Наташа Купер

«Жертва»

В паденье предвкушаешь торжество,

Ты властелин всего и раб всего.

О правде судишь ты, хоть сам не прав,

Всемирною загадкою представ.[1]

Александр Поуп

ПРОЛОГ

Деб начинала беспокоиться. Мэнди дышала гораздо медленнее обычного, на лице выступили капли пота. Хорошо хоть пот был теплый, а не холодный и липкий, как при агонии. На памяти Деб подобное происходило с Мэнди уже дважды, и всякий раз она принимала очередную дозу сразу же, как только могла до нее добраться.

Деб вытерла лицо девушки уголком простыни и оглянулась на дверь: четыре дюйма твердой стали, закрытые на запор до половины седьмого утра. Деб взобралась на верхнюю койку, чтобы приоткрыть окно и впустить в камеру побольше воздуха. От усилия заныли суставы рук и хрустнули колени, а ведь Деб всего сорок семь — рановато превращаться в развалину.

Под весом Деб двухъярусная кровать закачалась. Мэнди никак не отреагировала. Обычно она спала очень чутко, и, чтобы разбудить ее, Деб достаточно было повернуться с боку на бок или глубоко вздохнуть. Сейчас она с радостью услышала бы поток забористой брани, который обычно следовал за таким пробуждением.

Деб толкнула створку окна, однако та даже не сдвинулась с места. Тогда она просунула ладонь в узкую щель и поняла, что открывать окно не имеет никакого смысла. Ветра не было. Уличный воздух лизнул руку — горячий и влажный, как грязный язык.

Деб ступила на пол и осмотрелась по сторонам. Открыла воду и спускала ее в нержавеющий умывальник до тех пор, пока та не стала холоднее. Затем смочила полотенце Мэнди и выжала его почти досуха. Запах хлора раздражал Деб горло, руки уже ничего не ощущали. За последние дни она стала такой же грубой, как ее чувства и выражения, которые здесь употребляли.

Она снова вытерла Мэнди лицо и откинула с нее простыню. В лунном свете казалось, что по-детски худенькое тело девушки обтянуто второй кожей — светящейся и прозрачной, как пластиковая оболочка. Деб опять вспомнила о Кейт и с помощью выжатого полотенца стала обтирать тело Мэнди сильными, быстрыми движениями, невольно скопированными из какого-то старого фильма.

Руки Мэнди, вялые и отяжелевшие, бессильно падали на матрас, как только Деб отпускала их. Обеспокоенная, она ущипнула девушку за чувствительный участок кожи под предплечьем. Никакой реакции. Не зная точно, что она обнаружит, Деб приподняла Мэнди одно веко и увидела крохотный зрачок. Дыхание девушки стало сиплым и еще более замедленным.

«Наверняка передозировка, — подумала Деб, обмахивая лицо Мэнди влажным полотенцем. — Господи, неужели опять? Прошу тебя, пожалуйста. Только не это».

Вчера днем к Мэнди приходил посетитель, а значит, она вполне могла разжиться достаточным количеством героина, чтобы довести себя до такого состояния. Наверное, ее друг ухитрился пронести наркотик в тюрьму и передать его Мэнди под столом так, 8 что надзиратель ничего не заметил.

Деб взглянула на часы. Прошло всего четыре часа с тех пор, как она последний раз вызывала Вонючку Бетти, а та наорала на нее, обозвав истеричкой и велев не тратить зря чужое время. Даже после того как Деб провела здесь три года, она терпеть не могла вступать в конфликт с кем-либо из надзирателей, а Бетти была худшей из всех. Она обожала наблюдать за тем, как заключенные ссорятся и дерутся, и делала все, чтобы стравить их. Однако сейчас только она могла помочь Мэнди.

Деб подскочила к двери и начала барабанить в нее кулаками. В этом их крыле звонков не было, поэтому оставалось только стучать и кричать. Деб делала и то и другое, пока не охрипла и не отбила себе все ладони. На ее стук и крики никто не откликнулся. Она прислонилась раскалывающейся от боли головой к холодному металлу и стала ждать, когда в двери откроется маленькое окошко и Вонючка Бетти заглянет в камеру.

— Что стряслось, Дебора? — спросила она в прошлый раз. — Очередная истерика? Ты что, опять думала о дочерях? Мой тебе совет — не пытайся заменить их молодыми сокамерницами. Не поможет.

— Я не думала о дочерях, — перебила Деб, потому что иначе Вонючка говорила бы и говорила, пока не довела ее до белого каления.

— Забудь о детях, Дебора. Посмотри правде в лицо. Теперь твое место здесь и только здесь. Не забывай этого, если не хочешь отравить жизнь всем и каждому.

— Разве она и так не отравлена?

— Нет, если вести себя благоразумно. Большинство из приговоренных к пожизненному берутся за ум и живут спокойно. К тому времени как ты получишь досрочное освобождение — если вообще его получишь, — дочери не захотят иметь с тобой ничего общего. Так что забудь о них прямо сейчас, не откладывая. Не трать время зря. Не думай о том, как ты виновата перед ними.

«Я знаю, знаю, знаю, — мысленно повторяла Деб. — Она снова пытается меня завести. Я ни в чем не виновата. Я не виновата, что попала сюда. У девочек есть Адам. Он прекрасный отец. С ними все будет в порядке. Главное, чтобы они никому, кроме него, не доверяли. Господи, лишь бы с Кейт ничего не случилось».

— Помогите! — снова закричала она. — Пожалуйста, помогите!

Деб стучала в дверь изо всех сил, но звук получался глухой и слабый. Она посмотрела на руки и заметила, что на ребрах ладоней — между мизинцем и запястьем — появляются кровоподтеки. Кожа горела огнем, мышцы под ней болезненно пульсировали.

Деб оглянулась на Мэнди и опять стала колотить в дверь, не обращая внимания на боль, которая отдавалась в пальцы и кисти рук.

— Мать честная, да заткнись же ты наконец! — прокричал кто-то хриплым голосом.

— Что там такое?

— Деб орет. Спятила, наверное.

— Ну так пускай ей пасть заткнут. Спать охота.

— Помогите! — закричала Деб. — Позовите сюда кого-нибудь! Мэнди плохо! Совсем плохо! Может, с сердцем что-то, или с почками, или с головой. Ей нужен врач. Скорее!

Послышался негромкий металлический скрежет, и Деб всем телом почувствовала вибрацию — в замке несколько раз повернули ключ. Она устало оторвалась от двери, и та сразу же раскрылась.

— Что тут происходит? — громогласно поинтересовалась Вонючка Бетти, как будто она не стояла все это время под дверью, молча наслаждаясь беспомощностью Деб. — Ты все крыло перебудила, глупая девчонка.

Деб, ничего не ответив, прислонилась к стене и показала на нижнюю полку двухъярусной кровати.

— Не трогай ее, — сказала Бетти. — Сейчас доктора позову.

У Деб подогнулись колени. Она сползла вниз по стене, чувствуя, как задирается ночная рубашка, и села на корточки. От крашеной кирпичной кладки шла прохлада, она успокаивала, пока Деб вдруг не подумала, сколько несчастий успели впитать эти стены — сколько несчастий, ненависти и злобы.

«Пожалуйста, только не дай ей умереть, — беззвучно взмолилась Деб. — Что угодно, лишь бы она не умерла. Лишь бы не умерла и она».

ГЛАВА 1

Аппараты жужжали и гудели вокруг Триш, точно околоплодные воды, а она сидела и наблюдала за отцом. За окнами ярко светило солнце, и к небу поднимались выхлопные газы автомобилей. В больничной палате, за закрытыми жалюзи, было сумрачно и прохладно. Медсестры переходили от одной кровати к другой, успокаивая больных и проверяя, всели в порядке; подошвы тихо поскрипывали на виниловом полу.

Каждая кровать в палате напоминала отдельный остров, окруженный рифами из медицинской аппаратуры. Пэдди Магуайр по-прежнему спал. Его круглое лицо было гораздо бледнее обычного, а черная щетина на подбородке и щеках отросла почти на четверть дюйма. Триш давно следовало догадаться, что его былой румянец предвещал сердечный приступ — точно так же, как огромные порции бекона с яйцами, курение и целые потоки сливок, которыми он поливал каждый пудинг. Она, однако, не придавала этому никакого значения. У нее всегда находилась масса других, гораздо более важных дел.

Пэдди слегка шевельнулся под простыней и приподнял черные брови, будто видел сон. Триш не знала, снится ли что-нибудь человеку, когда он на грани между жизнью и смертью; она надеялась, что лицо Пэдди искажено не страхом. Его голова резко дернулась в одну сторону, потом в другую… Триш позвала медсестру. Та успокаивающе кивнула и подошла проверить приборы.

На лице Пэдди появилось облегчение. Триш опустилась на стул и снова принялась наблюдать. Сон, по всей видимости, закончился, и теперь Пэдди лежал спокойно, погруженный в нормальное для его состояния беспамятство.

Он бросил их с матерью, когда Триш ходила в начальную школу. Она много лет с ним не разговаривала. Позднее, уже будучи взрослой, решила встретиться с отцом и, вопреки предубеждению, нашла в нем много привлекательного — его всегда уместные остроты, проницательные замечания о священных коровах всех видов и сортов, вспышки гнева, чаще всего вызванные несправедливостью, — такие нередко случались и у самой Триш.

Ей нравилось упрямство отца, его нежелание вести себя так, как считают правильным остальные. Она старалась не думать о том, что это значило для них с матерью.

Теперь ее очаровывал ирландский акцент Пэдди, и его блестящие глаза, и интеллект, редко выставляемый напоказ. Обычно люди видели ее отца добродушным весельчаком, не замечая острого как бритва ума и способности, когда нужно, держать рот на замке. Триш никогда не думала, что он окажется именно таким.

Пэдди отличался от всех ее знакомых, прошлых и настоящих. Он был ее отцом. Как ни странно, Триш стала им гордиться.

Однако сейчас он лежал на больничной кровати после сердечного приступа, а Триш так и не сказала ему, что она чувствует. Шестьдесят два года. На двадцать пять лет больше, чем Триш. Когда Пэдди бросил их, он был моложе, чем сейчас она, его дочь.

«Он не может умереть, — подумала Триш. — Только не сейчас. Не раньше, чем мы хоть немного наверстаем упущенное».

Аппараты мерно гудели и жужжали, а Триш сидела и ждала хоть какого-то знака, что Пэдди легче. Она почувствовала, как на плечо легла чья-то рука, и подняла голову, ожидая увидеть медсестру.

Рядом с Триш, улыбаясь, стояла ее мать. Триш улыбнулась в ответ. Она всегда восхищалась удивительной храбростью и неизменной добротой Мэг, но никак не рассчитывала встретить ее здесь. Одно дело, когда к постели серьезно больного человека приходит его единственная дочь, и совсем другое, когда то же самое делает бывшая жена, давным-давно брошенная ради пустоголовой вертихвостки из машинописного бюро.

— Я сменю тебя, Триш.

Мэг говорила не шепотом, но достаточно тихо, чтобы не потревожить остальных пациентов в палате. Она работала в приемной у врача и знала все о больницах и о том, как следует себя вести рядом с умирающими.

— Все нормально. Я…

— Нет, Триш. Он здесь в надежных руках, а у тебя много работы. В конторе без тебя с ума сойдут, а отцу не будет легче, если ты ради него загубишь карьеру.

Триш почувствовала, что улыбка на ее лице становится шире.

— Вот так-то лучше, — сказала Мэг. — Теперь иди. Давай-давай, быстро. Бернард попозже заедет за мной, отвезет домой.

Триш тихо сложила бумаги в портфель, закрыла его так, чтобы не щелкнули замки, и встала. Мэг поцеловала ее; подгоняя к выходу, похлопала пониже спины. Триш направилась к дверям и уже в самом проеме обернулась через плечо — увидеть, как Мэг наклоняется над бывшим мужем и убирает с его лба волосы. На лице матери было столько нежности, что Триш остановилась и развернулась целиком, чтобы понаблюдать.

Мэг подняла голову. Глаза ее стали более знакомыми: озорными и одновременно самоуверенными. Она кивнула дочери и одними губами произнесла: «Марш отсюда».

На улице Триш остановилась, глубоко вдохнула и снова стала энергичным, успешным адвокатом, а не переживающей, неуверенной в себе дочерью, которая боится, что отец так и умрет, почти незнакомый ей, и они никогда не поговорят как следует и не ответят на вопросы друг друга.

Почувствовав себя увереннее, Триш достала из сумки мобильный телефон и прочитала оставленные сообщения.

Первое было от Дэйва, ее секретаря. Он просил Триш немедленно вернуться в контору и выслушать обстоятельства срочного дела. Они обязаны взяться за него, если хотят защитить ребенка от дурного обращения со стороны одного из родителей.

Триш стиснула зубы.

Второе сообщение оказалось гораздо приятнее. Триш просила перезвонить Хедер Бонвелл, которая недавно получила назначение в Верховный суд. В прошлом Триш не раз работала под руководством Хедер и искренне ею восхищалась.

Звонила и Анна Грейлинг, давняя подруга, которая владела независимой продюсерской компанией и работала для телевидения. Следом опять шел звонок от Дэйва, умолявшего срочно перезвонить.

Триш набрала его номер по пути к автомобилю. Дэйв принялся описывать дело, и у нее чуть не разболелись уши. Родители ребенка — слишком хорошо обеспеченные и образованные, чтобы иметь хоть какое-то оправдание своему поведению, — использовали своего четырехлетнего сына, чтобы отомстить друг другу за неудавшийся брак. После развода ребенок остался жить с отцом, потому что мать часто ездила в срочные командировки за границу и явно не хотела обременять себя ответственностью за сына. Сейчас она потеряла работу и решила вернуть ребенка себе, чтобы потешить уязвленное самолюбие — по крайней мере так считал адвокат мужа.

— А что ребенок? — спросила Триш, открывая дверцу автомобиля. — Ему четыре года. Достаточно, чтобы выбрать, с кем он предпочитает остаться. Что он говорит?

— Говорит, что хочет жить с отцом. Однако мать утверждает, будто его угрозами заставили говорить так. Когда ей сказали, что мальчик совсем не кажется напуганным, она заявила, что якобы его чем-то подкупили. Или заморочили голову. В общем, им срочно нужна консультация. Ты берешься или нет? Суд назначен наследующий четверг.

— Ладно. Я возвращаюсь в контору. На дорогах, похоже, полно пробок. Подъеду, когда смогу.

— Отлично. Как дела у твоего отца?

«Ну надо же, вспомнил все-таки», — подумала Триш, а вслух ответила:

— Врачи говорят, он держится. Спасибо, Дэйв. Увидимся.

Выключив телефон, Триш бросила его на соседнее сиденье, выехала со стоянки и влилась в бурлящий поток машин и автобусов. «Придет день, и мы им всем покажем, — подумала она. — Придет день, и с неба хлынет дождь из алмазов и белых трюфелей, которые будут падать на наши поднятые кверху лица. Когда-нибудь придет такой день».

Движение на дороге снова застопорилось, и она набрала номер Хедер Бонвелл. Та, как выяснилось, хотела, чтобы Триш претендовала на звание королевского адвоката.

— Да брось, — тут же сказала Триш. — Какой из меня королевский адвокат!

— Тебе тридцать семь, — ответила Хедер. — Прецедента еще не случалось, но нам до сих пор требуется гораздо больше женщин-адвокатов, чем есть сейчас. Твои доходы приближаются к той отметке, после которой они становятся почти автоматическими и не требуют особых усилий. Кроме того, у тебя отличная репутация. Подумай о моем предложении.

— Оно очень лестное, — сказала Триш, — но, по-моему, пока слишком рано. Я не хочу подать заявку и получить отказ.

— Только не откладывай в долгий ящик. Кстати, ты придешь на следующий обед в клуб?

— Обязательно приду. С огромным удовольствием.

Триш до сих пор тайно гордилась, вспоминая, что ей предложили вступить в привилегированный женский клуб. У клуба не было ни председателя, ни устава, ни определенных целей, однако для женщин-юристов он стал самым значительным в Лондоне источником работы.

Череда автомобилей продвинулась метров на пятьдесят и снова встала. Удачный момент, чтобы позвонить Анне Грейлинг.

— Триш, дорогая!

Голос Анны звучал на удивление жизнерадостно. Интересно, что ей понадобилось на сей раз?

— Ты просто ангел, что перезвонила так быстро! Как у тебя дела?

— Отлично. — Триш решила не говорить об отце, пока не станет ясно, в какое русло повернет разговор. — Что стряслось?

— Мы не могли бы встретиться? У меня есть для тебя потрясающее предложение.

— Что за предложение? Обрисуй хотя бы в двух словах. У меня сейчас полно работы.

— Оно не срочное, но мне бы хотелось взяться за него побыстрее. Понимаешь… Дело довольно сложное. Если у тебя найдется минутка, я опишу его в самых общих чертах.

— Минутка найдется. Я застряла в пробке.

— Слава Богу, что на свете есть мобильные телефоны, верно? Ну так вот… Я сейчас занята одним фильмом — что-то вроде «Сурового правосудия» — о женщине, которая отбывает пожизненный срок за убийство отца. Мне нужен консультант.

— Я уже не занимаюсь уголовными преступлениями.

— Но раньше-то занималась. Да и дело не в самом преступлении. Я хочу рассказать о том, как в семье происходит конфликт, и все в жизни людей идет наперекос, происходят ужасные события. Двое умирают, третьего приговаривают к пожизненному заключению, а четвертый живет с каким-то странным чувством злорадного ликования.

Последовала небольшая пауза, и из трубки вновь зазвучал вкрадчивый голос Анны:

— Ну как? Интересно?

— Пожалуй, любопытно.

Триш говорила осторожно и потому довольно холодно, но Анну это нисколько не смутило.

— Ты отлично разбираешься в подобных семейных проблемах, и они всегда тебя интересовали. Я подумала, ты с удовольствием займешься этим делом, а заодно поможешь невиновной женщине выйти из тюрьмы.

Триш никогда прежде не участвовала в создании фильма и не справилась с любопытством:

— Как зовут ту женщину?

— Дебора Гибберт. Помнишь? Дебору осудили на основании нескольких улик и показаний, которые дала ее собственная сестра.

— Эвтаназия, если не ошибаюсь.

— Не совсем. Будь то эвтаназия, бедняжка Деб вполне могла бы получить условное наказание за непредумышленное убийство.

— Тогда что она сделала? И как?

— Она ничего не делала. В том-то все и дело. Последнее время она жила у родителей, помогала матери присматривать за больным отцом — и однажды утром нашла его мертвым.

Анна замолчала, как будто ожидая вопроса, но Триш ничего не сказала.

— Она помогала матери как могла, хотя и не очень часто, потому что у нее самой четверо детей, муж, а тогда еще была и работа на неполный день.

— Удивительно, как у нее вообще время на отца оставалось.

— Она очень добрая женщина, Триш. Из тех, которые помогают всем и каждому, разрываются на части, ничего толком не успевают и в конце концов с ужасом сознают, что самые близкие и дорогие люди их терпеть не могут.

Триш встречалась пару раз с подобными особами и всегда сочувствовала жертвам их любви и заботы.

— Каков способ убийства?

— Обвинение заявило, будто она дала отцу лошадиную дозу антигистаминного препарата, а когда старик заснул, надела ему на голову полиэтиленовый пакет.

— Честно говоря, больше смахивает на самоубийство. Люди часто пытаются покончить с собой при помощи полиэтиленовых пакетов.

На другом конце провода раздалось сдавленное хихиканье, и Триш удивленно приподняла брови. Непохоже, чтобы несправедливость приговора и судебные ошибки беспокоили Анну всерьез.

— Странная штука, — сказала та, пытаясь справиться со смехом, — но пакет обнаружили не на голове у старика. Следователи достали его из корзины для бумаг, а та корзина вообще в другой комнате стояла, представляешь?

— Вот черт!

Триш поняла, почему Анна смеялась. Комедия какая-то получается. Черная, но все-таки комедия.

— Такие-то дела. Хуже того, на внешней стороне пакета нашли ее отпечатки пальцев, а на внутренней — слюну старика. Хотя Дебора объясняет это по-своему.

Упоминание об остатках слюны на пакете оживило всю картину, и убийство уже не казалось Триш черной комедией. Она подумала о панике, которую испытал старик в последние секунды своей жизни. Успел ли он проснуться? Видел ли сквозь тонкую пленку лицо убийцы?

— Ну и как твоя подруга объясняет наличие слюны и отпечатков?

— Сейчас некогда рассказывать, но, когда слушаешь саму Дебору, выходит очень убедительно. По крайней мере я ей поверила. Если ты согласишься нам помочь, то сможешь съездить пару раз к Деб в тюрьму, и она сама тебе все растолкует.

Триш вдруг поняла, почему случай казался ей таким знакомым.

— Слушай, а я ведь вспомнила и само дело, и адвоката, который представлял твою Деб. Фил Редстоун. Он отлично работает.

— Ну, тут он явно оплошал.

— Думаю, это все-таки была эвтаназия, — промолвила Триш, не обращая никакого внимания на горький тон Анны. — Наверное, кто-то хотел избавить старого человека от мучений и унижения.

— Может, и так. — Анна заговорила медленнее обычного, будто ее мучили какие-то сомнения. — Редстоун строил защиту на том, что мать Деборы созналась в убийстве сразу после того, как доктор отказался подписать свидетельство о смерти. Она заявила полиции, будто задушила мужа, потому что не могла видеть, как он страдает.

— Ну вот, так я и знала.

— Проблема в том, что двое других полицейских обыскивали дом и нашли полиэтиленовый пакет — как раз когда мать Деборы рассказывала, как она убивала мужа подушкой.

— Ах, вот оно что. Жалко.

Триш держала телефон в нескольких сантиметрах от уха, надеясь, что так ее мозг не закипит… Или что там обычно происходит от этих мобильников?

— Вот-вот, — быстро проговорила Анна. — Кроме того, все родственники и знакомые заявили, что мать Деб просто физически была не в состоянии кого-то задушить. К тому же она плохо удерживала равновесие — ходила и стояла только с тросточкой.

— Значит, полиция предположила, будто мать призналась в убийстве, чтобы уберечь дочь, так?

По крайней мере мобильник не повлиял на способности Триш делать логические выводы. И то хорошо.

— Вот именно, — откликнулась Анна. — Я читала материалы судебных заседаний и все время думала, что это признание сильнее всего навредило Деборе. Понимаешь? Если ей не верила собственная мать, то что уж там говорить об остальных… Потом умерла и сама мать, и теперь вообще ни в чем не разобраться.

— Как умерла? Когда? Почему?

— Еще до того как дело передали в суд. Упала, сломала бедро и из больницы так и не вышла.

«Значит, все-таки не самоубийство, — подумала Триш. — Тогда, может, старика и правда убила дочь».

Судя по ее опыту, основная часть пожилых людей, которые убивают супруга или супругу, позднее кончали жизнь самоубийством — или по крайней мере пытались это сделать. Полицейские называли их «Дарби и Джоан».[2] Такие случаи происходили на удивление часто. Как правило, один из любящих супругов становился чересчур болен и слаб, а второй страдал от того, что ничем не в силах помочь. Более грустных последствий старости Триш не знала.

— Поэтому, — продолжала Анна, — на стороне Деборы не было ни одного свидетеля. За обвинение выступали ее злобная сестричка и доктор. Сестра рассказала, как Деб ненавидела их отца, а врач заявил, будто она требовала окончить мучения старика.

— Хм. Если они говорили правду, то твоя подруга предстает не в лучшем свете. Кто-нибудь оспаривал заявления доктора и сестры?

— Перестань, пожалуйста, называть ее «твоя подруга» с таким сарказмом. Да, их показания были очень невыгодны для Деб, но они оба говорили неправду.

— Ладно. Честно говоря, я удивляюсь, что судья вообще позволил адвокату рассказать о признании матери. Непонятно, почему присяжные все-таки объявили Дебору виновной.

— Она просто не вызвала у них доверия. Она резкая и скрытная. Такая никогда не позволила бы какому-нибудь самодовольному самцу помыкать собой и не стала бы играть в его игры. Ты ведь знаешь, как обыватели ненавидят сильных женщин. Они считали Деб виновной и не поверили бы никаким свидетельствам в ее пользу.

Триш невольно улыбнулась. Глядя сквозь мутное ветровое стекло, она почти видела лицо собеседницы. С тех пор как Анна выставила из дома неверного и финансово несостоятельного супруга, она делала все возможное, чтобы помочь несчастным, запуганным мужьями женщинам. Анна твердо верила, что все они имеют полное право давать волю гневу, а не душить его в слезах и психосоматических расстройствах. Она считала, что нельзя в надежде на счастье жертвовать независимостью и тем самым полностью разрушать себя. Дело Деборы Гибберт казалось созданным специально для Анны. Триш предпочитала отстаивать права детей и обычно не тратила время и силы на что-то другое.

— Анна, слушай, пробка потихоньку рассасывается. Мне надо ехать. Давай я тебе позднее перезвоню. Может, встретимся сегодня вечером?

— Ладно, Триш, только…

— Все, мне пора, извини.

— Деб ни в чем не виновата. Я уверена. Она не убивала отца. Она не из тех, кто способен на убийство.

— Поговорим позднее, — уже гораздо мягче проговорила Триш.

За годы адвокатской практики она встречала массу людей, полностью уверенных в том, что их друзья или родственники не способны на жестокое преступление. Триш удивлялась, как, узнав правду, бедняги не теряли способности верить людям. Она сама никому и никогда слепо не доверяла. Итак, что она знала о деле Деборы Гибберт?

ГЛАВА 2

Триш вообще не любила ездить в места заключения, а нынешний визит был еще неприятнее обычного. Она оказалась здесь не по делу, защищенная чувством долга и статусом адвоката; сегодня она была просто подругой подруги заключенной, шла по правилам для рядовых посетителей, и относились к ней соответствующим образом.

Длинная очередь перед постом охраны измучилась долгим ожиданием; сам воздух здесь будто сгустился от раздражения и жары. У охранника, который проверял Триш, были мокрая от пота рубаха и горячие, влажные руки.

Через десять минут Триш уже мечтала о душе, понимая, что не доберется до него еще несколько часов. Наконец ее проводили в просторный зал для свиданий. Родственники кучками сидели с одной стороны длинных серых столов, а напротив устраивались заключенные. Шум стоял невообразимый.

Триш опустилась на стул, на который ей указал охранник, перед усталой на вид женщиной лет на восемь или десять старше, чем она сама. У Деборы были огромные серые глаза — почти такие же серые, как мешки под ними. Кожа неважная, впрочем, это могло быть результатом плохого тюремного питания и недостатка свежего воздуха. Очертания лица и плеч немного расплывчатые. Ничего удивительного, в тюрьме женщины часто полнеют.

— Значит, вас прислала Анна Грейлинг. — Бесстрастный голос мог бы принадлежать одной из коллег Триш и совершенно не вписывался в обстановку этого зала с громкими причитаниями посетителей и заключенных.

В воздухе чувствовался запах пота, сигаретного дыма и еще четырех десятков разных ароматов.

— Да, — сказала Триш. — Анна попросила меня стать консультантом ее нового фильма.

Дебора Гибберт быстро огляделась, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает. Она покусывала губу и щипала левую руку.

— Думаете, есть смысл копаться в прошлом?

— Если вы не убивали отца и хотите доказать свою невиновность, то смысл есть.

Триш старалась, чтобы слова ее не звучали чересчур резко.

— Мне никто не верил. С какой стати что-то должно измениться?

Дебора говорила безразлично, будто ее нисколько не волновала собственная судьба.

Триш собралась было сказать, что явилась сюда не ради развлечения, однако ее собеседница вдруг перестала щипать пальцы, вытерла лоб рукой и бросила взгляд на надзирательницу — симпатичную женщину средних лет. Та сидела на высокой платформе и следила за тем, чтобы посетители не передавали заключенным наркотики или другие запрещенные предметы.

Поймав взгляд Деборы, надзирательница покачала головой.

— В чем дело? — спросила Триш, когда Деб снова на нее посмотрела. — Вас что-то беспокоит?

Серые глаза на секунду сузились и блеснули — то ли от мелькнувшей в них насмешки, то ли от презрения. Триш почувствовала себя неловко.

— Моя сокамерница, — объяснила наконец Деб, — пару дней назад попала в лазарет. Передозировка: Хочу узнать, как у нее дела.

— Чего она наглоталась? — спросила Триш и одновременно подумала, что проблемы с передозировкой преследуют Дебору Гибберт повсюду.

— Героин. Ей ввели антидот — налоксон называется, — только я не уверена, что успели вовремя. Черт побери, убила бы этих нар…

Дебора смутилась и замолчала.

— Наркодилеров? — уточнила Триш. — Отлично понимаю ваши чувства.

— Да, но все равно глупо было так говорить. Люди запоминают такие вещи, а потом, через много лет, используют их против тебя.

В голосе Деборы чувствовалась горечь и обида.

— Почему к вам поместили сокамерницу? — задала Триш самый легкий из многочисленных вопросов, которые крутились у нее в голове. — Обычно приговоренные к пожизненному сидят в одиночках.

— Верно. — По лицу Деборы внезапно мелькнула тень другой женщины, более молодой и миловидной. — Только мне было скучно одной. Решила сменить уединение на компанию. В первый и, наверное, последний раз.

За соседним столом хныкал ребенок. Его мать вдруг влепила мальчугану затрещину и велела убираться к чертям собачьим и ныть где-нибудь в другом месте. Ребенок отодвинулся от матери на несколько шагов, его личико скривилось, а глаза наполнились слезами. Посмотрев на Дебору, Триш увидела горечь и бессильный гнев на лице заключенной и впервые подумала, что они могут оказаться на одной стороне.

— Итак… — Триш бросила взгляд на часы. — Времени осталось мало. Я хотела бы задать вам несколько вопросов.

— Задавайте.

— Расскажите мне о своем отце.

Триш включила крохотный диктофон, который принесла с собой. Дебора напряглась, глаза застыли, даже голос стал звучать хрипло и резко, будто скрежетала ножовка.

— У него был тяжелый характер. Вам, наверное, уже рассказывали, что я его ненавидела?

Дебора замолчала, ожидая ответа. Триш успела прочитать материалы судебных заседаний и все документы, какие смогла раздобыть Анна, пыталась разузнать что-нибудь еще у адвокатов Деборы, однако те собирались подавать апелляцию и ждали разрешения суда, а потому не хотели пока предпринимать никаких мер.

Триш утвердительно кивнула.

— Ну так вот — это неправда. Я просто его боялась.

— Почему? Что он вам сделал?

Дебора подняла голову к грязному, некогда светло-желтому потолку. На глазах у женщины выступили слезы, но губы ее не задрожали, а презрительно искривились.

— Физически он мне ничего не сделал, никаких шрамов у меня нет… Трудно объяснить.

— Попробуйте.

Дебора передернула плечами, отчего двойной подбородок слегка колыхнулся.

— Он высмеивал все, что я делала. Унижал. Орал на меня. Постоянно давал понять, что я недостаточно хороша для того мира, где живут он сам и его идеальная Корделия. Вы, наверное, в курсе: Корделия — моя несравненная старшая сестра.

Теперь голос Деборы еще сильнее резал слух. Триш почти что чувствовала, как его лезвие прикасается к коже.

— Как бы вы ни относились к отцу, — легкомысленно сказала Триш, — сестру вы наверняка терпеть не могли.

На лице у Деборы мелькнула тень улыбки, приподняв на секунду уголки губ.

— Иногда случалось, — заметила она. — Корделия вечно подстрекала отца. Особенно если он вдруг проявлял слабость и начинал относиться ко мне, как к…

Ее голос задрожал, и Дебора замолчала, пытаясь справиться с эмоциями. Триш подождала несколько секунд и мягко переспросила:

— Относиться как к кому?

Деб глубоко вздохнула, будто приготовилась сказать что-то невероятно трудное. Когда она наконец продолжила, ее голос звучал гораздо ниже прежнего.

— Как к вполне нормальному человеку.

— Если он так отвратительно к вам относился, зачем вы приходили и ухаживали за ним?

— Я не могла оставить маму. Ей пришлось бы управляться одной. — Голос Деборы дрогнул от негодования. — Она боялась его еще сильнее, чем я.

Правда это или нет? Может статься, на самом деле Деб хотелось, чтобы отец почувствовал себя зависимым от нее — презираемой когда-то дочери?

Глядя в лицо собеседницы, Триш подумала, что, возможно, она к ней несправедлива. Вполне вероятно, Дебора пыталась наладить отношения с отцом, пока не стало слишком поздно. В любом случае неудивительно, что казалось, будто воспоминания едят ее изнутри.

Триш вспомнила о Пэдди, о том, как он лежит на больничной кровати после сердечного приступа — безмолвный, беспомощный и живой только благодаря аппарату искусственного дыхания. Когда он выйдет из больницы, ему понадобится серьезная помощь. Что будет чувствовать она сама? Отец бросил дочь, когда она так отчаянно в нем нуждалась. Смогла бы она поверить самой себе, поддержав отца сейчас?

— Если бы не мама, вряд ли я стала бы ему помогать. Всякий раз, когда она защищала меня, Корделия бесилась еще сильнее.

Слова Деборы отвлекли Триш от размышлений о собственном отце. Она вспомнила, как мало у них осталось времени, и взглянула на свои записи в блокноте.

— Вам никогда не приходило в голову, что смерть отца не только избавит его от мучений, но и облегчит жизнь вашей матери?

Триш посмотрела собеседнице прямо в глаза. Дебора ответила таким же прямым взглядом и сказала, тщательно выговаривая каждый звук:

— Ни единого раза.

— Почему? Извините за сомнения, но я должна быть уверена в вашей искренности.

Дебора передернула плечами.

— Может, все дело в католическом воспитании. Может, в трусости или в чем-то еще. Я не знаю. Скажу только одно: я не способна убить человека. Саму себя — возможно, другого — нет. — Она помолчала и добавила: — Я не люблю насилие.

Триш не верила ей. Она полагала, что в определенных условиях каждый человек способен вести себя агрессивно. Однако говорить об этом не было никакого смысла.

— Наверное, вам очень трудно здесь, среди тех, кто действительно совершил убийство.

— Иногда бывает трудно, — призналась Дебора. — Меня до сих пор трясет от некоторых историй, которые я тут слышу. Женщины убивают мужей, потому что те постоянно их избивают. Избивают даже беременных — так, что выкидыши случаются.

Триш кивнула. Каждый, кто специализируется на семейном праве, знает немало о драчливых мужьях и избиваемых ими женах. Она едва сдерживала дрожь. С тех пор как Триш впервые столкнулась с реальным насилием, она всеми способами старалась избегать подобных людей. «Перестань. Все кончено. Он отбывает пожизненное и не имеет к тебе лично никакого отношения. Забудь о нем».

— Женщины терпят издевательства многие годы.

Голос Деб стал спокойнее и тверже, чем тогда, когда она говорила о собственных проблемах. Триш вздрогнула и вновь сосредоточилась на беседе.

— В один прекрасный день, — продолжала Дебора, — терпение несчастной женщины истощается, и она убивает мужа-подлеца без всякой видимой причины. Я могу понять, почему… однако все равно не верю, что не было другого выхода.

Триш вспомнила, как ее саму — избитую, с текущей изо рта кровью — швырнули к стене. Вспомнила боль и чувство, словно из живота вырвали все внутренности.

— Я всегда говорила то же самое, — кивнула она. — Хотя есть причины, которые не дают им расстаться с мужьями. Этим женщинам нравится, что после избиения им сочувствуют. Они стараются найти оправдание тому, что случилось. Им слишком часто повторяют, что они никчемные, безнадежные неудачницы; они сами начинают верить, будто не заслуживают лучшего.

— Я знаю, — сказала Дебора, и напряжение в ее голосе пробудило в Триш все оборонительные инстинкты.

Она подумала о тех унижениях, которым Деб подвергалась с самого детства, и напомнила себе, что иногда такие люди все-таки дают сдачу.

— С вашей подругой случилось то же самое?

Триш не стоило принимать все слишком близко к сердцу. Она должна задавать разумные вопросы.

Дебора покачала головой;

— Нет. Она была проституткой. Сутенер посадил ее на иглу, и она работала на панели, чтобы расплачиваться с ним за наркотики.

В голосе Деб звучали гнев и горечь, хорошо понятные Триш.

— Значит, она убила сутенера? Как ни странно, такое случается довольно редко.

— Нет, — ответила Дебора. — Одного из клиентов. Била его по голове бутылкой из-под молока, пока бедняга не умер. Бог знает, что он ей такого сделал. Учитывая, что она и так жила в постоянном кошмаре…

История Мэнди не имела никакого отношения к цели их встречи, но реакция Деборы очень много говорила о ее характере — гораздо больше, чем она сама могла сказать в свою защиту.

— Знаете, Мэнди ведь не очень сообразительная. Когда на место убийства приехали полицейские, она все еще сидела там. Пыталась привести клиента в чувство. Естественно, нашли бутылку с отпечатками ее пальцев… — Глаза Деб снова наполнились слезами. — Господи, лишь бы она выкарабкалась.

— Она вам очень нравится, верно?

Дебора кивнула.

— Бог знает почему. Иногда она просто сводила меня с ума. Понимаете, ей ведь ни разу не дали шанса выбрать другой путь — ни родители, ни школа.

Дебора вдруг улыбнулась и показалась Триш почти счастливой.

— И вообще, чтобы в тюрьме не свихнуться, надо обязательно найти хоть кого-нибудь, кто бы тебе нравился.

Эта женщина совсем не похожа на убийцу, подумала Триш, а вслух сказала:

— А теперь, пока меня не выставили вон, расскажите-ка поподробнее о том вечере, когда умер ваш отец.

Поездка в Норфолк сама по себе была неприятной. Чем ближе Дебора подъезжала к месту назначения, тем сильнее становился ее страх. Возле самого дома сделалось еще хуже. Как обычно, заколотилось сердце и перехватило горло.

Дебора припарковала машину между кустами крапивы, которые никто не выпалывал с тех пор, как заболел отец. Достав из багажника сумку, двинулась по неровной тропинке к дому, огибая лужи и стараясь идти помедленнее — совсем как Маркус, когда они вместе отправлялись на какую-нибудь вечеринку.

Дебора знала, чем будет пахнуть в доме. Она распахнула никогда не запираемую входную дверь и почувствовала знакомую смесь из запахов пыли, тления, бедности и мочи, засохшей на полу туалета с тех пор, как отец последний раз промахнулся и не попал в цель. Горло перехватило почти до удушья.

Дверь в гостиную, разбухшая от влаги, с обычным скрипом отворилась, и на пороге появилась мать Деборы. Глаза у нее покраснели, губы были искусаны, а руки нервно сцеплены. Значит, день выдался тяжелый.

Деб бросила сумку на пол и обняла маму, подумав, какой та стала крохотной и как хорошо чувствуются под кожей все ее кости. Мать обхватила дочь руками, и Деборе в позвоночник уткнулась изогнутая рукоять трости. Обе женщины прошли на кухню и открыли краны с водой, чтобы иметь возможность спокойно поговорить, не выслушивая постоянные выкрики отца.

— Он не виноват, — тут же сказала Дебора, безуспешно пытаясь поверить в то, что говорит. — Он не виноват, что сыпь выступила так сильно.

— Я знаю.

Ее мать вытерла глаза обрывком кухонной бумаги — чересчур жесткой для тонкой старческой кожи. Дебора заметила, что на лице матери остались красные пятна.

— Но дело не только в сыпи. Он всю неделю ведет себя совершенно невыносимо, а теперь… Я просто не могу… О, Дебби, я не знаю, что делать. Доктор больше не приходит, а сама я не справляюсь.

— Я знаю. Потому и приехала. Ты не волнуйся, с доктором я разберусь. Иди приляг. Я схожу к отцу, а потом принесу тебе бутылку с горячей водой и чашку чая. Ладно? Иди, мамочка.

— Да. Прости меня.

Она шмыгнула носом. Шмыгнула так, что выдала себя с головой. Если человек всегда заботился об аккуратности и хороших манерах и вдруг начинает хлюпать носом и вытирать его тыльной стороной ладони, значит, он сломлен целиком и полностью.

— Тебе тоже надо отдохнуть, — сказала Деборе мать. — Ты ведь наверняка устала с дороги.

— Обо мне не волнуйся. Иди наверх и ложись. Ты ведь совсем из сил выбилась. В таком состоянии все кажется гораздо мрачнее, чем есть на самом деле. Я буду внизу и присмотрю за отцом.

Дебора следила за тем, как мать медленно подходит к лестнице, потом услышала стук трости о первую ступеньку, вторую, третью. Звук медленных шаркающих шагов и отчетливые удары палки эхом отражались от стен кухни. Наконец они затихли, и раздался скрип пружин. Деб постаралась взять себя в руки и приготовилась встретиться с отцом.

Она быстро заварила чай и составила посуду на поднос так, как отец требовал в последний раз — ручки кружек смотрят вправо, тарелка с печеньем стоит между двумя чашками, а молочник взят не из чайного сервиза, а другой, серебряный.

— О Господи, — произнес отец таким тоном, будто Дебора его пытала. — Это же сливочник, а не молочник. Ничего толком сделать не можешь.

Деб не ответила. Не было смысла. Она налила чаю, отнесла чашку к маленькому столику возле кресла отца и поставила ее вместе с блюдцем на подставку.

У отца дрогнула рука, и на блюдце пролилось немного чаю.

— Ты налила чересчур много, — сказал он. — Мне нужна другая тарелка.

Не говоря ни слова, Дебора сходила на кухню и принесла чистую посуду. Она снова повторила себе, что нельзя требовать разумного поведения от человека, у которого половина лица и шеи покрыта болезненно зудящей сыпью.

Деб притворилась, что пьет чай, а сама наблюдала за отцом, за тем, как он старается не чесаться и все равно чешется. Его коротко остриженные ногти расцарапывали кожу до крови.

— Позвоню-ка я доктору, — спокойно сказала Деб. — Пусть еще какое-нибудь лекарство против сыпи выпишет.

— Не поможет. Мне никогда и ничего не помогает. Зуд начинается всякий раз, когда ты приходишь.

У Деб не было сил сидеть на месте и в который раз выслушивать старую песню. Она улыбнулась, стиснув зубы, и отнесла свой чай на кухню. Вылила его в раковину и позвонила врачу.

Трубку в приемной сняла все та же упрямая и высокомерная стерва, что и всегда. Она заявила Деб, что доктор Фоскатт ведет вечерний прием больных и к телефону подойти никак не может. Дебора объяснила, что отцу требуется неотложная помощь, и попросила принять его сегодня же.

— Неотложная? Что случилось?

Деб объяснила, и медсестра удалилась, чтобы с кем-то проконсультироваться. Вновь взяв трубку, она заявила:

— У вашего отца крапивница, никакой угрозы для жизни. Пускай принимает таблетки, которые выписал доктор, а на прием приходит через неделю. Я записала его на четверг.

В голове гремели барабаны или отбойные молотки. Дебора вернулась в гостиную и, стараясь выглядеть спокойной, сказала отцу, что должна съездить к доктору и забрать новый рецепт. Заглянув в дверь спальни, она увидела, что мама, к счастью, спокойно дремлет. Дебора написала записку и оставила ее на столике возле кровати.

В приемной сидело много людей, и медсестра раздраженно сказала Деборе, что той следовало послушаться доктора и оставаться дома.

— Вам нет смысла чего-то ждать. Я ведь сказала, доктор занят. Он не сможет вас принять. Идите домой.

Дебора почувствовала, как внутри что-то стремительно растет, набирает силу и вот-вот вырвется. Она открыла рот. Сначала не слышала собственных слов, хотя и понимала, что громко кричит. Потрясенные лица пациентов заставили ее прислушаться к себе самой.

— Ах ты, высокомерная корова! — орала она медсестре. — Ты же ни черта не понимаешь! Таким, как ты, вообще нельзя работать с больными людьми, а на твоего чертова доктора надо подать жалобу в органы здравоохранения! Я знала, что у нас в больницах бардак, но чтобы до такой степени! Я потребую…

Дверь кабинета распахнулась, и к Деборе подскочил доктор Фоскатт — щуплый человечек с багровым от ярости лицом и ледяными глазами. Он попытался что-то сказать, но Дебора не слушала. Перекрикивая доктора, она обвиняла его в том, что он бросил на произвол судьбы двух стариков с целым набором болезней. Она заявила, что районная медсестра должна навещать ее родителей по меньшей мере один раз в день, а сам доктор — приходить к ним домой или звонить по телефону не реже чем раз в неделю.

— Все наши пациенты прекрасно знают: чтобы попасть ко мне на прием, необходимо записаться на день раньше, — дрожащим от ярости голосом выговорил доктор Фоскатт. — И они знают, что районная медсестра приходит на дом к больному, если вызвать ее накануне не позднее шести часов вечера.

— У вас вообще есть хоть какое-то чувство ответственности? Мои родители — больные, старые люди. Они нуждаются в помощи. Вы обязаны заботиться о них. За что, черт подери, вам деньги платят?

— Достаточно, миссис Гибберт. Вы ведете себя, как самая настоящая истеричка. Немедленно сядьте и успокойтесь. Сначала я осмотрю тех, у кого прием назначен на сегодня, а потом уже подумаю, что можно сделать для вашего отца.

— Некогда мне ждать! — пронзительно закричала Дебора. — Они там совсем одни! С ними может случиться все, что угодно. Я не собираюсь вас задерживать. Дайте мне что-нибудь для отца прямо сейчас. Это же невыносимо. Вы обязаны помочь ему. Ради всего святого! Будь мой отец собакой, вас посадили бы на скамью подсудимых за жестокое обращение с животными!.. Впрочем, будь он собакой, вы бы усыпили его еще несколько лет назад.

— Думайте, что говорите, миссис Гибберт.

Доктор Фоскатт едва не задыхался от гнева. Дебора глубоко вдохнула и неожиданно пришла в себя. Она оглянулась вокруг, почти смущенная. Все пациенты в приемной выглядели испуганными — все, кроме девочки лет двенадцати с глазами-бусинками, которая наслаждалась каждой секундой происходящего. Деб сунула крепко стиснутые кулаки в карманы куртки.

— Я не уйду, — громко сказала она. — Не уйду, пока вы не дадите мне что-нибудь для отца.

— Прошу вас ко мне в кабинет. Немедленно, — пригласил доктор Фоскатт таким тоном, словно он учитель, а Дебора — провинившаяся ученица.

Сев за стол, доктор взглянул на Дебору поверх сползающих с носа очков и потребовал:

— А теперь спокойно объясните, что у вас там стряслось.

Дебора рассказала все с самого начала.

— Вы с матерью — пара истеричных особ, — заявил доктор, выслушав ее объяснения. — Ваш отец чувствовал бы себя гораздо лучше, находись он в более спокойной обстановке. Его сыпь, как и язвенная болезнь, может быть вызвана стрессом. Ведите себя уравновешеннее в присутствии отца, и его состояние не будет таким тяжелым.

Доктор царапал что-то на рецептурном бланке, а Дебора удивлялась, как он умудряется не чувствовать жара, идущего от ее ярости.

— Теперь сходите в рецептурный отдел и получите у медсестры это лекарство. Давайте его отцу по две таблетки перед сном.

— Что это такое? — требовательно нахмурилась Деб.

— Прошу прощения?

Доктор выглядел таким оскорбленным, словно она велела ему раздеться.

— Я хочу знать, что именно вы прописали.

— У меня нет времени объяснять. Антигистаминное средство, снимает кожный зуд.

— Вы не выписывали его раньше? Отцу не помогало ни одно из прежних лекарств.

— Имейте в виду, пока он принимает эти таблетки, за руль ему садиться нельзя.

— Вы ведь и вправду совершенно безответственны. Вы понятия не имеете, в каком состоянии находятся мои родители. Отец не в состоянии водить автомобиль уже два года. Думаю, я все-таки пожалуюсь на вас в органы надзора.

Дебора не стала дожидаться реакции на свои слова. Ей давно пора было возвращаться. Она потянулась через стол, выхватила из рук Фоскатта пачку рецептурных бланков и оторвала верхнюю страничку, предварительно убедившись, что она подписана. Затем выскочила из кабинета и направилась получать лекарство.

Медсестра взяла рецепт, глядя на посетительницу с откровенным раздражением. Вероятно, отзвуки скандала донеслись из кабинета доктора Фоскатта даже сюда. Дебора сунула руки поглубже в карманы, чтобы ненароком не причинить какого-нибудь вреда. Медсестра внимательно — даже слишком внимательно — проверила рецепт, затем отыскала коробочку с лекарством, наклеила на нее печатную этикетку и сделала какие-то пометки у себя в журнале.

— Возьмите, миссис Гибберт. И пожалуйста, в следующий раз записывайтесь на прием заранее. Доктора нельзя отрывать от работы. Кроме того, вы задерживаете пациентов, которые не поленились записаться на прием заблаговременно.

Не полагаясь на свою выдержку, Деб промолчала.

Вернувшись домой, она дала отцу первые две таблетки и принялась за уборку — привела в порядок его спальню, а заодно почистила старый, давно не полированный комод. Покончив с уборкой, Деб позволила себе редкое удовольствие посидеть полчасика у постели матери и спокойно поговорить о детях. Затем спустилась на кухню, закатала рукава и принялась готовить ужин, стараясь придумать что-нибудь достаточно мягкое для зубов отца и достаточно вкусное, чтобы возбудить аппетит у мамы. Дебора вспомнила, какая она худенькая, и подумала, что они с отцом, наверное, пропустили немало обедов и ужинов.

Едва Дебора закончила мыть посуду, как проснулся отец. Следуя его отрывистым указаниям, она затопила в гостиной камин и поставила перед огнем решетку. Время от времени Деб оборачивалась через плечо и сконфуженно смотрела на мать, а та успокаивающе кивала ей. Включив настольную лампу возле кресла отца, Дебора укрыла ему колени пледом, с которым он предпочитал сидеть у огня.

Через пару часов она проводила отца наверх, в его спальню. Затем последовал обычный и крайне неприятный ритуал, во время которого Дебора уговаривала отца принять таблетки, а он сначала наотрез отказывался, потом согласился и потребовал стакан сока. Разумеется, сок грозил ему обострением язвенной болезни, но у Деборы не оставалось сил спорить. Единственное, на что она была способна, это добраться до кровати. Деб знала, что мама способна дойти до спальни сама.

Следующие два дня прошли спокойнее. В субботу ночью Деборе удалось неплохо выспаться, и в воскресенье утром у нее нашлось достаточно сил, чтобы за завтраком начать милую беседу.

Позднее усилия Деб были вознаграждены сполна — родители снова разговорились и даже немного посмеялись. Слушая благословенные звуки и чувствуя себя гораздо лучше, Дебора усадила их в гостиной с газетами, а сама начала готовить настоящий воскресный обед.

Она действительно думала, что сможет вернуться домой тем же вечером, как и планировала. Позвонив Адаму, Деб пообещала, что постарается приехать до того, как он заснет, а если задержится, то не будет его будить, а ляжет в свободной комнате.

— Как у вас там дела, дорогая? — спросил Адам с нежностью, в которой Дебора сейчас так нуждалась.

— Как ни странно, вполне прилично. Сегодня утром они были так милы друг с другом, даже не верится.

— Надеюсь, это надолго.

— Я тоже надеюсь. Как дети?

— Лучше не бывает. Кейт сегодня утром играла с мальчишками в футбол, поэтому у меня нашлось время спокойно почитать газету. Ты же знаешь, милая, она просто прелесть. Можешь ею гордиться.

— О Адам! — Дебора снова вздохнула, но на сей раз исключительно от удовольствия. — А как Милли?

— Спала всю ночь напролет. Абсолютно сухая. Она у нас такая спокойная, не в пример многим.

— Отлично. Ну ладно, если успею, вечером увидимся. Мне пора идти.

Разговор с Адамом подбодрил Деб настолько, что последнюю часть обеда она готовила, распевая любимые детские песенки. Когда Дебора чистила морковь и пела «Малышка Полли Оливер», к ней присоединилась и мама. Естественно, через пару минут из гостиной раздался крик:

— Может, вы прекратите наконец этот кошачий концерт!

Дебора посмотрела на мать и увидела, как у той с лица исчезает счастливая улыбка, такая редкая в последнее время. Деб закрыла глаза и взмолилась, чтобы эта жалоба оказалась последней на сегодня.

К сожалению, молитва не была услышана. Отец с каждым часом становился все невыносимее. Дебора не понимала, в чем причина такого поведения — во врожденной жестокости, сильной боли или желании сделать все, чтобы она снова не оставила их двоих наедине.

Когда пришло время пить чай, мама уже готова была расплакаться: Деб позвонила домой и сказала Адаму, что сегодня вечером вернуться не сможет.

— Отправишь детей в школу? — грустно спросила она. — Прости, что сваливаю все на тебя, но…

— У тебя нет другого выхода, дорогая. Вернешься, когда получится. Посмотрим, может, Анна опять возьмет Милли к себе. Надеюсь, возьмет. Мы с ней в пятницу разговаривали, и она сказала, что для Полы хорошо, когда в доме есть еще один ребенок. В общем, не волнуйся, мы справимся.

Однако Дебора не могла не волноваться. Милли совсем недавно исполнился годик, а шумным и непоседливым близнецам было по пять лет. Кейт делала все, чтобы помочь отцу с братьями и сестрой, но она и сама была ребенком, а у Адама хватало дел на работе.

Когда пришло время укладывать отца спать, Дебора чувствовала, что готова его ударить. Она знала, что на сей раз у нее не хватит ни сил, ни терпения уговаривать его принять таблетки. Пускай делает как знает, подумала Деб. Если ему станет хуже, пенять будет только на себя.

Конечно, на самом деле все не так просто. Если отец не примет лекарства, у нее исчезнет последняя надежда вырваться завтра домой.

— Ты уже давала мне вон те, белые! — закричал отец, как только Деб протянула ему таблетки.

— Не болтай чепухи!

Она поразилась резкости собственного тона, однако на отца он, похоже, не произвел никакого впечатления.

— Ты прекрасно знаешь, что я рассортировала таблетки на дозы сразу, как только принесла их, — напомнила Дебора уже спокойнее. — Они все лежат в этой коробке. Я купила ее специально, чтобы не заниматься каждый раз одним и тем же. Смотри, вот ячейка для вечера воскресенья. Я беру отсюда таблетки одну за другой, в том порядке, в котором ты предпочитаешь их глотать. Я же, черт побери, не ради собственного удовольствия этим занимаюсь.

— Ты и твоя мать только и делаете, что скармливаете мне всякую дрянь, от которой мне ничуть не лучше. Ты представления не имеешь, каково мне. Я…

— О Господи, сколько можно! — закричала Дебора и отвернулась в сторону, от злости не в силах даже смотреть на отца.

С улицы сквозь раздвинутые шторы на нее глазели старый майор Блэкмор и его жена. Их пес — на удивление непослушный золотистый ретривер — прыгал рядом, но супруги не обращали на него никакого внимания.

Деб вымученно им улыбнулась и помахала рукой. Затем задернула шторы и снова повернулась к отцу. Стараясь держать себя в руках, долила в стакан сока и взяла очередную таблетку.

Весь процесс напоминал Деборе возню с Милли, когда та отказывалась кушать. Однако Милли ребенок, а отец — взрослый человек, который прекрасно понимал, что превращает жизнь близких в ад, и все равно злился в ответ на их усилия хоть как-то помочь. Дебора не понимала, почему он из кожи вон лезет, чтобы заставить людей ненавидеть себя. Особенно тех людей, в которых нуждается сам и которые так стараются, ухаживая за ним.

Наконец с таблетками было покончено, и пришло время вынимать вставную челюсть. Дебора взяла заранее приготовленный стакан с водой и протянула его отцу. Тот сделал неловкое движение и выбил стакан у нее из рук. Вода расплескалась на ковер, а осколки стекла разлетелись по полу. Дебора подумала, что вряд ли это просто случайность.

— Ты всегда была неуклюжей девчонкой, — прошипел отец. — Погляди, что ты наделала — разбила мой любимый стакан.

— Папа, я взяла его в гараже. Он гроша ломаного не стоит. И ради всего святого, не клади ты челюсть прямо в грязь и на осколки. Господи Боже мой.

Дебору мутило от одного вида его вставной челюсти. Задыхаясь от запаха искусственных зубов и больной кожи, она достала из кармана в фартуке рулон полиэтиленовых пакетов, оторвала один из них и, открыв, протянула отцу. Тот бросил в него зубные протезы, чертыхаясь и проклиная все на свете. Челюсти упали на дно пакета и громко клацнули, будто живые.

Кое-как сдерживая тошноту, Дебора отодвинула пакет на расстояние вытянутой руки и отнесла его в ванную. Там она наполнила водой еще один стакан, добавила специальную таблетку для обеззараживания и, стараясь глядеть в сторону, вытряхнула челюсти в стакан.

Убрать беспорядок в спальне отца было несложно, не считая того, что между кроватью и стеной валялась целая россыпь осколков. Стоя на четвереньках, Дебора почти жалела, что ночью отец не встанет с кровати и не порежет босую ногу стеклом.

Не успела она закончить уборку, как в спальне зазвонил телефон.

Отец снял трубку и сварливо сказал:

— Алло.

Через секунду его голос изменился до неузнаваемости.

— Корделия! Дорогая! Как хорошо, что ты позвонила! Сегодня был такой кошмарный день! Дебби постоянно…

У Деборы не оставалось никаких сил слушать их разговор. Собрав все тряпки, она скомкала полиэтиленовый пакет в кулаке и оставила отца ворковать с Корделией.

Дежурный надзиратель нажал кнопку звонка и громко приказал заключенным вернуться в камеры. Деб поднялась со стула, надеясь, что смогла убедить эту внимательную женщину-адвоката. Анна Грейлинг сказала, что она лучшая и может сделать абсолютно все ради того, кто ей нравится. Дебора робко улыбнулась, но Триш складывала в портфель записи и диктофон и потому ничего не заметила. На лице адвоката не отражалось совершенно никаких эмоций, а Деб так хотелось, чтобы ее хоть немного подбодрили… Когда Триш подняла голову, она протянула ей руку.

В ответ Триш Магуайр протянула свою. Их влажные ладони соприкоснулись.

— Спасибо, что были искренни со мной, — сказала адвокат, и ее голос прозвучал вполне доброжелательно. — Ничего конкретного обещать не могу, но постараюсь сделать все, что в моих силах.

Ее слова внушали такое доверие, что Деб внезапно попросила:

— Не могли бы вы навестить мою дочь Кейт? Или по крайней мере позвонить ей?

— Зачем? — спросила Триш подозрительно и в то же время с интересом.

Как ни странно, эта просьба еще больше склонила ее на сторону Деб.

— Анна Грейлинг убедила ее, что я вернусь домой сразу после того, как фильм покажут по телевидению.

— К сожалению, так не бывает.

— Я-то понимаю, а вот Кейт — нет. Я не хочу, чтобы ко всему прочему ей пришлось страдать из-за обманутых ожиданий. У нее и так проблем хватает… Не могли бы вы объяснить все сами? Пожалуйста.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — повторила Триш.

Деборе оставалось только положиться на нее. Больше верить было некому.

ГЛАВА 3

После тюрьмы неказистый больничный холл показался Триш прохладным и уютным. Она задержалась у киоска на первом этаже и купила немного винограда. Кроме того, Триш принесла пару книжек — на случай, если Пэдди чувствует себя настолько хорошо, что начал скучать. Недавно его перевели в обычную палату на одиннадцатом этаже. Там было не так спокойно, как в отделении интенсивной терапии, но сам факт перевода вселял надежду.

На этаже было восемь палат, а в палатах — по шесть кроватей. Возле каждого пациента сидело по два-три посетителя. Шум здесь стоял почти такой же, как в тюрьме, кондиционеры работали кое-как, однако пахло тут несколько лучше. Пэдди досталась кровать возле окна, что одновременно имело и достоинства, и недостатки. С одной стороны, у него появилось больше свободного места и возможность смотреть на улицу, с другой — сквозь плотно закрытое окно светило солнце и, несмотря на включенный кондиционер, делало этот угол самым жарким в палате. Пэдди, судя по всему, не имел ничего против. Он сидел, опершись на целую гору из подушек, и поддразнивал самую молоденькую медсестру. Та улыбнулась Триш, бросила Пэдди через плечо какое-то озорное, но колкое замечание и стремительно ретировалась.

— Нет, ты только погляди на эту маленькую нахалку, — сказал Пэдди. — Вот так colleen![3]

— Только не надо переходить на ирландский, Пэдди, — попросила Триш и наклонилась поцеловать отца. — Иначе мне в каждом углу будут мерещиться маленькие зеленые эльфы. Colleen! Ну и ну. Скажи-ка лучше, как ты себя чувствуешь?

Пэдди взглянул на дочь, словно проверяя, удастся ли приврать.

— Ну давай говори. Только честно.

— Устал. Настроение плохое. Все болит, — ответил Пэдди без всякого намека на ирландскую жизнерадостность, а затем ухмыльнулся. — Но это пройдет. Во-первых, я никогда не унываю слишком долго, а во-вторых, врачи сказали, мне можно особенно не бояться, что эта ерунда повторится опять.

— Отличная новость. Они брали еще какие-то анализы?

— Да. Сегодня делали ангиограмму. Результаты будут завтра утром.

— Тебе дали какие-то рекомендации по поводу диеты? Что можно, что нельзя?..

— Бога ради, Триш, хоть ты не суетись. С меня достаточно твоей матери. — Глаза Пэдди озорно сверкнули. — И Беллы.

— Ясно.

Триш никак не могла смириться с мыслью, что у отца то и дело появляются новые любовницы. Они с Мэг развелись двадцать пять лет назад, и отец имел полное право устраивать личную жизнь, но Триш не хотела ничего слышать о его пассиях. Она не возражала против отношений матери с Бернардом, а вот признать Беллу почему-то оказалось гораздо сложнее.

— Белла — славная девочка.

— Не девочка, а женщина.

— Ну, женщина.

Триш поняла, что отец подсмеивается над ней.

— Она придет минут через десять. Подождешь? Я вас познакомлю.

— Нет, не думаю.

Триш посмотрела на свои часы. В последнее время она редко смущалась и не любила это чувство.

— Мне пора домой. Джордж хотел… Мне надо приготовить что-нибудь Джорджу на ужин.

— Ты должна с ней познакомиться, Триш. Она тебе понравится.

— Не сомневаюсь. — Триш улыбнулась, понимая, что выглядит неискренне. — Только давай в другой раз. У нас еще будет масса возможностей встретиться.

Пэдди пожал плечами.

— Она ведь тоже вечно занята. У нее… как ты это называешь? Постоянный цейтнот. Сегодня все так удачно складывалось.

Он давил на нее. Этого Триш тоже не любила. Она никому не позволяла указывать, что ей следует делать. Триш поставила пакет с виноградом на столик возле кровати, а рядом положила книги. Затем склонилась над отцом и поцеловала его в лоб.

— Прости. Мне требуется время, чтобы свыкнуться с ситуацией. Сейчас мне действительно пора бежать. Я забегу к тебе завтра, примерно в этот же час.

— Ладно.

Пэдди отвернулся и оторвал от грозди несколько крупных виноградин, вместо того чтобы отломить сразу целую веточку. Триш брезгливо поежилась. Она терпеть не могла, когда гроздь так уродовали, оставляя клочья влажной виноградной плоти соприкасаться с целыми ягодами, вот-вот готовыми загнить.

Выйдя из палаты, Триш присоединилась к группе посетителей, которые стояли в коридоре и ждали на удивление медленный лифт. Ей не терпелось выйти из больницы и окунуться в обычную жизнь. Вспомнив о винограде, Триш подумала, не специально ли отец так его изувечил. Может, он хотел наказать саму Триш? Или на что-то спровоцировать? А может, история с виноградной гроздью и просьба остаться и познакомиться с Беллой помогли ему снова почувствовать себя сильным после страхов и унижений, связанных с болезнью?

По обыкновению пытаясь все как следует проанализировать, Триш нетерпеливо ударила сжатым кулаком по кнопке лифта. Жизнь стала бы гораздо проще, если бы людям не приходилось постоянно размышлять о подсознательных мотивах чьих-то поступков. Как удобно было бы принимать друг друга такими, какие мы есть, без всяких подвохов.

Наконец подъехал лифт. Люди за спиной Триш стали напирать еще до того, как двери открылись, и из кабины хлынул целый поток новых посетителей. Среди них Триш заметила высокую, хорошо одетую даму лет пятидесяти с небольшим. У нее были очень гладкие седые волосы и холеное лицо. Незнакомка встретилась с Триш глазами и вдруг ухмыльнулась, показав характер куда более интересный, чем предполагал ее наряд. Через секунду она исчезла, предоставив Триш гадать, не Беллу ли она видела.

Триш почти надеялась, что это действительно Белла, хотя вряд ли Пэдди мог заинтересовать подобную женщину.

К тому времени когда Триш добралась наконец до дома, Джордж успел вернуться с работы и деловито готовил ей ужин. Точнее, организовал холодные закуски, идеально подходившие для такого душного вечера. Услышав, как Триш возится у входной двери с ключами, он вышел в коридор и попытался обнять ее.

— Я горячая, потная и отвратительная, — отмахнулась она. — Из больницы ехала целую вечность, в машине — настоящее пекло, а у меня хватило глупости надеть под пиджак блузку. Плохо, что кондиционера нет. Мне срочно надо в душ.

Джордж ласково погладил ее по голове и спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить.

— Позднее, — крикнула Триш, взбегая по спиральной лестнице и на ходу стаскивая с себя одежду.

Их отношения длились более чем достаточно, чтобы Джордж не подумал, будто Триш его отталкивает, поэтому она вдоволь наплескалась в душе, смывая с волос тюремные запахи, а с тела — пот и грязь.

Снова одеваться в официальный костюм не имело никакого смысла, и Триш натянула длинную футболку и леггинсы, мягкие, как фланелевая пижама. Вниз она спустилась, шлепая по ступеням босыми ногами. Джордж обнял ее, и Триш обхватила длинными, худыми руками его округлые бока.

Позднее, когда они уже сидели за столом перед тарелкой ливанского салата и холодной курицей со специями, Джордж поинтересовался:

— Ну, как прошла встреча? Как тебе понравилась Дебора Гибберт?

— Господи, Джордж, какая вкуснятина! Спасибо тебе.

— На здоровье. Так что там с Деборой Гибберт?

— Я поняла, почему она так нравится Анне, — начала Триш. — Однако я пока не уверена в ее невиновности. Непростое дело.

— Честно говоря, я буду очень удивлен, если Дебора Гибберт окажется невиновной. Раз Фил Редстоун не смог ей помочь, значит, никто бы не смог. Фил прекрасный адвокат.

— Я знаю. Хотя у всех у нас случаются неудачи. У меня такое чувство, что Дебора ему просто не понравилась.

— Ясно.

Триш отвлеклась на секунду и подумала, что у таких близких отношений, как у них с Джорджем, есть масса достоинств. Например, многие вещи им даже не приходится друг другу объяснять.

— Дебора ему не понравилась, и он решил, будто она виновна. Не думаю, что он приложил хотя бы половину тех усилий, которые потратил бы ради великолепной Корделии, окажись на скамье подсудимых она.

Джордж покачал головой с таким видом, словно отлично понял, о чем идет речь, хотя Триш еще не успела рассказать ему, кто такая Корделия.

— Дебора, наверное, не очень опрятная?

Триш кивнула.

— А еще крикливая и вспыльчивая.

— Тот самый тип женщин, который действует Филу на нервы. Не понимаю, кто мог выбрать его Деборе в защитники. Сразу было ясно, что он отнесется к ней с предубеждением.

— Ну, ради первой встречи с адвокатами она могла привести себя в порядок.

Юристам нередко случается представлять интересы тех, кто не внушает им особой симпатии. Триш всегда говорила это тем, кто удивлялся, как честный адвокат способен защищать заведомо виновных людей. Если личная неприязнь к подзащитному могла повлиять на работу юриста, ему оставалось только одно — дисквалифицировать самого себя. Наряду с недостатком времени или опыта сильная антипатия к клиенту считалась уважительной причиной, чтобы отказаться от дела, уступив его другому адвокату.

Триш поступала так всякий раз, когда могла. К счастью, в ее практике не встречались случаи с бесчестными докторами или насильниками, но от нескольких дел по обвинению родителей в жестоком обращении с ребенком она все-таки отказалась.

К сожалению, понять вовремя, что ты вредишь собственному клиенту, получалось не всегда. Не исключено, что именно так и произошло в случае с Филом Редстоуном и Деборой Гибберт.

— Что тебе в ней понравилось? — поинтересовался Джордж, наблюдая за Триш поверх кромки стакана.

Она понимала, Джордж задает все эти вопросы не из-за горячего интереса к делу и личности миссис Гибберт, а потому что поговорить надо самой Триш. Она проглотила кусочек курицы и рассказала все по порядку. Как всегда, когда предмет беседы был интересен и прекрасно ей знаком, Триш говорила, не выбирая слов и не задумываясь о том, какое производит впечатление. Она просто-напросто выпускала мысли из каких-то потаенных уголков мозга и даже не пыталась их контролировать.

В самом начале карьеры Триш заранее обдумывала и повторяла все, что собиралась сказать в суде, а особенно важные части выступления заучивала наизусть. В один прекрасный день случилось нечто странное. Закончив свою речь, Триш будто очнулась от какого-то беспамятства. Она не помнила ни единого слова из того, что сказала. Это ужасно испугало Триш, однако солиситор,[4] который знакомил ее с материалами дела и присутствовал на судебном заседании, заявил, что никогда не слышал ничего более убедительного.

С тех пор Триш научилась доверять себе и даже радовалась приходу того момента, когда слова брали верх над мыслями, а сама она могла практически отключиться. Конечно, с Джорджем это не составляло никакого труда. Она могла говорить ему все, что угодно. Он не высмеет и не предаст ее, что бы она ни сказала.

Триш вдруг очнулась и поняла, что перестала говорить.

— Почему она?.. — начал Джордж, но прервал себя на полуслове и спросил: — Положить тебе еще немного салата?

Триш посмотрела на свою тарелку и обнаружила, что успела все съесть. Она даже не заметила, как глотала в перерывах между потоками слов.

— Да, спасибо. Такое объедение, — сказала Триш, не в силах припомнить, какой был вкус у ливанского салата.

Джордж положил ей добавки. Ароматы лимона, мяты и кориандра плыли по кухне. Долив в ее бокал вина, Джордж снова сел и приготовился слушать. Триш улыбнулась с благодарностью за его терпение и интерес и с твердым намерением отплатить тем же, когда он захочет поговорить о каком-нибудь трудном деле.

— Итак, суммируем все сказанное, — сказал Джордж, наблюдая, как она ест. — Твою клиентку признали виновной в убийстве, потому что на момент смерти ее отца она оказалась единственным физически здоровым человеком в доме, верно?

— Абсолютно, — ответила Триш и вытерла рот. — Доктор не поверил, что смерть естественная. Он отказался подписать свидетельство и вызвал полицию. Те сразу взялись за дело серьезно.

— Ты имеешь в виду, приехал не просто деревенский полисмен на велосипеде?

— Вот именно. Наверное, они с самого начала поверили доктору, потому что явились на двух битком набитых автомобилях. Двое полицейских сразу стали обыскивать дом, двое начали допрашивать Дебору, и еще двое — ее мать. Мать призналась, что убила мужа, но заявила, что использовала подушку. Деб сказала, что вообще его не трогала, однако в ее мусорной корзине нашли злосчастный полиэтиленовый пакет.

— Появление которого она объяснила, к полному твоему удовлетворению.

Триш улыбнулась. Джорджу с его ясным умом удавалось сократить ее беспорядочное повествование до нескольких емких предложений.

— Правильно, — сказала она. — Дебора объяснила, как в корзине появился пакет, и сделала это не менее правдоподобно, чем сторона обвинения. Насколько я знаю, никаких научных доказательств у них не было.

— Понятно. Затем сделали вскрытие, и оказалось, что у старика была передозировка антигистаминного препарата, а именно терфенадина, который ему прописали всего за два дня до смерти. Получать таблетки ходила Дебора, так?

— Да.

— Кроме того, в крови убитого обнаружили следы другого антигистаминного средства — астемизола, который ему вообще никогда не прописывали.

— Верно. Этот препарат прописывали в прошлом году от сенной лихорадки самой Деборе. По ее словам, она выпила не всю упаковку, но клянется, что остатки давно выбросила. В доме несколько маленьких детей, и Дебора не хотела, чтобы там хранились сильнодействующие препараты.

— Мысль здравая, — сказал Джордж и допил вино в своем бокале. — Как именно она выбросила таблетки? Вместе с бытовыми отходами?

Триш кивнула.

— Я сказала ей, что не следовало так делать. Деб ответила, что в городском совете над ней бы просто посмеялись, если бы она заказала вывоз опасных отходов ради жалких десяти таблеточек.

— А десяти таблеток хватает, чтобы человек потерял сознание?

— Вроде бы хватает, но я хочу все перепроверить. Может, Фил и сам все проверял, просто в стенограммах заседаний ничего об этом не сказано.

Джордж забыл, что его бокал пуст, и попытался отпить еще вина. Триш привстала, чтобы взять бутылку. Та оказалась на удивление полной. Наверное, они говорили так много, что не успели выпить свою обычную норму.

— Как ты считаешь, — начал Джордж, налив себе полбокала вина, — Фил не позволил ей дать показания, потому что боялся? Думал, она завалится на перекрестном допросе?

— Вполне вероятно. Даже наверняка, хотя самой Деборе он ничего объяснять не стал. По ее словам, Фил сказал, что у обвинения нет ничего, кроме косвенных улик, и надо относиться к ним с подобающим презрением. То есть не давать никаких показаний и напомнить присяжным, что нельзя признать человека виновным без всяких доказательств.

— Тоже верно.

