Андреа Ян

Эта любовь

Первой юной читательнице, Кате с улицы Лиль

Я хотел бы рассказать об этом. О шестнадцати годах с лета 1980 года до 3 марта 1996-го. О времени, прожитом с нею.

Я говорю «она».

Мне всегда было сложно подбирать слова. Я не смог бы сейчас произнести вслух ее фамилию. Только написать. Я никогда не мог разговаривать с ней на «ты». Хотя иногда ей хотелось этого. Чтобы я говорил ей «ты», звал ее по имени. Но язык не слушался меня, я не мог. Я всегда избегал произносить ее имя. Ей было больно, я знал, видел это, но иначе не мог. Кажется, всего два или три раза по ошибке я сказал ей «ты». И я увидел, что она улыбается. Что она — ребенок. Что она радуется. Что мне удалось подойти к ней ближе.

Я думаю, так все происходило из-за того, что сначала я прочитал эту фамилию, смотрел на ее имя и фамилию. И эта фамилия меня сразу околдовала. Эта фамилия писателя. Эта ненастоящая фамилия. Эта фамилия автора. Просто эта фамилия мне нравилась. Эта фамилия мне бесконечно нравится. Вот и все.

Я прочитал ее первую книгу в Кане, где учился на философском факультете лицея Малерба. Это были «Лошадки». Я нашел ее в квартире, в которой жил вместе с Кристиной Б. и Бенедиктой Л. Скорее всего, это была книга Бенедикты. Я прочитал ее случайно. Копаясь в книгах, валявшихся на полу. Это было как вспышка молнии. Мы сразу же начали пить горькое «кампари». Я хотел пить только его. А найти его в бистро Кана было непросто.

Первой книгой, первой встречей, первой страстью были «Лошадки Тарквинии». А потом я перестал читать другие книги, Канта, Гегеля, Спинозу, Стендаля, Маркузе и все остальное. Я начал читать ее книги, все ее книги подряд, каждую историю, которую она написала, каждое ее слово.

И фамилия автора околдовывала меня все больше и больше. Я писал ее на бумаге, иногда стараясь написать так, как, может быть, пишет она.

Я не могу вспомнить, когда я узнал, как она выглядит. Я не помню, когда впервые увидел ее фотографию.

Я бросил все остальные книги, чтобы читать только ее книги. Книги автора, о котором я ничего не знаю. И с того времени я больше не покидал ее. Так случилось. Я очень хороший читатель: я сразу же полюбил каждое написанное слово. Каждое предложение. Каждую книгу. Я читал, перечитывал, переписывал некоторые предложения на бумагу, я хотел быть ею, вновь писать то, что написала она, теряться в этом, стать той рукой, которая повторяет ее слова. Дюрас стала для меня воплощением писания.

Я пил «кампари».

Есть странное совпадение в том, что я читаю и кем я становлюсь в это время, кем я остаюсь еще и сейчас. Совпадение между нею и мной. Совпадение фамилии Дюрас и моего имени — Ян.

Чтение книг очень тайная вещь. Я не могу говорить об этом. Никому. Я боюсь говорить об этом. Пусть другие шутят. Пусть другие не любят книг или любят их недостаточно. Я же предпочитаю об этом молчать, хранить это только для себя и читать. Один. Спрятавшись. Стыдясь.

Уже тогда я хотел оставить ее только себе, уже тогда хотел защитить ее, уже тогда она была со мной, но еще не знала об этом. Я был пока только читателем. Первым таким читателем, потому что я любил все ее слова, полностью, без исключения. И эту фамилию из пяти букв: ДЮРАС. Я люблю ее всю. Это обрушилось на меня. Я не мог ее оставить, и я не могу ее оставить. Никогда. Как и она меня.

Я еще не знал, что эта история уже началась.

1975 год. В кинотеатре «Люкс» в Кане показывают «India Song». Она приезжает, чтобы встретиться со зрителями после показа. Тогда это было модно, режиссеры приходили пообщаться со своей публикой. Я хочу купить огромный букет цветов. Я не осмеливаюсь. Мне стыдно. Как подарить цветы перед полным залом, как не заметить этих улыбок, шуток, насмешек? Я не покупаю цветов. У меня в кармане роман «Разрушить, говорит она». Я надеюсь, что она надпишет его. После показа зажигается свет. Она уже здесь. На ней коричневый кожаный жилет, подаренный продюсером фильма, знаменитая юбка с «куриными лапками» и туфли Veston. Юбка, которую она будет носить двадцать лет. И жилет, такой замечательный, мягкий, который она потом иногда будет заставлять меня надевать.

Ян, я не могу отдать вам его насовсем, я очень люблю и привыкла к нему, но мне бы хотелось, чтобы вы иногда надевали его, когда мы идем куда-нибудь вместе.

Так она говорила мне годы спустя.

Я в первом ряду как раз напротив нее. Я задаю ей вопрос, она перебивает, улыбается, помогает мне и отвечает, как если бы мой вопрос был гениальным. Я не помню, что именно. Я ничего не слышу. Я боюсь за нее, видя ее стоящей перед полным залом. Боюсь, что никому не нравится ее фильм «India Song», как если бы это было возможным и ей могли сделать больно. И я вижу, что ей тяжело, что для нее это больше, чем фильм, что она любит его так, как если бы его снял кто-то другой. Она полна любви к этому фильму, крику вице-консула, голосу Дельфин Сейриг, красному платью Анн-Мари Штреттер, танго Карлоса д'Алессио, она обожает «India Song», его разрушенный дворец на краю Булонского леса, на берегу Инда. Калькутта — здесь, во Франции. Я вижу это, и я вижу ее. Она боится, что кто-то исказит эти пейзажи, эти слова, эту музыку. Я боюсь и хочу подарить ей цветы и чтобы все замолчали. Чтобы мы остались одни в этом зале. Вместе с «India Song». Она и я.

Вопросы закончились. Вокруг нее осталось с десяток студентов. Я протягиваю «Разрушить…», чтобы она надписала. Она надписывает. Я говорю: я хотел бы написать вам письмо. Она дает мне парижский адрес: вы можете писать мне сюда. Потом: я хочу пить, мне хочется стакан пива. Мы идем в бистро рядом с вокзалом. Она заказывает пиво. Потом я возвращаюсь в Трувиль. С ней какие-то молодые люди. Она садится в машину, один из них за рулем, она уезжает. Она оставляет меня напротив канского вокзала в бистро «Ле Депар». Какое-то время я сижу вместе с теми, кто не поехал. В моем кармане «Разрушить…» с ее автографом и адрес: дом 5, улица Сен-Бенуа, Париж, 6-й округ.

Так все начинается. На следующий день я пишу первое письмо и больше не могу остановиться. Я пишу все время. Какие-нибудь короткие фразы, несколько раз в день. Иногда на какое-то время я прерываюсь, а потом все начинается заново, я никогда не перечитываю, что пишу, сразу бросаю письмо в почтовый ящик. Никаких черновиков я не оставляю. Я отправляю ей целые пачки писем. Я не жду никакого ответа. Ответа ждать невозможно. Я ничего не жду. Я жду. Я продолжаю писать на этот адрес, на улицу, которую я не знаю, в квартиру, которую я не знаю. Я не знаю даже, читает ли она мои письма. Я об этом не думаю. Я пишу письма автору книг, этой женщине, которую я видел в кинотеатре после показа «India Song».

Жанна Моро записала песню об этом фильме, о вот этой любви. Я покупаю диск. Я слушаю теперь только его. Голос Моро и танго Карлоса д'Алессио. Я околдован. Я подпеваю. Я не жду от нее писем. И все же да, я все-таки надеюсь. Что она ответит. Что она найдет время, чтобы написать мне. Не ответить. Нет. Но, может быть, написать несколько обычных, вежливых и формальных слов вроде «Благодарю вас», «Мне было очень приятно». Впрочем, нет. Не нужно. Правда, это совсем не тот случай, чтобы писать вежливые формальности. Я должен был это знать, потому что я читаю ее книги. Я остаюсь по-прежнему наивным: однажды она мне ответит.

Я продолжаю читать. Я забросил все остальные книги, все, чем я занимался, я не хожу больше на занятия, я ничего больше не делаю и пью по вечерам виски. Я сменил квартиру, теперь я живу вместе с Бенедиктой Л. и Патриком В. на улице Эжена Будена в Кане, напротив кладбища. Мы оба, Патрик и я, влюблены в Бенедикту. Она же не хочет даже смотреть на нас. Она готовится к конкурсу на место преподавателя литературы с Франком Л., он иногда к нам заходит. Он нам не нравится. Впрочем, она теперь тоже. Бенедикта больше не ходит с нами по вечерам в «Мону» выпить джин — тоника и послушать Иглесиаса, «Ты тоже не изменилась», и Адамо, «Падает снег, этим вечером ты не придешь». Нет, Бенедикта стала серьезной, она много работает. Она, конечно же, с первого захода выиграет этот конкурс, а еще — мужа, детей и красивый домик. А пока она не хочет нас видеть, ни меня, ни Кристину, ни Патрика. Та, которая прочитала Дюрас до меня, которая купила «Лошадок» — эта девушка с черными волосами не хочет теперь меня видеть. Продолжает ли она читать Дюрас? И любить меня, может быть, как прежде? Возможно.

Я же продолжаю писать. На улицу Сен-Бенуа, дом 5. Тишина. Ни одного коротенького словечка. А потом в 1980 году она посылает мне «Человека, сидящего в коридоре». Такое происходит впервые: то, что я читаю, нравится мне не так, как прежде, то есть я ничего не понимаю, что это еще за история о сексе. Я шокирован, отсталый, бедный, невинный мальчик, я не хочу понимать этого. Я не знаю, как сказать ей об этом. Я не хочу лгать. Я не могу. Она тут же почувствует это. Я не отвечаю. Я перестаю писать. Я получаю другую книгу. С надписью: наверное, первый экземпляр до вас не дошел. Вы снова сменили адрес. Я ничего не отвечаю. Я больше не пишу ей.

А потом я получаю «Navire Night», «Аурелию Штайнер» и «Снимки рук».

Синяя обложка издательства «Меркюр». То, что я читаю, сводит меня с ума. Это нравится мне до безумия. Я еду в Париж посмотреть «Night» в «Пагоде» на улице Бабилон. Я говорю себе, что увижу ее в зале. Я иду в театр посмотреть поставленный Клодом Режи спектакль с Бюль Ожье, Мишелем Лондаслем и Мари-Франс. Я смотрю фильм несколько раз. Любовники из Нейи. В первый раз я прохожу по улице Сен-Бенуа. Я вижу дом 5. Я боюсь встретить ее. Что мне тогда делать, что сказать ей?

Ничего. Я вновь сажусь в поезд на Кан.

И наконец я получаю от нее письмо: я болела, теперь мне лучше, это все из-за выпивки, сейчас все хорошо, я только что закончила для съемок «Аурелию Штайнер», думаю, один из текстов для вас. Она не говорит какой. Имеет ли она в виду «Аурелию Париж» или «Аурелию Ванкувер»?

Она пишет мне: я написала «Аурелию Штайнер» для вас. Я вас не знаю. Я читаю все ваши письма. Я храню их. Мне лучше. Я перестала пить. Я буду снимать фильм. Я буду не так одинока.

Я вновь начинаю писать ей, по нескольку писем в день, я снова схожу с ума, я пью много виски. Бенедикта больше не появляется. Патрик совсем несчастный, его я тоже почти не вижу. Когда он дома, мы пьем вместе. Я пишу стихи. Совсем короткие. На старой печатной машинке Бенедикты. Эта серая машинка меня притягивает. За долгие вечера всего несколько слов. Я придумываю потрясающий заголовок: «Изысканная боль». Мы пьем. Я принимаю «Мандракс», чтобы уснуть. Просыпаюсь после полудня. Слушаю «India Song». В квартире на улице Эжена Будена никого, кроме меня.

Однажды Бенедикта говорит мне, что я должен найти другую квартиру, скоро в Кан приедет ее брат, чтобы изучать медицину, и займет мою комнату.

Я съезжаю. Я нашел себе новую комнату. Беру с собой ящик с книгами.

А потом мне это удается. В один из июльских дней 1980 года я звоню в Трувиль. Я знаю, что она там. Каждую неделю я читаю очерки в «Либерасьон», она пишет в них о Польше, о Гданьске, о молодой воспитательнице и ребенке с серыми глазами, похожем на ожившую математическую задачу. Я уверен, что она пишет это, думая обо мне. Что все эти истории написаны для меня.

Я набираю номер. Я говорю: это Ян. Она отвечает. Мы разговариваем довольно долго. Я боюсь, что мне не хватит денег. Я звоню из канского почтамта. Я не могу сказать ей, что нужно уже заканчивать. Она забыла про время. Потом она говорит: приезжайте в Трувиль, это недалеко от Кана, сходим в какой-нибудь бар.

29 июля я сажусь в междугородный автобус, который едет в Трувиль. Он останавливается перед довильским вокзалом. Я иду по дощатой тропинке. Прохожу перед отелем «Рош Нуар», ни на что не смотрю, поднимаюсь по ступеням большой лестницы. Я не знаю, где искать ее номер. Я не решаюсь поднять голову, чтобы осмотреться. Держа зонтик под мышкой, когда на дождь нет и намека. Я не знаю, что со всем этим делать. Я иду в телефонную кабину и звоню ей. Она говорит: увидимся через два часа, я сейчас работаю, мне сложно, никак не получается. Через два часа я звоню ей еще раз. Уже конец второй половины дня. Она говорит: я еще не закончила, перезвоните мне в районе семи и купите бутылку красного вина на улице де Бэн. Она называет лавку, это лучшая в Трувиле. Спрашивает: вы все поняли, не ошибетесь? Я иду на улицу де Бэн, нахожу бакалею и покупаю обычное бордо, потом гуляю по холлу «Рош Нуар». Уже должно быть около семи. И все это время я таскаю дурацкий зонт.

Это на втором этаже, вы не потеряетесь, в самом конце, направо от большого зеркала.

Я стучу в дверь. Она открывает. Улыбается. Целует меня в щеку. Говорит: вы знаете, что существуют звонки? Когда стучат, ничего не слышно.

Я открываю бутылку. Вино очень плохое и, кажется, отдает пробкой. Мы разговариваем. Она говорит: эти еженедельные очерки никак не даются, каждый раз я думаю, что ничего не выйдет. Мы пьем вино. Я здесь, в номере «Рош Нуар». Она говорит: идите посмотреть, здесь очень красиво, две ванные комнаты, отличный люкс. В этом отеле останавливался Пруст со своей бабушкой до того, как переехал в «Гранд-отель» в Кабуре. Он снимал номер, выходящий на море. Я предпочитаю другую сторону. Море весь день и всю ночь — это невозможно.

Я ничего не отвечаю, я слушаю. Она говорит: давайте я покажу вам самое красивое, балкон. Напротив нефтепорта Гавра и ночных фонарей в нашу сторону направляется теплоход. Я обожаю этот балкон с его решетками и хрустальными огнями.

А потом вдруг оказывается уже десять часов. Она говорит: вы, наверное, проголодались, у меня ничего нет, сходите в «Сентраль», там хорошо, а я перечитаю пока рассказ для «Либе». Я не осмеливаюсь войти в «Сентраль», я кружу по Трувилю, у «Казино», по набережным, возле рыбного рынка. Я возвращаюсь к одиннадцати. Она спрашивает: ну как? Я говорю, что все было занято. Тогда она смеется: в таких местах в это время года всегда так, ладно, у меня найдется кусок холодной курицы. Я ем. Она говорит: вы ведь не будете платить за отель, к тому же везде все переполнено, комната моего сына свободна, вы можете спать здесь. Здесь две кровати. Она говорит: давайте проедемся в Онфлёр. Я покажу вам красоты Гавра. Его огни. Это самая красивая вещь на свете. Она за рулем. У нее «Пежо-104». Она все мне показывает. Уже ночь. На все, что она говорит, я отвечаю да.

Невозможно устать от этого городского спектакля, когда-нибудь я сниму об этом фильм.

А потом она начинает петь песню Пиаф, «Жизнь в розовом цвете», я тоже пою, она говорит: это же невозможно — фальшивить до такой степени, я научу вас, как надо. И мы вдвоем поем «Жизнь в розовом цвете». Возвращаемся в холл «Рош Нуар». Садимся в большие кресла напротив зеркал, напротив больших открытых окон, выходящих на Атлантику. Этот легендарный холл. Она хочет вина, я поднимаюсь за бутылкой в номер. Она говорит: здесь потрясающее место, эта тишина. Вы слышите? Я говорю да. Мы пьем. В холле отеля слышен шум волн. Мы возвращаемся в номер. Она дает мне постельное белье. И целует в щеку.

Я здесь. Вместе с ней. Я остаюсь. Я не оставляю вас. Я остаюсь. Мы заперлись вместе с вами в одном номере отеля над морем. Я сплю в комнате вашего сына. Вы спите в большой спальне, выходящей во двор. И очень скоро я оказываюсь в темной комнате вместе с вами. Мы не расстаемся. Мы пьем. Я остаюсь. Я печатаю очерки для «Либе». Вы диктуете. Я боюсь сбиться, я не умею хорошо печатать, только тремя пальцами, она смеется, она говорит: я никогда не видела никого, кто так быстро печатает тремя пальцами. Мы вместе с ребенком с серыми глазами, и молодой воспитательницей, и историями о Польше, и музыкой Моцарта, и припевом — я так давно тебя люблю, никогда, никогда я тебя не забуду, — и мы пьем вино, и едем в Онфлёр, смеемся и поем вместе с Пиаф. Она говорит: теперь уже лучше, вы меньше фальшивите, у вас получится.

Иногда вы закрываетесь в вашей спальне. Я жду в большой комнате, лежа на диване с подушками. Я смотрю на высокие окна, бледные розовые занавески, выгоревшие от солнца стольких лет. Я ничего не делаю. Я укрываюсь одеялом.

Я жду.

Невозможно же совсем ничем не заниматься, хотя это тоже неплохо, вы всегда были таким?

В сентябре 1980 года еженедельные очерки для «Либерасьон» вышли в издательстве «Минюи». Книга называется «Лето 80-го». Она посвящена мне. С этого времени я ношу имя Ян Андреа.

***

Мою настоящую фамилию она тут же забыла. Она оставила только имя Ян, то есть Иоанн, как Иоанн Креститель, чей день празднуют 24 июня. И добавила имя моей матери: Андреа. Это имя она добавила, конечно же, из-за повторения гласной «а», для ассонанса. Она сказала: с таким именем вы можете быть спокойны, его будут запоминать, это имя невозможно забыть.

То же самое она сделала когда-то и со своим именем. Она отказалась от отцовской фамилии Доннадьё и выбрала вместо нее Дюрас, название деревни в Ло-э-Гаронне, недалеко от отцовского дома в Пардаяне. У нас обоих псевдонимы, литературные, ненастоящие имена, которые стали потом настоящими, потому что мы сами их выбрали, потому что она их выбрала. Именно она их писала и, делая это, повелевала родством наших душ.

Теперь все может начаться, потому что она дала мне имя и затем написала его в своей книге «Лето 80-го».

Несколько месяцев спустя она начинает снимать «Агату», историю любви между братом и сестрой. Полное название фильма «Агата и безостановочное чтение». Так же называется и пьеса. Фильм снимают в Трувиле. Бюль Ожье играет сестру, я брата. Голос за кадром — голос Дюрас, она читает за сестру, я за брата.

Съемки ужасные. Я ничего не умею, ничего не понимаю, не умею даже ходить как надо, она заставляет меня целыми часами ходить по холлу «Рош Нуар», и я вообще перестаю понимать что-либо. Она кричит, хочет, чтобы я ходил так, как говорит она, она показывает мне, как надо, у меня не получается, в конце концов она заставляет меня сесть в кресло и снимает меня с очень близкого расстояния, одно только мое лицо. Я смотрю в камеру, а она говорит со мной и читает текст «Агаты», текст о любви между братом и сестрой. Эти планы она использует потом в фильме «Человек с Атлантики». Этот фильм продолжается пятьдесят минут, почти все время в полной темноте. Слышен ее голос, один только ее голос, голос Дюрас, и иногда появляется мое лицо, она говорит со мной, говорит, кто я, она пытается что-то понять во мне, в человеке, которого зовут Ян. Она находит меня в темноте, говорит со мной и оставляет меня одного, сидящим в кресле, в холле отеля «Рош Нуар» в Трувиле, одного против моря, против Атлантического океана. Кто вы, спрашивает она.

В Париже фильм показывают только в одном кинотеатре, «Эскюриаль» на бульваре Пор-Рояль. Она пишет статью в «Монд». В статье она объясняет, как добраться до этого кинотеатра, указывает номера автобусов, время сеансов и в конце добавляет: самое главное — не ходите туда, этот фильм не для вас. Вы не сможете ничего понять. Не ходите.

Почему? Мне кажется, что она хочет оставить свой текст, оставить свой фильм, голос, изображение, мое лицо — только для себя одной. Ей невыносимо, что кто-то сможет смотреть на мое лицо, видеть, как кто-то смотрит на меня. Она не выносит этого. Она страдает. Еще она боится, что над ней будут смеяться. Она всего боится. И тем не менее ее рассказ выходит в издательстве «Минюи», а фильм объезжает весь мир, и его показывают на фестивалях.

Она говорит: это самое красивое из всего, что я написала. Это мой самый красивый фильм. Вы прекрасны. Вам нужно остаться таким, какой вы есть, с этим потерянным взглядом, с этим взглядом, который ничего не знает, я же — я что-то знаю о вас и называю вас человеком с Атлантики, теперь вы — это он. Это вам говорю я. Мне можно верить.

Я плачу, когда читаю последний вариант текста, я вижу в описанном там человеке какую-то часть себя, которая на самом деле — не я, и я не должен был бы знать ничего об этом. Она говорит: не плачьте, в этом нет ничего печального. Здесь говорится и о вас, и не о вас, забудьте о себе, это не имеет никакого значения. Не надо считать себя героем. Вы ничто. Это-то мне и нравится. Останьтесь таким. Не меняйтесь. Останьтесь таким, какой вы сейчас. Мы будем читать вместе.

И я громким голосом читаю вслух «Человека с Атлантики» и больше не плачу, а она слушает, она только и делает, что слушает, она слушает те слова, которые написала она и которые читаю я, и ничего больше тогда не существует, кроме этого голоса, этих слов и этого взгляда. На что она смотрит? Она говорит мне: это замечательно. Я обожаю ваш голос. Именно так и нужно произносить этот текст.

Она почти плачет. Она говорит: не нужно бояться слез, давайте будем плакать вместе.

Мы остались в Трувиле до ноября. Трувиль опустел. «Рош Нуар» тоже. Остались только мы. Она говорит: смотрите, весь отель — наш, это прекрасно. И поздно вечером мы пьем в холле красное вино. По ночам мы гуляем. Всегда по одному и тому же маршруту: или в сторону Онфлёра, или к Кабуру. Она говорит: это самая красивая страна в мире, посмотрите.

Она учит меня водить: мне осточертело водить машину, мне бы хотелось, чтобы теперь ее водили вы.

Я учусь. Теперь я сажусь за руль все чаще и чаще. Она показывает мне дорогу: поверните направо, сбавьте скорость, у вас не так уж плохо получается. Мы пьем все больше и больше. Останавливаемся возле бистро. Я заказываю виски, она — всегда красное вино. Она говорит: с крепкими напитками покончено, я могу пить теперь только вино.

Иногда она ездит в Париж. Она оставляет меня в «Рош Нуар». Я жду. Затем она возвращается. Она не хочет меня никому показывать. Она говорит: незачем. Нечего вам делать в Париже, вам и здесь хорошо, в этом замечательном номере, в котором вы ничего не делаете.

Она держит меня в своей темной комнате взаперти. Она не выносит, когда кто-нибудь смотрит на меня. Она хочет быть самой желанной. Единственной. Самой желанной из всех. Из целого мира. И я точно так же — самым желанным.

Мы нравимся друг другу.

Мы бесконечно нравимся друг другу.

Мы абсолютно нравимся друг другу. Мы нравимся друг другу все время, мы понравились друг другу с самого начала и будем нравиться друг другу всегда, вечно. Мы знаем это. Мы не говорим об этом. Главное — не говорить этого.

Просто писать. Создавать книги, писать истории, истории о любви. Жить так, словно это нужно для того, чтобы писать книги, хотя мы знаем, что это не так, книги пишут совсем о другом, и тем не менее через это нужно пройти, прожить это время в Трувиле, быть вместе, устраивать друг другу сцены, причинять друг другу самую невероятную боль, как будто это необходимо, и, наверное, так оно и есть, я не очень хорошо понимаю. Но, раз она это делает, раз она это говорит, это должно быть правдой. А я ничего не знаю. Я совсем потерялся. Я не вижу больше разницы между книгами и этой вот историей, историей между нею и мной. Она говорит: здесь нечего понимать, кончайте с этим, не стройте все время из себя ребенка.

Мы покупаем диск Эрве Вилара «С Капри покончено». Ей очень нравится. Она говорит: это самая красивая песня в мире. И мы поем. В «Рош Нуар» — никого. Целые часы напролет. И вдруг: Ян, мы идем прогуляться в Онфлёр, посмотрим на огни Гавра.

Однажды вечером — я уже не помню, с чего это началось — она складывает все мои вещи в чемодан и выкидывает чемодан в окно. Она говорит: я не могу больше выносить вас, вам нужно сейчас же уйти, возвращайтесь в Кан, все кончено. Она целует меня в щеку. Я выхожу, забираю валяющийся на земле чемодан. Я ухожу. Она стоит на балконе. Она говорит: Ян, возьмите с собой. Что-то кидает, и я вижу, что это диск Эрве Вилара. Я иду пешком до довильского вокзала. Должно быть, уже полночь, я ловлю такси и еду в Кан, в отель «Метрополь» возле вокзала. Я смотрю на обложку диска и вижу, что она написала: прощайте, Ян, навсегда. И подпись: Маргерит. Я звоню в «Рош Нуар».

Она отвечает: нет, мне слишком сложно, я не могу больше выносить вас, все кончено. Не возвращайтесь.

На следующий день я беру такси и еду обратно. Стучусь в номер. Она открывает. И говорит: вас выставляют за дверь, а вы возвращаетесь. У вас нет никакого достоинства. Какой-то невероятный парень, это же невозможно. Мы обнимаемся. Выпиваем по стакану вина. Она говорит: надеюсь, вы не забыли диск.

И «С Капри покончено» играет в «Рош Нуар» вновь, снова, много раз. Нет ничего красивее этой песни.

Я уезжаю на три дня к матери, которая живет со своим мужем в Дё-Севре. Моя мать тут же понимает, что эта история не может закончиться. И самое потрясающее, что она находит это нормальным, совершенно нормальным, как если бы это было что-то очевидное и необходимое. Она пока не говорит мне этого, она скажет об этом позже.

Я возвращаюсь в Трувиль. Мы назначаем друг другу встречу в баре «Наутика» возле вокзала. Она приезжает. Она накрасилась. Толстый слой тонального крема, густая ярко-красная помада. Как проститутка. Она улыбается. На вид ей лет сто. Тысяча. Пятнадцать с половиной, и скоро она поднимется на паром, чтобы пересечь реку, а рядом с ней будет стоять автомобиль Китайца, который повезет ее через рисовые поля к лицею Шасселу-Лоба в Сайгоне.

Мы вместе. Мы пьем красное вино. Она говорит: я покажу вам Барневиль-ла-Бертран. Мне очень нравится это название, Ла-Бертран.

Она спрашивает: вы меня любите? Я не отвечаю. Я не могу ей ответить. Она говорит: если бы я не была Дюрас, вы бы никогда на меня не посмотрели. Я не отвечаю. Я не могу ответить. Она продолжает: вы не меня любите, вы любите Дюрас, вам нравится только то, что я пишу. Сейчас вы напишете: «Я не люблю Маргерит». Дает мне ручку, листок бумаги и говорит: давайте же, пишите, и все будет сделано. Я не могу. Я не пишу того, что она просит, что она не хочет читать. Она говорит: Ян, если бы я не написала ни одной книги, вы бы любили меня тогда? Я опускаю глаза. Я не отвечаю. Я не могу ответить. Она говорит: кто же вы такой? Я ничего не знаю о вас, я не знаю, кто вы, что вы здесь делаете вместе со мной. Может быть, это все из-за денег? Я предупреждаю вас: вы ничего не получите, я ничего не дам вам. Знаете, я знакома с мошенниками, со мной это не пройдет.

Тишина.

Она говорит: надо же было, чтобы такое случилось со мной, попался этот тип, который молчит, ничего не говорит, ни о чем ничего не знает, вообще ничего не знает. Надо же было, чтобы это оказалась именно я, как же мне не везет. Но вы здесь не останетесь, вы вернетесь туда, откуда пришли, с меня хватит, нечего вам здесь делать, я вас не знаю, я понятия не имею, кто вы.

