никто не знает. Но Милдред напомнила мне, что однажды, вспоминая молодость, этот джентльмен заговорил о том, как жил в Париже, где познакомился с Дж Дж Джадвеем. Это произвело на меня впечатление, потому что в то время имя Джадвея было практически никому не известно, кроме коллекционеров эротики. Когда это было, Милдред?

— Больше года назад, — ответила девушка, входя в кабинет. — Может, года два. Я только пришла сюда работать.

— Верно, — кивнул Олин Адамс. — Во всяком случае, когда я купил письма Джадвея и его имя стало известно, Милдред вспомнила того поэта, который был с ним знаком. Кто знает, может, его заинтересовали бы письма Джадвея. Я написал ему и получил в ответ открытку с четырьмя словами: «Не могу себе позволить». Потом… О господи, чуть не забыл, вчера, после вашего звонка, мистер Барретт, позвонил этот самый джентльмен. Я уже закрывал дверь, но все же подошел к телефону. Он сказал, что заработал несколько долларов и хотел бы купить письма Джадвея для какой-то университетской коллекции. Я извинился, сказал, что он опоздал на несколько минут, и объяснил, что только что продал письма другому коллекционеру Джадвея, мистеру Барретту из Лос-Анджелеса, который завтра прилетает за ними. Поэт расстроился, но заставил меня пообещать, что, если вы не зайдете или передумаете, я сообщу ему.

— Как его зовут? — поинтересовался Барретт, доставая карандаш и блокнот.

— Сейчас… ирландец… да, мистер Шон О'Фланаган.

Барретт записал имя и фамилию.

— Номер телефона?

— У него нет телефона.

— Тогда адрес. Я хотел бы поговорить с ним.

— Адреса тоже нет. Я всегда писал ему на почтамт Куинса, до востребования. Если он вам нужен, оставьте там для него записку.

— Может, и оставлю. — Барретт спрятал блокнот и посмотрел на Милдред. — Милдред, человек, который пришел за письмами сегодня утром и назвался мною, не был Шоном О'Фланаганом? Вы уверены?

— На все сто процентов. Я знаю нашего Шона. Он опустился, вид у него, как у бродяги, и от него разит виски, а этот был настоящим джентльменом.

— Кстати, был еще один телефонный звонок, — внезапно вспомнил мистер Адамс. — Кажется, память начинает меня подводить. Сегодня утром, когда я открыл магазин, зазвонил телефон. Это было перед самым завтраком. Кто-то сказал, что узнал от мистера Квондта, будто я продаю письма Джадвея. Я ответил, что они уже проданы. Незнакомец посетовал на невезение. Он узнал о письмах вчера и смог связаться со мной только сегодня утром. Потом он положил трубку, даже не представившись.

— Он звонил из другого города?

— Не думаю. Кажется, из Нью-Йорка. Хотя поди разберись с этими автоматами и кодами.

— Ну что ж, нам известно, что после того, как я решил купить письма Джадвея, к ним внезапно вспыхнул интерес. Может, Квондт проболтался после нашего вчерашнего разговора с ним. Хотя я не понимаю, зачем ему это делать. — Барретт пожал руку старику. — Извините за беспокойство. И вам спасибо, Милдред.

Вновь оказавшись на Пятьдесят седьмой улице, Майк Барретт посмотрел на часы. До самолета оставалось целых два часа, и у него было слишком мрачное настроение, чтобы возвращаться в отель. Майк решил пройтись по городу, надеясь, что Нью-Йорк опять поднимет настроение.

Сначала он хотел пойти к Музею современного искусства, но был не в настроении любоваться скульптурами и картинами абстракционистов. Поэтому он медленно двинулся в противоположном направлении, перешел Парк-авеню, достиг Лексингтон-авеню и свернул в район пятидесятых улиц.

Рассеянно глядя на витрины, Барретт шел и старался разгадать загадку своей утренней неудачи. Он потерял Фей, но как-то пережил утрату. Мэгги не соглашалась войти в его жизнь, он смирился и с этим. Он почти вытащил из могилы Джадвея, но самого важного свидетеля у него из-под носа увел какой-то похититель трупов. Письма Джадвея были последней соломинкой, и сейчас Майку казалось, что у него украли саму надежду.

Майк попытался прогнать мрачные мысли и машинально посмотрел на витрину магазина, мимо которого проходил. Детские товары. В следующей был выставлен дрезденский фарфор, в третьей лежали радиоэлектронные приборы и висел огромный плакат. Майк рассеянно скользнул взглядом по плакату, потом снова взглянул на него. Барретт прочитал его раз, второй, третий. Что-то привлекло его внимание.

ЭЛЕКТРОННОЕ ПОДСЛУШИВАЮЩЕЕ УСТРОЙСТВО «ШЕРЛОК»!

Для дельцов, сыщиков и адвокатов!

Устанавливается на любой телефон!

Это подслушивающее устройство меньше наперстка. Оно получает энергию от самого телефона. «Шерлок» передаст каждое слово, произнесенное по телефону, на приемное устройство в другом здании, где все будет записано слово в слово.

Цена 350 долларов.

Словно загипнотизированный, Барретт стоял и смотрел на рекламное объявление.

Потом медленно отвернулся от витрины. В его голове вертелась одна мысль. Он сразу нашел ответ и не сомневался в его правильности. Таинственные события и разочарования последних недель наконец получили объяснение.

Он представил себе черный телефон в своем лос-анджелесском кабинете. По этому телефону он слушал рассказ Кимуры о гостинице в Антибе, куда они запрятали Кристиана Леру. Потом по какому-то фантастическому совпадению кто-то увозит Леру. По этому телефону узнал, где находится Норман С. Квондт. И опять, словно по волшебству, кто-то сообщил в полицию, которая совершила налет на подпольную киностудию в тот момент, когда там был Барретт. По этому же самому телефону он договорился вчера о покупке писем Джадвея и сказал Адамсу, что приедет за ними сегодня. И опять какое-то роковое совпадение, и письма исчезают. Черта с два это совпадение!

Электронное подслушивающее устройство, вот в чем дело!

Почему он раньше не догадался об этом? Вот же тупица! Хотя нет, Барретт вообще-то предвидел такую возможность уже давно. Наверное, именно поэтому он сейчас и обратил внимание на объявление. Он даже вспомнил день, когда зашла речь об электронных подслушивающих устройствах. Этот разговор состоялся в то утро, когда он пришел в контору и Эйб Зелкин повел его на экскурсию. Они дошли до большой комнаты, в которой должен был сидеть Барретт. Зелкин, довольный, как китсовский Кортес[19] на горе в Дарьене, объявил: «Это твой кабинет, Майк. Абсолютно новенький, прямо с иголочки, только что покрашенный, все новое, все в порядке. Мы даже проверили комнату на подслушивающие устройства. Всю контору проверяли целых полдня. Согласись, лишняя осторожность не помешает».

Эти-то слова и притупили бдительность Барретта. Он решил, что после проверки им ничего не грозит, и совсем забыл, что подслушивающее устройство можно установить позже.

Да, сейчас он не сомневался, что его телефон прослушивается. Но кем?

Конечно, сам окружной прокурор Элмо Дункан никогда бы не осмелился пойти на это. Он был не только окружным прокурором, но и эталоном честности. Даже при желании он никогда не посмел бы сотворить такое. Он не просто стоял на страже закона, но и готовился стать политиком, а политик никогда не отважится на такой рискованный шаг.

Нет, это был не Дункан, но человек, знавший, что нужно Дункану. Этот человек мог действовать, не предупредив Дункана. Этот человек наверняка знал о промышленном шпионаже и электронных подслушивающих устройствах, он, очевидно, так много поставил на Дункана, что презрел закон и нормы морали. Этот человек не афишировал себя и оставался в тени.

«Ришелье» и «Распутин» Дункана.

Этого человека звали Лютер Йеркс.

Барретт огляделся по сторонам и прочитал название улицы. Он находился на углу Лексингтон-авеню и Пятьдесят второй улицы. Майк знал этот район Нью-Йорка и помнил, где находится ближайшая телефонная будка.

Повернув на Пятьдесят вторую улицу, Барретт направился к Парк-авеню, где быстро вошел в ресторан «Времена года».

Вдоль правой стены огромного фойе стояли телефонные будки. Барретт позвонил в Лос-Анджелес.

Трубку сняла Донна, которая забросала его вопросами о письмах Джадвея.

— Писем нет, — сказал Барретт, — и я не хочу сейчас говорить об этом. Просто сообщите Эйбу и Лео и передайте, что я все объясню, когда вернусь. Через шесть часов я буду в Лос-Анджелесе.

— Кстати, напоминаю, босс. Вы собирались поговорить с Изабель Воглер, когда вернетесь.

— Поговорю. Поэтому я и звоню, Донна. Я должен задать вам вопрос. Пожалуйста, внимательно выслушайте меня. После того как я обосновался в кабинете, кто-нибудь чинил наши с вами телефоны?

— Мой точно не чинили. Вот ваш… Подождите минуточку, загляну в деловую книгу. — Донна отошла и вернулась менее чем через минуту. — Да, босс, в тот день, когда вы ездили в аэропорт встречать Филиппа Сэнфорда, два мастера проверили ваш телефон. Они сказали, что кто-то жалуется, и им нужно осмотреть ваш телефон.

— Вы были с ними, Донна, когда они проверяли телефон?

— Нет, у меня были дела, босс. Я раз заглянула к ним и поинтересовалась, все ли в порядке? Пластмассовый корпус был снят, и они ответили, что нашли поломку и устранили ее. Я ушла, а они собрали аппарат и ушли.

— Сколько они проработали?

— Трудно вспомнить. Во всяком случае, недолго. Минут десять, может, меньше. А в чем дело? Что-нибудь случилось?

— Случилось, и не только с телефоном. Ладно. Вы ответили на мой вопрос, а сейчас послушайте, что я скажу. Только не задавайте никаких вопросов, пожалуйста, и дождитесь моего возвращения. Запомните, если вы, Лео или Эйб случайно окажетесь в моем кабинете, когда зазвонит телефон, ни в коем случае не подходите к нему. Если вдруг Фил Сэнфорд захочет воспользоваться моим кабинетом…

— Он в Вашингтоне. В «Шорхэме» проходит конференция Американской ассоциации книготорговцев.

— Ладно. Значит, сегодня никто не должен подходить к моему телефону. Это касается любого мастера, который вдруг надумает чинить его.

— Поняла, босс. В ваш кабинет после обеда не входить.

— До встречи, Донна.

— Вы хотите, чтобы я дождалась вас?

— Я и забыл, что встречаюсь с миссис Воглер. Нет, вовсе не обязательно сидеть там до вечера. Я вернусь слишком поздно. Вам и так придется потрудиться и в субботу, и в воскресенье. Когда закончите, можете уходить. Оставьте записи о телефонных звонках у меня на столе. Продиктуйте мне адрес Воглер.

Барретт записал адрес и повесил трубку.

Выйдя из будки, Майк захотел пообедать во «Временах года» возле величественного внутреннего фонтана. После такого ланча, пусть он и стоил дорого, можно было почувствовать себя человеком, а это ему сейчас было необходимо, но времени до самолета осталось совсем немного. Придется поторопиться, чтобы успеть, так что ланч мог подождать. Ему и так есть что переваривать.

Майк Барретт вернулся в Лос-Анджелес позже, чем рассчитывал, и потерял почти весь день.

Вылет задержали. Один из двигателей самолета барахлил, и неисправность устраняли целый час. За пять с половиной часов он перелетел с одного конца континента в другой. Потом оказалось, что у машины, которую Барретт оставил на стоянке международного аэропорта Лос-Анджелеса, спустило колесо. Пришлось задержаться еще на полчаса.

Шоссе Сан-Диего было запружено машинами до самой долины, и только после поворота на Ван-Найс Барретту удалось увеличить скорость.

Без десяти шесть Майк остановился перед скромным серым бунгало, которое снимала миссис Воглер. Он заглушил мотор, вышел из машины и направился к дому, моля Бога, чтобы хозяйка никуда не ушла. Времени звонить и объяснять задержку не было. Она должна быть дома, решил Барретт, потому что приближается время ужина, а ей нужно кормить десятилетнего сына.

Он поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. В доме послышался топот ног, и дверь распахнулась. Сквозь сетку на него смотрел маленький мальчик в игрушечном шлеме космонавта.

— Привет! — поздоровался Барретт. — Когда отлет на Луну? У тебя отличный шлем.

— Вы бы видели все остальное, — радостно ответил мальчик. — Мама мне сегодня купила столько игрушек… Даже воздушное ружье и целых три игры.

— Замечательно, — кивнул Барретт. — А твоя мама дома?

— Нет, во дворе.

— Как мне?.. — Он оглянулся. — Мне пойти по этой дорожке?

— Эта дорожка ведет на мыс Кеннеди.[20] Да, по этой.

— Спасибо, астронавт Воглер.

Барретт спустился с крыльца, миновал бурую лужайку и направился по потрескавшейся цементной дорожке к старому «форду», стоящему перед старым полуразвалившимся гаражом. Он протиснулся между машиной и оградой, нырнул под веревку с бельем и увидел Изабель Воглер.

Сначала она не заметила его. Ее лицо было спрятано за большой картонной коробкой с одеждой, которую она несла из гаража. У задней двери дома стояло несколько таких же. Женщина вперевалку шла по двору и заметила Майка, только когда повернулась, чтобы идти обратно.

Миссис Воглер прикрыла ладонью глаза от солнца и посмотрела на него.

Барретт быстро подошел к женщине. Ее лицо и верхняя губа блестели от пота. Она вытерла пухлые руки об уже запачканный фартук, будто не узнавая гостя.

— Помните меня? — спросил Барретт. — Майк Барретт. Я обещал заехать сегодня. Извините, что так поздно. Барретт, помните?

— О, да-да, помню. Кто-то позвонил мальчику вчера после обеда и сказал, что вы заедете. Номера никакого не оставили, поэтому я не могла перезвонить.

— Перезвонить? — удивленно повторил Майк Барретт. — Зачем вы хотели мне перезвонить, миссис Воглер?

— Ну, на случай, если вы хотите нанять меня. Я не могу больше работать. Слава богу, мне уже не нужно убирать чужие дома.

— Вы что-то путаете. — Майк смутился еще больше. — Миссис Воглер, я никогда не собирался брать вас в услужение. Разве вы…

— О, я знаю, что не собирались, — воинственно перебила его женщина, уперев руки в бока. — Я не забыла: раз нет отзывов, значит, нет и работы. Просто я подумала, может, вы передумали. Если не передумали, тогда что же вы здесь делаете?

У этой женщины потеря памяти? Или она сошла с ума?

— Миссис Воглер, вы, наверное, забыли, но после нашей беседы… Подождите, вы согласны, что мы встречались вчера утром у меня на квартире?

— Я просто сказала, что видела вас. У меня не было отзывов с прежних мест, и вы сказали, что я вам не подхожу.

Барретт решил, что она точно сошла с ума. Или все это ему снится в дурном сне.

— Миссис Воглер, конечно, вы не могли забыть. Мы говорили о мистере Гриффите, вашем последнем хозяине. Вы сказали, что поссорились с ним, и он уволил вас без рекомендаций. Я хотел нанять вас в качестве свидетельницы в нашем процессе и обещал заплатить за потраченное время. Вы должны были рассказать, какой плохой человек этот Фрэнк Гриффит на самом деле и что его воспитание могло навредить мальчику больше, чем книга, которую я защищаю. Теперь вспомнили?

Она стояла твердо, как Геркулесов столп.

— Да, помню, я рассказывала вам, что работала у Гриффитов и что он не верил ни в какие письменные рекомендации, но все остальное ложь. Откуда вы все это взяли? С какой стати, о господи, я стану давать показания против такого прекрасного и милого человека, как Фрэнк Гриффит? Он всегда был очень добр ко мне. Мы расстались только из-за миссис Гриффит. Она захотела, чтобы ее племянница переехала к ним и стала ее компаньонкой. Вот и все. Он не хотел отпускать меня. Я всегда прекрасно относилась к нему, потому что не видела более доброго человека.

От изумления у Барретта раскрылся рот. У него было такое ощущение, будто он залез в кроличью нору и очутился лицом к лицу с сумасшедшим шляпником.[21]

— Миссис Воглер, послушайте…

— Это вы меня послушайте, молодой человек. У вас хватило наглости приехать сюда и попытаться втянуть меня в свои грязные адвокатские махинации, попытаться настроить друзей Фрэнка Гриффита против него. Знаете, что мне сейчас хочется сделать? Позвонить в полицию и пожаловаться на вас. Я вас предупреждаю, держитесь подальше от Фрэнка Гриффита. Он хороший человек. Пусть у него и есть маленькая странность — не давать отзывов прислуге — он все равно всегда готов помочь всем слугам, попавшим в беду, как я. Он узнал, что я одна воспитываю сына. Знаете, что сделал этот добрый человек? Он не стал звонить или присылать кого-нибудь, а приехал сегодня утром сам и первым делом сказал: «Изабель, я слышал, у вас небольшие проблемы. Что случилось? Я приехал помочь старому другу». А когда я ему все рассказала, он действительно помог, как обещал. Сами видите, я собираю вещи. Мистер Гриффит всегда считал, что я заслуживаю премию, и дал мне денег на дорогу в Топику. В понедельник мы уезжаем.

Барретт продолжал стоять с открытым ртом, но изумление мало-помалу исчезало. Жизнь — искусство притворства. Он вспомнил старинный рассказ о пожилой леди, которая возвращалась из Бомбея через Париж на родину в Англию и исчезла, как сквозь землю провалилась. Вот она здесь, а через минуту исчезнет. Леди с дочерью остановилась переночевать в отеле «Крильона» в Париже. Пожилая женщина была больна, и дочери пришлось отправиться в дальний район города за редким лекарством. Это произошло в 1890 году, во время Всемирной выставки. Улицы Парижа кишели людьми, и девушка была вынуждена все время останавливаться. Часа через четыре она наконец вернулась с лекарством, но портье в гостинице не узнал ее. Никакая мадам с дочерью не живет в их отеле, заявил он. В гостинице даже не оказалось комнаты, похожей на номер, в котором они остановились. Никто в «Крильоне» или британском посольстве не смог помочь бедной девушке. Даже Сюрте оказалась бессильна. Мадам не существовало. Она будто испарилась.

Вчера утром существовала Изабель Воглер, враг Фрэнка Гриффита и друг защиты. Сегодня после обеда она исчезла, и ее место заняла другая Изабель Воглер, друг Фрэнка Гриффита и враг защиты.

Барретт вспомнил, что в конце концов тайна исчезновения английской леди из «Крильона» в 1890 году была раскрыта. Леди умерла от чумы. Если бы причина ее смерти стала кому-нибудь известна, отелю, да что там отелю, всей выставке был бы нанесен смертельный удар, а Париж превратился бы в город призраков. Правду пришлось скрыть. За несколько часов в номере наклеили новые обои, а о существовании мадам забыли.

Тогда разгадка нашлась. Должна найтись и теперь. Исчезновение знакомой ему Изабель Воглер было фокусом, имеющим объяснение. Человек, разбирающийся в трюках иллюзионистов, мог легко раскусить и этот. Фрэнк Гриффит потребовал от Уилларда Осборна II, чтобы Фей убедила Барретта не вызывать миссис Воглер в суд. Когда Барретт отказался, Гриффит решил пойти проторенной, хотя и опасной дорогой. Он отправился прямиком к Воглер и объяснил, что ему нужно. Ну а что нужно ей, Гриффит видел сам. Сегодня утром была сделана срочная операция, денежное вливание. К понедельнику, когда начнется процесс, свидетельница исчезнет с лос-анджелесской сцены.

— Миссис Воглер, — в отчаянии воскликнул Майк Барретт, — я знаю, что вы обещали мне вчера, слышу, что говорите сегодня. Мне ясно, что произошло за это время. Но даже если Фрэнк Гриффит попытался подкупить вас…

Ее поросячья физиономия начала раздуваться.

— Не смейте так со мной говорить! Я вам все рассказала!

— Миссис Воглер, я мог бы прислать вам повестку, — вяло произнес Барретт.

— Это еще что такое?

— Вы будете обязаны явиться в суд и рассказать, что вам известно о Фрэнке Гриффите.

— Только попробуйте, — угрожающе проговорила женщина и лукаво добавила: — Я расскажу о мистере Гриффите только хорошее… Как прекрасно он воспитывает сына…

— Ваша взяла, миссис Воглер, — вздохнул Майк Барретт. — Я знаю, когда проигрываю.

— Я рада, что у вас есть здравый смысл, молодой человек.

— Желаю приятного путешествия. — Он пошел прочь, но остановился и спросил: — Где тут можно найти телефон?

— Если вы хотите воспользоваться моим, то у вас ничего не получится. Телефон есть в аптеке на углу. И, мистер Барретт, я бы на вашем месте оставила мистера Гриффита в покое. Вам не удастся ничего раскопать против него.

Совет мудрого человека, подумал Майк и отправился в аптеку.

В аптеке возле автомата с газированной водой на стене висел телефон.

Майк набрал номер Мэгги Рассел. Девушка узнала его голос и немного удивилась.

— Мэгги, — взмолился Барретт и понял, что в новом мире, где не было Фей, он впервые обратился к ней по имени, — я должен поговорить с вами. Вы можете прояснить для меня кое-какие вопросы.

— Что вы имеете в виду?

— Например, Фрэнка Гриффита.

— Ясно. Некоторые вопросы трудно обсуждать по телефону.

— Тогда давайте поговорим с глазу на глаз.

— Я… я не уверена.

— Мэгги, я знаю правила, но мне необходимо увидеть вас. У меня есть несколько вопросов. Может, вы сумеете ответить на них, а может, и нет. Разговор с вами может помочь мне. Я не хочу ставить вас в затруднительное положение. Давайте поужинаем…

— Сегодня? Хорошо… Может быть. Это будет только деловой ужин?

— Мы поговорим, но мне очень хочется и просто повидать вас.

— А Фей Осборн не станет возражать?

— Кто такая Фей Осборн? Нет, с этим покончено.

— Понятно… Где вы сейчас?

— В Ван-Найсе, но уже возвращаюсь в контору. Я должен кое-что проверить. Об этом мы тоже поговорим.

— Встретимся у вас в конторе, — сказала девушка. — В восемь часов подойдет?

— Я буду ждать, Мэгги.

Наступил вечер. Без двадцати пяти восемь Майк Барретт вошел в высотное здание на Уилширском бульваре, похожее на какую-то футуристическую пещеру. Он шел к лифту через вестибюль и прислушивался к звукам шагов.

По вечерам в пятницу все, кроме уборщиков, уходили, и здание словно вымирало. Мраморные стены казались тусклыми и холодными, лифты оставались без лифтеров.

Скоро приедет Мэгги Рассел, утешил себя Барретт, и принесет с собой теплоту и человечность.

Он вошел в кабину лифта, нажал кнопку с цифрой «5» и медленно поехал наверх. Исчезновение писем Джадвея, а потом потеря свидетельницы стали тяжким ударом. Сейчас Барретт задавался вопросом, какой порыв заставил его обратиться за помощью к Мэгги Рассел. Он сказал ей, что она может помочь, но и сам толком не знал, чего от нее хотел.

Лифт плавно остановился, двери медленно открылись, и Барретт вышел в коридор. Сейчас он решил попробовать отыскать оставленные шпионами следы и проверить свой телефон. Если тот и впрямь прослушивался, это будет потрясающая сенсация для прессы и общественности. Конечно, он не обвинит никого конкретно, но все и так будет ясно. Эта новость положит начало разоблачению сторонников обвинения. Кто знает, может, защита даже склонит в свою пользу общественное мнение. Это очень помогло бы перед решающим сражением. Но тут же у Майка мелькнула мысль, что его разоблачения могут оказаться запоздалыми.

Барретт открыл дверь ключом, вошел в темную приемную и зажег свет. Он оставил наружную дверь распахнутой для Мэгги и подошел к столу Донны. Никаких записок. На столе стояла электрическая машинка «Ай-Би-Эм» в сером футляре, рядом лежал диктофон.

Он направился в свой кабинет. Открыл дверь в темную комнату, вошел и принялся шарить левой рукой по стене в поисках выключателя. Неожиданный шорох и дыхание за спиной заставили его замереть.

В комнате кто-то был.

Барретт начал поворачиваться, но чья-то рука неожиданно схватила его за горло. Он закашлялся и попытался освободиться. Кто-то сжимал его горло мертвой хваткой. Перед глазами Барретта в темноте заплясали яркие звездочки и огненные шары.

Хрипло дыша, будто загнанное в угол животное, Барретт кое-как освободился и попытался развернуться, чтобы увидеть противника, но получил удар по голове. Ноги подкосились. Он схватился рукой за край стола, и это помогло ему устоять. Яростно размахивая кулаками, Майк бросился на противника, схватил его и попытался прижать его руки к бокам и повалить на пол, но незнакомец вывернулся и оттолкнул Барретта к столу.

Черная фигура приблизилась. Барретт нанес удар, промахнулся и попытался проскользнуть вдоль стола. Противник не отставал. Вдруг до Майка донеслось:

— Держи его!

Барретт инстинктивно повернулся, чтобы защитить тыл. Он заметил еще одну темную фигуру с занесенной для удара рукой и попытался уклониться. Рукоять пистолета скользнула по его лицу, и удар пришелся в грудь.

Боль пронзила тело, будто внутри раскрылся зонтик. Потом волна боли докатилась до головы. Ноги Барретта стали ватными, голова бессильно поникла, и он увидел, как вновь поднимается и опускается рука. Майк попытался втянуть голову в плечи, но не успел. Второй удар рукояткой пистолета свалил его на пол.

Он лежал, прижимаясь к жесткому ковру. Из раны текла струйка крови, перед глазами плясали яркие точки. Откуда-то издалека еле слышно донеслось: «Уходим, уходим, уходим…»

Яркие точки исчезли, и он погрузился в безнадежную темноту.

Глубоко вздохнув, Барретт открыл глаза.

Над ним склонилось расплывчатое лицо, которое постепенно обретало четкость очертаний. Мягкие черные волосы, зеленые глаза и алые губы…

— Мэгги, — прошептал он.

— Да, Майк.

— Что вы?..

Чтобы убедиться, что это не сон, он посмотрел на потолок, потом на диван, стулья, открытую дверь в кабинет и сразу все вспомнил. Его голова покоилась на коленях Мэгги Рассел. Он лежал без пиджака и рубашки на полу, а она сидела на ковре, поджав ноги. Одной рукой Мэгги гладила его лицо, а в другой держала платок, испачканный кровью.

— С вами все в порядке, Майк? — встревоженно спросила девушка. — Как вы себя чувствуете?

— Не знаю. Кажется, нормально. — Он дотронулся рукой до виска. — Такое ощущение, будто кто-то ударил меня обухом по голове и груди.

— Ничего удивительного. У вас на затылке шишка величиной с яйцо. Когда я вас нашла, у вас текла кровь по шее. Я промыла рану. Кожа слегка поцарапана. Я сняла с вас рубашку. Кроме ужасного синяка на ребрах, я не нашла других повреждений. Хотите, я позвоню врачу?

— Нет… нет… не надо. Подождите, я сейчас сяду.

Девушка помогла ему. Когда Майк принял сидячее положение, перед глазами вновь появился туман, но в голове быстро прояснилось.

— Что произошло, Майк? Я пришла пять минут назад, испугалась и хотела вызвать «скорую», но потом решила сначала осмотреть вас. Вы уверены, что вам лучше?

— Как-нибудь выживу. Кодеин бы сейчас не повредил.

— А где он?

— В ванной комнате. Я…

— Позвольте мне.

Мэгги Рассел встала и ушла.

Через несколько секунд Майк Барретт с трудом встал на ноги. Когда Мэгги вернулась со стаканом воды и белой таблеткой, он быстро проглотил лекарство.

— Спасибо, Мэгги.

— Помните, что произошло?

Он все прекрасно помнил.

— После разговора с вами я отправился сюда. Едва вошел в кабинет, даже свет не успел включить, как на меня сзади набросился какой-то громила. Я увернулся от него, но он позвал на помощь еще кого-то, так что их было двое. Второй ударил меня пистолетом. Я упал и, кажется, услышал, что они уходят. Потом я, наверное, потерял сознание.

— Но кто это был? И почему?

— Я не знаю, кто, но догадываюсь. Было темно. Я вошел со света, и мои глаза еще не привыкли к мраку.

Телефон.

Барретт повернулся. Над его столом словно пронесся небольшой тайфун. На ковре валялись бумаги, перевернутый стул. Телефон стоял на привычном месте, но без крышки.

Голова болела по-прежнему, пульсирующая боль в груди тоже не прошла. Барретт с трудом подошел к столу и внимательно осмотрел телефон.

— Забрали, — сказал он наконец.

— Что?

— Я заехал в контору проверить, и сейчас последние сомнения отпали, если, конечно, телефонные компании не начали обучать своих служащих приемам дзюдо. Кто-то поставил мне в телефон «жучка». Потом они выяснили, что я знаю об этом, а значит, телефон моей секретарши тоже прослушивается. Я позвонил из Нью-Йорка и попросил не трогать мой аппарат. Они пришли вечером, чтобы замести следы, и я их застал. — Он показал пальцем на аппарат. — Они разобрали мой телефон, забрали подслушивающее устройство, но не успели собрать аппарат.

— Но… Вы должны позвонить в полицию.

— В полицию?

Сначала Мэгги озадачил его тон, но потом по ее лицу пробежала тень понимания.

— А… — протянула она.

— Я вам скоро объясню, — пообещал Барретт. — Но сначала мне нужно позвонить своему партнеру.

Он вышел в приемную, но, прежде чем снять трубку, проверил телефон Донны. Надавив на корпус большим пальцем, Барретт заметил, что крышка едва держится. Да, они явились сразу после ухода Донны, возможно, даже ждали внизу. Забрав подслушивающее устройство из ее телефона, отправились к нему.

Барретт снял трубку и набрал домашний номер Эйба Зелкина.

Он едва успел поздороваться, как Зелкин взволнованно спросил:

— Майк, Донна мне рассказала, будто письма Джадвея пропали.

— Эйб, это длинная история. Я расскажу в двух словах, а подробности оставлю на завтра.

Он кратко поведал, что случилось в магазине Олина Адамса, потом торопливо объяснил, почему противник постоянно опережал их.

— К черту все это! — встревоженно воскликнул Зелкин. — Самое главное, как ты себя чувствуешь? Ты уверен, что с тобой все в порядке?

Кодеин начал действовать.

— Я прекрасно себя чувствую, Эйб. Посмотрим, в каком состоянии я буду завтра утром. Может, придется заглянуть, к доктору Квигли. Что у нас завтра? Суббота? Значит, заеду к нему домой.

— Я хочу, чтобы ты был в форме к понедельнику. В понедельник начнется суд.

— Я буду в форме, — угрюмо пообещал Барретт. — Едва ли наши дела будут в хорошей форме, но сам я буду. Прямо из аэропорта я отправился в Ван-Найс. Эйб, мне не хочется тебе говорить, но мы потеряли миссис Воглер.

В трубке послышался тяжелый вздох Зелкина.

— Ты не шутишь? Как это произошло? Опять телефон?

— Нет, не телефон. На этот раз фокус называется «гамбит Осборна». Если коротко…

Он рассказал, как мимоходом упомянул о миссис Воглер в разговоре с Фей Осборн. Черт побери, какие тайны могут быть от невесты! Особенно от Фей. Но он недооценил крепость родственных уз. Через дочь мистер Осборн узнал о его намерении использовать миссис Воглер, а от Уилларда Осборна информация попала к Фрэнку Гриффиту. Потом Майк кратко описал разговор с Фей вечером в аэропорту и свой отказ плясать под дудку Осборна. В результате он потерял Фей, а так как деньги нередко берут верх над принципами, то они лишились и Изабель Воглер.

— Так что в понедельник, Эйб, у нас никого не будет. Боюсь, мы выйдем против гаубицы с одним луком, даже без стрел.

— Не переживай. Мы сделаем все, что можно. — Зелкин заколебался. — Мне жаль, что у вас с Фей так произошло.

— Об этом я жалею меньше всего. Фей сделана отнюдь не на небесах. У нас никогда ничего не получилось бы. Что касается вице-президентства, то, если честно, я отвратительно выгляжу в костюме яхтсмена. Стоило прочесть «Двадцать тысяч лье под водой», и у меня началась морская болезнь. Один приятель, Эйб Зелкин, сделал мне предложение. Я хочу узнать, не передумал ли он?

— Хватит острить. Если бы меня не тревожило твое состояние, сейчас было бы счастливейшее мгновение в моей жизни.

— Тогда мы партнеры, Эйб.

— «Барретт и Зелкин». Завтра же велю повесить вывеску.

— Будем брать по высшим ставкам. Первым делом необходимо связаться с теми людьми, которые уже проверяли контору на подслушивающие устройства. Ты можешь это сделать?

— Конечно, могу.

— Уверен, что они хорошие специалисты?

— Лучшие, Майк. Когда они все проверят, у нас будет стопроцентная гарантия, что в конторе нет ни одного «жучка». Они проверяют двумя приборами. Один называется «страж-101». Его вставляют в телефон, и он показывает, есть там «жучок» или нет. Второй называется «чистильщик». Это ящик с антенной. Он находит любой спрятанный передатчик. На этот раз мы попросим проверить все телефоны. Каждая проверка обойдется долларов в двести пятьдесят, но мы не станем скупиться. Нужно иметь возможность спокойно разговаривать по телефону.

— Хорошо. По-моему, наши с Донной телефоны сейчас чистые, но лучше проверить всю контору, включая твой кабинет, кабинет Лео и даже бунгало Филиппа Сэнфорда. Можешь договориться на понедельник?

— Я позвоню в субботу.

— Правда, у нас почти не осталось секретов… Я в тупике, но никогда не знаешь, что может произойти. Если нам еще раз повезет, я хочу, чтобы об этом стало известно только в зале суда.

— Майк, ты догадываешься, кто стоит за всем этим?

— Конечно, догадываюсь. Давай поговорим об этом после проверки.

Закончив разговор с Эйбом Зелкином, Барретт вернулся к себе.

Мэгги Рассел навела порядок и сейчас подбирала с пола последние бумаги. Она выпрямилась и направилась к столу. Черные волосы были взъерошены и выглядели очаровательно, короткое полотняное платье едва прикрывало соблазнительно покачивающиеся бедра.

Девушка перехватила его взгляд и залилась краской.

— Спасибо, Мэгги, — поблагодарил Майк. — Сейчас я уже в порядке. Я обещал вам ужин. Не передумали?

Она ответила не сразу:

— Майк, я не хотела подслушивать, но не могла не услышать часть вашего разговора.

— В нем не было никаких тайн.

— А Фей Осборн?

— Я вам уже все сказал о ней.

— Я подумала, что это только приманка, чтобы заставить меня встретиться с вами и чтобы я чувствовала себя свободнее.

— Я бы никогда не пошел на это, Мэгги.

— Фей не имеет никакого отношения к нашей… деловой встрече. Просто, если нас увидят вместе, это может быть неправильно истолковано. Я хочу сказать, что женщины ужасные собственницы! По себе знаю. Я бы не хотела оказаться замешанной в каком-нибудь скандале.

— Говорите о Фей Осборн в прошедшем времени.

— Ну… если вы так настаиваете…

— Давайте забудем о ней и лучше поговорим о нас с вами. Я голоден, а это означает, что мне лучше. Вы как?

— Тоже проголодалась.

— Я еще не знаю ваших вкусов, Мэгги. Французская, итальянская, мексиканская, китайская кухня? Или вы вегетарианка?

— Итальянская.

— Великолепно. Как насчет роскошного ресторана? Когда-нибудь были в «Ла Скала» в Беверли-Хиллз?

— Нет. Там нужно вечернее платье?

— Сойдет и это.

— Я имела в виду не себя, а вас. Пусть на вас нет рубашки, но, может, стоило бы надеть галстук?

Барретт посмотрел на свою обнаженную грудь, и они расхохотались.

— В шкафу есть чистая рубашка. Я мигом.

Хотя оба зала в «Ла Скала» были переполнены, за столиками царила интимная и непринужденная атмосфера. Ресторан был таким уютным, что, даже сидя за одним столиком с незнакомыми людьми, вы могли наслаждаться уединенностью и чувствовать себя отделенными от остальных посетителей.

Майк Барретт и Мэгги Рассел сидели у стены в глубине ресторана и наслаждались этой интимностью и близостью. Таблетка кодеина плюс два коктейля перед ужином сделали свое дело. Бутылка кьянти почти вся выпита за супом и спагетти. Боль прошла.

Отвечая на вопросы Мэгги, Барретт более подробно повторил все, что рассказал Зелкину час назад. Мэгги Рассел внимательно слушала, как у них из-под носа увели из Антиба Кристиана Леру, как одетые в штатское полицейские «случайно» появились на подпольной киностудии Квондта, как письма Джадвея забрал какой-то самозванец, как Изабель Воглер неожиданно заболела потерей памяти.

— Невероятно, — заметила девушка, ставя стакан. — Когда об этом читаешь в детективах, знаешь, что все придумано. Даже несмотря на доказательства, трудно поверить, что люди вторгаются в личную жизнь других с помощью подслушивающих устройств. Трудно поверить, что такое происходит в жизни.

— Происходит.

— Это не только безнравственно, но и подло. Будто какой-то маньяк подглядывает ночью в окно спальни, как люди занимаются любовью.

— Ваш маньяк при этом удовлетворяет собственную сексуальную озабоченность, а Йеркс состоит членом клуба под названием «Цепь оправдывает средства» и действует, чтобы добиться власти.

— Власть тоже может приносить плотское удовлетворение, — заметила девушка. — Если бы вы видели Лютера Йеркса, то поняли бы, что это единственный вид плотского удовлетворения, который он может себе позволить. У меня от него мороз по коже. И все у него шито белыми нитками, хотя он считает, что хорошо скрывает свои замыслы. Вы бы только видели, как он обвел дядю Фрэнка вокруг пальца. Никогда бы не поверила, что дядя может так плясать под чужую дудку.

— Фрэнку Гриффиту приходится принимать советы Йеркса. В мире денег и власти, в котором живет ваш дядя, Йеркс достиг самых больших высот. Даже богатым людям Йеркс кажется магараджей.

— Но вы же не думаете, что это Йеркс подкупил Изабель Воглер?

— Нет, — покачал головой Барретт. — Высшее начальство не стало бы заниматься такими пустяками. Я уверен, что это сделал сам Фрэнк Гриффит.

— И вы считаете, что окружной прокурор принимает во всем этом участие?

— Да нет, не считаю. Может, я действительно похож на бойскаута, как мне вчера сказала моя бывшая невеста во время нашего не очень приятного расставания. Не думаю, что за всем этим стоит Элмо Дункан. Он может знать, что происходит, молча соглашаться, и, следовательно, является сообщником, но я уверен, что зачинщик не он. Когда Элмо Дункан в понедельник начнет обстреливать нас из тяжелых орудий, многие похвалят его. Никто не будет знать, что снаряды подносят Лютер Йеркса, Уиллард Осборн, Фрэнк Гриффит и еще бог знает кто. Я не отрицаю, что наша позиция очень слаба, и выстоять против таких грозных противников будет очень трудно.

Мэгги импульсивно накрыла его руку своей.

— Майк, не включайте меня в их число, хоть я и родственница Фрэнка Гриффита.

— Вы не кровная родственница и совсем на него не похожи.

Барретт хотел взять ее мягкую руку, но Мэгги уже убрала ее.

— Его сын тоже ни капельки не похож на отца. Помните, я говорила, что, по-моему, нам не стоит встречаться. Я не могу предавать людей, с которыми живу. Я думала о своих чувствах и сейчас могу более точно описать их. Я пытаюсь защитить не всю семью Гриффитов, а одного Джерри. Только ему я сохраняю преданность. Тетя Этель… она беспомощна, и мне ее жаль. Я никак не смогу навредить ей, что бы ни сделала. Что касается дяди Фрэнка, то после всего того, что он сделал и делает сейчас, у меня остается все меньше и меньше родственных чувств к нему. Нет, это не совсем правильно. Когда любовь к кому-то ослабевает, это значит, что когда-то вы любили этого человека. Я никогда не любила его по-настоящему. Я терпела его, старалась ужиться с ним и, как кошка, пыталась защитить от него Джерри. Мне наплевать на Фрэнка Гриффита. Сейчас я не сомневаюсь, что он настоящая заносчивая скотина. Все, что о нем сказала Изабель Воглер, чистейшая правда, только это еще надо возвести в клуб.

— Мэгги, вы вовсе не обязаны…

— Я хочу избавиться от тяжелого груза, пока есть возможность. Вот вам один пример. Йеркс хочет, чтобы Джерри выступил свидетелем против вашей книги. Это очень важно для него. И хоть Джерри не говорит со мной о том вечере, когда хотел покончить с собой, он постоянно угрожает повторить попытку, если его заставят выступать в суде. Одна мысль о том, что ему придется давать свидетельские показания и подвергаться перекрестному допросу, приводит его в ужас. Джерри не может противиться отцу, поэтому рассказывает о своих страхах только мне и психоаналитику. Дядя Фрэнк знает, что творится с сыном. Он слышал от доктора Тримбла, чем может обернуться для Джерри выступление в суде, и тем не менее твердо стоит на своем. Черт побери, твердит дядя Фрэнк, мой сын настоящий мужик, он встанет и расскажет, что сделала с ним эта книга. Дядя Фрэнк делает вид, будто требует этого ради блага самого Джерри, якобы чтобы спасти сына от обвинения в изнасиловании, но мне кажется, что он делает это, дабы сохранить лицо и отвлечь всеобщее внимание от своей ответственности за поступок Джерри. По-моему, он ведет себя как обыкновенный эгоист, а не любящий отец. Он готов пожертвовать сыном, чтобы спастись самому, и я просто не могу допустить, чтобы это произошло.

— А что вы можете сделать, Мэгги?

— Ничего или очень многое. Джерри имеет право отказаться выступать в суде, если захочет, правда?

— Не совсем, — покачал головой Барретт. — Дункан может вызвать его повесткой, но он не рискнет пойти на это, если Джерри откажется помогать обвинению. Так что Джерри самому решать, выступит он в суде или не выступит.

— Это решать не Джерри, а его отцу. Моя задача — помешать Фрэнку Гриффиту заставить его сделать это и уговорить его проявить благоразумие. За последние несколько дней мне уже десяток раз хотелось стать на сторону Джерри, но, признаться, я струсила. Боялась, наверное, подвергнуть опасности свое будущее. Ваш рассказ о том, как дядя Фрэнк подкупил Изабель Воглер, привел меня в ярость. Я почти готова выступить против Гриффита. Нужно как-нибудь вечером выпить для храбрости и все ему выложить. Сколько у меня времени?

— Наверное, до середины следующей недели.

— Значит, я должна поговорить с ним начистоту до следующей среды.

— Вы надеетесь заставить Фрэнка Гриффита изменить свое решение?

— Да. — Девушка немного помолчала. — Я могу рассказать ему, что Джерри пытался покончить с собой.

— Думаете, что сможете рассказать своему дяде об этом?

В голосе Барретта послышалось сомнение.

— Думаю, смогу, хотя и не уверена. Мне только кажется, что, если рассказать об этом дяде Фрэнку и втолковать, что, оказывая на Джерри давление, он может заставить его повторить попытку, дядя передумает. Последствия такого скандала могут перевесить причины, которые заставляют его требовать от сына свидетельских показаний.

— Мэгги, хоть вы и делаете это ради Джерри, а мне выгодно, чтобы Джерри не выступил против нас, я бы на вашем месте все хорошенько обдумал, прежде чем разговаривать с Фрэнком Гриффитом.

— Почему?

— Потому что, выиграете вы или проиграете, ваша жизнь в доме Гриффитов станет невыносимой, а я не уверен, что вы готовы покинуть его. Вы мне сами говорили, что нуждаетесь в крове и поэтому живете с ними.

— Я уже сомневаюсь, что мне нужен этот ужасный дом. Я могла бы рискнуть и жить одна. Я согласилась показаться с вами на людях, и это — мой маленький вызов, юношеская бравада.

— Интересно…

— Что?

— Почему вы рискнули?

— Вы сами напросились. — Мэгги отбросила прядь волос, упавшую на глаза. — В основном потому, что вы мне нравитесь.

— И вы мне нравитесь, Мэгги. Вы не могли не заметить этого.

— Вы просто отвечаете любезностью на любезность.

— Вы мне нравились и до этого обмена любезностями.

— Полигамный мужчина, — пошутила она, не улыбнувшись. — Я не скрываю радости оттого, что вы расстались с Фей Осборн. Так ведь?

— Что? О да. И особенно меня радует то, что мы расстались навсегда.

Она принялась крутить кольцо на указательном пальце.

— Есть еще одна причина, по которой я согласилась поужинать с вами. Несмотря на Джерри, — а вы сами сказали, что с приговором нет никакой определенности, — я за Джадвея и «Семь минут». Я уже говорила вам об этом. Мне хотелось бы помочь вам.

В это мгновение Майку захотелось воскликнуть: «Мэгги, я люблю тебя!», но вместо этого он сказал:

— Это было бы замечательно.

— Сейчас, когда вы потеряли Изабель Воглер, мне особенно хочется помочь вам найти свидетеля, который доказал бы, что не только книга повинна в преступлении Джерри. Но я не знаю ни одного человека, который мог бы сказать правду… кроме меня самой. И… и я не готова зайти настолько далеко, чтобы дать свидетельские показания. Понимаете?

— Я бы не позволил вам выступить в качестве свидетеля, даже пожелай вы этого.

— Мне противна вся эта грязь, которой поливают «Семь минут». Я много думала о героине Кэтлин и реальной женщине, любовнице Джадвея. Говорят, она вдохновила его на создание образа Кэтлин…

— Касси Макгро.

— Как я завидую ей, ее свободе, ее всепоглощающей любви. Большинство женщин живет и сходит в могилу, не познав даже крошечной толики любви.

— А вы-то сами, Мэгги? — тихо спросил Майк Барретт. — Могли бы вы испытывать к мужчине такие же чувства, как Кэтлин… или, скажем, как Кэтлин из книги?

— Я… не знаю. — Девушка отвела глаза. — Когда я думаю о Кэтлин из книги, порой мне кажется, что я способна на такие же чувства. То есть мне кажется, что они лежат где-то под спудом, глубоко в душе, и могут вырваться на волю. Я готова подарить их настоящему мужчине, все без остатка, и, в свою очередь, приму его любовь. Я надеюсь в один прекрасный день пережить свои семь минут.

— Если вы так хотите этого, вы когда-нибудь встретите настоящую любовь, — серьезно заверил девушку Майк Барретт.

— Поживем — увидим… — Она смущенно пожала плечами. — Знаете, который сейчас час? Если хотите в понедельник быть в хорошей форме, вам следовало бы лежать в постели еще час назад, принимая во внимание то, что с вами произошло. Надеюсь, что вы проявите благоразумие и завтра хорошо отдохнете.

— Боюсь, ни завтра, ни в какой-либо другой день до окончания процесса мне не удастся отдохнуть. Мы нашли итальянского художника, да Векки. Он утверждает, что знал Джадвея и написал его портрет. Завтра да Векки вылетает из Флоренции. К тому же необходимо поговорить с полудюжиной других свидетелей.

— Все же постарайтесь отдохнуть.

Барретт встал.

— А вы хорошенько все обдумайте, прежде чем серьезно разговаривать с Фрэнком Гриффитом, — посоветовал он.

— Я начну этот разговор, только если буду твердо уверена, что смогу убедить его. Может, попробовать сначала уговорить доктора Тримбла? Господи, какая же я трусиха! Но что-то все равно необходимо сделать.

Барретт захватил со стола мелочь, догнал Мэгги возле бара и взял ее за руку. В этот миг девушка узнала кого-то из сидевших у стойки.

Молодой человек в дорогом шелковом костюме, с курчавыми неухоженными волосами, нуждающимися в стрижке, энергично помахал Мэгги рукой и крикнул:

— Привет, мисс Рассел!

Она робко подняла затянутую в перчатку руку и без особой радости ответила:

— Привет.

Потом быстро повернулась и вышла из ресторана. Барретту пришлось еще раз догонять ее.

На тротуаре перед «Ла Скала» он внимательно посмотрел на Мэгги Рассел. Она закусила нижнюю губу, ее лицо побелело.

— Кто это был?

— Ирвин Блэйр. Он из конюшни Лютера Йеркса, отвечает за прессу и делает рекламу Дункану. — Мэгги Рассел тускло улыбнулась. — Где бы ни был Йеркс, можете не сомневаться, что Ирвин Блэйр всегда рядом с ним.

— Мне очень жаль, Мэгги. Не нужно было приводить вас сюда. — Барретт нахмурился. — У вас будут неприятности?

— Не знаю. Мне все равно. — На этот раз она улыбнулась по-настоящему и взяла его под руку. — Что бы ни случилось, сегодняшний вечер стоит того.

Было поздно, и Элмо Дункан подумал, что вечер пятницы можно было бы провести и получше.

Но еще хуже то, что завтра предстоит куда более напряженный день, да и в воскресенье отдохнуть не удастся. Придется вкалывать от зари до зари. Дункан будет совещаться со своими помощниками во Дворце правосудия, встретится с сыщиками, побеседует с Леру и свидетелями обвинения. В понедельник утром рулетка закрутится, и ставкой в игре будет его судьба.

И хотя Дункан страшно устал, он знал, что в понедельник утром, когда судья ударом молотка возвестит о начале процесса, будет энергичным и свежим. Так бывало всегда. Раз за разом он входил в зал суда усталым и телом, и душой, но, как только начинался процесс, открывался какой-то скрытый источник энергии, и Дункан получал заряд силы и бодрости. Часть энергии он, как ему казалось, черпал от зрителей. Публика, пресса, безликие люди за стенами зала суда всегда подстегивали Дункана, и у него еще никогда не было такой большой аудитории, какая наверняка будет в понедельник утром.

Ему нравилось видеть противника воочию, и он старался вызвать в себе ненависть к нему. Дункан пытался представить себе, что противник — убийца, который стремится уничтожить его, поэтому надо расправиться с ним, чтобы самому остаться в живых. Недавно он обрел такого противника в лице Майка Барретта. Дункан черпал энергию и в своей преданности самому делу правосудия. Он верил в справедливость обвинения, считал, что борется за святое дело и что, стоит ему потерпеть поражение, и огромная масса верящих в него людей будет сметена варварами. В прошлом он нечасто верил в правоту своего дела так, как сейчас. Элмо Дункан знал, что дьявольский натиск похоти и непристойности должен быть остановлен (он казался себе стражем ворот Рима, к которому приближалась нумидийская конница карфагенян), если он хочет сохранить цивилизацию как символ законности, порядка и нравственности.

И все же самым сильным стимулятором была уверенность, что он подготовлен и вооружен лучше врага. Никогда в жизни он не был так уверен в этом, как сейчас. Еще до начала генерального сражения он одержал победу в ряде важных стычек, и если враг пока не разгромлен, его ряды, во всяком случае, изрядно поредели. Армия обвинения стала еще сильнее. В неприятельском войске нашлись перебежчики. Что заставило их пойти на предательство? Этого он не знал и не хотел знать. Конечно, можно было строить предположения, но зачем искать подтверждения своим догадкам? Лютер Йеркс творил чудеса. На войне и в любви все средства хороши, а сейчас Дункан вел жестокую войну на выживание. Он считал, что у защиты нет ни одного значительного свидетеля, а у него их было целых два: Кристиан Леру и Джерри Гриффит. Два таких свидетеля — даже слишком много для одного процесса.

И все же, несмотря на уверенность в том, что он войдет в зал суда во всеоружии, Дункан чувствовал крайнюю усталость, а до понедельника оставалось еще два дня.

Он рассеянно прислушивался к разговору и, услышав имя Джерри Гриффита, попытался сосредоточиться. Лютер Йеркс и Фрэнк Гриффит сидели в глубоких мягких креслах за кофейным столом. Йеркс, как всегда, был великолепен в своих голубых очках, галстуке «аскот» и домашней куртке. Он поглаживал парик и, размахивая крошечной, похожей на женскую ручкой, что-то говорил Фрэнку Гриффиту. На пухлом лице Гриффита застыло задумчивое выражение. Он напряженно замер в кресле, стараясь не пропустить ни единого слова старшего товарища. Дункану вдруг подумалось, что Гриффита впервые пригласили на совещание к Йерксу в Малибу.

Чуть раньше в беседе принимали участие еще два человека. Нервный Ирвин Блэйр, который отвечал за связи с прессой, быстро уехал. Он уже проделал самую трудную работу, разрекламировал процесс сначала в городе, потом в штате, в масштабах страны и наконец во всем мире. Сейчас он отправился в Беверли-Хиллз на ужин с репортерами, прилетевшими освещать процесс из Нью-Йорка и Лондона. Харви Андервуд несколько часов обсуждал разные аспекты своего выступления в качестве свидетеля и уехал только полчаса назад. Остались только Йеркс, Гриффит и Дункан. Окружному прокурору было интересно, надолго ли затянется совещание.

Дункан почувствовал резкую боль в пояснице и стал молить Бога уберечь его от приступа радикулита перед судом. Когда боль поползла вверх по позвоночнику, он вспомнил, что (как часто напоминала ему жена) это был симптом предпроцессной лихорадки. Как только он войдет в зал суда, как только встанет, чтобы произнести вступительное слово, все будет в порядке.

Йеркс и Гриффит продолжали увлеченно беседовать, и Дункан воспользовался этим, чтобы подняться с дивана и потянуться. Встав, он услышал, как где-то зазвонил телефон. Прокурор осторожно потянулся, помассировал поясницу и отправился на поиски стула с прямой спинкой. В гостиной появился дворецкий Йеркса.

— Мистер Йеркс, сэр, извините… — начал дворецкий.

Йеркс недовольно поднял голову:

— В чем дело?

— Вас к телефону, сэр. Мистер Блэйр хочет поговорить с вами.

— Блэйр? Неужели он не может подождать? Ладно, я поговорю с ним. Простите, Фрэнк. Нужно выяснить, что там стряслось у Блэйра.

Йеркс поднялся из кресла, сел перед «спикерфоном» и нажал кнопку:

— Это вы, Ирвин?

Из усилителя раздался громкий голос Ирвина Блэйра:

— Мистер Йеркс, извините, что отрываю, но я сейчас кое-что увидел. Мне кажется, вы и мистер Гриффит, если он еще у вас, должны знать об этом.

— Мистер Гриффит и Элмо Дункан здесь. Говорите, мы вас слушаем.

— Я звоню из ресторана «Ла Скала» в Беверли-Хиллз. — Блэйр понизил голос, будто собирался поделиться сплетней. — Знаете, кого я увидел здесь несколько минут назад? Я сидел в баре и ждал знакомых репортеров, когда из главного зала вышла Мэгги Рассел собственной персоной, племянница мистера Гриффита. И не одна, сэр, а с кавалером. Вы готовы? Она была с уважаемым представителем противной стороны, защитником Майком Барреттом.

Элмо Дункан быстро подошел к Йерксу, который нагнулся к микрофону.

— Мисс Рассел и Майк Барретт? — повторил он. — Вы уверены, что они были вместе?

— Уверен, — весело ответил Блэйр. — Наверное, они вместе ужинали. Она вышла из зала первой, а он догнал ее. Я поздоровался с мисс Рассел. Она узнала меня и тоже поздоровалась, но не очень обрадовалась. И с ней был Майк Барретт. Они вышли из ресторана, будто близкие друзья.

Фрэнк Гриффит покраснел и сцепил огромные руки на коленях.

— Не могу в это поверить! — воскликнул он.

— Это был мистер Гриффит, — сообщил Йеркс. — Ему не верится.

— Но это так. Больше мне нечего сказать, — ответил Ирвин Блэйр.

— Очень хорошо, Ирвин, — кивнул Йеркс. — Спасибо за то, что ни на минуту не теряете бдительности. Доброй ночи. — Он выключил «спикерфон».

— Черт бы ее побрал! Ничего не понимаю, — проворчал Гриффит, вставая.

Йеркс задумчиво смотрел на него.

— Вам ничего об этом не известно, Фрэнк? Вы уверены, что прежде они не встречались вот так?

— Я потрясен. — Гриффит сжал кулаки. — Мэгги… Черт бы ее побрал, как она сошлась с этим Барреттом? Надо же было выбрать именно его! Она что, спятила?

— Давайте расставим все точки над «i», — спокойно предложил Йеркс. — Насколько хорошо вы знаете эту девушку? Она давно живет с вами?

— Года полтора. Когда я уволил эту Воглер, жена решила вызвать с Востока племянницу, чтобы та стала секретаршей и компаньонкой. Не могу сказать, что я был бы рад иметь прислугой родственницу. Им труднее приказывать, чем другим, но Этель считала Мэгги членом семьи и говорила, что, по крайней мере, ей можно доверять. Поэтому я согласился.

— И Мэгги можно доверять? — осведомился Лютер Йеркс.

— До этой минуты я думал, что можно. Она помогала Этель. Правда, немного испортила Джерри, но никогда не мешала мне. Хорошая секретарша — не путается под ногами и украшает дом.

— Я бы сказал, чересчур украшает. — Йеркс кивнул и повернулся к прокурору. — Вам не кажется, Элмо?

— Я обратил на нее внимание, — согласился Дункан. — Да, она красивая девушка.

— А у красивой девушки должно быть много кавалеров, — заметил Йеркс. — Что скажете, Фрэнк? Что вы знаете о ее личной жизни?

— Не сказал бы, что очень интересовался ею, — признался Гриффит. — У нее свой ключ от дома, в свободное время она приходит и уходит когда хочет. У нее есть несколько подруг, и я слышал, как она говорила о лекциях, концертах, кино. Наверное, время от времени она встречается с мужчинами. Несколько раз ее провожали до дома, но это бывает очень редко.

— И вот появился Майк Барретт, — задумчиво произнес Лютер Йеркс. — Элмо, что вы думаете по этому поводу?

Дункан уже составил себе мнение.

— Боюсь, объяснение очевидно. Защита все больше впадает в отчаяние. Они, вероятно, ищут кого-нибудь в нашем лагере и выбрали в качестве возможного кандидата мисс Рассел. Барретт решил познакомиться с девушкой. Он недурен собой, холостяк, а тут одинокая девушка, которая, возможно, не прочь немного развлечься. Сюжет прост. Очевидно, его замысел удался. Не знаю, что она могла ему рассказать. Она видела всех нас в доме, возможно, кое-что подслушала и могла поделиться с Барреттом. Я, конечно, не хочу сказать, что девушка сделала все это с умыслом, но она могла ненароком выдать какие-то наши планы. Я ни на минуту не забываю, что Барретт умен. По-моему, их отношения могут представлять опасность для нас.

Гриффит покраснел еще гуще и вмешался в разговор:

— Вот что я вам скажу. У меня дома завелся троянский конь, и я не потерплю этого. Сейчас я вернусь домой, вызову эту чертову девчонку на ковер и потребую объяснений. Если увижу, что Блэйр не ошибся, я поставлю ей ультиматум: либо она прекращает встречаться с этим адвокатишкой, либо пусть убирается. Я и так уже давно хотел вышвырнуть ее.

— Подождите, подождите минуточку, Фрэнк, не так быстро. — Йеркс наклонился, чтобы взять бокал бренди. — Не так быстро, — повторил он и с задумчивым видом сделал глоток. — Давайте постараемся разумно оценить последствия такого шага. Предположим, вы уволите ее за шашни с противником. Не думаю, что ваше расставание будет приятным для вас обоих.

— Вы правы, оно будет совсем неприятным.

— Итак, вы выгоняете Мэгги, а что в итоге? Вы подбросите защите нового союзника. Она страшно на вас разозлится, а дружок Барретт тут как тут. Что, по-вашему, произойдет дальше? Я очень сомневаюсь, что девушка станет держать рот на замке. Скорее всего, Мэгги захочет отомстить. Самым естественным для нее шагом будет вступить в сговор с этими пиратами от защиты и выступить свидетельницей против нас. Она пожелает сообщить широкой общественности… подробности вашей личной жизни и все, что происходит у вас дома.

— Мне нечего скрывать, у меня нет ни от кого секретов, — убежденно возразил Гриффит.

— Конечно, Фрэнк, конечно, но у вас есть личная жизнь, как и у всех нас, как и у всякого мужчины. Эта девушка видела ее изнутри. Многочисленные невинные мелочи, на которые вы не обращали внимания, и ваши слова, извлеченные из контекста, можно неправильно истолковать, исказить, преувеличить. Они могут нанести и вам, и всем нам вред в зале суда. — Йеркс замолчал на несколько секунд, и его глазки за стеклами очков превратились в маленькие бусинки. — Не забывайте, Фрэнк, мы только что избавились от этой Воглер. Вспомните, как она собиралась клепать на вас в зале суда. И все из банальной мстительности. В аду не найти существа страшнее, чем уволенная женщина. К счастью, нам удалось убрать миссис Воглер с дороги. Зачем же самим делать из мисс Рассел вторую миссис Воглер? Понимаете, к чему я клоню? — Он повернулся к прокурору: — Элмо, вы понимаете?

Дункан пуще прежнего зауважал прозорливость Йеркса.

— Вы совершенно правы, Лютер. Сейчас, накануне открытия процесса, у нас прекрасная позиция. Я считаю, что не следует помогать защите.

— Ладно, может, вы оба и правы, — фыркнул Гриффит. — Но эти доводы не решают проблемы. Мы все равно не можем допустить, чтобы племянница моей жены, которая живет с нами под одной крышей, продолжала встречаться с адвокатом, пытающимся уничтожить и оклеветать нас.

— А почему, собственно говоря, не можем? — неожиданно поинтересовался Лютер Йеркс. — Зачем запрещать Мэгги встречаться с Майком Барреттом? По-моему, это меньшее из двух зол. Мы даже можем обратить их встречи себе на пользу. Послушайте меня. Предположим, они будут продолжать встречаться. Предположим, он использует ее (в чем мы еще не уверены полностью). Сколько информации он может от нее получить? До сих пор она не видела и не слышала ничего важного. Если следить за собой в ее присутствии, вести себя осторожно, быть начеку, ей нечего будет рассказывать Барретту. Если вы, Фрэнк, никак не отреагируете на их встречи, не запретите их, если даже станете немного поощрять их, тогда они могут принести определенную выгоду нашему делу.

— Выгоду нашему делу? — изумленно переспросил Фрэнк Гриффит.

Даже Дункан удивился, но, зная острый ум Йеркса, решил подождать.

— Да, выгоду, — повторил Йеркс. — Смотрите. Дав защите скудный источник информации в нашем лагере, мы, со своей стороны, получим такой же источник в их лагере, а информация о противнике никогда не повредит. Сейчас мы не знаем, что у них творится. По-моему, если Элмо будет знать о планах Зелкина и Барретта, это поможет ему во время процесса. Как и Элмо, я всегда с большим уважением отношусь к противнику. У молодого Барретта мало опыта, но он собирается сделать себе имя на этом процессе. Он уже показал себя умным, настойчивым и ловким адвокатом. Он вполне может преподнести нам новый сюрприз, а я не думаю, что кто-то из нас желает сюрпризов. Если мы станем получать информацию из лагеря защиты, сюрпризов не будет. Ваша миленькая племянница может стать отличным источником сведений, если ловко и осторожно манипулировать ею.

Йеркс допил арманьяк и поставил бокал. Дункан видел, что он прямо-таки любуется собой.

— Вот что я предлагаю. Завтра или послезавтра как бы невзначай скажите Мэгги, будто до вас дошли слухи, что ее видели на людях с Барреттом. Она будет ждать взрыва, но вместо этого встретит понимание. Вы будете само благоразумие. Она растеряется и станет есть у вас с руки. Выслушайте ее объяснения и примите их. Дайте понять, что не собираетесь вмешиваться в ее личную жизнь, что вам все равно, с кем она встречается, лишь бы вела себя осторожно, пока семья в центре внимания. Скажите, что во время процесса она должна вести себя осмотрительно, дабы не навредить Джерри.

— Да, на Джерри она клюнет, — кивнул Гриффит.

— Потом время от времени вечерами можете обсуждать с ней ход процесса. Это будет вполне естественно с вашей стороны. Если повезет, она может выболтать что-нибудь важное. С другой стороны, если выяснится, что Барретт ничего ей не рассказывает, или если она не захочет говорить, тогда у нас останется другая возможность, которой мы воспользуемся. Всегда можно пичкать Мэгги ложной информацией… Ну, например, она может подслушать ваш разговор по телефону, или вы оставите на столике какие-нибудь бумаги, содержащие секреты окружного прокурора, или упомяните о несуществующем свидетеле, который должен появиться на суде. Она может передать эту информацию Барретту и внушить ему все, что угодно. Это выведет защиту из равновесия. Получив такую «важную» информацию, Барретт может довериться Мэгги и проболтаться об истинных планах защиты. По-моему, стоит попытаться, Фрэнк. Как, по-вашему, справитесь?

Фрэнк Гриффит нервно вытащил из кармана сигару.

— Не знаю. Можно попробовать, но мне все равно не нравится, что кто-то из моих домочадцев проводит вечера с адвокатом, который пытается облить меня грязью, и не только меня, но и моего сына. Однако если вы и Элмо…

— Попробуйте, — решительно посоветовал Йеркс. — Не вмешивайтесь в личную жизнь Мэгги. Пусть помогает нам рыть могилу Барретту. Послушайтесь нашего совета.

Дункан с восхищением кивнул патрону и повернулся к Гриффиту:

— Я обеими руками за этот план, Фрэнк. Так будет лучше всего и для вас, и для вашего сына, и для нашего общего дела.

Фрэнк Гриффит успокоился и вновь стал похож на члена клуба отцов.

— Хорошо, господа, уговорили. Пусть Ромео и мисс Иуда тешатся вволю.

7

Наступил понедельник, 22 июня. Майк Барретт сидел за столом защиты и с нетерпением ждал открытия процесса. Нервы его были напряжены до предела.

Он оглянулся и посмотрел на круглые часы, висящие высоко над входом в комнату окружного суда Лос-Анджелеса. Часовая стрелка миновала девятку, а минутная только что прошла четверку. Было двадцать две минуты десятого.

Через восемь минут судебный пристав торжественно объявит заседание суда открытым, и начнется долгожданная битва.

Барретт окинул взглядом битком набитый зал. Мест для всех желающих не хватило, поэтому пришлось принести много стульев и расставить их вдоль стен рядом с окнами, закрытыми шторами цвета какао. То там, то здесь Барретт замечал знакомые лица: Филипп Сэнфорд, Ирвин Блэйр, Мэгги Рассел (чей взгляд ему не удалось поймать), но большинство зрителей были незнакомыми людьми, которые пришли сюда из любопытства. Этих людей окружной прокурор будет защищать от безнравственности, а он, Барретт, — от глухоты, слепоты и немоты.

Все желающие в зал не попали.

Когда он, Эйб Зелкин, Лео Кимура, Бен Фремонт и Донна Новик сорок пять минут назад поднялись на восьмой этаж Дворца правосудия, Кимура и Донна несли толстые набитые бумагами портфели и картонную коробку. Барретта поразила огромная шумная толпа в коридоре. Он подумал, что не меньше трехсот человек хотели бы попасть в зал суда, но только трети удалось это сделать.

Он вспомнил, как в просторном зале перед комнатой, где должен был состояться суд, со всех сторон начали сверкать вспышки фотоаппаратов. Один телеобозреватель узнал Бена Фремонта и попытался подтащить его к камере, чтобы взять интервью, но Фремонт, помня вчерашние наставления, молчал. Несколько газетчиков постарались загнать в угол Майка и Зелкина, засыпая градом всевозможных вопросов, но Зелкин заявил, что все необходимое защита скажет в зале суда.

Остановившись перед полицейскими, которые начали пробивать им дорогу в толпе, Барретт увидел известного телеобозревателя Мерла Рейда, с которым несколько раз встречался у Осборнов. Рейд стоял перед камерой с пачкой бумаг в руке и описывал, что творится перед залом суда.

— На восьмом этаже Дворца правосудия происходят невероятные события, — говорил он в микрофон. — Власти оказались совершенно неподготовленными. Некоторые процессы привлекают внимание всего света, потому что связаны со знаменитостями. Я имею в виду бесчисленное множество процессов, начиная с двухдневного суда над Марией, королевой Шотландии, в замке Фотерингей в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году, и кончая процессом над Бруно Гауптманом в Флемингтоне, штат Нью-Джерси, которого обвинили в похищении и убийстве Чарльза А. Линдберга-младшего в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Некоторые процессы привлекают к себе всеобщее внимание, потому что связаны с громкими скандалами. Например, процесс по обвинению в супружеской измене преподобного Генри Уорда Бичера в суде Бруклина в тысяча восемьсот семьдесят пятом году. Таким же был процесс над Оскаром Уайльдом по обвинению в гомосексуализме в «Олд-Бейли» в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Третья группа процессов привлекает широкое внимание публики из-за своей политической подоплеки. Такие процессы уже проходили в Америке: Мэри Суратт с сообщниками была осуждена в Вашингтоне за убийство президента Линкольна, процесс над Николо Сакко и Бартоломео Ванцетти в суде Дэдхема в Массачусетсе. Их обвиняли в анархизме и убийстве. Такие процессы не раз происходили и в Европе. Например, Эмиль Золя был осужден в Париже за оскорбление военного министра во время защиты капитана Альфреда Дрейфуса, а кардинал Йозеф Миндзенти был осужден будапештским народным судом за попытку свержения коммунистического правительства Венгрии.

Но есть и процессы, привлекающие большое внимание во всем мире, потому что они связаны с защитой прав человека, когда попирается свобода слова и печати. Таким было дело Джона Питера Зенгера, издателя «Нью-Йорк уикли джорнал», обвиненного в клевете на тирана, королевского губернатора. Суд над ним состоялся в городской ратуше Нью-Йорка в тысяча семьсот тридцать пятом году. «Потеря свободы в целом последует вскоре за подавлением свободы печати… Все народы на земле и сейчас, и в глубокой древности, потеряв свободу слова, печати и выражения своих мыслей, тут же потеряли свободу в целом и вскоре становились рабами». Доблестная зашита его адвоката, Эндрю Гамильтона, позволила Зенгеру победить и принести американской прессе временную победу.

Но еще ни один процесс, касающийся свободы печати, начиная с суда над Зенгером, не становился таким важным, как процесс народа штата Калифорния против неизвестного продавца книг по имени Бен Фремонт, которого обвиняют в распространении непристойной продукции — подпольной книги под названием «Семь минут». Эту книгу написал американский писатель-экспатриант, умерший три десятилетия назад.

Почему этот процесс, который мог и не перешагнуть границы округа или штата, поскольку рассматривает незначительное уголовное преступление, почему этот процесс побудил к себе интерес людей не только в Соединенных Штатах, но и в Великобритании, Скандинавии, Франции, Германии, Испании, Италии, Южной Америке, Японии, короче, везде?

На этот вопрос я, как репортер, не могу дать однозначного ответа. Никто из людей, с которыми я беседовал, не сумел объяснить этот феномен. Процесс открывает решающий этап в истории цивилизованного человечества. Наступил момент, когда морали человечества грозит серьезная угроза. Через книги, периодические издания, телевидение, театры и кино свобода слова перешагнула все прежние границы дозволенности в попытке дойти до крайних рубежей искусства или уничтожить сущность дома, семьи и самого общества, существующих в каждой цивилизованной стране. Всем религиям бросается вызов, вера в Бога подтачивается теми, кто ищет либо пределы свободы, либо двухцветное определение добра и зла, нравственности и безнравственности.

Возможно, в этот самый момент церковь и государство увидели свой неизбежный крах, если удастся остановить разрушителей установившихся правил морали, наказать тех, кто, прикрываясь свободой слова, зашел чересчур далеко, провести новые границы дозволенности.

И для решающей битвы они выбрали этот большой южный калифорнийский город. Книга, послужившая причиной процесса и привлекшая к нему такое внимание во всем мире, хотя и написана мужчиной, тем не менее — чистой воды женский роман. В нем описываются мысли и чувства одной вымышленной женщины, связанные с ее половой жизнью. Поскольку во всех странах женщины — в первую очередь женщины и только во вторую — граждане, их интерес к судьбе Кэтлин, героини «Семи минут», перешел все границы. Откровенная порочность, которая, по мнению автора, царит в умах женщин, похоже, вызывает тревогу и беспокойство у мужчин. Из-за определенных очень сомнительных отрывков не только руководители католической церкви во Франции, Италии, Испании, но и протестанты в Соединенных Штатах, Великобритании, Германии пришли к единому мнению, что «Семь минут» должны быть осуждены и запрещены. Я имею в виду те места, где героиня мечтает переспать со святыми.

Кроме этих причин, могут существовать и другие, менее житейские, но более романтические причины, которые придают блеск окружающей…

Зелкин позвал заслушавшегося Майка Барретта, и тот торопливо вошел в зал суда.

Еще раз окинув взором зал, Барретт наконец поймал взгляд Мэгги Рассел и кивнул девушке. Та серьезно кивнула в ответ.

Потом Барретт быстро посмотрел на представителей прессы. Они сидели на складных стульях, потому что места не нашлось. Лица и одежда репортеров подтверждали мнение телеобозревателя, что этот процесс перерос границы штата и даже Америки и вызывал интерес во всем мире. Вот несомненно американские журналисты. Они болтали и что-то строчили в своих блокнотах. Майк знал, что приехали журналисты из Лондона, Парижа, Мюнхена, Женевы, Мехико, Барселоны, Токио.

После прессы Барретт обратил внимание на два стола из красного дерева, сдвинутые вместе. За ними восседало обвинение. Окружной прокурор Дункан пригладил пальцами гладкие белокурые волосы, потом почесал тонкий нос, потер левую скулу и прислушался к тому, что говорили ему помощники — коренастый Виктор Родригес и загорелый Пит Лукас.

За столом защиты тоже сидели три человека, но только двое из них были защитниками. Барретт, в белой сорочке и костюме из голубого дакрона, сидел ближе всех к скамье присяжных. Рядом с ним продолжал опустошать портфель грузный Эйб Зелкин. В дальнем конце сидел обвиняемый, Бен Фремонт, в своем лучшем воскресном костюме. Он рассматривал сквозь очки с металлическими дужками шесть флюоресцентных ламп, подвешенных к расписному потолку.

Барретт в последний раз окинул взглядом поле битвы, раскинувшееся перед ним. Справа, за столом обвинения, стоял судебный пристав, седой широкоплечий мужчина, который отвечал за порядок в зале и был нянькой двенадцати присяжным заседателям. Он послушал, что говорят репортеры, потом отошел и занял место за своим маленьким столом.

Барретт посмотрел через головы представителей обвинения на большой стол с откидной крышкой, за которой почти не было видно худого, похожего на жирафа, секретаря суда. В прошлую пятницу в присутствии судьи и зрителей он привел к присяге присяжных, напомнив, что «они должны беспристрастно и справедливо рассмотреть дело». Скоро он начнет вести свои записи, приводить к присяге свидетелей, принимать и нумеровать вещественные доказательства.

Посреди зала на невысоком помосте стоял величественный стол судьи — с микрофоном, блокнотом, карандашами, графином с водой, молотком и восемью томами уголовного законодательства Калифорнии. За кожаным стулом с высокой спинкой находилась дверь, закрытая драповыми шторами. По обеим сторонам двери стояли флаги — американский и калифорнийский.

Перед столом судьи, между Барреттом и свидетельским местом, на вращающемся стуле сидел стенографист Элвин Коэн, который должен был протоколировать происходящее в зале. Сейчас Коэн преклонил колено и прикручивал треножник к стенографической пишущей машинке. Он был похож на молодого профессора, потерявшего запонку.

За стенографистом располагалось свидетельское место: стул на возвышении и микрофон. К нему вели несколько ступенек. Барретт угрюмо посмотрел на него, вспомнив, что свидетели были их слабым местом. Потом повернулся на вращающемся стуле и посмотрел на низкую перегородку всего в нескольких футах от себя. За ней стояла, пока пустая, длинная скамья присяжных.

Барретт вспомнил вчерашнее утро, когда Зелкин рассказывал о жюри.

Зелкин очень ответственно подошел к отбору присяжных из числа кандидатов, которых уже назвал окружной прокурор. Он обращал внимание не только на профессию или образ жизни каждого, не только на высказывания и пристрастия, но даже на то, как они вели себя, как говорили, на газеты или журналы, которые держали под мышкой, короче, на все. Он так тщательно подошел к подбору присяжных, потому что процесс посвящался непристойности и цензуре, и чрезвычайно важно было знать привычки присяжных и даже читательские вкусы.

Зелкин считал, что из двенадцати присяжных по крайней мере пять могли с сочувствием отнестись к доводам защиты, а от остальных семерых требовалось только беспристрастие. По мнению Зелкина, они выбрали хорошее жюри, но Барретт не сомневался, что Дункан тоже уверен в благосклонности присяжных.

Вновь взглянув на свидетельское место, Майк Барретт вспомнил, что всю субботу они встречались в конторе со свидетелями, разрабатывали планы допросов, пытались предугадать вопросы обвинения, короче, готовились к процессу. В субботу защита получила очередной удар. Кимура привез из международного аэропорта свидетеля, на которого они возлагали большие надежды. Это был да Векки, художник из Флоренции. Он встретился с Джадвеем в Париже в 1935 году и утверждал, что однажды создал портрет писателя. Да Векки был пожилым итальянцем с бегающими глазками римского карманника. Барретт молил Бога, чтобы их свидетель обладал внешностью Тициана или Капраччио, но вместо этого они получили болтливого башмачника из Старого Света.

Да Векки, как выяснилось, трижды встречался с Джадвеем, хотя память нередко подводила художника, он запомнил несколько замечаний Джадвея, которые тот сделал во время работы над портретом и которые говорили о честности Джадвея. Во время одной из трех встреч да Векки и нарисовал портрет писателя. В кабинете Зелкина да Векки начал разворачивать портрет. Для Барретта это был таинственный миг посвящения, когда он должен был впервые увидеть истинного обвиняемого. Да Векки откинул ткань, и сердце у Барретта защемило. Портрет представлял собой нагромождение кубов, конусов, квадратов, перпендикуляров и горизонтальных линий синего, желтого, алого и коричневого цветов. Если на нем и можно было разглядеть человеческое лицо, то оно скорее напоминало голову кентавра, собранную из детских кубиков. От картины, как и от самого да Векки, не было никакого толку. Барретт вновь тяжело вздохнул: нищие не выбирают. Да Векки выступит свидетелем защиты.

Майк Барретт бросил косой взгляд на своего оппонента. Окружной прокурор смотрел на зрителей, кому-то помахал рукой. Интересно, подумал Майк, как Дункан провел воскресенье? Несомненно, с Кристианом Леру, осквернителем Джадвея, и, возможно, с Джерри Гриффитом. Конечно, Мэгги должна была знать, виделся ли прокурор с Джерри или нет, но Майк не спросил ее. Он позавидовал богатству противника на свидетелей и вновь повернулся, чтобы взглянуть на часы.

Половина десятого.

В зале дважды прозвенел звонок. Коренастый пристав вскочил и торопливо направился к двери, ведущей в комнату присяжных. Шум начал стихать.

В зал суда гуськом вошли двенадцать присяжных заседателей: восемь мужчин и четыре женщины. Когда они начали рассаживаться, Эйб Зелкин потянул Барретта за рукав и прошептал ему на ухо, сложив руку ковшиком:

— Посмотри на тех пятерых, о которых я тебе говорил. Номер два, женщина, похожа на Мао Цзедуна, должна нам сочувствовать. Номер три, банкир, вылитый дядя Сэм, тоже должен помочь. Номер семь, девушка, которая похожа на Грету Гарбо, очень холодна. Номер десять, учитель, смахивает на Джо Луиса. И номер двенадцать, старшина жюри, двойник Альберта Швейцера. Его зовут Ричардсон, видный архитектор. Всех разглядел?

— Да, — кивнул Барретт.

Его взгляд скользнул по присяжным, и он задал себе старинный шекспировский вопрос «Хорошие ли вы люди? Справедливые ли?»

Присяжные расселись по местам, и пристав обратился к зрителям:

— Прошу всех встать. В этом помещении находится флаг нашей страны, который защищает свободу и правосудие для всех.

Барретт поднялся вместе с остальными. Шторы за стулом судьи раздвинулись, и Натаниэл Апшо вошел в зал суда. Держа в одной руке черную судейскую мантию, он подошел к своему стулу. Апшо был человеком впечатляющей наружности: жесткие седые волосы, проницательный взгляд, мешки под глазами, суровое и уверенное продолговатое морщинистое лицо. Он чем-то напоминал лорда Главного судью со старинной пивной кружки. Апшо слегка наклонился и оперся костяшками пальцев о стол. Он стоял и ждал, когда пристав закончит.

— Открывается заседание Верховного суда штата Калифорния, округ Лос-Анджелес, — торжественно объявил пристав. — Председательствует достопочтенный Натаниэл Апшо. Садитесь, пожалуйста.

В зале послышался шум, и все расселись по местам. Барретт скрестил пальцы на удачу. Грудь словно сжала чья-то невидимая рука, к горлу подступил комок.

Судья Апшо сел и один раз ударил молотком.

Он посмотрел на судебного стенографиста, пальцы которого порхали над клавишами, и сказал в микрофон звонким и глубоким голосом, долетающим во все уголки зала:

— Народ штата Калифорния против Бена Фремонта: Народ представляет мистер Элмо Дункан, ответчика — защитник, мистер Майк Барретт. Присяжные заседатели заняли свои места.

Судья Апшо повернулся к столу обвинения и через несколько секунд заговорил вновь:

— Вы будете произносить свою вступительную речь, мистер Дункан?

Окружной прокурор быстро вскочил на ноги.

— Да, ваша честь. Я хотел бы сейчас произнести свою вступительную речь.

— Начинайте.