— Может быть, хотя теперь она жалеет, что не настояла на своем и не выступила в суде. Деб считает, что сильнее всего на исход дела повлияли показания Корделии и доктора по поводу ее характера и того, как она относилась к отцу. Она уверена, что присяжные не были бы так сильно против нее настроены, если бы ей тоже позволили дать показания и честно рассказать и о своих чувствах, и о причинах этих чувств, и о том, как она справилась с болью и обидой и все-таки приехала ухаживать за отцом.

— Не исключено. Однако, судя по всему, у нее очень несдержанный характер. — В голосе Джорджа не было особого сочувствия. — Вопросы обвинения наверняка спровоцировали бы у нее вспышку гнева, и тут уж она показала бы себя во всей красе. Тогда у нее точно не осталось бы ни единого шанса.

Триш почувствовала в словах Джорджа скрытое неодобрение и напомнила себе, что он всегда терпеть не мог любые проявления неконтролируемого гнева. По мнению Джорджа, злость лишает человека способности рассуждать здраво, вредит ему самому и всему, что он делает. Джордж не признавал даже праведного гнева, что служило основной причиной всех их споров. Триш ни разу не видела, чтобы Джордж вышел из себя и на кого-то разозлился. Иногда его сдержанность пугала ее, а иногда успокаивала и внушала уверенность.

— Да ладно тебе, Триш! Признай, что я прав. Понимаю, тебе нравится эта женщина, но попробуй взглянуть на ситуацию как профессионал. Фил принял единственно верное решение, и на его месте ты наверняка поступила бы точно так же.

Триш сделала огромный глоток вина, чтобы смыть неприятный осадок от признания, которое ей даже не пришлось произносить вслух. Джордж принялся убирать посуду со стола.

— Ну а что тебя убедило в ее невиновности? — спросил он, счищая остатки еды с тарелок в мусорное ведро.

Триш подумала и сказала:

— Она мне понравилась.

— По крайней мере честно, — откликнулся Джордж с ее любимой улыбкой на лице.

— Еще я поверила ее объяснениям по поводу вставной челюсти и пакета.

— Уже лучше.

— Ах ты, снисходительный паразит, — весело сказала Триш и пригнулась, когда Джордж замахнулся на нее кухонным полотенцем. — Еще я не могу понять несколько моментов. Если Деб действительно убийца, то почему она, во-первых, не надела перчатки, когда брала в руки пакет и прижимала к нему пальцы отца, а во-вторых, почему не оставила мешок на голове убитого. Она ведь не законченная идиотка. Она должна была понимать, что спасти ее может только версия о самоубийстве, и обязательно оставила бы пакет на голове отца.

— Ладно, убедила.

— Ну, слава тебе Господи, — проговорила Триш так язвительно, что Джордж снова замахнулся на нее кухонным полотенцем.

— Ты помнишь, что сегодня по телевизору показывают тот классный французский фильм про убийство на шоколадной фабрике? — спросил он. — Кажется, по четвертому каналу. Начнется через пять минут. Хочешь посмотреть?

— Почему бы и нет? Я немного тут приберусь и сварю кофе, а ты иди включай телевизор.

ГЛАВА 4

Триш взбегала по лестнице в здание Королевского суда, когда краем глаза заметила Фила Редстоуна. Узнав ее, адвокат слегка напрягся.

— Триш! — позвал он.

— Мне сейчас некогда, — откликнулась она, перегнувшись через перила, отчего ремешок сумки свесился вниз. — Бегу на слушание. Давай позднее переговорим.

— Я хотел…

— Позднее, Фил. Все в порядке. Не волнуйся.

Она побежала дальше, уверенная, что Филу успели рассказать о ее интересе к делу Деборы Гибберт и намечающихся съемках телефильма. Так или иначе, ей следовало убедить коллегу, что она не собирается втаптывать в грязь его репутацию. Ему не стоит опасаться каких-либо правовых санкций. Ничто из сказанного в зале суда не дает оснований для предъявления иска, и адвоката не могут привлечь к ответственности за небрежность в работе.

В конце концов, каждое дело кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Вы не можете ходить по инстанциям и жаловаться на своего защитника только потому, что именно вам вынесли несправедливый приговор. Даже если вы действительно невиновны, адвокат не несет ответственности за судебную ошибку. Не все клиенты это понимают, но коллеги должны поддерживать друг друга.

Однако сейчас у Триш не было времени раздумывать о таких вещах. Все ее мысли сосредоточились на Магнусе Хирсоне и его четырехлетием сыне Алексе. Они стояли вместе со своим солиситором возле зала заседаний, всего в нескольких метрах от Анджелы Хирсон и команды ее адвокатов.

Двое взрослых старались не смотреть друг на друга. Алекс стоял, прижавшись к колену отца, и глядел на мать с нескрываемым страхом. Магнус легко прикасался правой рукой к плечу сына, а мальчик держался за указательный палец отца обеими ручками. Когда Триш прочла материалы дела, ей сразу захотелось сделать все возможное, чтобы ребенка оставили отцу. Теперь, когда она увидела их вместе, ее решимость удвоилась. Триш считала, что мальчика не стоило приводить в суд, но понимала, зачем Магнус это сделал. Один вид такого крохотного и беззащитного ребенка мог заставить агрессивного родителя отступиться. Няня Алекса стояла в стороне, готовая позаботиться о нем, пока родители бьются в суде за его будущее.

Триш легкой улыбкой поприветствовала няню и заговорила с Магнусом и его сыном, пытаясь ослабить напряжение, которое опутывало их будто веревками.

Судью, который председательствовал на заседании, Триш знала очень давно. Он терпеливо и с бесстрастной улыбкой на лице выслушал обоих барристеров и судебных инспекторов по надзору за детьми. Триш вспомнила, что в выступлениях ему нравится холодная рациональность, и немного разбавила ею свою страстную решимость. Однако в конечном итоге судья принял сторону матери.

Триш не могла поверить собственным ушам. Она повернулась к клиенту. Его лицо застыло и побелело как мел, глаза ярко заблестели. Он посмотрел на Триш с таким гневом, что ее словно опалило огнем. Она не стала отводить взгляд.

В коридоре Магнус положил руку сыну на голову, потрепал его светло-русые волосы и тихо пробормотал, что теперь мальчик будет чаще видеть маму и разве это не здорово?

— Нет, — простонал ребенок голоском, похожим на крик чайки.

Он не обхватил отца руками, а просто прижался изо всех сил к его коленям и повторил:

— Нет.

Триш давно следовало привыкнуть к таким сценам, но она не могла и каждый раз страдала вместе с клиентами. Она медленно направилась вдоль коридора, чувствуя, как от легкого ветерка колышется юбка. Магнус заметил движение и на секунду отвернулся от несчастного ребенка.

— До свидания, мисс Магуайр. — бросил он вскользь, даже не пытаясь скрыть своих чувств.

Алекс упирался, и матери пришлось буквально оттаскивать его от отца.

— Да брось, Триш, — прошептал ей на ухо солиситор. — Ты больше не можешь ничего сделать. Сейчас мальчика забирают только на обед. Его ведь не навсегда с отцом разлучают. Он привыкнет еще до того, как переедет к матери окончательно. Дети всегда привыкают.

Они отвернулись от Хирсонов и спустились по лестнице.

— Я понимаю, у тебя сердце разрывается, — сказал солиситор, — но ты сделала все, что могла, Триш. Нет никакого смысла так расстраиваться.

— В таком деле не расстраиваться трудно, — сказала Триш и протянула коллеге руку.

Солиситор пожал ее, и они разошлись в разные стороны.

Фил Редстоун, напомнила себе Триш, чтобы поскорее отвлечься от Алекса и его отца. Слава Богу, у нее всегда хватало работы, и не было времени раздумывать о проигранных делах.

Контора Фила располагалась совсем недалеко от конторы Триш, поэтому она забежала туда по пути к себе в кабинет и спросила у старшего клерка, можно ли написать мистеру Редстоуну записку. Клерк предложил ей устроиться за столом в комнате ожидания, и Триш принялась за работу.

Дорогой Фил. Прости, что не смогла поговорить с тобой сразу. Торопилась на слушание. Кстати, дело я проиграла. Со всеми случается. Не знаю, слышал ли ты, что я занялась делом Деборы Гибберт. В любом случае мой интерес никак не связан с апелляцией. Я просто консультирую создателей телевизионного фильма. Никакой охоты на ведьм. Думаю, там вообще не за кем охотиться, если ты понимаешь, о чем я. Давай как-нибудь выпьем по стаканчику. Например, в «Эль-Вино». Если надумаешь, позвони мне.

Триш.

Она надеялась, что ее объяснения хотя бы отчасти успокоят Фила. Оставив письмо клерку, Триш вернулась в контору, где ее ждал секретарь. Она рассказала, как все получилось с Хирсонами, а Дэйв пожал плечами и заметил:

— Жаль. Хотя все мы где-то выигрываем, где-то проигрываем.

Триш сцепила руки, чтобы невзначай не ударить его. Ей не терпелось оказаться в кабинете и сесть за статью о защите детей, которую она писала для нового юридического журнала. Гонорар за статью обещали такой маленький, что он едва покрывал расходы за пересылку материала по электронной почте, однако для Триш деньги не имели значения. Главное, статья была очень важной.

Последний абзац давался с трудом, и Триш все еще корпела над ним, когда позвонил Дэйв и сказал, что пришла Анна Грейлинг.

— Будь добр, попроси ее подождать пять минут, пока я не закончу со статьей. Пускай посидит в приемной.

Однако после звонка Триш так и не смогла сосредоточиться. Ей никак не удавалось подобрать верные слова, чтобы сделать финал ярким и выразительным. Мысленно пожав плечами, она сохранила сделанную работу, отправила редактору электронное письмо с обещанием сдать статью завтра и выключила компьютер.

— Привет, Анна, — сказала она, появившись через пару минут в приемной. — Спасибо, что пришла. Давай прогуляемся, а? На свежий воздух хочется.

— Конечно. Как скажешь.

Они прогулялись до лужайки перед Темплом.[5] Здесь уже устроились две веселые компании с бутылками пива, но вдоль берега реки оставалось достаточно свободного места. Под деревьями стояли скамейки, и дул прохладный ветерок. Рядом с набережной Виктории, сразу за ограждением, ревел автомобильный поток, и все-таки здесь было уютно. Над рекой по бледно-голубому небу плыли легкие белые облачка, будто нарисованные акварелью.

— Ну, что ты думаешь о Деб? — спросила Анна, когда они наконец устроились на одной из скамеек.

— Она мне понравилась.

— Великолепно!

Анна подвинулась поближе к Триш и стиснула обе ее руки в горячих, влажных ладонях.

— Что в этом великолепного?

Уловив в собственном голосе резкое неодобрение, Триш подумала, что отчасти переняла от Джорджа его нелюбовь к чрезмерной экспрессии.

— Ну как же! Ты не представляешь, как я ценю твое мнение, — сказала Анна уже спокойнее и отпустила руки Триш. — Если бы ты не согласилась со мной по поводу Деборы, мне пришлось бы полностью отказаться от идеи фильма.

— Я думала, ты так загорелась ее историей, что готова на все, лишь бы вытащить Деб из тюрьмы.

— В общем-то да… Просто я в последнее время немного сомневалась, вот и хотела, чтобы кто-нибудь из профессионалов согласился с моим мнением. Расскажи, почему она тебе понравилась?

— Отчасти из-за того, как она говорила о своей сокамернице, — ответила Триш, уловив в голосе Анны необычную для журналистки неуверенность и силясь разгадать ее причину. — Отчасти из-за того, как Дебора пытается защитить дочь и…

— И?..

— Ну, и потому что мать Деб так любила ее, что готова была признаться в убийстве, лишь бы спасти дочь от тюрьмы.

Теперь пришла очередь Анны удивленно поднять брови. Триш не стала рассказывать, как невыносимо ей думать о матери Деб. Бедная женщина умерла в полной уверенности, что ее любимая дочь оказалась убийцей и проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Триш согласилась поработать над фильмом не столько ради Анны или самой Деб, сколько ради несчастной матери.

— А ты? — спросила она, зная, что Анна ценит материнские чувства далеко не так высоко. — Почему Деб заинтересовала тебя?

— Если честно, — доверительно, но несколько театрально прошептала Анна, — она любопытна мне не столько как личность, сколько как символ. Говоря по правде, я собираюсь использовать бедняжку в корыстных целях.

— Ах, вот оно что…

Немного искренности, и Триш, как обычно, почувствовала себя гораздо комфортнее. Пусть искренность и была не из приятных.

— Как же ты собралась ее использовать?

— Мне надо срочно сделать популярную программу, понимаешь? А людей ничто так не заводит, как громкие истории об ошибках в системе правосудия. Зрители обожают истории в стиле «поубивать бы всех этих юристов».

Триш нахмурилась. Обычно Анна не бывала так поглощена собой, чтобы мимоходом оскорблять друзей, в помощи которых — по ее же собственным словам — она нуждается.

— Короче, я поспрашивала немного и выбрала историю Деб. В ней есть все необходимое — ужасное преступление, несчастная мать четверых детей, верная жена и преданная дочь попадает в тюрьму за убийство, которого не совершала. И попадает она туда из-за некомпетентности адвоката-мужчины и всего общества, где правят такие же, как он. Чего еще нужно современной зрительнице?

Триш обдумала следующий вопрос. Спросить ей хотелось о многом, однако она почти ничего не знала о телевидении и поэтому вынуждена была принимать слова Анны на веру, чего обычно старалась не делать.

— Есть только одна проблема, — сказала она наконец. — Точнее, две.

Анна скривила рот.

— Какие проблемы?

— Во-первых, я не вижу ничего, что доказывало бы невиновность Деб, хотя история с пакетом звучит очень правдоподобно. Во-вторых, у тебя нет никого, кто дал бы показания в ее пользу. Единственный стоящий свидетель — мать Деборы — мертв.

— Мы подберем актеров и снимем собственную версию того, что случилось, и…

— Ты не можешь сделать такую передачу только с помощью актеров. По-моему, здесь надо показать реальных людей и их страдания.

— Ну конечно! У нас есть муж Деборы и ее старшая дочь. Вот уж кто точно страдает, так это они! Кроме того, у нас будут все те люди, которых ты найдешь, когда опросишь главных свидетелей. — Анна казалась более уверенной в судьбе своего проекта, чем хотела признать. — Я убеждена, никто не разузнает всех подробностей лучше, чем ты. Ну и, разумеется, у нас будут эксперты — юристы и медики.

— Кто именно?

Анна склонила голову набок, по всей видимости, пытаясь выглядеть как маленькая наивная озорница, а на самом деле напоминая мопса, который сожрал хозяйский обед и теперь страдает от несварения желудка. Триш еле сдержалась, чтобы не сказать о своих ассоциациях Анне.

— Ну, во-первых, — начала та, — о юридической стороне дела расскажешь ты сама. Затем…

— Даже не надейся, — отрезала Триш. — Я согласилась проконсультировать тебя, а не выступать перед камерой. Я не собираюсь прилюдно критиковать работу Фила Редстоуна. Особенно в преддверии апелляции, которую подают солиситоры Деб. Не исключено, что ее обоснуют некомпетентностью Фила.

— Триш, ты…

— Нет, Анна, послушай меня. Это очень важно. Дело не только в профессиональной лояльности. Мое выступление может навредить самой Деборе. Фил сослался на статью двадцать третью Закона об уголовном судопроизводстве 1988 года и настоял на том, чтобы судья допустил в качестве свидетельства признание матери. Он не обязан был этого делать, хотя признание матери — единственное, что могло помочь Деборе в той ситуации. Будь осторожнее, если действительно хочешь вызволить ее из тюрьмы, а не просто сделать занятную передачу.

— Ладно, как знаешь. Кроме тебя, есть Малкольм Чейз, член парламента. Он уверен в невиновности Деб и согласен на съемки.

— Прекрасно. Чейз подойдет. Он производит хорошее впечатление. Кто еще?

Анна растерянно посмотрела на подругу.

— Что, больше никого?

— Пока нет. Зато когда ты выйдешь на альтернативного убийцу, мы…

Она выразительно замолчала.

— Анна, — сказала Триш, глядя на нее с подозрением. — Надеюсь, ты не собираешься заманить кого-нибудь на передачу, а потом обвинить его в убийстве прямо перед телекамерой?

— Почему бы нет? Получится классный фильм, а если мы схватим настоящего убийцу, я столько заработаю, что на всю оставшуюся жизнь хватит.

Триш промолчала. Она снова обдумывала рассказ Деборы о той ночи, когда произошло убийство, и пыталась вспомнить, что именно убедило ее в искренности миссис Гибберт. Достаточно ли ее слов, чтобы позволить этому, возможно, клеветническому проекту состояться? Триш так привыкла чувствовать себя в суде защищенной от любой диффамации,[6] что боялась, как бы фильм не выставил напоказ ее саму.

— Или тебе вчинят иск о компенсации ущерба, — предположила она наконец.

Анна передернула плечами.

— Ты меня проконсультируешь, когда будет готов черновой материал. Ну давай, Триш, давай. Помоги мне. Сосредоточься на мысли, что ты помогаешь Деб выбраться из тюрьмы. Честное слово, мне позарез надо, чтобы фильм удался. Без тебя. Триш, у меня ничего не получится — не разбираюсь я в законах. Ну пожалуйста. Скажи, что ты согласна.

Триш молчала.

— Ну, поговори хотя бы с Малкольмом Чейзом. Устроить вам встречу? Тебе когда будет удобно?

Анна давила на нее сильнее, чем Триш считала допустимым. Гораздо сильнее. С другой стороны, они старые друзья. Дело выглядело очень интересным, да и Деборе требовалась помощь.

— Ну ладно, уговорила.

Триш расстегнула пиджак черного льняного костюма и помахала бортами, чтобы немного остудить кожу. Только заметив широкую улыбку на лице Анны, она вспомнила, что под пиджаком нет блузки. К счастью, впереди стояли одни деревья.

Деб сидела на нижней полке двухъярусной кровати и не мигая смотрела вперед, на стальной умывальник. Он напоминал ей о доме, и о собственной кухне, и о том, как дети приносили из сада ошметки грязи, а Адам все время путался под ногами. Он просто сводил ее с ума, когда забредал на кухню и опирался о раковину, чтобы о чем-нибудь поболтать, или мыл в ней руки, в то время как Деб пыталась приготовить обед. В таких случаях она, как правило, кричала на мужа. Теперь эти его привычки казались такими невинными.

Адам был прекрасным человеком. Деб не помнила, почему так часто злилась на него. Хотя она постоянно на всех злилась. На всех, за исключением Кейт.

— Господи, лишь бы с Кейт ничего не случилось, — проговорила Деб вполголоса, чтобы за дверью камеры ее никто не услышал. — Прошу тебя. Господи.

Сегодня утром она снова говорила с дочерью по телефону, поэтому глупо было так волноваться. Деб всегда звонила ей по пятницам, и они болтали до тех пор, пока Кейт не приходилось идти в школу. Дебора проверила, сколько у нее осталось телефонных карточек и хватит ли на следующую пятницу.

Кейт изо всех сил старалась не падать духом. Иногда ее мужество казалось Деб невыносимым. Как-то раз девочка сказала:

— Знаешь, папа такой добрый ко мне и такой терпеливый. Не сердится даже из-за моей кошмарной стряпни.

В тот день Дебора кое-как сдержала слезы. Теперь они снова навернулись на глаза, потекли по крыльям носа, и у Деб перехватило горло. Отчаянно колотилось сердце, а в ушах звучали ненавистные слова:

«Ты никогда не выберешься отсюда. Ты застряла тут навечно. Ты никогда отсюда не выберешься. Ты умрешь здесь. И ты это заслужила».

ГЛАВА 5

В пятницу, около шести часов вечера, на террасе перед зданием палаты общин оказалось не так людно, как бывало обычно. Члены парламента из провинции успели разъехаться к своим избирателям, а за большинством столиков, наслаждаясь легким ветром с реки, сидели простые лондонцы.

Малкольм Чейз выделялся среди остальных посетителей точно так же, как он выделялся бы в любом другом обществе. Высокий и прекрасно одетый, он обладал той вылощенной, несколько старомодной внешностью, что так привлекает состоятельных дам в период менопаузы. Триш с радостью отметила, что его чары не произвели на нее особого впечатления.

— Дебби была очаровательной девушкой, — сказал мистер Чейз с оттенком мечтательности в голосе. — Такая старательная. Моя нынешняя секретарша в подметки ей не годится.

Триш поставила на стол запотевший бокал белого вина с содовой, опасаясь, что он может выскользнуть у нее из рук.

— Дебора Гибберт работала у вас секретарем?

— Да нет же, не у меня. У декана, — ответил он резким, даже сердитым тоном, совсем не таким, какой использовал в публичных выступлениях. — Разве вам не рассказали?

Триш проигнорировала его раздражение и спокойно покачала головой.

— Я совсем недавно занялась ее делом. Какого декана вы имеете в виду?

— В Королевском колледже, в Оксфорде. Я читал там лекции по философии, а Дебора работала секретарем у декана. Так мы и познакомились. Она мне сразу понравилась.

Чейз рассмеялся, с легкостью вернувшись в образ очаровательного малого. Такая быстрая смена настроений всерьез обеспокоила Триш.

— Дебби была старше, чем остальные секретари, но очень славная. Мы называли таких bon oeuf.[7]

Триш улыбнулась, не разжимая губ. Глупая привычка путать разные языки никогда не казалась ей особенно забавной, а холеные преуспевающие мужчины, которые называли подчиненных им сотрудниц «отличными малыми», вызывали у Триш гадливость. Судя по ее опыту, такое обращение значило только одно — раздавая комплименты и задания, мужчины ценили потребности и таланты тех сотрудниц гораздо ниже, чем свои собственные.

Если Малкольм говорит правду, то за прошедшие годы Дебора сильно изменилась. Вот и молодец!

Триш заметила, что Чейз пристально смотрит на нее. Она разжала челюсти и с улыбкой сказала:

— Очень мило. Вы поддерживали с тех пор какие-то отношения? Я имею в виду, вы часто виделись до смерти ее отца?

— Нет, говоря по правде, мы совсем потеряли связь друг с другом.

Голос Чейза печально дрогнул. Триш в правдивость его скорби не поверила. Снять телефонную трубку не так уж трудно.

— Вы ведь знаете, Триш, как это случается. Дебби вышла замуж, что было естественно для девушки ее типа и для того времени. Я занялся политикой. Мало-помалу наши пути разошлись. Мы обитали в абсолютно разных мирах. Однако я очень счастлив, что Дебби всегда помнила о нашей дружбе и доверии. Она позвонила мне сразу, как только попала в ту ужасную передрягу. Я тотчас поехал и встретился с ней.

Он провел пальцем над левой бровью. Сторонние наблюдатели подумали бы, что он вытирает испарину, но Чейз абсолютно не потел. Он выглядел крайне самоуверенным и прекрасно владел собой. Хотела бы Триш узнать его секрет. Знойный воздух лип к коже, будто толстое фланелевое белье, и она чувствовала, как по спине бегут струйки пота.

— Жалко, что я ничем не мог ей помочь, — страдальчески произнес Чейз.

— Неужели ничем?

Триш удивлялась своему инстинктивному недоверию. Прошли годы, с тех пор как она в последний раз относилась так к мужчине, который казался несколько самодовольнее и самоувереннее, чем следовало бы. В коллегии адвокатов не выжила бы ни одна женщина, не способная смириться с таким пустяком. В школе подготовки барристеров это было чуть ли не одной из учебных дисциплин.

— Я могу появиться в фильме Анны Грейлинг как свидетель и рассказать о характере Дебби, — ответил Чейз с горестной улыбкой, по всей видимости, отрепетированной заранее, перед зеркалом.

Улыбка получилась что надо. Даже Хью Гранту пришлось бы постараться, чтобы сыграть убедительнее.

«Хватит, Триш, — осадила она себя. — Перестань брюзжать, как старая перечница. Не все холеные красавцы — обманщики. Иногда даже такой человек способен искренне кому-то сочувствовать».

— Кроме того, — добавил Чейз, по-прежнему улыбаясь, — я хочу написать статью о деле Деборы. Точнее, статья уже готова. Как только Анна скажет, что пора, материал с историей о Дебби выйдет на первой полосе «Санди ревю». Вообще-то я хотел напечатать статью сразу, как только написал ее, но Анна просила подождать, пока выйдет фильм. Я согласился.

— Разумно.

— И, естественно, я слежу за тем, в каких она находится условиях и как с ней обращаются.

Чейз перевел взгляд на реку, в сторону больницы Святого Фомы.

— Неужели? — спросила Триш. — Каким образом?

— Если вы член парламента, то людям небезразлично ваше мнение. Это одно из немногих преимуществ моей работы. — Он улыбнулся снова, но уже гораздо более искренне. — Я сделал все необходимое, чтобы начальник тюрьмы знал о моем интересе к миссис Гибберт. Как она выглядела, когда вы пришли с ней повидаться?

— Неплохо, — ответила Триш. — Фигура и цвет лица у нее обычные для заключенных. Волнуется за сокамерницу. Та попала в больницу из-за передозировки героина.

— Что?

На лицо Чейза падала тень, и Триш не могла видеть собеседника отчетливо, однако напряжение исходило от него толчками, как радиоволны от трансляционной вышки.

— Такое случается даже в тюрьме, — пояснила Триш, удивленная тем, как сильно Чейз разозлился.

В местах заключения наркотики были такой же правдой жизни, как и в любом другом месте.

— Вот дерьмо!

Триш слышала это ругательство по пятьдесят раз на дню и время от времени использовала его сама, но из уст человека, чья речь казалась такой гладкой и правильной, оно звучало отвратительно. Малкольм Чейз посмотрел на часы.

— Черт возьми! Сегодня вечером инспектора по надзору за тюрьмами уже не застать. Я обязательно поговорю с ним в понедельник. Возмутительно, что заключенные до сих пор имеют свободный доступ к наркотикам. Чтоб мне провалиться, если я не положу конец этому безобразию.

Триш поразилась его пылу. Судьба Деборы, по всей видимости, волновала Чейза гораздо меньше.

— Простите, — сказал он через несколько секунд и снова улыбнулся Триш с нарочитым очарованием кинозвезды из фильма тридцатых годов.

Теперь Чейз изо всех сил старался убедить ее, что наркотики сами по себе ничуть его не волнуют.

— Страшно подумать, что рядом с Дебби происходят такие мерзкие вещи. Надо же, в ее собственной камере!

Триш пожалела, что толком не видит глаз Чейза — низкое солнце светило прямо из-за его плеча. Вероятность, что ее догадка окажется справедливой, была невелика. Тень скрывала линии вокруг глаз и рта Малкольма, его рука элегантно подпирала голову, как будто ненароком скрывая второй подбородок. Мистер Чейз вполне мог оказаться ровесником Триш. Кроме того, он был очень привлекательным мужчиной.

— Вы не против, если я задам нескромный вопрос?

Чейз пристально взглянул на нее и поджал полные губы. Когда он отнял руку от лица, Триш заметила, что никакого второго подбородка у него нет, и немного смутилась.

— У нас с Дебби был короткий роман, — проговорил он таким тоном, словно признавался, что как-то раз пожал Деборе руку. — Если это то, что вы хотели узнать.

— Сказать по правде, да.

— Я так и понял. — Он тихо и натянуто рассмеялся. — Буду очень признателен, если этот факт останется entre nous.[8] Не то чтобы наша связь могла как-то мне навредить. С тех пор прошло столько лет… Дебби тогда была не замужем, я не женат, поэтому скандалом тут и не пахнет, понимаете?

— Разумеется, — быстро сказала Триш. — Я не собираюсь передавать информацию о вашем прошлом в бульварную прессу. С какой стати? Просто хочу прояснить ситуацию. — Она слегка улыбнулась и добавила: — Так удобнее оценивать показания.

— Не сомневаюсь. Дебби была такой очаровательной. Не сказать чтобы красивой и к тому же немного… как это называется… — он рассмеялся, — немного коренастой, но все-таки очаровательной и очень доброй. У меня как раз начинались трудные времена, и она очень помогла мне.

Триш слушала описание юной Деборы Гибберт и не понимала, что могла дать такому мужчине, как Чейз, девушка вроде Деб. Естественно, кроме сексуального удовлетворения.

— Я всегда помнил, что многим обязан Деборе. Если я смогу помочь ей сейчас, мой долг будет отплачен хотя бы частично. — Он снова улыбнулся, на сей раз не так наигранно. — Поэтому я сейчас и разговариваю с одним из самых проницательных адвокатов своего поколения.

— Расскажите, какой она была? — спросила Триш, пропуская лесть мимо ушей.

Чейз начал рассказывать, а она наблюдала за его лицом и чувствовала, что он нравится ей гораздо больше, когда теряется в воспоминаниях и забывает позировать, описывая не особенно привлекательную, но добрую, дружелюбную и очень одинокую девушку. Триш подумала, что Чейза могла привлекать в Деб именно ее неуверенность в себе, которая поднимала его собственную самооценку. Теперь невозможно было сказать с уверенностью, и все-таки Триш казался подозрительным и сам мистер Чейз, и то, с каким явным удовольствием он принимал знаки внимания и восхищения.

— Что вам известно о семье Деборы? — спросила Триш, когда он замолчал.

— Немногое. Я никогда не встречался с ее родителями. У нас с Деб были отношения иного рода. Ее семья жила где-то в глухой провинции. В Суффолке, по-моему.

— В Норфолке.

— Да, в Норфолке. В Лондон они никогда не ездили. Ее кошмарный отец считал это лишней тратой денег. Правда, я раз или два встречался со старшей сестрой Дебби.

— С идеальной Корделией? Отлично. Я как раз хотела узнать о ней побольше. Как она вам показалась?

— Если честно, она бездушная корова, хотя и довольно красивая.

— Значит, она не из разряда уродливых сестриц?

— Совсем нет, но, на мой взгляд, имя Гонория подошло бы ей гораздо больше, чем Корделия. Думаю, именно она, а вовсе не их отец, была основной причиной того, что у Дебби вечно возникали какие-то проблемы с семьей.

Тут Триш вряд ли могла согласиться с Чейзом. В рассказах Деб ее отец выглядел совершенно невыносимым человеком, тогда как о старшей сестре она отзывалась на удивление беззлобно, несмотря на то что Корделия наговорила о ней в суде.

Триш предполагала, что даже имя старшей сестры нанесло Деборе серьезный вред. Сама Деб скорее всего этого не поняла, но Триш отлично знала, какое впечатление на судью, обвинителя и адвоката должна была произвести любящая дочь по имени Корделия. Им подсознательно хотелось верить, что она говорит правду.

— У меня такое чувство, что Корделия просто не поддалась вашим чарам, — сказала Триш, чтобы поддразнить Чейза и увидеть его реакцию.

— В какой-то степени вы правы. Разумеется, тогда у нее была масса ухажеров. В общем, она ранила меня в самое сердце.

Его смех звучал беззлобно и совершенно искренне. Последние крохи неприязни, которую Триш испытывала к Чейзу, исчезли. Ее не удивляло, что много лет назад Деб влюбилась в него. Собственный отец относился к ней с презрением, а тут она вдруг обнаружила, что способна привлечь внимание красивого мужчины, да к тому же преподавателя философии.

— А что насчет ее мужа? Вы когда-нибудь встречались?

— Раз или два. Мне он показался не самым приятным парнем. — В голосе Чейза послышались нотки горечи. — Хотя что еще я мог подумать? Он ведь отбил у меня Дебби.

Вот и молодчина, мысленно прокомментировала Триш.

— Насколько мне известно, он что-то вроде инженера. Они с Деб познакомились, когда он читал лекции на наших курсах повышения квалификации. Я бы сказал, malheureusement[9] для Дебби. В том смысле что инженеры у нас так мало зарабатывают. — Чейз снова рассмеялся. — Ей, бедняжке, приходилось нелегко. Не представляю, как можно растить четверых детей на те деньги, которые получает ее муж. Я плачу столько своей секретарше. Думаю, поэтому она и стала такой раздражительной.

«Ага», — подумала Триш, уловив в голосе собеседника оттенок злорадства. Выходит, ее первое впечатление от мистера Чейза было не таким уж несправедливым. Становилось понятно, почему Дебора предпочла его простому инженеру.

— Раздражительной? — переспросила Триш, приподняв брови.

— Да. На суде многие свидетели говорили о том, что она очень несдержанна на язык. В юности она никогда не сердилась и тем более не срывалась на грубость. Вы не хотите еще чего-нибудь выпить?

Чейз оттянул рукав безукоризненного пиджака и бросил взгляд на часы — золотой «Ролекс».

— Мне пора бежать, — объяснил он. — Тороплюсь на встречу с избирателями. У меня еще осталась минута-другая, так что, если хотите, могу заказать вам что-нибудь.

— Нет, спасибо. Прежде чем вы уйдете, хочу уточнить одну вещь. Как вы считаете, у Деборы был неудачный брак?

Чейз пожал плечами.

— А вы когда-нибудь встречали удачные браки?

Несмотря на всю свою циничность, Триш до сих пор верила, что два человека могут быть счастливы вместе, если приложат достаточно усилий и будут относиться друг к другу по-доброму. Она сказала Чейзу, что знает несколько семейных пар, которые можно смело назвать счастливыми.

— Боюсь, я не могу похвастаться тем же, — безрадостно ответил Чейз и встал из-за стола.

— Последний вопрос, — сказала Триш. — Как вы думаете, мог ли кто-нибудь намеренно убить старика так, чтобы бросить подозрение на Дебору?

Чейз помотал головой, а его волосы даже не колыхнулись. Триш постаралась, чтобы мысль о лаках и гелях для укладки не усилила ее предубеждение. Член парламента должен следить за тем, как он выглядит.

— Я согласен с Филом Редстоуном, — сказал он. — Скорее всего убила мать. Несчастная дошла до точки и хотела избавить мужа от страданий. В конце концов она сама в этом призналась.

— А как же ее немощность и признание насчет подушки?

— Тут все очень просто. Думаю, когда она рассказала полицейским, что задушила мужа, они сразу спросили: «Как? Подушкой?» Ну, а она взяла и согласилась. Сдается мне, она всегда со всеми соглашалась, — заметил Чейз с видом мудреца, терпимого к чужим недостаткам. — Вам все подтвердят — бедная Дебби в точности такая же. Она постоянно норовит согласиться с тем, что говорят другие, как бы трудно ей ни было.

Триш снова не поверила ему и догадалась, что Чейз все понял по выражению ее лица. Сейчас, когда она смотрела на него снизу вверх, он казался невероятно высоким. Триш прищурила глаза от яркого солнца, которое светило из-за спины Чейза, обрисовывая его элегантный силуэт.

— Боюсь, теперь мне действительно пора идти. Было очень приятно с вами познакомиться.

Триш, не вставая, улыбнулась ему и учтиво поблагодарила за вино и за информацию.

— Я начинаю верить, что у Дебби появился хоть какой-то шанс, — сказал Чейз. — Дайте мне знать, когда понадобится помощь.

— Обязательно. Спасибо вам большое.

Потягивая остатки коктейля — слабого и теплого, после того как растаял весь лед, — она обдумывала свой следующий шаг. С реки дул приятный ветерок, а Триш никогда не стеснялась сидеть в одиночестве в многолюдном месте и даже среди такой любопытной толпы, как здесь, на террасе перед палатой общин. Несколько посетителей то и дело поглядывали на нее, пытаясь убедиться, что Триш их узнала. Другие старались понять, не знаменитость ли она какая-нибудь. Триш отвечала на их неуверенные полуулыбки широкой ухмылкой и весело наблюдала за тем, как они отчаянно силятся вспомнить ее имя.

В конце концов ей стало скучно, и она направилась по южному берегу реки к тому месту, где оставила автомобиль, а затем поехала к дому Джорджа, в Фулем.[10]

В одиннадцать часов субботнего утра они сидели в саду, одетые в одинаковые темно-синие халаты из махровой ткани, и завтракали. Среди неприхотливых вечнозеленых растений виднелось несколько белых и розовых лилий, которые насыщали воздух своим пряным ароматом. Несколько поздних роз покачивались на кончиках тонких, покрытых шипами стеблей. Похожие на маргаритки цветы склонялись над суффолкской брусчаткой, которой Джордж вымостил лужайку, где когда-то рос кустарник.

От цветка к цветку с громким жужжанием перелетал упитанный шмель. В дальнем конце сада щебетала стайка воробьев. На брусчатке валялась россыпь пустых раковин, разбитых голодным дроздом, а от них к кружевным листьям хосты тянулись серебристые дорожки, показывая, откуда несчастные улитки приползли.

Не отрывая взгляд от газеты, Джордж потянулся за чашкой. Триш наблюдала, как на его лице медленно расплывается довольная улыбка. Почувствовав аромат крепкого, душистого кофе, она взяла свою чашку и сделала очередной глоток. Будь ее воля, она никогда не поехала бы в Саутуорк и не купила «Синее гавайское небо», но если Джорджу хотелось тратить деньги на такой дорогой кофе, то почему бы и нет. Самой Триш казалось странным отдавать тридцать пять фунтов стерлингов за фунт кофейных зерен, которые по вкусу едва отличались от любых других. Таким же странным ей казалась и привычка Джорджа регулярно покупать толстенные пачки газет и журналов.

Каждые выходные он набирал в киоске не меньше четырех серьезных изданий и двух таблоидов. В дополнение к газетам требовалась масса времени, чтобы их прочесть, и огромное количество мешков для мусора, чтобы их выбросить. Впрочем, это было всего лишь невинное удовольствие, чуть экстравагантное, но совершенно безобидное в сравнении с некоторыми привычками других людей.

Джордж открыл очередной журнал и громко чихнул — вероятно, от едкого запаха типографской краски. Триш встала, чтобы долить себе кофе и взять из корзинки еще рогалик.

Толстый шмель, перепачканный золотистой пыльцой, с гудением пролетел мимо стола и опустился на белую лилию. Триш потрясла один из цветков и почувствовала наплыв густого благоухания. К счастью, она могла не бояться аллергической реакции или приступа бронхиальной астмы.

Спустя минуту от чувства покоя и блаженного умиротворения в ее душе не осталось и следа.

— Нет, ты только посмотри на это! — потребовала она.

— Опять какое-то безобразие? — спросил Джордж и с ухмылкой поднял на нее глаза. — Ну, что там у тебя случилось?

Триш знала, что он не любит, когда его отвлекают и зачитывают отрывки из особенно интересных статей, однако Джордж давно сдался и уже не повторял ей, что прочтет газету и сам все узнает.

— Тут напечатана статья про родителей одного наркомана. Он жил с двухлетним сыном в какой-то захудалой квартирке, а потом прямо там и умер.

— Да, я читал. Эта история во всех газетах. Бедный ребенок. По крайней мере мальчик жив остался, и то хорошо.

— Да, зато теперь, после всего того ужаса, они ищут причину, чтобы отказаться от малыша. У меня просто нет слов!

Джордж повернулся. Его лицо казалось спокойным, но Триш догадывалась, что скрывается под этой безмятежностью. Кроме вспышек неуправляемого гнева, он не выносил и любые проявления горячности, особенно в поведении самой Триш. Она подозревала, что вспыльчивые люди его просто пугают.

В свое время Триш все-таки приучила Джорджа принимать ее такой, какая она есть. Однако, наблюдая за тем, как он старается смягчить собственную манеру поведения и разговора, она мало-помалу начала уступать. В конце концов он осуждал не ее взгляды, а только способ их выражения.

— То есть ты разозлилась из-за того, что родители наркомана хотят сделать анализ ДНК и выяснить, их ли это внук, прежде чем забрать его к себе домой? Верно?

— Речь ведь идет о ребенке, а не о каком-то зверьке, — сказала Триш резко, как никогда. — Как они могут так поступать?

— Зря ты их осуждаешь.

— Бога ради, подумай ты о ребенке. Мальчика с самого рождения воспитывал отец-наркоман, и здесь сказано, что никто не знает, где его мать. Он член той семьи. Такой же, как все остальные. И теперь он может оказаться в приюте, потому что его бабушка и дедушка… У меня просто зла не хватает.

— Я заметил.

Джордж отложил газету в сторону и покрутил в руках большую белую чашку с кофе. Его мускулистые, покрытые волосами ноги стояли на каменных плитках, а слегка расставленные колени были прикрыты полами халата. Он выглядел именно тем, кем являлся на самом деле, — умным, обеспеченным мужчиной сорока пяти лет, который вел себя соответственно и не норовил казаться молодым и эффектным. Для Триш он был гораздо привлекательнее, чем лощеный красавчик вроде Малкольма Чейза.

Наверное, Джордж заметил, что настроение Триш изменилось. Когда он заговорил, его слова уже звучали гораздо мягче.

— Тому наркоману было под пятьдесят, верно?

Триш кивнула.

— Значит, его родителям как минимум под семьдесят, а может, и под восемьдесят. Думаю, они уже достаточно намучились с зависимостью сына.

Триш невольно нахмурилась и отпила глоток кофе. Даже если женщина влюблена в кого-то до безумия, она не обязана соглашаться со всем, что он думает.

— Не суди их строго, Триш, — сказал Джордж. — Для родителей истинная пытка, когда их ребенок становится наркоманом. У меня один раз были клиенты, которым пришлось в суд обратиться, чтобы запретить своей двадцатишестилетней дочери приближаться к их дому.

— Но это же…

— Нет, Триш, — твердо заявил Джордж. Он знал, к чему она ведет, и не боялся возразить. — Ничего возмутительного тут нет.

Триш передернула плечами.

— К тому времени девушка кололась уже девятый год. Основную часть времени она проводила на улице. Заразилась гонореей. Жила с каким-то гнусным типом и вместе с ним воровала. Из дома родителей она вынесла практически все, что можно было. Кстати, девушка-то была неглупая, с прекрасным образованием, из хорошей семьи. До того как подсела на иглу, у нее не случалось никаких конфликтов с родителями. Они сделали все возможное, чтобы помочь ей, оплачивали лечение в самых разных клиниках. Все бесполезно. Через пару недель она снова начинала колоться.

— А что с ней теперь?

Он покачал головой. С цветков вьющейся розы над головой Джорджа сорвались несколько лепестков и опустились ему на волосы. Он почувствовал прикосновение и провел рукой по голове, чтобы смахнуть лепестки, напоминая жениха, осыпанного конфетти.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Возможно, умерла. Родители никогда о ней не говорят, хотя до сих пор очень страдают. И всегда будут страдать. С родителями тоже такое случается, Триш. В семьях бывают несчастны не только дети. По-разному происходит.

— Я знаю, — сказала она и поднялась, чтобы снять с волос Джорджа последние розовые лепестки.

Он поставил кружку на землю и обеими руками обнял Триш за талию. Триш поцеловала его в макушку.

— Все равно я считаю возмутительным, что те люди хотят избавиться от внука. Каким бы он ни был и что бы ни пережил, если о нем будут заботиться, он станет самым нормальным ребенком.

Джордж обнял ее крепче.

— Мне нравится, как упорно ты отказываешься уступать в спорах, но, если честно, твои волнения из-за брошенных детей начинают меня немного беспокоить. Ты, случайно, не собираешься ребенка завести?

Триш удивилась такой проницательности и, взяв обеими руками Джорджа за голову, повернула его к себе, чтобы лучше видеть лицо. Его глаза смотрели мягче обычного.

— Я пока не уверена, — честно ответила Триш. — Я все время думаю об этом, но ведь ребенок…

— Изменит всю нашу жизнь?

— Ага.

— Никакого больше отдыха с газетой в руках по субботам? Никаких походов на футбол или в театр?

— И еще много чего. Гормональные сдвиги, которые могут сдвинуть мне мозги набекрень и изменить до неузнаваемости. Не исключено, что я никогда не стану прежней. Мы обязательно будем спорить и даже ссориться из-за того, как ребенка надо воспитывать. Обязательно будем ссориться.

— А еще плата за школу, — добавил он. — Волнения из-за экзаменов. Переживания из-за того, что дети поздно приходят домой и бегают на дискотеки, где могут торговать наркотиками. Затем они захотят неизвестно на ком жениться или выйти замуж. Потом будут платить слишком маленькие взносы по пенсионному страхованию и…

— Ну, хватит, хватит, — со смехом попросила Триш. — Я знаю, что чересчур волнуюсь, и все-таки мысль о ребенке не выходит у меня из головы.

— Я знаю.

В голосе Джорджа прозвучала какая-то необычная нотка, и Триш опасливо спросила:

— У тебя тоже?

Он кивнул.

— В таком случае нам придется обдумать все как следует, — осторожно проговорила она.

Разговор становился очень непростым.

— В любом случае у нас еще есть масса времени, — ответил Джордж, уловив в ее голосе сомнение.

— Ну, масса не масса, а немного есть. — Триш высвободилась из объятий. — Мне надо одеться. Ничего, если я приму душ первая?

— Конечно.

Она взяла с собой страницу «Таймс» с разделом «Метро», чтобы прочитать обзор книжных новинок. Плохо, что в доме у Джорджа имелась всего одна ванная комната, а нормального душа не было вообще. Ванну Триш не принимала давным-давно. Хорошо хоть будние дни они с Джорджем проводили у нее в квартире и только с пятницы до воскресенья перебирались к нему. Ненадолго изобразить глубоководную рыбу — не такая уж высокая цена.

ГЛАВА 6

— Мисс Магуайр? — спросил худой мужчина, наклонившись к боковому окну автомобиля.

— Да. А вы, наверное, Адам Гибберт? Зовите меня просто Триш.

— Хорошо. Спасибо, что проделали такой путь. Мы все очень ценим то, как вы помогаете Деб. Можете припарковаться вон там, за «вольво». Свободного места как раз хватит. Такую машину лучше оставить в стороне от дороги.

— Ладно.

Она подождала, пока Адам уйдет с дороги, и пристроила свой кабриолет «ауди» за его потрепанной легковушкой. Под колесами хрустел гравий, разлетаясь в стороны, когда Триш разворачивалась, чтобы припарковаться.

Адам Гибберт закрыл ворота в дальнем конце сада и вернулся к автомобилю Триш. В зеркале заднего вида она наблюдала за его высокой фигурой и старческой походкой, из-за которой он выглядел гораздо старше Деб. Триш знала, что разница в возрасте у них всего четыре года, то есть Адам был моложе Малкольма Чейза, своего давнего соперника. А по виду никогда не скажешь, подумала Триш.

Одет он был в вельветовые брюки светло-желтого цвета — чистые, но изрядно поношенные — и клетчатую, как шотландка, сине-зеленую рубаху из хлопка. Сочетание цветов было слишком ярким для тонкой шеи Адама и исхудалого, озабоченного лица. Триш подумала, что на киноэкране он смотрелся бы довольно живописно.

— Заходите в дом, — сказал Адам. — Кейт собралась приготовить вам настоящий воскресный обед, чтобы все было как положено, поэтому еда, наверное, слегка припозднится. Зато мы можем прямо сейчас чего-нибудь выпить.

— Прекрасно, — откликнулась Триш. — Я захватила бутылку вина.

Она наклонилась и выудила из-под заднего сиденья закатившуюся туда бутылку. Триш очень надеялась, что вино окажется сносным, а хозяин дома не почувствует себя обиженным. Понимая, что с деньгами у Адама туго и ему приходится одному воспитывать четверых детей, пока их мать отбывает наказание, Триш не хотела приезжать в гости с пустыми руками.

С интересом взглянув на этикетку, Адам поднял глаза и смущенно улыбнулся:

— Приятно будет снова выпить такого вина. Очень мило с вашей стороны! Ну, идемте. Познакомлю вас с Кейт и всеми остальными.

Представляя старшую дочь, он тронул ее за спину. Девочка улыбнулась в ответ, но ее улыбка показалась Триш натянутой. Кейт казалась несчастной. Ее овальное личико еще сохраняло детскую пухлость, хотя над округлыми по-детски щеками уже обозначились острые скулы, а удлиненные карие глаза блестели под пушистыми ресницами.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила Триш, после того как они пожали друг другу руки. — Или лучшей помощью будет не путаться под ногами?

На лице Кейт вспыхнула улыбка, прогнав с него выражение усталой терпеливости. На лбу и щеках девочки блестел пот, а черная растянутая футболка и длинные каштановые волосы были перепачканы мукой. Кейт взяла пласт раскатанного теста и положила его на сковороду с нарезанными и поджаренными яблоками.

— Вы умеете готовить мясную подливку?

— Вообще-то умею, — ответила Триш. — Мой друг умудрился за три года совместной жизни научить меня готовить.

— Здорово. Может, вы тогда сделаете соус? Пап, а ты пока отправь малышей в ванную. Они в саду возятся. Измазались с ног до головы, за сто лет не отмоешь.

Кейт вздохнула и испачканным в муке запястьем откинула с глаз прямую челку. Маленький комочек теста упал с пальца и застрял в волосах. Кейт ничего не заметила.

Когда Адам вышел в сад, она снова вздохнула и потерла лоб, как будто тот раскалывался от боли.

— Картошка там уже целую вечность.

Триш было отлично знакомо состояние, когда человек полностью погружается в какое-то дело и считает, будто окружающие в курсе всех его действий и понимают абсолютно все, о чем он говорит.

— И сколько бы ни стояла, такой рассыпчатой, как у мамы, не получится. Не выходит у меня и все, хоть ты тресни. А баранина будет готова… — Кейт посмотрела на настенные часы. — О нет! Мясо надо было вытащить пять минут назад! Но пирог…

Кейт прикусила губу. Триш смотрела, как она пытается взять себя в руки.

— Давай я достану баранину, — мягко предложила Триш, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали так, будто она берет руководство на себя. — Я уверена, с мясом ничего страшного не случилось. Дадим ему постоять под крышкой, а сами доделаем все остальное. При такой погоде оно сильно не остынет. Я думаю, у тебя все отлично получается. Приготовить обед на столько персон!

— Спасибо. — Кейт немного расслабила напряженные плечи и улыбнулась так жалобно, что сразу стала выглядеть гораздо младше. — Вы не могли бы поставить на огонь кастрюлю с водой? На гарнир у нас будет горох. Минут через пять мы его снимем, а пока я доделаю пирог.

Триш очень старалась не путаться у девочки под ногами, а Адам Гибберт явился на кухню с остальными детьми и стоял рядом с ними, пока малыши мыли руки в раковине. Кейт пришлось обходить длинный кухонный стол, чтобы поставить пирог в печь, и Триш захотелось как следует встряхнуть Адама. Неужели он не понимает, что делает? В доме наверняка есть другое место, где можно вымыть руки.

Триш взглянула на Кейт и увидела на ее лице удивительное смирение. Девочка смотрела на отца почти с материнской улыбкой. Затем повернулась к Триш и без всякого труда прочитала по лицу ее мысли.

Наконец Адам взял поднос со столовыми приборами и отвел троих младших детей в столовую. Триш наблюдала за Кейт и думала, что той всего семнадцать и она еще не успела закончить школу. О чем думал Адам Гибберт, когда взваливал на дочь обязанность кормить целую семью?

Триш размешивала соус так яростно, что немного расплескала его и забрызгала стенку старомодной эмалированной жаровни.

— Извини, — сказала она торопливо. — Я все вытру, когда остынет.

— Знаете, вы такая добрая.

— Ах, Кейт, — со смехом сказала Триш и обернулась через плечо. — Не стоит так сильно этому удивляться.

Кейт смутилась.

— Нет-нет, простите. Я совсем не то хотела сказать. Просто тот мамин адвокат… Мне казалось, вы тоже будете очень грозной. Думаете, у вас получится вытащить маму из тюрьмы?

Она вдруг испугалась и начала лихорадочно стряхивать с футболки муку.

— Простите. Глупо было такой вопрос задавать. У меня в голове все путается. Извините меня.

Триш отложила ложку в сторону и на минуту забыла о мясном соусе.

— Послушай, Кейт. Я сделаю для твоей мамы все возможное, но ты должна понять, что шансов на успех очень…

— Я знаю, знаю. Вы не думайте — я не надеюсь, что ее выпустят на следующей неделе. Я понимаю, все гораздо сложнее. Я…

Она заплакала. Слезы катились по ее лицу, смешиваясь с мукой, и превращались в крохотные сероватые комочки теста.

— Я понимаю, что нельзя серьезно рассчитывать на какой-то телефильм. — Кейт вытерла лицо кухонным полотенцем. — Простите. Сейчас я приду в себя. Просто я знаю, что она этого не делала. Я точно знаю. Если бы в суде все решали по справедливости, а не как в лотерее, она была бы сейчас на свободе. Анна сказала, вы самая лучшая. Она сказала, если кто-нибудь и способен доказать, что суд ошибся, то только вы. В любом случае, даю честное слово, что не буду винить вас, если ничего не получится. Я понимаю, это не легче, чем сдвинуть с места целую гору. Я все понимаю.

Слезы текли у Кейт по лицу быстрее, чем она успевала их вытирать. Казалось, после всего пережитого разговор с Триш стал для девочки последней каплей. Она начала всхлипывать, совсем как маленький ребенок. Триш взяла чистое полотенце и протянула его Кейт, молча дожидаясь, когда шторм стихнет. Когда девочка немного успокоилась, Триш забрала у нее полотенце.

— Твоей маме, Кейт, очень повезло, что у нее есть такая дочка, как ты.

— Спасибо, — тихо ответила Кейт и отвернулась в сторону, чтобы высыпать в кастрюлю с кипящей водой замороженный горох. Несколько горошин упали в миску с мясным соусом.

— И всем остальным в вашей семье тоже очень повезло. Теперь давай на время обо всем забудем и спокойно пообедаем. После мы с тобой сможем потолковать с глазу на глаз. Договорились?

— Конечно. Вы очень добрая. Я изо всех сил стараюсь при малышах не плакать, но когда начинаю говорить о ней, не могу сдержаться. Ей ведь очень…

— Как я уже сказала, ей очень повезло, что у нее такая дочь. Кстати, по-моему, соус уже готов. Куда его вылить?

После обеда, когда Адам повел Милли и мальчиков играть в футбол, Триш и Кейт стали мыть посуду и вернулись к разговору о Деб. Время от времени Кейт принималась плакать, однако основную часть времени держала себя в руках. Ничего принципиально нового Триш не узнала, однако составила для себя более полный портрет убитого старика.

— Он вечно столько шума устраивал из-за того, что ему приходится пить много таблеток, — сказала вдруг Кейт, составляя в буфет чистые тарелки.

Триш, естественно, не знала, как нужно расставлять посуду, поэтому мыла ее и одновременно задавала вопросы.

— Значит, он принимал много таблеток? — спросила она.

— Ой, целый миллион. У него ведь было столько всяких болезней. Он ненавидел глотать лекарства. И ненавидел, когда мама, или бабушка, или еще кто-нибудь говорил ему, что надо делать. Если за ним ухаживала тетя Корделия, он никогда не ворчал. Не потому, что она что-то делала по-особенному. Просто к ней он относился гораздо лучше.

— Ты не знаешь почему?

Девочка снова откинула со лба челку. Ее глаза смотрели по-взрослому проницательно. Теперь, когда Кейт успокоилась и не позволяла чувствам брать верх над разумом, она ничем не напоминала ту маленькую затравленную повариху, которая встретила Триш пару часов назад. Теперь девочка выглядела старше и умнее, хотя по-прежнему казалась не совсем к месту в этой старомодной кухне, на фоне металлических шкафов для посуды, оббитых кастрюль и бело-голубого линолеума с рисунком под мрамор.

— Наверное, он гордился тетей Корделией, поэтому любил ее больше и не делал ничего такого, чтобы она огорчалась. Наш учитель английского сказал бы, что с точки зрения психологии у дедушки не было никаких оснований враждовать с Корделией.

— А враждовать с твоей мамой и бабушкой у него основания были? — озадаченно спросила Триш.

— Наверное, были. Понимаете, я очень много об этом думала. Он, видимо, презирал и маму и бабушку и поэтому относился к обеим свысока. Запугивал их все время, унижал, говорил всякие обидные вещи. Наверное, так он казался себе умнее и значительнее, понимаете?

Кейт нахмурилась. Ее лицо, грустное и задумчивое, стало жестким.

— Только это неправда, — добавила она. — Может, он и был немного умнее их, но, я думаю, не настолько, как ему казалось. Мама совсем не такая тупая, какой он постоянно ее выставлял.

— Полностью с тобой согласна, — абсолютно искренне сказала Триш. — Как ты считаешь, что случилось с твоим дедом?

— Не знаю.

Кейт взяла жаровню, старательно отмытую Триш, и поставила в духовку, чтобы подсушить на огне.

— Правда, не знаю. Если бы у него на голове остался тот полиэтиленовый пакет, я бы подумала, что дед покончил с собой. Только пакет почему-то оказался в мусорной корзине у мамы в комнате.

— В доме действительно никого, кроме них, не было? — спросила Триш, внимательно наблюдая, не вспыхнет ли на лице девочки предательский румянец.

Кейт оказалась очень неглупой и явно обожала свою мать. Триш невольно подумала, что девочка могла достать из мусорного ведра выброшенные таблетки и выяснить, опасны ли они. Однако никакого румянца на лице Кейт не появилось.

— Насколько мы знаем, никого, — ответила она. — Конечно, в дом мог залезть грабитель, только никаких следов взлома не нашли, и ничего не пропало.

Кейт снова нахмурилась, и Триш торопливо сменила тему, чтобы девочка не догадалась о ее мыслях.

— Ты помнишь, как прошлым летом, до того как умер дедушка, у твоей мамы была сильная аллергия?

— Конечно, помню. Она все время чихала и сопела, и глаза у нее постоянно слезились. Ужас, что было. В конце концов, я заставила ее сходить в больницу, и ей выписали лекарство. Название как-то на «аст» начиналось. Точно не помню.

— Астемизол?

— Да. По-моему, так. Только мама не брала те таблетки к бабушке домой. К тому времени сезон аллергии давно закончился, и лекарство ей не понадобилось бы. Я точно знаю. Она сама так сказала, а мама никогда не врет.

— Что она сделала с теми таблетками, которые не выпила?

Глядя Триш прямо в глаза, Кейт покачала головой. По ее лицу снова потекли слезы.

— Она не говорила, а я не спрашивала. Зачем я стала бы задавать ей такие вопросы?

— Конечно, я понимаю, — ответила Триш. — Куда поставить кастрюлю?

Кейт взяла кастрюлю, как следует вытерла ее и наклонилась, чтобы поставить в нижнее отделение буфета. Затем взяла черный пластиковый пакет с мусором и завязала его, прежде чем вынести наружу и выбросить.

Когда она вернулась в дом, Триш заметила:

— У тебя так здорово получается с домашними делами управляться. Большая практика, наверное. Ты часто для всей семьи готовила?

— Нет, совсем не часто. Только с тех пор как суд начался. Раньше все мама делала. Я стараюсь повторять за ней, но многого еще не умею. Готовить, например, и кое-что другое. С мусором-то все просто.

— Им тоже мама занималась?

— Конечно. Ну, иногда по выходным папа ей помогал.

— Понятно.

— Вы хотите знать, могу ли я поручиться, что она выбросила таблетки, правильно?

Триш кивнула.

— Я уже сказала, что точно не знаю. Правда не знаю. Мне бы очень хотелось рассказать вам что-нибудь полезное, но я не могу. Я столько времени голову ломала и все равно ничего не вспомнила.

Голос Кейт с каждым словом становился все выше, но потом она начала дышать медленнее, пытаясь взять себя в руки.

— Вот видите, вы такой путь проделали, и все напрасно.

— Совсем не напрасно, Кейт. Во-первых, меня угостили прекрасным обедом. Во-вторых, я еще сильнее уверилась в том, что твоя мама не совершала того преступления.

Кейт положила на стол ножи и полотенце, которым их вытирала, и обняла Триш. Глядя через плечо девочки, Триш увидела, что на кухню входит Адам с остальными детьми. Заметив Кейт, он удивился и одновременно забеспокоился. Триш постаралась успокоить его жестами, но, судя по всему, без особого успеха.

Позднее, оставив ребятню с Кейт, он отправился проводить Триш до автомобиля. По пути Адам со слезами на глазах рассказал, что понимает, сколько работы навалилось на бедную Кейт, ведь девочке приходится так много заниматься в школе и одновременно работать по дому и присматривать за малышами. Он помогал ей с теми предметами, в которых разбирался, сколько мог, сидел с детьми, делал все покупки, иногда готовил. И все равно для девочки ее возраста такая нагрузка чересчур велика.

— Может, вам стоит нанять кого-нибудь в помощь?

Адам прикусил губу и выглядел не столько пристыженным, сколько несчастным. Немного помолчав, он ответил, что нанимать прислугу ему не по карману.

— Первое время я надеялся, что нам поможет сестра Деб, но она отказалась. Взять в долг я тоже не могу. Под залог у меня нет ничего, кроме дома, а рисковать им я не имею права. Не хочу, чтобы дети остались на улице.

— Честно говоря, я тоже думала, что Корделия при подобных обстоятельствах обязательно поможет вам. Все-таки дети приходятся ей племянниками.

— Я понимаю. Мне совсем не хотелось бы что-то принимать от нее после того, как она обошлась с Деб в суде, да и когда они были подростками… Просто нам так нужна помощь, что ради детей я переборол бы себя. Только вот Корделия так ничего и не предложила. В конце концов я унизился до того, что сам попросил ее о помощи. Она отказала.

— Отказала? Несмотря на то что богата?

Адам кивнул.

— Единственное, что она предложила, это забрать Милли и воспитать ее как собственную дочь. Знаете, со всякими там нянями, гувернантками и частными школами.

Триш представила, как Деб отреагировала бы на идею об удочерении, и выразительно сощурилась.

— Да, понимаю, — сказал Адам, снова демонстрируя гораздо большую проницательность, чем предполагало его поведение на кухне, — с ее стороны было не очень-то красиво предложить такое. Деборе я ничего не стал говорить. Представляю, как она разозлилась бы. Может, Корделия и хотела как лучше, но…

По мере того как Адам пытался справиться с растущим негодованием, его голос садился, становился хриплым, наконец перешел в сухой кашель и прервался совсем.

— У вас есть какие-то предположения о том, что могло случиться с вашим тестем?

Адам потер ладонями сероватое морщинистое лицо, как будто умываясь.

— Нет.

Ответ прозвучал так устало и с такой безнадежностью, что Триш поверила ему сразу.

— Нет, — повторил Адам. — Я могу только предположить, что произошел какой-то несчастный случай. Правда, история с пакетом в мою версию не вписывается.

Он оперся на автомобиль Триш, поставив локоть на крышу, а другой рукой провел по волосам.

— Какой у вашей жены самый серьезный недостаток? — внезапно спросила Триш.

Адам вздрогнул и отшатнулся от автомобиля, будто тот сплошь покрывали бациллы сибирской язвы.

— Что вы имеете в виду?

Он явно разозлился, не решаясь, однако, посмотреть на Триш, и переводил взгляд из стороны в сторону, не в силах выбрать предмет, на котором можно остановиться.

— У нас у всех есть недостатки, Адам, — мягко сказала Триш, — и никто не знает их лучше, чем наши спутники жизни. Чтобы понять Дебору, мне надо узнать все ее минусы. Какая черта ее характера пришла вам в голову в тот момент, когда я задала вопрос?

— Резкость.

Какое-то мгновение Адам смотрел прямо на Триш, а затем отвел глаза и уставился на цветки петунии, разросшейся на клумбе рядом с подъездной дорожкой. Судя по неровным краям клумбы и нескольким беспорядочно воткнутым в нее палочкам, этот уголок сада мог принадлежать Милли. Адам наклонился поправить одну из покосившихся палок.

— А кроме резкости? — спросила Триш, не позволяя себе отвлекаться от темы. — Только не думайте, будто говорить о недостатках Деб — значит предавать ее. Чем полнее и искреннее будет ваш ответ, тем больше вероятность того, что я смогу ей помочь.

— Вспыльчивость.

Адам распрямился, и Триш увидела у него в руках алую петунию. Он обрывал лепесток за лепестком, роняя их на землю, точно капли крови, а сам смотрел куда-то поверх головы Триш, туда, где над неровными верхушками хвойных деревьев плыла розоватая дымка.

— Деб злится не так, как все остальные. Вообще-то она очень терпеливая, гораздо терпеливее многих, но если что-то выводит ее из себя, она взрывается гораздо резче и жес… и сильнее, чем другие люди. И еще она…

Адам закрыл лицо руками. Между пальцами у него по-прежнему торчала искалеченная петуния.

— Я не могу, — сказал он глухо и взволнованно.

— Постарайтесь вспомнить, Дебора когда-нибудь совершала в приступе гнева поступки, в которых позднее раскаивалась? — безжалостно спросила Триш.

— Пару раз случалось, — выдавил Адам, затем развернулся и, спотыкаясь, побрел по гравийной тропинке обратно к дому.

Входная дверь открылась, и в проеме появилась Кейт с младшими братьями и сестренкой. Милли цепко ухватилась за ногу старшей сестры и заплакала, уткнувшись личиком в ее черные джинсы. Кейт сняла ладонь с белокурой головки Милли и протянула руки к отцу. Адам шел к дочери как еще один ребенок, которого надо успокоить. Триш страдала близорукостью, поэтому не могла отчетливо видеть лица девочки, но все-таки рассмотрела то, как виновато и жалобно Адам понурил плечи, Кейт успокаивающе гладила его по спине.

Неудивительно, что он не хочет никого нанимать, подумала Триш и, отперев дверцу, неторопливо опустилась на место водителя. Она сидела, не включая зажигание, и пыталась представить себя на месте человека, который считает свою жену виновной в убийстве отца, но вынужден делать вид, будто верит в ее непричастность.

ГЛАВА 7

Адам немного успокоился и отправил Кейт наверх, в ее комнату, делать уроки или просто отдохнуть.

— Мне все равно, чем ты займешься, — сказал он, подталкивая дочь к лестнице. — Просто потрать время на себя.

— А как же чай? — возразила Кейт. — А потом надо будет Милли купать. Тебе ведь…

— Иди, Кейт, иди. Я справлюсь.

Адам улыбнулся дочери и заметил, как на ее лице надежда сменяется сомнением и наоборот.

— Честное слово, справлюсь, — добавил он.

— Зови меня, если что-нибудь понадобится.

— Обязательно. Теперь иди. Увидимся позднее, если захочешь перекусить перед сном. Поедим сандвичи с холодной бараниной. Если не проголодаешься, можешь сегодня и не спускаться. Мы сами справимся.

— Ладно. Спасибо, папа.

Адам наблюдал за тем, как легко она взбегает по лестнице на своих длинных-предлинных ногах и скрывается за углом. Он так сильно за нее беспокоился. В последнее время на Кейт навалилось столько разных забот, однако у него самого почти не оставалось сил бороться с невзгодами, и помочь дочери он просто не мог.

Он надеялся, что Кейт найдет способ справиться с несчастливой наследственностью. Она была прекрасной дочерью — честной, доброй и умной, — и все-таки унаследованные черты характера могли проявиться в самый неожиданный момент, пересилив любое воспитание. Совсем как у Деб, на первый взгляд такой спокойной и доброй, а на самом деле — вспыльчивой и даже злобной. Совсем как ее кошмарный отец, хотя все говорили, что она вылитая мать. Если только…

Адам постарался взять себя в руки и вернулся к своим обязанностям, улыбаясь беззаботно, как только мог.

— Ну что, ребята? Приготовим к чаю чего-нибудь вкусненького?

— Ух ты, здорово! — сказал Луис, тогда как Маркус нахмурился. — Может, блинчики?

— И шоколадные хлопья! — закричала Милли.

— Это что, обязательно? — спросил Маркус с таким вздохом, будто ему не меньше семидесяти.

— Нет, не обязательно, если кто-то не хочет и если этот кто-то обещает вести себя тихо. Главное, не надо беспокоить Кейт. Она очень устала сегодня.

Адам знал, что Маркус будет насмехаться над ними и делать вид, будто не хочет готовить, а позднее все-таки проберется украдкой на кухню и присоединится к брату с сестрой.

Повязав Луису и Милли кухонные полотенца вокруг пояса, Адам наблюдал затем, как дети отмеряют и смешивают продукты, а сам из последних сил старался убедить себя, что сумеет держаться столько, сколько потребуется. Если бы дело касалось только членов семьи, он наверняка справился бы, а вот с такой проницательной особой, как любимый адвокат Анны Грейлинг, вполне можно было проколоться.

Адам смутился, вспомнив, как Триш Магуайр догадалась, что он уверен в виновности Деб. Ему следовало лучше скрывать истинные чувства, хотя как это сделать, Адам не знал. Пока что ему удавалось прятать свои сомнения от малышей и, судя по всему, от Кейт. Разгадала ли его мысли сама Деб, Адам не знал. По крайней мере теперь они проводили с глазу на глаз всего один час, и у них находилось много тем для разговоров. На то, чтобы чувствовать неловкость, просто не оставалось времени. До суда Дебору отпускали под залог, и тот год, что она провела дома до вынесения приговора, стал для Адама настоящей пыткой.

По вечерам они, как обычно, отправлялись спать — или, вернее, мучиться бессонницей, — и Адам лежал рядом с Деб в их общей кровати и пытался не думать о смерти ее отца и о том, что она могла бы сделать, доведи он сам ее до бешенства. Все те долгие, мучительные месяцы до суда Деб вспыхивала от любого пустяка как спичка.

Адам изо всех сил старался думать о ней, как о матери его детей; как о той мягкой, ранимой, неуверенной в себе девушке, в которую он когда-то влюбился. Однако Дебора все чаще и чаще замыкалась в озлобленном молчании или взрывалась желчными нотациями, выговаривая всем и каждому за их недостатки, и Адам все отчетливее видел в ней отцеубийцу. И сам себя за это ненавидел.

Он понимал, что Триш Магуайр обо всем догадалась. Оставалось только надеяться, что она не прочитала других его мыслей. Даже самому себе Адам не хотел признаться, что боится собственной жены.

— Пап, где у нас патока? Папа!

Раздумья Адама прервал голос Луиса. Его круглые, голубые, как у Деб, глаза смотрели с раздражением, и было ясно, что мальчик задавал один и тот же вопрос уже долгое время.

Адам достал увесистую желто-зеленую банку и напомнил сыну, как отмерить нужные сто пятьдесят граммов. Маркус уже вернулся на кухню и слонялся вокруг занятых делом брата и сестренки, отпуская едкие замечания, однако сам пока что не присоединялся к работе. Адам знал, Маркусу надо просто дать немного времени. Отец всегда понимал его, мог предугадать реакцию сына на любую ситуацию и не волновался за него. С Луисом — таким же эмоциональным и непредсказуемым, как мать, — было гораздо труднее. Странно, что близнецы, пусть и двуяйцевые, могли родиться такими разными.

Адам жалел, что не верит хоть в какого-нибудь из богов. Тогда он смог бы молиться. «Господи, — попросил бы он, — не дай моим детям заметить, как сильно я боюсь того, что их мать вернется из тюрьмы».

Пока Деб оставалась взаперти, дети были в безопасности. Они могли верить в ее невиновность, писать ей трогательно мужественные письма, рисовать то, чем занимались в ее отсутствие, или просто то, что, по их мнению, она хотела бы увидеть. Если Дебора выйдет на свободу и дети столкнутся с ее постоянным раздражением и редкими, но пугающе сильными вспышками гнева, они тоже могут усомниться в том, что мать невиновна.

Адам давно понял и признался себе, что в нем говорит обычная трусость. Будь он немного храбрее, сразу рассказал бы Анне Грейлинг о своих подозрениях, и та отказалась бы от идеи снять телефильм. Хотя слов адвоката тоже могло оказаться достаточно. Триш Магуайр наверняка догадалась, что он слабый, запуганный собственной женой человек, который до смерти боится ее возвращения домой.

— Папа, что с тобой?

Милли выглядела испуганной. По всей видимости, Адам задумался так глубоко, что начал стенать вслух. Он заставил себя улыбнуться.

— Это люмбаго, — успокоил он Милли.

— Что такое люмбаго?

— Так называют боль в спине у старых людей, — ответил Адам, потянув дочку за белокурый локон. — Говорят, от него есть только одно спасение — надо взять фланелевую ткань, завернуть в нее горячую соль, а когда получится что-то вроде рулета, положить его на больное место.

— Вот здесь есть немного соли, — сказала Милли и слезла со стула, на котором сидела, размешивая вязкую массу. Шоколадные пятна покрывали лицо, руки и почти всю грудь девочки. — Сейчас мы положим ее в печку и подогреем, а я пойду и принесу мою фланелевую…

— Ах, Милли, девочка моя, — сказал Адам и подхватил дочку на руки, не боясь испачкаться шоколадом. — Спасибо тебе, родная, но мне не настолько плохо. Горячую соль мы оставим для следующего случая, а сейчас давай-ка найдем тебе пару бумажных салфеток.

— Пап, мне ее ноги мешают, — сказал Маркус, толкая отца и сестренку в бок. — Убери ее отсюда, а? Я сам размешивать буду. От вас обоих все равно никакого толку. Люмбаго — не оправдание.

Вот уж поистине устами младенцев, подумал Адам.

Письмо уже успело порядком измяться, а Деб все перечитывала и перечитывала его, не в силах сдержаться. Она понимала, что с каждым разом действие магических строк слабеет, и все-таки доставала письмо из кармана и торопливо просматривала его, когда снова падала духом.

Дверь ее камеры была открыта, и мимо, с обычным гомоном и криками, ходили другие заключенные. Деб удивлялась, как ее соседки несколько часов подряд умудрялись производить столько шума. Музыка из стереоприемников, сиплый хохот, фальшивое пение и, конечно, вопли тех, кто пытался себя покалечить или просто привлечь внимание.