Эта сцена повторяется довольно часто. Она не выносит меня. Она не выносит саму себя. Она выставляет меня за дверь. Она угрожает мне: вам нечего здесь делать, здесь все принадлежит мне, все, вы слышите, деньги — мои, я ничего не дам вам, ни одного сантима, вы — двойной ноль, бездарь в квадрате. Она не понимает, почему я могу настаивать на своем, почему остаюсь здесь, вместе с ней, один — вместе с ней, и она — одна, вместе со мной. Иногда это невыносимо, она хочет все поломать, разрушить, разрушить меня, бить меня, оскорблять, убить меня. Она говорит: я хочу убить кого-нибудь. Она не говорит «убить вас», нет, она говорит: я хочу убить кого-то. Преодолеть это невозможно. Она это прекрасно понимает. Она все понимает. И то, что это очевидно, — ужасно. И весь мир вокруг тоже — ужасен, весь мир становится одним страданием, и я вместе с ним, она видит, что я часть этого страдания, она смотрит на меня и иногда больше не хочет видеть, какой я, видеть то, чего она обо мне еще не узнала и что в то же время она уже знает. Она уже ничего не хочет, она хочет убить кого-нибудь в это время, убить саму себя. Хочет умереть и чтобы я умер с ней вместе. Она хочет исчезнуть. Чтобы это страдание прекратилось, чтобы я не заставлял ее страдать. Не желая того, я причиняю ей боль. Оставаясь при этом в неведении. Я вызываю страдание. И тоску.

Когда вы на меня смотрите, меня словно заставляют со всем попрощаться.

Я в это время — ничей. Мне незачем здесь находиться.

Она говорит: это — принцип всего вашего существования, я не выношу этого. Такой, как вы, не может существовать.

Я не мог поступать иначе. Она не могла поступать иначе. Нам была нужна эта боль, это страдание, чтобы пойти потом дальше, дальше одиночества, непоправимого одиночества, и создавать потом книги, писать слова. Заниматься не литературой, а совсем другим — пытаться понять что-то в себе, когда я смотрю на нее, когда я вижу в ней… И иногда она этого не выносит. Тем не менее мы остаемся здесь, в Трувиле, запершись друг с другом — она и я — в темной комнате отеля «Рош Нуар». Ночью по пути к Блонвилю мы едем вдоль моря, и она говорит: посмотрите, посмотрите на эту непроглядную тьму, прислушайтесь к этому непрекращающемуся шуму, этому незаметному движению, посмотрите, я называю это «The Thing». Эту темноту воды. И земли вокруг нее. И добавляет: неплохо придумано, a, «The Thing»?

Мы запираемся с нею и пишем. Я все время рядом. Я печатаю, не пытаясь что-либо понять, стараясь только успевать, чтобы не пропустить какое-нибудь слово, внимательно следовать тому, что она диктует. И в это время — я мог бы сказать это с уверенностью — вместе с нами в комнате находится кто-то третий. Мы же не существуем. Не существует больше ее знаменитого имени, есть только момент появления текста. Миг высочайшего волнения. Это волнение не связано с красотой, вернее, связано не только с ней. Скорее, это волнение вызвано правдой. Тем, что сейчас говорится что-то настоящее, что-то, что пишется навсегда. Какая-то часть правды. Тысячелетней истины — то, что и она, и я узнаем тут же. Что-то, что сказано именно мне, что она умеет передать мне. Мне одному.

Мы ничего не знаем об этом.

Она не знает, кто это пишет. До самого последнего дня она повторяет: я не знаю, кто это пишет, я не знаю, что значит писать. И тем не менее она делает это каждый день всю свою жизнь, даже когда она не пишет, она все равно пишет. Она умеет видеть что-то, чего другие не видят. С этим ничего нельзя сделать. Она знает, что, возможно, не стоит ничего писать, что написанное никогда не сможет занять места, предназначенного для абсолюта, что к Богу никогда нельзя подойти вплотную — и тем не менее это надо делать, испытывать каждый день это смирение, писать, пытаться найти нужное слово. Диктовать. А потом все становится ясно. Потом, когда страница уже написана, она перечитывает ее и говорит: я не могу поверить, что можно написать такое.

Я ничего не отвечаю ей, только слушаю, что она говорит. Она пишет «Болезнь смерти».

Это очень сложно, она полностью сконцентрирована, она ищет нужное слово, находит его, затем полностью рушит уже готовую фразу, ищет что-то другое, другое слово, другую пунктуацию. Ради одной страницы, написанной набело, я печатаю десяток черновиков. Иногда она говорит не совсем понятно, и я боюсь расслышать какое-нибудь слово неправильно. Я не осмеливаюсь просить ее повторить. Я пытаюсь как-нибудь справиться сам. Я печатаю. И вот она находит то слово, которое искала. Книга продвигается. Она говорит: думаю, у меня получится. Я еще не уверена, но мы напишем книгу. Такую, какой еще никогда не было.

Каждый раз это ее первая хорошая книга. Она говорит: я думаю, это последняя, после нее я не смогу больше ничего написать, это конец. Ужасно, но я наконец-то смогу избавиться от этого ярма.

И каждый раз — это неизбежно, это словно прекрасное несчастье — все начинается заново, она снова начинает писать. Она пишет — она ничего не может с этим поделать, и я рядом, я жду, я ничего не говорю ей, я здесь именно ради этого — чтобы она находила нужные слова, писала их, чтобы их читали потом во всем мире, — я здесь ради этого — и ради нее самой, ради одинокой женщины, которая каждую секунду дня и ночи хочет быть самой желанной.

Никто в мире, кроме меня. И это действительно так, вы для меня самая желанная, я для вас — самый желанный. Больше, чем все на свете. Мы вместе, together, да, навсегда, и тем не менее мы знаем, что время проходит, часть времени уже прошла, какая-то часть еще нам осталась, и нужно писать, сказать еще что-то, мы не знаем, что именно, — сказать это. Идти дальше. И любить. Любить еще больше. Кого? Вас. Меня. Да, и еще больше.

Мы ничего не знаем наверняка. То, что мы, вы и я, знаем — что мы нравимся друг другу. Какое событие! Какая история! Какая любовь! Мы не можем ужиться вместе, это невозможно, но тем не менее мы не можем делать ничего другого, как только нравиться друг другу все больше и больше.

Начиная с восхищения от нашей встречи, со знаменитого лета 80-го, все время звучит голос, ее голос. То, как она говорит, ищет нужное слово, находит его, настоящее слово, дает проявиться ему сквозь тишину мысли.

Я слушаю ее часами. Я слышу это. Вижу это. И понимаю, что нет разницы между ее обычным голосом, когда она говорит обычные слова, и голосом, который диктует текст, все дальше и дальше, пытаясь что-то найти, назвать, каждый миг стараясь быть верным. Усилие, напряжение, страдание, прощение каждого мгновения.

Например, она говорит: поедем в Тук. И то, как она говорит это слово — Тук, — приводит меня в восторг. Я прошу ее: скажите мне его еще раз. Она смеется и повторяет, повторяет его для меня и для себя тоже: Тук.

Когда она говорит, мне кажется, что она придумывает эти слова, и я слышу их в первый раз, как если бы никто и никогда не произносил их так до этого. Никогда. Это совсем простые слова, часто и всеми используемые, каждый день, обыкновенные трехгрошовые истории о маленькой девочке из Невера в Хиросиме. Словно такая банальность нужна, чтобы приблизиться к красоте слова, предложения, книги.

К мольбе о чтении.

А когда ее голос звучит за кадром «Человека с Атлантики», становится ясно, что она и автор произносимых и написанных ею слов, и автор собственного голоса. Обожаемое и переворачивающее все во мне сочетание, в ее голосе словно слышны все те слова, которые она написала.

Воссоздание простого слова, которое, повторяясь и повторяясь, может переродиться, превратившись лишь в отзвуки прежнего смысла.

Кто это пишет, кто написал все это, спрашивает она и приходит в восторг от того, что смогла узнать какую-то часть правды.

Я оказался замешанным в эту историю постоянно пишущей, невозможной женщины, уставшей от себя самой, перегруженной всем, что она видит вокруг, — несправедливостью, красотой, страданием, любовью, мной и нашей историей, хотя это не только наша история, мы знаем, и тем не менее не стоит об этом задумываться, нужно жить так, как все остальные, устраивать сцены, обзывать друг друга, строить из себя злодеев, готовить еду, заниматься любовью, участвуя во всеобщем бардаке, потому что мы живем в этом мире, мы не отделены от других людей, потому что то, что она пишет, она пишет и для всех остальных, так же как и для меня, потому что я рядом.

Она говорит: Ян, не нужно думать о себе как об избраннике или герое. Не нужно вообще о себе думать. Я не знаю, кто вы. Этого никто не знает.

Я участвую в этой истории каждый день, она все время как будто только начинается, и сквозь нее я попадаю в другие истории, а что это за истории, никто не знает, и я тоже не знаю, я пытаюсь только идти по этому пути, ничего не понимая, зная только, что я здесь, вместе с ней, с самого начала и теперь навсегда. И я ничего не могу с этим сделать. Она ничего не может с этим сделать. Мы ни за что не отвечаем, как два ребенка, попавшие в незнакомый мир. За письменный стол. Чтобы писать. Я здесь. В постели, на кухне, в машине, смеясь, ругаясь, видя, как рождаются слова, занимаясь текстом, я приговорен к этому, я не могу спастись, она следит за этим, все замечает, я не могу делать ничего другого, только быть рядом, ради нее и только ради нее, полностью, до изнеможения, я уже хочу все бросить, покончить с собой, чтобы больше не видеть ее, до тошноты. Она стоит на своем. Я ни на кого не должен смотреть, только на нее, она все время здесь и все время пишет. И постоянно смотрит на меня, стоит на своем, она не отпускает меня. Это неизменно. Это невыносимо. Я самый желанный. Она самая желанная.

Как жить, что делать, что нужно мне сделать, чтобы продолжать так жить, чтобы время продолжало идти вперед каждый день, каждую ночь, это невыносимо, я хочу уйти. Она говорит: не уходите, потому что вы все равно вернетесь, иначе не может быть. С этим ничего нельзя сделать.

И в конце концов каждый раз я возвращался, я все время был вместе с вами, в недопустимой и необходимой близости, в связи, которая то растет, то гибнет, придумывается день за днем, ночь за ночью. В связи, которую она хочет сохранить любой ценой, которая очаровывает ее и которую она почти одновременно с этим хочет разрушить. Как если бы любовь была недостижима и в то же время — была здесь. Как какая-то математическая величина, очевидная и необъяснимая. Она говорит: не пытайтесь это объяснить, у вас ничего не получится, ни у кого не получится. Здесь нечего понимать. Я сама ничего не знаю об этом. И добавляет: если вы не рады, можете уйти, у вас почти ничего нет здесь, только две сумки, и — оп — вы закроете дверь, и я освобожусь от вас. Наконец-то.

***

Я был с ней ради всего, что было. Просто так. В любой момент я мог уйти. Я не мог этого сделать. Мы любили друг друга. Переставали любить друг друга. Потом все начиналось заново. Что именно? Книги, мы всегда возвращались к ним, это было для нас неизбежно. Однажды я говорю ей: если я завтра умру или покончу с собой, через пару недель вы сделаете из этого книжечку, уверен, что сделаете. Она отвечает: Ян, умоляю вас, не говорите так, не надо. Я сделаю не книжечку. Я сделаю книгу.

Тишина.

Мы в Лиссабоне. Ретроспектива фильмов Дюрас. Это мое первое официальное появление вместе с ней. Я не знаю, куда мне деться. Она никому не представляет меня, ничего не говорит обо мне, бросает. Прием в посольстве Франции. Она дарит послу «Лето 80-го» и вдруг говорит: посмотрите, это он — Ян Андреа, книга посвящена ему. Посол пожимает мне руку. Мне хочется сбежать. Исчезнуть. Во время ужина кто-то спрашивает меня, чем я занимаюсь. Я не знаю, что отвечать, потом говорю: ничем. Она сидит вместе с послом на другом конце стола, но слышит, что я ответил. Она говорит очень громко: замечательно, что вы только что сказали, за это-то вас и следует держать. Я не знаю больше, куда смотреть, как продолжать сидеть за столом. Она разговаривает с послом, а потом, обращаясь ко мне, все так же громко, через огромный стол, добавляет: превосходно, нужно иметь мужество говорить о таких вещах — вы ничем не занимаетесь, так и есть.

Тишина. Потом разговор возобновляется. Я делаю вид, будто ничего не замечаю, ничего не слышу. Делаю вид, что ее здесь нет. Что я забыл о ней.

Знаменитая фраза, которая все время повторяется в ее книге «Хиросима, любовь моя»: «Ты мне нравишься — какое событие!» Я понимаю эту фразу только сейчас. Нравиться — это нравиться полностью. Не только внутренне, но и физически. Заниматься любовью. Нужно еще и тело. Кожа. Нежность. Она говорит: посмотрите, Ян, у меня прекрасная кожа, это из-за дождей и муссонов, посмотрите же, моя кожа так и осталась гладкой, изменилось только лицо. Остальное нет. А ноги — посмотрите на ноги, они длинные и упругие, как у мальчика. Ноги не изменились. Мне повезло.

Это правда. Мы одного возраста. Мы нравимся друг другу. Все время повторяется эта фраза из книги, это событие не кончается, оно все время возобновляется — с благодатью и милостью, о которых можно сказать словами. Некоторыми словами. Дюрас говорит: когда ты умный, ты умный во всем. В том, как ты пишешь книги, растишь сад, занимаешься любовью — во всем. Твой ум есть либо во всем, либо его вообще нет.

А я говорю, что все это бесконечно. Придумывание всего, что происходит с нами: фантазия, смех, приступы хохота и неизвестно что еще — чемоданы и окна, удары и ругань — мы хотим этого, потому что прежде всего и в начале всего — наш ум, ваш и мой. Мы не можем от этого никуда деться. Из-за боли оттого, что мы вместе. Это не боль и тем не менее — боль. Истории любви не могут быть болью, и тем не менее они — боль. Какая тягомотина жить такой жизнью, вместе с вами, со мной и тем не менее — нет, потому что мы нравимся друг другу, потому что мы сами хотим этого — нравиться друг другу, together, и вы говорите это, и пишете это, и в постели, и в книгах, и я всему этому верю. Упертый, как железяка, как вы говорите. Я не совсем понимаю, но раз вы говорите, раз вы диктуете и я печатаю все это на машинке, всю эту ложь, всю эту историю… Но какую историю, скажите мне, от которой на ходу хочется спать, как вы говорите, — что ж, все это вместе, все это скопище жизни, книг, вас и меня — все это существует, все это правда. Мы верим в это. Мы идем до конца. Пишем книги. Все это. Любовь и книги. Все остальное. До самого конца. До сих пор, и сегодня все это продолжается, потому что я пишу вам, да — я пишу вам. Вы говорите: Ян, вам стоит только заняться этим — пишите. И вот я пишу. I do it.

Она придумывает все — она верит в это: она придумывает меня, она придумывает мое имя, она придумывает то, как я выгляжу, она зовет меня так долго, как никто не звал, день и ночь, она приписывает мне свои слова, свои собственные слова, она отдает мне все, и я — здесь, рядом с ней, я здесь как раз для этого. Я не задаю никаких вопросов, я ничего не спрашиваю. За все годы она ни разу не спросила, что доставило бы мне удовольствие, не было ни одного блюда в меню, которое заказала бы не она, никогда ни одной прогулки на машине, когда не она бы решила, куда мы едем, ей не приходит в голову, что она могла бы спросить, куда я хочу, — нет, никогда. Она говорит: Ян, салат из порея — самое вкусное, что можно придумать. И десять дней я готовлю салат из порея, каждый раз одно и то же, один и тот же восторг — это самая вкусная вещь на свете, те, кто не любят порея, не должны жить, их просто нет, нечего с ними знаться, на них и смотреть-то не стоит. Какой ужас, все эти люди, которые не любят порея. А потом вдруг конец. Потом две недели я готовлю вьетнамский салат. Один салат.

Она говорит: куда вы можете пойти, скажите мне? Вы живете с известной женщиной, очень умной, вы ничем не занимаетесь, вас бесплатно кормят, вы живете с ней задарма. Да целый мир хотел бы быть на вашем месте.

И в конце концов, это правда. В конце концов, мне иногда хотелось бы не есть перец, китайский суп, картошку по-дублински, не ехать в три часа ночи в Орли, чтобы она все время была здесь. Мне иногда хочется быть одному. Быть не самым желанным. Без всякой любви.

Она говорит: это невозможно.

Очень редко, но иногда на меня находило: довольно с меня Дюрас, я не могу больше с Дюрас, с Дюрас покончено.

Она ждет, пока мой гнев пройдет, она дает мне накричаться, потом подходит ко мне, берет меня за руку: нет, не говорите так, это неправда, мы никогда не покончим с Дюрас, вы это знаете.

Мы не можем покончить с этим. Это не может закончиться. Это невозможно. Все начинается заново. Нам никогда не бывает достаточно. Еще. Еще любви. Историй, которые не кончаются, избитых слов, песенок «С Капри покончено», «Хочешь это — возьми!», взрывов хохота, сцен, еще и еще.

Нужно идти вперед, Ян, вы не святой дух, совсем нет, — любите меня, ничего другого вам делать не надо. Я знаю все, что нужно было бы знать вам. Я подчиняюсь. И самое прекрасное, самое поразительное, самое невероятное — что все получается. Появляются новые книги, пьесы, фильмы — все получается, мировой успех. Она говорит: Дюрас стала вселенским чудом. Она не шутит. Ей пятнадцать лет, и она уже сама литература. Она полностью погрузилась в нее, она занимается литературой всю жизнь, любой ценой, все остальное ничего не стоит — я ничего не стою, я ничего не значу в этой истории, потому что все придумывает она, от начала и до конца. Она говорит: вы ведь знаете, что я ничего не придумываю, никогда не лгу. Я не занимаюсь литературой. Я пишу книги. Вы понимаете или как?

Я делаю вид, что все понимаю. Я занимаюсь любовью, готовлю под диктовку еду, пишу под диктовку книги, вожу под диктовку машину, я все время рядом, я полностью принадлежу вам. А вы? Иногда мы танцуем, вы любите танцевать, вы говорите: я танцую великолепно, ничего не могу с этим поделать. Люди, которые не умеют танцевать, не умеют двигаться, вызывают у меня беспокойство. Писать — это то же самое: ты находишь единственно правильное движение, нужную скорость, не так ли, ты находишь свою манеру танца.

Я не знаю, я не могу ничего ответить на это, я не умею так говорить.

Она словно все время пытается выжить. Как будто все время находится в условиях чрезвычайного положения. Словно завтрашний день, следующий час могут уже не настать. Как будто нужно жить всегда в настоящем, настоящем, у которого нет ни прошлого, ни будущего, которое длится миг, наполняя собой все пространство вокруг, и меня, и ее, и весь мир, и потом все уносит с собой. Настоящее, которое творится, как творится каждую секунду вечность.

Вы именно такая: у вас нет никаких планов, никакого представления о том, что делать, вы живете в каком-то состоянии дикости, примитивности, как доисторические люди, оставлявшие на скалах отпечатки рук и не знавшие ничего о Боге, они поднимали свои руки к небу и молились, вы одна вместе с ними, и я — рядом, с ними и с вами.

Мы — здесь. И книги — здесь. И мы можем читать — достаточно лишь раскрыть книгу и начать, каждое слово, одно за другим, по слогам.

Вы вместе со своим читателем, вместе со мной, но вы — кто вы? — спрашиваю я вас в свой черед.

***

Она все время хочет бросить писать, она хочет все бросить, оставить, и слова, и жизнь. И тем не менее — нет. Она живет. Она пишет. Она любит. Все. Весь мир. Устриц — до безумия, прогулки поздними вечерами вдоль набережных Сены до моста Нейи и обратно до Нотр-Дама.

Посмотрите на эти каменные глыбы, на этот изумительный серый цвет и на эту реку, Сену, какое прекрасное название, смотрите.

Она смотрит на лица людей в бистро, она что-то хочет понять, глядя на них, она смотрит, что-то видит, ничего не говорит, я не мешаю ей, а потом — это всегда неожиданно — она перестает смотреть на них. Нужно срочно вернуться на улицу Сен-Бенуа, еще полно неоконченных дел, все вокруг вдруг стали ужасными, невыносимыми, она больше не может среди них находиться, она хочет спрятаться, закрыться в своей комнате и ничего не делать, она начинает ругаться, ненавидеть меня, она говорит: мир до такой степени несправедлив, он такой злой, что и я сама должна пройти через его злость. Я ничего не могу поделать с этим.

Она идет в свою комнату. Садится за стол. Может быть, она будет писать. Она берет лист бумаги. Она найдет сначала одно слово, потом другое, потом еще, она не может пребывать в этом отчаянии, нет, она не покончит с собой — она будет писать.

Она пишет. Зовет меня: я вам кое-что прочитаю, посмотрим, что можно с этим сделать.

Вот так. Она не может остановиться, она ничего не может оставить, ни жизнь, ни любовь, ни меня, нет, Ян, останьтесь — или же идите, иначе уйдет она, это невозможно, мы можем быть только здесь, за столом, и слушать, что появляется на странице. И она очарована тем, что она пишет: это правда я написала? Вы, говорю я. Да, это правда, и тем не менее это красиво.

Когда мы сидим с двух сторон стола, будь то в Париже, Трувиле, Нофль-лё-Шато, где угодно, ничего другого больше не происходит, ничего другого больше не существует, только то, что есть на бумаге.

А потом так же внезапно, как это было в бистро, когда она перестала смотреть на людей, ей нужно, чтобы все прекратилось. Слова больше не приходят. Она перестает писать. Она думает, что, может быть, никогда больше не стоит писать, она думает, что у нее больше не получится, что она не умеет писать, она думает, она больше никогда не будет писать. Она больше ничего не знает. Она замолкает. Я ничего не говорю. Я знаю, что нужно пойти за машиной, она должна встать из-за стола, оставить комнату и все, что в ней, все это больше ничего не значит, она больше ничего не понимает, она перестает хотеть понимать, до такой степени она все понимает, до такой степени она все видит, что страдание вновь слишком сильно, и не только страдание, но и какая-то часть истины сейчас достигла своего апогея, быть может. Эта истина не может быть сказана сразу, нет — нужны истории, истории о любви, может быть, страшные истории убийств, банальные истории, их нужно написать или же покончить с собой, умереть.

Ладно, нужно съездить на рынок купить перца, мне хочется супа.

А потом она говорит: что нужно сделать, чтобы написать слово «вечность», что нужно сделать, чтобы не писать его, это же невозможно, вы понимаете, нужно заняться чем-то другим.

Именно это она и пытается сделать. Мы едем на рынок, покупаем картошку, перец, четырех штук достаточно, и она полностью забывает начатый ею текст и все остальные слова. Она думает о супе, который мы приготовим вечером, она смотрит на то, что лежит на полках, она говорит: это дорого, просто невозможно представить, как дорого. Она смотрит на ценники, названия марок, она хочет купить все это: возьмите три упаковки кофе, его никогда не хватает. Она уже обо всем забыла, она хочет жить.

А потом она возвращается за стол и продолжает, слова возвращаются, главное слово еще далеко, слов слишком много, не тех, которые заменят главное слово или просто займут пустое место, нет, ни в коем случае, эти слова для того, чтобы попробовать сказать что-то, что еще не было сказано, оставалось в отдалении от всего. Это отдаление нужно, чтобы не нарушать правды. Правды о чем — неизвестно, текст не указывает на это, он не должен этого говорить, и она никогда не позволяет себе учить кого-то правде. Никогда, она просто пишет. Она занимается только этим. Она знает, что теперь нужно найти другие слова, заново придумать слова очень старые. Она говорит: писать уже почти невозможно, разве можно написать что-то лучшее, чем самая первая книга, чем Библия, Книга Бытия, нет, не думаю, такой простой способ излагать мысль — это было сказано раз и навсегда.

«И был первый день, и первая ночь».

Я хотела бы, чтобы я написала это, мне это так нравится. Что нужно сделать, чтобы осмелиться писать? И тем не менее мы пишем, понимаете?

Вы пишете. И каждый раз я околдован, когда вы пишете. Когда творится одна из историй. Я знаю тогда, что с вами не может больше ничего случиться, что вы не можете умереть, смерть отступает как минимум до конца книги, вы допишете ее до конца, вы не сможете оставить ни книгу, ни саму себя, ни меня, ни то, что еще нужно купить на рынке.

Сейчас вы диктуете страницу, которая расскажет о том, что было на отсутствующей фотографии, о пересечении Меконга, о встрече с мужчиной, который выйдет из красивого автомобиля, с незнакомцем из Северного Китая, первым любовником. Мы в Нофле, сидим за большим столом напротив парка. Я жду, что вы будете диктовать дальше, машинка, на которой я печатаю, мне очень нравится, большая черная печатная машинка, военная машинка, как вы сказали. И мы — вместе с маленькой девочкой в мужской шляпе и туфлях как у проститутки, шитых золотом, — это вы, вы облокотились о поручень, и через несколько секунд он предложит вам сигарету, а вы ответите: нет, я не курю — и увидите на руке Китайца перстень — драгоценности, любовь — все, что потом случится, мать будет довольна, бедность должна кончиться, и вам выпало на долю написать эту историю, обошедшую потом весь мир. Историю бедности. Историю ни о чем. Навсегда оставшуюся прекрасной, о которой нельзя было не писать, даже спустя шестьдесят лет, вы снова пишете о ней, не переставая о ней думать. И я — рядом с вами, я печатаю то, что вы мне диктуете, я стараюсь ничего не пропускать, не ошибаться, время от времени вы очень сильно волнуетесь, когда говорите о маленьком брате, Поле, об этой любви, он тоже всегда здесь, с вами, невинный, погибший. Вы не можете сдерживаться, ваш голос дрожит, вы плачете. Я не могу в это поверить. Я перестаю печатать. Я жду. Это должно пройти. Это проходит. И вы вновь возвращаетесь к этой истории, и появляется Элен Лагонель, ее имя мне очень нравится, Лагонель. Она говорит: мне тоже оно очень нравится, вы бы обожали Элен, она любила меня до безумия, она могла все бросить ради меня, она обожала меня.

Мы сходим с ума из-за этой истории, мы думаем, что будет, если малышка спасет семью от нищеты и Китаец женится на ней, но нет, это невозможно, мы знаем это. Черная «лянча» въезжает в парк французской резиденции. Мы все больше и больше любим Анн-Мари Штреттер, самую красивую из женщин, из всех, кого только можно представить. Текст можно повторить по памяти, мы ведь заранее знаем эту историю, и все же нет — мы открываем для себя все заново, в то время как вы мне диктуете. Мы очарованы. Мы говорим: еще! Мы почти аплодируем, как в театре, а потом, когда вы произносите имя «Поль», вновь подступают слезы. Вы говорите: я не могу смириться, я никогда не смирюсь со смертью этого ребенка, моего маленького брата, которого я обожаю. Со смертью. Этой любви.

Книга продвигается, каждый день, она уже существует, это «Любовник», изданный «Минюи» в 1984 году и получивший Гонкуровскую премию, мировой успех, планетарный, как вы говорите, эта история о малышке нравится людям всего мира. Ее все любят. Устоять невозможно. Никто не может.

То, чего больше нет, ваш голос, когда вы диктовали мне текст в Нофль-лё-Шато весной 1984 года. Этот голос, его волнение, когда находились нужные слова, откуда они приходили, откуда эта легкость, почему вы именно мне рассказывали историю о любовнике из Северного Китая? Вы спрашиваете: он вам нравится? Я уверена, что он вам нравится, и автомобиль, он тоже вам нравится, давайте, признавайтесь. Я не отвечаю. Я перед печатной машинкой, я жду, я знаю, что сейчас вы вернетесь к нити рассказа, и я не хочу быть рассеянным, случайно пропустить начало фразы, опоздать и заставлять вас потом повторять какое-нибудь слово, ведь из-за него может потеряться целое предложение, предложение, которого вы еще не придумали, но оно тем не менее уже почти сказано и напечатано на моем листке. Я не хочу ничего пропустить. Иногда вы начинаете говорить быстрее, и я тогда печатаю тоже быстрее, быстрее, делая опечатки. Орфографические ошибки не имеют значения, я их потом исправляю. И так до конца книги, каждый день, до конца всей истории. Но конца ведь не существует, годы спустя будет другая книга с той же историей: вы, любовник и я. «Любовник из Северного Китая», изданный «Галлимаром».