Элмо Дункан быстро пересек зал. Проходя мимо стола защиты, он продолжал смотреть прямо перед собой. Дойдя до скамьи присяжных, прокурор взялся за низкую ограду, коротко кивнул присяжным и натянуто улыбнулся. Потом сделал шаг назад, сложил руки на груди и заговорил надтреснутым голосом:

— Леди и джентльмены, вам известно, что для ознакомления с делом представители народа и обвиняемого имеют право произнести вступительные речи. Основная их задача — показать в общих чертах цели обвинения и защиты. Содержание вступительной речи должно ограничиваться фактами, которые мы намерены представить. Мы не имеем права защищать свои интересы. Если короче, то, как заметил один человек, вступительную речь можно сравнить с «оглавлением книги, чтобы можно было раскрыть главу и узнать, о чем она».

Итак, в нашей вступительной речи я не стану представлять доказательства. Это я сделаю позже с помощью свидетелей обвинения, — Дункан показал на свидетельское место, — которые с этого места будут под присягой говорить правду и только правду. Они понимают, что могут быть привлечены к ответственности за лжесвидетельство, если хоть на йоту попытаются отойти от правды. Они должны излагать факты и только факты. Обычно показания свидетелей в уголовных делах ограничиваются тем, что они видели своими собственными глазами, слышали собственными ушами, обоняли и осязали… короче, всем тем, что они познали через свои физические ощущения. И лишь в исключительных случаях свидетелям разрешают давать показания, основанные на слухах или чужих словах. Обычно при разборе уголовных дел собственные оценки или выводы свидетелей не приветствуются. Однако в деле против непристойности, какое придется разбирать вам, надеюсь, суд сделает исключение из этого правила. Когда приходится решать, считать ли литературное произведение непристойным, не обойтись без личных мнений экспертов. Помните об этом, леди и джентльмены, присяжные заседатели, пока я буду вкратце излагать содержание обвинения народа.

Голос окружного прокурора постепенно становился все ровнее и непринужденнее. Барретту показалось, что он использовал эти первые минуты не только для того, чтобы объяснить выдвигаемое обвинение, а для того, чтобы успокоиться.

Дункан продолжал, теперь уже более уверенно:

— Мы собрались здесь, потому что мы, адвокаты народа, обвиняем ответчика, Бена Фремонта, книготорговца, в нарушении второго пункта триста одиннадцатой статьи уголовного кодекса штата Калифорния. Нам во время процесса не раз придется вспоминать этот пункт. Он гласит: «Каждый человек, который сознательно присылает или привозит в этот штат на продажу или для распространения, или печатает, издает, выставляет, раздает или предлагает в этом штате любой непристойный материал, совершает уголовное преступление».

И я могу от себя добавить, что, если человек будет вторично признан виновным в распространении непристойных материалов, — его обвинят не в правонарушении, а в серьезном уголовном преступлении.

После этих слов Бен Фремонт заерзал, и Майк Барретт решил заявить протест.

— Протестую, ваша честь, — крикнул Барретт, вскакивая со стула. — Обвинение не ограничивается простой констатацией факта, а приводит доказательства против ответчика.

— Протест принят, — кивнул Натаниэл Апшо и обратился к окружному прокурору: — Мистер Дункан, вы выходите за рамки вступительной речи.

— Спасибо, ваша честь, — прокурор почтительно улыбнулся судье. — Извините. — Он с улыбкой повернулся к присяжным: — Боюсь, я увлекся.

Сев, Барретт услышал шепот Зелкина:

— Но наш очаровашка успел подчеркнуть, что Фремонт обвиняется второй раз. Надеюсь, ты достойно ответишь ему.

— Не беспокойся, — ответил Барретт, не сводя глаз с окружного прокурора.

Дункан продолжал:

— Суть статьи Уголовного кодекса, которую, по нашему мнению, нарушил ответчик, заключается в одном слове — «непристойность». В отношении этого слова Уголовный кодекс дает в подпункте следующее определение. «Непристойность для среднего человека, отвечающего современным стандартам, означает возбуждение похоти, то есть постыдного и грязного интереса к обнаженному телу, сексу или выделениям, выход за рамки приличий в описании подобных явлений и отсутствие какой-либо общественной значимости». Слова «непристойный» или «похотливый» мы будем часто слышать во время этого процесса. Вы только что услышали юридическое определение. Сейчас я остановлюсь на словарных определениях. Например, в Оксфордском словаре английского языка и в других словарях слово «непристойный» означает что-то отвратительное, бесстыдное и неприличное. А слово «похоть» — грубое половое влечение. Штат считает, что книга под названием «Семь минут» Дж Дж Джадвея является трудом непристойного содержания и, следовательно, должна преследоваться по закону, а поскольку ответчик, Бен Фремонт, распространял «Семь минут», зная их содержание, значит, он виновен в совершении преступления. Мы докажем, что ответчик трижды нарушил закон. Во-первых, мы докажем, что Бен Фремонт как книготорговец распространял в этом округе книгу под названием «Семь минут». Во-вторых, мы докажем, что ответчик действовал, заведомо зная о последствиях. То есть мы докажем, что Бен Фремонт распространял непристойную книгу, прекрасно зная о ее содержании. В качестве доказательства этого мы предоставим показания помощников шерифа округа Лос-Анджелес, которые, переодевшись в штатское, купили «Семь минут» у ответчика. Мы предоставим магнитофонную запись беседы полицейских с Беном Фремонтом, из которой ясно, что ответчик знал содержание книги и полностью согласен с тем, что оно непристойное. В-третьих, мы неопровержимо докажем, что для нормальных мужчин или женщин, отвечающих современным стандартам общества, «Семь минут» являются непристойной книгой, содержание которой полностью попадает под определение словом «непристойность», и что эта книга не имеет никакой общественной ценности. Для доказательства этого мы представим разнообразные свидетельские показания. В одну категорию свидетелей обвинения будут входить специалисты в области литературы и люди, знакомые с автором «Семи минут», которые подтвердят, что данная книга непристойна, написана ради денег и начисто лишена художественных достоинств и общественной ценности. Эти специалисты также покажут, что автор написал книгу с единственной целью: пробудить в восприимчивых читателях похоть ради получения личной выгоды. В другую категорию свидетелей будут входить уважаемые жители округа Лос-Анджелес, которые подтвердят, что «Семь минут» возбуждают похотливое чувство к обнаженному телу, сексу и выделениям. Последняя категория свидетелей покажет, основываясь на личном опыте, что книга является непристойной и что возбуждение похоти у незрелых людей ведет к насилию. Позвольте мне добавить, что я не могу подробно останавливаться на прямой связи между порнографией и насилием. Высшие судебные власти в этой стране считают, что если можно доказать связь между сексуальной книгой и противоправными действиями, то такая книга должна быть запрещена. Ведь нельзя же разрешить разгуливать на свободе сумасшедшему или убийце! Штат предложит вашему вниманию доказательства такой связи. Мы предоставим специалистов в области психиатрии…

Барретт немедленно вскочил на ноги.

— Протестую, ваша честь. Представитель народа переходит границы вступительной речи.

— Протест принят, — ответил судья Апшо и обратился к окружному прокурору: — Мистер Дункан, ограничьтесь перечислением фактов, которые будут представлены обвинением, и воздержитесь от комментариев, которым место в вашей заключительной речи.

— Спасибо, ваша честь.

На лице прокурора появилось виноватое выражение. Он вновь повернулся к присяжным.

— Позвольте мне сказать, что в число наших свидетелей будут входить психиатры, которые знакомы с влиянием, оказываемым порнографией на юные умы. В число наших свидетелей войдет также, быть может, впервые в истории американского правосудия, жертва этой мерзкой литературы. Доказав все это, вернее, три пункта, которые я сейчас перечислил, мы не только докажем, что ответчик нарушил закон и заслуживает наказания в соответствии с выдвинутым обвинением, но и подтвердим вредное влияние «Семи минут», продажа которой должна быть немедленно запрещена. Да, леди и джентльмены, книгу необходимо подвергнуть цензуре. Мы намерены доказать и докажем, что цензура непристойной продукции не ограничивает права и свободы человека, так же как арест преступника не нарушает свободу личности. Мы покажем, почему запрет «Семи минут» не будет нарушением Первой поправки к конституции, гарантирующей свободу слова и печати. Леди и джентльмены, в ближайшие дни мы постараемся доказать, что книга «Семь минут» совершенно непристойна, что в ней нет никакой общественной ценности и, следовательно, она не защищена Первой поправкой. Мы покажем, что эту книгу необходимо подвергнуть цензуре. Норман Томас, кандидат на пост президента Соединенных Штатов от социалистов, борец за наши свободы, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году заявил на слушаниях в сенатском подкомитете: «На меня абсолютно не производит впечатления, как защитники… крутой порнографии обращаются к Первой поправке. Я не считаю, что Первая поправка дает людям право портить невинных детей и подростков… Я не верю, что для защиты свободы печати мы должны подвергать наших детей, которые в некотором роде являются стражами нашего общества, таким суровым испытаниям…»

Эйб Зелкин толкнул Барретта и яростно зашептал:

— Господи, Майк. Он опять предоставляет доказательства. Разве ты не…

Майк уже собрался заявить протест. Окружной прокурор на самом деле представлял доказательства, которых не должно быть во вступительной речи. От немедленного вмешательства его удержало только опасение настроить присяжных против защиты. Он прекрасно знал, что чрезмерное количество протестов тоже может выйти боком. И все же Зелкин был прав: Дункан зашел слишком далеко.

Рука Барретта взметнулась вверх, и он тут же поднялся.

— Протестую, ваша честь. Обвинение представляет доказательства.

— Протест принят, — немедленно ответил судья Апшо и сердито посмотрел на окружного прокурора. — Мистер Дункан, вы прекрасно знаете, что можно, а что нельзя говорить во вступительной речи. Я вновь убедительно прошу вас соблюдать правила.

— Спасибо, ваша честь, — поблагодарил судью Дункан. — Мне очень жаль.

Но Барретт, не сводивший глаз с оппонента, отлично видел, что Дункану вовсе не жаль. У него был вид не кающегося, а вполне довольного и уверенного в себе человека. Прокурор прекрасно понимал, что, несмотря на замечания судьи, он набрал несколько очков. Сейчас он был готов закончить свою вступительную речь.

— Леди и джентльмены, члены жюри! Представляя наши доказательства, мы покажем, что эта книга наносит серьезный вред среднему представителю нашего общества. Нас вполне устроит, если цензуру будет осуществлять именно этот средний человек, а не специалист, ученый или интеллектуал. Судья штата Нью-Йорк, который признал «Тропик Рака» Генри Миллера непристойной книгой, объяснил, что, если «произведение литературы не стимулирует похоть и нечистоплотные помыслы у маленькой группы интеллектуалов, это еще не значит, что она не является непристойной. Критерием непристойности должно служить мнение среднего члена общества». Нет, средний…

Барретт был сыт всем этим по горло. Вступительная речь прокурора наносила серьезный ущерб защите. Он привстал и поднял руку.

— Я должен заявить протест, ваша честь. Мистер Дункан не только старается доказать обвинение, но и вступает в полемику со свидетелями защиты до их выступления в суде. Представитель народа выступает скорее с заключительной, а не вступительной речью.

— Протест принят! — отозвался Апшо и многозначительно сообщил прокурору: — Мистер Дункан, вы вышли за рамки вступительной речи не однажды, а несколько раз. Вы представили доказательства, обрисовали спорные вопросы и тем самым нарушили процедуру ведения суда. Я очень настоятельно предостерегаю вас от использования фактов, которые должны входить в вашу заключительную речь.

На лице Дункана вновь появилось виноватое выражение, на этот раз не напускное.

— Извиняюсь, ваша честь. Надеюсь, вы простите мой энтузиазм. Я просто очень хотел как можно более подробно объяснить закон.

— Мистер Дункан, — вовсе не умиротворенным голосом заявил Натаниэл Апшо, — вы не пытались объяснить закон, а старались представить доказательства обвинения. Я этого не позволю. Продолжайте, пожалуйста.

На мгновение Дункан занервничал, но сделал заметное усилие и взял себя в руки. Он вновь повернулся к присяжным заседателям.

— Леди и джентльмены, мы постараемся доказать, что у среднего представителя нашего общества «Семь минут» вызывают только похотливые мысли. Мы намереваемся ясно показать, что ответчик, Бен Фремонт, распространял эту книгу, отлично понимая, что большая часть читателей купит ее не из-за ее литературных достоинств, а из-за того, что это крутая порнография, написанная с единственной целью — коммерческой. Мы постараемся доказать, что автор и не собирался вкладывать в свое произведение общественную ценность и социально значимую информацию. Если мне будет позволено, я хочу привести замечание судьи апелляционного суда, Леонарда П. Мура, на процессе против «Любовника леди Чаттерлей». «Что касается похотливого интереса, едва ли может найтись настолько наивный человек, который поверил бы, что громадный спрос на эту книгу возник только в результате желания американских читателей познакомиться с профессиональными проблемами лесничего».

На лицах присяжных промелькнули улыбки. Дункан заметил их и благодарно улыбнулся. Он пригладил волосы и помассировал затылок.

Барретт собирался заявить, что это не имеет отношения к рассматриваемому делу, но промолчал, понимая, что прокурор успел развеселить присяжных и еще одним запоздалым протестом защита может только вызвать у них отрицательное отношение к себе.

Барретт заставил себя промолчать.

— Как представитель народа, — продолжал Дункан, — я намерен отдать все свои силы, чтобы доказать, что «Семь минут» были написаны Дж Дж Джадвеем не для того, чтобы объяснить американскому читателю, как молодая женщина может пролежать семь минут в постели без ночной сорочки и при этом не простудиться… Я намерен показать, что едва ли автор хотел изобрести новые способ лечения бессонницы. Нет, я считаю, что не это было главной целью Джадвея.

Несколько присяжных громко рассмеялись, но Дункан на этот раз не обратил на них внимания. Улыбка слетела с его лица, и сейчас он был совершенно серьезен.

— Народ считает, что эта книга была написана, издана, продается и покупается по одной причине: она вызывает постыдный интерес к обнаженному телу, сексу и выделениям. Именно это, леди и джентльмены, мы собираемся доказать здесь. Большое спасибо.

Элмо Дункан отошел от скамьи присяжных и на какое-то мгновение встретился взглядом с Барреттом. Майку показалось, что уголки губ прокурора едва заметно поползли вверх, будто он жалел защиту. Потом Дункан направился в дальний угол зала, к своему столу.

— Мистер Барретт…

Майк поднял голову и понял, что судья Апшо обращается к нему:

— Вы готовы произнести свою вступительную речь или желаете сделать это в другое время?

— Я хотел бы выступить сейчас, — ответил Барретт, вставая.

— Начинайте.

Бросив беглый взгляд на Эйба Зелкина и Бена Фремонта, Майк Барретт отодвинул стул и встал перед присяжными заседателями. Он заметил, что несколько присяжных оценивающе смотрят на него, и без труда догадался, о чем они сейчас думают. Под впечатлением вступительной речи Дункана, даже не вступительной, а скорее обвинительной, они считали, что все, что должно быть сказано, уже сказано, и удивленно спрашивали себя, что нового может сообщить им этот незнакомец?

Барретт успокоил себя тем, что так бывает всегда, когда кто-то выступает первым, а кто-то — вторым. Второму приходится догонять первого. Его задача вдвое сложнее, особенно если первый оратор выступил удачно. Он уже промыл мозги слушателям, переманил их на свою сторону, и второго оратора они будут слушать вполуха. А ему придется постараться расшевелить их, сражаться и потеть, чтобы пробудить интерес к себе. Ему необходимо опять прополаскивать им мозги, рисовать перед ними новые картины в надежде, что присяжные воспримут их.

Рассеянно погладив рукой лацкан пиджака, Майк Барретт напомнил себе, что есть единственный способ сразу завладеть их вниманием — испугать их, ошеломить, но при этом не рассердить. Это было нелегко, потому что споры между защитой и обвинением начнутся только во время допроса и перекрестного допроса свидетелей. Он не мог сейчас встряхнуть присяжных, опровергая то, что прокурор и свидетели обвинения еще не вдолбили им в головы. Он не мог спорить с Дунканом сейчас, чтобы убедить присяжных в их ошибке. Он мог только дать им понять, что у медали есть и вторая сторона. Конечно, такая тактика менее действенна, чем спор, и, следовательно, ему будет труднее разрушить стереотипы, уже сложившиеся в головах присяжных после вступительной речи обвинения.

Вот они, двенадцать человек, ждущих его выступления. Толстые, худые, открытые и замкнутые, мясистые и костлявые лица выражают не дружелюбие, а лишь рутинную вежливость да легкое любопытство: ну-ка, на что способна защита?

Ладно. Итак, вступительная речь. Никаких споров.

— Леди и джентльмены, — начал Майк Барретт, — рядом со мной сидит мой коллега, мистер Абрахам Зелкин, вместе с которым мы представляем защиту в этом сложном деле о цензуре. Поскольку окружной прокурор Дункан очень подробно рассказал, что говорится в Уголовном кодексе Калифорнии о непристойности, и привел юридические определения слов «непристойный» и «похотливый», я не вижу смысла повторять то, что он уже сказал. Однако когда мы начинаем разбираться, как он относится к ответчику, мистеру Фремонту, или автору книги, мистеру Джадвею, или, в конце концов, к самой книге «Семь минут», перед нами возникает проблема. Мистер Дункан ясно дал понять, что ищет в этом деле только правду. Я верю ему и не сомневаюсь, что вы тоже. Со своей стороны, я тоже могу пообещать, что мы с моим коллегой заинтересованы только в установлении истины. Я хочу надеяться, что и мистер Дункан, и вы поверите мне. Итак, обе стороны стремятся к истине и уверены, что нашли ее, но, как это ни странно звучит, они нашли разные истины. Этих истин две, хотя нам с вами всю жизнь втолковывали, что истина может быть только одна. Вы должны оценить две эти истины, но не выбирать подлинную, потому что обе они реальны и подлинны, а должны решить, которая из истин уместнее в деле, связанном с обвинением мистера Фремонта в продаже книги Дж Дж Джадвея «Семь минут». Я отлично понимаю всю сложность стоящей перед вами задачи. Самый американский из американских философов и писателей, Ральф Уолдо Эмерсон, еще в начале прошлого века предупреждал, что правда — очень эфемерная и мудреная вещь, настолько изменчивая, что ее так же трудно поймать, как луч света. Позвольте же мне попытаться поймать этот луч и немного осветить единственную и конечную истину в рассматриваемом деле. Вы знакомы с определением «непристойности», которое содержится в Уголовном кодексе штата. Вы уже слышали заявление мистера Дункана о том, что его обвинение и его истина полностью основываются на этом определении. Сейчас же позвольте мне изложить истину, которую отстаивает защита. В ходе этого процесса защита будет стремиться доказать, что слова «непристойность» и «секс» не являются синонимами.

Барретт услышал скрип стула, повернулся и увидел вставшего Элмо Дункана.

— Протестую, ваша честь, — сказал Дункан. — Представитель защиты сделал спорное заявление.

Барретт посмотрел на хмурого Апшо.

— Я не думаю, что это так, мистер Дункан. Защитник дает определение, которое может быть выражено и с помощью отрицательной предпосылки. Я отклоняю протест и разрешаю защите продолжить… Мистер Барретт, попрошу только быть осторожным и не переходить границы вступительной речи.

Пару секунд Барретт стоял, затаив дыхание. После слов Натаниэла Апшо он облегченно вздохнул и вновь с надеждой повернулся к присяжным.

— Леди и джентльмены, — спокойно, но твердо произнес он, — на этом процессе защита постарается доказать, что описанная в «Семи минутах» в форме полового акта человеческая драма не дает оснований причислить книгу к разряду непристойных. Ярый поборник цензуры, Роберт Хейни, писал: «Закон, как следует из Декларации независимости, не является оружием, которое должно защищать добродетель. Закон призван защищать свободы и возможности, которые необходимы людям для их жизнедеятельности и достижения счастья. Свобода — не право быть доверительным, а право человека поступать так, как он считает нужным… только с одним ограничением: при этом не должна затрагиваться свобода других, и эти действия не должны наносить вреда обществу». Леди и джентльмены, я не могу очень подробно останавливаться на толковании наших законов. И федеральные законы, и законы штата Калифорния призваны сперва охранять свободы людей и только во вторую очередь — защищать добродетель. Закон против непристойности, о котором говорил во вступительном слове представитель народа, призван не запрещать писать или читать о сексе, он не должен защищать ханжество. Он внесен в Уголовный кодекс только для того, чтобы оградить граждан от искажения и неправильного понимания чистоты и целебной силы секса. Защита будет опираться в этом процессе на высказывания самых известных юристов нашего времени. Судья Джером Фрэнк однажды включил в свой приговор следующие слова: «Думаю, что ни один здравомыслящий человек не считает, что здоровое половое возбуждение может нести угрозу обществу. Следовательно, если чтение непристойных книг дает только здоровое сексуальное возбуждение, Конгресс не вправе запрещать эти книги, так же как не вправе запретить рассылку по почте таких предметов, как духи, например, которые, как всем известно, приводят к тому же результату». В самом деле, если книга должна подвергнуться цензуре из-за полового возбуждения какого-нибудь читателя, тогда нужно осудить и запретить такие духи, как «Арпеж».

Присяжные заулыбались, а некоторые из них даже рассмеялись, но Барретт услышал у себя за спиной громкий протестующий голос прокурора и повернулся к судейскому столу.

— Протест принимается… Мистер Барретт, вы зашли слишком далеко. Должен предупредить вас, что вы переходите границы вступительного заявления.

— Простите меня, ваша честь. — Барретт слегка наклонил голову, вспомнил слова Дункана и повторил их: — Надеюсь, вы простите мой энтузиазм.

Дункан нахмурился, а Зелкин широко ухмыльнулся. Майк Барретт вновь повернулся к жюри. Его оппонент дал ему возможность поспорить, и он решил воспользоваться ею. Сейчас он видел, что присяжные слушают его так же внимательно, как прежде прокурора. Ну что же, это по справедливости.

— Леди и джентльмены, — продолжал Майк Барретт. — Представитель народа рассказал нам, что в разбирательстве, которое связано с цензурой литературного произведения, суду придется интересоваться мнениями экспертов. Защита полностью разделяет эту мысль. При любой возможности мы будем стараться представить вам доказательства безобидности «Семи минут» и права мистера Фремонта продавать книгу, но нам придется прибегать к услугам специалистов. Они покажут общественную ценность и литературные достоинства «Семи минут», раскроют причины, побудившие Джадвея создать этот шедевр. Мы также представим вашему вниманию так называемого «среднего человека», который и покупает книгу. Первый случай привлечения специалиста имел место в тысяча девятьсот семнадцатом году в Нью-Йорке на процессе против книги «Мадемуазель де Мопен», написанной Готье. На том процессе судьи поинтересовались мнением Генри Джеймса и других известных писателей и в конце концов оправдали книгу. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году состоялся процесс против журнала «Лайф», который был обвинен в опубликовании рассказа под названием «Рождение ребенка». По мнению религиозных организаций, этот рассказ — непристойный, постыдный, грязный и отвратительный… Подумайте только, рождение ребенка названо грязным и отвратительным… Так вот, на этом процессе впервые мнения специалистов послужили решающим фактором в вынесении приговора. В решении суда было записано, что зашита «представила свидетелей, отвечающих за здоровье нации: служащих общественных организаций и преподавателей, которые подтвердили образовательную и художественную ценность рассказа». Обвинение решительно выступало против появления в зале суда этих свидетелей, и суд согласился с прокурором, но при этом добавил: «…Однако показания таких свидетелей оказывают немалую помощь, и в последние годы суды неоднократно соглашались вызвать свидетелями специалистов». Итак, защита будет часто прибегать к показаниям специалистов. С их помощью мы докажем, что «Семь минут» написаны честным художником слова и многими были восприняты как литературный шедевр. Книга не только выжила, но и стала краеугольным камнем сути отношений между полами и самого секса. С помощью специалистов мы докажем, что современные стандарты общества не являются неизменными и сегодня уже не те, какими были десять лет, полвека или столетие тому назад. Мы докажем, что Дж Дж Джадвей — пророк, который более трех десятилетий назад написал книгу, сохранившую злободневность, несмотря на непрерывно меняющиеся стандарты современного общества. И мы докажем, что «Семь минут» кое в чем опережают наше время, но все равно заслуживают пристального внимания.

Барретту очень хотелось подробнее остановиться на этом вопросе.

Чтобы выиграть время и решить, стоит ли рисковать и выходить за рамки вступительного слова, Барретт приблизился к столу защиты и принялся пить воду.

Он хотел использовать слова судьи Дугласа: «Правительство должно тревожить антиобщественное поведение, а не чьи-то слова. Следовательно, Первая поправка, гарантирующая свободу печати, должна выполняться. Другими словами, книгу нельзя запретить только потому, что она оскорбляет мораль цензора».

Конечно, это не относилось к рассматриваемому делу, но он мог успеть произнести их, прежде чем его остановят, как это не раз делал Дункан.

Барретт взвешивал все за и против. Потом можно было бы сказать: «С помощью свидетелей мы докажем, что „Семь минут“ должна рассматриваться только как выражение мнения самого автора. Любые свидетельства антиобщественного поведения читателей, вызванного этим мнением, мы считаем юридически неправомерными и докажем, что они не имеют под собой никаких оснований. После процесса „Рот против Соединенных Штатов“ в 1957 году в Уголовном кодексе Калифорнии была сделана запись: „Наказание за нарушение закона против непристойности не зависит от того, создает ли непристойная продукция опасность антиобщественного поведения и подстрекает ли она восприимчивых людей к антиобщественным поступкам“. Пока нам не докажут обратное, мы не согласимся с утверждением, что прочтение книги может толкнуть читателя на преступление. Мы докажем с помощью показаний экспертов, что печатная продукция не больше других факторов влияет на отклонения в поведении отдельной личности от стандартов общества».

Если бы протеста не последовало, он мог бы пойти дальше.

«В случае необходимости мы докажем, что чтение эротических книг не толкает читателей на насилие. Доктор Уорделл Б. Помрой, работая в институте Кинси по изучению секса, участвовал в проведении опросов, в ходе которых было опрошено более восемнадцати тысяч человек. Он пришел к выводу, что порнография является слабым сексуальным стимулятором. И мы намерены подтвердить эту мысль показаниями наших свидетелей. Мы готовы доказать, что сексуальные фантазии, вызванные порнографией, не только безвредны, но часто оказывают даже положительное воздействие. Доктор Сол Гордон из Нью-Йорка сказал: „За тринадцать лет работы психологом я не встретил ни одного подростка, которому принесло бы вред чтение порнографии. Я полностью в этом убежден, и мое убеждение основывается на личном опыте, согласно которому люди, организующие крестовые походы против порнографии, выступают и против сексуального образования, и пропагандируют ужасную теорию, порой даже мысль способна быть неприличной. Они должны понять, что мысли, сны, желания сами по себе не влекут никакой ответственности. Если бы они поняли это, в деле раскрепощения психики человека была бы одержана большая победа“. Много лет назад Хэвлок Эллис сказал, что дети находят убежище в мире сказок, а взрослые — в чтении книг о сексе. Совсем недавно два выдающихся психоаналитика, доктора Филис и Эберхард Кронхаузены, пришли к выводу, что и чтение непристойностей идет на пользу, потому что обеспечивает безопасный выход антиобщественным настроениям посредством перевода их в мечты».

В те короткие секунды, пока Барретт пил воду, он решал, сказать это или промолчать. Судья Апшо стерпел поведение Дункана и его собственные попытки выйти за рамки вступительного слова, но его терпение не безгранично. Резкое замечание со стороны Апшо могло разом перечеркнуть все достижения. Поэтому Барретт решил до поры до времени не нарушать правила.

Барретт посмотрел на Зелкина. Ему показалось, что Эйб прочитал его мысли, потому что тот едва заметно кивнул. Успокоенный, Барретт поставил стакан и вернулся к скамье, на которой сидели присяжные заседатели.

— Представитель народа, — сказал Майк Барретт, — считает, что дело подразделяется на три вопроса. Защита же придерживается мнения, что это дело состоит из одного вопроса — не двух и не трех, а только одного. Первый вопрос народа — продавал Бен Фремонт «Семь минут» или не продавал — не рассматривается нами как отдельный вопрос. Мы согласны с тем, что мистер Фремонт продавал книгу. У него такая профессия — торговать книгами. Он не является судьей в области литературных достоинств, он владелец книжного магазина в Оуквуде и живет тем, что круглый год торгует книгами. Он представляет благородную профессию, которую Томас Джефферсон защищал в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда написал сочувственное письмо филадельфийскому книготорговцу. Против того тоже было возбуждено уголовное дело. «Я с ужасом узнал, что в Соединенных Штатах Америки… вопрос о книгах может рассматриваться мировым судьей». Что касается второго пункта народа — мистер Фремонт знал содержание «Семи минут», — защите он тоже представляется лишь частью основного вопроса. Мы считаем, что главный вопрос заключается в том, можно ли считать «Семь минут» Дж Дж Джадвея непристойностью с точки зрения закона. Все дело, по нашему мнению, упирается в дилемму: что является непристойным, а что — нет.

И вновь Барретту захотелось ступить на зыбкую почву, чтобы придать своим словам больший вес.

Его так и подмывало рассказать анекдот: «Кто может диктовать вкусы, когда они так сильно разнятся? У нас в каждом штате разные вкусы, не говоря уже о других странах. Вот группа англичан отправилась однажды в пустыню к султану. В присутствии англичан жена султана слезла с верблюда. При этом ее платье задралось, и прелести оголились. Думаете, султан смутился? Наоборот, он был доволен, потому что жена не открыла лицо».

Барретт не сомневался, что присяжным понравится рассказ и он добьется своего. И все же он знал, что жене султана никогда не удастся слезть с верблюда. Ее остановит протест Дункана. Не было смысла жертвовать бедной арабкой сейчас. Лучше приберечь ее для заключительной речи.

Барретт печально вздохнул и ступил на узкую и прямую тропу.

— Леди и джентльмены, если нам удастся доказать, что эта книга написана с честными помыслами, что она не выходит за рамки приличий, установленные современным обществом, что книга имеет огромную общественную ценность и художественные достоинства, тогда мы докажем, что «Семь минут» не приходит в противоречие со вторым пунктом триста одиннадцатой статьи. А если она не является непристойной, тогда станет очевидно, что мистера Фремонта нельзя обвинять в распространении непристойной книги. То есть если мы сумеем доказать вам, дамы и господа, что «Семь минут» — вполне пристойная книга, тогда мы докажем, что Бен Фремонт не совершал никакого преступления.

Майк Барретт сделал паузу. Сначала он планировал закончить на другой ноте. С блеском. Утром он даже репетировал свои заключительные слова:

«Однажды с главной судебной трибуны этой страны судья Феликс Фрэнкфутер высказал на похожем процессе следующее мнение: „Государство настаивает на том, чтобы оградить основную массу читателей от книг, не слишком грубых для взрослых, на том, чтобы сохранить невинность молодежи и защитить всеобщее благополучие. Но эти благие намерения заставляют вспомнить о человеке, который сжег дом, чтобы зажарить свинью“.

Леди и джентльмены, во вступительном слове защита объявляет свой девиз: „Мы отказываемся сжечь наш дом, наш с вами общий дом, только для того, чтобы зажарить свинью“».

Превосходно, великолепно, но сейчас, в постоянно сгущающейся атмосфере непонимания, абсолютно неприемлемо.

Черт побери!

Что он сейчас сказал присяжным? Ах да, что, если доказать пристойность «Семи минут», будет доказана и невиновность Бена Фремонта.

Лучше закончить на этой чистой ноте, потому что протест Дункана расстроит мелодию.

Барретт перевел взгляд на присяжных.

— Сейчас вы знаете, что намерена доказать защита. Скоро мы представим наши доказательства. — Он сделал паузу и через несколько секунд добавил: — Леди и джентльмены, большое спасибо.

Вернувшись на свое место, Барретт почувствовал, что едва стоит на ногах от усталости. У него было такое ощущение, будто с него содрали всю плоть, но, увидев лица Эйба Зелкина и Фремонта, он понял, что мучился не зря.

Протирая очки, взволнованный Бен Фремонт наклонился к нему.

— После вашей речи, мистер Барретт, у меня поднялось настроение.

— Хорошо, хорошо. — Барретт посмотрел на Зелкина. — Как я выступил, Эйб?

— Превосходно. Ты заставил их выслушать себя. По-моему, ты догнал Дункана. Я считаю, что первый раунд закончился вничью. Это меня вполне устраивает.

— Меня тоже, — согласился Барретт и покачал головой. — Зато теперь, если только не произойдет чуда, дела наши будут плохи и мы неуклонно покатимся под откос.

— Дай срок, — ответил Зелкин. — Что-нибудь придумаем.

Барретт заметил, что в зале вдруг наступила тишина.

Судья Натаниэл Апшо кончил делать какие-то записи и обратился к прокурору Дункану:

— Народ может вызвать своего первого свидетеля.

— Спасибо, ваша честь, — поблагодарил Дункан и встал. Он быстро оглядел зал. — Народ вызывает Отто Келлога.

Через несколько секунд в зал вошел коренастый мужчина в темном костюме. Он направился к свидетельскому месту и вытянулся по стойке «смирно». К нему подошел секретарь суда и быстро протянул Библию в черном кожаном переплете.

— Положите, пожалуйста, левую руку на Библию и поднимите правую.

Келлог положил свою лапу на книгу.

Голос секретаря затрещал, будто пулемет:

— Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

— Клянусь.

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Отто С. Келлог. К-е-л-л-о-г.

— Садитесь, пожалуйста.

Келлог грузно сел. У него был вид человека, неоднократно дававшего показания в суде. Секретарь с Библией бесшумно исчез, и его место занял окружной прокурор Элмо Дункан.

— Мистер Келлог, скажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? — поинтересовался он.

— Я сержант полиции, сэр, из отдела по борьбе с проституцией округа Лос-Анджелес.

— Сержант, работая в отделе по борьбе с проституцией, вы часто носите гражданскую одежду?

— Да, сэр.

— А сейчас скажите, были ли вы девятнадцатого мая этого года в доме номер тысяча триста один на Северной Третьей улице в Оуквуде, округ Лос-Анджелес, штат Калифорния?

— Да, сэр.

— Вы были в своем обычном гражданском костюме?

— Да, сэр.

— Вы можете сказать мне, что находится в доме номер тысяча триста один на Северной Третьей улице в Оуквуде?

— Там находится магазин, сэр. «Бук эмпориум» Бена Фремонта.

— И вы зашли в него? Вы приехали туда один?

— Нет, сэр, со своими коллегами Айзеком Иверсоном и Энтони Эубанком. Или вы спрашиваете, один ли я вошел в магазин?

— Нет, вы ответили на мой вопрос. Сейчас я хочу знать, сопровождали ли вас ваши коллеги, когда вы вошли в магазин?

— В первый раз, сэр, я вошел туда один.

— Значит, в первый раз вы вошли один. А почему один?

— Чтобы выглядеть как случайный покупатель, который захотел купить книгу своей жене.

— И вы купили книгу?

— Купил. Мистер Бен Фремонт, владелец магазина, продал мне книгу, которая называется «Семь минут». Ее написал Дж Дж Джадвей.

— Но это было в первый раз. Вы заходили в магазин еще раз?

— Да, сэр, купив книгу, я вышел и несколько минут разговаривал со своим напарником Иверсоном. Потом мы вместе вернулись в магазин.

— Зачем вы вернулись в магазин?

— Мы хотели арестовать мистера Фремонта, сэр, за нарушение пункта второго триста одиннадцатой статьи Уголовного кодекса Калифорнии.

Майк Барретт внимательно слушал показания первого свидетеля обвинения, но сейчас его интерес пошел на убыль. Он был знаком с показаниями Келлога, поэтому слушал вполуха, а сам рисовал карикатуры на присяжных в блокноте.

Только однажды, минут через двадцать, Барретт насторожился.

Дункан спросил Келлога, подтвердил ли Фремонт, продавая «Семь минут», непристойность книги Джадвея? Келлог на основании магнитофонной записи беседы настаивал, что продавец признал книгу непристойной.

— Фремонт сказал мне, что это самая запрещенная книга на свете, — ответил Келлог. — Он сказал: «Она была запрещена во всех странах, потому что считалась непристойной». Таковы собственные слова мистера Фремонта.

Барретт заметил, что присяжные обратили внимание на эти слова, и немедленно начал писать на чистом листе блокнота. Эйб Зелкин в это время просматривал стенограмму разговора Келлога и Фремонта в магазине.

Майк Барретт задумался над тем, как вести перекрестный допрос Келлога. Он следил за указательным пальцем Зелкина, который скользил по страницам в поисках нужного места.

Барретт начал торопливо записывать. В то майское утро Фремонт сказал Келлогу следующее: «…Это настоящая литература». И дальше. «…Как бы ни называлась она: непристойной или еще как-нибудь, все равно это шедевр». А когда сержант попытался заманить Фремонта в ловушку, спросив, считает ли он «Семь минут» непристойной книгой, Фремонт отказался, слава богу, клеймить книгу. «Кто я такой, чтобы судить? К тому же что такое „непристойность“? Есть слово из трех букв, которое одни считают грязным и непристойным, а другие — прекрасным. Так и с этой книгой. Некоторые, возможно, даже большинство, назовут ее непристойной, но немало читателей будут считать ее достойной». И дальше. «Им плевать на непристойности, если при этом они получают замечательное чтиво, которое поможет им по-новому взглянуть на мир, на природу человека».

Улыбнувшись, Майк Барретт наконец положил карандаш и поднял голову. Сержант отвечал на вопросы Дункана все увереннее.

«Мы займемся тобой, сержант Келлог, мы возьмемся за тебя, когда придет время», — подумал Барретт.

Время пришло через полчаса.

Но у Майка Барретта оказалось совсем мало вопросов. Он подчеркнул, что Келлог прикинулся обычным покупателем, спрятал магнитофон, пытался заманить Фремонта в ловушку, задавая наводящие вопросы. Но самое главное, он обратил внимание присяжных на то, что Бен Фремонт в записанном на магнитофон разговоре назвал «Семь минут» шедевром и никогда не называл книгу непристойной.

Пока на сцену выходили маленькие артисты, которые готовили почву для скорого выхода блистательных звезд. Когда появятся ведущие игроки, маленьких побед не будет, так же как не будет маленьких поражений. Тогда и для защиты, и для обвинения каждый свидетель станет животрепещуще важным.

Окружной прокурор закончил допрос Келлога после перекрестного допроса защитой.

Натаниэл Апшо разрешил первому свидетелю обвинения покинуть зал суда, а сам подробно повторил инструкции двенадцати присяжным.

— Сейчас, леди и джентльмены, объявляется перерыв на обед. Я прошу вас во время перерыва не разговаривать о деле ни между собой, ни с другими людьми. Вы также не должны высказывать свое мнение до вынесения решения. — Он ударил молотком. — Перерыв до двух часов.

После ланча судья Апшо, присяжные, служащие суда, представители прессы и зрители вернулись в зал, где не осталось ни одного дюйма свободного пространства.

Судья Апшо переложил на столе несколько бумаг и сказал в микрофон:

— Присяжные заседатели заняли свои места, мистер Дункан. Можете вызвать второго свидетеля обвинения.

Следующим свидетелем оказался полицейский Айзек Иверсон по прозвищу «Айк», который вместе с сержантом Келлогом арестовывал Бена Фремонта в «Бук эмпориум». Окружной прокурор начал быстро задавать вопросы. Показания Иверсона мало что добавили к показаниям Келлога.

Видя, что защите почти не к чему прицепиться, Майк Барретт не стал задавать много вопросов. Он коротко остановился на прошлом Иверсона, на заданиях, которые тот раньше выполнял в отделе по борьбе с проституцией. Майк хотел показать жюри, как несправедливо поступил прокурор, подвергнув уважаемого продавца книг такому же обращению, как сводников и проституток.

Когда для дачи показаний был вызван третий свидетель обвинения, Барретт увидел больше возможностей для зашиты.

Третьим свидетелем был полицейский Энтони Эубанк, который сидел в полицейской машине без опознавательных знаков, пока Келлог покупал книгу и задерживал Фремонта. Дункан только заставил свидетеля подтвердить, что полиция часто пользовалась магнитофоном при проведении такого рода арестов и что на магнитофон записано все, что было сказано Беном Фремонтом и двумя полицейскими.

При перекрестном допросе Барретт принялся выяснять, где прятали магнитофон, как записывался разговор, как работало приемное устройство, находящееся у Келлога под мышкой, и как работал магнитофон, который стоял около Эубанка на заднем сиденье машины. Барретт даже предложил принести в зал суда это оборудование, чтобы присяжные поняли, как оно действует. Неубедительный протест Дункана судья Апшо отклонил, решив, что такая демонстрация — неплохая идея.

Закончив перекрестный допрос свидетеля обвинения, Барретт понял, что ничего не добился. Он попытался доказать присяжным, что наивный и беспомощный гражданин оказался жертвой полицейского заговора, что на Бена Фремонта — такого же примерного семьянина и гражданина, как и большинство членов жюри, набросились переодетые полицейские со спрятанным записывающим устройством, а третий сотрудник полиции, специалист по электронике, сидел в машине, не имевшей полицейской символики. Но он не достиг цели и не произвел на присяжных желаемого впечатления, потому что свидетель не годился на роль злодея, которую ему приготовил Барретт. Эубанк с радостью отвечал на любые вопросы по электронике. Он гордился прибором «Фарго Ф-600», как ребенок гордится рождественским подарком, ничего не скрывал, откровенно отвечал на все вопросы и набирал очки. Никто не поверил, что такой добродушный человек мог участвовать в зловещем заговоре.

Возвращаясь на свое место, Барретт успокоил себя тем, что защита, ничего не достигнув, ничего и не потеряла. Эубанк, как и предыдущие свидетели Келлог и Иверсон, был мелкой сошкой. Все они готовили почву для появления главных действующих лиц. Основные события были впереди.

Правда, Барретт сомневался, что Дункан сейчас начнет генеральное сражение. Он посмотрел на часы. Начало пятого. Едва ли обвинение вызовет главного свидетеля в конце дня, потому что перерыв до завтра мог свести на нет впечатление, но стопроцентной уверенности у Майка не было.

— Мистер Дункан, — сказал судья Апшо, — можете вызывать следующего свидетеля.

Элмо Дункан встал, держа в руках «Семь минут», изданные «Сэнфорд-хаус».

— Ваша честь, можно мне обсудить с вами один вопрос?

Апшо кивнул:

— Конечно… Мистер Барретт… Мистер Коэн…

Барретт вместе с судейским стенографистом подошел к судейскому столу, возле которого уже стоял Элмо Дункан. Барретт и Дункан касались друг друга локтями, а судья подался вперед, насколько это было возможно, чтобы присяжные не слышали их разговор.

— Ваша честь, я хотел бы, чтобы в зал внесли вещественное доказательство народа за номером три, книгу Джадвея «Семь минут», только без суперобложки.

— Одну минуту, ваша честь… — запротестовал Майк Барретт.

Натаниэл Апшо поднял руку:

— Мистер Барретт, дайте представителю народа закончить. Мистер Дункан, вы хотите еще что-нибудь добавить?

— Да. Обвинение считает, что книга должна быть приобщена к вещественным доказательствам без обложки, потому что нас интересует содержание самой книги, а не обложки, по которой нельзя судить, о чем книга Джадвея. — Он перевернул книгу и показал белую суперобложку. — Как видите, ваша честь, задняя сторона обложки содержит, кроме краткой биографии автора, ряд цитат из различных периодических изданий. Мы полагаем, что эти цитаты голословны, так как у нас нет возможности вызвать их авторов в суд для допроса. Поэтому обвинение считает, что эти высказывания не могут быть приняты судом.

— Вы закончили? — поинтересовался судья Апшо. — Очень хорошо. А сейчас поправьте меня, если я вас неправильно понял, мистер Дункан. Вы просите суд принять книгу Джадвея «Семь минут» в качестве вещественного доказательства народа за номером три без… суперобложки. Так, кажется, называются эти бумажки. Я прав?

— Да, ваша честь.

Апшо посмотрел на Барретта.

— Теперь ваша очередь, мистер Барретт. У вас имеются возражения на просьбу обвинения?

— Имеются, и очень веские, — ответил Барретт. — Мистер Дункан обвиняет ответчика в распространении якобы непристойной книги. Мы согласны, что мистер Фремонт продал эту книгу сержанту Келлогу. Защита согласилась, что сержант Келлог купил «Семь минут», как положено. Мы не оспариваем того, что книга в том виде, в каком ее держит в руке мистер Дункан, то есть в суперобложке, является предметом купли-продажи. «Семь минут» напечатана и продается издательством в суперобложке. Книга и суперобложка представляют собой единое целое. Книга была отправлена оптовым торговцам в суперобложке, которая входит как неотъемлемая часть в договоры купли-продажи. Мистер Фремонт тоже продавал ее в суперобложке. Сержант Келлог купил ее в суперобложке. Я убежден, что суд должен рассматривать как вещественное доказательство каждую часть «Семи минут». Я нахожу невозможным удаление части купленного товара лишь потому, что она не устраивает обвинение. Мистер Дункан не имеет никакого права изымать из книги то, что невыгодно ему как обвинителю. Неужели суд позволит обвинению вырвать эти страницы?

— Но это же смешно, — хрипло прервал его прокурор. — Защитник знает, что…

— Подождите, мистер Дункан, — остановил его судья. — Дайте мистеру Барретту закончить. Продолжайте, мистер Барретт.

— Что касается вопроса о несущественности цитат на суперобложке, — продолжал Барретт, — то там помещены пять высказываний, сделанных в тридцатые годы. Три взяты из периодических изданий, в которых они появились впервые. Их авторы — неизвестные репортеры. Я очень сожалею, что у нас нет ни времени, ни средств, чтобы найти их и вызвать в суд. Однако мы располагаем фотокопиями публикаций, которые доказывают точность напечатанных на суперобложке цитат. В отношении двух других высказываний, авторами которых являются критики, то один из них давно умер, но второй жив. Это сэр Эсмонд Ингрэм из Англии. Он выступит на суде в качестве свидетеля защиты, и представитель обвинения сможет задать ему вопросы. Теперь о беспристрастности этих цитат. Если вы прочитаете их, ваша честь, то увидите, что они не только защищают «Семь минут». Я считаю, что едва ли выдержка из ватиканской газеты, в которой «Семь минут» названы самой запретной книгой в истории, может быть отнесена в актив защиты. Да и цитата из французской газеты, согласно которой «Семь минут», несмотря на большие художественные достоинства, является самой непристойной книгой в истории, едва ли льет воду на мельницу защиты. Мы согласились, что полицейский купил «Семь минут» в магазине, где она открыто лежала на прилавке, но, если эта книга появится в зале суда как вещественное доказательство, она должна быть представлена полностью, а не частями.

Судья Апшо задумчиво посмотрел на прокурора.

— Очень хорошо. Мистер Дункан, вы можете что-нибудь добавить?

— Да, ваша честь. Приобщение «Семи минут» к доказательствам в суперобложке — то же самое, что приобщение в качестве вещественного доказательства «Фарго Ф-600» в футляре, с ценником, с гарантией, приклеенной липкой лентой, с инструкцией по эксплуатации, в которой, очевидно, написано: «Опрос ста ведущих предпринимателей показывает, что это самый широко используемый прибор для передачи и приема». Мистера Барретта интересовал сам прибор, а не внешние украшения. Повторяю, ваша честь, высказывания пяти человек, трое из которых никому не известны, являются голословными утверждениями и не имеют отношения к главному вопросу, который, в двух словах, звучит так: является книга Джадвея непристойной или не является?

Судья Апшо положил руки на стол.

— Хорошо, джентльмены, позвольте мне выступить арбитром в вашем споре. Должен признать, что представитель народа высказал необычную просьбу: приобщить в качестве вещественного доказательства лишь часть этого доказательства. В то же время нет закона, который запрещал бы разбирать улики на части. Мы должны решить, является ли непристойным содержание всей книги. В данном случае речь идет о страницах, пронумерованных с первой по сто семьдесят первую, то есть повествование должно рассматриваться как единое целое. Поэтому мне представляется, что надписи на обложке, которые сделаны не Джадвеем и которые не входят в книгу, можно не принимать во внимание при вынесении решения о пристойности или непристойности книги. Таким образом, я постановляю, что с книги «Семь минут» можно удалить суперобложку. Мистер Коэн, приобщите книгу без суперобложки к вещественным доказательствам народа под номером три.

— Ваша честь, я хотел бы, чтобы мой протест был занесен в протокол, — потребовал Барретт.

— Не беспокойтесь. — Апшо повернулся к прокурору: — Итак, мистер Дункан, вы готовы вызвать вашего следующего свидетеля?

Сняв с книги суперобложку, Дункан ответил:

— Благодарю вас, ваша честь. Моим следующим свидетелем будет сама книга. Мы сейчас готовы прочитать присяжным «Семь минут» вслух, чтобы они впервые могли ознакомиться со всем содержанием книги. У обвинения есть беспристрастный чтец, мистер Чарльз Уинтер. Я не знаком с ним, его рекомендовала подруга моей жены. Он работает учителем в средней школе, а в свободное время начитывает на магнитофон книги для слепых. Мистер Уинтер привык читать вслух без акцентирования и выделения отдельных слов или отрывков, к которому прибегают профессиональные актеры. Он согласился прочитать присяжным «Семь минут», но я могу с удовольствием предоставить право выбрать чтеца мистеру Барретту. Итак, обвинение вызывает своего следующего свидетеля, чтеца, ваша честь, который громко прочитает «Семь минут».

— Хорошо, мистер Дункан, — согласился судья. — Сейчас послушаем мистера Барретта. У вас есть какие-нибудь возражения по процедуре, мистер Барретт?

— Есть, ваша честь, — ответил Барретт. — Защита протестовала против принятия книги судом в качестве вещественного доказательства без суперобложки, и мы также решительно протестуем против представления ее присяжным заседателям в устной форме. Уголовный кодекс четко разграничивает печатную продукцию и публичное представление. «Семь минут» — печатная продукция. Она была написана Джадвеем не как пьеса для публичного прочтения вслух, а как повесть для тихого и спокойного чтения в одиночку. Джадвей написал «Семь минут» для того, чтобы разговаривать с читателем напрямую, чтобы пробудить его чувства. Сколь бы ни был беспристрастен чтец, он будет привлекать внимание публики к определенным отрывкам посредством намеренной или ненамеренной модуляции, продолжительностью пауз и другими средствами. Ваша честь, как только «Семь минут» будет прочитана вслух публично, вся прямота и смелый язык повествования, которые доставляют удовольствие при чтении в одиночестве, начнут смущать слушателей. В этом скучном, утомительном, затянутом действе внимание будет обращаться не только на само содержание, но и на человека, который станет доносить его до слушателей. Ваша честь, у меня имеются двенадцать экземпляров «Семи минут», которые мне дал издатель. Мне кажется, более правильно было бы раздать их присяжным и дать каждому возможность прочитать «Семь минут» самому. Защита считает такой подход более разумным и справедливым.

Натаниэл Апшо задумчиво посмотрел на Барретта и Дункана и после долгого молчания сказал:

— Джентльмены, книга приобщена в качестве вещественного доказательства, поэтому в компетенции суда решать, в каком виде доводить ее до жюри. Мне пришлось принимать участие в нескольких процессах, на которых книги монотонно зачитывались вслух. И один раз я принимал участие в процессе, на котором присяжные прочитали каждый свой экземпляр про себя в пустом зале. Я пришел к выводу, что обычно присяжные слушают лучше, чем читают. Устное восприятие информации проще и естественнее, чем чтение. Члены жюри слушали целый день и уже привыкли к этому. Чтение про себя может быть сопряжено с определенными трудностями. Одни присяжные читают быстрее, другие — медленнее. Одни привыкли читать книги, другие — нет. Джентльмены, я убежден, что самый простой и справедливый способ представления присяжным вещественного доказательства народа за номером три предложил окружной прокурор. Поэтому я согласен удовлетворить просьбу мистера Дункана. Что касается человека, который должен читать книгу, имеет ли защита какие-нибудь возражения против кандидатуры мистера Уинтера?

Барретта расстроил отказ Апшо, второй по счету, и он постарался подавить нотки раздражения в голосе.

— Ваша честь, мне все равно, кто будет читать книгу вслух. Меня тревожит только то, что книга, предназначенная для уединенного чтения, вообще будет прочитана вслух. — Он помолчал и добавил: — Это мое единственное возражение.

— Мистер Барретт, ваш протест был отклонен, — заметил Апшо, — «Семь минут» будут прочитаны вслух в монотонной манере… Мистер Дункан, пригласите чтеца и давайте приступать. Мы посадим мистера Уинтера на свидетельское место и заставим его читать ясно, отчетливо, без ударений и других приемов привлечения внимания к определенным отрывкам. Давайте начнем.

Остаток понедельника и весь вторник мистер Уинтер, кислый и флегматичный молодой человек лет тридцати с небольшим, сидел на стуле для свидетелей и басом читал вслух «Семь минут».

Все это время Барретт ерзал на стуле, зная, что рядом ерзает Эйб Зелкин. Он слышал неправильно произносимые слова, замечал, что чтец иногда проглатывал окончания, но не протестовал, желая как можно быстрее покончить с чтением.

Только один раз, во вторник, сразу после обеденного перерыва, Майк Барретт не выдержал и заявил протест, причем сделал это у стола судьи, чтобы не слышали присяжные.

— Ваша честь, — сказал он. — Я хочу, чтобы внесли в протокол мое беспокойство, вызванное жеманством мистера Уинтера, которое может причинить ущерб защите.

— Что вы имеете в виду, мистер Барретт?

— Он читает, не поднимая головы от книги, но, когда достигает отрывка, который можно считать сексуально реалистичным или который содержит бесстыдные слова, мистер Уинтер имеет привычку поднимать голову и смотреть на присяжных перед тем, как приступить к его чтению, будто говоря: «Подождите, сейчас услышите такое…» или «Эй, здесь у меня для вас есть кое-что горяченькое, но не вините меня, я только читаю, я этого не писал». После этого «предупреждения» он возобновляет чтение. Я уже ловил его на этом раз десять. Не сомневаюсь, что мистер Уинтер делает это не нарочно, но тем не менее такие приемы служат как бы комментариями к определенным отрывкам. Я чувствовал бы себя спокойнее, ваша честь, если бы вы попросили мистера Уинтера вообще не поднимать голову.

Судья Апшо взглянул на прокурора:

— Мистер Дункан?

— Ваша честь, я тоже следил за чтецом и обратил внимание, что он время от времени смотрит на жюри, но это естественно для всякого читающего вслух человека. Он поднимает голову не только перед прочтением непристойных… или, скажем, рискованных мест… но и перед оглашением других отрывков. Боюсь, я не могу согласиться с мистером Барреттом. По-моему, он напрасно беспокоится.

Судья Апшо кивнул и обратился к Барретту:

— Мистер Барретт, я согласен с представителем обвинения. Я сижу в непосредственной близости от мистера Уинтера и внимательно наблюдаю за ним. Меня удовлетворяет его механическая манера чтения. Я понимаю ваше желание защищать интересы ответчика, добиваться справедливости в этом деле и готов выслушать все ваши протесты, которые вы сочтете нужным заявить. В данном случае я не нахожу ничего предосудительного в манере чтеца, поэтому вынужден отклонить ваш протест.

— Спасибо, ваша честь.

После этого Барретт больше не протестовал.

Вечером во вторник Уинтер прочитал последний абзац, сделал паузу, произнес: «Конец» — и поднял голову, как бы ожидая аплодисментов.

Сразу после этого судья объявил перерыв до половины десятого утра среды, и Майк Барретт облегченно вздохнул, как человек, переживший мучительные пытки.

Они с Зелкином начали запихивать в портфели бумаги, и Барретт сказал:

— Сейчас нам надо собраться с силами. По крайней мере, завтра будет шанс дать сражение. Как по-твоему, с кого начнет Дункан?

— С одного из своих больших «орудий». Сегодня было затишье перед бурей. Завтра он засучит рукава и всерьез приступит к уничтожению Джадвея и его книги.

— Ты имеешь в виду Леру?

— Его самого.

— Точно знаешь, или это только предположение?

— Майк, перед дождем у меня всегда ноют ноги, перед землетрясением — кости, а когда валится потолок, у меня болит задница. — Он защелкнул портфель. — Так вот, сейчас, приятель, у меня болит задница.

Как люди узнают о приближении важных моментов в своей жизни? Наверное, что-то меняется в атмосфере вокруг, в воздухе появляются некие «духовные волны». Массовое экстрасенсорное восприятие или еще что-нибудь в этом роде. Барретт подумал об этом, потому что зал суда округа Лос-Анджелес, который в первые два дня процесса был заполнен до отказа, в среду, казалось, трещал по швам.

Через две минуты после того, как судья Натаниэл Апшо занял свое место, в комнате воцарилась тишина, и секретарь суда привел к присяге очередного свидетеля обвинения.

— …только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

— Клянусь.

— Назовите, пожалуйста, свое имя и фамилию.

— Кристиан Леру.

— Произнесите фамилию по буквам.

— Л-е-р-у.

— Садитесь, мистер Леру, — произнес Апшо.

Во время приведения Леру к присяге Майк Барретт внимательно изучал одного из двух основных свидетелей Элмо Дункана. Он ожидал увидеть опустившегося старика, цепляющегося за остатки прошлого достоинства и похожего на какого-нибудь царского вельможу, который, попав на чужбину, работал официантом или швейцаром. Однако ни одежда, ни облик не выдавали в Леру нищего неудачника. Француз был похож на щеголя, на расфуфыренного аристократа, сошедшего со страниц Пруста. Было заметно, что он вновь обрел достаток и благополучие, причем совсем недавно.

Кристиан Леру производил внушительное впечатление. Когда-то он, наверное, был выше, подумал Майк Барретт, но и сейчас выглядел внушительно, что создавало иллюзию высокого роста. Крашеные волосы вились, маленькие выцветшие голубые глазки беспокойно бегали. Некогда орлиный нос с возрастом стал похож на испещренный кровеносными сосудами клюв. На безвольном подбородке виднелся свежий порез от бритья. Леру был одет в голубой костюм в белую полоску с накладными карманами. Пиджак был коротким и тесным, по французской моде. На шее — новый галстук-удавка, в манжетах — запонки с агатами, на ногах — туфли с кисточками. Леру отвечал на вопросы секретаря суда по-английски, с выговором, присущим обитателям района Мэйфер, чуть смягченным едва заметным французским акцентом, который выдавал в Леру парижанина.

Наблюдая, как Леру поднимается на свидетельское место и садится, Барретт вдруг заметил некую вкрадчивость, претенциозность и хитрость. Он решил, что все это должно выплыть на поверхность во время допроса. Возможно, подумал Барретт, удастся использовать это при перекрестном допросе. Сейчас он беспристрастно изучал Леру, забыв о клятве француза говорить только правду. Леру согласился выступить на стороне защиты, а теперь поддерживает обвинение. Ясно, что он просто продался за более высокую цену. Значит, с ним придется очень и очень нелегко. Трудно найти человека более «высоконравственного» и «честного», чем бывшая проститутка. Ну что ж, думал Майк Барретт, будем искать щели в его доспехах, попробуем заглянуть в них и увидеть настоящего Кристиана Леру.

— Ну вот, — прошептал Зелкин, — начинается убийство Дж Дж Джадвея.

Элмо Дункан приблизился к свидетельскому месту и приветствовал изысканного галльского гостя почтительным поклоном.

— Мистер Леру, где вы теперь проживаете?

— Я гражданин Франции и всегда считал Париж своей родиной. Я живу в старинном и тихом квартале Левобережья в Париже.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Я книгоиздатель.

— У вас есть контора?

— Да, на улице Себастьяна Боттина, поблизости от известного издательства «Галлимар».

Майк Барретт удивился и обрадовался. Пожилой издатель порнографии пытается придать себе респектабельности этим упоминанием о соседстве с крупным издательством. Интересно, подумал Майк, кто это придумал, сам Леру или Дункан?

— Мистер Леру, расскажите вкратце о своем образовании. Вы закончили колледж?

— Я закончил Сорбонну, французская литература семнадцатого века, период Расина, Лафонтена, Ларошфуко, Жана Поклена, известного многим под именем Мольер.

Не только претенциозен, решил Барретт, но и ничтожный сноб. Хорошо, очень хорошо.

Очевидно, Дункану тоже пришла в голову эта мысль, потому что он быстро спросил:

— Но вы изучали и современных писателей? Я имею в виду…

Барретт немедленно вскочил на ноги.

— Протестую, ваша честь. Обвинение задает свидетелю наводящие вопросы.

— Протест принят, — кивнул судья Апшо.

Дункан сердито посмотрел на Барретта и вновь повернулся к свидетелю.

— Мистер Леру, вы изучали современных писателей?

— Конечно. Я всегда много читал. Как сказал Валери, хорошо читать можно только тогда, когда имеешь перед собой цель. Я был издателем и хорошо читал, потому что имел цель — быть в курсе литературных дел, чтобы находить новых авторов, которые заслуживали признания.

— Мистер Леру, вы только что сказали, что сейчас занимаетесь издательской деятельностью. Вы владеете какими-нибудь другими профессиями?

— Нет. Я всегда издавал книги, или в своем издательстве, или в чужих.

— Когда у вас появилось собственное издательство?

— В тысяча девятьсот тридцать третьем году. Я был тогда очень молод, тридцать с небольшим. Отец оставил маленькое наследство, и я создал свое издательство.

— Как оно называлось?

— «Этуаль-пресс», потому что находилось на рю де Берри в доме номер восемнадцать, недалеко от Елисейских Полей, площади Этуаль и Триумфальной арки.

— «Этуаль-пресс», — повторил Дункан. — Это, случайно, не то же самое издательство, которое в тысяча девятьсот тридцать пятом году издало книгу Дж Дж Джадвея под названием «Семь минут»?

— То же самое, — кивнул Кристиан Леру.

«Наконец», — сказал сам себе Барретт, облокотился на стол и внимательно прислушался.

— Мистер Леру, я видел первое издание и обратил внимание на то, что оно напечатано на английском языке. Почему не на французском, ведь вы издали ее в Париже?

— Французское правительство запретило издавать ее на французском языке.

— Почему?

— Бюро цензуры посчитало ее непристойной.

— Непристойной? Понятно. Издавалась ли «Семь минут» где-нибудь еще, на других языках?

— Нет. Ни в одной стране мира не разрешили издавать ее. Она везде считалась непристойной. Критики во всех странах считали ее самой непристойной и грязной книгой в истории литературы.

— Тогда как же вам удалось издать ее в Париже на английском языке?

— Только потому, что это был английский язык. Средний француз не умеет читать по-английски, поэтому на него эта книга не могла оказать пагубного влияния. Кроме того, французское правительство до самого последнего времени смотрело сквозь пальцы на книги, изданные на иностранных языках. Достаточно напомнить, что именно в Париже впервые был издан на английском языке «Улисс» Джеймса Джойса, хотя его не могли издать ни в Великобритании, ни в Соединенных Штатах. Именно в Париже Рэдклифф Холл нашла издателя своему «Кладезю одиночества», а Уолллес Смит — «Бесси Коттер». Французские власти не возражали. Они закрывали в таких случаях глаза, ибо книги на английском языке не могли испортить французов. Они могли испортить только туристов, а это считалось мелочью и вызывало смех.

— Значит, при таких обстоятельствах, — продолжал прокурор, — вам удалось убедить цензоров разрешить издать книгу, которая считалась самой грязной в истории книгопечатания?

— Возражаю, ваша честь! — запротестовал Барретт. — Это голословно.

Судья Апшо откашлялся и обратился к окружному прокурору:

— Мистер Дункан, вы сделали заявление, не представив доказательств. Протест принимается.

— Хорошо, ваша честь, — извинился Элмо Дункан и повернулся к свидетелю. — Мистер Леру, вы всегда издавали в основном порнографию?

Мистер Леру напустил на себя слегка обиженный вид.

— Нет, не всегда. В первые несколько лет мой портфель состоял в основном из очень пристойных книг и литературы познавательного содержания. Я издавал книги по истории, искусству, биографии великих людей, классику.

— Но вскоре ваш портфель наполнился в основном книгами непристойного и порнографического содержания.

— Да, с сожалением вынужден согласиться с вами.

— Почему вы стали издавать такие книги?

Леру пожал плечами на галльский манер.

— Потому что мы часто становимся жертвами этой жестокой жизни. Я попытаюсь объяснить. Sans argent l'honneur n'est qu'une maladie. Понимаете? Это из Жана Батиста Расина. «Честь без денег — самая обычная болезнь». Совершенно верно, болезнь, а я хотел быть здоровым и радоваться жизни. Существовала и еще одна причина. Разрешите мне объяснить подробнее…

— Извольте.

— Изменить политику издательства «Этуаль-пресс» меня побудил мгновенный успех другого издательства, «Обелиск-пресс». Дело было так. Парижское издательство «Обелиск-пресс» принадлежало джентльмену по имени Джек Кахан, дельцу из Манчестера, очень видному и с хорошим вкусом. Мистер Кахан служил в бенгальских уланах, потом во французском легионе. Однако в делах ему не везло. Поэтому он эмигрировал во Францию и в тысяча девятьсот тридцать первом году основал «Обелиск-пресс», чтобы издавать книги, которые не разрешалось печатать в Англии. Он сделал это не только затем, чтобы поправить дела, но и чтобы сражаться с цензурой и ханжеством. Мистер Кахан до своей смерти в тридцать девятом году издавал запрещенные книги. Он первым отважился издать «Мою жизнь и любовь» Фрэнка Харриса и «Тропик Рака» Генри Миллера, о котором Эзра Паунд сказал: «Наконец можно прочитать книгу с непечатными словами». Именно успех мистера Кахана побудил меня перейти к изданию порнографии. Мною двигали те же желания. Во-первых, заработать себе на хлеб. Во-вторых, и это было важнее первой причины, издавать настоящую, но запрещаемую литературу.

— Позвольте мне уточнить, мистер Леру. Вы говорите, что все изданные вами книги принадлежали к «настоящей литературе» и заслуживали опубликования?

— Нет, нет. Каждый год я издавал с десяток новых книг, и по крайней мере половина из них не заслуживала того, чтобы называться литературой. Следует заметить, что многие в то время писали, чтобы заработать на хлеб. Я знал, что Петроний написал свой «Сатирикон», чтобы повеселить императора Нерона, и решил, что должен найти несколько авторов, чтобы доставить удовольствие туристам. Конечно, некоторые из них не представляют никакой ценности, но voilà, самые плохие и были нужнее всего, чтобы поддерживать настоящие книги и меня самого.

— Не могли бы назвать несколько «грязных» книг, которые не обладали никакими художественными достоинствами?

— Сейчас попробую вспомнить. Одна называлась «Сто кнутов», другая — «Половая жизнь Анны Карениной». Ну и, конечно, — это только мое мнение, — к той же категории принадлежат и «Семь минут».

— «Семь минут», — повторил Дункан, стоя вполоборота к присяжным. — Это те самые «Семь минут» Дж Дж Джадвея, которые обвиняются на этом процессе в непристойности?

— Да.

— Итак, «Семь минут», по вашему мнению, не обладают никакими художественными достоинствами и были изданы только ради денег?

— Да, это правда. Я с самого начала знал, что это третьесортная книга, но о вкусах не спорят, и мне показалось, что ее раскупят. Для меня книгоиздание — работа. К тому же автор нуждался в деньгах, а я всегда симпатизировал бедным писателям. Поэтому я и издал эту грязь, чтобы заработать денег на издание «Под холмом» Обри Бердсли, которая хоть и является порнографией, но вполне пристойна.

— Мистер Леру, вы сказали, что хотели издать что-нибудь порнографическое, не непристойное. Большинство словарей описывают эти два слова как синонимы. Порнография нередко определяется как грязная литература. Мы употребляем эти слова как взаимозаменяемые синонимы. Вы же говорите, что, по-вашему мнению, между ними есть разница?

— Определенная разница есть. Даже несмотря на то, что и я могу употреблять эти слова как синонимы, это далеко не одно и то же. Порнографическая книга, по-моему, может очень ясно и естественно описывать секс, и, хотя она способна возбудить похотливые желания, главная ее цель — показ полной картины природы и жизни человека. Грязная книга — лишь средство возбуждения вожделения. Она описывает только секс и никакую другую сторону жизни, один секс и больше ничего, кроме секса, и ее единственная цель — возбуждение постыдных желаний посредством сексуальных фантазий.

— Вы не считаете книгу Джадвея «честной» порнографией?

— Нет. Мемуары Казановы, автобиография Фрэнка Харриса, даже одна повесть Марка Твена были «честной порнографией». Книга Джадвея не относится к данному виду литературы. Она просто непристойна, и все.

— Значит, вы считаете эту книгу только непристойной?

— Да, непристойной, и все. Чистейшим средством для обострения вожделения. Я не сомневаюсь в этом. Автор тоже это знал, как и его любовница, представлявшая интересы Джадвея. Для всех нас это было коммерческое предприятие, которое имело единственную цель — деньги. Сегодня, оглядываясь в прошлое, я стыжусь того, что сделал тогда. Сегодня с помощью этого чистосердечного признания, быть может, мне удастся покаяться и очистить свою душу.

— Мы понимаем и ценим это, мистер Леру.

За столом защиты Зелкин прошептал Барретту на ухо:

— Наш свидетель и прокурор — лицемерные мерзавцы.

Барретт согласно кивнул и печально прислушался к разговору.

— Мистер Леру, — продолжал Дункан, — можете вы сейчас нам сказать, ничего не скрывая, как вы пришли к решению издать «Семь минут» и как познакомились с автором и его агентом?

— Да. Я расскажу только о том, что могу вспомнить, и только правду. — Леру потер нос, испещренный венами, посмотрел на потолок и начал рассказ: — В конце тысяча девятьсот тридцать четвертого года в моем кабинете на рю де Берри появилась привлекательная молодая дама, которая представилась мисс Касси Макгро. Она была американкой ирландского происхождения и приехала в Париж со Среднего Запада, чтобы стать художницей. С тех пор мисс Макгро жила в районе Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу. Там она познакомилась с другим американским экспатриантом, и они подружились. Позже она призналась, что они любовники. Этим американцем был Дж Дж Джадвей, который восстал против своего отца, известного католика, и против строгих нравов Новой Англии. Он оставил родителей и двух младших сестер в Америке и бежал в Париж. Джадвей жаждал богемной жизни. Он хотел писать книги не только для того, чтобы раскрепоститься самому, но и чтобы раскрепостить литературу. К несчастью, он был из тех писателей, которые больше говорят, чем пишут. Он был слаб, разочарован в жизни, пил и принимал наркотики…

— Извините меня, мистер Леру, от кого вы узнали об этом?

— Я узнал об этом, так сказать, из первых уст от самого Дж Дж Джадвея. Он признался мне в порыве отчаяния. Потом то же самое я слышал от мисс Макгро, когда мы встречались после смерти Джадвея.

— Мистер Леру, поскольку все, что вам рассказала мисс Макгро, агент Джадвея и его любовница, будет считаться информацией, основанной на слухах, и не может быть принято в виде показаний этим судом, давайте ограничимся только тем, что вы слышали от самого Дж Дж Джадвея. Сколько раз вы с ним разговаривали?

— Четыре.

— Вы разговаривали с Джадвеем четыре раза? Это были длинные беседы? Ну, скажем, дольше двух-трех минут?

— Всегда дольше. Однажды, когда он, по его собственному признанию, был очень пьян, он мне все рассказал о Касси, о себе и о том, как была написана книга. Он рассказал, как познакомился с Касси, как она стала его любовницей, как пыталась наставить на путь истинный. Она считала, что у него талант, и хотела, чтобы он писал, но Джадвей не желал или не мог. Потом он признался, что во время голодной и холодной зимы, когда над ними нависла угроза очутиться на улице, Касси Макгро поставила ему ультиматум: если он не может писать, чтобы заработать на жизнь, пусть зарабатывает на жизнь каким-нибудь другим способом, в противном случае она будет вынуждена бросить его. Поэтому Джадвей сказал ей: «Ладно, я заработаю для нас много денег. Я сделаю то, что сделал Клеланд. Напишу самую грязную на свете книгу, которая принесет нам кучу денег». Потом он сел и, по его же словам, за три недели написал «Семь минут», движимый стремлением заработать денег и подогреваемый абсентом.

Дункан поднял руку:

— Одну минуту, мистер Леру. Я хотел бы, чтобы вы объяснили одну вещь. Вы упомянули имя Клеланда и сказали, что Джадвей обещал сделать то же, что сделал Клеланд, то есть написать самую грязную книгу, даже грязнее, чем книга Клеланда. Вы можете рассказать нам, кто такой Клеланд?

— Джон Клеланд? — удивленно повторил Леру. — Да он же был самым известным порнографическим писателем в истории человечества до появления Джадвея. Клеланд был…

— Ваша честь, я протестую! — Барретт вскочил на ноги. — Вопрос не имеет никакого отношения к делу.

— Ваша честь… — начал возражать Дункан.

— Мистер Дункан, — сказал судья Апшо, — вы хотите, чтобы я выслушал ваши возражения?

— Да, ваша честь, хочу.

— Тогда идите ко мне.

Дункан сразу же попытался доказать, сколь важен вопрос о Клеланде. Свидетель Леру, заметил он, был лично знаком с автором «Семи минут». Поскольку мотивы, побудившие Джадвея написать «Семь минут», очень важны для ответа на вопрос, имеет ли книга общественную ценность, следует обратить внимание на признание автора, что он взялся за нее только из-за денег и намеревался сделать ее грязнее книги Клеланда. Многие присяжные не знают, кто такой Клеланд, и обвинение считает необходимым прояснить этот вопрос, чтобы жюри понимало, что имел в виду Джадвей.

Судья Апшо спросил прокурора, что тот надеется узнать у свидетеля Леру о Клеланде? Дункан ответил, что свидетель, который изучал литературу, несомненно, сумеет объяснить характер Джона Клеланда. Клеланд родился в богатой английской семье и получил хорошее образование. После школы он сначала служил английским консулом в Смирне, потом перебрался в Бомбей в Ост-Индскую компанию, но после ссоры со своими хозяевами вернулся в Англию. Став в сорок лет банкротом, Клеланд очутился в долговой тюрьме. Чтобы освободиться из тюрьмы, он написал «Мемуары женщины для утех», которые известны под названием «Фанни Хилл». Издатель заплатил ему двадцать гиней за это непристойное произведение. В 1749 году «Фанни Хилл» стала бестселлером. Клеланда вызвали в Тайный совет в Лондоне, но, к счастью, президентом Совета был его дядя, граф Грэнвилл. Грэнвилл не только отменил наказание, но и назначил племяннику ежегодную пенсию в размере ста фунтов с условием, чтобы тот впредь направлял свои таланты на более пристойные дела. Клеланд позже написал еще две умеренно эротические книги и несколько работ по английскому языку и умер во Франции в возрасте восьмидесяти двух лет. В истории его имя навсегда осталось символом непристойности. Но главное — цель, которую он преследовал, создавая «Фанни Хилл»: заработать деньги, чтобы выйти из долговой тюрьмы. Поэтому сведения о Клеланде важны для понимания обещания Джадвея написать книгу грязнее «Фанни Хилл» Клеланда.

Барретт обосновал свой протест коротко. Суд разбирает один, и только один вопрос, а именно: распространял или не распространял мистер Бен Фремонт из Оуквуда непристойную книгу? Возможно, мотивы, побудившие Джадвея написать «Семь минут», имеют немаловажное значение для ответа на вопрос, является ли книга непристойной или нет, но все остальные разговоры о побуждениях автора — просто слухи. Поэтому такая информация не имеет никакого отношения к рассматриваемому делу.

Натаниэл Апшо без колебаний поддержал протест Барретта.

— Можете продолжить допрос свидетеля. Только задавайте вопросы, имеющие отношение к делу, мистер Дункан, — сказал он.

После окончания совещания у стола судьи стенографист вернулся на свое место, Барретт — к столу защиты, а недовольный Дункан возобновил допрос Кристиана Леру.

— Мистер Леру, давайте подробнее остановимся на мотивах, которые заставили Джадвея написать «Семь минут». Он сообщил вам, что напишет самую грязную из всех книг. А говорил ли автор когда-нибудь о причинах, по которым хочет создать эту книгу? Не о коммерческих, а каких-либо иных?

— Нет, никогда. У Джадвея была одна муза — кассовый аппарат.

В зале суда послышался смех, несколько присяжных понимающе улыбнулись. На лице Леру появилось довольное выражение. Судье Апшо было не до веселья, и он резко постучал молотком.

— Мистер Леру, — продолжал Дункан, как только в комнате воцарилась тишина, — как продавалась «Семь минут», после того, как вы издали ее в тысяча девятьсот тридцать пятом году?

— Не так хорошо, как я надеялся, — ответил Леру. — Говорят, что издатель Клеланда заработал десять тысяч фунтов. Боюсь, что «Семь минут» принесла мне меньше двадцатой части этой суммы. Сначала я проявлял определенный оптимизм. Первый тираж, пять тысяч экземпляров, разошелся в течение года. Я заказал еще один такой же тираж, но расходился он плохо, и постепенно их совсем перестали покупать. По-моему, это было после того, как Ватикан поместил «Семь минут» в список. Я так и не продал второй тираж полностью.

— «Семь минут» была официально осуждена католической церковью?

— На следующий год после изданий. И не одной католической церковью. Ее также осудили протестанты во всей Европе и в Америке. Правда, в Америке о «Семи минутах» ничего не знали.

— Мистер Леру, не совпала ли смерть Джадвея с запретом книги церковью?

— Не совсем. Книга была запрещена в тысяча девятьсот тридцать шестом году, а Джадвей умер в начале тридцать седьмого года.

— Вам известно, что послужило причиной его смерти?

— Я знаю, что мне сказала Касси Макгро, которая присутствовала при смерти Джадвея. Вы хотите узнать, что явилось причиной? Я…

Барретт тут же заявил протест на основании того, что вопрос не имеет отношения к делу и основывается на слухах.

Судья Апшо быстро поддержал протест.

Окружной прокурор нахмурился, на несколько секунд отвернулся от свидетеля и обвел взглядом зрителей.

Интересно, подумал Барретт, кого Дункан ищет в зале? И тоже оглянулся. С последнего ряда встала некрасивая женщина, которую Барретт немедленно узнал. Оливия Сент-Клер, президент общества борьбы за праведную жизнь, вышла из зала. Неужели ее уход — случайность? Или Дункан подал ей какой-то знак? У Майка появились мрачные предчувствия. Несколько секунд назад судья запретил рассказывать об обстоятельствах, приведших к смерти Джадвея. Уж не собирались ли Дункан и Сент-Клер рассказать о них за стенами суда?

Дункан вновь обратился к свидетелю, и Майк Барретт отвернулся от зрителей.

— Мистер Леру, вы по-прежнему обладаете правами на «Семь минут»?

— Нет. После самоубийства Джадвея я хотел избавиться от них, но не мог найти покупателя. Несколько лет назад в Париж приехал один американец, который слышал о «Семи минутах». Он издавал в Нью-Йорке порнографию и захотел купить права на «Семь минут». Я с удовольствием их продал. Даже не продал, а практически отдал бесплатно и с радостью вычеркнул книгу из своей жизни. С тех пор меня уже не так терзают угрызения совести. Такого рода книги могут испачкать любого, кто дотронется до них, а я не хотел принимать в этом участия.

— Большое спасибо, мистер Леру, — поблагодарил Элмо Дункан и повернулся к судье. — Ваша честь, у обвинения больше нет вопросов к свидетелю.

Когда окружной прокурор с выражением самодовольства на лице вернулся на свое место, Апшо обратился к Барретту:

— Можете приступать к перекрестному допросу свидетеля, мистер Барретт.

— Спасибо, ваша честь. — Майк принялся собирать записи, которые они сделали с Зелкином, и сказал вполголоса: — Эйб, это будет нелегко. Даже не знаю, что из этого получится.

— Попробуй, — кратко ответил Зелкин.

Барретт прошел мимо скамьи присяжных и остановился у свидетельского места. Французский издатель сидел, мирно сложив руки на груди, и спокойно и уверенно ждал. Агаты в запонках ярко сверкали в свете флюоресцентных ламп.

— Мистер Леру, — равнодушным голосом начал Барретт, — давайте вернемся в то время, когда вы получили рукопись Джадвея от Касси Макгро. — Он обратился к своим записям. — Вы сообщили представителю народа, что это было в «конце тысяча девятьсот тридцать четвертого года». Правильно?

— Да, правильно.

— Не могли бы вы быть более точным? Может, вы помните точную дату или хотя бы неделю, когда мисс Макгро принесла рукопись?

— Конечно, помню. Это была последняя неделя ноября тридцать четвертого года. Пятница. Она пришла утром.

— Очень хорошо. Не можете вспомнить, как выглядела мисс Макгро?

— Я очень хорошо помню, как выглядела мисс Макгро. — Леру улыбнулся. — Пять футов два дюйма роста, желтый плащ, — американцы называют их «макинтошами», — короткие черные волосы, серые глаза, маленький вздернутый носик, редкие веснушки, манящие губы, слегка надутые щечки. Красивая девушка, этакий «уличный мальчишка», умная, с чувством юмора, сообразительная, но когда она обсуждала дела Джадвея, то становилась серьезной.

— Хорошо, — довольно кивнул Барретт. — И вы приняли ее в своей конторе… где она находилась? Я знаю, что адрес напечатан в книге…

— Мое издательство находилось на рю де Берри, дом восемнадцать.

— Спасибо, мистер Леру. Верно, рю де Берри. Я просто забыл… А где вы жили в то время?

— Сейчас вспомню, — помешкав, ответил Леру. — Во время войны и после нее было столько переездов.