Деб снова развернула письмо Анны Грейлинг и пробежала глазами чудесные строки:

Поздравляю, Деб, ты очень понравлюсь Триш Магуайр. Она сказала мне, что уверена в твоей невиновности, а если она берется защищать человека, то дерется за него, как тигрица. Я уверена, что мы выиграем. Это может занять какое-то время, но в итоге все обязательно наладится, и ты вернешься домой. Вполне возможно, что вы с Кейт будете вместе еще до того, как она закончит школу.

ГЛАВА 8

Триш вошла в дом как можно тише. У Джорджа накопилось много работы, и, пока он не закончил, Триш не хотела его беспокоить.

— Дорогая, это ты?

Звук его голоса донесся из сада, и Триш почувствовала, как на ее лице появляется улыбка. Джордж никогда не работал в саду, выходит, все дела он уже закончил. Значит, они могут поговорить.

— Я уже начал беспокоиться. Пробки на дорогах?

— Да, пробки и масса непростых вопросов, которые нужно было задать.

Триш плюхнулась на стул рядом с Джорджем и скинула туфли. Ее голые ноги были серыми от выхлопных газов. Поставив ступни на прохладные камни, она расслабила сведенные пальцы и блаженно вздохнула. Триш знала, что грязь на ее ногах Джорджа не смутит.

— По-моему, тебе не мешало бы выпить, — заметил он. — Поговорим после. Как насчет «Пиммза»?[11] Я сделал целый кувшин.

— Честно говоря, я бы лучше вина выпила, — протянула Триш, сморщив нос. — «Пиммз» не самый любимый мой…

— Ну конечно, конечно. Прости. Не знаю, почему я никак не могу это запомнить.

Джордж скрылся на кухне, а Триш осталась в саду недоумевать, почему он извиняется из-за такого пустяка. Она не видела ничего страшного в том, что он забыл о ее нелюбви к какому-то дурацкому напитку. В году выдавалось так мало дней, достаточно жарких, чтобы приготовить «Пиммз». Ну, не запомнил и не надо.

— Держи.

Он протянул ей высокий запотевший бокал белого вина. Судя по вкусу, ее любимый новозеландский «Совиньон». Триш почувствовала на голове руку Джорджа.

— Кто-то опять обидел ребенка? — спросил он. — Одного из детей Деборы Гибберт, да? Хочешь поговорить об этом или предпочитаешь?..

Триш быстро подняла голову. Иногда Джордж мог забывать, какие она предпочитает напитки, но по-настоящему значимые вещи никогда не ускользали из его памяти.

— Нет, сейчас дело в другом. Дело во взрослом человеке, который очень сильно страдает.

Она рассказала, что Адам Гибберт, как и мать Деборы, верит в ее виновность.

— Неудивительно, что и полицейские, и адвокат, и присяжные подумали так же.

— Но ты сама до сих пор уверена, что она не убивала отца?

— Я не уверена. И никогда не была уверена. Просто думаю, что это не исключено. Только не спрашивай, почему я так думаю.

— Ну так почему?

Триш рассмеялась. Он всегда умел поднять ей настроение, прибавить сил и снять эмоциональное напряжение.

— Потому что она тебе нравится? — спросил Джордж.

— Отчасти да. Кроме того…

Триш постаралась сосредоточиться на тех смутных ощущениях, которые камнем лежали на дне темной реки ее мыслей и впечатлений. Она вспомнила лицо Деб, когда та объясняла, почему Кейт нельзя давать иллюзорных надежд. Поначалу Триш приняла ее беспокойство за материнскую заботу. С другой стороны, Деборой могла руководить уверенность, что никто и никогда не сумеет доказать ее невиновность.

— Потому что она прекрасная мать? — спросил Джордж.

Триш сняла с головы его руку и поцеловала ее.

— Ты знаешь меня чересчур хорошо. Да, ты прав, хотя многие говорят, что у Деб кошмарный характер.

Джордж отодвинулся и сел обратно на стул. Подняв свой высокий стакан с жидкостью чайного цвета, он заметил, что туда попала муха, и вынул ее стебельком огуречника.

— Но ты ведь с самого начала знала, какой у нее характер. Вспыльчивая, с острым языком, абсолютно не умеет скрывать свои чувства. Особенно гнев.

Лицо Джорджа смягчила улыбка. Заметив ее, Триш расслабилась и блаженно вытянула пальцы ног.

— В общем, вылитая ты, любовь моя, — добавил Джордж.

— Вот негодяй! — Триш показала ему язык. — Может, именно поэтому она мне так понравилась.

— Ну и что ты собираешься делать дальше?

— Попробую переговорить с доктором, который лечил родителей Деб. Надо выяснить, не было ли у него личных причин желать, чтобы Дебору признали виновной. Затем поговорю с супружеской парой, которая живет рядом с Гиббертами. Выясню, не знают ли они чего полезного. Повидаюсь с Корделией. Может, теперь она отзовется о сестре по-другому. Как-никак, у нее было достаточно времени, чтобы остыть.

— А у тебя будет шанс узнать побольше о том, какая Деб на самом деле. Не исключено, что под маской, которая тебе так понравилась, скрывается кто-то совсем другой.

— Может, и так. Думаю, на свете нет человека, который знал бы Деб лучше, чем ее сестра, — сказала Триш, у которой сестер не было.

— Вот тут я бы с тобой не согласился, — заметил Джордж, у которого их было две, и расхохотался.

Триш поинтересовалась, в чем причина столь бурного веселья, и он рассказал несколько ужасных историй о своих сестрах. Если верить Джорджу, в дни своей юности они только и делали, что влюблялись в одних и тех же парней и жестоко из-за них соперничали, занимали друг у друга одежду и случайно ее портили, ругались так отчаянно, что иногда их усобицы грозили охватить всю семью, однако перед лицом внешней угрозы стояли друг за друга насмерть, отчего все прежние раздоры казались сущим пустяком.

Триш любила, когда Джордж рассказывал о своей юности. К сожалению, он нечасто углублялся в воспоминания, а Триш всегда жалела, что не знала того упрямого толстого мальчишку, который то и дело ввязывался в драки со школьными хулиганами. Они постоянно дразнили маленького Джорджа из-за его упитанности, очков, привычки зубрить уроки и сдавать все экзамены на «отлично».

— Ты сегодня собираешься к отцу в больницу? — спросил он, когда солнце скрылось за соседним домом и свет из золотистого превратился в бледно-серый.

— Да, обязательно. Я уже два дня к нему не ходила. — Триш взглянула на наручные часы. — Думаю, пора идти, а то часы посещения скоро заканчиваются. Спасибо, Джордж, что бы я без тебя делала.

Она допила вино и одним резким движением поднялась из низкого шезлонга.

— Я пойду, — сказала она и поцеловала Джорджа. — Увидимся завтра?

— Конечно, если ты не будешь чересчур занята. Мне приехать в тебе в Саутуорк?

— Давай. Я что-нибудь приготовлю к ужину.

Джордж приподнял брови. Триш погрозила ему кулаком и заявила, что теперь она собирается готовить с огромным удовольствием и к тому времени, как он приедет домой, ужин будет на столе.

— Буду с нетерпением ждать.

Джордж изобразил на лице полуобморочный экстаз, и Триш со смехом скрылась в доме.

До больницы она доехала быстро. На стоянке между бетонными столбами оказалось много свободных мест. Триш надеялась купить немного винограда в больничном магазинчике, но тот был уже закрыт, поэтому она поднялась наверх с пустыми руками. В палате еще сидели несколько посетителей, и Триш пробралась мимо их стульев в угол, к кровати отца, огороженной ширмами. С ногами, будто налитыми свинцом, она приблизилась к просвету между переборками. Затем остановилась — ладони взмокли, дыхание перехватило.

Кровать за ширмами оказалась пустой, аккуратно заправленной и пахнущей дезинфекционным средством.

«Но он ведь шел на поправку», — сказала себе Триш, недоумевая, как она могла бросить отца на двое суток, не навестила и не удосужилась хотя бы позвонить и узнать, не надо ли ему чего-нибудь.

Она оглянулась, посмотрела сначала на тех пациентов, которых узнала, затем на остальных. Наверняка кто-нибудь из них знал, когда это случилось. Никто из пациентов не проронил ни слова. Триш смотрела им в глаза одному за другим, но все они только отворачивались.

Триш постояла еще мгновение, глядя на пустой матрас и представляя полное, небритое лицо Пэдди и его черные, блестящие глаза. Затем резко отвернулась и направилась к выходу. Подошвы ее сандалий звонко стучали по гладкому виниловому полу.

В ординаторской возле лифтов никого не оказалось. Триш остановилась, не зная, что делать дальше. Похоже, все врачи и медсестры разошлись кто куда. Она с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться и не закричать от ярости. Триш останавливало только то, что она бросила отца одного на сорок восемь часов, и все произошло в ее отсутствие. Отчасти она сама была виновата в том, что в ее жизни появилась эта страшная пустота. Когда отец умирал, ее не было рядом. Она так и не сказала Пэдди все те вещи, которые успела понять о нем и о себе.

Триш стиснула зубы отболи и острого чувства вины.

В коридоре появилась медсестра, и Триш выпалила:

— Почему никто не сообщил мне об отце?

— Как его зовут?

— Пэдди Магуайр, — сказала Триш и внезапно расслышала в собственном голосе нотку гордости.

Медсестра потянулась через заваленный бумагами стол и взяла одну из папок. Ноги у сестры были полные и коротенькие, поэтому, чтобы достать нужную папку, ей пришлось встать на цыпочки.

— Ага, вот. Патрик Магуайр.

Она подняла глаза и с удивлением посмотрела на разгневанную посетительницу, у которой горели глаза и тряслись губы.

— Когда это случилось? — спросила Триш.

— Вчера утром, в десять тридцать, — сухо ответила медсестра, опять сверяясь с записями. — Он вызвал мини-такси и спустя полчаса уехал.

— Что?

Триш почувствовала, как жар отхлынул от глаз, где уже скапливались слезы, и переместился куда-то в мозг, а горечь и чувство вины превратились в лавинообразную ярость.

— Вы хотите сказать, что человеку, у которого недавно случился тяжелый сердечный приступ, позволили уехать домой одному? На мини-такси?

— Ну, приступ был не такой уж тяжелый, — с обидой заметила медсестра. — Ваш отец очень быстро поправлялся.

— Но почему мне ничего не сказали?

— А вы кто?

— Я же сказала — его дочь. Меня зовут Триш Магуайр. Я оставила вашим коллегам номера всех своих телефонов и просила позвонить мне, если будут какие-то изменения. Почему никто не удосужился этого сделать?

— Ну, я-то откуда могу знать? Я только что на смену заступила. С вашим отцом все было в полном порядке. В противном случае его бы не выписали.

Триш показалось, что с трудом подавляемые чувства сейчас разорвут ее череп и хлынут наружу раскаленными потоками, поглощая все и вся на своем пути. Медсестра, похоже, поняла ее без слов. Отступив назад, она протянула руку к телефону.

— Хотите, я позвоню доктору?

— Сделайте одолжение.

Триш направилась к ряду оранжевых стульев, обхватив себя руками так сильно, что край часов сквозь футболку врезался в кожу. Присев на стул, она постаралась взять себя в руки.

Минут через двадцать в коридоре появился измотанный молодой человек в просторном белом халате. Он посмотрел на пухленькую медсестру, а та рукой показала на Триш.

— Мисс Магуайр? Вы хотели что-то узнать о своем отце?

— Да, хотела. Вы позволили ему уйти из больницы одному, не сказав мне ни слова.

— Верно, — ответил молодой человек и потер глаза кулаками, как ребенок.

Голубая пластиковая карточка на его груди утверждала, что он дежурный врач. Вероятно, доктор дежурил уже целую неделю. Триш стало немного стыдно за свою злость.

— Мы получили результаты ангиограммы, — продолжал доктор. — С вашим отцом все в порядке. Мы больше не могли ему чем-то помочь, поэтому и отпустили домой. Как правило, у нас предпочитают выписывать пациентов в выходные. Так удобнее.

— Нисколько не сомневаюсь. — В голосе Триш звучало столько презрения, что удивился не только доктор, но и она сама. — И с чем же вы отправили его домой? С упаковкой аспирина?

— Нет. Он сказал, что дома у него достаточно аспирина.

— Я пошутила, — мрачно сказала Триш.

— Пошутили? — Доктор выглядел озадаченным. — Аспирин используют, чтобы разжижать кровь у тех пациентов, которым не требуется варфарин.

— Варфарин? Которым крыс травят?

Триш уже ничего не удивляло ни в этом заведении в частности, ни в медицинских работниках в целом.

— Это антикоагулянт.

Доктор говорил так раздраженно, как будто она обязана была знать, какие препараты обычно назначают после сердечного приступа. Однако ни у самой Триш, ни у кого-то из ее знакомых еще не возникало серьезных проблем с сердцем.

— Его прописывают тем больным, которым угрожает тромбоз, то есть образование внутрисосудистых сгустков.

— Когда я приходила сюда первый раз, ваши коллеги сказали, что, если отец поправится, ему надо будет тщательно следить за здоровьем. Они сказали, что у него вполне может случиться еще один инфаркт.

— Конечно, такая возможность не исключена, но в случае с вашим отцом она минимальна. По крайней мере сейчас.

— И что же вы сделали, чтобы приступ не повторился?

— Посоветовали принимать аспирин, — без малейшего смущения сказал доктор и взглянул на часы с таким видом, словно ему не терпится поскорее уйти. — Антикоагулянты и дигоксин ему принимать не обязательно.

— А как насчет диеты?

Триш вспомнила горы яиц, бекона и жареного хлеба, реки сливок и пирамиды сыра, которые Пэдди поедал до того, как попал в больницу.

Молодой врач пожал плечами и промычал что-то о терапевте, у которого Пэдди наблюдался. В ответ Триш заявила ему, что персонал больницы ведет себя крайне безответственно, если не сказать — халатно. Затем резко развернулась и, не дожидаясь ответа, стремительно направилась к выходу. До дома Пэдди Триш ехала сломя голову.

Пару месяцев назад он предложил ей набор своих ключей, но Триш отказалась их взять. Теперь она горько жалела, что вела себя так чопорно. Что, если сейчас он лежит на полу, умирая от очередного сердечного приступа? Подъехав к дому, Триш взбежала по лестнице и позвонила в дверь. Внутри раздались тяжелые шаги, и она почувствовала, как у нее подгибаются колени.

— Триш! Дорогая! Как мило, что ты приехала. Проходи. Вот уж не думал, что ты можешь приехать в воскресенье вечером.

Триш смотрела на отца, не в силах поверить, что он стоит перед ней, аккуратно одетый, улыбается и выглядит совершенно здоровым. Она прислонилась к дверному косяку и облизнула губы, стараясь успокоиться и унять бешено стучащее сердце.

— Что с тобой такое? — спросил Пэдди и протянул дочери руки.

Триш, к собственному удивлению, бросилась к отцу в объятия.

— Я думала, ты умер, — промычала она, уткнувшись ему в плечо.

— Ну, как видишь, пока нет. Давай зайдем и выпьем по этому поводу немного виски. Хватит кукситься. Ты ведь не сильно огорчилась, застав меня в живых?

Шмыгнув носом, Триш рассмеялась и сказала: он отлично знает, что она имеет в виду. Она не очень любила виски и к тому же успела выпить стакан вина у Джорджа дома, но отказывать отцу ей не хотелось. Она не чувствовала себя так глупо с самого раннего детства и со смущением вспоминала сцену, устроенную в больнице. Триш подумала, что стоило бы написать тому усталому молодому доктору, на которого она накричала, и официально перед ним извиниться.

Пэдди постоянно твердил ей, что она должна научиться доверять людям. Он давно — и без особой пользы — убеждал дочь, что никогда не надо терять голову. Он был совершенно прав. Вспыльчивость не приносила Триш никакой пользы. У нее до сих пор болела голова и крутило в желудке.

Пэдди суетился вокруг дочери, предлагая ей диванную подушку и чипсы — закусить после выпивки. Всякий раз, когда Триш просила его сесть, он заявлял, что еще не превратился в инвалида и чувствует себя превосходно, поскольку пьет виски, чтобы не засорились артерии, и не налегает на бекон и сливочное масло. Триш выпила за компанию немного виски и мало-помалу начала верить в то, что она действительно не потеряла Пэдди.

ГЛАВА 9

— Доктор сможет принять вас только на следующей неделе, — сказала медсестра звенящим от злорадства голосом.

— Я не пациентка, — твердо ответила Триш, радуясь, что особа на другом конце провода не видит ее лица. — Я собираю материал для телевизионного фильма о деле Деборы Гибберт. Понимаете, о чем я говорю?

— Разумеется, но… Вы не могли бы минуту подождать?

В трубке раздались звонки других телефонов, а затем неясный гул каких-то голосов, то и дело прерываемый испуганным плачем ребенка. Когда медсестра снова взяла трубку, ее голос звучал прерывисто, как от быстрой ходьбы.

— Мне очень жаль, но доктор не сможет уделить вам время для разговора.

Триш представила провинциального доктора средних лет и решила сделать ставку на его политические пристрастия.

— Не могли бы вы сказать доктору, что я звоню по поручению Малкольма Чейза, члена парламента, который проявляет большой интерес к делу миссис Гибберт и в скором будущем собирается обсудить все его нюансы в одной телевизионной передаче.

— Доктор занят с пациентом. Он уже сказал, что ничем не может вам помочь. Я не собираюсь снова отрывать его от дела.

— А вы будьте так любезны, попытайтесь еще разок. Скажите ему о Малкольме Чейзе. Мистер Чейз собирается написать целую серию статей об этом деле. Первая уже готова и выйдет в печать буквально со дня на день.

Последовала еще одна пауза, немного длиннее первой, а когда медсестра снова подошла к телефону, ее голос был еще раздраженнее и отрывистее.

— Хотя доктор Фоскатт чрезвычайно занят, он просил передать, что, если вы подъедете сегодня днем, он постарается уделить вам немного времени после того, как закончит утренний прием. Приезжайте не позднее двенадцати часов.

У Триш оставалось не так много времени, чтобы добраться в глухие дебри Норфолка, однако у нее редко выдавались дни без слушаний в суде или каких-то дел в адвокатской конторе, поэтому она согласилась приехать к двенадцати. После путешествия в Норфолк Триш предстояло полночи просидеть над материалами по очередному делу, и все-таки ей необходимо было выяснить, что знает доктор и настолько ли он отвратителен, как описала Деб.

Двадцать минут спустя, с трудом разыскивая дорогу через Ист-Энд к Одиннадцатой автостраде, Триш проклинала все на свете и жалела; что вообще отправилась в путь. К счастью, как только она выехала на автомагистраль и смогла прибавить скорость, все стало не так уж плохо. Триш всегда недолюбливала Норфолк — холодный, равнинный и безликий, он вызывал болезненные воспоминания о мужчине, которого она когда-то любила. Зато ей очень нравилась быстрая езда.

Сама Триш выросла в уютном Бэкингемшире и с детства привыкла к его буковым рощам и красивым зданиям семнадцатого века из красного кирпича. Ей пришлось долго привыкать к бескрайнему небу и блеклой пустынности Восточной Англии.

Деревня, в которой жил доктор, обладала каким-то холодным шармом. Вдоль дороги выстроились аккуратные белые домики и несколько зданий покрупнее, из серого камня и стекла. С парковкой проблем не возникло, хотя Триш позабавило, что местная больница делила стоянку с пабом.

В приемной сидело много пациентов, и Триш поняла, что попасть в кабинет и поговорить с доктором ей удастся еще не скоро. Усевшись на один из стульев, она развернула газету, а пациенты — в основном пожилые люди — возобновили разговор, который они прервали, чтобы поглазеть на незнакомку. Женщина с огромным кровоподтеком на пол-лица говорила соседке, что даже не знает, как быть, если сотрудницы из службы «Обед на колесах» опять не появятся целые сутки и она снова упадет. Она больше не могла вставать самостоятельно, а помочь было совершенно некому. Собеседница искренне сочувствовала даме с синяком, но хотела поговорить о том, как ей самой делали рентген, а потом заставили прождать целых шесть часов, пока больничная служба доставки не отвезет ее домой. Однако шесть часов были пустяком в сравнении с тем, сколько первая собеседница ждала, пока ей сделают биопсию. Какой-то аппарат никак не включался, и ее хотели отправить домой, так и не проведя процедуру.

Триш изумляло их долготерпение, даже стоицизм. В Лондоне она не раз слышала, как врачи сетуют на толпы мнимых больных, которые осаждают их кабинеты вместе с теми, кого удивляет обильное выделение ушной серы или беспокоит сильный насморк. Доктору Фоскатту подобные пациенты явно не докучали.

Одна из женщин, на вид лет семидесяти, вполголоса рассказывала своей знакомой, как в последний раз глотала эту отвратительную бариевую взвесь и что из этого вышло. Внезапно смолкнув, женщина залилась румянцем. Триш поняла, что в упор разглядывает рассказчицу, и подняла газету, чтобы ее не смущать.

Триш погрузилась в чтение отчетов о судебных решениях, и постепенно шум голосов превратился для нее в отдаленное бормотание. То и дело звонил телефон, пациенты ходили взад-вперед по приемной, а Триш почти ничего не слышала. Перелистывая страницы, она добралась до частных объявлений и рубрики «Личное мнение». С фотографии на нее смотрел Малкольм Чейз.

Полный сдержанного обаяния и в то же время серьезный, его портрет венчал гневную филиппику о проникновении наркотиков в места заключения. Написано было с благородным пылом, разумеется, уравновешенным ясной аргументацией. В последних трех абзацах мистер Чейз слегка перегнул палку, зато нашел способ упомянуть Дебору:

Ужасно, что наша система правосудия отправляет за решетку невиновных людей, но не может справиться с таким злом, как незаконное распространение наркотиков. Миссис Гибберт, преданная жена и любящая мать, попала в тюрьму за преступление, которого не совершала, и последние полгода провела в одной камере с юной наркоманкой. Недавно сокамерница миссис Гибберт раздобыла столько героина, что попала в больницу с сильной передозировкой и сейчас находится на грани между жизнью и смертью.

Как это могло мучиться в таком месте, где ее обязаны охранять двадцать четыре часа в сутки? В тюрьме наверняка есть люди, которые знают, кто поставляет туда героин, однако ни один из них не выдаст преступника. Без свидетелей нет никакой надежды, что наркоторговец будет найден и тем более наказан.

С нашим обществом происходит нечто чудовищное, и только мы с вами способны исправить столь бедственное положение. Если для того, чтобы избавить страну от этого зла, потребуется изменить законы и урезать некоторые свободы, значит, так тому и быть. Что касается меня, то я намерен до конца своих дней…

— Мисс Магуайр?

Перед Триш стояла медсестра с напряженным от нетерпения лицом.

— Простите, — сказала Триш и опустила газету на колени.

— Доктор Фоскатт готов уделить вам несколько минут. Пожалуйста, не задерживайте его надолго. Сегодня утром у него было очень много пациентов, а вечером снова прием.

— Постараюсь управиться как можно быстрее.

Триш поднялась со стула и, свернув газету, сунула ее в портфель.

Доктор Фоскатт не произвел на нее особого впечатления. Худощавый и очень подтянутый, в зеленом твидовом костюме, он оказался на пару дюймов ниже ростом, чем его гостья, и явно был раздосадован этим обстоятельством. С другой стороны, Триш подумалось, что доктор вообще относится к тем, кто постоянно чем-нибудь раздосадован. Он указал ей на стул у дальнего края стола.

Она села и, глядя в холодные серо-зеленые глаза доктора, произнесла давно обдуманную вступительную речь.

— Я знаю, что Айан Уотлам умер четыре года назад, — закончила Триш, — но думаю, вы не забыли обстоятельства его смерти.

Доктор покрутил в руках очки, постукал ими по регистрационному журналу и, раскрыв дужки, сощурился на линзы. Затем отвернулся от Триш и стал шарить в карманах, вероятно, пытаясь найти специальную тряпочку, чтобы протереть стекла.

— Ужасные были деньки, — наконец проговорил он и, надев очки, несколько раз суетливо передернул плечами. — Не помню другого такого времени, когда бы меня так часто беспокоили и отрывали от дела. Конечно, такое трудно забыть.

Триш собралась было задать наводящий вопрос, чтобы помочь Фоскатту собраться с мыслями, однако ему не потребовалось никакой помощи.

— Я согласился встретиться с вами по одной-единственной причине — до общественности необходимо донести, что способствовать смерти тяжелобольных людей абсолютно и совершенно непростительно.

Триш подумала, что такой вычурный стиль речи мог сформироваться только за долгие годы практики.

— Если ваша телевизионная программа посвящена обратному, я вынужден буду…

— Нет, обратному она не посвящена.

Доктор удивленно приподнял брови.

— То есть вы не собираетесь доказывать, будто Дебора Гибберт невиновна в преступлении, потому что она просто хотела помочь отцу и избавить его от невыносимой боли?

Триш, заинтригованная, покачала головой и увидела, как под тонкой кожей на лице доктора дернулись и напряглись мышцы.

— Да какой же в этом смысл? — спросила она. — Дебору признали виновной и посадили в тюрьму. Сейчас нет никакого смысла говорить, будто она убила из сострадания. На основании такого аргумента ее не выпустят.

— Тогда что же вы пытаетесь сделать, мисс Магуайр?

Вопрос был поставлен так прямо и без обиняков, что Триш приготовилась простить доктору его привычку разглагольствовать.

— Доказать, что Дебора не убивала отца, — ответила она и слегка нахмурилась, как будто озадаченная тем, что ее не поняли, — и что все свидетельские показания и факты, приведенные в суде, могли быть истолкованы по меньшей мере двумя различными способами.

Доктор Фоскатт поднял глаза к потолку и вздохнул с такой силой, с какой воздух вырывается из пневматического тормоза на автофургоне. Триш надеялась, что доктор не откажется повторить такой же вздох и перед телекамерой.

— Поэтому я сюда и приехала, — продолжала Триш, надеясь, что Фоскатт не усмотрит в ее словах никакой угрозы. — Я хочу знать, чем именно болел отец Деборы и какое вы назначили ему лечение. Ну, и его супруге тоже.

— Господи, помилуй! Вы же не думаете в самом-то деле, что я покажу вам, абсолютно незнакомому человеку, карту пациента!

— Суду вы их показывали.

— Это совершенно другое дело.

— Понимаю… А почему вы решили, что я хочу поговорить об эвтаназии?

Задавая вопрос. Триш наблюдала, как очки в руках доктора снова запрыгали по регистрационному журналу, точно миниатюрные ходули на пружинах.

— Так сказала медсестра, которая отвечала на ваш звонок.

— Но я не…

— Кроме того, это был единственный довод, который миссис Гибберт могла привести в свою защиту, хотя он и не оправдывает ее поступок ни с юридической, ни с моральной точки зрения. Я хочу, чтобы вы четко уяснили мою позицию по данному вопросу, мисс Магуайр. Я понятно выражаюсь?

— Выражаетесь вы понятно, но дело вовсе не в эвтаназии. — Триш давно привыкла по нескольку раз объяснять одно и то же не искушенным в юриспруденции клиентам, поэтому ее голос не звучал раздраженно или чересчур терпеливо. — Защита Деборы основывалась на том факте, что она вообще не душила своего отца и не давала ему избыточной дозы лекарств.

— Сейчас подобное заявление звучит так же нелепо, как и тогда, — сказал Фоскатт быстро и зло. — Вскрытие показало, что несчастного старика усыпили, а потом задушили. Кроме миссис Гибберт, в доме не было никого, кто физически и тем более эмоционально оказался бы способен на убийство.

— Не считая ее матери.

Доктор Фоскатт покраснел. Узкая верхняя губа слегка задрожала, а пальцы напряглись, и Триш показалось, что очки у него в руках вот-вот сломаются.

— Элен Уотлам не могла ни ходить, ни стоять без тросточки. Подумайте об этом, мисс Магуайр, если вы вообще способны думать о чем-то, кроме вашей невероятной симпатии к столь бессердечному убийце, как миссис Дебора Гибберт.

Триш представила, что лицо у нее превратилось в гипсовую маску, а чувства, словно маленькие злобные мыши, стараются прогрызть в нем дырки и показать Фоскатту, как он на самом деле отвратителен.

— Не думаю, что вы когда-нибудь пытались надеть на голову спящему человеку полиэтиленовый пакет, не так ли, мисс Магуайр?

В словах доктора звучала насмешка, а значит, маска Триш оказалась достаточно толстой, чтобы скрыть ее чувства.

— Нет, не пыталась.

— Честно говоря, я тоже, но могу вас уверить, что нам с вами понадобились бы обе руки.

— Она могла опереться на стену, чтобы удержать равновесие.

— А еще ей могли помочь сказочные феи.

Триш удивилась. Доктор Фоскатт совсем не походил на человека с чувством юмора.

— Мисс Магуайр, вы попусту тратите не только мое, но и свое собственное время. Вы ведь прекрасно знаете, что если бы преступление совершила Элен Уотлам, на полиэтиленовом пакете остались бы ее отпечатки пальцев.

— Да, но Дебора сказала, что пользовалась им…

— Пожалуйста, не тратьте мое время на подобную чепуху.

Доктор уперся обеими руками о край стола, будто собираясь подняться со стула.

— Доктор Фоскатт, вам никогда не хотелось помочь тяжелобольному человеку избавиться от страданий? — скороговоркой спросила Триш.

Что-то беспокоило ее в этом человеке, и, судя по языку его тела, он сам беспокоился ничуть не меньше. Фоскатт выглядел таким напряженным, что казалось, дерни его Триш за руку, он зазвенит, как туго натянутая струна.

Она наблюдала, как доктор откашлялся и снова надел очки. Затем положил ладони на чистый регистрационный журнал посреди стола. Его руки больше не дрожали, но суставы пальцев побелели. Триш поняла, что Фоскатт делает все возможное, чтобы успокоиться. Вытянул пальцы. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Пожевал губами. И наконец почувствовал, что готов ответить.

— Не знаю, мисс Магуайр, каких вы успели насобирать сплетен…

«Ага!» — подумала Триш, однако промолчала.

— …но я категорически заявляю, что не принимал — и никогда не стал бы принимать — никакого участия в любого рода эвтаназии. Вы наверняка знаете соответствующий закон не хуже меня. Врач не имеет права содействовать смерти пациента. Единственное, что может сделать любой доктор, это прописать больному анальгетик, который облегчает страдания, но заведомо сокращает срок жизни.

— Да, — сказала Триш, заинтригованная еще больше, и подумала: «Значит, сплетни. Интересно, что за сплетни?» — Разумеется, мне известно, что говорит по этому поводу закон. Итак, вы прописывали мистеру Уотламу обезболивающее?

— Господи ты Боже мой!

Губы доктора Фоскатта растянулись, не показывая зубов, как будто он отчаянно пытался улыбнуться, но не знал, как это делается.

— Сколько можно повторять, что я не намерен рассказывать первому встречному о том, какое лечение назначаю своим пациентам.

— Понятно. В таком случае расскажите мне хотя бы о последнем визите миссис Гибберт в вашу клинику.

— Она непростая женщина, — ответил доктор и откинулся на спинку кресла.

Сняв очки, сложил их и принялся постукивать дужками по журналу. На сей раз постукивание было относительно медленным — не чаще чем один несильный удар за пять секунд.

Триш показалось странным, что доктор вдруг расслабился. Почему разговор об эвтаназии беспокоил его гораздо сильнее, чем упоминание о последнем визите Деборы Гибберт? Судя по рассказам самой Деб, между ней и доктором разыгрался жуткий скандал.

Триш мягко улыбнулась и стала терпеливо ждать, когда Фоскатт продолжит.

— В отличие от матери — абсолютно очаровательной женщины, которая всегда относилась к своему мужу очень терпеливо, — миссис Гибберт упорно не хотела понимать, что доктора и медсестры далеко не всемогущи.

«Так вот почему вы, доктор Фоскатт, предпочитаете, чтобы убийцей была Дебора, а не ее мать», — подумала Триш, а вслух сказала:

— Ну так что же она сделала, когда приходила к вам в клинику в последний раз? Я имею в виду Деб.

— Верьте или нет, но она ворвалась в приемную и отчитала меня прямо перед пациентами.

Голос Фоскатта снова задрожал. Доктор поджал губы и стал похож на немолодую гейшу, которая не успела нанести макияж.

— Она заявила, что, если бы кто-то обращался с собакой так, как я обращаюсь с ее отцом, он оказался бы на скамье подсудимых.

— А вы, насколько я понимаю, восприняли ее слова как просьбу прекратить страдания мистера Уотлама?

— В общих чертах — да. Во всяком случае, никакого иного толкования я здесь не вижу, что бы там ни говорил адвокат миссис Гибберт в суде. Юристы способны любую фразу вывернуть так, что она будет свидетельствовать в пользу их клиента. Такие священные понятия, как истина и справедливость, им абсолютно чужды.

Доктор сделал паузу, словно давая Триш возможность возразить, но она не видела никакого смысла в том, чтобы объяснять ему нужды и ограничения собственной профессии.

— И кстати, я ни на долю секунды не поверил, что этой женщиной руководило стремление закончить страдания отца.

— Доктор Фоскатт…

К сожалению, доктор так увлекся, что ничего из сказанного Триш не могло бы его остановить.

— Будь в миссис Гибберт хоть капля доброты и порядочности, она выполняла бы свой долг перед отцом до самого конца. Однако она не захотела этого делать и не сделала. Она убила отца, чтобы избавиться от неудобств, которые причиняла его болезнь.

— Значит, вы никогда, ни одной секунды не сомневались в том, что миссис Гибберт виновна? — медленно спросила Триш, стараясь, чтобы звук ее голоса снизил эмоциональную температуру, которая успела раскалиться до невозможного.

— Еще раз напоминаю вам, мисс Магуайр: вскрытие подтвердило мои первоначальные подозрения. Сердце мистера Уотлама остановилось в результате удушья. Суд признал миссис Гибберт виновной. Стало быть, никаких сомнений нет и быть не может. Все ваши расследования — не более чем пустая трата времени. Надеюсь, вы объясните это мистеру Чейзу, когда отправите ему отчет.

— Насколько я знаю, доктор Фоскатт…

Триш замолчала на полуслове. Привычка доктора вставлять в каждую фразу ее имя оказалась заразной. Триш начала предложение заново:

— Насколько я знаю, при вскрытии нельзя найти достоверных признаков того, что человек погиб от удушья.

Доктор Фоскатт взглянул на нее так, словно хотел подавить своей несравненно большей компетенцией.

— Пух и перья в гортани появляются только у писателей-романистов. Петехиальные кровоизлияния встречаются гораздо реже, чем принято думать. Если при удушении замедляется сердцебиение, то обнаружить это при вскрытии никак нельзя.

— Вы прекрасно информированы, мисс Магуайр, — сказал доктор, и если бы он набрал полный рот уксуса, его слова не прозвучали бы кислее.

— Благодарю вас. Теперь скажите, почему вы так уверены, что сердце вашего пациента не могло остановиться само по себе?

— Нет ничего проще. Мистер Уотлам не отличался крепким здоровьем, но никаких проблем с сердцем у него не было. Его смерть не могла быть вызвана естественными причинами. Все, что вы тут навыдумывали, я считаю просто смехотворным. Боюсь, все дело в вашей полной некомпетентности. А теперь, извините, я вынужден попросить вас уйти. У меня масса важной работы.

«У меня тоже», — подумала Триш. Ей захотелось взять Фоскатта за горло и перечислить ему все дела, которые она выиграла. Неудивительно, что однажды и Дебора потеряла в этой комнате терпение. Бедняжка наверняка недосыпала, безумно волновалась за родителей. В такой ситуации непросто разговаривать с человеком, который способен слушать тебя и не понимать ни единого слова. На месте Деб она тоже пришла бы в ярость.

«Что, если Дебора решила лечить отца самостоятельно? Она могла вспомнить, что прошлым летом принимала одно антигистаминное средство и оно здорово ей помогло. Что, если она решила достать те таблетки и дать их отцу, чтобы тому стало хоть немного легче?»

Получить рецепт от чужого врача, незнакомого ни с самой Деб, ни с ее обстоятельствами, могло оказаться не так уж трудно. Триш припомнила гигантский карбункул, который как-то раз привел ее в одну из клиник Нортумберленда. В то время она гостила у друзей, и те посоветовали ей знакомого врача. Он бросил взгляд на ее спину и прописал пенициллин. Триш не пришлось показывать никакого удостоверения. Она всего-навсего назвала свое имя, адрес и фамилию врача, у которого обычно наблюдалась. Все эти данные вполне могли быть фальшивыми.

— Знаете, — сказал доктор Фоскатт, тщательно выговаривая каждое слово, как будто Триш была глухой или просто очень бестолковой, — не хочу показаться грубым, но среди женщин нередко встречаются особы, которые в определенном возрасте становятся совершенно невыносимыми в общении. Дебора Гибберт была почти идеальным примером такой женщины. Что касается вас, мисс Магуайр, то вы недостаточно стары, чтобы вести себя подобным образом.

«Может, вы и не хотите показаться грубым, — подумала Триш, — но делаете все с точностью до наоборот». Она вспомнила несчастного молодого врача, на которого накричала в больнице, и снова почувствовала себя виноватой.

— Миссис Гибберт никогда не слушала того, что ей говорят. У нее вечно случались какие-то, извините за выражение, заскоки. Она вела себя просто отвратительно, причем со всеми, включая медсестер. Когда ее мать пыталась взять вину на себя, я сам был готов на убийство.

Триш почувствовала, как ее брови поднимаются вверх. Для человека, который, по собственному утверждению, свято чтит человеческую жизнь, такое заявление было довольно резким.

— А теперь, — доктор Фоскатт уже почти кричал, — я еще раз прошу вас покинуть мой кабинет. Мне пора ехать к пациентам.

— Я думала, вы этого не делаете. В смысле, не ездите к больным на дом.

— Разумеется, езжу. У нас деревенская практика. Если пациент вызывает врача на дом, я еду. А теперь простите меня, мисс Магуайр…

— Но со слов Деборы я поняла, что…

— Чего я никогда не делал, — сказал Фоскатт, поднимаясь с места и протягивая руку к открытому саквояжу, — так это не бросал все свои дела, когда бедная Элен Уотлам выдумывала новый повод для беспокойства. Она каждую неделю звонила сюда в панике из-за какого-нибудь очередного пустяка. Наша клиника обслуживает более двух тысяч пациентов, мисс Магуайр. Вы хоть представляете, какая на нас лежит ответственность? Сколько времени требуется на то, чтобы позаботиться обо всех пациентах?

Судя по всему, эту речь доктор уже произносил не раз и не два. Триш не пыталась ни остановить его, ни как-то ответить. Она просто слушала.

— Господи помилуй, да если бы я взялся ездить на дом ко всем ипохондрикам и хронически больным людям, которым уже назначено все необходимое лечение, у меня не осталось бы времени на обычных пациентов с реальными жалобами на здоровье. Очень жаль, что вы не потрудились побольше узнать о работе практикующих врачей, прежде чем критиковать их вслед за миссис Гибберт. Всего доброго.

— Я сейчас уйду, только позвольте напоследок задать еще один вопрос. Мне хотелось бы узнать ваше мнение как специалиста.

Триш улыбнулась доктору, стараясь выглядеть слегка смущенной. Фоскатт на ее просьбу никак не ответил, но из кабинета гнать не стал. Понимая, что улыбкой она ничего не добьется, Триш стерла приветливость с лица.

— Мой вопрос касается астемизола, который нашли в организме мистера Уотлама при вскрытии.

Доктор Фоскатт не шевельнулся, будто окаменев с оскорбленной гримасой на лице.

— Я не понимаю, откуда он мог там оказаться. Вы никогда не выписывали этот препарат мистеру Уотламу или его жене?

— Вы ведь сказали, что прочли стенограммы судебных заседаний, мисс Магуайр.

— Да, прочла.

— В таком случае вам прекрасно известно, что я предоставил суду все свои записи, касающиеся мистера и миссис Уотлам. Они доказывают, что я никогда не прописывал астемизол ни этой супружеской паре, ни их дочери. Надеюсь, теперь вам все понятно, мисс Магуайр?

— Да, но мне интересно, почему вы его не прописывали? Это ведь очень действенный антигистаминный препарат.

Доктор Фоскатт покраснел, его руки снова задрожали.

— Да, очень действенный, — ответил он. — Однако в такой клинике, как наша, приходится тщательно следить за тем, чтобы не выйти за рамки бюджета. Непатентованный терфенадин стоит гораздо дешевле, чем патентованный астемизол, поэтому для нас он предпочтительнее. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, спасибо. Думаю, до меня дошло. Более или менее.

Триш встала и сунула блокнот в сумку. Доктор Фоскатт нравился ей не больше, чем она ему, однако уступать Триш не собиралась. Она протянула ему руку:

— Было очень любезно с вашей стороны, доктор Фоскатт, уделить мне столько времени. Надеюсь, когда начнут снимать телевизионный фильм, вы не откажетесь повторить ваш рассказ перед камерой. Я уверена, что Малкольм будет вам очень признателен.

Доктор Фоскатт не шевельнулся. Жать Триш руку он явно не собирался. Та решила не настаивать.

— Медсестра откроет вам дверь.

Не глядя на Триш, он сложил бланки для рецептов и упаковки каких-то таблеток в саквояж. Когда сумка была собрана, доктору все-таки пришлось поднять голову. Он сделал вид, будто удивлен присутствием Триш в кабинете, хотя прекрасно знал, что она не двигалась с места.

— Чего я не могу понять, — сказал он, подталкивая настырную посетительницу к выходу, — так это того, как столь уважаемый член парламента, как мистер Чейз, оказался вовлечен в такую сомнительную авантюру, как ваш телевизионный фильм.

Триш улыбнулась.

— О, мистер Чейз уверен, что Дебора Гибберт невиновна. Дело в том, что они знакомы уже много лет.

Доктор взглянул на Триш, и выражение его лица стало для нее настоящей наградой. Она постояла у своего автомобиля, пока Фоскатт не сел в старенький «ровер». Машина, взревев, тронулась с места и с оглушительным фырканьем и тарахтением скрылась в грязном облаке выхлопных газов.

ГЛАВА 10

Доктор Фоскатт приехал домой пообедать до неприличия поздно. Ему действительно предстояло сделать несколько визитов к пациентам, но не раньше, чем с половины четвертого. Обед был для него священен. Врач не может заботиться о своих пациентах как следует, если не заботится в первую очередь о самом себе. К счастью, Молли умела отлично готовить.

Он привычно поцеловал ее в щеку и в бессчетный раз подумал о том, как ему повезло с супругой. Она состарилась вместе с ним, но смогла сохранить то очарование, которым обладала тридцать лет назад, когда они только-только начинали семейную жизнь. Она успокаивала его, вселяла уверенность и была одной-единственной причиной, по которой он до сих пор выдерживал бесконечные — и, как правило, необоснованные — жалобы пациентов, их друзей и родственников.

Он шел следом за Молли в столовую и думал о том, с каким достоинством она пронесла себя по жизни — жизни, которую никак нельзя было назвать легкой. Она взяла на себя заботу о доме его родителей, чересчур просторном для нынешнего времени, когда не держали прислугу. Полюбила этот дом не меньше, чем сам доктор. Произвела на свет трех здоровых сыновей и растила их со всей мыслимой добротой и мудростью. Искренне печалилась, когда дети покидали родительский дом, и не менее искренне радовалась, когда они туда возвращались.

Встряхнув носовой платок, Молли принялась рассказывать, что случилось за утро, а доктор приступил к холодному мясу. Это была свинина, его любимая. Из-за всех утренних треволнений и неприятностей он совершенно забыл, что вчера на ужин было жаркое из свинины. Особенно доктор любил холодную хрустящую корочку с таким же холодным яблочным соусом. К мясу Молли приготовила картофель с луком и сливками. Удивительная женщина. Протянув ей тарелку с аккуратно нарезанным мясом, доктор Фоскатт в первый раз за весь день улыбнулся по-настоящему.

— У тебя сегодня тяжелый день, дорогой?

— Не хуже, чем обычно, — отрывисто сказал доктор, налив им обоим по стаканчику сидра.

Молли положила себе немного салата.

— У тебя лицо красное и руки дрожат. Так всегда бывает, когда ты злишься или нервничаешь. Тебя опять донимала мать той бедной девочки с болезнью Крона?

Время от времени он забывал, какой Молли бывает проницательной. Он кивнул ей в благодарность за заботу и сказал, что миссис Франкел наконец-то оставила его в покое. Какой-то журналист убедил несчастную женщину, что болезнь ее дочери вызвана вакциной от кори, паротита и краснухи, шесть лет назад введенной девочке по указанию Фоскатта. Доктор терпеть не мог прессу за то, что она запугивала и сбивала пациентов с толку разными нелепо раздутыми историями. Что за глупость утверждать, будто аутизм, болезнь Крона — или бог знает что еще! — могут быть вызваны противокоревой вакциной! Если бы тот писака потрудился выяснить, у скольких людей развиваются слепота, бесплодие, энцефалит и нарушение мозговой деятельности из-за того, что в детстве они переболели корью, свинкой или краснухой, он бы…

— Если не она, то кто тебя расстроил, Арчи? — спросила Молли как раз вовремя, пока гнев не охватил доктора целиком и полностью.

Он улыбнулся жене, а она ободряюще кивнула ему.

Немного подумав, Фоскатт рассказал жене в общих чертах и о телевизионном фильме, и о молодой нахальной адвокатессе, которая устроила ему форменный допрос. Доктор предполагал, что она ссылалась на мистера Чейза, не имея на то ни малейшего права.

Молли слушала молча, а на ее лбу появились глубокие морщины. Когда рассказ был окончен, она вздохнула. Доктор заметил, что жена так ничего и не съела. Сам он подцепил на вилку кусочек свинины, щедро обмакнул его в яблочный соус, а сверху добавил соли, захваченной на кончик ножа. Конечно, многовато для его кровяного давления, зато вкусно, а в жизни доктора было не так много удовольствий.

— Я часто спрашиваю себя, зачем Дебби так поступила, — сказала Молли, глядя в окно на соседских коров фризской породы, с черными и белыми пятнами на округлых боках. — Это так на нее не похоже. Наверное, она хотела сделать как лучше для Элен. Дебби всегда делала все возможное, чтобы помочь матери.

— Ты что же, часто с ней виделась? — удивленно спросил доктор.

Он не помнил, чтобы Молли по собственной инициативе когда-нибудь заговаривала о Деборе Гибберт.

— Когда она приезжала сюда? Бывало. Я время от времени оставалась с Айаном Уотламом по субботам, чтобы Элен могла сходить в церковь на вечернюю службу. Иногда Дебби приезжала при мне, и мы немного разговаривали. Она мне очень нравилась.

— Ты никогда об этом не говорила.

Доктор тоже перестал есть. Он не помнил, когда в последний раз бывал так сильно сбит с толку.

— Я не хотела тебя беспокоить.

Молли улыбнулась, и Фоскатту показалось, что жена собирается с духом. Он не понимал, почему ей требуется смелость, чтобы заговорить с ним, пусть и на такую непростую тему.

— После смерти Айана и во время суда тебе нужна была серьезная поддержка. Я старалась оказать ее, не впутывая сюда собственные переживания.

Доктор не привык выставлять свои чувства напоказ, но сейчас все-таки наклонился к жене и благодарно похлопал ее по руке. Она снова улыбнулась, а Фоскатт впервые почувствовал крохотное сомнение в виновности Деборы Гибберт.

— Ты хочешь сказать, что не считаешь ее виноватой в смерти отца? — спросил он.

— Нет-нет. Я уверена, что ты прав и она действительно это сделала.

Голос Молли звучал очень уверенно, и Фоскатт с облегчением вздохнул. Мнению супруги он доверял всегда и во всем.

— Кроме того, — продолжала Молли, — в доме ведь не было никого другого, кто мог бы это сделать. Даже если бы Элен пересилила чувство долга и свою привязанность к Айану, у нее просто не хватило бы сил его убить. Нет-нет, дорогой. По этому поводу не стоит волноваться. Я просто хочу понять, почему Дебби не попросила о помощи. Знали бы мы заранее, что дело так плохо, мы могли бы вмешаться.

Холодную свинину стало вдруг очень трудно глотать. Доктор старался как мог, запивая мясо огромными глотками сидра. Молли сменила тему разговора, спросив об одном молодом пациенте, который попал на мотоцикле в автокатастрофу и получил страшную травму головы.

— Даже не знаю, что мы будем делать, — признался доктор.

Отложив в сторону нож с вилкой, он подумал, как трудно ему будет дотянуть до шестьдесят пятого дня рождения. Сумеет ли он еще целых пять лет лавировать между нехваткой средств и нуждами больных; находить замену себе и партнерам, чтобы хоть иногда сходить в отпуск; заполнять бесконечные бланки и писать отчеты; бороться за продвижение своих пациентов в больничных листах ожидания; читать в газетах очередные выпады в адрес врачей со стороны правительственных чиновников и малообразованных экспертов…

Если бы его пациенты вели себя разумно и признавали, что врачи делают для них все возможное, он, вероятно, продержался бы. Однако если они снова будут обвинять его, допрашивать с пристрастием о методах лечения, критиковать, требовать чего-то невозможного и вычитывать в Интернете всякие бредни о своих недугах, он может сломаться. Он может…

— Постарайся съесть хоть что-нибудь, дорогой, — вернул его в реальность голос Молли. — Если не будешь питаться как следует, никаких сил не останется.

Фоскатт заставил себя сосредоточиться на жене, сидящей по его правую руку за отцовским столом красного дерева — верной, доброй, всегда готовой помочь и поддержать. Он почувствовал, что комок в его горле пропал, а у мяса снова появился вкус.

— Такого пациента не могут принять нигде в нашем округе, — сказал доктор. — Я узнал, что недалеко от Портсмута есть частная лечебница, где специализируются как раз на подобных случаях, но наш бюджет таких расходов не потянет.

— И что теперь будет с тем несчастным?

— Родным придется заботиться о нем самостоятельно, плюс, по необходимости, амбулаторное лечение и приходящая медсестра, когда она будет свободна.

Он заметил, как изменилось у Молли выражение лица, и добавил немного нетерпеливо:

— Я понимаю, что им придется очень несладко, а какой у нас выбор? Целый год не делать ни одной операции? Отказать всем пациентам, которым требуется биопсия? Приходится выбирать — или одно, или другое.

— «Лучше одному человеку умереть за народ»,[12] — процитировала Молли не совсем к месту. — Я знаю, Арчи, знаю. В любом случае ни ты, ни твое здоровье страдать не должны. Постарайся не принимать все так близко к сердцу. Я смотрю, мяса ты больше не хочешь. У меня на плите стоит отличный рисовый пудинг. Сейчас принесу.

Молли забрала наполовину пустую тарелку, и доктору захотелось поцеловать жене руку.

Триш заметила дом Уотламов издали, когда до него еще оставалось несколько миль пути. Квадратное здание из красного кирпича, отделанное по внешним углам белым камнем, совсем не казалось красивым, хотя построено было очень неплохо. На одном из воротных столбов висела выцветшая табличка с надписью «Продается». Маленький садик перед домом выглядел совсем запушенным. Там, где когда-то была лужайка, бурно разрослись сорняки, а на полуразрушенных клумбах покачивалось несколько розовых кустов.

Естественно, немногие покупатели готовы приобрести дом, где произошло убийство, но Триш все-таки удивило, что благоразумная Корделия Уотлам не потрудилась найти кого-нибудь, кто ухаживал бы за коттеджем ее родителей. Если не содержать дом в приличном состоянии, на него никогда не найдется покупателя.

Триш припарковала автомобиль на придорожной стоянке и выбралась из него, чтобы взглянуть на дом поближе. Неподалеку стояла большая серая церковь, а вокруг нее теснилась целая группа жилых строений. Два высоких окна на первом этаже дома были разбиты, а все целые стекла покрывал толстый слой пыли. На входной двери, обшитой панелями, белая краска облезла, а медное дверное кольцо было темно-зеленого, почти черного цвета.

Где-то совсем близко залаяла собака. Триш быстро оглянулась по сторонам и заметила холеного золотистого ретривера, который скакал вокруг пожилой, по всей видимости, супружеской пары. Оба были одеты в просторные стеганые куртки цвета хаки и подходящие к ним по тону твидовые костюмы, которые словно специально были предназначены для того, чтобы растворяться на фоне английской живой изгороди. Мужчина приподнял шляпу и одновременно с супругой пробормотал: «Добрый день».

— Добрый день, — ответила Триш и искренне улыбнулась.

Вспомнив о событиях, которые произошли за день до смерти мистера Уотлама, и о соседях, всегда гулявших по этой тропинке со своим золотистым ретривером, она добавила:

— Вы, случайно, не майор Блэкмор и миссис Блэкмор?

— Мы с вами где-то встречались? — слегка смутившись, спросил майор. — Боюсь, моя память стала совсем не такой, как прежде. Как и зрение.

— Нет-нет, мы с вами никогда не встречались. — Триш протянула руку. — Меня зовут Триш Магуайр. Я… я подруга Деборы Гибберт.

Майор крепко пожал ей руку и представил жене, как будто та не присутствовала, когда Триш называла свое имя. Дамы тоже пожали друг другу руки.

— Я очень рад, что у Дебби до сих пор сохранились друзья, — сказал майор, а его жена энергично закивала головой.

— Правда? Я читала, что вы случайно стали свидетелями ее последней ссоры с отцом.

— Да, так оно и есть.

Майор повернулся к псу и приказал ему сесть. Ретривер не обратил на слова хозяина ни малейшего внимания и продолжал вынюхивать какую-то интересную норку у края дороги.

— В суде мы рассказали только правду.

— Ну конечно! Нисколько в этом не сомневаюсь. Мне даже в голову не приходило, что вы могли солгать, — торопливо сказала Триш.

— Но нас возмутило то, как наши слова были использованы, — добавила миссис Блэкмор. — Просто возмутило. Несчастный Айан Уотлам всегда был одним из самых трудных людей на свете, а с тех пор как заболел, стал совершенно невыносимым. И Элен, и Дебби так с ним намучились. Жаль, что…

Она замолчала и отвернулась в сторону. Триш немного подождала и вопросительно посмотрела на майора.

— Думаю, моя жена сожалеет, что мы не знали, насколько плохо у них обстояли дела. Мы ведь могли помочь, понимаете? Знали бы мы, что Элен и Дебби в таком отчаянии… Но они обе были прекрасными женщинами, очень верными. Они не хотели предавать Айана перед его друзьями. Мы только на суде узнали о том, как он вел себя в последнее время.

— Значит, вы считаете Дебби виновной в убийстве?

— Боже правый! Конечно, нет. Такая женщина, как она? Нелепость. Что бы Дебора ни сделала отцу, она не хотела его смерти. Она не знала, что так все обернется. Я написал тем, кто выступал на суде за обвинение, и объяснил им, что считаю возмутительным то, как они использовали наши показания и не дали нам возможности объясниться.

Триш постаралась мысленно представить себе стенограммы судебного заседания. Какие вопросы Фил Редстоун задавал этой паре? Вспомнить не удалось, и Триш спросила у самих супругов.

Миссис Блэкмор уже успела немного успокоиться.

— Он спросил, не могли ли мы ошибаться по поводу того, в какой день случилась та ссора между Дебби и ее отцом. Но мы не могли ошибаться. В тот день мы вывели Понто на прогулку позднее обычного, потому что ждали мастера по ремонту кухонных плит, а он пришел после шести вечера, из-за чего обед пришлось перенести на полтора часа позднее. Никакой ошибки быть не могло. Я рассказала все как есть, и меня сразу отпустили. Я хотела рассказать о том, как мы относимся к Дебби, но эти… юристы не дали мне говорить.

Учитывая возраст и искренность рассказчицы. Триш нисколько не обиделась на то, как прозвучало словосочетание «эти юристы».

— Вы навешали Дебби там?.. В том месте, где она сейчас?

— Да, — ответила Триш и улыбнулась старикам. — Там не очень уютно, но она держится молодцом. Смогла даже друзей найти.

Миссис Блэкмор облегченно вздохнула и расслабилась. Когда она улыбнулась, ее губы слегка дрогнули.

— Элен так обрадовалась бы. Она ведь очень переживала перед смертью. Боялась, что Дебби отправят в тюрьму.

— Элен пыталась взять всю вину на себя, — сказал майор, глядя на пса. — Ради Дебби, понимаете?

— Да, я знаю, — ответила Триш.

Он кивнул и снова приподнял шляпу, переступая с ноги на ногу, как будто разрабатывал мышцы. Миссис Блэкмор взяла мужа за руку и улыбнулась Триш.

— Он не может долго стоять на одном месте. Во время ходьбы артрит беспокоит его гораздо меньше. Что поделать, больные колени.

— Конечно, я понимаю. Извините, что задержала. Мне было очень приятно с вами познакомиться, и спасибо за искренность. Вы не против, если я пройдусь вместе с вами? Я хотела еще кое-что выяснить. Вы, случайно, не знаете, есть ли в деревне человек, который желал мистеру Уотламу смерти?

— Думаю, вряд ли, — ответил майор после секундного раздумья. — Айан был старым человеком, с очень тяжелым характером, но он многие годы не выходил из дома, понимаете? Подагра и все такое прочее. У нас в округе никто не держал на него зла или какой-то личной обиды.

— Я понимаю. Спасибо вам большое. И последнее, что я хотела спросить…

— Да?

— Насчет вашего доктора. Я слышала, ходят слухи, будто однажды он помог одному из своих пациентов умереть. Как вы думаете, это правда?

Майор посмотрел на супругу. Ее лицо залилось румянцем. К немалому удивлению Триш, миссис Блэкмор не на шутку рассердилась.

— Какая злобная клевета! — решительно проговорила она, а майор в знак согласия закивал головой. — У нас в деревне жила одна немолодая женщина, больная раком печени. Ей постоянно требовались огромные дозы обезболивающего. Когда у нее сломался аппарат для инъекций морфина, районная медсестра вызвала доктора Фоскатта, и он прописал бедняжке морфин в порошках, пока не достанут новый аппарат. На следующий день женщина умерла, а родственники заявили, будто доктор Фоскатт ее убил.

— Да, не очень-то красиво, — заметила Триш. — А вы не знаете, у родных той женщины была какая-то определенная причина подозревать доктора?

— Бедняжка почти ничего после себя не оставила, — угрюмо сказал майор. — Пенсию после ее смерти выплачивать перестали. Дом она снимала. Единственное, что она оставила доктору по завещанию, это чайный сервиз. Она очень берегла его, а доктор как-то рассказал, что сервиз очень красивый. Вообще-то сервиз стоил совсем недорого, но, кроме него, у бедняжки ничего не было. А доктор был единственным, кто о ней заботился. Еще там имелся какой-то внучатый племянник, но он ни разу в жизни ей ничем не помог.

— Понятно. Думаю, с врачами такое нередко случается, — сказала Триш, чувствуя к доктору гораздо большую симпатию. Неудивительно, что он так болезненно реагировал на разговоры об эвтаназии. — Огромное вам спасибо за рассказ. Вы очень мне помогли.

— Вот и отлично, — сказала миссис Блэкмор и взяла мужа под руку. — Пожалуйста, когда в следующий раз увидитесь с Дебби, передайте ей от нас огромный привет. Писем мы ей не пишем, потому что она им вряд ли обрадуется. Просто пусть знает, что мы о ней не забыли. Если вы сочтете, что это ей поможет.

Они медленно двинулись вдоль дорожки, а ретривер бросился вперед, не обращая никакого внимания на крики «К ноге!». Триш постаралась не думать слишком много о старости, а сосредоточилась на преимуществах Лондона в сравнении с глухой деревней, затерянной в бесконечном, пустом пространстве, в десятках миль от всех, кто мог бы помочь в случае несчастья или болезни.

ГЛАВА 11

Салон автомобиля наполнила музыка Баха. Сью Шеппард исполняла сюиту для виолончели. Триш подумала, что это произведение отлично подходит к ее возвращению в Лондон. Солирующей виолончели приходилось одновременно и вести мелодию, и исполнять аккомпанемент. На Триш же навалилась и необходимость оправдать ожидания Анны, и помочь Деб.

То строгие, то жизнерадостные звуки сюиты немного оттекли Триш от воспоминаний о докторе Фоскатте. Однако о Деборе она все-таки забыть не могла, представляя, как та в отчаянии приходит в клинику и встречает там враждебный отказ. Триш представила, как Деб чувствовала себя на обратном пути к дому родителей, и вдруг подумала, что жалость и симпатия к этой женщине могли сделать ее — профессионального адвоката — чересчур легковерной.

Никакая музыка на свете не помешала бы ее мозгу работать, по-разному сочетая те несколько фактов, которые удалось выяснить. Примеряя их друг к другу сначала одним способом, а затем другим, Триш старалась понять, не противоречат ли факты той истории, в которую ей так хотелось верить.

Поначалу ее успокоило, что доктор Фоскатт оказался почти таким же отталкивающим, каким его обрисовала Деб. Однако чем больше Триш думала о нем, тем неспокойнее становилось у нее на душе. Деб попросила помощи у доктора, потому что больше ей было не к кому обратиться. Когда Фоскатт отказал ей, она наверняка чувствовала себя, как загнанный в угол зверь.

Дебора была далеко не глупой, что бы там ни говорил ее отец. Она не могла не понимать, что его смерть освободит ее раз и навсегда…

Оказавшись наконец в прохладном спокойствии своей саутуоркской квартиры, Триш сварила крепкий кофе и села перечитывать материалы судебных заседаний. Она искала в показаниях свидетелей какую-нибудь деталь, которая могла быть неверно истолкована и использована. К сожалению, поиски успехом не увенчались.

Сердитая и на саму себя, и на Анну, которая втянула ее в такое безнадежное и хлопотливое предприятие, Триш решила отвлечься на минуту от дела. Она понимала, что прежде чем ехать в контору, необходимо проверить автоответчик. На нем могли оказаться какие-нибудь срочные сообщения, однако Триш боялась снова услышать Анну Грейлинг.

И действительно, стоило автоответчику включиться, как в комнату ворвался голос Анны. Первые четыре сообщения оказались от нее, и все твердили об одном и том же. «Ты уже вычислила настоящего убийцу? Что именно ты успела выяснить? Что собираешься делать дальше?» Триш разговаривала с Анной дважды накануне отъезда и один раз утром, перед тем как отправиться в Норфолк.

Отец Триш, ее работа, друзья и просто личные заботы — ничто из этого не имело для Анны никакого значения. Ей и в голову не приходило, что у подруги могут быть свои проблемы. Прослушав сообщения до конца, Триш допила кофе, хотя понимала, что кофеин ее не успокоит, а затем с намеренным спокойствием позвонила Анне.

— Ты что-нибудь выяснила? — требовательно спросила та, едва их соединили.

— Немного, — ответила Триш с выразительной холодностью в голосе.

По крайней мере ей самой холодность казалась выразительной, Анна же ничего не заметила.

— Я только что вернулась от доктора, — добавила Триш и описала встречу с Фоскаттом.

Во время рассказа она рисовала условные фигурки всех участников истории. Сначала на бумаге появилась неловко нарисованная женщина со скомканным полиэтиленовым пакетом в руке. Затем возникли дверь, коридор и еще одна дверь. Затем Триш снова изобразила женщину с пакетом, но теперь та входила во вторую дверь.

По словам свидетелей, Элен Уотлам была ниже ростом, чем дочь. Триш нарисовала еще одну неловкую фигурку, добавила ей округлый животик, слегка сутулую спину и тросточку для ходьбы. Затем решила, что ее набросок скорее похож на птицу эму, чем на человеческое существо, и отложила карандаш в сторону. Ее воображение работало гораздо лучше.

Триш представила, как Элен Уотлам осторожно открывает дверь в спальню мужа. Она опирается на трость и, стараясь не шуметь, проходит по длинному отрезку ковра между дверью и кроватью мужа. Под мышкой Элен несет подушку. Подойдя к кровати мужа, она не будит старика, а кладет ему подушку налицо и наваливается на нее всем весом. Теперь опорой ей служит не трость, а тело мужа.

Вполне правдоподобно, подумала Триш, а вслух сказала:

— В конце концов, Элен сама во всем призналась. Неудивительно, что Фил Редстоун пытался убедить присяжных, что она действительно виновна.

— Да, но у него ничего не вышло. — Голос Анны звенел от нетерпения, будто готовая взорваться бомба. — Ради Бога, Триш, мы должны придумать что-то другое.

— Может быть, но тебе повезло больше, чем Филу. Ты можешь разыграть всю историю с помощью актеров. Можешь использовать приятный голос, который будет говорить от имени Деб и расскажет ее версию того, как появился тот пакет со слюной. Она будет гораздо убедительней, чем вымученные догадки обвинителя. Тебя не связывают никакие нормы доказательного права. Думаю, у тебя все отлично получится.

— Этого недостаточно, — отрезала Анна. — Нам нужны доказательства, что старика убил кто-то другой, пускай мы даже не выясним его имени. Неужели ты этого не понимаешь? Господи, Триш, кто-кто, а ты должна была сообразить! Я думала, именно этим ты и занимаешься, а не тратишь время на то, чтобы переливать из пустого в порожнее старые факты, которые никому никакой пользы принести не могут.

Триш немного помедлила, чтобы не сказать что-нибудь чересчур резкое.

— Интересно, а что сделала ты для продвижения собственного проекта, пока я ездила ради тебя в Норфолк?

— Ну, знаешь ли! — Судя по голосу, Анна была разгневана ничуть не меньше, чем Триш. — Я тут совсем с ног сбилась. Ты представления не имеешь, сколько всего надо сделать, чтобы составить заявку на съемки такого фильма, иначе редакторы канала даже не примут ее на рассмотрение.

— Анна…

— Мне надо подобрать целую команду осветителей, операторов, помощников оператора, реквизиторов. Причем я не могу нанять их, пока не получу добро от редакторского отдела. Я должна привлечь только надежных людей, тех, с кем я работала раньше, самых лучших, а самых лучших расхватывают на месяцы и месяцы вперед. Мне надо уговорить их не соглашаться пока на другие проекты, врать с три короба, будто у меня уже все на мази. Я обследую места, где будет проводиться съемка, ищу студию, которую мы сможем себе позволить, составляю приблизительную смету, пытаюсь найти хорошего сценариста, режиссера, звукооператора… Сокращаю до минимума все расходы, какие только можно. Это просто кошмар какой-то. — Анна наконец перестала тарахтеть как пулемет. — Хотя ты вряд ли меня поймешь. Это ведь не твоя специализация.

— Анна…

Триш замолчала, услышав звонок мобильного телефона. Может, оно и к лучшему.

— Анна, мне надо идти. Перезвоню позднее. Пока.

— Это Триш? — спросил энергичный, мужественный голос. — Говорит Малкольм Чейз. Я звонил вам в контору, но там сказали, что сегодня вы работаете дома. Я хотел узнать, занимаетесь ли вы до сих пор делом Деб и могу ли я чем-нибудь помочь.

Вопрос Чейза был настолько тактичнее требований Анны, что Триш без особых усилий ответила, что пока ей не удалось выяснить ничего полезного, но она все-таки не теряет надежды. Она не сказала, что начала сомневаться в невиновности Деборы. Триш расслышала в собственном голосе нотки сомнения и мысленно спросила себя, заметил ли их Чейз.

— По-моему, вы расстроены ничуть не меньше, чем я, — с сочувствием сказал он. — Не хотите встретиться и чего-нибудь выпить? Мы могли бы слегка подбодрить друг друга, вместе обдумать то, что нам известно на сегодняшний день, составить приблизительный план действий. Может, что-нибудь полезное в голову придет. Как вы на это смотрите?

Триш подумала, что идея неплохая. Джордж сегодня вечером приходить не собирался, а унылого одиночества и недовольного нытья Анны с нее достаточно. Триш боялась, что, если телефон зазвонит снова, она может сорваться и обругать ни в чем не повинного собеседника. Она сказала, что приедет к зданию парламента в любое удобное для Чейза время.

— Почему бы вам не приехать прямо сюда, в Пимлико?[13] Во-первых, здесь гораздо удобнее, во-вторых, можно не бояться, что нас нечаянно подслушают. Вы не против?

— Нет. Говорите адрес.

Когда Триш добралась до станции метро «Пимлико», ее злило практически все — она сама, Анна, лондонский общественный транспорт, пассажиры, не желавшие двигаться с места, и несчастные туристы, которые еще не успели понять, что нельзя стоять по обе стороны эскалатора и не приводить этим в бешенство тех, кто пользуется метро постоянно.

Наверху воздух оказался чуть прохладнее и даже слегка свежее. Триш сверилась с адресом и повернула направо. Судя по всему, дом Чейза стоял посередине одной из лучших в районе улиц. Им оказалось высокое белое здание с двумя окнами на каждом из этажей и аккуратными балкончиками с решеткой из серого чугуна.

Триш надавила кнопку звонка, и дверь открыла испуганная молодая женщина. Она представилась как Сэлли Хатфилд — секретарь мистера Чейза — и объяснила гостье, что осталась поработать сверхурочно, поскольку после окончания парламентской сессии накопилось много незаконченных дел.

Страх секретарши показался Триш любопытным. Малкольм Чейз не казался ей человеком, способным кого-то напугать.

— Мне очень-очень жаль, мисс Магуайр, — продолжала Сэлли, задыхаясь и с тем резким, нарочито аристократичным вы говором, от которого у Триш ныли зубы. — Малкольм сейчас слегка занят. Вы не могли бы прийти чуть попозже? Где-нибудь через полчасика или около того.

«Где-нибудь» Сэлли произнесла как «где-ниуть». Триш почувствовала, что ее зубы заскрипели, как мельничные жернова в конце тяжелой рабочей смены.

— Мистер Чейз назначил встречу именно на это время, — сказала она, взглянув на часы. — Извините, если причиняю вам какие-то неудобства, но мне совсем не хочется сидеть в пабе или ехать домой, а потом тащиться обратно. На улице чересчур жарко. Вы не против, если я подожду мистера Чейза здесь?

Сэлли выглядела так, словно вот-вот расплачется или упадет в обморок. Взяв себя в руки, она пожала плечами и выдавила улыбку.

— Ну ладно. Давайте. В смысле, заходите. Хорошо. Отлично. Проходите в гостиную и налейте себе чего-нибудь выпить. Я попробую его поторопить.

— Спасибо, — сказала Триш.

Немного озадаченная чуть ли не истерическим поведением секретарши, она проследовала за Сэлли в длинную гостиную с выкрашенными в желтый цвет стенами и низкими книжными полками из красного дерева с позолоченным декором. На одной из полок стоял поднос с богатым запасом спиртного. Книги здесь были самые разные и подобраны так, что чувствовалось — их читают с удовольствием, а не потому, что они модны и красиво переплетены. Триш понравилось то, что она увидела.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросила секретарша преувеличенно громко.

Триш согласилась на бокал вина и с удивлением стала наблюдать за тем, как Сэлли оглушительно гремит бутылками и натыкается на все предметы, какие попадаются на ее пути. Откуда-то сверху вдруг послышался разгневанный женский голос, и Триш поняла, что Малкольм Чейз очень громко с кем-то ругается — возможно, с собственной супругой, — а его молоденькая секретарша боится, как бы посторонний человек не стал невольным свидетелем ссоры.

— Не пытайся сделать из меня дуру, Малкольм. Ничего у тебя не выйдет.

Секретарша, вздрогнув, протянула Триш тяжелый хрустальный бокал с вином и неестественно громким голосом спросила, нравится ли ей работать адвокатом.

— Да, очень. Благодарю вас. Кстати, можете не волноваться. — Триш показала на потолок. — Такие вещи время от времени случаются со всеми. Я не собираюсь сплетничать о мистере Чейзе.

Сэлли неуверенно улыбнулась.

— Спасибо вам огромное. Это так милое вашей стороны. Вы не беспокойтесь, они скоро перестанут, — произнесла она гораздо спокойнее и не с таким претенциозным выговором.

Однако выкрики, которые доносились с верхнего этажа, становились все резче и оскорбительнее. Не слушать их было невозможно. Триш села на один из двух одинаковых диванов в желтую и оранжевую полоску, а Сэлли, скрестив стройные ноги в лакированных туфлях-лодочках, устроилась напротив, на оттоманке с накинутым на сиденье ковриком.

Наверху раздался звон разбитого стекла. Триш показалось, что о туалетный столик, накрытый стеклом, с силой хлопнули тяжелый флакон духов.

— Я готова смириться с тем, что ты постоянно на работе. Готова смириться с тем, что у тебя вечно нет времени, если я хочу пойти на ужин к сослуживцам и мне нужен спутник. Причем если ты сам куда-то идешь, я обязана тащиться вместе с тобой.

Последовало приглушенное бормотание. По всей вероятности, Чейз догадывался, что Триш уже в доме, и пытался утихомирить супругу.

— А мне наплевать! Я даже готова смириться с тем, что возле тебя вечно крутятся молоденькие идиотки. С чем я не готова смириться, так это с тем, что…

Снова раздался звон разбитого стекла, но на сей раз сопровождаемый всплеском. Сэлли Хатфилд уронила на пол свой бокал джина. Соскользнув с оттоманки, она опустилась на колени и, ругая себя на чем свет стоит, принялась вытирать разлитый джин носовым платком. Триш заметила, что один из хрустальных осколков впился Сэлли в руку и из ранки выступила кровь. Триш предложила помочь.

Девушка резко поднялась с колен и, роняя на пол капли крови, пробормотала, что ей обязательно надо все тут убрать. Затем сказала, что сходит найдет какую-нибудь тряпку, и спросила, не возражает ли Триш, если она на минутку оставит ее одну.

— Нет, конечно. Идите. За меня волноваться не стоит. Я подожду здесь, пока мистер Чейз не освободится.

Присутствовать при чужой ссоре гораздо легче, когда не надо притворяться, будто ты ничего не замечаешь.

Наверху мистеру Чейзу по-прежнему приходилось несладко.