Вы говорите: это уже невозможно, но все равно мы обожаем их, всех этих людей, не вы, а я, конечно, моя мать бы вам очень понравилась, я уверена.

Мы улыбаемся. Мы смеемся. Мы продолжаем. Эта история все еще продолжается, когда я пишу это сегодня, она все еще продолжается, я могу перечитать все слова, попытаться услышать голос, увидеть лицо, когда вы произносите эти слова и не смотрите на меня, ни на что не смотрите, я не знаю, на что, вы рядом со мной, а вашего тела больше не существует, вас больше нет. Эти глаза больше ничего не видят, ни деревьев, ни Атлантического океана, ни телевизора поздней ночью, ни Меконга, ни зеленых рисовых полей до самого горизонта. Эти глаза больше не видят. Ничего.

И все же как в это поверить, как поверить, что это возможно, что вас больше нет рядом, что вы не смотрите на меня, — это невозможно, это неправда, теперь я пишу вам, значит, ничего не меняется, значит, вы здесь, со мной, так же далеко, как и раньше.

Я слышу, как вы смеетесь, и мы начинаем смеяться вместе, together, да, мы хохочем над этой шуткой, вы — мертвы, а я вам пишу об этом, это я-то — пишу! Мы многое повидали, но такое! Мы хохочем.

Итак, это не все. Нет. Я рядом с вами. Видите. Я пишу. Я в Париже. Сейчас весна 1999 года. Я думаю о вас. Я не знаю, что делать. Что делать, чтобы не думать. Как идиот, без мыслей, печатая на пишущей машинке «Оливетти» с белым корпусом и черными клавишами, занимаясь тем, чем вы занимались всю свою жизнь. Я продолжаю говорить вам: это не все, нет, потому что я здесь, потому что я не перестаю быть с вами, я никогда, никогда не забуду вас.

Вы говорите: прекратите, бросьте этот припев. Вы знаете, что мы ничего не знаем, мы не знаем, что пишем, мы не знаем, что делаем, любим ли мы друг друга, любим ли мы, любите ли вы меня, скажите это мне еще раз, любите ли вы меня, скажите?

Я отвечаю: больше всего на свете.

Еще больше.

Да. И я хотел бы быть как вы, я хотел бы быть на вашем месте, приехать сюда в первый раз, на эти острова, видите. Я хотел бы быть здесь, ждать, когда вы начнете произносить эти слова, откуда они приходят? Написанные слова. Напечатанные слова, которые я могу перечитывать еще и еще, прекрасные слова, которые я могу читать первым, я и потом все другие читатели всего мира. Вы здесь, здесь все молодые читатели, они читают, наедине с самими собой и вместе с нами, все слова этой истории, нашей истории, истории, которая не кончается, которая началась, когда я прочитал «Лошадок», с того дня, когда я написал вам на улицу Сен-Бенуа, с того дня, когда вы открыли мне дверь, с первого поцелуя лета 80-го, первой ночи, первой улыбки утром, первого скандала, первой книги. Вся жизнь день за днем, вплоть до тоски и пустоты.

А вы, вы больше не можете, все кончено, я умру, пойдемте со мной, что вы будете делать один, без меня? Давайте, пойдемте.

Я не пошел, вы умерли 3 марта 1996 года в 8 часов 15 минут утра, в вашей постели, на улице Сен-Бенуа. Я не пошел с вами. Я вас оставил. Вы умерли. Не я. Я остался здесь и снова пишу вам.

Это заставляет вас улыбаться: за кого он себя принимает? За писателя? Ну знаете! Вы смеетесь. Вы говорите: вам только это и остается — писать, все что угодно, у вас есть прекрасный сюжет, бесценный сюжет, это я вам говорю, давайте, хватит строить из себя умника, пишите, не стоит вам убивать себя, не будьте идиотом.

А что за сюжет?

И вот вы улыбаетесь. Ваше лицо становится лицом ребенка, ребенка, который, оставаясь невинным, обладает удивительным знанием. Улыбаясь, сияя, улыбаясь всей душой, всем сердцем, вы говорите: сюжет — это я.

Вот так. Я слушаюсь. Снова. Опять. Я пишу вам. И я пишу, следуя тому, что вы говорили. Это не все, я здесь, я не умер, я не последовал за вами туда, где вы сейчас, и тем не менее я думаю о вас, все время, каждый день, и я делаю то, что вы сказали: пишу.

Она все забрала. Я все отдал. Полностью. Хотя брать было нечего. Я был рядом. Весь, целиком. Полностью. Оказывается, она была здесь с самого начала. Значит, я тоже существовал для нее с самого начала, я был рядом с ней, настолько близко, насколько это было возможно, не переставая все время быть разделенным с ней. Она хочет всего меня, до самых истоков любви, до самого разрушения меня, уничтожения, до самой смерти, она изо всех своих сил хочет верить в эту прекрасную иллюзию, она верит в нее, она всеми способами старается сотворить всеобъемлющую любовь, любовь каждую секунду, она знает, что это невозможно, что меня невозможно вобрать в себя, что я сопротивляюсь, что я не могу сделать больше, но она все равно настаивает, бросая вызов героический и напрасный. И для нее, и для меня. Она хочет всего, она хочет всего, и она ничего не хочет. Совсем ничего. И она пытается до самого конца. Чтобы и она, и я составляли Одно, тогда как это невозможно, ни в каком случае, в любом случае это не получается, она это знает, она знает, что она и я — это скорее три. Что развязка всего этого, к которой мы стремимся, каждый раз начиная сначала, связана с чем-то третьим — писанием. Это не может быть сказано, это должно остаться непроизнесенным, это наш с ней секрет, нужно, чтобы мы вели себя как обычно, как всегда, банально, как все остальные и никогда не произносили того, что не может быть произнесено из-за угрозы что-то разрушить. Нам нужно знать об этом и любой ценой оставаться невинными. Правда невинными или же не по-настоящему, забыв об этой невинности. Как если бы было нужно забыть все слова, книги, Бога. Почему? Чтобы творить большую любовь, может быть, чтобы любовь была предельно близка к видимому, ощутимому, чтобы ее можно было коснуться, словно это возможно. Иногда получается, иногда слово становится написанным, иногда вы или я улыбаемся, и наша улыбка прекрасна, словно постоянная математическая величина, которая не может исчезнуть, которая не исчезает, потому что я говорю это вам, потому что я пишу это вам, потому что это не все, пусть все продолжается как прежде, это не может прекратиться, остановиться, мы не оставляем друг друга, слова бегут дальше и дальше. Извечно и на века.

***

Я никто, и тем не менее именно я, Ян, здесь, рядом с вами, каждый день, каждую ночь, все время, повсюду. Вы говорите: не надо никому звонить, ни вашей матери, ни вашим сестрам, не надо, я ведь с вами, я гораздо умнее, чем кто-то еще, у вас нет никаких друзей, одни только ничтожества, архиничтожества, такие, что даже страшно.

Я отключаю телефонную линию, которую провел в свою комнату в Париже. И правда, не стоило ее проводить, каждый раз когда звенит звонок, она приходит и спрашивает, кто это, я не отвечаю, я продолжаю разговаривать, будто она не стоит, слушая, рядом со мной, и потом очень быстро вешаю трубку, я больше никому не звоню. Она говорит: в любом случае это почти ничего не меняет, вы и так почти все время молчите.

Поздно ночью в черном автомобиле мы едем вдоль набережных, это берег Меконга, посмотрите, невозможно поверить, что может быть более красивым, чем эта река, посмотрите, эти блики на воде, как можно описать это, если это уже существует здесь, на самом деле, мы смотрим на эту воду, существующую только для нас, нет, с этим уже ничего невозможно сделать.

А потом: я никогда не видела никого, кто вел бы машину так же плохо, как вы, я боюсь, я хочу обратно, наверное, больше не нужно устраивать ночных прогулок. Я прошу: не начинайте заново. Вы отвечаете: я делаю то, что хочу, это моя машина. Все мое. Вы можете возвращаться туда, откуда пришли. Никто и не знает, откуда вы. Убирайтесь. Оставьте меня.

Я пытаюсь что-то сказать, остановить этот механизм уничтожения, убийства. Я говорю: да нет же, все не так плохо, к тому же существует любовь. Она поворачивается ко мне, смотрит на меня, и я замечаю, что она улыбается: да перестаньте, пойте эти песенки про любовь кому-нибудь другому. Вы что, с ума сошли? Давайте назад.

Я представила, что лежу в морге. Я не могу узнать своего лица. Ян, идите скорее, поторопитесь.

Весь последний год вашей жизни вы с пугающе предельной ясностью сознаете, что смерть приближается, что она уже почти здесь. И вы говорите об этом. Вы спрашиваете меня: сегодня вечером я, наверное, умру? И в один из вечеров я придумываю, что ответить. Пока вы говорите об этом, вы не умрете. Давайте, скажите мне еще раз: «Я умру», и вы не умрете. Вы смотрите на меня, вы изумляетесь: неплохо сказано. Вы успокаиваетесь, а потом все начинается заново.

Вы все время говорите о собственной смерти, об этой дороге к ней, вы не забываете о том, что должно скоро случиться с вами, о месте, куда вы идете, ничего другого больше не существует.

Что я могу сделать с тем, чего я не знаю, как мне справиться с этим? Что я должна сделать, скажите мне, Ян? А если мы вместе покончим с жизнью, что вы об этом думаете? Я дам вам денег на револьвер, и мы убьем себя.

Я смотрю на вас, я говорю, что согласен. Кто начинает, кто первым убьет другого? И я вижу эту улыбку, я вижу, как улыбаются ваши глаза, вам десять лет. Вы говорите: начну я, а там посмотрим.

И мы хохочем. Мы складываемся пополам. Вы говорите: нет, это плохая идея, револьвер, придумаем что-нибудь другое. Вы ищете, пытаетесь найти, вы знаете, что нечего думать об этом, что вы очень скоро умрете, через несколько месяцев, через несколько дней, может быть, но сейчас вы живы, вы здесь, рядом, вы едите, вы ходите, вы со мной. Вы говорите: на зиму нам нужны деньги, надо написать книгу. И опять. Все начинается заново, вы пишете, вы не можете умереть, это невозможно, вы диктуете мне несколько предложений, это продолжается недолго, я всегда записываю все вплоть до запятой, повторяю, вы слушаете и все забываете. Вы не можете перечитать того, что продиктовали.

Вы придумываете название: «Книга исчезновения».

Это очень красиво. Я всегда умела выбирать отличные заголовки. А вы верите, что мы закончим эту книгу, что мне удастся ее написать, скажите правду? Я говорю: вы каждый раз говорите одно и то же обо всех книгах, начиная с первой.

Вы не отвечаете, вы знаете, что я лгу, что эта книга будет последней, что вы будете ее писать до самого последнего дня, до последних трех дней перед смертью, что вы до самого конца будете пытаться, пытаться делать то, что делали все время: писать.

В одну из ночей — вы еще не спите — мы смотрим телевизор. Вы сидите в большом красном кресле, я лежу на диване в подушках, которые вы сделали сами много лет назад или купили на блошином рынке у метро «Порт де Ванв», я не знаю, куда я смотрю, я вижу, что вы начинаете дремать, засыпаете, боюсь, что вы упадете, слежу за вашими движениями, но нет, время от времени вы вновь садитесь прямо, вы не падаете.

А потом вдруг начинает звучать какая-то мелодия, может быть, вальс.

Вы поднимаетесь. И начинаете танцевать. Несколько секунд. Я тоже встаю, и мы танцуем вместе, мы делаем несколько па. Это длится совсем недолго. Вы опустошены. Вы сидите в большом красном кресле. Музыка исчезла.

Ночью я встаю, прихожу в вашу спальню посмотреть, все ли в порядке, живы ли вы, здесь ли вы еще; да, вы спите, вы дышите, все хорошо. Я тоже могу поспать.

Последние месяцы вы просыпаетесь по ночам, проходите по квартире, ничего не путая, вы знаете, куда надо идти, туда, где я сплю, опустошенный, моя дверь открыта, я слышу ваши шаги, вы не забываете, что нужно надеть тапочки, я слышу ваши шаги, которые приближаются к моей комнате, я спрашиваю, кто здесь, вы включаете свет: это я, Маргерит.

Побудьте со мной.

Вы садитесь на край кровати. Кладете ногу на ногу.

Вам не холодно голому? В любом случае, Ян, хуже ведь не станет, если мы поболтаем.

И вы говорите, говорите, говорите о разных вещах, о сценарии, спрашиваете меня, что я об этом думаю, о замысле нового фильма, я хочу спать, я ничего не думаю, вы же продолжаете, вы не можете остановиться, когда говоришь, становится лучше, какая скукотища все время спать.

В шесть утра я смотрю на часы: идите к себе, я хочу спать, в девять часов придет Ямина, мне нужно передохнуть. Вы смотрите на меня, встаете и с немыслимой силой хлопаете дверью, затем я слышу: меня достало уже жить с пенсионером, надо поскорее найти другого парня, такая жизнь просто невозможна, ничтожна.

Может быть, я не должен был спать, может быть, я должен был слушать вас дольше, больше, больше любить, любят ведь всегда недостаточно, и всегда невозможно представить, что последний день уже близок, невозможно, вы разговариваете со мной ночи напролет, мы должны, должны всего делать больше, но что, что мы должны — придумать новый вид любви, любви еще большей, чем описана в книгах, но как это сделать, как это возможно? В некоторые вечера я хотел спать и просил вас уйти, пойти в вашу комнату, навстречу смерти, в некоторые вечера я не мог больше терпеть, я опять отправлял вас туда, и никогда ни одной жалобы, вы в гневе уходили в вашу спальню ждать смерти. На следующий день вы возвращались.

Мы закрылись вдвоем на улице Сен-Бенуа. Мы ждем, когда настанет последний день. Мы думаем только об этом. Мы оба знаем: вы скоро умрете, не надо рассказывать сказки.

Мы все время здесь, мы не знаем, что нам делать. Мы садимся за стол. Я заставляю вас поесть, я кормлю вас с маленькой ложечки, у вас еще есть силы, чтобы поесть, и иногда вы берете маленькую ложечку из моей руки и кормите меня. Как будто мы играем, как будто все начинается заново, как будто вы говорите мне: вы как я, мы похожи, мы словно дети, дело вовсе не в смерти, которая изменит все что угодно, мы играем, всегда, все время, с лета 80-го, мы играли и до него, все эти письма, которые вы мне отправляли, — вы помните эти письма? — я сохранила их, а эту книгу, которую я написала, читая их, Ян Андреа Штайнер, это я назвала вас так, еврей-бретонец. Это я говорю вам: давайте, ешьте, вам надо поесть. Но нет. Вы отодвигаете тарелку. Вы складываете салфетку. Вы складываете, складываете ее раз в десять. Я продолжаю есть. Вы же занимаетесь только салфеткой, расправляете ее, кладете на нее руку, словно гладя ласковую ткань, и потом тщательно складываете салфетку вчетверо. Я говорю: оставьте ее в покое, меня это раздражает. Вы смотрите на меня. Спрашиваете: вы не знаете, что я всегда была околдована цветами? Что мне нравится этот красный цвет? Вы начинаете заново складывать и раскладывать салфетку. Только это и имеет значение — смотреть, какого цвета салфетка. Красного. Понимать, что она — существует.

Мы ждем. Ждем, когда пройдет это время. Сегодняшний день, еще один день, и еще, каждую неделю я заставляю вас принимать ванну. Я отношу вас в ванную. Вы кричите: вы что, хотите меня убить? Вы всегда так расправляетесь со старыми дамами? Я опускаю вас в воду. Мою спину, груди, ягодицы, ноги, я мою волосы, вы кричите: убийца, я всегда знала, что вы когда-нибудь убьете меня. Я продолжаю вас мыть и ничего не говорю, я касаюсь вашей кожи, чувствую, какая она тонкая, как у ребенка, выросшего на берегу Меконга, эта кожа, на которую смотрит, любуясь, молодой любовник из Северного Китая. Вы говорите: я околела от холода, я сейчас умру, теперь-то уж точно. Я вытираю вас как можно быстрее. Я надеваю на вас длинную майку, мы идем в вашу спальню, и я сушу вам волосы. Это вам нравится. Вы смотрите в большое зеркало. Вам нравится это время отдыха после ванны. А потом я даю вам одеколон. Вы протираете руки. И говорите: я никогда особенно не любила этот одеколон, это, наверное, ваша штуковина.

Последняя ванна, последний ужин, последняя улыбка, последняя ночь, мы никогда не знаем, что они последние, даже когда предупреждены об этом, даже когда смерть уже почти здесь, не знаем, что все может остановиться в любую минуту, — нет, мы не можем, мы живем, мы уже почти умерли и тем не менее живы, мы вместе, наши тела рядом, они касаются друг друга, иногда они ласкают друг друга, ночью, мы касаемся наших лиц, чтобы узнать что-то, чтобы увидеть что-то вновь, чтобы снова писать, может быть, об этом никогда не скажешь наверное, это никогда не известно, мы делаем так, как будто все идет хорошо, как будто время не может остановиться, нужно идти до самого конца, никого не обманывая, переживать это как своего рода страсть, своего рода любовь, потому что совсем скоро все это прекратится, потому что это не прекращается, потому что я вам пишу, — это не все, потому что я рассказываю вам, что будет дальше.

Такая любовь не проходит. Она здесь, рядом, постоянно, без имени, без названия, я ничего не говорю о ней, о ней ничего не известно, она придумана вами от начала и до конца. Я знаю, что так было с самого первого дня. Что все это правда. И вы, и я, мы не знаем, как об этом сказать, раньше вы умели говорить об этом, потому что писали, каждый день, каждый день искали нужные слова, и не только слова, но и тишину, которая окружает их. Я знаю, что все это правда, потому что это говорите вы, потому что я это говорю, потому что мы пишем это сегодня. Как всегда. Первый раз. Первое слово в начале всего.

***

Я не могу отделить вашу фамилию от вашей жизни, от вас, от вашего тела. Теперь осталось только одно имя, планетарное имя Дюрас. Пять букв содержат в себе все названия книг, все слова, написанные вами. Ту, которая так подписывалась: Дюрас. Это имя, имя автора, имя, стоящее вверху обложек книг на всех языках мира, если его перевести, оно везде остается таким же — Дюрас. Оно само по себе стало общим именем, произносимым кстати и некстати теми, кто читает, и теми, кто не умеет читать, теми, кто ничего не знает о нем. Это имя обречено на лесть и ненависть, имя, к которому ревнуют, имя, смешанное с грязью, которое можно критиковать или использовать как общее место. Имя обожаемое и имя обожания. Это имя не принадлежит никому. И принадлежит всем. Всем, кто читает. Юным читателям, которые в первый раз читают «Лошадок Тарквинии» и которые в восторге будут пить затем «кампари». Оно также принадлежит и тем, кто ничего не понимает, тем, кто ничего не читает. Можно не читать вовсе, пройти мимо этого, ничего не изменится, потому что имя Дюрас уже написано. Его можно найти где угодно, достаточно только произнести его, купить книгу, и вот оно, подаренное тому, кто захочет этого. Его не могут забыть. Нет, это невозможно. И мое имя, Ян, его тоже не могут уже забыть. Ни в коем случае. Оно навсегда написано вами в книгах. Даже если его не произносят, оно все равно существует.

Сейчас прошло уже три года, как вас нет. Nobody. С 3 марта 1996-го ваше тело больше не существует. В то воскресенье его очень быстро увезли в морг на бульваре Батиньоль. Я не хотел больше видеть его, я хотел, чтобы никто не видел вашего недвижного мертвого тела. Как если бы в этом было что-то постыдное. Нельзя было выставлять вас на обозрение. В воскресенье около пяти часов вечера вы покинули квартиру на Сен-Бенуа. Улица почти пустая, пустые летние террасы, никого. Машина, похожая на «скорую помощь» серого цвета, отвозит вас в морг Батиньоля. Вы едете через весь Париж без меня. Я остаюсь здесь. Нужно сказать всем, что вы умерли. Сказать миру, что вы мертвы. Что Дюрас умерла в Париже в это воскресенье 3 марта в восемь часов утра. Об этом должен сказать я. Я звоню в агентство «Франс-Пресс»: Дюрас умерла. АФП просит у Жерома Линдона подтверждения этой новости, может быть, это была чья-то шутка. Я говорю, что да, вы действительно умерли несколько часов назад, это правда, они могут объявить это, новой книги, подписанной Дюрас, больше не будет. Все кончено.

На следующий день я прихожу к вам в морг. Вас уже одели в то, что я дал накануне людям из похоронного бюро. Зеленое с черным пальто, которое вы сшили из отреза, купленного на площади Вандом и подаренного вашим издателем после «Любовника».

Вы знаете, кто я? Я никогда не плачу денег, это подарок моего издателя, Жерома Линдона, вы с ним знакомы? Я никогда не плачу сама. Отправьте счет ему. Ян, дайте им адрес.

В тот день вы покупаете в магазине на площади Вандом три отреза, чтобы сшить несколько пальто. Вы говорите: я не собираюсь стесняться, сказала два, а куплю три. И вы выбираете отрез из верблюжьей шерсти розового цвета, как мякоть клубники, и зеленый с черным, зеленый, как железнодорожный вагон.

А сейчас вы лежите здесь. Лицо должны были чуть-чуть подкрасить, губы слегка тронуты помадой. Вы такая же, как и всегда. Я не замечаю никакой перемены. Нет. Как будто вы лежите в больнице. Я сажусь. Жду. Ни о чем не думаю. Я здесь, рядом с вами. Я жду, как дурак.

Я не знаю, что должен делать. Нечего больше делать. Все сделано. В четверг 7 марта в 15 часов будет служба в церкви Сен-Жермен-де-Пре. А потом вы отправитесь на кладбище Монпарнас. Люди из похоронного бюро сказали, что есть очень хорошее место на краю одной из аллей, слева, недалеко от центрального входа. Рядом Сартр и Бовуар.

Я здесь, рядом с вами. Я жду. Вы ничего больше не говорите. Ваши глаза больше ничего не видят. Я смотрю на ваше лицо. Я не осмеливаюсь прикоснуться к нему. Я не хочу чувствовать холод кожи. Я не могу. Это первый раз, когда я не могу до вас дотронуться. Это мертвое тело, остывшее, холодное, одетое в черное с зеленым пальто и обутое в туфли из светлой кожи, купленные в «Сулье д'Ор» на бульваре Малерб. В тот день вы купили две пары туфель, было лето, мы уезжали в Трувиль. Вы сказали: мне нечего надеть, нужно туда сходить. И мы отправились в «Сулье д'Ор». И вы подарили мне пару сандалий. Очень красивых. Послушайте, в Трувиле, наверное, никогда не видели ничего подобного. Продавщица просит вас расписаться в книге отзывов. Мы очень довольны нашими башмаками.

Я смотрю на вас. Я вижу ваше лицо с закрытыми глазами, но вы не спите. Вы не должны были умереть, но вы все-таки умерли, вы мертвы, я не могу вас поцеловать. Вы действительно умерли.

В четверг утром отъезд из морга в церковь Сен-Жермен. Вы лежите в гробу из светлого дерева. Мне кажется, я помню, что внутри была белая обивка. Ваша голова покоится на маленькой белой подушке. Покрывало на теле тоже белое, видно только лицо, я могу еще его видеть.

И потом вдруг какая-то женщина говорит, что пора, и закрывает ваше лицо белой тканью. Все белое. С головы до ног. Все сделано. Нет больше лица, на которое я мог смотреть. Гроб закрывают. Крышка привинчена. Ваше тело заперто в деревянном ящике.

Мы пересекаем Париж и приезжаем на площадь Сен-Жермен-де-Пре. Вокруг гроба толкаются фотографы, они хотят сфотографировать вас в последний раз, это их работа. Священник выходит встретить вас к дверям церкви. Четверо мужчин вносят ваше тело в церковь. Гроб ставят на каменные плиты у алтаря.

Затем читают «Отче наш» и благословляют вас. Все, кто в церкви, пришли сюда из-за вас, эта толпа вокруг, они вместе с вами. Я не осмеливаюсь дотронуться до гроба, стоящего в метре от меня. Я боюсь сделать это, погладить светлое дерево.

Мы на кладбище Монпарнас. Гроб опускают в очень глубокую яму. Могила рассчитана на три места, поэтому она такая глубокая. Потом кладут цементную плиту. Все сделано, вы замурованы на кладбище Монпарнас, номер 3, бульвар Эдгара Кине в Париже. Позже на каменной плите сверху напишут: «Маргерит Дюрас». И ниже две даты: 1914–1996. А с боковой стороны спереди две буквы: «М. Д.» Вот и все. Одно имя и две даты. Все совсем просто. Ваше имя можно прочитать на этой каменной плите. Оно написано.

Я почти поддался одному искушению, я расскажу об этом. Женщина из похоронной службы сказала мне: месье, вы можете положить в гроб какую-нибудь вещь, таков обычай, вы можете это сделать, пока не закрепили крышку. Я не могу решить, что положить рядом с вами. На следующий день, прежде чем пойти на церемонию вашего окончательного исчезновения — больше никакого тела, nobody навсегда, — я говорю себе, что могу положить в гроб книгу. Я выбираю ту, которую люблю больше других, «Любовь», карманное издание.

В последний момент, когда белая ткань уже закрыла ваше лицо, меня спрашивают, не хочу ли я что-нибудь положить в гроб. Я говорю нет. Я не решаюсь сделать этого. Я слышу: правда не стоит, не надо никакой книги.

Книга остается у меня в кармане, крышка уже закрыта.

Вот. Я хотел вам сказать, что думал об этом, об этой книге, о вас, о том времени, когда вы писали ее, эту Книгу исчезновения. Которая осталась со мной. Которую я могу перечитывать, еще и еще, эти слова, эту фразу, которая очаровывает нас: здесь везде — Сен-Тала, и там, за рекой, — тоже все Сен-Тала. Вы смеетесь. Вы говорите: нужно было обязательно написать ее, эту фразу. Мы повторяем ее. Все время. Всегда, когда едем в машине, мы говорим: здесь — Сен-Тала, и всегда потом и везде снова будет — Сен-Тала. Вы придумываете варианты, вы забавляетесь, ах какая фраза, как я могла написать это, я хотела бы вернуться в тот момент, когда я ее писала. А потом все прекращается. Вы говорите: какая скукотища.

Вот так, все закончилось. Церемония завершилась. Я оставляю вас зарытой в могиле на липовой аллее кладбища Монпарнас в Париже. Вас можно оставить. Можно пойти выпить в «Роузбад», можно пойти поужинать, можно пойти потанцевать на виллу д'Алезиа к подружке. Теперь можно делать все что угодно. Быть вместе. Вас больше нет. Вы лишены воздуха, которым мы дышим, лишены меня, лишены всего мира. Больше ничего. И можно пойти в город, делать все что захочется, есть, танцевать, смеяться, говорить все что угодно, говорить обыкновенные, привычные всем слова. Больше нечего делать, больше нечего говорить. Нет. Больше ничего нет. И я не хочу говорить об этом. Я не хочу говорить о вас. Я не печален. Я ничто. У меня нет больше никакого занятия. Я больше не знаю, что мне делать. Я не знаю, чем занять время. Время. С вами это было легко, я все время был занят, полностью занят каждую секунду заботой о вас, должен был быть внимательным, предупреждать все, что только можно представить. Все, что может не удаться, все, что нужно сделать, чтобы это удалось, причинив меньше боли, как можно меньше, все это исчезло в этот четверг 7 марта 1996 года.

В следующие дни я прихожу на кладбище. Я вижу, как увядают цветы, вижу временную плиту с вашим именем и двумя датами, годом рождения и годом смерти. Я не осмеливаюсь остановиться перед вами. Я испытываю как будто неловкость, мне стыдно, что я не знал, как остановить смерть. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня. Это глупо. Но это так. Я сажусь на скамейку поодаль. Закуриваю сигарету. На мне черные очки. Я ни о чем не думаю. Я не могу представить, что ваше тело уже разлагается, чернеет, теряет прежнюю форму, что больше ничего нет, нет больше вашей улыбки, нет больше прогулок, нет больше слов любви, скандалов, нет больше никакой злости, нет больше супа с картошкой и перцем, нет больше книги, которую надо писать, больше ничего, кроме этого зарытого тела, которое очень скоро тоже исчезнет. И совсем скоро не будет и тела. Остается одна фамилия. Имя цветка, которое вам никогда не нравилось, и фамилия. Пять букв. Дюрас. Имя, написанное на временной плите. Эта фамилия автора, которую вы сами выбрали, название места в Ло-э-Гаронне, земли вашего отца Эмиля, эта фамилия, подаренная вами всему миру, тем, кто захочет услышать ее. Да, любите меня, еще, этого недостаточно, я снова буду писать, писать о вас, давать вам другие имена, я сделаю другую книгу, я еще не знаю, как назову вас, но я придумаю, мне всегда удавались имена, названия и книги, я пишу лучше, чем все остальные. Мы смеемся. Мы говорим да, мы займемся этим. Поедем в Трувиль. Мы в «Рош Нуар», в вашей спальне, которую вы называете темной комнатой возле Атлантического океана, в комнате лета 80-го, комнате нашей первой ночи, только вы и я, давайте, идите же сюда, не скромничайте, посмотрите на меня, я покажу вам, что нужно делать, идите сюда, ласкайте меня. И я, я делаю все, что вы мне говорите. Да, еще, любите меня, еще, и я люблю вас, только этим я и занимаюсь, и вы не знаете, до какой степени это может быть сильно, так сильно, что я уже не могу больше этого делать, так сильно, что хочу все бросить, бросить вас, расстаться с жизнью, что я не знаю, как мне быть с вами, я сыт по горло и вами, и книгами, которые все время нужно писать, и вашей любовью, и тем, что вы отказываетесь от меня. Я не знаю, что делать. Вы говорите: все будет как надо, не думайте об этом, ваша усталость пройдет. Это всегда так. Я тоже иногда совсем не могу выносить вас, а потом все становится как прежде. Никто не знает, почему так происходит.

