Дженни Браун

Запретная страсть

Глава 1

Лондон, 1818 год

Способность предсказывать будущее Элиза Фаррел воспринимала как чудесный дар свыше и возлагала на него большие надежды. Нет, она не ошибалась, подобный дар мог стать залогом ее счастливого будущего, если бы не одно «но» — слишком уж она была честна, откровенна и предана своему искусству. Очутившись за кулисами Королевского театра, в артистической уборной, куда провел ее привратник, Элиза призвала на помощь всю свою смелость и самоуверенность, которые до сих пор не раз помогали ей с честью преодолевать житейские невзгоды и несчастья. Готовясь к встрече со своей первой богатой клиенткой и понимая ее важность, она постаралась ничего не упустить из виду. Элиза не только тщательно изучила гороскоп актрисы, но и сверила все полученные сведения с указаниями и советами авторитетных мастеров. Нельзя было допустить ни малейшей осечки. Но как знать, а если она провалится?!

За перегородкой в коридоре раздался самоуверенный и капризный женский голос, по-видимому, принадлежавший клиентке. Элиза нервно стиснула ручки сумки, где лежали ее астрологические альманахи. Еще миг, и на пороге уборной возникла сама Вайолет Ледюк, высокая, статная и обольстительная. Их взгляды встретились, и Элиза заметила насмешливые искорки в глазах актрисы, пристально рассматривающей гостью. Из-за ее спины вышла немолодая женщина, горничная мисс Ледюк и соседка Элизы, — именно она замолвила словечко перед своей госпожой, и та согласилась принять предсказательницу.

Кто бы мог вообразить, что тихая незаметная горничная проведет Элизу за кулисы театра, словно в таинственную пещеру Аладдина? Теплые лучи послеполуденного солнца падали на закопченные стены, сплошь увешанные роскошными нарядами, солнечный свет сверкал и отражался от драгоценных пуговиц и золотого шитья. Воздух был пропитан густым приятным ароматом, вероятно, духами актрисы. Простодушная Элиза совсем бы растерялась от избытка новых впечатлений, если бы не хорошо знакомый, отрезвляющий запах пирога с мясом, кусок которого лежал на столе в самом углу уборной.

Почувствовав мясной запах, ее пустой желудок слабо заурчал от голода. Она уже давно ничего не ела. Если ей удастся завоевать доверие богатой актрисы, то сегодня у них с отцом будет что поесть перед сном.

Только бы все сложилось удачно!

Приветствуя гостью, мисс Ледюк еле заметно кивнула, но так, чтобы не потревожить тщательно уложенные волосы. Она присела на стул подле туалетного столика, над которым висело зеркало, и посмотрела в него на себя с улыбкой, намного более теплой, чем та, которой она одарила Элизу. Налюбовавшись своим отражением, она обернулась и спросила:

— Итак, что же велят звезды? Ехать мне или не ехать в Брайтон?

Как только в небольшой уборной зазвучал требовательный громкий голос актрисы, так сразу уверенность Элизы начала улетучиваться. Стараясь не выдавать волнения, как можно спокойнее она вынула из сумки два гороскопа, которые с такой тщательностью составляла всю прошлую ночь. Как только ее пальцы коснулись бархатной поверхности очень дорогой бумаги, Элиза немного успокоилась. Она истратила на нее едва ли не последние свои деньги, надеясь, что высокое качество бумаги послужит убедительным доказательством ее учености. Прежде чем что-либо ответить, Элиза осторожно отодвинула в сторонку склянки с духами и баночки с пудрой и румянами и только потом аккуратно разложила гороскопы.

— Звезды ничего не велят. Они просто описывают ваш характер. А он определяет тот или иной выбор, а заодно и вашу судьбу.

Вайолет презрительно фыркнула:

— Только не надо читать мне наставления. Вы говорите как гувернантка, а не как астролог, впрочем, вы действительно больше походите на прислугу. А где ваш тюрбан? Или хотя бы мантия?

Подавив вспыхнувшее в душе раздражение, Элиза мельком взглянула на свое лучшее платье из серой шерсти. Хорошо, что ее клиентка не ожидала увидеть на ней наряд цыганки.

— Ладно, — вдруг смягчилась актриса. — Возможно, я была чуть-чуть резковата. Но поскольку мадам Эсмеральда отправилась лечиться на воды, мне остается довериться вашему совету. Мой друг может появиться здесь с минуты на минуту. Скажите, и побыстрее, что мне делать? Мадам Эсмеральда давно бы уже ответила на мой вопрос, не заставляя выслушивать хитрые увертки.

— И заодно увеличила бы в три раза плату за свои предсказания, — прошептала за ее спиной горничная. — Дайте мисс Элизе шанс. Да, вид у нее обычный, однако она рассказала о прошлом моего Генри такое, о чем никто не мог знать. Кроме того, она предсказала, что он получит работу в счетно-финансовой конторе.

Вайолет вздохнула:

— Вы так хорошо укладываете мои волосы, Харриет. Ладно, хоть это очень похоже на дурную шутку, так и быть, послушаюсь вас. — Актриса повернулась к Элизе. — Возможно, я немного погорячилась, но тому виной обстоятельства. Итак, отвечайте, как же мне быть; ехать ли с моим другом в Брайтон или остаться в Лондоне, где мне дают главную роль в пьесе «Распутник и его победы»?

Элиза опять поглядела на свои рисунки, касавшиеся судьбы актрисы и ее покровителя лорда. Она была довольна — не зря вчера она с таким прилежанием чертила их гороскопы. Четкие, нарисованные чёрными чернилами астрологические символы планет красиво смотрелись на листе кремового цвета. Они дружески подмигивали Элизе, как бы успокаивая ее, несмотря на недоверчивый взгляд актрисы. Прежняя уверенность вернулась к Элизе, она закусила нижнюю губу — вредная привычка, которую столько раз осуждала тетя Селестина, — и начала говорить:

— Вы очень близки к успеху в вашей профессии. Юпитер, могучий благодетель, почти готов войти в ваш Дом, что предвещает широкую славу. Вместе с тем это неблагоприятное время для сердечных привязанностей. Повелитель Дома Любви противостоит зловредному Сатурну, который грозит гибелью всему, с чем он соприкасается. Вот почему вам не следует оставлять театр ради какого-нибудь мужчины.

Брови Вайолет удивленно взлетели кверху.

— Вы говорите, что я добьюсь успеха на сцене, но из того, что вы сказал и, я смело могу заключить, что вы ровным счетом ничего не смыслите в профессии актрисы.

Элиза недоуменно уставилась на роскошные наряды, едва ли не на половину заполонившие крохотную уборную:

— Разве не здесь, в театре, вы зарабатываете себе на жизнь?

Вайолет рассмеялась:

— Если бы мне пришлось жить на то, что я зарабатываю в театре, то я давным-давно околела бы с голоду. Вы очень смешны и наивны, держу пари, вы недавно приехали из провинции. Интересно, как долго вы живете в Лондоне?

— Ну, пока два месяца.

Вайолет оперлась локтем о столик.

— Да, явно недостаточный срок, чтобы избавиться от провинциальных взглядов, да и манер тоже. Интересно, каким был бы ваш совет, если бы вы знали, что я зарабатываю себе на хлеб тем, что развлекаю моего друга? Не изменилось бы тогда ваше предсказание насчет моего успеха на сцене?

Элиза зарделась от смущения, когда подлинный смысл слов актрисы достиг своей цели. Неужели она поставила себя в глупейшее положение?

— Ну так что же говорят в таком случае звезды? — допытывалась актриса. — Если я соглашусь, поеду с ним и выполню все его странные требования, то стану ли я его женой?

Так вот что она хотела знать! Как обычно, под расспросами скрывался какой-нибудь важный вопрос, ответ на который больше всего интересовал клиентку. На душе у Элизы стало тоскливо. Она точно знала, что ее ответ не понравится Вайолет.

— Нельзя с уверенностью сказать, что он женится на вас, — как можно мягче сказала она. — Связь между вами наиболее сильна в третьем Доме. Но эта связь имеет чисто деловую основу, а вовсе не любовную. Кроме того, все говорит, что вы расстанетесь. Какими бы близкими ни были ваши отношения, рано или поздно им наступит конец. Более того, — торопливо продолжала Элиза, стараясь, как можно быстрее рассказать обо всем неблагоприятном. — У вас Сатурн в Доме Детей и Венера в Доме Болезней. Вы не сможете подарить вашему мужу наследника, а у лорда должен быть наследник. Брак между вами будет несчастлив.

Вайолет сильно побледнела.

— Кто рассказал вам о моих секретах? Как вы узнали о моем несчастье?

— Никто ничего мне не говорил. Все это я прочитала в вашем гороскопе.

Вайолет как ужаленная резко обернулась к горничной:

— Это ты все ей рассказал. Подлая змея. Ты выбалтываешь ей мои секреты, а она делает вид, что может предсказывать мое будущее.

— Ничего я ей не говорила! — испуганно закричала Харриет, отшатываясь в сторону. — Я сообщила ей только время и дату рождения вас и милорда, которые вы сами передали мне.

— Очень удобное объяснение, — фыркнула Вайолет и опять обратилась к Элизе: — Вам придется еще немного потрудиться, чтобы доказать мне, что вы на самом деле не обманщица.

Элиза торопливо схватила чертеж и близко поднесла лист к лицу, чтобы скрыть испуг и растерянность. Никогда прежде она не прибегала к такой низкой уловке, как расспрашивать прислугу, в этом ей не было никакой необходимости, Она всегда больше верила небу и гороскопу. Все интересующие ее сведения были на чертеже, скрытые в цифрах и символах, смысл которых был понятен сведущему человеку. Именно таковым и считала себя Элиза, ведь не даром она посвятила столько лет изучению астрологии. Сама мысль, что ее обвиняли в мошенничестве и, главное, из-за того, что она все правильно прочитала, казалась ей невыносимой.

Но приходилось терпеть, в противном случае ей пришлось бы расстаться с надеждой получить деньги, без которых невозможно было бы спасти отца от долговой тюрьмы. Вайолет Ледюк была первой солидной клиенткой, которую она нашла после двух месяцев отчаянных поисков. Но разве она знала, насколько отличаются богатые столичные клиентки от сельских просительниц в Бишопе-Ридли, которые в основном задавали тетушке Селестине вполне житейские вопросы: что делать, когда загулял муж, или умрут ли их дети от обычной дизентерии? Сельские жители знали тетушку, как и она их, очень давно, если не с детских лет, поэтому не надо было ни кого убеждать в ее умении предсказывать будущее. Тетушка всегда оставалась весьма почтенной и уважаемой особой. Она, как и Элиза, ровным счетом ничего не знала о том, как зарабатывают себе на жизнь такие женщины, как Вайолет Ледюк.

Актриса, глядевшая на Элизу вопрошающими глазами, была красива как картинка: шитый золотом наряд, белокурые волосы, стройная чувственная фигура. Элиза корила себя: как она могла не догадаться, что именно Вайолет была той самой любовницей лорда, о которой злые языки говорили, что она удовлетворяет его плотские желания? Да, она должна была сразу все понять. Разве ей не говорили, что в Лондоне за предсказания платят лишь женщины с сомнительной репутацией, разве ее не предупреждали, что таким дамам следует говорить лишь то, что им хочется слышать?

Как бы там ни было, но в составленных Элизой гороскопах еще хранились сведения более приятные и обнадеживающие, с помощью которых она надеялась вернуть доверие клиентки. Блеснувший солнечный луч на золотом браслете актрисы пробудил в памяти Элизы один дельный совет тетушки: «Если не повезло в любви, значит, повезет в деньгах, ищи материальную выгоду». Она вспыхнула от радости, увидев, что гороскоп Вайолет и впрямь сулит ей богатство.

— Я вижу, что вы сумели подняться наверх из самых низов. Вы уже довольно богаты, но скоро станете еще богаче. Ваш гороскоп говорит, что ваша сила в вас самих, вы должны надеяться только на себя, а не на других.

— Без посторонней помощи я до сих пор торговала бы цветочками на Хеймаркете, — фыркнула Вайолет. — Даже не представляю, каким образом я сумела бы добиться успеха, если бы не поддержка таких особ, как лорд.