— Я прекрасно понимаю, что это заставляет их работать на тебя до потери пульса. Я согласна возвращаться домой и спотыкаться об их бездыханные тела. Я даже согласна время от времени ходить на встречи с твоими мерзкими избирателями. Но я категорически не согласна спокойно наблюдать за тем, как ради старой подружки ты делаешь из себя круглого идиота. Все знают, что она убила отца. Ради нее ты выставляешь меня дурой и рискуешь единственным, что у тебя есть, — репутацией неглупого и здравомыслящего политика.

— Нет, не рискую, — ответил Чейз, на сей раз довольно громко. — Дебора Гибберт является частью моей кампании за права граждан на справедливый суд. Сколько можно повторять одно и то же? Все понимают, какое огромное это имеет значение. Мой интерес к Деб не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к тому, что у нас с ней было сто лет назад. Я собираюсь провести громкую кампанию, которая не принесет нам ничего, кроме выгоды. Моя популярность у избирателей резко возрастет. Сама увидишь.

Триш удивленно подняла брови. Вот так признание! После него Малкольм Чейз выглядел довольно неприятным типом. Однако если его жена, как леди Макбет, все время подталкивала супруга к очередным политическим вершинам, он мог выдумать такое объяснение специально, чтобы отделаться от ее упреков.

— Что за ерунда, — отрезала она. — Во-первых, твоя кампания принесет пользу только в том случае, если ты вытащишь свою Деб из тюрьмы. Насколько мне известно, на это нет никаких шансов. Во-вторых, все знают, что она одна из твоих бесчисленных бывших любовниц. Хуже того, поползли слухи, будто все последние годы ты продолжал сохнуть по своей Гибберт и влюблен в нее до сих пор. Если ты сделаешь этот идиотский телефильм, я…

— Что? — Теперь в голосе Чейза звучало не меньше злости и презрения, чем у его супруги. — Ты меня бросишь?

— Вполне возможно.

— Не будь дурой. Тот факт, что ты замужем за членом парламента, помогает твоей карьере. Я знаю, если бы не политика, ты давным-давно бросила бы меня. Ты ведь уже собиралась уйти, во время прошлых выборов, когда я мог не получить места в парламенте.

— Значит, по-твоему, наш брак — не больше, чем общество взаимной поддержки? Ты это имел в виду?

— А ты смогла бы придумать еще хоть одну причину, по которой мы до сих пор вместе? Думаю, я не смог бы, даже если бы ломал голову целую неделю.

Никакого слышимого ответа от его супруги не последовало.

В гостиной появилась Сэлли с тряпкой, газетами и ведром с водой и моющим средством. Пока она собирала с пола кашу из битого стекла, крови и спиртного, Триш вздрагивала от грохота, доносящегося со второго этажа. Спустя десять минут, после того как все успокоилось, она вздрогнула снова — на пороге длинной гостиной появился мистер Чейз собственной персоной, в безупречном костюме и подчеркнуто спокойный.

— Здравствуйте, Триш, — сказал он и протянул руку с таким видом, будто встретил дражайшего друга. — Я так рад снова видеть вас! Как вы тут?

Салли что-то невнятно пробормотала и выскользнула из комнаты, прихватив ведро. Чейз на нее даже не взглянул. Все его внимание было сосредоточено на Триш.

— Неплохо, — ответила она и встала пожать руку хозяину дома.

Кто-то сбежал со второго этажа, стуча по лестнице высокими каблучками, и почти сразу громко хлопнула входная дверь. В гостиной затрясся стеклянный шкафчик с антикварной посудой, и будто от подземного толчка вздрогнули стены.

— Моя жена, — невозмутимо сказал Чейз. — Она так много работает, что все время куда-то опаздывает и летит как на пожар. Итак, перейдем к делу.

Он подошел к окну с двойными рамами. Дневной свет с улицы упал ему на лицо, и Триш заметила, что ссора все-таки не прошла для Чейза бесследно. Его глаза наполняла такая боль, какой Триш никогда прежде в них не замечала. Улыбка казалась беззащитной, и Триш вдруг увидела в Чейзе не взрослого человека, а обиженного ребенка, что сразу подействовало на нее обычным образом.

Когда он прикоснулся к ее руке и предложил сесть, Триш показалось, что они знают друг друга гораздо ближе, чем бывает после одной-единственной встречи. Теперь он ей нравился. Ей хотелось успокоить его. Триш чувствовала, как ее наполняют тепло и доверие к Чейзу. Она знала, что глаза ее светятся симпатией, и сразу заметила, как изменилось его лицо. Она подвинулась ближе, теплые чувства к нему грели ее все сильнее. Наконец Триш поняла, что заходит чересчур далеко, и одернула себя.

Она знала, что слишком чутко отзывается на несчастья других людей, и ничего не могла с собой поделать. В прошлом это доставляло Триш немало проблем, а тем, кому она пыталась помочь, не приносило особой пользы. Мало-помалу она научилась контролировать свои инстинкты и направлять их в нужное — точнее, профессиональное — русло, не обнадеживая ни друзей, ни клиентов понапрасну.

Триш напомнила себе, что Малкольм Чейз, во-первых, источник информации, а во-вторых, возможный участник телевизионного проекта. Он не был обиженным ребенком. Его несчастья еще не давали основания относиться к нему с симпатией и доверием.

Триш сдержанно улыбнулась и села на дальний край дивана. Чейз уселся рядом, гораздо ближе, чем следовало. Она рассказала все, что успела выяснить для будущего фильма, умолчав только о том, как сильно ее раздражали бестактные и непомерные требования Анны. Голос Триш звучал отстраненно, как у настоящего профессионала, и Чейз, к огромному ее облегчению, снова отодвинулся на другой край дивана.

— Звучит весьма неплохо, — проговорил он, когда рассказ был окончен, и посмотрел на Триш с обожанием, будто считал ее самой чудесной и красивой женщиной на свете.

Она поняла, что Чейзу досаждают его собственные инстинкты, и он бессознательно нуждается в сочувствии собеседников. Триш почувствовала себя увереннее.

— Вы продвинулись гораздо дальше, чем признались по телефону, — добавил Чейз.

— Но не настолько далеко, насколько следовало бы. Кроме того, меня очень беспокоит одно обстоятельство.

— Вот как? Что за обстоятельство?

— Доктор Фоскатт мне очень не понравился.

— Ничего удивительного, — со смехом ответил Чейз. — Судя по всему, он крайне неприятный тип.

— Я знаю. Разве вы не понимаете, в чем дело? Когда Деб встречалась с ним в последний раз, она была в полном отчаянии. Деборе требовалась помощь, а он ей отказал. Ни к кому другому она обратиться не могла.

Чейз опять посмотрел на Триш с восхищением.

— Будь я на месте Деб, — продолжала она, — его высокомерный отказ довел бы меня до белого каления. Я бы вполне могла сделать что-то такое, чего никогда…

— Вы не должны так думать, Триш. Никогда.

Чейз говорил очень быстро, и его слова звучали искренне. Однако он оставался политиком, а значит, мог включать искренность, как воду из крана.

— Я ведь говорил вам, Триш. Я знаю наверняка, что Дебби не могла совершить убийство.

— Не могла? Несмотря на то что из-за постоянной мучительной боли отец сходил с ума и все время оскорблял Деб? Несмотря на то что ее мать из последних сил старалась помочь мужу, но с каждым днем только угасала и угасала?

Чейз покачал красивой головой. Его волосы даже не колыхнулись. Встав с дивана, он налил себе бокал вина и снова присоединился к Триш.

— Хорошо. Если вы не можете представить, что она убила отца предумышленно, то как насчет несчастного случая? Предположим, она очень хотела помочь отцу избавиться от боли и вспомнила о лекарстве, которое год назад помогло ей самой. Она могла дать отцу тот препарат, не зная, что его опасно сочетать с другими таблетками.

— Нет, Триш.

В голосе Чейза мелькнуло раздражение. Он сделал такой огромный глоток вина, что Триш удивленно замерла.

— Любой, кто знает Дебби, скажет вам, что она не способна убить человека. Даже случайно.

Чейз сделал еще один глоток, словно для того, чтобы набраться храбрости. Заметив, что Триш за ним наблюдает, он медленно поставил бокал на серебряную подставку на столике рядом с ручкой дивана.

— Не думайте, что во мне говорит сентиментальность, — сказал он, вытирая руки белым носовым платком из хлопка. — И не думайте, что это тщеславие мужчины, который думает, будто стоит ему один раз переспать с женщиной, и он знает ее как свои пять пальцев.

Триш улыбнулась и одобрительно подумала: «Значит, кое-что вы все-таки знаете о себе, мистер Чейз».

— Поймите, я не могу ошибаться в Дебби. Конечно, с тех пор как мы были вместе, прошло много лет, но я понимаю ее не хуже, чем тогда. Понимаю, о чем она думает в той или иной ситуации и почему поступает так, а не иначе. Знаю, что может привести ее в ярость и как она ведет себя, когда теряет голову.

— Ну и как же она себя ведет? — настойчиво спросила Триш, вспомнив страх Адама.

— Убегает. Убегает и навсегда вычеркивает из своей жизни того человека, который приводит ее в бешенство. Она никогда не остается и не вступает в конфликт.

— Она могла измениться. Вы же сами говорили, что замужество сильно ее изменило.

— Да, но не до такой же степени. Как бы она ни изменилась, убить она не способна.

— Но ведь…

Чейз вытянул руку и положил ладонь на полосатую диванную подушку между собой и Триш. Его кожа слегка лоснилась, однако влажной не выглядела. По опыту Триш знала, что лгуны обычно потеют ведрами. С другой стороны, у Чейза большая практика. Политикам часто приходится врать или по крайней мере скрывать правду, что в конечном итоге одно и то же.

— Поймите, Триш, я верю Дебби. Я должен освободить ее из тюрьмы. Тогда я…

Он замолчал на полуслове, не в силах говорить дальше. Голос едва заметно дрогнул, а глаза наполнились влагой. Триш удивилась. Чейз не общался с Деборой многие годы, и вдруг такая реакция. Что же происходило в его голове? Чейз откашлялся.

— Тогда я смог бы исправить все те ошибки, которые наделал в прошлом. Хотя бы отчасти, — твердо сказал он и снова спрятал лицо за высоким бокалом.

Когда Чейз поставил бокал на столик, вина в нем не осталось.

— В молодости все ошибаются, — очень серьезно проговорил он, хотя Триш не просила никаких объяснений.

Ей хотелось узнать, отчего Чейз так решительно настроен помочь Деборе? Может, члену парламента просто хотелось доказать, что жена не права относительно его характера и мотивов поведения?

— В юности мы часто ошибаемся в людях, — продолжал Чейз, — часто делаем невыносимой жизнь своих близких и тех, кто нам небезразличен. Бог свидетель, я наделал достаточно глупостей. Более чем достаточно. Если сейчас мне удастся помочь Дебби, я смогу… Мне кажется, я снова смогу поверить в себя.

Триш пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поднять голову и не взглянуть на предательски тонкий потолок.

— Наверное, я выгляжу законченным эгоистом. Хочу помочь Дебби, потому что от этого станет легче мне самому.

Триш почувствовала, что подтекст сказанного отчаянно взывает к ней: «Успокой меня! Скажи, что я не прав! Скажи, что я хороший!» Подавив в себе желание повторить вслух именно эти слова, она произнесла самое сдержанное утешение, какое смогла придумать:

— Если мы поможем Деб оправдаться, будет не важно, эгоизм вами двигал или нет.

— Спасибо вам, — тихо и неуверенно сказал Чейз.

Триш подумала, что пора закругляться и ехать домой.

— Итак, — сказала она отрывисто, — насколько я могу судить, единственная наша надежда заключается в том, чтобы найти иной источник астемизола и доктора, который подтвердит, что сочетание тех лекарств, которые принимал погибший, могло привести к смерти от простого удушья, то есть без всякого постороннего участия.

— Отличная идея! — с энтузиазмом воскликнул Чейз и, заметно воспрянув духом, справился: — Вы думаете, есть врачи, которые согласятся дать такое заключение?

— Если оно соответствует действительности, то да, — сухо ответила Триш. — Анна наняла специалистов проверить все медицинские детали, но результата пока нет.

Она жалела, что не перешла в контрнаступление, когда Анна по телефону обвинила ее в бездействии. Вероятно, у них обеих в тот момент случилось что-то наподобие временного размягчения мозга.

— И, кроме того, останется объяснить, почему у него была передозировка терфенадина.

— У вас все получится, Триш. Если у кого-то может получиться, то только у вас.

Чейз откинулся на мягкую спинку дивана и скрестил длинные ноги. На его лице снова появилось томное умиротворение. Он посмотрел на Триш сбоку, краем глаза, что придало их беседе особую доверительность.

Триш тем временем не могла не обратить внимания на костюм Чейза, сшитый из превосходной шерсти и скроенный так искусно, что ткань нигде не морщинило и не стягивало. Казалось, ее внимание было воспринято как нечто должное.

— Однако я не удивлен, что по телефону ваш голос звучал так подавленно, — заметил Чейз, благополучно вернувшись к роли наставника и покровителя. — Задача у вас не из легких. В любом случае я очень рад, что вы оказались на стороне Деб. Бедняжке первый раз в жизни повезло.

— Спасибо.

— Надеюсь, когда все закончится и Дебби вернется домой, мы с вами сможем еще не раз поработать вместе. — Он похлопал ладонью по диванной подушке рядом со своей ногой, будто предлагая Триш устраиваться поудобнее. — Думаю, из нас двоих выйдет отличная команда. Вы могли бы оказать неоценимую помощь в моей борьбе против наркотиков.

— Видите ли, мне всегда казалось, что из всех бед нашего общества наркоторговля — не самая серьезная. Все знают, что наркотики — это плохо. Меня больше беспокоит то, как невнимательно у нас относятся к пожилым людям. Если бы вы занялись этим, пользы было бы гораздо больше.

— Ах, Триш, Триш! У меня и без того непочатый край работы. Как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Триш подумала, что избитые метафоры и клише не многим лучше той смеси английского с французским, на которой Чейз разговаривал при их первой встрече.

— Но ведь наркотиками занимаются многие. Борцов с наркомафией у нас предостаточно, а вот о борцах за достойную старость я пока что нигде не слышала. Проблемами стариков никто не занимается. Вспомните, что случилось с родителями Деб. Интеллигентная супружеская пара — оба в здравом уме, относительно обеспеченные и в то же время доведенные до полного отчаяния. Представьте, что происходит с людьми их возраста, у которых нет ни родных, ни достаточных средств к существованию.

— Государство никогда не сможет заменить семью, — провозгласил Чейз, повторив лозунг из очередной кампании за незыблемость домашнего очага.

— Вы хотите сказать, что Деб следовало бросить мужа, детей и свою работу, и стать сиделкой и прислугой в доме родителей? Вы это имеете в виду? Или думаете, что Корделия должна была бросить свой бизнес и заняться домашним хозяйством?

На лице Чейза появилась та отстраненная полуулыбка, которую политики научились использовать всякий раз, когда им задают неудобный вопрос или показывают, чего на самом деле стоят их пылкие речи, написанные политтехнологами.

— Наше общество привыкло исходить из того, что женский домашний труд был и всегда будет бесплатным и легкодоступным, — сказала Триш и только тут сообразила, что чересчур увлеклась. — Извините. Конечно, мы не на политическом митинге, но какие-то меры надо обязательно принять.

— Разумеется, вы правы. Если начнете собственную кампанию, я непременно окажу вам поддержку. Что касается меня самого, я пока что занят другим. Кстати, давно хотел спросить, как у вас дела с Филом Редстоуном?

— Сейчас он не настроен сотрудничать, что, впрочем, вполне объяснимо. Апелляция Деб в основном базируется на некомпетентности адвоката. Мысль о том, что его могут опозорить по телевидению, тоже не из приятных. Я уже говорила Анне, что не собираюсь участвовать в охоте на ведьм, хотя ей, конечно, очень хотелось бы опозорить Редстоуна публично.

— Профессиональная солидарность, — сказал Чейз с горечью, которая казалась странной в сочетании с его холеным видом. — Проклятие всех дел о судебных ошибках. Врачи, юристы, торговцы автомобилями, полицейские… Вы все одинаковы.

Триш не стала оправдываться, а просто поднялась с дивана и протянула Чейзу руку. Он взял ее, слегка пожал и притянул Триш к себе, чтобы поцеловать в щеку. Кожа у Чейза оказалась гладкой как шелк.

— Я очень беспокоюсь за Дебби, — пробормотал он, прикасаясь губами к щеке Триш. — Поэтому и злюсь по пустякам. Надеюсь, вы меня простите. Как я уже сказал, вы великолепно справляетесь со своей задачей. Без вас нам пришлось бы очень туго.

«Чертов прощелыга», — безжалостно подумала Триш, покидая дом Малкольма Чейза.

ГЛАВА 12

Не поднимаясь с подушки, Триш повернула голову и увидела, что Джордж все еще спит на спине, слегка приоткрыв рот. Он казался таким умиротворенным. Таким надежным. Приехал к ней вчера вечером, через пару часов после того, как она вернулась от Малкольма Чейза. Заявил, что деловой обед с коллегами был до невозможности нудным, и спросил, нельзя ли ему остаться. Они не стали выпытывать друг у друга причины своей задумчивости, а просто занялись любовью, после чего Триш уснула так крепко, как не спала уже несколько недель.

Проснувшись в замечательном настроении, она блаженно потянулась под легким пуховым одеялом и провела длинными ногами по простыням. Электронные часы показали шесть тридцать утра, и встроенный в них радиоприемник разразился музыкой. У Джорджа слегка дрогнули веки, но глаза он все-таки не открыл. Протянув руку к Триш, царапнул ей бедро. Она подвинула ногу чуть ближе.

— Вчера, в половине двенадцатого вечера, член парламента Малкольм Чейз был найден застреленным в прихожей своего дома в Пимлико, — сказал радиодиктор.

Триш подскочила на кровати, тонкое одеяло тут же соскользнуло с нее. Джордж закашлялся и что-то протестующе забормотал, пытаясь натянуть одеяло.

Затем открыл глаза и прислушался.

— Супруга убитого, Лора Чейз, обнаружила его, вернувшись из театра. Он лежал недалеко от входной двери, застреленный в голову. Детей у мистера и миссис Чейз не было.

Джордж обнял Триш за плечи и потянул обратно на подушки. Она вспомнила вчерашний вечер и прощальный поцелуй Чейза и стиснула в руках край одеяла. Джордж прижался лицом к ее шее. Его губы приоткрылись, и Триш услышала, как он что-то неразборчиво бормочет.

— Что-что? Я не поняла.

— У меня хватило глупости поблагодарить Всевышнего за то, что вчера ты вовремя ушла из дома Чейза.

Джордж отстранился, близоруко моргая. Потом надел очки и взял свой домашний халат.

— Пойду выпью кофе, — сказал он. — Тебе сделать?

Триш взглянула на часы, уже не обращая внимания на то, что говорит радио.

— Да, конечно. Все равно пора вставать. Только после завтрака мне надо сразу бежать на работу.

Джордж спустился вниз по витой лестнице, шлепая босыми ногами по ступенькам из кованого железа. Триш осталась одна и снова подумала о Чейзе — о том, как он умер и почему.

Через пару минут Джордж принес ее огромную белую кружку, почти доверху наполненную крепким кофе, и спросил:

— Чейз так сильно тебе нравился?

— Нравился? — Триш удивленно посмотрела на него. — С чего ты взял? Мы были едва знакомы.

— Ты выглядишь очень расстроенной, — ответил Джордж. — Глаза на пол-лица и пульс, наверное, бешеный. Я видел тебя такой потерянной только один раз — когда тебе позвонили из больницы и сказали, что у Пэдди сердечный приступ.

Триш покачала головой и взяла из рук Джорджа кружку с кофе. Сделав глоток, облизала верхнюю губу, чтобы снять с нее взбитые сливки.

— В принципе мне нравился Чейз, хотя я и не знала, можно ли ему доверять полностью, но дело совсем не в этом.

Несмотря на включенное отопление и горячий кофе, она дрожала, к горлу подкатывала тошнота. Наверное, именно так бывает во время беременности, подумала Триш. Она не понимала, как совсем недавно могла подумать, что с радостью родит и воспитает ребенка в таком ужасном мире.

— Наверное, у тебя просто шок, — сказал Джордж и присел рядом с ней на кровать.

К облегчению Триш, он не попытался к ней прикоснуться. Она стиснула зубы, стараясь взять себя в руки.

— Я совсем не хотел умалить то, что ты сейчас чувствуешь, — сказал Джордж, без труда прочитав ее мысли, — но у тебя действительно шок. Не успела встать с кровати, и сразу такая новость! Тут немудрено растеряться.

Триш поставила кружку на столик и прислонилась плечом к Джорджу, немного успокоенная его надежностью и теплом.

— Мне кажется, — сказала она медленно, — я просто испугалась. Вдруг его убили из-за того, что он добивался оправдания Деб?

Джордж немного отстранился от Триш и внимательно посмотрел ей в лицо.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он. — Неужто вообразила, будто кто-то испугался, что Малкольм Чейз выяснит правду об убийстве того несчастного старика из Норфолка, и потому застрелил члена парламента?

— Конечно, в твоем изложении это звучит несколько мелодраматично, — сказала Триш.

Она потянулась за своей кружкой и с гордостью отметила, что ее рука нисколько не дрожит.

— Да брось, Триш. Малкольм Чейз был политиком. У него наверняка имелись целые толпы врагов.

— Возможно. Хотя, по-моему, такое совпадение подозрительно. Позавчера он публично объявил, что намерен доказать невиновность Деборы Гибберт, а через сутки его нашли застреленным. Он ведь не раз обещал добиться своего, чего бы ему это ни стоило.

— Дай-ка мне глотнуть кофе, — попросил Джордж и схватил ее кружку. — Триш, ты…

— Естественно, я буду осторожна, — сказала она и забрала свой кофе обратно.

— Ты пойдешь в полицию?

Она оценила тактичность Джорджа — он задал наводящий вопрос, хотя ему наверняка хотелось просто-напросто дать Триш указание.

— Черт подери! Джордж! Погляди на время! Ты будешь ванну принимать?

— Если не помешаю, то да.

— Вот и отлично. Тогда я пойду приму душ, а ты, будь добр, не мешайся.

Они так привыкли собираться на работу вместе, что двигались каждый в своем направлении и умудрялись не сталкиваться, встречаясь только у длинного платяного шкафа Триш, где на плечиках висели выглаженные рубашки, и на кухне, где варился кофе. Джордж брился почти столько же, сколько Триш делала макияж, и снова они встретились уже у входной двери — с портфелями в руках, безукоризненно опрятные и готовые к встрече с клиентами.

Когда Триш вбежала в контору, Дэйв уже маячил в дверях своего кабинета. В руке у секретаря не было секундомера, но Триш с легкостью могла его там представить. Ей захотелось напомнить своему помощнику, что это она его нанимает, а не наоборот.

— В чем дело, Дэйв? — спросила Триш, не останавливаясь, а просто слегка сбавив шаг.

— Мне срочно надо с тобой поговорить. Это касается дела Грир.

— Не сейчас, Дэйв. Сегодня утром у меня заседание суда.

— Я знаю, — горько проговорил Дэйв ей вслед.

Триш пропустила мимо ушей и слова, и их значение. Заскочив в кабинет, она захлопнула за собой дверь, чтобы собраться с мыслями и спокойно подготовить нужные бумаги.

День у Триш выдался не из легких. На процессе председательствовал судья, который давно ее недолюбливал и постоянно прерывал, не давая спокойно допросить свидетелей. Триш старалась думать о своем гневе как об избалованной комнатной собачонке, которой нельзя давать волю. Улыбаясь судье, она отвечала на пустые, не относящиеся к делу вопросы, терпеливо выслушивала его комментарии к собственным словам, а затем снова принималась за работу.

Наконец, оказавшись в раздевалке, она позволила своей комнатной собачке отвести душу, хотя и там старалась придерживать ее за поводок. Если когда-нибудь Триш придет в голову согласиться на предложение Хедер Бонвелл и претендовать на звание королевского адвоката, ей понадобится одобрение не только других членов коллегии, но и судей. Ругать одного из них там, где ее могли подслушать, было бы весьма неосмотрительно.

Один из знакомых барристеров свернул свою мантию и сунул ее в мешок из красной парчи.

— Не хочешь пойти в «Эль-Вино» чего-нибудь выпить? — спросил он и с несвойственным ему легкомыслием перебросил мешок через плечо.

Может, именно поэтому он выигрывал дела гораздо реже, чем Триш? Она объяснила, что ей надо бежать обратно в контору по срочному делу. Оставалось только надеяться, что барристер не станет рассказывать собравшимся в баре адвокатам, будто Триш Магуайр вчистую проиграла очередное дело.

Вскоре она уже сидела в конторе за своим столом и звонила в полицию Пимлико. Когда она попросила телефон отдела, который занимается убийством Малкольма Чейза, ее соединили с констеблем, принимавшим всю информацию от граждан. Триш терпеливо объяснила, что ей хотелось бы поговорить с кем-то, кто действительно участвует в расследовании.

Молодой, судя по голосу, полицейский так же терпеливо ответил, что у них есть три разных отдела происшествий, поэтому он сортирует все поступающие сведения, а потом направляет их нужному человеку.

— Кто из детективов расследует убийство Чейза? — спросила Триш, надеясь, что знакома хотя бы с одним из них.

Ей уже приходилось сталкиваться по работе с несколькими следователями, и вполне могло случиться так, что кто-нибудь из них занимается делом Чейза.

Констебль не желал давать Триш никаких имен, но она проявила настойчивость и использовала весь свой дар убеждения. Наконец констебль сдался и назвал три фамилии. Двое оказались суперинтендантами, и их имена ничего Триш не говорили. Третий был главным инспектором, которого она отлично знала. Он возглавлял самый маленький отдел, а звали его Уильям Фемур.

Услышав это имя, Триш чуть не издала радостный возглас. Фемур был тем самым полицейским, который когда-то отправил за решетку ее обидчика. Преступник получил пожизненное. Конечно, это Триш была обязана Фемуру, а не наоборот, однако она надеялась, что детектив все-таки найдет время ее выслушать.

Констебль так не считал, поэтому записал ее имя очень неохотно и попросил немного подождать. Через пару минут в трубке раздался знакомый скрипучий голос Фемура:

— Триш Магуайр? Неужели это действительно вы?

— Значит, вы меня помните?

— Ну еще бы. Вас забудешь, — произнес он немного язвительно, но в то же время с улыбкой. В этих двух составляющих в основном и заключались все их отношения.

— Вот и отлично. Я хочу заехать к вам, поговорить о Малкольме Чейзе.

— Только не говорите мне, будто он был вашим клиентом и вы имеете какие-то секретные сведения, которых нет ни у кого другого и которые доказывают, что его…

— Нет-нет, — быстро сказала Триш, уловив в голосе Фемура раздражение, которое он пытался обратить в шутку. — Ничего похожего. Просто я с ним вчера встречалась. Точнее, вчера вечером.

— Значит, мне не стоило вести себя так легкомысленно. Ладно. Признаю, что был не прав. Сейчас пришлю кого-нибудь к вам в контору записать показания.

— Может, я лучше заскочу к вам по пути домой? Мне хотелось бы поговорить с вами лично. Если не ошибаюсь, ваш отдел находится где-то недалеко от его дома?

Фемур тяжело вздохнул. Когда он снова заговорил, его голос звучал резко, без всякой веселости.

— Вы считаете, это обязательно? — спросил он.

— Если бы я так не считала, то не стала бы тратить время даже на то, чтобы сделать телефонный звонок. Мы с вами оба очень занятые люди.

— Ладно, уговорили.

Фемур продиктовал ей адрес.

— Подъезжайте где-нибудь через полчаса. Имейте в виду, я смогу уделить вам несколько минут, не больше.

— Договорились.

Фемур остался почти таким же, каким Триш запомнила его с последней встречи, — лет пятидесяти с небольшим, самой обычной внешности, в мятом темно-сером костюме и с жеваным, криво повязанным галстуком. Когда он увидел Триш, на его лице расплылась приветственная улыбка, а темно-серые глаза сузились и по форме стали напоминать ромбики. Теперь детектив Фемур уже не казался обычным и ничем не примечательным.

— Триш Магуайр, — сказал он вместо приветствия, — вы совсем не изменились.

— Вот и отлично. Я не отниму у вас много времени, — торопливо проговорила она. — Вы должны знать, что…

— Ладно, ладно, только давайте без всяких идиотских прелюдий. Короткий перерывчик мне не повредит. Чаю не желаете?

— Нет, спасибо. Вчера вечером я ходила к Чейзу, потому что мы с ним вместе работали над материалом для телевизионного проекта Анны Грейлинг о Деборе Гибберт. Это женщина, которую осудили за убийство отца. Вы помните ее дело?

Глаза-ромбики закрылись.

— Прошу вас, не надо. Это стандартное заказное убийство, скорее всего связанное с наркотиками. Не пытайтесь осложнить мне жизнь.

— Я здесь не для того, чтобы доставлять вам какие-то неудобства, — тут же сказала Триш. — В прошлый раз вы злились, потому что я утаивала информацию. Теперь я пытаюсь поделиться имеющимися у меня сведениями, а вы опять недовольны. Вам ведь необходимо знать, чем занимался Чейз последние недели перед убийством и кому он мог так сильно насолить. Разве я не должна рассказать все, что мне об этом известно?

— Ну, рассказывайте, раз должны.

Фемур устало положил перед собой толстый блокнот с линованными страницами и снял колпачок с фломастера.

— Я слушаю.

Триш описала, как Анна Грейлинг втянула ее в свою авантюру, подробно рассказала то немногое, что успела выяснить за последние дни, и повторила все сказанное Чейзом о Деборе и его кампании за истинное правосудие. По мере того как она говорила, лицо Фемура мало-помалу светлело.

— Честное слово, свидетель из вас получается прекрасный, — заметил он, когда Триш закончила, — но даже если ваша Дебора Гибберт действительно невиновна, я никогда не поверю, что настоящий убийца ее отца мог нанять для Малкольма Чейза профессионального киллера.

— Конечно, в таком изложении это звучит несколько неправдоподобно.

Триш вспомнила о Джордже и подумала, что эти двое могли бы неплохо поладить.

— Вы уверены, что убийство было заказным?

— Ну ладно. Думаю, можно и рассказать. Сегодня утром мы дали пресс-конференцию, и вечером информация будет во всех новостях. Соседи Чейза видели, как вчера вечером, около половины десятого, в его дверь позвонил посыльный. Приехал парень на мотоцикле. У нас есть показания нескольких независимых свидетелей и запись с уличной камеры наблюдения. На парня не обратили никакого внимания. Ко всем этим членам парламента посыльные приезжают в любое время дня и ночи. Чейз, по всей видимости, впустил парня в прихожую, а тот достал пистолет с глушителем и выстрелил. Потом закрыл за собой дверь, вернулся к мотоциклу с папкой в руках — здесь у нас опять несколько свидетелей — и уехал.

— Кто-нибудь запомнил номер?

— Нет, но он есть на пленке. В любом случае номер оказался фальшивым. На посыльном были шлем и кожаная куртка. Короче, ничего особенного. Таких в городе тысячи.

— Значит, никакой надежды его поймать у вас нет?

К удивлению Триш, ее голос звучал довольно уверенно.

— Скорее всего нет, — вздохнул Фемур, устало подперев голову кулаками. — Бог знает, зачем я все вам рассказываю. Не считая того, что здесь нет ничего секретного.

— В любом случае я не смогла бы извлечь из ваших слов какой-то выгоды, — сказала Триш, изо всех сил стараясь держаться холодно, как истинный профессионал.

Глупо было чего-то бояться, сказана она себе. Однажды на нее действительно напали, но это не значит, что подобное должно повториться снова.

— Есть еще одна вещь, о которой я хотела рассказать. Вчера вечером, когда я приехала к Чейзу домой, у него разыгрался жуткий скандал с женой.

Фемур снова прикрыл глаза. Его рот искривился, а губы сжались. Триш пожалела, что не видит его глаз.

Она не понимала, скучает он, о чем-то напряженно думает или просто злится.

Фемур снова взял фломастер и кивнул. Триш не торопясь повторила все, что смогла вспомнить из гневной филиппики миссис Чейз, разгневанной желанием мужа вызволить Дебору Гибберт из заключения.

— Значит, теперь вы предполагаете, будто Лора Чейз так разозлилась на своего мужа, что по пути в театр, на мюзикл «Прелестная Аида», позвонила знакомому наемному убийце и попросила избавить ее от надоевшего супруга. Я правильно вас понял?

— Разве мой рассказ не поможет вам составить картину того, что случилось за несколько часов до убийства? — спросила Триш.

Она презирала себя за трусость и все равно хотела снова услышать, что неведомый убийца, который ездит по Лондону на мотоцикле под видом посыльного, никак не связан с ней самой.

— Ну разумеется, — сказал Фемур.

Триш отвлеклась от воспоминаний о прошлом и мыслей об опасном будущем и вернулась к настоящему.

— Только сейчас мне нужно совсем другое, — продолжал Фемур. — Если бы вы слышали, кто заказал Чейза или хотя бы грозился его убить, я бы заинтересовался, а такие гипотезы, как у вас, мне ни к чему. Лишняя трата времени.

Триш отняла у него не больше пятнадцати минут, сделав то, что обязан был сделать любой законопослушный гражданин.

— Констебль Лайалт все еще работает с вами?

— Теперь уже сержант Лайалт. Да, мы работаем вместе. Только я не хочу, чтобы вы ее беспокоили. Она занята.

— Отлично.

— А чего я хочу, мисс Магуайр, так это чтобы вы повторили свои показания констеблю, который ждет за дверью. Его зовут Оулер.

— Отлично, — повторила Триш, удивленная враждебностью Фемура.

Оторвав взгляд от блокнота, он посмотрел на Триш и холодно улыбнулся.

— Спасибо, что не пожалели времени и заехали к нам сами.

— Не за что, — ответила Триш и оставила Фемура наедине с гложущими его мыслями, о чем бы они ни были.

ГЛАВА 13

Ночь у Фемура снова выдалась тяжелая. Он не переставая думал о Триш Магуайр, о ее худом лице и блестящих глазах, и о том, как она связана с Малкольмом Чейзом. Фемур не очень-то верил в такие совпадения и не знал, как к ним относиться. Нет, конечно, он не считал, будто Триш состоит с кем-то в сговоре и специально дала такие показания, чтобы запутать его и публично выставить дураком. Однако могло ли быть простым совпадением то, что она снова появилась в его жизни именно сейчас?

В прошлом году он вывел на чистую воду одного продажного полицейского, и хотя все хотят отделить зерна от плевел, никто не любит тех, кто отделяет их на практике. Именно во время того расследования он впервые встретил Триш Магуайр. Могла ли их нынешняя встреча оказаться простым совпадением?

В тот раз она долго утаивала от следствия важную информацию, и в результате погиб человек, который должен был остаться в живых. С тех пор Фемур так и не смог простить Триш Магуайр, хотя она сама чуть не заплатила за свою ошибку жизнью.

Немного поразмыслив, он понял, почему ее так сильно беспокоит убийство Малкольма Чейза и его возможные мотивы. За годы службы в полиции Фемур видел достаточно избитых до полусмерти женщин и знал, как на них действует пережитое. Особенно если они подвергались нападению в собственном доме. Некоторым, чтобы забыть пережитый кошмар, требовались годы. Другие до конца жизни ходили, оглядываясь через плечо. То, что Триш Магуайр пережила в руках убийцы-психопата, которого Фемуру все-таки удалось упрятать за решетку, все еще сильно влияло на ее суждения.

У самого Фемура такого извинения не имелось, поэтому ему предстояло решить, что делать с информацией, которую предоставила Триш. Полицию не настолько хорошо финансировали, чтобы он мог позволить себе тратить время попусту. Ему хотелось просто забыть о том, что смерть Чейза может быть как-то связана с делом Деборы Гибберт. С другой стороны, иногда случалось, что самые невероятные сведения, отвергнутые в начале дознания, оказывались правдой, и следователь садился в глубокую лужу. Сейчас Фемур не имел права совершить подобную ошибку.

Черт подери, давно он так не психовал! Точнее, с первых лет службы в департаменте уголовного розыска. Наверное, годы берут свое. Или все дело в выпивке? Последнее время Фемур прикладывался к бутылке слишком часто. Он не считал, сколько виски выпил вчера вечером, но сегодняшняя головная боль, тяжесть в желудке и мерзкий вкус во рту свидетельствовали, что много. Может, все его сегодняшние беспокойства — результат вчерашнего перепоя? Наверное, печень, пытаясь очистить кровь от алкоголя, разбудила весь организм и теперь порождает в мозгу самые безумные, бредовые мысли. Утром, когда пройдет похмелье, он снова сможет рассуждать логически и решит, что делать с Магуайр и ее показаниями.

Фемур постарался расправить простыню так, чтобы складки не врезались в спину в тот самый момент, когда он начнет засыпать. Слава Всевышнему, ему не приходилось беспокоиться о том, как бы не разбудить Сью, ворочаясь с боку набок. Неделю назад она уехала на отдых в Испанию. Якобы с какой-то подругой.

Он не был уверен, собирается ли она вернуться. Еще он не был уверен, что расстроится из-за ее ухода так, как следовало бы. Конечно, без нее жизнь становилась беспорядочнее, зато чертовски проще и спокойнее. Однако Фемура все-таки злило, что она соврала насчет подруги. Да, именно так. Его сердило не отсутствие Сью, а ее ложь.

Она сказала, что подругу зовут Стефани Уотсон. Фемур не понимал, с чего он вдруг решил проверить ее слова, но все-таки позвонил в авиакомпанию и выяснил, что никакая Стефани на тот рейс билета не покупала, зато среди пассажиров оказался некий Стефан Уотсон.

Фемур задал несколько вполне невинных вопросов соседям и сестре Сью и узнал, что одного из преподавателей на образовательных курсах для взрослых, которые посещала Сью, зовут Стефаном.

Их брак давно можно было считать распавшимся. Не осталось ни привязанности друг к другу, ни общих тем для разговора. Так стоило ли переживать? Слава Богу, есть такая вещь, как работа.

Фемур перевернулся на спину и уставился в темный потолок. С другой стороны, именно работа вернула в его жизнь эту чертову Триш Магуайр, которая могла вконец запутать спокойное, упорядоченное расследование. Фемур уже рассчитал, как он и его команда прощупают частную жизнь Чейза в поисках мотива преступления, личности убийцы и имени того, кто заплатил ему за работу.

Фемур решил, что сначала они допросят супругу убитого, а затем его подчиненных и близких друзей, включая недавних подружек, если таковые найдутся, и их рогатых мужей. Затем следует перейти к более отдаленным связям Чейза и его менее близким друзьям. Если расспросы ни к чему дельному не приведут, они начнут с самого начала, раз за разом проверяя всех знакомых и любовниц Чейза и все ниточки, которые ведут из его богатого событиями прошлого. Они будут проверять и проверять, копая все глубже и шире, пока не найдут ответы на свои вопросы или не исчерпают все возможные версии.

Фемур предполагал, что последняя альтернатива — самая вероятная. Известно, что большинство убийств в стране бытовые, но не в тех случаях, когда жертва застрелена в голову мотоциклистом. Такое убийство уже смахивает на заказное. Значит, тут почти наверняка замешаны наркотики или даже террористы.

К сожалению, ни тем, ни другим команда Фемура не занималась. Пока группа из первого отдела разбиралась с вещественными доказательствами, найденными на месте преступления, ребята из второго должны были копаться в возможной политической подоплеке дела. Повезло мерзавцам.

Малкольм Чейз избирался в палату общин несколько сроков подряд. Он никогда не был министром, но не раз работал в специальных комитетах, которые рассматривали довольно болезненные вопросы. Все, что Чейз мог тогда сказать или услышать, каждый секретный документ, к которому он имел доступ, следовало проверить на предмет возможной связи с убийством. Он работал по проблеме Балкан, участвовал в создании нового отдела по борьбе с организованной преступностью и какое-то время занимался антитеррористической программой. Любой из этих вопросов мог привести к его гибели.

Однако подобное расследование было самым лакомым куском, а Фемур таких больше не получал. Конечно, он не винил за это Магуайр. Правда не винил. Она ни при чем. Триш не виновата, что его отправили на скамью запасных, хоть и оказалась замешанной в том деле, с которого начались все беды.

Он посмотрел на часы. Уже пять утра. Валяться в постели и дальше не имело никакого смысла. В его теперешнем состоянии вредно ворочаться с боку на бок и есть себя поедом. Так же, как и пить запоем, мрачно пошутил Фемур про себя. Встав с кровати, он поджарил себе хлеб со взбитыми яйцами и налил большую кружку чая.

Несмотря на ранний час, в доме было так жарко, что Фемур вышел с завтраком в сад и хмуро уставился на нестриженую траву и кусты роз с увядшими бутонами. Будь дома Сью, она давно привела бы сад в порядок при помощи садовых ножниц и газонокосилки.

Наконец, разбитый и подавленный гораздо сильнее, чем стоило бы, он вышел излома и отправился в отдел с намерением поговорить со следователями, которые занимались делом Деборы Гибберт. Если повезет и эта ниточка благополучно оборвется, он сможет спокойно переключиться на миссис Чейз, которая, по словам одного из видевших ее вчера полицейских, горевала и вполовину не так сильно, как следовало бы порядочной вдове. Черт бы побрал этих баб!

— Если хотите знать мое мнение, — буркнул детектив Бен Хачетт из Норфолка пару часов спустя, чуть ли не выплевывая слова в телефонную трубку, — то эта их телевизионная программа о деле Гибберт — полное дерьмо. Мы уже слышали про нее и нисколько не волнуемся. Ни капли.

Фемур немного расслабился и устроился в кресле поудобнее.

— Убийство вашего политика не имеет к тому делу никакого отношения, — добавил Хачетт.

— Отлично. Но насколько я понимаю, — сказал Фемур, твердо настроенный развеять подозрения Триш Магуайр целиком и полностью, — неопровержимых доказательств против Деборы Гибберт у вас не было, верно? Мотив у нее вроде бы был. Возможность тоже имелась. Но доказательств вы не нашли.

— Не считая орудия убийства — полиэтиленового пакета, а этого более чем достаточно. Другие выигрывают дела, не имея и таких доказательств. Ну Бога ради, Фемур! На внешней стороне кулька были только отпечатки Гибберт и больше ничьи, а внутри — слюна ее отца. При таких убийствах ничего неопровержимее, как правило, не найти.

— А как же ее показания о том, что она брала пакетом вставную челюсть отца?

— Чушь собачья. Она посмотрела чересчур много телепередач про работу полиции.

— Ладно. Если так, то почему же она не избавилась от пакета? Насколько я понимаю, в деревне для этого масса возможностей. На соседней ферме наверняка держали каких-нибудь коз или свиней, а они жрут все подряд. Разве нет?

— Вы на чьей стороне, Фемур? — возмущенно спросил норфолкский полицейский.

— На вашей, — быстро ответил Фемур. — В смысле, я хотел сказать, на нашей. Просто мне надо как следует во всем разобраться. Вы ведь абсолютно уверены, что старик не мог покончить с собой?

— Ага, покончил с собой, а потом снял пакет с собственного трупа, — с сарказмом проговорил Хачетт.

— Ну да. Конечно. Тогда почему она не оставила пакет у отца на голове?

— Да потому, что, судя по показаниям других свидетелей, умом она не блещет. Слышали бы вы, что говорила по этому поводу ее сестра! Если хотите, я отправлю вам копии отчетов с места преступления и заключение патологоанатома.

— Было бы неплохо. Спасибо.

Фемур положил телефонную трубку и потер подбородок. Как все-таки интересно: если гладить щетину против роста волос, то она совсем не царапает мягкую кожу на кончиках пальцев. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Сначала гладко, потом колется. Интересно.

— Уилл, ты что делаешь?

Фемур перестал тереть подбородок и взглянул на жизнерадостное лицо Каролины Лайалт. Его угрюмая физиономия немного смягчилась.

— Ну, по крайней мере волосы у себя на ладонях я не искал, — ответил Фемур, заставив Каролину растерянно моргнуть. — Ты сегодня какая-то веселая.

— Да, веселая, хотя и не питаю особых надежд по поводу нового дела.

— Я тоже не питаю.

— Знаешь, я тут читала показания Триш Магуайр. Уилл, ты ведь не думаешь, что…

Он покачал головой.

— Нет, но проверить все равно надо. Надо проверить и связь с делом Гибберт, и тот скандал между Чейзом и его женой, который слышала Магуайр. Хотя ты знаешь, Келли, что лично я спокойно обошелся бы и без ее участия.

— Кстати, та секретарша, Сэлли Хатфилд, — как бы ненароком сказала Каролина. — Детектив Пеппер вчера разговаривал с ней. Я прочитала ее показания, и там говорится, что Триш Магуайр была последней, кого секретарша впустила в дом Чейза, перед тем как закончить работу. Так что, Уилл, нам в любом случае пришлось бы встретиться с мисс Магуайр.

Голова у Фемура по-прежнему гудела, а во рту, несмотря на завтрак и мятную зубную пасту, стоял мерзкий вкус. Детектив понимал, что Каролина права насчет Магуайр, но признавать этого вслух не собирался.

— А Чейз трахался со своей секретаршей? Если верить газетам, все политики только этим и занимаются.

Каролина усмехнулась.

— Только не в случае с Чейзом. По крайней мере на тот момент. Думаю, если бы он захотел, ее долго уговаривать не пришлось бы. Уж она-то точно была не против. Однако, насколько мне известно, дальше молчаливого обожания дело не зашло.

Несколько секунд Каролина колебалась, по всей видимости, пытаясь определить, стоит продолжать или нет. Наконец добавила:

— В отличие от Деборы Гибберт. Чейз когда-то работал вместе с ней в Лондонском университете.

Фемур обхватил больную голову руками и бессознательно закачал ею из стороны в сторону.

— Пожалуйста, Келли, не надо. Я-то думал, единственная связь, которая есть между ними, это попытки Чейза доказать, что Гибберт не убивала отца. По всей видимости, он просто хотел привлечь к себе внимание перед очередными выборами.

— Нет, не только. Они были старыми друзьями. Ты разве не читал этого в показаниях Магуайр?

— Я велел ей надиктовать показания Стиву Оулеру. Думал, прочитаю записи сегодня утром, когда будет время. Вообще-то мне казалось, я запомнил все, что было важного в ее рассказе.

— Если верить Магуайр, Чейз считал Гибберт невиновной в убийстве именно потому, что давно ее знал. Поэтому он и взялся ворошить ее дело.

Теперь во взгляде Каролины читалось сочувствие. Такое сочувствие, с каким она обычно смотрела на жертв преступления или их родственников. Фемур подумал, что пора взять себя в руки. Он не имел права распускаться до такой степени. Он не хотел, чтобы его жалели окружающие, пусть и такие чувствительные, как сержант Каролина Лайалт.

— Ты смогла бы убить мать или отца? — неожиданно спросил он.

— Как Дебора Гибберт? Нет, Уилл, не смогла бы.

— Даже если бы они умирали в страшных мучениях, а доктора не могли бы им ничем помочь?

— Даже тогда не смогла бы. Наверное, я просто трусиха.

— Законопослушная трусиха. — Он чуть заметно улыбнулся.

— Насчет законопослушной не уверена. Надеюсь, что не очень.

— Я тоже надеюсь.

— Кстати, Уилл, если отец Гибберт хотел, чтобы ему помогли умереть, он не обратился бы к Деборе.

«Выходит, — подумал Фемур, — ты очень внимательно изучала показания Триш Магуайр. Внимательно изучала и нашла в них что-то подозрительное. Вот дьявол!»

— Почему?

— Потому что он обратился бы к другой сестре, старшей. Все знали, что Дебору он не любил. Если человек хочет, чтобы ему помогли уйти из жизни, он попросит об этом того, кого любит и кому доверяет. Разве нет?

— Возможно, — ответил Фемур. — А что у нас имеется насчет личной жизни мистера Малкольма Чейза? В конце концов мы расследуем именно его убийство, а не чье-то еще. Наверное, он жутко кого-то достал.

— Он достал массу людей, — сказала Каролина и протянула Фемуру отпечатанный список имен, которые удалось узнать за прошедшее с момента убийства время.

Фемур прочитал список, бормоча что-то себе под нос и перечисляя в уме всех крупных наркоторговцев, которых не мешало бы проверить. Наконец он оторвался от чтения и почувствовал, что понемногу приходит в себя.

— Возьми, пожалуйста, отчеты по двум другим отделам. Проверь, не встречаются ли там те же имена, что и у нас. Так мы не потратим зря время и силы на то, чтобы идти по одному и тому же следу и оказаться в одном и том же тупике. Упустить что-нибудь важное тоже не хотелось бы.

— Все под контролем, Уилл, — сказала Каролина и заглянула в свои записи. — Значит, так. Получены первые отчеты из баллистической лаборатории — пуля, к сожалению, не представляет собой ничего особенного. По волосам и волокнам ткани пока ничего нет, потому что еще слишком рано, а у них куча работы. Первый отдел проверяет мотоцикл. Результаты пока что нулевые — модель очень распространенная, таких каждую неделю продают тысячами, причем не только новые, но и подержанные. Угоняют их тоже предостаточно.

— Звучит обнадеживающе.

— Опрос соседей тоже ничего путного не дал. Наши ребята собирают записи с уличных камер видеонаблюдения по всему пути мотоциклиста. Сейчас они потеряли его где-то за мостом Воксхолл. На той стороне реки камер вообще немного.

— Значит, пока ничего стоящего?

— Ничего. Ты не переживай, Уилл, в других отделах продвинулись ничуть не дальше.

Ее глаза снова смотрели с жалостью. Фемур подумал, что если не отучить Каролину от этой привычки как можно скорее, недолго и самому втянуться.

— Значит, у тебя все под контролем, да? Наверное, мне вообще можно все время сидеть на заднице, пока вы, сержант, ведете расследование, — произнес он, стыдясь того сарказма, с которым звучали его слова, и тем не менее будучи не в силах смолчать.

— Ты сам знаешь, Уилл, это что-то из области фантастики, — спокойно ответила Каролина, привычная к его непростому характеру. — Честно говоря, я очень сомневаюсь, что мы найдем более или менее реального подозреваемого без чьей-то наводки или просто счастливой случайности.

— Скорее всего. Такие убийства раскрыть практически невозможно. Господи! Ну почему я не могу выкинуть из головы эту женщину?

— Триш Магуайр?

— Ее самую. Наверное, придется все-таки съездить к Гибберт, поговорить с ней. Ты права, нельзя игнорировать такой след, даже если он выглядит тупиковым. Договорись с администрацией тюрьмы о свидании, ладно? И будет лучше, если ты поедешь со мной, Келли. Мне самому трудновато находить общий язык с несчастными женщинами.

Каролина кивнула и, не говоря ни слова, отправилась выполнять поручение. Слава Богу, что на свете существуют такие женщины, как она. Фемур не знал, что будет делать, если она уволится или переведется в другое подразделение. Наверное, уйдет в отставку. Время как раз подходит… И все-таки без работы жизнь стала бы чертовски унылой. Наняться частным консультантом по безопасности? Нет уж, спасибо. С другой стороны, если Сью и правда слиняет к любовнику, придется устраивать жизнь по-новому. Отставка могла бы удачно сюда вписаться.

«Вот когда убийце Чейза будет предъявлено обвинение, — сказал себе Фемур, — тогда и будешь думать, что делать дальше, а сейчас рано. Пока нет результата, об отставке забудь».

Дебора Гибберт сидела в комнате для свиданий, уныло навалившись на край липкого столика. У нее не оставалось никаких сил. Сначала пришло известие, что у Мэнди опять какие-то проблемы со здоровьем, хотя она вышла из комы и начинала поправляться, а теперь погиб Малкольм.

Складывалось такое впечатление, будто всех, кого она когда-либо любила, ждала ужасная судьба. Дебора боялась даже представить, что могло в будущем случиться с Кейт и другими детьми. Если бы она думала об этом хоть немного чаще, то наверняка сошла бы с ума. Сидя здесь, в тюрьме, она не могла сделать ничего, чтобы помочь им.

Узнав о смерти Малкольма, Дебора долго плакала, но теперь глаза у нее были сухими, а выражение лица каким-то бессмысленным. Все, что она пережила и узнала со времени ареста, научило Дебору не плакать перед полицейскими. Она не собиралась помогать им. Даже пытаться не собиралась. Она последует примеру остальных толстых, несчастных и тупых женщин, которые обитают в этом Богом проклятом месте, и не выкажет ничего, кроме безысходной тоски и апатии.

Один раз она уже пыталась помочь полиции. Отвечала на все их вопросы так полно, как только могла, делала собственные предположения, заваривала литры чая. В итоге ее арестовали, судили и приговорили к пожизненному заключению.

Не глядя на полицейских, Дебора полностью сосредоточилась на трещинке в пластиковом покрытии столика и ковыряла ее пальцем, хотя сама терпеть не могла, когда другие делают то же самое.

— Мы знаем, что Малкольм Чейз был вашим другом, и сочувствуем вам, — сказал мужчина-полицейский.

Дебора не помнила, как его зовут, и ничуть об этом не сожалела. Не поднимая головы, она продолжала ковырять пластик.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали нам все, что знаете о нем самом и его жизни, — добавил полицейский.

— Я?

Дебора так удивилась — и так разозлилась, — что все-таки посмотрела на полицейского. Его лицо казалось дружелюбным и очень усталым. Более того, он выглядел так, что ему хотелось доверять, хотя это наверняка какой-то трюк. Деб не понимала, чего они хотят от нее на самом деле. Их не могли интересовать ее воспоминания о Малкольме. Все знают, что они не общались уже много лет, за исключением того визита пару месяцев назад, когда он приехал рассказать об Анне Грейлинг и предполагаемом телефильме.

— По-моему, — сказала Деб, — даже полицейский должен был сообразить, что я не могла застрелить Малкольма, сидя здесь.

— Разумеется, миссис Гибберт, мы здесь не потому, что подозреваем вас в причастности к убийству, — произнесла женщина-полицейский таким тоном, словно не считала Деб круглой дурой, не заслуживающей никакого уважения. — Мы беседуем со всеми, кто встречался с мистером Чейзом за последние полгода. Вы — одна из этих людей. В журнале посещений есть запись, что он приходил к вам восемь недель назад.

— Да, приходил.

Деб ужасно боялась того визита. Они встречались впервые с того ужасного дня, когда она решила порвать все отношения с Малкольмом. Во время последней встречи она разозлилась так сильно, что практически впервые в своей жизни ругалась и кричала во весь голос. Малкольм казался совершенно сбитым с толку. Стой он рядом, она, наверное, ударила бы его, но Малкольм благоразумно держался на расстоянии. Когда Деб выскочила из комнаты, он закричал ей вслед, что им надо обсудить все как следует, однако Деб не стала ничего слушать и убежала.

Здесь, в тюремной комнате для свиданий, он сидел вместе с остальными посетителями и в своем роскошном костюме смотрелся так неуместно и надменно, что Деб почувствовала себя еще униженнее, чем в тот день, когда ей предъявили обвинение. Она казалась себе ужасно толстой. Одежда выглядела особенно уродливой и страшно воняла, а волосы стали совсем седыми и сальными. Они начали разговаривать, и Малкольм вдруг улыбнулся своей старой, загадочной улыбкой, и Деб поняла, что они снова могут стать друзьями.

— О чем вы разговаривали, когда мистер Чейз приходил сюда? — спросила женщина-сержант.

— В основном о прошлом.

Женщина-полицейский дружески улыбнулась. Деб почувствовала, что невольно отвечает ей, и тут же, будто одеяло, натянула на себя прежнюю апатию. Пока она не поняла, что полиции нужно на самом деле, нельзя попадаться на их дружелюбие, как когда-то — на угрозы. Деб настороженно собралась в комок, и дряблые мышцы ее живота напряглись под внушительным весом плоти.

— Очень немногие знали мистера Чейза так давно, как вы. Расскажите, каким он был — как человек, а не как член парламента.

Дебора пожала плечами, сопротивляясь из последних сил. Это было непросто. Она вонзала ногти себе в ладонь так глубоко, что думала, на коже появится кровь. Однако ничего, кроме пота, на ее ладонях не выступило.

— Не считая того посещения, я не видела Малкольма многие годы, не говоря уж о том, чтобы думать о нем…

— Насколько я знаю, люди вообще и мужчины в частности за восемнадцать лет сильно не меняются, — заметила сержант. — Каким Малкольм был, когда вы с ним встречались?

Не успела Деб подумать, как уже открыла рот, чтобы ответить на вопрос. Она поняла, что долго изображать апатию не сумеет. Всю свою жизнь она только и делала, что старалась не злиться, быть доброй, всем нравиться. Избавиться от этой привычки оказалось очень непросто, хоть Деб и понимала, как часто ее старания оказывались напрасными.

— Внешне он казался очень эффектным и харизматичным, — начала Деб.

Лицо сержанта Лайалт тут же радостно просветлело. Дебора не успела вовремя остановиться и улыбнулась в ответ, а затем добавила:

— Но я знала, что на самом деле, под маской, он очень неуверенный в себе человек. Наверное, поэтому он так… так сильно мне нравился. Я ведь и сама почти такая же.

— Мы с вами обе такие, — сказала сержант. — Кстати, с вашей стороны было очень умно заметить это в Чейзе. Никто из тех, с кем мы успели поговорить, ничего подобного не рассказывал. Как вы догадались?

Дебора распрямила спину и разжала кулаки. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше.

— Не знаю. Ничего особенного я не замечала, просто мне хотелось заботиться о Малкольме, защищать его. Наверное, так я и догадалась. Конечно, еще он терпеть не мог, когда над ним смеялись и подтрунивали.

— А кто над ним смеялся?

— Ну знаете… Другие университетские преподаватели, например. Те, кто считал его факультативные семинары о вреде наркотиков глупыми и наивными. Ну и… Наверное, кое-кто из моих знакомых. Среди них иногда встречались высокомерные типы…

Деб вспоминала прошлое с отстраненным интересом и думала о том, как странно — после трех лет тюрьмы и пятнадцати лет тяжелой работы в уродливом домике в пригороде Бирмингема — рассказывать о жизни, которой она когда-то жила.

На самом деле она никогда не была частью того изысканного общества из Восточной Англии, которое проводило неделю в Лондоне, а на выходные возвращалось в свои огромные каменные особняки. Она просто знала некоторых из них, и время от времени они приглашали ее на свои приемы и вечеринки. Ходить туда с Малкольмом было гораздо легче и удобнее. Он выступал и как спутник, и как причина, на которую можно сослаться, если хотелось уйти пораньше.

— Малкольм не любил снобов?

— Верно, — ответила Деб. — Он презирал и самих снобов, и все их предубеждения. Хотя, мне кажется, ему все-таки хотелось им нравиться. Наверное, ему даже хотелось стать одним из них. Вы ведь знаете, Малкольм происходил из не очень обеспеченной семьи. Хотя моя семья тоже не из богатых. В том смысле, что у нас никогда не было много денег, но мы знали таких людей. То есть людей того круга… А Малкольм не знал, и ему хотелось туда попасть.

Деб вспомнила, как долго пыталась уговорить его съездить на выходные в дом ее родителей. Только поняв, почему именно он так упорно отказывается ехать, она сдалась и оставила надежду увидеть, как ее проклятый отец понимает, что презренная Дебби способна заинтересовать такого умного и привлекательного мужчину, как Малкольм Чейз.

— Он часто ошибался. Путал, когда надо надевать одно, а когда другое. Не знал, как произносятся некоторые слова. Конечно, он был ужасно умный и преподавал философию, и все студенты его очень уважали. Просто некоторые банальные вещи я знала лучше, чем он.

— Например?

— Ну, всякие там глупости и условности. Например, как произносится имя Федерстонхо или Марчбанкс или еще что-нибудь в этом роде.

Дебора на секунду прикрыла глаза. Она до сих пор помнила то смущение, которое испытала на вечеринке у Сигги и Пога Федерстонхо. Она ходила туда вместе с Малкольмом, а он, поблагодарив хозяев за приглашение, неверно произнес их фамилию. Он видел ее только на карточке, а Деб представила их по именам, так что откуда ему было знать? Разумеется, сами хозяева не обратили на ошибку никакого внимания, но кое-кто из гостей захихикал.

— Погодите, ведь ему уже было… сколько?.. Лет тридцать пять, наверное?

— Да, но он очень много работал и, кроме как в своих левых университетских кругах, почти нигде не вращался. Хотя ему не особенно нравились всякие модные левые течения. Он хотел попасть в парламент и оказаться в более таком… традиционном, что ли, обществе, и поэтому…

Может, поэтому он и обратил на меня внимание, подумала Деб неожиданно для самой себя и совсем не вовремя. Наверное, Малкольм нашел ее интересной только потому, что она водила знакомство с парой-другой побитых молью аристократов… Да, это многое объясняло.

— Вы сказали, некоторые преподаватели насмехались над его семинарами о вреде наркотиков. Видимо, он считал свое дело очень важным, раз продолжал его, несмотря на издевки? Он ведь терпеть не мог, когда над ним смеются.

— Да, он считал это очень важным. В то время Малкольм казался мне невероятно храбрым, потому что не сдавался, не уступал всяким зубоскалам. Я им восхищалась.

— Понятно, — сказал мужчина-полицейский и подался вперед. — Как вы думаете, мог он заниматься чем-нибудь подобным перед тем, как его убили? В смысле, мог он вступить в противостояние с кем-нибудь настолько влиятельным, чтобы тот человек приказал его убить?

Деб удивленно посмотрела на полицейского. Похоже, он говорил совершенно серьезно. Но зачем он задавал ей такие вопросы? Откуда она могла знать? Дебора так ему и сказала.

— Я подумал, может, он рассказывал вам о своей работе. О какой-нибудь секретной кампании, которую собирался провести, или о своих врагах. Что-нибудь в этом роде. Такое, что могло напугать или сильно разозлить кого-то.

— Он мог напугать только настоящего убийцу моего отца, — сухо ответила Деб.

Заметив, какое выражение появилось на лице полицейского, она почувствовала, что кровь у нее будто вскипает маленькими пузырьками надежды.

— Поэтому вы сюда и приехали? Кто-то наконец понял, что я не убивала?

— Нам сказали, что ваша невиновность вполне могла стать мотивом убийства, — серьезно ответил Фемур.

Деб почувствовала, что от радостных пузырьков ее тело становится почти невесомым и вот-вот оторвется от стула.

— Кто сказал?

— Вы наверняка слышали о телефильме, который собираются снимать, — начала сержант, и пузырьки в крови Деб тут же полопались, и она снова грузно навалилась на край стола.

— Я думала, вы имеете в виду каких-то официальных лиц.

Слезы — глупые и унизительные — навернулись на глаза. Дебора прикусила губу, чтобы остановить их. Не помогло. Слезы покатились по щекам и подбородку. Деб вытирала их обеими руками, но остановить уже не могла. Они все текли и текли, нагоняя друг друга и смешиваясь. Деб подняла футболку, чтобы обтереть лицо, почувствовала холодок на голом животе и опустила ее обратно.

Теперь она ревела в голос и тоже ничего не могла с этим поделать. Из сдавленного плачем горла вырывались тонкие, хриплые вскрики. Мужчина-полицейский отвернулся в сторону, а женщина вынула из сумки упаковку бумажных носовых платков и протянула Деб. Та схватила сразу несколько штук и попыталась вытереть слезы, но платки очень скоро промокли насквозь. Из носа у Деб потекла отвратительная водянистая слизь, заливая рот, а потом и подбородок. Все еще не в силах остановиться, Дебора рыдала, оплакивая и Малкольма, и Кейт, и саму себя, и всех остальных. Она уронила голову на столик и сама услышала глухой стук, с которым лоб опустился на пластиковое покрытие. Деб казалось, что все горе, отчаяние и гнев, копившиеся в ней долгое время, вытекают сейчас со слезами. Чья-то рука мягко похлопала ее по спине, но от ласкового прикосновения стало еще хуже.

Полицейские принялись расспрашивать ее о Мэнди, и только тогда Деб начала понемногу успокаиваться. Она говорила о своей сокамернице и о том, кто мог принести ей наркотики, и чувствовала, что мало-помалу приходит в себя. Минут через тридцать Дебора почти полностью взяла себя в руки.

Она рассказывала полицейским о последнем посетителе Мэнди, Спайке Хампере, и вдруг поняла, как ловко ее обвели вокруг пальца, заставив поверить, что пришли помочь. Господи, какая же она дура! Она тут же заявила, что хочет вернуться в камеру, и полицейским осталось только смириться с ее решением. Это единственное, что доставило Деб некоторое удовольствие. Плюс выражение бессилия на их самодовольных лицах.

— Фу! — облегченно сказал Фемур и посмотрел на небо. — Наконец-то мы оттуда вырвались. Ты отлично поработала, Келли. Без тебя я бы ни за что не справился. Сбежал бы сразу, как только она разревелась, и мы так и не узнали бы имени сутенера-наркоторговца. Давай-ка поезжай в участок и передай ребятам из второго отдела все сведения.

Фемур выглядел таким уставшим, что, казалось, был не в состоянии отдавать настоящие приказы.

— Может, мне самой все проверить? Версия с наркотиками гораздо перспективнее, чем с загадочным бытовым убийством, пусть даже за него и правда сидит невиновный человек.

— Келли, зачем ты так со мной, а?

— Как — так?

— Только не говори, что считаешь Гибберт невиновной в убийстве отца.

— Почему бы мне так не сказать? — спросила Каролина с неожиданно старомодной чопорностью. Наверное, опять наслушалась своей Джесс. — Ты ведь и сам так думаешь.

— Ты чересчур хорошо меня знаешь, — со вздохом сказал Фемур. — В любом случае то убийство нас не касается. Деборой Гибберт пускай занимается полиция Норфолка или комиссия по пересмотру уголовных дел. Нас не должен волновать никто, кроме Чейза и тех, кто его заказал.

— Может, ты и прав. Знаешь, что мне сильнее всего бросилось в глаза? Не считая почти очевидной невиновности Гибберт, естественно.

— Нет, не знаю. И что же?

— То, что у антинаркотической кампании Чейза действительно был какой-то очень личный мотив. Поэтому заниматься им должны мы, а не второй отдел.

— Почему личный?

Не то чтобы Фемура особенно интересовал этот вопрос, да и энергия Каролины его утомляла, но он понимал и ценил ее нежелание отдавать ценную информацию другому отделу.

— Гибберт сказала, что Чейз не выносил, когда над ним смеются. Он ни за что не выставил бы себя на посмешище, если бы не имел какой-то личной, очень серьезной причины бороться с наркоманией.

Фемур вздохнул чуть свободнее. Вот что делало сержанта Каролину Лайалт такой исключительной особой. Она всегда понимала, когда остановиться и ослабить напор, а когда следует поднажать.

— Возможно, — проговорил он.

— Все могло начаться с того, что кто-нибудь из близких Чейза пострадал от наркотиков. Например, любовница, сестра или просто друг. Как думаешь, Уилл?

Каролине все-таки удалось передать ему частичку своего энтузиазма.

— Не исключено, — сказал Фемур, стараясь ради нее изо всех сил.

— А что, если сейчас тот наркодилер превратился в респектабельного человека и боится, что люди узнают о его темном прошлом? Может, он сложил два и два и понял, что некий член парламента, сильно озабоченный проблемой наркомании, способен вывести его на чистую воду.

— Понял и застрелил его? Брось, Келли. Не говори глупостей.

— Но ведь кто-то его застрелил! Ты ведь сам сказал, что Чейза наверняка заказал тот, кто занимается распространением наркотиков.

— Да, говорил. Это было обычное предположение, — ответил Чейз и выдавил из себя улыбку. Ему нравилось, что Каролине так хочется поймать убийцу самой. — Как дела у Джесс? Ты уже несколько недель о ней не упоминала.

Глаза Каролины смягчились, а на лице расплылась широкая радостная улыбка и пробилась сквозь дурное настроение Фемура в ту частичку его души, которая еще не потеряла способности радоваться. Ну если не радоваться, то хотя бы не унывать.

— Спасибо. Уилл, у Джесс все отлично. Работает. Преуспевает. Говорит, что счастлива.

— А ты? — спросил Фемур с нежностью, которую в последнее время могла вызвать только Каролина. И то не всегда.

— Я тоже счастлива.

Он наклонился к Каролине и тут же замер, сообразив, что собрался было ее поцеловать. Он хотел поцеловать ее в благодарность за то, что хоть кто-то в этом проклятом, злосчастном мире счастлив так, как того заслуживает. Однако сделать этого он не мог, а потому просто похлопал ее по плечу.

— Она сейчас на телевидении работает, — сказала Каролина, и Фемуру показалось, что она догадалась о его мыслях. — Поэтому по вечерам всегда сидит дома. Слушай, приходи сегодня к нам, поужинаем вместе. Джесс сама готовит. Кстати, что-что, а готовит она чертовски хорошо. Давай, Уилл, соглашайся. Тебе надо передохнуть. Дом у нас совсем недалеко от участка. Если мы с тобой кому-нибудь понадобимся, позвонят мне на домашний. Ну так как?

— А я вам не помешаю? — спросил Фемур и подумал, уж не догадалась ли Каролина, что Сью от него сбежала.

— Нисколько не помешаешь. Джесс всегда готовит, как на целый взвод. Она будет очень рада тебя видеть. — Каролина улыбнулась. — Она все уши мне прожужжала о том, какой ты замечательный. Ну давай, решайся. Мы с тобой и надышались тюрьмой, и надумались о ней, пора отвлечься.

— Ну, если ставить вопрос так, то разве я могу отказаться? — сказал Фемур и вспомнил, что фразу «если ставить вопрос так» часто повторяла Триш Магуайр.

Он должен выкинуть эту женщину из головы. Убийство Малкольма Чейза не имеет никакого отношения к Деборе Гибберт и смерти ее отца. Каролина права. Спайк Хампер, который доставил сокамернице Гибберт столько героина, что она на несколько недель попала в больницу — гораздо более перспективный подозреваемый. Да и вторая версия Каролины звучала правдоподобно. По крайней мере отчасти. Семейство Гибберт сюда никак не вписывалось.

Фемур улыбнулся Каролине.

— Пошли, — сказал он и добавил про себя: «А Триш Магуайр пускай идет к черту».

ГЛАВА 14

Триш сидела на своем любимом стуле в «Эль-Вино» и слушала Фила Редстоуна, покорно принимая на себя всю силу его негодования. Она не удивлялась реакции Редстоуна и ни в чем его не винила, отчего ситуация становилась еще мучительнее. В дополнение ко всему у Триш по-прежнему было такое чувство, будто ей предстоит снять не менее трех слоев собственной кожи. Надо забыть об убийстве Малкольма Чейза, побороть собственные страхи и, наконец, успокоить Редстоуна. В противном случае ей не удастся держать себя в руках столько времени, сколько потребуется, чтобы вытянуть из Фила хоть какую-то полезную информацию.

Триш заказала бутылку дорогого бургундского и наблюдала за тем, как Редстоун опустошил два бокала подряд до того, как она успела приступить к первому. Долив Филу вина, Триш воспользовалась паузой в его гневной филиппике:

— Поверь мне. Фил, я взялась за дело Деборы Гибберт не для того, чтобы доказать твою некомпетентность.

— Разве? Тогда для чего? Я помню, как ты разозлилась на меня два года назад из-за того дела об убийстве ребенка. Ты пытаешься отомстить мне? Я прав?

— Господи! Ну конечно, нет!

«Хотя тогда я и правда здорово на тебя разозлилась, — подумала Триш. — После того как мы вышли из зала суда, я в течение целого часа считала, что если маньяк-педофил убьет еще кого-нибудь, то виноват будешь только ты. Ведь это ты разрушил все доводы обвинения и выпустил убийцу на свободу».

— Я профессионал, — продолжала она. — Я понимаю, в суде случается всякое. В том, что ты делал на том процессе, не было ничего личного. В моих нынешних действиях тоже ничего личного нет.

— То было самое обычное дело, — заявил Редстоун, глотая изумительное, благоухающее малиной вино так, словно это дешевое пойло.

Триш тоже сделала маленький глоток и подождала, пока его вкус — богатый, солнечный и на удивление утонченный — не обволочет всю полость рта и не раскроется полностью.

— Сейчас все по-другому, — продолжал Фил. — Сейчас ты собралась публично выставить меня на посмешище ради того, чтобы поднять свой собственный авторитет.

— Неправда, — сказала Триш, чувствуя себя старой, умудренной опытом тетушкой, которая беседуете бестолковым племянником. — Перестань, Фил. Хватит обвинять меня бог знает в чем. Я преследую совершенно иные цели. Понимаешь, все, кто знал о деле Деборы Гибберт с самого начала, считали твою подзащитную бессердечной стервой, которая мстила старому, больному отцу за какие-то воображаемые детские обиды. Продюсеры фильма хотят разрушить это предубеждение. То, что Малкольм Чейз погиб, делает…

— Ты хочешь сказать, Чейз собирался участвовать в этом твоем цирковом представлении?

Триш с трудом, но проглотила оскорбительный выпад.

— Да, собирался, хотя я не назвала бы это представлением, тем более цирковым. Его смерть очень сильно расстроила Деб, и не только из-за фильма.

Заметив, как Редстоун удивлен — или даже шокирован, — Триш вкратце объяснила ему положение вещей и спросила:

— Ты когда-нибудь с ним встречался?

Фил, все еще очень обеспокоенный, отрицательно покачал головой.

— Ты рассказала об их отношениях полиции?

— Конечно, рассказала.

— Ну и что? Они считают, тут есть какая-то связь?

— Нет. Ко мне отнеслись, как к аффектированной девчонке, которая даром тратит их драгоценное время.

Фил откинулся на спинку стула и, облегченно вздохнув, вытянул ноги.