И это продолжается дни и ночи напролет, красное вино, книги, фильмы, крики, попытки бегства. Ян, я знала, что вы вернетесь, куда вы пойдете? И вы улыбаетесь, каждый раз обещая: я не буду больше злиться, я клянусь тебе в этом, ты сможешь делать то, что ты хочешь, даже пойти вечером выпить стаканчик, мне наплевать, ты сможешь делать что захочешь.

Это неправда. Вы не лжете, но вы знаете, что это невозможно, что вы так устроены, что вы не сможете измениться, никогда.

Вы говорите: я не злая, я умная. И это правда, вы не злая, но вы причастны к какому-то виду зла. Но вы не злая. Нет.

Вы никогда не делаете зла. Вы пишете. Вы не доходите до того, чтобы совершить настоящее зло. Может быть, иногда. И я спрашиваю: почему вы это делаете со мной, почему? Вы говорите: я прошу у вас прощения, я ничего не могу с этим поделать, мир невыносим, я больше ничего не хочу, даже вас, я хочу разрушить ваше существование, я ничего больше не хочу, я не знаю, как из этого выбраться, я думаю, все пропало, думаю, уже не стоит ничего делать, ничего не существует, ничего нет, все кончено.

Иногда вы уверены в том, что все мы кем-то оставлены. Вы были уверены, что ваша мать не любила вас, что ее единственной любовью был ваш брат, Пьер, вы не можете жить, если не вы самая желанная, вы не выносите этого. Вам надо было быть одной-единственной, чтобы никто, кроме вас, не был нужен этой женщине, которую вы любили больше всего на свете, вашей матери. После «Любовника» вы говорите: я их всех сделала невинными, всю эту семью, даже старшего брата Пьера, все стали хорошими. Но все они были сумасшедшими.

Нет, нас никто не бросал, никто не оставлял нас, говорю я. И я думаю, что вы хотели проверить это вместе со мной, когда я был рядом, вы проверяли это каждую секунду.

Ведь это же невозможно, почему вы остаетесь со мной, не понимаю, если это из-за денег, то вы ведь знаете, что ничего не получите, вы круглый ноль в периоде, чего вы хотите, кто вы, я вас не знаю.

Нет же, это возможно, это правда, я здесь, вместе с вами, я не оставляю вас, и вы не оставляете меня, за исключением лишь того дня 3 марта 1996 года, мы не покидали друг друга, с этим ничего нельзя сделать, почему, почему это так, откуда эта уверенность? Оттого что Бог не оставляет нас. Никогда. Ни в коем случае. Даже когда мы о нем забываем.

Он хранит нас.

Я просто повторяю вам: вы никогда не были никем оставлены, ни вашей матерью, ни мной, ни Богом. Потому что каждый день вашей жизни вы искали нужное слово, вы писали слова, предложения, истории, иногда очень простые с виду, как песня «С Капри покончено» или как сюиты Баха, Шуберта и песни Пиаф. «Можно сойти с ума оттого, что я люблю тебя, как я люблю тебя, любовь моя, любовь моя». Когда я слышу эту песню, я действительно становлюсь сумасшедшим, я плачу, да, все это, вся ваша жизнь до 29 февраля 1996 года, слова, поиск правды, которую можно прочитать теперь на любой написанной вами странице и можно слышать, как ваш голос говорит эту правду, вы ищете нужное слово, и находите его, и произносите это слово. Так вы живете.

Вы часто говорите: я не занимаюсь литературой, я не занимаюсь кино, я занимаюсь совсем другим. И тем не менее вы пишете, пишете истории, простые истории, истории, которые заставляют плакать, смешные истории. Вы обожаете Чаплина, вас зачаровывают фильмы Чарли, заставляют смеяться и плакать, вы говорите, что это гений, это абсолютный гений. И я отвечаю: вы — воплощение сути Расина и Чаплина. Вы живете в немыслимом измерении высокой комичности и несмешной правды, настоящей правды, о которой знают лишь дети, некоторые дети, которые очень серьезно играют в свои игры, эти дети знают, что они играют, и забывают, что это игра.

Вы говорите: Дюрас не существует. И вы говорите: Дюрас значит писать. А я отвечаю: имя Дюрас участвует в божественном действе. Достаточно прочитать то, что вы пишете. Правда. Уметь читать и сами слова, и то, что между словами, то настоящее, перед чем никто не может устоять, устоять перед волнением узнавания, перед истиной. Подлинной. Прекрасной. Простой. Посмотреть, из какой тишины это приходит и какая тишина приходит потом. Увидеть, что слова ничего не значат и нужно пройти через их пустоту, иначе ничего не получится. Может быть, когда-то все началось именно из-за этого — первые люди хотели что-то проверить. Любовь, может быть. Сказать о ней недостаточно, и как это сказать, как сказать: я люблю вас больше всего на свете и еще больше? Нет, это невозможно, это нужно написать, нужно, чтобы это сказал жене французского посла впавший в немилость вице-консул в Калькутте, нужно, чтобы вы, М. Д., написали это.

Я люблю вас больше всего на свете.

Иначе ничто не было бы возможным, невозможно было бы говорить, нечего было бы сказать, никакой любви, ничего.

За несколько дней до смерти вы говорите: я за все прошу у вас прощения. Я говорю вам это еще раз сегодня: мне нечего вам прощать, нечего, я могу простить все что вы захотите, если так будет надо, но это не я должен прощать. Я думаю, что вы сами должны простить себя. Но за что, на самом деле, прощать? За что просить прощения? За то, что мы недостаточно любили друг друга. Никогда не любили достаточно. — Я тоже недостаточно любила вас, я тоже не всегда была права с вами. — Я тоже, как вы, пытался сделать все, что я мог. Не только ради вас, не только, но вместе с вами. Пытался жить в правде, и ради вас, и ради себя самого, и ради книг. Мы связаны с вами всем, начиная с темной комнаты, в которой писали, и заканчивая нашей любовью к миру.

Вот что я отвечаю вам, и вы давно это знаете, знаете, что я не должен был знать, знаете то, от чего меня охраняли, потому что знать это, наверное, было слишком тяжело, так тяжело, что хотелось покончить с жизнью, так тяжело, что невозможно было это принять. Так что нам нужна была эта обыкновенная жизнь, нам нужны были любовь, ревность, злость, неискренность. «Музыка» перечитана и исправлена. В это невозможно поверить после всех наших сцен, выброшенных с балкона чемоданов, постоянных фраз вроде «Все кончено, я больше не люблю вас, вы ничтожество». И я ударял вас, и вы говорили: Ян, умоляю вас, не убивайте меня, у меня уже везде синяки, я вызову полицию, я не хочу умирать. И вино в непонятных бистро за городом, ночные прогулки в Булонском лесу, дверцы, закрытые на два оборота, перстни, спрятанные под сиденьем: Ян, мы никогда не знаем, чего они захотят, они ведь могут и палец отрезать, чтобы украсть перстень. Я спрашиваю себя: как можно быть проституткой? Вы смотрите на мужчин, женщин, трансух, которые тоже смотрят, кто идет мимо и потом может вернуться. И мы смотрим, боясь, думая об этих людях, мы в том же лесу, что и они. Вместе.

Все это и все остальное, о чем невозможно сказать, замыслы книг, фильмов, обещания, постоянные «мы займемся этим, это идея», а потом — нет, мы беремся за что-то другое, нужно опять писать, ездить каждый день в Кильбёф-сюр-Сен, выпивать по стаканчику в отеле «Марин» и смотреть на паром, который идет в Пор-Жером: посмотрите, Ян, какой он изящный, этот корабль, он плывет, пересекает Сену, он делает свою работу и занимается только этим. И мы тоже идем на паром. Выходим из машины, вы стоите у поручня, переправа длится несколько минут, вы смотрите на Сену и говорите: Меконг. И мы сходим на берег и едем вдоль берега на машине, иногда до самого Вилькьера. И возвращаемся на пароме обратно. А позже в книге появится, чтобы исчезнуть, поэма «Эмили», о которой будут читать во всем мире, она и он, Кэптен и его жена, я люблю их до безумия, я никогда не писала еще такой книги, такой правдивой, что хочется даже кричать.

Книга называется «Эмили Л.».

***

Да, мы должны были жить как все. И мы жили как все. У всех одна и та же история. У всех все одно и то же. Одно-единственное общее несчастье, разделенное со всеми остальными. И одна любовь. И вот эта наша любовь тоже. Вы и я. Together. И теперь вас нет, потому что вы умерли, потому что вы лежите на кладбище Монпарнас, куда я прихожу посмотреть на вашу могилу и где я не осмеливаюсь смотреть на нее и иду мимо, я прохожу вдоль кладбищенской ограды, вечером ворота всегда закрывают, вас охраняют за этими стенами, за вами следят, как за той, другой, которая была в Калькутте, везде и всегда одни и те же замкнутые, охраняемые стены, во всех книгах. Ваше имя выгравировано на плите, за вами наблюдают. Есть часы для посещений. И, когда я прихожу, я не осмеливаюсь подходить к могиле. Я не могу прочитать это имя. Эти две даты.

Что это значит?

Через две недели после 3 марта я ухожу из дома номер 5 на улице Сен-Бенуа. Мне нечего больше там делать. Все кончено. Все мертво. Эта квартира больше не имеет никакого значения. Она пуста. Я беру с собой две большие сумки и иду в комнату, которую вы оставили мне на этой же улице с другой стороны, возле кафе «Флор», у вас будет хотя бы крыша над головой, Ян, я не хочу, чтобы вы остались на улице.

Я перехожу улицу, поднимаюсь в эту комнату и запираю дверь. А потом я начинаю всего бояться, я выхожу все реже и реже и заказываю все на дом, и еду, и, главное, выпивку, целыми неделями я ем пиццу, потом кускус и затем месяцами весенние рулеты и китайские салаты. Я никуда не выхожу. Я боюсь. Я не хочу жить. Я не знаю, как мне убить себя. Я смотрю подряд все программы по телевизору, слушаю радио, но не «Франс Мюзик», а только одни глупые песенки, все хорошо, мне все подходит, я больше ничего не читаю, кроме газет иногда, я выхожу, только чтобы купить в киоске «Либерасьон» и «Монд». Я решил повеситься на оконной раме. К ее углу я привязал ремень. Встал на стул, просунул в петлю голову, у меня все получалось, моя голова прекрасно прошла в эту петлю, попытка выглядела вполне убедительно. А потом я подумал, что из-за тяжести пояс порвется или же не выдержит рама, я стал думать, что я лишь начну задыхаться, но не смогу повеситься и умереть, что это не самое удачное решение. Я думаю о метро, потом о Сене. Я думаю о револьвере, но как я могу купить его, как можно в таком состоянии пойти и купить оружие, я не могу сейчас выйти. Уже много недель я не моюсь, не чищу зубы, не мою голову, я больше не бреюсь, от меня, наверное, плохо пахнет, вся эта грязь уже должна быть видна, грязные рубашки, грязное постельное белье, сваленные в кучи газеты, разбросанные по полу бутылки из-под красного вина, белого вина, розового вина. Через несколько месяцев почти вся комната завалена одними газетами и бутылками. Я еще спускаюсь, чтобы выбросить остатки еды, говорю себе, что по крайней мере не будет вонять гнильем. Я в полном сознании, я лишь немного пьян, настолько, чтобы в любой момент уснуть, меня больше нет, нет больше ни дня, ни ночи, нет времени, я на помойке. Мне хорошо от этого. Я сам — помойка. Я ни о чем не думаю. Я не думаю о вас. Хотя нет, иногда со мной это случается, я говорю себе, что должен пойти на кладбище, сходить на вашу могилу, убрать увядшие цветы, привести все в порядок, у меня не получается дождаться автобуса, поймать такси, я не могу больше перейти бульвар Сен-Жермен, я боюсь упасть, боюсь кого-нибудь встретить, боюсь, что меня увидят таким, спросят, как дела, я разучился ходить. Очень поздно, когда все уже закрывается, я спускаюсь в табачную лавку, потребность курить заставляет меня пойти туда, пересечь бульвар и купить блок «Бенсона». Я дрожу. Я боюсь, что у меня не получится. Но потом каждый раз у меня получается. Это потрясающая победа: у меня есть сигареты на несколько дней, у меня есть вино, которое принес недавно молодой китаец, все нормально, я пока не кончаю с собой. Я даже больше не думаю об этом. Я ложусь на кровать. Я курю, я что-то слушаю по радио, все хорошо. Я жив. Кто мог прийти сюда за мной? Я заперся в этой комнате-помойке, и вас здесь нет. Это не депрессия, нет, просто усталость, бесконечная усталость, накопившаяся с лета 80-го, усталость от всей той жизни, от книг, от вас, от самого себя, от всего вместе, понимаете? Я больше не могу. У меня нет больше никаких сил. Я больше ничего не понимаю. У меня нет никакого занятия, и я не умею позаботиться о себе, я не знаю, как жить одному, без вас. Я не хочу быть без вас, я не хочу говорить о вас, ни с кем, даже с самим собой, я не забываю о вас, но я недалек от этого, мое отвращение настолько велико, что воспоминание о вас живой невыносимо. Я вновь вижу ваше лицо в морге Батиньоля, ваше неподвижное тело, одетое в зеленое пальто и в туфли из светлой кожи, я вижу все это и понимаю: вы мертвы. Вас больше нет. Вашего тела не существует, за ним нельзя ухаживать, мыть, заставлять есть, ласкать, любить, смеяться, плакать. Я не могу больше дарить вам свою заботу. Вас больше не существует, вы не можете коснуться меня, забрать меня с собой за пределы смерти. Ничего больше нет. Я остался здесь, а вас похоронили в глубокой яме на кладбище Монпарнас. Я не мог сделать иначе. Нужно было избавиться от вашего мертвого тела. Его невозможно было оставить на улице Сен-Бенуа. Что делать с мертвым телом? После вашей смерти именно я должен был позаботиться о том, что с ним станет. Его нужно было убрать, чтобы оно исчезло, чтобы никто не видел его, чтобы похоронное бюро сделало для этого все необходимое, это их профессия, они знают, что нужно делать, я же сделал все что мог, я больше ничего не могу сделать для вас. Я отпускаю вас.

Вот так. Я здесь, в комнате на улице Сен-Бенуа, а вы на кладбище Монпарнас. Это слово: nobody. Тело — это ничто, это никто. Мертвое тело — это ничто.

Мое немытое тело пока что-то еще из себя представляет, потому что я ем, пью. Мне не удается покончить с собой, таков древний запрет, он все время дает знать о себе, ты не должен никого убивать, ты не должен убивать себя. Я ни с кем не разговариваю. Я ни о чем не думаю. И тем не менее этот запрет все время напоминает о себе, может быть, именно это спасает мне жизнь, и получается так, что каждый день я говорю себе: я решу это завтра, я решу завтра, что нужно сделать, чтобы все закончилось, жизнь прекратилась. Я не испытываю страдания. Я ничего не испытываю. Я не плачу. Только когда слышу ваше имя по телевизору, только когда вижу ваше имя или фотографию в газете. Когда в «Галлимаре» появляется издание в серии «Кварто», я натыкаюсь на первой странице «Монд» на вашу фотографию, сделанную Ричардом Аведоном. И я вижу ваш взгляд. Вы смотрите прямо в объектив, у вас очень сильный взгляд на этом снимке, вы ни на кого так не смотрите, на меня, может быть, потому что в этот момент именно я смотрю на вас, как знать, нет, я думаю, что вы чувствуете себя совсем потерянной, вы видите то, что не может быть видно, словно откуда-то сверху. Я очень долго смотрю на эту фотографию и потом вырезаю ее, приклеиваю скотчем к стене напротив кровати. Я больше не смотрю на вас.

Я вижу, что для вас ничто не имеет значения, кроме одного: писать. Что я ошибался все это время, что любовь никогда не существовала, что вам была нужна только книга, которую вы писали, а я ни на что не гожусь, я ничто для вас, это правда.

За несколько недель до 3 марта 96-го вы говорите: для меня умереть ничего не значит, но для вас это очень серьезно, вы увидите, как без меня будет сложно, как сложно жить без меня. Это почти невозможно.

И вот теперь мне сложно. Даже больше, чем сложно. А вы, что вы делаете без меня, как вы живете без меня там, где вы есть? Об этом никто не может ничего знать. Я здесь, в этой комнате, с каждым днем все более и более грязной, я больше не спускаюсь, чтобы выбросить остатки еды, по комнате летают мухи, я больше не открываю окон, я больше не спускаюсь купить газеты, тем хуже, только молодой китаец приходит около семи часов вечера с едой, двумя бутылками вина и сигаретами. Я оплачиваю все банковской карточкой, она еще действует, на счету пока еще есть деньги. На этих двадцати пяти квадратных метрах скопилось уже столько пустых бутылок, что я время от времени спотыкаюсь и падаю. Почти все время я лежу в кровати. Я жду. Ваше лицо начинает исчезать, стираться, а я уже не знаю, что сделать, чтобы жизнь прекратилась, чтобы моя жизнь прекратилась, я больше ничего не представляю себе, ни о чем не думаю, я отупел от вина, мой желудок болит, я чувствую жжение, меня тошнит, везде только одна грязь, внутри и снаружи, смотреть не на что, время остановилось. И вы — в яме на Монпарнасе, в могиле, о которой никто не заботится, я уверен, там скоро все станет как здесь. Мне нужно выйти на улицу, я обещаю себе, что завтра рано утром я поймаю возле «Липп» такси, пересеку бульвар и буду там. Это ничего не стоит, я могу это сделать, у меня есть черные очки, все будет нормально, я начинаю готовиться, проходит какое-то время. Но нет, я остаюсь в комнате. Это невозможно, я не могу спуститься по лестнице, я упаду. Я не могу поехать на кладбище, я никуда не могу поехать, я остаюсь у себя, снова ложусь на кровать, пью, курю. Я жду. Пустота.

А потом это случается. Наступает 30 июля 98-го. Я говорю: если мне не удается убить себя, если ничего не получается, я не могу умереть от голода и жизнь не оставляет меня, то, значит, я должен жить, я жив, значит, у меня нет никакого желания кончать с собой, я тешу себя сказками, я глуп. И внезапно мне надоедает эта глупость, жить в грязи и помойке. Рагу из телятины, чистые простыни, ванна, чистые волосы. Все это. Все возвращается. Неожиданно. Все это очевидно.

Я звоню своей матери. Плача, прошу забрать меня. На следующее утро она приезжает на машине из Ло-э-Гаронна вместе со своим мужем Пьером. Я предупредил ее, что поправился на двадцать килограммов, что у меня трехмесячная борода, что от меня плохо пахнет и мне нужно будет помочь спуститься по лестнице. Мать ничего не отвечает на это. Она говорит только: мы приедем утром в девять часов. Ночью я бреюсь, решаю побриться, чтобы лучше выглядеть и хотя бы немного походить на человека. Если человек бреется, то это уже неплохо. Мне требуется довольно много времени, сначала я обрезаю бороду ножницами, потом бреюсь бритвой. Я смотрю на себя в зеркало. Я вижу, что это я, я живой, скоро приедет мать, она ждала моего звонка с 3 марта 1996 года, она знает, что я не умер, она вот-вот будет здесь, через несколько часов, все начинается заново, мне нужно было сказать только одно слово, чтобы все снова стало как прежде. Я — самый желанный, единственный, без всяких имен, книг, историй. Любовь, до того как ей дали название. Слова не нужны. Литература, в конце концов, ничто, нужно не заниматься литературой, а делать что-то другое, как раз то, чем занимались вы, когда писали каждую из своих книг, то, что вы все еще делаете со мной, с помощью слов и того, что затмевает литературу. Прийти к этому. Прийти к правде. К любви. И я должен был быть самым желанным, одним-единственным, и ради вас, и ради книг. Никто другой. И я все принимаю. Я здесь, вместе с вами, только ради вас, из-за вас. А вы ради меня. Больше, чем целый мир. Все истории о любви и вся любовь всего мира пройдут сквозь вот эту любовь. Какую именно? Какую любовь? Об этом никто не знает. Этого не нужно знать. Не нужно этого называть.

31 июля 1998 года в девять часов утра приезжает моя мать. Мы обнимаемся. Пьер берет две сумки грязного, вонючего белья, и я запираю дверь. Я спускаюсь по лестнице, оказывается, я могу это сделать. Я не ходил уже много недель. Машина стоит внизу возле подъезда. Я оставляю свою комнату на улице Сен-Бенуа. Мы пересекаем всю Францию. Едем в сторону Ло-э-Гаронна. Я смотрю за окно. Смотрю. На все подряд. И потом на обочине ем сэндвич с ветчиной и сыром. Он очень вкусный. Хлеб совсем свежий. Это поразительно: вы видите, это не так сложно, вы голодны, вы едите, ваша мать прекрасно готовит, вы будете жить, так надо, так все устроено, не задавайте себе лишних вопросов. Не надо убивать себя, это слишком наивно, смерть ведь все равно существует, и не надо ее торопить, это не имеет никакого смысла. Нет, оставайтесь пока вместе с матерью, а потом станет лучше, вы начнете писать. Вы будете писать мне, я уже говорила вам об этом, вспомните, я — золотой сюжет, я вместе с вами, все наладится, у вас будет хорошо получаться, легко, я уверена в этом, сначала нужно хорошо есть, хорошо спать, забыть, забыть меня, да, сделайте это, а потом мы станем еще ближе, я уверена, и любовь будет еще больше, любовь как в той книге, которую я могла бы написать, сама, которую я давно писала, вы вспоминаете, все эти книги, написанные нами вместе, together, я не могу их забыть, это лучшее, что мы сделали, ах, какая любовь, как в жизни, словно все это никогда не кончалось, как будто все началось заново, я говорю вам, Ян, это еще не конец, не плачьте больше, не нужно, давайте прогуляемся по Орли, мне очень нравится Орли ночью, когда нет самолетов, когда все совсем темное, мне нравятся фонари по пути к Орли, их изгибы, смотрите.

И я смотрю. Мы пересекаем Францию, приезжаем в Ло-э-Гаронн, я вижу даже дорожный указатель, на котором стоит название «Дюрас». Мы едем мимо виноградников. Приезжаем в Ажен. Здесь я остаюсь на три месяца. Я слежу за собой. Обо мне заботятся. Моя мать все время рядом. Я рядом с матерью. Я выхожу на улицу, иду вдоль канала, я умею ходить, мне уже не так страшно. Все будет хорошо. Страх исчезает. Я читаю Жюльена Грина. Я могу читать и понимать что-то, это работает. Я разговариваю с матерью. Она слушает. Мы смеемся, шутим. Вместе готовим. Ей тоже стало лучше, потому что я здесь, потому что я не умер, запершись в комнате на улице Сен-Бенуа. Нет, я не умер. Я открываю глаза. Ее сын не умер. Пока еще нет. Я вновь звоню нескольким знакомым, пишу им.

Я повторяю одно и то же: я жив.

Я читаю книгу «Меланхолия I». Автор норвежец. Это история любви, совсем простая, которую мог бы написать и я. Я звоню в Берген. Я спрашиваю: вы Джон Фосс? Он отвечает: I am the writer. Его зовут Ларе. Ее зовут Элен. Ларе сходит с ума от любви к Элен. Ларе постоянно носит с собой два тяжелых чемодана: он не знает, куда идти. Где ему запереться. Где оставить свою тяжесть.

Это мое первое путешествие в одиночестве. Я еду в деревню недалеко от Тулузы повидаться с подругой и ее сыном. Я боюсь ехать в поезде, поэтому беру до Рабастена такси. И здесь я встречаю чудо — это Балтазар. Ему около одиннадцати. Может быть, это именно тот ребенок с серыми глазами, о котором вы писали. Может быть, это я. Я узнаю его сразу же. Он живет один со своей матерью в большом доме посреди полей, каждое утро он перед школой звонит в Париж отцу, родители очень его любят. Это не просто умный и одаренный во всем ребенок. Этот ребенок красив во всем. Он все знает и не хочет этого показывать, он не хочет причинять другим боль и мне тоже. Он часто молчит. И смотрит. Он очень робок, потому что знает все, что произойдет. Он не хочет упражнять свой ум за счет других, причиняя им зло или боль, он не смог бы этого сделать, разве что случайно, поэтому он очень внимателен, к самому себе, к своей матери, к отцу, ко мне, ко всем остальным, он хочет оставаться добрым. И уже сейчас он неприступен. Он одинок и знает это, но он не грустит, он всех любит. Он невинен и одновременно обо всем уже знает.

Этот ребенок мне бесконечно нравится. Я люблю его. Я не могу сказать ему об этом. Я напишу ему. Так намного проще. Я напишу ему, как написал бы кому-нибудь другому или самому себе.

Вы любите Балтазара, и я люблю его вместе с вами. Мы смотрим на него вместе. Мы боимся за него, смотрим ему в глаза, смотрим, как прямо он держится, с той же осанкой, что была у того ребенка летом 80-го.

А потом, 16 ноября 1998 года, я уезжаю. Я решаю вернуться в Париж. Я оставляю Ло-э-Гаронн, Ажен, в котором ваш отец, Эмиль, учился в педагогической школе. Я доехал до Дюраса, видел дом Платьера — одни руины, словно картинка из «Ее имени в пустой Калькутте». Там есть дерево, выросшее внутри стен. Остались только развалины и это дерево, заполнившее собой опустошенный дом. Я ходил на кладбище и видел семейный склеп. На нем написано имя вашего отца. Кладбище находится посреди поля. Все спокойно, все в порядке. Вот так, я побывал здесь без вас. Перед смертью вы хотели еще раз увидеть могилу вашего отца, Ян, давайте съездим туда, я прошу вас, я хочу еще раз посмотреть на эти места, на эту деревню, где мой отец умер в одиночестве, далеко от нас, от моей матери, от своих детей, от меня. Но я не хочу туда ехать. И в первый раз я не уступаю вам. Я боюсь, что во время поездки вы можете умереть. Уже несколько месяцев вы очень слабы, каждый день я думаю, что это последний день, это чудо, что каждое утро вы живы. Я не хочу видеть вас на улице, за пределами дома, не хочу, чтобы вы умерли во время этого путешествия на дороге. Я хочу, чтобы вы оставались здесь, в этой квартире, одна вместе со мной, только со мной, я не хочу, чтобы кто-то видел, как вы умираете. Я охраняю вас от всего мира, я знаю, что все это напрасно, что вы уже позабыли об этом мире, что вы уже не принадлежите ему, и все же нет, вы вместе со мной, мы не оставляем друг друга, я жду вместе с вами смерти, мы вдвоем только этим и занимаемся, ничто не может отвлечь нас от этого, мы не знаем, что именно 3 марта будет тем днем, воскресеньем, мы не знаем, что осталось всего несколько недель, мы живем так, словно это может продолжаться вечно, и иногда я верю, что вы бессмертны. Что ни в коем случае вы не можете умереть, что вы не можете так поступить со мной, оставить меня, оставить мир, больше никогда не писать. Больше ни на что не смотреть. Не видеть никогда Балтазара. Никогда не видеть больше меня. И однажды, в самом начале 1996 года, вы говорите: с Дюрас все кончено. Я молчу. Я не пытаюсь утешить вас, придумать какую-нибудь ложь, это уже не сможет помочь, правда до конца должна оставаться правдой. И вы говорите: все кончено, я больше ничего не пишу. Я осмеливаюсь сказать вам: эту книгу нужно закончить, эту Книгу исчезновения, мы должны дописать ее. Вы смотрите на меня, а потом говорите: нет, все кончено, вы это знаете.

Я опускаю глаза.

Мы молчим.