Однако как раз на этот вопрос Элизе было проще всего ответить. Указывая на острый пик на чертеже, она начала объяснять:

— Повелитель вашего Дома Богатства — Меркурий. Он находится в Третьем Доме, там он всегда очень силен. Вы сможете заработать много денег, вложив их в торговлю или какое-нибудь выгодное предприятие, например, строительство дорог.

— Недавно сэр Томас рассказывал мне о канале, — вдруг оживилась актриса. — Он мне все уши прожужжал, уговаривая вложить Небольшую часть моих сбережений в это предприятие и обещая баснословную прибыль. Однако его обещания казались мне пустым вздором.

— А этот сэр Томас богат?

— Еще бы, богат, как Крез. Впрочем, по слухам, он сам сколотил себе состояние.

— В таком случае почему бы вам не довериться его совету? Успешный предприниматель умеет вкладывать деньги. Он щедр?

— Об этом не мне судить, — бросила Вайолет. — Хотя у него приятная внешность и он очень внимателен, но темперамент у него не тот, что у моего друга. Кроме того, у него шестеро детей. Его жена умерла при последних родах. Он уважает меня как… актрису. Возможно, он даже женится на мне…

Вайолет встала и, подойдя к Элизе, с интересом взглянула на разложенные гороскопы.

— Наверное, вы что-то и знаете. Но можете ли вы рассказать мне поподробнее о лорде? Могут ли ваши чертежи раскрыть его секреты?

Элиза закивала с уверенным видом:

— О да! Его характер довольно ясен.

— Вам — да, ведь вы ни разу не встречались с ним, — усмехнулась Вайолет. — В отличие от тех, кто имел это удовольствие.

Невольная улыбка скользнула по губам Элизы.

— Сэр Томас очень вспыльчивый мужчина. Кроме того, он очень горд и смел. Он благороден, всегда поддерживает тех, кто верно и преданно ему служит. Ему нельзя отказать в остроумии, хотя его злые шутки многим не по вкусу. Он хороший актер и любит представляться, надевая разные маски. Поскольку время его рождения совпадает со знаком Венеры, в его жизни много чувственных наслаждений и привязанностей. Кроме того, он Лев, а Лев не может жить без сильных любовных увлечений. Можно сказать, что он рожден для любви.

— Очень интересно, — настороженно заметила Вайолет. — А что вы скажете насчет его постоянства?

Озадаченная тоном актрисы, прежде чем отвечать, Элиза чуть помедлила, ей не хотелось второй раз попадать впросак.

— Я думаю, он может быть постоянным в своих привязанностях в тех случаях, когда чувства взаимны. Поскольку в его гороскопе Солнце противостоит Сатурну, можно сказать, что его любовная страсть с возрастом будет расти и усиливаться. Как только в его душе проснется голос страсти, он будет проявлять завидное постоянство.

Элиза внимательно взглянула на гороскоп лорда, на зловещего Сатурна и, Немного помолчав, прибавила:

— Если в его характере и есть противоречия, то это оттого, что в прошлом у него случилось несчастье, оно его мучает, мешает жить. Он в юности не потерял ли мать?

Так говорили звезды. Неизвестному родственнику лорда угрожали Марс в соединении с Луной, Подобное сочетание наблюдалось и в собственном гороскопе Элизы. Увы, когда ей было всего восемь лет, ее мать погибла при крушении кареты.

Однако Вайолет тут же разрушила ее предположения.

— Нет, его мать жива и здорова, и, судя по его словам, она проживет еще долго. Хотя между ними когда-то давным-давно пробежала черная кошка, и любое напоминание о матери приводит его в бешенство.

— Все верно. Луна нередко служит образом матери, а Марс всегда несет в себе неприязнь и злобу, — согласилась Элиза. — Но я по-прежнему полагаю что в детстве с ним случилось что-то печальное. Сатурн занимает верховное место в его Доме Детства. И Сатурн долго не уходит оттуда, отчего его воздействие только усиливается. Должно быть, в детстве он немало страдал.

— Страдал?! Уж вы и скажете. Это слово мало, пожалуй, даже совсем не подходит к сэру Томасу, — усмехнулась Вайолет. — У него не дом, а дворец. Денег у него не сосчитать, больше, чем он тратит. Даже если бы денег не хватало, он настолько красив, что любая светская дама согласилась бы бескорыстно, бесплатно, быть его возлюбленной. А он выбрасывает столько денег на содержание любовниц. Единственные страдания, которые он видит в жизни, — это те, которые он причиняет другим. Его проказы и выходки известны на весь Лондон. — Вайолет презрительно ухмыльнулась, но через мгновение с — явным любопытством спросила: — А гороскоп не объясняет, почему он такой распутный повеса?

— Явной причины не видно. — Едва сказав эти слова, Элиза смутилась. О повесах она знала очень мало, не больше, чем ее почтенная тетушка Селестина. Единственный известный ей мужчина, отвечавший этому определению, и то был литературным персонажем из романа Ричардсона «Кларисса Гарлоу», но у них с тетей не было его гороскопа.

Скорее для того чтобы успокоиться, а не чтобы утешить актрису, Элиза задумчиво произнесла:

— Телец и Венера, признаки любви, возвышение в Доме Женитьбы. Нет, — я не вижу никаких следов распутства.

Для убедительности она постучала пальцем по гороскопу, лежащему на туалетном столике:

— Я вижу мужчину, который нуждается в любви, более, того, он способен на сильную привязанность. Я завидую той счастливой женщине, которую он полюбит.

В уборную заглянули несколько актрис, привлеченных шумом беседы.

— О ком вы говорите? — спросила одна из них.

— Попробуй угадать, — сказала Вайолет, — Вспыльчивый, гордый, мужественный, ищет настоящие глубокие чувства. Ах да, чуть не забыла — постоянен и верен в любви.

Лицо вопрошавшей актрисы вытянулось от удивления.

— Ради всего святого, ответь, кто же этот образец совершенства?

— Это всего лишь шутка, Салли, — рассмеялась Вайолет. — Любящий, постоянный в своем чувстве мужчина не кто иной, как сам Эдвард Невилл, лорд Хартвуд. Так, во всяком случае, рисует его предсказательница.

— Лорд Хартвуд? Ха-ха, смешно! — глупо захихикала Салли, — Лорд Лайтнинг — преданный и любящий? Да ведь он сам выставляет напоказ свое распутство, он даже открыто хвастается этим. Я своими ушами слышала, как недавно, стоя прямо вот на этом месте, он во всеуслышание объявил, что никогда не отдаст сердца ни одной женщине.

— Вот именно, — саркастично согласилась Вайолет.

Дрожащей рукой Элиза оперлась о стул. От растерянности она не знала, как ей быть. Неизвестным покровителем Вайолет оказался сам лорд Хартвуд. Даже до тихого, провинциального Бишопе-Ридли долетели из столицы слухи о чудовищном распутнике, которому благодаря его ослепляющей красоте дали прозвище лорд Лайтнинг.

Вайолет, губы которой кривились от презрения, обернулась к Элизе и едко бросила ей прямо в лицо:

— Мошенница, вот вы кто. Да, в какое-то мгновение я поверила в ваше искусство предсказывать будущее. Но перед тем как прийти сюда, вам надо было получше расспросить кого-нибудь из моего окружения. Какое легкомыслие: вы даже не удосужились узнать, кто мой покровитель! — Хорошенькое лицо Вайолет перекосилось от злости. — Как умно я поступила, ловко скрыв от вас имя лорда Хартвуда! В противном случае окружающая его скандальная слава подсказала бы вам, как правильно надо обрисовать его характер.

— Однако характер, который я только что обрисовала перед вами, действительно его характер, — возразила Элиза. — По крайней мере так говорят звезды, если, конечно, вы правильно указали дату и время его рождения. И если все верно, то какое мне дело до тех сплетен, которые распускают о нем? Мужчина, которого я только что описала вам, и есть настоящий лорд Хартвуд.

— В таком случае вы жалкая шарлатанка. Все знают, кто такой лорд Хартвуд. Всему свету известно, какой он бессердечный и бездушный.

— В гаком случае свет ошибается, — упорно стояла на своем Элиза. Она слышала то, что говорила, и в то же время удивлялась про себя: «Неужели я ошиблась? Неужели я неправильно рассчитала гороскоп?» Пододвинув к себе чертеж, она пристально — в который раз — всмотрелась в знаки и символы, которые она с таким старанием рисовала вчера вечером. В самом деле, неужели она ошиблась?

Да, верно, еще одна новая планета, Уран, стояла в самом верху гороскопа. Любая планета, занимающая такое доминирующее положение, играла первостепенную роль при описании черт характера: человека, рожденного под ее знаком. Но что можно было сказать о влиянии недавно открытого Урана? Иметь дело с новыми планетами, о которых ничего не знали древние астрологи, было чрезвычайно трудно. Сэра Уильяма, открывшего Уран, астрологи вряд ли могли бы назвать своим благодетелем.

Да, она пренебрегла при составлении гороскопа ролью Урана. Возможно, она сильно ошиблась, поскольку согласно канонам любая планета наверху гороскопа имела крайне важное значение. Элизе припомнились слова ее тетушки, которая переписывалась со многими знаменитыми астрологами Англии и незадолго до своей смерти пришла к выводу, что новая планета, вероятно, может вызывать потрясения, атчетрофы и прочие внезапные и неожиданные события. Если тетя была права, то не в этом ли лежал ключ к разгадке тайны личности лорда Лайтнинга. Но тут в голову Элизы пришло другое соображение: она предположила, что сочетание Марса и Луны в гороскопе лорда указывало на какое-то несчастье, вроде того, что стряслось с ее матушкой. Хотя ее сочетание Марса и Луны происходило в Доме Путешествий, что и позволяло говорить о несчастном дорожном происшествии. Однако смущавшие ее планеты стояли совершенно в другом Доме; а именно в Восьмом, сулившем неприятности и беды, а также управлявшем интимными отношениями. Такой гороскоп скорее принадлежал мужчине, который срывал злобу на женщинах или же был сексуальным извращенцем. Желая проверить себя, уж не ошиблась ли она в самом деле, Элиза взглянула на актрису и спросила:

— Он не обижал вас?

Вайолет отрицательно помотала головой.

— Возможно, у него несколько необычные любовные желания?

— Напротив, совершенно обычные.

— Тогда почему вы столь низкого мнения о нем?

По лицу Вайолет пробежала тень неудовольствия.

— Он очень холоден. В нем нет ни капли теплоты в отличие от вашего описания. Иногда на словах он очень жесток, даже груб. Наши отношения с самого начала не отличались особой пылкостью, у меня даже закрались сомнения: нет ли у него еще одной любовницы?

— Он не принуждал себя к связи с вами против вашей воли?

— Напротив. Я поощряла нашу связь, мне хотелось, чтобы его чувства были более открытыми и сильными. Если бы он вел себя как охваченный страстью мужчина, я была бы более уверена в его привязанности ко мне. Но он ведет себя иначе. Он не выказывает никакой страсти и обращается со мной скорее как с игрушкой. Такое поведение невыносимо, оно буквально выводит меня из себя.

— Но ведь именно так я к думала! — с довольным видом воскликнула Элиза. — Не надо слишком много внимания придавать глупым слухам. Лорд Хартвуд вовсе не похож на того похотливого распутника, каким рисуют его ваши подруги. Он очень сложная натура. Он тянется к любви, вот в чем дело. Возможно, вы просто не замечаете его, стремления, но оно совершенно ясное и очень сильное. Жаль, что я не знаю никого, кто был бы очень хорошо с ним знаком и смог бы пролить свет на его настоящий характер.

— Может, я вам помогу, — вдруг раздался приятный низкий мужской голос. — Бьюсь об заклад, я знаю характер лорда Хартвуда намного лучше, чем кто-нибудь другой. Как-никак я с ним знаком уже тридцать два года.

Актрисы в уборной быстро расступились, освобождая дорогу высокому светловолосому мужчине в элегантном черном наряде, стоявшему на пороге. Он был настолько высок, что головой почти касался дверной притолоки. В руках он держал красивый, осыпанный драгоценными камнями кинжал, причем играючи изредка взмахивал им в воздухе. Вдруг он сделал шаг вперед и метнул кинжал в дальний темный угол. Откуда тут же раздался противный резкий писк, выдававший серую крысу, ту цель, в которую метил лорд. Дамы вскрикнули, а крыса прошмыгнула в коридор. Элиза усилием воли сохранила приличествующий моменту вид — сказывалась тетина выучка, — хотя она была напугана не меньше, чем остальные. Вернее, не столько напугана, сколько изумлена. Уран в составленном ею гороскопе не предупредил ее о возможности подобной встречи!