— Но это была последняя неделя ноября тридцать четвертого года. Задолго до начала войны.

— Да, конечно, но я все равно не уверен. Кажется, я тогда жил в Ньюэлли или…

— Ну, если вы не можете точно вспомнить…

Леру пожал плечами:

— Боюсь, что не могу.

— Может быть, чтобы помочь, попытаемся вспомнить имя вашего домовладельца или консьержки? Вы можете вспомнить кого-нибудь из них?

— Нет.

— Ну, может, вы помните свой номер телефона?

— Едва ли. Нет, извините.

— Ну уж рабочий-то телефон вы, конечно, должны помнить. Вы же постоянно пользовались им. Какой у вас был рабочий телефон?

— Конечно не помню. Прошло сорок лет, — с легким раздражением ответил француз. — Все это было в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, и человек не может помнить…

Он замолчал.

— Я с вами согласен. Человек не может точно помнить все, что случилось так давно, — мягко согласился Барретт, сделал паузу, потом сказал неожиданно твердым голосом: — И все же, мистер Леру, вы утверждали несколько минут назад, что прекрасно помните разговоры с Дж Дж Джадвеем и мисс Макгро, которые, по вашим словам, произошли в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Это так?

— Возражаю! — закричал Дункан. — Я протестую, ваша честь. Защита затронула спорный вопрос.

— Возражение принято, — объявил судья Апшо.

— Хорошо, ваша честь, — довольно пробормотал Барретт. Он нанес удар по показаниям свидетеля, усомнившись в его памяти. Несмотря на протест, присяжные услышали его. Сейчас он хотел для большей уверенности повторить. — Мистер Леру, вы показали, будто знаете не понаслышке, что Дж Дж Джадвей много пил, принимал наркотики, написал «Семь минут» только ради денег, и все такое. Вопрос. Подумайте еще раз и ответьте, абсолютно ли вы уверены, что помните каждое слово, которое было произнесено почти сорок лет назад?

— Ваша честь, я вновь вынужден протестовать! — воскликнул Дункан. — Свидетель уже подтвердил свои слова под присягой. Это повтор.

— Протест принимается, — согласился судья Апшо и без тени улыбки посмотрел на Майка Барретта. — Суд предлагает защите не спорить со свидетелем.

— Простите, ваша честь, — извинился Барретт. — Я сделал это без злого умысла.

Он вновь повернулся к Леру, который сидел будто истукан. Только теперь его руки больше не были мирно скрещены на груди, а напряженно лежали на коленях.

— Мистер Леру, давайте вернемся к тридцать четвертому и тридцать пятому годам. Вы заявили… вы вспомнили… что говорили с Дж Дж Джадвеем четыре раза. Правильно?

— Правильно.

— Где происходили ваши беседы с Джадвеем? Я хочу узнать, происходили они у него на квартире, или вы встречались в издательстве, или в ресторане? Где вы встречались?

Леру заколебался.

— Я… я никогда не говорил, что встречался с ним. Я сказал, что разговаривал с Джадвеем.

Барретт изобразил удивление.

— Вы не встречались с Дж Дж Джадвеем?

— Не встречался. Я разговаривал с ним четыре раза по телефону.

— По телефону? Понятно. Вы уверены, что разговаривали с Джадвеем?

— Конечно. Звонила Касси Макгро и передавала ему трубку.

— Часто бывает, что издатель, который живет в одном городе с автором, поддерживает с ним отношения по телефону? Вы не делали попыток встретиться?

— Нет.

— Неужели вам было неинтересно?

— Для наших встреч не было оснований, — напряженным голосом объяснил Леру. — Касси Макгро сказала, что он отшельник, замкнут и часто пьян или находится под воздействием наркотиков. Поэтому я считал, что едва ли мне обрадуются, и не делал попыток.

— Знали ли вы с полной уверенностью или, скажем так, говорил ли вам лично Дж Дж Джадвей, чтобы вы не приходили?

— Я просто чувствовал это. Я не сомневался, что мне не обрадуются.

— Имелись ли у вас какие-нибудь другие причины не желать личной встречи с писателем?

— Не имелись. Могу только добавить, что обычно не издатель ищет встречи с автором, а наоборот. Особенно, если у автора подмоченная репутация. К тому же каждый год у меня появлялись новые авторы, и Джадвей был всего одним из них, не самым обещающим.

— Понятно. Вы были чересчур заняты, чтобы уделять время каждому своему автору, особенно незначительному. Ну что ж…

— Возражаю, ваша честь! — Дункан замахал рукой со своего места. — Защита пытается заставить свидетеля признаться в том, чего тот не делал.

— Протест принят.

— Хорошо, — кивнул Барретт и вновь посмотрел на свидетеля. — Значит, вы общались с Дж Дж Джадвеем только по телефону или через Касси Макгро. Правильно?

— Правильно.

— И за исключением того, что вам рассказала мисс Макгро, ваша информация о привычках Джадвея, его отношении к писательскому ремеслу, мотивах, вызвавших создание «Семи минут», все это почерпнуто из телефонных разговоров, а не из личных встреч. Правильно?

— Нет, неправильно. Я сейчас вспомнил еще кое-что.

— Вот как?..

— Существовал еще один источник. Мне понадобилась информация о нем для книги, и я попросил его заполнить вопросник. Это рутинная процедура. Джадвей не стал заполнять вопросник. Вместо этого он написал мне несколько писем о себе… сначала одно, потом другое, и еще по поводу редактуры. Так что у меня была информация от самого Джадвея.

— Что конкретно написал Дж Дж Джадвей?

— О своем прошлом, о семье, о желании писать.

— А о мотивах, которые побудили его написать «Семь минут»?

— Не помню.

— Эти письма могли бы дать нам очень важную информацию. Они у вас?

— Нет.

— Вы знаете, что с ними случилось?

— Не могу сказать. Наверное, они были выброшены вместе с тысячами других, когда «Этуаль-пресс» прекратило свое существование.

— А не могли вы продать их вместе с правами другому издателю?

— Я… — Леру замолчал и неожиданно насторожился. — Мог. Не могу точно вспомнить.

— Просто интересно, — мягко заметил Майк Барретт, — потому что несколько писем, очень похожих на те, о которых вы только что говорили, были совсем недавно выставлены на продажу в нью-йоркской лавке автографов. Владелец лавки купил их у бывшего издателя и продал неизвестному человеку. Мне просто было интересно, не те ли это письма, о которых вы сейчас говорили? Как вы думаете?

Леру облегченно вздохнул и почти улыбнулся:

— Не знаю, но сомневаюсь.

— Письма Джадвея вам приносила Касси Макгро?

— Кажется, одно или два он отправил по почте, а остальные она принесла мне лично.

— Судя по всему, вы многократно встречались с мисс Макгро. Не можете вспомнить, сколько раз?

Прежде чем Леру успел ответить, окружной прокурор заявил протест на основании того, что вопрос не имеет отношения к делу. Барретт понял, что Дункан не желал обсуждения Касси Макгро и возражал против попыток защиты сделать это. Судья Апшо быстро согласился с протестом обвинения.

Барретт был готов к этому и заготовил другие вопросы.

— Мистер Леру, давайте еще раз вернемся к самой книге, к «Семи минутам». Вы сообщили суду, что через много лет продали права на ее издание другому. Вы не помните его имя?

Протест Дункана не дал Леру ответить. Барретт потребовал совещания с судьей. Оно продолжалось недолго. Майк объяснил, что задал этот вопрос с целью проверить честность ключевого свидетеля обвинения. Выслушав обоих адвокатов, Апшо отклонил протест Дункана и предложил Барретту продолжить перекрестный допрос.

Барретт повторил вопрос:

— Вы продали права на «Семь минут» другому издателю. Вы помните его имя?

— Не помню, — ответил Леру.

— Может, мне удастся освежить вашу память. Не звали ли издателя, которому вы продали права, Норманом С. Квондтом, которого судили в Нью-Йорке за распространение крутой порнографии?

— Квондт? Кажется, да. Спасибо.

— Почему вы продали право на издание «Семи минут»?

— Я уже рассказал о причинах. Я боялся, что книга оказывает на людей разрушительное воздействие, и поэтому хотел избавиться от нее. Я с радостью продал ее.

— Однако, мистер Леру, вас совсем не беспокоило, что, продав права на нее, вы тем самым как бы воскрешаете так называемое разрушительное воздействие?

— Нет, меня это не беспокоило. Я был полностью уверен, что Квондт никогда не издаст «Семь минут». В конце концов я подумал, что он просто заплатит меньше налогов. Я продал «Семь минут», чтобы убить книгу… и спасти себя.

— И у вас не было других причин для ее продажи?

— Абсолютно никаких.

— Понятно. А когда вы решили закрыть «Этуаль-пресс»?

— Четыре года назад.

— Почему?

— По той же самой причине, по которой продал «Семь минут». Я в конце концов увидел зло, которое причиняет порнография, и мне захотелось порвать все связи с ней и начать новую жизнь.

— Это было вашей единственной целью?

— Да.

— Ну что же… — Барретт подошел к столу секретаря суда, нашел нужную папку с вещественными доказательствами и вернулся к свидетелю. — Я нашел интервью, которое вы дали журналу «Экспресс». У меня два экземпляра. Вы можете проверять по одному, пока я буду переводить другой. Если я буду переводить неточно, пожалуйста, остановите меня и поправьте. — Он протянул Леру одну вырезку и посмотрел на вторую. — В этом интервью репортер спросил вас, почему вы прекратили издавать порнографию. Вот ваш ответ: «По той же самой причине, по которой сейчас стало меньше проституток. Секс в наши дни превратился для всех в слишком доступную вещь. Если его можно легко достать, зачем тогда платить за него?» Дальше, мистер Леру. «В прежние годы было столько цензуры, столько запрещенных материалов, что мы владели целым рынком запрещенных книг. Сейчас же почти все издательства издают свободно то, что раньше было запрещено. Они отняли у нас рынок, который в былые времена принадлежал исключительно „Обелиск-пресс“, „Олимпия-пресс“, „Этуаль-пресс“. Я перестал издавать порнографию, потому что лишился своей аудитории». — Барретт поднял голову. — Вы признаете, что говорили это?

Леру надул губы и, помедлив, ответил:

— Я признаю, что давал это интервью и что оно появилось в прессе, но я не признаю, что меня процитировали точно.

— Вы полностью отказываетесь от своих слов?

— Нет, не полностью. Я только возражаю против неточностей, упущений, специального подчеркивания определенных мест. Да, я мог признать, что одной из несущественных причин, вызвавших закрытие «Этуаль-пресс», была современная половая разнузданность, но хочу еще раз подчеркнуть, что это был второстепенный фактор. Об основной причине закрытия издательства я уже сказал. Я увидел опасность порнографии, повзрослел, стал больше понимать и не захотел причинять вред людям.

— Прекрасно и очень похвально, — согласился Майк Барретт. — А сейчас взгляните на два последних абзаца этого интервью. В них говорится о Морисе Жиродиасе, сыне Джека Кахана, основателя «Обелиск-пресс». Жиродиас там назван владельцем «Олимпия-пресс» и вашим конкурентом. Нашли?

— Да.

— Репортер напомнил вам слова Жиродиаса, который так защищал свою профессию: «Непристойность и порнография — отвратительные фантомы, которые исчезнут с утренним светом, когда мы реабилитируем секс и эротику. Следует признать, что любовь и страсть несут в себе положительный заряд, а не отрицательный. Нужно, в конце концов, согласиться, что желание является источником всех положительных поступков в нашей жизни, и перестать противопоставлять его естественному инстинкту и каждому действию, которое приносит удовлетворение. Этого можно достигнуть только с помощью серии психических шоков». — Барретт сделал паузу. — Репортер пишет, что прочитал вам эти слова Жиродиаса и попросил вас прокомментировать их. И вот ваш ответ. «Согласен. Полностью поддерживаю месье Жиродиаса. Людей, которые издают порнографию и непристойности, нужно уважать и почитать. Мы разрушаем табу. Мы учим людей, что любовь и страсть — одно и то же. Мы делаем секс здоровым и целебным». — Барретт поднял голову. — Вы говорили эти слова, мистер Леру? Да или нет?

— То, что здесь напечатано, ведет к неправильным выводам.

— Вы можете дать односложный ответ? Вы говорили эти слова: да или нет?

— Да, но…

— Спасибо, мистер Леру.

— …но для того, чтобы защитить ту порнографию, которая является настоящей литературой, а не мерзость и грязь вроде «Семи минут»!

Барретт сначала захотел обратить внимание судьи на недопустимое поведение свидетеля, но потом передумал. Некоторым присяжным любой протест, касающийся поведения свидетеля, может показаться его запугиванием. Барретт задумался над тем, стоит ли продолжать перекрестный допрос. Он знал, что заработал несколько очков. Возможно, Леру принес обвинению больше очков, но все же в умах трех-четырех присяжных он мог посеять семена сомнения. Продолжение допроса такого воинственного и враждебно настроенного свидетеля могло привести к катастрофе.

Просмотрев бумаги, Барретт бросил взгляд на своего партнера. На лице Зелкина читалась тревога.

Красный свет.

Стоп.

Он посмотрел на свидетеля.

— Спасибо, мистер Леру. — Потом обратился к судье: — У защиты больше нет вопросов, ваша честь.

Майк Барретт устало вернулся на свое место.

— Я сделал все, что мог, — сообщил он Зелкину. — Я попробовал, но они уже развесили на Джадвее таблички с надписями «Прохода нет». Чего мы добились?

— Короткого перерыва, вот чего. — Эйб Зелкин отвел глаза.

Во время перерыва мрачное подозрение, родившееся у Майка Барретта ранее, подтвердилось.

Барретт, Зелкин, Фремонт и присоединившийся к ним Фил Сэнфорд сидели в отдельном кабинете на шестом этаже Дворца правосудия. Сэнфорд включил на полную громкость свой переносной телевизор, и экран заполнило лицо Кристиана Леру.

— Они проводят где-то в здании пресс-конференцию, — объяснил Сэнфорд. — Ее устроила миссис Сент-Клер из ОБЗПЖ. Она собрала репортеров со всего света, и сейчас они обстреливают вопросами Леру. Сент-Клер представила Леру и начала пресс-конференцию с заявления, что, раз Кристиан Леру закончил давать показания в зале суда, он свободен и может отвечать на вопросы за его пределами, хотя и не может обсуждать свои показания до тех пор, пока не будет вынесено решение. Сейчас он…

— Давайте посмотрим сами, — предложил Барретт и подвинул стул к телевизору.

Красноречивый Кристиан Леру, купаясь в лучах всеобщего внимания, отвечал на очередной вопрос.

— Нет, мне не разрешили рассказать о смерти Джадвея в суде, — говорил французский издатель, — но я был готов и хотел рассказать все до мельчайших подробностей. Я узнал о них от любовницы Джадвея, мисс Касси Макгро. Хотите знать, что послужило причиной смерти Джадвея? Я вам скажу. В конце концов его убили «Семь минут». Его семья в Новой Англии не знала, что он написал книгу. Первой узнала о «Семи минутах» старшая из двух сестер Джадвея, который сдуру послал ей экземпляр. Если верить словам мисс Макгро, он не хотел, чтобы его сестра умерла старой девой, и решил подарить образчик своей «новой свободы», чтобы она восстала. Должен сказать, Джадвей вдохновил ее на восстание. «Семь минут» так ее потрясли, что девушка начала пить и гулять с мужчинами. Скоро она превратилась в хроническую алкоголичку и проститутку. Мне известно только, какое влияние книга оказала на старшую сестру. Отец Джадвея узнал о «Семи минутах», потом церковь осудила и запретила книгу. После отлучения Джадвея от церкви старик так переживал позор, что заболел и умер. Мисс Макгро рассказала, что дочь одного из самых близких друзей Джадвея, совсем еще юная и впечатлительная девушка, достала «Семь минут», и книга оказала на нее сильное влияние. Она последовала примеру героини книги и стала на пагубный путь.

— Стала на пагубный путь? — раздался голос с немецким акцентом. — Вы не могли бы рассказать более подробно, мистер Леру?

— Она стала любовницей многих мужчин и вскоре превратилась в уличную женщину.

— А Дж Дж Джадвей знал, что сделала книга с его семьей и дочерью друга? — поинтересовался тот же корреспондент.

— Конечно. Он обсуждал этот вопрос с Касси… мисс Макгро. Его мучили угрызения совести. Он пил все больше и больше, часто задумывался и погрузился в глубокую депрессию. Наконец в феврале тысяча девятьсот тридцать седьмого года, в маленьком домике, который они с любовницей снимали за Парижем в деревне Ваукрессон, он зашел вечером в ванную и выстрелил себе в голову. Дж Дж Джадвей оставил мисс Макгро записку. «Это все, что я могу сделать, чтобы искупить свой грех. Я родил чудовище, ужасную книгу».

— Вы видели эту записку, мистер Леру? — поинтересовался голос — теперь с английским акцентом.

— Видел ли я ее? Нет-нет, конечно, нет. На поминовении мисс Макгро была очень печальной. Там она мне все и рассказала.

— Вы не знаете, существует ли эта записка до сих пор?

— Если жива мисс Макгро, то, возможно, существует и записка.

— Я из Ассошиэйтед Пресс, мистер Леру, — вмешался в разговор новый голос. — У меня есть еще несколько вопросов о Касси Макгро, если вы не возражаете. Вы сказали, что она представляла интересы Дж Дж Джадвея при издании «Семи минут».

— Она принесла рукопись, от его имени вела со мной переговоры, выступала в качестве его литературного агента и следила за изданием книги.

— Вы видели ее после его смерти только один раз?

— Нет, после смерти Джадвея я видел мисс Макгро дважды. На панихиде и спустя несколько месяцев, когда она приехала ко мне в издательство и показала документы, удостоверяющие ее права на наследование книги. Она сказала, что хочет недорого продать их, поскольку ей надоел Париж и нужны деньги для возвращения в Америку с дочерью.

— Дочерью? — Телекамера показала крупным планом известного обозревателя Юнайтед Пресс, на лице которого застыло удивление. — Вы хотите сказать, что у Касси Макгро был ребенок?

— Ребенок от Джадвея. Неужели я забыл рассказать о нем? Да, конечно. Она родила от Джадвея ребенка через два месяца после его смерти.

— Дочь? Вы знаете, как ее зовут?

— Джудит.

Барретта отвлек Зелкин, который что-то строчил в блокноте. Новый след. Дочь Джадвея. Где-то в этом здании, подумал он, так же усердно строчили в блокнотах Дункан и его помощники, если, конечно, обвинение еще не располагало этой информацией. Начиналась новая охота, новая гонка за важным свидетелем.

— Мистер Леру, Касси Макгро пришла к вам только потому, что ей были нужны деньги для возвращения на родину? — задал вопрос итальянец.

— Да. Она предложила мне права за сумму, равную стоимости билетов. С деловой точки зрения покупка прав на «Семь минут» была бессмысленной, потому что в то время книга уже плохо продавалась. Тем не менее из жалости к этой бедной девушке я заплатил ей, и она уплыла домой.

— Вы больше никогда не видели мисс Макгро или ее дочь Джудит? — спросил кто-то.

— Никогда.

— А может, они вам писали?

— Ни одного письма. Три десятилетия правового молчания.

— Вам не писали после смерти Джадвея его родственники или друзья?

— Нет.

Несколько человек одновременно начали выкрикивать вопросы. Телекамера чуть отъехала, и оказалось, что рядом с Леру стоит миссис Сент-Клер.

— По очереди, — крикнула она представителям прессы и показала на кого-то. — Джентльмен с поднятой рукой. Представьтесь, пожалуйста, сэр.

— «Нью-Йорк таймс». У меня несколько вопросов к мистеру Леру.

На экране появилось умиротворенное лицо Кристиана Леру.

— Задавайте, сколько хотите.

— Я бы хотел вернуться к вашим отношениям с мисс Макгро. В зале суда, насколько я помню, представитель защиты спросил, сколько раз вы встречались. Обвинение заявило протест, который был принят судьей. Вы можете ответить сейчас?

— С удовольствием. Сколько раз я встречался с мисс Макгро? Впервые я увидел ее в тридцать четвертом году, в последний раз — в тридцать седьмом, после смерти Джадвея.

— Можно сказать, что вы встречались с ней больше десяти раз? — настаивал репортер из «Нью-Йорк таймс».

— Возможно, но ненамного больше, а после издания «Семи минут» мы виделись очень редко. В то время они уехали из Парижа, кажется, в Италию. Она старалась как-то изменить окружающую Джадвея обстановку, чтобы вылечить его. После возвращения они переехали в ту деревню.

— Вы не могли бы назвать свои отношения с мисс Макгро близкими?

— Близкими? Боюсь, что не понимаю.

— Позвольте мне объяснить вопрос, мистер Леру. После ваших показаний у многих сложилось впечатление о Джадвее как о слабом и разочарованном человеке, у которого на первом месте стояли денежные интересы. У меня, например, сложилось впечатление, что вы его презирали. В то же самое время вы говорили о мисс Макгро с теплотой. Вы повторили интимные подробности о личной жизни Джадвея, о которых она вам рассказала. Сам факт, что она рассказывала вам такие подробности, и вызвал у меня вопрос о ваших отношениях. Они ограничивались только бизнесом? Или не только?

— Наши отношения были строго деловыми.

Барретт улыбнулся и подумал, что из этого упорного репортера в «Таймс» мог бы получиться превосходный адвокат. Он вцепился во француза, как бульдог.

— И тем не менее ваши беседы с ней затрагивали самые сокровенные чувства и эмоции, не так ли?

— Ей не с кем было поделиться проблемами в чужой стране, рассказать о несчастной любви. Родственники и друзья остались в Америке. В Париже она была чужой. Ей требовался человек, которому она могла бы довериться, с кем она могла бы… как вы говорите?.. снять груз со своих плеч. Она ощущала мое сочувствие и все рассказывала мне, а я слушал ее.

— Вы когда-нибудь ходили с ней в кафе?

— Французы все дела делают в кафе. — Леру тонко улыбнулся. — Да, кажется, мы встречались в «Фуке» или «Селекте», которые существовали в то время. Да, кажется, встречались.

— И вы никогда не принимали мисс Макгро у себя на квартире?

— Ну, конечно же, нет, сэр. — Кристиан Леру улыбнулся. — Где вы слышали, чтобы французы приглашали американок к себе домой?

По комнате пронесся смех. Леру тоже улыбнулся, как актер, сорвавший аплодисменты.

Но нью-йоркский репортер не сдавался.

— Мистер Леру, вы не ответили на мой вопрос. Вы встречались с мисс Макгро у себя дома?

— Нет, — с неожиданным гневом ответил француз, и его улыбка исчезла. — Если вы намекаете, что я плохо относился к Джадвею, потому что хотел отбить мисс Макгро, вы очень глубоко ошибаетесь. Наши отношения с мисс Макгро были строго деловыми. Это были отношения издателя и литературного агента. — Он, моргая, смотрел в камеру. — Есть еще вопросы?

Зелкин выключил телевизор.

— А французик-то — скользкий тип. Он не дал нам ничего ни в суде, ни за его пределами. Пора возвращаться. Дункан уже, наверное, подготовил очередного свидетеля. Интересно, черт побери, кто это будет?

Следующим свидетелем народа, к удивлению Барретта и Зелкина, опять оказался заморский гость в черной сутане католического священника. Он напомнил Майку Барретту каменного мученика-иезуита, высеченного на одной из гробниц в соборе Святого Петра. Застывшее лицо Савонаролы, пронзительный взгляд, орлиный нос, выступающая далеко вперед челюсть не допускали никакой фривольности, святотатства и распущенности. Он передвигался уверенной поступью посланника Бога. С первого взгляда становилось ясно, что он не потерпит ерунды и мелочности. Он был на работе и выполнял задание самого Господа. Священник с таким высокомерным видом принял присягу, что могло показаться, будто он ее сам придумал.

Этим свидетелем обвинения был отец Сарфатти, член священной конгрегации доктрины веры и священник римской курии.

Едва он поднялся на свидетельское место, едва окружной прокурор начал задавать вопросы, как Барретт с Зелкином тревожно зашептались.

Свидетель из Ватикана застал их врасплох. Зелкину всегда не нравилось в уголовных делах то, что в них, в отличие от гражданских, не было предпроцессных допросов свидетелей. Несмотря на то что ни защита, ни обвинения не знали, кто будет свидетелями противной стороны, Барретт с Зелкином не ждали сюрпризов. Главным свидетелям народа, Кристиану Леру и Джерри Гриффиту, еще до начала суда сделали широкую рекламу. Мелкие свидетели в подобного рода делах чаще всего были психиатрами, преподавателями, литературными экспертами, видными гражданами и тому подобное. Поэтому Зелкин с Барреттом не ожидали, что окружной прокурор призовет на помощь Ватикан с его «Index Librorum Expurgatorius».

К счастью, Барретт всегда помнил главное правило своей профессии: хороший адвокат должен быть готов к худшему.

Поэтому он на всякий случай просмотрел перед процессом записи и сейчас вспомнил, что через год после издания «Семи минут» ее автор был осужден католической церковью, а книга внесена в список запрещенных книг. Думая, что список воскресит в памяти присяжных и зрителей образы прошлого, суровой церкви, которая так далека от жизни в Оуквуде, Лос-Анджелесе и всей Америки, Барретт считал, что окружной прокурор мог прибегнуть к списку в ходе процесса только мимоходом. Однако Майк Барретт привык все делать до конца и знал, что основная часть уголовных дел выигрывается на предпроцессной стадии, и поэтому поверхностно изучил историю цензуры Ватикана и сам список. Он кое-что прочитал сам и попросил Кимуру встретиться с несколькими теологами. Результаты этого расследования поместились в одном-единственном конверте, но сейчас Дункан навел крупнокалиберное оружие из Ватикана на уже пошатнувшиеся бастионы защиты, и Барретт понял, что необходимы подкрепления. Слушая показания отца Сарфатти, он совещался с партнером, какие шаги следует предпринять. Через несколько минут они выработали перечень действий. Зелкин должен позвонить Донне в контору и попросить, чтобы она прислала посыльного с материалами по списку. Зелкин должен будет отправить Кимуру к знакомым теологам за дополнительной информацией, которая могла бы пригодиться защите. Если Барретту скоро предложат приступить к перекрестному допросу, он сделает все, что в его силах, чтобы дотянуть его до перерыва на обед. Кимура передаст по телефону информацию, и они используют ее во время перерыва.

После того как Зелкин тихо покинул зал на несколько минут, чтобы позвонить Донне и Кимуре, Барретт попытался сосредоточиться на показаниях нового свидетеля, но это оказалось нелегко. Его внимание притупит перекрестный допрос Леру, и поэтому сейчас он с трудом следил за вопросами и ответами. Майка это не очень беспокоило, потому что он верил в свою способность включать внимание в нужный момент.

В следующие пятьдесят пять минут его внимание автоматически включалось, когда разговор касался важного, а потом отключалось.

Процедура осуждения книг конгрегацией доктрины веры.

Внимание Барретта включилось на полную мощность.

— Отец Сарфатти, для лучшего понимания причин, по которым церковь осудила и запретила «Семь минут», и для того, чтобы помочь нам разобраться, является ли она непристойной, не могли бы вы подробнее объяснить процедуру запрета книги?

— Конечно, мистер Дункан. Так как в последнее время многие отделы и департаменты курии были упразднены или переименованы, мы будем говорить о тех, которые существовали в тысяча девятьсот тридцать пятом году, когда «Семь минут» была издана в Париже. В то время все сомнительные печатные произведения попадали в департамент цензуры книг, который подчинялся святой инквизиции. Когда епископ или приходской священник находил книгу, которая противоречила бы морали и вере, он отсылал ее в департамент цензуры книг в Рим…

— Противоречит морали?..

— Мораль в вере, мистер Дункан. Я подробнее остановлюсь на этом. Книги, которые рассматриваются ex professo, как похотливые, всегда осуждаются и запрещаются. Так же как и книги, пропагандирующие ересь. В прошлом, когда сомнительная книга попадала к святой инквизиции, она передавалась какому-нибудь религиозному ордену в Риме, члены которого могли говорить и читать на языке оригинала. Эксперты изучали ее и выносили решение на латинском языке, которое передавалось в святую инквизицию. Одновременно представители департамента цензуры книг могли провести исследование жизни автора сомнительной книги и обстоятельств, в которых она создавалась. Эти материалы передавались комиссии инквизиции, где книга обсуждалась и по ней выносилось решение. Если решение об осуждении оставалось неизменным, то вопрос выносился на рассмотрение коллегии кардиналов. И наконец префект коллегии кардиналов передавал окончательный вердикт Папе. Если Его Святейшество соглашался с выводами коллегии, он и отдавал распоряжение внести книгу в список запрещенных книг.

— И такая цензура предшествовала осуждению и запрету «Семи минут», отец Сарфатти?

— Да.

— У меня есть экземпляр списка, который был издан еще в тысяча девятьсот сороковом…

— Могу я похвалить вашу проницательность и скрупулезность?

— Спасибо, святой отец. Это самое ранее издание списка, в котором мне удалось найти Дж Дж Джадвея и его «Семь минут», хотя, по моим сведениям, книга была запрещена в тридцать седьмом году, за три года до этого. Вы можете это объяснить?

— Все довольно просто, мистер Дункан. Список издается весьма нерегулярно. Когда книга Джадвея была осуждена в тридцать седьмом году, декрет запрета был сначала передан в «Acta Apostolicae Sedis», официальный бюллетень святой инквизиции, который рассылается по всем епархиям и информирует об официальном запрете. Потом епископы и приходские священники доводят это решение Рима до прихожан, чтобы защитить и сохранить вверенные им души. Только после этого книга считалась запрещенной и могла попасть в очередное издание списка, которое появилось тремя годами позже. Я могу с удовольствием сообщить, что наши братья — протестанты, особенно в Европе, по своей собственной инициативе также высказались против этой книги.

— Для того чтобы лучше понять серьезность этого запрета, я бы хотел задать вам несколько вопросов о самом списке и…

Майк Барретт отключил свое внимание и погрузился в записи.

Через двадцать минут его «антенна» вновь уловила кое-что любопытное. Речь шла об изучении жизни самого Дж Дж Джадвея.

— Отец Сарфатти, лично вам было поручено провести изучение автора «Семи минут»?

— Да, точнее, я принимал в нем участие. Тогда я был молодым священником. В последующие годы я выполнял другие обязанности в святой инквизиции, но недавно меня перевели в новый департамент курии под названием Священная конгрегация доктрины веры, которая сейчас отвечает за список. Когда Его Святейшество заинтересовался вашим делом, мистер Дункан, мне был отдан приказ оказать вам посильную помощь, поскольку я знаком с делом Джадвея и материалами по нему в ватиканских архивах. Перед тем как лететь в Америку, я еще раз просмотрел их. Формально расследование Дж Дж Джадвея было проведено архиепископом Парижа в тысяча девятьсот тридцать пятом — тридцать шестом годах, а я помогал ему.

— И ваши материалы, отец Сарфатти, основывались на слухах или были получены от самого Джадвея?

— Все, что я представил суду, получено от самого Джадвея.

Дункан поднял три листа бумаги, один из которых был скреплен сургучной печатью и завязан ленточкой.

— Вы мне передали эти три документа. Это документы из ватиканских архивов?

— Да.

Дункан направился к столу судьи.

— Ваша честь, мне хотелось бы представить суду новые материалы. Я хочу, чтобы они были приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

Барретт и Зелкин обменялись тревожными взглядами.

— Черт побери! — прошептал Барретт, встал и пошел к столу судьи, где сейчас находились Дункан и секретарь суда. Несколько минут судья Апшо просматривал документы, потом их торопливо прочитал Барретт. Наконец секретарь присвоил им номера и они были приобщены к делу против Бена Фремонта и «Семи минут» как вещественные доказательства.

Барретт устало вернулся на свое место.

— Ну? — тревожно спросил Зелкин.

— Дело дрянь.

Окружной прокурор вернулся к свидетелю.

— Отец Сарфатти, вы можете своими словами передать их содержание?

— Да. Первый документ содержит запись телефонного разговора, состоявшегося в Париже между мной и Дж Дж Джадвеем. Я написал ему из Рима, что хотел бы встретиться, но не получил ответа. Приехав в Париж, я несколько раз звонил ему, но не мог застать дома. Потом он позвонил сам, и я записал нашу беседу. Второй документ содержит письмо довольно вызывающего содержания, которое написал мне Джадвей сразу после нашего телефонного разговора. Последний является записью заявления Дж Дж Джадвея, которое было им сделано одному священнику, давно умершему, в Италии. Заявление подписано Дж Дж Джадвеем и заверено нотариусом.

— Подтверждает ли эта информация слова мистера Леру о мотивах Джадвея, которые побудили его написать «Семь минут»?

— На этот вопрос я бы ответил положительно. Да, все наши материалы, в число которых входят и эти документы, позволяют согласиться с мистером Леру. Я должен заметить, что, за исключением этих документов, остальные материалы дела довольно поверхностны. У нас нет никакой информации о семье Джадвея или жизни в Америке, но мы знаем, что он был католиком, обладал аморальными и атеистическими литературными вкусами. Как он мне сам сказал, в его библиотеке были «Мемуары» Казановы и книги Анри Бергсона, Бенедетто Кроче и Карла Пельца, которые запрещены церковью. Однажды Джадвей принял участие в антиклерикальной демонстрации перед собором Парижской Богоматери. Круг его друзей и знакомых состоял из таких же, как и он сам, вольнодумцев, которые почти все время проводили в кафе на Левом берегу. Перед тем как начать жить во грехе с молодой женщиной по имени Касси Макгро, Джадвей встречался с проститутками. Я сомневаюсь, что осуждение церкви послужило причиной его самоубийства. Скорее самоубийство было вызвано отсутствием моральных принципов, что можно видеть на примере его единственной изданной книги. После смерти он был кремирован, и мисс Макгро выполнила его последнюю волю. Прах Джадвея был развеян над Монмартром с воздушного шара. Это печальная история.

Во время выступления отца Сарфатти и особенно во время его последней части Майка Барретта подмывало заявить протест на основании того, что показания священника не относятся к делу, а последняя часть основывается на слухах, но Барретт промолчал. Обо всем этом в зале суда и за его пределами уже рассказал Леру. Протест при таких обстоятельствах может заставить присяжных подумать, что защита пытается заткнуть рот служителю Господа. Как бы там ни было, но Барретт решил молчать и продолжал внимательно слушать.

— Отец Сарфатти, в ваших документах имеется какая-нибудь информация о мотивах, которые заставили Джадвея написать «Семь минут»?

— Только его замечание в письме ко мне, что все религии и институты образования притворяются, будто мир представляет собой огромную коробку с конфетами, тогда как он в своей книге доказывал, что мир — навозная куча, которая может хорошо удобрить правду и произвести на свет красоту, если отбросить фальшь и притворство. Кроме этого, я могу отметить, что его книга, так же как и жизнь, которую он вел в Париже, сами говорят об этих мотивах. Вся его жизнь в Париже была греховной. Можете делать из этого выводы.

— Есть ли в ваших документах факты, которые могли бы пролить свет на влияние Касси Макгро на Джадвея во время написания «Семи минут» или вообще что-нибудь о Касси Макгро?

— Ваша честь, протестую! — прервал прокурора Барретт.

Он не мог позволить, чтобы этот вопрос был высказан до конца, и уж тем более, чтобы на него был дан ответ. Дункану, очевидно, зачем-то вдруг потребовалась Касси Макгро, поэтому он потребовал совещания у стола судьи.

На совещании Дункан попытался связать информацию отца Сарфатти о Касси Макгро с непристойным содержанием «Семи минут». В конце концов, заявил Дункан, Касси Макгро послужила прототипом героини «Семи минут». В своем рвении окружной прокурор даже разделил еще не услышанную информацию на две части.

— У церкви имеется копия свидетельства рождения у Касси Макгро ребенка от Джадвея, — сообщил он. — Девочку назвали Джудит Джадвей. Отец Сарфатти готов рассказать, что мисс Макгро вышла замуж в тысяча девятьсот сороковом году в Детройте и что ее муж погиб в Салерно во время Второй мировой войны. Несмотря на то что ни ее девичье имя, ни имя в браке не были записаны и поэтому нет сведений о дальнейшей судьбе мисс Макгро и ее дочери, я все же считаю, что это поможет жюри…

Он продолжал объяснять причины, а когда закончил, судья Апшо резковато обвинил прокурора в том, что тот пытается представить суду информацию, имеющую косвенное отношение к делу.

— В этом вопросе ваш свидетель не может сообщить жюри ничего ценного, — закончил Апшо. — Я принимаю протест представителя защиты.

Вернувшись на свое место, Майк Барретт услышал, как Дункан возобновил допрос свидетеля.

Барретт прислушался.

— Вы хотите сказать, отец Сарфатти, что представитель церкви встретился с Джадвеем и предложил ему покаяться?

— Совершенно верно. В этом нет ничего необычного, мистер Дункан. Церковь всегда проявляла терпимость к авторам осужденных книг. Часто они приезжали в Ватикан и говорили, что книга написана в доброй вере и что они не сразу поняли свои ошибки. В таких случаях святая инквизиция после опубликования вердикта осуждения добавляла: «Автор покаялся и отрекся от своей книги». Осуждение остается, но книга и имя автора исчезают из списка. Могу привести один пример. Генри Лассер, ортодоксальный католик, написал превосходную книгу о чудесах в Лурде, потом решил перевести на французский язык Евангелие, потому что его не устраивали существующие переводы. Однако он снабдил свой перевод собственными фантазиями. Этот перевод вскоре был осужден и запрещен, но, к счастью, Лассер быстро осознал ошибку. Он изъял свою книгу из обращения и покаялся. Церковь вычеркнула Лассера из последующих изданий списка.

— И Дж Дж Джадвей… объясните мне: он сам пожелал покаяться или ему предложили такую возможность?

— Ему был предоставлен последний шанс. Он приехал в Италию со своей любовницей и остановился в Венеции. Туда и отправился на встречу церковный эмиссар. Джадвею была предоставлена хорошая возможность отречься от «Семи минут» и изъять ее из обращения, но он отказался. Отказ подтверждает документ, подписанный Джадвеем. Церкви не оставалось ничего другого, как осудить «Семь минут» за непристойность и богохульство.

Барретт перестал слушать.

После эффектного допроса обвинения судья Апшо объявил двухчасовой перерыв. Эйб Зелкин уже получил экземпляр списка от Донны и несколько страниц записей, сделанных во время разговора по телефону с Кимурой несколько минут назад. Послав курьера за сэндвичами и кофе, Барретт с Зелкином заняли кабинет в муниципальном здании и провели большую часть двухчасового перерыва за разработкой плана перекрестного допроса.

Майка Барретта подмывало использовать наступательную тактику при перекрестном допросе. Церковь, которую представлял отец Сарфатти, должна оставаться неприкосновенной, хотя из того немногого, что Барретт знал из истории церкви, он прекрасно видел ее уязвимые места. В средние века, в то самое время, когда готовился первый список, сама церковь погрязла в сексе. Святой Августин признался, что перед тем, как стать христианином, он обладал «ненасытным аппетитом к сексу» и «усиленно прелюбодействовал». Августину удалось преодолеть слабость плоти, но его последователи в сутанах оказались не такими удачливыми. Говорят, что у епископа Льежского было шестьдесят пять незаконнорожденных детей. Испанский аббат из Сан-Пелайо имел семьдесят любовниц. В Швейцарии женатые мужчины были вынуждены потребовать у властей разрешить священникам иметь по одной любовнице. В самом Риме Марозия, дочь папского чиновника, была любовницей Папы Сергия III и помыкала им как хотела, а в 931 году она даже сделала своего незаконнорожденного сына Папой Иоанном XI. Папа Лев VIII умер от сердечного приступа во время полового акта, а Папа Александр VI, глава семейства Борджиа, имел двух любовниц, одной из которых была семнадцатилетняя Джулия Фарнезе. И это всего лишь за пятьдесят с небольшим лет до того, как церковь начала осуждать авторов за аморальность в своем списке.

Как бы отнесся к этому Иисус? Майк Барретт вспомнил эпизод из Библии с фарисеями и прелюбодейкой. Иисус тогда сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень».[22]

Сейчас в зале суда ему предстояло столкнуться с представителем церкви, который стоял на страже морали. Мог ли Барретт тоже сказать: «Кто из вас без греха…»?

Его подмывало сказать это, но он понимал, что такая тактика невозможна. Она была бы большой ошибкой. Он предвидел протест Элмо Дункана: «Не относится к делу».

Придется играть по жестким правилам.

В два часа Майк Барретт подошел к свидетельскому месту, на котором спокойно сидел грозный отец Сарфатти. Майк прекрасно понимал, что он никак не сможет тягаться со священником в вопросах теологии. Тот превосходно знал историю церковной цензуры книг, а Барретт обладал лишь поверхностными знаниями. Однако как бы там ни было, судья разрешил защите приступить к перекрестному допросу свидетеля, и он подошел к священнику.

— Отец Сарфатти, я слышал ваши показания. Если я не прав, поправьте меня. Мне кажется, вы сказали, что в структуре римской курии за последние тридцать лет произошли значительные изменения. Не могли бы вы объяснить, как они отразились на вопросе цензуры книг?

— Если в двух словах…

— Простите меня, святой отец, но нет необходимости говорить в двух словах. Защита полагает, что будет полезно услышать все детали, какие, по вашему мнению, относятся к делу.

— Благодарю вас за вашу вежливость, сэр. В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году на втором Ватиканском соборе Папа Павел Второй упразднил конгрегацию священного судилища, поскольку протестанты находили ее оскорбительной и считали, что инквизиция несет ответственность за кровавые преследования в ранней истории церкви. С упразднением инквизиции был упразднен и департамент цензуры книг.

— Почему это было сделано?

— Как я уже сказал, сэр, это было сделано для восстановления единства среди различных христианских вероучений.

— Понятно. Меня интересует, были ли для этого другие причины? Это правда, святой отец, что на Ватиканском соборе в Риме многие католические священники выступили против святой инквизиции, которая осудила Джадвея, и против списка запрещенных книг?

— Правда, только таких священнослужителей было значительно меньше, чем тех, кто выступал за сохранение инквизиции.

— А соответствует ли действительности, святой отец, сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс из Рима, что «упразднение департамента цензуры книг римской курии Папой символизирует новый подход католической церкви к содержанию „Списка“, который она теперь считает менталитетом прошлого»?

— Телеграфные агентства часто прибегают к обобщениям, которые, в свою очередь, ведут к преувеличениям. Я должен еще раз подчеркнуть, что этот шаг был предпринят только для того, чтобы не вызывать вражду некатоликов.

— Значит ли это, святой отец, что в свете новой либеральной политики церкви «Семь минут» не могла быть сегодня осуждена и запрещена?

— Сэр, я не имею полномочий отвечать на этот гипотетический вопрос, но я готов объяснить некоторые факты, которые могли бы помочь вам самому ответить на него. Во-первых, новая конгрегация доктрины веры, в которой я имею честь состоять, продолжает рассматривать и изучать печатные произведения, выражающие несогласие с доктринами церкви. Во-вторых, список не был отменен. Он по-прежнему существует. Его Святейшество может внести в него любую книгу, какую пожелает. И наконец, сэр, как представитель Ватикана я могу твердо заявить, что церковь сегодня, так же как и в тысяча девятьсот тридцать пятом году, беспокоит издание и распространение аморальной и святотатственной книги под названием «Семь минут».

Барретт не стал дальше обсуждать изменения, происшедшие в аппарате курии по цензуре книг. Он решил перейти к другому вопросу — непогрешимости списка.

— Святой отец, как мой ученый оппонент, представитель народа, я тоже ознакомился со списком издания сорокового года, в котором впервые появилось имя Джадвея и его книга. Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов об этом списке. Я с удивлением нашел в нем «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона и «Эссе» Паскаля, «Принципы политической экономии» Милля и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Стерна, книги Золя и другие. Почему они все были запрещены? Из-за своего непристойного содержания или антиклерикальной направленности?

— Из-за антиклерикальной направленности.

— Но не из-за непристойного содержания?

— Я еще раз повторяю, потому что они несли в себе опасность для веры.

— А «Семь минут», отец Сарфатти? Напоминаю вам, что цель данного разбирательства — ответ на единственный вопрос: является «Семь минут» непристойной книгой или нет? Мы собрались здесь не для того, чтобы решать, является книга Джадвея антиклерикальной или не является. Помня об этом, назовите мне причину осуждения и запрета «Семи минут».

— Эта книга была запрещена по обеим причинам: и из-за непристойности, и из-за антиклерикальности.

— Очень хорошо, святой отец. В отношении основного вопроса нашего разбирательства это очень ценный ответ. Как вы думаете, вы сами в состоянии отличить непристойную книгу от пристойной?

— Да, в состоянии. Я говорю от себя лично, а не от имени церкви.

— Предположим, я вам прочитаю короткий отрывок из книги. Вы сумеете сказать по этому отрывку, является она аморальной или не является?

— Я могу попытаться, но буду говорить только от своего имени.

— Но как специалист по непристойной литературе?

— Хорошо, как специалист.

— Я прочитаю вам два отрывка из популярной книги и хочу услышать ваше мнение о них. Первый отрывок: «Я обнаружила его руку у себя на груди и до смерти перепугалась. Я глубоко вздохнула, закричала и упала без чувств». Теперь второй отрывок. «Но он поцеловал меня с пугающей пылкостью, потом его голос обрушился на меня, как удар грома. „Итак… — сказал он, — пришел час расплаты, о котором я говорил“. Я закричала, как никто никогда не кричал, но некому было мне помочь. Обе мои руки были связаны, и я воскликнула: „Ни одна живая душа не испытала таких мучений, как я. О злодей!.. Господи, о Господи! Хоть в этот раз избавь меня от этих мук!“»

— И Господь Бог избавил ее, мистер Барретт?

— Да, избавил… Отец Сарфатти, считаете ли вы эти отрывки непристойными?

— Я считаю их незрелыми и провоцирующими, но не считаю в свете морали сегодняшнего дня непристойными. Однако святая инквизиция посчитала их непристойными в тысяча семьсот пятьдесят пятом году, когда поместила их вместе с остальным содержанием книги Сэмюэля Ричардсона «Памела» в список. Мне жаль испортить вам шутку, мистер Барретт, но я не стану обсуждать мудрость решения инквизиции осудить «Памелу» в тысяча семьсот пятьдесят пятом году, так же как и запрет «Семи минут» в тысяча девятьсот тридцать седьмом. Современная тенденция к всепозволяющей аморальности может опорочить все старые суждения, но если бы в этом вопросе проявлялась большая осторожность, мораль современного общества могла бы быть выше.

— Хотите ли вы этим сказать, святой отец, что цензоры списка непогрешимы и никогда не допускают ошибок?

Дункан с другого конца комнаты заявил протест. Защита пытается спорить. Протест принят.

Барретт попытался перефразировать вопрос.

— Отец Сарфатти, признавались ли цензоры, составляющие список, когда-нибудь в совершении ошибок?

— Конечно, ошибки совершались, — спокойно ответил отец Сарфатти. — Когда члены святой инквизиции обнаруживали, что ошибались в отношении какой-нибудь книги, они никогда не забывали исправить ошибку. В список были включены труды Галилея. Когда позже была доказана ошибочность этого решения, наши цензоры отменили запрет на его работы. Но я не могу заставить себя поверить, что церковь когда-нибудь снимет запрет с «Семи минут».

В полном отчаянии Барретт уже подумывал, чтобы отпустить свидетеля, но решил все же предпринять последнюю попытку. Третий момент в перекрестном допросе. Встреча с Дж Дж Джадвеем в Венеции.

— Святой отец, ранее вы заявили, что ватиканский эмиссар лично встретился в Венеции с Джадвеем и попытался уговорить его отречься от книги. В ваших документах сказано, где конкретно произошла эта встреча?

— Во Дворце дожей, в Зале совета десяти.

— Сколько она продлилась?

— Пятнадцать минут.

— Джадвей в своем заявлении объяснил как-нибудь отказ отречься от «Семи минут»?

— Нет.

— Мистер Леру показал, что это был мрачный период в жизни Джадвея, всего за несколько месяцев до самоубийства, когда он якобы испытывал угрызения совести от того, что написал «Семь минут». Вы не находите, что если мистер Леру прав, то на месте Джадвея было бы естественнее отречься от книги и покаяться?

— Я не обладаю информацией о том, что было для него в то время естественным, а что — неестественным. Я могу только еще раз повторить, что он проявил упрямство и отказался покаяться.

— В отчете о встрече имеется хоть какое-нибудь описание Джадвея?

— Нет.

Барретт заколебался. Ему хотелось закрыть этот вопрос, но все же он не смог удержаться, чтобы не задать еще один вопрос.

— Отец Сарфатти, не написано ли в вашем архивном документе, был ли Джадвей пьян на той встрече?

— Там не написано, что он был пьян… С другой стороны, сэр, там и не говорится, что он был трезв.

Барретт улыбнулся. Туше. Он заслужил это. Напросился и получил. Он нарушил золотое правило перекрестного допроса: никогда не задавать важного вопроса, если не знаешь, какой на него получишь ответ. Барретт отпустил свидетеля кивком головы:

— Спасибо, святой отец. Защита закончила, ваша честь.

Вслед за итальянским священником окружной прокурор Элмо Дункан пригласил известного критика из Англии, который только что прилетел из Лондона. Он выступил в качестве специалиста, чтобы показать, что книга Джадвея является непристойной. От Иэна Ашкрофта несло одеколоном «Зизани де Фрагонар». Это был тщедушный, смешной и очаровательный мужчина из той породы людей, которые всегда оказываются лучше вас. Последнее слово всегда остается за ними, и оно жалит, как укус скорпиона. С такими людьми Барретт никогда не мог поддерживать светскую беседу. Еще опаснее Ашкрофт мог оказаться в зале суда. Поэтому Барретт решил ограничить перекрестный допрос всего несколькими минутами.

В 1935 году Ашкрофт работал в огромном лондонском литературном агентстве и продавал права и лицензии. Ему представилась возможность продать права на издание «Семи минут» за рубежом. Дункан поинтересовался его успехами. Успехи были неважные, даже плачевные, признался Ашкрофт. Он разослал экземпляры книги Джадвея агентам и издателям в Великобритании, Голландии, Скандинавии, Германии, Франции, Италии, Испании, Португалии. Лишь один немец проявил интерес («здесь мораль нарушается чаще, чем в Гамбурге и Франкфурте»), но в конце концов и он отказался. «Семь минут» нигде не вызвала интереса и была отвергнута всеми иностранными издателями.

Дункан захотел узнать, почему «Семь минут» была единодушно отвергнута.

— По-моему, это довольно очевидно, — ответил Ашкрофт. — Это ужасная книга, страшно непристойная и полная грязи. Издатели из Голландии, Испании и Португалии отказались от нее, написав, будто сговорились: «Мистер Джадвей обладает самым сомнительным качеством. Он ухитрился написать самую мерзкую и непристойную книгу в истории литературы».

Барретт очень осторожно начал перекрестный допрос. Если мистер Ашкрофт был такого низкого мнения о «Семи минутах», зачем он вообще взялся за продажу прав на нее?

— Мистер Барретт, я тогда был розовощеким юнцом, наглым и честолюбивым. Мне очень хотелось показать себя. В то время я ухватился бы даже за продажу «Майн кампф», если бы предложили.

Согласен ли мистер Ашкрофт, что всего несколько американских книг того периода, и даже современных, были переведены и изданы в Европе?

— У меня были некоторые книги американских авторов, права на издание которых я продал чуть ли не дюжине иностранных издателей.

Но чтобы это была первая книга неизвестного американского писателя? Неужели он надеялся, что ее издадут в Швеции, Германии, Франции, Италии, Испании?

— Нет, мистер Барретт, я не надеялся, что она будет переведена и издана в этих странах. Однако ее могли бы издать в Великобритании. Я очень рассчитывал продать права в Великобритании и хотя бы еще где-нибудь.

Тогда что же показалось мистеру Ашкрофту таким необычным в том, что он не сумел продать «Семь минут» малоизвестного Джадвея иностранным издателям?

— Необычным было то, мистер Барретт, что «Семь минут» оказалась единственной книгой неизвестного писателя, которую, по моим сведениям, не удалось продать ни в Великобритании, ни на континенте, ни в какой другой стране. Никто, абсолютно никто не хотел издавать ее. Вы должны признать, что это фантастическое достижение в кавычках, которое вполне достойно занесения в «Книгу рекордов Гиннесса» рядом с изобретателем кроссвордов, англичанином Артуром Винном, который придумал первый кроссворд в тысяча девятьсот тринадцатом году для нью-йоркской газеты. Вы не находите, что это «достижение» еще значительнее?

Через полчаса очередной свидетель заканчивал отвечать на вопросы Элмо Дункана.

Этим свидетелем, скользким, как уж, и точным, как компьютер, оказался Харви Андервуд, специалист и мастер по проведению опросов общественного мнения.

Его появление для Зелкина с Барреттом оказалось таким же неожиданным, как и появление отца Сарфатти. Они не сразу поняли, что нужно было обвинению от Андервуда, но скоро это стало ясно, и даже Барретт выразил шепотом свое восхищение окружным прокурором.

Харви Андервуд занял свидетельское место, чтобы подтвердить основную мысль обвинения, что «Семь минут», вызывает у среднего человека только похотливые мысли. Обычно в процессах против непристойности обвинение прибегает к помощи видных граждан, какого-нибудь президента ассоциации родителей и учителей, деканов колледжа, пасторов, то есть людей, которые предположительно имеют частые контакты с простыми людьми в своем населенном пункте и которые способны говорить от лица граждан о вредном влиянии той или иной книги. Но прокурора не удовлетворила возможность выразить чувства среднего человека традиционным путем. В век компьютеров, в век проведения научных опросов для выявления интереса общественности Дункан обратился к самому большому авторитету в стране за разъяснением, что же такое «средний человек». Андервуд должен был доставить этого завернутого в пластмассовую обертку и должным образом проштампованного среднего человека. Это было безумие, это было бесчеловечно, в конце концов, это было смешно. Поступок окружного прокурора лишний раз показывал, в каком печальном состоянии находится потребительская культура, основывающаяся на подсчетах, опросах и теории средних чисел.

Но присяжные слушали Андервуда с открытыми ртами.

Полчаса красноречивый Харви Андервуд описывал методы отбора, то, как опрашиваемые делились на группы, как проводились послойные опросы, как результаты загружались в компьютеры «Ай-Би-Эм» и как получались результаты. Конкретно Харви Андервуд был готов рассказать об итогах большого опроса общественного мнения.

— Все это очень сложно, — распинался Андервуд перед присяжными. — Вместе с нашими собственными мы использовали результаты опросов американской ассоциации книготорговцев и Юнайтед Пресс Интернэшнл, а также информацию Статистического бюро Соединенных Штатов за тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Все эти данные были введены в наши компьютеры, которые выдали абсолютно точный портрет среднего гражданина Соединенных Штатов. Впервые мы добились портрета среднего гражданина всего американского общества, и впервые, мистер Дункан, у вас может выступить свидетель или свидетельница, которые полностью понимают определение непристойности в Уголовном кодексе Калифорнии. Помните, там говорится о действии непристойности на среднего человека, который полностью соответствует стандартам современного общества.

— Мистер Андервуд, вы можете предложить нам научный портрет среднего человека?

В этом месте Майк Барретт, собравшись с силами и видя, что присяжные смотрят на Андервуда, как кролики на удава, встал и заявил протест.

— Я протестую. Вопрос заставляет свидетеля размышлять.

Судья Апшо поманил к себе обеими руками Барретта, Дункана и стенографиста.

— Пожалуйста, подойдите ко мне, джентльмены.

Барретт объяснил, что не существует портрета среднего человека, ни научного, ни какого-либо другого.

— Слово «средний» обычно заключает в себе математический смысл, и его можно применить только к цифрам. В самом крайнем случае средний человек может быть или самым заурядным, или обыкновенным. Как заявили бывший директор Бюро переписи Соединенных Штатов Ричард Скаммон и Бен Уоттенберг в журнале «Это США»: «Арендаторы с Миссисипи и жители округа Марин в Калифорнии никак не могут быть связаны словом „средний“ с заводскими рабочими из Толедо. Доктор физики и выпускник средней школы никак не могут равняться между собой хотя бы по уровню образования. Точно так же один человек зарабатывает в год сто тысяч долларов, а пятеро — по четыре, но это еще не значит, что шесть человек зарабатывают по двадцать тысяч в год… Понятие среднего человека, несмотря на всю привлекательность, обычно является бессмысленным».

Натаниэл Апшо посмотрел на окружного прокурора.

— Ваша честь, позвольте мне закончить цитату из того же самого источника, который использовал представитель защиты, — сказал Дункан. — Скаммон и Уоттенберг говорят: «Мы можем с полным основанием говорить о „среднем“ человеке… потому что многие аспекты жизни совпадают для большинства американских семей… например, больше девяноста процентов американских семей имеют по крайней мере один радиоприемник. Значит, можно использовать этот показатель для описания „средней“ семьи». Кроме того, ваша честь, сбор такой статистики превратился в целую науку. Статистика существует и открывает нам среднего человека. Мой свидетель является специалистом в этом вопросе.

Судья Апшо задумался, потом повернулся к Барретту.

— Мистер Барретт, термин «средний человек» является частью Уголовного кодекса. Проблема просто заключается в определении. Я провел кое-какие исследования по этому вопросу и пришел к довольно точному, на мой взгляд, определению. — Он открыл папку и принялся изучать содержимое. Найдя то, что искал, прочитал: — Председательствует судья Винсент А. Кэрролл, суд общегражданских исков, округ Филадельфия. Разбиралось похожее дело, и в нем прозвучало такое определение: «Мы должны рассматривать воздействие на среднего представителя нашего населения. По нашему мнению, средними людьми можно считать присяжных. К этому выводу я пришел за сорок пять лет нашей судейской практики. Они не святые, не грешники, не литературные критики, но и не сжигают книги. Это средние люди со средними чувствами, средними предрассудками и нормальным отношением к сексу (которое, к счастью, находит применение в воспроизводстве нации). Такого среднего человека мы и имеем в виду, когда говорим о стандартах современного общества». Многие из этих слов, по-моему, применимы и здесь. И если представитель народа сможет дать научное определение «среднего» человека, я считаю, ему можно позволить сделать это. Ваш протест, мистер Барретт, отклоняется. Мистер Дункан, можете продолжить задавать вопросы, а что касается вас, мистер Барретт, если вы пожелаете и в дальнейшем проверять достоверность существования среднего человека, я предлагаю вам сделать это при перекрестном допросе свидетеля… Продолжайте, мистер Дункан.

— Спасибо, ваша честь.

Радостный Элмо Дункан направился к свидетельскому месту, а разочарованный Майк Барретт вернулся к столу защиты. Окружной прокурор продолжил допрос:

— Мистер Андервуд, повторяю свой вопрос: можете вы предложить нам, основываясь на своих научных исследованиях, точный портрет среднего человека?

— Могу.

Не заглядывая в бумаги, Харви Андервуд принялся рассказывать о результатах своих исследований голосом, похожим на треск арифмометра.

— Так как в этом деле разбирается книга, мы выяснили, что средним среди читателей является женщина. Поэтому сейчас я расскажу о средней женщине нашей страны. Она белая, протестантка, как минимум двадцать лет проучилась в различных учебных заведениях. Кстати, десять лет назад средняя женщина училась только десять лет. Ей двадцать четыре года, ее рост пять футов пять дюймов, вес сто тридцать фунтов. Она вышла замуж в возрасте двадцати лет за человека, который на два года старше ее. У нее двое детей. У них с мужем одна машина, и они одной и той же веры. Средняя женщина дважды в неделю посещает церковь. Ее муж занимается физическим трудом или работает в сфере обслуживания. Он зарабатывает семь тысяч сто четырнадцать долларов в год. Наша средняя женщина проживает в городе с численностью населения до ста тысяч человек. Следовательно, в Оуквуде можно найти такую женщину. У нее дом из пяти комнат стоимостью одиннадцать тысяч девятьсот долларов, причем половина дома заложена. В доме есть ванна и душ, туалет, электричество, один телефон, один телевизор, стиральная машина, нет кондиционирования воздуха, нет сушилки для одежды, нет холодильника. Средняя женщина занимается семь часов в день хозяйством, в том числе три часа проводит на кухне. Таков точный портрет средней американки, сэр.

— Мистер Андервуд, вам известна женщина, которая хотя бы приблизительно соответствовала этому портрету?

— Я знаю много таких женщин, и я выбрал одну жительницу Оуквуда, которая идеально подходит на роль средней женщины. Она добровольно вызвалась выступить свидетельницей на этом процессе.

— Спасибо, мистер Андервуд. А сейчас давайте ненадолго вернемся к вашей статистике…

Барретт отключил свое внимание и сделал для себя несколько заметок.

Через десять минут защите разрешили приступить к перекрестному допросу свидетеля.

— Мистер Андервуд, давайте вернемся к Уголовному кодексу Калифорнии, к тому месту, где говорится о «среднем» человеке.

— Давайте.

— Вы считаете, что портрет среднего человека можно вывести с помощью статистики?

— Считаю.

— Мистер Андервуд, вам придется рассказать мне подробнее о среднем человеке. Когда я использовал вашу статистику, я пришел к странному результату. Насколько я понял, пятьдесят один процент населения Соединенных Штатов женщины, а сорок девять — мужчины. Согласно вашим показаниям, средним американцем является только женщина. Правильно я вас понял?

— Конечно нет, — нахмурился Андервуд. — Невозможно вывести среднее из двух абсолютных противоположностей.

— Значит, вы не можете этого сделать?

— Я обратился к показателям, которые можно применить в статистике. Возраст, доход и другие, то есть понятия, в которых сумма может быть разделена на количество опрошенных, чтобы вывести среднее.

— Ну что ж, я одобряю ваше желание говорить о цифрах, мистер Андервуд, но мне хочется говорить о людях, особенно о «среднем» человеке, о котором говорится в Уголовном кодексе. Позвольте мне задать вам следующий вопрос. Предположим, что пятьдесят процентов населения Америки мужчины, а пятьдесят — женщины. Тогда ваш средний американец был бы гомосексуалистом?

— Протестую, ваша честь!

— Вопрос снят, ваша честь, — с насмешливой учтивостью сказал Барретт. — Хорошо, мистер Андервуд, продолжим…

Без пятнадцати четыре окружной прокурор Дункан вызвал следующего свидетеля обвинения — «среднюю» женщину.

Энн Лу Уайт жила в доме с пятью комнатами, ее муж был на два года старше, у них было двое детей. Миссис Уайт проживала в Оуквуде, округ Лос-Анджелес, штат Калифорния.

У нее было миловидное, но безжизненное лицо, как на рекламе глазных капель, а голос напоминал «красивое» сопраноподобное завывание. Энн Лу Уайт смотрела широко раскрытыми глазами, улыбалась и изо всех сил старалась быть очень человечной.

Элмо Дункан с довольным видом начал задавать вопросы, и спектакль пошел как по маслу.

После двадцати минут приятной беседы, в ходе которой прокурор установил, что миссис Уайт полностью соответствует андервудовскому портрету средней женщины, Дункан задал первый серьезный вопрос:

— Миссис Уайт, вы читали книгу Дж Дж Джадвея, которая называется «Семь минут»?

— Читала, хотя это было нелегко. Меня чуть не стошнило, но я заставила себя прочитать ее от корки до корки.

— Как средний представитель населения своего города, который разделяет стандарты современного общества, что вы при этом почувствовали?

— Я нашла книгу ужасно непристойной.

— Вы почувствовали, что она превосходит все привычные границы в описаниях обнаженных тел, секса и выделений?

— Не просто превосходит, но и заходит значительно дальше. Я привыкла к реалистическим и честным описаниям, но «Семь минут» следует выбросить в мусоропровод.

— Ха-ха… Но разве у средней женщины есть мусоропровод?

— Нет, у меня нет мусоропровода, но если бы он у меня был, эта книга оказалась бы там.

— Миссис Уайт, вы нашли в книге какую-нибудь общественную ценность?

— Я нашла в ней секс, только секс и ничего кроме секса. После того как я ее прочитала, мне захотелось вымыть руки. Я еще не читала такой омерзительной книги.

— Спасибо, миссис Уайт.

Майк Барретт кипел от негодования. По какой-то непонятной причине результат опросов Андервуда разозлил его больше выступлений всех остальных свидетелей. Может, потому что она ему напоминала Фей Осборн? Они были очень не похожи, это компьютерное создание и Фей, и все же у них было что-то общее. Как и Фей, Энн Лу Уайт вела себя по отношению к книге как святоша. Но больше всего раздражала ее самоуверенность.

— Твоя очередь, Майк. — Зелкин потрепал его по руке.

— Я разорву ее на части, — прорычал Барретт.

— Смотри не переусердствуй, — предупредил Эйб. — Присяжные считают ее как бы «своей». Не настраивай их против себя.

Майк Барретт встал, сунул руки в карманы и подошел к свидетельскому месту, где, излучая самодовольство, сидела миссис Эн Лу Уайт.

— Миссис Уайт, — начал Барретт, — так как вы первая средняя женщина, которую я имею удовольствие созерцать, мне бы хотелось подробнее узнать о ваших вкусах. Только не к мебели или еде, а к книгам. Я очень хочу выяснить, являются ли и ваши читательские вкусы тоже средними.

— Являются, — уверенно ответила миссис Уайт.

— Откуда вы знаете?

— Потому что… потому что я много читаю, все популярные книги, которые поступают в библиотеку, простые книжки в бумажной обложке, чтобы в них можно было что-то понять. Я не сомневаюсь, что у меня средние читательские вкусы.

— Вы читали «Пейтон Плейс» Грейс Металиус?

— Конечно нет!

— Вы читали «Богову делянку» Эрскина Колдуэлла?

— Нет, не читала.

— Вы читали «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса?

— Я бы со стыда умерла, если бы меня увидели с этой книгой в руках. Нет, не читала.

— Вы читали «Его поступь» Чарльза Шелдона?

— Нет, даже не слышала о такой.

— Очень хорошо, мисс Уайт. Если верить расчетам мистера Андервуда, ваши читательские вкусы далеки от средних. Четыре книги, о которых я спрашивал, самые покупаемые книги. Только в Соединенных Штатах их продано в твердом переплете и бумажной обложке более тридцати миллионов экземпляров. Это четыре из пяти бестселлеров всех времен в Америке.

Улыбка Энн Лу Уайт испарилась.

— По-моему, это ужасно. Я уверена, что средний американец не читал эти четыре книги.

— Миссис Уайт, а как по-вашему, стал бы средний американец читать «Семь минут»?

— Абсолютно уверена, что не стал бы.

— Но вы средняя американка и тем не менее прочитали их?

— Я… меня попросили прочитать ее для процесса.

— Иначе бы вы не стали читать ее?

— Конечно нет. Я не трачу свое время на непристойную литературу.

— Но, миссис Уайт, как бы вы узнали, что книга непристойная, не прочитав ее?

— Мне не нужно пить яд, чтобы узнать, что это яд.

Эта острота напомнила ему Фей Осборн, которая использовала ее в разговоре с ним почти слово в слово перед самым началом процесса. Если эта женщина окажется таким же стражем чистоты, как Фей, он в беде. Барретт решил выяснить.

— Если можно, мне бы хотелось узнать, что является, по вашему мнению, непристойным, а что — нет.

— Пожалуйста, узнавайте.

Барретт вернулся к своему столу, и Эйб Зелкин протянул ему четыре фотокопии. Майк медленно вернулся к свидетельскому месту.

— Миссис Уайт, позвольте мне прочитать вам некоторые отрывки четырех популярных книг очень известных писателей. Пожалуйста, скажите мне после того, как я кончу читать каждый отрывок, является ли он, по вашему мнению, непристойным или не является. Готовы?

— Начинайте, — неуверенно ответила женщина.

Барретт начал читать:

— «В этом договоре был упущен только один пункт, а именно: каким способом дама и я должны раздеться и лечь в постель…» — Закончив, он вопросительно посмотрел на миссис Уайт. — Миссис Уайт, пристойный или непристойный?

— Пристойный, — с видимым облегчением ответила она.

— Хорошо. Теперь второй: «Она срывала с себя платье, выдергивала из корсета тонкий шнурок, и шнурок скользящей змеей свистел вокруг ее бедер. Босиком, на цыпочках она еще раз подходила к порогу, убеждалась, что дверь заперта, мгновенно сбрасывала оставшиеся на ней покровы, внезапно бледнела, молча, не улыбаясь, прижималась к груди Леона, и по всему ее телу пробегал долгий трепет».[23] — Барретт прочитал абзац и посмотрел на свидетельницу. — Пристойный или непристойный?

— Пристойный.

— Спасибо, миссис Уайт. Теперь переходим к третьему отрывку. — Барретт старательно прочитал свидетельнице третий отрывок: — «Герствуд смотрел на свою очаровательную, заманчивую добычу, которую ему так трудно было завоевать, и строил самые странные планы. Его страсть достигла тех пределов, когда человек уже не подчиняется рассудку. Как могли тревожить его всякие мелкие препятствия, если в награду его ждала любовь такой прелестной женщины. Он закрывал глаза на все трудности и не желал отвечать на возражения, которые холодная действительность бросала ему в лицо. В эту минуту он готов был обещать что угодно, предоставив судьбе потом выручать его. Он решил пробиться в рай, а там — будь что будет. Он должен хоть раз в жизни познать счастье, хотя бы ценою отречения от чести и правды».[24] Миссис Уайт, скажите, пристойный это отрывок или нет?

— Абсолютно пристойный, — ответила средняя женщина и широко улыбнулась.

— И наконец, четвертый и последний отрывок. Вообще-то он слишком длинный, чтобы зачитывать его целиком. Если вы позволите, я возьму на себя смелость и расскажу содержание в целом, а потом покажу вам отдельные фразы в книге. Отдельные слова и фразы я вам зачитаю. — Он посмотрел на фотокопию. — Молодые люди женятся, но муж не в состоянии выполнять супружеские обязанности. Он умирает, и его жена становится вдовой. К ней приходит брат умершего и хочет переспать с ней, но во время полового акта меняет решение и, не желая давать ей свое семя, мастурбирует. Следующий отрывок описывает новое приключение этой молодой вдовы. Она сердится на своего свекра и хочет отомстить ему. Переодевается в проститутку, и свекор спит с ней. После того как он узнает, что вдова сына забеременела, он хочет наказать ее, но она рассказывает, что забеременела от него. — После общего изложения Барретт начал читать из книги. — Здесь встречаются слова «блудницы» и «блудники», описывается групповое изнасилование, постоянно попадаются «груди», «сиськи», «голый зад», «дерьмо», «гной», «прелюбодеяние» и другие. — Барретт замолчал и спросил: — А сейчас скажите мне, миссис Уайт, как по-вашему, пристойна эта книга или непристойна?

— Непристойна, — ответила женщина. — Это видно с первого взгляда.

— Может, миссис Уайт, вам хочется взглянуть на фотокопии этих четырех книг. Каждая пронумерована в порядке, в котором я их читал.

Он положил фотокопии на ограждение свидетельского места, но женщина молча ждала.

Барретт повернулся к жюри, потом вновь посмотрел на свидетельницу:

— Миссис Уайт, первый отрывок я взял из книги Лоренса Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». Вы сказали, что отрывок пристойный, но в тысяча восемьсот девятнадцатом году книга была запрещена Ватиканом во всем мире. Второй отрывок из одной из самых «сомнительных» книг — «Мадам Бовари» Флобера. Вам он показался пристойным, но в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, когда Флобер издал ее, книгу обвинили в суде в непристойности, а в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году она была запрещена рядом организаций по защите нравов в Штатах. Третий отрывок — одно из самых, так сказать, подозрительных мест в «Сестре Кэрри» Драйзера. Вы считаете его пристойным, но в тысяча девятисотом году, когда появилась эта книга, она была запрещена в Бостоне и, чтобы избавиться от дальнейших обвинений в непристойности, изъята из обращения. Что касается четвертого отрывка, который, по вашему мнению, является абсолютно непристойным, крайне непристойным, этот отрывок взят из современного перевода Ветхого Завета Святой Библии!

Миссис Уайт открыла от изумления рот. Через несколько секунд она попыталась взять себя в руки.

— Это… это дешевый трюк, — запинаясь, растерянно пробормотала она.

— Миссис Уайт, ваша уверенность в том, что вы можете судить о пристойности или непристойности, после этого хоть немного поколебалась? — не обращая внимания на ее растерянность, поинтересовался Майк Барретт.

— Это разные вещи… вы вырвали кусок из Библии, из контекста… все эти слова… из разных глав Библии…

— Миссис Уайт, вы обязаны ответить на вопрос представителя защиты, — строго прервал ее судья Апшо. — Стенографист, запишите, что ответ не по существу дела. Прочитайте, пожалуйста, еще раз вопрос.

Вопрос был зачитан во второй раз.

— Конечно, я знаю, что непристойно, а что пристойно! — выпалила женщина. — Я хочу сказать, что Библия пристойная книга. Все знают, что это хорошая книга. Если не читать ее всю с духовным настроем, если выбирать отдельные слова и придавать им современное значение, конечно, можно представить ее ужасной. Я уже сказала, ваш трюк…

— Ваша честь. — Барретт посмотрел на судью, — я не хочу спорить со свидетельницей, но, так как миссис Уайт оспаривает мои мотивы, можно мне ответить, чтобы внести ясность в этот момент перекрестного допроса?

— Можно, — кратко ответил Апшо.

Барретт вновь повернулся к свидетельнице.

— Миссис Уайт, в тысяча восемьсот девяносто пятом году джентльмен из Клей-Сентер, штат Канзас, был арестован и признан виновным по обвинению в рассылке непристойной продукции по почте. Позже прокуратура с большим смущением обнаружила, что эта продукция является отрывками из Святой Библии. Как вы сказали сами, все может быть представлено в непристойном свете, если брать материал частями и вырывать его из контекста. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году Рэдклифф Холл опубликовала печальную и нежную историю о двух лесбиянках. Книга называлась «Кладезь одиночества». Она была написана приличным языком, не содержала откровенных сексуальных описаний. По замыслу автора, книга должна была убедить читателей относиться к женскому гомосексуализму с большей терпимостью. И все же, по старинному определению непристойности, которое дал еще в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году главный судья Кокборн, по одной фразе, выхваченной из контекста, «Кладезь одиночества» была осуждена. В ней блюстители нравственности нашли такую фразу: «И этой ночью они были неразделимы». Шести слов оказалось достаточно для осуждения всей книги. Позже судья Вулси на процессе против «Улисса» заявил, что книга должна рассматриваться как единое целое, и установил новый стандарт для определения непристойности. Нет, миссис Уайт, мы с вами не расходимся в мысли, что все книги, включая Библию, следует рассматривать в целом, а не по частям. Прочитав отрывок, я просто хотел показать вам, как трудно для любого человека, даже среднего, увидеть и распознать непристойность и намного труднее сказать, что непристойно, а что пристойно для кого-то другого. Конечно, я абсолютно согласен с вами по поводу Библии. Я ни на секунду не сомневаюсь в ее пристойности. И все же есть люди, которые не согласны с нами. Хавелок Эллис сказал: «Невозможно дать определение непристойности, чтобы при этом не обвинить в ней Библию». В своих работах, посвященных изучению поведения подростков, он писал, что многие юноши сексуально возбуждались от чтения определенных отрывков из Библии. К их числу, например, относится рассказ о человеке, который захотел переспать с вдовой своего умершего брата. Он взят из тридцать восьмой главы Книги Бытия, где он проливает свое семя на землю. От его имени и произошло слово «онанизм», которое является синонимом слова «мастурбация» в нашем словаре. И все же мы согласны с вами, что взятая в целом Библия — замечательная литература, потому что она отражает не только реальность жизни со всем ее безобразием, насилием и извращениями, но показывает и чудо, и красоту жизни тоже. Когда Библия описывает секс, пусть эти описания и могут зародить похотливые мысли и сексуальные желания в читателе, они не считаются вредными из-за своей правдивости. Судья Джером Фрэнк заметил, что ни одному здравомыслящему человеку не может прийти в голову, что сексуальные желания, ведущие к нормальному сексуальному поведению, могут причинить вред обществу, хотя бы потому, что без этого сексуального поведения человеческая раса скоро исчезла бы. Поэтому, миссис Уайт…

— Но вы представили Библию грязной книгой специально, чтобы смутить меня.

— Я не мог представить ее грязной, потому что, повторяю, она не грязная. В те далекие времена люди тоже занимались любовью. Они производили на свет…

— Возражаю, ваша честь! — закричал Элмо Дункан, вскакивая с места. — Представитель защиты заходит слишком далеко.

— Протест принимается.

— Простите, ваша честь, — извинился Барретт.

Но миссис Уайт еще не закончила. Она отмахнулась от фотокопий и бросилась в атаку на Барретта:

— И остальные отрывки… из Стерна, Флобера и Драйзера. Мне все равно, что когда-то было с этими книгами, что их назвали непристойными. Я утверждаю, что сейчас они пристойные, потому что мы говорим о сегодняшнем дне, о сегодняшних стандартах общества…

— Совершенно верно… и о том, как они все время продолжают меняться. Теперь…

— …и мы говорим о «Семи минутах», — заявила миссис Уайт. — Она не отражает жизнь так же, как Библия. Она отражает только больной мозг порнографиста.

Барретт увидел, что судья Апшо собрался одернуть свидетельницу, но, заметив, что Барретт готов продолжить, Апшо кивнул ему.

— Миссис Уайт, давайте вернемся к «Семи минутам».

Он официально потребовал вещественное доказательство народа за номером три. Получив экземпляр книги, Барретт открыл ее на том месте, которое пометил бумажной закладкой, потом перелистал и тоже вложил закладку почти в самом конце. Он протянул книгу миссис Уайт.

— Вы видели, миссис Уайт, что я пометил два места в книге, каждое длиной не больше страницы, и сейчас хотел бы, чтобы вы прочитали их суду вслух.

Миссис Уайт открыла книгу и положила на колени. Она просмотрела первый отрывок, открыла второй, тоже прочитала, потом решительно захлопнула «Семь минут» и вернула Барретту.

— Я отказываюсь читать их вслух. С какой стати я должна читать эту мерзость?

— Только для того, чтобы присяжные знали, о чем идет речь, — ответил Барретт. — Мы с вами обсудим эти отрывки.

Судья Апшо повернулся к свидетельнице.

— Миссис Уайт, требование представителя защиты разумно. Естественно, если не хотите, вы можете не читать эти отрывки вслух.

— Не хочу. Пусть представитель защиты сам читает их вслух.

— Ладно, я не стану настаивать на чтении, ваша честь. — Барретт пожал плечами. — Присяжные уже ознакомились с выбранными мной отрывками. Я хотел бы обсудить эти два отрывка со свидетельницей, если можно.

— Продолжайте, — кивнул судья.

Барретт вновь повернулся к свидетельнице, чье лицо, похожее на яблочный пирог, сейчас потеряло былую привлекательность.

— Миссис Уайт, как у средней женщины, какие у вас имеются возражения по содержанию этих отрывков?

— Во-первых, язык. Использование неприличных слов.

Барретт заколебался. Он вспомнил, что психоаналитики Эберхард и Филлис Кронхаузены предупреждали: «Если заставить человека произнести слово, которое вызывает у него отвращение, утверждая при этом, что в этом слове нет ничего плохого, мы причиним ему больше вреда, чем пользы. Такие попытки будут столь же пагубными, как предложение сексуально заторможенному человеку заниматься на людях сексом. Но если его избавить от чувства вины и убедить, что в словах нет ничего плохого, тогда он сможет без всякого вреда использовать эти слова. Вопрос заключается в том, как побороть стыд среднего человека?» О языке «Семи минут» можно говорить открыто, но свидетеля нужно медленно подводить к этому, потому что миссис Уайт не нравились неприличные слова и язык Джадвея.

— Миссис Уайт, великий китайский философ Конфуций однажды написал: «Если слова используются неправильно, тогда то, что сказано, не то, что имеется в виду, а если сказано не то, что имеется в виду, тогда то, что нужно сделать, остается несделанным. Если же то, что нужно сделать, остается несделанным, тогда наносится вред морали и искусству. Если морали и искусству наносится вред, тогда правосудие перестает функционировать нормально. А если правосудие перестает нормально функционировать, тогда люди беспомощно останавливаются». Вы согласны с этим?

— Я согласна с тем, что люди должны говорить то, что имеют в виду, — осторожно ответила свидетельница.

— Считаете, ли вы, что писатели тоже должны говорить то, что имеют в виду, в отношении секса?

— Да, но они могут делать это с помощью приличных слов… и не таких, как в этой книге.

— Не могли бы вы пояснить, какие слова в «Семи минутах» оскорбляют вас?

— Я не собираюсь произносить их вслух.

— Тогда покажите их. Покажите мне, против чего вы возражаете.

Он открыл книгу. Энн Лу Уайт нагнулась вперед, начала листать страницы и показывать слова.

— Прекрасно, миссис Уайт, — кивнул Барретт. — Я благодарен вам за помощь. Первое слово, которое вы мне показали, обозначает половой акт. Потом вы показали производное от него. Вам не нравятся эти слова?

— Они абсолютно грязные.

— Вы бы чувствовали себя спокойнее, миссис Уайт, если бы автор использовал такие эвфемизмы, как «они спали вместе», или «они были близки», или «они занимались любовью»?

— Да. Я бы точно так же поняла, что он хотел сказать.

— Но вы могли бы и ошибиться. Если бы Кэтлин и ее партнер спали вместе, были близки и занимались любовью, они могли делать намного больше, чем простое слово, употребленное автором. — Он сделал паузу. — Миссис Уайт, это единственное точное слово, которое изображает данное действие. Его невозможно истолковать неправильно, в отличие от предложенных вами эвфемизмов, которые имеют тот же самый смысл. Тогда почему вы считаете самое точное слово неприличным?