— Однако я все равно считаю, что связь есть, — сказала Триш и заметила, как на ногах у Редстоуна, под гладкой тканью его черных брюк, напряглись мускулы.

— Понимаю. Это было бы очень выгодно для тебя. — Фил натянуто улыбнулся. — Только я слишком высоко ценю тебя, чтобы предположить, будто ты способна выдвинуть настолько смехотворное предположение всерьез.

— Я очень польщена столь высокой оценкой. Разумеется, я могу ошибаться. В любом случае, прежде чем приступать к съемкам фильма, нам придется найти ответы на огромное количество вопросов.

— Ну неужели ты думаешь, что найдется хоть один телеканал, который захочет купить историю об обычном бытовом убийстве, если в фильме не будет участвовать такая знаменитость, как Малкольм Чейз? Я знаю, Триш, что дела у тебя идут неплохо, но не настолько же.

— Со смертью Чейза история Деборы не стала менее интересной, — холодно ответила Триш, не желая доставить Филу удовольствие и показать, что она поняла его оскорбительный намек. — Ни в чем не повинная женщина сидит в тюрьме и отбывает пожизненный срок за убийство, которого не совершала.

— Ладно, ладно. Задавай свои вопросы. — Фил передернул плечами. — Вряд ли я смогу рассказать тебе хоть что-нибудь полезное.

Триш сделала еще глоток и постаралась на секунду сосредоточиться только на вкусе вина.

— В суде адвокат не обязан доказывать, что его клиент невиновен, поэтому ты ничего доказывать и не стал, — начала Триш.

Фил одобрительно кивнул, словно признавая, что она оказалась сообразительнее, чем он предполагал поначалу. «Высокомерный придурок», — подумала Триш и продолжила:

— Тебе надо было сделать только одно — показать, что обвинение не смогло предоставить доказательства виновности твоей клиентки. Я понимаю, почему ты выбрал именно такую тактику.

— И на том спасибо.

Редстоун внимательно смотрел в свой бокал, и Триш не могла видеть глаз собеседника.

— Однако фильм будет сделан совсем по иному принципу. Он призван подтвердить, что Дебора Гибберт не должна сидеть в тюрьме, поэтому мы попытаемся доказать ее невиновность. В общем, в фильме все будет совсем не так, как в суде.

— Это я понимаю, — сказал Редстоун. — Просто не могу свыкнуться с мыслью, что один из моих коллег по адвокатуре собирается публично критиковать мою работу.

— Если честно, мне бы это тоже не понравилось, — ответила Триш. — Особенно если бы я сама верила в виновность своей клиентки и считала, что она получает по заслугам.

Фил Редстоун хотел было улыбнуться, но как только до него дошел смысл сказанного, улыбку как ветром сдуло. В глазах у Фила вспыхнуло что-то, похожее на искорки, от которых при невнимательности мог заняться целый пожар.

— Я права? — спросила Триш.

На сей раз она решила проявить настойчивость, потому что, во-первых, считала раздражительность Фила проявлением непрофессионализма, а во-вторых, не любила, когда первоклассное вино хлещут, как простую воду.

— Откровенно говоря, я изрядно подзабыл то дело, — ответил Фил с видом беззастенчивого лгуна.

Теперь Триш понимала, почему Дебора так невзлюбила Редстоуна, а Анна так хотела обнародовать и осудить все его ошибки.

— Насколько я припоминаю, — продолжал Фил с преувеличенной важностью, — полиция получила признание в убийстве от другого члена семьи, а моя клиентка дала показания, в которых полно и очень правдоподобно объяснила то, как появилась единственная заслуживающая внимания улика против нее.

— А сам-то ты поверил Деборе? Я имею в виду ее историю с полиэтиленовым пакетом.

— Это не имеет никакого значения.

Искорки в глазах Фила потухли. «Выходит, — подумала Триш, — тебя беспокоит не вопрос о виновности или невиновности Деборы».

— А что насчет таблеток?

— Обвинение не смогло представить никаких доказательств, что моя клиентка давала их жертве. Кстати, ее мать признавалась и в этом. У следствия не было никаких оснований предъявлять обвинение моей клиентке. Абсолютно никаких оснований. В суде не прозвучало ничего, кроме предположений.

Эту маленькую речь Фил произнес с такой чеканной убежденностью, что Триш подумала, уж не повторял ли он ее себе самому в минуты той ужасной душевной слабости, которая может охватить человека часа в три ночи. К адвокатам в такие минуты приходят воспоминания о проигранных делах и пытают их, извлекая из темных уголков сознания все те факты, которые они прятали от самих себя.

— Звучит очень убедительно, — сказала Триш и улыбнулась, чтобы хоть немного задобрить Фила, но он не ответил на улыбку. — Насколько я понимаю, ты потребовал провести повторное вскрытие, прежде чем решил не вызывать свидетелей защиты.

В глазах Редстоуна снова появились искорки. «Ну не мог же он не потребовать повторного вскрытия, — подумала Триш, надеясь, что Анне удастся раздобыть все материалы дела. — А вдруг один из документов потерян? Или уничтожен?»

Фил рассмеялся и взъерошил волосы. Он мог показаться совершенно спокойным, если бы не глаза. Глаза его выдавали. Триш повторила вопрос:

— Ты потребовал сделать повторное вскрытие, Фил? Потребовал или нет?

— Бога ради, Триш! Я понимаю, что ты стараешься ради своего фильма, но не надо перегибать палку. Никто ни разу и не усомнился в том, что старику дали лошадиную дозу лекарства, а потом удушили… Но разумеется, я потребовал, чтобы результаты вскрытия проверили еще раз.

— Отлично.

«Тогда почему он так волнуется?»

— К сожалению, нам не удалось использовать результаты вскрытия в свою пользу. Они снова подтвердили выводы обвинения. Что тут странного?

— Ничего. А что патологоанатом сказал о передозировке антигистаминными препаратами? Могло быть какое-то объяснение, кроме злого умысла?

Редстоун самодовольно улыбнулся и, упорно не глядя на Триш, взял бутылку, чтобы наполнить полупустые бокалы. Триш поняла — Фил знает, что не сможет контролировать свои глаза так же хорошо, как выражение лица, дыхание и руки. Он прекрасно играл свою роль, однако у всякого актера есть слабости, которые его выдают.

— Эта твоя передозировка никогда не казалась мне особенно важной для дела! — воскликнул Редстоун с прежней беспечностью. — Конечно, старику нельзя было давать оба препарата одновременно. Только ведь никто, даже обвинение и их патологоанатом, не утверждал, будто того количества астемизола хватило, чтобы убить человека.

— Похоже, я чего-то недопонимаю, — сказала Триш, сообразив, что Фил совсем недавно перечитывал материалы дела. В противном случае он никогда не вспомнил бы название того непонятно откуда взявшегося лекарства. Значит, он и правда сильно беспокоился. — Я-то думала, именно наличие в организме жертвы астемизола убедило полицию, что произошло убийство.

— Не совсем так, Триш. Просто в данном конкретном эпизоде грань между фактом и предположением почти исчезла. Как я уже сказал, астемизол присутствовал в организме в очень небольшом количестве и не мог причинить серьезного вреда даже в сочетании с передозировкой терфенадина. Однако его хватило, чтобы полиция заподозрила неладное. Следователи предположили, что старику намеренно давали чересчур большую дозу лекарств.

— Вот как?

— Да, именно так. Обвинение предположило, что перед убийством моя клиентка хотела усыпить отца, лишив его возможности сопротивляться или хотя бы поднять шум и разбудить жену. По их версии, Гибберт могла заметить, что один только терфенадин не дает достаточного эффекта, поэтому, решив убить отца, добавила к его обычным таблеткам немного собственного астемизола.

Триш успела прочесть все сказанное Редстоуном в протоколах судебных заседаний, однако ей хотелось услышать, как подаст информацию сам Фил. Она глотнула еще немного вина и после небольшой паузы проговорила:

— Фил, не пойми меня неправильно, но… почему ты не позволил ей дать показания в суде?

— Ты прекрасно знаешь, что доказывать виновность подозреваемого обязана сторона обвинения, а я…

— Это ты можешь сказать газетчикам, — перебила его Триш. — Для телевизионного фильма тоже сойдет, а для меня — нет. Ты испугался, что Деб сломается на перекрестном допросе?

Фил откинулся на спинку стула и издал нечто среднее между вздохом и нервным смешком.

— Триш, поставь себя на мое место. Представь, что ты имеешь дело с клиенткой настолько злобной, как будто она постоянно находится под напряжением в сотню вольт. После каждого вопроса, даже самого невинного, она готова вцепиться тебе в глотку. Кроме того, тебе известно, что незадолго до убийства она устроила скандал в клинике, чуть ли не требуя прикончить своего отца — ну, или избавить его от мучений, кому как больше нравится. Ты знаешь, что полицейские подозревают и недолюбливают ее из-за тех вещей, которые она им наговорила. Ты знаешь, что родная сестра твоей клиентки в своих показаниях рассказала о том, как обвиняемая оскорбляла их отца. Представила? А теперь скажи, рискнула бы ты вызвать свою клиентку на перекрестный допрос с Марком Сейвори и показать судье и присяжным, что она собой представляет?

— Может, и не рискнула бы.

Теперь, когда Редстоун говорил искренне, он нравился Триш гораздо больше, чем прежде. Вдобавок ко всему он не так уж ошибался.

— Ну, а почему ты не вызвал кого-нибудь другого дать показания в ее пользу?

— Кого, например? Эпизод со вставной челюстью и полиэтиленовым пакетом — если он действительно имел место — произошел в спальне ее отца. Единственный человек, который находился в доме в ночь убийства, то есть ее мать, уже мертв. Если бы я вызвал свидетеля давать показания о характере Гибберт, но не вызвал ее саму, то всем стало бы понятно, почему я так поступил. В суде я мог придерживаться одной-единственной тактики — доказывать, что у обвинения нет ни одной убедительной улики против моей клиентки, а полиция не имела никаких оснований не верить признанию ее матери.

— Согласна.

— У них ведь на самом деле не было никаких серьезных доказательств. Ты не можешь этого не признать.

— Не могу, хотя присяжные посчитали иначе. Значит, твой патологоанатом не обнаружил совсем ничего, что говорило бы в пользу защиты?

Редстоун вздохнул.

— Нет. Я хотел найти какое-нибудь свидетельство, что старика задушили подушкой, а не пакетом. Это избавило бы нас от всех проблем, несмотря на утверждение свидетелей, будто мать Гибберт была чересчур слаба физически. К сожалению, повторное вскрытие не смогло показать, чем именно было произведено удушение.

— Тогда почему ты не задал этот вопрос патологоанатому со стороны обвинения?

Редстоун уже начал поднимать к губам бокал, но после слов Триш со стуком поставил его на стол.

— Значит, ты действительно хочешь раскритиковать мою работу. Так я и думал.

Триш почувствовала его ярость — холодную и острую, как лезвие ножа, — и постаралась не терять самообладания, чтобы не ответить тем же.

— Я хочу сказать только одно. Фил. Сейчас, оглядываясь на прошлое, нам обоим понятно — если бы ты спросил у патологоанатома, доказало ли вскрытие, что убитого задушили именно полиэтиленовым пакетом, а не подушкой, это могло здорово помочь твоей клиентке. Если бы ты задал этот вопрос, обвинению пришлось бы признать, что таких доказательств нет.

В глазах Фила снова замелькали знакомые искорки. Выходит, он знал, что прокололся. Вот и отлично. Теперь понятно, почему он приходил в такую ярость при мысли о планируемом телефильме и попытках Деборы и ее барристеров добиться пересмотра дела.

— Не надо учить меня работать, Триш.

Редстоун говорил подчеркнуто вежливо, но в его голосе звучало скрытое пренебрежение, словно Триш была сопливой девчонкой, которая посмела дерзить большому человеку, работавшему в адвокатуре целую вечность и поедавшему таких, как она, на завтрак, обед и ужин. Триш смотрела на него молча.

— На суде я смог добиться от полицейских, которые брали показания у моей клиентки, очень важного признания. Они не могли доказать, что моя клиентка выдумала историю с пакетом, — надменно заявил Фил. — К сожалению, я не смог убедить присяжных, что наша версия событий соответствует действительности. Моей клиентке просто не повезло. Тебе не хуже меня известно, как оно бывает.

— Иногда выигрываем, иногда проигрываем? — спросила Триш, вспомнив замечание Дэйва.

Затем подумала о куче дел, которые ожидали в конторе, о том, как разворчится Дэйв из-за ее постоянного отсутствия в последние несколько дней… Триш почувствовала, как сжимается желудок.

— Вот именно, — сказал Редстоун.

Триш выдавила кривую улыбку. Фил слегка расслабился, однако не настолько, чтобы выглядеть совершенно спокойным.

— Ты согласен принять участие в фильме? — спросила Триш.

— Зачем? Чтобы из меня публично сделали дурака? Разумеется, нет.

— Никто не собирается делать из тебя дурака, — терпеливо принялась вразумлять Фила Триш. — Ты объяснишь, что мог сделать адвокат при тех уликах и свидетельских показаниях, которые имелась против Деб. Расскажешь о версии, которую отстаивала сторона защиты, и объяснишь, почему не позволил Деборе дать показания.

— А кто будет ведущим? Ты?

— Господи, нет, конечно. Кто-нибудь из профессионалов. У меня все равно ничего бы не вышло. Да я и не хочу этого делать. Я здесь просто девочка на побегушках.

«И не уверена, смогу ли когда-нибудь простить Анну за то, что она втянула меня в свою безумную авантюру», — подумала она.

— Не знаю, — сказал Редстоун. — Я не могу сказать наверняка, пока не узнаю, кто будет ведущим, и не прочитаю сценарий.

Однако Триш уже не слушала Фила, потому что в дверном проеме появился Джордж. Она поднялась со стула, жалея, что бургундского в бутылке совсем не осталось. Джордж поцеловал ее, затем пожал руку Редстоуну.

— Не знал, что ты тоже участвуешь в проекте, Джордж, — сказан Фил, заметно растерявшись.

«Ага, — подумала Триш. — Значит, Редстоун получает от Джорджа немало дел, и поэтому боится с ним поссориться. Почему он мне сразу не сказал?»

— Нет, я здесь абсолютно ни при чем, — жизнерадостно откликнулся Джордж. — Я пришел забрать отсюда мою женушку и отвезти ее домой. Пора ей встать у плиты и приготовить мне ужин.

Триш взглянула на озадаченное лицо Редстоуна и с трудом подавила улыбку. Он никогда не видел их с Джорджем вместе и понятия не имел, как они иногда друг над другом подтрунивают. Триш обрадовалась, что Джордж, судя по его поведению, справился со своими утренними страхами. Она закашлялась, пытаясь подавить смех. Редстоун удивленно уставился на нее.

— Прости, — сказала Триш. — Я смеюсь из-за Джорджа. Он иногда любит поиграть в тирана и женоненавистника.

— А она того и гляди начнет нос задирать, — доверительно сказал Джордж. — Приходится периодически напоминать, где находится ее место на иерархической лестнице.

К Редстоуну вернулось прежнее самообладание.

— Я смотрю, вы оба любите играть в довольно странные игры. Ладно. Мне пора идти.

— Спасибо, Фил, что не отказался со мной побеседовать. Да, кстати, пока ты не ушел… Ты просил, чтобы эксперты проверили записи доктора Фоскатта на предмет подчисток или фальсификации?

Редстоун посмотрел на нее, как на мокрицу, выползшую из-под сырых половиц.

— Разумеется, просил. Все документы оказались подлинными, без всяких исправлений или подчисток.

— Жаль… Но в любом случае спасибо.

— На здоровье. Кстати, для Джорджа это вино было бы чересчур хорошим, — сказал он, показав на пустую бутылку бургундского. — У твоего друга, Триш, не очень изысканный вкус.

— Придурок, — буркнула она, когда Редстоун ушел. — Почти все сам выдул, как будто это не вино, а смородиновый сок.

— Какое невероятное свинство! Заказать еще бутылку или лучше пойдем домой?

— Лучше домой.

Когда они шли через мост в сторону Саутуорка, Джордж вдруг сказал:

— Кстати, сегодня я разговаривал с одним человеком из социальной службы Вестминстера…

Триш посмотрела на него с удивлением.

— …и спросил, как идут дела у твоего протеже. По всей вероятности, его отдадут под опеку одной прекрасной супружеской пары, очень опытной. Он не…

— Мой протеже?

Триш растерялась и никак не могла сообразить, о чем идет речь.

— Я о ребенке того умершего наркомана. Помнишь статью в субботних выпусках газет? Ну, очнись же. Двухлетний ребенок. Ты ведь не могла о нем забыть. Ты же так из-за него убивалась, что готова была порвать кого-нибудь в клочья. Я думал, тебе будет интересно узнать о его судьбе.

Триш покачала головой.

— Нет-нет. Конечно, я не забыла. Насколько я понимаю, генетическая экспертиза показала, что он все-таки не внук тех людей?

— Верно. Как бы то ни было, с мальчиком все будет в полном порядке. В Вестминстере отличные социальные службы, и там работают прекрасные люди.

— Спасибо, что не поленился спросить. Джордж, ты у меня такой…

Он наклонился и легонько чмокнул ее в щеку. Триш знала, что может не объяснять ему, как непросто ей пришлось в последние дни, но иногда так хотелось пожаловаться — не столько ради Джорджа, сколько ради самой себя.

— Они не сказали, как у ребенка со здоровьем?

— Наркотической зависимости у него нет, но питался он очень плохо, поэтому проблемы есть. Сказывается нехватка витаминов.

— А мозг?

— Вроде бы в порядке, хотя не исключено, что развиваться мальчик будет медленнее, чем здоровые дети. Через год-два будет видно.

— Несчастный ребенок. Как бы я хотела помочь ему хоть чем-нибудь.

— Я понимаю, только ты все равно ничего не можешь сделать. Не терзай себя, мальчику от этого легче не станет. Кстати, как дела у твоего отца?

— Неплохо. Говорит, в следующий понедельник выходит на работу. По-моему, еще рановато, а он уперся — врач, видите ли, сказал, что с ним все в полном порядке. Заявил, что если будет сидеть дома, то от тоски в петлю полезет. Господи! Совсем забыла…

— Что?

— Я же хотела съездить в больницу, извиниться перед дежурным врачом. Они отпустили Пэдди домой и не сказали мне ни слова, вот я и сорвалась на бедного, ни в чем не повинного доктора, а после убийства Чейза и всего остального забыла… Конечно, это не оправдание. Черт! Я так наорала на бедного парня.

— Не стоит так расстраиваться, Триш. Он наверняка давно привык к тому, что родственники больных срывают на нем злость и дурное настроение. К тому же ты была совершенно права.

Триш посмотрела на него с изумлением.

— Ты была права, — повторил Джордж, заметив ее удивление. — Ты ведь просила врачей сообщать тебе обо всех изменениях в самочувствии отца, оставила им номера всех своих телефонов. Тот факт, что изменения были к лучшему, не давал им права не выполнять собственное обещание. Они обязаны были тебе позвонить.

Триш благодарно обхватила округлую талию Джорджа руками и так и пошла, не отпуская его, несмотря на жару.

Дома Джордж налил себе бокал вина, настоял на том, чтобы Триш поднялась наверх и первой приняла душ, а сам отправился на кухню. Когда зазвонил телефон, она уже успела спуститься вниз — чистая и со свежими силами.

— Триш? Это я, Анна. Я пытаюсь дозвониться до тебя с самого утра, как только узнала про Малкольма.

— Да-да, я знаю. Прости, я была очень занята, чтобы перезванивать.

Триш уселась на диван, поджав под себя ноги. На кухне Джордж готовил ужин, и оттуда доносились аппетитные ароматы, щекотавшие ноздри. Она принюхалась и решила, что пахнет немного лимоном, немного чесноком, рыбой и топленым маслом.

— Я не представляю, что теперь делать с фильмом. — В голосе Анны отчетливо звучали истерические нотки. — Нам обязательно нужен был Малкольм. Без него мы ни за что не сможем продать фильм. Как он мог?..

— Господи, Анна! Его же убили.

— Я знаю, знаю. Конечно, это ужасно и для самого Малкольма, и для его семьи, но мы ведь… Черт подери!

— Триш! — крикнул из кухни Джордж. — Еще пара минут, и все будет готово!

— Анна, у меня мало времени.

— Да, я слышала…

— Ты что, плачешь?

— Нет. Конечно, нет, — ответила Анна и громко всхлипнула.

— Ну, перестань. Говори, что у тебя там стряслось? Господи, неужели вы с Малкольмом…

— Не смеши меня, — перебила Анна и снова всхлипнула. — Просто я обязательно должна сделать этот фильм и продать его. Обязательно, понимаешь?

— Почему? Ну давай, выкладывай!

— Я не хотела говорить тебе, Триш, но это мой последний шанс. Если в следующем месяце я не получу крупную сумму денег, банк затянет у меня на шее петлю. Дело очень срочное. Меня ждет банкротство, понимаешь? Если это случится, я потеряю свой дом. Мне сорок два года, Триш. Я уже никогда не смогу купить себе новый дом. Я не знаю, что со мной будет. Я…

— Анна, послушай…

— Когда я узнала про Дебору и поняла, что она в самом деле невиновна… Я была уверена, что вытянула выигрышный билет. Потом выяснилось, что найти альтернативного убийцу не так-то просто. Редакторы сказали, что историй о несправедливо осужденных и так хватает, и они не купят сюжет, если я не смогу хотя бы предположить, кто был настоящим убийцей, и обосновать свои выводы.

— А твои редакторы не боятся обвинений в диффамации?

— Ну! Так далеко мы еще не заглядывали. Главное, они все время повторяли, что нужна драма, а не нудная лекция по юриспруденции, вот я и старалась, понимаешь? Я правда старалась, как могла. Только я ведь не особенно во всех этих вещах разбираюсь и не умею так здорово, как ты, людей опрашивать. В общем, ничего у меня не получилось. Я перечитывала материалы чертовых судебных заседаний снова и снова и не видела никаких зацепок. В конце концов, я начала думать, что было чистым безумием тратить на этот фильм столько денег и столько времени. Я ведь взяла на него кредит в банке, понимаешь? Малкольм, правда, был на моей стороне, только и он ничем существенным не помог. Вот тогда я и решила обратиться к тебе, Триш.

— Надо было сразу рассказать все как есть.

— Я подумала, что если кто-то и способен найти убийцу и спасти меня, то только ты, Триш. Я была… я была в полном отчаянии.

Вот дьявол! Значит, теперь, помимо собственной безопасности, здоровья отца, проблем своих клиентов, Деборы Гибберт и Кейт, придется беспокоиться и за Анну с ее невеселым будущим. У Триш появилось чувство, будто несчастья преследуют ее, однако на смену мрачным мыслям тут же пришло инстинктивное желание взять все под контроль и объяснить каждому, что и как следует делать.

— Постарайся не впадать в истерику, — сказала она наконец. — Еще не все потеряно. Завтра утром я позвоню Корделии Уотлам и постараюсь как можно скорее встретиться с ней. Кто знает, вдруг выясним что-нибудь полезное. Ты, главное, не падай духом. Конечно, участие Малкольма имело и для Деб, и для фильма большое значение, но на нем свет клином не сошелся. Если мы раздобудем для нашей истории какие-нибудь громкие факты, то твой канал обязательно согласится купить фильм даже без участия такой знаменитости, как Чейз. Я обещаю сделать все возможное.

— Я знаю. Я знаю, Триш, ты будешь драться, как тигрица, и за меня, и за Дебору. Извини, что сразу все не рассказала. Не надо было скрывать насчет банка, просто я боялась признаться, что нахожусь в таком отчаянном положении. Мне всегда казалось, что, когда люди знают о твоих неприятностях, они начинают относиться к тебе, как к человеку второго сорта, и не придают никакого значения твоим словам, и они…

— Анна, перестань. У тебя самая настоящая истерика. Я же сказала, что сделаю все возможное. Я позвоню тебе завтра вечером, а ты пока давай поторопи своих медицинских консультантов. Это очень важно. Ну все. Мне пора идти. Счастливо.

Рыба, запах которой доносился с кухни, оказалась палтусом. Джордж успел нарезать ее на толстые, сочные куски, поджарить, полить растопленным сливочным маслом и посыпать темно-зелеными каперсами. Триш присела у стола и смотрела, как на кусочки рыбы один за другим ложатся изумрудные мазки мелко нарезанной петрушки, а затем ярко-желтые четвертинки лимона.

Триш взглянула на серьезное лицо Джорджа. Он выглядел, как хирург возле операционного стола. От только что пожаренной рыбы поднимался свежий аппетитный аромат. Джордж налил в бокалы вина и холодной газированной воды и пододвинул к Триш огромную темно-зеленую миску с салатом.

Триш отбросила в сторону мысли о Малкольме Чейзе и целой армии людей, которые зависели от нее. Это время принадлежало только ей и Джорджу. Они оба честно заработали свой отдых.

Триш поднесла серебряный нож к палтусу и погрузила лезвие в покрытое тонкими прожилками филе. Сочный кусок удовлетворенно причмокнул и разделился на два.

ГЛАВА 15

— Я не обязана все это выслушивать, — процедила Лора Чейз.

Несмотря на разгневанный голос, выглядела она самим воплощением спокойствия. Скрестив ноги, миссис Чейз сидела в своей гостиной на диване, обитом полосатым шелком.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я действительно говорила своим друзьям, что жду не дождусь, когда Малкольм исчезнет из моей жизни. Господи, но не таким же образом!

Фемур откашлялся. Аромат ее духов и запах самой комнаты, смешиваясь, раздражали ему горло. Фемуру не нравилась ни холеная вдовушка, ни ее дом, обставленный дорогой, но разномастной мебелью. Кроме того, ему очень не нравились полученные от подчиненных сведения о том, как миссис Чейз относилась к мужу последние месяцы и что о нем говорила. Судя по показаниям свидетелей, поведение Лоры Чейз бывало настолько агрессивным, что Фемур решил самостоятельно допросить ее и выяснить, не могла ли она организовать убийство супруга. Их беседа продолжалась уже несколько минут и пока не принесла никаких результатов, если не считать того факта, что вдова на самом деле оказалась бессердечной стервой.

Фемур вспомнил, как безутешно рыдала Дебора Гибберт, и поведение миссис Чейз показалось ему еще подозрительнее. Пустой картотечный шкаф на ее месте вел бы себя гораздо эмоциональнее. Фемур из последних сил старался не выказать свою неприязнь к хозяйке дома слишком явно.

— Почему вы хотели избавиться от мужа?

Миссис Чейз недоуменно приподняла выщипанные брови.

— Да бросьте! — раздраженно проговорил Фемур. Он не собирался миндальничать с этой стервой. — Если мы хотим выйти на убийцу, нам нужно выяснить, чем занимался ваш супруг в последние месяцы, и узнать побольше о нем самом. Какими бы ни были ваши взаимоотношения, вы знали его лучше всех остальных.

Стив Оулер, молодой констебль из отдела Фемура, нервно передернулся. Фемур не обратил на него никакого внимания. Стив неплохой парень, просто чересчур щепетильный. Если эта особа хочет играть жестко, пускай имеет в виду, что полиция в долгу не останется.

— Хорошо, главный инспектор Фемур. Человек, за которого я выходила замуж, казался мне идеалистом. Он принадлежал к левому крылу своей партии и мечтал сделать все, чтобы бедные и обездоленные люди жили лучше. По крайней мере поначалу мне казалось, что Малкольм именно такой человек.

Фемур окинул взглядом богато обставленную гостиную и проникся к ее хозяйке еще большей неприязнью. Если у женщины такой роскошный дом, то зачем ей выходить замуж за человека, который печется о бедных и обездоленных? Если же она сама о них беспокоится, то зачем ей заводить такой дом? В сравнении с миссис Чейз Фемур и сам относился к тем самым обездоленным.

— Однако чем лучше я узнавала Малкольма, тем больше было мое разочарование. Он был крайне тщеславным и внешне очень самоуверенным, а на самом деле постоянно нуждался в том, чтобы его хвалили и превозносили до небес все новые и новые поклонницы. Он был скучен и жалок. Боюсь, через какое-то время мне просто-напросто надоело льстить его самолюбию.

Она сняла одну ногу с другой и скрестила их по-новому. Ноги у миссис Чейз были отличные, и она старалась извлечь из этого обстоятельства всю выгоду, какую только возможно. Другие части ее тела начинали выдавать возраст своей обладательницы — по морщинкам на шее, как по кольцам в стволе дерева, можно было сосчитать годы, а кожа вокруг глаз и под подбородком становилась дряблой.

«Хватит, — сказал себе Фемур. — У меня нет никаких причин ее ненавидеть. Надо успокоиться и сосредоточиться. Итак… Что она сейчас сказала? Под внешним апломбом ее муж скрывал неуверенность в себе».

Дебора Гибберт говорила нечто подобное. Фемуру показалось интересным, что ни один из мужчин, с которыми он успел поговорить, никакой неуверенности в Чейзе не замечали. Может, именно скрытая уязвимость делала Малкольма Чейза таким привлекательным для женщин? По крайней мере в самом начале романа. Или дело в сочетании неуверенности с его так называемой харизмой? Надо спросить у Келли. Она должна разбираться в таких вещах, хотя мужчины ее и не интересуют. Вероятно, некоторые женщины считают, что им понравятся мужчины со слабостями. На самом деле женщинам быстро надоедают такие мужья и любовники, и рано или поздно они их бросают.

После свадьбы Сью тоже относилась к его страхам с пониманием. Потом появились дети, и она стала набрасываться на Фемура с упреками всякий раз, когда он проявлял хоть малейшее беспокойство.

«Ну хватит, — снова сказал себе Фемур, бесконечно уставший от таких мыслей. — Во-первых, миссис Чейз не Сью, а во-вторых, ты здесь по долгу службы. Возьми себя в руки и за дело».

— Ваш муж никогда не упоминал, что его кто-то преследует? Ему никто не угрожал?

Фемур надеялся, что миссис Чейз потеряет бдительность, решив, что полиция подозревает постороннего человека, и выдаст хоть какую-то полезную информацию.

— У вас не было никаких подозрительных телефонных звонков?

Констебль Оулер расслабился и успокоенно откинулся на спинку дивана.

— Нет, — ответила Лора Чейз и повернула тонкое запястье, чтобы взглянуть на часы.

Предполагалось, что Фемур должен поразиться их дороговизне. К несчастью для миссис Чейз, он понятия не имел, сколько могут стоить такие часики. Если честно, ему вообще было на них наплевать.

— Через двадцать минут у меня назначена встреча, — сказана миссис Чейз. — Я попросила секретаршу Малкольма, Сэлли Хатфилд, показать вам мой кабинет и ответить на все вопросы, которые у вас возникнут. Она ждет наверху. Можете просмотреть все мои ежедневники и платежные документы, все, что сочтете необходимым. Ну, и записи Малкольма, естественно. Так вы получите гораздо больше полезной информации, чем при утомительных расспросах, которые для вас, должно быть, не менее скучны, чем для меня.

— Спасибо, — сказал Фемур.

Ничего другого он сказать не имел права, поскольку никаких оснований предъявлять миссис Чейз обвинение и брать ее под стражу пока не имелось. Кроме того, в ее бумагах и правда могла найтись полезная информация. Фемур собирался поручить Оулеру разбираться с бумагами, а сам хотел вернуться в отдел, выбросить из головы все личные проблемы и заняться делом. Если честно, Фемур очень надеялся, что заказчицей убийства окажется не кто-нибудь, а миссис Чейз. Однако ему еще предстояло найти достаточно убедительных оснований, прежде чем выволочь вдову из дома в наручниках и попасть на первые полосы газет. Он уже видел аршинные заголовки: «Полиция делает очередную ошибку. Безутешная вдова отправляется за решетку, а настоящий убийца гуляет на свободе».

Лора Чейз поднялась с дивана и осталась стоять — миниатюрная, но полная энергии, почти как лазерная пушка.

— Могу уверить вас, что никаких записей наподобие «разыскать наемного убийцу» в моих ежедневниках вы не найдете. Хотя, конечно, вам необходимо проверить мои расходы на предмет подозрительных выплат.

— Как вы думаете, сколько это могло стоить? — неожиданно спросил Стив Оулер.

Фемур спрятал улыбку и подумал, что Оулер, как выясняется, не такой уж щепетильный. Молодец, парень. Однако миссис Чейз оказалась чересчур хорошо изолирована, чтобы пострадать от такого слабого заряда.

Остановившись на полпути к двери, она взглянула на полицейских с изумлением, от которого ее лицо стало вдвое живее, чем прежде.

— Понятия не имею, — сказала она. — Пятьсот фунтов? Или пять тысяч фунтов? Я не знаю. Это не входит в область моей компетенции, констебль. Надеюсь, я ответила на все ваши вопросы. Всего доброго.

— Подождите, миссис Чейз.

Фемур с удовольствием заметил, что она колеблется. Он должен был задать Лоре Чейз еще один вопрос. Ради сержанта Каролины Лайалт.

— Вы не знаете, почему ваш муж уделял так много сил и времени борьбе с распространением наркотиков? Кто бы о нем ни рассказывал, все в первую очередь отмечают эту особенность.

Лицо миссис Чейз просветлело, как белая кухонная раковина после обработки отменным чистящим средством. Ее голос тоже напоминал чистящее средство — приятное на ощупь, но едкое по воздействию.

— Как и все остальные его проекты, борьба с наркотиками была отличной платформой для амбициозного политика. Практически все потенциальные избиратели согласятся, что распространение наркотических веществ должно строго контролироваться. Все хотят, чтобы их оградили от преступных элементов — даже некоторые из тех, кто сам балуется марихуаной или кокаином. Ну а сами отбросы общества все равно никогда ни за кого не голосуют.

— Значит, никаких личных мотивов у него не было?

— По-моему, нет.

Она сделала пару шагов обратно в комнату, что Фемур воспринял как комплимент.

— Насколько мне известно, — продолжала миссис Чейз, — сам он сталкивался с наркотиками только один раз, в свой последний год в школе. В конце шестидесятых многие их пробовали, но Малкольму в отличие от других не понравилось. Больше он к наркотикам не прикасался.

— Понятно. Но в те годы вы были еще незнакомы друг с другом, верно?

— Да. Мы встретились лет десять назад, на одном благотворительном обеде.

Она посмотрела сначала на Фемура, затем на констебля и снова на Фемура. Ее губы изогнулись в циничной ухмылке.

— Думаю, вы сказали бы, что мы с Малкольмом влюбились друг в друга. Сейчас в это сложно поверить.

— Любовь длилась недолго?

— Да, главный инспектор, недолго.

Голос миссис Чейз звучал без особых эмоций, не считая легкого презрения к туповатым полицейским, до которых самые простые вещи доходят в два раза дольше, чем до нормальных людей.

— Он вам изменял?

— Думаю, вы и сами прекрасно знаете ответ на свой вопрос. Разумеется, он мне изменял.

— Но вы все-таки не уходили от него?

— Совершенно верно.

Фемур продолжал смотреть на нее, давая понять, что такого ответа недостаточно. Миссис Чейз опять сделала шаг в сторону двери.

— Он все время обещал, что это в последний раз, а я верила. Вы, главный инспектор, наверное, считаете меня бесчувственной, хотя я очень долго пыталась верить мужу, старалась сохранить наш брак. Я сдалась, только когда поняла, что он не ценит моих усилий и не собирается мне помогать.

Миссис Чейз была не в том возрасте, чтобы заливаться краской стыда или гнева, но, судя по тону, она считала свое негодование совершенно справедливым.

— И должна вам сказать, что совместная жизнь с Малкольмом даже ангельски терпеливую женщину превратила бы в истеричку. А теперь мне действительно пора. Если захотите задать еще какие-то вопросы, созвонитесь с моим секретарем, и я постараюсь уделить вам немного времени.

— Хорошо.

— Кстати, главный инспектор, я надеюсь, вы поймаете того, кто застрелил моего мужа. Не знаю, удастся ли вам это сделать, но мне не хотелось бы, чтобы убийство Малкольма осталось безнаказанным. Надеюсь, вы меня понимаете?

Фемур немного помолчал, чтобы увидеть, как миссис Чейз справится с неловкой паузой. Она же явила собой картину сдержанного нетерпения, несколько раз бросив взгляд на дорогие наручные часы.

— Думаю, да. Я вас понимаю, — сказал наконец Фемур. — И прежде чем уйдете, скажите мне, какой наркотик пробовал ваш муж? ЛСД? От него, и правда можно загнуться.

— Мне почему-то кажется, что это был героин, хотя поручиться я не могу…

Миссис Чейз, глядя на Фемура, открыла дверь.

— …К счастью, несмотря на все свое слабоволие, он оказался достаточно благоразумным, чтобы не зайти чересчур далеко и не попасть в зависимость.

— В шестидесятых героин был довольно редким для школ наркотиком.

— Конечно, вам лучше знать. Мы разговаривали об этом всего один раз, и, насколько я припоминаю, он называл именно героин.

Миссис Чейз уже переступила порог, но все еще смотрела через плечо на Фемура.

— Боюсь, меня не слишком заинтересовал тот разговор, поэтому уточнять я не стала.

— Понятно. Мы постараемся проверить. В какой школе он учился?

— В школе Святого Иоанна, в Хенли. Он получал стипендию. — В голосе миссис Чейз снова зазвучало нетерпение. — Зачем вы спрашиваете у меня такие вещи? Их не так уж трудно выяснить самостоятельно. Надеюсь, у ваших сотрудников хватит сообразительности, чтобы заглянуть в справочник «Кто есть кто»?

С этими словами миссис Чейз вышла из комнаты.

— Да уж, — после короткой паузы проговорил Фемур. — Только время зря потратили. Давай, Стив, поднимайся наверх и займись делом. Я возвращаюсь в отдел и попрошу ребят покопаться в его школьных делах. Может, найдем что-нибудь насчет наркотиков.

— Уилл, а какой смысл копаться в ее бумагах? Если бы она хотела выплатить кому-нибудь большую сумму, то продала бы драгоценности или те часики и заплатила бы наличными. Такая дамочка никогда не оставила бы нам документальной улики.

«Вот дьявол! — подумал Фемур. — Сначала меня отчитывает подозреваемая, потом мой собственный констебль учит меня работать. Похоже, я серьезно сдал».

— Я знаю, Стив, — сказал он гораздо терпеливее, чем хотел бы. — Мы ничего не найдем в ее бумагах, и тем не менее придется все тщательно проверить. Кстати, у тебя будет возможность расспросить секретаршу, а она знает дела Чейза гораздо лучше, чем его жена, да и об отношениях супругов может много чего поведать.

— Сержант Лайалт с Пеппером уже говорили с ней и…

— Я знаю, что они с ней говорили. Только ты ведь у нас симпатичный парень. Ты можешь вытянуть из нее больше, чем Пеппер с Лайалт. Постарайся, Стив, ладно?

— Конечно, шеф.

Оулер по-прежнему колебался, глядя на Фемура взволнованно и с сочувствием — так, как никогда раньше не смотрел. Фемур покачал головой. Он знал, что собирается сказать констебль, и не хотел это слышать.

— Если честно, Уилл, выглядишь ты хреново. Тебе надо поесть, или поспать, или еще чего-нибудь, я не знаю…

— Марш отсюда и принимайся за дело.

Странно, что Оулер до сих пор не понял, что сочувствовать своему начальнику еще непростительнее, чем учить его работать. Парню будет полезно повозиться с бумагами и счетами за электричество.

Что касается его самого, то Фемур решил вернуться в отдел и сказать Каролине, что ее догадки насчет наркотиков могли оказаться хотя бы отчасти верными, хоть она и переоценила человеколюбие Чейза. Судя по всему, от наркотиков пострадал он сам, а не его друг или подружка.

Триш сидела в коридоре здания Королевского суда, ждала, когда начнется слушание ее дела, и читала страстную речь Малкольма Чейза об ошибках правосудия и их жертве — Деборе Гибберт. В конце статьи было сделано небольшое примечание, напечатанное курсивом: «Фильм Анны Грейлинг о Деборе Гибберт, „Вырванная из семьи“, выйдет в телевизионный эфир в течение года».

Судя по тому, что судебные приставы лениво слонялись по коридору, слушание начнется еще не скоро. Триш сделала своему солиситору знак, что отойдет в сторонку позвонить по телефону. Солиситор спокойно кивнул. Триш завернула за угол, в главный холл, и набрала номер Анны.

— О да, — жизнерадостно воскликнула та минуту спустя. Теперь в ее голосе не только не звучало никаких слез, но даже слышались веселые нотки. — Такую прекрасную возможность нельзя упускать ни в коем случае. То есть не пойми меня неправильно, Триш. Я просто…

— Если ты уже в яме, Анна, не надо копать дальше.

— Ладно, ладно. Просто ты должна признать, что ради освобождения Деб стоит использовать и прессу, и общественное мнение. Газетное воззвание мертвеца здорово ей поможет. Все, что я хочу сделать, это помочь Деборе.

— Я поняла, а что там насчет «выйдет в телеэфир…»? Твои редакторы сегодня утром дали добро на съемки?

— Ну, не совсем. Дело в том, что я с ними разговаривала и сейчас уже практически ясно, что…

— Анна, помолчи, пожалуйста! Сейчас сама попытаюсь догадаться. Ты собралась использовать убийство Малкольма, чтобы убедить телекомпанию купить твой фильм, так?

— Ну, примерно так. И, похоже, это сработает. Пойми, Триш, я ведь не просто так. Я борюсь за свое будущее. И за свободу Деб.

— Я знаю, знаю. Теперь скажи-ка, твои люди нашли что-нибудь по медицинским вопросам?

Последовала пауза.

— Понимаешь, Триш, тут такое дело… В общем…

Триш почувствовала, как застывшая лава злости начинает плавиться.

— Ты хочешь сказать, что до сих пор не отправила кого-нибудь поговорить с докторами?

— Если честно, дело еще серьезнее. Я не могу… У меня пока нет денег, чтобы… Я не могу брать в банке еще один кредит, пока не получу одобрения редакторов. Прости меня, Триш.

— Значит, никто, кроме меня, никаких поисков не ведет? Я правильно тебя поняла?

— Да.

— Черт возьми, Анна! Почему ты мне сразу не сказала?

Триш вспомнила, сколько часов посвятила этому проекту. Вспомнила целые списки вопросов, которые печатала на компьютере и отправляла Анне по электронной почте. И все напрасно. Какая бездарная трата времени! Неудивительно, что она так и не получила всех нужных материалов по делу.

— А кто собирал ту информацию, которую ты пару раз мне присылала? — спросила она.

— Я вообще-то. Делала, что успевала между поисками студий, операторов, помощников…

— Не надо перечислять мне весь список заново, — раздраженно сказала Триш. — Я знаю, что тебе сейчас непросто. Пусть так. Только у меня нет времени делать все самой. У меня собственных дел хватает, и отец только из больницы выписался. Достань мне всю информацию по лекарствам, которые принимал отец Деб, и по состоянию его здоровья. В противном случае я выхожу из дела. Ты меня поняла?

— Я не понимаю, почему ты так злишься.

— Потому что ты ведешь себя, как ребенок. Анна, почему ты с самого начала не сказала мне правду? Я столько дней на твой проект потратила. Если бы ты нанимала меня как адвоката, тебе бы пришлось заплатить мне десятки тысяч фунтов.

Поток раскаленной лавы все нарастал, и Триш чувствовала, что пришло время заканчивать разговор. Анна пребывала в отчаянном положении, и кричать на нее не имело никакого смысла.

— Не понимаю, почему ты меня отчитываешь. Сама-то ты до сих пор даже с Корделией не поговорила, хотя у нее может быть ключ ко всему делу.

Триш сосчитала до трех.

— Ты права, Анна. Мне пора идти. Счастливо.

Триш захлопнула крышку телефона и сунула его под просторную мантию, в карман черного пиджака. Она стиснула зубы так сильно, что, казалось, больше никогда не сможет их разжать. Затем подумала, что лицо у нее наверняка побелело как мел. Когда она злилась так сильно, вся кровь будто уходила куда-то и упорно не желала поступать в голову. Оставалось надеяться, что слушание начнется минут через десять, не раньше. Если она возьмется за дело в таком состоянии, ее клиента не ждет ничего хорошего.

К счастью, судебные приставы все так же бесцельно слонялись по коридору, а все остальные спокойно читали свои газеты. Триш уселась на жесткую скамью и снова принялась перечитывать статью Малкольма.

Начинал он с описания и объяснения той единственной улики, которую обвинение имело против миссис Гибберт, затем переходил к собственным воспоминаниям о Деб, а потом приводил свидетельства тех, кто был с ней знаком. Заканчивалась статья страстным осуждением несправедливости, которая отправила в тюрьму невинную женщину и могла исковеркать всю жизнь ее детям. Последняя часть статьи была особенно яркой.

Кто-то похлопал Триш по плечу, и она быстро подняла голову.

— Начинаем, Триш. С тобой все в порядке?

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Ты как будто беспокоишься.

Триш улыбнулась и заметила, что солиситор облегченно вздохнул.

— Я нервничаю совсем по другому поводу, — сказала она. — Не волнуйся.

Поднявшись со скамьи, она расправила мантию и вернулась к привычному образу профессионала. Сегодня она обязательно справится. Материалы дела изучены вдоль и поперек. Клиент останется доволен.

Пять часов спустя она уже вернулась к себе в квартиру, лежала на диване со стаканом минеральной воды в руке и не верила, что проклятая жара когда-нибудь кончится. Судебное заседание прошло довольно неплохо, но в зале почти не работали кондиционеры, и поэтому стояла невыносимая духота. Хотя костюм Триш был сшит из тонкого льна, вместе с мантией получалось, что на ней одеяние из двухслойной черной ткани. В такую погоду подобный наряд становился непростым испытанием даже без утягивающих колготок с лайкрой.

Триш старалась убедить себя, что именно жаркая погода стала причиной тех немилосердных слов, что просились на язык при мысли о старой подруге Анне. Извлекать выгоду из чьей-то насильственной смерти — самое последнее дело. Так же, как врать своим друзьям и нагло их использовать.

— Ну хватит, — сказала Триш вслух. — Забудь.

Уставшая и недовольная собой, она снова взялась за газету. В центре страницы красовалась огромная эффектная фотография Малкольма, а рядом с ней еще один снимок, гораздо меньший по размеру, с портретом Деб, которая выглядела очень невзрачно и совсем не походила на подругу такого человека, как Чейз. В его лице было нечто, заинтересовавшее Триш.

Она всматривалась в фотографию все внимательнее и видела, как на ней словно проявляется лицо другого человека, более юного и гораздо менее самоуверенного, но все-таки очень похожего на Чейза. Триш помотала головой. Что за абсурдная идея! И все-таки, если сделать лицо Малкольма моложе лет на тридцать, сделать его женским, добавить копну длинных волос и убрать челку, то получится точная копия Кейт Гибберт, старшей дочери Деб.

У нее та же форма лба, те же густые темные волосы, заостренный подбородок и обаятельная улыбка, как и у Чейза. Даты тоже совпадали. Интересно, подумала Триш, приходило ли Адаму в голову, что ко времени их помолвки Деб могла ждать ребенка от другого? Неужели он никогда не замечал сходства старшей дочери с бывшим любовником своей жены? Триш потребовалось на это немало времени, но у Адама его имелось предостаточно, и он не настолько глуп или тщеславен, чтобы не замечать очевидных вещей.

На экраны телевизоров и первые полосы газет Малкольм начал попадать относительно недавно. С другой стороны, Адам мог опоздать с прозрением и только сейчас, много лет спустя, заметить, что красавица дочь — единственное существо, которое делало его жизнь сносной — принадлежит кому-то другому.

Триш сама видела, что Адам в отчаянном положении и держится из последних сил. Такого открытия могло хватить на то, чтобы он совсем обезумел от горя.

Триш села, сжимая газету во влажных ладонях, и снова посмотрела на лицо убитого политика. Сама она не знала, как люди находят наемных убийц, но подозревала, что это не так уж сложно выяснить. Кроме того, Адаму не обязательно было искать наемника. Если бы он захотел избавиться от Малкольма Чейза, то сам надел бы кожаную куртку с мотоциклетным шлемом и сделал грязную работу без посторонней помощи. Конечно, Адаму пришлось бы искать оружие, однако, судя потому, что пишут в газетах, особых трудностей у него не возникло бы.

Триш очень захотелось позвонить Фемуру и спросить, не догадался ли он допросить Адама. Немного подумав, она решила этого не делать. Она уже разозлила полицейских, указав на связь Чейза с Деборой Гибберт. В тот раз Фемур не пожелал воспринять ее слова серьезно. Почему сейчас он должен поступить иначе?

Триш подумала, не написать ли Деборе письмо с просьбой подтвердить или опровергнуть ее догадку. Затем решила, что не стоит. Теперь, когда Триш видела разительное сходство Кейт с Малкольмом и не могла понять, как можно было не заметить его сразу, она уже не сомневалась, кто настоящий отец девочки. Она жалела, что не знала правды с самого начала, до того, как ездила на свидание к Деб. Те вопросы, которые Триш хотела задать Деборе, нельзя было доверить письму. Она решила, что задаст их, если снова поедет в тюрьму.

Джордж сегодня вечером собирался на ужин Общества юристов и не должен был приехать к Триш. Она взяла телефонную трубку и позвонила Пэдди, чтобы узнать, как у него дела и не нужна ли какая-то помощь.

Пэдди чувствовал себя отлично и сказал, что с удовольствием встретился бы с Триш и поболтал. С легким сожалением подумав о прохладном душе и своих планах пораньше лечь спать, она села в автомобиль и направилась к отцу, в район Баттерси на южном берегу Темзы.

ГЛАВА 16

Старшая сестра Деборы Гибберт жила в доме, перестроенном из старых конюшен, с двойным фасадом, терракотовыми горшками на каждом подоконнике и цветами герани, ронявшими на землю розовые лепестки. Триш ехала к дому Корделии по тряской булыжной мостовой и старалась не задеть дорогие блестящие автомобили, стоящие вдоль всей дороги.

Вообще-то ей до сих пор следовало находиться в конторе. На самом деле она пробыла там только до пяти. Разобрала кучу бумаг, накопившихся на письменном столе, и, оставив Дэйву длиннющую записку, уехала, чтобы выполнить данное Анне обещание. Если честно, оно стояло у Триш поперек горла, и все-таки она не собиралась его нарушать, несмотря на то что Анна так бессовестно ее обманула.

С другой стороны, Триш надеялась, что сама она не превратится в подобие Деб Гибберт. Как Анна сказала о ней тогда, в самом начале? «Помогает всем и каждому, разрывается на части, ничего толком не успевает и в конце концов выясняет, что ее ненавидят самые близкие и дорогие люди».

Что ж, если сегодняшний визит не принесет никакой полезной информации, а Анна не раздобудет данных по медицинской стороне дела, она сможет спокойно выйти из игры. Конечно, жаль, если Анна потерпит неудачу с фильмом и потеряет дом, но вины Триш здесь не будет. Она уже сделала все возможное, чтобы помочь подруге. Не получится, значит, не получится. Она не может отвечать за всех и каждого. Кстати, отчаиваться рано, подумала Триш, удивляясь метафорам, которые подбрасывал ее мозг. Впереди все еще ждет салун «Последняя надежда». Конечно, жизнь не вестерн, но к Триш вернулось хорошее настроение.

Когда черная лакированная дверь открылась, на лице Триш играла полуулыбка. На пороге стояла стройная темноволосая женщина с приподнятыми бровями и вежливой улыбкой на тонких розовых губах. Триш ожидала увидеть какую-нибудь грозную или по крайней мере хищную особу, а Корделия Уотлам оказалась чуть ли нехрупкой. Если бы Дебора сбросила килограммов двадцать пять и оделась в костюм от Армани, она выглядела бы точной копией старшей сестры.

— Мисс Уотлам?

— Да.

Голос Корделии звучал более чем негостеприимно. Ее темные волосы были коротко подстрижены и убраны назад, а в ушах у миссис Уотлам висели аккуратные золотые серьги, похожие на две крохотные дыньки. Образ дополняли бежевые льняные брюки и просторный черный пиджак, больше похожий на рубаху. Выглядела Корделия Уотлам роскошно, а смотрела очень холодно.

— Насколько я понимаю, вы — Триш Магуайр. Проходите в дом.

«Вежливо, но неприязненно, — подумала Триш. — Очень неприязненно. Что ж, ничего удивительного в таком приеме не было».

— Спасибо, — сказала Триш и переступила порог.

Корделия провела ее через погруженный в темноту дом в маленький внутренний дворик, засаженный цветами. В центре журчал фонтанчик, богато украшенный цветной керамикой, и в каждой капле воды играли лучики света, отчего крохотный дворик выглядел очень экзотично.

— Надо же, какая прелесть, — сказала Триш вслух, и тут же мысленно одернула себя: «Не подлизывайся. Так и перестараться недолго».

Однако Корделия и не собиралась поддаваться на комплименты. Встав возле фонтана, она вежливо, но сдержанно улыбнулась и тихо спросила:

— Могу я узнать, почему именно вы участвуете во всем этом фарсе?

«Что значит, именно я? — удивилась Триш. — Она ведь ничего обо мне не знает». Ее поразила враждебность Корделии. Триш потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Как бы вы отреагировали, — продолжила мисс Уотлам, — если бы кто-то пытался освободить из тюрьмы Чарлза Чомптона и пришел к вам просить помощи?

Триш оцепенела. Естественно, она держала все свои страхи под контролем, но это не значило, что они исчезли и не могли в любой момент вернуться.

— Неужели вы думали, я не выясню о вас все возможное, прежде чем пустить в свой дом?

— Ну разумеется, — осторожно сказана Триш. — Очень разумно с вашей стороны.

— Итак, что бы вы сказали, если бы я выискивала законный способ выпустить из тюрьмы того, кто изнасиловал и убил вашу подругу и пытайся сделать то же самое с вами?

— Думаю, мне бы это очень не понравилось, — ответила Триш и вспомнила, что те же самые слова она недавно говорила Филу Редстоуну.

Интересно, общается ли он с Корделией? Он мог многое рассказать ей о тех страшных событиях в жизни Триш. Она брезгливо представила, как эта парочка строит грязные планы, стараясь помешать ей любым способом.

— Однако здесь есть небольшая разница, — сказала Триш, не собираясь показывать Корделии свои страхи. — Дебора приходится вам сестрой. Неужели вы нисколько ей не сочувствуете?

— Может, и сочувствую, но не настолько, чтобы вам помогать. Думаю, вам лучше присесть. Я готова выслушать то, что вы хотите сказать, только вот времени у меня совсем немного.

Корделия взглянула на золотые наручные часики, блеснувшие на солнце и эффектно подчеркнувшие ее загорелую кожу. Руки у нее были очень гладкие, как будто покрытые скорлупой огромного коричневого яйца.

— Надеюсь, вам уже рассказали, что Дебби с самого детства была большой выдумщицей, — произнесла Корделия как будто ненароком. — Ребенком она придумывала совершенно невероятные истории, а потом сама не могла понять, где правда, а где вымысел.

— Многие дети так делают.

— Большинство из них со временем вырастают из этой привычки, а Дебби — нет. Вспомните хотя бы ту смехотворную историю о вставной челюсти отца.

— Должна признаться, мне история показалась вполне убедительной. Во всяком случае, она гораздо правдоподобнее, чем некоторые другие истории, которым верят присяжные.

Корделия подняла брови, однако усомниться в компетентности и опыте Триш не решилась. По крайней мере вслух.

— Значит, вы сами никогда не сомневались в том, что ваша сестра убила отца? — Корделия даже не потрудилась ответить. Презрение на ее лице говорило само за себя, и она отлично знала это. — Даже ночью или под утро, мучаясь бессонницей? Неужели вы ни разу, ни на секунду не предположили, что признание вашей матери могло быть искренним?

— Никогда. Даже в самые тяжелые моменты своей жизни. — Корделия выразительно вздрогнула, хотя во дворике было очень жарко и безветренно. — А такие моменты случались нередко.

— Не сомневаюсь.

— Мама не могла убить отца. Не могла ни физически, ни эмоционально, ни с религиозной точки зрения. Она очень серьезно относилась к вопросам веры, чего бы ей это ни стоило. Вы понимаете, о чем я говорю, мисс Магуайр? Понимаете или нет?

В последнем вопросе звучало столько враждебности, что Триш решила на него ответить.

— Меня воспитывали как протестантку. Правда, я давно бросила ходить в церковь, но уважаю тех, кто не последовал моему примеру, и всегда принимаю их веру всерьез.

— Рада за вас, — заявила Корделия и откинулась на мягкую спинку стула. — Поверьте, мама сделала признание только для того, чтобы защитить Дебби. Вы понимаете? Даже родная мать, которая обожала Деб, верила в ее виновность.

— Откуда вы знаете?

— Она сама сказала мне незадолго до смерти.

— Кто-нибудь, кроме вас, знал об этом?

— Нет, никто. Мама умоляла никому не рассказывать. Она лежала на больничной кровати, при смерти, и могла думать только об одном — о том, как защитить Дебби.

— И она рассказала вам, почему призналась в убийстве, — задумчиво проговорила Триш.

Бедная женщина умирала, зная, что дочери ненавидят друг друга, и старалась перед смертью помирить их.

— Она просила вас позаботиться о Деб? — мягко спросила Триш и увидела, как лицо Корделии побледнело под слоем косметики.

Миссис Уотлам ничего не ответила.

— Поэтому вы согласились со мной побеседовать?

Триш тщетно старалась не думать о той пропасти, которая разделяла элегантную Корделию, сидящую посреди прелестного миниатюрного садика, и несчастную Деб, упорно сражающуюся со своими страхами в вонючей и шумной комнате для свиданий.

— Одно время мы были близки с Деб, — наконец выговорила Корделия. — В детстве. Я всегда заступалась за нее, защищала ото всех, кто… кто сердился из-за медлительности Деб или просто ее дразнил. Такова была моя роль.

Триш почти слышала, как из розовых губ Корделии вырывается самодовольное: «Ну разве я вела себя не благородно?»

— А потом она нанесла мне удар в спину. Не поймите, меня неправильно, я давно не испытываю к ней никакой ненависти. Я не могу простить ее, но ненависти к ней у меня нет.

Триш кивнула и подождала, не скажет ли Корделия еще чего-нибудь. К мисс Уотлам вернулось ее хладнокровие. Она сидела, лениво откинувшись на спинку стула, и не говорила ни слова.

— Из-за чего вы поссорились с ней? — спросила Триш, когда молчание стало чересчур неловким. — Дело ведь не только в смерти отца, верно? У меня такое чувство, что ваши отношения с сестрой испортились гораздо раньше.

— Ну разумеется, — сдавленным голосом проговорила Корделия. — Все началось тогда, когда она попыталась рассорить меня с отцом. Дебби никогда не давала себе труда понять его и жутко злилась из-за того, что у меня это получается несравненно лучше.

— Конечно, сейчас нехорошо так говорить, но у меня сложилось впечатление, что он очень сильно портил Деборе жизнь.

— Этого легко можно было избежать, — выпалила Корделия, потеряв добрую часть своей невозмутимой элегантности. — Только она ни за что не хотела признать свою неправоту. Стоило ей приложить немного больше усилий, и она наладила бы прекрасные отношения с отцом. Она просто не хотела себя утруждать. Предпочитала тратить все силы на то, чтобы отравить мои отношения с ним, а заодно и с матерью, а когда поняла, что ничего у нее не получится, убила отца.

— Наверное, она была очень несчастна, — сказала Триш, чувствуя себя так, словно очутилась посреди минного поля без карты местности.

— Терпеть не могу, когда люди используют свои несчастья как оправдание, — отрезала Корделия, а ее лицо окаменело под стать голосу. — Эдакая собака на сене получается. «Раз я несчастлив, значит, надо сделать так, чтобы и всем остальным жилось, черт подери, несладко».

— А может быть… — задумчиво сказала Триш, — может быть, такие люди просто не в состоянии понять или даже увидеть чужое несчастье, потому что им приходится постоянно сражаться с собственными бедами.

— Нет. Дело в неумении или нежелании сочувствовать. Дебби никогда никому не сочувствовала. Она не желала верить, что другие тоже могут страдать. Деб и в голову не приходило, что мы с отцом вовсе не пытаемся причинить ей какое-то зло. Она не думала, что мы сами можем страдать от ее поведения.

— Но она понимала, как страдает ваш отец, — заметила Триш, не в силах не заступиться за Дебору. — Поэтому и поехала в клинику и поругалась там с доктором Фоскаттом.

Глаза Корделии вспыхнули.

— Она ему не сочувствовала. Она злилась, что из-за болезни с ним трудно иметь дело. — Презрение в ее голосе почти обжигало Триш. — Я присутствовала при том, как она кричала на отца, когда он едва мог дышать от боли, не говоря уже о том, чтобы есть или спать. У нашей Дебби такой характер, что вам и не снился.

— Как вы считаете, она?..

Корделия хотела сказать слишком многое, чтобы дожидаться очередного вопроса. Слова били из нее фонтаном.

— Господи Боже! Да половина папиных болезней была вызвана тем, что он расстраивался и волновался из-за Деборы. Стоило ей появиться, и его состояние сразу ухудшалось.

— Я не понимаю вас.

— Основная часть его болезней обострялась в состоянии стресса, — продолжала Корделия немного спокойнее. — Язва, например, крапивница, состояние нервной системы. И, Бог свидетель, Деб отлично умела вызывать у людей стресс.

Она снова вздрогнула и обхватила себя руками, как будто замерзнув. Однако во дворике было совсем не холодно. Несмотря на тень и струи фонтана, в саду было жарко, как в печке.

— Вы виделись с ней? — неожиданно спросила Корделия.

— Да.

— Как она?

Триш не совсем поняла, чем вызван такой внезапный интерес, и осторожно спросила:

— А как она может быть, по-вашему?

Внимание мисс Уотлам что-то отвлекло. Она почти полностью отвернулась от гостьи и всмотрелась в цветочную клумбу рядом со стулом. Наконец Корделия сняла с одной из травинок крохотного паучка, обмотала вокруг пальца его тонкую шелковую нить и резко дернула. Затем раздавила миниатюрное существо между большим и указательным пальцами и стерла образовавшееся месиво листиком мелиссы. В воздухе поплыл сладковатый цитрусовый аромат, настолько сильный, что его почувствовала даже Триш, которая сидела футах в четырех от Корделии.

— Знаете, мисс Магуайр, меня только одно успокаивает — я успела позвонить отцу, перед тем как она его убила. Он умер не совсем несчастным, хотя я…

Триш заметила, что на нижнем веке Корделии выступила полоска влаги, но уже через мгновение исчезла.

— Мне пора идти, — сказала мисс Уотлам и поднялась со стула. — Если у вас появятся еще какие-нибудь вопросы, лучше напишите мне. Надеюсь, вы не против?

Она направилась через дом к входной двери, и Триш ничего не оставалось, как пойти следом.

— Знаете, мисс Магуайр. — Корделия остановилась, положив руку на дверной засов. — Я не могу простить Деб, но мы с ней все-таки сестры. Думаю, придет день, когда я смогу с ней повидаться. Когда-нибудь, но не сейчас.

Триш ничего не ответила. Она очень сомневалась, что Дебора обрадуется, узнав о предстоящем визите Корделии.

— Она все еще ненавидит меня?

— Я думаю, нелегко простить человека, чьи свидетельские показания отправили вас в тюрьму на пожизненный срок. Вы не согласны?

— Еще труднее простить того, кто убил вашего отца. — Голос Корделии звучал резче, чем скрежет металла по стеклу. — Рано или поздно Деб все-таки выйдет из тюрьмы, пусть даже и без помощи Малкольма. Мне же никто и никогда не вернет отца.

Вернувшись в Саутуорк, Триш бродила по комнатам своей огромной, как склад, квартиры, пытаясь избавиться от тех чувств, которые вызвала в ней Корделия Уотлам, и вернуться в свою собственную спокойную и счастливую жизнь. Конечно, ее семья тоже не была идеальной, но в сравнении с родней Деб все они выглядели совсем неплохо.

Раздался телефонный звонок. Триш сняла трубку и, естественно, услышала голос Анны. Ничуть не раскаявшаяся в своем поведении, та тут же потребовала рассказать все последние новости. Триш коротко пересказала свой разговор с Корделией и добавила:

— Поэтому, даже если она и согласится, не стоит приглашать ее для съемок в фильме. Она абсолютно уверена в том, что Деб виновна. Боюсь, на аудиторию она может произвести то же впечатление, которое произвела на присяжных.

«Интересно, — подумала Триш, — не передается ли по наследству способность рассказывать истории так убедительно, что все им верят?»

— Как думаешь, — спросила Анна, — не могла Корделия сама убить отца, затем подбросить улики против Деб, а потом испугаться, что Малкольм выведет ее на чистую воду, и застрелить его?

— А тебе самой-то верится в такое?

У Триш не хватало терпения принимать идиотские предположения Анны всерьез.

— В тот вечер она вполне могла приехать в дом к родителям после того, как ушел ее гость, — важно сказала Анна. — Я проверяла ее с тех самых пор, как она отказалась со мной встретиться. Я подумала, если бы она согласилась дать нам интервью перед камерой, то ведущий спросил бы ее прямо, не ездила ли она в тот вечер домой. Интересно посмотреть, как она отреагирует на такой вопрос. По меньшей мере разозлится, а Деборе и такая малость пойдет на пользу.

— Боюсь, она может все испортить, — заметила Триш, поняв, что под напористой решимостью Анны скрывается панический страх. — Попробуй лучше раздобыть детские фотографии Деб и Корделии. Спроси у Адама. Знаешь, такие, что бывают в семейных альбомах, — две девочки отбирают друг у друга игрушку, или обнимаются, или что-нибудь в этом роде. В начале фильма можно смонтировать разные снимки. Сначала две очаровательные сестренки обожают друг друга, потом друг на друга дуются, а затем — если найдешь — дерутся. Наймешь актеров, чтобы сначала прочитали за кадром отрывки из показаний Корделии, а потом то, что Блэкморы говорили о доброте Деб.

— Да, получится неплохое вступление. Очень даже неплохое. Тебе, Триш, можно и на телевидении карьеру делать.

«Нет уж, спасибо, — подумала Триш. — Мне бы со своей разобраться. По крайней мере никакой банк не диктует мне, что можно делать, а что нет».

— И, Анна, — сказала она вслух, — мне срочно нужно медицинское заключение. Желательно, не позднее чем завтра.

— Скоро получишь. Очень скоро. Осталось совсем немного, — выпалила Анна. — Я почти всех специалистов уже подобрала. Ой, кто-то в дверь звонит. Извини, мне надо бежать. Пока.

Полчаса спустя Триш стояла на кухне, смешивая сложный соус для бифштекса, который она собиралась приготовить Джорджу, и снова перечитывала все, что говорилось на судебных заседаниях о здоровье старого мистера Уотлама. Заниматься одновременно и тем и другим оказалось непросто, и Триш очень быстро устала. Она жалела, что почти ничего не знает о том, какими люди становятся в старости, чем болеют и как за ними надо ухаживать.

Дебора рассказывала, что доктор Фоскатт был не в состоянии помочь ее родителям, и говорила совершенно искренне, однако Триш читала материалы следствия и никак не могла разобраться, подтвердились обвинения Деб или нет.

Судя по материалам дела, ее отец страдал чуть ли не бессчетным количеством недугов. Мистер Уотлам мучился подагрой, частыми мигренями, воспалением простаты, депрессией и гигантской крапивницей, которая сильно обострялась во время визита Деб и так чесалась, что несчастный был весь покрыт коростой. Лечился он, похоже, из рук вон плохо и вдобавок постоянно падал, ставил синяки, ломал пальцы, а один раз даже запястье.

За дверью квартиры раздались тяжелые шаги. Кто-то поднимался по металлической лестнице. Джордж идет, с удовольствием подумала Триш. Она могла пойти и открыть ему дверь, но не стала этого делать. Ей нравилось слушать, как Джордж открывает квартиру теми самыми ключами, которые она дала ему, как только поняла, что пришло время. Вроде бы такой пустяк, а в их размеренной жизни появилось еще одно маленькое удовольствие.

Однако вместо звука поворачиваемого ключа раздался звонок в дверь. «Значит, не Джордж», — подумала Триш и, выключив печь, подошла к входной двери. В ней был глазок, которым Триш почти никогда не пользовалась, но в тот вечер она в него все-таки заглянула.

На пороге стоял высокий человек в черной кожаной куртке и с мотоциклетным шлемом на голове. В руке он держал тонкий коричневый пакет и планшет с зажимом. Картину дополняли черные кожаные перчатки.

Триш бросило в пот. Сердце заколотилось в грудную клетку гораздо быстрее, чем обычно, но голова работать не отказалась. И слава Богу. Гордись хотя бы этим, угрюмо сказала себе Триш. Еще раз внимательно посмотрев в глазок, она не увидела никакого оружия. Кожаная куртка и брюки посыльного были слишком тесными, чтобы под ними что-то спрятать, а мотоцикл с вместительным багажником остался где-то на улице. С другой стороны, в пакете могла оказаться бомба. А еще, сказала себе Триш, парень может быть самым обычным посыльным.

Он снова позвонил, а затем еще и постучал в массивную дверь кулаком. Триш присмотрелась к пакету и заметила, что это просто коричневый конверт, не очень толстый. Она приоткрыла дверь, не снимая ее с цепочки.

— Да?

— Магуайр? Вам пакет.

Триш посмотрела на конверт сквозь узкую щель, стараясь разглядеть его повнимательнее.

Никаких проводов не видно. На конверте стоял адрес, написанный аккуратным, незнакомым ей почерком.

— От кого он? — спросила Триш и рассердилась, услышав собственный голос — высокий и дрожащий.

Из-под закрытого шлема посыльного раздался ответ:

— Адрес отправителя Холланд-парк, Фратчет-мьюз, 14.

Дом Корделии Уотлам. Посыльный просунул планшет сквозь щель в двери и попросил Триш расписаться, а рядом, в скобках, поставить имя. Она торопливо нацарапала свою фамилию, взяла конверт и захлопнула дверь.

Раздался звук удаляющихся по металлической лестнице шагов, и Триш выглянула в кухонное окно. Посыльный сел на мотоцикл, снял его с распорки и с оглушительным ревом исчез из поля зрения. Триш тщательно ощупала конверт, проверив пальцами всю его поверхность сверху донизу. Никаких проводов в нем не было. Пара скрепок, несколько листов бумаги и больше ничего.

Ну, хватит уже страдать паранойей, сказала себе Триш и разорвала конверт. Никакого взрыва не последовало. Все, что она обнаружила внутри, это несколько нацарапанных от руки писем и записка, отпечатанная на принтере и прикрепленная к ним скрепкой:

Уважаемая мисс Магуайр, — гласила записка, — вы так твердо убеждены в невиновности моей сестры, что, думаю, вам будет интересно и полезно прочесть эти письма. Основную часть из них Дебби написала, будучи под следствием, и еще пару из тюрьмы. Я успела заметить, что она совершенно вас очаровала. Она и правда способна быть очаровательной. Прочитав ее письма, вы поймете, кто она есть на самом деле.

Очень сожалею, что ничем не смогла помочь, однако, как я уже сказала сначала Анне Грейлинг, а затем и Малкольму, присяжные заседатели приняли верное решение, и мне не хочется иметь ничего общего с тем фильмом. Я согласилась встретиться с вами только потому, что слышала много лестного о вашей проницательности и компетентности. Мне кажется, вам следует выбросить из головы всю эту чушь раз и навсегда.

Надеюсь, я поступила правильно. Вряд ли мы встретимся еще раз, если же у вас возникнут вопросы, то, как я уже сказала, можете задать их в письме. Имейте в виду, что скорее всего ответ вы получите не сразу, поскольку на следующей неделе я уезжаю по делам на Дальний Восток и задержусь там на некоторое время.

С уважением, Корделия Уотлам.

Триш подумала, что на сегодня с нее хватит и Корделии, и ее младшей сестры. Джордж должен скоро прийти домой, а она обещала приготовить ему ужин. Поэтому Триш оставила письмо Корделии на папке с материалами дела, сняла дверь с цепочки и вернулась к мискам и кастрюлям.

Она все еще стояла у плиты и доделывала соус, когда входная дверь открылась и в квартиру вошел Джордж. Он обхватил Триш руками, а она оторвалась на секунду от кастрюли и подалась назад, запрокинув к нему лицо. Джордж неловко поцеловал ее.

— Если бы я был жирафом или акробатом, получилось бы лучше, — сказал он.

Триш рассмеялась и, не высвобождаясь из объятий Джорджа, повернулась к нему лицом, чтобы он мог поцеловать ее как следует. Она успела принять душ, и одежды на ней было совсем немного. Мысль о еде вдруг показалась ей неинтересной.

— Ты очень голоден? — прошептала она.

Джордж провел пальцем по ее бровям, затем по носу и, наконец, по губам. Триш почувствовала на языке солоноватый привкус.

— По-моему, нет, — сказал Джордж медленно, растягивая гласные, а затем снова поцеловал Триш.

Его руки скользнули под ее футболку.

Триш едва вспомнила, что надо выключить плиту и снять с нее кастрюльку с соусом.

ГЛАВА 17

— Знаете, сержант, мне кажется, шеф теряет чутье.

Каролина Лайалт подняла голову от списка бывших любовниц Малкольма Чейза — гораздо более длинного, чем, по ее мнению, следовало бы — и взглянула на констебля Оулера. На нем были узкие черные джинсы, черная же футболка с круглым воротом и свободный серый пиджак из льняной ткани. Симпатичное лицо констебля с коротко подстриженной челкой казалось скорее взволнованным, чем злорадным, поэтому Каролина решила не игнорировать его замечание.

— Почему ты так думаешь?