— Не люблю паразитов, — холодно бросил Хартвуд. Он прошел в угол и, подняв кинжал, провел пальцем по его лезвию, очищая его. Потом направился к Вайолет. Она немного отступила, прижавшись спиной к стене. Хартвуд подошел к ней вплотную и, подняв кинжал, слегка коснулся острием, низкого лифа ее платья. Подержав его прямо под одной из очаровательных округлостей Вайолет, лорд взялся за лезвие — короткий щелчок — и кинжал сложился пополам.

— Неужели эта игрушка могла так вас напугать, дорогая Вайолет? — с ядовитой усмешкой спросил он. — Тут нет ничего страшного. Ведь это всего лишь папье-маше. Я нашел его в соседней комнате и взял, чтобы позабавиться. Мне хотелось представить себя в роли Гамлета, Неужели я напугал вас? Мне кажется, я столь же опасен, как и этот бутафорский кинжал. Он ранит не более, чем могут поранить ваши оскорбительные намеки в мой адрес.

Вайолет в гневе обернулась к Элизе:

— Видите, куда нас завела ваша глупость! Перед вами сам лорд Хартвуд. Теперь вы можете убедиться в его отвратительном характере, хотя несколько минут назад уверяли меня в обратном.

Элиза закусила губу, изо всех сил пытаясь скрыть охватившее ее отчаяние. Золотые гинеи, до которых уже было почти рукой подать, безнадежно ускользнули от нее после этой грубой сцены.

Вайолет уже успела оправиться от неожиданности и, повернувшись к Хартвуду, сказала:

— Ваша милость, это всего лишь глупая девушка, разыгрывающая из себя предсказательницу. Она шарлатанка и совершенно не разбирается в звездах. Пожалуйста, не обижайтесь на ее наивный и дурацкий лепет.

— Напротив. — В знак возражения лорд Хартвуд взмахнул рукой. — Ваша пророчица — настоящий кладезь премудрости. Стоя недолго за дверью, я услышал часть вашей беседы. Меня несколько позабавило данное ею описание: «преданный и любящий, мужчина, который должен любить, для того чтобы жить», — кажется, так она выразилась. Не часто приходится слышать о себе подобное. — Он умолк, и его глаза холодно блеснули. — Однако, дорогая Вайолет, вы совершенно ясно дали понять, что нисколько не разделяете ее столь доброе мнение обо мне.

Вайолет побледнела. Элиза задумалась, что такого мог услышать лорд Хартвуд, — неужели не очень лестный отзыв о его чувствах? Конечно, Вайолет в первую очередь подумала именно об этом. Бросив возмущенный взгляда на Элизу, актриса вздохнула и, немного успокоившись, обратилась к лорду Хартвуду:

— Не хочу держать вас в заблуждении, милорд. Мои намерения изменились. Поверьте, я очень ценю все, что вы сделали для меня, но сопровождать вас в Брайтон я, к сожалению, не смогу. Если бы я поехала, мне пришлось бы отказаться от главной роли в новой постановке. Думаю, вы питаете ко мне не настолько глубокие чувства, чтобы оценить подобную жертву.

Хартвуд указал рукой на Элизу:

— Неужели вы пригласили к себе эту маленькую прорицательницу с тем чтобы посоветоваться об этом?

— Да, именно так.

— И вы прислушались к ее совету, несмотря на то, как вы только что уверяли меня, что она обманщица и глупышка?

— Она тут ни при чем.

— В таком случае чем прикажете объяснить ваше решение? — Он сделал паузу. — Или вам не по вкусу драгоценности, которые я недавно подарил вам? Или дом, который я снял для вас, слишком мал? Или вам неприятно, что я недостаточно ценю ваше искусство в постели? Ну скажите хоть что-нибудь. Мне очень хочется понять.

С последними словами лорд Хартвуд начал медленно наступать на Вайолет.

Как актер он был намного лучше по сравнению с ней. Их вообще было трудно сравнивать! Он действовал как классический Лев, ловко сочетая в своей игре и любовника, и обиженного ребенка. Его пластика подкрепляла сказанные им слова. Сжатые напряженные руки выражали возмущение, которое было почти не заметно в его голосе. Его окружала особая атмосфера, которая не могла остаться незамеченной. Из-под падавших на лоб белокурых волос сверкали черные как угли глаза — удивительный контраст.

Он вплотную приблизился к Вайолет.

— Неужели это награда за всю мою доброту к вам? Более того, неужели вы бросаете меня в тот самый момент, когда мне более всего нужна ваша помощь?

Прижатая к стене Вайолет отчаянно замотала головой:

— Нет, я сама так решила. Да, я согласилась на главную роль в субботнем спектакле. Хелен внезапно заболела, и мне предложили сыграть вместо нее. Эта роль сделает меня первой актрисой в Лондоне. Она принесет мне успех.

Хартвуд суровым голосом прервал ее:

— Это я принес вам успех, Вайолет. Неужели вы в самом деле думаете, что директор театра выбрал вас для этой роли из-за вашего таланта? Вы хорошо говорите текст, но это могут делать и другие актрисы. Не ваш талант, а мой кошелек повлиял на решение директора. В случае провала он надеется возместить убытки за мой счет.

Хартвуд задумчиво поскреб указательным пальцем подбородок.

— Все-таки как быстро вы забыли о том из какой грязи вы поднялись и все, что я сделал для вас. Увы. Это лишний раз убеждает меня в одном: женщины — непостоянные существа.

Он вскинул голову. Он знал: гордая осанка, красивая внешность — все это всегда привлекало к нему женское внимание.

— Ну что ж, ваш выбор — это ваш выбор, меня он нисколько не волнует, — сказал он и передернул широкими плечами. — Как вы и предполагали, вы уже успели мне немного поднадоесть. Думаю, найти вам замену мне не составит труда.

Он непринужденно поклонился, глядя прямо в побледневшее лицо Вайолет. Выпрямившись, он достал золотую табакерку, взял понюшку табаку, вдохнул и иронично закончил:

— И обо мне еще говорят, что я вертопрах.

Глава 2

Выйдя из театра, Эдвард Невилл в задумчивости остановился на одной из близлежащих аллей. Да, при расставании с Вайолет он вел себя превосходно, очень сдержанно, но теперь надо было привести в порядок и чувства, и мысли. Учитывая нынешние обстоятельства, ему было о чем поразмыслить. Он глубоко вздохнул и раздраженно стукнул пару раз кулаком о ладонь другой руки. По глупости он опять влип в неприятности. Он вел себя с Вайолет так, будто она была нечто большее, чем проститутка, все достоинства которой сводились к паре длинных стройных ног и готовности их раздвигать. Какой же он все-таки глупец: надеялся получить что-то взамен за всю его доброту! Но она отказала ему даже в такой малости.

Привычная душевная боль зашевелилась в глубине его сердца, и он опять ударил кулаком о ладонь. «Непостоянство — имя твое, женщина!» Он мог бы повторить эти известные слова Гамлета даже кобыле, которую недавно купил в конюшнях «Таттерсоллза».

Пусть даже так! Вайолет поехала бы вместе с ним, если бы не невесть откуда взявшаяся самозванка предсказательница. Не кто иной, как она внушила Вайолет мысль оставить его, причем именно тогда, когда он больше всего нуждался в ее обществе. Гнев с новой силой овладел им.

Выполняя волю покойного брата, он должен был перед вступлением в права наследования приехать на две недели в дом матери, которая последние годы жила на его деньги и полностью зависела от его милости. Эта мысль приносила Хартвуду неизъяснимое удовольствие.

Он предвкушал еще большее наслаждение, если бы взял с собой в Брайтон Вайолет. Но теперь без нее его план был неосуществим. Завещание должны огласить в этом месяце, и надо срочно найти ей замену. Однако как назло сейчас он не мог остановиться ни на одном подходящем варианте.

В разгаре светского сезона каждый день были балы, званые вечера, праздники; спектакли — многочисленные увеселения, которым с такой охотой предавались дамы, принадлежавшие и не принадлежавшие к высшему свету. У Эдварда оставалось мало шансов на успех. Он знал несколько светских красавиц, которые, возможно, согласились бы поехать вместе с ним, но только на определенных условиях: своего рода карт-бланш. Однако, обжегшись на Вайолет, он не испытывал ни малейшего желания идти на поводу у женщин, чьи прихоти и капризы были невыносимы, более того, непредсказуемы.

Вдруг вдалеке послышался дробный стук каблучков и чья-то женская тень мелькнула в просвете аллеи. Хартвуд облегченно вздохнул: наверное, Вайолет одумалась и, не желая потерять его, спешит за ним. Он обрадовался, что у нее все же хватило ума вернуться, несмотря на нелепую сцену, устроенную в театре.

Но, приглядевшись к женщине, которая неожиданно замерла в тени под деревьями, он понял, что ошибся. Это была не Вайолет, а та самая чертова прорицательница. Она стояла, судорожно сжимая потрепанную сумку, и, судя по всему, вытирала слезы.

Ха, какие же женщины ловкие притворщицы! Та, что так легко разрушила все его планы, теперь зачем-то притворяется огорченной. Ее поведение нисколько не разжалобило Хартвуда. Женщины и слезы неразделимы.

Слезы — их безотказное оружие, с их помощью они способны добиться всего, чего только захотят.

Вдруг неожиданная мысль осенила Хартвуда! С какой стати ей возвращаться домой с пустыми руками? А для его целей нужна была женщина. Почему бы не воспользоваться услугами этой маленькой прорицательницы? Почему бы не попробовать ее на роль его любовницы? Неподалеку стояла его карета, кучер поджидал его. Понадобится всего несколько мгновений, чтобы захватить эту вертушку. В карете он легко овладеет ею, а после того как ее репутация будет погублена, ей ничего больше не останется, как согласиться на его условия.

Весь план созрел в его голове за один миг, но Хартвуд сразу же понял, насколько он нелеп. Что бы о нем ни говорили, у него не имелось никакой склонности силой похищать женщину. Более того, как можно было без ее добровольной помощи рассчитывать на успех в доме матери?

Впрочем, прорицательница должна была понести наказание за свое чёртово вмешательство. В идее ее соблазнения было нечто успокаивающее. Хартвуду эта мысль начинала нравиться все больше и больше. Было бы несправедливо отпустить маленькую лгунью безнаказанно. Почему бы немного не позабавиться: притвориться, что он хочет соблазнить ее? Он всего лишь напугает ее как следует. Пусть крепко запомнит на будущее: не стоит так шутить, тем более с ним. Можно сильно обжечься!

Лорд Лайтнинг улыбнулся. В его уме стал созревать другой план, и этот план он уже одобрял всецело. Мрачное настроение сразу куда-то исчезло. Иногда пренебрежение моральными правилами имело свои преимущества.

* * *

Элиза не утратила силы духа, задержалась в укромном уголке возле выхода из театра и напомнила себе, что нет никакой пользы в рыданиях. Если бы тетя Селестина узнала о ее слезах, она с презрением отвернулась бы от нее. Надо собраться и доказать себе, что она ничуть не слабее своей стойкой тетушки. Но эти ободряющие мысли, такие приятные всего несколько дней тому назад, теперь утратили прежнюю привлекательность. Ей некуда было податься, Элиза вообще не знала, куда ей идти.

Она достала потертый крошечный ридикюль и пересчитала его содержимое: четыре пенса и полпенни, все, как и было. Теперь бейлиф точно посадит oтца в тюрьму за долги, особенно после того, как городской суд конфисковал все ее жалкое имущество, какое отец не, успел проиграть в азартные игры. Как глупо она повела себя, когда доверилась отцу, который появился на ее горизонте сразу же после смерти тети, и даже согласилась поехать с ним в Лондон! К порогу ее сельского домика его привела вовсе не отеческая любовь к забытой дочери, а то небольшое наследство, которое тетя Селестина оставила любимой племяннице, обеспечив ее будущее. В двадцать девять лет ей следовало вести себя благоразумнее, а не радоваться появлению отца, как семилетняя дочурка, соскучившаяся по папочке. А ведь тетя не раз говорила ей, что нельзя доверять ее шалопаю отцу, и предупреждала: не стоит повторять ошибки, которые совершила ее доверчивая мать. Но сожалеть о содеянном было и поздно, и глупо, Элиза вытерла слезы и решительно расправила худенькие плечи.