— Потому что его не употребит ни один уважающий себя человек. — После этого она с триумфом добавила: — Его нет даже в словарях.

Барретт не хотел настраивать против себя жюри, поэтому согласился со свидетельницей.

— Вы совершенно правы в отношении словарей, миссис Уайт. Во всех словарях, начиная со Словаря английского языка доктора Джонсона и кончая Оксфордским словарем английского языка и Словарем английского языка издательства «Рэндом-хаус», это слово являлось табу и не вносилось в словари. Новый международный Уэбстеровский словарь тоже не включает в себя это слово, потому что, как прямо сказали редакторы, оно может встревожить некоторых читателей, вызвать споры и повредить словарю в коммерческом плане. Но по мере того как люди становятся более образованными, по мере того как темп нашей жизни ускоряется и наши средства общения должны становиться все более и более точными, это слово начинает появляться в печатных работах, так же как множество других похожих слов. Эрик Патридж в своем Словаре сленга дает его определение. Вам известно, что означает это слово, миссис Уайт?

— Нет.

— У него долгая и почтенная история. Патридж считает, что оно произошло от германского слова, которое означает «ударять, бить, колотить». На жаргоне оно значит «совокупляться». Лорд Кеннет, который писал под псевдонимом Уэйланда Янга, утверждает, что германское слово, в свою очередь, произошло от греческих, латинских и французских слов, означающих «давать плоды и плодородие». Следовательно, полный смысл его следующий: «Мы наслаждаемся друг другом, приносим плоды в блаженстве и становимся плодородными». Миссис Уайт, если вы знакомы с Шекспиром, Бернсом, Джойсом или Лоуренсом, тогда вам должно быть известно это слово, которое вызвало у вас такое недовольство в «Семи минутах». Когда «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса попал в английский суд в тысяча девятьсот шестидесятом году, прокурор, мистер Гриффит-Джоунс, подсчитал и довел до сведения суда, что это слово встречается в книге не менее тридцати раз. Тем не менее суд нашел его приемлемым, как и саму книгу. Более того, в статье о процессе лондонские «Гардиан» и «Обсервер» употребляют это слово в печатной форме. Ни одна из этих газет не сообщила, что получила хоть одно гневное письмо от читателей.

— Они стараются продавать газеты, так же как Джадвей старался продавать свою книгу, — твердо ответила миссис Уайт. — Все равно я считаю его неправомерным и аморальным.

— Давайте, миссис Уайт, вернемся к «Семи минутам», ее языку и словам, которые кажутся вам оскорбительными. Следующее слово, которое не понравилось вам, означает мужской половой член. Вы находите его грязным?

— Да.

— Наши этимологические слова дают много значений этого слова. Самое старинное уходит в далекий тысяча пятьсот девяносто второй год. Оксфордский словарь английского языка пишет, что на жаргоне это «пенис», и обозначает «предмет, который может проткнуть», все, что имеет форму пики, или шипа, или мужского фаллоса. Уильям Шекспир использовал его точно в таком же смысле, как и Дж Дж Джадвей. И вы по-прежнему считаете его неприличным?

— Да, считаю.

— Следующее слово, которое кажется вам оскорбительным, означает «петух», «кран» и «половой член». Великие драматурги Бимонт и Флетчер использовали его в своей пьесе «Обычай страны». Я бы согласился с вами, если бы вы назвали его вульгаризмом, но очень сомневаюсь, что его можно назвать неприличным.

— Я считаю его неприличным.

— И еще вы возражаете против употребления слова, обозначающего презерватив. Правильно?

— Правильно, возражаю.

— Оно означает тонкую безопасную оболочку из резины, которую надевают на мужской половой член во время полового акта, или коитуса, чтобы не заболеть венерической болезнью или чтобы партнерша не забеременела. Не могу представить, против чего можно возражать здесь. У него тоже длинная и почтенная история. В примитивном виде его изобрел в тысяча пятьсот шестидесятом году доктор Фалломия. Тогда это была оболочка из грубой ткани, которой редко пользовались. В восемнадцатом веке английский врач по имени Контон придумал более удобный контрацептив из рыбьего пузыря и кожи ягненка. От него и произошло современное название. Конечно, Джадвей не мог пройти мимо этого слова в своей книге, потому что в тысяча девятьсот тридцать четвертом году еще не существовало противозачаточных таблеток.

Губы миссис Уайт крепко сжались и превратились в тонкую линию. Майк Барретт засомневался, стоит ли переходить к последнему слову, оскорбившему моральные устои свидетельницы, но решил, что это необходимо.

— И наконец, миссис Уайт, мы добрались до последнего слова, на которое вы показали. Это слово обозначает женские половые органы. Джадвей честно использует и этот вульгаризм. Его история уходит в средние века. Оно произошло от латинского «cuneus», что означает клин. Еще в тысяча триста восемьдесят седьмом году его применил Чосер. В «Двенадцатой ночи» Шекспир произносит его по буквам. В одной из своих пьес его использовал Флетчер. Джадвей употребил его так же, как Пьетро Аретино, итальянский сатирик, протеже римских пап, который призывал честно употреблять слова. «Почему вы не говорите „да“, когда на самом деле хотите сказать „да“, и „нет“, когда хотите сказать „нет“?» Миссис Уайт, неужели вы не находите ценности в книге, в которой автор, пишущий о настоящем сексе, говорит «да», когда хочет сказать «да»?

— Я говорю «нет», когда хочу сказать «нет»! — резко ответила женщина.

По комнате пронесся смех, и Барретт с уважением посмотрел на свидетельницу. Внешний вид оказался обманчивым.

— Миссис Уайт, поймите, пожалуйста, о чем я говорю. Я не хочу сказать, что грубые и вульгарные слова должны использоваться всеми и повсеместно. Я не хочу сказать, что вы обязаны употреблять или выслушивать их. Лично я тоже не склонен часто пускать их в ход в присутствии женщин, но не потому, что эти слова неправильные, а потому, что такое получил воспитание. Я хочу только сказать, что многие писатели, начиная с Чосера и кончая Джадвеем, должны иметь свободу пользоваться честными и точными словами, когда пишут честно и хотят сохранить верность своим героям и своему времени. В замкнутом мире книги вы можете прочитать и отвергнуть их, если хотите. Джадвею была нужна именно такая свобода. Великие писатели раньше обладали ею. Я надеюсь убедить вас согласиться, миссис Уайт, что Дж Дж Джадвей в стремлении быть честным по отношению к своему таланту, мастерству и самой книге, в стремлении писать правдиво и без стыда, опирался на здоровый исторический опыт, используя в «Семи минутах» честный и откровенный язык.

— Меня не интересует прошлое, мистер Барретт. Меня волнует защита морали сегодня, особенно морали молодежи. Молодежь нужно защищать, если мы не хотим деградировать или вымереть, как это произошло с другими нациями.

— Миссис Уайт, как средняя американка, считаете ли вы, что среднему учащемуся или студенту такой язык может причинить вред или даже привести к чему-то худшему?

— Считаю. С нашей молодежью сейчас творится что-то ужасное. Они открыто используют в повседневной речи грязные слова, пишут их на стенах в публичных местах, печатают в этих маленьких ужасных еженедельных газетенках. Если это не остановить, то следующее поколение не будет знать, что такое мораль. Почему они ведут себя так? Кто в этом виноват? Я вам могу сказать. Они ведут себя так, потому что читают все эти словечки в книгах вроде «Семи минут». Злые пророки типа Дж Дж Джадвея просто загипнотизировали их. — Она с победным видом выдержала паузу, потом вновь обратилась к Барретту: — По-моему, это единственная причина, по которой они сквернословят.

— Миссис Уайт, даже несмотря на то, что вопросы должен задавать я, а вы отвечать на них, я с большим удовольствием отвечу на ваш вопрос, если мне будет позволено.

Он взглянул на судью Апшо, который никак не отреагировал, потом на Дункана, ожидая протеста. Когда протеста не последовало, Барретт продолжал:

— Миссис Уайт, великое множество преподавателей не верит, что современная молодежь сквернословит из-за пагубного влияния реалистических книг. Эти люди считают, что вульгаризмы сейчас часто можно услышать от молодых людей, потому что с их помощью они выражают протест против аристократии и взрослых, которые хотят заставить их вести циничную и лицемерную жизнь против их воли. Этот язык они используют как протест против тех, кто собирается жить по-старому, со своими страхами, виной, стыдом и запретами. Молодежь хочет с их помощью создать новое, более здоровое общество. Вульгарные слова просто являются крошечными предвестниками великой и грозной революции в чувствах и отношениях между людьми. На мой взгляд, именно желание улучшить жизнь и является основной причиной более частого, чем даже во времена Елизаветы, применения бранных и нецензурных слов. Я ответил на ваш вопрос, миссис Уайт?

— Нет, не ответили. Большинство подростков узнает эти неприличные слова только из грязных книг.

— Вы считаете, что они не знают эти слова? Да еще задолго до появления первых печатных книг многие из этих старинных англосаксонских слов широко употреблялись. Ничего… Может, мы все же продолжим. — Барретт поднял книгу. — Миссис Уайт, кроме этих слов, которые, по вашему мнению, являются неприличными и которые используются каждой прослойкой современного американского общества, что еще в этих двух отрывках показалось вам оскорбительным?

— Само их содержание. То, что делает эта женщина. Автор… он не должен был писать об этом.

— Давайте посмотрим, что делает Кэтлин в первом отрывке. Она вспоминает, как в восемнадцать лет ей хотелось мужчину и как она боялась этого. Ей было страшно, но сексуальная энергия требовала выхода. Давайте прочитаем это место вслух. «Наконец она оказалась голой и сейчас поняла, что не одежды вызвали этот зуд, а ее пылающая кожа и нестерпимое, безжалостное пламя между ног. Если его не погасить, можно умереть, подумала она и начала извиваться в постели, то крепко сжимая, то разводя широко в стороны ноги. Так она пыталась погасить это пламя. Она несколько минут с закрытыми глазами терла друг о друга бедра, пока боль не стала невыносимой. Потом затрясла головой и застонала. Рука ощупала живот и принялась массировать, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Дрожащие пальцы коснулись шелковистых волос между ног и кончика выступающего бутона и начали его гладить. Ее движения, сначала медленные, с каждой секундой становились все быстрее и быстрее…» — Барретт посмотрел на свидетельницу. — Она просто мастурбирует, миссис Уайт, и то, как это описано…

— Это непристойно! Это описание может служить только одной цели: возбуждать больных людей.

— Но в контексте книги эта сцена имеет немалую важность, миссис Уайт, что подтвердит литературный эксперт защиты. Теперь вторая сцена. Обычная любовная игра и сам коитус в позиции, когда женщина находится наверху. Вы находите этот отрывок непристойным?

— Крайне непристойным.

— Вы считаете, что эти отрывки преступают границы современных стандартов поведения общества?

— Да, считаю.

— Как средняя жительница Оуквуда, миссис Уайт, вы мне можете сказать, что делает средняя девушка, чтобы достичь оргазма, если она не ведет до замужества половую жизнь? И чем занимается средняя молодая замужняя женщина в постели со своим мужем?

— Возражаю, ваша честь! — закричал Дункан. — Свидетельница может обладать информацией о поведении других незамужних или замужних средних женщин только понаслышке.

— Протест принят.

Барретт кивнул:

— Хорошо, миссис Уайт, тогда давайте поговорим о вас самой. Как нам сказали, вы средняя молодая женщина. Может, вы расскажете нам, исходя из своего сексуального опыта…

— Протестую, ваша честь. Вопрос не имеет отношения к рассматриваемому делу.

— Протест принят.

— Миссис Уайт, вам известно, что средняя американская девушка мастурбирует, а средняя замужняя американка часто занимается коитусом в положении сверху? Согласно опросу женщин доктора Альфреда Кинси, шесть из десяти женщин мастурбировали хоть раз в жизни, сорок пять процентов при этом достигали оргазма в течение трех минут и быстрее, девяносто один процент женщин стимулировали мужской половой член руками во время любовных игр, а пятьдесят два процента опрошенных заявили, что занимались любовью, находясь на партнере, и…

— Ваша честь, протестую! — закричал Дункан. — Это не имеет никакого отношения к делу.

— Протест принят. Информация защиты не имеет отношения к рассматриваемому делу.

Барретт посмотрел на миссис Уайт, потом перевел взгляд на Дункана и наконец на судью:

— Защита больше не имеет вопросов к нашей средней свидетельнице, ваша честь.

Барретт вернулся на свое место. Он понимал, что, хотя и дал выход своему гневу во время перекрестного допроса миссис Уайт, ему не удалось убедить присяжных заседателей. Он проигнорировал правило, которое вдалбливается адвокатам еще со студенческой скамьи: при допросе свидетеля вы на самом деле разговариваете с присяжными. Майк слишком рьяно взялся за свидетельницу, вместо того чтобы сосредоточиться на впечатлении, которое он производит на двенадцать присяжных. Он потешил себя, излил негодование на ханжество представителей среднего класса и, вероятно, при этом обидел присяжных, которые сами относились к этому среднему классу. Он разглагольствовал о возвышенных материях, увлекся и забыл, что находится не в студенческой аудитории, а в зале суда. Только сейчас, после допроса, Барретт вспомнил о своих обязательствах перед клиентом и пожалел о вспышке гнева и атаке на свидетельницу. Долгий и трудный день, сказал себе Майк, нервы на пределе, и он чуть не сорвался.

Устроив себе эмоциональную фиесту, Барретт попытался сосредоточить внимание на окружном прокуроре Дункане, который ловко и быстро допрашивал последнего свидетеля дня.

Пол ван Флит открыл финальный этап в обвинении народа, на котором предлагают мнения экспертов, то есть людей квалифицированных и компетентных. Эти свидетели должны были доказать, что «Семь минут» является непристойной книгой и не обладает общественной ценностью.

С помощью ответов свидетеля Дункан старался убедить всех в том, что в Америке найдется мало людей, которые бы так замечательно подходили на роль судьи «Семи минут», как Пол ван Флит. Этот молодой критик с сонными глазами любил выражаться гиперболами и слишком выставлял напоказ свою эрудицию. Присяжные его не очень понимали, однако Барретт был вынужден признать эффектность ван Флита.

Давно ходили упорные слухи, что ван Флит гомосексуалист и что он женился на одной вдове, чтобы спать с ее сыном, но эти слухи не оказывали на присяжных никакого воздействия. Они не понимали, что ван Флит автоматически должен выступать против «Семи минут» в силу своих сексуальных привязанностей. Барретту показалось, что присяжные считают отклонение ван Флита свидетельством какого-то особого мистицизма, как у других известных гомосексуалистов, добившихся успехов в искусствах. По их мнению, эта странность придавала критику мудрость и позволяла выносить суждения в области эстетики. К тому же литературные заслуги ван Флита были внушительны: три книги научных очерков, посвященных творчеству Эллен Глазгоу, Литтона Стрейчи, Харта Крейна и Рональда Фэрбенка, множество критических статей в «Партизан ревью», «Нью-Йорк букс ревью», «Энкаунтере», «Комментэри» и время от времени в престижном и дорогом «Ньюйоркере». Его часто выбирали в жюри по присуждению наград «Нэшнл Бук».

Что он думает о «Семи минутах»?

— Нередко, мистер Дункан, среди произведений литературы попадаются крошечные фурункулы, которые быстро нарывают, лопаются и исчезают. «Семь минут» относятся к числу таких фурункулов, только этот раздулся до опасных размеров из-за шумихи вокруг процесса. Моим долгом человека, который стоит на страже прекрасного искусства литературы, является удаление этого нарыва. Гной должен вытечь, пятно исчезнуть, а доброе имя литературы — быть восстановлено. Отвечая на ваш вопрос, я должен откровенно заявить, что книга мистера Джадвея «Семь минут» начисто лишена литературных достоинств и общественной ценности. Она является для настоящей литературы тем же, чем порнографическая французская открытка — для изобразительного искусства. «Семь минут» — непристойная книга в самом отвратительном смысле этого слова.

Не считал ли мистер ван Флит, что Джадвей пытался подарить читателям свое понимание любви?

— Мистер Дункан, вы смеетесь надо мной. Любовь? Мистер Джадвей ничего не знал о любви. Существует в некотором роде анекдот об отношении Джадвея к любви. Очевидно, он был услышан от самого Джадвея и опубликован одним литературоведом. Если можно, я процитирую прямо из первоисточника. В своей замечательной книге, озаглавленной «За пределами главного потока», глубокоуважаемый профессор Колумбийского университета Хайрем Эберхарт пишет: «Однажды вечером после радиорепортажа о боксерском поединке на звание чемпиона мира в тяжелом весе между Джо Луисом и Джеймсом Брэддоком Джадвей сказал друзьям, что любовь между мужчиной и женщиной очень часто напоминает такой же боксерский поединок: танцы ногами, уклонения от ударов, удары и контрудары, гнев и ярость, борьба за преимущество и физическое превосходство. Очень редко подлинная любовь, продолжал Джадвей, не имеет в себе элементов драки. Когда Джадвея попросили привести примеры из области литературы, в которых описывалась бы такая враждебная любовь, он назвал „Тропик Козерога“ Генри Миллера, только что им прочитанный. В этой книге, по его мнению, честно изображено зверство любви. Любопытно отметить, что, признавая определенные аспекты любви в чужих книгах, в своей единственной он проявил поразительную слепоту, изобразив в „Семи минутах“ любовь как ненависть по отношению к женщине. Приемы, образы и язык книги на все сто процентов являются порнографическими и грубыми. Джадвей неосознанно взял на себя роль боксера, который пытается нокаутировать и унизить противоположный пол». Я полностью согласен с доктором Эберхартом.

В этот миг Барретт подумал, что в показаниях критика есть одно несоответствие.

Обвинение быстро закончило допрос свидетеля, и наступила очередь защиты.

Майка Барретта так и подмывало указать на странное несоответствие во времени, но, когда начался перекрестный допрос, он все же промолчал. С одной стороны, у него не было полной уверенности в отношении замеченной странности. Если он ошибался, ван Флит сделает из него осла. Зато если прав, защита получала козырного туза в колоде, которого неразумно открывать на столь раннем этапе.

Барретт решил до вечера забыть об этом. Если он не ошибся, у защиты мог появиться новый след, возрождалась надежда.

Девять часов вечера. На столе нетронутый сэндвич с соленой говядиной, чашка холодного кофе. Майк Барретт захлопнул ежегодник и весело позвал в открытую дверь Эйба Зелкина.

Зелкин прибежал с бумажным стаканчиком кофе:

— Что случилось, Майк?

— Эйб, ты можешь дать мне определение слова «анахронизм»?

— Анахронизм? Конечно. Это когда ошибаются во времени.

— А в «Уэбстере» написано так: «Ошибка в хронологии, из-за которой события расставляются в неправильном порядке относительно друг друга». Эйб, я обнаружил не один, а целых два больших анахронизма в показаниях ван Флита. Я обратил на них внимание еще в суде, но решил на всякий случай проверить. — Он постучал по ежегоднику. — Я только что проверил их.

— Анахронизмы. Нашел из-за чего волноваться.

— Послушай, Эйб, это совсем не мелочи. Из-за этого можно волноваться, и очень сильно. — Он подождал, пока Эйб сядет, потом принялся расхаживать перед ним. — Помнишь ту часть показаний ван Флита, где он привел цитату из книги «За пределами главного потока» доктора Хайрема Эберхарта из Колумбийского университета?

— Помню.

— А помнишь рассказ о репортаже с боксерского поединка? Луис нокаутировал Брэддока и стал чемпионом мира в тяжелом весе. Потом Джадвей начал рассказывать, что любовь похожа на поединок боксеров, и привел в пример «Тропик Козерога» Миллера.

— Да, помню…

— Так вот, Эйб. Первый анахронизм, который поразил меня еще в зале суда. Напомни мне, когда умер Дж Дж Джадвей?

— В феврале тридцать седьмого года.

— Правильно. Джадвей покончил жизнь самоубийством и был в феврале кремирован, но из книги доктора Эберхарта следует, что Джадвей обсуждал и читал «Тропик Козерога» Миллера, который был издан «Обелиск-пресс» только в тридцать девятом году. Короче, выходит, что Джадвей читал и говорил о книге, изданной через два года после своей смерти.

— Слабовато, — скептически заявил Зелкин. — Ван Флит мог неточно процитировать Эберхарта.

— Ничего подобного. Я попросил свою любимую библиотекаршу Рэчел Хойт из оуквудской библиотеки проверить. Цитата была абсолютно правильной.

— Все равно неубедительно, — стоял на своем Зелкин. — Доктор Эберхарт допустил в своей книге вполне объяснимую ошибку: перепутал «Тропик Козерога», напечатанный в тридцать девятом году, с «Тропиком Рака», напечатанным в тридцать четвертом году, когда Джадвей был еще очень и очень жив.

— Я предвидел твое возражение, Эйб. Я тоже понимаю, что такую ошибку нетрудно допустить, но остается второе несоответствие. Послушай. Джадвей умер и был кремирован в феврале тридцать седьмого. Уважаемый доктор Эберхарт утверждает, что Джадвей слушал репортаж о бое, в котором Джо Луис нокаутировал Джима Брэддока в восьмом раунде поединка, состоявшегося в Чикаго в июне тридцать седьмого года. Понимаешь? В июне тридцать седьмого года! Это означает, что Джадвей слушал репортаж о бое, который состоялся через четыре месяца после его смерти. Как тебе это нравится?

— Это мне нравится больше, — кивнул Зелкин, ставя стакан.

— Очевидно, что уважаемый Эберхарт во второй раз ошибся, но найти две ошибки в одном абзаце книги знаменитого ученого… Вспомни про неоднократное вычитывание гранок! Возможно, хотя и маловероятно. Предположим, что наш доктор Эберхарт не ошибся все же с поединком. Тогда это позволяет вам воскресить Джадвея, умершего в феврале тридцать седьмого года, по словам Касси Макгро, Кристиана Леру и отца Сарфатти. Значит, четыре месяца спустя он был еще очень даже жив. А может, был жив и два года спустя, чтобы привести в пример книгу Миллера. Как ни крути, а у нас появился шанс.

— Появился, если… в рассказе доктора Эберхарта хотя бы половина правды. Не знаешь, он еще работает?

— Работает там же, в Колумбийском университете, и живет на Морнингсайд-Хайтс. Остается только позвонить ему, разбудить, если он в Нью-Йорке, а не отдыхает где-нибудь за городом, и сказать, что нам очень необходимо обсудить неточности в его книге.

— Можешь не сомневаться, когда он услышит о неточностях, то сразу проснется.

— И приблизит нас к правде. Пока кости выпадают для нас проигрышно, но я хочу еще раз их бросить. Что ты на это скажешь, Эйб?

— Что я скажу? Что у меня партнер, который любит путешествовать. Я бы посоветовал ему отправиться в путешествие. В нашем положении приходится хвататься за любую соломинку. Ладно, я замещу тебя завтра на суде. Только постарайся вернуться до того, как свидетельское место займет Джерри Гриффит. Он твой сосунок.

— Не беспокойся. Спасибо, Эйб. — Барретт принялся размышлять вслух. — Джадвей не умер в тридцать седьмом году. Господи, к чему это может привести?

8

Майк Барретт сидел напротив доктора Хайрема Эберхарта и испытывал такую же решимость, как французский палач восемнадцатого века, готовый отрубить голову аристократу на гильотине.

Барретта не тревожили мысли о крови, потому что его разум жаждал лишь достижения правды и справедливости.

Но сейчас, когда он нанес смертельный удар, когда на лице доктора Эберхарта появились изумление и ужас, Барретту стало его жалко, и он почувствовал укол совести.

Они сидели за маленьким столиком на втором этаже престижного нью-йоркского «Сенчури-клаб» на Сорок третьей улице, в нескольких шагах от Пятой авеню. Полуночный звонок Барретта не разбудил доктора Эберхарта, потому что тот не спал. Он всегда зачитывался допоздна. Барретту удалось заинтриговать доктора сомнениями в достоверности исследований, и Эберхарт пригласил его в Нью-Йорк. Хайрем Эберхарт был членом «Сенчури-клаб» и предложил Барретту встретиться в холле клуба в час дня. Барретт приехал прямо из аэропорта и поэтому прибыл ранее условленного времени, но доктор Эберхарт опередил его. В час они уже сидели за обеденным столом на втором этаже.

Барретт не стал тратить время попусту. Так же как доктора Эберхарта, в данный момент его не очень волновала вежливость и учтивость. Открыв портфель, Барретт объяснил ученому, кто он, почему интересуется Джадвеем и, следовательно, доктором Эберхартом; что читал рассказ профессора о Джадвее. Потом поведал о показаниях ван Флита в зале суда. После этих слов Майк Барретт безжалостно нажал кнопку, и нож гильотины полетел вниз.

— Два неожиданных анахронизма, доктор Эберхарт. Знаете ли вы, уважаемый профессор, когда умер Джадвей? Нет, раньше это не имело значения, но сейчас, похоже, все изменилось. Джадвей умер в феврале тридцать седьмого года. Вы здесь пишете, что он слушал репортаж о поединке между Луисом и Брэддоком, который состоялся четыре месяца спустя, а дальше пишете, что он ссылался на «Тропик Козерога», который был опубликован через два года после его смерти. Вот что я имел в виду, доктор Эберхарт.

Барретт где-то читал, что гильотина обезглавливает свою жертву за десять секунд. После тщательных приготовлений у Барретта ушло примерно столько же времени.

Профессор Хайрем Эберхарт был похож на маленького гномика, который отлично помешался в академической коробке, но не мог существовать за пределами литературы. Этот пожилой холостяк очень мало знал о многом, но зато очень много, может, даже все — об одном. Эберхарт был милым, спокойным и опрятным профессором и уже подумывал об уходе на заслуженный отдых. Торчащие во все стороны пряди седых волос, близорукие глаза, блестящий нос-кнопка (результат десятилетий приема шерри в медицинских целях), цыплячья грудь, старомодный костюм цвета древесного угля. Эберхарт понимал, что, если уж он что-то знал, то знал лучше всех, и не привык, чтобы с ним спорили. Цитировали — да, но не спорили.

Сейчас же этот молодой человек усомнился в приведенных им фактах.

Близорукие глаза попытались сфокусироваться в одной точке.

— Вы уверены, вы уверены, мистер Барретт? Ну-ка, покажите, что там у вас, дайте мне посмотреть самому. Этого не может быть.

Он взял записи Барретта и убедился, что может.

— Мистер Барретт, такое со мной происходит впервые. За все те долгие годы, которые я посвятил служению науке, я никогда не ошибался. Я не хочу сказать, что есть люди, которые никогда не ошибаются, но я всегда самым тщательнейшим образом перепроверял свои исследования. По четырем моим учебникам учатся студенты. Эта книга, моя самая последняя, вышла только в позапрошлом году. Я писал ее десять лет. Несмотря на просьбы издателя, я трижды откладывал ее сдачу для того, чтобы еще раз проверить и перепроверить факты. И вот эта ужасная ошибка. Я обвиняю себя только в том, что не придал большого значения смерти Джадвея. Будь я аккуратнее, этой ужасной ошибки можно было бы избежать, но смерть Джадвея тогда показалась мне несущественным событием. Я узнал, так сказать, из первых рук… что Джадвей говорил о «Тропике Козерога» и об аналогии между любовью и боксерским поединком. Я тщательно записал на магнитофон то, что услышал. Ошибка могла быть допущена только самим источником. Это его следует винить.

— Источник? Я думал, что вы сами слышали это. В книге не говорится, что автор рассказа — не вы. Разве вы не присутствовали, когда Джадвей…

— Нет. Сейчас я все вспомнил. Я получил этот материал при условии, что не стану называть источник. Моим источником был один из самых близких друзей Джадвея в Париже в тридцатые годы. Этому человеку можно доверять. Он находился рядом с Джадвеем, когда произошли описанные мною события.

— От кого вы узнали о том разговоре?

— Учитывая, как он меня подвел, я не вижу причин хранить его имя в тайне. Эту информацию мне сообщил Шон О'Фланаган, поэт, который знал Джадвея в Париже.

— Шон О'Фланаган, — повторил Барретт. — Я уже где-то слышал это имя. — Он быстро вспомнил, что слышал об О'Фланагане от Олина Адамса, торговца автобиографиями. — Я сам совсем недавно хотел встретиться с ним, но не знаю ни его телефона, ни адреса. Ему можно только написать до востребования. Как вы встретились с ним, доктор Эберхарт, и когда?

— Это было три года назад. Я тогда еще работал над «За пределами главного потока». Мне здорово повезло… тогда я считал, что повезло, и я наткнулся на маленький поэтический журнал, который выходил раз в квартал в Гринвич-Виллидж. В нем я обнаружил анонимные стихи о Джадвее. Издавал журнал Шон О'Фланаган, он был и издателем, и редактором, если судить по обложке. Я отправился в Гринвич-Виллидж на поиски. Приехав в редакцию, я узнал, что несколько недель назад журнал закрыли по требованию кредиторов, которыми были печатник и владелец здания. Меня направили в пивную по соседству. Она уже много лет была берлогой О'Фланагана.

— И вы нашли его там?

— Нашел, только не с первой попытки, а с третьей. Мне показали угловой столик со сломанным стулом, на котором всегда вот уже почти десять лет сидит О'Фланаган. Владелец пивной не прогонял его, считая колоритной личностью, частью, так сказать, внутреннего интерьера. Он называл его Эзрой Паундом своей пивной. О'Фланаган слыл изрядным алкоголиком и жил на скромный частный доход. Он часто вспоминал о днях, когда бывал в Париже и Рапалло, любил давать советы молодым поэтам, которые собирались вокруг.

— Может, ошибки из-за того, что он был пьян? — поинтересовался Барретт.

— Думаю, нет, — покачал головой Эберхарт. — Он принял меня после обеда и был трезв как стеклышко, по крайней мере на мой взгляд. Он очень аккуратно, не торопясь, все мне рассказал. О'Фланаган согласился поговорить при условии, что я не стану задавать лишних вопросов о Джадвее. Я пообещал ограничиться литературой и сдержал слово. В конце разговора О'Фланаган по собственному почину выложил тот самый рассказ, в котором вы и обнаружили два ужасных анахронизма.

— Как выглядел О'Фланаган?

— Сейчас я не очень хорошо помню. Похож на фермера, плохо одет, старик, может, и моложе меня, но по внешнему виду намного старше. Я мог представить, каким неприятным он становился в подпитии, но в моем присутствии он героически воздерживался от спиртного. Выпил только одну кружку пива, и все. Наверное, хотел, чтобы во время разговора голова была ясная. Эгоист, считал, что мир многое потерял, не короновав своего гения. Так он старался смягчить неудачу в жизни, но, боюсь, мир был прав, а ошибался О'Фланаган. Я читал его стихи. Если предположить, что он все еще жив…

— Жив, — подтвердил Барретт. — По крайней мере, был жив неделю назад.

— Тогда, несомненно, вы захотите увидеться с ним и уточнить этот злосчастный рассказ. Я не сомневаюсь, что вы найдете его в той пивной в Гринвич-Виллидж в пять часов вечера на почетном месте за столиком в углу рядом с матовым витринным стеклом. За этим столиком он вспоминает о добрых старых временах. Если вы найдете его, проясните даты смерти Джадвея и все остальное. Я буду вам очень признателен, если вы сообщите мне. Мне нужно исправить злополучную ошибку при переиздании или совсем изъять рассказ.

— Я многим вам обязан, доктор Эберхарт, и обещаю держать вас в курсе. Этот клуб в Гринвич-Виллидж, где околачивается Шон О'Фланаган… Вы не помните его название?

— Клуб О'Фланагана? Он называется, простите меня, «Апропоэт». Оркестра и танцевальной площадки нет, как и шоу в современном смысле этого слова. Единственное развлечение — поэтические чтения после обеда. На них приглашаются честолюбивые любители, которые декламируют свои стихи перед подвыпившей аудиторией. Все это сопровождается громкими криками и свистом, но стихи заслуживают того. Эта современная поэзия с ее аморфностью и жалким языком может кого угодно заставить напиться. Что произошло с Сарой Тисдейл? Правда, хороший заголовок? Как бы там ни было, желаю удачи с этим «анахроником».

В телефонном справочнике Нью-Йорка такого клуба не оказалось. Это что-то новенькое. Антиконформизм, антикоммерциализм, антиистэблишмент. Барретт подумал, что Чарльз Доджсон[25] увидел бы в этом смысл. Разве у Страны чудес есть адрес? Разве у Эдема был адрес? У какого оазиса есть адрес?

После обеда Барретт поймал такси и поехал в Гринвич-Виллидж. Он вышел около Вашингтон-сквер и купил газету «Виллидж войс». В ней Майк тоже не нашел объявлений с адресом клуба. В конце концов он подошел к юноше и девушке (они, кстати, оказались девушками, только одна была в куртке и брюках, а другая — в коротком цветном платье и сандалиях), которые и показали ему дорогу.

Прошагав четыре квартала, Майк Барретт прибыл к месту назначения.

Над тротуаром висел полосатый козырек и вывеска. «„Апропоэт“. Бар, закуски. Открыт с десяти утра до трех ночи». На краю козырька с бахромой ирландским полуунциальным шрифтом было написано: «Книга стихов под древом… Кувшин вина и каравай хлеба… Рядом со мной поющий в чаще…»

Вниз вели две старые железные ступеньки. По обе стороны двери стояли два металлических литых столба. Барретт спустился и вошел в бар. Помещение было наполнено посетителями и клубами дыма. Профессор ошибся, сказав, что музыки в «Апропоэте» нет. Сегодня здесь печально бренчала одинокая гитара, которая временами почти заглушала негромкие разговоры. Прислонившись к дальней кирпичной стене, стоял длинноволосый бородатый молодой человек с листом желтой бумаги и читал стихи:

— Разрисуй меня числом и пробей во мне дырки для машины…

«Еще один голос, поющий в чаще», — подумал Барретт и направился к стойке. Бармен с черной повязкой на глазу протирал стаканы. Майк Барретт кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

— Вы не могли бы помочь мне? Я должен встретиться с Шоном О'Фланаганом.

— Он за своим обычным столом.

Майк смущенно посмотрел по сторонам, и бармен показал пальцем через плечо Барретта.

— У окна, — добавил он. — Человек в берете.

— Спасибо, — поблагодарил Барретт.

Он повернулся, подождал, когда пройдут новые посетители, потом двинулся между столиками к человеку в берете, который, сгорбившись, сидел со стаканом под высоким матовым окном.

Когда Майк Барретт приблизился к столику, он разглядел, что берет был грязный, из выцветшего синего материала, и сидел на голове, как ермолка. Глаза О'Фланагана слезились, морщинки вокруг них избороздили кожу, будто швы, которые не дают ей рассыпаться. На выступающем подбородке белела щетина. На костлявых плечах, похожих на вешалку, болталась потертая вельветовая куртка, на худой шее висели бусы братской любви. В целом он был чем-то похож на неудачника Андре Жида.

— Мистер Шон О'Фланаган?

Поэт смотрел в пространство, но, услышав вопрос, перевел взгляд на Барретта с видом человека, привыкшего, что первыми представляются незнакомые люди.

— Да, молодой человек, — ответил он.

— Я Майк Барретт из Лос-Анджелеса. Наш общий знакомый посоветовал мне повидаться с вами. Я хотел бы кое о чем поговорить. Не возражаете, если я присяду?

О'Фланаган ответил охрипшим от виски голосом, в котором слышались нотки сомнения:

— О чем вы хотите поговорить?

— В основном о вашем парижском периоде жизни.

— Поэт?

— Нет, я…

— Сейчас никогда не скажешь по внешнему виду. Сегодня поэты носят галстуки, а некоторые даже работают зубодерами.

— Я хотел задать несколько вопросов о литературе и писателях. Можно угостить вас?

О'Фланаган посмотрел на свой почти пустой стакан, потом поднял голову. Его рот как бы потрескался по углам и сморщился в улыбку.

— Последнее замечание выдает в вас настоящего поэта, мистер Баннер. Берите стул и подсаживайтесь.

Барретт нашел поблизости свободный стул и сел за круглый столик напротив О'Фланагана. Не успел он сесть, как поэт крикнул официанту:

— Чак, принеси мне двойное бренди с водой. Только сделай двойным бренди, а не воду.

— Виски со льдом, — заказал Барретт.

О'Фланаган начал рассказывать длинный смешной анекдот о сенбернаре и бочонке бренди, в конце которого весело захихикал. Барретт тоже рассмеялся и почувствовал себя свободнее. Принесли стаканы, и О'Фланаган дрожащей рукой поднес свой к губам. Он сделал глоток, причмокнул губами и отхлебнул еще. Половина бренди исчезла.

Потом поэт подмигнул Барретту.

— Нужно подзаправиться, мистер… — На лице появилось отсутствующее выражение. — Совсем плохая память на имена.

— Майк Барретт.

— Барретт, Барретт. Хорошо. Что вы хотели спросить у меня о Париже?

— Когда вы там жили?

— Когда? Дайте подумать. Приехал еще мальчишкой, в тысяча девятьсот двадцать девятом, и оставался, кажется, до тридцать восьмого. Около десяти лет. Потрясающие годы. «Париж просыпается, яркий солнечный свет на лимонных улицах». Это Джойс. Я знал его. Познакомились в Ля Мезон де Амис де Ливр. Знал и Сильвию Бич. И Герту Стейн. Главным местом встреч было «Дом», кафе на Монмартре. Оно, наверное, до сих пор стоит на углу. Собиралась там настоящая богема, а это… — он обвел рукой вокруг, — это подделка, синтетическая богема.

— Вы не возвращались в Париж? — поинтересовался Барретт.

— Возвращался? Нет. Я не захотел портить мечту. Каждый человек получает ежегодную ренту в старости. Так вот, моя рента — старые мечты. Можете себе представить? Сказочное время: каждый или писал, опережая весь свет, или рисовал, или трахался. Господи, каким раем небесным был тот Париж для парня с любознательным членом! Знаете, однажды я трахнул какую-то старую кошелку, а потом оказалось, что она была одной из моделей Модильяни. Как-то я переспал с одним стариком, потому что мне сказали, будто бы он спал с Рембо или Верленом, забыл, с кем точно. Поехали, Барретт!

И он допил бренди.

— Закажите еще, — предложил Майк.

О'Фланаган жестом велел официанту вновь наполнить стакан и кивнул Барретту.

— Мой старый приятель, Уилсон Мизнер, любил говорить: «Как писатель я стилист, и моим самым лучшим предложением было: „Выпей стаканчик за счет заведения“». Ха! — Он рассмеялся, закашлялся и наконец вытер рот рукавом. — О чем мы говорили?

— О Париже.

— Точно, о Париже.

Барретт подождал, когда О'Фланагану пополнят стакан. Поэт немедленно сделал глоток.

— Мистер О'Фланаган, когда вы встретились с Дж Дж Джадвеем?

Услышав имя Джадвея, О'Фланаган перестал пить.

— С чего вы взяли, будто я знал Джадвея?

— Несколько человек говорили мне об этом. Сегодня утром, например, один человек, который когда-то беседовал с вами, доктор Хайрем Эберхарт…

— Кто-кто?

— Он профессор в Колумбийском университете. Написал книгу под названием «За пределами главного потока», в которой упомянул Джадвея. Эберхарт сказал, что вы беседовали несколько лет назад в этом баре.

— Такой карлик? Помню, помню. Почему вас интересует Джадвей? Пишете что-нибудь или как?

— Отвечу откровенно. Я адвокат и защищаю книгу Джадвея «Семь минут» на процессе в Лос-Анджелесе.

— А, тот процесс… — На лице О'Фланагана мелькнула тревога. — Читал, читал… Так вы адвокат? По-моему, из вас там делают котлету. Из вас и… бедного Джада.

— Поэтому я и пришел к вам за помощью. Говорят, что вы были одним из самых близких друзей Джадвея.

— Поэтому я и не собираюсь говорить о нем, Барретт. Я поклялся после его смерти. Его… довели до самоубийства. Джад заслуживает, чтобы его прах покоился в мире. Он заслуживает хотя бы покоя.

— Цензоры не дадут его праху покоиться в мире. Я хочу защитить его, не только спасти книгу и освободить ее, но и заставить уважать его имя. Боюсь, сейчас я в тупике, и мне нужна ваша помощь. — Барретт посмотрел на О'Фланагана, который молча пил бренди. — Мистер О'Фланаган, вы дружили, не так ли?

— Единственный друг, которому он доверял, за исключением Касси Макгро. Скажу вам больше: я горжусь его дружбой. Я знал его. Я знал Джада и Касси, был их другом. Мы познакомились у Сильвии Бич в ее «Шекспир и компания» на рю де л'Одеон, двенадцать. Хемингуэй, Паунд, Фицджеральд, все они околачивались там вместе с Джойсом. Я однажды пришел туда и познакомился с Джадвеем и Касси.

— Когда это было?

— Летом тридцать четвертого, когда он писал книгу.

— Кристиан Леру показал, что Джадвей написал ее за три недели.

— Леру дерьмо. Он вам скажет все, что угодно, за несколько долларов.

Сердце Барретта радостно екнуло.

— Вы хотите сказать, что он солгал под присягой?

— Нет, — возразил О'Фланаган, делая очередной глоток. — Я просто говорю, что он не всегда придерживался правды. Он мне никогда не нравился, и я не хочу о нем разговаривать.

— Так что, большая часть его показаний была правдой?

— Да.

— И рассказ о смерти Джадвея?

— В основном да. Книга вышла. У дочери одного из друзей Джадвея возникли неприятности, и этот друг обвинил Джадвея, потому что тот написал «Семь минут». Потом у Джадвея возникли трения с родителями. Он был очень чувствительным и впал в хандру. Об этом уже говорили на суде.

— Когда он убил себя?

— В феврале года тысяча девятьсот тридцать седьмого от Рождества Господа нашего. Аминь.

— В феврале тысяча девятьсот тридцать седьмого года? Я как раз пришел уточнить эту дату.

Когда Барретт достал из портфеля книгу доктора Эберхарта, О'Фланаган подозрительно покосился на него. Майк открыл книгу на нужной странице и показал О'Фланагану отмеченный абзац.

Закончив читать, О'Фланаган поднял глаза.

— Ну и что?

— Доктор Эберхарт сказал, что узнал об этом от вас.

— Может, и от меня.

— Тогда объясните мне, пожалуйста. Джадвей умер в феврале тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Как он мог слушать репортаж о бое на звание чемпиона мира среди тяжеловесов, который состоялся четыре месяца спустя? Как он мог прочитать книгу Миллера, которая была опубликована два года спустя?

О'Фланаган тупо уставился на Барретта, поднес к губам стакан и сделал медленный глоток. Потом поставил стакан.

— Может, этот Эберхарт не расслышал меня.

— Мистер О'Фланаган, даже если он вас неправильно расслышал, магнитофон не мог расслышать вас неправильно. Он записал разговор с вами на магнитофон и прокрутил его мне по телефону два часа назад.

— Ну, тогда, может, я ошибся. Наверное, в тот вечер я перебрал.

— Эберхарт сказал, что вы были трезвый, как стеклышко.

— Откуда он знал, черт побери?

— Ваш голос показался и мне трезвым.

— Вы знаете, что самыми трезвыми являются самые пьяные люди на земле, и наоборот? — фыркнул О'Фланаган. Потом выпрямился. — Скорее всего, я запутался в датах. Память подводит. Это единственное объяснение. Я хочу еще выпить.

Барретт поймал официанта за рукав и заказал третье двойное бренди для О'Фланагана и второе виски для себя.

— Мистер О'Фланаган, не могли вы ошибиться и в дате смерти Джадвея? Может, он умер позже, скажем, в тридцать девятом или сороковом году, а не в тридцать седьмом?

— Нет, я это точно помню. Я запомнил панихиду. После смерти я много времени проводил с Касси.

Когда принесли стаканы, О'Фланаган взял свой, а Барретт не обратил на выпивку ни малейшего внимания. Он решил пойти по новому следу.

— Вы были с Касси… — повторил он. — А с ней что случилось?

— Она уехала из Парижа. Там ее больше ничто не держало, — ответил О'Фланаган между глотками. Его язык начал заплетаться. — Она вернулась в Америку. На Средний Запад, кажется.

— Что случилось с ее ребенком?

— С Джудит? Лет десять назад я получил от нее открытку. Она уезжала в Калифорнию, чтобы выйти замуж. Больше я о ней ничего не знаю.

— Не знаете, куда именно в Калифорнию?

— Откуда мне знать?

— Существуют доказательства, что Касси Макгро в конце концов вышла за кого-то замуж и жила в Детройте. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Я знаю, что она вышла замуж и вскоре овдовела. Но кроме этого я ничего больше не знаю. Мне неизвестно, что с ней было потом. Наверное, давным-давно умерла. После смерти Джадвея жизнь для нее потеряла всякий смысл. — Он пьяно покачал головой. — Это была идеальная пара. Он высокий, похож на больного туберкулезом, как Роберт Льюис Стивенсон. Она красавица, настоящая баба. Вся Касси в его книге. Мы здорово веселились, взявшись за руки, гуляли по набережным Сены и читали стихи. У них были любимые. Одно я даже запомнил. — Прислонив голову к стене и закрыв глаза, он сказал: — Пьетро Аретино, эпоха Ренессанса.

После паузы начал негромко декламировать:

Пусть человек трахается после смерти, кричу я.

Давайте трахаться до смерти и потом воскреснем,

чтобы продолжать.

С Евой и Адамом, которым было суждено умереть.

От этого затраханного яблока и плохого счастья.

Он открыл глаза.

— Аретино написал его четыреста лет назад, и мы декламировали его. Это было любимое стихотворение.

— Чье любимое? Джадвея?

— Нет, Касси.

Барретт видел, что О'Фланаган вот-вот перестанет ворочать языком и ему следует торопиться.

— Мистер О'Фланаган, не хотели бы вы выступить свидетелем защиты на процессе? Мы бы вам щедро заплатили за время и хлопоты.

— У вас не хватит денег, Барретт. На земле еще не отчеканили столько монет, чтобы заставить меня говорить о Джадвее.

— А вам известно, что вас могут вызвать в суд повесткой?

— А вам известно, что я могу заболеть потерей памяти? Не угрожайте мне, Барретт. Джадвей и Касси — лучшая часть моего прошлого. Я не собираюсь грабить их могилы и свои мечты ради денег.

— Простите, — извинился Барретт. — Хорошо, тогда последний вопрос. Совсем недавно нью-йоркский торговец автографами, Олин Адамс, приобрел несколько писем Джадвея. Он сказал мне, что предложил их вам. У вас не было денег, и вы отказались. Через несколько дней вы неожиданно позвонили Адамсу и сказали, что достали деньги и хотите купить письма. Зачем?

— Зачем? — фыркнул О'Фланаган. — Я скажу вам зачем. Они были мне нужны для коллекции рукописей О'Фланагана в библиотеке парктаунского колледжа. Это небольшой колледж рядом с Бостоном. Когда я издавал свой журнал, они присвоили мне почетную степень, а я, в свою очередь, подарил им мой архив и все остальное. Мне всегда хотелось иметь что-нибудь от Джадвея. К сожалению, у меня ничего не было. То малое, что осталось после Джадвея, Касси забрала себе. Не знаю, уничтожила она его бумаги и письма или сохранила. Когда эти письма были выставлены на продажу, я захотел купить их, но тогда не мог себе этого позволить. Потом подвернулся шанс занять немного денег, и я сделал еще одну попытку, но опоздал. — Он вздохнул. — Они бы хорошо выглядели в моей коллекции в Парктауне. Очень жаль.

— Коллекция… — задумчиво повторил Барретт. — Как по-вашему, мне разрешат взглянуть на нее?

— Она открыта для публичного осмотра. Любой человек, который приедет в парктаунский колледж, может увидеть ее. Вы можете оказаться первым желающим. Вирджил Кроуфорд, молодой хранитель библиотеки, наверное, умрет на месте, когда вы попросите показать коллекцию О'Фланагана.

— Я бы хотел поехать в Парктаун и взглянуть на нее. Вирджил Кроуфорд? Могу я сослаться на вас?

О'Фланаган попытался поставить локти на стол, но один локоть соскользнул, и поэт начал падать. Барретт поддержал его.

— Спасибо, — пробормотал старик.

— Можно сослаться на вас в разговоре с Кроуфордом? — повторил Барретт.

— Ссылайтесь на кого хотите, черт побери.

Барретт взял счет, портфель и встал.

— Очень благодарен вам за беседу. Сейчас мне пора.

— Закажите мне еще бренди, когда будете уходить.

— Конечно.

— И, Барретт… послушайте меня, вы напрасно теряете время. Вам ничего не раскопать о Джаде, чтобы защитить его от этих поджигателей книг. Джад… Джадвей опережал время. Он по-прежнему опережает его, и его книга и доброе имя будут оправданы только тогда, когда придет нужное время, когда мир будет готов к воскрешению. До тех пор не тревожьте его прах. Пусть бедняга спит спокойно, пока не наступит новый мир.

Барретт выслушал старика и спокойно ответил:

— Для меня существует только старый мир, сегодняшний мир. Возможно, когда-нибудь в грядущем и будет лучший мир, мистер О'Фланаган, но я не могу позволить себе ждать, когда наступит это грядущее.

Дальше все складывалось на редкость удачно.

В Гринвич-Виллидж Майк Барретт поймал такси и вернулся на Манхэттен. Из своего номера в «Плазе» он позвонил в библиотеку колледжа в городке Парктаун, штат Массачусетс. Наступило время ужина, и он сомневался, что застанет Вирджила Кроуфорда на работе. Секретарша сняла трубку и ответила, что мистер Кроуфорд уже ушел домой и появится на работе только в понедельник. Когда Барретт начал настаивать, что должен немедленно переговорить с мистером Кроуфордом по очень важному делу, секретарша (одна из немногих женщин, которые верили в важность междугородних звонков) без промедления дала ему домашний номер Кроуфорда.

Через несколько минут Майк Барретт уже разговаривал с Вирджилом Кроуфордом. Кроуфорд заинтересовался сразу, как только узнал о роли Барретта в процессе, проходящем на западном побережье, а услышав о разговоре с О'Фланаганом и о желании осмотреть его коллекцию, был польщен и предложил Барретту приехать к десяти утра в библиотеку.

После неторопливого ужина в «Оук-рум» Барретт выехал из «Плазы» и вылетел первым же рейсом в Бостон, где переночевал в отеле «Риц-Карлтон».

Утром в пятницу выглянуло яркое солнце. Майк Барретт взял напрокат «мустанг» и направился в Парктаун, который находился в пятидесяти милях от Бостона на дороге в Уорчестер. Ему очень хотелось побыстрее преодолеть эти пятьдесят миль, чтобы взглянуть на коллекцию О'Фланагана, но, как ни велик был соблазн, Майк понимал, что еще рано. К тому же столь прекрасное утро в Массачусетсе было одним из редких подарков природы. Он проезжал мимо лугов, озер и ручьев, берега которых поросли березами, ивами и соснами, мимо сверкающих шпилей соборов и поросших мохом надгробий кладбищ первых поселенцев. Все это заставляло забыть о времени, и Майк вел «мустанг» с умеренной скоростью.

Парктаунский колледж оказался более современным и большим, чем он ожидал. Оставив машину на стоянке рядом со зданием студенческого союза, Майк спросил у охранника дорогу, миновал шумный фонтан и увидел за ним двухэтажное здание библиотеки.

Без двух минут десять он пожал руку Вирджилу Кроуфорду.

К удивлению Барретта, Кроуфорд оказался очаровательным моложавым мужчиной. Он был стройным, подтянутым оптимистом и от всего сердца хотел быть полезным.

Проведя Барретта по лестнице на второй этаж, он объяснил:

— В большинстве маленьких колледжей нет отдела специальных коллекций. Это дорогое удовольствие не только из-за помещений и персонала, но в основном из-за дороговизны покупок. Нам повезло, и мы заинтересовали «Друзей парктаунской библиотеки», которые неустанно ищут нам спонсоров. Мы гордимся своими коллекциями трудов писателей и поэтов Новой Англии. В прошлом месяце купили две коллекции документов Джона Гринлифа Уитьера, целое сокровище: черновики стихов, переписка, журналы. Я с удовольствием могу вам сообщить, что не за горами покупка бесценной коллекции документов разных новоанглийских аболиционистов. Знаете, Уэнделл Филлипс, Чарльз Самнер и другие борцы против рабства.

— А как в эту компанию затесался Шон О'Фланаган? — полюбопытствовал Барретт.

— О, он родился в Провинстауне. Правда, он прожил в Новой Англии не больше пары лет, но не в этом дело, а в том, что он поэт. Я пытаюсь собрать коллекцию авангарда. Мы уже многого добились. У нас есть письма Бёрнса и Суинберна, несколько рукописей Аполлинера.

Они прошли по коридору, и Кроуфорд показал на комнату справа, где располагался его кабинет. Слева находилось хранилище микрофильмов.

Они вошли в просторную комнату, обставленную большими столами и шкафами со стеклянными дверцами.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Кроуфорд и показал на открытую дверь за библиотечной стойкой. — Там экспонаты нашего отдела специальных коллекций. Наверное, у вас нет времени посмотреть некоторые из наших сокровищ?

— Боюсь, нет, — ответил Барретт.

— Коллекция Шона О'Фланагана обработана и занесена в каталог. Вы хотите взглянуть на что-нибудь конкретно?

— Меня интересует не сам О'Фланаган, а его дружба в парижский период жизни с Джадвеем. Мне нужен Джадвей.

— Джадвей, — удивился Кроуфорд. — Так вы ищете только Джадвея?

— Да.

— Наверное, я неправильно понял вас по телефону, мистер Барретт. Мне показалось, что вы сказали, будто хотите использовать на процессе в качестве свидетеля Шона О'Фланагана и… — Он печально покачал головой. — Но если вам нужен Джадвей, боюсь, мы не сможем помочь вам, как я надеялся. Джадвей умер слишком молодым и не оставил после себя много документов. К тому же, насколько мне известно, черновики и другие бумаги, касающиеся «Семи минут», не сохранились. Знаете, какой самый большой бич нашей профессии? Уничтожение рукописей и черновиков обещающими авторами. Сомневаюсь, что вы найдете что-нибудь о Джадвее в коллекции О'Фланагана. Если подождете минуту, я еще раз проверю по каталогу.

— Я скрестил пальцы на удачу, — сказал Барретт.

Кроуфорд торопливо направился к ящикам каталога, а Барретт принялся бесцельно бродить по комнате, останавливаясь время от времени, чтобы заглянуть в шкаф.

— Мистер Барретт, — обратился к нему Кроуфорд. — Мне ужасно жаль, но все, как я и предполагал. Ни единого документа Джадвея.

— А может, есть какие-нибудь материалы о нем? В конце концов, О'Фланаган утверждает, что был ближайшим другом Джадвея.

— Возможно, в папках с коллекцией О'Фланагана и могут оказаться одна-две ссылки на Джадвея, но вам для того, чтобы найти их, придется перелопатить всю коллекцию. Правда, у вас на это не уйдет много времени. Кроме того поэтического ежеквартальника, который редактировал и издавал О'Фланаган, и подписанных им книг, которые он нам подарил, в его коллекции имеются всего лишь три коробки с бумагами. Хотите посмотреть их?

— Очень.

— Тогда устраивайтесь поудобнее за одним из этих столов. Я принесу коробки.

Через пять минут перед Майком Барреттом на длинном столе стояли три коробки. Кроуфорд пошел по своим делам, но пообещал далеко не уходить на тот случай, если понадобится.

Первый ящик оказался наполнен пронумерованными бумажными папками с черновиками О'Фланагана. Сначала внимательно, потом все более нетерпеливо Барретт принялся просматривать эти бумаги в поисках аннотаций, в которых присутствовало бы имя Джадвея, или ссылок на период жизни в Париже между 1934 и 1937 годами, но ничего не нашел, кроме непонятных стихов.

Сложив папки в ящик и отодвинув его в сторону, Барретт открыл второй. В основном в нем хранились наброски написанных от руки или отпечатанных на машинке стихов и в самом конце — три папки с письмами. Затеплившаяся было у Барретта надежда быстро погасла. Все письма относились к послепарижскому периоду, это была переписка между самим О'Фланаганом и спонсорами его журнала. Ни в одном из них не было даже маленького намека на Джадвея.

Разочарованный Барретт открыл третий и последний ящик, который только наполовину был наполнен папками. В них находились вырезки и объявления, в которых упоминался или сам О'Фланаган, или его журнал. Там же лежала стопка вырванных из блокнотов и тетрадей листков, на которых О'Фланаган долгие годы делал наброски к стихам и записывал любимые высказывания и цитаты.

Несмотря на то что еще оставались две папки, настроение Барретта ухудшалось.

Он открыл предпоследнюю папку, в которой лежали фотографии: родителей О'Фланагана, самого О'Фланагана в юности, в годы издания и редактирования журнала, и в самом конце — изуродованная фотография. У Барретта замерло сердце.

На слегка пожелтевшем снимке на фоне Эйфелевой башни стояли три человека: щеголеватый Шон О'Фланаган с ясными глазами, только на тридцать лет моложе, чем сейчас; маленькая, подвижная, хорошенькая девушка, щурящаяся на солнце, и долговязый мужчина в широких брюках и свитере. Угол фотографии был оторван, и третий человек оказался без головы.

Барретт быстро перевернул снимок. На задней стороне женским почерком с наклоном было написано: «Дорогой Шон, подумала, что тебе захочется иметь напоминание о нас троих. Джад говорит, что ты похож на писателя, а он — на поэта. Что ты сам думаешь? С любовью, Касси».

Наконец Касси Макгро! И Джадвей… почти весь Джадвей.

Барретт опять посмотрел на фотографию. Кэтлин на снимке совсем не походила на обнаженную чувственную женщину из книги. Она была похожа… но как можно судить по внешнему виду, особенно по пожелтевшей фотографии? Что касается Джадвея, то он, судя по тому, что было видно ниже плеч, едва ли был похож на смутьяна и порнографиста, каким его описали Леру и отец Сарфатти. Правда, не следует забывать, что эта фотография была сделана до написания книги и его падения.

Находка фотографии взволновала Барретта. В голове заметались мысли, в основном вопросы. Когда был сделан снимок? Когда Касси подарила его О'Фланагану? Кто оторвал голову Джадвею? Касси? Сам Джадвей? Зачем?

Барретт не имел ни малейшего представления, какую ценность может представлять этот снимок. Долгие недели Касси Макгро и Дж Дж Джадвей скрывались от него, все больше и больше превращались в мифические фигуры, все дальше отодвигались от реальности, как герои «Семи минут». Сейчас благодаря этой находке их реальность получила подтверждение. У них были сердца, которые бились, кровь, которая текла по венам, и они сразу перестали быть тенями и превратились в людей, которые заслуживали защиты.

Но кроме этих возвышенных мыслей что он имел? Портрет Касси Макгро в двадцатилетием возрасте? Джадвея без головы в середине тридцатых в Париже? Образец почерка Касси? Едва ли эти достижения произведут впечатление на менее романтичного Эйба Зелкина, не говоря уже о том, чтобы послужить оружием против нападок Элмо Дункана. Барретт понимал, что, честно говоря, фотография не имеет никакой юридической ценности. Тем не менее он не вернул снимок в папку, а аккуратно отложил в сторону.

Теперь от всей коллекции Шона О'Фланагана в парктаунском колледже осталась лишь одна папка, на обложке которой было написано «Разное».

Барретт раскрыл ее. Визитные карточки, ссылки, адреса, почтовые открытки. Он бегло просмотрел все, но не нашел никаких упоминаний о Касси, Джадвее или Париже тридцатых годов. С полдюжины открыток, и опять ни слова о Джадвее и Касси. Внезапно ему в глаза бросилось другое имя, и в голове словно зазвенел звонок.

Это была обычная светло-коричневая почтовая карточка с уже наклеенной маркой. Такие карточки продаются во всех почтовых отделениях. Одна сторона предназначалась для адреса, а другая, чистая, — для текста.

На этой стороне красными чернилами было написано: «Дорогой дядя Шон. Завтра выхожу замуж. Мой новый адрес: 215, Ист-Альгамбра-роуд, Калиф. Я счастлива. Надеюсь, что и вы тоже. С любовью, Джудит».

Джудит!

Он нашел незаконнорожденного ребенка Касси Макгро и Дж Дж Джадвея. Джудит Джадвей, или Джудит Макгро, или Джудит как бишь ее, если муж Касси ее удочерил. Джудит могла оказаться ключом к прошлому Джадвея, могла поведать, что же произошло с Касси Макгро.

Барретт еще раз посмотрел на переднюю сторону карточки. Погашение марки было нечетким, но дату отправления можно было разглядеть. 1956 год. Барретт быстро подсчитал в уме. Сейчас ей тридцать три года. Внезапно Барретту вновь показалось, что Джудит превратилась в призрака. Большинство жителей южной Калифорнии не живут по четырнадцать лет на одном месте. Особенно семейные. И все же чем черт не шутит! Альгамбра-роуд могла послужить началом следа, который приведет к источнику информации и свидетельнице, способной заткнуть за пояс любого свидетеля обвинения.

Положив бесценную почтовую карточку на снимок, Барретт сложил папки в ящик. Он знал, что нужно делать.

Майк попросит Вирджила Кроуфорда снять фотокопии с обеих сторон и открытки, и фотокарточки. Он не знал, что дадут эти копии, но он адвокат и обязан проверять все.

Следующий его ход был предопределен в тот миг, когда он нашел открытку. Нужно возвращаться в Лос-Анджелес, отправиться на Ист-Альгамбра-роуд, дом 215, и попытаться разыскать дочь Джадвея.

Барретт встал и взглянул на часы. Можно было вернуться в Лос-Анджелес к вечеру.

Он взял с собой карточку и снимок. Его взгляд остановился на трех ящиках, и он молча поблагодарил коллекцию Шона О'Фланагана. Потом весело направился на поиски Вирджила Кроуфорда. Сейчас его вновь переполнял оптимизм.

Майк Барретт вернулся в Лос-Анджелес.

С помощью карты автомобильного клуба округа Лос-Анджелес он через три четверти часа оказался на Ист-Альгамбра-роуд. Один раз заблудился, потом пришлось делать крюк, но вот он с ощущением таинственности едет по Ист-Альгамбра-роуд, тихой старинной улице, обсаженной дубами и пальмами.

Майк Барретт во второй раз прочитал металлическую табличку на доме, напротив которого стояла его машина: «215, Монастырь кармелиток Святой Терезы».

За вывеской начиналась дорожка, которая вела к часовне с высокими окнами и цветными стеклами. Слева к часовне примыкало здание из красного кирпича с похожими на подвальные окнами на втором этаже. Над крышей возвышалась разукрашенная колокольня в викторианском стиле.

Барретт еще больше растерялся. Четырнадцать лет назад дочь Джадвея указала этот адрес, но сейчас здесь стоял монастырь, и… еще какое-то неведомое красное здание.

Барретту надоели эти тайны. Он хотел получить ответ. Быстро вышел из машины, пересек улицу и двинулся по дорожке. Справа были крепкие деревянные ворота с черной металлической дверцей. Здание опоясывала пятифутовая стена. Слева от двери часовни цементная дорожка вела к красному флигелю. Барретт повернул налево, обогнул часовню и поднялся на крыльцо с колоннами.

Он нажал кнопку звонка. Через несколько секунд дверь открыла молодая монахиня в длинной коричневой хламиде.

— Что вам угодно? — негромко спросила она.

Вконец растерявшийся Барретт пробормотал:

— Я… мне дали ваш адрес. Я ищу одного человека, но, похоже, здесь не частное владение.

— Это кармелитский женский монастырь. Вам, наверное, дали неправильный адрес.

— Нет, адрес у меня, кажется, верный. Может, год указан неправильно? Вы не знаете, было ли на этом месте четырнадцать лет назад частное владение?

— Четырнадцать лет назад здесь находилось то же, что и сейчас. С тех пор ничего не изменилось.

— Вы уверены? — Но Барретт знал, что она не ошибается. Неожиданно у него мелькнуло подозрение. — Я ищу человека, который когда-то дал этот адрес. Есть здесь кто-нибудь, кто мог бы помочь мне?

— Может быть, мать настоятельница.

— Как с ней поговорить?

— Если вы подождете, я постараюсь найти ее.

Она указала ему на каменную скамью на крыльце.

Барретт подошел к скамье, сел на краешек и достал трубку. Справа параллельно улице тянулись проволочная и живая изгороди. Они примыкали к низкой стене, выходящей на Альгамбра-роуд, шли еще дальше и обрамляли зеленую лужайку, лежащую перед ним.

Майк услышал скрип двери и увидел, как полная женщина под вуалью в белой хоровой накидке, белом накрахмаленном наплечнике и плотном коричневом монашеском платье быстро направилась в его сторону. Барретт вскочил на ноги.

— Я сестра Арильда, — представилась монахиня. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Барретт увидел под вуалью круглое властное лицо, словно покрытое воском. У него мелькнула мысль, что у всех монахинь, каких он видел, точно такие же лица без возраста. Рядом с ними он чувствовал себя очень неловко. Может, видя их преданность Богу, он понимал всю ничтожность своих целей? Или неловкость вызывала мысль, что их жизнь превратилась в нескончаемое детство? Кто знает, может, они были святыми, а может, и грешницами, но ему всегда было не по себе рядом с ними.

Мать настоятельница терпеливо ждала, когда он объяснит цель своего прихода.

Майк Барретт представился и сказал:

— Я… я адвокат из Лос-Анджелеса и ищу одну молодую женщину по очень важному делу. Четырнадцать лет назад она указала в письме ваш адрес. Сестра, с которой я разговаривал, сказала, что четырнадцать лет назад здесь тоже стоял монастырь. Может, она ошибается?

— Нет, — мать настоятельница покачала головой. — И четырнадцать лет назад здесь жили сестры горы Кармел. Монастырь кармелиток стоит на этом месте очень давно. — После небольшой паузы она добавила: — Молодая женщина, которая дала вам адрес… Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь о ней?

— Боюсь, я почти ничего не знаю. — Барретт достал из внутреннего кармана пиджака фотокопии почтовой открытки, которую дочь Джадвея прислала Шону О'Фланагану четырнадцать лет назад, и протянул монахине. — Это фотокопии обеих сторон почтовой карточки, которую она прислала другу семьи. Видите, здесь она указала этот адрес.

Взяв фотографии, мать настоятельница опустилась на скамью.

— Садитесь, мистер Барретт.

Он сел рядом, а она принялась изучать фотокопии.

Увидев, что монахиня читает текст, Барретт заметил:

— Я могу добавить всего несколько мелких фактов. Видите, она подписалась просто «Джудит». Я понятия не имею, какая фамилия у нее была в эти прошедшие четырнадцать лет. Она родилась в Париже у Касси Макгро и Дж Дж Джадвея и могла называть себя Джудит Иэн Джадвей или Джудит Иэн Макгро. После возвращения в Соединенные Штаты ее мать вновь вышла замуж, и приемный отец Джудит мог удочерить ее, хотя в детройтских архивах мы не нашли никаких записей. Она могла взять и его фамилию, которая нам тоже неизвестна. Вскоре после того как Касси Макгро вышла замуж, приемный отец Джудит погиб на Второй мировой войне. Потом ее следы теряются до того дня, когда она написала эту почтовую карточку. Конечно, она могла ошибиться в адресе. Если четырнадцать лет назад здесь находился монастырь, невозможно объяснить тот факт, что на следующий день Джудит собиралась выйти замуж и жить здесь.

Мать настоятельница закончила разглядывать копии и вернула их Барретту. Она сложила на коленях красивые руки и внимательно посмотрела на Майка Барретта сквозь вуаль.

— Она вышла замуж на следующий день и дала правильный адрес, — сказала монахиня. — В тот год она и пять других сестер обручились с Господом нашим Иисусом Христом.

У Барретта уже были смутные подозрения, но сейчас от удивления он лишился дара речи.

— После учения и испытания на пригодность к созерцательной жизни по правилам, которые сообщили отшельники горы Кармел Альберту Иерусалимскому в тысяча двести седьмом году, и по правилам святой Терезы она прошла послушничество и дала временную клятву. Наконец в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году она дала вечную клятву и навсегда посвятила свою жизнь Богу.

Барретт встал, чтобы взять себя в руки.

— Вы хотите сказать, что сейчас Джудит находится в монастыре?

— У нас нет Джудит, мистер Барретт. Есть сестра Франческа.

— Как бы ее ни звали, мне крайне важно поговорить с ней. Можно мне встретиться с ней, хотя бы на несколько минут?

Рука матери настоятельницы дотронулась до белого наплечника, наброшенного поверх коричневого платья, и она посмотрела на лужайку, на которой сидела стайка воробьев.

Наконец сестра Арильда ответила:

— Сестра, которая дает вечную клятву и становится монахиней-кармелиткой, навеки посвящает свою жизнь Господу Богу. Следуя правилам святой Терезы, она ведет созерцательную жизнь, находится в постоянном и тесном контакте с божественным, обнимает весь мир с помощью своей апостольской миссии молитвы и покаяния. Близость к Богу делает ее самопожертвование действенным и придает силу ее молитвам. Чтобы стать настоящей помощницей в великом деле искупления Христом людских грехов, монахиня-кармелитка должна отречься от всего, что осталось за стенами монастыря. В грубом платье, босиком она проводит дни в постах, физическом труде, молитвах, духовном чтении, распевании гимнов по-латыни. У таких людей, мистер Барретт, отсутствуют соблазны. Им не разрешается печься о мирских делах, которые кажутся вам важными. Извините.

— Но я только хочу узнать у нее хоть что-нибудь о ее отце и о том, где находится мать, если та еще жива. Неужели иногда нельзя сделать исключение?

— Исключения возможны, но не мне их делать. Вам нужно обратиться в канцелярию кардинала Макмануса, архиепископа епархии Лос-Анджелеса. Однако я сомневаюсь, что вам удастся убедить его преосвященство.

— Можно узнать, почему вы сомневаетесь?

Ему показалось, что на скрытом вуалью лице промелькнула холодная улыбка. Мать настоятельница ответила:

— Мистер Барретт, у нас монашеский орден. Я возглавляю монастырь, поэтому мои контакты с внешним миром более часты, чем у сестер. Мне необходимо быть столь же информированной, как и сестрам нашего Третьего ордена, которые работают среди людей в благотворительных учреждениях. Я слежу за последними событиями. У меня были основания открыть «Index Librorum Prohibitorum». Я читала показания отца Сарфатти в суде, мне знакомы имя Джадвея и ваше имя, мистер Барретт. При данных обстоятельствах я весьма сомневаюсь, что ради вас будет сделано исключение из правил. Я очень сильно сомневаюсь в этом, мистер Барретт.

— Я тоже. — Майк Барретт улыбнулся. — Спасибо, что согласились поговорить.

— Я не могу пожелать вам счастья. — Монахиня встала. — Могу только понадеяться, что вы найдете путь Божий.

Он начал спускаться с крыльца, потом остановился.

— Джудит… сестра Франческа… знает о процессе?

— У нее собственный процесс, — загадочно ответила мать настоятельница. — Ее единственная цель — достигнуть божественной близости. Всего доброго, мистер Барретт.

Майк сошел с крыльца и медленно завернул за угол. Оглянувшись, Барретт увидел, как сестра Арильда скрылась в монастыре. На боковой улочке три монахини забирали картонные коробки, стоявшие у ворот. Он остановился и внимательно посмотрел на них. Облаченные в развевающиеся платья, они безмолвно скрылись за воротами.

«Интересно, — подумал Майк, — нет ли среди них дочери Джадвея и Касси Макгро?»

Майк Барретт быстро пошел прочь от этого дома Господа и его сестер, которые помогали Христу. Он возвращался в жестокий мир, в котором большинство людей было занято ожесточенной борьбой за выживание в царящем на земле аду и редко обращало взоры к небесам.

Взяв сэндвич с пастрами и рубленой капустой в кафе на Винсент-фуд-маркет, Майк Барретт поехал домой. Запивая его лимонадом, он прижал плечом телефонную трубку и попытался разыскать Эйба Зелкина. В конторе его не оказалось, и Майк оставил сообщение телефонистке. Потом позвонил Эйбу домой. Няня объяснила, что мистер Зелкин куда-то отвез жену с сыном.

Майк принялся расшифровывать стенограммы, которые Донна сделала во время их предпроцессной работы со свидетелями защиты, и так увлекся, что совсем забыл о времени. Эйб Зелкин позвонил без четверти десять.

— Где ты был, Эйб? Мне не терпелось узнать, что вчера произошло в суде? Газеты почему-то почти не уделили процессу внимания.

— Потому что заседание было закрытым. Майк, я сгораю от нетерпения. Как дела у тебя? Наверное, неважно, иначе ты бы позвонил.

— Не очень хорошо.

— Если ты сейчас свободен, давай поговорим. Я отвез жену и ребенка в обсерваторию Гриффита. Потом мы начали просматривать новые материалы и совсем забыли о времени. Послушай, я должен через полчаса забрать жену с сыном. Хочешь, я заеду за тобой и мы поговорим по дороге?

— Буду ждать внизу.

Двадцать пять минут спустя Зелкин сидел за рулем фургона, Майк Барретт — рядом, а Кимура расположился на заднем сиденье. Они ехали на гору Уилсон. Сквозь лобовое стекло Барретт увидел купола обсерватории и планетарий неподалеку.

Майк рассказал о своих беседах с доктором Хайремом Эберхартом и Шоном О'Фланаганом в Нью-Йорке, Вирджилом Кроуфордом в Парктаунском колледже и матерью настоятельницей монастыря кармелиток в Альгамбре. Закончив, он сказал:

— Что же я привез из этих утомительных путешествий? Большие надежды? Нет, только паршивые фотокопии! Спросите меня о специальных коллекциях, поэзии и кармелитках, и я отвечу как специалист. Спросите меня о Джадвее, Касси, Джудит и анахронизмах, и я отвечу как балбес. Господа, я вновь в тупике. Дальше некуда. Единственный человек, кто, по-моему, мог бы нам помочь, Касси Макгро, но девяносто девять процентов за то, что она лежит на глубине шесть футов в земле, а если нет, то где же она, черт побери? Мне очень не хочется заглядывать в будущее, но я не вижу впереди ни одного лучика света. До сегодняшнего вечера у меня постоянно теплилась какая-нибудь надежда, но сегодня и та погасла.

— Надежда — это еще не все, — подал голос с заднего сиденья Лео Кимура. — Нельзя забывать старинную английскую пословицу: живущий надеждами умрет, постясь. Может, нам и так уже нечего больше желать?

— Конечно, — кивнул Зелкин. — Обойдемся тем, что у нас есть. Приехали. Обсерватория Гриффита. К счастью, никакой связи с нашим «Аттилой», Фрэнком Гриффитом. — Он остановил фургон. — Шоу в планетарии, наверное, еще не закончилось. Когда-нибудь был здесь? С ума можно сойти. Вместо потолка там прозрачный экран. В тот вечер, когда я приехал, они спроецировали на небо Вифлеемскую звезду, как в ту ночь, когда за ней последовали Три Мудреца.

— А как насчет трех мудрецов в этой машине? — поинтересовался Барретт. — За какой звездой мы должны идти?

— Похоже, что Элмо Дункан захватил весь рынок звезд, — ответил Зелкин. — Вчера он почти весь день расчищал путь и готовил почву для своего второго главного свидетеля.

— Ну, давайте, рассказывайте, что произошло после моего отъезда, — потребовал Барретт.

— Я ждал, когда ты выговоришься, — сказал Зелкин. — Газеты правильно написали: никаких ведущих актеров. Почти все действие было подготовкой к предстоящему главному спектаклю. Дункан вызвал еще двух литературных экспертов: профессора из Колорадо, доктора Дина Вудкорта, и некоего литературного критика, Теда Тэйлора. Оба единодушно провозгласили непристойность «Семи минут» и заявили, что книга вызывает только похотливые мысли. Я почти ничего не мог сделать. Ведь они высказали свое личное мнение. Я попробовал несколько раз выразить сомнение в их компетентности и заявить, что они подвержены предрассудкам, но, по-моему, мои потуги не произвели большого впечатления на жюри. Дункан набрал немало очков, когда попросил Тэйлора привести примеры того, как отдельные книги вызывают у людей потребность в насильственных действиях. Газеты, кстати, об этом не писали. Обоснование для…

— Какие примеры привел Тэйлор? — прервал Майк Барретт.

Зелкин просмотрел свои бумаги при свете приборного щитка.

— Два примера. Первый из древнеримской истории об историке Светонии и его книге «О жизни двенадцати цезарей». Он привел отрывок, в котором императрица Валерия Мессалина бросила вызов римским проституткам. Она заявила, что в Риме не найдется женщины, которая смогла бы удовлетворить за ночь столько мужчин, сколько сможет удовлетворить она сама. Вызов был принят, состоялось соревнование. Так сказать, постельный чемпионат. Никакой серьезной конкуренции императрица не встретила. Мессалина за двадцать четыре часа удовлетворила двадцать пять мужчин. Ну и в чем дурное влияние книги Светония?

— В чем? — эхом повторил Барретт.

— Свидетель заявил, что книга Светония совратила Жиля де Ре. Знаешь такого?

— Прообраз Синей Бороды?

— Он самый. Великолепный послужной список. Богатый маршал Франции, сражался бок о бок с Жанной д'Арк. Жиля де Ре судили в тысяча четыреста сороковом году по обвинению в содомии с пятьюдесятью мальчиками и девочками, которых он после этого убил. Во время процесса де Ре сказал, что читал «Двенадцать цезарей» Светония и что эта книга совратила его. Очень впечатляющий пример. За что тут зацепиться при перекрестном допросе? Что Жиль де Ре, скорее всего, не занимался ни с кем содомией и никого не убивал? Многие современные ученые считают, что его просто оклеветала церковь, которая хотела завладеть его богатствами. Боюсь, присяжным этого показалось бы мало. Потом свидетель Дункана рассказал нам о другом авторе грязных книг, маркизе де Саде.

— Я все ждал, когда же они вспомнят о нем! — застонал Барретт.

— Свидетель окружного прокурора рассказал о самых ярких моментах в жизни писателя. Достойные родители, кавалерийский офицер, семья. Напомнил тот эпизод, когда де Сад заманил к себе домой тридцатишестилетнюю женщину, привязал к кровати, высек кнутом и поливал горячим воском ее раны. После этого случая началось его падение. В Марселе он встретился с четырьмя проститутками, угостил коробкой шоколадных конфет, вложив предварительно в них сильные дозы полового возбудителя. Девушки чуть не сошли с ума от желания. Маркиза де Сада осудили в тысяча семьсот семьдесят втором году. Он провел двенадцать лет в тюрьме, а умер в психиатрической лечебнице, успев написать энциклопедию сексуальных извращений, «Жюстину», «Сто двадцать дней Содома», «Преступления любви» и другие книги, основанные на собственном опыте. Свидетель считал, что эти сочинения и их автор несут ответственность за бесчисленное множество преступлений, совершенных читателями де Сада, и привел в пример молодых чудовищ из Англии, которые зверски убили по крайней мере двух невинных детей и, возможно, одного подростка. Помнишь процесс над Мурами? Во время процесса в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году обвиняемые утверждали, что находились под влиянием произведений маркиза де Сада. В своем перекрестном допросе я попытался заставить Тэйлора признать, что эти убийства могли произойти и под влиянием других факторов, а не только книг маркиза де Сада, и что, не будь маркиза де Сада, эти чудовища все равно совершили бы убийства, потому что они больны от головы до ног, но свидетель не согласился со мной и, боюсь, присяжные тоже.

— Очень плохо.

— После перерыва, — продолжал Зелкин, отложив бумаги в сторону. — Дункан начал по-настоящему готовиться к понедельнику. Ты, вероятно, читал, что он вызвал двух фараонов, которые приехали по звонку Дарлин Нельсон. Они под присягой сообщили, что жертва была без сознания и будто бы перед их приездом пришла в себя на несколько секунд и обо всем рассказала Дарлин. Потом выступил полицейский врач, который вскоре после изнасилования обследовал Шери. Медицинские подробности о черепно-мозговой травме, детали обследования влагалища. Он обнаружил живые сперматозоиды, что подтверждало изнасилование. Такие подробности всегда потрясают присяжных.

— А ты, Эйб? Что ты сделал?

— Сначала у нас с Дунканом произошел сердитый спор перед судьей Апшо. Я заявил, что это не имеет отношения к делу, что изнасилование Шери Мур не имеет ничего общего с процессом о непристойности. Дункан ответил, что полицейские свидетели подготавливают почву для появления Джерри Гриффита, что это имеет отношение к делу, потому что он докажет, как грязные отрывки в книге Джадвея заставили Джерри Гриффита совершить изнасилование. Я спорил до посинения, но судья отклонил протест. Правда, если мы потом захотим подать апелляцию, все записано в протокол. Сейчас они хотят попытаться доказать, что книга виновата в изнасиловании, Майк, и мы не можем помешать этому. К тому же имеется еще один враждебный свидетель.

— Мистер Говард Мур, — сказал Лео Кимура, — отец Шери Мур.

— Это имеет отношение к делу? — спросил Барретт.

— Протест отклонен, — ответил Зелкин. — Мур должен был еще раз подтвердить, что изнасилование его дочери имеет отношение к делу. Его дочь — сама мисс Невинность, сама добродетель, девственная весталка, но все это было до того, как чертова книга опосредованно, через Джерри, искалечила ее. Поверь мне, я очень осторожно задавал вопросы. Во-первых, я боялся, что он ударит меня, как тебя в больнице. Во-вторых, он отец девушки, которая до сих пор не пришла в сознание. Я понимал, что присяжные линчуют меня, если я на него наброшусь. Поэтому я проявил к нему участие и постарался отделить страдание его дочери от самой книги, а все это время прокурор обстреливал меня протестами. Через десять минут, поджав хвост, — у дьявола, кажется, тоже был хвост, — я уполз за наш стол. Я очень рад твоему возвращению, Майк. В понедельник тебе опять предстоит превратиться в дьявола. Эй, я только что вспомнил, что обещал своим ждать внутри, у маятника Фуко. Пойдем, Майк. Мы с Лео должны тебе еще кое-что рассказать.

