Владимир Торин, Олег Яковлев

Мартлет и Змей

leaving home…

and God is on your side

dividing sparrows from the nightingales

watching all the time

dividing water from the burning fire… inside

Посвящается Энну…

Самой лучшей Веронике на свете.

Старое зеркало все еще не собрано, на месте многих осколков – черные провалы, и вы, хоть и разбираете уже среди них некий образ, при всем этом отчетливо осознаете, что отразившаяся картина – не полная. Понимание вновь ускользает от вас, и вы, кляня всё и вся, берете изрезанными руками новый осколок, чтобы вставить его на нужное место в почерневшую от времени раму. Что там скрывается в нем, затертом столь некстати брызнувшей с вашего пальца кровью?

Птицы… Их много, и они кричат, заметив опасность. Змея крадется к их гнездам, в которых лежат еще не вылупившиеся птенцы… Или же нет? Кровавая капля стекает по осколку, и вы видите, что гнездо это вовсе не птичье – в нем лежат разбитые острыми клювами змеиные яйца. Так что же – отражения лгут? И где тогда истина?

Глава 1

Шпионские игры

Из тех, кто играет в игры,

Лишь мы все знаем ответы.

Но пусть колют острые иглы,

Блестят, как глаза, монеты.

Позабыв, что невидим соперник,

В шкафу ты скрыться пытался,

Но не нужно ему твоих денег,

Нож у горла. Попался! Попался!

Пари заключал ты напрасно,

Ведь кобольд прячется лучше.

В эти «прятки» играть с ним опасно:

Проигрывать он не приучен…

«Прятки с кобольдами».

Старая баллада

За 13 дней до Лебединой Песни

Восток королевства Ронстрад. Баронство Теальское. Теал

Это был городок узких улочек и красных черепичных крыш. Из-за непомерной тесноты верхние этажи домов почти соприкасались, нависая над переулками, отчего здесь всегда царили тени. Кое-где высились круглые башни с тонкими шпилями, на которых на ветру поскрипывали разномастные фигурки флюгеров. Были тут и металлические птицы: зяблики, жаворонки и голуби; были различные животные: ушастые зайцы и лисицы; над зданием ратуши на Часовой башне потягивал спинку флюгер-кот. С каждой двери скалились кованые тролльи морды дверных молотков, а оконные рамы украшали резные листья и цветы. Как и в любом уважающем себя городе, здесь была своя площадь, хоть и одна-единственная, окруженная со всех сторон домами, – то был рынок. На него и выходили окна ратуши, которую горожане по известной причине прозывали Домом-с-Часами. Городок был окружен зубчатыми стенами с высокими башнями, а над крышами домов возвышался могучий замок, вотчина местного барона. Примерно в центре города располагался небольшой парк, разбитый вокруг старого пруда.

В общем, Теал был самым обыкновенным провинциальным городом Ронстрада, но события, которые должны были вскоре развернуться здесь, отнюдь не обещали быть тривиальными. О них и пойдет речь.

Утро того дня было самым обычным, как и последующий за ним долгий, по-осеннему унылый день. Наша история расскажет о том, что произошло перед самым закатом, о том человеке, который к ночи оказался в городе, и обо всем случившемся после…

Итак, когда колокол над ратушей пробил девять часов, ленивые стражники Теала уже начали потирать руки, готовясь наконец затворить застоявшиеся за день городские ворота. Каждый в черно-багряной служивой форме да с алебардой у плеча уже предвкушал столь долгожданную партию в кости в караулке, когда к воротам подъехал крестьянин в запыленном шерстяном кафтане, штанах грубой выделки и кожаной шапке. Приезжий гордо восседал на расхлябанной вдрызг телеге. За спиной бедняка громоздились мешки – судя по характерным выпуклостям, набитые овощами. Впряженная в телегу худющая лошадь неторопливо перебирала копытами по избитому тракту, низко, словно в печали, опустив голову, и лениво отмахивалась хвостом от назойливых мух.

– Эгей, бездельники! – послышалось с воза. – Погодь закрывать! Надо человека пропустить…

Обладатель хриплого баса несколько приподнялся на козлах, помахав рукой в сторону ворот, сразу за которыми уже виднелись узкие мощеные улочки славного города Теала.

Человек, подъехавший в столь неподходящий час к южным воротам, являлся достаточно крупным мужчиной с неряшливой черной бородой во всю широкую немытую физиономию. Грубые распухшие руки возничего все были в засохшей земле, а уж навозом от него несло не менее чем на добрых полмили. Подобные невзрачные типы были не редкостью среди крестьян, что возделывают окрестные поля, принадлежащие благородным сеньорам.

– Кого это там несет? – донеслось со стены в ответ. – Грам, ты, что ли?

– А то! – Возничий хлопнул себя рукой по боку, искренне обрадовавшись. – Говорил я Филу Пятаку: меня в городе каждая собака знает, а он не верил, мерзавец…

– Я тебе покажу собаку! – Другой стражник угрожающе двинулся из ворот навстречу телеге, взвалив на плечо алебарду. – Живо учуешь, почем нынче лихо. Подорожную давай! И объясняй, зачем в Теал-то к ночи проникнуть пытаешься!

– Какая еще подорожная, Джонни Хетчинсон? – прищурившись, крестьянин узнал старого знакомого.

Стражник раньше нередко получал втихую с полмешка капусты за беспошлинный проезд в город от Грама, но теперь он и не подумал протянуть руку за специально приготовленной мздой. Привратник хмуро оглядывал крестьянина из-под сдвинутого назад шлема.

Чернобородый немытый деревенщина выкатил глаза на лоб, что жаба в городском парковом пруду, почесал в затылке, разгоняя вшей, но так ни к какому определенному выводу прийти и не смог – по бестолковому лицу было отчетливо видно: думать он не шибко горазд.

– Эээ… – протянул он. – Что это за новшества такие неслыханные? Как, бишь, грамоту ты назвал?

– А то ты не в соседней деревне живешь-обитаешь, аль новости с языков не слетают, как голуби с крыш славного Теала? – Стражник подозрительно взглянул на приезжего. – Эх, не знай я тебя лично, Дарил Грам, сидеть бы тебе нынче в тюремной камере, как вражескому шпиону злющему.

И без того недоуменное одутловатое лицо крестьянина перекосило, как от зеленой дыни:

– Аки шпиону? Да что ж это делается-то, народ честной? Да чтобы я, да супротив короля, батюшки нашего…

– Тссс! – цыкнул на него старый знакомец, опасливо озираясь – не услыхал ли кто. – Про короля вообще теперь помалкивай, а то как бы чего… Теал, знаешь ли, теперь вольный город, вот так-то, а негодяйского Инстрельда здесь знать не знают и помнить не помнят. А тех, кто помнит… что с ними делают, можешь сам поглядеть, когда мимо рыночной площади проезжать будешь! Висельников издалека видно. Только не говори потом, что я не предупреждал…

Крестьянин испуганно вжал голову в плечи, затем расхрабрился и, придумав новую патриотическую речь, более, по его мнению, уместную, промямлил:

– Дык я это… Да чтобы я, да супротив господина барона… Да здравствует наш благородный сэр Джон Бремер Теальский, да продлит милосердный Хранн его дни!

– Дарил, чтоб тебя! Да ты нынче прям в тюрягу-то просишься, кабы не я… Помер господин барон, мир его праху. Убит в Гортене мерзкими королевскими прихвостнями, понял?! Нынче Теалом владеет его светлость барон Танкред, запомни это, а то головы тебе не сносить. Эх, не будь я такой к тебе добрый сегодня…

Немытый крестьянин снял шапку, поднялся на козлах и низко поклонился в пояс, выражая признательность.

– Дык я это, – язык еле ворочался у него во рту, явно одеревенев от услышанного, – в долгу-то не останусь. Репы, лучка, мясца вяленого… Как через недельки полторы на рынок-то повезу, Джонни Хетчинсон, тебя точно не забуду, ты ж меня знаешь…

– Ну-ну… Двигай давай, некогда мне тут с тобой лясы точить. – Стражник сделал недвусмысленный знак алебардой в сторону ворот, требуя проезжать.

Крестьянин взялся за вожжи, и худая лошадка неторопливо потащила телегу в город. Уже проезжая мимо солдат, Дарил обернулся, точно вспомнив что-то:

– А бургомистр-то наш как, светлость ратушная, Штефан Фальк?

– Да никак. Шею себе сломал нечаянным образом на похоронах господина барона. А тебе зачем?

– Дык это, дело у меня одно к нему было – задолжал я малек, но раз ужо так, то, верно, оно и к лучшему…

Стражник Хетчинсон громко расхохотался. Стоявшие рядом его товарищи по службе также не остались в долгу.

– Эх, и удачливый же ты малый! Новый бургомистр Теала – сам господин Олаф, смотри, ему не задолжай! А то тоже споткнешься, как под ноги не гляди. Ха-ха-ха…

Дарил Грам вполголоса прикрикнул на лошадь, чтобы та пошла резвее, торопясь побыстрее скрыться от продолжающих гоготать во всю глотку стражников.

Телега, громыхая, двигалась по центральной улице Теала, которую городские жители раньше гордо величали «Королевской», а нынче, в духе последних событий, переименовали в «Свободную». Впрочем, от изменения названия шире она не стала – свободно проехать по мостовой по-прежнему было возможно лишь двум телегам в ряд или четырем-пяти всадникам, если потесниться. Не доезжая до рыночной площади, Дарил Грам повернул на Можжевельную улицу, решив сделать небольшой крюк до Кожевенной, резонно рассудив, что не стоит лишний раз появляться в центре, где, скорее всего, сейчас битком набито баронских солдат. Подозревать его вряд ли станут, но вот схватить «для острастки» вполне могут, если не проявлять должной осторожности. Множество агентов прокололись как раз на обыкновенной глупости и излишней самоуверенности, а не на вражеских доносах.

Впрочем, заглянуть на площадь и, по возможности, узнать среди повешенных «изменников» верных слуг его величества все же стоило, но позже, когда его основная миссия будет выполнена точно и в срок. А для этого необходимо было появиться в нужном месте в указанный час, который наступит уже очень скоро. Впрочем, пока еще времени у него хватало.

Телега въехала во двор грязного трактира, остановившись под самой вывеской, на которой красовалась наполовину стершаяся надпись «Бритый Гном», а ниже – прибитая доска с грубо намалеванным рисунком какой-то морды. Хозяин трактира, старый пройдоха Кром Бреггер, утверждал, что это настоящий рисунок гнома с натуры, сделанный им самим сразу после того, как оный гном заложил при игре в кости свою бороду, затем проигрался в хлам и был вынужден дать себя обрить. Впрочем, в этот рассказ, ставший одной из главных баек трактира, мало кто верил. Во-первых, попробуй-ка найди настоящего гнома на Кожевенной улице, во-вторых, с трудом верится, что гном позволил добровольно себя обрить, а в-третьих, Кром совсем не умеет рисовать, об этом весь Теал знает.

– Здорово живешь, Кром! – Дарил пересек наполненный посетителями зал и бросил пару медяков на липкую от пролитого эля трактирную стойку перед хозяином. – Как насчет комнаты для старого друга?

– В чащу таких друзей, – совсем не по-приятельски отозвался тот. – Грам, ты из какой дыры выполз, никак полгода носа не показывал?!

– Огороды, старина Кром, что ж делать-то? Сею, подвязываю, поливаю, собираю – все как обычно. Это ты тут сиднем сидишь, денежки с нас сшибаешь, а овоща сочного кто растить будет? Опять же я…

– Ах, значит, ты полагаешь, я тут харчи проедаю?! – возмутился трактирщик. – Сам ты бездельник, чтоб тебя. С мое б попахал…

Бородач примирительно улыбнулся широченной улыбкой – показались неухоженные гнилые зубы:

– Ну ладно, что ты завелся? Будет тебе брехать-то на посетителей… Жена как? Дети?

– Здоровы все. Твоя что?

– Да что моя – дома оставил, как и всегда. Не женское дело по трактирам ходить, а то еще увидит меня здесь с какой-нибудь бабой…

Кром сперва заулыбался во весь рот, затем разразился хохотом. Дарил тоже хохотнул, для компании.

– Тебе эля или покрепче чего? – Трактирщик наконец обратил внимание на деньги, лежавшие перед ним.

– Да не-е, устал я сегодня, – ответил Грам. – Дай лучше ключ от чердака, знаю, он у тебя завсегда пустует. Поживу у тебя с недельку.

– Лады, оставлю за тобой чердак. Но двух медных тенриев нынче за него мало, давай три.

– С какого это раза?

– А не твое дело, попробуй дешевле найди, – насупился трактирщик, затем тихо добавил, чтобы никто из посетителей не услышал: – Ладно, только для тебя за два… – и протянул ржавый ключ. – Налог мне подняли, вот цены-то и растут…

– Когда подняли? – поинтересовался Дарил. – Только тебе или всем?

– Да я сначала тоже думал, что одному мне… Но нет, похоже, что всем. И не только трактирам, но и постоялым дворам тоже, и мастеровым. Как все случилось, мы поначалу-то думали, что снизят налог, раз королевскую пошлину отменили, ан нет, вот оно как вышло-то боком.

– А что господин барон? Али не защитит?

– А что он сделает, коли брат родной городом заправляет? Скотина ненасытная… – Тут Кром зажал рот рукой, поняв, что сболтнул лишнего. – Иди уже спать, Грам! Сами тут как-нибудь разберемся, без советчиков…

– Да я что, я спросил только.

Дарил торопливо зашагал к лестнице, ведущей на второй этаж и далее на чердак, где располагались привычные для него покои. В прошлом он уже не раз останавливался здесь.

В маленькой чердачной комнате все осталось таким же, как и полгода назад, когда у него в последний раз были дела в Теале. Низкий потолок, расположенный под крутым углом, достаточно большое круглое окно с противоположной от двери стороны – впору человеку пролезть, нехитрая обстановка: кровать да стол. На кровати – рваный соломенный тюфяк. Ни одеял, ни пуховых подушек на чердачную комнату не полагалось, дабы паразитов не разводить; о перине можно было даже и не мечтать. Впрочем, убрано в комнатке было чисто, и на том спасибо.

Недолго думая, Дарил уселся на кровать и бросил на стол вместительный дорожный тюк. Развернув его, он достал хлебную лепешку, головку сыра и немного сала. За время, проведенное в тайной страже его величества, Дарил привык к самой разнообразной пище – от богатейших пиров до тюремного хлеба с водой. Сегодняшний ужин определенно был не из худших в его карьере.

Подкрепившись, «крестьянин» достал из кармана рваного кафтана совсем непривычную для своего мнимого положения вещь – металлические часы сложной конструкции, отделанные богатой золотой гравировкой. На лицевой стороне прибора красовались гномьи руны, а между ними – маленькие, движимые таинственным механизмом стрелки; изделие было настоящим произведением искусства подгорного народа. Мало кто в Ронстраде мог похвастаться такими часами, и один из немногих экземпляров принадлежал ему, как, впрочем, и многие другие необычные вещи. Тайная стража Бремеров, доведись ее агентам заполучить Дарила, очень бы удивилась содержимому его карманов. Впрочем, такие люди, как Дарил Грам (а это вряд ли было его настоящее имя), не имели привычки попадаться в руки врагов. Он входил в Первую Дюжину, а это что-то да значило. Никто, кроме разве что самого сеньора Прево, главы тайной стражи королевства, не знал в лицо агентов из Первой Дюжины, конспирация была абсолютной, все задания передавались через тайную систему связей и надежных осведомителей, а выполнялись неизменно четко в срок и исключительно профессионально.

Итак, Дарил Грам сидел на кровати в чердачной каморке трактира «Бритый Гном» и смотрел на часовой механизм, дожидаясь, пока маленькая стрелка совместится с большой напротив руны «Yt». Как только стрелки соприкоснулись, он встал, подошел к закрытому ставнями окну и попытался открыть его. Это оказалось непростым делом – створки слегка заклинило, пришлось использовать небольшой кинжал, спрятанный за голенищем сапога. После нескольких уверенных движений ножом ставни наконец распахнулись, впустив в комнатушку свежий ночной воздух.

Достав из котомки небольшую свечу, Дарил расположил ее на столе, напротив проема окна, и поджег при помощи весьма полезного в дороге прибора – взводного кремневого огнива, или, как его называли между собой королевские агенты, «зажигалки». Фитилек привычно вспыхнул, на его вершине заплясал небольшой огонек. Для того, кто сегодня должен наблюдать за окном со стороны улицы, это был весьма понятный знак. Выразив про себя надежду, что все пройдет в точности, как было условлено накануне, Дарил принялся собираться на дело. Первой исчезла большая черная борода – отправилась под кровать до лучших времен, затем при помощи нехитрых предметов и грима нос пополнился горбинкой, глаза поменяли цвет с серого на зеленый, лицо заметно помолодело, а ногти на руках из обломанных крестьянских огрызков превратились в длинные и ухоженные, как у приличных горожан. На столе остались лежать кривые и желтые зубы, а во рту шпиона чудесным образом все зубы оказались целыми, ровными и блестящими, как серебряные тенрии. Также из-за щек были убраны две бархатные подушечки, и лицо Дарила заметно сузилось. Длинные черные волосы он стянул ремешком. Теперь в этом преобразившемся человеке было ни за что не узнать давешнего крестьянина: утонченное лицо с благородными чертами и гордым опасным блеском в умных глазах никак нельзя было спутать с тем, что было представлено стражникам и трактирщику.

Рваный кафтан он сменил на поношенный, но, видно, сшитый у хорошего портного черный камзол, а простые штаны – на соответствующие камзолу по стилю. Обувь пришлось оставить как есть, таскать с собой множество сменных пар не представлялось возможным – сапоги просто избавились от излишней грязи. Перевоплощение закончилось водружением на голову серой шляпы с высокой тульей и короткими загнутыми полями. Достав из кармана миниатюрное зеркальце, Грам придирчиво оглядел себя, затем, удовлетворившись увиденным, подошел к окну и одним легким движением вылез на крышу.

Над Теалом царила ночь, в небе светила полная луна, озаряя высокие шпили и флюгерные фигурки на крышах домов своим тусклым сиянием. Неслышно преодолев несколько шагов по черепице в сторону темного переулка, Дарил аккуратно спустился вниз, используя в качестве ступеней оконные карнизы. Через минуту по мостовой уже шагал ничем не примечательный человек из городских, по виду – ни дать ни взять обыкновенный проходимец с темным прошлым и мутным настоящим, коих полно на ночных улицах Теала…

Дарил неспешно шагал по тонущим во мраке переулкам, внимательным взглядом отмечая про себя произошедшие в городе изменения. Ночные улицы были пустынны, прохожих совсем не было видно, а те двое, что все-таки попались ему навстречу, поспешили скорее отойти в сторону, скрывшись между домами. В глаза бросалось обилие мусора под окнами. Город и прежде не отличался чистотой, но теперь и вовсе превратился в нечто неприличное. Если центральные мощеные улочки еще кое-как убирались, то проулки и ходы меж домами были завалены чем попало. Раньше Теал подметали по ночам, но теперь до мусора никому не было дела, и вскоре стало понятно почему.

Навстречу Дарилу вышел отряд городской стражи – примерно с десяток воинов. Грам надвинул на глаза шляпу и тихонечко свернул в сторону, практически слившись со стеной. Конвой этот оказался далеко не обычным – он состоял из самых настоящих воинов-орков, и Дарил даже глаза протер от удивления. Крепкого сложения клыкастые здоровяки шагали по мостовой, никого не таясь, обвешанные оружием с головы до ног; на щитах у них красовался герб Танкреда – огненный змей на фоне серой городской стены. Конечно, слухи о связях нового теальского барона с кланами зеленокожих из долины Грифонов ходили и раньше, но вот увидеть такое воочию… Неудивительно, что жителей теперь на улицах почти не видать.

То, что он наблюдал и слышал в городе, все больше наполняло его беспокойством. А ведь есть еще эта миссия, с которой он был послан сюда, и если то, что ему предстоит узнать, окажется правдой, тогда королевские дела совсем плохи…

Орки шумно протопали мимо, так и не заметив одинокой фигуры в темном камзоле, застывшей у стены. Дарил Грам мысленно поблагодарил Хранна за обилие помоев в канавах, аромат которых свел чуткий орочий нюх на нет, и свернул с Кожевенной в сторону рынка. Найти нужный дом ему не составило труда. Мрачные серые стены, накрепко закрытые ставнями окна – но в подвальчике этого здания горел свет, а изнутри доносилась громкая музыка. Дарил отворил дверь и спустился в харчевню. На стенах и низком потолке плясали тени и красноватые отсветы. Здесь было шумно, дымно, а еще людно, хотя посетителей все же было не столь много, как когда-то. За столами сидели люди и орки, горланили похабные песни и пили громадными кружками эль; кое-где в мисках дымилось жаркое. Сказать по правде, это место походило на грязную заплеванную конуру, но, собственно, оно на большее и не претендовало.

Грам выбрал свободный стол и тоже заказал эля. Три кружки. Одну подвинул к себе, отхлебнул, а две другие поставил напротив пустого стула. После чего принялся ждать.

Впрочем, спокойно посидеть ему не дали. Очень некстати к нему развязно направилась довольно неприятная компания какого-то отребья: трое оборванцев являлись обладателями весьма недружелюбных физиономий, на которых гармонично сочетались старые шрамы и свежие кровоподтеки. Судя по красочному состоянию этих любителей задирать честных людей, зубов у них, не приведи Хранн, оставалось с десяток на троих, да и те не желали надолго задерживаться во рту у своих хозяев.

Огромный одноглазый битюг, судя по всему, заводила в этой троице, попытался завязать разговор:

– Эй, чё расселся, здесь наше место с Крысом и Мышем, – такая тирада тяжело далась натруженному разуму забияки, отчего тот сразу же посмурнел, наливаясь злостью.

– Ах да, конечно, здесь же написано. – Дарил улыбнулся, указав пальцем на пошлую надпись, нацарапанную на столе одним из «остроумных» завсегдатаев. – Как это я сразу не догадался?

Ответ поставил задиру в тупик, читать он явно не умел, но замешательство длилось недолго.

– Да он же издевается, Белкинс! – послышалось сзади от второго громилы.

– Точно, издевается, гад, – поддержал третий.

Воодушевленный поддержкой задира оперся руками на стол, дыхнув перегаром прямо в лицо Дарилу:

– По-доброму свалишь аль как? – На сплющенной физиономии Белкинса заиграла наглая улыбка. – Эль можешь оставить…

Все последующее произошло за доли секунды, да так, что Белкинс даже не успел моргнуть своим единственным глазом. В кисть ему вошел тонкий кинжал, пригвоздив руку к столу. Еще один нож в тот же миг оказался у его горла. Потенциальная «жертва» при этом даже не удосужилась привстать со стула. По харчевне разнесся дикий крик боли, на который посетители никак не отреагировали – похоже, потасовки с жертвами здесь были обычным делом.

– Ну что, я могу допить свой эль? – спросил «разрешения» Дарил.

– Ммммм… Ааааа! Гад, пусти, больно! – обреченно вопил Белкинс, в то время как Крыс с Мышем, его верные приятели, уже поспешили ретироваться в другой угол харчевни, усесться на свои места и завязать непринужденный разговор – вроде как они там все время и сидели.

Грам молча выдернул нож из руки громилы, спокойно вытер окровавленное лезвие о его куртку, затем вернул нож обратно за голенище правого сапога и не спеша отхлебнул эля из кружки. Второй кинжал при этом медленно оторвался от горла задиры.

– Можешь идти.

Рычащий от боли Белкинс не замедлил воспользоваться столь любезно предоставленной возможностью и отступил прочь, затравленно оглядываясь и измеряя Дарила испуганным взглядом. Что-то было в этом медленно пьющем эль незнакомце такое, что говорило: «Еще один шаг, и ты будешь труп». Становиться трупом сегодня никому не хотелось.

Грам сделал еще один глоток из своей кружки, наблюдая за посетителями харчевни в привычном для него ожидании…

Наконец дверь открылась, и вошел молодой господин в щегольском наряде, как говорится, «с иголочки». Расшитый серебром камзол и богатую шляпу дополняли пурпурный плащ с пелериной и меч в добротных ножнах на поясе. Судя по виду, посетитель был явно из благородных, которые вообще-то не жаловали это заведение. Незнакомец огляделся, мысленно пересчитывая кружки эля на столах и сравнивая их с числом посетителей, затем, остановившись взглядом на столе Дарила, сделал для себя правильный вывод и подошел ближе.

– Господин Хенкс?

– Да, это я, – ответил Дарил. – Присаживайтесь, сэр Конор.

– Вы… вы знаете, кто я? – В глазах молодого человека возникло замешательство.

– А разве это относится к делу? И потом, вы ведь тоже знаете, кто я.

– Да, конечно, но мне обещали анонимность…

– Давайте к сути, – перебил его Дарил, – я очень занят, знаете ли.

– Хорошо. – Собеседник наконец уселся напротив, дрожащей от волнения рукой взявшись за одну из свободных кружек эля. – Мне поручено передать вам следующее. Интересующая вас личность прибывает в Теал завтра на рассвете, сейчас она остановилась в какой-то деревушке в двух милях от города. К сожалению, я не сумел выяснить местоположение точно, задавать вопросы опасно, а сам барон не распространялся на этот счет. Завтра люди Бремеров встретят ее на тракте и сопроводят.

– Значит, переговоры состоятся?

– По моим сведениям – да.

– В замке Бренхолл?

– Скорее всего.

– Танкред будет присутствовать?

– Не знаю. Думаю, это зависит от важности посланника. Знаете, я не слишком разбираюсь в этих титулах, вроде бы господин Олаф называл его то ли «сааран», то ли «саэран».

– Саэгран? – Дарил едва не поперхнулся элем. – Вы уверены в этом?

– Да, мне кажется, именно так он его называл.

– Хорошо, сэр Конор. Последний вопрос – в каком помещении замка Танкред принимает важных персон?

– Красная гостиная, это в правом крыле донжона. По главной лестнице на второй этаж и затем направо.

– Ясно. – Дарил Грам отмечал для себя услышанное. – Вы принесли то, что от вас требовалось?

– Да, конечно. Вот. – На стол лег тугой сверток. – Здесь все: и карта, и пароли стражи, и слепки.

Сверток перекочевал внутрь черного камзола. Дарил поднялся.

– Благодарю вас, Конор Бремер. – В руку предателя упал туго набитый кошелек. – Надеюсь, этого хватит на то, чтобы уладить все ваши затруднения с господином Олафом. Я слышал, он слишком скор на расправу и не прощает долги…

Рука, принявшая деньги, дернулась, как от укуса змеи.

– Откуда?! Откуда вам все это известно? – Голос Конора Бремера, кузена и неверного вассала барона Танкреда, задрожал.

Но таинственного собеседника уже и след простыл, он исчез, словно призрак, захлопнув за собой дверь харчевни. Вопрос повис в воздухе, а на столе остался стоять недопитый эль.

* * *

На следующий день, ранним утром, барон Танкред Огненный Змей, кутающийся от осенней сырости в подбитый лисьим мехом бордовый плащ, в сопровождении немногочисленной личной охраны выехал в направлении леса Утгарта через северные ворота своего замка Бренхолл. Огромная решетка замковых врат со скрежетом поднялась, пропуская вооруженных всадников, затем медленно опустилась, когда те проехали. Путь процессии лежал через подъемный мост над глубоким рвом, наполненным водой.

Тракт петлял в тени угрюмых хвойных деревьев старого леса, и лошадиные копыта привычно месили дорожную грязь, когда это случилось. Они появились внезапно, возникнув точно из воздуха, четыре призрачных всадника в длинных черных плащах с капюшонами на головах. Их белоснежные кони выглядели стройными и быстрыми, словно горячие южные скакуны, и одновременно казались сильными и выносливыми, как северные лошади, привыкшие носить на себе тяжеловооруженных рыцарей. Было в этих животных нечто чужое, непривычное… Быть может, пристальный разумный взгляд или весьма странная для лошадей кошачья грация. Сами незнакомцы, со слегка загнутыми мечами в ножнах на поясе, сидели в седле неподвижно, как влитые. Чужаки напоминали гигантские шахматные фигуры смешанной масти: черный всадник – белый конь.

Один из незнакомцев выехал вперед, сразу направившись к самому барону. Подъехав ближе, он сбросил капюшон. Лицо предводителя этих черных теней походило на непроницаемую маску и в то же время казалось сказочно красивым, с невероятно тонкими выразительными чертами. Слегка вьющиеся огненно-рыжие волосы сходились на затылке, скрепленные вместе длинной черной иглой с головкой в виде сложившего крылья лебедя. Тот же лебедь, только расправивший крылья, в качестве герба красовался на камзоле изумрудного бархата, проглядывающего под плащом.

– Лорд Бремер, позвольте поприветствовать вас от имени нашего Дома. – Речь чужака прозвучала с легким акцентом, весьма непривычным для человеческого слуха. Гласные звуки несколько растягивались, а согласные смягчались, в результате слова звучали мелодично. – Черный Лебедь простирает над вами крылья и шлет свои искренние пожелания мира, процветания и Вечных Лет.

Барон почтительно склонил голову:

– Да пребудет с вами и вашим Домом благословение вашей Богини, благородный ал. Да продлит она своею милостью годы благородного лорда Найллё.

В ярких зеленых глазах чужака пробежала мгновенная искра, будто луч солнца коснулся изумрудной грани – на одно стремительное, как удар сердца, мгновение показалось, что он удивился, но в следующий миг кивнул в ответ на учтивые слова:

– Милорд Найллё возложил на меня честь говорить от его имени. Я – ал Неллике из Дома Черного Лебедя, саэгран лорда Найллё Тень Крыльев и командир Певчих Птиц, его избранной стражи.

– Окажите мне честь принять вас под сводами моего дома, достопочтенный саэгран Неллике. Мой замок Бренхолл находится в получасе пути отсюда.

– С готовностью разделю с вами этот путь, благородный лорд Танкред, дабы исполнить волю моего лорда и донести до вас его слово.

Сказав это, рыжеволосый накинул длинный капюшон на голову и тронул поводья. Конь саэграна поравнялся со скакуном Танкреда, и отряд двинулся по направлению к замку.

* * *

Дарил Грам лежал в укромном месте напротив одной из бойниц надвратного выступа в замке Бренхолл. Это было удобное и безопасное место для ожидания. Охрана замка поднималась сюда только в случае объявления тревоги, к тому же, услышав шаги по лестнице, всегда была возможность выскользнуть через окно на черепичную крышу, а оттуда пробраться на стену. Помимо этого, отсюда открывался прекрасный вид на северо-восточный лесной тракт, по которому сегодня утром выехал встретить таинственного переговорщика Танкред Огненный Змей. Теперь Дарил ждал его возвращения.

Остатка прошедшей ночи едва хватило, чтобы замести следы в «Бритом Гноме», разбудить под утро знакомого мастера по металлу для того, чтобы тот сделал нужные ключи по добытым слепкам, и тайно проникнуть в самую охраняемую область Теала – замок Бренхолл. Дарил не слишком любил похваляться своими достижениями, но это проникновение определенно следовало занести в учебники шпионского искусства, если, конечно, такие когда-нибудь издадут. Он бесшумно переплыл ров, дыша через соломинку, при помощи «кошки» забрался на внешнюю стену замка, прекрасно сориентировался наверху по переданной ему накануне карте и, наконец, нашел для своей лежки место столь же удобное, сколь и безопасное, где смог даже поспать пару часов. И при всем этом остался совершенно незамеченным. Да, ему было чем гордиться…

Дарил лениво наблюдал за трактом, когда внизу, на лестнице, послышался шум. Кто-то, грохоча ногами, поднимался наверх, вполголоса ворча и ругаясь. Что ж, пришло время воспользоваться запасным путем отхода. Шпион быстро поднялся и подошел к окну. Осторожно высунувшись из него, он убедился в том, что никто за ним не наблюдает, затем ухватился за карниз и проворно подтянулся на крышу. Затем лег на нее, вслушиваясь в происходящее в караулке.

Неизвестный наконец поднялся по лестнице, устав и запыхавшись, о чем свидетельствовали учащенное дыхание и шаркающие шаги подкованных солдатских сапог по каменному полу.

– Кхе, – послышался разговор воина с самим собой, – а не пойти ли вам, господин сержант, в вонючую орочью задницу? Стоять на этом бансротовом посту еще пять часов – увольте, где же обещанные выходные? И где моя надбавка к жалованью, где, я вас спрашиваю? Ах, нету, говорите? Тогда идите в эту самую вонючую задницу, а я покудова подремлю здесь немного…

Через некоторое время снизу уже послышался раскатистый храп – бравый вояка уснул, как убитый. Дарил мысленно усмехнулся: спать на посту – этому не обучают ни в одном гарнизоне, но отчего-то почти каждый заправский служивый владеет данным приемом в совершенстве. Грам осторожно свесился с карниза и заглянул в караулку. Да, все было именно так: баронский солдат спал, подложив свернутый плащ под голову, и при всем этом громко храпел. Дарил воспользовался моментом и бесшумно проник обратно в башню. В правой руке у него появился кляп, в левой – веревка. Борьба была недолгой – спросонья, да еще получив удар по голове, теалец так ничего и не понял, пока не оказался связанным по рукам и ногам, при этом оставшись в одной нижней рубахе и штанах-брэ. Дарил поблагодарил случай за предоставленную возможность облачиться в цвета Бремеров и принялся переодеваться. Черный камзол и штаны были вышвырнуты на крышу, а сам агент предстал уже в образе сонного стражника в черно-багряной тунике, вишневых штанах, заправленных в высокие остроносые сапоги, и кожаном подшлемном капюшоне. Также он не забыл о доспехах: блестящая полукираса-набрюшник заняла свое место, как и стальные наколенники и налокотники. Опоясавшись ременной перевязью с мечом и нахлобучив на голову неудобный шлем-салад, он повернулся к пленнику:

– Лежи тихо, и я сохраню тебе жизнь. Будешь буянить – закончишь свои дни здесь.

Испуганный солдат кивнул и что-то промычал через кляп. В это время снаружи пропел рог, и Дарил бросился к окну. И вовремя – со стороны тракта на мост уже въезжали всадники: телохранители барона и среди них сам барон. Оставаясь незамеченным, Грам внимательно осматривал проезжающих внизу людей… Впрочем, не все из всадников были людьми. Четыре таинственные фигуры в длинных черных плащах, восседающие на белоснежных конях, вызвали у него резонное подозрение. Что они там прячут, под этими капюшонами, если не свои лица? Лица эльфов…

Снова осмотрев связанного стражника, лишний раз убеждаясь в надежности веревок и кляпа, Дарил подошел к лестнице и начал спускаться. Пришла пора действовать…

Барон и его гость сидели в удобных резных креслах напротив камина. Чужак буквально пронзал хозяина Красной гостиной взглядом и, казалось, вообще не моргал, обследуя каждый дюйм его лица и одеяний. Танкред Огненный Змей был молод, обманчиво молод – это саэгран понял сразу, ведь и сам он отнюдь не выглядел на свои четыре с небольшим сотни лет. Но если эльф старел в десятки раз медленнее людей по причине того, что был таким рожден (для его народа и шесть сотен лет – ничем не примечательный возраст), то человеку помогла магия – чувствовалось, что это – жестокое, беспощадное колдовство, которое однажды обязательно потребует от хозяина платы. Барон Бремер являлся обладателем худого бледного лица, жизнь в котором будто бы заснула: кожа была суха, без единой кровинки, – так выдавало себя магическое воздействие, и если бы не глаза, которые буквально искрились и горели, можно было бы принять этого человека за движущегося, говорящего и даже дышащего покойника, что, конечно же, встречается крайне редко. Смолистые волосы Огненного Змея были прямы и доходили ему до груди, обрамляя лицо в некое подобие черной арки. Высокий лоб, прямой нос и тонкие губы – все это в сочетании создавало лицо довольно красивого человека, но то выражение, которое, казалось, ни за что невозможно стереть с него, все портило. Безжалостность в глазах, презрение в морщинках уголков глаз и едва заметных складочках губ, чопорность и горделивость приподнятой головы. Несмотря на то что бы о себе ни думал Танкред Бремер, он был открытой книгой – для того, конечно, кто умеет прекрасно читать и улавливать скрытый подтекст между строк. Чародей был облачен в алую бархатную мантию с вышитым на груди золотыми нитями змеем, свернувшимся в клубок. Остроконечной шляпы, неотъемлемой части привычных одеяний ронстрадских чародеев, Танкред не жаловал, считая ее, по меньшей мере, попросту неудобной, а по большей – дурацкой до невозможности.

Мантия барона как нельзя лучше гармонировала с обстановкой Красной гостиной – стены здесь были сложены из красного кирпича, и даже мебель была обита бархатной тканью различных оттенков рыжего и багрового. Яркие свечи и огонь в громадном камине дополняли окружающую обстановку отблесками настоящего пламени.

Гость Танкреда, облаченный в зеленый камзол, выглядел здесь абсолютно неуместно и дико и, судя по всему, должен был чувствовать себя достаточно неуютно. Но эльф оставался спокоен и держался непринужденно, а все его эмоции по-прежнему скрывала непроницаемая маска холодности и отстраненности. Ни единый мускул не шевелился на вытянутом лице, и только слова будто сами по себе срывались с тонких поджатых губ:

– Скажите, барон, каковы ваши цели?

– Независимость Теала, само собой.

– Но вы же понимаете, что при заключаемом соглашении абсолютной независимости быть не может? – Эльф задал коварный вопрос, внимательно наблюдая за реакцией барона.

– Для Теала покровительство эльфийского Дома предпочтительнее тирании Лоранов. Я верю в благородство ваших правителей. – Танкред играл превосходно, с легкостью источая учтивые слова и обещания, но собеседник упорно не желал принимать все за чистую монету.

– Лорду Найллё придутся по вкусу ваши слова, но я должен буду предостеречь и его, и вас. Этот союз обременяет стороны взаимными обязательствами и не дает никаких гарантий. Готовы ли вы заплатить вашу часть цены?

– Несомненно.

– Тогда необходимо напомнить, что другие эльфийские Дома не должны ничего знать о нашем союзе. Эс-Кайнт Витал Лунный Свет тоже.

– Насколько я понимаю, Черный Лебедь находится в той же ситуации, что и Теал? – в свою очередь осторожно прощупал реакцию собеседника Огненный Змей.

– Вы очень умны, лорд Танкред. – В голосе эльфа прозвучало уважение, но барон не поверил ни единому слову, догадавшись, что у этой фразы есть и другой подтекст. – Знаете, у нас в Конкре есть одна поговорка, я попробую передать ее суть для вас, – саэгран позволил себе небольшую паузу, затем продолжил: – Возрадуйся уму собеседника, которого посылает тебе Тиена, но помни, сколь часто пытливый ум идет рука об руку с хитростью и коварством.

Барон усмехнулся.

– Должен отдать должное вашей проницательности, благородный ал Неллике, или, как вас называют там, в вашем Конкре… Неллике Остроклюв. – Огненный Змей лукаво прищурился, наблюдая за лицом собеседника с пристальностью филина, завидевшего мышь.

Чего только стоило барону раздобыть эти сведения, какие нечеловеческие (в прямом смысле) усилия пришлось приложить, на какие жертвы пойти только лишь для того, чтобы бросить вот так вот одну-единственную фразу. А ведь и вправду очень красноречивое прозвище – и вряд ли благородный ал получил его просто так. Эльфийский посланник может в одну секунду его хвалить, а уже в следующую заклевать в спину.

Казалось, прежде невозмутимый эльф вздрогнул. Впрочем, наверное, это все же была игра света и тени на его чересчур правильном бесстрастном лице. Доброжелательная улыбка понемногу сползла с тонких губ и растворилась в холодной усмешке. Саэгран остановил свой немигающий взгляд напротив глаз барона, и Танкреда в этот самый миг посетило довольно неприятное чувство: будто глядишь в зеркало, зная при этом, что твое отражение изучает тебя так же, как и ты его.

– Не стоит играть в эти игры с друзьями, лорд Танкред, – холодно и с расстановкой проговорил эльф, – приберегите свой талант для наших общих врагов.

– Значит, наша основная цель – стравить наших недругов между собой. Король Ронстрада узнает о том, что эльфы из Конкра, – примирительно кивнул собеседнику Огненный Змей, – творят бесчинства на земле королевства, и разбираться, что это за эльфы конкретно, он не будет. Вы для него, уж не в обиду будет сказано, все под одним стягом. И все это фактически означает начало коварной оккупации со стороны Эс-Кайнта. Инстрельд Лоран будет вынужден ответить на провокацию, начав трубить собор рыцарей Ронстрада. После он нападет на владения в Конкре. Витал Эстарион не сможет не ответить ему контратакой, и в борьбе двух львов погибнут они оба. Черный Лебедь расправит крылья и выйдет из тени Дубового трона, а Теал сбросит железный ошейник Гортена. Все очень просто…

Танкред уже почти пожалел о том, что попытался спровоцировать эльфа, но теперь увидел, что все-таки добился своего – остроухий действительно будет думать, что ему, барону Теальскому, известно о делах Черного Лебедя гораздо больше, чем есть на самом деле. Это станет его подстраховкой на случай, если союзники вздумают им крутить. И пусть для этого он отчаянно рисковал своим осведомителем…

– Все верно, лорд Танкред, вы ничего не упустили…

– Но это долгосрочный план. Есть более насущные вопросы. – Танкред Огненный Змей осторожно заглянул в глаза собеседнику, надеясь почувствовать подвох, но эльфийский саэгран был по-прежнему непроницаем. – Как скоро я могу рассчитывать на вашу помощь? Если дурак Сноббери пронюхает…

Тут эльф напрягся, медленно повернул голову в сторону открытого окна и застыл, словно заметив что-то недоступное обычному взгляду:

– Нас подслушивают.

– Не может быть! – Танкред изумленно приподнял бровь. – Я поставил магические барьеры!

– Не стоит слишком полагаться на магию, ее легко обмануть… – Саэгран Черного Лебедя вскочил, выхватив из ножен меч.

Танкред тоже поднялся, попытавшись при помощи магии обострить свой слух. Едва заклинание сорвалось с губ, он тоже услышал. Услышал шаги по крыше. Кто-то только что стоял на карнизе за окном!

– Он был здесь! – Эльф уже выглядывал в окно. – Я чувствую его запах!

– Весьма интересно, – пробормотал барон.

– Надеюсь, это не ваши штучки, лорд Танкред. – Голос Неллике превратился из мелодичного в резкий и грубый. Саэгран внимательно разглядывал в руках обрывок прочной веревки, ловко пойманный в последний момент, – неведомый шпион резанул по канату ножом, убегая, но эльф успел подхватить тонкую петлю в воздухе. Он вернулся к камину и сел в свое кресло. – Если вы думаете таким образом надавить на нас, то милорду Найллё это очень не понравится.

– Надеюсь, столь незначительное происшествие не омрачит нашей дружбы, дорогой гость, – парировал барон. – Я сам разберусь с этим досадным недоразумением.

Он дернул за сигнальный колокольчик над камином, и практически сразу в зал вбежал стражник в черно-багровой тунике.

– Командира стражи ко мне! Живо! – рявкнул Танкред.

Командир охраны замка Бренхолл был близким родственником барона, будучи женатым на младшей из двух дочерей его брата, покойного Джона Бремера, что, впрочем, никоим образом не уберегло верного вассала от гнева Танкреда. Как только маркиз Луазар вошел в гостиную, на него моментально обрушилось все недовольство барона:

– Сегренальд! Как это понимать?! – Голос Танкреда гремел. – В моем замке королевский шпион, и он до сих пор жив!

– Я… Я немедленно разберусь с этим, Танкред.

– Конечно, разберешься. – Барон зловеще усмехнулся, сплетая в руке небольшой огненный шар.

Еще секунда – и шар отправился в путь, на встречу со своей жертвой. В последний момент лепестки пламени развернулись в воздухе полыхающим бутоном, немного не долетев до перепуганного до смерти командира охраны. Тот успел закрыть лицо руками, получив сильные ожоги кистей, и застонал от боли.

– Я даю тебе последнюю возможность доказать свою верность. – Барон был явно удовлетворен произведенным эффектом. – Перекрыть все выходы из замка немедленно! Патрули на стены и под стены тоже! Пересчитать всех! Проверить каждого! Выполняй.

Маркиз Луазар, сжав зубы от боли, почтительно поклонился и выбежал, из коридора тут же послышались крики и приказания – командир стражи замка вымещал злобу на подчиненных. Барон улыбнулся, обратив взгляд на собеседника-эльфа, который все это время провел в кресле, повернувшись спиной к двери:

– Итак, предлагаю продолжить наш разговор, благородный ал Неллике. Прошу вас простить мне эту неловкую ситуацию. Вы позволите? – Барон протянул руку, чтобы забрать у эльфа найденный тем обрывок веревки.

– Конечно, лорд Танкред. Я не сомневаюсь, что этот инцидент будет исчерпан и вражеского лазутчика постигнет заслуженная кара…

* * *

Маленькая синяя птица высоко парила в хмуром осеннем небе над замком Бренхолл, кружа среди вспухших, будто от болезни, налившихся чернотой туч. Перышки и раздвоенный хвост ее отливали глубоким сапфировым блеском; у крылатого создания не было лапок – лишь два клочка мягкого пуха на их месте. Время от времени птица опускалась ниже, почти касаясь острыми, точно ласточкиными, крыльями зубцов на стенах, каминных труб и шпилей. Затем она направлялась к черепичным крышам и окошкам чердаков, где почти задевала перьями бешено крутящиеся на северном ветру кованые голуби-флюгеры, судя по всему, принимая их за своих собратьев. Прекрасное пернатое существо очень хотело бы поиграть с ними, сорвать эту неведомо зачем усевшуюся на крыши и башни стаю в воздух, повести ее за собой высоко в небо, туда, где вот-вот уже должны были засверкать молнии и взорваться оглушительные громовые раскаты. Сердце небесного шторма было единственным местом, где оно могло почувствовать себя дома. Но птица понимала: штормового гнезда ей не видать еще множество гроз, потому что вернуться ей не позволят. Она не корила тех, кто повелевал ею, – как можно упрекать ветер за то, что он треплет облака в небе, или же приближающуюся зиму за то, что скоро на землю хлопьями полетит снег? Есть те, кто парит среди туч, и есть те, кто отдает им приказы.

Тут птица заметила в открытом окне второго этажа башни замка две фигуры – мужчину и женщину. Интересно, что они там делают, эти не умеющие ни летать, ни понимать возвышенную музыку трелей создания? О чем говорят? Быть может, они расскажут что-нибудь интересное? Повинуясь чутью и тонкому слуху, птица устремилась к распахнутым витражным ставням. А там, в едва освещенной и заставленной массивными комодами комнатушке, и в самом деле происходил весьма интригующий разговор.

Широкоплечий мужчина в свободной белой рубахе с закатанными до локтей кружевными рукавами сидел на краю кровати, которая занимала почти третью часть свободного места; синий камзол с отделкой серебром на воротнике и манжетах лежал у него на коленях. У мужчины было открытое честное лицо, сейчас, правда, перекошенное от боли. Длинные волосы сходились в хвост, перехваченный синим ремешком. Лицо мужчины то и дело кривилось, а губы сжимались – было видно, что он страдает.

Большие и глубокие женские глаза были полны ласки и заботы. Леди лет примерно тридцати, красивая, но очень печальная, склонилась над раненым, поставив перед собой табурет, на котором были тесно расставлены различные флаконы, зелья из трав и лекарственные смеси. Ее сиреневое платье полностью отвечало столь редкой в провинции столичной моде: длинный подол, высокий поясок, широкие рукава с кружевными манжетами. Все это дополняла убранная наверх высокая прическа с жемчужной сеточкой.

– Я знала, что все это добром не кончится. Вспомните мои предчувствия, Сегренальд, они не обманывали!

Теплые женские руки осторожно коснулись обожженных кистей маркиза, втирая в них лечебную мазь. Но даже такое аккуратное действие отозвалось резкой болью – вспухшая волдырями кожа пылала, словно ее только что сунули в раскаленное масло. Но помимо боли душу жгло жестокое унижение – родственник безжалостно расправился с ним в присутствии чужака.

– Только не говорите ничего Луизе, умоляю. – Казалось, мысль о том, что молодая жена, носящая под сердцем его ребенка, узнает о случившемся, заботила Сегренальда гораздо сильнее, чем ожоги. – Ей сейчас совсем нельзя волноваться…

– Эх, Нальди, Нальди, ну что же вы так неосторожно? Ведь можно было как-то и поберечь себя, поостеречься. Но вы неисправимы и всегда за все желаете отвечать сами, на свою беду!

– С ним невозможно быть осторожным, Софи. Это все равно что сидеть на сундуке, полном алхимических зелий, – никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду, но при этом одно ты усвоил прекрасно: ничего хорошего тебя точно не ждет…

Леди Софи, прекрасный облик которой несколько портили ранние, не по годам, прорезавшие лицо морщины, старый кривой шрам на левой скуле да несколько свежих царапин на щеках, лишь тяжело вздохнула – без сомнения, кузина барона сама чувствовала то же самое: за долгие годы, проведенные в замке Бренхолл, она так и не сумела свыкнуться с жестоким и циничным нравом своего кузена. Пока был жив старший из братьев Бремеров, Джон, всегда оставалась надежда, что в последний момент глава семьи вступится за своих родственников, случалось даже, что он так и делал, одергивая не в меру распалившегося Олафа, гораздо реже – Танкреда. Но теперь, со смертью старого барона, вся семья оказалась во власти у Огненного Змея, который придерживался своего собственного, зачастую весьма бессердечного понимания фамильной верности и родственной любви.

– Здесь вы ошибаетесь, друг мой. – Леди отставила в сторону флакон с мазью и взялась за распаренную над миской с горячей водой полосу белой ткани. – Потерпите, сейчас будет больно…

Сегренальд сжал зубы, чтобы не закричать, когда она стала медленно оборачивать его руки повязками.

– Насколько я знаю Танкреда, – продолжала Софи, – он всегда очень последователен в своих мерзостях. Для того, кто не ведает о том, что движет Змеем, его действия, наверное, могут показаться спонтанными, но поверьте – все это напускное. Каждый его шаг, любой ненароком брошенный взгляд, каждая вспышка якобы гнева – лишь часть очередного злодейского плана, который он претворяет в жизнь.

– Вы рисуете его этаким всезнающим и наделенным безграничной мудростью демоном. – Маркиз усмехнулся невеселой улыбкой – порой он и сам считал точно так же, чего скрывать. – Но он все-таки человек и, как и любой человек, способен разгневаться, сказать лишнее, ошибиться. Он не всесилен, Софи! Он всего лишь… Ааааа!

Кузина барона закончила обматывать бинты вокруг его обожженных кистей и крепко затянула узлы на ткани:

– Ну-ну, мой хороший, потерпите чуть-чуть. Еще немного, и все…

Леди ушла в себя, погрузившись в воспоминания, – с ней это часто случалось. В эти мгновения она казалась окружающим мертвой куклой, не осознающей ничего кругом, будто душа ее покинула тело и устремилась прочь, туда, где плещутся волны забвения, подтачивающие берега воспоминаний. Вот и сейчас, пока руки сами заканчивали свою работу, ее и без того бледное лицо стало походить на тень: зрачки остановились, веки перестали моргать, лишь губы тихо-тихо шептали на одном дыхании:

– Знаете, я ведь тоже когда-то считала его простым человеком, тоже, наивная, думала, что сумею перехитрить Танкреда Бремера, обвести его вокруг пальца. Нальди, меня выдали замуж, когда мне было всего пятнадцать, я очень боялась – еще бы, супруг был старше на целых двадцать лет. Но мой Патрик, да присмотрит за ним милосердный Хранн в Краю-Откуда-Не-Возвращаются, оказался добрым, заботливым и любящим мужем. Сноббери, они все такие – настоящие рыцари. Я испытывала к Патрику истинное чувство, и он относился ко мне как к величайшей в мире драгоценности, в его обществе я чувствовала себя истинной леди. Не то что здесь, в Бренхолле, где мужчины доведены до положения безропотных слуг, а женщины, все до одной, уподобились рыночным торговкам, готовым выцарапать друг дружке глаза в попытках урвать себе хоть немного житейского счастья.

– Вы не слишком добры к своей семье, – заметил маркиз. – Под сводами Бренхолла есть достойные леди и благородные мужи…

– Полноте, Нальди, какая семья?! Эти голодные крысы, что начинают грызть друг друга, стоит им только почувствовать тень угрозы? Или же злобные коты, стерегущие этих самых крыс? За редким исключением. – Софи яростно сжала кулачки, отведя взгляд в сторону. – Нет, только там, в Реггере, у меня была семья, как и то, что зовется счастьем. Лили и Сеймус, наши с Патриком дети, – тому подтверждение. Но даже там, в самый счастливый час, засыпая рядом с мужем и колыбелью, я всегда чувствовала на себе этот жуткий взгляд – я знала: мой демон неотступно следит за мной, он видит каждый мой шаг, слышит малейшее дыхание и даже биение сердца. Он, словно скупой ростовщик, подсчитывает все те крупицы добра, что мне достались, чтобы после заставить меня заплатить за все с избытком. Я еще глупо надеялась, что все обойдется, что он не достанет ни меня, ни детей за стенами замка, полного солдат моего мужа. Как же я ошибалась! Как же ошибалась!

– Софи, не плачьте, не надо. – Сегренальд неловко попытался обнять ее забинтованной рукой за плечи, понимая, что быстро успокоить собеседницу ему не удастся – каждый раз, когда та вспоминала о покойном муже, это заканчивалось долгими рыданиями, в том числе и у него на плече. – Мы выстоим, моя храбрая Софи. Мы защитим от него наших детей.

Тут дверь в комнату неожиданно открылась, и оба собеседника вздрогнули от испуга – кто бы ни вошел, он точно слышал обрывок их разговора, а значит, все сказанное непременно дойдет до Танкреда, так уж было заведено в Бренхолле. В первый миг Сегренальд Луазар невольно спрятал под камзол перевязанные кисти – ему совсем не хотелось лишний раз показывать кому бы то ни было свою слабость.

В комнату, шелестя подолом платья, прошествовала леди Кэтрин, исполнявшая в семействе Бремеров роль няньки, и заговорщики облегченно перевели дух. Все знали, что в семейных интригах и кознях супруга лорда Конора Бремера, брата Софи, никогда не принимала участия, являя собой незыблемый нейтралитет и сомкнутые уста во всем, что не затрагивало интересов младших членов рода и их воспитания. Это была сухощавая, бойкая и вечно куда-то спешащая дама лет сорока. Она носила строгие одежды, подчеркивающие ее неприязнь к различным вольностям и распущенности, и сейчас была облачена в темно-фиолетовое, цвета чернил, платье с вышивкой в виде цветов по подолу и на облегающих рукавах. Черные волосы Кэтрин были собраны вместе и сходились в высокую прическу. Лицо леди было узким и немного напоминало острие ножа: пронзительный взгляд черных глаз, тонкий нос и неизменно хмурое выражение.

– Вас не слышал только призрак с чердака над башней Марго! – Казалось, что строго поджатые тонкие губы даже не шевельнулись, когда она произнесла это. Присутствие леди Кэтрин заставляло даже взрослых людей чувствовать себя маленькими провинившимися детьми. – Еще остались, оказывается, глупые птички, беззаботно воркующие под крышей Бренхолла.

– Кэтрин, как я рада, что это ты! – Софи успокоилась, но сердце еще бешено колотилось от пережитого испуга. – Я уже думала, я думала…

– А вот не нужно радоваться, Софи. Поскольку я не буду молчать и скажу вам все, что думаю. – Леди Кэтрин, подобно стремительному вихрю, пронеслась к открытому окну и притворила створки – страдая от болей в спине, она терпеть не могла сквозняки. Тем более окно в ее понимании было очередным ухом, которое впитывает в себя все, что из него вылетает. – Быть может, хватит?! Оставьте уже эти свои исповеди друг другу – однажды закончится все тем, что кто-нибудь услышит, и каждого из вас лишат детей. Этого добиваетесь?

– Мы же знаем, вы нас не выдадите, Кэти. – Сегренальд вымученно улыбнулся ей.

– Так это правду говорят? – Леди Кэтрин уперла руки в бока с таким видом, будто маркиз Луазар не выполнил дополнительное задание по наукам или музицированию. – Он что, действительно вас чуть не убил?

– Преувеличивают, как и всегда, – скривившись от боли, ответил маркиз.

– Нальди, не глупите, – нахмурилась Софи, – это же Кэти. Ей вы можете доверять…

– Все настолько плохо? – Леди Кэтрин взглянула на золовку.

Та только кивнула, оторвав полный участия взгляд от маркиза:

– Да он едва сдерживает себя, чтобы не взвыть на весь замок. Уж я-то знаю.

– Софи, прошу, не нужно. – Сегренальд нахмурился.

– Что? Не нужно?! – Казалось, самообладание совершенно оставило леди. – Не нужно что?! Послушайте, до каких пор мы будем терпеть это?! Сколько еще будем принимать как должное и закрывать глаза на подобные выходки?! Сколько еще слез нужно пролить, сколько боли вынести, скольких мужей похоронить, чтобы хоть кто-нибудь из обитающих в этом замке сказал «хватит»?! Если у здешних мужчин недостает смелости, может быть, мне самой пора взять в руки кинжал и вонзить его куда следует?!

– Софи, не нужно, вы только сделаете хуже, – тихо попросил маркиз.

Конечно же, он знал, что она ничего не предпримет. И что самое обидное, Танкред тоже отлично это знал, прекрасно представляя, чего можно ожидать от его вспыльчивой и малахольной кузины. Огненный Змей до поры терпит ненавидящую его родственницу. Пока не пристроит ее детей, возможно. Пустая и бессильная кукла с вырывающимися изредка на свободу вспышками безумия – вот что такое в его понимании леди Софи. Покричит, как и всегда, может, даже отправится в кабинет Танкреда, Логово Змея, и устроит там истерику, после чего слуги отволокут бедняжку в ее комнату и запрут на пару дней по приказу барона, как это уже не раз бывало. А Кэтрин… Та еще больше его боится. Старший Бремер без труда держит с виду независимую и своевольную жену лорда Конора на привязи: дети – вот ключи от замков на ее кандалах. Она никогда ничего не сделает против воли Змея, опасаясь, что пострадают младшие. У Танкреда для каждого члена рода Бремеров выкован свой цепной поводок, и Сегренальд с обреченностью понимал, что его собственный должен был вот-вот появиться на свет.

К сожалению, других союзников в замке у него нет: от остальных родственников лучше и вовсе держаться подальше – выдадут и не постесняются. Конечно же, женщины ни в чем не виноваты. Если бы… Если бы только он, Сегренальд, хоть как-то мог поквитаться с их демоном, если бы ему хоть на секунду представилась такая возможность, он не преминул бы использовать свой шанс. Даже если это стоило бы ему собственной жизни – плевать. Жизнь его еще не родившегося ребенка, которого носит Луиза, в тысячу крат дороже.

– Подумай о детях, дорогая, – поддержала маркиза Кэтрин. – Танкред не пощадит их, если ты что-нибудь попытаешься ему сделать. Он и так уже искоса поглядывает на Сеймуса, и, смею заметить, это весьма дурной знак.

– Хранн Милосердный! Синена Заступница! Сеймус! – Безутешная Софи снова ударилась в рыдания. – Мой бедный, несчастный Сеймус! А Лили? Кэти, милая! Ей же уже пятнадцать! Даже подумать страшно! Ровно столько же, сколько было и мне, когда…

– Хватит реветь, дуреха. Зачем лить слезы, если ты все равно ничего не сделаешь? – Леди Кэтрин даже зажала плачущей родственнице рот своей тонкой ладонью. Но слова ее вовсе не успокоили Софи – они показались ей ужасными. Должно быть, от той безжалостности в ее голосе, а может, и из-за их правдивости. – Если Танкред уже решил что-то, то так и будет, уж поверь мне, и ты ему никак не воспротивишься. Так зачем мучить себя понапрасну. Нужно смириться и жить дальше…

– Ну и черства же у тебя душа, Кэти! – Софи гневно сорвала ее руку со своего лица и отстранилась.

На миг показалось, будто что-то так ужалило Кэтрин, что она вздрогнула всем телом. В первую секунду ее глаза подернулись яростью, смешанной с болью, но в следующее мгновение эта неожиданная вспышка исчезла. Леди вновь представляла собой образец непоколебимости и каменного спокойствия.

– Пусть так, милая Софи, – согласилась она, и голос ее был столь же жестким, как удары по щекам плашмя холодным клинком. – Но при этом я прекрасно отдаю себе отчет в происходящем и умею себя сдерживать. И не бегаю ночами по коридорам в отличие от тебя, непрестанно зовущей своего покойного Патрика.

Софи не ответила, взгляд ее теперь был направлен куда-то мимо обвинительницы. То ли она глядела на дверь за ее спиной, то ли сквозь нее. Глаза вдовы опустели, а лицо утратило любой признак эмоций. Она вновь ушла в себя, погрузившись внутрь собственного сознания, точно в глубокий пруд. Ее внезапные вспышки отчуждения стали уже привычными для всех жителей Бренхолла. И это была одна из причин, почему безумную кузину барона никто не воспринимал всерьез. Даже родные дети относились к ней снисходительно. «А что с мамой?» – спрашивали они. «Мама больна», – отвечали им.

– Ну вот, опять, – мрачно констатировала леди Кэтрин и подошла к золовке.

Маркиз поднялся и помог ей уложить Софи на кровать. Самое верное сейчас было оставить бедняжку на какое-то время в ее комнате. Вскоре она снова придет в себя, будто ничего и не случилось.

– Кэти, поглядите, какая красивая птица за окном. – Забинтованной рукой Сегренальд указал на бьющуюся в прикрытые витражные створки птаху. – Совсем как ласточка, но перышки такие синие, будто кусочек неба погожим летним днем. Да это же мартлет!

– Мартлет? – удивилась Кэтрин. Конечно же, она сама не раз читала детям высокопарные старые баллады о храбрых рыцарях, прекрасных дамах и волшебных птицах без лапок, которые спят прямо посреди облаков, не опускаясь на ветки, как прочие птахи, и появляются там, где вскоре должен пролиться дождь. Но вот увидеть такое чудо воочию… – Мартлет – к дождю… – Она вспомнила старинную поговорку.

– Не только. – Голубые глаза маркиза сверкнули какой-то бессильной яростью, но в то же время и странной, безумной надеждой. – Еще он приносит беды… беды хозяину дома, над которым кружит…

* * *

Танкред Бремер спускался все ниже и ниже в гнетущую полутьму узкой винтовой лестницы дозорной башни. Длинная мантия время от времени цеплялась за торчащие кривые плиты, мешая идти, тогда Огненный Змей ругался вполголоса, чихвостя криворуких зодчих, возводивших это сооружение, но проклятия барона не могли бы вызвать у неведомых строителей даже слабенький насморк – башню заложили еще при прадеде Танкреда, князе Эрике. Это походящее на огромное веретено каменное строение призвано было исполнять дозорные функции – на самой его вершине располагалась вместительная смотровая площадка, где постоянно караулили двое стражников, наблюдая за окрестностями замка в увеличительные смотровые трубы. Также там находился колокол набата. Поскольку объект был стратегически важный, у входа в башню всегда стояла охрана, и посторонних внутрь не пускали.

При этом мало кто догадывался, что у башни есть и еще одно предназначение, тайное. Здесь была тюрьма. Самая таинственная из темниц Бренхолла, о ее существовании знали лишь немногие посвященные, а об узниках, сидящих в ней, – лишь только Танкред Бремер да его личный слуга Харнет. Даже братья нынешнего барона ведать не ведали о том, кто заточен в подземельях под дозорной башней Бренхолла. С давних пор это было владение Танкреда, его персональная вотчина. Ходили слухи, что Огненный Змей хранит здесь свои самые важные колдовские секреты, и любой, кто посмеет войти в святая святых, будет мгновенно испепелен чудовищной силы охранным заклятием, которое Танкред наложил на вход в подземелье. Впрочем, среди этих намеренно распущенных и непомерно раздутых слухов была некоторая доля правды – смертельно опасное заклятие там действительно было.

Наконец долгий спуск в темноту завершился, барон прошествовал по узкому пологому коридору. Факелы, развешенные в специальных кольцах, тут же сами собой вспыхнули и зачадили, едва Огненный Змей оказался рядом. В какой-то миг Танкред остановился напротив одной из массивных железных дверей, что были расположены по обеим сторонам коридора.

– Carpere. – Как только слова заклятия слетели с губ, нужная дверь осветилась изнутри – из узкой щели над порогом просочилось багровое сияние. – Carpere Clave.

Раздался щелчок, ему воспоследовал скрежет незримых засовов, и подземелье наполнилось жутким плачущим визгом металла, поцеловавшего металл. Через мгновение дверь начала открываться. Теперь оставалось самое сложное, то, что было заготовлено для излишне любопытных заезжих магов, если бы один из них отважился сунуться, куда не просят.

– Carpere Clave. – Волшебник слегка придержал дыхание, подготавливая финальное заклятие. – Afferre mortem de visitator molestus![1] Магическое свечение тут же исчезло. Танкред толкнул дверь, и та с легкостью распахнулась. Затхлый воздух каземата сопровождался вонью тления – подземелье дышало смертью, словно старый откопанный гроб. Лицо барона скривилось от отвращения. Из камеры на него взглянула непроглядная тьма, яростно горящая парой зловещих янтарно-желтых глаз.

– Ты пришшшел…

– Пришел. – Барон сделал быстрый пасс, словно перебирая пальцами подол легкой текучей драпировки, и зажег перед собой на ладони огненный шар.

Магическое пламя сбросило завесу тьмы, явив взору огромную пятиконечную звезду-печать, заключенную в три круга с извилистыми символами утерянного языка в ключевых точках и сопряжениях линий. Это была печать-ловушка, призванная удерживать внутри сгорбленную человеческую фигуру, сжавшуюся на самом ее краю в дальнем углу подземелья. Черные волосы наливались смолью и были столь длинны, что узник мог бы закутаться в них, словно в плащ. Он казался высохшим, словно обтянутый серой сморщенной кожей скелет, и только взгляд, исполненный злобы, ярости и неукротимого голода, был по-прежнему полон жизни.

– Сотня и пять десятков кромешных ночей… И столько же холодных черных дней ты не приходил… – Мягкий, как бархатная подушка, и совсем не вяжущийся с внешним видом говорившего голос ни в чем не упрекал, просто констатировал данность. – Зачем сегодня я стал тебе нужен?

– А разве нужен сыну повод, чтобы повидать отца? – усмехнулся Танкред.

В ответ желтые глаза подернулись красной пленкой, а в голосе узника зазвучала ненависть; уродливые костлявые пальцы сжались в кулаки:

– Какой ты мне сын? Какой сын может так поступать со своим отцом?!

– Ты сам выбрал себе такую жизнь, разве нет? – Барон прищурился. – Ведь именно это теперь тебя больше всего угнетает?

– Что ты знаешь об угнетении, глупец? Что ты знаешь о жизни?.. Я думал, что выбирал жизнь, а выбрал смерть… Вечную смерть, проклятую вечность смерти… Скажи мне, почему, когда ты приходил раньше, ты не говорил ни слова? Отчего сейчас снизошел? Что изменилось?

Носферату поднялся, расправив худые плечи. На нем был полуистлевший и посеревший от времени камзол старого покроя. Даже в таком жалком и ничтожном состоянии вампир излучал холодную угрозу, рассеивая кругом ужас, и Танкред невольно поежился, тяготясь присутствием нежити в двух шагах от себя.

– Ха-ха-ха! Ты все еще боишься меня, сын… Даже такого, каким ты меня сделал…

– Ты сам себя таким сделал!!! – Слова яростными плевками сорвались с губ Танкреда, сын не пытался оправдать себя за отца, это было истинной правдой.

– Почему ты не убил меня тогда, двадцать лет назад? Почему, Тан? – На один миг Танкреду показалось, что с ним и впрямь говорит отец. – Почему держишь здесь? Зачем?.. Хотя я все же догадываюсь зачем… Если бы только Джон знал…

– Ты сам мог сказать ему это, – воспоминания причиняли боль, как и всегда, – но сказал мне. Почему?

– Я боялся… Боялся, что он узнает… кем стал его отец… Что перестанет гордиться мной…

– И потому выбрал меня. Бесчестного и беспринципного в твоем понимании. Ведь так?

Вампир тяжело вздохнул, выпуская из сморщенных иссушенных легких пыльный воздух:

– Так. Только ты мог понять меня, понять, почему я на это пошел…

– Нет. И не думай, что сможешь обмануть меня. Неужто ты забыл, что во мне течет твоя кровь? Неужто полагал, что у меня, твоей наивной жертвы, было недостаточно времени, чтобы разгадать все детали заговора, в котором мне отвели незавидную роль? Ты рассчитывал использовать меня, именно я был тем, кому было уготовлено место на алтаре, чья кровь должна была пролиться во имя твоих зловещих планов, упырь! Я все знаю… Так что даже не думай меня обмануть.

Тщедушная фигура дернулась, как от удара плетью, и сжалась на краю пентаграммы, не в силах высунуть руку даже на дюйм за нее, чтобы хотя бы опереться на стену.

– Не говори так!

Но барон уже не мог остановиться:

– Ты всегда считал меня никчемным, я был для тебя обузой, и вот, когда ты задумал свою дурацкую месть Лоранам, именно мной ты решил за нее расплатиться! Чтобы не переплатить! Ты бы исполнил свой мерзкий план и ушел, а моя голова осталась бы там, выставленной напоказ, наколотой на пику в проклятом Гортене! А Джон стал бы править Теалом, свободным и сильным. – Вампир забился в самый угол печати, прикрываясь руками под напором этих ужасных слов. – Но все пошло не так, как тебе хотелось, и нынче судьбе стало угодно, чтобы я, а не Джон, встал во главе Теала и поднял знамя восстания! Да, Джон мертв, и не думай, что это я его убил, я никогда не опущусь до твоей подлости, отец. Он доблестно погиб, сражаясь за наше дело. А я ему не препятствовал. Понял?!

Последние слова просто сломали тщедушное тело, из горла вырвался звериный рык, и чудовище сделало обреченный бросок в сторону мага. Танкред с легкостью отразил эту нелепую атаку, прошептав всего одно короткое слово заклятия. Вампира швырнуло о каменный пол, послышался хруст ломающихся костей. Ему вторили жалкие стоны.

– Ненавижу тебя! – сплюнул в сторону бывшего отца Танкред. – Ты будешь вечно страдать, как заслужил! А я не дам тебе покоя, Сэмюель!

С этими словами он подошел ближе и, вытащив ритуальный кинжал, вогнал его в самый центр начертанной на полу печати. Клинок со странной легкостью вошел в ледяной камень полуистершейся плиты, пригвоздив к ней тень отца Танкреда. Слова заклятия замкнули ловушку – вампир дернулся, будто пронзенный насквозь, затем медленно поднялся и склонился перед своим хозяином.

– Я слушаю тебя, Ветер-в-Ночи… Приказывай…

– Найди мне того, кто скрывается в замке. Того, кто обронил вот это. – Танкред достал из-за пояса и протянул вампиру обрывок веревки. – Найди и убей.

Худая серая тварь молча подхватила предмет, обнюхала его и завыла, оглашая подземелье криком вечной тоски и боли…

Дарил осторожно крался вдоль длинного коридора, прислушиваясь к окружающим звукам и собственному дыханию. К счастью, в ночной тиши не было слышно неуклюжих шагов баронских патрулей и мягкой поступи агентов тайной стражи Бремеров. Но вместе с тем это было и странно, учитывая то, что ему довелось пережить днем, когда весь замок превратился в развороченный улей. Его искали везде, во всех углах, всех комнатах и переходах, везде, где только можно было представить, даже в тюремных камерах и канализационных колодцах. И непременно нашли бы, не будь он агентом Первой Дюжины. Он мастерски обманул их, обвел вокруг пальца, как беспомощных котят, даже сам принял активное участие в собственных поисках. Некоторое время никто ничего даже не подозревал, и он в составе спонтанной поисковой группы из замковой стражи обшаривал многочисленные подвалы Бренхолла, затем один из агентов решил все-таки уточнить, кто он такой, сопроводив в укромное место. Зря. С тех пор Дарил выдавал себя уже за агента тайной стражи Бремеров, а незадачливый дознаватель отправился в нишу за портьерой в коридоре третьего этажа с перерезанным горлом. Его тело нашли только под вечер, но к тому времени Грам уже успел обосноваться в таком укромном углу, где искать его было все равно что разыскивать черного ворона в ночном небе. Место это было библиотекой Бренхолла. Он великолепно провел время, копаясь в пыльных фолиантах под неусыпной охраной четырех балбесов, расположившихся у ее входа. Конечно, откуда им было знать, что входить в зал библиотеки можно не только через дверь… Грам сомневался, что даже сами бароны Бремеры ведали об этом секретном ходе, настолько он оказался заброшенным, когда ему удалось его обнаружить и воспользоваться им по назначению.

Таким образом, он переждал день, успешно избежав поимки, – самое опасное время, и теперь, воспользовавшись глубокой ночью, что уже опустилась на Бренхолл, Дарил рассчитывал найти способ выбраться из превратившегося в ловушку баронского замка.

Задание свое он блестяще выполнил, раздобыв важные сведения о тайных переговорах барона с эльфами, которые надумали стравить короля Ронстрада и Эс-Кайнта Конкра. Теперь следовало донести эти знания до нужных людей – его связной, господин Сплетня, будет ждать в условленном месте, на перекрестке трех дорог, у старого указателя «Броды. Семнадцатая миля». А после нужно будет отправиться в Реггер, правитель которого, граф Сноббери, хоть и болван редкостный, но при этом верный вассал короля. Его имя упоминалось в разговоре Танкреда с этим… саэграном Остроклювом, а значит, и его требуется предупредить о грозящей опасности. Но для начала необходимо было каким-то способом покинуть замок.

Кто-то может сказать, что выйти откуда-то всегда проще, чем войти. Но если учесть, что входил ты никем не замеченный и знать о тебе никто не знал, а вот на выходе караулят уже персонально тебя, то задача совсем не покажется вам такой легкой. Именно поэтому Дарил ничуть не расслаблялся, постепенно пробираясь по внутренним помещениям замка к его внешней стене. По его расчетам, именно здесь, в окрестностях северных врат, было проще перелезть наружу и вплавь пересечь окружавший замок ров. Главное – точно рассчитать расстояние и время. Стражи у ворот, само собой, предостаточно, да вот следят они наверняка в основном за самими воротами, а те, кто призван смотреть на стены (Дарил не сомневался, что замок оцеплен), просматривают лишь свой участок, а как раз за воротами не следят. Главное будет попасть именно в этот узкий стык наблюдения…

Строя далекоидущие планы, шпион свернул за очередной угол и только тут ощутил неладное. У Дарила было прекрасное чутье, он узнавал слежку в момент, что называется, «спиной чуял», но на этот раз сигнал об опасности пришел слишком поздно. Спина похолодела, от неожиданности Грам споткнулся и тут же, повинуясь инстинкту, перекувыркнулся вперед и вскочил на ноги. И вовремя!

Кто-то бросился на него сзади, настолько быстрый, что превосходной реакции тайного агента едва хватило, чтобы увернуться. Дарил молниеносно выхватил нож из-за голенища, нанеся удар в пустоту. Но неведомого противника уже не было там, где мелькнула серая тень. Дарил резко развернулся, одновременно полоснув ножом окружающую тьму. На этот раз удар пришелся в цель, но легче от этого не стало. Вместо того чтобы упасть на пол с перерезанным горлом, противник бросился на него, обхватив руками за плечи и потянув его вниз. Из разрубленного горла врага фонтаном хлестала кровь, но чудовищной силы мышцы сдавили Грама так, что тот не мог пошевелить ни правой, ни левой рукой. Кровь противника брызнула в лицо, попадая в рот и застилая глаза. Одновременно перед взором Дарила встала бледная, абсолютно лишенная морщин нечеловеческая морда, озаренная страшным блеском янтарно-кровавых глаз. У монстра были невероятно длинные черные волосы. Существо открыло жуткую пасть, обнажив острые, как иглы, клыки. Дарил невольно вздрогнул, осознав, кто сейчас перед ним. Видя его страх, вампир ухмыльнулся и направил свои зубы на беззащитную шею; из мерзкой пасти на пол начала капать кровяная слюна.

Дарил Грам, собрав всю оставшуюся волю в кулак, невероятным образом сумел вывернуть правую ногу, нанеся удар коленом в живот ненасытной твари. Вампир отлетел в сторону, и лишь только хватка чудовищных пальцев ослабла, нож, который так и оставался зажатым в правой руке, совершил разворот в воздухе и без остановки вонзился в голову вампира, пробив лобовую кость страшной силы ударом. Чудовище завыло, словно побитый пес, и поползло в сторону, стремясь скрыться во тьме коридора.

Дарил не стал преследовать упыря, его согнуло пополам и вырвало. Вырвало ядовитой вампирской кровью, которой он успел наглотаться. Но сейчас Грам не мог себе позволить даже минуты слабости – в любой момент чудовище могло прийти в себя и вернуться. На то, что вампир умрет, нельзя было рассчитывать ни при каких обстоятельствах: чтобы упокоить такого монстра, необходим добрый осиновый кол или клинок, смазанный зельем из белладонны и крови мертвеца, ничего из этого у него не было, а все остальное лишь причинит неживому боль или создаст временные неудобства. На негнущихся ногах, шатаясь, шпион двинулся вниз по коридору, в противоположную сторону от той, куда убрался вампир…

* * *

Свинцовые тучи уже набухли настолько, что стали походить на посеревшие животы, вздувшиеся у сотен мертвецов: они больше были не в силах сдерживать в себе всю ту влагу, что давила из них вот уже вторые сутки, но по какой-то странной причине дождь все не начинался. Необъятная черно-серая масса, протянувшаяся от одного края ночного горизонта до другого, угрожающе нависла над замком Бренхолл, словно тяжелый плащ, наброшенный на баронство и окружающие его земли. Время от времени тучи пронзались белесыми росчерками молний, следом гулко накатывал гром – и все это без единой дождевой капли! Воздух стал настолько сухим и пыльным, что срывалось дыхание. Но хуже всего было ожидание – чувство, что нечто ужасное вот-вот должно начаться, но каждый раз неизбежная развязка отчего-то откладывалась.

– Скорее бы уже дождь, до чего тяжко, – хрипло произнес Сегренальд Луазар, стоя у открытого окна.

Весь вечер его мучил кашель – то ли от пыли, что почти осязаемо висела в предгрозовом воздухе, то ли – но он не хотел об этом думать – всему виной начинающаяся простуда. Заболеть было очень некстати – на завтра назначена охота, и его отсутствие вряд ли будет воспринято правильно, скорее придется ехать больным, а это означало вымокнуть, измотаться и окончательно свалиться в постель. А ведь Луизе нужен уход, он должен быть рядом с ней столько времени, сколько возможно.

Маркиз обернулся и бросил полный любви и участия взгляд на спящую жену. Женщина лежала на широкой кровати с пологом, укрытая теплым шерстяным одеялом, ее каштановые волосы раскинулись распущенными длинными прядями по подушкам, а грудь тяжело вздымалась – пыльный воздух мешал ей спать, несмотря на открытое окно. Если бы он только мог, то руками собрал бы всю эту пыль и разогнал проклятые тучи, если бы он только мог…

Красавица Луиза влюбила его в себя с первого взгляда. Едва Сегренальд увидел ее три года тому назад на званом балу в Теале, прекрасную в своем темно-зеленом платье, скромную, но в то же время сверкающую, подобно луне в тихую звездную ночь, как сразу же понял – это его судьба. Тогда он пригласил ее на танец, и это был лучший вечер в жизни маркиза – он влюбился впервые за свои двадцать пять лет, и Луиза ответила ему взаимностью. Ради своей любви он был готов на все, но, к сожалению, дать сеньор де Луазар мог немного – его отец был младшим (и, как поговаривали, «не совсем законным») сыном прежнего герцога Хианского, получив от владетельного лорда в наследство небольшой замок (или, точнее, одиноко стоящую башню) на задворках герцогства и титул маркиза. Замок отец умудрился промотать – после смерти родителей сыну пришлось продать его, чтобы рассчитаться с многочисленными долгами. У Сегренальда остался лишь титул – пустой звук, если его нечем подкрепить: ни деньгами, ни землями маркиз похвастать не мог. Оставалось предложить лишь свою честь, беззаветное сердце и верную руку, что он и сделал, отправившись на прием к отцу Луизы, барону Джону Бремеру.

К его удивлению – а маркиз был не из тех, кто склонен обманываться, – барон согласился. Счастью Сегренальда не было предела – их свадьбу сыграли уже через месяц, и сеньор де Луазар породнился с сюзеренами Теала. Лишь много позже он узнал, чем была вызвана подобная поспешность – как оказалось, путем интриг Джон и Танкред намеревались выдать Луизу за сына герцога Элагонского, но в дело неожиданно вмешался король и наложил запрет на этот брак. Бремерам пришлось скрипнуть зубами и быстро, как сказали бы шпионы, «спрятать все дело за портьеру», выбрав для невесты куда как более скромную партию. Впрочем, маркиза мало волновали подозрения Инстрельда Лорана и далекоидущие планы Бремеров, он просто хотел счастья для себя и своей любимой.

Очень скоро Сегренальду пришлось ощутить на себе всю цену этого счастья. Жизнь в Бренхолле оказалась постоянным хождением по краю обрыва, в который то и дело сталкивали на твоих глазах тела неугодных. Впасть в немилость к барону Джону, навлечь на себя яростный гнев Олафа или, что было самым опасным, узнать, что ты стал частью очередного зловещего плана среднего брата Бремера – все это не оставляло родственникам и домочадцам ни минуты покоя; каждый здесь опасался за свою жизнь и жизнь близких, каждый боялся и шарахался от малейшего шороха в темном углу. Маркизу не понадобилось много времени, чтобы разобраться, кто же всему виной – за спиной недовольства Джона и безнаказанности Олафа всегда оказывался подлинный интриган и кукловод, Танкред Огненный Змей. Не будь его, Бремеры оказались бы самым обычным семейством, со своими жестокостями и мрачными традициями, коих полно в Ронстраде, а Бренхолл остался бы самым обычным баронским замком, а не Гнездом Змея, как называли его за глаза сейчас.

С тех пор, как Луиза забеременела, страхи Сегренальда за благополучие жены и будущего ребенка лишь возросли. В уши словно ревели десятки труб – все они голосили об одном: как только родится ребенок, Танкред найдет для него место в своих жутких планах, придумает, как использовать…

За окном в очередной раз сверкнула молния, «стрела Аллайан», как называли ее в народе, – и грянул гром. Маркиз Луазар облокотился о раму, наблюдая за первыми каплями дождя, уже несущимися к земле. Дождь все-таки начался, к лучшему или худшему – кто знает. В любом случае ожидание всегда гнетет сильнее. Только тут Сегренальд понял, что на самом деле непосильным грузом давило на его плечи – то были вовсе не пыльный воздух и надвигающаяся гроза, скорее это был рок, который олицетворял собой нынешний хозяин Бренхолла барон Танкред. Сегренальд сжал зубы: если бы все его печали можно было смыть этим дождем, если бы…

Хуже всего было то, что, осознавая всю гнетущую тяжесть ситуации, в которой он оказался, маркиз просто не знал, что ему предпринять. Нет, трусом Луазар не был, во всяком случае, в том, что касалось его собственной жизни. В нерешительности и колебаниях он также не был замечен – недаром барон назначил его командовать гарнизоном Бренхолла. Но здесь была не война, не рыцарский поединок и даже не поиск прокравшегося в замок убийцы. Когда этот самый убийца и есть твой родственник, твой сеньор и глава твоей семьи, любой может растеряться и впасть в уныние. Когда он уже прокрался и в любой момент готов застыть над твоей кроватью с кинжалом или подтолкнуть тебя в спину, спускающегося по лестнице, или добавить немного яду в кубок, тобой овладевает истинное отчаяние…

Дождь наконец хлынул – потоки ливня в мгновение ока превратились в стремительный водопад, прямо на глазах затапливающий внутренний двор замка. Стук капель по крышам слился с громовыми раскатами и стал похож на барабанную дробь. В лицо дыхнуло осенним холодом. И тут Сегренальд увидел то, что вызвало у него искреннее восхищение: в вышине, посреди изрыгающих черноту небес и бьющих оттуда ледяных хлыстов, кружила птица. Казалось, непогода была ей нипочем – она не боялась замочить перья, попасть в разряд молнии или повредить крылья – гроза была ее истинной стихией, ее единственным домом. Птица то взмывала высоко в небо, теряясь среди черных туч, то вновь пикировала вниз, почти задевая крыльями шпили башен Бренхолла.

– Я же тебя уже видел сегодня… – задумчиво пробормотал маркиз, следя за полетом прекрасного небесного танцора. – Мартлет, приносящий беды… Кому ты их сегодня принес, малыш?

Словно в ответ на его слова птица начала стремительно приближаться. Сегренальд невольно отпрянул от окна и попытался закрыть ставни, как будто это могло спасти, отвести прочь беду от Луизы и ребенка. Именно такая мысль первой пришла ему в голову. Но мартлет оказался быстрее: пока маркиз возился с непослушными створками, птица уже влетела в комнату и закружилась по ней, трепеща мокрыми крыльями.

– Что тебе от меня нужно?! – яростно прошипел Луазар, словно птица могла ответить. Луиза все еще спала, спал и ребенок у нее под сердцем. – Улетай! Нам не нужны твои беды, незваный гость, убирайся!

Маленькая безногая птичка что-то невнятно чирикнула на своем птичьем языке – какая-то вещь, зажатая в клюве, помешала ей исполнить ровную звонкую трель. Ничуть не опасаясь шипящего на нее человека, она подлетела к нему вплотную и зависла в воздухе, быстро махая крыльями. Только сейчас Сегренальд заметил, что пернатое создание сжимает в клюве не что иное, как свиток. Сам не понимая, что делает, маркиз протянул вперед руку, и птица выпустила свою ношу. Свиток лег в ладонь, а мартлет стремительно вылетел в окно – задерживаться в душном и тесном помещении дольше, чем требовалось, он не собирался.

Маркиз посмотрел на Луизу – та так и не проснулась, и он мысленно поблагодарил Хранна за это. Не стоит ей волноваться из-за всяких глупых оживших суеверий, которые приносят загадочные послания. Дрожащей рукой Сегренальд развернул необычную бумагу с красноватым блеском, будто выкованную из тонкого медного листа:

«Если вам дороги жизни вашей жены и ребенка, если вы хотите поквитаться с тем, кого ненавидите, будьте завтра в полдень у лесного озера на севере от лощины Двух Желудей. Вы знаете, что принести с собой…»

Подписи не было. Маркиз перечитал все еще раз. Затем еще. Его кулаки сжались от гнева. Ловушка! Несомненно, это Танкред решил проверить его и прислал птицу… Или же нет. Барон могуществен, но и враги у него под стать. Если кто-то из них желает использовать его, Луазара, ненависть к Танкреду… Если этот кто-то настолько умен и влиятелен, что сумел распознать его истинное отношение к главе семейства, то это может быть той самой надеждой на избавление, которой ему так не хватало все это время. Таинственный доброжелатель прекрасно осведомлен о назначенной на завтра охоте – это тоже заставляет задуматься. И думать здесь нужно быстрее…

* * *

Дарил шагал под дождем, как в бреду. Широкий тракт, окруженный поросшими мокнущим лесом холмами, озаряла полная луна, но сегодня он видел лишь небольшой ее отсвет, бросаемый на самый край дороги, – разум накрывала кровавая пелена, а тело билось в жестокой лихорадке. Руки его дрожали, скованные жутким ознобом, словно он удосужился опустить их в бочку со льдом, и дело было отнюдь не в дожде или холодном ветре. Дарил сжимал и разжимал замерзшие пальцы, судорожно тер их, прятал под одежду, пытался дышать на них, но ничего не помогало. С остервенением он дергал руками, словно кто-то невидимый тянул его, как марионетку, за незримые, но болезненные нити нервов. Заметь его кто-нибудь сейчас со стороны, точно подумал бы, что это бредет безумец и лучше держаться от него подальше.

Глаза начали нестерпимо болеть и наполнились жгучей влагой. Из-за этого он постоянно конвульсивно моргал и дергал при этом головой, пытаясь отогнать откуда-то взявшийся мерзкий назойливый шум. Было такое ощущение, что в голове его поселилось не менее десятка разъяренных жуков, и каждый считает своим долгом как можно громче жужжать и жужжать, ползая туда-сюда внутри черепной коробки. Виски и лоб будто налились свинцом, он пытался прикладывать пальцы к надбровным дугам, но тут же болезненно их отдергивал, поскольку каждое такое прикосновение отдавалось еще более сильной и давящей болью. После того как тайный агент его величества покинул замок, в голове его не сформировалось ни единой правильной, завершенной мысли, весь рационализм и способность к здравому рассуждению испарились, оставили его, будто предатели-актеришки из разваливающегося неудачливого цирка.

Дарил шагал вперед, подчас останавливаясь, чтобы сплюнуть на землю. Он не замечал, что его слюна уже стала багрово-красного цвета. Десны начали кровоточить, как и легкие, и гортань, но при этом язык оставался совершенно сухим – он покрылся черным налетом. Создавалось такое жуткое ощущение, что он зачем-то сунул его в склянку, полную комаров, где те не замедлили высосать из него всю кровь.

Королевский агент вышел на развилку, перед ним лежал новый тракт на Дайкан, но направился он не на восток, к Граду Харлейва, а на север, в сторону Реггера. Он уже не помнил, каким образом выбрался из проклятого замка Бренхолл, не помнил, что произошло там. Из всего множества причин, следствий и событий в голове осталась одна-единственная мысль, скорее даже не мысль, а пульсирующий в венах полузвериный инстинкт – обязательно нужно дойти… куда-то дойти и донести нечто важное. Что именно донести, Дарил Грам уже не помнил, почти не помнил, с каждым новым шагом забывая и то, кто он сам такой…

Глава 2

Загнать зверя, или Сердце-замок

Рога ревут, рога кричат,

Копыта по земле стучат,

А шавки землю роют, а шавки громко лают…

Ты сам в седле, копье в руке

И лук в чехле, колчан в петле,

А шавки громко лают, а шавки вновь кусают…

Кабан бежит, кабан хрипит,

Щетина, вздыбившись, торчит,

А шавки за загривок – хвать, а шавки шкуру будут рвать…

Копье в боку и в пятаку, где силы взять? Лежу в снегу,

А шавки станут шкуру рвать – с еще живого обдирать…

Старая охотничья баллада

За 11 дней до Лебединой Песни. Раннее утро

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Танкред Огненный Змей сидел в своем кабинете в замке Бренхолл, обложившись свитками и старинными фолиантами. За окнами было еще темно, но барон был не из тех разбалованных вельмож, которые считают своим долгом валяться в постели до полудня, а потом только идти на прогулку по замковому парку. Признаться, этой ночью он и вовсе не ложился. Сперва контролировал, чтобы никто из родственников не покинул своей комнаты, когда вампир бродил по замку, после отправил изуродованную нежить обратно в каземат залечивать раны. Тот не справился со своей задачей – не убил чужого агента, но Танкреда уже занимали новые планы.

Мрачность стен кабинета нисколько не смущала барона, можно сказать, он ее даже не замечал, в отличие от любого, кто сюда заходил. Дрожащие огоньки свеч на расставленных по углам комнаты подсвечниках создавали больше теней, нежели света. Книжные шкафы громоздились множеством этажей-полок, заставленных древними рукописными произведениями и предметами магической науки. Лишь здесь барон Бремер чувствовал себя уютно – это место домочадцы называли Логовом Змея, но лишь шепотом. Конечно же, Танкред слышал об этом, и ему, нужно признать, подобное прозвище нравилось.

Сейчас барон был очень занят: одна из деталей плана не пожелала становиться на свое место, и ему срочно требовалось найти ей замену. Один момент все никак не сходился, и Танкред уже начал задумываться: быть может, он просто не там ищет? Не те бумаги штудирует вот уже третий час? Где же найти ответ?..

В двери кабинета негромко постучали, они отворились, и, отбросив в сторону бордовый полог портьеры, в Логово Змея вошел родственник барона, маркиз Луазар. Сейчас он был уже переодет для охоты. Алый камзол скрывал могучую, но похрипывающую от неверного дыхания грудь, а черный капюшон с пелериной был закреплен на широких, но ссутуленных плечах. На лице маркиза застыло выражение глубокой усталости, а мешки под глазами и некоторая бледность свидетельствовали о недосыпании и даже голоде – и правда, последнее время лорд Луазар никак не мог заснуть, а в горло и кусок не лез. Танкред с жестоким удовлетворением отметил, что руки его родственника скрыты перчатками, чтобы не показывать окружающим жуткие ожоги и перебинтованные кисти. В руках маркиз что-то держал.

– Слушаю тебя, Сегренальд. И лучше бы дело было действительно срочным.

– Танкред, я ни за какие богатства не стал бы отвлекать вас от ваших дел понапрасну, но в замок принесли послание.

Маркиз поставил на столик перед бароном небольшой ларец с наброшенной на него тонкой, почти воздушной серебристой тканью. Танкред сорвал платок. На черном дереве крышки и боков сундучка глаз поражала изящная вязь резьбы, изображающая череду небольших, но реалистичных до жути картин. На одной была показана птица-лебедь, терзающая клювом мертвое тело посреди поля боя, на другой она кормила своих птенцов частями покойника, третья открывала чудовищную сцену: черный лебедь вырывал куски мяса из груди еще живого воина, распростертого на земле. В глазах резного бедняги обреченность и ужас смешались с невыносимой болью. Его лицо было дико искажено, поедаемый заживо неистово кричал, и барону уже начало чудиться, что он и вправду слышит мучительный крик.

– Весьма мрачно, если позволите заметить, Танкред. – Маркиз Луазар оторвал родственника от созерцания подарка.

– Верно, мой добрый Сегренальд, так и есть. Но при всей мрачности этой вещицы нельзя не отметить, что в ней что-то есть. Некий жест, некий призыв… мне кажется, что сами эти деревянные стенки – часть послания, его, так сказать, вступление. Что ж, поглядим, что внутри… Постой-ка, а это еще что? – Барон уже было откинул крышку, когда увидел осторожно просунутый под серебряными крючками свиток. Осторожно, чтобы не повредить тончайшую, отливающую странным алым блеском бумагу, он извлек письмо и развернул его:

«Уважаемый лорд Танкред, примите мое глубочайшее почтение и окажите честь, приняв сей скромный дар. После нашего с вами волнительного и захватывающего разговора, при котором я убедился, что нить ваших мыслей длинна и сплетается в клубок мудрости и дальновидности, а речи ваши достойны быть занесены в хроники ведения величайших бесед, я не мог не оказать вам знак внимания в доказательство того, что мои намерения серьезны и искренни.

Должен заметить, что ваши познания о моем Доме и обо мне лично меня несказанно удивили и обрадовали – до чего же приятно иметь дело с осведомленным собеседником. Но при этом я не могу не сказать, что ваши слова заставили меня кое о чем задуматься. Я просто восхищен вашим умением заводить друзей, лорд Танкред, и полагаю, что вы захотите поближе познакомиться с тем, кто предал меня и столь верно служил вам.

Долгих вам лет под солнцем и благополучия в вашем доме.

Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев».

– Что ж, мне одному кажется, что теперь он упоминает свое прозвище мне в угрозу? – проворчал Танкред, открывая ларец. – Остроклюв, тоже мне…

Серебристые крючки со звоном выпрыгнули из пазов, и тяжелая крышка медленно откинулась на не издавших ни единого скрипа петлях. Внутри ларец был обит темно-красным бархатом, и почти все место в нем занимал один-единственный предмет, в значении которого не могло быть сомнений.

Танкред вздрогнул и нахмурился.

– О, Хранн Великий! – Сегренальд отпрянул от ларца, быстро-быстро осеняя себя знамением бога-покровителя. – Они прислали вам голову, Танкред!

– Правда? Да неужто мои собственные глаза вырезаны и покоятся в кубке на столе? – Барон скривился и кончиками пальцев брезгливо вытащил «подарок» за длинные светлые волосы. Показалось узкое, как клин, лицо, белое, словно камень; если бы не запекшаяся кровь, мягкость кожи и жуткая вонь тленности и смерти, то можно было бы подумать, что ему прислали голову, отсеченную у статуи. Глаза мертвеца были затянуты поволокой и выражали немыслимое удивление – еще бы, кто бы не был удивлен, когда ему ни с того ни с сего решили отрубить голову. Тонкие губы искривлены в неприятной гримасе агонии, а из-под окровавленных локонов выглядывали два кончика слегка заостренных ушей странной нечеловеческой формы. Эльф. Некогда эта голова принадлежала эльфу. Стало очевидным, что Неллике понял: Танкред за его спиной тайно договорился с одним из его приближенных, и решил наказать предателя, при этом запугав своего «союзника» Бремера.

– Это не Певчая Птичка. – Облегченно вздохнув, барон усмехнулся и положил голову обратно в ларец, не преминув захлопнуть крышку.

– Что все это значит, Танкред? – пораженно воскликнул маркиз Луазар. Он был еще немного не в себе после увиденного. И без того болезненные руки дрожали.

– Это значит, что мне дают понять: «Берегись, мы не такие глупцы, как ты полагал». Чувствую, что скоро придется высылать войско в Хоэр. Бансрот их подери, этих союзников, – хуже открытых врагов. Нужны гарантии… Нужно как-то ограничить их притязания… Я что-то читал о теории выбивания стены из-за спины противника, образно выражаясь, конечно, но говорят, что это воистину лишает глупцов уверенности и самовлюбленного настроя… Стена, выбиваемая из-за спины… Да-да…

– Хоэр! – воскликнул Сегренальд. – Вы хотите отправить наших воинов в эти дебри?! Говорят, что даже воздух и вода в беззвучно текущих ручьях Чернолесья таят в себе угрозу и предостережение! А сколько же под теми зловещими кронами водится злобных тварей, начиная с орков и заканчивая легендарным василиском. А еще эти эльфы! Кто их знает, с их темным нравом. Они же все безумцы как один! Вы поглядите только: прислали вам голову своего, только чтобы испугать, а на что они пойдут, если выступить против них, я даже боюсь подумать и…

– Постой-ка, Сегренальд! – Танкред резко обернулся к малодушному родственнику. В глазах его отчетливо читалась странная веселость: было похоже, что в этот самый миг он понял нечто такое, над чем ломал голову довольно долгое время. Но при этом он еще не до конца был уверен в правильности своего мимолетного вывода… – Что ты там сказал о василиске?

– Эээ… О василиске? Да это всего лишь легенда, – нахмурился Сегренальд, припоминая, – вопрос застал его врасплох. – Я слышал, что где-то в Чернолесье, там, где… эээ… течет река с водою алою, как кровь, свил себе гнездо среди дюжин мертвых деревьев огромный змей, василиск, прародитель всего скользкого рода, и неизвестно, жив ли он еще или же нет. Но всяк знает: то место гиблое как для людей, так и для зверья. Думаю, в нашей библиотеке можно и не такое прочесть. Вот, кажется, и все, что я знаю…

– Любопытно… весьма любопытно, – пробормотал Танкред, вновь повернувшись к родственнику спиной. – Благодарю тебя, Сегренальд, ты мне очень помог.

– Но я не…

– Все, ты можешь идти. – Танкред хотел поскорее избавиться от маркиза, чтобы все должным образом проверить.

Лорд Луазар счел неожиданную перемену настроения родственника неким благом, сродни долгожданному избавлению из плена, и поспешил скрыться из кабинета барона. Никто в Бренхолле не любил оставаться наедине с главой семейства дольше, чем того требовал долг, Сегренальд не был исключением.

* * *

С громким лаем и визгом пара псов пронеслась по опущенному мосту северных врат замка и устремилась дальше по грунтовой дороге под нависающую тень деревьев. Следом за псами, поднимая копытами коней пыль, проскакали благородные охотники: лорды Бренхолла, их ближние друзья и однощитные рыцари, допущенные к охоте.

Оба лорда были облачены в изящные охотничьи костюмы: бархатные камзолы со свободными рукавами и разрезами на боках. У обоих на перевязи справа висели изящные белоснежные рога, обвитые золотыми кольцами, а мечи в дорогих ножнах покоились слева.

Путь охотников пролегал через мрачный замковый парк. То, что за ним заботливо ухаживают, могло выдать лишь наличие удобной дороги, низкие ветви деревьев над которой были спилены, чтобы благородные всадники не задевали их своими головами. Вот, пожалуй, и все, что отличало парк от граничащего с ним леса.

Псы-аланы[2] – два больших зверя белой и черной масти – радовались возможности покинуть каменные стены замка и размять соскучившиеся по траве лапы. Они с шумом гоняли лесных птиц, рыская в кустарнике и носясь кругами меж деревьев.

Огромные буки и грабы перемежались стройной ольхой и тонкими ясенями. Осенние кроны сменили цвет своих листьев на желтый; дул довольно прохладный ветер. Небо было серым и хмурым, каждую минуту грозил начаться дождь, и охотники набросили на голову капюшоны.

Невдалеке послышалось журчание воды. Выехав из-под деревьев, лорды со свитой оказались на берегу сонной речушки, поросшей кувшинками и высоким камышом по берегам. Это был Илдер, именно таким неказистым являлся он в этих землях, неподалеку от своего истока.

Услышав ржание коней и лай собак, испуганные утки взвились в затянутое тучами утреннее небо, а духи-корриганы стремительно попрятались в свои гнезда под камнями.

– Что, благородный Олаф, неужель боитесь сапожки намочить?! – задиристо воскликнул лорд в алом камзоле и черном капюшоне с пелериной на плечах. Черные высокие сапоги с золочеными шпорами упирались в стремена. Весь его вид представлял собой взбудораженность предстоящей травлей и нервозность охоты. Лорд с нетерпением глядел на родственника.

– Это я выбираю вам, маркиз, женушку среди уток. Какие вам больше по душе: серые или рыжие? – в тон ему ответил родственник в пурпурном камзоле и такого же цвета шапероне.

Его широкое лицо выражало недовольство и раздражение, а в узких маленьких глазках читалась злость. Маркиз привык к подобному взгляду. Олаф Бремер, младший из трех братьев Бремеров и нынешний бургомистр Теала, никогда не менял этого выражения, представляясь всем грубым и неприятным человеком, – таким он, впрочем, и был – достойным членом древнего рода Бремеров. Когда говорят, что у кого-то неприятная отталкивающая внешность, то многие считают, что и человек должен быть при этом злым и жестоким. Это неправда, точнее, не всегда правда. Олаф Бремер прекрасно соответствовал своей внешности: он был полноват и низок ростом – на голову ниже Сегренальда Луазара – и оттого в душе ненавидел всех высоких и стройных. Лицо его будто бы само невольно просило не глядеть на него долго: в жесткости черт Олаф мог соперничать с замшелым камнем, а учитывая «мох» его щетины, сравнение было как нельзя более удачным.

– Я поспешу напомнить вам, уважаемый градоправитель, что ваша дражайшая племянница Луиза уже является моей горячо любимой супругой. Полагаю, что второй моей жены она не потерпит, да мы ведь и не шейхи из пустынного Ан-Хара, чтобы у нас было много жен, верно?!

Свита не смела встревать в разговор господ: рассерженный тон лорда Луазара и изничтожающие насмешки лорда Бремера не позволяли им даже помыслить о том, чтобы развязать языки. Рыцари и их пажи предусмотрительно молчали, боясь, как бы настроение лордов не перекинулось на них самих.

– Экий вы подкаблучник, Сегренальд, – недобро усмехнулся Олаф. – Ни шагу не можете ступить без указки Луизы. Глядишь, если так пойдет, и на охоту будете выезжать вместе с супругой!

Лорд Луазар не оценил шутки и дал шпоры. Его конь, поднимая копытами тучи брызг, начал движение к противоположному берегу. Псы маркиза устремились за ним.

– Вперед! – Младший брат барона указал свите на реку и сам поспешил «намочить сапожки».

Всадники пустили коней вброд, преодолевая мутную воду и разросшиеся растения. Течение здесь было настолько сонным и ленивым, что казалось, можно спокойно поставить посреди реки низкий столик с кубком вина, и вино ни за что не прольется…

Оказавшись на другом берегу, охотники продолжили путь по дороге. Ухоженный парк сменился по-настоящему диким лесом. Деревья здесь были высоки и разлаписты, а заросли колючего кустарника с каждым футом становились все более непролазными.

Река являлась природной границей, разделявшей парк Бренхолла и хмурый лес Утгарта, получившего свое имя в честь некоего старого гнома, что когда-то обитал со своими сыновьями в глухой чащобе. В народе верили, что он происходил из рода меняющих облик, то есть оборотней… Но и помимо сказочных перевертышей лес был не особо-то гостеприимным местом – слишком много нечисти водилось под его кронами. Кусты терновника были полны жилищ разнообразных духов, так же как и корни деревьев и их черные дупла. В плетеных гнездах обитали воро́ны, что оглашали лес хриплым карканьем.

Всадники держали путь немногим более пятнадцати минут и вскоре выехали на опушку, где остановили коней. Здесь собрались уже около трех десятков пеших охотников: псари, следопыты и слуги. Собравшиеся на поляне люди были облачены в длинные одежды: зеленые и коричневые котты до колен с удобными узкими рукавами, пелерины и капюшоны, концы которых были заправлены за пояс, чтобы не цепляться за ветви деревьев. У каждого в чехле находился кинжал на случай столкновения со зверем вплотную. Вооружены охотники были рогатинами с острыми наконечниками и короткими копьями, некоторые сжимали в руках луки и арбалеты. Никак не менее четырех десятков псов различных пород неприкаянно ворчали в стороне, ожидая начала охоты. Собаки маркиза тут же устремились к товарищам, виляя хвостами.

На опушке были разожжены костры, охотники грелись подле них. Здесь же присутствовал и главный ловчий барона, лесничий Малкольм Турк. Его седые волосы и борода были жутко спутаны, а на лице темнели морщины, но свое дело он знал хорошо. Повадки зверя старик изучил куда лучше, чем придворный этикет, должно быть, поэтому в замке он чувствовал себя не слишком-то уютно. Зато здесь, среди коряг и кустов, он был истинно в своей тарелке. Чаща была его домом, здесь он знал каждую тропу, каждое дерево. Никто не мог заготовить зверя лучше, чем старый Турк, за что он не зря получал свое жалованье и пользовался уважением как любителей псовой охоты, мужчин из семьи Бремеров, так и предпочитающих соколиную охоту леди. Помимо ухода за угодьями, старик и его люди стояли на страже леса, отлавливая, кроме зверья, еще и браконьеров.

И хоть барон Танкред сам охотиться не любил, считая это увлечение излишней тратой времени и сил, да к тому же неоправданным риском, но всякому запрещал убивать диких зверей в своем лесу. За браконьерство он карал столь же строго, как и все остальные вельможи Ронстрада, почитающие охотничьи угодья, расположенные в непосредственной близости от родового замка, личной неприкосновенной собственностью. Так, однажды лесники барона поймали в чаще двух простолюдинов, подстреливших косулю. Помнится, злобный Олаф придумал им весьма веселое наказание: с разрешения Танкреда его младший брат заставил бедняг охотиться друг на друга до тех пор, пока один не прирезал ножом другого. Победителя же, в свою очередь, стражники повесили на Дубе Справедливости в Теале за убийство. Так что редко кто отваживался преступить границы этого леса, направив стрелу на оленей его светлости.

Давно в замке не объявляли травлю, целых три седмицы никто из родственников барона не мог допроситься позволения протрубить в рог с Охотничьей башни, поэтому старый лесник несказанно обрадовался, когда получил весть от Олафа Бремера. Главный ловчий еще к ночи отправился в лес, чтобы заготовить зверя. Сейчас все уже было исполнено, и он подошел к господам, склонившись в поклоне.

– Где он, Малкольм? – спросил Олаф, не слезая с коня.

Рыцари за его спиной поспешили утолить жажду водой и вином из бурдюков – они знали, что погоня будет долгой и утомительной.

– Вепрь рыщет на севере, близ лощины Двух Желудей, милорд. Прикажете начать травлю?

Олаф грозно оглядел поляну, поудобнее перехватил копье и кивнул.

Ловчий направился к псарям, отдал им приказ, и те спустили собак.

Свора, состоящая из трех десятков борзых и гончих и пары аланов маркиза, рванулась под деревья, и ее хозяева тут же отстали. Заливистый лай говорил о том, что собаки уже почуяли зверя, несмотря даже на то, что охотники едва лишь направили их на след.

– Вперед, Олаф! – Маркиз поднял копье. – Загоним-ка нашего клыкастого друга!

– Так уж и быть, Сегренальд. – Олаф рванул шпоры и устремился вперед. – Но первый удар по загривку вепря – мой!

– Это мы еще поглядим, чей удар будет первым, – прошептал Сегренальд и последовал за родственником.

Свита веселой и шумной гурьбой двинулась следом. Рыцари начали преследование, а оба лорда были уже далеко впереди всех, будто бы обезумев от чувства соперничества и азарта погони. Их кони летели корпус в корпус, их взгляды были устремлены лишь на неверную лесную землю. Вскоре другие охотники сильно отстали. Псы подвывали где-то в чаще, к лаю примешался еще один звук: низкий, утробный и ворчливый – голос зверя. На пути лордам попались тела двух разодранных на куски собак.

«Слава Хранну, это не мои!» – подумал Сегренальд.

Олаф неистово гнал коня, помимо шпор используя еще и хлыст. Лорд Луазар никак не мог его догнать. Погоня была утомительной, хотя только началась. Вепрь несся в чащу, гонимый псами, выхоленной сворой Бремеров. Всадники следовали на рев аланов (эти собаки не просто лаяли, их голоса походили на львиный рык), их взмыленные кони исходили пеной. Лишь краешком глаза Сегренальду удалось один раз заприметить бурую шкуру вепря, после чего тот снова скрылся из виду. Во время погони маркизу попались еще три собаки, растерзанные чудовищными клыками.

Завидев, что впереди земля обрывается, лорд Луазар натянул поводья, но не успел вовремя остановить коня, и его скакун перелетел через край урочища. Совершив длинный прыжок, конь приземлился на ноги уже на дне распадка – благо, склон был пологим, а ложбина – неглубокой. То была лощина Двух Желудей – окруженная деревьями прогалина меж холмов. Дно ее было покрыто ковром из опавших листьев, в некоторых местах были грязные лужи – идеальное место для дикого кабана. Примерно в середине впадины гордо произрастали два могучих дуба с объемистыми кронами и множеством узловатых корней, выбивающихся из-под земли.

Маркиз больше не слышал собачьего лая. Он огляделся и с удивлением понял, что остался один. Олаф, который до этого несся впереди него, куда-то исчез: затихло болезненное ржание его лошади, не было слышно ругани, которой сопровождались подгонявшие ее удары хлыстом.

Спокойная лощина могла таить в себе любую опасность, и Сегренальд, согнувшись в седле, вглядывался в следы на влажной земле. Крепче сжав копье, несмотря на боль от ожогов, маркиз направил коня медленным осторожным шагом, особое внимание уделяя корням деревьев. Ничто не выдавало присутствия зверя, ни один куст ежевики не шевельнулся, ни одна веточка на земле не треснула – лес здесь будто спал. Постепенно Сегренальд оказался в самом центре прогалины, и если на опушке солнце еще кое-как светило, с трудом пробиваясь сквозь пелену серых туч, то здесь царил полумрак, создаваемый красно-золотистой листвой над головой.

Маркиз так и не услышал ни звука – вепрь не зарычал, не фыркнул… Охотник даже не понял, как монстр смог подкрасться незамеченным. Конь вдруг дико заржал. Неожиданный удар последовал сбоку, и он был настолько силен, что лорд вылетел из седла и упал на траву. По спине будто прошлись вишневыми дубинками – она вся превратилась в один сплошной ушиб, но он, слава Хранну, не сломал себе шею и, кажется, мог даже двигаться. Ножны с клинком валялись в стороне – при падении каким-то образом порвался ремень перевязи.

Конь маркиза был менее удачлив – бедное животное с жутким хрипом рухнуло, а на его боку зияла огромная рваная рана, оставленная клыками чудовища. Обреченный скакун несколько раз дернулся в конвульсиях и перестал шевелиться.

Вепрь глядел на распростертого человека и рыл копытом землю. Сегренальд остался один на один со зверем. Огромная туша размером едва ли не с медведя, каждый клык с руку длиной, жесткая бурая щетина торчит во все стороны. Лорд схватил лежавшее подле копье и осторожно поднялся на ноги. Рука его нашаривала что-то на поясе…

Рог коснулся губ, и маркиз Луазар затрубил, прося помощи. Никто не ответил! Никто… кроме зверя. Вепрь ринулся к нему. Опытный охотник бросился в сторону, не преминув ткнуть противника копьем. Неудача! Шкура кабана оказалась слишком крепкой, и наконечник лишь проскользнул по его кривому боку.

– Ну, хоть кто-нибудь!

Маркиз трубил в рог, но никто не отвечал.

В какой-то момент зверь повернулся и вновь ринулся на него… Выставленное вперед копье при столкновении сломалось у наконечника, и охотник не успел отскочить. Клык прорезал ногу, и Сегренальд закричал от боли. Он упал наземь… Штанина была мокра от крови, рану нестерпимо жгло. Только чудо позволило ему не потерять сознание. В глазах все поплыло, но – странное дело – зверя перед собой лорд видел четко. Он понимал, что следующее столкновение станет для него последним. Где же все?! Где же охотники и псы, где его верные аланы?!

Зверь возмущенно фыркал в стороне, он почему-то не спешил бросаться вперед и расправляться со своей раненой жертвой. Он стоял в нескольких шагах от маркиза и неистово мотал огромной головой. Несколько маленьких существ, каждое с палец размером и в темно-зеленых нарядах, вырывали у него из спины шерсть, другие кололи его елочными иглами в черный пятак, от чего вепрь и фыркал. Сегренальд подумал было, что глаза начали ему изменять из-за раны и ему уже мерещится неизвестно что! Чудеса, да и только! Судя по всему, лесные духи ярткины зачем-то решили ему помочь! Но ведь это невозможно! Ярткины, или «зеленые плащики», – злые духи, это ведь именно они обычно заманивают заблудившихся путников в чащу на растерзание диких зверей или к глубокому темному оврагу! Сейчас же они всеми силами пытались помешать вепрю напасть на человека.

Выяснять причины, движущие крохотным народцем, у Сегренальда что-то не было особого желания, он пополз к мечу, цепляясь за корни, торчащие из земли. За ним оставался кровавый след. Но тут он услышал наконец звук, которого ждал больше всего, – приближающийся стук копыт! На поляну выскочил Олаф, в руке его было копье. Ярткины тут же исчезли, скрывшись в траве и опавших листьях.

Вепрь будто бы не замечал появления в лощине еще одного человека и вновь повернулся к Сегренальду. Создалось впечатление, что зверь в сговоре с родственником, хоть эта мысль и казалась глупой.

Было видно, что маркиз долго не продержится в одиночку, но Олаф не спешил ему помогать. Он остановил коня с подветренной стороны, чтобы кабан не учуял его запаха, и стал просто любоваться огромным зверем и измученным родственником. Подлый лорд лениво опустил копье, в то время как у маркиза оставался в руках лишь обломок древка, который ни за что не выдержал бы веса и ярости вепря. Да, лорд Луазар представлял сейчас собой довольно жалкое зрелище: весь камзол перепачкан в земле и крови, к одежде прицепились листья, а капюшон мокр от пота. На ноге – жгучая рана, волосы спутались, а дыхание стало прерывистым и лихорадочным.

Олаф широко улыбался.

– Что ты делаешь?! – закричал Сегренальд. – Помоги же!

Олаф был посредственным охотником, и ему было далеко до родственника. Младший брат Бремер быстро загорался опасной забавой, но так же быстро и уставал от нее, предпочитая поскорее вернуться в замок. Сегренальда он не любил так же, как, должно быть, и всех остальных, – то есть из простого человеконенавистничества. Но главной причиной была зависть – муж его племянницы с легкостью управлялся с охотничьим копьем и ему ничего не стоило различить едва заметные следы на неверной, обманчивой земле, в то время как сам Олаф ничего там не мог рассмотреть, как ни пытался.

И теперь он был на высоте, а Сегренальд повержен. Ныне он получал непередаваемое удовольствие, свысока глядя на то, как зверь роет землю изогнутыми клыками и угрожающе фыркает, приближаясь к неудачливому охотнику.

Сэр Луазар полз по земле, пока не уперся спиной в толстое дерево. Вепрь встал напротив.

– Олаф, помоги! – вновь закричал Сегренальд, когда вепрь с налитыми кровью безумными глазами ринулся к нему. Животное было ранено – на боку его виднелись кровавые следы от собачьих укусов – и от того еще свирепее.

Негодяй Олаф даже не подумал шевельнуться. Он просто сидел в седле, перехватив копье обеими руками, чтобы напасть на вепря, видимо, когда тот разделается с Сегренальдом.

Зверь бросился на лорда, и в последний миг маркиз успел уклониться в сторону, при этом выставив перед собой древко копья с острым обломанным концом. Зверь грудью налетел на деревяшку, и она неглубоко вошла в его тело. Своим клыком он застрял в крепкой коре дерева. Оказавшись в ловушке, вепрь начал яростно биться, исходя слюной и криками. Его копыта врывались в землю, оставляя в ней глубокие следы. Лорд отполз немного в сторону.

Зверь еще несколько раз с силой дернулся и оказался на свободе.

Сегренальд уже успел мысленно проститься с любимой женой Луизой, с неродившимся ребенком и с милой леди Софи, которая стала ему почти что сестрой. Маркиз крепко сжал зубы и заставил себя не зажмуривать глаза. Не потерять достоинство он мог, лишь бросившись в самоубийственную атаку с кинжалом на огромного вепря – до меча он так и не дополз. Короткий клинок – все, что у него осталось, и он не смог бы причинить сильного вреда такому огромному кабану. Но это не значило, что лорд Луазар погибнет, уползая, как трус. Чтобы он показал слабость перед этим ублюдком Бремером? Да никогда!

Но ни честь, ни жизнь потерять Сегренальду не пришлось – вдруг свистнула стрела. Она пролетела мимо, но зверь резко остановился. За первой пропела еще одна, глухо вонзившись в дерево. Издали послышался лай собак.

Вепрь выпучил глаза и ринулся прочь, в спасительную тень деревьев. Олаф разочарованно хмыкнул, насмешливо глядя на пребывающего в состоянии оцепенения Сегренальда: мол, ничего, в следующий раз непременно… Он пришпорил коня и направил его в чащу – теперь у него было явное преимущество, а младший брат Бремер привык добиваться своего любой ценой.

Ловчие выбежали в лощину всего через несколько мгновений после того, как огромный кабан вновь скрылся из виду. Собаки не собирались останавливаться здесь и помчались вслед за вепрем. Охотники осматривались – не притаился ли где зверь. Среди всех был лесничий, он держал стрелу на луке, готовясь чуть что выстрелить. Старый Малкольм мгновенно оценил ситуацию и бросился к лежащему на земле лорду. В руках его появился бурдюк с вином. Вырвав затычку, старик наклонил горлышко к иссушенным губам сэра Луазара.

– Милорд, нужно перевязать вашу ногу. – Лесничий достал откуда-то полотняные бинты и тут же принялся умело перевязывать рану на ноге, подложив под повязку какие-то листья. Боль не прошла, наоборот, началось непрекращающееся жжение, но кровь остановилась.

– Где мои псы? – хрипло выдавил Сегренальд – сердце все еще бешено колотилось, в горле пересохло, будто он только что пробежал не менее десяти миль. – Где Хтош и Ревен?

Малкольм оглянулся на псарей и крикнул, требуя собак лорда. Их подвели на поводке. Оба алана жалобно скулили, будто прося прощения, что не пришли своему господину на помощь. Они начали лизать его руки, и он ласково потрепал их по загривку – странно, но собачьи языки не ухудшали его боль от ожогов в кистях.

– Ну-ну, мальчики…

Только сейчас из-за деревьев выскочили два всадника. Пара рыцарей из свиты маркиза и Олафа безуспешно рыскали по лесу в поисках вепря. Увидев одного из своих предводителей раненным и на земле, они взволнованно устремились к нему, лорд раздраженно поднял руку, призывая их остановиться. Он продолжал гладить собак, все его внимание было занято ими.

– Что с тобой случилось, Хтош? – спросил большого поджарого черного алана маркиз. – А с тобой, Ревен? – Белый алан также не смог ответить.

– Кто-то перебил им нюх, подсыпав в еду молотого перца. – Старый лесничий положил ладони псам на головы, погладил мокрые носы. Они даже заворчали от удовольствия.

– Кто? – только и спросил сэр Луазар, и так зная ответ.

Ублюдок… Интересно, если проткнуть его копьем и выдать все как несчастный случай, ему поверят? Должно быть, это всего лишь вопрос любви Танкреда к своему младшему брату…

– Не знаю, милорд, но нюх я им вернул. Теперь они помогут вам в поисках этого вепря.

– Что ты такое говоришь, лесник? – удивился кто-то из рыцарей.

– Лорд изранен, ему нужно вернуться в замок! – вторил другой.

Рыцарям было обидно, что им не улыбнулась сегодня удача, но жизнь члена семьи Бремеров важнее. Сегренальд печалился лишь оттого, что они не его так ценят и уважают, а боятся его грозного и безжалостного родственника Танкреда. Что ж, он понимал их, ведь сам боялся барона.

– Я не возвращаюсь в Бренхолл, – сказал он.

– Но вы ведь ранены, милорд!

Сегренальд не ответил. Опираясь на рогатину, он с трудом поднялся на ноги. Старик-лесничий поддержал его под руку.

– Помогите сесть в седло! Я продолжу погоню.

Маркизу подвели лошадь, подали меч. Печально взглянув на тело своего убитого скакуна, он взобрался в седло, взял поводья и выхватил из рук слуги новое копье. Сегренальд пришпорил коня, но даже такое легкое движение ногой причинило ужасную боль. Ничего, он добудет сегодня клыки этого вепря. И быстрее Олафа. А потом как-нибудь заколет ими мерзавца-родственничка, который спокойно глядел, как он умирает.

Конь понес Сегренальда в ту сторону, где исчез Бремер…

Вскоре он нагнал Олафа. Помогли собаки. Вернувшие себе превосходный нюх аланы доказали свое звание лучших следопытов и преследователей. Пурпурный камзол Бремера показался впереди, среди деревьев.

Всадник не двигался, он стоял на самой северной границе леса. Олаф и не заметил, насколько далеко завела его погоня за зверем. Копыта застучали за спиной, сливаясь с рычанием двух охотничьих псов.

Не оборачиваясь, Олаф насмешливо произнес:

– Что так долго, добрый Сегренальд? Я уж устал ждать.

– Отчего же вы ждете? – Сэр Луазар поравнялся с градоправителем Теала.

Олаф копьем указал на простирающиеся впереди поля. Деревья леса Утгарта стояли стеной, отбрасывая тень на чужие владения.

Только сейчас Сегренальд заметил, что небо, до этого временами исходившее мерзкими каплями редкой мороси, начало менять свое настроение. Капли начинающегося дождя стали падать постоянно, они назойливо попадали на лицо, неприятно стекая вместе с грязью. Лорд лишь сильнее натянул капюшон.

Баронский брат глядел в землю перед собой, там действительно был четкий след – вепрь прошел этим путем. Он покинул лес и направился в глубь пшеничных полей. Примерно в трех милях севернее виднелись редкие крестьянские хижины, еще дальше на фоне грозового горизонта можно было различить крылья мельницы.

– Чего улыбаетесь, Олаф? – не глядя на родственника, зло спросил Сегренальд. – Так рады, что я жив?

– Рад, что кабан смог вас обхитрить, дорогой родич, – ехидно растягивая слова, ответил Олаф. – Фактически зверь покинул земли баронства, а мой славный братец Танкред не велел никому из родственников оставлять без его ведома границы наших владений.

Так оно и было: барон Бремер пекся о безопасности и благополучии своей семьи. Попросту же говоря, они все были у него на коротком поводке, под постоянным присмотром и без его позволения не смели ступить даже на шаг в сторону.

– Надо же… – пробормотал Сегренальд, вглядываясь в кабаний след.

За спиной зазвучали веселые переклички рожков, чье-то гулкое пение, и вскоре к границе леса вырвались десятки рыцарей – почти вся свита. За ними выбежали и следопыты с ловчими, а слуги несли богатую добычу: двух больших оленей и косулю, а зайцев же вообще было не счесть.

Лорд Луазар хмуро поглядел на них.

– Где вы были? – спросил он. – Почему не пришли на зов?

– Мы не слышали рога, милорд, – ответил один из них.

– Мы охотились, милорд, – добавил другой. – Глядите, сколько добычи!

– Я полагал, что у нас сегодня война с «черным зверем»[3], – оборвал их маркиз.

– Но нам был дан приказ идти на оленей… – попытался оправдаться рыцарь, бросив удивленный взгляд на Олафа.

Лицо Сегренальда при этих словах исказилось злобой, он уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться у самого Олафа, какое он имел право так поступить, когда его отвлекли.

Из кроны дерева, под которым они стояли, вылетела птица, похожая на ласточку. Звонко чирикнув, она залилась радостной трелью. Сегренальд вздрогнул от неожиданности, лицо его тут же побелело так, словно он вспомнил о некоем важном деле.

– Экая небыль, – восхитился старый Малкольм Турк – он и его люди как раз вышли из леса. – Тридцать лет не видал мартлетов. А вы знаете, милорд, что…

– …его пение – к дождю, – устало вздохнул Сегренальд. – Лучше бы не знал.

И тут же будто хмурые тучи услышали маркиза – морось участилась…

– Вот уж спасибо! – проворчал Олаф. Мокнуть ему совсем не хотелось.

Маркиз направил коня к полю. Люди недоуменно поглядели на баронского брата: что прикажет? Но тот лишь усмехнулся и, повернув скакуна, скрылся в лесу.

– За мной, верные охотники! – воскликнул сэр Луазар, и рыцари и следопыты были вынуждены последовать за ним.

Кабан совсем недавно вышел из леса. Он боялся и был ранен, он хрипел, роняя слюну и оставляя следы на земле и запах в траве. Собаки чуяли зверя и рвались вперед.

– Спустить псов, – приказал лорд, но псари не спешили отпускать поводки.

– Мы не поскачем дальше! – расхрабрился кто-то из свиты. – Барон запретил, милорд.

Сегренальд обернулся:

– Продолжаем охоту! – Даже дождь не был помехой настойчивости и решительности маркиза. – Мы должны поймать его!

– Но мы в чужих владениях, милорд! – отвечали рыцари. – Если граф Сноббери вышлет своих воинов, мы можем попасть в плен!

Здесь располагались поля графа Реггерского: граница баронства проходила межой леса. Вепрь рвался в глубь полей, будто чуя, что именно тут ему удастся ускользнуть. Хитрюга…

Лорд, не задумываясь, устремился дальше. Его люди взволнованно переглянулись и ринулись следом. Но вовсе не за тем, чтобы помочь ему, а чтобы догнать и уговорить остановиться:

– Полноте вам, сударь! Зверь ушел, нам нипочем его не настичь, да и дождь идет! До грозы бы в замок успеть вернуться!

– Я достану его! – непреклонно заверил маркиз. – Возвращайтесь в Бренхолл, неженки, я привезу вам к ужину этого кабана!

Маркиз пришпорил коня и, даже не оглянувшись, поскакал дальше. Следом за ним помчались два его верных пса – Хтош и Ревен, могучие звери-аланы…

В полном одиночестве Сегренальд все же настиг зверя. Это произошло всего в двух милях от кромки леса Утгарта. Вепрь потерял много крови – пережил несколько схваток с баронской сворой – и последнего столкновения с двумя грозными псами уже не выдержал. В груди его торчал обломок копейного древка маркиза. Посреди поля во время начинающегося дождя Ревен острейшими клыками схватил зверя за ухо, а Хтош мертвой хваткой вцепился ему в загривок. Пытаясь сбросить их с себя, дико ревя, вепрь начал кататься по земле. Тут-то его брюхо и настигло копье подоспевшего лорда Луазара. Сердце зверя истекало кровью, смешиваясь с грязью и дождевой водой посреди пшеничного поля.

Оставив собак охранять тушу вепря – Сегренальд знал, что верные любимцы ни за что не подпустят к себе чужака, – маркиз поспешил вернуться в лес. Как он и полагал, главный лесничий его светлости Танкреда ждал его. Старик стоял на месте, сомкнув на груди руки, закутавшись в длинный зеленый плащ и набросив капюшон низко на лицо. Была видна лишь длинная косматая борода. Дождь стекал с лесничего, как с поросшего мхом старого камня.

– Был ли удачен ваш поиск, милорд? – справился Малкольм, поднимая взгляд.

– Ты найдешь тушу в паре миль отсюда. Доставь ее в замок…

– Слушаюсь, милорд, – кивнул старик. – Я прямо сейчас отправлю людей…

– Нет, – неумолимо оборвал его маркиз. – Ты сам должен пойти с ними. Приведешь моих псов. Я больше никому не доверяю, тем более что они разорвут любого, кто посмеет прикоснуться к моей добыче. Тебя же они любят, ты их вылечил…

Старик прищурился – нечто в глазах сэра Луазара говорило о том, что тот что-то скрывает.

– Слушаюсь, милорд. – Лесничий вынужденно кивнул, хоть и был очень недоволен приказом. Еще бы, ведь от его светлости Танкреда он получил особое указание: ни на миг не оставлять без присмотра Сегренальда Луазара. И он упускает его из виду вот уже второй раз.

Лорд пришпорил коня и поскакал в лес. Не проехав и мили, он осмотрелся и свернул на запад, к озерам. Дождь все усиливался, сверкнула молния, в сером от туч небе грянул гром. Маркиз скакал еще около двадцати минут, пока наконец не выехал к большому озеру.

На заросших травой берегах росли хмурые ивы, макающие свои тонкие длинные ветви в воду. В тени деревьев располагался молчаливый лагерь, кажущийся издалека туманным наваждением. Призрачные шатры легкой серебристой ткани тонули в туманной дымке неподалеку, и подступы к ним все заросли цветущим чертополохом. Подле шатров не было видно ни души.

Дождь будто был не властен на берегах озера – сухую землю надежно скрывали густые кроны деревьев, зато поверхность его вод расходилась кругами. Хлюпанье капель разносилось далеко окрест…

– Я рад вам, маркиз Луазар, – раздался звонкий, как звук столкновения клинков, голос сбоку.

Сегренальд вздрогнул и повернул голову. На большом камне, подступающем к самой воде, сидела высокая фигура в черном плаще с капюшоном. Сапоги и окантовку плаща украшала затейливая вязь, а на вычурной тисненой перевязи висели темно-зеленые ножны, обшитые бархатом и изукрашенные драгоценными камнями; в них покоился немного искривленный меч, напоминающий саблю восточной ковки. Длинные рыжие волосы незнакомца выбивались из-под капюшона, также был виден узкий, точеный подбородок.

Сегренальд направил коня к ожидающей его черной фигуре.

– Саграэн Неллике, если не ошибаюсь? – уточнил маркиз, подъехав к берегу.

– Все верно, милорд. – Собеседник нежно поглаживал сиреневый цветок чертополоха, растущий подле камня. Его невесомый пурпурный пух, казалось, отвечал прикосновениям и будто бы тянулся к пальцам эльфа.

– Я принес вам кое-что… – Сегренальд расстегнул на груди две пуговицы алого камзола и достал некий свиток. – Это план замка Бренхолл – полагаю, он вам пригодится…

– Премного благодарен, маркиз Луазар. – Рука в белоснежной перчатке, да такой тонкой, что сквозь материал проступали очертания изящных пальцев, потянулась к бумаге. Но родственник барона Бремера не спешил отдавать то, что привез. Его кое-что интересовало:

– Это ведь вы заставили ярткинов спасти меня? – Маркиз вспомнил, как кабан едва не убил его и о своем странном избавлении. – И мартлет – ваш посланец… Говорят, что только эльфы могут повелевать духами леса…

– Всего лишь хотел заручиться вашей дружбой. – Эльф явно над ним насмехался. Вот чего-чего, а дружбы с этим человеком он мог преспокойно избежать. – Голос мартлета необычайно приятен слуху.

– Вы же не скажете мне правду? – глядя исподлобья, спросил сэр Луазар. – Не так ли?

– Как и вы… – ответил саэгран. – Вы боитесь признаться, зачем все же решились помочь Дому Черного Лебедя.

– Вовсе нет, – зло ответил маркиз, срывая с левой руки перчатку и разматывая повязки. – Полюбуйтесь!

Его рука – кисть и пальцы – были жестоко обожжены. Жуткая оплавившаяся кожа могла напугать кого угодно, но эльф лишь улыбнулся. Он присутствовал, когда Танкред Бремер сделал это, и догадывался, что периодически маркиз испытывает такую дикую боль, будто колдовской огонь раз за разом вновь и вновь нестерпимо обжигает успевшую слегка зажить кожу. Леди Софи помазала ему руки целебными мазями, и на время боль утихла… лишь до утра, и тогда ей пришлось повторить перевязку.

– Мы ведь оба знаем, что не это ваша причина. – Голос эльфа стал недобрым.

Маркиз знал свою истинную причину, по которой решил предать Танкреда, но никому не собирался ее выдавать, а уж тем более этой опасной и совершенно незнакомой личности. Лорд Луазар задумчиво глядел на воду и не сразу понял, что в ней что-то не так. Лишь спустя какое-то время до него дошло, что вся вода в озере была черного цвета. Не как смола, конечно, но как сумерки! Как черно-синие сумерки…

– Что вы сделали с озером? – Почему-то маркиз ни секунды не сомневался, что все это проделки эльфов.

– Знаете, маркиз, – Саэгран поднял голову, показалось светлое лицо, прекрасное и в то же время жестокое, глубокие зеленые глаза блеснули сталью, – Черный Лебедь живет лишь на черной воде.

– Я не знаю, что это должно значить, почтенный, но мне уже пора. Меня могут хватиться в замке… и еще… должен вас огорчить, господин Неллике, но в вашем стане – предатель.

– Да, я знаю. – Эльф кивнул, а на губах его расплылась ядовитая усмешка. – Его голову сегодня должны были передать вашему благородному родственнику.

– Нет, это не предатель. Я точно знаю…

Тут уж глаза саэграна загорелись. Он даже придвинулся вперед.

– Откуда вы знаете, лорд Луазар? Кто же подлинный изменник?

– Танкред сам сказал, что голова не его. Со мной он не поделился подробностями, но он обмолвился… там что-то было… – как же его?.. – что-то о певчих птичках, вроде бы, но вряд ли вам это поможет.

– Певчие Птицы? – Эльф вскочил на ноги. – Вы уверены?

– Да, кажется, именно так и сказал Танкред, когда увидел ваш подарок. Что ж, мне нужно возвращаться в Бренхолл. Я не смогу больше встречаться с вами лично – это слишком опасно. Как мы будем поддерживать связь?

Саэгран вытянул перед собой раскрытую руку. В тот же миг из ивовой кроны вылетела синяя птица и с легким щебетом, быстро-быстро махая крылышками, зависла в воздухе над его ладонью.

Маркиз кивнул, отдал собеседнику свиток и, повернув коня, поскакал в Бренхолл. Эльф задумчиво глядел ему вслед.

«Певчие Птицы»…

* * *

Танкред Огненный Змей подошел к большому древнему панно, занимавшему всю северную стену его кабинета. Помнится, еще с самого детства он часами стоял здесь, разглядывая ничего не говорящие ему имена, закончившиеся годы жизни и ставшие для его предков последней чертой годы смерти. Среди цветочного узора и вязи плюща можно было различить, словно некое свидетельство о причастности к какому-то преступлению, всех, кто имел какое бы то ни было отношение к их семейству. Для него, тогдашнего мальчишки, это было самым ценным сокровищем из всех – родовое дерево, где в самом низу (тогда) стояли имена младших детей рода: Джона и Олафа, а посередине его, Танкреда, имя. Полотно это было магическим, и оно всегда само себя писало: новые имена и даты появлялись на нем в случае рождения, смерти или брака. Помимо этого гобелен с годами рос, точно живой, удлиняясь, и сейчас, в шестьсот пятьдесят втором году от основания Гортена, нижним краем он уже лежал на три фута на паркетном полу. Здесь значились имена нынешних детей Бремеров.