Но едва она сделала шаг, как чья-то сильная рука схватила ее сзади за локоть и потащила в сторону красивой кареты, на стенке которой виднелся дворянский герб в виде креста. Элиза попыталась освободиться и даже закричать, как вдруг кто-то сдержанно прошептал ей на ухо:

— Не пытайтесь вырваться. Никто вас не обидит. Делайте, как я вам говорю.

Она сразу узнала этот голос. Он мог принадлежать лишь лорду Хартвуду, и никому другому.

Как только он подвел ее к карете, ливрейный слуга безмолвно распахнул дверцу, и лорд ловко подтолкнул Элизу внутрь. Затем Хартвуд быстро вскочил следом и сел на противоположной стороне. Дернув за шнурок, он дал знак кучеру ехать.

У Элизы взволнованно забилось сердце. Ее похитили! Как ни странно, она почти не испугалась, напротив, она с наслаждением вдыхала удивительные запахи, царившие в карете. Запах дорогой кожи, которой были обиты сиденья, смешивался с ароматом новых деревянных сидений и панелей. Вместо страха она испытывала странное облегчение. Все тревоги куда-то рассеялись. Какое блаженство: теперь она могла забыть на время о том, что ей некуда идти и не к кому обращаться за помощью, что в кошельке у нее всего четыре с половиной пенса! Неужели ее предсказания произвели на лорда Хартвуда такое сильное впечатление, что он решил задержать ее, для того чтобы расспросить поподробнее? Неужели после стольких мытарств она наконец обретет желанного покровителя, деньги которого позволят ей справиться с затруднениями?!

Но, присмотревшись повнимательнее, она тут же сообразила, насколько беспочвенны ее надежды. Насмешка блуждала по его лицу, она явно пряталась в уголках его губ и в складке на переносице. Он сверлил ее взглядом, и Элиза вдруг поняла, почему ему дали такое прозвище — лорд Лайтнинг. Его глаза буквально пронзали ее насквозь, они скользили то вниз, то вверх по ее телу, как будто раздевая ее. Мурашки побежали по всему телу Элизы, и она отпрянула от него подальше.

— Лорд Хартвуд… — произнесла она, умоляюще вытягивая перед собой руки, но он тут же прервал ее:

— Неужели ваши хитрости и уловки не научили вас держаться осторожнее с блондинами? Разве ваше предсказание будущего не предупредило вас о возможности некоторого короткого путешествия? Или вы спрашиваете совета у звезд только ради того, чтобы, обмануть, доверчивых простаков?

— Что вы имеете в виду?

— Вас не затруднит, если впредь вы будете обращаться ко мне «ваша милость»? — не без издевки напомнил Хартвуд и уже серьезнее добавил: — Вы должны все время помнить о моем титуле и с уважением относиться к нему. А как ваше имя, юная особа?

— Мисс Фаррел, ваша милость.

— Итак, мисс Фаррел, вы доставили мне очень много неприятностей своим, черт подери, неожиданным появлением в моей жизни. Но теперь, когда вы всецело в моей власти, уверяю вас, подобные фокусы у вас больше не пройдут. Не хотите ли спросить у звезд, какую участь я вам приготовил? Ваш учебник по астрологии ничего не говорит вам о том, как ускользнуть из моих рук?

Он говорил настолько возбужденно, что случайно выронил табакерку, но поднимать ее не стал.

— Ну да, конечно, вы не спрашивали у звезд о том, какая вас ждет судьба, — издевательски сказал он. — Вы же ловкая мошенница, ищущая легкий и непыльный заработок. Вероятно, вы буфетчица, хотя нет, уж очень вы складно говорите, скорее всего вы работали горничной у какой-нибудь леди. Но кем бы вы ни были, вы уже успели крепко мне насолить.

Последние слова вдруг разозлили Элизу. Какой он все-таки раздраженный и взвинченный! И как он посмел назвать ее горничной?! А ведь она была прямым потомком известного английского астролога!

— Никакая я не мошенница, — резко возразила она. — Астрологии меня обучала тетя Селестина, а ее наставлял в этом искусстве отец, который был правнуком великого Уильяма Лилли. Ваши оскорбления нелепы и смешны.

— Разумеется, — ядовито обронил Хартвуд. — Хотя мои оскорбления, возможно, и безосновательны, зато вы в моих руках и должны опасаться за свою честь.

С этими словами он небрежно погладил ее по бедру. Трепет пробежал по телу Элизы. До сих пор ни один мужчина не касался ее так бесцеремонно и нагло. Дернувшись, она еще дальше отодвинулась от него в угол. Он был совершенно невыносим. Надо было немедленно положить конец его поползновениям.

— Милорд, — бросила Элиза. — Я ведь читала романы мистера Ричардсона, по-видимому, вы путаете их содержание с реальной жизнью. Возможно, ваши заигрывания показались бы мне забавными, но после того, что произошло в театре, мне не до глупостей, я совершенно не в духе. Если вы имеете репутацию, как у Ловеласа, то я вам не Кларисса. Мне двадцать девять лет, я уже взрослая женщина, которая привыкла сама зарабатывать себе на жизнь, не прибегая к вашему участию. Кроме того, вы и так доставили мне немало неприятностей сегодня.

— Конечно, — ответил Хартвуд, и в его глазах вдруг заплясали веселые искорки, словно от удивления, — вы не Кларисса, но все равно должны помнить, что вы в моей власти.

— О, не говорите глупостей! — возразила Элиза. — Кроме романов мистера Ричардсона, есть более современные книги мисс Остен, в них юные леди убегают с грубиянами и невежами, если только подпадают под действие сногсшибательного мужского обаяния, а не потому, что кто-то силой затаскивает их в закрытый экипаж.

— Я смущен, мадам, — без тени смущения ответил Хартвуд. — Значит, вы не находите мое обаяние сногсшибательным.

— Не знаю, насколько сногсшибательно ваше обаяние, но сегодня меня больше всего поразил ваш ужасный характер. Впрочем, как мне кажется, вы действительно можете быть милым и обаятельным, когда захотите. По крайней мере об этом говорят возвышающиеся Весы в вашем гороскопе.

Лорд Хартвуд недоуменно приподнял одну светлую бровь:

— Неужели вы на самом деле верите в ту чушь, которую несли перед Вайолет? Неужели вы думаете поможете предсказать мои поступки, описать мои характер, опираясь на мистические домыслы?

— Вам нет никакой необходимости выказывать пренебрежение к моему искусству, — твердо сказала Элиза. Она говорила и удивлялась самой себе: она осмелилась осадить высокородного и могущественного лорда. Хартвуд, казалось, был удивлен не меньше ее. Он широко раскрыл глаза и с трудом пытался удержать на своем лице суровое и жесткое выражение, более всего подходившее для выбранной им роли. Он снял касторовую шляпу, отчего копна его светлых волос рассыпалась упругими кольцами, и насмешливо произнес:

— Примите мои извинения, мадам. Впредь я буду относиться к вашему искусству с надлежащим почтением.

— Очень вам признательна, милорд. Но все равно вы меня сильно огорчили. Мне так нужны были деньги, а Вайолет обещала заплатить мне. И я бы непременно их получила, если бы не вы. Именно то, что я рассказала ей о вашем характере, все и погубило.

— Но все, что вы рассказали, прозвучало так лестно, — Уголки чувственных губ Хартвуда удивленно изогнулись. — Мне было приятно услышать о себе что-то подобное, причем в таких непривычных выражениях: «Добрый и чуткий любовник. Человек, живущий ради любви». Мне более привычно, когда меня сравнивают с лордом Байроном, хотя мои преступления лишь слабое подобие тех, в чем обвиняют поэта.

— Конечно, ваши и его ошибки нельзя сравнивать. Гороскоп лорда Байрона намного тяжелее, в нем больше страданий, чем в вашем. Я проверяла.

Элиза с сожалением вспомнила, что в отличие от ее туманного гороскопа лорда Хартвуда у них с тетей не было ни малейших сомнений насчет гороскопа лорда Байрона. Тетя Селестина получила все необходимые сведения из первых рук — от матери знаменитого поэта, которая хотела наставить блудного сына на путь истинный.

— По правде говоря, я не вполне уверена, что получила точную дату вашего рождения. Если бы вы сообщили Вайолет точные сведения, тогда мои рассуждения не показались бы столь смешными и неправдоподобными в глазах тех, кто с вами хорошо знаком. Если вы ее обманули, тогда понятно, почему мои слова вызвали такой смех.

Брови Хартвуда поползли вверх.

— Неужели у вас хватает дерзости обвинять меня в нечестности?

От гнева красивое лицо лорда побледнело. Элиза сразу вспомнила многочисленные слухи о его репутации завзятого дуэлянта. Если бы на ее месте оказался мужчина, Элиза нисколько не сомневалась в том, что лорд Хартвуд бросил бы ему в лицо вместе с перчаткой вызов.

— Я ни в чем вас не обвиняю, — поспешно сказала она. — Но ужасно неприятно, что тебя выставляют смешной, тем более когда я так нуждаюсь в богатых клиентах. Но если сведения, которые вы передали Вайолет, точны, тогда у меня нет сомнений — я правильно описала ваш характер.

Нахмурившись, лорд Хартвуд ответил:

— Я родился двадцать девятого июля 1785 года. Так я и сказал Вайолет. Какой смысл мне лгать или что-либо утаивать? Я ведь сын благородного лорда. Время и обстоятельства моего рождения — это событие, занесенное в специальные хроники.

— А точное время вашего рождения?

— Пол-одиннадцатого утра.

— А как вы узнали об этом?

С утомленным видом он оперся рукой о спинку сиденья— на среднем пальце блеснул массивный перстень — и принялся объяснять:

— Я сын барона, возможный наследник, поэтому к таким вещам в свете относятся с должным вниманием и все тщательно записывается. Кроме того, моя мать вечно жаловалась, что я нарушил ее планы в то утро своим неожиданным появлением на свет.

— Если все так, как вы говорите, в таком случае мои предположения верны и я правильно описала вашу личность независимо от того, что говорит и думает о вас Вайолет. — Она чуть помедлила, а затем с недоумением продолжила: — Все-таки странно: Вайолет, которая была с вами так близка, предпочла бы услышать о вас что-то нелицеприятное.

— Да, очень странно. — Хартвуд крепко сжал губы.

— Она говорила, что вы холодны и бессердечны. Но это совершенно не так. Вы родились, когда на небосклоне всходило созвездие Весов, которым управляет Венера — планета любви. Кроме того, в день вашего рождения Солнце стояло в созвездии Льва, оно уже одно вызывает жажду любви, причем более сильную, чем у большинства других мужчин.

— Вероятно, Вайолет не разглядела этих качеств моей натуры, потому что в отличие от вас она не наделена даром Предсказывать, — тихо заметил Хартвуд. — Впрочем, есть и другое объяснение. По-видимому, вы все же кое-что проглядели. За полгода нашего взаимного увлечения Вайолет успела хорошо узнать кое-какие стороны моего характера. Возможно, это дало ей основание считать меня холодным и бессердечным. Вам следовало бы больше знать о моей отвратительной репутации, не зря же я так старался создавать ее последние пятнадцать лет.

Видимо, для того чтобы подчеркнуть значимость своих слов, Хартвуд постучал в переднюю стенку кареты, и кучер сразу же пустил лошадей в галоп.

* * *

Пожалуй, ей следовало бы отнестись к похищению серьезнее, а не как к шутке. У него была настолько скверная репутация, что никто бы не осмелился смеяться над ним. Тем не менее сегодня днем эта невзрачная особа несколько расставила его в смешное положение. Нет, пора было переходить к своему плану, и для начала нагнать на нее побольше страху. Она ему уже успела порядком надоесть, особенно ее зеленые глаза, так и блестевшие от самодовольства: мол, как правильно она описала черты его характера. Он скривил губы, его язвительный вид, как он рассчитывал, должен был напугать ее.

— Вы догадываетесь, ради чего я затащил вас в карету?

Она отрицательно помотала головой.

— Ваше несвоевременное вмешательство оттолкнуло от меня мою любовницу и лишило меня возможности воспользоваться ее услугами. Но ехать мне сейчас на две недели необходимо позарез, поскольку речь идет о наследстве. Это одно из условий завещания моего покойного брата.