Они вышли из фургона и направились к обсерватории.

— Как это ты разрешил своему парню так поздно засидеться? — поинтересовался Майк Барретт.

— Какого черта! Сегодня пятница, в конце концов. К тому же он у меня помешался на астрономии, и Сара туда же. Они уже бывали здесь с десяток раз. Она жалуется, что редко меня видит, поэтому это хоть дает ей возможность развеяться, а не все время проводить с детьми.

Они вошли в здание и скоро оказались у шахты с медленно вращающимся макетом Земли, над которым качался маятник. С края шахты Барретт, Зелкин и Кимура попытались различить движение Земли под шаром маятника. Загипнотизированный Барретт смотрел вниз до тех пор, пока Зелкин не потянул его за рукав.

— Прежде чем появится фрау с наследником, — сказал он, — я хочу рассказать тебе, о чем мы говорили с Лео во время ужина. Мы точно знаем, что Дункан собирается сделать в понедельник утром. Он хотел бы допросить Дарлин Нельсон, но та сейчас в больнице вместе с Шери Мур. У нее лопнул аппендикс. С ней все в порядке, но, слава богу, сейчас она не может давать показания. Поэтому наш окружной прокурор вызовет доктора Роджера Тримбла, бывшего президента американской ассоциации психиатров. Лео прочитал кое-что из его трудов. Как и доктор Фредерик Вертхэм, он придерживается теории, что книги, комиксы, журналы, кинокартины создают климат насилия и способствуют росту юношеской преступности. Так что занавес Дункану поднимет Тримбл. Он проводит сеансы лечения Джерри Гриффита со дня изнасилования и скажет, что важным фактором в этом изнасиловании является «Семь минут». После этого, и только после этого, поднимется занавес, и на сцену выйдет сам Джерри Гриффит. Дункан вызовет Джерри в понедельник утром для дачи показаний.

— Уверен?

— Уверен. Мы с Лео думали о Джерри. Это, может быть, наш последний шанс спасти дело. Нам крайне необходимо стереть в порошок второго главного свидетеля Дункана. С Леру, к сожалению, не получилось. Мы не можем позволить себе осечку с Джерри. Все будет зависеть от тебя, Майк. Ты должен разобрать его по косточкам и навсегда отделить от «Семи минут».

— Разобрать, но как? — Барретт нахмурился. — У меня ничего нет против него.

— У тебя, может, и нет, зато у нас есть. Пока ты был на Востоке, мы раскопали потрясающие факты, которые ты можешь использовать. Помнишь, мы наняли сыскное агентство навести справки о Гриффитах?

— Я уже и забыл о них. Ты хочешь сказать, что они что-то нашли?

— Они работают медленно, но верно. — Зелкин повернулся и взял конверт у Кимуры, потом протянул Барретту. — Здесь копия отчета сыщика. В основном мелочи, но есть и один потрясающий факт. Как раз то, что нам нужно, Майк. Нам необходимо быть безжалостными. Я повторяю, это наш последний шанс. — Барретт начал вскрывать конверт, но Зелкин остановил его: — Не сейчас, Майк. У тебя будет достаточно времени: сегодняшняя ночь и весь завтрашний день, чтобы прочитать, перечитать и разобраться, как использовать это.

— А что там, Эйб?

— В общем, там всего лишь один, но взрывной факт. За полгода до того, как Джерри прочитал «Семь минут», его тайно возили в Сан-Франциско к доктору. Какому доктору? Психоаналитику. Почему? Потому что он попытался совершить самоубийство. Как это узнало агентство? Они выяснили, что Джерри пропустил много занятий по болезни. По какой болезни? Нервный срыв, сообщил источник, пожелавший остаться неизвестным. После этого срыва Джерри принял слишком большую дозу снотворного, и его отвезли на север к психоаналитику.

— Кто его возил?

— Кузина, твоя неудавшаяся собутыльница, Мэгги Рассел. Ты хочешь сказать, что она ни разу даже не намекнула на это?

— Она не обязана ни на что намекать, Эйб.

— Ты прав. Теперь о наших возможностях. У парня совсем расшатались нервы задолго до того, как он прочитал книгу Джадвея. Значит, должны существовать другие причины, которые заставили его совершить изнасилование.

— Должны.

— Стремление покончить с собой. Правда, хороша находочка!

— Не совсем. — Барретт покачал головой. — Я не знал о первой попытке, но для меня стремление покончить с собой не новость.

— Ты знал? — удивился Зелкин. — Откуда?

— От Мэгги Рассел. Парень постоянно твердит, что наложит на себя руки. Но еще раньше я узнал об этом сам. Я присутствовал при второй попытке Джерри совершить самоубийство. Я даже помог ему спастись. После этого и началась наша дружба с Мэгги.

Зелкин и Кимура лишились дара речи от изумления.

— Он пытался убить себя второй раз? И ты присутствовал при этом? — наконец вымолвил Зелкин. Сейчас в его голосе слышались сердитые нотки. — Что все это значит?

Барретт быстро рассказал об эпизоде, который произошел в «Андерграунд рэйлроуд» и на стоянке.

Закончив, он увидел, что Зелкин никак не может успокоиться.

— Майк, — медленно пробормотал он, — почему ты не рассказал об этом раньше?

— Почему? — Барретт задумался. — Наверное, мне показалось, что это личное дело, которое не имеет отношения к процессу. Наверное, побоялся дискредитировать парня. Если бы я обо всем вам рассказал, вы бы захотели использовать это. Я считал, что рассказ о попытке самоубийства не только не поможет, но даже навредит нам. Ведь эта вторая попытка, свидетелем которой оказался я, имела место после того, как Джерри прочитал «Семь минут». Дункан немедленно ухватился бы за это и сказал, что книга Джадвея заставила Джерри пойти на самоубийство. Мне показалось, что присяжные согласятся с ним.

— Достаточно справедливо для объяснения второй попытки, — кивнул Зелкин, принимая доводы партнера. Он постучал по конверту, который Барретт держал в руке. — Но первая попытка была сделана до того, как он прочитал «Семь минут». И следовательно, это динамит. Это опровергает показания свидетеля и нанесет удар по обвинению. Согласен?

— Я не уверен. — Барретт закусил губу и постарался сформулировать свои мысли. — Да, по-моему, в конце концов это отделит Джерри от книги, но ужасной ценой, Эйб. Мы можем при этом нанести юноше непоправимый вред.

— Послушай, Майк, мне жаль парня не меньше, чем тебе, и я испытываю те же чувства, что и ты, по отношению к молодежи, но мы на войне, на которой стреляют. Без крови не обойтись. Образно выражаясь, наши свидетели могут лишиться кто руки, кто ноги, а мы с тобой, Майк, можем погибнуть. Мы должны убрать кое-кого из команды Дункана, прежде чем погибнем сами. Показания Джерри Гриффита в понедельник могут вбить последний гвоздь в крышку нашего гроба. Знаешь, кто в гробу, Майк? Не только мы с тобой. Не только Сэнфорд и Фремонт, но и свобода, Майк. Поверь, я не высокопарен, свобода тоже лежит в том гробу. Мы не можем позволить парню вбить последний гвоздь в крышку. Мы должны опередить его. Мы адвокаты, Майк. У нас долг перед клиентом… и правдой.

— Пожалуй, ты прав, — вздохнул Барретт.

— Я знаю, что прав, — твердил Зелкин. — Если бы мы были хорошо вооружены, если бы у нас было много хороших свидетелей, если бы Джадвей и Касси Макгро были живы, чтобы помочь нам, если бы Джудит могла перелезть через стену, чтобы рассказать о родителях, если бы Леру и Воглер не предали нас, если бы Шон О'Фланаган согласился выступить свидетелем, тогда, Майк, я бы не стал рвать мальчишку на части при перекрестном допросе. Я прекрасно понимаю, что с беднягой нужно обращаться нежно. Я бы посоветовал не трогать его и сохранить ему жизнь, но обстоятельства складываются не так, как нам бы хотелось. Дункан отлично вооружен, а мы беспомощны. Сейчас, когда у нас появилось оружие, я требую использовать его.

Барретт слабо улыбнулся другу:

— Ладно, партнер. Завтра я изучу этот яд, а в понедельник волью его. Мы пойдем на убийство. Вон твоя миссис и парень. Может, они расскажут нам больше о жизни… и смерти… звезды.

По дороге с горы Уилсон Майк Барретт постоянно думал о Мэгги Рассел. Далеко за полночь, когда сонный Барретт читал в постели, он услышал ее голос.

Он вздрогнул от телефонного звонка в такой час.

— Майк, я не разбудила вас? — негромко спросила Мэгги.

— Нет.

— Я старалась дозвониться до вас вчера вечером, но никто не отвечал.

— Меня не было в городе. Проверял пару горячих следов. — Он помолчал. — Почему вы звоните? Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Я просто хотела… Наверное, это может подождать. Во-первых, мне ужасно хочется услышать о вашей неожиданной поездке. Нашли что-нибудь новое?

— Надеялся. Я отправился, как Наполеон в Россию, и вернулся точно так же, разбитый и без полезной информации. Мэгги, где я только не был. Вы не поверите, где я в конце концов очутился! В монастыре.

— В монастыре?

— Я вам расскажу об этом позже. А сейчас расска…

— Майк, не мучайте меня. Пожалуйста, расскажите сейчас. Я не выношу незаконченные рассказы.

— Ладно, слушайте, сами напросились. — Сначала он кратко рассказал, как доктор Эберхарт привел его к Шону О'Фланагану, который, в свою очередь, вывел на отдел специальных коллекций, где он нашел след Джудит, дочери Джадвея и Касси Макгро. И Джудит, закончил Барретт, оказалась монахиней и с ней нельзя встретиться.

— Монахиня? Монахиня, Майк? Вы серьезно? — В голосе девушки послышался ужас.

— Монахиня. Работает только на Бога. Низкое жалованье, зато большие дивиденды. А вы как поживали? Теперь ваша очередь. Зачем вы искали меня вчера? И почему сейчас разговариваете шепотом?

— Не хочу, чтобы меня услышали, Майк. Я сейчас не могу говорить, но мне нужно увидеться с вами. Поэтому я и позвонила.

— Когда?

— Мне не выбраться из дома до завтрашнего вечера. Можете встретиться со мной завтра вечером?

— Конечно. Давайте поужинаем.

— Хорошо. Знаете что, Майк? В полдевятого у театра «Уэствуд-Виллидж» вас устраивает?

— Я заеду за вами туда. Ровно в половине девятого. Потом перекусим.

— Только давайте поедем куда-нибудь подальше. — Девушка сейчас говорила так тихо, что Майк почти не слышал ее. — Может, к океану?

— Хорошо, к океану. — Его охватило любопытство. — Мэгги, вы уверены, что сейчас больше нечего обсуждать?

— Завтра, Майк. Завтра вечером.

— С нетерпением буду ждать вечера.

Но, положив трубку, он понял, что впервые не будет с нетерпением ждать встречи с Мэгги Рассел… после разговора с Зелкином. Он вспомнил, что ему предстоит сделать в понедельник, и больше, чем когда-либо, почувствовал себя Иудой Искариотом накануне Тайной вечери. Это будет их последний ужин с Мэгги. В понедельник он убьет человека, которого она любит, и ему придется забыть Мэгги.

И тут, к своему удивлению, Майк Барретт понял, что убьет человека, которого любит сам. Он признался себе в этом. И кого? Свою следующую жертву.

Жизнь — страшная игра.

Суббота, вечер.

Маленький ресторан «Чез Джей» находился вдали от центра, почти у океана, в Санта-Монике на Оушн-авеню. Едучи мимо и не особо глядя по сторонам, можно было легко проскочить его, если бы не музыка.

В «Чез Джей» было много посетителей, громко играла музыка. К стойке бара не протолкнешься. Столики, кабины, свечи, опилки на полу, великолепная кухня, несколько знаменитостей, девушки в поисках поживы и относительное уединение, только если сидеть в большой кабине в глубине зала.

Майк Барретт и Мэгги Рассел попали в такую кабину.

Когда они вошли в ресторан, Барретт сказал:

— Вы хотели чего-то тихого и необычного. Сомневаюсь, что кто-нибудь из банды Йеркса или Гриффита увидит нас здесь.

— Я не потому хотела уехать куда-нибудь подальше от центра, — ответила Мэгги. Когда они сели и заказали коктейли, она объяснила: — Я хотела, чтобы нам никто не мешал.

Ему очень хотелось дотронуться губами до ресниц этих замечательных зеленовато-серых глаз, прижаться к алому рту и глубокой ложбинке между грудями, да и ко всему остальному.

— Я рад, — ответил Майк.

— К тому же дядя Фрэнк знает, что мы встречаемся. После того как жаба Ирвин Блэйр увидел нас в «Ла Скала», он, наверное, донес Лютеру Йерксу, а тот — дяде Фрэнку. На другое утро дядя Фрэнк как бы случайно упомянул об этом. Он поинтересовался, как мы познакомились. Конечно, я не могла ему рассказать о том, что пытался сделать Джерри, как вы спасли его, и все остальное. Я просто сказала правду, что нас познакомила на собрании Фей Осборн. Его беспокоило только то, что вы можете использовать меня. Я заверила дядю в обратном. Сказала, что вы клюнули на меня из-за моей соблазнительности. — Она робко улыбнулась. — Это была просто шутка.

— Для меня это никакая не шутка. Я действительно клюнул на вас. И вы действительно соблазнительная. И у вас масса других привлекательных черт.

— Майк, я не напрашивалась на комплименты. Хотя когда-нибудь, может, мне захочется услышать об этих других достоинствах.

Подумав о понедельнике, Барретт не очень убедительно произнес:

— Хорошо. Как-нибудь я вам расскажу о них.

— Вернемся к Фрэнку Гриффиту. Он дружеским тоном сказал, что никогда не хотел вмешиваться в мою личную жизнь, лишь бы я вела себя осмотрительно. Это так противоречило его характеру и было шито белыми нитками. Я сразу увидела, в чем дело. Конечно, он действовал по совету Йеркса и Дункана, и они сейчас втроем решают, что делать с новой проблемой «Мэгги — Майк». Может, запретить им встречаться? Потом в дело вступил компьютер, наверное, мозг Андервуда. Вспомните, чем закончилось вмешательство Монтекки и Капулетти в дела Ромео и Джульетты. Почему бы не заставить Мэгги использовать Барретта? Скорее всего, они пришли к такому решению, потому что в последние несколько дней дядя Фрэнк интересовался, встречаемся ли мы? А один раз даже спросил, о чем мы говорили и что вы думаете о процессе. Майк, будьте начеку. Я могу использовать вас…

— Я хочу, чтобы вы использовали меня.

— …в интересах сил зла. Они злые, все они, и дядя Фрэнк злее всех. Теперь я в этом убеждена. — Девушка внезапно замолчала. — Я не хочу сейчас говорить об этом. Я хочу наслаждаться коктейлями.

Она взяла свой «гибсон», а он — виски. Они чокнулись и поднесли стаканы к губам.

Владелец ресторана, знакомый Барретта, решил доставить другу удовольствие и поставил пластинку Тома Лерера. В ресторане зазвучала «Непристойность».

Я дрожу от волнения

Перед любой книгой вроде «Фанни Хилл»

И, наверное, всегда буду волноваться,

Если там есть помои

И настоящая грязь.

Кому нужно хобби типа тенниса или

филателии?

У меня хобби перечитывать «Леди Чаттерлей».

Но сейчас они хотят отнять все это у нас,

Если мы не возьмемся за руки

И не будем сражаться за свободу слова.

Короче, Непристойность!

Как похождения проститутки.

О, я рынок, который они никогда не смогут

насытить.

Я не знаю, что может сравниться

с Непристойностью.

Гип-гип ура!

Давайте послушаем, что скажет Верховный суд!

Не разрешайте им отнять у нас свободу!

Мэгги и Барретт рассмеялись и вновь поднесли стаканы к губам.

За два часа они выпили по три коктейля и бутылку вина, съели бефстроганов, творожный пудинг и рассказали друг другу о себе. Им никогда еще не было так хорошо. Они сидели в мерцании свечей, их бедра соприкасались, рука девушки гладила руку Барретта, и они молча думали каждый о своем.

Неожиданно Мэгги глубоко вздохнула, освободила руку и отодвинулась. Барретт удивленно посмотрел на нее. Сейчас она сидела совершенно прямо, на лице застыло смущение.

— Майк, прежде чем я полностью протрезвею… Как я говорила по телефону вчера ночью, я хотела обсудить.

— Вам предоставляется слово.

— Я уже говорила о силах зла и сказала, что мой дядя воплощает в себе самое большое зло. Так оно и есть. Он чудовище. Может, я когда-то и относилась к нему хорошо, но сейчас все это позади. Вы даже представить себе не можете, что теперь происходит в их доме.

— Из-за Джерри?

— Да, из-за Джерри. В понедельник он должен давать показания.

— Он по-прежнему не хочет этого делать?

— Пуще прежнего, а дядя Фрэнк все наседает, чтобы Джерри выступил в суде и обвинил книгу Джадвея. Он продолжает кричать, что думает только о судьбе сына. Черта с два! Он думает только о себе и о том, что о нем будут говорить. Если бы он хоть чуть-чуть думал о Джерри, он бы не допустил всей этой шумихи в газетах, никогда бы не подверг своего сына такому испытанию. Он в угоду Йерксу уговаривает Джерри. Дункан постоянно убеждает Джерри, что дача показаний в суде — пара пустяков. А вчера… это было ужасно… между дядей Фрэнком и тетей Этель произошла кошмарная сцена. Это был один из тех редких случаев, когда я услышала, что она не согласна с мужем. Джерри — и ее сын, сказала тетя, она воспитывала его и имеет право высказать свои мысли. И она не намерена сидеть и смотреть, как муж с друзьями превратили жизнь ее сына в ад и заставляют его пойти против своей природы. Тетя Этель считает, что решать должен сам Джерри. Дядя Фрэнк чуть с ума не сошел от злости. Он заявил, что Джерри стоило бы во многом пойти против своей природы, коль уж «трахать» — так он выразился — девчонку, которая этого не хочет, — составляет часть его истинной природы. Потом он начал обвинять тетю в том, что она совсем забросила сына, потому что думала только о себе и своей болезни. Она больше всех виновата, что из парня вышел такой слюнтяй. И она не обладает на него такими же правами, как дядя Фрэнк, потому что думала только о себе, слишком многое ему позволяла, разрешала вести себя как заблагорассудится, и сейчас настало время кому-нибудь вмешаться, подумать за парня и вернуть его на путь истинный. Я подумала, что тетя Этель умрет прямо в своем кресле-каталке, и, когда она начала задыхаться, я вмешалась и спасла ее. Она до сих пор лежит в постели. Правда, ужасно?

— Да.

— Нетипичная для представителей высшего американского света жизнь. Я тоже виновата. Когда мы встречались в последний раз, я вам сказала, что попробую предотвратить выступление Джерри в суде и поговорю с дядей Фрэнком или доктором Тримблом. У меня хватило смелости поговорить только с доктором Тримблом. Я передала ему ежедневные слова Джерри: что, если его заставят выступить на людях, он совершит самоубийство, если не до, то после дачи показаний в суде. Я умоляла доктора Тримбла поговорить с дядей Фрэнком, но доктор отказался, потому что не видит необходимости беспокоить мистера Гриффита. Он сказал, что Джерри, как и большинство его сверстников, обладает большей выносливостью, чем многие думают, что Джерри отлично перенесет выступление в суде. Доктор Тримбл даже считает, что это может помочь ему, а Джерри с помощью угроз просто пытается насолить своим близким. Что касается самоубийства, то он считает это пустыми разговорами. Большинство людей угрожает самоубийством, но ведь живут же! Я пришла в ярость. Мне захотелось схватить этого тупицу, потрясти его и сказать, что Джерри несколько дней назад уже пытался совершить самоубийство, что он не шутит, что сделает это опять и в следующий раз может добиться успеха, но я не могла рассказать это… Я просто не могла открыть наш с Джерри секрет и выдать его. После этого разговора я поняла, что обращаться к дяде Фрэнку бесполезно. Если не считать его недавнего заигрывания со мной, чтобы узнать, что мне известно о вас, он не замечает моего существования. Я для него будто неодушевленный предмет, канцелярская принадлежность. Кроме вас, Майк, мне не с кем об этом поговорить. Вы верите, что Джерри убьет себя? Вы ведь знаете, что он уже раз пытался сделать это.

Мэгги Рассел ждала, не сводя с него тревожного взгляда. Барретт мужественно встретил этот взгляд и ответил:

— Не раз, Мэгги, а два.

Глаза девушки расширились, она прижала руку ко рту, что-то пробормотала, но Барретт ничего не понял.

— Откуда вы знаете? — спросила Мэгги.

— Прокуратура и защита постоянно должны выискивать информацию. Мой партнер нанял частное сыскное агентство. Мы не имеем в своем распоряжении ресурсов полиции, которая подчиняется окружному прокурору, поэтому приходится обращаться к частным сыщикам. Они узнали, что Джерри пропустил занятия, и выяснили причину. Он пытался кончить жизнь самоубийством несколько месяцев назад, задолго до того, как прочитал «Семь минут», и вы сразу после этого возили его в Сан-Франциско к психоаналитику.

На лице Мэгги появилось такое страдание, что ему захотелось обнять ее, унять боль и пообещать, что об этом никто не узнает, но он не мог сделать этого, потому что не хотел лгать. Начался разговор начистоту.

— Что еще вам известно? — спросила Мэгги Рассел.

— Только это.

— И вы собираетесь рассказать об этом на суде?

— Я должен так поступить.

— Майк, пожалуйста, не надо.

— Мэгги, у меня нет выбора. Проясните мне один вопрос. Я понимаю состояние Джерри, знаю, что он вот-вот сорвется, но почему он так боится выступать свидетелем? Конечно, это нелегкое испытание, но все уже знают о его преступлении и болезни. Почему же тогда появление в суде станет для него делом жизни и смерти? Мне важно прояснить этот вопрос.

Мэгги нахмурилась и надолго замолчала, словно искала ответ. Наконец она подняла голову и встретилась взглядом с Барреттом.

— Может, все дело в причине, по которой я должна была сегодня увидеть вас. Вы понимаете других людей и обладаете глубоким чувством порядочности, поэтому я скажу вам, что Джерри на самом деле боится не выступления в суде и не вопросов Элмо Дункана. Он знает, что Дункан не станет мучить своего свидетеля вопросами. Он считает, что вы обязаны дискредитировать его и даже уничтожить ради выигрыша процесса. Поверьте мне, он боится расправы защиты.

— Но вы так и не сказали мне почему. Ну, заставлю я его признаться в первой давнишней попытке самоубийства, но что еще могу я открыть такого, чего бы все не знали? И я не вижу ничего такого уж страшного в том, что ему придется рассказать о первой попытке самоубийства. Не забывайте, что он изнасиловал девушку. Наоборот, этим Джерри может даже вызвать сочувствие. С чего такой дикий ужас перед судом и перекрестным допросом?

— Я… я не могу объяснить, Майк, — не сразу ответила Мэгги. — Это один из симптомов его психического заболевания. Когда вы подавлены, когда всю жизнь вами командует отец, вы постоянно будете чувствовать себя неполноценным. Джерри и так на грани срыва, а тут еще его принародно разденут донага и выпорют во время перекрестного допроса, заставят признаться в слабости и неполноценности. По-моему, это уже слишком. Такое может сломать и человека посильнее. — Она помолчала. — Ваши вопросы… ведь они могут его унизить?

— Мэгги, перекрестный допрос — не увеселительная прогулка ни для какого свидетеля, но, несмотря на это, все люди, и слабые, и сильные, переносят его. В отношении Джерри мне трудно сказать. Я могу только пообещать не быть жестоким инквизитором. Я не буду Торквемадой, но я вынужден буду задавать ему вопросы, на которые ему придется отвечать, потому что его приведут к присяге.

Мэгги Рассел опять замолчала и задумалась.

— Майк, а так ли уж необходимо проводить перекрестный допрос? Вы обязаны задавать ему вопросы?

— Если бы Дункан не вызвал его в суд, я мог бы не допрашивать его. Дункан собирается задавать Джерри вопросы, поэтому мне придется сделать то же самое.

— Но ведь вас не заставляют делать это? Я хочу сказать, вы можете отказаться от перекрестного допроса?

— Конечно, могу, но…

Она обеими руками схватила руку Барретта.

— Тогда сделайте это, Майк. Об этом я и хотела попросить вас сегодня. Не подвергайте Джерри перекрестному допросу. Мне не удалось предотвратить его выступление в суде, но Джерри еще можно спасти, если защита пощадит его. Я не прошу этого для себя, Майк. Я не имею права просить вас. Но ради мальчика, пожалуйста, откажитесь от перекрестного допроса.

Мэгги отпустила его руку, крепко сцепила пальцы и замерла в напряженном ожидании.

Как это ни было трудно и больно, но Барретт покачал головой:

— Нет, Мэгги, я не могу пойти на это. Я не могу предать людей, которые наняли меня и которые полагаются на меня. Я не могу предать Джадвея, его книгу и свободу личности, в которую я верю. Дорогая, выслушайте меня и проявите благоразумие, если это возможно. Окружной прокурор уже зашел слишком далеко. Он сколотил мощное обвинение против Джадвея и «Семи минут». Все наши попытки сопротивления безжалостно пресекались. Сейчас он собирается доказать пагубное влияние «Семи минут» с помощью Джерри Гриффита. У нас появилась первая возможность остановить его. Если мы не станем защищаться, то пойдем на дно и цензоры возьмут верх. Если Дункан задаст Джерри вопросы, тогда я буду обязан тоже задавать вопросы. Это наша последняя надежда. Пойди процесс по-другому, я бы, конечно, мог попробовать выполнить вашу просьбу и отказаться от перекрестного допроса, потому что тогда он был бы не так важен.

Мэгги придвинулась ближе.

— Что… что вы имеете в виду, говоря, что, если бы процесс проходил по-другому, вы могли бы выполнить мою просьбу?

Он вспомнил вчерашние доводы Зелкина и решил сейчас изложить их Мэгги.

— Если бы Леру был на нашей стороне или хотя бы эта Воглер, тогда, может быть, я и подумал бы об отказе от перекрестного допроса Джерри, потому что, как я уже сказал, он не был бы так важен. Или даже сейчас, будь у нас хоть один настоящий свидетель, который опроверг бы показания Кристиана Леру и защитил Джадвея и «Семь минут», я мог бы оставить Джерри в покое. Но у меня нет ни одного приличного свидетеля. У меня нет ни одного свидетеля, хотя бы немного похожего на приличного, поэтому…

— Майк.

Он пытливо посмотрел на Мэгги, потому что в ее голосе послышались твердые нотки.

— Этот ваш «приличный свидетель», которого вам так не хватает… Кто мог бы быть для вас так важен?

— Кто? По-моему, сейчас остался только один такой человек. Касси Макгро. Если бы она была у меня…

— Она может быть у вас, Майк.

Эти слова оказались настолько неожиданными, что Барретт не сразу понял их значение. Он тупо уставился на Мэгги Рассел.

— Я предлагаю вам выгодную сделку, Майк, — с холодной уверенностью сказала девушка. — Вы обещаете мне не расспрашивать Джерри, а я обещаю вам Касси Макгро… собственной персоной.

9

— Пожалуйста, положите левую руку на Библию и поднимите правую. Вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

— Клянусь.

— Назовите, пожалуйста, свое имя и фамилию.

— Джерри… Джерри Гриффит.

— Произнесите, пожалуйста, по буквам.

— Гриф… Гриффит… Г-р-и-ф-ф-и-т.

— Пожалуйста, займите свидетельское место.

Со своего места за столом защиты Барретт наблюдал, как стройный юноша нервно поднимается по ступенькам и садится на стул. Его каштановые волосы были аккуратно причесаны, взгляд (левый глаз непрерывно дергался от тика) метался по залу, стараясь не задерживаться на серебристом микрофоне, который стоял перед ним. Лицо его было бледным, плечи поникли, он напоминал вспугнутую черепаху, каждое мгновение готовую спрятать голову под спасительный панцирь. Кончиком языка Джерри беспрерывно облизывал пересохшие губы. Он ждал, когда Харон посадит его в лодку и повезет через его собственный Стикс.

Барретт отвел глаза от самого главного свидетеля обвинения и оглядел переполненный зал суда. Он знал, что где-то в этом море лиц и лицо Мэгги, внимание которой приковано не только к Джерри, но и к нему, Барретту. Он помнил и то, что прямо за спиной сидит Фил Сэнфорд, а рядом угрюмый и решительный Эйб Зелкин и озабоченный Бен Фремонт.

Майк вспомнил вчерашний день, который превратился для него из дня отдыха в день мучительных сомнений.

Он вновь и вновь взвешивал то, что ему рассказала Мэгги Рассел.

Невероятно, а может, не так уж и невероятно, но легендарная Касси Макгро, любовница Дж Дж Джадвея, Касси Макгро, прообраз героини «Семи минут», была жива и жила на Среднем Западе. Она прочитала о процессе и написала Фрэнку Гриффиту письмо. Поскольку Мэгги была секретарем, она всегда первой просматривала семейную почту. Она увидела послание Касси Макгро, спрятала его от Фрэнка Гриффита и две недели не говорила никому ни слова. Сознавая его ценность для защиты, девушка берегла его в качестве товара для сделки. Она хотела использовать его не против Гриффита, а против Барретта. Увидев, что Фрэнк Гриффит становится чересчур фанатичным, чтобы с ним можно было торговаться, и слишком упрямым, чтобы его можно было уговорить не заставлять Джерри выступать на суде взамен на письмо Касси Макгро, она решила предложить его Барретту, как последнюю надежду на спасение Джерри.

В субботу вечером Барретт ничего не ответил Мэгги.

Все воскресенье, с момента пробуждения и до отхода ко сну, он взвешивал все «за» и «против».

За: появление живой Касси Макгро в зале суда на стороне защиты. Это была бы сенсация.

За: выступление Касси помогло бы доказать добрые побуждения и честность Джадвея и опровергнуть показания Леру, отца Сарфатти и остальных свидетелей обвинения, потому что Касси была самым близким другом и единомышленником Джадвея, знала о его мыслях от него самого.

За: Касси могла срыть горы ложных обвинений Джадвея в распутном образе жизни и в то же время смягчить впечатление от его смерти.

За: Касси Макгро, прообраз Кэтлин из «Семи минут», сейчас пожилая женщина, одним своим появлением в зале суда опрокинула бы обвинение в порнографии и непристойности. (Разве можно представить почтенную старушку совокупляющейся?)

Но существовали и «против», причем некоторые казались довольно вескими.

Против: если Касси Макгро защищала книгу в своем послании Фрэнку Гриффиту, почему она не объявилась в должное время и не предложила свои услуги защите?

Против: может, потому, что ей не так-то уж и нравились «Семь минут» или образ жизни ее автора?

Против: а что, если под присягой ее заставят не только подтвердить, но и подробно объяснить вредное влияние, о котором уже говорили Леру и священник из Ватикана?

Против: а что, если ее старческий вид и язык, вместо того чтобы затушевать портрет лживой, неприличной женщины, нарисованный Дунканом, только поддержит версию обвинения?

Против: а вдруг она превратилась в одну из тех сквернословящих, пьющих, опустившихся старух с крашеными волосами, которые попадаются не только на грязных улицах, но и на пышных благотворительных балах?

Против: что, если вся эта сделка сама по себе — самое большое против, и Мэгги пошла на нее ради Гриффитов? Мэгги пошутила насчет неуклюжей попытки Гриффита заставить ее использовать Барретта, но что, если это была только ширма? Она, по крайней мере, могла бы показать открытку Касси Макгро и открыть ее нынешнее местожительство. Она, конечно, сказала, что по воскресеньям Фрэнк Гриффит целый день сидит дома. А вдруг Мэгги подозревала Барретта точно так же, как сам он подозревал сейчас ее? Ведь он мог узнать адрес Касси и отказаться разговаривать. Или все значительно проще, и никакого послания от Касси Макгро просто нет?

«За» и «против», «за» и «против».

Решение предстояло принять на условиях Мэгги Рассел. Сначала Барретт должен выполнить свои обязательства и отказаться от перекрестного допроса Джерри Гриффита, а потом, через несколько часов, Мэгги выполнит свои и представит защите Касси Макгро.

Если оба выполнят условия сделки, тогда у защиты появится нечто большее, чем надежда. Это будет потенциальная победа. Но если Майк сыграет честно, а Мэгги — нет, тогда Барретт предаст своего клиента и потерпит самое горькое из поражений.

Вчера он так и не смог принять решение. Сегодня утром тоже ничего не решил. Час назад, перед тем как обвинение вызвало для дачи показаний доктора Тримбла, чтобы доказать, какую серьезную травму получил Джерри Гриффит от чтения «Семи минут», Барретт почувствовал соблазн рассказать о предложении Мэгги Эйбу Зелкину, но не сделал этого, потому что заранее знал, каким будет решение Зелкина. Зелкин выберет синицу в руках, потому что не знал Мэгги и не поверил бы в честность и порядочность незнакомой девушки, отказался бы от любого союзника из дома Гриффитов. Поэтому решение предстояло принимать одному Барретту. Он знал Мэгги. Решение должно основываться на его оценке девушки, и это вдвойне осложняло дело. В прошлом его оценки женщин оказывались весьма неверными, и сейчас вопрос стоял так: или Мэгги Рассел такая же, как остальные женщины, которых он знал раньше, или она его женщина — первая настоящая женщина, которую он встретил.

Неожиданно Майк Барретт понял, что момент принятия решения приближается. Несколько минут назад он сделал последнюю попытку предотвратить появление в зале суда Джерри Гриффита на том основании, что парень не имеет отношения к рассматриваемому делу. Они долго спорили с Дунканом перед столом судьи, и наконец Апшо заявил, что в обязанности судей должно входить принятие всех мер выяснения истины по рассматриваемому вопросу.

Протест защиты был отклонен. Свидетеля привели к присяге.

Дункан сочувственно улыбался главному свидетелю обвинения, Джерри Гриффиту, и умело задавал вопросы.

— Джерри Гриффит, чем вы занимаетесь сейчас или занимались последнее время?

— Я студент.

— Вы не могли бы говорить громче? Вы сказали…

— Я студент.

— Где вы учитесь?

— В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

— В Уэствуде?

— Да.

— Сколько проучились в университете?

— Почти три года.

— В школе учились?

— Да, я закончил школу в Палисэйдз. Только первый семестр проучился в «Уэбб».

— Вы перешли в другую школу? Почему?

— Мой отец хотел, чтобы я ходил в школу с совместным обучением.

— А школа в Палисэйдз с совместным обучением? И университет тоже?

— Да, сэр.

— Вы встречались с девушками, когда учились в школе и университете?

— Да, сэр.

— Скажем, в последнем классе средней школы и на первых двух курсах университета, как часто вы ходили на свидания?

— Трудно… вспомнить. Я не могу вспомнить, как часто. Я…

— Вы можете сказать хотя бы приблизительно, как часто?

— Возражаю, ваша честь! — воскликнул Барретт из-за стола защиты. — Свидетель заявил, что не помнит. Вопрос был задан, и на него был получен ответ. К тому же вопрос гипотетический.

— Протест принят, — кивнул судья Апшо.

Садясь, Барретт бросил взгляд на Джерри Гриффита и впервые понял, что парень смотрит на него. В глазах Джерри застыл испуг, он весь как-то сник. Майк однажды видел такой же затравленный взгляд в глазах собаки, которую грозился побить хозяин, и он пожалел, что пришлось заявить протест. Барретт решил быть более снисходительным, пока свидетель совсем не потерял дар речи от страха.

Очевидно, Дункана тоже тревожил запас прочности Джерри, потому что он перешел к важным вопросам.

— Мистер Гриффит, на каком предмете вы специализируетесь в университете?

— На английской литературе.

— Этот предмет подразумевает обильное чтение… Скажем, по крайней мере три книги в неделю.

— Да, сэр.

— Читали ли вы книги, не включенные в списки обязательного чтения по английской литературе?

— Да, сэр.

— Сколько таких книг вы читали в среднем каждую неделю?

— Ну, две-три.

— Это в основном беллетристика?

— Да, сэр.

— Не могли бы вы вспомнить названия книг, которые прочитали за последние шесть месяцев? Названия и авторов?

— Я прочитал… Я прочитал «Степного волка» Гессе и еще его «Сиддхартху». И «Бремя страстей человеческих». Это Моэм. «Ночь нежна» Скотта Фицджеральда. И «Красное и черное» Стендаля. Потом… трудно вспомнить… ну, читал Хаксли и «Поездку в Индию» Форстера. Всего Кафку и Камю. Я… мне нужно вспомнить…

— Вполне достаточно, чтобы определить вкусы. Скажите, считаете ли вы какую-нибудь из названных вами книг порнографической или непристойной.

— Нет, сэр.

— Вы выбирали эти книги по какой-то причине или наугад?

— Ну… наверное, чтобы узнать о себе немного больше… О своих мыслях и всем остальном.

— Вы хотите сказать, что выбираете книги для необязательного чтения не наугад? Что много размышляете над каждой прочитанной книгой?

— Да, сэр.

— Вы читали «Жюстину» маркиза де Сада?

— Нет, сэр.

— Вы читали перевод порнографического восточного трактата «Камасутра»?

— Нет, сэр.

Барретт вздрогнул и крикнул:

— Я бы хотел заявить протест, ваша честь. Вопрос не по существу рассматриваемого дела.

Судья Апшо подался ближе к микрофону и ответил:

— Протест отклоняется. Продолжайте, мистер Дункан.

Элмо Дункан повернулся к своему свидетелю.

— Мистер Гриффит, вы читали книгу Фрэнка Харриса «Моя жизнь и любовь»?

— Нет, сэр.

— А «Любовника леди Чаттерлей»?

— Нет, сэр.

— А «Сексус» Генри Миллера?

— Нет, сэр.

— Вы читали «Фанни Хилл» полностью или в отрывках?

— Нет, сэр.

Дункан одобрительно улыбнулся юноше, посмотрел на присяжных и вновь повернулся к Джерри Гриффиту.

— Недавно была предпринята попытка издать… Вернее, открыто и впервые была издана книга того же самого жанра, что и те, о которых я вас расспрашивал. Я хочу узнать, читали ли вы ее? Вы читали «Семь минут» Дж Дж Джадвея?

— Да, сэр, читал.

— Вы читали ее или слышали о ней до того, как она была напечатана издательством «Сэнфорд-хаус»?

— Нет. Хотя мимоходом слышал о ней на одной из лекций по английской литературе в университете.

— Эта лекция побудила вас прочитать книгу?

— Нет, сэр. Даже если бы и побудила, то я бы не смог этого сделать, потому что «Семь минут» негде было достать. Эта лекция была несколько месяцев назад.

— Но если бы книга была издана уже тогда, побудила бы вас лекция купить и прочитать «Семь минут»?

— Протестую, ваша честь! — Барретт встал. — Представитель народа задает гипотетический вопрос.

— Протест принят.

Дункан опять повернулся к Джерри Гриффиту:

— Упоминание профессора о «Семи минутах» заставило вас подумать, что стоило бы прочитать эту книгу?

— Нет, сэр.

— Можете сказать, что же заставило вас прочитать «Семь минут»?

— Я… я увидел что-то о ней в одном из книжных магазинов, которые торгуют авангардными газетами и журналами. Я просматривал один из таких журналов и…

— Вы не помните его название?

— Нет, я только помню, что он был издан в Нью-Йорке. На полках стояло около сотни разных журналов, и я выбрал этот. Там мне попалась статья об этой книге.

— Была ли это рецензия или обычная статья без комментариев о книге Джадвея?

— Кажется, рецензия. В ней анализировались отрывки из книги.

— И они вызвали у вас желание прочитать «Семь минут»?

— Они заинтересовали меня.

— Почему?

— Я… я не знаю… не для… потому… наверное, потому, что я никогда не знал, что женщин так волнует секс.

— Мистер Гриффит, что вы думали о причинах, которые заставляют женщин заниматься сексом, до чтения той статьи?

— Я… я думал, что они… что они делают это, потому что все делают это… или должны делать… чтобы не выделяться. Я хочу сказать, чтобы доставлять своим друзьям удовольствие.

— И рецензия на книгу Джадвея изменила ваши взгляды на этот вопрос?

— Да. После нее я подумал, что они на самом деле хотят… делать это.

— Понятно. А после прочтения самой книги ваши взгляды не изменились?

— Нет.

— Даже несмотря на то, что эта книга относилась к разряду беллетристики и могла быть придумана автором?

— Я забыл, что это беллетристика. Я поверил ей.

— Вы поверили, что все женщины или большинство из них испытывают голод по сексу и половым извращениям, как Кэтлин, героиня «Семи минут»?

— Да, сэр.

— Сейчас вы тоже верите в это?

— Нет, сэр.

— Вы считаете, что эта книга внушила вам неправильное представление?

— Протестую, ваша честь. Мистер Дункан задает наводящие вопросы.

— Протест принят.

— Хорошо, мистер Гриффит; по-вашему, портрет Кэтлин рисует реалистичный и правдивый образ молодой женщины? Или он необычен и искажен?

— Искажен и необычен.

— Значит, увидев в журнале рецензию на «Семь минут», вы прочитали книгу?

— Не сразу, потому что она еще не вышла. Я думал над статьей, потом забыл на какое-то время, до тех пор, пока не увидел большое рекламное объявление в газете о выходе книги. После этого я купил «Семь минут» и прочитал.

— Когда это было? Когда вы ее прочитали?

— Вечером восемнадцатого мая.

Барретт внимательно слушал показания Гриффита, когда Зелкин протянул ему записку: «Хитрюга наш Элмо. Не спросил, где и как парень достал книгу. Не забудь поинтересоваться этим на перекрестном допросе». Барретт рассеянно кивнул и вновь посмотрел на свидетеля.

— Вы прочитали «Семь минут» от корки до корки, всю до последнего слова?

— Да, сэр.

— И какова была ваша реакция?

— Книга меня расстроила.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я… меня охватило смятение. Я не мог заснуть.

— На следующий день вы пошли в университет?

— Да, но я пропустил кое-какие занятия.

— Почему?

— Мои мысли были заняты этой книгой. Я пошел к своей машине… Я держал ее в машине…

— Почему в машине?

— Я не хотел, чтобы ее увидел отец.

— Вы боялись, что ваш отец не одобрит такого рода книгу?

— Да, сэр.

— Ваш отец когда-либо протестовал против порнографических книг?

— Да, сэр. Он не разрешал приносить их домой. Он говорил, что они опасные.

— Вы согласны с ним?

— Сейчас согласен, сэр.

— Итак, вы сели в свою машину, и что вы сделали потом?

— Выехал с университетской стоянки и некоторое время просто катался, потом очутился на пустынной дороге над Голливудом. Там я перечитал некоторые отрывки из «Семи минут».

— Вы можете вспомнить места, которые вновь прочитали?

— Я не помню точно. Часть первой главы, о первой из семи минут повести. Я прочитал ее несколько раз.

— А что там было, на этих страницах?

— Она лежит, ждет его… и думает, как он похож на те греческие статуи. Кажется, начало об этом.

— Позвольте мне освежить вашу память, мистер Гриффит. Кэтлин лежит голая и думает о статуях Приапуса, которые украшали улицы городов Древней Греции, бюстах бородатых мужчин на каменных постаментах, из которых торчали мужские пенисы в состоянии эрекции. Потом мысли Кэтлин переходят от статуй к греческой вазе, которую она видела в каком-то музее. На вазе была изображена молодая женщина с олисбосом, искусственным мужским половым членом из грубой кожи. Кэтлин вспоминает жалобы Лисистраты на то, что у нее и ее сестер не было таких игрушек для утех. Потом задумывается над своим счастьем и смотрит на безымянного героя книги, не на него самого, а на его… как написал сам Джадвей?.. на его «толстый бурый волосатый член». Она смотрит и думает: «это мой собственный олисбос», потом придвигается и начинает делать фелляцию. После этого Кэтлин ложится на спину, широко раздвигает ноги… и начинается первая из семи минут. Мистер Гриффит, эту часть вы прочитали несколько раз?

— Да, сэр.

— Вы думали, что этот отрывок обладает художественными достоинствами?

— Тогда я об этом не думал.

— Думали ли вы в то время, что автор пытался вызвать у читателя не только сексуальное возбуждение?

— Нет.

— Этот отрывок и другие возбудили вас?

— Да, сэр.

— В чем проявилось это возбуждение?

— Физически. Я захотел девушку.

— Вы хотите сказать, что возжелали заняться любовью с девушкой?

— Да, сэр.

— С какой-нибудь конкретно или просто девушкой?

— С любой.

— Что вы сделали дальше?

— Я захотел найти ее и поехал на Мелроуз… Было уже темно… Я приехал в клуб, куда иногда заглядывал… «Андерграунд рэйлроуд», чтобы найти какую-нибудь девушку… Выпил кока-колы… И там я нашел девушку, которая собиралась домой… Она была похожа на мою воображаемую Кэтлин…

— Вы хотите сказать, что она показалась вам похожей на героиню «Семи минут»?

— Да. Я предложил подвезти ее…

— Вы подразумеваете Шери Мур?

— Тогда я еще не знал, как ее зовут. Она согласилась. Я отвез ее домой и сказал, что провожу до двери. Когда она открыла дверь, я втолкнул ее в квартиру, затащил в спальню и заставил раздеться.

— Вы заставили ее раздеться? Как?

— У меня был нож.

— Она разделась?

— Она испугалась. Да, она разделась.

— Что было потом?

— Не помню. Я, наверное, сошел с ума. Мне казалось, будто это не мой мозг…

— Это был мозг Джадвея…

— Протестую, ваша честь! — Барретт сердито вскочил на ноги. — Представитель…

— Я беру назад свою замечание, — извинился Дункан. — Простите меня, ваша честь.

— Вычеркните из протокола замечание представителя народа, — сердито распорядился Натаниэл Апшо, потом повернулся к окружному прокурору и произнес резким, как удар кнута, голосом: — Мистер Дункан, ваше замечание не делает вам чести как юристу и ничем не поможет в вашем деле. Я надеюсь, что вы искренне сожалеете о нем, поэтому не буду долго журить вас.

Дункан судорожно глотнул, запинаясь, извинился еще раз, потом со смиренным и униженным видом повернулся к свидетелю и продолжил допрос.

— Вы показали, мистер Гриффит, что мисс Мур разделась, что вы тоже разделись и потеряли над собой контроль… «сошли с ума», как вы заявили. Расскажите нам сейчас, что вы сделали дальше, мистер Гриффит?

— Я изнасиловал ее.

— Она сопротивлялась?

— Да.

— Но вы все равно изнасиловали ее?

— Я не понимал, что делаю.

— Вы тогда думали о «Семи минутах»?

— Когда она разделась — да… Потом не помню… Только помню, что сделал это… Я не мог ничего с собой поделать.

— И во время полового акта мисс Мур получила телесные повреждения?

— Это случилось позже, когда я начал одеваться. Она попыталась ударить меня или выхватить нож, точно не помню. И я думаю… она поскользнулась и упала… Это был несчастный случай…

— Вы знали, что мисс Мур потеряла сознание?

— Не помню. Я знал только, что она живет с подругой, которая скоро должна вернуться домой. Поэтому я быстро ушел. Я был в отчаянии. Я… мне хотелось убить себя… потому что это был не я… То, что я сделал… Это была не моя вина, я не ведал, что творил.

— Джерри Гриффит, считаете ли вы, что книга под названием «Семь минут», написанная Дж Дж Джадвеем, спровоцировала вас на такой поступок?

— Я… да, считаю.

— Вы когда-нибудь раньше вели себя так?

— Нет, сэр.

— Вы уверены, что определенные отрывки из этой книги настолько сильно возбудили вас, что заставили совершить уголовное преступление?

— Да, сэр. Я… не могу найти другой причины.

— Вы знаете, что перед вами показания давал доктор Тримбл? Вы слышали его показания?

— Да, сэр.

— Доктор Тримбл привел слова Эрнста ван дер Хаага, который заявил, что порнография сильно воздействует на определенную сторону человеческой личности, что она «отделяет секс от сущности человека, сводит весь мир к половым органам». Вы согласны с этими словами?

— Да, кажется, согласен…

— Доктор Тримбл говорил о связи порнографии с насильственными преступлениями. Он остановился на ужасных убийствах в Англии, в Муре, когда Брейди и Хиндли зверски пытали и убили десятилетнюю девочку и двенадцатилетнего мальчика. Во время разбирательства стало ясно, что Брейди толкнули на эти преступления книги маркиза де Сада, в которых описывается садистский секс. Не считаете ли вы, исходя из собственного опыта, что существует прямая связь между порнографическими книгами и преступлениями?

— Я… я только знаю… только знаю… что… что произошло… произошло со мной.

Неожиданно Джерри закрыл лицо руками, будто стараясь спрятать слезы.

Элмо Дункан отвел взгляд от такого душераздирающего зрелища и посмотрел на судью.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Майк Барретт взглянул на Джерри. Сейчас окружной прокурор отошел от свидетельского места, и юноша остался один. Он смотрел на Барретта мокрыми глазами, как одна из жертв мурских убийств в ожидании смерти.

Время пришло.

Сотри этого мальчишку в порошок вместе с его показаниями. Или используй Касси Макгро, чтобы расправиться с Леру и остальными, кто пытается доказать, что «Семь минут» — непристойная книга и что этого якобы не скрывал сам автор.

Джерри Гриффит?

Или Касси Макгро?

Кто?

Откуда-то издали послышались слова судьи Апшо:

— Можете приступать к перекрестному допросу свидетеля, мистер Барретт.

Эйб Зелкин яростно зашептал:

— Майк, задай им перцу!

Решение.

Он медленно встал и с трудом выговорил:

— Ваша честь, у защиты нет вопросов.

За спиной послышался громкий вздох зрителей, потом шум. Не обращая внимания на Зелкина, который яростно дергал его за рукав, на удары молотка и суровый голос судьи, требующего тишины и порядка в зале, Майк Барретт повернулся к зрителям.

Мэгги, вытирая платком глаза, встала и вышла в центральный проход. Их взгляды встретились. На лице девушки были написаны облегчение и благодарность. Она едва заметно кивнула и вышла.

— Леди и джентльмены, члены жюри, — произнес судья Апшо, — я объявляю обеденный перерыв и вновь напоминаю вам, что во время перерыва вы не должны разговаривать между собой и с другими людьми о деле. Вы не должны высказывать свои мнения до тех пор, пока не придет время принимать решение. Перерыв до двух часов!

— Ты все испортил, черт побери! — гневно закричал Зелкин. — Что произошло, черт возьми? Ты что, спятил?

Он что, спятил?

Майк Барретт не смог ответить на вопрос ни сразу, ни через двадцать минут. Выйдя из зала, они попали в плотное кольцо репортеров, которые забрасывали Барретта вопросами. В коридоре Дворца правосудия к газетчикам присоединились люди с радио и телевидения.

Никаких комментариев, никаких комментариев, никаких комментариев.

Даже на Бродвее, где их догнал запыхавшийся Фил Сэнфорд, их по-прежнему продолжали преследовать как минимум с полдюжины представителей прессы.

Никаких комментариев, никаких комментариев.

Они мрачно шли по Бродвею к Первой улице, где договорились встретиться с Лео Кимурой в ресторане «Редвуд». Даже на Первой улице один репортер телеграфного агентства и телеобозреватель Мерл Рейд не оставили их в покое.

Когда они свернули на Первую улицу, репортер отстал, но Рейд преследовал добычу, задавая вопросы, пока они не дошли до кирпичного здания ресторана «Редвуд», в котором всегда обедали адвокаты и судьи, работающие во Дворце правосудия или в юридической библиотеке округа Лос-Анджелес. Мерл Рейд преградил путь и потребовал объяснений.

Никаких комментариев.

— Тогда, может, у меня есть комментарии! — гневно глядя на Барретта, сказал Рейд. — У нас у всех сложилось впечатление, что Лютер Йеркс сделал очередную покупку. Обвинение уже куплено им, а сейчас, судя по всему, он приобрел и защиту. На это у вас есть комментарии?

Первым желанием Барретта было дать ему по морде, но у защиты и так хватало неприятностей. Майк выждал секунду, чтобы успокоиться. Наконец здравый смысл взял верх.

— У меня всего два слова, — сказал он. — Поди прочь!

С этими словами он оттолкнул Рейда и в сопровождении Зелкина и Сэнфорда вошел в ресторан. Приветливый управляющий ждал их и быстро отвел к накрытому белоснежной скатертью столику в глубине зала, за которым на красном стуле уже сидел Лео Кимура и просматривал бумаги. Все расселись по местам. Темноглазая официантка в белой блузке и черной юбке раздала меню и ушла за пивом. Только теперь они обменялись первыми репликами.

Пытаясь сохранить спокойствие накануне надвигающегося шторма, Майк Барретт набил трубку и наблюдал за Филом Сэнфордом, который наклонился к Лео Кимуре и что-то шептал. Он знал, что красный от злости Эйб Зелкин не сводит с него гневного взгляда.

— Черт побери, Майк, ты до сих пор не ответил на мой вопрос, — хрипло начал Зелкин. — Какого черта с тобой там произошло? Почему ты позволил Дункану и этому мальчишке набить нам морды и уйти без единой царапины? Что случилось?

Барретт раскурил трубку и положил ее на пепельницу.

— Я хотел все объяснить в спокойной обстановке в присутствии Фила и Лео. Поэтому я и попросил Бена Фремонта пообедать где-нибудь в другом месте. Сейчас все объясню.

— И смотри, чтобы это было хорошее объяснение, — грозно предупредил Эйб Зелкин.

— Я заключил сделку, — напряженным голосом сообщил Барретт. — Обменял перекрестный допрос Джерри на Касси Макгро.

— Касси Макгро? — изумленно пробормотал Сэнфорд. — Ты хочешь сказать, что она жива?

— Жива и на нашей стороне. Нам предоставят возможность встретиться с ней, и у нас наконец появится свой козырной туз.

— Вот это да! — воскликнул Сэнфорд. — Любовница Джадвея собственной персоной, прообраз Кэтлин на стороне защиты. По-моему, это проливает новый свет…

— Успокойтесь, Фил, — остановил издателя Зелкин, пристально глядя на Барретта своими прищуренными глазками за толстыми стеклами очков. — Итак, Майк, ты заключил сделку. — Он помолчал и спросил: — С кем же?

Барретт заерзал. Этого вопроса он ждал и боялся.

— С Мэгги Рассел.

— Я так и думал, — безжалостно кивнул Зелкин.

— Подожди минуту… — вспылил Барретт.

— Это ты подожди! — резко оборвал его Зелкин. — Значит, ты заключил сделку с мисс Рассел. Вижу, желание вести дела в одиночку начинает входить у тебя в привычку. Это что, процесс для одного человека? Если так, я…

— Прекрати, Эйб, пожалуйста. Ты же меня знаешь. Мы партнеры и вместе участвуем в этом. Только…

— Тогда почему ты мне ничего не сказал и не посоветовался, прежде чем заключить свою чертову сделку?

— Потому что понимал, что на бумаге, если придерживаться только голых фактов, это будет выглядеть непривлекательно, и ты откажешься. Я никак не могу передать тебе то, что не видно за голыми фактами. Ощущение человека. Оно основывается не только на фактах, но и на эмоциональном понимании. То, что я знаю об этой девушке, заставило меня обдумать ее предложение и в конце концов принять его. Есть решения, которые необходимо принимать самому.

— Майк, ты сейчас не защищаешься в зале суда, — безжалостно возразил Эйб Зелкин. — Мы все принимаем участие в этом деле, и мы защищаем не себя, а Бена Фремонта и всех американских книготорговцев, Фила Сэнфорда и все книги на земле, часть нашего Билля о правах. Никто из нас не имеет права действовать в одиночку и принимать серьезные решения, потому что эмоции…

Сэнфорд отложил в сторону ложку, которой играл уже несколько минут.

— Подождите минуту, Эйб. Пусть наконец Майк объяснит.

— Хорошо, — кивнул Зелкин. — Выкладывай свои соображения, Майк. Расскажи нам о сделке, которую тебе предложили и которую ты принял сам. Давай.

— Ладно. Если вы выслушаете меня, я вам расскажу, что случилось и на чем основывалось мое решение. Во-первых, как вы знаете, я встречался с Мэгги. С ее помощью я узнавал о состоянии Джерри Гриффита.

— Мы и так хорошо знали состояние Джерри, — возразил Зелкин, — и у меня сложилось, наверное, неправильное представление, что мы — честные адвокаты и должны показать его состояние суду, а не врачи, чтобы тайно лечить Гриффита-младшего.

Барретт сдержался, потому что у его партнера имелись все основания сердиться.

— Ладно, Эйб, ты знаешь состояние мальчика. Он намеревался кончить жизнь самоубийством, если его заставят выступить в суде. Он очень боялся перекрестного допроса, но, конечно, не это повлияло на мое решение. Сначала мне лучше рассказать вам об отношениях Мэгги с Джерри и Фрэнком Гриффитом, чтобы вы поняли, почему она предложила мне сделку для спасения юноши, почему захотела разрушить союз между Дунканом, Йерксом, Осборном и Гриффитом, а потом я вам расскажу, что произошло позавчера вечером.

Майк прервал свой рассказ лишь однажды, когда официантка принесла сэндвичи. Майк поведал об отношениях между Мэгги и Джерри, Мэгги и Фрэнком Гриффитом. Он начал с их знакомства на митинге в отеле и встречи в кафе в ночь, когда Джерри пытался совершить самоубийство, и закончил ужином в субботу вечером в ресторане «Чез Джей» в Санта-Монике. Потом подробно изложил предложение Мэгги Рассел.

— В рекламном агентстве Фрэнка Гриффита есть секретарши, которые занимаются деловой почтой. Однако личную почту приносят домой, и ее просматривает Мэгги. Она не только родственница и компаньонка тетки, но и в некотором роде секретарь в семье Гриффитов. Из-за шумихи, которая возникла вокруг дела, Гриффитам много писали. В основном это были письма поддержки. Мэгги ежедневно просматривала их. Две недели назад, может, чуть больше, Мэгги сидела утром в кабинете своего дяди и просматривала почту. Неожиданно она наткнулась на почтовую открытку для Фрэнка Гриффита, подписанную «Касси Макгро».

— Обычную открытку? — уточнил Сэнфорд.

— Обычную открытку, — повторил Барретт. — Черт! На обычной открытке можно написать десять заповедей, правило «золотого сечения» или «Эврика! Эврика! Нашел!». Мэгги не могла поверить своим глазам, но открытка лежала перед ней. Открытка была из Чикаго, с обратным адресом. Касси Макгро написала Фрэнку Гриффиту, что узнала из газет о процессе. Очевидно, ей попалась на глаза какая-нибудь острая статья, в которой мистер Гриффит обвинял Джадвея в том, что он якобы испортил его сыну всю жизнь. Касси объяснила Гриффиту, что никто не знал Джадвея лучше, чем она — женщина, готовая поклясться жизнью дочери в самых чистых и искренних помыслах автора — и объявила показания Леру ложью.

— И все это — на почтовой открытке? — с сарказмом полюбопытствовал Зелкин.

— А почему бы и нет? Посмотрите, что люди пишут на булавочной головке. Где-то у меня есть книга. Так вот, в ней написано, что в Майнце в Германии издана книга размером меньше половины квадратного дюйма.

— Почему Мэгги Рассел подумала, что ее написала настоящая Касси Макгро? — недоверчиво спросил Зелкин. — Открытку мог прислать какой-нибудь псих.

— Я как раз собирался рассказать об этом. Сначала Мэгги сомневалась. Она тоже допускала мысль, что это может быть не Касси Макгро, но на всякий случай спрятала открытку от Фрэнка Гриффита. Она подумала, что если ее действительно написала Касси, то открытка может стать мощным оружием в руках защиты. Мы найдем Касси, разгромим Дункана и в конце концов поможем Джерри. Поэтому она приберегла открытку для торга с мистером Гриффитом, если тот будет продолжать настаивать на выступлении Джерри на суде. Потом мисс Рассел решила, что с дядей уже невозможно договориться, и обратилась ко мне. Мои слова доказали ей, что открытка написана Касси Макгро.

— Какие слова? — пожелал узнать Сэнфорд.

— По телефону я рассказал Мэгги, что нашел дочь Касси Макгро и Дж Дж Джадвея, Джудит. Но к нашему несчастью, она в монастыре кармелиток. О существовании дочери знают многие, но кому известно, что она стала монахиней? Кроме нас об этом знала только Мэгги. Ну, еще Шон О'Фланаган да кое-кто в церкви. Но кто еще? Только очень близкий Джадвею человек… Сама Касси Макгро. Мэгги сказала мне, что в той карточке из Чикаго упоминается о дочери Джадвея. Касси написала, что дочь Джадвея, Джудит, стала монахиней не для того, чтобы искупить грехи отца, а чтобы служить Богу, как ее отец служил человечеству. Когда Мэгги сказала мне, что в карточке есть слово «монахиня», я понял, что она написана Касси Макгро и что Касси жива.

Он обвел взглядом лица друзей, но не увидел на них ни веры, ни недоверия. Они ждали продолжения.

— Она предложила нам Касси, — закончил Майк Барретт. — Мы можем получить Касси Макгро, если не тронем Джерри Гриффита. Это было трудное решение. Повлияли на него, пожалуй, следующие соображения. Джерри Гриффит подтвердил все, что хотел Дункан. Если я не обменяю перекрестный допрос Джерри на Касси Макгро, я смогу как-нибудь поколебать его показания. Пусть мне удастся использовать факт первой попытки самоубийства — еще до того, как Джерри прочитал «Семь минут». Я бы выставил его больным, загнанным в угол юношей. Едва ли присяжным понравились бы мои нападки на несчастного парня. Разумом они поймут, что на преступление Джерри толкнула не «Семь минут», но в душе они бы жалели его и были настроены против защиты. С другой стороны, убеждал я себя, не тронув Джерри, я получу взамен самого сенсационного, безупречного свидетеля защиты, неопровержимое доказательство из первых рук, которое уничтожит Леру и опровергнет слова доктора Тримбла и самого Джерри. Касси может доказать, что «Семь минут» — честная, пристойная книга, имеющая общественную ценность. Не забывайте, что наша главная цель — обелить «Семь минут». Поэтому я решил пожертвовать Джерри ради Касси… Ради Касси и книги Джадвея. Господа, таковы причины моего решения, и больше мне добавить нечего.

Зелкин протирал очки салфеткой. Гнев прошел, уступив место унынию.

— Хорошо, Майк, только ты не рассказал нам об одном.

— О чем?

— Ты видел эту почтовую открытку?

— Видел ли я ее? Ты спрашиваешь, видел ли я ее собственными глазами? Нет. Мэгги вчера не смогла подобраться к столу Гриффита. За этим столом в его кабинете она обычно работает. Она спрятала открытку в нижний ящик, куда он никогда не заглядывает. Там, по ее мнению, она в большей безопасности, чем у нее в комнате. Она подозревала, что он роется в ее вещах, особенно после того, как узнал о наших встречах. Поэтому мисс Рассел спрятала открытку в стол в его кабинете. К сожалению, вчера было воскресенье, и Гриффит провел в кабинете весь день. Сегодня рано утром, когда я раздумывал, она сказала, что подождет моего решения. Если я откажусь от перекрестного допроса Джерри, после обеда Мэгги передаст мне открытку.

— Если она существует, — спокойно уточнил Зелкин.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что, судя по всему, она существует лишь в воображении твоей подружки. Ты говорил, что она готова пойти на все ради парня. Ну вот, это и есть «все».

— Эйб, многое из того, что мы достигли в жизни, было результатом доверия к людям.

— Вот как? — насмешливо переспросил Зелкин. — Если так, тогда американской ассоциации адвокатов можно закрываться. Возможно, я и могу доверять своей жене, детям, матери, немного — лучшим друзьям, но единственное, чему я доверяю полностью, это контракт. Давай отбросим в сторону романтику. В конце концов, в этом и заключается закон. Я верю тому, что имеет под собой законную основу. Я доверяю осязаемым вещам. Я доверяю тому, что находится у меня в руках, за что я заплатил. Ладно, Майк, сделанного не вернешь. Мы с тобой слишком близкие друзья, чтобы долго сердиться друг на друга. Может, у меня затекла шея или болит живот, может, я немного злюсь, но, похоже, мне придется или плыть, или тонуть… И я думаю, мы с тобой утонем.

Филипп Сэнфорд придвинул свой стул ближе. В его бледном лице сейчас не было ни кровинки.

— Я не могу позволить себе такое благородство, Майк. Может, Эйб и не прочь пойти на дно вместе с тобой, но я должен сказать, что еще не готов к этому. Майк, моя карьера, моя семья, моя жизнь зависят от тебя, от твоего поведения в суде. Я считаю, что ты совершил огромную ошибку. Конечно, я не собираюсь размахивать кулаками, но давай будем честными. Я надеюсь, ты проглотишь то, что я должен сказать.

— Говори все, что хочешь, — сказал Барретт, удивленный несвойственными старому другу прямотой и резкостью.

— Мне кажется, что ты не можешь или не хочешь принять одну истину — что Лютер Йеркс и Фрэнк Гриффит с помощью своей девчонки убедили тебя пойти на эту авантюру. Мэгги зависит от них, от Гриффита во всяком случае. Они знают, что ты влюбился в нее, и решили воспользоваться случаем. По-моему, тебя обвели, Майк, и мне чертовски жаль, что из-за твоей ошибки пострадает так много людей. Я согласен с Эйбом. Я тоже сомневаюсь в существовании открытки, а если она и существует, ты увидишь ее только после окончания процесса, когда мы окажемся в какой-нибудь богадельне или тюряге. Ты выслушал меня. Плохо или хорошо, но я высказал все, что у меня наболело.

Барретт не подал виду, что слова друга задели его. Он вновь раскурил трубку и спокойно кивнул:

— Да, Фил, эти мысли приходили и мне в голову. Я не могу объяснить работу своего подсознания, но мне кажется, что я действовал с холодным расчетом. Может, я окажусь дураком, а может, и пророком. Ставки в игре велики. Я поставил все фишки на Мэгги, потому что верю в ее честность и порядочность. Я уже говорил: в жизни каждого есть моменты, когда приходится доверять людям.

— Как мы доверились Кристиану Леру? — ввернул Сэнфорд. — Или Изабель Воглер? Как верили тому, что по нашим телефонам можно говорить, не опасаясь подслушивания? Как верили в порядочность противника?

Барретт пожал плечами и повернулся к Кимуре, который толкал по скатерти вилку взад-вперед.

— Лео, ты один ничего не сказал. Что ты думаешь? По-твоему, я свалял дурака?

Кимура продолжал играть вилкой. На его непроницаемом желтоватом лице трудно было что-нибудь прочитать.

— Я не могу судить ваши поступки, мистер Барретт, — наконец ответил японец. — Однако я могу высказать свое мнение по их поводу. Мое мнение основывается на известных фактах, потому что я привык полагаться только на факты. Мне известно, что мисс Рассел прожила в доме Гриффитов определенное количество лет и за это время у нее ни разу не возникало причин уехать. Я знаю, что за эти годы она не сказала ни единого слова против Фрэнка и Этель Гриффитов. Мне известно, что на безрезультатные поиски Касси Макгро были затрачены огромные деньги и время. Я знаю, что тигрицы, даже такие старые, как Касси, защищают своих самцов, когда на тех нападают, — а не протестуют издалека. С другой стороны, я знаю, что поиски еще не закончены, что еще далеко не все факты известны и что полученная информация порой может неправильно истолковываться. Поэтому я бы не стал высказывать свое суждение, мистер Барретт. Вместо этого я просто замечу, что на вашем месте я бы так не поступил.

— Когда Мэгги Рассел должна передать тебе эту почтовую открытку, Майк? — спросил Фил Сэнфорд.

— В пять часов в конторе.

— Тогда я готов поставить один к двадцати, что она не приедет и не позвонит. Один к десяти, что позвонит и придумает какую-нибудь отговорку — мол, открытка затерялась. Один к пяти, что, если Мэгги приедет и привезет открытку, та окажется или фальшивкой, или ее автором будет какой-нибудь псих. Хочешь поспорить?

— Нет, — покачал головой Барретт. — Потому что, если ты прав, нам обоим крышка.

— Это беспредметный разговор, — заявил Эйб Зелкин, посмотрев на часы. — Майк все узнает через три с половиной часа. Давайте пообедаем и вернемся в суд. Скорее всего, Гриффит был последним свидетелем Дункана, и в два часа наступит наша очередь. Нужно хотя бы несколько минут поговорить с Беном Фремонтом, прежде чем мы вызовем его. — Он посмотрел на Барретта: — Кто будет выступать после обеда, Майк?

— Лучше ты, — ответил Барретт. — В четверть пятого я вернусь в контору, чтобы встретиться с Мэгги.

— Ты продолжаешь надеяться, что она приедет? — спросил Зелкин.

— Да.

Ровно в два часа зал суда вновь заполнился, и пристав встал.

Занавеси за столом судьи раздвинулись, и в комнату вошел Натаниэл Апшо в черной мантии. Он на долю секунды остановился, чтобы окинуть взглядом свои владения, потом направился к судейскому месту.

— Прошу садиться, — сказал пристав зрителям и участникам процесса. — Суд продолжает свою работу.

Судья Апшо откашлялся.

— Присяжные присутствуют. Мистер Дункан, можете пригласить своего следующего свидетеля.

Окружной прокурор встал и ответил:

— Ваша часть, у обвинения больше нет свидетелей. Мистер Джерри Гриффит был последним свидетелем народа. Народ закончил представлять свои доказательства.

Дункан сел, и Апшо повернулся к Барретту.

— Кто из представителей защиты будет вести дело?

— Абрахам Зелкин, ваша честь, — быстро откликнулся Зелкин, вставая.

— Хорошо, мистер Зелкин. Можете вызвать своего первого свидетеля.

— Спасибо, ваша честь. Мы хотели бы представить нашего первого свидетеля, ответчика, мистера Бена Фремонта.

— Хорошо, — кивнул Апшо. — Мистер Фремонт, подойдите к свидетельскому месту, поднимите правую руку и принесите присягу.

Лысый и близорукий, но настроенный по-боевому продавец книг смешной походкой направился к свидетельскому месту. Майк Барретт бросил на него взгляд и пожалел, что не заставил Фремонта сходить в парикмахерскую. Баки Фремонта и волосы на затылке были слишком длинными и густыми. Кое-кто из членов жюри может расценить это как вызов со стороны обвиняемого и с первых минут настроиться против него, но Майку тут же стало стыдно этих старых мыслей пережитка его прежней, осборновской, натуры. Он криво усмехнулся и подумай, что привести в порядок следовало бы его собственные мозги.

К Фремонту подошел секретарь суда с Библией, но ответчик отказался класть на нее левую руку. Барретт не расслышал вопрос секретаря, но услышал ответ Фремонта:

— Я атеист.

Он заморгал, гадая, услышали ли эти слова присяжные. Бросив взгляд на скамью жюри, он заметил, что несколько человек нахмурились.

Отложив Библию в сторону, секретарь зачитал присягу.

— Вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

Без помощи Бога Фремонт громко ответил:

— Да!

Он взошел на свидетельское место, а стоящий рядом с Барреттом Эйб Зелкин прошептал:

— Ну, я пошел.

Похожий на огромный пляжный мяч, Эйб направился к первому свидетелю защиты.

Расстроенный Барретт положил перед собой стопку желтоватой бумаги. Плохое настроение объяснялось оценкой, которую получила его сделка с Мэгги Рассел во время перерыва. Он верил в Мэгги, но быть единственным, кто верит, всегда трудно. Зелкин, Сэнфорд и даже Кимура так усомнились в мудрости его решения и существовании почтовой открытки, выказали такое сильное подозрение по части побуждений Мэгги, что зародили мучительные сомнения в самом Барретте.

Он не мог сосредоточиться на допросе Фремонта и думал только о часах, стрелки которых двигались ужасно медленно, словно в сиропе. Зная, что мучения продлятся до пяти часов, Майк положил перед собой блокнот, чтобы записать основные пункты выступлений свидетелей защиты и перекрестных допросов обвинения. Завтра можно будет купить копию протокола у стенографиста, но он предпочел иметь свои записи, поскольку знал, что едва только выйдет за пределы зала суда, как поиски Касси Макгро займут все его мысли.

Вдруг Майк Барретт заметил, что уже пятый час и что через пятнадцать минут ему нужно идти на свой собственный «процесс».

Он посмотрел на желтые листы бумаги, не понимая, когда успел заполнить их своим размашистым почерком. Перед уходом Майк решил еще раз перечитать записи и оценить обстановку на поле боя, сложившуюся за последние два часа. Его взгляд упал на первый лист. В самом верху он вывел имя и фамилию свидетеля большими буквами. Барретт начал быстро читать.

БЕН ФРЕМОНТ:

Вопросы Зелкина: хорошее образование Фремонта, все время после школы работал… Двадцать лет торгует книгами, всегда оплачивает счета, надежный партнер, самые хорошие отношения с издателями и покупателями… Тридцать тысяч новых названий в год, но может принять только пять тысяч… Находит время читать только самые важные… Всегда заказывал книги в «Сэнфорд-хаус» из-за высокой репутации издательства… Заказал книгу Джадвея не только потому, что ее выпустило «Сэнфорд-хаус», но и потому, что читал ее в старинном издании Леру… Был изумлен, когда его арестовали… Да, полицейские обманули его, притворившись обычными покупателями… Эйб хорошо ведет допрос… Некоторым присяжным может не понравиться тактика полиции, потому что встречи с полицейскими бывали у всех… Фремонт признал свои слова в разговоре, записанном на полицейский магнитофон… сейчас добавляет к этому… Считает «Минуты» абсолютно пристойной книгой… точнейшим «рентгеном женской души»… Ее общественная значимость в том, что она помогает женщинам разобраться в самих себе, а мужчин учит понимать противоположный пол… Фремонт считает, что знает стандарты современного общества, потому что работает с людьми, средними читателями… Да, и женщинами тоже… Говорит, что его покупатели, в основном женщины, хорошо раскупали другие книги с этими же словами, описывающие примерно то же, о чем пишет Джадвей… Рассказал, сколько раз заказывал «Фанни Хилл», «Мою тайную жизнь», «Любовника леди Чаттерлей», «Жизнь и любовь» Фрэнка Харриса… Считает «Минуты» лучше этих книг, потому что она обладает большей общественной значимостью, чем другие… Нет, считанные его покупатели были покороблены книгой и еще меньше вернули ее назад… О да, конечно, есть несколько исключений, потому что искусство не может удовлетворять всех, как сказал кто-то… Даже Венера Милосская может показаться оскорбительным зрелищем любой женщине с плоской грудью… Кто-то, конечно, мог посчитать книгу Джадвея отвратительной, но большинство читателей увидит в ней настоящую литературу, так же как сам Фремонт.

Вопросы Дункана: этот подлец прижал Фремонта к канатам… Арестовывался ли обвиняемый раньше за нарушение статьи о непристойности Уголовного кодекса Калифорнии? Но «да» Фремонта не устраивает обвинение, черт побери… Следовало бы знать, что, раз Дункан использовал это в обвинительной речи, он опять ударит по тому же месту… Нужно было самим рассказать подробности, а то сейчас эта скотина набирает очки… Фремонт был арестован лет десять назад, но не в Оуквуде, а в Лос-Анджелесе, где у него был маленький магазинчик на Хилл-стрит… Не за книги, а за журналы… Журналы привез оптовик… Просто продавал, даже не заглядывая в них… Окружной прокурор терзает его… Он признал себя виновным или невиновным?.. Нет… Он признал себя виновным в распространении непристойной продукции?.. Да, но только по совету адвоката, чтобы получить меньшее наказание… Но все-таки признал виновным?.. Да… Так как он впервые привлекался к ответственности, то заплатил штраф и был признан виновным в совершении правонарушения?.. Да… В тюрьме сидел?.. Нет, приговор был условный… Он знал, что вторичное нарушение этой статьи считается уголовным преступлением?.. Да… Знал, что во второй раз он может отсидеть год в тюрьме и заплатить штраф в 25 000 долларов? Да… Знал, что издатель рекламировал «Семь минут» как самую грязную книгу в истории литературы?.. Так как это было на рекламных плакатах, то знал, но на плакатах было также написано, что это настоящее произведение искусства… Знал ли свидетель, что до настоящего времени, кроме единственного подпольного издания, ни один издатель ни в одной стране не осмелился напечатать книгу? Да, но… И тем не менее Фремонт заказал книгу и продавал ее?.. Да…

И еще десять минут таких же вопросов.

Счет: Дункан победил. Сделал из Фремонта котлету.

ФИЛ СЭНФОРД:

Вопросы Зелкина: описывает прошлое Сэнфорда, хорошая семья, Гарвард, всю жизнь занимается издательским делом… Когда заключал контракт по «Минутам», его не смущало обвинение книги в непристойности?.. Не совсем, потому что книга прекрасная, трогательная, правдивая, честная и слишком хорошо написанная, чтобы вызвать только похотливые мысли… Выходит за границы стандартов пристойности современного общества?.. Конечно нет… Сэнфорд показывает, как изменились времена, приводит смешную историю: как-то на страницах «Женского ежегодника» одна очень добропорядочная домохозяйка написала, что «книги писателей и писательниц нужно расставлять по разным полкам»… Были времена, когда считалось, что ни у цыплят, ни у пианино нет ножек, а только конечности… Сэнфорд рассказал, что в 1929 году американская таможня запретила ввоз в страну книги Руссо «Исповедь» как непристойной и в тот же самый год запретила «Жюстину» маркиза де Сада на том же основании… В 1927.году в Бостоне была запрещена «Элмер Гантри», а двумя годами позже — «На Западном фронте без перемен» Ремарка, но сейчас все считают эти книги «мягкими» и принимают их, потому что времена меняются… Сегодня на рекламе духов и мыла, в журналах, на телевидении можно увидеть женское белье, голых и полуголых женщин… Сегодня на экранах и сценах театров можно увидеть парад обнаженных тел и половые акты, различные сексуальные извращения, мастурбацию, мужской и женский гомосексуализм… Сейчас век контрацептивов и противозачаточных таблеток… Молодые люди открыто живут вместе… Стандарты общества изменились… Сэнфорд считает, что «Минуты» не выходит за рамки этих стандартов… Цитирует несколько хороших отзывов… Дункан протестует… Информация основывается на слухах, авторов отзывов нельзя подвергнуть перекрестному допросу… Протест отклонен… Обсуждаются рецензии… Эйб помогает Филу развить мысль, что «Сэнфорд-хаус» имеет высокую репутацию… Сэнфорд вспоминает старинную и современную классику, которую они издали, книги нобелевских лауреатов… Никогда не печатали книг, не имеющих литературных достоинств… И «Минуты» имеет эти достоинства… и т. д.

Вопросы Дункана: как Сэнфорд приобрел права на «Минуты»? У кого?.. Черт побери, следовало ожидать, что рано или поздно всплывет имя Квондта… Красочно описывается сомнительная репутация Квондта… Значит, Сэнфорду пришлось обратиться к профессиональному порнографисту за правами на книгу?.. Сэнфорд доблестно отбивается… отвечает, что, по словам Квондта, книга оказалась слишком пресной, чтобы ее издавать, поэтому он так и не выпустил ее… Дункан обсуждает репутацию «Сэнфорд-хаус», зачитывает списки бестселлеров… Возглавляли ли вы издательство, когда были изданы эти книги?.. Нет, но я тогда работал в фирме… Вы отвечали за покупку прав на них, за их издание?.. Нет… Кто тогда занимался всем этим?.. Мой отец, Уэсли Р. Сэнфорд… Но сегодня глава фирмы вы?.. Да… Давно?.. Почти два года… Ваша честь, обвинение хочет предоставить суду вещественное доказательство… Приносят вырезки из «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал», в которых описывается неустойчивое финансовое положение «Сэнфорд-хаус» в последние два года… Уэсли Р. Сэнфорд подумывал о продаже издательства крупным фирмам, которые хотят расширить сферу своей деятельности… Эти факты соответствуют действительности?.. Да… Короче, с тех пор как вы стали во главе издательства, дела у него шли не так хорошо, как раньше?.. Все зависит от того, что вы считаете хорошими делами… Если вы имеете в виду торговлю книгами, то да… Дункан, скотина, задает коварный вопрос… Может, мистер Сэнфорд, вы впали в отчаяние, решили забыть хорошие вкусы отца и попытались спасти свое положение в фирме с помощью издания непристойной книга?.. Зелкин протестует… Апшо принимает протест, но присяжные мотают на ус.

Счет: возможно, ничья.

ДОКТОР ХЬЮГО НАЙТ:

Вопросы Зелкина: описывает заслуги свидетеля, но от поведения самого Найта складывается не очень приятное впечатление… Изъясняется на непонятном, как санскрит, литературном жаргоне, с видом всезнайки, смотрит поверх голов присяжных… Говорит, что талант Джадвея ограничен, но он хорошо его использовал… Книга является превосходным примером внутреннего монолога… Использовал Кэтлин как оракула своих собственных чувств… «Минуты» — реалистическая порнография, но пристойная… Порнография служит только приемом… Вы не могли бы рассказать подробнее, профессор?.. «Семь минут» вообще не о сексе… Бедный Эйб… Он остолбенел вместе с присяжными… Найт ни разу не говорил об этом на предпроцессных встречах… Эйб продолжает задавать вопросы, нащупывает почву… Не о сексе?.. Нет, потому что секс — просто символизм, с помощью которого автор выступает против семи смертных грехов, а именно гордыни, гнева, зависти, похоти, чревоугодия, алчности и лености… Каждая из минут Кэтлин служит символом смертного греха… Зелкин пытается отвлечь свидетеля от теории символизма, но этот идиот продолжает валить все на символизм… И естественно, припутывает еще и Лебедя с Ледой.