Это путешествие в Дюрас я совершаю в одиночестве, без вас. И я прошу вас простить мне это. Я не хотел брать вас сюда с собой до 3 марта 1996 года. Вы не умерли бы во время поездки, но как можно было знать об этом заранее, как допустить такой скандал: Дюрас умерла на дороге. Не в аварии, нет, просто умерла в машине, как еще можно сказать об этом иначе. Ее взял с собой один сумасшедший, который не видел, что смерть близка.

Я не сумасшедший, вы не умерли на дорогах Франции. Вы умерли в вашей постели, на улице Сен-Бенуа, в доме номер 5, вы держали меня за руку, вы держали мою руку до самого утра, рядом не было никого, кто бы мог это увидеть, только вы и только я, и что мы увидели? Ничего, просто что сердце перестало биться, и все. Здесь нечего было видеть. Никто не знает, что такое смерть. Я знаю, что вы перестали дышать. Что тело стало неподвижно. Это все.

Где вы?

Неизвестно.

Никто. Невозможно думать о каком-то определенном месте, о каком-то определенном времени, отличных от того времени и пространства, в которых мы пребываем. Невозможно представить себе это слово — «бесконечность». Это всего лишь слово. И тем не менее можно представить себе, что оно обозначает, что-то реальное, иногда, на одно кратчайшее мгновение, на несколько секунд, даже нет, на один миг, мы никогда не знаем об этом заранее, об этом невозможно знать заранее, это приходит само собой. Мы верим в это. И все. Все просто.

Вот: за несколько дней до 3 марта вы сидите в большом красном кресле, полусонная, вы не смотрите телевизор, вы больше почти ничего не видите. Я сижу на заваленном подушками диване и смотрю на мелькающие на экране картинки. Внезапно вы поднимаетесь. Я не останавливаю вас. Вы стоите, держась за кресло. Я в нескольких метрах позади вас. Я смотрю на вас. И потом вы хотите подойти к столу, и в этот миг я замечаю, что вы начинаете падать, очень медленно, я подбегаю к вам, когда ваша голова уже почти коснулась пола, я подхватываю вас, вы не ушиблись. В эту секунду, когда я успел остановить вас и держу на руках, я замечаю, что вы смотрите на меня. И ваш взгляд говорит: я люблю вас больше всего на свете. И я знаю, что вы тоже меня любите.

И вот все кончено. Мы никогда не забудем друг друга, мы никогда не оставим друг друга.

Вы ничего не можете сделать, чтобы я не умерла, вы ничего не можете с этим поделать, и я тоже, я знаю, что это невозможно, я не могу избежать этого, я очень хотела бы остаться с вами еще, но это невозможно. Это не грустно, вы знаете. Это ничего не значит.

Ваше тело лежит в могиле на кладбище Монпарнас, и что? Что это значит? Nobody. И что? Я здесь. Я думаю о вас. Этого достаточно. Нет ничего другого, что можно сказать. И тысячи читателей по всему миру. И дети, которые только начинают читать. И очарование. Все как в самом начале.

Я начинаю все заново, еще раз. Чтобы пережить тот момент, когда я смогу понять, что это значит: думать о ком-то, думать о вас. Что значит думать? Может быть, это значит думать с такой силой, что больше ничего другого не существует, никаких воспоминаний, ни следа чего-то другого, никакого времени, только одна любовь, как будто это слово было еще до того, как кто-то его придумал. И потом еще другие слова, которые предстоит придумать.

Нет, это невозможно, это невозможно написать. Я умоляю вас, оставьте меня в покое, это слишком утомительно, слушать все это. Давайте пойдемте гулять, в Гавр, поедем посмотрим на море, на корабли, на чаек, вам станет лучше и мне тоже, идите за машиной, я вас жду.

Да, мы едем и поем «Blue Moon», песню, которую играют на фортепиано, которую поют во всех машинах на всех дорогах Нормандии, вы и я, мы сидим в тачке и поем во все горло «Blue Moon», да, мы поем, я фальшивлю, тем хуже. А потом нужно возвращаться. Нужно работать. Нужно писать книгу. Последнюю книгу.

***

Иногда, довольно часто, вы говорите, что у вас нет никакой необходимости писать, вам это больше не нужно, какое счастье.

Я ни к чему не привязана. У меня есть прекрасная возможность ничего не делать, абсолютно ничего. Ничего этого уже не нужно. Все и так хорошо. Не нужно менять мир, не нужно менять людей, все и без того красиво, замечательно, в некотором роде мир прекрасен. Достаточно только посмотреть на него, посмотреть на людей, которые в нем живут, посмотреть по-настоящему и быть вместе с ними, быть вместе в том мире, где каждый на своем месте, на своем настоящем месте. Иногда мне кажется, что зла вообще не существует. Что за неимением всего остального нам не хватает этого зла, ведь никто не умеет любить, всего-навсего быть с кем-то, с вами например. И это вас раздражает, вы приходите в ярость: ведь тогда невозможно жить, ничего не делая. Все это очень сложно. Сложно до такой степени, что хочется покончить с собой. Я пробовала, но не смогла. Я пишу, снимаю фильмы, ставлю пьесы. Я не могу оставаться здесь под этим кошмарным вентилятором, в Калькутте, я не Анна-Мария Гуарди, ни в коем случае, я придумала эту женщину, которая принадлежит тем, кто захочет ее, которая отдает себя, лишенная всего, запертая в резиденции посла Франции в Калькутте, это я пишу про нее, я придумываю ее полностью, я хотела бы быть на ее месте, но это невозможно. Я — та, кто об этом пишет. И только. Это я заперла Анн-Мари Штреттер, надежду всей европейской музыки, это я придумываю вас, вы — ничто без меня, вы ребенок с глазами серого цвета, вы брат Агаты, вы человек с Атлантики, вы Ян Андреа Штайнер, человек с голубыми глазами, черными волосами, больной смертью, вы любовник, уже не знаю, кто еще, я создаю все это, а вы — никто, я — единственная, кто что-то знает о вас, я сижу во всех этих комнатах, в которых мы живем в Трувиле, Париже, в Нофль-лё-Шато, и везде вы — вместе со мной. Я не могу ничего с этим поделать. Я пишу. Я занимаюсь только этим, я обречена на это чудесное несчастье — писать, пытаться быть вами, человеком, который все время лежит ничего не делая, обречена все время пытаться увидеть правду. Мне необходимо каждую минуту придумывать вас.

Кто вы, я ничего не знаю о вас, откуда вы появились? Вы путаете меня, вы пришли, чтобы убить меня, ведь так, давайте, скажите же это наконец раз и навсегда, скажите, говорите же, вместо того чтобы молчать целый день и думать, что когда вы молчите, то выглядите умным. Ну что же, это ничего не значит, ноль во всем. Nothing.

Вы начинаете все заново. Опять. Хватит с меня Дюрас. Что я здесь делаю вместе с вами, терпя эту ничтожную жизнь? Вы — бедная женщина, только и думающая, что о словах и книгах, которые нужно написать, о все время начинающейся одной и той же книге, одной и той же истории, что это за история!

Замолчите. Останьтесь таким, какой вы есть. Я прошу вас только об одном: не кончайте с собой. Это тяжело, я знаю, вы и так ничего не делаете, но попытайтесь не убивать себя. Поклянитесь не делать этого.

Я не клянусь. Никогда. Я просто говорю, что остаюсь с вами. Я не ухожу. Не умираю.

Я спрашиваю себя о том, куда вы потом пойдете, у вас нет дома, нет друзей, все выставляют вас за дверь, только я принимаю такого типа, как вы, я не знаю, кто вы. Может быть, мы похожи, не знаю, я так не думаю, я гораздо умнее вас, это да, это ведь потрясающе.

И я остаюсь. Снова пытаюсь уйти, еду в один из дешевых отелей рядом с Аустерлицким вокзалом, у меня всего один чемодан, целый день я сплю, вечером пью пиво в привокзальном ресторане, теряюсь в толпе пассажиров, которые садятся в поезд и знают, куда они едут, в толпе тех, кого ждут в каком-нибудь городе, в каком-нибудь доме, смешиваюсь с людьми, у которых много чемоданов, с людьми, которые в чем-то уверены. Я смотрю на них, пью много пива и возвращаюсь в отель. Так продолжается, как правило, две или три ночи максимум, и потом, уже очень поздно, я звоню вам. И слышу ваш голос: это вы? Вы не умерли? Где вы? Я не хочу вам говорить, где я, я не хочу больше вас видеть, я не выношу больше ни вас, ни Дюрас, ни всех ваших историй, в которых никогда ничего не происходит. Вы говорите: перестаньте, вы слишком много выпили, скажите мне, где вы, и я за вами приеду, выпьем по стаканчику. А потом разойдемся навсегда, если именно этого вы хотите. Я согласна, со мной невозможно жить, с писателем невозможно жить, я знаю, уезжайте, надо иметь талант, чтобы жить со мной, что ж, тем хуже. Вы больше меня не выносите, я понимаю. Выпьем по стаканчику вместе последний раз.

Я говорю, что согласен. Она говорит, что сейчас приедет. Мы выпиваем. Мы не расстаемся. Она говорит: ну и комедию вы устраиваете, просто немыслимо, и к тому же я плачу еще за отель, у вас нет ни одного су, в это невозможно поверить, и я все это терплю. Ладно, поедем до моста Нейи, вдоль Сены.

***

Я — Дюрас.

Вы говорите это за несколько дней до 3 марта 1996 года. И добавляете: с Дюрас покончено. Я больше ничего не пишу.

Я не отвечаю. Я знаю, что это правда, что теперь вы скоро умрете. Жизнь держится неизвестно как. И потом другое слово — «смерть».

Я говорю: мы будем продолжать книгу.

Нет, оставьте меня, я больше не могу писать. Все кончено.

Что можно сделать, что сказать — ничего.

До самого последнего момента вы знаете, что это значит — не писать. Вы не хотите диктовать то, что не будет дописано. Вы знаете, что у вас больше нет ни физических, ни умственных сил сделать это, поэтому вы перестаете писать. Вы не лжете. Вы не хотите говорить что угодно, чтобы просто провести время, написать что-то банальное, обычное — только для того, чтобы убить несколько дней. Нет, вы не уступаете. До четверга 29 февраля 1996 года.

Мы ничего не можем сделать. Только ждать этого дня — 3 марта. Ждать в одиночестве, вместе со мной, здесь, в этой квартире, в одиночестве, все уже зная, спрашивая себя, что же произойдет дальше, что с вами случится. Вы пытаетесь понять, представить, как это произойдет. Вы не знаете. Никто не знает. Об этом ничего не написано. Об этом никто не может знать. Дальше ничего уже нет, мы перед пустотой. Смерти не существует.

Вы так думаете? Вы что, шутите?

Нет. Я говорю вам это потому, что я здесь, сегодня, этой весной 1999 года, в Париже, потому что я пишу вам, потому что вы мне сказали: сделайте это, Ян, попробуйте, будьте простым, не пытайтесь заниматься литературой, чем-то ненастоящим, нет, будьте правдивы, оставайтесь таким, какой вы есть, каким я запечатлела вас в «Человеке с Атлантики», идите так, как я вам говорила в холле «Рош Нуар», сделайте это, потому что вы не можете ничем не заниматься всю жизнь, скажите правду, и все пойдет дальше само собой. Избавьтесь от вашей робости, от этой ужасной чувствительности, которая во всем вам мешает.

Сделайте это в память обо мне.

Нет, не в память обо мне — мне ничего не нужно, сделайте это не ради чего-то, а просто так, чтобы забыть меня, вместо того чтобы присоединиться ко мне, ведь вы напишете то, о чем могла бы написать я, написать о вас, и не только о вас. Поверьте мне, мы не существуем. Существуют только книги, одна, всегда первая книга, та, которую пишет или не пишет каждый из нас, та, которую перечитывают и перечитывают без конца, одни и те же слова, адресованные каждому. Каждый — самый желанный. Весь мир читает одну и ту же книгу, везде, по всему миру, повторяют одни и те же слова.

Повторяется всегда одна и та же мольба — прочесть.

Молчать.

Жить, ничего не понимая. Пытаясь придумать любовь. Ради вас. Ради того, кого я не знаю. И ради Балтазара тоже. Когда я пишу, я пишу для каждого. Для того, кто умеет читать. И для вас тоже.

Я люблю вас больше, чем целый мир. Еще больше.

Вы помните эту фразу? Она нравится мне бесконечно. Я повторяю ее без конца так долго, что больше ничего не хочу говорить, так долго, что звучат только одни эти слова.

Да, это говорят голоса «India Song». Эти голоса, обладающие потрясающей силой. И потом — нескончаемый бал.

Да, ничего не прекращается. Мы здесь. Все будут танцевать. 31 декабря 1994 года. Мы в гостях у друзей. Рождественская ночь. Мы танцуем.

Я всегда любила танцевать, это не проходит со временем, даже теперь я танцую, вы видите?

Вы танцуете, я крепко держу вас, я не хочу, чтобы вы упали, я хочу, чтобы вы были сильной вместе со мной, как если бы ничего не было, как если бы это был самый первый бал и мы вот-вот должны были встретиться, сказать друг другу самые первые слова, посмотреть друг на друга впервые. Мы танцуем до поздней ночи. Словно в любой момент нас могут разлучить. Словно мы уже расстались. Словно мы прощались друг с другом с самого первого дня, летнего дня в Трувиле на берегу Атлантики. В голосе слышно прощание. Каллас поет для нас «Casta diva». Ее голос в пустой бесконечности холла отеля «Рош Нуар». Она поет. Одна. Она спрашивает себя: кто это так поет? Этот голос, он мой? Мы тоже поем. И чем дольше она поет, тем ближе она становится к смерти. В ее голосе слышно прощание. Вся эта история, все эти истории, вы, я, какое это имеет значение, зачем нужны книги, слова, избитые слова о любви, о да, откуда эта боль, скажите мне это?

Ничего этого не нужно, и тем не менее все это необходимо. Эти книги не нужны, и тем не менее я писала их всю свою жизнь, я занималась всю жизнь только этим. И что? Ничего. Все это так. А та, другая, божественная, мертвая — она поет. Почему? Она знает об этом?

Да, все именно так и происходит. И это хорошо. Я в Париже, на улице Дофин, я пишу вам. Я счастлив, что это делаю, я не знаю, то ли это слово, anyway, я пишу, пишу и смотрю на вас, я продолжаю писать вам письма, как раньше, летом 80-го, когда я отправлял их, не надеясь на ответ, никто никогда не отвечает на такие письма. Я писал сотни писем тогда, не зная вас, не зная даже вашего лица, только имя и книги, которые вы писали. Я ничего не знал, я не был знаком с вами, вы почти не существовали, не было никакого тела, не было вашей улыбки, не было ссор, ночных прогулок на машине, любви в постели, ничего, только чтение книг, подписанных именем Дюрас.

Не было ничего, кроме единственного слова, сказанного вами: приезжайте. И я приезжаю в Трувиль и остаюсь. Я никуда не ухожу. Вы никуда не уходите. Мы здесь. Вместе и по отдельности. Бедные люди. У нас ничего нет. Деньги не могут нам помочь. Не имеют никакого смысла. Они вас забавляют. Как это получается, зарабатывать столько денег, в это же невозможно поверить? Вы зачарованы.

Вы говорите: я куплю вам две куртки от Saint Laurent на площади Сен-Сюльпис, хватит ходить как клошары. К счастью, у меня-то есть на руках брюлики. Сразу видно, что я не нищенка, но вы, с вашим нелепым видом, — я хочу видеть вас хорошо одетым.

Мы приезжаем в магазин, вы спрашиваете продавцов: вы знаете, кто я? Я хочу купить для него две куртки и предупреждаю вас: у меня скидка тридцать процентов, я позвонила в дирекцию, прежде чем приехать сюда. Я же не хочу больше никаких курток, я уже ничего не хочу, я хочу только уйти, я не знаю, куда мне деться. А продавцы: ну конечно же, мы в курсе, не хотите ли пока присесть, мадам?

Она садится и смотрит, как я меряю куртки. Нет, не эту, вы видите, что она вам совсем не идет, повернитесь немного, пройдитесь, чтобы я видела, как она сидит на вас. И я иду, продавцы сдерживают смех, а я хочу плакать, хочу все бросить.

Знаете, ему все идет, посмотрите. Да, вот этот блейзер цвета морской волны, Ян, это то, что вам нужно. Все говорят: да, это именно то, что нужно, он вам очень идет, не надо даже ничего подгонять. Я же говорю вам, у него все размеры как у модели. Хорошо, и еще что-нибудь, поинтереснее. Видите ли, мы часто ездим в Трувиль, я снимаю номер в отеле «Рош Нуар». Я меряю клетчатую куртку. Отлично, как раз то, что нужно. Ян, возьмите ее, я ее вам дарю. Я говорю: хорошо. Вы расплачиваетесь: не забудьте о тридцати процентах.

Мы выходим на улицу. На мне синий блейзер. Вы говорите: пройдитесь-ка передо мной. Я иду. Вы говорите: Saint Laurent, какое же это все-таки чудо.

Я на улице Дофин. Я вновь начинаю писать вам, как прежде, как если бы ничего не было, как если бы 3 марта никогда не наступало, как если бы ваше тело, одетое в зеленое пальто, не разлагалось бы, навсегда исчезая, да, я не обращаю внимания на ваше отсутствие, в некоторые дни без вас бывает особенно тяжело и еще по вечерам, когда я не могу увидеть вашу улыбку, услышать какое-нибудь ваше слово, ваш голос, ничего больше нет. Я не обращаю на это внимания. Я вновь начинаю писать вам письма, как прежде, летом 80-го, все продолжается, как было до 3 марта 1996 года. Что может между нами измениться, разрушиться, исказиться, исчезнуть, что, скажите мне? Я не говорю, что вы не умерли, нет, я не говорю этого, я не сумасшедший, но я говорю, что это ничего не меняет. Что разлуки не существует, потому что я могу прочитать ваше имя на могильном камне, вашу фамилию — Дюрас — в этом саду на Монпарнасе. Одно только имя среди остальных имен, равноправие всех выгравированных имен, каждый имеет на него право, у каждого есть имя, и каждый может его прочитать. Я могу написать ваше имя и потом повторить, петь его на любой лад, молиться ему, когда это кажется мне возможным, и, словно первый читатель, читать все ваши книги и перечитывать их.

Я верю, что каждый раз, когда кто-нибудь читает или произносит это имя, вы — рядом. Нет ничего по ту сторону, есть только это постоянное присутствие, здесь и сейчас, когда каждую секунду творится вечность, что-то, что есть в этом мире и в то же время вне этого мира.

Это слово, я уже говорила вам, его едва можно сказать и почти никогда — написать.

Вы говорите в конце одной из книг, я не помню, какой именно: Бог, эта штука.

Да, я так написала. И еще я думаю, что об этом нельзя сказать иначе. Это невозможно. Кружишь вокруг этого, ничего не получается.

Замолчите.

Давайте помолчим. Это лучшее, что можно сделать.

Я замолкаю. Я тоже думаю, что не нужно искать приключений в пределах Бога, не нужно говорить об этом, оставим Его в покое, Он ни о чем нас не просит. Давайте будем заниматься самими собой, нашими собственными делами. И наше дело — любить еще больше. Это то, что я делаю, когда пишу вам и когда о вас думаю. Не для того, чтобы избавиться, оставить вас, напротив, чтобы лучше видеть самого себя, видеть вас, видеть расстояние между нами и быть тем не менее вместе. Поэтому я продолжаю писать. Что же такое вы говорите…

Ничего. У меня нет ничего, что я мог бы ответить на это. Я никогда не задавал себе подобного рода вопросов. Когда пишут, не знают, почему пишут, и не нужно этого знать, в противном случае ничего не получится. Мы всегда на грани того, чтобы не писать, и все равно мы пишем. Почему? Я не знаю. Нужно забыть о своем уме, нужно видеть что-то очень конкретное, точное, чтобы не видеть слишком многого, видеть все сразу, нужно погрузиться в совершенно определенную историю, историю любви например, почему бы нет, достичь дна этой истории, войти в самую ее суть, полностью, забыв обо всем — о вас, обо мне, о Боге, писать как будто бы машинально, простыми словами, которые звучат каждый день. Это может быть потрясающе. Это может не играть никакой роли. Мы за это не отвечаем. Это либо есть, либо нет. Как правда.

Да, все так, именно это я и говорю вам, пишу об этом, всегда, с самого первого дня, и, может быть, этого не нужно делать, не нужно писать вам. Что, по правде говоря, можно написать, чего бы вы не знали, история уже завершена, вы уже написали ее целиком, всю правду, самую настоящую, самую красивую, самую ужасную, весь этот бордель, в котором уже ничего невозможно узнать, ни меня, ни вас, только одни слова, которые нужно перечитывать еще и еще. Книги. Тогда да, все кончено, вы правы, это конец.

И тем не менее это не все. Я здесь, и я должен это делать, писать вам и заставлять звучать ваше имя, вот эту любовь, которая вам не принадлежит, которая принадлежит целому миру, всем читателям, говорить это, орать об этом, написать еще раз, повторить то, что написали вы, буква за буквой, скопировать, не стыдиться того, что это копия. И таким образом стать умнее. С помощью этого мы все еще вместе, мы можем еще любить друг друга.

Я больше ничего не жду, я больше ничего не понимаю. Пишите.

Идите сюда, давайте выйдем из комнаты, мы здесь уже задыхаемся, мне нужен воздух, пойдем туда, куда хочу пойти я, к Сенлису, я не была там уже очень давно. Поторопитесь, вам пора за машиной. Что мне больше всего нравится, так это ездить с вами на машине, видеть дорогу, мчаться вперед, петь, да, всегда петь, я люблю это больше всего на свете. Все остальное меня утомляет, вы утомительны. Спуститесь на стоянку за тачкой, я не выношу больше эту комнату. Нужно выйти на улицу.

Мы едем на восток, отныне это наш новый маршрут.

Я обожаю ездить туда, о них никогда не вспоминаешь, о Мо, о Сенлисе, какая красота, новая машина просто превосходная, настоящий лимузин, в нем совсем ничего не слышишь, никакого шума, в нем удобно, лучше и быть не может, мне всегда нравились «пежо», это лучшие машины на свете, вы согласны? Я купила свою первую машину, когда мне было восемнадцать, подержанную, а вы?

Машина едет вперед, окна открыты, мы болтаем всякую ерунду, я почти не слышу того, что вы говорите, мы поем, вы говорите, что я, как всегда, фальшивлю, но это не имеет значения, мы едем все дальше, мы никогда не выходим из машины, мы проезжаем десятки километров не останавливаясь, только иногда на какой-нибудь заправке мы покупаем мороженое, шоколадное эскимо для вас, ванильное для меня, и вы говорите: какое же оно вкусное, особенно «Жерве», оно не похоже ни на одну другую марку, держите, попробуйте шоколадное, оно самое вкусное.

Мы едем туда, куда вы хотите. Поверните налево, вон туда, сбавьте скорость, вы что, хотите меня убить, это и есть ваша игра, укокошить Дюрас, вы этого хотите, да? Я всегда знала, я сразу определяю убийц, у меня привычка, вы в курсе?

Черная «лянча» въезжает в парк резиденции. Анн-Мари Штреттер выходит из автомобиля. Она одна. У нее очень белая кожа, она бледна, это белизна колоний, жара, вентилятор, словно в кошмаре. Вы видите, она подолгу гуляет одна со своим шофером, она ничего не говорит, смотрит на рисовые поля, одни и те же рисовые поля, нищета, она больше никогда не думает о музыке, больше не играет на пианино, здесь все пианино очень быстро расстраиваются из-за влажности — так она говорит гостям, когда ее спрашивают, почему она не играет. Анна-Мария Гуарди закончилась. Ее больше не существует.

Я вместе с вами, я вижу, я слушаю вас, то, что вы говорите, ваш голос, который произносит эти слова.

Эта женщина нас не знает, она не знает, что мы существуем, как она могла бы знать об этом, она ни с кем не видится, она хочет умереть, у нее не получается, она ничего не делает. Она ждет. Да, у нее бывают иногда любовники, она принадлежит тому, кто захочет ее, она не отдает никому предпочтения. Я придумываю эту женщину, я вижу ее, рассказываю вам ее историю, свою историю, которая становится ее историей и вашей историей тоже.

Я вижу, как черная «лянча» въезжает в парк резиденции. Посольство Франции в Калькутте. А потом, что она делает дальше?

Нечего этим пользоваться, чтобы набрать под сто восемьдесят, я прекрасно вижу, что вы прибавляете потихоньку. Остановитесь сейчас же, а то я открою дверь и выпрыгну. Мне слишком страшно. Вы меня пугаете. Мне кажется, что вы хотите моей смерти. Вернемся назад. Давайте, разворачивайтесь.

***

Я родился 24 декабря 1952 года в Бретани, в Генгаме. Почти полночь, врач говорит моей матери: тужьтесь, я больше не могу ждать, мне пора на ночную службу. И я родился до полуночи, 24-го, а не 25 декабря. Моя прабабушка, Луиза М., хотела, чтобы меня назвали Рафаэлем. Но меня нарекли иначе — Ян. Луиза мне объясняет — в честь Иоанна Крестителя, а не Иоанна-евангелиста. Я не очень хорошо понимаю все это, знаю только, что день моего святого отмечается 24 июня. Совсем недавно я сказал себе: меня так назвали потому, что получается дважды шесть и дважды двенадцать. Я уверен, что это просто совпадение и никто не думал об этом, но мне нравится так думать: я очень хорошо делюсь, я — это один плюс один. Я правша и левша, мозг и мышцы и ни то ни другое, где-то посередине, в непонятном пространстве и непонятном времени. У меня нет никакой определенной должности, я могу делать любую работу, занимать любой пост, мне все подходит, меня все устраивает. Я ничего и никого не выбираю, не отдаю никому предпочтения, я принадлежу тому, кто захочет меня. Я человек с Атлантики, я человек, больной смертью, я могу вас любить больше всего на свете, вас и всех остальных, да, но все-таки я должен быть самым желанным для вас.

Я могу бросить вас, бросить все это — нет, я не бросаю вас, никогда, ни в коем случае, стоит мне кого-то увидеть, я больше не покидаю этого человека. С тех пор как я увидел вас, я вас не оставляю. Я остаюсь. Я думаю о вас. Не все время. Очень часто я ни о чем не думаю. Абсолютно ни о чем. Круглый ноль. Я на грани того, чтобы оставить самого себя. Умереть, не желая этого. У меня бывают моменты бесконечного упадка. Иногда я больше ничего не понимаю. Ни людей, ни знакомых, ни самого себя. Одна пустота. Не имеющее названия отчаяние.

Ничего, это пройдет, идите сюда.

Все возвращается. Я возвращаюсь к вам. Я не оставляю вас, я никого никогда не оставляю, так делают те, кому быстро надоедает. Кто не наделен упорством оставаться с кем-то, ничего не желая и в то же время желая всего, чего именно — неизвестно. И вы спрашиваете: чего же, в конце концов, вы хотите?

Я не отвечаю.

Я здесь и из-за вас.

Я постоянно пишу какие-нибудь письма. Много писем. Это как мания. Уже очень давно. Это началось лет с семи. Тогда я писал Луизе, которая жила одна в своем доме в Генгаме. Я писал своей прабабушке, уже не помню о чем, но заканчивал все время так: «Твой крестик». Все смеялись. Но не я. Я хотел написать слово «крестник». У меня не получалось. Я продолжал писать. А потом я больше не останавливался, даже если долгое время не знал, кому писать, кому посылать мои письма. И дальше наткнулся на вас, на «Лошадок Тарквинии», там, в этой квартире в Кане, я и начал писать вам по нескольку раз в день, без надежды на какой-либо ответ, до того самого дня, когда вы сказали: приезжайте. Что-то вроде: посмотрим, что это за тип, который все время мне пишет, говорит мне о моих книгах, посмотрим, пусть заявляется.

Я заявляюсь.

И остаюсь.

Очень скоро вы начинаете спрашивать себя: что нужно сделать, чтобы от Яна избавиться, это невозможно, мне этот тип не нужен, повезло же, что мне попался такой парень, который все время торчит здесь, ничего не делая. Глупец. Никакого чувства собственного достоинства, его вышвыривают вместе с его чемоданами, а он возвращается. Он остается. Молчит.

Вы не можете от меня избавиться. И я тоже не могу избавиться от вас. Я пытаюсь уйти и возвращаюсь. Так всегда и происходит. Как хорошо.

Да, я здесь, чтобы записывать слова, которые вы говорите, чтобы давать вам писать, когда я молчу, когда я ничего не понимаю, когда вы придумываете историю мира. Я здесь ради этого. Чтобы это не прекращалось, чтобы слова были написаны. Чтобы книги были закончены и подарены читателям, читателям, которые еще не знают, что эти книги ждут их.

