Гагарин Станислав Семенович

Контрразведчик

РУССКИЙ ДЮМА

К выходу в свет романов Станислава Гагарина о русской контрразведке

Шпионские романы… Кто из поколения сорокалетних не зачитывался мальчишкой похождениями героев «Голубой стрелы», «Над Тиссой», книгами серии «Сатурна»?

Как передавали они друг другу знаменитый «Щит и меч», а потом представляли себя разведчиками, бесстрашно внедряющимися в тыл врага и переигрывающими противника! Все это было, было, было…

В те годы советский шпионский роман создавался в лучших традициях отечественной литературы. Его герои, кристально чистые душой, несли в себе заряд того, что раньше мы совершенно справедливо называли коммунистической моралью. В схватку их вела не все поглощающая страсть к деньгам и сомнительным удовольствиям, а беззаветная любовь к нашему Отечеству, и мы нисколько не сомневались в превосходстве наших «шпионов» над врагом.

К сожалению, детям сорокалетних «мальчишек» повезло куда меньше, чем им самим. «Застойные» издания Кожевникова, Воробьева и других талантливых представителей детективного жанра были полностью поглощены океаном читательского признания и… больше не переиздавались (?!). Им же на смену — на то было много причин — пришла «литература» совсем иного рода. Доминантой постперестроечного детектива стала откровенная эстетизация насилия.

Ну ладно Джеймс Бонд с его «правом» убивать — о нем и говорить всерьез не хочется, манекен и манекен, только запрограммированный на убийство. А как быть с теми, кто вроде бы кроток, гуманен, не обижает братьев наших меньших, и лишь обстоятельства, лишь отчаянная несвободность в обществе «переходного периода» (географические границы для шпионских романов, согласитесь, очень условны — многие современные отечественные детективы будто списаны с зарубежных «коллег») заставляют их взять в руки «стечкин» или «Макаров», «магнум» или «беретту». И стрелять, стрелять и стрелять?..

Вспоминаю нашумевший и по-своему талантливый фильм американского режиссера Майкла Уиннера, где главный герой — его играет обаятельный Чарльз Бронсон — мстит городу за убитую жену и сошедшую от потрясения с ума дочь, делает то, что не по силам «правоохранительным органам». Смотришь фильм и невольно ловишь себя на симпатиях к герою Бронсона: так бы и схватил пистолет и пошел уничтожать подонков, терроризирующих мирных жителей! По сути, мы видим прямую пропаганду насилия, умело закамуфлированную флёром социальной справедливости. И от героя Бронсона до героя Сильвестра Сталлоне из фильма «Первая кровь» — обиженного полицейскими властями бывшего «зеленого берета», который не подонков уничтожает — полгорода сносит, отлично наученный во Вьетнаме искусству убивать.

У Рэмбо — так зовут персонажа из «Первой крови» — нет морали в общепринятом смысле слова. Его мораль сконцентрирована в несложной мыслишке: «Не тронь меня, а то хуже будет»! Кому хуже? Да всем, кто под руку подвернется. И неудивительно, что изгой общества, отринутый государственной машиной «герой» вьетнамской войны в следующем фильме — «Рэмбо-2» — вновь становится винтиком машины и убивает уже по ее приказу. И опять — всех, кто под руку подворачивается. В данном случае — вьетнамцев и советских граждан во Вьетнаме.

Так детектив становится на сторону Сил Зла, а тут уже не до реалий бытия, не до попыток правдиво показать социальный фон. Наоборот: чем фантастичнее, чем невероятнее, чем, наконец, глупее — тем лучше. Косвенно помянутый здесь Ян Флеминг, Джон Ле Карре, тот же Маклин, умышленно не называю имена их соотечественных, откровенно слабых учеников-подражателей, пишут явно ради одного — достижения дешевой популярности. Неважно какими средствами, но как в можно более широкой читательской аудитории!

И очень плохо, что их опыт бездумно — а я бы даже сказал: безумно — переносится на нашу российскую почву! Все более отчетливо звучащий гимн насилию и беспринципности калечит и души, и жизни граждан республики. Я убежден: небывалый доселе всплеск преступности — это, прежде всего, прямое следствие упущений на ниве духовной культуры. Если взять, к примеру, издательскую практику, то мы с горечью видим: большинство отечественных издательств, словно сговорившись, бросилось выпускать настоящую «чернуху» — бесконечных «бондов» и «терминаторов».

Большинство… Но — слава Богу — далеко не все. Не опустились нравственно, например, «Терра», некоторые другие культурные издательства… А книгопечатное товарищество, возглавляемое известным русским писателем Станиславом Гагариным, пошло, что называется, дальше: выпускает только те книги, которые учат читателя лишь достойному — смелости, порядочности и, конечно же, беззаветной любви к Родине. Одна из таких книг — широко известный цикл романов Станислава Гагарина «Контрразведчик», который недавно был опубликован в третьем томе «Современного русского детектива» и планируется в очередном томе Библиотеки «Русские приключения»…

Не советую читать его с вечера: возьмешь «Контрразведчика» в руки и… не сможешь оставить книгу до зари. Более увлекательного чтения, поверьте, представить себе трудно. Я, во-всяком случае, не могу, хотя прочитал за свою жизнь много самой разной литературы. Итак… О чем же он, «Контрразведчик»?

…Цикл романов Станислава Гагарина сплетен из четырех увлекательных историй, которые, ступенька за ступенькой, поднимают читателя от случайного, неглубокого и по сути ленивого интереса к сложному труду контрразведчика до понимания всех его особенностей, страсти и даже его философии.

Первая история — «Несчастный случай, или Последний шанс фрегатен-капитана» — рассказывает читателю о вроде бы случайном убийстве иностранного моряка, а затем выводит его на след бывшего капитана немецкой подлодки «Зигфрид-убийца». Этот капитан, Форлендер, сразу же после войны стал методически уничтожать собственную команду. А вот рулевого Клауса Шмеккера не уничтожил — счел его убитым. Раненый Клаус выжил, стал немецким боцманом Хилльмером и в советском порту Поморске узнал Форлендера. А последний уже давно числился норвежским моряком. Когда пришли арестовывать Форлендера, тот понял, что раскрыт, и решил свести счеты с жизнью…

На этом, конечно же, можно было бы и закончить повесть. Но автор тут не развязывает, а еще туже затягивает сюжетный узелок. Оказывается, еще в мае сорок пятого Форлендер зарыл некий сейф в северной губе, где высадились последние фашистские пираты. Найденный в бумажнике Форлендера план этой губы показал, что губа — наша, Палтусова губа. И за местом, где зарыт сейф, установили наблюдение. Вдруг кто-то еще пойдет за ним? Это уже явная «перекидка» к следующей повести. Сейф кому-то должен понадобиться. Впоследствии выяснится, что в этом сейфе — списки немецких шпионов, заброшенных в СССР. И еще валюта. Желая добыть эти списки, американская разведка… Впрочем, сказанного уже достаточно, чтобы понять: природа отпустила Станиславу Гагарину счастливую и не очень-то распространенную способность создавать лихо закрученные сюжеты.

Вторая история «Контрразведчика», «Бремя обвинения», не говорит, а буквально кричит об этом! Убийство диспетчера торгового порта Подпаскова позволяет нашим чекистам выйти на двух американских разведчиков и арестовать их. Сам Подпасков тоже оказывается разведчиком, только рангом пониже. Он-то и должен был опустошить тот сейф… Полнее, чем в предыдущей повести, раскрывается здесь образ офицера госбезопасности Юрия Леденева — впоследствии своего рода гагаринского Мегрэ. В первой истории Леденев был лишь намечен, «оконтурен». Во второй повести он слегка приоткрывается как сосед, как муж, как человек, интересующийся теоретическими вопросами уголовного права.

Но именно приоткрывается — до раскрытия еще далеко! Что он думает о жизни, о людях, какая у него цель — не ближайшая цель в данной операции, а дальняя, духовная, так сказать, цель его жизни — читателю это пока еще не совсем ясно. Герои повести, в их числе и Леденев, думают пока что в пределах осуществления ближайшей оперативной задачи, не далее. Но это, на мой взгляд, вполне работает на тему. Постепенное нагнетание обстановки — увлекательнейший ключик не только для постановки, но и для решения — в следующей повести — «сверхзадачи», стоящей перед автором.

Третья история «Контрразведчика» — «Десант в прошлое» — остросюжетнее — хотя, казалось, куда уж более — двух и написана на еще более высоком художественном уровне. Это уже детектив не столько «шпионский», сколько военный, антифашистский и с явной заявкой на исторический подтекст. «Десант» начинается вполне традиционно — с «обычного» уголовного преступления, с убийства в поезде. Однако, постепенно выясняется, что это не убийство, а самоубийство. Что не советского гражданина Миронова убили и сбросили с поезда, а бывший германский разведчик Герман фон Штакельберг, присвоивший себе имя Миронова, добровольно ушел из жизни, потому, что понял: расплаты за содеянное избежать не удастся.

Есть в этой повести нечто от невероятных воскрешений когда-то широко известного лейтенанта Клосса. Помнится, Клосса сжигали, расстреливали, а лейтенант в каждом следующем киновыпуске воскресал. Вот и тут нечто в этом роде. Миронова расстреляли из автомата на краю могилы, похоронили, но в могилу ударил снаряд, выбросил из нее еще живого патриота, его подобрали занявшие город советские войска, выходили наши медики, и Миронов много лет жил, потеряв память, под чужим именем. Лишь случайная контузия вернула ему память и имя… Кому-то такой завив событий покажется, может, маловероятным. Но он вполне мог быть: война есть война. К тому же, главное — это то, ради чего рассказывается загадочная история.

В «Десанте» уже отчетливо вырисовывается та философия современного чекиста, которая только-только намечается предыдущими историями. Расследование здесь ведет тот же самый Юрий Леденев, только находящийся в отпуске, на Черном море. Он случайно оказался соседом Лжемиронова по купе и уже не мог не ввязаться в эту историю, не мог отойти в сторону. Леденев действует здесь не по требованию службы, а по долгу совести, ему просто необходимо разобраться в происшедшем. И хотя, как прежде, Леденев немногословен, уже в самих поступках его отчетливо просматривается та философия, которая не доступна ни Бонду, ни Рэмбо, ни тем более Терминатору… Упомянутой философии следует не только один Леденев — многие. Например, его сосед по санаторной палате — военврач Иван Никитич Ковтун, кредо которого очень точно выражено в следующих его словах: «Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы снимать нагрузку, которую бытие изливает на человеческую психику, и каждый случай добровольного ухода из жизни — мое поражение…»

Столь же близко все принимают к сердцу и другие герои «Контрразведчика»… Не все еще русские люди очерствели сердцами и живут по принципу «моя хата с краю». Далеко не все… И их, неочерствевших, будет куда больше, если к читателю придут не «Рэмбо» с Флемингом, а такие замечательные, написанные для ума и сердца, романы, как «Контрразведчик» Станислава Гагарина.

Казалось бы, надо ли предлагать вниманию читателей книгу с приключениями, когда рука его, чего греха таить, сама собой потянется к ней, предпочтя порой лихо закрученный сюжет с головоломными разоблачениями серьезному раздумью о жизни и людях. Но вот цикл повестей Станислава Семеновича Гагарина, объединенных в книге под общим названием «Контрразведчик», требует вдумчивого комментатора: его новая вещь — несомненная удача как в области приключенческой, так и настоящей, Большой Литературы.

Каждая из повестей, составляющих книгу, — «Несчастный случай, или Последний шанс фрегатен-капитана», «Бремя обвинения», «Десант в прошлое» и «На пляже убивают тоже» — представляет собой в общем-то самостоятельно разработанный сюжет и завершена настолько, что может существовать обособленно. Но в то же время все они, имея собственную хронологию и круг действующих лиц, собственную логику развития, безупречно выстраиваются в единый ряд повествования о делах и днях майора-контрразведчика Юрия Алексеевича Леденева, вступающего на «тихом фронте» в напряженные, невидимые подчас обычному глазу поединки с врагами нашей Родины и, если брать шире, всем тем, что олицетворяет собой Вселенское Зло.

Истории, рассказанные в книге, привлекают не только непринужденно и увлекательно развивающимся сюжетом, оригинальной выдумкой, но и настойчивым желанием уйти от достаточно банальной схемы детектива о шпионах и убийцах, пристальным вниманием к человеческим судьбам и характерам, точностью и глубиной психологических мотивировок, сочной живописью словом там, где речь идет о подробностях нашего быта, о первозданной красоте природы южного края, передающих не только обстановку, но и саму атмосферу действия. Во всем этом сказывается уверенное мастерство одного из талантливейших представителей современной русской прозы.

Очень важно подчеркнуть: в «Контрразведчике» объектом нашего пристального внимания становится не столько сама механика разоблачения преступников и шпионов, сколько та напряженная и во многом виртуозная работа мысли, которая предшествует выявлению и поимке хитрого и опасного противника, как, впрочем, предшествует она любому другому открытию, большому или малому. Профессии контрразведчика «по Гагарину» сопутствует не только романтика подвига, отчаянного риска, непреходящей опасности, но и постоянный творческий поиск, умение мыслить широко, вдохновенно, с исчерпывающей точностью и глубиной.

Неслучайно писатель наделяет отважного майора чертами, которые свойственны представителям других творческих профессий — писателям, художникам, ученым, показывая тем самым внутреннее родство беспокойной работы контрразведчика и сосредоточенного пытливого труда какого-либо другого интеллектуала. Правда, расскажи автор об этой стороне жизни Юрия Алексеевича Леденева несколько подробнее и шире, и незаурядная натура героя раскрылась бы, на мой взгляд, еще ярче и определеннее. Хотя тут, конечно, могут — и должны! — быть самые разные мнения…

И все-таки в обстоятельствах острых и необычных, в активном взаимодействии с самыми разными людьми на страницах «Контрразведчика» рождается характер деятельный, жизнеспособный и очень жизненный, предстает человек значительный и запоминающийся — офицер госбезопасности, майор Добра Юрий Алексеевич Леденев, увлеченный нужной профессией и страстно желающий очистить нашу жизнь от всевозможной нечисти.

Майор Леденев беспощаден к врагу, но сердечен, внимателен и справедлив к окружающим его людям, стремителен, неудержим, даже азартен в действиях, но поразительно упорен и терпелив в их обдумывании, чуток, восприимчив, по-мужски находчив, смел и непоколебим. Его отличает не только проницательная зоркость глаза, тонкая, вдумчивая наблюдательность, редкая дисциплина ума, но некая особенная, оригинальная манера мышления, приводящая к умозаключениям, неожиданным на первый взгляд, но всегда выверенным с математической точностью.

Если мы спросим себя: а за какие черты характера больше всего любит собственного героя Станислав Гагарин? — то, пожалуй, не ошибемся, предположив: за нетерпимость к шаблону, узкодогматическому подходу к происходящим событиям, за неприятие казенного отношения к человеку и его судьбе. Очень показательно, к примеру, в этом плане отношение Леденева к Хилльмеру, боцману с теплохода «Джулиус Пиккенпек», заподозрить которого в убийстве были все основания. Юрий Алексеевич «работает» с ним, ни на минуту не забывая о презумпции невиновности, для него это словосочетание — отнюдь не только юридический термин…

Офицер госбезопасности Юрий Алексеевич Леденев относится к людям с большим вниманием и ответственностью. Это качество обнаруживает в коммунисте Леденеве нашего современника, которому «застойные» годы не могут помешать творить Добро, и в то же время позволяет сблизить его с другими героями Станислава Гагарина и, возьму на себя смелость утверждать, и… с ним самим.

Разве Юрий Леденев не сродни доктору Бакшееву, который стечением парадоксальных обстоятельств попадает в секретную лабораторию профессора Накамура, не опускает рук, не смиряется с обстоятельствами, а в одиночку начинает собственную борьбу с фанатиком-изувером и побеждает? Или русскому штурману торгового флота, двадцатипятилетнему Олегу Давыдову, оказавшемуся в стенах шпионско-диверсионной школы ЦРУ и на собственный страх и риск начавшему смертельную партию с матерыми профессионалами-шпионами и убийцами? Или… Если мы пристальнее всмотримся в Леденева, бесстрашного и бескорыстного рыцаря истины, по-своему утверждающего коммунистическую — опять не побоюсь этого слова — мораль, нравственную чистоту и человечность, то мы, пожалуй, найдем в нем пусть и отдаленное, но очевидное сходство с… Евпатием Коловратом, легендарным борцом против татаро-монгольского ига и одним из самых любимых, удавшихся писателю образов.

Если в жизни работники органов нередко рассматривают людей сквозь призму возникших у них подозрений, то Юрий Леденев, напротив, умеет полностью отвлечься от всех версий и предположений, внимательнейшим образом изучить человека, его склонности, привычки, образ жизни, родственные и дружественные связи, воссоздать в воображении психологический портрет подозреваемого и лишь после этого определить для себя возможность его участия в преступлении. В поисках и раздумьях майор идет от живого ощущения человека, в чем неоценимую помощь оказывает ему тончайший дар психолога и физиономиста, его жадный и неистощимый интерес к людям, то есть, все то, что свойственно и его Крестному Отцу — замечательному русскому писателю Станиславу Семеновичу Гагарину.

В заключение — небольшая информация для тех, кто хотел бы познакомиться с другими произведениями автора «Контрразведчика». Российское товарищество «Отечество» — Товарищество Станислава Гагарина — проводит всеобщую подписку на двадцать томов уникального издания «Русский сыщик» и Библиотеку «Русские приключения».

Увлекательные криминальные романы современных российских писателей! Каждый том — пятьсот страниц крутого текста с авантюрными ситуациями и погонями, стрельбой и психологической дуэлью сыщика и преступника!

Гарантируется столетняя сохранность издания!

Можно — и нужно! — подписаться на оба издания сразу!

Романы невероятных приключений! Станислав Гагарин — «Убийство в долг» и многие, многие другие, Анатолий Безуглов — «Мафия», Валерий Поволяев «Лисица на пороге», Александр Марков — «Смерть на очной ставке», Сидор Артемов — «Мне выстрелить — что чихнуть»… Подписка не ограничена во времени и пространстве! Доставка в любой уголок Державы наложенным платежом!

Товарищество Станислава Гагарина — единственная издательская фирма в России, которая опекает индивидуального подписчика.

Сенсация!!! Каждый десятый подписчик получает БЕСПЛАТНО новый фантастический роман-детектив Станислава Гагарина «Вторжение». В двух томах и БЕСПЛАТНО! Только в Товариществе Станислава Гагарина! Гарантия качества — в добром имени известного русского писателя!

«Русский сыщик» и Библиотека «Русские приключения» ждут встречи с вами, уважаемые товарищи книголюбы!

Слава Отечеству!

Русскому человеку сам Бог велел иметь в домашней библиотеке все сочинения Русского Дюма — Станислава Гагарина.

Читать его книги — огромное удовольствие. Ручаюсь вам в этом, соотечественники…

ДМИТРИЙ КОРОЛЁВ

Станислав Гагарин

КОНТРРАЗВЕДЧИК

История первая

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ФРЕГАТЕН-КАПИТАНА

Бутылка из-под «столичной»

Пятнадцатого июля 1960 года в восемь часов тридцать минут по московскому времени господин Фридрих Шторр, капитан теплохода «Джулиус Пиккенпек», порт приписки — Гамбург, сделал официальное заявление о не вернувшемся вечером с берега радисте Оскаре Груннерте. Капитан просил портовые власти Поморска принять меры по его розыску.

Через пятьдесят минут после заявления капитана Шторра полковнику Бирюкову доложили, что играющие ребятишки случайно обнаружили труп мужчины, укрытый в кустах. Прибежавший на крики испуганных детей постовой милиционер Федосеев немедленно сообщил по телефону о случившемся дежурному по горотделу милиции…

Когда Юрий Алексеевич Леденев, получив соответствующее указание от полковника Бирюкова, прибыл на место происшествия, труп был уже убран в машину и его собирались отвезти в морг для проведения обстоятельной судебно-медицинской экспертизы. Район обнаружения трупа был оцеплен милицией. Она не подпускала чрезмерно любопытных прохожих к группе работников уголовного розыска и экспертов-криминалистов из городского отдела. Среди них Юрий Алексеевич узнал капитана Корду и направился к нему.

— Здравствуйте, Леша, — Леденев пожал капитану руку, поздоровался с остальными ребятами. — Радист?

— Он самый, — ответил Корда. — Конечно, мы сейчас сообщим на судно и проведем официальное опознание. Но судя по фотографии на удостоверении личности, которое у него нашли, это Оскар Груннерт.

— Что с ним, доктор? — спросил Леденев у судебно-медицинского эксперта, розовощекого долговязого парня, тщетно пытающегося раскурить сигарету. Спички безнадежно ломались в его непостижимо огромных руках.

Леденев щелкнул зажигалкой и поднес доктору огонь.

— Удар ножом в область сердца, — ответил тот. — После вскрытия могу ответить точнее, но произошло это десять-двенадцать часов назад…

— Ну что, ребята? Все сделали? — спросил Корда у товарищей. — Никаких следов больше нет?

— Какие там следы, — пробурчал один из сотрудников, — Стукнули парня, и все шито-крыто… Чисто стукнули…

— Убили его на дорожке, вот здесь. Видишь, сохранились следы волочения, не успели затоптать, — объяснил Корда Леденеву. — Отсюда радиста оттащили в кусты… Ребята, пусть один из вас останется и пошарит в кустах и в траве. Может, какая мелочь выпала у него из карманов или убийца что потерял… А мы поедем. Возьмете дело к себе в управление?

— Не знаю, — сказал Леденев. — Убийство в городе — по вашей части. Я приехал только потому, что он иностранец.

— А то забирай… Глядишь — и разгрузишь старых друзей.

— На то будет воля начальства, — ответил Леденев, осторожно продвигаясь среди отмеченных оперативной группой следов.

Вот место, где совершилось убийство, вот заметная борозда, оставшаяся потому, что труп тащили к кустам по песчаной аллее, обведенные следы ног — они могли принадлежать убийце или убийцам, а может быть, и случайным прохожим. На всякий случай эксперты сделали несколько гипсовых заливок.

— Товарищ капитан, — обратился к Корде постовой милиционер, — тут вот я бутылку нашел, только донышко отвалилось.

— Давай-ка посмотрим, — сказал Корда.

Он осторожно поднял обнаруженную милиционером бутылку с отвалившимся донышком и принялся разглядывать этикетку.

Потом передал бутылку Леденеву.

— «Столичная» в экспортном исполнении, — сказал Юрий Алексеевич. — Такую можно достать только в баре Интернационального клуба моряков. Свежая?

Корда понюхал.

— Запах еще есть. Вчера разбили, не раньше. Драка здесь была, что ли?

— Возможно, — отозвался Леденев.

Заворчал мотор. Уехала машина с трупом радиста теплохода «Джулиус Пиккенпек» и судебно-медицинским экспертом.

— Приобщите бутылку, — сказал Корда одному из своих помощников. — Проверьте на отпечатки пальцев. И у радиста не забудьте снять.

— По принципу: он кого-то бутылкой, а его ножом? — спросил молодой сотрудник, которого Леденев не знал.

— И так могло быть, Бессонов, могло быть и так, — сказал капитан. — Ну, Юра, поедем к нам, в горотдел? Там все и обсудим. — Майор Леденев пригласил Корду в свою машину.

Майор Леденев вступает в дело

Интернациональный клуб, в котором встречались моряки иностранных кораблей, прибывающих в Поморск, находился на расстоянии полутора километров от проходной торгового порта и начинал свою работу со второй половины дня. Клуб организовывал для моряков экскурсии по городу, посещения театров, проводил встречи иностранцев с жителями Поморска, вечера дружбы — с танцами, играми и аттракционами. Здесь работал бар. В нем всегда был богатый выбор виски, джина, коньяка, пива и, конечно, русская водка, которую иностранные моряки предпочитали остальным напиткам. Заведовала баром Евдокия Абрамовна Савицкая, женщина около пятидесяти лет, которую все звали тетя Дуня. Зачастую моряки из других стран, уже бывавшие в Поморске, так и говорили: «Сегодня вечером у тети Дуни». Собственный штат у Интерклуба был невелик, и поэтому начальник клуба Семен Иванович Курбатов всячески привлекал общественные силы.

Работе Интерклуба помогали в основном молодые женщины, знающие языки. Преподавательницы немецкого, французского, английского, аспирантки рыбного института, переводчицы из морского пароходства.

Добровольная эта помощь приносила немалую пользу и самим переводчикам: отличная практика в разговорном языке.

Когда майор Леденев пришел в Интерклуб, там было еще пусто и только в баре слышались голоса. Юрий Алексеевич заглянул туда и увидел Евдокию Абрамовну. Она принимала привезенные с базы продукты и напитки.

Решив пока отложить разговор с барменшей, Леденев отправился в кабинет Курбатова.

…Еще до того как Леденев и Корда прибыли в городской отдел милиции, к зданию, где он помещался, подъехала машина полковника Бирюкова. Когда же началось оперативное совещание по поводу убийства радиста западногерманского теплохода, начальник городского уголовного розыска подполковник Нефедов сказал:

— Случай, товарищи, довольно сложный. Данных о мотивах убийства, личности преступника у нас пока никаких. Капитан теплохода «Джулиус Пиккенпек» Фридрих Шторр и ряд членов экипажа опознали в убитом радиста Оскара Груннерта. Судно поставлено в трудное положение: без радиста оно не может выйти в море. О случившемся сообщили в Москву и в посольство страны владельца судна. Скоро должен прибыть новый радист, и судно уйдет отсюда. Если убийца среди экипажа «Пиккенпека», в этом случае нам его никогда не найти. Но радист убит в советском порту, на нашей земле… Мы не имеем права оставить это преступление нераскрытым и не можем тратить на следствие слишком много времени. Возможно, в этом деле окажутся замешаны иные сферы, где наша компетенция кончается. Тогда к нам подключат других товарищей. А пока будем действовать в тесном содружестве с нашими коллегами из управления. Их представляет здесь майор Леденев, вы знаете его как нашего бывшего работника. Оперативную группу поручено возглавить мне. Расследование будет проводить наш отдел. Не забывайте, что работать придется с иностранцами. Это потребует особой осмотрительности. А что касается майора Леденева, его участия в деле, то считайте, будто Юрий Алексеевич снова вернулся к нам…

— А может, он и насовсем вернется? — подал кто-то в углу реплику.

— А я от вас будто и не уходил, — сказал Леденев, улыбаясь, — встречаемся чуть ли не каждый день.

— А сейчас будете видеться все двадцать четыре часа в сутки, — сказал Нефедов, — времени у нас мало.

Когда в кабинете остались лишь те, кому непосредственно предстояло заняться делом Оскара Груннерта, подполковник Нефедов сказал капитану Корде, которого он назначил своим заместителем:

— Давай, Алексей Николаевич, доложи все, чем мы располагаем.

— Вскрытие трупа радиста Груннерта подтвердило первоначальный вывод судебно-медицинского эксперта, — докладывал капитан Корда. — Смерть наступила около одиннадцати часов вечера в результате глубокого проникающего ранения сердечной мышцы острым предметом, по-видимому, ножом с узким длинным лезвием. В желудке и в крови радиста было обнаружено большое количество алкоголя. Следов борьбы, синяков, ссадин, повреждений одежды эксперты не нашли. При убитом было небольшое количество советских денег, часы, золотое кольцо на безымянном пальце правой руки. Убийство с целью ограбления как будто отпадает, хотя убийцу могли спугнуть и лишить возможности поживиться. Но с другой стороны, в этом случае он не стал бы терять время на укрытие жертвы. Словом, пока эту версию ни брать на вооружение, ни отбрасывать не стоит.

После капитана Корды говорили другие работники уголовного розыска. Складывалась примерно такая картина.

Найденная милиционером Федосеевым разбитая бутылка показала, что на корпусе ее есть следы пальцев, принадлежащие убитому радисту. На горлышке эксперты тоже обнаружили слабые и смазанные следы папилляров и сумели их закрепить. Но при тщательном сличении выяснилось, что Груннерту они не принадлежат. Следовательно, вряд ли Груннерт использовал бутылку как оружие, хотя можно было утверждать, что бутылка потеряла донышко при ударе о чью-то голову: на стекле были обнаружены мельчайшие кусочки кожи и два коротких волоска.

Параллельно с проверкой найденных материальных следов и поиском новых велось изучение поведения радиста в последний день жизни: где он был, с кем, что делал.

Вот что удалось узнать из беседы с капитаном и другими членами экипажа теплохода «Джулиус Пиккенпек».

Радист Оскар-Эрих-Луиза Груннерт, 1925 года рождения, уроженец Гамбурга, женат, двое детей. Считается первоклассным специалистом. Судимости не имел. Характер мягкий, уживчивый, отличается веселым нравом, хороший товарищ. Любит крепко выпить, но только на берегу. В приверженности к женщинам не был замечен. Экипаж относился к нему уважительно, так как Груннерт был прост в обращении с рядовыми членами экипажа и мог при случае постоять за себя и товарищей перед начальством. Врагов, по крайней мере явных, у него не было. Особо близок он был со вторым штурманом Генрихом Штраухом, который в тот день стоял на вахте. Еще дружил радист со стюардом Иоганном Элерсом и боцманом Вернером Хилльмером. С этими двумя он был вечером в Интерклубе.

Вечер в Интерклубе

— Вчера у нас был вечер дружбы норвежцев и англичан, — сказал Курбатов. — Было две группы моряков: с английского «Сильверсэнда» и с «Вестероллена» — норвежского судна. Последнее пришло вчера утром, оно стоит еще на рейде в ожидании места у причала. А для «Джулиуса» мы проводили мероприятие… Подождите, сейчас уточню.

Начальник Интерклуба перекинул листок настольного календаря.

— Вот, — сказал он. — Вечер встречи с моряками из Западной Германии. Тринадцатое число. Значит, это было позавчера.

— Следовательно, вы можете утверждать, что вчера моряков с «Джулиуса Пиккенпека» у вас не было? — спросил Юрий Алексеевич.

— Не было организованных групп с этого судна. А одиночки, уже побывавшие у нас однажды и знающие дорогу сюда, заходят к нам, как говорится, «на огонек». У многих из них пользуется популярностью наш бар.

— А вот этот человек был у вас вчера?

Майор Леденев показал Семену Ивановичу фотографию радиста.

— Знакомое лицо… По-моему, я его видел. Но вам лучше спросить у нашей тети Дуни. Уж если он у нее что-нибудь покупал, она запомнила его.

— Вчера вы были в помещении Интерклуба в течение всего вечера?

— Да, вчера я задержался до десяти.

— Вы не допускаете какой-нибудь ссоры между моряками?

— Допускаю. У нас бывают подобные вещи. Редко, но бывают. Особенно в баре… Мы, конечно, всегда начеку. Но вчера ничего такого не было. Во всяком случае, в моем присутствии. А если б что-нибудь случилось потом, мне бы уже доложили. Еще раз советую поговорить с Савицкой. Не забудьте спросить и тех переводчиц, что дежурили вчера вечером.

«Молодец, — мысленно похвалил Курбатова Леденев, — четко все излагает. И даже не спросит, кто этот человек, которым интересуется уголовный розыск, зачем он нам. Выдержка…»

— Сколько вам лет, Семен Иванович?

— Двадцать семь, — ответил Курбатов и вдруг покраснел. — А что?

— Да нет, я просто так. Трудно вам, наверно, бывает: сложная публика…

— Бывает временами трудно. Но дело-то важное, можно и потерпеть.

Он уже справился с замешательством и спросил деловым тоном:

— Пригласить Евдокию Абрамовну?

— Нет, я пройду к ней. Сейчас ведь посетителей не ожидается.

— Первые прибудут через полтора часа, не раньше.

— Мне, — сказал Юрий Алексеевич, — надо бы иметь списочек вчерашних переводчиц… Не составите ли, пока я буду говорить с Савицкой?

— Список есть, — ответил Курбатов. — Вот он, возьмите.

Рабочих в баре, когда майор вошел туда, уже не было. Евдокия Абрамовна возилась за стойкой, расставляя посуду и бутылки.

— Если выпить, то я еще не готова, подождать придется, — сказала Евдокия Абрамовна Юрию Алексеевичу, видимо, приняв его за раннего посетителя.

— Нет, нет, Евдокия Абрамовна. Мне надо поговорить с вами. Позвольте представиться — инспектор уголовного розыска. Зовут меня Юрий Алексеевич.

— Очень приятно, — сказала буфетчица. — А меня звать Евдокией Абрамовной. Иностранцы, так они тетей Дуней кличут…

Они сели за один из столиков в пустом зале бара, и Леденев достал фотографию Груннерта.

— Не доводилось вам видеть здесь этого человека? — спросил он.

— Видела, — сказала буфетчица. — Это немец из ФРГ. Был у меня здесь. Вчера и позавчера. Первый раз они всей командой были, а вчера он с двумя другими пришел. Пьет крепко, но головы не теряет. Зовут его Оскар, он вчера подходил ко мне, когда бутылку водки навынос брал, и все пальцем в грудь тыкал и приговаривал: «Оскар, Оскар…» По-русски не говорит.

— Ну и глаз у вас, Евдокия Абрамовна! — восхитился майор. — А с кем он был вчера?

— Один такой худощавый и черненький…

«Стюард Иоганн Элерс», — отметил про себя Юрий Алексеевич.

— А второй?

— Второй — приметный парень. Здоровый такой и с рыжей бородой.

«Это боцман, — подумал Леденев. — Значит, все трое были здесь».

— И много они выпили?

— Сначала вот этот Оскар заказал бутылку «столичной». Они ее все только и заказывают, хотя у меня полно заграничной выпивки. Так вот. Взяли они бутылку. В баре было пусто, норвежцы и англичане в большом зале проводили вечер дружбы. А эти заказали бутылку водки и черный кофе и распивали в углу. Потом еще брали по рюмке два или три раза за вечер.

— Вы ничего не заметили странного в их поведении? Они не ссорились?

— Вроде сидели смирно, по-своему лопотали.

— Вы сказали, что этот человек, который называл себя Оскар, брал водку с собой?

— Я как-то глянула в тот угол, где он сидел с друзьями, и увидела, что там уже другие ребята. Значит, решила я, ушел Оскар. Потом, минут, наверно, через десять, опять появляется он, плащ держит на руке.

— Что, у него был плащ? — быстро спросил Леденев.

— Да, был плащ. Он на руке его держал…

«Плаща в районе убийства не обнаружено», — отметил Юрий Алексеевич.

— Он подошел ко мне, — продолжала Евдокия Абрамовна, — и показал на бутылку «столичной», хочу, мол, купить. Я сделала знак рукой, что ему, наверно хватит, но Оскар… очень просил меня продать еще бутылку. Он благодарил меня, кланялся, потом купил два значка, памятных, с гербом нашего города, и один из них подарил мне. Вот он.

«Верно, — подумал Леденев, рассматривая значок, — точно такой же был на лацкане пиджака убитого радиста».

— Значит, вы видели, как уходили товарищи этого человека?

— Нет, не видела.

— Ну и что было дальше?

— Я поставила бутылку на стойку…

— Как поставили? Покажите… Вот на этой бутылке…

— Хорошо. Вот так.

Евдокия Абрамовна взяла бутылку «сенатора» за нижнюю часть корпуса большим и указательным пальцами правой руки, подняла над столом и вновь поставила на место.

— В какой руке держал он плащ?

— Не припомню. Сейчас… Кажется, в правой.

— Так значит, бутылку он взял в руку и с нею ушел?

— Нет. Он схватил ее и сунул во внутренний карман пиджака.

— Понятно… А не заметили вы, чтоб кто-нибудь пошел за ним следом?

— Нет, не заметила. Народу было много. Хлопот у меня и без того хватало.

— Конечно, конечно, я понимаю, Евдокия Абрамовна… Тогда еще один вопрос, и я откланяюсь. Вы запомнили, когда Оскар покупал водку?

— Да, было половина одиннадцатого…

— Ну вот и все. Большое вам спасибо.

— А если он сегодня придет снова?

— Нет, — сказал майор, — нет, Евдокия Абрамовна. По имеющимся у меня сведениям, этот человек не придет к вам сегодня.

Когда Юрий Алексеевич покинул Интерклуб, к зданию подъехал автобус. Он привез группу моряков с голландского судна, стоявшего на дальнем причале порта. Леденев решил пешком отправиться в городской уголовный розыск. Там капитан Корда и подполковник Нефедов допрашивали Элерса и Хилльмера, тех моряков, что были с Груннертом.

Друзья убитого радиста

Элерс. Оскар любил выпить, но он почти не пьянел. Когда я увидел своего друга с английского судна и пересел к нему, Груннерт был навеселе, но не больше.

Нефедов. А Хилльмер?

Элерс. Примерно в том же состоянии.

Корда. Как зовут вашего друга?

Элерс. Джон Хьюстон, механик с «Сильверсэнда». Мы плавали с ним вместе на одной старой развалине под либерийским флагом в пятьдесят втором году. На ней и тонули вместе у Канарских островов. Я не видел его с тех самых пор.

Нефедов. Расскажите подробно.

Элерс. Хилльмер ходил к стойке, взял там три рюмки водки, мы выпили. И тут я увидел Джона. С минуту-другую глядел на него, боясь ошибиться. Но скоро понял, что это он. Я сказал об этом ребятам и пошел к столу Джона.

Корда. И больше к Хилльмеру и Груннерту не возвращались?

Элерс. Нет. Раза два я смотрел на них. Они сидели вдвоем. Потом к ним кто-то подсел.

Нефедов. Кто? Вы запомнили этого человека?

Элерс. Нет, он сидел ко мне спиной.

Корда. Этот человек разговаривал с Груннертом и Хилльмером?

Элерс. Не могу утверждать. Когда я еще раз глянул в их сторону, Вернера и Оскара там больше не было.

Корда. И вы продолжали пить с новым другом?

Элерс. Со старым, герр инспектор. Правда, я поднялся, когда увидел, что их нет, и вышел на улицу, обошел весь клуб.

Нефедов. Почему вы это сделали?

Элерс. Мне не хотелось идти одному по незнакомому городу ночью.

Корда. И все-таки вы пошли один?

Элерс. Нет, я вернулся в бар. Мы с Джоном еще выпили, потом, когда бар закрыли, подали автобус для норвежцев. На нем я и доехал до порта.

Нефедов. Когда вы вернулись на судно?

Элерс. Думаю, что уже за полночь. Я был довольно пьян и сразу лег спать, ведь мне необходимо рано вставать, чтоб успеть приготовить для кают-компании завтрак.

Нефедов. Значит, сразу после того как обнаружили, что Хилльмера и Груннерта нет в баре, вы выбежали на улицу?

Элерс. Именно так.

Нефедов. Джон Хьюстон может подтвердить, что вы разговаривали с ним? И кстати, где вы расстались?

Корда. Вас очень беспокоит правый карман, господин Элерс, достаньте то, что там лежит…

Капитан Корда сунул руку под газету и вытащил оттуда складной нож. Он нажал пружину, и из рукоятки со звоном выскочило узкое и длинное лезвие.

— Ничего себе игрушка, — сказал Леденев.

— Вот это и было у него в кармане. Когда мы приехали за ними на судно, я заметил, что Элерс, собираясь ехать с нами, все хватался за карман, пытался избавиться от этой штучки.

— Но нож сам по себе — еще не улика, — сказал Нефедов, — хотя доктор Хворостенко и говорит, что удар нанесен примерно таким ножом.

— Таких ножей, как этот, в Гамбурге или ином иностранном порту полно в магазинах, — сказал Юрий Алексеевич. — А крови на нем нет?

— Нет. Все чисто, — ответил Корда.

— Интересно, Джон Хьюстон, механик с английского судна — его допрашивал Бессонов — говорит, что видел Элерса во сне, — произнес начальник уголовного розыска. — Он настолько перебрал в тот вечер, что спутал сон с явью. Где и при каких обстоятельствах он с Элерсом расстался, естественно, не помнит…

— А что говорит обо всем этом боцман Хилльмер? — спросил Юрий Алексеевич.

…Боцман теплохода «Джулиус Пиккенпек» Вернер Хилльмер, 1920 года рождения, гамбуржец, крепкий рослый мужчина с медно-рыжей бородой, рассказал, что в Интерклуб они пришли втроем, а до того бродили по улицам Поморска. Посетить бар тети Дуни предложил Оскар Груннерт, он и заказал первую бутылку водки. Они сидели, пили и разговаривали о разном. Затем Элерс увидел какого-то друга и ушел от них. Груннерт предложил выпить еще, но боцман считал, что выпили они достаточно, и сказал, что пора идти на судно. Они поднялись и ушли. Элерс остался в Интерклубе. Когда друзья отошли метров двести, Груннерт вдруг решил взять еще бутылку водки с собой. Он сказал, что догонит Хилльмера, повернулся и побежал обратно. А боцман медленно пошел через сквер по направлению к проходной порта.

Он миновал сквер, остановился, ждал минут пять, но Груннерта не было, и Хилльмер опять не торопясь двинулся к порту. Так он дошел до проходной и, решив, что Оскар застрял в баре, пошел к причалу, у которого стоял «Джулиус Пиккенпек». А утром боцман узнал, что радист Оскар Груннерт на судно не вернулся.

— Про человека, который, по словам Элерса, подсел к ним, вы ничего у Хилльмера не спрашивали?

— Нет, Юрий Алексеевич, — сказал Нефедов. — Мы решили оставить этот вопрос до твоего прихода. Может быть, ты из Интерклуба чего принес, так мы все и объединим. Они оба здесь, мы решили их пока у нас подержать.

— Но при таких уликах прокурор не даст нам санкции на задержание.

— А мы их и не задерживали, — ответил Корда. — Просто попросили подождать — и все. Элерсу журналов натащили немецких, а Хилльмер играет в шахматы с. Васей Елиным. Ну, рассказывай, что узнал.

— Немного, — сказал майор. — Буфетчица в основном подтвердила все, что говорили вам друзья убитого. Правда, она не видела, как уходил Элерс, но сложившаяся тогда, по ее словам, обстановка совпадает с их показаниями. Груннерт на самом деле ушел из бара, а затем вернулся за бутылкой. Ее мы и нашли разбитой на аллее.

— Мы незаметно осмотрели головы Элерса и Хилльмера… — Начальник уголовного розыска поднялся из-за стола и стал ходить по кабинету. — Осмотрели, — продолжал он, — и пришли к выводу, что ни одна из этих голов с бутылкой не соприкасалась. У Груннерта, кроме раны в сердце, повреждений тоже нет. Но бутылкой кого-то явно били по голове… Кого?

— И у Груннерта был плащ. Радист ушел с плащом на руке. Так сказала мне буфетчица.

— Плащ? Куда он исчез?

— Давайте начнем с боцмана, Алексей Николаевич, — сказал Нефедов Корде. — И переводчицу попросите сюда.

— А кто у вас переводит? — спросил майор Леденев, полез в карман и достал список переводчиц, переданный ему Курбатовым.

— Нина Самойлова. Молоденькая такая девчонка.

— Постой, постой, — сказал Леденев, — так она вчера была на вечере в Интерклубе. Может быть, сначала ее поспрашиваем?

— Можно, — согласился Нефедов.

— Вы не возражаете, если мы спросим вас кое о чем? — спросил Леденев, когда переводчица вошла в кабинет.

— Пожалуйста, — ответила девушка.

— Скажите, Нина, вы видели боцмана и того, Элерса, в Интерклубе?

— Да, позавчера они были там вместе со своим экипажем на вечере. А вчера я видела того, что с бородой… Хилльмера, в баре.

— Не заметили ли вы странностей в их поведении?

— Вроде бы нет…

— А этого человека не помните?

Нефедов показал фотографию Оскара Груннерта.

— Да, и этот был в баре. Веселый такой немец. А позавчера он танцевал со мной на вечере дружбы.

— Не приходилось вам замечать, чтоб кто-нибудь резко говорил с ним, ссорился, угрожал?

— Нет, ничего такого я не приметила.

— Ну хорошо, ладно… Спасибо, Нина, — сказал Нефедов. — Попросите, Юрий Алексеевич, боцмана.

Вскоре они выяснили, что плащ у Оскара был. Когда Груннерт решил вернуться в бар, плащ был перекинут у радиста через руку. Что же касается подсевшего к ним человека, о котором сказал Элерс, то это, объяснил Хилльмер, был английский моряк.

— Он подсел, не спрашивая разрешения, — рассказывал боцман, — и молча уставился на нас с Оскаром. Мы тоже молчали. Потом англичанин спросил: «Немцы?» Оскар заулыбался и ответил по-английски, что да, мы — немцы, и не хочет ли он выпить с нами. Но англичанин ответил, что он пьет только с джентльменами. Он был изрядно пьян, герр следователь. Оскар вспылил, он был добрым человеком, но довольно горячим, я толкнул его под столом ногой, успокойся, мол, ты не дома, и ответил этому типу, что в таком случае пусть поищет себе компанию в другом месте. Англичанин поднялся и, ни слова не говоря, ушел.

— И вы больше не видели его? — спросил Юрий Алексеевич.

— Не видел.

— А не мог Груннерт вернуться в бар, встретить этого англичанина и, вспомнив обиду, завязать с ним драку? — задал вопрос подполковник.

— Вообще Груннерт не драчлив, но всякое могло быть, герр следователь…

— Хорошо, посидите в соседней комнате, — сказал Нефедов.

Когда привели Элерса, он испуганно оглядел все и, увидев незнакомого человека, заискивающе кивнул Леденеву, изобразив на лице подобие улыбки. Невозмутимый рыжебородый здоровяк Хилльмер производил по сравнению с Элерсом более выгодное впечатление.

— Переведите ему, Нина, что этот господин, — Нефедов показал рукой на майора Леденева, — хочет знать, зачем стюарду Элерсу такой нож.

— Он говорит, что всегда его носит, на всякий случай.

— А известно ли стюарду Элерсу, что радист Груннерт убит таким ножом?

Когда Нина перевела Элерсу вопрос Леденева, маленький стюард съежился на стуле, побледнел и закричал: «Найн, найн!»

Затем он быстро заговорил, поворачиваясь то к Нине, то к майору.

Девушка едва успевала переводить.

— Нет, он никого не убивал, а нож всегда носит, он дружил с бедным Оскаром, ходил к нему домой, хорошо знает его жену и детей, как можно так думать…

— Скажите, что мы не думаем обвинять стюарда в убийстве, пусть успокоится. Сейчас его отвезут на судно, но, возможно, нам придется еще раз пригласить Элерса сюда, если возникнут какие-то вопросы, — сказал подполковник Нефедов. — Вызовите, Алексей Николаевич, Бессонова, пусть он отвезет их обоих в порт на нашей машине. А вам, Нина, большое спасибо за помощь.

— Надо подробно расспросить Хилльмера о внешности неизвестного англичанина, — сказал Юрий Алексеевич. — Я думаю, есть смысл составить словесный портрет незнакомца.

— Займусь этим, — сказал капитан Корда. — Не хотите мне помочь, Нина?

— Отчего же… Я готова.

Когда немцев увезли, начальник уголовного розыска предложил Леденеву и Корде сигареты.

— Дай огонька, — попросил Корда у Юрия Алексеевича.

— А где же зажигалка, которую я тебе подарил?

— Да знаешь, мы тут незаметно взяли отпечатки пальцев Элерса и Хилльмера, — ответил Корда. — Ну, Элерс — тот воды попросил, а боцман закуривал от огонька моей зажигалки. Вот она и исследуется в лаборатории.

Все трое закурили и молча следили за струйками сизого дыма, наполнявшего кабинет.

— Ну и дельце, — нарушил, наконец, молчание капитан Корда. — Скоро сутки, как парня убили, а у нас пока ни одной стоящей зацепки нет.

— Не надо так мрачно, Алексей, — сказал Леденев. — Кое-что мы имеем…

— Давай, Юрий Алексеевич, давай ты, — предложил Нефедов, — Подбей бабки. Чует мое сердце, что все равно ваша контора заберет это дело к себе целиком.

— Ну что ж, могу и я, — согласился Леденев. — Начну с традиционного: кому выгодно? Каковы мотивы убийства? Грабеж? Тут только исчезнувший плащ говорит «за». Правда, грабителя могли спугнуть, и он сбежал, прихватив один плащ… Но кто в таком случае убрал труп? Неясно. Пьяная драка? Не исключено. Месть? Может быть, хотя Оскар Груннерт, как нам говорят, не имел врагов. Но это на «Пиккенпеке». А может быть, его выследил кто-нибудь с другого судна? Ведь сейчас в порту кроме «Джулиуса» еще четыре «иностранца». Значит, грабеж, драка, месть, устранение свидетеля…

— И убийство без мотива, — подал голос капитан Корда.

— Такое может быть тоже. Или, допустим, начало далеко идущей провокации, убийство из каких-либо политических соображений, — сказал начальник уголовного розыска.

— Принимается, — отозвался Леденев. — Теперь посмотрим, кто мог убить радиста. Радист ушел из бара с Хилльмером, но затем вернулся обратно. Это подтверждает Савицкая. Буфетчица последняя из известных нам людей, видевших Груннерта живым. Радист вышел из бара с бутылкой водки во внутреннем кармане пиджака, должен был нагнать боцмана, но боцман пришел на судно один, а Груннерта нашли наутро мертвым. Все произошло несколько минут спустя после того, как он покинул бар.

— Убийца мог выжидать, когда радист останется один, — сказал Нефедов.

— Но если это был грабитель, то он мог стукнуть оставшегося в одиночестве боцмана, — заметил Корда. — В целях провокации могли убить того же Хилльмера…

— Ну нет, не скажи, — ответил Леденев. — Если это провокация, то радист — козырь более крепкий. Без боцмана можно выйти в море, а без радиста нет. Нам еще хватит неприятностей с задержкой теплохода, даже если мы и найдем убийцу.

— А может, его боцман того…

Корда щелкнул пальцами.

— Зачем? — спросил Леденев.

— Действительно, по внешним признакам боцману это вроде ни к чему, — поддержал его подполковник.

— Вообще-то, кандидатура Хилльмера на роль убийцы не исключается, — сказал Юрий Алексеевич. — Значит, он, потом Элерс, тот задира англичанин… У Алексея Николаевича теперь есть его описание со слов боцмана. Завтра надо попробовать англичанина поискать. Кто еще? Ну и тот неизвестный «Икс», о мотивах которого мы ничего не знаем. У Элерса есть алиби… Правда, он признал, что на какое-то время выходил из бара на улицу…

— Будем держать обоих под подозрением, — сказал Нефедов. — И искать новые зацепки. Объявите, Алексей Николаевич, повсюду розыск плаща радиста. Кроме того, пусть люди вашей группы поищут свидетелей, которые, возможно, находились поблизости в тот вечер и что-нибудь сумели увидеть.

— У меня есть предложение, — сказал Леденев. — Не пойти ли нам в бар Интерклуба? Посидим, попьем пива, а ближе ко времени убийства попробуем воспроизвести события по тем данным, которые мы имеем.

— Нас как раз трое, — произнес Нефедов. — Как вчера… Что ж, дело ты предложил. А кто возьмет на себя роль жертвы?

— Да хоть я, — засмеялся Корда. — Только учтите: буду защищаться. Как бы вам туго не пришлось.

— Ладно, ладно, Аника-воин, — подтолкнул его в спину Леденев. — Пойдем уж… У тети Дуни сегодня отличное пиво. Чешское.

— Двинемся пешочком, — сказал Корда. — Погодка отличная.

— Да, можно и пешком, — согласился Леденев. — Время позволяет.

— Но куда же девался этот чертов плащ? — вслух подумал подполковник Нефедов.

Подводная лодка «Зигфрид-убийца»

После нескольких дней шторма, взбудоражившего Северное море, установилась ясная и теплая погода.

Едва стих ветер и улеглось волнение, из порта Гамбург вышел английский военный транспорт «Адмирал Ричардсон», направляющийся в Ньюкасл. В регистрационном журнале портовый чиновник в графе «Дата выхода» записал: «19 мая 1945 года».

Одиннадцать дней назад капитулировала фашистская Германия. Война в Европе длилась почти шесть лет и унесла десятки миллионов человеческих жизней.

Теперь, казалось, все позади. Никто не хотел умирать в эту прекрасную весну сорок пятого года. Стихли залпы орудий, засветились тысячами огней черные города, победные салюты расцветили майское небо, и потянулись эшелоны и транспорты с усталыми солдатами, которых так долго ждали дома. Вместе с ними возвращались и те, кто месяцы и годы провел за колючей проволокой концентрационных лагерей, испытал на себе все ужасы «нового порядка».

Пассажиры «Адмирала Ричардсона» как раз и относились в основном к этим двум категориям людей. Здесь были солдаты и матросы американских, английских и канадских частей, находящихся в Германии. Они возвращались на Британские острова. Здесь были узники из лагерей, в основном бывшие военнопленные. Находились на транспорте и раненые вместе с обслуживающим их медицинским персоналом.

Война окончилась, и транспорт «Адмирал Ричардсон» впервые за шесть лет вышел в море без эскорта конвойных кораблей. Пересечь Северное море — несложная задача для опытного капитана Фрэнсиса Спенсера, если при этом тебе не угрожают больше самолеты и корабли проклятых «джерри». Теперь все это, слава Богу, позади, и капитан Спенсер после обычных хлопот, связанных с отходом судна, погрузкой и размещением пассажиров, может позволить себе лишнюю рюмку виски и послеобеденный сон.

На полуюте, где были установлены два банкета с еще не снятыми зенитными орудиями, расположилась группа американских солдат морской пехоты и английские коммандос. Они слушали, как высокий рыжеватый сержант — коммандос Стенли Бостон рассказывал о своих приключениях в Норвегии. Во время одной из диверсионных операций он попал к немцам в плен и чудом избежал расстрела. Бостон сумел уйти из концлагеря, добрался до побережья, оттуда вместе с норвежскими патриотами пересек на рыбачьей шхуне море и высадился в Шотландии, чтобы потом снова, с другой группой коммандос, быть заброшенным на Скандинавский полуостров.

Да, Стенли Бостону было что рассказать друзьям, и они слушали его, раскрыв рты.

Полуденное солнце старалось вовсю, и начальник медицинской команды распорядился вынести лежачих раненых на палубу. К солдатам, собравшимся на корме вокруг английского сержанта, подошла сестра милосердия и попросила четверых парней пойти с нею, чтобы помочь перенести раненых товарищей.

Вызвались пойти все, но девушка выбрала двух американцев, канадца и англичанина. Сержант Бостон не попал в их число. Солдаты проводили сестру милосердия восхищенными взглядами, покачали головами, повздыхали, вспомнив ожидающих их жен и подружек, и вернулись к рассказам бывалого коммандоса.

— Я не могу сказать вам, парни, что это был за объект, — начал Стенли Бостон, — поскольку и сам не знаю, но только получили мы задание его взорвать. Выброска предполагалась с воздуха, на парашютах. А был в нашей группе один малый, звали его…

Но слушателям не суждено было узнать до конца историю Стенли Бостона. Он не успел договорить.

У средней части корпуса «Адмирала Ричардсона» поднялся серо-зеленый столб. Он стремительно рос, нависая над мостиком, потом закрыл его, из разверзнувшейся палубы вырвалось багровое пламя. «Адмирал Ричардсон» развалился, обе половины корабля поднялись рваными краями, потом стали падать в пустоту, образованную взрывом.

Уцелевшие от взрыва и оставшиеся на поверхности люди хватались за всевозможные обломки, плавающие на месте гибели транспорта. Бостон сумел добраться до сброшенного взрывом спасательного плота, взобрался на него, помог вылезти из воды и еще троим.

Сержант родился под счастливой звездой. На второй день после катастрофы плавающий плот был обнаружен с английского гидросамолета. Спокойное море позволило летающей лодке сесть на воду и забрать с собой сержанта-коммандоса и еще троих солдат, единственных, кому удалось спастись после загадочной гибели военного транспорта «Адмирал Ричардсон».

Расследование, проведенное британским адмиралтейством, установило, что в трюмах транспорта находились боеприпасы, по оплошности командования не выгруженные перед приемкой пассажиров. Эксперты пришли к выводу, что по причинам, установить которые не представляется возможным, произошел взрыв опасного груза, «Ричардсон» затонул так быстро, что никакого сообщения с борта судна о взрыве не последовало.

Заключение комиссии было признано убедительным. Родственники погибших на «Адмирале Ричардсоне» получили извещения о смерти их близких при исполнении служебного долга, а военный транспорт был вычеркнут из списка кораблей британского флота.

Никто не хотел умирать в мае сорок пятого года. Само понятие «смерть» казалось кощунственным в дни, когда наконец восторжествовала жизнь. Но люди продолжали умирать…

…Барахтающиеся в холодной воде члены команды и пассажиры «Адмирала Ричардсона» не заметили стеклянного глаза подводной лодки, наблюдавшего за агонией корабля.

В центральном посту управления к окулярам припал человек в форме офицера уже не существующего германского флота. В его коротко остриженный затылок смотрел другой офицер, в эсэсовском мундире.

Эсэсовец потянул моряка за рукав.

— Хватит, Эрни, разреши посмотреть и мне, — сказал он.

— Посмотри, посмотри, Густав, — сказал тот, кого назвали Эрни, — посмотри, как эти победители глотают соленую воду… Всех бы их так!

Он оторвался от перископа и рубанул кулаком в воздухе.

Эсэсовец прильнул к окулярам.

— Красиво, черт побери, — пробормотал он. — Ты достоин еще одного Железного креста, дорогой Форлендер! Такими, как ты, должна гордиться наша партия!

Эсэсовец не преувеличивал. Нацистская партия с полным основанием могла гордиться фрегатен-капитаном германского военно-морского флота, командиром подводной лодки Эрнстом Форлендером. Его субмарина, прозванная «Зигфридом-убийцей», оправдывала свое имя. Эрнст Форлендер специализировался на уничтожении беззащитных торговых судов, идущих под флагами нейтральных государств, или тех кораблей союзников, кто не имел надлежащего в данной обстановке конвоя и представлял для субмарины легкую добычу.

«Зигфрид-убийца» всплывал на поверхность перед курсом какого-нибудь «нейтрала» и приказывал судну застопорить машину.

Специальная команда, вооруженная автоматами, поднималась на задержанное судно, выводила из строя радиостанцию и начинала самый настоящий грабеж, отбирая ценности у бегущих из воюющей Европы пассажиров и не забывая при этом очистить судовую кассу.

Весь экипаж лодки, за исключением командира, который никогда не оставлял своего корабля, носила бороды для маскировки. Во время подобных операций, находясь на чужом судне, люди Форлендера не произносили ни одного слова на немецком языке.

Ограбив пароход, пираты в форме союзников возвращались на субмарину, которая артиллерийским огнем уничтожала ни в чем не повинное судно и расстреливала из пулеметов тех, кто пытался спастись на воде.

Торговые суда, вооруженные артиллерией, Форлендер торпедировал, не поднимаясь на поверхность и подкрадываясь к ним незаметно.

«Зигфрид-убийца» выполнял и другие, более деликатные поручения во имя рейха, в частности высаживал немецких шпионов в Ирландии и доставлял в различные пункты секретные грузы.

Разведки воюющих с Гитлером государств знали о действиях пиратской субмарины, но кроме факта ее существования ничего больше не было известно.

Сообщение о капитуляции фашистской Германии застало «Зигфрида-убийцу» в Северном море. Форлендер только что взял на борт крупного эсэсовского офицера из службы безопасности, который оказался его другом детства Густавом Шеллингом, штандартенфюрером СС. «Зигфрид-убийца» со всем экипажем поступал в его распоряжение. Штандартенфюрер, прибывший на корабль с таинственным походным сейфом, приказал выйти в море и ждать. Но тут пришло извещение о крахе «тысячелетней империи».

Тогда было решено идти в Южную Америку, затопить у тамошнего берега субмарину и затеряться где-нибудь в Аргентине. У нацистов были заготовлены там отличные убежища на случай провала их кровавой авантюры. Топливо для дизелей можно было получить по дороге в тайных подводных складах горючего, расположение которых было известно Форлендеру.

Экипаж, которому командир объявил свое решение, в реакции на сообщенную новость был неоднороден. Конечно, молодчики из группы захвата, отъявленные бандиты, знали, что в Германии их ничего хорошего не ждет, и были готовы идти хоть к черту на рога. Остальным, не покидавшим стального чрева «Зигфрида-убийцы», надоела жизнь без просвета, они знали, что наступил мир, и не хотели забираться за тридевять морей от родины. Но субмарина продолжала оставаться военным кораблем, и его экипаж был осведомлен о том, как расправляется с ослушниками устав военно-морского флота.

«Зигфрид-убийца» пошел на север, надеясь выйти в Атлантику между Британскими островами и Исландией, через Ла-Манш проходить было опасно, и тут путь субмарины скрестился с курсом «Адмирала Ричардсона».

Нашелся плащ

…Он стоял на носу «морского охотника», неслышно идущего в густом тумане к притаившемуся, невидимому вражескому берегу, и ждал, когда шепотом переданная команда заставит его покинуть небольшую палубу катера и прыгнуть в ледяную воду, в неизвестность.

Самым трудным было заставить себя перемахнуть борт и ринуться в черную воду. Потом будет скалистый берег, приглушенные вскрики часовых, снятых ударами ножей, неожиданные для врага разрывы гранат и автоматные очереди. Все это будни разведчиков, он к этому привык, если только вообще можно привыкнуть к шагающей рядом смерти, но вот к холодной воде старшина Леденев привыкнуть никак не может.

Наконец шепот донес до него команду командира отряда, капитан-лейтенанта Бирюкова. Леденев всегда высаживался первым, и никто не знал, как боится разведчик холодной воды.

Он перебросил одну ногу через лерное ограждение, потом поставил рядом вторую, подобрался и прыгнул…

Юрий Алексеевич проснулся, но глаз не открывал. Он сразу вернулся в действительный мир и подумал, что сон этот останется с ним, Леденевым, до конца его дней.

Из кухни послышался звук воды, бьющей из крана в кофейник, — это его жена готовила завтрак. Леденев рывком поднялся с постели, спустил ноги на коврик, потрогал пальцами шершавую поверхность и двинулся по комнате, разводя руки в стороны.

Жена Леденева, Вера Васильевна, заглянула в комнату.

— Вчерашний хмель выгоняешь? — улыбаясь, спросила она.

— Какой там хмель, по рюмке выпили в баре, да и то один голландец пристал. Хочу, мол, с русскими моряками выпить… Не будешь же объяснять ему, что мы сидим не от нечего делать…

— А чего это тебя в Интерклуб потянуло? — скорее из женской привычки к расспросам, чем из желания услышать ответ, спросила Вера Васильевна. Она знала, что Леденев никогда не делился с ней служебными новостями.

— Надо было, Веруша, надо, — ответил Юрий Алексеевич. — А ты все же учуяла вчера…

— А как же, — откликнулась уже из кухни жена. — Иди мойся да будем завтракать. Хочу сегодня в школу заглянуть. Мои питомцы к празднику сюрприз готовят, ко Дню Флота, вот и сообщили по цепочке, что хотят со мной посоветоваться.

— Школа-то, поди, на ремонте, где вы соберетесь? Шли бы к нам домой, — сказал Леденев.

— А у нас только встреча там. Потом наверно, к нам пойдем, а может быть, погуляем, дни-то какие, для нашего города — великая радость.

Вера Васильевна преподавала литературу в школе. Своих детей у Леденевых не было, и она часто задерживалась в школе, иногда майор заставал дома с десяток мальчишек и девчонок, они читали стихи, делали стенгазету или репетировали пьесу.

«Тебе легче, — подумал Юрий Алексеевич о жене, продолжая делать гимнастику, — тебе тайну сегодня раскроют, а мне мою никто на блюдечке с синей каемочкой не преподнесет. А утром — доклад у полковника Бирюкова».

С Василием Пименовичем Бирюковым Леденева связала война. Юрий Алексеевич был старшиной в отряде специального назначения, которым командовал капитан-лейтенант Бирюков. Отряд совершал лихие рейды в тыл к немцам, проводил диверсионные и разведывательные операции, высаживаясь с моря на северном побережье.

Перед окончанием войны Бирюков был неожиданно отозван в Центр, и следы его для Леденева потерялись. А Юрий Алексеевич демобилизовался и остался в Поморске. По путевке райкома партии пришел на работу в милицию, окончил Всесоюзный юридический заочный институт, отличился в городском уголовном розыске как мастер по раскрытию запутанных преступлений. Его уже собрались было забрать в Москву, но тут приехал в Поморск бывший командир отряда, теперь уже полковник Бирюков, назначенный возглавлять областное управление. Он-то и уговорил Леденева перейти на работу к нему.

Смерть радиста Оскара Груннерта была первым серьезным делом, за которое он взялся. Впрочем, могло оказаться, что убийство радиста было заурядным уголовным преступлением, не больше.

— Да, это возможно, — подтвердил полковник, когда Леденев закончил доклад. — Но не исключено, что тут совсем другое… Сегодня уже звонили из Москвы. Там держат расследование этого дела на контроле. Москва спрашивает, не нужна ли нам их помощь.

— А чем они могут нам помочь? — недовольным тоном произнес Леденев. — Что мы тут, слепые, что ли?

— Ты не кипятись, от помощи не надо отказываться. Но я сказал, что пока мы справляемся сами. Давай-ка посмотрим, что парни из городского уголовного розыска не успели еще сделать. Сосредоточим внимание на двух неясных деталях: бутылке и плаще.

— С бутылкой, — запутанное дело, — сказал Леденев. — Следы пальцев буфетчицы и радиста на корпусе бутылки мы нашли. На горлышке след неясный, смазанный. Дактилоскописты утверждают, что этот след принадлежит кому угодно, но только не радисту. На горлышке отпечатался большой палец правой руки, а у Груннерта через папилляры этого пальца проходит шрам, который оставляет характерный след. Значит, за горлышко схватил бутылку и опустил на неизвестную голову кто-то другой, не радист. Значит, предполагается некий третий, скажем, «Игрек». Мы незаметно взяли отпечатки пальцев у Элерса и Хилльмера, их дактилограммы пока ничего дать не могут.

— Кстати, что дал обыск в каюте радиста?

— Ничего существенного. Следовало осмотреть каюты стюарда и боцмана, но без разрешения капитана судна этого сделать нельзя, а идти объясняться к нему, значит объявить, что подозреваются эти двое.

— Вы правы, конечно, — сказал полковник. — И все же нужно посоветовать Нефедову убедить капитана Шторра, что такой осмотр необходим. Но эти двое, Элерс и Хилльмер, ничего не должны знать.

— Сделаем, товарищ полковник. Вчера мы выявили всех, кто обращался в поликлиники и медпункты города с повреждениями головы. Оказалось четверо мужчин и одна женщина. Но тут мы вытянули пустышку. Травмы получены при обстоятельствах, исключающих причастность к этому делу, есть свидетели.

— А тот таинственный англичанин? Что думаете делать с ним?

— В эту версию я мало верю, Василий Пименович. Судите сами. По словам Хилльмера, англичанин после предложения боцмана поискать другой столик встал и ушел. Напоминаю, что это сказал не Оскар Груннерт, а Хилльмер. Радист как раз, наоборот, предложил англичанину выпить с ними, так что у того не должно было возникнуть недобрых чувств к Груннерту. И вот радист возвращается. Трудно предположить, что, увидев его снова в баре, пьяный англичанин, ни слова не говоря, выходит следом или пораньше и убивает Груннерта. А если б они стали ссориться в баре или в коридоре, это не осталось бы незамеченным в Интерклубе.

— Верно, — сказал Бирюков. — Но вы все-таки отработайте эту версию. Возможно, они столкнулись у входа, когда их никто не видел. Кстати, как вам работается со старыми знакомыми?

— Прекрасно, Василий Пименович.

— Тогда все ладно, Юрий Алексеевич, — сказал полковник. — Теперь перейдем к плащу. Что вы скажете по поводу его исчезновения?

Полковник Бирюков откинулся в кресле и приготовился слушать. Но едва Леденев попытался начать изложение своих соображений, на столе начальника управления низко зарокотал один из телефонов.

— Да, это я, — сказал полковник, сняв трубку. — Здравствуйте, здравствуйте. Он здесь, у меня. Интересно, интересно… Хорошо, сейчас Леденев приедет.

Бирюков положил трубку и глянул на насторожившегося майора.

— Можете, Юрий Алексеевич, отменить доклад по версии «Плащ», — сказал он. — Звонил начальник горотдела милиции. Плащ радиста нашелся… На нем метка с инициалами Груннерта!

История Виктора Надеина

— Зовут меня Наталья Степановна, а по фамилии Надеина. Работаю в торговом порту крановщицей. Нет, сегодня у меня выходной, на работу мне не надо. А с плащом этим вот как получилось. Вчера вечером пришла я домой со смены, гляжу, а Виктора, это сын мой, нету… Ну, думаю, в кино, верно, пошел или с ребятами гуляет. Вскоре приходит Виктор, чаю попил, потом одевает пиджак и собирается идти. Я была в комнате, а тут что меня толкнуло — выглянула в коридор. И увидела, что он со свертком на улицу собрался. «Что это у тебя, Витя?» — спрашиваю. Смотрю, а он смутился. Молчит. Я сверток у него из рук взяла, развернула, а там вот этот плащ! Ну я, конечно, Виктора в оборот: где взял, откуда и прочее. А он мне в ответ одно лишь твердит: «Нашел на улице». А зачем, спрашиваю, из дома сейчас несешь? Хотел, говорит, ребятам отдать, чтоб не держать дома. Тут у меня разные мысли пошли, не поверила я сыну. Сегодня, говорю, поздно, а завтра неси плащ в милицию. На улицу не пустила, а утром решила сама вам отнести и все рассказать… Отнесла в наше отделение, а оттуда меня сюда привезли.

— Где ваш сын сейчас? — спросил капитан Корда.

— Он на работе, на судоверфи.

Подполковник Нефедов посмотрел на Бессонова, тот понимающе наклонил голову и вышел из кабинета.

— Сколько ему лет? — спросил майор Леденев.

— Да восемнадцать исполнилось недавно. После восьмилетки отдала его в профтехучилище, теперь токарем работает. В цехе говорят, что старается и в поведении замечаний не имел…

— А раньше вы не обнаруживали в квартире вещей, не принадлежащих вашей семье?

— Нет, такого не случалось… Не дай Бог!

Алексей Николаевич Корда продолжал задавать вопросы Надеиной, а Леденев и Нефедов перешли в другую комнату.

— Что думаешь по этому поводу, майор?

— Посмотрим на парня, поспрашиваем.

— Сейчас Бессонов привезет его.

Дверь открылась и вошел Корда.

— Закончил с Надеиной? — спросил Нефедов.

— Попросил посидеть, подождать, пока привезут сына. Надеина показала сейчас, что в день убийства радиста они с сыном ездили к родственникам и даже остались там ночевать.

— Куда ездили?

— В Мурмино.

— Ты послал кого-нибудь проверить?

— Уже выехал Вася Елин, — ответил Корда. — На вашей машине.

— Никаких новых «ЦУ» от своего шефа не получил, Юрий Алексеевич? — спросил начальник уголовного розыска у Леденева.

— Советует вам обыскать каюты боцмана и стюарда.

— А он прав, стоит там покопаться. Аккуратно, конечно… Ох, и не люблю я, когда замешаны иностранцы!

Нефедов вздохнул.

— А что делать, — сказал Леденев. — Разве что просить перевода в глубинный город, где их не бывает.

— А того англичанина искать будем? — спросил капитан Корда.

Постоянно озабоченный и хмурый, сегодня он выглядел еще более мрачным.

— Надо бы, — сказал Нефедов. — А ты чего такой пасмурный, капитан?

— Не спал всю ночь, — буркнул он. — Скарлатина… Трое лежат, одна Танька держится пока.

У капитана Корды было четверо детей.

Он очень хотел сына, но жена подарила ему двух девочек-близнецов. Алексей Николаевич рискнул во второй раз и получил еще двух девчонок. В управлении над ним подтрунивали иногда, советовали рискнуть еще, но Корда больше не решался на такой шаг, а острословам отвечал, что он тянет лямку за тех, кто вообще отказывается выполнять долг перед обществом.

— Да, тяжело тебе, — посочувствовал Нефедов.

— Что дал опрос людей, живущих у сквера? — спросил Леденев.

— Ничего не дал, — сказал Корда. — Никто не слыхал, никто не видал… А англичанина дайте мне, я его поищу по словесному портрету.

— Давайте подождем Виктора Надеина, — продолжил Нефедов. — Глядишь, через него и ниточку обнаружим.

…Привезенный в управление внутренних дел Виктор Надеин рассказал, что плащ нашел на улице.

— Он лежал в придорожной канаве, — сказал Надеин. — Сначала я думал, что это тряпка, но потом поднял и увидел совсем новый плащ. Импортный… Я взял плащ, по дороге купил в киоске газету и завернул. Когда вернулся домой, то сначала спрятал плащ, а потом договорился продать Сашке Фрею.

— Кому-кому? — переспросил Леденев.

— Ну, Короткову Сашке. Это у нас так зовут его — Фрей. Он всегда покупает иностранные штучки.

— Значит, решил продать? Но ведь это не твоя вещь, Виктор… Про такую контору — бюро находок — ты слыхал? — спросил Нефедов.

— Слыхал…

Виктор покраснел и опустил голову.

После того как установили факт несостоявшейся сделки с любителем заграничного тряпья Коротковым и выяснили, что Надеины действительно были во время убийства радиста в Мурмино, Нефедов крепко отчитал Виктора в присутствии Натальи Степановны, и расстроенная мать повела сына домой.

Теперь загадка была в том, как плащ оказался на полдороге между местом убийства и проходной порта.

— Если плащ нес убийца, а потом бросил, — размышлял майор Леденев, — значит, он шел в порт.

— Опять все дороги ведут туда, — сказал Нефедов. — Надо искать в порту.

«Пусть бог пошлет нам теплоходик»

После нападения на «Адмирала Ричардсона» Эрнст Форлендер повел субмарину к берегам Норвегии, чтобы лодку, хорошо видимую с воздуха, не смогли бы обнаружить самолеты. Он не знал, что на погибшем корабле не заметили следа движущейся торпеды, и в эфир никакого сообщения о появлении «Зигфрида-убийцы» не поступило, поэтому считал необходимым переждать несколько суток на случай, если в район гибели «Адмирала Ричардсона» ринутся корабли противолодочной обороны и самолеты, вооруженные глубинными бомбами.

Но долго «сидеть» субмарина не могла, топливо было на исходе, кончились продукты питания, нечего было думать о переходе в Южную Америку, да еще кружным путем, без пополнения припасов.

«Зигфрид-убийца» затаился у норвежского побережья и ждал новую жертву.

— Нам нужен теплоход с хорошим запасом бункерного топлива, — сказал фрегатен-капитан Эрнст Форлендер Шеллингу. — Взять его необходимо так, чтоб не навлечь на себя свору охотников.

— И ты уже придумал? — спросил штандартенфюрер.

— Пусть бог пошлет нам теплоходик с горючим для наших дизелей, а как с ним справиться — это уже моя забота, — ответил командир субмарины.

Оставалась еще одна торпеда, но применение ее в данной ситуации, разумеется, исключалось. Судно необходимо было Форлендеру целехоньким. Это был оживленный район моря, и вероятность встречи с каким-либо судном достаточно велика…

Можно было всплыть и, заставив судно остановиться, высадить на него группу захвата, арестовать команду, закачать в лодку топливо, а затем спокойно отправить теплоход на дно.

Но Форлендер не был уверен в том, что все корабли бассейна не получили предупреждение о пиратствующей лодке и что встречное судно не угостит его огнем.

Нет, этот план не годится. Коварный ум Форлендера приготовил нечто другое, позволяющее свести риск для «Зигфрида-убийцы» до минимума.

…Вахтенный штурман небольшого танкера «Шетланд айлс» Питер Лейтон заметил правее курса две точки на поверхности и доложил об этом капитану. Когда Эдмунд Грей, капитан танкера, появился на мостике, над морем, в том месте, где виднелись неясные предметы, взмыла красная ракета — сигнал бедствия.

— Десять градусов право, — скомандовал Эдмунд Грей.

Вскоре с танкера увидели две резиновые лодки. Люди в них размахивали руками и кричали, призывая на помощь. «Шетланд айлс» застопорил машину, люди на лодках что есть силы гребли короткими веслами, подгребая к борту, откуда уже сбросили штормтрапы и ободряюще кричали моряки танкера. Еще несколько минут, и спасенные, опираясь на дружески протянутые им руки, один за другим поднялись на борт корабля.

И опять, как в случае с «Адмиралом Ричардсоном», никто в суматохе не заметил перископа подводной лодки. Впрочем, это можно было понять: все внимание команды было поглощено спасательными работами.

И Эрнст Форлендер, злорадно ухмыляясь, наблюдал, оставаясь невидимым, как осуществляется его план. На двух резиновых лодках была выброшена специальная группа. Ею командовал лейтенант Курт Завадски.

Изображая потерпевших кораблекрушение моряков, пираты, вооруженные автоматами, пистолетами и ручными гранатами, должны были проникнуть на борт танкера и, улучив подходящий момент, захватить судно. Когда с экипажем будет покончено. Курт Завадски, а если он погибнет, то его помощник, даст сигнальную ракету. Тогда лодка всплывет на поверхность и спокойно пришвартуется к борту «Шетланд айлс», чтобы принять топливо.

Пока все шло так, как было задумано. Головорезов с «Зигфрида-убийцы» приняли на борт танкера, который продолжал следовать своим курсом, не подозревая о страшной опасности, нависшей над ним.

Прошло условное время, но сигнал не появлялся.

Эрнст Форлендер нервничал:

— Что они тянут?

— Может быть, лейтенант никак не выберет подходящий момент. Не волнуйся, Эрни, — успокоил Форлендера Густав Шеллинг.

— Десять таких молодцов с автоматами, — они уже сами по себе подходящий момент, — сказал командир. — Но нам ничего другого не остается, как ждать.

— Вот именно, — подтвердил штандартенфюрер.

Когда пошел второй час ожидания, сменивший командира у перископа старший рулевой Клаус Шмеккер вдруг закричал:

— Господин фрегатен-капитан! Он меняет курс!

Эрнст Форлендер прижался к окулярам перископа и увидел, как «Шетланд айлс» разворачивается и ложится на обратный курс.

— Что случилось? — спросил Шеллинг.

— Он возвращается, что-то произошло, — ответил командир.

— Наверно, Курт сделал свое дело.

— Но где же сигнал?

В круглом проеме двери, ведущей из отсеков лодки в центральный пост, показался радист.

— Господин фрегатен-капитан, — сказал он, — я перехватил радиограмму с этого корабля. Он стучит шифром, который нам известен.

Форлендер схватил листок с текстом радиограммы.

— Проклятье! — воскликнул он. — Танкер возвращается на базу и радирует о том, что он обнаружил неизвестную субмарину. Просит выслать конвой!

— А что же Курт? — спросил Шеллинг.

— Курт, Курт… Откуда я знаю! Шмеккер, боевая тревога!

— Что ты собираешься делать, Эрни? — вскричал штандартенфюрер. — Не забывай, что я тут с секретной миссией…

— Твоя миссия, дорогой Густав, окончена. Здесь командир я! Приготовить торпедный аппарат.

Подводная лодка выходила на боевой курс. Фрегатен-капитан знал, что у него последняя торпеда и промахнуться он не имеет права.

В перископе появился силуэт танкера.

Рассчитав торпедный треугольник, фрегатен-капитан отдал команду. Субмарина вздрогнула, освободившись от груза. Возник и потянулся хвостом за торпедой ее след.

На танкере заметили торпеду, но слишком поздно.

Оглушительный взрыв потряс корпус «Шетланд айлс», и он превратился в пылающий факел. Три тысячи тонн авиационного бензина многократно повторили взрыв, воспламенивший море.

Эрнст Форлендер убрал перископ, всплыл в позиционное положение и взял курс на север, стремясь как можно скорее уйти от места нового преступления. Внизу стучали дизели, сжигая последние запасы топлива. Но они заряжали аккумуляторы, которые были так нужны, если придется уходить от погони под воду.

Угрюмый Форлендер стоял на мостике и смотрел, как растут на море белые барашки и все темнее и темнее становится небо.

Капитан Шторр раздосадован

Юрий Алексеевич Леденев еще с минувшей войны хорошо знал немецкий язык, постоянно практиковался в нем, и поэтому Нефедов решил идти с ним на теплоход «Джулиус Пиккенпек» без переводчика.

Капитана Фридриха Шторра они не застали на борту, но его старший помощник Отто Зальцер, моложавый моряк непомерно высокого роста, предупредительный и вежливый, предложил подождать капитана в своей каюте.

— Герр капитан должен прибыть с минуты на минуту, — сказал Зальцер.

Погрузка на «Пиккенпеке» уже подходила к концу. Трюмы теплохода наполнялись последними тоннами руды, и если б не загадочное убийство радиста Груннерта, корабль уже сегодня в ночь покинул бы Поморск.

А теперь его отведут на рейд, где «Пиккенпек» бросит якорь и будет ждать преемника Груннерта.

Через четверть часа старпом сообщил о прибытии капитана.

Разговор с Фридрихом Шторром не занял у Нефедова много времени. Капитан любезно принял посетителей. Узнав, что следователь хочет осмотреть каюты боцмана Хилльмера и стюарда Элерса, он, несколько поколебавшись, пригласил к себе старшего помощника.

— Вот что, Зальцер, — сказал капитан, — эти господа из русской криминальной полиции должны видеть каюты Хилльмера и Элерса. Один только Бог ведает, что они намереваются там найти, но если это поможет отыскать убийцу Груннерта, я готов позволить сделать обыск в собственной каюте. Отошлите боцмана и стюарда по каким-нибудь делам на берег, а потом откройте каюты для господ своими ключами.

— Господин следователь хотел бы, чтоб герр Зальцер оказал любезность и согласился присутствовать при осмотре, — сказал Леденев.

— Окажите эту любезность, Зальцер, окажите. А пока он отправляет на берег этих людей, я хочу предложить вам, господа, рюмочку доброго коньяка…

Спустя час с небольшим Нефедов и майор Леденев в сопровождении старшего помощника вновь вошли в каюту Фридриха Шторра. В руках Юрий Алексеевич держал средних размеров пакет.

— Это мы нашли в каюте Элерса, — сказал Нефедов, — его ботинки. Я прошу вас, герр Шторр, держать наш визит в тайне от экипажа.

— Да, да, понимаю, — сказал капитан. — Но ботинки Элерса…

— Я обо всем поставлю вас в известность, герр капитан, а сейчас, извините меня, но я вынужден просить вас дать нам возможность допросить Иоганна Элерса.

— Вы хотите его арестовать? — вскричал Фридрих Шторр. — Вы считаете, что Иоганн — убийца?

— Ну что вы, герр капитан, зачем так сразу, — укоризненно произнес Леденев. — Мы хотим выяснить кое-какие обстоятельства, связанные со смертью радиста.

— Простите, герр следователь, но мне это порядком надоело, — сердито заговорил капитан. — Я прихожу в ваш порт за рудой на мирном судне, у меня убивают радиста, целый день вчера вы держали у себя в полицай-президиуме двух членов моего экипажа, теперь снова забираете моего стюарда… И это вместо того, чтоб искать убийцу бедного Оскара! Вы попустительствуете вашим гангстерам и мешаете свободному торговому судоходству! Ведь я вынужден стоять в вашем проклятом Поморске до тех пор, пока компания не пришлет нового радиста! Вы…

— Извините, герр капитан, — мягко, но настойчиво остановил Шторра Леденев. — Мы понимаем и с уважением относимся к вашим чувствам. Но, как вы знаете, закон есть закон. Интересы следствия требуют от нас пригласить вашего стюарда в уголовный розыск, поэтому я прошу…

— Ах, оставьте меня, — сказал Шторр и устало махнул рукой, опускаясь в кресло. — Забирайте Элерса ко всем чертям. Только скажите ему, Зальцер, пусть он оставит кого-нибудь за себя понадежнее. Второй день мои офицеры едят кое-как и кают-компания превратилась в харчевню.

Ботинки Элерса

Переводчица Нина Самойлова шла по Верхне-Портовой улице, направляясь к зданию городского отдела милиции, куда ее снова пригласили для участия в допросе свидетелей.