— Он вчера кидался на вдову Чейза чуть ли не с обвинениями. Без всякого основания, просто потому, что она горевала не так сильно, как положено. Он заставил меня и еще троих ребят перерыть все ее бумаги и допросить секретаршу Чейза о его отношениях с женой. У него ведь нет никаких оснований ее подозревать. Это пустая трата времени и денег.

— Ты не хуже меня знаешь, Стив, что почти все убийцы в таких случаях оказываются членами семьи, — сказала Каролина и подумала: «Господи! Оказывается, я умею читать нравоучения».

— Только не тогда, когда речь идет о заказном убийстве. Надо копнуть в его прошлом, искать…

— Лора Чейз — умная и очень богатая женщина, которая работает в абсолютно безжалостном бизнесе. Ее при всем желании нельзя не рассматривать как одну из подозреваемых, Стив.

— Пускай, но ведь не до такой же степени. По-моему, шеф совсем…

— …потерял чутье. Ты уже говорил.

Каролина вспомнила, как Фемур изменился, когда Джесс накормила его в их огромной кухне и обласкала, как самого дорогого гостя.

— Только это неправда, — добавила Каролина. — А если ты просто ждешь момента, чтобы сбежать с тонущего корабля, то не стоит. Как-никак, ты многим обязан Фемуру.

— Да я помню, сержант, помню. Дело в том, что он тратит средства на всякую ерунду. Просто потому, что ненавидит женщин. В смысле, тех женщин, которые…

Каролина взглянула на Оулера и поняла, о чем он подумал и почему нахмурился. Будь он не таким самоуверенным, наверняка залился бы краской. Ну и что? Каролина не собиралась ему помогать. Если констебль Оулер хочет и дальше работать в их отделе, ему придется свыкнуться с мыслью, что Каролина лесбиянка.

— Не забывай, он спас тебя от грязной камеры в тюрьме для несовершеннолетних, — холодно сказала она, — куда ты мог сесть за хулиганство и кражу со взломом. Вместо этого Фемур взял тебя на работу в полицию. Не стоит забывать. Стив, кому и чем ты обязан.

— Почему вы так сильно меня не любите? — внезапно спросил Оулер.

Подтянув ногой стул, он уселся на него верхом и скрестил руки на спинке.

— Ничего подобного, — ответила Каролина и улыбнулась, стараясь не отводить взгляда от челки Оулера, чтобы невзначай не встретиться с ним глазами. — Я просто тебе не верю.

Когда Каролина сама была констеблем и притворялась, будто не замечает, что любимый сержант шефа ее не переваривает — точнее, не переваривает тот факт, что шеф иногда советуется с ней, а не с ним, — она пообещала себе одну вещь. Пообещала, что будет вести себя достойнее, когда сама почувствует, как кто-то наступает ей на пятки. Она надеялась, что не изменила данному самой себе слову, но закрывать глаза на предательство не собиралась.

— Сержант, я…

— Я вижу, как пристально ты наблюдаешь за ним последнее время, ждешь момента, когда он станет бесполезен для тебя.

Оулер ничего не ответил, только передернул плечами, будто чувствовал себя неловко.

— Я знаю, ты не хочешь оставаться рядом с тем, кто оказался не у дел, — продолжала Каролина. — Никто не хочет оказаться не удел, а ты ведь у нас амбициозный мальчик. Я всегда это знала.

Его смазливое лицо нервно передернулось. Выходит, он уловил в ее словах обидный для себя смысл. Вот и отлично. Именно этого она и добивалась.

Каролина подумала о том, что поняла вчера вечером, сидя на кухне и глядя на Фемура. Он был очень одинок и переживал о чем-то так сильно, как никогда прежде. Однако она не собиралась задавать вопросов. Когда инспектор захочет поделиться своими мыслями, он сам начнет разговор, а до тех пор она будет поддерживать его так, как сможет. Недавно двое коллег-приятелей пригласили ее выпить в баре и посоветовали не портить себе карьеру, цепляясь за Фемура и его безнадежное дело, а двигаться дальше. Каролина так не могла. Она слишком многим ему обязана. Фемур помог ей с продвижением по карьерной лестнице и сделал ее жизнь стабильнее. Когда у них с Джесс наступали трудные времена, он всегда был рядом — ненавязчивый, чуткий к ее настроению и готовый помочь или успокоить.

Если Фемур действительно начинает сдавать, она будет прикрывать его, пока дело Чейза не закроют, а затем снова пригласит домой на ужин и объяснит, что пора уйти на отдых, а не разрушать остатки своей репутации. Джесс ей поможет. Она Фемуру тоже нравилась. Вдвоем они справятся гораздо лучше, чем какой-нибудь прямолинейный коп предпенсионного возраста.

Каролина заметила, что Оулер смотрит на нее с удовольствием, и поняла, что давно уже улыбается. Мечтай, мечтай, солнышко, мысленно сказала она, а вслух спросила у Оулера, что ему удалось найти в бумагах Лоры Чейз.

— Ни черта, сержант. Как я и предполагал.

— А секретарша выдала что-нибудь полезное?

— Только подтвердила информацию о том, что Чейзы постоянно скандалили. Миссис Чейз здорово доставали мужнины интрижки, а он считал, что она обязана смириться с ними, как жены его друзей. Еще она бесилась из-за того, что муж хотел добиться освобождения Деборы Гибберт.

Каролине захотелось тяжело вздохнуть. Перед ее мысленным взором появилась хмурая Триш Магуайр.

«А я что говорила?» — с укоризной спрашивало ее лицо.

— Расскажи подробнее, — попросила она Оулера.

Оулер повторил все, что секретарь Малкольма Чейза рассказала ему о последней ссоре своего шефа с супругой. Каролина сомневалась, что тот скандал имел какое-то серьезное значение.

— Что-нибудь еще?

— Только то, что миссис Чейз совсем озверела несколько недель назад, после того как в дом приходила незнакомая ей девушка.

— Девушка? Какая девушка? Почему ты мне сразу о ней не рассказал?

— Я собирался. Не могу же я все сразу рассказывать, — выговорил Оулер с видом оскорбленной невинности.

«Вот крысеныш», — подумала Каролина. Ей пришло в голову, что Оулер мог утаивать ту или иную информацию и передавать ее в другие отделы, чтобы посадить в лужу Фемура, а заодно и саму Каролину. Что ж, если таков его гаденький план, то не успеет он осуществиться, как Оулер сам окажется в дерьме по самые уши.

— Как ее звали?

— Секретарша сказала, что вроде бы Кейт, но она могла ослышаться. Дело в том, что это не она впустила ту девушку в дом. Она работала в маленьком кабинете рядом с входной дверью — они называют ее кладовкой. У них сломался сканер, вот она и перепечатывала какие-то документы на компьютер шефа. Когда в дверь позвонили. Лора Чейз крикнула: «Малкольм, я занята. Открой сам». В ответ мистер Чейз крикнул: «А что, больше некому?»

— Дословный пересказ — это очень хорошо, констебль, я под впечатлением. Только вы уверены, что ничего не перепутаете?

Оулер достал записную книжку и открыл ее взмахом одной руки, как герой любовного романа Джорджетт Хейер свою табакерку. «Точно, — подумала Каролина. — Мистер Умник».

Джесс заставила ее прочитать книги Хейер, и Каролине они понравились, потому что были забавными, а иногда даже трогательными. Однако сейчас она сохраняла на лице маску. Снова подбадривать Оулера она не собиралась.

— У меня так записано, сержант. Слово в слово. Понятное дело, свидетельница сама могла что-то напутать, но я передаю ее слова точно.

— Понятно.

Он был неглуп. Не исключено даже, что со временем Оулер мог превратиться в хорошего полицейского — после того как жизнь немного побьет его, наставит пару болезненных шишек и научит держать удар, встречая неудачи с достоинством.

— Затем в прихожей раздались шаги Чейза, дверь открылась, и он очень холодно сказал: «Да?» Ему ответил запыхавшийся, довольно молодой голос. Девушка сказала: «Меня зовут Кейт». Последовала длинная пауза, а потом Чейз сказал: «Входите». Они прошли мимо кабинета в гостиную, и Сэлли — секретарша — мельком заметила высокую худую девушку с темными волосами. Волосы у девушки были густые, зачесанные назад, Сэлли сказала: по-старомодному. Минут через пять в кабинет влетел Чейз и сказал секретарше, что она уже достаточно поработала и в честь субботы может идти домой пораньше. Больше она ту девушку не видела.

Каролине понравилось, что Оулер передал рассказ секретарши так подробно. С другой стороны, она злилась, что он так долго держал информацию при себе.

— Ну и как ты расцениваешь всю эту историю?

Оулер пожал плечами.

— Вы что, сами не догадываетесь, кем могла быть та девица?

На сей раз Каролина все-таки улыбнулась ему, чтобы немного задобрить.

— Тебе ведь не свойственен такой подход, Стив.

— Ну а кем она была? Избирательница? Родственница? По-моему, это не имеет особого значения. Вряд ли она занималась торговлей наркотиками в особо крупных размерах или хотя бы курьером работала. Среди них обычно не встречаются вежливые девушки со старомодными прическами. По крайней мере насколько мне известно.

— Может быть, может быть.

Каролина продолжала любезно улыбаться Оулеру, старательно пряча раздражение, загоняя его как можно глубже, чтобы констебль ничего не мог заметить.

— Ты отлично поработал, Стив. Не знаю, пригодится ли нам эта информация, но сработано хорошо. Спасибо тебе. Теперь скажи-ка, что ребята из первого отдела выяснили у продавцов оружия?

— Я пока не знаю. Я…

— Они присылают отчеты каждый день. Ты что, до сих пор не удосужился их прочесть?

— Пока нет. Шеф заставил меня…

— Ладно, ладно. Иди, займись этим сейчас. Нам срочно нужны данные по оружию. Работенка как раз в твоем вкусе.

— Да, только ведь стволы и работа с осведомителями не входят в компетенцию нашего отдела, — сказал Оулер с нескрываемым разочарованием в голосе.

Что ж, не исключено, что констебля тревожили не столько профессиональные неудачи шефа, сколько зависть к более интересной работе других отделов.

Если так, то он был не одинок в своем чувстве.

— Да, не входят, но чем больше фактов имеется в нашем распоряжении, тем скорее мы выйдем на подозреваемого. Это-то мы имеем право сделать. Давай берись за дело. Проверь все поступившие сведения, посмотри, нет ли недостающих звеньев, составь списки. Самая что ни на есть мужская работа. Совсем как трэйнспоттинг.[14]

Оулер окинул Каролину ядовитым взглядом, а возле двери оглянулся через плечо и с улыбкой посмотрел на нее.

— Вы правы, сержант. Простите.

Она кивнула. В конце концов Фемур мог не так уж ошибаться, когда называл Стива Оулера хоть и зеленым, но честным и сообразительным полицейским. Может, она всего-навсего ревнует его к шефу, не желая расставаться со статусом любимицы Фемура?

Когда констебль ушел, Каролина взглянула на часы и решила позвонить в контору Триш Магуайр. Трубку взял ее секретарь. Молодой человек сказал, что мисс Магуайр занята, но как только она освободится, он непременно попросит ее перезвонить в участок.

Следующие двадцать минут Каролина прочесывала списки всех известных им подруг и любовниц Малкольма Чейза со студенческих лет и до самой его смерти, проверяя, не имелось ли у девушек судимостей или приводов в полицию. Не прекращая работы, она улыбнулась своим мыслям. Джесс терпеть не могла, когда слово «прочесывать» использовали в таком смысле, и не уставала повторять, что прочесывать можно волосы или, на худой конец, местность. Каролина смеялась и все равно использовала слово так, как это делали большинство ее коллег. Человек должен разговаривать на языке своего мира, даже если тот не очень грамотный. В противном случае его признают надменным индюком и обвинят в том, что он слишком высоко задирает нос.

Судя по данным полицейских архивов, нескольких подружек Чейза останавливали за нарушение правил дорожного движения, нескольких обвиняли в употреблении слабых наркотиков и еще одну судили за хранение марихуаны с целью сбыта. Однако ни одна из девиц не была замечена в употреблении серьезных наркотиков или по крайней мере не попала в поле зрения полиции. Дальше предстояло проверить, не было ли среди девушек самоубийц или погибших в результате несчастных случаев. Эта работа должна была занять гораздо больше времени.

Когда раздался телефонный звонок. Каролина успела добраться только до фамилий на букву «Б». Звонила Триш Магуайр.

— Сержант Лайалт, какая неожиданность, — сказала она своим низким, отлично поставленным голосом, который всегда напоминал Каролине о Джесс.

Наверное, именно поэтому Магуайр с самого начала ей понравилась и вызвала доверие. Хотя здесь Каролине следовало быть осторожнее — полицейский не имеет права слепо доверять адвокату. Кроме того, если Магуайр говорила таким же, как у Джесс, голосом, то это не значило, что они похожи и во всем остальном.

— Чем могу быть полезна? — спросила Триш.

— Вы довольно хорошо знали Малкольма Чейза, — сказала Каролина. — Не подскажете фамилию одной его знакомой? Молоденькая девушка с темными волосами, зовут Кейт, приходила в дом Чейза за несколько недель до его убийства.

— Почему вы спрашиваете об этом меня? Обратитесь к его супруге или секретарю. Они скажут вам наверняка.

Надо же, какая подозрительность, подумала Каролина, а вслух сказала:

— Вдове и так хорошо от нас досталось, а когда я в последний раз беседовала с секретаршей, она так рыдала, что невозможно было добиться чего-то путного. Так вы в курсе, кто такая эта Кейт?

— Могу я узнать, как вы на нее вышли?

— Значит, вы все-таки в курсе. Отлично.

— Я догадываюсь, кем она может быть, но не больше. Она как-то фигурирует в вашем расследовании?

— Может быть, и нет. У нас есть сведения, что после ее визита отношения между мистером и миссис Чейз резко ухудшились. Мы пытаемся узнать почему. Не хотите помогать, не надо. Начнем опрашивать всех подряд, пока не выясним, кто она такая. Надеюсь, пострадает не очень много невиновных людей.

Последовала долгая пауза. Каролина думала, что сейчас Магуайр заявит, будто не поддастся на подобного рода шантаж. И тут услышала:

— Лично мне сразу вспомнилась старшая дочь Деборы Гибберт. Ее зовут Кейт, и она подходит под ваше описание.

Факты и выводы тут же сложились в голове сержанта Лайалт в четкую картинку. Каролина почти услышала удовлетворенный щелчок.

— Чейз и Дебора Гибберт были когда-то любовниками, верно? А вы слышали, как миссис Чейз кричала мужу, что готова смириться с его пассиями, но «это» уже чересчур.

— Да.

— Как по-вашему, она могла иметь в виду внебрачную дочь мужа?

— Вполне возможно, — невесело сказала Магуайр. — У вас еще есть ко мне вопросы, сержант Лайалт? Если нет, то у меня много работы…

В трубке раздалось шуршание, будто Триш хотела доказать, что очень занята, и специально перебирала разложенные на столе бумаги.

— На данный момент это все. Спасибо за помощь. Если что, я вам позвоню.

Каролина положила трубку и, подняв голову, увидела, что перед ее столом стоит Фемур.

— Келли, — сказал он, — мне надо выпить.

— Ладно.

Без единого слова протеста она сложила все бумаги в ящик письменного стола, одолженного на время у другого сотрудника, и заперла его на ключ.

— Тут недалеко, за углом, есть симпатичный маленький паб. Пойдем туда?

— Когда это вы успели так хорошо изучить Пимлико, сержант?

Фемур улыбнулся ей почти что по-старому. В его глазах еще стояла боль, а в остальном он выглядел вполне неплохо.

— У Джесс здесь друзья живут. Иногда мы ходим с ними в тот паб, выпиваем по стакану виски «Маккаллан».

— Звучит очень даже неплохо. Слушай, Келли, я хотел… Мне надо… Ты не против, если я посоветуюсь с тобой насчет Сью?

Каролина встала из-за стола и положила руку Фемуру на плечо. «Странно, — подумала Каролина. — Оказывается, можно испытывать материнские чувства к мужчине, который годится тебе в отцы».

— Давай сначала раздобудем по стакану виски, Уилл, а уже потом поговорим. Так будет проще для нас обоих.

Она выключила свет и, отправив Фемура вперед, перекинулась парой слов с оставшимися в отделе сотрудниками. Каролина дала им задания, как будто сама получила их от шефа, и сказала, что вернется через час. Никто в приказе не усомнился и никакого неудовольствия не выказал.

Перед тем как идти в паб и приступить к разговору, который ей не очень-то хотелось начинать, Каролина подошла к телефону и набрала домашний номер.

— Джесс? — спросила она, как только взяли трубку. — Извини за ужин, но мне надо задержаться, еще немного поработаю.

— Ничего страшного, — сказала Джесс. — Все равно он не испортится. У нас сегодня все холодное. Я съем свое, когда проголодаюсь, а твое закину в холодильник. Съешь, когда придешь. Смотри, не убейся там, ангел мой. Помни, я не хочу тебя потерять.

Иногда Каролина жалела, что Джесс актриса. По ее поведению было трудно понять, обижена она, или сердится, или ни то ни другое.

— Я тебя тоже. Увидимся вечером, — сказала она, положила трубку и отправилась за своим начальником на улицу, в душные сумерки.

Возле того паба находился маленький садик, но в такое время дня он наверняка до отказа забит посетителями.

Триш положила телефонную трубку, чувствуя, что стала уважать молодого сержанта еще больше. Телефон почти сразу зазвонил снова.

— Это Дэйв. Звонит Сприндлер. У одной их клиентки проблемы. Ее зовут Дебора Гибберт, и она умоляет тебя о встрече. Речь идет о бесплатной юридической помощи. Это не твоя сфера, но они говорят, что ты уже встречалась с их клиенткой — неофициально, так сказать. Это что, правда?

Вопрос был провокационный. Триш знала, как ревностно Дэйв относится к своей обязанности организовывать рабочий день начальницы.

— Да, я помогаю Анне Грейлинг с ее телефильмом, — сказала она и торопливо добавила: — К конторе это дело не имеет никакого отношения. Зачем она хочет меня видеть?

— Насколько я понял, — ответил Дэйв, источая подозрительность и осуждение, как ржавая аккумуляторная батарея кислоту, — ее сокамерница умерла от передозировки наркотиков.

— О дьявол… Мэнди… Но она ведь шла на поправку. Что с ней случилось?

— Девушка приняла огромную дозу героина и впала в кому. Затем она вышла из комы, но почему-то долго не поправлялась. Умерла из-за того, что у нее отказала печень. При вскрытии врачи выяснили, что бедняжке дали огромную дозу парацетамола и…

— Почему у нее сразу не взяли анализы?

— Я-то откуда знаю? — ответил Дэйв тоном праведного мученика и одновременно с раздражением.

— Ее могли спасти, если бы анализы сделали вовремя. Хотя, конечно. Проститутка, осужденная за убийство на пожизненное заключение, не достойна того, чтобы ей сделали полное токсикологическое обследование. Ублюдки.

Дэйв тяжело вздохнул.

— Извини, — проговорила Триш без всякого раскаяния в голосе. — Ты еще что-то хотел сказать?

— В принципе парацетамол могли подмешать в героин, но врачи предполагают, что Дебора Гибберт сама давала его девушке, когда та была под кайфом и ничего не замечала и не понимала.

— Откуда Деб могла взять столько парацетамола?

— Ей часто давали парацетамол от головной боли. Полиция считает, что миссис Гибберт не принимала таблетки, а прятала их. Ты ведь знаешь, как делают заключенные — кладут таблетку в рот и держат ее там, пока на них смотрят, а потом выплевывают в какую-нибудь мисочку.

— Да, знаю, — грустно сказала Триш. — Только где же она могла прятать таблетки? Камеры ведь регулярно обыскивают.

— Естественно, но до той передозировки обыскивали не очень тщательно. Наверное, заключенным все-таки немного доверяли. Сейчас они, конечно, перерыли всю камеру и, разумеется, ничего не нашли.

У Триш упало сердце. Она знала, что надзиратели способны сделать с тюремной камерой, когда у них не получается найти там наркотики. Она понимала их гнев, однако некоторых он совершенно сводил с ума. Триш не выносила, когда надзиратели мстили заключенным за свою неудачу. Дэйв, разумеется, не мог знать, что они натворили с камерой Деб, сколько разорвали фотографий и сломали личных вещей, поэтому спрашивать его не имело смысла. Триш сосредоточилась на смерти Мэнди.

— А какие-нибудь доказательства против Деборы есть?

— Нет, но ее ведь осудили за то, что она усыпила человека, а потом убила его.

Триш помолчала несколько секунд, а затем сказала:

— Слушай, Дэйв, я не могу заняться этим делом, раз связалась с телевидением. Кроме того, оно не в моей компетенции. Сейчас Деб нужен солиситор, а не барристер. Скажи Сприндлеру, чтобы послал к ней кого-нибудь из своих. Для начала надо убедиться, чтобы она не наговорила там никаких глупостей. Завтра утром постараемся придумать что-нибудь получше.

— Нет, не постараемся, мисс Магуайр. Завтра в десять утра вам надо быть в суде.

— Ладно, Дэйв, — смиренно сказала Триш.

Закончив разговор с Дэйвом, она тут же позвонила Анне — предупредить ее о новом повороте в истории Деб, затем Джорджу — сказать, что в Саутуорк она вернется поздно, и напоследок отцу — узнать, как он себя чувствует и не нужна ли ему помощь. Успокоившись насчет всех троих, она вернулась к работе над завтрашним делом. Начиная с первого года своей адвокатской практики, Триш Магуайр ни разу не приходила в суд недостаточно подготовленной. Она до сих пор помнила об одном унизительном фиаско и знала, что не забудет о нем уже никогда.

Пару часов спустя она вышла из конторы и только тогда поняла, какая на улице стоит жара. В темных старинных зданиях, где работали барристеры, почти всегда было сыро и прохладно — прогревались они только ближе к концу лета. В окна комнаты, где сидела Триш, прямые солнечные лучи не попадали вовсе, и она довольствовалась грязно-серым светом из обложенного кирпичом окна-колодца. Солнце уже скрылось за зданиями, но земля успела прогреться так сильно, что жар поднимался от тротуаров и обдавал лицо. Триш подумала, не пойти ли домой пешком, а затем заметила свободное такси. Проявив слабость, она подняла руку, а когда уже садилась в автомобиль, решила, что усталость вполне ее извиняет.

Джордж встретил Триш высоким бокалом ледяного коктейля и почти силой уложил на самый удобный диван. Она скинула туфли и подумала, что надо набраться сил и вылезти еще и из чулок. Однако на чулки сил уже не осталось. Джордж сказал, что ему надо закончить с ужином, а Триш откинула голову на пурпурные диванные подушки и почувствовала, как их мягкое нутро как будто впитывает тупую боль в затылке. Из кухни доносился голос Джорджа. Он рассказывал о том, как провел день, и с кем разговаривал, и какой у него прогресс по текущим делам.

Триш слушала его и, наверное, при необходимости смогла бы даже пересказать некоторые из новостей Джорджа, и все же было так приятно пропускать их мимо ушей, почти не сосредоточиваясь. Ее глаза закрылись. Джордж говорил размеренно, и его сильный голос оказывал тот же эффект, что и медицинские аппараты в отделении интенсивной терапии, — вселял уверенность, успокаивал. Раз он здесь, Триш могла расслабиться, отдохнуть…

Примерно через час она открыла глаза и увидела, что Джордж с улыбкой смотрит на нее поверх газеты.

— Привет, соня.

— И тебе привет, — ответила Триш и, моргнув, осталась лежать на диване, потому что шевелиться совсем не хотелось.

Затем облизала сухие губы и сморщилась.

— Я забрал у тебя стакан, когда ты чуть не полила себя коктейлем, — сказал Джордж. — Ты есть хочешь?

Триш немного подумала и, моргнув, кивнула:

— Вроде да.

— Вот и отлично, потому что у меня уже готова пара отличных артишоков с новым соусом. Сейчас четверть одиннадцатого. Если ты не поешь сейчас, то не поешь уже никогда. У тебя ведь никаких подкожных запасов нет.

Триш встала с дивана и наклонилась над Джорджем, чтобы поцеловать его в благодарность за терпение, за приготовленный ужин и просто за то, что он рядом.

К тому времени когда Каролина добралась до дома, она так вымоталась, что едва держалась на ногах. Джесс уже спала. На кухонном столе Каролину ждала тарелка со здоровенным куском пирога с сыром и спаржей, а в холодильнике стояла миска салата с запиской, которая гласила: «Съешь меня».

Каролина сняла пленку с пирога и стала есть его прямо руками, запихивая куски в рот, чтобы поскорее заглушить голод. Затем быстро приняла душ и юркнула в постель, уже мучаясь от несварения желудка.

Джесс спросонья потянулась и прикоснулась рукой к плечу Каролины. Затем, не открывая глаз, улыбнулась и подвинулась немного поближе. Каролина лежала в душной темноте, высунув ноги из-под покрывала, и старалась успокоиться и заснуть.

Все участники последнего дела проплывали под закрытыми веками, точно привидения, и каждый из них напоминал, что Каролина должна срочно помочь Фемуру. После предыдущего дела начальство чуть не стерло его в порошок. Сью уехала неизвестно с кем, что еще более усугубило ситуацию, и Каролина боялась, что Фемур вот-вот может сорваться.

Сейчас ей следовало держать Стива Оулера в стороне, чтобы молодой констебль по возможности не заметил, в каком состоянии находится шеф. И разумеется, она должна найти ниточку, которая привела бы их к убийце Малкольма Чейза или по крайней мере к тому, кто заплатил наемнику. Каролина считала отвратительным, что люди заказывают чье-то убийство, как товар по почте, однако поставщик в данном случае заслуживал большего наказания, чем заказчик. Как и в случае с наркотиками, когда охотиться следовало за наркоторговцем, а не за его покупателем. Или за клиентом проститутки, а не за самой проституткой. Во всяком случае, так считала Каролина.

У нее перед глазами всплыли таблицы с вопросами. Каролина попыталась найти ответ на один из них, глядя на клетку, которую надо было отметить галочкой… Или крестиком? Каролина не знала наверняка.

Она перевернулась на бок, еще больше высунув ноги из-под одеяла. Потом заметила, сколько времени показывают часы, и поняла, что должна была заснуть еще несколько часов назад.

Дебора Гибберт открыла глаза и тут же подумала: пока она спала, надзиратели, наверное, часто открывали смотровое окошко в двери и заглядывали в камеру. Деб показалось, что от злобных взглядов тюремщиков все ее тело покрылось жирной пленкой. Как же она их ненавидела! В сравнении с этим липким, покрывающим с ног до головы чувством обида и страх перед отцом казались прикосновением легкого шифона. Если бы в то время, когда ее допрашивали по обвинению в убийстве отца, Деб умела так ненавидеть, она смогла бы убедить в своей невиновности весь этот чертов мир.

Из-за отвратительного, твердого, как мостовая, матраса спина у Деборы разламывалась от боли. В камере было душно и стояло постоянное зловоние. От стресса у Деб всегда прихватывало живот. Приходилось все время бегать в туалет, совсем как в тот раз, в Египте, когда она съела несвежий тефтель и испортила такое долгожданное путешествие по Нилу. Они с Адамом ездили туда за год до рождения Милли.

Деб вспомнила, как в последний раз видела чертову Корделию не в зале суда. Сейчас та, наверное, сидит в своем тенистом садике, попивает какое-нибудь дорогое шампанское и закусывает черной икрой.

Она должна выбраться отсюда. Теперь, когда Мэнди мертва, а все надзиратели уверены, что ее убили, Дебору в покое не оставят. Если с фильмом не получится, она всегда может…

Нет. Нельзя забывать, что она нужна Кейт. Она не имеет права надевать на голову полиэтиленовый пакет, пока Кейт так молода и уязвима.

После недавней ссоры Дебора пыталась еще раз позвонить дочери, но на телефонной линии были какие-то неполадки и их не соединили. После звонка к Сплиндеру на карточке у Деб осталась всего пара фунтов.

Она перевернулась на живот, однако так лежать на плоском матрасе стало еще неудобнее. Грудь сплющилась, а спина выгнулась дугой. В тюрьме грудь у Деборы стала почти такой же большой, как в то время, когда она впервые пыталась накормить Кейт.

О, Кейт, Кейт… Ее маленькая твердая головка, покрытая темными шелковистыми волосами, прижималась к груди Деб, а голые десны настойчиво впивались во влажные соски. Было очень больно, но это стоило того, чтобы терпеть. За всю свою жизнь Дебора никогда и никого не любила так сильно, как Кейт.

Неудивительно, что чертова Корделия завидовала Деб. Она завидовала ей всегда и во всем. Завидовала тому, что мама любила ее сильнее. Завидовала из-за Малкольма. Завидовала из-за детей. Даже из-за Адама и то завидовала, хоть и делала вид, что презирает его.

Это всегда было ее самой любимой тактикой. Если у Деб появлялось то, чего Корделия иметь не могла, она изображала презрение, стараясь обесценить чужое счастье. Многие годы Деб покупалась на лицемерие старшей сестры, считая ничтожеством и саму себя, и все, что ей нравилось, и всех, кем она дорожила. Господи, какой же она была дурой… А чертова Корделия — стервой!

Деб вспомнила, как сидела на скамье подсудимых, слушала полные ненависти слова Корделии и чувствовала себя так, словно стоит под ливнем из смолы, которая уничтожает все, к чему пристает.

Единственным утешением было то, что мама умерла и не может присутствовать на суде. Она всегда делала все возможное и невозможное, чтобы защитить Деб. Наверное, из-за этого Корделия ненавидела ее еще сильнее.

В смотровом окошке снова появились чьи-то глаза. Полные злорадства, они как будто обещали Деб новые страхи и унижения.

Адам услышал, что Кейт плачет, и посмотрел на часы. Время подходило к четырем утра. Он понимал, надо подняться к ней в комнату и спросить, что случилось. Лежа на спине, Адам вслушивался в рыдания, наполовину заглушенные подушкой, и пытался сообразить, специально ли Кейт его разбудила. Если нет, то идти в ее комнату будет неловко.

Адам надеялся, что младших детей она все-таки не разбудила. Он и так намучился с Маркусом, который весь вечер сражался с домашним заданием по математике и упорно не хотел просить помощи. Адам рискнул дать ненавязчивую подсказку, но она была с презрением отвергнута. Родителям не стоит обижаться на такие вещи, хотя иногда это очень непросто. Последнее замечание Маркуса ранило Адама особенно сильно: «Если бы ты лучше заботился о маме, она осталась бы с нами. Это ты во всем виноват».

Луис тут же поднял голову от учебников, и его огромные голубые глаза наполнились слезами. Разрываясь между двумя сыновьями, Адам успокаивал плачущего Луиса и расстроенного Маркуса, как мог, убеждал и того, и другого, что в один прекрасный день мама обязательно вернется, и они снова будет жить все вместе. В те несколько минут Адам чуть не сорвался. Ему хотелось стукнуть кулаком по столу и крикнуть, что он тоже человек и не может постоянно быть добрым, сильным и спокойным. К счастью, тогда ему удалось взять себя в руки, но если сейчас придется разговаривать с Кейт, он может не выдержать. Наверное, Кейт нуждается в нем, но у Адама ничего для нее не осталось.

Он напрягся, пытаясь услышать, что происходит наверху. Из комнаты Кейт не доносилось ни звука. Адам облегченно вздохнул. Наверное, успокоилась сама, что бы там ни случилось. Может, поссорилась с парнем или в школе с кем-то повздорила. Адам повернулся на бок, стараясь не обращать внимания на пустующую половину кровати. Придет день, и он снова сможет спать спокойно. Обязательно придет такой день.

ГЛАВА 18

Голова Триш гудела после трудной встречи. День в суде прошел неплохо, а вот потом в контору пришли двое клиентов, которые хотели срочно поговорить с адвокатом. Несчастные так страдали, что после разговора Триш не могла думать ни о чем, кроме их истории. Они хотели подать в суд на местные органы здравоохранения и добиться, чтобы те оплатили экспериментальное лечение их дочери, у которой не так давно обнаружили лейкемию в неизлечимой форме.

Сегодня вечером Триш казалось, что ее всегда будут окружать одни только несчастные семьи. Если они не мучили друг друга, то становились жертвами судьбы или безразличных чиновников, чьи интересы никогда не совпадали с нуждами людей. Органам здравоохранения всегда приходилось выбирать не менее чем из пятидесяти случаев, одинаково заслуживающих внимания.

Триш вспомнила, как Анне удалось втянуть ее в дело Деборы Гибберт в самом начале. Она сказала: «Тебя ведь всегда интересовали семейные проблемы». Ну, если не слово в слово, то примерно так. А что, разве такие проблемы волнуют не всех? В несчастных семьях люди страдали от боли и очень часто страдали без всякой вины. Разве могло быть что-то важнее? Все остальные проблемы начинались именно оттуда. Почти все преступники, которых Триш встречала в своей жизни, выросли в несчастных семьях.

В такие вечера Триш особенно сильно нуждалась в Джордже, но сегодня он развлекался в одиночестве, поэтому ей пришлось взять себя в руки и пойти домой — готовить ужин самостоятельно. «Хорошо, если у меня хватит сил хоть чего-нибудь съесть», — сказала себе Триш.

Наверное, она просто сходит в душ, чтобы смыть пыль, смешанную с потом, затем нальет бокал вина, включит телевизор и, устроившись в постели, заснет под какой-нибудь легкомысленный фильм. Триш понимала, что в принципе не должна была так устать. Просто последние несколько дней она засиживалась над бумагами далеко за полночь и, кроме того, до сих пор сильно злилась на Анну.

Триш подошла к металлической лестнице в свою квартиру и взялась за поручень перил. Пятьдесят ступеней к собственному домашнему очагу вдруг показались ей горой Эверест. Она кое-как подняла одну ногу и поставила на первую ступеньку. От ее грузной поступи металлическая конструкция гулко вздрогнула. Триш уже много лет не чувствовала себя такой разбитой. Особенно летом, когда работы бывало гораздо меньше, чем обычно.

— Здравствуйте, — сказал вдруг чей-то молодой, очень испуганный и смутно знакомый голос.

Триш посмотрела наверх, в сторону своей входной двери. В темноте вырисовывался смутный силуэт. Это была Кейт Гибберт.

— Вы там как? В порядке? — спросила она, глядя на Триш сверху вниз.

— Да. Просто немного устала, — ответила Триш и, собравшись с силами, выдавила улыбку. — Прости. Кейт, что тебе пришлось ждать. Как у тебя дела?

— Нормально. Извините, что я тут околачиваюсь, мне надо срочно с вами поговорить. Никакого другого адреса, где можно вас найти, я не знаю. Я пыталась позвонить вам на мобильный, но он не отвечает, а я… у меня нет денег, чтобы идти куда-то еще.

— Ты давно меня ждешь? — спросила Триш и, начисто забыв об усталости, взобралась по лестнице.

— С половины шестого. Я подумала, что к тому времени вы уже вернетесь с работы. Я не знала, что вы задерживаетесь допоздна.

— Господи! Ты простояла здесь пять часов? Кейт, девочка моя, прости, пожалуйста. Входи.

Триш включила свет и не раздумывая ринулась на кухню — дать Кейт вина и печенья, пока не готово ничего основательного. С банкой сырных крекеров в одной руке, двумя бокалами и штопором в другой и бутылкой вина под мышкой, она вернулась в гостиную и увидела, что Кейт плачет.

Триш поставила бутылку с бокалами на стол и обняла девушку. Кейт старалась расслабиться, но им обеим не удавалось успокоиться. Триш отпустила ее и пожалела, что рядом нет Джорджа. В подобных ситуациях он действовал очень умело. Пытаясь представить, что сделал бы Джордж, Триш усадила гостью на диван. Затем достала упаковку одноразовых носовых платков. Налив вина, протянула полный бокал гостье и села рядом.

— Спасибо, — сказала Кейт. — Простите меня.

— Ничего страшного. Я ведь знаю, что тебе последнее время пришлось несладко.

Триш тоже отпила немного вина, чуть-чуть подержала его на языке и сглотнула.

— Да и вообще, у любого человека сдали бы нервы, если бы он простоял перед чужой дверью пять часов, не зная, придет хозяин или нет. Ты хотела о чем-то со мной поговорить?

— Да. Я не могу… не могу говорить об этом с папой.

— О чем?

— Он расстраивается, когда я говорю о моем… о моем настоящем отце. — Кейт робко посмотрела на Триш поверх кромки бокала. — Не знаю, известно вам или нет, но моим настоящим отцом был человек, которого недавно застрелили.

— Малкольм Чейз? Да, если честно, я знала об этом. Заметила, что вы с ним сильно похожи. — Триш улыбнулась. — Так всегда бывает — если знаешь, кого сравнивать, то сходство заметить несложно. Мне очень жаль, что он погиб. У тебя и так непростые времена, а тут еще такое горе.

Кейт поставила бокал на стол и, всхлипнув, прижала смятый носовой платок к глазам.

— Это так нечестно. Понимаете, я ведь только-только с ним познакомилась. Он оказался таким… таким замечательным. Мой отец — в смысле, мой прежний отец — рассказал всю правду, когда маму посадили в тюрьму. Я тогда подумала, что он мне не нужен. В смысле, Малкольм не нужен… — Кейт застенчиво улыбнулась. — А потом я узнала, что он хочет помогать Анне Грейлинг с ее фильмом и освободить маму. Ну, тут я и подумала, что мне надо с ним встретиться. Я просто хотела с ним поговорить. Поговорить, и все.

— Я знаю, что ты приходила к нему домой.

Кейт пораженно застыла, а потом попыталась что-то спросить, но вместо этого только открывала и закрывала рот, как голодный карп. Всю ее застенчивость будто рукой сняло, а глаза сверкали гневом.

— Когда его застрелили, — объяснила Триш, — мы разговаривали со многими людьми и задавали им массу вопросов. Это было необходимо, Кейт. Я слышала, что ты ездила к отцу в Пимлико.

— Да, простите. Я не подумала.

— У меня не было возможности поговорить с ним о тебе. Как он тебе понравился? Он не обижал тебя?

Кейт отрицательно покачала головой, и ее глаза снова наполнились слезами. Она сделала глоток вина, чтобы успокоиться, но только закашлялась.

— Он оказался таким замечательным. Сказал, что сам давно хотел найти меня и познакомиться. Просто он боялся расстроить меня и думал, что это будет нечестно. Понимаете, он ведь понятия не имел, знаю я о нем или нет. Он сказал, что наблюдал за мной издалека.

На лице Кейт появилось выражение чуть робкой, неуверенной гордости. Триш чувствовала нечто подобное, когда Пэдди впервые пришел в себя в отделении интенсивной терапии прямо на ее глазах.

— Малкольм сказал, — продолжала Кейт, — что ему было очень трудно ждать, но он решил не беспокоить меня до следующего года, пока я не сдам экзаменов.

«Значит, он и тебя очаровал», — подумала Триш и спросила:

— Ты виделась с ним еще раз?

Кейт отрицательно покачала головой, а по ее глазам Триш догадалась — девочка хочет сказать что-то еще.

— Может, разговаривала?

— Пару раз.

— Когда?

— Один раз в тот самый вечер, когда все случилось. Наша школьная группа по английскому ездила в Лондон, в Национальный театр. Это была последняя неделя семестра.

По мере того как Кейт говорила, ее голос становился все выше и выше, будто она хотела убедиться наверняка, что Триш все поймет правильно. Триш кивнула.

Кейт жевала губы с таким видом, словно ей к ступням прикладывают раскаленные утюги.

— И я ему позвонила, — сказала она наконец. — Во время антракта. Там возле туалета был телефон. Я думала, может, он расскажет мне, как там дела с фильмом про маму.

— Понятно, — сказала Триш, стараясь подбодрить Кейт, а та потерла пальцем глаза и снова покачала головой.

— Если честно, это был только предлог. Я вела себя, как настоящая эгоистка. Я хотела поговорить с ним ради себя самой. Не ради мамы.

— Ты дозвонилась до него?

— Да, — ответила Кейт, глядя прямо перед собой.

Судя по всему, раскаленные утюги все еще жгли ей ступни. Затем она встрепенулась и выдавила храбрую улыбку, которой Триш ни на секунду не поверила.

— Мы говорили целую вечность, почти весь антракт, и он был такой… такой милый. Он пообещал, что будет сражаться за маму до последнего дыхания. Про вас говорил. Сказал, что вы просто великолепны.

— Он так и сказал? Слово в слово?

Триш подумала, уж не говорил ли он этих слов кому-то еще. Кейт кивнула. Чересчур поглощенная своей историей, она не поняла значимости своих слов.

— Я имею в виду не то, что он говорил обо мне, а то, что он сказал о твоей маме и о последнем дыхании, — объяснила Триш.

— Да, а еще он пообещал, что когда маму освободят, мы все — я, он и мама — обязательно соберемся вместе и подумаем, как исправить ошибки прошлого. Тут кто-то позвонил к нему в дверь. Я слышала звонок по телефону. Он сказал, что приехал посыльный на мотоцикле. Малкольм видел крыльцо из окна своего кабинета. Он сказал, что ему пора идти, и повесил трубку. — Кейт посмотрела на Триш полными ужаса глазами. — Наверное, тогда его и застрелили.

Триш почувствовала себя абсолютно беспомощной. Она консультировала людей по любым семейным и юридическим вопросам, но никогда не успокаивала детей, которые пережили такой кошмар.

— Ты рассказала о вашем разговоре полицейским? — спросила она осторожно, так, чтобы Кейт не подумала, будто она сомневается или осуждает ее.

— Нет.

Кейт всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной ладони. Затем вспомнила о носовом платке и вытерла им руку и лицо.

— Мне кажется, тебе стоит все им рассказать, — посоветовала Триш так мягко, как будто предлагала Кейт почаще гулять в хорошую погоду. — Полицейские должны знать все, что происходило в тот вечер. Сейчас уже поздно, но завтра мы вместе можем с ними поговорить. Если хочешь, оставайся на ночь у меня. Я постелю тебе в комнате для гостей. Твой отец… в смысле Адам, знает, где ты?

— Нет. Я оставила ему записку, что пойду погулять. — Кейт посмотрела на Триш. — А с малышами все будет в порядке, честное слово. С ними осталась одна моя подружка, так что даже если папа задержится, они не останутся одни.

— Ну и отлично. Только он, наверное, уже волнуется. Сейчас я позвоню ему, а ты пока допивай свое вино. Я постелю тебе чуть позднее. Кстати, ты есть хочешь?

— Нет. Только, пожалуйста…

— Что?

— Если он захочет поговорить со мной, я… Это так трудно. Я не хочу ничего объяснять. По крайней мере не сейчас.

— Не волнуйся, я сама скажу ему все, что нужно. Главное, постарайся успокоиться. Я приду через пару минут, принесу простыни.

Триш позвонила Адаму из спальни. Как она и предполагала, тот уже извелся от беспокойства, говорил быстрее обычного и настойчиво требовал объяснений. Триш сказала, что на ночь Кейт останется у нее, а утром они поедут в полицию давать показания. Триш пообещала, что после сама посадит девочку на поезд или автобус и отправит домой.

— Все понятно, — сказал Адам медленно, растягивая слова.

Он говорил с болью в голосе. Кроме того, в его словах звучала угроза. По крайней мере Триш так показалось, хотя поручиться она не могла.

— Благодарю за звонок, — сказал Адам. — Вы не знаете, почему она так внезапно сорвалась в Лондон?

— Нет. Мне не хотелось задавать ей слишком много вопросов. Сейчас Кейт очень расстроена, но, думаю, утром ей станет гораздо лучше. Если завтра ей снова будет плохо, то, перед тем как ехать в полицию, я отвезу ее к своему врачу. Он прекрасный специалист. Ну, вот вроде бы и все. Сейчас мне пора идти. Я позвоню вам, как только появятся какие-нибудь новости.

— Мне надо поговорить с ней. Сейчас же.

— Я думаю, Адам, вам не стоит сегодня с ней разговаривать. Правда. Кейт устала и очень взвинчена. И потом, она чувствует себя виноватой, что расстроила вас. Пожалуйста, не трогайте ее сегодня.

Последовало задумчивое молчание.

— Ладно, будь по-вашему, — сказал он наконец. — Передайте Кейт от меня привет. Конечно, если сочтете, что это не слишком сильно ее расстроит.

Триш прикрыла на секунду глаза, но вслух возражать против сарказма не стала.

— И передайте, что я на нее не сержусь.

«Вот так-то лучше», — подумала Триш. Сейчас Адам говорил почти искренне.

— Обязательно передам, — сказала Триш. — Я позвоню вам завтра утром. Спокойной ночи, Адам.

Триш взяла под мышку простыни и одеяла и спустилась по спиральной лестнице в большую гостиную. Кейт полулежала на диване, опираясь спиной на подушки. Ее глаза покраснели, а веки сильно набухли. Вино в бокале осталось почти нетронутым.

— По правде говоря, я вино не очень-то люблю, — сказала она, заметив, куда смотрит Триш. — Извините.

— Ничего страшного. Не стоит оправдываться. Это абсолютно не важно, тем более что мне надо было сначала спросить, хочешь ты вина или нет. Кстати, у меня еще есть диетическая кока-кола и минеральная вода. Сейчас я застелю тебе кровать, а потом принесу все, что захочешь.

— Я могу сама кровать застелить. Я привыкла.

— Мы застелем ее вместе, — сказала Триш и повела Кейт в комнату для гостей.

Пару минут спустя, когда они склонились над кроватью, подтыкая под матрас нижнюю простыню, Триш спросила:

— Малкольм рассказывал о том времени, когда они с твоей мамой были вместе?

Разумеется, нечестно было давить на Кейт сейчас, когда она в таких расстроенных чувствах, но другой возможности могло не представиться.

— Да, немного. Малкольм сказал, что мама была его единственной настоящей любовью, но он понял это слишком поздно. Когда у них… когда они с мамой встречались, он совсем запутался и не смог разобраться в своих чувствах.

Кейт подняла голову и откинула назад прядь длинных прямых волос.

— И еще он сказал, что мама никогда ему обо мне не говорила. То есть говорила, но гораздо позднее. Он сказал, что не знает почему.

Триш жалела, что не поговорила с Деборой до того, как узнала версию Малкольма Чейза, облагороженную его стремлением понравиться Кейт, произвести на нее хорошее впечатление.

— Тогда я сама спросила маму, почему она ничего ему не сказала.

Кейт выглядела старше, чем обычно, а в голосе девочки появилась горечь, которую Триш еще никогда в ней не замечала.

— Когда?

— В пятницу, когда она мне звонила. — На глаза Кейт навернулись слезы, и она снова стала ребенком. — В прошлую пятницу. Мы разговаривали о его смерти. Папа каждую неделю присылает маме телефонные карточки, и она звонит мне по пятницам, перед школой.

Кейт отпустила край простыни и, выпрямившись, посмотрела Триш прямо в глаза.

— Она сказала, что мой настоящий отец говорил неправду. Мама рассказала ему о своей беременности сразу, как только получила результаты анализов, а он потребовал, чтобы она сделала аборт.

Триш неторопливо заправила простыню под угол матраса, чтобы дать себе время немного подумать. Она не знала, на кого злится больше — на Малкольма Чейза или на саму Деб.

— А когда мама сказала ему, что никогда не сможет убить своего ребенка, он ответил, что в таком случае пускай она сама за все и отвечает. Сказал, что не хочет иметь ничего общего ни с мамой, ни со всем этим. Так и сказал. Назвал меня «этим».

— Кейт, он ведь тогда не знал тебя.

Триш посмотрела на девочку, поняла, что утешение не помогает, и попыталась снова:

— Малкольм говорил не о тебе, Кейт, а об ответственности, которая свалилась на него так внезапно и которой он панически боялся. Постарайся не принимать его слова на свой счет. Твоя мама не хотела, чтобы ты так думала.

— Нет, хотела. Она хотела, чтобы я на него злилась. Она сказала, что я ни в коем случае не должна превращать Малкольма в какого-то героя. Сказала, что папа заботится обо мне и любит меня, и мы всем обязаны только ему. Мой настоящий отец повел себя как трус и эгоист, и мама не допустит, чтобы я верила в его обман, хотя когда-то они и любили друг друга.

Триш очень нравилась Дебора, однако для такой жестокой честности время было совсем неподходящее.

— Послушай, Кейт. Твоя мама, как и ты, живет сейчас в состоянии невероятного стресса. Я знаю, она очень расстроилась, узнав о смерти твоего настоящего отца. Может быть…

— Но ведь он хотел, чтобы мама сделала аборт. Он не хотел, чтобы я родилась.

— Зато мама этого очень хотела, — мягко сказала Триш. — Она никого не любит так сильно, как тебя. Когда я ходила к ней поговорить о телефильме, она думала только о тебе. Ни о самой себе, ни о твоем официальном отце, ни о твоих младших братьях и сестренке. Только о тебе, Кейт. Она так сильно тебя любит.

— Но она не понимает…

— Я думаю, она все понимает. Иногда очень трудно разговаривать о таких вещах, особенно в ее ситуации, когда она тебя даже не видит. Ну ладно. На сегодня хватит разговоров. Ты и так чересчур устала. Как насчет горячей ванны? Конечно, это не бог весть какое средство, но иногда помогает успокоиться.

Кейт явно не привыкла к беспрекословному подчинению, но сейчас выглядела как самая послушная из дочерей, которая только и ждет очередного указания. Такое поведение ей совсем не шло.

— Ванная у меня вот здесь, — сказала Триш. — И постарайся выспаться как следует. За последние два года ты пережила больше, чем некоторым выпадает за всю жизнь. Но я уверена, что ты справишься.

— Вы так думаете?

— Ну конечно. Ты сильная и храбрая, Кейт. Сейчас я открою воду, смотри, чтобы не перелилась через край. Договорились?

Триш наконец-то упала в собственную кровать и подумала, не стоило ли предложить Кейт таблетку от бессонницы. Бедная девочка в таком взвинченном состоянии, что вряд ли заснет.

Все еще пытаясь решить, рискуют ли члены семьи Гибберт принимать от других людей какие-нибудь непонятные таблетки, Триш не заметила, как сама погрузилась в сон. Следующим, что она осознала после мысли о таблетках, был звук радиоприемника, который включился ровно в половине седьмого утра.

Триш тут же выключила его и встала. Вниз по лестнице она спустилась так тихо, как только могла. Дверь в спальню для гостей была открыта. Триш просунула голову в дверной проем и увидела Кейт. Девочка лежала на спине, с волосами, картинно раскинувшимися по подушке, и спала, приоткрыв рот.

Триш тихонько прошла в гостиную и взяла ежедневник чтобы проверить, не надо ли ехать в контору с самого утра. К счастью, до завтрашнего дня у нее не было назначено никаких встреч или судебных заседаний. Она поставила на плиту чайник и села за стол, надеясь справиться со всей бумажной работой до тех пор, пока Кейт не проснулась.

Было еще чересчур рано, чтобы звонить в полицию, или в контору Сплиндера, или Джорджу. Триш налила себе полную кружку чаю и принялась сортировать документы, которые запихнула в портфель вчера вечером.

Час спустя принесли почту, и среди писем Триш обнаружила конверт, подписанный Деборой Гибберт. Триш с опаской посмотрела через плечо и с облегчением увидела, что Кейт нигде поблизости не видно. Письмо оказалось довольно коротким.

Дорогая Триш!

Я снова вынуждена просить вас о помощи. Больше мне обратиться не к кому. Кейт сказала, что вы были очень добры к ней. Очень скоро ей снова понадобится помощь. Не знаю, догадались вы или нет, но Кейт Адаму не родная дочь. Ее настоящий отец — Малкольм. Адам всегда знал об этом и никогда не винил Кейт, потому что ненавидел Малкольма. И он всегда держал данное слово. Он стал чудесным отцом для Кейт и самым верным, любящим мужем, о каком я только могла мечтать.

Однако сейчас Кейт понадобится больше, чем Адам способен ей дать. Не могли бы вы встретиться с ней и поговорить? Когда я звонила Кейт в последний раз, она спросила про Малкольма, и мы поссорились. Я просто не знаю, к кому еще обратиться. Вы успели так много сделать для нас, что мне очень неловко снова просить о помощи, но никого другого у меня нет. Что касается Анны, то она не очень подходит для таких вещей.

С уважением, Деб.

Триш отпила глоток наполовину остывшего чая и перечитала письмо. Оно показывало, что Дебора до сих пор доверяет Адаму целиком и полностью. У Триш сжалось сердце при мысли о том, какое разочарование рано или поздно ждет Деб. Она вспомнила сомнения Адама в невиновности жены и презрение, которое источала Корделия, говоря о младшей сестре. Неужели люди никогда по-настоящему не понимают тех, кого любят?

Триш не верилось, что письмо, которое она прочитала минуту назад, и оскорбительные излияния, переданные Корделией, были написаны одним и тем же человеком. Ксерокопии тех писем до сих пор лежали в нижнем ящике ее письменного стола. Триш нагнулась и снова достала их из стола.

Почерк был тот же самый, а все остальное — абсолютно иным. Резкие фразы будто соскакивали со страниц, такие же горькие, какими Триш запомнила их после первого прочтения.

Ты всегда была страшной эгоисткой, Корделия. Из-за своего эгоизма ты так и не завела собственных детей, а теперь, когда стало слишком поздно, заглядываешься на моих и пытаешься их отобрать. Ты всю жизнь пыталась отобрать у меня то хорошее, что я имела.

Тебе ведь недостаточно знать, что я не так преуспела в жизни, как ты, не правда ли? Ты всегда, при всякой возможности старалась выбить почву у меня из-под ног, что бы я ни пытаюсь сделать.

Ты ведь всегда ненавидела нас с мамой, я угадала? Интересно, тебе когда-нибудь приходило в голову, что мы можем быть не такими уж злодейками? Ты хоть раз подумала, что причина твоей ненависти кроется в самой обычной ревности? Тебе с самого детства казалось, что я заняла твое место, верно? Я знаю, что ты всегда хотела моей смерти. Думаю, поэтому ты и обвинила меня в убийстве.

Ты могла добиться всего на свете, иметь что угодно и стать кем угодно, но единственной твоей целью было сделать нас с мамой несчастными. Теперь ты хочешь украсть у меня и Милли. Ну, так вот, имей в виду — ты не получишь ее ни за что на свете. Я не дам тебе поломать и ее жизнь. И держись подальше от Кейт. Я знаю, что у тебя на уме, и никогда не позволю этому случиться. Чего бы мне это ни стоило.

Ты разрушительница, Корделия. Как только ты видишь счастливого человека, тебе хочется сделать его несчастным. Вы с отцом были отличной парой. Вы заботились только друг о друге и старались сделать все возможное, чтобы никто не получил от жизни больше, чем вы двое.

Триш отложила ксерокопии писем в сторону и, открыв кран с горячей водой, подставила под него руки. Затем выдавила на ладони жидкого мыла и принялась тереть их изо всех сил.

Отмывая руки, Триш думала, что интересно было бы посмотреть на вторую часть корреспонденции и проверить, не провоцировала ли Корделия сестру. Взглянув на часы, Триш испугалась, что Кейт может скоро проснуться. Вытерев руки полотенцем, убрала письма в стол и усилием воли заставила себя вернуться к работе.

Триш мирно сидела перед компьютером в одной из своих огромных футболок, в которых обычно спала, когда из комнаты для гостей появилась Кейт. Девочка протирала заспанные глаза, а Триш торопливо повернулась к ней лицом и натянула футболку на колени. Сзади на футболке была надпись, которая слишком хорошо подходила к нынешней ситуации. Надпись гласила: «Еву обвинили несправедливо».

— Доброе утро, Кейт. Как спалось?

— Если честно, заснула только под утро. Потому так долго и не вставала. Я только что проснулась. Простите. Я вам, наверное, мешаю.

— Нисколько. Давай-ка для начала мы с тобой позавтракаем, а затем позвоним следователям. Ну, а чем ты предпочитаешь завтракать? Я могу сделать тосты, или сварить яйца, или приготовить мюсли.

— А можно я сделаю себе яичницу-болтунью? Я немного проголодалась. Вчера ни крошки в рот не взяла. Мне совсем есть не хотелось.

— Ну конечно, — сказала Триш и торопливо поднялась со стула. — Только тебе не обязательно готовить самой. Давай я все сделаю. Тебе тосты поджарить?

— Да нет, все в порядке. Правда. Я привыкла сама готовить. Мне даже нравится. Я всегда успокаиваюсь, когда готовлю, понимаете?

— Сказать по правде, не совсем.

Триш вдруг подумала, может, и Джордж готовит только для того, чтобы успокоиться? Если да, то интересно, чем она так пугает или расстраивает его, раз он приезжает к ней в Саутуорк и сразу становится у кухонной плиты.

— Но если тебе так хочется, то я совсем не против, — сказала Триш. — Давай-ка покажу тебе, где что лежит, а потом пойду оденусь.

ГЛАВА 19

Каролина Лайалт сидела у себя в отделе и ждала, когда Триш привезет Кейт Гибберт. Утро начиналось очень даже неплохо. Почти сразу, как только Каролина приехала на работу, ей позвонил Дэйв Смарт из второго отдела и передал новости о Спайке Хампере.

Дэйв сказал, что Спайка арестовали по подозрению в торговле наркотиками и сейчас его уже допрашивают по поводу причастности к убийству Чейза. Хампер упорно отрицал, что имеет какое-то отношение к смерти политика, и возможно, говорил правду. С другой стороны, он заявил также, что не приносил Мэнди в тюрьму наркотики и никогда не был ее сутенером. Этому никто из полицейских не поверил. Спайка уже обвиняли в получении незаконных доходов и хранении наркотиков с целью их продажи, поэтому сейчас ребята из второго отдела пытались вытрясти из него все возможное. У них оставалось пять часов, перед тем как отпустить Спайка, и Дэйв предложил Каролине прийти — или прислать кого-нибудь из своих людей — и послушать собственными ушами, как сутенер отпирается от обвинений. Только ей следует поторопиться, потому что, по словам суперинтенданта, через пять часов Хампера придется отпустить на все четыре стороны, если только ребята, которые обыскивают его квартиру, не найдут чего-нибудь противозаконного. Тогда они смогут предъявить сутенеру обвинение и задержать его. И, кстати, они были чертовски признательны за наводку.

Когда разные отделы сотрудничали, помогая друг другу, Каролине казалось, будто у нее действительно есть будущее в полиции, а работа стоит того, чтобы ее не бросать. Каролина позвонила Фемуру на мобильный и с радостью услышала, что он сам хочет присутствовать на допросе Хампера. Она тем временем вернулась к Малкольму Чейзу и длинному списку его любовниц.

Сейчас они успели добраться только до 1982 года — основную часть женщин оставляли без внимания, некоторым звонили по телефону, а другим наносили визит. Каролина уже выяснила об убитом самые любопытные сведения — его любимый тип женщин, сексуальные предпочтения и некоторые факты, которые подтверждали догадку Деб Гибберт и характеризовали Чейза как честолюбивого карьериста. Однако они до сих пор не нашли ничего, что могло объяснить его убийство. К счастью, два других отдела продвинулись, судя по всему, немногим дальше.

Каролина уже рассказала о неудачах коллег своим ребятам, чем значительно подняла командный боевой дух. В конце концов, именно их отдел вышел на Спайка Хампера, а он пока что самый перспективный подозреваемый из всех фигурантов дела. В общем, все шло не так уж плохо.

— Сержант?

В дверном проеме стоял Стив Оулер. Сегодня молодой констебль выглядел еще привлекательнее обычного. Его короткие, стриженные почти под ноль волосы были влажными, будто он только что принял душ, а кожа светилась от здоровья и прекрасного ухода. Черная футболка Оулера была заправлена в узкие черные джинсы, идеально выглаженные и выгодно подчеркивающие точеную мускулатуру ног.

— Да? Что случилось?

— Подружки Чейза. Я вот что подумал. Среди них ведь была одна по фамилии Кракенфилд, правильно?

— Ну и что? Она не входит ни в список наркоманок, ни в список самоубийц, разве нет?

Каролина нахмурилась. Ей совсем не хотелось, чтобы Оулер стал еще самонадеяннее. Что он там обнаружил?

— Я что-то пропустила?

— Нет, не в том дело. Вы помните, на днях во всех газетах печатали историю про одного наркомана, который ухаживал за ребенком и умер от передозировки? По-моему, его фамилия тоже была Кракенфилд.

— Совпадение, — невольно сказала Каролина, хотя и призналась самой себе, что в предположении Оулера есть смысл.

— Может, и совпадение, — сказал он, — но фамилия Кракенфилд не такая уж распространенная. По крайней мере я слышу ее впервые. А вы нет?

Каролина вздохнула. Нельзя быть такой предвзятой только из-за того, что ей не нравится манера Оулера выпячивать свою привлекательность, и из-за его крысиных замашек.

— Ладно, — сказала она. — Свяжись с его родственниками. Проверь, нет ли там какой-нибудь связи.

— Будет сделано, — ответил Оулер и, повернувшись, направился к своему столу.

Каролина наблюдала за его легкой походкой и за тем, как нахально он выставляет свой накачанный зад. Она очень надеялась, что одинаковые фамилии окажутся всего лишь совпадением. Жалко, что она не заметила сама. Этот злосчастный список любовниц лежал у них в отделе уже несколько дней. Каролина заметила боковым зрением Фемура, который брел к ней, едва переставляя ноги.

Выглядел он как никогда плохо. Вчера вечером в пабе Фемур выпил пять стопок виски, тогда как Каролина заказала себе всего одну порцию. Она надеялась, что Фемур хотя бы дома не пьет спиртного. Он подошел к столу, и Каролина заметила, что глаза у него красные.

— Доброе утро, шеф.

— Привет, Келли. Есть что-нибудь новое?

— Ничего особенного. Как там дела со Спайком Хампером?

Фемур передернул плечами и провел ладонями по своим жестким волосам.

— По-моему, ребята из второго правы. Хампер не имеет отношения к убийству Чейза. Газет он никогда не читает, политикой не интересуется, а на имя Чейза абсолютно никак не отреагировал. Похоже, он и правда понятия не имеет, кто это такой и за что его убили.

Когда Фемур закончил говорить, он выглядел уже немного бодрее. Каролина подумала, что пара галлонов горячего сладкого чая и несколько бутербродов с беконом окончательно привели бы Фемура в чувство.

— Понятно, — сказала она, слишком поздно сообразив, что именно таким образом Фемур принимал доклады у подчиненных.

Каролина улыбнулась ему, надеясь, что он примет это как извинение, но Фемур посмотрел на нее без всякого выражения.

— Ну, а ты чем тут занималась, пока я вкалывал на ребят из второго отдела? — спросил он, кое-как ворочая языком, будто прикусил его.

— Сегодня утром у нас появилась новая ниточка, правда, пока что неизвестно, приведет она куда-нибудь или нет.

Фемур кивнул, и Каролина рассказала ему об умершем наркомане и одной из бывших подружек Чейза. Лицо Фемура заметно оживилось.

— Вот это уже гораздо интереснее, — сказал он и даже улыбнулся. — Отличная работа, Келли.

Каролина попыталась заглушить голос совести, но не смогла и призналась:

— Совпадение заметил Стив Оулер. Не я.

Она снова склонилась над бумагами.

— Все равно отличная работа, — заметил Фемур своим обычным голосом.

Каролина взглянула на шефа и поняла, что он догадался, как трудно ей было признать заслугу Оулера. Фемур улыбнулся еще шире и от этого стал гораздо симпатичнее.

— Будет лучше, если ты сама поговоришь с дочкой Чейза. Я вам буду только мешать. Потом расскажешь, как все прошло.

— Будет сделано, Уилл.

Кейт Гибберт сидела в комнате для допросов и пересказывала все, что смогла вспомнить о том вечере, когда она звонила своему настоящему отцу из театра. Выглядела она так, будто ей на плечи взвалили земной шар, однако большую часть времени глаза у Кейт были сухими, а голос почти не дрожал. Когда Каролина попросила объяснить, каким образом Кейт познакомилась с Малкольмом Чейзом, девочка рассказала о том, как узнала о своем настоящем отце и решила с ним встретиться. Она говорила с удивительным хладнокровием, что звучало не очень искренне, зато храбро.

Поначалу Каролина не заметила в Малкольме Чейзе ничего такого, что стоило бы любви или уважения. Теперь она вынуждена была изменить первоначальное мнение. Человек, который произвел на свет такую дочь, как Кейт Гибберт, не мог быть безнадежно плох. Мать Кейт сидит в тюрьме за убийство. Ее тетка на удивление высокомерная и эгоистичная особа. Девочке самой приходилось выполнять почти всю домашнюю работу. Человек, которого она всю жизнь называла «папой», оказался ей неродным. Принимая во внимание все перечисленное, Кейт Гибберт вела себя очень достойно. Прибавьте к этому тот факт, что в данный момент она находилась в полицейском участке и отвечала на вопросы о своем настоящем отце, с которым была едва знакома, и вы получите портрет невероятно отважного человека.

Каролина всегда ценила храбрых людей и сейчас боролась с нестерпимым желанием подбодрить и успокоить несчастного ребенка. Она сможет помочь девочке, когда найдут убийцу Чейза, а до тех пор придется держать себя в руках и сохранять беспристрастность.

К счастью, Триш Магуайр вела себя так, словно замещала Кейт родителей, и делала все возможное, чтобы поддержать бедную девочку. Скорее для проформы, чем по необходимости, Каролина попросила Кейт вспомнить и как можно подробнее пересказать ее первый разговор с Чейзом. Естественно, это не дало ничего стоящего. Кейт пересказала целые потоки его ободряющих заверений и обещаний помочь ей с поисками работы, дать денег на обучение и тому подобная чепуха.

— А что насчет его жены. Лоры? Ты виделась с ней, когда приходила в дом к отцу?

Глаза Кейт наполнились слезами, но она опять сдержалась и не заплакала. Помедлив несколько секунд, она откашлялась, вытерла глаза скомканным носовым платком и одновременно кивнула.

Каролина обменялась взглядом с Триш Магуайр.

— Какой она тебе показалась, Кейт? — мягко спросила Каролина.

— Заносчивой. Она пришла в комнату, когда мы разговаривали.

Теперь от слез не осталось и следа, а голос Кейт снова зазвучал твердо:

— Она вошла и сказала: «Значит, это и есть твоя знаменитая дочь?» Понимаете? Она тоже назвала меня «это».

Триш Магуайр погладила девочку по плечу, однако перебивать не стала.

— Потом она осмотрела меня с ног до головы с таким видом, будто ей глядеть противно, и говорит: «Да, Малкольм, сомнений быть не может. У нее твой кошмарный нос картошкой».

Каролина почувствовала, как ее брови ползут вверх. С того места, где она сидела, нос Кейт напоминал что угодно, только не картошку. Вокруг ноздрей имелось небольшое, едва заметное утолщение, только и всего.

— А потом она сказала: «Что ж, Малкольм, постарайся сделать так, чтобы она нам не мешала».

Кейт попыталась изобразить Лору Чейз, и в голосе девочки появились надменные, будто рубленые, интонации. Каролина понятия не имела, насколько точно Кейт передразнивала жену Чейза, но воображение тут же нарисовало сержанту деятельную, агрессивную и старомодную особу. Каролина таких терпеть не могла.

— «Если ей нужны деньги, — продолжала Кейт передразнивать Лору, — дай немного и пускай уходит отсюда как можно скорее».

Каролина хотела сказать что-нибудь ободряющее, но так и не смогла ничего придумать. Она увидела, как Триш Магуайр снова гладит Кейт по плечу, и понадеялась, что это хоть немного поможет. Девочка судорожно сглотнула.

— Потом она повернулась ко мне и заговорила чуть-чуть помягче. Она сказала: «Я знаю, что Малкольм твой отец, однако он не может позволить тебе житье ним в одном доме. Я не хочу показаться злой, и все-таки будет лучше, если ты останешься с теми людьми, которые тебя вырастили. Ты меня поняла?» Я сказала, что, конечно, поняла. Сказала, что хотела только повидаться с ним, поговорить. Пообещала, что ничем не буду им обоим мешать и ничего от них не требую, в особенности денег. Единственное, чего я хотела, это познакомиться с отцом, хотя бы чуть-чуть.

Триш Магуайр хотела что-то вставить, но Каролина сделала знак не прерывать девочку и дать ей закончить.

— Тогда она снова заговорила со мной и казалась уже почти милой. Она сказала, что у Малкольма очень ответственная работа, поэтому репутация у него должна быть безупречная. Сказала, если люди узнают, что у Малкольма есть ребенок от женщины, которая сидит за убийство, это может разрушить всю его карьеру, а я ведь не хочу такого поворота событий.

— Ты, наверное, здорово рассердилась на нее? — спросила Каролина.

Кейт сначала удивленно приподняла брови, а затем кивнула.

— Ну да. Наверное. Просто в тот момент я так запуталась, что злиться было некогда. Я ответила, что нет, конечно, я не хочу разрушить его карьеру, хотя моя мама никого на самом деле не убивала и не должна сидеть в тюрьме. Тогда миссис Чейз улыбнулась и сказала, что она очень рада, что я оказалась такой благоразумной, и про нос-картошку она будто бы пошутила, и с радостью поможет мне с университетом, если я не разболтаю всем про отца.

— Все понятно, — сказала Каролина, когда к ней вернулся дар речи.

Судя по всему, Лора Чейз — самая настоящая стерва. Если кого-то и следовало застрелить, то ее, а не Малкольма.

— Потом она ушла, — продолжала Кейт, — а Малкольм заварил мне чаю и открыл коробку с печеньем.

Кейт улыбнулась и на секунду стала похожа на обычного ребенка, который искренне радуется какому-то пустяку.

— Печенье называлось «Шоколадный Оливер». Я спросила, где его можно купить, потому что я хочу отвезти такого же Милли и братишкам, а Малкольм велел забрать всю коробку с собой. Он был так добр ко мне, понимаете? Мы с ним поговорили про остальных детей, и он сказал, что сразу видно, как сильно они во мне нуждаются. Даже больше, чем он сам.

Триш наклонилась вперед и, к удивлению Каролины, спросила:

— Кейт, скажи, он спрашивал что-нибудь о твоем официальном отце, об Адаме?

— Да, немного.

Кейт выглядела такой же удивленной, как и Каролина. Вся ее радость мгновенно испарилась.

— А почему вы спрашиваете?

— Просто интересно. Они ведь были знакомы друг с другом, когда твои родители обручились, разве нет?

— Я не знала.

— Ну ладно. Сейчас это не важно, — сказала Каролина, выразительно посмотрев на Триш. Прежде чем прерывать, вспомнила бы, что допрос ведет не она. — А что он говорил о твоей маме?

— Говорил, что очень сильно любил ее, а понял это, только когда было слишком поздно.

Кейт снова прижала скомканный платок к глазам и всхлипнула.

— А зачем вы спрашиваете? Я ведь рассказала все Триш вчера вечером.

— Я знаю, Кейт. Мне необходимо услышать это именно от тебя, а не от Триш. Вспомни, пожалуйста, когда ты разговаривала со своей мамой в последний раз? Какого числа она рассказала, что твой отец уговаривал ее сделать аборт?

Кейт замерла, положив руки на колени, а из ее глаз снова потекли слезы. Она молчала. Триш удивленно подняла брови и уже открыла рот, чтобы опять встрять в беседу, но, к счастью, вовремя прикусила язык. Обе — и Триш, и Каролина — терпеливо ждали. Кейт залилась румянцем и опустила голову так, чтобы длинные волосы свесились вниз и закрыли все лицо.

— Кейт, — твердо сказала Каролина, — ты знаешь, что обязана сказать мне правду.

— В пятницу, — ответила Кейт, подняв наконец голову.

В ее огромных глазах стояла боль, а слезы лились все быстрее и быстрее. Каролина вышла из кабинета, чтобы принести бумажные носовые платки.

Вернулась она с маленькой нераспечатанной коробкой «Клинекса» и спросила:

— В последнюю пятницу или в ту, что была за неделю до убийства?

Кейт снова покраснела, выдав себя с головой. Триш подалась вперед, но Каролина не позволила ей вмешаться.

— Кейт?

— За неделю до убийства, — ответила Кейт и заплакала навзрыд, как ребенок, который при помощи слез надеется избежать наказания.

— Сержант, — сказала Триш твердым тоном профессионального защитника, — я думаю, будет лучше, если мы с Кейт пару минут поговорим наедине.

— Нет-нет, все в порядке. — Кейт шмыгнула носом. — Правда, Триш, все в порядке. Я не собиралась никого обманывать. Мне просто легче было не вдаваться в подробности. Простите меня, пожалуйста. Я позвонила ему из театра, потому что сильно расстроилась из-за маминых слов про аборт. Поэтому я и хотела повидаться с ним еще раз и поговорить.

Каролина поняла, что Триш собирается посоветовать Кейт ничего больше не рассказывать. Сержант быстро наклонилась к девочке, ласково ей улыбнулась и сказала:

— Будет гораздо лучше, если ты сразу расскажешь нам всю правду. Ты ведь передала ему мамины слова про аборт, я угадала?

Кейт кивнула.

— И что он сказал?

— Что я должна постараться понять, в каком он тогда находился положении. Что он не именно меня не хотел, а просто ребенка как такового. Как вы вчера и сказали, Триш. В то время он еще понятия не имел, что такое быть отцом, и чувствовал себя не готовым к браку. Он сказал, что тогда был совершенно зеленым, а позднее очень жалел и о маме, и обо мне. Поэтому он так обрадовался, когда я пришла к нему домой. Он хотел узнать меня поближе и хоть как-то помочь, чтобы исправить ошибки молодости.

— А твой отец… я имею в виду, Адам, знал, что тебе мама рассказала в ту пятницу?

Кейт замерла. Ее губы не двигались, а глаза смотрели так, словно она решает в уме какую-то очень сложную задачу.

— Нет, — наконец проговорила она.

Каролина ей не поверила.

— Ты уверена?

— Абсолютно уверена.