Я здесь для того, чтобы поддерживать в вас жизнь и чтобы любить вас, ваши слова, ваши истории.

Я никем таким себя не считаю, я не считаю, что я — это вы, я не принимаю себя за Дюрас, вы — одна, одна во всем мире, одна, кто так пишет, и вам, кроме этого, ничего не нужно, ни я, ни кто-то другой. И тем не менее я здесь. Я остаюсь вместе с вами. Я здесь потому, что я должен быть здесь, неизбежно и в то же время случайно. Вы словно источник страданий, словно рана, говорите вы, я никогда такого не видела. Если вы остаетесь со мной из-за денег, предупреждаю вас, Ян, вы ничего не получите, совсем ничего. Не стоит даже надеяться.

Я ни на что не надеюсь. No money. Nothing. Только вы. Вы, привязанная ко мне, и я — привязанный к вам. Какой-то дурацкой, абсурдной связью, не имеющей никакого смысла, ни с чем не рифмующейся, как вы говорите. Да, это ни с чем не рифмуется. И тем не менее это происходит с нами. Что именно? То, что могло бы быть подтверждением существования Бога, невозможным подтверждением, которое каждый день нужно проверять, перепроверять, в то время как известно, что никакого подтверждения, никакого доказательства быть не может, это известно, есть только слова, одни слова, только правда, в которой мы пытаемся жить, которая иногда все-таки существует, она здесь, словно невыносимая милость и благодать, и что же, нужно пройти мимо этого, идти дальше, любить друг друга, любить еще больше, любить мир — и тогда она возвращается, она здесь: правда слов.

***

В воскресенье около восьми часов утра 3 марта 1996 года ваше сердце перестает биться. Вы лежите в кровати в квартире на улице Сен-Бенуа.

Вы мертвы.

Ямина Б., врач из Алжира, которая работает у нас уже около года сиделкой, закрывает вам веки, повязывает голову.

Всю ночь я был рядом, вы держали меня за руку, терли ее, у вас еще было немного сил, вы держали меня за руку, я лежал возле вас, не двигаясь, давая вам сжимать мою руку, я знаю, что это все, что я мог сделать, это все, что вы могли делать.

Вы ничего не говорили, ваши глаза закрыты.

Ночью пришел профессор Эрве Соре. Он сказал, что вы скоро умрете, осталось всего несколько часов, максимум сутки. Уже не стоит ехать в больницу Лаэннека, дышать ей не больно, организм не обезвожен, в реанимации не смогут больше ничего сделать.

Какое-то время он остается вместе со мной. Мы говорим о девяти месяцах, проведенных вами в реанимации в 88—89-м в Лаэннеке, где он работает, о том чуде, когда жизнь вернулась к вам, вы ожили, будто совсем здоровая, улыбающаяся. В этот раз чуда не будет. Он пожимает мне руку.

Я возвращаюсь к вам, протягиваю вам руку, вы хватаетесь за нее. Ваше тело неподвижно. Я ложусь рядом с вами. Я ничего не говорю. Я знаю, что вы уже ничего больше не слышите, сейчас важно только, что вы можете чувствовать мою руку. Я знаю, что вы уже почти мертвы, но тем не менее ваше сердце еще бьется, еще немного, и совсем скоро оно перестанет биться. К шести часам я решаю пойти лечь к себе. Я оставляю вас в вашей постели. Лампы зажжены, двери открыты, на случай, если вдруг вы позовете меня, крикнете что-то. Я засыпаю. Около восьми я слышу, как приходит Ямина, я не хочу подниматься, я говорю себе, что Ямина предупредит меня, я полностью полагаюсь на нее, я доверяю этой женщине, которая научилась любить вас. Я пытаюсь снова заснуть. Я хотел бы спать очень долго, я дремлю, слышу шаги и потом голос Ямины в дверях комнаты: идите.

Я понял. Сердце перестало биться. Вы умерли. Навсегда. Эта банальная, самая обычная вещь, которая была всегда и всегда будет везде, во всем мире, которая происходит с каждым, эта обычная вещь случилась утром около восьми часов в это воскресенье, в доме 5 на улице Сен-Бенуа в Париже, в квартире, в которой вы жили с 1942 года, в этом кабинете-спальне, в маленькой постели молодой пансионерки, да, это случилось: вы умерли.

Наше прощание состоялось в четверг 29 февраля. Уже не помню почему, я был в холле издательства «Галлимар». Мне позвонила Ямина, она везде могла найти меня. Она сказала, что вам нехорошо. Я понял, что это серьезно. Если Ямина предупреждает меня таким вот образом, значит, все действительно очень серьезно. Я возвращаюсь на улицу Сен-Бенуа.

Вы полусидите в кровати, опираясь на подушки, вы смотрите на меня, я вижу, что вы сразу меня узнали. Вы говорите: Ян, прощайте, я ухожу, я целую вас.

И я тоже целую вас. И глупо отвечаю: почему вы так говорите, куда вы собираетесь уйти, зачем прощаться?

Вы ничего не отвечаете. Вы продолжаете смотреть на меня. Вы знаете, что я знаю, что все кончено. Я знаю, что не нужно уже лгать, скрывать это, рассказывать друг другу сказки. Я понимаю по вашему взгляду, что не нужно настаивать. Я молчу. Потом приходит Самю. Ямина позвала Самю, когда утром у вас был обморок. Она видела, что это серьезно, и предупредила Самю и меня по мобильному телефону. Входят врачи. Они делают то, что нужно сделать. Делать уже нечего. Я говорю, что уже не стоит отвозить вас в больницу. Они говорят, что я прав. Вы продержались еще до утра воскресенья, точнее, до восьми часов. Сердце перестало биться. Вы не могли помешать смерти. Я не мог помешать смерти. Я оставил вас умирать. Вы одна. Я рядом с вами. Вы держите меня за руку, поднимаете свою руку выше, к моему плечу, вы сжимаете мою руку, я знаю, что вы уже не знаете, что это я, Ян, что это я лежу рядом с вами, совсем неподвижной, с закрытыми глазами, и я ничего не могу сделать, я знаю, что ничего уже нельзя сделать, только ждать этого, это слово, смерть, смерть тела. Почему все кончается? Почему это случилось с вами в воскресенье 3 марта 1996 года на улице Сен-Бенуа, почему? Потому что это так. Потому что нечего сказать. Нужно только подтвердить смерть. Что сердце перестало биться. Что жить уже больше невозможно. Что наступила смерть. И вы мертвы. Вы одна. Унесены в пределы смерти, я же остался здесь.

Я звоню в похоронную службу, я сразу же начинаю думать об организации похорон, это занимает все мои мысли. Нужно предупредить вашего сына: твоя мать умерла — этого я сказать не могу, я не могу пока еще сказать этой фразы. Я звоню отцу вашего сына, Дионису Масколо.

Теперь я думаю, что наше настоящее прощание было не 29 февраля, а несколькими днями раньше, когда ваше состояние было более стабильным, невозможно было представить такой быстрый, такой близкий конец. Это было поздно ночью. Я сидел на краю вашей кровати. Вы лежали. Мы разговаривали. Я уже не помню, о чем вы говорили. Вы ласкали мою руку, плечо. И лицо. Не прерываясь. Меня это не удивляло, вы часто так делали последнее время. Что меня удивило в ту ночь — это сила, с которой вы ласкали меня. Мое лицо. Это была даже не ласка, это было так, как если бы ваша рука лепила мое лицо, как если бы вы хотели заставить его проявиться из ничего. Вы делаете мне больно, и я говорю вам об этом, я говорю, вы мне все поломаете. Вы не отвечаете. У вас такой вид, будто вы хотите сказать: он опять за свое, он совсем ничего не понимает. Вы продолжаете тереть мое лицо, словно придавая ему ту форму, которую вы бы хотели, уже как бы пытаясь вспомнить меня, не терять меня, не терять себя, быть вместе, вы и я, потому что это именно я здесь, а не кто-то другой, это ведь мог быть и кто-то еще, но это не так, это я и никто другой во всем мире. Вы трете мое лицо все быстрее и быстрее, как если бы вы его мыли, как если бы у вас в руках была губка или пластилин, я не мешаю вам, и потом вы останавливаетесь. Вы устали.

Я еще не знаю, что ваша рука ласкает меня в последний раз, что последний раз вы трогаете мое лицо с таким усилием, как если бы хотели забрать его с собой, чтобы оно исчезло вместе с вами, вместе с вашим лицом, в гробу, в который вас потом положат. Я не знаю, что это последний раз. Да, я знаю, что вы скоро умрете, но сейчас вы здесь, ласкаете мое лицо, и я говорю себе, что это невозможно, что смерть удаляется, что вы не настолько слабы, вы хорошо едите, ходите, разговариваете со мной, что на самом деле все хорошо, что вы не умрете, это невозможно.

А потом нет, я знаю, что это так, я знаю это уже много месяцев, это не будет продолжаться долго. Жизнь. И эта ночь, эта ласка были последними. Я не мог этого знать. А вы, вы знали об этом? Был ли это нежный способ сказать: все будет хорошо, не думайте об этом, все нормально, умереть — это не так серьезно? Был ли это способ поддержать меня, быть еще ближе ко мне, способ любить меня в последний раз, способ сказать спасибо? Была ли это попытка заставить меня умереть вместе с вами? Чтобы мое лицо было разрушено вашей рукой? Я не знаю. Это никому не известно. Только вы могли знать это. Но вас нет, потому что вы умерли в то воскресенье утром, около восьми часов, в доме номер 5 на улице Сен-Бенуа в Париже, во Франции. В вашей постели. В комнате, в которой вы столько писали. В которой я был с вами с лета 80-го. Комнате, которая теперь исчезла, которую заново отремонтировали, покрасили, в которой живут другие люди, другие истории, другие безумия, другие, в комнате, в которой нас больше нет. Ни вас, ни меня. Вы — в доме номер 3 на бульваре Эдгара Кине, и я — на улице Сен-Бенуа, в другой уже комнате, в доме с другим номером. Моя комната белого цвета. В ней есть кровать. В комнате, в которую вы не приходите. В комнате, которую подарили мне вы. В комнате, в которой я теперь живу. Без вас. Потому что вы умерли. Потому что вас больше здесь нет. Потому что комната, в которой писали книги, исчезла.

***

Вы знаете — нет, вы не можете этого знать, так что я говорю вам: с 16 ноября 1998 года я начинаю приходить на кладбище Монпарнас. Я снова могу гулять там и смотреть на белое надгробие. Я снова могу читать на нем ваше имя, фамилию и даты. Я вижу, что белый камень постарел, его цвет потускнел, на этот камень упало много дождей, много светило солнце, его обдувало ветром, я вижу, что кто-то приносил цветы и они здесь сгнили, камень выглядит теперь старым, давно, уже очень давно вы лежите под ним. Осталась только ваша фамилия, тело же исчезает, полностью разлагается.

Здесь не на что смотреть.

Только одно имя и все.

Я понимаю это и могу приходить сюда уже не плача, без тоски. Я могу ходить по аллеям, чувствовать запах лип, читать другие имена.

Я убираю завядшие цветы, выбрасываю старые горшки, чтобы было видно имя, в это невозможно поверить, но некоторые люди не могут даже подумать, что не нужно закрывать имя цветами, что это может кому-то мешать и нельзя этого делать. Ладно, все это не так уж важно, все-таки это наивность — приносить на кладбище цветы, маленькие камушки, билеты на метро, конфеты, клочки бумаги, свечи. Белый камень покрывает куча мусора. Иногда я ничего не трогаю, а иногда все сразу выбрасываю. На помойку. Я хочу, чтобы на камне не было ничего, только одна фамилия, литературный псевдоним и имя цветка, не надо никаких украшений, всех этих подделок.

Но тем не менее я тоже так делаю. Поддаюсь древней наивности самых первых людей. Однажды я покупаю три горшка с маргаритками. Я ставлю их рядом с выгравированной на камне фамилией. И улыбаюсь. Я говорю: есть слово, значит, есть вещь. Это никому не нужно, но иногда я хочу все усыпать цветами, огромные букеты на белом камне. Чтобы могила, ваша могила, была самой красивой, самой цветущей, самой любимой. Но я не делаю этого, никогда, только в тот раз я принес три горшка с цветами и все.

Я обхожу кладбище, читаю имена и даты, две даты, — рождение, смерть, — смотрю на памятники, надписи. На всю эту тоску, которой я не испытываю. Все эти люди, которые умерли и похоронены, и все те, которые здесь окажутся, а пока живут вокруг кладбища, в городе, любят друг друга, улыбаются, страдают, иногда ведь жить очень больно, каждое утро эти люди просыпаются с болью, пытаются чем-то заниматься в своей жизни, чем, спрашиваю я вас, они ничем не занимаются, они ждут, сами того не зная, дня своей смерти, как избавления, может быть, это ведь никому не известно, они живут в этом городе, заказывают себе выпивку в кафе Монпарнаса, в «Роузбаде», «Селекте» и дальше, в «Клозери де Лила». По вечерам — стаканчик, пианино, старые песни, «Му Way», и еще стаканчик, — все живы, никто не умер, никто не грустит, они любят первого встречного, улыбаются, смеются, хохочут, разговаривают — такова жизнь, все здесь, все поют «Му Way». Никто не умер. В этом и есть колоссальная разница. Непреодолимая. Все достаточно просто. На следующий день снова нужно вставать, продолжать то же самое. Они говорят, никогда больше не следует столько пить, это слишком, но бесполезно. Все они становятся еще беднее. А потом, конечно, никто не может устоять, все возвращаются в те же самые бары, разговаривают с барменами, с этими мужчинами в белых жилетках, они всегда все понимают, достаточно нескольких слов, и ты уже чувствуешь себя лучше.

Я гуляю по аллеям сада на Монпарнасе. Теперь я могу приходить туда, думая о вас или не думая, я иду всегда по одной и той же дороге, одинаковыми шагами. Я иду и вновь поднимаю голову. Я иду совсем ровно, глубже дыша, выхожу за ограду, иду по улице. Я больше не плачу. Я стал кем-то другим без вас. И в то же время я с вами, потому что я пишу вам, потому что я могу и писать для вас.

Я выхожу за ограду кладбища. Я не беру такси. Я могу идти один через весь город вдоль набережных до Трокадеро, иногда я захожу на кладбище Пасси, там все точно так же, везде порядок, все на своих местах, те же могилы, помпезные, обильно украшенные и совсем простые, имена, даты рождения, смерти, и всегда среди них есть новое имя и есть имя, появляющееся вдруг из забвения, потому что я прочитал его. С того самого времени, как я вернулся в Париж, я гуляю по улицам, по широким проспектам, ранним утром, я начинаю удаляться от кладбища, бродить вокруг него, уходя все дальше и дальше, и потом возвращаюсь, я не могу по-другому, я должен следить, хранить это имя.

И потом, к началу 1999 года, я возвращаюсь на улицу Сен-Бенуа, я могу теперь пройти по ней, могу оставаться в своей комнате, она теперь полностью белого цвета, я даже балки заказал выкрасить белым, какая радость больше не видеть этого темного цвета над головой. Я сплю там сначала одну ночь, потом вторую и остаюсь. Я могу теперь снова жить в этой комнате, которую вы мне подарили. И снова заходить в кафе «Флор». Мы вас уже целую вечность не видели, говорят гарсоны в длинных белых передниках. И правда, целую вечность. Три года. Это ничто. Мне нужно было все это время, ничем не заполненное, это отсутствие времени, это ничегонеделание, молчание, главное — не говорить о вас, никому, я не могу произносить вашего имени, я не могу вслух говорить его, никому, и я не хочу ничего слышать, я хочу, чтобы никто никогда не говорил об этом. Об этом нечего говорить. Словно я хочу оставить вас запертой вместе со мной, чтобы еще какое-то время все продолжалось, словно я собираюсь присоединиться к вам в этой могиле, и ищу надежное и безболезненное средство, чтобы убить себя, и не делаю этого. Когда я пью литры и литры вина, когда я выкуриваю по три пачки сигарет в день, когда ничего, совсем ничего не происходит, когда я все больше и больше изматываю себя и тупею, превращаясь в овощ, лежащий на кровати. Я все больше и больше толстею, мое тело стало жирным и толстеет дальше и дальше, так, что это даже пугает. Проходят дни, ничего не случается, завтра все должно закончиться, потому что я должен быть мертв, это абсолютно точно, а потом — нет, вы видите, я здесь, today, я пишу вам всю эту историю, мою и вашу. Что за история!

Это не все. Почему? Кто вы? Спрашиваю я вас об этом. Что я знаю о вас и что знаете вы обо мне? И что это за история между вами и мной с лета 80-го и еще даже прежде, эти отправленные письма, сотни писем, я сохранила их, некоторые из них восхитительны — вы говорите это годы спустя, вы делаете из них книгу и называете ее «Ян Андреа Штайнер», все это уже всем известно, это вы отдали эту историю своим читателям, всему миру. Почему? Существует только одна и та же история, простая и совсем обычная, одна на всех, всегда одна и та же везде, во всем мире, история с объяснениями в любви, «я тебя люблю» и «ты мне нравишься — какое событие!».

Что еще кроме этого? Правда. И нужно пройти через всю жизнь, и через ложь, через то, как вы писали книги, через любовь друг к другу, вы и я, кого еще можно любить, спрашиваю я вас.

Любите ли вы меня, скажите мне это, это я спрашиваю вас теперь.

Все слова уже давно использованы. Кажется, что говорить уже невозможно. Тем более писать. Едва ли. Да, все это так, я прекращаю писать. Но над тишиной, вокруг тишины, между тишиной и тишиной тем не менее — слова. Я пишу вам несколько слов, пишу письмо, я продолжаю писать его вам, я не могу ничего с собой сделать, вы знаете. Уже несколько месяцев я могу писать вам. Я счастлив от этого, да, это похоже на счастье.

8 марта 1999 года я заказал для вас мессу в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Я так захотел. Для себя. И я могу вернуться в это пустое пространство церкви, в которой вы были в последний раз три года назад. Закрытый гроб из светлого дерева.

В нескольких шагах от меня ваше лицо, к которому я боюсь прикоснуться. Вы ничего не можете с этим поделать. Это не может причинить боли, ни вам, ни кому-то другому, ни даже Богу — единственному, кто знает, зачем все это нужно.

Я не делаю того, что мне нравится, не делаю того, что должен, как мне кажется, сделать, не надо так думать, я поступаю соответственно необходимости, которой я сам никогда точно не знаю. Иначе я не приходил бы в сад, не приносил цветов, не заказывал службу, не писал бы писем — ничего не было бы, даже тишины, — только вы и я перед Богом. У нас должно все получиться. Не смейтесь, не говорите, что я берусь за свое, не надо повторять, что я клоун, я знаю это точно так же, как вы. И тем не менее.

Что? Кем бы вы были? Вы скажете это в конце.

Нет. Я не могу вам сказать этого. Я сама точно не знаю этого. Я не уверена.

Мы вместе смотрим на мир, на людей, спрашивая: что делать? Что со всем этим делать, со всеми этими людьми? Мы живем на этой земле вместе с ними, что мы такое? Нам иногда сложно. Иногда мы плачем, иногда мы на грани того, чтобы все бросить, со всем порвать, и с собой, и с вами, и с жизнью. Ничего невозможно понять, все становится для нас непроницаемым. А потом нет, все начинается заново, ничто не прекращается. Я пишу вам. Иногда это получается, иногда во все это веришь, как ребенок. Стоит только взглянуть на кого-то, и веришь, что этот человек вечен. И я смотрю на вас. Я вижу очень ясно ваш взгляд, я читаю книги, книги одного и того же автора.

А вы, что делаете вы? Вы делаете то же, что и я. Вы делаете то же, что делали всегда: вы смотрите на меня. Вы смотрите на мир. Вы занимаетесь только этим. Это очень тяжелое занятие, оно отнимает у вас огромное количество времени, оно вас опустошает, убивает вас. Так не могло продолжаться всегда. Нужно было, чтобы это когда-нибудь прекратилось. И это прекратилось 3 марта 1996 года. В воскресенье.

Я здесь.

Где?

Здесь. И там. Это невозможно.

Нет же, я это знаю. Я не умею как следует сказать вам об этом. Поэтому я пишу вам. Видите?

Да, я вижу. Мы едем в черном автомобиле по дорогам Ивелина, слушая одинокую виолончель Баха, вы узнаете, это та самая музыка, которая звучала, когда по этим же дорогам, как мы сейчас, ехал голубой грузовик. В грузовике едут водитель и женщина, и водитель ничего не понимает из того, что она говорит. Она говорит: мир не должен ждать, когда он исчезнет. Она смеется.

Как любим мы эту музыку, этот грузовик, водитель которого не знает, зачем и куда он едет. Никто не знает, куда он едет. И эта женщина, банальность ее бегства, бегства королевы, вырвавшейся из заключения, мы любим их по-настоящему.

Да, мы их любим.

И Эрнесто, этого ребенка под летним дождем, он бродит где-то совсем недалеко отсюда, бродит во всех книгах, везде. Читает по памяти Екклесиаст своим brothers and sisters.

Он мог бы быть братом Балтазара.

Да. Эрнесто — брат Балтазара. Brother. Они не знают друг друга, им это не нужно, они разлучены, но в этой разлуке они — вместе. Ребенок с серыми глазами тоже вместе с ними. Вместе с вами. Я вижу: вот идут они, идут все дальше, они не смотрят друг на друга, они похожи до такой степени, что им это не нужно, — та же невинность, та же снизошедшая на них благодать, они идут все дальше, ничего не ища, просто так, иногда кто-то узнает их, иногда кто-то их видит, иногда кто-то смотрит на них. И тогда они сбиваются со своего шага, не зная, как отвечать на эти взгляды. Они боятся своей невинности, боятся причинить зло или боль, они боятся всего. Они хотели бы быть как все остальные, они не хотели бы разлучаться друг с другом. Жить за пределами мира. Они хранят этот мир. Они вместе с нами. Ради нас.

Да, я слышу, что вы говорите. Я вижу: мы в комнате, вы диктуете «Летний дождь». Полный заголовок вначале был «Грозовое небо, летний дождь». Из двух равноправных частей. А потом мы говорим, что это слишком длинно, вы решаете убрать первую часть названия. Полностью эта фраза есть в книге.

Вы провели девять месяцев в больнице Лаэннека. Девять месяцев сна, день и ночь с аппаратом искусственного дыхания, без него вы не можете дышать. Я прихожу каждый день и каждый день вижу вас без сознания, только этот аппарат. Конец осени 1988 года. Скоро наступит следующий год, а вы все еще здесь, без движения, немая, подключенная к машине, которая заставляет вас дышать. А потом из-за какого-то вируса или инфекции, не знаю от чего, вам становится хуже, артериальное давление понижается, температура падает, вам надевают чепец, укрывают вас одеялом, все очень волнуются, я думаю, что это конец, больше уже почти ничего нельзя сделать. Посмотрим. Можно только ждать. Никто ничего не знает. И потом мы решаем, что нужно дождаться вашего пробуждения. Вам перестают давать снотворное.

Вы открываете глаза.

Вы видите меня.

Вы не удивляетесь. Вы возвращаетесь к жизни, вы живы, и вы говорите: будем заниматься Эрнесто. Как только мы выйдем отсюда, я допишу этот текст.

Нужно ждать еще очень долго, прежде чем вернуться на улицу Сен-Бенуа. Лето 1989 года. Вы в первый раз за последние девять месяцев выходите из больницы. Мы садимся в машину, у вас в руках бутыль с кислородом, он вам еще нужен. Вы говорите: поедем в Лес, подышим немного свежим воздухом. Мы едем. Вокруг все зеленое. Вы смотрите в окно. И плачете. Вы говорите: я забыла об этом, о деревьях, о зелени, как такое возможно забыть, как можно жить без этого чуда, невозможно больше не видеть всего этого, деревьев, леса.

Вы плачете.

Я очень медленно еду по аллеям, слежу за тем, как вы смотрите в окно, я не мешаю вам смотреть и плакать от вида такой красоты.

Вы говорите: мир невероятен.

Мы едем по Лесу.

Вы не хотите возвращаться. Я говорю, что уже пора, ужин подадут очень рано. Вы отвечаете: они могут подождать, то, что они готовят, просто отвратительно, держите, мы поедем в «Ладюре» и купим сэндвичей. У них лучшие сэндвичи в мире, я ходила туда еще студенткой, когда у меня были деньги. Сэндвичи с гусиной печенью, это же замечательно. Поехали туда, в больницу можем и опоздать, это не имеет никакого значения.

Мы приезжаем на улицу Рояль. Я покупаю несколько сэндвичей и миндальные пирожные с шоколадом.

Потом мы возвращаемся в больницу, на передвижном столике стоят два подноса с тарелками, накрытыми колпаками из нержавейки. Вы приподнимаете их, смотрите и говорите: это невозможно. Вы звоните медсестре: это совершенно невозможно есть. Ни в коем случае. У нас есть наши сэндвичи. Все убирают. Мы едим. Вы говорите: нет ничего лучше, чем эти сэндвичи и миндальные пирожные, даже не верится.

Конец июня, жарко, на площади Тяньань-мэнь была бойня, вы плачете, смотря по телевизору на убитых молодых китайцев. Мы возвращаемся на улицу Сен-Бенуа. Там лежат килограммы писем. Вы сидите за своим столом, вскрываете все письма подряд. Вы звоните Полю Очаковскому-Лоренсу и говорите, что текст будет готов уже очень скоро, да, я чувствую себя хорошо, все отлично. Я наконец-то смогу писать, попытаюсь закончить историю об Эрнесто. И, может быть, сниму фильм. Мне бы очень хотелось это сделать.

Вы пишете, испытывая счастье, легкость, вы улыбаетесь. Вы невредимы. Появляются нужные слова, я печатаю, и мы много смеемся вместе с brothers и sisters, вместе с Эрнесто. Он всегда один, он читает Екклесиаст и не знает, что ему делать, чтобы спасти семью из Витри-сюр-Сен, в нем столько любви, что ему сделать, все бросить, может быть, уйти, убить себя — нет, любить их, свою мать, отца, братьев и сестер, и сожженную книгу, и огромное дерево. Он одинок, до такой степени, что хочется плакать.

Мы едем в Витри посмотреть на это дерево.

Целый месяц каждый день мы ездим в Витри. Мы смотрим на дерево. Едем на берег Сены. Вы выходите из машины: эта река, она не может надоесть, все реки мира, проходящие вдоль всей земли.

Вы облокотились о край парапета.

Вы ничего не говорите. Вы смотрите перед собой.

Эта река. И дальше, там, над ней.

Мы возвращаемся на улицу Сен-Бенуа. Текст продвигается. Вы будете снимать фильм, он называется «Дети», и несколько месяцев спустя выходит книга в издательстве «POL». Она называется «Летний дождь». Начало 1990 года.

Январь 1996 года. Вы не забыли об Эрнесто, о сожженной книге, как можно о ней забыть — невозможно, мы выучили ее наизусть.

Я говорю: это наше сердце.

Слова из книги «Все кончено». Книги исчезновения. Вы заново придумываете слова из сожженной книги Екклесиаста. В то время как все уже почти кончено. Тогда, когда агония уже началась. Вы говорите мне: всему свое время. Тщетность тщетности. Испарение испарения. Вы говорите так, как если бы уже не принадлежали этому миру, были уже не со мной. Вы спрашиваете: кто это написал, кто написал эти слова? И я печатаю, нет, записываю новую версию Екклесиаста. Вы не знаете, кто вы, в то время когда приходят слова, и тем не менее вы пишете всю свою жизнь. Только перед самой смертью вы произносите эти слова Екклесиаста, исправленные вами. Вами одной. Это длится очень недолго. Вы опустошены, доведены до изнеможения. В первый раз я слышу то, чего никогда не слышал от вас: вы не можете себе представить, как я устала.

Вы так устали, что больше уже ничего не сделать. Только ждать утра воскресенья 3 марта 1996 года.

Вы спрашиваете: думаете, это случится сегодня вечером? Я отвечаю: нет, мы должны закончить книгу, вы будете еще писать. Вы диктуете мне несколько слов и потом прекращаете. Вы говорите, что все кончено, с Дюрас все кончено. Я больше не пишу.

Через несколько дней все действительно кончено. Сердце перестает биться. Что делать с мертвым телом? Больше не видеть его, как можно быстрее зарыть в яму на кладбище Монпарнас. Не на что смотреть. Все кончено. А потом, оказывается, нет, все продолжается, ваше имя никуда не исчезает. Названия книг не исчезают. И, может быть, что-то еще. Это никому не известно. Можно подумать, что вы не одни, что теперь другие руки ласкают вас, ваше лицо, можно верить, что существует какое-то другое время, которое мы, живые, не можем себе представить. Мы, те, кто жалеет о вашем отсутствии, те, кто иногда вечером набирает номер квартиры на улице Сен-Бенуа — звонок звенит в пустоте, — потом мы звоним снова, думая, что вы, может быть, спросите: где вы? Приходите, я вас жду, — да, иногда мы можем сделать такое, становимся вдруг идиотами, сумасшедшими, нет никакой тоски, ни грусти, мы сходим с ума оттого, что на самом деле не можем ничего понять. Оттого, что у нас нет неопровержимого доказательства вашего существования. Тогда мы не понимаем, что делаем.