«Сказать надо, — подумала она, — а может быть, не стоит? Будут смеяться, мол, тоже еще Шерлок Холмс в юбке… Собственно, ничего тогда особенного не произошло. Они ведь спрашивали, не видела я чего-нибудь странного в поведении этих людей. А я ничего и не видела. Правда, тот случай просто забыла, да, впрочем, ничего в нем странного и не было».

Она не успела окончательно решить, как следует поступить. Позади послышался скрип тормозов. Нина обернулась и увидела остановившуюся «Волгу». Дверца машины приоткрылась, и капитан Корда пригласил девушку в кабину.

— К нам, наверно? — спросил Алексей Николаевич, когда Нина Самойлова села с ним рядом позади водителя.

— Да вот позвонили, — ответила она. — Попросили прийти.

— Вы, Нина, молодец, — сказал Корда.

Нина не ответила. Она снова подумала о том, что надо обо всем рассказать, неважно, если ее сведения и не нужны этим людям, и лучше пусть ее выслушает этот человек с усталыми глазами, к нему она чувствует особое доверие, он не станет смеяться над ее подозрениями.

— Алексей Николаевич, — начала переводчица. — Хочу вам сказать… Я кое-что вспомнила про тот вечер в Интерклубе…

Когда Корда и переводчица вошли в кабинет Нефедова, там сидел Леденев.

— Вот и хорошо, — сказал Нефедов Нине. — Сейчас допросим Элерса. Очень важный с ним будет разговор.

— Но ведь Юрий Алексеевич хорошо знает немецкий, — возразила Нина, — я слышала, как он говорит.

— Да, но я-то знаю его неофициально, — заметил Леденев. — Мало ли что, могу ошибиться, не так перевести, а это используют потом как зацепку. А ваше участие в деле мы фиксируем особым протоколом.

— Давайте сюда Элерса, Алексей Николаевич, — попросил Нефедов. — Ну что у тебя с англичанином?

— Липа, — сказал Корда. — Нет там такого.

— Гм, — хмыкнул Нефедов. — Может, на другом судне.

— Сейчас в порту только одно английское судно, — сообщил Юрий Алексеевич. — Хотя англичанин может быть в составе экипажа кораблей, приходящих под другим флагом… Ладно, потом займемся этим. Сейчас главное — Элерс.

Когда привели Элерса, Нефедов вежливо предложил ему сесть и задал первый вопрос:

— Скажите, Элерс, вы никогда не ссорились с Груннертом?

— Нет, мы всегда ладили с Оскаром.

— А с другими членами команды «Пиккенпека»?

— Всякое бывает, но, кажется, врагов у меня нет.

— А если бы кто-либо смертельно оскорбил вас, вы смогли бы пустить в ход нож, который мы нашли в кармане вашего пиджака и с которым вы никогда не расстаетесь?

— Не думаю, герр следователь…

— А если б пришлось защищаться от нападения?

— Не знаю… Может быть…

Элерс испуганно смотрел на подполковника, пытаясь понять, к чему тот клонит.

Наступила пауза. Вопросов Элерсу больше не задавали. Прошла минута, вторая, третья. Стюард нервно заерзал на стуле. Вдруг майор Леденев поднялся и вплотную подошел к Элерсу.

— Ну вот что, — быстро проговорил он. — Хватит валять дурака, Элерс. Посмотрите сюда!

Юрий Алексеевич резко сдернул лежащую на столе газету. Элерс отшатнулся. Это были его ботинки.

— Это ваша обувь?

— Да.

— Так вот, на правом ботинке обнаружена человеческая кровь. Как она могла попасть туда? Отвечайте!

Побледневшее лицо Элерса медленно наливалось краской. Он обвел всех глазами и вдруг улыбнулся дрожащими от страха губами.

— Чему вы улыбаетесь, Элерс? — спросил Леденев.

— Этих ботинок я не видел уже три дня. Их принесли мне только сегодня утром, — ответил стюард и облегченно вздохнул.

— Кто их брал у вас? — спросил Нефедов, когда Нина Самойлова перевела ответ Элерса.

— Боцман Вернер Хилльмер.

Да, у этого коротышки Элерса были непропорционально большие ноги, и его ботинки приходились боцману Хилльмеру впору.

Понадобилось совсем немного времени, чтоб выяснить, почему Хилльмер выпросил эти ботинки у стюарда. Как объяснил Элерсу боцман, он сильно поцарапал верх своей обуви о металлический трап и одолжил запасные ботинки у приятеля, чтоб пойти в них в город.

Выяснив у стюарда все необходимое, работники уголовного розыска попросили его задержаться на случай, если понадобится очная ставка с Хилльмером.

Когда за Элерсом закрылась дверь, Корда сказал:

— А теперь пусть Нина повторит то, что рассказала мне о встрече боцмана Хилльмера с таинственным незнакомцем в Интерклубе.

— Да, — озадаченно произнес Нефедов, когда переводчица закончила свой рассказ. — Вы сумели бы опознать того человека?

— Думаю, что смогла бы, — ответила Самойлова.

— Хорошо. Спасибо, Нина! Вы пока свободны… — сказал Нефедов, и переводчица оставила кабинет.

— Все это далеко не в пользу боцмана, — сказал Леденев. — Зачем он скрыл это обстоятельство на допросе?

— И англичанина выдумал, — сказал Корда. — Нет такого, чует мое сердце…

— Что ж, надо опять ехать в порт… Может, ты, Юрий Алексеевич? — спросил Нефедов.

— Так просто, без соответствующих санкций, капитан «Пиккенпека» не захочет со мной говорить.

— Хорошо, — решил Нефедов. — Соберем все, что имеем, захватим Элерса как свидетеля, Нину тоже и махнем к прокурору. Сам поеду. Буду просить санкцию на задержание Хилльмера. Улик вроде хватает. Ложь на допросе, потом кровь на ботинке — пусть сам на все даст вразумительный ответ.

Выстрелы в машинном отделении

Несколько суток неистовый зюйд-вест, объединясь с Гольфстримом, гнал беспомощный траулер в северо-восточном направлении.

Неизвестно откуда попавшая вода залила машинное отделение, но вскоре, течь прекратилась, и судьба отпустила еще какое-то время фрегатен-капитану Эрнсту Форлендеру, рулевому Клаусу Шмеккеру, и еще трем матросам с подводной лодки «Зигфрид-убийца».

…После неудачной попытки захватить танкер Эрнст Форлендер понял, что для субмарины все кончено. У нее не было возможности совершить трансатлантический переход из-за отсутствия топлива.

Посоветовавшись с Шеллингом, Форлендер задумал захватить какое-нибудь рыболовное судно, уничтожить лодку, а самим пробираться к испанскому берегу, где можно было найти приют.

— Во всяком случае, — говорил Густав Шеллинг, похлопывая по стальному походному сейфу, с которым он прибыл на борт субмарины, — оказаться в Испании с содержимым этого ящика будет совсем неплохо. Конечно, там не так спокойно, как в Аргентине, но можно пересидеть смутное время и за Пиренеями.

Но штандартенфюреру не суждено было когда-нибудь еще раз заглянуть в свой сейф.

…Неожиданно с мостика низко сидящей лодки заметили огни ведущего промысел траулера. Субмарина вплотную подошла к рыбакам. Очередями из пулемета были расстреляны все, кто находился на палубе, затем четверо матросов перепрыгнули на траулер, и через несколько минут все было кончено.

Когда трупы рыбаков сбросили в море, Форлендер и Шеллинг перебрались в рубку траулера. Клаус Шмеккер обрубил рыболовные снасти, чтоб они не мешали движению.

— Что ты думаешь делать с лодкой, Эрни? — спросил штандартенфюрер.

— Сейчас увидишь, дорогой Густав, сейчас увидишь, — сказал Форлендер и посмотрел на часы. — Эй, Генрих! — крикнул он выбравшемуся из машины траулера механику Шульцу. — Как двигатель?

— В порядке, господин фрегатен-капитан. Можно запускать!

— Тогда давай вниз. Приготовиться дать ход!

Шульц исчез в машинном отделении.

Форлендер подозвал одного из матросов и приказал отдать швартовы. Потом он крикнул своему помощнику Максу Крюгеру, который оставался на мостике субмарины:

— Хотим попробовать двигатель! Оставайся лежать в дрейфе. Скоро мы к вам подойдем!

Траулер заскользил вдоль длинного узкого корпуса субмарины и, ускоряя движение, пошел вперед. Форлендер передал штурвал Клаусу Шмеккеру.

— Держите на норд-ост, — сказал командир и дал полный ход.

Они прошли этим курсом минут двадцать, и ветер принес звук далекого взрыва. Форлендер стащил с головы берет.

Ошеломленный Шмеккер выпустил из рук штурвал, и траулер резко пошел в сторону.

— Идиот! — заорал Форлендер. — Держи на курсе!

Вдруг стихло в машинном отделении. Фрегатен-капитан звякнул телеграфом, но снизу никто не ответил. Форлендер дергал рукояткой, но из машины ответного сигнала не было. Потеряв ход, траулер стал медленно разворачиваться.

— Заснул он там, что ли? — закричал Форлендер.

— Успокойся. Я пойду вниз и расшевелю его, — спокойным голосом произнес Шеллинг и вытащил из кобуры парабеллум.

Когда штандартенфюрер спустился вниз, из машинного отделения раздались выстрелы, затем послышался неясный крик. Форлендер схватил автомат, метнулся к открытому световому люку над двигателем, увидел мелькнувшую в полумраке фигуру с пистолетом в руке и выпустил в нее всю обойму.

…Трупы механика Шульца и безымянного норвежского моториста оставили там, где они лежали, а раненного двумя пулями Шеллинга перенесли в кубрик.

Штандартенфюрер умирал. С ним остался Эрнст Форлендер. Поднялся ветер, и беспомощный траулер несло все дальше на северо-восток. Четверо матросов молча стояли в рубке. Наконец из кубрика показался их командир. Палуба уходила из-под его ног. Форлендер, покачиваясь, пересек ее и поднялся в рубку.

— Он умер, — сказал он. — Умер…

Форлендер обвел глазами матросов, потом поискал взглядом стальной ящик штандартенфюрера, подошел к нему и два раза легонько стукнул ногой.

— Кто из вас может запустить двигатель и управлять им? — спросил Форлендер матросов.

…Никто этого не умел, но пытались все по очереди. Старания оказались тщетными. Видимо, норвежец-моторист успел вывести машину из строя.

На третьи сутки шторм затих и пришел туман.

Они жарили выловленную бывшими хозяевами траулера треску и ждали нового поворота судьбы. Больше им ничего не оставалось делать. Еще на лодке они переоделись в штатскую одежду, и сейчас Форлендер раздал всем документы солдат одной из частей вермахта, разбитой Красной Армией в Норвегии.

— Если окажемся на этом берегу и нас схватят, говорите, что, сняв солдатскую форму, вы прятались в горах, а сейчас, не выдержав лишений, пришли сдаться в плен, — инструктировал своих матросов бывший командир «Зигфрида-убийцы».

Туман не рассеивался. На четвертый день утром траулер заскрежетал днищем о подводное препятствие и стал валиться на правый борт.

Хилльмер отвечает: «Да»

— Вот что, Хилльмер, — обратился к боцману Нефедов. — Мы хотим, чтобы вы снова повторили свой рассказ о всех ваших действиях в тот вечер, когда был убит радист Оскар Груннерт.

— Но я уже обо всем рассказывал вчера…

Вернер Хилльмер растерянно оглядел непроницаемые лица мужчин. Нина Самойлова собрала все силы, чтобы спокойно выдержать взгляд Хилльмера, но боцман не смотрел на нее, он пытался прочесть нечто только в глазах Нефедова, Леденева и Корды.

— Я уже все рассказал, — повторил он.

— Ничего, — заверил его Нефедов. — Переведите ему, Нина, что есть хорошая поговорка: повторение — мать учения…

Когда боцман перестал говорить, некоторое время все молчали.

— А теперь, Вернер Хилльмер, — сказал по-немецки майор Леденев, — я дополню ваш рассказ. Когда вы сидели с Груннертом в баре, то заметили одного человека из норвежского экипажа. Человек вышел в коридор, и вы последовали за ним. Там вы схватили его за рукав и произнесли такие слова: «Вы не узнаете меня? Но я не мог ошибиться!» Человек резко ответил вам что-то на норвежском языке и пошел прочь, но вы снова остановили его: «Неужели это не… Ведь такое сходство. Не узнаете? Клаус…» Но человек отвернулся от вас и вошел в зал, где были танцы. Вы, Хилльмер, некоторое время стояли, словно раздумывали, не пойти ли вам следом, затем вернулись в бар. Так все было, или вы поправите меня? Кто это был, Хилльмер? Что значит «Клаус»? Имя этого человека? Отвечайте!

Вернер Хилльмер, испуганно смотревший на Леденева, пока тот говорил, опустил голову.

— Не советую вам отказываться, — сказал Нефедов. — Вас видела с этим человеком и слышала разговор фрейлен, которая сейчас находится здесь. Вы подтвердите мой рассказ, Нина?

— Да, — сказала Нина. — Все было так…

— Кто был этот человек, Хилльмер? Отвечайте! — резко спросил Нефедов.

— Вы его знали раньше? За кого вы приняли его? — задал вопрос Корда.

— Почему не рассказали на предыдущем допросе об этой встрече? Зачем вам понадобилась выдумка о стычке с англичанином, которого не существовало? Чтоб направить следствие по ложному пути? — по-немецки задал вопрос Леденев.

Нина Самойлова едва успевала переводить вопросы, сыпавшиеся на Хилльмера, но тот молчал.

— Не хотите отвечать на эти вопросы, — заговорил с ним Леденев, — ваше дело. Но вот на что вы, может быть, мне ответите. Вы брали у Элерса ботинки, чтоб пойти в них в город?

— Да.

— Эти ботинки были на вас в тот вечер, когда был убит Груннерт?

— Да.

— На правом ботинке обнаружена человеческая кровь. Это кровь Оскара Груннерта?

Хилльмер молчал. Все замерли в ожидании ответа и непроизвольно наклонились в сторону боцмана.

Вернер Хилльмер судорожно глотнул воздух и в третий раз произнес:

— Да…

Сейф спрятан

Их стало меньше на одного. Клаус Шмеккер видел, как, соскользнув с резко наклонившейся палубы, Людвиг Вальдберг поднял руки над головой, сдавленно выкрикнул что-то и камнем ушел под воду.

Покинув севший на камни траулер, они стали перебираться к берегу, едва видимому в густом тумане. К счастью, спасательная шлюпка уцелела.

Высадились в небольшой бухте с узким пляжем и разбросанными по нему огромными валунами. Ближе к полудню туман рассеялся, и стало видно, что над бухтой нависли скалы, а с моря ее ограждают два мыса характерного профиля. Эрнст Форлендер тщательно зарисовал очертания мысов и бухты, потом выбрал под скалой место и приказал вырыть яму.

Когда яма была готова, Эрнст Форлендер опустил туда стальной ящик штандартенфюрера Шеллинга.

— Теперь засыпайте, — сказал он матросам.

Вскоре стальной сейф был надежно укрыт под полутораметровым слоем песка и гравия.

— Вот что, друзья мои, — сказал Форлендер. — Вы хорошо служили мне и рейху, я вами доволен. Скоро мы расстанемся. Будем пробираться поодиночке. Сейчас вместе поднимемся на перевал, а там разойдемся в разные стороны.

Они разделили оставшиеся припасы, отдохнули перед дорогой и принялись подниматься в горы.

Идти было трудно, но они не хотели, чтоб их обнаружили на побережье, и уходили все дальше. Незадолго до того как разойтись в назначенном месте, Клаус Шмеккер, который шел впереди, выбрался на открытую площадку и остановился, поджидая товарищей. Вот показался Отто Мюллер, за ним, не отставая, плетется Генрих Краузе.

— А где господин фрегатен-капитан? — спросил Клаус.

— Немного отстал, — сказал Генрих, — сейчас догонит.

— Подождем его здесь…

— Хорошо.

Клаус развел руки в стороны, потянулся и вдруг увидел, как странно завертелся волчком и рухнул Мюллер. Клаус Шмеккер схватил приставленный к камню автомат, хотел укрыться за валун, но почувствовал удар в голову, и все исчезло.

Встреча в сквере

— Да, это кровь Оскара Груннерта, — сказал Вернер Хилльмер, — но я не убивал его.

Он пошарил по карманам, достал пачку сигарет, дрожащими пальцами сунул сигарету в рот, капитан Корда щелкнул зажигалкой, которая уже побывала однажды в руках боцмана, и поднес ему огонь.

— Оскар на самом деле пошел тогда за бутылкой, — начал Хилльмер. — Уж лучше бы он этого не делал…

Корда хотел задать боцману какой-то вопрос, но Нефедов сделал ему знак: не надо, пусть, мол, говорит все, что считает нужным, а спросить всегда успеем.

— Мы вдвоем вышли из бара, — продолжал свой рассказ Хилльмер, — и ему захотелось взять еще бутылку. Оскар повернул обратно, а я медленно пошел вперед…

Когда боцман оказался в сквере, он вдруг услышал шаги за спиной и пробурчал, не поворачиваясь:

— Поторапливайся, Оскар. Не мог взять бутылку сразу…

Человек поравнялся с ним, Хилльмер почувствовал, как его крепко ухватили за плечо, и он резко повернулся. Это был не Оскар Груннерт.

— Так ты узнал меня, Клаус Шмеккер? — спросил человек.

— О, майн гот! — воскликнул боцман. — Господин фрегатен-капитан…

В следующий момент человек, которого он назвал фрегатен-капитаном, вдруг выхватил правую руку из кармана, раздался щелчок, и в свете фонаря сверкнуло лезвие.

— Что?! — крикнул боцман, рука с ножом рванулась к нему, но Хилльмер успел ее перехватить. Свободной рукой человек ударил Вернера в лицо, удар пришелся в челюсть, борода смягчила удар, но боцман отпустил руку и пошатнулся.

— Зачем? — крикнул он, когда нападавший снова занес нож, и тут между ними оказался человек. Он оттолкнул Хилльмера, схватил врага за горло, потом ахнул и грузно свалился на землю.

Мгновение убийца и Хилльмер стояли друг против друга, и их разделяло лежащее на аллее тело Оскара Груннерта. Потом убийца, не выдержав, побежал прочь. Боцман бросился к Оскару, ощупал его грудь, ощутил липкое на пальцах, рука нашла бутылку, купленную радистом в баре Интерклуба, пальцы обхватили горлышко. Хилльмер выпрямился, перешагнул через Груннерта, в несколько прыжков догнал убегавшего человека и изо всех сил ударил бутылкой в коротко остриженный затылок.

— Кто это был? — спросил майор Леденев.

— Бывший командир подводной лодки фрегатен-капитан Эрнст Форлендер, — ответил боцман. — Мой командир…

…Упав после ранения с откоса, Клаус Шмеккер сильно ударился головой о камень. Когда Клаус пришел в себя, то увидел трупы своих товарищей. Форлендера он не нашел, и до последней встречи с ним считал, что на них напали партизаны, захватившие в плен командира лодки.

— Но когда я увидел в его руках нож, — сказал Хилльмер — Шмеккер, — то понял, что выстрелы на перевале — его работа. Он хотел избавиться от нас, последних свидетелей.

— Как вы стали Хилльмером? — спросил капитан Корда.

У Клауса Шмеккера были документы на это имя. Рядовой горно-стрелкового полка Вернер Хилльмер — вот кем стал бывший рулевой субмарины. Проплутав в горах трое суток без каких-либо припасов — рюкзаки его и товарищей оказались пусты, — он вышел к рыбачьей деревушке с поднятыми вверх руками.

Так Вернер Хилльмер в качестве военнопленного очутился в России. Сочиненная им «легенда»[1] сработала без осечки, и под именем Вернера Хилльмера он был освобожден из плена и отправлен в Германию. В Гамбурге Хилльмер, будем называть боцмана новым именем, узнал, что все его родные погибли. Он остался один на белом свете.

— Мне показалось, что нет смысла восстанавливать старое имя: никому уже Клаус Шмеккер был не нужен. Так я и остался Хилльмером. Устроился матросом на торговое судно, потом стал боцманом. Все эти годы я плавал по всем морям и почти забыл о прошлом, когда в вашем порту, в коридоре Интерклуба, встретил командира «Зигфрида-убийцы».

— Тот человек, которого вы остановили в Интерклубе, был Эрнст Форлендер? — спросил майор Леденев.

— Да. Но он не захотел признаться. А я не совсем был уверен, что это он. Сказал было Груннерту, но Оскар посмеялся надо мной. Мол, спьяну мне померещилось…

— Значит, Форлендер был в составе экипажа норвежского судна? — спросил Леденев у Нины.

— Да, кажется он из норвежской команды.

— Я должен позвонить полковнику Бирюкову, — сказал Леденев вполголоса, наклоняясь к начальнику уголовного розыска.

— Конечно, Юрий Алексеевич, конечно, — согласился Нефедов. — Иди звони, мы пока приостановим допрос.

Когда Леденев вернулся, подполковник спросил Хилльмера:

— Чем вы можете доказать правильность ваших показаний?

Боцман задумался.

— Не знаю… Мы были вдвоем… Он убил Оскара…

Хилльмер замолчал, потом начал говорить снова, медленно, подбирая слова:

— Когда я ударил Форлендера бутылкой, он сразу упал… Я нагнулся и вытащил из кармана бумажник, чтоб взглянуть на документы: мне подумалось, что я мог ошибиться.

— И что вы увидели в бумажнике? — спросил Юрий Алексеевич.

— Я посмотрел его уже на судне. Там был заграничный паспорт. И еще разные бумаги… В паспорте было написано, что его зовут Оле Абрахамсен, старший штурман теплохода «Вестероллен». Увидев чужое имя в паспорте, я засомневался в том, что это он.

— Моряки с этого судна были у нас на вечере, — сказала Нина.

— Это интересно, — сказал Нефедову Леденев. — Значит, он стал норвежцем.

— Что было потом? — спросил Нефедов у Хилльмера.

— Я убрал с аллеи их обоих, Оскара и этого… Оба они были мертвы. Потом я побежал в порт. По дороге вдруг сообразил, что держу в руках плащ Груннерта. Я выбросил его…

— Понятно, — сказал капитан Корда. — А как же все-таки с тем англичанином?

— К нам и на самом деле подсаживался англичанин, он просто хотел прикурить, а потом ушел. Когда я говорил об англичанине, я видел перед собой лицо Форлендера и описал его вам. Считал, что власти решат, будто они убили друг друга в драке. Конечно, я готов нести ответственность за убийство этого дьявола… но когда я увидел убитого Оскара, то не владел больше собой.

— Но все дело в том, что вы его не убили, Хилльмер, — сказал Нефедов. — В кустах нашли только труп Груннерта, и капитан теплохода «Вестероллен» не заявлял об исчезновении своего старшего штурмана.

— Так значит, он жив! — вскрикнул боцман. — Арестуйте его немедленно! Это не человек, а дьявол! Он сумеет уйти невредимым из любого положения!

— Не волнуйтесь, Хилльмер, — сказал майор Леденев, — от нас он не уйдет. Скажите, а куда вы девали бумажник Форлендера?

— Он спрятан в форпике, на верхней полке по правому борту среди банок с краской. Одна из банок пуста. Я положил бумажник в полиэтиленовый пакет и опустил в банку. Вы можете взять его сами, я расскажу, как найти…

— Зачем? — сказал Нефедов. — Проще вам прогуляться вместе с нами на «Джулиус Пиккенпек».

Последний шанс фрегатен-капитана

— Я проверил план, который мы нашли в бумажнике Форлендера, — сказал майор Леденев. — Это наша Палтусова губа. Боцман говорил, что на скале у того места, где они зарыли сейф, характерный рисунок трещин. Есть такой рисунок. Вот фотографии, мы сделали их, когда прелетели туда на вертолете. Приборы показали, что на небольшой глубине находится металлический предмет. Я оставил там пост наблюдений. Выкапывать сейф, согласно вашему приказу, мы не стали.

— И правильно, — сказал Василий Пименович. — Он никуда не денется, сколько лет пролежал, пролежит и еще, а вот птичек приманить на него мы можем.

— Словом, все готово к аресту Форлендера, — продолжал майор. — Люди Нефедова сумели побывать на «Вестероллене» и установили, что затылок тамошнего старпома залеплен пластырем. Но вот почему он не заявляет о потере паспорта? Странно.

— Выжидает. Выжидает он, Юрий Алексеевич. Он знает, что боцман работает на «Джулиусе Пиккенпеке», и ждет, когда исчезнуть под чужим именем, вернее, под другим, ведь и это у него чужое. Возможно, здесь у него есть сообщник. В одиночку Форлендеру никак не добраться до сейфа в Палтусовой губе. Ничего удивительного не будет и в том, если такой план бухты есть и еще у кого-нибудь в Поморске.

— Надо брать Форлендера, — сказал Леденев.

— И как можно скорее, майор. Предварительно следует поговорить с капитаном «Вестероллена» Эвальдом Григом. По моим данным, он участник Сопротивления. Я пойду с вами, норвежский язык, кажется, еще не забыл. Учтите, Форлендер, возможно, вооружен. Надо быть настороже. Этот тип захочет дорого продать свою жизнь…

…Капитан теплохода «Вестероллен» Эвальд Григ вот уже полчаса оживленно беседовал с полковником Бирюковым, у них оказались общие друзья в Норвегии еще с тех военных лет, и им было что вспомнить…

Остальные участники операции, прибывшие на судно под видом работников порта, сидели за большим столом в салоне капитана и потягивали пиво, наливая его из жестяных банок.

Был здесь и боцман Хилльмер. Бывший рулевой подводной лодки «Зигфрид-убийца» должен был опознать Эрнста Форлендера, ее командира.

Наконец Василий Пименович перевел разговор на личность старпома.

— У меня он недавно, — сказал капитан Григ. — Мой старый чиф мейт[2] по распоряжению фирмы ушел в отпуск, а Абрахамсена прислали ко мне на два-три рейса. Он новый человек у нас. Я раньше не встречал его на флоте. Говорит, что вырос в Соединенных Штатах. Это похоже: на своем родном языке Оле говорит с акцентом.

— Сожалею, но вы ошибаетесь, капитан Григ, — сказал полковник, — норвежский язык никогда не был для вашего старшего помощника родным. Он — немец.

— Немец? — вскричал капитан теплохода «Вестероллен». — Немец?

— Да. И я пришел сюда, чтобы арестовать его по обвинению в убийстве. Вот ордер на арест.

Василий Пименович протянул капитану ордер и его перевод на английский язык.

— Но как же так? — рассеянно пробормотал Эвальд Григ, глядя то на листок бумаги, то на полковника.

— Возможно, позднее я приглашу вас к себе и расскажу обо всем подробнее. А сейчас прошу вас показать нам Оле Абрахамсена, но сначала так, чтоб он нас не заметил.

— Он на палубе, — сказал капитан. — Пойдемте на мостик.

Все поднялись и вслед за хозяином вышли из каюты в рубку, а затем на крыло мостика.

— Вот он, — сказал Эвальд Григ, протягивая руку в сторону полубака, — мой старший помощник Оле Абрахамсен. Я могу вызвать его сюда.

Бирюков вопросительно глянул на Хилльмера. Боцман кивнул.

— Не беспокойтесь, господин Григ, — сказал полковник Бирюков, — мы пройдем к нему сами.

Абрахамсен — Форлендер стоял на самом краю сдвинутых к корме плит механического люка. Перед ним зиял провал трюма. Он отдавал последние распоряжения боцману, который с группой матросов заканчивал приготовления к приему груза на «Вестероллен». Он не видел спускавшихся из надстройки людей, так как стоял к ним спиной. Но когда капитан Григ, он шел впереди, затем полковник Бирюков с Кордой, переводчик из управления, представитель «Инфлота» и замыкавший процессию Леденев двинулись по палубе, старший помощник оборвал себя на полуслове, оглянулся.

Эрнст Форлендер вздрогнул. Он все понял. Последний командир «Зигфрида-убийцы» стал пятиться. Затем он резко повернулся и, как опытный ныряльщик, бросился вниз головой, в пустоту раскрытого трюма.

Кто он?

Полковник Бирюков стоял у окна и смотрел на заставленную кораблями бухту.

— «Вестероллен» снимается с якоря, — сказал он и повернулся к майору Леденеву. — Садитесь, Юрий Алексеевич.

Леденев сел к столу и попросил разрешения курить.

— Курите, — сказал Василий Пименович. — Жаль, не сумели взять живым Форлендера. Значит, смерть его спишем пока на «несчастный случай», чтоб не спугнуть возможных сообщников бывшего фрегатен-капитана.

— Да, он использовал свой последний шанс, — сказал Леденев.

— Но если бы вовремя не вытянули из бородача эту историю с пиратством и кладом, Эрнст Форлендер отплывал бы сейчас в заморские края. И не исключено, что не с пустыми руками. Кстати, вы были снова в Палтусовой губе? — спросил Бирюков.

— Был. Выставленный там пост продолжает наблюдение. Пока никто не появлялся.

— Надо незаметно оцепить всю прилегающую местность, — сказал Василий Пименович. — Возможно, кто-нибудь в свою очередь наблюдает за постом наблюдения. Попробуем выкопать сейф, ознакомиться с его содержимым и вновь упрятать на старое место. Пока широко распространяйте версию о «несчастном случае» с Форлендером. Мы не знаем, где его сообщник. Возможно, и в торговом порту. Одновременно готовьте через Министерство иностранных дел представление в посольство Норвегии о том, что под личиной норвежского подданного Абрахамсена оказался военный преступник Форлендер. По завершении операции мы представим соответствующие материалы.

— И надо спешить. В деле Форлендера, переданном для посольства, не упоминается история с сейфом, — продолжал полковник Бирюков. — Они не подозревают о том, что мы знаем про него. Сейчас у нас остается какое-то время, чтобы попытаться выяснить, был ли Форлендер один или у него есть в Поморске сообщник. А если он есть, то получил ли от Форлендера план. Главное, кто этот человек… Кто он?

— Будем искать, — сказал Леденев.

История вторая

БРЕМЯ ОБВИНЕНИЯ

Дверь осталась открытой…

Был конец августа, время, когда в Поморск приходили теплые ясные дни, которыми здешний климат редко баловал. В половине шестого вечера в подъезд дома, в котором жил диспетчер Поморского торгового порта Василий Подпасков, вошла молодая, хорошо одетая, привлекательная женщина.

Ровно через четверть часа к подъезду подкатило такси. Нетерпеливый пассажир на ходу раскрыл дверцу, и машина еще не застопорила ход, а он уже стоял на ступенях, мгновение помедлил, поглядев по сторонам, и тут же исчез в дверях.

Минут через пять входная дверь неожиданно распахнулась, из подъезда выбежала та же молодая женщина и стремглав бросилась по улице, но, заметив удивленные взгляды редких на этой тихой улице прохожих, она заставила себя сменить безудержный бег на быстрые шаги.

Вскоре из дома вышел человек, приехавший на такси. Глубоко засунув руки в карманы плаща, он постоял в нерешительности у подъезда, словно раздумывая, куда пойти, затем повернулся и медленно побрел вдоль улицы.

Но был еще и третий. Он прошел в дом после того, как ушел мужчина в плаще.

Василий Подпасков еще третьего дня собирался прикрепить к входной двери цепочку и набить кусок кожи, чтоб дверь не открывалась самопроизвольно, когда она не заперта на ключ.

Но в тот день его задержали в порту неотложные дела, вернулся он поздно, стучать молотком на весь дом было неудобно.

На второй день Подпасков ждал жену старпома с теплохода «Уральские горы» Танечку Яковлеву — она покупала у него шубку. Тут уж было не до двери. А на третий… На третий день диспетчера Василия Подпаскова уже не было в живых.

Дверь осталась незамкнутой, ночью отошла. А около семи часов утра следующего дня сосед из верхней квартиры спускался по лестнице за молоком. Приоткрытая дверь насторожила его. Смерть, по-видимому, умеет каким-то особенным способом заявлять о своем присутствии. Сосед потоптался у порога, крикнул негромко, «Дверь-то открыта, эй!..» — и, не получив ответа, полный еще неясных, но явно дурных предчувствий, вошел в квартиру. За молоком сосед не пошел. Он плотно затворил за собой дверь, а когда она вновь отошла, заложил в притвор свернутый кусок газеты из пачки, лежавшей в прихожей. Затем спустился вниз к будке с телефоном-автоматом, по «02» сообщил о случившемся и остался у подъезда ждать милицию.

Через полчаса в квартире Подпаскова — впрочем, это была не его квартира, он снимал ее у хозяев, уехавших работать на остров Шпицберген, — уже работала оперативная группа.

Судебно-медицинский эксперт закончил обследование трупа, криминалисты успели уже зафиксировать положение трупа во всех ракурсах, осмотрели одежду. Судмедэксперт разрешил отправить труп в морг, обратился к Леденеву:

— Юрий Алексеевич, пролом затылочной части черепа, проникающее повреждение мозга осколками костей, смерть наступила мгновенно…

— Когда? — спросил Леденев.

— Часов десять-двенадцать назад.

— И чем?

— Твердым тупым предметом, довольно тяжелым и с гладкой поверхностью: мелких повреждений на коже черепа нет, соприкоснувшаяся с орудием убийства поверхность просто вдавлена. — Судмедэксперт замолчал и пожал плечами. — Диаметр пораженного участка составляет примерно пять сантиметров, форма округлая, — добавил он. — Большего пока, к сожалению, сказать не могу…

Ему показалось, будто Леденев и не слушает вовсе, и врач обиженно поджал губы. Юрий Алексеевич встрепенулся, обменялся взглядом с капитаном Кордой, тот кивнул, и майор развел руками:

— Извините, доктор… Я выслушал вас внимательно, большое спасибо. Учтем то, что вы сказали нам. Последний вопрос: в каком положении находился этот человек в момент убийства?

— Он стоял, и, поскольку удар нанесен в верхнюю часть черепа, можно предположить, что убийца высокого роста, по крайней мере, сантиметров на десять выше жертвы, а ведь и этот парень не из малорослых…

— Еще раз спасибо. Вы отправляетесь в морг?

— Да, буду потрошить там голубчика, авось найду еще что-нибудь занимательное для вас, — со свойственным некоторым медикам цинизмом сказал врач.

Он знал, что Леденев не любит такого тона, и это было его маленькой местью майору за пренебрежительный вид, с которым, как показалось эксперту, тот воспринял его медицинское заключение.

Леденев не ответил, врач повернулся и вышел.

Обследование места происшествия продолжалось. На бутылке шампанского, что стояла на столе, были обнаружены отпечатки пальцев. Оказались они и на стенках двух бокалов, один из которых был не допит, на нем виднелись следы губной помады. Специалисты из научно-технического отдела тщательно фиксировали следы пальцев, переносили их на следокопировальную пленку и аккуратно упаковывали для доставки в лабораторию.

Обнаружили большое количество вещей иностранного производства: женские кофточки, нейлоновые сорочки, гибралтарские ковры, шубы из синтетического меха. В карманах куртки-пальто — она висела в шкафу — оказалась крупная сумма советских денег, сто двадцать пять английских фунтов и две сотни долларов.

Один из сотрудников, прибывших с Леденевым, уже писал протокол осмотра места происшествия, начав, как обычно, с даты, должности, повода к осмотру, характера происшествия, фамилий участников и т. д.

— Любопытная находка, — проговорил Алексей Николаевич Корда, подходя к Леденеву с картонной коробкой в руках.

Майор открыл коробку и увидел, что она доверчу наполнена мужскими париками. Здесь были волосы блондина, шатена, брюнета и самых разных промежуточных оттенков. Леденев приподнял разноцветную кучу волос и обнаружил на дне коробки набор очков.

— Да, — сказал он, — с таким реквизитом можно менять обличье по десятку раз в день…

— Осмотрю двор, — сказал Корда Леденеву.

— Попробуй, — откликнулся тот.

Капитан вышел, а Юрий Алексеевич принялся перебирать на столе стопку специальной литературы.

Здесь были учебники по грузовому делу, пособия по организации диспетчерской службы, внушительная монография «Морские карты», наставления, инструкции, сборник материалов по технике безопасности. Майор внимательно просмотрел все это, и вдруг руки его дрогнули: перед ним были «Правила обслуживания корпуса судна».

Леденев помедлил, унимая волнение, и раскрыл брошюру, заранее настраивая себя на неудачу.

Так оно и было. Страницы 23-я и 24-я оказались на месте.

И все-таки интуиция подсказывала Юрию Алексеевичу, что ниточку он почти ухватил, что смерть Подпаскова каким-то образом связана с недавними событиями в Палтусовой губе.

— Товарищи, — обратился майор, — никто из вас не видел здесь коробки с противоветровыми спичками?

Домой Юрий Алексеевич возвращался поздно — задержался у полковника Бирюкова, где подробно изложил содержание проведенных им следственных действий. Самым существенным, пожалуй, было то, что в коробке противоветровых спичек не хватало ровно пяти штук. Спички были похожи на обнаруженные у Палтусовой губы. А когда капитан Корда совершенно случайно заглянул за дверь котельной, он нашел круглый медный шар. В него ввинчивалась ручка с ребристой поверхностью, другой конец ручки тоже имел резьбу, что позволяло предполагать наличие второго такого шара, словом, это была самодельная гантель весом шесть килограммов, без второго шара. Она и послужила орудием убийства, на поверхности шара эксперты нашли следы человеческой кожи и волос.

Это было уже что-то, но тем не менее не отвечало на вопрос: кто убил и почему? Конечно, если это Бен, шпионский сообщник, которого, как было известно, собирались устранить, второй вопрос снимался перехваченной радиограммой резидента Морозова. Но является ли убитый тем самым Беном, определенно утверждать было пока нельзя. Коробок со спичками и парики ничего еще не означали, они шли по разряду косвенных улик.

Шел уже десятый час вечера, когда Леденев в дурном расположении духа возвращался домой. Вечером это время можно было назвать лишь относительно, так как солнце лишь подтянулось ближе к горизонту и продолжало заливать светом разбросанные по сопкам и берегу залива разноцветные дома Поморска.

Леденев открыл дверь своим ключом, чтоб не беспокоить жену. Но Вера Васильевна обычно слышала, как входил Юрий Алексеевич, и спешила в переднюю.

На этот раз никто Юрия Алексеевича не встретил, и он решил, что жены нет дома, разулся и прошел в комнату. Тут-то он увидел Танечку Яковлеву, с опущенной головой, лицо закрыто ладонями, и жену. Она смотрела на соседку, и в глазах ее были и страх, и жалость, и сомнение.

На звук открываемой двери Вера Васильевна обернулась, увидела мужа.

— Юра, — сказала она, — наконец-то…

Таня встала, отняла руки от заплаканного лица и вновь закрылась. Плечи ее вздрагивали.

— В чем дело? — спросил Леденев. — Случилось что?

Вера Васильевна подошла к нему и, взяв за лацкан пиджака, подвела к жене старпома.

— Вот, — сказала Вера Васильевна, — она тебе расскажет сама. Говори, Таня, все говори, не бойся…

И Таня, плача, заикаясь, бессвязно повторяя отдельные фразы, начала рассказывать.

…Позавчера она условилась с диспетчером торгового порта Подпасковым прийти к нему на квартиру, чтобы взглянуть на заграничную шубу. Ее она хотела приобрести у диспетчера для учительницы, своей подруги по школе.

При этих словах Юрий Алексеевич быстро глянул на жену, и Вера Васильевна пожала плечами.

Таня продолжала рассказ.

…Подпасков встретил ее весьма любезно, он вообще: слыл человеком в высшей степени обходительным. Показав шубу и назначив цену, диспетчер достал бутылку шампанского и предложил обмыть сделку. Яковлева заколебалась было, но потом решила, что ничего предосудительного в этом не будет.

Она выпила половину бокала, когда в прихожей раздался мелодичный звонок. Звонок у диспетчера Подпаскова был музыкальный.

Хозяин недовольно поморщился, встал из-за стола и вышел. Было слышно, как он открывает дверь.

И в ту же минуту он вдруг вновь оказался в комнате, а из прихожей надвигалась на него огромная фигура Валерия Николаевича Яковлева.

Таня никогда не видела мужа таким разъяренным. Старпом страшно глянул на нее — у женщины будто оборвалось внутри, она съежилась и похолодела.

— Иди домой! — вскричал Валерий Николаевич. Едва не теряя сознания, Таня выскользнула из комнаты, скатилась по лестнице и: бросилась по улице стремглав.

Как добралась домой, Таня не помнит. Весь вечер она просидела дома, в страхе ожидая мужа, но он не пришел. Наступила ночь. Ее Таня провела без сна. Но Валерий Николаевич так и не пришел. Утром Таня набралась духу и позвонила в порт, на «Уральские горы». Но на судне ничего о старпоме не знали. Кажется, сказали ей, он в пароходстве по каким-то судовым делам.

А днем она узнала о том, что диспетчер Подпасков убит… Таню охватил ужас. Она поняла, что после ее бегства из квартиры диспетчера там произошло нечто страшное, и Таня чувствовала свою косвенную вину во всем случившемся.

«Что делать?» — спрашивала она себя и не могла найти ответа.

Вконец запутавшаяся женщина, раздавленная свалившимися на нее событиями, вспомнила о Вере Васильевне…

И вот обе женщины ждали Юрия Алексеевича, надеясь на его совет и помощь…

— Значит, вы не видели его больше? — спросил Леденев.

— Нет, не видела, — сказала Таня. — Где он? Что с ним сейчас?

— Это я и хотел бы знать… Скажите, Таня, Валерий Николаевич очень ревнив? Я хочу спросить: были ли подобные сцены в вашей жизни?

— Вообще-то, он порой ревновал меня, — ответила Таня. — Но до сцен не доходило. Валерий знал, что оснований для ревности у него нет.

— Что вы делали в тот момент, когда вошел ваш муж? Постарайтесь припомнить все мелочи.

Таня задумалась, поморщила лоб.

— Я сидела за столом… И пила шампанское… Ну, успела сделать глоток…

— Вы поставили бокал снова на стол?

— Подождите… не помню…

— Понятно, — сказал Леденев. — Извините, мне нужно позвонить.

Он вышел в комнату, где стоял телефон, плотно притворил дверь.

Таня снова заплакала, и Вера Васильевна принялась успокаивать ее.

Вернувшийся Леденев минуту помолчал и затем произнес, стараясь говорить помягче:

— Вам придется поехать сейчас со мной, Татьяна Андреевна. Сейчас подойдет машина.

— Вы… вы хотите… хотите арестовать меня? — пролепетала Яковлева.

Она смотрела на Леденена широко раскрытыми глазами. Вера Васильевна сделала шаг по направлению к мужу и хотела что-то сказать, но Юрий Алексеевич успокаивающим жестом остановил ее.

— Что вы, Татьяна Андреевна! — возразил он. — Просто необходимо уточнить кое-какие детали, и сделать это нужно в официальной обстановке. То, что вы рассказали мне, весьма важно. Поймите, вы можете очень помочь нам. Будьте мужественной, Таня!

— Дактилоскопическая экспертиза подтвердила идентичность отпечатков на бокале с отпечатками пальцев Яковлевой. Следовательно, мы можем доверять ее рассказу, товарищ полковник.

— Конечно. Какой резон этой женщине придумывать историю, которая, между прочим, отнюдь не возвышает ее. Кстати, вы ее отправили домой, Юрий Алексеевич?

— Отправил. Только не домой, а к себе. Татьяна Яковлева дружит с моей женой. Пусть побудет с нею. Жену я предупредил… А мне, видать, до утра не выбраться.

— Это точно, майор, не выбраться… Группа собралась?

— Все в сборе.

— Ну так давай всех сюда. Проведем оперативное совещание. Да, вот еще что. Необходимо выставить пост наблюдения за квартирой Яковлева. А лучше устроить засаду прямо на квартире. Возможно, старпом появится дома. Посылай туда людей, Юрий Алексеевич, с ордером на арест Яковлева. А товарищи из группы пусть заходят.

Сотрудники один за другим входили в кабинет полковника Бирюкова.

— Товарищи, — сказал Василий Пименович, — выяснились обстоятельства, которые не позволяют нам ждать утра. Майор Леденев доложит сейчас обо всем, затем пусть каждый выскажет свои соображения.

Когда Юрий Алексеевич ознакомил собравшихся с показаниями Татьяны Андреевны Яковлевой и добавил, что экспертиза установила идентичность отпечатков пальцев, сотрудники стали задавать вопросы.

— Что он за человек, этот старпом? — спросил капитан Корда.

— Мой сосед, — ответил Леденев. — Человек не очень общительный. Хороший капитан. На «Уральские горы» пошел с понижением, но по собственному желанию, это мы уже уточнили.

— Мотив? — спросил кто-то.

— Хотел почаще бывать дома… И жена настояла, — ответил Леденев.

— Эту причину легко выдвинуть как прикрытие, — возразил капитан Корда. — А подоплека могла быть и иной… Скажем, регулярное сообщение с иностранным портом.

— Хорошо, принимается к сведению, — сказал полковник Бирюков. — Но мы уже стали высказываться. Тогда обменяемся сложившимися у присутствующих мнениями. Начнем с тебя, Юрий Алексеевич.

— Показания Яковлевой и факт исчезновения старпома, — начал Леденев, — дают нам все основания для задержания последнего в качестве подозреваемого в убийстве диспетчера Подпаскова. Мотивы убийства? Возможно, старпома известили о визите его жены к Подпаскову, присовокупив при этом такие «подробности», которые привели к приступу бешеной ревности и последующему убийству. В этом случае мы имеем рядовое преступление, которое пойдет по разряду бытовых. И тогда Яковлев к радиограмме Мороза о ликвидаций Бена никаким боком не причастен.

— Это как сказать, — не сдержался Корда и, встретив укоризненный взгляд полковника, смущенно улыбнулся.

— Я не договорил, Алексей Николаевич… Так вот. Мы еще не можем со всей уверенностью утверждать, что Подпасков и приговоренный к смерти Бен — одно лицо. Если же это действительно Бен, то есть и другая версия. Яковлев — сообщник Мороза, возможно, и сам Мороз. Он приходит к диспетчеру, чтобы отправить его на тот свет, и вдруг видит, что здесь его жена… Разыграв сцену ревности, он убивает Бена и скрывается, резонно полагая, что жена покажет у нас то, что произошло у нее на глазах: муж из чувства ревности пришел в ярость…

— Значит, вы полагаете, — сказал Бирюков, — что Яковлев либо человек, обладающий повышенным чувством ревности, либо Мороз?

— Да, я так считаю, — сказал Леденев.

— Скорее, Яковлев — Волк, — заметил капитан Корда. — Мороз — резидент, и вряд ли возьмется за роль исполнителя. А Яковлев к тому же работает на «Уральских горах».

— Резонно, капитан, благодарю вас… Но не будем терять времени. Нужно задержать старпома «Уральских гор». Отправляйте, Юрий Алексеевич, людей к нему на квартиру. Объявите розыск Яковлева по городу. Размножьте немедленно фотографию старпома. Пусть особенно внимательно смотрят на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции. Действуйте без промедления, времени у нас нет.

Обыск в каюте старшего помощника капитана теплохода «Уральские горы» полковник Бирюков приказал произвести капитану Корде.

Когда Корда вышел, чтобы во главе оперативной группы отправиться в порт, Бирюков подошел к Леденеву и положил руку ему на плечо.

— Недоумеваешь, поди, майор? — сказал он. — Почему, мол, отставил меня полковник?.. Тут, Юрий Алексеевич, соображеньице есть в отношении тебя, а исходя из существа некоторых намерений моих, нельзя тебе и носа казать на «Уральские горы». Понял?

— С одной стороны, — ответил Леденев.

— Ничего, скоро поймешь со всех!..

В эту ночь на теплоходе «Уральские горы» вахту нес третий штурман. Он объяснил капитану Корде, что старпома Яковлева не видел в течение всего дня, а на вахту заступил утром, в восемь ноль-ноль, с подъемом флага.

Штурман был из молодых выпускников Поморской высшей мореходки, к визитам людей профессии Корды, да еще в сопровождении целой свиты сотрудников, не привык и очень смущался. И уж совсем растерялся, когда Алексей Николаевич предъявил ему ордер на обыск.

Обследование такого судна, как «Уральские горы», — дело нелегкое. Люди Корды уже устали, когда он понял, что Яковлева на теплоходе нет, и решил приступить к обыску старпомовской каюты, у дверей которой с самого начала была выставлена охрана.

Второй помощник капитана Нечевин, недавно вернувшийся с берега и свободный сегодня от вахты, был приглашен капитаном Кордой в понятые. Присутствовал при обыске дежурный представитель капитана порта, а также и вахтенный штурман.

Когда в рундуке Яковлева нашли медную гантель и шар, отвернутый от второй, капитан Корда, тихонько присвистнув, записал в протоколе, что изымает ее, и дал осмотреть понятым. В это время Михаил Нечевин шагнул вперед и поднял руку, словно намереваясь обратиться к Корде.

— Вы хотели что-то сказать? — спросил его Алексей Николаевич.

— Нет, нет, ничего…

Нечевин смешался и отступил к дверям старпомовской каюты, где теснились представители судна.

— Нет, — повторил он, — я так…

Новое совещание у полковника Бирюкова началось в седьмом часу утра. Капитан Корда вернулся из порта, доставив неопровержимую улику: вторую часть медной самодельной гантели, которая подошла к найденной на месте преступления.

Алексей Николаевич не забыл тут же, на судне, предъявить гантели членам экипажа, которые подтвердили: да, они принадлежат их старшему помощнику Валерию Николаевичу Яковлеву — он по утрам выходит на палубу для разминки. Моторист Колотухин показал также, что эти гантели он и токарь Свинтицкий изготавливали в судовой мастерской для «чифа».

Полгода назад

«От мыса Линнее до залива Троихеймс-фьорд»

(Из лоции побережья Скандинавского полуострова)

От мыса Линнее до залива Тофтевик и порта Скаген.

Порт Скаген находится на юго-восточной части пролива Блю-фьорд, называемой бухтой Скагенсхамн. Западная граница порта проходит по условной линии, проведенной от мыса Колдернес на 2,5 мили к норду до мыса восточного берега пролива Блю-фьорд у селения Хелла. Порт окружен с трех сторон высоким горным массивом, на котором отчетливо выделяются пять гор высотой до 763 метров; западной из них является приметная с моря гора Людерхорн. Значительная часть акватории порта занята высоким полуостровом Дурнее, соединяющимся широким перешейком с северо-восточным берегом бухты Скагенсхамн. Полуостров выдается на 5 кабельтовых к зюйду и зюйд-весту, затем, резко сузившись, оканчивается мысом Дурнее. На полуострове расположена большая часть города Скагена; берега его оборудованы причалами.

Порт Скаген является одним из крупнейших портов и важным центром судоходства Скандинавского полуострова; в порт может войти любое судно независимо от его размеров и осадки. Порт имеет четыре гавани — Нудде-фьорд, Логен, Санвик и Брейдвик. Гавани Нудде-фьорд и Логен являются главными. Первая предназначена для военных и больших судов торгового флота, вторая — для судов торгового флота и рыболовных.

Порт располагает большой причальной линией, состоящей из мола, пирсов, набережных и пристаней, а также достаточным объемом складской площади для хранения грузов. Грузовые операции в порту в основном производятся судовыми средствами у одного из причалов или на рейде. На причалах порта имеются краны, а для рейдовых работ — лихтеры. В порту можно получить необходимое количество бункерного угля, жидкого топлива, пресной воды и приобрести техническое снабжение и провизию. Для ремонта судов в порту имеются плавучие и сухие доки, эллинги, верфи.

Между портом Скаген, портами Европы, а также портами США поддерживается пассажирское и грузовое пароходное сообщение. Регулярное пароходное сообщение имеется с портами Гулль и Ньюкасл. Кроме того, порт Скаген является главным портом захода многих каботажных линий. Подход к порту днем не представляет затруднений; ночью для этого служат освещаемые знаки Кварвен и Мольтегрунскайен.

Лоцман. При входе во внутреннюю часть гавани Нудде-фьорд или гавань Логен, а также при выходе из них лоцманская проводка обязательна. Лоцман принимается на борт на рейде или в порту по заявке капитана порта. Суда, приходящие с моря, должны ждать прибытия лоцмана на рейде или на якоре в гавани Нудде-фьорд или Санвик. В порту можно принять лоцмана для проводки судна шхерным фарватером.

Спасательное судно стоит в порту Скаген.

Штормовые сигналы поднимаются на мачте, установленной на форту Фредриксберг.

Сигналы времени подаются днем на здании обсерватории.

Лед. Порт замерзает только в очень суровые зимы.

Карантин. Местом якорной стоянки судов, подлежащих карантину, является рейд Клурвог.

Определение девиации компасов производится в порту штатными девиаторами.

— Распорядитесь принять лоцмана, Валерий Николаевич, — сказал капитан, опуская бинокль. — Вон, торопится катеришко… Место нам в гавани Логен определили, как обычно, у мола Смольтерунскайен.

«Уральские горы», крупнотоннажное грузопассажирское судно, стоящее на линии Поморск — Скаген — Поморск, почти погасило инерцию и едва двигалось по серо-свинцовой глади бухты Скагенсхамн. Теперь уже и невооруженным глазом можно было увидеть идущий к «Уральским горам» лоцманский бот, несущий четырехугольный флаг, верхняя половина которого была белой, а нижняя — красной. На белом борту лоцбота четко выделялись черные буквы: «LOS».

Валерий Николаевич Яковлев, старший помощник капитана, перегнулся через фальшборт мостика и крикнул в мегафон, чтоб готовили штормтрап. Вахтенный штурман ответил с палубы, что все готово. Только вот с какого борта лучше выбрасывать трап?

Старпом покрутил головой; ветра не было вовсе. Глянул на подходящего полным ходом лоцмана и передал вниз:

— С левого!

Лоцманский бот тихо развернулся на левом траверзе «Уральских гор», притерся к тому месту, где уходил с палубы вниз штормтрап, и тут же отпрянул, оставив на трапе быстро карабкающегося наверх лоцмана.

Вахтенный штурман подал лоцману руку и помог прыгнуть на палубу.

Высокий костлявый норвежец, с гладко выбритым бледным лицом, приветливо улыбался русским морякам, которых он уже знал по прошлым рейсам в Скаген.

— Привет, Мишья! — поздоровался лоцман со штурманом. — Опьять нас гости? Карашо!

— Здравствуйте, мистер Эйриксон, — отвечал штурман. — Рад вас видеть…

Последнюю фразу он произнес по-английски.

— Нет «мистер»! — вскричал лоцман и продолжал говорить на ломаном русском языке: — Нет «мистер»! Эйриксон тоже нет друзьям! Моя имя — Лейв! Я есть Лейв для русский моряк…

— Капитан ждет вас, Лейв, — проговорил штурман.

— О, кэптин Юкоф! — воскликнул лоцман и повернулся к мостику, подняв в приветственном жесте руку. — Скаген рад видеть ваш корабль, капитан!

Еще через две-три минуты Лейв Эйриксон уже здоровался в рубке теплохода с капитаном Игорем Александровичем Юковым и старпомом Валерием Николаевичем Яковлевым, Не забывал он и о своих обязанностях. Раздались команды, тут лоцман перешел на английский, международный морской язык, и судно, набирая ход, двинулось к пассажирскому причалу в гавани Логен.

…Вечером того же дня на одной из улиц Скагена, выходящих к площади кирки Санкт-Юхн, остановилось такси. Пассажир, сидевший рядом с шофером, расплатился, не спеша покинул машину и вошел в писчебумажный магазин напротив. В магазине покупателей не было. Человек приобрел у румяной хозяйки-толстушки два блокнота в кожаных переплетах, на которых было вытиснено изображение башни Валькендорф, и паркеровскую авторучку, затем кивком головы простился и вышел на улицу.

Он постоял, огляделся, стараясь делать это незаметно, затем быстрыми шагами направился в сторону кирки Санкт-Юхн.

Час был не поздний, но прохожих на улице совсем немного. Почтенные скагенцы, жители этого района, рано ложились спать, а тем, кому хотелось веселиться, городские власти отвели место в центре города, в кварталах, примыкавших к гаваням порта.

Человек вышел на площадь, обогнул ее, не отдаляясь от окаймлявших площадь домов, и через сотню-другую шагов свернул в переулок у самой кирки.

Сразу за поворотом, прижавшись к тротуару, стоял черный «мерседес». Может быть, автомобиль был темно-синим или вишневым, в сгустившихся сумерках рассмотреть было невозможно. Задняя дверца «мерседеса» была приоткрыта, фары стоп-сигнала погашены.

По-видимому, человек, приехавший на такси, был уверен, что «мерседес» ждет именно его.

Во всяком случае, он решительно распахнул дверцу и сел на заднее сиденье. Заработал двигатель, вспыхнули фары, машина дернулась и, набирая скорость, понеслась прочь от кирки Санкт-Юхн.

— …Послушайте, Волк, мы редко кого хвалим, но вашей работой довольны. Хочу уведомить, что счет ваш увеличился именно на ту сумму, о которой уславливались. Добавьте еще четвертую часть в качестве премиальных. Как видите, мы заимствуем полезное у Советов…

— Ваша фирма быстро прогрессирует, мистер Гэтскелл.

— Просто Билл, дорогой Волк, просто Билл… Зачем вам обременять свою память… А это официальное извещение из банка о последнем состоянии вашего счета. Ознакомьтесь и уничтожьте при мне: этот сувенир из Скагена очень порадует парней из госбезопасности.

— Вы правы, Билл, они будут в восторге и отнесутся с величайшей признательностью к тому, кто доставит им этот банковский счет.

— Только им буду не я, Волк, только не я!

Человек, который просил называть себя Биллом, расхохотался. Он сидел за рулем черного «мерседеса». Автомобиль стоял сейчас на берегу гавани Логен, в тени, отбрасываемой стенами форта Скагенхус, угрюмой громадой высившегося в километре от мыса Дурнес.

Билл сидел, повернувшись к человеку, которого он называл Волком. Третий в этой компании занимал место рядом с Биллом. Он не поворачивался и сосредоточенно смотрел в сгустившуюся темноту прямо перед собой.

— Вам предстоит провести в Поморске весьма важную операцию, — сказал Билл. — В двух словах суть ее в следующем. В окрестностях Поморска, на побережье, еще в сорок пятом году был зарыт сейф с ценными документами. Единственный человек, который знает это место, — наш человек. Он прибудет в Поморск на одном из иностранных судов и передаст план.

— Передаст мне? Но ведь это…

— Не беспокойтесь, в личный контакт с вами он входить не будет. Разве мы не понимаем, что вам совсем ни к чему встречи с иностранными моряками. Вы слишком ценный человек, Волк, чтоб неразумно вами рисковать… План вы получите через Мороза…

— Опять этот Мороз! Простите, Билл, но мне как-то не по себе выполнять указания призрака…

— Ха-ха-ха! Неплохо сказано, Волк! Если Морозу придется менять кличку, я предложу назвать его Призраком… Но к делу. Мороз по-прежнему остается вашим шефом, Волк, хоть вы его никогда не видели. Да и не к чему вам видеть его… Зато он вас видит, и довольно часто. Но теперь вы будете в Поморске не один. Мы придаем большое значение предстоящей операции и прикрепляем к вам помощника. Свое имя для России он сообщит вам в Поморске, а пока называйте его Беном.

При этих словах человек, сидевший рядом с Биллом, повернулся и молча протянул Волку руку.

— Бен поступает в ваше распоряжение, Волк, — сказал водитель «мерседеса», — а оба вы будете выполнять указания Мороза. Но он вступит в игру только в решительный момент. Со стороны вашему шефу будет лучше видно, как развивается операция. Мороз в нужную минуту скоординирует общие усилия. А для начала, Волк, вы должны помочь Бену перебраться в Россию и устроить его в Поморске на работу в торговый порт.

— Каким образом?

— О, на своем судне вы занимаете достаточно прочное положение, чтоб изыскать такую возможность. Специалист, знающий особенности конструкции судна, всегда найдет местечко для человека, даже такого крупного телосложения, как у нашего Бена. А для России у него самые чистые документы, не сомневайтесь, Волк. Легенда у вашего будущего помощника правдоподобнее, нежели сама действительность.

— И все же, — перебил Волк, — как вы мыслите себе переход Бена?

— В этот рейс «Уральские горы» берут из Скагена туристов, — сказал Билл. — Бен отплывает из Норвегии в качестве одного из них, но в документах числиться не будет. Это я беру на себя. До подхода к Поморску вы можете о нем не беспокоиться. Затем вы спрячете его в подобранное вами место, где Бен переждет проверку. Когда пассажиры сойдут и «зеленые фуражки» покинут судно, а вы станете под разгрузку, Бен осторожно выйдет из укрытия и смешается с грузчиками, от которых он внешне ничем не будет отличаться. Стоять в Поморске вы будете пять дней. За это время Бен «прилетит в Поморск из Ленинграда» с рекомендательным письмом «от вашего старого приятеля». Вы поможете Бену устроиться на работу. Вот, возьмите, это советские деньги на расходы. У Бена будут свои. Расписки не нужны…

— Хорошо, я все понял. Хотелось бы только…

— Узнать «русскую» биографию Бена? Он вам все расскажет «по приезде из Ленинграда». Заранее не стоит… Помните, Волк, об одном из законов разведчика — не обременять без нужды память…

— Вы правы, Билл.

— Хо-хо, — сказал водитель «мерседеса», — я всегда прав, дорогой Волк. А сейчас предлагаю пропустить по рюмке в «Сельдяном короле». Вы там еще не бывали, Волк, Бен тоже, хотя он и не новичок в Скагене. Хозяин «Сельдяного короля» — наш человек и устроит скромный ужин в отдельном кабинете. Едем…

Вскоре все трое сидели в особой комнате, изолированной от общего зала, она служила местом для деловых трапез и буйных оргий. Ведь и то и другое желательно устраивать в узком кругу своих, без лишних глаз и ушей. Молодой официант, с тонкой талией, изящными руками и безразличным лицом, быстро расставлял на столе еду и напитки. Когда ему пришлось выйти в бар за тоником, он оставил дверь слегка приоткрытой. Официант скрылся за поворотом коридора, и в этот момент появился лоцман Лейв Эйриксон. Он жил по соседству, хорошо знал хозяина «Сельдяного короля» и, приходя сюда выпить рюмку хереса, единственный вид спиртного, признаваемого Лейвом, часто пользовался служебным ходом.

Итак, лоцман Лейв Эйриксон, встретивший и проводивший в гавань Логен советский теплоход «Уральские горы», шел по служебному коридору ресторана «Сельдяной король».

Услышав за приоткрытой дверью мужские голоса, он замедлил шаги, заглянул в щель и в удивлении приподнял брови.

— Вот так встреча! — бормотал Эйриксон, проходя мимо двери, и повторял это, выпивая свой херес в баре.

После двенадцати часов ночи второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин, стоявший приходную вахту, сидел в каюте, в который раз просматривая коносаменты[3]. Груз на «Уральских горах» всегда бывал генеральный[4], иногда до двухсот — трехсот наименований, потому и хлопот у второго помощника капитана было невпроворот. И пассажиры еще… На грузовых судах второй штурман хоть в море может отдохнуть, а здесь и в рейсе крутишься как белка в колесе. Правда, четвертый штурман помогает иногда, но четвертый сам ходит у старпома в помощниках, для второго штурмана его уже не хватает.

Посетовав про себя на незадачливую жизнь второго штурмана, Михаил Нечевин отодвинул грузовые документы и поднялся из-за стола, решив обойти судно, посмотреть швартовы и проверить вахту у трапа. Он спустился на главную палубу, прошел на бак, глянул, перегнувшись через релинги, не гуляют ли концы и на месте ли противокрысиные щитки[5]. На баке все оказалось в порядке, носовые трюмы были готовы к разгрузке, хотя работы должны начаться лишь с утра. Нечевин двинулся к трапу и сразу увидел, что вахтенного там нет.

«Черт побери! — выругался штурман. — Ведь сколько раз говорилось: от трапа ни на шаг!»

Он занял место матроса на верхней площадке трапа, где висел спасательный круг и выброска[6], и поднял свисток к губам. В это время трап качнулся, на нижнюю ступеньку ступил человек. Он быстро поднимался опустив голову, а когда оказался наверху, Нечевин узнал в нем директора судового ресторана Митрохина.

— Поздненько гуляете, Демьян Кириллович, — сказал второй штурман. — Без пятнадцати час уже.

— Так то по-нашему будет, Михаил Иванович, — весело заговорил Митрохин, стараясь не встречаться с Нечевиным глазами, — а в Скагене совсем рань.

Второй штурман пожал плечами.

— Мне-то что, — сказал он, — хоть до утра. Смотрите только, чтоб помполит вас не засек.

Директор ресторана ничего не ответил, шагнул на палубу и исчез внутри средней надстройки. Михаил хотел снова вызвать матроса свистком, но тот уже спешил к трапу, на ходу поправляя повязку.

— Ты что же это, Коваленко, а? — грозно спросил Нечевин. — От трапа бегаешь!

— Так я же в гальюн только, товарищ штурман! Минутное дело…

— В гальюн, в гальюн… Меня б вызвал на подмену.

— Так ведь неудобно, Михаил Иванович, может, вы отдыхаете, я ж с понятием.

— Ладно, Коваленко, хватит трепа. Стоять у трапа — и никуда. Приспичит — звонком меня сюда. Усек?

— Так точно, усек, Михаил Иванович! Будет все на «товсь!..»

Михаил Нечевин вернулся в каюту и едва сел за стол, сплошь заваленный бумагами, раздался тихий стук в дверь. Затем дверь отворилась, и в каюту вошел директор ресторана. В руках у него был сверток.

— Вахтишь, Михаил Иванович? — спросил он. — А я к тебе. Вот, глянь-ка, что достал.

Митрохин развернул сверток и поставил на стол бутылку, две жестяные банки с тоником, большую банку с консервированными омарами и еще две — поменьше — с черной икрой.

— Коньяк-то «фундатор», — сказал Митрохин. — Самый наилучший, почище «мартеля» будет…

— Это по случаю чего? — спросил второй штурман.

— А так, чтоб вахта шла веселей. Тебе спать нельзя, а мне не спится.

— На вахте не принимаю.

— Брось, Михаил Иванович, рюмку-то осилишь… Ведь «фундатор»!

— Рюмку, пожалуй, приму, — согласился штурман. — Закуска уж больно на уровне.

Когда они выпили, Митрохин, помявшись, проговорил:

— Ты, Михаил Иванович, того… Ну, помполиту, значит… Не проговорись, что поздновато подгреб с берега. Знаешь, знакомого парнягу встретил, коком на «Мезеньлесе» ходит. Ну и поддали у него… Ты уж того, пойми… Лады?

— Лады, старик, можешь спать спокойно. Зачем мне капать? Пришел на борт — и добро!

…Через три дня теплоход «Уральские горы» принимал пассажиров. Когда были окончены все формальности, на борт прибыл лоцман и вывел теплоход на фарватер.

«Уральские горы» вышли в Норвежское море. Игорь Александрович Юков проложил курс на север. Постепенно забирая к осту, теплоход совершал обычный рейс по маршруту Скаген — Поморск.

А через полгода у Палтусовой губы прогремели автоматные очереди сержанта Гончарика.

Выстрелы в Палтусовой губе

48 КН биллу тчк волк располагает возможностью провоза связника квч уральских гор квч тчк используйте его тчк 09 17 мороз тчк.

— Стой! Стрелять буду! Стой!

Загремели выстрелы.

В тишине, наступившей вослед, был слышен шорох лиственных веток, срезанных автоматной очередью и упавших на мягкий ковер из пожелтевшей хвои. Сержант Степан Гончарик поймал в прицел мелькавшую меж стволов спину, и палец его был готов потянуть спусковой крючок. Но тут в памяти сержанта возникло лицо майора Леденева, его слова: «Только живым!», левая рука подбила автомат снизу — и пули снова ударили по верхушкам деревьев.

Неизвестный уходил.

Сержант знал, что выстрелы всполошили солдат, расставленных по границам оперативной зоны, и согласно инструкции они спешат сейчас к месту происшествия.

Собственно говоря, автоматные очереди Степана Гончарика означали провал операции, задуманной полковником Бирюковым. Тот, кого ждали в Палтусовой губе, должен был беспрепятственно проникнуть в нее и извлечь из песка у подножия скалы сейф штандартенфюрера СС Густава Шеллинга, спрятанный там командиром субмарины «Зигфрид-убийца» фрегатен-капитаном Эрнстом Форлендером. Затем надлежало незаметно проводить неизвестного гостя до Поморска или иного населенного пункта и попытаться установить его связи.

Но все случилось иначе.

Сержант Гончарик и рядовой Завьялов обходили цепочку солдат, опоясавшую сопку, за которой лежала Палтусова губа, когда едва носом к носу не столкнулись с человеком, одетым в кожаную куртку, галифе, резиновые сапоги и светло-серую шляпу с короткими полями, надвинутую на глаза. Нижнюю половину лица незнакомца скрывали рыжая борода и усы.

Встреча была неожиданной для обеих сторон. Гончарик потянул с плеча автомат, но, едва сержант шевельнулся, рыжебородый отпрянул в сторону, в руках у него оказался пистолет с длинным стволом и утолщением на конце.

Раздалось пощелкиванье, и, шумно вздохнув, Завьялов ничком упал на хвою.

Впереди замелькала кожаная куртка убийцы, и тогда распорола тишину автоматная очередь сержанта Гончарика.

…На мгновение Степан потерял неизвестного из виду и снова ударил очередью по верхушкам лиственниц. Он знал, что у каменной гряды, в сторону которой несся стремглав неизвестный, затаились двое солдат, и они, услышав стрельбу, задержат его.

На бегу незнакомец обернулся, выбросил руку — и, едва Гончарик успел отпрянуть за ствол дерева, пуля сбила с него фуражку. Прижав автомат к лиственнице, Степан примерился так, чтоб ударить человека с бесшумным пистолетом по ногам. «Калашников» задергался, пули подобрались почти к цели, взять еще повыше, и никуда он, гад этот, не денется, не убежит, чуток повыше, подумал Гончарик, и тут кончились патроны в магазине-рожке. И такое бывает…

Пуля ударила на уровне груди сержанта и отщепила кусок коры. Он втянул живот и стал рвать из сумки на ремне запасную обойму.

Но по сержанту больше не стреляли. Когда, снарядив автомат, Гончарик от ствола к стволу бросился к каменной гряде, кожаную куртку он больше не увидел. Через сотню метров навстречу вывернули солдаты его взвода. Был с ними и лейтенант Маслов, дежурный офицер.

— Что случилось? Кто стрелял? — крикнул Маслов.

— Завьялов, — задыхаясь, проговорил Гончарик. — Там… Помогите… Завьялов… Кожаная куртка! Где он?

Не объясняя больше ничего, Степан бросился вперед. Лейтенант отрядил двух солдат посмотреть, что случилось с Завьяловым, и последовал с остальными за Гончариком.

У каменной гряды они никого не нашли. Срочно прибывшие сюда два проводника служебно-розыскных собак обшарили фантастическое нагромождение громадных валунов и скальных обломков и минут через сорок обнаружили узкий, едва заметный в зарослях кустарника лаз. Потайной ход вел в хорошо оборудованное укрытие, сохранившееся, видно, со времен войны. На двухъярусных деревянных нарах поверх едва тронутых ржавчиной трех автоматов типа «шмайсер» и десятка гранат с длинными деревянными ручками лежали брошенные в беспорядке кожаная куртка, галифе защитного цвета и светло-серая шляпа с узкими полями. Резиновые сапоги валялись на полу.

К тому времени, когда прибыл Юрий Алексеевич Леденев, лейтенант Маслов и солдаты нашли неплотно приваленный камнем второй ход. Он выводил на поверхность по другую сторону гряды, в ста пятидесяти метрах от асфальтированной дороги Мурмино — Поморск.

Собаки легко взяли след, уверенно довели проводников до асфальта и тут засуетились, стали нервничать и заглядывать в лица хозяев виноватыми глазами.

— Значит, ушел? — сказал Василий Пименович Бирюков. — А, Юрий Алексеевич?

— Ушел, товарищ полковник… — Майор Леденев развел руками.

— Как солдат? Операцию сделали?

— Будет жить… Две пули в него всадил, но прошли удачно, выше и ниже сердца. Вот они, пули-то…

Юрий Алексеевич придвинул Бирюкову небольшую коробочку. В ней на куске ваты мирно покоились две пули, извлеченные хирургом из тела Завьялова.

Василий Пименович взял одну из них и повертел в пальцах.

— Систему определили? — спросил он.

— Двадцатизарядный пистолет-автомат специального назначения системы «говард», калибр шесть миллиметров. Небольшой калибр позволил конструкторам сделать «говард» многозарядным и достаточно компактным. Достоинства: относительно небольшие размеры и бесшумность стрельбы. Недостатки: слабая убойная сила на расстояниях более пятидесяти метров. Изготавливается преимущественно в Соединенных Штатах Америки, но бывают модели производства ФРГ и Англии. Во всяком случае, «говардом» может быть вооружен агент любой разведки…

— Предваряете мои вопросы, майор, — усмехнулся Бирюков. — Ну-ну… Что ж, давайте все сразу, выговаривайтесь до конца…

— Нет сомнения в том, что неизвестный шел к сейфу, спрятанному Форлендером, — сказал майор Леденев. — Но мы не знаем, на кого работал бывший фрегатен-капитан…

— Но ведь его видели солдаты…

— То, что они видели, осталось в убежище, — сказал Юрий Алексеевич. — Он переменил одежду, и не только ее. Уже перед тем как ехать к вам, я распорядился вновь прочесать с собаками местность. И вот что было обнаружено под кучкой мха и хвои.

Леденев достал из портфеля сверток и развернул его. На бумаге лежала рыжая борода.

— Значит, рыжебородого не существует, — задумчиво произнес Бирюков, подняв парик осторожно, за несколько волосиков, и осматривая его со всех сторон.

— Рубит, дьявол, по всем концам рубит…

— Это уже почерк, товарищ полковник, — сказал Леденев. — Сказывается неплохая выучка, умение предусмотреть все варианты. Кстати, на одежде нет ни одной марки изготовителя. Все аккуратно срезано. Конечно, можно установить, кто произвел эти товары, но на такую экспертизу уйдет уйма времени.

— А что тайник? Все ли там проверили? Нет ли чего нового?

— Эта территория, товарищ полковник, как вы знаете, во время войны была занята немецкими войсками. Возможно, они оборудовали убежище про запас с целью оставить в нашем тылу своих людей при отступлении. По-видимому, им никто не воспользовался. Между прочим, мы нашли там неплохой запас продуктов военного времени, консервы, сахарин, шоколад, хлеб в целлофане. Хлеб, кстати, хорошо сохранился, сам пробовал.

— Несерьезно, майор, — нахмурился Бирюков. — Продукты могли оставить именно с расчетом на то, что вы их отведаете…

— Тогда их не стали бы так тщательно прятать, Василий Пименович… Так вот… Продукты и оружие не тронуты. Судя по всему, и наш неизвестный побывал там впервые. Допускаю, что о тайнике знал Форлендер. Если он передал неизвестному план того места, где спрятал в сорок пятом году сейф, то мог рассказать и об убежище.

— О нем мог знать и кто-то третий, — сказал полковник.

— Допускается. Тогда мы имеем уравнение с двумя неизвестными.

— Может быть, и с тремя, дорогой майор. И в таком серьезном деле ни одного просвета.

— Кое-что есть, товарищ полковник. Вот, взгляните…

— Что это?

Василий Пименович с интересом смотрел, как майор Леденев разворачивал небольшой пакетик. В нем оказались спички. Пять спичек необычной формы. Они были массивнее простых спичек, головки из серы иного цвета. Каждая была завернута в лощеную бумажку.

— Противоветровые спички, — сказал Бирюков. — Откуда они у вас?

— Такими спичками снабжаются морские спасательные шлюпки, товарищ полковник.

— Это я знаю. И что же?

— А то, что их обнаружили под нарами в тайнике…

— Может быть, оставили немцы?

— Посмотрите листок, в который они были завернуты, Василий Пименович…

Полковник расправил листок бумаги. Это были страницы, вырванные из какой-то книги, 23-я и 24-я страницы…

Бирюков прочитал:

«…При закрывании пайола необходимо тщательно следить за тем, чтобы на втором дне не оставался мусор, стружки и другие предметы, которые могут загнить или засорить приемные сетки осушительной системы.

§ 135. При каждом осмотре пайола следует проверять исправность и плотность лючин над горловинами двойного дна, периодически вскрывать эти лючины и проверять плотность закрытия горловин…»

— Так это же какая-то флотская инструкция! — вскричал Бирюков.

— Совершенно верно, товарищ полковник.

Василий Пименович перевернул страницу и на обороте прочитал:

«Водонепроницаемые двери, противопожарные двери, лацпорты, иллюминаторы.

§ 142. Постоянное наблюдение за исправностью действия водонепроницаемых дверей, лацпортов, иллюминаторов и противопожарных дверей и правильное использование их в аварийных случаях являются важнейшей обязанностью судового состава. Ответственность за их состояние возлагается на старшего помощника капитана…»

— Это уже что-то, — сказал полковник Бирюков. — Надеюсь, вы узнали, откуда этот листок?

— Да, — ответил Юрий Алексеевич. — Он вырван из «Правил обслуживания корпуса судна и ухода за ним». Эти «Правила» утверждены приказом министра морского флота за № 440 от 14 ноября 1955 года и в 1956 году выпущены отдельной брошюрой издательством «Морской транспорт». Значит, в убежище побывали уже и после войны. Данный экземпляр печатался в одесской типографии «Моряк», что находится на улице Ленина, дом 26. Но эти сведения нам уже ни к чему… Такие «Правила» есть на каждом судне торгового флота, по два-три экземпляра. И в первую очередь, у старшего помощника капитана, так как корпус судна проходит по епархии старпома. Ну и у капитана со стармехом такие конечно же есть тоже… Вот они, эти «Правила».

Юрий Алексеевич достал небольшую книгу в синем картонном переплете и протянул Бирюкову.

— Обратите внимание на седьмой параграф, товарищ полковник. Там как раз написано об ответственности старпома за правильное обслуживание корпуса судна, всех помещений, устройств и систем.

— Судя по вашим словам, вы склоняете меня к мысли, майор, что листок, в который завернуты спички, был вырван из книги, принадлежащей некоему старпому.

— Нет, я просто хотел подчеркнуть, что к этим «Правилам» чаще других обращаются старпомы. Только и всего, товарищ полковник.

— Гм… Ну ладно. Если новую загадку вы считаете просветом, Юрий Алексеевич, тогда вам и карты в руки. Начинайте новую операцию. Назовем ее… Ну, скажем, «Шведская спичка». Помните такой рассказ у Чехова?

— Помню.

— Вот и действуйте. Что намерены предпринять в ближайшее время?

— Думаю, что необходимо…

— Нет, погодите, Юрий Алексеевич. Сейчас уже поздно, вы устали. Жду вас завтра в десять с планом проведения операции. Прикиньте, кого дать вам в помощники. Вы свободны, майор. Кстати, нет ли у вас спичек? Нет, не шведских, обыкновенных… Зажигалка барахлит.

Выстрелы в Палтусовой губе раздались незадолго до того августовского дня, когда был убит диспетчер Василий Подпасков.

«Искать надо в порту»

Василий Пименович Бирюков предложил Леденеву отправиться домой и подумать по поводу нового дела, связанного с выстрелами в Палтусовой губе.

…Он прошел в спальню, лег в постель и попытался заснуть.

В первое время в сознании плыли образы, созданные впечатлениями дня, усилием воли Юрий Алексеевич отгонял их, они, сливаясь друг с другом, медленно ворочались и возвращались снова…

«Все внимание порту, — размышлял Юрий Алексеевич, — чует сердце, там связник Форлендера. В Поморске почти все связано с портом».

Он стал прикидывать, за какой бы потянуть конец, чтоб начать с него развязывать сложное дело. Вспомнились морские спички, листок из «Правил обслуживания корпуса судна», обнаруженные в тайнике. Надо будет негласно проверить все служебные экземпляры этих «Правил», успех маловероятен, но попробовать стоит. Сейф Форлендера теперь можно изъять, вряд ли «гость» придет снова, хотя недельку можно подождать.

В сознании возникали самые фантастические версии, и Юрий Алексеевич не изгонял их. Он понимал, что действительность более разнообразна, чем самый изощренный набор предполагаемых вариантов.

И все-таки кое-какие соображения Леденев решил считать стоящими и закрепил их в памяти. Вера Васлльевна давно уже спала. А Юрий Алексеевич, изменивший своей привычке думать о серьезных вещах с утра, продолжал размышлять, лежа на спине с открытыми глазами.

…В ту ночь и в наступивший за нею день Баренцево море было спокойным, и потому теплоход «Уральские горы» пришел в порт точно по расписанию. Пассажирский причал, на который принимали судно, был заполнен родственниками и друзьями команды, праздными зеваками, представителями портовых властей и общественных организаций города.

Таня Яковлева стояла в толпе встречающих и смотрела, как, подхваченное двумя мощными буксирами, медленно разворачивается долгожданное судно… Рядом с Таней встречал «Уральские горы» красивый седой старик. Впрочем, называть стариком Василия Тимофеевича Еремина, санитарного врача Поморского порта, было, пожалуй, рановато. Вот разве что седина, естественно, добавляла годы. А вообще-то, Еремин обладал хорошей спортивной выправкой — всю зиму ходил на лыжах, был заядлым туристом и даже ведал портовской секцией «моржей».

Одинокий человек, его семья погибла в годы войны, Василий Тимофеевич нерастраченный запас любви к близким перенес на тех, кто окружал его на работе. Справедливый и принципиальный Еремин очень часто становился третейским судьей в самых различных спорах, опекал обиженных, направлял на путь истинный заблудших. К нему шли за советам и жены моряков, и сами моряки, да и начальство прислушивалось к словам доктора, когда он начинал борьбу за улучшение бытовых условий рабочих порта. Свои обязанности санитарного врача Еремин понимал широко, и основания для конфликта с руководством у него всегда находились.

С семьей Яковлевых Василий Тимофеевич был знаком уже достаточное время, «Уральские горы» он встречал и провожал по должности, и сейчас говорил Тане, что на судно ее мужа он мог бы и не ходить, у Валерия Николаевича всегда порядок, у всех бы так…

Таня отвечала невпопад, она искала глазами рослую фигуру мужа на мостике, а «Уральские горы» тем временем приближались к причалу.

Наконец на берег завели швартовы, теплоход прижался к стенке причала, стали майнать трап. По трапу на борт поднялся пограничный наряд, за ним таможенники, кто-то из пароходства и санитарный врач. Таня стояла уже у самого трапа и благодарно улыбнулась Василию Тимофеевичу, когда он крикнул, что сейчас сообщит Яковлеву, мол, жена, у трапа встречает…

Прошло какое-то время, и вот Таня уже в каюте старпома, прижимается головой к широкой груди мужа. Валерий Николаевич мягко отстраняет ее — дел у старпома, да еще пассажирского судна, на приходе невпроворот, сейчас к нему то и дело будут забегать и из команды, и береговые.

— Посиди, Танюша, поскучай. Вот развяжи эти пакеты, там все для тебя и Олешки, а я документы оформлю, постараюсь освободиться скоро, и тогда — домой…

Яковлев пошел к капитану и там обнаружил, что неприятности, связанные с приходом судна в Поморск, уже начались. Почин сделал доктор Еремин. Он обнаружил отклонения от нормы в помещении ресторана и уже составил акт, который держал сейчас в руках капитан Юков и потрясал им перед лицом вызванного «на ковер» директора.

Митрохин разводил руками, прижимал их к груди и клялся, что немедленно примет меры.

— Вот, — сказал Юков, — смотрите, старпом. Прищучил нас дорогой доктор. А ведь ресторан тоже по вашей части…

— По моей, — спокойно ответил Яковлев и взял акт из рук капитана.