Каролина посмотрела на Триш, и та отвела взгляд в сторону.

— Ладно. Сейчас я отдам напечатать твои показания, и ты их подпишешь.

Каролина подумала, что надо срочно послать кого-нибудь к Адаму Гибберту и снова допросить его, пока он не успел переговорить с дочерью.

Кейт казалась совершенно разбитой. Ее глаза очень быстро высохли, но цвет лица напоминал сырой картофель, а на серовато-бледной коже виднелось несколько крохотных прыщиков.

— Не хотите выпить чаю, пока печатают показания? — спросила Каролина.

Кейт молча кивнула.

Как только сержант Лайалт вышла из кабинета, Кейт повернулась к Триш:

— Она думает, что это я его убила, да?

Триш отрицательно покачала головой и снова погладила Кейт по плечу. Такого смехотворного утешения, конечно, было недостаточно. К сожалению, ничего другого Триш так и не смогла придумать.

— Нет, — сказала она и пожалела, что не знает таких слов, которые избавили бы Кейт от всех ее трудностей. — Ни один человек в здравом уме не обвинит тебя в убийстве.

— Тогда обвинят Адама. Я чувствую, что они подозревают одного из нас. Только он не мог никого убить. Я точно знаю, не мог. Никогда и ни за что.

Триш улыбнулась, надеясь, что улыбка скроет ее чувства. Не важно, что Кейт Гибберт известно или неизвестно о своем приемном отце. Триш отлично понимала, что слабые и милые люди могут быть очень опасны, когда обстоятельства загоняют их в угол. Бледное лицо Кейт снова вспыхнуло румянцем. Она дрожала, а ее глаза, все еще красные, были совершенно сухими.

— Мне пора домой ехать. Как вы думаете, она долго будет печатать? Мне надо домой, там ведь Милли и мальчики без присмотра.

— Не волнуйся, Кейт, — сказала Триш, в страхе думая о том, чем может кончиться расследование Каролины. Какими бы ни были его результаты, Кейт от этого легче не станет. — Адам разрешил мне отвезти тебя в полицию и присутствовать при разговоре, а сам пообещал оставить с младшими детьми кого-то из своих друзей. Когда протокол будет готов и ты его подпишешь, я отвезу тебя на автобусную станцию. Хотя, если хочешь, оставайся у меня еще на день. Отдохнешь как следует, без всякой готовки и присмотра за детьми.

— Мне надо домой. Мне надо поговорить с папой.

— Кейт, послушай…

Триш замолчала. Как бы ей хотелось, чтобы слова начали рождаться в ее голове сами собой, без всякого умственного усилия, как случалось в суде. К сожалению, на сей раз она говорила слишком осознанно, и каждое новое слово казалось хуже предыдущего.

— Вы не волнуйтесь, — сказала Кейт. — Я не собираюсь спрашивать, не убил ли он моего настоящего отца.

Триш наблюдала, как девочка пытается взять себя в руки и успокоиться. Трудно представить, в каком замешательстве она находилась с тех пор, как выяснила правду о своих двух отцах.

— Я знаю, что он не убивал, — сказала Кейт. — Точно так же, как я знаю, что мама не убивала ее отца. Просто мне надо с ним поговорить. Если папа слышал, как я разговаривала по телефону, он должен знать, что я говорила с Малкольмом. Я не хочу, чтобы он страдал, понимаете, Триш? Он и так столько всего пережил. — Ее глаза снова наполнились слезами. — Я должна вернуться.

— Господи, какая же ты храбрая!

Триш не смогла сдержать чуть наивного восклицания и с радостью заметила, что лицо Кейт заливает легкий румянец, а губы дрогнули и слегка приоткрылись. Она покачала головой и робко улыбнулась.

Наконец вернулась Каролина и принесла отпечатанные показания. Кейт схватила ручку и положила листы перед собой.

— Нет, Кейт, — испуганно сказала Триш. — Сначала надо прочитать, а только потом подписывать. Запомни, Кейт, никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя подписывать то, чего ты не читала.

— Особенно если речь идет о показаниях, — весело добавила Каролина, чтобы немного разрядить обстановку.

Кейт все равно выглядела испуганной и послушно села читать, постоянно отвлекаясь и возвращаясь на одну-две строчки вверх, как будто две взрослые женщины своим вниманием не давали ей сосредоточиться. Триш отвела Каролину в угол кабинета и начала тихо расспрашивать, где сержант собирается провести следующий отпуск.

В перерывах между фразами она слышала, что Кейт задышала спокойнее. Минут через пять она сказала:

— Я прочитала. По-моему, все правильно. Я подписываю?

Триш подошла к ней, села рядом и настояла на том, чтобы прочитать показания самой. Каролина встала у дальнего конца стола и молча наблюдала. Триш показалось, что на лице у сержанта Лайалт читались сочувствие и симпатия. С другой стороны, так могло показаться только потому, что Триш очень хотелось их увидеть.

— Отлично, Кейт, — сказала она, когда девочка взяла ручку и поставила свою подпись. — Насколько я понимаю, сержант, вы с нами закончили?

— Да. Спасибо, Кейт, что пришла. Ты очень нам помогла. Постарайся слишком сильно не переживать, а если вспомнишь что-нибудь полезное, сразу звони мне, хорошо?

Каролина протянула Кейт листок бумаги со всеми своими телефонами и добавила:

— Звони мне или Триш. Она с нами на связи.

— Спасибо, — сказала Кейт и схватила листок с телефонами, как будто это было разрешение на выход из полицейского участка.

Когда они находились уже на полпути до дверного проема, Каролина спросила:

— Триш, вы не могли бы уделить мне немного времени? Как-нибудь попозже.

— Конечно.

Триш доверяла Каролине Лайалт. Особенно теперь, когда ей нечего скрывать от полиции, и нет клиента, чьи интересы приходится отстаивать. Чем больше вопросов будет задавать Каролина, тем больше сведений Триш сможет раздобыть. Так будет легче защищать Кейт.

Когда они вышли на улицу, Кейт сказала:

— Она добрая. Во всяком случае, кажется.

— Она правда добрая, — откликнулась Триш. — Ну, а теперь куда? Поедем ко мне или отвезти тебя на автобусную остановку?

— Я хочу вернуться домой.

— Ладно. Значит, автобусная остановка. Кстати, Кейт, сержант Лайалт права. Не стоит переживать слишком сильно. Ты все равно не в состоянии изменить того, что случилось. Тебе и так досталось.

Кейт остановилась и повернулась к Триш. На ее лице было написано отчаяние.

— Но ведь с тех пор, как умерла бабушка, я осталась совсем одна.

— Бабушка?

— Мама моей мамы. Она тоже была очень добрая и заботилась обо всех нас, когда мама… когда полиция забрала маму в первый раз. Бабушка тоже не считала маму виновной.

— Она разговаривала с тобой о смерти дедушки? — быстро спросила Триш.

— Ну, специально нет. Но я точна знаю, что она не верила, будто это мама убила дедушку. Потом, когда маму отпустили под залог, бабушка вернулась к себе домой и каждый день писала мне письма.

Триш почувствовала себя охотничьей собакой, напавшей на след лисицы.

— Вы всегда так делали? Я имею в виду, она писала тебе и раньше или начала только тогда?

— Нет-нет, бабушка мне всегда писала, просто раньше она отправляла где-то одно письмо в две недели. Ну, или около того.

— Ты сохранила ее письма?

— Конечно.

Большие карие глаза снова наполнились слезами.

— Ты не могла бы дать их мне почитать? Те, которые она писала за несколько месяцев до смерти твоего дедушки.

Кейт снова остановилась. Было понятно, что эта идея ей совсем не нравится.

— С помощью писем я смогу понять, как жили твои дедушка с бабушкой, и найти дополнительную информацию для телефильма, — объяснила Триш, благоразумно не упомянув, что письма могут содержать ключ к раскрытию убийства.

— Ну ладно, — сказала наконец Кейт. — Только потом обязательно верните их мне, хорошо? Они очень много для меня значат.

— Конечно, обязательно верну. Кстати, нам надо поторопиться. Я смотрела расписание автобусов. Один отходит уже через пятнадцать минут.

Триш сама купила Кейт билет и посадила ее в автобус. К счастью, рядом с автобусной остановкой находилась стоянка такси, и уже через двадцать минут Триш подъехала к дому.

Среди сообщений на автоответчике одно было от Мэг. Она спрашивала, как дела у Пэдди теперь, когда он выписался из больницы и уже больше недели сидит дома. Чувствуя укоры совести, Триш набрала телефонный номер матери. Сегодня она работала только полдня и уже должна была вернуться из своей больницы домой.

— Триш, дорогая! Спасибо, что так быстро перезвонила. Как он себя чувствует? Мне неловко звонить ему домой. Да и заезжать тоже как-то неудобно. Это ведь не больница.

— Спасибо, что отнеслась к нему так по-доброму, мама. Он в порядке. Я больше не езжу к нему каждый день. Точнее, даже через день не езжу. Он грозится, что со дня на день выйдет на работу, настолько хорошо себя чувствует. Клянется, что спит хорошо и аппетит в норме. По-моему, мы сделали все, что могли.

— Да. Наверное. А Белла сейчас в городе или снова в Штаты улетела?

Триш потеряла дар речи. Она понятия не имела, что мама знает об этой женщине. На другом конце провода раздался смех.

— О Триш, Триш. Ты же не думала, что я могу ревновать? Пэдди ведь не имеет ничего против Бернарда.

— Ну да. Верно.

— С тех пор как он ушел от меня, прошло четверть века. Разумеется, я не ревную. Я только рада, что она время от времени сама за ним приглядывает. Было бы лучше, если бы она постоянно была рядом.

— Мама, почему он ушел?

Триш не осознавала, что собирается задать этот вопрос, пока не услышала его из собственных уст. Раньше она никогда об этом не спрашивала.

— Это старая история.

— Ты переживала?

— Конечно. И переживала, и чувствовала себя униженной. Только все давно в прошлом. Ты сама-то как, дорогая моя? Трудишься не покладая рук?

— Естественно. — Триш почувствовала себя гораздо лучше. — И увязаю все глубже в проект Анны Грейлинг, несмотря на все попытки выбраться из него. Слушай, мам, ты не могла бы мне помочь немного?

— Если сумею, то конечно. Что тебя интересует?

— Кое-какие медицинские детали. Анна никак не может их раздобыть. Ты не могла бы попросить кого-нибудь из своих врачей взглянуть на выписки из материалов дела? Пусть посмотрят и скажут мне, что они думают о состоянии здоровья фигурантов этой истории.

— Вообще-то они не любят вмешиваться в работу других врачей.

— Даже затем, чтобы дать мне пару советов и не позволить Анне Грейлинг втоптать в грязь практикующего врача?

— Не знаю. Посмотрю, что можно сделать. В принципе лучше всего попросить Майка Бриджа. Отличный парень, очень добрый и спокойный.

— Он разбирается в старческих болезнях?

— Не особенно. Он слишком молод, чтобы поручать ему пожилых пациентов. Они ему не доверяют. Старики предпочитают врачей с сединой и морщинами и не видят никаких достоинств в недавно полученном дипломе. К счастью, Майк из тех врачей, которые не стесняются спросить у коллег, если чего-то не знают сами, а эта черта дорогого стоит. Отправь мне свои материалы со списком вопросов, я попрошу Майка взглянуть на них.

— У тебя факс работает?

— Это что, так срочно?

— Очень срочно. Мне хотелось бы получить ответы в течение нескольких ближайших дней. Буду очень признательна.

— Ладно. Отправляй свои вопросы. Я сейчас позвоню Майку. Посмотрим, может, он согласится заехать ко мне по пути с работы, пропустить рюмочку. Иногда он так и делает.

— Мэг Магуайр, ты самая лучшая из всех матерей. Я съезжу к Пэдди, посмотрю, как он там, а потом позвоню с отчетом.

— Вообще-то я не просила услугу за услугу, но все равно спасибо. Хорошо бы узнать, что с ним все в полном порядке. Пока, Триш. Созвонимся позднее.

Положив трубку, Триш разобрала медицинские выписки по делу и включила компьютер, чтобы напечатать список сопроводительных вопросов. Она часто жалела, что у Мэг нет электронного почтового ящика, но та всегда утверждала, будто с нее достаточно и факса, а если кто-то хочет написать ей письмо, то пусть отправляет его по-человечески, то есть в конверте.

Когда Триш села за компьютер и принялась составлять вопросы, то поняла, что все они сводятся всего-навсего к двум:

1. Могла миссис Уотлам, при ее состоянии здоровья, набраться сил, чтобы, не опираясь на трость, задушить своего мужа?

2. Не имелось ли среди бессчетного количества недугов, которыми страдал мистер Уотлам, такой болезни, которая могла вызвать удушье или остановку сердца и при этом не оставить никаких следов?

Триш отпечатала куцый список на принтере, отправила его по факсу вместе с медицинскими записями из материалов дела и тут же поехала навестить отца.

ГЛАВА 20

Пэдди удивился, увидев Триш на пороге своего дома в середине рабочего дня, но с радостью пригласил ее войти и спросил, не хочет ли она чаю.

— С удовольствием, — ответила Триш и отправилась за отцом на кухню. — Я очень рада, что ты не вышел на работу. Мэг просила узнать, как ты тут поживаешь.

Триш поняла, что сделала ошибку, только после того как слова соскочили у нее с языка. Температура в доме будто упала сразу на несколько градусов. Пэдди закрыл чайник с таким громким сопением, словно для этого требовалось невероятное усилие.

— Скоро она пришлет мне очередную чертову диету.

— Очередную?

Пэдди показал на стопку глянцевых брошюр. Триш торопливо просмотрела их и в очередной раз поразилась здравому смыслу и великодушию матери. Пэдди остался без присмотра врачей, медсестра из местной больницы его не навешала, а эти брошюры давали всю самую необходимую информацию о состоянии больных после сердечного приступа и об уходе за ними.

— Что за прелесть, — сказала Триш. — Она, наверное, набрала их у себя в клинике. Эти диеты — как раз то, что тебе нужно, а в той злосчастной больнице даже не потрудились…

— Триш, может, хватит? Да, у меня был сердечный приступ. Сейчас мне уже гораздо лучше. Я взрослый человек, черт возьми, а не ребенок. Не могли бы вы обе оставить меня в покое?

Он с дребезгом поставил чашки и блюдца на черный металлический поднос с золотистой каемкой. Триш присмотрелась к рисунку в центре подноса и увидела листья салата, лепестки цветов и маленького слизня, очень похожего на настоящего. Пэдди собирался налить кипятка в заварочный чайник, но задел за него локтем и расплескал воду прямо на слизняка. Грохнув чайник обратно на стол, он закрыл крышкой заваренный чай и взял поднос.

Триш сообразила, что помощи лучше не предлагать, и просто открыла дверь в гостиную, чтобы пропустить туда Пэдди. Он разлил чай по чашкам, а в свою добавил изрядную порцию виски. Триш ничего не сказала и порадовалась собственной сдержанности, когда заметила, что Пэдди за ней наблюдает. Она показала ему язык.

— Вот так-то лучше, — сказал Пэдди. — Имей в виду, Триш, мне всегда приятно видеть тебя, но если ты собираешься вести себя, как моя собственная мать, то лучше не приходи. И для Мэг тоже не смей шпионить.

— Шпионить? — оскорбленно переспросила Триш. — Мэг всего-навсего попросила меня узнать, все ли с тобой в порядке.

— Это и называется «шпионить»! — отрезал Пэдди. — Давай-ка лучше рассказывай, как у тебя дела на работе. Как поживает твой толстый хахаль? Что угодно, только не надо зудеть про мое здоровье.

— Почему ты ушел от нас с мамой?

Она не собиралась задавать этот вопрос, но слова вырвались сами собой, и их было не вернуть. Наступило напряженное молчание. Триш знала, что нарушила табу, и чувствовала себя так, словно бросила камень в первый, очень хрупкий слой льда.

— Бога ради, Триш! Что ты ко мне лезешь?

«Посмотри, что ты наделала!» — сказала себе Триш.

Однако сказанного не вернуть. Вокруг с хрустом ломался тонкий лед, и она могла идти только вперед.

— Я не хотела тебя смущать, Пэдди, — сказала Триш и опустила глаза на слизняка, облитого водой. — Когда ты лежал в больнице, почти при смерти, я заново передумала обо всем, что чувствовала все эти годы и даже не понимала… А в тот день, когда я думала, что ты действительно умер, я… я решила, что должна наконец во всем разобраться. Скажи мне, Пэдди, почему ты ушел от нас?

Он вздохнул, а Триш снова подняла на него глаза. Пэдди смотрел в сторону. Отставив чашку с чаем, он налил себе в стакан виски и сделал глоток.

— Твоя мать — святая, — наконец проговорил он.

— Я знаю, — ответила Триш.

Она была рада, что Пэдди в конце концов это понял, однако на ее вопрос он не ответил.

— А я не хотел жить со святой, понимаешь? Если честно, я вообще не хотел заводить семью. Просто до меня не сразу дошло.

Триш почувствовала, как ей свело скулы, а в шею как будто вставили стальной прут.

— Не потому, что я не любил ее или тебя. Мы с тобой так здорово играли, когда ты была маленькая и любила пошуметь, и повозиться, и послушать всякие истории.

Триш кивнула.

— Я до сих пор некоторые из них помню.

— Только я не хотел жить по правилам. Не хотел быть разумным и опрятным. Не хотел взрослеть, понимаешь? Я каждый день ездил в тоскливый Биконсфилд и обратно. Выходил из электрички ровно в семь. Потом мы вместе с твоей матерью съедали по тарелке питательного супа и выпивали по бокалу вина, смотрели по телевизору какую-нибудь жуткую «мыльную оперу», а в половине одиннадцатого, черт побери, ложились спать.

Триш невольно улыбнулась, представив нарисованную Пэдди картину. Его голос в ответ на ее улыбку стал мягче и словно моложе.

— Я старался, Триш. Старался изо всех сил. Я знал, что Мэг нравится именно такая жизнь. Мало-помалу я стал задерживаться после работы, пропускать по рюмочке с сослуживцами, начал приходить домой слегка навеселе. Мэг нервничала и злилась, когда я будил тебя, чтобы поиграть, или отрывал от уроков, когда ты стала немного постарше. Потом мы садились ужинать, а еда была подгоревшей или переваренной, но Мэг никогда ни на что не жаловалась.

— Да, она никогда не жалуется. Для нее это вопрос чести.

— Было бы гораздо легче, если бы она все-таки жаловалась. Хоть иногда. Но нет! Она сидела с видом святой мученицы, которая никогда не позволяет себе повысить голос. До того дня, когда я понял, что должен заставить ее разозлиться.

Пэдди замолчал, глядя прямо перед собой, сквозь Триш. Она попыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь мать разгневанной. «Только один раз», — подумала она. В тот единственный раз Мэг рассвирепела из-за сломанной плиты — стояла на кухне, орала на духовку и пинала ее ногами. Тогда Триш была потрясена этим зрелищем.

— Ну и как, заставил? — спросила она.

Пэдди покачал головой:

— Нет. Не смог, как ни старался. Поэтому однажды напился и ударил ее.

Триш почувствовала, как подпрыгнуло сердце, будто ее ударили кулаком в грудь. Пэдди, глядя на дочь, залился краской, словно именно ей он сделал что-то ужасное и непростительное.

— Но она все равно не разозлилась, — сказал он с вновь проснувшимся чувством обиды. — Ну, или не показала, что разозлилась. Наверное, посчитала, что это опустит ее до уровня такой свиньи, как я. Она ведь всегда хотела, чтобы я перестал маяться дурью и взялся за ум.

— Ну и что она сделала?

— Подобрала стул, который сломался, когда она на него упала. Аккуратно поставила обломки у стены. Потом взяла платок, вытерла кровь с разбитой губы и сказала, что сегодня будет спать в комнате для гостей. Вот и все.

Триш старалась думать о ситуации отстраненно и беспристрастно, используя весь опыт, который приобрела в суде. Мэг никогда прежде не намекала на тот случай, не пыталась сказать Триш, что причина их развода заключалась в ее отце.

— Наверное, после этого ты рассвирепел еще сильнее?

Триш с гордостью услышала, что ее голос звучит твердо и хладнокровно. Однако голова у нее была словно набита ватой, а в ушах стоял нескончаемый звон. Триш сообразила, что перестала дышать, и набрала полные легкие воздуха.

— Еще бы, — сказал Пэдди. — Но я все равно старался быть тем мужем, какого она хотела для себя, и тем отцом, какого она хотела для тебя. Я старался еще целый год. Если напивался, то вообще не приходил домой, потому что не доверял себе. Время от времени я все-таки приходил, и всякий раз она меня прощала и вела себя, как настоящая святая, а мне хотелось выбить из нее это чертово терпение. Поэтому я ушел насовсем. Так было безопаснее всего.

Под внешним спокойствием Триш бурлил гнев. Она удерживала его крепко, как только могла. Ее заставили уважать — даже почти любить — человека, который способен избивать свою жену. Ее мать, как оказалось, была из тех женщин, которые готовы смириться с подобным унижением. Мэг не только простила Пэдди, но и навещала его в больнице, пусть и двадцать пять лет спустя. Триш вспомнила Деб Гибберт и ее рассказы об избиваемых мужьями женщинах, которых она встретила в тюрьме.

Триш захотелось убежать из дома Пэдди и вообще исчезнуть из его жизни. Она не желала его видеть. И все-таки осталась сидеть на месте, убеждая себя, что пора вырасти и не устраивать мелодрам. Она не какой-нибудь эмоциональный подросток. Ссоры родителей ее не касаются. Как бы они друг с другом ни поступали, это было и останется их личным делом. Эта история теперь далеко в прошлом. Если уж Кейт Гибберт в семнадцать лет сумела справиться с несчастьями, которые навалились на нее за последние пару лет, то Триш тем более следовало вежливо улыбаться и соблюдать приличия.

— А Беллу ты тоже бьешь? — спросила она спокойно, хоть и не очень вежливо.

Пэдди налил себе еще немного виски и выпил его одним махом, шумно сглотнув. Триш увидела в его действиях вызов и поняла, почему Мэг старалась не показывать злость даже тогда, когда Пэдди ее бил. Она хотела успокоить его, а получалось все наоборот.

— Нет, Триш, я не бью Беллу. Та жизнь — и те отношения — остались далеко в прошлом… И я ударил Мэг по-настоящему только тогда, один-единственный раз.

Он помолчал, наверное, ожидая слов прощения. Однако Триш не имела никакого права что-то ему прощать. А если бы и имела, то не простила бы. Во всяком случае, она не верила, что он ударил Мэг только однажды. Если мужчина способен ударить свою жену один раз, он будет избивать ее всю жизнь. После очередных побоев он будет рыдать, молить о прощении, обещать, что станет другим, а потом все повторится сначала.

— Мне не следовало жениться на твоей матери, а ей не следовало выходить за меня замуж, — сказал Пэдди, не оставляя надежды, что дочь его поймет. — Ясное дело, мы любили друг друга, только одной любви никогда не бывает достаточно. Мы хотели от жизни разного. Ну ладно. Все, о чем я тебе рассказал, осталось в прошлом. Оно исчезло, умерло, и я не хочу о нем говорить. Ты понимаешь меня, Триш? Не хочу.

— Конечно, я понимаю. Спасибо за чай.

Она встала, допила остаток чая и наклонилась, чтобы поставить кружку обратно на залитый водой поднос.

— Я пойду, — добавила Триш. — Береги себя. Надеюсь, что была не слишком назойлива.

— Ладно тебе, Триш, не будь ребенком. Надеюсь, еще увидимся.

— Звони мне, если что-нибудь понадобится, — сказала Триш через плечо. — Пока.

Ей показалось, что Пэдди выглядит каким-то потерянным. С другой стороны, он сам просил оставить его в покое.

— Я смотрю, ты так и не съехалась с этим твоим толстым любовничком, — как будто ненароком заметил он. — И замуж за него не вышла. И детей не нарожала.

Триш взялась за дверную ручку и остановилась.

— Ты вся в меня уродилась, Триш, — добавил Пэдди.

Она вышла на улицу и пожалела, что приехала к отцу на автомобиле. Сейчас ей требовались свежий воздух и пешая прогулка. Кроме того, ей не хотелось рано возвращаться домой, чтобы сразу отвечать на вопросы матери. Она прекрасно понимала, что не сможет скрыть своих чувств. Мэг становилась крайне чувствительна, когда дело касалось настроения Триш.

В прошлом Мэг случалось уезжать куда-нибудь за сотни миль от дома, и она всегда звонила дочери — узнать, как у нее дела. Триш иногда бывала в жуткой суматохе и все-таки, отвечая на тактичные вопросы Мэг, ей никогда не удавалось скрыть хотя бы малейшее беспокойство. Во всяком случае, когда они говорили друг с другом, а не просто перебрасывались парой слов.

Триш уже много лет не чувствовала себя такой разбитой. Сначала у Пэдди случился сердечный приступ, затем подоспела Анна с ее фильмом об Уотламах и Гибберт. «Семьи!» — подумала Триш и передернула плечами. Как же ей надоело ими заниматься! Семейные тайны, боль, дети и родители, которые мучили друг друга, — все это стояло поперек горла. Может, ей стоило отказаться от семейных дел и заняться коммерческими? Гонорары гораздо больше, а нервотрепки почти никакой.

В любом случае, решит она сменить специализацию или нет, сначала придется закончить все текущие дела и выполнить свои обязательства перед Анной и Деб, к чему и стоило приступить прямо сейчас.

Триш отправилась в Саутуорк, старательно объезжая рытвины на дорогах и стараясь придумать, что еще она может сделать для Анны. На полпути к дому она решила заглянуть в контору, чтобы по возможности собраться с мыслями и еще немного оттянуть телефонный разговор с Мэг.

Дэйв приветствовал Триш целым листом срочных сообщений и приятной новостью, что семейной паре с больной лейкемией дочерью позвонили из их местной больницы и сообщили, что органы здравоохранения все-таки решили полностью профинансировать лечение ребенка.

— Слава Богу, — сказала Триш. Она боялась, что к тому времени, когда дело дойдет до суда, несчастному ребенку помощь уже не понадобится. — Отличная новость, Дэйв.

Она прошла по мрачному коридору в свой маленький кабинет в дальнем конце здания. Когда-нибудь, если она решит принять предложение Хедер Бонвелл и будет претендовать на звание королевского адвоката, придется подыскать кабинет получше.

На автоответчике было несколько сообщений, в том числе одно от Анны:

— Триш, я очень извиняюсь, что так долго не могла найти тебе нужную медицинскую информацию. Сейчас у меня все готово.

Триш вздохнула. Все как обычно. Сначала Анна тянет несколько недель, а потом, когда Триш сама находит все необходимые сведения, благополучно разрождается. «Ладно, — подумала Триш. — Послушаем сообщение до конца».

— Значит, так, — сказала Анна. — Как правило, когда человек задушен, нет никакой возможности определить, чем именно пользовался убийца — подушкой или пластиковым пакетом.

«Ну это я и так знаю, — с раздражением подумала Триш. — Фил Редстоун и тот не поленился это выяснить».

— В медицинской карте миссис Уотлам нет никаких записей, которые доказывали бы, что она не в состоянии придавить к лицу мужа подушку, но ее лечащему врачу судить об этом легче. Судя по материалам дела, доктор Фоскатт следствие не обманывал, и у нас нет никаких оснований ему не верить. Еще мой источник спросил, уверены ли мы, что отек от гигантской крапивницы, которой страдал мистер Уотлам, не опустился до голосовой щели. Если да, то это само по себе могло привести к смерти. Пока все. Надеюсь, моя информация тебе поможет. Счастливо.

Триш не стала прослушивать остальные сообщения и, забыв обо всех прочих делах, включила ноутбук и открыла файл с материалами дела. Она отсканировала все записи, когда Анна впервые принесла их. Пролистала документ, пока не добралась до отчета патологоанатома о вскрытии.

Естественно, там говорилось о гигантской крапивнице, однако не упоминалось, поразила ли она что-нибудь, кроме лица больного. Триш попыталась найти слова «голосовая щель», но поиск результатов не дал. Наверное, потому что с голосовой щелью все было в порядке.

В кабинете зазвонил телефон, и Триш сняла трубку, рассеянно назвав свое имя.

— Триш?

— Да, Мэг, слушаю.

Все вопросы об Айане Уотламе вылетели у нее из головы, а их место заняли гораздо более сложные, напоминавшие птиц с острыми клювами. Эти птицы приготовились исклевать то доверие, которое всегда было между матерью и дочерью. Глубоко вздохнув, Триш улыбнулась и понадеялась, что ее голос звучит естественно.

— Как ты узнала, что я в конторе?

Мэг рассмеялась в телефонную трубку.

— Ты сказала, что информация нужна срочно, а дома тебя не оказалось. Не надо быть лучшим в мире детективом, чтобы догадаться…

— Да, конечно. Извини. Я ездила по делам. Ну так как? Думаешь, твой замечательный доктор успел прочитать записи?

— Да. Я, пожалуй, дам трубку ему самому, чтобы вы смогли пообщаться напрямую.

— Так он у тебя? Здорово!

— Мисс Магуайр? — спросил звучный молодой голос.

Триш подметила, что говорит доктор с легким шотландским акцентом.

— К сожалению, я не сумею сказать вам наверняка, могла ли жена убитого его задушить. В материалах, которые вы прислали, нет никаких определенных данных по этому поводу. В принципе если он крепко спал и не имел возможности сопротивляться, то прижать подушку к его лицу было не особенно трудно.

— Понятно.

— С другой стороны, сложно представить, как он мог не проснуться, когда ему на голову надели пакет. Антигистаминные препараты, которые он принимал, не оказывали снотворного действия. Кроме того, на его теле найдены возможные следы самозащиты — один кровоподтек на руке и второй на шее. То есть, вполне возможно, он проснулся и оказал убийце сопротивление. Если так, то вряд ли это сделал человек в таком состоянии, в каком находилась жена убитого.

— Ясно… А как вы думаете, возможно, чтобы отек, который был у мистера Уотлама, распространился на его голосовую щель — или как это называется? — а при вскрытии никаких его признаков не заметили?

— Нет. Любой патологоанатом сразу обратил бы внимание на такую деталь и никогда бы ее не проигнорировал. Однако есть еще одна любопытная вероятность. Вы, случайно, не знаете, что мистер Уотлам ел и пил в день своей смерти? В ваших записях я не нашел никакой информации по этому поводу.

— Боюсь, таких сведений у меня нет, — сказала Триш и нахмурилась. — Хотя в результатах вскрытия должно быть указано содержимое желудка, разве нет? Они ведь всегда его проверяют.

— Во всяком случае, должны. Поэтому я и удивился.

— Вы считаете, сыпь могла быть симптомом аллергии? На моллюски или что-нибудь подобное? Его дочь сказала мне, что, по словам доктора Фоскатта, сыпь была беспричинной.

— Вполне возможно, хотя так бывает не всегда. Гигантская крапивница может появиться как реакция на пенициллин и массу других веществ. В данном случае его доктор прав — чаще всего у этого заболевания вообще нет никакой видимой причины.

«Ну ладно, хоть что-то проясняется», — подумала Триш. Приятно узнать, что отвратительный доктор Фоскатт хотя бы здесь оказался прав. Что касается пенициллина, то среди лекарств Айана Уотлама его не было.

— Ну, так вы узнаете, что ваш Уотлам ел и пил перед смертью? Это может быть очень важно.

— Почему? — спросила Триш.

— Я бы предпочел, чтобы сначала вы ответили на мой вопрос. Я не хочу, чтобы меня заподозрили в…

— …в том, что вы подсказываете свидетелям ответ?

Триш услышала на другом конце провода негромкий смех.

— Ну, в общем, да.

— Если вы окажетесь правы относительно той загадочной улики, вы согласитесь рассказать о ней перед телекамерой?

— Почему бы и нет. Дело интересное.

— Отлично. Я с вами свяжусь.

— Хорошо. Ваша мама хочет сказать вам еще пару слов.

— Триш, ты не могла бы перезвонить мне, когда разберешься со всеми делами?

— Обязательно. — Триш сделала вид, что не замечает нетерпения в голосе Мэг. — Спасибо за все. Ты просто чудо, Мэг. Как всегда. Пока.

Первый раз за день Триш немного приободрилась. Позвонив Анне, оставила ей сообщение на автоответчике и попросила найти недостающие сведения о том, что находилось в желудке мистера Уотлама после смерти. Затем, не в силах ждать ответа от Анны, набрала номер Корделии Уотлам. Та, к счастью, еще не успела уехать за границу.

— A-а, мисс Магуайр, — сказала Корделия голосом, которым можно было резать ледники. — Значит, это вам я обязана их визитом?

— Простите?

— Я постараюсь.

— Я не извинялась перед вами, — твердо сказала Триш. — Я имела в виду, что не понимаю, о чем вы говорите.

— Разве не вы отправили ко мне в дом полицейских? Тех, которые расследуют убийство Малкольма Чейза.

— Разумеется, нет, — ответила Триш и с облегчением поняла, что Фемур и Каролина Лайалт восприняли связь Деб Гибберт с делом Чейза всерьез. — Я понятия не имела, что вы общались с мистером Чейзом.

— Мы встречались один раз. Он собирался вовлечь меня в свою нелепую кампанию по освобождению Деб из тюрьмы. Я вам рассказывала.

Триш моргнула, удивленная, что забыла такую немаловажную деталь. И почему Малкольм не говорил ей, что встречался с Корделией?

— Полиция вообразила, будто я перепугалась, что во время съемок вашего нелепого телефильма откроется какая-то ужасная правда, и поэтому решила прикрыть проект, заказав убийство Малкольма. — Корделия со свистом втянула воздух. — И мои налоги идут на зарплату этим клоунам!

— Я думала, смерть Малкольма Чейза как-то связана с наркотиками, — сказала Триш.

Она не была уверена, что сможет долго изображать из себя святую невинность, но приготовилась стараться изо всех сил.

— По-моему, они просто носятся кругами в густом тумане и обвиняют всех, кто хоть в малейшей степени связан с Чейзом. Ну что ж. Если вы звоните не по поводу их визита, то что вам понадобилось?

— Во-первых, чтобы поблагодарить вас за те письма, которые вы мне прислали.

— Очень любопытные, не так ли? — Корделия выдавила короткий смешок, будто настраиваясь на новый лад. — Как видите, наша Дебби не просто добрая, спокойная и преданная дочь, какой вы ее считали. Все гораздо сложнее. Малкольм Чейз сам понял бы это, если бы много лет назад у него не хватило здравого смысла бросить Деб.

Горечь в голосе Корделии напоминала скрежет ногтей по стеклу.

— Почему вы так сильно на нее злитесь? — спросила Триш с искренним любопытством.

— Разве смерть моего отца — недостаточная причина?

— Я этого не говорила, просто…

— У меня очень мало времени. Зачем вы мне звоните?

— Я хотела спросить, вы не знаете, что ваш отец ел и пил в последние дни перед смертью?

— Что? — У Корделии опять изменилось настроение. — Почему вы спрашиваете?

— Если честно, я сама до конца не знаю. Мне посоветовали это выяснить. В материалах дела я нужной информации не нашла.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, потому что меня там не было. — В голосе Корделии дрожали гнев и презрение. — Я знаю точно, что он предпочитал на обед и ужин, но не уверена, хватило ли у Деб совести приготовить отцу его любимые блюда. Подозреваю, что нет. Это был самый простой способ его наказать.

Триш понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

— Ладно, — сказала она. — Скажите, что ему нравилось и что бы вы ему дали на месте Деб.

— Пожалуйста. Утром он предпочитал съедать тосты из белого хлеба, масло и чай «Английский завтрак» с медом и обезжиренным молоком. Немного позднее выпивал стакан грейпфрутового сока. Он где-то прочитал, что цитрусы и соки из них лучше не есть и не пить рано утром.

— Странно, что он вообще пил грейпфрутовый сок. С его-то язвой. Я хочу сказать, разве цитрусовые соки не слишком кислые? Они ведь могут вызвать обострение язвенной болезни.

— Когда я навещала отца в последний раз, на язву он не жаловался. Не знаю, становилось ему от сока хуже или нет. Правда, он никогда не ел горчицы или чего-то острого. Про грейпфрутовый сок он ничего не говорил.

— Ладно. Я поняла. Что еще?

— На обед он съедал что-нибудь мягкое и не очень тяжелое для желудка. Картофельную запеканку с мясом, например. Или пирог с рыбой. Или фрикасе. В общем, что-нибудь мягкое. У него с зубами были проблемы. В пять часов он выпивал чашку чая без молока и съедал кусочек торта. В шесть часов — стакан хереса. На ужин было опять что-нибудь легкое — суп или яйца. Иногда немного сыра. Перед сном он принимал таблетки, а с ними опять выпивал полный стакан грейпфрутового сока. Он ненавидел желатиновый привкус всех тех капсул, которые ему приходилось глотать, и предпочитал запивать их чем-нибудь достаточно терпким. Много алкоголя он пить не мог, поэтому проглатывал таблетки с грейпфрутовым соком.

— Понятно. Благодарю вас.

— Хотя, как я уже сказала, Деб могла давать ему что-нибудь совершенно другое, не то, что он любил. Она вечно пыталась заставить его пить клюквенный сок. Отец его не выносил. Говорил, что от клюквы у него как будто шерсть на зубах вырастает, а Деб все равно никак не отставала.

«Ну конечно. Зато на твой грейпфрутовый сок, от которого обострялась язва, он никогда не жаловался. От такого кислого сока у него наверняка болел желудок. Может, он молчал потому, что грейпфрут давала ему ты, а клюкву Деб?» — подумала Триш.

— Понятно, — повторила она. — Я напишу Деб письмо, попрошу ее ответить. Вы очень мне помогли.

Корделия не соизволила ответить каким-нибудь вежливым замечанием и, едва буркнув «до свидания», положила трубку.

Триш набрала на компьютере коротенькое письмо Деборе с просьбой перечислить, чем ее отец поужинал перед смертью, распечатала его и положила в конверт, надписав предварительно адрес тюрьмы. Затем сунула конверт в сумку, чтобы бросить в ближайший почтовый ящик. По почте ответ должен был прийти гораздо быстрее, чем если бы Триш снова просила разрешение повидаться с Деб в тюрьме. Покончив с письмом, она набрала номер Мэг.

Дома ее не оказалось. Триш мысленно отложила в сторону все вопросы о прошлом родителей и оставила в памяти только благодарность за то, что Мэг так помогла ей с медицинскими вопросами. Затем Триш выбросила из головы Деб, Кейт, Анну и всех остальных и приступила к текущей работе.

В половине десятого Джордж позвонил ей на мобильный, спросил, где она находится, и предупредил, что их ужин в опасности, потому что рискует безнадежно остыть. Триш сказала, что будет дома через двадцать минут. Переходя мост, она вдруг подумала, что и в своих опозданиях домой походит на Пэдди.

При мысли об этом Триш разозлилась и тут же сказала себе, что она по крайней мере Джорджа не бьет и бить не собирается. Даже тогда, когда прилично выпивает. Она была самостоятельной женщиной, а не каким-то клоном Пэдди.

ГЛАВА 21

Деб сидела на краю своей кровати перед открытой дверью камеры, читала письмо Триш Магуайр и недоумевала, зачем той понадобился список всего, что отец ел и пил в день смерти. Может, они надеялись найти там какой-то аллерген, однако Деб не давала ему ничего нового или необычного. Она помнила наверняка. Она всегда старалась приготовить отцу на завтрак, обед и ужин только то, что ему нравится. Еда была практически единственным, что у Деборы получалось хорошо.

Его вкусы в отношении блюд и напитков менялись далеко не так часто, как некоторые другие пристрастия. За то время пока Деб ухаживала за отцом, она успела привыкнуть, что сегодня он требовал одно, а завтра из-за того же самого мог на нее накричать. Эта привычка делала уход за отцом совершенно невыносимым.

Деб встала с кровати, чтобы взять блокнот с фломастером и написать Триш Магуайр ответ, и, поднимаясь, сморщилась от боли. Последние дни у нее ломило все тело. Ныли даже язык и скулы, хотя Деб не понимала почему.

Мимо двери ее камеры мелькнула тень. Деб подняла голову от листа бумаги и увидела Джилл, камера которой находилась в самом конце коридора. Джилл была старшей по крылу и в некотором смысле обладала большей властью, чем надзиратели. Дебора робко улыбнулась ей, презирая себя за такое подхалимство.

— Я слышала, копы взяли сутенера Мэнди. — как будто ненароком заметила Джилл.

— Правда?

— Ага. Он заявил, что, мол, никакой наркоты ей на свиданку не приносил.

— Мэнди соглашалась на свидание со своим сутенером? — ужаснулась Дебора. — С тем самым, который виноват во всем, что с ней случилось?

Мэнди с такой радостью ждала того свидания, а после него вернулась в камеру такая счастливая, что Деб и в голову не приходило, что посетителем мог быть человек, столько времени над ней издевавшийся. Мэнди только сказала, что Спайк Хампер был ее старым другом и время от времени приходил ее навешать.

Затем Дебора решила, что Мэнди радовалась наркотикам, которые ей передали на свидании. Теперь она с горечью подумала, что бедняжка играла в ту старую игру, при которой жертва пытается завоевать любовь своего мучителя. Дебора и сама отлично знала правила этой проклятой, ненавистной игры, выиграть в которую можно только одним способом — выйдя из нее окончательно. Однако выйти было не так-то просто, потому что тогда вы теряли надежду.

— Короче говоря, — сказала Джилл, глядя на Дебору так, словно у той выросли зеленые бакенбарды, — я сегодня слышала, что полиция перевернула его квартиру вверх тормашками и нарыла там пакетик той дури, которую приняла Мэнди.

Деб вскочила с места и тут же оперлась рукой о стену, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Сквозь туман до нее снова донесся голос Джилл:

— А главное, в дурь был намешан парацетамол. — Джилл пожала плечами. — Поэтому, наверное, надзиратели от тебя и отстали.

Дебора прислонилась спиной к стене и запрокинула голову к сводчатому кирпичному потолку. Он был выкрашен отвратительной краской, по цвету напоминавшей вставные зубы ее отца. Дебора не могла понять, почему она плачет. Почему именно сейчас? Наверное, это просто облегчение. Деб старалась взять себя в руки и поблагодарить Джилл за прекрасные известия, но никак не могла остановиться. Опять она ревет. Почти так же сильно, как в тот день, когда она так унизительно разрыдалась перед полицейскими. Деб запрокинула голову назад, а слезы все равно текли и текли по лицу.

Затем по ее щекам провели грубым тюремным полотенцем, а чьи-то руки мягко опустили Деб голову.

— Ничего, милая, ничего. Поплачь, — сказал голос Джилл. — Ты не виновата, что Мэнди умерла. Мы все это знали. А теперь еще и надзиратели знают. Они, наверное, ничего не скажут и извиняться не станут, но главное, что они знают.

Деб уткнулась лицом в плечо Джилл и немного успокоилась в ее крепких, дружеских объятиях. В последний раз Дебору так обнимала мама. Тогда маленькая Деб упала с велосипеда, ободрав себе кожу на обеих коленках и подбородке, а Корделия над ней смеялась.

— Ничего, милая, ничего. Поплачь.

Через какое-то время Джилл отпустила ее, отдала полотенце и сказала, что собирается пойти заварить чаю, и почему бы Деб не присоединиться к ним, когда она закончит писать свое письмо.

Дебора, всхлипнув, кивнула и быстро написала название всех блюд и напитков, которые подавала отцу в день его смерти. Вложив список в конверт, она написала на нем адрес Триш Магуайр, а затем вышла из камеры и присоединилась к общей компании заключенных.

Все они были гораздо добрее к ней, чем прежде, и даже рассказывали о том, как оказались в тюрьме и почему совершали свои преступления. В первый раз Деб начала рассказывать о своем отце, а начав, не могла остановиться, хотя ей самой казалось, что она говорит уже несколько часов.

— Поэтому мне пришлось смириться не только с тем, что я никогда не стану хорошей в папиных глазах, но и с тем, что из-за меня обостряются все его болезни.

Дебора прикрыла глаза, словно от этого могли исчезнуть воспоминания о лице отца, о его боли и презрении к ней.

— Все болезни, — повторила она. — И аллергия, и язва.

— Как так?

Вопрос задала Джилл, которая часто озвучивала то, что хотели, но не решались спросить остальные.

— Когда я приезжала к ним, отцу почти всегда делалось хуже. Ни из-за сестры, ни из-за мамы такого не происходило. Только из-за меня. Стоило мне переступить порог дома, как у отца схватывало живот или начинался ужасный зуд.

«Интересно, он ненавидел меня зато, что это происходило, или это происходило из-за того, что он меня ненавидел?» — спросила себя Деб, забыв на секунду об остальных женщинах. Их лица слились перед ее глазами в бесформенную розоватую массу. Дебора слышала, как они разговаривают, но голоса в ее собственной голове звучали громче.

«Ну почему все люди, которых ты любишь, презирают и ненавидят тебя? Что же в тебе такого ужасного? Ты никогда не заслуживала того, чтобы находиться с такими людьми, как Малкольм и твой отец. Почему ты не могла признаться себе в этом? Зачем навязывалась тем, кто не выносил одного твоего присутствия?»

И наконец, как обвинительное заключение: «Ты разрушила их жизни и жизни Адама и Кейт. Тебе не следовало выходить замуж за Адама. Ты сделала это, чтобы у Кейт был отец, когда Малкольм тебя бросил. Ты обманывала Адама. Ты никогда его не любила. Ты родила ему сыновей и Милли, чтобы искупить свою вину, но и их никогда не любила по-настоящему. Всю свою жизнь ты думала только об отце и Малкольме. Ни тот, ни другой тебя не любили и теперь уже никогда не полюбят. Ты никогда не станешь хорошей. Тебя никто и никогда не будет любить. Поэтому ты и очутилась здесь. Именно поэтому ты в тюрьме и никогда отсюда не выйдешь. Ты не заслужила нормальной жизни».

Розоватая масса перед глазами Деб шевельнулась и отвлекла ее от невеселых мыслей. Она поняла, что другие женщины пристально на нее смотрят. Деб почудилось, будто все они отделены от нее стеной из толстого стекла. Все тепло, которое она чувствовала раньше, исчезло. Ночные кошмары вернулись, расталкивая друг друга, словно жирные черви на гниющем трупе. И с каждой секундой их становилось все больше и больше.

Может, в ту ночь у нее случилось помрачение рассудка и она накормила отца какими-то лишними таблетками, надела ему на голову полиэтиленовый пакет, а затем обо всем забыла? Что, если она встала с кровати, как лунатик, и совершила преступление во сне? Может, история с пакетом и вставными зубами произошла только в ее воображении? Вдруг она просто-напросто сошла с ума? И была именно такой злой, как говорила Корделия. И неприятной. Неприятной и несчастной.

— Сержант?

Каролина Лайалт подняла голову и увидела, что из коридора в ее кабинет заглядывает Стив Оулер. Он выглядел до неприличия жизнерадостным в узких черных джинсах и темно-красной футболке. От такого цвета Каролине стало еще жарче. У Стива лицо сияло от радости, а у нее было хмурым, как туча. Каролина подумала, что вряд ли наступит такое время, когда во всех полицейских участках поставят кондиционеры.

— Да, Стив. Молодец, что заметил связь с делом Кракенфилда. В следующий раз буду больше доверять твоей интуиции. Ты уже разыскал дочь?

— Пока нет. Родители скажут, как ее найти, а пока надо еще до них добраться. Я пришел не поэтому.

— Нет?

У Каролины жгло в глазах. Она потерла их руками и вдруг поняла, что это один из любимых жестов Фемура. Каролина надеялась, что он не сидит сейчас в каком-нибудь баре, накачиваясь виски.

— Звонил ваш приятель из второго отдела, сказал, что они нашли пистолет, из которого застрелили Чейза. Баллистическая экспертиза показала — пуля выпущена именно из него.

Глаза у Каролины все еще болели.

— Отличная новость. Где они его нашли?

— В Брикстоне, в мусорном баке. Какая-то женщина заметила, что из помоев торчит ствол, и решила вызвать полицию. Инспектор Смарт звонил, когда вы были заняты, и попросил меня все это вам передать.

— Наконец-то первый проблеск.

— Не считая Спайка Хампера.

— Да, но он все равно ни к чему бы нас не привел. Кстати, с Кракенфилдами лучше бы поговорить уже сегодня, не откладывая в долгий ящик. Раз уж ты их отыскал, поедешь со мной.

Стив выглядел разочарованным. Каролина выдавила улыбку. Конечно, беседовать с парой пенсионеров из Пимлико далеко не так интересно, как искать нелегальное оружие в Брикстоне. К сожалению, ребята из второго отдела ни за что не пригласили бы Стива поработать вместе с ними, поэтому ему не помешает заняться каким-нибудь простым, нудным делом. Надо слегка подрезать ему крылья.

— Ты узнал, у Адама Гибберта есть алиби на время убийства?

Стив нахмурился еще сильнее.

— Да, узнал. У него в тот вечер соседи ужинали. Он собирался к ним в гости, но старшая дочь, Кейт, уехала с классом в Лондон, в какой-то театр, а няню для детей он не нашел, поэтому пригласил соседей к себе. Они принесли ужин с собой и разогрели его на плите.

Он неожиданно ухмыльнулся.

— Что тебя рассмешило? — спросила Каролина.

— Вы бы слышали, что та соседка говорила о кухне в доме Гиббертов. Она сказала, что ей очень жалко старшую дочь Адама, которой приходится там готовить.

— В смысле — Кейт? — Каролина чувствовала, что головная боль становится все сильнее. — На пистолете, который нашли в Брикстоне, были какие-нибудь отпечатки пальцев?

— Да, несколько. Их пока не идентифицировали.

— Хорошо. Мне надо доделать работу, а ты не уходи далеко. Через полчаса едем к Кракенфилдам. Договорились?

Она все еще работала, когда откуда-то из коридора донесся голос Фемура. Звучал он не так жалко, как все последние дни. Каролина отложила бумаги в сторону и вышла из кабинета, чтобы рассказать шефу про пистолет. Оказалось, Фемур уже все знает. Должно быть, у него тоже имелся свой человек во втором отделе.

— Они уверены почти наверняка, что Чейза застрелили именно из этого пистолета, но толку-то все равно никакого. У них нет ни имени, ни описания человека, ни четких отпечатков. Ничего нету. В отчетах по уличному видеонаблюдению ничего полезного не появилось?

— Нет. Я собираюсь съездить к тем людям, Кракенфилдам. Поговорю с ними о Чейзе и его отношениях с их дочерью. Выясню, не знал ли Чейза их покойный сын. Вообще-то я хотела взять с собой Оулера, но будет здорово, если со мной поедете вы. Вы подмечаете гораздо больше, чем он. Или я.

— Льстите, сержант, льстите.

Фемур выглядел откровенно жизнерадостным, и Каролина улыбнулась шире. Интересно, у него появились новости от Сью или все дело в новостях из второго отдела?

— Я поеду с тобой, но, по-моему, особых надежд на них возлагать не стоит. Ты же сама сказала, что Чейз порвал с их дочерью тридцать лет назад. Вряд ли мотив убийства находится так далеко в прошлом. Брось, Келли.

— Даже больше, чем тридцать лет. Может, ты и прав, но в любом случае это не может быть простым совпадением. С такой-то фамилией! И не забывай, что ее брат тоже умер. Мы обязаны все тщательно проверить, даже если связь с Кракенфилдами выглядит очередным тупиком.

— Ладно, ладно. Дай хотя бы в сортир сбегать.

— Может, съедим по сандвичу? Ты, наверное, еще не обедал.

— Ты хуже Оулера.

— Неправда. Никто не может быть хуже Оулера. Не понимаю, как в него столько вмещается. Я пойду скажу ему, что он свободен, и встретимся через пятнадцать минут в буфете.

Каролина махнула Фемуру рукой, подгоняя его. Он комично отдал честь и отправился выполнять задание.

К Кракенфилдам они решили добираться пешком, потому что на автомобиле пришлось бы долго кружить по улицам и искать стоянку. По дороге они прошли мимо дома Малкольма Чейза.

Фемур снова вспомнил о Лоре Чейз и о том, как мало она скорбела по убитому мужу. Среди сослуживцев Фемура были такие, что вызвали бы миссис Чейз на допрос только из-за ее хладнокровия и выспрашивали бы о наемных убийцах и о том, как их можно найти.

Фемур не исключал, что она действительно виновна в смерти мужа, хотя никаких улик до сих пор не появилось. Миссис Чейз была достаточно богата и достаточно безжалостна, чтобы заказать убийство собственного мужа. С другой стороны, она могла просто выставить его излома и подать на развод. Тогда какой смысл убивать? Кроме того, она ничего не заработала на смерти мужа, хотя такая возможность была. Она работала специалистом по связям с общественностью и имела возможность сыграть роль страдающей героини, которая слезно обращается с телеэкрана и просит сообщить хоть какие-то сведения об убийцах своего мужа. Однако она отказалась выступать по телевидению, хотя полиция обращалась к ней с такой просьбой. Миссис Чейз сказала, что это неприлично и все равно никакой пользы не принесет.

Здесь она абсолютно права. Информации поступало море, а никакой пользы от нее, как правило, не было. Часто у полиции с самого начала имелся подозреваемый. Иногда это был именно тот, кто по просьбе полицейских выступал по телевидению и просил помочь с поисками убийцы. Преступник верил, что он в безопасности, а следователи тем временем собирали против него улики.

— Ну, вот и пришли, — сказала Каролина и остановилась перед узким, вытянутым вверх зданием, которое видало лучшие дни.

В отличие от дома Чейзов оно было грязным, с облупленной штукатуркой.

Пожилая дама, открывшая им дверь, оказалась совсем не похожа на свой невзрачный дом. Высокая и очень элегантная, в льняном костюме почти такого же цвета, как ее седые волосы с голубоватым отливом.

— Что вам угодно? — спросила дама.

Показав удостоверение, Триш представила Фемура и объяснила, что они ищут миссис Кракенфилд. Женщина слегка понурилась.

— Я — Маргарет Кракенфилд, но мне больше нечего вам сказать. Следствие уже закончено, ребенок оказался не нашим внуком, а на все ваши вопросы мы уже ответили. Думаю, пора оставить нас с мужем в покое.

— Извините, — быстро сказала Каролина. — Мы пришли поговорить не о смерти вашего сына.

Миссис Кракенфилд выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок. Через секунду она взяла себя в руки и отступила в сторону со словами:

— Вот как? В таком случае входите. Мужа сейчас нет дома. Вы хотели поговорить с ним или только со мной? Это связано с автомобилем?

— Вас будет вполне достаточно, — улыбнулась Каролина.

Фемур подумал, что такой улыбке нельзя не поверить. Миссис Кракенфилд провела их направо от входной двери, в довольно симпатичную гостиную. Мебель здесь была далеко не новая, однако во всем чувствовалось эдакое деревенское очарование — кругом натертое воском дерево и английский ситец. В общем, отличная обстановка. Вероятно, хозяева обладали прекрасным чувством стиля.

Миссис Кракенфилд предложила гостям сесть, но не спросила, хотят ли они чего-нибудь выпить. Каролина поняла, что Фемур не собирается сам начинать разговор, поэтому заговорила первой:

— Мы пришли, чтобы поговорить с вами о Малкольме Чейзе.

Миссис Кракенфилд поднесла дрожащую руку ко лбу.

— Несчастный человек. Какая ужасная смерть, не правда ли?

— Значит, вы с ним общались?

Миссис Кракенфилд пожала худыми плечами, отчего ее льняной жакет собрался вокруг шеи в многочисленные складки. В огромных мочках ушей поблескивали крохотные жемчужные серьги, из-за своего размера выглядевшие не совсем к месту.

— Последнее время нет, — ответила она. — Он стал таким важным. Зато я отлично помню его еще школьником.

— Насколько я понимаю, у него были отношения с вашей дочерью?

Миссис Кракенфилд озадаченно приподняла брови.

— Обычная дружба между девочкой и мальчиком. — Она покачала головой и нахмурилась. — Не поймите меня неправильно, сержант Лайалт. Я имею в виду не ту дружбу, что обычно подразумевается в наши дни. Им было то ли по семнадцать, то ли по восемнадцать, не помню. В рождественские каникулы они ходили вместе в кино или на танцы, держались за руки, только и всего. Малкольму хотелось найти больше знакомых из нашего круга, а Джорджи радовалась, что у нее есть постоянный спутник. Она была в таком возрасте, когда девушки стесняются ходить на танцы в одиночестве. В то время Джорджи была довольно полноватой и не такой красивой, какой стала позднее.

— Почему они расстались?

— Понятия не имею, — с нетерпением ответила миссис Кракенфилд. — Господи Боже, с тех пор прошло почти тридцать лет. Вы ведь не можете всерьез полагать, что дружба Малкольма Чейза с моей дочерью имеет какое-то отношение к его гибели?

Фемур взглянул на напряженное, покрытое капельками пота лицо Келли, и понял, что пора вмешаться в разговор:

— Боюсь, миссис Кракенфилд, мы расследуем такое дело, что приходится заглядывать в самое отдаленное прошлое жертвы. Я понимаю, что людям вроде вас мы не доставляем ничего, кроме неудобств, но нам надо собрать всю возможную информацию об убитом человеке, обо всех, с кем он когда-либо общался и кто имел причины желать его смерти.

Миссис Кракенфилд вздрогнула. Фемур не удивился такой реакции. Сама мысль о насильственной смерти казалась кощунственной в этой старомодной комнате, пропахшей лавандой. Он вдруг подумал, что, вероятно, в прошлом у хозяйки дома было очень красивое лицо, с тонкими, элегантными чертами. Сейчас белки ее глаз помутнели, а кожа из-за многочисленных морщин походила на гофрированную бумагу.

— Уверяю вас, главный инспектор, моя дочь никогда не вращалась в одних кругах с наемными убийцами.

— Ну разумеется. Нисколько в этом не сомневаюсь. Скажите, где она сейчас живет?

— В Шотландии. Она замужем.

Судя по всему, мягкий тон Фемура успокаивал миссис Кракенфилд и нравился ей больше, чем необычно хрипловатый голос Каролины.

— Она уже двадцать пять лет замужем за прекрасным человеком. Он фермер. У них пятеро детей, и Джорджи почти не ездит сюда.

Покрытое морщинками лицо дрогнуло.

— К огромному сожалению для нас с мужем, — добавила она.

— Понятно. Вы не могли бы дать нам ее адрес?

— Я не думаю…

— Мы просто-напросто опрашиваем всех, кто есть в нашем списке, только и всего. Как вы понимаете, список получился очень длинный. Раз мы сразу не смогли найти то, что нам нужно, приходится углубляться все дальше и дальше в прошлое. Ничего не поделать, будем копать, пока не найдем объяснения.

— Вы, наверное, в полном отчаянии, если разыскиваете людей, которые не виделись с Малкольмом так давно, как Джорджи, — сказала миссис Кракенфилд с чуть большим энтузиазмом в голосе.

— Адрес? — напомнила Каролина.

Миссис Кракенфилд с явным нежеланием продиктовала адрес дочери.

— А вы сами никогда с ним не виделись? — поинтересовалась Каролина тоном прокурора, который спрашивает у обвиняемого, не надеется ли тот, что присяжные поверят в такую очевидную ложь. — Звучит очень странно, если учитывать, что живете вы так близко друг от друга.

На щеках миссис Кракенфилд вспыхнул легкий румянец.

— Ну разумеется. Иногда мы видели, как он заворачивает за угол или выступает по телевидению. Изредка встречались на рождественских вечеринках у кого-нибудь из соседей. Однако мы почти не разговаривали. Было бы неприлично навязываться ему сейчас только из-за того, что в юности он захаживал в наш дом. Вам так не кажется?

— Что ж, наверное, вы правы.

Каролина посмотрела на Фемура и приподняла бровь, спрашивая, нет ли у него еще вопросов. Фемур отрицательно покачал головой. Оба встали.

— Спасибо, что согласились поговорить с нами, миссис Кракенфилд. Если вспомните что-нибудь полезное, позвоните нам, пожалуйста.

Каролина протянула ей свою визитку.

— Здесь номер моего мобильного, а ниже я написала телефон нашего отдела.

— Понятно. Благодарю вас.

— И еще примите мои соболезнования по поводу смерти вашего сына. Наверное, вам было очень сложно все это пережить, учитывая обстоятельства.

Миссис Кракенфилд вдруг застыла с таким видом, словно из нее выпустили весь воздух. Фемур в последнее время нередко бывал в отчаянии и чувствовал себя полумертвым от горя, поэтому догадывался, что сейчас миссис Кракенфилд не сумеет выдавить ни слова. Он еще раз поблагодарил ее за информацию и подтолкнул Каролину к выходу.

— Это было не очень тактично, Келли, — сказал он, когда они вышли на улицу. — И совсем на тебя не похоже.

— Я хотела посмотреть, как она отреагирует, — ответила Каролина с внезапной жесткостью в голосе.

Фемур пристально посмотрел на нее.

— Там происходит что-то странное, — добавила Каролина.

Фемур всегда уважал ее мнение, но такому заявлению очень удивился.

— Она говорила совершенно искренне. Просто не хотела, чтобы мы беспокоили ее дочь, вот и все. Думаю, любая мать на ее месте поступила бы точно так же.

— Дело не только в этом, Уилл. Она вела себя слишком нервно. Неужели ты не почувствовал? А руки! Ты видел ее руки? Она стискивала их все время, пока мы там сидели. Она точно чего-то боится.

— Ее сын умер в полной нищете. Попробуй тут не занервничай.

— Но не до такой же степени. Думаю, как только придем в участок, позвоню ее дочери.

— Чего уж там. Летела бы сразу в Шотландию, — сказал Фемур с несвойственным ему сарказмом.

ГЛАВА 22

Триш терпеть не могла телефонную игру в прятки и потихоньку начинала жалеть, что привлекла доктора Бриджа к участию в Аннином проекте. Когда он не занимался пациентами, Триш была на судебном заседании. Когда она освобождалась, занят был он. Такая чехарда продолжалась целый день.

Уже вечером, стоя в душе и смывая накопившуюся за день усталость, она услышала телефонный звонок. Схватив большое красное полотенце, Триш выбралась из душевой кабины и ступила на влажную кафельную плитку. Не успел на телефоне включиться автоответчик, как Триш подняла трубку.

На кухне снова хозяйничал Джордж, и вверх по витой чугунной лестнице поднимались восхитительные запахи свежего кориандра и нарезанного красного лука.

— Триш Магуайр, — сказала она, прерывая механический голос.

— Ну наконец-то. Это Майк Бридж. Я уж думал, что снова вас не застану. Итак, список еды и напитков вы достали. Отлично. Ну, рассказывайте. Что наш покойный ел и пил перед смертью?

Триш зачитала список, который этим утром пришёл от Деборы Гибберт и полностью совпадал с тем, что перечисляла Корделия Уотлам. Триш представила, с каким удовольствием сообщит несравненной Корделии, что, вопреки ее предположениям, Деб все-таки старалась угодить вкусам их отца.

— Грейпфрутовый сок, — удовлетворенно повторил доктор Бридж, а его акцент стал еще заметнее, чем обычно, с раскатистым «р» и четким «о». — Что ж, в таком случае у него был полный набор.

— Я не понимаю. Какой набор? И о чем вам говорит тот факт, что он пил грейпфрутовый сок.

— В перечне прописанных ему лекарств упомянут антигистаминный препарат под названием «терфенадин».

— Я помню, — сказала Триш, стараясь не выдать нетерпения. — И его никогда не прописывали вместе с астемизолом, который тоже обнаружили в крови мистера Уотлама. В сочетании друг с другом, в редких случаях, они могут вызвать аритмию со смертельным исходом. Однако мистер Уотлам принял недостаточную дозу лекарств. Астемизол обнаружили в очень маленьком количестве. Хватило только на то, чтобы возбудить подозрения против Деб.

— Я говорю совсем не об астемизоле. Хотя он тоже внес свою лепту.

— Вот как?

Триш хотелось, чтобы доктор поскорее заканчивал тянуть резину, но он сделал ей одолжение уже тем, что согласился посмотреть материалы дела. Придется принять правила его игры, какими бы те ни были. Триш надеялась, что Бридж закончит к тому времени, когда у Джорджа будет все готово. Из кухни доносились острые, пряные ароматы, и у Триш уже текли слюнки в предвкушении ужина.

— Терфенадин стоит гораздо дешевле астемизола, — сказал Майк Бридж. — Его обычно прописывают пожилым пациентам, если больнице приходится экономить на лекарствах.

— И?..

— И иногда он становится…

Доктор сделал паузу, чтобы создать драматический эффект.

— Становится?.. — нетерпеливо переспросила Триш. — Ну, давайте же, говорите.

— Становится смертельно опасен. В сочетании с грейпфрутовым соком.

— Вы шутите?

Триш обдумывала массу разных версий, но такое объяснение даже не приходило ей в голову.

— Нет, не шучу. Грейпфрутовый сок способен задерживать выведение терфенадина из организма, что объясняет…

— …объясняет мнимую передозировку, которую обнаружили при вскрытии, — закончила Триш, хотя ей совсем не хотелось играть в его игры.

— Совершенно верно. И это еще не все. Помните, я говорил про полный набор? Так вот, слушайте внимательно.

— Я не только слушаю, но и записываю.

— Отлично. Итак, ваш мистер Уотлам страдал подагрой, а при подагре обычно прописывают так называемые НСПВС. Вы знаете, что это такое?

— Нестероидные противовоспалительные средства, — сухо ответила Триш.

— Верно. Так вот, у некоторых — особенно немолодых — людей эти самые НСПВС могут вызвать язву желудка. Успеваете записывать?

— Стараюсь не пропустить ни слова.

— Отлично, — сказал Майк, не заметив сарказма. — Когда у мистера Уотлама началось обострение язвенной болезни, его лечащий врач, естественно, посоветовал прекратить прием НСПВС, а вместо них назначил аллопуринол. Ну, а против язвы прописал старику цизаприд.

— Да, это я тоже помню, — сказала Триш, подумав, уж не связано ли поведение доктора с тем, что он совсем недавно окончил медицинский институт и хотел похвастать своими знаниями.

— Ну, а цизаприд ни в коем случае нельзя прописывать вместе с астемизолом или терфенадином.

Триш показалось, что на секунду все ее тело обдало жаром.

— Почему? — спросила она.

— Если вкратце, — сказал доктор, явно наслаждаясь моментом, — то сочетание этих препаратов вызывает аритмию, которая в очень редких случаях может привести к летальному исходу. Цизаприд был гораздо опаснее для вашего мистера Уотлама, чем крохотная доза астемизола. Добавьте сюда грейпфрутовый сок, и вы получите коктейль из несовместимых препаратов, каждый из которых мог вызвать аритмию.

— Доктор Бридж, вы хотите сказать, что сердце мистера Уотлама могло остановиться само по себе, без всякого удушения? Не понадобилось ни подушки, ни полиэтиленового пакета?

— Именно так.

— Но почему они не подумали об этом во время суда?

— Они? Кого вы имеете в виду, Триш?

— Врачей, патологоанатомов, лаборантов, которые проводили анализы. Кого угодно.

— Даже юристов?

— Даже их, — ответила Триш сквозь зубы.

Фил Редстоун обязан был проверить каждую деталь. Она не понимала, почему он не привлек экспертов и не поручил им проверить и состояние мистера Уотлама накануне смерти, и то, какие лекарства ему прописывали, и нет ли в лабораторных отчетах каких-нибудь зацепок. Если все было так очевидно, то почему никто ничего не заметил?

— Когда умер ваш мистер Уотлам?

— Чуть больше четырех лет назад, — ответила Триш. — А суд состоялся только через год.

— Ну, вот вам и ответ. Не думаю, что тогда кто-то знал о действии грейпфрутового сока или о том, к чему приводит сочетание тех препаратов. Врачи выяснили это всего два или три года назад. Более того, некоторые врачи — и некоторые патологоанатомы — до сих пор не в курсе, потому что не сталкивались с такими вещами.

Триш едва сдержалась, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. Она понимала — врачи не в состоянии обладать данными, еще не открытыми наукой, и все-таки интуитивно верила, что доктора обязаны знать все о назначенном ими лечении и о тех препаратах, которые они прописывают своим пациентам. Если верить Майку Бриджу, отец Деборы принимал почти такое же опасное сочетание лекарств, как и смесь парацетамола с героином, которую пронес в тюрьму сутенер Мэнди.

— И все-таки у нас еще остается астемизол, — пробормотала Триш.

— Вы знаете, что он очень долго не выводится из организма?

— Да. Слава Богу, хотя бы об этом на суде упомянули. Похоже, там вообще мало в чем разобрались. — Триш кипела от злости и обиды за Деб. — К сожалению, астемизол не прописывали никому из членов семьи, кроме младшей дочери, а ее как раз и осудили за убийство.

— Да, я понял. Увы, здесь я вам ничем помочь не могу. Понятия не имею, как можно объяснить его появление.

— Когда мистер Уотлам должен был принимать астемизол, чтобы он остался в организме после его смерти?

— Трудно сказать, Триш. У пожилых людей лекарства обычно выводятся из организма дольше, чем у молодых, поэтому им прописывают меньшие дозы.

— Несколько недель могло пройти?

— Запросто. Даже несколько месяцев. Я проверил в справочниках, и там написано, что женщины детородного возраста должны вместе с астемизолом принимать противозачаточные средства. Причем контрацептивы надо сначала принимать вместе с астемизолом, а потом еще несколько недель без него.

«Значит, осталось найти того, кто прописывал Уотламу астемизол, и можно считать, что дело сделано», — подумала Триш.

— Спасибо вам огромное, доктор Бридж.

— Зовите меня Майк. Ваша мама именно так и делает, когда мы не на работе.

— Спасибо, Майк. Вы мне очень помогли.

— Всегда пожалуйста. Ваша мама всегда меня поддерживает, поэтому ради нее я готов сделать все, что угодно. Надеюсь, она познакомит нас, когда вы в следующий раз к ней приедете.

— Буду очень рада. Если телефильм все-таки будут снимать, продюсеры с вами свяжутся, договорились?

— Ну конечно. Кстати, пока вы не положили трубку…

— Думаю, вам будет интересно узнать, что аллопуринол и цизаприд в сочетании могут вызывать сыпь или, другими словами, крапивницу. У мистера Уотлама как раз была одна из форм гигантской крапивницы.

Триш сдавило горло от накатившей ярости. На несколько секунд она потеряла дар речи, а затем спросила:

— Вы хотите сказать, что мистер Уотлам оказался в том ужасном, невыносимом состоянии из-за неудачного сочетания лекарств, которые принимал?

— Вполне вероятно, хотя такое случается редко. Как правило, с пожилыми людьми. В аптеках фармацевты обычно отслеживают такие вещи. К сожалению, в вашем случае лекарство выдавали в самой клинике, а медсестре, наверное, и в голову бы не пришло усомниться в предписании доктора. Если врач спешил и находился под эмоциональным давлением — а, судя по материалам дела, именно так и было, — он мог не заметить, что прописывает плохо сочетаемые препараты.

— Это же возмутительно! — Триш чуть ли не выплюнула последнее слово.

Она хотела, чтобы доктор Фоскатт на всю оставшуюся жизнь отправился в такую же крохотную камеру, как у Деб, и круглые сутки находился в том мучительном, нескончаемом шуме, в каком сейчас обитала она.

— У всех лекарств есть побочные эффекты, — примиряющим тоном проговорил доктор Бридж. — Врачам всегда приходится искать золотую середину между эффективной помощью пациенту и возможным вредом, который могут причинить лекарства.

— Так не должно случаться.

— Вам, наверное, и самой случалось принимать какие-нибудь антибиотики, а потом страдать из-за них от молочницы.

Действительно, так оно и было, но Триш это нисколько не успокоило. Она решила, что в следующий раз обратится к врачу только в случае самой крайней необходимости, не меньше.

— Ладно, Майк, мне пора идти. До свидания.

Триш положила телефонную трубку с очень странным чувством. От злости у нее кружилась голова и подкашивались колени. Ей показалось, что она вот-вот потеряет равновесие и упадет. В первый раз, с тех пор как она занялась этим делом, ей стало жаль старого мистера Уотлама.

— Триш! — крикнул из кухни Джордж. — У меня все готово.

— Отлично. Уже иду.

Она потрясла головой, чтобы прийти в чувство, и взяла домашнюю футболку и леггинсы. Через пару минут, слегка пошатываясь, Триш уже спускалась по витой лестнице на первый этаж.

Джордж поднял голову. Он занимался тем, что выкладывал на тарелки очень красивый на вид салат. Кроме него, на тарелках уже лежали кусочки жареной баранины и картофель фри, украшенный какой-то зеленью. Триш втянула воздух носом и почувствовала аромат розмарина.

— С тобой все в порядке? — спросил Джордж. — Такое чувство, что ты в шоке.

— Правильное у тебя чувство. К счастью, это очень неплохой шок. В деле Деб Гибберт наметился прогресс.

— Слава Богу.

Слова Джорджа прозвучали так мрачно, что Триш удивленно подняла брови и спросила:

— Что случилось?

— Ничего. Простоя подумал, как будет здорово, когда все закончится. Я имею в виду фильм Анны Грейлинг. Тогда я наконец получу тебя обратно.

— О Джордж…

Триш почувствовала нестерпимый укол совести. Наверное, все эти сложные блюда, которые он готовил последнее время, предназначались для того, чтобы привлечь ее внимание. Джордж пытался сказать ей о своих чувствах. Кроме того, последнее время он чаще обычного ужинал где-то вне дома. Триш только сейчас сообразила, что это значило.

— Я совсем не обращала на тебя внимания, да?

— Ну, не то чтобы совсем, — ответил Джордж тоном, который подразумевал, что «да, не обращала».

— Прости меня.