Вопросы Дункана: доктор Найт, не могли бы вы подробнее разъяснить нам скрытые образы Дж Дж Джадвея, например, слово, обозначающее женские половые органы?.. Смех в зале.

Счет: поражение. Этот Найт — наш восьмой смертный грех. Дункан легко выиграл раунд.

ДА ВЕККИ:

Вопросы Зелкина: да Векки, веселый маленький итальянец, отвечает певучим голосом, будто гондольер… Учился живописи в Париже в тридцатые годы… Познакомился с Джадвеем на Монмартре, в «Доме», встречался с ним в «Брэссьер Липп», довольно хорошо знал Джадвея, когда тот работал над «Минутами»… Вы когда-нибудь слышали, чтобы он говорил о книге во время работы над ней?.. Да, да… Говорил ли автор о коммерческих интересах?.. Нет, никогда, он всегда рассуждал как истинный художник… Сказал: «Этот мой опус, труд всей моей жизни»… Всегда гордился книгой… Считали ли вы Джадвея человеком с эстетическими наклонностями?.. Что вы имеете в виду?.. Извините, я хотел спросить, разбирался ли он в искусстве?.. Да, да, и в литературе, и в живописи, в той, что находится в Лувре и у меня в студии… Считаете ли вы книгу Джадвея непристойной?.. Нет, никогда, она написана не рукой, а сердцем настоящего художника… Пока все нормально.

Вопросы Дункана: итак, вы довольно хорошо знали Джадвея… Вы были друзьями?.. Да, друзьями… Сколько раз вы видели его в Париже?.. Много… Под словом «видеть», мистер да Векки, я не подразумеваю встреч на улице или, скажем, в кафе… Сколько раз вы бывали с ним наедине?.. Наедине?.. Время от времени… Были ли вы с ним наедине больше трех-четырех раз?.. Не могу вспомнить… Может, вы вспомните, где находились после смерти Джадвея, когда началась Вторая мировая война?.. Я остался во Франции и участвовал в Сопротивлении поблизости от Марселя… Чем занимались?.. Я был художником… Рисовали картины?.. Нет, нет, я делал фальшивые паспорта для беженцев… Продолжали ли вы заниматься тем же самым после окончания войны?.. Фальшивые паспорта? Нет, я же художник… Да, вы художник… Мне хотелось бы поговорить о ваших талантах живописца… У меня есть сведения, что вы писали под разными именами… Например, одним из ваших имен было Вермеер, другим Рафаэль, третьим — Тинторетто… По этому поводу имеется один маленький анекдот… Из двух с половиной тысяч картин, написанных Коро при жизни, семь тысяч восемьсот находятся в Америке… В вашем досье в римской полиции говорится, что вы написали как минимум восемь поддельных Коро и продали их как настоящие… Конечно, одно тюремное заключение за подделку картин известных мастеров еще не подрывает вашу честность как свидетеля, но, принимая во внимание эти факты… Черт бы побрал этого Дункана и этого свидетеля… Почему он не предупредил нас?.. Захотелось бесплатно прокатиться в Америку, захотелось славы?.. Только посмотрите на него сейчас… Улыбка исчезла, глаза бегают, хитрит, напуган… Черт побери!

Счет: Дункан выиграл раунд нокаутом.

СЭР ЭСМОНД ИНГРЭМ:

Вопросы Зелкина: пока прекрасно… Видный ученый из Оксфорда… Известный литературный критик… Остроумный старик… Производит впечатление… Жюри слушает очень внимательно… Сэр Эсмонд, вы однажды написали в лондонской «Таймс», что «Семь минут» — одно из самых «честных, чувственных и заслуживающих внимания произведений искусства, созданных в современной западной литературе»… Вы по-прежнему придерживаетесь этого взгляда?.. Да, придерживаюсь… Тогда, значит, вы не считаете ее непристойной книгой?.. Непристойных книг не существует, существуют только непристойные читатели с непристойными мозгами… И позже: значит, вы считаете, что Джадвей честно рассказал свою историю?.. Это был честный и смелый подход… Многие писатели могут раздеть человеческое тело, но совсем не многие обладают смелостью или гением обнажить человеческий дух… Один французский издатель написал, что самое интересное в эротике не тридцать две коитальные позиции, а то, «что происходит в умах людей, то, как влюбленные ведут себя друг с другом»… В эту тайну Джадвей проник полностью и открыл ее… Вы считаете, что книга Джадвея обладает общественной ценностью?.. Обладает, и очень большой… Джадвей попытался поставить секс на естественное и подобающее ему место в спектре человеческого поведения… Редактор «Литературных записок», Морис Надье, однажды спросил: «Почему любовь, которая является основным или вспомогательным элементом в каждых восьми книгах из десяти, останавливается на краю постели и опускается полог?» В конце концов, функция литературы состоит в том, сказал он, чтобы исследовать человеческий дух, каждую сторону жизни… Еще он добавил: «То, как люди занимаются любовью, говорит нам о них больше, чем любой опрос. Еще это открывает ту часть истины, которая интересна хотя бы потому, что обычно скрыта…» «Семью минутами», сказал Ингрэм, Джадвей оказал человечеству большую услугу.

Майк Барретт кончил читать записи. Когда он поднял голову, сэр Эсмонд Ингрэм по-прежнему находился на свидетельском месте и отвечал на суровые вопросы Элмо Дункана.

— …и вы считаете себя арбитром, сэр Эсмонд, который может судить, какая литература является плохой, а какая хорошей?

— Не я считаю себя арбитром, а мои читатели считают, что могут положиться на мое мнение.

— Но вы считаете себя достаточно компетентным, чтобы указывать читателям, что обладает литературным достоинством, а что — просто низкопробная порнография?

— Я считаю себя достаточно компетентным в этом вопросе.

— Благодаря своей эрудиции, сэр Эсмонд?

— О господи, нет, конечно. Благодаря моему жизненному опыту и умению поставить себя на место читателя.

— Значит, сэр Эсмонд, вы считаете, что живете жизнью, в которой много общего с жизнью среднего читателя?

— Да, я бы так сказал.

— Сэр Эсмонд, сколько раз вы были женаты?

— Три раза, сэр.

— Сидели в тюрьме?

— Два раза, сэр.

— Вы едите мясо, как средний читатель?

— Я вегетарианец, сэр. Я хотел бы добавить, что вы заняли довольно умную позицию, но очень и очень сомнительную.

«До свидания, сэр Эсмонд», — подумал Барретт.

Майк оглянулся. Времени осталось в обрез, чтобы успеть вернуться в контору к приезду Мэгги Рассел.

Он сложил записи, сунул в карман, потом посмотрел на Эйба Зелкина.

— Я пошел, Эйб.

Зелкин закрыл глаза и печально покачал головой.

— Привези с собой Касси Макгро, — сказал он. — Она нужна нам, Майк. Без нее нас ждет смерть и сырая земля.

— Я найду ее и вернусь с ней.

Потом он тихо встал и покинул сцену резни, полный решимости вернуться с единственным живым союзником, который может спасти их дело.

У Мэгги Рассел было чудесное настроение.

Желая как-то отпраздновать сегодняшнее событие, она остановилась в Беверли-Хиллз и позволила себе выпить мартини и сытно пообедать в ресторане «Леон», фантазируя о будущем. Потом она отправилась в «Сакс» и купила новое платье. Больше всего ее обрадовало не само платье, а, так сказать, вложение денег. Интуиция подсказывала, что к пяти часам у Майка Барретта наверняка появятся сомнения по поводу правильности своего решения отказаться от перекрестного допроса Джерри. Лучший способ утешить мужчину, потерпевшего утрату, — напомнить, что получить он может больше. Короткое узкое шелковое платье с глубоким вырезом могло немного в этом помочь. Мэгги не любила играть в женские игры. У нее был прямой характер, но обстановка требовала дополнительных усилий. Когда они увидятся, она хотела своей внешностью напомнить Барретту, что если он и потерял что-то важное, то нашел нечто еще более важное, и надолго. Если, конечно, он продолжал любить ее.

Она вернулась в Пэсифик-Палисэйдз в начале пятого, и, к ее удивлению, Фрэнк Гриффит был дома. Он громко и весело разговаривал по телефону из своего кабинета. По всему дому разносились похвалы в адрес Лютера, и Мэгги сразу догадалась, что разговаривает он с ужасным Йерксом. Наверху тетя Этель спала, а дверь в комнату Джерри была заперта, и изнутри доносилась музыка. Мэгги быстро переоделась в новое платье, причесалась и подкрасилась.

Она торопливо спустилась по лестнице, в тот же миг из кабинета выглянуло мясистое загорелое веселое лицо Фрэнка Гриффита. Увидев племянницу, он подошел к лестнице.

— Привет, Мэгги, моя девочка. Я слышал, ты была сегодня на суде?

— Откуда вы знаете? — спросила Мэгги.

— Я сейчас разговаривал с Лютером Йерксом. Кто-то из его «лейтенантов» тоже присутствовал в зале и заметил тебя. Я только что узнал, как прошел сегодняшний день. Хотел сам поехать в суд на помощь Джерри, чтобы своими глазами увидеть, что происходит, но доктор Тримбл наложил вето. Он считал, что мое присутствие будет смущать Джерри. Пришлось подчиниться приказам доктора. К тому же у меня было важное дело в Сан-Диего. Я там просидел все утро на совещании, но сразу после его окончания вернулся домой, узнать, как дела. Я приехал сразу после Джерри, но мой сыночек ничего не рассказал. Закрылся, как раковина, спрятался у себя и заперся. Как тебе нравится такая благодарность за все, что мы для него сделали? Как только процесс закончится и с его собственным делом будет покончено, я возьмусь за него и научу выказывать больше почтения.

— Что это значит?

— Это значит, что мы были слишком мягки с ним, баловали его, и теперь сама видишь, что получилось в результате. Ничего. Когда придет время, он у меня сразу сделается паинькой.

Когда он произносил последние слова, его круглая физиономия вдруг стала мерзкой, но лишь на какую-то долю секунды. Он продолжал наслаждаться триумфом. Ликование по поводу публичной победы быстро вернуло ему хорошее настроение. «О господи, — подумала Мэгги, — как я его ненавижу!»

— Но все по порядку! — громко проговорил Фрэнк Гриффит. — Мы выиграли, и это главное. Лютер Йеркс только что подробно рассказал мне обо всем, что произошло в суде сегодня утром. Я знал, что мы заставим этих адвокатишек поджать хвосты и заткнуться. — Он радостно обнял Мэгги рукой за талию и поволок в гостиную. — Пошли, Мэгги, ты была там. Я хочу услышать, что ты обо всем этом думаешь. Не могу наслушаться.

Мэгги не понравилась его вольность, но ей удалось освободиться только в гостиной.

— Что вы хотите услышать? — спросила она.

— Как Элмо заставил их взмолиться о пощаде и как Джерри вел себя. Мое имя было упомянуто?

— Не помню. Что касается Джерри, то он вел себя великолепно. Я горжусь им.

— Я же тебе говорил, что он будет молодцом. Впредь слушай мои слова. Все эти дни вы с Этель носились с ним, как с ребенком, канючили, чтобы не выступал на суде, обращались с ним как с каким-то инвалидом, а я с самого начала знал, что в нем есть закваска, как в его старике. Сейчас тебе придется признать, что я был прав, так ведь?

— Ничего я не признаю, дядя Фрэнк. Это было ужасное испытание для Джерри. Вы бы только видели, как он переживал. Он перенес его только потому… потому что мистер Барретт не стал задавать ему вопросы.

— Чушь. Он бы и твоего дружка Барретта положил на лопатки. Почему, по-твоему, Барретт поджал хвост? Понимал, что ему ничего не светит. Он видел, как мы натаскали Джерри, поэтому и отказался от перекрестного допроса. Решил постараться заработать симпатии зрителей, как подметил Лютер. Однако на самом деле и мне жаль, если ты обидишься, Мэгги, но ты все равно рано или поздно поймешь, что твой дружок Барретт трус. Он испугался допрашивать Джерри.

Мэгги не могла поверить своим ушам. Тупость и бесчувственность Фрэнка Гриффита переходила все мыслимые и немыслимые границы. Ненависть едва не задушила ее. Все эти недели в ней копилось раздражение и злость на него, и сейчас они бились внутри, требуя, чтобы им дали слово. Что дядя сейчас сказал? Что Майк трус?

— Мистер Барретт отказался от перекрестного допроса не потому, что боялся, — наконец выговорила Мэгги, — а потому что он порядочный и добрый человек.

— Порядочный и добрый? — Гриффит запрокинул голову и заржал. — Это самая лучшая шутка, какую я слышал. Адвокатишко, который работает за гонорар, отказывается заработать несколько очков, потому что он… кто?.. хо!.. порядочный и добрый. — Он потряс головой. — Мэгги, ты так же плохо разбираешься в людях, как и твоя мать. Возможно, даже хуже. Послушайте меня, юная леди, вам пора вырасти. Я занимаюсь делом, в котором необходимо знание людей. В один прекрасный день ты еще поблагодаришь меня за то, что я вовремя предупредил тебя. У твоего дружка адвоката во всем теле не найти ни унции храбрости.

— Он такой же смелый, как и вы! — вспыхнула девушка. Этого она не могла вытерпеть. Пришло время дать отпор. — Если хотите знать правду, Майк Барретт отказался от перекрестного допроса Джерри потому, что я попросила его об этом. Существовали и другие причины, в том числе то, что он понимает вашего сына лучше, чем вы. Он был готов пожертвовать частью своего дела, потому что согласился, что речь идет о судьбе Джерри, а это куда больше, чем вы готовы сделать или понять.

Лицо Фрэнка Гриффита исказила отвратительная гримаса.

— Послушайте, юная леди, вы сейчас слишком далеко зашли. Не смей сравнивать меня со своим жеребцом. Он не стал задавать Джерри вопросы, потому что ты попросила его не делать этого? С какой стати он должен слушать тебя, когда на карту поставлена вся его карьера? А может… Нет, я понял… может, ты умеешь заставлять мужчин выполнять свои просьбы, Мэгги, а? Может, некоторые мужики готовы на все ради того, чтобы посидеть с тобой в укромном уголке?

После последних злобных слов Мэгги захотелось ударить его. Будь она мужчиной, она бы схватила его за горло, но он и пытался унизить ее именно потому, что она была женщиной.

— Как подло и низко! — воскликнула она.

— Я вижу выгоду для Барретта, — продолжал Гриффит, — но не вижу твоей выгоды, Мэгги. Тебе-то что нужно?

— О чем с вами можно разговаривать? — Голос девушки дрожал от ярости. — Вы даже не стараетесь понять. Мы с Майком оба хотим одного: жить в мире со своей совестью. Независимо от того, что я могла предложить Майку Барретту, его окончательное решение основывалось на одной вещи, которой я в этом доме давно не видела… На порядочности. — О, как она хотела стереть в порошок этого здорового, улыбающегося сквернослова! — Хотите знать, как это произошло? С удовольствием расскажу. Я пошла к Майку Барретту и рассказала ему, что вы со своими друзьями-мафиози из высшего общества хотите заставить Джерри выступить в качестве свидетеля, несмотря на то что Джерри умоляет вас не делать этого. Куда там, вы были полны решимости заставить его, чтобы переложить вину за деяние Джерри на книгу. И я рассказала Майку то, о чем он уже догадывался сам: что Джерри болен и собирается убить себя, что если он кое-как вытерпит вопросы Дункана, то никогда не переживет перекрестного допроса Майка. Я напомнила Майку, что однажды он уже был свидетелем того, как Джерри пытался покончить жизнь самоубийством. На днях сыщики защиты узнали о том, что он пытался убить себя еще до выхода «Семи минут». Сейчас у него такое состояние, что, если испытание в суде окажется слишком трудным, он попытается вновь. И на этот раз может преуспеть.

Лицо Фрэнка Гриффита побелело, как снег.

— Что это за чушь собачья? — заорал он. — Где ты нахваталась этой дряни? У своих друзей-порнографистов?

— Неужели вы не можете хоть раз в жизни посмотреть правде в лицо? Мы сейчас говорим не о сказочках, с которыми вы имеете дело в своей рекламе. Мы говорим о жизни вашего сына и о правде. Частные сыщики выяснили, что у Джерри в прошлом году произошел нервный срыв и что он пытался совершить самоубийство. А пару недель назад Джерри принял большую дозу снотворного в своей машине. Его нашел Майк Барретт и спас.

— Так вот оно что! Значит, ты нахваталась этого дерьма у своего дружка Барретта? Как же я сразу не догадался! Надо же сочинить эту дикую историю с самоубийством и вдолбить ее тебе в голову, чтобы промыть мозги… Все эти разговоры о спасении Джерри… Он спас Джерри? Ха!.. Значит, ты обязана ему? Какая скотина! Ты обрабатываешь Этель, чтобы не допустить Джерри в суд, а этот Барретт тем временем выигрывает процесс! И ты клюнула, по-настоящему клюнула на это!

Наступил момент истины, когда необходимо сказать, что дело не только в Барретте, что она сама спасла Джерри после первой попытки самоубийства, что она возила его в Сан-Франциско к врачу, что она привезла Джерри домой от доктора после звонка Барретта. Но Мэгги не могла заставить себя сказать это. Гриффит все равно не поверит. Но самое худшее — он немедленно бросится к сыну и начнет требовать от него правды. Он доведет Джерри до истерики, сам в конце концов все равно поверит в то, во что захочет поверить, а проигравшим окажется Джерри.

— Это правда, — наконец сказала Мэгги. — Если вы не можете принять ее, очень плохо: и для вас, и для Джерри.

— Если бы у меня были мозги, я бы вышвырнул тебя отсюда сию минуту, — злобно заявил Гриффит, не сводя с девушки гневного взгляда. — Но сейчас я вижу, что такое плохое поведение и дурной язык — не твоя вина и ты не несешь ответственности за то, что говоришь. Тебя загипнотизировал своими манипуляциями этот артист Барретт, и ты перестала различать, где правда, а где ложь. Поэтому, возможно, я дам вам еще один шанс, юная леди. Возможно… Сейчас меня больше беспокоит не Джерри, а ты. В таком состоянии ты можешь вляпаться в какое-нибудь дерьмо и впутать всех нас, потому что мы несем за тебя ответственность.

«Черта с два ты несешь за меня ответственность, скотина, — злобно подумала Мэгги. — Тебя беспокоит только, то, что, выгнав меня, ты наживешь еще одного врага, который может рассказать людям правду о Фрэнке Гриффите».

Но она не сказала этих слов, она ждала.

— В то же самое время я не позволю, чтобы этот спектакль сошел вам с рук, юная леди, — продолжал Гриффит, все еще пытаясь взять себя в руки. — Я считаю, что ты должна немедленно сделать выбор, на чьей ты стороне. Не забывай, что это я поддерживаю тебя, плачу деньги и мирюсь со многим, с чем никогда не стал бы мириться никакой другой родственник. Ты здесь как сыр в масле катаешься. А сейчас решай, с кем ты — со мной или с ними.

— Я ни на чьей стороне, — ответила Мэгги Рассел. — Не на вашей. Не на их. Я за Джерри и его благо.

— Значит, так, да? Меня на это не купить, юная леди! Ты говоришь мне, что за Джерри, а хочешь лишь продолжать жировать в этом доме, и одновременно готова отдаться этому адвокатишке-жеребцу, этому бесстрашному сексуальному крестоносцу, который каждую ночь ублажает тебя ниже пояса, чтобы ты играла роль маленькой троянской лошадки в этом доме. Позволь мне тебе кое-что сказать, юная леди. Я уже сыт этим по горло и больше не потерплю. Нельзя играть на обеих сторонах улицы, особенно сейчас, когда ставки так высоки. Есть только одна сторона, моя, и либо ты на ней, либо уходишь отсюда. Я не предоставляю тебе выбора и считаю, что поступаю очень по-джентльменски. Я могу поставить вопрос и по-другому. Тебе нужно место, где жить и есть, и тебе никогда не найти лучшего дома. Ты хочешь остаться среди своих родственников и, как ты сказала, быть рядом с Джерри, так? Ладно, тогда с этой минуты будешь делать то, что я тебе скажу. И я тебе говорю: больше никакого Майка Барретта. Если ты встретишься с этим адвокатишкой хоть один раз, тебе конец, ты будешь уволена и получишь под зад. С этой самой минуты я приказываю тебе больше не встречаться с ним. Если ты надумаешь поехать к нему, можешь не возвращаться. Теперь поняла?

Мэгги почувствовала, что вся дрожит.

— Вы не имеете права распоряжаться моей личной жизнью. Я не принадлежу вам. И вы не оказываете мне никакой благотворительности. Я работаю и отрабатываю свои деньги и право проводить свободное время так, как хочу. Я не крепостная, как ваши жена и сын. Я это я, свободный человек, и я могу встречаться с любым мужчиной, которого выберу. Если им окажется Майк Барретт, я буду встречаться с ним. Я сегодня же намерена встретиться с ним.

— Мне плевать на то, что ты намерена сделать. Я изложил закон, который должен исполняться в моем доме. Если у тебя свидание с Барреттом, тебе лучше побыстрее отменить его и вычеркнуть этого адвокатишку из своей жизни, коли хочешь остаться здесь. Но если ты все равно собираешься отправиться вечером к нему, Мэгги, лучше сначала собери свои чемоданы. Решай. Ответ мне нужен прямо сейчас. Ты уходишь или остаешься?

Мэгги хотела плюнуть ему в лицо, убежать, навсегда освободиться от его гнета.

И она хотела Майка Барретта, если после того, что произошло сегодня, он не изменил к ней отношения.

Но потом она мысленно поднялась наверх и по пути к своей комнате задержалась у комнаты Джерри.

Впереди Джерри ждут черные дни.

Как она могла бросить юношу прямо сейчас, один на один с таким чудовищем?

Мэгги заколебалась.

Она вспомнила старинную загадку, которая заканчивалась вопросительным знаком.

«Леди или тигр»?

Да.

Кого же ей сейчас выбрать? И что случится после этого?

До четверти шестого Майк Барретт не беспокоился.

Он вернулся в контору к пяти, не ожидая никаких звонков от Мэгги Рассел, и Донна подтвердила, что та не звонила. Майк и не ждал от Мэгги пунктуальности, потому что большинство женщин, особенно самые женственные, редко бывают точны, а он считал, что Мэгги относится к их числу.

Барретт попытался занять себя материалами по оставшимся свидетелям, хотя и так знал, что это слабое, почти никчемное воинство. Он принялся искать папку с материалами по Касси Макгро, спасительнице защиты, женщине, способной сотворить чудо, их богине Афине.

Найдя папку, Майк погрузился в чтение. Он понимал, что времени осталось не больше двух-трех дней, а потом все будет зависеть именно от Касси. Но как ни старался, он не мог сосредоточиться на ее прошлом, потому что его интересовала Касси сегодняшняя. Время от времени Барретт бросал взгляды на открытую дверь, вздрагивал от каждого скрипа и ждал, когда появится живая Касси Макгро в лице Мэгги Рассел.

Пять минут, десять, пятнадцать. Целая вечность.

Мэгги нет.

На шестнадцатой минуте он отложил папку с Касси из прошлого и встал, чтобы приготовиться к встрече с Касси из настоящего.

Барретт слонялся по кабинету, опустошал пепельницы, поправлял подушки на диване, подобрал нитку, наткнулся на стол и все время прислушивался к жужжанию электрических часов на столе. Двадцать минут, двадцать пять, половина шестого.

Мэгги нет.

Может, трубка поможет успокоиться, подумал Майк и достал ее из кармана пиджака. Он нашел кисет, набил трубку и закурил, но пыхал так быстро, что трубка сразу нагрелась. Теперь Майк Барретт уже не степенно расхаживал по кабинету, а быстро мерил его шагами.

Он боялся взглянуть на часы, но в конце концов не выдержал и бросил взгляд.

Без пяти шесть.

Майк стоял у высокого окна и мрачно смотрел на машины внизу, крошечные фигурки людей на улицах, но среди них не было Мэгги Рассел.

Он попытался объяснить ее опоздание. Причин могло быть множество. Возможно, он ослышался, когда речь шла о времени встречи.

Или несчастный случай? В Лос-Анджелесе на дорогах постоянно происходили аварии. Мэгги могла попасть в аварию где-нибудь на шоссе между Палисэйдз и Лос-Анджелесом.

Или болезнь. Утром в зале суда Мэгги выглядела прекрасно, но человеческая плоть слаба и подвержена миллиону недугов. Она устала и, возможно, сейчас лежит в постели с высокой температурой.

Или работа. В конце концов, у нее была работа, и, может, тетя Этель дала ей поручение, которое и задержало ее.

Или Джерри. Джерри пощадили в суде, но сам факт появления в зале мог оказаться слишком тяжелым испытанием для его ослабленной нервной системы. Может, у него произошел нервный срыв, и Мэгги, помогая ему, совсем забыла о времени.

Но если так, она бы позвонила или попросила кого-то позвонить. Конечно, Мэгги могла потерять сознание или погибнуть… Нет, конечно же, с ней все в порядке, но, как бы там ни было, за последний час телефон не звонил ни разу.

Майк Барретт отвернулся от окна и посмотрел на открытую дверь. Интересно, когда вернется Эйб и что он скажет, увидев ждущего Барретта.

Все выходило, как они и предсказывали. Сейчас, в двадцать минут седьмого, он был вынужден взглянуть правде в глаза. Под словом «они» подразумевались Зелкин, Сэнфорд и Кимура. Во время перерыва они вынесли единодушный вердикт. День был на исходе, но до спасительного сна оставалось еще много времени.

Зелкин сказал: «Если эта почтовая открытка существует», «я верю осязаемому» и «ты все еще веришь?».

Сейчас безжалостный голос в его мозгу впервые ответил: «Эйб, я не знаю…»

Кто-то показался в дверях. Барретт быстро поднял голову, и его охватило разочарование. Это была Донна Новик с плащом, переброшенным через руку.

— Если нет заданий, босс, я пойду домой.

— Спасибо, Донна, ничего… — Но оставалось последнее дело: необходимо сообщить Мэгги, что она ему устроила и что он о ней думал. — Окажите мне одну услугу перед тем, как пойдете домой.

— Конечно, босс.

— У вас же есть телефон мисс Рассел? Я хочу, чтобы вы позвонили ей, позвали к телефону, а потом я возьму трубку, и вы пойдете домой. Это займет одну секунду. Если ответит кто-то другой, это маловероятно, но все же… не говорите о нашей конторе или обо мне. Хорошо?

— Все поняла.

Донна исчезла, а Майк вернулся к окну, рассеянно глядя на темнеющую улицу. Он молил Бога, чтобы с Мэгги случилось какое-нибудь мелкое происшествие, чтобы она немного приболела, но только не предала.

Из приемной донесся приглушенный голос Донны, разговаривавшей по телефону.

Барретт подошел к столу. Его рука нависла над светящейся кнопкой, но Донна уже вошла в его кабинет с листом бумаги в руке.

— Что случилось? — тревожно спросил он.

— Я набрала номер мисс Рассел, телефон долго звонил, и я уже собиралась положить трубку, когда подошел мужчина.

— Пожилой или молодой?

— Это был Фрэнк Гриффит.

— Черт побери!

— Я сказала, что хотела бы поговорить с мисс Рассел, а он ответил, — она посмотрела на лист бумаги, — что «мисс Рассел больше не живет здесь. Она улетела сегодня в Нью-Йорк и будет теперь жить там». Я хотела узнать ее нью-йоркский адрес, но он положил трубку. Позвонить ему еще раз и спросить?

— Нет, — едва слышно ответил Майк Барретт. — В этом нет необходимости. Спасибо, Донна. Можете идти.

— До завтра, босс.

— Да, до завтра.

Барретт остался один и почувствовал внутри холод и пустоту.

Он был не в силах пошевелиться. Да и куда же теперь идти?

Майк задержался в дверях приемной, чтобы выключить свет. В этот миг зазвонил телефон на столе Донны. Сердце Барретта забилось. Он в два шага приблизился к столу.

— Алло?

— Майк, это я.

Это была Мэгги.

— Где ты, Мэгги?

— В телефонной будке на заправке «Тексако» в квартале от дома. Я не могла позвонить раньше.

— Твой дядя сказал, что ты уехала…

— Ты говорил с ним?

— Моя секретарша разговаривала.

— Да, я ушла из дому. Между нами произошло объяснение, и я ушла.

— А открытка Касси Макгро… она у тебя?

Он ждал ответа с замирающим сердцем.

— Майк, я сейчас…

— Она у тебя? — повторил он.

— Нет.

— Нет?

— Послушай, я все объясню позже. Пожалуйста, приезжай сюда. Мне нужна твоя помощь. Я больше не могу оставаться в этой будке. Я все тебе расскажу, когда ты приедешь. Буду ждать около заправки. Приедешь, Майк?

— Не знаю, — ответил он и положил трубку.

Но через полчаса он был на бульваре Сансет в Пэсифик-Палисэйдз и увидел Мэгги на тротуаре рядом с заправочной станцией «Тексако». Мэгги стояла к нему спиной и, прикрывая глаза ладонью от света фонарей, смотрела на холм, на котором стоял дом Гриффитов.

Майк Барретт не знал, что заставило его приехать сюда.

Но, увидев под фонарем девушку с развевающимися на ветру волосами, он понял причину. Он приехал сюда, потому что любил и хотел узнать, почему она предала его любовь. Он приехал, потому что все влюбленные дураки, а он оказался самым большим дураком. Он приехал, потому что ему больше некуда было ехать ни как адвокату, ни как человеку. Он был в тупике.

Майк Барретт заехал на заправку, подкатил к колонкам и попросил залить бак.

Потом направился к Мэгги, которая заметила его, лишь когда он подошел почти вплотную.

Ее губы задрожали, она прижала ко рту кулак, и ему показалось, что девушка вот-вот расплачется.

— О Майк!.. — воскликнула Мэгги. — Я думала, ты не приедешь. — Потом она обняла его и прильнула головой к его груди. — Ты даже не знаешь, как я хотела, чтобы ты приехал. Слава богу, что ты приехал.

Барретт отстранил Мэгги и так стиснул ее плечи, что она вздрогнула от боли.

— Что с тобой? — сердито спросил он. — Почему ты меня обманула?

— Не злись на меня, Майк. Я не виновата. Я не хотела обманывать тебя. Просто все пошло не так, как надо. Ты даже представить себе не можешь, что произошло между Фрэнком Гриффитом и мной в этом ужасном доме. У меня не было времени объяснить по телефону, потому что я не хотела отвлекаться от наблюдения за домом. Из телефонной будки не видна подъездная дорога к нему. Она видна только отсюда. Я должна следить, чтобы не упустить шанс.

— Мэгги, бога ради, ты несешь какую-то чепуху. Расскажи мне, что произошло? Где адрес Касси?

— У меня его нет, — в отчаянии ответила девушка. — Дай мне объяснить…

— Ну, объясняй.

Она бросила взгляд поверх его плеча в сторону холма и быстро заговорила:

— Я не обманывала тебя, если ты это подумал. После того как я вышла из зала суда, я сделала несколько остановок по дороге домой… Я гордилась твоим поступком, Майк… но, когда я приехала домой, там был дядя Фрэнк. Обычно он работает до вечера. А тут уехал из города, рано закончил дела и решил вернуться домой, а не в контору. Он разговаривал в кабинете по телефону, и я не могла пробраться к столу. Я же тебе говорила, что открытка лежит там. В нижнем ящике, под стопкой писем, на которые я должна ответить. Я переоделась, надеясь, что он уйдет из кабинета. Когда я спустилась, чтобы посмотреть, ушел он или нет, он как раз выходил из кабинета. Он был весел. Ты отказался от перекрестного допроса Джерри…

— Еще бы ему не веселиться, — с горечью произнес Барретт.

— Я никак не могла попасть в кабинет, потому что он хотел поговорить со мной, выслушать мое мнение о том, что произошло в суде. Слово за слово, он начал говорить гадости о Джерри, потом о тебе, и я не выдержала. Я взорвалась и рассказала ему всю правду. Ну, не всю, конечно, я не стала говорить об открытке…

— Что он сказал?

— Он не поверил. Сказал, что с помощью этой лжи ты стараешься промыть мне мозги, чтобы я уговорила его не разрешать Джерри выступать в суде свидетелем. У нас произошла ужасная ссора, Майк, просто кошмарная. Он объявил мне ультиматум. Если я хочу остаться в доме, работать на него и находиться около Джерри, я должна поклясться больше не встречаться с тобой. Мы не должны были видеться даже сегодня. Если я буду стоять на своем, тогда мне лучше собрать чемоданы и уйти. Я не знала, что делать. Предстояло выбирать: оставить Джерри на милость отца или отказаться от тебя. В тот момент я совсем забыла о карточке Касси Макгро. Если бы я осталась дома на условиях дяди Фрэнка, я могла бы достать открытку и как-нибудь переправить тебе, по крайней мере мне казалось, что могу сделать это до окончания процесса. Но… но не это повлияло на мое решение. Я не могла… Не знаю, как это сказать, Майк… Я не могла согласиться больше не встречаться с тобой.

Майк Барретт был глубоко тронут. Это был тот редкий миг, когда чувства воплотились в словах. Он взял ее за плечи и прижал к себе.

— Я рад, — прошептал Майк. — Я испытываю те же самые чувства, Мэгги.

Несколько секунд Мэгги блаженствовала в его объятиях, потом ее глаза раскрылись и она сказала:

— Я почти забыла о Касси Макгро, Майк. Ведь она для тебя очень важна, да?

— Да.

— Майк, боюсь, я все испортила, — объявила она, освобождаясь из его объятий. — Я сообщила дяде Фрэнку, что собираюсь встретиться с тобой сегодня вечером. Он еще больше разъярился и приказал мне немедленно убираться из дома и больше никогда там не показываться. Он велел мне собрать самые необходимые вещи, а остальное пришлет, когда я поселюсь на новом месте. Немедленно собираться и проваливать — таков был его приказ, но самое худшее заключалось в том, что он ни на минуту не оставлял меня одну. Я хотела схитрить и сказала, что мне нужно забрать личные вещи у него из стола, но он не пустил меня в кабинет. Он велел забирать одежду и катиться. Потом поднялся со мной наверх, стоял в дверях и следил, как я собираюсь. После этого пошел со мной вниз, забрал ключи от дома и ждал, пока я не выйду, чтобы запереть за мной дверь. Я принесла чемоданы сюда… Они возле водоохладителя.

— И открытка Касси Макгро по-прежнему лежит у него в столе?

— Да, извини. Я чувствую себя ужасно из-за того, что подвела тебя. Когда я пришла сюда, то не могла тебе сразу позвонить, потому что из телефонной будки не видно подъездной дороги к дому дяди Фрэнка. Я решила подождать, может, он уедет. Как только это произойдет, я собиралась пробраться в дом и взять открытку.

— Мэгги, ты должна проникнуть в дом сегодня же вечером. Это возможно? Ты сказала, что он забрал ключи?

— От парадной двери, — кивнула девушка. Она открыла сумочку и достала металлический ключ. — Но он забыл о ключе от черного хода, которым пользуются слуги. С его помощью я могу попасть в дом. Но как я попаду туда, если там дядя Фрэнк?

— Никак. Его нужно выманить из дома.

— Каким образом?

После недолгих раздумий Барретт неожиданно улыбнулся.

— Придумал. Может, и сработает. По крайней мере, стоит попробовать. Сейчас все сгодится. Лютер Йеркс в городе?

— Да. Он звонил дяде Фрэнку перед нашей ссорой.

— Где он живет?

— Последнее время в Бель-Эйре.

— У него там есть секретарша?

— Да. Когда звонит Йеркс, она всегда первой берет трубку.

— Хорошо, попробуем.

Он взял Мэгги за руку и повел к бензоколонке.

— Что попробуем, Майк?

— Видишь ту рыжую девчонку с журналом? — Он показал в окно. — Перед тобой секретарша Йеркса.

Они вошли в помещение и поздоровались с рыжей веснушчатой девушкой, которая листала журнал и жевала резинку.

— Вы здесь работаете? — поинтересовался Барретт.

— Нет, я жду Мака, — испуганно ответила она. — Он мой друг. Он работает здесь механиком.

Барретт достал из кармана бумажник.

— Хотите быстро заработать пятерку?

Взгляд рыжей переместился с Барретта на Мэгги и вернулся к адвокату.

— За что? — осторожно спросила она.

— За телефонный звонок. Мы дадим вам номер. Когда кто-нибудь ответит, вы просто скажете, что хотите поговорить с мистером Гриффитом, мистером Фрэнком Гриффитом. Когда он подойдет к телефону, скажете: «Это секретарша мистера Лютера Йеркса. Мистер Йеркс попросил передать, что случилось нечто важное, что он хочет немедленно встретиться с вами в своем доме в Бель-Эйре». Не отвечайте ни на какие вопросы. Только удостоверьтесь, что он вас понял, и вешайте трубку.

Девушка перестала жевать.

— Это все… за пять долларов?

— Все.

Он достал пятидолларовую купюру, и она потянулась к ней, но тут же одернула себя.

— В этом нет ничего противозаконного?

— Мы просто хотим подшутить над другом, — заверил ее Барретт.

— Ну что ж. — Она взяла банкноту. — Сейчас найду карандаш с бумагой, а вы еще раз повторите, что я должна сказать, чтобы ничего не перепутать.

Она нашла на столе огрызок карандаша и блокнот, потом Барретт продиктовал, что она должна говорить, и попросил Мэгги назвать номер Гриффита. Мэгги взяла карандаш и сама записала его.

— Звонить сейчас? — поинтересовалась рыжая.

— Да, прямо сейчас.

— Не подождете на улице? А то я стесняюсь.

— Хорошо, — кивнул Барретт.

Они вышли из конторы, и он отвел Мэгги к колонкам.

— Ты оставайся здесь, Мэгги, и смотри за ней. Проверь, чтобы она позвонила, а я пока загружу твои вещи в машину.

Он пошел к водоохладителю, взял в руки матерчатую сумку и чемодан и направился за угол к своей машине. Сунул вещи Мэгги в багажник, захлопнул крышку и увидел, как Мэгги машет ему. Рыжая девушка вышла из конторы, и Барретт торопливо вернулся к ним.

— Ну как? — спросил он.

— Все, как вы сказали, — ответила она. — Я позвонила. Трубку взял мужчина и сказал, что он и есть мистер Гриффит. Он встревожился, поблагодарил меня и попросил передать мистеру Йерксу, что выезжает.

— Хорошая девочка… — улыбнулся Барретт. — Добрая самаритянка.

Она довольно улыбнулась, вновь принялась жевать резинку и отправилась в контору дочитывать журнал.

Мэгги взяла Барретта за руку.

— Майк, если сработает, через минуту он спустится по этой улице, чтобы свернуть на Сансет. Нельзя, чтобы он нас увидел.

— Правильно.

Он подтолкнул ее к машине.

У дверцы Мэгги остановилась.

— Он может узнать меня в машине при этом ярком свете.

— Хорошо, иди в туалет и жди двух гудков. Я буду сидеть в машине и следить в зеркальце за дорогой.

Она пошла к заправке, и Барретт крикнул:

— Эй, Мэгги, какая у него машина?

— Голубой «бентли», спортивная модель S-3. Его нельзя не заметить.

Барретт сел на переднее сиденье и повернул зеркальце заднего обзора, чтобы видеть дорогу, а Мэгги скрылась в женском туалете. Скоро в зеркальце показался старый «бьюик», после этого мимо заправки целую минуту не проезжала ни одна машина. Потом в зеркальце быстро промелькнул величественный голубой «бентли». Когда он остановился перед светофором, чтобы свернуть на Сансет, Барретт быстро повернулся и успел увидеть мрачный профиль Фрэнка Гриффита, а потом его затылок. «Бентли» свернул на Сансет и скрылся из виду.

Барретт дважды нажал на клаксон. Мэгги и служащий заправки появились почти одновременно. Майк подписал чек, а Мэгги села в машину и вопросительно посмотрела на него.

Он не стал скрывать радости.

— Голубой «бентли» только что проехал. Можно идти в дом. Давай выручать Касси Макгро.

На лице Мэгги Рассел опять промелькнула тревога.

— Майк, нужно поторопиться. Мы отправили дядю Фрэнка в дом Лютера Йеркса в Бель-Эйр?

— Да, а что?

— Лучше бы мы послали его в Малибу. Бель-Эйр чуть ли не за углом. Дом Йеркса — на Стоун-Кэньон-роуд. Это самая ближняя часть Бель-Эйра, сразу за университетом. Дядя Фрэнк доедет туда за десять, самое большее двенадцать минут. Узнав правду, он тотчас помчится обратно. Вернется минут за восемь. Так что у нас меньше двадцати минут.

Барретт уже завел машину.

— Хорошо. Как ты думаешь, десяти минут хватит?

— Если не произойдет ничего непредвиденного, то должно хватить. Пожалуйста, поторопись, Майк.

Барретт сделал правый поворот и помчался к особняку Гриффита. У ворот горели фонари. С подъездной дороги был виден только боковой фасад дома, остальное скрывали кусты и деревья.

— Ключ от черного хода нашла? — спросил Майк Барретт.

— Да.

— Тогда иди. — Он затормозил. — Я стану за живой изгородью и буду смотреть за улицей, чтобы не прозевать Фрэнка Гриффита, когда он поедет по Сансет.

Мэгги открыла дверцу и вышла из машины.

— Сколько времени у нас осталось, Майк?

Он посмотрел на часы.

— Девять, максимум десять минут. Так что поторопись. Счастливо!

Она торопливо зашагала по подъездной дороге, потом срезала путь через лужайку, чтобы выйти на дорожку, огибающую дом и ведущую к черному ходу. Когда Мэгги скрылась из виду, Барретт медленно съехал с дороги и стал за живой изгородью. Он выключил мотор и фары.

Все будет хорошо, подумал Майк. Через несколько минут он получит то, что поможет Зелкину и Сэнфорду вновь обрести веру в людей. Он выйдет на след свидетельницы, которая спасет разваливающуюся защиту и «Семь минут».

Положив левую руку на руль, чтобы можно было смотреть на часы, Барретт бросал взгляды то на стрелки, то на улицу, ведущую к Сансет.

С тех пор, как ушла Мэгги, прошло шесть минут.

Почти восемь.

Потом он удивился, как быстро пролетели десять минут. Мэгги до сих пор не вышла из дома, и сейчас ему казалось, что в каждой минуте не шестьдесят секунд, а шесть.

Секундная стрелка с бешеной скоростью мчалась по циферблату.

Уже тринадцать минут… четырнадцать… пятнадцать.

Майк Барретт замигал и понял, что с Сансет свернула машина с мощными фарами. На его лице моментально выступили капельки пота. Господи, хоть бы не Гриффит…

Конечно, это был Гриффит.

Когда машина проехала мимо фонаря, он разглядел голубой капот «бентли». Гриффит еще наддал ходу.

Майк действовал инстинктивно. Он завел мотор, снял машину с тормозов и нажал на газ.

Когда голубой «бентли» показался на подъездной дороге, машина Барретта выехала из-за живой изгороди и оказалась на пути.

Барретт вцепился в руль, ожидая столкновения, скрежета металла, но вместо этого услышал сперва визг шин и тормозов. Гриффит вывернул руль в сторону, пытаясь избежать столкновения, однако скрежет металла все же раздался.

Обе машины замерли перед въездом на дорогу к дому Гриффита. «Бентли» стоял почти параллельно машине Барретта, касаясь правым боком ее левого бампера.

Дверца «бентли» распахнулась, и оттуда показалась огромная черная фигура, которая устремилась к машине Барретта.

— Что тут за идиот? — заорал багровый от злости Гриффит. — Вы могли убить нас обоих. Кто так водит машину, черт побери? Вы что, не смотрите налево, когда проезжаете перекресток?

— Простите, — извинился Барретт, стараясь напустить на себя самый виноватый вид. — Наверное, я задумался. Мне очень жаль, это я во всем виноват. С вами все в порядке?

— Таких, как вы, нельзя подпускать к машинам, — проворчал Гриффит. — Конечно, в порядке. Вам повезло. Я еще не знаю, что вы сделали с моей машиной. Подайте в сторону, чтобы я мог взглянуть. Только не вздумайте сматываться.

Хорошо, подумал Майк Барретт. Время идет. Задержка. Главное — не дать ему поймать Мэгги в доме.

Он несколько раз поворачивал ключ зажигания, делая вид, будто мотор не заводится.

— Черт побери! — заорал Гриффит. — Отъедете вы, в конце концов, или не отъедете?

Наконец Барретт завел мотор и продвинулся на несколько ярдов. Он вылез из машины и подошел к Гриффиту, который ждал с воинственным видом, широко расставив ноги и уперевшись в бока здоровенными кулаками. Барретт заметил вмятину на бампере своей машины.

— Посмотрите, что вы наделали! — возмущенно сказал Гриффит.

Барретт уже и сам видел на бампере следы голубой краски от дверцы «бентли».

— Теперь придется перекрашивать всю машину заново, чтобы дверца не выделялась, — проворчал Гриффит. — Это обойдется вашей страховой компании как минимум в восемьсот долларов. Вы хоть застрахованы?

— Да.

Гриффит достал из кармана пиджака ручку и маленькую адресную книгу.

— Доставайте свою страховку, а я запишу ваш номер.

Пока Гриффит записывал номер машины Барретта, Майк искал в своем бумажнике страховочную карточку и про себя молился за Мэгги.

Он достал карточку, и Гриффит буквально вырвал ее из рук. Только тогда Майк вспомнил, что на ней напечатаны его фамилия, номер телефона и адрес.

Он затаил дыхание.

Гриффит переписал название страховой компании и адрес. Его взгляд упал на фамилию держателя полиса. На какое-то мгновение он замер, потом поднял массивную голову и посмотрел на Барретта. Его руки рассовали блокнот, ручку и страховую карточку Барретта по карманам, а когда появились снова, то были сжаты в кулаки. Фрэнк Гриффит угрожающе шагнул к Барретту. Тот машинально сделал шаг назад и оказался прижатым к «бентли». Он впервые в своей жизни видел такую ненависть на человеческом лице.

— Я узнал тебя, сукин сын, — прохрипел Гриффит. — Что ты здесь делаешь, черт бы тебя побрал?

— Это свободная страна, — глупо ответил Майк Барретт.

— Свободная страна, да? Только не для таких, как ты. Почему ты слоняешься около моего дома? Шпионишь за мной и моим сыном?

— Вы и ваш сын меня больше не интересуете.

— Я в этом не уверен. Сегодня утром в суде ты вел себя как последний трус. Может, теперь ты хочешь что-нибудь найти, чтобы поправить свои дела.

Барретт приподнял левую руку, ожидая удара Гриффита.

— Я бы с удовольствием набил тебе морду, но не хочу рекламировать тебя. Тебе не удастся спровоцировать меня, но предупреждаю: уноси отсюда ноги подобру-поздорову. Я сейчас иду в дом, но вернусь через пять минут. Если ты еще будешь здесь, я сделаю из тебя котлету и передам фараонам за нарушение границ частного владения. Понял?

С этими словами Фрэнк Гриффит отвернулся от Барретта, обошел машину и сел за руль. Барретт украдкой бросил взгляд в сторону дома. Мэгги до сих пор не было. Он сел в машину и отъехал чуть дальше. «Бентли» свернул на подъездную дорогу. Барретт проводил его взглядом, произнес еще одну молитву за Мэгги и закрыл глаза. Потом открыл их и проехал немного вперед, чтобы было лучше видно.

Он увидел, как Гриффит вышел из гаража, открыл дверь и скрылся в доме.

Бедная Мэгги.

Делать было нечего, оставалось только ждать.

Потом он заметил какое-то движение. Кто-то выскочил из-за дома, и через лужайку стремглав пронеслась женская фигурка.

Мэгги, запыхавшись, подбежала к машине.

— О господи, я так испугалась.

— Залезай, — скомандовал Барретт.

Она села впереди.

— В дом я попала, Майк, но мне пришлось спрятаться от сиделки, которую наняли вместо меня. Она помогала тете Этель спуститься вниз. Потом мне удалось наконец пробраться в кабинет, но, когда я выходила оттуда, меня заметила тетя Этель. Она знала, что меня уволили, и мне пришлось сказать, что я вернулась за личными вещами, которые забыла. Ей захотелось поболтать. Она сказала, что я не должна была ссориться с ее мужем, что ей жаль, что она пыталась уговорить его разрешить мне остаться. Время шло, и я умирала от нетерпения. Потом я услышала шум на улице, увидела столкновение ваших машин и сказала ей, что нужно посмотреть, что там произошло. Я выбежала из дома и увидела вас с дядей Фрэнком. Пришлось опять спрятаться за углом. Когда хлопнула входная дверь, я помчалась через лужайку. Фуф. И вот я здесь!

Барретт развернулся и на большой скорости спустился с холма. У заправочной станции он остановился и протянул руку:

— Она у тебя, Мэгги?

Девушка улыбнулась, достала из сумочки почтовую открытку и положила на его ладонь.

— Вот твои ключи к царству.

Он смотрел на глянцевую фотографию санатория «Саннисайд». На обратной стороне был текст. Справа — адрес и имя Фрэнка Гриффита, а слева все пространство, отведенное для сообщения, было до последнего миллиметра заполнено мелким почерком. Более-менее легко можно было разобрать только подпись: «Касси Макгро».

— Текст и подпись написаны разными почерками, — заметил Барретт. — Давай проверим, настоящая подпись или нет?

Из внутреннего кармана пиджака он достал фотокопии, сделанные в Парктаунском колледже, и развернул их. Потом положил обратную сторону фотографии, на которой были сняты О'Фланаган, Джадвей и Касси Макгро, рядом с почтовой открыткой.

— Ну? — спросила Мэгги.

— Старая написана твердой рукой, а эта похожа на кардиограмму, но и тут, и там одинаковые плоские верхушки у «г» и похожие на стрелы точки над «i»… — Он поднял голову и улыбнулся. — Да, подпись сделана той же самой рукой. Мы нашли Касси Макгро.

— Слава богу.

— И благодаря тебе. — Майк вновь завел машину. — Куда тебя отвезти?

— Я надеялась, что ты отвезешь меня домой.

— Домой?

— К себе.

Он уже собрался трогаться с места.

— У меня только одна кровать, Мэгги, одна двуспальная кровать.

— Двуспальная — значит, для двоих, так ведь?

Он накрыл ее руки, лежавшие на коленях, своими.

— Я говорил, что люблю тебя?

— Почему бы тебе не сказать это позже?

— Позже мне придется улететь в Чикаго.

Мэгги подалась к нему, приоткрыла губы, и они поцеловались, соприкоснувшись языками. Потом она прошептала:

— Неужели Касси не может подождать до завтра?

— Может.

Он отпустил ее, и машина тронулась с места.

10

Чикаго не просто город, который находится на полпути между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, подумал Барретт. У него яркое и запоминающееся лицо.

Стольким враждебным глазам он казался некрасивым. Карл Сэндберг назвал его «самым большим убийцей свиней в мире», Арнольд Беннетт — «окраиной Варшавы», а Редьярд Киплинг — «грязным городом, в котором жили дикари». Для тех, кто знал Чикаго лучше, это был город, в котором были «Трибьюн» и Вейчел Линсдей, сестры Эверли и Джейн Аддамс, Аль Капоне и Эдгар Ли Мастерс, Сэмюэль Инсалл и Маршал Филд. Для любящих и знающих город людей Чикаго был «Петлей», надземкой, университетом, Центральным Иллинойсским вокзалом, небоскребом «Сирс и Робак», парком Линкольна, Лейк-Шор-драйв, Кук-Каунти, Городом ветров. Это был красивый, устрашающий и волнующий город, который всегда покидаешь в ранней юности и который навсегда остается в сердце.

Как и во многих городах и людях, в нем было много всего, и плохого, и хорошего, думал Барретт, выглядывая в окошко такси, но это явно был не тот город, в котором можно найти Касси Макгро, когда-то жившую в Париже на Монпарнасе.

Тем не менее она в Чикаго, и через какие-то минуты они встретятся лицом к лицу. И его родина, где он провел юность, почти забытая, неожиданно показалась ему прекрасной.

Майк Барретт оставил Мэгги, когда уже совсем рассвело, улетел из Лос-Анджелеса и теперь, во вторник, находился в Чикаго. В небе солнце неуверенно сражалось с целой армией воинственных тучек, но в конце концов проиграло сражение. Он уже проехал большую часть расстояния между отелем «Восточный посланник» и санаторием «Саннисайд», который находился на окраине чикагского Норт-Сайда, и, несмотря на пасмурный день, чувствовал, как в нем кипит энергия. Его переполняло ожидание.

Подняв окно такси, Майк Барретт как бы прогнал мысли о Чикаго, постарался забыть Мэгги и не думать о бесполезном дне, который предстоял Эйбу Зелкину в суде, и наконец сосредоточил все внимание на предстоящей встрече с Касси Макгро.

Почти автоматически, будто это превратилось в привычку, он достал из кармана почтовую открытку и в который уже раз перечитал ее. «Узнала из газеты о том, что произошло с Вашим сыном, и что Вы во всем вините „Семь минут“ и их автора. Я была подругой мистера Джадвея и вдохновила его на создание книги. Клянусь жизнью нашей дочери Джудит, которая сейчас служит Богу, как ее отец когда-то служил человечеству, что мистер Джадвей написал „Семь минут“ с одной-единственной целью: освободить сегодняшнюю молодежь от страха перед сексом. Книга не могла причинить вреда Вашему сыну, наоборот, она поможет ему обрести веру в себя и спасет его. Леру и остальные не знают правды. Поверьте мне и будьте милосердны. Искренне Ваша, Касси Макгро».

«Я верю тебе, Касси, — хотелось крикнуть Барретту, — какой бы ни была твоя правда, но поверишь ли ты мне, когда я попрошу разворошить прошлое? Хватит ли у тебя смелости нарушить свое уединение, рискнуть скандалом и выступить, чтобы спасти живых? Поможешь ли ты нам, Касси?»

Машина остановилась. Таксист выключил счетчик, повернулся и сообщил сумму.

Доставая бумажник, Майк Барретт склонил голову и посмотрел в окно. Санатории такого рода были ему хорошо знакомы. В одном из них, только на Востоке, провела последние годы жизни его мать. То, что он сейчас видел, лишний раз подтверждало его убеждение: у всех у них были одинаковые фасады, все они были одноэтажными, с белыми стенами и чем-то походили на тюрьму. «Саннисайд» отличался от виденных им на Востоке только тем, что по обе стороны от высоких стеклянных дверей стояли горшки с геранью, придавая санаторию более дорогой и ухоженный вид.

Барретт расплатился с таксистом, дав чаевые, быстро вылез из машины и направился по короткой цементной дорожке к «Саннисайду».

Помня санатории, в которых доживала свою жизнь его мать, он ожидал что вот-вот вдохнет слабый запашок мочи и моющих средств, но, к удивлению и радости Барретта, внутри пахло сиренью. Просторный коридор устилала широкая ковровая дорожка. Впереди виднелись стеклянные двери во внутренний дворик, заставленный ящиками с яркими цветами. В центре этого цветочного великолепия, под яркими разноцветными зонтиками стояло несколько металлических столиков, но, за исключением пожилого джентльмена в шляпе, просторном свитере и мешковатых брюках, который клевал носом на стуле, в дворике никого не было.

В регистратуре, расположенной от дверей во дворик, сидела аккуратно одетая и похожая на херувима медсестра. Она с любопытством посмотрела на посетителя.

Майк Барретт представился и объяснил, что прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы встретиться с главным врачом санатория. Девушка несколько минут наводила справки по внутренней связи, потом его направили в кабинет главврача. Майк прошел мимо комнаты психотерапии, огромной комнаты отдыха, где работали телевизоры, доски объявлений, и очутился в небольшом кабинете главного врача санатория «Саннисайд». Сейчас он сидел напротив мистера Холлидея, который напоминал чисто выбритого Христа Спасителя, если можно представить себе Христа с лицом бухгалтера. Он встретил Барретта немного настороженной улыбкой. Хотя Барретт явился неожиданно, он мог оказаться родственником потенциального пациента. Погладив пуговицу «Ротари-клуба», Холлидей сказал:

— Вы прилетели из самого Лос-Анджелеса, только чтобы встретиться со мной? Или я неправильно понял? Хотите устроить к нам какого-нибудь знакомого или родственника?

— Я хотел поговорить с вами и одной из ваших пациенток.

— Лос-Анджелес… Я был там на конференции лет пять назад, — с теплотой произнес мистер Холлидей, и Барретт сразу догадался, что доктор приезжал без жены. — Времени для осмотра города почти не было. Мы побывали только в Диснейленде и Ноттс-Берри-Фарм. Огромный санаторий и курорт.

— Никогда не задумывался об этом, — с улыбкой ответил Барретт.

— Ну что же… — Мистер Холлидей слегка подвинул арифмометр и высыпал пепел из пепельницы в корзину для бумаг. — Чем могу служить, мистер Барретт?

— Я хотел бы встретиться с одной из ваших пациенток… или, если будет нужно, с одной из сестер. Только не знаю, с которой.

Мистер Холлидей взял карандаш.

— Имя пациентки?

— Касси Макгро.

Главный врач нахмурился.

— Она белая?

— Да.

— Кроме двух старших сестер, весь персонал в санатории цветной. Что-то не припоминаю у нас пациентки с такой фамилией. — Он взял бумаги. — Макгро, говорите? Сейчас посмотрим.

Он пролистал первые страницы, потом провел карандашом по странице с фамилиями пациентов, начинавшимися на «М».

— Сейчас у нас в санатории больше ста пациентов, но, боюсь, ни одной Макгро. Ни одной фамилии, даже отдаленно похожей на эту. Может, вы говорите о женщине, которая когда-то была здесь, но сейчас ее у нас нет? В таких санаториях, знаете ли, пациенты постоянно меняются. — К нам привозят старых людей, которые обижаются и считают, что их посадили чуть ли не в тюрьму. Им, конечно, одиноко. Когда раз или два в неделю их навещают родственники, они постоянно выслушивают жалобы на администрацию. Родственники с самого начала чувствуют вину, поэтому они обычно верят жалобам и рано или поздно перевозят своих отцов и матерей в другие санатории, но там выслушивают такие же жалобы. После двух-трех переездов они начинают понимать, что виноваты не мы, а старческий синдром. Так что, наверное, ваша Касси Макгро была…

— Мистер Холлидей, она находилась у вас две с половиной недели назад.

— В самом деле? Сейчас проверим списки выбывших за прошлый месяц.

Он открыл ящик стола, потом другой и наконец нашел нужные документы. Медленно прочитал первую страницу, нахмурился и положил бумаги обратно в ящик.

— Никакой Макгро в «Саннисайд» не было ни две с половиной недели назад, ни вообще в прошлом месяце. Извините, мистер Барретт. Может, вы ошиблись санаторием?

Барретт достал почтовую открытку и фотокопии из Парктауна и протянул открытку главному врачу.

— Ваша?

Мистер Холлидей посмотрел на лицевую сторону карточки.

— Да, наша. Мы раздаем их нашим пациентам и дарим посетителям в рекламных целях.

— Переверните ее. — Когда Холлидей перевернул открытку, Барретт добавил: — Касси Макгро подписала одну из ваших открыток… это точно ее подпись… из текста ясно, что она живет здесь.

— Нелегко разобрать, что здесь написано, — пробормотал мистер Холлидей, читая послание. — Да, судя по всему, она пациентка…

— Естественно, текст написан не ее рукой, но подпись принадлежит Касси Макгро. Можете как-нибудь это объяснить?

— Да. — Главврач поднял голову. — В этом нет ничего странного. Большинство из наших пациентов страдают артритом, или у них дрожат руки, поэтому они часто просят посетителей писать за них. Некоторые благотворительные организации каждые две-три недели присылают к нам добровольцев, чтобы они писали за больных, читали им вслух, развлекали. Так что, наверное, эта открытка была написана одним из таких добровольцев и подписана самой пациенткой.

— Если все эти добровольцы из одной организации, тогда я мог бы…

— Нет, человека, который написал эту открытку, искать бесполезно. Десятки благотворительных организаций, сотни добровольцев.

— А дата никак не поможет?

— Я вас понимаю. Хорошо, я попрошу старшую сестру проверить. — Он перечитал текст и в конце что-то вспомнил. — Джадвей… Как же я сразу не вспомнил. Газеты только о нем и пишут. Процесс против непристойности.

— Я защитник на этом процессе.

На лице мистера Холлидея появилось выражение почтения.

— Почему же вы сразу не сказали? К нам не каждый день приезжают знаменитости. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь. — Он помахал открыткой. — Это имеет какое-нибудь отношение к процессу?

— Самое прямое, — ответил Барретт и принялся рассказывать о прошлом Касси Макгро, о ее отношениях с Дж Дж Джадвеем и о том, как важно защите найти ее.

Холлидей очень внимательно выслушал Барретта и сказал:

— Она была той еще штучкой, да? Но боюсь, у нас нет ни одной такой пациентки.

— Почему нет? Пожилые люди, которые в старости остаются одинокими, должны где-то доживать последние годы. Касси сейчас шестьдесят с лишним лет. Она могла превратиться в немощную старуху. Нам известно, что у нее никого не осталось. Почему же она не может быть здесь?

— Все верно, — сказал мистер Холлидей с нотками почтения в голосе. — Я сейчас проверю наши списки и буду искать Касси Макгро, как золотую жилу.

После пятиминутных поисков Холлидей вновь не нашел ни Макгро, ни какой-то другой пациентки с фамилией, хотя бы отдаленно похожей на Макгро.

— Ничего? — упавшим голосом спросил Барретт.

— Ничего. Разве что она записана у нас под девичьей фамилией. Это — единственная возможность.

— Макгро и есть ее девичья фамилия, — сообщил Барретт, — но вскоре после смерти Джадвея она недолго была замужем.

— Может, поэтому мы и не можем найти ее. Какую фамилию она носила в браке?

— Не знаю, — с несчастным видом ответил Барретт. — А имя, мистер Холлидей? Среди ваших пациенток нет каких-нибудь Касси, пусть с другими фамилиями?

— Посмотрю еще раз. — Главный врач вновь принялся водить пальцем по спискам. Наконец он поднял голову и разочарованно посмотрел на Барретта. — И Касси нет.

— Давайте попробуем по-другому. — Барретт протянул врачу фотокопию. — Здесь образец почерка Касси и ее подпись, относящаяся к тридцатым годам. У нас имеется открытка с ее теперешней подписью. Видите, они не идентичны, но очень похожи. Нельзя ли сравнить их с подписями ваших больных? В конце концов, подпись — то же самое, что отпечатки пальцев.

Мистер Холлидей покачал головой:

— Нет. Мало кто из них подписывается, а если и подписывается, то каждый день по-разному. У нас нет образцов подписей наших пациентов. Документы обычно подписывают родственники, которые привозят их к нам. Я не хочу весь день до вечера ходить и собирать у них автографы, потому что это смутит тех из них, кому трудно писать, а некоторые могут просто отказаться. Если бы вы дали мне несколько недель…

— У меня нет и нескольких дней, мистер Холлидей. Ладно, идея неудачная. Нельзя ли послать сестру с этой открыткой, чтобы она показала подпись Касси всем пациенткам? Я не хочу мешать вашей работе, но это…

— Вот что я вам скажу, — прервал его Холлидей. — Я сделаю это сам. — Я сделаю даже больше… Не только покажу каждой нашей пациентке эти подписи, но и спрошу, узнает она их или нет, и знакомо ли ей имя Касси Макгро. Некоторые могут сейчас дремать, но я их разбужу. Я всех опрошу сам, если вы не возражаете. Это займет с полчаса.

— Возражаю? Я не могу выразить, как я вам признателен. К сожалению, не знаю, чем можно отплатить вам за ваше участие.

Мистер Холлидей подошел к двери.

— Есть способ. Если я найду вам Касси Макгро, вы пришлете мне «Семь минут» со своим автографом.

— Если вы ее найдете, я пришлю вам десять книг, — пообещал Барретт, вставая. — Если же мы ее не найдем, боюсь, книг вообще не будет.

— Если хотите, можете посмотреть телевизор в комнате отдыха.

— Я лучше пройдусь и через полчаса вернусь.

— Нет, возвращайтесь через сорок пять минут.

После ухода главного врача Барретт сел, закурил трубку и задумался. Разочарование переросло чуть ли не в физическую боль. Он вспомнил, на что им с Мэгги пришлось пойти, чтобы попасть сюда, как много они с Зелкином поставили на карту, и печально подумал, что, находясь так близко к Касси Макгро, он все же так же далеко от нее, как и неделю или месяц назад.

Дверь открылась, и мистер Холлидей заглянул в кабинет.

— Вы еще не ушли? Только что проверили с сестрой благотворительные организации, которые присылали своих людей две с половиной недели назад. Не повезло даже больше, чем я думал. В тот день к нам приехал автобус с пожилыми, но здоровыми людьми, которые во время отпусков разъезжают по стране, заглядывая в санатории для престарелых, чтобы подбодрить своих менее везучих сверстников. Нет не то что их имен, но мы даже не знаем, откуда они. Извините. Сейчас иду опрашивать пациенток.

Разочарованный, но продолжающий цепляться за последнюю надежду, Барретт наконец покинул кабинет главного врача. Теперь в коридоре попадались люди. Несколько старушек передвигались в креслах-каталках. Одна медленно шла вдоль стены, держась за перила. На улице наконец выглянуло солнце, и во дворике сидели с полдюжины старушек в шалях и халатах и несколько стариков с тросточками.

И вновь на Барретта нахлынуло разочарование. Одна из этих женщин могла быть Касси Макгро.

Но которая?

Если только она не решила спрятаться от внешнего мира, то, конечно, признается главврачу, когда увидит свои подписи и услышит свое имя. На это он и надеялся. И пошел с этой надеждой бродить по Чикаго.

Вернулся Барретт через пятьдесят минут, а мистер Холлидей уже ждал его.

— Все, к сожалению, получилось так, как я и думал, мистер Барретт. Никто не вспомнил имя Макгро. Или среди них нет мисс Макгро, или мисс Макгро не хочет быть узнанной. Боюсь, что дела неважные, мистер Барретт. Не знаю даже, что еще вам посоветовать. Наверное, ее имя можно внести в список без вести пропавших вроде Чарли Росса, Амброза Бирса, судьи Картера и других.

— Боюсь, вы правы, только мне ужасно не хочется признавать это, — кивнул Барретт.

Он забрал открытку и фотокопию и начал засовывать их в карман, но нащупал там другие фотокопии. Достав их, посмотрел и протянул одну мистеру Холлидею.

— Я вам это не показывал? Это копия старинной фотографии Касси Макгро в Париже в тридцатые годы. Может, стоит показать ее пациентам?

— Едва ли. Если они никак не отреагировали на подписи и имя, то и тут ничего не получится.

— А ваш персонал? Может, кто-нибудь из сестер узнает лицо на фотографии или вспомнит, кому оно принадлежит?

— Совсем мало шансов, мистер Барретт. На этой фотографии двадцатилетняя девушка. Сомневаюсь, что кто-нибудь заметит сходство между двадцатилетней девушкой и шестидесятилетней или даже семидесятилетней старухой.

Майк Барретт решил предпринять последнюю отчаянную попытку.

— Я хотел бы предложить награду, мистер Холлидей. — Он вернул открытку главному врачу. — Не могли бы вы показать фотографию и открытку своим сестрам и передать, что если кто-нибудь из них что-нибудь вспомнит, то получит сто долларов? Пусть она позвонит в отель «Восточный посланник».

— Ну… я не знаю. Большинство сестер дневной смены уже видело открытку, а от старинной фотографии совсем никакого проку. По-моему, бесполезно…

— Просто на всякий случай, мистер Холлидей.

— Уверяю вас, я хочу помочь вам. Для нас будет неплохой рекламой, если вы найдете в «Саннисайд» Касси Макгро, но не думаю, что эти две карточки могут что-нибудь дать. Ну, разве что ради вашего успокоения… В четыре часа заступает вечерняя смена. Знаете, что я сделаю? Я приколю фотографию и открытку к щиту объявлений и напишу, что, если кто-нибудь узнает ее или вспомнит об открытке, пусть свяжется со мной или с вами в «Посланнике». И напишу о награде. Ну как?

— Больше мне не о чем просить.

— В четыре, когда заступит вторая смена, меня не будет, но я загляну в санаторий часов в восемь. Так что если я что-нибудь выясню, то свяжусь с вами. Только, если откровенно, мистер Барретт, я бы на вашем месте приготовился к неудаче.

— Знаю.

Главный врач проводил Барретта до выхода на улицу. У двери Майк остановился.

— Я буду в отеле до восьми часов, мистер Холлидей. Если до этого времени вы не позвоните, я уеду домой.

— Вы не можете выиграть дело без Касси Макгро?

— Нет, — бесцветным голосом ответил Майк Барретт и вышел из здания.

К половине шестого он нуждался в спиртном и сейчас сидел в полумраке бара «Памп-рум» в отеле «Восточный посланник».

Майк Барретт провел несколько часов в номере над раскрытым телефонным справочником. Он обзванивал все санатории и дома престарелых в округе Кук, монотонно задавая один и тот же вопрос: есть ли у них пациентка по имени Касси Макгро? И получал один и тот же отрицательный ответ.

Эта неудачная попытка была предпринята с отчаяния и, естественно, ни к чему не привела.

Обзвонив все санатории, он позвонил Донне Новик в Лос-Анджелес, попросил рассказать о своей неудаче Эйбу Зелкину и поинтересовался, как дела в суде. Зелкин звонил и сказал, что Дункан расправляется со всеми свидетелями защиты на перекрестных допросах.

Когда Барретт положил трубку, его настроение окончательно испортилось и ему страшно захотелось позвонить домой, чтобы просто услышать голос Мэгги. Однако он на всякий случай решил не занимать телефон, потому что шел пятый час.

Майк выкурил полкисета табака, но телефон так ни разу и не зазвонил.

И вот сейчас, оставив сообщение телефонистке, где его искать, он спустился вниз забронировать билет на самолет в Лос-Анджелес, а потом отправился в «Памп-рум», чтобы попытаться заглушить боль.

Барретт пил коктейли, но это не помогало. Он спрашивал себя, имеет ли право бедный неудачник, совершенно бесперспективный адвокат средних лет просить Мэгги Рассел разделить с ним судьбу? Она была прекрасная девушка, и он с удовольствием вспомнил ее. На сердце сразу стало легко, и Майк почувствовал возбуждение. Он понял, что вчерашней ночью впервые в жизни познал полные и совершенно откровенные отношения с настоящей женщиной.

Роман с Фей был совсем другим из-за однообразности их отношений. Он чувствовал себя не партнером, а обыкновенным жеребцом, который внушал ей, будто она нормальная женщина. Другие его любовницы, до Фей, были еще хуже. Романы с ними напоминали танец, в котором партнеры двигаются под разную музыку.

Долгие годы Майк чувствовал себя отверженным и думал, что на земле нет женщины, с которой он мог бы связать свою судьбу. Он то и дело читал в книгах о фантастических отношениях между мужчинами и женщинами и испытывал разочарование и тоску, потому что страдал комплексом неполноценности. На основе своего романтического опыта он сделал вывод, что всякие отношения с женщинами определяются в основном постелью.

Только вчера Барретт понял, что во всех этих книгах писали неправду, что его обманули.

Он начал понимать, что честно, а что ложно в отношениях между мужчиной и женщиной, еще когда готовился к процессу. Вчера ночью он впервые испытывал это на себе.

Процесс научил его распознавать ложь в самых лучших эротических книгах. И теперь Майк мысленно поблагодарил своих учителей.

Спасибо вам, профессор Эрнст ван дер Хааг, учитель номер один, за то, что показали фикцию порнографии. «Секс бушует в пустом мире, в котором люди используют друг друга, в мире без любви и ненависти, без благородных мыслей и чувств. Чувства низведены до голых ощущений типа боли и удовольствия, и люди непрерывно чисто механически занимаются сексом только забавы ради».

Спасибо вам, Жак Барзун, учитель номер два. «Обычно половой акт в литературе начинается с краткого вступления, потом — кровать. Мужчина раздевает женщину или заставляет женщину раздеться самой. Внимание читателя привлекается к какой-нибудь одной части женского тела, а потом почти с космической скоростью следует описание собственно секса. В большинстве случаев попытка заканчивается успехом, несмотря на отсутствие подготовки, которая необходима, если верить теории, но мало кто задумывается над последствиями. Чаще всего читатель может найти единственное завершение полового акта в самом оргазме… Современное совокупление в литературе является вымыслом, приемом, направленным на исправление тех или иных пробелов и огрехов в нашей культуре и воспитании».

Спасибо вам, профессор Стивен Маркус, учитель номер три. В «Порноутопии» вы описали, так сказать, эротический ландшафт. «…Два громадных белоснежных холма… Дальше вниз пейзаж меняется. Справа и слева тянутся два гладких белых горных кряжа, в точке соединения которых растет темное дерево… Оно иногда именуется чащей и имеет треугольную форму. Еще оно похоже на кедровую рощу, в центре которой находится темная романтическая расселина. В этой расселине спрятаны чудеса природы… Это центр Земли и дом человека». Природа порноутопии — «огромная женщина, лежащая на спине… Что касается мужчины, то он в порноутопии не является частью природы. Это не человек, а громадный пенис в состоянии возбуждения, к которому и прикреплена человеческая фигура».

Такова сказка о мужчине и женщине, которую в случае необходимости нужно защищать, но в которую никогда нельзя верить.

В жизни и честной литературе все оказалось совсем иначе. Реальность, по словам профессора Маркуса, в меняющихся чувствах и эмоциях людей. Реальность по Барзуну включала в себя нежность и смущение любви, ее ощущения и фантазии. Реальность заключалась в мыслях джадвеевской Кэтлин. В его чувствах к Мэгги. Еще во многом.

И все же, несмотря на уверенность в своих чувствах к Мэгги, уверенность в том, что они подходят друг другу, Майка тревожили ее чувства к нему. Ведь им придется жить вместе долгие годы. Мэгги была так одинока, что теперь способна отдать свою любовь, силы, способность к деторождению неудачнику. В этом мире неудачник — мужчина лишь наполовину, а Мэгги нуждалась в настоящем мужчине. В случае проигрыша процесса он никогда не сможет попросить ее выйти за него замуж, и, даже наберись он наглости, едва ли она согласится.

Он хотел заказать третий коктейль, когда услышал:

— Мистер Барретт!

Барретт оглянулся, увидел, что в бар вошел метрдотель, и поднял руку.

— Мистер Барретт, вас к телефону.

Барретт быстро расплатился, догнал метрдотеля и спросил:

— Международный или местный?

— Не знаю, сэр. Телефонная будка в холле.

Майк Барретт торопливо вошел в будку, снял трубку и представился.

Звонили из Чикаго.

— Мистер Барретт, — произнес женский голос. — Я звоню по поводу награды…

— Да? — Он сразу напрягся. — Кто это?

— Меня зовут Эвис Джефферсон. Я ночная сиделка в санатории «Саннисайд». Я была занята, поэтому только сейчас увидела записку на доске объявлений. Мистера Холлидея нет, и я решила сразу позвонить вам. Там написано, что вы заплатите сто долларов человеку, который поможет вам найти мисс Макгро.

— Пр… правильно, — заикаясь, согласился он.

— Я могу вам помочь. Я говорю о фотографии.

— Вы узнали женщину на фотографии, мисс Джефферсон? Она была сделана почти сорок лет назад.

— Я видела эту фотографию раньше, мистер Барретт.

— Где?

— Здесь, в санатории. Я даже могу показать ее вам, если хотите.

— Дорогая вы моя, именно этого я и хочу! Немедленно выезжаю. Дождитесь меня. Я буду через двадцать минут. Встретимся у регистратуры.

Эвис Джефферсон ждала его у регистратуры «Саннисайд». Она была высоченной (дюйма на три-четыре выше его) белозубой негритянкой с кожей чернильного оттенка. Облаченная в белоснежный халат Эвис дружески пожала ему руку. Она была образчиком кипучей энергии и сразу понравилась Майку Барретту.

— Пойдемте со мной, — сказала негритянка и повела его по коридору.

Он неловко нес букет роз, которые возможно, понравятся Касси Макгро, если она все-таки существует, и чувствовал себя как школьник, который идет на первый урок.

Когда они свернули за угол, Эвис Джефферсон сказала:

— В прошлом году весной мы убирались в палатах. Я проверяла чемоданы в палате тридцать четыре «А», искала, нет ли там какой-нибудь годной одежды, и наткнулась на один из старинных альбомов, ну тех, в которые нужно вклеивать фотографии. Мне стало любопытно, потому что всегда думаешь о пациентах только как о старых людях и забываешь, что они когда-то тоже были молодыми. Я открыла альбом, чтобы посмотреть, какой эта женщина была в молодости. Внутри было много снимков, а среди них — сделанные в Париже. Она рассказывала мне, что много путешествовала и жила за границей, но я не очень-то верила. Там-то мне и попалась эта фотография, на которой она стояла с двумя джентльменами перед Эйфелевой башней. Я запомнила снимок, потому что у женщины были такие веселые глаза, она была такой радостной и энергичной. И еще из-за того, что на снимке, как и на вашем, был оторван угол. Я не сомневаюсь, что эта та же самая фотография.

— Лицо Джадвея было оторвано?

— Не знаю, чье лицо.

— Она когда-нибудь говорила о Джадвее?

— Кажется, нет. Кстати, я ни разу не слышала от Кэти и о Касси Макгро.

— Какая у нее фамилия?

— У Кэти? Миссис Кэтрин Салливан.

— Салливан. — Барретт попробовал фамилию на вкус. Она так долго ускользала от него. — Наверное, это фамилия человека, за которого она вышла замуж вскоре после смерти Джадвея. Он погиб во время Второй мировой войны. Она когда-нибудь говорила о нем?

— Пару раз, только не называла Салливаном. Говорила как-то, что овдовела и это заставило ее девочку обратиться к Богу.

— Понятно. Значит, она — Кэтрин Салливан. Отлично, загадка фамилии разгадана, но интересно, откуда взялось имя Кэтрин?

Едва он успел задать себе этот вопрос, как нашел ответ. Несколько недель назад он наткнулся в «Бен Фремонт бук эмпориум» на книгу под названием «Происхождение имен», в которой описывались христианские имена и производные от них. Он тогда посмотрел свое имя и имя Зелкина. Барретт узнал, что имя Майкл вовсе не ирландское, как он всегда думал, а еврейского происхождения и означает «похожий на Бога», а уменьшительное от него — Майк. Еще он выяснил, что Абрахам тоже еврейское имя, означает «отец множества детей» и имеет одно уменьшительное — Эйб. Увлеченный Майк Барретт начал просматривать другие имена. Касси оказалось древнегреческим именем, значило «чистая» и было одним из уменьшительных от имени Катерина. И только сейчас до него дошло, что еще одним вариантом имени Катерина было Кэтлин, имя героини «Семи минут».

Барретт забыл о своих исторических изысканиях и вспомнил о них только сейчас. Теперь все стало ясно. После женитьбы Касси отказалась от своего прошлого и приняла новое имя, но, как бы отдавая дань бессмертию героини и Джадвея, она сохранила очень тонкую нить, связывающую ее с прошлым, и назвалась Кэтрин.

Мисс Джефферсон остановилась перед открытой дверью, рядом с которой на стене было написано: «34-А. 34-Б», и сказала, указывая полусогнутым пальцем:

— Сюда.

Майк вошел вслед за ней. В комнате стояли две односпальные кровати, аккуратно заправленные красновато-коричневыми покрывалами и разделенные больничной ширмой. Стеклянные двери за кроватями вели во внутренний дворик.

Мисс Джефферсон дотронулась до изголовья первой кровати.

— Это кровать Кэти. Мы разрешаем ей после ужина немного погулять перед сном.

Барретт внимательно посмотрел на уголок Касси, такой далекий от парижского «Дома» и «Брэссьер Липп». В изножье стоял столик на колесах с полупустым стаканом апельсинового сока и розовыми таблетками в бумажном стаканчике. В изголовье на металлическом ночном столике стоял графин с водой, стакан, транзистор, лежали очки.

Барретт повернулся. Эвис Джефферсон стояла на коленях перед встроенным гардеробом, из которого она достала коричневый чемодан. Она открыла его, но Майк не видел, что она делает. Потом негритянка издала победный возглас и достала прямоугольный фотоальбом в голубом переплете из искусственной кожи.

Майк Барретт так часто терпел разочарования, что решил в последний раз усомниться.

— Мисс Джефферсон, интересно, Кэтрин Салливан, которой принадлежит этот альбом, хоть немного похожа на девушку с той старинной фотографии на фоне Эйфелевой башни?

— Конечно нет. Кто будет похож сам на себя после стольких лет? Возьмите меня, к примеру. Неужели я сейчас похожа на себя, какой была в школе? Ни капельки.

— Тогда как мы узнаем, что на фотографии из альбома мисс Салливан изображена она сама? Может, это просто подарок на память от Касси Макгро, с которой она дружила.

Эвис Джефферсон широко улыбнулась, показывая кривые зубы.

— Вы очень любите сомневаться. В альбоме есть много других ее фотографий, под некоторыми из них она написала: «Я в Париже в тридцать пять». Я хочу сказать, что на них та же самая женщина, что и на этом снимке, сделанном перед Эйфелевой башней. Сейчас сами увидите.

Мисс Джефферсон начала листать страницы, потом неожиданно остановилась и протянула альбом Барретту.