Это не было правдой, хотя и не было ложью.

— Итак, — продолжал Хартвуд, протягивая руку и приподнимая подбородок Элизы, чтобы взглянуть прямо ей в глаза, — поскольку именно из-за вас Вайолет бросила меня, вам придется занять ее место.

Похоже, смысл его слов дошел до сознания Элизы. Ее зеленые глаза цвета морской волны широко раскрылись от изумления и недоверия.

— Вы шутите.

— Какие тут могут быть шутки! — сказал Хартвуд, изо всех сил стараясь удержаться от смеха, глядя на эту серенькую мышку, он с трудом пытался войти в роль и пробудить в себе хоть какое-то подобие сладострастного желания. Элиза выглядела как настоящий синий чулок, а рыженькие волосы, собранные в узел и убранные под дешевый чепец, довершали сходство. Ее нельзя было даже сравнить с теми обольстительными женщинами, которые попадались на его пути. Она меньше всего походила на любовницу, при всем своем желании он не мог бы найти худшую. Однако его угроза подействовала: она явно испугалась. Теперь уже поздно было выса— живать ее на обочине дороги, отпуская подобру-поздорову: Хартвуд прекрасно понимал, как дорого ему придется заплатить, когда сюда вмешается ее родня.

Пытаясь успокоить ее, он окинул ее приторно-нежным взглядом.

— Почему бы вам на самом деле не стать моей любовницей? Вы уже достаточно долго наедине вместе со мной в карете, И ваша репутация, какой бы хорошей она ни была прежде, увы, погублена. Она разбилась вдребезги.

Выражение тревоги исказило черты ее лица. Все шло отлично. Она была неглупа и явно понимала всю тяжесть своего положения. Однако Элиза продолжала возражать:

— Я не могу представить себя ею. Ведь я почти старая дева. Кроме того, у меня веснушки.

Он слегка откашлялся.

— Веснушки или нет, какая разница. Мне нужна любовница. Вы оттолкнули Вайолет, поэтому должны занять ее место.

Хартвуд постепенно входил во вкус.

— Не бойтесь, мисс Фаррел. Я хорошо заплачу за вашу погибшую репутацию. Пусть у меня нет сердца, зато мой кошелек к вашим услугам.

Его предложение звучало оскорбительно. Элиза побледнела, отчего ее веснушки стали еще заметнее. Ее явный испуг, как ни странно, лишь придавал ей очарования. Однако она больше не смеялась над ним. Пора было от слов переходить к делу. Хартвуд медленно положил руку ей на плечо и ласково погладил, затем, его ладонь спустилась ниже, до уровня груди, и остановилась, прикинув место, где должен был прятаться под толстой шерстяной тканью сосок, Хартвуд сделал вокруг него круговое движение пальцем. Ее глаза раскрылись от ужаса.

— Итак, я жду, мисс Фаррел, — замурлыкал он самым чарующим голосом над ее розовым ушком. — Вы согласны быть моей любовницей и отдать ваше тело мне на поругание?

Он думал, что она вскрикнет или потеряет сознание. Внутренне он даже был готов и к тому, что она может наброситься на него с кулаками. Он ожидал какой угодно реакции, но только не этого. Элиза подняла на него печальные глаза, окруженные желтыми веснушками, и еле слышно прошептала:

— Да, ваша милость. Я согласна быть вашей любовницей.

— Да? — как-то растерянно переспросил Хартвуд хриплым голосом. Элиза увидела, как его глаза, опушенные белесыми ресницами, раскрылись от удивления. Однако и она сама немало удивилась данному ею согласию. Как она могла принять его предложение, столь оскорбительно наглое и бесстыдное? Неужели она сошла с ума?

Впрочем, еще было время все обернуть в шутку: рассмеяться, сбросить его руку. Но неподдельное удивление, застывшее на его лице — хотя с таким же успехом это можно было принять за презрительную гримасу, — убедило Элизу что он сбит столку не меньше, чем она, у нее просто не было сил отказать.

Что она наделала? Вероятно, судебные приставы уже в доме, где она жила. Ее скромные пожитки, наверное, уже выбросили на улицу, наиболее ценные из них пойдут на уплату долгов отца. А ее отец опять займет место в долговой тюрьме, увы, ему не привыкать. Только сегодня утром он сказал ей: «Немного терпения, дорогая дочка, удача вскоре повернется ко мне. Я верну твое наследство, даже вдвойне верну. Вот увидишь, как однажды я куплю тебе экипаж с четверкой лошадей. И ты с шиком прокатишься по лондонским улицам как леди, хотя ты и есть настоящая леди».

Увы, фортуна всегда обходила отца стороной и всегда будет обходить. Каким бы чудовищным ни было предложение, у нее не было иного выхода, как согласиться. Роскошный экипаж лорда Хартвуда с четверкой лошадей не был плодом воображения.

Впрочем, надо было проверить: не издевается ли над ней лорд Хартвуд? Освободившись от его рук, Элиза сказала:

— Я согласна, ваша милость, но только при одном условии. Вы должны немедленно отослать двадцать фунтов начальнику тюрьмы Маршалси в счет уплаты долгов моего отца.

— Итак, двадцать фунтов, именно во столько вы оцениваете вашу невинность? — заметил Хартвуд холодным тоном.

— Неужели это слишком много?

— Ничуть, — спокойно ответил он. — Одна из сережек Вайолет обошлась мне ровно в такую же сумму. Вы получите ваши двадцать фунтов.

— У меня еще к вам одна просьба, — нерешительно сказала Элиза. — Мне надо сохранить мои книги. Без них я как без рук и не смогу заниматься предсказаниями. Они мне дороги, так как перешли ко мне от тети, а к ней они попали от нашего предка — известного астролога Лилли. Если мой отец опять наделает долгов, а он обязательно их наделает потому что он азартный игрок, судебные приставы могут конфисковать их. Если мои книги будут спасены, то полагаю, это послужит достаточным вознаграждением за мою жертву.

Ну и ну, Хартвуд едва верил своим ушам! Сколько душещипательных историй ему пришлось выслушать от дам, которых он соблазнял: ему рассказывали о больных детях или престарелых родителях, — но никто из продажных женщин не умолял его о спасении каких-то книг. Для того чтобы скрыть удивление, Хартвуд отвернулся на миг в сторону, а когда повернулся опять, то увидел перед собой ее умоляющие глаза. Без слов было понятно, что она боится услышать отказ.

Как можно ласковее Хартвуд сказал:

— Не вижу никаких затруднений. Ваши книги будут сохранены. Я отправлю вашему отцу требование, чтобы он при получении двадцати фунтов отказался от притязаний на все ваши книги и дал соответствующую расписку. Таким образом, я как доверенное лицо получу ваши книги, и ваш отец впредь не будет иметь на них никаких имущественных прав, даже если он опять наделает догов.

— Итак, мне не надо бояться за судьбу моих книг?

— Конечно, не надо, — сухо ответил он. — В отличие от вашей добродетели.

— Кому, кроме меня, нужна моя добродетель, — не без горечи сказала Элиза, на миг опять становясь очень похожей на синий чулок или школьную учительницу. — Конечно, по своей ценности мои книги намного уступают «Кодексу» Матернуса или «Четверокнижию» Птолемея 1635 года издания. Кроме того, в двадцать девять лет трудно рассчитывать выйти замуж. Думаю, потеря девственности — это достаточная плата за мои книги.

Элиза чуть помедлила в нерешительности, ей явно хотелось попросить еще о чем-то. Наконец она решилась.

— У меня есть еще одна просьба. Не могли бы вы найти кого-нибудь, кто кормил бы моего бедного щенка, Паппа? Оставить его отцу — все равно что оставить на голодную смерть. Только не давайте деньги на его пропитание отцу: он спустит все за игорным столом.

Не говоря ни слова, Хартвуд кивнул. Она перевела дыхание и склонила голову набок, словно воробышек, который приготовился к взлету. Всмотревшись в спокойное лицо Хартвуда, Элиза приободрилась.

— Не хочу выглядеть назойливой, но боюсь, я забыла об одной вещи. Обещаю, это последняя просьба.

— Слишком о многом просите, — поморщился Хартвуд, скрещивая руки на груди. Интересно, о чем она попросит на этот раз? Мешочек с кормом для птиц? Нет, скорее поводок для собачки?! Никогда раньше он не слышал набора столь странных просьб от женщины, которую пытался сделать своей любовницей.

Стиснув руки, Элиза глубоко вздохнула, а затем робко начала:

— Я прошу вас дать мне двадцать пять фунтов после того, как мы расстанемся. Я бы не стала просить об этом, но я не вижу иного выхода. Когда я вам надоем, мне ведь потребуется некоторая сумма, чтобы вернуться назад в провинцию и обустроиться там. Я забыла об этом.

— Всего сорок пять фунтов и корм для собаки, — с утомленным видом подвел итог Хартвуд.

— Да, и еще вы обещали написать письмо, чтобы спасти мои книги. Это все мои условия.

Возможность, когда следовало опустить занавес над этой нелепо-смешной сценой и высадить ее на обочине дороги, давно уже миновала. Видя ее покрасневшее и просиявшее лицо, Хартвуд понимал, как трудно теперь было выйти из создавшегося положения. Урок, который он надеялся преподать ей, неожиданно привел к противоположным результатам. Маленькая прорицательница вовсе не выглядела напуганной, напротив, его угроза погубить ее, по-видимому, наполнила ее сердце какой-то непонятной надеждой. Это была загадка, которую он не мог решить. Хартвуд знал, что его грехи должны были привести его после смерти прямиком в ад, но все равно он не смог найти в себе столько жестокости, чтобы убить надежду, которую он сам пробудил в сердце мисс Фаррел.

Кроме того, ему действительно нужна была любовница. Любовница ему была просто необходима для того, чтобы получить наследство.

Хотя он не знал: можно ли получить любовницу из такого сырого материала? Даже для него, известного своими проделками, шалостями и эксцентричным поведением, эта последняя выходка казалась невероятной и вряд ли исполнимой. Веснушчатое лицо Элизы не выражало даже тени той чувственности, которая была неотъемлемым признаком любовницы. Кто мог бы поверить в то, что она его любовница, когда весь её вид и манеры выдавали в ней школьную учительницу из провинции?

Тем не менее он не решался отвергнуть ее. Хотя у нее была ничем не примечательная внешность, но надежда, которую он так неосторожно пробудил в ее сердце, придала очарование и радость ее лицу. Улыбка у нее была приятной, а черты лица довольно привлекательны. Фигура, хоть и закутанная в мешковатый наряд, похоже, была стройной и не лишена положенных от природы округлостей. Длинная, гибкая шея и чистая белоснежная кожа завершали первое впечатление. Внезапно Хартвуду стало интересно, как же она выглядит на самом деле, если сорвать с нее это ужасное невзрачное платье.

А вдруг она действительно девственница? Заниматься любовью с девственницей представлялось Хартвуду утомительным занятием и шло вразрез с его вкусами и привычками. Ему была нужна ее помощь в течение двух недель, а не жалкие стенания по поводу утраченной невинности. Хотя по ее уверенному и спокойному виду никак нельзя было сказать, что она плаксивая натура. Несмотря на все ее квакерские манеры, выглядела она решительно. Кроме того, за оставшееся время вряд ли можно было найти более подходящую любовницу.

Почему бы ему не согласиться на ее нелепые условия? Если все выйдет, несмотря на всю невероятность замысла, он приедет к матери в Брайтон вместе с новоиспеченной любовницей, а через две недели он без всяких сожалений расстанется с ней. А если не выйдет, ну что ж, тогда он отправит ее обратно в Лондон, отдав ей причитающиеся сорок пять фунтов вместе с письмом насчет ее книг.

Как бы там ни было, но вторая половина дня обещала стать очень занимательной. Смешная прорицательница внесла в его жизнь нечто новенькое. По своему богатому опыту Хартвуд знал, что ему приходилось тратить за вечер с любовницей гораздо больше сорока пяти фунтов, причем получая гораздо меньше удовольствия.

Глава 3

Элиза Фаррел меньше всего думала о развлечениях, которые ей сулило общество лорда Хартвуда. Она сидела молча и неподвижно, внимательно слушая Хартвуда, который говорил, что нашел ее условия приемлемыми и что он согласен держать ее при себе как любовницу в ближайшие две недели. Он сказал, что деньги для уплаты долгов ее отца будут посланы в тот же вечер, что будут сделаны все необходимые распоряжения насчет книг и щенка Паппа. Вытащив из-под сиденья кареты изящный раскладывающийся пюпитр, Хартвуд принялся писать деловое письмо своему поверенному в Лондоне.