Я ничего не делаю. Я жду. Я ни о чем не думаю. Я не думаю о вас. Как можно думать о том, о чем думать невозможно, думать о том, что делает нас бедными и обездоленными? И более близкими. Мы вместе.

Несмотря на все это, я здесь. Я пишу вам. Пишу вам свои письма, я не занимаюсь литературой, нет, это просто повод быть с вами во время вашего отсутствия, о котором ничего не известно, просто это тот случай, когда ты остался жив. Не привязан больше ни к чему, кроме этого: думать. О вас. Обо всех остальных, кто умер. Известных мне и неизвестных, об именах, которые я читаю в саду Монпарнаса, о жизни одного только имени. Вашего имени. Других имен. И датах рождения, смерти.

И думать обо всех, кто жив.

Мы живые. Как любить, и как писать, и как смотреть, и как кричать, и как слушать Шуберта — все начать заново, любить друг друга как никогда, больше всего на свете, больше всего… Но это случается со всеми, не нужно думать, что есть какие-то исключительные истории. Наша история — не исключение.

Расскажите мне, что это за Фредерик, которому вы пишете столько писем?

Это кто-то, кто тоже пишет. Кто-то, кто не кончает с собой. Кто пишет как одержимый. Кто-то, кто все знает и не хочет ничего знать. Он — сумасшедший. От Бога. Он не знает, что с этим делать. Не знает, что со мной делать. Он не хочет меня видеть. Он любит меня. Он говорит: замолчите. Он не знает, что именно нужно сделать. И я жду. Вы понимаете?

Да. Оставьте все так, как есть. Ничего не делайте. Останьтесь таким, какой вы есть. Я здесь. Вдали от вас, но я думаю о вас, видите, я не знаю, как это сказать, я даже не знаю, как это возможно, но такое случается. Я вас вижу. Вы шатаетесь по бистро, вы снова принимаетесь за старую комедию, пишете первому встречному, бросаетесь на шею сразу всему миру, после первой улыбки — сразу букет цветов. Вы живете не зная, что с собой делать. С вашим телом. С вашей душой.

Фредерик, который вас любит, скажите, что вы с ним будете делать? И я во всей этой истории, что будет со мной?

Я забочусь о вас обоих. Я заперся в комнате на улице Дофин. Я забочусь и о вас, и о нем. Я вас не разделяю. Я хочу весь мир. И больше всего на свете — эту любовь. Любовь к вам, нет — вашу любовь, что я хочу от вас, что я хочу от него, кого любить, как?

Вы знаете, что нет никого, кроме меня. Вы всегда возвращаетесь к этому. Вы не можете поступать иначе.

Фредерик — это не просто история любви. Нет, это другое.

Что же тогда?

Тогда ничего.

Давайте, приезжайте. Поедем в Версаль, в королевский сад, в этот парк, который вам так нравится, мне хочется туда съездить. Посмотреть на прекрасные сосны, они почти касаются неба, я очень люблю эти итальянские сосны, да, приходите, забудьте, смотрите вместе со мной на этот парк, аллеи, на их простую геометрию, которая помогает нам от всего отдохнуть, это напрасное совершенство, обещание гениального сада, сада, в котором все будет правдой, и деревья, и цветы, и птицы, и люди, и мы вместе с ними — вы и я. Мы можем взять с собой Фредерика, если хотите, я тоже бы с ним познакомилась, может быть, это и правда, что вы говорите, что он вас любит, почему бы и нет? Why not? Давайте, приезжайте. Ждать уже невозможно. И Балтазара мы тоже возьмем с собой. Нет никакой причины оставлять его одного.

***

Март 1999 года. Я в Японии. Меня пригласил французско-японский институт. Это моя первая поездка в Японию, первое такое далекое, долгое путешествие, двенадцать часов полета, моя первая поездка за границу без вас. Первое путешествие, когда меня пригласили одного. Показывают «Человека с Атлантики». Я не смотрю фильм. Я не могу. Ни слышать ваш голос, ни видеть свое лицо. Эта история, которую вы рассказываете обо мне, о лице с черными кругами у глаз, обо мне, названном и сфотографированном вами в кресле холла «Рош Нуар» в Трувиле. Нет, я не могу смотреть этот фильм.

Вновь зажигается свет. Зал полон. Я стою на сцене перед микрофоном. Задают первый вопрос, и я начинаю говорить. О фильме, о Дюрас, о той, которую так зовут, это планетарное имя, говорите вы, смеясь, космическое, можно сказать, добавляете вы, да, я говорю первый раз за последние почти двадцать лет.

Я один напротив полного зала, и мне не страшно, я говорю.

Я говорю: фильм «Человек с Атлантики» был показан в первый раз в 1982 году во время фестиваля в Монреале. Я вез копию фильма в своем чемодане. Я был очень горд и боялся, что на таможне фильм отберут из-за какой-нибудь формальной ошибки. Я приеду к вам в Нью-Йорк без фильма — катастрофа.

Но чемодан не досматривают.

Я встречаюсь с вами у атташе по культуре на Пятой авеню в Нью-Йорке перед Центральным парком. Вы говорите: пойдемте посмотрим на Парк. Мы пьем. Мне хотят дать номер, вы спрашиваете: что же вы думаете, что он может спать без меня? Ему не нужна никакая комната.

Тишина.

На следующий день мы садимся в автобус, который идет к морю. Потом — на паром и едем на остров. Вы говорите: посмотрите, Ян, на это море, на эту реку, смотрите. И потом: здесь нужно есть чизкейки, они здесь самые вкусные. Мы едим чизкейки. Утром и вечером. Пьем белое вино. Смотрим на небоскребы. Поднимаемся уже не помню на какой этаж самого высокого здания. Смотрим на Нью-Йорк. Вы говорите: я боюсь, все это не может держаться, все сейчас возьмет и обрушится, что тогда с нами будет? Давайте, пошли отсюда. Я больше не могу.

Мы на улице. Вы говорите: это прекрасный город, невозможный.

Мы уезжаем в Монреаль. Зал полон. Темно. Вы попросили, чтобы выключили полностью весь свет, даже лампу над аварийным выходом.

Я хочу полной темноты, иначе никакого фильма. Абсолютная темнота. Фильм начинается еще до начала показа. Черный — это тоже цвет.

Зал полностью погружен в темноту. И фильм начинается. Вы сидите рядом со мной, вы очень сильно сжимаете мою руку, я закрываю глаза, я не могу видеть себя на экране. Смотреть на себя. Я слышу ваш голос на фоне темного экрана, в темноте черного молчащего зала, который слушает написанные вами слова, адресованные — кому, какому мне, с кем вы разговариваете в то время, когда вы разговариваете со мной, в то время, когда вы мне пишете? Неизвестно.

Вновь зажигается свет. Зал аплодирует. Вы встаете. Приветствуете всех, вы аплодируете.

Мне стыдно. Я остаюсь сидеть, я не могу никуда спрятаться. Меня никто не видит. Есть только вы, сотни людей смотрят только на вас, есть только это известное всему миру имя, только этот фильм, «Человек с Атлантики».

Я не могу встать. Вы поднимаетесь на сцену и отвечаете на вопросы из зала.

Я очень рада, что этот фильм был показан здесь, в Монреале, в Канаде. А не в Париже, во Франции. Здесь вы все понимаете, вы — замечательные.

И все кричат: браво, браво, и вы улыбаетесь, вы смотрите на всех этих людей, эти аплодисменты — для вас, и может показаться, что вы счастливы, я счастлив, что вижу вас такой.

Я боюсь, что вы произнесете мое имя. Вы этого не делаете, вы говорите о темноте, о ее цвете, о разных оттенках черного, о том, что такое изображение, что темный экран — не бесцветный, что все это существует. Что фильм может быть своего рода книгой, которую можно прочесть. Что можно читать даже голос, который произносит слова. Что лицо на экране — лицо человека с Атлантики.

А сейчас я здесь, в Токио, перед полным залом, и рассказываю об этом, о Монреале. И я говорю: я счастлив, что фильм был показан на противоположном конце земли, что теперь он объездил весь мир. Я рад быть здесь, в Токио. Вместе с этим фильмом. Вместе с этим голосом, звучащим в фильме, в этот вечер этот голос — вместе с нами, здесь, в Токио. И я здесь, чтобы сказать, что автор этого фильма вместе с нами, я не представляю себе, что могло бы случиться, чтобы оказалось иначе.

Просто вы здесь.

Нет, я не плачу. Я сдерживаю слезы. Я знаю, что мы together разлучены уже очень давно и в то же время мы вместе. Так происходит со всеми. Никто не осмеливается сказать себе об этом, все боятся признаться, но нужно все-таки сказать и написать это — правду.

Я плачу, когда хочу. Не сдерживаясь. Я придумываю себе что-нибудь.

И потом, чтобы закончить с фильмом и чтобы мое волнение от воспоминания прошло, я говорю: один японский студент, который очень хорошо говорит по-французски, сказал мне сегодня во второй половине дня, в саду — я не знаю, как называется этот замечательный сад, — что слово «небо» и слово «пустота» в японском одно и то же, это прекрасно. Я думаю, что ей бы это понравилось. Той, кто пишет, кто любит и не может ни на что смотреть, ни на людей, ни на саму себя, ни на меня, больше ни на кого, ни на что. Но она возвращается к страницам, словам, она не может ничего поделать, она всегда возвращается к этому, давайте я продиктую вам кое-что, посмотрим, вы подходите к столу, за которым я сижу, я жду и думаю, что пустота — всегда рядом и эту пустоту нужно оставлять незаполненной. Тогда в ней покажется небо.

Эта фраза, которая нам так нравится: здесь — Сен-Тала, и всегда потом везде будет — Сен-Тала. Не существует ничего другого, никакого над-мира, только здесь и сейчас. В Токио, Монреале, Калькутте, Париже, Ванкувере, во всем остальном мире — темная пустая комната. В пустоте которой пишут простые истории о любви. Люди, которые любят друг друга, оставляют друг друга, им это не удается — бедные люди, которые любят друг друга, которые хотят этого любой ценой, снова и снова. Слова, с начала и до конца времен. Не надо больше. Книга, которую нужно будет написать, Книга исчезновения, эта книга, которая так никогда и не появится, потому что 3 марта 1996 года вы умерли.

Тем не менее нужно писать, нужно пройти через это. Не хранить героическое молчание, а писать, писать совсем просто, не думая о словах, не ища их — нет ничего, что можно найти, все уже давно всем известно, не думайте об этом, отпустите себя, дайте этому унести вас, смотрите, как делаю я — я ведь ничем не занимаюсь, мне говорят о стиле Дюрас, как вы это делаете и все такое, но я ведь ничего не делаю. Я пишу. Вот и все. В этом нет ничего сакрального. Никаких тайн. Ни вы, ни я к сакральному не причастны. Это совсем другое. Все, что получается, получается случайно. И иногда все это происходит независимо от нас, предложение уже готово, написано, и оно ничего не значит, оно значит совсем другое, а не то, что мы хотели сказать, и оно указывает на это предельно ясно.

Голоса «India Song»: свет был такой ослепительный, что…

Голоса за кадром «India Song». Я их очень люблю. Это я их придумала. Это я написала то, что они говорят. Это я сняла этот фильм. Этот бал, который никогда не кончается. Крик вице-консула. Вы видите, иногда на неожиданном повороте простой фразы: «Свет был такой ослепительный, что…» или еще — «Я хотела бы быть на вашем месте, приехать сюда, на острова, в первый раз…» — слова из обычного разговора, которые тем не менее написаны, когда читаешь их, иногда видишь то, что за ними стоит, совсем другое, слышишь ту пустоту, о которой вы говорите. Может быть. Я пишу, я занимаюсь только этим. Всего остального я не знаю.

И вы говорите: кто, кто смог бы написать совершенное слово?

Балтазар.

Взгляд, один его взгляд. И это желание оставаться с нами, не покидать нас, любить нас. Я вижу.

Я смотрю на вас.

Мы пишем.

Эти слова Балтазара.

Достаточно одного только имени. Одного его лица. И сразу видишь весь мир. И то, что написано, написано о целом мире. И не надо ехать в Токио, оставайтесь в этой комнате. Пишите. Или не делайте ничего.

Оставайтесь здесь, и мир сам придет к вам. Он ваш. И я — рядом.

Я это знаю. С самого первого дня.

Это так и даже больше. Будет играть танго Карлоса д'Алессио, приходите, будем петь и танцевать.

Мы танцуем и танцуем это аргентинское танго. Мы не можем ничего сделать с собой, когда слышим эту музыку, мы танцуем, мы стали бы танцевать под нее с первым встречным, с вами, со мной, мы знаем, что нам осталось только одно — танцевать до самой последней ночи, ни о чем не заботясь, забудьте обо мне, только одна эта музыка, отдаться движению тел, вашего и моего, вы неплохо танцуете, только бы это не кончалось, только бы музыка не замолкала, чтобы я оставался с вами для последнего танца, последнего бала.

Вы забыли. В какой-то момент я больше не видела вашего лица, у меня не было больше сил ласкать его, я не могла больше прикоснуться к нему, унести его с собой, у меня не было сил, всю ночь я держалась за вашу руку, я не знала, как это нужно делать, вы лежали рядом со мной, словно мертвый, когда я должна была уже совсем скоро перестать жить, у меня оставалось всего несколько часов жизни, жизни с вами, я уже почти покинула вас, оставила вас одного. Я ни о чем не думала, я чувствовала только тепло вашего тела, кто же еще мог быть рядом со мной, я не могу даже представить, кто это мог быть, кроме вас. И вы по привычке молчали. Я узнаю это молчание среди тысячи других молчаний. Я говорю себе, это он здесь, я не знаю уже, как вас зовут. Я знаю, что я — Дюрас. Фамилия — это все, что от меня останется, когда мое сердце прекратит биться, ближе к восьми часам в воскресенье 3 марта 1996 года. Это вы скажете мне потом точное время, мне и всем остальным. Вы объявите новость: Дюрас мертва. Дюрас умерла.

Не говорите ничего больше. Я еще держу вас за руку, я чувствую тепло вашей руки, я еще сжимаю ее, я не умру прямо сейчас, у меня есть еще немного времени. Но для чего? Что я могла бы сказать, что я еще не сказала, не написала, что, вы знаете? Нет, думаю, не существует никакого последнего слова, просто вдруг оказывается, что больше нет никаких слов, я не нахожу нужного слова, я больше ничего не пишу, я знаю, что все уже кончено, я ничего больше не напишу, что Дюрас уже умерла, еще пока есть ее тело, едва живое, сердце все еще бьется, но машинально, оно еще стучит, а потом это прекратится. А что будет дальше — никому не известно. Об этом невозможно подумать. Если бы мы изо всех своих сил любили друг друга, всем своим существом, могли бы мы тогда знать больше об этом? Как вы думаете? Сейчас еще не поздно, никогда не бывает слишком поздно для этого, у нас есть еще время. Да, мы можем попробовать, мы допишем начатую книгу, Книгу исчезновения. Я должна умереть, оставьте меня. Я хочу быть одна. Уже сказано достаточно слов, я занималась этим всю жизнь, целую жизнь я прожила с этим, я написала уже столько книг, и каких книг — совершенных, на всех языках, миллионы читателей по всему миру, повсюду, да, я не забываю о молодых читателях, которые еще только будут читать мои книги, слова, которые меня очаровывают, которые очаровывают вас, — вы написали сотни писем об этом в то время перед летом 80-го, как это возможно, как можно представить то время без вас — невозможно, невозможно такое подумать, как можно забыть это лицо, ваше лицо, разве может такое случиться? Ответьте мне что-нибудь.

Нет. Я не могу забыть ваше лицо. Этот взгляд, который направлен на что-то, чего больше никто не видит. Что иногда может быть только написано. Когда слова написаны, мы можем увидеть, что это, и то, что мы видим, — правда. И тогда можно читать и читать эти слова, одно за другим, это имя Дюрас, которое никогда никуда не исчезнет. Это любимое имя, подаренное тому, кто захочет его прочитать, не принадлежащее никому, фамилия из пяти букв, напечатанная во всех этих книгах и выгравированная на белом камне кладбища Монпарнас, на бульваре Эдгара Кине в Париже.

Время, которое там, ведь не отличается от того, которое здесь?

Я не знаю. Правда. Оставьте меня. Идите в вашу комнату. Я хочу умереть одна, как все, вы уже ничего не можете сделать, нечего больше делать, я тоже не могу больше ничего сделать, поэтому уходите. Незачем теперь оставаться здесь, идите поспите, и, когда вы через час проснетесь, все будет сделано, оно уже произойдет, это банальное событие, которое случается каждую секунду во всем мире, кто-то умирает и не знает этого, пишется книга, и обо всем узнают только потом, кто-то влюбляется, и неизвестно, идет ли речь действительно о любви, которой еще никто никогда не видел, будут ли они любить друг друга больше всего на свете, вы помните припев: «Никогда, никогда я вас не забуду», мы часто поем эту старую песню в машине, на всех дорогах Франции, вы вместе со мной, мы поем на два голоса, мы поем, что никогда, никогда не забудем друг друга. Так и есть.

Все хорошо, никаких слез, no sorrow, потому что это — ничто. Мы ничего не знаем об этом. Все пройдет хорошо. Мы будем еще петь «У звонкого фонтана», не обязательно в машине, можно найти и другое место, мы найдем его, вот увидите. Мы на все способны. Способны выдумать все что угодно.

Я иду спать в свою комнату. Я оставляю вас в вашей постели. Свет продолжает гореть. И потом очень скоро наступает восемь часов утра воскресенья 3 марта 1996 года.

***

Я тоже оставлю когда-нибудь этот мир, в котором живу без вас. Когда? Знаете ли вы, когда я умру? Да, это известно. Уже давно. И тем не менее нельзя думать об этом, можно думать только о жизни. Смерть — вещь слишком странная. Ее будто нет. Что же тогда есть?

Вот что я вижу в последние месяцы вашей жизни: вы выглядите все более усталой, вы устали и умственно, и физически. Усталость полностью завладевает вами, заставляет вас исчезнуть. Вы боретесь в первую очередь именно с ней, и вы боретесь с ней все меньше и меньше. И очень скоро усталость одерживает победу: жизнь здесь, со мной постепенно истаивает. Вы уходите очень медленно, но неостановимо. Я ничего не могу с этим поделать. Так все устроено.

Вы умираете не из-за болезни, вы умираете из-за того, что вы опустошены, из-за того, что слишком много смотрели на мир. Лицо Балтазаpa. Умираете оттого, что слишком много пили — виски, красное вино, белое вино, слишком много курили — слишком много пачек «Житан» без фильтра, оттого, что слишком часто любили — у вас было слишком много любовников, самых разных, вы слишком часто пытались любить, всепоглощающей любовью, самой смертельной, вы умираете от слишком сильного гнева на несправедливость всего мира, нестерпимую бедность — прокаженных Калькутты и богатство богачей. Вы жили при коммунизме до конца ваших дней. Эта иллюзия была вам необходима, вам было нужно верить, что однажды, завтра, today люди наконец-то будут относиться друг к другу так, как должны относиться. Как братья, которые любят друг друга. Однажды все забудут о деньгах, перестанут топтать друг друга, закон сильнейшего уйдет в прошлое — однажды все это будет кончено, презрения ни к кому больше не будет. Вы не можете решиться оставить мир таким, обреченным с самого его начала, так вы говорите.

Вы умерли, говорю я, оттого, что слишком много ели, вы никогда не обращали ни на что внимания, не умели жить, были всегда слишком мудрой, каждую секунду вам нужно было что-то придумывать, отстраняясь от того, что происходит в жизни и в книгах. Умерли оттого, что слишком много писали. После каждой книги вы были словно мертвая, уничтоженная и телом, и душой. И тем не менее вы начинали другую книгу, другую историю, всегда ту же самую. Я думаю, если бы вы не писали, вы бы стали преступницей. Вы расстреляли бы всех прокаженных. Попытались бы убить мировое зло. Стали бы сумасшедшей во благо других.

И вы пошли бы по дорогам Франции, как та нищенка во всех ваших книгах, которая бредет вдоль Слоновой гряды, почти разучившись говорить, спрашивая повсюду, в какую сторону ей идти, чтобы потеряться, да, вы стали бы именно такой, женщиной из грузовика, убежавшей из психиатрической больницы Гуши, чтобы увидеть море, добраться до края земли и броситься сразу во все океаны, оставив мир, и долго потом еще путешествовать, прежде чем достичь цели.

Я могу представить вас в любой столице мира, в любом баре любого отеля, ночь, вы не можете пойти спать. Еще один последний стаканчик, говорите вы барменам в белых передниках, которые работают там, чтобы слушать, что вы рассказываете, обслуживать вас, заботиться о вас, о нас. Вы стали пассажиркой всех поездов. С поезда — в порт. И снова вы на палубе длинного белого теплохода.

Может быть, мы случайно встретились бы в одном из таких баров в одном из дворцов Афин или Кингстона. Я тоже очень люблю сидеть часами ничего не делая, пить, молчать, смотреть. Заговаривать с первым встречным, который сядет рядом со мной.

Вы здесь. Сидите в кресле рядом со мной. История начинается. Она непременно должна начаться. Новое лето, без даты, без определенного места — почему бы нет, лето вне времени, время можно придумать, все остальное тоже. Мы могли бы по-другому называть друг друга, могли бы выбрать совсем другие литературные имена, снова играть в жизнь, переделать все заново, не зная о том, что уже было. Это бесконечное повторение одной и той же фразы, одной и той же улыбки, одной и той же любви, которую другие назовут «вечной».

Мы до самого утра пили бы виски в этом афинском баре или в каком-нибудь английском отеле. Мы не можем расстаться. Невозможно расстаться с этой все время начинающейся историей, вы помните, мы так много смеялись. Мы пишем книгу о том, как мы могли бы жить — так, как мы жили на самом деле.

Да, я думаю, что вы умерли из-за этого: слишком много всего. Какая-нибудь девушка, например, сказала бы вам: мадам, вы преувеличиваете. Вы спросили бы, в чем именно. Она ответила бы: в общем во всем. Это правда, Дюрас — это та, кто преувеличивает. Эта чрезмерность, слишком много себя самой, с самого детства, на всех дорогах, столько разных жизней, каждый день что-то новое, эта непрестанная работа — смотреть, пытаться увидеть чье-нибудь лицо, ваше собственное, мое, лицо Балтазара и всех остальных, деревья в лесу, слушать до безумия музыку Баха, столько всего, что становится невозможно.

Кажется, мы все понимаем. И тогда мы переходим к чему-то другому. Невозможно жить, всегда все понимая, любя, видя весь мир сразу. Все кончается тем, что становится ничего не видно. Падаешь в яму. Становишься злым — с самим собой, с тем, кто рядом, уже не хочется никакого спасения, уже ничего больше не хочется, даже спасать кого-то другого, даже умереть. Это было бы уже слишком. Даже говорить что-то напрасно.

Я забываю причиненную мне боль. Я здесь. Эта страница будет дописана. Мне нужны были все эти годы тишины рядом с вами, когда я слушал вас, эта страстность ума, эта наполненность тишины, невозможность принять какое-либо решение, эта очарованность написанной страницей, книгой, которая создается у меня на глазах.

И сегодня, один, я пишу. Я делаю это, вы видите? Без вас. Я пишу для вас. Я слышу, что вы говорите. Эта фамилия — Дюрас, фамилия, — от которой я не могу отделаться. Это все время начинающееся чтение, эта постоянная боль — и постоянная тишина. Это всегда рядом, вы не забываете? Нам кажется, что мы к этому уже очень близки, а потом мы вдруг начинаем удаляться, это невыносимо. Мы говорим: мы будем любить друг друга, и мы любим друг друга, потому что я продолжаю нашу историю. История продолжает идти дальше, ее продолжают читать.

Это не прекращается.

Эта женщина, сидящая в комнате с кошмарным вентилятором, запертая во французском посольстве в Калькутте, вы видите ее так же, как я, посмотрите: она ждет, она не покончит с собой, она будет продолжать жить по-прежнему, живая и мертвая одновременно, не нужно, чтобы она убивала себя.

Ее белая накидка, оставленная на пляже, нет!

Что говорится в книге — что она все-таки убивает себя? Да. На берегу моря находят ее накидку.

Эта медлительность, эти голоса, которые зовут в черной ночи Калькутты. А потом — «Ее венецианское имя в пустой Калькутте». Анна-Мария Гуарди. Надежда музыки. Ее невозможно оставить, эту женщину, после смерти она все еще с нами, я не бросаю ее. Я слышу, как ее голос говорит эту простую фразу: «Благодарю вас за посылки с книгами, мне доставляют их очень быстро…»

Да, эти слова. Еще раз.

Столько любви.

Любовь. В книгах. В фильмах. В театрах. Как только это слово сказано где-нибудь, любовь начинает существовать. О ней написано. В это верят. Сам Бог не остался бы безучастным к тому, как говорят друг с другом Анн-Мари Штреттер, жена посла Франции, и опальный вице-консул в Калькутте: я хотел узнать, как пахнут ваши волосы. Только это.

То, что сегодня происходит между вами и мной в залитом солнцем городе, когда я иду вдоль набережной Сены, — это как будто бы пишем новую книгу.

Улицы и аллеи, которые я прохожу каждое утро, идя на запад, к океану. Да, я иду туда ровным шагом. Без вас. Я не забыл воскресенья 3 марта 1996 года, того момента, когда перестало биться ваше сердце, когда ваше тело умерло и было нужно побыстрее от него избавиться, спрятать в ящик, сделанный по вашему росту. Заколотить и потом зарыть в яме монпарнасского сада. Все делается очень быстро, за несколько часов, мне нужно было любой ценой избавиться от вашего мертвого тела.

Браво, Ян, молодец, — слышу я…

Это правда, я иду вдоль Сены один. Nobody, в конечном счете. И что же? Ничего. Никого.

Послушайте меня. Я говорю вам: я вышел из темной комнаты, я иду, я смотрю на все, что предстает предо мной, на небо, на деревья, на Лувр, на фонтаны площади Согласия, на детей, на лица мужчин и женщин, я пытаюсь что-то понять. И я уверен, что Балтазар не один. Для меня он один, но в то же время есть и другие, они тоже здесь, на расстоянии вытянутой руки. Словно они ждут его.

А вы, чем вы занимаетесь все это время, все эти дни и ночи?

Со мной иногда такое случается, мне кажется, что вы вместе со мной смотрите на замечательного Балтазара. На всех остальных. На каждого в отдельности и на всех вместе.

И на Эрнесто.

Да, Эрнесто. Он замечательный. Он так умеет любить. Просто невозможно представить. Вы попытались о нем написать, увидеть его, и думаю, он нас еще избегает, я думаю, что мы не смогли запереть его в темной комнате вместе с нами.

«У звонкого фонтана…» Хотя вам больше нравится «Blue Moon». Так что в то же самое время, когда я иду сейчас по городу, мы поем «Blue Moon», в то же самое время я выхожу из холла отеля «Рош Нуар», я на улице, я один, я иду вперед.

Мы бы никогда не закончили петь эту песню, это как последняя сигарета перед смертью, как последняя ласка, как если бы с этим жестом, с этой песней начиналась вечность. Как если бы наши слова могли нас заставить поверить в это. Как если бы во всем был смысл. Неизвестно, какой именно смысл. И «Blue Moon», всегда, все время заезженная «Blue Moon».

Когда я гуляю вокруг Люксембургского сада, наступает ночь. Я чувствую запах земли сквозь запертую ограду. Запах свежей земли в городе.

Я иду, и я вижу, что я один. Я слышу, что вы не поете вместе со мной. Внезапно я перестаю петь.

Я остался один.

Только ночь и ограда сада.

Я могу в этой темноте плакать. Вокруг никого нет, мне некого стесняться. Почему, зачем, из-за кого?

Вы когда-нибудь существовали? Вы все выдумали? Просто записали все это, выдумав мое имя, всего меня, Яна Андреа Штайнера?

Я плачу, не сдерживая себя. Я хотел бы, чтобы это никогда не кончалось. Я кружу вокруг изгороди закрытого сада и только и делаю, что плачу и слышу, как поют «Blue Moon».

Я выхожу на освещенный Сен-Жермен-де-Пре. Я перестаю плакать. Никто бы не смог понять меня. Даже вы.