Для Танкреда это панно было бо́льшим, нежели просто тканой настенной картиной: когда он разглядывал эти надписи и узоры, в его ушах явно звучали звон клинков, крики новорожденных и предсмертные хрипы. Несколько имен для него были здесь особенными: на одни он глядел дольше других, неизвестно зачем, даже для себя самого, пытаясь понять их обладателей, а другие вообще игнорировал, делая вид, что их там и нет вовсе. К последним можно было причислить имена покойного, но без даты смерти, Сэмюеля Бремера, отца Танкреда, и Роланда Бремера, Черного Рыцаря, единственного сына Огненного Змея. Хотя в случае с Роландом порой барон все же малодушно поглядывал на его имя: если появится дата смерти, то он первым узнает, что сын умер… но пока что мерзавец, где бы он ни был, дышал полной грудью и топтал землю, пусть заберут его вороны в Край-Откуда-Не-Возвращаются за измену отцовской воле.

На самом верху родового древа, под сводчатым потолком, ветвистой старописью было выведено: «Древний и славный род Бремеров». Барон усмехнулся – славный, как же! Каждое из поколений древнего рода совершало такие поступки, что любой благородный и честный человек, имея таких предков, бросился бы на собственный меч от стыда. О нет, он не был честным – он был одним из них. Одним из десятков имен, принесших замку Бренхолл и городу Теалу славу дикого оскалившегося волка, которого невозможно укротить, невозможно приручить, подавая кости с господского стола, как невозможно и заставить лизать руки властителя.

Танкред провел тонким длинным пальцем по наполовину истершемуся имени в самом центре родового древа: «Эрик Бремер, Василиск». Достопочтенный прадед, заставивший тогдашнего короля, Инстрельда II, позволить роду Бремеров перестроить этот самый замок, несмотря на монаршую нездоровую боязнь мятежей и больших крепостей в окраинных провинциях. Ты ведь не будешь спорить, старик, что тебе просто повезло? Или совсем наоборот – не повезло, это уж как смотреть.

Огненный Змей отошел от панно, сел в кресло и вновь взялся за книгу, старую и написанную замысловатым языком. Легенды его рода… Раньше он никогда не прикасался к этой, в его понимании, бесполезной и отнимающей драгоценное время трухе веков, ведь, по его разумению, все, что скрывалось под темно-красной кожаной обложкой с изображением змея, кусающего себя за хвост, было не более чем надуманными и не имеющими ничего общего с реальностью сказками. Сегодня же, еще с самого утра, он, не отвлекаясь, проштудировал ее страницу за страницей, теряясь в мрачных гравюрах, полных скрытых подтекстов и символизма, вязи украшений текста, в которых были зашифрованы какие-то даты и места, геральдических художествах заглавных букв и, что самое мучительное, в неразборчивом кривом почерке.

Перечитав в очередной раз наиболее заинтересовавший его отрывок и кивнув своим мыслям, Танкред вырвал страничку, с которой только что ознакомился, и, сложив ее несколько раз, поднес бумагу к свече. Спустя мгновения в руке Огненного Змея осталась лишь горстка пепла. Даже не подумав обжечься, глава рода Бремеров перетер пепел меж ладоней и развеял его…

– Дедушка! Дедушка! – В кабинет вбежали дети. Три девочки и два мальчика.

Барон широко улыбнулся маленьким гостям. У него было замечательное настроение.

– Как ваши дела, родные мои?

– Ты вернулся, дедушка! – радостно воскликнул мальчик лет семи, черноволосый и ясноглазый. – Расскажи нам о столице!

– О столице, Роджер? – Тут уж Танкред нахмурился – откуда дети знают, где он был?! А ведь он-то полагал, что все просчитал: загнав вампира обратно в каземат, заперся в башне, наказав никому его не тревожить, оттуда через портал перешел в Гортенский лес, где находится поместье герцога Валора; разговор с герцогом Хианским. Беседа с Рейне Анекто; убийство старика барона Хилдфоста… Чтобы направить заговор в нужное русло, ему хватило каких-то нескольких часов – одной-единственной ночи после переговоров с Неллике Остроклювом. Вот так и делаются дела, когда все тщательно выверено и спланировано. Если бы еще здесь, в Теале, можно было все разрешить столь же просто…

– Деда, ты ведь из Гортена? – спросила девочка постарше, ее длинные светлые волосы были сплетены в длинную косу, перевитую алыми лентами.

– С чего ты взяла, милая Марго? – улыбнулся ей Огненный Змей.

– Старик Харнет сказал… – бойко ответил высокий стройный парень, который уже готовился стать достойным воином семейства Бремеров. Ему было пятнадцать лет, но мысленно, в своих мечтах, он совершил уже все возможные подвиги, требуемые от рыцаря.

– Говоришь, Харнет сказал, Сеймус? – В глазах барона пробежал злой блеск.

– Ого, какая шкатулка красивая! – восторженно воскликнула вдруг Марго, пытаясь поближе рассмотреть резьбу на черном дереве эльфийского подарка. – Это из Гортена?!

Танкред поспешил набросить на ларец серебристую ткань, которой тот был изначально обернут, чтобы скрыть ужасные гравюры от детских глаз.

– Вы знаете, внуки, к чему приводит людей любопытство? – хитро усмехнувшись, спросил барон. – Никогда не суйте свои носики в чужие дела, если не хотите, чтобы…

– Дети! – раздался вдруг суровый женский голос от дверей.

На пороге стояла высокая немолодая уже леди в строгом платье, волосы ее были увязаны в аккуратную прическу. Эта дама являла собой некий антипод неряшливости, являясь блюстителем всяческих правил.

– Рада вас видеть, Танкред. С возвращением, – поприветствовала барона леди Кэтрин, отчего Танкреда перекосило от злости – неужели весь замок уже знает, что его ночью не было в замке?

Дама тем временем повернулась к детям:

– Дедушка устал после приезда! Дайте ему отдохнуть!

– Ничего, милая, они мне не докучают.

– И все же. Я бы предпочла, чтобы они пошли заниматься. У них еще по три учебных часа перед ужином.

Все пятеро детей, тоскливо склонив головы, под присмотром суровых глаз своей воспитательницы направились к двери.

– Дай им немного серебра, дорогая Кэтрин. Я слышал, что на улице Бреккери в «Кремовом Лепестке Добкина» хозяин испек по новому чудесному рецепту такие замечательные пирожные, которых можно съесть добрую сотню и не заметить. Только не заходите к этому прощелыге Брауну из «Войны Тортов», что на углу Вязовой и Свободной, – говорят, что он жулик, и все его сладости – не более чем искусно наведенная иллюзия. Тоже мне…

Глаза юных Бремеров загорелись было счастьем, но так же быстро и угасли, стоило им посмотреть на тонкие поджатые губы воспитательницы и ощутить на себе пронзительный, как сама совесть, взгляд. В тенях под глазами строгой леди застыла угроза наказания. Хоть эти дети и были из богатого рода властителей, в обязанном вассалитете у которого находилось множество других семей, они не часто могли насладиться простыми радостями жизни, такими как сладости. Супруга лорда Конора Бремера, кузена его светлости барона, леди Кэтрин, под чьей опекой находились все младшие члены семейства, боясь увидеть пробуждение отличительных черт рода в молодых отпрысках, не спускала им ни малейшей шалости и многого не позволяла. Дети боялись ее так же, как и ночной грозы за окном: они пока не понимали, что она всего лишь пытается спасти их от того порока, в который впадает со временем каждый из членов семейства, один за другим попадая в плен неимоверного тщеславия, алчности и жестокости…

– Они плохо себя ведут и еще будут получать поощрения?

– Пусть купят себе сладостей, Кэтрин, неужели я должен повторять дважды?

– Нет, вы не должны, Танкред. – На грозную леди было страшно смотреть – она имела свое мнение и не считала нужным это скрывать. Барон не смог сдержать усмешки от проказливой мысли, что, будь ее воля, она бы сейчас немедленно поставила его самого в угол на зерно коленями, заперла на день в чулане или лично исполосовала всю спину плетью. – Дети, за мной. И нечего коситься на дедушку – избавить вас от уроков не в его власти.

– Да, Кэтрин, еще одно… – Барон остановил родственницу. – Позови сюда Харнета…

* * *

Леди Сесилия, баронесса Бремер, видела в свое высокое окно башни, как через замковый двор стремительно идет человек в длинной алой мантии и подбитом мехом темно-бордовом плаще. Узнав эту широкую, будто скользящую походку и невыносимые для нее черты, она вздрогнула. Словно почувствовав ее испуг, идущий внизу человек вдруг поднял взгляд к окну и посмотрел на нее. В следующий миг его внимание отвлек шум у ворот (раздались звуки рогов – должно быть, это в замок возвращались с охоты), он отвернулся, а еще через пару мгновений совсем скрылся из виду.

Леди так и стояла, глядя пустым равнодушным взглядом на нависшие над Бренхоллом тучи. Шел дождь. А на ее душе всегда было хмуро, и дело было отнюдь не в гнетущем недуге. Точнее, не только в нем. Конечно, лихорадка, бессонница ночью и удушливая дрема днем, странный озноб, настигающий ее всякий раз примерно в полдень, да еще несколько проявлений болезни заставляли ее чувствовать порой, будто она медленно умирает, как от проказы, но то, что творилось у нее в сердце, нельзя было сравнить ни с чем. Она ненавидела этот замок, его мрачные стены, грязный внутренний двор, снующих по коридорам слуг, походящих на тени. Она ненавидела свою башню, куда ее поселил супруг с лживыми словами: «Это все для твоего же блага. Чтобы ты была в покое, родная, и никто не мешал твоему выздоровлению». Когда людям говорят подобные слова, самое время бежать, не оглядываясь, – баронесса это знала, но ничего не могла поделать, и ей пришлось смириться. Ныне она обреталась в этой комнатке, где все уставлено дорогими и красивыми вещами, где множество платьев в сундуках и шкафах, где анхарские ковры и золотые блюда, где вино и фрукты. Даже канарейка в клетке… Хранн Великий, как же она ненавидит эту канарейку с ее неизменным до тошноты репертуаром – интересно, если ей в клювик воткнуть иглу, она запоет хоть немного по-другому? Все здесь было сделано, чтобы создать уют, но тем не менее это была тюрьма, откуда ее редко выпускают. Каземат на вершине башни, куда вход ведет даже не из коридоров донжона, а из внутреннего двора. Теперь это место так и называют: «Башня Баронессы»… Леди Сесилия ненавидела все это. Ненавидела Софи, кричавшую по ночам и бродившую по переходам замка, ненавидела детей, которые, шутя, стучали кочергой в стену – услышит ли их бабушка? Мелкие поганцы, она их превосходно слышала. Она знала многое из того, что родственники предпочли бы скрыть, она знала и такое, от чего многие пришли бы в ужас. Слуга Танкреда Харнет, вечно бормочущий себе под нос о каких-то убийствах. Олаф, угрожающий Конору жестокой расправой, если тот не вернет ему какой-то должок. Сам Конор, выпытывающий у стражников и Сегренальда Луазара пароли, чтобы, без сомнения, их потом продать кому-нибудь. Супруга Конора, Кэтрин, плетью бьющая до крови в чулане кого-то из детей. Сегренальд Луазар, вечно жалующийся и строящий заведомо обреченные на провал планы по освобождению «из плена» Танкреда, при непременном условии собственной печальной гибели, будто в подобном он видел некую романтику, страдалец и тупица. Об остальных и говорить нечего – настолько их чаяния и поступки мелочны и жалки. Благодаря системе дымоходов, которые походили на специально построенные слуховые коридоры и окна, леди Сесилия слышала всех. Всех, кроме него. Лишь Танкред молчал – все всегда происходило у него в голове, которая одновременно представляла собой мрачную кладовку различных тайн, темный закоулок, где он кого-то убивал, дворцовые залы, где он кого-то предавал, и поля сражений, на которых он кого-то с кем-то стравливал…

За спиной раздались звон ключей и скрип двери. Она так и не обернулась.

– Ты только вернулся в Бренхолл, Танкред, – холодно проговорила баронесса, продолжая невидяще глядеть в окно, – но ты видишь, что делает каждое твое появление? Они все боятся тебя, и я… – ее плечи вздрогнули, – тоже тебя боюсь.

– Дети не боятся меня, Сесил, – отпарировал барон. – Они любят меня, а я их.

– Дети еще ничего не понимают, – с болью в голосе сказала женщина, оборачиваясь к нему.

На вид ей можно было дать лет тридцать, не больше. Болезнь, которую баронесса мысленно сравнивала с проказой, в отличие от оной, со временем делала ее все моложе, прекраснее и свежее, но все же оставляла на ней свой мрачный отпечаток: нездоровая бледность лица, слегка зеленоватые сухие губы, черные синяки под глазами, будто она долгое время провела запертой в каком-нибудь темном подземелье, не видя солнца и не ощущая его теплых лучей. Пышное белое платье и белый корсет придавали ей одновременно и величественность королевы, и угрюмость призрака.

– Как ты можешь бояться меня? – Огненный Змей скрестил руки в широких рукавах алой мантии на груди. – Я причинил тебе зло?

– Ты сделал так, что я себя боюсь! Себя! – Баронесса сорвалась на крик, в приступе безумия вонзив вдруг длинные заостренные ногти в свое красивое белоснежное лицо. Танкред равнодушно смотрел, как из тонких порезов медленно катятся багровые капли. Кровь очень походила на людскую, но в то же время она была несколько гуще и темнее. Нет, она уже не была людской. Ни капли людской крови в этом теле. – Это из-за твоих дел меня прокляла та цыганка. Именно ты ей чем-то насолил, и теперь я плачу твой долг! Но почему я?!

Когда-то Танкред действительно что-то не поделил с одним цыганским семейством, и молодая девушка-чайори решила отомстить обидчику: она явилась в замок и напросилась на аудиенцию. Но лишь завидев Огненного Змея, тут же, как безумная, бросилась к нему с ножом. Ее остановили, но она все же успела нечаянно оцарапать супругу барона. С того самого дня странный недуг преследовал бедную женщину. И теперь Танкреду даже не нужен был ключ, чтобы запирать жену в башне – она сама боялась выходить оттуда.

– Я пришел сказать, что ничего страшного не случится, если ты присоединишься к нам за ужином, – сказал барон, глядя, как порезы на глазах затягиваются и сглаживаются. Спустя пару мгновений на бледной коже не осталось и следа того, что она была распорота, лишь восемь тонких багровых дорожек протянулись от слегка выступающих скул к тонкому подбородку и высокой красивой шее. Несколько алых капель впитались в высокий белый воротник ее платья.

– Ты не понимаешь, Тан! Я пытаюсь до тебя достучаться, а ты не слышишь!!! «Ничего страшного не произойдет…» Уже произошло! Я проклята! Мне пятьдесят лет! Пятьдесят! – леди Сесилия бросилась к нему. Почти вплотную придвинулась к его лицу и ткнула себе в щеку указательным пальцем. – Смотри, Тан, мне пятьдесят лет, а я выгляжу моложе Луизы, которой двадцать пять! Моя кожа… моя кровь… они иссушают мою душу! Я не хочу жить! – Леди закрыла лицо ладонями, слезы потекли из глаз. Какое-то время она тихо плакала, но вдруг опустила руки, во влажных фиалково-синих глазах вспыхнули искорки гнева. – Это все ты! Ты! Это все твоя вина… Проклятый…

Он схватил ее за руки, притянул к себе, сжал в крепких объятиях. Сначала она пыталась высвободиться, но спустя пару секунд перестала биться, только плакала, заливая его грудь слезами.

– Ты знаешь, моя дорогая Сесил, за всю историю нашего славного мира было несколько Про́клятых, тех, кто по достоинству заслуживал подобное прозвище, но я – не из них. Мои деяния не столь масштабны. Вот если бы я сровнял Гортен с землей, тогда… Аааа! – барон закончил свою речь криком.

Причиной тому послужило то, что она вдруг крепко схватила его острыми ногтями за грудь, за то место, где должно было быть сердце.

– У тебя нет его, – сказала баронесса мертвенным голосом, спадая на хриплый шепот, – у тебя нет сердца.

Танкреду было очень больно, он чувствовал, как по коже течет кровь, как тонкая шелковая ткань рубахи под мантией пропитывается ею, но он ничего не делал – просто смотрел в глаза жене.

– Тогда, когда я тебя впервые встретила, ты был самовлюбленным, черствым, подлым, но у тебя сердце билось. Билось, горя яростью! Поэтому я и подпала под твои чары, под твою страсть, сгорела в твоем огне без следа! Ты и тогда околдовал меня! Но я не жалела. Я тебя любила… Ты ведь тоже любил меня – я это чувствовала мельчайшей частицей своего существа. А теперь ты стал таким же, как тот эльф из ужасных историй северных варваров. Тот, у которого вместо сердца кусок льда, а вместо крови – вода из замерзшего озера! Только не хватает жутких шрамов на лице. Хочешь?

Обезумевшая леди протянула руку и провела ногтем вдоль самой его щеки, но кожи так и не коснулась. Она отдернула руку и отступила от супруга на шаг. Гнев в ее глазах сменился отчаянием, точеной ладошкой она прикрыла губы, испугавшись…

– Я на миг представила себе, – она шептала так тихо, что Танкред едва мог разобрать слова, – как кровь потечет у тебя по лицу, какой у нее вкус, какой запах. Я ухожу, да, Тан? – Мольба и непонимание появились в пронзительном взгляде леди. – Ухожу за край? Уже?

Безжалостный супруг не ответил, лишь повернулся к ней спиной и направился к двери. У самого выхода из комнаты он остановился на миг и хладнокровно сказал, точно отвесил равнодушную пощечину:

– Я жду тебя к ужину.

Он вышел из комнаты, больше не глядя на нее, и затворил за собой дверь. Леди Сесилия без сил опустилась на дорогой зеленый ковер, устилающий холодный каменный пол. Она плакала, она хотела умереть, но вдруг подняла не видящий ничего кругом взгляд.

– Это все ты и твои чары… Ты заколдовал меня, любовь моя, – прошептала она. – Я тоже заколдую тебя, иначе какая из меня леди Бремер.

Баронесса поднялась на ноги, расправила скомкавшийся подол белого платья, подошла к большому серебряному зеркалу, висевшему на стене. Стараясь не замечать того, что ее образ почти исчез, оставив лишь иногда появляющиеся контуры (которые, она чувствовала, скоро тоже исчезнут), леди Сесилия поправила прическу и открыла небольшую круглую шкатулочку. Использовав пудру, румяна и различные тени, она нарисовала на лбу, у глаз и у крыльев носа несколько морщинок, провела мелованной краской по прядям смолистых волос, придав им достаточную седину. После чего, получив необходимый результат, баронесса закрыла шкатулочку и направилась к выходу, поддерживая подол платья. В этот момент она яростно подумала, что пусть только Танкред заикнется за столом о ее гриме, как она тут же вонзит ему в сердце нож для рыбы. Вдохновленная этой мыслью леди Бремер отворила дверь, вышла и закрыла ее за собой. Звук шагов изящных туфелек на высоких каблучках стихал, удаляясь вниз…

Было уже восемь часов вечера. Ужин проходил в обеденном зале, где трижды в день собиралась вся семья Бремеров. Сегодня здесь были и вассалы владетелей Теала, вернувшиеся с охоты. На стенах висели щиты с гербами многочисленных родов, которые в Гортене считались не слишком-то благородными, но в Теале, как любил поговаривать барон, этим семействам было самое место. Ярко горел камин, подле него, грея бока и задумчиво глядя на пламя, будто видя там что-то, недоступное прочим, устроились две огромные собаки – аланы маркиза Луазара. Там же располагались кресла разной высоты с вырезанными на спинках именами для каждого члена семейства, шахматный столик и цимбалы, на которых порой играла леди Гвинет, старшая дочь покойного барона Джона. По сути, обеденный зал был также и гостиной, где Бремеры любили проводить время долгими вечерами перед тем, как отправиться на покой.

Но самым примечательным предметом под этими сводами был огромный стол. Это была, должно быть, самая старая вещь если не в Теале, то в Бренхолле точно. Еще в те времена, когда здесь был небольшой построенный из дерева холл, а о замке пока никто и не мыслил, тогдашний глава семьи заказал стол у северных резчиков. Истарские мастера справились блестяще: его дубовую столешницу покрывала удивительная вязь рисунка. В дереве было изображено древнее сражение, в котором сошлись две величественные рати: воины в гравированных доспехах с флагами и гербами-во́ронами и всадники с изображением самой быстрой птицы – стрижа. Ныне никто уж и не знал, что это за армии, когда и где происходила битва. На самом же деле здесь было показано одно из главных противостояний двух домов: Варлау, семейства Райвена, Короля-вампира, и Керге-р’ина, рода Корригана, короля ар-ка.

Но сейчас уже никому не было дела до битв минувших дней, до ушедших в прошлое властителей, их вековой вражды и сгинувших на полях сражений армий. Этим вечером старый дубовый стол был заставлен блюдами с мясом, рыбой, пирогами и соусами. Почетное место в центре занимала огромная туша вепря, убитого маркизом Луазаром. Олаф, признаться, к ней и не притронулся. В графинах блестело вино, а разнообразные пирожные громоздились целыми пирамидами. Бремеры были в сборе, даже баронесса, последнее время не покидавшая свою комнату в башне из-за болезни, присоединилась к остальным.

Слуги и поварята старались как можно расторопнее выполнять указания и все время держали ухо востро, чтобы не попасться под горячую руку господ и не спровоцировать гнев барона.

Танкред Огненный Змей восседал во главе стола. По левую руку от него находилась его супруга, баронесса Сесилия, дальше сидели леди Гвинет, старшая дочь покойного лорда Джона, и ее супруг, граф Гарольд Уинтер, очередной бедняга, которому не посчастливилось связать себя родством с этим семейством. С графом соседствовал Сегренальд Луазар, муж младшей дочери Джона, леди Луизы; обремененная будущим ребенком дама находилась тут же, рядом с мужем. Подле леди Луизы сидела леди Софи, кузина барона Танкреда.

С другой стороны от главы рода было пустое место, которое никто никогда не занимал. Танкред очень злился, когда кто-нибудь хотя бы притрагивался к этому стулу с высокой резной спинкой и обивкой из черного бархата. Стул этот принадлежал единственному сыну барона и леди Сесилии, Роланду Бремеру, которого не было сейчас ни в замке Бренхолл, ни в самом Теале. Где именно он находился, не знал никто из присутствующих, поскольку десять лет назад, смертельно рассорившись с отцом, юноша просто взял и сбежал из замка и больше никогда здесь не появлялся. В тот памятный вечер Роланд явился к батюшке с заявлением, что вступает в некое тайное братство рыцарей, а Танкред как до́лжно воспринял стремление сына: попытался запереть его в башне, пока тот «не очнется от мальчишеского авантюрного бреда». Но гордец Роланд был не из тех, кому можно вот так просто угрожать и указывать, – он бросил в лицо Танкреду, что пусть только отец попытается его задержать, он воспримет это как вызов своей рыцарской чести. От такой неслыханной наглости Огненный Змей, понятное дело, рассвирепел и в пылу ссоры закричал, что отрекается от такого сына, – Роланд был единственным человеком, способным вывести хладнокровного и рассудительного барона из себя. Сын не остался в долгу и осыпал отца такими прозвищами, что слышавшие их родственники и слуги поспешили притвориться, будто замок полностью вымер и от них не осталось даже призраков. Разразилась неслыханная буря. Роланд выбежал из Логова Змея и бросился собирать вещи, а Танкред, опустошенный и с разбитым сердцем, просто опустился в кресло, едва дыша, – первый и единственный удар его хватил из-за родного сына. Простившись с матерью и дядей Джоном (с отцом даже не подумал), Роланд Бремер навсегда покинул Бренхолл. Все полагали, что Танкред никого так не ненавидит, как блудного сына, поэтому обитое черным бархатом кресло в столовой воспринимали словно некий памятник, своеобразное напоминание барону собственных чувств к предателю его надежд. Они ошибались…

Сразу за пустым местом сидел Олаф, младший брат Танкреда и новый бургомистр Теала. Рядом с ним располагались места лорда Конора, еще одного кузена барона, и его супруги леди Кэтрин, подле которой находились все дети семейства Бремеров: семилетний Роджер, десятилетняя Марго, одиннадцатилетняя Джоанна, пятнадцатилетние близнецы Сеймус и Лили. Все они и сидели с этого края стола, уминая еду каждый за троих, ведь сегодня был тяжелый, утомительный и не очень веселый день, лишенный любых игр, забав и всяческих приключений, а вместо этого насыщенный необычайно скучными учебными часами. С противоположной стороны стола уместились молчаливые и хмурые гости, рыцари Теала.

Этот ужин ничем не отличался от предыдущего, и все шло своим чередом. Лорд Танкред снисходительно улыбнулся, глядя, как леди Кэтрин бранит свою дочурку Джоанну за то, что та на некий вопрос маленького двоюродного брата Роджера ответила какой-то грубостью.

– Ну же, Кэтрин, – сказал барон, – нельзя же быть такой серьезной!

Танкред всегда относился к малышам с большей симпатией, нежели к остальным родственникам и даже собственному сыну, и многое им прощал…

– Глядишь, братец, – вставил Олаф, наливая себе в хрустальный бокал вина из графина, – скоро даже солдаты будут строиться, лишь заслышав голос нашей дорогой родственницы.

Супруг леди Кэтрин, лорд Конор, ничего не ответил на насмешку в адрес жены. В его памяти еще довольно четко стояли угрозы новоявленного городского бургомистра. И чудом (а точнее, посредством предательства) появившиеся у него вчера сто золотых еще звенели в ушах, когда Олаф их пересчитывал, проверяя до последней монетки возвращенный долг. Но его сестра, леди Софи, вступилась за жену брата (они были лучшими подругами, да и спускать мерзкому Олафу она не собиралась).

– Ничуть не смешно, дорогой кузен, – хмуро сказала она. – Я так чувствую, что солдаты скоро будут строиться и в наших спальнях, поскольку они уже стоят на страже у каждых дверей и во всех кабинетах. Будто мест других нет…

Танкред ничего не сказал на эти слова, передавая малышке Марго кусочек пирога с рыбой и громко хваля главного повара, высунувшего нос из дверей, – благо, ужин барону нравился. Несмотря на расхожее в народе мнение, человечиной он не питался.

– Совершенно с тобой согласна, тетушка, – поддержала леди Луиза. – Я тоже не могла их не заметить! Они повсюду ходят за нами по пятам. Один наглец-сержант попытался было приставить ко мне своих головорезов, когда мы с Клархен собирались идти в город, посидеть в парке у пруда. Ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогой? – Брови дамы были гневно нахмурены, а серо-голубые глаза смотрели куда-то на пляску огоньков на канделябре большой люстры, подвешенной под высоким потолком, даже не думая оделить взглядом виноватого супруга.

Сегренальд Луазар, командир всей замковой стражи, вздрогнул, бросил мимолетный взгляд на барона, словно ожидая от того разрешения говорить, и дрожащим голосом ответил жене:

– Ну, дорогая, это нужно, чтобы мы все могли чувствовать себя в безопа…

– Я всегда чувствовала себя в полнейшей безопасности! – перебила супруга леди Луиза. – А от твоих головорезов просто житья нет!

Было видно, что безбоязненно высказывать свое мнение здесь могут лишь женщины, а мужчины все как один стараются держать вилки и ножи покрепче, чтобы не выдать предательского звона о посуду – дрожь в пальцах была весьма расхожей хворью в семействе Бремеров, и ее обострения всякий раз приходились на моменты близкого присутствия Танкреда.

– Когда мы гуляли по нашему замковому парку, – начала Лили, дочь леди Софи, – то видели воинов даже на деревьях! Они походили на больших глупых птиц. Мы попросили их покурлыкать, а они только разозлились… Зануды…

В ее озорном голоске прозвучал такой искренний восторг, что Танкред невольно улыбнулся. Он отметил, что Лили очень подросла и как раз входит в тот самый возраст, когда можно очень выгодно выдать ее замуж. Вот только за кого? Может, за сына герцога Хианского?..

– Да, – добавил брат Лили, Сеймус, – у них были луки, и они были одеты в зеленые плащи с капюшонами. Они прятались от кого-то или следили за кем-то…

А вот от этого нужно поскорее избавиться, нахмурился барон. Слишком уж болтлив и слишком уж слушает свою мамочку, разнесчастную малахольную вдовушку Софи. Отправить его в какой-нибудь далекий орден… например, в Синюю Розу. К тому же тамошний магистр, старикашка де Трибор, на коротком поводке и не сможет отказать. А парень действительно глазаст – обнаружил замаскированных ребят. Неужели кто-то мог бы предположить, что он, Танкред, позволит кому бы то ни было к себе подобраться? Ни на кого нельзя рассчитывать, никому нельзя верить. В особенности мерзким длинноухим чужакам, которые должны были стать верными союзниками, а отчего-то сделались головной болью. Солдаты в плащах должны были предугадать малейший признак проникновения в парк Бренхолла эльфийских шпионов…

В двери раздался стук. Личный слуга барона, старик Харнет, отчего-то весь вечер не отнимавший платка ото рта, получив дозволение господина, пошел открывать. В зал вбежал один из капитанов армии Теала, звеня доспехом и оттопырив в сторону меч в ножнах, чтобы не путался под ногами. Он бросился сразу же к барону, не боясь навлечь на себя его гнев.

– Ну, что я и говорила! – взвилась леди Луиза.

– Ваша светлость, – прошептал, склонившись к самому уху барона, капитан, – спешу вам доложить: на землях баронства появился Черный Рыцарь.

– Что?! – воскликнул Танкред. Побелевшие пальцы до боли сжали вилку. У леди Сесилии, напротив, оная выпала из вздрогнувшей руки. – Схватить мерзавца! Немедленно! Привести ко мне!

– Понял, ваша светлость, – ответил капитан и уже направился выполнять приказ, когда окрик барона его остановил:

– Да, Джон, если будет сопротивляться, убейте мерзавца…

Леди Сесилия потеряла сознание и безвольно опала в кресле.

* * *

Солдаты, посланные бароном Танкредом, вскоре увидели могучего боевого коня вороного окраса, медленно перебирающего копытами по тракту. В седле восседал высокий широкоплечий человек, кутающийся в длинный черный плащ со сброшенным на плечи капюшоном. В седельную петлицу был вставлен большой полуторный меч, шлем свисал на ремнях сбоку.

В нескольких футах позади него на стройной длинноногой кобыле ехал верный оруженосец, сжимающий в руке рыцарское копье непроглядного чернильного цвета, еще два были глубоко воткнуты в петлицы у седла. Свободной рукой оруженосец держал поводья двух тягловых лошадей, несущих на себе дорожные мешки и сундуки со скарбом господина. На черных флажках и лентах, трепещущих на ветру, можно было разглядеть цветочную вязь, образующую монограмму «Р. Б.».

– Это он! Безземельный! – Предводитель отряда, капитан Джон Кейлем, мог и не говорить этого – солдаты отлично видели рыцаря, неспешно едущего навстречу.

Странник оглядывал окружающие земли, глубоко вдыхая местные запахи, словно они чем-то отличались от ароматов в тех местах, откуда он прибыл. Низко опустив голову и едва не клонясь к самой земле, он порой вглядывался в дорогу, засыпанную опавшими листьями, будто здесь они имели какой-то свой собственный, совершенно иной цвет. Шелест колосьев на полях и крон деревьев интересовал его не меньше. Звуки, запахи, закатный солнечный свет… Все было другим, таким далеким и почти забытым. Когда возвращаешься домой после долгого отсутствия, то еще не знаешь, что уже в душе стал чужаком, а уж если проходит целых десять лет, ты будто никогда и не бывал здесь раньше…

– Попробует сбежать – убить, – приказал капитан. – Вздумает оказать сопротивление – убить. За мной.

Отряд пустил коней быстрой рысью и вскоре каждый из баронских воинов смог разглядеть лицо незваного гостя.

Ему было тридцать лет или около того. Смолистые волосы увязаны в длинный хвост, трижды перехваченный черными лентами. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы и заостренная клинышком борода. Фиалково-синие глаза внимательно, словно боясь упустить что-то, осматривают поля, будто и не замечая скачущих навстречу солдат.

Удивленные крестьяне отрывались от работы на поле, прикладывая руку козырьком к глазам, чтобы не слепило заходящее солнце. Землепашцы смотрели на Черного Рыцаря и его коня, неспешно перебиравшего копытами, – хозяин предоставил животному полную свободу, отложив поводья ему на шею.

– Видишь, Гарнум, идут нас пленять, – сказал рыцарь скакуну, кивками приветствуя крестьян. Те, что стояли ближе к тракту, почтительно снимали шапки, некоторые склонились в поклоне.

– Не бойся, Нерин, – негромко проговорил странник, обращаясь к спутнику.

Парень и не боялся – будучи еще мальчишкой, сын крестьянина, он видел, как отца поволокли на дыбу только из-за того, что тот недостаточно низко склонился перед проезжающим по дороге тогда еще не бароном, но все равно властителем, Танкредом Огненным Змеем. Черный Рыцарь взял мальчишку себе в услужение, и оруженосец прошел с ним не одно сражение, оставив за спиной долгие походы и много лет у моста… Парень давно не боялся баронских вояк.

– Стой, чужеземец! – приказал капитан Кейлем, когда всадники окружили рыцаря и его слугу.

Крестьяне тут же вернулись к работе, боясь разогнуть спину и бросить лишний взгляд на злого офицера, – в памяти каждого тут же отозвались верные друзья и бессменные спутники баронских солдат.

Рыцарь легонько тронул коня, и тот остановился.

– Джонни Кейлем! – воскликнул странник. – А ты, как я погляжу, продвинулся по службе. А ведь, помнится, воду лошадям таскал, спотыкался…

– Зачем проник ты на земли баронства Теальского? Что тебе здесь нужно, Черный Рыцарь? – Церемониться с преступником и вспоминать прошлое доверенный баронский офицер не собирался – благо Джон Кейлем был в милости у его светлости, в то время как чужак – наоборот.

Странник молчал, глядя куда-то поверх плеча капитана – на недалекие стены Теала.

– Ты знаешь, что ты – объявленный враг баронства? Знаешь, что являешься преступником, за чью голову обещана награда?

Рыцарь не отвечал.

– Нам приказано препроводить тебя в Бренхолл. Если будешь оказывать сопротивление, отрежем твою голову и выставим ее на колу посреди торговой площади, ты понял меня, Черный Душегуб?

– Полагаю, что, когда простолюдин вроде тебя, Джон, смеет заговаривать с рыцарем, он должен обращаться к нему «сэр» и на «вы».

– Что? – Капитан побагровел. – Чтобы я какому-то преступнику говорил «вы»? Я знаю лишь пятерых, достойных именоваться рыцарями! Пять великих героев, служащих баронству Теальскому. Все остальные – преступники и лицемеры!

– Правда? – В голосе «преступника и лицемера» отсутствовало всяческое удивление или заинтересованность. – И кто же они? Могу я узнать их имена?

– Сэр Тарольд Логайнен, более известный как Рыцарь Червленого Сердца, – начал гордо перечислять имена капитан, – сэр Раймонд де Роли, более известный как Рыцарь Перепелицы, сэр Балеан Неорейский, он же – Безобетный Рыцарь, кроме того, сэр Годри Баринджер, Рыцарь Галлеанский, и сэр Персиваль Готлоу, более известный как…

– Рыцарь Трех Копий, – закончил странствующий паладин. – Что ж, имена действительно известные и почитаемые среди рыцарских рядов. Значит, честь моя не пострадает, если я вызову их всех.

– Что? – расхохотался капитан; воины поддержали. – Ты вызовешь их? Да ты знаешь, что Рыцарь Перепелицы в одиночку победил великана Норрета, жившего на самом юге баронства, у подножий Хребта Дрикха? Что остальные не уступают ему ни в силе, ни в храбрости? Знаешь, что…

– Знаю, я отлично наслышан об их подвигах.

– А что же совершили вы, «сэр рыцарь»? – спросил, будто ядом сплюнул, капитан Кейлем. – Какие из ваших подвигов занесены в летописи? О чем поется в балладах?

– Я не собираюсь перечислять вам свои заслуги – это недостойно рыцаря.

– Как же! «Недостойно», слыхали, ребята? Но судить не нам, а его светлости барону Танкреду. Ты согласен, чтобы тебя препроводили под конвоем в Бренхолл?

– Да, – коротко ответил сэр Безземельный.

– Что ж, тогда отдай свой меч.

– Попробуйте взять, – равнодушие на лице рыцаря сменилось гневным блеском в глазах. Слишком знакомым блеском…

Солдаты в нерешительности посмотрели на своего офицера. Несмотря на горделивые слова их командира, они все были наслышаны о деяниях ужасного Черного Рыцаря, и не всегда они, эти самые деяния, отличались от страшных сказок.

– Ладно, меч можешь оставить при себе, но без глупостей, иначе… выволочем тебя в пыли, а после выставим твой щит на всеобщее посмешище на торговой площади Теала. И это все после того, конечно, как тебя самого повесят на Дубе Справедливости.

– Так его еще не срубили?

– С чего это? Самых отъявленных преступников вешают на нем до сих пор на потеху народу. – Джон Кейлем повернул коня в сторону города. – В путь!

Он тронул лошадь, конвой и пленник двинулись следом. За ними поволочились и оруженосец, на которого никто не обратил внимания, и два груженных рыцарскими вещами коня-тяжеловоза.

За весь путь до городских стен он так и не проронил ни слова. Со всех сторон Черного Рыцаря и его верного оруженосца плотно окружали пленившие его теальские воины. Их было почти три десятка, посланных схватить одного-единственного рыцаря. Да уж, сэра Безземельного здесь ценили. Подумав так, странствующий паладин невесело усмехнулся в свою аккуратную бороду.

Баронский капитан не отводил глаз от пленника, он сам и его воины чуть что сразу хватались за мечи – они прекрасно знали, на что способен этот человек в черном плаще. Убийца и душегуб, на совести которого множество смертей верных слуг его светлости; за голову негодяя самим бароном Танкредом назначена весьма круглая сумма в золотых тенриях – пять сотен монет. Но даже эти немалые деньги давно уже не прельщали смельчаков – рассказывают, что сложивших свои головы при попытке схватить Черного Рыцаря было немногим меньше, чем золотых в награде.

Но сегодня пленник не предпринимал попыток сбежать или освободиться – он покорно ехал в окружении конвоя, время от времени поводя хмурым взором по сторонам, словно пытаясь восстановить в памяти каждую мелочь, каждое подросшее деревце, каждый затертый камень на дороге. От взгляда этих фиалково-синих глаз многим становилось не по себе – окрестные крестьяне опускали взор, а воины старались смотреть куда-то на руки рыцаря, на плащ, на его коня, лишь бы не на лицо. О да, он был слишком похож. Наверное, он и сам не осознавал, насколько похож, но солдат это сходство пугало до дрожи в ногах. Пугало даже сильнее, чем зловещая репутация Черного Душегуба, которая, надо сказать, большей частью была злостной и отвратительной клеветой.

Под мерный цокот копыт конвой подъехал к городской стене Теала. Рыцарь вздрогнул – сердце в груди предательски застучало, а губы зашептали забытые слова обетов. Как же он любил этот серый камень, эти остроконечные башенки, эти гордые флаги, этот величественный замок вдали. Все это у него отняли. От всего этого он отказался, но так и не смог забыть. Он всегда знал, что никакие подвиги, никакие клятвы никогда не заменят ему этих стен. Его сердце навеки осталось здесь, и теперь он возвращался, чтобы вновь обрести себя.

Обшитые железом ворота распахнулись, и всадники въехали в город.

– Надень капюшон, сэр псовый рыцарь, – потребовал капитан Кейлем. – И поглубже натяни его на свое мерзкое лицо. Если не хочешь, чтобы люди разорвали тебя на куски за все твои злодеяния.

Видят боги, офицер не посмел бы даже помыслить о том, чтобы скрестить меч с Черным Рыцарем. Но этого, хвала Хранну, и не требовалось. Господин барон всегда защитит своего верного слугу, а силенок у него побольше, чем у какого-то там рыцаря-бродяги.

– Как ты смеешь оскорблять рыцаря? – равнодушно поинтересовался в ответ тот, кого называли Черным Душегубом. – Как смеешь указывать рыцарю, что и как ему делать, негодяй?

– Это приказ его светлости Танкреда Бремера, – нахмурился капитан, – он не обсуждается. Если ты не подчинишься, я имею указания…

– Боится. Что ж, ожидаемо, – усмехнулся рыцарь, медленно надевая на голову капюшон.

– Очень хорошо, – удовлетворенно прокомментировал Кейлем, давая знак двигаться дальше.

Процессия перестроилась по трое всадников в ряд – главная улица Теала не позволяла держать более широкий строй. Вороной рыцарский конь неторопливо застучал копытами по мостовой, солдаты двинулись рядом.

Они проехали по бывшей Королевской улице, ныне гордо именовавшейся Свободной, до самого рынка, где посреди площади возвышался знаменитый на весь Теал Дуб Справедливости. Сегодня справедливость явно торжествовала – с могучих ветвей старого дерева свисало несколько веревок, на каждой из которых зловеще раскачивалось мертвое человеческое тело. Ветер разносил тошнотворный запах по всей площади, на которой тем не менее ни на миг не прекращалась бойкая торговля – десятки крестьянских телег были выставлены друг за другом, между этими импровизированными прилавками бродили и торговались деловитые горожане. Не отвлекаясь на покойников и хрипло каркающих ворон, сотни которых расположились на ветвях дерева, они занимались своими делами.

– Узнаю славных теальцев, – проворчал Черный Рыцарь. – За грош и сами удавятся, и других удавят, в то время как ни за что не обратят внимания, если подле них душат кого-то другого. Этому Дубу лет триста, и не припомню, чтобы хоть раз на нем кто-нибудь не висел.

– Скоро и тебе приготовят местечко, – съязвил капитан. – С северной стороны не советую – оттуда ветер всегда сильнее, лучше на южной висеть. Там, правда, вчера трех предателей вздернули, ну да, как говорится, в тесноте, да не в обиде!

Солдаты громко заржали.

– Отвечать на оскорбления смерда – значит ставить себя в один ряд с ним, – пространно продекламировал Черный Рыцарь. – Оскорбивший рыцаря смерд достоин либо удара мечом, либо удара плетью. Позже я предоставлю вам выбор, капитан.

– С радостью поговорим об этом после того, как тебя самого вздернут на Дубе, – не остался в долгу Кейлем.

С рыночной площади всадники повернули на идущую дугой улицу Василиска, которая выводила на вторую часть Свободной, а оттуда уже прямо к замку Бренхолл. Ехали медленно, Черный Рыцарь все время осматривался, вспоминая знакомые очертания зданий. Сколько же он не был здесь и как же он соскучился по этому городу…

Постепенно вдоль дороги стала собираться толпа – привлеченные слухами горожане выбежали посмотреть на ужасного Черного Душегуба, наконец-то попавшего в руки баронского правосудия. Вид у преступника и впрямь был жутким – громадный черный конь, вороненый шлем с длинным смолистым плюмажем висит у седла, чернильного цвета плащ и капюшон на голове, под которым царят сумерки. Словно злодей, сошедший со страниц страшных сказок про предавших свой обет рыцарей. И что с того, что за всю жизнь этот человек на самом деле не предал ни одного обета – кое-кто постарался, чтобы Черного Рыцаря в Теале ненавидели даже более люто, чем кошмарного некроманта Деккера. От одного его вида женщины бледнели и падали в обморок, дети прятались за спинами отцов, отцы же о чем-то тихо переговаривались между собой, время от времени бросая на пленника косые, полные злорадной ненависти взгляды. У кого-то Черный Душегуб отнял брата, у кого-то отца, у кого-то сына. Очень многие исчезновения досужие городские сплетники приписывали этому искусственно созданному образу демона в человеческом обличье.

Черный Рыцарь видел все это, но не держал на людей зла. Он знал, что так будет, ведь виной всему один человек… один-единственный, чтоб ему провалиться в бездну и сгинуть там. Что ж, скоро он его увидит, и он очень хорошо представлял себе, что именно от него услышит, потому что этот человек нипочем не мог измениться – он слишком хорошо его знал. И все же, едва конвой выехал к Ровной улице, что с одной стороны была ограждена домами горожан, а с другой – рвом и стеной, разделяющими Теал и Бренхолл, волнение комом подступило к горлу. Когда-то давно этот человек был ему дорог. Его мнение было дороже для Черного Рыцаря, чем жизнь, важнее, чем честь, ценнее и ближе, чем все, чем он когда-то владел. Как же давно это было…

Мост, неглубокий ров, полный мутной зеленоватой воды, решетки врат… Он уже не смотрел по сторонам. Все внимание рыцаря устремилось на одинокую фигуру в просторной алой мантии и теплом бордовом плаще, отороченном мехом. Встречавший его человек застыл у ворот.

Капитан спрыгнул с коня, торопясь преклонить колено перед своим господином, но волшебник лишь отмахнулся от него, веля воинам убираться прочь. Кейлем и его солдаты почтительно выстроились перед замком, около рва, оруженосец сэра Безземельного остался там же, сгибаясь под тяжестью мрачного копья своего господина. В ворота Бренхолла Черный Рыцарь въехал один.

– Здравствуй, Роланд, – холодно поприветствовал странника Танкред.

– И ты здравствуй, отец, – не теплее ответил рыцарь, слезая с коня.

Капюшон наконец-то покинул голову воина, явив на свет лицо, на котором застыло выражение человека, пытающегося не выдать чувств и с трудом сдерживающего крики от пыток. Они были очень похожи. Но при этом их лица были отражением противоположных характеров, где баронские подлость и коварство ни за что не могли победить благородство и открытость в чертах его сына. Единственное, что было общим, – это твердость глаз, жесткость скул и напряженность лбов, будто выкованных из металла.

– Давно мы с тобой не виделись, – хмуро заметил Огненный Змей, сверля Черного Рыцаря пронзительным взглядом.

– Давно, – не стал спорить сын.

– Явился молить о моем прощении? – злобно прищурился владыка Теала.

– Если и просить, то не у тебя, – ответил странник. – Могу я увидеть моего дядю Джона и мою мать?

– Нет, не можешь, – отказал Танкред.

– Могу я узнать причину? – В душе у рыцаря защемило тревожное предчувствие.

– Это твое право по крови, Роланд Бремер, – сказал барон, и от этих слов Черного Рыцаря передернуло: слишком давно он не слышал, чтобы его называли родным именем, с тех самых пор, как он покинул свой дом. – Мой старший брат Джон мертв, а твоя мать… она не хочет никого видеть.

– Что ты сделал с ними, подлец?! – Голос Роланда сорвался. – Что?!

– Они сами решили свою судьбу, сын. Я не настолько злодей, чтобы губить близких мне людей, – Танкред невесело усмехнулся, – хотя многие здесь думают именно так. – Барон холодно посмотрел на сына, в глазах которого ясно читалась ненависть. – Джон погиб от руки твоего дружка, Ильдиара де Нота. Поединок был честным, но у брата не было шансов против первого меча Ронстрада. Ведь тот владел силой пламени.

– Не может быть. – Черный Рыцарь побледнел. – Сэр Ильдиар – благородный рыцарь, он никогда бы не стал…

– Думаю, что я позволю тебе посетить могилу дяди, – снисходительно разрешил Танкред.

– А мама? Что с ней? – непередаваемая тревога сквозила в голосе сына.

– Когда ты покинул нас, она не смогла этого вынести, – слова отца жестоким ядом опаляли сердце Роланда. – Сесилия начала болеть, а вскоре повредилась и рассудком. С тех пор она сторонится людей. Иногда я заставляю ее присутствовать на важных обедах, но лицезреть ее страдания при этом для меня с каждым разом все более невыносимо.

– Нет… – Рыцарь дрожал, будто его нагим засунули в ледяной каземат. – Ты лжешь! Ты всегда мне лгал!

– Разве? – Танкред невесело усмехнулся. – Нет, это ты обманул меня.

– Я? – поразился рыцарь, ни разу в жизни никому не солгавший. – Я обманул?

– Ты растоптал мою веру в тебя, сын.

– Я никогда не стану таким, как ты. – В фиалковых зрачках сверкнула старая, закостеневшая решимость.

Барон злобно прищурился, вспоминая их последний разговор. Да, десять лет назад Роланд ответил ему именно так. Слова были теми же и даже сейчас ранили не менее больно.

– Ты – мое самое большое разочарование, Роланд. – Огненный Змей больше не смотрел на сына, голос барона стал безразличным и холодным. – Я ничуть не жалею, что отрекся от тебя. За все эти годы я ни разу не вспоминал тебя добрым словом.

– Отец… – Рыцарь запнулся, все слова застыли у него в горле.

Он знал, что так будет, но все равно оказался не готов к тому, что услышал. Все эти бансротовы годы надежда, как оказалось, все еще теплилась в самой глубине его сердца. Теперь у него ничего не осталось. Один лишь пепел и пустота внутри. На глаза сами собой навернулись слезы. Одна непослушная соленая капля сорвалась и потекла по его пылающей щеке. Роланд медленно облизнул губы, вспоминая забытый соленый вкус.

– Я вызвал всех твоих рыцарей, барон. – Черный Рыцарь надел капюшон, чтобы этот ужасный человек не увидел, насколько ему сейчас больно. – Я требую поединка с каждым из них по очереди или со всеми сразу.

– Очередная глупость с твоей стороны, – усмехнулся Танкред, безошибочно отметив причину, по которой сын спрятал лицо, – не думай, что это поднимет тебя в моих глазах. Не думай, что меня огорчит твоя смерть.

Барон развернулся и пошагал к донжону. Черный Рыцарь вскочил в седло, оруженосец подъехал и склонил голову в ожидании приказаний. Черные флажки на копьях трепетали на ветру…

Глава 3

Черные крылья над черной водой

Да не выклюет Черный Лебедь мне глаз,

И в сердце мое не войдет его клюв.

Я молитвой прощальной встречаю закат

И по жизни ушедшей слез лишних не лью.

Гладь воды – ограненный золой антрацит,

Черный Лебедь сегодня клюет с моих рук.

Кто уходит – того с бедой смерть разлучит,

Кто остался – пожнет вдоволь горя и мук.

Отрывок из эльфийской айлы «Черный Лебедь»

За 10 дней до Лебединой Песни

Черный берег. В лесу Утгарта

В предутренней полутьме шатра раздался негромкий щелчок. За ним последовало едва различимое шуршание, говорящее о том, что изящный механизм, спрятанный в ларчике с тонкой резьбой, ожил. Это было истинное произведение искусства, привезенное издалека и единственное в своем роде. Кто-то из невежд мог бы назвать предмет, стоявший на походном столике, часами, но он был бы прав лишь в малой степени. Другой, завидев, как крышка сундучка открывается, а на небольшом крутящемся постаменте выдвигается маленькая резная фигурка в виде птицы с длинной изящной шеей, предположил бы, что глядит на прекрасную дорогую игрушку вроде «танцующей пастушки». Третий, заслышав, как валик внутри механизма завертелся, приводя в движение рычажки, в то время как небольшие мехи начали нагнетаться, готовясь родить звук, назвал бы это музыкальной шкатулкой. И никто из них не угадал бы полностью, хоть все вместе они б и подошли к истине очень близко.

Маленькие трости, сокрытые в глубинах этого механического чуда, начали открывать и закрывать воздушные клапаны ряда тонких трубок, и в тишину шатра полилась мелодия. Любой неподготовленный слушатель тут же обозвал бы это резким немузыкальным шумом, но тот, кому принадлежала столь редкая и ценная вещь, считал птичьи крики, перемежавшиеся жутким шипением, наисладчайшим из всего, что могли бы сыграть барды и менестрели. Вырезанный из черного дерева лебедь открывал и закрывал клюв, крутясь на своем помосте, а хозяин шатра тихо лежал и наслаждался его голосом. Этот ларец, который передавался в его семье от отца к сыну уже восьмое поколение, назывался Виллаэ, что значит «Певучая шкатулка», и, по сути, являлся небольшим переносным орга́ном, подобные которому жители Ронстрада называют грубым словом «шарманка». Основными отличиями Певучей шкатулки от шарманок людей, помимо ее изящной формы, было то, что не нужно было крутить ручку, чтобы воспроизвести звук, а всего лишь завести ее ключом, настроив на определенное время, которое отмерялось крошечными песочными часами в сложном механическом чреве ларца.

Медленно, словно не желая просыпаться, в шатер проникало утро, и холодный свет лишь осторожно подглядывал в тщательно прикрытый плотным пологом вход. Богатая, но строгая обстановка шатра выдавала то, что его хозяин не только благородных кровей, но при этом является и военачальником: с роскошью ковров, пуховых подушек и драгоценным собранием вин в глиняных бутылках, расставленных на специальном стеллаже, соседствовали карты и планы, расстеленные на походном письменном столе. На стойках располагалось боевое облачение: невиданные для жителей Ронстрада латы и оружие. Если сильно напрячь зрение в темноте, то можно было различить множество бумаг и документов, подписанных: «Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев». И правда, здесь обитал Страж Дома, главнокомандующий войсками Черного Лебедя и доверенное лицо самого лорда.

В правом дальнем от входа углу шатра было установлено свитое из лозы и крытое мягкими, словно цветочный пух, одеялами ложе. Мужчина лежал на нем с закрытыми глазами, хоть и не спал – он наслаждался мелодией, льющейся из Виллаэ, и тонул в ней. Музыка эта горячила сердце саэграна, а пение Черного Лебедя отзывалось в его душе эхом. В такие мгновения он чувствовал свое с ним единство, ему казалось, что он даже начинает понимать птичий язык, что еще миг, и он сам вскрикнет по-лебединому, вогнав в безысходный ужас и врагов, и своих подчиненных. Ведь недаром его предки были одной из тех семей, которые основали их Дом и которые научились призывать Черного Лебедя. Но власть досталась другому роду – истинная несправедливость, как считал саэгран.

Наслаждаясь музыкой, Неллике в очередной раз за последние богатые на события дни с удовольствием отметил все преимущества стоянки лагерем на враждебной земле перед расположением в поселении Дома, что выражалось хотя бы в том, что лорд Найллё Тень Крыльев находился в данный момент на значительно большем расстоянии, чем расстояние, которое ноги его главнокомандующего способны прошагать для утреннего доклада. Посему Остроклюву не придется, скрипя зубами, выслушивать очередную порцию недовольства, которую глава Дома привычно изливал с утра на окружающих, – хвала милосердной Тиене, сегодня это будет не он, Неллике.

Все еще продолжая лежать, эльф провел рукой по лицу, смахивая холодные капли пота, которые в сумраке шатра больше напоминали кровавые слезы, текущие по впавшим щекам и теряющиеся в рассыпавшихся по серебристой подушке длинных огнистых локонах. Его тонкие поджатые губы привычно прошептали слова древней айлы, больше похожие на утреннюю молитву:

Черный лебедь живет лишь на черной воде,

Взмахом крыльев судьбы знак являет он мне.

Да сокроет меня от злых чар его тень

И проводит на берег, встречая свой день.

Решительно прогнав остатки сна, одним легким движением эльф поднялся. Наскоро ополоснув лицо ледяной водой из заготовленной чаши, Неллике надел поверх уже бывшей на нем черной туники длинную серебристую кольчугу со столь тонким плетением колец, что она походила на невесомую ткань. После этого он обратил свой взор на доспехи, аккуратно сложенные подле ложа. Подобному облачению позавидовал бы любой, кому только посчастливилось бы взглянуть на него: выполненное по личному заказу Неллике у подгорных мастеров Дор-Тегли, оно являло собой одновременно и непробиваемую мощь, и легкое изящество. Ну, и еще оно хранило множество своих секретов…

Этот доспех больше походил на разумное существо, нежели на обычную кованую сталь, и стоило только Неллике приложить кирасу к груди, как та ожила: с легким шорохом задвигались скрытые механизмы, крошечные шестеренки и рычажки – пластины начали соединяться между собой. Можно было подумать, что это не саэгран облачается в доспех, а латы сами поглощают эльфа – куда там ронстрадским паладинам, которые не могут без помощи оруженосцев надеть свою неудобную сталь. Выемки поползли в пазы, надежно соединяя грудную часть со спинной. Сегмент за сегментом металл начал покрывать тело саэграна: наручи, перчатки с суставными пальцами, наплечники, поножи и остроносые латные башмаки, которые выглядели стройнее и изящнее даже праздничных сапожков ронстрадского дворянства. Уже по самое горло скрывшись под сталью, Неллике еще некоторое время стоял неподвижно, позволяя сотням крошечных шестеренок докрутиться, всем штырькам встать на свои места в пазах, а крючкам защелкнуться. Когда стих последний шорох, доспех будто бы начал плавиться и потек, убирая с глаз все видимые щели и сочленения; на их месте стала прорисовываться тонкая нить серебряной гравировки. Финальный штрих обозначило изображение цветка чертополоха на груди. Пришел черед и оружию – длинный, слегка изогнутый меч в ножнах занял свое место у левого бедра. Затем эльф взял в руки плащ из черного бархата с золотистой каймой и рельефным гербом-лебедем на спине; еще одно движение ушло на то, чтобы закрепить его на плечах, воспользовавшись застежкой в виде птичьего клюва. Шлем с гравировкой в виде оперенных крыльев саэгран взял на сгиб локтя.

Только после этого Неллике Остроклюв отдернул полог и впустил в шатер уже утомившийся стоять за порогом солнечный свет. Эльф вышел и задернул за собой проем. Он будто и не заметил пристального взгляда больших лазурных глаз, что вонзались ему в спину. С ложа раздался шорох одеял, и из постели вынырнула красивая обнаженная женщина. За несколько мгновений она облачилась в длинное платье цвета сумерек и растворилась во тьме шатра.

Эльф вышел под неприветливое осеннее небо, при этом глаза его ни мгновения не щурились от поднимавшегося на востоке светила, ни единый мускул на лице не дрогнул от налетевшего ветра, лишь ноздри слегка расширились, вдыхая окружающие запахи. Пахло лесом, опавшими листьями и прошедшим накануне дождем.

В десяти шагах стоял высокий воин в кольчужном доспехе, скрытом под черным плащом, – было видно, что он находится здесь уже давно, ожидая, пока его господин покинет шатер. У эльфа были длинные волосы цвета остывшего пепла, выбивавшиеся из-под капюшона. О прищуренный взгляд можно было порезаться, а на лице застыло выражение, какое бывает у волка, которого посадили на цепь: не подходи ближе – схватит за горло. Больше всего этот эльф напоминал раненого серого хищника, находящегося в рабстве, и предводитель испытывал истинное наслаждение от этой звериной ярости и мощи, которую он, Неллике, держал под каблуком. Но сейчас, учитывая весть, которую принес Сегренальд Луазар, рыжеволосый углядел в своем подчиненном нечто подозрительное.

– Тебя что-то тревожит, Келльне? – Саэгран кивнул одному из своих старших стражей. – Минувшая ночь оставила на твоем лице отпечаток волнения.

Страж замешкался – едва ли на пару мгновений, но Неллике успел уловить его неуверенность и беспокойство, которые воин до этого хорошо прятал за строгой выправкой и показным рвением.

– Сегодня еще один, – коротко доложил Келльне. – Полагаю, вам нужно взглянуть на это.

– Веди.

Ни тени недоумения не отразилось на бесстрастном лице саэграна. Он уже прекрасно знал, что там увидит. То же самое, что и вчера, и еще три дня назад, с тех самых пор, как они встали лагерем на берегу озера в лесу Утгарта, и воды его почернели благодаря магии Велланте и жуткому алтарю, тайно доставленному сюда из Хоэра. Старая традиция, уходящая корнями в темные времена Исхода, будь она неладна. Ему приходится иметь дело с древними суевериями, мешающими истинной цели. Все эти глупые страхи здесь и сейчас обрели плоть, при этом они были лишь предрассудками, не более того.

Два эльфа пересекли просторную поляну, пройдя между двух рядов сливавшихся с бледной мглой дымчато-серебристых шатров, вокруг которых было настолько тихо, словно и не было поблизости никого. Тем не менее саэгран знал, что совсем рядом течет обычная лагерная жизнь: пополняют запасы дров и воды, на кострах готовят пищу, сменяются караулы, с заданий возвращаются дозоры, готовятся к выходу рейдовые отряды и наблюдатели. Призрачная туманная дымка, повисшая над самим лагерем, скрывала бо́льшую часть движений внутри, искажая саму суть происходящего и давая плоть иллюзии, а истинное положение дел можно было различить разве что с десяти шагов. Напади враг – с виду пустынный лагерь обернется для него неприятным сюрпризом, да и чужой шпион, коли ему доведется проникнуть сюда, будет легко введен в заблуждение.

Саэгран и его спутник проходили между шатров, то и дело отмечая выступающие, словно из пустоты, силуэты спешащих стражей, очертания костров, повозок и лошадей. Все воины были при доспехах и оружии – предводитель требовал, чтобы здесь, на враждебной земле, каждый из них был готов вступить в бой при первой мелькнувшей среди деревьев опасности. Всего в лагере располагалось пять десятков воинов: разведчики, следопыты, мастера убийств и проникновений, непревзойденные лучники, даже несколько чародеек – вся Избранная Стража лорда Найллё, которой единолично командовал Неллике Остроклюв.

Его титул звучал как «достойный вести за собой», это была наивысшая ступень, на которую только может подняться страж; в землях Конкра саэграны не только командовали армиями Дома, но и, случалось, правили от имени своего лорда. За каждого из своих стражей эльф мог поручиться лично – он отбирал себе воинов сам, и боевое мастерство здесь было далеко не единственным критерием: не менее ценились «особые» умения вроде бесшумной стрельбы или знания ядов и, конечно же, верность как Дому, так и лично ему, Остроклюву. Про Неллике за глаза говорили, что он не из тех, кто отождествляет цели и интересы Дома со своими. Тем не менее Найллё Тень Крыльев весьма ценил своего военачальника главным образом за его неразборчивость в средствах и непреклонную волю в достижении поставленной цели – если саэгран брался за какое-нибудь дело, то неизменно доводил его до конца, чего бы это ни стоило ему самому и его воинам. Любые потери, любые принесенные жертвы, с его точки зрения, были оправданны, если в результате он поднимался выше в глазах своего лорда, если власть его Дома и его личная укреплялись.

Вот и сейчас, когда Дом Черного Лебедя повел рискованную игру, ответственным за исход всего предприятия лорд назначил не кого иного, как Неллике. Остроклюв понимал, что это не столько честь, сколько здравый смысл, не говоря уже о том, что в случае провала именно им пожертвуют в первую очередь. И все же он взялся за эту миссию – интересы Дома в очередной раз совпали с его собственными планами. Более того, скажем откровенно, изначально это был именно его план. Милорд Найллё в своем высокомерии даже не задумывался о том, сколько лет ушло у его ближайшего советника на то, чтобы внушить своему повелителю мысли, которые теперь воплощались в жизнь.

Саэгран и страж давно уже оставили позади лагерь и теперь шли вдоль заросшего камышом берега озера, воды которого были столь же черны, сколь и крылья ворона в темную ночь. Это была необычная вода – ни единого всплеска невозможно было заметить там, где переливался под солнечными лучами гладкий и непрозрачный антрацит. Ни мошкары, ни рыб, ни уток, ни вездесущих жуков-плавунцов – совсем никакого движения: озеро не пускало к себе живых. У него был только один хозяин, пришедший оттуда, где нет ни биения сердца, ни исходящего изо рта пара, и именно его образ принял на свою сигну их Дом.

Даже просто идти вдоль берега было тяжело. Едва эльфы приблизились к черной воде, как на грудь словно упал тяжелый камень: дыхание сделалось порывистым и хриплым, а легкие будто сжались под невидимыми тисками. Говорили, что у тех, кто проводил ночь у черной воды, сердце останавливалось навсегда. Так это или нет, доподлинно неизвестно, но желающих проверить не возникало уже давно – никто по своей воле не пожелал бы уснуть на этом про́клятом берегу.

Само собой, тело, лежащее в камышах, не оказалось здесь по собственной воле. Некоторое время Неллике рассматривал мертвеца, распростертого в высокой траве. Небольшого роста, худощавый и без одежды, как и полагается жертве ритуала. Лица не разобрать – сплошная кровавая маска: изрезанная кожа, ошметки щек, кость, проглядывающая на выпирающих скулах, и пробитый на макушке череп. Грудь выглядела не лучше: на месте сердца – рваная рана, еще одна ниже, там, где находится, вернее, находилась до этого печень.

– Черный Лебедь – благородная птица и очень разборчив в еде, он не клюет застарелое мясо, когда рядом есть лакомство повкуснее, – продолжая разглядывать обезображенное тело, произнес Остроклюв. – Печень, сердце и мозг жертвы – вот его первые предпочтения. Я насмотрелся подобного в Хоэре уже после того, как отец милорда Найллё, старый лорд Наиль, под страхом смерти запретил ритуальные жертвоприношения. Считалось, что если скормить Черному Лебедю первенца, то он покарает весь род твоего врага. И тому подобная чушь, в которую темный народ упрямо продолжает верить спустя века. Но и после запрета подобное продолжало встречаться еще несколько десятков лет.

– До тех пор, пока Черный Лебедь не перестал приходить, – кивнул Келльне. Страж старался выглядеть невозмутимым, но внутри у него все дрожало – он был не в силах взирать на подобное столь же спокойно, как его саэгран. – Но почему же сейчас это вновь происходит? Почему здесь, вдали от нашего Дома?

– Вот этот вопрос меня как раз волнует меньше всего. – Неллике подошел ближе и носком сапога аккуратно, словно опасаясь испачкать его в крови и грязи, перевернул тело. Мертвец нехотя сменил свое положение. Все верно, раны оказались сквозными. Собственно, иного Остроклюв и не ожидал.

– Тогда к чему все эти изыскания, мой саэгран? Вы же сами поручили мне следить за озером и осматривать берег каждое утро…

– И как успехи? – язвительно осведомился Неллике.

От его усмешки страж вздрогнул – когда командир так улыбался кому-то, это не предвещало ничего хорошего. Последний раз он видел подобную улыбку на лице саэграна перед тем, как тот отдал приказ дотла выжечь охотничью хижину на южной опушке этого леса – никто из обитавших в ней людей не ушел живым. Но там был враг, который однажды мог обнаружить лагерь, а здесь – лишь тот, кто служит своему Дому верой и правдой.

– Я… я расставил стражей по восточному берегу, у каждого был свой участок, я лично проверил. Озеро просматривалось прекрасно, но ночью вода настолько сливается с тьмой, что проскользнуть мимо не составит труда, а узреть плывущую по воде птицу – это вообще невозможно. Я полагался на слух, но ни один из стражей ничего не услышал, даже ал Сейте, лучший из моих следопытов. Мой саэгран, если вы позволите… – страж замялся, набираясь решимости сказать то, с чего хотел сразу начать.

– Продолжай.

– Я понимаю, что это может прозвучать чересчур резко, но… я полагаю, когда подобное происходит неподалеку от лагеря, это значит, что мы столкнулись с силами, которые нам неподконтрольны. Возможно, ими руководит кто-то другой…

– Ты понимаешь, что это значит? – Неллике резко повернулся к нему. В голосе саэграна прозвучал гнев. – Кто конкретно у тебя на подозрении?

– Эээ… Я бы не сказал, что сейчас могу что-нибудь предъявить, но советовал бы понаблюдать за Велланте и ее сестрами. От чародейства добра никогда не было, как говорят на севере.

– Ты ведь из Дома Ночного Волка, не так ли? И что, не скучаешь по родным местам? – Неллике словно бы невзначай вспомнил о происхождении своего стража. На самом деле он всегда держал в памяти сведения о каждом из своих подчиненных, знал наперечет их друзей, семьи, родство, привычки.

– Мой Дом – Черный Лебедь, – вскинулся страж. – И другого не будет, клянусь! Мой саэгран, если вы полагаете…

– Оставь это. – Остроклюв легко добился замешательства подчиненного и спутал его чувства, сделав для себя пару отметок насчет ала Келльне, изгнанника-душегуба, семьдесят лет назад нашедшего себе приют под крылом у Черного Лебедя. Да, вряд ли этот может быть настоящим предателем, хоть уже один раз и предал свой Дом: слишком плохо играет, ложь выступает у него на лице, как румянец у влюбленной алаэ[4]. Нет, нужно искать дальше, а жаль – все было бы так просто…

– Я всегда был верен Черному Лебедю! Да продлит всемилостивая Тиена дни милорда Найллё, и ниспошлет Черный Лебедь свою благодать…

– Еще одно слово, и я скормлю тебя этой птице, – зло оборвал его Неллике. – Тело опознали?

– Там сложно что-либо опознать, мой саэгран, – переведя дух, собрался с мыслями Келльне, – но он точно не из наших. Этот эльф…

– Эльф?! – Брови саэграна поползли вверх – услышанное было настолько невероятным, что он не смог скрыть свое удивление. – Откуда здесь взяться эльфу чужого Дома?

– Истинно так. Два предыдущих тела принадлежали людям, мы полагали…

– Собрать мой ближайший Совет. Немедленно! – Неллике резко повернулся и зашагал прочь. Если бы кто-то в этот момент посмел заглянуть в его пылающие злобой глаза, то поразился бы, насколько быстро ярость может изменить их цвет с привычного зеленого на кроваво-красный…

Рыжеволосый эльф стоял на северо-восточной окраине лагеря, где невысокий холм, заросший потерявшими большую часть листвы вязами и пожухшей осокой, обрывался, почти отвесно уходя вниз. Взгляд его медленно скользил по опустошенной, словно выжженной огнем, еще совсем недавно цветущей земле, что вся в комьях сажи спускалась к черной глади озера и заросшему камышом берегу. Именно тут десять дней тому назад возвышался темный алтарь, когда его силу выпустила на волю чародейка Велланте. Именно здесь, а не на Совете Домов, они бросили вызов правителям Конкра. Сейчас он не испытывал ни угрызений совести, ни страха, ни сожаления – странно было бы ощущать подобное после стольких лет вынашивания так далеко идущих планов. Своими руками он пробудил к жизни то, что эту самую жизнь приемлет лишь в виде отвратительной трапезы, наслаждаясь остывшей плотью. Но их Дом всегда шел своим путем, и те, кто был настолько жесток, чтобы изгнать его предков в мрачный Хоэр, прекрасно знали, что однажды им придется ответить. Ответить за все. Но именно он, а не возомнивший о себе лорд, который всю свою жизнь привык спускать тетивы чужими, а если точнее, его, Неллике, руками, вскоре восстановит справедливость и отомстит.

История Дома Черного Лебедя началась пять сотен лет назад, сразу после Погибельной Смуты. Много крови пролилось в Конкре, многие семьи лишились близких, матери потеряли детей, дети – матерей и отцов, но больше всего погибших было на юге, в тех лесах, что до войны считались благословенными самой Тиеной уголками. Теперь на их месте зияли плеши пожарищ, немногие уцелевшие вековые деревья, утратившие своих сородичей, высились одинокими черными великанами посреди бескрайнего кладбища, в которое превратились вечнозеленые леса южного Конкра. Многие поселения были сожжены дотла и разрушены. Уцелевшие эльфы с семьями и детьми ютились в шатрах и землянках, многие даже не имели возможности обеспечить своих близких едой – почти все плодовые деревья погибли, а дичь большей частью ушла на север. Когда же наступила зима, голод и смерть не хуже, чем в годы войны, прошлись своими серпами по несчастным.

Мертингер, Лорд-Регент Конкра, первые годы правил железной рукой и безжалостно подавлял любое проявление недовольства и новой смуты. В своей власти он опирался на лояльных глав Домов (а нелояльных к тому времени уже не осталось в живых) и прежде всего – на Иньян, лишенную сердца ведьму из Дома Вечного Света. А между тем эти эльфы, эти «предатели» и «мятежники», всего лишь хотели немного еды и теплого крова. На севере и востоке Конкра всего этого было в избытке, но делились им неохотно. Слишком свежа еще была кровь на руках у многих. Когда мечи и копья «драконов» расправились с бунтом, уцелевшие бежали. Но вовсе не на север, где их никто не ждал. Измученные, израненные, голодные, они прошли через занесенные снегом перевалы на юг, в Хоэр. Темный негостеприимный лес принял их, хоть многие и нашли свою смерть под его кронами. Остальные научились в нем жить, стали лучше понимать его враждебную силу и даже обращать ее себе во благо. Они подняли на свою сигну самое ужасное из существ, его населявших. С тех пор на пурпурном стяге распростер свои крылья и слал проклятия ненавистному Конкру кошмарный Черный Лебедь – тот, кто питается еще теплой плотью и остановившимися сердцами, а сам обитает на зыбкой грани между жизнью и смертью.

Взгляд Неллике Остроклюва застыл на черной глади, что скрывалась в повисшей над водой туманной дымке. Выбранное им озеро располагалось в самом сердце древнего леса Утгарта. Оно было не слишком большим – за пару часов можно было без спешки обойти его кругом, – но глубоким, а если учесть ту сущность, что пробила в нем брешь после их ритуала, то и вовсе бездонным. Эльф попытался разглядеть в стелящемся мареве силуэт черной птицы, на мгновение ему даже показалось, что он увидел высоко поднятую изогнутую шею и сверкнувшие красным рубины глаз, точь-в-точь как на старом мозаичном панно в главной приемной зале Карнин-Вэлла, замка Тень Крыльев, но видение тут же исчезло, растворившись в белесой сырости тумана и черноте воды. Ничего, они еще встретятся, он в этом не сомневался.

– Саэгран Неллике, все уже собрались, – раздалось сзади, и Остроклюв нехотя обернулся.

Прибывший страж склонился в поклоне. За его спиной едва можно было заметить теряющиеся среди стволов дубов и вязов шатры из призрачной ткани. Для охотника пришло время проверить свои силки и расставить новые…

В шатер Певчих Птиц саэгран вошел последним. Все кресла здесь уже были заняты, кроме одного, больше напоминавшего насест в виде двух сложенных оперенных крыльев, с узким сиденьем и инструктированными серебром перьями на подлокотниках. Отстегнув плащ и поджав ноги, Остроклюв разместился на этом троне, который к тому же еще и несколько возвышался над остальными. Вообще-то восседать в этом кресле полагалось лорду, но сейчас Неллике явно хотел лишний раз подчеркнуть всем присутствующим, что Найллё Тень Крыльев далеко, а вот он, саэгран, – ближе не бывает.

– Итак…

Неллике обвел взглядом свой Совет. Шестеро старших стражей и одна чародейка расположились на своих креслах-насестах подобным образом, все – его доверенные лица, его командиры. На каждого из них он до недавнего времени полагался как на себя самого.

– Мои верные стражи и, конечно же, прекрасная Велланте, – скупой кивок в сторону сидящей по правую руку фаворитки, – сегодня у меня было несколько причин, чтобы собрать вас.

Певчие Птицы молчали. Остроклюв тем временем придирчиво осматривал каждого, словно мясник, скользящий оценивающим взглядом по лежащим перед ним на столе нарубленным кускам свежего мяса. Мол, та требуха пойдет на суп, эти невзрачные обрезки перемолоть вместе с хрящами, вон из того куска выйдет недурное жаркое, а вот и аппетитный окорок – пожалуй, закоптим. Каждый из его старших стражей был способен на многое, но важнее была специализация, то, в чем другие спасуют, а вот он – преуспеет. Вечно задумчивый с виду Феахе был превосходным «бесшумным» стрелком из лука, коих, может, и немало в эльфийских лесах, но, что важнее, лучник мог научить других стрелять столь же метко и тихо, как и он сам. Приземистый и вечно взирающий на всех исподлобья Рилле считался мастером проникновений. Он привык менять внешность, сливаться с толпой и в совершенстве владел языками: людским, орочьим и Дор-Тегли. Келльне лучше всех знал, как «убедить» в тщетности молчания самого стойкого из пленных, и был хорош в бою на мечах. Высокий и стройный Альвин обладал изворотливым умом, его советы порой приносили пользы не меньше, чем доблесть ала Тарве, этого воплощения бесстрашия и готовности пролить кровь в любой ситуации. А бывший воспитанник храма Тиены, Мелле Молчаливый, был не красноречивее статуи, но когда он извлекал из ножен свои короткие клинки, любые слова уже становились излишними. Он был убийцей, лучшим из тех, которых можно было найти в темных лесах за Кряжем, и Неллике, конечно же, отыскал его. Пришлось применить немало влияния, чтобы прикрыть тянувшийся за этим эльфом шлейф заказных смертей, в том числе очень известных в Хоэре и Конкре фамилий. Что уж говорить о Велланте, чародейка стоила гораздо больше всех остальных вместе взятых. Она была не просто соратницей, а шла с Остроклювом с самого начала его карьеры. Тонкий ум, блестящие магические способности и изумительной красоты тело – что может быть более ценным. Или более опасным…

Да, каждый из них был ему нужен: пропади хоть один элемент из плетения этой дорогой кольчуги, которую он выковал для себя, все планы могут пойти прахом. И все же иногда приходится вырывать даже собственный зуб или отрезать палец, если он заражен болезнью. В его стан проникла именно такая болезнь, и имя ей – измена. Измена не Дому, не лорду, хотя и этого нельзя исключать: кто-то из них, из этих семи самых доверенных, самых близких, предал его лично. Танкред слишком хорошо осведомлен о происходящем в лагере – послание, доставленное изменником с той стороны, лишь подтверждает эти уже успевшие окрепнуть подозрения.

Хвала Тиене, он сделал свой ход до того, как стало слишком поздно. Как и следовало ожидать, в окружении врага нашлись люди, недовольные бароном, и Неллике не преминул воспользоваться чужими слабостями. К его огромному негодованию, оказалось, что и Огненный Змей сумел провернуть с ним тот же прием. Впрочем, у Остроклюва, как сам он полагал, все-таки было одно преимущество перед своим «верным союзником» – ему было известно о своем отступнике, а вот Танкред пока не догадывался о том, что его предали.

– Для начала я желаю выслушать ваши доклады о том, как претворяется в жизнь наш с вами план и пожелания милорда Найллё, – словно специально принизив значение данного дела, произнес Неллике.

– Если будет позволено, я скажу, – процедил со своего кресла Рилле, отвечающий в лагере за разведку.

Саэгран кивнул, и страж продолжил:

– Мои следопыты закончили исследование местности, теперь у нас есть подробный план как города Теала, так и его окрестностей, от самых каменоломен на юге до Реггера на севере. К сожалению, пока ни одному из наблюдателей не удалось проникнуть в Бренхолл: замок стерегут гораздо тщательнее, чем город, а вы приказали действовать только наверняка. Так же проведено детальное изучение леса Утгарта, и здесь следует отметить некоторые древние легенды, которые нашли весьма неожиданное подтверждение.

– Схема укреплений замка у меня уже есть. – Саэгран достал и нарочито небрежно швырнул доставленный предателем свиток в руки удивленному Рилле – тем не менее тот ловко поймал бумаги. – А все легенды оставьте бардам. Меня интересует настоящее.

– Случается, старые легенды оживают, – раздался тихий и исполненный загадочности женский голос.

Чародейка никогда не изменяла своему образу хранительницы запретного знания и неведомой никому печали, как и не носила ярких нарядов, предпочитая праздничным одеждам простые черные платья. Остроклюв полагал, что это ее поведение являлось не чем иным, как неосознанным подражанием Иньян, Хозяйке Ночи, первой из ведьм Конкра.

– Легенды восстают ото сна, когда мы прилагаем должные усилия, чтобы разбудить их.

Саэгран бросил раздраженный взгляд в ее сторону: не нужно. Не сейчас.

– Речь о хранителе этого леса, древнем эгаре[5] из рода предгорных гномов, по имени Утгарт. Мне удалось выяснить, что он далеко не так мертв, как долгое время считалось. Более того, у отродья тегли есть двое не менее кошмарных сыновей, Уриг и Гарт, так вот, этих и вовсе отыскать не сложно – бродят по округе в зверином обличье, ни от кого не таясь, в отличие от их батюшки, который не показывался на свет вот уже несколько веков.

– Это уже интересно, – кивнул Неллике, – разыщите выродков и приведите сюда. Всегда полезно иметь про запас несколько стрел.

Рилле приложил руку к сердцу, показывая, что понял приказ.

– Кто еще готов держать слово? – Саэгран посмотрел на остальных.

– Если позволите, – вкрадчиво начал Альвин, политический советник, – наши позиции в Хоэре по-прежнему сильны, и милорд оказывает полную поддержку всем начинаниям благородного ала Неллике. В случае успеха Тень Крыльев обещает предоставить свои войска для расширения миссии. Между тем хочу отметить, что в настоящий момент лорд не расценивает наши действия как безупречные и пока не решается поддержать открыто.

– Его «решительность» мне прекрасно известна, – поморщился Остроклюв. – Что остальные?

– Саэграны выжидают, как и Голоса Леса. Конечно, если нам удастся закрепить успех, кое-кто будет рад принять участие в дележе. Но я бы не доверял этим посылам. Они полны коварства и яда. Считаю, что в вопросах войны нам стоит опираться исключительно на Тень Крыльев, не вступая в сепаратные переговоры, и продолжать говорить от его имени – тогда появится возможность направить интересы остальных в нужное нам русло.

– Что Конкр? – прищурившись, задал вопрос Неллике.

– При Дворе ходят слухи, что Верховный Лорд подозревает наш Дом, мой саэгран. До сей поры его недовольство не вылилось в решительность, но существует опасность обострения ситуации. Остальные Дома не станут вмешиваться в это дело, а играть на их противоречиях с Домом Лунного Света в ближайшее время будет затруднительно. Пока все были заняты историей с Чашей, это развязывало нам руки, предоставляя свободу действий, но сейчас ситуация изменилась. Я бы сказал, не лучшим для нас образом. Если дойдет до худшего, то первый удар по нам будет нанесен в Хоэре, лорд Найллё постарается путать следы, насколько это возможно, но смею заверить, ставить успех миссии превыше собственной власти в Доме он не рискнет. Если Эс-Кайнт спустит хаэтанов с цепи, он сделает все что угодно, чтобы защититься… даже отречется от нас.

– Черный Лебедь защитит свой Дом и своих детей, – уверенно произнес Тарве.

Остроклюв молчал – ничего нового для себя он пока не услышал.

– Но есть и хорошие вести. Лорд Мертингер исчез. Никто не знает, когда и в какую сторону он отбыл, но в Конкре его потеряли. В случае обострения отношений между нашими Домами Витал Лунный Свет не сможет рассчитывать на своего Дракона. Полагаю, в отсутствие Первого Меча значимых военных шагов им предпринято не будет. Местонахождение лорда Мертингера – вот основная интрига, которая сейчас заботит Великие Дома. Кроме того, зашевелился Культ.

– Что тебе известно об этом? – вскинул бровь Неллике.

Культом Тиены называлась самая тайная организация в Конкре. Кое-кто даже считал ее вторым, истинным хозяином вечнозеленых лесов. Ведь Эс-Кайнту Виталу лишь служат, а богине Времени – поклоняются. И нет среди эльфов таких, кто отрицал бы веру в Тиену, хоть и понимают благородные алы ее промысел каждый по-своему. Одновременно с тем о Культе было почти ничего не известно: ни кто стоит во главе тайного братства, ни какие цели преследуют его адепты. Лишь изредка в местах загадочных смертей или рядом с чудесным образом возвращенными эльфам святынями находили знак: песочные часы в двойном круге. Этот символ знал каждый, но посвященных в его тайну можно было пересчитать по пальцам.

– Среди простонародья распространяются слухи о том, что близится Вельмериллен[6]. В то же время другие сказания твердят о возвращении Тиены. Число бардов и самозваных пророков растет, как грибница дождливым летом, сочиняются как новые айлы, так и вытаскиваются на свет старые пророчества, предрекающие для детей Тиены ужасные беды и испытания. Фанатизм среди низших слоев уже достиг небывалых высот. Эту силу остается только направить, когда придет время. И если это не деятельность Культа, мой саэгран, то я ничего не смыслю в политике.

– Я смотрю, мы прекрасно осведомлены о делах Конкра, – несколько отстраненно отметил Неллике.

– Это часть моей службы, саэгран. – Эльф вопросительно посмотрел на своего командира, все еще не понимая, к чему тот клонит. – Если вы желаете…

– Я не собираюсь ничего желать, страж, – неожиданно бросил предводитель. – Кто доставляет тебе эти сведения?

– Вести приносят орлы, пешего сообщения у нас нет, вам это прекрасно известно. – Альвин настороженно замолчал, словно следопыт, только что ступивший на лед и с тревогой ожидающий характерного треска.

– Сколько всего у нас птиц? – Саэгран обратился к Келльне, в обязанности которого, помимо поддержания внутреннего порядка, входило обеспечение лагеря всем необходимым.

Келльне подался вперед в кресле:

– У нас шесть орлов для дальних перелетов и еще мартлеты.

– Мартлеты – дети бури, они нипочем не разорвут своих поводков, – словно уловив мысли саэграна, тихо напомнила Велланте.

– Певчие птички меня не волнуют. – Неллике нахмурился, явно не одобряя того, что эльфийка влезает со своими ненужными замечаниями. – Орлы. Перережьте глотки пятерым из шести. Последнего – в клетку. И охранять! Не приведи Тиена, взлетит…

– Будет исполнено. – Страж несколько поспешно приложил правую руку к сердцу.

Неллике отметил, что при всем показном спокойствии пальцы ала Келльне слегка подрагивали от напряжения. Затем он перевел взгляд на Альвина – тот и вовсе не сумел скрыть своих чувств: губы стража сжались от гнева, а лицо побледнело. Боится разоблачения? Возможно, но саэгран все еще не был в этом уверен.

– Осмелюсь заметить, что так мы рискуем совсем остаться без внешних сведений, – все же решился выступить эльф, защищая свои позиции.

– Лучше ослепнуть на один глаз, чем лишиться головы ненароком, – назидательно заметил Неллике. – Кто-то еще желает высказаться?

– У меня новостей немного, – взял слово Феахе, командир лучников, сейчас отвечающий за безопасность лагеря. – Туман над шатрами хорошо нас скрывает от посторонних глаз, но патрули уже предотвратили проникновение троих вражеских лазутчиков, причем один из них успел подобраться к самому озеру. Пусть на них и не было знаков различия, я полагаю, что это воины местного барона, Танкреда Бремера. Он явно желает знать, где мы находимся.

– В следующий раз доставьте одного мне, – хищно улыбнулся Келльне, любитель пыток.

– Не нужно. – Остроклюв отнесся к предложению стража без интереса. Зачем ему эти пленные, если есть шпион в самом замке? – Ничего нового от этих ничтожеств, не способных сделать свою работу как следует, мы не узнаем. Что еще?

– Мои воины заняты тренировками с утра до ночи, – раздался гулкий бас ала Тарве. – Мы продолжаем отрабатывать штурм, хотя местность и не позволяет должным образом отобразить нужной высоты стены. Приходится ограничиваться предгорьями, а путь до окраин Хребта Дрикха неблизкий. В целях повышения мастерства и экономии времени я прошу вашего разрешения организовать там временный лагерь.

– Нет. – Неллике не раздумывал ни секунды. – Никаких дополнительных лагерей.

– Но тогда мои стражи не смогут…

– У твоих стражей была возможность все отработать еще в Хоэре, – оборвал его саэгран. – К тому же эти игры уже пора прекращать. Готовь свой отряд к выступлению на рассвете. Будет вам «тренировка».

«И этого нельзя упускать из виду. – Взгляд предводителя оценивающе остановился на Тарве, словно пытаясь прожечь его крепкую фигуру насквозь. – Так ли уж он прямолинеен и прост, как кажется? Или же это лишь талантливая, удобная маска, за которой скрывается изворотливый и коварный ум? Обводить меня вокруг пальца столько лет? Слишком сложно? Отнюдь, если он настоящий мастер. Все сложные построения только на первый взгляд кажутся таковыми. А если не он, то кто? Кто же из них предатель? Кто?!»

– Стражи будут готовы выступить утром. – Ал Тарве приложил руку к сердцу. – Да направит наши мечи Черный Лебедь.

– Он самый. Вот что нам с вами необходимо сейчас обсудить, – все еще погруженный в свои мысли, отстраненно произнес Остроклюв.

– Мое задание? – не понял страж.

– Нет. – Саэгран посмотрел направо, туда, где на своем насесте сидела чародейка. – Думаю, пришла пора поговорить о Черном Лебеде. – Неллике намеренно рисковал, раскрывая часть своих планов, но если не сказать ничего, то у предателя вполне могут возникнуть подозрения, и тогда он затаится, чего Остроклюву совсем не хотелось. К тому же изменник и так уже мог все знать. Саэгран не спускал взгляда с одетой в черное платье волшебницы. – Велланте, расскажи нам о проведенном ритуале. Только прошу, без всех этих древних пророчеств и тайн, покрытых замшелым мраком.

– Я постараюсь быть краткой, мой саэгран, – отозвалась эльфийка. – Три дня назад мы совершили то, ради чего и пришли сюда. Древнее про… Скажем так, магические изыскания сестер Дома позволили мне пробудить силу, которая станет основой нашего могущества в лесу Утгарта. Ритуал над черным алтарем был повторен второй раз за пять сотен лет, и его сила вняла нашим молитвам. Благородные алы! Прошу вас воспринять эту новость с присущей вам стойкостью и пониманием. Черный Лебедь с нами!

– Черный Лебедь всегда там, где его Дом, – пробормотал ал Тарве, остальные сочли за лучшее промолчать.

– Я говорю не о символах веры или поднятых над пустыми головами стягах. – Чародейка смерила стража презрительным взглядом – она явно была невысокого мнения о его способностях понимать очевидные вещи. – Речь о той силе, что реальнее всех ваших кошмаров, что появляется по ночам и требует свежего мяса.

– Скольких уже принесли в жертву? – отрешенно поинтересовался Феахе.

Саэгран наблюдал за каждым – реакции, выражения лиц, слова. Каждый жест сейчас был важен, каждый брошенный ненароком взгляд…

– Пять одновременно. И еще два после, – прохрипел со своего кресла Меле. Молчаливый, до сих пор не проронивший ни слова. Его голос был вечно осипшим и приглушенным, а каждое слово отдавалось в гортани болью, отчего страж и не любил светских бесед, – всему виной была рана, жуткий шрам, пересекающий горло. Казалось странным, как после такого вообще можно было остаться в живых.

– Я должна поблагодарить ала Мелле за помощь. – Чародейка чуть заметно кивнула немногословному стражу. – Мои сестры очень признательны ему за… предоставленный материал.

– Жертвоприношения? Осмелюсь напомнить, что указ главы Дома на сей счет был принят двести лет назад и не отменен до сих пор… – Альвин запнулся. – Надеюсь, милорд Найллё в курсе того, что здесь происходит?

– Конечно, – солгал Неллике, лишний раз укрепляясь в подозрениях насчет своего политического советника. Альвин явно служит не ему одному. Вот только не похоже, что теальскому барону. – Лорд лично согласовал со мной проведение ритуала. Это его решение.

– Мы были вынуждены ограничиться людьми, хотя изначально я и не была уверена в успехе, – тем временем продолжила чародейка. – Несмотря на мои просьбы, саэгран запретил окроплять алтарь эльфийской кровью.

– Потому что я смотрю несколько дальше этих ваших бессмысленных традиций и глупых суеверий, – прокомментировал ее слова Остроклюв, скривив губы в презрительной усмешке. – Как выяснилось, мясо людей не менее хорошее на вкус.

– Да, жертвы были приняты благосклонно, – подтвердила Велланте. – Наш покровитель оказал нам великую честь, избрав это озеро своим домом.

– Черный Лебедь? Но это же… невероятно! – воодушевился ал Тарве. – Но почему об этом не объявили стражам? Подобная весть наполнит сердца эльфов отвагой, а души – яростью и жаждой битвы!

– А еще страхом, непониманием и предрассудками, – прохрипел Мелле. – Страж храбр ровно настолько, насколько готов презреть свой страх. Но вся храбрость отлетает к Тиене, как только этот самый страх вырастает на голову выше…

Убийца недобро оглядывал каждого из своих соратников, включая и саэграна. Неллике давно привык к его тяжелому взгляду, как и к пренебрежительному отношению этого угрюмого эльфа к остальным стражам. Он бы весьма удивился, если бы услышал из уст Молчаливого нечто большее, чем очередную грубость. Можно сказать, это была его привилегия в присутствии саэграна. Однако не все из находившихся здесь полагали так же.

– Если благородный ал считает стражей Дома трусами, мой меч готов вырезать эти слова из его глотки! – в ярости вскочил излишне вспыльчивый Тарве.

Феахе и Рилле поднялись с ним вместе, выражая согласие и поддержку. Руки стражей одновременно опустились на рукояти мечей, как это было принято при вызове на поединок.

– Не утомляйте меня подобными выходками. – Неллике раздраженно махнул рукой, обрывая вот-вот готовую вспыхнуть распрю. – Ал Мелле несколько неразборчив в словах, но отдадим нашему другу должное – выбирать ему особо не из чего. – Усмешка саэграна предназначалась скорее для некстати вступившихся за свою честь воинов, чем для не проронившего больше ни слова в ответ недобро глядевшего на всех эльфа.

Трое уязвленных стражей поспешили опуститься обратно в кресла. Пойти против воли саэграна никто из них не посмел. Настаивать сейчас означало лишь уронить свою честь еще больше.

– Тревоги стражей – не более чем рябь на воде. Меня же волнует то, что скрывает ее глубина. – Остроклюв прищурился. Сейчас он переходил к основной части поставленного здесь действа. – Что насчет последней жертвы, моя дорогая Велланте? Этой ночью? Мне интересно.

– Мой саэгран, я сама хотела доложить вам о постигшей нас неудаче, но причины пока остаются невыясненными. Я отдала приказ сестрам проверить возможные ошибки в подготовке и проведении ритуала. Не позднее вечера сего дня я представлю вам подробный доклад…

– Не утруждайтесь, алаэ, я уже все там осмотрел. Лично, – с деланой заботой в голосе проговорил Остроклюв.

– Но… Что вы осмотрели, мой саэгран? – Эльфийка недоуменно подняла бровь. Неужели действительно не знает? Неллике в этом очень сомневался, ожидая от нее совсем другой реакции. – Последняя жертва не была принята, и мы…

– Не была принята? Что это значит? – Теперь уже настал черед Остроклюву удивляться.

Саэгран невольно перевел взгляд на подозрительно притихшего, словно мышь в норе, Келльне – может, тот хочет что-то добавить? Но страж молчал, должно быть, обдумывая только что услышанное.

– Черный Лебедь не пришел на наш зов, – склонила голову чародейка. – Впервые жертва осталась нетронутой.

– Вы ошибаетесь. – Неллике задумался, взяв длинную паузу. – Этой ночью Черный Лебедь не остался голодным. Выходит, жертва была не одна…

– Не одна?! – Велланте изменилась в лице, ее чувства можно было определить как смесь гнева и страха.

– Вот именно. Но кто тогда принес ту, вторую жертву, которую и избрал Черный Лебедь? Келльне!

– Мой саэгран, – страж выглядел растерянным, – я не могу знать, мои изыскания…

– К Про́клятому твои изыскания! – одернул подчиненного Неллике. Сейчас он чувствовал то же самое, что и на берегу, обнаружив тело эльфа. Нить понимания подоплеки происходящих событий ускользала от Остроклюва, вытекала, словно вода сквозь пальцы, и именно это приводило его в ярость. – Как этот эльф оказался в моем лагере и кто из вас, просвети меня Тиена, вздумал скормить его Черному Лебедю?! Келльне, мое терпение не безгранично!

– Есть одна деталь, мой саэгран. Я полагаю, это может быть важным, – словно бы вспомнив о чем-то, страж поспешно вытащил из сумки на поясе небольшой предмет, блеснувший в тусклом пламени свечей, и протянул своему предводителю. Извлеченной вещью оказался небольшой, в палец толщиной, серебристый медальон на длинной и тонкой цепочке. – Я обнаружил это сегодня утром, сразу после того, как вы покинули берег. Что-то сверкнуло в воде, рядом с телом, я нагнулся посмотреть, и – вот…

Неллике принял из руки стража предмет и осмотрел его. Два серебристых птичьих крыла сходились вместе, переплетаясь перьями и образуя что-то вроде замка́, подобно тому, как эльф может сложить пальцы обеих рук вместе. Ниже крыльев крепилось кольцо, в которое была продета порванная сейчас цепочка из тонких, почти невесомых звеньев того же серебристого с синим отливом цвета, что и сам амулет, – Неллике сразу узнал лунное серебро, очень редкий и благородный металл, который люди и гномы зовут мифрилом. Стоит такая вещь целое состояние, как полный доспех работы Тегли или клинок самой лучшей, закаленной в ледяных водах Стрибора стали. Неудивительно, что страж решил оставить ее себе, попытавшись скрыть находку от своего командира. Только страх и замешательство вынудили сейчас Келльне отдать эту вещь. Итак, одним меньше. Тот, кто запросто позарился на сверкающую безделушку, вряд ли настолько умен, чтобы дурачить его, Остроклюва, столько времени. Если, конечно, все это не часть очередной умелой игры с целью отвести от себя истинные подозрения.

Саэгран провел пальцем по рельефной огранке медальона – тут непременно должен быть секрет, такие вещи не служат украшением, да и обстоятельства, при которых его обнаружили, наталкивают на определенные мысли. Через пару секунд его усилия увенчались успехом – внутри драгоценного изделия раздался глухой щелчок, и створки крыльев плавно разжались, обнаружив тайник. В нем оказалось послание – свиток тончайшего непромокаемого пергамента, испещренный едва различимыми символами, который легко развернулся в руках эльфа. Неллике поднес свиток ближе к свече, внимательно разглядывая. Буквы выглядели привычными, эльфийскими, но вот слова отличались полной бессвязностью.

– Альвин, взгляни на это. – Саэгран протянул найденную записку стражу.

– Мы имеем дело с неким шифром. – Тот весьма озадаченно повертел в руках послание. – Припоминаю, я встречал такое раньше. Позволю себе предположить, что подобная тайнопись известна еще со времен Исхода и зовется «Алтейне», по имени ее создателя. Когда-то ее часто использовали в своих посланиях странствующие барды Дома Поющих Ветвей, отчего даже долго считалось, что это тайный стихотворный язык.

– Ты можешь это прочесть?

– Боюсь, это невозможно, – возразил страж. – Отличительной особенностью данного шифра является наличие ключа, без которого разгадать значение слов не легче, чем отыскать нору Черного Лиса. Ключом может быть как одно-единственное слово, так и целая айла.

– Ты хочешь сказать, что тот, кто знает нужный набор слов, – тут же заинтересовался глава разведчиков Рилле, бросив взгляд на загадочный текст, – может прочесть его столь же легко, как самое обыкновенное письмо?

– Вот именно.

– Но это же значит… – Теперь уже подался вперед Феахе, пытаясь разглядеть послание в руках у Альвина. Само собой, он ничего не понял из всего этого нагромождения перепутанных букв.

– Это значит, – саэгран протянул руку и поспешно забрал свиток; на его худощавое лицо легла зловещая тень, – что среди нас есть тот, кто способен либо написать, либо прочесть подобное. И этот кто-то отнюдь не желает делиться со мной своим знанием.

– Мой саэгран, позвольте мне провести обыск вещей всех стражей, ночевавших сегодня в лагере, – начал Келльне, но Остроклюв лишь усмехнулся. Он прекрасно понимал, где именно надо искать.

– Нет. – Неллике поднялся. – Изыскания насчет озера и покойника-эльфа свернуть, стражам ничего не сообщать. А с этим, – он показал всем свернутый в трубочку пергамент, – я разберусь сам. Все свободны.

* * *

Все та же вода, тот же берег. Его звали господином Жаворонком, но это было не настоящее имя. Темная фигура в длинном плаще с накинутым на лицо капюшоном застыла на обрыве, вглядываясь в черноту водной глади. Время клонилось к ночи, и вездесущий туман сливался с густыми, как болотная жижа, сумерками, превращая воздух над озером в непроницаемую хмарь. Тот, кто смотрел вперед, умел ждать. Он делал то, что должен, и не испытывал при этом ни колебаний, ни страха.

Связной выдал себя. Кто-то то ли подкупил его, то ли запугал, но сперва он на мгновение болезненно дернул левым веком и лишь после этого сказал нужные слова. В прозвучавшем пароле был скрытый подтекст – наниматель тайно предупреждал его, что связной представляет опасность. Господин Жаворонок убил его. Обыскав труп на берегу озера, он не нашел послания. Тогда ему оставалось лишь избавиться от тела. Идея запутать, заставить Остроклюва поломать себе голову возникла внезапно. Жаворонок раздел мертвого связного, изувечил ему до неузнаваемости лицо ножом, после чего сымитировал канонические следы трапезы легендарного чудовища. Он полагал, что это испугает Неллике, но даже на миг не мог предположить, что все совпадет настолько странным и попросту невозможным образом: оказалось, что Остроклюв уже несколько дней сам занимался тем, что привечал монстра, скармливая ему людей. И теперь он полагает одно из двух: или что кто-то еще приносит жертвы, намереваясь переманить тварь, или Лебедь сам набросился на неизвестно откуда появившегося в лагере чужака. Хотя нет. Этот вариант отпадает: Неллике не мог не учесть, что труп был раздет. Значит, остается только чья-то жертва. Это приведет его к мысли, что кто-то действует за его спиной. Он снова начнет искать предателя!

Это была первая крупная ошибка господина Жаворонка, и ему было за нее мучительно стыдно перед собой. А теперь еще и медальон, который он – как же так вышло?! – проглядел. Остроклюв перехватил предназначавшееся ему письмо. Хорошо еще, что он ни за что не раскроет шифр. Об этом можно не волноваться, но при этом и он, господин Жаворонок, едва не утратил суть того, что скрывало в себе послание. Судьба вмешалась в планы, подставив ему подножку совпадения и подтолкнув в спину подлым стечением обстоятельств… Тщетно сейчас возносить мольбы и бросать проклятия – Тиена пожелала, чтобы случилось именно так, значит, так ей было угодно. Следовать избранному пути всегда и во всем – вот он, залог обретения ее воли. Он следовал.

Хвала богине, глаза ее слуги успели запечатлеть в памяти текст послания, и теперь он может приступить к исполнению следующей части своего плана. Незнакомец в плаще обернулся и бесшумно зашагал прочь сквозь клочья тумана, обходя заросший камышом берег…

Тем же вечером другой эльф стоял на противоположном берегу того же озера. Его рыжие, слегка вьющиеся волосы волнами ложились на плечи, резкие глаза и острый выступающий подбородок вкупе с опустившимися сумерками делали его похожим на какого-нибудь лесного духа, эвива или кахера. Как и все обитатели лесов, дух этот не был ни злым, ни добрым. Это люди любят навешивать ярлыки, как на бутылки с вином, и видеть вокруг вечную борьбу великого добра с не менее великим злом. Лес же живет совсем по другим законам. Есть охотник, и есть добыча. Есть семья, и есть Дом. Есть пища, и есть тот, кто ею скоро станет. Все просто – проще не бывает. Странно, что это не всем понятно, словно тем зайцам, которые так и норовят уйти прочь с лисьей тропы. Им ли не знать, что лисица хитрее их и только того и ждет.

Но если в исходе противостояния Неллике не сомневался, то во всем остальном сложившаяся ситуация приводила его в тихую ярость – предатель, один из его ближайших соратников, был все еще жив. Эта презренная тварь еще дышала и продолжала путать его планы, отравляя тем самым ему жизнь. Больше всего на свете саэграну хотелось убить всех шестерых, пусть даже пятеро из них окажутся невиновны. Злость эта полыхала в его душе, не находя выхода, ведь внешне он оставался спокоен и вежлив с каждым из них. Останавливало одно – именно такой исход будет означать полную победу его врага. Не того, что затаился рядом, а другого – истинного. Нет, он не безумец, чтобы отрубить себе обе руки, оставшись ни с чем. А значит, назойливую мышь все же придется выманивать из норы, вместо того чтобы обрушить на нее весь холм целиком.

Мотив. Мотив! Только сейчас Остроклюв понял, что начал действовать не с той стороны. Весь день он пытался спровоцировать изменника, заставить его совершить неверный шаг и тем самым выдать себя. Но этот путь зыбок – под подозрение неизбежно попадают другие, не все из стражей действуют безупречно, почти каждому есть, о чем сожалеть и что от него скрывать. У настоящего предателя, в отличие от остальных, должна быть причина. С какой стати кому-то из старших стражей его предавать? Ненависть? Зависть? Личная неприязнь? Смешно. Подобное не возникает на пустом месте, он бы почувствовал изменения в отношении к себе с чьей-либо стороны. Богатство? Власть? Да что вообще мог пообещать эльфу теальский баронишка, судьба которого уже предрешена? Если предатель не полный болван, то пойти на посулы правителя людей он не мог. Любой Дом из Конкра с легкостью может предложить ему больше… Да! Вот же он, ответ!

Остроклюв даже прошептал слова благодарственной молитвы Тиене за ниспосланное разуму просветление. Теперь кое-что вставало на свои места, как нужные куски цветного камня в разбитом панно. Изменник предал его, но вовсе не Танкреду Теальскому. За спиной негодяя стоит кто-то из лордов Конкра. Кто-то, чей посланник и попал на обед к Черному Лебедю этой ночью! Это была вовсе не жертва, хоть отсутствие одежды и нанесенные птицей раны ввели его стражей и его самого в заблуждение.

Усмешка исказила утонувшее в сумерках худое лицо. Понять своего врага – уже наполовину победить его. Эльф поддел ногой одинокий камень и пнул его в застывшую воду. Тот плюхнулся почти беззвучно – странно, по антрацитовой глади и не подумали расходиться круги.

За 7 дней до Лебединой Песни

Окраина леса Утгарта, деревушка Тирсби. Баронство Теальское

Под угрюмыми сводами деревенской часовни было непривычно тесно. Люди стояли и сидели на лавках настолько плотно, что детей приходилось брать на руки, дабы вместить всех желающих. Часовня внутри представляла собой вытянутый прямоугольный неф, оканчивающийся скругленной восточной частью – апсидой – и выступающим из нее венцом трех капелл, в каждой из которых во мраке застыли статуи святых: Бриниана Праведника, Трейве Меченосца и Джона Мученика. Под сводами царил сумрак; свет масляных лампад и свечей был не в силах его развеять, а кадильницы и вовсе не горели, лишь тлея и заполняя часовню запахом священного ладана. Два ряда по восемь толстых колонн проходили от врат и притвора до восточного фронтона и пресвитерия, помогая стенам удерживать покатую черепичную крышу, которая регулярно давала течь и требовала ремонта. В Ронстраде храмы чаще всего посвящались Хранну, покровителю королевства, этот не был исключением, поэтому над его входным портиком располагался барельеф в виде меча, направленного клинком вниз и обвитого колючим стеблем розы, а на каменном постаменте алтаря возлежали символы бога-воителя: ритуальный меч, удивительно походивший на настоящий боевой, но вырезанный из вяза, и чаша-потир с клубящейся в ней бледной дымкой; оба предмета тонули в ковре из розовых лепестков.

Немолодой приходской священник из Тирсби, отец Тилл, подчиненный дайканской епархии и тамошнему епископу Генриху де Бизу, служил здесь ежедневные мессы, по мере сил своих неся слово божье в темные крестьянские души, благословляя, охлаждая людские сердца или же, напротив, разгорячая их для праведных деяний. Сейчас же проповедник не выглядел готовым поделиться с деревенскими жителями своим бесстрашием и искренней верой в то, что бог защитит и оборонит, поскольку нельзя разделить с кем-нибудь то, чего не имеешь сам.

Обычно прихожане расходились сразу после вечерней службы, но сейчас люди отчего-то не торопились идти по домам и продолжали сидеть, словно ждали от отца Тилла еще одной проповеди. Священник только что закончил вечерню словами отпуста, прощального благословения, но никто из прихожан не двинулся с места, все по-прежнему молча взирали на застывшую подле дубового пюпитра фигуру в черной рясе. Тот небольшой участок пресвитерия, где лежали на постаменте бессмертные символы Хранна, являлся самым освещенным местом в часовне – лампада, свесившаяся на цепи со сводов, походила на комок света, притягивающий к себе немигающие взгляды, словно насекомых в ночи.

– Дети мои, примите благословение отца нашего Хранна, да защитит он всех вас! Меч и Роза! – Голос священника дрогнул. Невзирая на канон, он решил еще раз попрощаться с прихожанами, ведь как любил поговаривать его преосвященство Генрих Дайканский: «Слишком много благословений быть не может». – Идите, дети мои. Хранн с вами.

– Примите у меня исповедь, отче! – раздался голос Питера Брека по прозвищу Заплата, башмачных дел мастера из деревни. Что-что, но в грехах каяться, было прекрасно видно, он сейчас хотел меньше всего: в той резкости, с которой прозвучало его прошение, нельзя было не уловить страх и острое желание найти повод, чтобы задержаться под священными сводами. Рядом с пожилым мастером сидели его жена, дородная женщина лет сорока, и трое детей. Младшему из мальчишек было не более десяти лет, старшему – почти пятнадцать.

– Помилуйте, разве сегодня воскресный день или Благая Седмица? – Священник сжал корешок Святого Писания так крепко, что у него даже побелели пальцы. – Час вечерни отошел. Идите, дети мои, идите, не призывайте беду…

– Да что ж вы, не видите?! Он же сам боится! – прокричал кто-то у самых врат часовни.

Там находился притвор, небольшая часть церкви, которую нельзя было пересекать неверующим, оглашенным, различным отлученным, вроде цыган, людям, уличенным в преступлениях, подозреваемым в ведовстве и нищим. В темном проеме входной арки, прислонившись спиной к одной из начальных колонн и опираясь на кривой ивовый посох, стояла высокая фигура; на голове ее высилась остроконечная шляпа с широкими полями, которую говорившая даже не подумала снять, когда переступала порог святого места. Отец Тилл недовольно поморщился, не в силах скрыть своих чувств. Так вести себя в божьем храме могла только Полли Уэнелли по прозвищу Кривая Ива. Все знали, что, потеряв мужа под Дайканом, эта молодая женщина утратила и всякий стыд: не расчесывала волосы, намеренно пугала деревенских детей жуткими россказнями, разводила черных котов, говорят, что даже якшалась с лесными духами и промышляла наговорами, в общем – ведьма. И куда только старейшина смотрит?!

– Что ты такое несешь, женщина?! – возмутился рыжебородый Том Греммер, человек набожный и состоятельный: одних коров у него три, а уж коз и баранов – так по десятку. С пятью малыми детьми все хозяйство сам держит – жену-то, говаривают, сгнобил, работать заставлял с утра до ночи, она и сбежала от него, бедняжка, в Страну-Без-Забот, мир ее праху. Впрочем, может, ничего такого и не было, а померла его Хелен от лихорадки болотной. Зависть людская, она и не такое придумает.

– Что я несу? – ядовито скривилась Полли, исказив свое довольно симпатичное лицо. – Да то и несу, что только выйдет из лесу кошмарное лихо, так Храннов хлыщ в свой погреб-то и залезет и там вином монастырским зальется по самые уши! Позабыв, к слову, обо всех вас… его детях…

– Уймись, ведьма! На святого человека клевещешь…

– Клевещу? А вы спросите, отчего его так качает прямо с утра, уж не сам ли Хранн Всеблагой под руку слугу своего подталкивает да духом хмельным из его уст святых-непорочных на люд честной дышит?

– Не богохульствуй! – грозно, как ему самому показалось, пристыдил нахалку святой отец. – Вера моя крепка, как и рука, коей, Хранн свидетель, не дрогнув, отряжу тебе Семнадцать Шипов Розы[7] за такие слова!

– Ишь ты, раскипелся, точно котел на огне! – не унималась Кривая Ива.

Народ в храме зашушукался – в прежние дни мерзавку бы живо поставили на место, но сейчас многим здесь казалось, что есть в ее словах изрядная доля правды.

– Не дрогнув, говоришь, отче?..

– И то верно, – поддержал ведьму Питер, – чудища богомерзкие по окрестностям рыщут, из лесов вышедши, а церковь наша, да простит меня милосердный Хранн, даже грехов добрым чадам своим отпустить не желает, прогоняет из стен своих… Ведь сказано было, что «Дом божий – убежище для любого страждущего»! Где еще укрыться от кошмаров лихих, как не здесь?!

Словно в подтверждение его слов откуда-то с улицы, кажется, со стороны леса, раздался одинокий тоскливый вой. Все до единого прихожане стали торопливо осенять себя знамением Хранна, некоторые дети заплакали, а священник настолько сжался от страха, что почти слился со своим пюпитром. Святое Писание он вжимал в грудь, точно щит.

И только острая на язык ведьма расхохоталась:

– Чего ж вы трясетесь, как огоньки свечей на ветру? Аль нет уже ему веры, защитничку вашему? – Длинный палец с острым ногтем ткнул в святого отца. – А ведь то воют еще не сами Твари-из-Ночи, жуткие и злобные, а простой серый волчище, блуждающий по лесу.

– А тебе что за прок нас стыдить, окаянная? – Мэри, жена Питера, поднялась с лавки и уперла руки в бока. – Неужто сердце твое черствое сжалилось над нами? Хочешь помочь своим колдовством от нечисти коварной? Вот уж не поверю!

– Одумайтесь, дети мои! Ибо сказано в Святом Писании: «И да не примут сил других ваши души, отвернувшись от церкви, – тут же продекламировал отец Тилл, недвусмысленно указывая на ведьмины посулы, – а того, кто ввести вас во грех возжелает, отриньте, ибо яд – слова его!»

В подтверждение своих речей священник высоко поднял над собой ритуальный меч. Народ почтительно закивал и вновь стал осенять себя святым знамением.

– Вот уж не было печали! – оскалилась ведьма. – Нужны вы мне! Не видела от вас помощи раньше ни мне, ни семье моей, покудова сама всех не схоронила. И сло́ва доброго не дождалась от вас, проказа на ваши головы! Но теперь-то и за вами пришли. Всех заберут…

– Ну все, хватит! – На ноги поднялся старейшина деревни, а кроме того, кузнец, Уильям Горт, истинный гигант с кулаками под стать плечам, и, расталкивая других, двинулся к молодой ведьме.

Остальные прихожане одобрительно зашумели – слушать Полли Уэнелли и ее угрозы им было не менее жутко, чем ожидать приближавшейся ночи, когда темная сила из древнего леса Утгарта вновь выйдет на деревенские улицы и начнет творить свои злодеяния. Кошмар повторялся вот уже третий день. На первое утро нашли на улице мертвыми двух несчастных, Тима Блейона и его молодую жену. Они лежали в лужах крови, их тела были жутко истерзаны: у Тима была оторвана голова, а у его супруги – обе ноги. Недостающие части валялись в грязи в десятке шагов от них. Дверь в доме покойных была распахнута настежь – бедняг тащили по мокрой земле. Судя по виду ран, все это сделал огромный зверь, но ни волк, ни медведь не смогли бы так подкрасться и совершить что-нибудь подобное, не оставив никаких следов. Поэтому каждый из деревни искренне считал душегубов демонами.

На вторую ночь жертвой неведомых монстров стал Бертрам-охотник. Тут уж теория с диким зверем совсем отпала. Не могло неразумное животное сперва открыть ворота ограды вокруг дома, а затем и запертую на засов дверь самого дома. Старик был найден на полу, а все его конечности были отделены от тела и лежали, аккуратно разложенные в нескольких дюймах от причитающихся им мест. Печень его была кем-то выгрызена, и снова ни следа убийц. Но теперь всему ужасному происшествию был свидетель. Единственная дочь охотника, Салли-Прикуси-Язык, спрятавшаяся в погребе, видела тварей, но от пережитого ужаса за одну эту ночь и поседела, и говорить разучилась. Никто так и не смог узнать, кто это заявился к ним в дом.

И все это не считая еще трех человек, которые сгинули в лесу. Товарищ старейшины, кузнец из Кэт-Уиллоу, соседнего поселения, рассказал, что и у них люди пропадают, и в других деревнях, что близ леса Утгарта, тоже. Страх надежно поселился в душах крестьян. Детей даже днем не отпускали никуда одних, многие забросили свои привычные заботы и не казали носа из дому. Но чего таить, все понимали: двери и засовы тварям не преграда.

– Да только знаю я, что это за лихо лесное! – выкрикнула ведьма, уже пятясь к выходу. – И помяните слова мои: прочь все бегите, покуда целы! И не помогут против твари жуткой ни вилы, ни топоры! Порождениям ночи не страшна сталь простая. Надежда только на стрелы серебряные! А молитвы… ими только крыс и мышей глухих изгонять.

Полли Уэнелли скрылась за дверью, а растревоженный народ все не успокаивался. У ведьмы хватило храбрости высказать то, о чем остальные в страхе молчали: Хранн вовсе не защитит их. А ночь уже лилась в проем церковных врат вместе с туманом. Скоро… очень скоро…

– Мама, мне страшно, – прошептала девочка десяти лет.

Мать принялась гладить ее по голове, утешая.

– Не плачь, дитя, – попытался успокоить ребенка кто-то рядом. – В храм божий не войти прислужнику зла! Ведьма просто пугает. Она злая, малышка, потому что ее никто не любит.

– А ежели она все же права? – засомневался Питер, прижимая к себе детей. Те уже рыдали в голос. – Как бы безумные угрозы Кривой Ивы не оказалось правдой! Нам нужно оружие против тварей…

– Нет у нас серебряных стрел, даже ложки серебряной, и той – нету! – в отчаянии воскликнул зажиточный Йон Бреннен, у которого-то как раз серебро и водилось, да только тратить его из-за слов какой-то ведьмы рассудительному человеку отнюдь не хотелось.

– За солдатами надо послать! К самому барону идти! – предложил однорукий ветеран Хоган, служивший в молодости в теальской страже. Как руку-то потерял, так со службы его и прогнали, но прежней выправки бывший вояка не утратил, и лучше него в военном деле в деревне никто не смыслил. – Пришлет господин Танкред нам с десяток своих арбалетчиков, да лукарей два с половиной десятка, и все – нет больше лиха лесного!

– Так солдаты же не так просто придут, – возразил Йон. – Как на постой встанут, так всей нашей деревне и разорение. Кур порежут, коз, баранов зажарят и сожрут! Людей из домов повыгоняют! Солдаты – они хуже тех орков! Прячь от них потом наших дочерей и те крохи, что у нас есть… Чего захотят, то и отнимут!

– У некоторых и того нет, что у тебя… – скривился его сосед, Персли Уэйб, у которого все хозяйство – крохотный огород да пара гусей. – Отдать солдатам гуся или помереть от лап неведомых тварей? Да я первый избавителю того гуся зажарю…

– Да полно вам, может, обойдется еще, – прогремел старейшина: как и все кузнецы, он больше верил в ковкость металла, чем в бабкины сказки. – Небось то разбойники по лесам рыщут. Страхом решили народ взять. Негодяи из шайки Серого Ренти.

– Да что им от нас надобно, разбойникам-то? – вскинулась Мэри, жена башмачника. – Взять у нас, почитай, нечего, вот в Теале – дело другое…

– А то и ждут лихие люди, что мы в храме всю ночь просидим, а они тем временем по нашим домам, хлевам да птичникам пройдутся! И ведьму эту, видать, они к нам подослали! – Вдовец Том Греммер поднялся на ноги. – Вы как хотите, соседушки, а я домой пойду, на засовы запрусь и целее буду! А утром детей к тетке отправлю в Кэт-Уиллоу, да, может, и сам ее навещу…

Том и его дети пробрались через толпу и вышли из часовни, за ними потянулись другие – почти половина прихода. Пока спорили, туман лишь стал гуще, ночь уже полностью вступила в свои права, а на небе взошла луна. Тощая и бледная, что блин, раскатанный на ведьминой сковороде и сбоку надкушенный чьей-то пастью.

– Идите с Хранном, дети мои, – тихо напутствовал уходящих отец Тилл уже в третий раз. Но теперь он уже и сам был не рад, что люди расходятся – а что, если заглянет то зло посреди ночи в его келью? Уж больно страшно было смотреть на изуродованное тело бедного Тима Блейона и трупы других бедняг. Точно он до сих пор глядит на тех мертвецов – так и стоит весь ужас перед глазами! Тут уж одним потиром вина не обойдешься, три-четыре надо бы нацедить, только чтобы уснуть.

Бо́льшая часть прихожан вышла, в храме осталась лишь горстка людей, продолжавших неистово молиться. Все опустились на колени. Святой отец спустился со своего возвышения и подошел ближе, двумя руками сжимая ритуальный меч крестовиной вверх. Повернувшись к алтарю лицом и встав на колени, он присоединился к молитве. Он знал, что так поддержит этих людей, да и самому подле них было не так страшно. Когда рядом с тобой кто-то дышит, когда ты чувствуешь его тепло и слышишь его шепот, то и страх делится на всех. Слова защитной молитвы звучали в полупустом нефе, освещенном дрожащим светом немногих оставшихся гореть свечей:

– Хранн Всеблагой! Снизойди к чадам Своим, грешным! Помоги нам, недостойным сынам Твоим, избавь от наветов вражьих и от темного колдовства, ведовства, чародейства и от дум лукавых, да не возмогут они причинить никакого зла. Хранн Защитник, светом сияния Твоего сохрани нас на утро, на день, на вечер, на сон грядущий и силой благости Твоей отврати всякие злые напасти, силу нечистую и демонское искушение. На то есть воля Твоя – навеки и впредь. Меч и Роза.

И молитва действовала! Хранн снизошел, несмотря на злобные ведьмины посулы! Пока не отзвучали слова обращения к богу, и вправду ничего дурного не произошло. Но вот только стоило им затихнуть…

Откуда-то с улицы долетел душераздирающий крик. Затем второй. Этот уже превратился в непрекращающиеся безумные вопли. Длились они целую минуту, никак не меньше. Кричала женщина, сначала от ужаса, а затем от боли. После чего все опять стихло, словно ничего и не было. Отмучилась…

Отец Тилл первым опомнился и кинулся к вратам часовни – они же были до сих пор открыты! Дрожащими руками он затворил створки и стал запирать ржавые засовы, но те не поддавались. В конце концов, помянув несколько раз Бансрота (приняв грех на душу!), ему удалось совладать с непослушным железом. Прихожане – всего полтора десятка, среди которых были женщины и дети, – в ужасе прижались друг к другу, шепча молитвы.

– Молитесь! Молитесь! – только и смог сказать священник.

Язык его онемел, словно святой отец только что выпил терпкой хмельной настойки, коей славилась на всю округу та самая злокозненная ведьма, что приходила сегодня в храм. Предупреждала… О чем же она предупреждала?

– Хранн Всеблагой! Снизойди… – начала маленькая четырехлетняя девочка с заплаканным лицом.

Она еще не слишком хорошо понимала значения всего того, что говорила, но чувствовала, что именно эти странные заумные слова, которым учила ее мать, – то единственное, что нужно сейчас сказать.

И тут раздался жуткой силы удар в двери. Створки дрогнули, но устояли.

– Помоги нам, недостойным…

Со второго удара врата не выдержали и рухнули, засовы отлетели прочь, словно сплетенные из ивовых прутьев. Свечи погасли все как одна, задутые налетевшим порывом ветра.

– Избавь от наветов вражьих…

С ужасом, застывшим в глазах, святой отец поднял перед собой ритуальный меч – жалкая деревяшка, что она могла против…

– И от темного колдовства…

Удар блеснувших когтей разорвал тело священника пополам, кровь окропила пол и колонны.

– Да не возмогут причинить никакого зла…

Разломанные на куски лавки и скамьи с грохотом полетели в стороны, люди зашлись в обреченных криках и плаче…

– Отврати всякие злые несчастия…

Все тише и тише звучали слова молитвы, вопли боли и предсмертные крики заглушили все.

– Силу нечистую и демонское искушение…

Того, что ворвалось в храм, ничуть не смутили святые символы или мнимая людьми неприкасаемость дома божьего. Вряд ли оно просто хотело есть, скорее звериное сердце горячил вид крови, а душу жгла жажда убийства.

– На то есть воля твоя…

Губы девочки еще шептали, но она уже была мертва…

– Меч и Роза, – раздался хриплый голос, принадлежавший ворвавшейся твари.

За канонической фразой последовал дикий хохот, походивший на скрежет металла по камню, – монстру показалось весьма остроумным и логичным завершить молитву ребенка. В опустившейся после на часовню полной тишине кто-то негромко рычал и отвратительно чавкал.

За 8 дней до Лебединой Песни

В лесу Утгарта, неподалеку от Теала

Погожим осенним днем две фигуры неспешно шли вдоль заросшей кустарником лесной опушки, оставив позади одинокий каменный особняк, пристроившийся в низине неподалеку от уходящего на север тракта. Один из путников кутался в черный плащ, укрывавший его с головы до пят, другой был облачен в красную бархатную мантию заклинателя огня. У первого из-под плаща выступали ножны с мечом, а за спиной висел сложносоставной лук в черном чехле. Он уверенно и даже несколько расслабленно ступал высокими сапогами по мокрой после недавно прошедшего дождя траве. Второй выглядел безоружным, да и вовсе одетым не по погоде – похоже, он и не собирался сегодня бродить по лесу в своих роскошных туфлях из нежно-алой кожи молодого грифона. Ему было зябко.

– Не желаете ли все же проследовать в мое поместье, господин Жаворонок? – еще раз повторил свое предложение Огненный Змей. – Там мы могли бы поговорить в более… гм… уютной обстановке.

– Благодарю, лорд Танкред. – Эльф предпочел вежливо отказаться, свернув между делом с опушки в урочище, дальний край которого терялся в непроглядной чаще. – Птице, знаете ли, тесно даже в самой роскошной клетке. Куда как приятнее пройтись по осеннему лесу, вы не находите?

Танкред скривился – он отнюдь не разделял мнения своего спутника о пеших прогулках. Ветви деревьев, протягивавшие к его лицу свои корявые лапы; поваленные и поросшие осклизлым мхом стволы; выглядывавшие из пестрого лиственного ковра вездесущие корни – ничего более неприятного, чем ежеминутно цепляться подолом бархатной мантии за коряги и сучья, сейчас он не мог себе даже представить. Очередная ветка немилосердно хлестнула барона по щеке, чудом не попав в глаз. Огненный Змей вскрикнул и вполголоса выругался, уязвленно отметив снисходительно-насмешливую улыбку на эльфийском лице. Отчего-то всем остроухим, куда ни плюнь, доставляет немалое удовольствие ставить его в неудобное положение. Видимо, такова сущность их прогнивших от лживого благородства и приторной учтивости душ.

– Хорошо, я с удовольствием составлю вам компанию. – Танкред чуть слышно прошептал слова простого заклятия, и тут же окантовка его мантии чуть приподнялась над землей.

С этого момента алая ткань, словно наделенная собственной волей, стала избегать не нужных ей стычек с коварными сучьями. Идти стало заметно легче. Если бы еще не эта сырость под ногами, проникающая даже сквозь плотную кожу остроносых туфель…

– Я продолжаю следить за действиями Остроклюва в соответствии с нашим с вами договором, господин барон, – произнес эльф, после чего сделал паузу, предоставляя Огненному Змею возможность задать все интересующие его вопросы.

– Нападения на лесников и охотников – его рук дело? – спросил Танкред, вспомнив последний доклад своего главного ловчего, старого Турка.

– Думаю, да. Пока что это отдельные вылазки с целью скрыть от вас местоположение лагеря.

– Целесообразно ли продолжать эти пустые траты моих людей?

– Чем дольше он будет уверен в своей неуязвимости, тем лучше. В противном случае саэгран скорее всего перейдет к тактике террора, тогда окрестности леса Утгарта могут и вовсе обезлюдеть, – предупредил господин Жаворонок. – Хочу вам напомнить, что Остроклюв пришел сюда надолго. Этот его лагерь – вовсе не временная стоянка, скорее операционная база будущей армии вторжения, и аппетиты Черного Лебедя с каждым днем будут расти.

– Чего он добивается этим? Должен же у него быть некий план действий…

– Изначально лорд Найллё хотел войны между Конкром и Ронстрадом, глава Дома задумывал эту вылазку как грандиозную провокацию, но с Хоэром вот уже несколько дней нет никакого сообщения, причем с недавних пор я склонен подозревать в причинах такого состояния дел самого саэграна. О планах Остроклюва мне почти ничего не известно, я могу только догадываться, что они несколько разнятся с намерениями лорда.

– Мы можем сыграть на противоречиях Неллике и его лорда? – поинтересовался Змей.

– Очень сложно, – ответил эльф. – Я уверен, что их планы хоть и могут отличаться в деталях, но ни один из этих двоих не станет вам другом, лорд Танкред. Пытаться передать весть в Хоэр или Конкр сейчас будет означать выдать себя – Остроклюв и так полон ненужных подозрений. – Господин Жаворонок остановился, что-то разглядывая у себя под ногами. – Он несколько раз за эти дни пытался спровоцировать меня. Он точно знает, что кто-то из ближайшего окружения его предал.

– Но разве вы не обезопасили себя, как говорили мне в прошлый раз? – искренне удивился Танкред. – Я полагал, что та голова, присланная мне в подарок, высказалась весьма красноречиво…

– Он ошибся, и он знает это, – эльф резко повернулся и посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Он больше не желает выставлять себя дураком. Этот эльф еще опаснее, чем вы думаете, лорд Танкред. Ал Неллике – из тех, кто всегда завершает начатое, он не щадит никого: ни врагов, ни друзей. Остроклюв не отягощен излишними проявлениями благородства и без колебаний ударит в спину или добьет упавшего. Но в первую очередь он расправляется с теми, кто плетет заговоры против него самого. Я рискую больше, чем вы, но, можете мне поверить, вашу судьбу он уже для себя решил.

– В таком случае как так случилось, что вы ведете свою игру против него? – даже не думая реагировать на угрозы, прищурился Змей.

– Не будем вдаваться в мои причины, – эльф отвел взгляд и вновь зашагал вперед по едва заметной тропе меж корней высоких кленов. – Вам достаточно знать, что провал его планов в моих интересах.

– А его смерть?

– Она желательна, но это не основное. Если бы смерть одного саэграна могла все решить, мой покровитель избрал бы этот путь. Необходимо избавить эти земли от самого присутствия гостей из Хоэра. Насколько я понимаю, в этом ваши цели совпадают с моими.

– Вы полностью правы, господин Жаворонок, – поддержал Танкред, – и позвольте поблагодарить вас за откровенность, я очень ценю это. Чтобы победить наших врагов, мы должны полностью доверять друг другу.

– Оставьте свои комплименты для дамских ушей, барон, – нахмурился эльф. – Помните, я просил вас об одной услуге?

– Конечно, – кивнул Змей. – Вы принесли образец?

– Да. Вот он.

Господин Жаворонок раскрыл ладонь и протянул вещь Танкреду. Барон осторожно взял ее и с неподдельным интересом принялся разглядывать. Это был голубоватый кристалл правильной формы размером не больше мизинца, на гранях которого искрами переливался солнечный свет. При всей своей кажущейся прозрачности это было отнюдь не стекло – поднеся кристалл к глазу, Огненный Змей ничего не смог разглядеть сквозь него, как будто по мере приближения внутри таинственной драгоценности вырастал непроглядный мрак.

– Так вот что используют ваши ведьмы для своего колдовства, – проговорил Змей. – Занятная вещица…

– Не пытайтесь исследовать его колдовские свойства, барон, – усмехнулся эльф. – Все-таки это не настоящий кристалл, а очень хорошая копия. К несчастью, у меня всего один такой.

– А сколько нужно? – Танкред тут же утратил интерес к поддельному артефакту. К его разочарованию примешивалось и раздражение: бансротовы эльфы опять провели его – он-то рассчитывал на настоящий кристалл!

– Полагаю, в ларце у Неллике их может быть не менее трех сотен. Лучше сделать четыреста, чтобы с запасом.

– И тогда вы сможете подменить их… – Танкред даже потер руки от удовольствия, – тем самым лишив своего господина всей мощи магии времени. Это звучит весьма многообещающе. Но… Куда вы денете настоящие кристаллы? Я мог бы заплатить вам за каждый…

– Не пытайтесь делать мне подобных предложений, лорд Танкред, – холодно остановил его эльф. – Для вас неважно, куда они уйдут. Достаточно того, что в нужный момент у Остроклюва их не будет.

– Конечно-конечно… – Танкред поспешил сделать вид, что на все согласен. – Четыреста безделушек, говорите? Я вам их предоставлю.

Черный берег. В лесу Утгарта

Смотреть в глаза зверю может не каждый. Конечно, если этот зверь не ваша домашняя кошка, уличная собака или пугливая мышь, на пару секунд выглянувшая из-под скрипящей половицы. Если это настоящий зверь, именно Зверь с большой буквы, не признающий правил и не чтящий никаких законов, то без страха смотреть на его оскаленную пасть может лишь равный. Или безумец, что часто одно и то же. А чтобы беседовать с медведем, находясь на расстоянии удара его когтей, нужно быть умалишенным в крайней степени. Кажущаяся неповоротливость этого хищника не должна вас обманывать – при всей своей огромной массе он невероятно проворен, а в рывке – быстр и неостановим. Не стоит уповать на оружие и доспехи – какими бы прочными ни были ваши латы, они не спасут от медвежьих объятий. Ни один клинок не позволит вам нанести зверю рану, достаточную для того, чтобы убить его на месте. Даже будучи смертельно раненным (сраженный идеальным ударом в голову, сердце или позвоночник), медведь все равно успеет убить вас. В общем, если вы имели несчастье оказаться лицом к лицу с бурым лесным хищником, спасти вас может лишь чудо.

Неллике Остроклюв стоял напротив не одного – двух зверей, в одиночку встретив их на залитой солнцем поляне, что находилась севернее эльфийского лагеря. Стройные сосны поднимались ввысь по уходящему вдаль холму, перемежаясь со сбросившими летнее платье дубами и кленами; усыпанная листьями и хвоей земля уже почти лишилась травы, а низкорослый кустарник – зелени. Громадные туши медведей находились на расстоянии двух футов от саэграна, их бурые шкуры лоснились от росы, могучие лапы угрожающе разрывали когтями землю, а косматые морды то и дело резко поворачивались в стороны, словно властелинам леса что-то сильно мешало и, помимо прочего, приводило в безумную ярость.

– К чему эта мерзость, эльф? – прорычал один из медведей, угрожающе приподнявшись на задних лапах и тут же опустившись обратно. – Эта бансротова петля на моей шее… Аэгхррр! Я не вижу ее, но чувствую, что она есть!

– Всего лишь простая мера предосторожности. – Неллике демонстративно погладил ребристое стальное кольцо на указательном пальце, от чего у первого из медведей из горла вырвался хрип, а лапы забились, словно у юродивого в припадке. Эльф тут же отпустил руку и многозначительно улыбнулся – могучему зверю сразу стало легче дышать. – Ведите себя прилично, друзья мои, и я не стану использовать эту силу. И верно, к чему эти никому не нужные угрозы, друг Уриг?

– Ты нам не друг, эльф, – злобно прорычал совсем еще недавно судорожно хватавший пастью воздух оборотень.

– Друзья так не поступают, – подал голос второй из эгаров, Гарт.

В его голосе было меньше рычания и больше, как могло показаться на первый взгляд, рассудительности и благоразумия. Впрочем, на самом деле они не так уж и отличались друг от друга, эти двое братьев-медведей: показная ярость Урига была не менее фальшивой, чем покладистость Гарта – и тот, и другой, не задумываясь, вонзили бы когти в спину эльфу, если бы Остроклюв оказался настолько глуп, чтобы предоставить своим протеже подобную возможность. В то же самое время они понимали, что пока что эльфы нужны им, так же как и они сами нужны эльфам. Но запас прочности у этого странного союза был не слишком велик.

– Мы тебе не какие-то безмозглые твари, – добавил Уриг, – нам по три сотни лет, и мы не позволим…

– Вот именно, вот именно, – перебил его эльф, продолжая улыбаться. Выражение его лица и расплывшиеся в усмешке губы раздражали эгаров, и саэгран прекрасно осознавал это. – Будь вы обычным зверьем, я бы не утруждал себя разговорами, а попросту посадил на цепь. Зная повадки зверя, его реакцию всегда можно предугадать, но вы – случай особый.

– У нас с тобой уговор, – угрюмо напомнил Гарт.

– Который ни к чему вас не обязывает, не так ли? – задав вопрос, Неллике вовсе не собирался дожидаться ответа. – Это мы, эльфы, чтим соглашения, вам же для уважения не помешает и копье в брюхе…

– Мы уважаем твою силу, Остроклюв, – опустил морду Уриг, – мы не станем нарушать договоренность.

– Вы хорошо поработали в деревне, в этой… Тирсби. Мне докладывают, что по всей западной окраине леса крестьяне покидают свои дома. – Саэгран перевел разговор на другую тему, и медведи несколько успокоились. – Большинство бежит в страхе, бросая огороды, имущество и скот. Я отдал приказ поджигать опустевшие деревни. Очень скоро мы очистим лес от людей.

– Нам это по нраву, эльф, – удовлетворенно прорычал Уриг.