На развороте было четыре фотографии. Две совсем выцвели и стали хрупкими. Слева была приклеена фотография, которую Майк нашел в коллекции Шона О'Фланагана — с самим ирландцем, Касси Макгро и обезглавленным Джадвеем. Рядом находилась фотография Касси на фоне какого-то средневекового здания, а под ней была надпись: «Музей де Клюни, окт. 1936». Почерк был тот же, что и на фотокопии снимка, которая лежала у Майка в кармане. На одной фотографии на первой странице Касси снялась, очевидно, в Понт-Нефе, потому что на заднем плане виднелась Сена. На другой она шутливо отдавала честь, стоя навытяжку под табличкой с названием улицы «Бульвар Сен-Мишель».

Вспомнив о присутствии долговязой сестры, которая заглядывала через его плечо, Майк Барретт торопливо пролистал весь альбом от начала до конца. Страницы в большинстве своем оказались пустыми. Кроме четырех уже виденных, он нашел еще от силы десяток фотографий. Два совсем древних снимка — наверное, родителей Касси, детские фотографии: Касси в вагоне, на санях, на дереве. Молодой Шон О'Фланаган в Париже. Несколько снимков Касси в Цюрихе и один из Венеции, на котором она кормила голубей на площади Святого Марка. Единственная фотография кудрявой девочки лет четырнадцати с простым неулыбчивым лицом и подписью «Джудит». Очень светлый из-за плохой выдержки снимок молодого солдата с короткой стрижкой и кривой улыбкой в форме рядового Соединенных Штатов Америки. Несомненно, Салливан перед отправкой на фронт. И наконец, последняя фотография. Людей нет. Простая дверь, над которой ясно видна надпись: «„Этуаль-пресс“, 18, рю де Берри».

Барретт долго смотрел на последнюю фотографию, и его руки слегка дрожали. Вот оно, последнее доказательство. Он закрыл альбом. Наконец он нашел Касси Макгро.

Эвис Джефферсон спрятала альбом в чемодан и поставила его в гардероб на верхнюю полку.

— Где она? — нервно поинтересовался Барретт.

— В комнате отдыха. Я всегда оставляю ее там в кресле-каталке после ужина. Хочу, чтобы она посидела с кем-нибудь перед сном.

Барретт взял букет роз и сказал:

— Идемте.

Они опять вышли в коридор и направились в комнату отдыха. Мисс Джефферсон одобрительно посмотрела на него.

— Вы правильно сделали, что принесли розы. Когда я увидела на доске объявлений записку, я подумала, что вы какой-нибудь дальний родственник или что-нибудь в этом роде. Я надеялась, что вы ее родственник, потому что к ней никто не приезжает.

Барретт покачал головой:

— У нее никого не осталось, кроме дочери в монастыре.

— Но фотография меня озадачила, и я спросила о вас старшую сестру. Она рассказала, что вы адвокат, что защищаете в Калифорнии эту сексуальную книжку и что наша Кэти Салливан как-то связана с ней.

— Она была любовницей автора «Семи минут».

— Вы шутите! Наша Кэти? Эта маленькая славная старушка? Господи, вот так смотришь годами на людей и ничего о них не знаешь. В такое трудно поверить, когда видишь эту бабушку в кресле-каталке.

Что-то привлекло внимание Барретта… Кресло-каталка. Он вновь подтвердил свою репутацию сомневающегося человека.

— Почему она в кресле-каталке, мисс Джефферсон? Она ходит?

— Сейчас уже нет. Когда несколько лет назад я пришла в санаторий, она ходила на ходунках после перелома бедра. Не успела Кэти встать на ноги, как опять упала, сломала то же самое бедро и едва не умерла от отека легких после операции. Наша Кэти оказалась крепкой и поправилась, зато сейчас она совсем не ходит. Жалко, знаете ли, потому что, когда вот так сидишь все время, кости становятся хрупкими, силы тают.

— Да, жалко, — согласился Барретт и задумался над сложностями с доставкой Касси в Лос-Анджелес. Мистер Холлидей мог бы одолжить им на несколько дней Эвис Джефферсон, чтобы та присматривала за главной свидетельницей защиты. С каждым новым шагом, с каждым новым словом Касси Макгро становилась все реальнее и реальнее. — А чем она занимается целыми днями? Смотрит телевизор?

— О, она очень мало смотрит телевизор. Ей просто нравится сидеть, дремать и думать, как большинству наших пациентов. Мне иногда интересно, о чем они думают? Я ее раз спросила, но она улыбнулась своей прекрасной доброй улыбкой и ничего не ответила. Жаль, что я не знаю.

— Вероятно, о своей молодости и прошлом. Пожилым людям больше не во что играть.

— Может, да, а может, и нет, — сказала мисс Джефферсон. — Едва ли она много думает о прошлом.

Они дошли до дверей в комнату отдыха.

— Как жаль, что Кэти, или Касси, или как там вы ее называете, почти ничего не помнит.

— Ничего не помнит? — Майк Барретт остановился как вкопанный. Эта мысль ни разу не пришла ему в голову. Это было единственное препятствие, которого он не предвидел, и сейчас он стоял, словно пропустив нокаутирующий удар. — Вы хотите сказать… что она совсем ничего не помнит?

— Она старый человек, — ответила мисс Джефферсон. Потом, увидев выражение лица Барретта, отпустила ручку полуоткрытой двери. — В чем дело?

— Именно на ее память я и рассчитывал.

— Какая жалость! Вы хотите сказать, что она не поможет вам?

— Не поможет, если не сумеет вспомнить свое прошлое.

— Ах, какая жалость! Тогда я не стану брать у вас деньги.

— Нет, вы нашли ее и заслужили деньги. Но кто же мог знать, что у нее старческий склероз? Хотя можно было бы и догадаться. Днем мистер Холлидей показал всем открытку и фотографию, но никто не вспомнил. Касси, наверное, посмотрела на них, но тоже ничего не вспомнила. И все же… — Его вдруг осенило. — Мисс Джефферсон, скажите мне одну вещь. Открытку она подписала сама. Она вспоминает и защищает Джадвея и «Семь минут» и называет себя другом Джадвея. Она вспомнила события почти сорокалетней давности, когда диктовала. Как вы можете объяснить это?

— Вы просто никогда не сталкивались со старостью, мистер Барретт. Старые люди в подавляющем большинстве такие же, как ваша Касси. Сосуды головного мозга постепенно твердеют. Сначала человек теряет ощущение времени. Память мало-помалу ухудшается, пока не исчезает окончательно. Бывает такой склероз, когда больной даже не может вспомнить, кто он. Конечно, Кэти еще не дошла до этого, но она уже близка к полному склерозу. Однако у многих пожилых людей наблюдается одно странное и любопытное явление. Бывают дни, когда они могут вспомнить, что произошло пятьдесят лет назад, но не помнят, с кем только что встречались или что ели пять минут назад. В другие дни они могут вспомнить совсем недавние события, но напрочь забывают прошлое. Один врач сказал, что большую часть времени их мозги похожи на лошадиные. Он имел в виду, что, если лошадь что-нибудь сделает не так и вы накажете ее, то через десять минут она уже забудет, в чем провинилась. Лошадь знает только то, что происходит с ней в данную секунду. Обычно наша Кэти в таком же состоянии.

— Но открытка, мисс Джефферсон.

— Наверное, был один из дней, когда ее память обострилась. Каждый месяц, возможно, у нее выпадает пара таких дней или несколько часов. Объяснить эту открытку легко. Когда я или другая сестра видим, что ее память обостряется, мы пользуемся моментом и читаем ей газеты и журналы, которые оказываются под рукой, чтобы она знала, что происходит в мире. Наверное, то же самое произошло с этой почтовой открыткой… Когда она была написана?

— Около двух с половиной недель назад.

— Значит, скорее всего, в тот день туман ненадолго рассеялся, и я, или кто-то другой, прочитала ей передовицы разных газет, может, новости о политике, убийствах или что-нибудь интересное вроде вашего сексуального процесса. Ей прочитали отчет из зала суда, он запал ей в голову, и Кэти вспомнила Джадвея и его книгу. Потом чтица ушла по своим делам, а ее место занял один из добровольцев, которые помогают пациентам. Кэти еще не забыла, что ей читали, попросила написать открытку и продиктовала текст. Помощник все написал и отправил открытку. Вот и все.

Так оно, скорее всего, и было, и сейчас Барретт понял это. Его надежды, как и память Касси, улетучились. Но по несколько часов один-два дня каждый месяц она многое помнит, и поэтому крошечная надежда еще теплилась.

— В каком она состоянии сегодня? — спросил он.

— Не знаю, я еще не разговаривала с ней. Давайте посмотрим. Она сидит в кресле за дальним столиком у двери во двор. Пойдемте, я представлю вас.

Эвис Джефферсон и Майк Барретт вошли в комнату отдыха. Они миновали группу стариков у включенного цветного телевизора, и Майк Барретт впервые увидел легендарную Касси Макгро.

Он был готов ко всему, но все же понимал, что к такому нельзя подготовиться безупречно. Он понимал, что больше нет очаровательного мальчишки-пострела с Левого берега, так же как нет тридцатых годов, но в глубине души надеялся на чудо. Но хотя бы взглянуть на очаровательную пожилую леди со следами былой красоты и богемным прошлым.

Майк Барретт увидел жалкое подобие женщины. Старушка в большом светло-синем халате, которая наверняка выглядела старше своих лет, с белыми, как снег, непричесанными волосами, тусклыми глазами, впалыми щеками, несколькими жесткими седыми волосинками на подбородке, сморщенной тонкой шейкой, морщинистыми ручками, покрытыми синими венами, и распухшими ногами, сидела за круглым столиком и смотрела не на восковые фрукты в центре стола, не на дворик и даже не внутрь себя.

Любовница Джадвея, страстная, дарящая любовь героиня самой запретной книги в истории человечества, Касси Макгро смотрела в никуда.

Барретт положил уже ненужные красные розы на соседний стул. Мисс Джефферсон взяла его за руку, обвела вокруг стола и поставила перед Касси.

— Привет, Кэти, как дела? — спросила негритянка и потянула Барретта. — Кэти, посмотрите, какого красивого мужчину я вам привела. Это мистер Барретт. Он прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы повидаться с вами. Правда, здорово?

Барретт сделал робкий шаг к столу.

— Я очень рад, мисс Макгро.

Голова Касси медленно, очень медленно поднялась, и ее тусклые глаза постепенно сфокусировались на посетителе. Она несколько секунд смотрела на него, потом слегка кивнула, и ее губы разомкнулись в прекрасной улыбке. Эта улыбка как бы показала, что она знает о его присутствии. Потом ее внимание вновь обратилось к предмету, лежащему у нее на коленях. Это был скатанный в шарик «клинекс». Слабые костлявые старческие пальцы начали играть им, разрывая на клочки.

— Видели улыбку? — с преувеличенным воодушевлением спросила мисс Джефферсон. — Это значит, что она рада вашему приходу. Садитесь, мистер Барретт. Можете поговорить с ней. Спрашивайте все, что угодно.

Барретт придвинул стул поближе к Касси Макгро и сел. Эвис Джефферсон села напротив.

— Мисс Макгро, — серьезно начал Майк Барретт, — вы помните человека, который очень давно был вашим близким другом? Его звали Дж Дж Джадвей или Джад, как вы его называли.

Ее глаза бесстрастно следили за его губами, а пальцы продолжали теребить «клинекс». Она ничего не сказала.

— Может, мисс Макгро, вы помните книгу, которую он написал? Вы помогли издать ее в Париже. Она называлась «Семь минут». Помните?

Касси внимательно слушала его голос, и неожиданно на ее лице появился интерес и легкое замешательство.

— Мисс Макгро, имена Кристиана Леру и Шона О'Фланагана что-нибудь говорят вам?

Макгро пошевелила губами, но не ответила. Казалось, она что-то жевала.

— У нее расшатался зуб, — объяснила мисс Джефферсон, — и она раскачивает его. — Сестра погрозила Касси пальцем. — Кэти, ну не упрямьтесь и не притворяйтесь, будто ничего не понимаете. Я знаю, что вы все понимаете. Этот человек приехал к вам за помощью. Он защищает эти «Семь минут» на процессе в Лос-Анджелесе. Я собственными глазами видела открытку, которую вы продиктовали и подписали две с половиной недели тому назад. Сейчас расскажите этому хорошему человеку, зачем вы написали открытку?

Старушка мило улыбнулась сестре, как бы хваля певицу за виртуозное выступление, но продолжала молчать.

— Кэти, вы помните свою дочь? — спросила мисс Джефферсон.

Ресницы Касси дрогнули, на губах — все та же добрая улыбка. Но… молчание.

Эвис Джефферсон печально посмотрела на Барретта и пожала плечами.

— Наверное, вам не повезло, мистер Барретт. Она почти все время такая. Это нормальное состояние для склеротиков. Бесполезно.

— Боюсь, вы правы, мисс Джефферсон. — Майк Барретт вздохнул. — Какое огромное разочарование — проделать ужасно долгий путь и так и не узнать, какие воспоминания о Джадвее… скрываются в этой голове. Мне жаль не только себя, но и ее. Черт бы побрал эту жизнь!

Он отодвинул стул, чтобы встать, и услышал странный звук, похожий на карканье.

— Как поживает мистер Джадвей? — прохрипела Касси Макгро.

Барретт рухнул на стул как подкошенный. Он смотрел на медленно шевелящиеся губы Касси и молил Бога.

— Прекрасно, — быстро ответил Барретт и оглянулся на мисс Джефферсон, которая взволнованно махала рукой, словно умоляя продолжать. Майк Барретт вновь повернулся к старушке. — Мистер Джадвей чувствовал себя прекрасно. Каким он был, когда вы видели его в последний раз?

— Он не хотел уезжать из Парижа, — хрипло сказала Касси Макгро. — Мы оба не хотели уезжать, но ему нужно было возвращаться домой.

— Он уехал домой? Вы хотите сказать, он уехал из Парижа и вернулся в Соединенные Штаты?

— К своей семье в Кон… Кон…

— В Коннектикут?

— Он вернулся из-за отца, а мы с Джуди остались в Нью-Йорке. Я подумала, что, может быть… — Ее голос стих. Она молча жевала, пытаясь вспомнить, потом печально покачала головой. — Нет, я не могла остаться. Я должна была уйти от него. Должна.

Она замигала, и ее пальцы нащупали бумажный комок на коленях.

Пытаясь привлечь ее внимание, Барретт дотронулся до тонкой руки. Кожа напоминала старый пергамент.

— Мисс Макгро…

Касси подняла голову, но ее глаза вновь потускнели.

— Что вы мне говорили? — пытался расшевелить ее Барретт. — Вы говорили, что вы с Джадвеем уехали из Парижа и навсегда вернулись в Соединенные Штаты? Что он не убил себя? Что вернулся к своей семье в Коннектикут, а вы остались в Нью-Йорке? И вам не понравилось, что он вернулся к семье и бросил вас? Вы это пытались сказать?

На лице старушки появилось замешательство. Ее пальцы рвали «клинекс», но губы оставались неподвижными.

— Касси, Касси, — умолял ее Барретт, — мы были так близко… Пожалуйста, попытайтесь, постарайтесь вспомнить, постарайтесь закончить или по крайней мере объяснить то, что начали говорить. Ответьте мне, пожалуйста, покончил Джадвей жизнь самоубийством в Париже или это ложь? Вернулся ли он на родину целый и невредимый? Пожалуйста, вспомните!

Касси очаровала неистовость Барретта, словно он объяснялся в любви или преданности, но ее прекрасная улыбка была бессмысленной.

— Касси… Кэти… попробуйте, — молил Майк. — Ответьте мне на единственный вопрос. Умер Джадвей или нет? Он… он жив сейчас?

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, а мозг, вернее, то, что от него осталось, вновь уснул.

Больше от нее ничего не добиться, подумал Барретт. Такое сенсационное начало, а потом молчание, похожее на безмолвие мертвых, только хуже.

Он отодвинул стул и встал.

— Она пыталась вам еще что-то сказать, — сказала сестра, тоже вставая, — но, кажется, не смогла. Мысль упорхнула. Или она все же что-то сказала?

— Не совсем. Вернее, не рассказала ничего, на что я рассчитывал.

— Я хотела предложить вам остаться на неделю-другую. Тогда вы могли бы застать Кэти в один из дней просветления.

Барретт слабо улыбнулся.

— Если бы я писал историю, я бы остался, но я участвую в процессе, и у меня нет времени. Процесс может завершиться послезавтра. Похоже, нам конец. — Он посмотрел на старушку. — Она вела себя молодцом. Она старалась, по-настоящему старалась. Кэти замечательная леди. В молодости она, наверное, была потрясающей женщиной.

Его взгляд наткнулся на букет роз, и он взял цветы.

— По крайней мере, их она заслужила.

Он нагнулся и осторожно положил розы на колени Касси Макгро. Старушка немного удивленно подняла глаза, потом посмотрела на букет и дотронулась до лепестков. Подняв голову, улыбнулась осмысленной улыбкой.

— Цветы, — сказала Касси Макгро. — Сегодня у меня день рождения?

Мисс Джефферсон весело рассмеялась, покачала головой, и они ушли.

— Ну и старуха! Слышали? «Сегодня у меня день рождения?» Видите, она может помнить, она может кое-что помнить. Каждый год на день рождения ей приносят цветы, и, наверное, цветы для нее ассоциируются с днем рождения.

У Барретта мелькнула мысль, которую он тут же высказал:

— Я думал, она совсем одна. Вы сказали, ей приносят на каждый день рождения букет роз? От кого? Кто посылает их? И кстати, кто оплачивает ее пребывание здесь?

— Я однажды спросила об этом мистера Холлидея. Он сказал, что деньги поступают из доходов с ее имущества, того, которое еще оставалось, когда ее привезли сюда.

— А цветы на день рождения? От дочери? От Шона О'Фланагана? На карточке есть чье-нибудь имя?

— Мистер Барретт, их приносят без всяких карточек.

Они вышли в коридор. Барретт все никак не успокаивался.

— Если есть цветы, кто-то должен их присылать.

— Я не знаю кто, мистер Барретт. Мне известно только, что их приносят утром в день рождения из цветочного магазина «Милтон».

— Где находится этот «Милтон»?

— Здесь, в Чикаго, на Стэйт-стрит.

— Вы уверены, что их носят оттуда?

— Конечно, уверена. Я даже могу сказать почему. Мы дружим с рассыльным из этого магазина. И каждый раз, когда он приносит букет для Кэти… вашей мисс Макгро… он всегда настаивает на том, чтобы пройти к ней, вручить цветы и спеть «С днем рождения!».

Барретт достал бумажник и вытащил пять двадцатидолларовых банкнот.

— Ваше вознаграждение, — сказал он и сунул мисс Джефферсон в руку.

— Вы очень добры, но вы не обязаны давать мне деньги, потому что…

Он протянул еще одну двадцатидолларовую купюру.

— Хотите заработать и эту? Мне нужно, чтобы вы позвонили своему знакомому в «Милтон» и узнали, откуда поступают цветы для миссис Салливан. Сделаете?

— Подождите здесь, мистер Барретт, — сказала она и выхватила деньги из его руки.

Девушка торопливо скрылась за углом, а он принялся ждать, такой усталый, что не было сил даже закурить трубку.

Не прошло и пяти минут, как вернулась запыхавшаяся мисс Эвис Джефферсон.

— Мой знакомый еще не положил трубку. Я не уверена, что его ответ устроит вас.

— Что он вам ответил?

— Он проверил по документам и сказал, что заказ на цветы для Кэти Салливан поступает из цветочного магазина с Капитолийского холма в Вашингтоне, округ Колумбия. Вы же не это хотели узнать?

— Да, я хотел узнать, от кого. Кто оплачивает счет в Вашингтоне, округ Колумбия?

— Я так и подумала и только задала ему этот вопрос, но он не знает. Вы такой добрый и щедрый, что я попросила его позвонить в Вашингтон, в этот цветочный магазин, прикинуться хозяином и спросить, кто оплачивает счет, а вы оставите деньги за разговор. Хотите, чтобы он попробовал?

Барретт быстро достал десятидолларовую бумажку и положил на ладонь мисс Джефферсон.

— Пусть ваш друг позвонит в Вашингтон.

— На это может уйти десять-пятнадцать минут.

— Я подожду здесь.

Она опять ушла, а он снова принялся ждать, стараясь ни о чем не думать.

Не прошло и десяти минут, как вернулась радостная мисс Джефферсон.

— Он узнал, мистер Барретт. У меня очень сообразительный друг. Он притворился владельцем магазина, что-то наплел, и ему сказали, кто оплачивает счета. Вот, я записала.

Девушка протянула клочок бумажки.

«Мисс Ксавьер, Сенат Соединенных Штатов, Старое здание, Вашингтон, округ Колумбия. Для того, чтобы позвонить, нужно набрать код Капитолия 180, потом номер 224–3121 и попросить соединить с мисс Ксавьер по номеру 4989».

Барретт сложил бумажку и спрятал в карман.

— Мисс Джефферсон, можно поцеловать вас за это?

— Ни в коем случае.

— Тогда где здесь можно найти такси?

Через двадцать минут он уже был в своем номере в отеле «Восточный посланник» и набирал номер телефонистки Капитолия.

Майк Барретт сейчас знал все, что могла сказать Касси Макгро. Она успела только начать, но потом добавила: «Сегодня у меня день рождения?» и этим сказала все остальное.

Майк попросил телефонистку соединить его с мисс Ксавьер в Старом здании и дал номер — 4989.

— Одну минуту, пожалуйста. Соединяю.

Послышались длинные гудки, но никто не снимал трубку.

Наконец телефонистка сказала:

— Извините, сэр, но мисс Ксавьер, наверное, ушла домой. В кабинете сенатора Бейнбриджа сейчас никого нет…

Значит, сенатор Бейнбридж!

— …но если это важно, я могу попробовать позвонить мисс Ксавьер или сенатору домой.

— Я хотел поговорить с самим сенатором по очень важному делу.

— Постарайтесь дозвониться до него. Как вас зовут?

Он быстро ответил деловым тоном:

— Скажите, что с ним хочет поговорить из Чикаго мистер Майк Барретт, друг мисс Касси Макгро.

— Майкл Барретт из Чикаго, друг мисс Касси Макгро. Хорошо. Если вы подождете, я постараюсь соединить вас.

В трубке наступила тишина, время от времени прерываемая треском и шумом. Барретт прижимал трубку к уху, моля Бога, чтобы последняя надежда не подвела его.

— Мистер Барретт?

— Я слушаю.

— Я дозвонилась до сенатора Бейнбриджа. Он сейчас поговорит с вами. Говорите, пожалуйста.

Послышалась тишина, потом на другом конце хриплый мужской голос произнес:

— Алло.

— Сенатор Бейнбридж? Это Майкл Барретт. Я адвокат, который защищает книгу Джадвея на лос-анджелесском процессе.

Последовало долгое молчание.

Когда сенатор вновь заговорил, из его голоса исчезла хрипота.

— Да, мистер Барретт, нам было интересно, сколько у вас уйдет времени… — осторожно ответил сенатор. — Мы с Джадвеем… ждали, когда вы найдете нас… Давно ждали.

Мисс Ксавьер оказалась маленькой спокойной женщиной лет тридцати с небольшим. Блестящие черные волосы, спадающие на плечи, и бронзовая кожа говорили, что ее предки были индейцами. Она ждала у лифта в Капитолии.

Когда шофер сенатора отправился назад к машине, она сказала:

— Сенатор Бейнбридж еще точно не знал, где примет вас: в своем кабинете в Старом здании Сената или здесь. У него две важные встречи, поэтому я отведу вас в его кабинет, где он сможет уделить вам двадцать минут.

— Спасибо, — поблагодарил Майк Барретт.

— Мы поедем по подземной железной дороге.

— После вас, мисс Ксавьер.

Она вошла в кабину, и Барретт последовал за ней.

Вспомнив краткий разговор с сенатором Бейнбриджем вчера вечером, Майк понял, что ничего не узнал, кроме того, что без четверти одиннадцать в отель «Мэйфлауэр» за ним заедет шофер. Но того, что он узнал до звонка в Вашингтон, было достаточно. Подозрения и сомнения, зародившиеся после допущенной доктором Хайремом Эверхартом ошибки в датах и после рассказа Шона О'Фланагана, росли как снежный ком и наконец подтвердились.

Темнота сменилась слепящим светом.

Дж Дж Джадвей был жив.

После разговора с сенатором он позвонил в Лос-Анджелес и сообщил ошеломляющие новости Зелкину, Кимуре и Сэнфорду, которые сначала потеряли дар речи, а потом внезапно преисполнились энтузиазма и восторга.

— Черт, черт, черт! — нараспев произнес Зелкин. — Ты провернул операцию под кодовым названием «Лазарь». Ты воскликнул: «Джадвей! Иди вон!» и воскресил мертвого. Майк, ты оживил Джадвея!

И они втроем, как сумасшедшие, проревели:

— Аминь!

Тридцать минут Барретт выкладывал все подробности, и они размышляли о воскрешении Джадвея и новом повороте событий. Наконец Барретту удалось восстановить некое подобие порядка среди своих коллег, и он попросил Зелкина рассказать о процессе, чтобы быть в курсе дел перед встречей с сенатором Бейнбриджем и Джадвеем.

Зелкин доложил, что после обеда свидетели защиты выступали лучше. Они оказались на зыбкой почве, когда графиня Дафна Орсини, которую привезли из Коста-Брава, чтобы поведать о благодушном нраве Джадвея и добрых побуждениях, с которыми он написал «Семь минут», была вынуждена признать под яростным огнем Дункана, что встретилась с Джадвеем только раз на бале-маскараде, который давала в Венеции, и что он ни на миг не снимал маску. Она даже не могла утверждать под присягой, что это был Джадвей. Графине пришлось признаться, что она не «видела» его в прямом смысле этого слова. Потом выступил сексопатолог из Швеции, доктор Рольф Лагергрен, который блестяще описал отношение современного общества и среднего человека к половому акту, но доктору тоже изрядно досталось во время перекрестного допроса.

После получения от Лагергрена ответа, что «Семь минут» является точным описанием (в художественной форме) мыслей и ощущений большинства женщин во время занятия сексом, Дункан привел самые последние данные самого Лагергрена, которые опровергают его же утверждения. Исследовав тысячу замужних и незамужних женщин, доктор Лагергрен обнаружил, что три из четырех достигают оргазма не в течение семи минут, а в промежутке между второй и седьмой. И только у одной из четырех на достижение оргазма уходит семь минут или больше. Поняв, что его поймали на слове, доктор Лагергрен немного вспылил и сердито ответил, что Джадвей написал свою книгу давно, когда еще не проводили таких подробных исследований, и что автор мог позволить себе пойти на небольшой литературный вымысел. Взяв себя в руки, доктор Лагергрен настаивал, что, даже если героиню Джадвея и нельзя считать средней женщиной, если воспользоваться самыми последними данными о времени достижения оргазма, все описание Джадвеем сексуальных переживаний женщины отражает ощущения и мысли большинства женщин. За шведским ученым выступила библиотекарша Рэчел Хойт, которая с блеском доказывала достоинства и чистоту «Семи минут».

Завтра красноречивые свидетели, такие как писатель Гай Коллинз, постараются показать литературные достоинства «Семи минут». А на послезавтра останется один доктор Йейл Файнгуд, который попытается доказать, что склонность молодежи к насилию никак не связана с чтением книг.

— Файнгуд — наш последний свидетель, — закончил Зелкин. — После этого защита закончит приводить свои доказательства, но присяжным заседателям их будет явно недостаточно, Майк. Мы набрали какое-то количество очков, но не догнали обвинение. Принимая во внимание нынешнее положение дел, Бену Фремонту, очевидно, придется сесть в тюрьму, а «Семь минут» попадет в костер. Нам нужен один… всего лишь один… но потрясающий свидетель. И если этим свидетелем окажется сам Джадвей, победа будет за нами. Ты сотворил чудо, Майк. Ты доказал, что он жив, но удастся ли тебе уговорить его выступить на суде?

— Не знаю, — ответил Барретт. — Сейчас, когда мы нашли его, я не вижу причин для отказа.

— Бейнбридж хоть как-то дал понять, будет на вашей завтрашней встрече присутствовать Джадвей или нет?

— Нет. Придется ждать до завтра. Что касается Бейнбриджа, то я не понимаю его роли, но он, скорее всего, вел или сейчас ведет кое-какие дела Джадвея. Очень странно. К тому же, хоть он и сенатор, я ничего о нем не знаю. Мне нужно что-нибудь разнюхать о нем до завтрашнего разговора.

Они решили, что Кимура немедленно отправится в публичную библиотеку Лос-Анджелеса, а потом заедет в архив «Лос-Анджелес таймс» и найдет информацию о сенаторе Бейнбридже.

Через два часа позвонил Зелкин и прочитал скудные факты, найденные Кимурой.

— Ты ничего не знаешь о сенаторе Томасе Бейнбридже по одной простой причине. Он совсем недавно занял пост. Один из сенаторов от штата Коннектикут умер… Сейчас я припоминаю, это произошло четыре месяца назад… И губернатор назначил Бейнбриджа временно исполнять обязанности сенатора. Бейнбридж был деканом юридического факультета в Йеле и как-то связан с адвокатской фирмой в Вашингтоне и еще одной в Коннектикуте. Перед деканством, дай-ка мне взглянуть, он был судьей в апелляционном суде Коннектикута, а еще раньше возглавлял большую компанию, только Кимура не выяснил, что она производила. Ничего страшного, это неважно. Что касается его образования, то он закончил Йель и потом в тысяча девятьсот тридцать втором году получил степень по юриспруденции.

Это было поздно вечером, а почти в полночь Майк Барретт сел на самолет, вылетающий из Чикаго в Вашингтон. Прилетев в столицу, он добрался на такси Из Национального аэропорта в отель «Мэйфлауэр».

Без четверти одиннадцать за ним заехал шофер в форме, и они поехали по Пенсильвания-авеню на Капитолийский холм, где его ждала мисс Ксавьер.

Голос мисс Ксавьер вернул его к действительности. Они находились под Капитолием, в метро конгресса, и мисс Ксавьер показала на миниатюрный поезд.

— Мы проедем на нем шестьсот футов в Старое здание Сената, — без тени улыбки сообщила она.

Через полминуты они сошли с карликового поезда и еще через несколько секунд поднимались на лифте. Потом быстро дошли до кабинета Бейнбриджа.

В приемной стояли два стола, на стенах висели красивые пейзажные фотографии и огромная рельефная карта Коннектикута. Справа находились еще две комнаты, заставленные столами, за которыми сидели помощники сенатора: мужчины и женщины, негры и белые. Барретт остановился перед картой, гадая, встретится ли он только с сенатором или с сенатором и Джадвеем позже? Мисс Ксавьер сообщила по телефону о его прибытии, и Барретт попытался скрыть беспокойство.

— Да, сенатор. Сейчас он войдет, — сказала она и кивнула Барретту. — Сюда, сэр.

Она протянула руку и начала открывать полированную дубовую дверь.

В этот миг Барретта одолели сомнения. Он проделал такой долгий путь, полный разочарований, преодолел столько гор и долин, видел столько прекрасных снов и ужасных черных кошмаров, встречался со многими реальными вещами, которые на поверку оказывались миражами. И через всю эту одиссею, продвигаясь назад, в прошлое, он пронес ощущение, что постепенно приближается к тени Джадвея, которая, казалось, пряталась за каждым следующим поворотом. Со временем в его голове сложился образ Джадвея, сначала призрака, потом человека и наконец товарища, которого следует спасти и который, в свою очередь, мог спасти их всех, но Барретт считал, что Джадвей — не более чем прах и тлен, и уже никак не человек, товарищ и спаситель. Сейчас, как сказал вчера Эйб, Дж Дж Джадвей обрел реальность, и Лазарь восстал из пепла, развеянного над Сеной. Еще несколько шагов, и до Джадвея можно будет дотронуться, его можно будет выслушать, с ним можно будет поговорить, с этим непонятным и таинственным автором единственной книги, самой запретной книги, которая когда-либо выходила из-под пера человека. Сейчас он увидит его, любовника Касси и отца Джудит, создателя Кэтлин, этого поэта любви, который сделал слово, изображающее половой акт и бывшее ранее неприличным, словом, которое можно, не стесняясь, печатать, превратил его в символ прекрасного действа: Джадвей, это волшебное имя, которое Дункан и Йеркс провозгласили своим «сезамом», открывающим путь к власти, имя василиска, услышав которое тысячи и миллионы фанатиков сжигали книги и уничтожали свободу слова.

Барретт заколебался. Его охватило страстное желание быть понятым. То же самое, наверное, испытал репортер Генри Мортон Стэнли после двухмесячных поисков исчезнувшего шотландца-миссионера в Центральной Африке, когда в деревне Уджиуджи нашел живым и невредимым того, кто так долго ускользал от него. «Я должен был броситься к нему, но струхнул в присутствии такой огромной толпы… Я должен был обнять его, но не знал, как он меня примет. Поэтому я поступил так, как наущала меня моя моральная трусость и ложная гордыня: неспешно подошел к нему, снял шляпу и сказал: „Доктор Ливингстон, полагаю?“»

Стэнли закончил свой рассказ словами: «Finis coronat opus». «Конец венчает дело».

Майк хотел сейчас броситься к Джадвею и обнять его, но вместо этого не спеша приблизился к полированной дубовой двери, которую открыла для него мисс Ксавьер, и вошел в кабинет.

Там оказался один человек, сенатор Томас Бейнбридж. Дж Дж Джадвея не было. Только Бейнбридж, друг и посредник.

Сенатор Бейнбридж стоял за столом так прямо, будто его позвоночник был отлит из стали. Он был напряжен, бледен, тщательно одет и больше напоминал портрет Джилберта Стюарта или Томаса Салли, чем живого и дышащего человека двадцатого столетия. Разочарованному Барретту он напомнил один из старинных американских портретов Верховного судьи Джона Маршалла. Правда, черты лица сенатора Бейнбриджа были более отточены, чем у Маршалла. Это был лик императора, излучавший власть.

Гладкие волосы серовато-стального цвета были разделены пробором. Проницательные глаза, орлиный нос, будто у римлянина, крепко сжатые губы. Сенатор был высок ростом, статен, облачен в прекрасно сшитый строгий серый костюм без единой морщинки. Перед Барреттом стоял суровый коннектикутский янки.

Барретт удивился, увидев протянутую руку и услышав слова сенатора:

— Мистер Барретт, полагаю?

Майк испугался, вспомнив Стэнли и Ливингстона. Бейнбридж употребил слова, которые он собирается произнести сам. Барретт так и не понял, с иронией они были сказаны или нет. Он принял протянутую руку и отметил, что у Бейнбриджа крепкое пожатие.

Отпустив руку сенатора, Майк невольно обвел комнату взглядом в поисках Джадвея.

— Нет, — сухо сказал Бейнбридж. — Я подумал, что будет разумнее поговорить с вами в отсутствие Джадвея. Садитесь, мистер Барретт.

Майк Барретт сел на стул. Пока хозяин усаживался за резным столом, Майк еще раз бегло огляделся по сторонам. Длинный стол для совещаний, кожаная оттоманка, несколько книжных шкафов, скульптура Джакометти на столике рядом с лампой, многочисленные дипломы и награды на стенах. В окно за спиной сенатора был виден отель «Кэррол-Амз».

Бейнбридж наконец уселся на кожаный стул с высокой спинкой. Его патрицианское лицо не располагало к обмену любезностями, но тем не менее Барретт решил проявить вежливость.

— Я слышал, что вас совсем недавно назначили на это место. Мои поздравления!

— Спасибо. Я совсем не стремился стать сенатором, но это мой долг. Вы читали де Токвилля? Он называл Коннектикут маленьким местечком, которое подарило Америке продавца часов, учителя, сенатора. «Первый дает вам время, второй разъясняет, что с ним делать, а третий создает законы и цивилизацию». Кто-то должен создавать наши законы. Возможно, я самый квалифицированный из кандидатов.

— Я в этом не сомневаюсь. — Но Барретта сейчас больше волновало время и то, что с ним нужно делать. — Зная немного о вашем прошлом, сенатор, доложен признаться, что меня удивила ваша дружба с Дж Дж Джадвеем.

— Жизнь подбрасывает нам странных людей, мистер Барретт. Я рос вместе с Джадвеем. Мы были в одном братстве в Йеле.

— Вы поддерживали с ним отношения все эти годы?

— Более или менее.

— Тот факт, что связь с Касси Макгро поддерживали вы, а не он, показался мне особенно странным.

— Странным? Вам, защитнику «Семи минут»… Вы прекрасно знаете, что Джадвея и книгу обвиняют во всех смертных грехах. Неужели вы не поняли, что он хочет забыть прошлое и не делать невыносимым для себя день нынешний?

— Если вы следите за ходом процесса…

— Слежу, сэр.

— …тогда вы знаете, что я и мои коллеги считаем «Семь минут» произведением искусства, творением гения. Мы надеялись, что и сам автор с неменьшей гордостью выступит на защиту своего детища.

— Боюсь, вы романтик, мистер Барретт, — заметил сенатор Бейнбридж. — Жизнь менее романтична. Джадвей узнал это очень быстро.

— Значит, он не хотел поддерживать личные контакты с мисс Макгро из опасения быть обнаруженным?

— Совершенно верно. В делах, которые касаются его давно забытого прошлого, я представляю интересы Джадвея, а он не хочет заниматься такими мелочами, как, например, цветы для мисс Макгро ко дню рождения. Таких дел, правда, совсем мало.

Разговор обещал быть трудным, и Барретт пожалел, что рядом нет Касси Макгро, Эйба Зелкина и Мэгги, которые могли растрогать и смягчить этого сурового янки. Он знал, что время поджимает и ему следует торопиться.

— Сенатор, Дж Дж Джадвей жив?

— Вы же знали это еще до вчерашнего звонка. Я не видел причин отрицать это.

— Я просто хотел услышать это вновь, из ваших уст. Вчера вечером вы сделали любопытное замечание. Вы сказали, что вам с Джадвеем было интересно, сколько времени мне понадобится, чтобы выяснить, что он жив. И вы подчеркнули, что рано или поздно оба ждали моего появления. Джадвей не сомневался, что я найду его? Почему он так думал?

Бейнбридж подался вперед, поставил на стол локти и сплел пальцы рук.

— С того момента, когда вы связались с Олином Адамсом и купили у него письма Джадвея, мы ждали, что вы найдете нас.

— Вы знали об этих письмах?

— Конечно, мистер Барретт. Как же иначе я мог достать их? Это я купил их для Джадвея.

Барретт изумленно уставился на сенатора.

— Так вы и были тем таинственным покупателем? А я-то был готов поклясться, что меня опередил окружной прокурор Лос-Анджелеса. Тогда мой телефон прослушивался Лютером Йерксом, который поддерживает окружного прокурора Дункана на политическом поприще.

— У Йеркса, может, и больше денег, чем у меня, но мои связи лучше.

— Лучше связи, сенатор?

— Шон О'Фланаган, например. Ему сообщили, что письма продаются, и он решил рассказать Джадвею. Поэтому он позвонил мне. Я велел ему немедленно купить их, но было поздно. Некий мистер Барретт уже купил письма и летел за ними из Лос-Анджелеса. Я тоже прилетел в Нью-Йорк и забрал их от имени мистера Барретта. Простите меня, мистер Барретт. Не забывайте, что я должен помогать Джадвею сохранять инкогнито.

— Даже если это опорочит его имя?

— Вы забываете, что Джадвей мертв, так же как его прошлое. Джадвей создал себе более приятное настоящее.

Барретт схватился за край стола.

— Сенатор, пока Шон О'Фланаган, Касси Макгро и «Семь минут» живы, Джадвей никогда не сможет отречься от своего прошлого.

Бейнбридж встал.

— Касси Макгро… О'Фланаган… Джадвей позаботился о них… Я позаботился о них по его просьбе. Я позаботился, чтобы у О'Фланагана были средства к существованию. Сначала он издавал поэтический ежеквартальник, а когда журнал закрылся, стал получать ежегодную стипендию, на которую можно жить и пить.

— И молчать.

— Да, и молчать, конечно. Что касается Касси Макгро, то мы попросили О'Фланагана присматривать за ней. Когда она совсем состарилась, я поручил О'Фланагану подыскать для нее санаторий. Он следил за Касси до самого последнего времени, пока не стал беспробудно пить. Последнее время чеки мистеру Холлидею и цветочному магазину выписывала мисс Ксавьер. Вы сами видите, что Джадвей обеспечил друзей своей юности. Они простые смертные и скоро умрут, как и сам Джадвей, и будут кремированы, как Джадвей в Париже. Тогда останутся только «Семь минут», но они тоже умрут, когда ваши присяжные в Лос-Анджелесе вынесут вердикт.

— А Джадвей позволит им умереть?

— Да.

— Почему? Он стыдится их?

— Нет, мистер Барретт, не стыдится. Он считает книгу честной. Правдивой, возможно даже ценной для определенного читателя. Конечно, вам я могу сказать, что его заставила написать книгу любовь, но в конце концов закон выживания всесилен. Он действует на книги так же, как на все остальное. Если мир не позволит «Семи минутам» жить, значит, книге придется умереть.

— Но умрет не просто книга, сенатор. Я не хочу, чтобы вы считали меня высокопарным, но верю в эти слова всем сердцем. Если закон погубит «Семь минут», тогда в нашем обществе умрет и свобода личности.

Лицо сенатора Бейнбриджа впервые утратило бесстрастность.

— Что вы сказали, мистер Барретт? — нахмурился он.

— Я сказал, что на карту поставлено больше, чем книга, — с жаром повторил Барретт. — Я говорю, что на карту поставлена свобода слова. Она часто преследовалась, но никогда еще против нее не выступало столько врагов. За последние годы сторонники свобод потеряли бдительность и не заметили, что цензоры собираются с силами. Сейчас настал критический момент. Если книга Джадвея пойдет ко дну, по-моему, наступит новое средневековье.

— Можете не читать мне лекции о свободе слова, мистер Барретт. Я всего лишь попросил вас объяснить, что вы имели в виду.

— Я имел в виду следующее. Сейчас, когда выяснилось, что Джадвей жив, мы умоляем рассказать о себе и том, как писалась «Семь минут». Его появление и выступление в суде, правда о мотивах, которые заставили его написать «Семь минут», могут привести к нашей победе на процессе. Сенатор, я хочу, чтобы вы передали Джадвею мои слова…

— Можете быть в этом уверены.

— …и я хочу, чтобы вы попросили его выступить свидетелем защиты завтра в Лос-Анджелесе.

— Я все ему передам, но могу уже сейчас сообщить вам его ответ. Он будет отрицательным.

— Вы уверены в этом?

— Совершенно уверен.

Барретт взволнованно вскочил на ноги.

— Я не могу этого понять, просто не могу понять, как человек, который сотворил такое чудо и раскрепостил человечество, может сейчас отречься и от чуда, и от прошлого. Неужели это возможно? Что это: трусость? Эгоизм? Что же тогда за человек этот ваш Джадвей?

Бейнбридж не сводил с Барретта пристального взгляда и внимательно слушал каждое слово. Заметив, что сенатор хочет ответить, Майк умолк.

— Я вам расскажу, что за человек Джадвей, и после этого вы поймете причины, по которым он не жаждет славы, — заговорил Бейнбридж, тщательно подбирая слова. — В молодости Джадвей был идеалистом, но сейчас, в зрелые годы, превратился в прагматика. По его мнению, то, что лучше для общества, для всеобщего благосостояния, лучше и для него самого. Поскольку он часть этого общества. Все остальное будет самым обычным потаканием своим желаниям. Мы с Джадвеем закончили юридический факультет, но он считал, что его призвание — не юриспруденция, а литература. Он полагал, что даровит, и отправился в Париж. Там Джадвей под влиянием мисс Макгро стал писать. Он радовался, считая, что, как писатель, способен помогать делу свободы больше, чем как адвокат, но вмешались другие обстоятельства. Не спрашивайте о них, потому что я не могу рассказать. В итоге Джадвею пришлось оставить карьеру писателя, да и адвокатскую тоже. Через несколько лет у него появилась возможность выбирать, но интерес к литературе уже угас. Оставался закон, служению которому он и отдал все свои силы. Джадвей сделал хорошую карьеру и скоро поднимется еще выше. Могу сказать по секрету, что через несколько недель в Верховном суде Соединенных Штатов появится вакансия. Президент спрашивал у Джадвея, не хочет ли тот занять освобождающееся место.

— Верховный суд? — ошеломленно переспросил Барретт. — Я… у меня в голове сложился свой образ Джадвея. Я думал, что он все такая же богема, как в свои парижские дни. Такой, каким его описали в зале суда. Вы хотите сказать, что Джадвею предлагают стать членом Верховного суда?

— Да, скоро он станет членом Верховного суда Соединенных Штатов.

Только теперь до Майка дошел весь смысл слов Бейнбриджа.

— Сенатор, вы понимаете, что это значит? — выпалил он. — Это значит, что Джадвей, — или как там он сейчас себя называет, стал в сто раз более ценным свидетелем, чем я предполагал. И теперь его выступление во сто крат важнее и для нас, и для него самого.

Бейнбридж хотел было возразить, но Барретт не дал ему открыть рот. Сейчас в его голосе послышалась уверенность.

— Только представьте себе появление такого человека в суде. Он сам защитит свое творение и опровергнет выдвинутые против него обвинения. Я могу вам сказать, какое он произведет впечатление, по крайней мере, с точки зрения защиты… Это будет таким же чудом, какое произошло на процессе Лиззи Борден. Конечно, вы помните это дело. Отец и мачеха Лиззи были зверски убиты. Все улики указывали, что убийца Лиззи, но защитник сделал блестящий ход и вызвал ее в качестве свидетельницы. Лиззи Борден, хорошо воспитанная, опрятная, изящная незамужняя леди, заняла свидетельское место. Защитник просто показал на нее пальцем и обратился к присяжным: «Чтобы признать ее виновной в убийстве, вы должны считать ее чудовищем. Джентльмены, неужели она похожа на чудовище?» Она была похожа на чудовище? Конечно же, нет. Такая утонченная леди никогда не может быть похожа на чудовище. Подобная мысль даже не могла никому прийти в голову. Все доказательства и улики мигом вылетели в форточку, и Лиззи была признана невиновной.

Барретт отдышался и продолжил:

— Сенатор Бейнбридж, если, по мнению присяжных, Лиззи Борден не могла совершить преступление, то никто, по-моему, не сможет упрекнуть в распространении порнографии и непристойности кандидата на пост члена Верховного суда, джентльмена таких высоких достоинств. С меня хватит и того, что Джадвей станет главным свидетелем защиты. Как только я покажу не него пальцем, присяжные сразу поймут, что такой человек не мог написать книгу, способную развратить и испортить молодежь. У них исчезнут все сомнения еще до того, как он изложит мотивы, побудившие его написать «Семь минут». Они свято уверуют в его показания и высокую нравственность. Сенатор, мы добьемся оправдания Бена Фремонта, «Семи минут», самого Джадвея, так же как была оправдана Лиззи Борден…

— Мистер Барретт, — прервал его Бейнбридж. — Можете не тратить силы и не излагать тактику защиты в деле Борден. — Он помолчал и язвительно добавил: — В конце концов, я был деканом юридического факультета в Йеле.

— Простите меня, сэр, — извинился Барретт. — Просто такой безупречный свидетель редко…

— Мистер Барретт, позвольте мне закончить мою мысль.

— Пожалуйста.

— Я не сомневаюсь, что Джадвей был бы для вас безупречным свидетелем. Однако он будет рисковать значительно больше, чем вы. На карту будет поставлен пост члена Верховного суда. Объявление о его назначении скоро будет сделано, и вы узнаете, кто такой Джадвей, хотя никто за пределами этого кабинета, за исключением дорогой старушки Касси Макгро и О'Фланагана, с его мозгами, затуманенными винными парами, не знает, что новый член Верховного суда в молодости написал «Семь минут». Мистер Барретт, вы бы на месте Джадвея пожертвовали такой возможностью, которая выпадает раз в жизни и которая составляет цель всей жизни? Поехали бы вы в Калифорнию отстаивать в заурядном уголовном суде книгу, написанную в молодости? На мой взгляд, это было бы своевольно, поскольку, можете мне поверить, как только Джадвей расскажет о своем прошлом со свидетельского места, его репутации будет нанесен сокрушительный удар. О Верховном суде придется забыть. Вчера я позвонил Джадвею и все рассказал. Джадвей долго думал и решил, что сможет принести больше пользы делу защиты свобод личности в Верховном суде Соединенных Штатов Америки, чем в свидетельской ложе на вашем процессе. Скоро он получит возможность защищать свободы не одного человека, а тысяч. Эта мысль оказала решающее влияние на его решение. Можете мне поверить, это был выбор не себялюбца, а ответственного члена общества, не труса, а храбреца. Именно такой человек Дж Дж Джадвей. И… поэтому он не станет выступать у вас на суде.

Барретт медленно подошел к окну, рассеянно посмотрел на улицу и вернулся к столу.

— Сенатор Бейнбридж, — спокойно сказал он, — я считаю, что мистер Джадвей заблуждается. Я понимаю, что не смогу убедить его сам или с вашей помощью, но мне необходимо, чтобы он выслушал мои доводы. По-моему, он не прав. Считаю, что среди нашего брата есть не менее достойные кандидаты на пост члена Верховного суда. Однако на всем земном шаре не найти другого человека, который мог бы спасти «Семь минут» и все то, что они значат для будущего человечества. Думаю, что именно на этом поле мистер Джадвей должен дать битву здесь и сейчас, среди людей, которых может спасти он и только он, если не отречется от своего прошлого. Таково мое твердое убеждение. И последнее. Если дело будет проиграно, возникнет юридический прецедент, на основании которого другие суды станут считать, что книги способны толкать людей на насильственные действия. Именно это пытается доказать на примере Джерри Гриффита обвинение. Если допустить этот казус, многие книги, написанные не только сейчас и в прошлом, но и в будущем, будут обречены на смерть, а подлинное зло в нашем обществе, которое питает и пробуждает насилие, будет оправдано и разрастется, пока не уничтожит всех нас, наших детей и все, что нам дорого. Спасибо за то, что выслушали меня, сенатор Бейнбридж. Надеюсь, мистер Джадвей крепко спит по ночам.

Он направился к выходу, но в дверях его остановил голос сенатора:

— Мистер Барретт…

Барретт остановился.

— Я передам все ваши слова мистеру Джадвею, — сказал Бейнбридж, вставая. — Если он изменит свое решение, он сообщит вам.

— Но вы уверены, что он не изменит его? — попытался улыбнуться Барретт.

Сенатор не ответил. Вместо этого он сказал:

— Возможно, вам будет интересно узнать, что Леру в своих показаниях солгал, так сказать, ненамеренно. Он не сказал правду, потому что не знал ее. Отец Сарфатти тоже знал только ложь, которую придумали Джадвей и Касси. Быть может, сейчас это не имеет значения, кто знает… Я жалею лишь об одном. Люди будут верить, что «Семь минут» толкнули парня на изнасилование. А мужчины развлекались таким образом еще во времена, когда они не умели читать. Пусть вы проиграете ваш процесс, но, возможно, мистеру Джадвею когда-нибудь удастся исправить эту ошибку… На другом процессе.

— Сенатор, другого процесса не будет. Все решается сейчас. До свидания.

Выйдя на улицу, Майк Барретт понял, что достиг самого дна. Сколько раз уже ему казалось, что он достиг предела отчаяния? Он и сам сбился со счета. Но на этот раз дальше падать некуда. Угас последний огонек надежды. Майк поймал такси. Мальчишка, продававший на углу газеты, выкрикивал:

— Не пропустите, только что напечатано… Последняя сенсация в лос-анджелесском деле против порнографической книги!

Последняя? Что там, черт возьми, еще стряслось?

Барретт торопливо подошел к углу, протянул мальчику монету, получил газету и развернул первую страницу.

Жирный черный заголовок вопил:

СМЕРТЬ ШЕРИ МУР!

Жертва изнасилования в деле против «Семи минут» неожиданно скончалась.

Завтра жюри выносит решение.

Он вздрогнул. Это было как удар бича.

Пережив первую жалость к бедной девушке, Майк подумал о ее отце, Говарде Муре, о Джерри Гриффите, Мэгги Рассел и, наконец, о себе и Эйбе Зелкине.

Минуту назад Майк думал, что опустился на дно, но сейчас увидел, что это было ложное дно, потому что в нем открылся последний люк и он упал еще ниже. Там, внизу, царила кромешная тьма. Это был самый черный день в его жизни.

В Лос-Анджелесе близился полдень. Мэгги Рассел приняла душ, вытерлась и застегнула лифчик, и тут телефон зазвонил во второй раз за последний час. Она вышла из спальни в гостиную и сняла трубку.

К ее радости, из Вашингтона звонил Майк Барретт.

— Майк, я молила Бога, чтобы ты позвонил. Я хотела позвонить тебе, но не знала, в гостинице ты или нет. Слышал, что Шери Мур умерла ночью?

— Да, я увидел заголовки в газетах полчаса назад.

— Какой ужас! Она была такой юной. У меня кошмарное настроение, Джерри в отчаянии. И ты… Я слышу по твоему голосу… Тебе тоже плохо.

— Да, плохо. Эта бедняжка Шери… Я ни разу ее не видел, но, когда умирает человек, все остальное отходит на второй план.

— Я не могу забыть о ней… Я, как эгоистка, еще беспокоюсь и о Джерри… Как это может отразиться на нем. — Она помолчала несколько секунд. — И я беспокоюсь о тебе, Майк.

— Забудь обо мне. Конечно, у меня отвратительное настроение. Утро кошмарное, но я, по крайней мере, жив или хотя бы не совсем мертв.

— Что это значит? Я думала, что хоть у тебя… хорошие новости. Утром ты разговаривал с сенатором Бейнбриджем и Джадвеем, так ведь?

— С одним сенатором Бейнбриджем. Я только что вернулся от него.

— Что случилось, Майк? Не говори, что он не…

— Да, он не… Не вышло.

— О, Майк, если бы ты знал, как мне жаль! Я была уверена, как только они поймут, что ты знаешь о Джадвее, они…

— Все не так просто. Бейнбридж хочет все оставить как есть, чтобы все считали Джадвея мертвым. Он бросил мне одну крошку — обещал все передать Джадвею, но ясно дал понять, что это ничего не изменит.

— Нельзя вызвать Джадвея в суд повесткой?

— Куда? Как? Как можно вызвать духа?

— Да, это был глупый вопрос, но я так переживаю за тебя, что… пытаюсь что-нибудь придумать. — У нее промелькнула мысль. — Майк, что произошло между тобой и сенатором Бейнбриджем? Что он сказал? Хочешь поговорить об этом?

В его голосе слышалось такое уныние, что у Мэгги заныло сердце, но она попросила его рассказать все, что произошло с той минуты, когда он встретился с мисс Ксавьер в Капитолии.

После неудачного разговора он узнал о смерти Шери, вернулся в отель и из-за разницы во времени успел застать Зелкина дома, прежде чем тот отправился в суд. Зелкина тоже потрясла смерть Шери и отказ Бейнбриджа и Джадвея помочь.

— Эйб сказал, что, если автор не хочет защищать свою собственную книгу и жизнь, как мы можем надеяться на успех? — повторил Барретт слова партнера. — Конечно, смерть Шери Мур расстроила Эйба… У него такое ощущение, будто мы во всем виноваты. Нельзя забывать и о том, как смерть Шери повлияет на исход процесса. Эйб согласился, что, хотя ее смерть юридически никак не связана с нашим делом, она окажет на присяжных очень сильное эмоциональное воздействие. Можно не сомневаться, что кто-нибудь из присяжных обязательно узнает о ней… Так вот, влияние смерти Шери Мур на всех, кто связан с этим делом, будет огромным. Это событие поставит громадный восклицательный знак к утверждению Дункана, что «Семь минут» является главной причиной ее смерти. Джадвей после вчерашней ночи больше не насильник. Он убийца, а с ним и все, кто его защищает.

— И ты ничего не можешь сделать? — медленно спросила она.

— Никто, кроме Джадвея, не может ничего сделать. Если бы он согласился выступить свидетелем, это затмило бы даже смерть Шери Мур. Его появление в суде могло вновь приковать всеобщее внимание к самой книге. Он защитил бы свое детище, а мы бы с помощью живого автора доказали, что такая книга не могла причинить Джерри вреда и что она никоим образом не повинна в смерти девушки. Но что толку думать о том, чего не может быть? Все кончено. Для всех сегодня Джадвей мертв точно так же, как был мертв и в начале процесса. Наши сторонники пострадают из-за своих убеждений. Сейчас цензоры на коне, они вновь начинают охоту за ведьмами. Свобода слова, право на собственное мнение — все это погибнет с уничтожением свободы печати. К чему продолжать? Я могу вернуться к похоронам Шери…

— Майк…

— Да?

Мэгги Рассел внимательно выслушала его и напряженно думала. Ей нужен был ответ на последний вопрос.

— Смерть Шери нанесла тебе сильный удар, но теперь и положение Джерри резко ухудшилось. Так?

— Боюсь, так, Мэгги, — неохотно ответил Майк, помолчав.

— Что ему грозит?

— Поговорим об этом, когда я вернусь.

— Я хочу узнать сейчас, Майк. Я взрослая девушка. Скажи правду.

— Хорошо. Пока Шери была жива, Джерри мог получить от трех лет до пожизненного заключения в тюрьме штата, но, поскольку он оказывал помощь прокуратуре и психиатры подтверждают, что у него неустойчивая психика, он мог получить от года до трех. Однако после смерти Шери Джерри обвиняется не в изнасиловании, а хуже, в убийстве, и, скорее всего… ему грозит пожизненное заключение.

— Пожизненное заключение? — Мэгги задрожала. — Но это невозможно, это несправедливо… Они не знают Джерри.

— Мэгги, закон признает только то, что видит и слышит.

«Только то, что видит и слышит», — подумала девушка.

— Майк, от твоей Донны Джерри узнал, где я живу, и звонил мне сегодня утром.

— Звонил? — Барретт не поверил своим ушам. — Он что, еще не в тюрьме?

— В тюрьме? Что ты хочешь этим сказать, Майк?

— Я думал, ты поняла. Пока Шери была жива, он мог оставаться на свободе под залог, но после ее смерти его должны немедленно посадить в окружную тюрьму.

— Теперь понятно, — произнесла она. — Он позвонил, чтобы поговорить со мной. Ему совсем не с кем поговорить. Мы с ним обсудили случившееся, и я попыталась успокоить его. Я спросила, может ли он приехать сюда? Джерри ответил, что попытается выбраться из дома и приехать, но ненадолго. Он сказал, что во время обеденного перерыва, в час, приедет окружной прокурор. Майк, Дункан собирается арестовать его?

— Да. Вообще-то Джерри уже должен сидеть в тюрьме, но поскольку его отец и Дункан — друзья… Арест и был отложен на несколько часов. Но боюсь, в час арестуют.

— Тогда я рада, что он едет сюда. Я хотела только успокоить его, но сейчас… Ничего. Мне пора одеваться. Ты сегодня вернешься?

— Мне уже должны забронировать билет. Я приеду прямо в зал суда, если процесс еще не закончится. Если не успею, заеду сначала в контору. Вечером увидимся.

— Вечером… — неуверенно повторила Мэгги и добавила: — Майк, не сдавайся. Может, еще не все потеряно.

— Дорогая, пожалуй, каждому человеку отведено определенное число чудес и, боюсь, мой запас уже исчерпан.

«Твой, возможно, и исчерпан, — подумала Мэгги. — А вот мой, быть может, еще нет». Она торопливо простилась с Майком.

Положив трубку, девушка замерла возле телефона и попыталась вспомнить слова Барретта. «Мэгги, закон признает только то, что видит и слышит». Но, Майк, что, если закон еще не видел и не слышал всего? «Как можно вызвать духа?» Но, Майк, почему не попробовать?

Он сказал: каждому человеку отведено определенное число чудес. Правильно, Майк, но, может, я еще не превысила свою квоту?

Как секретарь всегда говорит в суде? Правда, только правда и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог.

Ладно, и да поможет мне Бог. Пришло время выяснить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Мэгги глубоко задумалась, и скоро план действий был готов.

Сначала необходимо позвонить в Вашингтон.

Ее соединили меньше чем за минуту.

— Мисс Ксавьер? Вы секретарь сенатора Бейнбриджа?

— Да.

— Это мисс Мэгги Рассел из Лос-Анджелеса. — Сейчас начнется наглая ложь. — Я работаю в «Рекламном агентстве Гриффита». Мне очень нужно увидеться завтра с сенатором Бейнбриджем по просьбе мистера Гриффита. Можно устроить встречу?

— Боюсь, завтра не получится, мисс Рассел. Сенатор уезжает из Вашингтона.

— Надолго?

— Не могу сказать, мисс Рассел. Я знаю только, что он уедет утром. Конечно, не исключено, что вечером он вернется из Чикаго. Если вы изложите мне цель вашей встречи, возможно, я…

— Нет, ничего. Спасибо. Я позвоню на следующей неделе.

Она положила трубку.

Значит, Чикаго. Сенатор Бейнбридж будет в Чикаго. Мэгги не удивилась.

Первый шаг сделан.

Теперь второй. Джерри Гриффит. Он скоро будет тут, и она должна одеться к его приезду. Он, конечно, захочет поплакать на ее плече и получить таблетку-пустышку. Но нет, Джерри. Никаких таблеток-пустышек, никакой фальши и никакого плеча, потому что оно понадобится ей для других целей — чтобы выдать ему сплеча.

После этого третий шаг. Говард Мур. В каком бы он ни был трауре, Мэгги знала, что он встретится с ней.

И наконец, последний. Необходимо позвонить в Международный аэропорт и заказать билет на вечерний рейс в Чикаго.

Вот так… если вы не верите в чудеса.

Мэгги направилась в спальню, в голове звучал припев:

«Калифорния, я еду… Калифорния, я еду…»

11

Вторник, второе июля, утро. Перед санаторием «Саннисайд» стоит взятый напрокат лимузин, который недавно приехал из Международного аэропорта О'Хара.

В санатории сестры после завтрака выносили посуду из комнат пациентов, а двое уборщиков мыли коридор раствором антисептика. Дверь кабинета главного врача открылась.

Первым из кабинета вышел сенатор Томас Бейнбридж, за ним почтительно следовал радостный мистер Холлидей.

— Нет, нет, нет, сенатор, — вновь повторил Холлидей. — Уверяю вас, вы ничем нам не помешаете. У нас очень неопределенные часы посещений.

— Спасибо, мистер Холлидей. Я ненадолго.

— Это вам спасибо, сенатор Бейнбридж. Я знаю, мисс Макгро… Я должен говорить, миссис Салливан… Я знаю, она будет довольна. Это второй известный посетитель к ней за последних два дня. Вчера из Лос-Анджелеса…

— Я знаю, мистер Холлидей.

Они подошли к комнате отдыха.

— Я должен предупредить вас, сенатор, что она не всегда… общительна. Она может быть в здравом рассудке, но часто такие пациенты, как бы это сказать, немного путаются. Если у нее один из удачных дней, вы понимаете…

— Я прекрасно понимаю, мистер Холлидей.

— Она только что позавтракала, и в такое время вас никто не побеспокоит.

Бейнбридж первым вошел в комнату отдыха и поинтересовался:

— Где она?

— В кресле-каталке, в розовом халате за столиком у окна. К ней приставлена сестра… Мисс Джефферсон! Можно поговорить с вами?

К ним быстро подошла высокая негритянка.

— Я привела ее в порядок, мистер Холлидей.

— Прекрасно, прекрасно. Мисс Джефферсон, я обещал сенатору, что им никто не помешает. Проследите за этим, пожалуйста.

— Хорошо, мистер Холлидей.

— Ну что же, сенатор… — начал главный врач.

— Если вы не возражаете, — прервал его Бейнбридж, — я бы хотел остаться с ней наедине.

— Конечно, конечно, — извинился мистер Холлидей и вышел из комнаты, позвав с собой сестру Джефферсон.

Бейнбридж быстро приблизился к столику. В руках он держал фунтовую коробку конфет. У самого столика сенатор замедлил шаг и обошел кресло, чтобы не напугать старушку.

Ее взгляд был прикован к центру стола, но, поняв, что она не одна, Касси подняла осунувшееся лицо и невозмутимо посмотрела на посетителя.

— Касси Макгро… — произнес сенатор Бейнбридж.

Она никак не отреагировала ни на его слова, ни на его присутствие.

— Можно сесть?

Не дожидаясь ответа, Бейнбридж положил коробку на стол, перебросил легкий дождевик через спинку стула и сел напротив женщины.

— Я Томас Бейнбридж, — представился он. — Вы помните меня?

Касси заинтересовала желтая ленточка на коробке, и она потянулась к ней. Сенатор взял коробку и пододвинул к старушке. Та погладила ленту, но коробку не взяла.

— Это вам, — сообщил Бейнбридж. — Открыть?

Касси улыбнулась своей замечательной улыбкой.

Сенатор сорвал ленту и обертку, открыл коробку и вновь протянул ей.

— Попробуйте конфеты.

Она лишь посмотрела на них, но продолжала сидеть неподвижно, не делая никаких попыток взять конфету.

— Какую хотите? — поинтересовался он. — Хотите мягкую?

Она кивнула.

Он нашел шоколадную конфету с кремовой начинкой и положил ей на ладонь. Касси сунула конфету в рот и принялась рассеянно жевать, не переставая улыбаться.

«Сейчас, — сказал сам себе Бейнбридж, — сейчас».

— Касси, — начал он. — Я приехал по поручению одного человека, которого вы когда-то знали и любили, который любил вас и любит по сей день. Я приехал по поручению Дж Дж Джад вея.

Он ждал от нее хоть какой-нибудь реакции на имя Джадвея, но Касси словно и не услышала его. Теперь ее внимание привлекла золотая булавка на галстуке сенатора. Старушка жевала конфету и смотрела на сверкающую булавку.

— Касси, — с жаром продолжал сенатор, — я знаю, что вам иногда читают газеты и что порой вы смотрите новости по телевизору. Я уверен, вы знаете о процессе в Лос-Анджелесе над книгой Джадвея… Вы должны помнить книгу, которую он написал… «Семь минут». Джадвей… Конечно, вы знаете, что он жив…

Но он вовсе не был в этом уверен и решил дождаться от нее какой-нибудь реакции. И опять не дождался. Правда, ее взгляд переместился от галстучной булавки к его лицу, и сенатор подумал, что, быть может, теперь она готова слушать дальше.

— Вы помните, как оставались в Париже и сделали то, о чем он вас попросил? И как он вернулся за вами в Шербур, и вы вместе уплыли в Нью-Йорк? Вы с ним подстроили самоубийство. Его провозгласили мертвым, но мы с вами… и Шон знали, что он жив. Это была наша тайна, но сейчас тот лос-анджелесский адвокат, который приходил к вам вчера, узнал, что Джадвей жив, и хочет, чтобы он выступил свидетелем. Джадвею было очень трудно принять решение, но он решил не выступать в суде, Касси, потому что Джадвея, которого мы с вами когда-то знали, больше не существует и он не видит смысла в разрушении настоящего ради спасения чего-то в будущем. Когда он принимал это решение, его заботили только вы. Когда-нибудь вы можете узнать, что процесс проигран и что Джадвей не защищал на нем свое и ваше прошлое и все, во что вы оба верили. Он хочет, чтобы вы знали, что прошлое нельзя пересмотреть, что частица его всегда живет внутри вас, но оно не может наполнять вас целиком, вытесняя настоящее. Он хочет, чтобы вы знали это, Касси, и чтобы поняли… — Бейнбридж помолчал несколько секунд. — Я хочу только попросить вас понять и простить Джадвея.

Касси проглотила последний кусочек конфеты, и ее губы зашевелились.

— Кто такой Джадвей? — спросила старушка.

Бейнбридж замер и немного поник. Вот во что превращается благородный дух. Спокойного сна, прекрасная принцесса…

Кто такой Джадвей?

Он поднял и опять опустил голову.

— Правильно, Касси. Кто такой Джадвей? Он мертв, не так ли? Он давным-давно умер в Париже. И вы, и он правы: прошлое должно оставаться в прошлом.

Касси кивнула и улыбнулась.

Бейнбридж встал и взял плащ.

— До свидания, Касси, — мягко попрощался сенатор.

Он сомневался, что она слышала его. Беспомощная морщинистая рука уже дотронулась до желтой ленточки, которой была перевязана коробка.

Бейнбридж тихо вышел.

В коридоре сенатор с чувством облегчения увидел, что мистер Холлидей не стал дожидаться его. Он подошел к регистратуре, достал длинный конверт и протянул сестре.

— Здесь чек для миссис Салливан, — сообщил Бейнбридж. — Денег должно хватить до конца года.

Сенатор Бейнбридж вышел на улицу. Шофер выскочил из лимузина и распахнул дверцу. Сенатор заметил, что дверца такси, которое стояло рядом с его лимузином, открылась, и из него вышла красивая девушка с темными пышными волосами и зеленовато-серыми глазами, такая же живая и энергичная, какой была когда-то Касси. Девушка торопливо направилась к нему.

В нескольких ярдах от лимузина она догнала сенатора.

— Сенатор Томас Бейнбридж, — произнесла незнакомка, и в ее голосе он не услышал вопросительных интонаций.

Он удивленно кивнул:

— Да, я сенатор Бейнбридж.

— Я жду вас уже пятнадцать минут. Меня зовут Мэгги Рассел. Я прилетела из Лос-Анджелеса, чтобы поговорить с вами о процессе против непристойности, который заканчивается там сегодня после обеда. Нет, Майк Барретт не посылал меня. Меня послал Джерри Гриффит.

— Джерри?..

— Юноша, который заявил, что книга Джадвея заставила его… изнасиловать Шери Мур. Она вчера умерла. Вы знаете это?

— Конечно, знаю.

— Я прилетела из-за Джерри, потому что вы единственный на земле человек, который может помочь ему.

— Юная леди, как я могу помочь ему?

— Уговорите Дж Дж Джадвея сегодня прилететь в Лос-Анджелес и поговорить с Джерри, а потом…

— Юная леди, я не имею ни малейшего представления о том, кто вы. И я не вижу ни одной разумной причины уговаривать мистера Джадвея…

— Тогда выслушайте мои причины… Не только ради Джерри, но и ради Касси… Пожалуйста, выслушайте меня.

Томас Бейнбридж пристально посмотрел на Мэгги и увидел то же выражение и тот же самый пыл, которые давным-давно видел Джадвей на лице Касси.

— Хорошо, — севшим голосом ответил он. — Можете поехать со мной в аэропорт. Но что бы вы ни намеревались сказать, могу вас заверить, что это бесполезно. Садитесь в машину. Я должен успеть на самолет.

В Лос-Анджелесе только что начался перерыв на ланч.

На шестом этаже Дворца правосудия, в комнате отдыха окружного прокурора, которая примыкала к его кабинету, обедали четверо веселых мужчин. Лютер Йеркс, широкая душа, заказал обед в ресторане «Скандия».

Йеркс приехал рано, перед перерывом, пока из зала не повалили репортеры и зрители. Он сидел на сером диване, как веселый Будда, в новом каштановом парике и голубоватых очках, просторном светло-синем спортивном пиджаке с пуговицами в виде медальонов и в синих летних брюках и уплетал телячьи котлеты с крабовыми ножками. В креслах по бокам от Йеркса сидели Харви Андервуд и Ирвин Блэйр, держа тарелки на коленях. Только Элмо Дункан почти ничего не съел и сейчас взялся за бумаги.

Йеркс размеренно жевал и наблюдал за окружным прокурором, который читал выступление.

— Элмо, вы должны поесть… — начал Йеркс.

— Когда я много ем, то плохо соображаю, — объяснил Дункан, отрываясь от чтения. — По-моему, после обеда произойдет самое главное.

— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — заверил его Йеркс. — Вы были великолепны. Победа в кармане.

Дункан неторопливо прошелся по комнате.

— Она будет в кармане, когда старшина присяжных провозгласит: «виновен». — Он улыбнулся. — Но я с вами согласен, пока все идет прекрасно. У защиты уже должны иссякнуть свидетели. Скорее всего, после обеда Барретт прекратит представлять свои доказательства. Так что мне нужно подготовиться к заключительной речи перед присяжными. — Он постучал по бумагам. — Знаю, вы уже слышали, как я репетировал два или три раза…

— Четыре, — с улыбкой поправил Блэйр.

— …но я хотел бы поработать еще несколько моментов, — продолжал Дункан, не обращая на Блэйра ни малейшего внимания. — Не возражаете, если я прочитаю их вслух?

— С удовольствием послушаем, — кивнул Йеркс, вытирая рот салфеткой. — Каждое ваше слово для меня чистое золото. Говори, Демосфен.

— Сначала та часть, где я возвращаюсь к показаниям доктора Тримбла о связи между порнографией и антиобщественным поведением. Я бы хотел подкрепить эту часть цитатой еще одной знаменитости. Примерно так…

Дункан откашлялся и машинально принял позу оратора.

— Многочисленные работы других психиатров подтверждают мнение доктора Роджера Тримбла. Один из самых уважаемых среди них, доктор Николас Г. Фригнито, главный психиатр филадельфийского городского суда, сказал, выступая в подкомитете Конгресса, что пятьдесят процентов всех юношеских правонарушений связано с непристойной литературой и прочей порнографией. «Антисоциальная и уголовная деятельность часто становятся итогом половой стимуляции, вызванной порнографией. Эта неестественная половая стимуляция создает очень большое напряжение и возбуждение, которые ищут выход в антиобщественных поступках. Девочки убегают из дому и делаются проститутками. Мальчики и молодые мужчины… становятся сексуально агрессивными». В этом зале вы сами видели и слышали молодого человека из приличной семьи, которого книга под названием «Семь минут» превратила в зверя. — Дункан сделал паузу и пояснил обыденным тоном: — Дальше вы уже слышали. Я только хочу поярче описать то, что книга сделала с Джерри Гриффитом.

— Хорошо, — кивнул Йеркс.

— Еще мне хотелось бы опередить Барретта и выбить у него почву из-под ног, прежде чем он начнет, как обычно, сюсюкать о Первой поправке и о том, как мы стараемся уничтожить свободу слова.

Дункан вновь принял позу оратора.

— Осуждением «Семи минут» мы никоим образом не хотим ограничить свободы, которые провозглашены в Первой поправке к конституции. Я хочу, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что эта грязная книга не подпадает под защиту Первой поправки. Член Верховного суда, мистер Бреннан, в знаменитом деле Сэмюэля Рота в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году твердо заявил, что Первая поправка не гарантирует свободу слова распространителям непристойной продукции. «Защита свобод слова и печати подразумевает произведения, имеющие хотя бы небольшую общественную ценность, а не ортодоксальные работы, идеи которых вступают в противоречие с доминирующим в обществе климатом… Но…»

Дункан сделал театральную паузу, и последнее слово повисло над слушателями, как раскачивающаяся фигура скалолаза. Потом он поймал слово, спас его и продолжал:

— «Но Первая поправка, — заявил далее судья Бреннан, по-прежнему выражая мнение большинства членов Верховного суда, — отвергает непристойность как не имеющую абсолютно никакой общественной ценности. Общество единодушно считает, что распространение непристойности должно быть ограничено. Такое соглашение было подписано более чем пятьюдесятью странами, законы против распространения непристойности приняты во всех… штатах. С тысяча восемьсот сорок второго по тысяча девятьсот пятьдесят шестой год Конгресс принял более двадцати законов против порнографии… Мы считаем, что непристойность никак не может быть защищена Первой поправкой к конституции». Леди и джентльмены, члены жюри, во время процесса мы постарались доказать вам, что «Семь минут» — абсолютно непристойная книга, не имеет никакой общественной ценности и, следовательно, не подпадает под защиту Первой поправки к нашей конституции. По нашему мнению, мы неопровержимо доказали, что эту книгу следует подвергнуть самой строгой цензуре и навеки запретить в любом цивилизованном обществе.

Он обвел взглядом слушателей.

— Ну как?

— Нокаут, — захихикал Блэйр. — Можно считать до десяти тысяч, и Барретт все равно не поднимется.

— Превосходно, — согласился Андервуд.

Йеркс прикрыл ладошкой золотую зубочистку.

— Меня больше интересует эпилог вашего заключительного слова. Вы собирались сделать его позабористее.

— Я так и сделал. — Дункан подошел к столику, положил на него бумаги и вернулся в центр комнаты, потирая сухие руки. — Готовы? Тогда слушайте.

Он приготовился обратиться к невидимым присяжным.

— Леди и джентльмены, народ полагает, что данная книга написана автором только с целью использовать порнографию ради наживы. Для доказательства этого утверждения мы разоблачили циничный, больной и садистский образ мысли этого порнографиста и всех похожих на него вампиров. Мы с вами проделали путешествие под землей, где живет, как однажды сказал сенатор Смут об авторе «Улисса», «человек с больным мозгом и такой черной душой, что она затмит мрак ада». Этот человек — порнографист, и его целью было не только выживание, но и получение денег, доставление людям нездорового удовольствия путем унижения любви, прославления греха, заражения невинных похотью… Этот человек каждым своим грязным словом продолжает насиловать музу. Его мышление развращает молодых и глумится над предостережением Христа: «…кто соблазнит одного из малых сил, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Его порнография, если не остановить ее, превратит наше общество в грубый, жестокий, безразличный и погрязший в сладострастии мир. Мы точно знаем из показаний нашего уважаемого французского свидетеля, Кристиана Леру, и нашего почтенного свидетеля из Ватикана, отца Сарфатти, что Дж Дж Джадвей был порнографом и хотел превратить наше общество в грубый и жестокий мир. Он же и оказался одной из первых жертв своей мерзкой книги, которую мы рассматриваем сегодня. Сегодня нас особенно тревожит то, что грязь, созданную Джадвеем, нельзя выпустить на свободу, нельзя дать этому чудовищу найти себе новые жертвы. Мы сознаем, к своему глубочайшему сожалению, что эта книга совсем недавно нашла еще двух жертв: сделала из Джерри Гриффита сексуального маньяка и убила невинную девушку, Шери Мур. Сколько еще жертв вы отдадите на растерзание этому монстру непристойности, этой книге Дж Дж Джадвея? Умоляю вас, спасите своих детей, свои дома, свое общество, свой мир, наш общий мир и закуйте в кандалы это чудовище, пока еще не поздно. Леди и джентльмены, члены жюри, в ваши руки я передаю правосудие в этом деле, зная, что после свершения акта справедливости вы будете спать спокойнее, поскольку очистите мир от ужасной скверны. Леди и джентльмены, благодарю за внимание.

Йеркс вскочил на ноги и громко захлопал, Андервуд и Блэйр тут же последовали его примеру.

Покрасневший Дункан ровно улыбнулся, посмотрел на слушателей и серьезно сказал:

— Знаете, я говорил от всей души. Я верю в каждое слово… Какие-нибудь предложения?

— Всего лишь одно, — откликнулся Йеркс. — Можно подавать десерт.

Где-то на шестом этаже Дворца правосудия в комнате защиты вокруг стола сидели пятеро отчаявшихся мужчин.

Они собрались на ланч, но для Майка Барретта это была тризна.

Перед Барреттом стояла тарелка с нетронутым сэндвичем. Майк мрачно посмотрел на Зелкина и Кимуру, потом на Сэнфорда и Фремонта, которые жевали сэндвичи и попивали теплый кофе или безалкогольные напитки.

— Ладно… — пробурчал Зелкин, отодвигая тарелку. — Я присутствовал и на более веселых обедах.

— А чему радоваться? — поинтересовался Сэнфорд.

Зелкин подтянул к себе переносной магнитофон.

— Сегодня рано утром Майк надиктовал свою заключительную речь. По-моему, она превосходна. — Он обратился к партнеру: — Не возражаешь, если я включу с того момента, где мы выключили? Она может поднять нам настроение.

— Какой смысл давать укол, если больной уже скончался? — ответил Барретт.

— Все равно послушаем, — стоял на своем Зелкин. — Может, у нас возникнут какие-нибудь идеи.

Он нажал кнопку, и лента начала медленно крутиться. Через миниатюрный динамик донесся металлический голос Барретта:

«Защита в данном деле руководствовалась идеями самых больших юридических умов нашего времени. Судья Верховного суда Дуглас писал: „Идея использовать цензуру для запрета мыслей о сексе опасна. Человек без эротических помыслов — ненормален. Сексуальные мысли могут привести к сексуальному опыту и сделают семейную жизнь прочнее и лучше. Сексуальные мысли придают любви привлекательность, и поэтому их нельзя запретить. Если в них вплетаются незаконные элементы, с юридической точки зрения это не страшно, потому что всегда лучше приобретать опыт в сексе скорее дома, чем за его стенами“.

Эти слова принадлежат члену Верховного суда Соединенных Штатов. Не думать о сексе ненормально, думать о нем нормально. Использование закона против непристойности с целью запрета секса несет в себе опасность. Запрещение произведения искусства на том основании, что оно вызывает сексуальные фантазии и мысли, угрожает здоровью общества. Этой мыслью руководствовалась защита на процессе.

Не только судья Дуглас дал нам руководство к действию. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году на знаменитом процессе Рота другой член Верховного суда, судья Бреннан, произнес следующие слова: „Секс и непристойность — не синонимы. Непристойность имеет отношение к сексу, когда вызывает похотливые желания. Описание секса в произведениях искусства, литературе, научных трудах не является само по себе основанием забывать, что Конституция стоит на защите свобод слова и печати. Секс является великой и таинственной движущей силой жизни человека и всегда интересовал людей. Это одна из самых важных проблем, которые стоят перед человечеством“».

Барретт замигал, услышав свой голос, но Зелкин зачарованно слушал. Он остановил магнитофон, прокрутил пленку вперед и вновь включил.

— Я хотел, чтобы вы услышали еще пару отрывков. Хочу найти… Вот он. Я хочу вновь услышать тот кусок, Майк, где ты говоришь о фантазиях, которые создают порнографические книги. Слушайте.