Элиза поглубже уселась на кожаном сиденье и задумалась, ей казалось, что ее сердце стучит сильнее, чем подковы лошадей о мостовую. Да, как же была права тетя Селестина, предупреждавшая племянницу, что ее импульсивность и горячность не доведут ее до добра! Всего несколько часов оставалось до момента ее падения, до того, как известный всему Лондону своим распутством и бессердечием лорд Хартвуд сделает ее своей любовницей.

От волнения Элиза совсем растерялась. Тем не менее она дала слово, и как только он получил ее согласие, он, к его чести, сразу начал выполнять ее условия, отрезая ей все пути к отступлению.

К радости Элизы, по крайней мере ее книги уцелеют и не попадут в лапы судебных приставов. Но радость тут же сменила тревога: она вспомнила, какую она принесла жертву и что теперь вправе требовать от нее Хартвуд. Элиза осторожно взглянула на своего покровителя, который писал, иногда в задумчивости потирая кончик аристократического носа. Интересно, что он рассчитывал получить от нее? Тетя Селестина никогда не углублялась в отношения между мужчиной и женщиной, твердо обходила эту тему стороной. Хотя до уха Элизы долетали кое-какие слухи о том, что порой происходит между неосторожными девушками и мужчинами, у нее никогда не хватало смелости поподробнее расспрашивать тетушку. Ну что ж, скоро она сама все узнает. Плакать и жаловаться на судьбу было бесполезно, решимость перед неизбежным охватила Элизу. Нет, что бы там ни маячило впереди, она должна вести себя достойно, надо приободриться, чтобы ее тете не было за нее стыдно, хотя тетя Селестина скорее предпочла бы не слышать никогда ни о чем подобном.

Одна-единственная мысль служила Элизе утешением. Если она пройдет через все испытания, которые ей приготовил лорд Лайтнинг, если все окажется не столь страшным и ужасным, то она очутится точно в таком же положении, как и Кларисса мистера Ричардсона. После стремительного и рокового падения она опять вернется к прежней жизни, вооруженная своим искусством предсказания, любимыми книгами, а также целым состоянием в двадцать пять фунтов. Взглянув мельком на ужасного Хартвуда, она взмолилась про себя: какие страдания ей ни уготовил бы ее мучитель, у нее должно хватить сил выдержать их.

* * *

Наступали сумерки. Эдвард тоже молился про себя, чтобы у него хватило сил выдержать то, что ему предстояло сделать в самом скором будущем. Он всегда гордился искусством обольщать женщин, но за последние годы он редко пользовался своим обаянием и умением; женщин манила, притягивала и влекла к нему его растущая дурная репутация, как огонь — бабочек. У него было много интимных связей, как с женщинами легкого поведения, так и с дамами высшего света. Первых притягивала его щедрость, тогда как светские дамы больше увлекались дьявольским образом, который приписывала ему молва. Надо было видеть горящие от возбуждения глаза лондонских леди, смотревших на него, когда он раздевался. Они как будто хотели увидеть копыта, скрываемые в начищенных до блеска сапогах, или мохнатый, раздвоенный на конце хвост, который должен был вылезти из расстегнутых штанин.

Наконец колеса кареты застучали по вымощенной дорожке, ведущей к дому Хартвуда. За окном почти совсем стемнело. Эдвард поежился, представляя, как все сразу станет скучно и прозаично, после того как пройдет мимолетное упоение. Еще один не без приятности проведенный вечер, еще одна соблазненная и вознагражденная женщина, еще одна краткая непрочная связь — как это было невыносимо!

Эдвард вздохнул и забарабанил пальцами по резной дверце кареты. Он уже начинал корить себя за опрометчивый поступок, но такова была его порывистая и очень часто великодушная натура. Ничего нельзя было уже поправить, дело надо было доводить до конца. Какой бы скучной ни предвещала быть наступавшая ночь, он должен был пробудить в душе этой серенькой мышки если не страсть, то по крайней мере прочную привязанность к себе. Если брать ее с собой в Брайтон к матери, то там они должны быть все время вместе; привязанность и верность не возникают по приказанию или принуждению, а ведь ему придется целых две недели рассчитывать на ее помощь и поддержку. Впрочем, он не заглядывал так далеко, более того, он отодвигал как можно дальше мысль о том, что должно было случиться вскоре. Судя по всему, без бренди было не обойтись.

Взглянув из-под полуопущенных век на будущую любовницу, Эдвард увидел ее белое как полотно лицо, на котором четко проступали веснушки. Он тут же понял, что бренди понадобится не только ему. Она выглядела настолько напуганной и скованной, что ему захотелось, чтобы как можно скорее прошел момент их близости. Ничего приятного он уже не обещал. Ну что ж, когда все будет закончено, он оставит ее и с наслаждением, которое он предвкушал весь день, погрузится в чтение недавно вышедшей поэмы Китса «Эндимион». Тоненькая книжечка лежала наготове в его кармане. «Вот так, моя дорогая предсказательница, — саркастично подумал Эдвард, — не только вы обожаете книги, видимо, мы оба разделяем любовь к чтению».

Когда экипаж подъехал к дому лорда Лайтнинга, уже настолько стемнело, что рассмотреть роскошный особняк было почти невозможно. Однако у Элизы создалось впечатление чего-то необъятного, высокого и просторного — смутный образ великолепного дворца со множеством окон. Ее покровитель молча вывел ее из кареты, его пальцы лишь слегка касались ее руки. Но даже столь нежное прикосновение вызвало настоящее смятение в душе Элизы.

Невидимые слуги распахнули перед ними высокие дубовые двери, и они вошли в громадную переднюю, обитую потемневшими от времени дубовыми панелями. Не успела Элиза прийти в себя от восторга, как Хартвуд все также молча повел ее к широкой мраморной лестнице, боковую стену которой украшали большие портреты. У первых ступенек неподвижно стояла экономка. Не выказывая ни малейшего удивления перед тем, какую странную гостью вел под руку хозяин, экономка присела в почтительном реверансе и провела Элизу в роскошную спальню, где и оставила ее.

Экономка поставила на инкрустированном столике принесенный канделябр с тремя свечами, которые ярким светом освещали лишь кусочек огромной спальни, углы которой утопали во мраке. Но даже в темноте можно было разглядеть возле блестевшего полировкой столика роскошную кровать. Стены спальни были обиты, судя по всему, очень дорогой шелковой или штофной тканью. Золотые отблески от язычков свечей плясали на расписном потолке, прятавшемся где-то в вышине над головой Элизы.

Однако у нее не было времени, чтобы попусту глазеть по сторонам, рассматривая все это великолепие. В любой момент мог появиться лорд Лайтнинг, и тогда она узнает, на радость или на горе, что он хочет получить от нее. Ее урчащий от голода желудок вдруг сжался и затих, а в голове вихрем взметнулись непрошеные неудержимые мысли.

К чему именно он мог принудить ее? Каким унижениям подвергнуть? Разве тетя ее не предупреждала об опасности поддаться искушениям ее страстной натуры? Впрочем, делала она это не часто, поскольку никаких опасностей не было.

Что же заставило ее согласиться на предложение лорда Лайтнинга? Тетя Селестина советовала ей все время следить за своими поступками, ведь недаром она родилась под огненным и горячим знаком Овна. Элиза лучше кого бы то ни было знала, что нельзя поддаваться импульсивным желаниям, или думала, что знает. Однако одного лишь взгляда на необъятную постель, занимавшую весь центр спальни, на изголовье кровати, где возвышалась пирамида подушек, на огромное шелковое покрывало было достаточно, чтобы понять, что в ее голове не было ни крупицы здравого смысла. Элиза поежилась: как знать, может, ей придется заплатить слишком дорого за свою опрометчивость.

Если бы только тетя Селестина была жива. Как часто она выручала ее в трудные минуты жизни, помогая справляться с необузданными желаниями! Но нет, тетя умерла, и помощи ей было ждать неоткуда. И как Элиза отблагодарила тетю за то, что она воспитала ее, научила искусству читать человеческие судьбы по звездам, — она фактически отдала лорду Лайтнингу в залог Тетины любимые астрологические книги.

Элиза вдруг вспомнила, что в ее сумочке лежат ежегодные астрологические альманахи. Может быть, искусство тети поможет ей найти выход из создавшегося положения. Из гороскопа лорда Лайтнинга она же видела, что он совсем не такой человек, каким его рисует молва. Об этом забывать ни в коем случае нельзя. Пусть со стороны он выглядит ужасным и страшным, но она будет думать о нем только одно хорошее.

Она просунула в сумку руку и стала на ощупь искать гороскоп лорда Хартвуда. Наткнувшись на бархатный лист бумаги, она аккуратно вытащила его и астрологический альманах. Однако в спальне было так темно, что нельзя было ничего разглядеть. Свет от свечей падал лишь на столик и на кровать. Элиза, словно на горячие уголья, осторожно присела на край постели поближе к свечам и принялась бегло просматривать годичный астрологический альманах.

Хотя у нее не было времени, для того чтобы произвести точные расчеты положений планет в данный час, она решила воспользоваться одним особым способом, позволявшим быстро и почти без всяких расчетов составить астрологический прогноз. Этому ее тоже научила тетя Селестина. Но едва Элиза начала прикидывать и соображать, как дверь в темной стене открылась, она тут же обернулась на шум. В светлом проеме виднелась мужская фигура.

Лорд Хартвуд вошел в спальню, следом за ним шел слуга с подносом, на котором стояли графин с бренди, бокалы и блюдо с легкой закуской. Поставив поднос на столик, слуга поклонился и молча вышел.

Лорд Лайтнинг и она остались наедине.

Вместо щегольского наряда, застегнутого на все пуговицы едва ли не до подбородка, теперь на нем была одна, лишь рубашка, причем верхние две-три пуговицы были расстегнуты, и короткие бриджи, обтягивающие его длинные и мускулистые ноги. Сапоги он тоже снял, переобувшись в мягкие домашние туфли. Он почти бесшумно пошел к Элизе.

Отблески свечей переливались золотыми искрами в его светлых волосах. Благодаря высокому росту — Элиза только теперь увидела это он служил наглядным воплощением уверенности и силы, причем очень притягательной силы. Элизу словно маленькую планету увлекло и захватило притяжение мощного и яркого светила. Она понимала, что ей надо сопротивляться, чтобы не упасть, но приближавшееся светило было слишком великолепно. Ей следовало быть в ужасе, находясь наедине с известным на весь Лондон повесой, и где, в его спальне, но вместо ужаса она испытывала одно лишь восхищение.

Однако времени для этого оставалось очень мало. Хартвуд, в свою очередь, тоже внимательно оглядывал ее. Его красивые карие глаза загадочно поблескивали, однако по их выражению трудно было догадаться, о чем он думает. Когда его взгляд задержался на альманахе и листах бумаги, разложенных на постели, по его губам проскользнула усмешка.

— Итак, даже ложась в постель, вы берете с собой ваши книги?

Стремясь как можно быстрее выйти из глупого положения, Элиза принялась торопливо собирать разложенные на постели бумаги и складывать их в сумку, но от волнения уронила один из листов на пол. Она было нагнулась но Хартвуд, первым поднял его. Посмотрев на него, он улыбнулся и отдал бумагу хозяйке.

— Что же говорят вам звезды, моя маленькая прорицательница? Удастся ли вам вырваться из замка Синей Бороды или нет?

Хартвуд грациозно оперся рукой о столбик кровати, и клубки мышц заходили и заиграли на его плече и обнаженной груди.

Инстинктивно Элиза отпрянула чуть назад.

— Не знаю. Вы прервали мои размышления, прежде чем я успела прийти к каким-нибудь выводам, — ответила она, хотя ее голос слегка дрожал от волнения.

— А что именно вы хотели выяснить? Ведь я у вас как на ладони, вы читаете мои мысли словно открытую книгу.

Элиза пропустила мимо ушей колкость в свой адрес.

— У вас очень сложный характер, милорд. В вашем гороскопе есть противоречивые точки напряженности. Оставшись наедине, я решила кое-что еще раз проверить. Если вы предоставите мне две-три минуты, я смогу закончить свои вычисления.