— Спору нет, — начал капитан, оставив Митрохина в покое и обратясь к Еремину, — вы, доктор, великий дока в своем деле и, в общем-то, справедливо поступаете. Но знаете ли вы, что теплоход «Уральские горы» на министерское знамя выходит? А если этот несчастный акт попадет в пароходство, могут нам знамя задробить. Это вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Еремин, — только не акт, Игорь Александрович, а акты… Во множественном, так сказать, числе.

— Это еще что! — взревел капитан. — Какие такие акты?!

— Извольте.

Василий Тимофеевич раскрыл папку, и на стол легли еще два листа.

— Акт о просрочке дератизационного свидетельства, — сказал доктор, — это будет раз. И акт об антисанитарном состоянии камбуза команды — это два. А всего, стало быть, — три…

— Ну знаете…

Юков задохнулся от ярости. Мгновение он пытался подобрать слова, побагровел и вдруг выпалил:

— Вы… Вы старый бюрократ, черт бы вас побрал!.. Крючкотвор! Волосан!

Еремин вспыхнул, молча сложил листки в папку, взял из рук старпома и первый акт, так же молча повернулся и вышел из каюты. Капитан медленно отходил. Наконец он сдавленным голосом обратился к Яковлеву:

— Как же это так, Валерий Николаевич, а?

Тот пожал плечами:

— Разберусь тотчас.

— Разберитесь, голубчик, и к Еремину… Может быть, уговорите старика… Зря я так. Скажите, мастер[7] и извиниться готов, чего уж там.

Тут он увидел директора ресторана и взорвался снова:

— А вы что стоите здесь?! Марш к себе! Наведите полный марафет да готовьте доктору угощение на высшем уровне! Глядишь, и уломаем упрямого черта. Идите!

Демьян Кириллович опрометью бросился из капитанской каюты и едва не сшиб подходившего второго штурмана.

— Что, фитиль? — спросил второй штурман.

— И не говори, Миша, — ответил Митрохин. — Доктор подкузьмил… Бегу!

Таня Яковлева рассмотрела подарки, поскучала, а муж все не шел, и тогда она решила выйти на палубу. Когда Таня подошла к кормовым релингам ботдека[8], ее окликнули. Обернувшись, она увидела знакомого диспетчера, его звали Василием, а фамилия была Подпасков.

— Здравствуйте, Таня, — сказал Подпасков. — Встретили мужа?

— Конечно.

— Это хорошо, когда тебя встречают… Или ты встречаешь… Завидую вам, Таня.

— Что хорошего!.. А я к вам с просьбой, Василий. Помните разговор о шубе? Нужно мне еще такую, как вы доставали, только на размер больше, сорок восьмой.

— Это можно. Для вас всегда расстараюсь, Таня.

— А когда?

— Давайте я завтра позвоню вам. Вы когда будете дома?

— После обеда.

— Вот часика в три и звякну. Договорились? А сейчас побегу, ведь я на службе.

Подпасков ушел, а Таня начала смотреть вниз, как суетятся люди на главной палубе, и если б она в эту минуту оглянулась, то увидела бы внимательные глаза человека, который стоял за трубой вентилятора и слышал их разговор с Подпасковым. Но Танино внимание было поглощено тем, что происходило внизу, и человек осторожно отодвинулся от вентилятора, шагнул к открытой двери надстройки и исчез.

Бен обречен

— …Значит, говорите, туго пришлось… А я-то надеялся, что следующим рейсом доставлю Биллу и «посылку», и вас, — сказал Волк.

— Едва ушел… Хорошо, что вы рассказали об этом убежище. Если б не тайник, мы бы не встретились больше. По крайней мере, вне кабинета следователя.

Волк промолчал, подумав, что если б Мороз не подсказал ему в одном из своих писем о существовании тайника, то как раз у следователя они б и встретились с Беном. Волку не понравился тон, каким его подручный говорил с ним, он неприязненно взглянул на Бена, ругнул про себя Билла — мистера Гэтскелла, — так расхваливавшего Бена когда-то, но вслух ничего не сказал.

— Чем вы можете объяснить такую встречу, Бен? Считаете, что район оцеплен или это случайность?

— А что делать в Палтусовой губе солдатам внутренних войск? Насколько мне известно, закрытых объектов там нет.

— Они могли прочесывать местность в поисках бежавшего заключенного. Вам не приходило это в голову? А вы с вашей фальшивой бородой были достаточно подозрительной личностью. И надо было не открывать пальбу, а спокойно предъявить документы, выдать себя за грибника, ягодника или черт знает кого…

— Если б не моя борода, то меня б давно опознали. А что касается ваших советов по поводу стрельбы, то я бы рекомендовал вам заткнуться, Волк. Мне, старому разведчику, доводилось бывать и не в таких переделках, а вы всего лишь…

— Тихо! Мне плевать на ваш опыт, если он не приносит результатов. И потом, вы забыли, Бен, кто кому подчинен. Может быть, сообщить обо всем вездесущему Морозу? Связь с ним поддерживаю все-таки я…

— Ладно, Волк, я погорячился, извините.

— Оставим это, Бен. Что вам удалось разузнать о несчастном случае на «Вестероллене»?

— Сдается мне, что старпом «Вестероллена» Абрахамсен не случайно упал в трюм. Матросы с «норвежца» болтали между собой, что это произошло в тот момент, когда группа русских явилась к капитану, а затем вместе с ним направилась к старпому. По-видимому, Абрахамсен и был нашим связным. Мороз вам ничего не сообщал?

— Нет. Он передал только план. Но если план прибыл с этим норвежским старпомом, а его собирались арестовать — пути в Палтусову губу для нас больше нет.

— И я так считаю, — сказал Бен.

— Вот что. Готовьтесь еще раз проверить подходы к этому месту. Но сначала запросим Мороза, узнаем его соображения на этот счет. Что у вас по части сведений о базе атомных подводных лодок?

— Туго идет. Военные моряки приучены держать язык за зубами. Выпить с тобой выпьют, анекдоты слушают, сами умеют потрепаться, но о настоящем — ни слова. Денег я на эти кабаки извел — пропасть.

— Денег не жалейте. Нуждаетесь в средствах?

— Пока нет. Делаю заход через жен, те будут послабее. Тряпки любят, блестящие штучки — сороки, одним словом… А вот по комбинату «Поморскникель» кое-что можете передать Биллу.

С этими словами Бен протянул Волку небольшой тюбик голубой помады.

— Микропленка, — сказал Бен. — Материалы операции «Никель».

— Хорошо, — ответил Волк. — Не совсем удачный футляр… Как бы судовые девочки не утащили для использования по прямому назначению. Небось перламутровая?

— Точно, — сказал Бен, — у меня всегда дефицитный товар.

…На стоянке такси было человек десять, но машины подходили часто. Он дождался своей очереди, открыл заднюю дверцу подошедшей к стоянке машины и, спокойно усевшись, сказал: «В Мурмино и обратно, шеф». Водитель помялся, но лишь секунду — сообразил, что пустого пробега не будет, а артачиться по поводу маршрута резона вроде бы нет.

Светло-серая «Волга» покрутилась по улицам Поморска, вывернула к берегу бухты, вдоль которого проходила дорога, переходящая в Ленинградское шоссе, и вскоре уже мчалась в потоке других машин в поселок Мурмино, любимое место загородного отдыха поморцев.

Пассажир молча сидел позади водителя, но, когда такси выбралось из города, оживился, раскрыл коричневый саквояж и вытащил из него транзисторный радиоприемник. Заметив, что шофер глянул на пассажира в зеркальце, человек на заднем сиденье улыбнулся и, выдвигая антенну радиоприемника, сказал:

— Еле достал такую штуку… Племяннику на день рождения везу… Маленькая, а берет ого-го, как хорошо берет.

С этими словами пассажир включил приемник, и в кабину ворвались разноязычные голоса, обрывки мелодий, писк морзянки. Водитель одобрил подарок, добавив, что чересчур даже хороший подарок, дорогой, на что пассажир заметил, что дети сестры ему, как родные, поскольку своих у него нет, и дело не в деньгах, Лишь бы вещь была стоящая, а такая своих денег стоит, это точно…

Разговаривая, он крутил колесико настройки, не задерживаясь подолгу на одной волне, но минут через пятнадцать занятие это ему надоело, пассажир щелкнул выключателем, сложил антенну и убрал радиоприемник в саквояж.

Машина тем временем подобралась к крайним домам Мурмино, затем проскочила к центральной площади, где высилось здание санатория «Рыбак», а дальше шли кварталы новой застройки, пятиэтажные коробки.

— Я сейчас, — сказал пассажир, — подарок отдам, рюмку хлопну и назад.

— Только недолго, — пробормотал шофер.

— Что вы, шеф! — сказал пассажир. — На восемь утра отход заказали, а я к тому ж с ноля часов на вахте.

С этими словами он подхватил саквояж и исчез в подъезде.

Через восемь-десять минут человек подошел к машине. Саквояжа с ним не было.

— Знаешь, браток, — виновато заговорил он с водителем такси, — упросили-таки родичи остаться. Отправим, говорят, к вахте-то… Ты уж поезжай один, а дорогу назад, как обещано… Вот, держи монеты!

«Волга» развернулась и пошла к центральной площади, где была стоянка такси — шофер надеялся подцепить попутчика в Поморск.

Еще через четверть часа из подъезда дома, к которому подъезжало такси, вышел давешний пассажир. В руках он держал саквояж. Пассажир неторопливо огляделся и медленно направился к площади. Неподалеку пофыркивал длинный «Икарус».

В автобусе было немного народу. Бывший пассажир светло-серой «Волги» сел на заднее сиденье, в левый угол, поставил саквояж на колени и, приподняв воротник плаща, отвернулся к окну.

Так он и просидел не двигаясь до самого Поморска.

— …Это четвертая передача такого типа за последние шесть месяцев, — сказал полковник Бирюков. — Если верить нашим экспертам, именно в этой передаче ключ к шифру. Так что они вам объяснили, майор?

— Видите ли, товарищ полковник, это особый шифр, который не может быть разгадан до тех пор, пока в руках дешифровальщика не будет определенное количество текста. В данном случае необходимо было дождаться четвертой передачи… Теперь она перехвачена нами, и расшифровка ее — вопрос времени.

— Ну, положим, времени у нас на это немного, прямо скажем, нет у нас времени, Юрий Алексеевич.

— Понимаю, товарищ полковник, но все сейчас в руках товарищей из научно-технического отдела.

— Кстати, что они говорят о характере этих радиопередач?

— Первые две запеленговать не удалось, хотя они были успешно записаны на пленку. Что же касается двух последних, то их пеленг очень нечеткий, похоже, что радиопередатчик перемещался с большой скоростью. В первом случае передача производилась где-то севернее Поморска, во второй раз — южнее. Кроме того, по мнению экспертов, для передач был использован новейший радиоавтомат. Агенту, обладающему им, нет теперь необходимости отбивать ключом свое сообщение. Он записывает текст на пленку, заправляет ее в аппарат, настраивается на необходимую волну, включает автомат, и тот с любой скоростью выдает в эфир закодированное послание. Вот и с этими передачами… Люди из НТО изрядно повозились, пока сумели подобрать скорость движения пленки, при которой передача переставала быть бессмысленным набором звуков.

— Когда обещаны результаты расшифровки? — спросил Василий Пименович.

Леденев взглянул на часы:

— Жду с минуты на минуту.

— Итак, Юрий Алексеевич, можно сказать, что у нас кое-что есть…

— Будет, товарищ полковник… Надо подождать. Ведь может оказаться, что события в Палтусовой губе и перехваченные радиопередачи не находятся в связи между собой. И тогда…

— Тогда у нас будет новое дело, — подхватил Бирюков.

Дверь кабинета бесшумно открылась. Вошел капитан из приемной Василия Пименовича.

— Товарищ полковник, к вам из НТО…

— Давайте-давайте! — оживился Бирюков. — Вот и наши корифеи, Юрий Алексеевич, надеюсь, что им удалось прочитать текст.

Расшифрованная в научно-техническом отделе радиограмма выглядела так:

84 РД биллу тчк операция квч сорок пять квч сорвана связи гибелью моряка тчк подозреваю зпт что моряк был на грани провала тчк целях безопасности убираю бена тчк материалы операции квч сорок четыре квч передаст волк очередным рейсом тчк 03 49 мороз тчк.

— Ого, — сказал Бирюков и положил расшифрованную радиограмму на стол текстом вниз. — Спасибо, товарищи, великую службу вы сослужили нам…

Полковник крепко пожал руки специалистам из НТО.

Когда они остались вдвоем, Бирюков сказал Леденеву:

— Видал, майор? Ждите трупа, дорогой товарищ Леденев, в этом деле уже третьего. Бена уберут, а мы и помешать не сможем.

— Можем и не узнать даже, что это произошло, — сказал Леденев, — если надежно упрячут концы.

— Ну нет, — возразил Василий Пименович, — тут уж будет наша промашка, Юрий Алексеевич. Ведь посуди сам. Этот Бен находится сейчас у нас на легальном положении, что самое вероятное. И если он неожиданно исчезнет, это неизбежно вызовет толки, дойдет в конечном счете и до нас. Хотя…

Бирюков замолчал, и Юрий Алексеевич закончил его мысль:

— Они могут послать его в командировку или в отпуск, а по дороге убрать…

— Верно. Поэтому немедленно взять под контроль всех, кто в ближайшее время неожиданно покинет Поморск, ну и все несчастные случаи, происшествия, разумеется.

— Будет сделано, товарищ полковник.

— Твою группу, майор, увеличиваю вдвое. Подбирай людей сам, бери кого хочешь, тебе работать, как, впрочем, и отвечать за успех дела. Держи наготове двух-трех парней, которых выпустишь на первый же сигнал о трупе, лишь бы не прозевать, лишь бы он попал к нам в руки. Но главное в другом. Благодаря перехваченной радиограмме мы знаем клички почти всех участников игры. Ну а что касается Билла, то это, по-видимому, старый знакомый, мистер Гэтскелл, специалист по нашей зоне. Бывал он и в Поморске, правда вполне легально, в конце войны. С его людьми мы уже встречались.

— Значит, этот самый Мороз — явно резидент, судя по тому, как он распорядился судьбой Бена. И он что-то сумел пронюхать в порту.

— Да, — сказал Бирюков, — и он меня смущает больше остальных. Это, Юрий Алексеевич, зубр, чует мое сердце.

— И операцию «Сорок четыре» он, видимо, уже завершил. Готовит передачу материалов. Как они собираются передать их? Судя по словам «очередным рейсом», речь в радиограмме идет о судне, которое регулярно ходит в иностранный порт. Таковым у нас является теплоход «Уральские горы». Остальные суда бывают за границей от случая к случаю. Будем искать Волка на этом теплоходе.

— Загадочки, черт побери! — выругался Бирюков. — Юрий Алексеевич, подбей бабки, ты это умеешь…

— Хорошо, — сказал Леденев. — Итак, их трое. Кто Мороз и где он — нулевая информация. Бена собираются уничтожить. Очевидно, с ним мы познакомимся раньше, нежели с другими. С Волком тоже полегче. По-видимому, он находится в составе экипажа «Уральских гор». Ведь наших пассажиров в очередном рейсе на Скаген не будет, за исключением нескольких человек, направленных в заграничную командировку. Их мы немедленно возьмем на контроль.

— Вы забыли об иностранных туристах.

— Нет, товарищ полковник, я попросту еще не добрался до них. В Скаген на «Уральских горах» пойдут две группы иностранных туристов: шведы и финны. Программа их пребывания в Поморске составлена так, что прямо с границы их везут в автобусах в город. Город туристам покажут, и они все будут оставаться на местах, затем — порт, посадка на теплоход, обед на борту и — отход. Практически ни с кем, кроме сотрудников «Интуриста», эти люди общаться не будут…

— Ну а как этот самый Мороз и есть сотрудник «Интуриста»? — с усмешкой спросил Бирюков.

— Гм, — замялся Леденев, — подловили-таки, товарищ полковник. Что ж, усилим наблюдение. И все-таки сдается мне, что и Мороз, и Волк глубоко внедрены здесь, в Поморске, и именно в торговом порту. Удобно для закордонных контактов — раз, для внутренних связей — два, при необходимости можно попытаться уйти на иностранных судах — три. И вообще…

— Вообще, резон в ваших логических построениях есть, Юрий Алексеевич. Для «Уральских гор» и тех, кто связан с ними по службе, выделяйте особую группу. Попробуем офлажить этого Волка. О нем мы, правда, пока ничего не знаем.

— У нас есть только две вещи, если не считать радиограмм, — сказал Леденев. — Листок из инструкции и морские противоветровые спички.

— Начните плясать пока от них, — устало проговорил полковник Бирюков и поднялся из-за стола. — Операция «Шведская спичка» продолжается…

«Волку. Бен знает слишком много и уже на подозрении. Его следует как можно быстрее устранить. Попытайтесь сделать это до вторника. В случае провала действуйте по варианту «Два». Мороз».

В это же время

Этот двухэтажный коттедж в селении Штрудисхамн, стоявший на берегу фьорда в нескольких милях от Скагена, мало чем отличался от загородных домов подобного типа. Некое удивление мог вызвать высокий глухой забор из дикого камня, ограждавший дом, но скандинавы люди сдержанные, привычки совать нос в чужие дела за ними не наблюдается, и, если хозяину по душе отгораживаться от мира таким барьером, что ж, это его право.

Впрочем, хозяина дома почти никто не видел. Он постоянно жил в городе и лишь изредка приезжал сюда один или в компании друзей. Они не стреляли в пустые бутылки, не устраивали потасовок друг с другом и, главное, не привозили с собой женщин.

Они приезжали на одной, двух или трех автомашинах, железные ворота пропускали их, захлопывались, окна коттеджа освещались, иногда доносилась из дома музыка, музыка серьезных людей, обладающих вкусом, — Бах, Шуберт, Лист, Эдвард Григ.

Рано поутру гости и хозяин покидали дом на берегу фьорда, все погружалось в покой и тишину, изредка нарушаемую звуком открывающейся рядом с воротами двери, через нее выходили за продуктами в лавку постоянные обитатели коттеджа: садовник Юхан и его жена Хелен, горничная и кухарка. Эти люди не отличались разговорчивостью, а впрочем, никто и не пытался через них узнать что-либо о доме с забором, в скандинавских странах не поощряется чрезмерное любопытство.

Скаген не так уж далеко расположен от Поморска, порядка девяти градусов по широте. И в тот ясный, солнечный день нежаркое в Скандинавии солнце смотрелось и в воды пролива Блю-фьорд, и в воды Поморского залива, и сопки здесь были похожие, и судов в гаванях порта, пожалуй, не меньше, только вот в положенное время наступила в окрестностях Скагена ночь — ведь он не был, как Поморск, расположен за Полярным кругом.

В этот раз хозяин коттеджа, которого знали как мистера Гэтскелла, а определенный круг людей называл Биллом, принимал необычного гостя. В Берген прибыл эмиссар центра, инспектирующий работу разведывательных резидентур и выступающий в этой командировке под именем Джона Хелборна.

— Итак, — сказал Хелборн, закуривая сигарету от любезно протянутой Гэтскеллом зажигалки, — вы определенно считаете, что на сейфе этого эсэсовца Шеллинга можно поставить крест?

— Так считает Мороз, а я склонен верить ему.

— Обидно, черт возьми, что все документы попали в руки красных. Теперь тем «консам»[9], которых хозяева Шеллинга оставили в России, пришел конец.

— По словам Моряка, там должна быть и валюта, — сказал Гэтскелл.

— Мы планировали использовать ее как гонорар для Моряка — Форлендера. На этих условиях он и согласился отправиться в самое пекло, хотя ему очень не хотелось этого. Видимо, предчувствовал свой конец.

— Я поручил Морозу выяснить подробности его провала, — сообщил хозяин дома.

— Да, Мороз… — задумчиво проговорил Джон Хелборн. — Мы не виделись с ним лет пятнадцать… Мой старый товарищ, вместе начинали, и не одно дело провернули вдвоем. Вы довольны им, Гэтскелл?

— Еще бы! — ответил Билл. — Я докладывал уже вам, мистер Хелборн, что Мороз передает через Волка материалы операции «Сорок четыре». Надеюсь, это в какой-то степени смягчит удар, который нанесли нам в связи с провалом «Сорок пятой». Пришлось пожертвовать Беном…

— Не расстраивайтесь, Гэтскелл, — сказал эмиссар центра. — Не моя задача — утешать вас, но неофициально скажу вам, что история с сейфом свалилась на нас неожиданно, в связи с предложением Форлендера. Она не планировалась заранее и носила характер экспромта. А наши боссы сейчас все чаще и чаще призывают аппарат центра перенимать у русских их приверженность к плановому началу в любом деле. «Сорок четвертая» как раз и проходит по разряду плановых, заметьте, плановых, стратегических операций. Гигантский горнорудный комбинат «Поморскникель» имеет для Советов большое оборонное значение. Куда там тягаться с этим комбинатом нескольким паршивым агентам военного времени, половина из которых, пожалуй, уже на том свете или пришла с повинной в органы госбезопасности. Никель, редкие металлы — вот тема, достойная такого мастера, как Мороз! В очередной передаче сообщите, Гэтскелл, что он представлен к повышению в звании и премирован крупной суммой. Но не раньше, конечно, чем мы получим материалы по операции «Сорок четыре». Когда приходит теплоход «Уральские горы»?

— Не позднее пятого сентября…

…На второй день стоянки теплохода «Уральские горы» старший помощник капитана Валерий Николаевич Яковлев появился на судне рано утром, распорядился по всем заведованиям и вскоре ушел, передав второму штурману, что до вечера будет занят делами в конторе. Вновь на борту он появился уже в половине пятого и сразу приказал вызвать к себе директора ресторана. Из каюты они вышли вдвоем и направились осматривать помещения, находящиеся в ведении Митрохина. Когда Яковлев возвращался обратно, в пассажирском коридоре он встретил Еремина.

— Здравствуйте, чиф! — приветствовал доктор Валерия Николаевича. — Иду глядеть хозяйство Митрохина. Не хотите ли со мной?

— Здравствуйте, доктор. Загляну на минутку в каюту и присоединюсь к вам.

Дверь каюты старпом закрыл неплотно и, стоя к ней спиной, не заметил, что она приоткрылась. Подошедший в это время второй штурман Михаил Нечевин успел увидеть, что Яковлев распечатал конверт и, вынув из него листок бумаги, прочитал. Затем старпом медленно опустил руку с листком, снова поднес его к глазам и, вдруг яростно скомкав, сунул в карман кителя. Возбуждение старпома некоторым образом передалось Нечевину, ему почему-то стало не по себе и совсем расхотелось встречаться сейчас с Яковлевым, хотя он и шел к нему по делу. Михаил отступил назад, свернул по коридору вправо и вошел в гальюн. Стоя за тонкой дверью, он слышал, как старпом стремительными шагами прошел мимо.

Когда все стихло, второй штурман направился к трапу. С палубы он увидел, как Валерий Николаевич быстро идет в сторону проходной порта.

— Старпом что-нибудь передал? — спросил Нечевин матроса. — Ну, мол, пошел куда… Или, может, меня спросил?

— Ничего не было, товарищ штурман, — ответил матрос. — Пробежал молча — вот и все.

Ресторан «Дары моря» располагался на главной улице Поморска. Несмотря на исключительно рыбный ассортимент блюд, ресторан пользовался популярностью у возвратившихся с Атлантики промысловиков, всегда был полон, и часто в зале слышался усиленный микрофоном голос руководителя оркестра:

— По просьбе моряков бэ-эм-эр-тэ[10] исполняется… и т. д.

Было здесь тесно и в этот августовский вечер. Оставалось уже менее двух часов до полуночи, а у входной двери продолжали стоять человек десять, кто жаждал отведать окуня в кляре, бельдюгу по-саамски или фирменное блюдо из рыбы «капитан».

За столиком, что неподалеку от служебного входа, сидели двое. На пустовавшие рядом места находилось немало охотников, но один из сидевших за столом неизменно вежливым тоном отклоняя их притязания, заявляя, что эти места заняты, они ждут друзей.

Через три стола сидел второй штурман с теплохода «Уральские горы». Михаил Нечевин плохо слушал, что говорит ему его приятельница Марина, переводчица из «Инфлота», отвечал невпопад. Дело в том, что в одном из двух мужчин, сидевших у служебного входа, второй штурман узнал директора судового ресторана Демьяна Кирилловича Митрохина. Танцуя с Мариной и приблизившись к столу Митрохина, он увидел, как тот украдкой передал своему соседу небольшой сверток. С этого момента Михаил не выпускал Митрохина из поля зрения и даже танцевать уходил с неохотой.

Но он был не один в своем интересе к поведению директора ресторана. За Митрохиным наблюдал молодой человек, сидевший неподалеку. Но в отличие от Нечевина этот парень умел скрывать свою заинтересованность и потому, вроде бы не обращая никакого внимания на директора ресторана, весело проводил время в обществе симпатичной девушки.

Вечер для Михаила Нечевина, взявшего на себя нелегкое бремя сыщика, был безнадежно испорчен. В одиннадцатом часу Митрохин и его приятель расплатились по счету, причем второй штурман успел заметить, что платил митрохинский собеседник, и направились к выходу.

Михаила так и подмывало подняться и направиться следом, и потому он нервничал. Девушка разобиделась, и вообще все летело кувырком.

Утром следующего дня Михаил Нечевин попросил прибывшего на борт капитана принять его. Оставшись с Игорем Александровичем в каюте наедине, второй штурман поделился своими подозрениями в отношении поведения директора ресторана.

Юков взволновался, дотошно выспросил обо всем своего помощника, поблагодарил за бдительность и велел держать язык за зубами, а он, капитан, дескать, официально проинформирует кого следует, пусть второй не тревожится больше и без нужды за Митрохиным не следит, поскольку может насторожить его и спугнуть, тут уж справятся соответствующие товарищи сами, мешать им не нужно. На том они и закончили разговор. Об убийстве диспетчера Подпаскова никто еще не знал.

Версия старпома

За квартирой Яковлева следили сотрудники из группы Леденева. Но старпом не появлялся. Засаду решено было оставить, за женой Яковлева продолжать наблюдение.

От многочисленных постов никаких сообщений не поступало. Старпом «Уральских гор» как в воду канул.

— Что ж, это могло случиться тоже, — сказал Василий Пименович, когда кто-то из работников высказал предположение о самоубийстве.

— Сомневаюсь, — возразил Леденев. — Не такой он закваски, этот помор, чтоб наложить на себя руки. Слишком сильно в нем жизненное начало. Забился в какую-нибудь дыру… А может быть, Мороз решил, что нечисто сработана ликвидация Бена, и убрал исполнителя. Спутаю, мол, все карты.

— Надо еще раз допросить его жену, — предложил Корда. — Не является ли она сообщницей во всех этих делах? Напрасно мы оставили ее на свободе.

— За ней установлено наблюдение, — сказал Леденев. — Взять недолго. Но через нее можно выйти на мужа. Да и не думаю я, что Таня к таким делам причастна.

— Все может быть, — согласился с Кордой Василий Пименович. — Но для выводов у нас мало фактов. Оружия в квартире Подпаскова не обнаружили?

— Нет, — ответил Юрий Алексеевич.

— Распорядитесь сделать повторный обыск на его квартире. Смените людей на постах, и всем, кто работал ночью, спать до одиннадцати ноль-ноль. В половине двенадцатого быть у меня. Свободны, товарищи.

Вторая бессонная ночь вконец измотала Таню. Обессиленная, она едва забылась к утру. И конечно, Тане ничего не было известно ни про обыск на «Уральских горах», ни про начавшееся рано утром совещание у полковника Бирюкова, ни про дальнейшую судьбу мужа.

Когда Вера Васильевна поднялась с постели, Таня Яковлева спала, изредка вздрагивая и судорожно всхлипывая во сне. Леденева сочувственно поглядела на нее, покачала головой, вздохнула и направилась в кухню готовить завтрак. Хлопоча у плиты, она думала о муже, который так и не пришел ночевать, о его нелегкой работе. Конечно, хлопотно с таким мужем, и у нее душа не на месте, когда он ночами пропадает на службе, а служба такая, что и нож, и пулю получить можно, и жена не спит: голова раскалывается от недобрых предчувствий и страха за него. И все-таки Вера Васильевна гордилась профессией мужа, ее необычностью.

Она услыхала шаги за спиной, повернулась и в дверях кухни увидела Таню.

— Далеко ли собралась, Танюша? — спросила Вера Васильевна.

Она видела, что Татьяна Андреевна одета и причесана. Лицо ее, бледное, осунувшееся, было спокойным.

— Хочу пройтись, — сказала она. — Душно мне… Сердце как-то жмет.

Вера Васильевна подумала, что и в самом деле не мешает Тане проветриться, кивнула головой:

— Пройдись, милая, развеешься малость… Только ненадолго. Скоро будет готов завтрак, кофе хоть выпьешь. Нельзя же вот так, впроголодь, третий день! Может быть, и Юрий Алексеевич к завтраку подойдет, новости какие будут…

Но Вера Васильевна ошиблась. Напрасно в то утро ждала она к завтраку и мужа, и Таню.

Получив приказание спать до одиннадцати, майор Леденев вышел из управления. Он отказался от машины, решив добраться до дома пешком, чтоб на свежем воздухе не спеша обдумать все случившееся за последние два дня. Не торопясь, шел он по улицам Поморска. Вспоминая Яковлева, Таню, обдумывая жизнь старпома «Уральских гор» на Кольском полуострове до капитанства на рудовозе, последнем перед «Уральскими горами» судне Яковлева, знал все, казалось бы, вехи на жизненном пути этого человека. И никак не мог поверить, что у какой-то из этих вех поморский сын вдруг свернул на путь предательства и измены. Эмоции, конечно, к разряду доказательств не причисляются, но весь облик этого человека не совпадал с представлением о подонке, предающем Родину. К сожалению, факты говорили обратное. И если не будет доказано, что убийство Подпаскова совершено из-за чувства ревности, остается один вывод: Яковлев — убийца своего сообщника, вражеского агента по кличке Бен… И чтоб как можно скорее узнать это, нужен сам Яковлев.

Юрий Алексеевич почувствовал, как першит в пересохшем горле — ночь не спал и вторая пачка сигарет на исходе, — остановился, чтоб прикинуть, где ближайшая торговая палатка.

До нее оказалось меньше квартала. Быстрыми шагами Леденев подошел к палатке и встал в очередь ранних посетителей.

Стоять пришлось минут пятнадцать, тяжелых пятнадцать минут, когда видишь, как отходят от стойки счастливцы с пенящимися кружками и, едва добравшись до круглых высоких столов, погружают губы в янтарную жидкость.

Наконец и Юрий Алексеевич вышел из очереди с кружкой в руках.

Он, не отрываясь, залпом выпил несколько глотков, опустил кружку и огляделся. За спиной Юрия Алексеевича спросили:

— Не помешаю?

Он ответил: «Пожалуйста», и рядом с его кружкой встали еще две. Затем показался и их хозяин. Леденев мельком взглянул на него и мысленно ахнул: это был Валерий Николаевич Яковлев.

Поначалу Леденев усомнился. И встреча была уж очень неожиданной: его ищут но всем вокзалам, а он спокойно пьет пиво в центре города. Внешность Яковлева несколько изменилась: щеки и подбородок обросли щетиной, лицо осунулось, под глазами черные круги, а на голове вместо неизменной флотской фуражки с большим козырьком «гамбургского» покроя была мохнатая кепка.

Яковлев Леденева не узнал. Юрий Алексеевич стоял спиной к окнам, да старпом и не глядел на него.

«Вот так встреча! — подумал Леденев, спрятав лицо за кружкой с пивом. — Его надо брать. Но вдруг он вооружен? Затевать стрельбу здесь, в зале, набитом людьми? Нет, так не годится… Но что делать? Пусть пока он выпьет свое пиво».

Когда Яковлев допил свою вторую кружку, он осторожно поставил ее на стол и с высоты своего роста оглядел собравшихся в зале людей. Потом перевел взгляд на пустые кружки, вздохнул, поднял глаза и встретился с внимательно следящими за ним глазами майора.

Леденев напрягся. Несколько секунд старпом с каким-то неуловимым сожалением смотрел ему прямо в глаза, затем отвел их, рослая фигура его поникла и вроде бы разом усохла, что ли…

— Здравствуйте, Валерий Николаевич, — спокойно сказал Леденев. — Вы, оказывается, любитель пива…

Яковлев не ответил и лишь махнул рукой, но Леденев ждал от него первых слов, ему было очень важно это — услышать первые слова.

Пауза затягивалась. Наконец Яковлев выпрямился, легонько оттолкнулся от столика и сказал:

— Ладно… Спасибо, что дали выпить пива. Куда надо следовать? Я готов.

Татьяна Андреевна медленно брела по улицам Поморска. Она шла опустив голову, но ничего не видела под ногами. А ноги как-то сами привели Таню Яковлеву к зданию, в котором работал Юрий Алексеевич Леденев. Она не могла бы объяснить, зачем пришла сюда.

Растерянно оглядываясь, Таня стояла на тротуаре, когда вдруг увидела двух мужчин, подходивших к большим металлическим воротам, закрывавшим вход в арку в середине здания. Глаза Тани расширились: она узнала в одном из них своего мужа. На шаг позади шел Юрий Алексеевич Леденев.

Таня попыталась крикнуть, побежать через улицу. Но неведомые силы приковали ее к месту, и она видела, как те двое подошли к железным воротам. Юрий Алексеевич нажал кнопку, распахнулась калитка. Леденев жестом пригласил Яковлева войти. Старпом нерешительно шагнул за ворота, Юрий Алексеевич вошел следом, и калитка захлопнулась.

К Юрию Алексеевичу подошел дежурный офицер и передал приказание полковника Бирюкова срочно прибыть к нему.

— Прямо сейчас? — спросил Леденев.

— Арестованного приказано доставить тоже.

В приемной полковника дежурный офицер предложил Юрию Алексеевичу пройти в кабинет, а арестованного с конвоирами поместил в комнату, примыкавшую к приемной.

Бирюков разговаривал с человеком средних лет. Едва Леденев показался в дверях, полковник поднялся со стула и направился к нему:

— Входи-входи, Юрий Алексеевич! Вот представляю тебе директора судового ресторана. Товарищ Митрохин, Демьян Кириллович. Работает товарищ Митрохин на теплоходе «Уральские горы».

Бирюков выглядел бодрым, посвежевшим, говорил веселым тоном.

— Когда вы были последний раз в отпуске, Демьян Кириллович? — спросил полковник.

Директор ресторана удивленно заморгал глазами.

— С полгода назад, — ответил он.

— Полгода, — повторил Бирюков. — Что ж, придется вам еще разок отдохнуть… Ну вот что, Демьян Кириллович, поскучайте еще часок.

Директор судового ресторана кивнул.

Василий Пименович позвонил.

— Проводите товарища Митрохина, — сказал он дежурному офицеру, — устройте так, чтоб он отдохнул часок-другой. Вы еще понадобитесь мне, Демьян Кириллович, но немного позднее…

Директор ресторана и сопровождающий его офицер вышли. Бирюков подошел к столу и придвинул к Леденеву пачку «Любительских»!

— Закуривай, майор…

— Спасибо, я — сигареты…

Они оба закурили, помолчали.

— В девять утра появился здесь товарищ Юков, капитан теплохода «Уральские горы», — начал Бирюков. — Просил принять его по важному делу. Ну, поговорили мы с капитаном, интересный он человек…

— А как же приказание спать до одиннадцати, Василий Пименович? — улыбаясь спросил Леденев.

— Так это приказание для вас, — сказал Бирюков, — которое, кстати сказать, ты, дорогой майор, нарушил. Ведь не спал, признавайся?

— Не спал… А лег бы, так и Яковлева в вашей приемной сейчас не было бы.

— Гм… допустим… Этот самый капитан Юков, узнав, какой переполох устроил Корда на его корабле ночью, тотчас же примчался ко мне. Мы с ним знакомы немного…

Василий Пименович замолчал, брезгливо оглядел дымящуюся папиросу, сунул в пепельницу и тщательно загасил окурок.

— Ну и гадость, — сказал он, — накурился так, что уже язык щиплет. Бросать надо, майор.

— Надо, — согласился Леденев и отодвинул от себя пачку с сигаретами.

— Так вот, — продолжал полковник. — Приходит, значит, этот самый Юков, Игорем Александровичем его зовут, и заявляет, что имеет намерение сообщить вам важные сведения. Я насторожился и, признаться, почувствовал легкое разочарование. Думаю, выложит он мне сейчас все, над чем мы ломаем голову, ведь с «Уральских гор» капитан, и завершится операция «Шведская спичка». Шучу, конечно, но нечто подобное в голову мне приходило… И вот капитан рассказывает, что явился к нему второй штурман Нечевин и доложил о странном поведении директора судового ресторана.

— На стоянке в Скагене, — продолжал Василий Пименович, — Митрохин поздно пришел с берега, пытался задобрить штурмана Нечевина, просил, чтоб он не докладывал об опоздании по начальству. Затем Нечевин видел в ресторане «Дары моря», как Митрохин передал неизвестному подозрительному человеку таинственный пакет. Словом, штурман взял на себя роль частного детектива и принялся выслеживать директора ресторана. Собрав, по его мнению, достаточный материал, Нечевин доложил обо всем капитану. Тот выслушал и обещал довести его подозрения до сведения соответствующих инстанций. И вот сегодня утром, узнав про обыск на теплоходе «Уральские горы», капитан тут же отправился к нам… «Может быть, здесь ничего нет, но согласитесь, что я должен был немедленно сообщить вам о подозрениях моего штурмана». Я, конечно, поблагодарил его, попросил никому ни слова не говорить, и Юков ушел.

— И вы послали за директором судового ресторана? — сказал Леденев.

— Точно. Меня заинтересовал пакет, только пакет, ибо все остальное о Митрохине я знал сам. Демьян Кириллович — наш старый работник. Сейчас он на пенсия за выслугу лет, да и со здоровьем у него неважно: в сорок шестом году Митрохина расстреливали бандеровцы. Всадили в грудь очередь из автомата, а он, видишь, живет до сих пор… И тут случилось так, что товарищи из другого отдела вышли на кока с одного из судов нашего пароходства. Подозревали его в махинациях с иностранной валютой. Демьяна Кирилловича и попросили помочь, потолковать по-свойски с парнем. Помоги, мол, Митрохин, по старой памяти. Тогда он и опоздал в Скагене на судно. И в ресторане с тем же коком сидел. А про пакет я не знал. Вот и пригласил Митрохина. Да и из-за тебя тоже.

— Из-за меня?

— Ну да. В пакете знаешь что было?

— Валюта, документы?

— Век не угадать. Билеты…

— Лотерейные?

— Экзаменационные. Они оба, и тот, кого мы подозревали, кстати подозрения с него уже все сняты, и Митрохин, учатся заочно в Институте народного хозяйства, на товароведов, что ли… А для заочников, сам знаешь, что такое билеты. Как-то они их раздобыли и стали оделять друг друга. Этот штурманец с теплохода «Уральские горы» вытащил пустышку, все осталось по-прежнему, но, видимо, наблюдательный, глазастый парнишка. Да… Что ж, теперь у нас есть Яковлев. Это уже много. Его доставили?

— Здесь он, Василий Пименович, — ответил Леденев.

— Хорошо. Тогда давайте сюда вашего соседа, Юрий Алексеевич, — сказал Бирюков.

Когда за Яковлевым и майором Леденевым захлопнулась вырезанная в глухих железных воротах дверь, Таня очнулась от оцепенения, и первым порывом ее было рвануться вслед за Валерием Николаевичем, стучать в эту дверь, требовать, чтоб ей разрешили увидеться с мужем.

И женщина пересекла улицу. Но, едва оказалась перед металлической дверью, решимость покинула ее. Таня остановилась и попыталась заставить себя поднять руку и коснуться кнопки звонка.

Прошла минута-другая, а Таня продолжала стоять у ворот. Наконец она решила дождаться Леденева, ведь это он привел сюда ее мужа. Да, самое верное дело — дождаться Леденева.

Истек первый час ожидания, начался второй, а Леденева все не было… Таня ходила от угла до угла, нервно оглядываясь.

А Юрий Алексеевич и Яковлев тем временем в сопровождении конвоиров уже прошли в здание управления, которое сообщается со следственной тюрьмой внутренним ходом.

Через два часа бесцельного ожидания Таня вдруг увидела знакомую. Она почему-то решила, что весь город уже знает о преступлении ее мужа, к которому причастна и она сама, и ей захотелось поскорее уйти, чтоб не встречаться со знакомой, да еще здесь, у этих ворот.

Быстрыми шагами она направилась прочь. Домой идти было страшно — с ума можно сойти в четырех стенах, — беспокоить Веру Васильевну снова, да и как общаться с женой человека, арестовавшего мужа и, наверно, ведущего теперь следствие по его делу.

Таня поравнялась с входом в парк и свернула туда в надежде, что уж здесь ей не грозит встреча с кем-либо из знакомых. Но не успела пройти и сотни шагов, как ее окликнули:

— Таня! Танечка!

Она повернулась и увидела доктора Еремина.

— Здравствуйте, Танечка, — сказал он. — Далеко ли направились?

Таня промолчала. Еремин внимательно поглядел на нее и осторожно взял за локоть:

— Что это с вами? Вы больны? Так почему же разгуливаете? И как это только Валерий Николаевич выпустил вас из дома?

Едва Еремин упомянул имя мужа, Таня судорожно вздохнула и вдруг зарыдала, припав головой к плечу Василия Тимофеевича. Еремин растерялся.

— Что вы, что вы, Танечка… Успокойтесь, — заговорил он, пытаясь отвести ее в сторону и усадить на скамейку. — Сядьте вот тут, успокойтесь, возьмите себя в руки, нельзя же так… Что случилось? Расскажите… Может быть, я смогу вам помочь.

Всхлипывая, прерывающимся голосом Таня поведала Василию Тимофеевичу о событиях последних дней. Рассказала и о встрече, которая произошла сегодня утром.

— Так-так! — сказал Еремин, выслушав Танину исповедь. — Значит, Валерия Николаевича арестовали… Это плохо. Арест означает, что его считают виновным в смерти диспетчера.

— Да ведь у нас-то и не было ничего с Подпасковым! — вскричала Таня.

— А разве я вам не верю? — с горечью сказал Еремин. — Я давно знаю Валерия Николаевича, кристальной честности человек, умница, выдержанный и тактичный, настоящий интеллигент, одним словом… Нет, здесь, Таня, что-то не так. Вам сообщили об аресте мужа?

— Нет, ведь я же не была дома…

— Тогда отправляйтесь домой и ждите от меня вестей. Никуда не выходите. А я отправлюсь в порт, в пароходство, если надо — обращусь в прокуратуру. Необходимо, наверное, подумать и про адвоката. Возьмите себя в руки, Таня, будьте мужественны. Я уверен, что это недоразумение.

Допрос подозреваемого в убийстве старшего помощника капитана теплохода «Уральские горы» Валерия Николаевича Яковлева начался, как обычно, с вопросов, касающихся его личности.

Яковлев спокойно отвечал, иногда поглядывал на записывающего ответы Леденена, сидевшего в стороне. Вопросы задавал Бирюков. Яковлев сидел лицом к нему, но смотрел куда-то мимо, сквозь стены, не встречаясь с полковником глазами.

— Вам известно, что вы подозреваетесь в убийстве диспетчера Подпаскова? — спросил Василий Пименович.

— Да, — сказал Яковлев, — диспетчера Подпаскова убил я.

Наступила тишина.

Яковлев по-прежнему смотрел куда-то за спину полковника Бирюкова и казался спокойным. Василий Пименович рисовал фигурки на листе бумаги, а Леденев не торопясь раскрывал новую пачку сигарет, поддевая ногтем красный целлофановый хвостик. Хвостик не поддавался, ноготь майора скользил по пачке, и Юрий Алексеевич начал тихо злиться.

Полковник Бирюков вздохнул, выпрямился, перевернул испещренный рисунками лист бумаги чистой стороной и спросил:

— Вы отдаете себе отчет, Яковлев, в том, что сказали нам?

— Отдаю.

— Что ж… Тогда расскажите, как все это произошло.

По словам Валерия Николаевича, выходило, что все произошло случайно и неожиданно для него самого. Он никогда не проявлял явной ревности к своей жене, но в глубине души, как, наверное, и многие мужчины, а особенно те из них, которые часто и подолгу отлучаются из дому, допускал некоторые сомнения…

— Все-таки я старше ее на десять лет, — сказал Яковлев. — И характеры у нас разные. Таня любит шумные компании, общество, как она говорит, а мне предпочтительнее домашний уют, тишина, возможность побыть с Таней. Извините, я, наверное, не то говорю…

— Продолжайте, продолжайте, — сказал Бирюков.

— Словом, я бывал с ней там, где мне не по себе… Иногда мне не нравилось, когда какой-нибудь хлюст был чересчур внимателен к жене, но неудовольствия своего я не высказывал. Не хотел выглядеть старым ревнивцем… Но видимо, какой-то червячок внутри существовал. Да… Можно мне закурить?

— Курите.

Яковлев затянулся дымом, с минуту молчал, затем продолжал снова:

— Все началось с записки. Я вошел к себе в каюту и увидел на письменном столе листок. Печатными буквами там было написано: «Яковлев! Ты — рогатый козел! Твоя жена — шлюха…» Ну и дальше в том же духе. Что она с диспетчером Подпасковым в его квартире…

— Где эта записка? — спросил Леденев.

— Тогда, в каюте, я сунул ее в карман… Потом, после всего этого, вспомнил о ней, обшарил все карманы, но не нашел. Вероятно, обронил где-то…

— Жаль, Яковлев, жаль, — сказал полковник. — Эта записка сейчас была бы как нельзя кстати.

— Какое это имеет значение? — возразил старпом. — Разве я отрицаю свою вину?

— Так-то оно так… Но продолжайте.

— Прочитав записку, я потерял самообладание, будто шарахнули чем по голове.

— И вы ни на миг не усомнились в истинности сообщенного вам? — спросил Леденев.

Яковлев опустил голову:

— Я понимаю ваш вопрос… Потом… Уже после случившегося, когда остыл маленько, тогда думал… Думал, что могли ведь и наплести на Таню…

Старпом поднял голову и посмотрел на Юрия Алексеевича, затем перевел взгляд на Бирюкова.

— Но ведь я видел, как она распивала шампанское с этим типом! — выкрикнул он.

— Успокойтесь! — сказал полковник Бирюков. — Продолжайте рассказ и старайтесь не пропустить подробностей.

— Ну, я, значит, выбежал на причал и направился к проходной, чтобы их… проверить…

— Вы знали, где живет Подпасков?

— Знал.

— Откуда?

— В позапрошлый приход я поздно уходил с судна, уже после часу ночи. В диспетчерской порта мне дали дежурную машину и попросили заехать к Подпаскову, чтобы передать записку. Я знал, где он живет…

— А до этого вы были знакомы?

— Конечно. Он закреплен за нашим судном и по приходе «Уральских гор» всегда бывает на борту.

— Какие у вас были отношения с диспетчером Подпасковым? — спросил Юрий Алексеевич.

— Нормальные отношения. Дело он знал, работал четко…

— Хорошо. Значит, вы отправились к нему на квартиру, — уточнил Василий Пименович. — В котором часу это было?

— Около восемнадцати часов. У проходной я схватил такси и поехал прямо туда…

— У вас были какие-то определенные намерения?

— Не знаю… Кажется, нет. Мне надо было самому во всем убедиться… Я поднялся по лестнице. Рванул дверь, но она была заперта. Позвонил. Открыл Подпасков. Мне показалось, что он удивился моему появлению, но отступил в сторону, приглашая войти.

— Удивился или испугался? — задал вопрос Василий Пименович.

— Нет, испуганным я бы его не назвал. Потом я задумывался над этим, и меня смущала его готовность, с которой он приглашал меня войти.

— Вы хотите сказать, что застигнутые врасплох любовники так себя не ведут? — спросил Леденев.

— Да, именно это я хотел сказать… В комнате Подпаскова я увидел Таню. Она держала в руках бокал. На столе стояла открытая бутылка шампанского и второй бокал. Увидев меня, Таня побледнела… Я велел ей тотчас уходить. И она вышла. Мы остались с Подпасковым вдвоем. Я хотел показать ему записку и потребовать объяснений. Но он меня опередил. Он сказал… Лучше б ему не произносить этих слов…

Яковлев замолчал и потянулся за сигаретой. Василий Пименович и Леденев ждали, когда он закурит.

— И что он оказал?

— Он сказал мне: «Что ты бегаешь, чиф, за своей бабой, как ошпаренный пес? Это такая порода: захочет, так у тебя на глазах отдастся кому угодно… Садись, выпьем лучше».

Старпом глубоко затянулся, потом еще и еще… Тщательно загасил в пепельнице сигарету.

— Если б он не сказал этого, возможно, все бы обошлось. Но от этих слов разум мой снова помутился. Я ударил Подпаскова…

— Чем ударили?

Яковлев удивленно глянул на Бирюкова:

— Как «чем»? Кулаком.

Он сжал пальцы правой руки в кулак.

— Вот этим, — сказал старпом.

Бирюков и майор переглянулись.

— Да-а, — протянул полковник. — И что же вы, хотите всерьез уверить нас, что отправили Подпаскова на тот свет кулаком? Кулак, правда, у вас приличный… И все же…

— Нет, конечно! — ответил Яковлев. — Кулаком, наверное, не убьешь. Но двинул я его крепко, и он, по-моему, упал. Ну и мог удариться головой обо что-нибудь. Поверьте, я не хотел убивать, но когда узнал, что убил Подпаскова, сразу подумал, что так уж сложились обстоятельства.

— А может быть, это и не вы убили? — спросил Василий Пименович.

Поначалу Леденев подумал, что Бирюков задал не тот вопрос, но затем решил, что психологически такой поворот в допросе будет верным.

— А кто же еще мог убить? — удивился Яковлев, и Юрий Алексеевич отметил, что удивление старпома было искренним.

«Или очень профессионально играет», — подумал он, преодолевая то внутреннее сопротивление, которое приходило, когда он думал о Яковлеве как об убийце.

— Что вы делали потом? — спросил он старпома.

— Я выбежал из квартиры… Почему-то мне противно было от мысли оказаться дома, требовать объяснений у жены… Я бродил по городу, дважды подходил к своему дому, но войти не решился. Затем купил водки и отправился на такси в поселок Гремячий Ручей. Там работает на барже шкипером мой родственник из нашей деревни. Баржа у него была на отстое, а сам он на борту. Там мы напились… Утром стали опохмеляться, — словом, пьянка началась по новой… Мне показалось, что жизнь кончилась, я снова и снова вспоминал содержание записки, и перед глазами моими вставала жена с бокалом шампанского в руках. А к вечеру приехал баржевой матрос из Поморска. Он и рассказал об убийстве Подпаскова… Я перестал пить и рано утром первым автобусом поехал в город. Сразу хотел идти в милицию и обо всем рассказать, но после выпитого мучила жажда. Решил выпить пива. В последний, так сказать, раз… Ну и встретил там, в палатке, вот…

Он повернулся к Леденеву и добавил:

— Соседа…

Яковлев замолчал, потянулся было к сигарете, но спохватился, отдернул руку и вопросительно посмотрел на Бирюкова.

— Курите, курите! — сказал полковник. — Что вы еще можете добавить к своему рассказу?

— Больше ничего.

— Хорошо. А теперь мы зададим вам несколько вопросов. Давайте вы, Юрий Алексеевич.

— Шкипер баржи может подтвердить ваше пребывание у него?

— Конечно.

— Кто-нибудь, кроме вас, знает о том, что вы получили записку?

— Нет, я никому не говорил. Сами понимаете, что такой информацией не делятся…

— Понимаю, а шкиперу, вашему родичу, вы говорили о случившемся?

— Нет.

— А как вы объяснили ему неожиданный визит и пиршество?

— Ну… Как вам сказать… У моряков не принято доискиваться до причин, по которым их товарищ решил «дать газ» — загулять, значит… Сказал, что пришел с рейса, давно не видел земляков, решил навестить… Этого ему было достаточно.

— Понятно, — оказал Бирюков. — А теперь посмотрите сюда. Ваши гантели?

— Да, — растерянно сказал Яковлев. — Это мои гантели. Я держу их в каюте, чтоб иногда размяться.

— Посмотрите внимательно, Валерий Николаевич. Гантели эти кустарного производства, но и такие изделия могут быть похожими одно на другое.

— Да нет же, это мои гантели, — сказал старпом. — Вот здесь, видите, две каверны рядом и царапина на другой. Я хорошо знаю свои вещи.

— Это похвально — знать свои вещи… Ваше утверждение запротоколировано… Дело в том, что одной из этих гантелей был убит диспетчер Подпасков.

— Как?! — вскричал Яковлев. — Но я…

— Вот именно вы… Вы могли использовать один из этих снарядов в качестве орудия убийства. Видите, как легко отвинчиваются шары с рукоятки! Один такой шар вместе с рукояткой был обнаружен за дверью черного хода у котельной. На шаре нашли следы волос и кожи. Да и форма травмы на голове Подпаскова соответствует форме и размерам шара на гантели. Второй шар, свинченный за ненадобностью, сегодня ночью был найден во время обыска в вашей каюте. Там же была и другая гантелина. Члены экипажа признали это вашей собственностью, как только что признали и вы сами… Не так ли?

— Так, — глухо произнес старпом. — Но как… Как могло попасть туда?..

— Мы и пытаемся выяснить, — продолжал Бирюков. — Подпасков убит гантелью — в этом сомнений у нас нет. Но кто ее принес? Если не вы, следовательно, и обвинять в убийстве вас нельзя. При всем уважении к вашему крепкому телосложению я не могу согласиться, чтоб с помощью кулака можно было бы отправить к праотцам такого здоровяка, каким был диспетчер. Ведь он, пожалуй, не уступал вам, старпом.

— Так что же произошло? — сдавленным голосом спросил Яковлев.

— Пока не знаю, — сказал Бирюков. — Значит, если не вы принесли гантель, вы — не убийца. А если убили вы, то вашему искреннему признанию, которое вы сделали нам сегодня — грош цена. Вы далеко не мальчик и, конечно, понимаете, что одно дело убить так, как, судя по вашему рассказу, это сделали вы, а убийство с заранее обдуманным намерением — совсем другое дело. Вот, послушайте.

Василий Пименович раскрыл небольшую книгу, лежащую у него с левой стороны стола, под рукой.

— «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, — прочитал он, — наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет со ссылкой или без таковой или смертной казнью». Ну, пока отягчающих обстоятельств в вашем деле не усматривается. А теперь, посмотрите, как оценивается уголовным законодательством ваш рассказ. «Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего… — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет или исправительными работами на срок до одного года». Видите, как разнятся правовые нормы?

— Вижу, — сказал Яковлев. — Только зачем все это? Я признал свою вину… Чего же еще?

— Весь вопрос в том: какую вину? Надо выяснить: как гантели разделились между вашей каютой и домом убитого? Пока на этот вопрос вы не ответили, да и у нас нет объяснения. И записочку потеряли… Неудачно все складывается. У вас больше ничего нет, Юрий Алексеевич, к Яковлеву?

— Нет.

— Тогда отправьте подозреваемого. Яковлев, подумайте обо всем в одиночестве, может быть, вам придут на ум какие-то мелочи, которые вы упустили. Подумайте. Если вспомните что-то новое, требуйте у надзирателя свидания со мной.

Яковлев ушел.

Некоторое время Леденев и полковник молчали. Затем Василий Пименович подошел к окну и принялся что-то выстукивать по стеклу.

— Что скажешь? — спросил он наконец, резко поворачиваясь к Юрию Алексеевичу.

— А что сказать?.. И так можно прикидывать и эдак. Я со вчерашнего вечера, как узнал от его жены обо всем, да еще после обыска на судне особенно, прикидываю Яковлева на роль Волка или кого другого из людей Мороза…

— И как?

— Не ложится он на эту роль, ну никак не ложится, Василий Пименович!

— Эмоции, дорогой майор… А факты?

— Факты, конечно, упрямая вещь. Пока они свидетельствуют против него. Гантели… И эти страницы из «Правил» в тайнике… Какая-то связь между Яковлевым и убитым Беном, конечно, есть. Но какая?

— Это нам и надлежит выяснить. Какие у тебя соображения в целом, Юрий Алексеевич?

— Мне представляется сложившееся положение таковым. Разберем два варианта. Первый: Яковлев — человек Мороза, может быть, и не тот Волк, о котором Мороз радировал Биллу, но из той же компании. Что получается в этом случае?

— Давай, изложи, Юрий Алексеевич…

— А получается вот что. У Мороза вышел из игры помощник. Передача материалов завершенной ими операции «Сорок четыре» затрудняется, если не срывается вовсе. Мороз попытается проинформировать об этом Билла. Значит, следует ждать выхода резидента на связь. Возможно, на теплоходе «Уральские горы» есть и другие сообщники Мороза. В любом случае этому судну — самое пристальное внимание.

— А если Яковлев не причастен к этой компании? — спросил Василий Пименович.

— Тогда его арест успокоит Мороза, и материалы поедут в Скаген на «Уральских горах». Я думаю, что Мороз, узнав об аресте Яковлева в связи с убийством Подпаскова, решит, что мы клюнули на живца. Надо быть начеку, опять-таки все внимание «Уральским горам». Если Волк там, то туда не замедлит явиться и Мороз, хотя они могут встречаться и не на судне.

— А что будем делать с Яковлевым?

— Искать факты, которые бы прояснили его участие во всей этой истории. Ведь это мы обвиняем его в убийстве с заранее возникшим намерением, значит, и обязанность искать доказательства его виновности возлагается на нас. Подозрения по поводу его участия в группе Мороза ведь не снимаются…

— Конечно, — сказал полковник. — Все это на нем остается. Прикажите, Юрий Алексеевич, еще раз тщательно обследовать одежду Яковлева. Пусть вообще заменят ее на казенное платье. Если он — Волк, не исключена попытка уйти от нас, как это сделал Эрнст Форлендер.

— Будет исполнено, товарищ полковник.

— Теперь по поводу ваших размышлений. В принципе я согласен со всем. Конечно, главное сейчас — «Уральские горы». Все внимание переключаем туда. Рейс мы, разумеется, не задержим. Я свяжусь с пароходством и условлюсь, чтоб безо всякого шума дали на теплоход «Уральские горы» нового старпома из резерва. А Митрохина, Юрий Алексеевич, заменишь ты…

— Я?! — удивился Леденев.

— Да, ты. Потому я и задержал Демьяна Кирилловича Митрохина, чтоб вы при моем участии договорились о передаче дел в ресторане. Для Митрохина мы организуем отпуск по семейным обстоятельствам и отправим из города на две недели. Он тебе передаст все полномочия: ключи, людей, а также расскажет о производственных деталях, особенностях своей работы — прямо здесь. С береговым руководством Митрохина я уже договорился, так что все будет в порядке…

— Боязно, — сказал Леденев, — за такое дело никогда не брался. А вдруг под растрату попаду?

Бирюков рассмеялся.

— Эх, ты! — сказал он, продолжая улыбаться. — Растраты испугался… Ведь директор прямого выхода к материальным ценностям не имеет, только через буфет и заведующего производством, из рук которых продукты идут к пассажирам. Разве сие тебе не известно?

— Известно, конечно, а все же…

— Судят тех, кто махинации затевает, — сказал Василий Пименович. — А у тебя просто времени на махинации не хватит, на один ведь рейс идешь… Ну ладно, шутки долой, давай о деле… На судне будьте осторожны, — уже официальным тоном продолжал Бирюков. — Если мы и допустим, что Волк — старпом Яковлев, то нет гарантии, что его подручные не остались на судне. Вы попытаетесь привлечь кого-то для оказания вам помощи, а окажетесь в объятиях кого-нибудь из той банды.

— Это мне понятно, — сказал Леденев. — Когда отправиться на судно?

— Завтра с утра. Сегодня — беседа-инструктаж с Митрохиным, затем домой — отдыхать… В восемь часов я жду вас, Юрий Алексеевич, у себя. Будет большой разговор по вашей работе в рейсе и, если понадобится, в Скагене. Да! Кстати, где-то там еще со времен войны у меня остался хороший друг. Активный участник Сопротивления, подпольщик, был в отряде коммандос… Попробуйте справиться о нем. Может быть, разыщете… Он вам пригодится.

— Это уже что-то, — отметил Юрий Алексеевич.

— Постой! — воскликнул Бирюков. — Да ведь ты его должен знать! Помнишь высадку в районе Тромсё?

— Зимнюю? — спросил Леденев.

— Ну да. Когда нас окружили егеря, и если б мы не сумели выйти к берегу моря, то нам была бы крышка…

— А ведь я не был тогда с вами, — сказал Юрий Алексеевич. — В госпитале лежал…

— Верно говоришь, — разочарованным тоном произнес полковник. — Тогда ты его не можешь знать. Он ведь как раз и вывел отряд к морю. Кажется, сейчас он работает в Скагенском порту лоцманом. Его зовут Лейв Эйриксон…

Теория и практика

На следующий день в порту и в городе распространились слухи, что убийцей диспетчера Подпаскова оказался не кто иной, как старший помощник капитана теплохода «Уральские горы» Валерий Николаевич Яковлев. Эта весть поразила всех, кто знал старпома, и разделила всех обсуждающих эту тему на несколько лагерей. Одни с негодованием отвергали саму возможность такового, другие допускали ее, возможность эту, но присовокупляли обстоятельства, которые, очевидно, вынудили Яковлева решиться на жестокое преступление. Третьи многозначительно намекали на загадочные взаимоотношения между убийцей и жертвой, четвертые злорадно подчеркивали, что вот, мол, и такие проверенные люди, а вот поди же ты — до чего могут докатиться. Словом, недостатка в досужих вымыслах и предположениях не было.

…После встречи с полковником Бирюковым Юрий Алексеевич Леденев направился в порт, к теплоходу «Уральские горы». Ему предстояло принять судовой ресторан, заняться делом, о котором Юрий Алексеевич до вчерашнего дня и понятия не имел. Долгая беседа с Митрохиным несколько просветила его, но предстоящих хлопот Леденев побаивался. Правда, Демьян Кириллович написал записку заведующему производством Юлию Степановичу Кадомскому, который, по словам директора, был хорошим специалистом и честным, добрым человеком.

— Он все возьмет на себя, все хлопоты, — успокаивал Леденева Митрохин. — Вы, Юрий Алексеевич, с виду будьте построже, обходите время от времени свои владения. А Юлий Степанович и в курс вас введет, и подскажет, ежели что… Я написал ему, что вы мой старый товарищ по торговой, конечно, работе, но ресторанно-морского опыта у вас нет. Не тушуйтесь. Понравится — так и совсем к нам в «Морторгтранс» перейдете.

Проснулся Леденев в шесть часов. В восемь его будет ждать полковник Бирюков, а до того надо было собраться в дорогу, какие-то вещички прихватить — ведь после разговора с начальством он сразу отправится на судно и останется там вплоть до отхода. Значит, надо проститься с женой, которая еще спит и не подозревает о предстоящем отъезде мужа.

Он вспомнил, как сетовал в шутку, что не моряк и его никто не провожает и не встречает, было это за день до прихода «Уральских гор». А теперь вот он сам отравляется в рейс на этом судне, и опять его никто не будет провожать… Вера Васильевна и не узнает, что ее муж выходил в море. Такая уж работа, что делать. Ведь и сам не подозревал еще несколько дней назад, представить не мог себя в такой роли.

Стараясь двигаться тихо, чтоб не разбудить жену, Юрий Алексеевич вышел из спальни, в прихожей подставил стул, чтоб снять с антресолей саквояж, с которым он всегда отправлялся в дорогу. Обтерев пыль, он открыл саквояж и стал собирать необходимые вещи. Подошел к письменному столу, где лежала стопка чистой бумаги, а верхний лист был исписан наполовину. Справа лежали десятки два листков, тесно заполненных неровным почерком. Это был недописанный доклад Юрия Алексеевича «К вопросу об исторической эволюции принципа onus probandi — бремени доказывания». Доклад Юрий Алексеевич готовился прочитать своим коллегам, с которыми занимался в научном обществе «Теория и практика права», организованном в их управлении.

События последнего времени заставили забросить доклад, и сейчас Юрий Алексеевич с сожалением перелистал страницы незавершенной работы.

«Не взять ли все это с собой?» — подумал он и тут же усмехнулся несуразности такой мысли: что-то нечасто попадаются директора судовых ресторанов, интересующиеся теоретическими вопросами уголовного процесса.

Леденев вспомнил свои вчерашние слова о том, что бремя обвинения Яковлева в убийстве возложено законом на них, и это им необходимо искать доказательства вины, и, подняв листок к глазам, прочитал утверждение английского юриста Стифена: «He who affirms must prove» — «Утверждающий что-либо должен доказать это».

«Наша обязанность — доказать вину, — подумал Леденев. — Но если нет внутреннего убеждения в виновности данного человека, могу ли я вместе с обвиняющими его фактами искать те, которые снимают вину?»

Еще в древние времена, полнее всего в римском государстве, были разработаны принципы обвинительного процесса, по которым обязанность или бремя доказывания возлагалась на обвинителя: actori incumbit probatio — на действующем, т. е. предъявляющем какое-либо утверждение лежит обязанность доказательства. В Риме право обвинения предоставлялось не только специальным государственным органам, но и любому свободному гражданину.

«Мы должны во всем следовать фактам, и только фактам, — подумал Юрий Алексеевич, продолжая просматривать доклад о природе бремени обвинения. — А интуиция, подсознательное приятие или неприятие данного человека в качестве преступника? Следователь не имеет права поддаваться чувству, но и отбрасывать он такое чувство не должен. Необходимо разобраться в природе того, что рождает подспудное убеждение: этот человек мог быть или не мог быть убийцей. И главное орудие в анализе случившегося — факты, верное их осмысление. Я обвиняю — мне и доказывать вину…»

Леденеву показалось, будто он слышит шорох в спальне. Он поднял голову, прислушался. Тихо. Перевернул еще несколько страниц.

«Текст новых Основ уголовного судопроизводства в настоящее время полностью исключает бытовавшую во время оно ошибочную точку зрения, что на прокуроре в советском уголовном процессе, и только на нем, лежит обязанность доказывания виновности подсудимого.

Согласно статье 17 Положения о прокурорском надзоре и статьям 20 и 40 Основ уголовного судопроизводства, а также статьям 25 и 248 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР обязанность доказывания лежит одинаково на прокуроре, как на представителе органа охраны законности, и на суде, как на органе правосудия.

Что же касается обвиняемого, то он имеет право защищаться, но статья 14 Основ уголовного судопроизводства запрещает перекладывать на него обязанность доказывания, лежащую на государственных органах».

Часы пробили семь раз.

«Да, — подумал Юрий Алексеевич, — мы обязаны добыть доказательства вины Яковлева. На месте преступления обнаружено орудие убийства, которое хранилось у обвиняемого в каюте и принадлежало ему. Примерно в то время, когда наступила смерть Подпаскова, подозреваемый находился в его квартире и расположен был к нему отнюдь не дружески. Это все по поводу причастности Яковлева к убийству. Связь его с группой Мороза — дело другое… Значит, он находился в его квартире в то время, когда наступила смерть. Кто-то должен был запомнить время, когда Яковлев ушел с судна. Вахтенный, например. Вахтенный в проходной, если он знает в лицо старпома. Да! Таня… Но ее свидетельство не может иметь такой силы… Хотя… Ее тоже следует допросить. Наконец, шкипер баржи, к которому уехал Яковлев. Вот кто может быть полезен! Судебно-медицинский эксперт сказал, что смерть наступила 10–12 часов назад. Мы прибыли в половине восьмого. Если двенадцать часов назад, значит, Подпасков был убит в семь — в половине восьмого. В это время и был в квартире диспетчера Яковлев, плюс — минус тридцать минут. А если десять часов?.. Значит, убийца пришел к диспетчеру двумя часами позже. Где был в это время Яковлев?..»

Размышляя об этом, Юрий Алексеевич укладывал вещи и не заметил появившейся в дверях спальни жены.

— Далеко собираешься, Юра? — спросила она, и от неожиданности Леденев вздрогнул.

— Ну, — сказал он, — напугала… В командировку, Веруша, деньков на десять.

— Что же ты с вечера не сказал? Я бы сама тебя собрала.

— И не спала б всю ночь, — проворчал Юрий Алексеевич. — Знаем мы эти предупреждения с вечера. Так вот, экспромтом, оно лучше…

Утром в разговоре с Василием Пименовичем Леденев поделился своими соображениями.

— По-моему, — сказал он, — следует точно определить время смерти Подпаскова. И мог ли в это время находиться там Яковлев. Ведь дверь-то была открыта… До соседа тоже мог кто-то зайти. Если это обвинение отпадет, то легко снимается и подозрение о связи старпома с Морозом. Разумеется, версию эту отбрасывать сразу нельзя… Но уж больно все по нотам выходит — записка эта…

— Послушать тебя, Юрий Алексеевич, так ты прямо защитником к Яковлеву назначен, — усмехнулся Бирюков.

— Если мы во что бы то ни стало будем искать только факты, компрометирующие Яковлева, то нам легко будет оказаться в плену ошибочной версии. А это приведет к осуждению невиновного или, по меньшей мере, к потере времени, на что, возможно, и рассчитывает наш противник. Значит, надо искать также факты, снимающие вину с Яковлева.

— В Гремячий уже отправился Корда, — сказал Бирюков.

— Именно такой, как Корда, там и нужен, — проговорил Леденев.

— Как видишь, где-то мы с тобой идем параллельно… Правда, я послал его вообще проверить показания Яковлева, но Алексей Николаевич уточнит и время прибытия старпома на баржу. Назначим повторную судебно-медицинскую экспертизу, попросим строго уточнить время смерти Подпаскова.

— Да, Юрий Алексеевич, — обратился Бирюков к Леденеву, — миссия твоя на теплоходе «Уральские горы» будет иметь решающее значение. Гляди в оба на судне — присматривайся ко всем и ко всему. На всякий случай ты имей в виду этого парня, второго штурмана. После заявления капитана о его повышенной бдительности мы проверили его. Михаил Нечевин — надежный человек, ежели что — можешь опереться на него…

Вот, возьми. Это вид Скагена, довоенного Скагена. Подарок Эйриксона. Видишь, на обороте надпись на норвежском языке: «Жизнь и смерть — поровну». Написано рукою Лейва Эйриксона. При встрече с ним покажи фотографию и назови мою фамилию. Он немного говорит по-русски и знает немецкий, общий язык вы найдете. Разумеется, на «Уральских горах» никто не должен знать о ваших встречах. Лейву надо рассказать о том, что нас интересует неизвестный член экипажа, связанный с иностранной разведкой. Может быть, он сумеет узнать что-нибудь там, куда тебе, Юрий Алексеевич, в силу своего положения попасть никак нельзя. Понимаешь?

— Понимаю…

— Желаю удачи. До отхода сиди на «Уральских горах». Осматривайся. С женой простился?

— Простился.

— Если возникнут какие вопросы до отхода судна, звони из порта или выходи на сотрудника, обслуживающего ту территорию. До самого выхода рядом с тобой будет кто-нибудь из наших… Ну, давай и мы простимся…

Бирюков подошел к Юрию Алексеевичу, и они, обнявшись, троекратно расцеловались, по доброму русскому обычаю…

Через час после ухода Юрия Алексеевича в порт дежурный офицер доложил полковнику Бирюкову, что прибывший в управление второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин просит встречи с «самым главным начальником», которому он хочет сообщить нечто важное в связи с убийством диспетчера Подпаскова.

— А, тот самый, детектив-любитель! — сказал Василий Пименович. — Что ж, пригласите его ко мне. Послушаем, на какой след вышел юный Шерлок Холмс… Сдается мне, неспроста явился этот парень.

В новой роли

Юрий Алексеевич отправился в порт. Когда он проходил мимо здания управления пароходства, то увидел Татьяну Андреевну Яковлеву. Она разговаривала с каким-то мужчиной. Мужчина стоял к Леденеву спиной, и лица его Юрий Алексеевич не рассмотрел.

Он хотел пройти незамеченным и ускорил шаги.

Но Таня заметила его, может быть, заметила и попытку пройти мимо, и, когда глаза их встретились, она лишь кивнула. Леденев ответил на приветствие и направился к проходной порта. Дойдя до угла, он почувствовал, спиной почувствовал чей-то взгляд. Очень хотелось оглянуться, но Юрий Алексеевич решил, что это Таня провожает его глазами, и свернул за угол, ни о чем не подозревая.

Теплоход «Уральские горы», стоящий на грузопассажирской линии Поморск — Скаген — Поморск, отошел от причала точно по расписанию.

В судовом списке экипажа, составленном четвертым штурманом и переданном портовым властям, значились две новые фамилии: старшего помощника капитана, его звали Евгением Александровичем Федоровым, и нового директора судового ресторана — Юрия Алексеевича Леденева.

Полковник Бирюков решил, что имя Юрию Алексеевичу менять не стоит.

«Волку. Новый директор судового ресторана направлен для работы против вас. Он является следователем по делу Бена. Во избежание провала операции «Сорок четыре» ликвидируйте его при первой же возможности. Мороз».

Он грыз черный соленый сухарь, изредка отхлебывая из высокого стакана. На столе лежал лист бумаги, исчерканный причудливыми геометрическими фигурами. Юрий Алексеевич аккуратно зачеркивал их и тут же рисовал снова.

За иллюминатором шумела вода. Теплоход огибал мыс Нордкап, который почему-то во всех учебниках географии считается самым северным мысом Европы, хотя рядом с ним находится мыс Кнившероден, протянувшийся к северу на три мили дальше, чем Нордкап.

В дверь каюты постучали.

Леденев убрал листок в ящик стола и сказал: «Войдите!»

Это был заведующий производством. Юлий Степанович Кадомский вошел с папкой в руках.

— Здесь накладные на отпуск продуктов, — сказал он. — Надо подписать их, Юрий Алексеевич. Утром не хочу вас беспокоить спозаранку…

— Это ничего, — ответил Леденев, — вы беспокойте, не стесняйтесь… Ну давайте, что там надо подписать…

«Наподписываю на свою голову, — весело усмехнулся Леденев. — И поделом полковнику, не будет «бросать» меня в сферу общественного питания…»

Юлий Степанович собрал подписанные документы, закрыл папку и напомнил:

— Через пятнадцать минут обсуждение меню у старпома.

— Меню?

— Ну да. В двадцать ноль-ноль мы, то есть вы, доктор, шеф-повар, я, собираемся у старшего помощника и докладываем, чем будем кормить пассажиров на завтра. Я тут приготовил свои соображения. Вот, извольте взглянуть. И ваши коррективы, пожалуйста.

Юрий Алексеевич просмотрел проект меню, сделав вид, что внимательно изучает отдельные места довольно длинного списка. Замечаний, или «корректив», как выразился Кадомский, у него не было, и вскоре они оба были уже в каюте старшего помощника, где собрались и остальные.

…Через полчаса Юрий Алексеевич стоял на прогулочной палубе лицом к корме и смотрел, как уходит к горизонту светлая дорога, проложенная «Уральскими горами».

День был теплым и солнечным. Надстройка защищала его от встречного ветра. Здесь, на палубе, было тихо и спокойно. Неподалеку, накрыв ноги темно-красным пледом, сидел в шезлонге пожилой мужчина в вязаной шапочке. Он курил трубку и так же, как Леденев не отрываясь, следил за кильватерной струей. На правом борту расположилась компания спортивного вида ребят в тренировочных костюмах. На их куртках значилось желтым Suomi. Леденев вспомнил, что среди пассажиров есть финская футбольная команда. К нему подошли две девушки и спросили что-то. Юрий Алексеевич уловил, что язык шведский, но дальше этой догадки дело не пошло. Он сказал по-немецки, что не понимает. Оказалось — девушки знают этот язык, а спрашивали они, верно ли, что теплоход обогнул уже мыс Нордкап и повернул к югу.

— Верно, — сказал Леденев.

Затем он вежливо раскланялся и стал спускаться вниз, чтоб взглянуть на свои владения, все ли там идет как надо, хотя он и смутно представлял себе, как именно надо.

В ресторане танцевали.

Юрий Алексеевич постоял в дверях, посмотрел, как работают официанты, и остался доволен их ловкостью и неназойливой виртуозностью обслуживания. Во всяком случае, ни в одном из поморских ресторанов такого класса он не видел.

Подошел к буфету. Высокий рослый буфетчик приветливо улыбнулся шефу и спросил, чего ему налить.

— Пива кружку, Георгий Иванович, — сказал Леденев, взбираясь на высокий круглый табурет у стойки.

Тут шло все своим чередом, организованно, без срывов. Леденев допил пиво, надел халат и прошел на камбуз, заглянул в разделочные цеха — везде чисто, и люди при деле…

Он вернулся в зал и подумал, что надо бы глянуть на складские помещения. Митрохин говорил, что ему влетело от капитана за них: санитарный врач составил акт о непорядке. При этом предупредил Леденена, что если тот попадется на зуб капитану Юкову, то пусть готовится к хорошему разносу. «Интеллигентный человек Игорь Александрович, — сказал Митрохин. — Одна беда: как сорвется — матом сечет, ну прямо боцман с парусного флота… Будь готов к этому, Юрий Алексеевич». Леденев еще днем взял у завпрода ключи от овощехранилища и теперь решил посмотреть, какой там порядок сейчас. Быть обруганным ему не хотелось.

В овощехранилище можно было спуститься по металлическому трапу и грузовому лифту. Леденев выбрал первый путь, так как завпрод говорил ему, что лифт часто заедает, и просил Юрия Алексеевича поставить в известность электромеханика. Да и по технике безопасности пользоваться грузовым лифтом для перевозки людей запрещалось, и не резон ему, руководителю, подавать дурной пример.

Трап вывел его на обширную площадку перед дверью лифта. На площадку выходили двери хранилищ с отбитыми через трафарет надписями черной краской: «Свекла», «Морковь», «Капуста», «Фрукты». Здесь же была дверь с надписью «мука». Влево уходил узкий коридорчик, рядом была нарисована стрелка и надпись: «Картофель».

Юрий Алексеевич решил начать отсюда и двинулся в направлении, указанном стрелкой. Он вытащил связку ключей и, подбирая подходящий, открыл дверь в картофелехранилище. Потянуло специфическим запахом лежалого картофеля. Леденев повернул выключатель у двери и переступил комингс[11].

Вдоль переборок высились ряды ящиков с картофелем. В хранилище было чисто. Пустые ящики завпрод аккуратно сложил в углу. Их было немного — рейс только начался. Леденев поймал себя на мысли, что он уже и думать начинает как настоящий директор ресторана, по-хозяйски, «вхожу в роль», и в это время вдруг погас свет.

«Вот незадача, — подумал Юрий Алексеевич. — Лампочка перегорела, что ли…»

Но, обернувшись к двери, ведущей в коридор, он понял, что дело не в лампочке. В коридоре света не было тоже, значит, отключен весь этот отсек.

Леденев обшарил карманы и вспомнил, как давал прикурить недавно старпому и коробок со спичками положил на стол, так они там и остались…

Тьма вокруг стояла кромешная. Юрий Алексеевич осторожно двинулся к выходу из хранилища, вытянув руки вперед и медленно переступая ногами. Вот, кажется, и дверь… Рука было промахнулась, ушла в проем, в пустоту, но тут же нащупала металлический край. Леденев высоко поднял ногу, чтоб не споткнуться о высокий комингс, перешагнул его и оказался в коридоре.

Теперь он шел, ведя рукой вдоль стены, шел к трапу, чтоб подняться наверх и вызвать вахтенного электрика, пусть разберется со светом, наверно, полетели предохранители на этой линии, или что другое, это уж их, электриков, дело.

Дойдя почти до конца коридора, Юрий Алексеевич вдруг почувствовал, что он здесь не один.

Он замер и прислушался. «Показалось, — подумал Леденев, — в такой тьме немудрено…» И тут он явственно услышал чужое дыхание не далее чем в полутора метрах от своего лица.

— Кто? — спросил Леденев и резко присел. Он не видел, как его приготовились ударить, но непонятным образом понял это и присел, даже не осознавая еще, зачем так поступает.

Над его головой невидимый предмет рассек воздух, и следом грохнула металлическая переборка.

Не раздумывая больше, Юрий Алексеевич рванулся вперед, вытянув перед собой руки, чтобы обхватить неизвестного ниже пояса и резким толчком свалить с ног.

Но тот, видимо, разгадал этот маневр и немедленно переместился. Руки Юрия Алексеевича встретили пустоту, тело его в стремительном броске долетело до переборки, и Леденев крепко ударился головой.

Ушиб на какое-то мгновение оглушил его, но в ту же секунду Леденев был на ногах и, прикинув, что противник где-то рядом, послал прямой удар правой руки. Кулак попал во что-то мягкое, неизвестный всхрапнул, и в то же время Юрий Алексеевич почувствовал на себе тяжесть его тела. Леденеву показалось, что он ощутил шею противника, и попытался рубануть ее ладонью. Неизвестный в момент удара повернулся и подставил плечо, о которое Леденев сильно ушиб пальцы. Он вдруг понял, что его поднимают и сейчас бросят об пол. Леденев обхватил руками голову нападавшего, уходя от захвата, скользнул вниз.

Оба они оказались на полу, нанося друг другу беспорядочные удары. Борьба шла с переменным успехом. Оба молчали, лишь хрип и тяжелое дыхание раздавались в темноте.

Леденев извернулся, и в то мгновение, когда к его лицу прижалась нога нападавшего, изо всей силы укусил ее.

Неизвестный вскрикнул и с утроенной энергией набросился на Леденева. Силы оставляли Юрия Алексеевича, он попытался ударить насевшего на него противника о переборку и вдруг почувствовал, как тот отпрянул. Послышался чей-то голос на трапе. Леденев быстро откатился в сторону, и пальцы его неожиданно нащупали деревянную рукоять.

«Молоток!» — мелькнуло в голове Юрия Алексеевича.

Он с трудом поднялся на ноги, гудела ушибленная голова, отступил на шаг и поднял орудие над головой, готовясь отразить новое нападение.

— Есть тут кто? — спрашивали с трапа. — Отзовись! Эге, да тут темно…

Вдруг Леденев услышал звук движущегося лифта. «Ушел, — подумал он, — ушел…» Возникшее было намерение броситься вслед Юрий Алексеевич подавил. Лифт ушел, а пока он поднимется по трапу…

Вспыхнул луч электрического фонаря.

— Что с вами? — спросили опять, уже близко, и Леденев узнал голос второго штурмана.

— Кто был здесь? — спросил Леденев.

— Не видел…

— На лифте поднялся… Сейчас… Кто?

— Не разобрал, — ответил штурман. — Вы ранены?

Юрий Алексеевич почувствовал слабость и опустился на пол. Но тут же поднялся и, пошатываясь, держась рукою о стену, двинулся по коридору. Нечевин бросился к нему, поддержал. Шагов через десять штурман нащупал выключатель и повернул его.

Яркий свет заставил Леденева сощурить глаза и напрячься.

На площадке перед лифтом никого не было. Леденев глянул на правую руку, сжимавшую деревянную рукоять, и увидел, что в руке у него не молоток, как ему показалось в темноте, а кирка, которой на судах оббивают ржавчину с корпуса судна и переборок. Раскроить голову такой штуковиной — пара пустяков.

«Волк! — подумал Юрий Алексеевич. — Вот и встретились… Значит, за мной следили. Он спустился по трапу, приготовил лифт, выключил свет и ждал меня…»

Леденев внимательно осмотрел все вокруг, не оставил ли его противник каких следов, но, кроме кирки, так ничего и не нашел. Во время схватки Леденев понял, что нападавший одет в облегающий спортивный костюм, и сейчас тщательно искал обрывки ткани или хотя бы нитки…

Но ничего обнаружить ему не удалось.

«Заметочку я ему, положим, оставил, — подумал он, — только не раздевать же весь экипаж. Вот если б случайно увидеть… Но и он не дурак, не пойдет со мной в баню мыться…»

— Ты, парень, молчи, — сказал Леденев штурману. — Спасибо, что выручил, но никому ни слова. Понимаешь?

— Что я, маленький, да? — обиженным тоном произнес Нечевин. — Может, к доктору вас?

— Ну вот, а говоришь, что все понимаешь… Нельзя, чтоб кто-нибудь знал об этом.

— А в чем другом вам не надо помочь?

— Нет, брат, пока не надо…

Они закрыли овощехранилище, и Нечевин проводил Леденева до каюты. Они старались идти только служебными переходами и никого не встретили по дороге.

…Сотрудник научно-технического отдела положил на стол Василия Пименовича зеленую папку.

— Ну как? — спросил полковник Бирюков. — Готово?

— Так точно, товарищ полковник. Радиограмма расшифрована. Передавалась, как и обычно, с движущегося объекта, из южной части пригорода.

Василий Пименович открыл папку и прочитал расшифрованный текст:

ФН 59 Биллу тчк груз идет тчк будьте осторожны приемке тчк на судне находится след тчк получение груза подтвердите распиской тчк мороз тчк.

— Так, — сказал Бирюков. — «Груз», значит, идет на теплоходе «Уральские горы»… Четко работает фирма «Мороз энд компани». «На судне находится след». След?

— Так точно.

«Значит, разгадали Леденева, — подумал он. — Леденев в опасности. Раз Мороз знает о его присутствии на борту «Уральских гор», то об этом знают и те, кто везет сейчас «груз» для Билла. Как предупредить Леденева?»

— Запишите текст радиограммы и передайте на «Уральские горы», Леденеву. Только сделать это надо частным порядком, сходите на почту. Пишите: «Дорогой Юра. Неожиданно прибыла тетя Белла из Новосибирска. Узнала про твой рейс и расстроилась, что не застала тебя. Будет ждать возвращения. Береги себя. Целуем. Дядя Вася». Записали? Отправьте немедленно.

— Прибыл капитан Корда, товарищ полковник.

— Пусть войдет.

Когда Алексей Николаевич Корда вошел в кабинет, полковник Бирюков сидел за столом и перебирал фотоснимки, доставленные из научно-технического отдела.

— А, капитан! — сказал он. — Как я понимаю, вернулись не с пустыми руками…

— Так точно, товарищ полковник. Кое-что действительно есть. Можно докладывать?

— Докладывай. Пока нет Леденева — руководство группой лежит на тебе, вот и действуй и за себя и за него.

— Повторная судебно-медицинская экспертиза, которую мы провели по инициативе Юрия Алексеевича, уточнила время наступления смерти диспетчера Подпаскова: двадцать один час тридцать минут, плюс — минус полчаса, но никак не раньше. Значит, в девять вечера Подпасков был еще жив. Эксперты же уверяют, что смерть наступила мгновенно. Значит, ударили его гантелью в это же время. А как показывает шкипер баржи из Гремячего Ручья, Яковлев был у него в девять. Точность этого показания проверена. В двадцать один десять портовый надзиратель портпункта делал осмотр местного флота и произвел в журнале обхода запись, что в этот момент посетил баржу МБНС-23, ту, на которой находился Яковлев. Я беседовал с надзирателем. Он утверждает, что в каюте шкипера видел человека. Судя по его описанию, это был старпом «Уральских гор».

— На чем можно добраться до Гремячего в кратчайший срок? — спросил Василий Пименович.

— На такси. Из города машина идет тридцать — сорок минут, самое меньшее. Минут десять — пятнадцать ходьбы от проходной, где останавливаются машины, до причала с баржами. Двадцать минут я кладу на магазин: Яковлев привез земляку водку и закуску, а время было пиковое. Да и машину в нашем городе поймаешь не сразу. Словом…

— Словом, у Яковлева есть алиби… Вы это хотите сказать?

— Вроде того. За час добраться до Гремячего Ручья из Поморска можно, но только с трудом. Значит, Яковлев выехал до двадцати часов, а убит Подпасков был часом позже. И еще…

— Что «еще»?

— Ну… Как сказать… Я тут по своей инициативе поставил экспертам вопросик.

— Какой «вопросик»?

— Был там среди экспертов профессор Горохов — я ему в прошлом судебную медицину сдавал, — ну, значит, по старому знакомству и спросил: «Можно ли определить, был ли удар кулаком по лицу, если видимых следов не осталось?»

— И что же Горохов? — спросил Бирюков.

— Он ответил, что можно. Ведь от удара может возникнуть внутреннее кровоизлияние в мышце, которое на поверхности иногда никак себя не проявляет. Тогда я попросил определить, не получил ли покойный перед смертью удара в челюсть. И вот заключение…

— Что в нем?

— Был такой удар, товарищ полковник, был!

— М-да… То, что вы рассказали, очень интересно. Но придется старпому еще погостить у нас. До тех пор, пока не вернется Леденев. Его возвращение снимет многие вопросы.

Василий Пименович собрал фотографии, которые рассматривал перед приходом капитана Корды, сунул их в пакет, потряс им в воздухе.

— Вот, — сказал он, — вещественное доказательство, которое выведет нас на одного из «героев» этой истории. А может быть, и на «режиссера».

— Вышли на Мороза?! — воскликнул капитан Корда.

— Возможно, — ответил Василий Пименович, — возможно… Да… Как-то там Юрий Алексеевич?

— Вестей от него никаких?

— Пока нет. Без особой нужды он не будет выходить на связь.

Бирюков снова взял пакет и передал его Алексею Николаевичу:

— Знакомься… Самое интересное в том, что добыл для нас эти материалы человек, совершенно не причастный к нашей работе.

— Кто же он? — спросил Корда.

— Второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин.

Лоцман Эйриксон

Леденев понял, что истинная цель его пребывания на «Уральских горах» раскрыта. Он не стал ломать голову над тем, как это оказалось возможным, но решил принять все меры предосторожности. Во второй раз легким испугом не отделаешься.

Готовясь лечь спать, Юрий Алексеевич тщательно проверил надежность запора, взял с постели подушку и устроился на диване не раздеваясь.

Ночью ему снился кошмарный сон.

Некто преследовал Леденева, постоянно меняя обличье. Юрий Алексеевич осознавал, попадая в очередную ловушку, что это только сон, который рано или поздно закончится пробуждением, но облегчение не приходило, он просыпался и снова погружался в забытье, а поутру трещала голова и ощущалась разбитость во всем теле.

С началом нового дня косяком пошли служебные хлопоты. Юрий Алексеевич занимался самыми различными делами по своей неспокойной должности, встречался со многими людьми и, приглядываясь к каждому, думал: «А не ты ли вчера вечером пытался раскроить мне голову?»

Кирку он спрятал в каюте: могла пригодиться как вещественное доказательство.

Так проходило время. Никто из находящихся на судне людей пока не вызывал у Юрия Алексеевича никаких подозрений. Все люди как люди — и в команде, и среди пассажиров… Леденев допускал, что Волком или его сообщником могут оказаться самые неожиданные лица, но от осознания этой истины легче ему не становилось.

Когда после обеда Леденев вышел на прогулочную палубу и, стоя у левого борта, смотрел на синеющие вдали берега Норвегии, к борту подошел начальник судовой рации Колотов. Это был плечистый человек лет тридцати пяти.

— Дышите озоном, уважаемый товарищ? — несколько развязным тоном обратился Колотов к Леденеву. — Вы, кажется, вместо нашего Митрохина пошли в рейс?

— Да вот, подменяю, — с готовностью ответил Леденев. — Семейные дела у Демьяна Кирилловича, он и взял отпуск на рейс…

— Значит, временно, — сказал Колотов и бесцеремонно с ног до головы оглядел Леденева. — Раньше плавали?

— Нет, — смутился Леденев, — не приходилось… Мы больше по сухопутным точкам: столовые там разные, кафе… Общепит, одним словом.

— Сухопутный, значит, товарищ, — не скрывая насмешки, протянул Колотов. — Ну-ну… Травите?

— Как это? — недоуменно спросил Леденев.

— Ну, харч за борт кидаете? — уточнил Колотов. — Я про морскую болезнь спрашиваю… Укачивает?

— Ага, понятно, — сказал Леденев. — Не доводилось испытать. Море-то тихое пока. Не слыхать про ураганы?

— Пока бог миловал, — сказал радист. — Ну, бывай, общепит…

Он еще раз насмешливо оглядел Леденева, тот добродушно улыбался, явно не понимая, что над ним смеются. Радист помахал ему рукой и неторопливо зашагал в сторону ходового мостика.

Леденев решил обойти верхнюю палубу. Он считал для себя необходимым больше двигаться, старался встретиться с возможно большим числом людей, заговаривать с ними: может быть, их поведение, интонация, случайно оброненные слова, особенным образом построенные фразы подадут ему конец нити, которая приведет к разгадке вчерашнего приключения.

Возвращаясь к средней надстройке, Леденев почувствовал чей-то взгляд. Он поднял глаза и увидел, что сверху на него смотрит начальник судовой радиостанции. Заметив, что его обнаружили, Колотов отпрянул назад и скрылся за высоким ограждением крыла ходового мостика.

Обойдя судно с бака до юта, Леденев вернулся в каюту, и, едва присел на диван, чтоб собраться с мыслями, в дверь постучали.

— Войдите! — сказал Юрий Алексеевич.

В дверях показался незнакомый молодой парнишка.

— Вы Леденев Юрий Алексеевич? — спросил он.

— Я самый, — ответил Юрий Алексеевич.

— Вас просит зайти Рудольф Иванович.

— А кто это — Рудольв Иванович?

— Как это кто? — Посланец был искренне изумлен. — Наш начальник рации. Рудольф Иванович Колотов. Он ждет вас в радиорубке. Я провожу вас.

— Ну что ж, пойдем, коли так…

В радиорубке Юрий Алексеевич удивленно ахал, тихонько прищелкивая языком и озираясь в заставленном и завешанном аппаратурой пространстве.

Играть роль впервые попавшего в радиорубку и несколько ошарашенного необычностью обстановки человека ему нравилось все больше, хотя он и допускал, что его собеседником может оказаться сам Волк.

Он даже, казалось, поначалу не заметил сидевшего в углу на кривом диванчике хозяина всей этой радиопремудрости.

Колотов посмеивался, глядя на ошарашенного общепитовца.

— Видел, — сказал он, переходя уже на «ты», — какая техника? Это тебе не на камбузе командовать…

— Сейчас и у нас внедряют механизацию процессов приготовления… — примирительно начал Юрий Алексеевич, но радист не слушал его.

— Радиограмма тебе, начальник. Вон там, на столике, возьми бланк да распишись в журнале. Олег, распорядись.

Молодой парень, приходивший за Леденевым, подал ему журнал. Юрий Алексеевич расписался, принял из рук Олега бланк с текстом радиограммы и прочитал:

«Дорогой Юра. Неожиданно прибыла тетя Белла из Новосибирска. Узнала про твой рейс и расстроилась, что не застала тебя. Будет ждать возвращения. Береги себя. Целуем. Дядя Вася».

«Спасибо, — подумал Юрий Алексеевич, — спасибо, «дядя Вася». Правда, я уже знаю про «неожиданный приезд тети Беллы» и даже едва не лишился из-за этого головы, но все равно приятно узнать о том, как вы все там заботитесь обо мне. Спасибо…»

— Вот незадача какая! — вслух сказал он. — Разминулись мы с теткой…

— Так она ждать будет, — сказал радист. — Или ты не понял, что там написано?

— Как не понять, понял… А все же нехорошо.

— Что это за тетя у тебя такая? Уж больно печалишься за нее, — спросил Колотов.

— Хорошая женщина.

— Молодая?

Колотов подмигнул своему помощнику.

— За шестьдесят уже, — мстительно сказал Леденев, — и горбатенькая при том…

Весь рейс думал Юрий Алексеевич о встрече с лоцманом Лейвом Эйриксоном, о том, как и где его будет разыскивать, но все сложилось наилучшим образом: боцман сам прибыл на борт «Уральских гор», как обычно, вести судно в Логен — одну из четырех гаваней Скагенского порта.

Когда теплоход ошвартовался у мола Мольтегрунскайен, капитан Юков по старой флотской традиции распорядился угостить лоцмана добрым русским обедом.

Он вызвал к себе по этому поводу Юрия Алексеевича, распорядился также в отношении прощального банкета, который судовая администрация давала в честь прибывших в Скаген иностранных туристов и встречающих их городских властей.

Юрий Алексеевич улучил момент, когда они остались с Эйриксоном наедине, и сунул в руки лоцману старую фотографию, врученную ему в Поморске полковником Бирюковым.

— Привет от Василия, — сказал Леденев и произнес по-норвежски: — Жизнь и смерть — поровну.

Эйриксон вздрогнул, взял фотографию, глянул на нее и длинное лицо его озарилось светлой улыбкой.

— О, — сказал Лейв, — Василий… Вы говорите по-норвежски? Русский я плохо знать, трудный язык, учу ваш язык много лет и ломать язык все время. Нет практика.

— Давайте говорить по-немецки. Я знаю этот язык, и вы его, как говорил мне Бирюков, знаете тоже.

— Хорошо, друг… Василий Бирюков… Как давно это было, а будто только вчера. Капитан Бирюков…

— Он уже полковник, камрад Эйриксон, и просит о помощи.

— Полковник? Помочь ему? О, конечно!

— Мне хотелось бы встретиться с вами за пределами судна.

— Понимаю.

Эйриксон сразу подобрался, словно он уже знал, о какой помощи просит его далекий друг из России.

— Через час приходите в кафе «Морской язык», это рядом с морским вокзалом. Я буду там ждать.

— Хорошо, — сказал Леденев. — Я приду.

Они сидели в «Морском языке» друг против друга за кружками с пивом и разговаривали. Леденев рассказал Эйриксону о том, что привело его сюда. Лейв внимательно выслушал Юрия Алексеевича и сказал:

— Кажется, я могу помочь вам. Мне знаком человек, которого вы ищете среди экипажа. Я знаю, кто он…

— Знаете?! — воскликнул Леденев. — Кто?

— Потише, пожалуйста. Здесь, правда, все свои, но не надо волноваться…

— Вы мне должны сказать, кто этот человек, Лейв.

— Нет, — сказал Лейв Эйриксон, — вам в это трудно будет поверить… Мне надо сделать так, чтоб вы все увидели сами. И, я думаю, они, этот Гэтскелл, господин Билл, и ваш соотечественник, захотят встретиться сегодня.

— Прошу вас, Лейв, не называйте этого человека моим соотечественником.

— Вы правильно сказали. Так и у нас, в Скандинавии, думают настоящие патриоты. Вот моя рука.

Лоцман протянул Леденеву руку, и тот крепко сжал ее.

— Почему вы считаете, Лейв, что они обязательно встретятся сегодня?

— Соображения есть у меня на этот счет… Как вы мне сообщили, этим господам теперь известно о вашем пребывании на корабле. Такое обстоятельство заставит их поторопиться с передачей материалов — затягивать завершение операции опасно, им ведь неизвестны ваши планы. Может быть, у вас есть такие полномочия и улики, что вы захотите обратиться к нашим властям… И тогда им крышка. Хотя наши власти побаиваются тех, на кого работают Билл и его люди.

— К сожалению, у меня нет ни таких улик, ни таких полномочий, — сказал Юрий Алексеевич.

— Вот видите… Пейте пиво, друг, в Скагене хорошее пиво. Или вы не любите его?

— Что вы! — широко улыбнувшись, возразил Леденев. — Очень люблю, и пиво у вас прекрасное.

Он залпом осушил половину литровой кружки.

— И кружка добрая, — добавил он.

— Такие держат для постоянных клиентов, — пояснил Эйриксон. — Я здесь ветеран. Жаль, что у нас с вами мало фактов. Но мы добудем их. Для русского друга в Скагене будет много друзей. Скандинавам не безразличны также и враги русских. Они для нас тоже враги, и потому здесь найдутся патриоты, которые помогут вам справиться с этим делом. Когда у нас будут доказательства и мы сумеем убедить власти в том, что эта банда занимается в нашей стране темными делами, то их выставят отсюда, и это будет нашей общей победой.

— Еще раз спасибо, Лейв.

— Тогда слушайте меня. Я узнал, что хозяин ресторана «Сельдяной король» готовится к встрече особых гостей. Заказ поступил от Гэтскелла. По-видимому, там они и встретятся. Сейчас мой друг Олаф приедет на машине. Мы займем наблюдательный пост неподалеку отсюда. Там такое место, с которого видны все подходы к порту. Когда человек, которого ждет Гэтскелл…

— Так кто этот человек? — не выдержав, спросил Юрий Алексеевич.

— Потерпите, Юрий. Возможно, я ошибаюсь и навлеку ваше подозрение на ни в чем не повинного человека. Ведь может так случиться?

— Может. Извините меня, Лейв. Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот. Из машины мы увидим его и попытаемся проследить путь до встречи с Гэтскеллом. У меня много друзей. Олаф, у которого я возьму машину, — настоящий скандинав, капитан траулера. Он был в Сопротивлении тоже и поможет мне в этом деле.

— Отлично. «Жизнь и смерть — поровну». Не так ли?

— О, да! — сказал Лейв Эйриксон. — Жизнь и смерть — поровну, — повторил он. — Но лучше — жизнь. Смерть мы еще успеем поделить…

Когда Юрий Алексеевич Леденев минутами пятью позже Эйриксона покинул «Морской язык», он неожиданно столкнулся на улице с начальником рации.

— А, общепит! — натянуто улыбнулся Колотов. — Обмениваешься опытом со скандинавами?

— Полезное всегда надо перенимать, — ответил Леденев, стараясь обойти Колотова, ведь его ждет в машине Эйриксон.

Но радист явно пытался задержать директора ресторана.

— Куда спешишь? Зайдем, по кружке пива дернем. Пиво у них, чертей, преотличное…

— В другой раз, — сказал Леденев. — Как-нибудь потом…

— Ну смотри… Тебе жить, — проговорил Колотов, пропуская Юрия Алексеевича.

Две зажигалки

Поздним вечером того дня, когда теплоход «Уральские горы» вошел в гавань Логен и пришвартовался у мола Мольтегрунскайен, по горной дороге, ведущей в пригородный район Штрудисхамн, двигались два автомобиля. Первый — вместительный элегантный «мерседес» — вел человек, которому, видно, некуда было торопиться. Машина его шла со средней скоростью, притормаживая на поворотах.

Следовавший за «мерседесом» второй автомобиль — маленький юркий «фольксваген» — держался на почтительном расстоянии от первой машины, но и не выпускал ее из виду. Чувствовалось, как «фольксвагену» хочется рвануться вперед, но шофер подавляет это желание и продолжает идти за «мерседесом» на прежнем расстоянии.

В первой машине пассажиров не было. В «фольксвагене» ехали двое.

Наконец начались каменные дома Штрудисхамна с островерхими черепичными крышами и продолговатыми узкими окнами, которые кое-где еще светились, несмотря на довольно позднее время.

Штрудисхамн во все времена населяли рыбаки и те, кто скупал у них рыбу. Строились здесь прочно, складывая стены домов из дикого камня, призванного стоять века. В Скатене рассказывают, что когда иностранные туристы, а было это уже в наше, мобильное и неустойчивое время, спросили одного из рыбаков Штрудисхамна, начавшего строительство нового дома, почему он продолжает по старинке класть стены из камня, не проще ли, скажем, выстроить кирпичный дом, то рыбак ответил: «Дом из кирпича стоит только восемьсот лет».

Правда, последние годы изменили и самих рыбаков Штрудисхамна, и социальный состав населения. Все чаще и чаще старинные дома прежних обитателей переходили в руки состоятельных людей из Скагена, которые стремились проводить свободные от бизнеса часы за городом. Это стало модой, следовать которой могли лишь немногие. Они перекраивали старые дома на современный лад, создавали себе все удобства цивилизованного мира и гордились тем, что живут, «как наши славные предки в старое доброе время».

«Мерседес» миновал селение и повернул к одному из таких домов, превращенному в комфортабельный коттедж и стоявшему несколько в стороне от въезда в Штрудисхамн.

Вторая машина замедлила ход у крайнего дома, и водитель «фольксвагена» сказал, обращаясь к сидевшему рядом пассажиру:

— Видишь, Олаф, он свернул вправо, к тому особняку, о котором я тебе говорил. Машину мы оставим здесь, а дальше ехать опасно. Теперь вся надежда на Юхана. Он предупрежден, но все же надо быть ко всему готовыми.

Когда «мерседес» подкатил к высоким железным воротам, раздался сигнал и ворота стали медленно открываться. Машина въехала во двор. Навстречу ей спешил садовник Юхан.

— Добрый вечер, — сказал водитель «мерседеса», вылезая из кабины с небольшим портфелем в руках. — Передайте Хелен: ванну и постель. Я буду ночевать здесь. И проверьте входные двери, сигнализацию. Мне говорили в Скагене, что участились случаи квартирных грабежей.

— Так то в Скагене, — проворчал Юхан. — Город он и есть город. А у нас, слава господу, никогда о таком не слыхали… Будет исполнено, хозяин.

Он передал жене распоряжение приготовить ванну и постель господину, поставил «мерседес» в гараж и направился к воротам, рядом с которыми была еще и дверь, она так же, как и ворота, открывалась и закрывалась автоматически, по сигналу из дома.

Юхан несколько минут возился у специального щитка, налаживая, очевидно, сигнализацию, затем вернулся в дом и поднялся на второй этаж, в кабинет хозяина. Постучав в дверь и получив разрешение войти, Юхан переступил порог и сказал:

— Все готово для вас, хозяин. Что подать на ужин?

— Я не буду ужинать. Ванну и постель! Разбудите меня в шесть утра. К этому времени приготовьте кофе и машину.

— Будет исполнено. Что-нибудь еще?

— На сегодня все. Можете отдыхать, Юхан.

Когда хозяин остался один, он вынул из кармана пиджака зажигалку, повертел в руке, подбросил в воздухе, поймал, довольно ухмыльнувшись, снова спрятал в карман, снял пиджак, повесил на спинку стула и распустил галстук.

Садовник Юхан тем временем снова вернулся к щитку, пощелкал там переключателями, затем подошел к темной металлической двери и, отодвинув ее в сторону, застыл на пороге. Кругом была темнота, пониже, на улицах Штрудисхамна, горели редкие ночные огни, еще ниже чернела вода фьорда, испещренного огнями стоящих на рейде траулеров.

Юхан легонько свистнул.

Из ближних кустов поднялась фигура человека. Мгновение — и тень его, скользнув к двери, слилась с чернотой дверного проема.

— Быстрее, Лейв, быстрее! — шепнул Юхан.

Молча пожав руку садовнику, человек проник во внутренний двор коттеджа, и тень его растворилась.

Юхан медленно побрел к дому. Дверь осталась открытой. Через несколько минут окно в кабинете хозяина, не закрепленное шпингалетом, стало медленно раскрываться. Лейв внимательно осмотрел комнату, легко перелез через подоконник и подошел к столу, на котором лежал портфель.

Послышался неясный шум внизу, и Лейв моментально отскочил к окну. Прислушался. Шум не повторился, и он вновь приблизился к столу…

Он раскрыл портфель и быстро обшарил его. Но не нашел там того, что искал. Он снова осмотрел внутренность портфеля, затем оставил его, не забыв привести все в прежний вид, и шагнул к висевшему на спинке стула пиджаку. Опустил руку в карман, во второй, третий… Наконец вытащил зажигалку. Затем снова осмотрел пиджак и из четвертого кармана достал вторую зажигалку такой же формы, что и первая.

Какое-то время Лейв рассматривал их, затем решительно сунул обе себе в карман, тихо ступая, двинулся к окну и исчез за ним.

В ту же минуту в комнату вошел хозяин с халатом в руках.

Побывавший в его кабинете человек не оставил никаких следов, но, видимо, существует нечто такое, чему мы и сами еще не нашли определение, — невидимое, непостижимое шестое чувство, подсказывающее нам приближение беды, опасности…

Хозяин коттеджа замер на пороге, продолжая держать халат в руках. Он оглядел комнату, будто впервые попал в нее, затем встрепенулся, словно уловил какой-то сигнал, отбросил халат, подскочил к пиджаку и быстро обшарил карманы.

Зажигалок там не было. Из двери потянул сквозняк, и незакрепленное шпингалетом окно стало медленно раскрываться…

…В это время Лейв был почти у самого выхода.

Он услыхал раздавшиеся в доме крики, звук сирены и побежал к двери. Дверь уже начала закрываться, отрезая ему путь к отступлению.

Лейв бросился к ней, протиснув тело в оставшийся проем, почувствовал, как край двери, неудержимо движимый электромотором, сдавливает грудную клетку, напрягся и вырвался из капкана.

…По горной дороге, ведущей из селения Штрудисхамн в Берген, на бешеной скорости мчались два автомобиля. Впереди — маленький юркий «фольксваген». Его преследовал мощный и элегантный «мерседес».

— Быстро спохватился! — крикнул водитель «фольксвагена» своему пассажиру, когда они заметили погоню. — Будто кто сообщил ему о нашем визите…

— Ничего, — возразил пассажир. — Главное мы сделали…

И он похлопал себя по левой стороне груди.

— Тут они, голубушки, — произнес он на русском языке, и водитель, мельком взглянув на спутника, улыбнулся.

Они пролетали поворот за поворотом, но преследователь не отставал, а боковых дорог здесь не было, свернуть в сторону, сбить «мерседес» со следа они не могли.

Они мчались мимо небольшой группы домов, когда заметили впереди еще один автомобиль. Через две-три мили водитель «фольксвагена» понял, что эта машина идет впереди не случайно. Их взяли в клещи. Очевидно, хозяин коттеджа как-то связался с этим поселком. Но почему они не задержали их в поселке?

— Теперь они зажали нас с обеих сторон, — сказал водитель. — Проверю, так ли это…

Он стал понемногу сбрасывать скорость. «Мерседес» тоже замедлил движение. Сохранил прежнюю дистанцию и первый автомобиль.

— Я понял, что они хотят, — сказал водитель. — Впереди есть скала, она выходит прямо к дороге. С другой стороны — пропасть. Там они остановят первую машину, она не даст проехать нам, а вторая прижмет сзади.

— Может быть, бросим машину? — предложил пассажир.

— Нет. Надо сделать так, чтобы они не искали нас. Ведь им неизвестно, сколько человек в машине. И потом, у меня есть план. До скалы будет еще переезд…

— Кажется, «мерседес» прибавил скорость, — сказал пассажир.

Его спутник глянул в зеркальце и покачал головой.

— Вот что, — сказал водитель «фольксвагена», — сейчас я устрою маленькую аварию на переезде. Там рядом полицейский пост, и я сделаю все, чтоб их задержать как можно дольше. Главное — не дать им предупредить того, кто сейчас на судне.

— Я доставлю это на борт и расскажу обо всем нашему другу, Лейв.

— Хорошо. Товарищи предупреждены и следят за нами. Как только я устрою эту комедию на переезде, они начнут действовать по другим каналам. Возможно, удастся предъявить этой шайке соответствующие обвинения. А ты, Олаф, уходи… Тебе надо доставить зажигалки. Сейчас я приторможу. Вываливайся из машины в обочину. Но не поднимайся, пока они не проедут. Внизу тропинка. Она выведет тебя на железнодорожную станцию. Там возьмешь такси. Если нет машин на станции, вызови из города по автомату. Приготовься! Внимание! Торможу!

«Фольксваген» прижался к обочине, резко сбавил ход, открылась дверца, пассажир вывалился наружу и кубарем покатился по откосу, покрытому жесткой травой.

Он слышал, как рванулся, набирая скорость, «фольксваген», затем над его головой прошелестел шинами «мерседес», и все стихло.

Текст расшифрованной радиограммы, переданной майором Леденевым для полковника Бирюкова с борта возвращающегося в Поморск теплохода «Уральские горы»:

«Задание выполнено. Операция «Сорок четыре» сорвана. Личность Волка установлена. Он находится на борту. Волку о срыве операции, по-видимому, ничего не известно. О своем раскрытии он тоже не подозревает. Леденев».

Волк идет в западню

Лоцманская проводка в Поморский порт была обязательной для всех судов, и наших, и иностранных, и потому, сообщив с моря расчетное время подхода, «Уральские горы» добрались до Тюркиной губы и сбавили здесь ход, чтоб принять лоцмана на борт.

Едва громада теплохода замаячила на траверзе входа в губу, оттуда выскочил бойкий катеришко и резво помчался к судну.

С мостика было видно, как по штормтрапу поднялись на палубу двое.

— А кто второй? — спросил капитан Юков у старпома Федорова.

— Не знаю, — ответил тот. — Сейчас выясню.

Когда государственный лоцман Поморского торгового порта и сопровождавший его человек поднялись на борт, все разъяснилось. Спутником лоцмана оказался московский корреспондент, имевший задание написать очерк о «встречающих корабли» — морских лоцманах.

— Что ж, это хорошо, — сказал капитан. — Располагайтесь как дома, вы — наш гость.

Лоцман занял свое место и, передавая команды рулевому, повел теплоход узким заливом в порт. Ходу до гавани было не менее двух часов, и журналист, поскучав на мостике, попросил разрешения осмотреть судно.

Капитан не возражал, и гость в сопровождении четвертого штурмана покинул рубку.

Осматривая помещения и службы «Уральских гор», журналист и его проводник как-то случайно оказались рядом с рестораном, и, обнаружив это, гость вдруг вспомнил, что не успел сегодня позавтракать.

— Так это мы организуем! — сказал штурман, проводил журналиста в малый банкетный зал, усадил за стол, а сам отправился за директором.

Леденеву передали, что на борту гость, журналист из Москвы, которого надо накормить по высшему разряду. Когда он вошел в банкетный зал, человек, сидевший спиной к выходу, повернулся, и Юрий Алексеевич увидел сотрудника управления лейтенанта Самсонова.

Оставив «московского журналиста» в ресторане, уверенный в том, что теперь тот в надежном месте, четвертый штурман извинился и поспешил к себе готовить приходные документы.

— Как видите, — сказал Самсонов, когда они остались с Леденевым вдвоем, — все в порядке: я вышел к вам навстречу за два часа до прихода судна в порт.

— Спасибо, — сказал Юрий Алексеевич, — это хорошо. Понимаешь, надо сделать так, чтобы Волк и Мороз не смогли связаться друг с другом. Возможно, Билл сумел сообщить в Поморск о провале операции «Сорок четыре», и тогда Мороз даст знать об этом Волку. Как бы они не придумали какой-нибудь финт!

— Полковник просил передать, что он вместе с нашими ребятами будет на борту «Уральских гор» в составе пограничного отряда. Увидите его в форме старшины-сверхсрочника. Разжаловал себя наш Василий Пименович… Ну а у вас какие соображения? Я в вашем распоряжении. В качестве журналиста могу бродить по всему судну и приставать с вопросами к каждому.

— Это удобно. Поручу тебе самого Волка. Твоя задача — по приходе в порт вертеться возле него и не оставлять ни с кем наедине. Смотри также внимательно за всеми, кто будет входить с Волком в контакт. Он не должен встретиться с Морозом…

Полковник Бирюков в форме старшины пограничных войск сидел в каюте Леденева и молча рассматривал своего помощника, стоявшего перед ним.

— Ну, здравствуй, — сказал он наконец, — с приходом тебя…

Василий Пименович поднялся, шагнул к Ледеиеву и крепко обнял его.

— Живой и здоровый, — констатировал полковник, — это главное…

— Пытались сделать мертвым или больным, — улыбаясь сказал Юрий Алексеевич, — вывернулся…

— Все-таки пытались? Ну ладно, давай по порядку. Я договорился, чтоб без моей команды пограничники никого на судно не впускали и не выпускали, даже портовые власти… Слушаю тебя, Юрий Алексеевич…

— Наши предположения оказались верными, — сказал Леденев. — Волк действительно находился на теплоходе «Уральские горы». В Скагене он встретился с Гэтскеллом и передал ему материалы операции «Сорок четыре».

— Передал? — вскричал Василий Пименович.

— Да, передал. Но они вот здесь, эти материалы…

Юрий Алексеевич протянул полковнику Бирюкову две зажигалки.

— Одна из двух, — сказал Леденев. — Я не стал выяснять, какая именно. Возможно, там непроявленная пленка, и я засветил бы ее, пытаясь извлечь из зажигалки.

— Прекрасно, Юрий Алексеевич.

— Я видел, как одна из этих зажигалок переходила из рук в руки. Теперь Волк в наших руках.

— Только ты не очень-то зазнавайся. Мы тут тоже не дремали. Вышли, брат, на самого Мороза…

— И он арестован? — спросил Леденев.

— Пока нет, — спокойно сказал полковник.

…Пограничные власти осмотрели теплоход «Уральские горы», проверили документы команды и прибывших в Поморск пассажиров и, поскольку все было в порядке, разрешили вход и выход с судна — «открыли границу».

Портовые власти принялись за оформление прихода судна, на борт поднимались родственники и друзья членов экипажа, грузополучатели, диспетчеры, грузчики, — словом, недостатка в посетителях на теплоходе «Уральские горы» не было.

Капитан Юков принимал береговое начальство в салоне своей просторной, четырехкомнатной каюты. После традиционной бутылки коньяку и легкой закуски на западный манер Игорь Александрович предложил перейти в кают-компанию, где гостей ждал обед.

Капитан вышел из каюты последним и запер дверь.

И почти сразу у этой двери возникла человеческая фигура. Едва слышно скрипнул замок, и дверь в каюту капитана отворилась. Человек вошел и направился к шкафчику с книгами. Быстрым движением он вытащил учебник по мореходной астрономии, достал из кармана конверт и, вложив в книгу, поставил ее на место.

Человек двинулся к выходу и был уже у порога, когда услышал голос за спиной:

— Извините, пожалуйста, можно вас на минутку?

На мгновение человек замер, затем резко повернулся и увидел в дверях капитанской ванной комнаты лейтенанта Самсонова.

— Извините, — сказал Самсонов, — я тут посторонний, корреспондент из Москвы, хотел спросить вас, вы ведь из экипажа…

— Простите, но я тоже посторонний и сейчас спешу.

Он решительно шагнул к двери, но уйти ему не удалось.

В дверях капитанской каюты показался Леденев в сопровождении Корды и лейтенанта Рябикина.

— Куда вы так спешите, Василий Тимофеевич? — спросил Леденев. — Я не путаю ваши имя и отчество, доктор Еремин?

— А в чем, собственно говоря, дело? — спросил Еремин.

В это время лейтенант Рябикин зашел Василию Тимофеевичу за спину и неожиданно закинул свою правую руку так, что она обхватила шею Еремина, а локоть уперся в грудь, не давая голове доктора шевельнуться.

Одновременно с этим Леденев и Корда сорвали с Еремина пиджак и надели наручники.

— Отпустите его, Рябикин, — сказал Леденев и развязал доктору галстук, ощупав также уголки воротника сорочки.

— Извините, доктор, это мы на всякий случай. В последнее время наши клиенты так и норовят использовать последний шанс: чистенькими уйти на тот свет. Так что, извините…

— Это беззаконие! Я буду жаловаться! Кто вы такие? По какому это праву! — закричал, придя в себя, Еремин.

— Разрешите представить вам моих коллег, — сказал Юрий Алексеевич. — Капитан Корда, лейтенанты Рябикин и Самсонов. А я — майор Леденев.

— Что все это значит, майор?! — заметно успокаиваясь, спросил Еремин.

— Это значит, что вы арестованы, арестованы по мотивам, о которых я скажу вам несколько позже. А теперь отвечайте на мои вопросы. Что вы делали в каюте капитана?

— Вошел посмотреть, нет ли здесь старпома. Мне нужно было подписать акт санитарного осмотра.

— И для этого вскрыли отмычкой запертую каюту?

— Я не вскрывал ее!

— Рябикин!

Лейтенант Рябикин опустил руку в карман пиджака Еремина и извлек оттуда отмычку.

— Это мне не принадлежит, — сказал доктор. — Вы подсунули ее!

— Фу, как вы не солидно ведете себя, доктор! — брезгливо поморщился Леденев. — Ну ладно. Осознание случившегося к вам придет позднее. С каких пор вы состоите с капитаном в тайной переписке?

— Ни в какой переписке ни с кем я не состою!

— А конверт в «Мореходной астрономии»? — спросил лейтенант Самсонов, подошел к шкафчику и постучал пальцем по корешку книги. — Достать?

— Не нужно, — остановил его Леденев. — Пусть достает письмо тот, кому оно адресовано.

При этих словах Еремин быстро взглянул на Юрия Алексеевича.

— А вот и он, легок на помине, — сказал Леденев.

Дверь каюты отворилась, и вошел капитан теплохода «Уральские горы».

Он застыл у порога, оглядывая собравшихся здесь незнакомых людей. Обнаружив среди них Леденева, Юков набросился на него:

— А вы какого… здесь околачиваетесь? Что за люди? Откуда?

— Извините, капитан, но я больше не работаю у вас. С этого момента я для вас не директор судового ресторана, а майор Леденев.

— Майор? И что вам угодно, майор?

— Мне хотелось бы, чтоб вы прочитали письмо, которое написал вам этот гражданин.

Юрий Алексеевич показал на сидевшего в кресле Еремина. На руки, сцепленные наручниками, лейтенант Рябикин набросил перед приходом капитана салфетку.

— Доктор? — спросил Юков. — А вы чего расселись здесь, как у себя дома?

— Пусть, пусть посидит, — сказал Леденев. — Берите письмишко, капитан, оно в обычном месте, в «Мореходной астрономии», берите, не стесняйтесь.

Он подвел капитана к шкафчику и настороженно смотрел, как тот извлек из книги конверт, распечатал его и вынул листок бумаги.

— Читайте, — сказал Юрий Алексеевич. — Читайте вслух.

— Уничтожь! — крикнул вдруг Еремин, срываясь с кресла.

Лейтенанты разом насели на него, а Леденев выхватил из рук капитана листок.

— Кретин! — крикнул Еремин, откидываясь в кресло. — Кретин…

— Вот, слушайте: «Волку, «Сорок четвертая» завалена. Кругом горячо. Уходите. Мороз». Это письмо написал вам сей гражданин. Оказывается, его зовут Мороз…

Капитан вздрогнул.

— Мороз, — прошептал он, растерянно озираясь. — Мороз… Он — Мороз?

— Совершенно верно, — сказал Леденев. — Не ожидали встретить его здесь?

Юков молчал.

— Сядьте! — вдруг резко скомандовал майор. — Сядьте в кресло, Юков!

Игорь Александрович послушно присел.

— А теперь заверните левую штанину, — приказал Юрий Алексеевич. — Быстро! Ну!

Юков не двигался.

— Самсонов, — сказал Леденев, — помогите гражданину Юкову.

На обнаженной левой ноге капитана виднелось овальное пятно, в котором еще можно было распознать следы укуса.

— Значит, это вы хотели угостить меня киркой? — спросил Леденев. — Ну и шуточки у вас, капитан… И все-таки, хотя Волком зовут вас, зубы у меня оказались покрепче… Наденьте ему наручники, Самсонов, чтоб не задурил ненароком. И можно увести обоих. Незачем привлекать внимание команды и гостей.

Юрий Алексеевич и Корда остались вдвоем.

— Ну вот и все, — сказал Леденев, когда Волка и Мороза увели на причал, где ожидала их спецмашина.

Точки над «и»

— Что ж, товарищи… — Бирюков помолчал, обводя собравшихся взглядом. — Думается мне, что операцию можно считать завершенной.

В кабинете собрались люди, которые были заняты в операции, и каждый из них вложил свою долю труда в это нелегкое и опасное дело. Теперь, когда все было позади, можно подвести итоги, отметить удачные моменты в своей работе и просчеты, да и проинформировать сотрудников о всем ходе операции, так как отдельные работники занимались своими участками и не знали всего в целом.

— Пусть начинает Юрий Алексеевич, — сказал Бирюков, — а если понадобится, по ходу дела добавлять будут другие. Кстати, майор Леденев поведает нам о своих приключениях в рейсе. Давайте, Юрий Алексеевич, вам слово.

— Ну что ж, я готов… Если позволите, начну с характеристики тех людей, которых мы арестовали на «Уральских горах» и следствие по делу которых теперь закончено.

Леденев подвинул к себе пачку с сигаретами, но, заметив, как улыбнулся Василий Пименович, закуривать не стал.

— Начну с Мороза, — сказал майор. — Василий Тимофеевич Еремин, санитарный врач торгового порта, пятьдесят пять лет… Действительно, существовал такой человек. Но его уже нет в живых. Военный врач Еремин попал в плен в 1943 ходу. До конца войны он находился в лагере военнопленных и в мае сорок пятого был освобожден войсками союзников. Но вернуться на родину Еремину не пришлось. Он оказался в лагере для перемещенных лиц, подвергался обработке, которую вели тогда в этих лагерях работники западных секретных служб с целью воспрепятствовать возвращению советских людей домой. Но Еремин продолжал настаивать, требовал встречи с представителями советской военной администрации, предпринимал все меры к тому, чтобы вернуться в Советский Союз.

Изучив его данные, руководители секретной службы решили использовать Еремина в своих далеко идущих целях. Под видом товарища по несчастью к нему подключили матерого разведчика, который и всплыл потом в Поморске под кличкой Мороз. О нем я скажу позже.

— Так вот… Мороз прикинулся таким же военнопленным, как и Еремин, тоже рвущимся на Родину. Постепенно он завоевал доверие военного врача, разузнал всю его подноготную и вскоре был готов принять обличье доктора. Затем Василий Тимофеевич был уничтожен, а его место в этом мире занял будущий Мороз… Он был заброшен в нашу страну…

Настоящая фамилия Мороза — Блувбанд, Иосиф Рудольфович Блувбанд. Сын немецкого колониста с юга России, Блувбанд еще до второй мировой войны был зачислен на службу в германскую разведку под именем Эрнста Брука. Выросший в России, он прекрасно владел русским языком, знал обычаи и нравы, поэтому и считался хорошим специалистом по «русским делам». С начала Великой Отечественной войны оберштурмфюрер Брук выполнял самые различные задания, действуя и в оккупированных гитлеровцами районах, и по эту сторону фронта.

Как организатор сети провокаторов и предателей в подполье Н-ской области, Брук, носивший тогда имя Альберта Ивановича Троицкого, был приговорен патриотами к смертной казни, но чудом избежал возмездия и был вскоре переброшен на Западный фронт.

Там штурмбанфюрер Брук и встретил конец войны, явившись к союзникам, которым он предложил свой опыт и знания специалиста по «русским делам».

После необходимой подготовки, заручившись легендой, сутью которой была прошлая жизнь Василия Тимофеевича Еремина, человека, потерявшего в войну всех родственников, Блувбанд — Брук — Троицкий стал вживаться в свою новую роль.

Некоторое время он осматривался, поездил по стране, проверяя, нет ли за ним слежки, менял места жительства и работы, затем прочно осел в Поморске с намерением создать здесь разведывательную сеть шпионской резидентуры.

Но дело подвигалось у Мороза с трудом. Напрасно пытался он завербовать кого-либо из наших советских людей. Уже предварительные, проверочные контакты говорили мнимому Еремину, что на них рассчитывать ему нельзя. Со своей стороны, Блувбанд — Брук — Троицкий — Еремин постарался завоевать репутацию доброго и отзывчивого человека, честного и принципиального специалиста.

Оставшись в одиночестве, без помощников, Мороз забил тревогу. И тогда хозяева Мороза вывели его на Волка.

Волк… Игорь Александрович Юков, сорок пять лет. Юков — его настоящая фамилия. В сорок первом году Юков был штурманом на советском судне, которое война застала во время стоянки в немецком порту. Пароход был интернирован, команда взята под стражу. Но в первые дни охрана была недостаточно суровой, и у экипажа возникла реальная возможность отбить свое судно и бежать на нем в Швецию. Моряки были готовы на все, на смертельный риск, лишь бы избежать фашистской неволи.

Так думали все. Кроме одного…

Штурман Юков понимал, что их могут перестрелять раньше, чем они отойдут от причала. Да в море их немедленно догонят самолеты и военные корабли, которые легко отправят пароход на морское дно. И Юков предпочел отсидеться на берегу. Но как это сделать? Сказать товарищам? Но, узнав о его нежелании идти с ними, товарищи сочтут его предателем, еще, чего доброго, прикончат. И штурман Юков выбрал свой путь: сообщил немцам о готовящемся побеге. Экипаж судна немедленно отправили в концлагерь, где за годы войны почти все моряки погибли.

Конец войны застал Юкова в лагере для военнопленных. Компрометирующих сведений на Юкова не было, и он возвратился домой как жертва войны, наивно считая, что все для него в прошлом.

Но Юков не знал, что вместе с другими агентами секретной службы бывшего рейха он перешел по наследству новым хозяевам. Они нашли его в Поморске и подключили к Морозу под кличкой Волк. Резидент не вступал с Волком в личные контакты — это было обусловлено. Свои указания Мороз передавал либо посылая их почтой, либо звонил Юкову по домашнему телефону. В силу специфики своей работы Мороз всегда мог находиться рядом с Волком, негласно контролировать его работу. А Юков, зная, что Мороз где-то рядом, и не имея возможности догадаться, кто он, находился постоянно в напряженном состоянии, которое исключало, во-первых, отлынивание от своих обязанностей, и, во-вторых, Волк в случае провала не мог выдать Мороза.

Когда появился Форлендер с планом места захоронения сейфа с подводной лодки «Зигфрид-убийца», их было уже трое. Третий — Василий Подпасков, диспетчер, — носил кличку Бен и предназначался для грубой работы — выуживание сведений у подгулявших болтунов, заманивание дефицитными вещами, тряпками офицерских жен, с последующим шантажом, устранение неугодных лиц и т. д. Кроме клички и фамилии, мы о третьем из этой группы ничего не знаем. Бен мертв, а сообщникам его о прошлом Подпаскова ничего не известно.

Снабженный планом, который передал ему Форлендер, Бен попытался проникнуть в Палтусову губу, но наткнулся на сержанта Гончарика и рядового Завьялова. О том, что Палтусова губа оцеплена, он не подозревал, так как считал, что с Форлендером действительно произошел несчастный случай.

Выстрелы в Палтусовой губе насторожили Мороза. Лично ему это ничем не грозило. В случае провала Подпасков мог выдать только Волка, так как знал лишь его. Но Морозу нужен был Юков, чтобы передать Гэтскеллу — Биллу материалы операции «Сорок четыре», шпионские сведения, собранные Беном, Волком и самим Морозом. Поэтому мнимый доктор Еремин решает ликвидировать Подпаскова. Но как это сделать? Мороз поручает убийство Юкову, но в последний момент случайно подслушивает на «Уральских горах» разговор Тани Яковлевой и Подпаскова. Диспетчер приглашает жену старпома к себе на квартиру.

На второй день старпом обнаруживает в своей каюте записку. Яковлев действительно потерял ее, но мы сумели прочитать текст, хотя и не видели записки.

Запасшись гантелью из каюты Яковлева, бывший штурмбанфюрер Брук следил за домом Подпаскова. Он видел, как туда ворвался Яковлев, как выбежала Таня, как покинул дом вслед за нею сам старпом. Выждав час, в квартиру Подпаскова направился Мороз. Бен оказался живым и невредимым. Он впустил резидента в квартиру и был убит гантелью старпома. Затем Мороз оставил дверь квартиры незапертой и исчез черным ходом, бросив за дверью, ведущей в котельную, орудие убийства, полагая, что теперь все подозрения в убийстве падут на ревнивого старпома теплохода «Уральские горы».

Узнав о смерти Подпаскова, Яковлев счел себя виновным в убийстве. Убедившись, что старпом арестован, Мороз решил, что партия выиграна. Но тут, за день до отхода «Уральских гор», меня угораздило столкнуться с резидентом в тот момент, когда он разговаривал с Татьяной Яковлевой. Ни о чем не подозревая, она поздоровалась со мной, а на вопрос Мороза, кто я такой, сказала — следователь… В день отхода санитарный врач увидел меня на судне в роли директора судового ресторана. Опытному разведчику не понадобилось долго соображать, что все это означает. Он тут же информирует об этом Волка и требует от него ликвидировать «ресторатора», а затем радиограммой сообщает об усложнившейся обстановке Биллу.

В море Волк попытался отправить меня на тот свет.

С большими предосторожностями встретился он с Биллом в ресторане «Сельдяной король» и передал зажигалку, в которой находилась микрофотопленка. Как выяснили наши специалисты, зажигалка устроена так, что, в случае попытки зажечь ее, особое устройство поджигало пленку, и та моментально сгорала. К счастью, мне не пришло в голову прикурить от этих зажигалок…

— Разве их было несколько? — спросил Самсонов.

— Лейв передал мне две.

— Кстати, товарищи, — перебил Леденена полковник Бирюков, — сообщаю вам, что Лейв Эйриксон и его друзья из Национального комитета ветеранов Сопротивления сумели представить своим властям неопровержимые доказательства, мягко говоря, нелояльного поведения Гэтскелла и его друзей. Как стало известно, вчера вся эта компания выдворена из Норвегии.

— В то время как я плавал на «Уральских горах» и «одалживал» зажигалки у мистера Гэтскелла, здесь, на берегу, шла работа по установлению личности Мороза. Во-первых, наши радисты, караулившие каждый его выход в эфир, с помощью передвижных радиопеленгаторных станций сумели засечь очередной радиосеанс Мороза и перекрыли шоссе, с которого велась передача. В зоне оказалось одновременно двенадцать автомашин разных марок, на которых ехало в двух направлениях тридцать восемь человек…

— Хорошо, хоть ни одного автобуса не попалось, — негромко проговорил капитан Корда.

— Да, в этом случае объем работы значительно бы вырос, — сказал Леденев. — Так вот… Все тридцать восемь человек — владельцы машин, водители и пассажиры — были взяты под наблюдение. Среди них оказался и санитарный врач торгового порта Василий Тимофеевич Еремин. Одновременно произошло событие, которое позволило резко сузить круг поисков. В управление обратился второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин. В беседе с полковником Бирюковым штурман рассказал, что видел, как доктор Еремин писал что-то в каюте старпома, затем наблюдал реакцию Яковлева на эту записку. «Старпом прочитал записку, скомкав, сунул в карман и помчался убивать диспетчера», — сказал Нечевин, любитель разгадывать всевозможные тайны. На этот раз Нечевин оказал следствию большую услугу. Когда старпом выбежал из своей каюты, штурман вошел туда и снял со стопки бумаги, на которой писал Еремин, верхние листки. Он читал в детективных романах о том, что по вдавленным следам можно прочитать текст. Эти листки Нечевин и принес в управление, где специалисты действительно немедленно восстановили содержание записки, адресованной Яковлеву.

Теперь за Ереминым было установлено постоянное наблюдение, и, когда он, по своему обыкновению, выехал на такси за город, чтобы передать очередное сообщение в эфир, по пятам за ним следовала специальная машина, оборудованная аппаратурой, которая окончательно подтвердила, что и нынешняя, и все предыдущие радиопередачи — дело рук Еремина.

Решено было дождаться прихода «Уральских гор» и взять Мороза в тот момент, когда он будет пытаться передать что-либо Волку. О Волке мы уже знали и по приходе судна в порт устроили ловушку для обоих. Так была завершена операция.

— Ну, — сказал в заключение Леденев, улыбаясь и вновь пододвигая к себе сигареты, — могу еще прибавить, что после схватки в темноте с Волком я на всех смотрел… волком, ждал опасности со всех сторон. Исключая, конечно, штурмана Нечевина, который выручил меня в трудную минуту, сам того не подозревая.

— Это не совсем так, — заметил Бирюков. — Нечевину было поручено наблюдать за вами и при случае прийти на помощь. Он видел, как вы подались в трюм, и через какое-то время решил прогуляться туда тоже. Нечевин знал о том, что «директору ресторана» угрожает опасность, хотя и не мог даже предполагать, как и все мы, откуда она может прийти.

— Спасибо, что позаботились обо мне… Сильно подозревал я, — продолжал Леденев, — начальника рации Колотова, прямо-таки был уверен, что он и является тем, кто хотел разбить мне голову киркой. Сомневался в нем, пока Лейв Эйриксон не показал мне настоящего Волка. Он его как-то видел в компании с Гэтскеллом, а уж про Билла Лейв и его товарищи знали многое. Отличный он человек, этот ваш фронтовой друг, товарищ полковник.

— Да, — сказал Василий Пименович, — Лейв Эйриксон из тех людей, с которыми можно дружить по принципу: «Жизнь и смерть — поровну».

История третья

ДЕСАНТ В ПРОШЛОЕ

Труп на обочине

Акт

Мы, ниже подписавшиеся, инспектор Дресвинского дорожного отдела милиции старший лейтенант Кудинов В. А., путевой обходчик 7 дистанции Белозеров К. М., дорожные рабочие Селиверстов К. И. и Дорохин Е. В. составили настоящий акт в том, что 12 сентября 1963 года путевым обходчиком Белозеровым был обнаружен, а остальными осмотрен мужской труп, находящийся у километрового столба с отметкой «219». На трупе светлый костюм шерстяной, на ногах желтые туфли.

На голове трупа видна рана, от которой, вероятно, и наступила смерть. Лицо обезображено. В карманах пиджака обнаружен бумажник, а в нем сто двадцать три рубля и документы на имя Миронова Сергея Николаевича, начальника отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота. На металлическом дорожном столбе виднеются следы крови…

Рапорт

Доношу, что на вверенном мне участке в 06 часов 40 минут 12 сентября 1963 года путевой обходчик Белозеров К. М. обнаружил у железнодорожного полотна, на 219-м километре мужской труп, о чем известил меня. Когда я прибыл на место происшествия, там уже были рабочие дорожной бригады, ремонтирующие путь, но, по их словам, к трупу никто не прикасался. Мною была вызвана оперативная группа и составлен акт первоначального, поверхностного осмотра места происшествия и самого трупа.

Согласно обнаруженным документам, погибший был начальником отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота Мироновым Сергеем Николаевичем. Идентифицировать личность по фотографиям на паспорте и удостоверении не представилось возможным, так как лицо трупа сильно обезображено, очевидно, при ударе о километровый столб при падении с поезда. В бумажнике, помимо денег (123 рубля) и документов, находился посадочный талон на поезд № 14, Москва — Понтийск, вагон седьмой, место восемнадцатое. Поезд Москва — Понтийск проходил на этом участке в 22 часа 30 минут.

Прибывший с опергруппой судмедэксперт Волчанинов А. Т. констатировал, что смерть Миронова наступила примерно в то время, когда проходил указанный поезд, от сильного удара в области головы, приведшего к разрушению головного мозга.

Можно предполагать, что погибший был сброшен с поезда неизвестными преступниками. По линии следования скорого поезда 14, Москва — Понтийск, отправлена срочная телеграмма…

Инспектор уголовного розыска Дресвинского доротдела милиции старший лейтенант (Кудинов)

Леденев не любил приходить на вокзал слишком рано и потом ждать, когда станут появляться соседи по купе, такие смешные в своей суетливости и заботах поскорее и поудобнее устроить чемоданы, как будто едут их вещи, а не они сами. Попутчики затем сядут, окруженные родными и друзьями, будут передавать бесчисленные поклоны близким, посыпятся последние просьбы, наставления, советы и даже расспросы, хотя, казалось бы, обо всем переговорили дома. Тут самое время выйти на перрон курить, так как места всем не достанется. За пять минут до отхода, когда проводница сурово удалит «посторонних», — снова взрыв человеческих эмоций, всплескивается суета, последние выкрики с перрона. Но вот поезд трогается, страсти постепенно утихают, люди начинают замечать, что в вагоне есть и попутчики, звучит традиционное: «Вы до конца?», и дорожная жизнь входит в обычную колею.

Юрий Алексеевич Леденев приходил к поезду за несколько минут до отхода. А если располагал временем, то предпочитал побродить по вокзалу, рассматривая пассажиров и пытаясь угадать, кто они, куда и зачем едут. Вещей у него всегда бывало немного, лучшего места в купе для чемодана он не искал, провожающих не имел, поэтому и позволял себе не торопиться.

Но в этот раз он изменил своим привычкам. Поезд из Поморска, на котором Леденев приехал в Москву, прибыл рано утром, ближайший на Понтийск уходил в девятнадцать часов. Весь день Юрий Алексеевич колесил по Москве, дважды побывал в кино и когда в половине седьмого оказался на Курском вокзале, ходить по его залам настроения не было. К тому же вокзал принялись перестраивать, теперь и залов-то как таковых не оказалось здесь вовсе.

Состав только подали, когда Леденев появился на перроне. У него был седьмой вагон. Через два вагона — ресторан. Пассажиров на перроне собралось много — курортный, «бархатный», сезон был в разгаре. Но когда Юрий Алексеевич разыскал семнадцатое место в пятом купе, то там никого не оказалось. Шевельнулась мысль, что придется ехать в одиночестве. «Это не так уж плохо», — подумал Леденев, но тут же обозвал себя наивным чудаком. Разве идут на юг пустые поезда в сентябре?

Он смотрел в окно, наблюдая, как суетились на перроне пассажиры, когда за спиной послышался звук отодвигаемой двери. Юрий Алексеевич повернулся и увидел улыбающегося мужчину. Он был примерно одного с Леденевым возраста, плотный, выше среднего роста, в легкой летней шляпе и светлом костюме тонкой шерсти. В руках мужчина держал чемодан и увесистую дорожную сумку.

— Здравствуйте, — сказал он. — У меня восемнадцатое место.

— Добрый день. Это здесь, — ответил Леденев, — проходите.

— Тогда будем укладываться, — отозвался попутчик.

Прежде чем Леденев пришел ему на помощь, он без видимых усилий забросил чемодан наверх, а сумку они устроили в ящик под нижней полкой.

Потом сосед Леденева снял шляпу и, продолжая улыбаться, присел напротив.

— Вы до конца? — спросил он.

Леденев кивнул головой.

— Отдыхать к нам в Понтийск или по службе?

— Еду в санаторий «Волна», — ответил Юрий Алексеевич.

Попутчик принялся жаловаться на московскую суету, от которой странно устаешь, на бешеный темп, в котором живут а этом городе, на небывалую для сентября жару, — словом, обо всем, о чем говорит провинциал, покидающий Москву после двухнедельного пребывания в столице.

Юрий Алексеевич город этот любил, но уставал он в нем тоже, и поэтому согласился с соседом в том, что Москва, конечно, великий город, но без соответствующей тренировки простому смертному существовать в нем трудновато.

В их купе по-прежнему оставались свободными два места, и так было до тех пор, пока, оборвав бодрую музыку, равнодушный голос не возвестил из репродуктора о том, что до отхода скорого поезда 14, Москва — Понтийск, осталось пять минут. Тогда, вместе с первыми тактами отходного марша, в купе вошел худощавый парень в измятом, не первой свежести хлопчатобумажном костюме, в кепке с пуговкой и в клетчатой рубахе, воротник которой он выпустил поверх пиджака.

Парень не поздоровался, поставил на вторую полку самодельный, сработанный из фанеры, с уголками из жести, чемоданчик с висячим замочком и, не произнеся ни слова, повернул в коридор, на ходу вытаскивая из кармана непочатую пачку «Прибоя» и спички.

Наблюдавшие за ним Леденев и пассажир в светлом костюме переглянулись и одновременно пожали плечами. Они обменялись какими-то незначительными фразами, и тут перрон медленно поплыл назад, замелькали за окном напряженные лица провожающих, поезд, добавляя ход, миновал перрон и, покачиваясь на стрелках, побежал к теплому морю, южному солнцу и фруктам.

Четвертого соседа они не дождались, а парень в кепке курил в коридоре, когда сосед Леденева выложил на стол свертки и сказал:

— Не успел пообедать в этом вавилонском столпотворении. Давайте ужинать. Пива вот только нет… Времени не было захватить. И разрешите представиться: Миронов моя фамилия, Сергей Николаевич…

— Пиво найдется, — сказал Леденев. — А меня зовут Юрий Алексеевич…

Они пожали друг другу руки, Миронов принялся разворачивать многочисленные кульки с закусками, а Леденев приподнял полку, на которой сидел, и достал объемистый портфель, из которого вытащил несколько бутылок пива.

Юрий Алексеевич почувствовал явную симпатию к попутчику и внутренне порадовался, что поездка складывается гладко, вспомнил о третьем их спутнике и сказал:

— А где же сосед? Надо его позвать.

— Конечно, конечно, — согласился Миронов, приоткрыл дверь и позвал:

— Эй, земляк, заходи!

«Земляк» повернулся, увидел заставленный стол, сунул погасший окурок в пепельницу, вошел в купе, присел на полку и стал снимать туфли. Затем, не вымолвив ни слова, он забрался наверх, пододвинул чемодан к изголовью, лег, не снимая костюма, кепка тоже продолжала оставаться на голове, и отвернулся к стене.

Миронов и Леденев вновь переглянулись, Сергей Николаевич безнадежно махнул рукой и жестом пригласил Юрия Алексеевича сесть поближе к столу.

Они пили пиво, закусывали барабулькой и вели неторопливый дорожный разговор. Впрочем, больше рассказывал Миронов. Леденев узнал, что Сергей Николаевич много лет живет в Понтийске, работает начальником отдела техники безопасности Управления тралового флота, жену его зовут Еленой Федоровной, сын и дочь — двойняшки, им по семнадцать лет, закончили в этом году школу и поступили в рыбный институт. Тут же была извлечена на свет семейная фотография, и Юрий Алексеевич мог засвидетельствовать, что Игорь и Марфа очень похожи на отца.

— Надеюсь, будете нашим гостем в Понтийске, — сказал Миронов. — Возьму вас с собой на рыбалку, в подшефный совхоз съездим, там винограду вдоволь поедите, прямо с лозы… У вас, небось, в Поморске за таким продуктом не разгонишься…

— Самолетами и к нам возят, — возразил Леденев. — Ну, конечно, все больше детям идет, взрослые без винограда обходятся…

— Тяжеловато вашему брату, — вздохнул Сергей Николаевич. — Вы ведь военный? Уж если в «Волну» едете, то…

— В этом ведомстве, — уклончиво откликнулся Юрий Алексеевич. — Хороший санаторий?

— «Волна»? Самый лучший в нашем округе. И место хорошее, и врачи известные. Сердчишко отказывает?

— Да, небольшой ремонт надо, и профилактика не повредит.

— Это точно. У меня жена — врач, так я только и слышу от нее, что хворь легче предупредить… Ну, в «Волне» вас сделают в лучшем виде. Вообще в нашем городе сам воздух целебный. Говорят, что еще до нашей эры, когда в этом краю колония древних греков была, то и тогда в Понтийске курорты существовали. Из Афин на гребных судах больные прибывали и санаторный курс проходили. А ведь в те времена пересечь Черное море посложнее было, чем нынче на Луну отправиться. А плыли… Вот какие знаменитые у нас места!

За окнами посинело, в купе стало темнее, и Леденев, задернув штору, включил свет. Миронов продолжал расхваливать свой город, перечислял его достоинства и примечательные места, Юрий Алексеевич вставлял фразу-другую, а их сосед так и не повернул головы. Не отозвался он и на вопрос проводницы по поводу постели.

— Дал жене телеграмму, — говорил Миронов, — чтоб встретила. Везу всем подарки, люблю дарить… А у вас в Поморске как дела в рыбной промышленности? У вас флот большой… Но вы не связаны, конечно, с рыбаками?

— Как не связаны? — сказал Леденев, улыбаясь. — А рыбу в магазинах разве не покупаю?

— Кстати, мы под рыбку сейчас еще по стакану, — подхватил Миронов. — Ба! Да ведь уже последняя бутылка!

Он открыл ее, разлив пиво, отпил половину из своего стакана и полез в карман пиджака.

— Вы уж извините, Юрий Алексеевич, что я ваше пиво выдул, — сказал Миронов, доставая бумажник, — сейчас побегу в ресторан и куплю еще.

Сергей Николаевич открыл бумажник, пошелестел кредитками. Леденев поднял взгляд и увидел, как их молчаливый сосед смотрит сверху на бумажник Миронова. Юрий Алексеевич встретился с ним глазами, и парень отвернулся.

— Может быть, и мне с вами, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вместе и принесем.

— Не стоит, — отозвался Миронов — Чего нам обоим по вагонам болтаться. Оставайтесь. Я ваше пиво ополовинил, мне и нести, моя очередь.

Из купе вышли они оба. Сергей Николаевич направился по коридору в сторону вагона-ресторана, а Леденев остался у окна, чтобы выкурить сигарету. Когда он решил пойти на место, из купе вышел их попутчик. Юрий Алексеевич посторонился, пропуская его, и принялся наводить порядок: пустые бутылки опустил вниз, рыбные кости и крошки хлеба завернул в бумагу. Вскоре он справился с этим и сидел в одиночестве, просматривая газеты, купленные еще утром в Москве.

Через полчаса он вновь вышел в коридор, закурил и, затягиваясь дымом, смотрел, как коротали время обжившие вагон пассажиры.

«Сосед где-то застрял», — подумал Юрий Алексеевич. Он вспомнил, что в поезде едут сослуживцы Миронова и, наверное, Сергей Николаевич заглянул в их вагон. Дело естественное, но Леденев почувствовал некую обиду от того, что его оставили в одиночестве.

Через некоторое время Юрий Алексеевич решил заглянуть в ресторан. Захлопнув дверь пустого купе, он миновал служебное помещение, где два бравых морячка с буквами «ЧФ» на белых форменках атаковали молоденькую проводницу, и потянул на себя дверь, ведущую в тамбур.

В тамбуре стояли молодой солдат с девушкой. Они даже не шевельнулись, когда Леденев прошел мимо них.

Он помнил, что от ресторана его отделяет два вагона. Юрий Алексеевич миновал первый, уже притихший, — время близилось к одиннадцати часам, — потом прошел на площадку второго вагона. Там была распахнута наружная дверь, за которой летела мимо невидимая в ночи земля, Леденев ругнул про себя нерадивую проводницу, захлопнул дверь и повернул запор.

В ресторане Леденев внимательно оглядел столики, но попутчика своего не обнаружил.

Работники ресторана торопились свернуть свою деятельность. Директор, худой мужчина средних лет, скуластый и горбоносый, в белой поварской куртке, щелкал на счетах и перебирал пачку документов, видимо, накладные. Официантки торопили клиентов с расчетом, буфетчица поначалу не хотела ничего отпускать, но потом сдалась на уговоры и выдала Леденеву три бутылки «Рижского», а высокому седому пассажиру, что подошел к буфету вместе с Юрием Алексеевичем, разрешила унести с собой бутылку сухого вина.

Юрий Алексеевич спрятал две бутылки в карманы брюк, третью оставил в руке, расплатился и повернул к себе, машинально отмечая в памяти седого пассажира.

«Пропал попутчик», — подумал Леденев, возвращаясь в свой вагон.

Исчезновение Миронова почему-то не обеспокоило Юрия Алексеевича. Он снова подумал, что находившийся на легком взводе Сергей Николаевич встретил кого-нибудь из земляков и засел в чужом купе.

Когда Леденев вошел к себе, в купе горел лишь синий ночник. Молчаливого парня еще не было. Леденев разделся, открыл бутылку пива, выпил стакан и принялся укладываться, не заперев дверь, чтоб припоздавшие соседи могли без помех вернуться к своим полкам.

Уже среди ночи сквозь сон ему послышалось, будто кто-то вошел. «Вернулись», — подумал Юрий Алексеевич и снова уснул. Спал он крепко, без сновидений, до самого утра, когда его разбудил голос проводницы: «Кто будет пить чай?» — и ответ: «Оставьте два стакана».

Леденев открыл глаза и увидел, что солнце заливает купе, напротив сидит парень в клетчатой рубашке, а на столике дымятся два стакана с чаем.

— Доброе утро, — сказал Юрий Алексеевич, поднимаясь, и услышал в ответ нечто среднее между «здравствуйте» и «привет».

Он быстро встал и увидел, что постель над ним, принадлежащая Миронову, не разобрана.

— Вы соседа нашего не видели? — спросил Леденев. Теперь его второй попутчик был без кепки, и Юрий Алексеевич внимательно оглядел его крупную и коротко остриженную голову.

— Нет, — ответил парень, — может быть, отстал…

Он выглянул в коридор и увидел очередь в туалет. Ждать бы пришлось не менее получаса. «Надо сказать проводникам про Миронова», — подумал Юрий Алексеевич и тут заметил, что поезд сбавляет ход, а за окнами пробегают строения. По всему было видно, что идет к большой остановке. Это не преминула подтвердить проводница, уже другая, не та, что любезничала вечером с матросами, менее симпатичная и постарше.

— Стоянка десять минут, — сказала она, проходя мимо очереди жаждущих умыться. — Туалет закрываю, граждане.

Юрий Алексеевич вернулся в купе, где коротко остриженный парень пил чай и ел печенье, обмакивая его в стакан. А поезд все тянулся и тянулся пригородами и наконец остановился перед зданием вокзала. Здание было легкое, современное — после войны в этих краях не осталось ни одной целой железнодорожной станции.

Когда поезд встал, Юрий Алексеевич раздумывал, не пойти ли ему на перрон, но тут же рассудил, что неумытому, едва отошедшему ото сна появляться на люди негоже, да и что, собственно, делать на вокзале: еда у него есть, чай носят, а там и в ресторан можно пойти, на второй завтрак.

Сосед безучастно смотрел в окно и медленно опустошал пачку печенья, перейдя уже ко второму стакану чая.

Так они и сидели вдвоем, пережидая остановку, и тут дверь распахнулась, показалось лицо проводницы, потом оно исчезло, и в купе вошли трое мужчин: начальник поезда, старшина милиции и штатский.

Штатский шел последним, он и задвинул дверь, потом они сели, и тогда начальник поезда сказал:

— Вот, граждане пассажиры, товарищи хотят с вами поговорить…

— Документы надо предъявить, граждане, — заявил старшина, — беседа будет потом.

Леденев сразу подумал, что этот визит связан с исчезновением Миронова. Он молча повернулся к пиджаку, висевшему за его спиной на крючке, вытащил паспорт и отдал старшине, хотя и понимал, что главный здесь, конечно, не он, а другой, тот, что в штатском.

Старшина раскрыл паспорт, мельком глянул на первую страницу, передал человеку в гражданской одежде и выжидающе посмотрел на второго пассажира. Тот долго копался в бумажнике, Леденев смотрел на его дрожащие пальцы и был уверен, что парень вытащит справку с фотографией, какие выдаются вместо паспорта лицам, освободившимся из заключения.

Так оно и оказалось. Едва увидев этот документ, старшина сразу подобрался, будто охотничья собака, почуявшая дичь, и многозначительно глянул на коллегу. Но тот и ухом не повел: выдержки у него было побольше. Он внимательно изучил документы Леденева и его соседа, потом сложил справку, положил в паспорт и опустил все в карман летнего пиджака с короткими рукавами.

— Нужно побеседовать, гражданин, — обратился он к Леденеву. — Я инспектор уголовного розыска. Пойдемте. А вы побудьте здесь.

Они прошли коридором к служебному купе, которое открыл им начальник поезда.

— На сколько задержат поезд? — спросил инспектор.

— Дали команду на полчаса сверх расписания, — ответил железнодорожник.

— Этого хватит. Садитесь, гражданин Леденев, и расскажите все, что вы знаете о третьем вашем соседе, Миронове Сергее Николаевиче.

— Поскольку времени у вас немного, инспектор, давайте в открытую, — сказал Юрий Алексеевич и протянул свое служебное удостоверение.

— Отлично, товарищ майор, — заулыбался инспектор. — Рад познакомиться с вами — старший лейтенант Еланский…

— Так что же случилось с нашим соседом? — спросил Леденев.

— Мы получили телеграмму по линии, что рано утром на 219-м километре обнаружен мужской труп с документами на имя Миронова. Там же указывалось, что, согласно найденному у него посадочному талону, он ехал в вашем купе. Есть подозрения, что погибший сброшен с поезда. А может быть, и сам прыгнул… Хотя вроде и ни к чему.

— Да, — протянул Леденев. — Ну и дела… А я весь вечер пиво с ним пил. Потом он пошел в ресторан еще принести и не вернулся… А деньги с ним были?

— Ничего не сообщают.

Юрий Алексеевич вдруг вспомнил, как смотрел на бумажник второй сосед, и рассказал об этом Еланскому.

— Это уже что-то, — произнес старший лейтенант, набрасывая фразы на страничке бланка допроса свидетеля. — Мы это зафиксируем, а парня, его зовут Курнаков Федор Матвеевич, мы снимем с поезда: больно он подозрителен, а времени разбираться у нас нет.

«Что ж, — подумал Леденев, — и выхода у нас другого нет — зацепка стоящая, проверить надо… Эх, Сергей Николаевич, как же тебя угораздило?»

— А его жена будет встречать, — сказал он.

— Кого? Курнакова?

— Да нет, погибшего…

— Печальный случай, — отозвался Еланский. — Начальник поезда передаст его вещи семье. А вы вот здесь распишитесь, товарищ майор.

— В ресторане не интересовались?

— Там другой товарищ работает. Да, трудно, у нас примет всего — костюм светлый да туфли желтые, а фотографию с паспорта не успели переснять.

— Когда я пришел в ресторан, его там не было… Но он мог побывать там раньше или не дойти совсем…

— Все может быть.

— Постойте! — вдруг спохватился Леденев. — С какой стороны полотна его нашли?

— С правой по ходу поезда.

— Ну так и есть, — сказал Юрий Алексеевич. — Именно правая наружная дверь была открыта. Значит, в нее он и вылетел.

Старший лейтенант резонно возразил, что если б Миронова выбросили из поезда злоумышленники, то они не забыли бы закрыть дверь.

— Тоже верно.

— А может быть, он сам? Взял — и того…

— Человек, отправляясь в ресторан за пивом, думает о чем угодно, только не о самоубийстве. И потом, я провел с ним вечер в разговорах, и он совсем был не похож на человека, задумавшего такое…

— Да, повесили нам дельце. Правда, доводить до конца будем не мы, а ребята из дорожного отдела, на чьей территории обнаружили труп, но все же… А вам спасибо, товарищ Леденев. Пойду захвачу Курнакова, пусть старшина отведет его в отдел, а сам схожу в тот вагон, где была открыта дверь… Проводниц надо поспрашивать, может быть, и видели что…

Еланский поднялся, пропустил Леденева вперед. Они вместе дошли до купе, где оставались старшина с Курнаковым.

— Вот что, гражданин Курнаков, — сказал инспектор, — вы вещички свои возьмите и со старшиной пройдите в вокзал. Надо с вами поговорить, а времени нет, поезд ждать не может. Мы вас на следующем отправим.

Леденев ждал, что сосед его начнет спорить, ругаться, но тот, не произнеся ни слова, надел пиджак, натянул на стриженую голову кепку, снял с полки чемодан и шагнул в коридор. Старшина милиции вышел за ним следом.

— До свиданья, товарищ майор, — сказал Еланский. — Пойду я… Невеселое дело.

«Да, — подумал Юрий Алексеевич, когда остался один и увидел в окно, как по перрону старшина провел Курнакова. — Был человек… Нет, самоубийство исключается. Несчастный случай? Но не по крышам же вагонов решил он добираться к ресторану?! Значит, преступление… Хотели отнять деньги, раздеть, в поездах такое встречается редко, но встречается… Деньги в бумажнике Миронова видели только Курнаков и я. Правда, деньги мог увидеть кто-нибудь в ресторане, когда он расплачивался. Тогда его должны были там запомнить… Но дошел ли он вообще до ресторана? А Курнаков куда исчезал? Странно все это. Миронов… Как же он так? Шутил, смеялся, радовался, что домой едет. Вот и доехал. Надо подумать… О чем подумать? Товарищи уже занялись этим делом. А ты? Ты едешь в отпуск…»

Когда поезд тронулся, в купе пришел начальник.

— Я решил до самого Понтийска не занимать эти места, — сказал он. — Тут и вещи погибшего, и следы, может быть, какие остались… Да и вам будет спокойнее. Его встречать будут?

— Да, он говорил, что дал телеграмму жене…

— Значит, мне придется сообщать ей и вещи отдавать… Я уж вас попрошу со мной тогда побыть. Знаете, как-то не приходилось мне такие новости людям сообщать.

— Хорошо, — согласился Леденев.

— Вот спасибо, — сказал железнодорожник. — У меня рейс в этот раз суматошный. Здесь человека убили, в соседнем вагоне женщина родила. Вчера вечером… Так, значит, пусть его вещички тут и лежат.

— Пусть, — сказал Юрий Алексеевич, и начальник поезда вышел.

За многие годы работы в уголовном розыске, а затем в органах государственной безопасности Леденев научился отключаться от расследуемого дела, когда ему необходимо было заняться решением другой проблемы. Бывало зачастую и так, что на нем «висело» сразу несколько нераскрытых преступлений, расследование которых Леденев вел одновременно. Умел Юрий Алексеевич и отодвигать в сознании все дела, если нужно было попросту отдохнуть, выспаться, набраться сил перед ответственным допросом или сложной операцией.

Но как-то получалось обычно, что в повседневной, житейской действительности вне работы Юрий Алексеевич не сталкивался ни с хулиганством на улице, ни с карманной кражей, ни с дорожным происшествием.

И вдруг свалилось такое… Буквально в нескольких метрах от него произошло преступление. Завтра утром поезд будет встречать жена человека, с которым он весь вечер пил пиво и вел дорожные разговоры…

«Стоп! — пробилась вдруг мысль. — Отпечатки на ручке двери…»

Но тут же Леденев сообразил, что в первую очередь там остались следы его пальцев, когда он закрывал дверь, а потом, до утра, когда в поезд пришла оперативная группа, сколько раз открывали и закрывали эту дверь…

Задержку в связи с допросом свидетелей поезд нагнал в пути и прибыл на конечную станцию в восемь утра, но Леденев был на ногах часа за два до конца маршрута. Спал он плохо, часто просыпался, лежал с открытыми глазами в пустом купе, прислушивался к перестуку колес и думал о случившемся, о судьбе Миронова и стриженном наголо парне со справкой об освобождении из колонии.

Перед приходом поезда в Понтийск Юрий Алексеевич помог проводнице перенести вещи Миронова в служебное купе, и вместе с начальником поезда они принялись ждать той минуты, когда придется им сказать страшную правду ничего не подозревающей женщине. Они условились, что дождутся выхода всех пассажиров, чтоб можно было создать более удобную обстановку для выполнения невеселой миссии.

Жену Миронова Юрий Алексеевич увидел сразу. Она стояла несколько поодаль от толпы встречающих, и глаза ее с нетерпением смотрели на дверь вагона. Рядом с нею никого не было, и Леденев, вспомнив фотографию близнецов, решил, что они, видимо, не смогли прийти. Но это даже лучше.

Юрий Алексеевич увидел вдруг, как начальник поезда, ходивший нерешительно возле женщины, резко повернулся к ней и заговорил. Женщина кивнула, в глазах ее появился страх. Начальник поезда шагнул к двери вагона, Миронова пошла следом. Леденев вздохнул и поторопился зажечь сигарету.

Когда в купе вошла Миронова, Леденев предложил ей сесть. Недоумевая, растерянно глядя то на Юрия Алексеевича, то на железнодорожника, со скорбной миной на лице стоявшего в дверях, она осторожно присела на краешек вагонной полки.

— Вы супруга Сергея Николаевича Миронова? — начал Леденев.

— Да… Где он?

— Видите ли, я ехал с ним вместе… В одном купе.

— Что случилось?

— Крепитесь, — сказал Леденев и скривился, почувствовав, как неестественно, по-книжному прозвучало это слово. — Крепитесь, — снова повторил он и вдруг разом, словно прыгая в холодную воду, сказал:

— Сергей Николаевич погиб…

Кто прячется в катакомбах?

«Денек выдался! — подумал Леденев. — Однако пора спать!..» Он знал, что долго не сможет уснуть, но считал необходимым с первого дня подчиниться режиму, иначе не стоило сюда ехать. В назначенное время он разобрал постель, хотел закурить на сон грядущий, раздумал, спрятал пачку сигарет в ящик тумбочки, с интересом глянул на пустовавшее место. Соседа своего — сказали, что он военный врач, — Леденев еще не видел. Юрий Алексеевич щелкнул выключателем настольной лампы и вытянулся под простыней, чувствуя, как все сильнее болит голова, утомленная размышлениями о смерти Миронова. Леденев понимал, что лишь сон снимет нервное напряжение, в котором пребывают его душа и тело.

Окно, выходившее к морю, было открыто, легкий ветерок изредка залетал в комнату, и тогда Леденеву казалось, что он лежит сейчас в рыбацкой избушке среди скал одной из многочисленных губ — заливов, изрезавших побережье, куда он часто приезжал порыбачить в свободные дни. Летом суровое северное море пахло так же, как это, южное, лежащее ближе к экватору на двадцать пять градусов.

Леденев вздохнул, поморщился, опять и опять вспоминая лицо женщины, которой он сообщил трагическую весть.

«И это называется: человек поехал на курорт поправить нервную систему, — подумал Юрий Алексеевич. — Превосходная складывается ситуация».

Сон не приходил. По-прежнему проникали через окно запахи моря, и Леденев поднялся, не зажигая света, закурил.

«Отпуск пропал, — окончательно решил он, затягиваясь дымом. — Где-то здесь Иван Сергеевич служит, Нефедов. Говорили, что именно в Понтийск его направили начальником горотдела. Завтра и поищу».

Иногда Леденев задумывался над смыслом работы, которой он посвятил жизнь, но никогда не рассуждал о ней.

Да и остальные сослуживцы Леденева делали свое незаметное для широкого круга людей, но такое важное дело — без внешнего пафоса, без громких слов о «щите и мече». Все это считалось естественным — защита завоеваний социалистического отечества и карательные санкции против тех, кто на эти завоевания покушается.

Эти люди постоянно сознавали величайшую ответственность, взятую ими на себя, и доверие, которым облекли их народ и партия, и не могли быть равнодушными ни к одной ненормальности нашего бытия.

И Леденев, еще не зная, что он конкретного предпримет в связи со смертью Миронова, понимал, что не сможет просто отмахнуться от свершившихся событий и завтра непременно заглянет к бывшему начальнику уголовного розыска Поморска подполковнику Нефедову.

Ему вдруг вспомнилось дело о таинственном исчезновении художника Воронцова, которое в уголовном розыске окрестили с легкой руки Юрия Алексеевича «Голубой Пикассо». Леденев был тогда капитаном милиции, и Нефедов, переведенный недавно к ним из Саратова, назначил его старшим группы расследования.

Перед мысленным взглядом Юрия Алексеевича поплыли стены квартиры-мастерской Воронцова, увешанные картинами, потом картины слились в один многоцветный фон, и вяло пробилась последняя мысль о том, что дверь он, кажется, не закрыл, соседу стучать не придется…

Утром Юрий Алексеевич проснулся поздно и сразу обратил внимание, что сосед дома не ночевал.

На второй день пребывания в санатории полагалось пройти врачебный осмотр, получить назначение на процедуры, заполнить всевозможные карты и анкеты. Словом, до самого обеда Леденев был занят по горло, а когда вернулся из столовой в палату, на соседней койке лежал плотный мужчина средних лет с короткой шотландской бородкой и серебристым ежиком волос на голове. Одет он был в голубую распашонку и белые репсовые брюки. Коричневые сандалии-плетенки стояли на полу у койки.

— А, соседушка! — гулким голосом заговорил он. — В милицию обо мне не заявляли?

— Если хотите, могу и заявить. Не знаю только, кого разыскивать.

— Извините, не представился. Полковник медицинской службы Ковтун, Иван Никитич.

Леденев назвал себя.

— Только что приехал, Юрий Алексеевич? А я уже третий день и только одну ночь. Сегодня ночевал в соседнем селе у фронтового дружка, крестника своего: операцию ему в Понтийске во время войны делал. Он тут директором совхоза работает в Бакшеевке. Вы ночью не храпите?

— Кажется нет. Жена не жаловалась.

— Это хорошо. Я храпунов не выношу. Из-за них и в санатории почти не езжу. В городе уже были?

— Ехал через него на автобусе вчера, вот и все…

— Если не возражаете, буду вашим гидом: Понтийск знаю хорошо, еще до войны здесь бывал. Сердце, нервы?

— Всего понемногу.

Леденева уже начинал раздражать слишком разговорчивый и, на его взгляд, бесцеремонный сосед, и вдруг тот, будто почувствовав это, сказал:

— Все. Ставлю точку. Вижу: вы готовы вынести мне приговор, зачислив меня в старые болтуны. Не возражайте, дорогой сосед, моя специальность — психиатрия. Оставлю вас одного и советую вздремнуть после обеда. Прекрасное средство для восстановления сил и для нервной системы, а я пойду прогуляюсь, к морю наведаюсь.

— Нового пока к тому, что ты знаешь, добавить не могу. Утром у меня была Миронова. А что я ей могу сказать? И дело это ведут те органы милиции, на территории которых обнаружен труп.

— Позволь, Иван Сергеевич, — возразил Леденев, — но по закону за дело берется тот, на чьей территории совершено преступление. Труп у железнодорожного полотна — лишь следствие преступления, совершенного в поезде, а скорый № 14, как мне известно, формируется в Понтийске, и люди на нем работают ваши, значит, и дело ваше.

— Силен ты, Юрий Алексеевич, — рассмеялся Нефедов. — Хочешь по старой дружбе подкинуть мне гиблое дело? Силен…

Они сидели в полутемном кабинете начальника городского отдела милиции. Послеполуденный зной не проникал сюда из-за плотно закрытых тяжелыми шторами окон, дышалось легко и свободно; бутылки с нарзаном, извлеченные полковником из холодильника, облицованного красным деревом, покрылись сизой изморозью.

Нефедов совсем не изменился за те два или три года, которые они не виделись. Порой Леденеву казалось, что Нефедов несколько переигрывает, стараясь казаться проще, чем был он в Поморске на должности начальника отдела уголовного розыска, чтоб, упаси бог, Леденев не подумал, будто с получением третьей звезды он вроде бы зазнался.

— Да нет, — возразил Леденев, наливая себе нарзан, — никаких лишних хлопот я для тебя не хочу… Но ведь человек из вашего города, попутчиком моим был…

— А я и не собираюсь отмахиваться. Пусть дело числится за теми парнями со станции Дресва, а работать будем вместе. Я уже выделил человека. Есть у меня такой хват-парень, старший инспектор Аркаша Китченко. Сегодня вечером едет на место, а пока допрашивает поездную бригаду. А ты думал: Нефедову лишь бы дело столкнуть?

— Брось, Иван Сергеевич, ничего такого я не думал. Сам понимаю: нелегкая история. Ехал я с ним вместе да вещи жене передавал. И осталось такое чувство, будто сам перед ней виноват — не уберег человека…

— Его я не знал, — проговорил полковник, — а у Елены Федоровны супруга моя лечилась. Ее многие в Понтийске знают, хирург отменный… Сегодня поедет с моим Китченко за телом. Сам-то что думаешь? Ведь видел Миронова в течение нескольких часов и буквально за какие-то минуты до смерти разговаривал с ним…

— Самоубийство тут, к примеру, никак не вяжется, — сказал Леденев. — Уж больно цветущий и жизнерадостный вид был у моего соседа. Да, деньги у него были?

— Бумажник в целости, ограбление как будто отпадает. Может быть, затеял ссору с каким-нибудь хулиганом?

— Все может быть. Ты прав, дело из категории гиблых.

— Хочешь послушать, что мой Аркаша раскопал? — спросил Нефедов. — Он должен уже закончить допросы. Сейчас узнаем.

Полковник позвонил. Заглянувшей в кабинет секретарше сказал, чтоб пригласила капитана Китченко.

Когда Китченко вошел к начальнику милиции, Леденев подумал про себя, что этот инспектор, видимо, лихой парень, из тех, про которых когда-то говорили, будто они «на ходу подметки рвут».

— Слушаю, товарищ полковник, — сказал Китченко, мягко, по-одесски, произнося шипящие звуки.

— Садись, Аркадий Маркович, и доложи нам, что ты узнал по делу Миронова.

— Сущую малость, товарищ полковник. Ни грамма света на это темное дело, — быстро заговорил инспектор, искоса поглядывая на Леденева и явно принимая его за «деятеля» из Центра. — Если позволите, я разложу вам все, что имею, по своим полкам… Из Дресвы доставили протокол обнаружения трупа, акт судебно-медицинской экспертизы и больше ничего. Есть, правда, и бумажка с их версией, но что они пишут? «Считаем, что сбросили с поезда № 14». Ха! У него же посадочный талон в кармане на этот поезд был… Не надо долго думать! Судмедэксперт пишет, что накануне погибший выпил много пива, а смерть наступила от удара о придорожный столб. Это все. Конечно, я поеду сегодня в Дресву и буду искать, но…

— Не надеешься на успех? — спросил Нефедов.

— А на что надеяться? Ведь не стянули же его арканом с поезда дресвинские мужички? Если его кидали, то преступники остались на поезде, на нем и следы какие-то должны быть.

— А тот парень, что ехал с Мироновым в купе? Бывший заключенный, Федор Курнаков, — вступил в разговор Юрий Алексеевич.

— Ха! — воскликнул Китченко. — Теперь он герой, этот Федор Курнаков. Прямо статью в газету с него пиши…

Нефедов и Леденев переглянулись.

— Ну, что ты узнал? — сказал полковник. — Выкладывай…

— У него железное алиби, у Курнакова. Пока Миронов ходил в ресторан, Курнаков принимал роды в соседнем вагоне! Во как!

Китченко торжествующе оглядел собеседников, будто бы он сам отличился.

— Этот Федор, оказывается, фельдшер. Работал в Бакшеевке, в совхозе на медпункте. Сидел по двести шестой, части первой. Подрался, кажется, с кем-то. Он вышел из купе покурить, а мимо девчонки-проводницы бегут и охают: женщина рожает. Он за ними. Все и сделал как положено. Благодарные пассажиры прислали кучу писем в «Понтийское знамя», просят разыскать героя. Ведь он никому не назвался, и если б его не сняли по дороге, никто бы и не узнал…

— Я видел, как его снимали. Он ни словом не возразил. Молчал все время, — вступил Леденев в беседу.

— Этот человек, Аркадий Маркович, ехал с Мироновым в одном купе, — сказал Нефедов. — Знакомьтесь. Юрий Алексеевич Леденев — мой старый сослуживец, можешь поспрашивать его. Но учти: он отдыхающий, так сказать, не у дел, не мучай его…

— Как можно, товарищ полковник, мы тут только и занимаемся тем, чтоб отдыхающим легко отдыхалось. Да и говорить особо не о чем. Если б товарищ Леденев знал что-либо конкретно, то и я бы это знал, а так… Вот допросил я десятка полтора людей из поездной бригады. А толку? Никакого. Не видели, не знаем…

— И все-таки: что вы думаете об этом деле, капитан? — спросил Леденев.

— Тут может быть три варианта. Первый: его сбросили с поезда. Судя по данным судебно-медицинской экспертизы, сбросили живым. Мотив? Грабеж или хулиганские побуждения. Второй вариант: самоубийство. Мотив? Тут надо поломать голову, изучить личность Миронова, его окружение, частную жизнь, положение на службе и прочее, словом, разработать его досконально. И третий вариант: нечто такое, о чем мы еще и не подозреваем, что находится за пределами нашего воображения. Надо искать любые следы. Поездную бригаду я опросил, работников ресторана тоже. В ресторане Миронов не появлялся, буфетчик говорит, что такой человек ничего не покупал. Значит, все произошло на пути между вагоном номер семь и рестораном. Мне переслали ваше свидетельство по поводу открытой двери, товарищ Леденев. Я его приобщил. Вот, пожалуй, все, чем я располагаю. Может быть, в Дресве нападу на что-нибудь. Кроме того, я поручил стажеру Воловику проверить пассажиров из седьмого, шестого и пятого вагонов. По приезде пройдемся широким бреднем, глядишь, чего и заловим…

— А что ты скажешь, Юрий Алексеевич?

— Что ж, капитан Китченко хорошо изложил суть дела, да и версии, предложенные им, любопытны. И с третьим вариантом неплохо придумано. Это значит, что он всегда готов допустить, что выбранная им версия несостоятельна. Только к первому варианту я добавил бы еще один мотив.

— Какой? — спросили одновременно Нефедов и Китченко.

— Месть.

— Но кто может так мстить Миронову? — сказал инспектор.

— Послушай, Иван Сергеевич, — решительно вмешался в разговор Леденев, — а что, если этим делом займусь и я? Не возражаешь?

Нефедов внимательно посмотрел на Леденева.

— Ты? — спросил он после некоторой паузы. — А на кой тебе это нужно?

— Я бы взял на себя отработку версии о самоубийстве или мести. Хочется мне разузнать, каким он был человеком. Сам понимаешь, какой мне теперь отдых…

— Понимаю, — сказал Нефедов. — Так тебя, что ж, в оперативную группу включить?

— Нет, не надо. Я схожу к Миронову домой, на службу, к соседям. Словом, разберусь в его жизни и поищу там зацепку. Конечно, буду держать вас в курсе. Годится?

— Что ж, давай попробуй. Правда, непосредственно дело на нашей шее не висит, но все равно окажешь по старой памяти помощь милиции. Как думаешь, Аркадий Маркович?

— Как можно сомневаться, товарищ полковник, это ж такие кадры, что нам и не снилось. Премного вам благодарны, товарищ майор.

Аркадий Китченко и не пытался скрыть усмешку, и Юрий Алексеевич хорошо понимал капитана милиции, которому совсем не улыбалось вмешательство в его дела этого «сыщика на отдыхе». Леденев поднялся, подошел к инспектору уголовного розыска и взял его за локоть.

— Не злитесь, капитан. Мешать вам не буду… Только стоять в стороне от этого дела тоже не могу. Бывает же…

— Да я что, — уже дружелюбнее заговорил Китченко, — я не против…

— Вот и хорошо, — оживился Нефедов. — Значит, оформляй бумаги и кати в Дресву. Не забудь про Елену Федоровну.

Когда Китченко вышел, полковник сказал:

— Ежели какая будет накладка, сразу звони мне. А вечером мы с женой даем в твою честь ужин. Впрочем, сейчас я закончу кое-что по службе, ты поскучай немного, и поедем ко мне.

Через сутки Юрий Алексеевич уже многое знал а Сергее Николаевиче Миронове, но сведения эти носили в основном анкетный характер. Леденев побывал в отделе кадров Управления тралового флота, беседовал с главным инженером, которому непосредственно подчинялся погибший, со старшим инженером-наставником отдела техники безопасности Нестеренко, замещавшим Миронова, с секретарем парткома тралфлота Дашковым.

Понтийский тралфлот был одной из самых крупных организаций города, испокон веков населенного рыбаками. Большинство жителей так или иначе было связано с морем и рыбой. Два года назад реконструировали рыбный порт, построили новые холодильники, промысловый флот постоянно оснащался новыми кораблями, среди которых основное место занимали большие морозильные рыболовные траулеры Николаевского судостроительного завода и траулеры-морозильщики, поставляемые из Германской Демократической Республики. Такие же суда были и в Поморском траловом флоте, потому Юрий Алексеевич без труда ориентировался в сложном хозяйстве Понтийского рыбопромыслового управления.

Из личного дела Миронова Леденев узнал, что Сергей Николаевич родился 29 марта 1917 года в селе Рыжики, на Смоленщине, в семье сельского учителя. В 1936-м поступил в Московский университет, на физико-математический факультет. В 1938 году был призван в ряды Красной Армии и направлен в артиллерийское училище, которое окончил в канун войны и начал службу в одной из артиллерийских частей Западного округа.

«Летом сорок первого года, — писал в автобиографии Сергей Николаевич, — наш артиллерийский полк попал в окружение, но после тяжелых боев, ценою больших потерь пробился через линию фронта и вышел к своим…»

В 1942 году старший лейтенант Миронов был откомандирован в распоряжение Центрального штаба партизанского движения и до конца войны выполнял различные задания, о которых в анкетах отдела кадров не пишут. Сразу по окончании войны он женился на Елене Федоровне Синицкой. В 1946 году у них родилось двое детей: Игорь и Марфа. В рыбной промышленности Миронов стал работать с организации разрушенного войной хозяйства тралового флота, когда на старых, чудом уцелевших сейнерах понтийские рыбаки принялись ловить в едва очищенном от мин море хамсу, скумбрию и ставриду.

Сергей Николаевич занимал в управлении разные должности, но последние десять лет постоянно «сидел» на технике безопасности.

— Думающий был мужик, — сказал о нем главный инженер, — и строгий. Капитаны и старшие механики прятались, едва вахтенный штурман сообщал, что идет с осмотром Миронов. Зато у нас и травматизм наименьший по министерству, охрану труда Сергей Николаевич поднял высоко. На две недели послали на ВДНХ обмениваться опытом. Послали на свою голову… Что там произошло? Не выяснили еще?

— Идет следствие, — ответил Юрий Алексеевич. — По его окончании вас известят, конечно.

У преемника Сергея Николаевича, угрюмого высокого мужчины лет сорока, обладавшего крючковатым носом и обвисшими усами пшеничного цвета, узнать что-либо обстоятельное было трудно.

Нестеренко отвечал односложно, неопределенно хмыкал, и самая длинная фраза, которую Леденев выжал из него, состояла из трех слов: «Справедливый был человек…»

Более обстоятельный разговор состоялся у Юрия Алексеевича с секретарем парткома Дашковым.

Едва этот разговор начался, машинистка принесла секретарю отпечатанный текст.

— Вот, — сказал Дашков, протягивая Юрию Алексеевичу листок бумаги. — Завтра будет в бассейновой газете.

Леденев прочитал о том, что администрация, партийный и профсоюзный комитеты Управления тралового флота с прискорбием извещают о трагической смерти начальника отдела техники безопасности Миронова Сергея Николаевича и выражают соболезнование семье покойного.

— Елену Федоровну жалко, чудесный она человек. И дети вот…

— А Миронова не жалко? — спросил Юрий Алексеевич.

— Я не так, наверно, выразился. И его жалко, только ему уж ничем не помочь, а вот о семье надо думать.

— Не могли бы вы рассказать о покойном подробнее? Не анкетные данные, они у нас есть, а о том, что он был за человек вообще? Могли, скажем, быть у него сложности, ну… счеты с жизнью, какая-то безвыходность?..

— Ну это уж зря! Если бы вы знали Миронова, никак не подумали бы такое. Веселый, жизнерадостный человек, мы ему всегда поручали организацию отдыха работников управления. Правда, суров он был, когда нарушали правила охраны труда, порой приходилось его сдерживать, палку, бывало, перегибал по отношению к нарушителям, а в остальном: душа человек. Хороший семьянин, служба шла у него как часы, принципиальный, честный… Нет, не вижу никаких оснований для ваших предположений.

— Это не предположения. Просто мы считаем необходимым проверить все версии. Ведь Миронов погиб при крайне загадочных обстоятельствах. Вы давно с ним знакомы?

— Да уж лет пятнадцать.

— Может быть, вам приходилось говорить об отвлеченных вещах?.. Не замечали ли вы что-нибудь странное, несвойственное обычному душевному состоянию Миронова?

— Гм, надо подумать… Конечно, за эти годы всяко бывало. Мы не то чтобы друзья, но добрые знакомые, это точно… В разговоре он вот, бывало, вдруг замыкался, будто мысль прерывалась, и смотрел в одну точку. Потом будто через силу продолжал говорить. Но ведь он фронтовик, был контужен, так что… Да и случалось такое редко…

— Вы не помните, куда был ранен Миронов? — спросил Юрий Алексеевич.

— Вам лучше спросить об этом у Елены Федоровны. Ведь она выходила его в госпитале, там они и встретились. Миронов был тяжело ранен при освобождении Понтийска, его подобрали без сознания на улице, и он попал сразу на стол к своей будущей супруге.

— Это интересно, — сказал Леденев, намереваясь закончить беседу.

Но Дашков протянул ему сигареты:

— Давайте закурим.

Он помолчал несколько мгновений.

— Вот вы про странности спрашивали… Это тоже сложно по-разному понимать. Один раз Миронов немного удивил меня. Были мы с ним как-то в одной охотничьей компании. Охочусь я от случая к случаю, да и Миронов тоже, хотя ружьишки у нас есть, и в обществе состоим. Поехали в горы, обещали нам кабанов организовать. Рано утром я решил до завтрака пройтись. Вышел на площадку перед обрывом и увидел на самом краю Миронова. Он стоял и смотрел вниз, туда, где грохотала горная речка. Я хотел окликнуть его, но подумал, что могу испугать и он от неожиданности потеряет равновесие. Так и стоял позади, ожидая, когда Миронов повернется. И вдруг слышу, как он что-то сказал, слов не разобрал, но говорил Миронов по-немецки. Потом шагнул назад и только тогда повернулся и увидел меня. «Это ты, — сказал он. — Доброе утро». Равнодушно так сказал, каким-то неживым голосом. «Хорошее местечко, — говорит он мне. — Один шаг вперед — и никаких проблем…» — «А какие такие проблемы? — говорю я ему. — Не выспался ты, что ли?» Стало мне чуточку жутко, вот я и обозлился на него. «А у тебя разве их нет?» — спросил он. «А ты бы, — отвечаю, — выбрал место побезопаснее для упражнений в немецком языке». — «Не бойся, — говорит мне Миронов, — ведь я отвечаю за технику безопасности. А «Фауст» Гёте только здесь и читать, над такой пропастью…» Язык он действительно знал прекрасно, во время войны в тыл к немцам ходил… Вот такая история. Я ее потом и забыл.

— Благодарю вас, — сказал Леденев. — Значит, его что-то заботило…

— А разве найдется на этом свете человек, которого ничто и никогда не заботит? — перебил Юрия Алексеевича секретарь парткома. — Не встречал таких… А к вам у меня будет просьба. Держите меня в курсе расследования. В пределах возможного, конечно.

— Постараюсь, — ответил Юрий Алексеевич. — Надеюсь, мы с вами увидимся еще.

…А в санатории майора Леденева ждал неприятный разговор с главным врачом, которому доложили, что вновь прибывший пациент нарушает режим, не является к обеду, не сдал всех анализов, не посещает предписанные процедуры и вообще неизвестно, зачем сюда приехал… Взяв с Юрия Алексеевича слово, что перестанет нарушать дисциплину, главный врач отпустил его.

— Что, — сказал сосед Леденева, когда тот вернулся в палату, — задал вам Пашка трепку?

— Какой Пашка? — спросил Юрий Алексеевич.

Ковтун сидел у тумбочки и подбривал бороду опасной бритвой, заглядывая в круглое зеркальце, приставленное к флакону одеколона «Шипр». Разговаривал он с Леденевым, не поворачивая к нему головы.

— А наш главный, — отозвался Иван Никитич. — Он же мой племянник. И учился у меня. Мог бы стать хорошим психиатром, а вот взялся за курортное дело… Тоже надо, конечно, но…

Он закончил бритье и стал мыть прибор в раковине умывальника. Леденев сел на койку и развернул купленные в городе газеты.

— А верно, где вас носит все время? — спросил полковник. — В городе вы впервые, знакомых у вас быть не должно, на ловеласа не похожи, хотя успехом у женщин должны пользоваться, ваш тип их привлекает… Если б вы не были отдыхающим, я б вас не спрашивал, понятное дело, а так… Впрочем, можете не отвечать — и извините меня за любопытство.

— Нет, отчего же, — сказал Юрий Алексеевич, — я действительно в отпуске и на самом деле приехал подправить здоровье в санаторий. Но по дороге сюда произошло вот что…

И Леденев рассказал Ивану Никитичу Ковтуну о дорожном происшествии.

— Да, загадочная история, — проговорил полковник, убирая бритвенные принадлежности в ящик тумбочки.

— Вот я и пытаюсь независимо от работников милиции проникнуть в ее суть…

— Послушайте, — сказал Ковтун, — а вам не приходило в голову, что все эти события как раз по вашей части, по линии органов государственной безопасности?

— Что вы хотите этим сказать? Уж не считаете ли вы убийство Миронова делом рук иностранной разведки?

— А почему бы и не так? Может быть, его необходимо было устранить. Скажем, отказался работать на своих хозяев, и еще какие причины… По крайней мере в литературе о шпионах вы найдете кучу таких примеров. Так что вам, Юрий Алексеевич, прямой резон этим заняться, а я бы с удовольствием стал помогать…

— Вам, по-видимому, не дают покоя лавры доктора Ватсона, — сказал Леденев. — А мне вы, конечно, отводите роль Шерлока Холмса?

— Безусловно, — подтвердил Иван Никитич и рассмеялся. — Нет, попросту говоря, меня заинтересовала эта история. И как врача, и как любителя детективной литературы. Судя по тому, что вы рассказывали о Миронове, я не могу согласиться с версией самоубийства.

— Я тоже.

— Знаете, Юрий Алексеевич, мне приходилось встречаться с подобными аномалиями в человеческой психике неоднократно. Меня не раз привлекали к участию в дознании по таким делам, беседовал я и с покушавшимися на свою жизнь, когда освидетельствовал их на предмет психической полноценности.

— И что вы думаете об этих самых аномалиях? — спросил Леденев.

— Видите ли, самоубийство — привилегия разумного существа. Очевидно, разум обладает силой, способной одолеть главный фактор любой жизни — инстинкт самосохранения. По всей вероятности, в основе каждого случая самоубийства лежит точный расчет, трезвый подход к тому, что должно совершиться. Случаи самоубийства в состоянии аффекта, когда решение приходит мгновенно, крайне редки и нетипичны. Обычно такое намерение обдумывается, взвешиваются все «pro» и «contra»[12], выбирается способ лишения жизни, сочиняется письмо и так далее.

— И вы считаете этих людей нормальными? — спросил Леденев.

— Вы лучше спросите, существуют ли вообще нормальные люди… В психике любого человека есть отклонения от нормы в том или ином аспекте. Но имеется круг медицинских показаний, определяющих критерий нормальности в общежитейском плане. Например, спасенных самоубийц мы не зачисляем в категорию душевнобольных, но, как правило, направляем на стационарное исследование в психиатрическую больницу.

— И все-таки, что это за люди? Можно ли по предшествующему поведению судить, что человек уже намеревался покончить с собой?

— Вы хотите знать это применительно к поведению Миронова, когда он пил с вами пиво в купе?

— Конечно, — сказал Леденев.

— Веселящиеся кандидаты на тот свет по своей воле — это бывает не так часто. Обычно задумавший самоубийство начинает избегать людей, по-видимому, их присутствие мешает ему вести расчеты. И надо сказать, что принятое решение бывает удивительно стойким. Случайно спасенные нередко снова повторяют свои попытки, на этот раз учитывая предыдущие промахи. Несколько раз пытались покончить с собой Гаршин, Хэмингуэй, вспомните попытку молодого Джека Лондона утонуть в реке.

— Мне известны эти примеры, — сказал Леденев.

— С моим другом была такая история. Он — классный хирург, может из кусков сшить человека. И однажды доставили ему мужчину, перерезавшего себе горло бритвой. Тот остался жив лишь потому, что после разреза голова его склонилась на грудь и рана закрылась. Мой друг спас его. И когда тот выписывался, хирург возьми и скажи ему, что если бы он откинул голову на спинку стула, то спасти бы его не смог и господь бог. И что же вы думаете? Ровно через месяц этот несчастный поступает с учетом слов врача… И теперь его ничто уже не могло спасти.

— Вы сказали «несчастный». Значит, вы не осуждаете самоубийц?

— Как вам сказать… Если человек отказался от борьбы, значит, не видел иного выхода, кроме ухода из бытия… Я не жалею их, но мне обидно, что все мы, и я как психиатр в первую очередь, просмотрели такие повороты человеческого существования, которые привели к фатальному результату. Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы снимать нагрузку, которую бытие взваливает на человеческую психику, и каждый случай добровольного ухода из жизни — мое поражение.

— Значит, вы допускаете, что Миронов мог покончить с собой, выбросившись из поезда на полном ходу?

— Допускаю. Вопрос только в том, что предопределило этот поступок. А это уже по вашей части, дорогой товарищ криминалист. И по моей тоже, конечно. Так что вам, Юрий Алексеевич, от доктора Ватсона не отделаться.

На следующий день Леденеву пришлось добросовестно выполнять все санаторные, назначенные ему, предписания, и он сумел освободиться лишь к вечеру. А утром Иван Никитич договорился, что обедать они будут в Понтийске: пусть, мол, не отмечают их отсутствия в столовой.

Они взяли такси и поехали в сторону Балацкой бухты, где в пещерах скалистого берега укрывались во время войны понтийские подпольщики и партизаны. От секретаря парткома тралфлота Леденев знал, что тот после освобождения Понтийска принимал участие в извлечении и транспортировке больных и раненых из этих пещер.

Тут, во время посещения Балацкой бухты, с Юрием Алексеевичем и случилось происшествие, которое заставило его по-иному взглянуть на дело, за расследование которого он взялся, так сказать, на общественных началах.

Собственно, этот первый факт можно было бы отнести к категории случайного стечения обстоятельств, но…

Словом, они с Ковтуном потеряли друг друга. Когда Юрий Алексеевич проходил мимо отвесной стены крутого обрыва, наверху зашуршало, шум быстро усилился, и Леденев едва успел прижаться к стене, как упал град камней величиной с голову.

Он не шелохнулся. Когда все стихло, Леденев медленно двинулся вдоль гранитной стены, останавливаясь и прислушиваясь.

Солнце садилось, обрыв перекрыла длинная тень, Леденев двигался вдоль стены, раздумывая, где сейчас может быть Ковтун, и вдруг оказался перед входом в пещеру.

Вход чернел прямо перед ним, и Юрий Алексеевич увидел, что козырек над входом надежно предохранит его от каменного ливня. Он шагнул в пещеру, темнота окружила его, Леденев обернулся, посмотрел на светлое пятно выхода и сделал еще несколько осторожных шагов.

Когда Юрий Алексеевич остановился, он вдруг почувствовал, что в пещере он не один. Он отступил вправо, ощупал рукой холодную стенку и услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.

— Кто здесь? — негромко спросил Леденев.

Субмарина ложится на грунт

Жители Понтийска, не успевшие эвакуироваться при подходе германской армии, и сейчас помнят те жестокие бои, которые развернулись в их округе летом 1943 года при освобождении города частями Красной Армии.

За месяцы оккупации немцы значительно укрепили подступы к городу и порту, и советское командование, располагавшее разведывательными данными об усиленной обороне Понтийска, задолго до штурма приступило к тщательной разработке предстоящей операции.

Освобождению города придавалось большое значение. С его утратой гитлеровцы лишались крупного порта, на котором базировались их корабли. Через Понтийск также снабжались армии, сосредоточенные на полуострове. С переходом Понтийска в наши руки германское командование было бы вынуждено спешным порядком выводить войска с полуострова, так как идущие с северо-востока армии могли отрезать понтийскую группировку.

Освобождение Понтийска привело бы к выходу нашей армии на ближние подступы к южной границе, позволило бы в перспективе замкнуть сухопутную и морскую блокаду придунайских государств, сотрудничающих с гитлеровцами.

По разработанному плану операции ответственность за нанесение главного удара возлагалась на крупный морской десант, призванный захватить неподалеку от Понтийска плацдарм, достаточный для приема основных частей, участвующих в освобождении города.

Три магистрали шли из города, и все три находились в руках врага: восточная и западная железные дороги и северное шоссе.

Западная дорога пересекала порт, основание мыса Нитрибат, закрывающего бухту от норд-вестовых ветров, и через десяток километров, вплотную приблизившись к морю, круто поворачивала в глубь полуострова.

Восточная сразу выбегала из Понтийска, и через туннель в горе Лысая Голова, изрезанной катакомбами и карьерами каменоломен, уходила в солончаковые и степные районы.

К Балацкой бухте эта дорога не выходила, но из бухты можно было попасть по ту сторону Лысой Головы через катакомбы. Разумеется, без опытных проводников этот путь недоступен. Советскому командованию было известно, что в катакомбах укрывается большой отряд понтийских партизан, с которыми немцам так и не удалось справиться, несмотря на неоднократные карательные операции. В последнее время, повинуясь указанию Центра, отряд «Красное Знамя» почти свернул свою деятельность, так как в недалеком будущем ему отводилась особая роль.

Согласно секретному плану операции по захвату Понтийска часть морского десанта высаживалась в Балацкой бухте и, сняв береговые посты противника, соединялась с партизанами «Красного Знамени». Затем десантники подземными карьерами выходили на другую сторону Лысой Головы и перерезали восточную дорогу.

Западнее мыса Нитрибат выдвигались на огневую позицию корабли Черноморского флота и ударами своих главных калибров уничтожали железнодорожное полотно второй магистрали.

Автомобильное шоссе севернее Понтийска оседлывал воздушный десант, а чтобы немецкие войска, расположенные на полуострове, не ударили на юг с целью уничтожения десантов и восстановления коммуникаций, сухопутные части Красной Армии другого фронта начинали широкие наступательные действия в юго-западном направлении. Одновременно все подходы к Понтийской бухте с моря блокировали советские военные корабли, исключающие любую возможность эвакуации солдат, офицеров и боевой техники германской армии.

Таким образом, гарнизон Понтийска оказывался полностью изолированным от остальной армии. Предполагалось предъявить гитлеровцам ультиматум, где констатировалась бы безвыходность их положения и ставился вопрос о сдаче в плен во избежание бессмысленного кровопролития. В случае отклонения ультиматума Красная Армия при поддержке флота и морской авиации начинала штурм города и порта.

Взбаламученная тяжелым телом опустившейся на дно субмарины вода постепенно прояснилась.

Густой ил и обрывки водорослей медленно оседали вокруг замершей подводной лодки. Лодка лежала неподвижно, и вскоре осмелевшие стаи рыб, неуклюжие крабы и иные морские рачки-паучки перестали обращать на субмарину внимание, покинули укрытия и занялись своими делами.

На крутых скалах, составляющих берег Балацкой бухты, располагались немецкие наблюдательные посты. Скалы были труднодоступны сами по себе. В бухте был лишь один небольшой причал-пирс, принимавший катера. Горная дорога вела от него к Понтийску вокруг Лысой Головы. Гитлеровцы держали здесь гарнизон, чтобы воспрепятствовать высадке десанта, могущего угрожать восточной железной дороге. Бухту перегораживали плавучие заграждения — боны, их немцы поставили для защиты от налета торпедных катеров, хотя, как уже говорилось, в самой бухте не было никаких объектов военного характера. Причал же в ней выстроили до войны в связи с тем, что решено было разместить в Балацкой бухте учебный водолазный отряд Черноморского флота. Каменные корпуса водолазной школы, укрепленные сейчас огневыми точками, белели среди покрытых кустарником скал.

О визите субмарины немцы, вероятно, и понятия не имели. Субмарина легла на грунт у южного мыса бухты, неподалеку от того места, где начиналась линия бон, и потому появление ее осталось для немцев незамеченным.

Прошел час, другой… Старый бычок, прислонившийся к борту лодки, вдруг ощутил сильный толчок и опрометью бросился в сторону.

Из открывшегося носового торпедного аппарата показалась голова человека, одетого в легкий водолазный костюм. Человек выбрался наружу, огляделся и потянул за собой трос, за которым пошел из аппарата продолговатый ящик. Приняв ящик, водолаз осторожно опустился с ним вместе на дно, затем подобрался к лодке и трижды стукнул в борт рукояткой ножа, висевшего у него на поясе. Через несколько минут он уже помогал выбраться из торпедного аппарата второму человеку, который появился, толкая перед собой еще один ящик.

Появление живых существ насторожило обитателей моря. Но люди не задержались здесь долго. Закрепив, помогая друг другу, ящики на спинах, они направились к загражденному бонами входу в Балацкую бухту.

Через час после их исчезновения субмарина тихо приподнялась на грунте и на малых оборотах двигателя отправилась в открытое море.

Оставленные ею люди тем временем пробрались в бухту и приблизились к тому ее берегу, который круто обрывался в воду, представляя собой отвесную скалу, подняться по которой человеку было не под силу.

Но люди с субмарины и не собирались карабкаться по скале. Никто, по крайней мере среди гитлеровцев, не подозревал, что за неприступной стеной скалистого берега находится громадная пещера, вход в которую — на дне Балацкой бухты. Эту пещеру обнаружил инструктор водолазной школы Панас Гордиенко незадолго до начала Великой Отечественной войны. Смекалистый, не склонный к болтливости, мичман доложил о находке по начальству, высказав предположение, что пещера может соединяться с катакомбами Лысой Головы. Предположение мичмана Гордиенко собирались проверить, но тут грянула война. О подводной пещере знали немногие. Когда в катакомбах сформировался партизанский отряд, составленный из участников понтийского подполья и части гарнизона города, была предпринята попытка разведать ход через пещеру в недра Лысой Головы. Для подкрепления необходимо было забросить в отряд, которым командовал секретарь горкома партии Щербинин, опытного разведчика. Вместе с Мужиком, такова была кличка разведчика, в путь отправился Панас Гордиенко, теперь уже старший лейтенант. Вдвоем с Мужиком они обследовали пещеру и нашли ход в катакомбы. Дальше Мужик добирался один. Появление Мужика в отряде вызвало законное подозрение у командира: все посты, прикрывавшие выходы на поверхность, были разведчиком обойдены. Но Мужик посвятил Щербинина в тайну Балацкой бухты. Кроме этих двоих, никто в отряде о существовании подводного хода не подозревал. И сейчас Мужик в кромешной тьме сидел в резиновой лодке, над входом в пещеру, ожидая, когда появится свет фонаря Гордиенко, который, согласно шифровке, должен был подняться со дна бухты, доставленный сюда подводной лодкой.

Старший лейтенант меж тем уже был у входа в пещеру. Он снял с пояса моток тонкого линя и подал конец его своему спутнику, чтобы тот обвязался им. Затем Гордиенко шагнул в темный провал в скале. Следом тянулся едва заметный линь. Вот он натянулся, дернулся, спутник старшего лейтенанта помедлил в нерешительности и тоже шагнул.

Выплывая на поверхность, старший лейтенант включил фонарь, и Мужик увидел поднимающееся снизу светлое пятно. Он тоже зажег фонарь, укрепленный в лодке, и взялся за короткое весло, чтоб подойти к всплывавшему в пятнадцати метрах Гордиенко.

— Значит, останешься с нами до конца? — спросил Мужик.

— Да, ждать уже недолго. Нет смысла за мной одним присылать лодку. Товарищ Клименко когда-то строил этот туннель, ему и взорвать его — пара пустяков.

— За войну я из строителя превратился в разрушителя, — сказал Клименко, и при свете «летучей мыши» было видно, как горько усмехнулся он.

— Ничего… — Гордиенко похлопал его по плечу. — Добьем фрица и начнем строить, второй, строительный, фронт откроем…

— Ладно, товарищи, давайте к делу, — сказал Мужик.

— Задача такая. Разведка показала, что туннеля вам в лоб не взять. Поляжете — и только. А фрицев никак нельзя выпустить по восточной дороге. Тогда вот объявился товарищ Клименко. Он знает, как подобраться к туннелю по катакомбам, да и взрывник он отменный, фугасы мы с собой приволокли…

— Есть ход, который подводит совсем близко к туннелю, — сказал Клименко. — Ежели в том месте пробить еще метров пять, сделать горизонтальный шурф, то от взрыва этих двух ящиков туннель рухнет. Факт!

— Мы этим и займемся. — Гордиенко рассмеялся. — Придется водолазу Панасу Гордиенко переквалифицироваться в шахтера. Что ж, у меня батько и браты проходчики, управлюсь и я.

— Как же мне вас объяснить, ваше появление? — задумчиво произнес Мужик.

— И думать не моги! — встрепенулся старший лейтенант. — Мы тут с товарищем Клименко, так сказать, в роли «инкогнито», секретно, значит…

— Я знаю местечко, где мы можем укрыться, — сказал Клименко. — Там даже подземный источник имеется, а провизии у нас на неделю, больше не понадобится.

— Когда намечен десант?

— Точной даты, сам понимаешь, нам не сообщили, но приказано подготовить взрыв к первому августа.

— Понятно… Осталось шесть дней.

— Лев просил сообщить также, что он встревожен бездействием немцев.

— Да, они уже недели две как прекратили всякие активные действия. Сторожат выходы — и все.

— Связь с подпольем поддерживается?

— У нас сохранились ходы, которые не известны немцам. В город направляем самых проверенных людей.

— Лев советует еще раз проверить и ходы, и этих самых связных. Есть предположение, что гестапо проникло и в подпольную сеть.

— Да… Бездействие немцев действительно неспроста. Видно, они что-то серьезное затевают. Хотят покончить с ними одним ударом. Что еще передавал Лев?

— Приказ о взрыве туннеля последует по радио. На обычной волне открытым текстом будет передано: «Покупайте бычки в томате!»

Мужик рассмеялся.

— Узнаю старика Льва! Все не может забыть родную Одессу! Ну что ж, бычки так бычки.

— После этого сигнала мы взрываем туннель, а отряд тут же выбирается на поверхность, ликвидирует немецкие посты и занимает позиции на Лысой Голове, препятствуя отходу немцев из города.

— Все ясно. Можно идти. Ящики тяжелые?

— Ничего, терпимо. Двинулись?

— Пошли. До Голубой галереи я вас доведу сам, а потом пусть товарищ Клименко показывает дорогу. Мы и не знаем даже, как подобраться к туннелю.

— Никого твоих не встретим?

— Нет. Уже отбой. А постов в этой части катакомб мы не выставляем, никто ведь и не подозревает о пещере.

Камуфлированный легковой автомобиль подвернул к подъезду особняка, где размещалось гестапо. Стоявший на ступеньках оберштурмфюрер СС стремительно сбежал вниз и распахнул дверцу.

— Шестой прибыл, Рильке? — спросил вылезавший из машины высокий плечистый офицер, рядом с которым оберштурмфюрер казался мальчиком.

— Так точно, штандартенфюрер! Ждет…

— Это я его жду, — ворчливо заметил штандартенфюрер, поднимаясь по лестнице и шагая через две ступеньки сразу. Адъютант шефа понтийского гестапо Вайсмюллера семенил за ним.

— Это я его жду, — повторил Вайсмюллер. — Вряд ли у этого типа есть желание встречаться со мной, и потому он совсем меня не ждет, Рильке, совсем наоборот, Рильке… Ну! Где он? Давайте Шестого ко мне!

Когда агента по кличке Шестой ввели в кабинет начальника гестапо, Вайсмюллер сидел в низком кресле, у такого же низкого столика, на котором стояли две рюмки, бутылка с коньяком и сигареты.

Не ответив на приветствие Шестого, Вайсмюллер жестом предложил сесть в кресло рядом с ним. Молча налил он присевшему на краешек худощавому человеку с болезненным нервным лицом коньяку и придвинул сигареты.

— Пейте, — тихо сказал он. — Пейте, Шестой…

Когда агент проглотил коньяк и стал закуривать сигарету, сосредоточив на ней внимание, штандартенфюрер вдруг резко поднялся. Его двухметровая фигура неожиданно взметнулась над низко сидевшим агентом. Эффект был разительным, и Шестой в испуге отпрянул на спинку.

Вайсмюллер довольно хмыкнул. Он нередко применял этот трюк, для чего и усаживал очередную жертву на низкое кресло рядом с собой.

— Вы готовы? — резко спросил шеф гестапо. — Сидите! Можете налить себе еще…

Последние слова звучали как приказ, и Шестой дрожащей рукой налил в рюмку коньяк.

— Да, господин штандартенфюрер, готов…

— Тогда слушайте внимательно. Это наша последняя с вами встреча. Передайте Угрюмому, что настало время приступить к операции «Монблан». Запомнили? «Монблан»…

— Так точно, «Монблан». Это гора в Альпах…

— Да, ведь вы учитель географии… Бывший учитель географии. Так вот — операцию «Монблан» провести в удобное для Угрюмого время, но как можно скорее. Сюда вам больше ходить не стоит. Останетесь у партизан… В целях консолидации сил армии фюрера, мы, по-видимому, оставим Понтийск, а вы предназначаетесь для работы в будущем. Угрюмому передайте, что он может использовать вас в качестве исполнителя в «Монблане». Обещаю вам Железный крест и крупную премию за это дело. Передайте также Угрюмому, что мы с интересом отнеслись к его последнему сообщению и непременно окажем содействие всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Новые люди у партизан не появлялись?

— Нет, господин штандартенфюрер. Разве что в мое отсутствие.

— Мы держим под контролем и те ходы в катакомбы, которые большевики считают надежными. В отношении понтийского подполья, с которым вы якобы связаны, сообщите, что часть явок провалена, но вам удалось встретиться с надежным человеком, оставшимся вне поля зрения гестапо. Я имею в виду нашего агента, которого мы внедрили к большевикам, они его не подозревают, хотя и не слишком доверяют. Впрочем, проверить вас партизаны не смогут: сегодня, сразу после вашего ухода в катакомбы, все, кто нам известен, будут арестованы.

— Благодарю вас, господин штандартенфюрер.

— Ваша благодарность мне ни к чему, Шестой, я пекусь об интересах рейха, а не о вашей шкуре. Надеюсь, что наши помыслы едины. Действуйте!

— Конечно, господин штандартенфюрер, моя жизнь принадлежит Великой Германии!

— Ну-ну, — сказал Вайсмюллер. — Идите, Шестой, в катакомбы, вас ждут партизаны, Угрюмый, и… бессмертная слава. Хайль Гитлер!

Вайсмюллера так и подмывало добавить, что Шестого ждет в катакомбах и безвестная, бесславная гибель, которая давно уже была запрограммирована в расчетах гестапо. Ему очень хотелось бы посмотреть на выражение лица этого ублюдка, а ублюдками Вайсмюллер считал всех, кто на него работал.

— Идите, Шестой, да сопутствует вам непобедимый гений фюрера! — напыщенно, усмехаясь в душе, сказал начальник гестапо, и агент вышел.

Почему совершаются преступления?

Когда Юрий Алексеевич отступил вправо и ощупал рукой холодную стену, он услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.

— Кто здесь? — негромко спросил Леденев.

Он осторожно продвинулся вперед и коснулся при этом шершавой известняковой стены пещеры. Известняк раскрошился под пальцами и с легким шорохом упал вниз. Вдруг рядом зашумело, захлопало, волна затхлого воздуха, кисловатого и терпкого, ударила Леденеву в лицо. У выхода, где было светло, появились хлопающие тени. Леденев понял, кого он потревожил в подземелье.

Это были летучие мыши.

«Вот черти, — подумал Юрий Алексеевич. — Напугали».

Он подумал еще, что неразумно в одиночку углубляться в пещеру, и надо выбираться наружу. Затем пришла мысль, что летучие мыши не могли устроить обвал и, следовательно, загадка неожиданного камнепада остается нераскрытой. Надо пройти другой стороной и попытаться незаметно подняться наверх, посмотреть, кого там носит нелегкая. О случайном падении камней Леденев почему-то не подумал.

Леденев осторожно подошел к выходу из пещеры и поглядел по сторонам. Вокруг было тихо. Он повернул направо и двинулся по неширокой тропе, которая постепенно поднимала его к вершине Лысой Головы. После поворота Юрий Алексеевич увидел внизу синий краешек Балацкой бухты и ползущий вокруг горы поезд от Понтийска. Новая восточная дорога проходила теперь на поверхности, неподалеку от бухты, где была сооружена и станция.

Теперь Юрий Алексеевич повернул влево и был метров на пятьдесят выше того места, где его едва не настиг каменный обвал.

Здесь он увидел редкий кустарник, который цеплялся за скалы вокруг большой осыпи, из нее и посыпались, судя по всему, камни. Леденев подумал, что стоит ему попытаться сейчас пройти осыпь, и тотчас он вызовет новый обвал. Но как миновать ободранный, зыбучий участок горы? Может быть, пройти еще выше?

Леденев поднял голову и, внимательно осмотрев склоны, подумал, что попытаться стоит.

Потом он и сам не мог понять, зачем ему понадобилось лезть в гору, но сейчас Юрий Алексеевич поднялся на уступ, ухватив рукой куст, подтянулся и принялся карабкаться наверх, нацеливаясь на то место, где осыпь была опушена кустарником.

Леденев взял слишком быстрый темп и вскоре остановился, чтобы перевести дух.

Синий кусок Балацкой бухты сейчас расширился, стали видны и входные мысы, а за ними — море и море, до самого горизонта. Железная дорога исчезла, ее закрыл склон Лысой Головы. Юрий Алексеевич подумал, что вид отсюда открывается чудесный, мечта туристов, только не каждому под силу забраться на гору, а вот подвесную дорогу Лысая Голова давно заслужила. Еще он подумал о сигарете — неплохо бы ее раскурить «с чувством, с толком, с расстановкой» на этой высоте — и решительно взялся рукой за свисавший над его головой куст.

Когда Юрий Алексеевич уже обошел верхнюю часть осыпи и стал осторожно спускаться, правая нога его неожиданно встретила пустоту: камень, на который ступил Леденев, вдруг подался, выскользнул из гнезда и помчался вниз. Чтоб сохранить равновесие, Юрий Алексеевич ухватился за куст, но куст оказался высохшим, ветви его слабо хрустнули в кулаке, Леденев рухнул на осыпь. В таких переделках Леденев еще не бывал, но чутье подсказало ему, что попытайся он сейчас ухватиться за что-либо в этом зыбучем месте, тотчас же он увлечет своим телом массу камней и лавиной рухнет к подножью Лысой Головы. Спасение в том, чтобы не двигаться… А дальше? Дальше будет видно.

Юрий Алексеевич, лежа на осыпи ничком, раскинув в стороны руки, осторожно повернул голову и увидел, что до кустов, растущих на твердой почве, метра два, не больше.

«Попытаться прыгнуть? — подумал Леденев. — Всего два метра. Но мне не во что упереться для прыжка. Я пришпилен к этой проклятой осыпи, как жук в коллекции энтомолога. Идиот… Зачем меня понесло сюда? Что же делать? Что делать?»

Пытаясь нащупать хоть какую-то опору, Леденев осторожно подтянул ногу и стал носком ботинка искать место понадежнее. Ему показалось, что нога уперлась во что-то, но едва Юрий Алексеевич перенес на эту ногу тяжесть тела и стал медленно отрывать тело от осыпи, как вдруг упор сорвался, и Леденев заскользил вместе с камнями и щебнем вниз.

На склоне он пытался задержаться. Движение замедлилось, но не остановилось, и не было никакой гарантии, что оно не ускорится, чтобы превратиться затем в стремительное и беспорядочное падение.

«Позвать на помощь? — лихорадочно думал Леденев, испытывая и злость за свою беспомощность, и стыд, что свалял дурака. — Но кто может меня услышать?! Да и неловко вроде такому дяде, как я, кричать: «Спасите!» Добраться бы до кустов…»

Скосив глаза вправо, Леденев увидел, что камневым потоком его поднесло к кустам, но до них оставалось еще более метра. Казалось, протяни руку — и ты спасен. Но чтобы оторвать руки, надо встать на ноги, а тогда — вниз на большой скорости. Хотя попробовать стоит…

«Рискну, — решил Юрий Алексеевич. — Если рывком выскочить и метнуться к кустам… Может быть, я успею ухватиться за них руками прежде, чем обрушусь вниз…»

Он больше не двигался, готовился к прыжку, который мог оказаться для него последним. Вспомнились неизбежные прыжки в ледяную воду фьордов, у тех, далеких отсюда берегов. Прыжок с борта катера, высаживающего на занятом немцами норвежском берегу диверсионную группу. Но те прыжки имели смысл… Были предусмотрены для дела… А сейчас? Как глупо! Но прыгать все-таки надо… И он прыгнул.

Ему не хватило доли секунды. Земля ушла из-под ног, когда пальцы успели ухватить лишь мелкие жесткие листочки. Леденев стал сползать вниз и тут увидел у самого лица чью-то ногу, в белой парусиновой туфле.

— Держись! — закричали сверху, и Юрий Алексеевич, не успев удивиться, ухватился за ногу неизвестного.

Неведомый спаситель держался обеими руками за куст, а тело свое выбросил навстречу Леденеву, помог выбраться на твердую почву. Леденев отдышался, отряхнул от белой каменной пыли брюки, с усилием распрямился и увидел перед собой дорожного попутчика, которого сняли с поезда по подозрению в убийстве Миронова.

Курнаков стоял в стороне и бесстрастно наблюдал, как спасенный им человек приводит себя в порядок. Казалось, он не узнавал бывшего соседа по купе.

Юрий Алексеевич шагнул к нему и крепко стиснул парню руку.

— Здравствуй, Федор, — сказал Леденев. — Не думал встретить тебя при таких обстоятельствах. И спасибо тебе…

Курнаков махнул рукой.

— Чего там, — сказал он, — обычное дело…

Леденев улыбнулся.

— Для тебя, конечно. Ты вон, оказывается, и в поезде, между делом, спас жизнь сразу двоим.

Федор покраснел.

— А, — сказал он, — вы про то… Нормальные роды. Больше шуму было.

— Да, повезло нам с тобой на дорожные происшествия!..

Федор взглянул на Леденева и тут же отвел глаза.

— А я тогда еще понял, в вагоне, что вы… В общем, от Хозяина, — сказал он. — И вижу, что угадал. Вот и имя мое знаете, и за что сидел, поди, известно…

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— А ты, Федор, голова. Глазастый да смекалистый парень. Считай, что ты угадал, только не употребляй слово «хозяин» в том смысле, что сейчас. Хозяин у нас с тобой, Федя, один, русский народ наш, Федя, хозяин. И тебе, и мне хозяин. Усек?

— Усек, — сказал Курнаков и впервые улыбнулся.

— А что ты здесь делаешь? — спросил Леденев. — И не ты ли тут часом камни мне на голову едва на свалил?

— Нет, не я, — ответил Федор. — В этих местах мне ходить не впервой, родом из этих мест. Из Бакшеевки. А здесь, в бухте, дядька мой работает, начальником водолазной школы, Панас Григорьевич Гордиенко, вот и гощу у него.

— Гостишь ты, как видно, в основном на Лысой Голове, — сказал Леденев. — Понимаю, Федор, понимаю тебя. Неохота бывать на людях, так?

— Так, — сказал Курнаков и отвернулся.

Леденев хлопнул его по плечу.

— Ну ладно. Это пройдет, Федор. Значит, камни на меня сами свалились. И так бывает.

— Постойте! — сказал Федор. — Когда я поднимался сюда, а здесь, у осыпи, я уже с полчаса или больше, то заметил человека, он спускался отсюда и, как мне показалось, спешил.

— Близко его видел, Федор?

— Не очень.

— Как он выглядит?

— Волосы сплошь седые… Да! На лбу шрам интересный, как полумесяц.

— Полумесяц, говоришь? Приметный шрам. Как будто бы и я такой видел недавно… А он тебя видел?

— Кажется, нет.

Расстались они на причале Балацкой бухты, откуда Леденев по совету Федора — «не пыльно, и быстрее опять же» — уезжал на «Ракете».

По дороге к причалу Курнаков рассказал Юрию Алексеевичу свою историю.

Вместе с соседом поехал Федор в Понтийск. Сосед встретил дружков, и те напоили его, что называется «до положения риз». Курнаков увидел его затеявшим пьяный скандал и драку в магазине. Бросился разнимать, получилась свалка, разбили витрину. Прибывшая милиция арестовала всех участников, Федора в том числе. У соседа было трое детей, мал мала меньше, да и парень он отличный, во хмелю лишь терял разум, все водка проклятая… Словом, взял Федя все на себя, «потянул» срок за соседа. Вот сейчас вернулся, не по себе ему, все кажется, что люди смотрят, как на прокаженного… Тогда вот и в поезде увидели работники милиции, что из колонии едет, сразу и сцапали…

Леденев слушал Федора и не спорил, слова сейчас парню ни к чему, спросил только, как с работой, на что Курнаков ответил:

— В совхоз не пойду… Работает там дивчина... Вот дядя зовет к себе в школу, водолазам фельдшер нужен. Обещает из меня классного подводника сделать. Интересный он человек, в каких морях только не опускался… Вот и здесь, в этих катакомбах, бывал, к партизанам пробирался подводным ходом.

— Подводным ходом? — переспросил Юрий Алексеевич.

— Ну да. Здесь, со дна бухты, есть ход в пещеру, а оттуда в катакомбы. Дядька все хлопочет перед властями, чтоб подводный туризм организовать.

— И что?

— Говорят, утопленников, мол, в курортный сезон нам и неорганизованных хватает…

Они были уже на причале, и Юрий Алексеевич крепко пожал Курнакову руку.

— И не хандри. Смело иди к людям. Только неумный человек помянет прошлое, а с тех какой спрос… На работников милиции не обижайся. Сам посуди — убийство, обнаружили труп… Ты помнишь нашего попутчика?

— Конечно. Я его и в Понтийске, и здесь, в бухте, встречал. По-моему, у дядьки его видел, в школе.

— У дядьки? Гм… Так вот, раз нашли труп — естественно, милиция должна проверить всех подозрительных… И в зоне их внимания оказываешься ты, со своей справкой об освобождении из заключения.

— Я понимаю, — сказал Курнаков. — Потом они извинились и тут же отправили меня в Понтийск. И здесь, в гормилиции, извинились, хотя наши-то вроде ни при чем, не они ведь задерживали.

— Это они за всю милицию извинялись, Федя, такие теперь люди в нашей милиции. Так ты говоришь, что видел Миронова у дядьки?

— По-моему, видел. А чего это я? Вы сами и спросите у него, у Панаса Григорьевича. Пойдемте к нему, он гостей любит, ему б только свежего человека, он его начисто байками затравит. Идемте? А утром вас отправлю…

— Нет, Федор. Во-первых, без предупреждения неловко, ты все-таки Панасу Григорьевичу скажи обо мне, про Миронова ты, верно, уж рассказал…

— Говорил, только я фамилии не знал…

— Во-вторых, я соседа по палате потерял. А мы условились, если растеряем друг друга, сразу двигаться в город. Не вернусь вовремя, он будет беспокоиться. Давай так. Ты завтра или послезавтра, как тебе будет удобно, придешь ко мне, и мы вместе отправимся сюда. И еще раз — спасибо тебе.

— Да будет вам, — сказал Курнаков, хотел что-то добавить, но тут крикнули от трапа «Ракеты»:

— Эй, на причале! Вы таки едете, да?

Леденев снова стиснул Федору руку, крикнул на ходу: «Жду тебя!» — и вбежал на борт.

Когда «Ракета» приняла на траверс южный входной маяк Балацкой бухты, Юрий Алексеевич увидел вдруг, как открылась светлая проплешина осыпи на Лысой Голове, где он совсем недавно беспомощно распластался, боясь шевельнуться, и только сейчас до конца осознал всю рискованность тогдашнего своего положения.

Ему стало не по себе, и тут пришло в голову, что осыпь скорее не плешь напоминает, а седую прядь на голове, недаром ведь сопку Головой зовут, и по ассоциации вспомнился стройный седой человек, которого видел Курнаков.

«Случайна ли эта встреча?» — подумал Леденев, и вдруг почувствовал, как его тронули за локоть.

— А я вас знаю, — услышал он женский голос.

Юрий Алексеевич повернулся и увидел рядом с собой белокурую девушку в платье горошком. Она держала в руке темные очки, которые сняла, по-видимому, затем, чтобы Леденев ее узнал, и улыбалась.

— Вы из нашего санатория, верно, — сказала девушка, и Юрий Алексеевич, видевший ее раньше не иначе как в белом халате, понял, что перед ним дежурная медсестра Зоя.

— Здравствуйте, Зоя, — сказал Леденев, и девушка, довольная тем, что ее узнали, заулыбалась еще больше.

— На экскурсии были? — спросила она.

— Да так вот, — ответил Леденев, — бухту смотрел, бродил по горам…

— Купались?

— Нет, как-то не удосужился.

— А здесь вода, в бухте этой, особая. Теплее, чем в Понтийске.

— И вы сюда забираетесь, чтобы искупаться?

— Нет, что вы, у нас и в Понтийске неплохо, — возразила Зоя. — Брат у меня здесь, в школе, водолазный инструктор. Малышка у него народилась, вот я и ездила проведать. У меня выходной сегодня…

В разговорах время пролетело незаметно. Вскоре «Ракета» подваливала к причалу местной пассажирской линии, расположившейся в отдалении от пирсов, принимавших солидные лайнеры. Узнав, что Зоя спешит в санаторий, Юрий Алексеевич вызвался сопровождать ее, хотя у него на остаток этого дня были иные планы.

Но из провожатых Леденева отставили, едва он подошел с Зоей, держащей его под руку, к проходной порта.

К ним приблизился высокий рыжеватый парень в шелковой офицерской рубашке с погонами капитана Военно-Воздушного Флота, и Юрий Алексеевич почувствовал, как Зоя, отпустив его руку, так вся и подалась навстречу капитану.

— Знакомьтесь, — сказала она. — Это Павлик, тоже наш, из санатория, второй срок уже… А это…

Леденев назвал себя и усмехнулся, видя, как сердито косится на него парень, нелюбезно буркнувший ему: «Капитан Горбачев».

Он отвел Зою в сторону и принялся шепотом выговаривать ей за что-то. Девушка возражала, разговор затягивался, и Леденев решил вмешаться.

— Теперь, — сказал он, подойдя к молодым людям, — теперь, Зоя, у вас есть более надежный спутник, нежели ваш покорный слуга. Если не возражаете, я вас покину, у меня в городе кое-какие дела.

— Не возражаю, — с вызовом ответил Горбачев, Зоя удивленно глянула на него, а Юрий Алексеевич подумал, что вежливости у капитана не избыток, не мешало б и поучить «летуна» правилам хорошего тона.

Оставив свою попутчицу по «Ракете» и ее капитана-летчика, Юрий Алексеевич направился в городской музей. Директор музея встретил Леденева радушно, он много занимался историей понтийского подполья и был рад, когда судьба сводила его с такими внимательными и серьезными собеседниками.

— Вы говорите, что весь отряд погиб?

— Это странная и запутанная история. Из катакомб Лысой Головы выбрались считанные единицы. Работники музея, те, что были здесь еще до меня, я работаю пятый год, сумели разыскать шестерых партизан, спасшихся оттуда. Это оказались бойцы понтийского гарнизона, из той части, которая не ушла из города при эвакуации, а укрылась в Лысой Голове. Все они жители других мест, ни одного понтийца, связь поддерживать с ними было трудно. Но все они утверждают, что огромной силы взрыв засыпал все входы и выходы, а также большую часть партизан. Оставшиеся в живых в кромешной тьме искали спасения, но натыкались лишь на камень. Из тех шестерых, о которых я говорю, двое были на посту у входа. Взрыв был где-то позади, внутри катакомб. Их засыпало, сильно контузило. Когда они очнулись, то обнаружили, что вернуться в катакомбы не могут, ход туда был закрыт. Тогда поползли наружу и оказались на склоне Лысой Головы. Там отлежались в кустах до утра, а днем их подобрали санитары и спасательные отряды, которые были направлены командованием, уже знавшим о взрывах в катакомбах.

— Вы сказали — «взрывах»?

— Да. Ранним утром раздался второй взрыв. Он обрушил своды туннеля на головы удирающих из Понтийска гитлеровцев. Взрыв был такой силы, что туннель перестал существовать вовсе. В момент взрыва в горе проходил воинский эшелон с фашистами. Все вагоны, набитые гитлеровцами, так и остались в Лысой Голове навечно. После освобождения города туннель не взялись даже восстанавливать, это оказалось нецелесообразным, и дорогу пустили по поверхности Лысой Головы.

— Ну, а остальные четверо?

— Поначалу их было семеро. После взрыва они долго и тщетно искали выход на поверхность. Вскоре стало трудно дышать. Люди совсем отчаялись увидеть когда-нибудь белый свет, и вдруг раздался второй взрыв. Когда оглушенные партизаны пришли в себя, то почувствовали приток свежего воздуха. Значит, решили партизаны, где-то образовался новый ход. Так и было, ход отыскали и через него выбрались к жизни. Но теперь их оставалось только четверо. Трое партизан остались под грудой камней. Такие вот дела…

— И это все, кто спасся?

— Нет. Я знаю одного коренного понтийца, тоже спасшегося из катакомб. У него есть сведения, что кое-кто выбрался в других местах. Но он был контужен во время первого взрыва и помнит все весьма смутно. Рассказывает, что его все время кто-то тащил на себе, вроде бы его дружок по отряду и сосед по улице, оба они были рыбаками, но друг его числится без вести пропавшим.

— А руководство отряда?

— Вроде бы все погибли. Правда, совсем недавно я узнал, что в Понтийске со времен войны остался еще один человек, кажется, он был заброшен в катакомбы с Большой земли и ведал у партизан разведслужбой. Он был тяжело ранен при освобождении города, по ранению демобилизован и остался в Понтийске. Мне не было известно, где находился этот человек во время взрыва — в катакомбах или в городе, и я написал ему письмо с просьбой посетить музей. Он заходил однажды, но очень торопился, обещал зайти еще и вот не зашел до сих пор.

— Как его зовут?

— Миронов. Сергей Николаевич Миронов.

— Он не придет к вам больше, — сказал Леденев. — Миронов погиб.

— Как «погиб»? — вскричал директор музея. — Но ведь…

— Несколько дней тому назад Сергей Николаевич Миронов погиб. Несчастный случай.

— Да… Как же так? А я надеялся с его помощью прояснить кое-какие детали, — сказал директор. — Оборвалась еще одна ниточка. И человека жалко. Он был такой веселый, жизнерадостный.

— Жалко, — согласился Леденев. — Я тоже его знал, Юрий Иванович. Но мне кажется, что я смогу вам помочь. В ответ на вашу любезность, с какой вы позволили мне ознакомиться с музейными документами, я, по-видимому, найду для вас человека, который кое-что добавит к раскрытию тайны катакомб Лысой Головы.

— Буду вам весьма признателен. У меня при высадке десанта в Понтийске погиб отец, старший лейтенант морской пехоты Гавриков, его имя есть на мраморной плите у братской могилы. Иван Яковлевич Гавриков. Потому-то все, что связано с освобождением города, — для меня кровное дело в самом буквальном смысле, — сказал директор. — Буду рад любой информации. А к нам вы можете приходить прямо с утра. Папки с документами я для вас отложу. Можете завтра прямо и приступать.

— И верно, сейчас уже поздновато.

— Да я и не заметил, как прошло время. Тогда — с утра. Хорошо?

— Договорились, — сказал Юрий Алексеевич. — Утром я буду у вас.

Уже на улице Леденев подумал, что одним музеем ему не обойтись. Рассказ о взрывах привлек внимание Юрия Алексеевича. Допустим, думал он, туннель взорвали наши саперы. Но известно, что он рухнул, когда десант еще не добрался до Лысой Головы, не перерезал восточную дорогу. Туннель взорвали партизаны? Но как быть с первым взрывом, закрывшим партизанам выход на поверхность? Судя по всему, этот взрыв явился для отряда «Красное Знамя» полной неожиданностью. Кто и как опередил партизан? И если весь отряд погиб, кем тогда взорван железнодорожный туннель?

«Погоди, — сказал себе Леденев, — это само по себе интересно и загадочно, но какое отношение ко всему этому имеет Миронов и его не менее загадочная смерть?»

В санаторий Юрий Алексеевич шел пешком. Солнце медленно шло к горизонту, его лучи вызолотили спокойное море.

Улицы Понтийска были заполнены людьми. Приближался вечер, и многочисленные курортники и туристы спешили покинуть пляжи, приготовиться к вечеру. Загорелые до черноты старожилы и смущающиеся белой кожи новички обтекали Юрия Алексеевича со всех сторон, а он шел, погруженный в мысли, иногда спохватываясь, что приехал сюда вовсе не затем, чтобы ломать голову над загадками, ругался про себя, но теперь уже пойти на попятный никак не мог.

«Конечно, связь есть, — думал Леденев. — Какая — мне еще неясно. Но Миронов был в катакомбах. Надо уточнить, при каких обстоятельствах его подобрали санитары, и где подобрали, в каком месте. Потом поинтересоваться историей подполья в городском комитете партии. Не мешает заглянуть и к коллегам из Понтийского управления госбезопасности. Операцию делала Миронову его будущая жена. Зайду к Елене Федоровне. Она, наверно, пришла немного в себя. Посмотрю, как жил Миронов, с детьми познакомлюсь. И вот еще что. В Балацкую бухту поеду, к этому курнаковскому дядьке-водолазу. Федор неспроста сказал, что Панас Григорьевич знает подводный ход в катакомбы и бывал там, ходил к партизанам. А вот музейный директор про Гордиенко ничего не знает. Нет, туда ехать надо обязательно…»

В вестибюле санатория к Леденеву подбежала Зоя.

— Ой, — сказала она, — вот и вы! А там сосед ваш, полковник Ковтун, все переживает, где вы, спрашивал. Я уж ему трижды растолковывала, что вы со мной на «Ракете» ехали и в городе задержались…

Со ступенек лестницы на них смотрел сумрачный Зоин летчик. Когда Леденев проходил мимо него, то не удержался и весело подмигнул ему. Но капитан, продолжая хмуриться, отвернулся.

Иван Никитич Ковтун сидел на краешке аккуратно заправленной койки и читал книгу. Увидев Леденева, он захлопнул книгу и встал.

— Фу, — сказал он. — Наконец! Явился, пропащая душа… Я уж тут сам не свой…

— А что со мной сделается?

— Мало ли что… Заставил старика волноваться…

— Да нет, — сказал Леденев, — ничего не случилось.

— Ну, что нового, мистер Холмс? — уже спокойным тоном спросил психиатр у Юрия Алексеевича.

— Ничего, дорогой Ватсон, — в тон доктору ответил Леденев, — пока топчемся на месте. Сплошные окружности, как говорится, вокруг да около и ни одного зигзага, не за что зацепиться. Хотя нутром чую: тут что-то есть…

— Что ж, нутро — это не последнее дело в детективной деятельности, — сказал Ковтун.

Операция «Монблан»

Глухие удары металла о камень. Еще, еще раз.

Звуки доносились из темного отверстия, пробитого в стене небольшой пещеры. Пещера была освещена скупым светом фонаря «летучая мышь», он стоял в углублении, выдолбленном сбоку от отверстия. Рядом сидел Панас Гордиенко.

Удары стихли. Старший лейтенант шевельнулся и тронул лежавший на его коленях конец троса. Трос дернулся, Гордиенко встал перед отверстием, поплевал на ладони и принялся выбирать трос.

Вскоре показался металлический короб, наполненный выбранной из шурфа породой. Гордиенко отнес его в дальний угол пещеры, уже засыпанный битым камнем, и опрокинул.

Когда он вернулся к отверстию, оттуда показалась голова Клименко.

— Все, Панас, — сказал он, — готово… Можно закладывать взрывчатку.

Клименко принялся очищать одежду, хлопал руками по брюкам и куртке и окутался облаком белой каменной пыли.

— Что делаешь, бисов сын?! — вскричал Гордиенко. — Чи не понимаешь, шо эта каменюка так в нас въелась, что ее неделю надо выколачивать? Не пыли, дорогой товарищ, и так дышать нечем…

Клименко рассмеялся и сел под «летучей мышью».

— Закурить бы, старлейт, — сказал он. — Махорочки бы, моршанской…

— Не трави души, Николай Петрович, у меня аж уши завяли — так курить охота… Да нельзя здесь, сам знаешь, не та вентиляция, браток… Значит, говоришь, отбой шахтерской доле?

— Можно снаряжать фрицам «гостинец». Отдохнем — и за дело.

— Погодь, — сказал Гордиенко. — Погодь пока. Должен Мужик явиться. Сегодня у него сеанс связи со Львом. Про бычки в томате будут балакать, затем Мужик к нам подгребет и скажет, как быть.

— Давай подождем, — согласился Клименко, и они замолчали.

Командир отряда резко повернулся к Мужику, вгляделся пристально в его лицо.

— Когда очередной сеанс радиосвязи? — спросил Щербинин.

— Радист отбил в конце сообщения «двадцать девять». Это означает приказание ждать сообщения завтра в двадцать часов тридцать минут.

— А пока, значит, объявлена готовность номер один?

— Да, Лев передал: «Готовьтесь к продаже бычков в томате».

Щербинин шагнул к Мужику и стиснул его руку.

— Что ж, спасибо тебе, Мужик, скоро, значит, увидим солнышко над головой. Без малого год я не видел солнца, неба и нашего моря, без малого год…

Щербинин, командир партизанского отряда «Красное Знамя», был до войны секретарем Понтийского горкома партии. Впрочем, и сейчас, командуя партизанами, он оставался партийным вожаком понтийских коммунистов. Щербинин родился и вырос в этом городе, и потомка известной рыбацкой династии знали в Понтийске от мала до велика. Сейчас его портрет был расклеен по указанию гестапо повсюду, и потому еще в первые дни оккупации решением бюро подпольного горкома Щербинину категорически воспрещался выход на поверхность и участие в каких-либо операциях в дневное время. Так он и не видел солнца с того дня, когда во главе отряда понтийских партизан и присоединившихся к нему бойцов гарнизона Щербинин спустился в недра Лысой Головы.

— Пойдешь туда? — спросил командир у Мужика.

— Пойду. Надо предупредить товарищей, чтоб были готовы. Они должны закончить работу сегодня.

— Будь осторожен. Помни о предупреждении Льва. Мы так и не установили, кто из наших людей является гестаповским агентом.

— Плохой я контрразведчик, товарищ Щербинин. Вроде всех тщательно проверили…

— Когда вернешься от Гордиенко, попробуем провести еще одну операцию по выявлению шпиона. В городе остался наш человек, по кличке Пекарь. Он хорошо законспирирован. Именно от него имеет Лев информацию о гитлеровском агенте в нашем отряде. Сейчас тот случай, когда надо рискнуть и выйти на Пекаря. Поскорее возвращайся, и мы будем готовить к вылазке в Понтийске твоего заместителя — Николая.

— Нет, — сказал Мужик, — в город пойду я сам.

— Постой, ты здесь мне нужен, ты осуществляешь связь с Гордиенко.

— Во-первых, я вернусь до утра, а во-вторых, вы не хуже меня знаете, как добраться до них, и Гордиенко вас знает, вы ж его в партию принимали перед войной, так что мне идти — полный резон. Николай — головастый парень, только разведчик он еще зеленый, а дело ответственное…

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Щербинин. — Иди к ребятам. А вернешься — тогда и решим окончательно, кому идти.

Они расстались. Вскоре Мужик, соблюдая все меры предосторожности, пробрался в пещеру, где его ждали Гордиенко и Клименко. Он передал им приказ Льва, а когда собрался в обратный путь, товарищи стали готовиться к закладке зарядов в пробитый ими шурф.

Шарфюрер Груббе начал службу в войсках СС еще до польской кампании. Он был ревностным и исполнительным служакой, и потому именно его команде было поручено наблюдение за тайным ходом из подземелья, которым, по данным гестапо, могли воспользоваться партизаны отряда «Красное Знамя».

Ночью, когда дежурил сам Груббе, в расщелине, куда выходил тайный лаз, появилась человеческая фигура. Партизан двигался осторожно, стараясь держаться в тени, отбрасываемой стеной расщелины, замирая и припадая к земле при подозрительных шорохах. Но его заметили, и теперь Груббе, зловеще ухмыляясь в темноте, ждал, когда партизан достигнет намеченной им, Груббе, черты.

Когда это случилось, шарфюрер нажал кнопку, и яркий свет залил человека с головы до ног. Партизан застыл на месте. Раздался окрик: «Бросай оружие! Руки вверх!»

Груббе ожидал сопротивления, и по его команде четыре солдата выдвинулись вперед, едва не уперлись стволами автоматов в партизана. Но человек стоял с поднятыми вверх руками, не помышляя, видимо, о борьбе. Человеку приказали идти вперед, но он не шевельнулся, и понадобился удар прикладом, чтоб заставить его двигаться.

Когда захваченного в плен партизана доставили в находившееся в километре от расщелины помещение поста, охранявшего туннель со стороны Понтийска, он, не проронивший до того ни слова, вдруг на чистейшем немецком языке потребовал представить его какому-нибудь офицеру. Груббе поначалу опешил, но вывести шарфюрера из равновесия было не просто.

Он молча смерил партизана тяжелым взглядом с головы до ног и, не поворачиваясь, сказал стоявшему у двери эсэсману:

— Послушай, Фридрих, сообщи унтерштурмфюреру Клодту, что с ним мечтает встретиться большевик из подземелья.

Когда появился низенький, приземистый здоровяк унтерштурмфюрер, Груббе доложил ему, что захваченный его командой партизан пожелал видеть непременно офицера…

— Шарфюрер ему, видите ли, не годится, черт возьми, — добавил Груббе. — Но по-немецки он говорит вполне прилично, унтерштурмфюрер.

— Помолчите, Груббе! — тонким, писклявым голосом приказал офицер и обратился к партизану. — Ну, что тебе нужно? Говори!

— Прикажите шарфюреру оставить нас вдвоем, — спокойно сказал партизан.

— Вы его обыскивали, Груббе?

— Так точно, унтерштурмфюрер! Нашли пистолет. Вот он!

— Больше ничего нет? — настороженно поглядывая на партизана, спросил унтерштурмфюрер.

— Нет, — ответил Груббе.

— Тогда оставьте нас вдвоем, шарфюрер…

Когда Груббе по приказанию Клодта вернулся в помещение, он поразился той перемене, что произошла с партизаном. Шарфюрер был поражен надменным видом, с которым захваченный им человек, развалившись на стуле, поглядывал на вытянувшегося перед ним толстяка Клодта и пускал при этом дым сигареты прямо в лицо унтерштурмфюреру.

— Вызовите машину, Груббе! — приказал Клодт и покосился на партизана. — Необходимо доставить…

Тут он замялся.

— Партизана, унтерштурмфюрер, — насмешливо подсказал человек.

— …Доставить в гестапо! Приказ самого Вайсмюллера.

— Это нижнему чину сообщать необязательно, — строго заметил «партизан». — Поедемте, шарфюрер. Я надеюсь, что лучшего провожатого, нежели этот бравый эсэс-шарфюрер, у меня никогда не будет.

— Нет, — сказал Вайсмюллер. — Шестого не трогайте, штурмфюрер. Он нужен как исполнитель в операции «Монблан». Вы ведь знаете, что это роль кандидата на тот свет, а вы еще нужны нашей партии на грешной земле, штурмфюрер.

— Что же вы предлагаете? Ведь Пекарь погиб от бомбы? Я могу, конечно, сообщить об этом Щербинину, но это его не успокоит, он будет по-прежнему искать в отряде агента гестапо. А мне для завершения операции нужны спокойная обстановка и развязанные руки.

— Я дам вам выход. Можете раскрыть моего человека, которого я ввел в отряд без вашего ведома. Вот материалы на него.

Вайсмюллер протянул Угрюмому папку. Тот раскрыл ее и стал рассматривать фотографию.

— Значит, контролировали и меня, — усмехнулся штурмфюрер. — Шпион шпионит за шпионом… Ловко!

— Дорогой мой, — сказал Вайсмюллер. — А как же иначе? И дело вовсе не в том, что я, скажем, недостаточно доверяю вам, нет. А вдруг у вас провал? Что тогда? Бедный Вайсмюллер лишается и глаз и ушей в отряде Щербинина.

— Резонно, — согласился собеседник штандартенфюрера. — Значит, мне позволительно выдать его Щербинину?

— Да. Вернувшись в отряд, вы сообщите Щербинину, что вышли на Пекаря в тот момент, когда он был смертельно ранен во время бомбежки, но успел передать вам установочные данные на вайсмюллеровского агента. Затем вы вместе с командиром хватаете этого типа за горло, а так как теперь вы, Угрюмый, знаете о нем все, он заговорит, и Щербинин успокоится — вражеский шпион разоблачен и обезврежен. После этого приступайте к операции «Монблан». Вообще-то, я недоволен вами, Угрюмый…

— Чем именно, штандартенфюрер?

— Вам не следовало покидать катакомбы. Мы обо всем договорились через Шестого. Зачем лишний раз рисковать? Вы слишком крупная фигура в игре…

— Благодарю, штандартенфюрер, но так уж получилось. Пришлось на поверхность идти мне.

— Хорошо, оставим это. Берегите для нас главное, Угрюмый. Партизаны хотели нанести нам удар в спину. Ваша задача — не только отвести удар, но и подставить им подножку. Ну, с богом! Сейчас вас доставят обратно.

— К этим кретинам, Клодту и Груббе?

— Нет. Они не узнают, что вы вернулись в катакомбы. Не беспокойтесь, Итак, штурмфюрер, действуйте, и да не оставят вас старые боги германцев! Я возлагаю на вас большие надежды, мой мальчик.

Теплой августовской ночью боевые корабли Черноморского флота, подобравшись на заранее намеченные позиции в открытом море, открыли ураганный артиллерийский огонь по береговым укреплениям гитлеровцев в Понтийске и его окрестностях.

Часть эскадры отошла северо-западнее и взяла под контроль железную дорогу, готовясь начать ее обстрел по команде адмирала, руководящего всей операцией.

На одном из аэродромов Таманского полуострова занимали места в транспортных самолетах воздушные десантники. Им отводилась задача перерезать автомобильное шоссе, ведущее от Понтийска на север.

Между эскадрой и ощетинившимся стволами орудий понтийским берегом накапливались под покровом темноты катера и баржи. Они доставили сюда морскую пехоту, ее оружие и боеприпасы и сейчас готовились сразу после артиллерийского обстрела высадить на захваченный врагом родной берег.

Морской десант… Известно, что при обычном наступлении, при наступлении на суше, число нападающих должно превышать число солдат, занявших оборону. Таков закон войны. Те, кто сидит в обороне, обжили и пристреляли здесь каждый куст, каждый камень, им нет нужды бежать под ураганным огнем, пытаясь достичь позиций противника.

При высадке же морского десанта все усложняется многократно. К высадке готовятся задолго до намеченного срока. Подбирается оружие большой эффективности при малом весе, готовятся плавсредства, отбираются смелые из смелых. Их обучают всем приемам рукопашной борьбы, они должны уметь плавать, видеть в темноте.

Еще и еще раз взвешено и вымерено все. Налажены деловые контакты между моряками и армейцами, Корабли флота приготовились выйти в заданные квадраты для прикрытия десанта артиллерийским огнем с моря. Бомбардировочная авиация и выделенные для ее сопровождения истребители вместе со всеми участниками ждут часа «икс».

И вот он наступил, этот час. Допустим, что метеорологи не ошиблись в прогнозах, и стихия позволила подобраться десанту к вражескому берегу, не разметав его суда штормами. Допустим, сторожевые посты противника и его патрульные корабли не обнаружили подбирающихся к месту высадки раньше времени. Допустим… Словом, их много, этих допущений, потому что морской десант — это морской десант.

Залпы орудий главного калибра были сигналом для решительного броска основных сил десанта.

Баржи, катера и мотоботы устремились к берегу. Находившиеся на них морские пехотинцы вели огонь по противнику, еще не достигнув берега, бросались в воду, толкали перед собой плотики с боеприпасами, пулеметами, минометами и другим снаряжением.

Фашистские катера и быстроходные десантные баржи, сумевшие уцелеть от артобстрела, завязывали абордажные бои с нашими десантными судами.

Море в Понтийской бухте и по обе стороны мыса Нитрибат, который командующий десантной операцией выбрал в качестве основного плацдарма, где должны были закрепиться передовые отряды, кипело от разрывов снарядов — береговые укрепления вели жестокий огонь.

Но десант продолжал рваться к желанному берегу, родному берегу, занятому пока врагом.

Руководство отряда «Красное Знамя» уже получило приказ взорвать туннель восточной железной дороги, как только гитлеровцы побегут из Понтийска. Преждевременный взрыв мог принести вред десанту, ибо поставил бы гарнизон города в положение обреченных людей и удесятерил их силы. И Щербинин ждал, когда первые части десанта закрепятся на понтийской земле, командование предъявит гитлеровцам ультиматум, а радист отряда получит приказ в отношении «бычков в томате».

Заряды были уложены и ждали своего часа.

Но тот, кого штандартенфюрер Вайсмюллер называл Угрюмым, снова вернулся в катакомбы, чтоб сообщить Щербинину о выявленном якобы с помощью Пекаря вражеском агенте: Угрюмый вернулся, чтобы выполнить последнее задание Вайсмюллера — завершить операцию «Монблан».

И потому события развернулись несколько иначе, чем думал Щербинин, так мечтавший увидеть наконец солнце.

Неожиданная находка

На второй день после посещения Балацкой бухты Юрий Алексеевич хотел сразу после завтрака мчаться в Понтийск, чтобы зайти в городской комитет партии и посетить Елену Федоровну Миронову. Да и к Нефедову, в горотдел милиции, следовало давно зайти, поразузнать, что нового у ребят из уголовного розыска, как вперед продвинулось расследование у бравого одессита Аркадия Китченко.

Но планы его были сорваны самым тривиальным образом: врач перехватил Леденева, когда он собирался улизнуть в город, и самым категорическим образом потребовал выполнить все назначенные им для Юрия Алексеевича процедуры. В противном случае он грозился подать рапорт начальнику санатория, Пашке, как упорно называл своего племянника полковник Ковтун.

Оставалось лишь подчиниться. Леденев отправился в процедурное отделение. В вестибюле Юрия Алексеевича окликнула Зоя.

— Вот иду принимать муки, Зоя, — пожаловался Леденев. — На процедуры…

— Так ведь для вашей же пользы, — сказала девушка. — Для вашего здоровья… Вы на вечер придете?

— Какой вечер?

— Вечер отдыха. Будут танцы. Я вас приглашаю.

— А как же ваш лихой капитан?

— Он будет само собой. И вы приходите. Хорошо?

Леденев не ответил. Он увидел вдруг, как по лестнице, ведущей в их отделение, спускался седой человек. Человек спустился по лестнице. Кажется, он не заметил Леденева и Зою, во всяком случае, не смотрел в их сторону.

— Осторожно повернитесь, Зоя, — сказал Леденев, — и посмотрите на того человека.

Девушка повернулась.

— Кто он? — спросил Леденев.

— Отдыхающий, из новеньких. Красивая такая у него седина.

— Он из нашего отделения?

— Нет, что вы! Своих я всех знаю по именам. Он, наверно, из третьего отделения, из того, что во внутреннем корпусе.

— Скажите, Зоя, а близко вы его видели?

— Вроде… Да! Дорогу в кабинет заведующего отделением показывала.

— Когда?

— Минут пятнадцать тому назад. Вы его знаете?

— Кажется, знаю. А на танцы я приду. Вальс за мной, Зоенька!

Последнюю фразу Леденев выкрикнул уже на бегу, он спешил в процедурное отделение.

— Значит, ничего? — спросил Леденев.

— Глухо, Алексеевич, начисто глухо, — ответил Нефедов. — А что у тебя?

— Накапливаю материал. Накопил уже кое-что, а вот полочки, по которым расположить все, никак не сколочу.

— Чего так?

— Понимаешь, каких-то связующих нитей не хватает. И по личности Миронова не все ясно, но неясность эта больше в области предчувствий, интуиции, нежели в области фактов. Чувствую, что ниточка уводит в прошлое, в историю понтийских катакомб, в годы войны, а вот ухватить не могу.

— Ну, Алексеевич, ты что-то уж больно крупный замах сделал. Рядовой случай, несчастный случай, можно сказать, я, кстати, именно за эту версию, а ты поехал вон куда. Катакомбами после войны не одна комиссия занималась, да и сейчас при горсовете есть постоянно действующая группа. Время от времени находим останки солдат и матросов, расследуем, кто и откуда, ищем родных, торжественно хороним. А тут, как сказал бы мой Китченко, «труп свежий, как огурчик». При чем тут катакомбы?

— И сам еще не знаю. Известно лишь, что Миронов был в отряде «Красное Знамя», который почти весь погиб в катакомбах.

— И про это мы знаем. А взрыв учинили немцы, они давно до этих ребят добирались. И газами травили, и прямой наводкой из орудий по ходам били. Это все история, Алексеевич.

— А бывает, история вдруг повторяется, прошлое бьет по настоящему. Или мы не вместе с тобой расследовали дело об убийстве радиста Груннерта в Поморске? Вспомни Форлендера и субмарину «Зигфрид-убийца», Иван Сергеевич. — сказал Леденев.

— Ведь я тогда сразу сказал, что это дело ты возьмешь на себя, так оно и вышло. Чует мое сердце, что здесь тот же случай.

Леденев рассмеялся.

— Да, постой! Когда же ты в гости ко мне нагрянешь? Жена покою не дает: «Где Леденев? Подай мне сюда моего поморского земляка!»

— Сегодня вечером приду, — сказал Леденев и вспомнил, что обещал Зое быть на танцах.

«А может, так оно и лучше, — решил он. — И печенка у летчика будет в порядке…»

— Сегодня вечером приду обязательно, — повторил Юрий Алексеевич и, пожав полковнику руку, направился к двери.

— Я пришлю машину в санаторий, — сказал ему Нефедов. — В девятнадцать часов, будь на месте.

— Лады, — сказал Леденев и вышел.

Он пересек площадь, заглянул в операционный зал новехонького почтамта, заполненного многоцветной толпой курортников, взял бланк телеграммы и, пристроившись на низком подоконнике, написал:

«Дорогая Веруша воскл жив здоров отдыхаю лечусь врачи хвалят организм немного скучаю безделья много ем загораю пляже часто думаю о тебе тчк целую твой Леденев».

Когда Юрий Алексеевич выходил из здания городского комитета партии, он заметил на противоположной стороне улицы седого человека, которого видел утром в здании санатория.

Седой стоял у дерева и держал перед собой раскрытую газету так, что она закрывала его лицо. Леденев резко повернулся, отошел к киоску «Союзпечати» и остановился за его стеклянными стенами.

«Что это значит? — подумал Юрий Алексеевич. — Не слишком ли часто Седой, — он уже окрестил его так, — попадается на моем пути?»

Леденев наблюдал еще минут пять. Он увидел, что Седой сложил газету, посмотрел по сторонам, затем взглянул на часы, снова огляделся, на этот раз, как показалось Леденеву, с некоторым беспокойством, опять посмотрел на часы и решительными шагами направился к подъезду горкома.

«Если ты надеешься найти там меня, то напрасно», — почти весело подумал Леденев и осторожно вышел из укрытия, чтобы быстро свернуть за угол и смешаться с уличной толпой.

Мысль о странных встречах с этим человеком не оставляла Юрия Алексеевича до самого дома Мироновых.

«Случайно ли я с ним сталкиваюсь? — думал Леденев. — Главное — он был на Лысой Голове в то время, когда начался обвал и камни едва не отправили меня на тот свет. Хотя это могло быть совпадением. Седой мог не видеть, что внизу кто-то есть, и случайно столкнув ногой камень, вызвать обвал. И тогда в поезде, в ресторане…»

Так думал он, подходя к двухэтажному коттеджу Мироновых, стоявшему в глубине ухоженного сада.

Леденев толкнул калитку и оказался на посыпанной измельченным ракушечником дорожке, которая вела к дому.

Едва он приблизился к ступеням крыльца, из дверей вышла женщина. Это была Елена Федоровна.

— Здравствуйте, — сказала она приветливо.

Она усадила гостя в просторной передней комнате в кресло у столика, где стоял сифон с фруктовым соком и лежали сигареты.

Леденев понимал, что хозяйка, возможно, не узнала его, она видела Леденева мельком да еще в ту минуту, когда страшное горе заслонило от нее белый свет, и Юрий Алексеевич решил, что ему следует представиться и объяснить цель своего визита.

— Вы, конечно, не помните меня, — начал он. — Я ехал в одном купе…

— Нет, отчего же, помню, — спокойно и быстро сказала Елена Федоровна. Леденеву было видно, с каким трудом дается ей это спокойствие. — Помню, конечно. Бы передавали мне Сережины вещи. Я даже не успела тогда поблагодарить за участие. Большое вам спасибо…

— Ну что вы, Елена Федоровна! — воскликнул Леденев. — Я выполнял долг.

— Я ждала этой встречи, — сказала Миронова. — Надеялась, что вы придете. Ведь вы видели моего Сережу последним, разговаривали с ним.

— Да, все было так спокойно тогда и хорошо.

Из внутренних комнат вышла высокая девушка. В ее лице явно просматривались черты Сергея Николаевича.

— Знакомьтесь. Моя дочь Марфа.

Леденев встал и наклонил голову.

— Мама, я к Лиде должна забежать, — сказала девушка.

— Иди, доченька, иди.

— Тоскуют дети по отцу, — сказала Елена Федоровна. — Особенно Игорь переживает. — Елена Федоровна помолчала. — Должна признаться, что ждала вас.

Леденев удивленно взглянул на нее.

— Мне звонил сегодня полковник Нефедов. Предупредил, что вы зайдете. Вы ведь коллеги с Иваном Сергеевичем?

«Вот, старый хрыч, — подумал Леденев. — Расчищает мне дорогу».

— Да, коллеги, Елена Федоровна.

— Он сказал мне, что вы жертвуете отпуском, чтобы помочь понтийской милиции расследовать это преступление.

— Невелика тут жертва, Елена Федоровна, но Иван Сергеевич сказал правду: мне не дает покоя смерть вашего мужа и как человеку, и как криминалисту.

— Благодарю вас, Юрий Алексеевич, и от себя и от имени детей. Я готова ответить на ваши вопросы.

— Расскажите, Елена Федоровна, с самого начала… Как вы познакомились с Сергеем Николаевичем?

— Это произошло на второй день после освобождения Понтийска. Как военный врач, хирург, я была во втором эшелоне. Нас доставили в отбитый у немцев город на кораблях. Мы тут же развернули временный госпиталь. Город еще горел, а мы уже приступили к обработке раненых.

У Миронова сильная контузия наложилась на осколочные ранения головы и бедра. Он был без сознания. Я распорядилась готовить его к операции.

— Как прошла операция?

— Операция была трудной, особенно встревожила меня рана на голове. Но все обошлось. Правда, когда Сергей пришел в себя, в течение двух недель у него сохранялась стойкая амнезия.

— Потеря памяти?

— Он не мог вспомнить ни имени, ни фамилии, ни тех событий, которые предшествовали его ранению и контузии. Долгими часами я рассказывала ему о Понтийске, приносила фотографии, знакомила с обстоятельствами оккупации и освобождения города.

— Елена Федоровна, а когда к нему вернулась память?

— Память вернулась к нему, когда я рассказала о взрыве, уничтожившем в Лысой Голове партизанский отряд и железнодорожный туннель. При слове «туннель» он тогда страшно вскрикнул и потерял сознание. А когда пришел в себя, то все уже помнил.

— Туннель? — спросил Юрий Алексеевич. — Он вспомнил все при слове «туннель»?

— Да, это я хорошо заметила. Но, простите, зачем это?

— Елена Федоровна, в таком деле интересны и важны все подробности.

— Хорошо. Но я хочу вас спросить… Что думаете вы о его смерти?

— Видите ли, тут либо преступление, либо… самоубийство.

— Самоубийство? Нет! — вскричала Елена Федоровна. — Я знаю Сережу лучше всех! Я не могу в такое поверить!

Леденев пожал плечами.

— Извините, Юрий Алексеевич. Извините… Но подумайте сами: зачем ему было убивать себя?

— Вот именно это я и пытаюсь выяснить. Равным образом исследуется и версия о преступлении. Скажите, Елена Федоровна, в госпитале Сергея Николаевича никто не навещал?

— А кому особенно навещать? Родных у него в Понтийске нет. Деревню на Смоленщине, где жили его старики, спалили фашисты вместе с жителями. Хотя… Когда он вспомнил свое имя, я сообщила об этом в комендатуру. И в этот же день прибыл в госпиталь морской офицер, кажется, капитан второго ранга. При их беседе я, правда, не присутствовала, но потом Сережа говорил, что это был его начальник из Особого отдела флота. Ведь Сережа не просто воевал, он был разведчиком.

Последние слова Елена Федоровна произнесла с гордостью.

— И больше никого не было?

— Приходили еще матросы с подарками. Но их посылал тот Сережин начальник.

— А имени его Сергей Николаевич не называл?

— Он говорил, что и сам толком не знал, тот все больше под псевдонимом был известен. Его звали Лев.

— Лев?

— Да, Лев, точно!

— И еще один вопрос, Елена Федоровна, заранее простите, вопрос, так сказать, личного порядка. Не замечали вы каких-либо странностей в поведении мужа? Только не торопитесь с ответом, подумайте вначале.

Миронова задумалась. Потом она протянула руку и взяла сигарету.

— Я курю редко, но иногда сигарета помогает сосредоточиться, — пояснила она. — Итак, странности в поведении… Знаете, он был веселым, жизнерадостным человеком. Любил работу, вот этот дом, где мы с ним поселились у отца, тогда он был еще жив, мой отец. Сережу комиссовали из-за ранений, он был одно время даже на инвалидности из-за сильных болей в голове. Родились дети, наши близнецы, он души в них не чаял…

Она затихла, погрузившись в воспоминания.

— Иногда я случайно заставала его — в общем-то человека веселого, общительного — в таком, состоянии тоски или отчаяния… Я пугалась, когда приходило это, но Сережа тут же брал себя в руки и на мой вопрос, что с ним, отвечал: «Голова немного болит, Ленок, не волнуйся, родная». А ведь я сама латала ему эту страшную дырку на голове и знала, как может «немного» болеть у него голова.

За дверью, ведущей во внутренний двор, послышались быстрые шаги, и в комнату влетел рослый парень.

Юрий Алексеевич понял, что это и есть Игорь.

— Мама! — крикнул он. — Мама! Ты только посмотри, что я нашел!

Юноша едва не бегом пересек комнату и положил на стол сверток.

Елена Федоровна слабо ахнула.

На столе, тускло поблескивая, лежал хорошо смазанный парабеллум.

Кем был Седой

Матросы убрали трап, на берегу сбросили с кнехтов швартовы, «Ракета» отвалила от причала и, набирая скорость, помчалась к выходу из бухты.

Юрий Алексеевич Леденев стоял на правом борту и смотрел, как разворачивается, медленно сползая к корме, панорама города. Он видел утопающие в зелени белые здания Понтийска, улицы, сбегающие к морю, кусок желтого пляжа, несмотря на ранний час уже испещренного телами купальщиков, а перед мысленным взором его представало зарево пожаров, разрывы снарядов и бомб, нестерпимый вой пикирующих на город штурмовиков, и серо-голубая вода бухты казалась ему багровой. И море было багровым, и зарево над городом, и сам воздух, казалось, пропитался кровью.

— Этюд в багровых тонах, — вслух подумал и усмехнулся Леденев.

— Вы о чем это? — спросил стоявший рядом Ковтун. — А, вспомнил… У Конан-Дойля есть повесть с таким названием.

— Есть, — согласился Леденев. — Вот мы и в открытом море…

«Ракета» принялась круто ворочать влево, выходя на курс в Балацкую бухту.

…Вчера Леденев вернулся в санаторий, когда отдыхающие уже отужинали и веселились в клубе.

Юрий Алексеевич медленно поднялся в свою палату. Ковтуна в ней не было.

Не зажигая света, Леденев закурил и подошел к окну. За окном были кипарисы, веселый, многое повидавший на своем веку город, за окном было море.

Ему захотелось вдруг лечь, уткнуться головой в подушку, лежать так и ни о чем не думать.

В дверь постучали.

Помедлив, Леденев негромко произнес:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в палату вошел сержант милиции. Не видя никого в темноте, он отступил назад. Леденев включил настольную лампу.

— Вы ко мне? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор! Третий раз приезжаю. От полковника Нефедова. Вас ждут.

На вечере у Нефедова, где Юрия Алексеевича встретили весьма сердечно, Леденев ничего полковнику о событиях дня не рассказал. Говорили о Поморске, жена Нефедова и сам хозяин расспрашивали о сослуживцах, все было мило и непринужденно. Леденев вернулся в санаторий, когда Иван Никитич уже спал.

Утром полковник Ковтун рано разбудил Леденева и сказал, что если тот хочет попасть сегодня, как собирался, в Балацкую бухту, то надо смываться из санатория до завтрака, иначе — хана. Пашка грозился выставить охрану и заарестовать майора-полуночника, а заодно и своего несносного дядю.

Они успели на первую «Ракету», и сейчас Иван Никитич затеял разговор о необходимости сделать налет на ракетский буфет, который, по данным Ковтуна, уже открыт.

Ни о Седом, ни о находке Игоря Миронова Юрий Алексеевич доктору, как и Нефедову, ничего еще не рассказал.

— Вы идите, Иван Никитич, мне не хочется, — сказал Леденев. — Постою тут, подышу соленым воздухом…

— Ладно, дыши, майор, дыши… А я на твою долю что-нибудь прихвачу тоже.

Ковтун ушел.

«Ракета» легла на курс, и теперь перед Юрием Алексеевичем расстилалось открытое море. Он решил, что для его размышлений лучше иметь перед глазами понтийский берег, и двинулся вдоль надстройки на корму, намереваясь перейти там на левый борт.

Когда Леденев миновал надстройку и вышел на корму, он увидел там Седого.

Седой стоял вполоборота к Юрию Алексеевичу и смотрел на Лысую Голову.

Чувство неясной тревоги охватило вдруг Леденева, он шагнул вперед и вот уже стоит рядом с Седым.

Седой отвернулся от Лысой Головы и посмотрел на Леденева. Взгляды их встретились. Седой усмехнулся.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответил Леденев.

— Далеко держите путь? — спросил Седой.

— В Балацкую бухту. А вы?

— Тоже.

Наступило молчание. Наконец Леденев спросил:

— Кажется, мы с вами встречались?

— Да, — ответил Седой.

— Не припомните где?

— Отчего же. В поезде Москва — Понтийск.

«Это так, в вагоне-ресторане», — подумал Леденев, а вслух сказал:

— Тогда давайте знакомиться: Юрий Алексеевич Леденев.

— Очень рад. — Седой вновь усмехнулся и протянул Леденеву руку: — Сергей Николаевич Миронов.

В катакомбах

— Не буду говорить, — сказал Гавриков, — хотя и второй раз иду на этот берег… В прошлый худо было… Шторм нас разметал. А сейчас… Сейчас будем посмотреть, парни…

— Прямо в бухту войдем, товарищ старший лейтенант?

По голосу Гавриков определил, что это спрашивает молодой матрос, родом из Мурома, Руслан Кудряшов. За непомерный рост и медвежью силу десантники прозвали его Ильей Муромцем.

— Боны там стоят, заграждения, значит, — сказал Гавриков, — но к нашему подходу их уничтожат партизаны. Тогда свободно входим в Балацкую бухту и занимаем плацдарм восточнее Понтийска. Закрепимся и ждем команды, как поступить дальше. Главное — зацепиться за берег, хоть зубами, а зацепиться…

Наступило молчание. Десантники сидели, тесно прижавшись друг к другу и к теплому капу машинного отделения. Внизу мерно стучал дизель, и катер с каждой минутой приближался к понтийскому берегу.

Курс катера упирался в вершину Лысой Головы, где сейчас развертывались события, имевшие прямую связь с судьбою и самого катера, и его командира, и десантников старшего лейтенанта Гаврикова.

— …Все, Панас, — сказал Клименко, — взрывной механизм я присоединил. Нажимаешь эту кнопку — туннеля больше не существует. А жаль его… Хороший был туннель, образец инженерного вдохновения, учебник в качестве примера приводил…

— Ничего, дорогой товарищ Клименко, — сказал водолаз. — После войны новый построишь, еще лучше прежнего будет. А сейчас — надо. Сам ведь понимаешь… А может, все и обойдется, может, Лев отменит продажу этих самых «бычков в томате».

— Все может быть, Панас.

Клименко посмотрел на часы.

— Вот как раз и срок радиосеанса, — сказал он. — Сейчас придет Мужик и сообщит нам, что делать. Давай поедим, Панас, что-то аппетит разгулялся., У меня от волнения всегда так.

— Что ж, поесть — це дило, — откликнулся старший лейтенант.

Он поднялся и ступил в темный угол, где у них хранились продукты.

— Тушенку будешь, Клименко?

— Ну ее к аллаху, давай сюда баночку рыбных, они без этикетки, сойдут и за бычки в томате.

Они приканчивали баночку рыбных консервов, так и не разобрав, что в них за рыба, когда в пещере появился Мужик.

— Подкрепляемся? — спросил он. — Меня не угостите?

— Отчего же? — сказал Гордиенко и достал еще банку. — У нас рыбный стол, а можно и тушенку.

— Давай тушенку, впереди ночь тяжелой работы, следует подкрепиться.

— Это какой еще работы? — спросил Гордиенко. — У нас все готово. Нажать только кнопку осталось. Верно, Клименко, я говорю?

— Так точно. Только кнопку…

— Лев дал нам новое задание, Панас. Тебе и мне. Товарищ Клименко остается у взрывного механизма. Он и нажмет кнопку. А мы идем в подводную пещеру, облачаемся в скафандры и уничтожаем боны, заграждающие вход в Балацкую бухту, открываем дорогу десанту.

— А потом?

— Потом действуем по обстановке. Либо уходим сюда, до выхода всего отряда на поверхность, либо присоединяемся к десантникам и вступаем в бой…

— Конечно, присоединяемся! — воскликнул Гордиенко. — О чем речь?! Только так!

Мужик улыбнулся.

— Ладно, ладно, Панас, — сказал он. — Будет для тебя хорошая драка.

— А как же я? — тихо спросил Клименко.

— Вы останетесь здесь. Сигнал для взрыва примет Щербинин, он пришлет сюда связного. Условная фраза та же. Как услышите ее — нажимайте кнопку.

— А чем рвать боны? — спросил Панас. — Отсюда возьмем?

— Отсюда нельзя! — возразил Клименко. — Иначе я не гарантирую результатов взрыва!

— Успокойтесь, товарищ Клименко, — сказал Мужик. — Взрывчатку я взял отрядную. Панас! Ты сходи за ней в Голубую галерею, там я ее оставил, а я пойду в подводную пещеру, приготовлю резиновую лодку и скафандры. Ну, товарищ Клименко, простимся. Увидимся теперь уже на поверхности, при свете солнышка.

Клименко шагнул к ним, и они оба, Мужик и водолаз Гордиенко, крепко стиснули его с двух сторон.

— Не скучай, дружище, — шепнул Панас. — А будешь кнопку нажимать — о нас вспомни. Мы где-нибудь над тобой будем.

Панас Гордиенко тащил взрывчатку в подводную пещеру и довольно ухмылялся, представляя, какой «шорох» наведет он немцам наверху.

Освещая себе дорогу электрическим фонарем и держа под мышкой ящик с тринитротолуолом, Гордиенко вышел наконец к подводной пещере. Он увидел, что резиновая лодка уже на плаву. Мужик, облаченный в скафандр, но без маски, отошел в ней от берега метров на пятьдесят и возился с буйком, к которому был привязан трос, ведущий в подводный ход.

— Эй, Панас! — крикнул Мужик.

— Я, — отозвался Гордиенко.

— Скафандр на берегу! Одевайся пока… Я сейчас подгребу! Жди меня!

Гордиенко опустил на землю ящик со взрывчаткой и, нашарив лучом фонаря сложенный в стороне скафандр, шагнул, чтоб поднять его.

В то же мгновение сильный удар по голове лишил Гордиенко сознания.

…Десантная группа старшего лейтенанта Гаврикова была уже неподалеку от входа в Балацкую бухту, когда командир катера позвал Гаврикова в рубку.

— Должен быть сигнал с берега, старлейт, — сказал он, — что боны уничтожены. Мы уже близко, а сигнала не вижу. Вон чернеет южный входной мыс, оттуда должен мигать фонарь.

— Странное дело, командир, — хмыкнул Гавриков. — Если б партизаны подорвали боны, то немцы б сейчас такую кутерьму устроили… А тут тихо.

Командир посмотрел на часы.

— Через пятнадцать минут начнут артподготовку корабли и пойдут главные силы десанта. А вот что с твоей группой делать — ума не приложу.

— Высаживай меня на берег. Если сигнала не будет и боны на месте — гони корабль к южному мысу.

— Там скалистый берег, не заберешься.

— Заберусь.

Сигнала они так и не дождались.

Командир сумел подвести катер к скалистому берегу так, словно это был причал. Десантники один за другим покидали палубу катера и карабкались все выше и выше. Над Понтийском уже гремела канонада, и это отвлекло внимание немцев, охранявших подходы к Балацкой бухте, позволило десантникам высадиться незамеченными.

Но когда на катере оставалось еще несколько человек, темноту ночи вдруг прорезал луч прожектора. Он осветил и катер, стоявший у камней, и фигурки прижавшихся к скалам десантников.

— Вот сволочь! — выругался Гавриков и выпустил длинную очередь из «Дегтярева».

Прожектор погас. Но десантников заметили, и разноцветные трассы пуль возникли в темноте.

— Ухожу! — крикнул командир и дал ход.

Не успевшие выпрыгнуть десантники бросились в воду.

— Вперед, парни! — крикнул Гавриков. — Забирайтесь повыше, там нас достать труднее…

Это были его последние слова.

Светящийся уголек пробил сердце старшего лейтенанта Гаврикова.

Появление Мужика

— У вас тоже была кличка? — спросил Леденев.

— А как же! — откликнулся Гордиенко.

— И как вас звали?

Начальник водолазной школы смутился.

— Хлопец… Конечно, по объемам я скорее дядька, но…

— Так вас назвали, видимо, в целях конспирации, — сказал, улыбаясь, Юрий Алексеевич.

— Вот-вот, — оживился Гордиенко. — То все Лев. Веселый был человек, одессит. Любил придумать что-нибудь позаковыристее.

— А кто этот Лев?

— Наш шеф. Начальник военно-морской разведки. Лев — это его кличка. Мы его еще Жоржой звали, про себя, конечно… Георгий Яковлевич Румянцев. Говорят, он сейчас в отставке, живет в Одессе, на Пересыпи.

— Значит, Хлопец… Так. Что ж, продолжайте, пожалуйста, ваш рассказ. Вы говорили, что вас ударили…

— Ну не каменюка же мне свалилась на голову?!

— А почему бы и нет? Ведь вы же находились в пещере…

— Нет, я чувствовал, что это был именно удар. И потом — Мужик. Если б он остался жив, то подплыл бы к берегу, обнаружил меня, привел в чувство… Но когда я очнулся, никого не было. Видимо, тот, кто ударил меня, добрался и до Мужика.

— Кругом была абсолютная темнота, — продолжал свой рассказ начальник водолазной школы, — я лежал неподвижно, все пытался вспомнить, кто я и где нахожусь. Потом нащупал около себя фонарик. Включил — вижу: скафандр-то исчез! Не было на прежнем месте и взрывчатки. Я ничего не мог понять, но одно было ясно: надо спешить к Щербинину, рассказать обо всем. Главное — Мужик исчез. Я вспомнил и о Клименко, и такое меня взяло беспокойство — сил нет! Я решил идти в отряд немедля. Голова адски болела, ноги едва передвигались. Но все-таки добрался я до Голубой галереи. И вдруг почувствовал, как земля ушла из-под ног. Я вновь потерял сознание.

— Это был первый взрыв, когда закрыло выходы из подземелья, — сказал Леденев.

— Да, — ответил Панас Григорьевич. — Взрыв обрушил и ту часть Голубой галереи, которая вела в катакомбы, занятые отрядом Щербинина. Когда я пришел в себя и обнаружил завал, мне ничего другого не оставалось, как поспешить туда, где Клименко. Там меня ждал страшный удар: Клименко лежал навзничь с простреленной головой. Вся проводка, ведущая от взрывного механизма к зарядам, была оборвана, сам механизм поврежден. Я был так потрясен всем этим, что едва в третий раз не потерял сознание. Что мне было делать? Конечно же, довести до конца дело, ради которого отдали свои жизни Мужик и Клименко. При свете электрического фонаря, батарейка которого уже начала садиться, я принялся лихорадочно восстанавливать проводку, чинить механизм. Фонарь «летучая мышь» оказался разбитым. Но мне посчастливилось разыскать в наших запасах кусок свечи. Если бы не этот огарок, я б не сумел закончить ремонт проводки. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня огрели…

— Между первым и вторым взрывами прошло около шести часов, — сказал Леденев. — Туннель рухнул на рассвете, в начале шестого утра. Значит, это вы его взорвали…

— Больше некому было… — просто ответил Гордиенко. — Подай-ка мне спички, Федя.

Курнаков протянул дяде коробок. Панас Григорьевич закурил.

— Не знаю, как уж мне это удалось все наладить, но кнопку я нажал. Меня опять здорово тряхнуло, однако сознания не потерял, добрался до пещеры, за ящиком из-под патронов нашел маску от скафандра… Как выбрался на поверхность — уже и не помню. Осталось в памяти — синяя поверхность бухты, звуки далеких выстрелов (это продолжали сопротивление остатки понтийского гарнизона) и первые лучи утреннего солнца. Я с трудом добрался до берега, сорвал маску и тут уже капитально потерял сознание. Очнулся в медсанбате и сразу драпанул оттуда, несмотря на протесты медиков. Мне говорили, что подобрали меня десантники из группы старшего лейтенанта Гаврикова. Его имя высечено на мраморной плите братской могилы…

— Да, Гавриков погиб, а сын его заведует понтийским музеем, — сказал Леденев. — Я обещал ему, что уговорю вас написать для музея свою историю.

— Что ж, можно и написать, — согласился Гордиенко. — Из отряда «Красное Знамя» мало кто остался в живых… Знал я в Понтийске одного, начальником техники безопасности работал в тралфлоте, так вот Федя говорил мне, что его с поезда какие-то хулиганы сбросили… Погиб человек. В войну уцелел, а тут так нелепо погиб… Не разыскали этих подлецов?

— Пока нет, — сказал Юрий Алексеевич и переглянулся с Иваном Никитичем.

— Как вы думаете, — спросил Леденев у Гордиенко, — кто мог все это проделать с вами и Клименко? И куда исчез Мужик?

— По всей вероятности, тот гестаповский агент, о котором предупреждал нас еще Лев. Правда, Мужик говорил, что из отряда ходили в город за необходимыми уточнениями и предатель был незадолго до всех этих событий разоблачен и уничтожен. Но, видимо, кто-то оставался еще…

— Мужик не говорил вам, кто ходил в город?

— Собирался как будто он сам. Правда, жаловался, что Щербинин не хотел его отпускать. Но он ли ходил или кто другой — не знаю.

— Вы кроме Мужика знали кого-нибудь из партизан отряда «Красное Знамя» в лицо?

— Нет, Щербинина, правда, хорошо знал, но еще до войны, а в катакомбах я и его не встречал.

— Хорошо…

Леденев посмотрел на Ковтуна. Доктор перехватил его взгляд и кивнул головой.

— Я оставлю вас на минутку, — сказал он и вышел из комнаты.

— Скажите, Панас Григорьевич, вы не смогли бы описать внешность Мужика? — обратился меж тем Леденев к начальнику водолазной школы. — Ведь вы с ним виделись не только при свете фонаря в катакомбах, но и на поверхности.

— Да, — сказал Гордиенко, — я видел Мужика перед тем, как нам отправиться в первый раз к партизанам. Каким он был? Высокий, сухощавый такой человек, немногословный, попусту не суетился, но когда надо было делать что-то быстро, он преображался, просто горел весь… О постороннем говорили мы в ту встречу мало, но я чувствовал, что Мужик — образованный и очень толковый человек.

— И вы с ним никогда больше не виделись?

— Разве можно увидеться с покойником? — спросил Гордиенко.

— А вы убеждены в том, что Мужик — покойник?

— А как же иначе? Ведь в противном случае он должен быть заодно с той сволочью, что шарахнула меня тогда в пещере и застрелила Клименко.

— А может быть, и в вас стреляли, и пуля только оглушила, скажем, отрикошетировав от стены или отбив кусок камня, который и ударил вас в голову?

— Черт возьми, — растерянно сказал Гордиенко и ощупал рукой голову. Видимо, он тронул место, куда много лет назад пришелся удар. — Об этом я не подумал. А тогда…

— Тогда можно допустить, что стрелял в вас Мужик. Из лодки стрелял… Допускаете такое?

— Нет, — резко ответил Гордиенко и порывисто встал. — Не поверю этому никогда! Я знал этого человека, ел с ним кашу из одного котелка. Не верю!

В дверь постучали.

— Это хорошо, что не верите, Панас Григорьевич, — быстро проговорил Леденев и крикнул: — Войдите!

Дверь открылась, и вошел полковник медицинской службы Ковтун. Он сразу отступил в сторону, чтобы дать возможность присутствующим сразу увидеть того, кто шел следом.

Вторым появился в комнате высокий седой человек со шрамом на лбу.

Леденев улыбался.

Ничего не понимающий Федор Курнаков переводил взгляд то на одного, то на другого.

Продолжавший стоять во весь свой богатырский рост Гордиенко вдруг страшно побледнел. Вошедший человек направился прямо к нему.

— Здравствуй, Панас, — сказал он, — здравствуй, Хлопец. Не ожидал меня увидеть живым?

— Мужик, — прошептал Гордиенко, — это ты, Мужик?!

В лапах Вайсмюллера

…Когда Мужик подогнал резиновую лодку к берегу, Гордиенко уже ждал его, подсвечивая фонариком. Он был в скафандре и в маске. Панас передал Мужику ящик со взрывчаткой и забрался в лодку. Они подошли на ней к буйку, и, похлопав Гордиенко по плечу, Мужик знаками показал, что пойдет первым, и почувствовал ответное похлопыванье Гордиенко: понял, мол, давай двигай…

Пройдя подводный ход и оказавшись на дне Балацкой бухты, Мужик, не поднимаясь на поверхность, взял вправо, к южному входному мысу и остановился здесь, поджидая идущего следом со взрывчаткой Гордиенко.

Вдруг толщу воды прорезал свет. Мужик, оцепенев вначале, метнулся в сторону, в темноту, но почувствовал, как бросившиеся к нему тени цепко обхватили его руками и увлекают вместе с собой на поверхность. Он силился вырваться, и в какой-то момент завязавшейся под водой борьбы это удалось ему, Мужик почти выскользнул из крепких объятий, но в это время один из нападавших ловко сорвал с Мужика маску, он судорожно вздохнул, соленая вода ударила в горло, и последней пробилась мысль о идущем следом Панасе со взрывчаткой, которого он не успел предупредить об опасности.

— Буду с вами откровенен, господин Мужик, — сказал штандартенфюрер. — Понтийск войска фюрера так или иначе оставят. Мы не хотим быть отрезанными на полуострове и уйдем отсюда, чтобы спрямить линию фронта, собрать силы в кулак для решительного боя. Германия имеет достаточно сил, чтобы не только противостоять армиям коалиции, но и сокрушать эти армии. Поэтому оставление нами города не окажет никакого влияния на ход войны. Главное — уйти отсюда так, чтобы сохранить живую силу нашего вермахта и частей СС. Вы и ваши пособники пытались помешать нам в этом: вы хотели взорвать туннель. Мы сорвали эти планы…

Мужик усмехнулся. Он пришел в себя еще на катере, на который подняли его захватившие под водой немецкие водолазы. Катер быстро пошел к причалу. Оттуда Мужика на бронетранспортере доставили в город, прямо в кабинет шефа гестапо Вайсмюллера. Ни на катере, ни в бронетранспортере Мужик Гордиенко не видел.

«Пропал Хлопец, — думал он о Панасе, — жалко парня…»

Своя судьба его не волновала. Он знал, что его ждет, и потому давно приготовился ко всему.

«Главное — не потерять лица, — решил Мужик, — не потерять лица…»

— Ваши карты биты все до одной, — сказал Вайсмюллер, — но я могу дать вам шанс отыграться… Предлагаю стать двойником. Мы имеем сведения о том, что вы разведчик высшего класса. Подпишите согласие сотрудничать с нами, и мы оставим вас здесь, дадим даже возможность уничтожить боны в Балацкой бухте, чтоб вам не с пустыми руками явиться к своему шефу.

— А туннель? — спросил Мужик, стараясь протянуть разговор и все еще веря, что слова Вайсмюллера о сорванном гестапо взрыве — пустые слова. Ведь они выявили и уничтожили попавшего в отряд вражеского агента.

— Того взрыва, который планировали вы со Львом, — сказал штандартенфюрер, — его не будет… Туннель нам нужен для эвакуации войск. Когда пройдет последний эшелон, мы подорвем его сами. Если же возникнут какие-то сомнения у ваших, обвиняйте во всем Клименко. Ведь это он должен был нажать кнопку, вы в это время уничтожали боны Балацкой бухты.

«Он знает и о Клименко! Но кто предал, кто?» — лихорадочно думал Мужик.

— А Клименко ничего не расскажет, — проговорил Вайсмюллер. — Он уже мертв. А сейчас… — Штандартенфюрер посмотрел на часы. — Внимание! Слушайте…

С восточной стороны города донесся глухой звук взрыва.

Мужик вскочил.

— Успокойтесь! — рявкнул Вайсмюллер. — Это не туннель, — добавил он уже спокойнее. — Это взорваны все ходы, ведущие из катакомб Лысой Головы на поверхность. Партизанского отряда «Красное Знамя» больше не существует!

Мужик опустил голову. Он не видел, как в кабинет вошел эсэсовский офицер в мундире штурмфюрера.

— Соглашайтесь, Сергей Николаевич, — тихо и проникновенно сказал штурмфюрер, подойдя к Мужику и кладя руку на его плечо. — Соглашайтесь.

Звук нового голоса заставил Мужика вздрогнуть. Он медленно, будто боясь поверить в услышанное, стал поднимать голову. Наконец увидел улыбающееся лице штурмфюрера и вскочил на ноги.

— Ты! — задыхаясь, выкрикнул он. — Ты! Сволочь! Предатель!

Он ринулся было вперед, но зашедший сзади Вайсмюллер, рванув Мужика за плечо, отправил его на стул.

— Какой же я предатель, господин Миронов? — обиженным тоном заговорил штурмфюрер. — Я — германский офицер, разведчик, как и вы. Вот мы не называем же вас предателем.

— Довольно философии, Угрюмый, — прервал его Вайсмюллер. — Скажите своему коллеге, что мы знаем о нем все. Пусть соглашается работать на нас, компрометирующих документов мы имеем на него предостаточно, знаем всю подноготную, и если не согласится — не только расстреляем, но и подбросим его командованию материалы о том, что он сотрудничал с нами. Пусть не будет ему покоя и на том свете.

— Поверьте, Сергей Николаевич, если уж мы знаем ваше подлинное имя, которое известно только Льву, это говорит о больших наших возможностях, — снова заговорил штурмфюрер. — Есть полный резон…

Он не договорил.

Раздался сильный грохот. Казалось, само небо обрушилось над Понтийском. Это начали артиллерийскую подготовку корабли Черноморского флота.

— Вот вам мой ответ! — крикнул Мужик. — Получайте!

— Уберите его! — приказал Вайсмюллер. — В подвал!

Когда эсэсманы выводили Мужика из кабинета начальника гестапо, Мужик обернулся.

Штурмфюрер смотрел ему вслед, и, как показалось Мужику, во взгляде его было сожаление.

Это он!

— Посмотрите, — обратился Леденев к седоголовому человеку со шрамом, — вам что-нибудь говорит эта фотография?

Мужик взял из рук Юрия Алексеевича фотографию и всмотрелся в нее.

Рука его вдруг дрогнула, он отстранил снимок подальше от глаз, затем снова приблизил к лицу и медленно протянул фотографию Леденеву. Лицо человека со шрамом побледнело.

— Это он, — глухо сказал Мужик. — Да, это он…

Расстрел

Солдаты торопились.

Они уже слышали о высадке русского десанта у мыса Нитрибат, они видели небо в разрывах, над их головами свистели снаряды, проносились штурмовики, и бой шел уже в предместьях Понтийска.

На вокзале грузился эшелон, который должен был вывезти из города эсэсовскую часть, и там в эшелоне, могло оказаться местечко и для них, и надо спешить туда, на кой дьявол понадобилось копать могилу этому русскому, разве нельзя его пристрелить как собаку и оставить под забором.

Лопаты звякали о попадавшиеся в грунте камни.

Мужик стоял поодаль и курил сигареты, которыми угощал его штурмфюрер. Фрицевские, конечно, сигареты, но почему б не покурить вдоволь перед смертью.

В трех шагах от него торчал автоматчик, а совсем рядом штурмфюрер, словоохотливый, предупредительный, вежливый такой гад…

Он говорил:

— Поверьте, Сергей Николаевич, мне искренне жаль расставаться с вами, да еще при столь печальных обстоятельствах. За время нашей совместной работы я, честное слово, подружился с вами… Но такова логика борьбы. Жаль, что вы не согласились работать на нас. Наше содружество тогда только б окрепло, а теперь… Теперь, увы, я должен проводить вас на тот свет. И даже могилу вам роют по моему приказу, чтоб мне быть до конца уверенным: я вас лично похоронил. А из могил не встают. Еще сигарету?

— Давай, — буркнул Мужик. — Так это ты тот самый, о котором сообщал Лев?

— Я, Сергей Николаевич, я… Еще б немного, и… Но, как вы сами знаете, правда на стороне того, кто первым нанесет удар.

— И ребят ты убрал?

— Увы, Сергей Николаевич, иначе нельзя… Сутки не прошли, как я пожертвовал двумя гестаповскими агентами. Видите, мы не считаемся с затратами…

— Хватит копать, — оборвал его Мужик, — стреляйте так, благодетели…

— Как можно, Сергей Николаевич, могилку сделаем по первому разряду.

— Больно чисто говоришь по-русски, врал, поди, что немец…

— Чистокровный ариец, Сергей Николаевич. Сын иностранного специалиста, десять лет жизни в России, окончил советскую школу, все приятели мои — русские мальчишки. Потому и в разведку пригласили. — Он улыбался.

— Что-то ты больно развеселился, не к добру это, учти, специалист из России. А еще Угрюмым зовут…

— На характер не жалуюсь. Угрюмый — это конспирация. А настоящее мое имя — Герман. Герман фон Штакельберг. Попадете в рай — привет апостолу Петру, он тезка моего папы. Ну а ежели в ад — поклон Вельзевулу. Мой духовный наставник.

— Это точно, — сказал Мужик. — Наставники у тебя оттуда.

Солдаты перестали копать и полезли из ямы.

— Что? Готово! — крикнул фон Штакельберг.

— Так точно, — буркнул один из солдат. — Туда пятерых таких можно засунуть.

В это время в симфонию идущего на окраинах боя влился звук еще одного сильного взрыва, донесшийся от Лысой Головы.

Мужик поднял голову и заметил в глазах гестаповца замешательство. Герман фон Штакельберг был удивлен взрывом.

Мужик затянулся дымом сигареты. Было уже совсем светло. К штурмфюреру подбежал шарфюрер Груббе и, склонившись к уху, что-то прошептал.

— Что?! — закричал фон Штакельберг. — Не может быть!

Он резко повернулся к Мужику.

— Кто взорвал туннель? Отвечай!

Мужик широко улыбнулся:

— Рванули-таки… Теперь и помереть можно.

Штурмфюрер выбросил руку в перчатке и ткнул Мужика в зубы.

— Был второй заряд? Говори! — вновь закричал он.

— Что это ты вдруг веселость потерял? — насмешливо сказал Мужик, сплевывая кровь. — Не было второго заряда… А вот видишь — рвануло. Что ж не веселишься, Угрюмый?

— Вы правы, Сергей Николаевич, — неожиданно спокойным голосом сказал фон Штакельберг. — Я потерял самообладание. Каким-то неведомым образом вы переиграли меня, но последнее слово за мной. Принимая во внимание ваш выигрыш с туннелем, я окажу вам честь: расстреляю лично.

— Валяй, — сказал Мужик, — не возражаю, хотя честь эта для меня сомнительна.

Ему вдруг стало весело. Грохнули-таки туннель!

— Валяй, — сказал он. — Я готов.

— Поставьте его у края! — крикнул Угрюмый солдатам и вскинул взятый им у шарфюрера Груббе автомат.

— Прощайте, Сергей Николаевич, — сказал Герман фон Штакельберг. — Встретимся на том свете.

Он нажал гашетку «шмайсера» и, почти не целясь, выпустил очередь в грудь Мужика.

Без памяти

Панас Григорьевич Гордиенко взял в руки стакан и поднялся, нависая своим крупным телом над столом, заставленным закусками и графинами с вином.

— За воскрешение из мертвых, дорогой ты мой человек, — сказал он и закрутил головой. — Это надо же такому приключиться!

Сегодня в доме Панаса собрались участники событий, которые привели к такой неожиданной встрече. Юрий Алексеевич Леденев с доктором Ковтуном, племянник хозяина — Федор Курнаков и, наконец, бывший начальник разведки в отряде Щербинина «Красное Знамя» — Сергей Николаевич Миронов, по кличке Мужик.

Жена Гордиенко, веселая, улыбчивая хозяйка, зорко следила, чтоб гости вдоволь ели.

— Признаться, вы здорово ошарашили меня, когда назвали свое имя на «Ракете», — сказал Леденев Мужику. — Хотя я и ждал чего-нибудь в этом роде… Вы уж извините, Панас Григорьевич, что мы так неожиданно представили вам Сергея Николаевича. Это Иван Никитич придумал. Психологический, говорит, эксперимент. А главное в этой истории мне стало понятным, когда мы обо всем переговорили с настоящим Мироновым после встречи на «Ракете».

— А ведь того, другого Миронова, я знал и не догадывался, что это он угостил меня тогда в пещере, — задумчиво сказал Гордиенко. — Вот гад!

— А мне и самому вернули мою фамилию недавно, — заговорил Мужик, — совсем недавно. А до этого я был Юрием Ивановичем Воиновым. Тогда, у ямы, последнее, что я запомнил: бледное — уже рассвело — пламя из ствола «шмайсера». Пламя помнил, а почему оно — не помню. Очнулся уже в госпитале. Хирург мне сказал, что у меня прострелена грудь, пули прошли в сантиметре от сердца. Подобрали меня санитары у края воронки. Наверное, по приказу Штакельберга меня все-таки закопали, а потом рядом упал снаряд, взрывом вытряхнуло из могилы. Взрыв меня и спас, но он же и начисто отбил память.

— Амнезия, — сказал Курнаков. — В результате контузии и сильного нервного потрясения.

— Так и врачи мне объяснили, только положения моего это не облегчило. Не помнил я ни имени, ни фамилии, ни места рождения, ничего… Даже не знал, кто я по профессии. Документов при мне никаких не было. Врачи, правда, сказали, что в бреду я все время кричал: «Взрыв! Взрыв!» Попросили принести руководство по взрывному делу и показали мне. Смотрю — все знакомо. Решили тогда, что был я взрывником. Ну а память пытались вернуть два года. Два года мыкался я по госпиталям, надеясь обрести свое прежнее «я». Не удалось…

— Психика, ставшая tabularasa — «чистым листком», — заметил Ковтун. — Полная амнезия.

— Да, — продолжал Миронов, — так я и странствовал по госпиталям. Медики определили мой примерный возраст, придумали мне имя, отчество, фамилию. На них и оформили новые документы — и с этим было немало хлопот. Конечно, не сразу, но постепенно меня подготовили к тому, чтобы отказаться от мысли излечиться от амнезии.

Я уехал на Крайний Север и стал бродить по тайге с геологическими партиями. Сначала разнорабочим, потом взялся за профессию взрывника. Документов у меня по этой специальности, конечно, не было, но присмотревшись к работе, я понял, что хорошо знаком с делом. Так и пошло. Сдал экзамены и стал взрывать. Иногда в памяти всплывали неясные образы каких-то людей, сцены военной жизни, я понимал, что мне пришлось и повоевать, я обнаружил у себя знания, которых не могло быть у обыкновенного взрывника. Чтоб не было тяжело, я старался не думать о неизвестном прошлом, жил только сегодняшним днем и теми событиями, которые произошли потом, после госпиталя. Но самое странное в том, что мне было совершенно незнакомо мое лицо.

— Это и немудрено, — сказал Гордиенко. — Вон ты какой сивый, прямо дед-мороз. А тогда волосы были каштановые, красивые такие кудри. Только вот шрам тебя выдает.

— Да, но я не помнил себя прежнего, а седым был уже, когда очнулся в госпитале. А по шраму меня и Угрюмый тогда признал, как вы мне сказали, в поезде…

— Вы сидели в ресторане, когда он вошел туда, — сказал Леденев. — Его вы не заметили, а он вас узнал…

— А что случилось потом? — спросил Федор у Леденева.

— Трудно ответить на этот вопрос…

Юрий Алексеевич закурил.

— Конечно, для Угрюмого, много лет носившего фамилию человека, которого он лично расстрелял и который, тем не менее, остался в живых и ехал сейчас в Понтийск, для Угрюмого это было страшным ударом по психике, несмотря на всю его нечеловеческую выдержку. Иван Никитич, может быть, вы попробуете объяснить поведение фон Штакельберга в поезде, объяснить его с точки зрения своей науки?

— Не так это просто — судить о причинах поведения человека, если ты не присутствовал при этом, и даже не был с этим человеком знаком, — сказал Ковтун. — Одно ясно — чтобы скрыться от настоящего Миронова, у Штакельберга не было причин прыгать на ходу с поезда. Разве он решил, что вы, Сергей Николаевич, станете преследовать его… А так он мог дождаться ближайшей станции и сойти или же забиться в купе и потихоньку доехать до Понтийска, а потом спокойно, не торопясь, принять решение, может быть, даже выследить вас и убрать… Но простите меня, я принялся рассуждать как криминалист, а ведь вы ждете от меня, как я понимаю, анализа психологических предпосылок поведения Угрюмого.

— Это точно, Иван Никитич, — сказал Леденев.

— Мне думается, что скорее всего поступок Штакельберга, а я считаю, что он прыгнул с поезда намеренно, обусловлен неоднозначной причиной. Его психика, находящаяся в постоянном напряжении, сломалась, не выдержала испытания встречей с человеком «с того света». Появилось желание бежать от воскресшего Мужика куда глаза глядят, прыгнуть хоть в пропасть, лишь прекратилось бы это наваждение. С другой стороны, с этой встречей ему могла прийти мысль, что не случайно оказался в его купе Леденев, пивом угощал. Он почувствовал себя в ловушке. Допускаю, что в тот конкретный момент Угрюмый находился в состоянии аффекта, попросту говоря — был ненормален. Другими словами, можно в определенном приближении считать, что он покончил с собой… Хотя эта моя версия нуждается в проверке. Мне нужны сведения о его второй жизни в течение всех этих лет.

— Этими данными вы будете располагать, Иван Никитич, — сказал Леденев.

— Черного кобеля не отмоешь добела, — буркнул Гордиенко. — Хай вин гние у земли, а мы выпьемо за наших славных ребят, что эта собака погубила.

Тост приняли в полном молчании. Потом Леденев вновь обратился к Миронову:

— Как он попал в отряд, а потом в заместители к вам, этот Угрюмый? — спросил Ковтун у Сергея Николаевича.

— У нас его звали Николаем… С этим условным именем он пришел в «Красное Знамя» из партизанского отряда, разгромленного вскоре немцами. Пришел как связной. Рассказал, что у себя в отряде занимался разведкой… Тут возможны два варианта. Или он уже был заслан в этот отряд и сумел, обретя доверие, получить поручение к нам. А может быть, гитлеровцы перехватили настоящего связного, сумели вырвать у него необходимые сведения и по ним составили легенду Угрюмого. Ведь мы запрашивали на него данные по радио. Все, что он рассказал по приходе к Щербинину, товарищи подтвердили…

— В какой степени вы доверяли Николаю — Угрюмому?

— Николай знал все, вернее, почти все. Он не знал лишь о готовящемся взрыве туннеля и подводном ходе. Но, по-видимому, Угрюмый или его подручные узнали о подготовке диверсии. Где-то мы проморгали.

Миронов вздохнул и опустил голову.

— По представлению капитана второго ранга Румянцева еще в том же году вы все трое, Клименко посмертно, были награждены орденами Красного Знамени, — сказал Юрий Алексеевич. — Это награда за взрыв туннеля.

— Мне вручили орден полгода назад, — отозвался Панас Григорьевич. — Вызвали в горвоенкомат и вручили. Но там не говорилось, что за туннель. «За выполнение особого боевого задания». А таких «особых» у меня за войну было не одно и не два.

— В то время в наградных листах про такие операции, как ваша, подробно не расписывали, — пояснил Леденев. — Странно, что вас так долго искала награда. Лжемиронов, Угрюмый, получил орден, принадлежавший Мужику, гораздо раньше. Надо сказать, он никогда не носил его, а хранить — хранил… Теперь орден должен вернуться к своему законному владельцу.

— Как же такое могло случиться? — спросил Гордиенко.

— Можно только предполагать, что фон Штакельберг не случайно так хорошо все знал о Миронове. Видимо, он должен был остаться после ухода гитлеровцев в городе. Во всяком случае подобрали его не в мундире штурмфюрера СС. Став жертвой случайной бомбы или снаряда, Угрюмый, придя в себя после операции, на какое-то время утратил память или же притворялся, набираясь сил, осматриваясь. Затем он принял на себя имя Сергея Николаевича Миронова и всю его прошлую жизнь. Было ли это запрограммировано в гестапо или явилось более поздней инициативой Угрюмого — мы пока не знаем. Хорошо, что вы, Сергей Николаевич, запомнили его настоящее имя — Герман фон Штакельберг. По соответствующим каналам мы узнаем об этом человеке побольше. Итак, он принял в госпитале ваше имя. Это было опасно, вас ведь знали руководители военно-морской разведки, но Угрюмый пошел на это — и выиграл. Он даже встречался в госпитале со Львом…

— Выдавая себя за Мужика? — вскричал Гордиенко. — Ну и артист!

— Да, — сказал Леденев, — «артист»… Кстати, я уточнил у Елены Федоровны, что в это время Угрюмый был обвязан бинтами так, что виднелись одни глаза. И кроме того, Лев видел Мужика лишь перед заброской в Понтийск, и то это было ночью. Так ведь, Сергей Николаевич?

— Точно.

— Конечно, Угрюмый сильно рисковал, но выдержке его нужно отдать должное. Потом он позаботился и о том, чтобы проверить, не осталось ли у Мужика родных… Но об этом уже расскажет сам Сергей Николаевич… Скажу лишь, что после свидания в госпитале с мнимым Мужиком и последующей беседы с врачами капитан второго ранга Румянцев написал две бумаги: наградной лист на всех троих… Постойте!

Леденев вскочил и обвел всех глазами.

— Понял! — воскликнул он. — Понял, почему вы так долго не получали свой орден, Панас Григорьевич! Угрюмый сообщил Льву, что погибли Клименко и Хлопец, то есть и вы тоже, Панас Григорьевич. Потому вы оба были представлены к награде посмертно, и понадобилось время, чтобы установить, что Гордиенко жив… Мы запросим копию наградного листа, но я уверен, что так оно все и было. Впрочем, у меня еще будет встреча с Румянцевым, придется ехать в Одессу…

— А санаторий? — улыбаясь, спросил Ковтун.

— Какой там санаторий! — отмахнулся Леденев. — Вторая бумага — рапорт Румянцева о тяжелом ранении Миронова, которое не позволяло ему находиться на разведслужбе. Так Угрюмый и остался в Понтийске. Но продолжайте свой рассказ, Сергей Николаевич…

— Это произошло полгода назад. Во время взрывных работ в Билибинском районе, что на Чукотке, я совершил накладку. Собственно, взрывник ошибается только один раз, но, видимо, везучий я… Правда, и ошибка тут относительная. Просто попался некачественный бикфордов шнур. Поджег я его как полагается, но взрыва не было. Выдержав все контрольные сроки, я пошел к шпурам. И тут на полдороге ухнуло. Как заключила комиссия — огонь, бежавший по бикфордову шнуру, дошел до испорченного места, где шнур стал просто тлеть, как трут. Затем, после паузы, шнур снова разгорелся, а я уже вылез из укрытия… Словом, шваркнуло меня о землю прилично, очнулся уже в магаданской больнице, куда меня вывезли самолетом. Очнулся от боли в груди, куда когда-то попали пули Угрюмого. Вот сюда.

Сергей Николаевич распахнул рубашку, и все увидели страшные следы, пересекавшие грудь от плеча до плеча.

— Это было моим первым ощущением — боль в груди. Как и тогда, в госпитале… Затем я увидел бледное пламя, бьющее из ствола «шмайсера», а за ним лицо человека в эсэсовском мундире. Я увидел это лицо — и все вспомнил. Говорили, что я закричал и потерял сознание.

Выздоровел я быстро и едва выписался из больницы, как взял отпуск и улетел в Москву. Мне нужно было найти тех врачей, что лечили меня, чтобы рассказать им о вернувшейся памяти. Теперь я не хотел быть Воиновым, мне нужна была фамилия моего отца. У меня были время и деньги, это ускорило дело, так как я разыскал своих школьных и вузовских товарищей, кое-кого из сослуживцев, которые письменно заверили, что я — это я. Побывал и на Смоленщине, в родной деревне. Ее больше нет, там теперь поле.

После войны решили не восстанавливать старое пепелище, а построить новый поселок для жителей сразу трех спаленных фашистами деревень. В поселке никаких записей не сохранилось, все сгорело. Но кое-кого я сумел найти из тех, что знали и моих родителей, убитых немцами, и меня самого. Заручился и справкой из сельсовета. Там же узнал, что после войны приезжал в эти места якобы мой фронтовой товарищ, рассказывал, что я погиб, все искал кого-нибудь из моих родных. Один старик помнил его, он останавливался у старика на ночлег. По описанию я узнал Штакельберга.

— Он хотел удостовериться, что Мироновым некому интересоваться, — сказал Ковтун.

— Видимо, так, — согласился Сергей Николаевич. — Рассказ о Штакельберге перетряхнул меня. Я понял, что он не ушел с немцами, и едва успел получить новые документы, вернее, не документы, а только справки для их получения, паспорт мне должны выписать в Магадане, по месту постоянной прописки, ну, словом, я решил ехать в Понтийск. Не знаю, почему именно сюда. Ведь Понтийск для Угрюмого был самым неподходящим местом.

— И все-таки он жил здесь, — сказал молчавший до сих пор Федор Курнаков. — В самом опасном месте.

— Может быть, его удерживало болезненное желание находиться рядом с местом совершенного им преступления, — задумчиво произнес Ковтун. — Такой выверт психики наблюдается у преступников.

— Тут у него была семья, — сказал Леденев. — Судя по всему, он дорожил ею. Правда, ему ничего не стоило уговорить Елену Федоровну уехать. Но, по ее словам, он даже ни разу не заикнулся об этом.

— Где-то подсознательно я был уверен, что встречусь с Угрюмым именно здесь, — сказал Сергей Николаевич. — Потому-то я и бродил по городу, по Балацкой бухте, по Лысой Голове, ожидая встретить Штакельберга с минуты на минуту.

— И вместо этой встречи едва не отправили меня на тот свет, — пошутил Леденев.

— Простите меня, — сказал Миронов. — Это я нечаянно столкнул камень, а он вызвал обвал…

— А что вы искали в нашем санатории? — спросил Юрий Алексеевич.

— Заведующий вашим отделением — один из тех врачей, которые лечили меня здесь, в Понтийске. Заходил к нему еще раз расспросить, при каких обстоятельствах попал в госпиталь…

— Ну а в горкоме вы были, чтобы узнать о подробностях деятельности понтийского подполья и отряда Щербинина? — спросил Леденев.

— Совершенно верно, — сказал Миронов. — Так оно и было.

— Да, вот как все просто, — произнес Юрий Алексеевич.

Русское море

Солнце дало о себе знать еще тогда, когда диск его скрывался за горизонтом. Море в этом месте сначала посветлело, затем в середине светлого пятна появилась темно-синяя сердцевина, она постепенно вытягивалась к берегу, а светлые края росли вширь, превращаясь в крылья. Уже выросли над горизонтом расходящиеся по окружности столбы-лучи, золотистый шар все выбирался и выбирался на поверхность, вот и наступило мгновение, когда возник краешек солнца, синяя дорожка к берегу превратилась в огненную, море вспыхнуло и окрасилось в голубой пламень, лучи достигли берега и возвестили всему живому о наступлении нового дня.

В этот день Леденев и Ковтун уезжали. Поднялись они рано и решили пойти к берегу, чтобы проститься с морем.

Они проходили городской площадью и остановились, склонив головы, у памятника Щербинину. Командир партизанского отряда стоял на мраморном постаменте, протянув обе руки к востоку, туда, откуда вставало солнце. Когда первые лучи коснулись бронзового лица командира, Леденеву вдруг показалось, что Щербинин улыбается…

Город постепенно просыпался. Уже спешили закончить свою работу дворники, появились тележки молочниц, к базарной площади торопились зеленщики, энтузиасты южного загара начинали тянуться к пляжу.

— Значит, Угрюмый утратил все прежние связи? — спросил Ковтун Юрия Алексеевича, когда они стали спускаться по каменной лестнице к морю.

— Да, — ответил Леденев. — Мои коллеги тщательно проверили всевозможные варианты. Он действительно сын немецкого специалиста, работавшего в Советском Союзе. Петер Штакельберг, так его звали. А судьбу его сына изуродовал фашизм. Десять лет учился Герман в нашей школе, в 1937 году вернулся с отцом в Германию, где стал активным членом гитлерюгенда. Было бы странно, если б молодым парнем, в совершенстве знающим русский язык, обычаи России, особенности советской жизни, не заинтересовалась секретная служба. С 1938 по 1940 год Угрюмый учился в специальной разведывательной школе, затем был заброшен в недавно образовавшиеся советские республики в Прибалтике. Три личные благодарности рейхсфюрера Гиммлера и благодарность самого Адольфа, есть и награды… Считался разведчиком экстракласса. В деле подшита копия рапорта Вайсмюллера, где штандартенфюрер сообщает, что штурмфюрер Герман фон Штакельберг пропал без вести при оставлении Понтийска германскими войсками. Шеф гестапо предполагает, ссылаясь на показания солдат, что Угрюмый погиб при артобстреле.

— Что нового дала поездка в Одессу? — спросил Иван Никитич.

— Почти ничего к тому, что мы уже знали, Румянцев не добавил. Правда, Лев сказал, что, получив сведения от Пекаря об агенте в отряде Щербинина, он сообщил об этом Мужику. Обитателям катакомб предстояло выйти на связь с Пекарем и тогда тот должен был показать им фотографию Угрюмого. Больше он ничего о нем не знал. Но случилось так, что к Пекарю послали самого Угрюмого. Стечение обстоятельств… Потом, в госпитале, Румянцев встречался с Угрюмым, принимая его за Мужика… Бывший начальник разведки рассказал мне, что он, собственно, и не разговаривал с ним, вернее, говорил он один, а мнимый Миронов, обвязанный бинтами, лишь мигал глазами.

— Пока вы были в Одессе, Юрий Алексеевич, — сказал доктор, — я постоянно размышлял над тем, каким был Угрюмый — к моменту своей смерти… Изменился ли он? Ведь, судя по рассказам сослуживцев, жены, знакомых, это был совсем наш человек. И чего ему было ждать, если, как вы говорите, его считали мертвым…

— Он мог не знать об этом, — заметил Леденев. — И наверняка не знал…

— Но тогда он сам бы стал искать связи с тем миром, — возразил Ковтун. — За границей он не был?

— Ни разу, — ответил Юрий Алексеевич. — Это установлено.

— Мы знаем двух Штакельбергов, — сказал Леденев. — Одного в шкуре Угрюмого, матерого разведчика, опасного врага, и другого — в обличье расстрелянного им Миронова. Против второй половины жизни этого человека мы ничего возразить не можем, против внешней ее стороны.

— Интересно, если б Штакельберг явился с повинной, как бы с ним поступили? — задумчиво произнес Ковтун.

— Тогда было бы еще судебное следствие, — сказал Леденев. — После него суд и вынес бы решения о вине Штакельберга и наказании за нее.

Видите ли, Угрюмый носил звание офицера СС, то есть был членом организации, объявленной на Нюрнбергском процессе преступной. Как обычный офицер СС, Угрюмый отбывал бы установленный срок до амнистии, которая была объявлена нашим правительством несколько лет назад. В случае объявления его военным преступником его бы расстреляли, ибо на военные преступления срок давности не распространяется.

— Он казнил себя сам, — сказал Ковтун. — А что же будет с его семьей?

— Ничего не будет, — сказал Юрий Алексеевич. — Доподлинно установлено, что Елена Федоровна абсолютно ничего не знала. Правда, сильно смутила Миронову находка Игоря, но я заверил ее, что к покойному мужу эта вещь отношения не имеет. Елена Федоровна — уважаемый в городе человек. Многие обязаны ей жизнью. Мы долго советовались, как поступить, и решили ради нее и детей оставить все по-прежнему: и надпись на могиле, и фамилию Миронова в паспорте Елены Федоровны. Она, может быть, еще и пережила бы это. Но каково для детей узнать страшную истину?! Пусть все будет как есть. И Сергей Николаевич Миронов согласился с таким решением…

— Замечательной души человек! — воскликнул Ковтун. — Такое вынести и сохранить в себе все подлинно человеческое.

— Вот мы и пришли, — сказал Иван Никитич и, потянув Леденева за рукав, легко сбежал по ступеням к воде.

У их ног грузно ворочался Понт Эвксинский.

Черное море.

Многострадальное Русское море.

История четвертая

НА ПЛЯЖЕ И УБИВАЮТ ТОЖЕ

Вылететь ночным рейсом

Июль в Подмосковье выдался переменный, в смысле погоды переменный. День — дожди, два дня — солнце… Самые грибные условия. На последние дни месяца приходились суббота с воскресеньем, в пятницу Леденев закрыл среднее по трудности дело, «горящего» ничего не предполагалось, и мысленно он ехал уже на автобусе в озерную Мещёру, где знал заповедное грибное место.

Но человек предполагает, а бог, то бишь начальство, располагает…

Время подходило к рубежу, означавшему конец недели, «weekend» — усмехнулся Леденев и принялся собирать бумаги на столе, аккуратно разложил их по папкам, спрятал в сейф, одновременно достав оттуда клубок суровых ниток и оплывшую палочку сургуча. Он готовился опечатать сейф и зажег уже спичку, как в динамике селекторной связи зашелестело:

— Ты не ушел, Юрий Алексеевич?

Ничего особенного в таком вопросе не было, но сердце у Леденева екнуло, интуиция сработала, или что там еще…

— Собираюсь, — односложно, упавшим голосом ответил Юрий Алексеевич.

— Тогда загляни ко мне, — сказал Василий Пименович Бирюков.

В коридорах было оживленно, наступили часы и дни отдыха, и сотрудники, с удовольствием разговаривая на неслужебные темы, спешили к выходу. Не все, конечно, спешили. Были и те, кто останется здесь до поздней ночи, и те, кому и завтра, и в воскресенье предстоит работа. И какая работа! Но в целом и здесь, как в обычном советском учреждении, люди работают до шести, и два дня в неделю отдыхают.

«Вот мне, кажется, не повезло, — подумал Леденев, приближаясь к кабинету Бирюкова. — Ведь не в попутчики же до Спас-Клепиков собирается он проситься ко мне…»

В приемной Василия Пименовича на Леденева недовольно глянул молодой офицер, адъютант Бирюкова.

— Ждет, — сказал он.

Юрий Алексеевич кивнул.

— И я вас буду ждать, — добавил адъютант.

«Все ясно, — подумал Леденев, — А ты еще надеялся, чудак…»

Адъютант тоскливо взглянул на большие часы, стоявшие в углу.

— Опаздываю. Через полтора часа поезд с Савеловского, — доверительно сказал он Леденеву.

И Юрий Алексеевич потянул на себя тяжелую дверь.

Василий Пименович сидел за столом и торопливо писал в настольном блокноте. Услыхав звук открываемой двери, он приподнял седую голову, молча показал взглядом, садись, мол, потянулся и выключил вентилятор.

Стало тихо. Из-за окна едва доносился уличный шум летней Москвы, но шум приходил сюда слабый, какой-то нереальный, призрачный шум.

Леденев сел, приготовился слушать.

— Где бродишь-то, — проговорил Бирюков ворчливым тоном, но Юрий Алексеевич понимал, что шеф напускает на себя эдакую строгость, так всегда бывало перед ответственным заданием.

Он знал Василия Пименовича еще с войны, когда вместе ходили в лихие разведрейды к скалистым берегам Лапландии, и, теперь уловив знакомые нотки в голосе Бирюкова, Леденев окончательно распростился с мыслью о поездке в деревню Ушмор.

— Где, говорю, пропадал, — говорил меж тем Василий Пименович, — уже битый час тебя вызываю.

— Сдавал дело в секретариате, потом в НТО забегал, к экспертам, — ответил Юрий Алексеевич.

— Это хорошо, — сказал Бирюков, и непонятно было, что именно «хорошо», но Леденев не обратил на это внимания, он знал, что сейчас начинается серьезный разговор.

— Ты Корду помнишь? — спросил Василий Пименович. — Алексея Николаевича?

— А как же, конечно, помню. Он начальник горотдела сейчас в этом, как его…

— В Трубеже, — подсказал Бирюков.

— Вот-вот, в нем…

— Это хорошо, что не забываешь старых сослуживцев. Никогда не надо забывать тех, с кем когда-то делил хлеб-соль. А при случае и на помощь надо прийти. А как же иначе? Иначе нельзя…

Бирюков включил вентилятор, в кабинете было душновато, вентилятор зажужжал, Василий Пименович поморщился и щелкнул выключателем.

«Сдал старик, — подумал о Бирюкове Леденев, хотя сам был всего лет на пять моложе. — В лес бы вытянуть его на недельку… Что там с Кордой приключилось? Неспроста ведь разговор затеял».

— Почему именно ты? — неожиданно сказал Бирюков, порою он любил начинать разговор с конца, не объясняя сразу что, как и почему. — Во-первых, Корду знаешь давно, вместе работали, и неплохо работали… Во-вторых, дело связано с комбинатом Трубежникель, а ты у нас известный спец по никелю. Помнишь, как из Скагена зажигалки привозил да Мороза брал на «Уральских горах»?

— Очень вам тогда к лицу была форма старшины пограничных войск, — ввернул Леденев, и это было его маленькой местью за испорченный конец недели.

Бирюков усмехнулся.

— Намек принят к сведению, — сказал он. — А дело там приключилось такое. В воскресный день в озере Высоцком, что под Трубежем, утонула одна молодая гражданка. Звали ее Мариной Бойко, работала режиссером театра при Дворце культуры Трубежникеля. Выпускница, между прочим, Московского института культуры. Да… Поначалу все сочли это заурядным несчастным случаем. А потом… Потом дело повернулось так, что Корда оказался в тупике, вот и ждет теперь твоей помощи, Прочти-ка вот эти бумаги.

Бирюков протянул Юрию Алексеевичу тонкую кожаную папку.

— Он сам просил, чтоб именно я?..

— Сам, не сам, — проворчал Василий Пименович. — Какое это имеет значение? Намекнул, конечно. Большие вы мастера по части намеков. Ты читай, читай! Веселая, я тебе скажу, история.

Пока Леденев читал, Василий Пименович поднялся из-за стола, подошел к окну, отодвинул штору и смотрел вниз, на большую площадь, по которой потоками шли автомобили, площадь обтекали люди, а на них с грустной улыбкой смотрел высокий человек в бронзовой длинной шинели, один из благороднейших людей века.

— История скорее печальная, — сказал, закрывая папку, Юрий Алексеевич. — Когда ехать?

— Сегодня ночью. В приемной получишь у моего парня, я его специально задержал, проездные документы и прочее, билет уже заказан. Вылететь надо ночным рейсом.

— Хорошо, — сказал Леденев. — Заеду только домой, соберу вещички.

— Вере Васильевне от меня поклон. Небось, за грибами собирались?

— Собирались.

— Ты б меня когда-нибудь прихватил.

— Это можно.

— Я почему тебя ночью отправляю? Завтра ведь суббота. Пока летишь, то да се, и в Трубеже с Москвой во времени разница, словом, будешь в семь утра по местному времени. Корда тебя встретит. Отдохнешь с дороги, поговоришь с товарищами… На месте все не так видится, как из Москвы. Осмотришься — и на пляж. И будешь нести службу на пляже в плавках, не забудь прихватить их с собой. Там и начнешь присматриваться… Вот тебе и воскресный отдых. Говорят, красивое озеро это Высоцкое. Позагораешь заодно… И пусть после этого попробуют упрекнуть меня, что я не забочусь о здоровье своих работников!

Бирюков встал. Улыбка исчезла с его лица, он протянул Леденеву руку.

— Поезжай. В том краю нам совсем ни к чему такие неожиданности. Впрочем, они везде, эти неожиданности, не нужны. В общем, иди. Там мой парень тебя заждался. Рыбалка у него, видите ли, срывается… Понавыдумывали себе разные хобби на мою седую голову!..

Самолет улетал ночью. В аэропорт Леденев приехал рано, ему не хотелось допоздна задерживать водителя служебной машины, и Юрий Алексеевич часа два сидел с книгой в кресле зала ожидания, среди улетающих в разные концы страны отпускников, скучающих командированных с портфелями, равнодушных объявлений о начале посадки и регистрации билетов и рыкающих раскатов выруливающих на старт лайнеров.

Книга была интересной, жена достала где-то для их домашней библиотеки сборник детективов Жоржа Сименона, а писатель этот Леденеву нравился тем, что не увлекался исключительно разгадкой преступления, как это делала, например, Агата Кристи, большая мастерица сплетать замысловатое детективное кружево. Сименона больше интересовал вопрос не «как» было совершено преступление, а «почему» оно совершилось, какие силы заставили человека преступить закон и каковы психологические предпосылки преступления.

Последнее всегда занимало Юрия Алексеевича. Он постоянно следил за работами юристов-теоретиков в этой области, были у Леденева и свои соображения на этот счет, но дальше выступлений на занятиях в системе профессиональной переподготовки, на курсах и совещаниях он не пошел, времени не хватало. На его работе совмещать практику с серьезными научными исследованиями трудно, тут прямая альтернатива: «или — или».

Объявили регистрацию билетов на Трубеж.

Леденев спрятал Сименона в объемистый портфель, с которым ездил в командировки, и, не торопясь, пошел к стойке.

В самолет посадили всех быстро, без случающихся порой досадных аэрофлотовских неожиданностей. Место у Юрия Алексеевича было у окна, но вид ночной Москвы его не волновал теперь больше, он вдоволь на этот вид насмотрелся, прилетая и улетая по своим особо важным делам, которыми занимался уже ряд лет, и Леденев вернулся к Сименону.

Его сосед, молчаливый мужчина неопределенного возраста, скользнул глазами по обложке и с интересом глянул на Леденева.

— Сумели достать? — спросил он. — Я вот не смог… Одна надежда — на трубежских книготорговцев. Может быть, и оставят.

— Вы из Трубежа? — спросил Леденев.

Он никогда не избегал дорожных знакомств. Порою такой вот попутчик даст тебе довольно много для первоначальной ориентировки в незнакомом городе.

— Да, — ответил сосед. — Из Трубежа…

Леденев ждал, что попутчик разговорится, но тот откинул вдруг спинку кресла, зашаркал ногами, устраивая их поудобнее, что, впрочем, человеку среднего роста в самолетах Аэрофлота никогда еще не удавалось сделать, повернул голову набок и закрыл глаза.

Юрий Алексеевич улыбнулся и развернул книгу.

Читал он еще час с небольшим, потом попытался улечься в кресло, беспокойно дремал, порой забывался, и возвращение к действительности обрамлялось неприятным, тягостным чувством.

Самолет начал снижаться, и Леденев снова включился в размеренный, неброский образ жизни комиссара Мегрэ.

Сосед спал и после того, как перестали реветь турбины, Юрию Алексеевичу пришлось даже тронуть его за плечо, и тогда тот принялся снимать с полки пакеты и авоську с апельсинами.

Выходил Юрий Алексеевич один из первых, о вещах ему тревожиться необходимости не было, да и ни о чем другом, кроме, разумеется, самого дела, беспокоиться не приходилось, ведь у самого трапа его ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, начальник трубежского горотдела, старый сослуживец, Алексей Николаевич Корда.

Подозрительная находка

— Ты разве не знаком с обстоятельствами этого «несчастного случая»? Я отослал подробное изложение сути дела Бирюкову.

— Читал я подробное изложение сути дела, читал, Алеша… Но ты ведь сам знаешь, что бумага говорит одно, а живой человек — другое, даже если говорят они об одном и том же. Так что ты уж, будь добр, расскажи мне обо всем по порядку.

— Хорошо, Юра, сейчас выложу, как на духу. Ты хоть выспался?

— Вполне. Свежий как огурчик.

— Тогда слушай.

Они сидели за столом, открыв бутылку холодного пива. День обещал быть жарким.

— Понимаешь, — начал рассказывать Корда, — поначалу никому и в голову не приходило, что здесь тонко организованное убийство. Утонула молодая женщина… жалко, конечно, но что делать, летом да на воде бывает такое, хотя и спасатели дежурят, и ОСВОД широко развернулся.

— Как все происходило? — спросил Леденев. — Крики о помощи… попытки спасти, свидетели… Словом, как можно подробнее, Алексей Николаевич.

Корда помрачнел.

— Подробности, — повторил он ворчливо, — подробности… Я и сам бы хотел получить их, Юра. Не было никаких криков о помощи. А свидетели… Свидетель был только один. Парень со спасательной станции, некий Игорь Киселев, трубежский, так сказать, олимпиец, мастер спорта по гребле. Он и помог обнаружить труп Бойко.

— Безнадежно?

— Пытались делать искусственное дыхание по разным системам, но безрезультатно. А Киселев дал всему такое объяснение. Что объезжал он… — все протоколы ты получишь… — объезжал, дескать, границу безопасной зоны и увидел человека, плывущего к середине озера. Ну и погреб за нарушителем, чтоб вернуть в зону. Когда оставалось метров пятьдесят — на глаз прикинул — повернулся к пловцу и увидел, что впереди никого нет. Бросил весла, стал смотреть вокруг, может быть, нырнул пловец, подождал минуты две, никто не показался на поверхности, усомнился было: не почудилось ли. Потом погреб к берегу, поднял на спасательной станции тревогу, а место обозначил, спасательный круг выбросил из лодки. Двое ребят в аквалангах примчались в моторке на указанное Киселевым место и в считанные минуты нашли на дне озера, — глубина там не более четырех метров, — труп этой женщины.

— Киселев умеет работать с аквалангом?

— Умеет. Но аппарат ему не доверили, по словам начальника спасательной станции, уж очень он был взволнован, потрясен случившимся. А когда выяснилось, что утопленница — Марина Бойко, Киселев едва в обморок не упал. Они были близко знакомы.

— Знакомы?

— Ну да. Киселев считался одним из ее поклонников. Марина была первая красавица Трубежа.

— Ты сказал «одним из поклонников». Значит, их было достаточно?

— Более чем достаточно. Правда, по нашим сведениям, вряд ли кто из них мог похвастаться реальным успехом. Бойко умела держать мужчин на расстоянии, а благосклонностью пользовалась весьма умело.

— Но мы отклонились, — заметил Леденев, — от «несчастного случая» отклонились.

— Да, — сказал Алексей Николаевич. — Врач «скорой помощи» определил наступление смерти от удушья, судебно-медицинский эксперт после вскрытия подтвердил заключение… Дай мне свою московскую сигарету, Юра.

— Бросил я, — виновато улыбнулся Леденев и развел руками. — Прости.

— Ладно, — сказал Корда. — А я вот слабак, не могу решиться.

Он достал пачку сигарет и закурил.

— Родителей у Бойко не было, — продолжал рассказ Корда. — Тетку известили о случившемся телеграммой, а пока суд да дело, вскрыли квартиру, чтоб опечатать вещи до передачи родственнице. И тогда-то выяснилось! Один из работников милиции заметил на полу под столом открытый конверт с нашим адресом. Это его насторожило. Он стал разбирать бумаги на столе, но ничего стоящего не нашел. Тогда он заглянул в мусорное ведро. И там обнаружил три смятых листка. Все три были началом заявления опять-гаки к нам. Но дальше слов: «Я, такая-то…» — заявительница не пошла. Тут уж осмотр квартиры превратился в тщательный обыск, который дал нам главное: копии секретной документации из закрытой лаборатории комбината Трубежникель.

— Режиссер интересуется проблемами производства никеля, — заметил Леденев. — Странное любопытство.

— Более чем странное, — сказал Алексей Николаевич. — Такие странности бьют по шее твоего покорного слугу в первую очередь… Словом, приняли мы этот «несчастный случай» к своему производству, а для полного набора повторная судебно-медицинская экспертиза авторитетно заявила, — у них все заключения, разумеется, авторитетны, — что в данном случае имело место убийство. Марину Бойко утопили.

Корда прервал рассказ и закурил снова.

Леденев молчал. «Видимо, Алексей Николаевич с трудом привыкает к самостоятельной работе, один сейчас несет ответственность за все происходящее на участке. А это совсем иное дело по сравнению с тем, когда ты работаешь в аппарате и ответственен лишь за те дела, которые ведешь сам», — подумал он. Ему-то никогда не приходилось бывать в положении Корды, и как знать, в каком состоянии застал бы его, Леденева, вот такой московский товарищ… Ведь расследование зашло в тупик, и не знаешь, что готовятся предпринять те, против кого они должны сейчас выставить щит. «Хорошо, что Василий Пименович послал сюда именно меня, — решил Леденев. — С незнакомым человеком Николаичу было бы куда трудней».

— Я хотел бы взглянуть на оба заключения и побеседовать с экспертами-медиками, — сказал Юрий Алексеевич.

— Сделаем, — кивнул Корда. — Ну, что еще? Мы выявили все окружение Марины Бойко. Конечно, у нее было много знакомых на комбинате. С ее приходом во Дворец культуры приобрел популярность народный театр. Спектакли Бойко высоко оценили в Каменогорске, были разговоры о поездке в Москву… Мы установили ее связи с работниками секретной лаборатории. Хорошо была знакома Бойко с заместителем завлаба, инженером Травиным. Игорь Киселев ревниво утверждал, что к Травину Марина была более благосклонна, нежели к нему.

— Инженер Травин?

— Да, Михаил Петрович Травин. Его не было в Трубеже в день убийства. Он прилетел сегодня в одном самолете с тобой.

— Уж не сидел ли я рядом с ним?

— Точно. Мы ведем его от самой Москвы. Мой сотрудник ведь летел с вами.

Леденев рассмеялся.

— Значит, и меня «вели» тоже? Лихо! А что, есть против Травина нечто серьезное?

Корда покачал головой.

— Пока одна логика, так сказать, гипотетические посылки. Он имеет доступ к материалам и был близок с погибшей. Это все. Одним словом, профилактика.

— А Киселев?

— За ним пока ничего нет. Держим под наблюдением Киселева. Парень крепко переживал смерть Марины Бойко, а может быть, и притворялся. Пару раз напился, за это его даже от показательных соревнований отстраняли. Сейчас как будто успокоился.

— Попытки связаться с Бойко, письма, телеграммы в ее адрес?

— Почти ничего. За исключением одного. Труп ее обнаружили во второй половине дня. Отправили в морг для вскрытия, а квартиру опечатывать пришли утром. Когда пригласили в понятые старшего по подъезду, он рассказал работникам милиции, что около двух часов ночи к нему прибежала соседка просить унять подвыпившего мужа. Это из квартиры этажом выше. Он утихомирил буяна и, отправляясь домой, на площадке у дверей Бойко увидел молодого человека, который был как будто пьян. Кепка, надвинутая на лоб, очки и черная бородка. На вопрос, что ему здесь надо, парень пробормотал неразборчивое в отвел и спустился, пошатываясь вниз. Как ни странно, но старший по подъезду ничего еще не знал о смерти Марины Бойко, а к визитам мужчин к ней в этом доме привыкли…

— Думаешь, пришли за документами? — спросил Леденев.

— Допускаю. А почему бы и нег? Мы пригласили старшего по подъезду в милицию, мы всех по этому делу приглашали, только устроили так, чтоб он видел тех, кто бывал у Марины, но ни в ком он не опознал ночного «гостя».

— Борода — примета довольно условная, — сказал Юрий Алексеевич. — Помнишь, как прятал свое обличье под бородой убитый Морозом Бен, когда пытался проникнуть в Палтусову губу?

— Ну как же, — отозвался Корда. — Тогда нам сразу подставили мнимого убийцу, и улик было вдоволь, истинных и ложных. А тут — ничего.

— Так уж и ничего, — сказал Леденев, — ты уж больно мрачно смотришь на вещи, Алеша. Выше голову! Начнем все сначала, поищем кончик, который надо потянуть, чтоб клубок размотался. Не размотается — с другого конца потянем. Главное — спокойствие, Алеша, пусть «они» волнуются, «им» все равно труднее, нежели нам.

— Разве что этим утешимся, — усмехнулся Алексей Николаевич. — Ты сейчас на пляж поедешь?

— Думаю пойти туда, поглядеть натуру.

— Нам вместе появляться пока не стоит. «Они», конечно, знают меня в лицо. Я буду в отделе, ты вернешься и позвонишь мне из гостиницы.

Леденев хотел ответить, что это ему подходит, но не успел.

Звонил телефон.

Юрий Алексеевич поднял трубку и передал Корде.

— Спрашивают тебя, твои, должно быть, парни.

— Да, — сказал Корда. — Так. Понятно. Так. Понял.

Леденев с тревогой смотрел на вытянувшееся лицо начальника горотдела, его глаза, которые сузились, стали жесткими, свинцового блеска.

— Хорошо. Сейчас буду.

Корда отнял трубку, странно посмотрел на нее, осторожно опустил на рычаг, со всхлипом, судорожно вздохнул.

— Ну, товарищ из Центра, — тихо сказал он, — придется нам прокатиться вместе. На пляже убит Игорь Киселев.

«На пляже и убивают тоже»

Его убили ударом ножа в сердце.

— Точный удар, — сказал судебно-медицинский эксперт, осмотрев тело Игоря Киселева. Профессионально сработано, чисто.

— Вы меня утешили, Василий Кузьмич, — буркнул Корда. — Когда?

— Смерть наступила порядка двух часов назад. Дело тут ясное, по моей, разумеется, части. Ну, а подробности сообщу позднее, когда позволите забрать труп для исследования. Вопросы ставите обычные: другие травмы, яды, алкоголь?

— Пока да.

— Корда повернулся к Леденеву.

— Думаю, что можно увезти труп.

— Конечно. Только…

— Я уже распорядился. Вывезут незаметно. Об этом никто не знает, кроме наших, начальника спасательной станции и того старика.

Он подозвал молодого сотрудника.

— Действуйте, Кирюшин, действуйте так, как я сказал вам. Где эти люди?

Они на турбазе, рядом, Алексей Николаич. Находятся в отдельных комнатах, ребята из угрозыска присматривают за ними.

— Хорошо.

Труп Киселева аккуратно завернули и вынесли к машине, которую подогнали к сараю, где хранился спасательный инвентарь и произошло убийство. До этого сарай тщательно обследовала оперативная группа, но ни орудия убийства, ни каких-либо следов, могущих навести на преступника, не было найдено.

Леденев и Корда остались вдвоем.

— Что скажешь, Юрий Алексеевич? — спросил начальник горотдела.

Леденев развел руками, медленно оглянулся вокруг.

— Что тут сказать, — проговорил он после минутной паузы. — Оказывается, на пляже и убивают тоже.

Труп Игоря Киселева обнаружил сторож спасательной станции Исидор Матвеевич Еремеев. Это был, на первый взгляд, опустившийся, неопрятный старик, закоренелый алкоголик, алкоголик-профессионал, ухитрявшийся постоянно находиться в состоянии подпития, но никогда не переходить грань, за которой следует отключение от действительного мира. Это не такое простое дело — пить не переставая и оставаться приемлемым для общения с другими людьми и исполнения служебных обязанностей. Не каждому такое под силу, а следовательно, уже поэтому Исидор Матвеевич мог обратить на себя внимание.

Вместе с тем для тех, кто окружал Еремеева, он оставался старым чудаковатым «алкашом», или попросту чокнутым дедом, на которого порой находили приступы активной деятельности, и тогда все на спасательной станции ходило ходуном: дед Еремей, как называли его молодые спасатели, затевал большой аврал, «мокрую приборку», с остервенением махал шваброй, мыл стены с мылом, не забыв подключить в эти работы весь штат станции.

Дед Еремей служил в свое время на флоте, уснащал речь морскими словечками и особливо виртуозен был по части боцманского мата. Но старик он был безвредный, отходчивый, мог «поправить» по утрам молодые разгульные головы, потому как втайне изготовлял особое зелье, именуемое им «бормотушкой», жаждущие опохмелиться парни относились к старику с душевной симпатией.

Сторож станции мог напустить на себя профессорский вид, начать говорить так, словно выступал на международном симпозиуме, и приходил в ярость, когда кто-нибудь, еще не предупрежденный заранее, называл его «Сидором Матвеевичем».

— Попрошу не искажать моего имени, молодой человек! — выпаливал громко в лицо дед Еремей, у него все были «молодыми людьми». — Меня зовут Исидор Матвеевич, и никак не иначе!

Старика хорошо знали в городе, хотя вряд ли кто мог рассказать о его жизни. Все судили о нем по тем байкам, которыми удостаивал он слушателей.

Случаи из флотской и иной его жизни взаимоисключали друг друга, всерьез их не принимали, но внимать деду Еремею было интересно. Кое-что он, по-видимому, действительно повидал, а кое-что, видимо, из книг вычитал…

Леденева предупредили по поводу «Сидора» и «Исидора», и Юрий Алексеевич начал допрос старика с исключительной любезностью.

Поначалу он и Корда решили вдвоем допрашивать начальника спасательной станции и ее сторожа, этих двух людей, знавших об убийстве Игоря Киселева.

Потом Алексей Николаевич сказал:

— Возьму-ка начальника станции я себе. Он мало что может сказать, ведь информацию о преступлении получил от Еремеева… А ты стариком займись. Потом обменяемся мнениями и посмотрим, что делать дальше.

Так и порешили.

Леденев вошел в комнату, где ждал допроса Еремеев, вежливо поздоровался, уселся за приготовленный стол, сдвинул стопку бумаги, она уже была положена сюда ребятами из милиции, и сказал:

— Вы будете Исидор Матвеевич Еремеев?

— Совершенно верно.

Старик подобрался, выпрямил спину, гордо воззрился на Леденева.

— Меня зовут Юрием Алексеевичем, — представился Леденев. — Мне поручено расследование убийства гражданина Киселева, а поскольку вы единственный свидетель, то ваши показания…

— Свидетелем убийства я не был, — перебил его Еремеев. — Мною обнаружен труп — и только.

— Совершенно верно, — улыбнулся Леденев, ответив точно так же, как только что отвечал ему сторож. — Вы правы, Исидор Матвеевич. Я выразился не совсем так, как следовало.

— Вам нельзя ошибаться в формулировках, гражданин следователь, — буркнул Еремеев.

— Почему «гражданин», а не «товарищ», Исидор Матвеевич? — продолжая улыбаться, спросил Леденев. — Приходилось бывать в заключении?

Юрий Алексеевич решил при каждом удобном случае называть старика по имени и отчеству, и называть так, как требовал тот от окружающих.

— Нет, — сказал Еремеев. — Сидеть я не сидел, а слышать приходилось, что именно так вас следует величать.

— Можете называть меня просто Юрием Алексеевичем. Вы понимаете, Исидор Матвеевич, что для нас важны мельчайшие подробности, поэтому будьте любезны, расскажите, пожалуйста, как все было.

— Могу и рассказать, мне это не трудно. Я ведь сторожем здесь служу, значит, должен обладать повышенной, так сказать, бдительностью. Ночную вахту сдаю в восемь утра, сдаю дежурному спасателю, он приходит на час раньше других. Сегодня дежурил Киселев. Пришел он за 10 минут, я их так приучил, салаг, пораньше, значит приходить, как на флоте принимают вахту. Ну вот. Принял он у меня плавсредства, моторный сарай и тот, где его… Ну, понимаете… Принять принял, а расписаться в журнале забыл, вернее, заторопился за пивом, на турбазе, здесь вот, значит, бочку открыли. «Обожди, говорит, дед Еремей, голова со вчерашнего трещит, дай мне баллон, а я за пивком сгоняю». Ну дал я ему трехлитровую банку, а сам решил свою голову прочистить и пошел к себе пропустить баночку «бормотушки».

— Чего-чего? — спросил Леденев.

— «Бормотушки». Сие питие изготовляется мною в медицинских целях сугубо для личного потребления. Могу и вас при случае попользовать, помогает от любой хворобы, в том числе и душевной.

— Спасибо, — сказал Юрий Алексеевич. — Как-нибудь воспользуюсь вашим любезным предложением. Итак, Киселев отправился за пивом…

— Никуда он не успел отправиться, бедолага, — горестно вздохнул Еремеев, — Так и умер с тяжелой головой, не опохмелившись. Уж лучше б я ему «бормотушки» налил…

— Значит, за пивом он не ходил?

— Нет. А вы разве не видели в сарае стеклянную банку?

— Была такая.

— Вот ее я ему и дал. Она так и стояла там, пустая, когда увидел его… Не успел он за пивом. Пока я пробу с «бормотушки» снимал, время шло, уже и Лев Григорьевич, наш начальник, должен был подойти, а Игоря нет, и в журнале он не расписался. Пошел я было на турбазу, а потом решил, что так негоже, и меня на станции не будет, и дежурный пропал. Смотрю, Лев Григорьевич идет. Поздоровались. Где дежурный, спрашивает. Тут, говорю, где-то. Принесите, говорит начальник, вахтенный журнал. Он, начальник, как раз по субботам его смотрит и замечания свои оставляет. Сейчас, говорю, принесу. И тут пришла мне в голову мысль: Игорь ведь пиво принес. Не заметил я его. Сидит небось в сарае и пьет свое пиво. А тут уже начальство прибыло… Пошел я в сарай, открываю дверь — пусто. Потом уже рассмотрел: лежит Игорь лицом к потолку, а баллон пустой в стороне валяется. Ну, думаю, дела. С пива парень упился, принял на старые дрожжи, переел, так сказать, и дрыхнет. Признаться, взъярился я на Игоря, подскочил к нему, за плечо рванул, поворотил к себе, а у него глаза открыты, а видеть — не видят. Да… Перепугался, было дело. Оставил все как есть, сарай сообразил закрыть на замок, а сам ко Льву Григорьевичу. Шуму поднимать не стал, все сделал по субординации, доложил начальству…

— Вы правильно поступили, Исидор Матвеевич, ни к чему об этом знать всем. Люди к вам на пляж отдыхать идут, незачем омрачать им субботний день такими новостями.

— Это точно, — сказал Еремеев. — У нас тут вон девица на прошлой неделе утонула, а теперь вот такое дело.

— С девицей-то все просто, — отмахнулся Леденев, — там несчастный случай, а здесь — другое. Скажите, вы не видели посторонних на территории станции Исидор Матвеевич?

— Никого не было, — твердо сказал старик. — Я б и не позволил разгуливать посторонним.

— Ну, а когда вы принимали свое целебное средство, мог кто-нибудь войти сюда?

— Не доверяете, значит, старику, намекаете, значит… Ну да ладно. Вообще-то ворота у нас закрыты, калитка тогда была на щеколде, вывеска висит: «Посторонним вход запрещен». Но войти — это могут, и в заборе дыры, денег нам на ремонт не дают. Экономят на спасении, мать их за ногу!

— Так мог кто-либо проникнуть на станцию?

— Мог, — несколько сникшим голосом сказал старик. — Мог, конечно, только прошу учесть, что дежурство я сдал…

— Но ведь Киселев в журнале не расписался? — усмехнулся Леденев.

— Это точно, — сокрушенно покачал головой Еремеев. — Не успел он расписаться, все торопился за пивом, голову поправить.

Помолчали. Потом Леденев спросил:

— Как думаете, Исидор Матвеевич, кто мог убить Киселева?

Старик развел руками.

— Ума не приложу. Игорь — парень добрый, врагов у него не припомню. Спортсмен хороший. В городе его ценят. Правда…

Он замолчал.

— Продолжайте, продолжайте, Исидор Матвеевич, — попросил Леденев.

— А что там греха таить, — махнул рукой Еремеев. — Бабник он был отменный, это вам всякий скажет. Ну, конечно, с такой мужской статью немудрено им, бабником, сделаться. Бывало, по пляжу в плавках идет, так, поверите, глаз отвести бабоньки не могут. Конечно, и обиженные могли быть среди мужиков.

Леденева так и подмывало спросить старика, не знает ли тот чего-нибудь об отношениях Марины Бойко и убитого Киселева, но Юрий Алексеевич понимал, что никто не должен догадаться об их интересе к «несчастному случаю», произошедшему на прошлой неделе, «случаю», который стал уже забываться всеми, кроме тех, кого это теперь непосредственно касалось.

Теория «бормотушки»

— Подобьем бабки, Юрий Алексеевич? — спросил Корда.

Начался десятый час вечера, но за окнами гостиничного номера, где сидели они вдвоем, было еще довольно светло.

Леденев заказал из ресторана ужин в номер, чем достаточно удивил администрацию: о подобном сервисе трубежские общепитовцы знали только по иностранным кинокартинам, но заказ приезжего товарища из Москвы исполнили.

Корда ел плохо, часто принимался за сигареты, налегал на местную минеральную воду, а пива Алексей Николаевич в отличие от Леденева не любил.

— Ты ничего не ел, Алеша, — упрекнул начальника горотдела Юрий Алексеевич. — Никогда не следует связывать удачи и неудачи с собственным аппетитом.

— Завидую твоему олимпийскому спокойствию, Юра, — сказал Корда. — Впрочем, оно и понятно, обитаешь ты как раз там, на священной горе, а у нас, простых смертных, отсутствуют многие из ваших качеств…

— Ладно, ладно, — прервал его Леденев. — Ты повернул, как говорится, не в ту степь, и я не поверю тебе, если скажешь, что работа в Москве меня как-то изменила.

— Да вроде нет, кажется, что ты все тот же, и по-прежнему приносишь жертву Гамбринусу.

Корда кивнул в угол номера, где стояли пустые бутылки из-под пива.

— Грешен, балуюсь пивком. Кстати, для провинциального городка у вас неплохое пиво.

— Спасибо и на этом. А мы-то никелем своим гордились…

— Погоди, и до никеля дойдет очередь, за тем я сюда и приехал, не пиво ведь пить в самом деле. Так, говоришь, подобьем бабки? Хорошо. Только подождем немного, я позвоню, чтобы убрали со стола, кажется, есть мне уже тебя не заставить…

Друзья расположились в креслах у открытой балконной двери. Корда закурил, Юрий Алексеевич, поколебавшись немного, потянул из пачки сигарету тоже.

— Брось, — сказал Алексеи Николаевич, — Опять начнешь.

— Не начну. Уже проверено. Выкурю с тобой одну за компанию. Ты станешь излагать?

— Могу и я. Давай посмотрим на дело с точки зрения сегодняшнего убийства. Ставим главный вопрос, который возникает при расследовании любого преступления, когда личность преступника неизвестна? Cuiprodest? Кому выгодно? Кому нужна смерть Игоря Киселева? Рассматривать ее, эту смерть, можно с двух позиций. Или она связана с убийством Марины Бойко, или не связана. В первом случае можно допустить, что к устранению режиссера, начавшей, как можно заключить из попыток ее написать нам разоблачающее заявление, колебаться, Киселев имеет прямое отношение. Тем более, что не кто иной, как он, поднял тревогу. Теперь, когда судебно-медицинская экспертиза подтвердила насильственный характер утопления Бойко, версия Киселева о внезапном погружении ее в воду не стоит и выеденного яйца. Киселев лгал. Почему? Допустимо, что именно он и утопил Марину, выполняя чье-то задание? А теперь убрали и его самого… Мавр сделал свое дело.

— И ночной визит в дом Бойко, — напомнил Леденев.

— Конечно, и визит этот связан с развернувшимися событиями. Но как связан? Знали ли «они», что документы находятся в квартире у Бойко, или искали иное, могущее навести нас на след? Ну, скажем, то же самое заявление, о существовании которого «они» могли подозревать.

— Надо было задержать Киселева, сказал Леденев, — уже тогда, когда стало известно, что Бойко убита.

— А что это могло дать? У нас нет против него никаких улик.

— А ложь на допросе?

— А как доказать, что это ложь? Киселев ведь не утверждал, что скрывшимся под водой пловцом была именно Марина Бойко.

— Верно, не утверждал. Но тогда, в случае задержания, он был бы жив.

— «Был бы…» У нас с тобой сплошные «бы», Юрий. Это все по части благих пожеланий. Сам ведь знаешь, что больше семидесяти двух часов мы не могли бы его продержать, а на большее при таких уликах содержание под стражей никакой прокурор не даст санкции. Заключение эксперта мы имели в понедельник, в четверг или пятницу мы выпустили Киселева, а в субботу его успешно бы зарезали, так, как это и произошло в действительности. И этим арестом мы только бы насторожили «их», показали, что не верим в «несчастный случай».

— Сдаюсь, — сказал Леденев, шутливо поднимая вверх руки. — Железная логика у вас, товарищ начальник. С первой позицией ясно. А ежели его смерть не связана с Бойко, тут версий сколько угодно, и самая близкая, лежащая на поверхности — убийство из ревности, кому-нибудь Игорь Киселев перешел дорогу. При его успехе у женщин это немудрено.

— Володе Кирюшину я поручил уже отрабатывать такую возможность. И ребята из уголовного розыска занимаются вовсю. Но поскольку я все же связываю это дело с Бойко, пусть Киселев остается за нами. А у тебя какие планы?

— Займусь изучением личной жизни Марины Бойко и товарищами из той самой лаборатории, — сказал Леденев. — Кого ты мне даешь в помощники?

— Пожалуй, Кирюшин самый подходящий, вы найдете с ним общий язык.

— Так он ведь у тебя уже пристроен к делу Киселева, ищет повод для ревности.

— Ничего, Кирюшина на все хватит. И потом, честно признаться, интуиция подсказывает, что тут не ревностью пахнет, а чем-то более страшным.

— Завтра утром я схожу на станцию, с этим сторожем поговорю, поброжу по пляжу, — сказал Леденев. — Ведь Василий Пименович рекомендовал мне вести расследование в плавках, а я вот по случаю сегодняшнего «ЧП» из чемодана их даже не вынул.

— Давай, давай, — сказал Корда. — Для наших мест небывалая стоит жара. Эдак ты будто на юге загоришь, только гляди кожу не сожги, у нас солнце обманчивое.

— Не сожгу, — пообещал Леденев. — И вот еще что, Николаич. Я подготовлю запрос в Москву о связях Марины Бойко в столице, она ведь там училась. Ты организуй, чтоб завтра моя депеша ушла из Трубежа.

— Будет сделано, — сказал Корда.

Он был прав. Такой жары не припоминали старожилы, а метеоролог и прикинули, что столбики термометров не поднимались на подобную высоту едва ли не полвека.

Гостиничный буфет открывали в семь утра. Леденев с удовольствием выпил два стакана местного чая, именовавшегося в меню почему-то «калмыцким». Чай был с молоком, маслом и с солью. О таком напитке Юрий Алексеевич только слыхал от товарищей, работавших в Средней Азии, и чай ему, такой непривычный, неожиданно сразу пришелся по вкусу.

Хороши были и свежие горячие беляши. Леденев любил завтракать плотно, трубежская кухня подняла ему настроение, на пляж он отправился пешком и без десяти минут восемь, уже снимал щеколду калитки спасательной станции.

Здесь было пустынно и тихо.

«Не видно бдительного сторожа, Исидора Матвеевича, — подумал Леденев. — Не «бормотушкой» ли пробавляется сей оригинал?»

Он угадал.

Еремеева Юрий Алексеевич нашел в небольшой, заваленной рухлядью каморке, она служила жильем для старика и, по-видимому, «лабораторией» для его сомнительных опытов. Леденев постучал в дверь, услышал неразборчивое бормотание и вошел.

Сторож сидел за ветхим деревянным столом перед трехлитровой банкой с темной жидкостью. Подле стояла большая алюминиевая кружка, ее дед Еремей, кажется, только что опорожнил до половины, и стук в дверь помешал ему расправиться с тем, что Леденев уже определил «бормотушкой». Он заметил, как плескалась, успокаиваясь, поверхность жидкости в кружке, а Исидор Матвеевич медленно вытирал губы тыльной стороной ладони.

— Здравствуйте, Исидор Матвеевич, — приветствовал старика Леденев. — Извините, что побеспокоил.

Воздух в каморке был тяжелым, замешанным на сложных запахах, различались порой мутный дух застарелого нечистого белья, пригоревшей пищи; напоминала о своем присутствии свежая масляная краска, клубился, одолевая все остальное, запах перебродивших дрожжей.

— Доброе утро, молодой человек, — сказал дед Еремей. — Не извиняйтесь, в это время к Исидору Матвеевичу можно входить даже без стука. Садитесь к столу.

— Почему именно в это время? — сказал Юрий Алексеевич, осторожно усаживаясь на табурет, который старик выудил ногой из-под стола.

— Набравшийся ввечеру просыпается рано, — ответствовал Исидор Матвеевич.

Он встал, схватил руками стеклянную банку и наполнил кружку доверху.

— Поутру его мучит жажда, желание пропустить глоток становится нестерпимым, но магазины во власти драконовского закона, а ждать нету мочи. И тогда он вспоминает про Исидора Матвеевича с его знаменитой «бормотушкой» и без стука, я понимаю его состояние и потому прощаю такое хамство, без стука входит к деду Еремею, так они меня называют между собой, я знаю… Пейте, молодой человек, вы сегодня первый, и еще постучали к тому же.

— Разве я похож на человека, который жаждет опохмелиться, Исидор Матвеевич? — улыбнулся Леденев.

— Я не физиономист, молодой человек, но ко мне по утрам приходят только за этим. И потом — «бормотушка» есть зелье особое, ничего общего с опохмеляющими средствами не имеющее, хотя и голову лечит, это точно. Отведайте.

«Придется тебе, Леденев, глотнуть этой отравы, — подумал Юрий Алексеевич, беря кружку в руку. — Утешимся тем, что пьем «бормотушку» в оперативных целях».

Он сделал добрый глоток и отнял кружку ото рта.

— Еще немного, молодой человек, и тогда можете закурить.

— Я не курю.

— Похвально. Обычно эти два порока — вино и табак — идут друг с другом об руку.

Леденев сделал еще глоток. Жидкость была холодной и на вкус приятной. Чувствовалось присутствие каких-то фруктов, ощущалась солодкость и едва различимое присутствие хмеля. Словом, для питья «бормотушка» казалась вполне приемлемой.

— Вы спросили, молодой человек, похожи ли на человека с похмелья, — медленно произнес Исидор Матвеевич, вновь наполняя кружку. — Видите ли, я не всматривался в ваше лицо, я редко всматриваюсь в людские лица, знаю, что лицо — занавес, который закрывает то, что делается в душе человеческой.

— Интересно, — сказал Леденев.

Он ощутил вдруг, как зашумело в голове, а все окружающее стало каким-то неестественно ясным, обострилось зрение, тело стало легким, мышцы напряглись, подобрались.

«Бормотушка», — подумал Юрий Алексеевич, — она, проклятая, действует…»

— Своим визитом вы помешали мне вовремя надеть очки, — продолжал Исидор Матвеевич. — Потому и встретил я вас, можно сказать, незрячим, слепым.

Леденев внимательно посмотрел старику в глаза и ждал, когда тот прикроет их стеклами очков.

Еремеев вдруг глухо заклохтал, и Юрий Алексеевич понял, что старик смеется.

— Вы забавный, молодой человек, — сказал Исидор Матвеевич, — и нравитесь мне, хотя и работаете в милиции.

— Вам не нравятся работники милиции? — быстро спросил Леденев.

— Нет, отчего же, там всякие есть люди. Но я считаю, что человек перенимает к себе в душу то, возле чего он вращается. Вот я много лет при спасателях состою. Значит, и во мне привилась способность приходить к людям на помощь, спасать их, так сказать.

— Особенно по утрам, — заметил, усмехнувшись, Леденев.

— А что вы думаете? Может быть, именно по утрам я и нужен человеку. Итак, приму на душу. С вашего разрешения.

Исидор Матвеевич бережно поднял кружку и опрокинул в себя ее содержимое.

— Ух ты, — сказал он, отдуваясь и ставя кружку на стол. — Хороша, голубушка!

Пошарил рукой под всякой всячиной, завалившей стол, и вытащил измятую пачку сигарет «Памир».

— Подымлю малость, — сказал дед Еремей, — теперь я до обеда зрячий.

Леденев недоуменно смотрел на старика.

— Вы, я вижу, не поняли меня, молодой человек, ждали, когда очки извлеку.:. Нет, нет, глаза мне служат еще хорошо, тут другое. Обычно люди носят очки, чтобы лучше видеть. Но порою слепнут не глаза, близорукими становятся сердца человеческие, души. По разным причинам. Тут и усталость от бед, выпавших на чью-то долю, от чужого горя тоже мутнеет сердце, от испытаний несправедливостью, от неудачливости, либо, наоборот, от больших удач. Человеку необходимо чувство меры во всем, но как раз это чувство самое неустойчивое в нем. Вот и вырастают бельма на душе. Много веков ищут люди средство от душевной слепоты, но ничего не придумано ими. Только это…

Старик щелкнул пальцем по банке с «бормотушкой».

— Вот мои очки. Принял кружку вовнутрь — и до обеда семафорю окружающим: «Ясно вижу!» К обеду начинаю слепнуть — еще кружечка идет. Хожу по земле, смотрю на мир зрячими глазами, а она бормочет там, внутри: «Ничего, Исидор Матвеевич, пробьемся. Жизнь хоть и паршивая штука, но кое-какую прелесть и в ней обнаружить можно». Так и бормочет-бормочет весь день, утешает, стало быть, потому и зову ее «бормотушкой».

— Рецепт-то, поди, секретный, — заметил Юрий Алексеевич.

— Какие там секреты, — отмахнулся Исидор Матвеевич. — Сахар, дрожжи, натуральный хмель, грушевый отвар да чернослив. Ну и изюмчик идет в присадку, опять же сроки выдержки и сочетание того и другого, опыт, конечно, и кое-какие хитрости еще. Тут в округе пытались изготовить зелье, похожее получалось, а до кондиции не вышло, всеми признано.

— Дело мастера боится, — сказал Леденев. — Только вот что странно. Судя по всему, ваш напиток неплохо поправляет голову. Почему же Киселев отказался вчера от «бормотушки», а направился на турбазу за пивом?

— А бог его знает, — ответил сторож. — Видимо, так Игорю на роду было написано. А ведь посиди он со мною здесь, вот как вы сейчас, глядишь, и цел оказался бы паренек.

— Какие у вас с ним были отношения?

— А нормальные. Правда, порой говорил ему про женский вопрос, я не люблю в мужиках этой кобелистости, говорил, что добром он не кончит, только Игорь смеялся, отвечал, мол, это ты, дед оттого говоришь, потому как сам не можешь.

— Вы, Исидор Матвеевич, раньше на флоте служили? — спросил Леденев.

— Было дело, — уклончиво ответил Еремеев и, потянувшись через стол, засунул окурок в овальную консервную банку из-под марокканских сардин.

Он вдруг подозрительно глянул на Леденева.

— А вы сюда как: по доброй воле или при исполнении?

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— По доброй, по доброй, Исидор Матвеевич. Пришел с озером познакомиться, с пляжем, с вашей станцией. Я ведь недавно сюда перевелся, надо осмотреться.

— Это точно, — сказал дед Еремей. — Надо, конечно. А вы и впрямь приезжий, я вас до вчерашнего дня ни разу не встречал.

Разговор с Буратино

Рейсовый самолет из Франкфурта-на-Майне прибыл в Шереметьевский аэропорт с опозданием на полчаса. Над большей частью Польши и в Белоруссии висел мощный грозовой фронт, и пилоты провели машину в обход, южными районами Украины.

Среди пассажиров, прилетевших этим рейсом, была группа туристов из Швейцарии. Ожидавший их прибытия гид и переводчик «Интуриста», недавний выпускник института иностранных языков, заметно нервничал, поглядывая на часы, потому как получасовое опоздание могло сдвинуть намеченные мероприятия по временной фазе, а ежели возникнут осложнения на контрольно-пропускном пункте либо в зале таможенного досмотра… Нет, лучше пусть идет все без сучка, без задоринки.

Туристов из Швейцарии ждал и еще один человек. Внешне он ничем не отличался от москвичей — мужчин «летнего образца». Чесучовые брюки, туфли-плетенки, светлая безрукавка навыпуск с накладными карманами. Правда, на аэропортовской площади был припаркован бежевый «фольксваген» с дипломатическим номером, который принадлежал этому человеку, но при первом взгляде на его ординарную фигуру это никому бы не пришло в голову.

Замаскированный под рядового москвича дипломат беззаботно разгуливал по залам международного аэропорта, стоял у киосков с сувенирами, купил газету «Труд», «Сельская жизнь» и «Морнинг стар», а когда объявили на четырех языках о задержке рейсового самолета из Франкфурта-на-Майне, то он, как говорится, и ухом не повел.

Но, оставаясь в Шереметьеве еще какое-то время, этот человек дождался, когда группа туристов из Швейцарии прошла контрольно-пропускной пост и таможенный досмотр, все оказалось в полном порядке, границу для туристов открыли, и они переступили символическую черту, за которой начиналась для них территория Советского Союза и где ждал их с нетерпением представитель «Интуриста».

Как только это случилось, хозяин «фольксвагена» с дипломатическим номером удовлетворенно отметил про себя, что все идет как по маслу. Поговорку эту он мысленно произнес на русском языке, которым владел довольно неплохо и зачастую уснащал речь поговорками, видя в этом особую лингвистическую элегантность.

Теперь ему нечего было делать в Шереметьеве, тем не менее он задержался здесь еще четверть часа, которые ушли на то, чтобы выпить чашечку кофе.

Автобус с туристами уже ушел. Через некоторое время по Ленинградскому шоссе лихо промчался и жукообразный «фольксваген».

— Послушайте, Буратино, дело гораздо серьезнее, чем вы можете предполагать. Признаюсь, миссия ваша в Трубеже не из легких, но риск того стоит. Ваше путешествие туда принесет огромную пользу фирме, да и вы не останетесь внакладе. Мне думается, вы сможете «завязать» с этой работой и заняться разведением настурций на какой-нибудь маленькой ферме близ Лазурного берега. Но сначала — Трубеж, визит к Красюку. Все остальное потом. Как говорят русские: «Кончил дело — гуляй смело».

— Не сказал бы, что вы меня достаточно утешили, Дэйв, хотя получается это у вас вполне профессионально.

— Еще бы! Ведь я готовился к роли католического священника и два года успешно изучал богословие.

— Что же изменило ваше намерение, Дэйв?

— Целибат. Обязательное безбрачие католического духовенства, которое папа римский не рискнул отменить до сих пор.

— Насколько мне известно, вы так и не были женаты, да и сейчас проходите по разряду старых холостяков.

— Это так. Но я могу совершить эту глупость в любой момент. Дело не в том, Буратино, чтобы осуществить, дело в том, чтобы постоянно ощущать, что ты можешь это осуществить. Усекаете, то есть я хотел сказать «понимаете» разницу?

Буратино хмыкнул.

— Очень хорошо понимаю. Это созвучно моим представлениям о человеческих потребностях, Дэйв.

— И отлично. Однако перейдем к делу. Что мы имеем в Трубеже? Красюк, как всегда, провел отличную операцию. Но произошла накладка с его связником, чего мы никак не ожидали, поскольку готовили этого человека весьма долго и всерьез. Агент по кличке Верный оказался, увы, неверным. Правда, мы приняли меры, но материалов заполучить не удалось. Вербовка другого человека, с никелевого комбината, шла через Верного. Этот агент, Умник, связан только с изменившим нашему делу человеком. Красюк знает Умника, но Умник не знает Красюка. Человек с комбината работает исключительно за деньги, он прагматик чистой воды, никакие идеологические эмоции его не волнуют. Случай в моей советской практике довольно редкий, но бывает здесь и такое. Судя по наблюдениям Красюка, чекисты не подозревают о роли Верного, значит, материалы Умник еще не передал, иначе бы в Трубеже началась мышиная возня. Устранение Верного прошло гладко, его провел один из рядовых исполнителей Красюка, делом занялась милиция, но теперь похерили его, списав как несчастный случай. Но со смертью Верного исчезла надежная связь Красюка с нами.

— Откуда же известно то, что выкладываете сейчас мне, Дэйв?

— Трубежский резидент прислал шифровку, использовав одноразовый канал связи. Больше он ничего не сможет сообщить, пока вы не попадете туда.

— Попадете… Легко сказать. А ежели я сам попадусь? Ведь шла речь о дипломатическом прикрытии, я просил…

— Мало ли что вы просили, Буратино. Наше правительство берет курс на потепление отношений с Советами, и нам не разрешат риск объявления кого бы то ни было из официальных представителей страны «persona non grata»[13]. Это раз. А главное в том, что в Трубеж с таким паспортом вообще не попасть. Только с обычным, «серпастым, молоткастым», как говорил один их поэт, можете приехать вы в сей старинный город, который так интересует наших шефов.

— Моя задача?

— Привезти Красюку деньги, чтобы он смог выкупить необходимые материалы. Вы же эти материалы и вывезете из Трубежа. Вывезете до Каменогорска, областного центра, а там отправите заказной бандеролью вот по этому адресу. Запомнили? Дайте мне. Вот так. И пепла не оставим тоже.

— Что будет потом?

— Вернетесь домой в предвкушении обильного гонорара. Предложу шефу отметить вас, помимо всего прочего, по русскому обычаю — купить вам путевку в санаторий, полечите нервы. У русских это делает профсоюз, ну а для вас пусть раскошелится фирма.

— Какого рода переход границы вы мне подготовите?

— Самый спокойный. Улетите из Москвы с другой туристской группой, с документами на другое имя. Словом, так, как сейчас мы отправим вместо вас нужного нам человека с этой швейцарской компанией.

— Что-то слишком просто получается у вас, Дэйв. Не водят ли вас за нос чекисты? Не работаете ли вы у них под присмотром?

— Нет, Буратино, вам определенно надо лечить нервы. Я сижу тут, можно сказать, на жерле вулкана, и гораздо спокойнее, рассудительнее вас, Буратино.

— У вас дипломатический паспорт, Дэйв. Не путайте божий дар с яичницей.

— Как вы сказали? «Божий дар…» Позвольте я запишу. Эту пословицу я не слыхал. Откуда у вас такое знание языка?

— Я окончил факультет лингвистики в Оксфорде, Дэйв, русское отделение. И потом, в нашем доме говорили на этом языке. Правда, богословие знаю, разумеется, хуже, нежели вы, несостоявшийся аббат.

— Так вам цены нет в России, Буратино! Я всегда говорил, что наша фирма умеет подбирать кадры. Может быть, останетесь на постоянную работу, а? Скажем, учителем русского языка в средней школе?

— Я не склонен шутить сейчас, Дэйв. И потом мне пора в гостиницу. А я еще не сделал покупок, за которыми отправился в город. Как я найду в Трубеже Красюка?

Инженер Травин встревожен

Никелевый комбинат в городе Трубеже строить начали в годы Великой Отечественной войны.

Это было тяжелое для страны время, когда гитлеровцы рвались к Волге, а горные егери карабкались по скалам Кавказа, чтоб водрузить нацистское знамя на вершину Эльбруса. Для решительного наступления Красной Армии нужны были танки, сотни, тысячи танков, именно они были решающей силой на фронтовых полях второй мировой войны, а танки немыслимы без крепкой брони. Непробиваемой же делал ее никель.

Комбинат был построен в рекордно короткие сроки, и его никель успел принять на себя удары фашистской артиллерии.

В последние годы комбинат Трубежникель постоянно расширялся, совершенствовалось производство, и в наши дни это было передовое современное предприятие цветной металлургии, являющееся одновременно и опорной базой для научно-исследовательских работ.

Большинство трубежан так или иначе были связаны с комбинатом, по сути дела небольшой в прошлом старинный городок жил и работал, осененный в повседневных помыслах своих коротким, но емким словом — «Никель».

Воскресное пребывание Юрия Алексеевича на пляже озера Высоцкое ничего не добавило к тому, что они уже имели. Не добились успеха и работники уголовного розыска, которые по своим каналам разрабатывали версию убийства Игоря Киселева из ревности. Все возможные кандидаты в преступники отпадали один за другим, и вот уже перед ведущими расследование грозно замаячила тень второго нераскрытого тяжкого преступления.

Правда, второй случай сумели скрыть от широкого круга лиц, а о смерти Марины Бойко стали забывать, и это было кстати, ибо общественный резонанс не оказывал на оперативных работников морального давления, не отвлекал их на беспомощные объяснения там, где следует, не мешал работать.

Встретившиеся в воскресенье вечером Юрий Алексеевич и начальник горотдела решили в понедельник утром продолжить негласное расследование в закрытой лаборатории комбината. Надо было искать путь, по которому ушли оттуда секретные материалы.

Руководству комбината еще ничего не было известно, и Леденев предложил рассказать обо всем директору.

— Конечно, — сказал он в понедельник, когда собирались вместе с Кордой отправиться на Трубежникель, — я понимаю, что мы рискуем, знакомя кого бы то ни было с информацией про бумаги, которые нашли в квартире Бойко. Хотя тот, кто передал их, знает об этом, так… Но вот тот, кому Бойко должна была передать материалы, может и не знать. Словом, так или иначе, а директору мы должны обо всем сообщить, по крайней мере, об утечке лабораторных секретов. Мы не можем вести у него на предприятии расследование втемную.

— Согласен, — откликнулся Алексей Николаевич. — Ружников — толковый мужик, на его помощь можно рассчитывать и в таких делах тоже.

— Тогда поехали, — сказал Леденев.

— Да, мы успеем еще поговорить до планерки. А потом останемся и посмотрим на тех, кто руководит лабораторией и имеет доступ к ее секретам.

Иван Артемьевич Ружников, директор Трубежникеля, был повергнут в смятение рассказом Леденева и Корды, но держался он хорошо, стойко. Взял себя в руки. Глуховатым от волнения голосом спросил:

— Что надо делать мне, товарищи?

— Вам пока ничего, Иван Артемьевич, — сказал начальник горотдела. — Вот расскажите Юрию Алексеевичу, в чем смысл работы лаборатории, я немного в курсе, а потом охарактеризуйте людей, которые занимаются этой проблемой. Юрий Алексеевич, правда, кое-что знает по части никеля, так вы ему больше про лантаниды.

— Хорошо, — согласился директор. — Тогда о значении никеля говорить не стану. Скажу только, что наша лаборатория АЦ сумела разработать новый метод извлечения никеля из руды, метод этот дает громадный экономический эффект и позволяет получить из того же количества руды больше металла и более высокой кондиции. Как я понял из вашего рассказа, и эта методика попала…

— Да, — кивнул Леденев, — просочились и эти материалы.

— К сожалению, — добавил Корда.

Директор вздохнул и продолжал:

— Это не так страшно, страшно другое. Старшим инженером лаборатории Андреем Тихоновичем Кравченко предложена идея весьма оригинального свойства. Дело в том, что наша руда (а комбинат работает на собственном сырье, у нас свой рудник и два карьера), наша руда содержит целый букет лантанидов, и в довольно большом процентном содержании.

— Это редкоземельные элементы, если мне не изменяет память, — сказал Юрий Алексеевич.

— Совершенно верно. Четырнадцать элементов, следующих в таблице Менделеева за лантаном, и еще иттрий со скандием — вот они и образуют группу редкоземельных элементов, которые в природе всегда встречаются совместно. Но извлечение их, а тем паче разделение — сложнейший технологический процесс. Раньше, когда редкоземельные металлы представляли, можно сказать, академический интерес, эта проблема не стояла так остро, как сейчас, когда началось широкое промышленное использование элементов.

— Иттрий, кажется, применяют в радиоэлектронике, — заметил Леденев.

— И там, и для легирования сталей, и еще кое-где, — ответил Иван Артемьевич. — Словом, овладение редкими элементами имеет поистине стратегическое значение, и технологическая схема Кравченко давала принципиальное решение этому. Собственно, вся лаборатория АЦ переключилась на разработку и техническое воплощение его идеи.

— Кто знал об этой работе? — спросил Леденев.

— Знали многие, — вздохнул директор, — Увы…

— Инженер Кравченко впервые сообщил о своем открытии на научно-технической конференции в Каменогорске, — пояснил Корда. — А потом уже было принято решение о переводе работ в этой области на закрытый режим.

— Но в его выступлении не было ничего конкретного, — возразил Ружников. — Только сама идея…

— Этого, видимо, было достаточно, чтобы заинтересоваться и самим инженером и исследовательскими работами, — сказал Леденев. Во всяком случае вы видели, что по тем бумагам, которые обнаружены у Бойко, можно судить о главном в предложении Кравченко.

— Да, — сокрушенно произнес директор, — там есть все или почти все, ведь разработка технологической схемы почти закончилась, осталась доводка второстепенных деталей. Еще немного, и мы хотели представить Кравченко к Государственной премии. С Москвою это согласовано.

— А остальные работники лаборатории? — спросил Корда.

— Они не имеют отношения к авторству, лишь помогали Андрею Тихоновичу.

— Кто знал о существе работ? — задал вопрос Юрий Алексеевич.

— Кроме самого Кравченко, конечно, еще заведующий лабораторией Александр Васильевич Горшков и его заместитель, инженер Травин.

— Инженер Травин? — спросил Леденев.

— Да. Михаил Петрович Травин. Весьма способный исследователь, талантливый инженер. А что?

— Да нет, ничего. Хотелось бы посмотреть этих людей…

— Они будут сейчас на планерке.

— Вот и отлично. С вашего разрешения, посидит здесь Юрий Алексеевич, — сказал Корда. — А затем оставьте всех троих, заведите какой-либо разговор. После этого пусть останется инженер Травин. Товарищ Леденев хочет задать ему несколько вопросов. Меня Травин должен знать в лицо, и поэтому незачем раньше времени колоть ему глаза тем, что его особой в связи с Мариной Бойко интересуется подобная организация.

Так и порешили.

Инженер Травин заметно нервничал.

Он вздрогнул, когда Юрий Алексеевич спросил его, знаком ли Михаил Петрович с Мариной Бойко, и с тех пор беспокойство не оставляло инженера.

— Да, — сказал он, — я был знаком с Мариной Бойко.

— И хорошо знакомы? — спросил Леденев.

Они беседовали в кабинете директора комбината вдвоем. Ружников любезно согласился предоставить его.

Инженер Травин на вопрос Юрия Алексеевича ответил не сразу.

— Видите ли, — начал он, — наше знакомство с Мариной… Как вам сказать… А, собственно говоря, на каком основании вы спрашиваете меня об этом?

Леденев улыбнулся:

— Извините, Михаил Петрович, вы правы. Я должен был представиться и объяснить существо дела, которое привело меня к вам. Я представитель прокуратуры области, из Каменогорска. К нам поступило заявление, анонимное, правда, будто с Мариной Бойко произошел не несчастный случай. Пишут о том, что она якобы покончила с собой…

— Покончила с собой?! — вскричал Травин. — Но ведь это же абсурд!

— Почему? — быстро спросил Леденев. — Почему вы так считаете?

Михаил Петрович опустил голову.

— Я любил ее, — тихо произнес он. — Я очень любил Марину. А она…

Наступило молчание.

Инженер Травин поднял голову.

— Я закурю, да? — спросил он, опустив руку в карман пиджака.

— Конечно, конечно, Михаил Петрович.

— Да, я любил Марину Бойко, готов сейчас сказать об этом, если мои признания помогут вам объяснить ее загадочную смерть.

— Загадочную?

— Вот именно. Я не верю в несчастный случай, не верю и в самоубийство. Марина слишком любила жизнь. Она многое любила, вот только меня…

— Но к вам она была более благосклонна, нежели к другим. Так, по крайней мере, утверждал Игорь Киселев.

— А, этот щелкопер и фанфарон… Пустой, самонадеянный павлин. Марина называла его «пан Спортсмен», а он радостно улыбался при этом, не понимая, что над ним издеваются.

— Расскажите о погибшей подробнее. Может быть, рассказ ваш наведет на какие-то размышления. Вы уже сделали довольно ответственное предположение. Ведь если не самоубийство и не несчастный случай, то остается только одно. И тогда возникает множество недоуменных вопросов. Словом, я внимательно слушаю вас, Михаил Петрович.

— Марина была необыкновенной женщиной. Не думайте, что я субъективен в силу своего чувства к ней. Об этом вам скажут все. Талантливый режиссер, обязательный человек, широкая натура, гостеприимная и умелая хозяйка, добрая и отзывчивая душа. Я хотел жениться на ней…

— Жениться?! — воскликнул Леденев.

— Да, жениться! — с вызовом ответил инженер. — Разве семья помеха для настоящей любви?

— Не знаю, — осторожно произнес Леденев. — Самому не доводилось попадать в подобное положение, а по чужому опыту судить не имею права.

— Вот именно, — горько сказал Михаил Петрович, — не имеете права. Вы порядочный человек, товарищ прокурор…

Он снова закурил.

— Марина сказала, что любит меня, но никогда не принесет зла другой женщине… Я уехал в командировку, а когда вернулся…

Инженер Травин опустил голову.

— Мы возвращались вместе, — напомнил Леденев.

Михаил Петрович недоуменно вгляделся в него.

— Сидели рядом в самолете…

— И у вас в руках был томик Сименона, — сказал Травин.

— Совершенно верно.

— Я достал такой же, уже здесь, сегодня.

«О смерти Марины он мог узнать еще позавчера, — подумал Юрий Алексеевич. — Мог ли я, находясь под впечатлением известия о гибели любимого человека, спокойно гоняться за книгой о приключениях комиссара Мегрэ?»

— Вам нравится детективная литература? — спросил он у Травина.

— Я собрал, пожалуй, все, что выходило в стране на русском языке, — несколько хвастливо сказал Михаил Петрович. — Есть кое-что и на английском.

— Значит, у вас имеются кое-какие навыки криминалиста, — улыбнулся Юрий Алексеевич. — Не скажете ли мне в таком случае, какие наблюдения, факты, может быть, нечто замеченное вами в поведении Бойко, словом, что вынуждает вас подозревать в этой истории преступление?

— Ну что вы, какой из меня криминалист… А тут даже и повода вроде нет, чтобы такое предположить. Я, знаете ли, исхожу из метода исключения. Марина — прекрасный пловец, не могла она утонуть в этой луже… Да и причин для самоубийства не было никаких. Мне хочется думать, что она, как и я, пошла бы ради нашей любви на все, но… Я взрослый человек, инженер-конструктор, всю жизнь имеющий дело с точными расчетами, и отдаю себе отчет в том, что Марина не бросилась бы ради меня куда угодно очертя голову.

— И все-таки, — спросил Леденев, — что заставляет вас предполагать убийство?

— Интуиция. Я не могу объяснить, почему пришла мне в голову подобная мысль. Правда, перед отъездом я замечал в Марине некое беспокойство, будто она ждала какой-то неприятности, боялась чего-то… Я даже сказал ей об этом. Она беззаботно, рассмеялась, мне показался искусственным этот смех, но мы оба только что пережили то самое объяснение, понятное дело, нервы у обоих были далеко не в порядке. Потом я уехал…

Их беседа продолжалась еще около часа и закончилась просьбой Леденева не рассказывать никому об этой встрече.

Едва Травин ушел, зазвонил телефон. Леденев подумал, что звонят директору, и трубку поднимать не стала Телефон позвонил-позвонил и угомонился. Юрий Алексеевич ждал, когда придет Корда, но того не было.

Вдруг щелкнуло в динамике селекторной связи, и голос Корды недовольно проворчал:

— Ты, Алексеич, что же трубку-то не берешь? Жду тебя в парткоме, этажом ниже. Заходи.

В парткоме начальник горотдела представил Леденева секретарю, коротко охарактеризовав Юрия Алексеевича: «Наш товарищ. Из Москвы».

Затем они перешли вдвоем в кабинет политического просвещения. Здесь было безлюдно, уютно, тихо.

— Ну, — сказал Алексей Николаевич, — как тебе пришелся инженер Травин?

— Он производит впечатление искреннего человека, — ответил Юрий Алексеевич. Но все это ничего не значит…

И подумав, добавил:

— Меня смущают его упорные заявления о том, что Марину Бойко убили. Если он причастен к этому делу, то зачем ему так усиленно подводить нас к мысли о совершенном преступлении? Нелогично это, Алеша.

— А не уловка ли это? Иногда нарочно поступают так, а следователь и мысли не допускает подобной… и ищет глубже, уходит в сторону. Но возможно, Травин догадывается, что нам известно о насильственной смерти Бойко… Тогда нет смысла туманить нам головы. Ничего у тебя не возникло подспудного при разговоре?

Леденев пожал плечами.

— Я записал наш разговор на пленку, в отделе ты можешь послушать его.

— Хорошо. А я побывал в лаборатории… Все у них по инструкции, безмятежность полная. Горшков абсолютно спокоен.

— А чего ему тревожиться, ежели не им переданы материалы?

— Ты уверен?

— Я ни в чем не уверен, пока не держу в руках факты. Может быть, надо искать четвертого?

— Четвертого?

— Ну да.

Юрий Алексеевич встал и посмотрел в окно.

— Иди-ка сюда! Быстро! — вскричал он.

Корда подбежал к окну.

— Смотри! Инженер Травин.

Они увидели, как Михаил Петрович быстрыми шагами, едва ли не бегом, выйдя из проходной комбината, пересек площадь, рванул на себя дверцу вишневых «жигулей».

Автомобиль резко взял с места и, набирая скорость, исчез за поворотом.

— Звони Горшкову, — сказал Юрий Алексеевич.

— Александр Васильевич? — спросил Корда. — Это опять я вас побеспокоил. Не могли бы вы пригласить к телефону инженера Травина. Да? А где же он? Так, так… Ну ладно. Хорошо, хорошо. Пока.

Начальник горотдела опустил на рычаг трубку.

— Михаил Петрович отпросился с работы. Сказал, что ему надо срочно отлучиться на пару часов.

Симпозиум[14] на подмосковной даче

Залитый солнцем Казанский вокзал, казалось, снялся с насиженного места и перенесся в одну из далеких южных республик, поезда из которых он принимал уже несколько десятков лет.

Его просторные залы и перроны заполняли смуглые люди в халатах и тюбетейках, подходившие экспрессы высыпали из металлического нутра толпы пассажиров, нагруженных арбузами, дынями, решетчатыми ящиками с ранним виноградом, грушами, персиками и помидорами.

Человеческое месиво галдело на разных языках, суетилось, мельтешило у подножья высоченных стен щусевского творения, а сверху нещадно палило совсем не московское жаркое солнце.

И только там, откуда отходили электрички, было поспокойнее, потому как не наступил час пик, и москвичи еще не ринулись из раскаленных каменных джунглей под спасительную сень зеленого пригородного кольца.

Эти двое, молодые люди лет двадцати пяти или немногим больше, едва успели на голутвинскую электричку. Двери с шипением захлопнулись за их спинами.

— Пойдем в вагон, Валя? — спросил один из них товарища.

— Нет, Костик, мест достаточно, насидеться успеем, а так и покурим еще.

Электричка плавно отошла от перрона.

Валентин достал из кармана пачку сигарет «Кэмел» и протянул приятелю.

— Ого, — сказал Костя, — изволите курить американские?

— А что, — отозвался Валентин, — чай, мы в столице живем. Общаемся, так сказать, с загнивающим Западом в рамках принципов мирного сосуществования. Это не в твоем Павлограде…

— Павлодаре, — поправил Костя.

— Это один черт. Я б от такого «дара» отказался безоговорочно и бесповоротно, а ты вот…

— А что я? Теперь тоже в Москве. Отработал три года и вернулся.

— Хаммер! Так и надо!

— Как ты меня назвал?

— Хаммер. Молоток то есть, по-английски. Это у нас новое словечко появилось такое, в смысле молодец ты, Костя, понял там, у себя, в провинции, что пуп вселенной приходится на сей стольный град. Где будешь работать?

— Пока не решил, — уклончиво ответил Костя. — Есть несколько вариантов. Надо подумать.

— Можешь рассчитывать на меня. Правда, я сам еще пока числюсь по народному театру во Дворце культуры завода, но имею дело в телевидении, в документалке снял три сюжета, к «Мосфильму» подбираюсь. Кое-какие связи и в театрах есть.

— Да ты, Валя, молодец! — воскликнул Костя, — Или этот, как его, хаммер…

Приятели рассмеялись, бросили окурки и пошли вовнутрь посидеть, поболтать «за жизнь», за три года разлуки у обоих накопилось изрядное количество информации.

Встретились они случайно, около двух часов назад. Валентина Вигрдорчика, своего однокашника и в какой-то степени давнишнего приятеля по институту культуры Костя Колотов увидел на станции метро «Площадь Революции». После серии восторженных восклицаний и крепких ударов по спинам Валентин потащил Колотова на поверхность, усадил в летнем павильоне «Метрополя», заказал коньяк, боржоми и фрукты, а когда выпили по рюмке, предложил Косте отправиться с ним вместе в Удельное, к Сонечке Ромовой.

— Дача режиссера Ромова в Удельном стараниями Варвары Иосифовны не захирела, такие там собираются обществá, я тебе дам. Но мамы сегодня не будет, она греет кости в Пицунде. Соха проходит за хозяйку, значит, детский крик на лужайке обеспечен. Едем, не пожалеешь, дедуля!

Костя вспомнил Сонечку Ромову, миловидную, но бездарную дочь талантливого кинорежиссера, ее серые глубокие глаза, которые, что греха таить, не давали ему покоя целых два, а то и три курса, вспомнил он еще кое о чем, для вида поколебался, неудобно, мол, не приглашен, но Вигрдорчик был напорист и стоек, Костя согласился, они допили коньяк и отправились на Казанский вокзал.

— Кто будет из наших? — спросил Костя, когда электричка миновала станцию Панки.

— Из наших? — переспросил Вигрдорчик. — Соня будет, ты будешь, ну и ваш покорный слуга… Хватит?

— Не густо, — сказал Колотов.

— А ты хотел весь курс созвать?

— Весь — не весь… Послушай, Валя, а ты не слыхал о Вале Рахлееве?

— Валя в Сибирь умотал, работает режиссером музыкально-драматического, поставил современную оперетту, «Совкультура» его хвалила.

— А про Марину Бойко ничего не слышно?

— Кажется, она тоже в Сибири. Сибирь таперича, друг мой запечный, очинно модная штука стала. В народном театре Марина. С нею Соха Ромова вроде бы переписывается. У нее и спросишь.

— В Москве-то много наших?

— Кто был с пропиской, все остались сразу, либо в первый же год прикатили обратно. На радио есть ребята, кто в телевидение залез, кто самодеятельностью руководит, пристроились, подхалтуривают на стороне, обрастают связями, в Москве без них — труба дело. Ты, дед, на меня опирайся, я тебя пристрою, все будет оки-доки, не дрейфь. Да и у Сони через помершего папу есть связи, опять же Варвара Иосифовна к тебе благоволила, хотя и не дала карт-бланш на союз с дщерью, искала кого пофартовее…

— Я и не добивался этого, — недовольным тоном перебил его Костя. — И вообще эти пристраивания не по мне.

— Узнаю Василия Грязнова! — вскричал Вигрдорчик и хлопнул товарища по плечу. — Ты все тот же, Рыцарь Печального Образа. А все же на Соху виды ты имел, не отпирайся, сохнул ты по Сохе, сохнул, это факт!

Довольный каламбуром, он рассмеялся.

— Раздалась она, твоя бывшая пассия, кушать больно любит, но ума, способностей не прибавилось. Воткнули ее на студию Горького вторым режиссером, организатор она неплохой и папино имя умеет использовать по делу. Кентов у нее — половина Москвы, во всех сферах. Впрочем, сам увидишь. Уже Малаховка? Ну вот, и нам скоро выходить.

— Театр! Не говорите мне за театр, у меня от того слова несварение желудка. Слушай те сюда!

— Этот пижон — с одесской студии, привез свою картину про моряков на конкурс, — шепнул Валентин Косте и подлил ему в длинный узкий стакан виски «Баллантайн». — Работает под биндюжника, а вообще — серая личность.

— Что такое театр в наши дни? — продолжал тем временем киношник из Одессы. — Это тень отца Гамлета, не больше и не меньше. Она существует лишь для того, чтоб напоминать о том старом добром времени, давно минувшем в Лету, но не имеет никакого влияния на события современности. Собственно говоря, театр в том виде, в каком мы его помним, был всегда уделом узкого круга ценителей.

— А театр Эллады? — подбросил вопрос Вигрдорчик, незаметно подмигнув Косте, который до поры до времени молчал, не вмешивался в разговоры, будто не замечая поощрительных, ласковых взглядов молодой хозяйки.

— Ха! — сказал одессит. — Вы вспомнили за такую древность… Но этот ваш корректив только подтверждает мою мысль, ибо опять же свободные грэки, эти самые афинские и прочие грэки, таки относились к избранному слою, рабов на трагедии Эсхила не приглашали. И в Риме было так же.

— А народный театр Ренессанса? — опять вклинился Валентин. — Карнавалы, ярмарочные представления, величественные действа, принятые на вооружение католической церковью?

— Так то ж балаган! Я ж имею сказать за театр в его классическом обличье, про тот, что начинается с вешалки. Так вот он вже труп, его подвергают реанимации, но тщетно. Время театра прошло, поскольку исчез его зритель. Толпе или, так сказать, народу, нужно хлеба и зрелищ. Старая, как мир, истина. Ну, хлебом занимаются другие, а вот по части зрелищ — это, будьте ласковы, ко мне. Кино, кино и еще раз кино! Вот что нужно толпе. Дайте мне голливудскую смету и не ставьте редакторских рогаток, и я переверну мир!

— А он и так неплох, мир наш, — проговорил Костя. — Зачем же ставить его вверх ногами?

— А вы, простите, шо цэ такэ? Звидкиля будете? — прищурившись, спросил одессит.

— Режиссер, — ответил Костя.

— И что вы поставили, режиссер? «Носорога»? «Поворот винта»? «Вирджинию Вулф»? А, может быть, «Человека со стороны»?

— Этих пьес я не ставил.

— А что вы ставили?

— «Вишневый сад». «Сирано де Бержерак». «Десять дней, которые потрясли мир».

— Ха! А откуда вы изволите быть? С Малой Бронной? Из «Современника»? С театра на Таганке? Или, может быть, с театра на Лубянке?

Он захохотал.

— Костик учился с нами, — вмешалась в разговор Сонечка, — потом работал в Молодежном театре, в этом, как его… На целинных землях, в общем.

— Понятно, энтузиаст и землепроходец, значит, — успокаиваясь, проговорил одессит, — В провинции, оно, конечно, все по-другому смотрится…

— Костя теперь в Москве будет работать, — добавила Сонечка.

— Ну вот и ответ на все вопросы. Собственно, и спорить было не из чего. Рыба ищет где глубже, а человек, где рыба! Так у меня один герой, капитан траулера, изъясняется, здоровая у него философия.

— А у вас она, философия эта, гоже здоровая? — спросил Костя.

— Послушайте, салага, не надо со мной заводиться… Дядя Гоша этого совсем не любит.

— Мальчики, мальчики! — вскричала Сонечка Ромова. — Перестаньте спорить. Валя, налей мужчинам виски!

Режиссер повернулся к Сонечке.

— Выпить, оно, конечно, творческому человеку треба. И вот наш папа, простите меня, дорогая хозяюшка, он знал, что и толпе треба. Он дюже хорошо разумел за массовость искусства, добрэ усекал по части наших кинских дел.

Резкий, какой-то необычный, автомобильный сигнал заставил всех вздрогнуть.

— Это Дэйв! — воскликнула Сонечка. — А ведь говорил, что не сможет заехать, такой противный…

По ее лицу было видно, что неизвестного Косте Дэйва противным она отнюдь не считает.

— Костик, дорогой, — проговорила Сонечка, улыбаясь Колотову, — проводи меня до калитки, надо встретить гостя.

Вдвоем они прошли желтой песчаной дорожкой к решетчатому забору. Приехавший гость уже шел им навстречу, разведя руки в стороны, с широкой ухмылкой на длинном лице, о таких лицах говорят «лошадиные».

Сквозь металлические прутья ворот виднелся поставленный у обочины «фольксваген» бежевого цвета.

— Хау ду ю ду! — крикнула Сонечка гостю, — Гутен таг, дорогой Дэйв!

— Наше вам с кисточкой, — отозвался Дэйв, приветливо улыбаясь Соне, пожимая ей обе руки сразу и внимательно взглянув на Костю.

— Знакомьтесь. Это Костя, мой однокашник, это Дэйв — наш общий друг.

— Вы часто ели вместе одну и ту же кашу? — спросил Дэйв.

Соня недоуменно глянула на него.

— Вы сказали, Соня, про этого молодого человека — «однокашник», и я мог думать…

Соня расхохоталась.

— Ах, вот вы о чем! Ну и шутник! Мы учились с Костей в одном институте, про таких людей говорят — «однокашник»…

— Еще одна идиома, — сказал Дэйв, — Вы позволите мне сразу записать…

— Записывайте, да поскорее. Идемте на веранду, там вас ждут гости и виски. И режиссер Сагайдаенко, из Одессы.

— О, Сагайдаенко! Интересный мастер. Но я имею времени в обрез и приехал только сказать, что не могу провести у вас вечер. Один коктейль — и пора ехать.

Соня подхватила Дэйва под руку и увлекла к веранде.

— Кто это? — спросил Колотов у Вигрдорчика, когда они стояли с коктейлями в дальнем углу.

— Дэйв!? Рубаха-парень! Веселяга и поддавальщик. Он то ли дипломат, то ли аккредитованный в Москве представитель западного пресс-агентства. Хорошо знает и кино, и театр, и по части литературы мастак. Сигареты достает, любое пойло… Одним словом, хаммер. Тебя Соха познакомила?

— Успела.

— Тогда можешь торчать, любую импортягу через Дэйва достанешь.

— А ему какой в этом интерес?

— А общение? С загадочной русской душой общение? Сейчас, брат, на Западе к нашей душе повышенный интерес, за это валютой платят. А Дэйв вроде книгу пишет…

— И скольким бутылкам виски эквивалентна твоя душа, Валя?

— Ну, ты брось эти намеки. Я его просто использую, и все. А до моей души ему не добраться, не на того напал.

— Смотри, Валя, такие дяди ничего даром не дают.

— Чересчур бдительным стал ты в своем Павлограде.

— Павлодаре.

— Ну в нем… Знаем мы и про наведение мостов, и про деидеологизацию… У нас во Дворце такие зубры международное положение читают, что только держись. А как же мирное сосуществование? Ведь не означает оно, что мы зверем на них должны смотреть? Так что, брат, мы дело знаем туго.

— Ну-ну, — только и ответил Вигрдорчику Колотов, что еще он мог сказать.

Дэйв выпил свой коктейль, простился со всеми и уехал. Костя успел заметить, что он передал одесскому кинорежиссеру визитную карточку, одессит согласно покивал головой и бережно спрятал кусочек картона в желтый объемистый бумажник.

В воротах появились еще две пары. В одном из парней Колотов узнал молодого актера, снявшегося недавно в многосерийном фильме о гражданской войне, узнал несмотря на то, что экранный кавалерист-буденновец отпустил длинные пряди волос, лежавшие на плечах модного пиджака с блестящими пуговицами. Остальные были Колотову неизвестны.

— Женихом был Марины Бойко, — шепнула про актера Сонечка Ромова. — Вот дуреха, отказалась от него, уехала в свою трубу. А его к премии представляют.

— Как она? — спросил Костя. — Ты вроде переписываешься с нею?

— Давно не писала, только на днях отправила ей письмо. Дэйв тоже вот про Марину спрашивал.

— Дэйв? А он-то причем?

— О, Костик! Тут такая романтика! У них ведь любовь была.

— У Марины и у этого типа? Откуда они знают друг друга?

— Марина на последнем курсе с ним познакомилась, в Доме кино. Ты знаешь, он даже жениться на ней хотел.

— Выдумываешь!

— Точно! Наверно, она и этому вот красавчику отказала из-за Дэйва. А потом вдруг взяла и уехала в свою Тмутаракань. Правда, когда в Москву приезжала, встречалась с Дэйвом у нас на даче.

— Интересно, — сказал Костя, — такие у вас тут бывают интересные дела.

Сонечка убежала помогать домработнице накрывать большой стол. Теперь все гости были в сборе. Можно было начинать симпозиум.

Он затянулся едва ли не до рассвета. Костя Колотов уложил перепившего Вигрдорчика спать, и сам пропустил последнюю электричку.

Наиболее крепким из гостей оказался режиссер Сагайдаенко. Поднявшееся солнце застало его и Костю Колотова сидящими на ступеньках крыльца перед пустой бутылкой виски.

«Хватит убийств на пляже!»

Начальник горотдела обвел собравшихся тяжелым взглядом. Глаза его были красными, воспаленными. В отличие от Корды Юрий Алексеевич выглядел свежим и бодрым.

«Устал Алексей, — подумал он о начальнике горотдела. — Так нельзя: работать на распыл. Понятно, два убийства, Москва не дает покоя звонками, депешами… И все же надо уговорить его выспаться».

— Я собрал вас, товарищи, для того, чтобы подвести предварительные итоги, — начал Корда, — и выработать, наконец, самые эффективные способы ведения этого дела, которое должно же когда-нибудь быть сдвинуто с мертвой точки, черт возьми! Хватит, довольно убийств на пляже!

«Опять не сдержался, — подумал Юрий Алексеевич. — Нет, положительно он нуждается в отдыхе…»

— Итак, что мы имеем? — продолжал Корда.

Он сумел уловить укоризненный взгляд Леденева и, взяв себя в руки, успокоился.

— Два убийства — вот что мы имеем в первую очередь. И утечку материалов из секретной лаборатории. Судя по обстоятельствам дела, можно взять за основу такую версию. Марина Бойко, являясь вражеским агентом, установила связь с кем-то из лиц, имеющих доступ к закрытым материалам. Официально таких лиц трое. Заведующий лабораторией Горшков, инженер Травин и сам автор открытия, инженер Кравченко. Кто из них? А, может быть, есть и четвертый, о котором мы и не подозреваем?

— Автора, пожалуй, можно исключить, — заметил Владимир Кирюшин, один из самых молодых сотрудников отдела.

Все поворотились к нему, и Кирюшин покраснел, глянул на Леденева, под руководством которого участвовал в этом деле.

Юрий Алексеевич кивнул.

— Резонно, — сказал он — Но Кравченко мог проявить неосторожность…

— Это мы учитываем, — сказал Корда, — и потому тщательно изучаем окружение всех троих. Пока ничего путного не получили. Но пойдем дальше. Режиссер Бойко получает все необходимые материалы, теперь она должна передать их «Иксу». Либо хозяину, либо его связнику. Но ее охватывает раскаяние. Она пытается сообщить нам обо всем, пишет, вернее начинает писать, заявление, затем отправляется на пляж, где ее убивают. Почему? Можно предположить, что ее шефы узнали о колебаниях агента. Возможно, она пригрозила «им» разоблачением. Все это нам предстоит узнать. Вопрос: знали ли «они» о том, что материалы находятся у Бойко? У Юрия Алексеевича есть одно соображение, на котором он предполагает построить расследование. Слово товарищу Леденеву.

— Мне думается, что о передаче материалов Бойко «им» ничего не известно, — сказал Юрий Алексеевич. — Ночной визит не в счет. Могли искать улики связи Марины с нами, могли искать и доказательства того, что она дрогнула, заколебалась. И они бы нашли их, эти едва начатые заявления в наш адрес… За результатами осмотра «они», разумеется, тщательно следили, и когда увидели, что легенда с несчастным случаем у них прошла, а это ваша заслуга, товарищи, то успокоились. И теперь… Но прежде чем я расскажу о своих соображениях, мне хотелось бы, чтоб Алексей Николаевич продолжил рассказ о предполагаемом развертывании дальнейших событий.

— Со вторым убийством дело обстоит еще туманнее, нежели с первым, — вздохнул начальник городского отдела. — Посудите сами, товарищи. Смерть Игоря Киселева не дает нам ни одной прямой зацепки. Если по делу об убийстве Марины Бойко мы можем перекинуть мостик к обнаруженным в ее квартире документам, то убийство Киселева в равной степени может быть и политическим, и заурядно уголовным. Что подводит нас под первый вариант? То, что Киселев обнаружил, якобы, как тонула Марина Бойко. Это раз. Теперь я все больше склоняюсь к мысли о том, что в этой части Киселев лгал, все было иначе. Второе. Его личные связи с погибшей. По уголовной версии наиболее достоверной причиной является ревность одного из многочисленных трубежских рогоносцев, ставших таковыми по милости этого красавчика. Эта версия по-прежнему тщательно исследуется товарищами из уголовного розыска. Параллельно смотрят они и другие возможности, близкие им по роду работы. Но пока оставим это в стороне. Связан ли Игорь Киселев с первым преступлением? Является ли он «их» сообщником, которого убрали по непонятным еще для нас причинам? Или Киселев и есть убийца Бойко, уничтоженный для запутывания следов, по принципу «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти…»? А может быть, это именно он приходил в ту ночь к Марине и наказан за то, что струсил, не выполнил задание? Не оказался ли Киселев таким же колеблющимся, как и убитая женщина? Ведь не исключено, что мог оказать свое влияние на поведение Киселева и насильственный характер смерти Бойко… Все могло быть. Что скажете, товарищи? Поделитесь своими соображениями.

Первым взял слово заместитель Корды, Сергей Александрович Иванцов, седой высокий человек, опытный работник, невозмутимый, спокойный. Леденев вспомнил, что в этом году заместитель готовится уйти на пенсию, с сорок первого года все воюет и воюет этот смершевец…

Сергей Александрович разобрал все выдвинутые шефом положения, согласился считать оба убийства связанными между собой, предложил ряд мер по установлению канала утечки закрытых материалов из лаборатории. Дельно он выступал. «Есть еще порох в пороховнице, — отметил Леденев про себя, — не оскудели сметливостью старые кадры».

Постепенно дошла очередь и до Володи Кирюшина.

Тот встал, беспомощно завертел головой, глянул на Юрия Алексеевича, словно искал поддержки.

Леденев улыбался.

— Мы… в общем, — проговорил Кирюшин. — Юрий Алексеевич и я… словом… Вместе!

— Нельзя ли пояснее, — недовольно поморщился Корда. — Что значит «вместе»?

Юрий Алексеевич, продолжая улыбаться, поднялся со стула, успокаивающе повел рукой в сторону Кирюшина.

— Володя прав, — сказал Леденев. — Мы вдвоем выработали ряд мер, которые хотим вам предложить. Кстати, тут больше от Володиных идей, нежели от моих. Если он и смутился сейчас, то от невозможности разделить авторство.

— Мы ведь все вместе придумали, Юрий Алексеевич, — взволнованно сказал Кирюшин, — но ведь только после того, как вы… Без вас бы я и не додумался!

— Хорошо, Володя, хорошо… Разве в этом суть? Пусть товарищи послушают тебя, учись излагать свои соображения перед коллективом. Начинай рассказывать о нашей задумке, а будет в сем надобность, я тебе помогу.

Кирюшин откашлялся, подтянулся и, отвернувшись от пытливого взгляда Корды, не смущал чтоб, заговорил.

Что такое никель?

«Никель, — подумал Леденев, — сколько лет моя судьба связана с этим металлом… Вроде бы ничего общего по роду работы с цветной металлургией не имею, а сколько раз приходилось быть причастным и к созданию его, никеля, производства и к разрушению тоже. И вот снова — никель…»

Он сидел в малом зале трубежского Дворца культуры, где инженер Кравченко читал лекцию о серебристо-белом металле, значащимся в периодической системе элементов Менделеева под номером 28, тугоплавком, твердом и не изменяющимся на воздухе. Леденев слушал лекцию и вспоминал про давнишнюю операцию, которую провел во время войны на севере отряд капитан-лейтенанта Бирюкова.

«Веселенькое было дельце, — усмехнулся Юрий Алексеевич, — как нас тогда прозвали фрицы? Ах да! Призраки Лапландии… Призраки Лапландии! Мистическое имечко, конечно, а звучит, это точно».

Лектор меж тем перешел к проблеме, которая в годы второй мировой войны возникла перед фашистской Германией.

— Тогда никель стал для Германии крайне дефицитным металлом. Горючее из нефти можно было хоть чем-то заменить, и немцы разработали технологию получения его из других материалов. Никель же — незаменим. А без него нет брони. Без брони нет танков.

Природа обделила Германию никелем. Незначительные запасы его — лишь в долине реки Рейн. Этот металл Германия получала из Канады.

Началась война, и канадский никель был утрачен для «третьего рейха». Гитлеровские войска захватили Германию, а вместе с нею и местные никелевые рудники. Вассальная Финляндия открыла для немцев рудники на Полярном Севере, в районе Петсамо. Там работали заключенные и военнопленные. Целый эсэсовский корпус обеспечивал охрану рудников и гарантировал бесперебойную добычу красного никелевого колчедана и отправку его в Германию на металлургические заводы.

«Очень хорошо помню этих краснорожих головорезов, которые охраняли комбинат в Петсамо, — мысленно сказал себе Юрий Алексеевич. — С одним из них я сплоховал, он и ткнул мне нож в лодыжку перед тем, как отправиться в Валгаллу, тевтонский рай-преисподнюю».

Нож тогда проткнул лишь мякоть, и не глубоко, но хлопот Леденеву рана, конечно, доставила.

— Когда советские танки Т-34 появились на полях сражений, немецкие специалисты были поражены неуязвимостью их брони, — продолжал говорить инженер Кравчено. — По приказу из Берлина первый же захваченный танк Т-34 был доставлен в Германию. Здесь за него взялись химики. Производя анализы, они установили, что русская броня содержит большой процент никеля, что и делает ее сверхпрочной.

Хроническая нехватка никеля привела к тому, что в 1944 году имперские военные заводы вынуждены были изготовлять танковую броню повышенной толщины, до 165 миллиметров. В этой броне вместо требовавшихся двух-трех процентов никеля содержалось один-полтора. Такая броня была хрупкой, и «тигры», «пантеры», «фердинанды», одетые в нее, оказывались тяжелее и слабее советских танков и самоходок.

Да, об этом обо всем хорошо было известно Юрию Алексеевичу. Собственно, тема лекции интересовала его меньше, нежели сам лектор, инженер Кравченко, автор крупнейшего открытия, которое едва не попало — может быть и попало? — в руки врага. Леденев еще не разговаривал с Кравченко и решил воспользоваться посещением лекции на тему: «Что такое никель?»

Логика, манера держаться на сцене, умение заинтересовать слушателя — все это нравилось в инженере Юрию Алексеевичу.

«Интуиция спит, — усмехнулся он. — Не получает извне никакой подходящей информации…»

Лектор принялся рассказывать, как было организовано в военные годы производство никеля в Советском Союзе, а Юрий Алексеевич мысленно перенесся в те времена, когда германская военная промышленность издала панический вопль:

«Никель и никель! Больше никеля! Любой ценой!»

Этот вопль был услышан в рейхсканцелярии, и ведомство Гиммлера получило указание фюрера взять никелевую проблему под особый контроль.

Помимо европейских источников решено было добывать никель через немецкую агентуру на Североамериканском континенте. Пятая колонна Германии в Штатах и Канаде не гнушалась даже сбором никелевых монет, часть которых переплавлялась в слитки, а часть в первозданном виде вместе с серебристыми брусками переправлялась в рейх.

Тщательно был продуман маршрут таких транспортов. Никель отправляли в нейтральные латиноамериканские государства на обычных судах. В условленном месте открытого моря их ждали подводные лодки специального назначения. С лодок снимали торпедные аппараты и боевое снаряжение, чтоб они могли побольше взять никелевых брусков.

Но этот канал был вскоре пресечен. Один за другим взрывались подводные транспорты в Атлантическом океане вскоре после того, как они, приняв груз, брали курс к берегам «фатерлянда».

Тщетно пыталась гитлеровская контрразведывательная служба раскрыть подоплеку этих взрывов, и после потери значительного количества субмарин было решено отказаться от этих операций.

Уже в послевоенные годы Леденева, ставшего своего рода «спецом» по никелевым делам, особенно когда он отличился в деле по срыву операции против комбината Поморскникель, познакомили с деятельностью разведчика, работавшего в латиноамериканских странах под псевдонимом «Янус».

Взрывы гитлеровских субмарин были делом рук «Януса» и его людей.

Леденев узнал, что потом «Януса» перебросили в Кенигсберг, где обосновавшийся, хорошо законспирированный разведчик устанавливал график движения транспортов с никелевым петсамским концентратом из финского порта Турку в Кенигсберг и сообщал сведения, давая возможность подводникам точно выйти на курс для торпедного залпа.

«Мы с севера путали немцам никелевые карты, а этот лихой парень подчищал все остальное на юге, — подумал, снова вспомнив о «Янусе», Юрий Алексеевич. — Вот это герой, это работник! О таких только и писать книги…»

Инженер Кравченко перешел к современным проблемам производства никеля, упомянул о сопутствующих ему редкоземельных элементах, и Леденев насторожился: «Уже не думает ли лектор посвятить разношерстную публику в существо своего открытия?»

Нет, Кравченко ограничился только одним упоминанием и, судя по тексту, близок был к завершению рассказа.

И в это время Леденев вдруг почувствовал, что сзади на него пристально смотрят.

Он неторопливо повел туловищем, будто бы усаживаясь поудобнее, и резко повернул голову.

За колонной, откуда, Леденев готов был поклясться в этом, только что рассматривали его тяжелым взглядом, никого не было.

«Понятно, — подумал Юрий Алексеевич, — вот тебе и первый сигнал. Заработала хитрая машина…»

Больше он не поворачивался и взгляда на своем затылке не ощущал. Тут и Кравченко закончил лекцию, ему нестройно похлопали, инженер собрал бумаги в желтую кожаную папку, вопросов к лектору не было, все потянулись к выходу, Леденев не торопился, пропустил всех, и Кравченко тоже, вышел в фойе за инженером следом.

В буфете торговали бутылочным пивом, интересующиеся никелем едва ли не в полном составе направились туда, и тут Леденев потерял инженера Кравченко из вида. Прямо удивительно: был человек — и пропал.

Он с сомнением посмотрел на очередь в буфете, на занятые столики, и тут его окликнули:

— Юрий Алексеевич!

Это был Исидор Матвеевич, сторож со спасательной станции, дед Еремей, создатель «бормотушки». На нем был вполне приличный костюм и рубашка в полоску, без галстука, застегнутая доверху. Исидор Матвеевич сидел за столом, где стояло с полдюжины непочатых бутылок и столько же опорожненных, — сидел за столом один и рукой подзывал Леденева.

— Прошу ко мне, — сказал Исидор Матвеевич, когда Леденев приблизился. — Негоже вам в толпе тискаться, а мне пива еще поднесут, угощайтесь пока, вот и стакан чистый.

Юрий Алексеевич, несколько удивленный свежим видом старика и его присутствием во Дворце культуры, присел на стул.

— По какому случаю праздник, Исидор Матвеевич? И не есть ли это измена «бормотушке»?

— Никак нет, Юрий Алексеевич. Пиво идет по особьстатье. А пришел я сюда согласно своим правилам: раз в неделю на одетых людей глянуть, чтоб не одичать вконец среди пляжных голяков. Обычное сегодня мое правило. А пиво вы пейте.

— Спасибо, — сказал Леденев и наполнил стакан. — Пиво я люблю. Угощение за мной. Я ведь еще и за знакомство с «бормотушкой» отблагодарить вас должен.

— Стоит ли об этом говорить? Для хорошего человека мне ничего не жалко.

— А как вы различаете их, Исидор Матвеевич, плохих и хороших?

— Это простое дело. По глазам.

Леденев вдруг увидел, что в буфет вошел Кравченко и еще один человек, который что-то горячо втолковывал инженеру. Тот слушал его внимательно, медленно водил головой по залу, то ли место искал свободное, то ли увидеть кого хотел.

Потом Леденев и сам не мог объяснить себе, почему он задал Деду Еремею вопрос именно в этот момент, хотя Корда и относил это за счет закрепившихся в определенной комбинации внешних и внутренних связей, соответствующего настроя психики, словом, вполне научно раскладывал все по полочкам.

Но вопрос был задан Юрием Алексеевичем именно в тот миг, когда в буфете появились эти двое.

— Интересно, — сказал Леденев, — а по незнакомым, впервые увиденным глазам, Исидор Матвеевич, вы можете определить сущность человека?

Дед Еремей кивнул и поднес стакан ко рту.

— Видите этих двоих? — показал глазами Леденев на Кравченко и его спутника. — Хорошие они или плохие?

Рука Исидора Матвеевича, державшая стакан с пивом, чуть дрогнула. Дед Еремей медленно опустил стакан на стол и быстро глянул на Леденева.

Юрий Алексеевич с любопытством смотрел на старика.

— Который из них вас интересует, начальник? — спросил Исидор Матвеевич.

— Худощавый, тот, что впереди.

— А, лектор… С этим проще. Я ведь его сегодня слушал. Этот человек — большая умница. Но характером слаб, твердости в нем мало, мягкотел он характером, а вообще — добрый.

— Вы и никелем интересуетесь? — спросил Леденев.

— Случайно, — равнодушно ответил дед Еремей. — Буфет был закрыт, вот и зашел в зал, убить время.

— А что про второго скажете?

— А он спиной ко мне стоит. И потом, дорогой начальник, за такие фокусы в цирке деньги берут, а вы вот задарма хотите. Хватит с вас и пива бесплатного.

Старик зло сощурился и пристально смотрел на Леденева.

— Возьмите за пиво, — сказал Юрий Алексеевич, доставая деньги.

«Зачем я связался с ним, с этим пропойцей? — подумал он и внутренне улыбнулся, потому как вдруг получил второй сигнал за последний вечер.

Старик неожиданно рассмеялся.

— Вот я и подловил вас, Юрий Алексеевич, — сказал он. — Ведь сказал нарочно, чтоб на вас поглядеть и еще раз убедиться. Нет, не ошибся, доброй вы души человек, и работа на вас не повлияла. А деньги спрячьте. Напоите меня пивом в следующий раз. Вы ж теперь наш постоянный житель, трубежанин. Пейте, пейте еще.

— Ну, спасибо, — сказал Леденев, краем глаз продолжая следить за Кравченко и его спутником, которые уселись за столик в другом ряду. К ним тотчас же подошла женщина в переднике, ее Леденев до того в зале не видел.

Вскоре и за тем столом, где сидели эти двое, появилось пиво.

— Пойду, — сказал Леденев. — Спасибо, что приветили, Исидор Матвеевич.

— Пустяшное дело. Вы ко мне, ко мне забегайте. Для вас особую питьевину сооружу, приходите.

Леденев пересек фойе и вошел в туалет, где к нему подошел Володя Кирюшин.

— Вы видели в буфете Кравченко и того, кто с ним? — негромко спросил Юрий Алексеевич, не глядя на помощника.

— Видел.

— Ты давай — за инженером, а напарник твой — за тем. Доклад по телефону, в гостиницу. Я буду часа через полтора. Того, второго, знаешь?

— Знаю, — ответил Кирюшин.

Письмо на тот свет

— Скажите, Михаил Петрович, вы, действительно, настолько любили покойную Марину Бойко, что готовы были оставить жену и двоих детей?

Инженер Травин тяжело вздохнул, приподнялся в кресле, куда усадил его начавший допрос Корда, и вытер лоб смятым уже платком.

— Я не понимаю, — сказал он, — мне неизвестно, имеете ли вы право задавать такие вопросы, тем более, задают их мне уже не первый раз.

— Кто вас еще спрашивал?

— Ваш коллега, который присутствует сейчас здесь.

Инженер Травин кивнул на Леденева, устроившегося в кабинете начальника трубежской милиции, который уступил ему Корда для проведения допроса.

— Было такое, — сказал Леденев. — Спрашивал.

— Хорошо, — глухим голосом произнес Травин. — Да, я любил эту женщину и был готов оставить ради нее семью.

Наступило молчание.

— Нет, — сказал инженер, — не так выразился. Оставить жену — это да. Детей оставлять я не собирался.

— Жена знала о ваших намерениях? — спросил Корда.

— Я хотел ей сказать, но Марина запретила мне. Марина не хотела причинять боль другой женщине. Это был необыкновенный, святой человек!

Неподдельная глубокая скорбь прозвучала в голосе Травина.

Леденев и Корда переглянулись.

— Вы, конечно, думали и о судьбе детей, — сказал Юрий Алексеевич, — когда принимали решение о союзе с Мариной Бойко?

— Думал, — ответил Травин, — я хотел их взять с собой.

— А жена ваша согласилась бы на это? — задал вопрос Корда.

— Нет, — глухо проговорил инженер и опустил голову.

— Скажите, — спросил Юрий Алексеевич, — в каких спектаклях и какие роли вы играли в народном театре?

Михаил Петрович поднял голову и слабо улыбнулся.

— Был я Отелло, и Сирано де Бержераком, и дядей Ваней, и Бароном… Кем я только не был!

— Бойко ставила классиков или не отказывалась и от современной темы?

— В нашем репертуаре было десять спектаклей. Шесть из них — классика, четыре пьесы — современные. За неделю до моего отъезда в командировку у нас начался застольный период репетиции пьесы «Сталевары». Марина предложила свое прочтение этой вещи, она хотела вынести спектакль в цеха комбината, превратить в сцену само производство. Мы все загорелись ее идеей… я возвращался из командировки с нетерпением, кое-что придумал, торопился поделиться мыслями с Мариной…

— Спектакль в цехе — это интересно, — сказал Леденев, — Видимо, ваш режиссер был человеком с выдумкой.

— Если бы вы ее знали, — горестно вздохнул Травин. — Какая нелепая игра случая!

— Скажите, Михаил Петрович, — спросил Корда, — где вы встречались с Мариной Бойко?

Инженер заметно смутился.

— В каком смысле, — проговорил он, запинаясь.

— В самом прямом. В каких местах вы виделись с нею?

— Во Дворце культуры, на репетициях. Дома я у нее бывал. За город ездили. Ну и у общих друзей встречались…

— А на комбинате?

— Марина часто бывала в цехах, она всегда говорила, что должна знать тех, для кого работает. Виделись мы с нею и на комбинате.

— И к вам она заходила? — спросил Юрий Алексеевич.

— Ко мне домой? — воскликнул Травин.

— Нет, зачем же, — сказал Алексей Николаевич. — В лабораторию.

— В нашу лабораторию с обычным пропуском не попадешь, — проговорил, успокаиваясь, Михаил Петрович. — Да и чего ей там делать?

— Хорошо, — сказал Корда. — Благодарю вас, Михаил Петрович.

Он повернулся к Леденеву.

— Хотите спросить еще что-нибудь?

— Нет, достаточно, — ответил Юрий Алексеевич.

— Тогда вы свободны, товарищ Травин.

Инженер Травин вышел.

— Ну, — сказал Корда, — как он тебе показался?

— Сложное впечатление… За сорок ему?

— Да, сорок пять.

— Бывает, что и сильные духом мужчины теряют голову в таких ситуациях…

— Я тебя понял, Юрий Алексеевич.

— Тут возможен такой вариант. Бойко знает о допуске влюбленного в нее инженера к секретным материалам, она узнает об этом от некоего «Икса», в подчинении которого находится. «Икс» приказывает ей обольстить Травина, что большого труда Марине не составило. Потом она ставит ультиматум: или материалы и она, либо ничего. И Травин, потерявший голову, решается на преступление и уезжает в командировку.

— Кстати, — заметил Корда, — командировку он получил по собственной инициативе.

— Вот-вот, — оживился Юрий Алексеевич, — примем это во внимание.

— И тот его срочный отъезд с комбината, свидетелями которого мы с тобой были… — задумчиво проговорил Корда. — Помнишь, тогда, после твоего с ним первого разговора?

— Да, — поддержал его мысль Леденев, — на своем «жигуленке»… Твои ребята ведь его тогда потеряли, и мы до сих пор не знаем, где был Травин.

— Я думал, что ты спросишь его об этом.

— Зачем? Чтоб раскрыть наблюдение за ним?

— Ладно, — сказал Алексей Николаевич, — с Травиным пока оставим. Ты мне скажи, что за хитрую акцию ты проводишь вдвоем с Кирюшиным?

Леденев рассмеялся.

— Уже пронюхал… Неплохо у вас поставлена служба, товарищ начальник. Или сам Кирюшин доложил?

— До Кирюшина я еще доберусь, — притворно суровым тоном произнес Корда.

— Тебе рассказать, так ты, старый зубр, смеяться будешь, ничего, кроме эмоций, в этой моей версии нет. А Володя твой Кирюшин — салага, он смеяться не будет, да и не посвящаю его во все. Он выполняет отдельные поручения, порой не догадываясь о их связи между собой… Ты уж не обижайся… Еще немного, и я обо всем тебе расскажу, даже если и провалюсь со своими предложениями.

— Хорошо, хорошо, — остановил Леденева Алексей Николаевич, — давай пробуй свою интуицию, я в ее существование всегда верил, и сейчас она мне, моя интуиция, подсказывает, что мы оба схлопочем весьма солидные фитили от Бирюкова, если не разберемся со всем этим в ближайшее время.

— Василий Пименович не только на фитили горазд, — возразил Леденев. — Не успел тебе сказать, что из главной конторы мне сообщили, что после установления некоторых прежних московских знакомств Марины Бойко к делу подключились тамошние ребята.

— Это уже что-то, — сказал Корда, — они там, мы здесь, глядишь, и обложим зверя.

— Давай еще раз посмотрим, как организовано хранение секретной документации в лаборатории АЦ, — предложил Юрий Алексеевич. — Может быть, отыщем еще какую щелку…

— Давай посмотрим, — согласился Корда. Но в это время в дверь постучали, Корда крикнул: «Войдите!». Вошел его заместитель.

— Прошу прощения, — сказал он, — но посчитал сообщить вам об этом обязательно.

Он положил на стол перед Кордой почтовый конверт.

— Что это? — спросил Алексей Николаевич.

— Письмо на имя Марины Бойко, — ответил Иванцов. — Отправлено из Москвы четыре дня назад. Отправитель С. Ромова.

— Вы ознакомились с содержанием? — спросил Леденев.

Корда рассматривал конверт со всех сторон, аккуратно поворачивая его в руках.

— Да. Потому и решил доложить вам о нем сразу.

Корда вытащил листок из конверта, понюхал, хмыкнул, развернул и принялся читать.

Леденев подошел к столу, взял в руки пустой конверт и стал внимательно рассматривать его.

Алексей Николаевич прочитал письмо, вздохнул, взглянул на Леденева, пробежал глазами текст еще раз. Затем протянул листок Юрию Алексеевичу и сказал:

— По-моему, это тот самый второй кончик веревочки, о котором ты говорил в первый день своего приезда.

Буратино ищет резидента

— Вы знаете, я так возмущена нашим сыном, что просто места себе не нахожу, Сергей Сергеич, — проговорила модно одетая женщина средних лет, обращаясь к попутчику, с которым они вот уже вторые сутки ехали в одном купе скорого поезда Москва — Трубеж.

Ее безмолвный супруг кротко сидел в углу, даже не пытаясь вступить в разговор.

— Я говорю отцу: «Воздействуй на парня по-мужски. Разве мне, слабой женщине, по силам справиться с ним, верзилой-акселератом?» Да разве он может?

Она махнула рукой, а Семен Гаврилович пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Чем же он вас так огорчил? — спросил Сергей Сергеевич.

В бумажнике Сергея Сергеевича лежал паспорт на имя Малахова, удостоверение корреспондента журнала «Кооператор» и соответствующее командировочное предписание. Спецкор Малахов направлялся в Каменогорскую область для сбора материалов к очерку о лучших людях, работающих в системе потребительской кооперации, и начать свой объезд этого обширного края решил с города Трубежа.

— Так чем он вас так огорчил, ваш наследник? — повторил свой вопрос Сергей Сергеевич.

— Ох, и не спрашивайте лучше, эти мне наследники! Одна беда с ними… Закончил он в этом году школу, учился хорошо, подал на исторический факультет в МГУ. На второй день после выпускного бала отправили его самолетом в Москву. И сдал все на «отлично», прошел по конкурсу, мы так радовались с отцом.

— И что же? — спросил Малахов.

— Через три дня вызывает нас на переговоры и убивает наповал. Решил он, дескать, сам делать историю, а не изучать ее. Перевелся на заочный факультет и подал заявление с просьбой отправить его на этот самый БАМ, дорогу ему захотелось в тайге построить. Мы с отцом на самолет — и в Москву. Три дня бились — ни в какую. Так и не сумели уговорить, уехал. Вчера провожали их эшелон. Музыка, цветы, а я только реву и слова сказать не в состоянии.

Она всхлипнула и поднесла платок к покрасневшим припухшим глазам.

— Ну, будет, будет, Маша, — проговорил муж и осторожно погладил ее по плечу. — Успокойся.

— Конечно, Мария Михайловна, перестаньте расстраиваться, — сказал вежливый, представительный москвич, командированный в их Трубеж. — Сейчас такое время, молодежь стремится испытать себя, проверить на большом деле. Вот и ваш сын подался туда, где труднее. Вам гордиться им нужно.

— Вот и я говорю, — начал было Семен Гаврилович, отец будущего строителя Байкало-Амурской магистрали, но Мария Михайловна грозно взглянула на него, и Семен Гаврилович умолк.

В дверях купе показалась проводница с подносом в руках.

— Чай все будете? — спросила она.

— Разумеется! — воскликнул Малахов. — А я так целых два стакана. Люблю побаловаться чайком, московский-то водохлеб.

— Потом повторите, — сказала проводница, оставила три стакана и ушла.

Пили чай, беседовали о жизни, говорила в основном Мария Михайловна, мужчины больше слушали, а когда она решила прилечь, Малахов и Семен Гаврилович вышли в коридор курить и с увлечением начали рассказывать друг другу о рыбалке, к коей оба были весьма пристрастны.

Потом снова пили чай, улеглись спать, а утром подъезжали к Трубежу. Мария Михайловна записала Сергею Сергеевичу домашний адрес, просила заглянуть к ним, «мы живем в коттедже, на Июльской улице, дом шестой, спросите любого, где живет инженер Дынец, моего мужа все знают». Малахов обещал обязательно навестить этих милых, приветливых трубежан, с тем и расстались на перроне.

Багажа у Сергея Сергеевича не было. Пузатенький портфель, плащ «болонья» на руку, вот и все вещички. Первым делом корреспондент обошел новехонькое здание вокзала, долго стоял в кассовом зале, изучая расписание дальних и пригородных поездов и делая при этом кое-какие пометки в блокноте. Малахов заглянул и в буфет, оглядел содержимое витрин, но покупать ничего не стал.

На знакомство с трубежским вокзалом у Сергея Сергеевича ушло полчаса. Своей неторопливостью он совсем не был похож на командированного из Москвы человека, которому следовало бы вначале позаботиться о номере в гостинице, а уж потом…

Малахов вышел на привокзальную площадь, купил в киоске городскую и областную, каменогорскую, газеты, журналы «За рубежом» и «Уральский следопыт». Облюбовав свободную скамейку в тенистой аллее, идущей от вокзала, Сергей Сергеевич присел и углубился в чтение.

Читал он минут сорок.

Его попутчики, супруги Дынец, давно добрались до своего уютного коттеджа на Июльской улице, Мария Михайловна уже обзванивала подруг, призванных разделить ее сетования по поводу взбалмошного поступка сына, Семен Гаврилович подумал о том, как ему улизнуть сегодня на комбинат, хотя на работу он должен был выйти только завтра, а Сергей Сергеевич все еще оставался на вокзале, разрабатывая одну из разведывательных задач — установления методов действия советских органов государственной безопасности. Попутно Буратино, а это был он, должен был убедиться в наличии или отсутствии наблюдения за ним, а коли таковое существует, попытаться сбить с толку своих «опекунов».

Потому посланец Дэйва и торчал на вокзале, а потом в скверике, пытаясь обнаружить существование «хвоста». Дорога для него была спокойной, ничего подозрительного Малахов — Буратино не заметил. Но это ничего не значило. Его могли вести от Москвы до Трубежа самым необычным образом, ну хотя бы с помощью тех же Марии Михайловны и Семена Гавриловича, которые могли оказаться вовсе никакими не супругами, а сотрудниками контрразведки. А по прибытии в Трубеж он, Сергей Сергеевич, был бы передан другим лицам, которые довели бы его до самого Красюка.

Все это учитывал Буратино и был предельно осторожен. До встречи с резидентом на нем почти ничего компрометирующего нет. Ну, фальшивые документы и незаконный переход границы, ну, ряд цифр, записанных тайнописью. Расшифровать послание, направленное Красюку, чекисты не смогут, нужна книга для расшифровки, а она у резидента.

А вот если его, Буратино, возьмут во время или после встречи с Красюком, тогда хана, и обнаруженные у него секретные документы ничем, кроме как шпионской деятельностью, не объяснишь. Правда, он их должен отправить бандеролью — и тогда со всех ног отсюда… Но дадут ли ему сделать это?

Сергей Сергеевич знал, на что идет, человеком он был сильным, умеющим обуздывать эмоции, не поддавался чувству страха и приучил себя к мысли о возможном провале. Вместе с тем его отличали осторожность, способность тщательно продумывать каждый свой шаг, сметливость. Сейчас главным была осторожность.

Он дочитал отрывок исторической повести о Евпатии Коловрате, напечатанный в «Уральском следопыте». Его, происходившего из белоэмигрантской семьи и выросшего среди разговоров о том, что большевики ликвидировали историю дореволюционной России, приятно удивил интерес молодежного журнала к событиям семисотлетней давности, и Малахов с некоей горечью подумал, как плохо он, специалист, знает эту страну и ее людей. И тут же отогнал от себя праздные мысли.

Пора было действовать. Судя по всему, наблюдения за ним не было, а оставаясь еще на вокзале, он мог бы вызвать подозрение и у обычного милицейского постового.

Сергей Сергеевич поднялся со скамейки и неторопливо направился к зданию вокзала. Он прошел в зал автоматических камер хранения. В зале было пусто, свободных камер достаточно. Малахов оставил в одной из них свой пузатенький портфель, положил на него сверху плащ, день был солнечный, жаркий, и вышел в зал ожидания. Здесь он словно невзначай остановил проходящего мимо пассажира и спросил, как добраться до центра города. До центра было пять остановок на автобусе, но последним Сергей Сергеевич не воспользовался, он направился в Трубеж пешком.

По дороге Малахов останавливал прохожих, хотя прямая улица вела его от вокзала к гостинице «Серебряное копытце». Дважды спрашивал Сергей Сергеевич у встречных и про время. Делал он это не случайно. Ведь если за ним идут по следу, идут так, что он этого пока не может обнаружить, то пусть хоть силы чекистов распылятся. За каждым человеком, с которым он заговорил, другими словами, вступил в контакт, будет установлено теперь наблюдение — а вдруг это связник Буратино? Вот и набирал себе Сергей Сергеевич мнимых сообщников, пусть, мол, контрразведчики поломают головы…

По телеграмме, которую организовал Дэйв, для корреспондента «Кооператора» из Москвы номер был заказан. Малахов сказал, что останется в городе только на сутки, завтра уедет в село, и потому паспорт его на прописку не взяли, вернули владельцу, записав в книгу приезжих необходимые данные.

В номере Малахов выкурил сигарету, постоял у окна, глядя на улицу, затем спустился вниз и спросил у администратора, где бы он мог пообедать.

— У нас ресторан хороший, сходите туда, пельмени ручной выделки, фирменное блюдо. А то в диетическое кафе, это за углом, налево.

В ресторан Сергей Сергеевич вошел с журналом «За рубежом» в руках. Журнал он положил сложенным пополам, названием вверх, и принялся ждать.

Обед подали быстро. Когда Малахов расплачивался с пожилым седеющим официантом, то, неловко повернувшись, смахнул локтем журнал на пол. Официант наклонился и подал журнал клиенту. Малахов поблагодарил официанта и спросил:

— Где у вас купаются? Жаркий день, не правда ли?

— Вы правы, — ответил официант, передавая Малахову сдачу. — Сегодня довольно тепло. А купаться надо в озере Высоцком. Там отменный пляж, и народу в будний день не густо. На шестом автобусе от гостиницы, остановка так и называется — «Пляж».

— Благодарю вас, — сказал Сергей Сергеевич. — Пельмени у вас превосходные.

На остановке он взглянул на часы. Время еще есть. Ровно в пятнадцать часов местного времени он, Буратино, должен лежать подле четвертой кабинки для раздевания, если считать от вышки спасательной станции вправо, лежать вверх спиной, в голубых плавках с тремя белыми полосами по верху. В таком положении Буратино должен оставаться ровно десять минут. Затем ему необходимо сесть лицом к воде и начертить прутиком на песке цифру, обозначающую номер в гостинице. Вот и все, что содержалось в инструкции Дэйва, которой снабдил он Малахова для связи с резидентом. Остальное его не касалось, остальное было делом Красюка, он сам найдет теперь Буратино, выйдет на него с паролем, а пароль Сергей Сергеевич помнит наизусть.

Шестнадцать часов местного времени. Теперь можно идти в гостиницу и ждать до вечера. В двадцать ноль-ноль Малахов выйдет на улицу и будет прогуливаться перед гостиницей. Затем ужин в «Серебряном копытце» и ожидание в номере. Если до утра резидент не обнаружит себя, Малахову надо выехать в село Крутиху, заняться там два дня корреспондентскими делами и вернуться снова в Трубеж. В Трубеже его будет ждать указание резидента, как поступать дальше. Если и в этот раз Красюк не обнаружит себя, Малахову надлежит выехать в Каменогорск и получить на Главпочтамте, в отделе «До востребования», письмо с инструкцией.

Что ему предпишут делать в дальнейшем, Сергей Сергеевич не знал, да и не пытался ломать голову над этим.

Он оделся, вышел на автобусную остановку и через четверть часа был у себя в номере. Не раздеваясь, Малахов улегся на кровать и отключил сознание от всего, что было связано с его заданием здесь, в Трубеже. Надо было дать мозгу отдохнуть, освежиться. Он сделал все как надо, и теперь ход остался за Красюком.

Когда Сергей Сергеевич был моложе и менее опытен, он порою тратил психическую энергию на то, чтобы представить себе, вообразить, кем окажется связник, как, каким образом войдут с ним в связь. Теперь он давно понял, что подобная нагрузка на психику приносит лишь вред, утомляет мозг, создает в нем, Буратино, внутреннюю напряженность, а все это ему, с какой стороны ни подойди, совсем ни к чему.

Зазвонил телефон.

Сергей Сергеевич медленно поднялся с кровати, подошел к столу, где стоял аппарат, но брать трубку не торопился. Телефон позвонил еще дважды и смолк. Если это Красюк, то сейчас резидент позвонит снова, дождется двух сигналов и вновь положит трубку. Разговор может начаться лишь с третьего захода.

— Малахов слушает вас внимательно, — произнес Сергей Сергеевич фразу условленной конструкции.

— Я туда попал? — спросил мужской голос.

— А куда вы хотели попасть?

— Я звоню из Сосновского сельсовета, мне нужна контора стройучастка номер восемь…

— Вас неправильно соединили, гражданин. Это двадцатый номер гостиницы «Серебряное копытце».

— Вот незадача, — сокрушенно проговорил мужской голос. — Тридцать пять минут не могу дозвониться. Вы уж извините, товарищ.

— Бывает, — ответил Сергей Сергеевич, опустил трубку на рычаг и облегченно вздохнул.

«Ну вот, — подумал он, — резидент на Месте, все в порядке; канал связи установлен».

Если бы кто-нибудь и слышал случайно их разговор по телефону, то ему и в голову не могло прийти, что этот невинный диалог означал, что сегодня ночью Буратино должен найти дом номер восемь по улице Сосновой, войти в подъезд, в ряду почтовых ящиков, прикрепленных на стене первого этажа, найти ящик тридцать пятой квартиры и вытащить оттуда документы, ради которых он проделал столь длинный и опасный путь.

Завтра же он отправит заказную бандероль и начнет выбираться из этого города. Село Крутиха проживет и без визита корреспондента журнала «Кооператор».

Но человек предполагает, а судьба располагает. Пришлось-таки Сергею Сергеевичу побывать в этом старинном кержацком селе.

В почтовом ящике, обозначенном цифрой «тридцать пять», лежало письмо, адресованное неким Тумалевичам. Тумалевичи действительно жили в тридцать пятой квартире, но находились сейчас в отпуске, в Средней Азии. Текст письма, его прочитал Буратино в номере, был самым безобидным. Но при расшифровке Сергей Сергеевич узнал из него следующее:

«Товар не готов. Выходите на связь через сорок восемь часов. Время и место те же. Желательно ваше отсутствие на этот срок. Красюк».

«Корреспонденту» Малахову ничего другого не оставалось, как выехать в село Крутиху.

Второй конец клубка

Его взяли прямо в цехе.

Саботаж на промышленном предприятии по законам военного времени предполагал смертную казнь, но рабочих рук не хватало, квалифицированных специалистов — тем более, а он успел им стать за два с лишним года работы фрезеровщиком, вот и отделался Семен Дынец заключением в концентрационный лагерь.

Случилось это в канун Нового, сорок пятого года.

В Германию Семен попал летом сорок второго. Жил он до войны в небольшом украинском городе Белая Церковь, закончил там семь классов и поступил учиться в одно из киевских фабрично-заводских училищ. Но учиться там не пришлось. В Киев пришли фашисты. Вернулся Семен в Белую Церковь, к родителям, пробавлялся случайными заработками, чтобы помочь бедствующей семье, кроме него было еще пятеро детей, все мал мала меньше. Постепенно сумел установить связь с местным подпольем, выполнял кое-какие несложные задания: к парню пока присматривались. Впрочем, в ту пору сложные и несложные поручения подполья определялись одной ценой — собственной жизнью.

Однажды, находясь в Киеве, попал Семен в облаву и угодил в список восточных рабочих, угоняемых гитлеровцами в их фатерлянд. Нашли у Семена справку о том, что он ученик ФЗУ, и это решило его судьбу: определено было шестнадцатилетнему парню работать на военном заводе.

Здесь его тоже заметили подпольщики, их комитет планомерно проводил акции саботажа на предприятии. Дважды подвергалась организация разгрому, гестапо не дремало, внедряло людей повсюду, но ядро уцелело.

Волна третьего разгрома зацепила и Семена. Попал Дынец в концлагерь.

«Прелести» лагеря смерти испытывал он более трех месяцев. В апреле сорок пятого, смяв проволочное заграждение, на аппельплац выкатились мордатые «шерманы» — американские танки.

Надо ли говорить о радости узников, а Семен Дынец прямо-таки видел себя на улицах Белой Церкви в окружении отца с матерью, братьев и сестер, которые снились ему все эти годы.

Но радовался Семен преждевременно. Всех освобожденных американцы поместили в другой лагерь — «перемещенных лиц». Конечно, это был не гитлеровский концлагерь, но попасть отсюда на Родину было — невозможно. К бывшим узникам, требующим встречи с советской оккупационной администрацией, зачастили подозрительные личности. Они рассказывали о репрессиях, которым подвергаются побывавшие у немцев советские люди, приводили доказательства, демонстрировали фальшивки, сфабрикованные специальными службами вчерашних союзников.

Проводилась тщательная проверка «перемещенных лиц». Связанных сотрудничеством с фашистами готовились использовать и впредь в подобных целях. Кое-кого завербовывали в Иностранный легион. Бывало, и ликвидировали упорствующих, тех, кто не поддавался посулам.

На парней, угнанных в Германию еще совсем в юном возрасте, специальные службы делали особую ставку. Предполагалось, что характеры их, убеждения не успели сформироваться, а годы, проведенные на чужбине, только будут способствовать их отдалению от родины. Ежели сейчас взяться за таких ребят всерьез, дать соответствующую подготовку, провести мозговую обработку, то со временем они могут стать отличными разведчиками в собственных странах, и ценность их особо возрастет в связи с тем, что нет необходимости придумывать для них какие-то «легенды».

Попал в поле зрения одной из специальных служб и Семен Дынец…

— …Да, это я.

— Очень хорошо, что это вы… до вас трудно дозвониться, занят все телефон. Чертовски дедовой вы человек, не так ли?

— Простите, с кем имею честь говорить? А, это ты, Вася! Кончай меня разыгрывать, дел по горло.

— Вот я и говорю: деловой человек. Таким вы мне и представлялись.

— Может быть, вы все-таки назоветесь? С кем я говорю? Сейчас положу трубку!

— Не торопитесь, Умник…

— Что?!

— Не надо, говорю, торопиться. Поспешность нужна при ловле блох. У меня есть ирландский сеттер. У него изумительно верный нюх. Не купите для охоты?

— Что… Что вы сказали? Я… Да-да, ирландский сеттер…

— Повторяю: у меня есть ирландский сеттер. У него изумительно верный нюх. Не купите для охоты? И не суетитесь, Умник. Что вы там мямлите?!

— Сеттерам не доверяю. Ищу доброго терьера.

— Шотландского?

— Желательно фокса.

— О фоксе разговор пойдет особый. Нам надо встретиться, Умник. Имею к вам пару вопросов.

— Кто вы?

— Любопытной Варваре в толпе нос оторвали. Много будете знать, скоро состаритесь. Я — хозяин Верного. Известен был вам эдакий симпатичный песик по кличке Верный?

— Да, но ведь ее… Его…

— Это вас не касается. Вы хотите иметь приличную собаку, я реализую ваше желание. Но для этого нам надо увидеться.

— Сегодня я занят…

— Мне тоже не хочется вас видеть сегодня. Давайте встретимся завтра вечером. Впрочем, сделаем так. В двадцать один час войдете в камеру хранения железнодорожного вокзала и откроете автоматический шкаф. В шкафу лежит портфель с личными вещами и ваш гонорар. Он в коробке из-под конфет «Ассорти». Коробку возьмите себе, а на ее место положите… Ну, вы сами знаете, что необходимо туда положить. Портфель оставьте в шкафу. Закройте его тем же цифровым кодом. Номер шкафа я сообщу вам завтра ровно в двенадцать часов. Будьте у себя в кабинете.

— Да, но ведь я…

— Действуйте, как предложено. И тогда у вас будет премиленький фокстерьер. Ждите моего звонка, Умник.

— Это Крутихинское сельпо?

— Оно самое.

— Здравствуйте. С вами говорят из облпотребсоюза. У вас находится корреспондент из Москвы?

— Есть такой.

— Пригласите его к телефону.

— Сейчас позовем, он во дворе, с народом беседует. Маша, быстрее за корреспондентом! Скажи, из области требуют!

— Слушаю.

— Это товарищ корреспондент?

— Да, это я. Малахов Сергей Сергеевич.

— Извините за беспокойство. Здравствуйте. Это вас из облпотребсоюза тревожат. Красюк моя фамилия, понимаете — К-ра-сю-к.

— Я понял. Слушаю вас, товарищ Красюк.

— Из вашей редакции звонили к нам и просили узнать, в каком вы сейчас находитесь селе, хотят связаться с вами. Вас-то мы нашли, а вот ихний телефончик не записали. Как в Москву-то к вам позвонить?

— Беспокоятся, значит, товарищи, хорошо. Запишите редакционный телефон. Сто двадцать девять… Это первые три цифры. Вы записываете?

— Записываю, записываю, товарищ Малахов… Сто двадцать девять…

— Пятьдесят восемь-шестьдесят пять. Записали?

— Пятьдесят восемь-шестьдесят пять. Записал. Спасибо! Так мы товарищам позвоним. В пятницу думаете быть в городе?

— Видимо в пятницу.

— Вот и хорошо. Успеем повидаться, товарищ Малахов. До скорого!

— До свидания, товарищ Красюк.

Жители Трубежа гордились не только своим никелевым комбинатом, но и его Дворцом культуры тоже, и гордость эта была вполне законной. Построенный пять лет назад Дворец культуры оправдывал обе части своего наименования. Смелый и современный архитектурный замысел, который впитал последние достижения зодчества и индустрии строительных материалов, местный колорит, замешанный на доброй выдумке и старых традициях, сочетался с серьезным, вдохновенным отношением руководителей комбината и города к подлинному назначению Дворца.

Когда Юрий Алексеевич узнал, что здесь состоится один из конкурсных концертов трубежанской художественной самодеятельности, он попросил Корду достать пригласительный билет.

— Только один? — спросил, улыбаясь, Алексей Николаевич.

— Можно и два, — ответил Леденев. — Второй — Володе Кирюшину.

— Ну-ну, — протянул Корда. — Всего лишь… А я уж, было дело, собирался взять тебя на крючок и начать шантажировать угрозой рассказать кое-что Вере Васильевне.

— Без пользы, — сказал Юрий Алексеевич. — Вера Васильевна верит только мне — и никому больше.

— Тебе легче. А моя нет-нет да нахмурит брови, когда задержу взгляд на ком-нибудь, понимаешь, на курорте или в гостях, хотя где уж мне, четыре невесты растут. Скоро дедом буду.

— Ладно, дед, перестань плакаться, забыл, что я тебя и молодым-неженатым помню. Значит, на вечер я загляну.

— С Володей?

— С Володей.

— Ну хорошо, с концертом ясно. Чем закончился разговор с Бирюковым по поводу письма этой Сохи Ромовой к Марине Бойко?

— Этот второй кончик начали распутывать еще до нашего сигнала о содержании письма. Помнишь, как Соха пишет Марине про некоего Дэйва? С полускрытым намеком пишет. «Видела нашего вездесущего и неунывающего Дэйва. Что-то на этот раз он забыл передать тебе свои приветы, или точнее «поклоны», в его стиле а ля рюсс. А наш красавчик К. будет скоро лауреатом. Не промахнулась ли ты, голуба, сменяв кукушку на ястреба?» Но мы и без письма, по московским каналам, знали о том, что Марина Бойко еще в годы студенчества была связана с господином Дэйвом. Как связана? Василий Пименович дал команду выяснить это с максимальной точностью. На дачу к Ромовым отправился наш сотрудник. Кое-что его визит прояснил. Занялись Дэйвом и с другой стороны. Уцепиться за что-то «железное» пока нельзя. Дэйв — стреляный гусь. Опять же пользуется дипломатическим иммунитетом. И все, что мы имеем против Дэйва, носит косвенный характер. Так что до поры до времени он может резвиться, этот «вездесущий и неунывающий Дэйв».

— Мне думается, он бы порядком приуныл, — заметил Корда, — если б знал, что его уже вовсю мотают.

— Судя по его поведению, — сказал Юрий Алексеевич, — Дэйв ни о чем не подозревает, иначе он бы тут же отстранился от «Трубежского дела».

— Значит, мы имеем против себя не только своего «Икса», но и московского зубра?

— Выходит так, — ответил Леденев. — Но «Иксу» недолго оставаться инкогнито. Если я прав в своих предположениях, то выдаст его окончательно как раз безмятежность и беспечность Дэйва.

…Хотя и получил он от Корды два билета, но в большом концертном зале сидел Леденев один.

В конце первого отделения из-за портьеры боковой двери, на которую нет-нет да и посматривал Юрий Алексеевич, выглянул Володя Кирюшин. Поймав взгляд Леденева, он кивнул и скрылся.

Леденев досидел в зале до перерыва, в перерыве выпил бутылку пива в буфете, а когда прозвенел третий звонок, в зал Юрий Алексеевич не пошел, свернул боковым коридором к служебным помещениям.

Перед неплотно закрытой дверью с вывеской «Народный театр» Леденев остановился. За дверью слышались голоса. Юрий Алексеевич тронул дверь, она начала открываться.

В большой, увешанной портретами театральных корифеев комнате находились двое мужчин. Они сидели у круглого стола спиной к Леденеву и громко разговаривали. Собственно, говорил один из них. Он наседал на другого, горячо убеждал его, но тот, им был инженер Травин, односложно отказывался и качал головой.

Несколько минут Юрий Алексеевич не обнаруживал своего присутствия и сумел понять, что речь идет об участии Михаила Петровича в конкурсном спектакле. Он должен был состояться завтра, Травин отказывался играть на сцене, не объясняя, впрочем, по каким мотивам он это делает.

Леденев кашлянул, но его не заметили.

Тогда он прошел вперед и сказал:

— Здравствуйте.

Инженер Травин увидел Юрия Алексеевича и, побледнев, поднялся со стула. Его собеседник сделал строгое лицо и спросил:

— Что вам угодно, гражданин?

— Интересуюсь вашим народным театром. Михаил Петрович, не затруднитесь представить меня.

Травин покраснел и сказал:

— Знакомьтесь. Это Леонид Васильевич Ковров, наш, так сказать, профсоюзный опекун. А это…

Тут он запнулся, догадываясь, что Леденев попросил представить вовсе не в подлинном его качестве, и Юрий Алексеевич пришел ему на помощь.

— Леденев. Из областного управления, — сказал он, протягивая Коврову руку. Какое управление представляет, Юрий Алексеевич уточнять не стал, а Леонид Васильевич и не допытывался.

— Очень рад, — сказал он. — Так я пойду, извините, мне к членам жюри необходимо пройти. А вы, Михаил Петрович, уж не подводите, надеюсь на ваш патриотизм и доброе сердце.

Ковров кивнул им обоим и вышел.

Некоторое время Леденев и Травин молча смотрели друг на друга, Юрий Алексеевич жестом пригласил Травина присесть.

— Покурим? — сказал он. — И потолкуем о разном.

— Допрос в непринужденных условиях? — спросил инженер. — Так сказать, на нейтральной полосе?

— И никакой не допрос, — возразил Леденев, усаживаясь к столу и доставая сигареты, которыми запасся заранее. — Вы что же, Михаил Петрович, отказываете людям нашей профессии в праве обычного общения с людьми?

Травин усмехнулся одними губами.

— Нет, почему же, — сказал он, доставая сигарету из протянутой ему Юрием Алексеевичем пачки. — Я бы сказал, что мне, простому смертному, даже интересно было бы пообщаться с вами, если бы моя скромная персона не сделалась объектом вашего неизбежного интереса.

— Поверьте, Михаил Петрович, если и есть к вам интерес, то исключительно как к человеку, могущему оказать нам помощь. Но сейчас я хотел с вами говорить о театре.

— О театре?

— Конечно. Для вас театр не просто возможность убить свободное время, мне так кажется. Не хотите играть завтра?

— Не могу. Ведь это был ее спектакль, она жила им… И не дождалась премьеры.

— А Ковров?

— Он член завкома, ведает культурой. Был когда-то неплохим инженером, вместе кончали Каменогорский политехнический институт. Сейчас работает начальником лаборатории НОТ. Стал чиновником, открыл для себя хобби — художественную самодеятельность. Талантами бог обидел, так он, по его словам, другим пробивает дорогу.

— И хорошо пробивает?

— Порою попросту мешает. Конечно, польза от него есть, по части достать, организовать, провернуть. Но вкуса, увы, мало. Впрочем, среди наших культуртрегеров отсутствие вкуса явление ординарное.

— К сожалению, вы правы. Хотя дела эти не в моей компетенции, но приходилось сталкиваться порой с подобными вещами. Так что вы решили в отношении завтрашней игры?

— Наверно, буду играть. Попытаюсь вызвать из подсознания другого Травина, того, кто не знал ее.

— И это возможно?

— Отчего же нет. Театр для меня — это проецирование на сцену внутреннего мира: в своих снах, тревогах, внутренних противоречиях, а именно они, эти противоречия, делают нас людьми, я формирую индивидуума, который всегда есть Травин, облеченный в мое «я», но весь парадокс в том, что каждый раз это уже иное «я».

— Немножко мудрено для непосвященного, — сказал Леденев, — но я понял, что внутренняя сущность человека находится в постоянном изменении.

— Правильно вы поняли. Сегодняшний Травин не может играть в том спектакле, а завтрашний сыграет.

— Интересно бы узнать, какими были мы вчера или позавчера, — задумчиво произнес Леденев.

Инженер с интересом посмотрел на Юрия Алексеевича.

— Странно, — сказал он. — Нормальный, так сказать, средний человек попытался бы узнать, каким будет он или окружающие завтра и послезавтра.

Леденев засмеялся.

— Может быть, — сказал он. — Но вы забыли о моей профессии. Вся соль ее в интересе к прошлому, которое необходимо восстановить, воссоздать в воображении ситуацию, которой уже нет, но она была.

Травин не ответил. Он взял еще сигарету, закурил, смотрел в зашторенные окна отсутствующим взглядом.

Леденев молчал тоже.

— Знаете, — заговорил наконец Михаил Петрович, — мне кажется, что я виноват в смерти Марины.

— Почему вы пришли к такому выводу?

— Вы сказали однажды, когда встретились со мною впервые, что прокуратура получила анонимное письмо, где говорилось о самоубийстве Марины.

— Было такое дело.

— Так вот, я, помнится, категорически возражал против подобной версии. Не верил и в несчастный случай, она была очень хорошим пловцом. Тогда остается одно: Марину убили. Кто? Зачем? Я вспомнил о ее подавленном состоянии в последнее время, она пыталась скрыть его от меня, но тщетно. А теперь вижу, что ошибался. Прав был анонимный информатор: Марина покончила с собой. И в смерти ее повинен я один.

— По каким соображениям вы так считаете, Михаил Петрович?

— Мне казалось, что такого сильного чувства, как мое к ней, у Марины не было. А теперь думаю, что это не так. Марина любила меня, но не могла переступить через свою совесть. Она знала что отберет у моих детей отца, и не могла пойти на это, тем более что сама росла сиротой. Я не должен был позволять зайти нашим отношениям так далеко. Потому и вина вся ложится на меня.

— Между прочим, — сказал Юрий Алексеевич, — в Уголовном кодексе РСФСР есть статья 107, предусматривающая ответственность за доведение до самоубийства. Но это не тот случай… Не надо брать на себя того, чего не было в действительности.

Интуиция или опыт?

Семен Гаврилович Дынец вошел в зал Центральной телефонной станции, обвел глазами томящихся в ожидании переговоров людей, мысленно выразил им сочувствие и направился к окошечку, где принимали плату за телефонные переговоры в кредит: Мария Михайловна подзадолжала в этом месяце, беспрерывно вызывая Москву, их непутевого сына, выкинувшего такой неожиданный фортель.

У окошечка стояла небольшая очередь, человек шесть. Семен Гаврилович встал за спиной высокой тоненькой блондинки, блондинка нетерпеливо вертела головой, вздыхала, ей, видимо, не хватало времени, а очередь подвигалась недостаточно быстро.

Девушка, наконец, не выдержала, рванулась в сторону и едва не бегом покинула зал. Дынец подумал, что очередь стала короче, ведь и он торопится тоже, и тут впереди стоящий гражданин стянул соломенную шляпу с головы, носовым платком обтер вспотевшую голову, дни в Трубеже стояли жаркие, и глаза Семена Гавриловича ткнулись в коротко остриженный затылок.

…Он ощутил в ладони маслянистую поверхность гаечного ключа, судорожно стиснул пальцы, рука вымахнула из-под сиденья и резко ударила ключом в коротко остриженный затылок…

В лагере для «перемещенных лиц» Семен Дынец познакомился с Андреем Ковалевым. Он был старше Семена, попал в окружение под Харьковом в сорок втором году, помыкал горя вдоволь, но сдаваться не собирался, дважды бежал, едва не попал в газовую камеру, все рвался на родину.

Андрея Ковалева начали обрабатывать одним из первых. Однажды он не вернулся в барак, и только наутро Дынец узнал, что его друг дал в морду тому типу, что предлагал ему «особую работу», Ковалева избили охранники и бросили в карцер.

Через несколько дней Ковалев вернулся и рассказал Семену, как пытались его завербовать в разведку. Видимо, он рассказывал об этом не одному Семену. Деятели из специальной службы не могли допустить утечки такой информации, и однажды Андрея подняли на окраине лагеря с финским ножом в сердце. Официальное расследование гласило, что этот русский был убит своими дружками из-за неуплаты карточного долга. На том дело и закрыли, хотя всем было известно, что Ковалев и карт-то никогда не держал в руках.

Когда наступил Семена черед, то понял он, что перед ним два пути. Первый — предательство.

Он знал по рассказам Ковалева, чего потребуют от него новые хозяева. Второй путь — отказаться от вербовки и разделить участь Андрея…

Где же выход? Может быть есть и третий путь? А почему бы ему не быть? Ведь он, Семен Дынец, может и перехитрить этих типов. Он согласится только для вида, только чтоб выбраться отсюда, а уж потом найдется момент, когда он скажет им «ауфвидерзеен» и смоется к своим.

Так и решил Семен Дынец поступить, когда дойдет его очередь. Но вскоре оптимизм его полинял, когда Семену предложили подписать официальное отречение от родины и обязательство работать на иностранную разведку.

Обработку вел молодой сотрудник секретной службы. Он ежедневно приезжал в лагерь, подолгу беседовал с выбранными кандидатами, он же занимался и предварительным оформлением документов, а затем отвозил новичков в особое место, где они проходили карантин перед зачислением в разведывательную школу.

Звали этого человека Крафт. Он одинаково хорошо говорил по-немецки, по-английски и по-русски. Крафт носил немецкую фамилию. Однако повадки выдавали в нем американца. Был он бесцеремонен, нагл и пренебрежителен даже к английскому караулу, охранявшему лагерь «Ди-Пи» — перемещенных лиц.

Возил Крафта развеселый, лихой, постоянно находящийся под хмельком капрал по имени Абрахам, звали его все попросту Эб.

— Ну вот и все, Сеня, — сказал Крафт, взяв у Семена отпечатки всех десяти пальцев и правой ладони. — Теперь ты оформлен по всем правилам, готовый кандидат в зэки. Так ведь у вас называют тюремную братию?

— Я не знаю, — сказал Дынец.

— Ах да, ты ведь покинул Россию на заре туманной юности. Но теперь ты настоящий мужчина, и я верю, что скоро докажешь это.

Он был просто ясновидцем, этот бодрый, неунывающий Крафт!

— Сейчас мы отвезем тебя с Эбом в Кенитц, там есть премиленькое местечко, где ты отдохнешь, жирком покроешь свои лагерные косточки, поваляешься в мягкой постели, словом, побываешь в санатории. А потом — учеба и тренировка. Мы сделаем из тебя сверхчеловека.

Он сложил документы, оформленные на Семена, в портфель, щелкнул замком.

— Сейчас поедем. Эб, где ты?

— Можно мне собрать вещи? — робко спросил Дынец.

— Нет, дорогой мой, в барак ты уже не вернешься. С этим покончено раз и навсегда. В Кенитце ты получишь новые вещи, там все для тебя будет новое, все сменишь, кроме шкуры. Ха-ха! Но где мой Эб?

Вошел начальник караула и, едва улыбаясь, — ему было по душе проучить этого хама, которому обязали его, офицера королевских войск, оказывать содействие, сообщил, что капрал Эб пребывает в состоянии полной невменяемости и вести машину не в состоянии. О том, что Эба с молчаливого согласия офицера специально напоили английские солдаты, говорить он Крафту, понятное дело, не стал.

— Годдэм! Шаезе! Мать его так и переэдак! — сразу на трех языках выругался Крафт. — Где машина?

— Здесь, мистер Крафт.

— Идемте, Дынец, — сказал Крафт. — Я отвезу вас сам.

Семен решился, наконец, когда открытый «джип», ведомый Крафтом, пересек один из альпийских отрогов.

Дорога была пустынной. Семен сидел позади. Этот гаечный ключ под сиденьем он заметил, едва они отъехали, потихоньку выуживал его ногой поближе к себе.

Крафт резко затормозил на повороте, Семена бросило вперед, он нагнулся, ощутил в ладони маслянистую поверхность гаечного ключа, судорожно стиснул пальцы и резко ударил ключом в коротко остриженный затылок.

Не спуская рук с баранки, Крафт просунулся грудью к рулевой колонке, уронив голову. Нога его соскользнула с педали газа, мотор заглох, и теперь машина двигалась по инерции.

Семен схватил желтый портфель, он стоял впереди, рядом с сиденьем Крафта, и прыгнул влево, на дорогу, к отвесной стене. Не устояв на ногах, Семен упал, не выпуская портфеля из рук.

Приподняв голову, он видел, как вихляющий «джип» проехал еще метров тридцать, затем тело Крафта стало валиться вправо, выворачивая руль. Машина перекатилась передними колесами через бровку, резко накренилась и исчезла.

До Семена донесся лязг и скрежет. Потом все стихло. Он медленно поднялся, повернулся к месту падения машины спиной и бросился бежать по дороге.

Человек не стал надевать на голову шляпу.

Подошла его очередь, он склонился перед окошком и сказал:

— Мне бы, девушка, талончик на разговор. Село Крутиха, пять минут.

Дынец снова вздрогнул. Он и голос узнал, его, Крафта, голос! Да что там голос, когда явственно рассмотрел шрам на коротко остриженном затылке. Затылок этот навсегда врезался в его память, снится ему в ночных кошмарах…

И когда Крафт, а в том, что это был именно он, Дынец не сомневался, отошел от окошка, дважды перед этим повернувшись к нему лицом, Семен Гаврилович в полном смятении вышел из зала.

Тут он снова заметил Крафта, у входной двери и принял решение.

Через несколько часов Дынец рассказывал Корде и Леденеву историю неудавшейся вербовки, о неожиданной встрече с Крафтом, которого он считал погибшим, здесь, в Трубеже, и о том, как он, Семен Гаврилович Дынец, на свой страх и риск сумел установить, под какой личиной скрывается сейчас этот живучий знаток английского, немецкого и русского языков.

— Вы, действительно, рисковали, Семен Гаврилович, — сказал Леденев, — ведь он мог тоже узнать вас, этот Крафт. Впрочем, не исключено, что вы обознались.

— Нет, нет, — с жаром заговорил Дынец, — я не обознался! И, смею вас уверить, он не узнал меня и не заметил, как я проводил его до самого дома. А имя, которое он носит сейчас, узнал случайно…

— В любом случае вы поступили мужественно, Семен Гаврилович, — сказал начальник горотдела. — Конечно, вам следовало рассказать о попытке завербовать вас иностранной разведкой еще тогда, когда вы сумели добраться до советской комендатуры, но я хорошо понимаю, почему вы этого не сделали.

— Ведь я не хотел его убивать, только оглушить, тихо произнес Дынец. — А потом машина упала в пропасть. А теперь, когда я увидел Крафта живым и здоровым, то сразу и не понял: радоваться мне или огорчаться.

Он слабо улыбнулся.

— Радоваться, дорогой Семен Гаврилович, конечно, радоваться, — воскликнул Юрий Алексеевич. — Вы оказали нам неоценимую услугу! Но давайте условимся, больше никаких самостоятельных действий не предпринимайте.

— А если я встречусь с ним на улице?

— Знать его не знаете. Только и всего. И потом — вероятность вашей встречи уменьшается теперь с каждым часом. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Идите домой, отдыхайте, спокойно работайте, понятное дело, никому ни слова, ни полслова. Позднее мы вас пригласим сами. На всякий случай запомните вот этот телефон. И еще раз большое спасибо!

Когда Семен Гаврилович ушел, Леденев торжествующе глянул на Алексея Николаевича.

— Ладно, ладно, — проворчал Корда. — Вижу, как переполнены радостью, товарищ Леденев. Что ж, вполне законно радуешься, Юра. Это ж надо случиться такому совпадению! Как ты сумел так неожиданно попасть в точку? И не имея никаких оснований для подозрения… что это: интуиция или опыт?

— Не знаю, Алеша, — ответил Леденев. — Только давно мне не было так хорошо.

— Еще бы, — отозвался начальник горотдела. — Этот Семен Гаврилович — ну, просто подарочек к юбилею.

— Погоди, — остановил Корду Юрий Алексеевич, — погоди. Может, ошибся я, и разыскиваемый нами «Икс» вовсе другой человек.

— А это мы скоро узнаем. Хотя чего там ждать? Тебе известно, куда собирался звонить этот Крафт?

Красные флажки для волка

Ему было страшно.

Теперь он боялся вдвойне. Если раньше, до телефонного разговора с этим, судя по тону, властным и, наверно, не знающим жалости человеком, он страшился возможного разоблачения и последующего наказания, то теперь ему приходилось и от «них» ждать расправы. Конечно, если он принесет те документы, то его оставят в покое. Но где он их возьмет, если все, что довелось ему тогда взять в лаборатории АЦ, передано было Марине Бойко.

Смерть режиссера на пляже вызвала у Умника противоречивые чувства. Он сделал свое дело и ждал, когда Бойко передаст ему условленную сумму. Но Марина неожиданно выбыла из игры. Это могло означать и несчастный случай, и ее устранение. В первом варианте — возникло два момента. Бойко успела передать материалы шефу или не успела этого сделать. Тогда секретные документы могут обнаружить при осмотре квартиры, поднимется шум, начнут расследование, захомутают и его, чего доброго.

И Умник решился, изменив внешность, пробраться в квартиру режиссера, чтобы обыскать ее, утвердиться в своих подозрениях или сбросить их со счета.

Спугнутый мужчиной, он больше не рискнул повторить попытки, и с трепещущим от страха нутром ждал, как развернутся события.

К его радости, шума никто поднимать не собирался. Смерть Марины Бойко прошла как несчастный случай, все было тихо и спокойно.

Значит, решил Умник, обошлось. Товар находится у покупателя. Теперь надо ждать за него выручку, фирма эта надежная, эти обманывать на гонораре не станут.

Правда, мучила его мысль, что Марину Бойко убили, убрали нежелательного свидетеля в целях сокрытия следов. Но Умник гнал от себя эту мысль, ведь ясно же было объявлено: несчастный случай. А если и действительно убрали, так к нему подобные методы отношения не имеют. Марина ведь знала шефа и тех, кто стоит за ним. А он, Умник, был завербован ею и знал только ее одну. Марины нет, связь оборвалась, а как передать ему деньги, «они» уж сумеют придумать.

Неожиданный звонок и произнесенный вслед за ним пароль напугали и обрадовали Умника. Собственно, тут больше было радости, но длилась она недолго. Как только шеф сказал, что он ждет «то самое», душа Умника ушла в пятки. Выходило, что материалов у «них» нет, Бойко ничего «им» не передала. Но где же они? Хранятся в тайнике, о котором знала лишь Марина? А что если они попали в руки чекистов? И вся эта тишина вокруг истории с Бойко только хитрый маневр? Во всяком случае шефу о переданных им, Умником, документах ничего неизвестно, и он требует сейчас их для себя.

Как быть?

Передать ему нечего. Это факт номер один. Его самого вряд ли засекли, даже если и обнаружили секретные материалы в квартире режиссера Бойко. Чекисты, вполне вероятно, не знают о его роли в этой истории. Но шеф-то знает!

Итак, из двух зол надо выбрать меньшее. Сейчас опасен шеф. Умник не знает его, он знает Умника. Шефа необходимо переиграть. Но исчезнуть придется не только для него. Он исчезнет для всего мира — мира, в котором его знают.

Для этого нужны деньги. В двенадцать часов позвонит шеф и скажет цифровой код шкафа в автоматической камере хранения. Вечером он возьмет деньги, а взамен положит кое-что из второстепенных материалов, которые он добыл попутно. Вроде бы он и не знал, что требуют от него.

А потом… Потом пусть ищут его труп в озере Высоцком. Он возьмет свою лодку, переправится на другой берег, а оттуда десяток километров до железнодорожной линии, ведущей в Среднюю Азию. И пусть тогда шеф ищет его! Все знают, какой он заядлый рыбак и охотник, так и порешат, что стал Умник жертвой своей страсти. Почему бы и шефу так не подумать? Словом, всем привет, наше вам с кисточкой, чао-чао, бамбино…

Я еще покажу вам, на что способен, недаром покойница Бойко, царство ей небесное, назвала меня Умником. Интересно, а куда попадают после смерти шпионы?

— Говоря математическим языком, мы имеем теперь три неизвестных, которые стали известными, — этими словами Алексей Николаевич открыл оперативное совещание. — Обозначим их буквами «Икс», «Игрек» и «Зет». Тот самый таинственный «Икс», стараниями которого проводилась операция по раскрытию секретных работ лаборатории АЦ, наконец-то обнаружен, и сегодня мы, видимо, его арестуем. В разработке «Икса» главная заслуга принадлежит нашему московскому коллеге Юрию Алексеевичу Леденеву.

— И Владимиру Кирюшину, — подал голос Леденев.

— И ему, — согласился Корда, как-никак, а Володя Кирюшин сотрудник его отдела, зачем же отнекиваться тогда.

— «Игрека» мы возьмем после того, как он выполнит предписание резидента и оставит свои следы на придуманном «Иксом» почтовом ящике. Аппаратура для скрытой съемки подготовлена? — спросил начальник горотдела у заместителя.

— Все в полном порядке, Алексей Николаевич.

— Что же касается «Зэта», то на него у Юрия Алексеевича особые указания из Москвы, им будут заниматься московские товарищи, вопрос о нем остается пока открытым.

— Я хочу попросить прокурора, — сказал Леденев, — чтобы резидента до утра вы не брали. Утром в Трубеж вернется «Зэт», возможно резидент захочет с ним встретиться, может быть, передаст какие-то указания, предложит встретиться с кем-то из своих людей, обнаружит дополнительные связи здесь, в Трубеже. Мнение прокурора таково, что стоит повременить с арестом «Икса» до возвращения связника в Трубеж.

— Резонно, — проговорил Корда и черкнул карандашом в листке бумаги, лежащей перед ним. — Согласен с предложением и Юрия Алексеевича, и прокурора. Итак, группу наблюдения и захвата «Игрека» возглавляю я. Не исключено, что после посещения «почтового ящика» он, «Игрек», попытается покинуть город. Упустить его, сами понимаете, никак нельзя. «Икс», возможно, захочет проверить надежность своего агента, за «Иксом» тоже следует смотреть в оба.

— Прошу оставить его за мной, — сказал Юрий Алексеевич. — Я с ним начинал, я и доведу сего гражданина до кондиции.

— Хорошо, Юрий Алексеевич, забирай себе своего крестника. Все, товарищи. Час вам на отдых, обдумывание деталей. Через час сбор у меня, без вызова, коротко обменяемся возникшими соображениями и приступаем к операции. Вопросы есть? Пока нет? Будут — прошу их задать через час. Свободны.

Когда они остались вдвоем, Леденев сказал:

— Вот и расставили красные флажки для волка. Теперь ему не уйти.

— Матерый зверюга, — заметил Алексей Николаевич. — Такие могут самый необычный выкинуть фокус, поверх флажков прыгнет и уйдет. Боюсь, что и у него интуиция, даже если мы и сделаем все чисто, а почуять приближающуюся опасность может заранее.

— Не спорю, — сказал Леденев, — потому как и сам его подловил, можно сказать, почти на одном чутье.

— Почти?

Начальник горотдела подозрительно глянул на Юрия Алексеевича.

Леденев рассмеялся.

— Ну, на одном чутье. Тебе все мерещится, будто я что-то знаю такое, что ты упустил. Нет, Алеша, все идет правильно. У тебя прекрасные люди, а сам ты первоклассный шеф, ничего не скажешь, зря меня Бирюков к тебе гонял, сам бы справился.

— Ну не скажи, ты мне здорово помог, Юра.

— Не зря, говоришь, трубежский хлеб ел да пивом запивал? Вот и отлично! Ну, мне пора. Пойду к своему «Иксу». Что-то сейчас подсказывает ему интуиция?

Едва Леденев вышел, Корда пригласил к себе Кирюшина.

— Володя, — сказал он, — у меня к тебе личная просьба.

— Слушаю, Алексей Николаевич.

— Будет у тебя особое поручение. Видишь ли, Юрий Алексеевич — опытнейший работник, умница, аналитик, но в вопросах сыска человек увлекающийся, все норовит сам сделать, своими руками. Я не могу ему отказать в окончательной доводке «Икса», но уберечь его от случайностей в моей власти. Ты понял меня?

— Понял, Алексей Николаевич.

— И еще. Ты английский язык знаешь?

— И немецкий тоже.

— Хорошо. Что означает в переводе с немецкого слово «Крафт»?

— Сила.

— Вот-вот. Фамилии людей еще не означают наличия у них этих качеств, но на сей раз мы имеем тот самый случай.

Еще один кандидат в мертвецы

Скрытые камеры включили, едва «Игрек» появился в зале автоматических камер хранения Трубежского вокзала: теперь кинопленка фиксировала каждое его движение.

Вошел он скорым, эдаким деловым шагом, торопящийся на поезд пассажир, да и только. Но у нужного ему шкафа нервы «Игрека» вдруг сдали, и он прошел мимо, сделал круг по залу, подставляя себя под объективы в самых различных ракурсах. Затем собрал волю в комок и остановился, наконец, у автоматического шкафа под номером сто двадцать девять.

— Ну и вырядился, — сказал Алексей Николаевич своему заместителю. — Если б не знал точно, не поверил бы, что это он. Ведь мы с ним неплохо знакомы… А тут черт те что. Наряд странный, борода…

— Вы не помните, Алексей Николаевич, словесный портрет того ночного гостя к Марине Бойко, которого спугнули?

— Постойте, — сказал Корда, — так это же вроде он и есть!

— Как будто он, — осторожно отозвался заместитель, — но утверждать со всей уверенностью не берусь.

— Хорошо, что подсказали, — проговорил начальник горотдела, не отрываясь от экрана, по которому они следили за действиями «Игрека» в зале автоматических камер хранения, — спасибо. Мы его снова загримируем, покажем старшему по подъезду и вставим это лыко ему в строку тоже.

Стоя у заветного шкафа, «Игрек» обернулся и увидел, что в зале он совершенно один. Это открытие придало ему силы, и он принялся набирать цифры кода, стараясь делать это побыстрее и исподтишка посматривая вокруг.

— Боится, — сказал Корда. — Понятно, не профессионал, выдержка не та, не тренирован.

— И трус от природы, — добавил заместитель.

Они сидели перед телевизионным экраном в специальной машине, которая стояла неподалеку от вокзала, и видели каждое движение «Игрека», зафиксированное камерой.

«Игрек» открыл шкаф, вытащил из него портфель, повозился с замками, видимо, не слушались, тряслись руки, вынул из портфеля большую коробку конфет. Наверно, ему хотелось тут же раскрыть ее, но благоразумие запретило это.

С собой у него была легкая полиэтиленовая сумка. «Игрек» достал из нее сверток, подержал в руке, будто раздумывая, колебался, затем решительно сунул в портфель, в сумку положил «конфеты» и вернул портфель на прежнее место, в шкаф под номером сто двадцать девять.

Набор прежних четырех цифр — и вот он исчез уже с экрана.

— Повели, — сказал Корда и щелкнул тумблером, отключая телевизионное наблюдение — Теперь важно проследить за ним до такого момента, который позволит нам выявить его дальнейшие намерения. Включайте радиосвязь.

— Алексей Николаевич, — сразу заговорил динамик. — Я — второй. Объект прошел в кассовый зал, стоит перед расписанием дальних поездов. Сейчас перешел к расписанию пригородных. Ведет себя неспокойно.

— Раздумывает: не следит ли за ним резидент, сказал Корда.

— Продолжайте наблюдение. Всем, всем! Наблюдая за объектом, имейте в виду, что за ним могут следить со стороны. В случае обнаружения этого немедленно сообщите мне.

— Объект выходит из зала на привокзальную площадь. За ним следует первый, — проговорил динамик.

— Первому, — сказал начальник горотдела. — Если поедет автобусом, садись с ним. Остальные посты по машинам и следом. Если пойдет пешком, сдайте наблюдение третьему на границе привокзальной площади. Самим же следует выдвинуться впереди предполагаемого маршрута.

«Где-то там сейчас Юра?» — подумал Алексей Николаевич. — Каково ему наедине с тем зубром… Думаю, что Володя, ежели что, не подведет. Плохо, нет с ними связи».

— Объект садится в автобус, Алексей Николаевич. Я — первый, следую за ним.

— Так, — сказал Корда. — Теперь связи с ним пока не будет. Поехали и мы. Сообщите, чтоб снимали привокзальные посты.

…Уже было совсем темно, когда объект со всеми предосторожностями, петляя по городу на случай, ежели за ним следят, добрался до причала, где стояли частные лодки. Неподалеку от берега он разыскал в кустах спрятанный загодя вещевой мешок с пожитками.

Теперь все пути были отрезаны. Он вынес из сарайчика лодочный мотор, отомкнул замок на цепи, отталкиваясь веслом, вывел лодку на свободное место и стал осторожно грести, чтобы уйти подальше. Когда от берега отделяло его метров триста, он поставил мотор и дернул заводной конец.

«Ветерок» завелся сразу. Едва мотор на его лодке заработал, на озере возник звук еще одного двигателя, но, оглушенный работающим «Ветерком», он этого не услыхал.

Держа на противоположный берег, он свободной правой рукой развязал вещевой мешок, из полиэтиленовой сумки достал коробку, открыл ее и стал перекладывать в мешок пачки денег.

Пустая коробка полетела за борт, мешок был завязан, настроение резко улучшилось.

Теперь надо сделать так, чтобы все поверили в его смерть на озере. Принесенную сеть он привяжет одним концом к лодке, пусть считают его браконьером. На берегу он перевернет лодку и оттолкнет подальше. А вот в эту куртку — он всегда носит ее на охоте и рыбалке — положены документы, не все, конечно, хватит и водительских прав. Да… Машину оставлять жалко, ну что ж, ничего не поделаешь, на машине бесследно не исчезнешь. А куртку он бросит в воду, отойдет в сторону и бросит. Ее найдут сразу, вот и хорошо будет, славно он придумал, тут и комар носа не подточит.

Он представил, как вытянется лицо у того типа, который звонил, когда увидит, что он ему подложил в портфель. Представил, как надул и тех и этих, и от души рассмеялся.

Надвигался высокий противоположный берег.

Ему дали перевернуть лодку и оттолкнуть ее от берега. Когда он швырнул в воду куртку, вдруг ярко вспыхнули электрические фонари и спокойный голос произнес:

— Не двигаться! Прокурором дана санкция на ваш арест.

Корда подошел к нему, освещенному со всех сторон фонарями, протянул руку к бороде, она все еще оставалась на нем, подергал, спросил:

— Каким пользовались клеем, гражданин Ковров?

Леденев потерял его на берегу озера.

Поначалу все шло благополучно. Как и предполагал Юрий Алексеевич, резидент пришел на вокзал и довел Коврова до камеры хранения: В зал заходить резидент не стал, дожидался выхода своего агента снаружи.

Когда Ковров уехал на автобусе, «Икс» неторопливой походкой направился к стоянке такси и взял машину.

Леденев последовал за ним.

Юрию Алексеевичу казалось, что он принял все меры предосторожности. По крайней мере, ничего в поведении резидента не говорило о том, что он чувствует, как к нему «прицепили хвост». Леденев видел: «Икс» ведет себя совсем спокойно, не пытается сбить со следа, увлечен наблюдением за Ковровым и не заботится о том, что имеет за собственной спиной.

И вот Юрий Алексеевич потерял резидента.

Они вместе добрались до лодочного причала и видели, как Ковров выносит мотор, возится с цепью. Лодка медленно пошла от берега, и тут «Икс» исчез.

Юрий Алексеевич напрягся, прислушался, взял правее, осмотрелся, сместился в другую сторону. Нигде никого не было.

«Шляпа, — подумал о себе Леденев. — Упустил!»

С озера донесся звук мотора. Спустя несколько секунд Юрий Алексеевич услышал, как заработал второй двигатель.

«Так, — подумал он, — пошли за Ковровым… Но где же мой подопечный?»

Тут ему пришла в голову мысль, что резидент может сообразить: вторая лодка запущена не случайно. И тогда…

Но Леденев не успел додумать, Что произойдет тогда, потому что это тотчас произошло.

Из неведомых глубин подсознания пробился сигнал опасности, и Юрий Алексеевич, только что глядевший в сторону озера, повернулся. Этот его поворот изменил направление удара, и человек, бросившийся на Леденева с ножом в руке, промахнулся.

Леденев резко наклонился, нападавший сбил его с ног. Он не достал Юрия Алексеевича ножом, но и не выпустил оружия из руки. Теперь человек сидел на упавшем навзничь Леденеве, держал его левой рукой за ворот рубашки и стискивал воротом горло, а правой примерялся нанести единственный верный удар в сердце.

Юрий Алексеевич ударился при падении затылком, и хотя не потерял сознания, был в состоянии ошеломленности. Правой рукой он пытался сбросить руку невидимого врага со своего горла, сильно оттолкнул его от себя ногами.

Неожиданный свет озарил место схватки. Нападавший негромко охнул и упал на Леденева.

Свет погас.

— Юрий Алексеевич! — крикнул Володя Кирюшин.

Еще раз вспыхнул свет.

— Юрий Алексеевич! — снова позвал Кирюшин.

Леденев сбросил с себя тело врага, встал на четвереньки, голова гудела, подобрал выпавший из руки противника нож.

Вокруг собралось уже несколько человек.

— Вы не ранены? — услыхал Леденев голос заместителя Корды.

— Слава богу, цел, — сказал Юрий Алексеевич. — Спасибо вам. Чем это ты его так угостил, Володя?

— А фонариком, Юрий Алексеевич, чем же еще.

Человек, лежавший ничком на земле, задвигался, потом повернулся, сел, прикрывая лицо рукавом от света.

— Чем это я вас так допек, Исидор Матвеевич, что вы на меня с ножом, а? — спросил Леденев.

— Шустрый вы оказались парень, — спокойно проговорил дед Еремей, неторопливо поднимаясь в свете электрических фонариков с земли и отряхивая руками колени, — Видно, «бормотушка» моя пошла вам на пользу.

— Видимо, так, — сказал Юрий Алексеевич. — За «бормотушку» я все еще перед вами в долгу, господин Крафт.

Быть бычку на веревочке

Приехав из села Крутихи в Трубеж Сергей Сергеевич заходить в гостиницу «Серебряное копытце» не стал. К чему лишний раз светиться перед окошком администратора и оставлять отметку о своем пребывании в книге приезжих? Задание Дэйва он почти выполнил. Резидент его разыскал сам; вступил в контакт, поначалу в односторонний, через почтовый ящик в доме номер восемь по улице Сосновой, затем сумел устроить так, что он, Буратино, передал Красюку под видом столичного телефона номер шкафа в автоматической камере хранения и цифровой код. Необходимые документы уже лежат в его портфеле, недаром резидент сказал, что ждет его в пятницу, значит, он уже позаботился обо всем.

Новехонький «Икарус» по добротной асфальтированной дороге быстро примчал Малахова из Крутихи в Трубеж, и прямо с автобусной станции Сергей Сергеевич направился на железнодорожный вокзал.

Сейчас он не очень заботился об установлении наличия наблюдения за собой, так как считал, что, ежели раньше он его не обнаружил, теперь и вовсе не было никаких причин пришивать ему «хвост», его бы он в той же Крутихе заметил.

Буратино было невдомек, что вели его еще с той самой минуты, когда он, приземлившись на Шереметьевском аэродроме, прошел пограничный контрольно-пропускной пункт. Вначале это было обычное профилактическое мероприятие, так как соответствующие советские ведомства получили извещение из-за рубежа о том, что в составе группы швейцарских туристов будет находиться профессиональный разведчик.

Не прошла незамеченной и встреча Буратино с Дэйвом, правда, о чем они говорили друг с другом, установить не удалось.

Но вот Буратино, сменив обличье и документы, выезжает в Трубеж. Это уже настораживало, свидетельствовало о причастности «туриста» к делу Марины Бойко.

Теперь Буратино опекали накрепко, но так, чтоб он, этот специалист высшей квалификации, ни о чем не мог догадаться. И Сергею Сергеевичу в голову не пришло, что симпатичная Валюта, проводница, скорого поезда Москва — Трубеж, поившая его в очередь со сменщицей вкусным чаем, является сотрудником управления, возглавляемого Василием Пименовичем Бирюковым.

— Ну вот, можно и брать его прямо сейчас, — сказал Корда, показывая Леденеву на экран.

На экране было видно, как Сергей Сергеевич открывает шкаф номер сто двадцать девять и достает оттуда свой портфель.

— У нас есть пленка с записью, на которой Ковров кладет в этот же портфель сверток и достает деньги. И коробку пустую из озера выудили тоже. Все улики их связи между собой налицо.

— Не спорю, — сказал Леденев. — Но для нас не менее важно выйти с такими же уликами на Дэйва. Его кипучей деятельности в Москве давно пора положить конец. Поэтому-то Василий Пименович дал команду аккуратно проводить этого «корреспондента» обратно в столицу.

— Так, — сказал Корда, — это мне все понятно… Смотри, смотри, он что-то оставляет в шкафу!

— Газета, кажется, — произнес Леденев. — И ящик закрывает. Ставит на код… Видимо, это сигнал резиденту, что, все, мол, в порядке, товар получен, отбываю восвояси.

— Но господину Крафту уже не придется сюда больше заглянуть, — заметил Корда. — Голова не болит, Юра?

— Все прошло. Крепко он меня обошел вчера. Я иду по его следам, а он по моим. Говорят, тигры применяют к своим преследователям подобный приемчик.

— А он и есть тигр, — сказал Корда. — И еще какой тигр! Так и не промолвил до сих пор ни слова…

— Жалко, что мы взяли его вчера, — посетовал Юрий Алексеевич. — Глядишь, сегодня он вышел бы на связь с этим «корреспондентом» и где-то еще по части новых улик прокололся.

— Что же, прикажешь ждать, пока он тебя освежует? — сердито буркнул Корда. — И так был на волоске от смерти.

— Да, Володе я жизнью обязан. Вовремя подоспел.

— Говорит четвертый, — произнес динамик. — «Корреспондент» заходит на почту.

— Шестому пройти за ним, — распорядился Корда, — а пятому быть наготове изъять любую корреспонденцию, которую подаст объект. Сразу же доложите, пятый, что он отправляет.

— Либо сообщение об окончании операции, — сказал Леденев. — Либо сами «материалы».

Вскоре Корде доложили, что отправлена заказная бандероль по-адресу: гор. Каменогорск, Главпочтамт, до востребования, Конторовскому Демиду Францевичу.

— Еще одна птичка в наших сетях, — заметил Корда, — хотя это может быть и непосвященный человек.

— Надо послать туда кого-нибудь для связи с каменогорцами, — сказал Леденев.

— Распорядитесь, — обратился Корда к заместителю.

Тот кивнул и вышел из спецмашины.

— «Корреспондент» возвращается на вокзал, — сообщил динамик.

— Хорошо. Пусть возвращается, — сказал Корда и, обращаясь к Леденеву, добавил: — Занимайтесь им сами, товарищи москвичи.

— Там есть кому заняться, — отозвался Юрий Алексеевич. — Твой работник готов выехать следом?

— С утра ждет команды.

Сообщили, что «корреспондент» взял билет на фирменный поезд до Москвы.

— Отправление через сорок минут. Дождемся, Юра?

— Да уж проводим. Можно и на перрон выйти, поглядеть на гражданина Малахова, так сказать, в натуре.

— Останьтесь здесь, — сказал Корда вернувшемуся заместителю, — руководите операцией, а мы с Юрием Алексеевичем прогуляемся на перрон.

«По существу заданных мне вопросов могу сообщить следующее: с полгода тому назад я был на товарищеской вечеринке, устроенной режиссером народного театра М. Бойко по случаю премьеры. Находясь в состоянии опьянения, я высказывал некоторые мысли, которые свидетельствовали о моем недовольстве своим положением, говорил о желании иметь много денег, чтобы жить настоящей жизнью. Как оказалось впоследствии, эти мои слова были записаны незаметным для меня образом на магнитофонную пленку. Спустя несколько дней я получил от Бойко приглашение навестить ее. Надо сказать, что я этому несколько удивился, так как не подозревал о ее интересе ко мне, счел этот вопрос чисто женским, мне было лестно получить такое приглашение, и я, не задумываясь, принял его. У себя на квартире Бойко приняла меня весьма приветливо, угощала французским коньяком, хотя я и принес с собой хорошее вино и конфеты. Затем она начала разговор о том, что я живу ниже своих возможностей, а имеется случай разом вырваться из этого полунищенского существования. Я сказал, что готов на все, если за это хорошо заплатят. Тогда без всяких предисловий Бойко предложила мне достать материалы, излагающие суть открытия инженера Кравченко. Я знал о том, что лаборатория АЦ уже работает над этой темой, но ответил Бойко отказом. Тогда она дала мне прослушать запись моих высказываний, а затем показала листок бумаги, в котором говорилось, что я даю обязательство сотрудничать с «ними» и стояла моя собственная подпись. Одновременно она назвала сумму гонорара за мою услугу, и я согласился, тем более что Бойко убедила меня, что это не обычный шпионаж, а промышленный, никакого ущерба, мол, своим я не принесу. Таким образом, я стал работать на Марину Бойко, вернее, на тех, кто стоял за нею. Мне же она определила кличку Умник и пароль, по которому со мной должны были связаться, минуя Бойко, если возникнет подобная необходимость.

Вопрос: Каким образом вы добыли секретные материалы?

Ответ: Подобраться к лаборатории АЦ было трудно. Я постепенно накапливал сведения, так как в качестве начальника лаборатории научной организации труда имел доступ повсюду, в том числе и в закрытую лабораторию. Но ключ ко всему лежал в сейфе, которым могли пользоваться только, завлаб Горшков, сам Кравченко и инженер Травин. Мы решили с Бойко использовать последнего, так как известно было о его чувствах к режиссеру. Был разработан следующий план. Выбирается время, когда Горшкова и Кравченко не будет в лаборатории. Я вхожу к Травину, затеваю разговор. И в этот момент звонит Марина Бойко и просит Травина срочно выйти к ней из лаборатории, для входа в которую у нее нет пропуска. Я знал, что, приходя к себе в кабинет, Травин снимает пиджак, в котором лежат ключи, вешает на спинку стула и поверх сорочки надевает белый халат. Важно было организовать так, чтобы пиджак с ключами висел на стуле, я был в кабинете, а Травина неожиданно и срочно вызвали бы вдруг извне. И нам это удалось. Не знаю, что там сказала Бойко Травину, только он выбежал после звонка из кабинета. Бойко обещала задержать его не менее чем на четверть часа. Этого оказалось достаточно. Я взял травинские ключи, прошел в кабинет Горшкова, ключ к замку двери у меня был подготовлен заранее, это дело несложное, вскрыл сейф и быстро скопировал то, что мне было нужно. Я по образованию инженер-металлург, и мне не понадобилось долго разбираться в сути открытия Кравченко. Хватило взглянуть на его формулы одним глазом да черкнуть для памяти в блокноте. Тем более что я заранее готовился по этой проблеме. Но тут я едва не попался, так как в момент возвращения Травина только собирался положить ключи обратно и не успел этого сделать. Правда, Травин был сильно взволнован и, выбрав подходящую минуту, когда он отвернулся, я положил ключи в карман пиджака. Но не в тот, где они лежали, тут уж было не до точности. Не знаю, заметил ли это инженер Травин…»

— Заметил, — сказал Юрий Алексеевич, откладывая в сторону протокол допроса Коврова. — Поздно, правда, но заметил. Мы долго тогда беседовали с Михаилом Петровичем во Дворце культуры. Так или иначе, но я каким-то образом подвел его память к этой истории, и он вспомнил и про странный вызов по телефону, Бойко объявила ему, что ждет ребенка, а потом, продержав необходимое время, заявила, что пошутила. Вспомнил Травин и про необычное поведение Коврова. Его и тогда смутило, что ключи оказались не там, где он их клал, но Михаилу Петровичу и в голову не могло прийти такое о Коврове.

— А кому могло прийти? — проговорил Корда. — И что только рождает таких подонков? На все готов за деньги… И сам ведь так заявил!

— Хорошо, что мы сумели установить, как мотался те два часа Михаил Петрович в поисках лекарства для дочери, — заметил Леденев. — Молодцы твои ребята!

— Но к Коврову мы все же вышли благодаря тебе, Юра, — возразил Алексей Николаевич.

— Послушай, Алексей, может быть, не будем делить лавры, а?

— Не будем, — согласился Корда. — А Крафт все молчит…

— Ну это тебе не Ковров. Ничего, заговорит в Москве. Василий Пименович не зря распорядился отправить Крафта и Коврова к себе. Ребята вышли через «корреспондента» Малахова прямо на Дэйва, теперь ему хана, объявят его «персона нон грата» и вышлют из страны.

— Вот и Семена Гавриловича просят приехать, — сказал Корда.

— Дынец для нас просто находка, — заметил Юрий Алексеевич. — Здесь Крафт не захотел его признать, может быть, и забыл, хотя вряд ли забудешь такой удар по черепу. Но в Москве свидетельство Семена Гавриловича будет подкреплено документами, в наших архивах наверняка найдется кое-что о тех временах и тогдашней роли Крафта, трудно ему придется, не вырвется.

— Сегодня я отправлю всех спецрейсом в Москву, — сказал начальник горотдела.

— А как же со мной? — спросил Юрий Алексеевич.

— О тебе Бирюков ничего не говорил. Обещал позвонить позднее, велел не отлучаться из отдела.

— Мудрит что-то старик. Ну, хорошо. Это он тебе велел не отлучаться, а я пойду на пляж, искупаюсь да позагораю. Для этого пляжи и существуют. Володю со мной отпустишь?

— Пусть идет.

— Хороший он у тебя парень.

— Но-но, ты мне смотри. Еще сманишь парня к себе.

— Закон диалектики, — засмеялся Леденев. — Молодым везде у нас дорога… Так я буду на пляже.

Разрешение на проезд в спальном вагоне

И этот день в Трубеже был жарким.

Вдоволь поплавав в теплой воде озера, Юрий Алексеевич и Володя Кирюшин выбрались на песок и улеглись рядом, подставив спины небывало ласковому в это лето солнцу.

— Как хорошо, — проговорил Юрий Алексеевич. — Тихо и мирно. Расскажи кому из вон тех, что пекутся на песочке, какие разыгрывались здесь трагедии — ни в жисть не поверят.

— И правильно, — сказал Володя, — пусть не верят, пусть отдыхают спокойно.

— Как вот сейчас мы с тобой, — улыбнулся Леденев.

— Я вот что хотел спросить, Юрий Алексеевич. В отношении убийства Киселева. За что его этот Крафт?

— Ведь как бы то ни было, Володя, а Игорь Киселев питал какие-то чувства к Марине Бойко. Пока мы можем только предполагать, ведь Крафт молчит, можем предполагать, что Бойко заколебалась и имела неосторожность как-то проговориться резиденту. Тот сразу же приказал ее убрать и поручил это Киселеву. Киселев приказ-то выполнил, утопил Марину, а психика у него не выдержала, нервы сдали. Киселев запил, возможно, принялся в пьяном состоянии болтать, короче, стал опасен для Крафта. Тот его и приголубил. Крафт знаток своего дела. Не окажись ты рядом тогда — быть на этом чудесном озере третьему трупу. Спасибо тебе, Володя, еще раз. Будешь в Москве — прямо ко мне. Познакомлю тебя с Верой Васильевной. Она у меня такие пироги печет — пальчики оближешь. Ладно, я, так и быть, использую служебное положение, организую тебе командировку в ближайшее время.

— Ну что вы, Юрий Алексеевич, — смущенно проговорил Володя. — Неловко мне, право…

— Ладно, замётано, парень. Еще разок в воду? А то палит у вас тут безбожно. Прямо-таки южный берег Крыма.

— Знаете, чему я удивляюсь больше всего, — сказал Кирюшин, когда они снова вышли из воды и уселись на песок. — Тому, что вы на этого деда вышли. Без малейшей зацепки, безо всяких улик почувствовали в нем врага. Уму непостижимо! Наш Алексей Николаевич любит с научной точки зрения объяснять любое явление, а тут какая уж наука, тут просто мистика…

— Ну, во-первых, «дедом» Крафта можно назвать с большой натяжкой. Ему едва за пятьдесят, здоров он, как бык. Видал, какие мышцы, когда его обыскивали? Он играл деда и алкоголика, и играл, надо сказать, отлично. А во-вторых, Володя, никакой мистики тут нет. Опыт — да. Он и рождает интуицию. А опыт приучает подмечать при расследовании преступления любую мелочь, любой просчет, допущенный преступником. А просчеты допускают все, в том числе и самые матерые зубры.

— И здесь у Крафта был просчет?

— Нам еще придется повозиться, чтобы узнать, как его зовут на самом деле, — сказал Леденев, — Крафт, видимо, это тоже псевдоним.

— Значит, у него не было ни одной ошибки?

— Почему не было? Была и у него. Ладно, открою тебе небольшой секретец. Почему я стал подозревать старого, спившегося человека? Во-первых, нечто подспудное во мне говорило, алкоголик он не типичный. Ведь в большинстве своем алкоголики — неинтересные люди. Каков бы ни был интеллект, какой бы ни обладал он в свое время психической силой, алкоголь до противности одинаково разрушает мозг, и жертвы его убоги в своем пошлом однообразии. А дед Еремей был не таков, он был по-своему интересен и где-то переигрывал, бравируя своим пьянством.

— Но это ведь еще не улика, — возразил Володя.

— Верно, — согласился Юрий Алексеевич. — Потом была уже маленькая оплошность Крафта. Я спрашивал его, почему он так поступил. Но Крафт молчит. Видимо, ему и самому не по себе от того, что допустил такую оплошность, тем более что его действия непонятны, нелогичны, что ли. Помнишь, пустую банку, которую нашли в том сарае, где обнаружили труп Киселева?

— Помню.

— Так вот. Крафт сказал мне, что передал банку Киселеву, чтоб тот сходил с нею на турбазу за пивом. Значит, на банке должны бы быть следы пальцев обоих. Так?

— Так. Но Крафт мог просто разрешить Киселеву взять банку, и тогда следов его пальцев на банке не будет.

— Молодец, Володя! Совершенно верно подметил. Но уж следы Киселева будут на банке во всяком случае. Я распорядился исследовать поверхность банки. И что же ты думаешь? На банке не было никаких следов вообще!

— Что же это значило?

— Одно из двух. Либо дед Еремей лгал, говоря про историю с банкой и пивом, Киселев к банке не прикасался. Либо он держал ее в руках, но Крафт зачем-то уничтожил все следы. Зачем? Не знаю до сих пор. Но подозрение этим он во мне возбудил. И еще раз он себя выдал, когда я обратил его внимание на Коврова — Умника, вошедшего вместе с инженером Кравченко в буфет Дворца культуры. Правда, в какой-то степени я и сам, что называется, прокололся. Именно с той минуты, видимо, стал догадываться о моем особом интересе к нему Крафт, но я намеренно пошел на такой риск.

— Вызвали огонь на себя, — заметил Володя.

— Ну, не совсем так… — начал Юрий Алексеевич, но договаривать не стал, потому как заметил идущего к ним начальника горотдела.

Они поднялись и ждали, когда Алексей Николаевич приблизится к ним.

— Ах вы, лежебоки, — сказал Корда, — не знаю только, за что вас начальство поощряет…

— Хорошие новости? — спросил Леденев.

— Куда уж лучше. Звонил Бирюков. Тебе можно катить домой, Юрий Алексеевич, а твоему верному оруженосцу предоставлен внеочередной отпуск на десять дней, без дороги. Это помимо благодарности Василия Пименовича и его разрешения на проезд в спальном вагоне.

— Вот это здорово! — воскликнул Кирюшин. — Спасибо вам, Алексей Николаевич!

— Меня-то за что благодарить? Я бы тебе здесь работы по горло нашел, — притворно хмурясь, сказал Корда.

____________________

Станислав Семенович ГАГАРИН родился в 1935 году на Можайщине, в Подмосковье, но детство и отрочество провел на Тереке, в Моздоке. Затем учился в мореходных училищах Сахалина, Ростова-на-Дону, Ленинграда. Закончив штурманский факультет, в 1956 году отправился во Владивосток и работал там на торговых, экспедиционных и рыбопромысловых судах.

Японское, Охотское, Берингово, Чукотское моря, Тихий океан — вот среда обитания будущего писателя, которая закалила его характер. Одновременно Станислав Гагарин учился во Всесоюзном юридическом заочном институте. Окончив его, поступил в аспирантуру, работал старшим преподавателем кафедры теории государства и права.

Станислав Гагарин, автор романов «Контрразведчик» и «Три лица Януса», активно занимался журналистской деятельностью, член Союза журналистов СССР и Союза писателей СССР.

В 1972 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла его первая книга «Возвращение в Итаку», затем появились «Бремя обвинения», «Разум океана», «Маленький краб в стакане», «Память крови», «Пожнешь бурю», «По дуге большого круга» и другие книги, полюбившиеся читателю.

Творчество Станислава Гагарина отличают занимательность, остросюжетность, динамичность изложения событий и глубокая проникновенность в духовный мир человека, психологическое обоснование поступков его героев. И всегда тайна, которая заявляется на первой странице, и разгадка, смысл ее мы постигаем на последней.

Контрразведчики и капитаны дальнего плавания, стратегические ракетчики и северные летчики, рыбаки и геологи, русские крестьяне и легендарный богатырь Евпатий Коловрат — вот далеко не полный перечень наших соотечественников, судьба которых привлекает писателя.

Примечания

1

Вымышленная биография разведчика.

2

Старший помощник.

3

Грузовые документы.

4

То есть самый разнообразный груз: продукты, промтовары и т. п., в отличие от однородного груза — руды, угля, леса.

5

Каждое судно обязано надевать при стоянке в порту на швартовые тросы особые щитки, препятствующие крысам сходить на берег или приходить с берега на корабль.

6

Тонкий длинный трос с грузом на конце. Служит как бросательный конец при швартовых и спасательных работах.

7

Так порою зовут на флоте капитана.

8

Ботдек — шлюпочная палуба.

9

На жаргоне разведчиков так называют тщательно законспирированных агентов, которых до поры до времени не привлекают к активным действиям.

10

БМРТ — большой морозильный рыболовный траулер.

11

Комингс — высокий порог между отсеками судна.

12

«За» и «против».

13

Дипломатический представитель, не пользующийся доверием со стороны правительства того государства, куда он назначается.

14

У древних греков и римлян пирушка, часто сопровождавшаяся музыкой, развлечениями, беседой (лат. — sirnposium; simposion — греч.: букв, «пиршество»).

Content

Гагарин Станислав Семенович Контрразведчик

РУССКИЙ ДЮМА

Станислав Гагарин КОНТРРАЗВЕДЧИК

История первая ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ФРЕГАТЕН-КАПИТАНА

Бутылка из-под «столичной»

Майор Леденев вступает в дело

Вечер в Интерклубе

Друзья убитого радиста

Подводная лодка «Зигфрид-убийца»

Нашелся плащ

История Виктора Надеина

«Пусть бог пошлет нам теплоходик»

Капитан Шторр раздосадован

Ботинки Элерса

Выстрелы в машинном отделении

Хилльмер отвечает: «Да»

Сейф спрятан

Встреча в сквере

Последний шанс фрегатен-капитана

Кто он?

История вторая БРЕМЯ ОБВИНЕНИЯ

Дверь осталась открытой…

Полгода назад

Выстрелы в Палтусовой губе

«Искать надо в порту»

Бен обречен

В это же время

Версия старпома

Теория и практика

В новой роли

Лоцман Эйриксон

Две зажигалки

Волк идет в западню

Точки над «и»

История третья ДЕСАНТ В ПРОШЛОЕ

Труп на обочине

Кто прячется в катакомбах?

Субмарина ложится на грунт

Почему совершаются преступления?

Операция «Монблан»

Неожиданная находка

Кем был Седой

В катакомбах

Появление Мужика

В лапах Вайсмюллера

Это он!

Расстрел

Без памяти

Русское море

История четвертая НА ПЛЯЖЕ И УБИВАЮТ ТОЖЕ

Вылететь ночным рейсом

Подозрительная находка

«На пляже и убивают тоже»

Теория «бормотушки»

Разговор с Буратино

Инженер Травин встревожен

Симпозиум на подмосковной даче

«Хватит убийств на пляже!»

Что такое никель?

Письмо на тот свет

Буратино ищет резидента

Второй конец клубка

Интуиция или опыт?

Красные флажки для волка

Еще один кандидат в мертвецы

Быть бычку на веревочке

Разрешение на проезд в спальном вагоне

Примечания