– Как мы и условились, – добавил Гарт, – тебе – страх, нам – лес. Никто больше не станет пугать зверей, ставить капканы и рубить деревья. Никто из двуногих не зайдет в нашу чащу…

Эльф вновь улыбнулся, доверчивость эгаров его порой поражала – при всей своей свирепости они напоминали детей: злобных, обидчивых и наивных.

– Мне только непонятно, почему вы сами не могли очистить лес от этих пугливых крестьян? – поинтересовался Неллике.

– Мы могли, – рыкнул Уриг.

– Мы хотели, – подтвердил Гарт, – но на место крестьян пришли бы солдаты. Большой человек из высокого замка прислал бы своих стрелков, прислал бы мерзких магов с их молниями, мороками и огнем…

– По нашим следам пустили бы охотников, злющих псов, быстрых коршунов…

– Люди бы засыпали тропы острым железом, а лес – подожгли…

– Нас бы выследили…

– Нас бы нашли, нам бы пришлось бежать и скитаться…

– Но мы знаем, что ты победишь человека из замка, и мы пойдем за тобой, потому что с тобой пришла сила…

– Но этот лес ты оставишь нам…

– Хватит, – грубо прервал поток их красноречия эльф, – возможно, я больше поверю в ваши мотивы, если вы скажете, за что ненавидите большого человека из замка.

– Эльф мудр и видит медвежьи души насквозь, – прорычал Уриг.

– Эльф знает о нашей старой ненависти, – согласился Гарт.

– Этот большой человек – ужасный человек. Его называют Змеем.

– Он коварен и злобен, как тысяча рыщущих демонов из пламенной бездны.

– Он устилает полы в своем замке медвежьими шкурами!

– А медвежье мясо он ест на завтрак!

– И запивает медвежьей кровью, отчего и живет так долго!

– Говорят, что если медведь только посмотрит ему в глаза, так сразу окаменеет.

– А наши имена он вырезал алыми буквами на своем жутком котле, в котором варит страшное зелье…

– Что это за чушь?! – Неллике слушал и все больше не верил своим ушам, пока истина не открылась ему – треклятые звери вздумали потешаться над ним!

Да уж, эгары умели преподносить сюрпризы – нельзя принимать их за обычных лесных тварей, ни на секунду нельзя. Саэгран всмотрелся в оскаленные медвежьи пасти – казалось, они вовсю хохочут над ним. Подслеповатые глазки щурились от презрения – оборотни с лихвой отплатили ему за унижение, преподнесенное им вначале.

– Вам бы двоим в бродячем цирке выступать, – зло процедил эльф. – Говорят, люди ловят подобных вам веселых медведей и дрессируют, заставляя потешать публику. Весьма занятный варварский обычай.

– Аэгхррр!!! – взъярились сразу оба эгара.

Еще немного – и страх перед магической петлей на шее растаял бы в накатившей внезапно ярости, как снег исчезает в ярком пламени костра.

– Не вздумай, эльф! – зарычал Уриг.

– Не уподобляйся злейшим врагам нашего рода – проклятым ар-ка! – грозно добавил Гарт.

– Ар-ка? Говорят, Танкред привечает цыган и раздает им вольности, – усмехнулся Неллике, – не в этом ли кроется ваша истинная причина помогать мне?

– Если желаешь знать, то слушай, – склонил косматую голову Уриг, а Гарт продолжил:

– Жестокосердные ар-ка водят медведей за собой на ярмарках и праздниках на потеху толпе. Медведей! Тех гордецов, кто никогда не склонит головы перед своим врагом, тех, кто властвует у себя в лесу безраздельно! Но эти демоны умеют сломить самого сильного из нашего рода. Сначала пойманного зверя кормят соленой рыбой, затем не дают пить. После чего подсовывают крепкий эль вместо воды, и несчастный хищник вынужден пить это пойло, после чего быстро хмелеет и впадает в беспамятство. Пользуясь его полной беспомощностью, мерзкие ар-ка ломают медведю зубы стальными клещами, с мясом вырывают когти на лапах и продевают в носовой хрящ железное кольцо. Когда зверь просыпается, он испытывает такую боль, что даже не пытается напасть на своих жестоких хозяев. Его душа ломается, а тело продолжает жить, терзаемое страданиями. А эти твари водят несчастного за собой и потешаются! Не произноси их имен перед нами более!

– Выполняйте все, о чем мы условились, и можете перегрызть глотки хоть всем ар-ка в этом Теале, – пообещал Остроклюв. – Мне нужен их страх. Об остальном я позабочусь сам.

– Помни, эльф. Ты обещал нам, – прорычали эгары и неспешно направились в лес, то и дело оборачиваясь и бросая злобные взгляды на стоявшего без движения эльфа.

Лишь только они совсем исчезли из виду, Неллике позволил себе повернуться и зашагал в лагерь.

Глава 4

Верный граф, или Вонзить клыки

Ночь опустилась – не стало дня,

Я умер сегодня – нет больше меня.

Сверкают клыки, как кошмарные сны,

Чью гибель приблизит свет полной луны?

Постой, не спеши ты меня проклинать —

Как будто я сам за себя мог решать!

Сомкнулись зубы на горле моем,

Теперь живу ночью, как раньше жил днем.

Что делать, как жить мне, кто даст мне ответ?

Одно только ясно: ты, друг мой, обед…

«Жалобы оборотня». Страшная сказка

За 9 дней до Лебединой Песни

Восток королевства Ронстрад. Графство Реггерское. Замок Реггер

Худой бледный человек сидел в библиотеке замка Реггер и перебирал книги, разыскивая ответ на свой главный вопрос: «Что со мной?» Лихорадка уже отступила, дав начало неутолимому, все более и более растущему и гнетущему чувству голода, но разум при этом вернул себе способность мыслить хладнокровно. Возникли вопросы, тревожные и страшные. В поисках ответов на них он буквально силой ворвался в архивные помещения замка, до смерти перепугав своим бледным видом библиотекарей. Одному Хранну ведомо, почему они не позвали на помощь охрану, но Дарил Грам уже не мог найти в себе силы возносить хвалу богам. Бесполезные книги отлетали прочь, с раздражением отбрасываемые, а одним довольно-таки увесистым томом уже успел получить господин реггерский архивариус.

Но вот, похоже, то, что нужно: «История неизвестного очарованного».

«Когда-то их были тысячи, я помню те времена… Ночные странники, охотники, убийцы и… властители. Мы охраняли их границы, мы работали на их землях, строили им замки. Когда-то весь север был под их властью. Откуда они пришли, неизвестно, но куда они исчезли, помнят летописи. Легионы Темной Империи прошлись по их владениям, собирая дань крови и с них – господ, и с нас – вассалов. Три десятка замков лежат в руинах с тех давних пор, а простой народ уже не помнит о своих правителях, считая их жалких потомков грязной, отвратной нечистой силой. Возможно, таковыми они и являются. Не мне судить…

Я помню лишь, что под властью Короля всем жилось нормально – не хуже и не лучше, чем сейчас, чем через десять лет или столетие спустя, я уверен. Они были жестоки? Весьма. Они правили огнем и мечом? Несомненно. Они убивали непокорных, жестоко убивали? Бесспорно. Так, спросите вы меня, почему я жалею об их уходе? Отвечу: то, как они правили, ни в какое сравнение не встает с тем, что они давали. Долгие века они защищали людей от агрессивного южного завоевателя. Защищали от нечисти, от драконов. Они щедро награждали, и люди с радостью сражались и умирали за них. Величайшие герои их племени забыты, величайшие их достижения попраны.

Двадцать восемь замков стояло на землях нынешних Срединных равнин. Полусотня мощнейших цитаделей, оплотов Полной Луны, что не пускала на равнину голодных до человеческого мяса северных ледяных драконов и алчных, жаждущих золота и богатств южных, огнедышащих. Именно один из числа вампиров изгнал последнего дракона с равнины в горы. Как это обычно и случалось, доблесть рождается в простых сердцах, а умирает в благородных. Помнится, сам Король сделал героя своим сенешалем, и тот начал новый род. Один из многих, что сгинули бесследно… почти бесследно. Если я вас спрошу, знакомы ли вам такие имена: Райвен Коготь Ворона, Корвин Трезубец, Валлик ван Кирстен, Ллар Вейленс Про́клятый, Эррахия Лишенный… Конечно, нет, ответите вы. И будете совершенно искренни – вы не могли о них слышать, потому что их и нет. Нет для современного Ронстрада, нет для его нынешних обитателей…

А ведь подумать только: их история довольно захватывающа, она холодит кровь, и та, словно почуяв недоброе, течет все медленнее… сердце начинает то подрагивать, то подчас срываться в безудержный бег. О, они были умельцы проделывать такое. Они пили кровь. Да, совершенно верно – глаза вас не обманывают, именно это я и написал. Пили кровь. Наслаждались ею, она давала им жизнь, давала удовлетворение их темным желаниям.

Валленти – называли их тогда. Вампиры – так называют их сейчас. Вот кем были они. Вот кем были наши господа. Благородные сюзерены, лорды-носферату, а над ними стоял сам Король-вампир, могучее существо, сильнее которого не было и не будет в мире…

Итак, те давние имена… Райвен Варлау – он же Коготь Ворона, сотворивший всех прочих. Одних он обратил, другие рождались. Те обращали новых, у тех рождались их вампирские отпрыски, захватывавшие власть над вольными северными танствами на Срединных равнинах… Так появилось королевство, которого упрямо не замечала Темная Империя (делая вид, что подобная ересь, как держава нетопырей, сама по себе невозможна), но не гномы. О, тегли никогда не упускали выгоду, если почуяли ее где-то на грани своего алчного нюха. Они торговали с носферату, они воевали вместе с ними. Чудесное оружие было сковано для наших сюзеренов. А что говорить о латах, защищающих от дневного света? Да, казна Тэриона, ныне разграбленная истинными силами тьмы, была заполнена до краев во многом благодаря Королю Варлау и его лордам.

Корвин Мареш по прозвищу Трезубец – это и есть тот самый сенешаль Короля, изгнавший последнего дракона с равнин в Хребет Дрикха. Самый благородный из валленти – «высших», он всячески поддерживал своих людей. Одаривал их, ценил их, помогал им. Помнил, наверное, как сам вышел из ниоткуда. И хоть он уже тогда стоял выше «живых» (вампиры, даже неблагородные, стояли выше нас на иерархической лестнице Королевства Ворона), все же к нам, людям, он чувствовал странную привязанность.

Как держалось королевство, где правили сотни кровососов и жили тысячи? Откуда они брали столько жертв для своих пиров? Эгину, простые вампиры неблагородных кровей, проживали свои жизни, не многим отличавшиеся от наших: в среднем около ста лет, после чего их тела чахли и усыхали. Монарх запрещал им пить кровь людей, и они питались животной, что не могло не сказаться на их силе, ловкости и… выживаемости. При рождении с ними делали что-то, что унимало в них жажду крови, и мы могли жить с ними бок о бок, в соседних домах, под одной крышей. За века подобного «сожительства» уже никто не обращал внимания на то, у кого в кубке вино, а у кого – свиная кровь. Что же касается благородных, то… люди, бесспорно, отправлялись к ним на стол, но по большей степени это были преступники и различные отбросы. Такого, чтобы посреди ночи в чей-то дом врывались слуги Короля и его лордов и насильно забирали кого-то, не было. Что довольно странно, если учесть их силу и могущество.

Были, правда, и тираны, и сумасшедшие предатели среди них. Самый известный – Лазар Эррахия, которого называли Лишенный. Правил он близ болот, возле западной оконечности Хребта Дрикха. К его замку люди не приближались на сотню миль. Все тракты, ведущие к Агаш-минору, логову тьмы, были вымощены костями и политы кровью, и это не бардовская метафора – все было именно так. Обозленный на себя и весь окружающий мир вампирский лорд был вне закона. Он занимался запрещенным официальными указами обращением, он убивал сотнями и был истинным зверем. На него ходили войной, но победить не могли. Сокрушил его сам Король…

За века правления валленти против них несколько раз поднимали восстания. И люди, и эгину, алчущие власти. Все были подавлены… кровью.

Представьте себе только: весь юго-восток погряз в мятеже, города во власти простых вампиров. Люди поддерживают «грязных», пытаясь и себе урвать куш.

Вдруг посреди одного из городков откуда ни возьмись возникают семеро воинов. Семь фигур, облаченных в черные плащи, у каждого – молодое бледное лицо, светящиеся в ночи глаза, длинные черные волосы, белоснежные клыки… Семеро. Семь самых могучих вампиров после Короля Варлау. Они пришли наказывать отступников и молились тьме, но даже она не спасет, если ты – один из них. Сенешали Короля Райвена не просто убьют тебя, они выпьют тебя досуха, не оставив даже капли крови в твоем теле. И поэтому остерегайся затевать заговоры и поднимать мятежи против Короля-вампира.

Те, кто видел Когтя Ворона в истинной ярости, ничего уже не поведают о своих чувствах… Один из таких случаев был, когда враги убили его любимую Мадалину. Обезумевший от горя и ярости Король казнил двух своих сыновей… Когда он увидел, что натворил, проклял себя на самую постыдную гибель в мире, но Анку, дух смерти, так и не приехал за ним на своей телеге.

И вот, в последней битве, когда все ждали своего Короля, он так и не явился. Легионы Таргеноса Завоевателя сломили, уничтожили армии вампиров и их вассалов-танов. С этого момента началось очень быстрое падение некогда могущественнейшего народа…

А до прихода Великого Легата Империи было время ночных битв. Представьте себе широкую долину, обрамленную лесами, где-то вдали течет река. На небе показалась луна, ветер колышет высокий ковыль… На холм на вороном коне въезжает всадник на коне, в тяжелом облачении. Черная одежда: мантия и плащ; серебряные пластинчатые латы. На лицо опущено забрало в виде клюва ворона – пугающее и вместе с тем завораживающее своей отделкой. В одной руке – длинный прямой меч с гардой в виде крыльев черной птицы, в другой рыцарь сжимает каплевидный щит с рельефным гербом: черным вороном. Воин вглядывается в даль. Ночью он видит превосходно, к тому же светит луна – вся долина залита бледным сиянием, и кажется, что ковыль – вовсе не ковыль, а огромное глубокое озеро, разводимое волнами на ветру.

Вдруг конь вздрагивает – на противоположной стороне долины из леса выезжают рыцари, облаченные в одежды и плащи различных оттенков зеленого, много рыцарей – сотни… На стягах, флажках тяжелых копий, попонах коней и щитах множество гербов, но все объединяет в себе необычный узор в виде волнистого изгиба – символическое изображение порыва ветра – символ династического дома Керге-р’ин, тех, кого называют ар-ка. Завидев рыцаря-ворона, их командиры отдают приказ об атаке. Мелодично и порывисто играет сложный струнный инструмент, и, подзадоривая себя громкими непонятными кличами, рыцари-ар-ка шпорят коней и несутся вперед, к нему.

Всадник с вороном на гербе что-то шепчет, и в тот же миг над его головой в воздухе появляются птицы. Много птиц – сотни, может, тысячи. И все – черные, все – лоскуты непроглядного мрака на фоне ночного неба. Они кружат над ним, издают громкие звуки, ждут чего-то.

Рыцарь-ворон вскидывает меч, и спустя несколько мгновений за ним появляются его всадники. Их семеро. Один из них держит большой алый стяг с изображенной на нем черной геральдической птицей. Слышно лишь, как ткань, громко хлопая, полощется на ветру…

На холм поднимаются все новые рыцари. Все – в черных и багровых одеждах, все облачены в серебряные латы и глухие шлемы с остроклювыми забралами.

Рыцарь-ворон шпорит своего коня и направляет его вниз, в долину, навстречу вражескому воинству, край которого еще не вышел из леса, – там уже идут пешие порядки. Семеро отстают от него лишь на миг, на один корпус коня. Они скачут, а с холма вниз, за их спиной, подобно лавине, несутся ровные ряды бронированной кавалерии…

Картина, достойная холста… Жаль, что ее никто не увидит, хотя, может, конечно, найдется храбрец, который посмеет войти когда-нибудь в Его покинутый опустевший замок.

Теперь нет таких битв. Таких красивых… Каждая битва могла быть воспета в балладе, и она была… Эхо от них – лишь жалкие и грубые гномьи саги да цыганские песни, не способные в полной мере описать всю ту прелесть, все то изящество, с которыми мечи скрещивались с мечами, а от метких ударов волшебного оружия враги рассыпались прахом…»

– Да что же это такое! – Дарил Грам отшвырнул книгу подальше. – Выспренные излияния каких-то подхалимов и лизоблюдов! Где ответ – что делать и как с этим бороться?!

Из множества книг он узнал лишь, что все, что ныне говорят в народе о вампирах, – правда. Почти все… Они боятся солнечного света (как и их предки), они боятся святых деревьев – осин. Никакие храмы, кладбища и прочие «святые» места для них не преграда. Лишь освященная монахами Синены вода способна их обжечь… Из всех металлов нынешние неживые, уподобившись древним владыкам, предпочитают серебро, так как считают, что это кровь луны, которой они поклоняются. Многие верят, что их сотворил сам Бансрот из крови своей матери, пролитой на плиты Гинд-Ракушта, первого людского города, но это лишь одна из версий.

Вампиры способны менять облик, превращаться в летучих мышей, с которыми они всегда чувствовали некое родство. Древние, прожившие многие века, могут облекаться в туман, то есть становиться полуматериальными, если можно так выразиться. Одна из важных вампирских способностей – возможность очаровать. Они могут влюблять в себя взглядом.

Они не умирают от старости, они пьют кровь, они убивают людей… Эти три особенности делают их в глазах простого человека ужасными порождениями болот – нетопырями… А если учесть превращение в летучих мышей и сон в гробу (последнее – чистая выдумка, не имевшая под собой никакой подоплеки – только совсем не уважающий себя вампир будет не то что спать, даже ложиться в гроб!), то нечего удивляться, что наполовину сказочные трактаты охотников на ведьм пользуются славой не меньшей, чем каноны и догмы церкви…

В общем, одни толки, предположения, слухи, занесенные в архивы и трактаты, чьими-то досужими руками снабженные атмосферой кошмара, ужаса и мистики, проиллюстрированные откровенно гротескными и отталкивающими гравюрами, но несущие в себе грош полезной информации…

Сведенные судорогой пальцы с силой вонзились в какой-то древний том, в ярости прорывая обложку. Нестриженые ногти затрещали, ломаясь, но Дарил Грам этого не почувствовал…

– Я принес еще книг, как вы просили. – Худой, как жердь, библиотекарь торопливо (даже слишком торопливо) выложил на стол кипу фолиантов. – Здесь записи времен Тирны, господин Фрост.

Ах, вот оно что! Значит, его здесь знали, поэтому и не выгнали сразу прочь. Повезло, что и говорить. Вспомнить бы еще, когда и зачем он был здесь раньше. И почему под чужим именем. В памяти всплывали отдельные образы и не всегда к месту, а большую часть прошлого как будто задернули тонкой непрозрачной вуалью – вроде стоит только протянуть руку и отдернуть, но… Рука не дотягивается, а воспоминания куда-то проваливаются, уплывая в небытие. Но свое имя он помнит! Хотя… вряд ли оно тоже является настоящим. Осознание этого факта пришло внезапно и заставило пальцы, спешно листающие принесенные бумаги, предательски задрожать.

– Бансротова лихорадка! – яростно воскликнул человек с болезненно бледной кожей. – Где же ответ?!

Испуганный библиотекарь поспешил удалиться, шаркая старой обувью по дощатому полу. Дарил взял в руки очередную книгу. В тот же миг наружу выпал клочок бумаги, заложенный кем-то между страниц.

«Сим я завершаю свою жизнь. Охотник поймал свою жертву, но добытые сведения стоили гораздо больше, чем я мог предположить… Помните о том, что написано здесь, и пусть это поможет вам больше, чем мне, – тогда моя смерть не будет напрасной…

Все, что они говорят, – ложь! Лицемерные слова тех, кто был истинно под властью кровососов, слова тех, кого они подчинили и заставили себе поклоняться. Было именно так: в дома заходили, людей уволакивали силой, и больше о них ничего не было слышно. Множество из нас закончили свои жизни под клыками древних (и не очень) вампиров. Единственное правило было тогда, единственный закон: если на тебя нападает эгину, то есть простой, неблагородный, ты можешь защититься, и за его убийство тебе ничего не будет, но на валленти, благородного, ты не имеешь права поднимать руку.

Таны людей, вассалы кровососов, служили им лишь из страха, а уже после – в надежде получить от короля Райвена Варлау и его верных слуг защиту от имперских легионов.

Вампиры – это твари, которые не только могут заковать в кандалы твое тело, в их власти проделать то же и с твоим сознанием. Ты будешь раболепно им служить, поклоняться, как богам, в то самое время, как истинный ты ненавидишь их всей душой, боишься их и испытываешь к ним отвращение и единственное желание: пронзить их сердце колом или выставить их на очистительный солнечный свет.

Они были убийцами и тиранами, и в битвах их не было ничего красивого, но, хвала богам, как и любые тираны, они ушли в безвестность и исчезли до скончания дней, я надеюсь… Все же наш благородный Король-В-Изгнании Корриган Керге-р’ин хоть посмертно, но все же поквитался с тварями.

С проявлениями вампиризма можно бороться лишь при помощи осиновых кольев, Плачущего оружия, святой воды…»

– Нет, нет и нет!!! – Очередные кипы старых бумаг полетели прочь со стола. – Глупец, твоя смерть была напрасной. Ты мне ничем не помог…

Дарил обхватил руками голову и застонал. Со стен библиотеки на него удивленно смотрели мрачные портреты в рамах и не менее мрачные гобелены. Среди картин встречались изображения мудрых магов, графов и даже королей. Но дать ответ на один-единственный мучивший обреченного вопрос никто из них, само собой, был не в силах.

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Его светлость барон Бремер недовольно мерил шагами паркет в Красной гостиной своего замка Бренхолл. Ему совсем не нравилось то, что он сейчас услышал, но открыто возражать лорд не спешил. Остроухий собеседник сидел напротив, удобно устроившись в уже знакомом ему кресле с резной спинкой в виде сплетенных между собой витых змей и, терпеливо выжидая, наблюдал за терзаемым сомнениями хозяином замка. Надо сказать, это наблюдение доставляло ему немалое удовольствие.

– Вы требуете от меня слишком многого, ал Неллике, – наконец сказал Танкред, – я пока не готов к таким решительным действиям.

– Напротив, мой лорд требует от вас слишком малого, барон, – в голосе эльфа прозвучали стальные нотки, – вы же не хотите в решающий момент остаться без нашей поддержки?

– Вы шантажируете меня, – констатировал Танкред; собеседник не стал опровергать эти слова. – Но зачем? Атака на Реггер столь малыми силами никак не может быть успешной, и вам это прекрасно известно.

Огненный Змей получил множество докладов о том, как много остроухих разведчиков уже проникло на территорию королевства. Пусть тех и сложно было обнаружить, но столько иголок, сколько эльфов сейчас на востоке Ронстрада, в стоге сена не утаишь. А раз столь активно шпионят, значит, им уже известно соотношение сил и гарнизонов в замках. Тайная кампания Леса взошла на свой пик.

– Мы понимаем ваше беспокойство, лорд Танкред, – смягчил тон эльфийский саэгран, – но прошу вас помнить, что мы делаем общее дело, и наши с вами действия должны быть направлены на достижение общей цели.

– Я не понимаю, чем атака на Реггер может помочь нашему делу! – раздраженно сказал барон. – Я не намерен рисковать из-за этого Теалом!

– Мы дадим вам гарантии, лорд Танкред, – заявил эльф. – Лорд Найллё уполномочил меня направить вам в помощь сотню мастеров клинка и столько же мастеров лука. И это только авангард нашей армии.

– Мастера? И зачем мне эти кузнецы и флетчеры? – оскалился Танкред; собеседник не оценил шутки. – То есть вы займете мой Теал, пока я буду проливать кровь под Реггером? – барон язвительно усмехнулся. – Вы меня что, за дурака принимаете?

– Ну что вы, – ал Неллике улыбнулся, поднявшись со своего кресла, – удар по Реггеру будет лишь отвлекающим ходом. Мы не просим вас бросать туда все силы, рисковать своим владением и уж тем более – собственной жизнью. Пошлите кого-нибудь… незначительного. Нам важно выманить графа Сноббери из его укреплений.

– Ах, вот оно что, – барон тоже заулыбался. – Это же совсем другое дело! Мне становится по душе ваш план, благородный ал. – Огненный Змей протянул эльфу руку в знак согласия.

Саэгран легко пожал широкую ладонь Танкреда своей хрупкой на вид ладонью. Но, несмотря на изящную тонкость эльфийских пальцев, барон ощутил, как его сильную руку словно сдавили железные тиски, при этом такие же клещи незримо сомкнулись и на его горле.

Графство Реггерское. Замок Реггер

Граф Уильям Сноббери, правитель графства Реггер и владелец одноименного замка, пребывал у себя в обеденном зале, расположившись за длинным столом, и предавался своему любимому занятию – утолял жажду. На столе перед графом привычно стояла полупустая бутылка сархидского темного и одинокий пузатый кубок. По правую руку от графа неизменно находился слуга, готовый по первому слову своего господина отправиться в погреб за очередной бутылкой. То и дело Сноббери наливал себе вина и пил, намереваясь сегодня, по видимости, набраться до поросячьего визга. Такого с ним давно уже не бывало, хотя выпивал граф Реггерский регулярно.

Вот и сейчас напиться графу никак не удавалось – он пил и злился оттого, что не пьянеет. А повод был. Из Гортена пришли нехорошие вести: в столице ни много ни мало – мятеж против короля! Что в таких случаях следовало предпринять, сэр Уильям даже представить себе не мог. Собрать войско и выступить на Гортен? Но чем он поможет его величеству в одиночку? Присоединиться к королевской армии? Но где она, эта армия, и кто ею командует? И что, если он найдет эту армию, но это будут переодетые лживые мятежники? Оставаться здесь, в Реггере? Но тогда он сам все равно что мятежник, бросил своего короля. Эх, кто бы подсказал, как правильно поступить. Нерешительность, сомнения и угрызения совести по очереди мучили лорда Сноббери. Потому граф и пил беспробудно, тщетно пытаясь отыскать истину на дне бутылки.

В дверь постучали и тут же вошли. Так позволял себе входить только волшебник Моран. Граф оторвал мутный (как ему самому казалось) взор от кубка – да, это и в самом деле был маг. У облаченного в алую мантию заклинателя огня Морана Искряка были все черты характера, присущие среднему представителю его Школы: некоторая дикость в манерах и поведении, вспыльчивость (в особенности, когда не соглашаются с его мнением) и недюжинное упрямство. Но на этот раз чародей (и по совместительству лучший друг графа) определенно был чем-то взволнован – это легко читалось на его хмуром задумчивом лице.

– Ваша светлость, в замке кое-что стряслось! – с ходу заявил придворный маг.

– Ик… Что? – Граф тут же потерял все с таким трудом достигнутые крохи опьянения. – Проклятье! В Хиане совсем вино разучились делать! Моран! С таким же успехом можно воду из лужи пить! У тебя должны быть какие-нибудь заклятия для повышения крепости напитков…

– Ваша светлость! – маг ничуть не смутился. – У нас…

– Да, да, я слышал, – прервал его лорд Сноббери, – давай, говори.

– Сэр Фрост в нашем замке, ваша светлость! – доложил маг.

– Как? – Глаза графа широко раскрылись от удивления. – Королевский ревизор? В моем замке?! Почему сразу не доложил?! – От волнения сэр Уильям даже вскочил со стула.

– Я сам только что узнал, ваша светлость. Он прибыл тайно и сейчас проверяет… – маг замолчал, не зная, как сказать. Он и сам был весьма удивлен объектом ревизии.

– Что проверяет?!! – не выдержал граф Реггерский.

– Библиотеку, – озадаченно ответил Моран.

– Проверяет библиотеку?! – Граф от неожиданности упал обратно на стул. – Что ему там понадобилось, подери его Бансрот?

– Не могу знать, ваша светлость. Господин архивариус докладывает, что сэр Фрост просто в ярости, рвет и мечет.

У графа тревожно кольнуло под сердцем.

– Приведи его ко мне! – Лорд Сноббери поднялся на ноги. – Нет. Подожди. Я сам туда спущусь…

…Дарил взял со стола очередной пергамент. Этот выглядел по-настоящему старым (вероятно, подлинник). Даже буквы в тексте, и те частью писались иначе, чем сейчас. А некоторые символы он и вовсе не узнавал.

«Записи на староимперском!» – догадался попавший в передрягу шпион.

И тут же вспомнил, что откуда-то знает этот мертвый язык. Что ж, посмотрим…

«Дорогой патриций! Если ты читаешь эти строки, значит, со мной все действительно плохо. Некоторое время я еще надеялся, что это обычная болотная лихорадка и вскоре я пойду на поправку стараниями мэтра Юстиниана. Но теперь я все чаще предполагаю худшее. Я приказал слугам закрыть меня в этом винном погребе под старой ареной заброшенной магической прецептории и не открывать, если только мэтр не сочтет это возможным. Он тоже здесь, рядом со мной и моими тетрадями, я в очередной раз восхищаюсь его храбростью и пытливым умом истинного ученого мужа. Он не перестает подбадривать меня, но я-то знаю, что все уже бесполезно.

Я потерял свою душу там, на болотах. В этих сумрачных краях, на проклятом Синеной севере, всегда подстерегает опасность. Подстерегла она и меня. Со мной был десяток легионеров из пятой центурии, они-то и прикончили тварь. Но перед смертью она прыгнула, задев меня, как мне показалось, странным оружием – металлическими кузнечными клещами. Впрочем, это могли быть и зубы. Когда гладуис Марка Гностиса пробил монстру горло, фонтаном брызнула почти черная кровь. Попало мне на лицо, пришлось даже отплевываться… Мерзость и мерзостные земли! В который раз я восхищаюсь мудростью нашего Императора, направившего сюда сразу три легиона. Очистить эту дикую территорию от скверны – что может быть достойнее для истинного патриция? Пусть даже на это уйдет не одна сотня лет, великие дела наши будут помнить благодарные жители этих несчастных провинций.

Но мне уже не придется пожать плоды нашей славы. Мэтр Юстиниан рассказал мне все, что знал сам о «Nos Feratum», или в просторечии «недуге не-жизни», «вампиризме». Снадобья от него нет. Единственное утешение – зараженный в большинстве случаев остается жив. Впрочем, утешение слабое. Ибо жизнью данное состояние далее не считается. Происходит трансформа, несовместимая с сохранением прежней личности. Стирается память, изменяются ценности и приоритеты. Главным в «новом» существовании становится «Atrum» – кровяной голод. Организм жертвы оказывается неспособным сам поддерживать здоровый кровоток – сердечная мышца вскоре перестает сокращаться (это один из самых важных признаков завершения трансформы). Дабы не испытывать боли и не погибнуть, зараженный вынужден пить свежую кровь не реже одного раза в день. Данная потребность стимулирует еще большее чувство голода. Мне кажется, что именно это чувство я уже, пока еще слабо, но ощущаю в себе…

…Бедный, бедный мэтр Юстиниан. Он знал, на что шел…

…Я снова берусь за перо, но мысли мои скачут, как бешеные. Я теряю нить. Забыл, что хотел написать…

…Зачем-то я вновь взялся за эту бумагу. Голод все сильнее, а склеп заперт. Кто запер дверь? Зачем? Нужно найти способ вырваться отсюда, иначе…»

Дарил Грам оторвал взгляд от бумаги. Неужели все тщетно? Неужели он тоже станет чудовищем? Или уже стал? Где этот библиотекарь, он хоть и худой, но жажда уже превращается в беду. Пусть принесет вина, да. Пока что еще вина…

Библиотекарь и впрямь возник словно из ниоткуда, незаметно вынырнув из-за громадных стеллажей с книгами.

– Господин Фрост, к вам его светлость граф Реггерский.

– Пошел прочь, я сам в состоянии себя представить! – раздраженно рыкнул сэр Уильям, еще не появившийся, но уже отчетливо громыхающий сапогами по узкой лесенке, ведущей в библиотеку. – Представлять меня в моем собственном замке! Вечно эти невежды норовят выслужиться!

Библиотекарь поспешил исчезнуть, и Дарил Грам перевел взгляд на вошедшего графа. Это был немолодой уже человек крепкого сложения, впрочем, отягощенный объемистым животом. Он являлся обладателем широкого лица, вся нижняя половина которого была скрыта пышной темно-русой бородой. Длинные вьющиеся волосы рассыпались по могучим плечам. Граф был облачен в желтый камзол с алыми фестонами, расшитый серебряными розами. Серебряные розы на красно-желтом фоне – символ графов Реггерских, неожиданно пришли на помощь воспоминания. Никак не ожидав таких сюрпризов от памяти, бывший шпион вздрогнул. Реггер! Было же что-то еще! Что-то очень важное, связанное именно с Реггером! Дарил как мог напряг свой разум, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, но тщетно…

– Сэр Фрост, вы снова в моем замке, – между тем произнес граф Сноббери, пододвигая стул и усаживаясь напротив Дарила. – Я не преминул спуститься и поприветствовать вас лично, как только узнал. Смею предположить, что вы, как и в предыдущий раз, находитесь здесь по важному королевскому делу…

Бледное лицо как-то странно уставилось на графа. Как будто сразу несколько разных сил боролись внутри этого человека. Так оно, впрочем, и было. Дарил все еще пытался вспомнить, где же он видел своего нежданного гостя, в дополнение к этому некое необъяснимое чувство упрямо твердило ему о чем-то крайне важном, связанном именно с Реггером и его графом. Кроме того, Дарил все сильнее ощущал голод, а Сноббери выглядел весьма аппетитно. Особенно вот эта сладкая пульсирующая артерия чуть ниже двойного подбородка…

Должно быть, голод явственно прочитался в помутневших глазах Дарила, потому что сэр Уильям испуганно отпрянул:

– Господин Фрост! Да на вас лица нет! – Граф вновь подался вперед, пытаясь разглядеть что-то в бледном облике «королевского ревизора». – Если хотите, я могу позвать своего лекаря…

– Нет!!! – Леденящий душу окрик заставил Сноббери застыть на месте, при этом бледная рука молниеносно метнулась к графу и сомкнулась на его горле. – Как же хочется… пить.

Дарил мотнул головой, словно прогоняя нахлынувшее наваждение. Он уже явственно ощущал, как привлекательно пульсирует живительная кровь прямо под его пальцами. От отвращения к самому себе его чуть не вырвало. Но полученная встряска дала о себе знать неожиданным образом. Внезапно он вспомнил. Не все, но многое. Да, эта встреча и в самом деле была очень важна. Реггер! Королевство в опасности! А у него есть долг перед Ронстрадом. Очень важно было донести сведения именно в Реггер…

– Слушай меня, граф. – Рука Дарила по-прежнему крепко держала Сноббери за горло, но взгляд прояснился. – Теал. Измена. Атакуй прямо сейчас, не то будет поздно. Есть нечто, слишком важное, чтобы медлить. Я… я уже обречен. То, что я говорю сейчас, – возможно, последнее, что я смогу сказать. Не верь Танкреду. Он предал короля, предал Ронстрад. Он привел в страну чужаков… Арррр!!!

Близость крови и растущий голод стали невыносимы. Дарил понял, что еще мгновение – и он сорвется. Рука разжалась, выпустив тут же зашедшегося в кашле графа. Бледная фигура поднялась и метнулась в сторону пыльных стеллажей.

– Запомни, что я сейчас сказал, Сноббери! – донеслось до сэра Уильяма. – Эти сведения слишком дорого мне стоили…

На миг Дарилу показалось странным подобное стечение обстоятельств – всего полчаса назад он читал записку обреченного охотника на вампиров ар-ка, который тоже пожертвовал жизнью ради сведений. История повторялась…

Граф обернулся. В помещении никого не было.

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

В дверь осторожно постучали. Танкред Бремер нехотя оторвался от изучения расходных смет и доходных бумаг – война дело дорогое, а деньги, как известно, любят счет. Барон старался по мере сил лично контролировать финансовые потоки Теала – в таком щекотливом вопросе даже родному брату слишком доверять не следовало. Танкред как раз нашел одну нестыковку между заявленной оружейной сметой и реальными выплатами городским оружейникам, когда его мысли прервали столь наглым образом.

Одним из самых ужасных проклятий этого замка для Огненного Змея являлся отнюдь не погреб под башней Горбуна, где была заперта дюжина кровожадных призраков, а то, что в собственном кабинете никогда нельзя спокойно поработать – всегда прервут!

В дверь постучали еще раз.

– Входите, забери вас Бансрот, и молите Девятерых, чтобы ваше дело было действительно важным! – Барон вынужденно оторвался от дел, отодвигая бумаги.

В кабинет вошел граф Гарольд Уинтер, муж старшей из дочерей покойного Джона, Гвинет. Это был человек среднего роста, среднего телосложения и среднего ума, в общем – средний во всем. Совесть у него тоже была на соответствующем уровне – ее было достаточно, чтобы неприязненно наблюдать за всеми преступлениями Бремеров, но не хватало на то, чтобы сказать им решительное «нет». По знатности рода графы Уинтеры стояли даже выше семейства Бремеров, но всем их «графством» был один-единственный небольшой замок, в то время как владетели Теальские управляли целой провинцией и были очень влиятельны. Именно по этой причине Гарольд Уинтер в свое время счел за счастье породниться с баронами, о чем после не раз пожалел. Но вырваться из стальных объятий хозяев Теала оказалось выше его сил.

– Милорд, вы посылали за мной, – осторожно начал граф.

Этих вызовов в Логово Змея в семье особенно боялись – в гневе Танкред не щадил даже своих ближайших родственников. Тот же Сегренальд Луазар, будучи обычно на хорошем счету у барона, не так давно получил страшные ожоги кистей за какую-то оплошность перед главой семейства.

– Да, Гарольд. Проходи, присаживайся. – Барон был сама любезность. Куда только подевалось все его раздражение?

Танкред даже сам встал и придвинул стул для родственника.

– Благодарю, Танкред. – Граф Уинтер присел на краешек стула с противоположной стороны рабочего стола Огненного Змея.

– Как Гвинет? – поинтересовался барон.

– Благодарю, хорошо, – ответил озадаченный граф – Танкред хоть и любил интересоваться делами семьи, обычно проделывал это в гораздо более грубой форме. – Роджер тоже молодцом – растет настоящим мужчиной.

– Да уж, всего семь лет, а меч из руки не выпускает, правда, деревянный, но это ведь и не важно, верно? – Огненный Змей добродушно рассмеялся, вспомнив о проделках внучатого племянника. – Достойная смена подрастает, а, граф?

– Вашими заботами, господин барон, – поддакнул Гарольд.

– Это точно! – согласился Танкред. – Все о вас же пекусь, все о семье. Скоро мой Теал станет сильным и независимым, и это прекрасное наследство останется нашим детям, Уинтер. А со временем – не сегодня и не завтра, конечно, надо реально смотреть на вещи, – но однажды… да, однажды мы, Бремеры, примерим на себя королевскую корону. Представляешь, Гарольд? Королевство Теальское! Звучит? Как считаешь?

– Я думаю, что это великая цель, господин барон, – согласился граф Уинтер, – ради нее стоит жить.

– И не только жить, – довольно мрачно добавил барон. Впрочем, через мгновение на его губах вновь появилась приторная улыбка. – Я вызвал вас, граф, потому что хочу поручить вам одно очень важное дело.

– Какое дело? – Лорд Уинтер напрягся.

– Это часть нашей общей великой цели, Гарольд, – начал Танкред, – и я вижу, что ты готов исполнить свой долг перед семьей и Теалом.

Гарольд был не готов, поэтому… тут же кивнул в знак согласия.

– Я назначаю тебя командующим нашей армией, – продолжил барон, – и поручаю взять штурмом замок Реггер.

– Но… почему я? – удивился Гарольд. К его удивлению примешивался и страх: штурм – это битва, битва – это солдаты, мечи и стрелы, все вышеперечисленное – соответственно, трупы. А где трупы, там… риск для жизни! Но почему он? Ведь опыта боевых действий у него никакого, а Танкред нипочем не пощадит того, кто подвел его. Впрочем, отказаться было еще опасней. – Я никогда не командовал армией, да и вообще о войне знаю разве что по турнирам…

– Да, именно ты, – подтвердил барон. – Я хочу, чтобы во главе войска обязательно стоял кто-то из Бремеров. Сегренальд и Олаф нужны мне здесь, а Конору я даже свой ночной горшок вынести не доверю. Естественно, будешь действовать по разработанному мной плану. Самодеятельности с твоей стороны быть не должно.

– Понимаю, – облегченно вздохнул Уинтер. Больше всего граф боялся, что ему придется самому заниматься этой стратегией, в которой он был ни в зуб ногой.

– Сноббери туп, как пробка, – наставительно заметил Огненный Змей, – по сравнению с ним даже ты выглядишь гением тактики. К тому же он ничего не подозревает. Мы скажем ему, что направляемся в Гортен на помощь королю, и попросим остановиться в его замке на одну ночь. Он сам откроет нам ворота и сдаст замок. И когда Реггер будет контролироваться из Теала, наша мощь возрастет многократно. Кстати, это еще одна причина, по которой я отправляю с войском тебя, а не Олафа. Моего братца Сноббери на полет стрелы к своему замку не подпустит.

– Хороший план, господин барон, – неуверенно согласился граф.

– Именно, – улыбнулся Танкред, – иди, принимай войска. Твой лагерь разбит под восточными стенами.

По-прежнему неуверенный, но в то же время воодушевленный, словно азартный игрок, поставивший на кон больше, чем имеет, Гарольд Уинтер вышел из кабинета барона.

– Болван, – прорычал ему вслед Танкред, – не вздумай подвести меня.

Все должно было пройти именно так, как решил он, а не по дурацкому эльфийскому плану. Неллике хотел заполучить Реггер для себя, не растрачивая своих сил на штурм, но при этом высокомерный наглец даже не догадывался, что и барон Бремер умеет вышивать интригами узоры на спинах врагов. На самом деле Огненный Змей прекрасно знал, что не сегодня завтра Сноббери нападет на него в любом случае, так как Теал, объявив себя вольным городом, фактически поднял мятеж против Ронстрада, а граф Реггерский, как всем известно, верен трону Лоранов до последнего самого глупого и напыщенного вздоха. При условии гарантированной атаки Сноббери Танкред хотел быть точно уверенным во времени этой атаки, чтобы иметь возможность как следует подготовиться для встречи дорогого гостя. Но, что важнее, столь хитрая провокация, как нападение на Реггер, позволила бы барону Бремеру выбрать для себя наивыгоднейший исход от будущей атаки графа, так как Танкред фактически сам ее и организовал: именно он рассчитывал потери и самолично писал будущий план действий для предсказуемого, как тролль в брачный период, Сноббери.

Итак, оба варианта: поражение Гарольда и последующая за ним атака графа, и поражение графа и захват Гарольдом Реггера несли немалые выгоды лично Танкреду. В первом случае барон избавляется от орков, на которых уже начинают роптать горожане, и переметнувшихся бывших королевских отрядов, в которых он не уверен, – Огненному Змею почему-то казалось, что при первом же голосе монарших труб эти мерзавцы тут же предадут его. Вольные Теальские Полки, хм… И тогда барон пустит пыль в глаза наглецу Остроклюву – фактически он выполнит условие, поставленное эльфом: предоставит ему пустой замок.

Но вот во втором случае: если неудачнику Гарольду все же удастся взять штурмом Реггер, чего исключать нельзя, ведь Королевский Болван недаром носит свое прозвище, Танкред станет единоличным обладателем соседнего замка. Что ж, он не будет спешить отдавать его эльфу, пользуясь Реггером как рычагом управления настроениями Неллике… А это уже дарит совершенно иные преимущества…

В общем, настроение у Танкреда Огненного Змея заметно улучшилось.

За 8 дней до Лебединой Песни

Графство Реггерское. Замок Реггер

Терзаемый растущим внутренним голодом и дурными предчувствиями Дарил Грам выбрался из замка Реггер через главные ворота. Никто из стражников даже не окликнул его – в дневное время ворота вотчины Уильяма Сноббери стояли открытыми, и в них разрешалось входить всем желающим, будь то окрестные крестьяне со своими жалобами, королевские вестовые с важными донесениями или заезжие купцы с телегами, груженными товарами. Стражники лишь смотрели, чтобы прибывшие не проносили с собой оружия без должного на то разрешения. Подобная безалаберность объяснялась долгими годами мирной жизни и добродушным характером графа Сноббери, не верящего всерьез ни в злые козни врагов, ни в шпионаж, ни в предательство. Война с нежитью, не так давно прокатившаяся по Ронстраду с запада на восток, обошла Реггерское графство стороной и, хоть и вынудила Сноббери всерьез задуматься об укреплении замка, в целом ничего не изменила в образе жизни его подданных. Здешний народ, как и в прежние времена, был этаким «провинциальным лентяем», для которого вести из столицы были не более чем пугающими сказками. В местных харчевнях завсегдатаями обсуждались не новости с полей сражений, а урожаи с крестьянских пашен и огородов – эти насущные вопросы волновали людей куда больше.

Дарил Грам лишь укоризненно покачал головой, глядя на сонных зевающих стражников, покидая замок, – эти бездельники проспят даже новое пришествие Бансрота, не говоря уже об агентах Бремеров.

«Нет, полагаться на графа и его олухов решительно нельзя», – подумал Дарил.

А значит, опять все необходимые меры придется принимать тайной страже Ронстрада, а в частности – ему. Недаром же он состоит в Первой Дюжине.

Тут Грам поймал себя на мысли, что по-прежнему считает себя тайным агентом, несмотря на все, что с ним случилось. А что, собственно, и случилось-то? Ну да, он превратился в существо с насущной потребностью в свежей крови. Но, по мнению Дарила, это был еще не повод отказываться от себя самого. Шпион понимал, что если он предаст свою память (которую удалось вернуть с таким превеликим трудом, да и то не полностью) и оставит королевскую службу, то ему будет только одна дорога: стать чудовищем, мерзким ненасытным упырем, достойным только осинового кола в грудь. Нет, он собирался остаться человеком, пусть даже и в теле вампира. Он не сдастся. Как говорили в тайной страже, бывших агентов не бывает, разве что на кладбище, да и те шпионят у Карнуса. А значит, ему нужно в Теал, в это логово врагов королевства, нужно расстроить зловещие планы предателей Ронстрада и защитить верных слуг его величества. В Теале еще должен пребывать его связной, господин Сплетня, через него Дарил войдет в контакт с Прево, а уж Черный Пес (так шпионы называли между собой сеньора Каземата) обязательно придумает, как лучше применить его новые способности. Пока же придется действовать на свой страх и риск, потому как время не ждет.

Обдумывая свое положение, Дарил уходил все дальше от Реггера на юг, ноги несли его в сторону Теала, следуя по заросшей лесной дороге через Утгарт. Шпион справедливо решил, что на тракте, который петлял вдоль северного берега Илдера, ему сейчас делать нечего – там слишком легко оказаться замеченным. По иронии судьбы, теперь он припоминал даже это: именно так он добрался до Реггера два дня тому назад, будучи в полном бреду и не понимая, что же с ним происходит. Теперь ничего не ускользало от его взора, сознание стало ясным, как день. Если бы еще не этот мучительный голод, который беспокоил Дарила все сильнее. И свет. Тайный королевский агент начал замечать, что слишком часто щурится, а голова начинает тяжелеть и болеть, когда он выходит из-под тени древесных крон и попадает на солнечный свет. Как там говорилось в книге? «Они сражались при лунном свете». Да уж, следуя логике и учитывая записи из библиотеки, дневное светило вот-вот превратится в его злейшего врага. Как будто мало ему других неприятностей…

Было уже около одиннадцати часов дня, когда идти по дороге стало совсем невыносимо. Солнечный свет немилосердно резал глаза, жег раскаленным огнем бледную кожу. Его мутило, к горлу подкатывала тошнота, а в виски будто бы вонзились два кинжала, с каждым мгновением вкручивающиеся в череп все глубже. Лихорадка возвращалась к нему, будто позабывшая что-то дома перед долгой дорогой старая ведьма. А ведь он наивно полагал, что худшее уже позади, что недуг оставил его, что тело, словно бы час за часом поджариваемое на медленном огне, теперь может обрести покой. Но нет, все вернулось… Конечности одеревенели, суставы заплыли, и Дарил продолжал двигаться лишь неимоверным усилием воли. Со стороны это, должно быть, выглядело столь же потешно, как и отвратительно: он дергался всем телом, совершая каждый шаг, будто позабыв, как нужно идти, что для этого требуется сгибать и как становиться. Он походил на плохо выполненную марионетку в руках неумелого фигляра с подагрическими пальцами. Скорее повинуясь звериным инстинктам, которые всегда помогали ему выживать, чем логике и трезвому разуму, превозмогая боль, Дарил сошел с дороги, углубляясь в лес, чтобы укрыться среди деревьев. На многих из них еще сохранилась желто-красная осенняя листва, и это стало для него спасением. В погруженной в тени лощине у основания большого дуба, меж его корней, шпион недолго думая соорудил себе нехитрый шалаш из поваленных стволов и обломанных сучьев. Здесь, на влажной земле и сохранившей прохладу ночи траве, положив на поросший мхом корень голову, которая сейчас казалась ему кожаным бурдюком, полным кипящей крови, бедняга решил переждать полдень. Хранн Великий, когда же ему в последний раз было так жарко и душно?! Создавалось ощущение, будто он попал в пустыню, где нет ни оазисов, ни воды, а лицо грызет едкая песчаная пыль. И ведь это осень! На самом деле Дарил и не догадывался, насколько ему повезло: солнце даже не показывалось из-за туч, и было довольно прохладно; любой другой сейчас поспешил бы укрыться где-нибудь от промозглого влажного ветра и мороси. Но для него полдень превратился в подлинную каторгу. Ему казалось, что лучи – это когти, которые протянулись к нему и пытаются ухватить за горло. Он тяжело, хрипло дышал, выпуская из легких воздух с таким звуком, будто в них пробоина. Бред начал вытеснять цельные, завершенные мысли, и вскоре в сознании ничего не осталось, кроме каких-то беспорядочных отрывков.

Но время шло… Часы отзывались в душе, и поджидавший его в засаде огненный небесный хищник, устав от своего караула, начал медленно отползать. Тени стали расти и густеть, а воздух постепенно охладел еще сильнее…

Боль отступала, лихорадка вновь заперла за собой двери его сознания и куда-то вышла. В голове в очередной раз начался обдуманный и цельный процесс мышления. Но голод все сильнее терзал его, поэтому, как только стемнело, Дарил выбрался из своего укрытия и вышел на охоту. Он с удовлетворением отметил, что глаза стали прекрасно видеть в темноте, как будто вокруг был день. Ноги, прежде бывшие словно ватными, теперь непривычно мягко ступали по жухлой опавшей листве, в походке неожиданно появились невиданные ранее легкость и грация. Сумерки накрывали его, будто мягким шелковистым плащом. Эх, если бы еще он так не хотел есть… Отныне голод и жажда слились воедино, заглушая все. Ему уже стало казаться, что приступ начинается снова, но здесь уже были совершенно другие ощущения: судорогой свело горло, во рту все пересохло, а в ушах начало звенеть. Дарил с тревогой предчувствовал, что это только начало. А потом его посетило жуткое, но в той же степени и успокаивающее чувство. Как будто что-то завершилось, некий план подошел к логической развязке, и он сам вдруг стал тем, чья жизнь до этого момента напоминает некую книгу в заплечном мешке, которую ты читал совсем недавно, но которую при этом совершенно точно нельзя спутать с собственной историей. Изменение… Трансформа… Третьи сутки пошли после того, как тварь в коридоре Бренхолла попотчевала его своей гнилой кровью… Что-то подсказывало ему, что все: книга былого закрыта, уступая место книге грядущего, которая походит на старый молитвенник, в котором каждый из псалмов – реквием по твоей собственной душе. Дарил заставил себя перестать об этом думать, ведь так недолго и рассудка лишиться – последнего, чем он еще мог похвастаться. Ему казалось, что если он начнет сейчас заниматься самокопанием и заглянет внутрь себя, то не увидит ничего, кроме огромного погоста, где на каждом из надгробий стоит одно и то же имя. Трансформа завершалась. Теперь ему нужна была настоящая свежая кровь, и ему придется ее добыть любым способом. Обманывать себя Дарил не привык: он и раньше не сильно-то отличался высокими моральными ценностями, перерезая глотки во имя короны… ничего не изменится, лишь теперь он будет подставлять под эти самые перерезанные глотки свои губы.

В ту ночь бывшему агенту удалось поймать двух кроликов голыми руками (кто бы знал, откуда взялась подобная ловкость). Он высосал их досуха, оставив лишь сморщенные тушки. Но это лишь немного притупило мучившую его боль. Вампиру требовалось больше, чем кровь животных. К счастью или несчастью, людей в ночном лесу не оказалось, и Дарил заставил себя бежать дальше на юг, подгоняемый жутким голодом…

* * *

Ранним утром в широко раскрытые ворота замка Реггер въехал тяжеловооруженный всадник в сопровождении конного оруженосца и двух десятков пеших воинов. Рыцарь был с ног до головы облачен в полный латный доспех, слева к седлу был приторочен тяжелый полуторный меч, а на перевязи красовались длинный кинжал и меч с геральдическими узорами на гарде. Шлем с закрытым забралом новоприбывший держал у локтя правой руки, левая в стальной рукавице сжимала поводья закованного в броню боевого коня в бело-синей попоне, расшитой красными маками. Не отстающий от рыцаря ни на шаг молодой оруженосец, одетый в цвета своего господина, «боролся» с тяжелым боевым копьем с развевающимся флажком наверху, стараясь держать его ровнее, но ветер был явно сильнее юноши. Пешие воины, идущие следом, не обладали ни доспехами, ни вооружением, подобным рыцарскому. Все их облачение – цветная туника, под которой у некоторых проглядывал ржавый стальной нагрудник, и оружие – охотничий лук за спиной да копье в руке, кое у кого на поясе висел еще и кинжал. У одного из крестьян с собой был даже меч, правда, короткий, не чета господскому клинку.

Навстречу благородному всаднику вышел сам хозяин замка, кутавшийся в красно-желтый гербовый плащ и при оружии: граф придерживал ладонью великолепный меч с крестовиной гарды и рукоятью в виде трех цветков розы, сходящихся к центру стеблями.

– Уильям, задери тебя медведь! – громогласно поздоровался приезжий рыцарь, слезая с коня. – Я до самых пяток рад видеть тебя в добром здравии, старый пропойца!

– Бертран! Мерзавец! Как всегда, первым явился! – Граф Сноббери подошел ближе и дружески хлопнул старого боевого товарища и верного вассала по плечу. – В следующий раз буду тебя последним оповещать, а не то конец моему погребу – винному клуракану вешаться придется!

– А ты как думал?! – во всю могучую глотку прогремел рыцарь. – Чтобы Бертран де Ланар гостил в замке у Уильяма Сноббери и не попировал как следует? Как там этот несносный болтун Моран? Где ошивается, позвольте узнать, его магическое сиятельство? Отчего не встречает старого друга?!

– Этот Моран, чтоб моль побила его любимую мантию, совсем утратил совесть и еще вчера улепетнул к своему давнему приятелю Штилю, такому же несносному болтуну и утомительному зануде в остроконечной шляпе, – проворчал Сноббери. – Но я не жалуюсь – отдыхаю от его вечных наставлений и нескончаемого трепа. Мы и без него славненько попируем. Ну да ладно… Скольких верных воинов ты привел?

– Со мной мой Марко, – графский вассал кивнул на хмурого парнишку-оруженосца, – и еще двадцать три мерзавца. Все с вооружением – не ахти какое, конечно, но не в латы же моих свиней наряжать! – Рыцарь громко, на весь двор, расхохотался собственной грубой шутке. – А чего будет-то?

– Война, Бертран, – граф не смеялся, – война будет.

– С орками? – радостно хохотнул Ланар. – Давненько мы им соли в глотки не заталкивали!

– Вроде того, – не стал раньше времени раскрывать военных секретов граф.

– Или мертвяки пожаловали? – не унимался рыцарь. – Прошлую-то гулянку, у Дайкана, мы с тобой, помнится, пропустили…

– Не пропустили, а выполняли королевский приказ, – пробурчал Сноббери.

Он и сам злился всякий раз, когда вспоминал о том деле. Магистр ордена Синей Розы Рамон де Трибор, в чей полк они должны были войти, прислал графу весьма пространный приказ выдвигаться в сторону Про́клятых. «Встретим на балу у Хедвиги весь Умбрельштад», – писал в своем послании главнокомандующий королевскими войсками. В результате, когда вся армия Лилии и Льва сражалась у стен Восточного Дайкана, Сноббери со своим отрядом бодро маршировал в сторону Умбрельштадской крепости, намереваясь, по всей видимости, взять ее в одиночку. Говорят, когда его величеству доложили о произошедшем, то король поначалу впал в ярость, но затем расхохотался, публично назвав графа Уильяма «своим верным болваном Сноббери». Негодяй же де Трибор утверждал, что попросту не догадался четко расписать графу верное направление. Зная нелюбовь к себе лично со стороны вспыльчивого магистра Таласской Розы, граф Реггерский резонно принял эту его «недогадливость» на свой счет. Недаром Уильяма Сноббери при гортенском дворе теперь иначе как болваном не называют. А виноват-то во всем мерзавец де Трибор, но пойди это сейчас кому докажи. Репутация – штука тонкая.

– Ну да, приказ, как же. В орочью задницу запихать такой приказ, граф! Там ему самое место! – яростно прогремел Бертран.

– На этот раз командую я, – заверил его Сноббери, – и никаких де Триборов…

* * *

Дарил бежал через лес, наблюдая, как небо на востоке окрашивается красным рассветным заревом. Пока еще солнечный свет был мягким, но уже через час надо будет вновь искать укрытие. Кровяной голод пульсировал в груди, каждое движение отдавалось жестокой, терзающей судорогой. Понемногу вампир свыкся с ней, насколько это вообще было возможно. То и дело Дарил бросал голодный взгляд на дорогу, петляющую слева. Так он выискивал себе пищу. Сейчас он убил бы родную мать (если, конечно, она у него была, этого вампир не помнил), чтобы утолить свою жажду. Сопротивляться столь сильному порыву казалось просто невозможным.

Внезапно ветер донес до его ноздрей знакомые запахи. Люди! Много людей! Кровавая слюна моментально выделилась во рту и закапала на одежду. Дарил бросился в сторону раздававшихся голосов с удвоенной силой и чуть было не выскочил на открытое место, сгорая от нетерпения, но в последний миг все-таки заставил себя остановиться и осмотреться. И вовремя. На просторной поляне, примыкающей к лесной дороге, расположился крупный военный лагерь. Ткань множества шатров чуть колыхалась на ветру, мокрая от росы. Примерно в центре возвышался флагшток, на нем двуязыкий флаг – вьющий кольца огненный змей, закрывающий серую городскую стену на закатном багряном поле. Бремеры! Отлично, значит, угрызения совести его мучить не будут.

Судя по красному зареву на востоке, времени было около шести часов утра, и лагерь еще спал. Дарил осторожно прокрался вдоль опушки леса, выискивая часовых. Через некоторое время он нашел то, что искал, – нагло храпящего в кустах вояку, беззаботно лежавшего на спине. Тот был облачен в тунику цвета Бремеров, черную с красным, высокие сапоги и какой-никакой доспех. Под головой у воина была самая мягкая из возможных перин: металлический шлем-салад, который он уже достаточно нагрел своей щекой. Брошенная алебарда валялась рядом. Лицо нерадивого солдата выражало полную безмятежность – ему явно снилось нечто более приятное, чем возможный окрик сержанта за наплевательское несение службы. Пригнувшись на всякий случай, Дарил подобрался ближе и мощным движением запихал соне в рот кляп из оторванной полы плаща. Едва не задохнувшийся теалец тут же проснулся и даже что-то замычал, но Дарил уже успел крепко связать ему руки за спиной и проворно потащил отчаянно упиравшуюся жертву в лес.

Успешно скрывшись от посторонних глаз, вампир посадил человека перед собой на землю. О том, что солдата хватятся, бывший шпион особо не беспокоился – брошенные шлем и алебарда, которые Дарил не забыл зашвырнуть в кусты поближе к лагерю, скажут его командирам лишь то, что негодяй дезертировал ночью и искать его следует скорее на дороге в Теал, чем в лесной чаще.

Вытащив у жертвы кляп, Дарил довольно усмехнулся. Голод все так же продолжал терзать его, но вампиру самому стало интересно, сколько времени он сможет себя контролировать. К тому же он чувствовал, что человеческая кровь – это именно та грань, перейдя которую возврата уже не будет. Прагматичный шпион понимал: не то чтобы у него был выбор, но все же… Вампир старался запомнить, кем он должен остаться, несмотря ни на что. Он – из Первой Дюжины, один из лучших агентов Ронстрада, верная опора и последний аргумент трона. Он сделает все, чтобы уничтожить врагов королевства! А для этого ему очень важно помнить о своей миссии…

– Кхе… кхе… кто вы? Зачем я вам нужен? – Теалец оказался молодым парнем с довольно широким лицом и понятным страхом в глубоко посаженных глазах. – Отпустите меня…

– Отпущу, – солгал Дарил, сглатывая слюну, – если ответишь на все вопросы.

– Я… я ничего не знаю, сэр, – для вида чуть замялся незадачливый воин, прекрасно понимая сам, что сейчас все расскажет этому страшному незнакомцу с горящими желтизной глазами и бледной кожей.

– Чья это армия? Кто ею командует? – резко спросил бывший шпион.

– Ээээ… это армия вольного города Теала, а командует ею сэр Гарольд Уинтер, – обреченно ответил пленник. – Пожалуйста, не говорите моему сержанту, что я вам все рассказал!

– Если будешь хорошо себя вести, – ухмыльнулся Дарил. – Какова численность вашего отряда? Из каких полков состоит?

– Первый и второй Вольные Теальские Полки, – пролепетал дрожавший от страха теалец, – бывшие «королевские», – зачем-то уточнил пленник, как будто надеясь, что это его спасет.

– Ага, предатели, нарушившие присягу, – язвительно констатировал Дарил Грам. – Кто еще?

– Добровольная городская дружина. Под командованием Серого Ренти.

– Хм… разбойники, значит, – бывший шпион прекрасно помнил, кем является Серый Лис Ренти Хейман: бандитом был, бандитом и помрет, пусть даже на службе у барона. – Это все?

– Нет! – испуганно вымолвил теалец. – Еще орки…

– Орки?! – Дарил искренне удивился: насколько ему удалось выяснить в замке Бренхолл, Танкред очень дорожил своими лучшими головорезами из долины Грифонов. – Под началом у графа Уинтера? Что они здесь делают?

– Их ведет некий Лерко, человек барона. Они не очень-то ладят с графом, как я слышал, – словно оправдываясь, сказал пленник. – Я честно не знаю. Орки идут нам вслед, в двух часах перехода. Иногда их разведчики заходят в лагерь. Ох, и воняет же от них!

– В какую сторону вы направляетесь?

– Я не знаю, сэр. Я простой солдат – куда скажут, туда и иду, – парень испуганно заморгал, – честное слово! Я бы сказал, если бы знал!

– Ясно. Что-нибудь еще сообщить хочешь? – Дарил желал как можно скорее закончить допрос – сдерживать голод становилось все труднее и труднее.

Пленник с ужасом взглянул на своего похитителя. Хоть тот и говорил связно, в широко раскрытых янтарных глазах ясно читалось безумие. И еще эти слюни. Жуткие кровавые слюни, текущие изо рта, в котором скрывались… клыки?

– Пожалуйста! Отпустите меня! – отчаянно взмолился парень, понимая, что это его последние слова.

– Конечно-конечно, – солгал Дарил.

За 7 дней до Лебединой Песни. Графство Реггерское

Лес Утгарта. Неподалеку от поворота на Тенборроу,

в пяти милях от Реггера. Лагерь теальских войск

Граф Гарольд Уинтер был занят крайне важным делом – он проводил военное совещание у себя в шатре. О том, что любой уважающий себя предводитель просто обязан проводить военные совещания, Гарольд когда-то давно прочитал в затрепанной старинной книге, рассказывающей о славных рыцарских походах прошлого. Вообще-то граф, как и большинство представителей его сословия, писанину особо не жаловал, но эту книгу все же прочел, уж больно понравилось название. «Величие ронстрадского рыцарства», вроде бы так называлась книга, хотя Гарольд мог и ошибаться, ведь читал он ее очень давно. В принципе все его военные познания сейчас определялись тем прочтением. Как бы то ни было, проведение совещания перед битвой в книге считалось не менее важным, чем победа в сражении. Говорилось даже, что «как совет проведешь, так и пойдет вся кампания». А еще, если после боя спросят, кто, мол, руководил, кто планировал победоносную атаку, вот тут опять-таки проведенное совещание и поможет. Чтобы ни у кого даже сомнений не возникало в руководящей роли великого полководца.

На совет к графу Уинтеру прибыли все его командиры. Здесь были оба капитана Вольных Теальских Полков, перешедших на сторону Бремеров в первый же день мятежа. Тут же присутствовал бандитский главарь Ренти Хейман по кличке Серый Лис или просто Серый Ренти, в прошлом часто исполнявший для семейства из Бренхолла самые разные темные поручения. Ну и, конечно, свободный охотник Лерко Кривой Зуб, весьма неприятная, с точки зрения графа, личность, якшающаяся накоротке с орками, но при этом слывшая ближайшим доверенным лицом (если такое вообще возможно) самого барона Танкреда Огненного Змея.

Для проведения столь важного мероприятия по приказу графа в его шатре был накрыт большой стол с яствами и напитками. Поначалу Гарольд хотел расстелить на столе походную карту, но нужного размера карты, к сожалению, в обозе не нашлось (как, впрочем, не нашлось и никакой другой карты), и посему граф распорядился накрыть стол обычным полотном, для пущей солидности уставив его своим лучшим вином и закусками.

– Господа! – Граф торжественно уселся во главе стола и сделал собравшимся знак рукой. – Прошу всех садиться.

– Мы сюда чего, пить пришли? – Кривой Зуб смерил графа Уинтера презрительным взглядом. – По-моему, господин барон вам ясно все разъяснил…

– Необходимо уточнить детали, – ответил Гарольд.

Развязная манера общения «сеньора Лерко» не просто приводила графа в ярость, за время похода он успел возненавидеть этого человека. Если бы не четкий приказ Танкреда, он бы давно уже избавился от охотника.

– Какие детали? Сколько еще нужно стереть штанов, чтобы понять очевидные вещи? – оскалился Лерко, сверкнув отвратительными кривыми зубами, за что, надо сказать, и получил свое прозвище еще в детстве.

Рядом громко заржал Серый Ренти, шутка ему очень понравилась, но при этом бандитский главарь первым поспешил развалиться на приготовленном для него стуле и налить себе полный бокал вина. Остальные последовали его примеру.

Граф Уинтер нахмурился:

– Сегодня нам предстоит одержать победу во славу Теала…

– Во славу господина барона! – поправил графа Лерко.

– Да, конечно, – Гарольд запнулся. – Во славу его светлости Танкреда Теальского. И мы не подведем его светлость! – громко воскликнул граф и замолчал.

– И это все? Я могу идти? – съязвил Кривой Зуб.

Ренти опять захихикал, промочив горло вином. Капитаны тем временем молча занялись едой, выжидая, когда закончится перепалка. Гарольд Уинтер просто побагровел от злости.

– Сеньор Лерко! – Граф повысил голос. – Я требую от вас соблюдения дисциплины! Господин Танкред поставил во главе армии меня, а не вас!

– Конечно-конечно… – пробормотал охотник, – проводите ваше совещание, граф.

– Доложите обстановку в лагере, – потребовал Гарольд. Ему необходимо было время, чтобы перевести дух.

Поднялся Крей Бриниан, капитан Первого Вольного Полка, немолодой крепко сбитый офицер, привыкший во всем следовать приказам и не проявлять излишней инициативы. Верность Бремерам он не оспаривал никогда, даже во времена королевской службы, оставшейся теперь в прошлом.

– Господин граф, мои солдаты полны решимости выполнить любую поставленную господином бароном задачу. Мы целиком и полностью преданы делу его светлости. Обстановка в лагере стабильная. Дезертирства имеют место быть, но носят единичный характер.

– Сколько солдат у вас пропало? – недовольно поинтересовался граф.

– Трое. Мы считаем, что все они подались в Теал. Я предлагал снарядить погоню, но…

– Ваше разгильдяйство соперничает лишь с вашей глупостью, капитан, – изничтожающе бросил Лерко. – Если бы беглецы отправились в сторону Теала, мои зеленокожие уже натянули бы их кожу на барабаны. Они не могли проскочить мимо ищеек орков!

– Но тогда остается Реггер, – неуверенно пробормотал капитан Крей.

– Нет, в Реггере их тоже не наблюдали, – отозвался Ренти Хейман. – Утром я получил доклад от моих людей в замке: перебежчиков никто не видел.

– Что это все значит, господа? – требовательно поинтересовался граф Уинтер. – Не могли же они сквозь землю провалиться?!

– Я могу предположить, что по пятам за нами следует опасная группа. Следопыты, – предположил Кривой Зуб. – Прячутся слишком хорошо, чтобы мои парни их учуяли. Но следы все же оставляют. – С этими словами Лерко достал из кармана грязный обрывок черно-багряной туники и положил на стол, прямо на блюдо с фруктами. Ткань вся оказалась запачкана высохшей кровью.

– По крайней мере, судьба одного из сбежавших мне абсолютно ясна, – добавил охотник.

– Он был убит? – ужаснулся граф.

– Ну, конечно, всегда есть вероятность, что он сам напоролся на сук, разорвал на себе одежду и умудрился спрятать собственный труп, – усмехнулся Лерко, – но я бы не стал сильно на это рассчитывать.

– Значит, враг знает о нашем приближении? – обреченно спросил сэр Уинтер.

– Не торопись пачкать штаны, граф, – в очередной раз съязвил Кривой Зуб, – мы не знаем, кто там скрывается в лесах. Для Сноббери это слишком умный ход, чтобы ему его присваивать.

– В замке о нас ничего не знают, – соглашаясь, добавил Ренти. – Мой человек занимался этим вопросом. Но. Есть и кое-что неприятное для нас: очень похоже, что наш болван Сноббери собирает войска. Вчера в Реггер прибыл Бертран де Ланар, по моим данным, остальные вассалы графа уже в пути.

– Но это… О ужас! – Гарольд Уинтер вздрогнул. – Как же теперь быть? Как же мой план захвата Реггера?

– План его светлости барона Танкреда! – осек графа Кривой Зуб.

– Ну да… Конечно же, план его светлости… Как теперь быть?

– План остается в силе, – заявил Лерко. – Сноббери не успеет собрать войска, к тому же он ничего не знает о нас. И, самое главное, он ничего не знает о моих парнях из долины Грифонов. Это наш козырь. Будем действовать в точности так, как наметил господин барон. Вы, граф, вместе с двумя Вольными Полками подходите к Реггеру и проситесь к Сноббери на постой, при этом утверждаете, что идете в Гортен. Головорезы Ренти тем временем перекрывают дороги, чтобы никто не мог ни покинуть Реггер, ни проникнуть туда без нашего ведома. Несколько особо лихих парней при этом войдут в замок вместе с охраной графа под видом солдат. Те, что уже внутри, пусть тоже в нужный час девок не обжимают… – Услышав эти слова, Ренти противно захихикал, на что Кривой Зуб тут же повернулся и злобно на него цыкнул. – Ровно в полночь вы откроете нам ворота, и мои орки вырежут всех. Не бойтесь, граф, вас не тронут. Если, конечно, будете сидеть тихо и вести себя в соответствии с нашим планом, – зловеще оскалился Лерко. – Всем все ясно? Граф? Ренти? Тогда все свободны.

Граф Гарольд Уинтер покинул свой собственный шатер, пребывая в глубокой задумчивости. Почему-то в книге военные совещания завершались совсем не так, как в жизни.

Графство Реггерское. Замок Реггер

Из окна своего кабинета на втором этаже донжона граф Сноббери с нескрываемым недовольством наблюдал, как теальцы располагаются во дворе его замка. Основная часть их армии встала под стенами, но графа Уинтера и его свиту (ну и рожи у этих теальских пехотинцев – вылитые бандиты с большой дороги) он обязан был принять как подобает. Бансрот подери, не мог же он просто так отказать в постое королевским полкам! Тем более сейчас, когда его величеству столь необходимы подкрепления. И все же… Беспокойство не покидало графа, странные предостережения сэра Фроста все никак не шли из его головы. Предательство в Теале? Возможно ли? Хранн свидетель, граф собирался отнестись к этой угрозе со всей серьезностью, он даже начал стягивать войска в замок, но вот теперь впустил возможного врага к себе в дом. Но может ли граф Уинтер, его старый сосед, всегда такой вежливый и обходительный, в одночасье вдруг стать предателем? Вот если бы армию возглавлял сам Танкред или его брат, Олаф, – тогда да. Сомнения продолжали грызть душу графа Реггерского, но он никак не мог решиться что-либо предпринять для разрешения ситуации.

Внезапно сэр Уильям понял, что не один в комнате. Граф обернулся – в дальнем темном углу, рядом с дверью, в кресле сидел человек, закутанный в порванный в нескольких местах плащ с накинутым на лицо капюшоном.

– Что еще за фокусы? – воскликнул граф, он был готов поклясться, что только что, кроме него, здесь никого не было. – Что вы себе позволяете, сударь? – Пылающий гневом сэр Сноббери двинулся к незнакомцу.

– Стой! – Резкий окрик незваного гостя заставил графа застыть на полпути. – Стоять, я сказал! Стой, где стоишь, Сноббери, для твоего же блага…

Не может быть! Сэр Уильям в тот же час узнал этот резковатый голос, хоть в нем и появились какие-то странные шипящие нотки. Перед ним был давешний королевский ревизор Фрост, или как там его на самом деле зовут.

– Грам. Дарил Грам, – словно угадав мысли графа Сноббери, представился вампир, – мы с вами уже знакомы.

– Что все это значит?! – в ярости воскликнул сэр Уильям.

– Это значит, что ты плохо внемлешь моим советам, граф, – зловеще прошептал ревизор. – Ты впустил врагов короля в Реггер. Я предупреждал тебя…

– Почему я должен тебе верить? – резонно заметил Сноббери, тайком осматривая комнату в поисках оружия.

– Потому что, кроме меня, тебе никто не поможет, – зло ответил Дарил, на миг из-под черного капюшона показалось исхудавшее бледное лицо и тускло сверкнули клыки, – а мое терпение уже на исходе…

– Ты! – Граф в ужасе отшатнулся, осеняя и себя, и собеседника знаком Хранна, – ревизор даже не поморщился. – Ты… не человек.

– Да. И нет. Сложно сказать, – задумчиво ответил незваный гость. – Скажем так: я не совсем человек. Да хватит уже это делать – хотел бы причинить тебе вред, граф, эти бессмысленные символы меня бы не остановили! Прими, что я не вошел через двери и что я… другой. Но это не имеет отношения к делу. Королевство в опасности, граф! Твой замок завтра будет украшать флаг Танкреда, если не выслушаешь меня.

– Флаг Танкреда? – Несмотря на весь кошмар ситуации, расхохотался Сноббери. Похоже, это существо, которое прикидывалось королевским ревизором, попросту безумно: как можно даже подумать такое? – Да у меня в замке четыре сотни солдат и еще Бертран со своими ребятами. Им нас не одолеть. Даже если граф Уинтер окажется отпетым негодяем и предаст законы гостеприимства, у него же нет шансов! В замке всего двадцать теальцев, остальные под стенами. Но даже с учетом оных у меня почти вдвое больше людей!

– Замок наводнен вражескими агентами, – поморщился Дарил, очень не любивший, когда недооценивают врага, – а дороги перекрыты разбойничьими шайками – ты не получишь подкреплений вовремя…

– Да незачем мне ждать подкреплений! – взорвался праведным гневом Сноббери, в полной уверенности прервав тираду гостя. – Пусть Гарольд Уинтер только дернется, я ему сразу голову оторву!

– …и еще полторы сотни матерых орков, если не больше, – зло закончил Дарил.

– Орки? Под Реггером? Не может быть! – Граф не хотел верить.

– Ты будешь меня слушать или нет?! – Дарил Грам зловеще поднялся, окончательно теряя терпение. – И пора тебе, граф, наконец закрыть ворота.

Уильям Сноббери обреченно кивнул, соглашаясь. Вряд ли у него сейчас был выбор, надо признать…

* * *

Этой ночью в замке Реггер мало кто спал. Как только стемнело, граф Сноббери собрал у себя своих самых надежных офицеров и сэра Бертрана. Сэр Уильям кратко и по существу обрисовал каждому его задачи (в точности как его самого перед этим проинструктировал Дарил), и замок наполнился тайными приготовлениями. Посвящать в детали происходящего рядовой состав Грам строго-настрого запретил, опасаясь предательства. Вражескими агентами ревизор пообещал заняться сам, но честно предупредил, что всех негодяев он вряд ли сумеет обезвредить. Посему существовала большая вероятность того, что враг сможет узнать о том, что замок спешно готовится к ночному штурму. Но Дарил возлагал большие надежды на то, что времени менять план у теальцев уже не осталось. Впрочем, у людей Сноббери времени тоже было в обрез.

На ворота граф отправил Бертрана и два десятка своих самых опытных ветеранов. Они должны были сменить караульных и любой ценой не допустить захвата врат агентами Бремеров. Еще одна группа в три десятка солдат под началом опытного лейтенанта Луиса Риди взяла под плотное наблюдение графа Уинтера и его людей. Сам граф Сноббери направился в казармы проконтролировать общее выдвижение. Согласно плану Дарила, войска должны были занять стены сразу же, как только враги атакуют ворота. Все капитаны были проинструктированы соответствующим образом, каждый четко знал свои позиции и время выхода, чтобы не создавать ночью неразберихи на радость врагу. Наконец все было готово, и потянулись томительные минуты ожидания.

Когда песочные часы в очередной раз перевернулись, указывая полночь, у графа Уильяма даже кольнуло под сердцем. Начнут или нет? А вдруг сэр Фрост ошибался и удара следует ждать с другой стороны? Но нет – у ворот замка и в самом деле раздались крики и лязг мечей. Быстро надев шлем и выхватив меч, Сноббери бросился туда, где кипела схватка.

Когда граф выскочил во двор, все уже было кончено. У ворот лежало несколько тел в желто-красных туниках – все нападавшие оказались одетыми так же, как и защитники Реггера. Видимо, так они планировали незамеченными подобраться к страже.

– Уильям, мы тут повеселились слегка, – довольно ухмылялся де Ланар, откинув забрало шлема. – Всего пятеро их и было-то. Я смотрю: идут, гады. Мы им – пароль, мол. А они за мечи. Так у меня арбалетчики на втором этаже сидели, по команде сразу и положили всех.

– Молодец, Бертран, – похвалил граф, – но смотри в оба, не расслабляйся.

Рыцарь рубанул мечом перед собой, показывая, что все под контролем:

– Пусть только сунутся – нашинкуем всех, граф.

В это время к Сноббери подбежал запыхавшийся солдат:

– Ваша светлость! Лейтенант Риди просит передать вам, что граф Уинтер арестован, а его люди разоружены. Они оказали сопротивление.

– Каковы наши потери? – хмуро спросил Сноббери.

– Мы потеряли троих. У теальцев пятеро убитых, остальные сдались вашей светлости.

– Неплохо, – похвалил граф. – Передай лейтенанту, пусть сопроводит пленных в каземат. Графу Уинтеру предоставить отдельные апартаменты, – Сноббери злорадно усмехнулся, – посырее и погрязнее, по возможности. Да, и крысоловки со всего замка туда опорожните…

– Будет исполнено, ваша светлость!

– Бертран! – Граф вернулся к воротам.

Де Ланар был тут же, рядом, – разминался с мечом, крутя в воздухе боевые размахи и проводя выпады.

– Бертран, готовься встречать орков. Все помнишь?

– Так точно, граф. Угостим зеленых, как условились. Мало нечисти не покажется. – Рыцарь опустил забрало шлема и пошел к решеткам, гремя латными сапогами.

Из казарм уже выбегали поднятые по часам солдаты, облаченные в легкие доспехи: кто с мечом, кто с луком, кто с арбалетом.

– На стены! Все на стены, лентяи! – зарычал на них Сноббери, подгоняя.

Замок был готов встретить вражеский штурм во всеоружии.

И враг не заставил себя долго ждать. Из чернильной темноты появились рослые фигуры орков и сразу же перебежками направились к воротам замка. Возглавлял зеленокожих человек в зеленом кафтане и с коротким самострелом в руках. Оказавшись перед воротами, он осторожно постучал.

– Кто идет? – отозвался специально для этого проинструктированный стражник.

– Свои, болван, – прошипел Лерко, – именем барона Танкреда!

– Слава барону! – раздалось в ответ.

Ворота открылись, впуская незваных гостей. Орки, держа оружие на изготовку, один за другим проходили через узкий коридор привратной башни. Решетки оказались поднятыми, как и было условлено. Человек, открывший ворота, вел захватчиков за собой.

В проеме впереди уже показался внутренний двор замка, когда Лерко заподозрил неладное.

– Эй! Ты вообще кто такой? Я тебя не помню! – Охотник схватил за плечо стражника и резко повернул его к себе.

Солдат испуганно заморгал, затем отчаянным рывком вырвался из удерживавших его рук и бегом бросился во двор.

– Стой! – закричал ему вслед Лерко, быстрым движением вскидывая самострел.

Палец охотника легко нажал спусковой крючок – бесшумный болт вонзился в спину солдату, и тот упал, издав тихий стон. Но тут вдруг как по команде начали опускаться решетки: внутренняя и внешняя.

– Вперед! – заорал Кривой Зуб. – Вперед! Решетки держите!

Внешняя решетка была слишком тяжелой – она с громким лязгом опустилась, раздавив двух зеленокожих. Все дальнейшие попытки поднять ее силами тех, кто остался снаружи, оказались тщетными – вошедший внутрь отряд вмиг оказался отрезанным от основных сил. Однако внутреннюю решетку орки смогли удержать – трое здоровяков что было силы уперлись в нее спинами, приняв на себя весь чудовищный вес. Но нескольким зеленокожим бойцам во главе с Лерко удалось воспользоваться ситуацией и прорваться во внутренний двор. Вскоре орки, удерживавшие решетку, не выдержали, впившиеся в тела зубья опустились на окровавленные камни, раздавив храбрецов. Судьба тех, кто оказался запертым во вратном коридоре, была предрешена – из щелей в потолке просвистели смертоносные арбалетные болты, не оставляя оркам никаких шансов выжить.

Во дворе тех, кто прорвался, встретили сэр Бертран и граф Реггерский вместе с двумя десятками своих солдат. Завязалась кровавая схватка, в которой сэр Уильям получил страшный удар ятаганом по голове. Шлем треснул, и в глазах помутнело. Граф упал, но приближенные тут же вынесли его из боя и вскоре привели в чувство. Зеленокожие сражались отчаянно, но силы были не равны – внутрь прорвалось всего восемь из них и Лерко. Де Ланар в бою зарубил теальского охотника, перед этим получив от того стремительный удар ножом в сочленение латных пластин под самым плечом. Вскоре все нападавшие были уничтожены. Потери реггерцев составили пятнадцать человек убитыми и ранеными, граф вскоре пришел в себя и вновь встал во главе обороны. Страшно представить, что бы случилось, прорвись в замок хотя бы сотня орков. Но сейчас, лишившись руководства, они бесславно гибли под стенами от метких стрел лучников и арбалетчиков графа. Защитники сбросили вниз множество факелов, так что штурмующие, не имевшие, к слову, ни лестниц, ни веревок, для них были как на ладони. Вскоре избиение превратилось в повальное бегство. Зеленокожие воины показывали спины, скрываясь в непроглядной ночи.

В то же время с запада к замку подошли первый и второй Вольные Теальские Полки, которые, по замыслу Танкреда, должны были закрепить успех, войдя в Реггер вслед за орочьми отрядами. Сноббери не стал утруждать себя подготовкой еще одной хитроумной ловушки – граф вошел во вкус сражения, и ему захотелось честной победы.

Ворота замка раскрылись, и навстречу удивленным теальцам вышли стройные ряды солдат реггерского гарнизона под предводительством самого сэра Уильяма. Никак не ожидавшие такого поворота событий теальцы попросту сдались на милость победителей, чем немало разочаровали Сноббери и де Ланара.

Разгром был полным. Помимо графа Уинтера, в плен к графу Реггерскому попали более сотни теальских солдат, еще два десятка сложили головы. С полсотни орков обнаружили мертвыми и умирающими. Их предводитель, Лерко Кривой Зуб, погиб. Деморализованные и рассеянные по всему графству уцелевшие зеленокожие не спешили возвращаться в Теал, справедливо ожидая возмездия со стороны Танкреда. Многие из них мелкими бандами направились в родную долину Грифонов, большей частью сгинув по пути в многочисленных стычках с королевскими войсками и баронскими отрядами. Потери понесли и разбойники – на следующий день сэр Уильям собрал пять десятков легкой конницы и решил «прогуляться» по окрестным дорогам, тем самым наведя относительный порядок в своем графстве. Ему даже удалось выловить Серого Лиса Ренти: бандитский главарь не сдался без боя, и вскоре владетель Реггерский велел повесить его на высоком дереве недалеко от ворот замка.

Общие потери Сноббери были просто смехотворны: около четырех десятков солдат убитыми и ранеными, а с учетом полученных подкреплений (остальные вассалы сэра Уильяма вскоре все собрались в Реггере) граф даже, напротив, значительно увеличил свои силы.

Безгранично уверившись в себе и в своих возможностях, к тому же глубоко оскорбленный вероломством барона Танкреда Сноббери решил собственноручно нанести поражение правителю Теала.

За 5 дней до Лебединой Песни

Графство Реггерское. Замок Реггер

На второй день после провалившегося штурма Гарольда Уинтера армия сэра Сноббери была готова выступить из замка Реггер в сторону Бренхолла. А Дарила Грама уже не было рядом, чтобы образумить излишне самоуверенного графа. Прикидывавшийся ревизором гость покинул Реггер накануне и скрылся в неизвестном направлении.

Было раннее утро. Уильям, граф Реггерский, сеньор Сноббери, рыцарь его королевского величества, непослушными дрожащими пальцами пытался справиться с застежками на доспехе. Графу попалась наконец нормальная во всех пониманиях бутылка вина. В голове сейчас все несколько путалось, а руки, известное дело, не слушались своего хозяина.

Верный оруженосец графа, парень семнадцати лет, безуспешно пытался помочь своему господину облачиться, но злосчастный доспех упорно не желал налезать, а раздражение графа росло. Латы, которые Уильям Сноббери надевал для отражения подлого штурма теальцев, были изрублены и измяты, поэтому пришлось влезать в старые доспехи, в которые он не облачался с самого лета.

– Вике! Что ты там копаешься?! В поход выступаем, все уже собрались, а я тут как девица на выданье – ни дать ни взять платье примеряю! Да сколько можно-то?

– Ваша светлость, не извольте гневаться, боюсь, придется сменить крепежные ремни на кирасе, а что касается поножей, то позвольте, я поищу другие…

– Вижу, ты вконец разленился на мирных харчах, Вике. Помню, в дайканскую кампанию ты меня за десять минут облачал.

– Должен сказать, вы неплохо поправились со времен дайканской кампании, ваша светлость, – парировал оруженосец, продолжая свои натужные попытки затянуть кожаные ремни. – Да, кроме того, уже тогда шлем настолько сжимал вам голову, что ваш поход был вовсе не к Дайкану…

– Еще хоть слово, и отдам тебя псам, негодник, – пропыхтел сэр Уильям.

Граф Реггерский любил этого мальчишку, как сына, поэтому многое ему позволял.

– Но вы же не будете спорить, если я попрошу вас взять меня с собой? Потому как в походе всегда нужен кто-то здравомыслящий и…

– А, ладно, – граф Сноббери раздраженно махнул рукой, и железная кираса с грохотом упала на каменный пол, – к Про́клятому этот доспех. Отнесешь его к оружейнику, пусть перекует. Давай сюда шлем. И меч. Что? Как это не знаешь? Где мой меч Роз, укуси меня грифон?!!

– …Быть может, мне пришла пора подыскать нового командира гарнизона? Реггер заслуживает более… зрячего коменданта.

– Сеньор, да откуда же я мог знать? – начал оправдываться дряхлый полуслепой старик, который в руке едва мог удержать кубок с вином – уже не говоря о мече. – В наших краях последний раз живого орка лет десять назад видели. Я не понимаю, как им удалось пройти незамеченными через заставы, – это или магия, или еще что…

Оправдывавшийся командир гарнизона выглядел растерянным под грозными взорами графа и его вассалов-рыцарей – ночь штурма могла стоить старому сэру Винзелю его полувековой карьеры: Сноббери не любил, когда его ставили в дурацкое положение. И пусть это происходило постоянно, но как же он этого не любил…

Три дня назад граф и его солдаты убили немало орков у стен Реггера, нескольким удалось даже прорваться во двор. А уж если бы не вовремя полученное предупреждение сэра Фроста, то, считай, пиши пропало… Так этот негодяй еще смеет отрицать свою виновность! Поди, просидели исправно получающие жалованье разведчики в какой-нибудь таверне у «Старой Ольховины» или в «Зайце», загуляли с картами, костями и Веллинским, а сейчас пытаются выкрутиться. А старик и вовсе проспал весь штурм и при этом еще имел наглость жаловаться на жуткий шум со двора.

– Я сам недавно вернулся с границы, потому могу ответственно доложить – там мышь не проскочит! – подтвердил всегда веселый и не менее пьяный сэр Бертран де Ланар, широко усмехнувшись. – Там льву дорога! Для мыши пугливой слишком широка дверца!

– Вот я и говорю, – прошамкал беззубый старик, – сэр, что не представляю, как они здесь оказались! – Винзель возмущенно и при этом удивленно потряс редкой седой бородой. Он не оценил грубого юмора де Ланара.

– Все! Хватит! – оборвал его сэр Уильям. – Эти мыши не только проскочили, но и корчили мне рожи прямо под стенами. Мы посреди ночи справились с целым войском нечестивцев, а вы еще смеете оправдывать своих бездельников? Отправляйтесь в свою каморку, капитан, и там и дрыхните дальше сколько душе угодно.

Офицеры и рыцари нахмурились все как один.

– Мы выступаем на Теал – вот где логово изменников короля, – продолжил граф. – Не зря командовал войском не кто иной, как родственник барона Танкреда Бремера, граф Уинтер. В Реггере я оставлю сотню воинов. Ими будешь командовать ты, Бертран.

– Эээ, то есть как, Уильям, ты не берешь меня в поход? – Рыцарь обиделся не на шутку.

– Замок мерзацам нипочем не взять, если только кто-нибудь не вздумает открыть им ворота, – нахмурился граф. – Но все равно нужно, чтобы тот, на кого я могу положиться, остался охранять мой дом. – Сноббери весьма красноречиво не удостоил притихшего сэра Винзеля взглядом.

– Ну и пусть его охраняет Джеффри графини! Зачем я здесь нужен?! – запальчиво воскликнул сэр де Ланар.

И будто в воду глядел – в это самое время дверь распахнулась, и в зал влетела взъерошенная женщина с маленькой белой собачкой на руках – супруга графа. Графиня Реггерская, обладательница пышных форм и взбалмошного характера, ни в грош не ставила своего мужа, считая себя настоящей хозяйкой в замке. А ее супруг, человек мягкий и уступчивый, во всем потакал ей.

– Ах, вот ты где, Уилл!!! Ты, конечно же, не знаешь, что случилось! – с ходу выпалила графиня и, не дождавшись ответа, затараторила: – У Джеффри несварение, ему пучит животик, нам срочно нужно на свежий воздух, а нас не пускают!!!

Графиня протянула вперед руки, демонстрируя всем собравшимся грустную мордашку своего любимца. Любимец лениво тявкнул, выражая свое возмущение происходящим.

Граф замялся, не зная, что ответить. В принципе он был храбрым человеком, и те, кто лично знал сеньора Сноббери, могли это подтвердить. Но была одна вещь, которой граф боялся больше, чем всех разъяренных орков с поднятыми некромантами мертвяками вместе взятыми, – супружницкого гнева. Яростный напор жены не просто пугал его, а вгонял в глубокий ступор. Достойно отвечать ей он так и не научился за все годы семейной жизни.

– Где, Бансрот подери его, Моран? – сквозь зубы еле слышно прорычал граф. Только придворный маг обычно умел помочь ему выйти из ситуации, когда супруга начинала закатывать сцены.

– Обещал прибыть к ужину, – с безжалостной улыбкой таким же шепотом ответил верный Вике.

Граф понял, что сегодня он с женой один на один, да еще и без разделительного барьера.

– Каролина, дорогая, замок осажден орками, – голос сэра Уильяма звучал умоляюще – он не стал уточнять, что орки уже пожаловали к нему в гости, а теперь, разбитые, рыщут в округе. После неожиданной и подлой атаки теальцев граф перестал доверять всякому, кто стучится в его ворота, которые, к слову, он велел запереть, и никого, без его личного на то разрешения, не впускать и не выпускать. – Погуляйте во дворике…

– Во дворике?!! – возмутилась графиня. – Но там же грязно! Там гуляют потные стражники, от которых отвратительно… пахнет! Правда, Джеффри?

Джеффри тявкнул в подтверждение этих слов. Было видно, что он возмущен не меньше своей хозяйки, красноречиво махая хвостом. В этот миг граф очень захотел жареной собачатины…

Офицеры молча наблюдали за семейной сценой и не вмешивались. К подобным перепалкам они привыкли.

– Но, радость моя, ты же понимаешь, как там опасно? – Граф уже не просто умолял, он не находил себе места от необходимости возражать жене.

– Фи! Какие-то орки! Да Джеффри их одной лапкой, не то что вы…

Граф загрустил, лихорадочно продумывая план ответа жене… отказа жене… дабы выгулять ее треклятую собачку, чтоб у нее вся шерсть повылазила. Тут ему в голову пришла спасительная идея.

– Любимая, я лично готов возглавить отряд. – Сэр Сноббери весь засветился энтузиазмом; офицеры и де Ланар подняли одинаковые удивленные взгляды. – Мы выйдем первыми, ударим по оркам и порубим их, превращая их зловонные тела в кровавый фарш, а вы с Джеффри пойдете следом. Только не позволяй ему нюхать трупы – у орков бывают блохи.

Лицо графини перекосилось от отвращения:

– Уильям! Неужели ты думаешь, что я пойду с тобой смотреть на эту гадкую кровь и вонючие трупы? Ты смерти моей захотел? Джеффри хватит удар от таких запахов, неужели ты не понимаешь?!!

– Но, дорогая…

– Нет! Мы будем гулять во дворике!

Жена гордо удалилась из главного зала.

– Браво, сэр Уильям, – усмехнулся Бертран де Ланар. – Браво!

Граф облегченно вздохнул.

Глава 5

Родственные узы

Род славный и древний бесстрашных мужей,

Отчаянных танов, лесных королей.

Лишь храбрость и сила, и ум, и расчет.

Кровь духов озерных в их жилах течет.

Род славный и древний жестоких людей,

Они эту землю считают своей.

Холодное сердце, как камень в груди.

Кто смеет перечить – пощады не жди.

Род славный и древний голодных зверей,

Нет их ненасытней, и нет их хитрей…

«Род славный и древний». Тиснение на обложке родовой книги Бремеров

За 7 дней до Лебединой Песни. Ночь

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Звезды попрятались за тучами, дул влажный ветер, сметая с крыш и ветвей деревьев капли недавно прошедшего дождя. Двойка черных коней процокала подковами по мокрым плитам внутреннего двора Бренхолла, взметая во все стороны воду из луж, и вытащила карету по опущенному мосту замка в спящий город.

Окна большинства домов были закрыты ставнями, и лишь с редкого чердака или из одинокой комнатки лился дрожащий свечной свет.

На передке кареты, подле кучера, сгорбившись и кутаясь от ночной прохлады в черный плащ с гербом Бремеров на плече, сидел личный слуга Танкреда, старик Харнет, выглядывавший в темных переулках, мимо которых они проезжали, любое подозрительное движение, точно облезлый кот, спрыгнувший со своей крыши в город и начавший охоту на крыс. На запятках стояли два лакея, один из которых был обычным слугой, в обязанности которого входило сопровождать господина, а другой являлся агентом тайной баронской стражи, готовый в любой момент защитить людей, сидящих внутри экипажа. На дверцах кареты был нарисован герб: огненный змей, свернувшийся кольцом, а гордые султаны на головах лошадей состояли из черных и багровых перьев.

Пятна крови… застаревшие коричневые пятна крови на сиденье, полу и дверце – должно быть, здесь кого-то убили, Сегренальд мог только догадываться об этом. Маркиз Луазар глядел прямо перед собой, но не в глаза собеседнику, а несколько в сторону, согласно этикету и манерам высшего света, при этом боковым зрением стараясь различить столь ненавистные для него черты.

Танкред Огненный Змей сидел напротив, и его лицо скрывалось в потемках. Было невозможно понять, о чем он думает. Сегренальд крепко сжимал на левом плече заколку, удерживавшую плащ, вроде бы ненавязчиво, но контуры его пальцев в перчатках от напряжения заметно проступили сквозь тонкий шелк. Родственник барона был готов ко всему: быть может, великий интриган из него и не вышел, но он ведь не глупец, носящий на плечах вместо головы большую тыкву! Лишь получив от Огненного Змея приглашение составить ему компанию в освежающей ночной прогулке по окрестностям Теала, он тут же догадался, что его ожидает. Червь страха уже достаточно изрыл душу маркиза, но противиться не оставляющему выбора приглашению он не посмел. И теперь ему оставалось лишь ждать, пока его труп с перерезанным горлом сбросят где-нибудь в болотистых распадках у истоков Илдера. Раскрыли… его раскрыли…

Танкред оказался хитрее, изворотливее, он или предугадал его действия, или просто все понял – недаром все время игнорировал его за ужином. Даже когда Сегренальд протянул ему белоснежный платок, чтобы тот обтер пролитое вино, барон не глянул в его сторону, с каменным видом ожидая, пока старый Харнет сподобится подковылять к нему и сделать всю работу. Так и сидел несколько минут в запачканном камзоле, пока слуга не явился в обеденный зал после какого-то очередного поручения. Уже тогда маркиз Луазар исполнился отчаянием, ожиданием неизбежного и чувством обреченности.

Его перебинтованные руки дрожали, но уже не от боли ожогов, а голос был неровен и подчас срывался на чрезмерную визгливость или же исходил хрипотой. Этого тоже нельзя было не заметить. Как и его повышенного внимания к жене. Никогда он еще так не ухаживал за ней в этом зале, никогда не выказывал стольких знаков любви и привязанности, кроме как наедине. Запуганный родственник Танкреда Бремера не мог спокойно сидеть подле своей ни о чем не подозревавшей супруги, такой чистой и лишенной пороков. Глядеть, как она весело и невинно обменивается шутками и извечными женскими сплетнями с Гвинет и Кэтрин, было выше его сил. Его любимая Луиза. Его маленькая нежная леди… Хранн Великий, если хотя бы один волосок упадет с ее головки, он этого не переживет. А эта округлость живота супруги, что выступает из-под ее платья! Где-то там, внутри, сидит его ребенок – его храбрец-сын или красавица-дочка, – дитя, которому суждено появиться на свет здесь, в зловещем Бренхолле, под мрачными сводами черных аркад на глазах всех этих убийц и лжецов в бархатных одеждах, что глядят с запыленных картин и гобеленов, его предков Бремеров. Сегренальд сделал бы все, чтобы спасти свою жену и ребенка, – именно они были для него истинной семьей, а не те десятки витиеватых, но безликих имен на древе «Славного и древнего рода Бремеров», коих Танкред не упускает ни единого случая вспомнить и превознести на словах.

Тогда, за ужином, маркиз действительно предавался отчаянию, но сейчас он был готов. Готов ко всему, к любой неожиданности. И пусть он сегодня отдаст богу душу, главное, что его беременная жена будет жива, главное, что с каждым вылетающим из-под колес кареты мгновением он, способный заразить опасностью и ее, укатывает все дальше. Мстить из-за него племяннице Огненный Змей не станет, почему-то в этом маркиз Луазар был уверен.

– Сегренальд, – прервал молчание Танкред, – отчего ты не скажешь ни слова! Молчишь, точно я везу тебя прямиком на каменоломни за какое-то ужасное преступление.

«Верно подмечено, – мысленно согласился родственник Огненного Змея. – Как раз о каменоломнях я и не подумал. Кто когда-нибудь узнает, что я затерян в шахтах среди каторжников? Превосходный сундук, куда можно упрятать подальше от глаз очередную сломавшуюся куклу».

Маркиз не ответил, и барон продолжал:

– Неужто ты до сих пор обижаешься на меня из-за столь незначительных ожогов? – Казалось, удивлению Танкреда не было предела. – Быть может, мне удастся их залечить. Позволь, я погляжу на твои руки…

Огненный Змей наклонился к родственнику и схватил его за запястья. Заботой в этом жесте и не пахло – это напоминало пытку. Сегренальд в голос зарычал от боли.

– Заберите руки прочь! – Душа маркиза и без того пребывала в таком смятении, что он уже не задумывался, как глава семейства может воспринять его грубый ответ. Ему стало откровенно все равно. – От вас мне ничего не нужно! Не прикасайтесь ко мне!

– Ну-ну, мой дорогой Сегренальд. Не нужно так говорить, прошу тебя. – Танкред отчего-то и не думал впадать в гнев, напротив, его голос – странное дело – слегка потеплел, и в нем появились нотки уже неподдельного внимания. – Да, я признаю, что причинил тебе… некоторую боль. И я прошу тебя, прими мои искренние извинения. Но должен тебя уверить, дорогой Сегренальд, что ты, и никто иной, первым должен был понять весь смысл моего поступка.

– Да, я прекрасно понял. – Маркиз и не думал успокаиваться. Лицо Танкреда выражало заинтересованность – он не перебивал. – Вы меня едва не убили только ради того, чтобы доказать своему гостю силу вашего безграничного влияния в стенах Бренхолла! Пестрым и широким жестом вы не оставили, должно быть, у него и тени сомнения, что любая провинность каждого в вашем окружении будет мгновенно и жестоко наказана. Но при этом я всегда полагал, что уже давно перестал быть мальчишкой, выпоротым в качестве показной отцовской строгости. Я, выходит, опасно заблуждался, что имею при вашем дворе, Танкред, кое-какие привилегии и заслуживаю уважения. А вы унизили меня, словно грязного простолюдина, перед каким-то чужаком!

– Ах, мой дорогой Сегренальд, ты настолько умен и рассудителен, что, без сомнения, смог различить саму суть. Но должен тебя заверить, что тот мой гость сам требовал подтверждения моего, как ты выразился, влияния, и, увы, мне пришлось бы его доказывать в любом случае. И поверь мне, прошу тебя, что, будь на твоем месте даже Олаф, моя рука бы не дрогнула. Того требовали обстоятельства, того требовал момент. Я еще раз приношу тебе свои извинения, Сегренальд. Я даже вытащил тебя в такой час из постели и затеял всю эту поездку во многом ради этого разговора. Кто-то даже полагает – ты можешь поверить в такое?! – что муки совести мне не присущи, а со стыдом нас так и вовсе не представляли друг другу. Они ошибаются! И мне действительно стыдно перед тобой за свой поступок. Прошу тебя, Сегренальд, что я могу сделать ради твоего прощения?

Маркиз Луазар задумался. Спокойные и рассудительные речи барона привели его в замешательство. Еще минуту назад он полагал, что его везут либо убивать, либо заковывать в каторжный ошейник. Теперь же ночь преподнесла ему тревожную неожиданность в виде столь не присущих Танкреду заверений.

«Интересно, – подумал Сегренальд, – а вообще кто-нибудь когда-нибудь слышал от этого человека слова извинений? Что же это все может значить? Неужели барон говорит правду, а меня так и не раскрыли? Неужели уже скрученная петля на моей шее распадается, и я могу рассчитывать на глубокий вздох облегчения? Или же коварный и подлый Огненный Змей все знает до мельчайших подробностей и сейчас играет со мной, как кошка с мышью?»

Отлично зная Танкреда Бремера, маркиз Луазар сделал вывод, что второй вариант более вероятен. Что ж, он тоже умеет играть роли и притворяться.

– Расскажите мне о вашем госте. Я не выдам вашей тайны. Я просто хочу увериться, что моя жертва, – он кивнул на перебинтованные руки, – была не напрасна. Этот мрачный эльф, приславший вам ту жуткую голову в ларце. Что у вас с ним могут быть за дела? Он ведь чужак да еще, как я понял, редкостный проходимец и безжалостный убийца – кто же присылает отрубленные головы?! И что вы обсуждаете с ним?

Танкред рассмеялся:

– Твое любопытство, Сегренальд, когда-нибудь сыграет тебе плохую службу. Но раз уж я обещал выполнить любую твою прихоть ради прощения, изволь… Мой гость прибыл издалека, чтобы стать мне верным союзником, но все обернулось совсем по-другому. Голод прикормленной птицы оказался сильнее, чем я ожидал, и одних моих хлебных крошек ей стало мало. Подавай ей, видишь ли, мою собственную кровь и плоть. Подавай ей мое гнездо! Птичка оказалась амбициозной и хищной…

– Но их ведь только четверо! – с наигранной наивностью воскликнул Сегренальд. – Что они вам смогут сделать?!

– О, их намного больше, и они совсем близко. Быть может, в эти мгновения десятки их, а может, и сотни неотрывно глядят на стены Теала и плетут в мыслях козни против меня или претворяют в жизнь очередную подлость. Но я сам виноват – нужно было осмотрительнее выбирать тех, кого приглашаешь в свой дом. Знай я тогда, чем все обернется, даже на полет стрелы не подпустил бы к землям баронства этот сброд.

– Быть может, пора противостоять им?!

– И что же ты предлагаешь, мой храбрый Сегренальд?

– Я предлагаю трубить армейский сбор, начать призывать добровольцев. Не побоюсь предположить, что можно было бы ввести в Теале комендантский час, усилить посты стражи и участить патрули. Направить разъезды по всем дорогам, обыскивать деревню за деревней, поле за полем, но найти и отловить всех чужаков. Послать лесничих и следопытов в дебри Утгарта – быть может, эльфы скрываются под сенью древних деревьев.

– Ты прекрасно знаешь свое дело, Сегренальд. Лучшего командира стражи и предводителя моей армии не сыскать, но комендантский час и травля по лесам – это слишком рискованно, можно побудить эльфов к открытой атаке.

– Но что же вы предпримете?! Позволите им топтать нашу землю?

– Нет, конечно. Пока что у нас есть определенное соглашение. И пусть оно не в мою пользу, но все же по-всякому лучше безжалостной резни, сожженных полей, разоренных деревень баронства и Теала в огне, верно? Пока что я пристану на условия саэграна Неллике. Сделаю все, как мы условились. Одной отрезанной головы достаточно… Но это до тех лишь пор, пока я не получу кое-что – некое тайное оружие. Завтра из Дайкана должен прийти груз огнистых зелий, мой подарочек для обнаглевших чужаков. Его доставят по северной дороге, самому близкому пути, и у меня уже, признаюсь тебе, мой добрый Сегренальд, давно руки чешутся применить его против эльфов…

Карета встала, и в стенку прямо над ухом Сегренальда постучали – Харнет давал знак своему господину, что они прибыли на место.

– Где мы? – Маркиз Луазар начал взволнованно вглядываться в окно, но смог различить в ночи лишь отблески больших костров и несколько десятков фигур. Снаружи доносились крики, детский плач и женские увещевания. Если глаза ему не изменяли, то здесь было очень много людей, вдалеке чернели силуэты больших фургонов.

– Успокойся, Сегренальд, – велел Танкред. – И молчи. Не смей встревать.

К карете подошел человек и, остановившись напротив дверцы, склонился в поклоне:

– Ваша светлость.

Это был доверенный офицер Огненного Змея – маркиз Луазар узнал эту весьма неприятную личность, которая могла исполнить совершенно любое, даже самое немыслимое преступление, оправдывая это приказом Танкреда Бремера. Капитан Джон Кейлем… Но что он делает здесь в такое время? Кажется, карета стояла за городом, в небольшом отдалении от дороги.

– Джон, будь так любезен, представь нашего друга, – приказал барон, и тут Сегренальд увидел еще одного человека, стоявшего подле кареты.

Капитан отошел в сторону и указал на высокую фигуру в черном плаще и широкополой шляпе со скошенной тульей. Нижнюю часть лица незнакомца скрывала повязка.

– Меня не нужно представлять, Огненный Змей, – ровным голосом, в котором не было и крупицы страха перед владетелем Теала, проговорил «друг». – Мой чин – в трех лепестках, мое имя – в цветке.

– Лилиан Грей. – Танкред растянул губы в медоточивой улыбке. – Конечно же, я не мог не слышать о первом из числа фанатиков Гортенского Патриархата. Но что привело тебя и твоих… хм… спутников на мои земли? Близ Гортена ведьмы перевелись? Или за дровами для очистительных костров теперь отправляются в лес Утгарта?

– Не нужно шутить со мной, Огненный Змей, ты прекрасно все знаешь, – ответил охотник на ведьм голосом, в котором слышался скрип петель затворяемой «железной девы». – Я преследовал преступников и ведунов по новому восточному тракту до самого Теала. Но вот все никак не могу понять, отчего, когда я наконец настиг еретиков, твои люди мешают мне выполнить долг, наложенный самой святой матерью-церковью.

Сегренальд пригляделся и увидел в стороне почти два десятка коленопреклоненных людей, низко опустивших головы. За спиной каждого из бедняг застыл человек в плаще и шляпе, с мечом, приставленным к его шее. Маркиз ничего не понимал.

– Что совершили эти люди? Какие законы преступили? – Танкред всем своим видом давал понять, что ему непередаваемо скучно.

– Согласно новым законам и «Указу о Волшебстве» все практикующие магию без патента и разрешения от Единой Магической Конгрегации, что в Таласе, считаются преступниками и подлежат смерти через сожжение на костре. Все их вещи тоже подлежат сожжению. Лишь огонь может очистить от греховности и…

– Хранн Великий! – Танкред зевнул. – Сегренальд, ты случайно не знаешь, когда же этот святой человек наконец заткнется?

– Понятия не имею, Танкред, – поддержал игру родственника маркиз. – Святость, должно быть, подразумевает длинный и унылый язык.

– Ха! Ты, несомненно, прав, друг мой!

– Ты бы поостерегся, Огненный Змей. – Лилиан Грей угрожающе шагнул ближе, на что капитан Кейлем тут же отреагировал, преградив ему дорогу мечом. Охотнику на ведьм оставалось только словами отвечать на оскорбления. – Скоро и за тобой придут. Жаль, что у меня нет подписанного Патриархатом приказа, иначе твоя голова уже переселилась бы в мешок. Маги огня объявлены на землях королевства вне закона или ты не знал об этом? Разве не читал «Указа о Волшебстве»?

– К сожалению, мой дорогой Лилиан Грей, я знаю, что ты весьма занятой человек, а времени, чтобы убраться из моего баронства, у тебя не так уж и много, иначе я бы пригласил тебя в мой город за тем лишь, чтобы лично продемонстрировать пятерых храбрецов, пытавшихся… хм… рассказать мне поподробнее, ну, ты понимаешь, что-то о том указе, о котором ты сейчас толкуешь. Дуб Справедливости, нужно признать, и не таких видывал, но в следующий раз, когда твои хозяева пришлют по мою голову своих… святых братьев с подписанными приказами, давайте им с собой моток веревки – пенька нынче дорогая, а петли вить, знаешь ли, – дело неблагодарное и утомительное.

– Ты волен угрожать, Огненный Змей, пока твои губы шевелятся, но мне нет дела до слов еретика. Прошу в последний раз: убери своих солдат, дай моим людям закончить начатое. Костры уже разожжены, все пройдет быстро.

– Они на моей земле.

– Они – преступники!

– Здесь – нет. В Теале я решаю, кто преступник.

– Они – цыгане! У каждого на плече тавро королевской тайной стражи в виде колеса! И без запрещенного занятия магией они виновны в конокрадстве, похищении детей, быть может, даже убийствах!

– Вам пора, Грей. – Танкред показал, что разговор закончен. – Капитан Кейлем, вы с двумя вашими отрядами проводите господ до границы баронства, но так, чтобы у них не было охоты разгуливать по моим дорогам в поисках каких-нибудь прачек, которым простыни стирать в реке помогают запрещенные духи.

– Слушаюсь, милорд. Будет исполнено. – Капитан недвусмысленно двинул мечом, заставляя охотника на ведьм отступить.

– Не будь слишком уверен в высоте и ширине своих стен, Огненный Змей. И за тобой придут. Моли Хранна Всеблагого, чтобы это был не я.

– Удачной дороги. Мои наилучшие пожелания отцу Мариусу и его Патриархату.

Грей развернулся и направился к коню. Его люди последовали за своим предводителем, оставив уже смирившихся со своей судьбой цыган в недоумении. Охотники на ведьм вскочили в седла и направили скакунов к главной дороге. За ними потянулись баронские всадники с капитаном Кейлемом во главе.

К карете подошел старый цыган и склонил голову в поклоне:

– Да благословит тебя Ветрокрылая Аллайан за то, что ты сделал, Танкред Бремер. Наши дочери и сыновья будут молиться за тебя и твое семейство.

– Мне не нужны их молитвы, – отрезал барон. – Мне нужно, чтобы ты сделал то, о чем мы с тобой договаривались. Ты помнишь, старый Карэм, что требуется от тебя и твоих родичей?

– «Милая Катарина», я все помню. Пока петух не пропоет трижды, все будет исполнено, Танкред Бремер.

– Вот и славно, – проворчал Танкред. – Вы можете ввести свои фургоны в город. Стража предупреждена. Восточный пустырь у стены в вашем распоряжении.

– Благодарю. – Старик кивнул еще раз и направился к табору.

– Харнет! – воскликнул Танкред. – В Бренхолл!

Карета тронулась.

– Позвольте заметить, Танкред, что отпустить этих охотников на ведьм после того, что их предводитель здесь наговорил, было в некотором роде ошибкой… Кто знает, может, в действительности именно этому безумному парню и будет велено схватить вас.

– Ах, мой милый Сегренальд, – холодно улыбнулся Танкред. – Неужели ты еще не понял, что я не совершаю ошибок?

Маркиз Луазар вздрогнул. Он все понял.

* * *

Леди Софи Бремер была готова. Только Хранн и ее покойный муж знали, сколько лет она копила в себе отчаяние, чтобы набраться храбрости на то, чего не сделает никто другой под этой треклятой крышей.

Она стояла в полной темноте, прячась за тяжелой портьерой в кабинете Танкреда. В руке ее был острый нож, а в сердце – решимость. Сейчас она изменит все. Один удар, один выпад, пронзающий ненавистную грудь, и все станет по-другому. С его гибелью тень, укутавшая замок непроницаемым покрывалом, рассеется, и каждый из обитателей Бренхолла сможет наконец проснуться от ужасного, мучительного и никак не заканчивавшегося кошмара. Танкред Бремер… это имя было серебряным ножом ненависти выгравировано в ее душе. А он… он глядел на нее всегда с презрением и унизительной снисходительностью! Что ж, сегодня ему придется за это ответить.

Полчаса назад она и правда даже не предполагала, что окажется в темном кабинете барона, примерив на себя личину убийцы. Не многим больше часа назад она была примерной матерью, добропорядочной женщиной и воспитанной леди. Она спела на ночь своей дочери Лили «Балладу о сэре Квентине из Маленверна», подыгрывая себе на небольшой серебряной арфе, после чего, уложив дочь спать, отправилась в свою спальню. Затворив за собой дверь и заперев ее на ключ, она тут же ринулась к кровати. Весь день сердце леди билось от ожидания того момента, когда она сможет наконец остаться наедине со своим мужем. Душа стонала о том, как она соскучилась по милому Патрику, по его лицу, по нежным рукам и заботливому взгляду. Как же ей не хватало его ласки и заботы. Его защиты…

Леди Софи дрожащими пальцами разожгла свечи в комнате, после чего встала перед кроватью на колени и выволокла из-под нее большой, окованный металлом сундук. Затем сорвала с золотой цепочки на шее ключ и вставила его в замочную скважину. Крышка со скрипом откинулась, и она наконец увидела своего Патрика. Осторожно взяв за затылок череп, Софи даже залюбовалась им – она не замечала гладкой холодной кости: для нее это было лицо – такое родное, такое желанное и страстное. Спустя некоторое время леди вытащила наружу весь скелет своего мужа и переодела его в пурпурный (под цвет ее платья) камзол, сменивший синюю котту с бурым мехом.

– Как же тебе, должно быть, холодно на том свете, мой милый Патрик, – прошептала она, обняв себя за плечо костяной рукой в бархатной перчатке. – Но и я здесь совсем замерзла без тебя…

Конечно же, леди Софи знала, что ее муж умер, но она не хотела мириться с этим. В ее душе в жестокой схватке с болью сошлась обида. Обида на супруга. Еще бы – он ведь бросил ее, оставив одну на растерзание недругам, отдал прямо в лапы Танкреду.

«В случае кончины супруга вдове и детям, кои считаются наследниками рода Бремеров по праву рождения, надлежит вернуться в замок Бренхолл, чтобы восстановить родственные узы на семейном древе», – вот те роковые слова из свадебного договора между Бремерами и Сноббери, благодаря которым даже на расстоянии в сотню миль от Теала леди Софи всегда до боли ясно ощущала кованый ошейник и кандалы на запястьях.

Она молила графа Уильяма позволить ей и его племянникам остаться в Реггере, она ползала перед ним на коленях, но он не внял. Он даже не глядел ей в глаза – попросту не смел. Она помнила тот ужасный день, будто он был вчера. Сразу после похорон появилась карета. Слуги затаскивали сундуки с уже уложенными вещами на крышу, ларцы поменьше крепили на запятках. Графа Уильяма Сноббери не было видно, будто после разговора с ней он заперся в своей комнате, стараясь не слышать ничего и ни о чем не думать.

Зато она слышала крики его супруги. Каролина Реггерская всегда была добра к ней, приняв, как родную сестру. Помнится, сразу после свадьбы Софи очень ее боялась, и ее страхи были понятны: какая-то беременная девчонка появилась в единоличных владениях графини; у младшего брата ее супруга вот-вот должен был родиться наследник, в то время как у нее самой детей не было. И наследник этот должен был в будущем стать графом Реггерским, лишив ее привилегий и всех прав на владение. В свой первый вечер в замке супруга Софи, конечно же, еще не могла знать, что добрее души, чем у Каролины Сноббери, не найти на сотню миль в округе. Именно та научила тогдашнюю пятнадцатилетнюю Софи быть истинной леди, настоящей дамой, которой будут беспрекословно подчиняться слуги и внимать даже чужие лорды за дипломатическим столом в отсутствие супруга. Каролина помогла ей стать хорошей матерью и заботливой женой. Каролина любила ее. И теперь под ее негодующие крики и проклятия Софи насильно волокли из замка двое солдат Бремеров. А черная карета, стоявшая во внутреннем дворе Реггера, дожидалась молодую вдову, точно эшафотный помост. Ее и служанку с младенцами усадили в карету, дверцы заперли, чтобы она не выскочила на ходу. Напротив сидел Олаф Бремер, человек, которому не было свойственно ничего доброго. Подлый, безжалостный выродок… До того момента она его просто не любила. Что ж, в тот день ненависть наполнила ее до краев.

– Ах, моя дорогая кузина, как же я рад вам, – сказал Олаф и попытался поцеловать ее.

Она оттолкнула его, а он в ответ ударил ее, до крови разбив губу.

Ничего не понимающие, но чувствующие боль своей матери младенцы заплакали. Испуганная служанка пыталась их успокоить, она даже на мгновение не смела отвести взгляд от закутанных в пеленки детей. Господские дела ее не касались – да и что она могла сделать?

– Заткни их, иначе я сам сделаю это. – Олаф со злобой выхватил из-под плаща кинжал и занес над детьми.

Софи бросилась вперед, намереваясь закрыть их собой. Тогда она не понимала, что младший баронский брат ни за что не нарушит волю Джона Бремера и не посмеет причинить вреда племянникам владыки Теала, – она по-настоящему испугалась, а мерзавец, получавший истинное удовольствие от мук родственницы, ударил ее наотмашь кинжалом по лицу. Острая стальная кромка лишь слегка задела скулу и щеку леди, но при этом оставила навсегда свой знак – вечное напоминание и заверение в том, что она ничего не посмеет сделать своим мучителям.

Дорога в Теал с Олафом оказалась самой долгой поездкой в ее жизни. И пусть расстояние было не слишком велико, для нее оно превратилось в вечность, а тракт Семи Желудей, протянувшийся через лес Утгарта на юг, к Теалу, превратился в путь, ведущий к ее личной пропасти.

– Мерзкие Сноббери, – усмехнулся Олаф, вытирая белым платком окровавленный кинжал. – Мнящие себя рыцарями, но при этом неспособные и слова сказать против Бремеров. Чего стоят все их хваленые обеты, дорогая кузина, когда у нас есть подписанные бумаги?! Ха!

Его колючий взгляд пронизывал вжавшуюся в каретное сиденье кузину, тихо стонавшую от боли. Леди Софи зажимала ладонью рану на лице, но кровь просачивалась сквозь пальцы и стекала на рукава платья.

– Этот болван Уильям! – Олаф все продолжал глумиться над дорогими для Софи людьми, при этом издеваясь над ней самой. – Он еще не понимает, что согласно брачному договору все его графство после смерти переходит к детям Бремеров. Как там зовут твоего щенка, Софи? Сеймус? Сеймус Бремер, граф Реггерский… Всего лишь на день. До того момента, как подпишет бумаги о присоединении графства к баронству Теальскому. Тогда Реггер станет вотчиной Джонни. Это если Джонни доживет, конечно. Или Танкреда, если и он доживет. Я полагаю, все тут понимают, кто станет настоящим бароном Теальским? А эта корова! Каролина Сноббери, столь же бесплодная и пустая, как иссушенный колодец. Скажу тебе по секрету, идею и воплощение плана, позволившего лишить ее возможности родить, нельзя назвать как-то иначе, нежели искусством интриги. И проделать все это так, чтобы Моран Искряк, этот их придворный маг, фокусник и фигляр, тупица и болван, даже не заподозрил ничего! Конечно, Тан был бы не слишком рад, узнай он, что я все тебе рассказал, но именно ты, моя милая кузина, предоставила нам Реггер на шитой подушечке – осталось лишь немного подождать… А Патрик… твой нежный, разлюбезный Патрик… Что ты так удивленно глядишь на меня, сестренка?! Хе-хе… Он так ничего и не понял, когда ему перереза́ли горло. Знаешь, когда я плюнул в его мертвое лицо, я даже подумал… Ах ты…

Софи с безумным криком набросилась на него и начала бить и царапать, как безумная, но, конечно же, она была не соперницей Олафу, сильному и злобному, словно тролль Гримбольд из-под теальского моста. Он набросился на нее, как зверь.

Тогда он ее так избил, что Софи пришла в себя лишь спустя четыре дня уже в своей комнате в Бренхолле. Синяки и переломы полностью зажили лишь через полтора месяца. В замке все сделали вид, что ничего не произошло, но самое ужасное, что играть в эту игру пришлось и ей самой, иначе она рисковала жизнью детей. И тогда, в момент пробуждения под ненавистной крышей родного замка, она, леди Софи, пришла в себя, оставив часть своей души в той самой карете, что привезла ее в Теал, в той самой карете, где она узнала правду. Безумная и неполноценная новая Софи Бремер (уже не Сноббери) осталась в замке своих предков. А та, недостающая часть ее сущности так и осталась в виде призрака в проклятой карете. Там, на полу, стенках и сиденье еще можно разглядеть, если присмотреться, засохшие коричневые следы ее крови.

Четырнадцать лет она прожила в Бренхолле после гибели мужа, но никто не знал, что однажды ее безумие вспыхнуло с такой яростью, что решение вернуть себе похороненного супруга показалось ей весьма правильным и логичным. Одной ночью она выбралась из замка и прискакала в Реггер. Там, в родовом склепе Сноббери, ее уже ждал графский маг Моран Искряк в ночном колпаке и плаще, накинутом поверх ночной сорочки.

– Что вы собираетесь делать, миледи? – спросил он ее, зевая. – Отчего вы подняли меня посреди ночи и заставили явиться в это жуткое место?

– Я собираюсь забрать Патрика, и ты, волшебник, мне в этом поможешь. – В голосе Софи не было привычной мелодичности и мягкости. Сейчас в нем звучал рык хищной львицы, которому нельзя было противостоять.

– Но что… – ничего не понимал маг. – Зачем вам это? Образумьтесь, миледи. Он уже давно мертв. Вы должны смириться…

– Ты поможешь мне. – Софи не спрашивала – она утверждала. – А взамен я расскажу кое-что важное для тебя.

– Но некромантия… – На лице мага застыл ужас. – Я не изучал ее и не смогу вам помочь… Вы же должны понимать, что это ни к чему не приведет и… костер. Меня сожгут…

– Ты – маг огня. Тебя не сожгут, – отрезала леди. – И это вовсе не некромантия. Мне просто нужен мой Патрик. И магия твоя потребуется только, чтобы связать его кости, чтобы он не рассыпался. Вот и все. Справишься?

– Полагаю, да, но…

– Тебе будет интересно узнать, отчего у леди Лин нет детей? Я знаю ответ. Просто потому, что у нее глупейший из всех придворных магов! Вы слышали, мэтр, о некоем Моране Искряке, который проглядел отраву, убившую в его госпоже, Коралине Сноббери, способность давать жизнь? Это все Танкред и Олаф… Ищи яд, проклятие или что-то связанное с ведовством… А теперь… Ты поможешь мне или нет?!

Пораженный ее словами Моран помог ей. Он открыл саркофаг. Сшил заклятием все кости ее покойного мужа и помог доставить их в Бренхолл. С того самого дня Софи хранила останки своего Патрика, доставая его из сундука под кроватью почти каждый вечер и часами разговаривая с ним. И сегодня она наконец решилась… Патрик добавил ей уверенности…

Безумная Софи – так звали ее за глаза. Даже слуги, даже горожане в Теале. Мерзавцы и злословцы! Конечно же, она знала о своем прозвище. Никто не верил, что она способна на нечто большее, нежели на сожаления, жалобы и истерики. Как же все они удивятся тому, что ей по силам действительно решительный поступок. Кэтрин… она еще насмехалась над Софи, говорила, что она бегает по коридорам замка и воет, как привидение. Сегренальд… хоть он и верный друг, но считает, что от нее нет никакой пользы. В его глазах читается усталость всякий раз, как она начинает ему плакаться. Что ж, хватит! Довольно! Скоро они все узнают! Первым будет Танкред, а потом и Олаф. Она так решила, и Патрик был не против…

Из коридора послышались шаги. Софи вздрогнула и покрепче сжала кинжал. Она даже затаила дыхание, чтобы невзначай не всколыхнуть бархатный полог, находившийся прямо перед ее лицом. Дверь отворилась, и кто-то вошел. О, эту походку она бы узнала даже во сне. Едва слышное пошаркивание подошв остроконечных сапожков, легонькое позвякивание цепочек и пряжек. Софи уже подняла свое оружие, готовясь выпрыгнуть из укрытия, когда уловила что-то еще. И это нечто заставило ее остановиться, застыть на месте, боясь пошевелиться. Хриплое посвистывающее дыхание и острый запах лука…

Танкред был не один. Войдя в кабинет, он первым делом взглядом зажег все свечи, расставленные в резных подсвечниках-змеях на столах, у конторок и в специальных нишах в стенах. Треском поленьев на заклинание мага огня ответил камин. Барон сел в свое любимое обитое огненно-рыжим бархатом кресло и уставился на танцующие в очаге языки пламени.

Следом за ним в кабинет вошел Харнет – о, тот, в отличие от господина, ходил совершенно бесшумно, словно крадущийся кот, и когда нужно, казалось, мог сдерживать даже приступы своего жуткого чихания. Это от него всегда за милю пахло луком… Старик прислуживал еще отцу Танкреда, покойному барону Сэмюелю, а уж после как бы в наследство перешел к его среднему сыну, Огненному Змею. Софи, как и остальные члены семейства Бремеров, из тех, кто вырос в замке, Конор, Гвинет и Луиза, с самого детства не любила слугу и побаивалась его. Они постоянно, что бы ни делали, где бы ни разгуливали по замку или за его пределами, ощущали на себе этот взгляд, пристальный и прищуренный вкривь так, что один глаз старика казался намного больше другого. Софи прекрасно помнила, как, бывало, шла по галерее Пяти Колонн или коридору Шитых Подушек и оказывалась лицом к лицу с Харнетом, угрюмым, как пыльный чулан, и доброжелательным, как промозглый сквозняк. Даже тогда, когда они еще были детьми, старик выглядел совсем как и сейчас, разве что морщин на его лице было поменьше, да и в длинных увязанных вместе назад волосах среди седины проглядывали пряди цвета воронова крыла. И тогда она застывала на месте, не в силах отвести взгляда от сухой, словно корка хлеба, фигуры в неприглядной серой ливрее, точно подпадала под какое-то проклятие, которое никак не позволяло ей пошевелиться. Тогда старик приближался, измерял ее своим испытующим взглядом, похожим на мышеловку, которая вызывает у мыши мгновенную смерть одним только своим видом, ронял скрипучим голосом нечто вроде: «Не шали» или «Я все видел», и проходил мимо. А она, глупая испуганная девчонка, все продолжала стоять еще некоторое время даже после того, как жуткая фигура исчезала за углом. По спине бегали мурашки, а она все гадала, что конкретно он видел, за какую из ее невинных шалостей ей придется понести наказание. А после бежала к маме – рядом с ней ей ничего не грозило, даже старый Харнет.

С годами, конечно, страх подрастерялся, как горох из дырявого мешка. Бояться сейчас Харнета было так же странно и нелепо, как и бояться призраков в чулане или кобольдов на чердаке, – он навсегда остался всего лишь детским страхом, но сейчас, когда она заготовила очередную… «шалость», застыв с кинжалом в руке за портьерой в кабинете Танкреда, она вдруг снова почувствовала себя маленькой одинокой девочкой, стоящей в пустом коридоре под пристальным взглядом слуги.

Харнет тем временем подошел к господину и начал свои обычные вечерние заботы. Сперва он стянул с ног Танкреда один сапог, затем второй и, набив обувь сухой паклей, чтобы они как следует просушились, поставил у камина.

– И вы полагаете, что это сработает, господин? – обронил слуга, наливая барону в кубок горячего грогу. В воздух поднялся пряный винный аромат.

– Замолчи, чтоб тебя… – шикнул на старика Танкред. – Совсем из ума выжил? Или я мало прижег тебе язык? Обсуждать дела, когда любой может подслушать? Ты заставляешь меня пожалеть, что я вернул тебе способность говорить.

– Прошу простить, господин, забылся… – поспешно сказал Харнет и начал ворчать себе под нос: – Просто туфли уже три дня высохнуть не могут, теперь и сапоги промокли – с этими всеми… блужданиями и встречами вы совсем себя не щадите – так простыть и слечь недолго…

– Circulus Silentium, – произнес барон, и на комнату опустился «круг тишины», весьма полезное заклятие, если ты полагаешь, что подле может находиться кое-кто с хорошим слухом, и тебе вовсе не хочется, чтобы он подставлял свои уши под твои тайны. Обычно «круг тишины» накладывался на стены комнаты, в которой находился заклинатель, если дело происходило под крышей, незримой пленкой обволакивая пол и потолок, залепляя все входы и выходы, смотровые и слуховые щели, даже потайные ходы и замочные скважины, не оставляя возможности звуку просочиться наружу.

Сейчас все было так же, но Танкред, конечно же, не догадывался, что кое-кто уже проник сюда, в поле действия заклятия, и прекрасно все слышит, поэтому он и сказал то, из-за чего леди Софи напрочь забыла о своих изначальных планах.

– Сегренальд умрет в муках, – сказал барон, позволяя слуге себя переодеть. – И я сейчас в раздумьях, мой старый добрый Харнет. Я разрываюсь между жгучим порошком в постель и заколдованным плащом, который разорвет его на части.

– Зачем все настолько усложнять, господин?

Старик начал распутывать завязки на мантии повелителя – с этим делом он, нужно признаться, справлялся не лучшим образом. Кривые подагрические пальцы не слушались, и слуга все никак не мог совладать со шнурками.

– Эх, помню еще те славные времена, когда в моде были яды. Вы знаете, ваша светлость, что когда-то я знал рецепт семидесяти семи ядовитых смесей? Прекрасно помню тот веселый пир, на который ваш достойный батюшка, да не выберется он из своего склепа, пригласил всех тех, кого не любил из высшего света Теала и других городов. Эти напыщенные вельможи были рады такому приглашению, а господин Сэмюель был вынужден перешагнуть через себя и вытерпеть их удушающее присутствие. Все дело заключалось в пари…

– Пари? – Танкред оживился – он не знал этой истории.

– Все верно, ваша светлость. И я имею честь поведать вам, что сам был его участником. Мы с вашим дражайшим батюшкой заключили спор. Он никак не мог поверить мне, что я знаю ровно семьдесят семь различных ядов и ни одним меньше. Тогда он пригласил как раз семьдесят семь гостей, а мне надлежало подсыпать каждому в еду предназначенную лишь ему отраву. Азарт в душах господина и его верного слуги разгорелся так, что даже победа в споре уже не была столь уж важна, – нас захватил сам процесс. Ну и взмок же я, признаюсь вам, милорд, в ту ночь на кухне. Все руки стер себе до кровавых волдырей от пестика, которым я толок «приправы» к своим блюдам. Я был настолько изможден, что уже полагал: все, еще немного, и я слягу в постель, но то самое, о чем я говорил, суть этой захватывающей игры не давала мне опустить руки.

– И что же? – поинтересовался Танкред. – Кто выиграл?

– Вынужден признать – я ведь честный слуга, – ваш покойный батюшка.

– Как же так вышло? Все же ты не знаешь ровно семьдесят семь ядов?

– Отнюдь, ваша светлость. Просто один из гостей так и не добрался до отравленного вина – он подавился рыбной костью и задохнулся.

– Как печально! – расхохотался барон. – Да, действительно славные времена. Батюшка, да не выпустит его на свободу хладный камень, был истинным выдумщиком и затейником.

– Это верно, ваша светлость. – Старик мечтательно прикрыл глаза. – Дни моей молодости…

– Но вернемся к Сегренальду, Харнет. Я знаю, что ты приверженец старых, классических методов вроде удавки, кинжала и яда, но для коварного предателя, этого мерзкого змееныша, который продал свою родню, не может быть столь простой и милосердной смерти.

– Вы правы… – Слуга задумался. – А что, если натравить на него его же псов? Этих двух зверюг, которых он так любит. Вам и вашей магии, полагаю, по силам затуманить им разум…

– Ты прав, Харнет. Замечательная идея! Ты доказываешь уже второй раз, что я не зря исцелил твой язык. Значит, решено: псы!

– Постойте, господин, – пропыхтел Харнет, стягивая с Танкреда мантию. Вместо нее он набросил на плечи хозяина теплую вечернюю накидку. – Неужто вы уже сейчас знаете, что на нашу уловку попадется именно маркиз Луазар? Вы совсем забыли о своем брате!

– Я ни о чем не забыл. – Барон нахмурился. – И у Олафа столько же шансов вскоре отправиться на тот свет, как и у Сегренальда. Признаюсь тебе, что этого мерзкого пройдоху, нашего нового бургомистра, я бы прикончил с большей радостью. Мне его эти выходки уже скоро будут ночью сниться, как и те толпы, что ходят жаловаться…

– Но позвольте, господин, никто ведь даже близко не приближается к воротам Бренхолла с жалобами на вашего брата! Они боятся!

– Еще бы… но могли бы. Я так и вижу стенающие толпы под окнами замка. Народное терпение, оно, знаешь ли, мой старый добрый Харнет, как туман, повисший над городом. И с каждым новым днем правления Олафа оно все тает. Теальцы над собой подобного обращения бесконечно терпеть не будут. Вскоре, можешь мне поверить, моего дорогого братца выловят из колодца или еще нечто в том же духе… И поделом ему. Мерзкий Копатель…

– Олаф Копатель Бремер, – задумчиво произнес Харнет, готовя вечернее омовение для ног господина. К очагу он приставил небольшую лохань, куда начал наливать раскаленный грог – Танкред полагал, что этот напиток прекрасно согревает и молодит не только изнутри. – Вы уверены, что он действительно работает на тайную стражу его величества? Неужто он настолько все мастерски проворачивает уже который год, что никто ничего даже не заподозрил?

– Весьма жестокое разочарование, – подтвердил барон, осторожно опуская голые ступни в лохань, полную раскаленного грога. – Но сомнений быть не может. Его выдал сам Бриар Каземат, наш любезный сеньор Прево, под воздействием зелья правды. Значит, все так и есть. Олаф служит трону, шпионит в Теале и Бренхолле и носит дурацкое прозвище Копатель, полученное, должно быть, оттого, что он уже долгое время подкапывается под меня. Мерзавец…

– Тогда отчего же вы подумали на маркиза Луазара, если у вас есть столь подходящий кандидат?

– Сегренальд очень странно ведет себя в последнее время. Зачем он с такой настойчивостью отослал лесничего во время охоты? Что он делал все это время в лесу?

– Но ведь и ваш брат был в лесу совершенно один! И у него было не меньше времени, чтобы встретиться с Неллике.

– Предать трон – не то же самое, что предать эльфам. Но смею тебя заверить, Харнет, вскоре все выяснится. Если нападут на карету на южной дороге, то это будет последнее, что Олаф Копатель провернул, и я заставлю его подавиться его же собственным языком. Если же прихвостни Неллике нападут на карету, едущую по северному тракту, тогда Сегренальд пойдет на обед своим псам…

– А что вы собираетесь делать с теми ужасами леса, о которых шепчутся на улицах? С этим также нужно разобраться: уже дюжину человек нашли разорванными на куски у полей Хетвиста и Бона, что примыкают к лесу Утгарта. Они все ближе к городу…

– Сейчас, Харнет, я отправляюсь спать. – Танкред вытащил пропаренные ноги из лохани, и слуга незамедлительно обтер их куском мягкой ткани, после чего надел на них сухие теплые туфли с острыми носками. – Утром пусть явится ко мне наш разлюбезный лесничий Малкольм. Ему ответ держать…

Барон поднялся из кресла и направился к двери. Слуга вздохнул и начал задувать свечи – господин всегда зажигает их при помощи своего колдовского дара, но тушить их все никак не озаботится…

Вскоре дверь скрипнула и захлопнулась, и леди Софи вновь осталась в кабинете Танкреда в полном одиночестве и кромешной темноте. Быстро выскользнув из-за портьеры, она бросилась к выходу из Логова Змея, и пусть сегодня она не сделала того, что собиралась, но это и не важно – она спасет Сегренальда, она расскажет ему все, что услышала здесь. И если он действительно раскрывает секреты Танкреда каким-то эльфам, то пусть расскажет им про южную дорогу – тогда он снимет с себя все подозрения родственника, и мерзкий Олаф наконец поплатится за все свои злодеяния. Леди Софи была полна решимости – именно такой ею, она верила, ее любимый Патрик был бы восхищен и гордился.

За 6 дней до Лебединой Песни

Черный берег. В лесу Утгарта

Саэгран сидел за походным письменным столом у себя в шатре и внимательно, строчка за строчкой, переписывал на чистый пергамент крохотный свиток, лежавший рядом. Скорее даже перерисовывал, так как записываемые слова представляли собой случайный набор запечатленных на бумаге символов, положение знаков не имело ничего общего с языком. Не было в них строгого размера и элегантности, присущего стихотворным строфам, не наблюдалось ничего похожего на внутренний ритм, по которому, словно кусочки мозаики, собираются тягучие келлейне, нерифмованные айлы, популярные среди простых эльфов. Ничего этого здесь не было. Только лишь безымянные символы, по нелепой случайности, происками темного колдовства или же посредством четко выверенной изощренным разумом схемы обернувшиеся вдруг знакомыми глазу буквами. Те, кто понимал тайну этих загадочных знаков, называли подобные записи шифром.

Закончив копировать таинственное послание, найденное в медальоне у мертвеца на берегу черного озера, Неллике Остроклюв еще раз пробежался глазами по ничего не желавшим ему открывать строчкам. Нужна была хоть какая-то зацепка, тот самый тоненький кончик нити, потянув за который можно распутать кажущийся несокрушимым узел. Если, конечно, все это не фальшивка, подброшенная ему предателем, чтобы отнять у него время и увести со следа. Но для обмана слишком уж хороша вещица – Неллике невольно перевел взгляд на чудесный медальон, лежавший тут же, на столе. Вычурные птичьи крылья отливали лунным серебром в неярком дневном свете, проникавшем сквозь ткань шатра. Птичьи крылья. Птичка… Это не может быть простой, ничего не значащей случайностью. Форма крылышек на медальоне была довольно необычной: она подчеркивала силуэт оперения определенной птицы, но вот какой же?..

Совет Остроклюва носил весьма поэтичное имя Певчих Птиц. В послании от агента в стане барона Танкреда было именно это – упоминание певчих, то есть одного из членов совета. И это, и многое другое – все указывало на предателя в числе старших стражей. Один из семи или, скорее, шести – чародейку Велланте все же стоило бы исключить. Нет, саэгран вовсе не собирался оправдывать ту, что делила с ним ложе, исключительно за ее красоту и умение в плотских утехах. Но у предпочитавшей черные платья ведьмы было меньше всего возможностей вести против него игру – она чаще других была рядом с ним, фактически Остроклюв контролировал каждый шаг эльфийки, особенно с тех пор, как начал подозревать измену. Его поведение вызывало у Велланте искреннее недоумение и в некотором роде даже обиду. Он дорожил ею, как дорожил другими своими вещами, оружием, трофеями или же украшениями. Она любила его – он это знал и умело пользовался этим своим знанием. Она не могла предать, покуда он не давал ей для этого повода.

Значит, одна из шести птичек мужского рода. Но чьи же это крылья на медальоне? Эльф еще раз осмотрел драгоценность – он помнил сотни самых разных птиц, но этой не узнавал. Разве что… Разве что эта птица не живет в лесах и в Конкре не является частым гостем. Тем более странно и наводит на подозрение. К тому же искать нужно именно Певчую. Не так уж и много таких на самом деле…

Остроклюв поднялся из-за стола, подошел к стоящему на земле резному сундуку, в котором он хранил все ценные, не терпящие постороннего взгляда вещи, и, приложив к замочной скважине перстень, открыл его. Порывшись там немного, саэгран наконец извлек то, что искал, – небольшую шкатулку. Деревянный каркас, выполненный из драгоценного белого дуба, обрамляли золотые и серебряные вставки в виде выпуклых изображений певчих птиц, прикоснувшись пальцем к каждой из которых можно было услышать прекрасную трель, пойманный птичий голос, заключенный в плоть дерева при помощи магического заклятия. Еще в юности Остроклюв как настоящий ценитель подобных вещей, увидев шкатулку в доме одного из своих друзей, не смог отвести взгляда. Осознавая, что фамильные драгоценности не продают и не дарят, он даже не пытался купить ее – через несколько лет его бывший друг сгинул, не оставив наследников, а всем его имуществом согласно так кстати оставленному завещанию отныне распоряжался не кто иной, как Неллике. Столько смертей, столько слез, столько горя, и все – из-за одной шкатулки. Но тот, кто посмеется над подобным, тот ничего не понимает в искусстве. Сейчас древний ларец должен был оказать ему помощь, что, по мнению саэграна, просто свидетельствовало о том, что Тиена не случайно послала ему однажды этот прекрасный дар. Угрызений совести он не испытывал вовсе, полагая, что пороки и страсти эльфов, так же, как и их благородные порывы, – всего лишь инструменты в руках божественного провидения.

Саэгран сидел за столом и разглядывал силуэты птиц, изображения которых появлялись и исчезали перед ним, когда он неспешно вращал шкатулку в руках. Каждое из певчих созданий пело ему своим прекрасным голоском, после чего умолкало, освобождая место для следующего пернатого артиста. Остроклюв раз за разом вспоминал каждую из птиц и все больше мрачнел, покуда до его ушей не долетело звонкое «уии-ик», а следом – звонкая и длинная трель. Это пел маленький пестро-серый аудэ, иначе – жаворонок. Неллике улыбнулся, прослушав всю птичью мелодию до конца. Все сходилось. Пальцы ощупывали выпуклые крылышки жаворонка на шкатулке, касаясь резных перьев и тончайших пушинок. Крылья на медальоне были точно такими же и принадлежали именно этой неяркой полевой птичке, которая терпеть не может густых зеленых лесов. Теперь у него было имя, а значит, он наконец-то ухватился за ту неуловимую нить, что приведет к разгадке.

Оставалось только проверить это смелое предположение. Саэгран еще раз тщательно изучил первую строку послания: она была несколько отделена от остальных строчек. Что обычно пишут в начале письма? Правильно – почти всегда приветствие или обращение. Где-то здесь должно быть тайное имя того, кому оно предназначено. И если искомого получателя зовут жаворонком, то…

Неллике одно за другим перебирал зашифрованные слова, сравнивая их по числу символов. Сперва он уже было решил, что все его построения рассыпались прахом, – ни одно сочетание не подходило под нужный размер. Но тут же разум озарила догадка: всего лишь добавим частицу «ал», и вот – слово тут же встало на свое законное место! Отталкиваясь от него и добавив некоторую долю фантазии, Остроклюв быстро расшифровал остальные слова в первой строчке. Получилось:

«Вехае теа, алауде, ди скрайве аэссе мейра!»[8]

Залюбовавшись результатом, Неллике тем не менее сразу отметил, что дальше расшифровать послание подобным образом уже не получится – ключей для остальных строк у него не было. В теории, используя слова первой строки, можно получить исходный ключ, раскрывающий шифр. Скорее всего, это будет первая строка некоей айлы, и если ему вдруг удастся найти ее текст, то станет возможным прочесть и остальное письмо. Впрочем, Остроклюв не слишком надеялся на подобное – вполне может статься, что нужная айла писалась специально для этого послания, тогда вряд ли он сможет ее где-то прочесть или услышать. Но и уже полученный результат впечатлял – он знает имя предателя! Теперь остается только решить, как лучше использовать это немалое знание.

В это самое время эльф услышал хлопанье крыльев и звонкую призывную трель, прозвучавшую у входа в шатер. Неллике поднялся из-за стола и сделал шаг к пологу, незамедлительно откинув в сторону дневную полупрозрачную ткань, прикрывавшую внутреннее убранство шатра скорее от лишних солнечных лучей, нежели от дождя или ветра. Стоило яркому свету заполнить его жилище, как следом влетела маленькая юркая птичка, острокрылый мартлет. Зависнув в воздухе, посланец затрепетал, изливая одну трель за другой, словно очень волновался. Признаться, его тревога была не так уж пуста – именно этот высокий эльф с резкими чертами лица и длинными огненно-рыжими волосами держал в своих руках нити душившего мартлета незримого ошейника, и стоило только хозяину, образно выражаясь, щелкнуть пальцами… Несколько птичьих тушек (сам мартлет и весь его выводок) тотчас же упали бы вниз, превратившись в камни, а с той заоблачной высоты, где находится их гнездо, падать, должно быть, долго, а разбиваться – больно. Если не сказать – смертельно больно.

– Посмотрим, какие вести ты принес мне на этот раз. – Саэгран улыбнулся, наблюдая, как перья птицы задрожали еще сильнее. Смешно было наблюдать страх того, кто живет столь высоко, чтобы позволить себе обычно ничего и никого не бояться. Только эльфийские охотники, взмывающие в небеса верхом на белокрылых пегасах, умеют ловить и приручать этих волшебных созданий. Поимка даже одной лишенной лап птички – большой труд и исключительная удача, зато однажды схваченные мартлеты служат до самой смерти и, что еще важнее, передают свою службу потомкам.

Эльф взял маленький свиток, надежно закрепленный под сильным птичьим крылом, и быстро раскрыл послание:

«Господин Неллике!

Должен сообщить вам сведения, которые мне удалось вызнать лишь сегодня. Шесть дней назад барон взял под стражу своего единственного сына, Роланда, с которым он в давней ссоре и о котором вот уже десять лет как никто в Бренхолле не слышал. Между тем истинное отношение Танкреда к сыну для меня не очевидно, но, возможно, вы решите использовать свое влияние для оказания помощи несчастному Роланду. Думаю, он может стать для нас надежным союзником.

Но самое важное… Я едва не попался, выуживая эти сведения. Отнеситесь к ним со всевозможной серьезностью! Танкред заполучил некое тайное оружие – что-то, связанное с алхимией – которое он собирается применить против вас. Груз ему должны привезти к закату, и доставлен он будет по южной дороге. В истинности сведений можете не сомневаться – об оружии мне рассказал сам Танкред. Помните, южная дорога!»

Взъерошенный мартлет поспешил вылететь прочь – стены шатра тяготили его не меньше, чем присутствие хозяина-эльфа под этим пологом. Остроклюв и не подумал задерживать птицу – его мыслями целиком завладело доставленное письмо. Да, на подобные вести определенно стоило обратить внимание. Самое важное, по мнению Сегренальда Луазара, заключалось в… тайном оружии, которое должны доставить в Теал к закату по южной дороге. Неллике усмехнулся: «тайное оружие»… Саэгран перечитал послание и вовсе расхохотался: «об оружии мне рассказал сам Танкред»… Всемилостивая Тиена, это же надо быть таким болваном, чтобы в действительности поверить, что Огненный Змей лично рассказал незадачливому родственнику о своих тайных планах?! Бедняга, он еще не понял, что почти раскрыт. Зная Танкреда и его изворотливый ум, можно смело предположить, что это какая-то ловушка. Скорее всего он заподозрил в Сегренальде изменника и пытается вывести его на чистую воду. Мол, барон говорит маркизу об оружии, маркиз сообщает об этом Неллике, глупый эльф нападает на заготовленную обманку, скорее всего, теряя при этом своих воинов, и у Огненного Змея не остается никаких сомнений. Было бы забавно, конечно, понаблюдать, как за предательство с этого бестолкового маркиза сдерут заживо кожу, но, к сожалению, он еще нужен. Единственный правильный выход – это ничего не делать, просто незаметно проследить за «оружием». А потом представить себе во всех красках и подробностях ярость Танкреда, когда его затея провалится.

Сегренальд Луазар и сам не понял, что самое незначительное в его послании и является ключевым. Использовать против Танкреда его собственного сына – это может стать опасным и дерзким ходом в их противостоянии. И вовсе не обязательно таким, каким предлагает предатель. В этом вопросе еще предстояло как следует разобраться, прежде чем нанести беспощадный удар.

Саэгран аккуратно убрал со столешницы свитки, сложив их в верхний ящик стола, запирающийся на ключ в виде полной зубов пасти. Мифриловый медальон и ларец с изображениями птиц отправились в тяжелый сундук у кровати. С характерным щелчком сам по себе закрылся замок на обитой железом крышке. Настала пора действовать.

* * *

– И как такое возможно, Бансрот подери? – яростно прошипел Танкред Огненный Змей, испепеляя старого слугу взглядом и, по всей видимости, намереваясь выжечь глазами из него признание.

– Самый очевидный ответ, хозяин, что никто из них не работает на чужака.

– Да уж. – Барон опустился в кресло. Разговор происходил в Логове Змея. Время подбиралось к полуночи. Прошел целый день ожидания, и условленный закат обернулся… ничем. – О такой важной вещи, как «новое тайное оружие», предатель не замедлил бы сообщить. По всему выходит, что ни Олаф, ни Сегренальд не грызут мне спину. Жаль, что это не Олаф, он меня весьма уже утомил своими выходками, а если добавить к этому еще и его работу на трон в качестве Копателя… – Танкред закусил губу, что-то обдумывая. – А по поводу невиновности Луазара я действительно рад – не хотелось бы еще и от него избавляться. Единственный из мужчин под этой крышей, у кого есть мозги и хотя бы какое-то подобие воли. Ты бы слышал, Харнет: «Заберите от меня руки!» Я действительно начал его уважать… Это может быть поценнее, чем все пресловутое «тайное оружие из Дайкана».

– Так груз все-таки был?

– Конечно. Я бы не посмел обмануть ожиданий Остроклюва, коли бы тот отправил своих прихвостней поживиться за мой счет. На их трупах не осталось бы даже кожи. Но раз уж так получилось, подыщем моему сюрпризу лучшее применение.

– Но что же вы намерены делать дальше, господин?

– Как ты помнишь, я жду дорогого гостя. Нужно все подготовить к его скорому приезду.

– Вы так уверены, что болван Сноббери клюнет на наживку?

– Само собой, клюнет. Я с одного размаха отвесил пощечину и ему, и его королю. Он просто не сможет не огрызнуться в ответ. Что там у нас еще?

– Неллике, хозяин. Смею предположить, что перерезать ему глотку во сне было бы неплохим ответом на все его выходки…

Танкред расхохотался:

– Да уж, Харнет, тебе только дай в руки нож! Конечно же, все несколько сложнее, и если бы мне это было нужно, эта жеманная личность, именующая себя Остроклювом, уже отправилась бы в землю где-то на окраине баронства, но…

– Если его не усмирить, он способен на многое, хозяин. Смею заметить, саэгран весьма опасен, и за ним стоят силы довольно мрачные и странные. Когда глядишь на него, кажется, будто плащ из тьмы вьется за его спиной. От этого чужака воняет смертью за триста ярдов. Уж поверьте старому душегубу, я чую подобное…

– Ты знаешь, Харнет, я всегда ценил твое мнение, но сейчас решил поступить по-другому. Без ножей, забытых могил и прочей ерунды… Саэгран – всего лишь марионетка, которую направляют. Как бы он удивился, если бы его нити вдруг кто-то взял и обрезал. Что делает марионетка, когда обрезают ее нити, Харнет?

– Падает, хозяин? Но вы же не…

– Да, именно так.

– Едва ли это получится.

– Нет, вероятность велика.

– И вы что, сами…

– Не будь болваном, Харнет. Конечно же, нет.

– Но тогда кто?

– У меня есть несколько козырей. Я бы сказал… пять. – Танкред усмехнулся, глядя прямо перед собой.

Губы его говорили о хорошем самочувствии, но отсутствующий взгляд и нахмуренные брови твердили об обратном. Харнет всегда умел четко улавливать настроение хозяина, и сейчас у барона, кажется, начиналась мигрень.

– Что там у нас еще? – В голосе Огненного Змея появилась усталость. Слуга не понимал этого внезапно накатившего на барона раздражения – не могло же, в самом деле, упоминание этих козырей проделать подобное с Танкредом Бремером? Что за бред… – О чем еще нужно подумать?

– Звери, хозяин. О них нельзя забывать…

– Поймать их.

– Но кто сможет с ними справиться?..

– Найди Зверолова.

– Что? Зверолова? – Тут уж Харнет ужаснулся. Руки его заметно задрожали, на губах выступила слюна. – Но он на каменоломнях, хозяин. Вы сами велели отправить его туда семь лет назад…

– Замечательно. Значит, не нужно его долго искать.

– Вы уверены, что выпускать этого типа будет… безопасно для нас?

– Хватит испытывать мое терпение, старый червяк! – вскинулся Танкред – головная боль уже просто раздирала его на части. – Я сказал, найди мне Зверолова! Пусть поймает этих тварей! Живыми! И пусть приведет ко мне!

– Я понял, хозяин, понял. Зверолов так Зверолов…

* * *

Много было в славном Теале достопримечательностей, причем желание посетить каждую из них стало бы непростительной, роковой ошибкой. Таковой была и дозорная башня, что угрюмой мрачной громадой возвышалась над замком Бренхолл. Это было высокое строение из серого камня с дозорной вышкой на верхней площадке. Пожухлая от дождей черепица покрывала остроконечную крышу конусом, а маленькие навесные башенки с десятками внимательных глаз-бойниц наблюдали за Теалом и окрестностями.

Башня располагалась во внутреннем дворе замка и являлась самостоятельным сооружением, отбрасывая давящую черную тень на город. И в любой из дней добрые горожане не могли не ощущать на себе немигающие взгляды, исходящие из тех мрачных окон. Но намного больший страх навевали черные слухи, о которых осмеливались говорить лишь шепотом, – не приведи Хранн, дойдет до ушей стражи. А слухи эти были таковы: считалось, что даже повиснуть с петлей на шее на одной из знаменитых ветвей Дуба Справедливости было бы менее жестокой карой, чем попасть в тайную тюрьму барона. Тюрьму, что была скрыта глубоко в подземелье, простиравшемся под этой башней. Люди шептались, что там находится столько камер, что часовой, обходя их, тут же сменяется после обхода, который занимает несколько часов. Считалось, что там заключены различные ужасные монстры, злобные некроманты, да и прочая нечисть. И правда, а кто еще может там быть заточен, если всех остальных (прихвостней короля Инстрельда и всевозможных преступников) вешают на ветвях пресловутого Дуба, имена этих людей: Звонкая Стрела, Медный Тенрий, Три Ягоды и много каких еще…

Слухи эти были намеренно распущены тайной танкредовской стражей для еще большего устрашения своих вассалов – действительно, что же еще делать лодырям-крестьянам, кроме как собирать урожай и бояться гнева его светлости барона?

Зная грозный нрав лорда Бремера, можно было поверить во что угодно, но в данном случае слухи о тайной тюрьме были истинной правдой. Казематы под землей существовали в действительности, но даже превосходная фантазия городских сказочников не смогла бы обрисовать всех пленников коллекции их сюзерена.

И его светлость барон Теальский, Танкред Огненный Змей, как раз спускался по винтовой лестнице в подвальный каземат. Ступени закручивались, а каждый новый пролет сопровождался негромкими ругательствами, когда волшебник цеплялся полой своей мантии за резные перила, выполненные в виде сплетшихся между собой змей, и за неровные выступы наглых плит, что торчали, казалось, на каждом шагу. Танкред был очень зол – заставить людей повиноваться ему ничего не стоило, но камень, мерзавец, видимо, считал по-своему, как будто у него нет хозяев.

Вспоминая, зачем он спускается по этой лестнице сейчас, барон с каждой новой ступенькой все сильней порывался вернуться обратно. Нет, он вовсе не боялся своих заключенных – стоит ли бояться человеку певчих канареек в клетке? Просто у него от них, как бы нелепо это ни звучало, непередаваемо болела голова – так и множество пленных птичек, раскрыв свои клювики, могут очень сильно утомить. И сейчас он прикладывал неимоверные усилия, чтобы заставить себя спускаться по этим выщербленным ступеням все ниже.

Наконец лестница закончилась, и он дошел до площадки, где за столом уютно расположились трое «несущих свою службу» стражников, тут же вскочивших и вытянувшихся в струнку. Застигнутые врасплох воины явно прятали за спинами игральные кости. Но Танкред, занятый своими нелегкими мыслями, даже не посмотрел в их сторону.

Барон прошествовал под каменную арку и направился по длинному коридору со множеством запертых дверей и ответвлений. Факелы здесь не горели, но и без них Огненный Змей прекрасно находил дорогу. На каждой из дверей, мимо которых он проходил, были высечены таблички с зашифрованными именами – только Танкред Бремер знал, кто находится в каждой из камер. Эта тюрьма была своего рода колодой волшебных карт для интригана-барона. Проделывая хитроумные ходы и ловко пасуя, когда нужно, он играл свою партию. И в тот самый момент, когда враги уже ошибочно считали себя победителями, он кого-нибудь отсюда выуживал, и все тут же вставало на свои места. Противник сражен, сложный план сработал, хитрость удалась. Изворотливость змеи – в этом был весь Танкред. Его боялись и ненавидели, а более мелкие интриганы почитали своим негласным вдохновителем и наставником. Его замыслы продолжали развиваться, но постоянно где-нибудь да возникали различные люди… и не только люди, мешающие и сующие свой нос в чужие дела. Ничего, и их черед вскорости придет…

Танкред оказался возле двери, на которой висела одинокая табличка, но ни имени, ни звания пленника на ней не наблюдалось. Лишь по центру была вырезана цифра 5, и никаких разъяснений.

Маг зашептал:

– Allerom di Torus. Revenie est Mobris. Kahn dur Werben. Singre vi Leite. Ole Mon Garun[9].

Дверь не исчезла, как ее предшественница, даже не отворилась. Просто в следующий миг Танкред сам оказался внутри темной камеры.

Не прошло и мгновения, как из угла раздался насмешливый и в то же время злой до жути голос:

– О, какие люди пожаловали в наши скромные палаты!

Из другого угла тут же ответил еще один недовольный голос:

– От твоих бессмысленных замечаний, Хмурый, чтоб ты навек онемел, уже голова болит…

Третий голос прокашлял:

– Твое мнение нас также нисколько не интересует, Сварливый…

– Да замолчите вы! – прикрикнул Танкред – его злость все возрастала. – Если вам так хочется поболтать между собой, я могу заглянуть потом… в следующем веке или еще через один…

Он хлопнул в ладоши, и на потолке загорелась масляная лампа, освещая чересчур большую для простой камеры комнату с пятью койками, расставленными у стен, и пятью пустыми мисками для похлебки, оставленными у двери. На грубых деревянных лежаках располагались пятеро недовольных и оскорбленных на весь мир личностей в обрывках магических мантий разных цветов.

– Все в сборе, – удовлетворенно подытожил Танкред. – Это радует…

– Твоими молитвами, Огненный Змей, – невесело изрек Водный маг. Судя по голосу, это и был Хмурый. Про себя Танкред их также не называл по именам, используя прозвища, довольно четко описывавшие их склочные характеры.

– Зачем явился, Огненный Змей? Неужто тебя к нам подселили? – осведомился Иллюзионист Прищуренный. Его лицо постоянно было сморщено и выражало презрение, словно он все время насмехается над всем и вся кругом. Так оно, признаться, и было.

– Ну и бестолковый же ты, Прищуренный, – подал голос Огненный маг – его прозывали Сварливым. – Ему что-то нужно от нас, иначе бы не явился.

– Это и так ясно, болван! – включился Природник Сердитый.

– Все, хватит! – Барон уже тер неимоверно болящие виски. Эта «развеселая» компания просто сводила его с ума. – У меня не так уж много времени, а для того, чтобы выслушивать ваши бредни, его вообще нет. Как я жалею, что просто не убил вас когда-то – было бы меньше мороки. Итак, вы готовы слушать?

– Смею заявить, что я бы предпочел… – начал было Сварливый, но Танкред его перебил:

– Можно только кивнуть! Если готовы, то кивните, если нет, я вас оставлю, и разбирайтесь между собой сколько душе угодно. Времени у вас будет для этого предостаточно.

Это походило на затыкание дыры в плотине пальцем, но даже так, ненадолго, Танкред пытался выиграть время, чтобы объяснить этим людям цель своего визита. Каждый из пленников кивнул.

– Итак. Для начала я обрисую вам ситуацию. Ронстрада, которого вы знали, больше нет. И, признаюсь, отчасти это моя заслуга. Бароны рвут друг друга на части после того, как мятежники захватили Гортен. Король где-то в бегах, если он жив еще, ваш король. – Танкред предпочел не выдавать ненадежным пленникам истину о монархе: король находился в плену у графа Сар-Итиадского Рейне Анекто – это было частью его личного плана. – Элагон разрушен, Истар разрушен, восточных линий обороны больше нет.

– Элагон разрушен? – только и понял из всего вышесказанного Ветровик Ворчливый.

– Тебе же так и сказали, гном безухий! Ты что, не слыхал? – скривился Сердитый.

– Умолкните оба! – Хмурый раздосадованно прервал вновь разгорающийся спор. – Танкред, прошу тебя, продолжай. Твой рассказ намного занимательнее этих пустых реплик двух помешанных.

– Итак, как я и говорил, Элагона больше нет – спасибо Деккеру и его некромантам. Школа разрушена до основания. Тиан исчез, Первое Кольцо распалось: кто убит, кто просто испарился, а кто и…

– И Деланто?! Помню, Кошмар так просто никогда…

– Да к Про́клятому твоего фокусника, вот Хитар давал некоторым настоящие ливни!

– Тихо!!! – Танкреду снова пришлось прерывать неугомонных мэтров волшебной науки. – Довожу до вашего сведения, что знакомых вам Пяти Школ также больше нет. Вместо них появилась так называемая Единая Магическая Конгрегация. Она выдает печатные патенты угодным ей магам, остальных же объявляет вне закона. Как мне помнится, Огненных среди членов Конгрегации нет совсем, словно ее глава почему-то их не любит. Отданы приказы, в которых говорится, что любой маг без патента представляет угрозу для Конгрегации, церкви и королевства, а посему должен быть уничтожен на месте.

– Постойте-ка, так я могу в любой момент утопить этого мерзавца Сварливого? – первым встрепенулся Хмурый.

Судя по всему, новость пришлась ему по душе. Да и не ему одному – у остальных пленников каземата под номером 5 глаза загорелись аналогичным коварным блеском; их руки в буквальном смысле зачесались.

Огненный Змей лишь вздохнул – нет, они неисправимы… У этой «веселой» компании была своя занимательная история. Пятерых боевых магов, отличавшихся самыми склочными характерами во всем Элагоне, все сторонились, даже знаменитый своим терпением и хладнокровием Архимаг Тиан. Поэтому нечего удивляться, что они почти никогда не бывали в Элагоне, постоянно находясь в разъездах и на тайных, непременно долгих заданиях. Однажды случилось так, что они все завершили свои дела и примерно в один день вернулись в Большую Школу Волшебства. Согласившись принять их одновременно, в тот день великий Архимаг совершил ужаснейшую ошибку в своей жизни – его хватило лишь на полчаса. После этого незамедлительно последовал новый приказ и новое задание. Стараясь от них поскорее избавиться, Тиан велел им начать изыскания и проверить на возможное якшанье с некромантами и изучение темных искусств не кого иного, как Танкреда Огненного Змея. Кем-кем, а мага-члена одной из древнейших благородных семей королевства никогда не считали некромантом – его отрицательных сторон для господина Прево и тайной стражи хватало и без вопроса изучения запретных волшебных искусств. Но, как известно, приказы не обсуждаются, и незадачливая пятерка отправилась на восток. Танкред же был настолько ошарашен их неожиданным приездом, что совершил такую глупость, как приглашение на ужин всех пятерых. Только лишь Хранн знает, чего натерпелся в тот ужасный вечер барон… Впоследствии все Кольцо Власти было усыплено сонным зельем, добавленным в их бокалы с вином, и надежно упрятано в подземелья Бренхолла до лучших времен. И средний брат Бремер отчаянно надеялся, что такие времена не наступят. К сожалению, он ошибался…

– А я могу испепелить Прищуренного? – откликнулся Сварливый. – Назовите же мне имя того благодетеля, который издал этот указ! Клянусь Хранном, я лично принесу ему букет огненных амарантов!

– Его имя вам ничего не скажет, – задумчиво проговорил Танкред. – Так как он приобрел свою… гм… известность уже задолго после того, как вы оказались в этих гостеприимных стенах. Его зовут Свифт, обретается где-то возле Таласа. Занимается сейчас тем, что изменяет суть Большого Университета, используя его для обучения неофитов магии, что толпой повалили к воротам славного Малленверна[10]. Не пойму, где он достал столько золота, чтобы перестроить Университет в Школу Магии, ведь не только камень, но и эфирные сущности нужно возводить, а это огромная плата действительно превосходным мастерам и…

Барон поднял взгляд и удивленно отметил, что вечные спорщики и пустобрехи не спешат произнести ни слова, чтобы как-то прокомментировать новость. Они просто молчали и как один глядели на него с задумчивой подозрительностью.

– Что-то не так, достопочтенные мэтры? – усмехнулся Танкред Бремер. – Даже если мой рассказ вас весьма ужаснул, то ведь не обязательно делать вид, будто вы наелись дохлых лягушек… молчите, позеленев и выпучив глаза…

– Как, ты сказал, его зовут, Танкред? – прищурившись еще сильнее, чем обычно, спросил Прищуренный; остальные его не перебивали, никак не пытались оскорбить или переспорить, а уж тем более «вставить свой тенрий» – небывалое дельце!

– Свифт. – Их реакция немало удивила барона. – Никогда о таком до последних событий не слыхал.

– Мы тоже, – попытался уверить его Сварливый, одарив выразительным взглядом неприятелей по несчастью. – Зачем ты пришел к нам, Танкред?

– Неужели вы готовы серьезно выслушать? Все от начала до конца?

– Да, – кивнул Прищуренный.

– Готовы, – согласился Ворчливый.

– Говори, Танкред, мы тебя слушаем, – поддержал Сварливый.

Сердитый и Хмурый просто кивнули.

Барон Бремер все понял. Понял по их лицам, по их внезапной перемене поведения. Они не сговаривались, не перемигивались, да и магически никак не смогли бы здесь подать друг другу знак. Они знали что-то, эти старики, эти люди, о которых все забыли… предпочли забыть. Их тайна заинтриговала Танкреда. А когда Огненный Змей не знает чего-нибудь из того, что знает другой, ему это не нравится. Очень. Он привык все держать в своих руках, все контролировать лично, а когда происходят вещи, подобные случившимся с магическим положением в королевстве, и он не знает их причин, его обычными друзьями становятся ярость и бешенство.

– Признавайтесь, что вы знаете, безумцы? – На барона было страшно смотреть. – Если не скажете, двадцать лет заключения покажутся вам просто мгновением по сравнению с тем, что ожидает вас в будущем!

– Смотри-ка, Хмурый, он нам угрожает!

– Я вижу, – усмехнулся Прищуренный.

– Успокойся, Танкред, – посоветовал Сварливый. – Это все не так уж и важно… Важно другое. Если я все правильно понял, то нам осталось лишь узнать причины, по которым ты решил нас выпустить. Если все, что ты говорил, правда, то мы, – он гордо оглядел неприятелей по несчастью, – как бы это верно сказать… являемся единственным на данный момент Кольцом Власти в королевстве.

– Мы никогда тебя не любили, Танкред, – присоединился Ворчливый. – Но мы не можем не признать, что ты поистине можешь выкрутиться из любой ситуации. Аплодирую, – он захлопал в ладоши, звук гулко разошелся по каземату.

– Должно быть, это необычайно выгодно – иметь нас в кармане на крайний случай? – хохотнул Сердитый.

– Ты себе даже не представляешь насколько, – зло бросил барон. – О чем же вы еще догадываетесь, мудрецы?

– Ни о чем, Танкред. Просто скажи, что делать, и мы сделаем.

– Неужто все так просто? – прищурился Огненный Змей.

– Не больше и не меньше, – кивнул Хмурый.

– Разве что… если я все правильно понял, мне еще некоторое время предстоит лицезреть кислые рожи этих бездельников…

– Что? – взвился Сердитый. – Кто здесь бездельник?

– А что ты удивляешься, коли это ты со Сварливым? Если бы вам не было лень шевелиться, мы давно уже сбежали бы отсюда, но…

– Да чтоб ты на ровном месте споткнулся! И так пять раз! Нет – десять! – не замедлил с ответом Сварливый.

– Ну вот, опять… – проворчал Танкред, сделал глубокий, успокоительный вздох и заставил себя набраться терпения.

Это был очень долгий вечер для несчастного барона, но все же он достиг своей цели – в ночь из восточных ворот Теала по Сонному тракту на крепких быстроногих конях выехали пятеро человек, закутанных в серые плащи. Никто не знал, что они маги, ведь цветные мантии были заменены простыми одеждами – так распорядился барон. По мнению Склочного Кольца, это было странно и глупо, но вот чего-чего, а ума и хитрости Танкреду Огненному Змею было не занимать.

Глава 6

Дядя и племянник

Он судит, как дракон,

Он подло души губит,

Кровав его закон,

С него ведь не убудет.

Над логовом дракона

Часы на башне бьют,

И в каземат промозглый

Кого-то волокут.

Дракон лишь ценит злато,

Что весело блестит,

Ему все больше надо —

На город налетит.

И все: богач и мытарь

Хоронят тех, кто спит.

Когда придет наш рыцарь,

От зверя защитит?

«Теальский Дракон», песня об Олафе Бремере. Сэмми-башмачник

За 7 дней до Лебединой Песни

Баронство Теальское. Теал. Ратуша

Новый градоправитель Теала, бургомистр Олаф Бремер, пришел на смену своему предшественнику, пожилому и всеми уважаемому Штефану Фальку, весьма своеобразным образом. История гибели старика окутана мраком тайны, и до сих пор никто в точности не знает, что случилось в действительности.

Кое-кто, правда, поговаривает, что деревянные ступени в ратуше весьма износились и обветшали, что они требуют срочного ремонта, иначе еще кто-нибудь, не приведи Хранн, споткнется о выступающий край и, полетев вниз, сломает себе шею. Есть и другие. Они заявляют, что винный погреб Дома-с-Часами требует срочной ревизии, поскольку еще кто-нибудь, упаси Синена, может отравиться прокисшим вином, чтобы потом полететь с лестницы вниз и сломать себе шею. А еще был человек, который придерживался мнения, что в самом скором времени, не откладывая дела в дальний темный сундук, следует позвать какого-нибудь мага, чтобы изгнать из стен ратуши бесчинствующее там привидение. Никого не смущает, что достопочтенный Штефан Фальк, увидев злобного и, по всей видимости, ужасного видом призрака, настигшего его за работой в кабинете, так испугался, что опрокинул себе в горло кубок прокисшего, почти ядовитого вина, чтобы смочить пересохшее от переживания горло, а после выбежал на лестницу и, зацепившись остроносым сапогом за торчащий из края площадки старый гвоздь, споткнулся и полетел вниз, обивая плечи, бока и голову о ступени, пока – наконец! – не сломал себе шею.

Конечно, все это выглядит весьма маловероятным, и никто в здравом уме не поверил бы в подобную историю, поэтому объявленная горожанам версия сходилась лишь на вине и лестнице, а насчет призрака переживал не кто иной, как сам Олаф Бремер, вступивший в должность вскоре после кончины старика Фалька. А все потому, что злобное привидение существовало на самом деле, своим богомерзким присутствием загрязняя воздух ратуши, не давая ни на мгновение продохнуть младшему брату барона Танкреда. Нет, лишенный покоя дух вовсе не выл в коридорах, не маячил за спиной и отнюдь не собирался тратить свое посмертие на преследование кого бы то ни было, а в частности Олафа. Просто сам факт его наличия в вотчине Бремера приводил нового бургомистра в такую ярость, что успокоиться порой ему удавалось лишь с большим трудом. Причиной тому служило, что призрак видел, как именно погиб Штефан Фальк. Он видел, кто именно заставил его выпить вино, якобы в знак дружбы, а после столкнул его с лестницы. В то, что покойники имеют такую полезную привычку, как молчать, Олаф не верил и постоянно жил в напряжении и страхе, что кто-нибудь прослышит о его злодеянии. Конечно, за ним стоял его брат, сюзерен Теала, но он вряд ли захочет помогать ему против всего города, озлобленного и вооруженного чем попало, когда толпа придет под окна ратуши за его головой.

– Как продвигается дело, мэтр Дунлинг? – Олаф стоял спиной к собеседнику и глядел в окно на площадь. Внизу привычно гомонил рынок, по другую сторону которого развесил свои ветви Дуб Справедливости. Бремеру причудилось даже, что он, невзирая на шум людской толпы, вечно что-то покупающей и продающей, явно слышит скрип веревок и петель, на которых мерно, словно маятники, покачиваются повешенные.

– Мне почти удалось, ваша светлость, – заискивающим дрожащим голоском пропищал шустрый и обычно не способный долго оставаться без движения человечек, худосочный, как лучина.

Вот и сейчас он не находил себе места, переминаясь с ноги на ногу, заламывая руки и нервно улыбаясь. Его быстрые, точно крупные блохи, глазки безумно бегали по стенам кабинета господина бургомистра в попытке найти самый темный угол, чтобы там переждать надвигающуюся на него бурю.

– Что значит «почти»?

Олаф в гневе обернулся, от чего собеседник шарахнулся прочь и сильно ударился лопатками о закрытую дверь. Ключ от кабинета был спрятан в кармане его светлости бургомистра. Многие из тех, кто знал его привычку обсуждать дела за запертой дверью (чтобы никто не смог сбежать), уже не могли поделиться ни с кем своим знанием… разве что выкопать их с городского кладбища…

– Ты маг или нет?

– Ну… – протянул человек, неловко теребя полу своей серо-голубой остроконечной видавшей виды шляпы. – В некотором смысле, я бы заметил, ваша светлость, что я не успел до конца завершить образование… ну, вы понимаете, Школы в Элагоне больше нет, и я… то есть вы… ну… никак не можете ждать от меня…

– Что?! – Олаф медленно шагнул к волшебнику. – Что ты там мямлишь?! Мне плевать на твое образование! У тебя на вывеске в твоей жалкой конуре на улице Искр что было написано?

– Эмм… Да кто ж его разберет-то, ваша светлость, это еще мой покойный батюшка писал…

– Семейное дело, так сказать, по наследству получил? И «Уэйл Дунлинг. Маг с дипломом. Берусь за любую магическую работу» писал тоже твой покойный батюшка, пусть им подавятся могильные черви?! – В эти мгновения на господина бургомистра было страшно смотреть. Хотя, по правде, на него всегда было страшно смотреть. – Не отвертишься, мерзавец! Я насквозь вижу твои жалкие мыслишки – нет, ну вы поглядите на такого наглеца: так и норовит сцепить свои крючковатые пальцы на гонораре за работу, которую не сделал, и сбежать быстрее, чем ветер! Ты ведь маг Ветра? Все вы такие, ветреные проходимцы!

– Но, позвольте, ваша светлость, я сделал все, что мог! – в отчаянии провыл, точно тот призрак, которого должен был поймать, бедняга Уэйл. – Расставил ловушки на чердаке и в погребе. А в чулане целых три! Но он шмыгает, точно тень! Нам нужно лишь подождать!

– Подождать чего?! Чтобы он начал трепать своим призрачным языком где ни попадя, выдавая всем мои тайны?!

– Что вы, ваша светлость… Мы этого злокозненного духа поймаем, и он никому не скажет, как вы… того… ну, вы понимаете, лестница, вино и так далее…

Сперва Дунлинг неловко улыбнулся и заговорщически подмигнул господину бургомистру, но, видя, как меняется его лицо, быстро зажал рот ладонью. Ох, не стоило этого говорить.

Олаф выпучил глаза и распахнул рот, как тролль, которому сказали, что он только что получил диплом королевского мага. Руки его задрожали, а на лицо медленно-медленно, точно шитый платок, наполз багрянец.

– Откуда… – с кашлем выдавил из себя, будто клубок гвоздей, бургомистр, но вскоре понял, в чем дело. – Ты говорил с ним, с этой свиньей призрачной?!

– Нет, ваша светлость, как можно – я же не некромант, упаси меня Хранн. Он просто пишет иногда на пыли… Ну вот, тяжело не заметить, вы ведь понимаете… Я, когда ловушки в чулане ставил, пытался приманить его на розу без лепестков и круг из паутины…

– Хватит. – Олаф прервал рассыпа́вшегося в оправданиях волшебника. Хладнокровие вернулось к нему. Трезвый расчет всегда преобладал в его сознании, когда он придумывал, как именно поступить с неугодными. – Когда ты поймаешь мне этого призрака?

– К вечеру, полагаю, ваша светлость. Он имеет обыкновение выходить из большого шкафа в гостиной на первом этаже примерно в восемь. Когда колокол на башенных часах отобьет половину девятого, он будет пойман.

– Замечательно, Дунлинг, – вдруг широко улыбнулся Олаф. Выражение лица его напоминало радушие любимого богатого дяди, которого ты не видел лет двадцать и которого приехал навестить за недельку до его предполагаемой кончины. – Это же просто замечательно. Когда ты изловишь мерзавца, я приплачу тебе еще пять тенриев за ловкость, ну… и ты понимаешь, чтобы ты сам не слишком болтал. И заверяю тебя, друг мой Дунлинг, что теперь у тебя не будет отбою от посетителей – я всем расскажу, какой ты умелец в магических делах.

– Правда, ваша светлость?

Волшебник не смел поверить своему счастью. В этот миг ему показалось, что нет на свете никого добрее и лучше Олафа Бремера, и пусть только он услышит когда-нибудь скверное о нем слово – уж тогда он вытрясет из наглеца и злословца всю душу, защищая честь такого благородного человека!

– Послушай, друг мой Дунлинг, а ты живешь один? – Олаф приобнял волшебника за плечо и повел к двери. В руке его появился ключ. – Ну, я имею в виду, что не имею чести знать родственников такого добропорядочного теальца, как ты. Я бы весьма хотел познакомиться с ними, мой добрый маг.

– Весьма сожалею, господин Олаф, но я живу один. Батюшка с матушкой покоятся, да приглядят за ними Хранн с Синеной, на городском кладбище, а супруженькой да детишками я еще не обзавелся…

Олаф повеселел еще больше.

– Ну, так это же просто замечательно, Дунлинг, не будет никаких лишних трат! Каждый золотой из своего гонорара ты сможешь потратить на то, что твоей душе угодно. – Бургомистр открыл дверь и легонько подтолкнул в спину волшебника, выпроваживая его из кабинета. – Что ты любишь, Дунлинг, больше всего?

– Пирожные с кремом и имбирное печенье из кондитерской «Война Тортов», что на углу Вязовой и Короле… то есть Свободной.

– Знаю-знаю, замечательное место. Тамошний хозяин должен мне семьдесят восемь золотых, если мне память не изменяет, и срок уплаты, к слову, уже вот-вот должен подойти. Ничего, скоро ты вволю наешься своих пирожных, осталось только поймать призрачного мерзавца… Ступай, Дунлинг, и сделай свою работу хорошо. – Олаф незаметно кивнул стоявшему на страже подле двери в кабинет человеку в черном плаще. Тот последовал за волшебником. – Кнери, зови следующих!

Ловкий секретарь, ожидавший, пока его светлость освободится, бросился в холл, который служил местом, где различные просители ожидали своей очереди. Да, работа бургомистра оказалась не так проста, как думал Олаф. Первую неделю в должности он только и делал, что сидел, закрывшись в кабинете перед окном, пил вино и уплетал пирожные, но просители начали кричать под окнами, а кое-кто даже возымел такую наглость, как податься к самому Танкреду. Брату подобное, ясное дело, не слишком-то пришлось по душе, и со следующего утра, с десяти часов, Олаф Бремер надлежащим образом приступил к своим обременительным обязанностям…

Джона звали Вепрем. Танкреда величали Змеем. И почему ему достался Волк? Быть может, потому что Олаф Бремер больше всего любил судить или, так сказать, «грызть» людей. Именно в эти мгновения он чувствовал свою полнейшую безнаказанность и будто бы даже на толстых, вывернутых, как у лягушки, губах ощущал сладкий привкус власти, который ему ранее никак не давали попробовать сперва Джон, а после и Танкред. Этот случай не стал исключением…

Был полдень, за окнами ратуши привычно гудела рыночная толпа. В кабинете градоначальника находились несколько человек. Сам он был облачен в камзол вишневого бархата и гордо восседал за столом. На груди Олафа покоилась большая золотая цепь с ключом от города – символом власти бургомистра Теальского. Присутствовал здесь и секретарь, стоявший у своей конторки по левую сторону от стола со свитком, баночкой чернил и гусиными перьями, готовый немедля записать приговор. За высоким креслом Олафа Бремера топтался обвинитель, Тернер Норт, уважаемый и почетный член торговой гильдии Теала, человек грузный и багровый – и пусть сейчас было довольно прохладно, с его широкого лоснящегося лба градом струился пот. Глядя на господина Норта, можно было смело предположить, что это вовсе и не человек в необъятном темно-зеленом камзоле, а всего лишь причудливый большой бурдюк, полный воды, из которого торчат две ножки, ручки и пробка лысеющей головы. И бурдюк этот к тому же протекает…

Кроме того, в кабинете находился сержант из седьмой роты городской стражи, в чьи обязанности сейчас входило охранять преступников, удерживая их от побега и не позволяя им сквернословить в присутствии его светлости. Ну и, само собой, прямо напротив стола градоправителя стояли и сами упомянутые злокозненные личности. Их было двое.

– Проходимцы! – едва ли не исходя пеной и постоянно обтирая лицо платочком, пыхтя нашептывал господин Норт. – Мерзавцы! Головорезы!

Мальчишки стояли перед ним, понурив головы и опустив плечи. Старший оборванец выглядел лет на одиннадцать, а младший – на семь. Одежда на них была явно с чужого плеча, поскольку рубахи доходили каждому до коленей и напоминали туники, перепоясанные грубой пеньковой веревкой. Чумазые лица были заплаканы, а немытые волосы торчали во все стороны. От них мерзко воняло помойной канавой, и Олаф даже презрительно сморщил нос.

– Да, теперь я вижу, что они и впрямь закоренелые преступники, – заключил его светлость бургомистр. – Лишь взглянув на них, мои сомнения тут же рассеялись. Я вам верю, господин Норт. Они поистине способны на то ужасное злодеяние, за которое их теперь судят.

– Но мы не… – начал было старший оборванец.

– Молчать! – рявкнул бургомистр, кивнув стражнику, что стоял за спинами обвиняемых, положив ладони им на плечи.

Повинуясь приказу, воин нехотя отвесил мальчишке, посмевшему прекословить его светлости, несильный подзатыльник. Парнишка заскулил и ненавидяще взглянул на обидчика.

Сердце солдата дрогнуло – конечно же, он не хотел всего этого: бывший ранее всегда честным с собой и окружающими стражник Вельт Гримен в звании сержанта всей своей сутью был против того, что здесь сейчас происходило, но не решался и слова сказать. Все из городской стражи знали: гнев нового бургомистра воспламеняется с легкостью сухого ивняка и всегда может перекинуться на любого. Еще неизвестно, чего бы лишился Гримен, рискни он испытать судьбу: всего лишь жалованья, звания сержанта или же жизни. О худшем – том, что могут сделать что-нибудь ужасное с его семьей, – он и думать не хотел, старательно придушивая в себе воспоминания о том, как именно он поднялся по служебной лестнице. Его предшественника, третьего сержанта седьмой роты, помнится, выловили из колодца на площади Брун. Поговаривали, что тот всего лишь услышал нечто такое, что его отнюдь не касалось. Уточнять и докапываться до правды сержант Вельт Гримен не желал. Он ценил и крошечное жалованье, и даже свое новое звание, прибавившее еще пять тенриев и дополнительный выходной, но больше всего он попросту боялся за собственную жизнь и благополучие близких. Поэтому сейчас он, присутствуя при подобной откровенной несправедливости и неприкрытой неправде, просто стоял, отведя глаза в сторону, и старался ни о чем не задумываться, кроме выполнения своих прямых обязанностей – беспрекословного подчинения его сиятельству бургомистру. А после… когда все закончится, он пойдет в «Ощипанный Перепел», что на углу улиц Хеттина и Роука, и закажет большую кружку мутного и горького «Веселого Билли», а потом еще и еще одну. И будет их выпивать, заливая хмельное пойло отнюдь не себе в рот, а в клыкастую пасть совести, пока та не опьянеет и не перестанет его терзать.

Бургомистр тем временем продолжал свой спектакль:

– Вы, два мерзких проходимца, обвиняетесь в деянии столь ужасном, что даже каменоломни будут для вас слишком легким наказанием. Как вы посмели совершить подобное в стенах славного города Теала?! И не где-либо, а на рыночной площади, подумать только, под самими окнами ратуши! Можно сказать, прямо в моем доме! Да за такое вы ответите с лихвой, грязные щенки! – Олаф замолчал, с усмешкой следя за реакцией чумазых детей. Младший от страха взял за руку старшего. Оба молчали. – У вас есть что добавить, господин Норт?

Тернер Норт, владелец овощной лавки «Норт и сыновья» – довольно странное название, если учесть, что сыновей у него никогда не было, – толстый и низкорослый, точно перекормленный гном, высвободил обширный подбородок из воротника камзола, расстегнув верхнюю пуговицу, и надрывно произнес:

– Ваша светлость, вы ведь понимаете, что моей чести был нанесен непоправимый урон. Да их злодейство для меня во сто крат хуже и мучительней, нежели если бы они похитили мою супругу, эту злобную ведьму Маргарет. Если отправить их на каменоломни, то скоро даже самый последний каторжник будет знать об унижении Норта с улицы Перцев. И теперь, господин бургомистр, я уповаю только на вашу справедливость и неуемное желание воздать моим мучителям по заслугам, как того требует закон.

– Что ж, закон есть закон, верно, господа? – усмехнулся Олаф, поглаживая увесистый мешочек с золотом, полученный незадолго до этого. – Господин секретарь, пишите: «Сим по злодеянию ужасному, яко же можно сравнить только с предательством и прихвостничеством короне, именем светлого бургомистра Теальского присуждается обвиняемым… эээ… Джеймсу и Томасу Фертени смертная казнь через повешение…»

Младший мальчик заплакал, его старший брат сжал зубы – уличная жизнь приучила его танцевать на лезвии ножа, но при этом самым строгим ее законом было требование: «Когда острая грань, по которой ты идешь, заканчивается, не оборачивайся, гордо сплюнь и, высоко подняв голову, шагай вперед». Оборванец так и сделал: сплюнул на дорогой красный ковер кабинета бургомистра и поднял голову, крепко сжав ладонь брата в своей, чтобы тот понял, что младший здесь не один, – с ним Джеймс Фертени, который никогда его не давал в обиду, а Джеймс Фертени не боится!

Олаф Бремер не оценил уличной чести маленького бродяжки. Он не смог сохранить свою показную величественную непринужденность, диктуемую ему положением, а резко поднялся из-за стола и лично отвесил мальчишке сильную пощечину тыльной стороной ладони, разбив бедняге губу. Сержант Вельт Гримен отвернулся, зажмурив глаза, искренне опасаясь того, что, если он сейчас лишь взглянет на градоначальника или этих детей, его рука сама выхватит меч, и тогда он проучит этого выродка, носившего бархатный камзол бургомистра и золотую цепь с ключом города на груди. Солдат знал, что в таком случае он спасет многих от жестоких приговоров и безжалостности Олафа Бремера, но понимал, что при этом ему недолго останется жить. Гримен продолжал бездействовать.

Градоначальник же начал истекать желчью.

– Улицы Теала станут чище без ваших грязных ног, – сказал он, скривившись и нависнув над приговоренными. – Они станут чище без ваших плевков на мостовую. Сам воздух над нашим вольным городом наконец избавится от вашего дыхания. И стоит лишь натянуться двум веревкам и заскрипеть двум петлям вокруг ваших шей, как я сам вздохну свободно. Увести их и повесить. Немедля, сержант!

Руки секретаря дрожали, а перо ходило ходуном, записывая на лист бумаги ужасный приговор. Вельт Гримен повел даже не мысливших сопротивляться детей к выходу из кабинета, и только старый торговец овощами и фруктами Норт удовлетворенно потирал ладони. Он еще не знал, что и сам отправится на тот свет почти сразу же за своими жертвами – от избытка чувств, неуемной радости и возбуждения при виде казни, которой послужил зачинщиком, сердце его не выдержит и остановится. Он умрет, и никто даже не вздохнет сочувственно по известному скряге и злобному, как гоблин, торгашу и ростовщику. Более того – многие даже обрадуются. Никто не придет на похороны, а жена Маргарет, которая три десятка лет терпела его издевательства над собой, и не подумает разориться даже на самый простой гроб и просто накажет гробовщику закопать его в яме за городом. Не будет у него ни плиты, ни памятника с пожеланием покоиться в мире. И вскоре все забудут о нем.

Вот так украденные у него этим утром две груши вскоре обещали стать нежданной бесславной погибелью для троих человек…

* * *

– Вы точно уверены, господин Кроутс, что она у тетки?

Олаф поднял взгляд на нависшего над ним старика. Блестящее лезвие бритвы холодило младшему брату Танкреда горло. Он улыбался.

– Д-да, господин бургомистр, – заикаясь от страха, ответил Фабиус Кроутс, проводя лезвием по толстой шее Олафа Бремера. – Моя сестра… она совсем плоха, одной ногой уже на том свете, и дочь присматривает за своей тетушкой, пытаясь облегчить ей последние минуты…

– У меня есть забавное мнение по этому поводу, если позволите, господин Кроутс. – Олаф в упор глядел в глаза старика с бритвой – чужое горе его нисколько не заботило. – Только вы сразу же исправьте меня, если я не прав, но мне отчего-то кажется, что вы ее прячете от меня.

– Н-нет-нет, что вы, ваша светлость! Я бы не посмел! – Бритва в руке Фабиуса Кроутса скользила по шее бургомистра, поднимаясь все выше, постепенно взбираясь на подбородок и щеки.

Если бы Олаф Бремер умел уважать кого-то, кроме себя, то, без сомнения, этот старик получил бы изрядную долю почтения только благодаря своей выдержке и хладнокровию. Старик был настоящим мастером своего дела: он очень боялся, но пальцы его были тверды и двигались уверенно – дрожь была лишь в голосе, но словами младший брат Танкреда порезаться не боялся. Цирюльня «Клещи и Пиявка», что на Хардинг, 24, была местом, куда бургомистр снисходил раз в неделю, чтобы освежить лицо, побриться, подстричься, порой пустить кровь лечебными пиявками и распарить тело.

На вывеске над дверью были изображены упомянутые в названии цирюльни инструменты оздоровления, а над ними значился герб: сорока с лилией в когтях – символ королевского цеха брадобреев и цирюльников. «Клещи и Пиявка» была тихим местом, поскольку цены мастер запрашивал довольно высокие, и сюда приходили лишь зажиточные горожане, рыцари и маги при капитале. Жил цирюльник-вдовец с молодой дочерью на втором этаже дома, на первом была мастерская.

Зал этот был довольно примечательным, ведь нигде не встретишь подобных предметов и утвари, кроме как у брадобрея. Верстаки с мазями в склянках. Всю стену занимало огромное зеркало, которое деду Фабиуса Кроутса подарил сам король Инстрельд II Лоран, когда посещал Теал во время объединения Ронстрада, – даже сейчас можно было разглядеть в уголке гербы королевского стеклодувного цеха: лилию и склянку. В центре зала располагалось кресло для посетителей, где сейчас и восседал, как король на троне, бургомистр Теальский. У остальных стен шли шкафы, в которых чего только не было: банки с пиявками перемежались с щипцами-блохоловками и специальными крючками для завивки волос. Парики различных видов и цветов лежали подле щеток из ежовых игл и свиной щетины, рядом были костяные, деревянные и металлические гребешки, клещи для вырывания зубов и кремень для точения ногтей… Под столами стояли пирамиды котлов, чанов и лоханей, в углу возвышалась замысловатая вешалка для нарезанных тканых бинтов.

Да и сам мастер был весьма необычен. Старик был одет в желтоватый фартук, а на рукаве рубахи красовалась черно-красная повязка с изображением цеховой сороки. За поясом у него были ножи, ножницы, расчески и зеркальца. Он был лыс, за исключением ободка седых всклокоченных волос, морщинист и сутул, но руки его с закатанными до локтей рукавами были стремительнее зайца, удирающего от лисицы. То он быстро взбивал кистью мыльную пену в медной мисочке, то уже брался за бритву, то что-то подводил гребешком, то накладывал на лицо дорогому посетителю горячие компрессы из нагретых льняных полотенец.

Немного в стороне стоял его подмастерье, парень лет двадцати, черноволосый и бледный. Вот у него руки дрожали заметно, и это было видно всякий раз, когда он подавал мастеру компрессы, пропаренные над котелком воды в жаровне. Глаза его, лихорадочные и испуганные, бегали по лицу хозяина, не в силах взглянуть на господина бургомистра. Цирюльник делал вид, что ничего не замечает. Олаф сразу понял причину происходящего.

– Вы ведь помните, я уже говорил вам, господин Кроутс, у вас здесь столько забавных и диковинных вещей… – протянул Бремер, покосившись на двух стражников, ожидавших его за дверью цирюльни. – Но главной вашей достопримечательности я что-то не вижу. Я, знаете ли, не верю, что милая моему глазу и… быть может, даже сердцу Клементина уже вторую неделю прозябает у тетушки. Быть может, стоит наведаться к оной тетушке с официальным визитом и помочь ей решиться наконец на путешествие в один конец?

– Нет-нет, ваша светлость, это было бы совершенно излишним, – поспешил ответить Фабиус. – Она скоро приедет. И снова это место засияет, как прежде…

– Вы считаете, она будет рада меня видеть, господин Кроутс? – зажмурив глаза и представив себе ладный облик дочери цирюльника, спросил Олаф. – Или ответит дерзким, не подобающим славной теалке отказом на мои к ней ухаживания?

На эти слова помощник цирюльника уже шагнул было к господину бургомистру, по всей видимости, намереваясь придушить его голыми руками, не задумываясь о последствиях, но расторопный старик тут же воскликнул: «Мортимер, компресс!», и парень был вынужден остановиться и передать мастеру полотенце.

Горячая ткань легла на лицо Олафа, и тот даже закряхтел от удовольствия, не видя, как над его головой происходит безмолвный, но весьма красноречивый разговор взглядов цирюльника и его подмастерья.

Мортимер, сжав кулаки от негодования, был готов и – более того – яростно желал тут же прикончить Бремера, но старик пытался успокоить помощника, кивая в сторону стражников. Закончилось тем, что Мортимер вздохнул и опустил голову, смирившись с волей хозяина.

– Ну, вот все и готово, ваша светлость, – сказал Фабиус, снимая компресс. – Выглядите просто замечательно, смею заметить!

– Вашими трудами, дорогой мастер. Чувствую, будто влез в шкуру юнца. – Олаф поднялся и недвусмысленно указал на свой темно-вишневый камзол. Мортимер, сжав зубы, помог господину одеться. – Это вам, мастер, за работу. – Бургомистр протянул Фабиусу небольшой мешочек с золотыми. – Пусть сорока сегодня поймает золотой блеск.

Олаф уже направился к двери, и цирюльник, не сдержавшись, направил облегченный взгляд на потолок, туда, где находился второй этаж, и туда, где кое-кто прятался. Бургомистр обернулся и коварно усмехнулся.

– Надеюсь, господин Кроутс, что ваша сестра в самое ближайшее время уже наконец скончается, и Клементина вернется домой. Скажем, завтра к полудню. Если же ее не будет… боюсь даже представить, что на это скажут крысы из городского каземата.

– Она будет, ваша светлость. Она будет.

Олаф злорадно кивнул и вышел вон. Завтра он наконец получит столь желанную им и довольно редкую, если не сказать, уникальную драгоценность, которую тут же спрячет от чужих глаз, да так, чтобы никто, кроме него, ее больше никогда не увидел.

А Мортимер, подмастерье цирюльника, в этот миг пошатнулся от горя, едва не упав в обморок.

Черный берег. В лесу Утгарта

Солнце, будто усталый путник, без передышки ковыляющий в гору, с трудом, но все же взобралось в свою высшую точку, а вот совсем уже выдохшийся ветер к полудню так и не справился со своей задачей – не сумел разогнать налившиеся дождем грязные серые облака. Хмурое осеннее утро сменилось не менее унылым днем, а за верхушками далеких сосен уже притаилась тяжелая и душная гроза – к вечеру над озером ожидался ливень.

В подобную сырую безрадостную погоду любому живому существу больше всего на свете хочется одного: поглубже забраться в свой дом, нору, берлогу или дупло, затаиться там и не высовывать носа наружу как минимум до завтрашнего рассвета. Птицы смолкли, звери все как один попрятались, а насекомые так и вовсе поступили мудрее других – чувствуя надвигающуюся зиму и не желая встречать подобные сегодняшнему ненастные дни, они, как это заведено у малых созданий, заранее погрузились в спячку. Даже лесные духи притихли и не скрипели в корнях и ветвях деревьев – непогода им тоже была не по нраву, хотя, казалось бы, чего бояться тому, кто лишен привычной для остальных существ плоти? Лес словно вымер.

Но если погруженная в хмарь осенняя чаща казалась пустой, то берег Черного озера и вовсе выглядел мертвым. Его состояние можно было сравнить разве что с развороченным погостом, над которым тщательно поработали темные маги, подняв из земли всех покойников, которых только смогли найти, не оставив после себя ничего, кроме заупокойной сырости и затхлости вскрытых могил. Опустошенное, безжизненное и бессмысленное – таким оно представало сейчас. Выжженная и почерневшая глина, увядшие камыши, спокойная, как дыхание мертвеца, гладь воды. Подобной картине опустошения вряд ли стоило удивляться – шесть призрачных, словно завернутых в саваны силуэтов, среди которых заметно выделялась статная фигура женщины в отливающем чернотой длинном платье, только что закончили готовить ритуал.

Последние слова прозвучали как прощальный стон – резко и зло. В тот самый миг шесть ритуальных ножей взметнулись и опустились на лежащее поверх залитого кровью алтаря неподвижное тело. Каждое лезвие ударило в отведенное точно для него место, идеально выверенную точку, являвшуюся одной из вершин сложной магической фигуры, невидимой для глаза, но тем не менее, безусловно, вычерченной на теле жертвы. Умирающий вскрикнул и забился в четко просчитанных конвульсиях – несмотря на одурманенный ядами разум, его тело полностью сохранило способность чувствовать боль и страдать. Еще несколько мгновений – и душа покинула пронзенную в нескольких местах плоть. При этом ни одна из ран сама по себе не была смертельной; душу вырвали из тела именно заклятием, что было сделано с одной важной целью – сохранить над ней полный контроль уже после смерти.

– Иль тие дин’аве де Лике сеттано, – прошептала Велланте, та самая волшебница в черном платье. Ее мелодичный голос можно было бы счесть красивым, если бы он не был безнадежно испорчен излишней выразительностью. Чародейка говорила медленно и напыщенно, словно читала своим кавенте, Сестрам-во-Времени[11], героическую айлу. – Энн порто иль нелле, эн клеве сабренто…[12]

Над черным озером начала сгущаться кромешная тьма. Нет, день не померк, просто кое-где, от самой смолистой водной глади до верхушек деревьев, его вдруг не стало. Там опустилась чернильная ночь, непроглядная и неосязаемая, как само время. Чародейки остановили миг смерти своей жертвы, надолго запечатлевая тот самый момент, когда человеческая душа только-только начинает проходить через Арку в Алькениелле[13]. Безумные Хакраэны, кошмарные стражи-чудовища, застывшие перед Аркой и призванные охранять ее от незваных гостей, ничего не могли сделать. Вернее, они ничего не успели сделать, так как время для них также застыло, и ничтожные доли секунды растянулись в вечность.

– Иль ми ди ситраэнн, иль порто ки ново[14], – вновь прошептала эльфийка в черном.

Все ее сестры молчали. Глаза их были закрыты, а скрюченные пальцы застыли в некоем подобии хватания чего-то незримого – кавенте, собрав все свои чародейские силы, удерживали нити заклятия остановки времени. Велланте, на шее которой ярко пульсировал голубым светом магический медальон, вскинула руки высоко вверх и сейчас выводила последние слова другого заклятия, призванного отворить путь тем, кто уже ждал с той стороны.

Если бы она просчиталась, ошиблась или вдруг, по какой-то неведомой причине, лишилась сил, судьба тех, кто плыл через Последнюю Гавань, была бы печальной. Не в силах вернуться, они были бы обречены веками скитаться по мертвой реке, будучи не в силах обрести последний покой на водах без течения, на просторах, где нет ветра, способного надуть парус, – ведь эльфам там не место. Слуги Карнуса нашли бы этих незваных гостей и сожрали бы их души, которые никогда уже не воссоединились бы с милосердной Тиеной. Стоит ли говорить, что те, кто сейчас пока что находились по ту сторону, были отчаянными храбрецами или, быть может… безумцами.

– Иль ми ди ситраэнн, иль порто ки ново, – повторила Велланте. – Вель тенни кен вилле де прене сатрово. Ми кень, ми ле сень ди кэлле венола[15].

Еще несколько пассов – нависшая над озером тьма пошла рябью, в полнейшем мраке и при полном отсутствии ветра по водной глади начали расходиться черные круги, как от капли дождя, только невообразимо большой.

– Иль мие дин’аве де Лике сеттано[16]. – Волшебница замкнула кольцо заклятия – голубоватый кристалл в медальоне у нее на шее в последний раз ярко вспыхнул и рассыпался облачком мелкой серебристо-сизой блестящей пыли.

Едва только стеклянные крупицы упали на забрызганный кровью алтарь, как тьма над озером стала сжиматься, постепенно приобретая очертания темного зловещего корабля.

Чернильные кляксы сгущались вокруг высоких темных бортов, выполненных в виде сложенных птичьих крыльев, длинную лебединую шею носовой фигуры уже венчала выступающая в ночи голова с широко раскрытым, полным зубов клювом, которая могла принадлежать лишь самому ужасному на всем свете пернатому. С изящных косых рей двух высоких мачт свисали прорванные, обветшалые, казалось, за десятки веков пурпурные треугольные паруса. На фальшбортах крепилось не менее полусотни высоких башенных щитов, сужавшихся книзу, с выгравированным гербом: черным лебединым крылом на пурпурном фоне.

Всю палубу корабля заполняли воины – их было столько, что они стояли плечом к плечу, будто в плотном строю. Каждый из прибывших был облачен в вороненый кольчужный доспех, надетый поверх длинных одежд цвета пуха чертополоха, и вооружен слегка искривленным мечом в ножнах, крепящихся за спиной. Многие держали в руках сложносоставные луки. Все прибывшие являлись долами и осями[17], мастерами клинка и лука, теми, кто учился искусству боя с малолетства, – никаких зеленых новобранцев или поставленных в строй защитников[18], только опытные, закаленные в схватках ветераны, которым не раз уже приходилось скрещивать клинки с обитающей в темном Хоэре нечистью. Лица эльфов были мертвенно-бледны, но ни один не осмеливался выказать страха, пусть для большинства из них это путешествие через мрачные владения бога Карнуса и было первым.

Корабль чуть качнулся на густых, как кисель, волнах черного озера и медленно поплыл к берегу, двигаясь скорее силою неведомой магии, чем под дуновением ветра, которого по-прежнему не ощущалось над водной гладью. Уткнувшись килем в дно, примерно в десяти шагах от высохших камышовых зарослей, судно вздрогнуло и встало. Черный, усеянный клыками лебединый клюв носовой фигуры сомкнулся, после чего в ее шее раскрылись едва заметные створки и выпустили вниз, на берег, длинный раскладывающийся трап. Все произошло в полном молчании: ни скрипов снастей, ни шелеста парусины, ни дыхания множества воинов – ничего не было слышно.

Первым по трапу сошел среднего роста эльф в стелющихся за ним длинных одеждах, в которых нельзя было различить какой-либо определенный цвет: то высокий воротник, облегающие грудь борта, широкие рукава и драпировки подола наливались чернотой, то, стоило им немного изменить очертания, приобретали фиолетовый оттенок. Бледное сухощавое лицо спустившегося выражало полную отрешенность и одновременно мрачную непоколебимую предопределенность. В его движениях проскальзывал некий ритуал, отточенный веками до идеала.

– Приветствую саэграна Неллике. – В первую очередь эльф в фиолетово-черной мантии обратился к встречавшему его Остроклюву. – Милорд Найллё шлет вам свое благословление и сто сорок пять воителей, среди которых пятеро – стражи «Верные Крылья», благородные алы и добрые друзья лорда Тень Крыльев. Он верит, что Черный Лебедь придаст вам силы и воли довершить начатое.

– Благодарю вас, саэгран Маэ. – Неллике приветствовал легендарного Пурпурного Паруса, единственного из стражей, кто мог похвастаться (если бы подобное чувство вдруг нашло себе путь в его «остановившееся» сердце) тем, что без потерь[19] проводил корабли через Печальную Гавань. – Победа близка, стоит лишь раскрыть крылья. Моя преданность милорду Найллё и верность нашему делу послужат тому гарантией. Как прошел ваш путь?

– Черная река – опасное место, но она весьма предсказуема для тех, кто хорошо изучил ее повадки. – Пурпурный Парус не бахвалился – он холодно констатировал факт: с рекой, протекающей через всю страну Смерти людей, они были если не супругами, то старыми любовниками уж точно. – Воители способны идти в бой. Все сохранили рассудок. Незримые крылья Черного Лебедя осеняли наш путь по той стороне.

– Вы правы, саэгран Маэ, – согласился Остроклюв. – Тени вероятностей с каждым днем складываются для нашего Дома в тени уверенности.

Неллике знал, что не все из вышедших оттуда доживут до следующей осени: вражеский меч, неосторожный шаг в коварный болотный омут, смертельная болезнь или внезапная потеря разума – одно за другим несчастья настигнут тех, кого оставит дыхание Тиены. Непостижимым образом пребывание там притягивало к себе печальную и весьма скорую развязку. Лишь немногие безумцы вроде Пурпурного Паруса способны отталкивать эманации гибели, не позволяя Смерти чужого народа властвовать над детьми богини Времени.

– Когда вы отплываете обратно?

– Немедленно, как только последний из воителей ступит на берег, – последовал ответ.

– Что ж, тогда не будем тратить время…

Мертвую тишину озера нарушили сигналы боевых рогов: звук их походил на клекот хищной птицы. Через двери в шее носовой фигуры начали проходить безмолвные воины, напоминавшие из-за темных плащей, в которые они кутались, словно в коконы, пятна мрака.

За 6 дней до Лебединой Песни

Баронство Теальское. Теал

– Слушайте, славные жители Теала! И не говорите, что не слышали! Сегодня, ровно в полдень, во внутреннем дворе замка Бренхолл будет проведено ристалище, жестокое и кровавое, созванное на потеху простому народу! Славьте барона нашего, лорда Танкреда Бремера Теальского, ибо его светлость забавы ратные созывает, зрелищами своих любимых подданных одаривает! Слушайте, славные жители Теала! И не говорите, что не слышали!

Глашатаи носились по узеньким улочкам города, разбрызгивая в стороны грязь из луж копытами своих коней.

– Да что это творится-то, люд честной? – вслед «горлопану» взвился невысокий человек лет пятидесяти. На его облысевшей голове была надета серая шляпа с косой тульей, а потертый камзол цветом походил на темно-красный виноград… Был он хоть и стар да залатан кое-где, но чист… чист до того, как по улице мимо проскакал разря́женный глашатай с трубой. Теперь же выходной наряд горожанина поменял свой цвет на грязно-красный от брызг из ближайшей лужи.

– Что стряслось-то, Киан?

Сзади подошел старый знакомец: крепкие кожаные сапоги были самой приличной вещью из всего его одеяния.

– Ты такое видал, Сэмми-башмачник? – обернулся испачканный горожанин.

– Да, дружище, город будто с цепи сорвался! И пустота кругом… Что за мор такой прошел по Теалу и его окрестностям? Какой такой турнир?

– Упаси нас, упаси нас… – скороговоркой зашептал Киан. – Это Черного Рыцаря его светлость Кейлем, храбрый капитан теальский, изловили.

– Да неужто? – удивился башмачник. – А что ж тогда глашатаи кричат о турнире? Да и где?! В Теале!

– Так поговаривают, – на ухо другу зашептал писарь Киан, – что это он и будет драться.

– С кем? Неужто с самим бароном?

– Да ты что? Нашего ж славного Танкреда Бремера никто не победит! Это ж нечестно будет… С рыцарями его храбрыми драться будет Черный Душегуб проклятущий.

– Так чего же мы все еще здесь? – Сэмми тут же подхватил под локоть товарища и потащил его к Бренхоллу.

– Эй-эй-эй, – для вида посопротивлялся писарь ратуши, но все же позволил себе быть утащенным чересчур настойчивым товарищем.

Путь их лежал через словно бы вымершие улицы. Все ставни были негостеприимно затворены, лавки – на замках, люд исчез. Даже собаки и кошки, казалось, все сейчас там, за рвом, спешат занять лучшие места на замковом дворе – довольно странно было наблюдать отсутствие привычного гула многочисленных горожан, суетящихся на улицах и переулках в погожий денек, как и лая (мяуканья, ворчания) домашних и бездомных животных.

Раздавался лишь скрежет несмазанных флюгерных петушков на домах и вывесок у мастеровых да мрачный скрип натянутых висельных веревок на торговой площади.

Замковый мост был опущен, решетки – подняты, но вот здесь, в отличие от пустынного города, уже представлялась совершенно другая картина. От непривычного многолюдства рябило в глазах, а от шума звенело в ушах. Кажется, весь Теал собрался сегодня в Бренхолле. Огромная толпа занимала собой почти весь двор, некоторые зеваки взобрались на стену и смотрели на происходящее внизу оттуда. Даже солдаты позабыли, казалось, о своей службе и, беззаботно повернувшись спиной к городу, во все глаза взирали на узкое пустое пространство в центре двора, огражденное невысоким заборчиком, которого почти не было видно из-за навалившейся на него толпы.

Такого шума это обычно тихое место не знавало довольно давно: уже лет пятьдесят как в Теале не проводились ратные потехи. Последний турнир созывал еще дедушка нынешнего барона Руфус Бремер. С тех пор горожане прозябали в скуке, иногда развлекаясь публичными казнями, трактирными драками да редкими заездами бродячих цирков. Судя по всему, странствующие артисты считали город Бремеров не таким уж и прибыльным местом, а быть может, они просто боялись, что их вышвырнут за ворота, не заплатив после выступления. Как, признаемся, было не единожды – о неимоверной скупости теальцев по всему Ронстраду ходили истории. Обидно, а ведь их так здесь ждут…

Но сегодня его светлость барон показал свою истинную любовь к народу (странно, как будто до этого горожане думали, что он их за что-то ненавидит), созвав ристалище. Сколько эмоций было в этом слове, сколько чувств переживал каждый, не в силах насладиться этими буквами: Т… У… Р… Н… И… Р… Турнир? Турнир!

Рыцари и дамы, благородные и бедные – все радовались ему, как празднику, как дети долгожданному подарку. Они все уже были здесь, ждали и не могли дождаться его начала. Знакомые перекрикивались через весь двор:

– Эй, ты его видишь, Джим?

– Да! Это он! Точно он! Вон, с черным плюмажем!

– Да вы что, это же старик Грыз посадил своего кота себе на шляпу, болваны!..

Различные профессиональные (то есть странствующие и потому нищие) менестрели да самопровозглашенные барды «из народа» издавали по случаю свои последние творения. Среди подобных прозвучала и эта с первого взгляда веселая, но прячущая за усмешкой острые клыки песенка:

Отчего и почему

Не достать мозгов ему?

Кто сказал, что вся на свете

Правда стоит по монете?

Кто сказал, что жизнь – пустяк,

И забрал твою за так?

Отчего и почему

Служит рыцарь дураку?

Отчего и почему

Ставим честь мы всем в вину?

Кто сказал, что он барон,

Коль огнем сжигает он?

Кто сказал, что он герой

Если дарит муки-боль?

Отчего и почему

Подчиняемся ему?

Отчего и почему

За корону нас в тюрьму?

Почему, хоть ядом лей,

Правит нами лютый змей?

Стражники ринулись в толпу в поисках мерзавца-менестреля, но того и след простыл. Только веселый задорный смех зазвучал, удаляясь, где-то перед ними. Люди не очень-то хотели отдавать баронским служителям такого молодца – не все в Теале любили Танкреда, и он знал об этом. Орки, разгуливающие по улицам… жестокие налоги… обыски на предмет тайного служения королю Инстрельду… да и много чего еще. Долго потом некоторые напевали себе под нос «Отчего и почему…».

– Ты что, болван, Сэмми? – проскрипел на ухо башмачнику его друг писарь.

Они проталкивались все ближе к ограждению. Толпа была такой плотной, что приходилось пробивать себе дорогу локтями. Их путь сопровождался почти ежесекундными восклицаниями: «Ой, на ногу стали!» или «Ай, мой глаз! Мой глаз…».

– А что такое? – сделал вид, что не понял, Сэмми-башмачник, преодолевая последние футы к ристалищу.

– Как что такое? Тебе прощают твои невинные песенки, которые ты имеешь наглость распевать на пороге своей сапожной. Но откровенную насмешку над бароном тебе не простят! Колодки или петля на Дубе Справедливости – вот какой тебе сделают выбор!

– Да ладно тебе, Киан! – хлопнул друга по плечу Сэмми, когда они все-таки пробрались к ограждению. – Это же просто шутка… Эй, глядите! Глядите! Это он! Он!

Среди тех, чьи взгляды пытливо уставились на свободную рыцарскую дорожку, была одна женщина, душа которой разделилась на две примерно равные части. С одной стороны, турнир пугал ее, поскольку она боялся за жизнь и здоровье вызвавшего всех рыцарей Теала претендента, но с другой – она ждала начала турнира больше всех, ведь тогда наконец появится главный герой сегодняшнего дня. Подобные чувства могла испытывать лишь мать по отношению к своему ребенку, которого она не видела долгие годы и которому грозила опасность расстаться с жизнью у нее на глазах.

Кто бы мог подумать, у баронессы Бремер было хоть и лучшее место, но отнюдь не почетное. Ей приходилось наблюдать за ристалищем из окна высокой башни, ставшей ей тюрьмой. Леди Сесилия прикрывала глаза от неприятного дневного света и пыталась справиться с головной болью, которая одолевала ее каждый раз примерно в полдень. И все же она, почти не дыша и не моргая, глядела вниз, туда, где между двумя ограждениями для толпы пролегала серая дорожка мощеного камня, разделенная барьером.

Где же он? Где?! Сердце ее дрожало и было готово выпрыгнуть из груди. Помимо мыслей, навеянных ожиданием, разумом леди завладела еще и ярость. Танкред, негодяй и жестокая сволочь, не позволил ей даже увидеться с сыном, не позволил хотя бы поговорить с ним через дверь его камеры… Каземат в подземелье! Запереть сына в тюрьму! И как она вообще могла когда-то любить подобного бесчеловечного тирана!

Вот уже почти неделя прошла, как он запер ее в башне, никуда не выпуская, бросив на муки одиночества и терзания от неизвестности и ожидания. Как он, ее милый сыночек, сейчас выглядит? Прошло ведь десять лет с тех пор, как он сбежал. Что согревает его сердце, а что омрачает душу? Каковы его мысли, что для него наивысшая радость, а что удушающая печаль? Столько вопросов баронесса вот уже много лет мечтала задать сыну, но прежде всего она хотела обнять его и прижать к себе. Каждым утром, когда молилась перед сном Хранну и Синене – а в последнее время она что-то начала засыпать с первыми криками петухов, – леди Сесилия просила богов оградить сына от невзгод и жестоких сердец, просила принести ему счастье там, где он находится. Каждую бессонную ночь – не помогали даже снотворные порошки – она представляла себе их долгожданную встречу. Но и в самом чудовищном из кошмаров не могло ей пригрезиться такого! Она – в башне, глядит вниз, туда, где люди кажутся совсем крошечными, а он родным отцом брошен на осмеяние бессердечной толпе и погибель у всех на виду.

Но вот трубит рог, и из дозорной башни кого-то выводят – баронесса знала, что там располагается тюрьма Танкреда. Конвоиры подводят человека, закованного в вороненые латы, к бронированному коню. Фиалковые глаза баронессы Бремер впились в этого рыцаря. Это был он. Это был он!

Барон Танкред Бремер пользовался популярностью у половины своих горожан в той же степени, в коей вторая половина его ненавидела. Поэтому он не стал рисковать своей драгоценной особой, чтобы лишний раз порадовать королевских прихвостней, буде им вздумается выпустить в него стрелу из лука или болт из арбалета. Его обитое алым бархатом кресло стояло возле парадного входа в донжон, а так как этот самый вход располагался на уровне второго этажа, и к нему со двора вела длинная каменная лестница, то его светлость мог свободно лицезреть все пространство внизу с безопасной площадки. От возможных неожиданных атак его защищали верные телохранители, каждый из которых был готов броситься вперед, закрывая его своим телом от стрелы.

Внутренний двор Бренхолла был длинным и вытянутым, и в него выходили почти все строения замка. По обычаю того времени в крепостях сеньоров было два двора: верхний и нижний, но в замке Бремеров был лишь один, зато большой. Он тянулся параллельно Ровной улице и был довольно удобен для проведения турниров и других масштабных потех.

Сейчас на восточном краю двора, там, где располагалась дозорная башня с тайной тюрьмой в подземелье, стоял одинокий вороной конь, а подле него – молодой оруженосец, охраняющий длинные черные пики со смолистыми флажками у наконечников. В другом конце двора раскинулись пять шатров теальских рыцарей.

Пленника, готового к турниру, вывели из башни. Он был в шлеме – забрало опущено – и черном, как сама ночь, доспехе. Стражники подали ему перевязь с отобранным мечом. Рыцарь перепоясался и сел на коня. Оруженосец поднес господину копье.

– Первым вызванным рыцарем является сэр Раймонд де Роли, известный также как Рыцарь Перепелицы! – звучно продекламировал герольд.

Народ встретил его слова восторженными криками. Упомянутый благородный сэр славился тем, что убил великана Лигарона, который двадцать лет тому назад имел наглость спуститься с Хребта Дрикха и бесчинствовать на землях баронства Теальского. Победил его рыцарь весьма хитроумным способом: он выпустил свою ручную перепелицу, и отвлекшийся на нее глупый гигант не заметил копья, пробившего ему ногу. С диким ревом он упал наземь, а храбрый воин добил его, проткнув мечом мерзкое горло чудовища.

Сейчас же немолодой уже рыцарь, подбадривая себя зычным кличем: «Когти и клюв!», который в качестве девиза был нанесен на его герб поверх рисунка, изображающего перепелицу на ало-черном шахматном поле, вывел коня на изначальную позицию.

Напротив него на вороном коне неподвижно застыл печально известный Черный Рыцарь, будто демон, вышедший со дна Бездны. Могучий конь нетерпеливо фыркал, плюмаж на шлеме и плащ развевались на ветру. В левой руке он держал черный щит с багровым росчерком букв «Р. Б.».

Герольд протрубил в рог, и рыцари, наклонив копья, дали шпоры.

Черный Рыцарь нацелил свою пику в шлем Рыцаря Перепелицы… но в мертвой тишине копье гулко ударило в щит – Роланд резко изменил свое решение. Вражеский наконечник лишь прошел вскользь по его щиту. Рыцари заменили копья и снова устремились друг к другу. Новое столкновение также не принесло победы ни одному из противников.

В третий раз Роланд сделал наконец меткий выпад.

Сэр де Роли рухнул наземь, но упал удачно и не стал ждать, пока подъедут либо герольды, либо его противник, чтобы предложить ему пеший бой. Он просто встал на ноги и трусливо побежал к концу ристалища, где располагались шатры вызванных рыцарей.

Со всех сторон раздались смех и улюлюканье.

– Перепелка улетает, расправив крылышки, только что-то ей не летится! – бросали вслед рыцарю добрые горожане.

– Победа присуждается сэру Безземельному! – провозгласил голос, которому вторили трубы.

Танкред лишь поморщился и что-то прошептал на ухо своему доверенному капитану – по всей видимости, Рыцарю Перепелки недолго оставалось благоденствовать после того, как он так опозорил своего сюзерена.

– Вторым вызванным рыцарем является сэр Персиваль Готлоу, известный также как Рыцарь Трех Копий!

Этот воин славился тем, что позволял своему противнику вновь сесть на коня, даже если тот был выбит и повержен наземь, и неизменно вновь выбивал противника из седла. «Благородство?» – спросили бы некоторые. «Нет, насмешка и унижение», – ответил бы им сэр Роланд Бремер. Сэр Трех Копий всегда был дорогим гостем под сводами Бренхолла, в отличие от того, кто там родился.

Копье Черного Рыцаря разлетелось в щепки, как и копье сэра Персиваля, но при этом Роланд удержался в седле, а его противник на полном скаку вылетел из него, как болт из арбалета. Несколько ярдов он пролетел по воздуху, пока с ужасным грохотом не приземлился на твердый камень. Он не шевелился, и герольды направились к нему. Вскоре один из них показал народу направленный в небо сжатый кулак, что значило: Рыцарю Трех Копий не понадобилось даже одно. Мертвеца вынесли с ристалища, а герольд провозгласил:

Вот он, суровый лик бранного поля!

Жестокий закон меча и копья!

И выбор свой истинный сделала доля —

Рыцарю гибель с собой принесла!

– Победа присуждается сэру Безземельному! – объявил голос, которому вторили трубы.

– Третьим вызванным рыцарем является сэр Балеан Неорейский, известный также как Безобетный Рыцарь.

На поле выехал такой великан, что было непонятно, как его вообще может нести конь. На щите и плаще его были изображены сомкнутые уста, символизирующие, что сей человек никогда не даст никому ни одного обета. Так сэр Балеан не считал нужным скрывать, что земные радости ему ближе, чем рыцарская честь. Теал был истинным домом для таких рыцарей.

Сэр Безобетный дал шпоры, направившись навстречу Черному Рыцарю. Роланд Бремер опустил копье и помчался вперед. До сближения миг… толпа затихла, какой-то менестрель оборвал свою песенку на середине строки. Удар. В первый миг никто ничего не понял. Оба рыцаря проехали мимо, оба прямо сидели в седлах, не потеряв стремян. Но в руке Черного Душегуба остался лишь жалкий обломок копья – щиток, закрывающий руку, и кусок древка в несколько ладоней длиной. Доехав до конца, Роланд Бремер повернул коня.

Конь Безобетного Рыцаря также встал. Огромный сэр Балеан разжал ладонь, и копье, целое, упало на землю. Следом за ним, медленно склонившись набок, из седла выпал и его обладатель. Герольды помчали коней к побежденному и увидели, что из прорези его забрала торчит вороненый наконечник.

– Победа присуждается сэру Безземельному! – провозгласил голос, которому вторили трубы.

Толпа молчала.

Танкред Огненный Змей поймал себя на странном, неприятном ему чувстве: одновременно он хотел, чтобы сын пал, но больше – чтобы победил. И как бы барон ни ненавидел Роланда, этого первейшего из предателей, он знал, что лицемерить себе – не то что лицемерить другим. Танкред был мастером менять лица (в буквальном и переносном смысле), непревзойденно умел обманывать, лгать, клеветать, подставлять, стравливать, бить в спину и никогда, ни в коем случае, никогда не говорить окружающим того, что чувствует на самом деле. Но кроме всего прочего, он умел любить. Танкред и не представлял раньше, как любит своего сына, которого не видел целых десять лет, как до сих пор надеется на него, на то, что тот изменит своим отступническим взглядам и лживым принципам и станет продолжателем его дела, его преемником, достойным и сильным. И что бы он сам ни говорил Роланду на памятной встрече возле врат, барон надеялся, что кровь Бремеров все же взыграет в сыне и победит над такими условностями, как никому не нужные честь, правда и благородство. Взыграет и победит… так же, как он сам побеждает внизу.

– Четвертым вызванным рыцарем является сэр Годри Баринджер, известный также как Рыцарь Галлеанский, – провозгласил герольд.

На ристалище выехал молодой рыцарь. Ему было, возможно, лет двадцать, если не меньше… Злые языки шептали, что его покойный батюшка, желая поскорее видеть сына при шпорах, посвятил его в рыцари в четырнадцать. Известно было лишь, что он неопытен, не уверен в собственных силах и умении, хоть и достаточно смел, но храбрость не заменит собой твердой руки. Юнец, в общем.

Кони понеслись к центру двора, и вдруг сэр Роланд пожалел мальчишку. Он лишь скользнул наконечником копья по его щиту, на котором была изображена медвежья лапа – символ слишком грозный для такого тонкого с виду рыцаря, от чего того так тряхнуло в седле, что Роланд испугался, как бы его противник не выпал из него.

Кони снова встали друг напротив друга, но молодой сэр Галлеанский не спешил вновь пускать своего скакуна в галоп, вместо этого он жестом подозвал герольда.

Черный Рыцарь остался на своем месте ждать направившегося к нему судью турнира.

– Сэр Годри Баринджер просит передать, что он признает себя проигравшим, он уступает вашей силе и опыту и передает вам как победителю свои доспехи и коня. Выкуп за них он дать не может, так как беден.

– Передайте ему, герольд, что его доспех мне не нужен. Конь у меня есть свой, он верен, умен и любит меня, как лучшего друга. Передайте ему, герольд, что пусть его латы и конь послужат ему в тяжелые дни странствий, в славные минуты подвигов и в быстротечные секунды славы.

Герольд одобрительно кивнул и направил коня к проигравшему. Вскоре тот исчез в своем шатре, а судья, выкрикнув: «Победа присуждается сэру Безземельному!», уже объявлял от имени зачинщика нового рыцаря, последнего:

– Пятым вызывается Тарольд Логайнен, также известный как Рыцарь Червленого Сердца.

С какой же грацией и мастерством выехал на арену последний из теальских рыцарей! С какой легкостью держал наперевес длинную пику! Каким красивым был его неимоверно дорогой чужеземный доспех, изукрашенный розами и ветвями терновника!

Прежде чем бросить коня вперед, рыцарь медленно направил его к противнику. Черный Рыцарь двинул своего скакуна вперед рыцарским шагом.

Они встретились посреди ратного поля.

– Мое почтение, сэр Безземельный! – склонил голову в шлеме сэр Тарольд.

– Мое почтение, сэр Червленое Сердце! – ответил Роланд и добавил: – Для меня честь вызывать такого паладина, как вы, сэр.

– Такая же честь и для меня быть вызванным вами, сэр.

Танкред поднялся со своего кресла:

– Хватит любезностей! Вы не на балу на танцах, а на ристалище! Деритесь!

Сэр Тарольд Логайнен в последний раз кивнул Черному Рыцарю и повернул коня, направив его в начало ратного поля. Его противник не замедлил также вернуться на свое место.

Заиграла труба, и рыцари устремились навстречу друг другу. Черный Рыцарь уж было направил копье в шлем противника, как неожиданно сильный удар, пришедшийся в центр его щита, просто выбил его из седла.

Удачная атака теальского героя была встречена радостным гулом горожан. Все-таки Душегуб не был непобедимым.

Рыцарь Червленого Сердца направил своего коня к месту столкновения. Черный Рыцарь все еще лежал на спине, сил хватило лишь на то, чтобы поднять забрало и вдохнуть побольше воздуха. Ристалище – это, к сожалению, не свежий сад с источниками и чистым воздухом – здесь ты глотаешь одну лишь пыль.

– Я вижу, что вы не готовы продолжать бой, сэр рыцарь! – Теальский паладин открыл лицо.

– Я готов. Если вы, благородный сэр, поможете мне подняться на ноги, то я продолжу бой пешим.

– Сию минуту, – кивнул паладин и, ловко спрыгнув с коня, помог Черному Рыцарю подняться на ноги и дал ему отдышаться.

– Прошу вас, сэр. – Роланд Бремер вытащил из ножен меч и клинком опустил забрало.

– Мечи в крест, – кивнул ему сэр Тарольд, выхватил клинок и направил его в лицо противнику.

Мечи скрестились, после чего разделились и уже стремительными выпадами понеслись друг на друга. У сэра Логайнена был щит, на нем – герб: расколотое надвое червленое сердце на белом поле, а над ним – девиз «Не прикрытый ничем, ты готов разбить сердце. В ее имя…». Что это значило, знал лишь обладатель сего щита, но он ни с кем не собирался делиться мыслями по этому поводу.

Роланд смог по достоинству оценить своего противника. Идеальные движения, не оставляющие ногам шанса запутаться или ступить неверно, ловкость и скорость поражали, а силу ударов по щиту сэр Бремер ощущал всей левой половиной тела. Но и он старался не уступать – недаром десять лет провел на своем мосту, только то и делая, что сражаясь со странствующими рыцарями и тренируясь в отсутствие оных. Противники были примерно равны по силам.

– У вас на сердце выбито изображение дракона? – делая выпад, негромко спросил у своего противника сэр Тарольд.

И правда, на нагрудной кирасе слева было высечено изображение крылатого змея, дышащего пламенем. Черный дракон на черном доспехе – и не разглядишь…

– Так и есть, – выдохнул сэр Роланд, отвечая на удар.

Меч встретил меч, брызнули искры, у кого-то из толпы вырвался восхищенный вздох, и рыцари вновь сошлись, наступая и обороняясь.

– Коли встретишь того, кто носит дракона, тогда спросишь его… – прошипел сэр Тарольд из-под забрала.

– …не носит ли дракона твой брат, как носит он сам, – закончил фразу Роланд Бремер.

– Вы являетесь рыцарем тайного ордена Дракона? – Раскрут меча прошел над головой резко опустившегося на колено Черного Рыцаря.

– Как и вы? – Меч сэра Логайнена отбивает выпад, нанесенный вороненым мечом снизу вверх.

– Брат мой, мы должны закончить поединок, ибо не это путь нашего ордена. – Сэр Тарольд начал медленно отступать, не опуская меча.

– Наш путь – это возрождение рыцарства в сердцах, а не противостояние друг другу, брат, – кивнул сэр Роланд, медленно крадясь навстречу противнику и выставив меч – он не мог просто встать на месте, пока не узнает кое-что… – Вы знаете, как пал мой дядя, сэр Джон?

Рыцари, до того сошедшиеся в жаркой рубке, теперь кружили по двору, как два кота, осторожничая и выжидая. Толпа не понимала, что происходит, – разговора из-за забрал никому слышно не было.

– Он пал, сраженный сэром де Нотом.

– Скажите, сэр Ильдиар использовал в поединке священное пламя?

– Нет, – последовал короткий ответ.

Мечи встретились в последний раз, после оба одновременно были подняты к лицу.

– Что это значит? – со своей площадки воскликнул Танкред.

– Я предлагаю благородному сэру Безземельному без потери чести прекратить наш бой, так как он с доблестью сражался, тем более он измотан, ранен и устал! – на весь двор раскатился бас сэра Тарольда.

– Я принимаю предложение благородного сэра Логайнена прекратить поединок! – громко ответил Черный Рыцарь.

– Что? – заревел барон. – Ты, Сердце Червленое, прикончи его, прикончи! Тебе приказывает твой сюзерен!

– Мой сюзерен, – склонился в поклоне сэр Тарольд Логайнен, – властен лишь над моей жизнью, но не над моей честью.

Он отвесил поклон Черному Рыцарю и под негодующие крики толпы, алчущей продолжения боя и зрелища, направился к своему шатру.

– После турнира арестовать его, – тихо проговорил Танкред, обращаясь к своему капитану.

– Причина? – спросил Кейлем.

– Нарушение вассальной клятвы и измена.

– Будет исполнено, милорд.

– Это еще не все, славные горожане Теала! – Танкред поднял руки, успокаивая толпу. – Вас ожидает самое интересное и… кровавое!

– Я не бросал больше вызова рыцарям Теала, ибо нет больше таковых! – воскликнул недоуменный Роланд, опасаясь отцовского коварства.

– Есть еще один рыцарь, Черный Душегуб, который бросил вызов тебе!

– Да? И кто же он?

Ответом ему было лошадиное ржание, раздавшееся в другом конце ратного поля.

Все взгляды устремились на выехавшего рыцаря. Тот был облачен в серый доспех, забрало глухого шлема опушено, в руке неизвестный противник держал не копье, а полуторный меч-бастард. Это значило, что будет проведен конный бой на мечах. На гербовой накидке, надетой поверх лат, был изображен личный герб Бремеров.

Неизвестный рыцарь дал шпоры, поднимая меч в замахе. Роланду ничего иного не оставалось, как быстро принять у оруженосца такой же бастард, вскочить в седло и поскакать навстречу.

Кони неслись, кровь стекала из-под острых шпор, а пена – с удил. Роланд отсчитывал последние секунды до стычки. Три… Две… Меч лязгнул по мечу и оттолкнул его. Удар противника был силен, но не настолько, чтобы выбить оружие из руки Черного Рыцаря.

Кони начали кружиться на месте, а их седоки, привставая в стременах, уклоняясь и отшатываясь, опускали друг на друга тяжелые мечи. Здесь было важным не то, как ты владеешь клинком, но больше твое умение управляться с конем. В нужный момент натянуть удила и немного повести коленями – животное отступает на несколько шагов, меч в это время бьет на всю длину, резко потянуть на себя левый повод – конь подается вслед ему, клинок врага со свистом уходит в сторону.

Роланд очень устал, а враг изматывал его все сильнее, кружась вокруг на верном и послушном, но, что важнее, свежем скакуне. Все больше ударов Черного Рыцаря уходило в пустоту, в то время как противник начал раз за разом проводить ловкие неожиданные атаки. В горячке боя Роланд не сразу заметил, что Рыцарь Бремеров бьет больше по коню, нежели по нему.

Подло! Так нельзя! Это низко и против кодекса!

В какой-то миг противник ухватил повод Роландова коня и толкнул Черного Рыцаря плечом, сбивая на землю. Не сумев ответить как должно из-за собственной усталости и вражеского коварства, сэр Безземельный свалился с коня.

«Хорошо, что не на скаку… снова», – подумал Роланд и захрипел от боли. Земля ристалища всегда у рыцарей считалась самой твердой – вполне понятно почему.

«Благородный» противник не стал спешиваться – он просто направил коня на распростертого рыцаря. И в тот самый миг, когда его скакун уже был готов растоптать Черного Душегуба, сбоку раздалось лошадиное ржание, и за ним последовал сильный удар. Умный конь Роланда толкнул своего сородича, чтобы спасти хозяина. Он закрыл рыцаря собой, не дав врагу с ним расправиться.

– Уйди, глупая скотина, – прорычал из-под забрала глухой голос, и подлый всадник в ярости вонзил меч под стальной конский налобник.

В то время как Рыцарь Бремеров возился с его конем, Роланд смог подняться на ноги. Когда его верный скакун, служивший ему целых восемь лет, упал замертво с пробитой насквозь головой, Черный Рыцарь яростно взмахнул мечом. Неимоверной силы удар сбил жестокого врага на землю. Нет, латы не были пробиты, но Роланд был уверен, что противник не досчитался трех или четырех ребер.

Осиротевший скакун теальского рыцаря поскакал прочь, подальше от крови, вскоре он был подхвачен под уздцы недремлющими оруженосцами.

Черный Рыцарь, шатаясь, с трудом подошел к врагу.

– Я должен увидеть твое лицо, мерзавец, должен увидеть твои глаза перед тем, как убью тебя.

Роланд острием клинка поднял забрало противника. Предстало немолодое широкое лицо с мелкими злыми глазками. У рыцаря были толстые губы и короткий нос, обвислые щеки лоснились от пота.

– Дядя? – отшатнулся Роланд. – Ты?..

…Чтобы кое-что разъяснить, нужно оговорить кое-какие события, имевшие место прошлым вечером.

Олаф Бремер стоял подле Танкреда у окна в его рабочем кабинете и, отворив ставни, с любопытством глядел вниз. Новый градоправитель, как и его подданные, с нетерпением ждал начала турнира. Внизу слуга изгнанного племянника и еще несколько замковых пажей разбивали черный шатер, в противоположном конце двора возводились временные обиталища для теальских рыцарей.

Барон сидел в своем любимом бархатном кресле, пристально глядя в спину брату.

– Олаф?.. – задумчиво проговорил Танкред.

– Да, – обернулся младший брат. Казалось, он даже затылком глядит на то, что творится внизу, слушая барона лишь краем уха, больше интересуясь перебранкой слуг во дворе. – Слушаю тебя, Тан.

– Я тут раздумывал о предателях… – барон пристально следил за реакцией брата.

Сперва Олаф не понял всю суть сказанного, отвлекаясь на посторонние вещи, потом до него внезапно дошло. Теперь он выглядел собранно и испуганно, и ныне все его внимание занимал один лишь Танкред.

Олаф вздрогнул – даже если ты служишь верой и правдой этому человеку, ты никогда не можешь спать спокойно, ведь все мысли барона заняты мятежом и интригами, а его страхи полны предательства по отношению к нему самому. Теальский градоправитель знал, что от гнева и подозрений Танкреда Огненного Змея не может укрыться никто, в том числе и родственники, даже ближайшие – взять, к примеру, того же Джона, чтобы спасти которого Танкред даже пальцем не пошевелил.

Олаф прекрасно помнил, как они вместе сидели на помосте для придворных, глядя, как Ильдиар де Нот убивает их старшего брата. И он, и Танкред прекрасно поняли, что должно произойти, когда граф, казалось, уже побежденный, вдруг поднялся на ноги со своим мечом. «Ну, сделай же что-то, Тан!» – молил Олаф брата, но тот лишь ответил: «Зачем?», после чего отвернулся и с каменным лицом, за которым не скрывалось ничего, кроме равнодушия, смотрел на гибель Джона.

Или даже сегодня и сейчас. Роланд, единственный сын Танкреда, готов выступить в одиночку против пяти рыцарей! Пусть всем известно, что Черный Рыцарь непобедим (по слухам), а Танкреду не жаль пятерых своих вассалов, но их ведь пятеро, а он один! Барон Бремер рискует жизнью собственного сына, и его смерть также станет какой-то нитью изворотливого плана хитроумного интриганского разума.

Олаф боялся. Очень боялся… он знал, что брат и его не пощадит, если в чем-нибудь заподозрит. Даже если подозревать-то и не в чем – он был осторожен и, что не менее важно, верен. Но… он боялся…

– Я тут раздумывал о предателях… – повторил Танкред.

– О предателях, Тан? – с дрожью в голосе спросил Олаф.

– Да, ты знаешь, братишка, – говорил барон с ехидной усмешкой, – что предатели и изменники выстроились вокруг меня, как тени мертвых вокруг Деккера Гордема. И даже те, кто не должен и помыслить о заговоре, все же смеют задумываться, ты представляешь?

– Как такое возможно? – изобразил удивление на широком некрасивом лице младший брат. У него это плохо вышло.

– Ну все! – глаза Танкреда сверкнули злостью. – Хватит играть со мной, Олаф. Или мне лучше называть тебя твоим тайным прозвищем Копатель?

– Что? – удивился и ужаснулся градоправитель.

– Отвечай, предатель, давно ты под меня копаешь? Давно роешь, словно мерзкая крыса?!

Откуда ни возьмись из-за портьер и из темных углов вынырнули тайные агенты Бремеров, среди них был и доверенный человек самого барона, капитан Кейлем. Танкред хорошо подготовился к разговору с братом. Ловкие шпионы тут же схватили Олафа, с силой заломив ему руки за спину.

– Я ничего не понимаю, Тан, – пытался сопротивляться младший брат Бремер. – Что ты делаешь?

– Тебя сдали, Копатель, – скривился Танкред. – Прево под пытками рассказал, что ты агент тайной королевской стражи, причем из Первой ее Дюжины!

– Что? Он солгал! Он солгал тебе! Я не агент, я твой брат!

– Он не мог солгать, ему дали зелье правды. Он не мог солгать, мерзкий Копатель. Да, мне остается лишь похвалить твое мастерство. Я раньше никогда бы не заподозрил в тебе агента, Олаф. Ты казался непроходимо тупым, вечно во всем соглашавшимся со мной и не имевшим собственного мнения размазней, не способной и шагу ступить без моей указки. Но я аплодирую: ты настоящий мастер своего дела! Так ловко подслушать мой разговор с эльфийским посланником, что даже остроухий не сразу почувствовал…

– Я ничего не делал! – сопротивлялся бургомистр Теальский. – Я всегда был при тебе! Как я мог стать тайным агентом, если я всегда был с тобой?

– Это правда, – задумался вдруг барон. – Постой-ка, – он вспомнил, – а в то время, когда я обучался магии огня в Элагоне?! А?! Что ты теперь скажешь, Копатель?!

– Опомнись, брат, мне тогда было пять лет! Как я мог стать агентом Первой Дюжины, если мне было всего пять лет?!

– Ваша светлость, позволите? – вмешался в разговор капитан Кейлем.

Танкред кивнул, и офицер продолжал, склонившись к самому его уху:

– Милорд, позвольте вам напомнить обстоятельства того случая, когда у вас был тайный разговор с вашим… эээ… гостем. Это не мог быть сэр Олаф, милорд. Сэр Олаф был тогда в ратуше, подписывал бумаги о реквизиции двух дальних полей у семьи Хартов, что вы сами приказали ему сделать, поскольку семья Хартов владеет самыми тучными полями пшеницы в баронстве и… – Танкред зло глянул на своего капитана, нахмурив брови, – они являлись, по всем источникам, верными приверженцами злодейского Инстрельда.

Барон задумался. В самом деле, в тот день, когда состоялся разговор с саэграном Неллике, их подслушивал очень ловкий шпион. Причем насколько искусный, что сумел незаметно проникнуть в Бренхолл, сломать его «круг тишины» и улизнуть даже от Сэмюеля… А ведь правда, когда неживой был спущен с цепи, он велел всех запереть в их комнатах, чтобы кровожадный пленник не покусился на родственников, Танкред сам проверял двери…

– Да, это так! – кинулся доказывать Олаф, который отличался завидным слухом. – Капитан ждал подписей, чтобы направить карательный отряд на поля Хартов. Я подписывал бумаги прямо у него на глазах!

– Неужели? – скривился барон. – Тогда как Прево смог солгать? Очень странно… Что ж, я поверю тебе, Олаф. Забудем пока про Копателя. Отпустите его!

Бургомистр начал потирать сжатые секундой ранее медвежьей хваткой тайных агентов запястья.

– Наклонись ко мне, Олаф, я одарю тебя братским поцелуем.

Младший брат испуганно наклонился, но барон и вправду только лишь поцеловал его в щеку, незаметно дотронувшись до его шеи. В тот же миг тонкая золотая ниточка зазмеилась с расшитого танкредовского рукава и обвила горло Олафа.

– Что это?! Что?! – захрипел от боли младший брат Бремер, когда нить загорелась магическим огнем.

– Это на всякий случай, братишка, – усмехнулся барон. – Если ты вдруг подумаешь о предательстве, нить так накалится, что отожжет тебе голову с плеч. Я тебе не доверяю, Олаф.

– Я тебя не понимаю, Танкред. Зачем говорить мне об этом, если ты не доверяешь?

– Потому что даже если ты мерзкий предатель, то будешь верно мне служить, зная, чем грозит тебе измена. И еще одно…

– Что? Что ты еще от меня хочешь? – Олаф Бремер тер шею под остывшей нитью.

– Завтра в полдень… я предоставляю тебе лучшее место на турнире.

– Что? – ужаснулся Олаф. – Это же верная смерть! Роланд убьет меня, ты ведь знаешь, каков он в бою!

– Когда это ты вдруг начал все схватывать на лету? – расхохотался Танкред. – А может быть, племянник пощадит своего нелюбимого дядюшку, а?..

…Олаф Бремер отполз в сторону, Роланд шагнул следом. Удивление прошло, вернулась злость.

– Дядя, почему ты так подло бился? Такие, как ты, и умаляют рыцарскую славу, они лишены и чести, и благородства, они недостойны жить…

– Нет, – прохрипел Олаф. – Нет, я признаю себя побежденным, не убивай…

– Помни. – Роланд поднял меч. – Помни этот позор до конца своих дней, недостойный именоваться рыцарем.

Сэр Безземельный воткнул клинок в землю меж двух плит, которыми был вымощен внутренний двор, и начал расстегивать ремешки своего шлема.

Танкред Бремер молчал. Толпа застыла в ожидании – всем хотелось увидеть лицо Черного Душегуба, самого известного теальского преступника.

– А ежели это монстр какой? – неуверенно спросила толстая продавщица зелени с рынка.

– Да вряд ли он страшнее тебя, Хигга! – усмехнулась ее соседка, продавщица рыбы.

– Ах, ты! – замахнулась на нее толстуха, но и та не осталась в долгу – шмякнула товарку по темечку.

Когда баб разняли, рыцарь уже снял шлем.

– Че-то у меня с глазами деется, люди…

– И мне мерещится небывалое…

– Да ведь это наш барон! – неуверенно воскликнул один голос.

– Но как он может быть в двух местах сразу?! – не понял второй. – Вон же он на лестнице кривляется!

– Болваны! – ответил третий. – Это не барон. Он – моложе!

– Я Роланд Бремер, сын Танкреда Теальского! – на весь двор прокричал Черный Рыцарь, оборачиваясь кругом, чтобы всем было видно его лицо.

– Так и есть, это сэр Роланд! – воскликнул Сэмми-башмачник, невзирая на то, что его приятель-писарь пытался зажать ему рот ладонью – не приведи, вздумает еще выдать какой-нибудь опасный стишок.

– И что же ты будешь делать, отец? – воскликнул Черный Рыцарь, обернувшись ко входу в донжон.

– Взять его, – приказал своим солдатам Танкред Бремер. – И запереть в подземелье. Пусть там сгниет, чтобы я никогда больше его не видел.

* * *

Люди играют в игры по разным причинам. Кто-то, чтобы просто развлечься, кто-то ради выигрыша – это о профессиональных шулерах и королевских придворных, а лейтенант Ирвин Хелси играл, поскольку в его жизни помимо пары костяных кубиков с черными точками, поди, и не было ничего, если, конечно, не учитывать опостылевшую службу.

Ирвин был человеком долга, не задумывался ни о чем дальше двусложного приказа, больше всего боялся гнева господина барона и наивысшим для себя счастьем считал обыграть подчиненных в кости.

Вот и тем вечером, когда он наивно полагал, что весь замок уже отправился на покой, в караулке дозорной башни сидели четверо стражников, включая командира караула, которые занимались не чем иным, как самозабвенным подсчетом черных точек, и с замиранием сердца следили за кульбитами двух граненых костей.

Сейчас был ход сержанта Тротта. Низкорослый, едва ли не гном, с огромными ручищами, он тряс ладони, сложенные домиком, и в них перекатывались кубики. В какой-то момент солдат разжал руки, и кости, стукнувшись друг о друга, запрыгали по столешнице.

– Пять и четыре! – воскликнул лейтенант и закусил губу – его противник выдал неплохой результат.

– Ваш черед, сэр, – громыхнул сержант, передавая кости лейтенанту.

Ирвин взял кубики и зажал их в руках. Начал трясти… Сержант и два присутствующих рядовых подались вперед, затаив дыхание, и вот случилось то, чего они все так ждали. Кости со стуком покатились. «Шестерка» и «тройка»! Нет, это просто невероятно!

– Девять, сэр. – Тротт потянулся за костями. – Мой черед.

Игра продолжалась, и выигрышем должны были стать семнадцать золотых тенриев со стороны Ирвина Хелси и двенадцать – его сержанта. Играли на все. Это был финал схватки, и от него зависело то, к кому отправится недельное жалованье двух солдат.

И вот Тротт бросает… При этом он сделал странный жест – будто бы стряхнул кости с одной ладони другой, а не просто раскрыл обе руки, как обычно. «Шестерка» и «пятерка». Окружающие, не сговариваясь, присвистнули. Рядовой даже хлопнул сержанта по плечу, поздравляя.

– Рано радуетесь, – зло проговорил лейтенант и схватил кости.

«Двойка» и «четверка». Проклятие! Ну, что за невезение! Ирвин Хелси проиграл, но он не собирался так просто сдаваться:

– Вы видели, как он бросил? Нельзя так бросать!

– Лейтенант, вы проиграли, сэр, – сказал сержант и потянулся за выигрышем.

– Эй! Я все видел, ты бросил неправильно! – Хелси положил ладонь на рукоять меча. Солдаты застыли на своих местах.

– Все было честно, Ирвин, – раздалось из дверей. – Не дури ребят.

В проеме стоял широкоплечий человек в синем камзоле. На лице у него застыло выражение, к которому, как к винной бутылке, можно было приделать ярлык: «Темное. Густое. Недоброе». Командир гарнизона Бренхолла был человеком честным и справедливым, хоть и суровым. Правда, вся его честность изошла в тот день, когда господин барон едва его не убил, нанеся чудовищные ожоги, которые, как поговаривали в замке, выжгли с его кистей всю плоть, оставив лишь голые кости. С того дня в Сегренальда Луазара будто демон вселился: он не давал солдатам спуску даже за самое мелкое нарушение устава, хоть до этого, бывало, вообще закрывал глаза на такое, за что порка, колодки и каземат были бы в самую масть. Бытовало мнение, что это барон заразил своего родственника злобой и начисто выжег в нем снисходительность и понимание. Почему-то из всех, кто был знаком с Танкредом Бремером, никто не сомневался, что он на подобное способен.

– Сеньор маркиз?! – Лейтенант вскочил на ноги, густо краснея и пытаясь показать, что он здесь вовсе и ни при чем.

Всего за мгновение до этого сидевшие на лавке солдаты вытянулись в струнку, точно шуты из коробочки. Их побледневшие лица выдавали три составные части одной общей мысли, разделенной на три головы: «Ну, все», «Вот и попались», «Прощай, матушка».

– Все нормально, Ирвин, – расхохотался маркиз. – Чего это вы, ребята, так погрустнели?

– Ваша светлость, мы…

– Ладно-ладно, – успокаивающе поднял руку маркиз, заходя в караулку. – Не сбежали пленники господина барона, пока вы тут в тепле да уюте греетесь?

– Никак нет. То есть совершенно точно не сбежали.

– Ирвин, направь ребят вниз. Пусть стерегут зорче. Сам сын господина Бремера каземат квартирует, негоже, чтобы он выбрался каким-нибудь способом.

– Так точно, ваша светлость. Дирк, Демми, Тротт, вы все слышали? Исполнять.

Солдаты отвесили уставные кивки и, схватив алебарды, поспешили ретироваться из караулки. Ирвин Хелси остался с маркизом наедине.

– Если позволите, ваша светлость, я отправлюсь проверить караул на дозорной площадке, не прикорнули ли часом наши храбрые парни у зубцов.

– Не спеши, Ирвин, дай ребятам передышку – мы ж не изверги какие, верно? Зубцы, они, сам знаю, мягче перины будут. Пусть все идет как идет. – Сегренальд Луазар уселся на скамью и поставил на стол перед собой то, что до этого держал в руке. Оказалось, что это небольшая клетка с тремя белыми голубицами.

– Какие красивые птицы, – услужливо восхитился лейтенант. – Позвольте поинтересоваться, сеньор маркиз, зачем они вам?

– Да вот выиграл в кости давеча у Олафа Бремера. Могу я тебе доверить тайну, Ирвин? Слыхал о «Блуждающем Трофее»?

– Конечно! – воскликнул ярый любитель игры в кости. – Но я и представить не мог, что это клетка с тремя голубицами.

– Я тоже не сразу поверил. Да, «Три голубицы мага Ронана Улинна» – это и есть легендарный «Блуждающий Трофей». Ты знаешь его историю, Ирвин?

– Конечно, милорд. Все ее знают. Это трофей, который переходит из рук в руки уже несколько десятилетий. Кроме тех, кто его выигрывал и проигрывал, никто точно не знает, что это, но выиграть его – поистине знак того, что ты удачлив, как сам Бансрот. Поздравляю, милорд, добрые предзнаменования с вами, раз вы выиграли его у господина Олафа.

– Благодарю, Ирвин, но знаешь… – задумчиво протянул маркиз, – почему бы нам с тобой сейчас не сыграть на него? Как считаешь?

– Но… это… – Глаза солдата округлились, а руки задрожали. – Как можно, сэр?! Говорят, равной «Блуждающему Трофею» ставкой является… жизнь.

– Чепуха, Ирвин, – расхохотался маркиз. – Это все сплетни. Легенды, чтобы подзадорить игроков и побудоражить их суеверные умишки. Неужели ты думаешь, что я убил бы Олафа Бремера ради трофея?

– Конечно, нет, милорд. Даже побоялся бы такое предположить, сэр.

– Вот и отлично. Что у тебя есть?

– Семьдесят пять золотых – скопил на службе у господина Танкреда. Но позвольте поинтересоваться, милорд, вам не будет жалко расставаться с самим «Блуждающим Трофеем»?

– Ха! Да он и создан для того, чтобы переходить из рук в руки. Иначе бы его не назвали «Блуждающим».

– И то верно, милорд. Вы совершенно правы.

– Ну что, играем? В случае проигрыша ты потеряешь лишь бессмысленные деньги, а в случае выигрыша обретешь ни много ни мало сам «Блуждающий Трофей»!

– Играем, сэр. – Лейтенант начал спешно отвязывать мешочек с накопленным жалованьем от пояса. – Я хочу проверить свою удачу на зуб…

– Вот и замечательно, Ирвин. Только должен тебя предупредить. Если выиграешь, спрячь клетку до конца смены где-то здесь. – Сегренальд Луазар оглядел караулку. – Если тебя с ней увидит господин Олаф… Впрочем, ты ведь знаешь нрав господина Олафа, верно?..

Маркиз вздохнул и сжал зубы. Сегодня он пришел сюда не выигрывать – он пришел проиграть.

Глава 7

Обман и стрелы

Стрелу мы ставим на кон,

Когда играть садимся.

И пусть то будет знаком,

Что схватки не боимся.

Стрелою шлём любимой

Письмо с признаньем милым.

И с клятвой нерушимой

Вино мы пьем потиром.

В руке – ладонь невесты,

В другой стрела зажата.

Семья и дом – насесты,

Стрелы свобода – злато.

– Ребенок плачет и кричит,

Что делать, ты скажи!

– А в колыбель, пусть там лежит,

Стрелу ты положи!

Порой откроешь ты сундук,

Кафтан наденешь старый,

И шляпа, и перо, и лук —

Бывал же меток, право!

Когда замерзну я – не плачь! —

И вынесут меня,

Ты в гроб стрелу мою припрячь —

Всю жизнь со мной она.

«Моя стрела». Застольная песня «Зеленых Кафтанов»

За 3 дня до Лебединой Песни. Перед рассветом

Баронство Теальское. Окрестности Теала

Мельница «Осел и Зяблик» была возведена еще во времена старого барона Эрика Бремера, едва ли не двести с лишним лет назад. И с тех пор ее ни разу серьезно не ремонтировали. Дряхлые крылья были много раз штопаны, крыша как текла, так течет и поныне, а ветхие жернова никто не удосужился заменить на новые: «Мол, раз столько прослужили, еще пару веков простоят!» Да к тому же где-то в стенах «Осла и Зяблика» обитало ворчливое привидение, которое вечно оставляло следы сапог на просыпанной муке. И несмотря на все это, мельница действительно исправно работала, перемалывая и измельчая пшеницу в порошок столь же белый, как костяной.

Перед самым рассветом, в сумеречный час, когда еще даже кобольды спят, худющий и костлявый, как гордая крыса, мельник уже зажег свет и, попыхтев добрых пятнадцать минут с рычагами, запустил жернова. Четыре крыла дрогнули и со скрипом начали вращаться. Мельник отворил ставни и выглянул на тракт.

В туманной дымке, наползшей на дорогу, послышалось небыстрое цоканье подкованных копыт. Приглядевшись, хозяин «Осла и Зяблика» увидел фигуру всадника, выплывшую из мглы. Ранний странник склонился к самой гриве коня – по всему видать, спал. Его богатый сине-зеленый двухцветный плащ был оторочен беличьим мехом; на голову человека был наброшен капюшон, так что разглядеть лицо не представлялось возможным. За всадником на длинном поводе следовал второй конь, груженный сундуком и большим бесформенным мешком.

– Доброе вам утро, сударь! – Мельник кивнул страннику.

Не ответив, незнакомец просто проехал мимо, в сторону вольного города Теала.

По обе стороны от тракта колосилась высокая пшеница, холодный ветер раздувал пашни, от чего те расходились золотистыми волнами. Дорога была разбитой, с глубокими грязными лужами после дождя, но это не заботило вельможу в сине-зеленом плаще. До того момента, когда откроют ворота города, оставалось еще несколько часов – ему было некуда торопиться, есть время поспать, и хоть в седле не слишком удобно, ему не привыкать.

Прошлым вечером он останавливался в деревне, что располагалась в двенадцати милях от мельницы, и там вызнал все, что хотел. Слухи – вот была его цель. Конечно, сам он никогда не доверился бы пустым сплетням да крестьянским байкам в тавернах, но его наниматель, должно быть, очень любил всякие сказки, ведь интересовался именно упомянутыми слухами. Теперь путь его лежал в Теал, чтобы кое с кем встретиться и обменять добытые при помощи крепкого эля и чутких ушей сведения на блестящие рельефные монетки со столь милым глазу желтым отблеском.

Не сказать, что последнее задание было из тяжелых, но когда за посиделки в харчевне еще и платят, это ведь просто мечта для любого солдата удачи. Теперь выручки должно хватить даже на новые сапоги. Человек, что небыстро продвигался к городу, был наемником, и, признаться, одним из лучших в своем ремесле. А то, что глупый мельник с легкостью спутал его с человеком благородных кровей, могло объясняться лишь чрезмерной любовью обладателя сине-зеленого плаща к дорогим красивым вещам. На эту замечательную (как ему казалось) накидку со складчатым подолом и зубчатой пелериной он копил деньги не одну неделю, подчас недоедая и недопивая, ночуя на улице. Но это того стоило…

Дул довольно сильный ветер, проникавший через одежду, – осень вцепилась в эти земли, словно прожорливый упырь-людоед в грудь покойника. Озябшему страннику меньше всего хотелось сейчас шевелиться, но ему пришлось вытащить из-под плаща правую руку, чтобы глубже натянуть капюшон. Левый рукав его камзола висел пустой – руки под ним не было по самое плечо. Все верно: человек был однорук, но это нисколько не мешало его ремеслу.

Уже никого не осталось в живых из тех, кто знал, что еще совсем недавно этот человек был обычным солдатом армии его величества, а конечности он лишился в одном из боев с орками на юго-восточной границе. После такого увечья его уволили из армии, и бесславному вояке стало некуда податься. Положенная пенсия не окупала даже хлеба, нечего уж говорить о мясе – казна пуста, не сметь жаловаться, сержант! Обычным трудом он уже не был в состоянии заработать: что он мог, с одной-то рукой? Поэтому подался на опасную стезю наемничества и стал делать то, что выходило у него лучше всего, – убивать.

Поначалу все шло просто превосходно: несколько самовлюбленных хиляков отправились прогуляться на тот свет, и жизни их, как оказалось, стоили кошеля с золотом, приличного камзола и добротных штанов. Но дальше будто ведьма сглазила. Новый наниматель просил украсть кое-что. Причем не выламывая дверей, никого при этом не скармливая могильным червям – ишь, чего захотел! Пришлось наемнику отказаться от такого предприятия и пойти к следующему заказчику. Но и тут незадача: требовалось незаметно подбросить кое-что злостному конкуренту. Опечалился солдат удачи – все эти тайные дела с одной лишь рукой ему не по силам! Горевал он, да вспомнился ему как-то старый знакомец, Грешный Джон. Поговаривали, что когда-то давно, в молодости, тот служил в тайной королевской службе в виде скрытного агента, шпиона то есть. Томас Однорукий (так, к слову, звали наемника) отыскал старика и упросил того научить его своему мастерству. Все, что имел, до последнего медяка Томас отдал Грешному Джону, но ему повезло: бывший шпион оказался не жуликом или каким простофилей – много тайных секретов он выдал, многому обучил Однорукого. С тех пор-то наемник и брался за любые дела, практикуясь от задания к заданию, – удивительно, но, как оказалось, тайная деятельность у него получалась теперь даже лучше, нежели открытый бой на мечах – кто бы мог подумать?! Странное дело, но даже в кругу охотников за головами и солдат удачи он теперь имел некоторую славу. В нескольких городах даже плакат о вознаграждении за его голову висел, прибитый к воротам. Конкуренты недолюбливали его и опасались: что ж, он давал им все поводы для этого: с ним было не то что ссориться – заговаривать опасно.

И каких-то три дня назад дорога завела его в Теал. Там-то в одной харчевне он и познакомился с этим человеком. Господин Бегающие-Глазки-и-Медовый-Голосок, как назвал его про себя Томас. Наниматель обещал хорошо заплатить, если он узнает «кое-какой незначительный слушок, о котором шепчутся недалекие крестьянчики, если вас это, милый господин, нисколечко не затруднит…». Теперь Томас узнал этот самый «слушок», более походящий на страшную сказку, и возвращался за вознаграждением.

Возможно, он сможет купить себе новые сапоги: черные, блестящие, с золочеными пряжками на ремнях и навесными шпорами. Или в этот раз с простыми пряжками и без шпор? Об этом стоило задуматься…

За спиной послышался быстрый перестук копыт. От реки по тракту мчался всадник. Подняв голову, Томас обернулся. Из утреннего тумана вынырнул конь. Человек, сидящий на нем, был облачен в красные и желтые одежды с изображением трех серебряных роз, растущих из одного корня. Через плечо на ремне у него висел сигнальный рожок. Гонец Уильяма Сноббери, графа Реггерского.

– Уезжайте, господин! – закричал он Томасу, поравнявшись с ним. – Покиньте эти земли, потому как грядет осада Теала, логова мерзких предателей трона! Если же вы рыцарь, то благородным делом для перевязи будет вступить в ряды армии моего сеньора, графа Сноббери! Если же вы купец, оставьте в Теале свои дела и поворачивайте коней! Если же вы верный вассал подлого Танкреда Бремера, вы можете предупредить его, что из этой норы его лисьей душонке уже не выбраться!

Всадник проскакал мимо, направляясь к городу. Наемник остался в полном одиночестве, но какой уж тут, к Бансроту, сон. Вот нате вам! Томас выругался – он еще не успел получить свое золотишко, тут осада!

Пришпорив коня, солдат удачи помчал его к городу. Три мили пролетели почти незаметно, и вскоре он был уже у ворот. Пшеничные поля заканчивались на расстоянии полета стрелы от укреплений, чтобы враг не смог незаметно подкрасться к городу, скрываясь в пашне. Высокая зубчатая стена серого камня разливала глубокую тень у своего подножия. Посередине возвышались три широкие башни, в центральной находились ворота. Как и предполагал наемник, они были накрепко закрыты.

– Что ж, – уведомил сам себя Томас Однорукий, – придется нам наблюдать за происходящим отсюда.

Он повернул коня и направил его в поле. Высокая пшеница должна была стать надежным укрытием от всяческих глаз, в то время как сам он сможет следить за тем, что будет твориться у ворот…

Долго ждать ему не пришлось. Пыль и грохот, поднимаемые со стороны дороги, могли быть причиной лишь одного – идет армия, скачут конные…

* * *

– Господин барон! Господин барон! – Запыхавшийся стражник распахнул двери кабинета и облокотился о косяк, чтобы перевести дух.

Вид у воина был еще тот: шлем-салад съехал на затылок, туника смята, пояс с мечом так сильно болтается, что ножны едва ли не волочатся по полу, – в общем, попадись сей нерадивый малый на глаза своему капитану, трое бессменных суток в карауле стали бы для него ничтожнейшим из возможных наказаний.

Танкред даже опешил от подобной наглости:

– Что это значит, головешка каминная?!

Подумать только, какой-то нерадивый хлыщ посмел столь бесцеремонным образом ввалиться в Логово Змея, не утруждая себя даже мыслью о стуке и полагая, должно быть, что какие-то там его «срочные» и «требующие немедленного вмешательства дела» позволяют ему вести себя без должного почтения. Тем более что он оторвал барона от важного письма, которое тот как раз перечитывал, и, ко всему прочему, еще и вынудил подняться из-за стола.

Нахмуренные брови волшебника не сулили солдату ничего хорошего – каждый обитатель Бренхолла, от членов баронской семьи до последнего поваренка, прекрасно знал, что наилегчайший способ навлечь на себя неприятности – это потревожить Танкреда Бремера во время работы. Письмо, надо сказать, было из самого Гортена, скрепленное личной печатью герцога Валора, в нем новоиспеченный правитель королевства рассыпался в жалобах своему другу и союзнику: дескать, народ в столице только и делает, что чихвостит его имя, перешептываясь и распуская лживые слухи по кабакам да подвалам, неблагодарная знать отнюдь не спешит приносить клятвы верности и поддерживать его законные притязания на трон, и все кому не лень строят у него за спиной козни и плетут заговоры. При этом герцог совершенно искренне возмущался подобному вероломству, как будто за пару седмиц до этого сам он, образно говоря, не вонзил нож в монаршую спину. Бремер и не думал отвечать этому ничтожеству, но его весьма забавляли требовательно-молящий тон самого письма и возлагавшиеся при этом герцогом на него, Танкреда, надежды.

От размышлений на тему дальнейшей судьбы королевства, согласно планам барона, весьма безрадостной, его и отвлек тот самый, взмыленный и перепуганный от собственной вынужденной неучтивости стражник:

– Господин барон, беда! Узник из камеры «Перевернутая Семерка» бесследно исчез!

Письмо с гербовой печатью Валоров выпало из руки Танкреда и, скрутившись в свиток, скатилось под стол, но Бремер даже не посмотрел в его сторону. Лицо барона вдруг побелело, зрачки сузились, а сердце на миг замерло, перестав стучать, – вся кровь будто отхлынула от груди и лица, подобно морской волне, чтобы тут же вернуться и ударить вновь с десятикратной разрушительной силой. Кулаки Огненного Змея сами собой сжались от гнева, и он в бешенстве обрушил их на ни в чем не повинный стол, при этом яркая огненная вспышка озарила помещение, породив небольшой горячий смерч, который разметал в стороны многочисленные документы, книги, свитки и письменные приборы. От нестерпимого жара одна из штор у окна и несколько листов бумаги на полу начали тлеть, занимаясь пламенем. Ошеломленный солдат негромко стонал, неловко прикрывая глаза руками – было похоже, что он только что едва не лишился зрения.

– Харнет! – громко крикнул барон.

Будто только того и ожидая, старый слуга тут же возник за спиной у едва стоящего на ногах от пережитого ужаса стражника.

Танкред молча кивнул в сторону пожираемой огнем шторы и быстрым шагом покинул разгромленный кабинет.

Несчастный воин, с головы которого окончательно слетел и без того криво сидевший шлем, едва удерживая опаленной кистью порванный пояс с мечом, заспешил следом.

Весь путь от донжона до смотровой башни Танкред преодолел практически бегом, скорее всего ни один из обитателей Бренхолла не видел господина барона настолько спешащим куда-либо, да еще в подобном состоянии. Если бы сейчас кто-то из слуг или родственников посмел хотя бы обратиться с каким бы то ни было вопросом к своему сюзерену, тот, не раздумывая, обратил бы несчастного в пепел. Прекрасно чувствуя бушующую внутри хозяина замка ярость, домочадцы спешили поскорее убраться подальше с его пути. Пока барон спускался по винтовой лестнице в подземелье, он распалился еще больше – кривые ступени и узкая клетка спуска и без того каждый раз приводили его в ярость.

– Снести! К Бансроту снести эту лестницу! Клянусь, в Бездну спуститься легче, чем в эту башню!

Наконец Огненный Змей очутился перед камерой. Массивная железная дверь лежала рядом, грубо сорванная с петель, стены в коридоре были черны от копоти, а каменный пол выглядел так, будто на нем несколько часов жгли костры. Пустую сейчас камеру с единственным грубым лежаком в углу едва освещали зажженные снаружи факелы. В коридоре плотно стояли воины из личной стражи барона – похоже, здесь были все, кто отвечал за охрану башни. В воздухе чувствовался стойкий запах паленой плоти, точно совсем недавно у этих дверей на кого-то опрокинули котел с кипящим маслом.

– Господин барон, это случилось ночью, они не проходили верхних постов и непостижимым образом появились сразу внутри.

Немногословный лейтенант Ирвин Хелси, охраняющий самых тайных узников Танкреда вот уже пятый год, сейчас едва сдерживал дрожь в ногах – он прекрасно знал, что будет наказан в любом случае: Танкред Бремер был не из тех сеньоров, что легко прощают ошибки своих подчиненных. Оставалось лишь надеяться, что барон примет во внимание все обстоятельства произошедшего.

– Мой караул был убит на месте: трое надежных ребят, у них не было шансов – я уверен, здесь применяли магию.

Лейтенант указал на лежащие несколько поодаль мертвые тела в багровых туниках, свет факела на миг выхватил удивление, навсегда застывшее на немолодом солдатском лице. Неестественная для лежащего поза и перекошенный рот свидетельствовали: сердце стражника остановилось в тот самый миг, когда он увидел незваных гостей. Никаких луж крови, резаных ран, оторванных конечностей. Всех троих просто убили: тихо, бесшумно и жестоко.

– Самое странное вот тут. – Хелси указал на две горстки серого пепла неподалеку от сорванной двери. – Словно сожгли кого-то заживо. И еще запах этот…

Лейтенант зашел в камеру, чтобы показать остальное, но барон уже не слушал его. Танкред склонился к каменному полу и, присев на корточки, принялся изучать закопченные камни, тихо шепча слова заклинаний. Заклятие поиска отозвалось сильной пульсацией в висках – цель была совсем рядом. Недолго думая Огненный Змей запустил пальцы в горстку еще теплого праха и, порывшись в ней немного, извлек на свет то, о чем поведали ему эфирные ветра. Этим предметом оказалась небольшая серебряная застежка-фибула, единственная часть наряда незваного гостя, которая не сгорела в ужасном магическом пламени. Заклятия-ловушки, наложенные на дверь Танкредом, все же сработали, и враги… некоторые из них поплатились за свою наглость. Похоже, они сильно торопились, не успев или же, что более вероятно, намеренно не попытавшись обезвредить чары. Надо признать, довольно умный ход, как заключил Танкред. Любая попытка снять ловушку стала бы сразу ему известна и подняла тревогу – здесь было еще одно предусмотрительно вплетенное заклятие, и тот, кто без всякой жалости пожертвовал своими подельниками с целью выиграть необходимое для похищения время, определенно все превосходно рассчитал и продумал.

Танкред Огненный Змей яростно сжал в кулаке найденный серебристый предмет – на заколке был выгравирован рисунок: птичий клюв, занесенный над головой младенца. Мягкий металл тут же сломался, оставив в руке два острых осколка – череп ребенка треснул, расколовшись от вошедшего в темя острого клюва. Но барон уже и так догадался, кому могла принадлежать подобная вещь. Его первая мысль о том, что застежка была частью обгоревшей одежды того, кто оказался настолько глуп, что сунулся под магическое пламя, была слишком очевидной, чтобы оказаться правдой. Теперь же у него не осталось сомнений: эта вещь – имеющий свое четкое значение символ, и брошена она здесь специально, служа немым посланием для него: «Твой первенец у нас. Только дернись, и он умрет».

– Значит, ты полагаешь, что можешь играть со мной?! – взъярился барон, угрожая незримому противнику и в то же время отмечая, что смятение и бешенство уходят, уступая вполне объяснимой холодной злости, а трезвый рассудок постепенно берет верх над чувствами.

Стоящие в коридоре солдаты в ужасе прижимались к стенам, ожидая худшего. Нет, он не станет устраивать здесь бойню и лишать жизни этих болванов. Разве что…

– In porta muro moenianum![20]

Сделав несколько пассов, Танкред плотно запечатал невидимой магической стеной выход из камеры, где еще несколько часов назад сидел его единственный сын Роланд. Оставшийся там лейтенант Ирвин пока еще ничего не понял, продолжая что-то говорить и показывать. Вот только голоса его больше никто не слышал. В подземелье повисла гнетущая тишина.

– Ну что ж, давай поиграем, эльф. – Огненный Змей направился к лестнице, казалось, потеряв всякий интерес к похищенному узнику, камере с новым постояльцем и притихшим стражникам. Лишь в самом конце коридора он обернулся и процедил сквозь зубы: – Дверь поставьте. И да, не кормить, пока не издохнет…

Оторопевшие стражники в страхе смотрели, как за незримой стеной бьется обреченный человек, разбивая в кровь руки о неподатливый и каменно твердый воздух.

* * *

Спустя два дня после снятия осады с замка Реггер граф Уильям Сноббери, собрав своих верных вассалов, направил войско на земли соседнего баронства, намереваясь дать достойный ответ подлому нападению на свой замок. По дороге к Теалу к нему присоединились около трех десятков однощитных рыцарей, странствовавших в тех землях в поисках приключений. Они услышали о грядущей битве от посланных во все стороны глашатаев и пожелали лично принять участие в столь славном событии. Кто-то бы упрекнул Королевского Болвана Сноббери за очередную глупость: «Ну, зачем же предупреждать всех и вся, что ты собираешься напасть на Теал?», но, несмотря на блуждающее в народе мнение о недалеком уме и рассудке графа Реггерского, на самом-то деле он был далеко не глуп: сэр Уильям справедливо предположил, что даже если будет скрывать свои намерения, Танкреду Бремеру станет известно о них, лишь только он, Сноббери, покинет свой замок. И тут граф, признаться, был прав.

Чтобы не вести войско через негостеприимный и полный возможных засад лес Утгарта, Сноббери решил обойти его с востока. На второй день марша по Сонному тракту, что вел из Реггера во владения Бремеров, отряды сэра Уильяма общим счетом в три сотни солдат и пять десятков рыцарей подошли наконец к Теалу.

В авангарде войска двигались три всадника. В центре, хмуро вглядываясь в даль, ехал сам граф Реггерский, разодетый, как для турнира. Закован он был в полный пластинчатый доспех, поверх которого была надета красная накидка-сюрко с гербовым щитом на груди; на голове Уильяма Сноббери был шлем с поднятым забралом и желто-алым перьевым плюмажем; со спины на круп коня ниспадал двухцветный плащ. К изукрашенной рубинами перевязи были прикреплены родовой меч графов Реггерских с гардой в виде серебряных роз и кинжал милосердия, походивший на длинное веретено, чтобы добивать поверженных врагов. Боевой конь лорда был почти полностью скрыт попоной геральдических цветов своего хозяина и рельефными латами. На нем были: остроносый нагрудник, походящий на таран, налобник с витым кованым рогом, придающий гордому скакуну вид сказочного существа, боковые пластины и гелигер-накрупник. При этом с луки седла свешивалась небольшая кованая цепь, на которой висела клетка не больше птичьей. В клетке сидел, негромко рыча и периодически обтачивая клыки о прутья, маленький арбр, бескрылый древесный дракон, – у миниатюрного собрата огромных жутких монстров наличествовали и хищная пасть, и шипы на хребте, и когти, но при этом весь он легко мог уместиться на ладони.

По левую руку от сеньора ехал его верный оруженосец Вике с неизменной хитрой улыбкой на губах. Он был в высокой шляпе с длинным пером, залихватски сдвинутой набок. Парень держал длинное копье господина, положив его себе на плечо, точно простую дубинку, у ноги был тяжелый арбалет, в ножнах – короткий меч. Вике облачился в доспехи из проклепанной кожи, на ремне висел легкий шлем-барбют с открытым лицом.

По правую руку от графа ехал его лучший друг Моран Искряк, известный своей любовью поговорить. Он был одет в традиционную алую мантию заклинателя огня, а пола его красно-желтого, как у господина, двухцветного плаща была декоративно изрезана на ленты, соответственно последней столичной моде. На голову маг надел остроконечную алую шляпу с вышитой саламандрой, обвивающей тулью. Моран не боялся новых пугающих вестей о магическом положении в королевстве, поэтому беспечно носил одежды цвета принадлежности к Школе, которая была фактически объявлена вне закона. А быть может, он просто не читал последний «Указ о Волшебстве»?..[21]

Поля наконец закончились, и стена Теала выросла в двухстах ярдах впереди. Граф поднял руку, закованную в латную перчатку, давая войску знак остановиться. Герольды и трубачи усилили приказ зычными криками и трубами.

– Глядите, милорд! – озадаченный Вике ткнул в сторону башен и стен.

– Это не воины Танкреда, – прищурился граф, разглядывая неизвестный стяг, что держал один из защитников города.

Тут же сэр Уильям принялся перебирать в уме всех известных ему геральдических птиц, но ни одной похожей вспомнить не смог – то форма крыльев не подходила, то… цвет. Подери Бансрот, да не было в королевстве ни одного сеньора или рыцаря, взявшего себе на щит эту птицу с таким вот окрасом!

На серых бастионах Теала, терявшихся в утренней дымке, стояли отнюдь не солдаты в черно-багровой форме со знаменами, изображающими огненного змея. Это были какие-то неведомые чужаки, всем своим видом уж никак не желающие походить на подданных Танкреда Бремера. И вообще граф мог бы поклясться, подобного облачения он не видел ни разу в жизни. Незнакомцы носили длинные пурпурные одежды, напоминавшие мантии, поверх которых были надеты вороненые кольчуги. У некоторых были плащи, сплетенные из черных птичьих перьев. Многие держали в руках щиты цвета пуха чертополоха с изображением смолистого лебединого крыла. С гравированных шлемов рубинами глаз взирали кованые фигуры птиц. В руках у чужаков были сложносоставные луки, а в ножнах – кривые мечи.

– Эээ… Моран, мой ходячий болтливый гербовник, напомни-ка мне, у кого из подданных его величества на гербе красуется черный лебедь? Уж не у Квентина ли Мирсби из Чедоу-хейка? – Граф пришел к выводу, что у его мага память будет получше его собственной.

– У Квентина Мирсби из Чедоу-хейка на щите сойка, а не лебедь. И не черная, а лазурная.

– Треклятые птичники! Неужели нельзя взять на герб цветок, как нормальные люди? Если это не сэр Квентин, тогда кто же?

– Это иноземцы из Конкра, милорд, – эльфы, – незамедлительно ответил волшебник. – Не удивляйтесь, но это так. Что пообещал им мятежник Бремер, неизвестно, но при этом очевидно, что уходить они не собираются. Эти… птичники там стоят с таким видом, будто их отлили из воска. Вы заметили в их руках луки, милорд?!

– Заметил, – сердито прорычал граф. – Но какого Бансрота они забыли в Ронстраде? Чего им в лесу своем не сидится?

– На востоке королевства уже давно ходят слухи, что внутри войска эльфов раскол, – Моран начал пространно излагать то, что маги обсуждали между собой, используя волшебные зеркала, попросту же говоря, сплетни колдовской общины. – Я же вам рассказывал, милорд, но у вас как обычно все мимо ушей. Я слышал, что эльфийский король, или как он там у них зовется… отказался принимать какое бы то ни было участие в нашей войне с нежитью после его спасительного прихода под Восточный Дайкан в памятной битве. А уж тем более встревать в кровавую междоусобицу, поглотившую сейчас весь Ронстрад. Не то Штиль, не то Ахтиан, но кто-то из них заверял, что эльфийский король запретил своим Домам пересекать границы Хоэра-Чернолесья и вступать на земли людей, но все же эльфов видят то здесь, то там, пока преимущественно на востоке, но кто знает, куда заведут их ноги. Где искра, как говорится, там жди пожара…

Моран только сейчас понял, что рассказывает все это самому себе. Утомленный его болтливостью граф в стороне громко отдавал распоряжения капитанам мечников и командиру застрельщиков. Волшебник вздохнул и оскорбленно направил своего коня к сэру Гарвею, Рыцарю Дубового Листа. Этот хмурый воин командовал в походе всеми рыцарями графа.

«Быть может, он окажется интересным собеседником?» – беспечно подумал Моран и с воодушевлением начал приставать с разнообразными рассказами и историями к хмурому рыцарю, что напряженно ожидал начала штурма.

* * *

По лестнице на стену взбежал высокий воин в черном плаще. Длинные волосы цвета остывшего пепла выбивались из-под капюшона. На спине и груди у него был герб: черный лебедь в круге луны. В руках он сжимал кривой вороненый меч, по всей длине которого проходила серебристая гравировка в виде рельефных волосков-бородок – оружие, по сути, являлось длинным заточенным металлическим пером, – и черный щит в виде рельефного птичьего крыла.

Воин быстро зашагал по дозорному пути к башне. Лучники на стене, которые, казалось, даже не дышали, при его приближении склоняли головы, будто оживая на миг. Это был их командир, носивший гордое звание старшего стража. Это был Келльне Ивлис Вайе, что значит Одинокий Волк, и его имя часто звучало под сводами Карнин-Вэлла, Замка у озер. Благородного Келльне уважали, ведь он был непревзойденным охотником, как и все его родичи из оставленного им Дома Ночного Волка. Его боялись из-за тех странных звериных привычек и пугающего образа жизни, которые он принес с собой с родной земли. А еще он жестоко пытал по приказанию своего предводителя, что не могло не оставить на нем незримое клеймо палача и душегуба.

В этом походе он был вместе с саэграном приютившего его Дома Черного Лебедя Неллике Остроклювом и входил в совет Певчих Птиц. И именно он сейчас должен был отстоять стены Теала для своего предводителя и его союзника, барона людей Танкреда Бремера.

Эльф уже не обращал внимания на того, кто стоял подле его левого плеча. Фигура в длинном вишневом плаще ни на миг не отставала от стража. Он должен был терпеть еще и надсмотрщика Танкреда.

– Действуем по плану? – уточнил у следовавшего за ним человека эльфийский страж. – Мы должны держать стены в одиночку, чтобы внести смятение в ряды графа Реггерского и заманить его в город. Когда они окажутся на укреплениях, я звоню в набат, и на помощь приходят ваши солдаты. Все верно?

– До последнего словечка, уважаемый дорогой мой эльф, – медоточивым голоском подтвердил агент тайной стражи Бремеров. – И вы, любезный, уж простите, будете стараться все сделать в соответствии с планом. Вы с вашей прекрасной памятью не могли ведь забыть, что в случае удачи Реггер переходит во владение милейшего Неллике?

Эльф не ответил, он шагнул к ограждению стены, вложил меч в ножны, а щит на ремне перебросил за спину. Один из воинов поднес ему красивый составной лук, колчан же, полный черно-оперенных стрел, был всегда за спиной стража.

Человек Танкреда стоял в некотором отдалении и, судя по всему, не собирался принимать никакого участия в сражении. Застыл, как статуя, сложив руки на груди, лишь ветер развевал его длинные одежды. Что ж, пусть только не открывает свой гнилой рот, из которого ядом стекает сладкая и липкая желчь.

Эльф глядел, как внизу солдаты в желто-красных одеждах и с серебряными розами на щитах и флагах готовятся к штурму, как выкатывают большие, сбитые из досок щиты, как граф Сноббери скачет вдоль постепенно выровнявавшегося фронта. Келльне мог с легкостью убить его сейчас, но, согласно требованию Танкреда, этот человек должен был быть взят живым.

Со стороны дороги били копытами тяжеловооруженные кони, на каждом восседал рыцарь в полном доспехе, их щиты отличались гербами и девизами, а плюмажи и плащи – расцветкой. Каждого сопровождала небольшая свита оруженосцев, пажей и слуг, кое-кто даже притащил с собой странных личностей, всем своим видом пытавшихся показаться кем-то вроде магов или мистиков, напустив на свою персону ореол таинственности. Даже чужеземец разглядел в них шарлатанов и проходимцев, и как только их господа до сих пор еще не выпороли этих обманщиков и не заковали в колодки?!

Единственным, кто действительно походил на волшебника, был всадник в остроконечной шляпе с вышитой на тулье саламандрой, да и то потому лишь, что от скуки развлекал себя тем, что выщелкивал из пальцев искры.

Катапульт и баллист видно не было, что уж говорить об осадных башнях – граф так спешил к вражьим стенам.

Страж Черного Лебедя не понимал, на что рассчитывает этот человек, ведь без осадных орудий ему нипочем не захватить стен города. А когда его воины окажутся в опасной близости от лучников эльфийского Дома, тем на помощь тут же придут гарнизоны Теала. Эльф подумал, что эти люди очень сильно преувеличивают свои тактические и стратегические познания. Хотя барон Бремер – явно исключение из общих правил. Весьма умный ход: поставить немногочисленных, но непревзойденно метких стрелков союзника на стены, чтобы враг, увидев их число, тут же позабыл обо всем и бросил все силы в западню. Хитроумно.

Пока Келльне думал обо всем этом, граф уже отдал приказ об атаке.

Готовясь к штурму, войско сэра Уильяма вытоптало все окрестное поле, и, чтобы не быть замеченным, Томасу Однорукому пришлось немного потесниться, уступая место мечникам графа, которым было совершенно наплевать на чужой крестьянский урожай, вдавливаемый в землю подкованными сапогами.

Сэр Уильям произнес перед отрядами чувственную, но как это обычно и бывает, чрезмерно напыщенную и глупую речь, и его воины пошли на приступ. Засвистели стрелы, собирая свою скорбную дань.

– Метки, мерзавцы, – оценил мастерство эльфийских лучников солдат удачи, облегченно вздыхая: даже случайно в него со стены попасть не могли.

Начался штурм. Из своего укрытия Томас видел все подробности развернувшегося действа. Эльфы, которым вдруг вздумалось объявиться в Теале, оттягивали тетивы неимоверно быстро. Солдаты серебряных роз падали в пыль, стрелы с черным оперением торчали у них из прорезей шлемов, из незащищенных латами участков тела.

Застрельщики графа как могли старались прикрыть своими стрелами наступавшие отряды, сами оставаясь незамеченными: они стреляли с довольно удачной позиции – из-за колосьев пшеницы. Хоть и не столь метки были лучники и арбалетчики Сноббери, как чужаки, они все же заставляли эльфов порой отвлекаться от стрельбы и отступать за зубцы.

Некоторые из мечников графа тащили лестницы. Когда они падали, лестницы подбирали их товарищи. Солдаты как можно быстрее бежали к стенам, обнажив мечи и прикрываясь щитами, – благо расстояние было не слишком большим. Их капитан, должно быть, решил, что если сейчас группировать воинов в медлительные построения вроде черепахи, то меткие эльфы пол-армии перебьют, пока они только доберутся до бастионов.

И вот уже мечники серебряных роз приставили лестницы, первые бойцы начали карабкаться вверх, и многие из них полегли под стеной, истыканные стрелами. Но, должно быть, эльфов, защищавших Теал, было слишком мало или они еще не успели привыкнуть к чужим укреплениям, поскольку со второго захода ловким осаждающим удалось забраться по приставным лестницам на стену, где в ход уже пошли мечи, и чужеземцам пришлось оставить свои луки и поднять приставленные к ограждению щиты, выхватив при этом из ножен за спиной кривые мечи. Началась схватка на дозорных путях.

Гулко ударил набат над воротами. Потом еще раз и еще. Страж Келльне отбил мечом очередной выпад, после чего стремительным движением прошил клинком горло нападавшего человека. Он стоял на верхней площадке башни врат в окружении своих воителей.

Помощь не пришла…

Он безнадежно бил в набат, но пустые и мрачные улицы Теала не ответили ничем, кроме тишины и пронзительного собачьего воя. Из города не раздавалось ни звуков команд, ни топота ног и лязга доспехов, ни цокота рыцарских копыт. Проклятый грязный городок молчал, все ставни и двери были заперты на засовы. Лишь мерно покачивались на ветру висельники на большом дубе посреди рыночной площади.

В поисках ответов страж быстро осмотрелся – вечно снующий за ним надоедливый агент тайной баронской стражи исчез, будто клок тумана под дуновением ветра. На площадке башни остались лишь четыре верных соратника, долы – мастера клинка. Бросившись к ограждению со стороны города, Келльне успел разглядеть фигуру в вишневом плаще с капюшоном, шмыгнувшую в кривой переулок.

Ярости эльфа не было предела – его провели, его просто бросили на смерть! Танкред, будь он неладен, обманул и его, и его предводителя, саэграна Остроклюва. Подлый барон решил, что лучше отдать город графу Сноббери, чем эльфам! И это несмотря на то, что в руках у Неллике был единственный сын Огненного Змея, как всем тогда казалось, верный залог того, что после осады именно флаги Черного Лебедя поднимутся на шпили Бренхолла и Теала. Что ж, Бремер в очередной раз доказал, что он не из тех, кто слушает, как кто-то отпускает тетиву, – он сам ее отпускает…

Стремительными выпадами долы Черного Лебедя обороняли стены от осаждающих, но их было слишком мало – не более трех-четырех десятков. Численное превосходство было явно на стороне графа Сноббери. Яростным напором мечники с гербом в виде трех серебряных роз заставили эльфов ретироваться и вскоре завладели стеной Теала. Пробившись в главную башню, они смогли открыть ворота для остальной армии.

Сэр Уильям тем временем говорил о чем-то со своим оруженосцем, иногда в беседу вклинивался и надоедливый маг. Их лица были озабочены, несмотря на завидные успехи быстро протекающего штурма. Томас понял, что ему обязательно нужно услышать, о чем они там спорят. Он отвязал от своей вьючной лошади большой мешок и, шлепнув его об землю, распутал узел на веревке.

– Давай вылезай, Ведриг, да пошевеливайся! – прорычал наемник, видя, что ничего не происходит. – Ты что, не слыхал? Кому сказано!

– Чтоб тебя засыпало, мерзкий Томми, – раздалось сердитое бормотание из мешка, и на свет вылезло удивительное существо.

Это был невысокий толстяк с длинными руками и короткими ногами, обутыми в кожаные остроносые сапожки с пряжками. Ростом он едва ли доставал Томасу до пояса, но черный колпак, что он нахлобучил себе на голову, был настолько длинен, что его кончик как раз приходился человеку до макушки. Из-под колпака выбивались редкие торчащие во все стороны рыжие волосы. Широкое лицо с дряхлыми обвисшими щеками выражало жуткое недовольство. Маленькие, злые и глубоко посаженные глазки из-под густых бровей косились на человека, а кривой рот карлика расползся в угрюмой гримасе. Еще толстяк являлся обладателем носа картошкой и длинной рыжей бороды.

– Почему я должен все время мыкаться в этом треклятом мешке, когда у тебя сундук пустует? – Карлик ткнул тонким скрюченным пальцем во вьючную лошадь наемника.

– Он совсем не пустует, Ведриг, – усмехнулся Томас, – там аккуратненько сложены мои наряды.

– Тоже мне, модник, – проворчал рыжебородый Ведриг. – Откуда бродяга вроде тебя может знать, как обращаться с одеждой?

– А как кобольд вроде тебя может надеяться, что я стану слушать его ворчание так долго?..

Это и вправду был кобольд, представитель злобного подгорного племени, одного из самых застарелых врагов Дор-Тегли. В частности, с этим вот карликом вышла прелюбопытнейшая история. Однажды он пришел в восточный трактир «Пьяный Гоблин», как водится, выпить да перекинуться в кости с честным народом. Он долго играл и всех обыгрывал: у противников выпадало не больше десяти, у него что ни бросок – дюжина. Кое-кто даже утверждал, что видел выпавшую на двух костях «Бансротову дюжину», но то явно разум от обиды и выпитого эля помутился. Как бы то ни было, почуяв, что здесь что-то нечисто, люди отказались с ним играть, и из всех, кто был тогда в трактире, нашелся лишь один смельчак. Нет, он не выигрывал и не был удачливее остальных, просто проигрыш его не особо-то, казалось, волновал. Он ставил золотой за золотым, заказывал себе и своему рыжебородому противнику крепкого эля, веселился и от души хохотал. От поставленной выпивки кобольд все время чихал на весь зал, но не отказался от дармовщины ни разу. Так Ведриг познакомился с Одноруким Томасом. Они играли едва ли не целую ночь кряду, и лишь под утро беззаботный житель гор заснул прямо за столом в трактире, брякнувшись лбом о столешницу с такой силой, что даже черный колпак слетел с его потяжелевшей головы.

Томас тут же перестал веселиться, встал из-за стола и, взвалив небольшого, но тяжеленного, как мешок камней, карлика себе на плечо, поволок его в комнату. Никто ему не мешал, ведь все здесь не любили кобольдов: пусть бы Однорукий даже решил прирезать рыжего и забрать все его золото, никто не пошевелил бы и пальцем.

Заперев дверь комнаты, Томас быстро обыскал своего бывшего противника в кости и вскоре нашел то, что ему было нужно. Нет, не золото его сейчас волновало. Каждый из тех, кто слыхал хоть что-то о кобольдах, непременно знает, что свое самое большое сокровище они всегда носят с собой, не доверяя ни различным схронам, ни каким бы то ни было тайникам. Но уж совсем мало кто знает, что кобольда может усыпить лишь острый перец, подсыпанный в еду или питье. Томас-наемник это знал. Припрятанная в тайном отделении кобольдова пояса, надежно покоилась небольшая крыса, вырезанная из цельного алмаза. Столь тонкая работа явно не могла принадлежать кобольдам, скорее всего, Ведриг украл ее из кладовых Дор-Тегли.

Усмехнувшись, Томас спрятал находку – теперь кобольд был в его полной власти, и он добыл себе очень необычного слугу. Хлопнув карлика несколько раз по щекам, наемник заставил его прийти в себя. Какова же была ярость Ведрига, когда он понял, что у него больше нет его самого ценного сокровища. Он попытался напасть на человека, но тот поставил низкорослому условие, что выкинет крысу в реку, если тот попытается ее найти, либо же Томас вернет ее кобольду, если Ведриг будет служить ему ровно семь лет. У карлика подземелий просто не оставалось выбора: тот, кто отнял сокровище, мог заставить его взять нож и прирезаться либо же спрыгнуть со скалы, и он вынужден был бы это сделать. Служба человеку была не худшей из перспектив.

С того дня Томас ни разу лично не проник в чужой дом, ни разу сам ничего не похитил, ни разу собственноручно ничего не подбросил или же вынюхал нужную информацию – все делал кобольд, который умел становиться невидимым.

И хоть карлик вечно ворчал и злился, он, казалось, сам получает удовольствие от своей новой… работы. Должно быть, он просто ненавидел свои подземелья, или же в нем жил столь редкий для кобольда дух любителя приключений? Кто знает?..

– Ты знаешь, что происходит? – спросил Томас, когда карлик отряхнул свой старый камзол.

– Слышал из своего мешка, – ответил кобольд, прищурившись; несмотря на хмурый вид, в глазах его плясал веселый блеск. – Ты решил вернуть мне мою каменную крысу, которую подло похитил?

– Не сейчас. Ты должен отправиться к графу Сноббери, да побыстрее, и послушать, о чем они там говорят. После добудешь мне то, что поможет нам пробраться в город, ведь и так ясно, чем закончится осада. Ты все понял?

– Послушай, Томми, я все это исполню, если ты поклянешься, что не будешь меня больше засовывать в мешок, – поставил условие кобольд.

– Ладно, я подумаю над тем, чтобы переселить тебя в сундук…

– Никакого сундука! – категорично взвился рыжебородый карлик. – Я хочу ездить на коне, у тебя ведь есть второй, я и так, считай, на нем гарцую, так почему не делать этого без мешка?

– Я подумаю над этим, только шевелись побыстрее. Ты все понял?

– Понял, понял, упади камень тебе на голову! – со злостью ответил кобольд и направился исполнять поручения.

Еще несколько мгновений его черный колпак виднелся среди колосьев пшеницы, но потом исчез вместе с тем, кто его носил. Карлик стал невидимым, как умеют лишь самые старые и мудрые из его народа, и пробрался в центр осадного лагеря. Кони почувствовали присутствие нелюди и начали взволнованно ржать, но их хозяева не обратили на это никакого внимания.

Разговор продолжался:

– …и вам совсем не кажется, милорд, что здесь что-то нечисто? – спрашивал графа его верный слуга Вике.

– Что нечисто? – Сэр Уильям в это время яростно потрясал мечом, истово сопереживая каждому из своих воинов на стене.

– Как-то легко все выходит… – неуверенно ответил Вике. – Так не должно быть. Неужто они нас совсем не ждали?

– Да! – грозно проревел сэр Уильям. – Мы им как снег на голову!

Слуга с сомнением покосился на своего наивного господина. Лорд Сноббери, видит Хранн, был честным малым, преданным вассалом и верным слугой короля. Он был готов отдать свою жизнь за трон Ронстрада, но вот хитростью и изворотливостью его разум никогда не отличался.

– Вы не понимаете, милорд, – попытался возразить парень. – Это какая-то ловушка, хитрость…

– Если ловушка, то своими дружками-эльфами Бремер уже пожертвовал.

– Но это же Танкред, милорд! Он хитер, он никогда бы не допустил, чтобы вы так легко взяли его стены…

– Мне тоже кажется, что это ловушка, – встрял в разговор Моран Искряк. – Нам дают захватить укрепления города – это верно, ведь сил Танкреда вполне хватило бы, чтобы удерживать осаду многие дни…

– Все это не важно! – прервал обоих граф. – Я и без вас, ненужные советчики, прекрасно знаю, что это ловушка! Я чувствую… меня столько раз обманывали, обводили вокруг пальца и водили за нос, что теперь я это прекрасно чувствую. Но, друзья мои, знаете, что я скажу вам? Пусть Королевский Болван Сноббери сегодня умрет в Теале, но он заберет с собой мерзкую змею Танкреда. Хватит! Слишком много крови он выпил монаршей…

Граф перехватил меч и направил коня к отворенным воротам города, в которые въезжали его конные рыцари. Следом за ними, вынужденно глотая лошадиную пыль, шагали мечники и копейщики.

Моран и Вике задумчиво переглянулись и последовали за своим господином…

Кобольд решил пока что не отставать.

* * *

Келльне Ивлис Вайе бежал по пустынной улице Теала. Все его воины были мертвы, а он мчался прочь от стены, все дальше углубляясь в грязные кварталы. Остроносые сапоги ловко преодолевали выбоины в брусчатке, лужи и канавы. За спиной вился черный плащ, в руках у стража были меч и каплевидный щит, который был хоть и тяжел для быстрой погони, но необходим – кто знает, что готовил для чужака подлый город. Эльф двигался ловко и быстро, как кот, преследующий грызуна, и его мышь только что скрылась за углом.

Треклятый мерзавец с прогнившей насквозь душонкой и сладким голоском; его голову, Келльне поклялся себе, он принесет саэграну как немое свидетельство измены теальского барона. Но для этого понадобится еще выбраться из этой каменной клетки.

Все-таки Танкред обыграл Остроклюва, в этом не могло быть сомнений. Верный страж ни за что не хотел верить, что Неллике намеренно направил своих воинов на смерть, зная заранее, что Бремер лжет… Или… Всемилостивая Тиена! Чем больше Келльне об этом задумывался, тем сильнее крепчала в нем мысль, что его просто использовали в качестве кости, брошенной Огненному Змею. Страж вспомнил, как обращался с ним Остроклюв, все его слова, эти насмешки и угрозы. Нельзя отрицать, что он прекрасно способен предать самого верного товарища ради какой-то своей цели. Что ж, если Келльне был прав и это так, тогда изначальный план претерпевает некоторые изменения. Сперва он отрежет голову уроду-человеку, а потом незаметно для всех прокрадется к озеру, и когда саэгран Маэ будет отправляться в обратное плавание, он найдет способ сесть на корабль домой. А пока…

Вишневый плащ промелькнул, и его обладатель скрылся за дверью какого-то дома. Келльне поднял щит, крепче сжал рукоять меча и последовал за человеком.

Здесь была грубая деревянная лестница со скособоченными ступенями. Темно так, что можно различить лишь очертания окружающих предметов, – кованые петли для подсвечников на облезлых стенах были пусты. Жертвы эльфа нигде не было видно, все выходящие на лестницу двери – на запорах. Где-то наверху послышался скрип доски. Вперед!.. Пролет – та же картина: никого. Еще выше… Здесь чердак. Дверь приоткрыта…

Келльне прикрылся щитом и толкнул ногой дверь. Глазам эльфа предстал большой чердак под самой крышей. Через прохудившуюся в нескольких местах кровлю лились потоки солнечного света, открывавшие взору пыльную завесу, висящую в воздухе. Старые подточенные жуками столбы поддерживали поперечные балки. Под ногами валялись обломки черепицы и старые дырявые мешки, кто-то даже удосужился затащить сюда большое колесо от телеги. Пахло голубиным пометом и гнилой соломой. Со стропил и балок над головой раздавалось птичье курлыканье.

Человек в вишневом плаще стоял у большого окна с покосившимися ставнями. Он равнодушно глядел на своего преследователя.

– Куда дальше? – усмехнулся Келльне. – На крышу?

– Нет, дорогой мой милый эльф, – не изменил своей привычке общения прихвостень Танкреда. – Это конец, уж не соизвольте серчать на вашего покорного слугу.

Страж Черного Лебедя сделал лишь шаг, и тут же послышался с десяток хлопков арбалетных тетив. Из темных углов да из-за столбов вылетели каленые болты. Под несколько из них ловкий эльф подставил свой щит, пару отбил мечом, но от всех, конечно же, не смог защититься. Один болт вошел в бедро, другой прошил доспех и вонзился в бок, еще два – в грудь, и последний – в лицо, под скулу.

Келльне Ивлис Вайе упал на грязный дощатый пол, а человек в вишневом плаще обернулся к окну и поглядел на улицу, простиравшуюся внизу.

– Избавьтесь, друзья мои, от нашего печального друга. А головушку его смазливую оставьте – отправим ее нашему всеми уважаемому драгоценному Птичнику: он ведь так любит слать подарки в ларцах – пора бы ответить ему добром на добро…

– Господин капитан, что прикажете делать дальше? – спросил один из солдат тайной стражи Бремеров.

– Займете, милые мои, свои чердачки и проследите во все ваши ясные глазоньки, чтобы осада проходила, как было запланировано. Каждого, кто посмеет что-нибудь выкинуть, – убить, будь то даже господин бургомистр или славный мастер кремов и шоколада Браун из кондитерской «Война Тортов». Не приведи Хранн: кто же тогда будет готовить лучшие во всей округе пирожные?

– Место сбора?

– Здесь. Закат. Томас Однорукий, друг наш любезный. Кто-то видел его?

– Нет, капитан.

– Где же он ошивается, негодник? Мальчик рискует не получить к ужину сладкое. Его сведения не терпят отлагательства…

* * *

Стена была взята, и ворота открыты. Рыцари сэра Гарвея пришпорили коней и устремились в город. Томас выглядывал из-за колосьев пшеницы, пытаясь разглядеть графа и его мага, где-то там должен был быть и кобольд. Сколько же можно неизвестно где ошиваться, подери его Бансрот?!

Вдруг за спиной наемника послышался треск. Он резко оглянулся, выхватив из ножен меч, но тут же опустил его, увидев того, кто так незаметно к нему подкрался.

Это был Ведриг, он тянул за повод коня, закованного в латы. Поперек седла был переброшен его хозяин, некто из числа рыцарей графа.

– Что ты делаешь, Бансрот тебя подери? – сквозь зубы прорычал Томас. – Зачем ты его сюда приволок?

– Ты же просил найти способ пробраться в город…

– И это твой способ? Что с этим рыцарем?

– Я оглушил его, и скоро он уже должен прийти в себя, так что поторапливайся. – Кобольд начал бесцеремонно стаскивать с благородного воина доспехи.

Томас вздохнул, сетуя на изворотливый разум карлика, и при помощи Ведрига принялся облачаться в латы. Вскоре он предстал в виде снаряженного для боя рыцаря.

– И дальше что?

– Ты садишься вот на этого коня. – Кобольд указал на бывшего скакуна одного из вассалов графа Реггерского. – И скачешь к воротам, двоих наших коней ты ведешь в поводу, чтобы их не украли в поле, этим злобным крестьянам, чтоб они провалились в шахты, нельзя доверить даже бесхозную ненужную вещь, не то что такое сокровище, как лошадь, тем более – две. – Карлик подземелий рассуждал так, словно это не он всегда старался стащить все, что плохо лежит и слишком ярко сверкает.

– Хорошо, – согласился Том, – залазь в мешок.

– Что?! – возмутился кобольд, выпучивая глаза и рыча от ярости. По рыжей бороде переливом прошел огненный отблеск. – Кажется, разговору о мешке не было!

– Да? А как же ты поедешь со мной в город? Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь видел.

– Дурья твоя башка, человек! – огрызнулся Ведриг и с третьей попытки вскарабкался на коня. Лишь сел в седло, взял в руки повод, как тут же исчез с глаз вместе с конем. Через миг испарился и второй конь с сундуком.

– Ты и так умеешь? – удивился Том. – Не знал.

– Тебя не буду ни за что делать невидимым, даже не проси, – раздался хриплый голос.

Томас поставил ногу в стремя, сел в седло и, усмехнувшись про себя, направил коня из поля к воротам. Рыцари как раз въезжали в город, наемник опустил забрало шлема и смешался с их пестрой компанией.

* * *

В Бренхолле был переполох. Слуги мельтешили, солдаты бегали по коридорам. И все же общее волнение никак не желало передаваться хозяину замка, барону Бремеру.

Он находился у себя в рабочем кабинете и наслаждался далекими звуками боя за окном. Подле его кресла молчаливо застыл сгорбленный слуга Харнет.

В дверь постучали.

– Мой дорогой Сегренальд! Как ты себя чувствуешь? Как твои дела?! – весело и как ни в чем не бывало поинтересовался Огненный Змей у родственника, который осторожно вошел в кабинет.

Маркиз хмурился, его глаза глядели куда угодно, но не в сторону барона, он кутался от жуткого озноба в плащ. В общем, вел себя как всякий не заслуживающий прощения предатель. И все же к этому человеку Танкред испытывал, как это ни странно, некую симпатию и привязанность. Он многое ему прощал и любого другого давно бы уже наказал за многочисленные провинности. Но только не Сегренальда. Должно быть, Огненный Змей так его любил, потому что видел в нем свою полную противоположность. Странная логика была у барона Бремера.

– Вы звали меня, чтобы спросить о самочувствии? – проворчал маркиз.

– А почему бы и нет? – Создавалось ощущение, что у теальского сеньора сегодня самый счастливый праздник в году. Настроение у барона было на высоте, он прямо лучился счастьем и радостью…

Лорд Луазар здраво подумал, что это очень подозрительно и расслабляться не стоит:

– Я хорошо себя чувствую, Танкред, благодарю.

– Как Луиза? Я ведь должен побеспокоиться о новом члене нашего рода, который скоро уже должен появиться на свет… – Барон ткнул пальцем в гобелен, в заглавии которого ветвистой старописью было выведено: «Славный и древний род Бремеров»…

– Луиза хорошо себя чувствует… но, Танкред, смею заметить, что мы сейчас попросту теряем время, когда враг на подходе и…

– Послушай, Сегренальд, – барон решил оставить любезности и перейти к делу. – Я не хочу, чтобы ты участвовал в обороне замка.

– Что? – Опешивший маркиз на миг даже позабыл обо всех своих страхах. – Вы хотите, чтобы я бездействовал, когда враг угрожает нашей семье?

– Именно!

– Но почему?

– Уильям все равно захватит замок, зачем рисковать жизнью будущего отца и моего верного родственника и сподвижника?

– Да с чего вы взяли, что он захватит замок? Если расставить лучников на башнях, а арбалетчиков на галереях донжона…

– Он захватит замок, – прервал родственника Танкред. Его веселость мгновенно сменилась недовольством. – И ты не будешь ему в этом мешать. Ты меня понял? – В глазах барона блеснули искорки гнева.

– Да, – прищурился Сегренальд. – Уильям захватит замок. Но что будет с нами? С моей женой? С другими леди, детьми?

– Граф Реггерский не тронет безвинных женщин и детей. Ты же сдашься в плен… Посидишь в темнице несколько дней, тебе на пользу пойдет… Ты понял меня?

– Понял, Танкред. Я могу идти?

– Да, и пригласи капитана Валота, он, наверное, уже стоит за дверью.

Сегренальд вышел. Как и сказал барон, в коридоре дожидался коренастый толстяк в одеждах цвета листвы. На голову его был надет такой же длинный капюшон с зубчатой пелериной. С пояса у него свисали длинный кинжал в чехле и кованая «козья нога» – приспособление, чтобы оттягивать тетиву тяжелого осадного арбалета. Это был капитан известных своей меткостью «Зеленых Кафтанов», двух десятков лучших стрелков барона.

– Вы можете войти, капитан, – обронил маркиз и прошел мимо.

– Благодарю, милорд, – склонился в поклоне капитан и вошел в кабинет барона.

Мысли Сегренальда пребывали в полной неразберихе и смятении. Сейчас он получил самый странный и необычный приказ в своей жизни, в этом не могло быть никаких сомнений. Лорд Луазар шел не разбирая дороги и думал обо всем происходящем. И постепенно, шаг за шагом, фут за футом он начал догадываться, он начал понимать: поживешь под одной крышей с Танкредом – и не в таких вещах начнешь разбираться. И мысли его понемногу, словно осколки витража, начали складываться в общую картину…

Неожиданно путь ему преградила широкоплечая фигура, закованная в доспехи. Сегренальд поднял взгляд и узнал своего ненавистного родственника, Олафа Бремера.

– Куда направляетесь, Сегренальд? – скривившись, спросил младший брат барона.

– В свои покои, – честно признался лорд Луазар.

– И это в то время как должны облачиться в латы и бежать на стены?! Трус и предатель!

– Барон запретил сражаться, – никак не ответил на оскорбление маркиз – ему было не привыкать: все, кому посчастливилось близко общаться с несносным Олафом, уже давно свыклись с его характером.

– Неправда! – закричал на весь коридор Бремер. – Он велел мне отправляться на стену и командовать обороной!

– Вот именно – вам. Так почему же вы еще здесь? – высокомерно парировал лорд Луазар и продолжил свой путь.

Олаф еще несколько мгновений глядел ему в спину, после чего громко выругался и направился к выходу из донжона во внутренний двор.

Сегренальд же бросился бежать, и по лестнице он поднимался, преодолевая несколько ступенек за раз. Отец Бертран, целитель и книжник, что учил детей их семейства и врачевал недуги всех Бремеров, залечил его рану, полученную на охоте. Прошло больше седмицы, и маркиз чувствовал себя так, словно злобный вепрь и не протыкал никогда ему ногу своим кривым клыком.

Его и леди Луизы покои располагались в самом конце коридора третьего этажа донжона. Должно быть, поселив их в этом тупике, Танкред пытался высказать свое к нему отношение: мол, не сбежишь… Сегренальд уже привык, что все, что бы ни делал Танкред, имело свой тайный смысл, известный только Огненному Змею.

Маркиз рывком распахнул дверь своей комнаты. В его глазах читалась злость, он тяжело дышал, а лицо раскраснелось, так как ему пришлось пробежать через ползамка.

Супруга Сегренальда, женщина, которую он любил больше всего на свете, сейчас так некстати находилась в комнате – вместе со сморщенной Клархен, своей старой служанкой, она пряла гобелен. Обремененная первенцем леди Луиза старалась быть подальше от волнений, интриг Танкреда и козней Олафа. А уж тем более от осады и войны. Она предпочитала сидеть здесь, в этом уютном уголке, нежели присутствовать где-либо еще в замке.

Что ж, сейчас не до нее… Не обращая внимания на супругу, лорд Луазар пробежал через всю комнату и распахнул окно. Подле самого карниза в воздухе висела, резво махая крылышками, синяя птичка с ярким оперением. Лишь только маркиз отворил ставню, как ее заливистое щебетание проникло под каменные своды.

– Быстрее! – закричал птице лорд. – Лети к своему господину! Скажи ему, что его обманули, что все пошло не так, как он задумал!

Птичка чирикнула напоследок и устремилась в хмурое небо. На карниз упало несколько прозрачных капель росы, сорвавшихся с ее перьев.

– Что происходит, Сегренальд? – взволнованно спросила супруга, недоуменно переглянувшись со служанкой.

– Нет времени! – Маркиз направился к двери.

– Какая замечательная птица, какой у нее голос! – восторженно сказала леди Луиза служанке.

– Пение мартлета к дождю, – обронил лорд Луазар и исчез за дверью.

Тут же в комнату влетел холодный ветер, по карнизу начали стучать капли начинавшегося дождя.

– Клархен, – обратилась к старухе леди, – затвори ставни, будь добра…

* * *

Отряды Сноббери проникли в Теал, причем ценой малой крови, но впереди лежали кривые кварталы и грязные улочки, ведущие к более мощным укреплениям замка Бренхолл.

Город был пуст. Граф ожидал увидеть баррикады, наспех вооруженное ополчение и солдат барона, ожидал, что вот-вот, еще пять ярдов… или нет, вон десять до угла, а за ним… или под тем вот мостом… и что это там мелькнуло у каминной трубы одного из домов? А, всего лишь кошка, пробежавшая по черепичной крыше. Он ожидал, что теальцы, обманутые своим сюзереном или же закоснелые во лжи и предательстве, с минуты на минуту встанут на пути его рыцарей и солдат. Но… ничего. Ставни заперты, двери – на засовах, из труб не поднимается дым, не слышно ни шороха. Такое ощущение, что весь Теал разом, не сговариваясь (или, быть может, наоборот, нарочно), решил сегодня не вставать с кроватей, а провести побольше времени в спальне.

Не встретив сопротивления и не услышав ни одного свиста коварной стрелы с чердаков и из окон домов, реггерские отряды дошли до внутренней стены, фронтальных укреплений Бренхолла, и уперлись в закрытые ворота. Здесь перпендикулярно главной улице пролегала длинная улочка Ровная, которая получила свое название вовсе не потому, что мостовая здесь отличалась идеальной кладкой, а оттого, что с одной стороны над ней нависали городские дома, а с другой ее ограничивал старый, заросший ряской замковый ров. Вода в нем была настолько застойной и обросшей камышами, что уток под стеной Теала водилось как на каком-нибудь озере.

На привратной башне и дозорном пути стены показались воины. Сверху засвистели короткие арбалетные болты. Меткость, с которой они начали вонзаться в рыцарей графа, просто поражала. Несколько раненых и убитых выпали из седел.

Началась суматоха, крики, вперед выдвинули осадные щиты, но они не слишком-то помогали – стена была слишком близко. Увидев высокие шляпы лиственного оттенка с петушиными перьями, Уильям Сноббери понял, что в бой вступил отряд известных на все королевство «Зеленых Кафтанов», очень умелых арбалетчиков, бравших призы на всех стрелковых состязаниях и турнирах. Их-то и опасался больше всего граф Реггерский.

Дул холодный ветер, а тучи над городом и замком уже сгустились настолько, что время, казалось, так и застыло в раннем сумеречном утре. Начал капать дождь, постепенно усиливаясь.

– Чего ждете, бездари и тупицы?! – закричал граф. – Лучники!

Стрелки графа, стараясь не высовываться из-за углов выходящих на Ровную домов, начали оттягивать тетивы, посылая стрелу за стрелой, но их позиция была не слишком-то удачна – ее хватало лишь на то, чтобы заставить врага стрелять не так часто. Солдаты перегородили улицу; мечники и копейщики устанавливали щиты и с тыла – граф предполагал возможную подлую атаку теальцев: кто знает, может, Танкред спрятал часть своих воинов в городских домах, намереваясь заманить Сноббери в ловушку, а потом ударить неожиданно со спины. Сам граф так бы и сделал.

Тем временем рыцари ожидали его приказов. Сэр Гарет молчал, зная: сюзерен сам отдаст команду, когда посчитает нужным, но у остальных рыцарей подобного самообладания не было. «Нельзя медлить! Враг щедр на стрелы!», «Что прикажете, сэр?!», «Мы будем отступать или же пробиваться к воротам?», «Какие ворота? Мост ведь поднят, решетка опущена!», «А стены города?!», «А что стены?», «Они соединяются мостками!», «Так и мостки подняты!», «Но что тогда делать?!», «Милорд, что вы прикажете?!».

– Моран! – Граф принял решение. – Ты можешь переплавить цепи, удерживающие мост?

– О Дебьянд Великий, Огненный Заступник, неужели именно ради этого я столько лет потратил на изучение твоей пламенной стихии? Не для того, чтобы греть, не для того, чтобы освещать, а для того, чтобы подрабатывать горном в кузнице у болвана-рыцаря!

– Моран!!! – взъярился Сноббери. Казалось, граф сейчас опустошил целый винный погреб и не опьянел ни на каплю: вино без хмельного пара – его проклятие – с недавних пор приводило его в истинную ярость. – Оставь свои жалобы, магик треклятый! Можешь или нет?!

– Ну, предположим… но я бы посмел предупредить, что, согласно законам и теориям…

– Замечательно. Быстро слазь с коня, у стены он тебе не понадобится. Итак, Леон, твои мечники будут катить щиты и прикрывать Морана! Уэсли! Твои застрельщики будут опять же прикрывать Морана – чтобы ни одна рожа не высунулась из-за зубцов, пока он будет… работать! А ты, Моран, помимо цепей моста про решетку не забудь…

И тут случилось то, о чем как раз говорил граф: на верхней площадке одной из башен меж зубцами показалась чья-то злая рожа, высматривающая внизу противника. Рожа эта принадлежала Олафу Бремеру, новому градоправителю Теала и брату мятежного барона.

– Вон он! Стреляйте в него! – закричал Олаф, указывая «Зеленым Кафтанам» на Уильяма Сноббери, возвышавшегося на своем коне за рядами мечников.

Солдаты подняли шиты повыше, а граф отступил на безопасное расстояние.

«Зеленые Кафтаны» перенацелились, сосредоточив огонь на выходе с главной улицы города, но тут как назло начали ни с того ни с сего промахиваться. Их капитан был мрачнее тучи: последний приказ барона стал поистине грязным пятном на блестящей репутации его отряда бьющих без промаха парней.

– Вперед! – приказал Сноббери, и Моран с группой из десяти солдат, толкавших сколоченные из досок осадные щиты на колесах, и застрельщиков, прикрывающих стрелами каждый их шаг, начали медленно двигаться ко рву.

Через фронтальную стену Бренхолла с двумя квадратными башнями по краям и башней врат напротив главной улицы, казалось, было невозможным перебраться, кроме как при помощи зыбкого, как призрак, и слишком трудновыполнимого плана графа, но тут сэр Уильям увидел то, от чего его сердце неожиданно вздрогнуло.

Существовало еще два места, откуда можно было проникнуть в Бренхолл помимо врат. Эти два места находились там, где городская стена, огромной подковой окружив собой весь Теал, примыкала к фронтальной стене замка. Там, на углах, стояли две башни, о которых уже упоминалось. Так вот, от городской стены эти две башни отделяло всего лишь каких-то пять-шесть ярдов, которые могли быть перекрыты небольшими опускными мостками со стороны замка. Снаружи их опустить не представлялось возможным, но – как такое возможно?! – с левой стороны мосток вдруг оказался опущенным на городскую стену Теала! В проходе стоял какой-то молодой парнишка, совсем еще мальчик, и кричал, пытаясь привлечь внимание воинов графа. Но за звуками боя его не слышали.

Мальчишка кричал: «Сюда! Во славу короля! Идите сюда!»

«Должно быть, кто-то из домочадцев барона», – подумал граф, не узнавая родного племянника, сына своего покойного брата Патрика и его супруги Софи Бремер. Выхватив меч, он направил коня под стеной дома к городским укреплениям. Отряд Морана продолжал продвижение ко рву. «Зеленые Кафтаны» не успели должно отреагировать, да и реггерские лучники не позволили им вовремя пресечь бросок рыцарей графа.

– Все за мной! Быстрее! – закричал Уильям Сноббери и, спешившись, первым бросился к лестнице, ведущей на бастион.

Рыцари последовали за ним, не понимая, куда он их ведет, они ведь думали, что мостки подняты. Застрельщики прикрывали их стрелами, не позволяя арбалетчикам барона высунуться из-за зубцов.

Наконец «Зеленые Кафтаны» также углядели мальчишку, все продолжавшего звать воинов короля. Один из них бросил арбалет к глазу, прицелился и… опустил оружие, так и не совершив выстрел.

– Стреляй же, болван! Они уже на стене! – закричал Олаф Бремер. – Стреляй!

– Но ведь это ваш племянник, милорд! – запротестовал было воин; графу Сноббери оставалось около двадцати шагов до мальчишки.

– Все равно стреляй! Я приказываю! Иначе сброшу вниз, мерзавец! Я твой господин!

«Зеленый Кафтан» вскинул арбалет и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. В момент выстрела он, не в силах глядеть, закрыл глаза – воин не сомневался, что болт достигнет цели.

Сэр Уильям не успел закрыть его щитом. Мальчишка отлетел к ограждению стены с пробитой грудью. Смерть была мгновенной – слишком грозное оружие для столь тщедушного тела. Граф остановился на миг, печально поглядел на окровавленного ребенка и побежал в проход вслед за своими рыцарями… Он так и не узнал в мертвом парне Сеймуса, единственного сына своего покойного брата.

Укрепления Бренхолла были взяты. «Зеленые Кафтаны» уже не стреляли, положив свои арбалеты на плиты дозорного пути, сдаваясь. Замковые стражники мельтешили по двору, пытаясь укрыться от распаленных боем воинов сэра Уильяма. Рыцари пробрались в привратную башню и начали возиться с механизмами, опуская мост и поднимая решетку.

Сам же граф бежал по стене, туда, где еще был слышен звон мечей. Вдруг навстречу ему из двери, ведущей в маленькую навесную башенку, выпрыгнул человек с мечом наголо. После горячего обмена несколькими ударами сэр Уильям узнал своего противника. Это был не кто иной, как Олаф Бремер собственной персоной.

– Весьма недурно! – заметил теальский градоправитель, оценивая технику владения мечом графа Сноббери.

– Я тебе сейчас покажу, что такое «весьма недурно»! – зарычал сэр Уильям и обрушил на ненавистного Бремера такой град ударов, что тот едва успевал поднимать меч, чтобы отбить каждый.

В какой-то миг длинный выпад прошел в сочленение лат под наплечником Олафа, и клинок вонзился в его плечо. Зажав рану рукой, младший брат Танкреда отшатнулся.

– Победы тебе не видать, Королевский Болван, – прорычал он, желчно усмехаясь и сплевывая кровью из разбитой ранее губы. – Мой брат тебе ее не отдаст. И еще знай, что из-за тебя погиб твой племянник. Это сын Софи открыл вам ворота, гнусный маленький изменник…

– Ааррр!!! – взревел сэр Уильям и ринулся вперед.

Он просто схватил все еще ухмыляющегося Олафа за кирасу и вытолкнул в проем между зубцами. Раздался крик, а следом и звук удара о камни. Больше о злых деяниях Олафа Бремера не слышал никто.

– Жаль, – обронил один из рыцарей графа Сноббери, восседавший на своем коне на безопасном расстоянии от стены Бренхолла. – Мог бы стать приличным нанимателем.

– Да уж… – пробормотал голос невидимого кобольда неподалеку. – Ты, Томми, дружков выбираешь себе под стать.

– Тебя же вот выбрал, – парировал наемник и развернул коня. – Ладно, хватит с нас на сегодня осад, боев и стрел. В полдень нужно встретиться с тем человеком в харчевне. Пока же поедем в «Бритый Гном», там и бросим кости.

– «Бритый Гном»? – удивленно уточнил кобольд.

– Твой родственник? – Томас Однорукий расхохотался и направил коня в глубь города.

За спиной затихали последние звуки осады. На шпили подняли желто-алый стяг графства Реггерского с тремя серебряными розами, растущими из общего корня. Сопротивление больше никто не оказывал, и вскоре Теал и Бренхолл были взяты. Танкреда в замке не оказалось. Стрелы отсвистели свое, но никто из осаждавших, как и те, кто защищал стены замка, так и не догадался, что все это было одной чудовищной игрой. Все было лишь обманом… подкрепленным стрелами.

* * *

Что-то пошло не так. Что-то стряслось, но Моран Искряк никак не мог уловить суть происходящего. В руке он держал за большое кованое кольцо старую птичью клетку, открытая дверца которой из-за метаний волшебника по лестницам и коридорам звякала и билась о прутья.

Моран носился по замку, перебегая из одной комнаты в другую, шелестя по полу алой бархатной мантией и распугивая своим взлохмаченным видом немногочисленных оставшихся в Бренхолле слуг – беднягам казалось, что это вовсе не придворный волшебник захватившего вотчину Бремеров графа, а вырвавшийся из камина и подхваченный ветром багровый язык пламени. Должно быть, все дело было в искрах, которые снопами сыпались из-под каблуков волшебника, или из-за его горящего яростью и непониманием взгляда.

Бренхолл был погружен во тьму: ни одна свеча не горела на канделябрах, ни один факел не шипел на стенах в коридорах и комнатах. Огненный маг осматривал потухшие угли в каминах, делал торопливые пассы, что-то шептал себе под нос, раз за разом пытаясь достучаться до кого-то, кто обязан был дремать где-то здесь, среди черных и безжизненных кусочков антрацита, в золе отгоревших дров, за коваными решетками.

Все было без толку. Никто не отвечал на его настойчивый зов, словно волшебник обыскивал дом какого-нибудь не смыслящего в чародействе простака-повара или едва сводящего концы с концами каменщика, а не цитадель, все комнаты которой принадлежали известному на все королевство магу огня. Танкред не мог забрать с собой своих маленьких пламенных друзей, но вот спрятать – вполне. То, что вместе с армией графа Сноббери в Бренхолл войдет и его первый советник Моран Искряк, который наверняка станет искать их, Танкред должен был понимать. Ведь именно те, кто жил в каминах, могли рассказать самые сокровенные тайны своего хозяина, если, конечно, знать, как и что именно спрашивать.

– Время! Времени совсем нет! – в сердцах бросил волшебник.

С каждой минутой безуспешных поисков у него в душе росло чувство тревоги: проклятому Танкреду в очередной раз удалось ускользнуть от расплаты, и кто знает, не строит ли он, где бы сейчас ни находился, планы жестокой мести. То, что замок удалось взять столь малой кровью, лишь еще больше настораживало Морана – он отнюдь не разделял уверенности графа в собственном военном гении. Замок не был захвачен – его фактически сдали без боя. Возникал вполне законный вопрос: зачем все это понадобилось барону Бремеру? И ответ на него можно было получить лишь из одного источника – огонь славится тем, что читает сокровенные мысли того, кто доверяет ему свое сердце. Но хозяин замка надежно укрыл своих слуг – пламя было безжизненным и молчало.

– Ну же, мои хорошие, где вы прячетесь?

Моран склонился над печкой в чьей-то каморке под лестницей – должно быть, здесь жила одна из господских служанок: обстановка была очень бедной – своим появлением волшебник испугал двух мышей, вольготно устроившихся на скамье, которая служила здесь кроватью.

Он чиркнул пальцами, и с них в черноту печки спрыгнула искра. Смятая комком солома вспыхнула, и на миг чародей углядел то, что так долго и безуспешно искал: оскал вытянутой пасти и длинный язык, напоминающий дерганые огоньки. Но в следующий миг огонь погас, и напоследок круглый глаз с вертикальным змеиным зрачком, принадлежащий ускользнувшему существу, будто бы нагло подмигнул волшебнику – его обладатель радовался неудаче охотника. В каморке вновь стало темно, а печка выкашляла дымную тучу.

– Нет уж, не скроешься, – сквозь зубы прошипел маг и, нечаянно стукнув клеткой о дверной косяк, от чего та отозвалась громким звоном, бросился в следующее помещение с камином, преследуя хитрого беглеца.

Моран ворвался в очередной зал – судя по длинному дубовому столу и многочисленным стульям, это была обеденная зала Бремеров. Ловко перепрыгивая через разбросанную утварь и перевернутую мебель, маг сразу направился к погашенному камину. Подхватив стоящую рядом кочергу, он принялся шевелить холодные угли, одновременно шепча слова заклинания, при этом раздувая и раззадоривая пламя из появившейся вдруг небольшой искры. Маг отшвырнул кочергу и выжидающе поднес клетку к камину; пальцы коснулись дверцы, готовые ловко запереть ее…

– Vietta Flamos![22] – Еще некоторое время волшебник с надеждой смотрел на огонь, но тот никак не желал принимать нужную форму и вскоре потух.

Снова ничего. Снова! Как и во всех остальных залах, комнатах и переходах замка, где он уже успел побывать сегодня.

За окнами сгустилась ночь, и в зале уже нельзя было ничего разглядеть. Моран обернулся и взял со стола подсвечник. Чирк пальцами… искра… фитиль… Ну вот, на свече огонь прекрасно горел.

Пффф… – раздался легкий шорох в камине, от чего волшебник сперва вздрогнул, а после улыбнулся.

Он поставил подсвечник на стол, осторожно подкрался к очагу и приготовил клетку, выжидая.

– Vietta Flamos! – едва слышно прошептал Моран, и искра перекочевала на угли. Дернувшись, точно алая блоха, обпившаяся эля, она тут же погасла, но маг не собирался сдаваться.

– Ну давай же… давай… Vietta Flamos! Vietta Flamos!

Искры запрыгали в камин, и волшебник так подался вперед, согнув спину и почти что ткнувшись носом в решетку, что можно было подумать, будто он вознамерился залезть в нишу полностью. Ожидание и охота так увлекли его, что он, казалось, не замечал того, что происходило в этот момент за его спиной.

Из дрогнувшего в какой-то миг огонька свечи на столе вылез огненный коготь, загнутый и острый. За когтем – палец, за пальцем – лапа с еще двумя такими же. За лапой – предплечье и локоть. И вскоре на стол целиком выбралось необычное существо. Своим видом тварь походила на ящерицу с четырьмя трехпалыми лапами и вытянутой головой. Ярко-алая чешуя зверя постепенно перетекала в огонь на спине, который напоминал гребень. Раздвоенный хвост оканчивался пламенными лепестками, а из пасти торчали кривые клыки. И совершенно точно это существо могло ухмыляться – сейчас его рожа выражала нескрываемое торжество, смешанное с коварством и удовольствием от готовящейся подлости.

Ящерица осторожно подкралась к краю стола. Вертикальные зрачки превратились в ниточки и вперились в согнутую спину волшебника, все пытавшегося найти в камине признаки этой самой ящерицы. Раздвоенный язык дернулся в хищно раскрытой пасти, а лапы изготовились к прыжку. Было забавно наблюдать, как этот болван ничего не замечает, о, он несказанно удивится, когда все двенадцать когтей, клыки и горящий раздвоенный хвост вонзятся в его спину…

– А вот и нет! – закричал Моран, неожиданно и стремительно оборачиваясь.

Ящерица так и не успела прыгнуть. Маг ловко схватил ее за брюхо и даже не поморщился от пламени, которое любому другому должно было прожечь руку до костей. Запихнув ошарашенного зверя в клетку и заперев за ним дверцу, волшебник поставил маленький кованый каземат на стол и удовлетворенно потер руки, стряхивая с них золу.

– Я так и знал, что от саламандры нечего ожидать, кроме как удара в спину, – усмехнулся Моран, глядя, как пленник ярится в клетке, пытаясь прожечь прутья, облизывая их языком. – Ничего не выйдет, дорогуша, – это не простая клеточка.

– Ах ты, старый трут! – зашипела огненная ящерица. – Дерзкий человечишка, сбитое кресало. Как ты смеешь меня здесь держать, стесанный кремень?!

– Фу-ух, ну и побегал же я за тобой. – Уж на что, на что, а на ответы какой-то саламандре маг не собирался распыляться. – Где остальные?

– У тебя не хватит клеток и карманов, чтобы поймать всех наших. Господин спрятал их так, что ты не найдешь, жалкий искряк. А потом мои братья и сестры вылезут и съедят тебя хорошо пропеченным и дружка твоего, графа, тоже. Не сможешь даже глаза сомкнуть ты в Бренхолле, ожидая смерти ужасной из камина, свечи или факела. И пусть топают осторожно прихвостни твоего господина, ведь одной искры из-под сапога хватит, чтобы вышла саламандра и съела человечишку.

– Хватит лгать. Никто никуда не вылезет. Всех твоих… подельников каминных упрятали за ненадобностью, боясь, что я выпытаю из их жалких душонок нужные мне сведения. Ваш хозяин опасался того, что может сказать глупая ящерка. И я понимаю его: с раздвоенных языков и слов стекает вдвое больше…

– Ах, ты ж, головешка паленая! Фитиль мокрый! Огарок заскорузлый! Как смеешь ты оскорблять?! Доверяет своим верным саламандрам Танкред! Так и сказал: когда Искряк будет шарить по моим сундукам, отожги ему руки за такую дерзость, друг Гшназг…

Первое мгновение и саламандра, и волшебник глядели друг на друга, не мигая и не отводя взглядов. Человеческую голову и голову ящера сейчас будто бы соединяла одна нить мысли: дух каминов выдал лишнее, и сам это понял – он тут же захлопнул пасть и для верности еще и зажал ее своими передними лапами.

Обычно словам саламандр верить нельзя – коварнее и подлее их еще поискать, но здесь Моран понял, его пленник сказал правду.

– Ага, вот мы и проговорились… – Искряк усмехнулся, схватил клетку с огненной ящерицей за кольцо и поспешил на поиски графа Сноббери.

Танкред в очередной раз перехитрил их, но не это сейчас заботило волшебника. Нужно снова попытаться пробиться к голосу разума сэра Уильяма. Теперь у Морана были доказательства. А саламандра коварно улыбалась в своей клетке…

– Вы не слушаете меня!

Моран Искряк схватил своего господина за руку, пытаясь остановить. Ладонь его накалилась, точно металлический бок котла, подогреваемого на огне, и граф ощутил легкий ожог.

– Я уже устал вам повторять. Все снова и снова! В сотый раз!

– Отстань, мерзкий чародеишка! – Сноббери выдернул руку и, потирая раскрасневшуюся кисть, вновь зашагал по главному коридору Бренхолла, распахивая все двери и обследуя комнату за комнатой.

Слуги пытались скрыться во тьме ходов и ниш, пажи бежали от графа, как от выпущенной из мешка кобры. Родственники мятежника Змея прятались от гнева захватчика в своих покоях. В одной из комнат дети так и вовсе забрались под кровать, а перед ними, словно осадный щит, встала высокая и стройная леди, в которой было столько решимости, что казалось странным, как столь худосочная фигура способна на такое.

– Не троньте их! – воскликнула она тоном, который был подобен прикосновению ледяных пальцев, схвативших тебя за подбородок. – Не троньте детей!

– Никто и не собирался их трогать, миледи. Где леди Софи?! Я ищу леди Софи.

– Она, должно быть, в своей комнате в угловой северо-восточной башне на третьем этаже, а что вы?..

Граф больше ее не слушал и бросился к лестнице, ведущей на третий этаж. Там на площадку выходила низенькая дверца. Моран не отставал, по-прежнему сжимая в руках клетку с саламандрой, которая утратила всю свою «огнистость» и сейчас напоминала горку угля с желтыми глазами. Волшебник мельтешил вокруг графа, то семеня шаг в шаг за лордом Сноббери, то идя перед ним задом наперед. Моран был то по правую руку, то по левую, и надоедал он сэру Уильяму, признаться, как назойливый овод, вьющийся над ухом.

– Вы не должны быть столь беспечны, господин! – молил он, преследуя графа Реггерского, не в силах отказаться от заведомо обреченного на провал намерения в чем-то убедить своего повелителя. – Прислушайтесь же! Я прекрасно знаю Танкреда! Я знаю образ его мышления! Теал – это заведенная механическая игрушка-головоломка, которую Огненный Змей подбрасывает неосторожному простаку. Лишь он один знает, как ее разгадать, а рекомого простака ждет погибельный взрыв, когда завод в ней закончится.

– Олаф убит! Ты ведь не забыл об этом, Моран? Полагаешь, барон с подобной легкостью пожертвовал бы братом? Этим своим извечным приспешником и соучастником всех мерзких злодеяний?

– Да что там Олаф?! Когда речь заходит о ловушках и силках, Танкреда ничего больше не заботит! – Только Моран Искряк имел право говорить все как есть своему сюзерену, не боясь его гнева. По крайней мере, так подразумевалось в идеале: то есть неудовольствие к себе он вызывал у сэра Уильяма регулярно. – Он умелый ловец птичек, господин. И сегодня Танкред поймал глупого – да простится мне! – самоуверенного зяблика.

– Ну, тогда уж и болтливую канарейку в придачу, не так ли? – Сноббери невесело усмехнулся. – Ты отстанешь наконец от меня со своими советами, со своими предчувствиями и пророчествами своей глупой ящерицы?! Бренхолл, замок Танкреда, наш. Королевский флаг вернулся на его шпили. Не стоит ли все это каких-то неясных опасений человека, который привык вздрагивать при малейшем дуновении ветерка и скрипе ставен? Я не боюсь призраков, Моран, и в приметы не особо верю. Кроме той, что говорит о зеркалах…

– И о черной кошке с тремя белыми полосками на боку, – услужливо подсказал маг. – А еще об оброненной игле, надетом задом наперед кафтане и…

– Достаточно, – оборвал волшебника граф. – Быть может, все это и так, но мне плевать на Танкреда и его всевозможные козни. Что мне может сделать одинокий бездомный безумец?

Тем более что, по совету назойливого Морана, граф уже отправил послание леди де Ванкур и получил от нее ответ: верные друзья короля при первой необходимости придут ему на помощь.

– Нельзя недооценивать…

– Замолчи, чтоб тебя… Надоело… И не смей входить за мной. – Граф шикнул на советника и распахнул дверь.

Леди Софи стояла у кровати, а руки ее были спрятаны под полупрозрачным атласным платком, но даже так было прекрасно видно, что пальцы ее дрожат.

– Софи… – негромко проговорил граф Сноббери. – Я должен…

– Сын… Мой сын. – Сейчас леди походила на уродливую куклу, половина лица которой застыла, как маска, а другая, дерганая и искаженная, исходила конвульсиями и спазмами. Она была безумна, и безумие в эти мгновения как раз перекатывалось через край. – Что вы сделали с моим сыном?..

– Софи, нет. – Граф подошел к ней и попытался обнять, но леди вырвалась из его рук.

– Что ты сделал с моим сыном, Уильям?!!

Женщина закричала с такими отчаянием и мукой, будто ее вспарывали сейчас ножом, лезвие которого вошло в ее плоть не слишком глубоко – недостаточно, чтобы она умерла, но вполне – для того, чтобы она ощутила всю полноту боли. Леди Софи бросилась к брату своего покойного мужа и попыталась впиться в его лицо ногтями. Он перехватил ее и с силой прижал к себе. Спустя несколько мгновений, с дикими судорогами ярость все же вышла из нее, как червь-паразит, и она обвисла в объятиях графа Сноббери.

– Это Олаф… – приговаривал сэр Уильям в самое ее ухо, и было неизвестно, слышит ли она его, воспринимает ли: она не реагировала, а голова ее свесилась с его локтя, руки обвисли, как будто она потеряла сознание. – Это все треклятый Олаф, выродок Бремер… Он убил моего племянника у меня на глазах… Убийца детей, падаль и душегуб. Но он заплатил за все, милая Софи. Поверь мне, молю тебя… Заплатил за то, что убил твоего сына, за то, что был ничтожеством, год за годом отравляющим жизнь окружающим. И перед гибелью своей он мучился. Ужасно мучился. Поверь мне, Софи.

– Правда? – Она вдруг подняла на него резкий, как выпад, взгляд. Странно, но сейчас в ее неимоверно сухих глазах не отражалось ничего. – Ты говоришь, заплатил? Говоришь, страдал? А заплатил он, милый Уилл, за то, что убил моего мужа и твоего брата Патрика? О, ты не знал об этом?! Так я тебе еще кое-что сейчас расскажу! Заплатил он за то, что благодаря его козням Каролина не могла зачать от тебя ребенка? За это он заплатил? Отвечай мне!

Граф отшатнулся от нее, в глазах его померкло, и он ринулся прочь. Выбежав из комнаты Софи, которая бросилась следом за ним, словно призрак-мститель, он захлопнул дверь и задвинул наружный засов – в этом замке везде были внешние запоры.

– Заплатил?! – раздавался безумный крик из-за двери. – Заплатил? Он за все заплатил?!

– Полагаю, все это весьма неожиданно, господин, – пробормотал Моран, глядя на вжавшегося спиной в дверь графа, на лбу которого выступил ледяной пот. Правда, открывшаяся Уильяму Сноббери, казалось, и его заразила безумием.

* * *

Большое поместье, прячущееся в тени дубового перелеска примерно в двух милях к западу от Теала, давно пустовало. Ходили слухи, что любой, кто бы и когда здесь ни селился, непременно вскоре оказывался на том свете, и тому были прямые и жуткие доказательства – несколько могил были засыпаны листвой в старом запущенному саду. В окрестных поселениях говорили, что в этом месте обитают злобные духи, не дающие покоя живым, и у них не осталось никакой радости от существования, кроме как запугать до смерти или сгубить живого человека. Но на деле, как это обычно и бывает, все было намного проще и прозаичнее. Вовсе не призраки много раз избавляли этот дом от его жильцов, а тайная стража барона Танкреда Бремера.

Ветхая усадьба была возведена еще дедом барона, старым Руфусом Бремером. Здесь он тайно встречался с леди Виллет де Коним, младшей сестрой своей сварливой супруги, баронессы Сюзанны. Лорд Руфус предпочитал, чтобы никто никогда не узнал о его греховных похождениях, и никто, признаться, так и не узнал. Что же касается баронессы, то она выпрыгнула из окна самой высокой башни замка, скорее всего, по совершенно другой и не связанной с этим причине.

Стены поместья сплошь поросли плющом, затянувшим и всю крышу. Дорожка, ведущая к входу, представляла собой настоящий бурелом, дикую смесь высокого бурьяна и кустарника, а главная дверь не открывалась уже, должно быть, лет двести. Но должны были находиться здесь еще и другие входы, те, о которых никому, кроме посвященных, знать не дозволено.

Это ныне заброшенное место изначально имело тайный характер, таковым и осталось до сих пор. Скрытый ход, открывающийся за родовым полотном «Славного и древнего рода Бремеров», что висело в рабочем кабинете барона, плутал по темным застенкам и тайным переходам замка, после чего вел под землей в подвал этого дома. Весьма удобно, если тебе нужно оказаться где-нибудь не в самом центре событий, а, скажем, очень близко и, что наиболее важно, за его пределами, оставаясь при этом незамеченным.

И этим не раз пользовался нынешний барон Бремер, Танкред Огненный Змей.

За окнами был вечер, иногда покапывал неприятный осенний дождик, а в обветшалой гостиной усадьбы собралась приличная компания. Хотя, сказать по правде, компания как раз была совсем не приличной – числом их здесь было человек двадцать, не меньше.

Горел камин, не в силах полностью осветить большое помещение и всех присутствующих, лишь углубляя пляшущие кругом тени и еще сильнее затемняя лица, от чего собравшиеся люди, казалось, чувствовали себя лишь уверенней.

Одни болтали между собой, как старые добрые знакомые, хотя каждый из них сжимал за спиной или под столом рукоять кинжала – просто на всякий случай. Некоторые заправлялись принесенным с собой элем и вином из мутных бутылок, другие горланили скабрезные песни, третьи сверяли друг у друга плакаты о розыске с собственными именами, борясь за «достойное» звание опаснейшего. Многие о чем-то спорили, самозабвенно закладывая свои последние деньги, уши, носы, да все, чем они могли расплатиться в случае проигрыша.

В целом атмосфера походила на дух светского сборища в каком-нибудь дворце, ожидающего скорого начала бала. Но когда дверь спальни скрипнула и на лестнице послышались шаги, все тут же замолчали – бал изволил начаться.

В гостиную вошла высокая фигура со свечой в руке. Точнее, это присутствующим в первый миг показалось, что со свечой. Человек держал перед собой раскрытую руку, а на кончике его указательного пальца горел яркий огонек.

Представлять вошедшего не было нужды – его выдавала богатая красная мантия с золоченым вышитым змеем на груди, который из-за близкого соседства с огнем и при этом плохого, дрожащего освещения, казалось, даже шевелился, сворачиваясь клубками.

– Вы явились вовремя? – удивился один из числа гостей.

– А вы сомневались в этом? – спросил Танкред, усаживаясь в глубокое кресло у камина, которое никто другой так и не посмел занять. – Тем более что это я вас здесь собрал, а не вы вздумали вдруг оказаться поблизости и заглянуть на огонек.

– Слыхал я, – вставил один из пестрой компании, обладатель пропитого, как последний грош, голоса, – что город ваш, барон, захвачен графом Сноббери, который, если мне память не изменяет, что-то не торопится стереть королевскую лилию с правого верхнего угла своего родового герба.

– Ваши сведения верны: Теал сейчас в руках Королевского Болвана Сноббери. Но это ничего не меняет.

– Меняет, – подал резкий голос другой наемник. – Если мы все получили письма за несколько дней до осады города, а вы разослали их нам, не зная, что к вам грядет беда в виде королевского пса и его своры, то это значит, что вы необычайно глупы, раз не заметили армию соседа на пороге и не распознали его настроений.

– Так вы, любезный, считаете, что я глуп? – Танкред отреагировал на оскорбление ухмылкой, он решил приглядеться к этому человеку.

Лидер среди всех этих бездарей с ножами и наемничьими патентами дал о себе знать. Он сидел, закинув ноги на пустой стул, а левый рукав его дорогого бархатного камзола был пуст – у него не хватало одной руки. Танкред углядел сапоги из дорогой кожи, мягкую шелковую рубаху, какие носят преимущественно богатые рыцари, ведь эта вещь не из дешевых, и синюю шляпу с двумя перьями, закрепленными заколкой с сапфиром. Богатые одеяния не желали вязаться с грубой щетинистой рожей, иссеченной шрамами, и дерзким неуважительным тоном.

– Я считаю так. Вы не должны обманывать честных парней вроде нас. Я уверен, что вы, ваша светлость, с самого начала знали, что Сноббери ощерит пасть за то, что вы напали на его замок, причем напали подло. Что он не замедлит собрать своих прихлебателей и без промедления ринется на приступ Теала. И вы дали ему захватить город, вы нарочно дали ему захватить ваш замок. Вы все это продумали. Вот только зачем?

– Что это за бред ты несешь, Томас? – поразился кто-то из присутствующих.

– Действительно, походит на бред. Ведь как я мог? – наигранно оскорбился барон. – С чего вы так подумали обо мне, славный юноша?!

– Знаете, милорд… – наемник достал свою трубку, наклонился к соседу – тот поспешил ее поджечь; табак противно задымился, – слава о ваших деяниях простирается далеко от вашего родного города, и это никакая не похвала. Разносят ее, поверьте, отнюдь не барды, а висельники да проходимцы, вроде цыган с большой дороги. Лично я слышал, что вы шагаете по трупам, не трудясь даже переступать через них. Вы очень опасный человек, самый опасный в этом доме и самый опасный в королевстве. И я был бы не я, если бы не проверил кое-что перед тем, как явиться на встречу с вами. Ведь только непроходимый тупица мог сюда прийти, не соизволив проверить, почему и как вы сбежали из Теала. – Его слова заронили некоторую обиду в сердца двух десятков «непроходимых тупиц». – Я видел своими глазами, как незадачливый граф Сноббери осаждал стены города. Сколько там было защитников? Три десятка? Четыре? И среди них не было ни одного воина из ваших отрядов, более того – ни одного человека. Эльфы… их рожи ни с чем нельзя спутать.

– Ну, надо же… – проворчал Танкред, – а я ведь велел им замаскироваться.

Томас Однорукий продолжал:

– Когда все закончилось и старина Уилл свернул шею братцу вашей светлости, сбросив того со стены, мне удалось немного побродить по городу. Мой старинный друг – он является солдатом вашей армии, вы его не знаете, – гостеприимно меня приютил и рассказал, что всего за день до этого видел, как ко всем командирам гарнизона зачем-то наведывалась тайная стража, этих-то вы должны знать. И каково же было его удивление и удивление еще трех сотен солдат, когда им всем и одновременно командиры выплатили месячное жалованье и дали несколько дней выходных. Это, знаете ли, заставляет призадуматься: в подобное неспокойное время сюзерен берет и распускает свою армию без каких-либо объяснений. Но честные ребята на то ведь и честные: кто ж в здравом уме будет спорить, когда получает приказ отправляться домой и проведать жену, детей и прочих нахлебников, что обычно водятся у простого бойца? Всего за день до осады, когда уже было известно, что Сноббери идет стучаться к вам в ворота, вы распустили всю армию. И это еще не все…

– Неужели?

– Мой приятель поведал мне, что им не велено хвататься за оружие, даже если в городе будут бить в набат, а любой враг сменит ваш флаг над Бренхоллом на собственный. Что это могло бы значить? Только одно: что вы намеренно заманили Уильяма Сноббери в Теал. Но зачем? Почему? Быть может, вы нам об этом сейчас поведаете? Ведь чует мое сердце, что то, зачем вы нас здесь собрали, прямо касается всех событий, которые творятся в ваших горемычных стенах.

– Ты все верно понял, Томас, – неприятная улыбка появилась на тонких губах Танкреда. – И раз я вам заранее разослал послания, зная о том, что случится, более того, сам все это подстроил, то, надеюсь, вы не будете сомневаться, что я уже тогда знал, что мне не стоит рассказывать такому ненадежному народу, как вы, о своих целях? Но… – барон оборвал недовольный гул, появившийся после его слов, – также я знаю, что сейчас я вам могу всецело довериться, ведь каждый из присутствующих понял, что с ним не случится ничего хорошего, стоит ему распустить свой язык. Верно?

– Вы не пугайте, рассказывайте!

– Раньше у меня по поводу вас были несколько иные планы, но все изменилось. Теперь мне требуется найти одного человека, и вы мне в этом должны помочь…

– И всего-то?

– Это еще не все. Этот самый человек – не старая кумушка, сидящая на скамье на главной улице Теала, чтобы пообсуждать всех проезжающих мимо. Его держат в плену и сторожат неусыпно, и не кто иной, как упомянутые добрым Томасом эльфы. Я не знаю, где это место. Вам нужно найти его и подменить пленника на двойника. Работенка, казалось бы, не тяжелая. Справитесь, полагаю…

– Эльфы? С чужаками связываться себе дороже, – подметил кто-то из охотников за головами. – Я слыхал, что они за сотню шагов чуют ночью, что кто-то идет, а слух у них еще лучше…

– Должно быть, у почтенного барона в рукаве припрятан некий козырь? – догадался Томас Однорукий.

– Верно. Один из них – мой добрый друг, он поможет. Главное, найти его… быстро и не подняв шума. Нужное место находится где-то в окрестностях Теала, не дальше, чем в дне пути. В горах на юге вряд ли, я бы советовал в первую очередь обыскать восток и север.

– Сколько вы платите? – наконец был поднят главный вопрос вечера.

– Сотня тенриев золотом тому, кто найдет. О цене на подмену поговорим потом…

Кто-то присвистнул, а кто-то, набравшись храбрости, разочарованно изрек: «Ну и скупой же вы, барон!»

– Сколько времени даете? – поинтересовался Томас.

– Не больше двух дней. На все. Мне нужно, чтобы вы перевернули все баронство, которое, к счастью, не такое уж и большое. И это нужно сделать так, чтобы никто вас не услышал и не увидел. Со всеми новостями присылайте сюда послания с голубем или стрелой. Я знаю, что вы доверяете перьям больше, чем ногам гонца. Разумно и практично.

– Когда начинать?

– Уже, почтенные! Уже!

Барон поднялся с кресла, показывая, что разговор окончен. Наемники поглядели друг на друга и поспешили покинуть старую усадьбу.

– Постой-ка, Томас… – Однорукий уходил последним, когда Танкред остановил его. Охотник за головами обернулся. – Еще пара слов…

– Я слушаю вас, милорд.

Волшебник прошептал заклятие «круга тишины», чтобы никто не вздумал их подслушать.

– Знаешь, мой славный Томас, – барон сел обратно в кресло, – я тут заприметил, какой ты догадливый и умный.

– Ясно, – прищурился Однорукий. – Решили, что я слишком много знаю и могу вас выдать? Решили избавиться от вольного солдата удачи?

– Верно подмечено, – усмехнулся Танкред, глядя, как наемник весь напрягся, а его единственная рука медленно потянулась к поясу, где, должно быть, был припрятан кинжал. – Но ты меня не совсем правильно понял. Что ты скажешь, если я предложу тебе службу? Перестанешь полагаться на удачу. Будешь состоять в моей тайной страже, жизнь наладится, не нужно будет мытариться по всему королевству…

– А что, видно, чтобы я мытарился?

– Ну, судя по твоему наряду, конечно, не скажешь… Только вот старость ведь не за горами, а так у тебя будет дом, постоянный доход – и немалый, прошу заметить… Теал не самое худшее место, чтобы поселиться, а я – не худший господин.

– Вы думаете, что солдат удачи сможет променять вольную жизнь, полную опасностей и драк, на тихую конуру в трущобах Теала?

– Ну, опасностей и драк у тебя не убавится, можешь поверить, скорее, даже прибавится, вздохнуть не будешь успевать.

Охотник за головами задумался. Предложение на самом-то деле было очень заманчивым. Служить самому Танкреду, который, как известно, сам набирает себе агентов тайной стражи, было очень лестно. Это значит, что его оценили, выделили из массы бестолочи и бездарностей. А те задания, что доверяет своим людям Огненный Змей, ни в какое сравнение не идут с теми, что дают трусливые купцы, желающие устранить конкурентов, или еще кто-то из подобной братии.

– Каковы условия? – Наемник уже был согласен.

– Условия мы обсудим позже. Сперва мне нужно знать, кому действительно из всего этого отребья можно доверять и кто вполне способен справиться с делом.

– Ну, я не знаю лишь пятерых, за них и говорить не буду, но ясно, что они – новички в нашем деле. Есть там парочка приличных ребят – их имена часто звучат в трактирах, есть несколько совсем ненадежных, есть и трусы, которые уже бегут прочь отсюда как можно дальше, точно коты, угодившие в чан с молоком и ожидающие наказания. Есть даже те, кто считает, что эльфы могут заплатить больше…

– Я так и думал… – Барон Бремер не был удивлен – от подобных людей можно ожидать чего угодно. – Значит, могу тебя поздравить, славный Томас. У тебя появилось первое задание на службе. Собери группу из пяти-шести самых достойных парней, обыщите лес вокруг Теала, все деревни, мельницы, амбары, даже простые сараи. Скажи своим, что названная мной плата будет дана каждому. Тебе же самому будет выдано жалованье в размере пятидесяти тенриев золотом – это ежемесячно, и добавить к этому две сотни за это задание. Такой вариант тебя устраивает?

– Да, – кивнул наемник. – Но что-то мне подсказывает, что это еще не все. Не так ли?

– Ты прав. Еще от тебя и твоих друзей требуется устранить всех остальных своих конкурентов. Если мне память не изменяет, то их здесь было десятка два… Это два десятка длинных языков, ты меня понимаешь?

– Я понял вас, милорд.

– Есть еще кое-что, Томас. – Танкред протянул своему новому протеже клочок бумаги, свернутый в трубочку.

На бумаге было написано:

«Господин Танкред, что бы я ни предпринял, к сожалению, я не могу найти вашего сына. Неллике держит его за пределами лагеря. Я полагаю, для этого дела он нанял посторонних: скорее всего, людей. Остроклюв уже выходит на откровенные провокации, он пытается вычислить изменника, и вариантов у него не так уж и много: он знает, что я – один из его Певчих Птиц. Ваш план по подмене действительно превосходен, но трудность заключается в местоположении пленника. У меня есть на примете несколько наиболее вероятных мест, но для этого понадобится помощь того, кто сможет проникнуть куда угодно, не подняв шума.

Жаворонок.

Авелли-син: Я все еще жду от вас то, о чем мы договаривались».

– Ваш сын? – поразился Томас. – Чужаки похитили вашего сына?

– Все верно.

– Но почему вы доверяете мне в этом деле? Я ведь могу спокойно предать вас тому же… эээ… как там его… Острому Клюву.

– Я уверен, ты не сделаешь это, мой славный Томас. Знаешь ли, я замечательно разбираюсь в людях. Тем более мне тебя рекомендовали. Поэтому я доверяю тебе едва ли не самое важное поручение. Ты ведь всегда будешь знать, что тебя ожидает в случае предательства. И вот еще… – Танкред протянул наемнику довольно увесистый сверток. – Здесь находится ларец, который нужно будет вручить господину Жаворонку – это то, о чем мы с ним договаривались. Помимо этого там еще склянка, взгляни на нее…

Однорукий достал из свертка небольшую плоскодонную запечатанную колбу с отводами и трубками из пробки, ведущими в крошечные сосуды: алый и синий. Но самым примечательным в этой склянке было ее содержимое.

– Неужели это…

– Ты все верно понял. И не приведи Хранн, она разобьется. Еще тебе пригодится перо жаворонка – это чтобы выйти на связь с нашим агентом, когда придет время. Будь вежлив с ним, Томас, – без него я был бы как без рук. Я уверен, что вы найдете требуемого мне человека за два дня, Томас.

– У людей, которые знают других людей, которые, в свою очередь, знают третьих, всегда есть преимущества перед другими. А опыт, как известно, он подороже будет пьяного задора и бесшабашности новичков.

– Все верно, Томас, – согласился Танкред. – Все верно…

Глава 8

Кое-что о жаворонках и… других птицах

Нет уж тех синичек, нет уж тех сорок,

И не спечь из бедных ни один пирог.

Вон-де трон прекрасный – а попробуй сесть,

Птица человека ныне будет есть.

Семьдесят детишек, сорок семь старух,

Ныне стали лакомством для пернатых брюх.

Тесто сладко-пышное людьми начинено,

Аромат вдохни скорей. Как тебе оно?

Человечье мясо не будет больше петь,

Ничто не помешает в тесте усидеть.

За обедом птицы наедятся вволю,

Лакомство запьют не вином, а кровью.

За столом обеденным птицы держат нож,

Повязаны салфетки у клювастых рож.

Гости сизокрылые обили весь порог —

Каждому б отведать тот мясной пирог.

«Мясной пирог». Старая народная песня.

Неизвестный автор

Накануне Лебединой Песни. Баронство Теальское

Граница леса Утгарта. Деревня Кэт-Уиллоу

– Я повторяю вопрос: как я могу быть уверен, что вы от нашего общего друга?

Голова в капюшоне склонилась набок, будто незнакомец к чему-то прислушивался, при этом кривой клинок еще ближе придвинулся к горлу собеседника.

– Я полагал, вам должны были сообщить.

Томас Однорукий был сейчас беспомощнее пса со связанными лапами. Хранн свидетель, подобного мерзкого ощущения западни, из которой никак не выбраться, он не испытывал никогда на своей ухабистой стезе солдата удачи. Незнакомец был не то что опасен – он был концентрированной смертельной угрозой. При том что меч он приставил к горлу наемника, клинком длинного кинжала в другой руке придерживал край припрятанного в широком рукаве рубахи ножа, чтобы тот «случайно» не скользнул в ладонь Томаса.

Эта странная личность действительно пугала: не было в ней ничего человеческого, да и вообще, казалось, живого. Бледное узкое лицо под капюшоном не выражало никаких эмоций, а в глазах застыло равнодушие – так глядит на маленького умирающего ребенка старуха Мор, заботливо поглаживая его по лбу костяной рукой. Ну и встреча! Если у барона Бремера такие союзники, то каковы же его враги?

Разговор, если это можно так назвать, происходил в пустой конюшне, прилегающей к старому дому на окраине Кэт-Уиллоу, деревушки близ леса Утгарта.

Все эти два дня Томас Однорукий провел точно лягушонок, преодолевающий непролазные грязевые болота, которые еще совсем недавно являлись удобными для странствий дорогами баронства Теальского. Его сапоги, из-за осенней влажности не просыхающие ни на миг, повидали самые глухие уголки владений Танкреда Бремера: гнилые доски чердаков, пыльные брошенные комнаты заколоченных домов, сырые погреба, даже колодцы. Когда он явился по приглашению барона на сбор солдат удачи в его особняк в лесу и уж тем более когда давал столь беспечное согласие на новую службу, он даже представить не мог, чем обернутся для него будущие два дня. Он не спал, почти не ел, не мылся, устал до невозможности. Костюм превратился в грязное изорванное отрепье. Единственной мыслью было: «Когда же все это закончится?!»

Он убивал и спасал собственную жизнь от притязаний конкурентов. Из тех, кто был на встрече с Танкредом, в живых остался только он, но все поиски казались тщетными. Деревня за деревней оставались за спиной, все отдельно стоящие фермы были проверены, даже хижины отшельников не избежали посещения озлобленного разыгравшейся осенью и изможденного солдата удачи. И ничего… Он был в таких дырах, где даже крысы не водились, он общался с такими отбросами, которые даже разговаривать толком и не умели. Чтобы их понять, требовалось досконально уметь сперва отрезвлять, возвращать разум, едва ли не заново обучать речи, а после и воспринимать, и понимать их нечленораздельный говор или писанину, имя которой: «Я, было дело, слыхал, уж и не упомню, кады это было, о том, что какие-то люди, но быть может, это всего лишь легенда, умеют писать пером на бумаге. Смекаешь, малый?»

Да, Томасу пришлось набраться недюжинного терпения и связать между собой кажущиеся совершенно не связанными вещи, явления, людей и обстоятельства. И ничего… Бансрот подери, он уже начал полагать, что Танкред – с него станется! – решил устроить все эти крысиные бега ради одной только забавы.

Он уже проклинал мерзкого барона, когда все же выяснилось, что Огненный Змей говорил правду – Томас услышал то, что навело его на истинный путь. Оказывается, банда Серого Лиса Ренти Хеймана совсем недавно была обезглавлена, и выжившие ее члены, включая двоих его сыновей, племянника и кузена, собрались вместе у старой тетушки Лиса, Бри Хейман, горшечницы из Кэт-Уиллоу, больше известной как Ворчунья и Недобрая Карга.

В окрестных трактирах досужие болтуны обсуждали, что грядут дебоши и пьяные потасовки с ножами и душегубством, без которого не обходится, когда семейство Хейманов собирается вместе под одной крышей, но то, что никого еще не пришлось отпевать за целых два дня, было странно. Более того, их даже не видели в харчевнях! Даже в «Зайце», что уже ни в какие ворота. Заперлись в доме и гоняют чарку по кругу, когда кости и карты служат не худшей закуской, чем бобы или жареная оленина. Тут-то Томас и смекнул, что к чему. Кэт-Уиллоу, это же надо! Самое большое поселение в баронстве! Спрятать пленника на самом виду! Однорукий мог справедливо похвалить изворотливый разум этого Острого Клюва или как там его.

Но вот почти подошел срок установленных Танкредом двух дней, и солдат удачи, едва державшийся на ногах, оказался у нужного дома. «Поместье» старухи Хейман оказалось большим скособоченным строением с запертыми накрепко ставнями и прислонившимися к нему хлевом, где не было ни одной свиньи, и конюшней, где все стойла были необитаемы и затянуты вьюнковыми растениями.

Томас незаметно пробрался в конюшню, провел туда двух своих коней и уже собирался было начать претворять план Танкреда Бремера в жизнь, когда все его замыслы прервали весьма бесцеремонным способом – из темноты появилась фигура в плаще и едва не пришпилила его к деревянному столбу, поддерживающему крышу. Незнакомец возник так внезапно, что Томас даже не успел отреагировать. Сперва он подумал было, что его схватил кто-то из Хейманов, но стоило ему в первый миг увидеть лицо атаковавшего его, как он тут же понял, с кем имеет дело.

– Это с вами я должен был встретиться? – спросил Томас, чувствуя под спиной твердый и холодный столб. Он даже не пытался дернуться – два клинка надежно держали его.

Незнакомец не отвечал, поэтому Томас поспешил добавить:

– Меня послали, чтобы помочь вам в некоем деле. У меня есть кое-что для вас. Я от господина Змея.

Тогда носитель плаща холодно произнес:

– Как я могу быть уверен, что вы от нашего общего друга? – Эта его фраза будто бы облизнула мокрым ледяным языком Однорукого.

Он вспотел, и ему стало по-настоящему жутко.

– Ну, вы же меня не убили до сих пор, и…

И с этого началось их общение.

– Что у вас есть? – Тонкие губы незнакомца, казалось, даже не шевельнулись. – Что вы принесли с собой?

– У меня есть… точно!.. У меня есть перо жаворонка.

– Давайте сюда. Немедленно.

Томас осторожно, без лишних движений достал из петли под оторочкой камзола бурое перышко – каждое его движение сопровождал клинок незнакомца. Стоило собеседнику увидеть этот предмет, как он тут же опустил оружие.

– Отчего вы не дали мне его сразу же? – тем не менее подозрительно спросил агент. – Зачем тянули и испытывали мое терпение?

– Позвольте, вы мне и вздох совершить не дали! – Однорукий потирал шею. Конечно, стремительный, как ветер, эльф ее даже не коснулся, но ощущение, как будто по ней несколько раз ударили топором, не проходило. – Я просто не успел ничего сделать!

– Что вы принесли с собой? Вы получили указания? Что от вас требуется?

Томас протянул мешок, эльф вцепился в него, как скряга – в последний медный тенрий.

– Здесь все, что вам нужно…

– Слушайте внимательно. И прошу всерьез отнестись к моим словам. – Эльф мог этого и не говорить: Томасу почему-то представилось, что и бездыханный камень не смог бы не воспринять господина Жаворонка и поспешил бы убраться с его пути, пока его не обратили в горстку пыли. – Я не знаю, на что рассчитывает господин Змей, посылая на подобное дело калеку, но спешу вас заверить, что даже мне не удалось бы проникнуть внутрь так, чтобы никто не заметил, а тем более я не представляю, как вы это сделаете с одной рукой.

– Не нужно судить по внешности и сразу же недооценивать тех, кого не знаете. Я, видите ли, и не думал пробираться куда бы то ни было.

– Тогда от вас нет никакого толку. – Клинки вновь поднялись. – И к тому же вы видели мое лицо…

– Эй-эй! Остыньте, милейший. Если вы и в жизни столь же торопливы, как скоры на расправу, то, должно быть, пропустили все счастливые моменты. Я сказал, что я не собираюсь никуда забираться. Но если бы вы удосужились дослушать, то узнали бы, что я работаю… эээ… не совсем в одиночку. Вот мой компаньон, да простится мне это слово, – тот уж мастак обводить вокруг пальца кого угодно, уж поверьте.

– Кто он?

Томас повернулся к запасному коню и кивнул:

– Можешь показываться, Ведриг. Господин Жаворонок не клюется… надеюсь…

В тот же миг прямо из воздуха возникла низкорослая коренастая фигура в длинном черном колпаке, вольготно устроившаяся поперек седла и закинувшая ножку на ножку.

– Кеттллин. – Губы эльфа сползли набок от презрения. – Так вот кто ваш компаньон.

– Эргир, – не замедлил ответить на любезность любезностью кобольд. Его рыжие брови превратились в одну длинную линию. Карлик сплюнул, с отвращением глядя на эльфа. – Не люблю, как вы, остроухие, называете наше племя. Звучит, как имя человеческой свинопаски.

– А ваше название нашего племени звучит, как выкашлянный камень, – не остался в долгу эльф.

– Господа, – прервал препирательства эльфа и кобольда Томас, – смею напомнить, мы здесь по делу, и срок, поставленный господином Танкредом, истекает.

– Все верно, – незамедлительно согласился господин Жаворонок. – Насколько я понял, вам нужны четкие инструкции, что делать дальше. Итак, слушайте…

* * *

В большой комнате на первом этаже весьма недурно проводили время несколько человек. Ярко горел камин, за окном гремела гроза и лил дождь, поэтому здесь было весьма уютно, и это несмотря на то, что и в лучшие времена дом тетушки Бри, откровенно говоря, походил на притон.

Посреди грубого дубового стола с исщербленной поверхностью главное место занимал огромный кабан, подрумяненный едва ли не до черноты, на вертеле в очаге поджаривался другой. Кружки соседствовали с ножами, щетинистые рожи – с заряженными арбалетами.

Старая женщина в красном платье и с кривым взглядом заплечных дел мастера подливала родственничкам «Грутрехтской Пьянки», а тех, казалось, ничего не могло оторвать от игры в кости. Разве что дядюшка Хэм Улыбка, которого все называли так, потому что он любил рисовать у тех, кого грабил, на горле ножом вторую улыбку, читал старую книгу сказок «О злых ведьмах, веселых разбойниках и жутких призраках», явно черпая с пожелтевших, слипшихся от пролитого эля страниц прямые и недвусмысленные указания, как поярче прожить свою жизнь, если за твою голову объявлена награда. Он-то хоть с грехом пополам читать умел, а племянникам, сыну и жене это казалось едва ли не магией. Ребят хватало лишь на то, чтобы сосчитать крапинки на костях или распознать масти на картах, но все они, само собой, были весьма смышлеными – об этом в округе знал каждый, даже старый проповедник, которого они давеча подвесили на осине.

– Дюжина желудей кроет семерку бубенцов, говорю тебе, дурья твоя башка! – с родственной добротой пытался уверить брата Джо Плачу-За-Всех.

Этого огромного, возвышавшегося над остальными на голову битюга звали так потому, что он никогда не платил ни за кого, не исключая даже самого себя. Ему приятнее было вспороть трактирщику толстое брюхо и выпустить из него вместе с кровью весь эль, чем раскошелиться.

– Да, но это когда желуди в козыре! – ткнул ему в самую небритую морду карты младший брат, которого так и звали, Ренти-младший. Любимым местом отдыха Ренти-младшего были придорожные канавы у трактиров, в которых он подстерегал упившуюся в свинью жертву, чтобы, конечно же, доставить перебравшего бедолагу домой без приключений. Удавку в данном случае, само собой, нельзя считать приключением.

– А ты, видать, совсем ослеп на оба глаза, Джо, если не видишь: лилии в козырях.

– Совсем не как в Гортене, – глупо заржал Рыжий, которого так и звали, кажется, с рождения. – Сейчас там лилии явно в отбое.

– Я и говорю, желуди – сила! – все никак не мог поверить в то, что проиграл партию, Джо Плачу-За-Всех.

– Ага, после того раза, как ты их переел, точно хряк! – Ренти-младший сгреб карты в кучу и потянулся за выигрышем – горсткой золотых монет, сиротливо лежавших подле огромной лапищи брата. – Пора бы научиться признавать неправоту, Джо, иначе тебя быстро научат.

– Мой нож всегда прав! – Джо схватился за резную рукоять, но нож так глубоко сидел в столе, что ему не удалось его вытащить. Тем более что он тут же получил сильнейшую затрещину и с лету поцеловал румяную попку жареного кабана.

– За что, тетя?! Я только хотел…

– Уймитесь, мальчики! Вы же не на сотню играете!

– Как раз на сотню, – с мерзенькой усмешечкой подтвердил Ренти-младший.

– Что? На целую сотню?! – вскинулась старая Бри. – Тогда доставай свой нож, малыш Джо! А я сбегаю за кочергой! Все ж знают, что Младший – жулик, нечист на руку! Мне половина!

– Идет! – оскалился Плачу-За-Всех и начал тужиться, пытаясь выдернуть нож из стола.

Дядюшка даже не оторвался от своей книги, лениво перелистывая страницы и вытирая рукавом жир, капающий с кабаньего ребрышка на те строки, которые он еще не прочитал.

– Чтоб вас волки схарчили! – в ярости воскликнул Ренти-младший, вскидывая кривой нож и поднимая самострел, он был не в пример умнее брата и держал оружие наготове.

«Тук-тук» – в двери раздался стук. Все замерли на своих местах, кто где стоял. Дядя поднял глаза от книги.

– Показалось?

– Нет, это солдаты явились вешать вас, выродков, – расхохотался Рыжий.

Стук повторился.

– Кого это в грозу несет? – Тетка Бри начала коситься под стол, где был припрятан люк, ведущий в погреб – там всегда можно было отсидеться, пока незваные гости громят твой дом.

– Прикинемся, что никого нет, – предложил Ренти-младший.

– Открывайте, Хейманы! Немедленно! – раздалось с улицы. – Я от господина Остроклюва и знаю, что вы там!

Семейка разбойников переглянулась. В следующий миг все одновременно уставились на потолок, туда, где была комната на втором этаже.

– Открывайте немедленно! – вновь раздалось из-за двери. – Или золото вам уже не нужно?!

Это тут же решило дело. Хейманы славились тем, что становились весьма расторопными, как только разговор заходил о блестящих и звенящих тяжеловесных тенриях. Лишь дядя Хэм оставался настороже, недаром его шкура была цела вот уже пятьдесят два года – просто небывалый срок для работника ножа и топора.

– Ребята, самострелы… самострелы не забудьте.

Разбойники вооружились, и тетушка отворила дверь. В потоках ливня в ночи им представилась фигура в черном плаще с капюшоном на голове.

– Я от господина Остроклюва, – с порога заявил нежданный гость. – Прибыл проверить сохранность пленника.

– Вы ошиблись, уважаемый, – осторожно проговорил Ренти-младший. – Здесь нет никого. Не держим, знаете ли, против воли – это, я бы сказал, незаконно!

– Уймись Хейман, – незнакомец шагнул вперед, сбрасывая с головы капюшон. – Передо мной можешь не чиниться. Будь я из числа солдат барона, тебя бы уже ветер раскачивал в петле.

– Но я уверяю вас…

– Все нормально, мальчики, – поспешил подняться с кресла дядюшка Хэм. – Это не западня стражи. Господин… эээ… ваше имя позволите?

– Феахе. Ал Феахе, – представился вошедший. – Я прибыл от его светлости Остроклюва, чтобы проверить пленника и, в случае пребывания его в надлежащем виде, добавить вам к жалованью три сотни золотых. – В руках эльфа появился тяжелый на вид мешочек.

– Конечно-конечно, господин. – Дядюшка сам прошмыгнул на лестницу, ведя за собой гостя. – Прошу вас, не оступитесь – здесь нет ступени. А здесь голову пригните, уж будьте добры, – карниз низкий.

Эльф прошел следом за Хэмом Улыбкой на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице и спустя несколько минут, прошедших, пока старик возился с замком, оказался в небольшой комнатенке, заставленной старыми сундуками и горами пустых мешков. На полу, скрючившись, лежал черноволосый человек с кляпом во рту и накрепко обмотанный веревками. Глаза его были закрыты.

– Он без сознания? – спросил гость.

– Спит, ваша светлость. Моя супруженька дала ему настойку сонных трав. Так надежнее…

– Ты прав, Хейман. Что ж, все по чину, я немедленно доложу об этом господину Остроклюву.

Эльф направился вниз по лестнице, а старик, еще раз оглядев напоследок комнату, вышел и запер дверь.

Вскоре гость исчез, оставив обещанные деньги, а семейство Хейманов вновь вернулось к своим прерванным делам: картам, жареному кабану и выяснению отношений.

Лишь дядюшка Хэм Улыбка, прикрывшись книгой, начал быстро что-то писать на обрывке страницы… Дописав, старик поднялся со стула, погладил ключ от двери, висящий на шее, и подошел к камину. Там, на полке, засунув голову под крыло, спала большая черная птица, видавшая и лучшие времена: у вороны было несколько выдерганных перьев, а в пухе проглядывала проседь. Грубо разбудив птицу, Хэм с силой засунул ей в клюв письмо, от чего та едва не подавилась, взял ее и, отворив ненадолго ставни, вышвырнул в непогоду.

Тем временем в комнате наверху происходило нечто странное. И это, нужно заметить, весьма удивило бы как самого старого Хеймана, так и всех его родственников. Посреди комнаты появился рыжебородый кобольд с самодовольной усмешкой на широком безобразном лице.

Карлик, ступая на носочках, подкрался к спящему пленнику и начал распутывать веревки, затем достал кляп из его рта. Далее последовал черед одежды. Полностью раздев человека, кобольд с трудом взвалил его себе на плечи и подтащил к одному из больших сундуков, стоящих в углу комнатки. Отворив сундук, он засунул человека туда и закрыл крышку.

После этого кобольд извлек из-за пазухи склянку, которую дал ему Томас. Внутри колбы на плоском дне сидел, обхватив колени локтями, крошечный лысый человечек с закрытыми глазами. Поморщившись от отвращения, Ведриг снял с головы свой длинный черный колпак, осторожно завернул в него склянку и, затаив дыхание, стукнул по свертку своим огромным волосатым кулаком.

Колпак заглушил звон разбившегося стекла, и кобольд поспешил вытряхнуть на свет человека из колбы. И вовремя. Искусственно выращенный при помощи алхимии гомункулус, оказавшись на свободе, начал стремительно расти. Всего за несколько секунд он уже доставал Ведригу до пояса, еще пара мгновений – и он уже был ростом с Томаса. При изменении размеров тела со всем его остальным видом также стали происходить метаморфозы: из лысой головы начали пробиваться черные волосы, они стали удлиняться и расти, пока не достигли плеч. На пальцах рук и ног прорезались ногти, во рту появились зубы. Через мгновение разлепились глаза: в них обрисовались фиалково-синие зрачки.

Вскоре изменения завершились, и на полу перед кобольдом сидел, обхватив колени руками, совершенно обнаженный двойник лежащего в сундуке пленника. Применив недюжинную ловкость и смекалку, ведь одеть кого бы то ни было всегда тяжелее, чем раздеть, Ведриг сделал так, что гомункулуса стало невозможным отличить от того, кто только что лежал на полу. Теперь и искусственный человек был связан, в его рту появился кляп, даже поза была повторена до мельчайших деталей.

Завершив свои манипуляции и окинув внимательным взором результат своих трудов, карлик покивал своим мыслям, вытер пот со лба, вновь натянул на голову свой остроконечный черный колпак и исчез. Из запертого дома, где все начеку, ему было не выбраться, но он и не собирался. За ним еще было завершение всего действа: освободить подлинного Роланда и передать его Томасу. Признаться, нынешнее задание не входило в список самых простых и обыденных из тех, которые проделал Ведриг на своем веку. Он мог собой гордиться.

* * *

Неллике Остроклюв был в ярости. Нет, по внешнему виду эльфа этого было не сказать, но внутри него будто бы перетекала раскаленная лава, вздуваясь огненными пузырями и с ревом прокатываясь по выжженной пустыне, которую он когда-то именовал своей душой.

Саэгран предавался полуденному отдыху – он не любил середину дня, да к тому же на улице бушевала гроза. Он был облачен в длинные белые, свободные и невесомые, как птичье перо, подхваченное ветром, одежды. Расслабив все мышцы своего тела, он будто бы вплавился в походное ложе. Глаза эльфа были закрыты, а с лица стерты какие бы то ни было эмоции – сейчас он походил на покойника, завернутого в саван, а над ним как будто нависла оплакивающая его вдова.

Велланте и правда была здесь – сидела подле своего любимого и расчесывала ему волосы гребешком из драконьего зуба. Взгляд ее, медленно скользящий по лицу Неллике, был внимательным, но не навязчивым – он был не в состоянии пробудить эльфа от сна: ей казалось, что он спит. Меж ее тонких пальцев были нежно зажаты мягкие, как шелк, огненно-рыжие пряди, походящие на просочившуюся изнутри Неллике упомянутую лаву его души. Ровными, как безмятежный сон, и спокойными, как тихое озеро, движениями женщина водила гребешком по волосам, разделяя их на пламенные потоки, и любовалась им, не в силах отвести глаз.

Да, она думала, что он спит, а все потому, что он превосходно умел притворяться. Нужно уметь прикидываться для своих врагов, но важнее уметь это делать для тех, кто тебя любит, ведь именно они для тебя опаснее. Любящее сердце может стать бездонным источником как всепоглощающей мести, так и всесжигающей ненависти. «Иллэе Каэнкри», как сказал один из бардов ушедших времен: «Бойся сердца».

Неллике Остроклюв буквально кипел от негодования, в душу его будто бы падал град, и имя тому граду было: «Непонимание и незнание, как именно поступить». Певчие Птицы будто с цепи сорвались. Кажущаяся тогда весьма удачной мысль, что следует открыто признать на Совете наличие предателя, сейчас показала свое истинное лицо, гнилое и отвратительлое. Он-то полагал, что Птицы будут бояться даже дрогнуть без его ведома, когда любой из них под подозрением, но все вышло совсем наоборот – они начали метаться, будто в клетке, клюя и избивая друг друга крыльями. Подобно коварной загадке из древней легенды: «Угадай, красавица, из семи воронов своего любимого», Неллике Остроклюв вынужден был гадать, кто из его Птиц мерзкий Жаворонок. Оказалось, что на деле многие годятся на роль стервятников. Сперва был Келльне. Чужак, прибившийся к Дому, он был наиболее подходящим кандидатом на роль предателя: спотыкался на каждом шагу (образно выражаясь), был несдержан в речах, своеволен… Гибель оправдала его. Доказательство того, что он не Жаворонок, походило на жестокую пощечину самолюбию Неллике: он-то уже полагал, что раскусил предателя, когда Сегренальд прислал весьма странное и лаконичное послание:

«Сноббери в Теале и Бренхолле. Олаф Бремер убит во время осады. Племянник Сеймус, сын Софи Бремер, убит во время осады. Танкред не велел защищать город и замок от войск Сноббери. Танкред не велел помогать вашим воинам. Я слышал, как Танкред давал указание уничтожить вашего ставленника. Барон в бегах – предположительно, в Дайкане. О дальнейших его планах ничего не известно».

Танкред… Танкред… Танкред… Все этот Огненный Змей Бремер… Танкред ни за что не повелел бы прикончить своего агента. И даже если допустить, что отданный приказ был очередной отравленной приманкой для маркиза, то гибель Келльне доказывает обратное. Он не Жаворонок. Что касается оставшихся, то здесь Неллике даже не знал, о чем думать…

Рилле – мастер проникновений, способный подстраиваться под любую ситуацию, шпион, чье мастерство близко к идеальному. Преспокойно мог бы быть предателем.

Феахе, способный убить свою жертву из лука, где бы та ни находилась: его стрелы умеют проникать даже сквозь стены, как поговаривают… Возможно, именно сейчас он целится в него, своего саэграна, лежащего на походном ложе в своем шатре, стоит где-то там, окутываемый ливнем, и оттягивает тетиву… Преспокойно может быть предателем.

Тарве, мастер меча, прямолинейный и быстрый. Пока ты будешь задумываться о его верности, может прочертить сквозь тебя зигзаг своим не знающим преград клинком. Совершенно не подходит под тип изменника, но тем и примечателен – слишком уж благороден, искренен и верен… с виду. Преспокойно может быть предателем.

Мелле, этот немногословный убийца, полное противоречие Тарве: он так и просится на роль Жаворонка – кто его знает, чем он там занимается. Что творится у него в голове? Или в исполосованной шрамами, как и лицо, душе? Преспокойно может быть изменником.

Кто там еще? Альвин… Неллике даже скривился от воспоминания об этом эльфе: эта его чопорность, нежелание марать ручки, жеманно поджатые губки, лицо, которое, если бы не было таким отвратительным, могло бы считаться самым красивым лицом не только в этом лагере, но и во всем Доме. Приверженец традиций, законов Черного Лебедя, верный Дому, но не ему, Неллике, и умный… очень умный… Именно из таких личностей состоит интриганская верхушка Конкра. Преспокойно может быть предателем…

И еще Велланте… Неллике открыл глаза и взглянул на свою любовницу.

Женщина, расчесывавшая его волосы, вздрогнула от неожиданности, рука ее дернулась, и она вонзила острый зуб гребешка в голову саэграна. Тот даже не поморщился. Тонкая струйка крови протянулась из-под волос на лоб и сползла на висок. Реакция говорила сама за себя. Конечно, ее дерганье ничего не доказывает, но заставляет задуматься. Она преспокойно может быть предателем… Сегренальд ведь не говорил, мужчина или женщина – господин Жаворонок. А обращение «господин» вполне могло иметь под собой цель запутать.

– Прости меня… Прости… – зашептала Велланте в ужасе от содеянного. В руке у нее был окровавленный гребешок, а зеленые глаза Неллике пронзали ее насквозь.

– Ничего страшного. – Этот голос… как будто ее окатили расплавленной сталью. – Ты ведь не нарочно, верно? Верно? – Пощечина взвилась, подобно хищной птице, хлестнувшей ее крылом.

Велланте слетела с ложа на пол. Губа ее была разбита, щека дико саднила, слезы текли из глаз. Она поглядела на него с обидой и отчаянием, после чего коснулась голубоватого кристалла, висевшего в золотой оправе у нее на шее…

– Не смей! – только и успел воскликнуть Неллике, бросившись к ней, но было уже поздно…

Неллике лежал с закрытыми глазами на походном ложе, а она расчесывала ему волосы. Он думал о том, кто же этот треклятый Жаворонок. Кто там еще? Альвин… Неллике даже скривился от воспоминания об этом эльфе: эта его чопорность, нежелание марать ручки, жеманно поджатые губки, лицо, которое, если бы не было таким отвратительным, могло бы считаться самым красивым лицом не только в этом лагере, но и во всем Доме. Приверженец традиций, законов Черного Лебедя, верный Дому, но не ему, Неллике, и умный… очень умный… Именно из таких личностей состоит интриганская верхушка Конкра. Преспокойно может быть предателем…

И еще Велланте… Неллике открыл глаза и поглядел на свою любовницу. Женщина, расчесывавшая его волосы, поглядела на него с легкой печальной улыбкой. Даже если она предатель, то просто прекрасный, изумительный… невероятно дурманящий предатель…

– Что-то случилось, Нейел? – нежно спросила она, при этом ее левая скула странно подернулась, как будто в этот миг он коснулся ее невидимой рукой.

– Нет, ничего. Все хорошо… – Неллике вновь закрыл глаза…

* * *

– Это он, мой саэгран. – Феахе стоял перед Неллике, низко опустив голову так, что подбородок его упирался в грудь. – Вы назначили меня ответственным за безопасность лагеря, но я посчитал, что не только лишь от врагов внешних.

Неллике сидел в кресле и задумчиво глядел на убитую птицу у своих ног. В груди ее торчала длинная стрела с необычным волнистым оперением. В то же время похожие стрелы покоились в колчане за плечом у Феахе.

– Это был последний орел? Тот, которого я велел посадить в клетку?

– Совершенно верно, мой саэгран.

– И он посмел отправить его после моего строжайшего запрета, – подытожил Остроклюв.

– Я помнил об этом, когда выбирал, куда попадет стрела: в голову или сердце.

– Я рад, что ты не поспешил сделать подобный выбор не только насчет птицы.

– Я не смел, мой саэгран. Не предупредив вас и не получив вашего дозволения. Я не имел право самолично вершить суд.

– И подобное здравомыслие в очередной раз спасло тебе жизнь, мой верный Феахе. Где письмо?

– Под крылом, я не рискнул его трогать, мой саэгран.

Чрезмерная осторожность Феахе уже начала походить на трусость.

– Может быть, достанешь и подашь мне? – Неллике уже злился.

– Конечно. Простите мою нерасторопность, мой саэгран.

Феахе склонился над тушкой подстреленного орла и начал спешно отвязывать шнуры, которые крепили к телу птицы тоненький свиток в кожаном цилиндрическом футляре.

– Сюда. Скорее… – Неллике не терпелось изобличить Жаворонка.

Он разломал восковой обод и сорвал крышку с цилиндра. Послание гласило:

«Милорд Найллё Тень Крыльев!

Спешу сообщить вам, что мы потерпели поражение под Теалом. Саэгран Остроклюв, невзирая на все советы Певчих Птиц, отправил в город людей слишком мало воинов. Один из восточных графов Ронстрада, Сноббери Реггерский, захватил город ценой малой крови, и теперь он является владельцем замка Бренхолл и самого города.

Ваши изначальные планы, милорд, спровоцировать короля Ронстрада на нападение на Конкр уже неосуществимы – короля свергли в Гортене, власть в руках мятежников. Но смею заметить, Неллике Остроклюв не спешил сообщать вам об этом – это последний орел, которого запретили посылать куда бы то ни было, а к саэграну Маэ меня не допустили.

Ваш преданный слуга считает, что посылать дополнительную помощь через Печальную Гавань саэграну Остроклюву будет большой ошибкой и неоправданным расточительством, так как он уже не занимается воплощением ваших, милорд, планов. Его заботят лишь поиск каких-то мнимых им изменников и распри с местным бароном, которые уже напоминают безумные игры, в которых мы впустую жертвуем нашими воинами. Мы по-прежнему прозябаем в лесу, так и не закрепившись на этих землях. Я бы предложил вам прибыть в Ронстрад со следующим кораблем самолично, пока ситуация не ухудшилась еще сильнее.

Преданный вам Альвин Эньи Кеннкан».

Неллике поднял глаза. Феахе стоял, затаив дыхание. По его лицу можно было прочесть, что он весь превратился в саму суть ожидания. Читая послание, Остроклюв краем глаза следил за реакцией своего помощника. Едва заметная улыбка появлялась на его губах всякий раз, когда он, Неллике, гневно хмурился, предаваясь измене Альвина.

– Что прикажете, мой саэгран? Привести его?

Неллике усмехнулся. Феахе выдал себя с головой: он так спешил расправиться с Альвином, что и сам не заметил, как раскрылся. Все верно, Альвин Эньи Кеннкан предал Остроклюва, но он отнюдь не был господином Жаворонком. Единственное, что уже понял по поводу Жаворонка Неллике, это то, что он не служит главе их Дома. Альвин был виновен лишь в том, что нарушил приказ, усомнился в авторитете предводителя и решил выслужиться перед лордом Найллё. Альвин не был Жаворонком, к сожалению. Зато Феахе – именно тот, кого он так долго искал. Все сходится: его ничем не обоснованное усердие, эти его предательские глаза, в которых застыло нетерпение. Хоть и ловкач вы, господин Жаворонок, но здесь совершили роковую оплошность: попытка подставить другого – явное признание собственной вины.

– Да, приведи сюда Альвина, Феахе. Только ничего ему не говори – его ожидает веселая неожиданность. – «Как и тебя, мерзавец». – Скажи, что я хочу обсудить с ним кое-какие вопросы по поводу дальнейшей стратегии.

Феахе кивнул и поспешил скрыться из шатра. Неллике занялся приготовлениями по поимке мерзкого Жаворонка…

Альвин стоял перед Неллике и, гордо вскинув голову, глядел куда-то над его левым плечом. Он будто и не замечал свою мертвую птицу, что так и лежала у подножия кресла саэграна.

– Знаешь, Альвин, тебя только что зачислили в предатели, – мягко и при этом растягивая слова проговорил Неллике.

– Неужели? – страж скрестил руки на груди и напялил на себя гордую неприступную маску. Он уже смирился с тем, что ему осталось жить недолго, – нрав саэграна был хорошо известен, а его поступки были весьма предсказуемы. По крайней мере, в том, что касалось наказаний.

– Ты жаловался милорду на меня?

– Жаловался.

– Говорил, что я – бессмысленная трата времени и сил?

– Вы все верно поняли, саэгран. Но почему заставляете меня подчеркивать очевидные вещи?

– Как бы ты отнесся к тому, чтобы… – Неллике замолчал, сделав вид, что задумался, но при этом он глядел на внутренние мучения Альвина, отблески которых все же невозможно было скрыть: тот представлял себе сейчас всевозможные виды расправы над собой, – …чтобы стать моей правой рукой и командовать захватом Реггера?

– Простите, что вы сказали? – Большие красивые глаза Альвина округлились – услышанное явно шло вразрез со скармливанием его Черному Лебедю, или что там было у него в голове в тот миг?

– Ты ведь жаловался, что у нас здесь так и нет достойных вотчин, лишь какая-то поляна в лесу… Вот и будет тебе замок. Тебе нужен был замок? Получишь. И пусть никто не говорит, что Неллике Остроклюв несправедлив к своим верным сподвижникам.

– Смею предположить, вы сейчас насмехаетесь надо мной?

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы я шутил подобными вещами?

– Нет.

– Отправляешься на закате. С собой возьмешь четыре десятка мастеров клинка и два десятка мастеров лука из числа воителей саэграна Маэ. Планы и черчения замка получишь также. Но не думай, что я вдруг решил взять и облагодетельствовать тебя своим доверием потому, что у меня внезапно приключился приступ беспричинно хорошего расположения духа. Мне нужно, чтобы ты сделал невозможное, Альвин.

– Насколько невозможное?

– Захватил Реггер без единой жертвы с обеих сторон. Выполнимое поручение?

Альвин на мгновение задумался:

– Учитывая то, что я слышал о графе Сноббери, о его… уме и задатках тактика… Если прибавить к этому, что самого Сноббери с войсками в родовом замке сейчас нет, поскольку он в Теале, как и его придворный маг, от которого могли бы быть неприятности…

– Ты превосходно вычленяешь нужные факты из всей той горы сведений, что сходится к тебе. Это возможно?

– Да, мой саэгран, – уважительный тон вернулся к Альвину. Он вновь почувствовал себя если не в седле, то уже поставившим ногу в стремя. – Я предполагаю, отсутствие жертв вам понадобится, чтобы иметь возможность шантажировать Сноббери его близкими и вассалами.

– Да, знаешь ли, заявление: «Если вы, граф, будете столь любезны, чтобы отдать нам Теал в обмен на Реггер со всеми теми, кого вы там оставили», – будет несколько весомее, чем «Вы получите Реггер и приедете хоронить трупы». И не думай, что я вдруг стал человеколюбивым, мой верный Альвин, просто я переживаю, как бы вы в темноте не убили не того: эти рыцари с их «честью» всегда первыми лезут под стрелы – вдруг да и убьешь кого-то… важного.

Но все это будет запасным планом, если (хоть вероятность и мала) изначальный план с Теалом провалится.

– Я все понял, мой саэгран. Разрешите отправляться немедленно.

– Да, готовься.

Альвин склонил голову и направился к выходу из шатра. Он исчез всего на мгновение, после чего тут же вернулся. В руках он держал скомканный лист бумаги.

– Мой саэгран, стражи говорят, что только что прилетела ворона. У нее было вот это…

Он прошел через шатер и вручил предводителю послание.

«Уважаемый Неллике, как вы говорили, так и произошло. Сегодня, примерно в восемь вечера, явился эльф. Он справлялся о пленнике, заверял, что от вас. Я все сделал, как вы сказали: ничем не выдал себя, показал пленника, и он ушел, намереваясь, судя по всему, потом вызволить нашего почетного гостя. Теперь мы будем настороже вдвойне и, если сунется, изрешетим из арбалетов мерзавца. Он назвался. Его зовут Феахе. Надеюсь, что заслужил вашу благодарность и некоторую плату.

Хэм Улыбка Хейман».

Проклятье! Неллике гневно скомкал бумагу. Феахе не мог быть в то время в Кэт-Уиллоу, так как он самолично принес «обличительное» послание Альвина. Значит, это был не Феахе! Феахе не Жаворонок! Но тогда почему он себя так странно вел?!

– Еще один вопрос, Альвин. И советую тебе ответить на него предельно честно.

– Слушаю вас, мой саэгран.

– Что у вас происходит с Феахе? Ваши с ним дрязги начинают вредить нашему общему делу.

Альвин заметно смутился, но тут же взял себя в руки и вздохнул:

– Он хочет соединить жизнь с моей сестрой Элленн Виллаэ. А я против подобного союза, так как семья Феахе в прошлом уже запятнала себя…

– Что ж, ясно. – Неллике кивнул.

Желание устранить мешающего браку родственника вполне может послужить причиной тому, чтобы опорочить его перед глазами саэграна. Неллике корил себя: он даже не мог предположить, что некоторые разногласия между Певчими Птицами тянутся еще из Дома.

– И еще одно, Альвин. Немедленно вели явиться сюда всем Певчим Птицам. Того, кто не явится через четыре минуты, арестовать…

К сожалению Неллике, в условленный час собрались все члены его ближайшего совета, но это всего лишь значило, что кто-то из них опередил крылатого посланца Хеймана. Жаворонок, как выяснилось, летает быстрее вороны…

В лесу Утгарта

Странно и страшно было даже просто идти рядом с этим человеком. Не по себе было от самого присутствия того, кого называли Звероловом, от его молчания, от его отстраненного взгляда и будто бы стертого выражения лица. Молчаливый человек в длинном выцветшем плаще, более походящем на криво оторванный кусок старой портьеры, небыстро шел, мягко и осторожно ступая по влажной земле, огибая лужи, коряги и коварные скользкие камни. При себе у него не было никакого оружия: ни клинка, ни рогатины, ни самострела.

Малкольм Турк, лесничий господина барона, в свою очередь, подготовился к ловле, как к походу на войну: через плечо на цепи у него были перекинуты два огромных клыкастых капкана, на поясе – два длинных ножа в кожаных чехлах, в руках – заряженный арбалет.

О своем спутнике Малкольм толком ничего и не знал, кроме одного: он бывший каторжник. Да и выглядел тот под стать: стертые грубые руки, ужасно истощенные тело и лицо, черные круги под глазами, да и нос его был, казалось, неумело приклеен к голому черепу. Редкие спутанные волосы безжизненными прядями свисали по обе стороны лица, и воняло от него так, будто он в последний раз мылся, когда ему было две седмицы от роду, во время обряда имяположения. К слову, подлинного имени спутника Малкольм Турк также не знал, довольствуясь лишь этим безликим прозвищем, которое ни за что не могло дать понять, каков этот человек на самом деле, каковы его мысли и стремления. С таким же успехом он мог бы называться Башмачником или Чистильщиком Котлов – ничего бы не изменилось. В общем, этот человек был тем типом, которого никому не захотелось бы увидеть у себя за столом во время воскресного ужина. А еще и преступником… Когда Малкольм Турк осмелился поинтересоваться у господина барона, в чем провинился этот человек, чем заслужил каторгу, Танкред Бремер со странной зловещей усмешкой ответил: «Он охотился», – и не прибавил больше ни слова.

Вообще все это предприятие казалось старику весьма странным. Он при помощи какого-то бывшего каторжника должен был изловить двух медведей, и это в то время, когда уже почти все они залегли в спячку, готовясь к скорой зиме!

– Ты когда-нибудь раньше ловил медведей? – расхрабрился и спросил старик.

Они шли по лесу уже несколько часов. Кругом сгущались сумерки, и очертания деревьев стали напоминать прутья огромной клетки. И зачем им понадобилось выходить на ловлю к ночи? Лесник поймал себя на мысли, что незаметно даже для самого себя стал полностью подчиняться этому молчаливому парню с темным прошлым. Озноб пробежал по спине старика от осознания того, что он вообще ничего сейчас не решает, и кто его знает, этого преступника, что придет ему в голову.

– Да, – хрипло ответил Зверолов.

– Каких?

– Обыкновенных урсов. Бурых желудиных гроззов, которые садят дубы в лесах. Пепельных берров, которые трутся шкурами друг о друга и таким образом разжигают огни в чаще. Иссиня-черных хаггеров, у которых из пасти посередине торчит третий клык. Белых карреггенов в горах Тэриона, берлоги которых скрываются в снежных метелях. Бордовых крахрров, которые знают человеческую речь. Черных бааров, детей ночи.

– Зубы твоих капканов, погляжу, щедро омыты кровью. И кого же из них мы ловим сегодня?

– Что ты знаешь о медведях? – Зверолов поднял хмурый взгляд.

Малкольм Турк многое знал о медведях, об их повадках, но главное – как на них охотиться. И то, что они делали сейчас, явно не походило на ловлю дикого зверя. Они просто шли, все углубляясь в чащу. Все это очень не нравилось старому лесничему.

– Я лесником у господ Бремеров уже… да, поди, сорок шесть лет, повидал многое… Медведь – лишь с виду зверь неуклюжий, но к своей добыче он подбирается неслышно, как ползущая от солнечного света тень, а потом одним прыжком настигает и убивает ее.

Зверолов никак не отреагировал на пояснения старика.

– Еще объятия медведя могут избавить от чумы.

Тень усмешки на мгновение проскользнула по той иссушенной складке кожи, которую можно было принять за губы Зверолова:

– Тому есть свидетели?

– Об этом все знают, – хмуро процедил лесник с таким видом, будто в каждый церковный праздник лично занимался тем, что сопровождал процессии чумных в капюшонах в медвежьи урочища. – Еще мне известно, что медведи спариваются раз в семь лет, и тогда на расстоянии семи миль кругом ни одно животное не может разродиться.

– Суеверие.

– Отец рассказывал мне, что у медведей рождаются обычные человеческие дети. А уж потом медведица облизывает новорожденных, придавая им форму медвежат…

Здесь Зверолов промолчал, будто бы не услышал.

– Как ты считаешь, парень? – лукаво поинтересовался старик, глядя на спутника из-под бровей. – Тоже бабкины сказки?

– Да. Во все время, кроме Черной Спячки.

– Это что такое?

– Это когда у медведей рождаются человеческие дети, – хмуро повторил Зверолов. – Как ты собираешься ловить наших друзей? Представь, что это обычный урс…

– На урса ведется охота на овсах из засидки. Овес молочной спелости является для медведя излюбленным лакомством, как кровь детей для ведьмы.

Зверолов усмехнулся – лесник был темен, как дно деревенского колодца. Верил стариковским сплетням, бабьим суевериям и старым, проеденным крысами легендам.

– Овес не поможет тебе против тех, кого мы ловим… Это не простые урсы…

Охотники были уже в северо-западной части леса Утгарта. Эти места по праву считались самыми глухими, и в другое время сам Малкольм Турк, выросший на опушке, не решался сюда заходить. Вода в редких ручьях, бегущих под поросшими мхом камнями, была черного цвета, в сумерках желтыми огоньками горели глаза больших насекомых. Ночные совы уже проснулись и расселись на ветвях. Здесь их были десятки, если не сотни. Они негромко ухали, будто бы обсуждая двух странных людей, что решили заявиться вдруг к ним в гости.

– Капканы нам не помогут… – вдруг отстраненно проговорил Зверолов, словно внезапно вспомнил.

– И ты говоришь об этом, парень, только сейчас? Когда я протащил их на горбу, поди, пятнадцать миль по буреломам?

Старик был зол. Зол на всех. На барона Бремера, потому что лишь благодаря его капризам они оказались здесь сейчас. На самого себя, потому что ему не хватило воли сперва ответить, как подобает, господину Танкреду, а уж потом и поставить на место этого каторжника. На мерзавца Зверолова, потому что ему, кажется, все это доставляет истинное удовольствие.

– Мы уже почти пришли. Это вон в том распадке… – Зверолов кивнул в сторону темнеющей ложбины невдалеке.

– Мы будем искать берлогу? Нору?

– Нет, в распадке я устрою засаду. Эти звери живут отнюдь не в норе, а в большом доме со стенами, крышей и камином в другой части леса. Брать их там – отдать Хранну душу.

– Кого же мы ищем?! Ты мне скажешь наконец или нет?! – Малкольм Турк остановился и в ярости сбросил на землю цепи с капканами. Металлический грохот и вскрик лесничего испугали птиц, заставив их убраться подальше.

Зверолов наклонил голову, прислушиваясь к лесу. Он не спешил отвечать.

– Я и шагу не сделаю дальше, пока не узнаю! Ты слышишь меня, парень?

– Я бы на твоем месте вел себя потише. Привлечешь незваных гостей…

– Мне решать, как себя вести! Это мой лес! Отвечай, каторжник, на кого мы вышли?

– Шестиногие…

– Шестиногие?

– Те, кто в одно время ходит на двух ногах, а в другое – на четырех… Меняющие облик…

– Оборотни? Ты что, издеваешься надо мной, парень?

– Нет, старик, не издеваюсь. Странно, что Бремер тебе не рассказал, не подготовил достойно… Твари из ночи и леса, которые гуляют по окрестным деревням, мудры, как те, кто прожил не одну сотню лет, хитры, как легендарный Черный Лис, неуловимы, как ветер в решете, быстры, как вспышка молнии, сильны, как десятеро медведей.

– И как ты собираешься их в таком случае ловить?

– Я их уже поймал.

Старик недоуменно мотнул головой. Ему показалось – послышалось.

– О чем ты говоришь?

– Они уже здесь… – мрачно улыбнулся Зверолов. – За твоей спиной… Пришли по твою душу… хозяин леса…

Лесник резко обернулся, но никого не увидел. И тут же ощутил жар, разливающийся по затылку.

– Ах ты… – Глаза подернулись и затянулись мраком, ноги подкосились, и старик рухнул наземь.

– Прости, но сегодня именно ты станешь моим «овсом» для этих урсов. Тот, кто самозвано именовался хозяином их леса сорок шесть лет… последний подарок зверю, прежде чем я перебью ему лапы и надену на его шею хомут.

Зверолов взял старика за шиворот и потащил к краю распадка. Там, в лощине, была вырыта неглубокая яма. Сперва охотник опустил в яму оба капкана лесника, предварительно их раскрыв, а после сбросил и его самого.

Капканы защелкнулись, стоило им соприкоснуться с ногами Малкольма Турка. Шипы вонзились в плоть, но лесник так и не пришел в себя.

Удовлетворенно оценив созданную им западню, Зверолов отошел на несколько шагов от ямы и забрался на дерево, растущее неподалеку. Здесь у него уже был устроен лабаз – место для засады в кроне: быть учуянным зверем охотник не боялся – его человеческий запах будет идти верхом.

Зверолов уселся на привязанные к ветвям жерди и начал ждать. Времени осталось не так уж и много. В успехе охоты он не сомневался: звери уже близко. Сперва он даст им возможность полакомиться плотью ненавидимого ими лесника, а после подаст медвежатину к столу Танкреда Бремера.

* * *

…Они занимали собой едва ли не всю гостиную в особняке Огненного Змея. Даже для медведей они были слишком уродливыми и громадными: шерсть их бурых шкур напоминала жесткую щетину, клыки были столь длинны, что не умещались в пасти, от чего на ковры постоянно капала желтоватая слюна. От этих монстров воняло мертвечиной и свалянной прелой шерстью. У них был весьма грозный вид, но сейчас они напоминали огромные и неподвижные набитые пухом тряпичные куклы для детей. Они не издавали ни звука и вроде бы даже не дышали, глаза их застыли и стали походить на стекляшки, которые вставляет в свои поделки чучельник. На шее у каждого из монстров был замкнут серебряный обруч-хомут, от которого тянулись длинные серебряные цепи прямо в ладонь охотника.

– Что ты сделал с ними? – спросил Танкред, любуясь своими отвратительными гостями.

Зверолов стоял перед ним, взгляд его был пуст. Весь азарт от охоты прошел, осталась лишь пустота… В его мысли багровой нитью начала прокрадываться зловещая идея: не начать ли ему новую охоту? А кого принесло бы ему самое большое удовольствие изловить теперь? Кто ближе всех к нему сейчас?.. Людей ловить ему нравилось больше всего – хитрый зверь, который сильнее других хочет жить, который ради спасения собственной жизни пойдет на что угодно. Достойный трофей… Зверолов поднял взгляд на Танкреда.