Комнату опять наполнил голос Барретта:

«Леди и джентльмены, члены жюри, вы выслушали показания знаменитого психиатра, доктора Йейла Файнгуда, который остановился на безвредном влиянии порнографии. Самый страшный эффект от чтения таких книг заключается в том, как заявил следователь, что они создают в голове читателя фантазии. Рассматривая эту проблему, два английских психолога задали себе один и тот же вопрос: что такого ужасного в эротических фантазиях и распространении шокирующей кое-кого информации, которая вызывает у сексуально незрелых людей эти фантазии? Это очень важный вопрос. Прежде чем отвечать на него, следовало бы попытаться выяснить влияние таких фантазий на читателя. Великий Сэмюэль Пепис прочитал в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году порнографическую книгу и сильно возбудился. Эта книга была издана тремя годами ранее и называлась „L'Ecole des filles“.[26] Ее автор Майк Миллиот. Она состоит из диалога между двумя женщинами, девственницей и другой, обладающей большим сексуальным опытом. Пепис назвал ее „ужасно развратной книгой“, но тем не менее прочитал и позже признался, что она вызвала у него эрекцию и возбудила достаточно сильно, чтобы он мастурбировал. Этот побочный эффект чтения таких книг был хорошо понят другим писателем, графом де Мирабу, государственным деятелем, который сыграл немалую роль во Французской революции. В тысяча семьсот девяносто первом году он стал президентом Национального собрания. Когда Мирабу посадили в тюрьму за то, что он переманил у семидесятилетнего старика молоденькую девятнадцатилетнюю жену, он попытался облегчить скуку тюремного заточения с помощью написания трактатов и книг, которые были порнографическими по содержанию. Одна из последних таких работ была озаглавлена „Ма Conversion“,[27] и Мирабу откровенно призвал читателей в предисловии к этой эротической книге: „Теперь читайте, переваривайте и мастурбируйте“».

Зелкин рассмеялся:

— Отлично, Майк. Присяжные будут ловить каждое твое слово. Сейчас последует продолжение.

В динамике вновь раздался голос Барретта:

«''Мастурбируйте». Может, это слово вызывает у кого-нибудь краску смущения. Естественно, защита стремилась совсем не к этому… хотя Марк Твен шутливо выступал в его защиту в своем неизвестном памфлете «Некоторые мысли о науке онанизма». Защита просто пытается показать, что самым страшным итогом чтения порнографических книг может быть мастурбация, вещь вполне безобидная. Зато читатель детектива с убийством не будет иметь такого безопасного выхода эмоциям, чтобы удовлетворить свою сверхвозбужденную враждебность. Ну, разве что выскочить на улицу и кого-нибудь убить.

Это подводит нас к другому моменту, который защита стремилась раскрыть с помощью показаний свидетелей. Существует определенный парадокс, который Герсон Леман, ярый поборник цензуры, кратко сформулировал так: «Убийство — преступление. Описание убийства — не преступление. Секс не преступление. Описание секса — преступление». Эту мысль можно выразить и по-другому. Хорошо известный английский антрополог, Джеффри Горер, задался вопросом, почему цензоры думают, что чтение книги о сексе навредит читателю и толкнет на совершение сексуального насилия, но чтение книги об убийстве, детектива, не навредит читателю и не заставит его совершить убийство? На этот вопрос есть психологические ответы, которые вы и услышали в этой комнате.

В ходе разбирательства защита постаралась представить доказательства, которые поддержали бы мысли двух человек — психиатра и репортера. Доктор Роберт Линдер однажды написал следующее: «Я убежден, что существуют так называемые спорные книги и подобные им материалы, которые, исчезни они завтра с лица земли, никак не повлияют на статистику преступлений, правонарушений, антиобщественного или аморального поведения. С земли вместе с ними не исчезнут разочарование и отрицание общества, и подростки, и взрослые будут точно так же восставать против его устоев. Эти проблемы можно решить, только если храбро взглянуть в лицо главным проблемам, стоящим перед обществом и человеком, которые и вызывают такое поведение».

Репортер Сидни Харрис написал об этом так: «Я не верю, что непристойность любого рода так уж вредна, как кое-кто считает. Глубочайшая безнравственность нашего времени состоит в жестокости, безразличии, несправедливости. Если бы все, что считается непристойным и грязным, исчезло вмиг, то наш мир никак не улучшился бы, не говоря уж об улучшении морали граждан».

Зелкин остановил магнитофон и начал перематывать вперед.

Барретт запротестовал:

— Мы уже достаточно наслушались, Эйб. Хватит.

— Ну, еще один кусочек, Майк. Где ты говоришь о Платоне. Кстати, откуда ты знаешь, что он использует Платона в своей заключительной речи?

— Я слышал его выступление на митинге ОБЗПЖ, — ответил Барретт. — Он не удержится и опять ввернет Платона.

— Нашел, — сказал Зелкин. — Тише. Внимание. Голос нашего учителя.

Барретт в очередной раз услышал свой голос и закрыл глаза, все прислушались.

«Уважаемый представитель народа сказал вам, что философ Платон выступал за цензуру литературы. Все верно. Он даже хотел подвергнуть цензуре для молодежи „Одиссею“ Гомера, но обвинитель не сообщил вам, что Платон хотел также подвергнуть цензуре и музыку, особенно флейту. Если бы я жил в республике Платона, мне бы это не очень понравилось, потому что я люблю флейту, поиграть на ней и насладиться нежными звуками, поскольку цензор сказал мне, что флейта может развратить меня. Тут встает очень важный вопрос: кто может знать, что следует, а что не следует запрещать для других? Кто знает, что является непристойным для другого человека?

Представитель народа уверен, что может распознать непристойность. С той же уверенностью он утверждает, что поступки и мотивы порнографиста и книготорговца ясны и понятны ему. Однако обвинение опустило ключевой момент — ни слова не было сказано о самом цензоре. По нашему мнению, если психика порнографиста имеет отношение к процессу, то и психика цензора, человека, который должен решать, является книга непристойной или не является, имеет не менее важное отношение к суду.

Представители этой древней профессии обладают одним общим свойством. Они убеждены, будто знают, что хорошо, а что плохо для всех остальных. Цензоры говорят, что такая книга, как „Семь минут“, может причинить нам вред, даже заставить нас совершить насильственные действия, но почему они должны защищать „нас“, а не „себя“? Почему этот цензор, который подвержен такому же опасному влиянию, как и мы, никогда не может быть испорчен, не может заразиться, не может превратиться в насильника, прочитав такую книгу? Почему порнографическая литература может нанести вред всем, кроме самого цензора?

Эти мысли вынуждают задать более конкретный вопрос: кто из тысяч знаменитых и уважаемых людей, которые на протяжении всей истории человечества собирали и читали порнографические книги, совершил под их воздействием преступление? Например, Ричард Монктон Милнс, первый барон Хьютон, образованнейший человек, собирал порнографию. Или Кавентри Памор, поэт, католик, который тоже собирал порнографию. Или, наконец, наши американские символы делового успеха, Дж. Пирпойнт Морган и Генри Хантингтон, собиравшие в своих библиотеках порнографические книги. А доктор Альфред Кинси, наш сексуальный „освободитель“, коллекционировал эротику и порнографию в научных целях. Почему ничего дурного не происходит с тысячами библиотекарей Британского музея в Лондоне, которые следят за двадцатью тысячами так называемых „непристойных“ книг, или с прелатами ватиканской библиотеки в Риме, в которой двадцать пять тысяч книг эротического содержания? Где доказательства, что сексуальные книги развратили хоть кого-нибудь из этих людей?

Далее мне хотелось бы остановиться на двух самых известных в англоязычном мире цензорах: Томасе Боулдере, который умер в Англии в тысяча восемьсот двадцать пятом году, и Энтони Комстоке, который умер в Соединенных Штатах в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Оба они прожили по семидесяти одному году и посвятили большую часть своих жизней цензуре книг, но ни одного из них чтение непристойных книг не заставило совершить изнасилование или убийство.

Томас Боулдер, врач и священник, после чтения пьес Шекспира пришел в ужас. В „Двенадцатой ночи“ он нашел неприличные строки о женских половых органах, а в „Много шума из ничего“ — „гульфик у Геркулеса такого же размера, как палица“. Он читал у Шекспира и такие пьесы, как „Ромео и Джульетта“, „Гамлет“, „Макбет“ с их грубыми шутками и словечками типа „сука“ и „шлюха“. Боулдер знал, что следует сделать для спасения молодежи от разврата Шекспира, и он сделал это. В тысяча восемьсот восемнадцатом году Боулдер опубликовал свое обработанное и очищенное десятитомное собрание так называемого „Семейного Шекспира“. Он объяснил: „Некоторые слова и фразы настолько неприличны, что они должны быть изъяты“. Негодующим критикам, которые разозлились на его цензорское рвение и ханжество, Боулдер ответил: „Если слово или фраза имеют такой смысл, что первым делом вызывают у читателя похотливые мысли, тогда их не следует произносить и писать, а если они уже напечатаны, их необходимо изъять“. Так один человек перевернул кости великого Шекспира. В год смерти Боулдер издал свою версию „Истории упадка и разрушения Римской империи“ для читателей, которым, по его мнению, следует указать, что можно читать, а что — нельзя.

В Нью-Йорке наш собственный Боулдер по имени Энтони Комсток, ветеран Гражданской войны, верный сторонник Христианского союза молодых людей, с бакенбардами и в красном фланелевом нижнем белье, которое постоянно выглядывало из-под манжет черного сюртука, отправился со своей непогрешимой Библией в крестовый поход, растянувшийся на всю жизнь, против развратной и мерзкой литературы и искусства. В тысяча девятьсот тринадцатом году этот ветеран Министерства почт Соединенных Штатов и многолетний президент нью-йоркского общества борьбы с пороком хвалился, что отправил в тюрьму стольких издателей и писателей, что ими можно забить шестьдесят один железнодорожный вагон, и что уничтожил сто шестьдесят тонн непристойной литературы. Он сам признался, что его фанатическое пуританство заставило шестнадцать человек совершить самоубийство. Комсток заставил Министерство внутренних дел уволить Уолта Уитмена за „Листья травы“. Он заставил запретить книгу Маргарет Сангер по контролю над рождаемостью и отправил ее мужа в тюрьму за продажу этой непристойной книги. Он нападал на пьесы Бернарда Шоу и безобидную картину Пола Чабаса „Сентябрьское утро“, изображающую нагую девушку. После смерти Комстока Хейвуд Браун написал ему эпитафию: „Энтони Комсток мог быть совершенно прав в своем предположении, что Бог допустил ужасную ошибку, разделив людей на мужчин и женщин, но заговор молчания по этому вопросу едва ли может что-нибудь изменить“.

Томас Боулдер и Энтони Комсток говорили на том же английском языке, на котором говорим мы с вами. В тысяча восемьсот тридцать шестом году Перронет Томпсон придумал слово „боулдеризм“, которое служило ему синонимом „очищения нравов“ и „вычеркивания непристойных мест“, а в тысяча девятьсот пятом году Бернард Шоу изобрел термин „комстокери“, которым обозначал ханжество и пуританизм в литературе. Сегодня тени Боулдера и Комстока витают над нами, когда кто-нибудь указывает нам, что мы должны думать или читать о сексе. Мы находимся в этом зале, поскольку нам говорят, что мы не должны читать „Семь минут“, хотим мы этого или нет. Несколько человек посовещались и решили, что эта книга непристойная, опасная и окончательно и бесповоротно грязная. Мы с моим коллегой пришли сюда сказать, что непристойное в глазах одного человека может быть моральным и ценным в глазах другого».

Барретту надоело слушать себя, и он воскликнул:

— Бога ради, Эйб, выключи эту чертову штуку!

Испуганный Зелкин выключил магнитофон.

— Прости, Эйб, — извинился Майк Барретт, — но слова о том, что непристойное в глазах одного человека может быть моральным и ценным в глазах другого, вновь напомнили мне о сложности нашего положения. Могу себе представить, как присяжные задают себе вопрос: для кого ценна и моральна «Семь минут»? Для этой мертвой девушки, Шери Мур, если предположить, что они знают о ее смерти, или для этого бедняги, Джерри Гриффита? Плохо, Эйб.

— Это мощный заключительный аккорд, Майк, — серьезно возразил Зелкин.

— Недостаточно мощный.

В комнате воцарилось молчание, а Барретт закрыл глаза и задумался над тем, что произошло с ним в последние дни процесса. Потом он попытался представить свою погибель, которая ждала его после вынесения вердикта.

Сегодня утром выступил последний свидетель защиты, и вскоре после перерыва обвинение закончит его перекрестный допрос. После этого их время истечет. Позиции обвинения были такими же прочными, как и в первую неделю процесса. Джадвей в глазах общественности оставался разочарованным в жизни и думающим только о деньгах порнографистом, который совершил самоубийство, раскаиваясь в создании «Семи минут», жалея, что книга привела к насилию и может продолжать калечить и ломать человеческие судьбы. Это доказало преступление Джерри Гриффита, которое привело к смерти невинной девушки.

Все утро Барретт читал все это на лицах двенадцати присяжных. Почти все они избегали его взгляда, потому что уже знали о своем решении. Несколько человек, потаенные взгляды которых он время от времени ловил, тоже, похоже, считали его адвокатом Сатаны, защищающим порок.

Сейчас, подумал Майк Барретт, двенадцать присяжных так же беспристрастны, как те люди, которые завтра примут участие в похоронах Шери Мур.

Барретт попытался представить себе реакцию присяжных и их лица. Какими бы стали они, узнай эти люди правду, которую он не мог доказать? Как бы они изумились, какое испытали потрясение, если бы вдруг увидели Барретта, Джадвея и «Семь минут» в совершенно ином, правдивом свете.

Он вспомнил Касси Макгро и спросил себя, выпадет ли ей хотя бы еще один день просветления и что она подумает об осуждении и запрете своей чистой любви, прошлого и книги, которая могла стать памятником ей и путеводной звездой для пугливых женщин.

Его мысли перенеслись в Вашингтон, а оттуда — в какое-то неведомое место, где жил Дж Дж Джадвей со своей тайной. Барретт задумался над предчувствиями Джадвея, а потом спросил себя, с какими чувствами Джадвей будет восседать на юридическом Олимпе этой страны?

Присяжные не знали и никогда не узнают, что так и не выслушали главных героев драмы, да и не увидели самой правды. После перерыва с заключительным словом выступит Дункан, потом присяжные выслушают заключительное слово защиты и последние напутствия судьи Апшо. Пристав отведет их в специальную комнату, и они сделают вид, будто думают над решением, которое уже приняли. Потом они появятся и провозгласят окончательный вердикт, после чего вернутся домой, к своим привычным кухням, столовым и спальням, уверенные, что послужили делу справедливости, демократии и конституции и поддержали правду и свободы личности.

Барретт вспомнил слова Эгглесатона, которые прочитал, когда учился на юридическом факультете: «Не думаю, что я преувеличиваю, когда говорю, что защита содержит только калейдоскопические фрагменты фактов, как если бы действительность была затушевана черно-белыми полосами. Все, что попадает в протокол, видится сквозь эти полосы и пятна».

Эти умиротворенные и деловые присяжные никогда не увидят реальность за темными пятнами, как ее видел Барретт.

Но и для него оставались темные пятна. Он знал больше присяжных, больше обвинителя, но не знал всего.

Потом его мысли переключились на Мэгги Рассел, которая не ждала его дома вчера вечером. Около телефона лежала загадочная записка: «Уехала по важному делу. Увидимся завтра». Вчерашнее «завтра» уже превратилось в сегодня. Куда она могла деться и по какому делу?

И черт бы побрал Фей Осборн за то, что она предсказала исход процесса! Она ошибалась в вопросе о справедливости их дела, но была права в том, что его невозможно выиграть и что оно пагубно скажется на его, Барретта, морали и добром имени.

Как ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось! Казалось, что он не сможет заставить себя вернуться в зал суда, на эту бойню!

Он открыл глаза.

Зелкин говорил Филу Сэнфорду:

— Когда суд через полчаса возобновит работу, Дункан закончит перекрестный допрос доктора Файнгуда. Потом нам предложат пригласить следующего свидетеля защиты, которого у нас нет. Поэтому мы просто объявим, что защита закончила представлять свои доказательства. Дункан выступит с заключительным словом, а за ним — Майк. У него замечательная речь, даже лучше тех отрывков, которые мы только что слушали на магнитофоне. Апшо даст последнее напутствие присяжным, и те уйдут совещаться. Спустя какое-то время они вернутся с решением. Думаю, они вынесут вердикт часам к трем-четырем.

— Я сгораю от нетерпения, — мрачно произнес Бен Фремонт.

— Вы не единственный, у кого неприятности, — сказал Сэнфорд продавцу книг. — Подумайте, что будет со мной.

— Готов к последнему удару, Майк? — спросил Барретта Зелкин.

— Нет, но я нанесу его, — хмуро ответил Майк Барретт.

— Может, вы еще разведете маленький костер под этим жюри, — высказал надежду Фремонт.

— Без спичек? — скептически поинтересовался Барретт.

Майк откусил кусок сэндвича и принялся жевать. Раньше он никогда не думал, что у хлеба может быть привкус пепла. В дверь громко постучали, и Барретт крикнул через плечо:

— Войдите!

Дверь слегка приоткрылась, и Барретт оглянулся. Полицейский просунул в комнату голову:

— Какая-то леди спрашивает мистера Барретта.

— Леди? Какая леди?.. Кто там?

Полицейский отошел в сторону, и в комнату вбежала взволнованная Мэгги Рассел с сияющими глазами.

— Мэгги… — пробормотал Барретт, привставая. — Где ты?..

— В Чикаго, — быстро ответила девушка. — Я вернулась не одна. Ты его знаешь, Майк, но я представлю его остальным. — Она открыла дверь пошире и крикнула в коридор: — Они все здесь!

В двери показалась величественная фигура. Мужчина окинул взглядом всех присутствующих и закрыл за собой дверь.

— Джентльмены, — произнесла Мэгги Рассел, — позвольте представить вам сенатора Томаса Бейнбриджа!

Барретт неловко встал, подхватил падающий стул и ошеломленно уставился на Бейнбриджа.

— Сенатор… — растерянно пробормотал он и услышал, как остальные тоже встали.

Томас Бейнбридж размеренным шагом прошел в центр комнаты и остановился напротив Барретта.

Потом он сделал то, чего Барретт никак не ожидал, — улыбнулся. Улыбка казалась немного вымученной, но тем не менее это была улыбка.

— Мистер Барретт, — сказал сенатор, — вчера вы говорили убедительно, но в конце концов убедила меня эта юная леди. И еще одна леди из Чикаго, когда-то бывшая молодой. Мне напомнили… Одна дама — что человек несет ответственность за прошлое… А другая — что за будущее. — Потом он неожиданно добавил: — Вы любите поэзию, мистер Барретт? Мистера Джадвея она всегда интересовала. Одно стихотворение Джеймса Расселла Лоуэлла ярко описывает его чувства. Лоуэлл написал, что уважает человека, который хочет пойти на дно… Половину себя он готов отдать за право думать, а вторую — за право говорить.

Он умолк, а Барретт и остальные смущенно ждали.

— Ужасные стихи, — произнес Томас Бейнбридж, откашливаясь, — но какие чувства! — Он обвел взглядом присутствующих, потом вновь посмотрел на Барретта. — Вот ваш ответ, сэр. Вы получите главного свидетеля. Я позабочусь об этом. Если захотите, прямо сегодня на свидетельском месте перед всем миром предстанет Дж Дж Джадвей.

— Можете пригласить своего следующего свидетеля, мистер Барретт.

— Спасибо, ваша честь.

Майк назвал имя следующего свидетеля, и в зале раздался шепот.

Секретарь поспешил к свидетельскому месту с Библией в руке, и Бейнбридж подошел к нему. Майк Барретт стоял рядом с судебным стенографистом и наблюдал, как на бумаге появляются загадочные символы. Загипнотизированный ими, он не мог представить их переведенными на простой язык в протоколе:

«Народ штата Калифорния против Бена Фремонта. Сенатор Томас Бейнбридж вызван в качестве свидетеля зашиты и приведен к присяге.

Секретарь суда: Назовите свое имя, пожалуйста.

Свидетель: Сенатор Томас Бейнбридж.

Секретарь: Пожалуйста, произнесите фамилию по буквам.

Свидетель: Б-е-й-н-б-р-и-д-ж.

Судья: Садитесь, сенатор».

Барретт повернулся к свидетельскому месту.

Он знал, что внимание присяжных, судьи, всех собравшихся в зале привлечено к нему, потому что он вызвал самого загадочного и значительного свидетеля из всех, появлявшихся в этом зале.

— Сенатор Бейнбридж, скажите, пожалуйста, каков род ваших нынешних занятий?

— Я член Сената Соединенных Штатов в Вашингтоне, округ Колумбия. Меня недавно назначил на этот пост губернатор Коннектикута вместо умершего сенатора Моусона.

— Чем вы занимались до того, как стали сенатором?

— Работал деканом юридического факультета Йельского университета в Нью-Хейвене, штат Коннектикут.

— А еще раньше?

— Был судьей апелляционного суда в Коннектикуте.

— Вы занимались в прошлом чем-нибудь, что не было бы связано со служением закону?

— Да. В молодости я десять лет проработал президентом компании, которую оставил мне отец. Он получил ее от своего отца.

— И после этого вы стали судьей?

— Да.

— Могу я узнать, почему вы оставили бизнес и стали судьей?

— Потому что моя семейная фирма больше не нуждалась в моих услугах. Мне показалось, что мои способности в юриспруденции могут принести больше пользы штату и стране.

— Когда вы работали судьей, преподавали в университете, и сейчас, когда являетесь сенатором, вы писали книги?

— Писал.

— Это была художественная литература?

— Нет. Я написал два учебника по юриспруденции.

— А вы знакомы с беллетристикой, классической и современной?

— Как читатель — знаком. И с классикой, и с современной литературой. Я люблю читать во время отдыха.

— Вы читали книгу Дж Дж Джадвея, которая называется «Семь минут»?

— Читал, сэр.

— Вы читали ее один раз?

— Я читал ее многократно.

— Когда вы в последний раз читали эту книгу полностью?

— Вчера ночью.

— Вы знакомы со статьей триста одиннадцать, пункт два, Уголовного кодекса Калифорнии?

— Знаком.

— Вам известно, что «Семь минут» обвиняется в непристойности и в нарушении этой статьи Уголовного кодекса?

— Известно.

— Сенатор Бейнбридж, вы считаете «Семь минут» непристойной книгой?

— Нет. Я считаю ее высокоморальной книгой.

— Как вы думаете, автор написал ее, чтобы вызвать только похотливый интерес к обнаженным телам, сексу и выделениям?

— Я не только так не считаю, но и знаю, что он не хотел пробудить похотливые мысли.

— Вы знаете, что книга была написана не для того, чтобы будить в читателях похотливые мысли? Могу я поинтересоваться, сенатор, откуда вы знаете это?

— Я очень хорошо знаком с обстоятельствами, при которых была написана и издана «Семь минут».

В рядах представителей прессы послышался громкий смущенный шепот. Зрители тоже зашептались. Прежде чем судья Апшо успел ударить своим молотком, зал утихомирил следующий вопрос Барретта:

— Вы не объясните жюри и суду, как вам стали известны эти обстоятельства?

— С удовольствием. Ни один человек на земле, в том числе и уважаемая мисс Касси Макгро, не знал Дж Дж Джадвея так близко, как я.

Барретт заметил, как присяжные с любопытством подаются вперед. За спиной вновь раздался громкий шепот зрителей.

— Сенатор, вы утверждаете, что присутствовали в Париже, когда Дж Дж Джадвей писал «Семь минут»?

— Да, я утверждаю, что присутствовал в Париже, когда он писал «Семь минут».

— Вам известны мотивы, побудившие его написать эту книгу?

— Известны.

— Вам известен образ его жизни в то время, когда он писал «Семь минут»?

— Известен.

— Вы знаете, к каким последствиям для него привело подпольное издание этой книги?

— Знаю.

— Ваша информация, полученная из первых рук, от самого Дж Дж Джадвея, подтверждает или опровергает показания свидетелей народа?

— Моя информация о настоящем Джадвее в его мотивах полностью опровергает показания свидетелей обвинения, прозвучавшие в этом зале.

Услышав у себя за спиной усиливающийся шум, Майк Барретт подождал, пока судья Апшо ударит молотком по столу, и тут же воспользовался наступившей тишиной.

— Сенатор Бейнбридж, вы понимаете, что предыдущие свидетели были приведены к присяге, давали свои показания под присягой и рисковали быть обвиненными в лжесвидетельстве в том случае, если бы они сказали неправду, так же как вы сейчас?

— Они не сказали неправду. Они просто не сказали правду, потому что не знали ее. Все, что до этой минуты говорилось здесь о Дж Дж Джадвее, все, что говорилось о том, как он писал книгу, о его мотивах и чувствах, о его характере и привычках, о том, как закончилась его жизнь, является чистейшей воды вымыслом. Все это придумал сам Джадвей, который не хотел, чтобы в его личную жизнь вмешивались посторонние.

— Сенатор, вы готовы рассказать то, что знаете о жизни Джадвея и обстоятельствах, в которых создавалась книга «Семь минут»?

— Готов.

— Сенатор Бейнбридж, прежде чем вы начнете, мне кажется, что присяжным будет интересно узнать, почему вы решили дать показания.

— Почему решил дать показания? На этот вопрос триста лет назад за меня ответил Джон Мильтон: «Кто убивает человека, убивает разумное существо, созданное по образу и подобию Божию. Но тот, кто уничтожает книгу, уничтожает сам разум, убивает образ Бога». Поэтому, мистер Барретт, я решил дать показания в этом зале.

— Чтобы спасти «Семь минут»?

— Чтобы спасти все книги, радость, которую они приносят, мудрость и опыт. Чтобы спасти тех, кто может извлечь из чтения пользу.

— Сенатор Бейнбридж, расскажите нам, что вы знаете о Дж Дж Джадвее и его книге такого, что не соответствовало бы показаниям, услышанным в этом зале? Сенатор Бейнбридж, пожалуйста, поведайте нам правдивую, по вашему мнению, историю, которая отличается от придуманной самим Джадвеем. Только, пожалуйста, помните, сенатор, что вы дали присягу говорить правду.

— Правда такова. Дж Дж Джадвей написал «Семь минут» не ради денег. Они у него были, он обладал целым состоянием. Он родился в богатой семье. Джадвей не был ни алкоголиком, ни наркоманом, он не был также разочарован в жизни. Его воспитывали в строгости, но он не исповедовал никакой веры. Джадвей получил хорошее образование. Его бунт ничем не отличался от бунта других молодых людей против родителей. Джадвей покинул свой дом в Новой Англии, семью и отправился в Париж на поиск новой свободы и самобытности. Он хотел стать настоящим мужчиной, а не сыном своего отца. Он уехал в Париж, обремененный большой проблемой, появившейся в результате строгого воспитания и влияния окружения. В Париже Джадвей встретился с Касси Макгро и сбросил узы, которые сковывали его и мешали двигаться. Он хотел познать любовь, и мисс Макгро объяснила ему смысл любви. Он хотел исцелиться от комплекса мужской несостоятельности, и она вылечила его. Он хотел стать писателем, бросить этим вызов своему прошлому, и она поощряла его писать. Джадвей создал «Семь минут» как памятник Касси Макгро и их любви, потому что эта любовь оказалась единственным его чувством. Он написал эту книгу, чтобы отпраздновать свое освобождение от сексуальных страхов и стыда, чтобы отпраздновать избавление от слабости и неполноценности, взращенных этими страхами, стыдом и ощущением вины, которые приносили раздумья о сексе.

— Извините, что я вас прерываю, сенатор Бейнбридж. Вы говорите о слабости в буквальном смысле слова?

— Да, я говорю о настоящей слабости, не физической, а психической, от которой страдает половина цивилизованного человечества. Она принимает многие формы. В случае с Джадвеем она приняла сексуальную форму, и любовь Касси Макгро вернула Джадвея к полноценной жизни. В таком возвышенном состоянии Джадвей писал «Семь минут». Он наградил этой болезнью одного из трех своих героев, того, которого Кэтлин в конце берет к себе в постель, чтобы любить его, и который любил ее в эти таинственные семь минут. Структуру книги Джадвей позаимствовал из Ветхого Завета, но в содержание включил историю свободы, которую знала Касси и которую она ему открыла. Дж Дж Джадвей написал «Семь минут», чтобы освободить остальных людей от страха, стыда и вины. И Джадвею удалось сделать это, потому что его слова раскрепостили других.

— Одну минуту, сенатор Бейнбридж. Вы говорите, что «Семь минут» освободила некоторых читателей от страха перед сексом, стыда и вины?

— Я говорю, что слово Джадвея только сегодня освободило одного молодого человека и дало ему возможность рассказать мне правду, о которой до сего дня не знал ни один человек. Эта книга не заставила Джерри Гриффита совершить изнасилование, потому что Джерри Гриффит не мог достигнуть эрекции. Джерри Гриффит не пытался насильно войти в Шери Мур. Он попытался войти в нее по ее желанию, но не сумел, как всегда, и не сможет сделать этого сейчас, поскольку Джерри Гриффит страдал и страдает половым бессилием.

Зал взревел, и судья Апшо несколько раз крепко стукнул молотком. Когда шум начал стихать, от стола обвинения донесся крик Элмо Дункана:

— Протестую, ваша честь.

— На каком основании, мистер Дункан?

— На основании того, что показания свидетеля основываются на слухах, и поэтому они не имеют отношения…

— Так представитель народа протестует, потому что показания основываются на слухах или потому, что они не имеют отношения к делу?

— На основании того, что это слухи, ваша честь.

— Протест отклоняется… Мистер Барретт, должен вас предупредить, что во время допроса свидетеля вы чересчур приблизились к ответу, который можно считать слухами. В этом отношении я особенно обращаю ваше внимание на вопросы о Дж Дж Джадвее. Показания в отношении Джерри Гриффита тоже могут считаться слухами, если вы не подтвердите их.

— Благодарю, ваша честь, — почтительно произнес Майк Барретт. — Я попытаюсь подтвердить их.

— Продолжайте допрашивать свидетеля.

Барретт приблизился к сенатору Бейнбриджу, который спокойно сидел на свидетельском стуле.

— Сенатор, вы уже показали, что во время работы судьей, деканом юридического факультета и сенатором вы написали и опубликовали два учебника по юриспруденции. Под чьим именем были опубликованы эти книги?

— Под моим.

— Не писали ли вы еще книги, до того как стали судьей?

— Да, писал.

— Сколько?

— Одну.

— Она была опубликована под именем Томаса Бейнбриджа?

— Нет. Она была опубликована под псевдонимом.

— Вы не могли бы сообщить нам название этой книги и псевдоним, под которым она была опубликована?

— Книга называлась «Семь минут» и была опубликована под именем Дж Дж Джадвей. Я Дж Дж Джадвей.

Через несколько секунд зал суда превратился в настоящий бедлам. Несколько присяжных вскочили на ноги, репортеры бросились к выходу. На лице окружного прокурора застыла маска смерти. И даже суровый и грозный судья разинул рот и забыл ударить своим молотком.

Один Дж Дж Джадвей сохранял полное спокойствие, потому что он перестрадал и пережил кризис совести и сейчас, как и его книга, наконец обрел свободу.

Все закончилось быстро.

Бейнбридж рассказал о своей двойной жизни. Перекрестный допрос окружного прокурора оказался на удивление коротким и поверхностным. Создавалось впечатление, что он хотел как можно быстрее избавиться от свидетеля и убрать его из зала суда. Когда Бейнбриджа отпустили, Барретт не сомневался, что о Леру и всех остальных свидетелях обвинения забыли, что показания Джерри Гриффита теперь будут считаться фантазией и неправдой и что книга вне опасности.

Спорным оставался один вопрос, которому и посвятил свое заключительное слово окружной прокурор Элмо Дункан.

Является книга непристойной или нет?

Но когда судья давал последние напутствия присяжным перед тем, как те удалились для вынесения вердикта, Барретт не сомневался, что их мучили и другие вопросы. Как мог сенатор Бейнбридж, этот столп новоанглийского общества, который открыл свою тайну, выступив сегодня в этом зале, как мог этот человек, пусть даже и под именем Дж Дж Джадвея, быть порнографистом? Как мог Джерри Гриффит, несчастный и больной юноша, который предпочел обвинения в изнасиловании и убийстве насмешкам, быть развращен «Семью минутами»? Могла ли книга, в которой автор прославляет сбросившую оковы женщину, раскрепостившую своего мужчину, быть произведением, направленным только на возбуждение похоти?

Когда присяжные зададут себе вопрос, являются ли «Семь минут» непристойной книгой, они не смогут обойти и все эти вопросы.

И вот суд возобновил свое заседание. Зрители заполнили зал, присяжные заняли свои места.

Судья Натаниэл Апшо посмотрел на старшину жюри и спросил:

— Вы пришли к решению?

— Да, ваша честь.

— Пожалуйста, передайте его приставу.

Пристав получил лист бумаги и принес его судье. Апшо взглянул на него и вернул.

Пристав вышел вперед, выпрямился в полный рост и зычным голосом объявил вердикт присяжных:

— Мы, присяжные на процессе народ против Бена Фремонта нашли ответчика невиновным в распространении непристойной продукции!

— Это ваше единодушное решение? — поинтересовался судья Апшо.

— Да, ваша честь, — одновременно ответили все двенадцать человек.

Их ответ потонул в криках зрителей.

Только через полчаса шум и крики стихли. Апшо поблагодарил присяжных и отпустил. Зелкин, Кимура, Сэнфорд и Фремонт обняли Барретта, вокруг которого так и вились репортеры. Мало-помалу комната 803 Дворца правосудия Лос-Анджелеса опустела, и в ней остались только два человека.

Майк Барретт медленно собирал бумаги и засовывал в портфель, сидя за столом защиты. Бурлящая толпа переместилась из зала в коридор, где Джадвей-Бейнбридж согласился провести пресс-конференцию для журналистов, которые не попали в зал суда. Барретт почти не слышал шума и еще не мог радоваться победе. Неожиданный поворот событий, появление Бейнбриджа, наэлектризовавшее весь зал, и ошеломительная победа вместо неминуемого поражения — столько событий сразу его разум постичь не мог. Майку казалось, что борьба еще не закончилась, что он продолжает идти по следу. Даже сейчас, закрыв портфель, Майк понимал, что знает ответы не на все вопросы. Сенсационные показания Бейнбриджа многое открыли, а второе появление в зале суда Джерри Гриффита, после которого выступили выздоровевшая Дарлин Нельсон и убитый горем Говард Мур, пролили еще больше света, по крайней мере, достаточно, чтобы признать Бена Фремонта невиновным и полностью реабилитировать «Семь минут». Но для Майка Барретта по-прежнему оставались «темные пятна», продолжающие «скрывать реальность».

Кто-то позвал Барретта, и он повернулся. Майк думал, что остался один, но с радостью обнаружил, что это не так. К нему торопливо шла Мэгги Рассел.

Девушка бросилась в его объятия.

— Майк, ты был великолепен! Все закончилось, и ты выиграл. Я горжусь тобой… Я так счастлива!

— Благодаря тебе, дорогая.

— Я помогла только в самом конце, а все остальное ты сделал сам. Последние недели жизнь, казалось, совсем замерла, а сейчас все стало возвращаться на свои места: восходы и закаты, надежды и мечты.

— Мэгги, что произошло? — спросил Майк Барретт, отпуская девушку.

— Ты знаешь, что произошло. Ты все слышал в этой комнате.

— Но как ты заставила его приехать? Я хочу знать все. Рассказывай.

Он подвел ее к столу защиты, усадил и сел рядом.

— Ну, я не знаю, откуда… — начала девушка.

— Начать? Начни с того, о чем никто из нас не знал, с импотенции Джерри.

— Да. — Она на мгновение задумалась. — У Джерри было очень много проблем, слишком много, чтобы говорить о них сейчас, но хуже всего обстояло дело с девушками. С ними он был застенчив и робок, боялся их, как огня. Мы много беседовали на эту тему. Я сделала все возможное, чтобы убедить его в том, что он — личность, чтобы заставить его понять собственную привлекательность. Мало-помалу он начал ходить на свидания и с удивлением увидел, как это легко, как девушке нравится не только его машина или деньги, но он сам.

Барретт налил в два стакана воды и спросил:

— Джерри переспал хоть с одной из них?

— Нет, — ровным голосом ответила девушка. — Он девственник. Я узнала об этом не сразу. Джерри начал ходить на свидания и быстро узнал, что вечер не заканчивается, а только начинается поцелуем у двери. Бедный ребенок. Как он боялся! Но несмотря на все страхи, он должен был пройти через это. Следующий шаг после поцелуя у двери — постель. Джерри пришлось изведать и это. Одна девушка, вторая, третья, и всякий раз у него ничего не получалось. У него была не просто преждевременная эякуляция, а… Ну, понимаешь… он не мог достигнуть эрекции. Джерри удалось пережить эти неудачи, потому что, наверное, девчонки относились к нему с добротой, но потом он встретился с совсем другой девушкой, которая была далеко не такой доброй. Она поступила с ним жестоко. Джерри… вернулся домой в ярости, его просто трясло, и он решил, что не сможет жить евнухом.

Мэгги замолчала и рассеянно отпила глоток воды.

— После этого он в первый раз попытался покончить жизнь самоубийством? — спокойно спросил Барретт.

— Да, — кивнула она. — К счастью, я вовремя нашла и спасла его. Тогда-то я и узнала правду. Еще не придя в себя после таблеток, Джерри все мне рассказал.

— Тогда тебе и пришла в голову мысль свозить его в Сан-Франциско?

— Я понимала, что необходимо что-то сделать, Майк. Посоветоваться было не с кем. Конечно, не с дядей Фрэнком и тетей Этель, боже упаси. Это была тайна, Джерри доверился мне, и я решила действовать сама. Навела кое-какие справки, узнала имена двух надежных врачей с севера и записала Джерри на прием к обоим. Потом под каким-то предлогом… Сейчас я уже забыла, под каким… К тому же дядя Фрэнк тогда уехал по делам, и все оказалось просто… Я увезла Джерри на неделю в Сан-Франциско. Сначала показала его терапевту. Тот провел полный осмотр и твердо заявил, что импотенция Джерри имеет под собой не физическую, а психическую основу. После терапевта я два раза водила его к психоаналитику, и тот подтвердил диагноз терапевта. Болезнь Джерри была психической, и ее можно было со временем вылечить. Доктор все подробно объяснил Джерри, но ни инъекции гормонов, ни другие лекарства не помогли. Только серьезный курс лечения у надежного психиатра мог исцелить его и помочь преодолеть чувство неполноценности и вины, обрести свое «я».

— Потом — обратно в Лос-Анджелес, — сказал Барретт. — Интересно, а ты не пыталась найти Джерри доктора здесь?

— Майк, вопрос не в том, пыталась я или не пыталась. Джерри к тому времени пришел в себя, и решение должен был принимать он сам. Конечно, я подбадривала его, но не могла лечить на свой страх и риск. Следующий шаг должен был сделать он сам. Доктор дал ему очень хороший совет, но у него не хватило силы воли и убежденности, чтобы последовать ему. Он прекрасно знал, каким должен быть первый шаг, но просто не мог заставить себя бросить родительский дом и жить своей жизнью. Он даже окольным путем намекнул отцу на диагноз психоаналитика, и знаешь, что услышал в ответ? Длинную гневную тираду в адрес Фрейда и других дуроломов, поэтому Джерри больше никогда об этом не заговаривал. Для Джерри в его положении оставался только один способ попытаться выздороветь.

Барретт покачал головой.

— О господи! Как стать олимпийским чемпионом, когда у тебя нет ног?.. Хорошо, Мэгги, продолжай. Что случилось по дороге?

— По дороге? — рассеянно повторила она. — С одной стороны, нормальная жизнь подразумевает нормальных друзей. Джерри познакомился с Джорджем Перкинсом, попытался подружиться с ним, потому что Джордж был не только нормальным, но и, несомненно, пользовался популярностью у женщин. Однажды вечером под руководством Джорджа Перкинса они… сняли Шери Мур и поехали к ней домой.

— И она оказалась маленькой акулой, — сказал Барретт. — Знаешь, как только я начал наводить о ней справки, то сразу заподозрил неладное. У меня было предчувствие, что она совсем не недотрога, что ей нравится доставлять удовольствие парням. Не знаю почему, но тогда я прогнал это ощущение. Наверное, я поддался общему мнению.

— Ты убедил сам себя. — Мэгги улыбнулась. — Ты принадлежишь к поколению, которое приучили верить, что все девушки должны быть невинными. Ты хотел верить в чистоту Шери, ты думал, что она такая же, какой была твоя мать, твоя бабушка. Я сейчас говорю не о твоем интеллекте, а о сыновних чувствах.

— Возможно. Мы обсудим это ночью. Итак, постель Шери была открыта для всех. Джордж пошел первым и встретил символическое сопротивление, но никаких проблем не было. Потом наступила очередь Джерри. Он так и не рассказал, что произошло.

Мэгги неохотно поведала Барретту, как было совершено изнасилование.

— А тут вдруг подворачивается книга, на которую можно все свалить, — сказал Барретт. — За одну ночь «Семь минут» стали преступником. Но в суде никто не задал одного вопроса, Мэгги: где Джерри достал книгу?

Она молча смотрела на свои пальцы.

— Ну, Мэгги?

— Это сейчас важно?

— Для меня важно, — твердо произнес Майк. — Где он достал книгу?

— У меня.

Глаза Барретта расширились от удивления, он не мог поверить своим ушам.

— У тебя, Мэгги?

— Да, — подтвердила девушка и подняла голову. — Я купила ее себе, потому что хотела прочитать. И тете Этель. Я знала, что она тоже захочет.

Мэгги знала, что тетя Этель любит читать. Она просто глотала книги, обрела в них целый мир. Мэгги покупала книги якобы для себя, а потом, когда дяди Фрэнка не было дома, давала читать тетке.

Но тетя Этель так и не прочитала «Семь минут», потому что Мэгги передала книгу Джерри. Тот заявил, что его не интересуют такие книжки, но Мэгги настояла, чтобы он прочитал ее. Она хотела, чтобы Джерри понял: не он один страдает импотенцией. Джадвей не только вылечился, но и честно написал о своей болезни.

— Помнишь, как это описано в книге, Майк? — спросил Мэгги. — Если помнишь, то поймешь, зачем я дала ее Джерри.

— Значит, ты уговорила его прочитать «Семь минут»? — уточнил Барретт.

— Я. Он прочитал книгу, и даже дважды. И хотя многое заставило его краснеть, книга потрясла Джерри, дала возможность одним глазком заглянуть в женскую душу и зародила некоторую надежду. Однако этого было недостаточно, потому что без советов опытного психоаналитика или самого автора Джерри никак не мог поставить сексуальный опыт Джадвея на службу своим интересам. Джадвей не так уж и много для него сделал. Дал Джерри кое-какие полезные сведения, но Джерри нужно было от Джадвея больше, а Джадвей был мертв. Что ему оставалось? Подражать человеку, пользующемуся успехом у женщин, а именно своему другу, Джорджу Паркинсу.

— Понятно, — кивнул Барретт. — Джерри взял на себя изнасилование, потом его арестовали, выплыла книга…

Сейчас картина начала проясняться.

Книга… книга Мэгги… Книгу нашли в багажнике, куда ее спрятал не Джерри, а Мэгги. От Фрэнка Гриффита. Гриффит уверовал в то, что «Семь минут» была истинным виновником и, подталкиваемый Лютером Йерксом и Элмо Дунканом, немедленно заявил, что книга совратила его сына. Да, сейчас картина прояснилась. Джерри, не решившись перечить отцу, боясь противоречить закону, может, и сам захотел поверить, что это книга побудила совершить его вымышленное преступление, подхватил песню, признался и выступил в суде.

— Мэгги, а вторая попытка самоубийства? — спросил Барретт. — Что стоит за ней?

— Джерри очень переживал из-за критического состояния Шери, хотел услышать несколько добрых слов от Джорджа Перкинса и познакомиться с подругой Шери, но не для того, чтобы раскрыть правду, а для того, чтобы объяснить, что травма была следствием несчастного случая. Он выбрался из дома и отправился на поиски Джорджа в тот клуб на Мелроуз, но, как ты сам видел, Джордж не захотел с ним разговаривать и впутываться в неприятности. Чтобы избавиться от Джерри, Перкинс показал ему Дарлин Нельсон. Ты видел, как Джерри пытался поговорить с ней. Он просто хотел объяснить, что произошел несчастный случай, хотел попросить прошения и немного облегчить душу покаянием, но получил нокаут. Дарлин знала, что случилось. Это было жестоко, бесчеловечно, но… — Мэгги пожала плечами, — все мы порой жестоки. Дарлин попрощалась с Джерри, как прощались в старину в Ирландии: «И пусть Господь Бог придаст тебе сил». Джерри в ужасе выбежал из клуба, не сомневаясь, что скоро весь мир узнает про его импотенцию. Он не мог смириться с этим и попытался убить себя. Ты теперь понимаешь его состояние, да?

— Да.

— Этот же страх, Майк, заставлял его постоянно угрожать самоубийством, лишь бы не выступать в суде. Он боялся не Дункана и даже не тебя лично. Он боялся оружия, которым ты обладал, — ужасного перекрестного допроса, боялся не выдержать и рассказать всему миру о своей импотенции.

Барретта мучил еще один вопрос.

— Мэгги, что же ты молчала, если все знала о проблемах Джерри?

— Потому что я не была полностью уверена, что он оконфузился в ту ночь. Я только знала наверняка, что прежде он был импотентом, но потом я подумала… Многие мужчины становятся полноценными, только когда их жертва сопротивляется. Мне пришло в голову, что, возможно, возбуждение дало Джерри первую эрекцию и обеспечило его страшный триумф?

— Да, в этом есть смысл, — кивнул Барретт.

— Но вчера, Майк, после смерти Шери Мур, меня вдруг осенило, и я начала подозревать, что в ту ночь, когда Джерри был с Шери Мур, произошло еще что-то. Потом я вспомнила еще одну вещь. Когда Джерри прочитал «Семь минут», он пожалел, что Джадвея нет в живых и с ним нельзя поговорить. Почему? Потому что Джадвей был единственным на земле человеком, который мог бы понять Джерри и проявить сочувствие. Джерри тогда мне сказал только это и не объяснил, о чем хотел бы поговорить с Джадвеем. Наверное, он считал, что и так слишком много мне рассказал и что я в глубине души презираю его. Мне даже кажется, что у него мелькнула мысль, будто обвинение в изнасиловании позволит ему вернуть хотя бы толику моего уважения, пусть извращенного, но все равно уважения. И потом…

Она умолкла и задумалась.

— И что потом, Мэгги? — спросил наконец Барретт.

— Потом я узнала от тебя, что Джадвей жив. После твоего звонка из Вашингтона, узнав, что сенатор Бейнбридж отказал тебе в помощи Джадвея, я решила встретиться с Бейнбриджем и попытаться уговорить его свести живого Джадвея и умирающего Джерри. Позвонив в Вашингтон, я выяснила, что сенатор собирается в Чикаго, где ты нашел Касси Макгро. После этого мысль, которая занозой сидела в моей голове, превратилась в уверенность. Я была убеждена, что Бейнбридж едет в Чикаго к Касси Макгро и что он и есть Дж Дж Джадвей. Майк, тебе такая мысль когда-нибудь приходила в голову?

— Приходила, но я прогнал ее, потому что Бейнбридж никак не соответствовал образу Джадвея, который сложился у меня. А что касается Джерри, то, конечно, я не знал о его проблеме.

— Ты и не мог знать об этом, потому что не знал о нем того, что знала я. Сейчас я расскажу тебе о том, что произошло после того, как Джерри приехал к тебе вчера утром.

Барретт внимательно слушал.

Джерри приехал к Мэгги перед самым арестом. Мэгги притворилась, будто знает, что на самом деле произошло той ночью. И в конце концов заставила Джерри во всем признаться. Мэгги умоляла его заявить об этом публично, чтобы спасти себя от тюрьмы, но Джерри отказался делать это. Он мог еще вынести срок за изнасилование, но не пережил бы огласки своей болезни. Тогда-то Мэгги и сообщил ему, что Дж Дж Джадвей жив. Новость произвела на Джерри потрясающее действие. Если бы только он мог поговорить с Джадвеем! И Мэгги пообещала устроить эту встречу.

Сначала она хотела встретиться с Говардом Муром, чтобы подтвердить свою догадку. Когда она встретилась с отцом Шери и обо всем рассказала, тот печально сказал, что это правда. Сразу после смерти Шери Дарлин Нельсон рассказала ему о последних словах его дочери. Да, он знал, что это была ошибка его девочки, его бедного ребенка, ее ошибка, а не Джерри. Нет, он не станет раскрывать правду, если парень не хочет этого, но если Джерри надумает изменить показания, он поддержит его в суде.

Итак, для Мэгги все сошлось клином на одном человеке.

Мэгги полетела в Чикаго на поиски Бейнбриджа. Как она и ожидала (или, по крайней мере, надеялась), вместо сенатора ей встретился Дж Дж Джадвей. По пути в аэропорт девушка рассказала великому человеку историю Джерри Гриффита. В аэропорту он наконец принял решение. Бейнбридж заявил, что если убедит Джерри признаться в правде, тогда, возможно, и сам наберется смелости сделать то же самое.

— Это все, что я могу рассказать тебе, Майк, — закончила Мэгги. — У тебя есть еще вопросы?

— Нет, — тихо ответил Барретт. — Он посмотрел в окно и увидел, что день клонится к вечеру. — Пойдем, Мэгги.

Они встали, и Барретт сказал:

— Как же ты хочешь отпраздновать победу?

— Быть с тобой.

— Тогда начнем с праздничного ужина.

Когда они пошли по проходу, девушка сказала:

— Я могу немного опоздать. Я попросила Джерри приехать в бар отеля «Беверли-Уилшир» после того, как его выпустят из тюрьмы. Сенатор Бейнбридж собирается присоединиться к нам после пресс-конференции. Знаешь, что мы хотим посоветовать Джерри? Уйти из дома и жить собственной жизнью. Обратиться за помощью к твоему доктору Файнгуду. Я буду оплачивать его счета, пока у него не появятся свои деньги.

— Думаешь, он согласится на это?

— На что?

— Жить одному?

Они подошли к дверям, и Мэгги задумалась над вопросом.

— Не знаю, Майк, не сразу. Свобода штука хитрая, и к ней непросто привыкнуть, но, когда привыкнешь, это великолепно. По себе знаю. И надеюсь, что в один прекрасный день Джерри тоже поймет это.

Они вышли в коридор.

— Если ты будешь занята, — сказал Барретт, — тогда я тоже задержусь здесь. У меня несколько вопросов к Джадвею. Я хотел бы послушать, что он говорит, если он еще не ушел.

— Ты хочешь знать все?

— Есть семь минут, — улыбнулся Майк Барретт, — и я не могу остановиться на шестой.

— Тогда до встречи.

Мэгги Рассел попрощалась и пошла по коридору.

— Только не задерживайся! — крикнул он ей вслед.

После ее ухода Барретт спросил у проходившего мимо полицейского, где находится сенатор Бейнбридж.

— Они недавно перешли на шестой этаж. Телекомпания установила аппаратуру в комнате шестьсот три, и там продолжается пресс-конференция.

Комната 603 во Дворце правосудия предназначалась для проведения пресс-конференций.

В ней стояли три стола из красного дерева. Репортер из «Лос-Анджелес таймс» уступил свое место за центральным столом сенатору Бейнбриджу.

За исключением свободного пятачка вокруг этого стола, который купался в ослепительном свете ламп, помещение было забито до отказа.

Майк Барретт смешался с толпой и прислушался.

Сенатор Бейнбридж, холодный и невозмутимый, сидел за столом и ждал вопросов.

— Итак, сенатор, съемка. Начинайте! — крикнул кто-то.

Сенатор Бейнбридж кивнул, спокойно и внимательно посмотрел в ближайшую камеру, сложил руки и невозмутимо повел свой рассказ:

— Я уже показал в суде немногим более часа назад, что в тысяча девятьсот тридцать четвертом году под именем Дж Дж Джадвея написал книгу «Семь минут». Если вас интересуют подробности, я могу обобщить мои показания и добавить несколько автобиографических деталей. Вы хотите знать всю историю, и вы имеете на это право. Видите ли, друзья, я не только ратую за свободу слова, но и извлекаю из нее выгоду, особенно теперь, когда мне нужно продавать книгу.

Барретт рассмеялся вместе с остальными. Он с радостью заметил, что сенатор тоже улыбнулся.

Потом патрицианское лицо Бейнбриджа посерьезнело.

— Я воспитывался в семье в Новой Англии. Нас было пятеро. Мой отец добился успеха своим трудом. Волевой и честный, он при этом был догматиком и большим самодуром. Мать мало чем отличалась от робкой служанки; две младшие сестры страшно боялись отца, беспрекословно выполняли все его желания и росли ужасно забитыми. На меня, наследника, отец смотрел, как на простое продолжение рода и самого себя. Он считал, что я родился только для того, чтобы помогать ему в деле и унаследовать семейное предприятие.

Моя учеба на юридическом факультете была попросту средством придать мне деловую и общественную ценность. Личностью я не был, но, прежде чем отец и его дело целиком поглотили меня, предпринял последнюю попытку выяснить, кто я таков и кем мне суждено быть. Мне пришлось проявить недюжинную смелость, чтобы потребовать у отца на год отпустить меня за границу. Я умолял его и обещал вести себя хорошо, поэтому он отпустил меня на год в Европу и дал денег. Так в тысяча девятьсот тридцать четвертом году я отправился на поиски своего «я». Путь мой лежал в Париж, откуда всегда начинаются подобные изыскания.

Я должен был доказать себе, что не только являюсь настоящим мужчиной, но и обладаю собственной индивидуальностью. До тех пор я не был мужчиной ни в широком, ни в узком смысле слова. Свободы я боялся не меньше секса. Я был импотентом и в творческом плане, и в половом. Я хотел писать и не мог. Я хотел любить, но был не в состоянии делать и это. Я хотел быть человеком со своим характером и прошлым, а не примечанием к жизнеописанию своего отца.

Первые месяцы в Париже я был беспомощным, вялым, растерянным. Я ничего не делал, ни к чему не стремился, ничего не получал. В таком состоянии я и пребывал, когда познакомился с молодой американкой, художницей, которая тоже приехала в Париж искать себя и свободу. Только она обрела их, в отличие от меня. Это была Касси Макгро. Мы полюбили друг друга. Я так никогда и не узнал, что она нашла во мне. Так или иначе, Касси полюбила и раскрепостила меня.

Я воспел Касси и нашу любовь в «Семи минутах». Пока я писал книгу, годичный срок пребывания за границей истек, и я принялся выпрашивать у отца отсрочку. Он перестал посылать деньги, и тогда мать с сестрами начали тайно поддерживать меня за счет своих довольствий. Кристиан Леру был не прав, когда сказал, что я написал книгу за три недели. Первый вариант я писал три месяца и еще три месяца редактировал и переписывал. Я не написал «Семь минут», как Клеланд «Фанни Хилл», чтобы выйти из долговой тюрьмы. Я получал достаточно денег от своей семьи.

Что касается самой книги, то все в ней основано на нашем совместном с Касси опыте. В ней нет осознанной аллегории. Я писал ее как натуралистическую повесть, отчасти навеянную творчеством двух писателей: Д. Г. Лоуренса и Джеймса Джойса.

Во-первых, возникла проблема языка. Лоуренс советовал: «Слова, которые шокируют попервоначалу, со временем перестают казаться грубыми. Думаете, потому, что сознание развращается благодаря их употреблению? Ни капельки. Просто слова шокируют глаз, а не сознание. Безмозглые люди могут всю жизнь прожить в состоянии шока, но я говорю не о них. Умные же люди, которых поначалу шокируют эти слова, сбрасывают с себя оковы. В этом все дело! Сегодня мы, как человеческие существа, давно перешагнули границы табу, унаследованные нашей культурой».

Потом нужно было преодолеть предубеждение против открытого описания различных сексуальных действий. И вновь Касси вместе с Лоуренсом указали мне выход. «Я хочу, чтобы мысли мужчин и женщин о сексе были всеобъемлющи, честны и чисты. Пусть мы не можем быть совершенно свободными в действиях, давайте хоть думать о сексе четко и ясно. Молодая девушка или юноша являет собой клубок мучительных противоречий, котел сексуальных переживаний и мыслей, который могут распутать только годы. Долгие годы честных взглядов на секс и годы борьбы за свободу секса приведут нас наконец к тому, к чему мы стремимся, — к настоящему целомудрию, когда половой акт и сексуальная мысль обретут гармонию».

Меня вдохновили эти слова. Я отбросил обиняки и прозрачные намеки, отказался от сносок и примечаний и написал правду. Перед тем как приступить к работе, я внимательно перечитал главу седьмую Песни Песней Соломона. Помните: «Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои, как два козленка, двойни серны». «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его». «Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблони; там я окажу ласки мои тебе».

«Семь минут» были опубликованы. Я сохранял анонимность и отказывался встречаться с издателем, потому что еще не был готов сообщить отцу и семье о том, что сделал. Я хотел немного подождать и посмотреть, будет ли «Семь минут» пользоваться успехом и смогу ли я стать профессиональным писателем. Из-за маленького тиража и цензуры книга принесла совсем мало денег, однако разговоры о «Семи минутах», которые я слышал в кафе, письма, которые получал от иностранных студентов и туристов, подталкивали меня к новым работам. Сначала я не отказался от книги, но позже захотел, чтобы месье Леру и другие поверили, что я отрекся от «Семи минут». Постепенно эта сказка стала известна всем.

Наконец пришло время принимать решение. Касси была беременна, я планировал писать другие книги. Я вернулся в Коннектикут, чтобы откровенно поговорить с отцом, но он серьезно заболел. Мать была на грани нервного срыва, а сестры жили в постоянном страхе — так огромна была их зависимость от него. Он черпал силы от Бога, к которому обратился на склоне лет, и опять стал католиком. Тогда-то я и узнал, что церковь интересуется Дж Дж Джадвеем и что книга Джадвея, моя тайная книга, будет занесена в список. Я понял, что ни отец, ни мать, ни сестры не перенесут этого последнего удара. Опасаясь за жизнь отца, я решил навсегда убрать с лица земли Джадвея, чтобы никто никогда не мог узнать, кто скрывается под его именем, чтобы мои родители не умерли от стыда.

Я сразу же написал в Париж Касси и Шону О'Фланагану, дал им подробные указания и послал деньги. Они поверили в мои благие намерения, в то, что я уничтожаю Джадвея, чтобы продолжить писать под другим именем. Я придумал Джадвею несносный характер, угрызения совести, самоубийство — короче, все самое ужасное, что могло прийти в голову, лишь бы следователи из церкви, архиепископ Парижский, Леру, отец Сарфатти и другие были удовлетворены и перестали задавать вопросы. Когда отец Сарфатти попытался дозвониться до меня, ему позвонил Шон О'Фланаган и сыграл роль Джадвея. Письмо отцу Сарфатти написала Касси Макгро, но текст подготовил я. Шон О'Фланаган поехал с Касси в Венецию и сыграл роль Джадвея на костюмированном балу. Это он отвечал на вопросы представителя Ватикана в герцогском дворце. Что касается телефонных бесед между Джадвеем и Леру, то за меня разговаривал Шон. Я прислал ему подробнейшие указания, что говорить. В это время я находился в Соединенных Штатах, и разговоры имели место после издания книги. Леру точно изложил их содержание, но неправильно назвал дату. Он заявил со свидетельского места, что они состоялись раньше, чем на самом деле. То ли он и впрямь забыл, то ли набивал себе цену в глазах обвинения.

Проще всего оказалось инсценировать смерть. Шон в начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года подрабатывал в парижском издании «Нью-Йорк геральд трибюн», поэтому без особого труда поместил некролог на Дж Дж Джадвея. Он дал деньги нужным людям, и некролог перепечатали французские газеты. Шон распустил слухи через кафе, но смерть должна выглядеть по-настоящему. Касси устроила панихиду по Джадвею, на которой присутствовала она сама, Леру и несколько почитателей «Семи минут».

Джадвей исчез, я был в безопасности. Жизнь и честь отца, родственников были спасены. Потом я узнал, что Касси родила мою дочь, Джудит. Я оставил больного отца и вернулся во Францию. В Шербуре меня встречали Касси и Джудит. Оттуда мы вместе отплыли в Нью-Йорк. Я хотел назначить дату свадьбы, но Касси попросила подождать. Она хотела выйти за меня замуж, когда мой отец поправится, я расстанусь с ним и снова стану человеком, которого она любила. Она ждала в Нью-Йорке, а я поддерживал семью и тоже ждал — в Новой Англии.

Мой отец так и не поправился и умер ужасной смертью. Я так и остался живым приложением к нему. У матери не выдержали нервы, сестры были беспомощны и всего боялись. Дела фирмы шли все хуже, требовалась твердая рука. Вся ответственность за дело и семью легла на мои плечи. Мог ли я бросить свою семью? Касси сделала много, чтобы освободить меня, но у нее не хватило времени довести дело до конца. Я оставался в плену у своего прошлого.

Я отправился к Касси и умолял ее выйти за меня замуж до того, как я брошу свою семью и дело, от которого зависело благосостояние матери и сестер. Касси просто ответила: «Но Джадвей мертв, а я любила Джадвея». В следующий раз, когда я поехал к ней в Нью-Йорк, она исчезла. Только Шон знал, куда она уехала, но он обещал ей хранить молчание. Я поддерживал нашу дочь через Шона до тех пор, пока не узнал о замужестве Касси. Позже, когда я узнал о ее болезни, я платил за санаторий.

Шли годы, и я все больше и больше убеждался, что Касси была права. Джадвей ушел и никогда не вернется. Я женился, у меня появились дети. Наконец я разбогател и не мог отойти от дел. Джадвей умер, и я решил стать юристом, чтобы служить свободе слова.

До вчерашнего дня, когда меня нашел мистер Майкл Барретт, я не задумывался над тем, что Джадвей не умер. Сегодня утром я принял решение, но прежде позвонил жене и детям. Они единодушно поддержали меня. Потом я позвонил президенту Соединенных Штатов и попросил не выдвигать мою кандидатуру на пост члена Верховного суда, объяснив причину. Ему было жаль, но он отшутился, сказав, что, по крайней мере, первая леди теперь сочтет меня даже более интересным человеком. Потом я позвонил Касси Макгро. Я не мог разговаривать с ней самой, поэтому попросил медицинскую сестру передать Касси, что Джадвей жив. Я попросил просто передать: «Джадвей жив. Она поймет».

Майк Барретт медленно выдохнул, повернулся и покинул зал… и Джадвея.

На улице уже стемнело, воздух стал чистым и свежим.

Майк отправился на стоянку на Темпл-стрит, где оставил машину, и услышал за спиной шаги.

Он остановился, но не сразу узнал окружного прокурора Элмо Дункана.

— Наверное, вы не расслышали в том шуме, Майк, но после вынесения вердикта я поздравил вас.

— Спасибо, Элмо.

— Пойдемте, я провожу вас до машины.

Несколько секунд они молча шли, потом Дункан вновь заговорил, но не печально, а как бы обращаясь к себе самому:

— В детстве я преклонялся перед Бейбом Рутом. Он однажды произнес слова, которые запали мне в память. Мне они казались мудрее мыслей Сократа или Канта: «Сегодня ты герой, а завтра неудачник. Ну и плевать на все!» — Дункан по-мальчишески улыбнулся Барретту. — Поэтому, Майк, я и говорю: «Ну и плевать на все!»

В эту минуту он нравился Майку больше, чем до и во время процесса. Тот Дункан не был настоящим Дунканом, а только членом шайки Лютера Йеркса. А сейчас перед ним стоял настоящий Элмо Дункан.

— Вы почти победили нас, Элмо, — заметил Майк Барретт. — Вы отлично поработали. До сегодняшнего дня вы держали нас возле канатов. Нам просто посчастливилось нанести один сильный удар.

— Нет, — не согласился Дункан. — Вы заслужили победу, а я — поражение. Я старался, но вы были усерднее. Вы ни разу не опустили руки, а я стал чересчур самоуверенным. Я полагался… на других и начал отвлекаться, когда процесс еще не кончился. Если бы я был один, если бы речь шла о моей жизни, я бы не успокоился и нашел Касси и Джадвея раньше вас, может быть даже выяснил правду о Джерри Гриффите и что-нибудь предпринял. Этот урок я не забуду.

— Я все равно считаю, что в один прекрасный день вы станете сенатором.

— Я буду рад, если хотя бы останусь окружным прокурором, — фыркнул Дункан.

Они подошли к машине Барретта.

— Спасибо еще раз, Элмо.

— Я вам скажу еще кое-что, — произнес Дункан. — Поверьте мне, я говорю это не потому, что проиграл.

— Что?

— Я продолжаю считать «Семь минут» непристойной книгой. Когда вы пришли в первый раз, я еще не читал ее и поэтому не был уверен, но сейчас, есть Джадвей или нет, есть Джерри или нет, я не сомневаюсь, что книга вредная и ее необходимо заклеймить. Вы оправдали ее, поскольку доказали, что один из моих свидетелей дал неверные показания, а другой просто солгал, но, Майк, вам не удалось доказать… по крайней мере мне… что книга пристойна. Может, во всем виноваты мое воспитание, мои моральные устои и чрезмерная забота о семье, но я продолжаю считать, что такие книги опасны и что их нельзя издавать. Я продолжаю верить, что они могут нанести вред не только незрелой молодежи, но и взрослым. Но не это самое плохое. Я считаю, что они могут возбуждать подростков в период полового созревания, когда они воспринимают свои сексуальные фантазии как естественные. Эти книги способны задержать нормальный рост, отвлечь от поиска реального опыта. Потом эти фантазии станут господствующими и искалечат психику подростков.

— Другими словами, Элмо, вы считаете, что вся литература, все идеи должны быть направлены на то, чтобы удовлетворить двенадцатилетнего читателя? Если мы пойдем на это, то со временем вся нация будет состоять из взрослых подростков. Нет, я не могу с вами согласиться. Молодежь не очень интересует секс взрослых, а к тому времени, когда у них просыпается интерес, они уже становятся достаточно взрослыми, чтобы справиться с этими книгами. Во всяком случае, вспомните опрос, который провели много лет назад среди четырехсот студенток. Их спрашивали, что их больше всего возбуждало: театр, кино, фотографии или книги? И подавляющее большинство ответило: мужчина. Что до цензуры, то ее следует осуществлять в семье. Пусть люди сами решают, как нужно воспитывать своих детей, что им читать и что не читать.

Дункан покачал головой:

— Нет, Майк. Слишком неопределенно. Я считаю, что цензура в ее современном виде нужна не только потому, что это закон, но и потому, что она защищает свободу от анархии. Жить без правил нельзя. Я помню процесс, который проходил в Америке против «Тропика Рака». Один из свидетелей обвинения, профессор английского языка по имени Бакстер, особенно красноречиво подчеркнул необходимость правил. Насколько я помню его слова, он признался, что вопрос цензуры тревожит его. Ему не нравится мысль, что цензоры будут навязывать нам свои взгляды и идеи. Тем не менее, сказал Бакстер, в таком сложном обществе, как наше, необходимо жить по правилам. Должно существовать правило, по которому машины будут ездить по правой стороне дороги. Пусть это и ограничит свободу водителей и права личности, но правило должно выполняться. Потом он добавил: «Мы знаем, что нельзя рассылать по почте лекарства от рака, которые делаются невежественными знахарями. Мы знаем, что нельзя продавать порнографические фотографии на школьном дворе. Наше американское общество гарантирует много свобод, но есть черта, которую людям нельзя переступать, если они хотят оставаться здоровыми и нормальными».

— Согласен, Элмо, — кивнул Барретт. — Мы сейчас совершили почти полный круг и вернулись к правилам. Кто их должен устанавливать? Вы? Я? Фрэнк Гриффит? Сенатор Бейнбридж? Меня устраивает ответ судьи Верховного суда Стюарта. Он говорил, будто сторонники Первой поправки считают, что наше общество может быть сильным, только когда оно будет абсолютно свободным. «Конституция защищает грубые выражения, так же как и изысканные, а вульгарность — так же как элегантность. Книга, которую я считаю бросовой, может иметь какую-нибудь ценность для моего соседа. В свободном обществе, провозглашенном нашей конституцией, каждый вправе сам сделать свой выбор». Элмо, непогрешимых арбитров нет. Помните старый анекдот? Пациент приходит к психиатру, и тот проводит текст на ассоциацию слов, типа теста Роршаха. Врач читает вслух слова, а пациент должен немедленно отвечать словом, которое приходит ему на ум. «Дом», больной отвечает: «Секс». Психиатр говорит: «Стул» и получает тот же ответ. Психиатр говорит: «Стол», и пациент отвечает: «Секс». Все двадцать самых распространенных и обычных слов, таких как «кухня», «сад» и другие, вызвали один и тот же ответ: «Секс». Врач разозлился: «Должен вам заметить, что у вас на редкость односторонний мозг». Больной удивленно отвечает: «Но, доктор, вы сами называли сексуальные слова». — Барретт улыбнулся и пожал плечами. — Вот вам, пожалуйста.

Окружной прокурор ухмыльнулся, но ему было не до смеха.

— Майк, многие из нас понимают, что сексуально, а что нет. Мы также понимаем, что грязно, а что нет. По-моему, большинство из нас считает, что «Семь минут» и похожие на нее книги отвратительны и непристойны и их нельзя ни издавать, ни продавать. Как бы там ни было, Майк, я буду бороться с этой мерзостью, пока она не будет искоренена.

— Что ж, Элмо, — кивнул Барретт, — пока вы будете бороться с этим, я буду бороться с вами. — Он помолчал, потом добавил: — И с тем, что считаю по-настоящему непристойным сегодня.

— Что вы имеете в виду?

— Настоящая борьба должна вестись не против книг, которые описывают половые акты или содержат нецензурные слова, а против других непристойностей. Когда людей с черной кожей называют «ниггерами», а человека, имеющего собственные убеждения, — «комми». По-настоящему непристойным является преследование человека только за то, что его идеи отличаются от ваших собственных. Непристойно заставлять молодых парней убивать в дальних странах других молодых парней, прикрываясь лозунгом самообороны. Как однажды заявил один проповедник, «полностью одетый человек извивается от электричества, которое пропускают через него наши официальные тюремные власти». По-настоящему непристойно учить студентов лгать, потворствовать лицемерию и нечестности, ставить на первое место материальное благополучие, не обращать внимания на массовую бедность, защищать несправедливость и неравенство, относиться дерзко к флагу, отцам-основателям и конституции. Меня тревожат и беспокоят эти непристойности.

— Меня они тоже весьма беспокоят, — сказал Дункан. — И при возможности я всегда буду бороться бок о бок с вами, но наши взгляды не совпадут в вопросах свободы слова и прав тех, кто пользуется ею для достижения своих отвратительных и эгоистичных целей, кто развращает наши семьи и нашу нацию. — Он замолчал и посмотрел на Барретта. — Что ж, наши мнения так и не совпали, но, если честно, Майк, вы верите хоть в мизерную цензуру?

— Если вы сумеете заставить меня поверить в мизерную беременность, вы сможете заставить меня поверить и в мизерную цензуру, но даже такая цензура, будь она возможна, оказалась бы слишком большой, если представить, куда она могла бы нас завести. Бернард Шоу сказал: «Убийство — самая крайняя степень цензуры». Я всегда буду помнить эти слова. Но вот что я вам скажу, Элмо. Когда ученые докажут с помощью опытов вредность книг, когда суды научатся действительно без пристрастия отличать непристойное от пристойного, когда мы сумеем найти мудрых судей, которые решали бы, что следует подвергать цензуре, а что нет, при этом не вторгаясь в личную жизнь, тогда, и только тогда, я перестану бороться с вами. Ну как?

— Может, такой день наступит, Майк.

— Давайте молиться об этом. — Барретт собирался сесть в машину, но ему пришла в голову мысль, которая, с одной стороны, не имела отношения к их разговору, а с другой, была очень важна. — Элмо, вы слышали о самом лучшем завещании? Его составил чикагский адвокат Уиллистон Фиш в тысяча восемьсот девяносто седьмом году для своего клиента Чарльза Лаунсбери. Слышали?

— Кажется, нет.

— По-моему, все юристы должны читать его и время от времени перечитывать. Постараюсь не забыть выслать вам копию.

— А что в нем?

— Оно начинается так: «Я, Чарльз Лаунсбери, находясь в полном здравии и памяти, составляю это завещание для того, чтобы как можно более справедливо разделить мою собственность между наследниками… Во-первых, я отдаю заботливым отцам и матерям в фонд для их детей все добрые слова и ласковые прозвища и призываю родителей использовать их справедливо и щедро на нужды своих детей. Детям я оставляю, но только на время детства, все одуванчики и маргаритки полей с правом свободно играть среди них, как это принято у детей, но предупреждаю остерегаться чертополоха. Я советую детям играть на желтых берегах ручьев и золотых песках у вод со стрекозами, которые порхают над поверхностью этих вод, и с запахом ив, купающихся в водах, и с белыми облаками, высоко летящими над гигантскими деревьями. И я завещаю детям долгие, долгие дни веселья и тысячи игр, и ночь, и Луну, и Млечный Путь, не отнимая прав на них и у влюбленных. Я дарю каждому свою звезду… Влюбленным я оставляю их воображаемый мир со всем, что им может понадобиться: звездами на небе, прекрасными алыми розами, белым, как снег, боярышником, чарующей музыкой и всем другим, что они могут пожелать, чтобы показать друг другу силу и красоту любви. А тем, кто уже вырос и не влюблен, я завещаю Память…»

Барретт умолк и грустно улыбнулся прокурору.

— Элмо, как бы мы ни расходились, думаю, мы согласимся с этим, правда?

Дункан широко улыбнулся и кивнул.

— Да. Да, Майк. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Элмо. И счастья… нам обоим.

Три четверти часа спустя Майк Барретт приехал домой и нашел у двери огромную бутылку шампанского «Магнум» в подарочной упаковке, перевязанную цветными ленточками.

Барретт открыл дверь, вошел в квартиру и попытался отыскать карточку.

Внутри было темно, значит, Мэгги еще не вернулась. Он включил свет и наконец нашел конверт с белой карточкой.

«Майку Барретту. Поздравляю с заслуженной победой. Советую не забывать мудрость Чарльза Лэмба, который написал: „Тот не адвокат, кто не может стать на обе стороны“. Когда у вас найдется время, я хотел бы объяснить вам свою позицию. Вы можете счесть ее не такой уж неприглядной и невыгодной. С лучшими пожеланиями, Лютер Йеркс».

Барретт порвал карточку и выбросил в корзину для мусора.

Потом посмотрел на бутылку шампанского, награду победителю, и решил оставить ее.

Зазвонил телефон. Майк торопливо снял трубку и услышал голос, который уже никак не ожидал услышать.

— Привет, победитель, — поздоровалась Фей Осборн. — Я только что закончила большой ужин из пяти блюд… и решила позвонить, Майк.

— Очень мило с твоей стороны, Фей.

— Ты оказался отличным адвокатом. Даже отец признал это. Человек, который сумел представить эту грязную книгу чистой, как белый снег, заслуживает и премии Осборнов, и Нобелевской премии. На отца все это произвело большое впечатление. Мне кажется, он почти готов пересмотреть свое прежнее решение в отношении тебя.

— Очень щедро с его стороны.

— Майк, сейчас скажу тебе, зачем звоню. Мне кажется, что мы оба достаточно взрослые, чтобы забыть то, что наговорили друг другу в гневе. Сначала я хотела устроить в твою честь маленькую вечеринку, но потом подумала, зачем ждать чего-то официального и формального? Почему не отпраздновать твою победу сегодня? У тебя, наверное, праздничное настроение. Надеюсь, ты свободен?

Послышался скрип ключа в замке. Входная дверь открылась, и показалось сияющее лицо Мэгги.

Он посмотрел на трубку и крепче прижал ее к уху.

— Извини, Фей, но я занят. Боюсь, что теперь я буду очень занят.

— Понятно… Значит, так. Ничего, попытка не пытка. Au revoir, Майк. Может, как-нибудь встретимся.

— Может, и встретимся, — согласился Барретт. — До свидания, Фей.

Он положил трубку и поднял голову.

— Привет, Мэгги.

Выпив шампанского, Майк Барретт и Мэгги Рассел решили, что слишком устали и слишком счастливы, чтобы ехать куда-нибудь после нехитрого раннего ужина. Сейчас они возвращались через Оуквуд в западный Лос-Анджелес.

На Центральном бульваре Майк сбросил скорость, свернул на Третью улицу и остановился на пустом парковочном месте.

Он открыл дверцу и помог Мэгги выйти.

— Давай немного пройдемся.

Барретт подвел девушку к ближайшему магазину, и они пошли, держась за руки и разглядывая витрины.

Около магазина Бена Фремонта они остановились. Витрина снова была заставлена «Семью минутами», и каждая пирамида напоминала огромный букет цветов. Внутри горел яркий свет, толпились покупатели. Бен Фремонт стоял, как всегда, у кассы.

Из дверей вышли два парня в кожаных куртках. Один достал из сумки книгу, и Барретт увидел, что это «Семь минут». Проходя мимо, парень с книгой сказал приятелю:

— И там, кроме всего прочего, даже есть сцена, где он лижет ее. Без шуток, я на полном серьезе.

Без шуток.

Мимо прошла прилично одетая пара средних лет и тоже остановилась перед витриной.

— Вот она, — сказала женщина. — Все газеты пишут, что это нечто потрясающее. Только не делай такое лицо. Твоя дочь уже может научить кое-чему этого писателя. Дети сейчас совсем другие, и ты знаешь это. Пошли, будь умницей, давай купим ее потехи ради.

Потехи ради.

Они вошли в магазин. Барретт почувствовал крошечный укол тревоги. «Семь минут» будут читать, как другие книги, а она была особенной книгой. Но его беспокойство быстро улетучилось. Никто в демократическом обществе, подчиняясь его законам, не имел права становиться между идеей и зрителями.

Он вспомнил краткий девиз американской лиги авторов: содержание книги, непристойное или пристойное, становится известно только тем, кто прочитал ее. Оно не должно волновать других граждан, которых никто не принуждает читать спорные книги, не может оно беспокоить и государство.

Барретт вспомнил Чарльза Рембара, адвоката, который боролся с цензурой ради спасения слова. «Книги являются средством передачи мыслей, которые не могут быть переданы другими способами… Другие формы выражения могут быть такими же хорошими или даже лучше с точки зрения увлекательности или могут вызывать эмоциональный отклик, но печатное слово остается самым важным средством общения между людьми. Именно на нем основывается наша цивилизация. Любое постановление правительства, направленное на ограничение свободного обращения книг, автоматически угрожает нашему обществу».

Книга не пачка бумаги. Книга — индивидуальность, множество людей, наше общество, вся человеческая цивилизация.

Барретт подумал, что, в конце концов, меняться должно не искусство, а сами люди.

Всегда люди. Для того, чтобы иметь образованное общество, необходим воздух.

Он последний раз посмотрел на книгу.

Невиновна.

Мэгги взяла его за руку.

— Хочешь заглянуть внутрь? — поинтересовалась она.

— Не сейчас. Наконец-то я могу оставить Кэтлин и ее постель. С этой минуты я предпочитаю проводить время с Мэгги.

Она нежно взяла его под руку, и они пошли назад, к машине.

— Знаешь, Мэгги, у нас были наши семь минут. Интересно, что дальше?

— Восьмая минута?

— И девятая, и десятая, и миллионы других минут, о которых нельзя забывать. Они не менее важны, а может, даже важнее.

— Да, о них нельзя забывать.

— Ты не хочешь узнать, какими они будут для тебя и для человека, который тебя любит?

— Хочу, но этот человек должен любить меня так же сильно, как я люблю его, так же сильно, как Касси и Джадвей любили друг друга. И мне нужна не минута, а целая вечность.

— Тяжелый случай, Мэгги. Знаешь, что? Я бы хотел рискнуть.

— В самом деле?

Майк Барретт улыбнулся:

— Мэгги, что бы ни случилось, знай, что у тебя теперь есть личный адвокат.

Примечания

1

Оскорбление величества (фр.).

2

Видные американские правоведы.

3

Американский писатель и мыслитель.

4

Громкое дело (фр.).

5

Хэтти Грин — самая богатая женщина Америки, в 1864 г. унаследовала 1 миллиард долларов. Гениальный финансист. Ее называли «Уоллстритской ведьмой».

6

Миссис Гранди — глуповатая ханжа, персонаж пьесы Т. Мортона «Быстрый плуг».

7

Американский юрист и писатель.

8

Перевод С. Хоружего и В. Хинкиса.

9

Перевод М. Литвиновой и И. Багрова.

10

Резиденция британского премьер-министра.

11

«Блумер герл» — мюзикл 1944 г. о движении суфражисток.

12

Возникло в 1958 г. для борьбы с коммунизмом.

13

Речь идет об А. Дрейфусе, обвиненном в шпионаже в пользу Германии в 1894 г.

14

Я обвиняю (фр.).

15

Одно из значений слова screw (винт) в английском языке — ругательное.

16

Вот как? (фр.)

17

Американские джазмены.

18

Перевод В. Левика.

19

Испанский конкистадор Эрнан Кортес был упомянут Джоном Китсом в сонете.

20

Главная стартовая площадка американских космических кораблей.

21

Персонаж из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

22

От Иоанна, 8, 7.

23

Перевод Н. Любимова.

24

Перевод М. Волосова.

25

Настоящее имя Льюиса Кэрролла.

26

Женская школа (фр.).

27

Мое обращение (фр.).

Content

Ирвин Уоллес
Семь минут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания