Иван Дмитриевич Василенко

Один день

Вчера, ложась спать, Борис приказал себе проснуться перед восходом солнца: он хотел побывать у Виктора, написать статью для школьной газеты, начисто переписать статью отца для заводской многотиражки. И все это — до школы.

Можно было, конечно, завести будильник, но, во-первых, будильник раньше времени разбудил бы отца, маму и Антошку, а во-вторых, по будильнику всякий проснется, а вот проснись-ка по собственному приказу!

И он действительно проснулся, как будто кто толкнул его. Открыл глаза и совершенно ясно, хотя было еще не очень светло, увидел стол, стул, полку с книгами. Посмотрел в окно: на густо-синем небе плыли белые облака, а между ними повис тоже белый, будто вылепленный из снега, полумесяц. Под окном, на шершавых листьях шиповника, застыли тусклые капли воды.

Вставать не хотелось. Борис даже подумал, не поспать ли еще немного, но тут же приказал себе: «Не поддавайся!» и сбросил простыню.

Вскоре он уже шагал по улице. Улица была пуста. Весь город еще спал: ни людского говора, ни шума автомобиля. Только шелестели листья да во дворах на акациях пощелкивали сонные скворцы.

Из ворот вышел коренастый человек в синей спецовке с перекинутым через плечо полотенцем и деловито зашагал, попыхивая папиросой. «К речке», — догадался Борис. В пустынной улице шаги человека раздавались четко и звонко. Недалеко от угла он небрежно бросил папироску, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился и принялся искать что-то на панели. Его лицо выражало смущение. Найдя окурок, он поднял его и понес к чугунной урне, что стояла на углу. Человек бросил окурок и пошел дальше. И опять каблуки его застучали уверенно и громко. Он повернул в одну сторону, Борис — в другую.

В конце Чкаловского переулка стоит новый пятиэтажный дом рабочих котлостроительного завода. На нем нет никаких украшений, форма его очень простая — он длинный, с округлениями на углах, — а хочется все смотреть и смотреть на него: такой он весь цельный, будто вылитый из пластмассы. Кажется, что и люди в нем живут ладные, умные, крепкие. Борис вошел во двор. Но как вызвать Виктора в такую рань? Звонить — так всю квартиру разбудишь. Достанется и Борису и Виктору. Борис отсчитал в третьем этаже пятое от угла окно. К счастью, оно было открыто. Приставив ко рту ладони рупором, чтобы весь звук летел прямо в это окно, он негромко крикнул: «Ви-иктор!» Молчание. Крикнул громче. То же самое. Еще громче. Отозвалось только слабое эхо: …о-о-р! Тогда он вспомнил «волшебную» фразу, которую они с Виктором придумали еще четыре года назад, когда были в третьем классе. В слова ее ребята вкладывали самый различный смысл и все-таки друг друга понимали. Борис опять сложил рупором ладони и три раза подряд прокричал: «Зеродуб, леволаз, демодарус!» Прошла минутка — и из окна высунулась иссиня-черная стриженая голова. Виктор посмотрел на друга, поморгал и сонно сказал:

— Ты мне снишься или на самом деле тут?

— На самом деле, — ответил Борис.

— Так почему ж так рано?

— Ты мне нужен. Оденься и выйди. Очень нужен, понятно?

— А что случилось? — встревожился Виктор. — Ну ладно. Сейчас выйду.

С Виктором Борис учился до шестого класса. После шестого Виктор ушел в ремесленное училище, и мальчики стали редко встречаться, но когда встречались, не могли наговориться.

Пока Виктор одевался, Борис ходил по двору и смотрел. Он еще помнил, как весь этот большой двор был разбит на участки. Здесь сажали помидоры, огурцы, петрушку, редиску. Так повелось во время войны, когда были затруднения с продовольствием.

Теперь от этих делянок и следа не осталось. Протянулась целая аллея молоденьких кленов, посередине двора возвышалась цветочная клумба. А вот последняя новость: за клумбой плещется фонтан.

— Что? Хорошо? — с гордостью сказал Виктор, выходя из подъезда и застегивая на ходу блузу. — Все это мы сами сделали, честное слово!

— И фонтан? — недоверчиво спросил Борис.

— А что ж такое — фонтан? Мы еще и не такой сделаем. Ну, рассказывай, что там с тобой случилось.

— Ничего не случилось, а просто ребята просят тебя прийти к ним сегодня, рассказать о ремесленном училище. Кончаем седьмой класс — ну, каждый и задумывается. Решили поговорить сегодня после уроков. Приходи, пожалуйста. Вот я тебе записку на всякий случай написал. Без нее, может, тебя не отпустят.

И Борис важно протянул Виктору листок бумаги, Виктор прочитал и лукаво сощурился:

— Какая подпись! С завитушкой. Что значит — комсоргом стал! Ладно, приду. Только пусть позвонят старшему мастеру. А так, по этой записочке, с твоей завитушкой, не отпустят.

Они еще немного потолковали, и Борис пошел домой. На улице уже появились редкие прохожие, но город по-прежнему был тихий, только со станции доносились паровозные гудки, которых днем, при городском шуме, не услышишь никогда. «Ве-зи-и-и-и-и-и!..» — пронзительно кричал один паровоз. «Ве-зу-у-у-у-у!» — басом отвечал ему другой. «В добрый путь!» — тяжело громыхал на рельсах невидимый отсюда поезд…

Вернувшись, Борис на цыпочках прошел в свою комнату и принялся переписывать отцову статью. Статья называлась «Излишняя осторожность». В ней говорилось о том, о чем уже целую неделю рассказывает отец своим домашним и за обедом и за вечерним чаем. Раньше завод делал для котлов барабаны из стали толщиной в сорок пять миллиметров. И ничего, вальцы великолепно гнули эту сталь. Потом завод приступил к изготовлению котлов высокого давления. Надо было гнуть сталь толщиной в девяносто миллиметров. Наполовину уже согнули, а подшипник возьми да и поломайся. Правда, его скоро починили, но главный инженер находится в какой-то дальней командировке, а его заместитель остерегается теперь гнуть новую сталь. Как бы, говорит, вальцы не вышли из строя, тогда и весь завод станет. Вальцы-то редкостные, а документы на них сгорели в войну: не так просто вычислить запас прочности. И завод вместо котлов высокого давления делает котлы старого типа. А чего, спрашивает отец, остерегаться? Ведь подшипник поломался потому, что в нем была трещина. Отец смотрел все вальцы внутри и снаружи и нигде больше трещин не нашел. А запас прочности вальцы имеют достаточный. Отец гнул на них сталь даже и тогда, когда она значительно остывала. Вообще у отца много всяких доказательств. Но на каждое его доказательство заместитель говорит: «А если…»

Борис переписал статью и только начал писать свою, как открылась дверь и вошел отец. Заметив на столе начисто переписанную статью, он смущенно сказал:

— Ну вот… Зачем это? Я б мог и сам… У тебя ведь скоро экзамены.

— Да я уже все повторил. Хорошо переписал? — спросил Борис, следя за выражением лица, с каким отец читал статью.

— Хорошо. У тебя почерк, как у мамы: каждая буква будто гравером сделана. А теперь что пишешь?

— Статью для нашего «Комсомольца».

— О чем?

— Да знаешь… — уклончиво ответил Борис. — Ребята кончают школу, ну и высказываются, кто куда наметил…

— Гм… — сказал отец. — А нам с матерью свою статью покажешь?

— Покажу.

Отец пошел умываться, а Борис стал писать дальше. Он заранее знал, какой разговор в доме вызовет эта статья. Отец скажет: «Что же, в ремесленное так в ремесленное. Дед мой был котельщик, отец котельщик, я котельщик — почему бы и сыну моему не быть котельщиком! Пусть идет, если ему так хочется». А мама в волнении возразит: «Но, если я не ошибаюсь, у нашего Бори, кроме отца, есть еще и мать. А мать его — педагог, бабушка — педагог, почему же, спрашивается, и Боре не быть педагогом? Да у него уже сейчас педагогические таланты сказываются. Ты видел, с каким терпением он занимается с Антошкой?» — «Терпением, терпением! — с досадой ответит отец. — Терпение, матушка, — основа каждого дела. А ты видела, с каким терпением он мастерил модель парового котла?» — «Котла! — скажет мама. — Что за название!.. Какое-то… кухонное». Это она в отместку за «матушку». Вообще же мама гордится, что отец делает котлы. Отец ничего не ответит и уйдет в другую комнату. Да и что сказать? Мама ведь прекрасно знает, что в этих котлах не суп готовится, а пар, что пар приводит в движение турбогенераторы, а турбогенераторы вырабатывают электричество. Отец походит-походит в другой комнате, потом вернется и скажет: «Да будет тебе известно, что один такой котел высокого давления дает пар для турбогенератора мощностью в пятьдесят тысяч киловатт. Это значит, что если в лампочке пятьдесят ватт, то один котел — понимаешь ли ты это? — один котел обеспечивает горение миллиона лампочек. Вот она какая кухня!»

Отец маленького роста и худощав, а мама большая, но когда отец так говорит, то мама будто уменьшается в росте. И тогда она скажет: «Да будет тебе! Ну, котельщик и котельщик. И очень хорошо. Главное — не ошибиться в своем влечении».

Борис закончил статью, нарисовал под ней гаечный ключ и молот и пошел в столовую.

На столе была красная редиска и майское желтоватое масло. Мама позвала Антошку. Антошка подошла к столу, поднялась на носки и вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть.

— Ага, ага, — бормотала она, — я это люблю! Помнишь, мама, мы когда-то ее грызли. Давным-давно!

— Как давно? — спросила мама.

— Сорок лет.

Из чисел Антошка пока знает один, сорок и сто.

— Не сорок, а только один год назад, вот в этом самом месяце мае, — объяснила мама. — И не грызли, а просто ели.

За завтраком мама рассказала смешной случай. Вчера она пошла домой к одной своей очень недисциплинированной ученице. Мать девочки, разволновалась и в волнении сказала: «Уверяю вас, Елена Тимофеевна, дочь моя очень хорошая и послушная девочка, только она… ужасная хулиганка!» Все смеялись, а Антошка так была занята редиской, что ничего не слышала, а только грызла и сосредоточенно сопела.

— Антошка, что это ты сегодня все молчишь? — удивилась мама.

Антошка с трудом оторвалась от редиски и сердито посмотрела на маму своими черными большими глазами:

— Сама ж говорила: когда едят — не говорят. Забыла?

Вставая после завтрака из-за стола, отец сказал:

— Третий день, как уехал, — и никакого ответа. А время идет. Пошлю телеграмму-молнию.

Это он про того инженера, который приезжал из института. Борис знал, что отец послал шефу завода — Институту машиностроения — письмо. Оттуда прислали ученого. Ученый осмотрел вальцы, поговорил с инженерами и решил: «Выдержат. Но все-таки подождите два дня. Через два дня пришлю телеграмму». Забрал чертежи, расчеты и уехал. Ну, отец и тревожится.

В школу идти было еще рано. Но Борис условился с Грицем, что встретится с ним за час до урока. Он собрал книжки и пошел.

Солнце уже встало и заливало своим золотистым светом крыши домов, деревья, мостовую, играло в стеклах окон. Еще недавно под ногами у Бориса в солнечный день лежал на асфальте топкий узор. Это падала тень от голых, с набухшими почками деревьев. Теперь деревья стояли в зелени, и тень под ногами была уже сплошная. По улице сновали люди: одни спешили к трамвайной остановке, чтоб ехать на завод, другие с кошелками и сетками в руках возвращались с рынка. Сетки были туго набиты зеленым луком, петрушкой, красной с белой лысинкой редиской и весенней, еще тонкой, морковкой. Воробьи, будто их кто дразнил, кричали и прыгали, как сумасшедшие.

В школьном саду на скамейке сидел Гриць. В этой школе он учился только год, а раньше жил в Сорочинцах, на родине Гоголя.

Борис рассказал, что был у Виктора и что Виктор согласился прийти на собрание, только надо кому-то сходить в райком.

— Это и я могу, — сказал Гриць, — На большой перемене.

Подошли еще ребята. Гриць вынес мяч, и все побежали на волейбольную площадку.

Этот день был последним днем занятий перед экзаменами. На третий урок пришел Иван Петрович — математик, классный руководитель и самый любимый учитель. Вся школа знала, что во время войны он добровольно вступил в армию и с боями прошел от Сталинграда до Берлина. Был шесть раз ранен, потерял левую руку и глаз, но когда вернулся и ему предложили заведовать городским отделом народного образования, он сказал: «Нет, пойду в школу».

— Ну, — спросил Иван Петрович, — каково настроение?

— Боевое, — ответил класс.

Иван Петрович озабоченно покачал головой:

— Вы-то молодцы, а вот восьмой сплоховал: дал я им на дом задачу — и никто не решил.

— Никто? — удивились ребята.

Такого случая у них, в седьмом классе, еще не бывало.

— Никто. Правда, задачу я взял не из учебника, а из журнала «Математика в школе», и довольно трудную.

— А на какое правило? — спросил Гриць.

— Задача на построение многоугольников. Вы это не проходили.

Гриць встал и, немного побледнев, сказал:

— Иван Петрович, а можно мне посмотреть? Никто в классе не знает математику лучше Гриця, он сам, без помощи учителя, на целый год вперед прошел ее. Но тут и Иван Петрович усомнился. Все закричали:

— Иван Петрович, дайте ему! Дайте!

— Ну что ж, — сказал учитель, — попробуй. — И подал Грицю листок с переписанной задачей. — А мы с вами еще немножко поупражняемся.

И он продиктовал задачу на составление и решение уравнений с двумя неизвестными.

Ребята решали, а сами поглядывали на Гриця: уж им хотелось, чтобы он решил свою задачу! Вот бы прославился седьмой класс!

Скоро с задачей на уравнения справились все, а Гриць все еще сидел, обхватив голову руками и смотрел на чернильницу.

— Ну, у кого какие планы? — спросил Иван Петрович, обводя класс взглядом.

Завязался разговор. Одни собирались перейти в восьмой класс и учиться дальше в этой же школе, другие намеревались держать экзамен в техникум. Воронкин Вовка сказал, что он поступит в университет, на философское отделение. Все засмеялись.

— Прямо из седьмого класса?

— Зачем из седьмого. Я буду продолжать до десятого.

— Ну так бы и говорил! А то — в университет! Иван Петрович взглянул на Бориса:

— А что думает наш комсорг?

Борис встал и не сразу ответил:

— Я еще не решил окончательно, Иван Петрович. Может, я в ремесленное поступлю.

Борис хотел коротко сказать то, о чем сегодня писал в своей, статье, но тут Гриць встал, подошел к столу и молча положил перед Иваном Петровичем тетрадь.

— Неужели решил? — с сомнением посмотрел на Гриця Иван Петрович и наклонился над тетрадью.

— Здается, вырышив, — ответил Гриць.

Когда он волнуется, то всегда переходит на украинский язык.

Все впились взглядом в Ивана Петровича. Он смотрел в тетрадь и беззвучно шевелил губами. Класс затаил дыхание. Иван Петрович положил ладонь на раскрытую тетрадь и покачал головой:

— Быть тебе Лобачевским!

Ребята не знали, как выразить свой восторг. Нельзя же было кричать в классе «ура», да еще во время урока! К счастью, прозвучал звонок. Все бросились в коридор, там подхватили Гриця на руки, внесли его в восьмой класс и поставили на первую парту.

Восьмиклассники так были поражены этой дерзостью, что сначала ни слова не проронили.

Потом их староста сказал:

— Это что такое?

А староста седьмого класса ответил:

— Это чествование триумфатора. А это вам не кто-нибудь, а Гриша Нечужденко, будущий Лобачевский: за тридцать минут он решил задачу, которую вы и за сутки решить не смогли.

Тогда староста восьмиклассников сказал:

— Ну и чествуйте его на своей территории, а отсюда убирайтесь, пока мы вас не выставили! — И тут же спросил Гриця: — Он не врет? Ты в самом деле решил? Ну-ка, покажи.

Гриць слез с парты, подошел к доске и принялся объяснять, а его товарищи хотя ничего не понимали, но тоже стояли около доски и поддакивали.

Вскоре школа опустела. Остались только семиклассники да Иван Петрович.

Ребята не знали, отпустят Виктора или нет, и очень обрадовались, когда за пять минут до начала собрания он появился в дверях. На нем был новенький, с иголочки, костюм и до сияния начищенные ботинки. Сияли серебряные пуговицы, сияла бляха с буквами «РУ». Заметив Ивана Петровича, Виктор по-военному вытянулся и молодцевато сказал:

— Разрешите войти?

— А, Виктор! — воскликнул Иван Петрович. — Здравствуй, здравствуй! — И протянул ему руку.

И ребята увидели, как Виктор, будто совсем взрослый, пожал руку учителю.

— А это ж кто с тобой? — спросил Иван Петрович. Виктор посторонился и пропустил девушку, такую неприметную на вид, что Борис даже не заметил, какие у нее глаза и волосы. Заметил только, что на ней тоже была форма ремесленного училища.

— Это Галя Кленова, комсорг седьмой группы, тоже ученица ремесленного училища, только не нашего, а девятого, — объяснил Виктор.

Галя поклонилась, смущенно улыбнулась, и на щеках у нее показались ямочки.

Открыли собрание. Пока Виктор рассказывал, чему и как обучают в его ремесленном училище, девочка сидела тихонько, как мышонок, а заговорила — и сразу все увидели, что она бойкая и в своем деле разбирается отлично.

— Ребята, — сказала она, — я тоже училась в школе, а потом меня потянуло в ремесленное, захотелось самой все делать. Хотите, покажу, что я уже делаю?

Галя быстро вышла из класса. Вслед за ней вышел в коридор и Виктор. Ребята с любопытством смотрели на дверь. Через минуту Галя с Виктором вернулись, неся за ременные ручки продолговатый деревянный ящик. Открыли крышку и осторожно вынули блестящий токарный станок. Он был такой маленький, что поместился на учительском столе. Галя любовно погладила его ладонью и с гордостью посмотрела на ребят.

— Думаете, это игрушка или модель? Нет, настоящий токарный станок марки «Т-65». Раньше такие станки ввозили из-за границы. Мастера нашего училища сказали: «Это мы и сами сможем». И сделали куда лучше американского.

— Замечательно! — вырвалось у Ивана Петровича. — Это ведь очень тонкая работа.

— Такая тонкая, такая тонкая! — зажмурилась Галя. — Вот посмотрите на, этот ходовой винт. — Она коснулась пальцем отшлифованного до блеска валика с ленточной резьбой. — Да это же только токарю шестого разряда под силу.

— А почему он такой маленький? — спросил Воронкин и тоже погладил станок ладонью.

— Чтобы обрабатывать на нем детали для самых точных механизмов. Да и в поход его удобно взять с собой в какую-нибудь экспедицию научную.

За Воронкиным к станку потянулись и другие ребята и принялись ощупывать его.

— А ты можешь на нем работать? — спросили ребята. Галя снисходительно улыбнулась:

— Мы, токари, его делаем, да чтоб не уметь на нем работать! — И тут же поправилась: — Конечно, не одни токари, а и фрезеровщики еще, и слесари-универсалы. Работы всем специальностям хватает. Теперь, ребята, так скажу: прошло только два года, как я в ремесленном училище, а мне кажется, что я уже взрослая. Как прочтем мы в газетах, на сколько наша страна перевыполнила свой план, так и заволнуемся. Я в своей группе комсорг. «Девочки, — говорю я своим подругам, — а что, сильней мы сейчас, чем три месяца назад? Сильней. Прочней стал мир? Прочней. Ближе мы стали к коммунизму? Ясно, что ближе; Вот, девочки, что мы с вами сделали! Ведь это и мы делали, правда, девочки?»

— Пра-вда! — хором ответили за отсутствующих Галиных подруг ребята.

— Ну вот! — улыбнулась Галя, и опять на щеках ее появились ямочки. — А я еще и в вечерней школе учусь. Что вы тут проходите, то и я.

Она развернула журнал «Производственное обучение» и опять обратилась к собранию:

— Ребята, я вам загадаю загадку. Слушайте. «Лекционный зал Политехнического музея в Москве. Седоволосые ученые с мировым именем, инженеры, студенческая молодежь и рабочие металлургических заводов столицы внимательно слушают лектора. На кафедре рослый, широкоплечий юноша. Он рассказывает о сложных технологических процессах в металлургическом производстве, приводит цифры, формулы, иллюстрирует свой доклад примерами». Ну-ка, ребята, отгадайте: кто был этот юноша, которого слушали ученые?

Все озадаченно молчали. С торжеством в голосе Галя сказала:

— Это был знатный сталевар завода «Серп и молот», бывший ученик ремесленного училища, лауреат Сталинской премии Виталий Константинович Михайлов, вот кто! А вы, наверно, подумали, что какой-нибудь знаменитый ученый, да? Нет, ребята, теперь и рабочие двигают вперед технику, да еще как!

И Борису больше не казалась Галя неприметной. Правда, он по-прежнему не замечал, какие у нее глаза и волосы, но все равно узнал бы теперь ее из тысячи других девушек.

Иван Петрович смотрел на Галю и в такт ее словам качал головой.

— Все правильно, все правильно, — сказал он; взяв слово последним, — Только не ставьте вопрос так: что лучше — быть токарем или астрономом? Стране нужны и токари, и ученые-математики, и штукатуры, и астрономы, и композиторы. Важно, чтобы в каждую профессию человек вкладывал весь свой пыл, всю душу, весь энтузиазм. Как Галя Кленова. Давайте же скажем ей спасибо за то, что она пришла к нам.

Ребята дружно, захлопали.

Дома Борис застал маму в волнении. Увидя сына, она сказала:

— Наконец-то! Мне надо идти с депутатами обследовать краеведческий музей, тут отцу пришла телеграмма, а Антошку не на кого оставить. Садись обедать, а я соберусь.

Мама — депутат райсовета, и ей всегда некогда.

— Телеграмма пришла? — обрадовался Борис — Покажи!

— Пришла, пришла, — ответила мама с гордостью. — Вот на столе лежит. Как, уже нет? Ну, значит, Антошка взяла!

Антошка сидела на диване, поджав под себя ноги, и водила пальцем по раскрытой телеграмме.

— Я прочту, — сказала она. — Вот слушай: папе Семену Петровичу…

В последнее время Антошка всех обманывает, будто она умеет читать. Боря взял у нее телеграмму и быстро прочитал. Телеграмма била в два адреса: отцу и главному инженеру завода. В ней стояло: «Расчет показал пригодность вальцов изготовления барабанов толщиной стенки девяносто. Машининститут. Коробейников».

— Хочешь, я отвезу папе на завод? — предложил Борис маме. — Вот он обрадуется.

— А с кем Антошка останется? Я ведь тоже ухожу.

— Антошка пойдет со мной. Пойдешь, Антошка? Четверть часа спустя Борис и Антошка уже шагали по Саламатинскому переулку. Это самый унылый переулок в городе: в нем нет ни одного дерева — все погибли во время войны. Но в этот день переулок выглядел необычно: по обе его стороны юноши и девушки рыли землю. Около круглых ям вырастали бугорки черной земли и желтой глины, а между ямами лежали саженцы с мелкими ярко-зелеными листочками. Прохожие спрашивали: «Что же это вы, товарищи студенты, так поздно?», на что юноши отвечали: «Ничего, у нас примутся». — «Может, и примутся, — соглашались прохожие: — май — сажай».

Антошка остановилась перед одним студентом в очках, который, вонзая лопату в землю, с натуги произносил: «Кэх!», и принялась в упор рассматривать его.

— Боря, — спросила она, — а зачем он кэхает? Он простудился? Да?

Студент сделал свирепое лицо:

— Это: что за разновидность? Садись на лопату — я сейчас тебя на крышу заброшу!

Антошка так бросилась бежать, что розовый бант в ее волосах забился, как бабочка.

Вообще ходить с Антошкой хлопотно. Чтоб сократить путь, они пошли через рынок. Там собирался вечерний базар. Один за другим подъезжали колхозные грузовики и становились в ряд. Целая улица из грузовиков получилась на площади. Пронзительно кричали поросята, гоготали гуси, попискивали желтенькие, привезенные прямо из инкубатора цыплята. Пахло укропом, петрушкой, травой. Антошка остановилась перед деревянным решетчатым ящиком, что стоял на земле около грузовика, и, хотя Борис тянул ее дальше, принялась дразнить петуха: «Петушок-дурачок, петушок-дурачок!» Петух из ящика: «Ко-ко-ко-ко? Ко-ко-ко-ко?» Будто спрашивал: «Кто-кто-кто-кто?» Антошка опять: «Петушок-дурачок, петушок-дурачок». И вдруг — шшурк!.. Как взвился петух, над ящиком — да на Антошку: раз-раз-раз. Три раза клюнул ее в плечо. А крылья растопыренные, страшные. Антошка — в слезы, Борис — петуха за крылья. Словом, скандал получился.

— Ты если со мной пошла, — сказал, рассердившись, Борис, — так веди себя смирно! Безобразие какое!

Антошка ответила, что она не сама пошла, а он ее взял с собой и теперь ругается. Все же она присмирела и от Бориса больше не отставала.

Два квартала они прошли спокойно, а потом опять происшествие. Но тут уж Антошка была ни при чем.

Они увидели огромный металлический столб с перекладиной. Лежал он плашмя. Казалось, что какой-то сказочный великан раскинул руки накрест и спит прямо на улице. Под нижним концом столба была вырыта яма. Около столба суетился короткий, толстый человек. Он что-то говорил рабочим. Прикрепив к столбу длинный трос, они другой его конец привязали к крюку грузовой машины, в которой сидело много взрослых и ребят. Машина отъехала подальше от столба.

Увидя Бориса с Антошкой, толстый человек крикнул:

— А ну, в машину! Живо!

Рабочие тоже закричали:

— Садись, ребята, не бойся…

И не успел Борис разобраться, в чем тут дело, как оказался с Антошкой в машине.

— А куда мы поедем? — спросила Антошка. Ребята дружно засмеялись, но одна девочка, постарше других, объяснила:

— Никуда. Мы тут будем. Сейчас машина двинется и поднимет фонарный столб. А мы сюда сели для тяжести — чтоб столб не потянул машину назад.

И Борис вспомнил, что говорила недавно мама за обедом. Она говорила, что горсовет решил установить к 20 мая везде новые столбы с кронштейнами, что уже доставлены молочно-матовые фонари и они протянутся по улицам, как огромные жемчужные ожерелья.

— А почему не лебедками? — спросил Борис девочку. — На других улицах, я видел, лебедками ставят.

— А где их столько взять, лебедок, когда работа идет по всему городу сразу! — сказала пожилая женщина.

Ребята заспорили. Одни говорили, что красивей их города на свете нет, другие, что Москва и Ленинград, пожалуй, будут красивей. Да вот еще — Киев.

— А наша улица все равно самая красивая, — сказала Антошка.

Потом стали спорить о домах и о цветочных клумбах во дворах.

Но тут толстяк закричал:

— Газу-уй!..

Мотор загудел, и машина медленно пошла вперед. Перекинутый через мачту трос отделился от земли, на которой он лежал, как огромная змея, и образовал в воздухе тупой угол. Столб шевельнулся и медленно стал подниматься. Машина остановилась. Остановился и столб и так, в наклонном положении, застыл в воздухе. «Ррру-ррру-ррру!» — рычал мотор, но машина больше не двигалась и только мелко дрожала, будто ее трясла лихорадка. К ней подбежали двое рабочих и уперлись в борт плечами. Машина чуть продвинулась вперед, немножко поднялся выше столб, и тут же все опять остановилось.

— Газуй, газуй, газуй!.. — выходя из себя, кричал толстяк.

Мотор ревел все сильней, машина окутывалась дымом, но двигаться не двигалась. Столб постоял, постоял в воздухе и начал медленно валиться назад, потащив за собой и машину.

Но тут все, кто шел по тротуару, бросились через мостовую, уперлись в машину плечами, руками, головой, охнули, ахнули — и потащили ее вперед. И столб, который готов был опять улечься на землю, дрогнул и поплыл вверх. Он плыл до тех пор, пока не показал верхним концом в середину неба.

Ребята закричали «ура», водитель выключил мотор, и все полезли через борт на землю.

— Тоже мне, прораб! — укоризненно сказал толстяку офицер, помогавший тащить машину. — Надо все рассчитывать заранее и точно.

— Ничего, товарищ капитан, — с ухмылкой ответил толстяк. — Главное — поставили!..

— Ну, Антошка, — сказал Борис, — если мы с тобой на каждой улице будем фонарные столбы ставить, так к папе и до вечера не доберемся. Пошли скорей!

Около аптеки Борис с Антошкой сели в автобус и покатили к заводу. Собственно, села только Антошка, а Борис стоял около нее и держался за спинку кресла. В проходной ребятам сказали, что на территорию завода вход детям воспрещен. Борис стоял у ворот и думал, как же быть. Вдруг видит — подъезжает машина с ярко-желтым блестящим фургоном. На фургоне нарисован пионер: он ест мороженое. Да ведь это фургон тети Маруси, соседки! Это она разъезжает в нем по всем заводам и развозит мороженое! А вот и она сама: сидит в кабинке рядом с водителем и машет вахтеру какой-то, книжечкой, наверное пропуском.

— Тетя Маруся! — обрадовалась ей Антошка. — Тетя Мару-уся.

— Вы зачем здесь? — удивилась мороженщица.

Борис подбежал к фургону и рассказал, в какую он с Антошкой попал беду.

— Устро-им! — сказала тетя Маруся. — К родному отцу — да не пустить!

Она взяла телеграмму и решительно направилась в проходную и так громко там с кем-то говорила, что даже на улице было слышно.

— Ну, договорились, — сказала она выходя. — Беру вас под свою ответственность. Только уговор: без моего разрешения от меня ни шагу.

Потом растворила дверцы фургона и скомандовала:

— Лезьте!

В одно мгновение Борис оказался среди деревянных кадушек, из которых выглядывали жестяные цилиндры с мороженым.

Тетя Маруся подсадила Антошку и закрыла дверцы. Ребята очутились в темноте среди холодных бочек. Рявкнул гудок, ребят качнуло, и они поехали.

— Бо-оря, — жалобно протянула Антошка, — где ты?

— Здесь, здесь, — поспешил успокоить ее Борис. — Не бойся.

— Да-а, «не бойся», когда тут темно-о! И хо-лод-но-о!..

— Антошка, если ты заплачешь, все мороженое растает, — пустился Борис на хитрость. — Будет тогда нам от тети Маруси.

— А почему оно растает? — недоверчиво спросила Антошка.

— Ну, знаешь, слезы-то ведь горячие. Будут капать на мороженое, оно и растает.

Антошка умолкла, наверно задумалась: растает или не растает, плакать или подождать? А тем временем машина остановилась, дверцы распахнулись, и в фургон ворвался яркий солнечный свет.

— Не замерзли? — спросила тетя Маруся, улыбаясь во все свое круглое лицо.

— Не-ет! — задорно ответила Антошка. — Я даже не плакала!

— Вот и умница. Вылезайте — приехали.

Машина стояла перед светло-голубым, каким-то воздушным павильоном, через распахнутые окна которого видны были белые столики и плетеные стулья — точь-в-точь, как и в городе на главной улице.

— Ты садись пока на стульчик, — сказала тетя Маруся Антошке. — Разгрузимся — я тебя мороженым угощу. А Борис тем временем снесет телеграмму отцу. Вон туда иди, Борис, за большой корпус. Спросишь, там покажут.

Борис шел, как по улице: справа и слева тянулись большие дома, вдоль домов шелестели клены и акации, там и сям зеленели скверы, а в одном из них даже стоял белый бюст Пушкина. Только не было тротуаров, и когда машины на всей скорости мчались по мостовой, Борис невольно прижимался к стене.

Все-таки где же здесь цех сварных барабанов? Борис уже хотел спросить садовника, поливавшего из шланга газон, как услышал позади себя знакомый голос:

— Ты как сюда попал?

Оглянулся — так и есть: Виктор. Борис объяснил.

— А! — сказал Виктор. — Ну, можешь не спешить. Меня сейчас мастер посылал в заводоуправление: там телеграмму получили еще ночью. Сейчас твой отец на совещании у заведующего техническим отделом, Мы тоже ждем. Тут вся наша группа. Будем смотреть, как согнут девяностомиллиметровую сталь.

— Виктор, а это очень важно — вот то, что отец отстоял? — спросил Борис с тайной гордостью.

— Ого! Весь завод об этом говорит. Да ты понимаешь, в чем тут дело?

— Не очень, — признался Борис. — Знаю только, что получается какая-то экономия.

— Какая-то! Вот я тебе скажу, слушай.

И Виктор объяснил, что благодаря этим котлам высокого давления получится очень большая экономия топлива. Это потому, что для выработки одного и того же количества электроэнергии в таком котле сгорит топлива на восемь тонн в час меньше, чем в котлах старого типа. Котлы работают дни и ночи, даже без выходных дней. Это — семьдесят тысяч тонн экономии в год. Только на одном котле!

— Здорово! — сказал Борис восхищенно.

— Еще бы! — отозвался Виктор и решительно сжал кулаки. — Не я буду, если не придумаю тоже какой-нибудь котел! Не теперь, конечно, а когда начну работать по-настоящему.

— А это что за цех? — показал Борис на кирпичное здание, из которого доносились глухие удары.

— Это кузнечный. Хочешь заглянуть?

В цехе Борис увидел человека в светло-сером фартуке.

Он стоял спиной к Борису около какой-то машины и клещами поворачивал в ней то в одну, то в другую сторону кусок раскаленного железа. Рядом с машиной, на табурете, сидела женщина и держала в руке рычаг, похожий на простую палку. Другой конец рычага был прикреплен к машине. Спокойно, точно она была у себя дома на кухне, женщина чуть двигала этим рычагом, а в машине стальная рука с четырехугольным кулаком на конце била и била по раскаленному куску. И этот бесформенный кусок прямо на глазах принимал правильные очертания, напоминавшие большую шкатулку.

Борис так залюбовался работой машины, что не заметил, как в цех следом за ними пробралась Антошка и стала рядом. И вдруг он услышал ее голос:

— Дядя, вы повар? А что вы жарите?

Мужчина в фартуке повернул голову, и Борис узнал в нем того человека, которого видел рано утром. Усы мужчины ощетинились, глаза стали выпуклыми.

— Это что за дети? — закричал он. — Почему тут дети?

Борис подхватил Антошку на руки и со всех ног бросился из цеха. А навстречу ему уже бежала тетя Маруся.

— Ну, Антошка, — сказал Борис, — загубишь ты меня сегодня! Подожди, я папе все скажу!

Тетя Маруся усадила девочку на прилавок, рядом с заведующей павильоном, а Борис с Виктором пошли дальше.

— Это! Иван Федорович Крутоверцев, — объяснил Виктор, — знатный кузнец. Его весь завод знает. Когда в ремесленном бывает новый набор, ребят ведут к Ивану Федоровичу: пусть посмотрят, прежде, чем выбрать себе специальность, каким теперь стало кузнечное дело. А он показывает ребятам свой фартук и говорит: «Видите? Ни одного пятнышка. А то некоторые о кузнецах судят по старинке, по гоголевскому кузнецу Вакуле, который насквозь пропах дымом. Через год-два и белый халат надену, как доктор».

— Виктор, а ведь я его сегодня видел утром.

И Борис рассказал, как человек искал окурок своей папиросы.

— Да-а, — протянул Виктор, — на Ивана Федоровича это похоже, он такой, он, брат, во всем такой.