Было бы чересчур грубо сразу закидывать Джорджа вопросами о его собственных делах, но мало-помалу Триш перевела беседу в нужное русло. У Джорджа на лице расплылась его старая жизнерадостная улыбка. Он разгадал маневры Триш, однако в этом не было ничего страшного. Он снова улыбался. Остальное не имело значения.

Доктор Фоскатт повернул голову на колючей полушке — посмотрел, спит Молли или нет. Ее рот был приоткрыт, и она вдыхала и выдыхала воздух довольно шумно, хотя и размеренно. Доктор подумал, что надо проверить все прямо сейчас, безотлагательно. Он откинул простыню, которая закрывала их обоих, и, выбравшись из кровати, снова взглянул на Молли. Она продолжала спокойно спать. Наблюдая за ней, доктор покрепче завязал пояс на пижамной куртке. На брюках не застегивалась ширинка, поэтому их пришлось повернуть так, чтобы она не раскрывалась.

В лунном свете, который казался обманчиво холодным, Молли выглядела лет на двадцать моложе, чем при дневном. Жалко, что он ее не разбудил. Она сумела бы сделать его положение не таким ужасным. Однако ей требовалось выспаться. Он не имеет права беспокоить Молли до того, пока сам во всем не удостоверится. Да и потом неизвестно, стоит ей рассказывать правду или лучше промолчать.

Всякий раз, когда доктор думал о Уотламах и их дочери, его желудок сжимался так, словно он срывается и падает в пропасть. Так больше не могло продолжаться. Неуверенность мучила его, как жестокая агония. Страдали его пациенты. О Господи! Его пациенты.

Доктор Фоскатт взял теннисные туфли и вышел из спальни, придерживая серые фланелевые брюки. В коридоре обулся, почти бесшумно выбрался из дома и поехал в клинику.

Посреди ночи ему наконец удастся спокойно просмотреть свои записи. В такой час там никого нет, и если не заглянет доктор, дежурящий на вызовах, то до семи часов утра Фоскатт будет в клинике совсем один.

Пустая приемная выглядела очень странно, а дверь в аптечный пункт, предусмотрительно запертая на замок, смотрелась безмолвным упреком. Доктор отвел глаза от двери и направился в архив, где хранились карточки умерших пациентов и старые регистрационные журналы.

Карточку Айана Уотлама доктор доставать не стал. Записи в ней проверял и он сам, и полиция, и юристы из службы уголовного преследования. Даже представители защиты не усомнились в их содержании.

Регистрационные журналы лежали там, где положено, аккуратно составленные в стопку. Каждый был покрыт темно-синим переплетом с блестящей металлической спиралью. Фоскатт отыскал журнал того года, когда умер Айан Уотлам, и пролистал страницы за несколько недель и месяцев до его смерти. Фоскатт проверил все дни вплоть до Рождества и только тогда наконец сдался.

Он был прав. Никто из Уотламов в клинику за тот период не приходил. И все-таки доктор точно помнил, что где-то виделся с бедняжкой Элен. За несколько месяцев до гибели мужа она позвонила сюда в полном отчаянии. Она находилась в таком состоянии, что медсестра, дежурившая в приемной, упросила доктора поговорить с миссис Уотлам вне очереди, хотя он не одобрял такую практику и не консультировал по телефону во время приема пациентов.

Он отлично помнил то утро. Он беседовал с молодой Мэри Хаскетт об инфекциях мочевых путей и советовал ей каждый день выпивать по стакану клюквенного сока, затем ему пришлось прерваться и поговорить по телефону с Элен Уотлам.

Она никак не могла успокоиться и даже расплакалась, когда доктор посоветовал ей привести мужа на прием на следующей неделе, как того требовали установленные в клинике правила. В конце концов доктору пришлось сказать, что он сам заедет к ним в тот же день по дороге домой.

Доктор Фоскатт выполнил обещание. На некоторое время этот эпизод начисто выскочил у него из головы, а теперь память, будто в наказание, мучила его мельчайшими подробностями того дня. Он припарковался перед дверью Уотламов и запирал машину, когда из дома вышла Элен и, прихрамывая, двинулась ему навстречу. Под ее тростью хрустел гравий, и миссис Уотлам так торопилась, словно по пятам за ней несся несчастный Айан, разъяренный, как тысяча чертей.

Элен спросила, не могут ли они посидеть в автомобиле. Она не хотела, чтобы Айан услышал их разговор. Они сели в машину и долго разговаривали. Фоскатт искренне жалел ее и делал все возможное, чтобы помочь.

Мистера Уотлама опять донимала его крапивница. Айан страдал то от одной, то от другой ее формы уже много лет, а найти причину заболевания все не удавалось. Элен со слезами на глазах умоляла доктора попробовать какое-нибудь новое лечение.

Фоскатт отчетливо видел эту картину — Элен всхлипывает, а он сам сидит смущенный и смотрит на нее с сочувствием. Сейчас приближалось самое главное, и доктор почувствовал, что его лоб покрывается испариной. Именно это воспоминание будило его по ночам вот уже целую неделю и скручивало желудок всякий раз, когда доктор думал о нем в течение дня.

Он сказал Элен Уотлам, что недавно виделся с представителем одной фармацевтической компании, и тот дал ему образцы нескольких очень эффективных антигистаминных средств. Фоскатт сказал, что даст Элен одну упаковку, если она пообещает не превышать рекомендуемой дозировки.

Элен согласилась, и он дал ей упаковку из тридцати таблеток. Вот в чем было дело. Фоскатт не успел сделать запись в карточке Айана. Он собирался все записать, когда вернется в клинику после обеда, но потом начисто об этом забыл. Ну конечно, забыл, раз ни в регистрационном журнале, ни в карточке Уотлама нет никаких упоминаний о том незапланированном визите.

Что же это были за таблетки? Неужели астемизол? Доктор не помнил название фармацевтической компании, которая присылала к ним своего представителя на той злосчастной неделе. Хотя в регистрационных журналах название сохранилось. Фоскатт заглянул в справочник и прочитал, что астемизол выпускает одна из фирм, названия которых были в журналах клиники.

Фоскатт обхватил голову руками и закрыл глаза. Он подхлестывал свою память, как загнанную лошадь. Почему она молчала так упорно и так долго? Доктор подумал, что знает ответ и на этот вопрос.

Дебора Гибберт так разозлила Фоскатта своим возмутительным поведением в приемной и теми оскорбительными вещами, которые она наговорила ему в тот день, что он искренне поверил в ее виновность. Его подсознание похоронило все факты, которые могли оправдать Дебору Гибберт хотя бы отчасти.

Фоскатт аккуратно положил регистрационные журналы на место, чтобы никто не заметил вторжения. Доктор почувствовал нехороший соблазн стереть из журналов все упоминания о представителях той фармацевтической компании, однако устоял против него и, стараясь не шуметь, покинул клинику.

Он поехал домой, по дороге размышляя, что делать дальше. Всплывшие некстати воспоминания ничего не доказывали. Отпечатки Деборы Гибберт были на том полиэтиленовом пакете, внутри которого нашли слюну ее отца. Она могла задушить отца даже в том случае, если не давала ему своих собственных таблеток.

Если бы не та проклятая адвокатесса и ее подруга, которая работала продюсером на телевидении, Фоскатт мог просто забыть о недоразумении с таблетками. Если же они будут снимать свой чертов фильм и до всего докопаются, доктору грозит публичное осуждение. Бог знает в чем его могут обвинить.

Фоскатт подумал, проснется Молли к его приезду или нет? Он очень сильно нуждался в ее поддержке. С другой стороны, будить ее было бы нечестно. Она все равно не в состоянии помочь ему с возникшей дилеммой. Фоскатт всегда оберегал ее от тех ужасных решений, которые ему приходилось принимать, и не собирался менять эту традицию. Молли приходилось каждый день общаться с его пациентами и их друзьями в деревне. Ей следовало держаться подальше от их проблем, оставаясь в блаженном неведении. Если он будет не в состоянии защитить собственную жену, то в его жизни вообще ничего не останется.

Доехав до дома, он открыл ключом входную дверь и на цыпочках прошел по длинному коврику, постеленному у порога.

— Арчи? — позвала Молли откуда-то из темноты. — Арчи, это ты?

— Да, я, — ответил доктор Фоскатт и включил свет.

Молли, одетая в летний халатик, сидела в кожаном кресле у погашенного камина. Ее седые волосы были не причесаны и торчали в разные стороны. В глазах застыл страх. Только когда Фоскатт улыбнулся и погладил жену по плечу, она немного успокоилась. Однако не успел он заговорить, как с его улыбкой случилось что-то странное. Губы задрожали, на глаза навернулись слезы.

Молли встала с кресла и протянула руки к мужу:

— Что случилось, дорогой мой? Что с тобой случилось?

Он позволил ей обнять себя и попытался выдавить хоть слово.

— Я не слышу. — Молли отстранилась от мужа, все еще улыбаясь ему. — Арчи, я тебя не слышу. Идем-ка со мной.

Она взяла его за руку, отвела на кухню, усадила мужа за стол и налила ему стакан домашнего малинового морса из холодильника.

— Ну, что у тебя стряслось?

Ее голос звучал мягче, чем когда бы то ни было, успокаивая Фоскатта и облегчая его страдания, как микстура от кашля — боль в горле.

— Я давно догадывалась, что у тебя какие-то неприятности. Рассказывай, Арчи. Что случилось?

И он начал рассказывать. Молли внимательно слушала, но по ее лицу было непонятно, что она чувствует. Фоскатт посмотрел на ее стиснутые руки и заметил на пальцах, возле суставов, какие-то припухлости. Они наверняка болят. Ему следовало давно обратить внимание на руки Молли. Скорее всего она страдает артритом. Странно, что она никогда не жаловалась. Интересно, почему? Доктор отвел глаза в сторону и постарался вспомнить, о чем он сейчас говорил. Ах да. Он с трудом закончил свою унылую исповедь и замолчал, глядя в стол.

Секунду спустя доктор почувствовал на плече руку жены и снова поднял голову. Молли смотрела на него с улыбкой. Фоскатт подумал, что теперь все будет в порядке.

— Жаль, конечно, что ты забыл сделать пометку о тех образцах, которые дал Элен, но ведь с тех пор прошло столько времени. Те твои таблетки не имеют никакого отношения к смерти Айана.

— Да, если он следовал инструкциям. А вдруг его состояние ухудшилось, и он прекратил их пить? Разве ты не понимаешь, Молли? Или, наоборот, ему стало лучше, и Элен перестала давать ему таблетки и оставила их на будущее. Через несколько недель или месяцев его состояние снова могло ухудшиться, и он опять начал их принимать, только уже гораздо ближе к тому времени, когда я выписал терфенадин и отдал рецепт Деборе.

Молли все равно не понимала. Она налила мужу еще немного холодного морса, не переставая мягко улыбаться.

— Как ты не понимаешь, Молли? Все могло именно так и случиться. Вполне возможно, что Элен дала Айану последнюю таблетку совсем незадолго до его смерти, как раз перед тем ужасным скандалом, который Дебора устроила в клинике.

— Да. Арчи, могло быть и так, но ведь наверняка никто не знает. Кроме того, никто и не утверждал, что Айан умер от сочетания терфенадина и астемизола.

— Разве?

— Ну конечно. Ты слишком перенервничал, дорогой мой. Я понимаю твое беспокойство, и все-таки нельзя так мучить себя. Эксперты нашли у Айана совсем крохотное количество астемизола. Насколько я помню, обвинитель сказал, что Дебби давала отцу таблетки, чтобы усыпить его и задушить. Сами по себе лекарства его не убили бы. Разве ты сам не помнишь? Все дело в том, Арчи, что последнее время ты работал на износ. Ты устал, мой дорогой, и просто-напросто сгущаешь краски.

Доктор Фоскатт посмотрел на жену. Неужели она права? Неужели всю последнюю неделю он мучился из-за обычного стресса, вызванного постоянными перегрузками?

— Иди спать, Арчи. Ты вымотался и не в силах рассуждать здраво. Ложись в кровать и выспись как следует.

— Терфенадин, — внезапно сказал Фоскатт.

Его глаза расширились, а сердце заколотилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди.

— Где справочник? У нас где-то должен быть один экземпляр.

— О чем ты говоришь?

— О медицинском справочнике, — нетерпеливо сказал доктор.

Внезапно Молли перестала быть единственным источником успокоения, а превратилась в обычную женщину средних лет, недостаточно быстро соображающую.

Фоскатт поднялся со стула, споткнувшись о снятую теннисную туфлю, и схватил свою черную сумку. Справочник должен быть там. Да. Слава Богу, он здесь. Доктор пролистал его в поисках раздела об антигистаминных средствах и ничего не нашел. Да что же с ним происходит? Он ведь знал этот справочник как свои пять пальцев. Придется посмотреть в оглавлении. Да. Слава Богу. Вот оно.

Доктор нашел статью о терфенадине и сразу просмотрел последний параграф в поисках рекомендаций для пациентов, которые принимают непатентованные нормы препарата.

— Вождение автомобиля, — сказал Фоскатт вслух.

Больше ничего.

Его сердце все еще стучало в грудную клетку. Ритм сердцебиения был неравномерным. Он то учащался, то почти замирал, как будто Фоскатт сам принимал опасное сочетание антигистаминных препаратов. Он перевел глаза наверх страницы, к параграфу о побочных эффектах. Среди них ничего страшного не было. Противопоказаний тоже особых не имелось, только беременность и кормление грудью.

На мгновение доктор вздохнул спокойнее. Сердце застучало медленнее, почти в нормальном темпе. Наверное, память сыграла с ним злую шутку. Явный признак стресса. Надо срочно найти себе замену и съездить куда-нибудь с Молли, отдохнуть вдали от всех.

Он поднял голову от толстого красного справочника и улыбнулся жене, чтобы успокоить ее. Затем его глаза вернулись к странице и упали на слова «не принимать с грейпфрутовым соком».

Вот оно!

Никто не знал об опасности совмещения терфенадина с грейпфрутом, когда доктор прописывал Уотламу это лекарство. Он ни в чем не виноват. Ни в чем… Однако он должен был вспомнить о Гибберт и ее отце, когда узнал о новых рекомендациях по приему терфенадина. Фоскатт слепо верил в виновность Деборы и не допускал даже сомнения в том, что она дала отцу слишком большую дозу лекарства. Теперь приходилось признать, что она могла этого и не делать. Доктору показалось, будто пол у него под ногами заходил ходуном. Стеметил, подумал Фоскатт. При головокружении надо принимать стеметил.

Затем страх отступил, как морская волна убегает с песчаного берега, и сердце доктора застучало ровнее. Пол у него под ногами снова обрел устойчивость. Почему он, собственно говоря, так разволновался? Господи Боже, да никакой пациент с язвой желудка не станет пить такой кислый напиток, как грейпфрутовый сок. Фоскатт улыбнулся жене.

— Что происходит, Арчи? — спросила она обеспокоенно. — Ты то краснеешь, то бледнеешь и весь покрылся испариной. Что с тобой, милый? Давай я вызову кого-нибудь из твоих партнеров.

— Нет, Молли, нет. Я не болен. Вообще со мной все в полном порядке. Сначала испугался, но теперь все нормально.

Молли все еще волновалась, и доктор с нервным смехом объяснил жене, что у него хватило глупости предположить, будто Айан Уотлам мог пить вместе с лекарствами грейпфрутовый сок.

Триш проснулась от телефонного звонка. Не открывая глаз, сняла трубку и сонным голосом назвала свое имя.

— Триш? Это я, Анна. Что это за фантастически хорошая новость, которую ты собиралась мне сообщить?

Триш моргнула и почувствовала, что Джордж переворачивается на бок. После их вчерашнего разговора Триш не хотелось, чтобы он слышал ее разговор с Анной. Вчера вечером она имела возможность позвонить подруге, когда мыла посуду, а Джордж читал в гостиной газету. Анны не оказалось дома, и Триш оставила ей короткое сообщение на автоответчике.

— Погоди секунду, — сказала она. — Я перейду к другому телефону.

Триш поцеловала Джорджа во взлохмаченный затылок и сказала, чтобы он спал дальше. Внизу она подошла к своему письменному столу и, взяв телефонную трубку, рассказала Анне о том, как терфенадин взаимодействуете грейпфрутовым соком, и все остальное.

Анна громко и с огромным облегчением вздохнула и сказала:

— Слава Богу! Сегодня утром я разговаривала с редакторами канала, и решение будет принято очень скоро. Я уже посылала им предварительный сценарий, редакторам он понравился. Они сказали, если окончательный вариант их устроит, они дадут мне для съемок всю нужную сумму. Теперь я могу даже заплатить тебе за работу, Триш.

— Значит, все произошло очень кстати.

Триш понимала, что ее слова прозвучали слишком резко, но ничего не могла с собой поделать. Если бы Анна не притворялась, что у нее есть эксперты, или призналась в обмане раньше, они бы все выяснили еще пару недель назад. Если бы Фил Редстоун выполнял свою работу как следует, Дебора Гибберт не очутилась бы в тюрьме. Если, если, если…

— Да, — сказала Анна. — Я приготовила отличный материал для презентации. Останется только добавить последний штрих. Это будет идеально. Как вишенка на самый верх торта.

— Анна, у нас все равно нет никакой гарантии, что Деб выпустят на свободу. У нас есть только альтернативное объяснение его смерти, не больше.

— Я понимаю. Ничего другого нам и не надо. Ты блестяще сработала, Триш.

— Ты не особенно радуйся. Впереди еще очень длинный путь.

Она потерла глаза рукой, чтобы избавиться от чувства, будто ей под веки насыпали песка, — Триш никак не удавалось окончательно стряхнуть сон.

— Да черт со всем этим, Триш! — возбужденно проговорила Анна. — В любом случае получится превосходная конфронтация. Я так долго ломала голову, какую бы сделать кульминацию, а теперь она у меня есть в лучшем виде.

— Конфронтация? — удивилась Триш.

Она перешла на кухню и стала наливать в чайник воду, зажав телефонную трубку между плечом и подбородком и стараясь не уронить ее в воду.

— Ну конечно. С доктором Фоскаттом. — Анна уже давно не разговаривала так торопливо и жизнерадостно. — Только представь, как его спрашивают: «Итак, доктор Фоскатт, когда вы прописывали…»

— Нет, Анна, ты не будешь выносить это на экран.

— Да брось ты, Триш. Не будь ребенком. Мы живем в жестоком мире. Раз доктор сделал ошибку — а, насколько я понимаю, он ее сделал, — то почему мы не имеем права рассказать всем о его промахе?

— Не таким образом. Факты должны рассматриваться в суде, а не на телеэкране.

— Не будь занудой, Триш. Мне буквально приходится бороться за выживание. Я не могу позволить себе такие благородные поступки. Они у меня оба получат по заслугам.

— Оба?

— Доктор и адвокат. Ты раздобыла всю нужную информацию. Я знала, что у тебя получится. Мы пригласим Фила Редстоуна на съемки и перед камерой невинно поинтересуемся у него, проверил ли он действие грейпфрутового сока на организм человека, который принимает антигистаминные препараты.

— Анна, в то время никто не знал об этой опасности.

Винтовая чугунная лестница дрогнула, и Триш поняла, что наверху Джордж выбирается из кровати.

— Анна, мне пора идти. Подумай хорошенько, о чем я тебе сказала. Доктор Фоскатт неприятный человек, он вел себя очень высокомерно и плохо относился к Деб. Однако он профессионал и не предупредил ее о грейпфрутовом соке только потому, что ничего не знал о его действии. Ты не имеешь права позорить Фоскатта перед всеми зрителями.

— А я так не думаю. Ладно, Триш, я позвоню тебе, после того как переговорю с редакторами. Расскажу, как все прошло.

— Анна, мне пора.

— Погоди, не клади трубку.

Голос Анны прозвучал так странно, что Триш послушалась.

— Выкладывай быстрее.

— Дай мне слово, Триш, честное слово, что не предупредишь о моих планах ни доктора Фоскатта, ни Редстоуна.

Триш молчала.

— Пожалуйста, Триш. Дай мне честное слово.

— Анна, я не могу ничего сейчас обещать.

— Тогда дай слово, что ничего не скажешь им хотя бы сегодня, а вечером мы с тобой снова все обсудим. Ну пожалуйста, Триш, пообещай мне хотя бы такую малость.

Триш показалось, что она разрывается на части.

— Только до вечера, — повторила Анна. — Мы ведь с тобой так давно дружим. Ну, сделай мне маленькое одолжение.

— Ладно, — сказала Триш, потому что Анна просто не оставила ей выбора. — До вечера буду молчать.

— Спасибо, подруга. Пока.

Триш приготовила завтрак и отправилась одеваться. В доме было слишком жарко, чтобы надевать чулки и туфли, поэтому она спустилась вниз по винтовой лестнице босиком, чувствуя ступнями все неровности холодного металла.

Внизу Джордж налегал на тосты и кофе.

— Давай, Триш, — сказал он. — Присоединяйся и съешь наконец чего-нибудь. Не понимаю, как ты целый день работаешь и без завтрака, и без обеда.

Джордж взял очередной тост и принялся щедро намазывать его маслом.

— Я бы точно умер, — добавил он.

Триш присела за стол и, налив себе черного кофе, наблюдала, как Джордж ест тосты.

— Мне не надо так много горючего, как тебе.

— Какой ужас. Кто тебе звонил в такую рань?

Триш взглянула на него из-под ресниц и отпила глоток кофе.

— Все в порядке, — сказал Джордж. — Вчера вечером я слегка устал, вот и проявил слабость. Сегодня утром я снова бодр и силен, как раз в твоем вкусе. Можешь сказать мне правду. Опять дело Деборы Гибберт?

Триш кивнула и взяла тост.

— Давай-ка, пока я ем, рассказывай, что будешь сегодня делать, — скомандовала она.

Джордж рассмеялся, но все-таки перечислил всех, с кем собирался встретиться в течение дня. В список входили несколько клиентов, пара самых трудных партнеров и новый внештатный клерк.

— Жаль, что мы никак не можем убедить его идти в профессиональные юристы, — сказал Джордж о последнем. — Сообразительный парень, но в сентябре собирается поступать в театральную школу. По-моему, он всех нас считает психами. Целый день еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Он не так уж не прав, Джордж. Я не встречала ни одного солиситора, который не был бы слегка не в своем уме.

— Ну, по крайней мере мы не кучка болтливых фигляров, в отличие от большинства барристеров.

— Фигляров!

Триш рассмеялась и проглотила последний кусочек тоста.

— Что за нелепое словцо! Люди подумали бы, что тебе лет сто, не меньше.

Джордж уже собрался достойно ответить, но тут услышал, как на коврик возле входной двери бросили почту. Вытерев салфеткой рот, он отправился за газетами. Триш с улыбкой взяла из его рук пачку. Заметив среди газет толстый упаковочный пакет, она отложила его на дальний край стола.

— Да ладно, можешь его открыть. — Джордж развернул «Таймс», которую почтальон тоже оставил у порога. — Я не возражаю.

Триш, приподняв брови, посмотрела на газету Джорджа и открыла первый конверт. Счета она складывала в одну стопку, письма, на которые надо ответить, — в другую, а пустые конверты и надоедливые рекламные проспекты и брошюры бросала прямо на пол. Наконец остался только толстый упаковочный пакет.

Внутри пакета оказалась пачка писем, написанных довольно неровным, но изящным почерком, характерным для пожилых людей. К ним была приложена записка, явно нацарапанная более юной особой.

Дорогая Триш!

Огромное спасибо, что вы были так добры ко мне. Не знаю, как бы я со всем справилась, если бы не ваша поддержка. Я поговорила с папой, как и собиралась (даже о своем настоящем отце немного), и теперь мне гораздо легче. Я уверена, что, когда мама вернется домой, у нас все будет в порядке.

Я просмотрела последние бабушкины письма и отобрала те, которые покажут вам, каким она была человеком. Только, пожалуйста, не забудьте, что вы обещали вернуть их мне, когда прочтете.

Еще раз благодарю вас за все.

С уважением, Кейт Гибберт.

Триш едва заметила, что Джордж налил ей в чашку еще немного кофе. Она взяла ее и отпила глоток, читая письма Элен Уотлам к внучке.

Кейт оказалась права. Письма свидетельствовали о том, что ее бабушка была доброй и чуткой женщиной. Письма почти не рассказывали о жизни самой Элен. Изредка она описывала свою работу в саду или встречи с друзьями, однако чаще всего давала Кейт полезные и благоразумные советы, как справиться с обидчиками в школе или успокоить непоседливых братьев и сестренку.

Эти письма напомнили Триш о мягкости и здравом смысле, которые в отношениях с ней всегда проявляла Мэг. Однако ничего обличительного в них не было. Не считая последнего письма.

Это так мило, Кейт, что ты переживаешь за здоровье своего дедушки. Оно и правда сильно ухудшилось в последнее время. Снова появилась сыпь, и на сей раз она покрыла все лицо и кисти рук.

Если честно, я уже не знала, что делать, но, к счастью, доктор Фоскатт согласился приехать к нам на дом. Он дал для дедушки какие-то сверхсильные таблетки, название которых я никогда не могу вспомнить. Звучит похоже на «пастилу», поэтому я их так и называю. К сожалению, твой дедушка считает, что это совсем не смешно. И все-таки таблетки сильно помогают, и сейчас ему гораздо лучше.

Он просил передать тебе привет, дорогая Кейт, что я и делаю. Смотри не работай слишком много. Конечно, в наши дни хорошие отметки за экзамены имеют большое значение, но твое самочувствие и здоровье гораздо важнее, чем успехи в учебе.

— Вот так, наверное, астемизол и попал к мистеру Уотламу, — сказала Триш вслух.

Джордж отложил газету в сторону и выразительно улыбнулся. Триш подумала, что сегодня утром он слушал о деле Гибберт уже достаточно, поэтому сказала, что им обоим пора отправляться на работу.

Когда Триш просматривала в конторе свежую почту, на ее столе зазвонил телефон. В трубке раздался голос Мэг:

— Ну, что у тебя там стряслось?

— Ничего, — ответила Триш, стараясь сосредоточиться на работе и Деб. — У меня сейчас масса работы, но я более-менее справляюсь.

— Не трать попусту мое время, Триш, — отрезала Мэг. — И свое тоже. Вчера вечером, когда ко мне приезжал Майк Бридж, ты была чем-то страшно расстроена. К работе это не имеет никакого отношения. Ты ведь ездила проведать Пэдди, верно? Он что, тебя обидел?

— Нам давно пора завязать с этими экстрасенсорными штучками.

— Я всегда чувствую, когда ты расстроена, Триш, — произнесла Мэг своим обычным, ничуть не сентиментальным тоном. — Что он тебе сказал?

— Сказал, что бил тебя.

Последовала пауза, но совсем короткая.

— Очень редко, — сказала Мэг. — Собственно, по-настоящему он ударил меня только один раз.

— Почему ты никогда не рассказывала мне об этом?

— Да брось, Триш. Он твой отец, а ты его дочь. Я терпеть не могу, когда женщины поливают мужей грязью на глазах у собственных детей. Дети не виноваты в том, что их родители разводятся. Нечестно перекладывать на ребенка ответственность за поступки его отца или матери.

Это было сногсшибательно. В буквальном смысле. Триш перевела дыхание и весело сказала:

— Иногда мне кажется, Мэг, что тебе надо писать руководства по воспитанию детей. Скажи мне лучше, как и зачем ты так долго все терпела?

— Это старая история. Пэдди злил меня, и я не знала, что делать, поэтому намеренно выводила его из себя. Он…

— Не смей винить себя, — сказала Триш так резко и требовательно, что сама поразилась. — Женщины, которые подвергаются насилию в семье, всегда обвиняют самих себя. Это такой синдром, из-за которого…

— Триш, перестань. — Слова Мэг прозвучали так твердо, что Триш сразу же замолчала. — Послушай меня. Мы с Пэдди играли в идиотские игры, которые разрушали наш брак. Сейчас я их не понимаю, но тогда все было по-другому. Ты знаешь, как Пэдди любит всякую театральность. Поэтому он вечно и влюбляется. Ему нравятся страсть и азарт. Он обожает будить в людях демонов. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не совсем, — ответила Триш, хотя на самом деле догадывалась, что имеет в виду Мэг.

Когда-то Триш самой случалось вести себя подобным образом, пока она не поняла, что делает, и не одумалась.

— В нас во всех живут эти демоны. Живут где-то глубоко, в подсознании. Ты понимаешь меня, Триш?

— Наверное.

— Так вот, Пэдди любит вытаскивать их на свет божий и наблюдать, как они резвятся. Чего он не любит, так это признавать, для чего они нужны на самом деле, усмирять их и заставлять спокойно уживаться с демонами других людей.

— И именно это вы с Бернардом…

— Это требуется всем, кто хочет построить успешные отношения с другим человеком.

Она говорила мягко, но очень выразительно, и Триш поняла, что Мэг очень давно хотела высказать ей свои мысли и чувства. Единственное, что смогла выдавить Триш, это сочувственный вздох.

— Если муж и жена не в состоянии усмирить своих демонов и заставить их мирно ходить парой, то у брака нет никаких шансов. По крайней мере в длительной перспективе.

В душе у Триш боролись противоречивые чувства. Она понимала, что Мэг имеет в виду, однако не хотела обсуждать сейчас такие непростые вещи.

— Я не уверена, мама, что на свете есть много демонов, которые мирно уживаются друг с другом, — сказала она. — Глубоко в подсознании живет много чудовищ, и я пока не слышала, чтобы они когда-нибудь мирно ходили парами.

— Ничего, со временем разберешься, — сказала Мэг и словно ненароком добавила: — Как-нибудь в воскресенье приведи Джорджа к нам пообедать. Бернарду он обязательно понравится.

ГЛАВА 23

Каролина и Джесс сидели на террасе, ели холодную курицу с укропом и майонезом и наблюдали, как солнце окрашивает небо над многоэтажными домами на другой стороне улицы в цвет копченой лососины.

Сегодня днем Джесс сходила всего на одни съемки, а затем бегала на подписание контрактов и участвовала во всех мыслимых и немыслимых пробах. Тем не менее она выглядела гораздо жизнерадостнее, чем обычно после такого дня. Она была довольна проделанной раньше работой, что всегда поднимало ей настроение.

— Все было очень вкусно, Джесс, — сказала Каролина и слизнула с вилки остатки майонеза. — Спасибо.

— Я… О, дьявол и вся его чертова преисподняя! — воскликнула Джесс, когда зазвонил мобильный телефон Каролины, лежавший рядом с ней на деревянной скамейке.

— Прости. Придется ответить.

— Я знаю. Снова кого-то убили. Сиди, где сидишь. Я пойду за фруктами.

— Сержант Лайалт, — сказала Каролина в телефонную трубку, наблюдая за тем, как стройный силуэт Джесс скрывается в кухне.

— Меня зовут Джорджиана Пейнсвик. Пару дней назад вы оставили мне сообщение на автоответчике и просили перезвонить. Мы с мужем только что вернулись из Испании. Вы хотели поговорить о моем брате, Генри Кракенфилде?

— Спасибо, что перезвонили, миссис Пейнсвик. Вообще-то я хотела поговорить не о вашем брате. Я хотела узнать, что вы можете рассказать нам о Малкольме Чейзе, члене парламента, которого застрелили на прошлой неделе. Думаю, вы уже знаете о его смерти.

— Разумеется. Только я сомневаюсь, что сумею вам чем-то помочь. Я не виделась с ним со школьных лет. С чего вы взяли, что я могу быть вам полезна?

— Мы выяснили имена всех его подруг и беседуем с каждой из них по очереди.

Джорджиана Пейнсвик фыркнула.

— Ну, вряд ли меня можно назвать его подругой. Это было мимолетное увлечение во время рождественских каникул. Легкий флирт, не больше.

— Почему вы расстались?

— Потому что начались занятия, — сухо ответила миссис Пейнсвик. — Я вернулась в свою школу, а он в свою.

— Он когда-нибудь разговаривал с вами о наркотиках?

Миссис Пейнсвик немного помолчала, а затем вздохнула.

— Вы сами знаете, что разговаривал, иначе не звонили бы мне. Значит, в этом все дело, да?

— Я вас не понимаю, миссис…

— Да бросьте! — зло перебила Джорджиана. — Вас ведь не я интересую, а Генри, не так ли? Генри и его отношения с Малкольмом.

— О чем вы говорите? Вы имеете в виду, что ваш брат пытался приучить Малкольма к наркотикам?

Каролина краем глаза заметила, как на террасу вышла Джесс с двумя большими плоскими мисками с малиной. Миссис Пейнсвик горько рассмеялась в трубку.

— Господи, неужели вы до сих пор ничего не знаете? — спросила она.

— Нет. И я не понимаю, что вас так сильно рассмешило.

— Здесь нет абсолютно ничего смешного, сержант Лайалт. Малкольму Чейзу всегда не хватало денег.

— Ну и что?

— А то, что мы с Генри потратили довольно много на тех рождественских каникулах. Мы с ним получали деньги из своего рода фонда, который основал наш дед. Это были не настоящие доходы, а так, деньги на карманные расходы. В тот год устраивали много вечеринок, и приходилось платить и за наряды, и за выпивку, и за такси. По-моему, мы однажды даже сходили в какой-то дорогущий ресторан. Малкольм не любил отставать от остальных, хотел хорошо выглядеть и иметь возможность заплатить за себя, поэтому ему нужны были деньги.

Миссис Пейнсвик замолчала. Каролина успела догадаться, к чему она ведет, но не хотела давать свидетелю никаких подсказок.

— Понятно, — сказала она. — И что произошло?

— Малкольм достал где-то немного героина и попытался его перепродать кому-нибудь из знакомых. Он и мне предлагал, но я, к счастью, струсила и отказалась даже пробовать.

— Мне казалось, что он всегда был фанатично настроен против наркотиков, — протестующе заметила Каролина.

— Грязный лицемер! Сказать по правде, сержант Лайалт, когда мы прочитали в газете, что Малкольм Чейз застрелен наркоторговцем, я подумала, какая поэтичная справедливость! Честное слово, сержант, так и подумала.

— Мы слышали, что один раз он сам пробовал наркотики, и ему было очень плохо. Это случилось во время тех каникул?

— Малкольм пробовал героин? Вы шутите! Колоть самому себе то, что приносило ему прибыль? Да ни за что! Он брал наркотики только для того, чтобы ими торговать, только ради денег.

— С чего же он так возненавидел наркоторговцев?

— С того, что решил вдруг заняться политикой. Этот гнусный ублюдок боялся, что прошлое потянется за ним, как хвост. Хотите знать, что он тогда сделал? Хотите знать?

Джесс, сидя на скамейке напротив Каролины, начинала нервничать, но разговор был чересчур важным, чтобы его прерывать. Каролина встала, придерживая телефон возле уха, и направилась внутрь квартиры — взять ручку и листок бумаги. Джесс что-то сказала ей вслед, но Каролина не услышала.

— И что он сделал, миссис Пейнсвик? — спросила она.

— У него хватило наглости заявиться в дом моих родителей и сказать им, что он собирается участвовать в парламентских выборах. Он, видите ли, хотел исправить ошибки своей молодости и просил прощения за то, что сломал Генри жизнь.

Миссис Пейнсвик говорила, чуть ли не выплевывая слова.

— Как он сломал вашему брату жизнь?

— Господи, вы ведь сами должны знать! Он продавал Генри наркотики и наблюдал, как тот втягивается все глубже и глубже. Потом Малкольм решил завязать с торговлей героином и познакомил Генри с самым настоящим, профессиональным дилером.

— Господи Боже!

— Теперь вы понимаете?

— Да. Я думаю, да. Скажите, ваши родители знали о том, что сделал Малкольм Чейз?

— Ну конечно, знали. Генри никогда не умел держать язык за зубами. Он так гордился, что дружит с Малкольмом! Старина Малк всегда был харизматичным парнем. Даже в школе. Поэтому Генри и делал все, о чем тот просил, и покупал у него эту мерзость. Поверьте мне, сержант Лайалт, Малкольм Чейз заслужил, чтобы его застрелили. Говоря по правде, он заслуживал гораздо худшего. Не тратьте время на то, чтобы ему сочувствовать.

— Миссис Пейнсвик, почему ваши родители так и не рассказали правду о Чейзе?

— Потому что они слишком порядочные люди, черт подери. И еще, я думаю, они не хотели, чтобы все узнали о Генри и его наркозависимости. Когда Малк явился к ним домой со своей просьбой о прощении, отец поставил ему несколько условий: держаться подальше от наркотиков; не ввязываться ни в какие авантюры; придерживаться политики своей партии, если его все-таки выберут в парламент, и не подходить на пушечный выстрел к членам нашей семьи. Отец сказал Малкольму, что, если тот когда-нибудь переступит черту, он тут же расскажет все руководству его партии.

— Спасибо вам, миссис Пейнсвик. Огромное спасибо. Вы очень нам помогли. Надеюсь, вы хорошо провели отпуск.

— Отлично провела, спасибо. Особенно когда пришло известие, что Малкольм Чейз застрелен.

— Ясно. Ну что ж, мне пора идти. Спасибо еще раз. До свидания.

Каролина поторопилась обратно на террасу, одновременно набирая номер Фемура.

— Джесс, дорогая, — сказала она, — мне придется убежать.

Металлический голос в телефонной трубке сообщил, что установить соединение невозможно.

— Извини, что так получилось с малиной. Желаю тебе удачно провести завтрашний день. Вернусь, как только смогу. Пока, дорогая.

Каролина выскочила из квартиры и нажала кнопку лифта. Тот не двинулся с места, поэтому она сбежала с шестого этажа по лестнице. Несмотря на такую пробежку, дыхание у нее почти не сбилось. Она открыла дверцу автомобиля и подумала, что регулярные тренировки приносят отличные плоды.

По дороге к дому Фемура Каролина молилась только о том, чтобы шеф не оказался в доску пьян или не ушел в какой-нибудь паб. На первом этаже дома горел свет. Она не понимала, зачем Фемур отключил телефон. Каролина припарковала автомобиль очень небрежно, но переставлять его было некогда. Каролина даже не заперла его, а сразу подбежала к входной двери. Несколько раз надавив на кнопку звонка, она схватилась за дверной молоточек.

— Подождите! — крикнул Фемур из глубины дома совершенно трезвым голосом.

Слава Богу, подумала Каролина и стала ждать. Она прождала целых пять минут, каждую секунду надеясь, что Фемур вот-вот откроет. Наконец в коридоре раздались шаги, и входная дверь отворилась. Фемур выглядел трезвым как стеклышко и почти счастливым.

— Келли? — удивился он. — Что случилось?

— С тобой все в порядке, Уилл?

— Да. А что?

— Тебе потребовалось пять минут, чтобы открыть дверь.

— Так долго? Прости. — Его улыбка была ослепительна, а глаза сверкали, как бриллианты. — Сью звонила. Она возвращается домой.

— Отлично. Только сейчас нам с тобой придется снова съездить к Кракенфилдам. Объясню по дороге. Я поведу.

Каролина вдруг поняла, какие важные у Фемура новости, и не пожалела времени, чтобы как следует ему улыбнуться.

— Я очень рада, Уилл, что Сью возвращается. Давай я расскажу тебе, что узнала сегодня утром.

Она кое-как дождалась, пока Фемур наденет туфли и закроет в доме все окна, которые он открыл после утомительно жаркого дня. Наконец он был готов. Сев в автомобиль, они направились в сторону Пимлико, и только тогда Каролина смогла начать свой рассказ.

— Значит, ты думаешь, — сказал Фемур, дослушав ее торопливое повествование, — Кракенфилд мог заказать убийство Чейза после того, как его сын умер от передозировки? Отомстил тому, кто пристрастил его к наркотикам?

— Вот именно. Судя по записям Стива Оулера, он всю жизнь прослужил в армии и до сих пор имеет связи в своем полку. Он запросто мог выяснить имена рядовых, которые после службы скатились на дно, и заказать одному из них убийство Чейза.

— Что ж, и так бывает, — согласился Фемур. — Да, вполне возможно. Придется все проверить.

К тому времени, когда они припарковались у дома Кракенфилдов, часы показывали почти десять вечера. Фемур позволил Каролине первой подняться на крыльцо. Дверь открыла миссис Кракенфилд. Она выглядела такой же элегантной, хотя и более утомленной, чем в первый их приезд. На ней было строгое черное платье с рукавами три четверти и нитка жемчуга на шее. Миссис Кракенфилд узнала поздних гостей и сдержанно улыбнулась им.

— Я очень рада, сержант Лайалт. Только не могло бы ваше дело подождать до завтра? У нас с мужем сегодня гостят родственники. Мы как раз ужинаем. Вот-вот приступим к пудингу.

— Мне очень жаль вас беспокоить, миссис Кракенфилд, — сказала Каролина. — Нам надо срочно побеседовать с вашим мужем. Это не займет много времени, но нам нужно поговорить именно сегодня. Прямо сейчас. Может, вы подадите гостям пудинг, а ваш супруг встретится с нами где-нибудь в другой комнате?

— Кто там, Маргарет? — требовательно спросил звучный мужской голос.

— Дорогой, — позвала его миссис Кракенфилд, отвернувшись от Каролины и Фемура в глубь дома, — ты не мог бы подойти сюда на секунду?

Из-за спины миссис Кракенфилд появился мужчина одного с ней роста, но несравненно шире в плечах. Он вытирал губы большой белой салфеткой. Миссис Кракенфилд слабо улыбнулась полицейским и оставила их с мужем. Фемур и Каролина молча наблюдали, как она прошла по коридору, погладив мимоходом мужа по руке, и скрылась в комнате, из которой он появился.

— Итак, в чем тут дело? — недовольно буркнул мистер Кракенфилд.

Каролина представилась и, как обычно, показала свое удостоверение.

— Неужели нас недостаточно мучили? Мой сын мертв и похоронен. Вся эта ужасная история закончена. Не могли бы вы оставить нас наконец в покое?

— Наш визит не имеет ничего общего со смертью вашего сына, — сказала Каролина не совсем искренне. — Вы нас не впустите в дом? Мы хотим задать пару вопросов. Я думаю, в кабинете будет удобно.

Фемур поднялся вслед за Каролиной на верхнюю ступеньку. Иногда при желании он умел выглядеть очень убедительно. К счастью, сегодня он выглядел именно так. Каролина еще никогда не видела его таким внушительным. Бригадный генерал Кракенфилд сдался и отступил в сторону, пропуская полицейских в дом.

Его кабинет располагался недалеко от входной двери, в небольшой комнатке, которую в таких домах чаше всего превращали в ванную. У окна красовался большой письменный стол, а две стены были полностью заставлены книжными шкафами. В кабинете держался стойкий запах трубочного табака, хотя в остальном доме пахло только цветами и мастикой для натирки полов.

Перед столом стоял вращающийся стул, а в углу комнаты — кресло с подлокотниками, обитое бархатом. Больше ничего.

Мистер Кракенфилд сел за стол и повернулся на стуле лицом к полицейским. Фемур жестом велел Каролине садиться в кресло, а сам встал возле двери, опершись плечом о книжный шкаф. Каролина открыла рот, чтобы начать разговор, но поймала взгляд Фемура и замолчала, позволив ему самому вести беседу.

Надо признать, говорил он отлично. Четко и без лишних эмоций описал обстоятельства смерти Малкольма Чейза, а затем изложил все, что они успели выяснить об отношениях убитого с семьей Кракенфилдов.

Бригадный генерал сидел очень прямо и внимательно слушал. Когда Фемур закончил свою речь, Кракенфилд достал из кармана пиджака курительную трубку и привычно стиснул в кулаке деревянный чубук. Ни набить трубку, ни закурить ее генерал не попытался.

— Отлично излагаете, главный инспектор, и все-таки я не понимаю, зачем вы приехали к нам в дом и прервали праздничный ужин? Только затем, чтобы все это мне рассказать?

— Мы обязаны поговорить со всеми, кто может иметь хоть какое-то отношение к гибели мистера Чейза, — сказал Фемур.

Каролина подумала, что неразумно делать подобное заявление так рано. Генерал приоткрыл рот и ошеломленно уставился на полицейских.

— Не говорите ерунды, — проговорил он наконец. — Неужели вы думаете, что если бы мне захотелось отомстить тому человеку за все беды, которые он принес моей семье, то я бы его убил?

— А разве нет?

— Господи! Ну конечно, нет! Подумайте сами, Фемур. Стоило мне поднять телефонную трубку и поговорить с Центральным советом, как Чейза вычеркнули бы из партийных списков. Стоило поговорить с кем-нибудь из журналистов, которые рыскали тут толпами после смерти нашего сына, и первые страницы всех газет кричали бы о том, каким лицемерным подлецом был Малкольм Чейз. Бога ради, с какой стати мне желать его смерти?!

— Я бы сказал, у вас была масса причин. Если бы вы действовали по тем сценариям, которые только что описали, ваша семья тоже попала бы на первые полосы газет, а имя сына оказалось бы опорочено еще сильнее.

— Имя моего сына нельзя было опорочить еще сильнее, — сказал Кракенфилд тихо, но с невероятной горечью в голосе. — Он не участвовал в общественной жизни и почти двадцать лет нигде не работал. Я сам в отставке. Моя дочь живет за сотни миль отсюда и носит фамилию мужа. Никто бы из нас не пострадал, если бы правда вдруг открылась.

Кракенфилд посмотрел на свою трубку и протер ее носовым платком. Когда он снова поднял глаза, Каролина заметила, что они стали еще тоскливее, чем прежде.

— Это самое худшее и, надеюсь, самое последнее унижение, которое Генри навлек на мою голову. Надо же… Полиция пришла в наш дом и обвинила меня в убийстве.

Возле двери кто-то тихонько кашлянул, и все они повернулись на звук. У дверей стояла Маргарет Кракенфилд в легком плаще поверх черного платья. У ее ног стоял маленький чемодан.

— Маргарет! Ты с ума сошла! А как же гости?

— Я попросила их уйти. Я подумала, что так будет лучше, когда поняла, зачем пришли господа полицейские. Нам не нужны никакие сцены, не правда ли?

Она с улыбкой посмотрела сначала на Каролину, затем на Фемура.

— Думаю, нам пора идти.

— Маргарет!

— Не надо, дорогой. Давай не будет терять достоинства.

— У них нет никаких оснований меня допрашивать, Маргарет. Тем более нет никаких оснований для твоего благородного, но совершенно абсурдного поступка! Немедленно снимай плащ!

— Ничего абсурдного в моем поступке нет, Джон, — устало сказала Маргарет. — Это сделала я. Точнее, это сделали по моей просьбе.

Все трое уставились на миссис Кракенфилд.

— Я не могла смириться с тем, что мой сын умер, а тот человек жив.

— Маргарет…

— Миссис Кракенфилд, — позвал Фемур.

Она повернулась к нему и снова ласково улыбнулась.

— Миссис Кракенфилд, я хочу предупредить, что вы не обязаны…

— Да, я знаю, — сказала она, не дав ему закончить. — Все в порядке, главный инспектор. Может, мы пойдем? Я не уверена, что Джон вынесет столько потрясений за один день.

— Но зачем? Как?

Мистер Кракенфилд крепко сжимал в руке полированную трубку и дышал часто и трудно. Больше никаких признаков волнения он не проявлял.

— Ну, — почти небрежно произнесла Маргарет. — Я подумала, что поставщик Генри знает кого-нибудь, кто согласился бы застрелить для меня Малкольма. Оказалось, что не так уж дорого. Я даже удивилась. Сначала я думала, что придется продать серьги.

Она прикоснулась пальцами к жемчужинкам в мочках своих ушей.

— А на самом деле это стоило не больше, чем месячная доза наркотиков для бедного Генри.

— Маргарет, ты хочешь сказать, что…

— Покупала ему наркотики? Да, дорогой. Он нуждался в них, а покупать не имел возможности. Метадон не оказывал на него никакого действия. Не знаю почему. Наверное, он не умел правильно его принимать. Я хотела, чтобы у него всегда хватало наркотиков и он жил спокойно, а не воровал и не сидел в тюрьме. Ты помнишь, что с ним случилось, когда он туда попал?

— Маргарет…

— Его поставщик был надежным мальчиком и довольно милым. Я точно знала, что его героин чистый и не смешан с каким-нибудь опасным веществом. Мне так было спокойнее, дорогой. Гораздо спокойнее.

Маргарет сделала несколько шагов к письменному столу, оставив чемоданчик у двери. Затем она взяла голову мужа ладонями и поцеловала его выпуклый, покрытый испариной лоб.

— Думаю, если бы ребенок оказался нашим внуком, все сложилось бы по-другому. У меня осталась бы причина жить дальше, на свободе. Однако мальчик чужой, и теперь у нас совсем ничего не осталось от Генри. Джорджиана счастлива. С тобой тоже все будет в порядке. Я тебе не нужна, дорогой. Я не могла жить, зная, что Малкольм Чейз расхаживает по этим улицам и строчит статьи для «Таймс» о вреде наркотиков и наркомании. И о тех, «кому небезразлично правосудие». Я не могла с этим смириться. Малкольм Чейз не имел права жить.

Она повернулась к Каролине и улыбнулась ей. В глазах Маргарет стояли слезы, но голос звучал твердо:

— Я думаю, нам пора идти, сержант Лайалт. Пока я не успела сказать того, чего говорить не стоит. Вы мне поможете?

— Конечно, помогу. Идемте, миссис Кракенфилд.

Каролина взяла Маргарет за руку и почувствовала, что та дрожит. Они вместе вышли из комнаты, и Каролина на ходу подняла с пола чемоданчик.

ГЛАВА 24

— Поэтому, Триш, — сказал голос Фемура ей в ухо, — я подумал, стоит сказать вам, что у нас есть признание в убийстве Чейза. Это преступление не имеет ничего общего с вашими изысканиями по делу Гибберт. Так что вы в полной безопасности.

Триш и не догадывалась, что Фемуру все известно о ее страхах.

— Признания не всегда бывают правдивыми, — сказала она небрежно, чтобы окончательно не выдать себя. — Вспомните Дебору Гибберт и ее мать.

— В нашем деле признание не только не протечет, но и заплывет еще дальше, чем мы смели рассчитывать.

— Путаете метафоры, инспектор.

— Совсем необязательно. Если в лодке течь, то она далеко не заплывет, разве не так, мисс Магуайр?

На секунду ей показалось, что Фемур обиделся. Затем он рассмеялся, и Триш присоединилась к нему.

— Итак, — сказала она, отсмеявшись, — что у вас есть?

— Во-первых, имя заказчика. Во-вторых, имя того, кто заказ выполнил. В-третьих, имя посредника, который свел первого и второго и передал оплату. Мы изъяли основную часть денег — естественно, наличности — и на банкнотах нашли отпечатки всех троих. Хватит, чтобы выстроить такое железобетонное обвинение, какое вы в вашей лавочке и не встречали.

«В вашей лавочке?» Триш подумала, что теперь ее очередь обижаться. Ну ничего. Она еще отыграется.

— Это был тот самый наркоторговец, которого вы с самого начала подозревали? — любезно спросила Триш.

— Да, наркодилер тоже поучаствовал.

Триш было интересно, что именно утаивает главный инспектор, однако она знала Фемура достаточно хорошо и понимала — он не скажет ни слова, пока не придет подходящее, по его мнению, время. Расспрашивать его сейчас не имело никакого смысла.

— Сейчас его допрашивают, — сказал Фемур. — Если повезет и он расколется, у нас будет вся цепочка поставщиков и имена тех, кто участвовал в организации заказного убийства. Информация по сбыту наркотиков будет очень приятным довеском к раскрытому убийству, я так понимаю.

Если Триш не хотела потерять лицо, ей следовало, во-первых, сдерживать свое любопытство, а во-вторых, отплатить Фемуру за его выпад в адрес адвокатов. С другой стороны, ей не терпелось выяснить, кто так сильно боялся — или ненавидел — Малкольма Чейза и за что. Она стиснула зубы, а затем сказала:

— Спасибо, что потрудились мне сказать. Насколько я понимаю, вы не скажете мне, кто был убийцей и в чем мотив?

— Нет, не скажу. — Фемур немного помолчал и добавил: — Но вам не придется ждать долго. Как только мы получим ордер на арест, информация появится в газетах. Вы ведь понимаете, Триш, что я просто не имею права сказать вам больше.

— Это ведь не Кейт Гибберт или ее отец, верно?

— Верно. Это не они.

Триш слышала, что Фемур получает удовольствие от ситуации, поэтому не стала больше ничего спрашивать.

— Понятно, — сказала она. — Что ж, спасибо, что позвонили. Это было очень любезно с вашей стороны.

«Вот так уже лучше, — подумала Триш. — Так и правда похоже, будто мне безразлично все остальное. Пускай Фемур мне и не поверит, но хотя бы лицо не потеряю».

— Знаете, а меня тоже гложет любопытство, — внезапно сказал Фемур.

Триш улыбнулась, но ничего не сказала. Пускай сам спрашивает.

— Вам удалось разыскать что-нибудь интересное по делу Гибберт?

— Вы сможете узнать все очень подробно, когда фильм Анны Грейлинг выйдет на телеэкраны. Ждать осталось недолго, потому что на следующей неделе уже начинаются съемки.

— Что ж, справедливо.

— Еще как справедливо, главный инспектор Фемур. Нам обоим приходится хранить профессиональную тайну.

— Ну, а кто будет сниматься в фильме вашей подруги? Не считая вас, естественно.

— Вы, конечно, очень опытный дознаватель, но я думаю, у меня хватит ума не попасться на ваши уловки, — сказала Триш со смехом, надеясь скрыть свое постоянное беспокойство за Кейт и Деб.

Теперь Триш не отвечала ни за ту, ни за другую, но думать о них не переставала. Она и так чересчур запустила собственные дела в конторе, поэтому, когда Анна избавилась от угрозы разорения, а солиситоры Деб наняли одного из лучших королевских адвокатов, чтобы представлять ее интересы при пересмотре дела, Триш передала коллегам все собранные сведения и занялась своей непосредственной работой. Дэйв, наверное, так и не смог простить ее за тот риск, которому она подвергла свою карьеру.

Раздражение Фила Редстоуна беспокоило Триш гораздо меньше, чем недовольство Дэйва. Хотя она ясно дала понять, что не намерена обвинять кого-то в некомпетентности и наотрез отказалась участвовать в телефильме, Фил все равно злословил о ней по всему Темплу. Это было неприятно, однако Триш считала, что Фил недостаточно влиятелен, чтобы нанести серьезный вред ее репутации.

— Наверное, вы правы, — проговорил Фемур гораздо дружелюбнее, чем она ожидала. С другой стороны, смерть Айана Уотлама расследовал не он, поэтому и особых причин злиться у него не имелось. — Желаю удачи с фильмом, — добавил он.

— Думаю, мы с вами в самом скором будущем встретимся.

— Надеюсь. По крайней мере в том случае, если встреча будет неофициальной. Мне бы очень не хотелось, мисс Магуайр, чтобы вы снова фигурировали в одном из моих расследований.

— Сделаю все возможное, чтобы в следующий раз держаться от вас подальше, главный инспектор.

— Уж будьте так добры. До свидания. И примите мои поздравления, если для них есть повод, конечно. Подозреваю, что есть. Иногда я жалею, что вы работаете не у меня в отделе.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, а Триш осталось только гадать, где он раздобыл сведения, которые, по идее, должны были храниться в тайне. Анна собиралась использовать их только в фильме, не разглашая заранее.

Триш положила трубку и вернулась на кухню. Джордж мог вернуться с минуты на минуту, а у нее еще не все было готово. Триш проверила то, что уже успела сделать. Цветы стояли в вазе посреди стола, а свечи ждали только того, чтобы их зажгли. Шампанское охлаждалось в холодильнике, а открытые устрицы лежали на тарелке с колотым льдом. Края устричных раковин украшали листья водорослей. Купить водоросли оказалось труднее и дороже, чем все остальные продукты. Однако чем сложнее была задача, тем сильнее Триш хотелось ее решить. И естественно, она ее решила.

Ужин не был оригинальным — нечто вроде соблазнительного обеда на День святого Валентина, и все-таки Триш надеялась, что Джордж достаточно хорошо знает ее чувство юмора и оценит его по достоинству.

Именно шутка должна была показать, что Триш раскаивается в своем поведении и снова целиком и полностью принадлежит Джорджу, не отвлекаясь ни на Анну, ни на Деб, ни даже на Кейт. Маска интереса и сочувствия, которую он носил последнее время, треснула только однажды, но Триш сама понимала, как невнимательна была к нему. Она хотела загладить свою вину, и лучший способ это сделать — рассмешить Джорджа.

В дверном замке повернулся ключ. Триш отвернулась от элегантно накрытого стола и увидела, как в комнату вплывает огромный букет темно-красных роз над двумя длинными сильными ногами в серых брюках. Выходит, они по-прежнему мыслят в одном направлении. Триш рассмеялась, и Джордж выглянул из-за букета.

— Я просто хотел извиниться за то, что вел себя как ребенок, — сказал он.

Триш отступила в сторону, чтобы показать ему свой подарок. Джордж положил цветы на стол и сделал к ней шаг.

Позднее, когда они съели все устрицы и выпили почти все шампанское, он сам заговорил о фильме Анны.

— Вообще-то, — сказала Триш, потянувшись к бутылке, — я не собираюсь участвовать в его создании. — В его глазах внезапно появилась тревога, и Триш торопливо добавила: — Ты не подумай, будто я считаю, что у тебя нервы не выдержат, — сказала она с улыбкой. — Просто у меня накопилось много своей работы, да и марать профессиональную репутацию такой авантюрой не хочется. Я передала Анне все данные, которые обнаружила. Теперь это ее работа. Что-что, а свою работу она знает отлично.

— Не знаешь, кого она зазвала на съемки?

— О, тут ей повезло по полной программе. Отвратительный доктор Фоскатт согласился на съемки и признал, что в то время он понятия не имел об опасности сочетать терфенадин с грейпфрутовым соком.

— Что соответствует действительности, не так ли? В том смысле, что тогда об этом почти никто не знал?

— Правильно. А вот игнорировать этот факт, когда о нем стало известно, было неправильно.

— Ну, это не преступление.

Триш сморщила нос.

— Может, и так. Все равно, я считаю, что он вел себя очень небрежно и в том, как лечил мистера Уотлама, и в том, как относился к Деборе. Если бы мы смогли доказать, что доктор Фоскатт сам давал Айану Уотламу астемизол, его бы судили за лжесвидетельство. К сожалению, у нас ничего не получилось.

— Значит, он выйдет сухим из воды?

Триш вспомнила последний разговор с Адамом Гиббертом и от удовольствия почувствовала, как покалывает в кончиках пальцев.

— Не совсем сухим, — ответила она. — Муж Деборы написал жалобу в Генеральный медицинский совет. Может, она и не подействует и ужасный Фоскатт не предстанет перед дисциплинарным комитетом, пока не рассмотрена апелляция Деб, но масса неприятных часов ему обеспечена. Пускай отвечает за те страдания, которые причинил семье Гибберт.

— Месть? — с улыбкой спросил Джордж.

— О да. Может, я и научилась сдерживать горячность, — сказала Триш и подняла бокал с шампанским, — но не потеряла ни грамма праведного гнева. Я хочу, чтобы доктор Фоскатт был наказан. Если единственный способ это сделать — заставить его волноваться за свое профессиональное будущее, то так тому и быть. Его ошибки принесли людям много горя. Не думаю, что он совершил бы их, если бы не ненавидел Деб так сильно. Не будь в его действиях злого умысла, я бы не злилась. Мне кажется, умысел все-таки был, поэтому доктор должен заплатить за свои действия.

Джордж смотрел на нее с непроницаемым видом. Триш надеялась, ей не придется выслушать лекцию о том, что адвокату не пристало говорить о мести.

— Ну что? — спросила она.

Губы Джорджа медленно растянулись в полуулыбку, по которой Триш всегда узнавала его истинное лицо даже под маской неодобрения.

— Не теряй из-за меня голову, Триш, — сказал он серьезно. — Иногда меня действительно пугают твои вспышки ярости, но ведь они часть тебя самой. Я как-нибудь справлюсь со своими страхами. Я не хочу, чтобы ты притворялась ради меня и становилась не тем, кто ты есть. Договорились?

Триш почувствовала, как теплая волна удовлетворения и спокойствия поднимается по спине, расслабляя и мышцы, и чувства, которые, оказывается, были давно напряжены.

— Договорились, Джордж.

ЭПИЛОГ

На минуту в доме воцарилась тишина. Милли и ее друг Стив согласились поиграть в ее комнате, подальше от Маркуса и его язвительного языка. Дебора дала ему новую лечебную мазь для рук, и та, судя по всему, помогала. Впервые эта ужасная сыпь появилась у него через неделю после освобождения Деб. С тех пор прошло два года, и состояние Маркуса только ухудшалось. Все говорили Деб, что ее освобождение было настоящим чудом, и за него молилась вся семья. Руки Маркуса показывали, как дела обстоят на самом деле.

Он сидел за обеденным столом напротив Луиса, который спокойно делал уроки. Деб и Адам расположились рядом на диване, и оба читали одну и ту же газету, потому что утром на нее не нашлось времени. Адам протянул руку.

Деб отвлеклась от новостей из-за рубежа и взяла мужа за пальцы, пытаясь почувствовать то, что он хочет ей передать.

Перед диваном шипел старый газовый камин. Он давал совсем мало тепла, и в маленькой неприбранной комнате от него становилось душно. Деб взглянула на часы.

Наверное, Адам заметил движение, поэтому отпустил ее руку и, мягко улыбнувшись, вернулся к странице с новостями спорта. Он был прекрасным человеком. Деб знала, что Адаму непросто далось ее возвращение. Сейчас их семейная жизнь стала заметно легче, чем сразу после освобождения, однако до сих пор случались моменты, когда они не знали, что сказать друг другу и как снять возникшую неловкость. Иной раз Деб замечала, как он напрягается перед очередной вспышкой ее гнева, и ненавидела себя за то, что делает его жизнь такой непростой. Иногда Деб ненавидела его самого за то, что он не понимает, как трудно вернуться к нормальному существованию после такого места, в каком она побывала.

Время от времени, когда дети гуляли на улице или ночевали у друзей, они пытались заняться любовью, что тоже было очень непросто. Может, они ожидали чересчур многого или недостаточно доверяли друг другу. К счастью, теперь они снова позволяли себе маленькие нежности, легкие прикосновения друг к другу на кухне и даже поцелуи.

Триш улыбнулась, глядя на Адама почти с любовью, а в следующую секунду зазвонил телефон. Маркус отшвырнул ручку и закричал:

— Разве можно что-то сделать в таком бардаке?! Здесь что, Пиккадилли-серкус?! Если бы вас двоих хоть чуть-чуть заботило мое будущее, вы дали бы мне возможность спокойно заниматься! Или разрешили бы мне переехать к тете Корделии, как она предлагала!

«Ему ведь всего одиннадцать, — подумала Деб. — А какой он будет лет через пять? И почему Корделия не оставит нас в покое? Она что, думает, мне мало досталось?»

Деб взглянула на испуганное лицо Луиса и выдавила улыбку. Телефон продолжал звонить. Она боялась, что на другом конце провода окажется Корделия, которая всякий разделала вид, будто хочет помириться, а на самом деле только портила младшей сестре настроение. С другой стороны, звонить могла Кейт.

Деб взяла трубку, а Адам в это время выговаривал сыну:

— Ты сидишь с нами, Маркус, потому что насмехался над тем, как Милли играла со Стивом, и довел ее до слез. Не надо было обижать их, тогда они играли бы здесь, а ты сидел бы наверху, в своей комнате, подальше от шума. До тех пор пока ты не научишься относиться к людям добрее, тебя постоянно будут преследовать такого рода трудности.

— Чушь какая, — ответил Маркус.

Деб старалась сосредоточиться на любви и терпении, звучавших в голосе Адама, а не на презрении в тоне Маркуса. Она понимала, что расчесанная в кровь кожа на его руках сильно болит. Понимала, что Маркус не виноват.

Деб прижала телефонную трубку к уху и перед тем, как выйти из комнаты, еще раз оглянулась через плечо. Лицо Маркуса по-прежнему кривилось в презрительной гримасе.

— Мама? — раздался в телефонной трубке звонкий голос. — Мама, это я, Кейт.

— Здравствуй, дорогая! Как у тебя дела?

— Отлично. Просто здорово. А у вас?

— В полном порядке.

Деб отчаянно хотелось излить все свои беды и несчастья, но она понимала, что это будет нечестно по отношению к Кейт. Бедная девочка ничем не поможет, так что не стоит портить ее студенческие годы переживаниями о проблемах матери.

— Что у тебя новенького?

— Мне разрешили в следующем году перейти на юридический.

— Ого…

Деб старалась забыть о том, как сильно она ненавидит юристов, и, вспоминая все приятное, что было в ее жизни, заговорила натянуто радостным голосом:

— Какая чудесная новость. Я очень рада за тебя, Кейт.

— Я тоже очень рада. Так мне будет легче подготовиться к экзаменам. Я рассказывала тебе, как здорово мы с Триш провели время на прошлой неделе?

— Да, Кейт, рассказывала.

— Она показала мне весь Темпл, потом взяла с собой на судебное заседание, а после сводила поужинать. Она считает, что из меня получится отличный барристер, и если я не передумаю, после того как сдам экзамены, она поговорит обо мне с руководством своей адвокатской конторы. Конечно, Триш не может гарантировать, что они возьмут меня на обучение, но…

— Подожди-ка, Кейт, подожди минутку. Я думала, ты собираешься стать солиситором. Учиться на барристера очень долго, ужасно дорого и…

— Я знаю, мама. Триш мне все рассказала. Получить грант на обучение невозможно, а до того как стать практикантом, проучиться надо еще два года. Когда становишься практикантом, почти ничего не зарабатываешь, а после еще несколько лет перебиваешься редкими и совсем небольшими заработками. При этом надо тратиться на самые разные вещи. Я все знаю. Только я очень хочу стать барристером. Больше всего на свете. Триш сказала, она уверена, что у меня все получится.

«Черт бы побрал эту Триш Магуайр! — неблагодарно подумала Дебора. — Черт бы ее побрал». Деб понимала, что без участия Триш она до сих пор сидела бы в тюрьме, и все-таки той не стоило вмешиваться.

— Мы постараемся сделать все возможное, Кейт, хотя я боюсь, что мы не потянем такие расходы. Нам ведь приходится думать еще о троих.

— Я понимаю, мама. — В голосе Кейт звучала нескрываемая радость.

Деб не хотела даже представлять все то, что может встретиться на пути Кейт и высосать из нее сегодняшнее счастье. «Жизнь — это эмоциональная липосакция», — подумала Деб.

— Я и не рассчитываю, что вы будете за меня платить, — сказала Кейт.

— Вряд ли ты сама…

— Погоди минутку, мама, послушай…

— Ты заслуживаешь всего, о чем мечтаешь, Кейт. Я бы с радостью исполнила все твои мечты, но боюсь, мы не осилим такие значительные расходы.

— Потому-то я и звоню.

Деб посмотрела на фотографию Кейт, висевшую перед ней на стене. Она не слышала в голосе дочери столько радости и оживления с тех пор, как та была ребенком и приходила в восторг от свечей на праздничном торте. Больше всего на свете Деб боялась спугнуть ее безоблачное счастье.

— Я получила письмо от солиситоров Лоры Чейз, — продолжала Кейт. — Ну, ты знаешь… Жены моего отца.

— Да. Я знаю, кто она. И чего хотят ее адвокаты?

— Они сказали, что завещание моего отца наконец признано действительным. Это было очень-очень сложно. Во-первых, из-за налоговых вопросов, а во-вторых, из-за того, что отец написал дополнение к завещанию сразу после того, как встретился со мной, а еще из-за формы, в которой он изложил это дополнение. Он основал что-то вроде трастового фонда. Адвокаты с самой его смерти старались сообразить, как лучше исполнить завещание.

— Фонд?

Деб не осознавала, что хмурится, пока не почувствовала боль в напряженных мышцах лба.

— Он оставил тебе какие-то деньги?

— Ну, не совсем деньги. Он сделал дополнение к завещанию, в котором написал, что, если с ним что-то случится, его жена обязана будет оплатить мое обучение, причем я имею право выбрать любую профессию, какую захочу.

— Очень мило с его стороны, — произнесла Деб с таким чувством, словно у нее в горле застрял теннисный мяч. — Только, боюсь…

— Нет, мама, послушай. Это очень важно. По закону миссис Чейз обязана оплатить мое обучение, что бы я ни выбрала. Адвокаты сказали, что отец специально отметил… погоди минутку… вот: «…в области медицины, или юриспруденции, или бухгалтерского учета, или любой другой специальности. Я хочу, чтобы она получила достойную профессию и достаточно денег на то время, которое понадобится для получения квалификации».

— Как великодушно с его стороны.

Деб очень хотела порадоваться за Кейт, но не могла. Через открытую дверь она видела неприбранную гостиную и затылок Адама. За то время, пока она сидела в тюрьме, у него появилось еще больше перхоти, и сейчас белые чешуйки ковром устилали плечи. Маркус все еще злился и шипел, сидя за письменным столом, а Луис уже шмыгал носом. Дебора стояла возле лестницы, ведущей на второй этаж, и слышала, как Милли со Стивом играют в тюрьму. Деборе следовало радоваться, что Кейт вырвется из всего этого ада.

И она действительно радовалась.

— Еще Триш сказала, что со временем познакомит меня с теми, кто работает у нее в конторе, и объяснит, как надо себя вести, чтобы сойтись с ними. Ну разве не здорово?

Деб почувствовала, как волны тепла одна за другой окатывают ее с головы до ног, смывая чувство обиды. Деньги Малкольма дадут Кейт то, что она хочет, а Деб вновь останется в стороне. И все-таки она не обижалась.

— Да, моя дорогая, — сказала она. — Это очень здорово. Только тебе совсем не надо меняться, чтобы с кем-то сойтись, Кейт. Тебя все примут такой, какая ты есть.

— Спасибо, мамочка, и все-таки мне придется столько всего узнать и столькому научиться. Ну ладно. Мне пора идти. Передай остальным, что я их люблю. Пока.

— До свидания, Кейт, — ответила Деб и вернулась в гостиную с телефонной трубкой в руке.

— А дверь что, нельзя закрыть? — ядовито поинтересовался Маркус. — Здесь ужасный сквозняк.

— Тихо!

Адам показал на стоящий в углу комнаты телевизор. В шестичасовых новостях показывали, как по ступеням какого-то огромного здания спускается знакомая фигура. Голос диктора произнес:

— Сегодня доктор Арчибальд Фоскатт предстал перед дисциплинарным комитетом Генерального медицинского совета. В результате с него были сняты все обвинения в грубой профессиональной небрежности, предъявленные в связи со смертью Айана Уотлама.

После короткой паузы раздалось шуршание бумаг в руках Фоскатта и сухой кашель, а затем прозвучало заявление, явно подготовленное заранее:

— Бесконечно сочувствуя всем тем страданиям, которые миссис Дебора Гибберт перенесла во время своего заключения, я должен сказать, что не имел никакой возможности их предотвратить. В тот момент, когда я прописывал мистеру Уотламу антигистаминный препарат «терфенадин», медицина не знала, что его опасно принимать в сочетании с грейпфрутовым соком. Таким образом, моя ошибка не является небрежностью. Я всегда служил пациентам верой и правдой. Я очень счастлив, что это признали и на заседании дисциплинарного комитета. Последние годы были крайне сложными и для меня, и для моей супруги. Благодарю за внимание.

Игнорируя вопросы журналистов и простых зевак, доктор Фоскатт взял жену под руку и повел ее к ожидающему автомобилю. Автомобиль оказался гораздо дороже, чем те, что доктор водил в Норфолке. Деборе было любопытно, кто мог так щедро его финансировать. Кроме того, Деб интересовало, верит ли кто-нибудь, кроме нее и Анны Грейлинг, что именно Фоскатт дал отцу тот астемизол, который нашли при вскрытии. Никто, кроме доктора, этого сделать не мог. Однако Деб не имела возможности доказать свое предположение. Ее саму обвинили только на основании догадок, и она никому не желала той же участи. Даже доктору Фоскатту.

— Вы закроете наконец чертову дверь?! — закричал Маркус, расчесывая зудящую, потрескавшуюся кожу на пальцах. — И выключите телевизор! Я не могу сосредоточиться.

Адам нажал кнопку на пульте, чтобы убрать звук, и посмотрел на Дебору. Ее глаза, точно темные камни, застыли на белом, безжизненном лице. Затем Маркус сказал что-то еще, и ее глаза изменились. Теперь она была опасной.

Адам не задумываясь сделал три больших шага и встал между женой и сыном.

Он вернулся на диван почти сразу, однако Деб заметила и все поняла. Он все испортил. Вся его кропотливая, болезненная работа над своими страхами и неуверенностью Деб пошла прахом. Он упустил единственный шанс, который у них оставался. Теперь она знает, что он считал и считает ее виновной. Адам подумал, что лучше бы он умер.

Примечания

1

Пер. В. Микушевича.

2

Название клубов для людей пенсионного возраста в Великобритании.

3

Девушка (ирл.).

4

Солиситор в Великобритании: адвокат низшего ранга, который подготавливает дела для барристера — адвоката высшего ранга.

5

«Темпл» — школа подготовки барристеров, адвокатов высшего ранга.

6

Диффамация — разглашение позорящих кого-либо сведений.

7

Отличный малый (фр.) (дословно — хорошее яйцо).

8

Между нами (фр.).

9

К несчастью (фр.).

10

Фулем — исторический район Лондона.

11

«Пиммз» — алкогольный напиток из джина со специальными добавками.

12

Цитата из Евангелия от Иоанна. 18:14.

13

Пимлико — район в центральной части Лондона.

14

Вид хобби, при котором следят за поездами и записывают их номера.

Content

Наташа Купер
«Жертва»

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ЭПИЛОГ

Примечания