– Смесь крапивы и полыни, – безжизненным голосом проговорил он. – Еще до выступления в лес я смазал настойкой клыки капканов Малкольма Турка. Когда его ноги попали в собственные капканы, яд попал в его кровь. Звери, учуяв одного из злейших врагов, прыгнули в яму и начали рвать его плоть. Таким образом яд попал и в их тела. Теперь они полностью в моей власти. При этом мне повезло, что они были в медвежьем обличье, поскольку подобный яд действует только на медведей.

– Ведовство Стау Мак-эр’ган… – прищурился барон. – Старые ведьмины законы могут стать верными помощниками в умелых руках, верно? Что ж, я не виню тебя, мой славный Зверолов. Ты честно поймал мерзавцев, и если для этого тебе понадобилась толика магии, что ж здесь плохого, ты согласен? Ну да ладно… Скажи-ка мне вот что: я могу прямо сейчас насладиться медвежьим боем? – Танкред даже потер руки от предвкушения невиданного зрелища. – Как считаешь, целесообразнее сделать это немедленно или предоставить добрым теальцам возможность разделить со мной это представление? Им нужно будет взбодриться после того, что Неллике учинит в моем городе.

– Я бы посоветовал просто прикончить их, милорд.

– Жалостлив?

– Рационален. Чем дольше мы тянем, тем слабее чары и тем больше шанс у их батюшки сочинить какую-нибудь пакость для нас.

– Боишься старого Утгарта? Да жив ли он вообще? – возмутился Танкред. – Ты ведь и его смог бы схватить, верно? Иначе какой же ты Зверолов?

– Да, я боюсь его, милорд. Поймать сыновей не составило труда, поскольку они глупы, мстительны, полны низменных чувств и стремлений. Что же касается Старика, то это совершенно другое дело: он мудр, он могуч, с ним не совладать и пяти таким, как я.

– Даже если он жив и столь силен, как ты говоришь, то почему не помешал тебе схватить своих сыновей?

– Полагаю, все это время они действовали без его ведома. Мне кажется, что у них произошла размолвка, и Уриг с Гартом решили действовать на свой страх и риск, иначе ни за что бы не объединились с чужаком. Люди живут на границе с лесом Утгарта сотни лет, но никто никогда раньше не слыхал о том, чтобы оборотни выходили из леса и нападали на поселенцев. Да само существование этих оборотней было лишь легендой, которой суеверные крестьяне оправдывали свои страхи перед диким зверем в ночном лесу. Но, милорд, если Утгарт придет за своими сыновьями, и мне, и вам несдобровать. Неужели вы не почувствовали, как вздрогнул лес, когда я надел этим зверям на шеи серебряные ошейники?

– Ты прав, Зверолов, ты прав, – немного подумав, согласился Танкред. – Прикончи тварей сейчас же, прямо здесь. Я хочу видеть, как они испустят дух, чтобы увериться, что их злодеяниям настал конец. А что до Утгарта, то ему придется смириться: он должен понять, что все честь по чести – его сыновья убивали моих людей, я выследил их, поймал и казнил, как убийц и душегубов. Согласно законам справедливости, воздаяния и мести, я прав.

Зверолов кивнул и достал из-под плаща сверток старой грубой кожи, походящей на человеческую. Аккуратно развернул его и взялся за рукоять кривого ножа, лезвие которого было все в коричневых и багровых потеках, самой стали не было видно из-за заскорузлой пленки крови различных животных и людей. Главное сокровище Зверолова – память обо всех его победах, его персональные зал славы и стена трофеев.

Охотник спрятал обертку под плащ и двинулся к Уригу. Тот даже не шевельнулся – огромный медведь по-прежнему глядел прямо перед собой…

Над ухом Танкреда ухнула сова. Он вздрогнул и оглянулся. В следующий миг он вскочил с кресла, пораженный. Кругом была отнюдь не гостиная его усадьбы, но густой лес, непроходимая чаща. Деревья заменили стены, желто-бурая трава – ковры, а мягкий свет камина превратился в холодную полночь. Подле него не было ни Зверолова, ни пленных оборотней. Он был здесь совершенно один, вырванный из того места и времени, где только что находился, как не понравившаяся нерадивому читателю страница книги.

– Что за фокусы? – Страх сменился озорством и любопытством. Танкред Огненный Змей опустился обратно в кресло как ни в чем не бывало. – Дым и зеркала? – начал он театрально загибать пальцы. – Песок искажений? Портальный камень? Цыганский наговор? Ведьмовской выворот? Шаманский безумный сон?

– Считай это приглашением в гости, Бремер, – раздался тусклый голос от основания огромного дуба, самый маленький корень которого был шире руки Танкреда.

Барон зажег на ладони небольшой огонек и увидел нечто походившее на ложе, свитое из узловатых корней. В него всем своим телом вросло странное существо. Хотя и существом его было очень тяжело назвать: скорее это был огромный живой отросток дуба. Кожа этого отростка была деревянной, длинные спутанные волосы и борода напоминали лозы вьюнкового растения-паразита наподобие дикого хмеля или ядовитого плюща. Морщины на неподвижном лице походили на трещины в коре. Глаза существа были закрыты, но оно прекрасно знало, что творится кругом. Руки и ноги, поросшие мхом, уходили в землю.

На ветвях дуба сидели тысячи молчаливых сов, будто новорожденные почки. Их было столько, что собой они прекрасно заменили листву. Ни одна из них не позволила себе даже ухнуть, ни одна не позволила себе открыть хотя бы один глаз. Они будто бы спали, и появление человека и его кресла их никак не озаботило.

– Всего лишь магия, – делано огорчился Танкред. – А я-то уж полагал, что кто-то удосужился показать мне наконец действительно занимательный фокус. И пусть бы это были даже дым и зеркала…

– Знаешь, Бремер, многие считают себя хозяевами этого леса. – Существо, вросшее в дуб, судя по всему, не желало принимать участия в шутках Танкреда. – Король Ронстрада, ведь Утгарт находится на территории, принадлежащей короне. Бремеры, поскольку лес якобы является частью баронства. Глупый лесник Малкольм Турк считал этот лес своим, потому что вырос неподалеку и в вину своей должности, наверное. Цыгане считают этот лес своим, так как они ходят, где им вздумается, как у себя дома. И никто не знает правды.

– Что, ты истинный хозяин леса, Утгарт? – предположил Танкред. – Знаешь, еще в молодости я изобрел Огненный Кокон, его так и называют «Кокон Бремера», но я ведь не претендую, чтобы прочие маги огня не прикасались своими грязными пальцами к изобретенным мною чарам. Пусть пользуются на здоровье…

Древнее существо у корней действительно являлось тем, в честь кого и был назван лес. Старый гном Нор-Тегли, ушедший из предгорий Хребта Дрикха и осевший под кронами дубовой рощи. Со временем он и сам стал частью леса…

Гном медленно, тягуче расхохотался, от чего со всех сторон раздался ответный скрип древесной коры.

– Правда в том, что нет у этого леса хозяев. А что касается меня, то я, как и совы, всего лишь страж чащи, пастух деревьев. Но ты, Бремер, отчего-то полагаешь, что все, к чему ни дотянутся твои руки и куда ни ступит твоя нога, принадлежит тебе. Этот лес – главное доказательство того, что ты заблуждаешься.

– Правда? – усмехнулся Танкред.

– Не лес твоя собственность, а ты – собственность леса Утгарта.

– Вот как?

– Все верно. Позволь поведать тебе кое-что. Человек по имени Бремер вышел из леса и заложил свой дом на черте бора. Само слово «Бремер» с языка тегли переводится как «Вышедший из леса». Отцом его был чужеземный воин, ставший на привал на опушке. Однажды посреди ночи он проснулся от чьего-то мелодичного пения неподалеку. Его окутало любопытство, и он решил узнать, кто же это там так изумительно поет. Он поднялся с земли, на которой спал, и осторожно подобрался к ручью. На камне, опустив ноги в воду, сидела прекраснейшая из всех виденных им женщин. У нее были длинные золотые волосы, которые она расчесывала гребнем, бледное обнаженное тело и волшебные синие глаза, яркие и блестящие. Это была горагет анун, дева из народа ручьев и озер. Воина переполнили сластолюбие и низменная похоть. Он подкрался к ней, схватил и швырнул на берег. На земле без воды она быстро начала слабеть и задыхаться. Она кричала и звала на помощь, но никто ее не услышал. А воин тащил ее за изумительные волосы все дальше и дальше от ручья. Когда же горагет анун уже была на грани смерти, он насильно овладел ею, после чего вырезал глаза, в его руках превратившиеся в два больших сапфира идеальной огранки, и отрезал ножом ее золотые волосы. После этого он собрал пожитки и бежал прочь из леса, опасаясь страшной мести родственников горагет анун. Дева ручья, оскверненная и изувеченная, из последних сил доползла до какой-то лужи и окунула в нее окровавленное лицо. Вобрав в себя грязную воду, она набралась сил и на ощупь побрела к родному ручью. Но тут из воды поднялись отец с матерью, братья и сестры. Они прогнали бедную горагет анун, заявив ей, что она носит в себе часть человеческой скверны. Изгнанной слепой женщине пришлось искать себе новый дом в уединении, и однажды она нашла его: молодой ключ, выбивающийся из-под камня. Там она и поселилась и через семь месяцев родила ребенка. Именно он, сын горагет анун, спустя семнадцать лет вышел из леса и построил свой дом на том месте, где сейчас высится замок Сердце Из Камня. И стал называться Бремером.

– Какая занимательная история, Утгарт. Но что же случилось с тем воином? Славный основатель славного рода… Он получил по заслугам?

– Нет, он еще больше разбогател, продав волосы и глаза горагет анун, и вскоре стал тем, кто выковал себе золотой обруч. В память о горагет анун и в насмешку над ее судьбой он взял себе на герб водяную лилию, кувшинку.

– Лоран?! Тот воин был предком гортенских князей? Основателем династии?

– Тебе должно быть виднее, Бремер. Мне лишь известно, что в нашем скорбном мире злодеи не получают по заслугам…

– Все это значит, что Бремеры… Бансрот подери! Я даже не рискую пока задумываться об этом! Вот почему в нашем роду с самого его основания передается дух непокорности Лоранам. Мы, а не они, должны сидеть в Гортене на троне!

– Ты все неверно понял, Змей. Ненависть к Лоранам живет в вашем роду из-за того, что тот воин сделал. Человек по имени Бремер ненавидел Лорана и хотел ему отомстить за мать. Его потомки постепенно все забыли, и их целью стало избавиться от ошейника Гортена.

– Мы, а не они… – Танкред будто ничего не слышал – мысли его были сейчас далеко. – Нужно только найти доказательства… порыться в семейных архивах…

– Слушай меня, Бремер, ты почерпнул из всей этой истории отнюдь не то, что должен был. Меня не интересуют свары людей из-за трона. Меня не интересуют династии, интриги и войны. Мне важно, чтобы ты понял, что лес не является твоей вотчиной, что лес – твоя родина, а это не одно и то же. Мне необходимо, чтобы ты уважительно относился к Утгарту. Я хочу, чтобы ты пощадил моих сыновей…

– И почему я должен это делать? Две медвежьи (или гномьи, что неважно) головы замечательно украсили бы стену Красной гостиной или Логова Змея. Как считаешь?

– Ты прав. Украшение из голов моих сыновей вышло бы знатное – тебе бы завидовали другие человеческие лорды, а подданные испытывали бы, глядя на них, суеверный ужас и почтительный страх перед твоей персоной. Что ж, ты волен отрубить головы Уригу и Гарту, но подумай сперва: как смотрелась бы твоя собственная голова на стене гнезда некоей Птицы.

– Ты об Остроклюве? Поверь, гном, с ним я и так справлюсь…

– Я не говорю об упомянутом тобой чужаке. Я говорю о Птице. О том монстре, в тени которого живет этот чужак.

– Нет… нет, нет и нет. – Танкред перестал улыбаться – он был действительно поражен. – Неужели взаправду?

– Это же каким нужно быть бесчувственным, чтобы не ощутить тьму, которую развевают собой взмахи черных крыльев, и так близко…

– Но я думал, это все их суеверия… А быть может, ты, старик, просто пытаешься меня сбить с толку? И все это жалкие попытки освободить твоих оборотней?

– Я знаю, где этот монстр находится. Я знаю, чем он питается. Я знаю, что, даже победив чужака, ты все равно проиграешь, если тварь останется в живых.

– Ты великолепный шантажист, старый медведь.

– Это, знаешь ли, мне не сильно помогло, когда Дор-Тегли вышвыривали нас из Ахана.

– Что ты конкретно можешь мне предложить?

– Место нахождения монстра. Взамен, прошу, верни мне моих сыновей. Можешь поверить, они больше и шагу не ступят за пределы леса и понесут такое наказание, какое ни один из твоих катов не смог бы даже придумать. Я с них шкуры спущу за то, что ослушались меня. И здесь, прошу заметить, это не образное выражение…

– Ты думаешь, Зверолов их еще не убил?

– Я уверен в этом. Ты вернешься в то же мгновение, из которого я тебя и вытащил.

– Что ж, от их смерти мне действительно пользы меньше, чем от их жизни. По возвращении я велю привести их в лес и выпустить… В какой части Утгарта находится тварь? И как мне ее найти?

Старый гном глубоко и хрипло расхохотался – так могли бы скрипеть на ветру не менее двух сотен древних дубов.

– Монстр не в лесу, Бремер. Монстр обретается в твоем городе. Среди флюгеров и дымоходов. Ищи его по следу из крови и исчезновений…

Глава 9

Чужие в доме

Мэри!

Ты откроешь чужим дверь?

Впустишь гостей домой в ночь?

Когда воет снаружи зверь

И в постели ты спишь, моя дочь…

Мэри!

Ты откроешь чужим дверь?

В дом стучатся обман и ложь…

Злым словам не сорвать петель,

Но держи под подушкой нож.

Мэри!

Ты откроешь чужим дверь?

Горят алчно во тьме глаза…

Я прошу тебя: им не верь

И чужих не впускай никогда.

Мэри!

Ты откроешь чужим дверь?

Я здесь, рядом, и ты не одна,

Спи спокойно, малышка Мэри.

Это сон и отнюдь не беда.

«Колыбельная». Из тех песен, что больше не поются

Накануне Лебединой Песни. За час до рассвета

Баронство Теальское. Теал. Городская стена

Стоять в ночном карауле всегда тяжело. Особенно если на дворе правит бал холодная осень: неприветливое утреннее солнце нагло дрыхнет где-то за горизонтом, чтоб ему самому замерзнуть, и совсем не торопится согревать солдатские кости, а заветная фляжка с крепким элем успела опустеть еще в полночь.

Меж зубцами стены гулял холодный пронзительный ветер, он вовсе не собирался щадить одинокую человеческую фигуру, зачем-то оказавшуюся здесь в столь ранний час.

– Эх, надо было попросить у скряги Финча еще один плащ, – хрипло пробормотал себе под нос стоящий в дозоре солдат, зябко кутаясь в старую протершуюся накидку с тонкой подкладкой из волчьего меха. – Да только от нашего коменданта, кость ему в глотку, даже рукавиц, и тех не дождешься – не ему же всю ночь на ветру стоять.

То и дело постукивая каблуками сапог друг о друга, опоясанный мечом и положивший на плечо тяжелую алебарду воин без всякого энтузиазма (скорее, чтобы не замерзнуть) прохаживался вдоль доверенного ему участка крепостной стены, что окружала славный город Теал, над которым всего два дня назад было вновь поднято королевское знамя.

Сине-желтые стяги с лилией и львом гордо трепетали над зданием ратуши, а также на башнях и донжоне Бренхолла, изгнав с флагштоков геральдических змеев Бремеров, но при этом гордые королевские регалии на фоне уныло-серого крепостного камня казались мерзнущему солдату какими-то одинокими и вовсе не желанными гостями здесь, в баронстве. Как, впрочем, и он сам, и его товарищи. Город был занят верными его величеству войсками графа Реггерского Сноббери, но новый сеньор отнюдь не пользовался уважением ни среди горожан, ни среди подозрительно покорно сложивших оружие и распущенных по домам «Зеленых Кафтанов» сбежавшего куда-то мятежника Танкреда.

Недобрые взгляды, ярко выраженная неприязнь и затаенная до поры угроза – вот самое малое из того, что ждало реггерцев в тесных городских переулках Теала. Все это отнюдь не способствовало доброму расположению духа солдат: большинство из воинов графа ходили чернее тучи, спиной ощущая недоброе. Город словно затаился, готовый в равной степени как вспыхнуть от любой искры, так и растечься по щелям липкими клочками тумана, чтобы ударить в спину пото́м… чуть позже… в другой раз.

Сравнение с туманом пришло солдату на ум не случайно. Именно Дерек Бринн, наш знакомый караульный, который сейчас уже, наверное, в сто первый раз мерил шагами вверенный ему участок городской стены, первым и обратил внимание на необычный туман, что еще с полуночи рваными клочьями неспешно подползал к городу из лежавшего неподалеку леса Утгарта. Длинные белесые щупальца тянулись над темными в ночи крестьянскими полями и лугами с пожухлой травой, медленно пробирались меж редких посадок деревьев, словно гремучие змеи, извивались по самому дну оврагов, даже не думая останавливаться, переползали через изгороди и заборы. Словно некое неведомое чудовище протянуло бесчисленные руки к городу и сейчас захватывало его в свои недобрые, пронзительно-ледяные и пугающие объятия.

– Подумаешь, туман, – зябко поежился солдат то ли от холода, то ли от охватившего его дурного предчувствия. – Скоро уже и солнце взойдет, выйдет на небо, и не останется от тебя ничего. Так ведь всегда бывает. Только бы солнышка дождаться, а там…

А «там» был уже и скорый конец караульной смены, в связи с чем солдату полагался заслуженный выходной. Бринн очень рассчитывал на это – в конце концов, почему бы и нет, раз боев не предвидится. Можно будет поспать часок-другой, а после направить стопы в трактир, например, в тот же «Бритый Гном», в компании других служак, что должны были вскоре смениться. Шляться в городе по одному реггерцам строго-настрого воспрещалось после имевших место неприятных происшествий, когда некие темные личности под покровом темноты выпустили кишки трем солдатам графа, а лейтенанту Персли так и вовсе отрезали голову, демонстративно насадив ее под утро вместо флюгера на крышу одного из домов на Кожевенной улице. Мерзавцы, что и говорить, все эти теальские свиньи – ни одной приличной рожи во всем их треклятом городе не сыщешь…

Солдат перекинул алебарду с правого плеча на левое и зашагал в сторону привратной башни, на вершине которой была оборудована довольно просторная смотровая площадка. Чтобы прогнать невеселые мысли, Бринн приветливо помахал рукой стоявшему наверху сослуживцу. Но тот не подумал махнуть в ответ и даже отошел подальше, так что вскоре и вовсе скрылся из виду. Дерек попытался припомнить распорядок караульных смен: вроде бы в этот час на «верхушке» должен был дежурить Хенк по прозвищу Беззуб, его старый приятель.

– Эй, как тебе погодка, Хенки? – задрал голову подошедший уже вплотную к башне дозорный. – Туман этот… Жуткое дело! Скоро через стену полезет!

Не дождавшись ответа, Бринн перехватил алебарду и угрюмо побрел обратно.

– Да будет тебе, – пробурчал он, насупившись. – Обиделся, что ли? Ну, обыграл я тебя давеча в кости, так что ж, теперь уже и разговаривать не о чем? Тем более что играли-то честно, без всяких…

Ноги солдата уже утопали в тумане по щиколотки, а между тем все новые клочья белесой мглы неумолимо прокрадывались меж крепостных зубцов, взбираясь по камням, словно вражеские лазутчики. Да как подобная хмарь вообще сумела подняться сюда, преодолев стену высотой в добрых пятнадцать футов?

Бринн мельком бросил взгляд на все еще спящий предрассветным сном город: на улицах ни души, только этот самый треклятый туман повсюду, змеем стелется вдоль мостовых, скапливается в подворотнях, заглядывает в щели в закрытых на ночь окнах. И будто шевелится в нем что-то, нечто голодное и злое, скрывающееся от глаз внутри этой застилающей все и вся мглы.

«О Хранн-Заступник! – Солдат мысленно осенил себя святым знамением. – Огради от напастей недостойного слугу твоего! Да что ж это творится-то?! Холод проклятый – уже до костей пробирает. Опять туман виноват? Или же это страх хватает за горло ледяными пальцами и подбирается к сердцу? Еще и Беззуб не отвечает, мерзавец. Может, его уже и в живых нет – совсем околел на своей башне?»

– Хенки? – Бринн вновь обернулся в сторону башни, махнув рукой перед глазами в попытках отогнать клок тумана. – Дружище, ты там?!

Некоторое время воин вслушивался в тишину, повисшую над городом. Только теперь он понял, что же на самом деле так его напугало, – вовсе не эта белесая марь, заполнившая собой улицы, а именно тишина. Давящая, гнетущая. Так тихо просто не могло быть. Город, пусть даже и спящий, всегда полон звуков: то флюгер, скрипнув, повернется, то кошка мяукнет во сне, то ветер подует в дымоход или негромко постучат неплотно закрытые ставни. Сейчас же словно все вымерло, будто накативший со стороны леса туман поглощал не только свет, но и звуки.

– Хенк!

Не раздумывая больше, Бринн оставил тяжелую алебарду у парапета, а сам бросился вдоль стены к двери, ведущей в привратную башню. Ключи звякнули на кольце-связке… из-за спешки нужный нашелся лишь с третьей попытки. Последовал скрежет металла о металл. Наконец поддавшись, ключ дважды повернулся в замке.

Не чувствуя ног, Бринн буквально взлетел наверх по узкой закрученной винтом лестнице. Ступени закончились… откинуть в сторону тяжелый люк… Солдат оказался на утопающей в тумане смотровой площадке. Сделав несколько шагов через белесую мглу, он уже понял, что никакого Хенка тут нет. Но ведь кто-то же только что стоял здесь, всего пару минут назад!

Тяжело дыша, воин прислонился спиной к каменной кладке зубца. Сердце стучало как безумное, норовя и вовсе выскочить из груди, лоб застилал липкий пот, но разум вдруг обрел пугающую трезвость. Внезапно Бринн осознал то, что по долгу службы ему следовало бы понять сразу: неведомо как, но за кольцо стен, в охраняемый им город, проник враг.

Нужно было бежать, поднимать тревогу, но… туман – вовсе не влажная серая мгла, висящая в воздухе, а удушающая поволока, проникающая в саму душу, – властно обволакивал смятенное от ужаса сознание – ноги задрожали, а губы слиплись, не в силах произнести ни звука. Закричать? Быть может, Хенк так и поступил, и где он теперь? Затаив дыхание от страха, Бринн выглянул из-за зубцов. На мгновение солдату представилось, что он уже видит изломанный труп товарища, вдруг показавшийся в разрыве меж клочьев тумана под самой стеной: руки приятеля вывернуты и широко раскинуты в стороны, можно даже различить кровавый ручеек, что тонкой струйкой стекает на землю из перерезанного безжалостной рукой убийцы горла. Солдат отшатнулся. Проверить истинность своего наваждения, вновь заглянув за край, он так и не решился. Вместо этого воин бросился прочь, обратно, вниз по винтовой лестнице.

Оказавшись на самом нижнем этаже башни, солдат Бринн перевел дух и осторожно, чтобы не поднимать лишнего шума, прокрался к дверям караульной. Возможно, все, что ему только что представилось, – всего лишь игра воображения, и сейчас он просто пожмет руку самовольно отлучившемуся с поста Хенку, а после они вместе вдоволь посмеются над его глупыми страхами. Здесь, внизу, должны были нести службу сменщики во главе с сержантом Питом Хантингом, в этот час, конечно же, не по уставу спавшие без задних ног. Перед неподобающе распахнутой дверью в караульную Бринн все же остановился – страх предупредил об опасности. Едва дыша, он высунулся из-за дверного косяка, заглянув туда. И тут же едва не закричал от ужаса, в последний момент успев зажать себе рот ладонью.

Все его сослуживцы из караула были мертвы. Большинство солдат не успели даже проснуться – им просто перерезали глотки во сне. В центре комнаты лежал изрубленный сержант, сжимающий окоченевшими пальцами кинжал, – похоже, он был единственным, кто успел выхватить оружие. Караулка выглядела так, словно в ней только что грубо и жестоко зарезали скотину, забрызгав все вокруг кровью. Не успевшие высохнуть багровые пятна и полосы брызг были повсюду: на полу, на столе, на стенах, на стоявших вдоль этих самых стен койках с лежащими вповалку телами. Запах стоял такой, будто кто-то прямо здесь вывернул наизнанку желудок.

Пересиливая дрожь в ногах и позывы собственного нутра исторгнуть остатки ужина, Бринн заставил себя зайти в караульную и прижался к стене, спрятавшись за стоящей в углу стойкой с оружием. И вовремя – в коридоре раздались мягкие шаги (не подкованная сталью солдатская обувь и уж точно не рыцарские латы): кто-то чужой двигался внутри башни, не создавая особого шума, но при этом шагая легко и свободно, ни от кого не таясь. Прислушавшись к ритму шагов, воин определил, что незваных «гостей» двое.

Они что-то вполголоса обсуждали, эти уверенные в себе незнакомцы, но Бринн ничего не понял из их разговора, кроме того, что говорят они на чужом языке. Их удивительная речь была быстра и мелодична, а прямые отточенные слова били в цель, точно стрелы, спускаемые с натянутой тетивы. Солдат еще сильнее вжался в холодный камень и даже закрыл глаза, будто это могло ему помочь, но дрожащие пальцы, зачем-то схватившиеся за рукоять приставленного к стойке меча, выдали его. Сталь предательски звякнула.

– Тай мейсе ар терле, маар[23], – прозвучал совсем рядом чистый, подобный журчанию быстрого ручья голос.

Когда Дерек Бринн наконец решился открыть глаза и ответить, он уже стоял на пути в Страну-Откуда-Не-Возвращаются, а весь пережитый ужас остался по ту сторону Арки.

* * *

Моран Искряк стоял у распахнутого окна обеденной залы и смотрел на занимающийся рассвет. Сегодняшнее утро обещало быть холодным даже по меркам царившей на дворе поздней осени. Но и влетевший в окно прохладный ветер не мог облегчить страдания волшебника – ночью у него жутко разболелась голова, и теперь каждое движение, каждый взгляд, каждая мысль – все отзывалось пульсирующей болью. Моран прекрасно знал, отчего это случилось, как и то, почему ему не спится уже вторые сутки.

Чародей сам часами изводил себя, пытаясь проникнуть в планы своего врага Танкреда. После взятия замка он перерыл здесь все в надежде найти хоть какую-то нить, ведущую к разгадке, – тщетно. Искряк чувствовал, что весь этот замок – одна большая ловушка, но так и не смог понять, в чем же заключается опасность. В то, что Огненный Змей просто убрался подальше и смирился с потерей, Моран не верил.

Волшебник был облачен в желто-алую мантию заклинателя огня, расшитую символами дома, которому он служил вот уже тридцать лет, – узором из серебряных роз. В руке он держал кованую клетку с заключенным там существом, саламандрой, огненным духом, – именно из-за ее слов Моран и не мог нормально уснуть. Саламандры известны своим вспыльчивым нравом, и высказанное в порыве ярости предупреждение могло быть чем угодно, но только не обманом.

– Быть может, если я выпущу тебя обратно в камин, ты станешь сговорчивей? Ведь в другом месте и искра по-другому горит. – Моран потряс перед собой клетку, пробуждая ото сна огненного духа. Свернувшаяся клубком на дне длиннохвостая ящерка со шкурой цвета остывающего пепла и угольным гребнем тут же вспыхнула, как факел, превратившись в сгусток яркого пламени.

– Давай, прыгай туда.

Моран подошел к пылающему жаром камину и приоткрыл дверцу.

Конечно же, незадолго до этого маг все как следует подготовил – позаботился наложить на огонь сдерживающее заклятие. По его замыслу камин должен был стать такой же клеткой для огненного пленника, как и та, которую он сейчас держал в руках, разве что побольше и поуютнее. Воспользовавшись тем, что дверца открылась, саламандра вырвалась на свободу, но прыгнула не в камин, как предполагал Моран, а… на ближайшую свечу.

– Стой! Глупая, ты же погибнешь! – Искряк попытался остановить пленницу.

Стоит свече погаснуть – дух тоже исчезнет, это знает любой неофит, только-только приступивший к изучению магической науки огня. Поведение саламандры было странным – с равным успехом она могла нырнуть в чан с водой. Теперь беглянку предстояло поймать вновь, пока она не причинила себе вреда.

Волшебник зашептал слова заклятия быстрого поиска, в результате чего поневоле ослабил внимание, – и тут словно кто-то зажег сразу все свечи в зале. Дикие отблески пламени заплясали на каждой свече, в камине, на стенах, на всем, что только могло гореть. В зале стало светло как днем. Только теперь маг понял, насколько ошибся в своих расчетах и чем ему грозит его легкомысленная идея. Но было уже поздно – вспыхнув ярким сиреневым светом, неведомо кем зажженные свечные огни изрыгнули из себя множество пламенных тел, в очертаниях фигур которых можно было увидеть вытянутые головы, раскрытые мерцающие гребни, хвосты и трехпалые лапы. В едином порыве огненные сгустки оторвались от породивших их ростков пламени и оказались на столе, яростный огонь тут же охватил тарелки и кубки. Они ползли по полу, поджигая ковры и шкуры животных, они прыгали по стульям и лавкам, окрашивая их в цвет, который, когда высохнет, оставит после себя лишь золу. Они все ползли к нему…

– Стоять! – в ужасе закричал Моран. – Слушайтесь меня! Cuerto Fla…

Конечно же, он не успел. Совладать сразу с несколькими десятками разъяренных огненных духов не под силу и Кольцу Власти. Охваченные яростью саламандры кинулись на того, кто их пробудил, – двухдневное заточение внутри свечей отнюдь не добавило им смирения и покорности. К тому же призвавший их не был хозяином, а значит, не имел права повелевать.

Неподготовленному к подобному повороту событий Морану оставалось либо сгореть заживо (какой бездарный конец для мага огня!), либо…

– A Limine! Ad Bestias![24]

Маг воззвал к собственному сердцу, средоточию огня, на время превратив его в сущность пламени. Кожа на груди запылала, расшитая розами мантия начала тлеть, саламандры тут же потеряли его из виду – сейчас Моран выглядел одним из них, неистово пылающих огненных языков, свободных желтых сгустков.

Впрочем, долго маг выдержать подобного перевоплощения не мог – заклятие неумолимо выжигало его человеческую природу, и уже через несколько минут от Искряка осталась бы разве что горстка пепла на каменном полу обеденной залы. Сознание мага уже начало плыть, утрачивая всякую связь с прошлой жизнью, и лишь где-то далеко, раньше, среди того, что когда-то было, пульсировала мысль о том, что уже хватит, ему пора возвращаться. Посреди зала кто-то кричал от боли…

Волшебник застонал и открыл глаза. Обессиленный, он лежал на холодных каменных плитах. Все тело колотил жуткий озноб, внутренности пылали, словно обданные кипятком, а полы некогда шикарной мантии превратились в черные обгоревшие лохмотья.

И все-таки он был жив, а это главное. Рядом зло потрескивал камин – чуть было не погубившие его духи все как один нырнули туда и сейчас бесновались внутри, будучи не в силах самостоятельно выбраться из западни. Искряк удовлетворенно отметил про себя этот факт, что, впрочем, пока было для него слабым утешением – он угодил-таки в расставленную для него Танкредом ловушку, и сил у мага не осталось даже на то, чтобы подняться. В это самое время в ведущем в зал коридоре раздались шаги – кто-то мягко ступал по каменным плитам, приближаясь…

– Хе-хе, дорогой коллега, – в тишине, нарушаемой лишь яростным треском огня, прозвучал знакомый и ненавистный голос. – Как же вы так неосторожно? Впрочем, чего еще ожидать от того, кто полжизни провел возле этих ничтожеств Сноббери. Поневоле станешь вести себя подобающе…

Почувствовав, как сжимается магический захват на шее, Моран Искряк потерял сознание.

* * *

Далеко не все в этом мире свершается с некоей целью. Как существуют вещи, о которых мы не задумываемся, так есть и те, кто не помнит и даже не подозревает о нашем существовании. Теологи Вечных мудры, хотя и лгут в своих книгах, утверждая, что тот же Всемилостивый Хранн, к примеру, денно и нощно заботится о каждом из своей паствы. Сие невозможно даже для бога, но вдумайтесь: что им остается, его адептам? Они не могут сказать: «Молитесь, и, может быть, он услышит!» Ведь, сказав так, придется признать и другое: «Грешите, и, возможно, он не заметит». А это уже прямой путь в Бездну, где душа несчастного грешника идет на обед К’Талкху и его демонам. Так малая ложь предотвращает большой грех, но искажает при этом истину. Ирония заключается в том, что именно Царя Бездны церковные книги и именуют Отцом Лжи, хотя уж ему-то, поверьте, лгать вовсе не обязательно. Правда гораздо лучше способна разрушать веру и порождать отчаяние. К’Талкху ничего бы не стоило честно предупредить тех же защитников Теала, мол, не тратьте время и силы на ваши бесплодные молитвы, ведь яростный Бог-С-Мечом отнюдь не надумает сегодня (а также вчера, завтра и в прочие дни) спасать вас. Но, как уже было сказано, высшие силы далеко не вездесущи, и порождениям Бездны сегодня также не было дела до какого-то там провинциального города королевства людей Ронстрада. Как это обычно и бывает, его жителям и защитникам предстояло пережить весь грядущий кошмар самим.

Холодное и безразличное ко всему происходящему солнце продолжало вставать над Теалом, его тусклый свет едва озарял циферблат на возвышающейся в центре города башне ратуши. Пробежав очередной круг, стрелки остановились на цифре «VI», так и не решившись нарушить царящий вокруг покой звоном ударов. Часы по-своему были правы – зачем будить добропорядочных горожан ни свет ни заря?

А между тем стоило бы. Не каждый день на город опускается столь плотный туман, что становится ничего не видно уже на расстоянии вытянутой руки. Да еще и вызывающий панический беспричинный ужас, стоит только случайному прохожему погрузиться в хмурую белесую мглу с головой.

Впрочем, прозвучи сегодня в Теале даже колокольный набат, большинство из горожан и носу не показало бы из своих домов. Даже отбросив в сторону исконную привычку обычного теальца «стоять самому за себя», благодаря чему и своих-то сеньоров здесь не слишком жаловали, проливать кровь за чужаков никому и в голову не могло прийти. Раз город захвачен вражеской армией, пусть захватчик сам и защищает себя, а горожанин изволит побеспокоиться разве что за сохранность собственной жизни, дома и нажитого имущества. Так что даже ударь вовремя колокол, расквартированным в городе воинам графа Сноббери это не слишком бы помогло. Но колокол не ударил…

Патруль из десятка солдат пробирался сквозь туман вдоль главной теальской улицы, которой особым вердиктом нового управителя Теала, графа Уильяма Сноббери, вернули прежнее название, переименовав из Свободной снова в Королевскую. Причем новым властям не пришлось даже менять таблички с надписями – прежний бургомистр не удосужился потратить на замену старых ни единого тенрия. Впрочем, сейчас прочесть столь часто меняющиеся названия улиц все равно было бы невозможно – реггерцы едва различали тонувшие во мгле стены домов и друг друга. Солдаты то и дело переговаривались между собой, чтобы не потеряться и хоть как-то отвлечься от не дающих покоя страхов, крадущихся в окружающей мгле.

– Не знаю, как вас, ребята, а меня этот туман уже до костей пробирает! – сокрушался один из солдат, высокий сухопарый тип с выпяченными глазами и вечно удивленным лицом. – Бьюсь об заклад, все наши уже с полуночи по кабакам сидят, одни мы, как бараны, топаем, сами не знаем куда. Все равно, Бансрот подери, в двух шагах не разглядеть ничего!

– Уймись, Верни, и без тебя тошно, – отозвался угрюмый здоровяк-сержант, пиная ногой ни в чем не повинный камень. Булыжник тихо шлепнулся где-то впереди, совсем не с тем звуком, что полагался удару камня о мостовую. Туман искажал даже звук шагов, что уж там говорить об упавших булыжниках. Голоса солдат, и те звучали неправильно: казалось, что говорят не люди, а какие-то охрипшие диковинные звери.

– И все-таки кого мы тут высматриваем, если смотреть не на что? – продолжал гнуть свое Верни.

– И то правда, – поддержали товарища сослуживцы, – свернуть бы куда. Туман этот не иначе самим Бансротом послан…

– Вам что, делать больше нечего? – Сержант начал злиться. На самом деле ему и самому было явно не по себе, но как командир он старался не показывать виду. – Кто еще раз Бансрота помянет, тот первый от меня в зубы получит. Беду накличете.

– Да что тут можно на… – солдат не договорил.

В этот самый миг его страхи материализовались самым ужасным образом – из пелены тумана показалась бледная женская фигура, от которой веяло потусторонним холодом, а сердце при одном только брошенном в ее сторону взгляде будто прокалывало иглой. Она скользила по воздуху, не касаясь босыми ногами мостовой, в своем длинном выцветшем платье-саване. Призрак двинулся прямо на умолкшего человека, широко расставив в стороны руки, словно намереваясь поймать его в свои пугающие и совсем не женские объятия.

Верни даже успел по обыкновению удивиться, всмотревшись в ее лицо – молодое и красивое, с длинными распущенными волосами, омраченное лишь неестественной бледностью кожи и странной печалью в глазах.

«Такие красивые, белоснежные… Должно быть, она подолгу расчесывает их каждое утро», – отчего-то именно эта дурацкая мысль, а не более подходящая случаю предсмертная молитва посетила застывшее на краю отчуждения сознание.

Чудовище закричало…

У Верни, что оказался ближе всех к вышедшему из тумана духу-плакальщику, голова треснула, как перезревшая тыква. Кровь и мозговая жидкость, словно варево, вскипевшее в котле, выплеснулись наружу, вспучившись на коже и волосах горячими пузырями. Тело несчастного отлетело назад и рухнуло так, будто его с размаху ударили чем-то тяжелым в грудь.

Еще пятеро солдат, те, кто стоял чуть поодаль, все разом схватились за головы и повалились на землю, зажимая уши руками, – из глаз, носов, ртов и сквозь пальцы из ушей у них сочилась кровь, а скорчившиеся тела начинала охватывать предсмертная судорога.

Четверым оставшимся дозорным повезло больше – вездесущий туман скрадывал звуки, и жалобный крик-плач, в один миг убивший их боевых товарищей, не причинил столь ужасного вреда остальным – лишь жуткая головная боль молотом постучалась в виски.

– Аааа! – дико закричал один из еще стоящих на ногах солдат, пятясь назад и осеняя себя святым знамением. – Хранн Милосердный! Это же баньши!

Все слышали о баньши, про́клятом духе-плакальщике. Считается, что это призрак покончившей с собой вдовы, которая не может найти себе успокоения после смерти своего мужа и беспрестанно оплакивает его. Хакраэны, стражи Арки, не пускают ее в страну Смерти, пока та не выплачет все свои слезы. Близость скорой кончины притягивает подобных духов: баньши может появиться возле дома обреченного на смерть человека и своим плачем возвестить, что час его близок. Впрочем, сам по себе ее крик также может стать причиной смерти.

– Не может быть, – в ужасе пробормотал сержант. Младших командиров учили, кого из нечистой силы стоит бояться, а кого – нет. – Духи могил не разгуливают по улицам, как какие-нибудь собаки, живые пугают их. Тут что-то не так…

Чудовище повернуло к нему искаженное от гнева лицо и рванулось вперед. Глухо звякнула натянувшаяся цепь – пришедший из потустороннего мира дух в ярости схватился руками за шею, пытаясь содрать с себя нечто вполне материальное: то, что удерживало его на привязи. Только теперь стало видно, что бледную шею призрака венчает стальной ошейник с впившимися в призрачную плоть шипами. Дух истекал дымчатой кровью, роняя на мостовую тлеющие белые капли; он неистово выл и царапал собственную кожу ногтями, пытаясь освободиться, но безуспешно.

Воспользовавшись заминкой, солдаты бросились наутек. Последним рванул с места сержант, все еще раздумывающий, стоит ему отдавать приказ перейти к обороне или же все-таки к бегству. Это его и погубило: неожиданно цепь, сдерживавшая баньши, ослабла, и бледная фигура ринулась за новой жертвой – тонкие женские руки впились в солдатскую спину, с легкостью пройдя сквозь звенья кольчуги, кожаную поддевку и плоть. Пальцы призрака сжались на его хребте. Над улицей разлетелся предсмертный крик, заглушаемый женским плачем, но вскоре все звуки смолкли, поглощенные вездесущим туманом.

Но все только начиналось… Вслед бегущим солдатам просвистела стрела. Еще один несчастный упал, когда наконечник вонзился ему под лопатку и вышел в области сердца, – спустивший тетиву стрелок бил без промаха, и непроглядный туман вовсе не являлся ему помехой. Двое оставшихся в живых реггерцев удирали что было сил; вскоре им удалось достигнуть спасительной темноты переулка и свернуть за дом, чудом избежав несущейся за ними по пятам, как представлялось беглецам, смерти…

…Полтора десятка фигур в черных доспехах и высоких закрытых шлемах остановились посреди улицы. Поверх вороненой кольчуги и нагрудника каждый из воинов был облачен в сиреневую накидку с вышитым на груди черным лебединым крылом. Для окружающих, если бы тем пришло в голову выглянуть из окон домов, черно-пурпурные силуэты были едва различимы в непроглядном тумане, но сами они отлично видели сквозь белесую мглу как лица друг друга, так и фасады окружающих зданий, вплоть до последней резной завитушки на захлопнутых ставнях окон верхних этажей. В их понимании улица была слишком узкой, затхлой и грязной, впрочем, как и все в этом никчемном городе.

Каждый из воинов был прекрасно вооружен: кривые мечи с изукрашенными гардами в ножнах на поясе или же за спиной, длинные составные луки, различное метательное оружие (от серповидных ножей до заточенных и утыканных шипами дисков). Облачение также заставляло удивиться: пластины и сочленения доспехов дополняли едва заметные детали – тонкая гравировка в виде гербов, символов, сцен сражений (у некоторых – так и вовсе целые вычурные панно на груди). При этом фигуры в тумане были обладателями многочисленных защитных оберегов, зачастую являвшихся составной частью оружия или доспеха. Кроме того, многие могли похвастаться различными склянками с эликсирами и мешочками с ингредиентами, закрепленными на поясных ремнях, а также приспособлениями для преодоления стен – шелковыми и при этом крепкими, как цепи, веревками с петлями и прочим снаряжением, которое посторонним могло показаться совсем уж странным. Помимо этого правое запястье каждого из воителей перетягивала белесая нить – отрезанный при помощи магии призрачный волос баньши, защищавший обладателя от ее жуткого крика.

Сам дух-плакальщик был тут же – бледный силуэт смиренно застыл, сидя на мостовой в образе печальной женщины с распущенными до земли волосами. От утыканного шипами ошейника к пальцам ближайшего воина волочилась по камням цепь из чистого железа, которая намертво крепилась к массивному кованому браслету. Браслет был соединен с перчаткой. Тяжелый металлический поводок хозяин призрака при этом крепко сжимал рукой – даже сейчас путы, удерживавшие чудовище, ни на миг не ослабевали.

– Мой саэгран, зачем вы остановили меня? – Один из воинов, не спешащий убирать стрелу обратно в колчан и все еще продолжающий удерживать оперенную смерть на тетиве опущенного вниз лука, обратился к своему предводителю. – Смею заверить, с подобного расстояния я убил бы одной стрелой обоих.

– Это лишнее, Феахе. – Холодная усмешка слегка коснулась губ ала Неллике. – Я хочу, чтобы они остались в живых и боялись. Страх – это такое же оружие, как стрелы, мечи и копья. И в умелых руках он разит не менее точно.

– Но они предупредят тех, кто остался в замке! – вскинулся эльф.

– Ты мыслишь как тактик, страж. Попробуй взглянуть шире. – Сейчас, когда все шло согласно намеченному им плану, саэгран пребывал в том обманчиво-благодушном настроении, когда мог поделиться частью своих мыслей с ближайшими соратниками. – Да, они убежали и окажутся в замке. Но не предупредят – на это просто не хватит времени, а вот поднять панику – тут они преуспеют. Действие одно и то же, но результат другой. Эти беглецы не единственные. Я не зря отдал стражам приказ врываться в дома, убивать мужчин на глазах у женщин, а женщин – в присутствии их детей. Город наполняется страхом, и теперь каждая из этих крыс захочет зарыться в нору поглубже. Те двое мало что успели понять, но неизвестное всегда страшит больше, и вскоре ты убедишься: чтобы взять замок, моим воинам не потребуется даже натягивать тетиву.

– Саэграну, конечно, виднее, чем и как разить врагов. – Страж опустил голову. – Вот только страх… Он больше походит на тяжелый двуручный меч. Им очень удобно рубить головы приговоренных к смерти, но трудно фехтовать с умелым бойцом, чьи руки твердо сжимают сталь.

– Для достойного противника всегда найдется особый клинок. Например, подобный вот этому, – парировал Остроклюв, демонстративно вынимая из изукрашенных рубинами ножен кинжал тонкой ковки с антрацитовой гардой в виде птичьего клюва.

Оружие удобно легло в расслабленную ладонь саэграна, Неллике обратил его острием к себе, а сомкнутый клюв рукояти направил в сторону собеседника. Перекладывая в руке кинжал, Неллике наблюдал за мимикой на лице подчиненного, не сводя с того глаз.

– А вот, скажем, для презренного труса, предавшего своего лорда, какой конец предложил бы ты, Феахе? Стоит ли марать дорогую сталь его кровью?

– Вы полагаете, что одна смерть сильно отличается от другой? Вопрос ведь не в том, чем убивать, вопрос в том, как сделать это быстрее и убедительней. – Феахе с определенной опаской смотрел на клинок в руке своего господина. Этот эльф был далеко не глуп и уже догадался, что данный разговор затеян Остроклювом не просто так.

– Вопрос не в результате, страж. Я уже говорил, что ты мыслишь как тактик. Ты опять путаешься в понятиях достижения цели и желаемого результата, не в силах узреть всей глубины стратегии. Эстетика и символизм здесь могут стать важнее эффективности, ведь уничтожить предателя – это особая смерть, и она будет стоить сотен других. Убить врага в бою – это одно, казнить труса – другое, а покарать изменника – третье. Если ты убиваешь труса в бою как воина, кто же будет знать, что ты убил труса? Точно так же нельзя и просто казнить изменника, пусть и по другим, менее очевидным причинам.

– По другим? Не слишком ли сложно для столь очевидного решения…

– Ты должен понять одно. – Саэгран больше не слушал Феахе – он заканчивал свою мысль, наблюдая за реакцией собеседника. – Ни к чему показывать слабину, публично признавая свои ошибки, если только ты сам не уверен в том, что они больше не повторятся. Представь, что пока ты не можешь определить настоящего предателя и все еще продолжаешь сомневаться, занося над ним нож; но вот казнить невиновного ты можешь в любой момент, не так ли? Кто ждет от тебя подобного шага?

– А? – Феахе вздрогнул и отступил на шаг назад по каменной мостовой, почувствовав подвох. Голос его дрожал: – К чему вы все это говорите, мой саэгран? Вы меня в чем-то подозреваете?

– Хвала Лебедю, уже нет. – Неллике молниеносным движением развернул свободно покоящийся в руке кинжал и тут же вонзил его в грудь эльфа. Не носивший тяжелых лат страж захрипел и судорожно схватился руками за торчащую из тела черную раскрывшую клюв рукоять, уже начавшую окрашиваться сочащейся кровью. – Даже не пытайся выдернуть его. Это «поцелуй смерти», клинок, которым в старые времена убивали благородных лордов на залитых кровью тронах. Лезвие с кое-каким «секретом» – оно раскрывается внутри, после чего выдернуть его из раны, не задев при этом жизненно важных органов, практически невозможно.

Яростный хрип раненого вкупе с выступившей на губах кровью и застилающей зрение пеленой боли в глазах показывали, что он и так уже это понял. Жить эльфу оставалось совсем недолго.

– Я более ни в чем не подозреваю тебя, мой верный Феахе, – наклонившись к жертве так, чтобы никто не услышал, тихо и с некоторой печалью в голосе произнес Остроклюв. – Я знаю: ты и в самом деле не предавал меня, можешь считать это своим оправдательным приговором. Но даже такой приговор порой бывает необходимо привести в исполнение. И твоя смерть, эта публичная и показательная кара, еще послужит мне. Она вынудит настоящего предателя, мерзкую изворотливую змею, пригретую на моей груди, совершить ошибку. Капканы готовы, загонщики расставлены, нужен был лишь сигнал горна, чтобы спугнуть зверя. И он прозвучал с твоим хрипом…

Неллике повернулся к своим стражам, глядевшим на произошедшее со страхом и недоумением.

– Я убил предателя. Вы все видели, мои Певчие Птички. Этот день запомнится вам как день, когда я наконец избавил мир от господина Жаворонка.

Стражи молчали, и Неллике усмехнулся…

…Отряд воинов в пурпурных одеждах двинулся дальше по утопающей в тумане улице. Впереди шел предводитель в крылатом шлеме и развевающемся черном плаще за спиной. Один из угрюмых стражей вел на цепи рыдающую баньши – сегодня ей предстояло оплакивать многих; другой тащил оставляющее кровавый след на камнях тело с кинжалом в груди, грубо волоча его за собой на веревке.

* * *

Как ни странно, сэру Уильяму тоже не спалось этой ночью. С самого вечера граф Реггерский расположился в личном кабинете своего давнего врага и занимался тем, что с упрямством, достойным лучшего применения, пытался вникнуть в состояние его дел и раскрыть тайные замыслы. Поначалу он изучал свитки и документы, во множестве разбросанные на письменном столе барона, но длинные колонки цифр и отчетов, нудные докладные записки подчиненных и непонятные долговые обязательства очень скоро наскучили Сноббери.

Еще некоторое время он бродил по кабинету, изучая громоздкие шкафы, плотно заставленные фолиантами. Граф даже взял и полистал пару рукописей, но подобное занятие утомило сэра Уильяма еще быстрее, чем чтение документов. Подобно большинству представителей его сословия, он всегда считал, что владение мечом и копьем предпочтительнее владения словом, оставляя все бумажные дела своему ближайшему советнику и придворному чародею Морану. Но сейчас на мага рассчитывать не приходилось – накануне вечером Моран Искряк сослался на головную боль и то, что проводит какой-то важный магический эксперимент (само собой, это оказалось более срочным, чем нужды его сеньора!), и в данный момент был занят. Должно быть, спал себе беспробудно, досматривая девятый сон.

Помянув недобрым словом докучливого мага (вот уж кому не составило бы труда разобраться во всей этой писанине!), Сноббери поднял с полки отложенную кем-то в сторону от остальных книг старую толстую тетрадь с выдавленным змеем на потрепанном кожаном переплете. Золотыми буквами на обложке было выведено: «История славного и древнего рода Бремеров». Бегло перелистав книгу, сэр Уильям поспешил тут же захлопнуть ее – обилие мелкого убористого текста, как обычно, его пугало. Единственное, на что граф обратил внимание, так это остаток неровно вырванной где-то посередине рукописи страницы. Резонно рассудив, что самое важное должно было находиться именно на ней, граф тут же потерял интерес к оставшимся кипам листов и вернул книгу на место.

– У этих Бремеров сам Бансрот ногу сломит, пока что-нибудь стоящее отыщется, – зло проговорил сэр Уильям, усаживаясь в кресло барона.

За окном была уже глубокая ночь, но уходить из Логова Змея с пустыми руками графу совсем не хотелось, и, чтобы занять себя хоть чем-то помимо чтения надоевших бумаг, он принялся шарить по ящикам стола. Поначалу их содержимое разочаровало Сноббери – все те же бумаги, печати, перья и чернила. Но в самом нижнем отделении его подстерегала неслыханная удача – почти полная бутылка сархидского «Шипа Розы», любимого вина барона. Рядом очень кстати нашелся и кубок.

Потирая от нетерпения руки, граф зубами откупорил бутыль и наполнил кубок до краев.

– Ваше здоровье. – Сэр Уильям обернулся и заговорщически подмигнул древнему панно на стене, где было изображено фамильное древо «Славного и древнего рода Бремеров». Терпкая жидкость слегка обожгла горло.

Надо сказать, что обычно пил граф Реггерский много, а пьянел мало. Сам Сноббери винил в подобной несправедливости собственное могучее телосложение – мол, с его пропорциями выпивать надо не меньше сотни бутылок за раз, чтобы хоть как-то опьянеть. Но на самом деле всему виной был его маг и советник Моран, не желающий допустить того, чтобы любезный граф закончил свои дни горьким пьяницей. Вовремя заметив нездоровое пристрастие графа к выпивке, чародей начал разбавлять вино волшебными эликсирами, но затем явно заподозривший что-то граф повадился доставать бутылки не только из своего личного погреба. Тогда Искряк придумал более верное средство – он наложил сложное отрезвляющее заклятие на самого сэра Уильяма, и теперь любое вино, выпитое графом, оказывало на него эффекта не больше, чем самая обычная вода. Конечно, заклятие приходилось частенько обновлять, но Моран всегда был рядом, и Сноббери пока что ни о чем не догадывался.

Обычно пьют, чтобы опьянеть или забыться. Сэр Уильям волей обстоятельств был лишен и того, и другого, поэтому пил он скорее по привычке, превратив этот процесс в некий ритуал. Обязательным элементом сего действа была бутылка вина на столе – верный и надежный собеседник, с которым граф с некоторых пор привык вести задушевные разговоры и делиться переживаниями. Порой в стеклянном образе по вине воображения отражались реальные люди: живые или уже давно мертвые, но всегда готовые выслушать и даже молча кивнуть в ответ. Случалось, он вел так беседы с давно почившими отцом и братом, ругался с женой или высказывал излишне заботливому Морану все то, что не решался сказать тому вслух.

Сегодня в зеленом сархидском стекле отражалось немолодое, подчеркнуто надменное лицо с высоким лбом и прямым носом. Густые брови привычно вздернуты вверх, глаза пренебрежительно сощурены – на Сноббери смотрел не кто иной, как средний и теперь уже единственный брат Бремер. И сэру Уильяму явно было, что сказать своему новому слушателю.

– Не так уж далеко ты от меня и ушел, подлец. – Граф Реггерский едва сдерживался, чтобы не схватить за горло своего давнего врага, лишь четкое осознание нереальности происходящего сейчас останавливало его. – Не так далеко. Хоть и строил всю жизнь свои мерзкие козни.

Отражение молчало, но Сноббери прекрасно видел, как омерзительно усмехается зеленое лицо в бутылке.

– Тебе смешно, да? – зло произнес сэр Уильям. – Смешно? Можешь выглянуть в окно, в этот твой ров – посмейся. Там на поверхности плавает твой братец, редкостная скотина. Плавает себе мертвее некуда, если, конечно, птицы его еще не склевали или собаки на части не растащили…

– Что? Нет, ни за что не поверю, что тебе все равно. Мне было не все равно, когда ты лишил жизни Патрика, и ничто в этом мире было не в состоянии утешить меня. Теперь и ты остался один – ни Джона, ни Олафа больше нет рядом. И знаешь, я даже рад, что приложил к этому руку. Видит Синена, я не стремился к мести, но порой Хранн сам вкладывает в ладонь меч и направляет воздающую руку. Ты сделал мне много зла, но я не стал бы мстить сам – для меня воля моего государя значит не меньше, чем долг перед братом. Ты мог бы и дальше наслаждаться своим Теалом, Танкред, если бы не поднял руку на короля. Если бы не предал его величество Инстрельда…

Отражение улыбалось, будто бы обдумывая слова графа.

– Тебе все еще смешно, бывший барон? Теперь ты никто, отныне тебя будут преследовать и травить собаками, словно бешеную лисицу. Дома у тебя нет, братьев – нет. Что там еще? Сын? Ах да, я и забыл. Сын, который тебя ненавидит, – достойный отпрыск, не правда ли? Помешал мне иметь наследника, но и сам недалеко от меня ушел – не знаешь даже, что лучше: иметь сына, который годами не желает тебя видеть, или же не иметь вовсе…

Отражение молчало – ему явно нечего было ответить.

– Вике! – Граф закричал в сторону двери, требуя своего оруженосца. Не прошло и пары секунд, как мальчишка с красными от недосыпания глазами заглянул в комнату – видимо, всю ночь караулил у дверей.

– Ээээ… Ваша светлость?

– Эй, ты это чего? Так и не спал всю ночь? – удивленно осведомился Сноббери. Он только сейчас заметил, что на дворе уже начинает светать.

– Сеньор граф не изволили ложиться… – оруженосец запнулся.

– А ну, марш спать! Это приказ! – разъярился сэр Уильям. Не хватало еще верному слуге загонять себя бессонницей. Это была его, Сноббери, персональная привилегия. – Давай, иди, отдыхай. Хотя нет, постой! Раз уж ты не спишь, сбегай в погреб этих мерзавцев Бремеров и принеси мне оттуда пару-тройку бутылок такого вот замечательного вина. – Граф показал на опустевшую бутыль. – Мне еще до утра здесь работать.

Вике с сомнением покачал головой, явно не одобряя ночных бдений своего господина, но все-таки, как и положено хорошему оруженосцу – сначала выполни поручение рыцаря, а уже потом начинай поучать, – почтительно поклонился и захлопнул за собой дверь. Сэр Уильям вновь обратил свой взор на уже почти растаявший в зеленом стекле бутылки образ.

– Так вот и скажи теперь, Огненный Змей, – наставительно продолжил Сноббери, – стоило ли тебе, подобно той самой змее, которую вы, Бремеры, взяли на герб, разорять чужие гнезда, чтобы в результате самому оказаться у разоренного гнезда? Все твои яйца разбиты – твои родные либо мертвы, либо до смерти боятся, либо же презирают тебя. Это не я – ты сам все здесь разрушил. Поверь, ни один из обитателей Бренхолла не станет вспоминать тебя добрым словом. И Сеймус, бедный Сеймус, мой племянник, что опустил нам мост… Вот уж кого действительно жаль. Так стоило оно того, а? Стоило?

– Все, что было сделано, – все к лучшему, – вдруг раздался за спиной графа уверенный и насмешливый голос.

Сноббери вздрогнул, словно в спину ему ткнули мечом: он моментально вскочил и обернулся. Центральная часть панно с фамильным деревом Бремеров отъехала в сторону, пропуская из потайного хода в кабинет человека. Пришелец вошел, и дверь, прорезанная в панно, тут же задвинулась обратно, идеально скрывая за собой уходящие вниз ступени, словно и не было в стене никаких скрытых от глаз путей. Возле пылающего камина теперь стоял не кто иной, как сам Танкред Огненный Змей. Волшебник был облачен в свою излюбленную алую мантию, расшитую золотыми змеями. Его тонкие поджатые губы привычно кривились в усмешке.

– Ты все так красиво мне объяснил, Уильям, – расхохотался барон. – Но позволь спросить тебя об одном: с чего это ты решил, что можешь распоряжаться у меня в замке? Уж не считаешь ли ты меня настолько глупым, чтобы отдать его Королевскому Болвану Сноббери?

– Стража! – закричал граф, правой рукой нащупывая кинжал на поясе; единственное оружие, которое сейчас было при нем, выглядело не более чем бесполезной лучиной против костра заклинаний Танкреда. – Мои воины! Все ко мне! На помощь!

– Ну-ну, вижу, ты совсем меня ни во что не ставишь, дорогой родственничек. Можешь не сомневаться, вся твоя стража давно мертва. – Танкред продолжал ухмыляться. – Кстати, позволю себе поинтересоваться, к кому должен перейти по наследству Реггер после твоей… кхм… трагической смерти? Детей у тебя, хвала богам, вроде нет, а вот племянник… Ах да, ведь и его тоже уже нет… Но ничего, есть ведь же еще девчонка…

В этот самый миг дверь в кабинет распахнулась, и туда влетел оруженосец Вике. Граф было обрадовался, решив, что это прибыла помощь, но следом за испуганным мальчишкой шагали вовсе не реггерские солдаты – из коридора появились высокие фигуры незнакомых воинов в вороненых кольчугах с изогнутыми мечами в руках. Чужаков было более десятка, они стремительно ворвались в кабинет, грубо оттолкнув в сторону мальчишку. Вике же, сделав еще один, последний в своей жизни шаг, повалился на пол. Прежде чем замереть без движения, он повернул голову в сторону графа и прохрипел: «Тревога… Тревога… Спасайтесь… Ваша светлость…» Только теперь сэр Уильям увидел, что из спины оруженосца торчит тонкая серебристая стрела, а рубашка сзади вся красная от крови.

Сноббери в ярости замахнулся кинжалом на первого из вошедших незнакомцев, но тот ловким ударом меча выбил оружие из руки графа. Вторым росчерком клинок очутился уже у горла сэра Уильяма. Тому оставалось лишь яростно рычать от бессилия и злобы.

– А, вот и мои дорогие союзники пожаловали. – Танкред отвесил церемонный поклон в сторону незнакомцев. Те явно не ожидали подобного и несколько растерялись. – Будьте любезны, передайте благородному алу Неллике, что я желаю говорить с ним. А этого болвана, – Огненный Змей показал на пунцового от ярости Сноббери, – заприте куда-нибудь. И, да, принесите ему пару бутылок вина из моего погреба. Пусть только кто-нибудь попробует сказать после, что я не соблюдаю законов гостеприимства…

…Огонь трещал, жадно облизывая поленья в камине. Языки пламени вспархивали и исчезали, словно непоседливая стая красноперых птиц, рвущихся в полет. Но черным насестам не суждено было подолгу оставаться пустыми – все новые и новые лепестки огня взбирались на место сорвавшихся, чтобы в свою очередь затрепетать, взмахнуть крыльями и исчезнуть. Раз за разом пламя пожирало свою добычу, и было в этом действе что-то от неумолимого рока, злой и беспринципной судьбы, от которой ни для кого нет избавления и которая непременно настигает каждого в условленный час.

– Огонь никогда не спрашивает и ничего не просит – он забирает все, к чему способен протянуть свою руку, – задумчиво проговорил сидящий напротив камина человек в алой мантии. Его плечи утопали в мягком бархате любимого кресла, а руки, увенчанные перстнями, неспешно поглаживали вычурные подлокотники в виде свернувшихся змеев. – И нужно быть глупцом, чтобы пытаться унять его голод. Если, конечно, в запасе у глупца не найдется пары ведер воды под рукой.

– Вы полагаете, что имеете дело с глупцом? – Стоящий позади кресла скривился от негодования.

Его огненно-рыжие волосы сходились в хвост, туго скрепленный на затылке, а изящные брови хмурились, выдавая нетерпение и злость. Он мог бы с легкостью скрыть все проявления эмоций, но сейчас этого не требовалось – собеседник сидел к нему спиной и не торопился оборачиваться. К тому же рыжеволосому попросту надоела эта чересчур затянувшаяся игра – он больше не видел в ней смысла. Пришла пора снимать маски учтивости и благодушия – не было нужды прятаться за мнимыми чувствами и расточаемыми по ветру словами любезностей. Сейчас говоривший напоминал хищную птицу, занесшую клюв над добычей и лишь выбирающую момент, чтобы клюнуть. Его решимость подкрепляли пятеро стражей, стоящие рядом с обнаженным оружием в руках. Двое из них натянули тетивы луков и направили наконечники стрел на сидящего в кресле человека, ожидая лишь слова своего господина, чтобы мгновенно разжать пальцы.

– Что вы, что вы? Я лишь пытаюсь совладать с пожаром, охватившим мой дом.

Барон удовлетворенно улыбнулся, продолжая любоваться пляской огня в камине. Казалось, его ничуть не волнует глядящая в спину оперенная смерть. Гораздо важнее было то, что оппонент совершил ошибку, неправильно поняв смысл произнесенной фразы, – значит, хваленая эльфийская невозмутимость дала наконец трещину, что не могло не радовать Огненного Змея. Сейчас он собирался сделать очередной ход в своей рискованной партии.

– Значит, вы уверены, что у вас есть, чем его потушить? – В голосе собеседника прозвучала ничем не прикрытая издевка.

– Возможно, – нарочно медленно произнес Змей. – Если вы…

– С моей стороны было бы безрассудством оставлять Теал вам, барон, – перебил эльф. Он больше не собирался щадить слух своего противника, смягчая формулировки.

– Вот оно, значит, как… – Танкред наконец-то соизволил встать с кресла и повернулся спиной к камину, чтобы иметь возможность взглянуть в глаза собеседнику. Сейчас, когда тень опустилась на его лицо, а отблески огня из очага начали вытекать из-за его спины, подобно пламенным крыльям, он стал походить на демона Бездны. – А как же наш уговор, позвольте полюбопытствовать?

– В вашу доверчивость я верю не больше, чем в вашу честность. – Неллике зло прищурился, как бы невзначай положив ладонь на рукоять меча в изукрашенных золотыми птицами ножнах.

Огненный Змей не мог даже надеяться успеть прошептать слова своих заклинаний – реакция эльфа последует быстрее. И это не считая натянутых луков и взятых на изготовку мечей остальных стражей.

– Ваше предательство не прошло для меня незамеченным, барон Танкред. Но могу вас успокоить: даже выполни вы в точности все предписанные нашим соглашением условия, ничто из этого не уберегло бы ни вас, ни ваш город.

– Какая исключительная откровенность из уст благородного ала, – язвительно произнес Танкред. – Наверное, я должен быть очень польщен… Вот только никак не возьму в толк: к чему вам мой Теал? Правление на землях людей вряд ли может входить в планы вашего Дома.

– Теал – ни к чему. – Неллике улыбнулся. – Люди сами уйдут отсюда, как только в вашем пруду совьет себе гнездо Черный Лебедь. А вот замок мне пригодится. И этот, и тот, другой.

– Вы взяли Реггер? – с полным безразличием в голосе поинтересовался Танкред.

– Без единой жертвы с обеих сторон.

– Сноббери всегда был болваном, – ничуть не удивился барон, – занять его вотчину не сложнее, чем отобрать леденец у ребенка. В особенности когда ребенок позабыл леденец на столе и ушел в другую комнату.

– И все же вам не удалось этого сделать.

– А кто говорил, что я на самом деле желал его взять? Зачем мне Реггер, этот кусок никчемного камня, висящего на шее, пока остается под угрозой Бренхолл? Я с легкостью вручил его вам, и, смею заверить, чуть позже вы еще успеете по достоинству оценить столь щедрый подарок…

– Пытаться убедить меня в умеренности ваших амбиций – занятие бессмысленное. – Эльф не собирался принимать на веру слова барона.

– Если вы не верите моим словам, а я – вашим, как так случилось, что мы вообще разговариваем? – Танкред умело подталкивал разговор к нужной ему развязке. Эльф обязан был потребовать от него что-то, иначе эта встреча бы просто не состоялась.

– У меня есть для вас предложение. – Неллике отошел к окну и распахнул ставни.

Холодный воздух тут же наполнил помещение, прогоняя невыносимый жар, исходящий от камина. Саэгран посмотрел вниз. Из окна открывался прекрасный вид на Теал и его главную площадь с городской ратушей и неизменным Дубом Справедливости, на котором в данный момент не раскачивалось ни единого тела – взяв город, граф Сноббери первым делом приказал поснимать всех покойников.

– Мое предложение довольно простое. – Эльф вновь повернулся к барону. – Вы останетесь номинальным главой баронства, и я даже позволю вам управлять этим городом от моего имени и, разумеется, под присмотром одного из моих доверенных лиц. Это создаст видимость законности владения, пока я не укреплю свои позиции. Как можно дольше никто ни в Ронстраде, ни в Конкре, ни даже в Хоэре не должен знать, что Черный Лебедь простер свои крылья над Теалом.

– Ведете свою игру? – хитро прищурился Танкред. – Не слишком ли много берете на себя, Остроклюв? Боюсь, вашему лорду может не понравиться подобное самоуправство.

– Вас это настолько заботит? – Неллике усмехнулся. – Не лучше ли подумать о своем собственном незавидном положении?

– Все так, мой дорогой друг, все так… Вот только какой для меня смысл играть в вашу игру? Вы же понимаете, что угрожать мне расправой – не самый умный вариант.

– Соглашайтесь – и ваши родственники останутся живы, – жестоко уточнил эльф.

– Эти ничтожества? – Ни единый мускул не дрогнул на лице у Огненного Змея. – Право, вы плохо меня знаете, ал Остроклюв.

– Соглашайтесь – и ваш единственный сын останется жив, – бросил на стол свой главный козырь Неллике.

– Этот предатель? – Барон явно ожидал прозвучавшей угрозы и даже улыбнулся – все шло в точности по его плану. – Можете четвертовать его, колесовать или что вы там еще любите делать с узниками. Меня это ничуть не волнует. Еще напугайте меня казнью моего драгоценного батюшки…

– Вы хорошо играете, Танкред. – Эльф ни на миг не поверил в искренность барона. – Но это отнюдь не пустая угроза, и я с удовольствием предоставлю вам возможность убедиться в серьезности своих намерений.

– Ай’сен варрике![25]

Неллике отдал приказ стоящим у дверей стражам – один из них тут же покинул кабинет и спустя несколько минут вернулся, толкая перед собой пленника. Это был высокий и статный мужчина лет тридцати, с длинными, до плеч, волосами цвета воронова крыла, грязными и давно не чесанными. Неопрятная черная борода и обвисшие усы скрывали бо́льшую часть лица, и лишь пронзительный взгляд фиалково-синих глаз сейчас выдавал в нем баронского сына. Пленник покорно шагал вперед, плечи его были безвольно опущены, а руки, стянутые тонким шнуром на запястьях, выгнуты за спину.

– Роланд? – Изменившийся в лице и мгновенно растерявший всю свою спесь Танкред сделал шаг навстречу сыну. Впрочем, барон тут же остановился – угрожающе выставленный перед ним клинок одного из стражей не позволил Огненному Змею подойти ближе. – Роланд, это ты?

Пленник молчал. За него ответил эльф, прозвучало очередное:

– Соглашайтесь, барон, и он останется жив.

Танкред протянул руку к сыну, его пальцы заметно дрожали:

– Роланд, как ты себя чувствуешь? С тобой хорошо обращались?

Пленник молчал – ни единой искорки сознания не проскочило в его потупленном взоре. Лишь сжавшиеся до болезненной белизны кулаки показали, что условленные слова сработали, запустив заложенное в гомункулуса заклятие, точно взведенную пружину в спусковом механизме.

– Соглашайтесь – и он останется жив, – в очередной раз, как заведенная шарманка, повторил свое предложение эльф. Он еще ничего не понимал.

В этот самый миг пленник неестественно дернулся всем телом, выламывая связанные за спиной руки. Шелковые веревки выдержали, но не плоть – она оказалась слабее. Стоящие рядом стражи с ужасом наблюдали, как неестественно вывернутые кисти обвисают на окровавленных ошметках кожи, а сломанные обломки костей вылазят наружу. Чудовище в человеческом теле дернулось еще раз, окончательно освобождаясь, – одна из оторванных кистей шлепнулась на пол, другая так и осталась «висеть» на запястье вместе с намертво перетянувшим ее шнуром.

Все это происходило в полной тишине – никакой боли гомункулус не испытывал, а может, просто не умел кричать. Но вот когда окровавленная кость вонзилась в горло первому из стражей, а зубы впились в шею второму, те не сумели похвастаться подобной выдержкой. Яростные крики быстро переросли в хрип – один эльф уже падал, захлебываясь бьющей из разорванных артерий кровью, другой судорожно хватал ртом воздух, прощаясь с жизнью.

Лучники не стали дожидаться команды – две стрелы, просвистев, вонзились в глаз и в сердце чудовищу. Но чтобы остановить кошмарное порождение алхимии, этого оказалось мало. Третий из стражей схватился за распоротый живот – гомункулус нанес ему страшную рану, используя обломки костей, торчащие из рук, и орудуя ими не хуже разящих клинков. Воин отлетел в сторону и теперь в ужасе стонал на полу, пытаясь собрать свои вываливающиеся наружу внутренности. Саэгран Неллике пока не вступал в схватку – он выхватил меч и теперь переводил взгляд с гомункулуса на Танкреда, не в силах определить, кто же из них представляет бо́льшую опасность.

Следующий страж оказался порасторопнее – он успел сделать выпад и вонзить меч в грудь искусственному человеку. В ответ монстр навалился на него всем телом, смяв, и они покатились по полу, опрокидывая шкафы и книги. Пыльные фолианты посыпались с полок, хороня под собой дерущихся. Эльф лишился меча, оставив его в теле врага, и теперь бессильно царапал ногтями по полу. В это время его последний товарищ отбросил в сторону лук и, выхватив кривой кинжал, набросился на чудовище сверху, принявшись полосовать им все еще шевелящиеся руки и грудь раненого монстра. В ответ гомункулус выгнул свою неожиданно длинную шею и в свою очередь сомкнул зубы на горле пришедшего на помощь товарищу стража. Тот сразу обмяк и затих. Но и чудовищу не суждено было подняться – в тот самый миг широкий взмах меча снес ему голову. Ал Неллике правильно оценил слабое место врага – лишившись головы, монстр упал и перестал шевелиться.

Убедившись, что чудовище больше не представляет угрозы, саэгран обернулся туда, где должен был находиться его собеседник, барон Танкред. Само собой, возле камина уже никого не было: в воздухе оседали сверкающие огненные искры – следы сотворения магического портала. Огненный Змей ушел через пылающий камин, умело воспользовавшись возникшей неразберихой, а все произошедшее здесь явно являлось частью придуманного им плана.

* * *

Ал Неллике стоял в хорошо освещенном коридоре, свет в который проливался из высоких стрельчатых окон, бесстрастно наблюдая, как хмурые от негодования стражи выносят из Логова Змея обернутые в пурпурную ткань тела.

Все пятеро из отдавших душу Тиене эльфов были благородного происхождения, все являлись потомственными стражами. Каждый из погибших мог похвастаться родовым древом, уходящим корнями на глубину нескольких поколений, десятилетиями боевой подготовки и целой плеядой амбиций, которым уже не суждено было сбыться. Жуткий монстр, этот не-человек, порожденный враждебной магией и алхимическими реакциями, взращенный в стеклянной колбе и просуществовавший на свете не больше двух дней, оборвал древние родословные и исполненные чести жизни истинных воинов. Воинов, которых у него так немного. Здесь, в Бренхолле, всего сорок шесть стражей, едва державшихся на ногах после событий прошлой ночи. В городе – еще два десятка благородных алов и почти сотня из присланных лордом Найллё воителей. Проклятый барон во всем оказался прав: эльфы взяли город, но удерживать его Неллике было нечем. Если бы он только не отправил Альвина в Реггер с пятью десятками осей и долов! Тот замок столь же легко пал и оставался столь же беззащитным…

– Мой саэгран, никаких следов.

Старший страж склонился перед своим командиром. Это был один из так называемых Певчих Птиц, доверенное лицо ала Неллике. Перед предводителем почтительно замер невысокого роста темноволосый воин с цепким и внимательным взглядом кошачьих глаз.

– Замок слишком большой, у меня недостаточно сил, чтобы проверить все помещения.

– Так не трать свои усилия на бесполезные действия, Рилле. – Оскроклюв даже не повернул головы в сторону стража. – Вы все равно его не найдете. А если и найдете, только еще раз упустите, а у меня добавится мертвецов. Этого зверя нужно ловить по-другому. Умный охотник не выходит на медведя с копьем, если можно устроить травлю или поставить капкан.

– Я и мои воины делают все возможное, мой саэгран, – страж хмурился, прекрасно понимая всю сложность задачи.

– Все поиски Танкреда прекратить. Огненный Змей хитер, он перемещается по Бренхоллу, используя сеть тайных ходов, найди их и перекрой. Обвали, засыпь, все что угодно, лишь бы лишить его этой возможности. Переверните здесь каждый камень, проверьте все заброшенные углы, подозревайте каждую тень…

– Разрешите мне провести грани Дельтоида Маэлле-ганы[26] и обозначить исходные точки над замком. Я хочу провести ритуал.

– Действуй. Скажи Велланте, чтобы лично оказала тебе помощь. После того, как закончите с этим, – продолжил Неллике, – у Танкреда останется лишь один способ перемещаться по замку – его магия огня. Но мы закроем ему и этот путь.

– Прикажете потушить все камины и очаги в замке? – с сомнением в голосе поинтересовался страж.

– А также свечи, факелы и лучины? И отобрать огнива? Нет, конечно, это было бы слишком очевидно и глупо, учитывая, сколько баронских крыс еще осталось в Бренхолле. Пока осталось… Есть способ получше – я назвал его «Огненный Хвост Саламандры», он перенацелит заклятие туда, куда укажу я. Магию следует побеждать магией. – Остроклюв наконец обернулся и внимательно посмотрел на своего старшего стража – пришла пора расставлять силки на певчих птичек. – Сейчас, когда господин Жаворонок больше не может пропеть свою песнь, настало самое время подготовить ловушку для нашего гостеприимного хозяина. Я предупрежу тебя и остальных старших. Пока же просто исполняй то, что требуется.

Рилле молча кивнул и удалился, обгоняя скорбную процессию. Как и следовало ожидать, страж не проявил беспокойства и ничем не выдал себя. Но Неллике и не надеялся поймать предателя на примитивных уловках или неосторожных словах – он уже понял, что имеет дело с истинным мастером лицедейства. Его новый план разоблачения был проработан гораздо тоньше – сейчас, когда изменник уверен в том, что Остроклюв полностью поверил в виновность Феахе (и доказательство тому – мертвое тело стража, брошенное в грязи во дворе замка), он не станет подозревать западню там, где она будет якобы на барона Танкреда, на самом же деле – на господина Жаворонка, до сих пор себе живого и здравствующего. Круг подозреваемых значительно сузился: Феахе и Келльне мертвы, Альвин, который вне подозрений, отправлен с заданием в Реггер. Остаются Рилле, Мелле и Тарве. И, конечно же, своевольная Велланте, ее тоже нельзя полностью сбрасывать со счетов – в последнее время чародейка проявляет все больше недовольства его, Остроклюва, решениями. Это началось после того, как он заставил ее и двух ее кавенте превратиться в голубиц, отсидеть полдня в клетке, да еще и пожертвовал ведьмами, чтобы похитить Роланда Бремера. Впрочем, больше всего подозрений у саэграна вызывали первые двое стражей. Неллике улыбнулся – очень скоро он наконец получит возможность расправиться с этой изворотливой «пташкой», из-за которой сегодня погибли пятеро его воинов, а Огненный Змей ускользнул от расплаты.

Последнее из тел пронесли мимо: погребальная накидка цвета чертополоха, лицо открыто ветру и небу, лишь на глазах – повязка с изображением пурпурного цветка. Они не упокоятся в фамильных криптах – то удел умерших от болезней или доживших до конца своих дней стариков. Как и положено погибшим в бою, их тела до захода солнца сожгут на погребальном костре, и лишь безликий пепел наполнит траурные шкатулки с гравировкой в виде герба Дома на крышке. После этого печальный заркен[27] выведет красной вязью имя и род погибшего на крышке, и то, что осталось от воина, вернется к его семье, доставленное на порог Черным Арфистом[28]. Меньше всего на свете отцы и матери стражей желают получить в дар от своего лорда такой вот прощальный знак внимания и почета. Во времена Смуты подобных вещей было много, так много, что зачастую некому было их доставлять; в дремучих лесах Южного Конкра до сих пор, случается, находят в земле черные шкатулки со стершимися от времени именами. Ал Неллике знал семьи, где целые поколения не хоронили своих мужчин в криптах, зато Стену Чести, увешанную оружием и трофеями так, что некуда было воткнуть кинжал, украшал не один десяток подобных вещей. Множество раз ему доводилось видеть, как стремление к славе, власти или слепой мести на самом деле оборачивалось лишь стремлением к могиле. Его собственная семья была из таких – отец и старший брат сложили головы во время Погибельной Смуты, воюя за чужие интересы, трое других братьев погибли уже после войны, участвуя в заговорах и мятежах претендентов на трон Черного Лебедя. Но младший и последний из оставшихся в живых сыновей не собирался повторять печальный путь предков – он служил своему лорду, с виду верно и безупречно, но при этом зная, что при нем его род достигнет величия, потому что он, Неллике, сделает все, чтобы пройти этим путем и не оступиться.

– Пустите меня! Пустите меня к нему!

В коридоре послышались звуки борьбы – один из стражей, сопровождавший завернутые в пурпур тела, грубо удерживал за локти бьющуюся в его объятиях женщину. Худая и растрепанная, в белой ночной сорочке, она напоминала скорее призрака, чем существо из плоти и крови. Женщина явно была не в себе – она вырывалась и кричала что было сил:

– Пустите! Это он, я знаю! Это мой сын! Мой бедный Сеймус… Что вы с ним сделали?!

– Леди Софи, если не ошибаюсь? – услышав крики, Неллике подошел ближе и сделал знак стражу отпустить бьющуюся в истерике кузину барона.

Благодаря подробным донесениям Сегренальда эльф был прекрасно осведомлен, кто перед ним и как эта особа ненавидит Танкреда. Ничего не стоило обратить ее гнев себе на пользу – нужно было лишь чуть подыграть пребывающей в отчаянии матери.

Голос эльфа дрогнул, выражая невыносимую горечь утраты:

– Не изводите себя, миледи. Это не ваш сын. Тот, кого унесли мертвым, был моим верным соратником и хорошим другом.

Хватка стража разжалась – только что заходившаяся в истерике растрепанная и бледная женщина рывком высвободила руки, перевела дух и понемногу успокоилась. Осмысленность и понимание вернулись во взор ее карих глаз.

– О, простите меня, милорд. Я… я не знала… – Слезы вновь потекли по щекам, чужое горе, словно масло, подлитое в огонь, в тот же миг тронуло ее и без того безутешное сердце. – Это все он, да? Это все он, я знаю! Это мой демон, это его рук дело… Везде, где он появляется, кто-нибудь умирает или страдает!

– Это сделал Огненный Змей, – подтвердил Остроклюв, – гори он в бездне.

– Будь он проклят! – Глаза женщины вновь стали наполняться безумием. – За все эти смерти, за моих и ваших друзей, за несчастного Патрика, за гибель моего бедного сына… Это из-за него Сэймуса убили! Это все он! Пусть душа его останется без посмертия! Будь он про… Вы знаете, что он уже проклят, милорд? Нет? Я бы могла кое-что рассказать вам…

– Я весь к вашим услугам, любезная Софи. Поведайте мне о его тайнах – клянусь крылом Лебедя, барон своей жизнью ответит за эти смерти. – На лице эльфа отражались почти искренние забота и участие. Он приготовился слушать.

– О, это страшные тайны! – воскликнула Софи, при этом затравленно оглянувшись назад и задрожав всем телом – старую привычку бояться всего и вся не смогла изжить даже потеря сына. Сама того не осознавая, женщина перешла на шепот. – Страшные, потому что он не человек. Он – демон, ведь ни один из людского рода не смог бы совершить столько зла. Для начала вы должны узнать правду о его якобы покойном отце и нелюдимой супруге…

* * *

Крупный, размером с винный кубок, кристалл пульсировал изнутри, преломляя падающие на него солнечные лучи. Но не льющееся из окна тепло заставляло камень жить – невидимые для глаза магические нити протянулись от его граней к установленным в точно выверенных местах по всему замку собратьям, которые сейчас истекали лучами света, отдавая всю свою силу, истончались, покрывались трещинами, старели и умирали.

Зато их центральный собрат, казалось, даже прибавлял в весе, забирая полученное от остальных. Он наливался внутренней энергией, что выражалось в испускаемом им пульсирующем сиянии, он был очень горд собой, этот неодушевленный кусок породы, он искренне полагал, что получает то, чего заслуживает по праву рождения, в то время как остальные неудачники гибнут. Ему было ничуть не жаль тех, кто сейчас угасал ради того, чтобы он мог сверкать. Как были безразличны и мотивы этих уходящих в пустоту ничтожеств – лишь собственное «я», нежащееся в солнечных лучах и упивающееся текущей со всех сторон силой, имело смысл. В то же время он не забывал и об основной задаче: видеть и запоминать. Пути лучей магической энергии проходили через толщу стен, пронзали полотна и гобелены, достигали верхушек башен, выныривали из окон, проникали в самые глубокие подземелья и мрачные казематы. Они были везде и всюду одновременно – ничто в Бренхолле не могло скрыться от взора того, кто смотрел сквозь кристалл. О, это было истинное наслаждение – осознание полной власти над замком, способность увидеть все его тайны, проникнуть в каждый запретный и затерянный уголок.

Казалось бы, камни не обладают разумом и не способны испытывать чувств. Но только до тех пор, пока кто-то из смертных не обратит свое сознание внутрь камня, став на время его душой.

В тесной комнате, служившей до этого простым караульным помещением, – из всего убранства: грубо сколоченный стол, пара деревянных табуретов да стойка с оружием – сейчас находились двое. Первым из присутствующих был неподвижно сидящий за столом зеленоглазый воин, облаченный в отливающий серебром пластинчатый доспех, тонкий и невесомый, но в то же время невероятно прочный, давно ставший для него продолжением кожи. Искусная гравировка на наплечнике, выполненная в виде парящей в облаках птицы, выдавала в нем старшего стража. Помимо него в помещении присутствовала стройная эльфийка с глазами цвета летнего неба и длинными прядями иссиня-черных волос, скрепленных на затылке серебристой застежкой в виде песочных часов. Чародейка была одета в свое неизменное черное платье без каких-либо узоров и украшений. На ее лице застыло ставшее уже привычным надменное выражение, словно она одна знала нечто, недоступное пониманию остальных, и вовсе не собиралась этим делиться.

– Свет кристаллов не вечен, ал Рилле. – Волшебница подошла ближе и придвинула чистый лист, свернутый в свиток, к стражу. – Вам следует торопиться.

– Я знаю, Велланте. – В зеленых глазах промелькнуло раздражение вкупе с нечетким пониманием происходящего. Частью сознания воин был обращен в кристалл, частью – смотрел на чародейку и поддерживал разговор. И эта вторая часть вот-вот уже готовилась отправиться вслед за первой. – Времени хватит. Не отвлекайте меня.

– Бери перо и рисуй, – велела эльфийка. – Немедленно. Или останешься внутри него навсегда, а я еще долго буду проводить опыты над твоим лишившимся души телом.

Перо жалобно скрипнуло в яростно сжавших его пальцах – страж подчинился, осознавая, что ведьма права и к тому же легко может привести в исполнение свою угрозу. Первые штрихи чертежа легли на бумагу – в них уже можно было узнать контуры окружающих замок стен, следом стали появляться очертания башен, внутреннего двора, сооружений, пристроек, подвалов. Еще немного – и добавился объем, одни этажи сменялись другими, подземелья уходили вниз, лестницы и смотровые площадки устремлялись вверх, обозначались пустоты каменной кладки и тщательно укрытые двери: все это непостижимым образом умещалось на тонко расчерченном листе, соединяясь в подробнейший план замка Бренхолл со всеми его тайнами, переходами и секретными комнатами.

…Женщина стояла у единственного окна своей башни и, спрятавшись за шторой, смотрела вниз, во внутренний двор замка. Время едва перевалило за полдень, но солнца совсем не было видно – за окном было пасмурно, и накрапывал мелкий дождь. Над стенами и шпилями башен вот уже больше часа кружила маленькая синяя птичка с острыми ласточкиными крыльями, а внизу, прямо в луже, без движения лежал мертвец, уперев свой неживой взгляд в ее окно. Из груди убитого торчала черная рукоять кинжала.

Больше внизу ничего не было видно: ни мельтешащих слуг, ни обычно бряцающих оружием солдат, ни спешащих куда-то по своим делам родственников. Что-то случилось минувшей ночью – она чувствовала, что произошло что-то плохое, но что именно, не могла понять. Лишь изредка до нее долетали крики, но кто кричал и почему, она не знала, лишь зажимала руками уши, чтобы не слышать. Чтобы не думать. Потому что ей было страшно. Причем боялась она не того, что творится за окном, а саму себя.

Вот уже десять дней прошло с тех пор, как он запер ее здесь после того самого ужина, когда принесли весть: ее сын вернулся в Теал. Она не могла выйти: окованную железом дверь, закрытую на наружный засов, не откроешь при помощи сбитых в кровь пальцев и обломанных ногтей. Кричать бесполезно – стены в башне, видимо, закляты так, чтобы никто ее не услышал. Даже через окно… Ее тюремщик оставил ей возможность смотреть из своей тюрьмы, но никто другой снаружи никогда не увидит ее лица за стеклом – почему-то она это знала. Как и то, что она больше не отражается в зеркале, – в любом случае отражаться больше уже было не в чем: разбитые осколки разлетелись по всей комнате и теперь больно резали ноги при ходьбе. Но она их будто не замечала – кровь из ран текла неохотно, а царапины быстро затягивались. Она ушла за грань и больше не желала видеть зеркал – как и они ее.

Ключ повернулся в замке, тяжелый засов, скрипнув, отъехал в сторону – она обернулась с надежной и страхом. С надеждой – что сможет наконец выйти отсюда. Со страхом – что придет он и заставит ее покинуть башню. Эти противоречивые чувства столкнулись в ее сознании и разбились вдребезги – ей больше нечего было желать, некуда идти…

– Отлично выглядишь, дорогая.

Огненный Змей перешагнул порог комнаты.

Баронесса не ответила: все так же стояла у окна и глядела на него пустыми глазами.

– Я смотрю, твое любимое зеркало разбилось, – отметив усыпанный осколками пол, усмехнулся Танкред. Его ничуть не задело молчание жены. – Знаешь, я даже рад. У меня будет прекрасный повод подарить тебе новое.

– Я разобью и его тоже, – ее голос дрожал.

– Что ж, придется заказать такое, которое не бьется. – Злая насмешка не покидала поджатых губ Змея. – Как видишь, я готов на все ради любви к тебе.

– Ты… ты… ты чудовище. – Сесилия закрыла лицо руками, плечи ее мелко подрагивали. – Ты же не можешь любить. Без сердца не любят. Зачем ты меня мучаешь?

– Помнишь, что ты говорила на алтаре Меча и Розы? – прищурился Танкред. – «Покуда не позовут одного из нас из-за Края»? Можешь поверить – не позовут, уж об этом я позаботился. Ты будешь со мной до самого конца, а маги, как ты знаешь, живут очень долго. Только представь: у нас с тобой впереди целая вечность любви – это так романтично, как в старой балладе…

– Чудовище! Чудовище! Чудовище… – Баронессе хотелось плакать, но глаза оставались сухими, хоть грудь и сотрясали рыдания. – Ты даже слезы, эту жалкую соленую воду, у меня отнял, даже этого я лишилась…

– Тем лучше. Мне хватает рыданий этой истерички Софи, – безжалостно ответил Змей. – Харнет! Иди сюда, да поскорее! Нужно все здесь подготовить.

Верный слуга тут же вошел, затащив в комнату громыхающий деревянный сундук, окованный металлом, и принеся с собой резкий запах лука и чеснока – судя по всему, все это время он стоял за дверью и отлично слышал их разговор. И Танкреда это обстоятельство ничуть не заботило.

Сесилия в ярости сжала кулаки, уставившись на старика: еще один мерзавец – свидетель ее отчаяния, унижения и позора. Когда-нибудь она убьет его, перережет худую глотку и выпустит оттуда всю кровь. Кровь… Да, ей уже хотелось крови, пусть она и боялась себе в этом признаться.

Старый слуга поставил сундук напротив двери и откинул тяжелую крышку. Внутри было много разного вида металлических деталей и замысловатых механизмов. Среди прочего проглядывала тетива тяжелого арбалета и несколько связок каленых болтов.

– Устанавливать здесь будем, хозяин? – проскрипел слуга.

– Да, именно здесь.

– Что все это значит, Тан? – Баронесса перевела затравленный взгляд на мужа. – Что ты задумал?

– Дорогая, пару дней тебе придется потерпеть общество Харнета, – словно ничего такого не происходит, пояснил Танкред. – Ты совсем не заметишь его присутствия. Он будет спать здесь, на полу, подле двери. Он будет охранять твой сон…

– Охранять?! Ах ты… – Сесилия более не могла терпеть подобное отношение, она кинулась на мужа с кулаками, но Танкред грубо остановил ее, схватив за локоть, после чего влепил пощечину, да так, что жена отлетела в сторону и, прислонившись спиной к стене, бессильно заскулила, точно побитый пес.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, Сесил, – в голосе мужа не было и тени участия. – Только вздумай ослушаться меня, и заточение в башне покажется тебе сказкой по сравнению с тем, что я могу для тебя устроить.

Женщина продолжала жалобно стонать, держась за щеку, – боли она почти не чувствовала, но обида на мужа и горечь от пережитого захватили ее целиком. Харнет деловито доставал инструменты и детали из сундука, совсем не обращая на баронессу внимания.

– На этом, к сожалению, я вынужден тебя оставить. – Танкред направился к двери и закрыл за собой дверь. Послышался скрежет задвигаемого засова.

Барон спустился на восемь ступенек и прошел сквозь стену. Нет, он не был призраком, чтобы проделывать подобные трюки взаправду, – мнимая кирпичная кладка была всего лишь искусной иллюзией, призванной до поры скрывать проход в башню от любопытных эльфийских глаз. Оказавшись в небольшом узком коридоре, Танкред направился к противоположному его концу и остановился у стены, за которой должна была проходить Ветровая галерея. Барон нажал на слегка выступающий из серой кладки камень. Послышался щелчок, но проход и не подумал открыться – впервые за много лет механизм тайной двери дал сбой, причем в тот момент, когда замок захвачен врагом. Танкред еще несколько раз наградил ударами кулака не желающий выполнять свою роль камень – с тем же результатом. Огненному Змею оставалось лишь помянуть недобрым словом Бансрота – не иначе, это было его рук дело…

…Чтобы войти, пришлось переступить через тело, почерневший и обезображенный женский труп с почти полностью выгоревшей одеждой. Еще одна необходимая жертва на пути к цели, еще одна потеря, о которой не нужно сожалеть, ведь не сожалеет же лучник, отправив в полет одну из своих стрел. Порой достичь результата важнее, чем сохранить чью-то жизнь, и каждый раз, когда перед Неллике вставал подобный выбор, он не раздумывал. Дверь в камеру нужно было открыть быстро, и этот выигрыш времени стоил одной из кавенте жизни. Конечно, не само время убило повелевавшую им чародейку – причиной гибели послужила магическая ловушка Огненного Змея, но такова была заплаченная цена. Пожертвовать малым, чтобы достигнуть большего, – вот один из базовых принципов стратегии, и тот, кто не понимает простейших истин, никогда не поведет в бой армии и не сможет побеждать в битвах.

В камере пахло тленом и сыростью. И еще здесь жил… Голод. Резкий, чуть приторный запах гниющей плоти смешивался с гарью от трупа, лежавшего на пороге. Впрочем, здешний узник выглядел ничуть не лучше почерневшей покойницы: обвисшая кожа, впалые мышцы, грива спутанных черных волос и безумный взгляд горящих янтарем глаз. Он был бледен, облачен в обрывки старой одежды и отвратителен настолько, насколько только отвратительной может быть нежить.

– Приветствую тебя, Сэмюель.

Неллике придирчиво осматривал прислонившегося к стене спиной, почти лежащего на полу пленника – жалкое подобие того, кого в Конкре называли киерве, что значит «про́клятый». В подобном состоянии, доведенных до крайней степени истощения и злобы, он их еще не видел. Из одного только милосердия, страха или брезгливости ему следовало убить это создание тут же, на месте. Но жалость давно позабыла путь к сердцу Остроклюва, страха перед живым мертвецом он не испытывал, а что до брезгливости – саэграну приходилось марать руки и худшим. Насколько Неллике помнил, прежде ни один благородный Дом не опускался до того, чтобы использовать голод киерве в своих целях или даже просто говорить с ними, – считалось, что это навлечет проклятие не-жизни на весь твой род. Что ж, он, Остроклюв, в отличие от остальных, был свободен от глупых предрассудков.

– Кто ты? – прошипел узник.

– Можешь называть меня Остроклювом. Встань, и мы поговорим.

– Аааа, еще один мучитель. – Вампир с трудом повернул голову и медленно поднял наполненные звериным голодом глаза на эльфа. – Пришел насмехаться надо мной? Встать мне не легче, чем вонзить в тебя зубы, тварь. Может быть, Танкред прислал тебя изувечить мой разум? Или извратить душу? Он способен на такое. Палач…

– Ваш сын больше не причинит вам зла, барон.

Взгляд саэграна скользил по высохшим мышцам чудовища, по тонким белесым нитям вен, в которых давно уже не осталось ни капли крови, по бессильно опавшим рукам и посиневшим от неподвижности пальцам.

– Тарве!

Окликнутый старший страж тут же вошел следом, громко стуча по камням подземелья латными сапогами. Прибывший эльф был облачен в полный доспех без единой видимой щели, весь расписанный замысловатой вязью узоров; длинный меч с рукоятью в виде распростершего крылья коршуна покоился в ножнах на поясе. Шлем с глухим забралом воин держал у локтя. Он был хмур, хоть и довольно красив: серебристые волосы со слегка вьющимися прядями свободно стекали на плечи; в больших и немного раскосых голубых глазах застыли уверенность и готовность исполнить любой приказ.

– Мой саэгран. – Страж остановился, ожидая распоряжений.

– В этих камерах есть еще кто-нибудь? – поинтересовался Остроклюв. – Кажется, я слышал стоны, пока спускался сюда.

– Здесь есть еще один узник, он назвался лейтенантом Ирвином Хелсиом. Выглядит не многим лучше этого. – Страж указал на лежащего без движения Сэмюеля.

– Приведи его сюда. Или принеси, если не сможет идти. – Неллике обернулся к вампиру: – Сейчас ты встанешь, оденешься и поешь. Немного, но тебе хватит. А после сделаешь то, что я прикажу.

Эльф вскинул руку – надетое на указательный палец стальное кольцо с черным обсидианом вспыхнуло бледным сиянием и тут же погасло. Едва заметная белесая петля взметнулась в сторону вампира, охватывая его шею призрачным жгутом, – именно так, подобравшись вплотную к зверю, в древние времена эльфийские охотники из Долины Теней приручали чудовищ-эгаров. Старый барон захрипел, чувствуя, как чьи-то холодные пальцы берут его за горло и заставляют встать…

* * *

Убийца крался след в след за своей жертвой, но он не собирался лишать ее жизни. Пока. Тот, кого звали Мелле, в данный момент выполнял не слишком привычную для себя роль – он неотступно следил за тем, кто шел впереди. Молчаливый старался ступать осторожно, сливаясь с тенью и двигаясь столь же неслышно, как эта самая тень.

Тот, кто сейчас шел впереди, вел себя подозрительно – ежеминутно оглядывался и все время сворачивал в самые темные и, по возможности, обходящие места несения службы стражами коридоры. Он, которому ничего не стоило пройти мимо любого поста, зачем-то старался остаться неузнанным, словно ему было что скрывать. И Мелле уже догадывался, что именно.

Зерно измены в Совете он почувствовал очень давно. Многое шло не так, как раньше: саэгран начал скрывать от верных соратников подробности своих планов, среди его верных Певчих Птиц вдруг появились тайны и недоверие, до поры выражаемые лишь в кидаемых друг на друга исполненных подозрительности взглядах. К тому времени, когда ал Неллике высказал свои соображения об измене на последнем Совете в лесу Утгарта, Молчаливый уже и сам догадался: среди старших стражей есть предатель. Страж попытался обсудить этот вопрос с саэграном, но тот не счел нужным ему довериться – значит, подозревал в нем изменника наравне с другими.

Подозревал до недавнего времени. Прошлой ночью во время взятия города Остроклюв жестоко убил Феахе на глазах у остальных, назвав его господином Жаворонком. Мелле был удивлен – как раз именно Феахе казался ему самым маловероятным из кандидатов на эту роль. Вскоре зерна его недоверия упали на благодатную почву – несмотря на только что, казалось бы, раскрытый заговор, Неллике продолжил с настороженностью относиться к Певчим Птицам. Выразилось это в том, что все важные поручения старшие стражи теперь делали парами – словно должны были неотступно следить друг за другом. Так, он сам сегодня помогал Велланте подготовить в пиршественном зале ловушку на Огненного Змея. При том, что они с чародейкой только разместили приманку и подготовили направляющее заклятие – все прочее (оставшееся для стража тайной) сделал уже сам Остроклюв лично.

И вот теперь один из их числа зачем-то приближается к тому самому месту. Для чего, если только не попытаться расстроить планы своего саэграна и помешать схватить Танкреда Бремера? Молчаливый осторожно крался следом, чтобы лично выяснить это и очистительным ударом ножа покончить с изменой…

…Господин Жаворонок пребывал в смятении – он слишком поздно заметил слежку. Для его опыта и мастерства это было непростительной ошибкой. Хвала богине, что вообще заметил! Один из факелов на стене погас, и это совершенно случайно выдало «вторую» тень у стоявшего в нише пустого доспеха. Стараясь не подавать виду, что он что-то увидел, эльф остановился почти у самых дверей в пиршественную залу и перевел дух. Еще немного – и преследователь застал бы его, что говорится, «в местах охоты». После чего любезный ал Остроклюв не преминул бы угостить изменника чем-нибудь повкуснее того кинжала, от которого умер несчастный Феахе. Феахе, которого он, Жаворонок, так удачно подставил и уже почти уверился, что сам в результате остался вне подозрений. Выходит, выводы были сделаны неверно или же слишком поспешно, что часто одно и то же. И он почти поплатился за свою ошибку.

Ничего, еще есть время. Кто предупрежден, тот спускает тетиву первым. Совсем не обязательно делать то, что от тебя ждут. Эльф остановился возле дверей и оглянулся. Преследователь, как и следовало ожидать, тут же затаился. Профессионал – что и говорить, спрятался так, что не выдаст себя ничем. Когда бы не тот погасший факел…

Господин Жаворонок нарочито громко хлопнул дверью в зал, а сам, действуя быстро, но в то же время бесшумно, бросился в боковое ответвление коридора, где осторожно (чтобы, не приведи Тиена, не заскрипели!) раскрыл ставни и, словно и в самом деле был птицей, а не эльфом, перемахнул через подоконник в окно. Еще миг – и шпион повис на карнизе третьего этажа, цепляясь руками за каменных змеев окантовки. Ему предстояло провести здесь немало времени, покуда все не уляжется…

…В зале бессильно трещал камин, не в силах разогнать обитающий здесь холод. Могильной мерзлотой веяло не столько с улицы, сколько от двух фигур, застывших над мертвым телом, нелепо раскинувшим руки напротив распахнутого окна. Осенний ветер гулял меж ножек столов и стульев, путался среди свечных огарков, шелестел залетевшими с улицы пожухлыми желто-коричневыми листьями, небрежно перетаскивая их по полированным плитам холодного пола. Уныние и увядание царили повсюду – неудивительно, ведь мрачный Анку только что побывал здесь и теперь гнал свою скрипучую телегу в иные края.

– Лучшего ты и не заслуживал. – Саэгран угрюмо разглядывал то, что осталось от его старшего стража. Молчаливый выглядел неважно: скрючившийся и бледный, словно в его теле не осталось ни единой кровинки, – неудивительно, учитывая голод «выпившего» его вампира. – Значит, это был ты. Что ж, надо признать, немногословность легко позволяет скрывать тайные замыслы. И все-таки жаль. Жаль, что я не услышал твою предсмертную песню, мой разлюбезный Жаворонок.

Неллике обернулся. Сэмюель стоял рядом – к нему уже вернулись и силы, и внешняя красота, и холодный ум, присущие не испытывающим долгого голода вампирам. Сейчас он походил на человека лет тридцати с благородными чертами лица и довольно приятной для глаза внешностью. Морщины разгладились, цвет глаз сменился с желто-янтарного на обычный карий. Лишь отливающая неестественной бледностью кожа выдавала в нем пьющего кровь монстра – этот отличительный признак пройдет еще не скоро.

– Как он умер? – поинтересовался Остроклюв.

– Он был наготове и ожидал нападения, – скривил испачканные в чужой крови губы вампир – нужно сказать, зрелище было не из приятных. – Но чтобы справиться со мной, мало ударить ножом в сердце. Думаю, он до последнего не понимал, с кем сражается. А когда понял, я уже вонзил зубы в его сломанную шею. И пил, пил, не в силах остановиться. Это такое наслаждение – утолить голод впервые за столько лет…

– Избавь меня от описания своих низших потребностей, – нахмурился эльф. – На этот раз с предателем покончено. Он так и не понял, что не было никаких «Хвостов Саламандры», и вся эта ловушка – лишь для него одного.

– Значит, мой средний сын здесь не появится? – В глазах вампира промелькнуло разочарование.

– Не терпится заключить его в объятия? – Остроклюв усмехнулся.

– Не терпится. Верно… – хрипло и как-то обреченно тихо, словно только что проглотил склянку смертельного яда, произнес Сэмюель Бремер. – Выдерживая невыносимые муки и будучи не в силах лишить себя жизни все эти годы, я мечтал лишь об одном – убить его. Каждое утро, засыпая, я в мыслях вонзал клыки в его кожу. За столько лет мои жажда и ненависть слились воедино – я никогда не насыщусь, пока не уничтожу это свое порождение. Он – моя кара за грехи, он – мое проклятие, он – нескончаемый лютый голод моей души и совести, и только избавившись от него, я стану свободен.

– Свободен? – усмехнулся эльф. – Вообще-то довольно странно слышать от киерве про такие вещи, как совесть или душа.

– Не веришь в про́клятую совесть и про́клятую душу, эльф? Не веришь, что свобода для меня – вовсе не вседозволенность и не низменная возможность пить чью-то кровь и разрывать плоть? – Вампир казался абсолютно равнодушным, но эльф прочел все едва уловимые признаки презрения. – Я не боюсь смерти. Прикончи меня – и я не стану сопротивляться: не-жизнь давно опротивела мне, и никакие жертвы, никакая кровь не вернут былого. Позволь мне лишь утолить мой единственный, истинный голод. Один лишь раз.

– Убей его. – Неллике взялся за кольцо и повернул его камнем внутрь. Магия черного обсидиана разжала хватку. Впрочем, заклятие не было снято окончательно – Остроклюв оставил себе возможность вернуть власть над опасным пленником, но вампиру об этом знать было не обязательно. Пусть верит, что удавку убрали с шеи. – Иди. Я отпускаю тебя, барон Сэмюель. Твой враг все еще прячется в этом замке. Твоем замке.

Старший из Бремеров запрокинул голову и пронзительно закричал…

…Лестница в подземелье дозорной башни Бренхолла всякий раз вызывала у барона Танкреда раздражение и приступы злости, и все же за те десятилетия, что он спускался сюда, Огненный Змей так ни разу и не отдал приказ заменить ступени на более широкие, уменьшить крутизну спуска или, например, подновить расшатанные перила. А все потому, что эта самая лестница была такой же частью его родового замка, как рука является частью вашего тела. Вы же не прикажете отрубить себе руку и прирастить другую? Так и барон Бремер не собирался менять то, что окружало его с самого детства, то, что сделало его тем, кто он есть. Эта самая лестница была частью несгибаемого духа Бренхолла, частью фамильного гнезда Василисков, что неизменно обращало сердца своих выкормышей в камень. Все Бремеры по мужской линии были такими: упорными, беспринципными, жестокими. Из поколения в поколение они вырастали похожими друг на друга, и порядок вещей не собирался меняться – что там какая-то лестница…

Барон вновь зацепился подолом мантии об очередную завитушку перил, но ни единого слова проклятия на этот раз не сорвалось с его губ. Сейчас он не мог позволить себе шуметь – там, внизу, должна была караулить эльфийская стража, ведь ал Неллике не мог оставить пленников барона без присмотра. Но вот на то, что Огненный Змей сам заглянет сюда, он вряд ли всерьез рассчитывал, и барон решил с лихвой воспользоваться предоставленной возможностью. У Танкреда оставалось еще одно незаконченное дело здесь, в замке, – пришла пора воздать его врагам по заслугам. Нужно было лишь кое-кого спустить с цепи. И тогда грядущая ночь покажется эльфам весьма… забавной…

– Ай ние ди торве! Айниэнн! – раздался вскрик на эльфийском, но Танкред не понял, что он значит.

Лестница закончилась, и в отблеске чадящих факелов показался один из них: высокий и бледнокожий, с безупречно красивым, вытянутым, без единой морщинки лицом. Эльф выхватил из висящих за спиной ножен меч и уверенным движением выставил перед собой каплевидный щит. Танкред лишь усмехнулся, сплетая в руках огненный шар, – чего стоит все это мастерство боя, когда магическое пламя выжигает глаза, опаляет волосы и выплавляет душу из тела? Огню не важно, кто перед ним: простой крестьянин или же древний воитель из самого Конкра. Всего лишь пара ничего не значащих для простого смертного слов, всего лишь один незначительный, с виду небрежный жест…

С сухим треском шар сорвался в полет; за ним тянулась тонкая пламенная нить, конец которой был зажат меж пальцев Танкреда. Эльф успел прикрыться щитом, но огненный сгусток оказался далеко не так прост – вместо того чтобы разорваться, ударившись о выставленный на пути металл, он неожиданно взмыл в воздух и тут же рухнул вниз, ударив в не защищенное забралом лицо. Безжалостный маг превосходно управлялся с клубком огненных нитей. Страж повалился мертвым, а Танкред резко потянул клубок за нить к себе. Шар сматывался, крутясь вокруг собственной оси, пока не оказался в руках волшебника.

На помощь погибшему из глубины коридора бежали еще двое охранников. Танкред, изогнувшись всем телом, резко вышвырнул из рук клубок вперед. При этом он развел руки в стороны, и теперь каждый его палец обвивала петля, от которой тянулась горящая нить. Клубок полностью раскрутился, не долетев до врагов всего несколько футов, и пылающая сфера превратилась в столь же угрожающую огненную сеть. Этот жуткий невод, плавящий сам воздух, опустился на так ничего и не понявших стражей. Эльфы еще поднимали в замахе мечи, будто не замечая, как воспламеняется одежда, как обугливается их кожа, а сталь доспехов раскаляется, впечатываясь в плоть.

– Dormire Flamos![29] – завершил свое заклятие Танкред, и сеть тут же распалась.

Оба воина превратились в горящие факелы – теперь на них пылало все: кожа, мышцы, кости, одежда, доспехи. Подобную боль ощущают лишь те, кого облили кипящей смолой или опустили в котел разъедающих плоть алхимических зелий. Через несколько мгновений все уже было кончено – лишь две горсти пепла и груды почерневшего от копоти железа остались дымиться на полу. В воздух поднялась такая туча гари, что стало нечем дышать, но барон лишь слегка поморщился от отвращения – подобные вещи его не слишком-то беспокоили, ведь, как говорил мэтр Шалор, декан Школы Магии Огня в Элагоне: «А гарь? Гарь, как и всегда, в нашем ремесле выпадает в осадок…»

Танкред перешагнул через то, что осталось от мертвецов, и как ни в чем не бывало направился к своей цели. Конечно же, он пришел сюда не за тем, чтобы забрать жизни троих врагов. Возможно, он и мог бы в одиночку очистить Бренхолл от большей части захватчиков, но, во-первых, барон не собирался сам делать всю грязную и утомительную работу, а во-вторых, подобное не произвело бы нужного ему эффекта. Огненному Змею необходимо было не просто освободить свой замок, он намеревался сделать это так, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнений в том, как Танкред Бремер расправляется с тем, кто является в его дом незваным. Для этого победа должна была быть полной, безупречной и, что самое главное, зрелищной. И следующий его шаг просто обязан был приблизить подобный итог.

– Carpere, – произнес маг, оказавшись перед нужной дверью. – Carpere Clave.

Ничего не произошло. Все еще не до конца понимая, барон толкнул дверь. Та оказалась незаперта и послушно открылась.

– Сэмюель? – Огненный Змей быстро сплел в руках светящийся шар. Осознание совершенной ошибки пришло слишком поздно. Камера была пуста.

– Кого-то потерял там, сынок? – раздался сзади зловещий шепот. Огонек в руках у мага дрогнул и тотчас же погас, словно кто-то задул свечу. – Может, одну из тех деревянных кукол, которых я подарил тебе на десятилетие?

– Разве забудешь их надменные профили, расшитые гербами камзолы и пышные платья? – несколько помедлив, отозвался Танкред. Несмотря на потрясение, маг не торопился без подготовки вступать в бой и плести паутину заклятий – если кто-то задает вопрос, он вряд ли собирается напасть до того, как получит ответ. – Там были они все – лорды и леди Ронстрада.

– И даже его гортенское величество, старая вдовствующая королева и принцы… – с готовностью продолжил за него голос.

– Помню, там еще была небольшая плаха и палаческий тесак – в самый раз, чтобы показать ребенку, чего стоит человеческая жизнь, не так ли, отец? – Огненный Змей обернулся – бледная фигура вампира стояла всего в двух шагах.

Помня о молниеносности реакций подобных тварей, положение Танкреда было, мягко говоря, незавидным. Магия хоть и могущественный инструмент, но все-таки инструмент – его еще нужно успеть пустить в ход.

– Что тебе больше нравилось: рубить им ноги, руки или головы? – Старый барон усмехался – ему явно доставлял удовольствие этот разговор.

– Головы. Они так смешно скатывались вниз. А после Харнет легко заменял штыри и прикручивал их обратно.

– Хе-хе. Весь в папочку. – Губы Сэмюеля расплылись в обманчиво-добродушной улыбке. – Помнится, ты еще таскал вареную свеклу с кухни – думал, что я не узнаю.

– Нужно же мне было как-то изобразить кровь. Проткнуть шилом щенка я додумался лишь через месяц.

– Да уж, что говорится, те же мерзости, но погуще. Только не говори мне, что это я тебя таким сделал, – оскалился вампир.

– Почему же? – казалось, Танкред искренне удивился.

– Я всегда давал тебе выбор, – возразил отец, – а выбирал ты сам. Как с этой плахой. Ты мог бы рубить лишь ноги. Или не рубить вовсе.

– Пытаешься оправдаться? – презрительно бросил Танкред. – Хотя… Это даже звучит слишком нелепо, чтобы быть правдой.

– Отцу всегда тяжело убивать своего сына. Даже такого, каким стал ты.

– Так чего же ты медлишь, Сэмюель? – вскинулся Огненный Змей. – Ждешь, что я брошусь к тебе в объятия, разрыдаюсь и все прощу? Забуду, как ты ко мне относился? Как ты «творил» меня, словно лепил себе гомункулуса из куска податливой глины? Как годами воспитывал во мне ненависть к трону и готовил к тому покушению? Или, может, ты полагаешь, что я не вспомню, как ты бросил меня в Истаре, не оставив выхода? Ты не учел только одного: что твое «орудие мести» выросло и поумнело и что ему удастся договориться с молодым вором по имени Рейне Анекто, чтобы сорвать твои планы.

– Если клинок не рубит, его перековывают!!! – взревел вампир, набрасываясь на сына.

Танкред едва успел увернуться, прошептав давно подготовленные слова заклятия. Яркая вспышка озарила тьму коридора, полыхнули и окутались дымом факелы на стенах. Но вампир даже не зажмурился, его руки уже смыкались на горле жертвы – тянуть с расправой он больше не собирался.

– Аааарх! – захрипел Огненный Змей, из последних сил напрягая связки. – Flamos! Хррр… Recipea mea![30]

Вампир взревел от ярости – уже пойманное тело в его руках вдруг осыпалось пеплом. Ярко пылал белым светом ближайший факел, позволивший магу огня вырваться из смертельных объятий…

…Исчезнув в первый миг, во второй барон появился в совсем недавно покинутом им караульном помещении, где сквозняк раздувал останки стражей. Он прекрасно слышал разлетевшееся по подземелью рычание обманутой твари, Сэмюеля. Но встретить вампира как подобает маг в данный момент не мог – сотворение даже самых простых заклинаний в подобной спешке выматывает не хуже, чем магия высшего порядка, а формула огненного портала никогда не считалась элементарной. К слову, в прежние времена в Элагонской Школе ее преподавали лишь на седьмом курсе, наравне с общей теорией магического Кольца.

Волшебник перевел дух и тут же начал готовить новый переход. На этот раз подальше – перенестись в Логово Змея показалось ему хорошей идеей. Произносимые слова и жесты сплетались в единое целое, душа привычно ухватилась за пляшущее на факеле пламя. Разум не оставался в стороне – он указывал направление, негаснущую точку посреди тьмы неизвестности. Барон все же успел закончить заклинание – в тот самый миг, когда вампир вынырнул из коридора. Чудовищу вновь досталась лишь медленно опадающая горстка пепла…

…Бежать! Ему нужно было бежать прочь из Бренхолла, причем немедленно! Танкред поспешно обшаривал ящики стола, собирая в дорожную сумку все самое необходимое: важные документы, расписки, фамильную печать в виде свернувшегося кольцом Змея. Несколько тщательно отобранных книг с полок тоже нашли себе место внутри – нет ничего ценнее знаний, тем более для практикующего мага. Закрыв сумку, барон перебросил ее через плечо и подошел к стене. Привычно провел рукой вдоль тканого панно. Ничего. Тайная панель и не подумала отъехать в сторону. Поминать Бансрота уже было поздно – за окном раздалось хлопанье крыльев гигантской летучей мыши.

Еще мгновение – и свернувшееся в клубок черное тело влетело в окно, разнеся вдребезги стекла и выбив обе рамы: и наружную, и внутреннюю.

Влетевший монстр на глазах преображался: огромные перепончатые крылья, с которыми было не развернуться в комнате, втягивались в спину, из туловища создания рвались наружу покрытые сиреневым мехом руки, голова вытягивалась, становясь все больше похожей на человеческую. Еще немного – и вампир обретет свое привычное тело.

Танкред не стал дожидаться, пока чудовище снова получит возможность атаковать. Если подземный ход заперт, придется опять уходить через огонь, вернее, через пылающие жаром угли, что еще остались в не так давно погасшем камине, – предстояло совершить перемещение в третий раз.

Это было уже, по меньшей мере, больно – руки мага и так покраснели, словно только что побывали в обжигающе горячей воде. На сей раз последствия будут еще тяжелее – долго он так, прыгая от огня к огню, не протянет – скорее сожжет себя самого. Следовало подыскать место подальше, ведь следующий переход может обернуться не только пыткой, но и кое-чем похуже. Огненный Змей закрыл глаза, сосредоточиваясь, – холодный разум услужливо подсказывал, что у него еще несколько секунд в запасе, пока вампир завершает трансформу. Сознание мгновенно погрузилось во тьму, и там, посреди этой кромешной мглы, сверкали желтые искры. Их было множество, ярких и не очень огней в ночи, ведь над городом и замком уже сгустились сумерки, и многие люди в этот самый миг зажигали свечи, скрипели огнивом над пропитанными маслом фитилями уличных фонарей, растапливали камины и очаги. Какие-то из огней были едва заметны, какие-то пылали во много раз ярче, одни находились совсем близко, другие чуть трепетали где-то почти за горизонтом. Танкред мысленно потянулся к самому дальнему из тех, до которого мог долететь его магический взор. Стоило ему уцепиться взглядом за далекую мерцающую искру, как тело волшебника разорвалось от боли, – всего одно мгновение, но немного найдется тех, кто согласен даже на миг ощутить себя горящим на ведьмином костре, заботливо сложенном братьями-иерофантами.

А в покинутом кабинете уже изготовившийся к прыжку вампир в очередной раз завыл от злобы – добыча опять ускользнула. Но в карих глазах чудовища пылала та самая искра, за которую ухватился чародей, – вампир прочно держал след, и обреченной жертве от него было не скрыться. Сэмюель прыгнул в окно, падая и на лету меняя облик…

…Танкред выпал на мощенную брусчаткой улицу из масляного фонаря. Падение с семи футов и обожженная кожа… Все масло мигом выгорело, и фитиль погас. Маг еле поднялся на ноги и, ковыляя, побежал к следующему столбу. Закрыв глаза, он протянул руку, и вырвавшаяся из фонаря струя пламени поглотила его. Фонарь погас…

…Много их сидело у костра. Мужчины разных лет: и гвоздари, и музыканты. Были здесь и женщины, и совсем малые дети, и старухи, которые, как говорят у народа дороги, «видят лишь левым ухом, а слышат лишь правым глазом». Ар-ка готовили свое традиционное блюдо – острую сасу, при этом старики, как обычно, рассказывали молодым истории из прошлого, граничащие со сказками, но, несомненно, имевшие место в действительности. Вокруг чернели огромные силуэты фургонов. Распряженные кони стояли за небольшой, возведенной на скорую руку оградой.

Вдруг один из костров вспыхнул так ярко и неожиданно, что сидевшие кругом разлетелись в стороны, падая на спины и обливаясь горячей похлебкой. Из костра появился высокий человек с длинными, черными, как уголь, волосами и в красной мантии с обгоревшим подолом. Костер за его спиной мгновенно погас – весь источник пламени в нем был иссушен до самого дна.

– Танкред Бремер? – удивленно проговорил какой-то старик-цыган – он повидал за свою жизнь много странного и необычного и сейчас первым пришел в себя.

Лицо Танкреда было искажено и застыло в чудовищной гримасе, будто глиняная маска, обожженная в печи. Рот был широко раскрыт, глаза зажмурены.

– Nos Feratum, – только и прохрипел Огненный Змей, после чего совершил невероятный, нечеловеческий прыжок и влетел в ближайший костер.

Маг вскрикнул и исчез. Костер погас.

– Не живой! – закричал старик – расторопность его сделала бы честь блохе, которую пытаются объездить. – Враг нашего народа! Сыны ар-ка, осину! Колья! Арбале…

Танкред уже не слышал призыва старого цыгана…

…Семейство Коллинов собралось в полном составе после тяжелого дня. Старики сидели в креслах-качалках. Дед Грыз, как всегда, вполголоса похвалялся своими былыми достижениями на поприще отделки и продажи кожи, его старая супруга Вигнетт что-то ворчала себе под нос и будто бы подремывала, укутавшись в плед. Дженни варила куриный суп, помешивая ложкой варево и время от времени пробуя, не много ли соли она плюхнула в котел. Ронни, член гильдии кожевенников, сидел за столом и вырезал ножом из небольшого куска дерева фигурку гоблина. Подчас он подносил свою поделку к огоньку свечи, чтобы лучше разглядеть детали. Вот показался длинный нос: ничего – сойдет, а вот оскал нужно подправить – не злобный больно, а какой-то улыбчивый… Дети уже спали. Два пухлых младенца, мальчик и девочка, затерялись среди простыней в двух резных колыбелях.

Дженни вдруг негромко ойкнула и отдернула руку от котла. Она тут же засунула палец в рот и негромко застонала…

– Обожглась, милая? Осторо…

Не успел Ронни договорить, как пламя в камине заревело и вспыхнуло так ярко, будто в доме разорвалось маленькое солнце. Супруга Ронни отлетела в сторону. Дети закричали, проснувшись. Кожевенник не успел даже из-за стола подняться.

Все увидели высокую фигуру. Появившийся из ниоткуда Танкред Бремер с душераздирающим криком прыгнул в сторону свечи, вскинув вперед руки и будто ныряя в воду. Огонек на фитиле, который всего мгновение назад был крошечным, не больше одного дюйма в длину, превратился в огромный пламенный язык, который и слизнул незваного гостя. Огненный Змей исчез, и в доме стало темно.

В ту ночь многим в Теале являлся господин барон, но никто так и не понял, что происходит…

…Крик. Ничего кругом не разобрать, только огонь… огонь… огонь… Новый крик. Боль. Он уже не человек – он фитиль свечи. Боль… Со всех сторон разливается желтый, и багровый, и коричневый, и алый, и тыквенный – все оттенки огненного… Комната, построенная из пламени, дом, сплетенный из огня. У него больше не было лица, не было тела. Дыхание вырывалось наружу вместе с кровью и слюной, которые походили на подожженное масло. Крик… Боль… Он не человек – он свечной огарок… Крик… Боль…

Но постепенно, как и любое пламя, окружающее его, начало гаснуть. Вокруг стали прорисовываться очертания стен и лестниц. Вскоре последняя искра растворилась во тьме, и он смог увидеть место, где оказался…

На этот раз Огненный Змей появился на деревянном настиле возле небольшого плотно закрытого окна. Рядом раскачивался едва рассеивавший темноту масляный фонарь, свисающий на цепочке с грубо вбитого в стену железного крюка. Подле него висел другой, но уже погасший – именно он был той дверью, через которую Танкред вышел всего мгновение назад. За спиной раздавался мерный гул работающих механизмов, крутились какие-то шестерни, где-то за ставнями свистел ветер и, судя по звукам, вращались широкие громадные лопасти – все указывало на то, что он оказался на верхней площадке ветряной мельницы, под самой крышей. В этом направлении за городом могло быть только одно подобное сооружение – старушка «Осел и Зяблик», построенная уж и не упомнить когда, странно, что она до сих пор не развалилась от времени.

Неподалеку от натужно работающих жерновов можно было различить уходящую вертикально вниз деревянную лестницу. Бросив в ее сторону усталый взгляд, волшебник без сил опустился на пол, прислонившись к выложенной кирпичом стене, – сил на то, чтобы просто спуститься вниз, у него не осталось.

Второй фонарь в последний раз пшикнул в темноте и погас. Сквозь невыносимую боль Танкред невесело усмехнулся – что ж, могло быть и хуже. Перемещение собственного тела в пространстве – это всегда риск: можно, к примеру, угодить в яму с кольями; или тот же огонь может погаснуть на пару секунд раньше, во время самого перехода. При подобном исходе маг и вовсе мог сгинуть, красиво рассыпавшись пеплом над своим любимым Теалом. Вот бы ал Остроклюв удивился…

Все тело волшебника резала жуткая боль, кожу покрывали ожоги, начинавшие вспучиваться красными волдырями и кое-где переходящие в проплавленные до костей раны. Воззвав к своему искусству волшебства, чародей угомонил боль, этого зверя, который рвал его на части, после чего выборочно залечил самые сильные раны, один за другим вскрывая жуткие волдыри и ликвидируя последствия ожогов, – через четверть часа он чувствовал себя уже вполне сносно, а окончательно заняться собственным исцелением можно было и позже.

Кряхтя и покачиваясь от усталости, барон поднялся и подошел к окну. Распахнув ставни, он впустил внутрь мельницы вечернюю прохладу и влажную осень. Где-то внизу пронзительно скрипели жернова, перемалывая зерно в муку. Должно быть, скоро сюда придет мельник, чтобы остановить их работу на ночь и погасить огни. Но это обстоятельство волновало Огненного Змея меньше всего – гораздо хуже было то, что вот-вот здесь должен был появиться не только отвечающий за мельницу человек, но и тот, от кого барон бежал, точно трусливая птица, из Бренхолла. И встретить его пока было нечем. Впрочем, как там называется мельница? «Осел и Зяблик»? Весьма забавное сравнение. Что ж, птица уже есть – осталось дождаться осла. Время у него еще было…

* * *

Саэгран Неллике стоял на крепостной стене замка и всматривался в темнеющую даль. В эти обманчиво спокойные минуты обычно хладнокровному и уверенному в себе предводителю чувствовалась неясная угроза. Завоеванный город, лежащий перед ним, такой тихий и кажущийся столь беззащитным, затаился. Эльф не верил в его лживую покорность, не верил даже в сотканное им самим покрывало страха. Слишком многое уже прошло не так, как предполагалось, и он не мог допустить, чтобы весь его тщательно выверенный план обрушился в бездну этой ночью. Неллике нужно было продержаться совсем немного – уже завтра пруд в центре города полностью затянет черная пленка, и саэгран Пурпурный Парус сумеет провести сюда подкрепления из Хоэра. Весть, посланная им лорду Найллё при помощи магии чародейки, и полученный от него накануне ответ не оставляли в этом сомнений. Нужно лишь продержаться какие-то полночи.

– Рилле, Тарве! Велланте! – Остроклюв повернулся к стоявшим тут же, у крепостных зубцов, старшим стражам и первой чародейке. – Этой ночью решится все. Мы выстоим, и Черный Лебедь вернется к нам. Мы возродим отринутый презренными трусами древний обычай, кровь наших врагов бурной рекой напоит черный пруд так же, как крылья зловещей птицы накроют эти земли от края до края. Будущее грядет, его приход неизбежен, и править им будем мы. Для этого от нас требуется продержаться всего несколько часов. Посему я жду от вас решимости, преданности нашему делу и беспощадности к нашим врагам.

– Воды пруда уже окрасились, саэгран, – подтвердила Велланте. – Ночная жертва будет принята, и тогда нас не остановит ничто. Но семь часов – слишком малый срок, если бы у меня осталось больше сестер, я бы могла…

– Они погибли, – грубо оборвал Неллике свою ведьму, – потому что так было надо. Ты сделаешь все сама и в срок – или отправишься вслед за ними. И мне плевать, кто после этого будет пировать над твоим телом: могильные черви или же сам Черный Лебедь.

– Мой саэгран. – Чародейка покорно склонила голову, хотя внутри у нее бушевала ярость. Она видела, что сейчас, когда цель стала уже совсем близка, ее жизнь и ее любовь ничего не значат для Остроклюва. Они превратились в ничто по сравнению с обретаемой властью. Как же она ошибалась! Как же до последнего не хотела в это верить…

– Ты сможешь ускорить процесс, если используешь Клюв Эйнарена, а материал… – Неллике сделал широкий жест рукой, описывающий город, лежащий внизу, – материал у тебя есть. Рилле! – Саэгран обратился к командиру разведчиков. – За тобой город. Сгони всех, кого сможешь, на площадь, казни любого, кого сочтешь нужным, заставь их бояться и трепетать. Тарве! Отвечаешь за замок. Спусти баньши с цепей. Мне все равно, сколько слуг Бремеров здесь погибнет. Но! Ворота должны выстоять ночь. И самое главное, объявите мой строжайший приказ – под страхом мучительной смерти погасить все огни, ни единой свечи или костра не должно гореть ни в Теале, ни здесь, в Бренхолле.

– Будет исполнено, мой господин, – покорно склонил голову Тарве. Этот страж не привык задавать вопросы.

– Значит, барон все еще жив? – счел нужным уточнить не обладавший подобной полезной чертой характера Рилле.

– Он жив?! – тут же, словно только и ожидала подходящего повода, вскинулась Велланте. – Получается, что мои кавенте погибли зря? Не слишком ли неразумно тратить жизни сестер на подобное, мой саэгран?

– Если он жив, то я лично убью его после сегодняшней ночи. – Остроклюв не ответил на выпад своей чародейки – он просто повернулся и начал спускаться по боковой лестнице со стены.

Вслед ему смотрели два прищуренных глаза – было еще недостаточно темно, и господин Жаворонок не мог позволить себе открыто улыбнуться сейчас, но в мыслях он уже смаковал тот факт, что эта ночь станет для саэграна последней. Он все подготовил для такого исхода. И что бы там ни думал ал Неллике, он, Жаворонок, не предатель. Судья не предает осужденного, так же как топор палача не волнуется от жалости. Предателем и бесчестным изменником был и остался сам взалкавший власти и могущества Остроклюв. А его скромная роль, как и не раз бывало прежде, – лишь привести в исполнение вынесенный приговор.

На притихший Теал опускалась ночь, которая должна была стать самой кровавой и темной в его истории.

Баронство Теальское. Теал. Полночь

Теал был погружен во мрак, и вместе с закатом вернулся уже знакомый за прошедший день ужас. Опустевшие улицы по-прежнему были полны колдовского тумана, в котором, казалось, постоянно кто-то ползал, шелестя влажными щупальцами по брусчатке мостовой. Подчас из тумана появлялись те, кто мрачными тенями скользил вдоль стен, оставаясь неузнанными до самого последнего мига.

Тех жителей города, которые по разным причинам оказались этой ночью за пределами своего дома, еще каким-нибудь способом вызывали подозрение или осмеливались проявить недовольство, захватчики без рассуждений хватали на месте и вели на площадь. Если горожанин пытался сопротивляться, его жестоко избивали и чуть живого волокли по камням, подобно мешку с тряпьем. К двенадцати часам на рыночной площади, что напротив ратуши, уже было собрано несколько десятков человек. Все они испуганно озирались и шепотом обсуждали свою незавидную участь, кляня проклятых чужаков. Измученные люди не ждали ничего хорошего от неразговорчивых высоких воинов в черных кольчугах и пурпурных одеждах – от их спокойных, уверенных действий веяло безысходностью, а в пустых глазах ничего не отражалась.

Несмотря на погрузившийся во мрак город (ни единого огня не горело в темных провалах окон), главная площадь была освещена холодным светом «лунных фонарей» – так теальцы прозвали висевшие в воздухе бледные шары, порождения чужой магии. Неяркого света едва хватало, чтобы различить очертания собравшихся на площади темных фигур с оружием в руках, которые стояли неподалеку от весьма мрачного сооружения, на первый взгляд кажущегося бессмысленным нагромождением различных балок, блоков и лебедок и чье истинное назначение горожанам еще только предстояло узнать. Странного вида механизм, называемый эльфами «Клювом Эйнарена», находился в самом центре освещенного белыми шарами круга, в то время как окруженные бдительной стражей люди стояли несколько поодаль, почти в полной темноте и неизвестности.

По толпе прошло волнение, когда захватчики вытолкнули на свет одного из теальцев. Человек пытался было протестовать, но двое мучителей быстро скрутили его, затем подняли и растянули на брусьях горизонтальной крестообразной дыбы, что располагалась в сердцевине зловещего механизма.

– Инглие ди Кайенкен!

Высокий голос стража возвестил о начале действа, и один из облаченных в пурпурные цвета воинов, кивнув, умелым движением защелкнул железные оковы, схватившие запястья жертвы, как кованые пасти. Подобные оковы сжали и ее щиколотки.

Тут же раздался скрежет пришедших в движение шестерней спрятанного внутри плахи зловещего механизма. Тросы натянулись, накручиваясь на деревянный барабан, огромная черная балка в виде изогнутой лебединой шеи медленно пошла вверх, высоко занося заточенный стальной клюв над приготовленной жертвой, отчаянно бьющейся в путах и дико кричащей. Человек лет пятидесяти с растрепанной черной с проседью бородой и ужасом в глазах кричал и звал на помощь. Но никто не спешил ему помогать – каждый боялся за собственную жизнь, каждый полагал, что его, быть может, все и обойдет стороной. При этом они ничего и не смогли бы сделать, даже если бы и захотели: чужаков кругом было слишком много, не менее пятидесяти, а может, и больше – из-за тумана не разобрать, и все они вызывали всепоглощающий суеверный ужас.

Приглядевшись, в обреченном на смерть бедолаге можно было узнать господина цирюльника Кроутса, который вот уже три десятка лет по будним дням пользовал добропорядочных горожан в своем заведении на Хардинг, 24. Вряд ли он мог представить себе подобный конец – да и немного бы нашлось в вольном Теале тех, кто до сей поры был в состоянии помыслить о чем-то подобном.

При всей тревожности последних событий благоразумно попрятавшихся по своим домам обывателей они пока не слишком затрагивали.

«Пусть король да барон сами разбираются», «Наше дело нехитрое», «Мой дом в переулке» – так многие любили говорить здесь, показывая свое нежелание помогать соседям или интересоваться их бедами.

До недавнего времени господин Фабиус Кроутс полагал точно так же. И вот теперь железные тиски надежно удерживали именно его ступни и ободранные в кровь кисти, а тонкий кожаный ремешок сдавливал именно его горло. При необходимости здесь же, на плахе, имелся и механизм для затыкания рта жертвы – скулы сжимались так, что любое произнесенное слово превращалось в пытку, но сегодня столь полезное устройство осталось без применения. Сделано это было отнюдь не из человеколюбия – откуда подобному чувству было взяться у вышедших из колдовского тумана бездушных палачей? Кошмарные крики умирающих, далеко разносящиеся над погрузившимся в кромешную тьму городом, им были нужны для устрашения остальных. Собственно, в этом и была вся суть происходящего – предупредить тех, кто еще не понял, что сегодня лучше закрыть поплотнее глаза и сидеть себе дома тихо, в полной темноте, даже не думая показывать носа на улицу, и уж тем более не сметь разводить огонь.