Несмотря на желание завершить все как можно быстрее, Хартвуд отдал должное ее выдержке и самообладанию. Появившись перед ней в домашней одежде, он сразу заметил признаки страха и тревоги на ее лице. Однако в ее зеленых глазах просматривалась странная решительность. Ничего подобного до сих пор он не видел в лицах тех дам, которых приводил к себе в дом. С некоторым запозданием и растерянностью он понял, что скорее всего подобная реакция вызвана ее полной невинностью.

— Продолжайте свои вычисления, — неожиданно сказал Хартвуд и сам удивился своему ответу. Он прошел в угол спальни и уселся в большое кресло.

Щеки у Элизы раскраснелись, пальцы дрожали. Однако она совладала с волнением, взяла один из астрологических альманахов и, быстро пролистав, нашла нужное место. Затем она пристально взглянула на гороскоп и с нахмуренным видом принялась что-то сверять. Хартвуда забавляло данное представление.

Увлеченная своим занятием, она забыла о страхе и смущении, ее лицо приобрело удивительно мягкое очарование, и вообще ее поведение заметно отличалось от поведения женщин, с которыми Хартвуд сближался. Он вспомнил, что должно последовать вскоре, и его настроение сразу ухудшилось. Оставшись с ней наедине в спальне, он чувствовал странную нелепость предстоящего сближения, такого с ним никогда не было раньше. Глядя на нее, он все больше проникался мыслью, что такую непосредственность и невинность следует сохранить нетронутыми, пусть первые обманчиво сладкие плоды любви с ней вкусит более достойный и честный мужчина, а не сын проклятого Черного Невилла, унаследовавший холодную и жестокую натуру отца.

Но было уже поздно о чем-либо сожалеть. Она сделала выбор, и они заключили сделку. Он уже оплатил долги ее отца, спас ее астрологические книги. Хартвуду стало неприятно от этих путаных мыслей. Он подошел к столику, налил себе бренди, поднес бокал к пламени свечи и принялся любоваться теплым янтарным цветом напитка, пока она продолжала что-то изучать в его гороскопе.

Наконец она подняла голову и радостно улыбнулась:

— Все в порядке. Уран удачно располагается между Венерой и солнечной дугой, тогда как Юпитер соединяется вместе с Луной и Марсом. Ваш гнев будет укрощен любовью, а на ваши судьбу и счастье больше всего будет влиять Марс.

Мисс Фаррел сконфуженно покраснела, отчего ее лицо стало в два раза привлекательнее.

— Бог войны?

— Не только войны. В астрологии Марс — покровитель железа, огня, гнева и… — она запнулась, — и мужской страсти.

Маленькая прорицательница вся зарделась от смущения.

Гм, гм, мужская страсть! Она девственница — это несомненно.

Хартвуд встряхнул бренди, жадно втянул его пряный аромат и залпом осушил бокал, чтобы побыстрее успокоиться. Он опять взглянул на девушку, которая поспешно убирала книги и бумаги в сумку, и впервые увидел, что у нее удивительно красивые округлые руки. Их красота приятно удивила его. Но вдруг он заметил, как сильно дрожат у нее руки. Она была явно напугана.

Будь он добрее, он от жалости отпустил бы восвояси эту трясущуюся от страха девушку. Но он был лорд Лайтнинг, и он не был добрым человеком. Не ему, а ей следовало бы проявить благоразумие, чтобы не попадать в такое положение. Зачем быть сентиментальным только из-за того, что кто-то невинен?

Но даже подобные размышления не могли ожесточить его сердце. Ее искренность охладила его пыл. Не важно, что говорили звезды. Вместе с ним она никогда не обрела бы любви. Нет, он не способен любить. Только глупая девственница могла наивно признаться такому повесе, как он, что в их приближающемся сближении скрывается любовь.

Это сразу отрезвило его: именно поэтому он избегал девственниц.

Однако все зашло слишком далеко. Останавливаться было поздно, да и кому хочется выставлять себя в глупом виде. Больше не стоило тянуть, пора было все заканчивать.

Эдвард наполнил другой бокал бренди и пошел к ней, застывшей на краю постели.

Она покорно взяла бокал. На миг их руки соприкоснулись. Ее пальцы были холодны как лед. Эдвард хотел было посоветовать пить бренди смакуя и не торопясь, но она, наверное, беря с него пример, сразу выпила все до дна.

Бренди, видимо, обожгло ей горло, она поперхнулась, а затем раскашлялась. Эдвард ласково похлопал ее по спине.

— Бренди надо пить не спеша, маленькими глотками, не хлестать его, как матрос хлещет ром.

— Но ведь вы сами только что выпили бренди одним залпом. Я лишь последовала вашему примеру.

— В таком случае впредь так больше не делайте. Кроме того, разве вы не знаете, что с меня ни в коем случае нельзя брать пример? Мои порочные наклонности принесли мне дурную славу.

Элиза улыбнулась, причем очень мило, и упала назад прямо на груду подушек.

Ее поза показалась Эдварду почему-то необычной, хотя эта кровать была свидетельницей многочисленных побед над самыми прекрасными и порочными женщинами во всем королевстве. Что-то в ее поведении смущало его. Внезапно Эдвард понял причину своего раздражения. Это был ее дурацкий чепец старой девы. Дамы с таким украшением до сих пор ни разу не попадали в его спальню.

Словно угадав его мысли, она коснулась рукой чепчика:

— Может, лучше снять его? Наверное, так полагается?

— Разумеется, — улыбнулся Эдвард; вскоре ей предстояло узнать и обо всем другом, что полагалось в таком положении. — Ваши заколки доставят немало неприятностей.

— Да, верно. Они больно колют голову. Но такие чепцы созданы именно для того, чтобы причинять неудобства. Они наглядное воплощение приличия.

— В таком случае немедленно снимите его. Когда слишком много приличия, так я сразу начинаю чихать. У меня врожденная неприязнь к приличиям.

Эдвард с радостью увидел, как она улыбнулась. Затем кокетливо наклонила голову и позволила ему снять чепец. Положив чепец на столик, он с надеждой вздохнул: ах, как было бы хорошо, если бы и дальше она позволила ему раздевать ее с такой же легкостью!

На удивление ее волосы оказались густыми и блестящими: Эдвард погасил две свечи в канделябре, оставив гореть лишь одну. Бросив на нее свой самый томный и вожделеющий взгляд, он пробормотал:

— Ваши глаза так прекрасны при свете свечи.

Было бы точнее сказать, что в них отражался свет луны. Но едва слова слетели с его губ, как Эдвард понял, что ничуть не польстил ей. Ее большие зеленые блестящие глаза поражали своим таинственным сиянием, более того, в них отражались ум и печаль. Кроме того, в них явственно угадывалась воля, которая сдерживала страх.

— Не стоит так волноваться, — успокоил ее Эдвард. — Я попытаюсь доставить вам только наслаждение. Более того, если потом обнаружатся нежелательные последствия нашей близости, мой кошелек всегда к вашим услугам.

Его едва не распирало от самодовольства. Он всегда заботился о своих любовницах в отличие от брата, который начисто забывал о женщинах, которые забеременели от него. И тут же он прогнал подобные мысли, так как они сбивали его с нужного настроения.

Нагнувшись, он осторожно вынул последние шпильки из ее волос, и целый водопад густых блестящих волос обрушился на подушки. При свете единственной свечи они больше не казались рыжими, теперь ее волосы отливали золотом и медью.

Он нежно взял пальцами один локон, упругий и шелковистый на ощупь, затем погладил волосы. От его ласковых прикосновений она успокоилась и расслабилась. Ее кожа была мягкой как бархат. Эдвард слегка коснулся пальцами ее губ: потом поднес ее руку к своим губам и поцеловал по очереди каждый ее пальчик. К своему удивлению, Элиза с любопытством отнеслась к его действиям. Очень осторожно он обхватил один из ее пальчиков губами, и принялся языком ласкать кожу на самом его кончике, Нежная кожа, к его изумлению, внезапно пробудила в нем острое желание. Эдвард даже сам не ожидал ничего подобного.

Волна желания взметнулась в его душе. О Боже, он действительно хотел ее! Он чувствовал, что готов, однако ее пальчик дрожал и как бы колебался, предупреждая его не торопиться. Но в самом этом промедлении таилось особое наслаждение.

В его голове тихо зазвучал внутренний голос: «Наслаждение, скрываемое невинностью».

Но Эдвард отмахнулся от голоса. Она же знала, на что идет, соглашаясь на его условия. Совесть ни в чем его не упрекала и не укоряла. Невинна она или нет, какая разница, она просто очередная ветреница, изменчивая и жадная, как и все остальные, тоже что-то лепечет о любви, прежде чем выпустить свои когти. Ну и что такого, если она девственница? Все они когда-нибудь начинали и проходили сквозь это испытание. Почему он должен тревожиться из-за того, что она так серьезно относится к их будущей связи? Почему это должно привести к любви? Он научит ее кое-каким тонкостям любовной игры, жарким объятиям и сладострастному удовольствию. Когда она обучится всем этим не бог весть каким премудростям, она станет такой же равнодушной и бессердечной, как и все остальные женщины, которые сперва искали с ним встречи, а потом бросали его.

Тем временем ее ручка, робко ласкавшая его то по щеке, то по губам и подбородку, возбуждала его. Девушка словно изучала его лицо, и по ее робким неуверенным движениям сразу было видно, что никогда раньше она не была близка с мужчиной.

Эдварду опять стало не по себе. Но почему он не может выбросить из головы все-предрассудки, связанные с невинностью? К тому же ее пальцы уже увереннее двигались по его коже, их прикосновения уже нежно щекотали шею, а затем и грудь. Приятные мурашки побежали по его спине. Ее пальчики гладили его волосы на груди, но, наткнувшись на застегнутую пуговицу, остановились.

Дрожащей рукой Эдвард расстегнул все пуговицы, обнажая всю грудь. Но ее рука безжизненно поникла, а ее огромные зеленые глаза, в упор смотревшие на него, неподвижно застыли. Выражение прежней пронзительной тревоги сменила туманная мечтательность. Как всегда, бренди оказывало незаменимую помощь.

Следуя ее примеру, Эдвард принялся ласкать: ее точно так же, как и она его. Сначала он нежно провел рукой по ее щеке и шее, затем по груди и плечу. От его прикосновений, как он заметил, у нее, точно как и у него, побежали по коже мурашки.

Обычным препятствием стали крючки на ее платье. Когда Эдвард принялся расстегивать их один за другим, она не возражала. Его рука проникла дальше под платье, и, к своему удивлению, он не наткнулся на корсет. Его ладонь наполнилась. Ее маленькая грудь не шла ни в какое сравнение с роскошной грудью Вайолет, но была не менее восхитительной: упругая, с кокетливо торчащим, возбужденным розовым соском.

Она тихо застонала. Он принялся гладить рукой все ее тело вплоть до бедер. Она задрожала и послушно раздвинула ноги. Воодушевленный ее ответной реакцией, Эдвард прижался к ней всем телом, но в тот же миг она дернулась и как-то вся сжалась. В ее глазах промелькнул испуг, но отступать назад было поздно.

Он чуть помедлил, затем опять поплотнее прижался к ней. Он выполнил все условия их договора, она получила все, о чем просила, теперь пришла ее очередь дать ему то, о чем он просил.

Эдвард решительно приступил к делу, принявшись осыпать поцелуями ее обнаженную грудь. Вдруг все ее тело задрожало: от страсти, решил Эдвард.

Она неуклюже зашевелилась и вдруг простонала:

— Лорд Хартвуд…

Он сперва растерялся, а потом вспомнил, что она не знает его имени. Но теперь это не имело никакого значения. Что бы она ни говорила, он не собирался слушать ее. Его пальцы скользнули по ее животу, затем ниже. Она прерывисто задышала.

— Лорд Хартвуд, мне нужно… — громче, чем в первый раз, сказала она.

Но он не дал ей договорить, зажав ей рот поцелуем. Как бы ненароком его рука продолжала гладить ее промежность. Не без удовольствия он ощутил, как она затрепетала под его ласками, послушно позволяя ему делать все, что ему заблагорассудится. Очень осторожно его палец все глубже проникал внутрь ее тела. Но вдруг она резко вскрикнула, причем явно не от наслаждения.