Я вхожу в кафе «Флор». Я пью коктейль «Pimm's». Мне становится лучше. Я оглядываюсь вокруг, смотрю на людей, гарсонов в длинных белых передниках, на их повторяющиеся движения в зеркалах, я действительно здесь, сижу на красной скамейке, за столом, перед своим бокалом. Разговариваю с молодой брюнеткой, у которой на руке перстень с драгоценными камнями.

И я начинаю смеяться, я уже не помню почему, я хохочу и заказываю еще один коктейль. Все хорошо. Я становлюсь властелином этого города. Я снова иду гулять, последний круг перед сном. Я ложусь в кровать, в белой комнате, которую вы никогда не видели. Но это не имеет никакого значения, я могу наконец заснуть.

И снова наступает завтра, снова светит солнце, и так каждый день, с самого начала, всегда. Это и есть жизнь. И вы, и я мы вместе. Мы поем «Blue Moon» together. И все начинается заново. Вся наша история.

Я снова начал писать письма, я не могу пересилить себя. Никто не может сказать мне, что с этим делать, как можно писать их, кто их будет читать, как можно представить, что кто-то ответит. Это не имеет никакого значения, я упираюсь, я пишу слова, слова, слова, почти всегда одни и те же, адресованные всему миру.

И я возвращаюсь к вам. Только к вам. К этому имени, выгравированному на светлом камне кладбищенского сада. Я не могу удаляться от него надолго. Я знаю, что должен пережить какие-то другие истории, прочитать другие истории, увидеть другие улыбки. Соединить вас со всем этим. Не беспокойтесь, у меня все хорошо. Все привыкают. Никогда не известно, к чему именно. Все это очень абстрактно. Никто не знает, что с этим делать, но это не значит, что у меня все плохо, у меня все не так плохо.

Иногда мне не хватает этого, мне хочется танцевать с вами. Мы очень хорошо танцуем вместе, все равно, какой танец, мы можем станцевать любой, мы умеем двигаться, вы и я.

Иногда ко мне приходит это безумное желание, танцевать с вами, это глупо, я знаю, что это невозможно, и в то же время, несмотря ни на что, я с вами танцую. Мы никогда не устаем. Мы не знаем, откуда мы знаем, как надо двигаться. Мы скользим по паркету бального зала. Кто-то говорит: главное — не останавливайте музыку, мы должны дать им потанцевать. Кто-то другой говорит: посмотрите на них, они как будто всю жизнь танцевали. И кто-то еще: они словно в первый раз пришли сюда, на этот бал.

Да, так говорят. Но мы ничего не слышим. Мы танцуем. Мы не смотрим друг на друга. Только следим за нашими движениями.

Иногда вечерами, когда я не пишу вам, не думаю о вас, когда я с кем-то еще, а не с вами, ведь мы бы могли танцевать в это время, не занимаясь больше ничем другим, ни о чем не думая. Ничего бы не было. Ничего бы не существовало, кроме этого. Только наш танец. Мы бы забыли даже о Боге, который смотрит, как мы танцуем на этом балу. Забыли обо всех историях.

Где мы?

Там, где вы. Там, где вы хотите. Там, где вы придумываете слова.

Я не оставляю вас. Никогда. Поэтому какая разница, что это за место, где мы танцуем все ночи напролет, вы и я.

Скажите мне это слово, прошу вас.

Нет. Я не скажу. Мы оба знаем его. Это то слово, которое сложно написать. Простое слово, которое сложно слышать. Его не нужно произносить.

Идите сюда.

Забудем об этом слове. Давайте танцевать. Мы как будто приходили сюда с самого начала. Мы как будто были здесь всегда. Как если бы мы произнесли это слово, ведь мы могли бы в него поверить. Вальс в три четверти, движение еле заметное, едва различимое, и тем не менее мы танцуем, мы напеваем песню, мы знаем ее наизусть, все эти имена, все эти слова, мы знаем их, мы забываем их, заменяем другими именами, другими словами, мы не можем помешать себе петь, танцевать, это никогда не кончается.

***

Я ни о чем не думаю. Зачем мне убивать себя? Почему я хочу покончить с собой? Не надо этого делать, смерть все равно придет, она всегда приходит. В этом нет ничего удивительного, зачем тогда делать из нее что-то экстраординарное? Зачем выдавать себя за героя? Добавлять к общему несчастью свое?

Я жив. Посмотрите на меня — я разговариваю с вами, желание убить себя начинает проходить. Я смотрю вокруг. Я начинаю забывать. Я не думаю о вас. Не надо думать. Я пишу. Когда я написал книгу «М. Д.», я больше не хотел ее видеть, мне было стыдно за то, что я написал, я хотел ее выбросить. Это вы отправили рукопись Жерому Линдону. Вы сказали: почему бы не показать себя другим людям, не дать им прочитать то, что вы написали, из-за того что вас не поймут, из-за каких-нибудь ошибок — не нужно бояться, все это не имеет никакого значения.

Дюрас здесь. С этим ничего нельзя сделать. И, может быть, однажды люди смогут читать ее по-настоящему, без предвзятости, забыв об имени автора, читать, как читают дети, войдя в написанную историю, творя ее как будто самостоятельно.

Теперь вы пишете, это хорошо. Не что-нибудь, лишь бы написать, — это ведь невозможно, вы пишете ни в чем не сомневаясь, иначе было бы невозможно двигаться дальше и очень скоро появилось бы желание не делать этого и все бросить, и очень скоро вновь захотелось бы убить себя. Я знаю это. Нет, пишите еще, не бойтесь себя, никто не знает, что напишется дальше. Я пишу именно так. Я не понимаю, что я пишу, я понимаю это потом, я что-то вижу, только когда читаю написанную страницу. И спрашиваю тогда: кто это написал? Это Дюрас такое написала? «Navire Night», как я могла написать такую книгу? И «Эмили Л.», женщина в лохмотьях, самая красивая в Кильбёф-сюр-Сен, как мы ее любим, ее и Кэптена. Когда она появляется в баре отеля «Марин», в темной комнате отеля «Рош Нуар», мы радуемся оттого, что видим, как она идет к нам. Кэптен ничего не понимает. Они любят друг друга. Они не знают, что с этим делать. Как жить с этой любовью. И любовники из «Night» тоже не знают. Они страдают от этого, но все равно любят друг друга. Кто они такие? Почему? Они не знают. И я тоже пока не знаю.

Мы никогда не могли бы соответствовать своей любви. Она как будто не принадлежит нам. Словно она должна только пройти сквозь нас, сквозь них, людей из книги, на которых я смотрю вместе с вами в то время, когда пишу. Да, любовь должна пройти сквозь все истории, которые я вам рассказываю, и сквозь нашу историю тоже, через вот эту любовь — вашу и мою — вот эту любовь, из-за которой вы начинаете болеть и из-за которой вы хотите оставить меня, уйти, словно это возможно. Когда читаешь любую историю, замечаешь лишь это — попытку любить. Как сделать, как написать, как найти то верное слово, которое заставит замолчать все другие слова? Всю остальную историю. Все остальные любови. Все было бы тогда законченным, совершенным.

Май 1999 года, почти уже лето, я в Париже, я пишу вам. Я не умер. Я все-таки выбрался из комнаты на улице Сен-Бенуа. Выбросил всю грязь, бутылки, газеты, даже постель, все выкинул. Потом перекрасили стены. Теперь там все белого цвета, перекладины тоже покрашены в белый. Все чисто. Я хочу пойти посмотреть на вашу могилу на кладбище Монпарнас. Я могу теперь это сделать, видите, я могу прочитать ваше имя, выгравированное на белом камне, будто прошло не три года, а миллион лет, ваше имя и две даты: 1914–1996. И на боковой стороне две буквы: «М. Д.»

Никто не просит меня умирать. Вы тоже не просите меня об этом. Я возобновляю свои прогулки по городу и ночным барам. Эта страсть к барам и барменам в белых жилетках, ко всем молодым людям и девушкам моего возраста, ко всем людям всех возрастов. Надо любить кого-нибудь. Первого встречного, не отдавая никому никакого предпочтения, любить того, кто оказывается рядом. Того, кто еще не умеет быть мной любимым.

Невозможно было предположить, что вы будете любить меня с такой силой. И я, я тоже люблю вас, я не знаю, как именно, еще больше, тогда, когда пишу эту книгу, произнося ваше имя, зовя вас. Каждое мгновение придумывать историю, эту историю день за днем, и, может быть, — кто знает — историю о любви. Историю, которую могли бы читать во всем мире. Не существует никаких секретов. Все истории похожи одна на другую.

Я принялся за свое прежнее занятие — ничегонеделание. Писать всему миру сразу. Я стою на своем. Сотни записок и ни одного ответа. Никогда.

Я иду вдоль набережных Сены до самого Версаля, до королевского сада, иду по аллеям, вижу розовые колонны Трианона. Да, я настоящий клоун. Мы ничего не боимся. Нам обоим по восемнадцать. Перед нами вся жизнь. Мы будем писать книги, совершенные книги, будем изданы на всех языках и потом придумаем еще что-нибудь, вы и я. Мы найдем какую-нибудь новую историю.

Я не могу делать ничего другого. Фредерику я пишу почти то же самое. Хотя не совсем. Как можно иначе? Мы ничего не придумываем. Все слова — здесь, с нами. Достаточно только написать их в каком-нибудь порядке, заставить их появиться в предложении там, где нужно, не занимаясь их расстановкой специально, дать им самим прийти и занять свое место. И потом замечаешь необходимость оставить какое-то из этих слов, именно это слово, и никакое другое.

«Ее венецианское имя в пустой Калькутте».

Я так люблю эту фразу. Я могу повторять ее снова и снова. Я хотела бы постоянно пребывать в том времени, когда я пишу ее, когда я еще не знаю, что буду писать ее, открывать ее для себя в то же самое время, что и вы. Вдруг видеть ее написанной. Вот она, написана на бумаге. Ничто не может помешать тому, чтобы она существовала: «Ее венецианское имя в пустой Калькутте».

И я говорю: ее имя Дюрас. Все кончается здесь. Ее имя, принадлежащее только ей, и ничего больше. Мы читаем это имя. Повторяем его до того момента, когда оно перестает уже что-либо значить и становится только одними звуками: ее имя — Дюрас. Всего несколько звуков. Имя и в то же время что-то другое. Старая песня: «Друг Пьеро, одолжи мне перо…»

«Открой мне дверь…»

Я продолжаю писать ваше имя и прошу вас поверить мне: «никогда, никогда я вас не забуду».

Оставшееся после вас имя. Одно только имя. Без вас. Выученное наизусть. Во всех сердцах. Пять букв, скрывающие за собой тысячи других слов.

Я напишу рядом другие имена, я смешаю все эти имена с вашим. Мы сделаем это вместе. Мы будем повторять все имена по памяти, найдем мелодию из четырех нот, которая покорит мир и достигнет неба. В ряду этих имен будет появляться вдруг имя Дюрас, и мы будем узнавать его. Потом оно будет исчезать и возвращаться снова, мы будем ловить его на лету. Несколько секунд мы будем вместе.

Имя Дюрас, которое всегда будет здесь, с нами.

***

Сегодня 25 мая 1999 года, девять часов утра, Париж затопило солнце. Улицы еще свежи и спокойны. Поливают тротуары. Терраса кафе «Флор» открыта. Все хорошо.

Я очень люблю утреннее время, все кажется нетронутым, первый раз за день идешь по бульвару Сен-Жермен. Это наш бульвар, пройдем его до конца. Когда видишь Сену и Нотр-Дам, стоящий на острове, всегда испытываешь радость. Иль-де-Франс. Со всех сторон слышно: Иль-де-Франс.

В эти часы все кажется возможным, вы здесь, вместе со мной, в свете солнца бульвара Сен-Жермен. Мы только что встретились, и все может начаться. Почему бы нет?

Я должен вам сказать об этом: с воскресенья 3 марта 1996 года я молчал. Я оставался в полной тишине. И даже не с воскресенья, нет — с лета 80-го. Словно я должен был замолчать, чтобы отдать все слова вам, для книги, которую нужно всегда писать.

Просто быть рядом. До самого последнего слова, сказанного 29 февраля 1996 года. Словно написанное вами требовало тишины. И я думаю теперь, что мы должны были запираться во всех этих темных комнатах Парижа, Трувиля, Нофль-лё-Шато, чтобы что-то действительно существовало, кроме нашей истории, вот этой любви, нет, должна была существовать не только эта история, но и что-то другое — правда той книги, которую вы пишете. Мы не должны были отвлекаться от вашего самого главного занятия — писать. Все то время, которое мы должны были прожить, все дни, все часы. И все это время — любить, испытывать себя любовью, не мочь, не хотеть, впадать в уныние, пытаться уйти и все бросить, исчезнуть и в то же время — нет. Остаться и смирится с этим. И любовь, которая будет твориться нами и потом даже уже вне нас.

За все эти годы я не многое понял, устав до изнеможения, я жил как будто в отупении, был как будто уничтожен, так было нужно. Вы помогли мне в этом, оставив меня одного в моем полном непонимании, никогда ни одного слова, которое могло бы меня утешить, ни одного приятного слова. Как будто любовь должна сама от себя защищаться, разрушать себя из-за того, что она есть.

Одни только книги, которые нужно все время писать. Это смирение каждый миг было необходимо. Вы говорите: Ян, не надо воображать. Это детское слово из школьных рекреаций — не надо воображать, мы ничто — бедные, обделенные люди, мы ничего не понимаем, мы пытаемся понять, мы пишем и иногда видим что-то, мы должны продолжать.

Я боюсь начать любить вас меньше, когда пишу. Как будто слова заставят вас исчезнуть вовсе и траур кончится. Как будто мне не следует писать.

Вас нет, вас абсолютно нет, совершенно, я это знаю, я вижу ваше имя на могильном камне. И тем не менее.

Я попытаюсь сказать это: я знаю, что вы мертвы, и знаю, что это ничего не значит. После всего этого времени смятения и растерянности ваше исчезнувшее тело — это уже ничто. Я могу писать вам как прежде, как если бы в воскресенье 3 марта 1996 года ничего не произошло. Ничего и не произошло. Только зарыли тело.

Я все еще пишу эти письма. Я один в целом городе, утром, вечером, ночью. Иногда поздними ночами я жалею, что не еду в черном автомобиле вдоль Сены, не могу слышать, как вы зовете меня по имени: Ян, вы где? Ян, нужно поехать за покупками на рынок Бюси. Ян, я не могу больше вас видеть. Останьтесь, не уходите. Не грустите, когда я умру. Я ни секунды не верю во все эти истории о вечной жизни. Потом ничего нет. Мы словно превращаемся в камень.

Да, иногда по ночам я жалею об этом. Это похоже на грусть, на возвращающуюся тоску. Я не могу предвидеть это заранее.

И я снова пишу вам.

Так все и происходит.

Я пишу для вас.

И для других тоже. Я осмеливаюсь делать это. Разрешаю себе сам. Делаю все без вашего разрешения. Я не расстаюсь ни с вами, ни с Фредериком, ни с Балтазаром. Нет. Это всего лишь истории, которые нам рассказывают. Как если бы для того, чтобы мы расстались и были отделены друг от друга, достаточно было оказаться на Монпарнасе, в Тарне, в Валь-д'Уаз или в Токио. Я здесь, рядом с вами, и я говорю вам: это не все.

Никогда не бывает последнего слова. За одним словом приходит другое, за предложением другое предложение, за историей другая история, за книгой другая книга. Достаточно только этим заняться, сесть за стол, ни о чем не думать.

Я пытаюсь любить вас еще сильнее. Еще. Любви никогда не бывает достаточно. Ваше имя, все книги, которые вы написали, — что они такое? Истории любви.

История кого-то, кто говорит: любить…

Любовь. Занимайтесь ею сами. Теперь я от нее избавилась. И от своего обещания написать наконец хорошую и правдивую книгу, из-за которой приходится писать всю жизнь. Мне нравится ваша попытка написать еще одну книгу. Благодаря ей мы не расстаемся. Together, ваше словечко, нет? Вместе.

Да. And without you. Вместе с вами и без вас.

Exactly.

***

Это было за несколько дней до воскресенья 3 марта 1996 года. Мы на улице Сен-Бенуа. Вы говорите: я становлюсь все беднее и беднее. У меня больше ничего нет.

И перед самой смертью у вас действительно больше ничего нет, вы становитесь по-настоящему бедной. Вы лишаетесь всего и не знаете, что делать с тем, что произойдет дальше, как быть со смертью и тем, что будет потом, как можно даже думать об этом. Вы не можете понять, как это будет. Как и все люди, которые умирают. За исключением лишь того, говорите вы, что вы пробуете невозможное. Вы знаете, что ваша бедность — это бедность всех людей сразу, о вас иногда забывали, и вдруг — успех, мировая слава, толпы читателей, я, любовь, миллионы на счету в банке. А потом снова возвращается бедность. Как там, на берегах Меконга.

Вы говорите: может быть, мать все-таки любила меня?

Я верю, что она любила вас. Но она не могла об этом сказать. Она не знала, как вести себя с вами. Вы должны были ей помочь. Вы должны были показать ей, как вас нужно любить, как прийти к вам. Вы были так умны, что ваша мать боялась вас. Она предпочла вашего брата, так ей было легче, с ним она оказывалась на знакомой территории. Мать спрашивала себя: что это за ребенок? Она так отличается от всех остальных, от своих братьев, от меня. Она уже сейчас слишком одинока. И все время хочет писать. Что за навязчивая идея? Нет, я предпочитаю, чтобы ты занималась математикой или торговлей, я уверена, что у тебя талант к таким делам, к деньгам.

У вас ко всему есть талант, есть все, чтобы преуспеть в жизни. Все мужчины у ваших ног, если вы захотите. Вам никогда не бывает страшно. Вы никогда не уступаете, мужчинам это нравится, и они этого боятся. Они не хотят иметь дело с умными женщинами, которые видят их слабости и непреодолимую беспомощность.

Никто не любит людей, которые знают и видят слишком много. Поэтому вас оставляют. Находят себе других женщин, нарядных, душистых красавиц, болтающих очаровательную бессмыслицу, это не важно, все предпочитают именно таких. Вас все оставляют.

Но не я.

Я держусь. Я настаиваю. Я остаюсь. Вы спрашиваете: почему, почему вы не уходите от меня, кто вы?

Вы можете делать все что угодно, и тем не менее вы занимаетесь только одним, вы все свои силы тратите только на это, словно это предназначено вам небом. Писать. Все остальное, что вы делаете, вы делаете не хуже, о такой жизни, как ваша, можно только мечтать — истории, которые слушаешь, не в силах оторваться, ребенок — ребенок обязательно нужен, это очень важно, вы делаете в жизни все, что нужно, вы не опускаете головы. И тем не менее все время хочется вас спросить: кто же вы? Вы пишете. Чтобы попытаться понять — себя, других, весь мир.

Зачем нужно все это? Для чего нужен я, для чего вы живете, почему через несколько дней вы должны умереть? Скажите же мне хоть что-нибудь.

Так было все с самого первого дня, когда мы вместе вошли в темную комнату на улице Сен-Бенуа в Париже. В начале 1996 года вы стали как будто еще ближе к прошлому. К тем людям, которые оставляли отпечатки своих рук на скалах. Эти мужчины и женщины оказались вдруг вместе с нами, в темной комнате. Они, как и прежде, ищут ответа. Но никто им не отвечает. Они снова спрашивают.

Они не умеют писать. Они воздевают руки и смотрят на небо — грозное, милосердное, таинственное. Они стоят в этой комнате совсем рядом с нами. Люди из ям и пещер, которые еще ничего не построили, никаких зданий, ничего не оставили после себя, никаких рисунков, никаких отпечатков рук. Они жили в самом начале мира. Задолго до того, как появилась литература. Собор в Шартре. Рембрандт. Моцарт. Паскаль. Эти люди из пещер пока молчат. Они любят так, как это было в самый первый день жизни. Но кого, что именно они любят — они не знают, ничто еще не было названо. Это было время Абсолюта. Начало всего, первый день жизни. И каждый раз этот первый день Творения повторялся в комнате на улице Сен-Бенуа, в которой мы заперлись вместе с вами, вы и я, вы — чтобы умереть, в одиночестве, потому что я не умираю с вами, я оставляю вас наедине с людьми из прошлого, в той же бедности и с тем же безграничным знанием, напоминающим об аде. С мудростью прошлого. Той, которая была еще до самой любви.

Можно ли сказать: до Бога?

Я не знаю. Может быть, мы слишком много всего выдумываем, а на самом деле все гораздо проще. Достаточно было бы стать просто еще беднее. Достичь правды дна.

Мы все еще в этой комнате, в которой вы больше не пишете, которая уже начинает постепенно таять во тьме. Но она еще не опустела.

Подойдите.

Не бойтесь, я хочу еще раз дотронуться до вашего лица, хочу понять, что скрывает ваш уже исчезающий для меня взгляд.

Посмотрите на небо, закрыв глаза.

Останьтесь так. С закрытыми глазами.

Так можно увидеть все что угодно.

Весь мир с самого первого дня.

Всех людей.

Балтазара.

Даже тех, кого мы не знаем, тех, кто придет потом.

Вы лежите на кровати. С закрытыми глазами. Вы не видите больше этой комнаты. Вы не видите больше того, кто сидит рядом с вами. Как сделать так, чтобы вы ушли без страха, без меня? Оставить вас одну.

Я должен уже перестать так говорить о вас. Должен перестать верить, что вы отвечаете мне. Это неправда, я знаю. Забыть об этой любви. Ничего больше не говорить о ней. Молчать. Должен забыть об этой истории. О бесконечном повторении этого имени. Я должен заняться чем-то другим. Начать произносить другое имя. Много других имен, которые мне пока неизвестны, но я их узнаю. И вдруг услышу среди них ваше имя.

Это больше, чем все, что можно представить.

Наша история.

История любви, которая не кончается.

Слова, с которыми теперь непонятно что делать.

Произнесенное имя. Удивительное звучание этого наконец-то произнесенного имени. Наконец-то найдено это слово, которое может заставить замолчать любую музыку, любую поэму, любую любовь.

И что после этого делать?

Ничего. Продолжать жить, как если бы ничего не было, жить, любить, плакать, есть, разговаривать. Вот и все.

Пойдемте выпьем стаканчик, послушаем «С Капри покончено», потом поедем в Трувиль посмотреть на море, на чаек, поедим серых креветок, устриц, давайте!

Все хорошо.

Все здесь, для любого, кто этого захочет. Для того, кто захочет это увидеть.

***

Мы не могли друг друга оставить. Я не мог оставить ее. Она не могла оставить меня. Мы всегда были почти готовы к этому. К тому, чтобы оставить друг друга. Когда я больше уже не мог терпеть этот ад вместе с ней, я уезжал в отель возле вокзала Аустерлиц и несколько дней там прятался. По вечерам я выходил выпить пива в привокзальном кафе, теряясь в толпе путешественников с чемоданами, меня никто не видел, никто не приезжал искать меня в этой толпе, ждавшей поезда. Я же хотел в последний раз выпить пива, чтобы потом вернуться в отель и покончить с собой. Это последняя ночь. Через несколько часов я должен умереть. Я тяну время, заказываю еще одно пиво, начинаю пьянеть, теперь слезы могут литься свободно, я могу написать свое последнее письмо, написать его еще раз, а потом оказывается, что нет, ведь это она должна будет писать обо всем после моей смерти, она умеет находить нужные слова, ничего не придумывая, слова, которые не надо разгадывать, чтобы понять их, так что я оставляю последние слова за ней, я пью последний бокал и возвращаюсь в отель. Я не умираю. На третью ночь я звоню ей. Она приезжает. Все начинается заново. Почему? Почему же я не могу умереть, забыв о своем страхе, может быть, я не убиваю себя потому, что у меня есть четкое сознание, что я не должен этого делать? Что я должен продолжать жить, не только ради нее, но и ради нее тоже. Я здесь для того, чтобы заботиться о ней, каждый день, каждую ночь поддерживать жизнь одной-единственной женщины. Еще больше любить ее, даже тогда, когда она не хочет ничего слышать об этом, даже тогда, когда она не хочет этой любви.

Никто никогда не был со мной, даже моя мать, которую я любила больше всего на свете. Так почему же вы здесь?

Ей не надоедает быть самой желанной, это невыносимо. Она хочет быть еще более желанной, хочет так сильно, что я мог бы умереть от этого. Но нет, она не может хотеть моей смерти. Что она будет тогда без меня делать?

Она говорит: Ян, я не хочу причинять вам зла, я не хочу, чтобы с вами случилось какое-нибудь несчастье. Если вы даже уйдете, все равно дайте о себе знать, скажите мне просто, что вы живы.

Я думаю об этом теперь, в мае 1999 года, в моей комнате с видом на улицу Дофин, вдалеке от городского шума, вдалеке от вас. Я думаю, что причинил вам много боли. Я недостаточно заботился о вас, заботы никогда не бывает достаточно. Нужно делать не только то, что ты можешь, но еще больше. Дюрас всегда преувеличивала, я — нет. Иногда по вечерам я так уставал — от вас, от себя, от книг, от уборки, от юбок, которые нужно погладить, от прогулок в три часа утра по Орли. Что я уже больше ничего не понимал, ничего не хотел.

А потом все становилось как прежде.

Вы говорите: эта усталость не такая уж страшная, она пройдет, обещаю вам, вы сможете делать теперь все что захотите, встречаться без меня с друзьями, есть то, что захочется, поехать без меня куда-нибудь. Я обещаю, клянусь вам в этом.

Один день это действительно так, а потом все снова идет по-старому. Любите меня еще больше, придумайте, как вы можете это делать — любить кого-нибудь. Только любить.

Я пытаюсь. Мы вместе пытаемся. Ночь. Спальня. Постель. Смех. Что же, это жизнь. Я здесь — чтобы слушать, печатать. Нужно очень внимательно следить за тем, что вы говорите, чтобы ничего не пропустить, ни одного слова, нужно очень быстро печатать тремя пальцами, ни о чем не думая, только печатать то, что вы говорите.

И в то время, когда рождается книга, нас с вами не существует, мы исчезаем. Между нами нет тогда никакой разницы. Существует одна только книга. И так до самой последней книги, которую вы хотите назвать «Книгой исчезновения».

Эту книгу я как раз сейчас и пишу. Я наконец-то могу написать вам все это, чтобы продолжать жить дальше, может быть, просто чтобы занять июнь 1999 года. Все остальные времена года. Все остальное время. Продолжать идти и приходить куда-то без вас, с вами. Да, иногда такое случается, несколько секунд я могу думать, что вы постучите сейчас в дверь моей комнаты.

«Ради Бога, открой мне дверь».

Входите.

Здесь неплохо, светло. Какой замечательный белый цвет. Какое счастье увидеться, нет? Ну, что будем делать?

Идите сюда, я забираю вас с собой.

Скажите это по-другому.

Иди сюда. Я забираю тебя с собой.

Ровное спокойное небо.

Синее небо.

Без звезд.

Одно только небо.

Будет только это — это небо, и вы и я в этой синеве, которую мы не можем видеть отсюда. Там, куда я тебя заберу. Там, где мы идем, не думая о дороге. Там, где никто не может потеряться.

Мы будем здесь, в этом придуманном небе. Нигде.

***

Сейчас конец июня, и я заканчиваю писать «Эту любовь». Я уезжаю на две недели в Патмос. Я буду на этом греческом острове один с друзьями. Я оставляю свою книгу. Я не бросаю вас.

Это началось так: в январе 1999 года я разговаривал с Марен Селл. Мы лишь фиксировали некий поток слов. Я говорил. Она слушала. Она не перебивала меня. Она очень хорошо умеет слушать. Она не останавливала меня. Весь этот беспорядок. Мы отдали расшифровать кассеты, и передо мной появился ворох листов, сотни страниц. Я не осмеливался к ним притронуться. Я боялся. Я прождал месяц. Я гулял по городу. Ходил. Выпивал. И потом в комнате на улице Дофин я начал читать. Я нашел все это невозможным. Чересчур. Прошло еще какое-то время. И потом я сел писать все заново. Я забыл о прежних листках, я не смотрел в них. Я печатал как сумасшедший одно длинное письмо. Каждое утро письмо той, которую зовут М. Д. Я писал, не зная, что именно я писал. Я писал не перечитывая. Я отдал прочитать написанное Марен Селл. Она сказала мне, чтобы я продолжал. Каждое утро я подчинялся. Я писал. Я писал вам, как если бы это было возможно — писать вам. В конце концов я все-таки начал писать. Вот так. «Эта любовь» существует. Я оставляю в книге все, что писал, все свои бесконечные повторения, все абсолютно.

Я оставляю комнату на улице Дофин. Я уезжаю в Патмос 2 июля.

Content

Андреа Ян Эта любовь

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***