Далеко не все горожане внимали голосу рассудка – как раз один из таких «преступников» сейчас и лежал на механическом жертвеннике, ожидая расплаты. Его вина была полностью доказана – отблеск лучины в окне видел один из проходивших по улице стражей, и приговор вынесли тут же, без лишних разбирательств. Наказание же у взявшихся вершить суд захватчиков было одно – смерть…

Подобной машины казни в Ронстраде никогда не видывали. Принцип ее действия был таков: стоило тросу до упора накрутиться на барабан, как балка с клювом вставала в вертикальную позицию. После этого выбивались крюки, тросы ослабевали, стальной клюв со свистом рассекал воздух и вонзался в деревянный жертвенник, попутно пробивая слабую плоть и дробя кости закрепленного на нем человека. Механизм был несколько хитрее, чем могло показаться с первого взгляда: занесенный «клюв» мог ударить по-разному, в четыре возможные точки: отсечь голову, пробить грудную клетку, распороть живот или же «пройтись» чуть ниже, в область паха, вызывая несовместимые с жизнью страдания. В зависимости от выбранного удара жертва либо умирала сразу, либо еще некоторое время отдавала душу в жутких мучениях. Здесь тоже была своя логика – создатели плахи верили в судьбу и не терпели случайностей: чем сильнее билась на алтаре жертва, тем болезненней была ее кончина. Само собой, казнь имела и мистический смысл – все принесенные жертвы посвящались расправившему черные крылья зубастому лебедю, что красовался на щитах и туниках создателей плахи…

Наконец вопли приговоренного переросли в истошный визг, присущий скорее забиваемой свинье, чем человеку, – высоко поднятый клюв со свистом понесся вниз, набирая скорость. Через пару секунд рельефное заточенное железо вонзилось в грудь, разворотив человеческую плоть и забрызгав все вокруг кровью. Руки цирюльника тут же безвольно обвисли на крестовине.

Собравшаяся на площади толпа беззвучно ахнула, многие поспешили прикрыть глаза руками от ужаса. Кое-кто упал в обморок, другие подались назад в неосознанной попытке ретироваться, но неумолимые воины в черных кольчугах угрожающе выставили копья и занесли мечи – по замыслу хозяев представления, приготовленное блюдо из мук, страха и крови жителям Теала следовало вкусить до конца.

– Эанин Таэ! – скомандовал высокий страж в вороненом крылатом шлеме.

Двое воинов при помощи длинных копий с загнутыми крюками на остриях выхватили из толпы очередного приговоренного: черные смоляные волосы, карие глаза и смуглый оттенок кожи – все выдавало в нем представителя народа ар-ка, или, как их еще называли, цыган. Толпа на площади даже как-то выдохнула с облегчением – хвала Синене, следующим на смерть отправится не твой кузен или сосед, живущий в доме напротив, а всего лишь безродный ар-ка. Но взгляды, бросаемые цыгану вслед, были вовсе не злыми – напротив, сегодня горожане сочли бы за лучшее не вспоминать о присущей представителям ар-ка грубости натуры, хамоватости и им приписываемых (часто справедливо) вредительстве и воровстве. Сегодня всех, кто был на площади, роднило одно: страх, подкрепляемый ненавистью, перед жестокими убийцами, захватившими город и превратившими его размеренную жизнь в вырванный из грез какого-то безумца кошмар.

– Прощайте, братцы! – прокричал ар-ка, вися в руках тюремщиков, тащивших его к дыбе. Его безрукавка распахнулась, явив людям страшную резаную рану через всю грудь, из которой сочилась кровь, – храбрец явно не сдался эльфам без боя и сейчас едва пребывал в сознании. – Эй, малый! Проверь-ка упряжь! Да не забудь про оси и колеса! Мы к милосердной Аллайан, братцы, сегодня держим путь!

Сильные руки буквально вдавили ар-ка в крестовину дыбы. Раздались щелчки – ступни и кисти зафиксировались в железных оковах. Выдвинувшиеся снизу острия впились в измученное тело, заставляя хребет выгнуться, при этом подставляя грудь клюву.

– Запрягай… – только и прохрипел цыган.

Глава 10

«Милая Катарина»

Катарина, Катарина,

Где ты, дочь моя?

Твое имя, твое имя

Напеваю я.

Катарина, Катарина,

Ты в сырой земле.

Твое имя, твое имя

Лишь осталось мне.

Катарина, Катарина,

Каплями дождя

Твое имя, твое имя

Плачет для меня.

Катарина, Катарина,

Так люблю тебя.

Будем скоро мы с тобою

Вместе – ты и я.

«Милая Катарина».

Народная песня.

Неизвестный автор.

Исполняется под шарманку.

Считается классической мелодией для этого инструмента

День Лебединой Песни. За два часа до рассвета

Баронство Теальское. Теал

По мостовой стелился блеклый предрассветный туман. Он, словно стая потерявших последний стыд крыс, клочьями растекался по переулкам, прошмыгнув мимо уличных лавок и навесов, нырял в щели между домами и даже, совсем уж ничего не страшась, неспешно поднимался над холодными серыми крышами. Бояться ему было нечего – он сам по себе был страхом, мокрым и липким, как выступивший на спине у приговоренного узника пот.

На опустевшей и погруженной во мрак рыночной площади, где в этот ночной час не осталось ни единой живой души и властвовал ко всему безразличный туман, раздались шаги. Они звучали гулко и одиноко, как звуки, издаваемые последней птицей, бьющей клювом по трухлявому дереву в опустевшем лесу. Тук… Тук-тук… Деревянные набойки на каблуках негромко постукивали по брусчатке, в то время как сгорбленная фигура в бесформенном черном плаще с накинутым на голову капюшоном пробиралась через утопающую в лунном свете площадь.

В те минуты, когда бледный серп ненадолго проглядывал сквозь плотные облака, порой можно было различить застывшие на земле силуэты. Тогда идущий, чтобы не споткнуться или не упасть, осторожно переступал через тела, лишь изредка бросая взгляды на тех, кто без помощи способного оживлять мертвецов темного колдовства уже никогда не поднимется на ноги и не вернется домой.

Взгляды погибших сверлили человеку спину, но тот не оборачивался – он заставлял себя не думать о том кошмаре, что творился здесь всего несколько часов назад. Помимо изувеченных тел, которые никто не потрудился убрать – эльфы оставили их «в назидание» жителям города, – о многочисленных казнях напоминал и оставленный тут же жертвенник-плаха. Балка-балансир с окровавленным крюком одиноко возвышалась над утонувшей в тумане площадью, где-то под ней была и забрызганная алым дыба – жуткая крестовина этой ночью стала последней ступенью для путешествия за Край множеству жизней.

Человек в плаще не смотрел в ту сторону – он неспешно шагал, старательно обходя мертвецов, пока не оказался в самом центре этой погруженной в туман и предрассветный сумрак пустоты.

Здесь странник остановился и откинул назад капюшон. Показались глубокие морщины, горбатый нос и спутанные седые пряди, ниспадающие на смуглое лицо. Человек распахнул плащ, под накидкой оказался висящий на заплечном ремне музыкальный инструмент – старая обшарпанная шарманка, богато сверкавшая некогда серебром окантовки, но сейчас словно обобранная и обглоданная сворой голодных нищих – казалось, что она уже не может играть в подобном состоянии, но старик прекрасно знал, на что способна его «Катарина». Сегодня она пропоет такое, что многим слушателям будет стоить самой дорогой из монет – жизни, другой оплаты его выступление недостойно. Шарманщик поднял голову и бросил последний взгляд на часы, стрелки которых отмеряли время на башне ратуши, – лунный свет как раз выхватил из темноты циферблат. После он неспешно закрутил ручку на своем инструменте. Время пришло…

…Джон Кейлем, капитан стражи его светлости барона Танкреда Бремера, сидел в своем доме у распахнутого окна и задумчиво набивал пальцами табак в длинную курительную трубку. При тусклом свете луны, что едва пробивался сквозь плотные облака, проделать подобное было непросто, но Кейлем обхаживал свою «Мэгги-Лех»[31] не первый год, и руки сами помнили, что нужно делать. Слегка прижав остро пахнущее зелье указательным пальцем, капитан тщательно утрамбовал его серебряной «топталкой», после чего отложил изящный инструмент в сторону и не без сожаления захлопнул стоявшую перед ним на столе резную табакерку.

– Надеюсь, ты не собираешься разжигать огонь? – раздался предостерегающий голос за спиной.

Капитан удивленно обернулся – в дверях стояла жена. София Кейлем, сухощавая женщина лет сорока, была одета в строгое длинное платье вишневого цвета, сейчас кажущееся скорее черным, волосы ее были аккуратно заплетены в косу и стянуты лентами на затылке – словно и вовсе не ложилась.

– Чего тебе не спится? – холодно спросил капитан, даже не подумав ответить. – Следишь за мной?

– Жене всегда интересно, куда уходит ее супруг по ночам, – негромко рассмеялась София. – Хоть я и знаю, что изменяешь ты мне лишь со своей любимицей «Мэгги». Или у тебя появилась еще одна?

– Иди спать. Сегодня у меня нет желания играть в эти игры, – нахмурился теальский капитан.

Он потянулся в подсумок за огнивом, при этом глухо звякнули звенья кольчуги. Только сейчас жена заметила, что Кейлем облачен в доспех и опоясан мечом.

– Все-таки куда-то собрался? – забеспокоилась София. – И… огонь? Ты разве не знаешь, что в полночь творилось на площади? Людей убивали за одну-единственную свечу!

– Именно поэтому я и должен…

Кейлем не договорил, замолкнув на полуслове. В этот самый миг с улицы донеслась грустная тягучая мелодия. Это была старая, известная всем и каждому в Теале уличная песня. Она называлась «Милая Катарина». Капитан принялся напевать знакомые, будто сами по себе слетающие с губ слова…

Мелодия смолкла, и Кейлем решительно чиркнул огнивом, разжигая лучину. В окно потянулся сизый дымок.

– Джон! – испуганно вскрикнула София. – Что ты?..

– Мне пора.

Капитан поднялся, поправил перевязь с мечом и направился к выходу, раскуривая на ходу трубку.

Заметив его сосредоточенность, жена сочла за лучшее отойти в сторону, молча проводив мужа полным тревоги взглядом. Затем вернулась в спальню и обняла спящих детей. До самого утра ей так и не удалось сомкнуть глаз…

* * *

– Луиза! Не нужно так спешить, любовь моя! – Маркиз Луазар заботливо придерживал беременную жену под руку, помогая ей спуститься по ступеням. – Вот увидишь, мы все успеем…

Двое сопровождавших эльфов остановились у выхода из донжона и тут же, слившись с чернотой стен, стали походить на тени, а вскоре и вовсе исчезли из виду. Маркиз старался лишний раз не смотреть туда, где все еще должны были стоять их молчаливые конвоиры, сосредоточив все внимание на Луизе, – во дворе их уже ожидала большая черная карета без гербов. Накануне Сегренальд лично распорядился ободрать со стенок баронского экипажа расшитую змеями бархатную драпировку и сбить все геральдические знаки – идет война, на дорогах неспокойно, и совершенно незачем привлекать к себе лишнее внимание там, куда они отправляются.

Джим Хеккени, молодой конюший четырнадцати лет от роду, совсем еще мальчишка с по-детски испуганным лицом, сидел на вожжах и с трудом сдерживал волнение, вертя в руках кнут; четверка застоявшихся за ночь прекрасных гнедых коней из баронских конюшен нетерпеливо перебирала копытами. Всем им не терпелось оказаться подальше отсюда, что ж, маркиз не мог их в этом винить – он и сам вот уже полгода как был одержим этой же мыслью.

– Прошу тебя, любимая, осторожнее. – Сегренальд галантно отворил дверцу кареты и встал рядом, готовый помочь жене подняться, если в этом возникнет необходимость. – Самое главное сейчас – это беречь нашего ребенка. Я приказал Джиму не гнать лошадей слишком быстро, но и медлить нам также не следует…

– Я очень боюсь, Нальди. – Луиза остановилась перед дверью экипажа, тяжело дыша: ночная прогулка по коридорам замка в полной темноте и под пронзительными взглядами неотступно следовавших рядом теней-стражников в пурпурных плащах стоила ей всех сил, как физических, так и душевных. – Я… я ведь не глупышка. Я видела убитых слуг под окнами. Мою старую Клархен и одного из солдат. Они лежат там до сих пор, никто и не подумал похоронить тела… Как ты можешь быть уверен, что те, кто убил их, так просто дадут нам уехать?

– Уверен. – Маркиз бросил полный тревоги взгляд назад, на донжон. – Их предводитель мне кое-что должен.

– Должен? – Луиза непонимающе посмотрела на мужа. – Что за дела у тебя с ними? С этими… убийцами?

– Успокойся, прошу. – Сегренальд торопливо обнял жену, поправив накинутую на ее плечи шаль. – Через несколько дней мы будем уже далеко отсюда, мы и наш ребенок. И весь вчерашний день забудется, как забывается ночной кошмар после пробуждения.

– Я сомневаюсь, что смогу забыть мертвецов и их лица.

Отстранившись от руки мужа, маркиза с трудом взобралась на ступеньки и скрылась в карете. Ее супруг запрыгнул следом, едва не зацепившись висящими на поясе ножнами с мечом за открытую дверцу.

– Трогай, Джимми! – отдал приказ возничему Сегренальд, после чего устало опустился на сиденье подле жены.

Раздался свист кнута, скрипнули колеса, лошади потянули экипаж вперед. Маркиз в последний раз высунулся наружу, бросив ненавидящий взгляд на остающийся позади донжон, после чего с силой захлопнул дверцу кареты.

– У нас все будет хорошо, любимая, – прошептал он жене на ухо, словно заученную молитву. – Мы доберемся до моей башни на берегу речки Арэн, заплатим долги и выкупим ее, обустроим. Вот увидишь, как там красиво, и нашему ребенку там тоже понравится…

– Нальди?! – Луиза испуганно посмотрела на мужа, словно на сумасшедшего. – Нальди, с тобой все в порядке? Скажи мне, на какие средства мы выкупим башню?

– Я кое-что скопил на службе у твоего дяди.

Луазар отвернулся, чтобы жена не заметила, как он лжет ей, но та и так прекрасно все поняла. Маркиз поймал себя на мысли, что прежде ни разу не обманывал Луизу, это был словно его личный обет, клятва самому себе и своей любви к ней, и вот… он с легкостью его нарушил.

– Не думаю, что он был настолько щедр, – с печалью в голосе усомнилась Луиза. На глаза женщины набежали слезы, она неловко смахнула их кружевным рукавом платья. – Мне страшно, любимый. Мне страшно…

Карета замедлила ход и остановилась. Почти сразу снаружи донесся металлический лязг и скрежет цепей, наматываемых на барабан, – поднимали решетку на главных воротах Бренхолла.

Не желая ничего больше видеть и слышать, маркиз задернул черные бархатные шторы в окошке со своей стороны, затем проделал то же самое, дотянувшись до второй двери. Окутанная мраком карета без гербов и девизов выехала в досыпающий последние часы тревожного сна город…

* * *

…Человек осторожно пробирался меж телег и фургонов, поставленных так близко друг к другу, что зачастую приходилось перелезать через них. Путник старался не шуметь, ведь прижимавшийся вплотную к городской стене Восточный пустырь прекрасно просматривался с крыш близлежащих домов. На этом месте обычно располагался овощной рынок, где окрестные крестьяне продавали излишки со своих огородов, но сейчас немногочисленные прилавки и куда как более внушительные горы мусора бесследно исчезли, словно смытые осенним дождем. Нынче пустырь весь был заставлен повозками, навесами и пестрыми раскинутыми шатрами – с позволения господина барона здесь встал на постой цыганский табор, и именно поэтому данная местность была взята новыми хозяевами Теала под пристальную охрану.

Внимательные наблюдатели, несомненно, затаились неподалеку, кроме того, за чертой табора двигались и пешие патрули: немногословные воины в черных кольчугах и пурпурных плащах за сегодняшнюю ночь уже успели пустить в ход оружие. Щуплое тело ребенка осталось лежать на залитой кровью земле, дожидаясь утра. Все ужасное преступление десятилетнего мальчишки заключалось лишь в том, что он посмел в неурочный час покинуть свой «дом на колесах». Одна Аллайан знает, что сейчас чувствовали его родители, угрюмо затачивая и без того безупречно острые ножи и дожидаясь… Дожидаясь нужных вестей.

Крадущийся во тьме человек в полной мере осознавал весь груз ответственности и грозящую ему сейчас опасность – стоит только попасться на глаза эльфийским разведчикам, пощады не будет.

Но сегодня ветрокрылая Аллайан благоволила сыну своего народа. В полной мере используя стелящийся по земле туман, сумерки, длинные тени, что отбрасывали фургоны, и свое мастерство прирожденного вора, цыган все-таки сумел добраться до цели незамеченным. Впрочем, другому, менее умелому или, что не менее важно, не столь удачливому, вайда такое задание бы не доверил. Молодой ар-ка остановился у задней двери длинного, выкрашенного в темно-синий цвет восьмиколесного фургона, который в сравнении со своими неказистыми собратьями напоминал роскошный дворец, неведомо зачем поставленный на колеса. Ночной гость негромко постучал условленным стуком: два раза, потом еще три.

Почти сразу приглушенный голос спросил:

– Милош? Это ты?

– Я, – отозвался цыган.

– Проходи. Остальные уже собрались.

Раздался скрип засова, и дверь открылась. Ар-ка вскарабкался внутрь.

Оглядевшись, он увидел, что все действительно были в сборе: в той части фургона, что служила для приема гостей и посетителей (а таковых в доме вайды всегда было немало), сейчас находилось почти три десятка человек. Здесь были и умудренные жизнью мужчины и женщины (главы семей), и бойкая молодежь – такие, кто, подобно Милошу, уже успел проявить себя в различных «скользких» делах, кроме того, цыган узнал старую ведьму Ненно ма-Тири и двух ее молодых помощниц. По сути, сейчас под одной крышей собрались все, чье слово или умение имели значительный вес и авторитет в таборе. Лишь в исключительных случаях вайда созывал подобное собрание, и нынче дело обстояло именно так – цыгане сидели за пустым длинным столом и уже долгое время что-то вполголоса обсуждали.

– Мишто явъян, Милош. Мы ждем, что ты скажешь, – негромко сказал сидящий во главе стола черноволосый мужчина в широкополой шляпе и с кудрявой окладистой бородой.

Все присутствующие не мигая глядели на вошедшего.

– И вам бахталэс, вайда Харман. Мое почтение, уважаемые… – Цыган чувствовал себя очень неловко под взглядом шести десятков дотошных глаз.

– Да не молчи же, чтоб тебя ветер унес. Был ли сигнал? – нетерпеливо спросил старый Карэм. Он то и дело втыкал в столешницу широкий нож с черной рукоятью, не обращая внимания на неодобрительные взгляды Малы, жены вайды.

– Шарманка пропела, я сам слышал… – ответил ар-ка.

– Песня! Какую мелодию она играла? – теперь уже не выдержал сам вайда.

– Это была «Милая Катарина»…

Все собравшиеся разом переглянулись и молча поднялись. Многие ар-ка доставали оружие: ножи, дубины, стилеты, цепы. Вайда подошел к стене фургона и снял с нее длинный кожаный кнут с вплетенными в него острыми бляшками, топорщившимися, как шипы.

– Вот уже почти десять лет он не говорил с ветром, – торжественно объявил собравшимся Харман. – Но сегодня его язык наговорится вволю. Сегодня особый день.

– Там, на улице, трое караульных, – на всякий случай напомнил Милош.

– Разве? – делано удивился вайда, бросив один-единственный взгляд на ведьму Ненно ма-Тири.

Та лишь провела ребром ладони по своему тощему горлу и оскалила гнилые зубы, давая понять, что все уже кончено. На столе перед колдуньей лежали три сломанные деревянные куклы. Это казалось невероятным, но из головы одной из них даже сочилась кровь. И вовсе не опилковая.

– Пора, – подытожил Карэм.

Опоясанный кнутом вайда кивнул, и цыгане стали по двое-трое покидать фургон. Сегодняшней ночью им предстояло многое сделать…

…Старая телега неспешно громыхала по улице. Скрипучие колеса катились по мостовой, почти целиком утопая в тумане. Из-за белесой мглы, поглощающей звуки, их скрип казался человеку, что сидел на козлах и правил худющей лошадью, чем-то вроде непрекращающегося приглушенного хохота мерзких тварей. Впрочем, именно такой он и представлял свою груженную плотно запечатанными горшками телегу – жутким чудовищем, ползущим навстречу своим жертвам. На то были причины…

– Вылезай, Ведриг. – Возничий ткнул локтем в лежащий справа от него мешок, из которого тут же послышался злобный и одновременно жалобный писк. – Выматывайся оттуда, лентяй, шарманка уже давно прозвучала.

– Нет, ну когда же это закончится?!

Из мешка показалась широкое заспанное лицо карлика, который не замедлил грозно нахмурить косматые рыжие брови и исказить рот в жуткой гримасе, прежде чем полностью вылезти наружу. После чего занудные причитания тут же продолжились:

– Вот скажи, Томас, почто ты вечно так издеваешься надо мной?! Разве не отрабатываю я тебе свой долг в меру сил? Разве не приношу монет? Или, может…

– Замолкни, а то верещишь не хуже барышни, что мышей боится, – криво усмехнулся наемник. – У нас с тобой есть одно дело, если ты не забыл.

– В отличие от тебя, бездомный бродяга, кобольды все-все-все помнят, – злобно прищурился карлик, усаживаясь рядом и водружая себе на голову помятый черный колпак. – Уж то, как ты отобрал у меня мою лошадь, я точно не забуду…

– Ты честно проиграл мне ее в кости, болван, – улыбнулся Однорукий. – Я всегда говорил: не умеешь проигрывать – не садись играть…

– Да с тобой вообще играть садиться нельзя, жулик! – возмутился Ведриг. – У тебя же все кости с тремя шестерками! Ничего, вот только выслужу у тебя мое сокровище, которое ты обманом у меня подло выкрал…

– Хе-хе. Как будто можно что-то выкрасть не подло и без обмана, – не упустил случая поддеть обидчивого кобольда Однорукий. Тот сразу умолк, позеленев от злости.

– Давай сменяй меня. Почти приехали. – Томас указал на едва различимый в темноте перекресток. – Вот здесь с Кожевенной повернешь направо и там уже до конца, до самого «Бритого Гнома», не сворачивая. Смотри, не гони раньше времени, а не то придется мне собирать твои кости по всему Теалу.

– Это уже не говоря о том, что меня просто пристрелят, – нахмурился карлик, – и твой «Старина Билли» никого не обманет.

– Кончай болтать. Эльфийские лучники – прекрасные стрелки и бьют без промаха в голову или в сердце. Вряд ли они станут стрелять в то, что находится ниже пояса.

Однорукий остановил лошадь и спрыгнул с телеги. Накрытые рваной тканью горшки негромко стукнулись друг о друга – от этого звука у наемника едва сердце не ушло в пятки. Пока он вытаскивал из мешка «Старину Билли», пальцы на единственной руке Томаса заметно подрагивали.

– Давай, соверши над собой усилие, Ведриг, стань хоть на пару минут человеком.

Карлик надел на себя набитый сверху тряпьем плащ, от чего действительно заметно «вырос в чужих глазах», – теперь на козлах сидел не коротышка, а грязный дылда-оборванец в длинном черном плаще с лицом, полностью скрытым накинутым на глаза капюшоном. Собственно, никакого лица там внутри и не было – коварные зрачки кобольда выглядывали чуть пониже груди «человека». С руками, конечно, была проблема – набитые тряпьем, они безвольно лежали на козлах, а вожжи сжимались в пальцах у кобольда несколько ниже, но на большом расстоянии, да еще в сумерках, обман непременно должен был удаться. В любом случае у эльфов просто не должно было хватить времени разобраться, в чем же тут, собственно, заключается подвох.

– Дурацкий «Билли»! – прокряхтел карлик, стараясь хоть как-то устроиться в неудобном наряде. – Лучше бы я им просто глаза отвел.

– Ага! И эльфы бы увидели пустую телегу, что правит прямо на них. Коня сделать невидимым – ладно, но телегу «испарить» даже тебе не по силам. К тому же не исключено, что у них есть всякие там волшебные штучки против магии.

– Ладно-ладно. Поехал я. Тпрууу! Пошла, кляча! – Кобольд потихоньку натянул вожжи и оглянулся назад, на Томаса. – Эй! Смотри, не забудь! Ты обещал мне сундук!

– Обещал, не переживай, – усмехнулся Однорукий.

– Лично мне! Одному! А не так, чтобы вместе с твоими нестиранными штанами! – не унимался карлик. – Смотри, чтобы без обмана!

Томас лишь махнул рукой, прячась в тени домов. Ему еще предстояло найти место, откуда будет хорошо видно все происходящее. Пропустить подобное зрелище он по понятным причинам не мог…

…Трактир и постоялый двор «Бритый Гном» всегда пользовался в Теале доброй репутацией. Если закрыть глаза на грязь во дворе, прокисший эль в кружке, немытые столы и вечно голодных клопов в постели, то это было весьма приличное, по городским меркам, место. А уж для приезжего – так просто идеальный вариант. И причина тут была даже не в цене или обслуживании (они, как и везде в Теале, оставляли желать лучшего), а в том, как хозяин трактира вел свои дела с постояльцами. В отличие от владельцев других подобных заведений, старина Кром всегда сразу называл честную цену за комнату, а не начинал торговаться с заоблачных «десяти тенриев за ночь», и, что не менее важно, не имел привычки менять ее в бо́льшую сторону на следующий вечер, чем любили заниматься остальные теальские трактирщики. И «дополнительной платы» за то, что, мол, «ваша лошадь имела наглость нагадить в только что вычищенном стойле», или там «вам, сударь, совершенно случайно подали эль на полтенрия дороже», с посетителей не сшибал, чем и заслужил своему трактиру добрую славу, а себе – искреннее презрение и черную зависть коллег по цеху.

Поэтому стоит ли удивляться, что, когда встал вопрос о размещении эльфийского гарнизона в городе, кое-кто из завистников взял, да и шепнул кое-что на ухо кому следует, и в результате в «Бритом Гноме» стали квартировать постояльцы в плащах и камзолах чужеземного кроя. Несчастного Крома захватчики выставили вон, как и бо́льшую часть прислуги. Из работников эльфы оставили лишь поваров – уж что-что, а три раза в день поесть надо как людям, так и «тем, кто пришел с туманом». Но сейчас на дворе стояла ночь, и в трактире, превращенном в полевой штаб эльфийского гарнизона, находились лишь воины и стражи во главе со своим командиром, алом Рилле. Именно ему саэгран Неллике доверил оборонять город.

Несмотря на ночное время, в трактире никто не спал. Стражи собрались в обеденном зале; столы, за которыми обычно потягивали эль посетители «Гнома», сейчас все были тесно составлены вместе в центре помещения, образуя единый большой стол, вокруг которого стояли чуть больше дюжины эльфов в доспехах и при оружии.

– Благородные алы, я собрал вас, потому что условный сигнал, о котором стало известно накануне, все-таки был подан.

Едва прозвучали эти слова, как в зале начались перешептывания, и старший страж поднял руку, призывая к тишине и порядку.

– К сожалению, о некоторых вещах мы узнали слишком поздно, и сейчас приходится вносить изменения в изначальный план обороны, – продолжил ал Рилле.

Говоривший не отличался высоким ростом, и почти каждый из присутствующих здесь стражей взирал на командира сверху вниз, но подобное обстоятельство никогда тому не мешало. Он начинал свою службу лорду Найллё простым разведчиком, а для разведчика быстрота и незаметность куда важнее рослости и физической силы.

– Шарманщика убили? – поинтересовался один из присутствующих.

– Да. Но он успел раз тридцать прокрутить свою ручку, прежде чем получил стрелу в глаз, – хмуро сообщил Рилле. – Заколдованная шарманка долго водила нас за нос, не позволяя определить точное месторасположение источника звука. В самое ближайшее время нам следует ждать нападений по всему городу.

– Какие будут приказы? – одновременно спросили сразу несколько стражей.

– Отводите воинов с позиций. Тот, кого нам удалось схватить, знал немного. Но даже из его слов понятно, что у нас не хватит войск удержать все. – Рилле сделал паузу и обвел взглядом собравшихся. – Алаэ Велланте только что прислала мартлета. Она сообщает, что корабли саэграна Маэ достигнут наших берегов в ближайший час. Необходимо объединить силы. Отход к Черному пруду приказываю осуществлять организованно, нанося врагу потери, где только возможно. На позициях не закрепляться, стараться избегать окружения. В первую очередь сохраняйте жизни ваших воинов. И последнее…

В это время входная дверь распахнулась, и в зал вбежал один из стоявших снаружи разведчиков. Эльф обратился к старшему стражу без церемоний – учитывая срочность донесения, подобное позволялось:

– Там! На дороге! Телега! Движется прямо сюда!

– Что ж, они не заставили себя ждать, – произнес Рилле, направляясь к выходу. – Всем занять оборону!

В то время как стражи расчехляли луки и занимали позиции у окон, их командир получил несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. По мостовой со стороны Кожевенной улицы неспешно катила телега, ведомая худой лошадью и странным, закутанным в длинный плащ возничим, что застыл на козлах в подозрительной позе, словно невзначай уснул. Его голова покачивалась в такт движению и постепенно заваливалась набок. То, что с этим человеком что-то было не так, эльф понял сразу.

– Стреляйте! – приказал Рилле двум находившимся у дверей воинам.

Те уже были наготове – луки вскинуты, стрелы на тетивах. Не прошло и секунды, как обе оперенные красавицы сорвались в полет и настигли цель. Одна пробила возничему грудь, другая вонзилась в голову, неестественно вывернув ее назад и в сторону, словно переломав шею. Откуда-то из-под плаща раздался пронзительный писк, и натянутые вожжи ослабли. Звонко щелкнул взметнувшийся кнут, и следом какая-то тень соскользнула с телеги вниз, прошмыгнув в тумане в сторону близлежащих домов.

– Прочь! Все прочь!

Чутье опытного разведчика взывало об опасности, и это отразилось в яростном крике побледневшего, словно покойник, Рилле. Что-то не так было с этой телегой, что-то выбивалось из нормального положения вещей…

Мгновенно оценив оставшееся у него время, страж выбрался из трактира и резко метнулся в сторону. В отчаянной попытке спастись Рилле с разбегу нырнул в щель между домами. Стоявшие рядом эльфы непонимающе смотрели на бегущего старшего стража – чего это он испугался? Несущейся на них лошади?..

Лошадь уже летела вперед как ошпаренная, колеса телеги громыхали по мостовой, глиняные горшки стучали друг о друга – по некоторым уже пошли тонкие трещины, из которых начала просачиваться огненно-красная пылающая жидкость. На козлах никого не было – пустой плащ предательски опал мешковиной, скатился вниз и, зацепившись за спицу, цеплял набитой тряпьем головой, из которой торчала стрела, брусчатку.

Еще две выпущенные стрелы вонзились в шею лошади. Та бешено захрипела, но телега успела разогнаться настолько, что уже сама неслась вперед. Наконец уже у самого трактира умирающий конь споткнулся, а следом и телега начала заваливаться на бок, рассыпая по мостовой глиняные черепки разбитых горшков и разливая их зловещее ярко-красное содержимое. Еще через мгновение раздался оглушительный взрыв.

Рилле почувствовал, как заложило уши, а в спину, подобно кувалде кузнеца, ударил плотно сжатый кулак из воздуха и огня. Эльф распростерся на земле, теряя шлем и закрывая руками голову. Но все-таки ему удалось откатиться в сторону, за спасительную стену дома. Откуда-то сверху падали раскаленные камни и красная черепица. Лишь по счастливой случайности ни один булыжник не приземлился на незащищенную голову стража.

Как только вокруг более-менее стихло, эльф застонал и стал подниматься. Все тело невыносимо ныло, кожу лица и рук покрывали ожоги, ушибы, ссадины и кровоподтеки. Серьезных ранений вроде не было, и самое главное – он был жив. Должно быть, единственный из двух дюжин, что были с ним. С трудом разлепив запекшиеся веки, страж заставил себя посмотреть туда, где он стоял всего минуту назад. Зрелище было ужасным. От «Бритого Гнома» остались лишь три покосившиеся стены и груда полыхающих яростно-красным алхимическим огнем обломков мебели и трактирной утвари. Никакой возможности уцелеть у тех, кто оставался внутри трактира и находился рядом, не было.

Старший страж вытер с лица копоть и осмотрелся. Он стоял на небольшом засыпанном битой черепицей пустыре, окруженный нависающими с четырех сторон домами. Разбросанные пламенным фонтаном осколки камня были даже на крышах; в некоторые окна влетели пылающие обломки – там уже занимался пожар.

Надо было уходить, собирать воинов и организовывать оборону. Враг нанес ужасный удар по его позициям, но битва за Теал только начиналась. Теперь все зависело от того, насколько успешно и быстро он доберется до своих оставшихся в городе отрядов.

И тут слух эльфа уловил осторожные шаги со стороны улицы. Проклятие! Если бы не треск огня и оглушение, полученное от удара и падения, он услышал бы их за квартал. Это могло означать только одно – за ним, последним выжившим при взрыве стражем, начали охоту. Вот только охотники пока не знают, что их дичь сама привыкла играть в эти игры.

Осторожно, чтобы не выдать себя лишним звуком, Рилле вытащил короткий меч из закопченных ножен и отступил в тень…

– …Ищите, мои драгоценные, ищите упорхнувшую птичку. Пичужка не могла далеко улететь – крылышки-то подпалились, – говорил невысокий лысеющий человечек в вишневом плаще, обладатель неприятного бегающего взгляда и столь же мерзкого приторного голоска.

Он ежеминутно осматривался, порой сверяясь со сложенным в несколько раз планом города, где множеством мало кому понятных штрихов и знаков были вычерчены планы продвижения, места сходок, дома осведомителей – и все это было мастерски нанесено на улицы, перекрестки, дворы и темные закоулки Теала.

– Берни, будь столь любезен, возьми под белые рученьки Гренна, и проверьте с ним вон тот пятый домик по Вязовой. Что, двери?! Выломайте, если нужно, не маленькие… Томми-Плеть, где ты, проказник? Собери своих, за вами вся правая сторона Кожевенной, от обгорелого «Гномика» и дальше.

Сопровождавшие его люди – все как на подбор темные личности в сливающихся с ночным мраком серых плащах (а ночью, как известно, не только все кошки серы, но и тайные агенты), которые придавали им сходство с поднявшимися на задние лапы гигантскими грызунами, – до зубов вооруженные и готовые исполнить любой, самый подлый и мерзкий приказ, ловили каждое слово своего командира и повиновались ему беспрекословно.

– Есть проверить пятый по Вязовой, господин капитан!

– По правой от трактира до самого перекрестка, будет исполнено, господин капитан!

Тайная стража Бремеров работала, как хорошо смазанный механизм. Смазкой здесь, само собой, служили обычные золотые тенрии с ненавистным профилем Инстрельда V Лорана на аверсе (своих монет в Теале пока еще не чеканили, хотя слухи о подобном ходили). Немаленькое жалованье было сдобрено изрядной долей страха потерять свое место, а вместе с работой – и жизнь, в случае провала. Господин Голосок, как за глаза называли своего капитана тайные агенты, внушал подчиненным стойкий, прилипчивый и неистребимый ужас. Он возглавлял службу шпионов Танкреда вот уже почти десять лет. Капитан всегда подчинялся лично Огненному Змею и был тому безоговорочно предан. Что было вполне объяснимо – даже в то время, когда баронством управлял покойный Джон Бремер, за тайную стражу всегда отвечал его брат. Никто, должно быть, кроме самого Змея, не знал настоящего имени Голоска, как и то, откуда он вообще взялся в Теале. По слухам, во всем баронстве не было человека опасней, чем этот маленький тип с внешностью продавца сладостей. Любой, кому не посчастливилось поймать на себе его хитрый, бегающий взгляд, был просто счастлив, если доживал до вечера. А ведь еще предстояло пережить полную тревог и сомнений ночь… Поговаривали, что теальские изменники и недоброжелатели сами шли сдаваться баронской страже, едва лишь замечали тень Голоска где-то поблизости или же краем уха слышали приторную и тягучую, как переслащенный кленовый сироп, речь.

– Господин капитан, слева по Кожевенной ничего!

Агент тайной стражи возник рядом, словно выплыл из утреннего тумана.

Начинал заниматься рассвет, и первые красноватые блики уже раскрашивали холодные черные крыши, выхватывая из темноты замерзшие флюгеры. Кованые петухи, голуби, совы и даже драконы удивленно взирали с крыш на множество человеческих фигур, которые стаей голодных крыс шныряли от одного дома к другому, до смерти пугая и без того не спящих и дрожащих от ужаса жителей города. Впрочем, в движениях серых теней была своя логика и четко выверенный порядок – начав поиски с крайних домов, охотники постепенно сужали круг, в центре которого располагался догорающий трактир.

– Переходите на другую сторону и продолжайте. Там, кстати, имеется препаршивенькая обувная лавка «Дырявый сапог». Если лачуга сгорит, я не слишком расстроюсь – ее хозяин, этакий пакостник, Сэмми-башмачник, не раз был замечен в чтении грязных стишков и распевании глупых песенок неподобающе-нежелательного содержания.

– Будет исполнено, господин…

– Эй! Берни! – Капитан тайной стражи вдруг резко изменился в лице. Приторная улыбка попыталась сползти с его губ, но полностью скрыться ей так и не удалось, и вскоре она оставила эти попытки, обернувшись злобной гримасой. – Где Берни и Гренн, ротозеи?!

Никто не отозвался, этих двух «серых плащей» и впрямь уже четверть часа никто не видел – с тех самых пор, как они отправились проверять пятый дом по Вязовой улице…

Свистнув шестерых своих подельников – всех, кто оказался поблизости, – господин Голосок сам направился к упомянутому дому. Это было старое двухэтажное здание серого кирпича с окнами, грубо заколоченными досками. Те, кто здесь жил, были настолько бедны, что не могли позволить себе ставни и стекла, а между тем осень брала свое: забить наглухо окна или замерзнуть – выбор у жителей был невелик.

Оставив половину своих людей снаружи – следить за дверью, капитан тайной стражи вместе с тремя оставшимися головорезами отправился проверять дом. Пройдя через единственную входную дверь, агенты Бремеров оказались в темноте узкого коридора. Двое вошедших тут же зажгли факелы – отбрасываемые людьми дрожащие тени украсили собой грязные стены.

Первый труп они обнаружили почти сразу – накрытый плащом мужчина лежал перед уходящими вверх ступенями лестницы, уткнувшись лицом в пол. Под его неестественно вывернутой головой уже скопилась большая темная лужа.

– Гарри, будь хорошим мальчиком, посвети-ка сюда, – приказал одному из подчиненных капитан.

Тот поспешил поднести факел ближе.

– Это Гренни Строгнус, негодник. Не послушался папочку – полез за сладким один… Но где тогда Берни? Подозреваю, что тоже прилег отдохнуть… – как ни в чем не бывало произнес Голосок и обернулся к своим: – Ребятишки, пошарьте тут, только осторожно. Не теряйте друг дружку из вида.

«Серые плащи» стали по очереди открывать боковые двери. Каждый раз один агент оставался в коридоре, а двое входили, держа мечи наготове. После осмотра сразу следовал доклад.

– Тут пусто.

Агенты проследовали к следующему помещению.

– Кухня. Никого.

Распахнулась очередная дверь. Почти сразу за ней раздался пронзительный писк.

– Чулан, господин капитан! Только крысы. Под ноги кидаются, твари!

Очередной скрип. На этот раз от железной крышки погреба. Один из агентов, светя перед собой факелом, полез вниз.

– Господин капитан! Там, внизу, два свежих трупа: мужчина и женщина. Похоже, жильцы этого дома. Убиты совсем недавно, у обоих перерезано горло. – Лицо высунувшегося из погреба агента было бледным и слегка подрагивало в свете оставленного в стенной коридорной нише факела.

– Так! Все наверх!

Голосок ничуть не заинтересовался мертвецами – подобного всегда хватало в его работе. Он не сводил глаз с лестницы, явно что-то услышав. Пухлые пальцы капитана тайной стражи уверенно сжимали удавку, то скручивая веревку с петелькой потуже, то слегка послабляя.

– Наша пташка затрепыхалась, мальчики! Проверим, насколько остренькие у нее коготки… Пошли, вперед!

Трое головорезов вскинули мечи и двинулись к лестнице. Они вовсе не выглядели уверенно – в конце концов, в тайную стражу Бремеров набирали скорее за беспринципность, небрезгливость и исполнительность, чем за умение фехтовать. Но своего капитана они боялись больше, чем затаившегося в темноте эльфа. А зря… Первый из агентов не успел даже полностью подняться по лестнице – в сердце ему вонзился брошенный с близкого расстояния нож: удар оказался такой силы, что острие вышло сзади, пробив грудную клетку и не оставив сомнений в серьезности намерений засевшего наверху.

– Вперед! Вы, оба! – приказал капитан.

Еще двое теальцев рванулись наверх, послышался лязг мечей, потом по ступеням скатилось одно из тел. У мертвеца не было головы, и теперь вся лестница оказалась залита бьющей из трупа кровью. Следом из темноты раздался крик, полный отчаяния и боли, – последний из взобравшихся на второй этаж «серых плащей» расстался с жизнью.

– Неплохо, неплохо, любезный… – проблеял невысокий человечек, поигрывая в пальцах удавкой. – Благородный ал… Рилле, если не ошибаюсь? – предположил капитан. – Только у старшего стража хватило бы мастерства вот так, играючи, разобраться со всеми тремя…

Ответа не последовало. Второй этаж все так же хранил угрожающее молчание.

– А? Я угадал? – Голосок по-прежнему стоял внизу, поджидая. – Знаю, что угадал… Неуловимый убийца, лучший шпион и разведчик, глаза и уши на службе у могущественного саэграна Остроклюва. Можно сказать, собрат по ремеслу… Хе-хе… Вот только все твое мастерство, дружок, сегодня тебе не поможет. Мы уже отобрали у вас Теал, ваше дело пахнет жа-ре-ным… Очень скоро здесь будут три десятка моих мальчиков. И я запросто спалю эту лачугу вместе с тобой, милый мой. Если не желаешь играть в «кто зажарит эльфенка», спускайся-ка по-хорошему, да сперва выбрось оружие…

Болтая без умолку, капитан тайной стражи ни на секунду не ослаблял бдительности, а его глазки бегали по сторонам, ожидая нападения. Он уже понял, что связался с противником не по силам, и теперь прикидывал пути к отступлению, заговаривая эльфу зубы, но тот начал действовать более решительно, чем господин Голосок мог предположить.

Внезапно эльф прыгнул. Тело в плаще резко рванулось вниз, перелетая через ступени, но шустрый теалец успел отскочить в сторону. Реакция пухлого человечка поражала – за долю секунды тот успел не только убраться с линии удара врага, но и исхитрился заскочить нападающему за спину, ловким движением набрасывая удавку на шею.

Но весь его трюк обернулся ничем – «прыгнувшее тело» и без того уже было удавлено, причем не более получаса назад, и теперь мерно раскачивалось на привязанной к потолочному крюку длинной веревке.

– А вот и Берни. Нашелся, проказник… – только и смог сделать, что удивиться, капитан.

Он узнал посиневшее лицо своего агента. Само собой, мертвецом был не эльф – трудновато было бы ему броситься вниз со второго этажа в подобном состоянии. Одновременно с этой посетившей голову дурацкой мыслью сзади под лопатку уперся меч.

Господин Голосок сразу понял, кто стоит у него за спиной и тычет острием в бок. Дергаться было бессмысленно, и капитан вновь решил пустить в ход свое излюбленное оружие – истекающие ядом слова. Все, что угодно, лишь бы оттянуть свой конец, нащупать пути к отступлению.

– А ты оказался несколько умнее того, другого стража, ал Рилле. Ты знаешь, что твой дружок Келльне на коленях просил у меня пощады, прежде чем сдохнуть.

– Он бы никогда так не сделал. А ты? – зло прошептал в ухо человеку Рилле, подкрепив свою уверенность ударом меча.

Теалец захрипел, хватаясь за бок, потом нелепо раскинул руки и повалился на пол. Капитан Голосок умер, так и не успев ответить, но по выражению ужаса, застывшего в его маленьких остановившихся глазках, эльф понял, что не ошибся. В последний раз зашипев, вспыхнул и погас горевший в нише факел.

Не теряя времени даром, страж выскочил из дома и бросился по улице прочь. Вслед ему просвистело сразу несколько арбалетных болтов – подошло подкрепление из тайной стражи Бремеров, но Черный Лебедь сегодня хранил своего слугу – смерть в очередной раз обманулась и не настигла его…

…Страж беспощаден к себе. Он изнуряет себя тяжелыми тренировками, лишает себя простых радостей жизни, но непрестанно совершенствуется в ремесле убийств день ото дня. Со временем он становится подобен лучшим клинкам гномьей работы, которые никогда не нужно затачивать. С годами воин лишь умножает собственное мастерство и постепенно учится командовать, достигая новых высот в военной иерархии: титула старшего стража или даже саэграна. Люди не в силах представить себе подобной самоотдачи – их жизни настолько коротки, а желания и амбиции столь безмерны, что они оказываются просто не в состоянии отдавать себя любимому делу целиком, без остатка. Страж может иметь семью и детей, но мыслями он всегда за порогом. Как гласит первая из «скрижалей войны»[32], просыпаясь, страж первым делом представляет себе, как именно он хотел бы умереть сегодня. Ведь смерть для стража – вовсе не страшный и трагичный конец, а вершина его карьеры, конечный пункт непрерывного обучения и награда за службу длиною в жизнь.

Страж бежал… Безошибочно определяя на слух опасность, он уходил от возможных стычек с отрядами Бремеров, сворачивая на соседние улицы или прячась в узких проходах между домами. Часть пути он даже проделал по карнизам и крышам – все лишь ради того, чтобы не тратить время на ненужные сейчас схватки, не дать себя задержать ни на минуту.

После подрыва трактира, да примет Тиена души сгоревших, он остался единственным, кто может успеть оповестить разбросанные по городу эльфийские отряды и спасти множество жизней. Этой ночью он уже сумел сделать немало: три группы, каждая почти в два десятка осей и долов, скрытно отходили к Черному пруду, следуя его указаниям. Еще два отряда он спасти не успел – в первом случае страж обнаружил лишь мертвые изувеченные тела (враги успели вдоволь поиздеваться над его сородичами), во втором до эльфа долетел шум яростной схватки. Полтора десятка воителей Черного Лебедя с трудом оборонялись от почти впятеро превосходящих числом врагов, заполнивших весь квартал. Рассудив, что помочь попавшим в окружение товарищам он уже не сумеет, страж поспешил туда, где еще возможно было найти выживших. Рилле даже не пытался разыскивать малые отряды и патрули: и тем, и другим он мысленно поставил задачу отвлекать на себя врагов и полагаться лишь на собственные клинки и милость Тиены, пока он вызволяет бо́льшие по численности группы. Таких крупных гарнизонов в городе оставалось еще два. Первый – неподалеку от рыночной площади, второй – перекрывающий единственный путь к воротам, ведущим в замок.

Эльфийская позиция на Свободной улице, что выходила к рынку и ратуше, накануне была выбрана самим Рилле и имела стратегическое значение. По его замыслу, один-единственный удачно размещенный здесь отряд мог парализовать бо́льшую часть движения через центр города, контролируя как саму площадь, так и довольно длинный участок прямой, как полет стрелы, и достаточно широкой улицы. С десяток самых метких стрелков расположились в трехэтажном каменном здании с двумя коническими башенками и аркой, нависающей над перекрестком. Еще несколько осей перекрывали своими луками и стрелами площадь. Стараниями эльфов дом был превращен в настоящую крепость – окна нижних этажей заколочены, входы укреплены. На первом этаже оборону держали несколько опытных мечников-долов.

Осторожно приблизившись к цели со стороны улицы, страж увидел, что не напрасно размещал своих воинов, – всю мостовую устилали трупы людей и лошадей. Утыканных стрелами мертвецов в багряных накидках здесь лежало не менее двух десятков. Эльфы не позволили им ни приблизиться к своей позиции, ни пройти дальше. Рилле прислушался. Совсем недалеко продолжали раздаваться мелодичное треньканье тетив луков, глухие хлопки арбалетов и предсмертные крики теальских солдат. Судя по всему, бой кипел в районе рынка, дом-крепость оказался оставленным.

Тревога заставляла Рилле бежать быстрее, несмотря на всевозрастающую опасность. Он намеренно пренебрег осторожностью, рискуя услышать прощальную песнь стрелы, и вовсе не важно, своей или чужой, – смерть выбирать не станет. Конечно, правильнее было сделать крюк через дворы и переулки, но страж слишком торопился. Эта позиция была ключевой, ее необходимо было держать до последнего, но, видимо, у кого-то из обороняющихся не хватило выдержки. И теперь времени не оставалось вовсе – еще по пути сюда Рилле заметил сразу несколько баронских отрядов, приближавшихся с востока. Несомненно, с других направлений теальцам также шло значительное подкрепление. Еще совсем немного – и эльфы окажутся заперты на рыночной площади.

Ему повезло. В ближайших зданиях стрелков не оказалось, а когда Рилле появился на самой площади, один из воителей Черного Лебедя успел узнать своего командира, прежде чем спустить тетиву.

– Ал Рилле! Скорее сюда, в укрытие! – раздалось из-за наскоро сооруженной из двух телег, разного хлама и опрокинутого Клюва Эйнарена баррикады.

Именно там укрылись и оказывали упорное сопротивление последние уцелевшие. Рилле бросился туда, перепрыгивая через тела мертвецов (в тумане было не разобрать чьих) под непрерывным обстрелом из арбалетов, – на другой стороне площади мелькали темные силуэты теальцев. Но стрелять по бегущему эльфу, да еще в предрассветных сумерках, – задача не из легких. А уж попасть – и вовсе из области невероятного.

– Что здесь происходит?! Кто командует отрядом? – едва переведя дух, потребовал от своих воинов разъяснить обстановку старший страж.

Один из эльфов, немолодой воин в вороненом крылатом шлеме, подошел поближе и начал спешно докладывать:

– Эльфы прижаты к земле, страж. Пытаемся прорваться в сторону ратуши. Постоянный обстрел. Все стражи и доларэ[33] убиты, я временно взял на себя командование как старший…

– Почему оставили позицию? – яростно потребовал ответа Рилле. – Кто посмел нарушить приказ?

– Мы получили другой приказ, страж, – спокойно ответил эльф. – В течение часа мы держали улицу, враг ни за что бы не смог нас выбить оттуда, но прибыл ал Тарве и принес весть, что вы погибли, страж. Он имел с собой печать саэграна Неллике и приказал отходить к южным воротам.

– К южным воротам?! К городской стене? – ал Рилле ничего не понимал. – Почему туда?

– Не могу знать, страж, – ответил эльф. – Ал Тарве приказал нам уходить, а сам отправился дальше – предупредить других.

– В любом случае вы там не пройдете. – Рилле бегло окинул взглядом площадь, оценивая ситуацию. – Единственный выход – прорываться через центр города. Я отменяю его приказ и отдаю новый: двигайтесь на восток, к Черному пруду. Если отправитесь прямо сейчас, то еще успеете проскочить мимо большей части баронских отрядов. Сколько вас? Раненые есть? Все смогут идти быстро?

– Осталась дюжина осей и трое долов, страж. Ранены многие, но тяжело – только один, ал Сейте. Несколько наших попытались обойти площадь вдоль домов, но люди убили всех, отсекли уши, а тела подвесили на своем поганом дубе… Сейте – единственный, кто вырвался оттуда, он почти добежал, но вражеская стрела попала ему в позвоночник. Вы понимаете, что это значит…

– Выдвигайтесь немедленно. – Рилле посмотрел назад. Со стороны арки все еще не было видно врагов. – Я вас прикрою – Феахе кое-чему успел научить меня… Его тройные стрелы были восхитительны, но и мои, надеюсь, не дадут маху. И да, сам я… позабочусь о вашем друге.

Воины начали организованно оставлять позиции, выпуская в сторону врагов последние стрелы. Страж тем временем подошел к раненому, что тихо стонал, прислонившись спиной к колесу телеги, и, стараясь не смотреть в затянутые поволокой боли глаза, забрал у того лук, снял колчан со стрелами и достал из закрепленных на поясе ножен кинжал.

– Да примет тебя Тиена. – Короткий взмах стали прервал мучения…

Светало, а они все были мертвы. Там, на площади, он застрелил не меньше десятка врагов (столько оставалось стрел в колчане ала Сейте) и позволил своим воинам отступить. Но здесь и сейчас страж был бессилен. Они все были мертвы – ал Рилле понял это, еще только подходя к двум двухэтажным домам, стоящим по обеим сторонам в начале улицы Василиска, где размещался отряд. Его слух не уловил ничего, что могло бы указать на присутствие здесь двух десятков эльфов. Ни тихой музыки натягиваемой тетивы, ни едва слышного скрипа сапог, ни приглушенного дыхания – всего, что обычно выдает самую лучшую из засад, если, конечно, ты точно знаешь о том, что она есть.

Конечно, могло случиться так, что ал Тарве успел появиться тут раньше и позиция оставлена, но было и еще кое-что. Мертвец, завернутый в плащ цвета чертополоха, лежащий посреди улицы. В подобную примету поверит даже тот, кому обычно плевать на самые зловещие суеверия.

Вокруг стояла тишина, отзвуки гремящего вдалеке боя едва долетали сюда. Рилле вышел на середину улицы и, ни от кого более не таясь, стал приближаться туда, где его ждали мертвые и куда совсем хотелось не идти. Страж устал. Видит Тиена, эта ночь далась ему нелегко. И дело тут не в физической усталости, скорее был изнурен его дух. Все, что происходило в Теале, больше не казалось ему правильным. Старший страж чувствовал, как его горло сжимает петля предательства, хоть и не видел пока того, кто ее накинул. Он уже никому не доверял. Больше всего на свете он сейчас желал выхватить меч и честно погибнуть с клинком в руке, сражаясь до последнего вздоха, – так было бы правильно, так было бы проще всего. Он упорно гнал от себя эту мысль, но она все равно возвращалась.

Дверь, как и следовало ожидать, оказалась не заперта. Стоило эльфу войти, как худшие его опасения подтвердились: в небольшом темном холле лежали двое убитых. Рилле подошел ближе, чтобы различить лица, и тут же узнал одного из погибших: командир уничтоженного отряда лежал лицом вверх, сжав сведенные судорогой ладони на воткнутом в грудь по самую рукоять кинжале. Сомнений больше не оставалось – все оси и долы мертвы.

– Пытаешься понять, как они умерли? – вдруг раздался из темноты высокий и уверенный голос.

– Тарве? – Рилле даже не удивился. Где-то в глубине души он уже ожидал чего-то подобного. Окрика из-за спины, свиста стрелы, удара ножа… Останавливало лишь то, что разум до последнего не хотел верить. – Что ты здесь делаешь?

– А ты еще до сих пор не понял, Рилле?

Говоривший сделал шаг навстречу. В окна осторожно заглядывал рассвет, понемногу обрисовывая контуры выступившей из тени рослой, облаченной в тяжелый доспех фигуры.

– Так и не понял, – эльф обвел рукой вокруг, – зачем вот… это все?

– После взрыва ты посчитал меня убитым и отдавал приказы моим отрядам… – Рука ала Рилле легла на рукоять меча. – Постой! Откуда ты вообще знал, что я был в том трактире? И как об этом стало известно теальцам? Ведь это значит…

– Начал понимать наконец, – усмехнулся Тарве. – Много же тебе понадобилось времени, страж, чтобы сложить два и два. Наш дорогой Остроклюв всегда называл твердолобым троллем меня, но тебе подобная характеристика была бы больше к лицу. Особенно если продолжишь упорствовать дальше…

– Предатель! – Ал Рилле выхватил меч и замер, все еще не решаясь напасть на того, с кем долгих пять лет делил походный хлеб и крышу над головой. – Как ты мог продать нас этим… не имеющим понятий о чести ничтожествам?! Как опустился до того, чтобы поднять меч на своих братьев, ал Тарве? Или… Может, стоит называть тебя господин Жаворонок?

– Мне нравится это имя, – склонил голову страж. Глухое забрало на его шлеме было поднято – он по-прежнему не обнажал оружия и вообще не являл желания атаковать.

– Тебе и впрямь лучше было родиться безродной птицей, чем благородным алом. Потому что долг для тебя – пустое место, равно как и честь…

– Оставь это, Рилле. – Казалось, Тарве начинает утомлять упорное нежелание собеседника понимать суть происходящего. – Ты сам давно уже не наивный юнец, чтящий «скрижали» превыше жизни. Честь, долг… У каждого из нас свое мнение об этом. Твоя преданность значит не больше, чем может доказать твой меч, а клятвы имеют силу до тех лишь пор, пока не дрогнет рука. Можешь считать это подачкой моему самолюбию, но именно моя честь, которой, как ты утверждаешь, у меня нет, говорит мне сейчас пощадить тебя. Ты мне не враг, Рилле. Уходи, не вынуждай меня выносить приговор…

– Мерзавец! Тебе не запугать меня своей ложью, не сбить с толку пустыми фразами!

Ал Рилле сделал первый выпад, и в тот же миг клинок с рукоятью в виде серебряных крыльев покинул ножны Тарве и рассек воздух в ответной атаке, а забрало шлема опустилось, защищая лицо стража от удара меча.

Сталь лязгнула о доспехи – Рилле спасла от раны кольчуга, Тарве уберег шлем, после чего оба противника отступили на шаг и приготовились продолжать бой. Рилле вновь напал первым – молниеносно, без предупреждения. Вопреки ожиданиям разведчика Тарве не стал парировать его удар, вместо этого эльф отклонился невероятно быстрым для облаченного в тяжелый доспех полуоборотом. Рилле вывернулся и вновь рассек воздух выпадом. И опять противник оказался чуть дальше, чем просвистевшее острие меча.

Рилле почувствовал, что теряет темп. Он рубанул слева, излишне торопливо и несколько выше, чем следовало. Легко уклонившись, Тарве тут же с лихвой воспользовался его ошибкой – закованный с ног до головы в латы страж выбросил руку с мечом вперед на всю длину клинка. Меч прошил воздух, но изменник стремительно ударил сжатым кулаком в грудь противника, от чего разведчик отлетел назад, упав на дощатый пол.

Тарве оказался рядом быстрее, чем оступившийся страж успел выпустить воздух из легких. Последовал град ударов, лишь часть которых так и не успевшему подняться Рилле удалось отбить мечом. Правую кисть резанула боль, кровь хлынула из отрубленных пальцев, выбитый меч и ошметки плоти отлетели прочь.

– Я даю тебе последнюю возможность подумать, Рилле. – Нога в латном сапоге наступила на грудь истекающего кровью обезоруженного стража, и клинок был приставлен к его горлу. – Прекрати эту бессмысленную борьбу, и я дам тебе уйти – твоя семья будет рада увидеть тебя живым. Мне претит выносить приговор невиновному, но видит Тиена, если так будет нужно, рука не дрогнет.

– Предатель! Гори в бездне!

– Твое упрямство ничего не изменит, – спокойно продолжал Тарве. – Ты уже никого не предупредишь и не спасешь. Чем бы ни завершился наш с тобой спор – ни твоя, ни моя смерть ничего не решает. Именно поэтому я и даю тебе право выбрать свою судьбу. Не спеши, подумай как следует. Остроклюв проиграл, он не доживет до заката солнца. Саэгран Маэ ничем не сможет ему помочь – его ждет расставленная мной ловушка. Дом Черного Лебедя заслужил то, чего взалкал, – смерти и забвения. Вот только не для Конкра, а для себя. Мой подробный доклад уже отправлен Эс-Кайнту. Очень скоро лорда Найллё вынудят отречься от трона, а замок Карнин-Вэлл, следуя моим рекомендациям, сровняют с землей. Что же касается этой вашей питающейся плотью и кровью чудовищной птицы…

– Кто ты такой?! – В глазах раненого впервые появился испуг.

– Так ничего и не понял, страж? – Похоже, Тарве доставляло определенное удовольствие подталкивать своего собеседника к правильным выводам. – Я – жаворонок. Я просыпаюсь рано и вижу все. Я плету паутину внутри чужих нитей. Я тот, кто выносит приговор, и тот, кто заносит меч. Я – птица, но я и паук.

– Хаэтан… Ты – хаэтан!

– Да. Я охраняю Конкр от тех, кто поклялся его хранить. Теперь наконец ты оставишь свою борьбу и уберешься с моего пути? – прозвучал последний вопрос.

– Ты выносишь приговор моему Дому, – голос стража дрогнул. – Даже если они все виновны… Я… Я не стану предателем.

– Мне очень жаль. Именем Эс-Кайнта Эстариона…

Ал Тарве заглянул поверженному стражу в глаза и, уже проваливаясь в бездонные колодцы отраженной в них смерти, точным ударом меча привел приговор в исполнение.

* * *

Лошади встали, огромная черная карета, тяжело качнувшись на рессорах, тоже остановилась.

– Джимми, ну что там? – Мужчина высунулся из окошка и окликнул кучера.

– Впереди что-то происходит, милорд. Люди, крики… – отозвался сидящий на козлах мальчишка.

– Да что, забери их Бансрот, там может происходить?

Дверца открылась, и Сегренальд Луазар, хмурый и озлобленный, выбрался из кареты. Он прекрасно понимал: городские стены им лучше было оставить до рассвета, и каждая минута промедления могла дорого обойтись.

– Нальди, вернись! – прозвучал ему вслед полный тревоги голос. Луиза будто почувствовала неладное – словно что-то в груди кричало: «Ни в коем случае нельзя его отпускать!» – Вернись, ради всех Вечных, прошу тебя!

– Я только гляну, что там стряслось и удастся ли проехать. – Сегренальд не внял мольбам супруги. – Джим, смотри в оба. Головой отвечаешь за госпожу.

Маркиз быстрым шагом направился по улице туда, где за поворотом слышались какая-то возня и громкие голоса. Крики, если они и были, уже смолкли. Стараясь не создавать шума, бывший комендант Бренхолла осторожно приблизился к перекрестку и заглянул за угол дома.

Судя по лежащим вповалку телам, на улице совсем недавно шел бой. Мертвых маркиз насчитал около десятка: мужчины в черных шляпах с большими полями, широких штанах и кожаных куртках-безрукавках. Большей частью черноволосые, с густыми окладистыми бородами. Сегренальд признал в убитых цыган. Этих проходимцев всегда было полно в Теале – Огненный Змей обхаживал некоторые странствующие таборы и порой пользовался их специфическими «услугами». Впрочем, Сегренальд всегда считал их дармоедами или, скорее, клещами, воровством и вымогательством сосущими из города соки. Но сегодня кое-кто из ар-ка сполна расплатился за предоставленное бароном гостеприимство.

Впрочем, убиты были не все – несколько в стороне стояли немолодая женщина в пышной цветастой юбке с оборками и вместе с ней пятеро детишек, от семи до тринадцати лет. Их караулили те, кто, судя по всему, и расправился с мужчинами: почти два десятка воинов в темных одеждах, среди которых мелькали и богато украшенные доспехи благородных стражей. С плащей и щитов на жертв угрюмо взирала голова черной птицы. Эльфы…

– Не убивайте их! Молю Аллайан! Молю вас! – донеслось до Сегренальда. Это кричала женщина. – Это же всего лишь дети!

– Они сражались вместе со взрослыми и заслужили те же почести, – ухмыляясь, отвечал стоящий перед ней эльф в пластинчатом доспехе с украшениями в виде гравированных птиц на плечах и шлеме. – У каждого крысеныша был нож.

– Ни один из них никого не ранил… Молю вас, пощадите детей! – опустившись перед воином на колени, умоляла цыганка. – Я все расскажу! Все, что знаю! Умоляю вас! Только пощадите детей!

– Говори, женщина, – приказал страж. – И лучше бы твоим сведениям оказаться полезными. Иначе… – Он провел мечом у горла мальчишки.

– Я все скажу, все скажу… – глотая слезы, лепетала цыганка. – Я знаю, где находится Огненный Змей… Я скажу вам, где он, и вы его схватите… Только пощадите детей!

– Говори быстрее, или я начну резать их по частям, – потребовал страж.

Он видел, что женщина внутренне уже сломалась и теперь находится в его власти. И это было редкое по своей глубине злобное наслаждение чужими падением и страхом: терзания женщины переполняли эльфа, как крепкое вино, – они пьянили. Но, кроме того, полученные сведения и впрямь могли оказаться важными.

– Бремер сейчас в цирюльне «Клещи и Пиявка», что на улице Хардинг, там у баронских отрядов что-то вроде штаба, именно оттуда выходил наш вайда, я сама видела! А он говорил, что получил приказ лично от господина Танкреда!

– Это все, что ты знаешь? – на всякий случай уточнил эльф.

– Да! Клянусь вам! Я все рассказала! Только пощадите… детей.

– Значит, ваши жизни более не нужны Черному Лебедю. – Страж жестом указал своим воинам на пленных. Эльфы, не говоря ни слова, обнажили мечи.

– Нет! Стойте! Вы же обещали!

В глазах женщины отразился ужас. Только сейчас Мала Харман по-настоящему испугалась. Когда вайда, ее муж, попросил ее разыграть эту сцену перед остроухими, она скрепя сердце согласилась, но только лишь потому, что знала: муж никогда бы не отправил ее и детей на смерть. Но цыганский вождь явно недооценил нечеловеческую жестокость явившихся из Хоэра гостей.

Теперь им оставалось только умереть. Даже признайся она, что солгала насчет Танкреда, ее и детей это уже не спасет.

– Прекратите это немедленно! – неожиданно прозвучал сильный и уверенный голос, вернувший ар-ка уже совсем было исчезнувшую надежду.

В начале улицы стоял статный вельможа в зеленом камзоле. На поясе у него висел меч, а в прищуренных от злости глазах плясал гнев.

– Милорд, спасите нас! Умоляю, спасите! – цепляясь за последнюю соломинку, закричала цыганка.

Стоящий рядом эльф грубо ударил женщину по лицу, разбив ее губы в кровь.

– Это еще кто?! Почему не перекрыли подходы?! – Страж предостерегающе поднял ладонь, и тут же пятеро его воинов вскинули луки, нацелив наконечники стрел в идущего человека.

– Меня зовут Сегренальд Луазар. Я требую остановить беззаконие и освободить этих людей! – заявил подошедший вельможа.

Как и следовало ожидать, на эльфов его слова не произвели ровным счетом никакого впечатления. Конечно, стражам Неллике не могло быть известно имя личного осведомителя их саэграна, но на случай неприятностей эльфийский предводитель снабдил Сегренальда охранной грамотой. Именно на нее маркиз сейчас и рассчитывал.

– У меня здесь приказ вашего саэграна не чинить мне препятствий!

Лорд Луазар извлек из-за отворота манжеты на широком рукаве свиток, который скрепляла нетронутая печать в виде изогнутой лебединой шеи. Он протянул документ эльфу. Тот принял бумагу с таким видом, будто касается руками подохшей от мора крысы.

– Мы не подчиняемся Остроклюву, – заявил облаченный в украшенный птицами доспех воин.

Он презрительно швырнул свиток Луазару под ноги.

– Вот как? Прошу прощения, но если только я не ослеп сразу на оба глаза, то различаю на ваших щитах и накидках символы Черного Лебедя, – удивился Сегренальд. – Кому же вы служите, позвольте узнать?

– Они служат мне и своему Дому, – прозвучал холодный, без малейшего оттенка эмоций голос.

Луазар вздрогнул и обернулся. Совсем рядом с ним неведомо как, словно появившись из воздуха, оказалась высохшая фигура эльфа, почти полностью тонущая в темно-фиолетовых складках длинных одежд. Без единой кровинки мертвенно-бледное, не лишенное благородства лицо и безжизненный обсидиановый взгляд. Все стражи и простые воители незамедлительно склонились перед вышедшим будто бы прямо из утреннего воздуха предводителем:

– Саэгран Маэ!

Тот едва заметным жестом руки дал воинам понять, что церемонии ему ни к чему.

– Ал Неллике не командует больше в Теале, – не задерживая взгляд на маркизе и словно ни к кому конкретно не обращаясь, продолжил незнакомец. – Милорд Найллё поручил мне навести здесь порядок и призвать к ответу своих отбившихся от стаи птиц…

– Но позвольте…

– Не позволю, – оборвал Сегренальда похожий на мертвеца эльф. – Пора заканчивать здесь. Ал Мекке!

– Да, мой саэгран.

– Время дорого. Возьмите этого человека под стражу – позже у нас найдется время допросить его о связях с низложенным и обвиненным в измене Дому саэграном Неллике. Остальных убейте, и выдвигаемся. Нужно успеть поймать этого мятежника Танкреда.

Выполняя приказ, страж занес меч над головой первой жертвы, головой испуганного семилетнего ребенка. Женщина и дети закричали от ужаса. Слишком поздно осознав, что происходит, Сегренальд схватился за собственный меч, но двое воинов в плащах цвета чертополоха быстро выбили у него оружие, заломили за спину руки и заставили опуститься на колени. Маркиз отчаянно пытался вырваться, но тем самым лишь причинял себе лишнюю боль. Луазар не мог спокойно ждать, пока эльфы начнут убивать детей, но еще больше его терзало другое чувство – страх за беременную жену, которую он бросил в карете на соседней улице. Краем зрения он увидел, как один из пурпурных плащей направился в ту самую сторону…

– Аааа! Скорее! Бегите! Все бегите отсюда! – закричал он что было сил, выкручивая себе руки.

Она должна была услышать его голос и все понять. С ней остался Джим – он точно не подведет, Луиза еще успеет спастись!

Должно быть, покровитель берсеркеров Хранн в этот самый миг снизошел на Сегренальда, а может, это страх за жену и нерожденного ребенка придал ему сил. Маркиз рванулся всем телом, и один из державших Луазара эльфов вдруг потерял равновесие и отлетел назад. Падая, он ударился головой о камень и замер без движения. Другой воин – тот самый страж, что говорил с женщиной, – тоже отступил на шаг. Не желая испытывать судьбу, он сделал быстрый выпад мечом, намереваясь удержать маркиза на расстоянии. Но тот, словно обезумев, рванулся вперед, и лезвие клинка само вошло ему в грудь. И даже это не остановило безумца – орущий от боли человек еще попытался свернуть эльфу шею, мертвой хваткой вцепившись в голову в шлеме.

Они оба упали на мостовую и еще некоторое время боролись, пока силы окончательно не покинули Сегренальда. Наконец, тело обмякло, и все закончилось. На ноги поднялся только один из противников – и это был вовсе не маркиз Луазар.

Саэгран Маэ подошел ближе и одобряюще кивнул своему стражу. Он ни на секунду не сомневался в исходе этого «поединка»:

– Неплохо, Мекке. Но в следующий раз бей чуть выше – твой удар оказался слишком щадящим. Поднимите ала Найре, – он указал на все еще лежавшего на мостовой без сознания эльфа, – и выступаем. Остальным отрядам – пусть идут следом и вычищают город от тех, кто будет мешаться под ногами. Тут вроде все.

Пурпурный Парус был, как всегда, прав – в этом переулке у воителей Черного Лебедя больше дел не осталось. Пятеро иссеченных мечами тел цыганских детей и одна обезглавленная женщина остались лежать у серой стены невзрачного теальского дома – всего этого истекающий кровью Сегренальд Луазар, к счастью для себя, уже не увидел. Зато услышал звонкий щелчок хлыста и скрип колес пронесшейся неподалеку кареты. Улыбнувшись, маркиз закрыл глаза.

* * *

Над Теалом расправляло крылья холодное утро. Еще не так давно царивший на улицах мрак отступал, забивался в щели и таял на озаренной солнцем черепице. И все же в городе еще оставались места, где сгустки тьмы могли укрыться и в бессильной злобе взирать на происходящее.

Высокая башня ратуши, в глубине которой скрывался старый часовой механизм, оставалась одним из таких прибежищ. Если бы господин Перкинс, городской часовых дел мастер, в столь ранний час вдруг оказался бы у себя на рабочем месте в комнатушке за большим циферблатом с вечно бегущими по кругу стрелками, да еще бы и присмотрелся как следует к стрельчатому окну, то был бы весьма озадачен тем, что самая обыкновенная забившаяся в оконный проем чернильная мгла, оказывается, может шевелиться, колыхаться в виде подернутой дымки и даже менять очертания. Впрочем, господину городскому часовщику уже не суждено было удивляться – в это самое время его бездыханный труп вместе с другими жертвами беспорядков лежал где-то между переулком Старого Бона и улицей Седьмого Сына, что вызывало большие сомнения в том, что он теперь вообще когда-нибудь здесь появится.

А между тем сгусток мрака в углу одинокого окна встрепенулся, взъерошился торчащими во все стороны перьями и пухом и превратился в птицу. Пернатый гость мог похвастаться сотканным из ночной тьмы оперением, антрацитовым клювом и полным равнодушия взглядом чернильных зрачков, в которых еще какое-то время отражалась уходящая вдаль черная дорога. Птица несколько раз моргнула, расправила крылья и огляделась. Под мерный стук часовых механизмов ворона прошествовала по подоконнику, недолго думая подцепила клювом засов на ставнях и уверенным движением отодвинула его в сторону. После чего распахнула окно и, оглашая воздух пронзительным карканьем, вылетела на рыночную площадь.

Черная птица поднялась в утреннее небо и окинула внимательным взором лежащую внизу панораму города, высматривая добычу. Там, среди серых домов, покрытых столь же невзрачной черепицей, копошились создания, хорошо знакомые крылатому гостю. Люди… Ворона прекрасно знала их быт, характеры, реакции и повадки. Настолько хорошо, будто ей довелось провести среди не умеющих летать двуногих большую часть жизни. Возможно, так оно и было – птица совершенно не помнила своего прошлого, в той части памяти у нее зияла пугающая, наполненная до самых краев страданием и болью пропасть, куда совсем не хотелось заглядывать. Куда ей запретили смотреть. Лишь в одном птица ни на секунду не сомневалась – в том, что ее душа жила раньше не в вороньем теле, частично, по крайней мере, и засунули ее в Черного Проводника только лишь потому, что живым не место в тех мрачных просторах, откуда она пришла. Как и потому, что оттуда никого просто так не отпускают, даже на время. В мире живых у нее была конкретная, вырезанная в сознании единственной мыслью цель. Задача. Приказ. Мрачная воля того, кому она нынче принадлежит целиком и полностью и кому невозможно не подчиниться.

Присмотревшись, птица увидела, что люди – не единственные, кто суетится внизу. Были и другие, совсем не знакомые ей создания. Чужаки. И пусть они тоже ходили на двух ногах и общались друг с другом при помощи членораздельной речи, ворону не обманешь: их души, которые она видела насквозь, были совсем не такими, как у людей. Словно два хрустальных вазона, поставленные рядом, не просто созданные разными по уровню мастерами, но при всей своей внешней якобы схожести отличающиеся настолько, что один разобьется вдребезги, если его уронишь на пол, а на другом, даже если ударить по нему боевым молотом, не останется ни царапины.

Да, эти чужие души не гнулись и не ломались. Подобно крепчайшему алмазу, они всегда оставались в своем первозданном виде, без единой заметной трещины. Даже у Хозяина не было над ними власти, а все потому, что это были не его души. У них был свой повелитель, вернее, повелительница, и она не собиралась ни с кем делиться своим алмазным ожерельем. Именно по этой причине птица и была здесь, именно один из этих ценных бриллиантов ей и было приказано выкрасть, нагло и дерзко вырвать вожделенную драгоценность из чужого клюва. Схватить потерявшую последнюю совесть душу и доставить ее Хозяину.

Ворона громко каркнула, пролетая над городским прудом, чернильные воды которого выглядели столь же безжизненными, как покойник в могиле. Тягучая смоляная жидкость разъедала берега, просочившись из тех мест, где нет ничего дышащего и теплого. Теперь и здесь стало так же: ни ряски, ни кувшинок, ни насекомых, ни чуть слышного шуршания в прибрежной траве. Птицы, звери и люди сбежали, а рыбы, которым некуда было деться, все всплыли кверху брюхом, еще больше усиливая гнетущее впечатление.

Но ворону не волновали погибшие обитатели пруда – сделав круг, она снизилась и опустилась на топ мачты одного из трех кораблей с нетронутыми ветром ветхими пурпурными парусами, а потом перебралась на рею. Черные громадины судов сели на мель и слегка завалились на бока – пруд отнюдь не был глубоким, но больше всего вопросов вызывало то, как эти чудовища вообще здесь оказались. Существовала лишь одна река, по которой они могли приплыть, и текла она через ту самую страну, откуда и прилетела птица.

Палубы судов были пусты – все, кто сюда прибыл, уже покинули корабли и сейчас наводили ужас на город. Ворона видела, как фигуры в пурпурных плащах растекаются по мирным улицам подобно смертельному мору, потому как там, где они проходили, оставались лишь трупы. Из вышины казалось, будто заросли цветущего чертополоха пробиваются сквозь камни брусчатки и расползаются все дальше от парка по улицам.

«Сегодня в Печальной Стране небеса вновь украсит багровый закат. Никто из нас, кроме Деккера, не любил на него смотреть», – почему-то подумалось птице.

На миг в птичьих зрачках отразились две темные фигуры, бредущие вдаль по черной дороге. Пернатая гостья даже слегка удивилась, откуда у нее в сознании взялся этот странный и непонятный образ, словно в пустующей памяти проросло нечто из прежней, давно позабытой жизни.

Ворона каркнула и спорхнула с реи. Ее путь лежал по кровавому следу, оставляемому за собой чужаками. Острие этого пронзающего Теал копья сейчас находилось в центре города, где крупный отряд людей готовился дать бой на подступах к цирюльне с весьма подходящим для грядущих событий названием «Клещи и Пиявка»…

– …Господин капитан! Они идут! – доложил вбежавший в дом молодой сержант-десятник, только сегодня успевший получить новое звание и должность.

В эту кровавую ночь многие солдаты продвинулись по службе, за исключением тех, кто шагнул прямиком в могилу. Джон Кейлем не видел в подобных назначениях ничего плохого – напротив, от воина требовалось определенное мужество, чтобы встать на место только что убитого у него на глазах командира или подхватить выпавший из ослабшей руки знаменщика стяг. И самый тяжелый бой у них всех был еще впереди.

– Где? Где ты их увидел? – сжимая в руке давно потухшую трубку (все никак не находилось времени вновь набить ее табаком), капитан подошел к окну и осторожно выглянул.

Штаб располагался на перекрестке Парковой и Хардинг и занимал собой весь мансардный этаж (попросту говоря – чердак) двухэтажного углового дома, оконные проемы в котором были донельзя узкие. Но с этими эльфами, подери их Бансрот, лучше было держаться настороже – остроухие стрелки легко пришпилят твою тень к стене, стоит ей неосторожно выглянуть из-за угла.

– Вон там, у старых баронских псарен, видите? – рукой показал сержант. – Двигаются вдоль стены. Крупный отряд, десятка два мечников и не меньше стрелков.

– Значит, началось… – задумчиво проговорил Кейлем, затем повернулся к присутствующим здесь лейтенантам и капитану (три офицера склонились над расстеленным на столе планом города и старательно отмечали на нем расположение войск) и с сожалением убрал в карман пустую трубку. – Что ж, действуем, как условились. Врагов много – около трех сотен мерзавцев сейчас наступают вдоль Парковой улицы со стороны пруда, к ним продолжают подходить разбитые остатки гарнизона, но город на нашей стороне, и сегодня мы их здесь закопаем. Приказываю с боем отходить к цирюльне, дайте этим птичникам занять всю улицу. Пусть втянутся туда как можно большими силами. Главное – удержать оба фланга и южное направление. Основные отряды вступят в бой позже, когда сдадим эльфам нашу цирюльню, этот сладкий пирог с начинкой-сюрпризом.

– У нас в три раза больше войск, почти девять сотен, включая горожан, но бывалых солдат немногим больше двухсот, а каждый из остроухих дерется так, словно родился в кольчуге, а лук и стрелы были его первой любовью.

«Как бы того «сюрприза» не оказалось мало», – заметил капитан Валот, командир арбалетчиков «Зеленых Кафтанов».

– Вот я и говорю, надежнее было бы взрывчатыми зельями, – вставил лейтенант Джереми Пайкер. – С трактиром ведь получилось…

– На этот бансротов трактир ушел годовой запас огнистых смесей гильдии алхимиков Дайкана, – возразил капитан, – да и то нужных ингредиентов хватило лишь по причине великой предусмотрительности господина барона. Если бы не его стратегический гений…

– Слава господину барону! – охотно поддержали Кейлема присутствующие офицеры.

– Слава барону, – согласился капитан. – И хватит трепать языком. Джереми – за тобой западное направление по Хардинг, с тобой лучшие солдаты и оружие, и да поможет вам Хранн. Восточную часть перекроет Харман со своими цыганами. Валот – ты с городскими крысами держишь юг Парковой, там опасности меньше, но чтобы блоха не проскочила! Селли – отвечаешь за резерв, от отребья и висельников я особой прыти не ожидаю, но задачу выполнить извольте. Выступаете по сигналу рожка. Все на позиции!

…Враги сопротивлялись отчаянно, но мало что могли противопоставить меткости эльфийских стрелков и мастерству закаленных в боях хоэрских воителей. Саэгран Маэ привел с собой лучших воинов Дома Черного Лебедя, каждый десятый из которых являлся потомственным стражем. Это говорило о том, что лорд Найллё все же решился действовать и бросил на алтарь победы все лучшее, что имел. А значит, поражения быть не могло – три сотни опытных эльфийских воинов вполне способны были не просто взять человеческий город, но и стереть в пыль его обитателей, перебить на месте или изгнать в леса, где людей ждет смерть от холода, голода и диких зверей.

Люди отходили, выплачивая дань смертью и кровью, но саэгран не ставил своим войскам цели полностью разгромить врага – сейчас его интересовала дичь покрупнее – Танкред Огненный Змей. Чтобы не позволить врагу сбежать, он приказал двум своим кавенте открыть порталы Времени и перебросил часть отрядов в прошлое, где они сумели пройти по еще не занятым позициям теальцев, после чего неожиданно вышли тем в тыл, полностью замкнув кольцо вокруг цирюльни «Клещи и Пиявка». В то же самое время чародейки удерживали над зданием деформирующий купол, призванный блокировать любую магию Танкреда. Магия времени не позволит своим прислужницам долго так с собой обращаться и уничтожит их, если не оборвать заклятия, – Маэ не собирался ничего обрывать, поэтому действовать нужно было стремительно. Они были уже внутри «Клещей и Пиявки». Танкред, впрочем, пока затаился и никак себя не проявлял. Эльф объяснял это растерянностью, в которой должен был сейчас пребывать его противник. Потери войск Черного Лебедя оставались в пределах допустимого, все шло строго по плану…

В некогда прибранной, опрятной и сверкающей чистотой цирюльне сейчас царил граничащий с полным хаосом беспорядок. Стоявшие у стен шкафы были частью распахнуты, частью опрокинуты. Повсюду валялись растрепанные парики, гребешки с обломанными зубчиками, разбросанные иглы и клещи, треснувшие зеркальца, различные ящерки и насекомые, некогда пребывавшие в формалине, а ныне растекшиеся по полу уродливыми белесыми телами. Разбитые вдребезги банки с пиявками устилали пол осколками стекла, там же ползали и их черные обитатели, часть которых уже успела присосаться к лежавшим вповалку телам защитников в багровых накидках. Впрочем, крови здесь было столько, что некоторые пиявки могли себе позволить просто купаться в красных лужицах, наливаясь сытостью и чернотой.

– Здесь пусто, мой саэгран, – доложил один из воителей в темной кольчуге. Свободной рукой он придерживал полу черного плаща с вышитыми изображениями чертополоха – должно быть, не хотел пачкать ткань человеческой кровью. – Среди мертвых его тоже нет.

– Ищите! Огненный Змей не мог ускользнуть.

Саэгран Маэ равнодушным взглядом окинул только что захваченное его воинами помещение. Сухая, обтянутая сморщенной кожей рука сжимала длинный меч с отражающим свет зеркальным лезвием. Рукоять оружия была выточена из полированной кости, древний клинок переливался красным в лучах заглядывающего в окно утреннего солнца. В игре света и тени принимали участие и свежие потеки крови на лезвии и точеной гарде.

– Все выходы были перекрыты. Ищите лучше!

– Саэгран Маэ, мы нашли спуск в подвал! Заперто изнутри!

– Это он, я чувствую рядом чье-то присутствие.

– Мой саэгран, здесь какая-то печать, возможно, магическая. – Острый глаз стража заметил начертанный на двери знак – слова эльфийского языка в сердце сложной магической фигуры. Дословно они значили: «Кричи и Плачь»…

– Жалкие попытки Бремера испугать нас, – презрительно бросил подошедший ближе предводитель. – Якобы знак, якобы удерживающий здесь злобного духа…

– Возможно, стоит послать за кавенте.

– Нет времени. Чародейки не смогут держать купол вечно. У них больше не осталось кристаллов, иначе я бы вернул время больше, чем на четверть часа, чтобы окружить этих болванов. Мекке! Сломай эту дверь…

Страж подобрал брошенную на полу широкую алебарду (ее владелец лежал мертвым рядом и не мог ничего возразить) и принялся наносить мощные удары по двери. После пятого деревянное перекрытие не выдержало, и лезвие провалилось внутрь, открыв взору темный провал.

Расколовшаяся печать вспыхнула и начала тлеть, испаряясь. Стоило ей исчезнуть, как из глубины подвала раздался тоскливый плач.

– Спаси нас, Лебедь… – прошептал Мекке, в страхе отступая на шаг. – Тенью своею огради от всякого зла…

Но черная птица с красными глазами и полной игл-зубов пастью не спустилась с небес, чтобы растерзать злобных духов, как это произошло согласно легендам сотни лет назад в Хоэре. Возможно, темная сила слишком привыкла к тем жертвам, что ей приносят, и более не собиралась отрабатывать брошенную ей на алтарь плоть, а может, было недостаточно просто ее вызвать.

Бледный силуэт женщины в длинном платье и с растрепанными на ветру волосами возник на пороге так и не открывшейся двери. Стены не могли удержать призрака – только магическая печать не позволяла ему покинуть свою тюрьму. Если бы саэгран Маэ не был настолько уверен в себе, он догадался бы, что тайные эльфийские знаки не могли нанести на дверь люди – эту ловушку для него подготовил один из своих.

Но теперь уже поздно было строить предположения. Саэгран Маэ взмахнул пурпурной тканью плаща и исчез из виду, обернувшись призрачной тенью: древний предводитель Дома Черного Лебедя прекрасно знал, как себя вести с подобными тварями. Даже не посмотрев в его сторону, баньши мгновенно оказалась за спинами отступающих воителей. Ей достаточно было всего лишь легонько коснуться своими ледяными пальцами каждого из них – жизнь моментально покинула изменившегося в лице Мекке и еще четырех долов. Эльфы не закричали, не успели даже просто вздохнуть – они будто бы просто уснули и попадали друг на друга.

Исчезнув для потустороннего зрения призрака, Маэ выставил перед собой зеркальный меч и осторожно, чтобы не раскрыться, двинулся за скользящей по полу фигурой. Дух-плакальщик все еще не видел его, баньши прошла сквозь кирпичную стену и выбралась на улицу. Дверь позади призрака скрипнула, словно от ветра, и темная фигура с мечом в руке вышла следом.

Баньши остановилась, затравленно и яростно оглядываясь по сторонам. На улице находилось множество воинов в пурпурных плащах – укрываясь в домах, переулках и за поваленными телегами, они продолжали вести бой с окружающими их теальцами. Увидев духа-плакальщика, эльфы вскинули мечи и луки, в первый миг даже не осознавая, что призрака не убьешь простой сталью. Руки стражей потянулись к колбам магических зелий и нитям защитных амулетов, но времени оставалось слишком мало, чтобы успеть предпринять хоть что-то.

В этот миг саэгран Маэ прыгнул, уже в воздухе замахиваясь мечом. Это движение заставило эльфа раскрыться, и дух тут же повернул к нему свое искаженное мукой, лишенное покоя лицо. В последний миг перед тем, как сверкающий на солнце меч отрубил длинноволосую призрачную голову, баньши закричала…

…Среди множества устилающих улицу трупов в плащах цвета чертополоха медленно поднялась одна-единственная оставшаяся в живых фигура. Поправив бледной рукой смявшийся бархатный воротник, саэгран Маэ наклонился и поднял за длинные волосы отрубленную голову духа-плакальщика – для него она была вполне вещественна: недаром половина его жизни, если можно так выразиться, прошла в стране Смерти. Тем, кто пытался его убить и попутно лишил большей части армии, еще предстояло за все ответить…

Восточную часть улицы Хардинг, в прошлом полноправное владение славного цеха Теста и Закваски (или попросту гильдии Пекарей), удерживал цыганский табор вайды Хармана. Здесь проходил, как мог бы сказать капитан Кейлем, правый фланг теальских отрядов. За минувшую ночь в боях и стычках цыгане успели потерять многих: и мужчин, и женщин, и даже детей. Но никто не роптал и не задавал лишних вопросов: традиции ар-ка предполагают глубокое уважение к авторитету и возрасту, а уж цыганский вождь олицетворяет собой самого авторитетного из старших. Нынче вайда вел себя так, словно вернулись времена цыганских восстаний[34]: раз за разом отправлял своих людей в самые опасные переделки, при этом лично шел в первых рядах, как начали поговаривать – искал смерти. Он и в самом деле искал гибели, но только не для себя, а лишь для одного эльфа – того самого, что вонзил нож в его сердце, отдав приказ перебить семью.

Цыгане надежно удерживали свою часть улицы, забаррикадировавшись за четырьмя поставленными в ряд и укрепленными с бортов фургонами. Захватив цирюльню и большую часть улицы Хардинг, эльфы начали засеивать перегороженную улицу стрелами. Ар-ка по возможности отвечали – били прицельно из тяжелых арбалетов (спасибо господину барону за снаряжение) и собственных недальнобойных самострелов. Потери были тяжелые – за одного врага приходилось расплачиваться зачастую пятью отданными жизнями. Способных сражаться мужчин на позиции оставалось все меньше.

Поэтому, когда со стороны цирюльни, где находились позиции эльфийских стрелков, донесся полный тоски и горя крик, от которого мгновенно нестерпимо разболелась голова, цыгане, несмотря на мучительные спазмы в висках, сразу воспряли духом, решив, что все враги пали, угодив в расставленную для них Огненным Змеем ловушку. Стрельба и в самом деле прекратилась. Но вскоре со стороны цирюльни показалась облаченная в пурпурный и черный цвета фигура. Незнакомец в одиночку шел прямо на их линию обороны, ничуть не страшась летящих навстречу стрел и болтов. За спиной у чужака развевался бесформенный, меняющий очертания плащ, уродующий его образ и делающий похожим скорее на какого-то призрака, нежели на эльфа или человека.

Один из оборонявших позиции ар-ка навел на, казалось бы, ничем не защищенную цель арбалет, но так и не сумел спустить крючок, встретившись с призрачной фигурой глазами. В тот же миг с ним что-то случилось. Это «что-то» заставило молодого и здорового парня схватиться за сердце и без сил осесть на мостовую.

– Милош, ты что? Тебя ранили?

Старый Карэм с тревогой посмотрел на боевого товарища. Ни свиста стрелы, ни звука удара он не услышал, и тем не менее молодой цыган побледнел так, словно кто-то запер его в худшем из его ночных кошмаров.

– Эти глаза… Холод… – едва дыша, прошептал тот.

Опомнившийся старик бросился к товарищу, подхватил на руки и осторожно уложил на камни, после чего принялся яростно растирать вдруг покрывшуюся колючим инеем кожу, но все было тщетно – цыган уже не подавал признаков жизни. Этот жуткий незнакомец, идущий на них, одним только взглядом лишил человека жизни. Было в подобном чародействе что-то от выродков-носферату, древних врагов народа ар-ка, но даже самым могущественным вампирам надо было все же коснуться своей жертвы хотя бы пальцем, а здесь… Злой на все и вся Карэм поднялся в полный рост над телегой и, почти не глядя (не хватало еще встретить глазами собственную погибель, как Милош!), разрядил свой самострел в сторону неведомого врага.

Он так и не увидел, попал или нет, – внезапно силы стали стремительно оставлять ар-ка. Тому, кто приближался к баррикаде, вовсе не нужно было заглядывать жертвам в глаза, чтобы выпустить из их тел все до последней капли жизненные соки. Он вовсе не был вампиром и не пил чужой крови, твари ночи и обитатели Терновых холмов посчитали бы его безумцем, проливающим бесценную жидкость напрасно. И древние слова проклятий, что шептал умирающий старик, не могли причинить этому созданию вреда больше, чем самый обычный порыв ветра.

Цыгане оседали на борта перевернутых фургонов один за другим, роняя оружие и бессильно опуская руки. Не сговариваясь, они все будто решили вдруг разом уйти из жизни – настолько сильная, властная и исполненная черной злобы воля исходила от того, кто в полном одиночестве приближался к ним. В одной руке у бледной фигуры сверкал зеркальный меч с белой костяной рукоятью, в другой незнакомец держал за призрачные волосы отрезанную женскую голову, направляя ее неживой взгляд на всех, кто попадался ему навстречу.

– Ты их не получишь, эльфийская тварь! – закричал вайда, поднимаясь последним, – весь его табор уже не мог бы пошевелить и пальцем, покорно расставшись с жизнью.

В руках цыган сжимал длинный кнут с вшитыми по всей длине плети острыми бляшками – осколками треснувших магических медальонов и оберегов. Харман знал, что созданное против тварей ночи оружие когда-нибудь пригодится. Сейчас он стоял на ногах лишь благодаря охранной силе этих старых вещей.

– Умирай, человек, – прошелестел бесстрастный голос.

Эльф явно не понимал, почему один из этих ничтожных варваров все еще не желает отдать ему свою душу. Это ведь так глупо и расточительно – делиться с Черным Богом из Печальной Гавани, нет, он заберет всех мертвых себе, он найдет им лучшее применение, например, в качестве лишенных воли гребцов на черных кораблях с пурпурными парусами. Тогда он сможет не просто плыть по течению реки Смерти, но и выбирать себе направление…

– Попробуй, как тебе угощение ар-ка! – закричал вайда, яростно размахнувшись кнутом.

Это был его час – ниспосланная богами возможность отомстить за жену и детей. Самоуверенный враг подошел уже достаточно близко. Раздался щелчок бича, и взвившийся кнут разрезал воздух над головой эльфа. Тот отреагировал молниеносно – острый меч взметнулся в ответ. Поймав на лезвие хлыст, клинок рассек плетеную кожу надвое, и все же даже такой нечеловеческой реакции оказалось недостаточно – отсеченная часть кнута успела, будто живая, обмотаться вокруг бархатного воротника.

Эльф захрипел и, выронив меч, схватился рукой за горло, пытаясь ослабить захват. При этом он без единой эмоции на лице, словно какой-нибудь не ощущающий боли и страха голем, шаг за шагом продолжал приближаться к цыганскому вожаку, подняв перед собой мертвую голову баньши: эльф справедливо полагал, что, разобравшись с цыганом, он легко порвет и душащие его объятия.

Но у вайды еще оставалось кое-что в запасе. Харман зашептал слова, и острые осколки магических оберегов стали срываться в полет, покидая хлыст. Один за другим металлические, стеклянные и каменные обломки древних магических амулетов взмывали вверх и, точно каленые наконечники стрел, вонзались в тело эльфа. С каждым новым ударом тот двигался все медленнее, маленькие осколки медальонов повисали на его одеждах, будто бы приклеившись, – так вгрызается в шкуру свора собак, которую спускают на медведя. Но и сам вайда при этом слабел. Лишаясь оберегов, он раскрывал себя перед исходящей от врага темной магией.

Выпустив в полет последние сверкающие осколки, Харман свалился на землю, глаза его закатились, а заледеневшую кожу мгновенно покрыл белый иней. Но и эльф не прошел дальше ни шага – он, словно с подрезанными сухожилиями, вдруг резко подломился и рухнул на мостовую.

Мертвую тишину улицы неожиданно нарушили негромкие человеческие стоны. Один за другим лежащие в разных позах ар-ка, кряхтя, кое-как вставали на колени и пытались подняться на ноги, все еще шатаясь от пережитого. Это было так тяжело – вновь обретать волю к жизни, убеждать себя, что в этом мире еще осталось хоть что-то, за что стоит держаться.

Карэм лежал дольше других. Он уже почти ушел за ту грань, где возвышается гротескная арка и берет начало уходящая в пустоту черная дорога. Но сначала образ-воспоминание Схары, жены, затем образы Мартина и Варэ, отправленных в дальние странствия сыновей, все-таки отпугнули, развеяли пришедший с той стороны гнетущий и отравленный мрак.

– Как же все-таки паршиво порой живется на этом свете, – устало прокряхтел старик, открывая глаза и наблюдая в вышине безрадостно-тусклое утреннее небо, – да только на той стороне дорога-то завсегда одна-одинешенька, а здесь, у нас, как ни крути, выбирай любую, запрягай да езжай, куда знаешь…

Если бы вайда был жив, он бы с ним согласился. И все же иногда приходится выбирать даже ту, единственную, и да смилуется над идущим по ней ветрокрылая Аллайан…

* * *

Томас осторожно высунулся из-за сваленных в кучу бочек, почти вслепую спустил крючок арбалета и сразу нырнул обратно. Над головой тут же просвистела вражеская стрела – он опять не успел разглядеть позицию стрелка. Треклятый эльф держал под прицелом всю улицу, засев где-то в одном из окон ближайших домов. Несколько менее удачливых теальцев уже лежали на мостовой без движения. Из их спин торчали чернооперенные стрелы.

Положение у Томаса было незавидным – после того как неведомо откуда взявшийся здесь эльф перестрелял, словно слепых котят, весь его отряд, Однорукий намертво застрял за своей бочкой без всякой надежды добежать до спасительных стен. Взводить механизм арбалета единственной рукой было крайне неудобно, но выбирать не приходилось – кряхтя и ругаясь, наемник в очередной раз принялся возиться с непослушным «воротом» для натягивания тетивы.

– Ведриг, ну куда же ты запропастился… – в очередной раз пробормотал Томас, оглядываясь по сторонам.

Карлика как ветром сдуло. А ведь его способность прятаться и исчезать сейчас оказалась бы весьма кстати. Но нет – кобольду, видите ли, понадобилось срочно проверить сохранность оставленных ими вещей (и самое главное – вожделенного сундука, который был ему обещан). Томас, на свою голову, позволил компаньону отлучиться и вскоре попал в переделку.

Теперь он сидел, прячась за бочками посреди улицы, и мучительно гадал, не вздумает ли эльф сменить позицию для стрельбы, обойдя его укрытие стороной, и не всадит ли ему, Томасу, меткую стрелу в затылок. И, что самое обидное, он ничего не мог сделать, кроме как изредка постреливать из арбалета неизвестно куда.

Пребывая в подобных раздумьях, Однорукий вдруг заметил, как кто-то бежит по улице в его сторону. Незнакомец приближался и вот-вот должен был оказаться на прицеле у засевшего в доме напротив стрелка. Он как будто не видел, что совсем рядом, словно очевидное предостережение, лежат четыре мертвых человеческих тела.

– Стой! – махнул рукой Томас. – Сюда нельзя, болван! Пошел прочь!

Только тут наемник заметил, что это женщина. И тут же узнал в ней свою знакомую, что было сделать не так уж просто, – без посоха и высокой остроконечной шляпы она ему прежде как-то не представлялась. Это была та самая молодая ведьма, ученица дайканского алхимика, что накануне помогала ему грузить смертоносное алхимическое зелье в телегу. Тогда она показалась Томасу весьма привлекательной, и он даже хотел завести с ней разговор, но так и не смог решиться, с чего начать. Как же ее звали?

– Полли! – в испуге закричал он. – Полли, стой! Нет!!!

Она вздрогнула и остановилась, должно быть, узнав его голос. Женщина встала именно там, где бансротов эльф легко мог поразить ее стрелой. Уже поздно было что-то кричать и пытаться объяснить. Томас спиной чувствовал, как тонкие и сильные пальцы крепко обхватывают чернильное оперение, уверенно натягивают тетиву… Стрелок делает поправку на ветер, берет упреждение и…

И тогда Томас решился – он бросился к ней навстречу, стремясь закрыть собой и уже не думая о собственной жизни. Как такое могло произойти с ним? Наверное, у бардов нашлось бы подходящее слово для того, чтобы красиво и поэтично выразить подобное чувство, а Томасу Однорукому хватило стрелы в плечо.

Он охнул и упал к ней в ноги, тщетно пытаясь встать. Женщина испуганно закричала, хватая его за руку, переворачивая и пытаясь тащить. Вторая стрела не заставила себя ждать – она вонзилась наемнику в бок. Томас даже не вскрикнул. Он смотрел на прекрасное лицо Полли и улыбался. Третья оперенная смерть просвистела и ударила в ногу. Четвертая – в спину.

– Беги… – прошептал он ей. – Оставь меня и беги…

Тетива пропела в последний раз. Но боли почему-то не было, и Полли никуда не ушла. Лишь из окна напротив вывалился мертвец в сиреневом плаще с торчащей из глазницы стрелой. В руке упавший сжимал лук – спустить тетиву он так и не успел. Но Томас не мог этого видеть, как не замечал и приближения того, кто их спас. Однорукий тонул в объятиях Полли, в десятый раз повторяя «беги» и больше всего на свете желая, чтобы она осталась.

Полли обернулась и поглядела на стрелявшего. Размеренным шагом к ним шел высокий чужак с серебристыми, чуть вьющимися волосами, ниспадающими на плечи. Незнакомец был облачен в тяжелые пластинчатые доспехи, но двигался в них легко, как на прогулке в парке. В одной руке эльф держал лук, другой отправлял обратно в колчан очередную стрелу. Она не понадобилась.

– Кто вы, сударь? – удивленно воскликнула женщина, попеременно переводя взгляд то на выпавшего из окна мертвеца, то на своего спасителя. – Вы же… один из них!

– Я не из них, – отрешенно ответил тот. – А честь, отвага и готовность пожертвовать собой ради другого всегда для меня ценнее, чем жизнь какого-то негодяя, стреляющего в спину.

Эльф спешно опустился перед потерявшим сознание наемником на колени, четкими и умелыми движениями сломал и выдернул из изувеченного тела все четыре стрелы, затем достал что-то из висевшей на поясе сумки и приложил к первой кровоточащей ране.

– Ведриг? – непонимающе пробормотал очнувшийся вдруг Томас. Он едва дышал от боли, но тем не менее пытался быстро-быстро моргать, чтобы отвести морок. – Хватит шутить, это уже не смешно. Немедленно превращайся обратно!

– И, кроме того, – продолжил господин Жаворонок. – Кажется, мы знакомы…

* * *

Солнечные лучи понемногу согревали вымершую, опустевшую улицу. От трупа, что лежал недалеко от опрокинутых фургонов, настолько несло ужасом и смертью, что никто так и не решился даже прикоснуться к нему, не говоря уже о том, чтобы пошарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного. Лицо умершего не выражало ни боли, ни ярости, ни сожаления – оно застыло в такой же бесстрастной маске, каким было при жизни. Смерть, словно скупой и ленивый художник, лишь подчеркнула утонченную аристократичность черт и оттенила его мертвенную бледность. Обычно говорят, что гибель никого не красит, но здесь явно был не тот случай, пусть даже это была и нездоровая, мертвенная красота. Именно такими мраморными красавцами, согласно суевериям, ложатся в свои склепы вампирские лорды, но этот эльф все же был смертным, и его душа вот-вот готовилась расстаться с исторгнувшим ее телом.

На лицо покойнику бесцеремонно опустилась черная птица. Ей совсем не было дела до того, что у других вызывает омерзение и страх. Она прилетела за добычей – отщипнуть лакомый кусочек плоти и проглотить – на что еще может годиться мертвая падаль вроде этой? В черных птичьих зрачках застыло холодное безразличие, граничащее с безумием.

Ворона с видом заправского фата степенно прошлась по лицу мертвеца, почистила когтем клюв, заглянула в раскрытый рот, примерилась к подернутым поволокой глазам. Птица каркнула, внезапно что-то припомнив, – оказывается, она была здесь не просто так. Прежде чем наполнить мертвечиной желудок, ей предстояло поймать того, кто нарушил слишком много законов на той стороне.

– Ты готов, эльф? – Ворона повернула голову, смотря сверху вниз, куда-то мимо широко распахнутых глаз покойника.

– Готов к чему? – спросил мертвый.

– И почему все спрашивают подобные глупости? – делано возмутилась птица. – Уж кому, как не тебе, знать, к чему тебе следует подготовиться. Пойдем, эльф. Я покажу тебе путь.

– Постой! Птица! Куда ты меня ведешь?! Таким, как я, там не место! Мое посмертие в Чертоге Тиены! Мне не сюда!

– Поздно. Здесь, как ты можешь заметить, только одна дорога…

Глава 11

Чернолесье и безумцы

За столом собрались игроки:

Каждый причудлив и пьян.

Скорее беги планам их вопреки!

Тут игра – ночи звездной обман.

У одного на плече виден герб:

– Да-да, брат, Шутливый я Серп.

Не выдаст другой чего хочет: —

Прозван Улыбкою Ночи.

Третий же сед, но ликом – юнец.

На картах боец, а в сердце подлец.

Четвертый Младому Старцу – близнец:

Бледный Горбун – хитрый шулер и лжец.

У пятого посох к столу прислонен.

Не деньги, а звезды на кон ставит он.

Звездный Пастух в игре виртуоз:

С отбоя любого доведет он до слез.

Глупец ты, парень, совету не внял,

Играть, наивный, с этими типами стал,

В глазах их коварство, а в пальцах обман,

Воротники скрывают усмешек оскал.

Все здесь бесчестно, ты против всех,

И каждый противник непобедим,

Выигрыш делят все пять без помех.

На самом-то деле он здесь – один.

«Карты с Месяцем». Самовосхвалительная шутливая баллада. Автор Месяц. Тот самый

Накануне Лебединой Песни

Лес Хоэр. Глубокая чаща

Мелкий, но неприятный, как непрекращающаяся насмешка, дождик моросил не переставая вот уже второй день. Лоскуты серых туч нависали над ольховыми кронами, и создавалось впечатление, что их сюда намеренно смели со всего неба огромным помелом.

Пятеро промокших до нитки и непередаваемо злых личностей сидели у корней большого дерева на берегу расходящегося кругами зеленоватого пруда. Они кутались в плащи, набросив на головы капюшоны. Накрытые попонами кони стояли здесь же, привязанные к широкому стволу. Путники не отличались хорошим настроением, ведь они уже столько времени блуждали по лесу, и неизвестно вообще, удастся ли им в будущем куда-то выбрести. Все эти дни они продирались через колючий кустарник, затопленные болотной жижей распадки и вездесущие буреломы. Путешествовать через густой лес – занятие не из легких; воздух то и дело оглашался скрипучим старческим ворчанием и кряхтением, а то и вовсе крепким словцом для пущей убедительности. Надо сказать, что здесь, в самой глубине заколдованного леса, любое брошенное ненароком слово обретало своеобразную плоть, подчас весьма неприятную. А уж какие тут только слова не звучали… Можно сказать, у любого кровожадного духа или проголодавшегося монстра, который мог оказаться поблизости, попросту дико разболелась бы голова, или что у него там еще может болеть, если бы он ненароком решил вслушаться в постоянные перебранки путников. Поэтому ничего удивительного, что от столь неприятных в общении личностей даже хваленая хоэрская нечисть старалась держаться подальше.

Недаром еще в Элагонской Школе их шумную компанию метко прозвали «Склочным кольцом» – во всем Ронстраде вряд ли возможно было найти пятерых столь острых на язык и несносных по характеру чародеев. Конечно, тут же возникает вопрос: как столь смертельно опостылевшие друг другу люди все-таки умудрялись работать вместе и тем самым уживаться между собой? Ответ был донельзя прост: ни с кем другим они и вовсе не смогли бы ужиться, и альтернативой столь надоевшему всем им обществу была лишь еще более неприглядная перспектива скитаться по миру в гордом и бесконечно ненавистном им одиночестве. Ведь каждый из этой магической пятерки больше всего на свете любил почесать языком, а как известно, разговаривать с самим собой – верный способ свихнуться. Даже для волшебника.

Сейчас они решили немного передохнуть, став на привал у пруда. Один безуспешно пытался разжечь костер, второй вовсю его критиковал, тем самым, конечно же, никак не облегчая товарищу задачу; трое остальных сидели и молча глядели на происходящее, стуча зубами от холода и сырости.

– Аллайан Ветрокрылая, чем я тебе так не угодил?! За что обрекла ты меня на скитания с такими товарищами?! Да кто же так делает? Кто так делает?

За спиной пытавшегося разжечь огонь путника мельтешил из стороны в сторону, точно сквозняк, выискивающий щели, невысокий человек с длинными, по-мышиному серыми волосами, которые сейчас будто бы жили собственной жизнью: постоянно лезли в глаза и рот, залепляя лицо и всячески распаляя и без того скверное настроение. Невидимый ветер восстал против своего повелителя, волшебника Ворчливого, поэтому тот и пытался облегчить собственные неприятности постоянным ворчанием.

– Еще и маг Огня, называется! – всплеснул руками Ветровик. – Саламандра бесхвостая! Что, растерял все искорки свои, как скряга с дырявым карманом? Что теперь делать? Третьи сутки бредем по этому клятому лесу, и никого – одни только ваши постылые рожи, господа маги. Признаться, я уже жалею, что не остался в той камере.

– Это было бы весьма кстати, Ворчливый, – отозвался черноволосый маг Огня, человек дерганый и постоянно дрожащий, как языки пламени на ветру.

У него действительно сейчас все никак не получалось разжечь этот костерок, а искры, срывавшиеся со щелчками из-под его пальцев, лишь обжигали и кололи кожу. К тому же у него, кажется, начинался жар – нечто совсем уж странное для волшебника, чьей стихией является сама суть горения.

– Нужно было оставить тебя там. – Каждому слову Сварливого сопутствовало «щелк-щелк». – А Хмурого с Сердитым я бы с радостью скормил какой-нибудь здешней твари, да только, боюсь, подавится зверюшка. Поэтому, Ворчливый, может, заткнешься уже?! Все под руку лезешь! Для любого огня нужен ветер, чтобы его раздувать. А ты что-то не спешишь мне помочь.

Но Ворчливый, даже пожелай он прийти на помощь, не смог бы ничего сделать. Ветер не слушался, пронизывая все его тело, невзирая на теплую одежду и плащ. И не мог же он, право дело, признаться в этом спутникам, которые – никто не сомневается, гоблины коварные! – тут же уцепятся за возможность приструнить брюзжащего товарища. Поэтому он поспешил сделать выпад первым:

– Один вон завел нас в лес, Природник, корягу ему под ноги, и мы заблудились, а другой попытался отвести от нас непогоду. Так ты гляди!!! – Он вскинулся и начал тыкать пальцем в тучи, угрожающе нависшие прямо над ними и, кажется, напрочь забывшие о существовании других частей леса.

– Я протестую, я вовсе не… а-а-а… – Хмурый округлил глаза и искривил лицо, всем своим видом выражая немедленную готовность чихнуть. – А-а-а…

– Не смей!

Прищуренный бросился к товарищу, намереваясь зажать тому рот и нос ладонью, но не успел. Громкий чих взвился в небо, точно птица, и эхом разлетелся по лесу. В тот же миг тучи, нависающие над головой, в ответ на это странное приветствие будто бы вздрогнули и высморкались на пятерых странников – морось переросла в довольно сильный дождь.

– Ну вот…

– Опа!

В этот миг на кончике пальца огневика Сварливого застыла яркая красноватая искра, точно капля выступившей крови. Он держал палец перед собой так, будто только что показал самый невероятный из всех возможных трюков и теперь боялся его упустить.

– Тише-тише, моя хорошая, – начал волшебник увещевать свое детище, – ты ведь не сбежишь никуда? Никому не дышать…

Все и так затаили дыхание, глядя на искру, как на самое дорогое сокровище. Ворчливый даже надул щеки и крепко сжал губы, боясь, как бы из его рта не вылетело ни единого потока воздуха, но все видели: слишком большому количеству ругательств, скопившемуся там, было тесно.

Под пристальными взглядами спутников Сварливый начал медленно опускать палец к сложенным сучкам, но вдруг рука его дернулась, и искра, ярко блеснув, погасла. Тут же по небу пробежала молния, за ней вторая, будто догоняя ее. Где-то на западе громыхнуло. Все обещало обернуться настоящей грозой, да такой, к которой ни один из путников не был готов ни морально, ни физически.

– И что теперь прикажешь делать? – С видом, как будто Сварливый только что подпилил ножку его колыбели и тем самым испортил ему всю дальнейшую жизнь, спросил маг ветра Ворчливый. – Продул ты нашу удачу. Как обычно, впрочем…

– А что я? Это все Сердитый с его планом! «Полдня по Хоэру, всего делов-то. Найдем мою старую знакомую…», – Огневик передразнил мага из школы Повелителей Живой Природы. Вышло похоже. – А сам завел нас в чащу, где даже троп нет. Кони себе все копыта сбили, как выбраться, не знаем. Все просто замечательно! Даже таким самовлюбленным болванам, как вы, должно было с самого начала быть понятно, что затея вся эта дурацкая, а дело наше – гиблое. Так что виной всему Сердитый – это как день ясно.

– А что я? Это все Хмурый с его дождями! – вступился за свою честь оскорбленный Сердитый.

Он походил на полупустой бурдюк с водой: большой живот висел и тянул его к земле. Короткие седые с каштановыми прядями волосы торчали во все стороны. И хоть все обвинения были правдивы – именно он завел товарищей в Чернолесье, неумышленно запутал тропы и увел спутников в сторону, противоположную от нужной, – он не собирался так просто со всем соглашаться. Ведь если он только на миг даст слабину и поддастся на издевки, то все будут отыгрываться именно на нем.

– Все было бы иначе, если бы за шиворот не текло и в сапогах вода не плескалась!

– Ах ты, подлая коряга! – вскинулся Хмурый. – Почему все постоянно льют на меня! Дождь, знаете ли, – гордое существо, его просто так не укротишь! А что в свое оправдание может сказать Прищуренный? Уж я-то знаю: все эти мелкие подлости его рук дело! То-то с его наглой рожи всю дорогу не слезала эта мерзкая усмешка!

В словах мага Воды был смысл. Будучи не в состоянии своим искусством создания мороков облегчить для себя путешествие по лесу, Прищуренный с досады занимался тем, что понемногу издевался над своими товарищами: то кочку болотную изобразит прямо в глубокой луже – и вот уже чей-то сапог зачерпнул водицы, то ветку из-под носа скроет, да так, что по лицу до крови хлестнет, а то и вовсе кривой корень под ноги подсунет.

– Не смей! – тем не менее начал спорить маг Иллюзий, вновь стараясь перекинуть обвинения на другого. – Если бы Сердитый помнил дорогу, мы бы не заблудились!

– Я не виноват, что ни на что не способен! – сжав кулаки, закричал Сердитый и вздрогнул, поняв, что только что сказал.

И хоть его заявление было явно отрицательным, все же это уже было нечто – Природник не перескочил на следующего, а остановился на себе.

Остальные глядели на него с недоумением. Все-то ожидали продолжения свары, и никто даже предположить не мог, что кто-то возьмет и признает свою неправоту.

– Подери Бансрот, – пробормотал Хмурый. – Что ж, дорогие коллеги, пора бы нам открыть глаза и перестать себя обманывать. Я, господа, вынужден признать, что не могу справиться с треклятыми тучами и дождем. Если бы не я, мы бы сейчас не мокли.

– А я не могу разжечь огонь. Смешно, но я ощущаю себя таким неудачником, что просто ненавижу и себя, и вас, и все вокруг. Всего лишь искра, и та убежала от меня. А ведь я поджигал небо когда-то!

– Не печалься, Сварливый, – кивнул товарищу Ворчливый. – Все из-за ветра. Он выскальзывает из моих пальцев, мне не схватить его за хвост. А вы помните те бураны, которые я спускал со скал?

– Да, это были просто замечательные бураны, – согласился Прищуренный. – Простите, господа, мне мою мелочность и те неприятности, что доставляли вам мои мороки.

Когда путники закончили свои нежданные исповеди, все дружно вздохнули.

– Все это Танкред. Все его шуточки, – прошипел Ворчливый. – Не знаю, как вам, дорогие коллеги, а мне не нравится, когда надо мной шутят.

– Все верно, – согласился Сердитый. – Если будем продолжать ругаться между собой, как от нас ждут, всего лишь порадуем старину Бремера. Но вот если мы преуспеем…

– Преуспеем? Да ты в своем уме? – попытался возразить Хмурый. – Он послал нас на смерть! Это самоубийство…

– Вот именно, преуспеем! Мы можем не отдавать ему эту вещь… – Огневик сделал многозначительную паузу. – Угадайте, чьи будут магические гранты в Элагоне?

– Элагона больше нет…

– Да плевать. Есть, нет… Быть известным можно в любое время. Власть и богатство все равно нужно делить, было бы с кем. Было «Склочное Кольцо», станет «Первое Кольцо»! Что скажете?

– Тем более сейчас, когда Первое распалось…

– Вот-вот! Вы только подумайте!

Все пятеро стариков умолкли. Каждый тут же начал прикидывать у себя в уме, как повернется его жизнь, если именно они станут новой Верхушкой Магической Башни. Картины вырисовывались одна привлекательнее другой, разве что унылая реальность с голыми кустами-ветками, хмурыми деревьями вокруг да болотцем, хлюпающим под ногами, не позволяла насладиться перспективами.

– А что, по рукам! – наконец прервал общее молчание Прищуренный.

– Но Танкред предмет не получит, – на всякий случай уточнил Хмурый.

– Само собой, – уверил его Сердитый. – Значит, вся честная компания в деле?

– В нем самом, не приведи Бансрот, – подтвердил Ворчливый.

– Как и всегда, впрочем, – подытожил Сварливый. – Век бы вас всех не видеть…

– Постойте! – вдруг воскликнул Ворчливый, вытянув шею и закрыв глаза. Нос его причудливо сморщился, принюхиваясь. – Ветер доносит до меня запах очага и жареного мяса. Наверное, это твоя знакомая, Сердитый… Кому еще жечь огонь в такое время в лесу?..

– Направление?!

– Восток… или… нет, северо-восток…

– В седла, дорогие коллеги! – воскликнул Сварливый и первым начал стаскивать со своего коня попону…

…Старые дубы и вязы, будто ритуальные камни друидов, выстроились идеальным кругом и производили впечатление скорее рукотворного строения, нежели чего-то созданного природой. Гнилая, покрывшаяся плесенью хижина располагалась в самом центре этого странного круга. Единственное окошко на крыше насмехалось над гостями темнотой, а труба – отсутствием хотя бы каких-нибудь признаков того, что в доме готовят ужин. Картину дополняли заброшенного вида колодец с покосившимся воротом и усаженные по краям поляны колья с чьими-то истлевшими останками на них, связками птичьих перьев, пожелтевшими черепами и соломенными чучелами в виде изломанных человеческих фигур. У раскачивавшихся на ветру чучел в сгущавшейся темноте недобро горели красные угольки-глаза – соломенные куклы шпионили для своей хозяйки.

– И все равно, Сердитый, я никак не возьму в толк, – привычно затянул свое бурчание Ветровик Ворчливый. – Если, как ты говоришь, ты с этой ведьмой уже давненько знаком, какого боуги она просто не расскажет нам все как есть?

– Все бы тебе попрепираться, Ворчливый, больше ничего и не умеешь, видать, – огрызнулся Природник. – Лучше бы какой ветерок быстренько соткал, а то запахи тут почище, чем у мясника в лавке.

– Вот еще. Стану я еще потеть ради ваших крючковатых носов, пылинки с них сдувать! – возмущенно фыркнул в ответ обладатель голубой шляпы с тульей в виде сходящихся конусом оперенных крыльев. – Чай, не изнеженные дамы на королевском балу – принюхаетесь.

– Со злокозненными призраками давно обнимался? – язвительно поинтересовался Прищуренный. – Могу устроить теплую… прости, могильно ледяную встречу – мои иллюзии, они такие… профессиональные, знаешь ли! Смотри, как бы наши носы тебе боком не вышли…

Ворчливый с опаской оглянулся – с иллюзиониста станется…

– Да чтобы вас всех сдуло, мерзавцы неблагодарные. Verbera ventorum![35] – волшебник прошептал себе под нос слова заклинания.

Тут же налетел порыв ветра, обдав свежестью затхлую и жутко смердящую от многочисленных человеческих (и не только) останков поляну.

– Уймитесь уже наконец! Как же вы мне надоели, – прикрикнул на товарищей Водник Хмурый. Пока те спорили, он прошаркал своими непромокаемыми туфлями до избы и в сомнениях остановился перед входом, разглядывая замысловатую колотушку в виде высохшей орочьей кисти, прибитой гвоздями к дверному косяку. Рядышком в небольшой нише лежал глаз, мертвый и неподвижный.

– Что-то мне говорит, что хозяюшки нашей сегодня дома-то нет, – предположил Сварливый. – Что бы это значить могло?

– И на искуснейшего шулера найдется ведьма с заговоренными картами, – торжествующе продекламировал Прищуренный. – Смею заверить, ее мороки любого могли бы одурачить. Цените, дорогие коллеги, что с вами путешествует такой мастер, как я. – Казалось, хвастовству тщеславного иллюзиониста не будет конца, но тут он решил сжалиться над спутниками: – Verem et uni esse non potest![36]

Стоило словам заклинания слететь с губ сморщенного мага в желтом залатанном камзоле, проглядывающем из-под серого плаща, как все вокруг преобразилось: дом больше не казался заброшенным – в мутном окошке зловеще горел свет очага, из покосившейся трубы валил подозрительный сизый дымок, «мертвый» глаз вдруг ожил, вращая по сторонам зрачком, а высохшая орочья рука… она тут же схватила Сварливого за запястье.

– Как негостеприимно… – проворчал маг и скрестил пальцы на захваченной руке в сложном магическом жесте.

«Дверной молоток», дрогнув, разжал пальцы и безвольно повис.

– Может, дорогие коллеги, пока не поздно, дадим шпоры подобру-поздорову? – взволнованно пробормотал Ворчливый. – Что-то не нравится мне это место.

– Прошу тебя… Мы ведь уже пришли. Глупо уходить, даже не заглянув в гости.

«Тук-тук» – постучал Сварливый, и дверь тут же распахнулась.

На пороге стояла такая ужасная старуха, что в первый миг Прищуренный даже… прищурился и зевнул, Хмурый нахмурил брови, Сердитый недобро усмехнулся, Сварливый сплюнул в лужу, а Ворчливый проворчал: «Да уж…» – магам было не привыкать к отталкивающим лицам и гротескным фигурам. Можно сказать, что подобные лица и фигуры были частью их профессии.

– Постойте-ка! – вдруг схватился за голову Сварливый. – Эй, Сердитый! Кажется, мы только что отыскали твою пропавшую женушку!

Маги расхохотались – все, кроме жертвы насмешки.

– Приютите путников, хозяюшка? – Сердитый подошел ближе. – И прошу простить бестактность и грубость моих спутников – они только из леса…

– Конечно-конечно, славные мои. За порог не зацепитесь, румяные мои.

Старухе, казалось, было плевать как на чужой такт, так и на чужую бестактность. Было видно: она еле сдерживалась, чтобы не облизнуть губы от одного вида сочных странников, которых непогода и лес швырнули ей прямо в руки.

– Доча-раскрасавица как раз ужин готовит. Входите, будьте, как дома…

Тут уж гостям стало не до смеха.

«Будьте, как дома…»

Ведьма, как и обещала, усадила гостей за стол, всю грубую поверхность которого сплошь покрывали капли засохшего воска, царапины от ножа и подозрительные бурые пятна.

Пятеро чародеев, ворча и пихаясь локтями, кое-как уместились на единственной деревянной скамье. Сама старуха принялась суетиться, доставая с расположенных вдоль стен полок не слишком-то чистые глиняные миски, а ее дочка осталась корпеть у кипящего чернобокого котла, что-то помешивая в нем огромной ложкой размером с порядочное весло. По всей комнате начал распространяться тошнотворный и гнилостный запах ведьминого «угощения».

– Вы как хотите, господа, а я ни к единой крошке здесь не притронусь! – скривился от отвращения Ворчливый, неудачливый маг Ветра, которому по спине и ногам волглым помелом прохаживался сквозняк – сквозняк, которого никто, кроме него, не ощущал. – Меня, не дадут соврать ветра, уже от одного только здешнего запаха подташнивает.

– И не говори, Ворчливый, – согласился с приятелем сидящий рядом огненный маг. – Если хоть капля этой мерзости в мою сторону брызнет, Дебьянд свидетель, спалю весь этот свинарник к Бансроту!

– Уж гордости в вас, гости милые, что в кошке черной – подлости. – Старуха широко оскалилась одиноко торчащим зубом, при этом ее скрюченные пальцы с желтыми ногтями продолжали деловито раскладывать посуду. – А кому стряпня не по вкусу придется, тот сам в котел с головой окунется…

– Матушка шутит, но правда здесь в том, что пир наш к лицу и кобольду будет, – поспешила успокоить разволновавшихся магов дочка-раскрасавица.

Повернув свое уродливое лицо к гостям, она, как ей показалось, обворожительно улыбнулась и следом подмигнула единственным, затянутым отвратительным бельмом глазом Хмурому. Тот едва с лавки не свалился от неожиданности.

– Смотри, матушка, сколько женихов, прям на любой вкус! – Молодая ведьма красноречиво облизнулась, еще раз подмигнув, на этот раз иллюзионисту.

Теперь и у него по спине будто стая мелких болотных мошек забегала.

– Послушай, Сердитый, – не выдержал Прищуренный, повернувшись к угрюмо молчавшему магу природы, – давай уже решим все дела с твоей так называемой знакомой и покинем это «гостеприимное» место, покуда «матушкины» шуточки не воплотились в явь. Я бы, конечно, принял ванну, но для кипящей что-то еще недостаточно замерз…

– Смотрю, твою голову в кои-то веки хорошая мысль посетила, – буркнул Сердитый. – Наваристый, видать, из нее суп получиться должен. Не то что из Хмурого, там и нет, поди, кроме ругани, ничего.

– Еще одно слово, Сердитый, и я первый утоплю тебя в этом самом котле, – не остался в долгу Водник.

За столом начались привычные ругань и препирательства. Старая ведьма радостно принялась потирать сморщенные руки, направившись к дочке:

– Ах вы, волшебненькие, сочненькие вы мои! Поди, умаялись, поесть пора с пути! Когда согласия в гостях ворчливых нет, поладит час, и примирит их всех… обед, – двусмысленно высказалась скрюченная старуха, проворно зачерпывая варева из котла большой поварешкой, затем наполнила чем-то дымящимся и дурно пахнущим черный пузатый горшок и двинулась обратно к столу. – Прошу отведать, не обидьте старую!

Сварливый не выдержал первым:

– Ну все, с меня хватит! – Огненный маг поднялся из-за стола, его острая черная бородка гневно подергивалась, словно раздуваемое на ветру пламя. На кончиках его пальцев запрыгали желтые и красные искры – ведьма прекрасно поняла угрозу. – Полагаю, мой коллега Сердитый не удосужился объяснить вам, дорогая хозяюшка, зачем мы здесь. Ну, так я могу легко это исправить. Если сию же минуту…

– Сядь, болван, – прошипев, ткнул товарища локтем в бок Природник. – Только испортишь все, как обычно…

– Уж кто бы говорил…

– Кому-то тут не терпится о серьезных делах побеседовать? Иль я ослышалась, маги Рыцаря-в-короне?

Старуха-ведьма сменила зловещую улыбку на еще более жуткую гримасу подозрительности. Волшебникам как одному показалось, что в этот миг ее левый глаз будто бы выдвинулся немного вперед, наполнившись сомнением и недоверием. Весь ее странный напевный и рифмованный говор как рукой сняло.

– Коли даже супчика моего, на могильных червях да человечьих костях сваренного, отведать не желаете, пошто ж тогда помощи от меня ищете? Али не ведомо вам, что нет ведьмам дел до случайных путников, разве что самих их в суп и отправить?

– Матушка, можно мне вон того, кудрявенького?

Ведьмина дочка встала рядом с хозяйкой, явно заглядываясь на Прищуренного. Тот, в свою очередь, с неподдельным интересом рассматривал ее в ответ, словно увидел то, что сокрыто от излишне любопытных глаз. Впрочем, кому тайное и видеть-то, как не мастеру иллюзий?

Тем временем молодой ведьме явно льстило проявленное к ней «внимание»:

– Уж я-то его приголублю. Согрею в жаровне до хрустящей корочки!

– Тише, доча, не встревай. – Старуха нахмурилась, недобро косясь на «дорогих гостей». – Пусть уж говорят, раз слова сами изо рта лезут, что блохи из гоблиновых волос.

– Дорогие коллеги, позвольте мне, – уверенно начал Сердитый. Никто из чародеев и не подумал возражать. – Полагаю, нашей любезной хозяйке небезынтересно будет услышать, что послал нас сюда не кто иной, как Танкред Огненный Змей.

– Славное имечко, – прокряхтела старуха, усаживаясь на грубый деревянный стул напротив магов, – да только ни один из вас на него не похож. Да и ему, саламандре бесхвостой, я не слишком обязана, что бы он ни думал там о себе, волшебник из Сердечного замка. А уж к тем, кого посылают, словно псов за брошенной костью, почтения у меня нет и не будет.

– И все же, – ничуть не смутился Природник, – пославший нас полагает, что некоей ведьме, которая… прячется кое от кого в самом сердце некоего волшебного леса, может быть кое-что известно кое о ком.

– Аааа… Угрозы… как это ожидаемо и узнаваемо… – прошамкав, чуть слышно расхохоталась старая карга, – немногого они стоят, надо сказать, ваши угрозы…

– Разве мы от кого-то прячемся, матушка? – искренне удивилась стоящая позади матери молодая ведьма.

– От людишек лихих да от тварей ночных, – скривившись, словно в рот ей запихали горький крапивный лист, вымученно улыбнулась дочке старуха, после чего злобно скосилась на мага Природы: – Хорошо, что вы хотите за то, чтобы меня, как и прежде, оставили в покое? Вернее, чего он от меня хочет?

– Всего лишь указать место. Логово зверя, что взглядом обращает все живое в камень.

– Ах-ха-ха-ха! – на этот раз в голос расхохоталась ведьма – от ее рваного, каркающего смеха глиняный горшок на столе едва не расплескал по сторонам налитое в него мутное зеленоватое варево. – Коль Нору Бездонную ищете вы – знать, головы ваши не слишком умны… Не знаю я. Не в каждом знании есть польза. А о некоторых вещах так лучше и вовсе не слышать.

– Огненный Змей будет очень расстроен, – и не подумал внять совету Сердитый.

Его товарищи одобрительно закивали.

– Но я знаю того, кто знает.

Маги недоуменно переглянулись. Уж не строит ли им старая карга козни?

– Только придется немного подождать.

– Сколько? – поинтересовался Сварливый. – И кого?

– Покуда тучи не затянут ночное небо, ему не спуститься… – не слишком понятно объяснила ведьма и повернулась к дочке: – Раскрасавица моя ненаглядная, спускайся-ка поскорей в погреб да принеси тот огарок свечи, что горит лишь в Беззвездной Ночи…

Ждать не пришлось долго. Тучи затянули небо, и бледный лунный серп перестал заглядывать в окна. Старая ведьма только того и ждала – проворно зажгла необычную серебристую свечу, будто бы выкованную из металла, и поставила ее на подоконник. Фитиль вспыхнул бледным пламенем, наполняя весь дом мягким успокаивающим светом.

– И, собственно, чего мы все-таки ждем? – в полной тишине подал голос Сварливый.

– Хе-хе, я, кажется, уже понял, – с некоторым торжеством в голосе проговорил Прищуренный. – Смею заверить, дорогие коллеги, гость этот будет весьма примечателен…

Не успели остальные маги вслух усомниться в словах товарища, как раздался стук в дверь, и ведьма поспешила отворять. Прошаркав деревянными башмаками по скрипучему полу, старуха проворно отодвинула засов, открыла дверь, и перед изумленной публикой предстал странный ночной гость.

Выглядел он и в самом деле необычно. Длинный, худой, как жердь, и сутулый, он кутался в стелящийся до самой земли складчатый черный плащ с пелериной. Голову незнакомца венчал той же расцветки высокий бархатный колпак со свисающей к носу кисточкой вроде тех, что благородные вельможи надевают перед тем, как отойти ко сну. У гостя было узкое, вытянутое и даже слегка изогнутое лицо с длинным носом и острым, как пика, подбородком, а хитрый прищур раскосых глаз придавал ему сходство со старым пройдохой-шулером, давно ушедшим на покой, но не оставившим былых привычек. Верить подобному типу на слово вряд ли кому-то могло прийти в голову.

– Ой, радость-то, радость какая! – всплеснула руками ведьма. – Кто ж это к нам пожаловал! Прошу к столу, прошу… Доча, неси скорей гостю дорогому чашу звездного света да краюху полночной мглы – там, в чулане, все давно приготовлено…

Пока незнакомец усаживался за стол, а ведьмы, старая и молодая, суетились вокруг него, расставляя необычное угощение (чашу чего-то светящегося и нечто непроглядной темноты, напоминающее сожженный пирог), маги получили возможность вдоволь насмотреться на необычного посетителя. Мнения насчет его природы разделились поровну: Хмурый и Сердитый предполагали, что в дом зашел некий неизвестный доселе науке лесной дух, а Ворчливый со Сварливым в полной уверенности утверждали, будто это не кто иной, как старый, еще до элагонских времен, чародей-отступник, скрывающийся за пределами королевства от вездесущего ока мессира Архимага.

– Вы так ничего и не поняли, коллеги, – устав слушать препирательства товарищей, прошептал Прищуренный, – это же Месяц.

– Тот самый?

– А вы знаете другого?

– Коллега, вы что же, всерьез полагаете… – начал было выражать общее сомнение Огненный.

– Конечно, это могло бы показаться неучтивостью, – обратился к молчаливому гостю Прищуренный, – но ради того, чтобы мои уважаемые коллеги уверились в данной, прошу прощения, очевидности, вы не соизволили бы, почтенный, сказать, не являетесь ли вы… Месяцем?

Услышав свое имя, гость повернул голову к Иллюзионисту и смерил того не предвещающим ничего хорошего взглядом – словно и вовсе не хотел, чтобы его узнавали.

– Зачем позвала, Пути Ведающая? – Гость повернулся к старой ведьме. Голос у Месяца оказался под стать его облику – тихий и вкрадчивый, словно в каждом слове сквозили обман и двусмысленность.

– У сих почтенных господ, – старуха ткнула скрюченным пальцем в сторону все еще продолжавших увлеченно спорить магов, – есть некоторая, кажущаяся им весьма важной и срочной надобность… Им кое-что нужно…

– В ночные часы не подаю, – тут же хихикнул гость, – а в дневные и вовсе сплю.

– Так они ж не задаром, почтенный, – криво усмехнувшись, ответила за магов ведьма.

– И что же вам нужно? – Месяц повернул голову к магам.

Свисающая перед его носом кисточка при этом дернулась в сторону и принялась мерно раскачиваться, как маятник в часовом механизме. Это обстоятельство весьма мешало его собеседникам – трудно смотреть в глаза, когда перед тобой мельтешит нечто подобное, а значит, и распознать скрытый подвох гораздо сложнее.

– Мы разыскиваем… эээ… как это у вас называется?.. Нору Бездонную, уважаемый. – Прищуренный с молчаливого согласия остальных взял в свои руки ведение переговоров с небесным гостем.

– Мне ведомо это место? – ненадолго задумался ночной гость. – Не зря именно от меня вы ищете помощи? – Месяц говорил таким тоном, что в первое мгновение нельзя было точно понять, утверждает он или спрашивает, уточняя. А на лице его застыло выражение, какое обычно бывает у мошенника, заявляющего: «Только у меня, почтенные, вы можете приобрести самые настоящие Слезы Хранна, уж поверьте!» – Мало кто ведает про ту лесную нору, ведь обратится в камень всяк, кто создание сие потревожит.

– И где она? – потирая руки, спросил Прищуренный, странно надеясь, что собеседник вдруг да и выложит все тут же: с высшими сущностями ни в чем нельзя быть уверенным – могут и просто помочь, а могут…

– Двенадцать лун, – проскрипел Месяц, одновременно доставая из-под плаща внушительных размеров книгу с серебряным тиснением на обложке.

Открыл он ее примерно на середине, на месте, заложенном золотой звездой-закладкой – страницы в книге также были серебряными. После этого вписал туда несколько строк длинным черным пером, которое прямо из воздуха вдруг появилось у него в руке.

– Двенадцать чего, простите? – не понял Иллюзионист.