— Какой?

— Как тебе сказать?.. — Виктор подумал. — Сознательность, что ли, у него такая высокая. Хоть видят его люди, хоть не видят, а он одинаково по совести поступит.

Они прошли через какой-то цех. В нем Борис запомнил только большущий стол, который сам ездил взад и вперед. На столе лежал кусок стали, и при каждом ходе стола два резца снимали с него блестящую стружку.

Потом они оказались на широком дворе. Вдоль него стояли двумя длинными рядами столбы — каждый высотой с трехэтажное здание. На этой высоте столбы поддерживали рельсовый путь. По пути медленно двигалось какое-то сооружение с кабиной, а из кабины выглядывал человек.

— Это эстакада с мостовым краном, — объяснил Виктор. — Посмотри, как он работает.

Сверху, на стальных канатах стал медленно спускаться толстый крюк. Под ним, на рельсах, стояла железнодорожная платформа, а на платформе — токарный станок, такой массивный, что даже издали чувствовалось, как он давит на платформу. Около него завозились двое рабочих. Они зацепили крюк за трос, которым был обвязан станок. И вдруг станок вздрогнул, приподнялся и плавно пошел вверх…

Потом ребята опять проходили через цех. Здесь они на минуту остановились перед рабочим я темных очках. Ом держал в руке медную палочку. От нее шли куда-то две резиновые трубки. Рабочий водил этой палочкой по листу стали толщиной в ладонь, из палочки било сильное пламя, снизу листа бушевали огненные брызги.

— Автогенная резка? — догадался Борис, вспомнив, что ему об этом рассказывал отец.

— Да, — подтвердил Виктор. — По одной трубке идет кислород, а по другой — газ ацетилен. Здесь режут, а вон там сваривают.

— Как это — сваривают?

— А вот сейчас увидишь. Пойдем.

Они опять оказались во дворе, но в другом его углу. И тут Борис увидел какие-то странные фигуры. На них были маски без глаз, без носа, без рта, только посредине темнел небольшой прямоугольник. Фигуры сидели на низеньких деревянных брусках и держали в руках трехзубые вилки. Вилка зажимала прут темного цвета. Тут же лежали толстые листы стали. Когда конец прута приближался к месту, где соединялись ребрами два листа, вспыхивал ослепительный свет.

— Не смотри, ослепнешь, — предупредил Виктор. — Ты думаешь, это огонь? Это электрическая дуга. Тут температура три тысячи градусов. Погляди-ка сюда. Видишь, между листами получился шов? Было два листа, а теперь один. А на месте, где сварено, металл уже ни за что не лопнет.

Одна из фигур отложила рукоятку с вилкой в сторону и сняла маску. И Борис увидел курносого парнишку. Он подмигнул Борису и опять спрятался под маской.

— Наши ремесленники, — засмеялся Виктор. — Заводскую практику проходят. Озорные парни! А это Ольга Максимовна, наш мастер. Пойдем, я познакомлю тебя.

Они подошли к девушке лет двадцати двух, круглолицей, краснощекой, сероглазой.

— Ольга Максимовна, это сын нашего машиниста Кравцова — Борис Кравцов, — сказал Виктор. — Тоже в ремесленное метит.

— А в каком классе? — деловито осведомилась девушка.

— Седьмой кончаю, — ответил Борис.

— Седьмой — другое дело. А то некоторые норовят попасть в группу электриков из шестого. Из шестого теперь нельзя. А как учитесь?

Борис сказал.

— Ты что ж? К отцу? — перешла она на дружеское «ты».

Борис показал телеграмму. Девушка прочла и кивнула головой:

— Такая здесь уже есть. Весь завод знает. Скоро пойдем и мы смотреть на вальцы.

Ольга Максимовна подошла к ученику, у которого не ладилась работа, и взяла из его рук трехзубую вилку.

— Не так, Малыгин, не так. Вот, смотри.

И медленным, но сильным движением руки провела прутом по стали.

Так она ходила от одного ученика к другому и каждому что-нибудь объясняла, а ребята внимательно слушали, брали из ее рук вилку и делали, как она показывала.

— Какой у вас молодой мастер! — тихо сказал Борис Виктору.

— А чем плохо? Она окончила котлостроительный техникум и заочно учится на третьем курсе института. Вначале, конечно, ребята не доверяли, а потом, как увидели, сколько она знает, сразу поверили. И дисциплина совсем другая стала. Да что. Ее портрет даже в газете был!

— Ну, кончайте да садитесь в кружок — побеседуем, — сказала Ольга Максимовна.

Ребята сняли свои причудливые маски, отряхнули с костюмов пыль и расселись вокруг мастера на деревянных брусках.

Парнишка, что подмигнул Борису, подтолкнул своего соседа локтем, тот ответил тем же.

— Отставить! — строго сказал им Виктор.

Он был старостой, и его слушались все ребята. Борис тоже сел с ремесленниками.

— Вот видите, — сказала Ольга Максимовна ребятам, — как легко свариваются толстые листы стали. Шов получается не очень-то гладкий, зато крепкий. А завтра мы с вами поработаем на автомате. Там вы не увидите ни масок, ни яркого света. И шов получается ровный, гладкий, как замазка по краям оконного стекла. Так теперь и сваривают барабаны для котлов. А что было раньше! Даже страшно об этом читать. Один человек садился в котел и поддерживал заклепку клещами, напирая на них изо всех сил грудью, а другой колотил снаружи по заклепке молотом. Это почти все равно, что бить человека молотом прямо по груди. Люди в котлах корчились, глохли. Так их и звали: глухари. А теперь мы свариваем барабаны автоматами, — продолжала Ольга Максимовна. — Да какие барабаны! Четырнадцати метров в длину. А сам котел имеет высоту десятиэтажного дома. В его топке можно вертикально поставить сразу два паровоза — вот она какая! И заметьте: это наши советские ученые впервые стали сжигать в топках антрацитовую пыль. Из года в год, из десятилетия в десятилетие пыль шла в отвал наряду с землей и камнем, как негорючее вещество. Наши инженеры сказали: «Зачем ей зря пропадать!» Стали думать, как сжигать пыль, и, между прочим, обратились к одной заграничной знаменитости, специалисту по котлостроению. Профессор ответил: «Гореть не может и не будет». — «Нет, будет!» — сказали советские ученые. И антрацитовая пыль загорелась несчетным числом электрических ламп. «Горит», — протелеграфировали наши ученые заграничному профессору. «Не верю», — ответил им профессор. Все засмеялись. Глядя на ребят, засмеялась и сама рассказчица, да громко, весело.

— А все ж таки поверил? — спросил кто-то:

— Поверил, конечно. Это ведь давно было, С тех пор им там, за границей, многому пришлось поверить.

Ольга Максимовна взглянула на ручные часы и заторопилась:

— Пора.

Ребята быстро построились. Виктор подал команду, и колонна двинулась к огромному корпусу.

Борис стоял на месте и смотрел ремесленникам вслед. Ему было немножко не по себе — не то что обидно, как-то сиротливо стало. Но тут Ольга Максимовна оглянулась и кивком головы подозвала его к себе:

— Ты что отстаешь? Пойдем вместе. Сегодня особенно интересно посмотреть: сталь-то девяностомиллиметровая! Выдержат ли вальцы…

— Выдержат, — сказал Борис уверенно, — Отец ручается.

Ольга Максимовна сбоку глянула на него и улыбнулась:

— Выдержит, конечно. Вот и посмотрим.

Через широкие ворота они вошли в цех. Там все было огромное: и сам цех, и стальные темно-шоколадного цвета цилиндры, напоминавшие паровое со снятыми колесами, и машины-автоматы… Но ни к чему этому Борис не присматривался, а только искал глазами отцовы вальцы.

И он их увидел. Это были гигантские стальные валы, лежавшие горизонтально на возвышении. На конце самого большого из них выдавалась какая-то «коробка», тоже огромных размеров.

Борис рванулся, чтобы бежать к вальцам, туда, где стояла группа людей в пиджаках и галстуках, но Ольга Максимовна схватила его за руку.

— Куда ты? — крикнула она. — Сгоришь! Там сейчас такое будет!

— А как же те люди? — спросил Борис.

— Те люди — инженеры. Они будут наблюдать, как пойдет вальцовка.

Борис был обижен, что его не пустили к вальцам отца, и сказал:

— А инженеры не горят?

— Экий ты! — усмехнулась Ольга Максимовна. — Они сейчас отойдут. Ты лучше вон туда смотри: сейчас откроется нагревательная печь.

И она показала взглядом на какое-то сооружение, похожее на дом, но без окон, без дверей, без трубы.

Пока она объясняла ребятам, как действует эта печь, Борис по всему цеху искал глазами отца. Нет, его нигде не было видно.

Ребята вдруг заговорили, задвигались. Борис оглянулся. Передняя стена печи медленно поднималась вверх. Поднялась, и Борис увидел «комнату», в которой свободно разместился бы весь его класс — с партами, с доской, с учительским столом. «Комната» была залита ярким розовым светом. Через какие-то щели внутрь ее врывались короткие языки пламени и плясали, плясали, плясали у стен. И вот из этой печи стал медленно, торжественно, прямо-таки величественно выплывать на подставках раскаленный добела четырехугольный стальной лист-гигант. Выплыл и остановился, сияющий, будто радовался, что наполнил весь цех светом и нестерпимым жаром.

Ребята попятились еще дальше, но все равно их так обжигало, что, казалось, вот-вот вспыхнут волосы на голове.

Сверху спустились железные крюки. К ним подбежали двое рабочих, что-то поправили длинными тростями и, прикрывая от жара лица рукавицами, бросились прочь от листа. Крюки подхватили лист и понесли его по воздуху к вальцам. Металлическая «коробка» на конце вала вдруг разломилась пополам. Получилось что-то вроде чудовищных челюстей. Но как только лист оказался на вальцах, «челюсти» опять сомкнулись.

— Что это за «коробка»? — спросил Борис Ольгу Максимовну.

— Это же и есть подшипник, что тогда поломался. Ну, друг, держись! — сказала она подшипнику.

Воздух над раскаленным листом дрожал и струился, как марево над степью в жаркий летний день. И вот сквозь это марево Борис увидел наконец отца.

Он стоял вверху, на железном мостике, как капитан на корабле, и смотрел на огненную махину. Вдруг нагнулся и тронул руками какой-то рычаг. И тотчас громадные валы пришли в движение, сдавили раскаленный стальной лист и стали медленно вращать его вправо. Еще движение рукой — и немного согнутый лист заворочался влево. Отец поворачивал то рычаги, то штурвалы — и послушные ему валы-гиганты вращали то в одну, то в другую сторону этот огромный кусок стали, пока он не превратился в гигантский пустотелый цилиндр.

— Ну вот и выдержали, — сказала Ольга Максимовна.

Цилиндр постепенно остывал, темнел и из алого стал темно-вишневым. Отец махнул рукой. Сбоку выскочил рабочий с длинной рейкой в руке. Он что-то измерил на цилиндре и кивнул головой. Отец снял брезентовые рукавицы, положил их на штурвал и, твердо ступая, пошел по железным ступенькам вниз. Его тотчас окружили инженеры.

* * *

Спустя немного времени отец с Антошкой на руках и Борис уже шли по кленовой аллее завода. Они возвращались домой. Антошка прижималась щекой к виску отца, бросала на Бориса негодующие взгляды своих темных, как вишни, глаз и жаловалась:

— Папа, он меня как бросил к мороженщице! Я сидела-сидела, сидела-сидела и чуть не умерла.

Солнце уже сильно склонилось к западу и смотрело им в лица. Неужели это то самое солнце, которое встало только сегодня? Борис вспомнил свое пробуждение, пустынные улицы, встречу с кузнецом Иваном Федоровичем, класс, собрание и все, все, что в этот день произошло.

— Папа, — с удивлением воскликнул он, — какой сегодня большой день! Как в него много всего вместилось!

1950

Content

Иван Дмитриевич Василенко
Один день