– Лун. Двенадцать лун. Это цена за лунную тропу, что выведет к нужному вам месту, – не слишком-то понятно объяснил Месяц. – Подписывать будете? А то мне, знаете ли, пора. Тучи расходятся…

– Уважаемые коллеги, а вы точно уверены, что нам это нужно? – вдруг подал голос Ворчливый: его явно обуяли сомнения.

Но остальные лишь закивали в ответ – цель похода показалась им на расстоянии вытянутой руки. И какой же дурак откажется протянуть эту самую руку к заветной цели?

– Будем.

Незаметно подмигнув товарищам, Прищуренный взялся за перо и быстро-быстро что-то начеркал в протянутой ему ночным гостем книге. Если бы остальным здесь присутствующим было дано распознавать творимые магами школы Иллюзий мороки, то они бы весьма удивились, отметив, что перо так и осталось лежать на столе нетронутым. Но чем же тогда поставил якобы подпись хитрец-маг? Не иначе, как собственным пальцем.

Едва эта самая подпись проявилась под текстом контракта, как на стол перед магами лег черный, туго затянутый золотистой тесьмой мешочек. Месяц поднялся из-за стола, книга и перо тут же исчезли в складках его просторного одеяния.

– Рассыпать в воздухе и после следовать вдоль тропы, никуда не сворачивая, – сказал напоследок гость. – И помните: двенадцать лун.

После чего просто растворился в воздухе, словно его здесь и вовсе не было. За окном вновь выглянул из-за туч тонкий серебряный серп. Казалось, он ухмыляется с небес, весьма довольный собой. Впрочем, Иллюзионист тоже довольно потирал руки – не каждый день доводится, проявив смекалку и применив свое искусство, обмануть подобных собеседников. Остальные маги, по выражению лица Иллюзиониста догадавшись о его выходке, тоже улыбались.

– Зачем ему эта книга? – спросил у ведьмы Сварливый.

– Память плохая, – совершенно серьезно ответила хозяйка. – Ведь каждый месяц он состаривается, умирает, а потом рождается заново. В эту книгу он записывает все важные события, которые видит с неба. Поэтому даже не надейтесь, что о вашем договоре будет забыто…

– Ну, нам пора. – Водник Хмурый взял со стола добытый нечестным образом мешочек и поднялся. Остальные тоже засобирались.

– Трясину под ноги, – скривилась ведьма. – И передайте Змею, что я все, что могла, сделала.

– Не больно-то ты старалась, старая, – недовольно прокряхтел Сердитый, про себя усмехаясь. – Мы тут, понимаешь, в контракт вляпались…

– На целых двенадцать лун, – хихикнул Сварливый.

– Вот-вот, – согласился Ворчливый. – Так что, если желаешь легко отделаться…

– Чтобы тайное явным не стало, – загадочно добавил Прищуренный, покосившись на ведьмину дочку, что так и стояла, не понимая ни слова из их разговора. – А не то как раскрою облик истинный, под заговорами да наговорами спрятанный…

– Не смей, мерзавец, а не то не уйти вам отсюда живыми! – взъярилась ведьма. Она явно чего-то боялась, причем именно со стороны Иллюзиониста.

– Давай еще что-нибудь, – подытожил, уловив в ее голосе неуверенность, Хмурый. – Чернолесье – дремучее место, нам бы чего такого, вроде амулета, чтобы после к самому краю леса вывел. Да к тому, что к равнине ведет, а не дальше, в Конкр.

– Нет у меня амулетов, – затравленно огрызнулась старуха. – Гоблин есть. Заколдованный. Доча, подай сюда пленника нашего длинноносого.

Молодая ведьма направилась к очагу и некоторое время рылась там среди груды грязной посуды и закопченных котлов. Наконец она обнаружила то, что искала, – маленького, размером не больше, чем с кулак, и при этом зеленого и длинноухого гоблина, принявшегося отчаянно визжать и вырываться, стоило ему только оказаться в цепких ведьминых пальцах.

– Ай-ай-ай, пустите! Не хочу! Не буду! Не желаю больше котлы чистить! Аааа! Я никуда не пойду! Нет, уж лучше в котел! Верните меня обратно! Ай! – дико верещал пленник, переходя из покрытых бородавками дочкиных рук в не менее уродливые матушкины.

– Нос свой совал не туда, вот и случилась беда, – зачем-то пояснила старая карга, буквально всучивая несчастного орущего карлика Водному магу. – Он выведет. Куда скажете, туда вас и выведет, не извольте сомневаться. Если шуметь станет, щелкните по носу – сразу умолкнет. Прощайте-прощайте, гости дорогие, век бы вас больше не видеть…

* * *

Серебристая пыль поднималась легким туманом на полфута над землей. Копыта коней тонули в ней, их стук звучал приглушенно. Пятеро магов уже успели порядочно удалиться от ведьминой поляны и беспечно ехали по ночному Хоэру, ничего не боясь и ни от кого не скрываясь. Уверенность в собственных силах вернулась к ним, а вместе с уверенностью начала понемногу возвращаться и магия: Огневик зажег над собой висящий в воздухе шар-фонарь, освещающий им путь, Водник наколдовал себе и спутникам непромокаемые плащи и капюшоны, уберегающие от капающих с ветвей и листьев «остатков» дождя, маг ветра вслушивался в шепот своей стихии, которая больше не мешала идти и не лезла холодными пальцами под плащи коллег, Природник разослал во все стороны своих шпионов – сов и обитавших исключительно в Чернолесье странного вида лупоглазых ночных стрекоз, призванных предупреждать путников о подстерегающих в дороге опасностях. Иллюзионист же ограничился тем, что просто никак не мешал своим товарищам.

– Лунная тропа и указующий гоблин – как мне кажется, весьма неплохой результат, господа маги! – довольно усмехнулся Сварливый. – Особенно если нам это ничего не стоило, не так ли, Прищуренный?

– Все верно. – Иллюзионист кивнул. – Все-таки мы неплохо работаем сообща, дорогие коллеги. Ловко ты приструнил старую каргу, Сердитый! Тебе и в самом деле Танкред подсказал ее припугнуть?

– Нет, конечно, – отозвался Природник, – но совместить кое-какие имеющееся у меня знания и характер нашего нанимателя оказалось весьма кстати.

– И то правда. Но знаете ли…

– Крылья! – призвал внимание спутников Ворчливый. – Ветер доносит до меня шум крыльев.

Из кроны дерева вылетел большой филин и сел на плечо Сердитому. Всем своим видом он походил на Природника: вальяжный, толстоватый, пышная шевелюра из пуха и перьев. И самодовольства, должно быть, не меньше… Сейчас, правда, птица выглядела неважно: перья топорщились, пух стоял дыбом, в больших круглых глазах застыл страх, а когти судорожно впились в плечо волшебника. Сердитый отчетливо ощущал, что птица дрожит.

– Что такое, Факхеккин? Что тебя так испугало?

Филин что-то негромко проухал на ухо Природнику, и тот изменился в лице.

– Что там, Сердитый? Не молчи…

– Мы движемся в верном направлении. Лунный пройдоха не обманул. Полторы мили на север…

– Но это ведь замечательно, не так ли?! – воскликнул Хмурый, который отличался некоторой инфантильностью взглядов. Товарищи поглядели на него с сомнением…

Вскоре путники выехали на вершину холма. Простиравшаяся перед их глазами долина производила весьма гнетущее впечатление: на многие мили на север и восток простирался мертвый лес. Иссушенные черные деревья без листвы, сухая потрескавшаяся земля, напоминающая морщинистое лицо глубокого старика, какая бывает во время чудовищной жары после недавно прошедшего дождя, голые ветви кустарника, шипастый терн и сухие устья ручьев. Создавалось ощущение, что из этого места высосали все соки… Лунная дорожка вела в самое сердце мертвой земли, недвусмысленно намекая: «Да-да, вам именно сюда, достопочтенные…»

– Мне кажется, господа коллеги, – испуганно проворчал Ворчливый, – что самое время придумать… эээ… так сказать, альтернативный план. Я имею в виду план, как мы бы смогли разбогатеть, обмануть Танкреда и не сгинуть при этом… Мне кажется, что Предмет вполне заменяем. Как вы считаете?

– В путь, – негромко проговорил Сварливый и первым двинул коня вниз с холма.

Хмурый, Сердитый и Прищуренный молча двинулись следом – никто из них не изъявлял особого желания придумывать альтернативный план. Вечно во всем сомневавшемуся Ворчливому не оставалось ничего иного, как последовать за товарищами:

– Эх, только потом не говорите, что я вас не предупреждал…

…Да, положение дел, если не вдаваться в излишнюю мрачность и экспрессию, было весьма… печальным. Коней пришлось оставить на границе мертвого леса: они напрочь отказывались идти дальше и ржали так болезненно и затравленно, будто им в шеи и бока впились мясистые хоботки десятков огромных слепней. Не могли помочь даже увещевания Сердитого, который с различной животиной всегда был на короткой ноге. Тогда путники отправились пешком. Черная чаща напоминала декорации старого театра ужасов: деревья, по которым будто бы прошелся сотней языков пожар, земля, затянутая сухой коркой. Однажды магам попалась довольно реалистично вырезанная статуя рыцаря, вскидывающего в замахе меч. Лицо статуи отнюдь не выражало гостеприимства.

Лунной дорожке было все равно, по какой земле бежать, и поэтому она петляла между навалов из сломанных деревьев и оврагов. Но при этом серебристая тропа постепенно померкла так, что ее стало весьма трудно различить.

– Здесь больше пятидесяти лет не зажигали даже лучину, – проговорил Сварливый, облизывая указательный палец. Палец задымился и зашипел.

– А мне казалось, что здесь прошел ужасный пожар, – удивился Хмурый.

– Нет, огонь точно непричастен к этому. – Огневик сделал широкий жест рукой. – Вы видите где-то пепел? Следы гари? Пепелище обычно, уж поверьте, имеет несколько весьма характерных черт, которые ни с чем не спутать.

– И ветер обходит эту часть леса стороной. – Ворчливый потруси́л расслабленной ладонью, пытаясь уловить хотя бы легкое дуновение. – Чувствуете, какой здесь стоит запах? Как в затхлой бочке, в которой хранили ослиную мочу…

Никто из спутников не задумался, почему их товарищу на ум пришло именно такое сравнение, но, зная характер Ворчливого, который можно было охарактеризовать как «ну, может бы-ы-ыть» или «я не зна-а-аю…», когда доходило до какого-нибудь дела, никто не сомневался, что его запросто могли засунуть в подобную бочку.

– И воды нет примерно на четыре мили кругом, – добавил Хмурый. – Как в пустыне. Даже подземных вод, и тех нет…

– Но я полагал, тварь живет там, где влажно… – нахмурился Сердитый.

– Она и живет там, где влажно. Но это не здесь… Я так полагаю, что все соки из этой земли высосаны, поскольку тварь готовится дать миру наследничков, и ей понадобилась вся влага, вся жизнь, чтобы прокормить выводок… Здесь у нее кладка.

– Ну, это ведь нам как раз на руку! – восхитился Ворчливый.

– Да, это как раз то, что нужно.

– Семьдесят четыре года три месяца и восемнадцать дней, – хмуро проговорил Сердитый. – Вот сколько времени здесь все мертво. Вот сколько времени здесь никто не живет.

– Да, дорогой коллега, – согласился Прищуренный, – и, к сожалению, это отнюдь не иллюзия…

Они шли уже два с половиной часа, а лунная дорожка все не обрывалась. Даже дышать уже было трудно… Оказалось, что воздух здесь не менее ядовит, чем земля. Ночь будто бы превратилась в душное ватное одеяло, которое набросили на господ королевских волшебников с головой и подоткнули так, что они начали задыхаться. Путники устали – уже почти на каждом шагу они спотыкались, и создавалось ощущение, что на согбенных спинах каждый из них тащит свое каменное надгробие к месту погребения…

Первым молчание нарушил шедший впереди всех Сварливый. Он остановился, глядя в землю перед собой:

– Полагаю, уважаемые коллеги, огонь нужно немедленно погасить.

– То есть как «погасить»?! – возмутился истеричный Хмурый. – Ты что, спятил? Мне и так страшно!

– Не бойся, – усмехнулся Сварливый. – Мы же с тобой. Что может случиться?

– Успокоил, подери тебя Бансрот… – проворчал маг воды. – Помнишь, как ты бросил меня в пустыне в засыпающейся песком гробнице Амумали?! А во время ловли Дикейна Триполи! Сердитый стоял и смотрел, как я срываюсь с водопада Гренег-бри! А то, что мой палец застрял в замочной скважине в арке перехода на Терновые Холмы в замке Тревегар, так и вовсе никто не помнит! Как и то, что тогда никто из вас так и не удосужился мне помочь! Я отстоял так полтора часа, и у меня весь нос превратился в сосульку.

– А нечего было пальцы совать в замочные скважины… И потом, ты ведь до сих пор жив. Разве с этим поспоришь?

– Что ж, что-то в этом и правда есть… но объясните мне, зачем нам гасить огонь? Тварь под землей – ей не увидеть нашего света.

– Да, тварь-то под землей, но и я уже почти не вижу лунной трупы – она уже столь редкая, что я едва ли не носом по земле скольжу, чтобы поймать направление.

– Не значит ли это?..

– Совершенно верно, – кивнул Прищуренный.

– И тогда…

– Конечно.

Хмурый начал закипать:

– У меня уже просто нет сил еще и ваши шифры разгадывать! Что все это, подери вас Бансрот, значит?

– Что мы почти пришли, – сказал Сварливый и крепко сжал в кулаке паривший над его головой небольшой огненный шарик.

Кругом в тот же час мгновенно стало темно. После хотя бы такого света сейчас различить хоть что-нибудь с непривычки стало невозможно.

– Ну что, теперь ты доволен?

– Тихо, – оборвал Хмурого Огневик. – Все за мной. Быстро.

Маги, кряхтя и спотыкаясь, последовали за Сварливым. Дорожка уже была настолько бледной и прохудившейся, что превратилась в нечто, напоминавшее путь из обрывков тумана. Она таяла буквально на глазах, и волшебникам еще повезло, что в мертвой роще не водилось никакого ветра.

– Да! Это здесь! – где-то впереди раздался радостный окрик Огневика, и в тот же миг он вновь зажег над головой яркий багрово-желтый шар. – Вот небесный пройдоха! Вывел-таки!

Путники оказались у небольшого каменистого холма. Здесь, в окружении мертвых деревьев, возвышался на тридцать футов навал из древних, покрытых сухим лишайником валунов. У самого основания холма чернела пугающая дыра, в ширину ничуть не меньшая, чем распахнутые ворота Гортена. Из дыры тянуло сыростью и гнилью.

– Странно, что ты не учуял это – с твоим-то носом, Ворчли… – Сердитый оборвал себя на полуслове, поглядев на товарища.

Маг Ветра с заткнутыми в ноздри обрывками носового платка невинно развел руками.

– Так, а что это там такое?

Хмурый глядел куда-то немного в сторону от норы. Там, прибитый к черному древесному стволу большим серебряным гвоздем, висел идеальной, как книжная страница, формы лист сверкающей лунным светом бумаги. Маги переглянулись и поспешили к находке.

– Подери все и вся!

– Треклятый Бансрот!

– Ну уж и плут!

– Что там? Что там? – Хмурый из-за спин товарищей пытался пролезть – ему не было видно.

– Это наш контракт. И это… проклятие! Со всеми подписями! Этого просто не может…

– Смотрите, здесь булавкой приколота записка!

Сварливый начал вслух читать:

«Дорогие господа маги, а именно:

– Бернар Кроффи по прозвищу Прищуренный, дипломированный маг Школы Мастеров Иллюзий, что в Элагонской Школе Магии, выпуска 574 года от основания Ронстрада;

– Демьен Гуус по прозвищу Сварливый, дипломированный маг Школы Заклинателей Огня, что в Элагонской Школе Магии, выпуска 570 года от основания Ронстрада;

– Тимоти Сполл по прозвищу Хмурый, дипломированный маг Школы Властелинов Воды, что в Элагонской Школе Магии, выпуска 573 года от основания Ронстрада;

– Эдвард Циннобер по прозвищу Сердитый, дипломированный маг Школы Повелителей Живой Природы, что в Элагонской Школе Магии, выпуска 575 года от основания Ронстрада;

– Кеннет Фауле по прозвищу Ворчливый, дипломированный маг Школы Укротителей Ветров, что в Элагонской Школе Магии, выпуска 571 года от основания Ронстрада.

Прошу вас заметить, что подписанный вами договор является для вас обязательным, и я ожидаю, что вы исполните свою часть в самое ближайшее время. Я, без сомнения, оценил мастерство господина Кроффи, но боюсь, что обмануть Книгу Месяца не в его силах. Дорогие господа маги, прошу вас, не вините его строго – вы нужны мне все пятеро, живые и невредимые. Прошу вас поспешить – Двенадцать Лун ожидают вас, а мое время, уж поверьте, несколько дороже вашего.

Копию договора прилагаю.

В ожидании лицезреть вас у себя в гостях в ближайшем будущем, ваш Шутливый Серп, Улыбка Ночи, Пастух Звезд, Молодой Старец, Бледный Горбун или попросту Месяц. Тот Самый».

– Кто первым прибьет Прищуренного? – сжал кулаки Сердитый. – Чур, я!

Остальные пока что пребывали в замешательстве настолько сильном, что могли только мямлить:

– Обманул! Провел! Хитрюга! Мерзавец! Подлец! Откуда у него наши подлинные имена? Хранн Великий, да я сам уже забыл свое имя!

– Почему это я во всем виноват?! – вскинулся Иллюзионист. – Никто что-то из вас не спорил, когда я подписывал…

– Я спорил…

– Заткнись, Ворчливый. Ты всегда споришь…

– И что теперь?

– Теперь мы должны ему Двенадцать Лун, – ответил Сердитый. – И самое печальное, что, Бансрот его подери, нигде не сказано, что это такое!

– Проклятье.

– Чертополох ему в нос.

– Со стеблями роз пообниматься.

– Чтоб он пальцем застрял в замочной скважине, – поддакнул Хмурый.

– «Я жду вас в гости». Нам что, полагается на небо отправиться? У кого там в дорожном мешке катапульта завалялась? У тебя, Ворчливый?

– Так. Хватит, – призвал к молчанию Сварливый. – Пора вспомнить, что мы не дайканские сплетницы и трещотки, а как-никак маги его величества! Мы должны рассуждать, как маги. Даже ты, Хмурый. Итак… Ситуация такова: нас обвел вокруг пальца хитрый шулер, обыграл, как пьяных котят. Что ж, с этим мы уже ничего не сделаем. Но пока нам еще рано об этом задумываться. Мы заявились к твари на порог. Мы пришли сюда, смею напомнить, по делу. И контракт с носатым мерзавцем в ночном колпаке заключали, чтобы добраться именно сюда. Поэтому предлагаю все же взять подолы мантий в руки, и вперед, в яму. Забрать Предмет, на коней, и прочь… прочь… прочь… В Дайкан. Тварь, я уверен, не покинет леса. С ветром Ворчливого и магией лесов Сердитого монстр нас ни за что не догонит… а указующий гоблин выведет нас. Итак, я предлагаю все же не стоять здесь, праздно ожидая, пока Тот Самый соблаговолит спуститься по наши души, а действовать по плану: совершить кражу и сбежать, а потом уже думать, как провести Бледного Горбуна. Идет?

– Ну, раз мы уже пришли…

– Да, я согласен, – кивнул Прищуренный. – Но сперва я хочу еще раз прочитать про Бремера.

– Ты же уже читал много раз.

– А я хочу еще раз все проверить…

Ворчливый достал сложенный в несколько раз клочок бумаги, который дал им Танкред.

– Вам не кажется, уважаемые коллеги, что это неприкрытое чванство – иметь семейные легенды? Мол, наш род такой древний и таинственный, что наши призраки всех призраков страшнее и неуловимее…

– Лично мне кажется, почтенный Прищуренный, что ты просто завидуешь.

– Хм… вот и нет, мои призраки все со мной, – пробормотал, усмехнувшись, Иллюзионист и начал читать вырванную из книги страничку:

– …Старший сын светлого князя, да ниспошлют ему боги долгие лета, Каннера Теальского, Эрик, ратною славою и силою не обделенный, охотился в одиночестве в темном и полном ужасов и страхов лесу Хоэра и, устав в погоне за быстроногим ветворогим оленем с золотыми копытами, вознамерился он передохнуть. – Язык сломаешь! И кто так пишет?! – Благородный рыцарь Эрик не побоялся нечисти всякой, что под темными кронами обитала, не побоялся он и орочей мерзких, этих варваров диких, что спускались порою с гор, не убоялся славный воин опаснейшего места в тех землях, имя которому было Чернолесье.

Сэр Эрик привязал скакуна своего верного к стволу дерева, произраставшего на берегу глубокого озера, темного, как чаша со старым вином, сам же прилег отдохнуть от трудов праведных. Измотанный охотою, заснул он мгновенно, и явился ему во сне огромнейший змий, оплетающий его оцепеневшего своими кольцами. Длиною змий походил на реку, извивающееся скользкое тело его было таким широким, что не смогли бы его обхватить и восемь взрослых мужей, взявшихся за руки. А каждый клык его нечестивый размером был со спящего вельможного рыцаря, защитника простого люда, и яд отвратительный капал с этих клыков на землю, выжигая траву живую и сочную с шипением пугающим.

Скакун верный сэра Эрика так и застыл под деревом, к которому был привязан. Глаза странно блестели неподвижными черными точками, тело животного гордого стало серым и грубым – оно превратилось в камень хладный! Только лишь осознав ужас весь, рыцарь благородный вышел из оцепенения и попытался вырваться, но куда там – не шевельнешь ни рукою, ни ногою – огромнейшие кольца крепко держали его тело стальными оковами. Чудовище мерзкое поднесло к сэру Эрику свою огромную ужасную голову. Распростертый рыцарь видел лишь раздвоенный язык, мечущийся в клыкастой пасти, откуда нещадно разило зловонием тысячи разлагающихся мертвецов.

Воин вельможный закрыл глаза, смиренно ожидая приближения гибели, которой решили удостоить его боги, ведь он считал, что все, что случается в жизни каждого человека, есть промысел Хранна Всеблагого. Сомкнул он очи, но так и не дождался тогда конца. Прошел миг, пролетел другой, удара гибельного и необратимого не последовало, и рыцарь открыл глаза. Голова чудовища была здесь же. Но что-то странное было в облике монстра. Человек не видел глаз змия – они были накрепко закрыты тяжкими чешуйчатыми веками.

– Эрик Бремер, – прошелестело чудовище, и глас его был как ток воды речной, – ты не вернешшшссся в Город-Ссса-Ссстенами.

– Кто ты? – только и смог проговорить рыцарь.

– Васссилисссков древних рода я.

Василисков? Рыцарь ужаснулся – вот почему его скакун ретивый, друг верный, камнем стал – он глянул в глаза этого монстра. Но что от него-то змею грозному понадобилось?

– Я помогу тебе, рысссарь, – прошипел тем временем василиск. – Поссстрой сссамок у города Теала – это будет ссславная опора роду твоему.

– Но там уже есть замок! В нем не одно поколение живут мои предки…

– Это не сссамок! – отвечало чудище. – Это холл сссмеенышшша, ограшшшденный сссабором, как огород крессстьянссский. Восссведи ссстены каменные, вырой ров глубокий, пусссть вырассстут башшшни к небу!

– Не в силах моих, – отвечал змею рыцарь. – Король ни ввек не поддержит прошение мое о строительстве замка столь могучего! Деревянный палисад – это то, что было здесь возведено еще предками, король Инстрельд боится каменных укреплений, опасаясь мятежа нашего…

– Я научччу, как обмануть вашшшего короля. Род твой ссстанет великим, есссли сссогласссишшшьссся. Откашшшешшшьссся есссли, открою очччи сссвои, и в камне сссассстынешшшь.

– Но что хочешь ты взамен? Душу, яко же демон богомерзкий из легенд и преданий?

– Нет нушшшды в душшше мне твоей! Сссалог твой – сссердсссе, в груди твоей бьющщщеессся.

– Сердце? – ужаснулся сэр Эрик…

Но согласился в тот день на условия василиска рыцарь. И воистину, помог змей обмануть короля Инстрельда II Лорана, Ронстрадом славным правящего. И укрепил Эрик Бремер стены, и башни их теперь разделяли, а во рву глубоком стояла вода мутная, откуда не выплыть ни единому врагу. Сэр Эрик назвал безымянный замок предков своих Бренхоллом, что значит «Сердце-Замок», ведь отдал за него свое сердце рыцарь…

– Красотища… Легенда о Василиске и Сердце… Какая чепуха несусветная! Чем там выживали древние рыцари василисков из норы? Хорьков у нас нет, да они и не справились бы с такой громадиной. Зеркало… Зеркало наколдуем мы с Хмурым. Что ж, господа маги, – Прищуренный кивнул своим мыслям и первым шагнул во мрак, – вперед…

– Дорогие коллеги, может, все же не будем так рисковать? Предлагаю подобру-поздорову тихонечко смыться отсюда, пока тварь спит себе. А? Что скажете?..

Только сейчас Ворчливый понял, что болтает сам с собой, – все его друзья уже скрылись во тьме провала. Маг Ветра глубоко вздохнул и последовал за ними…

* * *

Они мчались будто на крыльях. Лес вставал на дыбы за спиной, точно огромный разбуженный великан. И был он в дикой ярости… Пятеро коней летели, почти не соприкасаясь копытами с землей. Их сердечные мышцы едва ли не рвались от перенапряжения, а ноги в любой момент грозили надломиться. Со стороны даже нельзя было различить, что это кони.

Волшебник со спутанными серыми волосами будто бы врос в седло, широко расставив руки в стороны. Глаза его утратили зрачки, затянутые белесой поволокой, как у слепца, губы шептали слова заклятий, а кожа стала не просто бледной, а даже скорее пепельной. Семьдесят четыре окрестных ветра были согнаны вместе и направлены им в единое русло. Эта незримая буран-река кипела и гудела, мимо пролетали поднятые в воздух сучья и ветки, все пространство над землей наполнили собой осенние листья, которые всего пятнадцать минут назад преспокойно лежали себе позабытым ковром под деревьями. В самом сердце этой тучи неслись вперед пять всадников. Следом за ними по лесу мчалась тварь. Никто сейчас не смог бы узнать в этих людях тех склочных полубезумных стариков, которые не могли давеча даже костер разжечь или защититься от обыкновенного дождика. Сейчас это были могущественные грозные элементы, каждый из которых выглядел ужаснейшим средоточием и источником своей стихии.

Маг Огня пылал вместе с конем. Ночь будто кровью изошла багрянцем огненных, изогнутых серпами стен, которые расставлял за собой волшебник. Пылающие заслоны, подхватываемые ветром, поднимались в небо над лесом многофутовыми бастионами. Кругом горели деревья, и это несмотря на то, что Хоэр был просто пропитан влагой из-за болот и постоянных осенних дождей. Заразившись, будто моровым поветрием, по сторонам от дороги вспыхивали гигантские огненные столбы, вырастающие на месте торфяников.

Маг Повелитель Живой Природы, покрывшись настоящей древесной корой, заставлял целые лесные участки деформироваться, изменять очертания – он убирал деревья с их пути, при этом кустарник будто бы сам от ужаса отползал в стороны. Чернолесье ревело, громыхало и рычало. Деревья выкапывались из земли и, словно древние змееногие монстры, убирались прочь на узловатых корнях, точно на извивающихся щупальцах.

Маг Воды разводил руками ручьи и реки, на ходу возводя ужасные невидимые дамбы.

Маг Иллюзий превратился в туманный образ и занимался тем, что раз за разом творил призрачных двойников себя и своих спутников, рассылая их в разные стороны, чтобы сбить преследующее их чудовище со следа.

Они мчались к краю леса… так они думали. Указующий гоблин, сжавшийся от ужаса в кармане мантии мага Ветра, ведущего всю компанию на буране, не смел высунуть нос наружу; из кармана торчал только его палец, собственно, и указывающий нужное направление.

Монстр преследовал их. Он был в ярости, и ни сплетающиеся прямо перед ним деревья, ни огненные заслоны не были ему преградой. На мороки он вообще не обращал никакого внимания, неотступно следуя за беглецами на расстоянии полумили. Огромное, покрытое серебристой с зеленоватым отливом чешуей тело неимоверно быстро скользило, извиваясь, через лес. С семифутовых клыков текли целые ручьи яда, в горящих изумрудным пламенем вертикальных зрачках застыло звериное безумие. Они похитили его… Мерзкие людишки отважились, пока он спал, подло выкрасть одного из детенышей! Оно там, где-то среди них, чешуйчатое яйцо, которому осталось зреть всего лишь три года! Мерзавцы! Они поплатятся…

Края Хоэра и такой вожделенной равнины все не было видно, и если бы волшебники не были сейчас в своем магическом трансе, то уже давно заметили бы, что путь их заводит, наоборот, все глубже в лес.

В какой-то момент ветряная река выбилась на свободное от деревьев пространство, но это была совсем крошечная долина – не чета безбрежным просторам долины Грифонов. Буран разметал в стороны тягучий, как мед, сизый туман, и скачущий первым маг Ветра успел с ужасом осознать, что они мчатся прямиком в толстую, сложенную из черного камня высокую стену. Единым движением он вскинул руки, и все пятеро всадников взмыли в воздух. Столкновения не произошло – кони с лету перемахнули через зубцы и оказались за стеной. Но не все прошло гладко. Заклятие оборвалось в каких-то пяти футах над землей.

Ветер умер внезапно и неожиданно, и скакуны по инерции врезались в землю так, будто упали с верхушки башни. Ноги их сломались, а внутренности разорвались от соприкосновения с камнем. Всадники вылетели из седел…

Шатаясь и пытаясь унять головокружение, маги поднимались на ноги. Прищуренный лежал без сознания. Все были окровавлены, в грязных потеках, в изорванной, опаленной и одновременно мокрой одежде. Рядом бились в конвульсиях переломавшие ноги кони.

– Все целы? Что это было, по-по-подери вас Бансрот? Ворчливый, ты что, совсем спятил, подобное выкидывать? – Сердитый проверил Прищуренного – тот был в порядке, только, видимо, посчитал, что мир грез несколько приятнее, чем реальность. В чем-то он был прав…

– Где мы? – оглядевшись, Сварливый рукой попытался развеять туман перед глазами.

Из мглы выступали очертания строений из черного камня. Стены, ажурные мостки, узкие лестницы, провалы овальных окон.

– Что это за шум?

Звон в ушах отступил, и теперь все услышали, как где-то в вышине, кажется, на одной из башен, пронзительно кричит огромная птица. Это напоминало своеобразный набат.

– Нет. Этого просто не может…

Сердитый не успел договорить. В этот самый миг со всех сторон в них полетели стрелы.

– Сварливый! – только и успел закричать Хмурый.

Маг Огня вскинул руки, и стрелы запылали в воздухе, так и не долетев до них. Грохот безумного леса становился все ближе, но хозяева этого места даже не подумали, чтобы прекратить стрелять. Сварливый жег стрелы, Ворчливый разгонял их в стороны при помощи ветряных нитей. Сердитый пытался привести в чувство Прищуренного, немилосердно хлеща того по щекам и плюя ему в лицо, – не помогало, а Хмурый метался в панике. Подле магов находилось огромное, с человеческий рост, яйцо, каменно прочное и покрытое зеленоватой чешуей – падение ему ничего не сделало.

– Нам нужно бежать отсюда! – закричал Ворчливый, отгоняя в стороны стрелы. – Вы слышите меня?! Скорее! Мы в ловушке внутри стен! Только если…

Но бежать было поздно. Раздался жуткий треск – так трещать мог только ломающийся камень. Тварь была уже здесь.

Сердитый закричал, указывая куда-то за спину Хмурого. Все обернулись и застыли от ужаса. На них падала башня…

* * *

Ведьма, кряхтя, поставила на стол чернильницу и положила подле нее лист бумаги и перо. Дочка нависала над плечом.

Старуха уселась напротив письменных принадлежностей и пристально уставилась на перо. Она напрягалась так сильно, что казалось, у нее сейчас глаза выпрыгнут из глазниц и запрыгают по столу, как две неугомонные блохи.

– Эх, давненько я не писала, – проворчала она. – Еще бы вспомнить, как это делается…

– Матушка милая, я слыхала, что нужно взять перо в руки, вставить его между пальцами и…

Старуха медленно подняла взгляд на дочь с таким видом, как будто до этого момента вообще сомневалась, что та умеет говорить.

– У тебя что, жабья икра в голове, доча-раскрасавица? Кто ж пишет рукой? А чары тогда на что?

– Ты права, матушка…

– Так! Не отвлекай меня…

Ведьма вновь уставилась на перо, и вдруг оно и впрямь взмыло в воздух.

– Я же говорила! Итак, что же мы напишем…

Перо нырнуло в чернильницу, струсило каплю чернил обратно в баночку и заскользило по бумаге…

«Все вышло, как ты и задумал, Огненный Змей. Твои посыльные настолько наивны и глупы, что десятилетнего мальчишку мне, помнится, было провести труднее. Они сами попросили указать им дорогу. Что ж, я указала. Они разбудили тварь, забрали яйцо из кладки и явились к Черным Озерам. Можешь быть уверен, Змей, скоро тварь совьет кольца на сердце остроухих. Обо мне забудь. Мы в расчете».

Ведьма взяла письмо, сложила его и поднесла к свече. Бумага загорелась и вскоре превратилась в пепел.

– Маменька, зачем же вы сожгли его? – удивилась дочка-раскрасавица.

– Чтобы тот, кому оно предназначается, получил его, глупая. Как же еще, по-твоему, доставляют письма? Уж не хочешь ли ты сказать, что нужно найти кого-то, кто передаст? Не мели чепухи, доча, и поставь новый котелок на огонь…

* * *

Падала башня. Мириады огней: факелы и фонари были кругом, походя на рухнувший небосвод. Безумные крики, детский плач, свист стрел и звуки команд стихли и звучали сейчас, как из-за печной заслонки… Огромное чешуйчатое тело извивалось во тьме. В сизом тумане порой проглядывали очертания чудовищных колец, и можно было услышать шелест, когда тварь скользила по влажному камню. Василиск оплел башню, сжав свои железные объятия с такой силой, что проломил стены у основания. Упершись головой в остроконечную крышу, он столкнул титаническое четырехэтажное сооружение во внутренний двор замка. Кровля начала съезжать, соскальзывать вниз, как кремовая верхушка торта. В одном из окон показалось искаженное от ужаса лицо. В комнате кто-то был! И сейчас он расширенными от переживаемого кошмара глазами глядел на быстро приближавшуюся к окну землю. Из башни раздавалось множество криков – можно было поклясться: никто из тех, кто там сейчас находился, не понимал, что происходит.

Сердитый упал на землю, прикрываясь руками, как будто это могло помочь.

Сварливый, оторопев, так и застыл, не в силах оторвать окаменевших глаз от падавшей на них башни.

Хмурый ринулся прочь, вжав голову в плечи и не оглядываясь.

Прищуренный так и лежал без памяти на холодном камне внутреннего двора.

А Ворчливый… Ворчливый вскинул руки в небо и начал петь. Высокий, как свист флейты, голос рвался из него наружу, а жилы на шее напряглись, как тросы.

Башня зависла в воздухе в каких-то двадцати футах над магами.

Все тело волшебника превратилось в некое подобие масляной лампы: кожа стала просвечиваться наподобие стеклянной оболочки, а внутри метались и бились пленные ветра. Они походили на серые плети, разрывающиеся в яростных стремительных ударах и вновь сходящиеся в новых замахах. Голос Ворчливого с довольно высоких тональностей вдруг опустился до низкого утробного рева – создавалось впечатление, что все его внутренности сейчас выворачивают наизнанку.

– Айлеллеее-е-е-е!!! Айлеллеее-е-е-е!!! Айлеллеее-е-е-е-арррааа!!!

С последним криком сердце мага, казалось, разорвалось на куски. Он широко раскрыл рот и выпустил из себя, как из чудовищной воронки, собранные до того внутри ветра. При этом он резко выпрямил руки, толкая башню в сторону. Сооружение с диким грохотом врезалось в землю, зацепив краем стену донжона. В воздух поднялась туча пыли, башня превратилась в груду обломков, среди которых можно было различить мертвые окровавленные тела. Десятки тел…

Ворчливый рухнул наземь, опустошенный, как прохудившийся бурдюк. Его пепельные волосы на глазах начали белеть. Глаза закатились, и он, казалось, даже перестал дышать.

– Эй, приятель! – закричал Сердитый, бросившись к нему. – Нет, ты ведь не можешь!.. Очнись…

– Жив. – Хмурый подбежал и приложил ухо к груди Ветровика. – Истощен, но жив. Скорее… Берем их и бежим.

– Куда бежать-то?

– В замок. Пройдем его насквозь и выйдем через черный ход.

– Откуда ты знаешь, что здесь он есть?

– Во всех замках есть черный ход… А как мы, по-твоему, обычно в них проникаем?..

По-прежнему на одной из башен пронзительно кричала сигнальная птица. Сбросив дозорную башню, василиск в поисках беглецов начал метаться по внутреннему двору, как демон, запертый в сундук. Он бил хвостом, разрушая окружающие строения, в его чешуе торчало уже не менее трех сотен стрел, но ни одна так и не смогла пробить его броню. Огромное тело давило любого неосторожного, превращая защитников замка в окровавленные пятна на камнях. Кое-кто навсегда застыл в виде статуи, встретившись взглядом с изумрудным пламенем змеиных зрачков.

Оборона замка со стратегической точки зрения была выстроена правильно: лучники стреляли из укрытий, воины ближнего боя не лезли на рожон. На башни, мостки и площадки при помощи хитроумных механизмов поднимали диковинные метательные машины, которые стреляли как огромными коваными шарами, так и жуткого вида гарпунами. Воины уводили женщин и детей в главное здание, прислонившееся тыльной стеной к скале. Командир не зря ел свой хлеб, но в данном случае вся оборонная стратегия, которая обычно помогала защититься от самого хитрого врага, не срабатывала. Тварь вела себя сугубо по своему хотению, и ее действия не просчитывались. То она сбивала своей широкой головой крышу с какой-то башни, заглядывая внутрь и превращая всех, кто там находился, в камень, то дробила хвостом колоннады клуатров, обрушивая прислонившиеся к стенам галереи и погребая укрывшихся там защитников под завалами. Василиск не находился долго на одном месте, мечась из одного угла замка в другой, преодолевая стены, как ничего не значащие коряги, продавливая своим весом крыши и разрушая арочные мосты.

Путь волшебников походил на бегство по лабиринту с ловушками – им приходилось прыгать через проломы, взбираться по развалинам, карабкаться по карнизам и при этом еще и скрываться как от твари, так и от вездесущих эльфов, да и передвигать магией гигантское яйцо к тому же. Справедливо рассудив, что женщин и детей уводят туда, где есть тот самый черный ход, маги пытались пробиться к боковому входу в донжон – главный был завален рухнувшей башней. Признаться, они зря переживали, что в любой момент в них могут узнать чужаков и наградят стрелой или ударом меча, – на них уже никто не обращал внимания. Жителей лесного замка волновало чудовище, которое заявилось к ним в гости. Вереницы воинов, облаченных в пурпурные плащи, с луками в руках бежали навстречу волшебникам. Один из лучников даже задел плечом Хмурого, но, оглянувшись и взглянув тому прямо в глаза, по-прежнему ничего не заметил и побежал дальше, лишь немного удивившись, на кого это он напоролся.

Хмурый обернулся к Сварливому, через плечо которого повис Прищуренный, и увидел, как у проказливого Иллюзиониста дрогнули веки.

– Эй! Я все видел! Да он не без сознания!

– Что?! – возмутившись, Сварливый сбросил товарища на пол, как мешок с картошкой.

– Да я только пришел в себя… – начал оправдываться Прищуренный, потирая спину и поднимаясь на ноги. – А ты мог бы и повежливее…

– Не лги! Ты отвел глаза эльфам. Ну, ты и сволочь, Прищуренный!

– А что, мне было так удобно! – невинно воскликнул маг. – Не нужно ногами передвигать. У Сварливого такое удобное плечо.

– Ну, я тебя сейчас…

– Хватит лгать, фокусник, Бансрот тебя подери! – Хмурый прищурился, пытаясь своим угрожающим видом выбить признание вины. – Ты все время притворялся! Еще с тех пор, как мы оказались в замке! Решил всю ответственность на нас скинуть, а сам ничего не делал! Знал, что мы тебя не бросим валяться где-то здесь!

– Не спорю, вы вправе сейчас устроить мне судилище с попытками устыдить меня и заставить покаяться, но предлагаю сделать это… несколько позже. – Последние слова волшебник произнес уже на бегу.

Остальные оглянулись. Галерея, в которой они находились, рушилась сегмент за сегментом. Колонны выпадали в стороны, как гнилые зубы, потолочные плиты падали одна за другой, и их рушащаяся вереница приближалась. В галерее был змей – это его огромное тело не могло в ней уместиться.

– Вперед! К дверям!

Волшебники едва успели. Оказавшись в донжоне и заперев за собой дверь на засов, они уже было подумали, что все позади, как стену за их спиной сотряс удар такой силы, что они отлетели не несколько шагов и рухнули на выложенный узорчатыми плитами пол.

– Яйцо не потеряли?! Вот и хорошо! Бегом отсюда!

Хмурый первым подал пример, ринувшись по главному проходу.

Внутри донжон замка Карнин-Вэлл, вотчины Дома Черного Лебедя, напоминал неф кафедрального собора. Левое и правое крыло были отделены колоннадами. Под высокие своды амфитеатром уходили помещения, к которым вели ажурные лесенки, – эти своеобразные дома напоминали птичьи гнезда. Полы холла были выложены темно-фиолетовыми коврами, к колоннам прислонились шесты распорок, с которых длинными, как занавес театра, полотнищами стекали драпировки с геральдическими изображениями Дома. И все это было освещено огромными искусно выкованными металлическими стойками в виде аркад с сотнями серебристых светильников. Должно быть, в другое время здесь было бы довольно уютно, но сейчас не лорд Дома сидел в центре холла на высоком троне, напоминавшем птичий насест, а сам незримый и безжалостный Хаос. И именно он правил тем безумием, что разливалось под сводами Карнин-Вэлла.

Все здание сотрясалось и ходило ходуном. Пол шел волнами всякий раз, когда монстр бил своей широкой головой в стену. Кто-то кричал, отдавая приказы. В высоком напевном голосе командира слышалось отчаяние. И пусть маги не понимали языка, они чувствовали: этот эльф знает, что все уже потеряно, что это рок стучится кованым кулаком, не оставляя шансов. И все же он не мог просто сидеть и ничего не делать. Тем временем сотни женщин и детей, стоя на коленях по сторонам главного прохода, совершали волнообразные изгибы и молились, закрыв глаза и будто бы ничего не замечая кругом.

Чародеи неслись прочь, таща за собой при помощи магии яйцо василиска и бессознательного Ворчливого. Они огибали спешащих к дверям воинов, которые выстраивали баррикады.

– Он здесь! Он уже здесь! – закричал Сердитый, оглянувшись.

В какой-то момент твари удалось пробить стену, и она вползла в холл. Василиск на мгновение застыл, высматривая похитителей. На глаза ему все время попадались какие-то существа, что-то кричащие и стреляющие в него из луков. Под его взглядом, наподобие волны прилива, эльфийские воины начали один за другим каменеть. Ряд за рядом там, где за миг до этого была жизнь, она исчезала, где было движение, оно застывало, где были дышащие существа с горячими кожей, кровью, сердцем, все замещал собою серый камень.

Василиск наконец увидел своих врагов – беглецы были уже в дальнем конце холла. Шипя и истекая ядом с огромных клыков, он встал на дыбы, приподнявшись на хвосте, после чего всем телом нырнул вперед и заскользил по проходу, разметывая в стороны скульптуры, которые некогда были живыми эльфами, круша колонны и разбивая хвостом лестницы. Монстр скользил по холлу, преследуя магов, а за ним, там, где ранее находились молящиеся женщины и дети, оставалась широкая окровавленная проплешина. Остальные не пытались бежать или хоть как-то обороняться – молитва полностью их захватила. Они ничего не замечали кругом.

Вдруг Хмурый обернулся, увидев, что Огневик отстал. Тот пытался поднять на ноги какого-то эльфийского ребенка, уволакивая его за собой, но погруженный в странный транс маленький эльф яростно сопротивлялся, так и не приходя в себя.

– Сварливый, ты что, рехнулся?!

– Но дети… Их нужно увести! Это же дети!

– Какие, к Бансроту, дети?! Бежим!

Маги нырнули в проход и оказались в большой комнате, обставленной дорогой мебелью, в противоположном ее конце виднелась дверь.

– Туда!

За этой комнатой была еще одна, за той – еще и еще. Анфилада казалась бесконечной…

За спиной раздавался отдаленный грохот, постепенно все приближавшийся: тварь пробивала себе проход из холла. Маги были уже в глубине горы. Анфилада, состоявшая из сквозных, с шиком обставленных комнат, завершилась большой подземной ареной с теряющимися во тьме сводами. Больше всего это напоминало ристалище. Они выбежали из последней комнаты, где располагались ряды стоек с драгоценными доспехами и оружием, и… едва успели остановиться: с разбегу волшебники едва не рухнули с помоста вниз, на глубину в добрых тридцать футов.

– Здесь лестница! Туда!

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек, как в молодые годы студенчества в Школе Магии, волшебники вскоре оказались на выложенном камнями дне арены. Кое-где в полу можно было различить огромные кованые крышки люков неизвестного предназначения, подобные заслонки были и в стенах арены. Каждая такая препона была выполнена из темно-зеленого металла и размером была, по меньшей мере, в шестнадцать с половиной ярдов.

– Там открыто! Туда!

И действительно, в противоположной стене от той, откуда они появились, чернела пасть прохода. Металлические полукруглые ставни были разведены в стороны. К тоннелю также вела лестница.

– Опустите… Опустите меня… – раздался слабый голос из-за спины Сердитого – это Ворчливый пришел в себя.

– Ну, наконец, мы уж думали, та башня победила тебя.

– Кто? Эта слабачка из камня и раствора? – вымученно улыбнулся Ветровик, сползая на пол. – Где это мы? – отстраненными расширенными глазами он глядел по сторонам.

– Приближаемся к дну мира. Идти сможешь? Мы все еще не оторвались…

– Идти – нет… Как будто все жилы подрезаны… Но вот ветра у меня в запасе хватит… – Ворчливый закрыл глаза и прошептал слова заклятия.

В тот же миг он оторвался от пола и воспарил. Острые носки его башмаков зависли в футе над землей.

– Замечательно. Вперед…

Под горой простирался целый лабиринт тоннелей, и все они были странными до невозможности. В стенах виднелись люки поменьше, в полу – закрытые заслонками щели. Беглецам приходилось то взбираться по лестницам, то, наоборот, спускаться. Хмурый предположил, что все это походит на русло реки с порогами. Так ли это было на самом деле, узнать не представлялось возможным. Сырость, правда, ощущалась.

– Василиск уже в том месте, где я пришел в себя, – пробормотал, вслушиваясь в шепот сквозняков, Ворчливый. – Арена какая-то…

– И здесь он пройдет с легкостью.

Тело твари преспокойно могло поместиться в этих коридорах – ход поуже не пропустил бы ее дальше, но труба тоннеля была по всей своей длине одинаковой ширины.

– И почему они строят такие широкие ходы? Для чего?

– Они заполняют их водой и пропускают здесь суда! – осенило Хмурого. – То была не арена никакая, а рядом – отнюдь не помост для зрителей! То были причалы! Туда через люки запускают воду, а тоннели такие широкие, чтобы могли проходить корабли! А в этих тоннелях все эти преграды «порогов» не что иное, как заслонки плотины – водоподъёмные барьеры. Сейчас лабиринт осушен. И кораблей нет. А в другое время… Но куда эти эльфы на них плавают?

– Вот и узнаем…

Вскоре беглецы выбрались в огромную пещеру. Чернея и блестя, здесь разливалось смолистыми водами кажущееся безбрежным озеро. Тут также оказались причалы.

– Второй уровень! – многозначительно поднял палец Хмурый.

– Плевать! Вы поглядите!

Ровным рядом вдоль причалов были пришвартованы изящные суда с высокими бортами, стройными мачтами и паутинами такелажа. Паруса были спущены и закреплены на реях ремнями. Швартовые концы крепились к кнехтам.

– Все на борт! – велел Сварливый, и ему не пришлось повторять дважды – василиск был где-то поблизости. Терять время было смерти подобно. Причем в буквальном смысле… Или камню подобно, что в общем-то неважно.

Ворчливый порыв ветра сорвал ремни крепления, и пурпурные паруса развернулись. Сварливый тем временем пережег швартовые концы. Вскоре все было готово к отплытию. Новоявленный кормчий набрал в рот воздух, надув щеки, и выпустил ветер в паруса, при этом посредством волшебства управляя концами рей и поворачивая их в нужную сторону. Судно, покачиваясь, отошло от причала.

– Но куда плавают все эти корабли? – спросил Хмурый. – За все время нашего пребывания здесь нам не попадалось ни одного тоннеля либо ответвления к реке.

Вместо ответа самый зоркий из всего «Склочного Кольца» Прищуренный указал вдаль, к противоположной стене пещеры. И тут все заметили, что с ней что-то не ладно. Там располагалась гигантская арка, в которую было вправлено самое огромное из всех зеркал, виденных магами ранее в жизни. Зеркало было не меньше ста ярдов в длину и столько же в ширину.

– Полагаю, нам именно туда.

– Туда? – ужаснулся Хмурый. – Вы что, хотите, чтобы левое стало правым, а правое – не побоюсь этого слова – левым?!

– Не мели чепухи. Это всего лишь проход. Такой же, как и все остальные.

– Ну, я бы с этим поспорил…

– Что проход, это ясно, – согласился Сердитый. – Не для тщеславия же или самолюбования это зеркальце здесь возведено, но вот куда он ведет, этот проход?!

– Вот и узнаем. Ворчливый, веди корабль к зеркалу. Нам пора убираться отсюда.

Стены пещеры задрожали. Со сводов посыпались камни – василиск был уже близко…

Чем ближе маги приближались к зеркалу, тем холоднее становилось… Здесь было мертвенно-холодно…

– Может, все же не следует, дорогие коллеги? – проворчал Ворчливый. – Идти сквозь зеркало – это как-то граничит, знаете ли, с дурным тоном. Я бы предложил, пока не поздно…

– Заткнись! – хором ответили товарищи.

Глава 12

Лебединая Песня

Прикормили тварь человечиной,

Пригласили зубастую в дом:

– Съешь-ка, милая, гостя незваного,

Что расселся за нашим столом.

Пир устроил себе он, непрошеный,

И хозяев не ставит ни в грош.

Растолкуй-ка ему, прехорошая,

Как держать в руке вилку и нож.

Откуси ему нос, раскрасавица,

Чтобы знал свое место в гостях.

Ты поможешь, родная, с ним справиться,

Отыгравшись на дерзких костях.

Но сидишь за столом, изувеченный,

Сам, и кровь течет изо рта —

Тварь в себе не корми человечиной

И за стол не пускай никогда.

«Лицемерие». Неизвестный автор

День Лебединой Песни. Утро

Баронство Теальское. Теал

Человек шел по улице и спотыкался. Подол его изорванной бархатной мантии, некогда алой с золотистыми узорами сложной вышивки, а сейчас – скорее грязно-коричневой, был потрепан и прожжен во многих местах и отнюдь не желал напоминать о высоком положении своего обладателя. Сейчас это дымящееся, искромсанное на лоскуты рубище больше подошло бы какому-нибудь нищему попрошайке, нежели владетельному сеньору. Но низко опустившего голову мужчину это совершенно не волновало. Все окружающее сейчас казалось ему безразличным – лишь собственные воспоминания, тяжелая усталость в ногах и притупившаяся боль по всему телу имели смысл. Человек был мертвенно-бледен, напуган и беспокоен. Грудь его тяжело вздымалась, руки дрожали, он ощущал озноб и стекающий по лбу и оставляющий грязные разводы на лице пот. Маги, а бредущий человек был не кем иным, как дипломированным магом, классифицируют подобное состояние души и тела как травматический шок, но сами, в силу своих способностей, крайне редко подвергаются его воздействию.

– Бансрот тебя забери, – бормотал себе под нос идущий. – Бансрот… Лишь Про́клятый знает, чего мне это стоило…

Перед глазами еще стояла скрипящая мельница, чуть не ставшая для него смертельной ловушкой. Слышалось хлопанье перепончатых крыльев. Втыкался в спину холодный, изголодавшийся, ненавидящий взгляд. Рычание зверя, кружащего где-то во тьме. Вспышка, разворот и удар. И вкус собственной крови во рту…

– Гори ты в бездне, Сэмюель, – сплюнул красноватой тягучей слюной путник, – хотя ты даже подобного милосердия не заслужил, проклятая тварь.

Запах паленой плоти того, кто когда-то, совсем в другой жизни, был для него единственным смыслом. Перед кем трепетал некий вздорный мальчишка и на кого он больше жизни хотел стать похожим. Как же давно… Все затмил собой «Огненный Кокон», нелинейная магическая трансформа, впервые описанная им в научных трактатах и так же впервые лично доказанная на практике. Оплетенная нитями пламени жертва, точно гусеница в коконе, выжигается изнутри, обращаясь в пепел за несколько мучительных секунд. О, это была рискованная практика, ведь маг творит чародейство, силы на которые берутся из источников, расположенных далеко за гранью. При этом и сам заклинатель рискует сорваться в пламенное эфирное море стихии огня, если не успеет остановиться. Он все же успел. В последний миг выхватил свою душу из пропасти. Замер на последнем краю.

В ушах все еще стоял тот самый крик твари, который вернул его к жизни:

«Тан! Ты все равно для меня сын! Слышишь?! Знай, что я всегда буду…»

– Что? Что ты хотел этим сказать, Сэмюель? – яростно прокричал неизвестно кому бредущий по улице человек в изорванной мантии. – Думаешь, я поверю?! После всего, что ты… Гори ты в бездне!!!

– Господин барон! Господин Танкред! – прозвучало рядом. – Хвала богам! Как же я рад, что с вами все в порядке…

– А? – Огненный Змей перевел мутный непонимающий взгляд на незнакомца. – Чего тебе?

– Господин барон! Это же я, Джон Кейлем, ваш капитан. Я все исполнил. Все в точности, как вы приказали. Мы победили.

– Кейлем? Ах, да…

Рассудок и осознание окружающего наконец-то изволили вернуться к Танкреду. Дрожь в теле и предательская слабость в ногах отступили. Маг удивленно осмотрелся, только сейчас заметив, что все это время шел по улице, спотыкаясь о тела мертвецов. Убитых было столько, что порой невозможно было пройти, чтобы не наступить какому-нибудь покойнику на лицо, шею, грудь или не отдавить пару пальцев.

– Как все прошло?

– Город наш, – с волнением в голосе доложил капитан. – В Бренхолле еще продолжаются отдельные стычки, но к полудню закончим. Ваша светлость, наши потери…

– Потом, – отмахнулся Огненный Змей, словно только что вспомнил о чем-то более важном. – Мертвецы никуда не денутся. Осталось еще кое-что. Ты пойдешь со мной, Джон.

– Но, господин барон, мои солдаты сражаются в замке, я должен…

– Пойдешь со мной, – сухо повторил Танкред.

Кейлем замолчал, понимая: в третий раз барон повторять не станет.

– Самое время нам с тобой немного поохотиться.

* * *

Эльф пододвинул к себе чернильницу и начал писать. За эту ночь он выводил эти же строчки уже в третий раз, скрипучее перо жестоко терзало несчастный пергамент, будто вознамерившись выместить на нем всю злобу своего хозяина. Сидящий за столом торопился, зная, что время играет против него, и одновременно понимая, что делает вовсе не то, что нужно. Хуже всего было осознавать то, что он раз за разом упрямо отказывался даже перед самим собой признавать свое поражение. Озлобленный на все вокруг эльф никак не мог перестать увиливать и уходить от ответа на самый главный вопрос – почему? Почему в тот самый миг, когда он уже готов был схватить свой трофей, когда ему оставалось лишь протянуть за вожделенной целью руку, его постигла неудача?..

Замок горел. Зарево пожара пробивалось через закрытые ставни, треск пламени смешивался со звоном клинков и треньканьем тетив, которые все еще раздавались во внутреннем дворе и на стенах. Крики умирающих стражей звучали злым укором его гордости и прощальной песнью по его мечте. До конца оставалось уже недолго – последние защитники замка гибли, и скоро враги должны были ворваться в донжон, оставшийся последним рубежом его обороны. Кто бы мог подумать, что способный выдержать многомесячную осаду замок не продержится и дня. Никто, кроме проклятого предателя…

Со злостью эльф сжал перо в руке – оно жалобно треснуло и сломалось. Он отшвырнул в сторону пришедший в негодность инструмент (на полу уже валялось несколько его изувеченных собратьев) и взял с резной подставки новый. Это перо было последним. В голову пришла тяжелая мысль, что вот так же в минувшие дни он жертвовал и своим окружением, по необходимости или по прихоти расточал свои силы по ветру, пока совсем никого не осталось. Должно быть, господин Жаворонок вдоволь посмеялся над ним, наблюдая, как Остроклюв лишается приверженцев одного за другим – Келльне, Феахе и Мелле мертвы, Альвин отправлен в Реггер. Теперь погиб и последний, Рилле, в этом уже не могло быть сомнений. Отныне саэгран точно знал имя изменника – это был тот, кто этой ночью открыл ворота Бренхолла теальцам. Тарве…

Остроклюв чувствовал, что ненависть к этой лицемерной пригретой на груди змее переполняет его, мешает связно думать и строить новые планы. Отныне он уже не желал для себя ничего – ни славы, ни почестей, ни основания династии. Единственное настоящее чувство выжгло собой все остальные. Месть… Теперь он желал одного – рассчитаться с Тарве за все: вонзить в горло предателю меч, выпустить из него всю кровь и скормить Черному Лебедю его тело.

Перо закончило скрипеть, и эльф еще раз перечитал написанное:

«Благородному алу Маэ из Дома Черного Лебедя, саэграну лорда Найллё, мастер-капитану Пурпурного Флота.

Спешу сообщить Вам, что мои позиции в Теале подверглись атаке со стороны мятежников Танкреда Бремера. Во имя успеха нашего общего дела и вящей славы Дома Черного Лебедя я призываю вас объединить силы, направив главный удар Вашей армии на скорейшее освобождение от врага замка Бренхолл, который является ключом к мятежному городу и к нашей победе. Промедление недопустимо и может повлечь за собой тяжелые последствия для всех сил нашего Дома. Без Вашей помощи мы не сможем удерживать замок более одного часа.

Ал Неллике из Дома Черного Лебедя, саэгран лорда Найллё, командир Избранной Стражи».

Остроклюв взял в руки пергамент, свернул его в тонкую трубочку и потянулся рукой к стоящей на столе клетке с мартлетом. Последняя из оставшихся у него птиц обреченно билась синими крыльями о золоченые прутья, будто всерьез рассчитывала проломить их, вырваться на свободу, оборвать магический поводок и спастись. Слишком невероятно, чтобы пленник действительно смел на это надеяться – рассчитывать на подобное могут лишь те, кто обречен и кому уже нечего больше терять.

– Мартлеты всегда славились своими предчувствиями, – раздалось сзади.

Остроклюв не вздрогнул и не удивился – он прекрасно знал, кто назойливой неподвижной тенью вот уже четверть часа стоит у него за спиной. Он не подавал виду, намеренно унижая ее. Она это понимала и все равно продолжала стоять.

– Две предыдущие птицы не вернулись, – напомнила облаченная в отливающее чернотой платье чародейка. – Твои послания оставлены без ответа. И ты прекрасно знаешь, что это значит.

– Это значит, что моим мартлетам свернули шеи, – зло обернулся Неллике. Занудная привычка Велланте говорить с умным видом очевидные вещи всегда его раздражала. – И что без ведома сэграна Маэ этого не могли сделать.

– Пурпурный Парус всегда был верен милорду Найллё до последнего вздоха, – голос чародейки дрогнул. – Он никогда бы не стал…

– Давай не будем себя обманывать.

Остроклюв в ярости скомкал в ладони так и не отправленное послание и швырнул его на пол. Затем, приняв решение, отворил золоченую дверцу клетки.

– Иди сюда, – прошептал эльф.

Птица послушно вспорхнула ему на руку, мелко дрожа. Саэгран осторожно поддел пальцами мягкое влажное оперение и резко вырвал закрепленный под крылом птицы незримый магический поводок. Все еще не веря в свою свободу, мартлет удивленно посмотрел на эльфа.

– Лети. – Остроклюв поднялся и отворил ставни, впуская в комнату утро.

Птица не заставила себя упрашивать – издав прощальную трель, пернатый пленник покинул ладонь саэграна и взмыл в хмурое небо.

– Этот был первым, которого я поймал, – отрешенно пояснил молчаливо наблюдавшей за его действиями чародейке Неллике. – Мит-таэнн ди Караброн Веста его зовут. Мне не было тогда и двадцати. В небесах бушевала матерь всех бурь, и я, зеленый юнец, едва научившийся держаться на спине у Пегаса… С тех пор эта птица была со мной. Не хочу, чтобы Маэ до него добрался.

Как обычно, саэгран не сказал ей всей правды – эта самая птица была частью залога, оставленного ему теми, кто свободно парит в грозовых облаках. Этот мартлет, когда-то птенец, был из выводка птичьего короля, и за его освобождение молодому эльфу кое-что обещали. Тогда он жестоко посмеялся над птичьими посулами. Сейчас ему было уже не до смеха. Если не останется ничего, он воспользуется тем странным даром – лучше парить в небесах живым, почти полностью утратив себя, чем гнить в земле мертвым, но оставаться собой в виде бездыханного трупа.

– Не думала, что в тебе еще осталась сентиментальность, – язвительно произнесла Велланте. – Как жаль, что меня тогда не было с тобой на том Пегасе, быть может, сейчас ты относился бы ко мне по-другому. Ценил бы то, что между нами когда-то было…

– Можно еще все вернуть. – Остроклюв заглянул в ее полные слез глаза.

– Вернуть? – Она не понимала, бледное лицо чародейки вспыхнуло краской. – Для нас с тобой?

– Вернуть назад время, – последовал безжалостный ответ.

Женщина вновь ошиблась – ее возлюбленного по-прежнему интересовали лишь власть и война и ничего больше.

– Я хочу вернуть тот миг, когда убил Феахе. Когда я совершил глупость и вонзил «поцелуй смерти» не в того стража. Я хочу прикончить на месте мерзавца Тарве, не упустить Танкреда, взять город и наконец победить. Когда Маэ прибудет, над Теалом и Бренхоллом будут реять стяги Черного Лебедя. Я не стану отправлять к нему мартлетов. Нет. Я устрою посланцу Найллё торжественную встречу, которой он не переживет… Если все знать заранее, то ошибиться уже невозможно.

– Но, мой саэгран… – Велланте обреченно склонила голову, зная, что, даже поверни она все время мира вспять, для нее все так же не останется места в его каменном сердце, – ты же знаешь, какая сила нужна, чтобы вернуть себе хотя бы минуту. Возвратить целые сутки – это уже за гранью возможного.

– За гранью? Где она, эта грань? – Усмехнувшись, саэгран извлек из-под стола то, что берег как раз для подобного случая.

Это был его последний аргумент в треклятом споре с Огненным Змеем, Жаворонком и остальными. Крышка большого, украшенного изображениями птиц ларца открылась с негромким щелчком, стоило ему лишь несколько раз коснуться пальцами серебристого орнамента в строго определенной последовательности.

Ларец был доверху полон голубоватых кристаллов, тех самых, что эльфийские чародейки используют, чтобы многократно усилить действие своих заклинаний. Без этих камней вся их магия времени годилась разве что на деревенские фокусы.

Велланте изменилась в лице от удивления и страха. Она никогда не видела подобного количества силы, богатства и власти, собранных в одном месте.

– Двести восемьдесят четыре прекрасных кристалла первой величины, – удовлетворившись произведенным эффектом, сообщил Неллике. – Из личного хранилища лорда Найллё. Полагаю, этого должно хватить.

– Да. – Эльфийка протянула к ларцу дрожащую от волнения руку. – Здесь на все хватит…

* * *

– Черный Лебедь. То, что мы ищем. Что это такое? – тяжело дыша, спросил капитан Кейлем.

Он уже едва волочил ноги, посбивав их о камни и доски, которыми были завалены теальские чердаки. Барона же, напротив, усталость, казалось, и вовсе не беспокоила – тот бодро шагал через завалы и обвалившиеся перекрытия, ловко ступал, балансируя, на хлипких мостках, протянутых над дырами в потолках и крышах, несколько раз Танкред даже выводил спутника на тонкие карнизы, окружающие дома, на которых едва помещался носок сапога. Грязная мантия Огненного Змея теперь стала еще и пыльной, покрывшись сажей от каминных труб, древесной стружкой, опилками (которых целые горы на чердаках плотницких домов на улице Восточного Ветра) и прогнившей соломой.

– Это существо – падальщик, – отозвался идущий впереди Танкред. – Кошмарное чудовище в облике черной птицы, питающееся трупами.

– Если он предпочитает живым мертвечину, то почему так опасен? – капитан задал вполне очевидный вопрос. – Мы легко выследили бы его завтра или через месяц. К чему эта спешка, господин барон?

Казалось, Огненный Змей задумался. Утгарт многое поведал ему о Черном Лебеде, но вот стоило ли делиться хоть с кем-то подобным знанием? Порой проще оставлять людей в счастливом неведении.

…Посреди ночи он стоял перед могучим дубом, у корней которого сидело древнее существо, за несколько сотен лет сросшееся с деревом и ставшее с ним одним целым.

– Сталь его не возьмет. Сила леса на чудовище тоже не действует. И не пытайся сжечь его, – рассказывал магу старый Нор-Тегли. – В эльфийских легендах упоминается, что тварь погубит только живой огонь. Тебе должно быть лучше известно, что это такое…

– Обожаю, когда со мной говорят загадками, – язвительно отозвался Танкред, но его собеседник пропустил этот выпад мимо ушей.

– В отличие от подобных ей тварей, – продолжил Утгарт, – эта никогда не насыщается. Жертвами и ритуалами ее голод удерживают на цепи, но стоит ей как следует набить брюхо, жди беды. Отныне она захочет мяса в не меньшем количестве, и если не найдет себе корма, то все, до кого дотянутся ее крылья, вскоре им станут. Несчастные будут убивать себя и друг друга, не понимая, кто или что их на это толкает. Необъяснимые самоубийства, жестокие преступления, поножовщина на пустом месте, вражда всех против всех – вот что ждет народ, приютивший эту ненасытную тварь. А коли прикормили ее человечиной, другой пищи она уже не признает.

– Но ведь эльфы столько лет жили под ее тенью и даже сейчас поклоняются ей! – возразил тогда Танкред.

Утгарт рассвирепел:

– Ты не понимаешь, Бремер! Стоит ей поселиться на этих землях, уже через пару недель тут будет только один хозяин – черная птица. Людей охватят ужас и отчаяние, и когда они поймут, кто стал их причиной, то начнут приносить жертвы и возносить молитвы ему, Черному Лебедю. Даже без помощи пришедших из Хоэра свихнувшихся остроухих у чудовища вскоре будет целая армия приспешников и фанатиков. И тогда ни ты, ни я, ни кто-либо другой, уже ничего не сможет сделать.

– Фанатиков и приспешников всегда можно убить, – больше из духа противоречия не согласился барон.

– Можно, – раздраженно усмехнулся Утгарт. – У эльфов в Хоэре получилось. Реки крови были пролиты, покуда чудовище не загнали обратно. Впрочем, остроухие до сих пор считают те события собственной борьбой за власть в Доме, и отчасти так оно и было. Что, по-твоему, проще: прикончить одного голодного падальщика или же бросить свой народ в пучину братоубийственной войны? Выбирай…

Огненный Змей выбрал еще тогда, на темной лесной поляне…

– Можешь поверить, он весьма опасен, – наконец ответил капитану Танкред и двинулся дальше. – Сегодня мы прикончим эту тварь, Джон.

– Так точно, господин барон, – капитан бросился догонять Огненного Змея…

Первые следы пребывания черной птицы они обнаружили в старой заброшенной голубятне, что располагалась под прохудившейся крышей одного из домов на улице Башмаков Хелены. Никаких голубей здесь не было и в помине, зато обнаружилось мертвое человеческое тело, пробитое в нескольких местах клювом. Голова мужчины превратилась в кровавое месиво, но при этом побывавшее здесь чудовище явно не было голодно – вырвало для себя только самое, на его взгляд, ценное: печень, сердце и мозг.

Барон что-то шептал, обходя тело по кругу, делал малопонятные измерения, выглядывал в пустые круглые оконца на улицу, определяя, откуда птица могла появиться и как сюда попала жертва. Кейлем с тревогой наблюдал за происходящим – ему все меньше начинало нравиться это их предприятие.

Во второй раз под забившимся дымоходом на другом чердаке в Вишневом переулке они обнаружили уже группу тел, причем с явными признаками насильственной смерти. Трое бедолаг были зачем-то привязаны веревками к деревянным опорам, после чего умерщвлены путем удушения – на шее каждого красовался одинаковый след от удавки.

– Чтобы ни капли крови не вытекло, – пояснил барон. Огненный Змей начал внимательно осматривать еще одно тело – лежащее здесь же, но лицом вниз, с торчащим в спине окровавленным топором. – А вот это, напротив, – приманка, которая должна была привлечь монстра к остальным жертвам. Но Лебедь почему-то не прилетел…

Кейлем отвел глаза в сторону, стараясь не смотреть на мертвецов и не думать, кто же в его родном городе способен приносить невинных людей в жертву неведомой твари.

Наконец, в третий раз, им «повезло» – прямо на крыше одного из домов, окружающих Колодезный тупичок, под скособоченным флюгером (кованой мышью на вилке) обнаружилась еще одна жертва – связанная по рукам и ногам мертвая женщина с выклеванными глазами. Пресытившееся чудовище, должно быть, лишь отметило добычу и еще собиралось за ней вернуться.

Капитан и барон спрятались на чердаке дома напротив и стали ждать. Не прошло и трех четвертей часа, как соседнее здание накрыла тень, и в глазах у наблюдателей потемнело. Так ничего и не разглядев, охотники поспешили вернуться на крышу – мертвого тела уже не было на месте. Довольный Танкред потирал руки – монстр, что говорится, раскрыл себя, вздумав унести добычу к себе в логово, и теперь Огненный Змей мог легко проследить магический откат от заклятия поиска, объектом которого и стала та самая жертва.

Магия указала прямо на ратушу. Барон и Кейлем, не теряя времени, направились туда…

…Странная это была охота. Ни загонщиков, ни псов, ни капканов. Только двое ловчих, один из которых был опоясан мечом, а другой – и вовсе безоружен. Даже сетей и рогатин не наблюдалось. Правда, второй из охотников являлся одним из лучших в королевстве магов Огня, и это многое меняло.

Сейчас охотники поднимались по старой и скрипучей лестнице трехэтажной ратуши – когда-то именно здесь сломал себе шею давешний бургомистр. После трагических событий прошедшей ночи в здании было пусто, вернее – должно было быть пусто.

За последние дни власть в городе сменилась уже в четвертый раз, а бургомистров успели похоронить дважды. Поскольку нового градоправителя Теала до сих пор не назначили, то даже шуршащим в канцелярских архивах крысам (кстати, совершенно неясно, чем они там питались, – не иначе, друг другом), не говоря уже о писарях, счетоводах и часовщике, должно было быть понятно, что сегодня выходить на службу вовсе не обязательно.

И тем не менее кто-то здесь был. Двух странных личностей барон и капитан заметили еще на подходе к ратуше – проходимцы волокли по мостовой что-то завернутое в серую мешковину. Заметив нежданных гостей, темные фигуры бросили свою ношу и ретировались в переулок. Подойдя ближе, Кейлем заметил выглядывающие из завязанного мешка черные солдатские сапоги. Разворачивать и изучать впитывающую кровь мешковину они не стали – и так было понятно, что там.

В здании было темно – все ставни оказались кем-то закрыты, и солнечный свет едва проникал сквозь узкие щели. Барон зажег под потолком тусклый огненный шар, с трудом освещающий путь. Через первый этаж они прошли, не задерживаясь. Здесь располагались крохотные рабочие конторки писарей и не менее тесные приемные для городских просителей, где те же самые писари каждодневно отдувались за своего бургомистра, пропуская наверх лишь самых состоятельных или же самых назойливых горожан.

На втором этаже размещались комнаты градоначальника, его личный кабинет, а также многочисленные городские архивы. Здесь Кейлем остановился, услышав со стороны терявшегося во тьме коридора странный звук, словно кто-то скреб ногтями по стенам и шептал проклятия.

– Господин барон, мне это не нравится, – обратился к спутнику капитан. – Там кто-то есть. Разрешите проверить?

– Нет.

Огненный Змей прекрасно видел, что ратуша не покинута. Здесь и раньше водились призраки, но сегодня барон скорее предпочел бы общество привидений, чем тех, кто здесь поселился. На мгновение ему даже показалось, что он заметил чьи-то глаза, зло смотрящие им вслед.

– С этими разберемся потом. Нужно найти гнездо. Чувствуешь запах? Мы на верном пути.

Пахло смертью. Капитан подумал, что где-то наверху, должно быть, разлагается мертвое тело, и скорее всего, не одно. Его передернуло от отвращения, к горлу сам собой подступил комок. Они поднялись еще на один марш – здесь воняло уже совершенно невыносимо. У дальней стены была лесенка, идущая наверх, к люку в потолке, а единственная дверь вела в комнатку часовщика. Кейлем подошел и отворил ее. Лучше бы он этого не делал.

– О боги! – не выдержал капитан и резко отвернулся, прикрывая лицо рукавом. – Господин Танкред! Там трупы…

– Кладовая. Лебедь – птица запасливая, – коротко бросил заглянувший через его плечо барон. – Тащит добычу в логово. Вернее, кто-то ему помогает. Тут по всей лестнице кровавый след – мертвецов волокли с первого этажа.

– Но… кто? – ужаснулся Кейлем. – Кто на такое способен?

– Боюсь, что мы с тобой уже опоздали, – ответил барон. – Ты и представить себе не можешь, на что способны люди, если их довести до отчаяния. Оставайся здесь, Джон, и не пускай никого наверх. Эти шорохи и глаза во тьме очень меня беспокоят. А я поднимусь на самый верх, к часовому механизму. Вот ведь местечко себе выбрала, тварь…

– Вы собираетесь лезть туда в одиночку? – Кейлем вытащил из ножен меч. – Разрешите мне с вами. А еще лучше будет позвать пару десятков солдат…

– А что же не пару сотен? – усмехнулся Огненный Змей. – Нет, только все испортишь. Эта тварь близорука, но не настолько, чтобы тебя не заметить. Смотри!

Танкред сделал пасс, патетично кланяясь, и в мгновение ока превратился в своего заклятого врага – Неллике Остроклюва. Волосы из черных стали огненно-рыжими, уши вытянулись, профиль лица истончился, а брови приобрели более тонкий и изящный вид. Лишь язвительная усмешка никуда не исчезла с поджатых губ – в этом Огненному Змею не было необходимости преображаться – у эльфийского саэграна часто проскальзывала похожая.

– К счастью, мы с ним почти одного роста, – подытожил Танкред. – Ну как? Похоже?

– Господин барон! Мантия!

– Ах да…

Еще немного магии, и вместо превратившейся уже в лохмотья мантии новоявленный эльф оказался одетым в отливающий серебром камзол, расшитый на груди черными птичьими клювами. Бархатные штаны и высокие, до самых бедер, сапоги дополнили щегольской чужеземный наряд.

– И как они подобное носят… Ничего не забыл? Ах да, еще и запах, само собой, – продолжил лже-Остроклюв. – У этой твари чутье должно быть не только на мертвечину. Попробуем заблагоухать по-эльфийски… Ну, все, мне пора. Пришло время покормить нашу птичку. И помни, Джон, чтобы никого наверх!

Светящийся шар погас, стоило Танкреду подняться по лесенке и исчезнуть в люке под потолком. Кейлем остался в полной темноте. Он встал у лестничного прохода, сжал в руке меч и стал ждать.

Некоторое время ничего не происходило – лишь сверху слышались какое-то потустороннее ворчание (от которого бросало в холодный пот) и хлопанье крыльев. Затем начали бить часы на башне – тоскливо и обреченно, ровно двенадцать раз. Каждый удар отзывался в сознании Джона жуткой головной болью.

«Если звонит колокол, – вспомнилась ему старая теальская пословица, – радуйся, что он звонит не по тебе».

Почти сразу снизу раздались торопливые шаги – кто-то спешно взбирался по лестнице. Глаза капитана уже успели привыкнуть к полутьме – он прекрасно различил две первые фигуры, выскочившие на лестничную площадку. А за ними уже бежали следующие. Это была разношерстная компания, по большей части мужчины, вооруженные чем попало – от кухонных ножей до солдатских мечей (подобранных, должно быть, на улице), но было и несколько женщин. Лиц не разобрать, но Кейлем словно кожей чувствовал переполнявшую их ненависть.

Первого из бегущих он с ходу проткнул мечом и сбросил вниз, перекинув через перила. Второй замахнулся на него ножом, но получил скользящий удар по незащищенной груди. Мужчина охнул и осел на пол, а из-за его спины уже лезли следующие. Они бросались вперед молча и столь же молча умирали, издавая скупые стоны, – это была самая настоящая одержимость, в душе каждого из этих людей свил себе гнездо Черный Лебедь, и теперь он швырял своих слуг на убой. Капитан принялся наносить резкие рубящие удары, пытаясь удержать врагов на расстоянии, но его напора хватило ненадолго. Взятый темп оказался слишком изматывающим – нанеся нападавшим несколько незначительных увечий, Кейлем выдохся и отступил на шаг по направлению к лесенке. Вскоре его вынудили отступать дальше. Один из противников сражался мечом, причем достаточно профессионально, чтобы суметь парировать один за другим три удара теальского капитана. Четвертым Джон Кейлем проткнул мерзавца насквозь, но и сам получил первую рану – с кисти правой руки на пол закапала кровь. Еще один шаг назад. Еще. Тут он вновь пропустил удар – кто-то из наседавших на него врагов – вроде бы даже женщина – ткнул ему в живот крестьянскими вилами. К счастью, выпад был не слишком точным и лишь оцарапал кольчугу. И все же Кейлем вновь был вынужден отшатнуться назад. Все. Дальше отступать было уже некуда – за спиной были стена, лесенка и люк, в котором исчез Танкред. Капитан начал проводить последнюю серию яростных ударов, уже зная, что силы вот-вот оставят его и вскоре он начнет ошибаться. Еще один из нападавших упал с рассеченным, прямо поперек искаженной яростью гримасы, лицом…

Тишину схватки (до сих пор лишь лязг оружия и тяжелое дыхание нападавших свидетельствовали об имевшем место бое) неожиданно разорвал полный злобы и ярости птичий крик. Одержимые тут же остановились, замешкались и, словно потеряв направление, бросились кто куда. Большинство ринулись вниз по лестнице, нескольких свои же столкнули через перила – те упали вниз и разбились, один безумец так и вовсе, выбив головой ставни, выбросился из окна на площадь. Через пару минут в часовой башне уже никого не осталось, кроме нескольких жалобно стенающих на полу раненых.

– Смотрю, ты здесь не скучал, Джон. Живой? – Люк наверху открылся, и в проеме показался ал Остроклюв, под личиной которого обретался Танкред Огненный Змей.

Кейлем кивнул.

Убедившись, что капитан твердо стоит на ногах, барон махнул ему рукой:

– Давай, Джон, залазь сюда. Одному мне эту тушу не сдвинуть.

– Вам удалось покончить с ним? – спросил капитан.

– Дал птичке поклевать зернышек, – усмехнулся Танкред. – Признаться, старина Утгарт оказался большим шутником. Эффектно, ничего не скажешь. Это же надо – всего одна саламандра, а как его разворотило! Весь вспучился и лопнул поперек брюха, точно перезревшая дыня на солнце. Правда, запах теперь здесь… Сомневаюсь, что эти стены и шестерни когда-нибудь смогут отмыть…

* * *

Ларец отлетел в сторону, упал и опрокинулся, рассыпав по полу все свое содержимое. Десятки голубоватых кристаллов разлетелись в разные стороны и теперь сиротливо сверкали, потеряв всякую надежду быть собранными. Некоторые камни даже разбились вдребезги и теперь устилали пол крошечными острыми осколками. С настоящими кристаллами магии подобного произойти не могло – они не царапались, не раскалывались и даже не плавились, лишь истончались, теряя слой за слоем под острым инструментом умелого резчика или читающей заклятие чародейки.

– Подделка! – Неллике в ярости наступил сапогом на один из камней. Тот жалобно хрустнул, не выдержав соприкосновения с подкованным сталью каблуком. – Этого не может быть! Каждый был проверен! Никто здесь ничего не знал о них…

– Полагаю, о том, что лорд Найллё назначил награду за голову вора, имевшего наглость покуситься на его личный запас магических кристаллов, знали многие, – в глазах чародейки застыло какое-то немое удовлетворение, переходящее в странное торжество, ей было приятно смотреть, как рушатся его планы. – Оставалось лишь сделать кое-какие выводы, покопавшись в твоих вещах…

– Ты! Ты это сделала! – Рука саэграна сжалась на горле эльфийки. Его лицо искажала ненависть, а разум застилала кровавая пелена гнева – еще немного, и Остроклюв свернул бы своей фаворитке шею.

– Нет… – она захрипела, пытаясь вырваться. – Это не я. К моему… сожалению. У меня… не хватило бы… духу.

Неллике разжал пальцы, отпуская женщину. Та без сил опустилась на пол, тяжело дыша. Остроклюв вовсе не собирался верить ей на слово, но в тот самый миг, когда он схватил Велланте за шею, он кое-что заметил. Из сброшенного на пол ларца высыпались не только кристаллы – среди осколков голубого стекла лежала маленькая фигурка паука, отлитая из черного металла.

Саэгран прекрасно знал, что означает подобный знак. Он как бы говорил: «Лиши себя жизни сам, или за тобой придут». Получив подобное послание, представители эльфийской знати бросали все и бежали прочь без надежды спастись. Стражи, ставившие честь превыше всего остального, лишали себя жизни, кинувшись на меч, а слабые духом глотали яд или прыгали с верхушек башен. Это был его смертный приговор. Выносили его хаэтаны – убийцы и палачи на службе у Эс-Кайнта.

– Тарве! – Остроклюв наклонился, поднял с пола черного паука и сжал его до боли в пальцах. – Теперь я знаю, кто ты. И я найду тебя, не сомневайся…

– Что теперь? – Велланте подняла обреченный взгляд на саэграна. Она тоже все поняла: зловещий паук не оставлял им выбора. – Все кончено, Неллике. Лорд Найллё отправил за нами Маэ, Витал прислал своих хаэтанов. Ни Хоэр, ни Конкр не приютят нас, Теал навсегда потерян, а твои кристаллы ничего не стоят. Что ты собираешься делать? Убьешь меня и прыгнешь в окно?

– Мы спасемся. – Неллике, не теряя времени, стал собираться.

Он начал скидывать с себя доспехи, переоблачаясь в простой камзол. Крылатый шлем полетел на пол, туда же отправились наплечники и поножи.

– В Черном пруду сейчас стоят корабли Маэ, захватим один из них и сбежим отсюда. Лорд Найллё поверит мне, не сомневайся. А если не поверит, найдется другой лорд, который по достоинству оценит мои способности. Я верну себе высокое положение.

– Ты никогда не умел признавать поражений и никогда не ценил того, что имел, – с горечью вздохнула эльфийка. – Даже сейчас, когда все летит в бездну, ты думаешь только о власти. Ты слеп, Остроклюв. Мне жаль тебя.

– Жалеют того, кто жалок. – Эльф опоясался перевязью с кинжалом в серебряных ножнах (меч он решил бросить – длинный клинок стал бы помехой при беге), накинул на плечи темно-зеленый плащ и подошел к ней. – Нам нужно пройти через двор замка, полный вражеских солдат. Давай, колдуй свою магию. Я знаю, что у тебя еще есть кристаллы.

– Это последний. – Чародейка достала из складок платья голубоватый камень. Затем вдруг изменилась в лице и судорожно схватила его за запястье. – Ты ведь не бросишь меня? Не оставишь здесь?

– Не оставлю, если будешь делать все, как я скажу. – Он крепко сжал ее кисть.

Велланте зашептала слова заклинания, склонившись над истекающим голубым светом кристаллом. В тот же миг саэгран и эльфийка словно отделились, выпали из окружающей их реальности. Стало необъяснимо тихо, все звуки исчезли, а воздух вокруг них сделался вязким и менее прозрачным. Время практически остановилось – теперь оно текло в тысячу раз медленнее, и только волшебный кристалл по-прежнему пульсировал в такт продолжающим бежать исключительно для эльфа и чародейки секундам.

– Скорее!

Она схватила его за руку и увлекла к выходу. Неллике двигался чуть медленнее волшебницы – все-таки источник заклятия исходил из ее рук, но все равно его шаги были не в пример быстрее, чем даже мысли застывших без движения эльфийских стражей и теальских солдат, мимо которых они пробегали. Их путь пролегал по коридорам и лестницам, и вскоре они оказались у главного выхода из донжона.

Вот один из эльфов падает с лестницы – его проткнули мечом. Вот теальский сержант оседает в пыль с разрубленной грудью. Вот арбалетный болт отправляется в полет, чтобы вонзиться в бок стражу. Тот еще не знает, что его ждет, и увлеченно срубает голову солдату-человеку. Они все застыли в неподвижном и немом воздухе, не подавая признаков жизни. Для этих статуй две бегущие по двору замка фигуры выглядели не более чем налетевший порыв ветра.

– Быстрее! Неллике, поторопись!

Она тащила его вперед, и он едва поспевал за ней. Беглецы уже миновали распахнутые ворота замка и опущенный мост, когда Остроклюв стал замечать, что магия времени действует все слабее. Встречающиеся им на пути теальские солдаты уже успевали заметить их – они медленно поворачивали головы, запоздалыми движениями тянулись в подсумки за стрелами или вскидывали навстречу мечи. Для эльфа и чародейки время все еще текло намного быстрее, чем для окружающих, но эта разница стремительно сокращалась. Кристалл, зажатый в руке Велланте, совсем истончился, превратившись в крохотную горошину.

Неллике и его чародейка проносились по улицам, но теперь они уже были просто трудной, чересчур быстро перемещающейся целью. Несколько раз им вслед раздавались арбалетные выстрелы. Пока что замедленное время позволяло саэграну и его спутнице легко уходить с траектории пролетающих болтов.

Наконец действие заклинания закончилось, кристалл обратился в пыль и просыпался сквозь пальцы Велланте, но к этому времени они уже успели миновать основное расположение теальских отрядов – большинство сил Бремеров сейчас штурмовало замок и сражалось на его стенах.

Обороняющие укрепления стражи так и не поняли, что предводитель предал их и бросил умирать – они продолжали сражаться, защищая своего саэграна. Впрочем, Остроклюв справедливо полагал, что все его воины вскоре должны пасть в бою и уже никому не расскажут о его бесчестии…

…Черные корабли все так же стояли у берега под безжизненно обвисшими парусами. Их кили сели на мель, мачты покосились, а вязкая смолистая топь обхватила борта, не оставляя привыкшим бороздить водную гладь чудовищам из дерева и парусины надежды вырваться прочь. Им некуда было деться, трем угрюмым гигантам, плененным в маленьком городском пруду, за несколько миль от ближайшей судоходной реки. Но впечатление это было обманчивым – для того, чтобы расправить пурпурные паруса, этим судам вовсе не требовалось быстрое течение порожистого Илдера или неспешное русло полноводной реки Альфар, что разделяет величественный Кайнт-Конкр. Черные корабли приплыли сюда по реке Немераг, несущей свои воды через страну Смерти.

– Скорее! – Остроклюв первым взобрался на приставленный к берегу трап и обернулся к оставшейся позади чародейке. – Поднимайся на борт!

– Что ты задумал? – засомневалась эльфийка. – Как ты собираешься отчалить?!

– Давай скорее сюда. Времени мало! – Неллике уже ступил на палубу и теперь с тревогой осматривался – пока городской парк был пуст, но преследующие их враги могли появиться в любой момент.

– Чтобы отплыть, нужна жертва! – прокричала ему с берега облаченная в черное платье женщина. – Жертва, слышишь! Где мы ее возьмем?!

– Что за чушь ты несешь?! – возмутился Неллике. Он не привык слышать ее возражения – прежде чародейка всегда соглашалась с ним. – Прекращай свое нытье и поднимайся!

Она хотела что-то ответить, но в этот миг корабль тряхнуло так, что не ожидавший подобного саэгран не удержался на ногах, перелетел через борт и упал в черную воду. Здесь было мелко, и эльф сильно ударился о дно. На миг в глазах потемнело, а в уши ударил грохот и треск раскалывающихся бортов. Чувствуя, как сверху на него начинают валиться обломки досок и утяжеленные блоками сети такелажа, весь вымокший Неллике поспешил выбраться на берег и оглянулся.

– Что это значит, огради меня Лебедь?..

В водах крохотного озера было уже не три, а четыре корабля. Еще одно черное судно стремительно выскочило из нависшего над озером колдовского тумана. Его капитан оказался полным болваном в мореходстве, и новоприбывший корабль на полных парусах протаранил то самое судно, с которого и упал эльф. Разворотив первому кораблю борт, он столкнул его на стоявшего следом собрата, поломав тому снасти и пробив бушпритом огромную брешь в корме. В довершение общей картины разрушения второе поврежденное судно прямо на глазах завалилось на левый борт, мачта его не выдержала и сломалась, накрыв стоявший чуть поодаль третий, последний корабль. Теперь все четыре черных гиганта сцепились между собой и продолжали разваливаться прямо на глазах.

– Ты куда правишь, Ворчливый! – раздался откуда-то с палубы голос ставшего причиной всех бед корабля. – Совсем голову на ветру просушил?! Чуть нас всех не угробил!

– Нужно было правее брать, чтоб тебя…

– Вот только тебя, Сердитый, как всегда, не спросили.

– Кончайте препираться, господа, смею напомнить – мы тонем!

– Да в этой луже, пожалуй, потонешь…

– За борт! Все за борт! Живо!

– Может, все же не следует, дорогие коллеги? Воды-то, гляньте, черные, как сердце Бансрота…

Неллике не стал слушать продолжавшиеся препирательства склочных пассажиров злополучного корабля – он бежал прочь. Остроклюв в очередной раз пережил крушение своих планов, но справился с этим на удивление быстро. Он знал, что все равно не сдастся, переиграет злодейку-судьбу и отомстит, жестоко отплатит всем, кто встал на его пути. Нужно только на время исчезнуть, скрыться, смешаться с толпой. В разоренном войной человеческом городе это будет сделать не трудно…

– Постой! Неллике! Не бросай меня, слышишь?! – Эльфийка неслась через парк, крича ему вслед. Она то и дело спотыкалась, голые ветви деревьев хлестали ее по лицу.

Остроклюв повернулся и с раздражением посмотрел на увязавшуюся за ним женщину. Велланте тоже остановилась, тяжело дыша. Эльфийка выглядела крайне уставшей и изможденной. У нее уже не было сил бежать. Но не это было сейчас главным – теперь, когда ему нужно было исчезнуть, оставшаяся без своей магии чародейка стала для него обузой. А что до того, что она делила с ним ложе… что ж, она сама виновата в своей доверчивости…

– Не оставляй меня, ты обещал, – взмолилась эльфийка.

– Не оставлю, – он подошел и крепко обнял ее.

Пальцы чародейки судорожно вцепились в его плечи, как утопающий хватается за спасительное бревно. Но то, что произошло дальше, заставило эльфийку тихо вскрикнуть от боли, а ее пальцы – разжаться. Остроклюв оттолкнул ее от себя, оставив торчащий в ее боку кинжал с серебряной рукоятью. Черная ткань платья начала быстро пропитываться багровым. Велланте пошатнулась и упала, не произнеся больше ни слова, – все было сказано уже давно, и этот его удар лишь освободил уставшую страдать душу из плена любви к нему.

Остроклюв бежал через осенний парк, глаза его были пусты, а ноги тонули в опавших листьях…

* * *

Маленькая птичка с острыми и синими, как само небо, крыльями радовалась свободе. Она взмывала ввысь, ныряла и порхала среди серой пелены облаков и набухающих туч, заливаясь торжествующими трелями. Ее больше не удерживал магический поводок, и птица могла в любой момент вернуться домой, забыв долгие годы службы, как страшный сон. Скоро она так и сделает, но сейчас ей доставляло невероятное удовольствие просто рассекать небо по собственной воле, не выполняя чей-то приказ. Сегодня она обрела свое второе рождение, она была как едва оперившийся птенец, впервые покинувший штормовое гнездо, исполненный восторга и наивности. Сегодня птица могла делать все, что хотела.

Она желала похвастать своей свободой, поделиться с кем-нибудь переполняющими ее радостью и торжеством. Но собратьев нигде не было видно, а возвращаться к эльфу, ее бывшему хозяину, птица боялась (вдруг он передумает и снова накинет поводок?), но оставался еще тот смешной человек, который передавал ей письма и восхищался ее полетом. Где же он?

Мартлет начал искать его, кружа над городом людей. Безногие синие птички всегда безошибочно находят тех, кому нужно донести письмо, где бы он ни был. За это их и ценят эльфы, поэтому и ловят этих пернатых в грозовых облаках. Но сейчас человек словно исчез, будто его и не было вовсе. Мартлет снизился до самых крыш, высматривая свою цель, и только тут почувствовал слабое биение сердца того, кто был ему нужен. Птица стремительно рванулась в указанном этим чувством направлении, взмывая над крышами и ловко облетая дымоходы и флюгеры.

Наконец мартлет нашел его. Человек лежал посреди улицы, рядом находилось еще несколько изувеченных тел. Он умирал. Сердце раненого почти не билось, дыхания уже не было. Другая душа на его месте давно рассталась бы со своим телом, но этого человека слишком многое держало на этом свете, он цеплялся за жизнь до последнего, упрямо не желая отправляться по лишенной дождя, ветра и облаков Черной Дороге. Человек так хотел увидеть рождение своего птенца, своего первенца, в нем было столько невысказанной любви и нежности, что птице стало его жалко.

Мартлет опустился ниже, зависнув в воздухе над самым лицом Сегренальда Луазара. Нежданный спаситель яростно махал крыльями и что-то пел, отгоняя прочь того, кто уже громыхал своей телегой неподалеку, всматриваясь в обочины и выискивая эту душу. Птица осторожно коснулась клювом успевшей остыть кожи и издала длинную трель. Словно дожидаясь именно этого, человек открыл глаза.

– Мартлет – к дождю, – прошептал маркиз Луазар.

Птица тут же вспорхнула в небо и скрылась среди черных туч. В подтверждение его слов по осунувшемуся лицу и спутанным волосам начали стучать дождевые капли. Сегренальд еще долго лежал и всматривался в плачущее небо. Начинался дождь…

* * *

Танкред в сопровождении семенящего за ним следом Джона Кейлема входил в ворота замка Бренхолл как победитель. Хотя почему «как» – он и победил. Четверо солдат несли на длинных жердях привязанного к ним мертвого пернатого монстра, чье брюхо раскачивалось под растяжкой в такт шагам носильщиков, а огромные крылья были привязаны друг к другу, чтобы не волочились по грязи. Следом за огромной убитой птицей в замок входили отряды выживших после полуторасуточных городских боев солдат барона Бремера.

Во внутренний двор высыпали все обитатели Бренхолла: и слуги, и благородные сэры и леди. Никто ничего не понимал. Подчас до Танкреда долетали обрывки странных фраз вроде: «Как это они спелись-то?», или «Неужто продались?», или «Что же, люди добрые, творится-то? Кто ж из них-то?». Вообще все жители замка показались их повелителю и родственнику несколько сонными: они стояли, как пыльными мешками прихлопнутые, обменивались недоуменными взглядами и выражали, по меньшей мере, апатию, а по большей – так и вовсе страх и удивление. Среди прочих выделялась тонкая фигура леди Софи, прижимающей к себе дочь. Танкред одарил ее безжалостным взглядом – ничего, он после разберется с предательницей.

– Где все эти Бансротовы глашатаи? Кто возвестит о моем возвращении в замок? Кто раструбит о нашей славной победе? Неужели мне глотку надрывать самому?

– Может быть, я, милорд?

– Что? Ты, Джон? Да у тебя же голос хуже, чем у шутовской погремушки из свиного пузыря. Нужно кого-нибудь отыскать посоловьинее, так сказать.

– Будет исполнено, милорд, но… позвольте спросить, господин барон, – Джон Кейлем опасливо поглядел на убитую птицу, – что вы собираетесь делать дальше с этим… монстром?

– Как что? А что, по-твоему, делают с дичью после удачной охоты? Готовят, естественно! Я велю ощипать Черного Лебедя, поджарить его до хрустящей румяной корочки, засунуть ему чеснок в зубы, перец в уши и парочку яблок в зад.

– Если позволите заметить, господин барон, не уверен, что у этой птицы есть уши… Но, осмелюсь поинтересоваться, вы не опасаетесь, что плоть этой твари и ее кровь могут оказаться ядовитыми или попросту непригодными для пищи?

– Уж поверь, к ужину Черный Лебедь будет дымиться на огромном вертеле. Каких трудов стоило его изловить! Он послужит наилучшей праздничной трапезой, которая ознаменует полную и окончательную победу над мерзким остроухим вторженцем. А что до пригодности птицы, то, уж поверь, Джон, я буду давиться, но съем ее, и, к слову, Харнет приготовит все в лучшем виде. Можешь быть уверен: он просто мастер с половником и кухонным ножом, а еще… – тут Танкред вдруг запнулся и застыл на месте.

– Что с вами, господин барон?

– Харнет! – вдруг вспомнил Огненный Змей. – Были ли от него какие-либо вести? Я ведь велел ему сразу же доложить! Связные?! Кто был связным между вами?!

– Эээ… Никого, милорд. Вы ведь сами велели действовать напрямую. Но от вашего слуги не поступало никаких вестей. Я не слышал о нем ничего со времени…

Кейлем не успел договорить – на лице Танкреда отобразилась ярость. Он ринулся в сторону башни Баронессы, а внезапно посетившая его пренеприятнейшая догадка гнала его, подталкивая в спину.

– …сдачи города чужакам, – слегка оторопев, договорил капитан Кейлем. Не получив никаких дополнительных инструкций, он решил продолжить доставку «дичи» на кухню. Самоуправничать и бросаться следом за бароном он не решился.

А Танкред тем временем мчался, как ветер. Оказавшись в башне, он влетел в распахнутую дверь и понесся вверх по ступенькам.

«От Харнета не было вестей!»

Семь ступеней…

«Мерзавец Остроклюв все же сделал последнюю подлость!»

Еще девять…

«Но как он вызнал?! Как сумел пройти через заградительные заклятия?!»

Вот он и на площадке.

Здесь располагалась стена – крепкая на вид и нерушимая каменная кладка. Барон преодолел ее с лету, даже не подумав замедлить бег, – он просто прошел сквозь стену. В нескольких шагах в низкой арке пряталась толстая дубовая дверь. Барон вскинул руки в быстром движении, и с грохотом и жутким скрежетом дверь вылетела из петель и рухнула в комнату, как будто по ней ударили тараном. Танкред бросился в помещение и…

Все дальнейшее произошло за считаные мгновения, но перед глазами Огненного Змея все жило будто бы в своем отличном временно́м потоке: окружающее казалось замедленным, как будто постаралась одна из чародеек Неллике. Но не магия была причиной всему, а лишь ужас мгновенного осознания. Такое случается, когда подсознательно ты уже начинаешь понимать, что должно произойти, хотя четкая мысль (и уж, само собой, препятствование пока не свершившемуся) еще не сформировалась. Он. Забыл. Снять. Свой. «Костюм».

Баронесса вжалась в стену, прячась в темном углу, куда не проникало солнце, – на ее лице были непонимание и крайнее удивление. Что касается Харнета, то губы его были решительно поджаты, а брови – нахмурены: он был собран и готов…

Танкред даже не успел закричать «Нет!», ему удалось едва вскинуть руку в защитном жесте, когда его верный слуга выдернул закрепляющие крючья. Три освобожденные тетивы на сложном механизме, напоминавшем некий диковинный и гротескный арбалет, будто бы вздохнув с облегчением, спустились, выбрасывая вперед три толстые стрелы…

Танкред Бремер упал на спину, сбитый с ног. Голова стала напоминать наполненную утренним светом комнату, в которой кто-то начал одну за другой задергивать шторы на окнах. Тьма стала наползать на его рассудок стремительно и безжалостно… В боку Огненного Змея, плече и в правой стороне груди торчали все три стрелы, глубоко застрявшие в его теле. Серебристый камзол с высоким воротником стал пропитываться кровью так, будто он воистину был сделан из металла и начал ржаветь.

– Знай наших, остроухий ублюдок! – самодовольно зарычал старый Харнет и шагнул вперед с кривым ножом наперевес к застреленному незваному гостю, чтобы прикончить его окончательно.

– Кретин! – натужно прохрипел Танкред и конвульсивно дернул пальцем.

В тот же миг весь его облик изменился: и камзол, расшитый птичьими клювами, и черные бархатные штаны, заправленные в высокие до бедер сапоги, и само лицо распростертого чужака преобразились. Теперь это был отнюдь не эльф – ныне на полу истекал кровью Танкред Бремер, господин Харнета, в опаленной во многих местах некогда алой мантии.

Слуга застыл с таким видом, будто с небес только что спустился сам Хранн и растолковал ему, что вся его былая жизнь – всего лишь сон, а на самом деле он – молодая послушница женского монастыря для благородных душ в Сен-Брионе. Руки его опустились, губы начали шептать что-то бессвязное…

– Не стой… столбом… отнеси меня к ней…

Харнет, все еще пораженный и обескураженный, аккуратно поднял господина на руки и понес к баронессе. Едва пару раз не уронив барона – все же уже не тот возраст, чтобы таскать тяжести, – он опустил его подле ног леди Сесилии, осторожно прислонив спиной к стене.

– Логово Змея… Подсвечник Трех Саламандр… Исцелит… Ящер Огня даст сил… Еще не поздно. Поспеши…

Слуга кивнул и опрометью кинулся к двери.

Танкред поднял взгляд.

– Как же? Как же так вышло? – спросила леди Сесилия.

Она склонилась над ним и попыталась обнять – ему показалось, что в ее глазах снова появилось то уже позабытое чувство, которое она питала к нему когда-то, то, в котором ее душа и сердце варились, как в котле.

«Женщины… – с мысленной улыбкой (также мучительной) подумал Танкред. – Стоит лишь пасть к вашим ногам, немного надавить на жалость, и вся ваша ненависть, все прежние переживания и обиды мгновенно забываются. Как же легко вами манипулировать…»

– Я стал жертвой… – выдавил из себя барон порцию крови и несколько рваных хрипов, в которых различить слова можно было лишь с трудом, – …жертвой собственных планов… попался в собственную… ловушку…

– Зачем ты превращался в этого эльфа? – спросила баронесса непонимающе. – Хотя нет, я не хочу ничего знать. Харнет действительно может спасти тебя? Какой-то подсвечник?

Танкред кивнул.

«Если поторопится, Бансрот его подери».

– Да, твои планы… – печально проговорила баронесса, глядя на оперение стрел в теле супруга. – Все эти интриги, логические ходы и авантюры. Ты – истинный сын Огня, мой дорогой Тан. Истинный. Ты всю жизнь горел, как маленькая свечка, мечтающая затмить огромный костер маяка. Ты обжигал тех, кто был рядом с тобой. Ты создавал пожары. И теперь ты сгорел сам…

Он глядел на нее и ничего не говорил. Струйка крови потекла из уголка его рта.

«Где же носит этого Харнета?!»

– А я? – В ее глазах стояли кристально прозрачные слезы, из которых вышел бы идеальный эликсир тоски, отчаяния и сожаления, – что-то изменилось, и теперь она могла плакать. – Да что говорить обо мне? Ты сделал это со мной. Ты обратил меня в монстра… Как же болит моя голова на этом полуденном пекле… Как же горячий дневной воздух обжигает мои ноздри, губы, горло и легкие… Как же я ненавижу все эти зеркала, ведь я не отражаюсь в них больше… Как же ненавижу свет свечей, ведь я не могу больше отбрасывать тень. Кровь… она вытекает из тебя сейчас, а я хочу вобрать ее в себя всю. Ты сделал меня таким… монстром. Но бо́льшую муку мне приносит холод… Мне так холодно… этот озноб – он все не проходит. Семь одеял, теплые одежды – ничто не в состоянии помочь.

Он глядел на нее, не в силах оторвать взгляд. Теперь и он похолодел от ужаса. В этот миг он действительно понял, кого сотворил. В первый раз он попал в собственную ловушку, когда забыл снять образ треклятого эльфа и получил стрелы, которые сам же и зарядил. Но второй раз… О, это было поистине ужасно. Это как глядеть на себя со стороны в удушающем сне, в котором тебя убивают, а ты не в силах что-либо поделать. Она… Ее обычно фиалковые глаза налились янтарем и пронзали насквозь, ее взгляд подмечал каждую гранулу крови, которая вытекала наружу, она вся будто бы пульсировала. И да, о холоде она не солгала – от нее веяло затхлостью и морозом вскрытой могилы. И сейчас Танкред не мог не понимать: это он ее сделал такой, будто бы выковал меч себе на погибель. Себе на погибель…

– Но ты… ты, мой милый Тан. Ты ведь огонь! Неужели ты не в состоянии согреть меня? Согрей меня, молю тебя…

– Крови хочешь? – из последних сил вымученно усмехнулся Танкред.

Она вздрогнула и отшатнулась. Глаза ее подернулись, и цвет зрачков вдруг приобрел обычную синеву.

– Что? Нет! Ни за что! Я хочу… – она прикоснулась к нему пальцем. – Я всего лишь хочу… – Она дотронулась до его лица, нежно прижав ладонь к его щеке. – Я всего лишь хочу обнять тебя. Как прежде!

Она осторожно, чтобы не задеть раны, прижалась к нему.

– Не нужно бояться меня, Тан. Мы же так идеально подходим друг другу: ты пламя, а я… я замерзаю. Ты согреешь меня, а я остужу твой жар. Я слышу, как бьется твое сердце. О, оно еще сильное – ты слишком хорошо подпитал его своей колдовской ртутью. Но при этом… – она оторвалась от него на несколько дюймов и в упор взглянула в его глаза, – ты отравил его ею. Ты стал монстром, но… – она улыбнулась, – и я ведь монстр теперь… А знаешь, что делают монстры сейчас?

– Что? – Его уже била крупная дрожь, постепенно переходящая в судороги. Если бы какой-нибудь чернокнижник решил вдруг превратить всю утраченную им кровь в золотые монеты, то, несомненно, разбогател бы.

– Монстры собираются в дорогу.

Леди Сесилия с силой прижалась к мужу, от чего тот вскрикнул и едва не потерял сознание от боли. Рывком она поднялась на ноги, увлекая его за собой. В следующий миг они оказались подле окна, которое тотчас же распахнулось будто бы под невидимым порывом ветра. Он закрывал ее от солнца, и из-за его головы и плеч растекался свет, наделяя его ореолом.

– Наконец… – Ее руки сжались, обхватив его спину, как металлические тиски. – Наконец я могу чувствовать жар. Это тепло. Ты дал мне его, Тан. У тебя все получилось! Ты смог меня согреть! А я… – Леди Сесилия шагнула вперед и нырнула в распахнутое окно, не ослабляя своих объятий.

Ветер ударил Танкреду в лицо. Он кричал, но не слышал своего крика. Они крутились в полете, и она тлела. Когда солнечные лучи соприкасались с ее кожей, она превращалась в пепел, попадая ему в лицо, в разорванный криком рот, в глаза. Танкред уже был полон ею…

– Я… – прохрипела она.

Тридцать футов. Они летели вниз с башни. А Танкред не хотел умирать. Только не так! Только не сейчас! Нет! Как же все его незавершенные дела?!

– …тебя… – она прижалась губами к его уху.

Ее плечи, спина, затылок уже начали осыпаться пеплом.

Двадцать футов. А как же его победа?! Все, что он сделал! Все его трофеи и свершения! Все его… НЕТ!!! Постойте-ка!!! Мгновенно, как будто в его сознание вонзилась игла, вдруг он все понял. «Его победа»? А ведь верно – он же победил! Все вышло.

Танкред повернул к ней лицо. Она была так красива, умирающая… уже мертвая…

– …люблю.

Десять футов. Ее фиалковые глаза. Он обнял ее… Ее истлевающее в его руках – уже в его – тело. Ее багровые губы.

Он впился в них поцелуем.

Земля. Камень. Твердь. Вспышка жара и… тьма.

Все завершилось. Он… победил.

Эпилог

Любовь. Сын

Месть. В путь

По дороге, ведущей на север от Теала, к Восточному Дайкану и долине Грифонов, громыхала разбитыми колесами старая телега. Кляча медленно перебирала копытами, но те, кто на телеге ехал, никуда уже не торопились. Все безумства, горечь и отчаяние остались за спиной. На передке сидела молодая, весьма красивая женщина в бледно-голубом платье и серой остроконечной шляпе. Подле нее, закинув ножку на ножку, вальяжно развалился рыжебородый кобольд в длинном черном колпаке. Сейчас он занимался тем, что всячески выдрыгивался и пытался очаровать красотку, что ее несказанно смешило. Ее веселость карлик принимал, само собой, на счет своего обаяния и мысленно уже записал в книжечку собственных великих достижений и славных побед.

В телеге лежал однорукий человек, почти полностью перебинтованный и бледный, но, как говорится, живой – и это главное. Подле него небыстро ехал всадник в плаще с капюшоном. Они поддерживали тихую беседу между собой.

– Так все это было затеяно, чтобы покарать кого-то? – спросил Томас.

– Не кого-то, а ни много ни мало целый Дом – это сотни эльфов, от лорда до самого жалкого из слуг. Все они заплатили за измену миру в Конкре.

– Вы так опасаетесь войны, что убиваете детей, которые, может, даже и не принимали участия в каких-то богомерзких ритуалах?

– Не убиваем – казним. И это разные вещи, – с каменным лицом произнес господин Жаворонок. – Великая Смута – это худший кошмар, постигший эльфов. Мы не допустим его повторения и ради мира пойдем на любые средства.

– Что ж, не мне вас судить. Мы ведь живем в разных реальностях, так сказать. Я многого не знаю и не понимаю. Слишком коротка жизнь… хе-хе… но я благодарен вам за эту горькую отраву, что вы влили в меня, пока я был без сознания.

– Отвар из листьев Белого Дуба. Целебное зелье. В нем столько живительной силы природы, что оно какое-то время не дает умереть, но излечивать раны твоему телу, человек, придется самому.

– Да, я это уже понял…

– Теперь расскажи мне, зачем ты все это делал? Зачем служил Бремеру? Ради золота?

– Рядом с вами, господин Жаворонок, с вашими моральными устоями, нерушимыми принципами и твердокаменной волей я чувствую себя какой-то низменной тварью, червяком, недостойным вашего спасения. Я пытаюсь оправдать это тем, что человеку отмерен слишком короткий жизненный срок, и приоритеты у нас, так сказать, несколько иные, чем у вас, долгоживущих детей Тиены. Да, золото. Но при этом риск. Азарт. Шпионские игры, когда сердце дрожит, а дыхание перехватывает, когда бежишь по лезвию ножа… Хотя кому я все это рассказываю?! Хе-хе… Хаэтану, вся жизнь которого балансирует на грани?

– Знаешь, человек, мы не такие уж и разные. И среди народа Тиены есть те, кто молится на золотого идола. У кого душа весит четко просчитанное число, равное рубинам, изумрудам и сапфирам. Но разница между мной и тобой в том, что меня не захватывает то, чем я занимаюсь, я не тону в черноте плаща, если ты понимаешь меня. Как паук не теряет от сладострастия рассудок при ловле мух, так и хаэтан всегда трезв разумом, не подвержен легкомыслию, азарту, а чувство риска, которое горячит кровь и сжигает сердце, из нас вытравливают в самом детстве.

– Что же касается меня, то я, знаете ли, уже как-то подустал от всего этого… И подумываю, уж не сменить ли род деятельности. Вон и Ведриг давно не бывал в своих родных горах…

– Я знаю, о чем ты думаешь, человек, – улыбнулся господин Жаворонок, многозначительно кивнув в сторону женщины.

– Да, вы правы. Знаете, я все это начинал ради красивых одежек. Сапожки, атласные перчатки, щегольской плащ – да мне и не нужно было большего, покрасоваться, и только. Но сейчас… мне кажется, я обрел нечто, что несоизмеримо дороже. Я не знаю, верите ли вы в то, что можно увидеть именно того человека, стоит только взглянуть на него, но я буду так думать, несмотря ни на что. Сейчас, с четырьмя дырками от стрел в теле, я по-настоящему счастлив. Вот только не знаю, что она… я ведь… ну, не богат… калека… и все такое…

– Ты закрыл ее от стрел своим телом. Насколько я знаю женщин, для них это кое-что да значит. Полагаю, она для себя уже все решила.

В этот миг Полли вдруг обернулась и одарила Томаса легкой игривой улыбкой. После этого вновь вернулась к своему собеседнику и принялась хохотать над очередной его шуткой как ни в чем не бывало. Кажется, Ведриг показывал фокусы, вытаскивая из колпака то взведенную мышеловку, то колоду карт, в которой одни тузы, то умудрился выловить из его черных глубин живого гуся.

– Позвольте вопрос, господин Жаворонок. А у вас есть семья?

– Нет. Не позволяет мой… образ жизни. «Моя любимая, разреши обнять тебя после разлуки, только палаческий топор оботру от крови…» Нет, это не для меня… Хотя об отношениях я знаю много. Но для меня это все суть наблюдения. Любовь – не более чем любопытное преобразование, как научный эксперимент для ваших алхимиков.

– А что будет с саэграном Неллике? Вы ведь его так и не нашли! Вы не боитесь его мести?

– Ему некуда возвращаться, человек. Он так и не знает, что навсегда остался в Теале. Этот город затянул его в свои недра, словно топь. И пусть он ступит (если еще не ступил) за ворота, но ему не выбраться оттуда ни за что. Его душа, называй это тенью, образом, сознанием… в общем, сама сущность того, кого зовут Неллике Остроклюв, навсегда осталась в Теале. Как это ни прискорбно. Хаэтаны не боятся мести, да и Неллике никогда меня не отыскать. Мне жаль его. По-своему он был велик. И знаешь, человек, он бы разорвал в клочья не только Теал, а весь Ронстрад, да и сам Конкр, если бы не я. Если бы не я…

* * *

– Милорд, они здесь. – Внимание Бремера привлек к себе слуга, осторожно постучавший в двери Логова Змея.

Барон сидел в кресле у окна и любовался закатным небом. Он был облачен в черную котту, отороченную соболиным мехом, и черные штаны-чулки и башмаки с острыми носами. Длинные бледные пальцы что-то задумчиво выстукивали на подлокотнике кресла, витом змее.

В кабинет Танкреда вошли двое. Видок у них был еще тот: грязная рваная одежда, черные потеки на лицах, нечесаные лохмы, да и пахло от них немытыми телами и затхлой прелостью подземелий. Правда, гордое выражение их лиц и величавость фигур плохо соотносились с лохмотьями, небритостью и некоторой истощенностью.

– Я так полагаю, что именно вам, сэр, мы обязаны своим освобождением? – зычным басом пророкотал Уильям Сноббери по прозвищу Верный Королевский Болван. – Что ж, мы благодарны вам. Позволите узнать ваше имя?

Барон перевел взгляд на панно «Славного и древнего рода Бремеров» и не ответил. Мысли его были далеко. Посетителей будто никаких и не было, а к нему решили заявиться какие-то два назойливых призрака.

– Это Роланд Бремер, сын покойного Танкреда, – прошептал на ухо господину Моран Искряк.

Его мантия представляла собой весьма плачевное зрелище: во многих местах разорванная, грязная и засаленная, с карманами, полными дохлых крыс, которых от скуки волшебник отлавливал в каземате, – она держалась на нем, должно быть, при помощи одного только волшебства.

– Сэр Роланд, – граф Уильям тер раскрасневшиеся и вспухшие отеки от кандалов на руках, – мы с Мораном благодарны вам за наше освобождение. Я полагаю, что…

Роланд впервые взглянул на графа и указал на кресла возле вытянутого стола, на котором громоздились кипы документов и колонны неразобранных книг.

Граф и его придворный маг поспешили усесться, а сэр Уильям так еще и потянулся к бутылке с вином и бокалу – спрашивать позволения и претерпевать очередные муки, связанные с этикетом и вежливостью, он уже был просто не в состоянии.

– Да, так вот, я полагаю, вы скажете, что собираетесь делать дальше. Мерзавец Тан… эээ… в смысле, ваш покойный батюшка, я так полагаю, оставил вам в наследство как само баронство, так и все его беды. Мы с ним были, как вы, наверное, знаете, не совсем в ладах, но тешу себя надеждой, что все… гм… недоразумения между родами Сноббери и Бремеров на нем могут и закончиться. Мне передали, что на Реггер за время моего отсутствия навалилась странная хворь: все как один обитатели замка как по волшебству заснули и проспали несколько дней. Проснулись же они только этим утром в один миг и все разом. Говорят, что им снилось, как множество теней обитали в замке все это время, шныряя по коридорам, залам и комнатам, как у себя дома. Зачем я это говорю? Ах, да… Как вы помните, в плену в Реггере содержится ваш родственник, граф Уинтер, – я пошлю весть немедленно освободить его из темницы. А вы… Что?

Граф ничего не понимал: Роланд Бремер никак не реагировал на его слова – он неотрывно глядел туда, где в самом центре стола была расстелена карта Ронстрада и прилегающих территорий. Хотя, если честно, это была не совсем карта Ронстрада… Было видно, что ее начертили недавно: слишком яркими были краски, а бумага – гладкой, как шелк, даже края не изломаны. В правом верхнем углу карты стояла печать семейства Бремеров, а в заглавии значилось: «Королевство Теальское». Границы означенного королевства соединяли земли баронства Теальского, графства Дайканского и Онернского и графства Реггерского, долину Грифонов, подступы к Хоэру и часть Междугорья.

– Я, помнится, собирался сжечь эту мерзость, когда разбирал бумаги вашего покойного отца, сэр Роланд, – озадаченно пробормотал сэр Уильям. – Но что вы собираетесь с этим всем делать?

Роланд Бремер не ответил. Он отвернулся и вновь устремил взгляд в окно. На губах его появилась усмешка: точь-в-точь какая была у его отца. В эту минуту он стал походить на Танкреда Огненного Змея как две капли воды.

Уильям Сноббери и Моран Искряк многозначительно переглянулись.

* * *

В зале собралось множество благородных эльфов: потомственные стражи, главы родов и почтенные жители Кайнт-Конкра. Были здесь и менестрели с арфами и лютнями, и притронные звездочеты и мудрецы, обладатели древних знаний. Летописцы расположились за высокими конторками, теряясь в водопадах из многофутовых свитков.

В самом центре зала был установлен Дубовый Трон, на котором сидел Эс-Кайнт, облаченный в длинную изумрудную мантию. Перед ним кружком стояли несколько эльфов, по пояс обнаженных, а ниже пояса плотно завернутых, как того требовал обычай, в дымчатую пепельную ткань, туго намотанную на их ноги во много слоев, как кокон. У всех на вытянутой левой руке сидел большой паук. Каждый из этих паучьих хозяев являлся обладателем сложной татуировки, выполненной в виде переплетавшейся вьющейся вязи, походившей на дикий плющ. Разница заключалась лишь в ее размере: у кого-то под темно-зеленым узором пряталось всего лишь предплечье, у кого-то – целая рука, у другого вязь переползала на грудь. Был здесь и эльф, у которого татуировка занимала собой всю левую сторону его тела: половину груди, живота, плечо, всю руку, вплоть до шеи. Все присутствующие знали, что размер татуировки определяет не столько статус ее обладателя, сколько его умение – мастерство выслеживать и казнить, и поэтому их боялись, этих эльфов с пауками.

– Хаэтаны, – негромко проговорил Эс-Кайнт в полной тишине, поселившейся под сводами. – Посланные Дубовым Троном разведчики подтверждают ваши доклады – каждый из вас идеально справился с делом. Кенним-элле! Три уварлаэ, злокозненные преступники, творившие разбой на тракте Рих-эним. Фаннин-гэльтен! Похитители диадемы Семи Звезд. Иллим-меле! Сектанты культа Пляшущей Тени! Неммель-тан! – Тут Верховный Лорд сделал паузу. В зале послышалось взволнованное перешептывание. Все глядели на хаэтана с татуированной левой половиной тела. – Развенчание Дома Черного Лебедя!

Палачи мгновенно склонили головы и тут же их подняли.

– Да смилостивится Тиена над душами виновных в измене Конкру! В измене народу! В измене миру между детьми богини! Хаэтаны, вы рисковали жизнью, вы вывернули наизнанку души, чтобы привести приговоры в действие. Вы заслужили благодарность Дубового Трона и Верховного Лорда, Эс-Кайнта Эстариона. Пусть вязь вьется, а деяния ваши живут в зеленой летописи, вырезанной на ваших телах!

Хаэтаны единым движением склонили головы и тут же резко подняли их.

В зал внесли небольшие столики с разложенными на них иглами и красками. Церемония набивания вязи была одной из старых традиций, это была честь для хаэтана, но при этом наглядное напоминание для всех жителей Конкра, что преступления жестоко наказываются.

«Эс-Кайнт милостив, – как говорили в народе, – кроме тех случаев, когда он спускает с поводков хаэтанов».

Лиммеаны, резчики плоти, начали разворачивать веретена, прислужники поспешили откупорить склянки с красками. Хаэтаны приготовились ощутить ужасную, но при этом вынужденную и несущую удовлетворение самолюбию боль.

Никто так и не понял, кем был этот незваный гость в синих одеждах и темно-синем капюшоне с пелериной на плечах. Он просто взял и возник рядом с Неммель-таном, величайшим хаэтаном, столь внезапно, что никто не успел никак отреагировать. В его руке блеснул кинжал.

– За всех нас, – прошипел он в самое ухо хаэтану. – Будь проклят, Тарве.

Росчерк по горлу, вонзить в сердце для верности.

– Схватить! Схватить его!

Стражи вскинули мечи и бросились к убийце, но тот был быстрее. Метнувшись к окну, словно вспышка молнии, он совершил длинный прыжок и был таков. Воины подбежали к проему, выглянули, ожидая увидеть далеко внизу разбившееся тело, но не увидели никого.

А тем временем птица без лапок, с синим оперением и острыми крылышками исчезала в облаках, поднимаясь все выше и выше, пока не затерялась в пурпурном небе. Ее последнем пурпурном небе.

* * *

Пятеро магов собрались после недолгой разлуки у городских ворот Теала. Каждый из них принес с собой что-то, что являлось своеобразной деталью к их общему механизму отъезда из города. Сами же по себе эти… «предметы» в данной ситуации казались просто абсурдными.

Сердитый притащил за шкирку трех облезлых котов, которые его поведением и фамильярностью были, мягко говоря, недовольны: они вопили на всю улицу и быстро-быстро мельтешили перед собой лапами с торчащими когтями. Но Сердитый, как уже говорилось, с легкостью управлялся с любой животиной. Чтобы их изловить, ему пришлось вскарабкаться на чердак одного из домов Теала, а оттуда выбраться на крышу. Несколько раз едва не сорвавшись с неверного карниза, один раз даже повиснув на водостоке, он все же с риском для жизни поймал этих трех котов, чем весьма гордился.

Прищуренный привел двух бродячих собак. В отличие от товарища Природника, ему не потребовалось вкладывать в свою «охоту» так много смекалки и ловкости. Можно сказать, с задачей он справился с легкостью. Если не считать, конечно, окровавленного рукава мантии и немного погрызенного носка на сапоге.

Хмурый принес деревянную коробку с десятком визгливых и пищащих мышей, которых он поймал в одной из городских канав.

Сварливый раздобыл где-то разноцветные флажки.

Ворчливый притащил старый прохудившийся и прогнивший ящик, в котором долгое время хранилась рыбья чешуя, – от него воняло за тридцать миль.

– Не мог ничего лучше найти?

– Ладно тебе, Хмурый, и этот сойдет…

Маги сложили и поставили свои трофеи вместе, после чего встали подле них кружком, взялись за руки и закрыли глаза. Кошки тут же бросились было прочь, но невидимые поводки не пустили их и на два шага.

– Кто придумает, как это будет выглядеть? – спросил Сварливый.

– Ну, можно мне?! – воскликнул Ворчливый, так и не открывая глаз. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Вы мне кое-что должны, дорогие коллеги, за ту падающую башню…

– Ладно, – смилостивился Огневик. Остальные одобрительно закивали. – Только давай без излишеств и каких-то извращений, договорились?

– Да, и проветри как следует.

– Хорошо. Итак…

В ладонях волшебников вдруг появилась некоторая терпкость. Сознание затуманилось, все мысли поплыли. Кольцо замкнулось…

В этот миг предметы и животные начали менять форму. Рыбный ящик начал расти и изменять пропорции. Через секунду он был высотой в три фута, через две – уже в восемь. Спустя какое-то время от ящика не осталось и следа – на его месте стояла изящная карета темно-синего цвета с золоченой лепниной на боках, тяжелыми бархатными шторами и гербами на дверцах: пять разноцветных звезд, выстроившихся кольцом. Карета, будто живая, вздрогнула, немного просела на рессорах и слегка покачнулась на больших колесах. Оси скрипнули, спицы сделали оборот и встали на свои места.

Следующими были коты. Всего за несколько мгновений они превратились в высоких, вальяжных слуг с пышными усами и коварством в глазах. На них были темно-синие ливреи и тяжелые геральдические плащи.

Бродячих псов ждала более незавидная участь: они стали вороными конями с лоснящимися боками под изукрашенными золочением попонами того же цвета, что одежда слуг и окраска кареты.

Двое котов взобрались на козлы: один взял в руки хлыст, другой проверил упряжь. Третий открыл дверцу, приглашая господ в карету.

Флажки Сердитого стали различными украшениями: флажками с гербом магов, плюмажами на конских головах, лентами на упряжи. Ну а мыши… мыши просто поджарились до хрустящей корочки и ожидали голодных магов на серебряном подносе в карете.

Волшебники разомкнули Кольцо и некоторое время молчаливо разглядывали результат своей магии. Ворчливого, чего скрывать, просто раздувало от гордости.

– Весьма недурно, дружище, – похвалил Сварливый и первым залез в карету.

– Хорошая фантазия, дружище, – хлопнул по плечу Ворчливого Сердитый и также поспешил занять свое место.

– Синий так синий, – кивнул Хмурый. Бывший кот помог ему затолкаться в дверцу.

– Нам все просто обзавидуются, дружище. – Прищуренный вдруг что-то вспомнил: – Эй, а где наш трофей?!

– Видишь тот багажный ящик сзади? – Ветровик все учел.

Наконец они все оказались в карете. Дверца закрылась. Слуга встал на запятки.

– Трогай, Кэт!

– Слушаюсь, господин.

Свистнул хлыст, и карета тронулась.

– Что ж, дорогие коллеги, – задумчиво произнес Сварливый, – мы славно потрудились. И, признаться, в голове у меня назойливо крутится кое-что из былых времен.

– И мы даже знаем что! – с хохотом хором ответили маги. У каждого в руке был маленький вертелок с парой жареных мышек. – Раз, два, три, запевай:

Семеро котов на крыше танцевали,

Крались туда-сюда, смеялись и играли.

Друзьям – почет, а смелым лапам – ночь.

Никто не знал, что им нельзя помочь.

Город веселый спал уж давно,

Но котам-забиякам всегда все одно.

Нрав дерзкий легко опалял им усы,

А пир состоял из куска колбасы.

Кошачьи сердца горячи и свободны:

Кот полосатый – символ народный.

Но вот не далее как три дня назад

Случилась беда – так все говорят.

В родном переулке, на крыше их дома

Появилась мерзавка, коварства истома.

Белая пушистая игривая кошка

Сыграть их сердцами решила немножко.

Мурлыча задорно, потягивала спинку,

Договорились коты все решить по старинке.

Драка кошачья на весь город гремела,

С криком и воем по ветру летела.

Когти вонзались в шкуры, хвосты,

Зубами впивались ради той красоты.

А рядом, с улыбкой, на бой тот смотрела

Довольная кошка: все так, как хотела.

Семь мертвых тел – семь облезлых друзей.

Шкуры на клочья, в глазах нет огней.

А кошка, вильнув напоследок хвостом,

Забыв про котов, тот покинула дом.

Ха-ха-ха-ха!!!

Веселая песенка еще звучала, когда некогда склочные маги, наконец дружные и единые в своих порывах, мечтах и деяниях, покинули хмурый Теал. Они ехали навстречу новым приключениям, бежали прочь от своего хитрого ростовщика и больше никогда не собирались отчаиваться и унывать.

Вот и конец истории, произошедшей в Теале.

Примечания

1

«Причиняю смерть незваному гостю». Перевод с тайного магического наречия.

2

Аланы – эта порода считается лучшей из охотничьих собак. Славятся силой, ловкостью и быстротой, а еще своими неимоверно чуткими носами – они могут улавливать любые запахи. Они неутомимы и преследуют зверя, даже если тот пытается сбить след, уйдя по воде.

3

Под «черным зверем» подразумевают наиболее опасных и ценных животных: волков, лисиц, медведей, кабанов и диких свиней. Также существуют охотничьи списки «красных зверей» и «белых зверей».

4

Алаэ – эльфийка, как принято называть женщин благородного происхождения в Конкре, равно как и «ал» – эльф. Часто выступает в роли приставки к имени, в этом случае женский вариант может сокращаться до мягкого «аль».

5

Эгар – «оборотень». Перевод с эльфийского.

6

Вельмериллен – «конец времен». День, в который, согласно эльфийским преданиям, Тиена остановит само время и призовет свой народ.

7

«Семнадцать Шипов Розы» – так назывались семнадцать ударов плетью – по числу божественных откровений – епитимья, которая полагалась за мелкое богохульство.

8

«Добрых дней, господин жаворонок, да не умолкнет ваша песнь!» Перевод с эльфийского.

9

«Все смыкающиеся – разойдитесь. Все уходящие – обернитесь. Все слепые – взгляните на меня. Все знающие – забудьте. Все немые – говорите». Перевод с тайного магического наречия.

10

Малленверн – старое название Таласа.

11

Кавенте, или Сестрами-во-Времени, в Конкре называют женщин, наделенных даром управления потоками самой безжалостной, губительной и тайной из всех стихий – времени.

12

«Арка навеки и ныне пуста, нет в ней начала и нет в ней конца» и «Вход отворить в запрещенную суть, дверь отпереть, ключ смертей повернуть…». Перевод с эльфийского.

13

Алькениелле (Алькамиелле) – Печальная Гавань, или Последняя Гавань (игра созвучных слов). Эльфийское название страны Смерти людей.

14

«Двери открыты, плывут корабли». Перевод с эльфийского.

15

«Двери открыты, плывут корабли. Им нипочем не достигнуть земли. Путь тот лежит через мертвый закат, тем, кто отплыл, нет дороги назад». Перевод с эльфийского.

16

«Скроется Арка, придет пустота, нет в ней начала и нет в ней конца». Перевод с эльфийского.

17

Эльфийские мастера-воители именуются долами и осями, по названию ключевых особенностей клинка. Дол – это ребро жесткости, которое не дает согнуться. У стрелы – ось, суть сердце любой из оперенных красавиц.

18

Защитники – простые эльфы, которых призывают в случае войны. По сути, все мужское население Дома.

19

Обязательная жертва в данном подсчете не учитывается.

20

«Навек закрывшиеся стены!» Перевод с тайного магического наречия.

21

Здесь идет речь о новом магическом законе, который запрещал применять магию тем, у кого нет специального патента от Единой Магической Конгрегации – организации, созданной магами Водной Школы и их предводителем Свифтом.

22

«Живи, Огонь!» Перевод с тайного магического наречия.

23

«Взявшись за меч, сражайся, варвар». Перевод с эльфийского.

24

«C порога! К зверям!» Перевод с тайного магического наречия.

25

«Приведите узника!» Перевод с эльфийского.

26

Дельтоид Маэлле-ганы – магическая фигура, по своей сути – четырехугольник, обладающий двумя парами сторон одинаковой длины.

27

Боевые герольды эльфийских Домов.

28

Заупокойные музыканты, приносящие весть о гибели воина его родным и близким.

29

«Засыпает огонь!» Перевод с тайного магического наречия.

30

«Огонь! Прими меня!» Перевод с тайного магического наречия.

31

Во времена описываемых событий курение трубки в королевстве в основном было уделом знати и богатых купцов – выращиваемый Нор-Тегли табак стоил недешево, ведь алчные гномы не торопились делиться с людьми монополией на торговлю. Курительные трубки также в основном изготавливались предгорными умельцами, и каждая из них по праву считалась произведением искусства. Традиционно владельцы трубок давали им имена, чаще всего женские.

32

Древний свод понятий, правил и моральных норм, которым должен следовать страж.

33

Долларэ – эфес (перевод с эльфийского). Младшая воинская должность в эльфийских подразделениях. Обычно это профессиональный воин (ось или дол), реже – ополченец-защитник. Соответствует сержанту-десятнику в армии Ронстрада, но согласно военной традиции Конкра имеет в подчинении не десять, а только семь воинов.

34

Здесь имеются в виду кровавые мятежи во времена позднего правления Инстрельда II, когда деспотичный монарх своим указом отменил цыганские вольности и силой принуждал народ ар-ка к оседлому образу жизни, из-за чего цыгане в большинстве своем бежали на восток, где под Восточным Дайканом законы королевства соблюдались не столь дотошно. После смерти монарха указ отменили, и все вернулось на круги своя.

35

«Как дышит ветер…». Перевод с тайного магического наречия.

36

«Больше одной истины быть не может!» Перевод с тайного магического наречия.

Content

Владимир Торин, Олег Яковлев
Мартлет и Змей

Глава 1 Шпионские игры

За 13 дней до Лебединой Песни Восток королевства Ронстрад. Баронство Теальское. Теал

Глава 2 Загнать зверя, или Сердце-замок

За 11 дней до Лебединой Песни. Раннее утро Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Глава 3 Черные крылья над черной водой

За 10 дней до Лебединой Песни Черный берег. В лесу Утгарта

За 7 дней до Лебединой Песни Окраина леса Утгарта, деревушка Тирсби. Баронство Теальское

За 8 дней до Лебединой Песни В лесу Утгарта, неподалеку от Теала

Черный берег. В лесу Утгарта

Глава 4 Верный граф, или Вонзить клыки

За 9 дней до Лебединой Песни Восток королевства Ронстрад. Графство Реггерское. Замок Реггер

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Графство Реггерское. Замок Реггер

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

За 8 дней до Лебединой Песни Графство Реггерское. Замок Реггер

За 7 дней до Лебединой Песни. Графство Реггерское Лес Утгарта. Неподалеку от поворота на Тенборроу, в пяти милях от Реггера. Лагерь теальских войск

Графство Реггерское. Замок Реггер

За 5 дней до Лебединой Песни Графство Реггерское. Замок Реггер

Глава 5 Родственные узы

За 7 дней до Лебединой Песни. Ночь Баронство Теальское. Замок Бренхолл

За 6 дней до Лебединой Песни Черный берег. В лесу Утгарта

Глава 6 Дядя и племянник

За 7 дней до Лебединой Песни Баронство Теальское. Теал. Ратуша

Черный берег. В лесу Утгарта

За 6 дней до Лебединой Песни Баронство Теальское. Теал

Глава 7 Обман и стрелы

За 3 дня до Лебединой Песни. Перед рассветом Баронство Теальское. Окрестности Теала

Глава 8 Кое-что о жаворонках и… других птицах

Накануне Лебединой Песни. Баронство Теальское Граница леса Утгарта. Деревня Кэт-Уиллоу

В лесу Утгарта

Глава 9 Чужие в доме

Накануне Лебединой Песни. За час до рассвета Баронство Теальское. Теал. Городская стена

Баронство Теальское. Теал. Полночь

Глава 10 «Милая Катарина»

День Лебединой Песни. За два часа до рассвета Баронство Теальское. Теал

Глава 11 Чернолесье и безумцы

Накануне Лебединой Песни Лес Хоэр. Глубокая чаща

Глава 12 Лебединая Песня

День Лебединой Песни. Утро Баронство Теальское. Теал

Эпилог Любовь. Сын Месть. В путь

Примечания