Он так и замер. Взглянув ей в лицо, он увидел, что ее глаза широко раскрыты от ужаса. Их выражение лучше всяких слов выдавало ее мысли. Да, она решилась на все, но, дойдя до известной черты, до той черты, которая отделяла ее от неизвестного, она вдруг испугалась и остановилась.

Она вздохнула, и ее губы беззвучно зашевелились. Но и так было ясно: с трудом, сдерживаемое отвращение и страх рвались наружу с ее языка. Он не смог бы вынести ни одного слова упрека или откровенной неприязни. Это было бы выше его сил. Надо было как можно скорее овладеть ею и покончить со всем. Он должен совратить ее. Он должен сделать то, о чем его просило, умоляло и требовало себялюбивое, непобедимое, страшное чудовище, сидевшее внутри его.

Но какая-то неведомая сила удержала и остановила Эдварда. Что-то давно забытое, пробудившееся в его душе, шептало ему, что он уже достаточно нагрешил и пора бы ему остановиться.

В смятении он отодвинулся от нее.

— Прошу извинить меня, — сказала она. — Я такая глупая. Все это так неожиданно для меня. Я никогда не была любовницей. Я не изучала этот предмет. Но даже если бы я захотела узнать побольше, моя тетя ни за что не позволила бы мне читать книги такого содержания. Все прочитанные мною книги всегда скромно умалчивали о том, что происходило дальше между влюбленными героями.

Эдвард расхохотался. Он смеялся до изнеможения, и благодаря смеху его настроение улучшилось, от былого недовольства собой не осталось и следа.

— Так вот в чем дело? — наконец выговорил он. — Вам хотелось бы изучить теорию, прежде чем приступить к практике?

— Ну да, конечно. Разве не интересно узнать, как все происходит на деле? Все выглядит намного удивительнее, чем я себе представляла.

— Конечно, — согласился он. — Все намного удивительнее, чем и я себе представлял.

Хартвуд не лгал, он действительно испытывал странное облегчение: все окончилось намного лучше, чем можно было ожидать, знакомое томление плоти уменьшалось и уменьшалось. Порочная страсть, омрачавшая и туманившая его разум, угасала. Только благодаря ей и ее выдержке удалость рассеять чары похоти, более того, ее наивность пробудила в душе Эдварда что-то глубоко сокровенное, нечто давно забытое и спрятанное очень глубоко.

Придя в себя, Эдвард обнял ее, но в этом жесте уже не было ничего чувственного, скорее, в нем выражалось инстинктивное желание мужчины защитить женщину. Сладостный аромат ее волос приятно кружил ему голову.

— Думаю, что сегодня ночью мы оба узнали очень многое.

По ее лицу промелькнуло облачко разочарования, или ему это показалось? Нет, он не ошибся, действительно, она была чем-то недовольна, но чем? Закрыв глаза, он не знал, как ее успокоить или ободрить. Завтра утром он обязательно заплатит ей всю ту сумму, которая полагается, но его мысли текли вяло и безучастно. Давала знать усталость вместе с выпитым бренди. Сделав усилие, Эдвард открыл глаза и понял, что она не нуждается ни в каких словах утешения. Верное, всегда выручавшее бренди и на это раз не подвело. Его новая любовница, по-прежнему девственница, уронив голову, мирно посапывала в его объятиях.

Глава 4

Элиза проснулась рано утром. Чувствовала она себя скверно, голова раскалывалась от боли, и еще ей не давало покоя какое-то смутное смятение. Она лежала под роскошным одеялом на огромной кровати в одной сорочке. Напротив, на стене резвился хоровод полуобнаженных нимф, к которым приставал сатир. Подробности прошлого вечера всплыли в ее памяти, похоже, что вчера ее поведение мало чем отличалось от поведения ветреных нимф. Окончательно проснувшись, Элиза вдруг испугалась: неужели вчера произошло неизбежное и она превратилась в падшую женщину? Как она ни старалась и ни силилась вспомнить подробности, память не слушалась ее.

Жгучее бренди, опалившее сперва ей горло, потом отуманившее сознание, — она хорошо запомнила его. Затем нежные, ласковые руки лорда Хартвуда — об этом она тоже не забывала. Сколько удивительных открытий она сделала сама, когда он гладил ее тело, но затем, испугавшись, она вся сжалась, ушла в себя и уже ничего не помнила о том, что случилось дальше. Совсем ничего.

Элиза поежилась. Возможно, дальше произошло нечто такое ужасное, что она потеряла сознание, чтобы не сойти с ума. Ей доводилось слышать о чем-то подобном. Но, припомнив его нежные руки, как он ласково целовал кончики ее пальцев, каким он был чутким и внимательным, Элизе как-то не верилось, чтобы он мог быть грубым и жестким.

Осторожно она начала проверять собственные ощущения. Если не считать головной боли, то ни в одной части тела у нее ничего не ныло и не болело. Все ее белье было в целости и, более того, на своем месте. Из книг и долетавших до нее слухов она знала, что падение обязательно сопровождается очень сильными изменениями в нижней одежде, вплоть до ее полного снятия.

В дверь тихо постучали. Вошла служанка с подносом, на котором был чай и тарелочка с тостами. Поставив поднос на столик, служанка присела и сообщила, что после чая лорд Хартвуд ждет ее в своем кабинете. Увидеть его, оказаться с ним опять наедине — от подобных мыслей мурашки побежали по спине Элизы. Но желание узнать, что произошло дальше в спальне и каково ее теперешнее положение, превозмогло смущение. Элизе, как и всем рожденным под знаком Овна, были присущи любопытство и упорство.

В отличие от Элизы Эдвард проснулся в прекрасном расположении духа. Утренний свет, проникавший сквозь щели между гардин, казался необычайно ярким, бодрящим и радостным. Его камердинер, в последнее время немало претерпевший от дурного настроения хозяина, был приятно поражен доброжелательным приветствием лорда Хартвуда и его радушной улыбкой. Не только слуга, но и сам Эдвард дивился хорошему настроению вопреки провальной концовке прошлого вечера.

Как это ни странно, но именно эта неудача и стала причиной его чудесного благорасположения. Как-никак, вчера он вел себя благородно, что шло вразрез как с его намерениями, так и с естественными наклонностями. На сердце у него было непривычно тепло и радостно, и все благодаря совершенному им доброму поступку. Какое великодушие! К удивлению Эдварда, делать добро было очень приятно. Он смаковал новые ощущения как изысканное блюдо. Давно забытая, почти детская радость царила в его сердце. Впрочем, он не намеревался и впредь быть добродетельным. Он не видел причин приобретать подобную привычку: и неудобно, и не нужно.

Окончив завтрак, он оделся с помощью камердинера и прошел в кабинет. Разумеется, после вчерашнего он не собирался держать при себе маленькую прорицательницу в роли любовницы. Конечно, досадно, что он не сможет предстать перед матерью вместе с любовницей и тем самым позлить ее. Тем не менее он щедро наградит девушку, ведь она была на волосок от гибели. Несомненно, она будет на седьмом небе от счастья.

Он немного повитал в облаках, наслаждаясь своим великодушием, затем усилием воли вернулся к насущным делам. Перед тем как отправиться в Брайтон, надо было написать несколько писем. Одно из них было особенно важным. Письмо адресовалось миссис Этуотер, бывшей содержанке его отца. Она пригодится ему не меньше, чем задуманная им любовница, кроме того, ей нужны были деньги, поэтому привлечь ее на свою сторону было проще простого.

Едва он окунул перо в чернильницу, как послышался тихий стук в дверь. Вошел лакей и доложил:

— Мисс Элиза просит уделить ей немного вашего времени.

«Мисс Элиза»? Эдвард наморщил лоб, не понимая, о какой даме идет речь. Как вдруг до него дошло: должно быть, это его вчерашняя знакомая. Да-да, именно она, и никто другой.

Она вошла осторожно, даже робко, тихо прикрыв за собой дверь. Подойдя к столу, она остановилась в нерешительности. На ее лице застыло точно такое выражение, какое бывает у провинившейся ученицы, которую вызывают к старшей учительнице. Для полного сходства на ней было платье ужасного мышиного цвета. Наряд настоящей узколобой квакерши, образ которой завершала прическа — собранные в пучок волосы на затылке. Кроме того, на лице у нее, по-видимому от волнения, выступило столько веснушек, сколько Эдвард не видел ни разу в жизни.

При ярком утреннем свете все эти недостатки настолько бросались в глаза, что ему даже стало неловко: как ему в голову могла прийти идея сделать из такой серенькой мышки любовницу, более того, как ей удалось пробудить в нем такую волну чувственности? В его памяти возникли все подробности прошлой ночи вплоть до того момента, как он из лучших побуждений оставил свои домогательства. Перед его глазами возникла чарующая картина: полунагая Элиза с распущенными золотисто-рыжими волосами. Но тут их глаза встретились, и Эдвард растерялся, не зная, что сказать. Несмотря на четкое намерение, он не представлял, как ему приступить к делу. Элиза тоже находилась в явном смущении, то сплетая, то расплетая пальцы на руках.

Она первая нарушила молчание:

— Ваша милость, мне неловко говорить об этом, но все-таки мне не до конца понятно, что вчера случилось между нами. Позвольте мне спросить: я погибшее создание или нет?

Несмотря на всю серьезность ее слов, Эдвард едва не рассмеялся. Хотя он не считал себя веселым и смешливым человеком, но во внешности Элизы, в ее словах проглядывалось_нечто такое смешное и забавное, что он едва удерживал смех. Наконец он сказал:

— Ваша репутация погибла, поскольку вы провели ночь с мужчиной без компаньонки. За исключением подобной малости больше ничего не случилось.

— Вы уверены, ваша милость? Тут нет никакой ошибки?

У нее был такой серьезный вопрошающий вид, что он опять едва не расхохотался. Более того, сознание, что он действительно ничем не обидел ее, наполняло его непонятной безудержной радостью.

— Я более чем уверен, — как можно серьезнее, стараясь попасть ей в тон, ответил Эдвард. — Если вы выйдете замуж, то можете смело ложиться в постель с вашим мужем: ваша девственность нисколько не пострадала. Вчера на нас обоих очень сильно подействовало бренди. Вы очень быстро заснули, а потом и я. Между нами ничего не произошло.

Выражение явного облегчения отразилось на ее лице, но тут же оно сменилось волнением.

— В таком случае я не ваша любовница в полном смысле этого слова?

— Конечно, нет. Впрочем, это была глупая мысль, и я уже от нее отказался.

Лицо Элизы стало грустным.

— Значит, я должна вернуть вам те деньги, которые пошли на оплату долгов моего отца.

— О, в этом нет никакой необходимости. Будем считать, что это мой подарок. Более того… — Он выдвинул ящик стола и, достав из него несколько банкнот, положил их на край стола. — Здесь пятьдесят фунтов. Наш договор расторгнут. А эти деньги помогут поселиться где вам будет угодно и начать новую жизнь.

Поникнув и не беря предложенных денег она тихо сказала:

— Итак, вы хотите, чтобы мы расстались?

— Разумеется! Вы, должно быть, испытываете точно такое же желание?

Конечно, она должна была бы испытывать такое же желание. Но странное дело, она его не ощущала. Напротив, от слов лорда Хартвуда ей стало грустно и тоскливо. Она пыталась разобраться в своих чувствах, но даже ее верная помощница астрология была не в силах вывести ее из печального настроения.

Более того, тут скрывалось нечто такое, в чем она боялась признаться самой себе. Несмотря на вчерашний страх, ее положение переменилось словно по мановению волшебной палочки. Лорд Хартвуд приподнял занавес над чудесным и прекрасным миром, таким манящим и увлекательным. Едва она увидела его, едва прикоснулась, как ее опять выпроваживали прочь, обратно в ее серую, скучную жизнь старой девы и синего чулка.

Элиза вздохнула. Конечно, тетя Селестина назвала бы ее неблагодарной, эгоистичной и была бы абсолютно права. Она должна была благодарить небо, что все закончилось так благополучно и она не стала падшей женщиной. Но, глядя на длинные изящные пальцы Хартвуда, непринужденно игравшие пером, она сразу вспомнила, какие неожиданные ощущения в ее теле пробуждали их прикосновения. Элизу охватило смятение. Она поняла: да, она уцелела, но он сумел зажечь внутри ее странный огонь, который теперь будет нелегко погасить. Солнечный свет падал на волосы Хартвуда и переливался в них разноцветными искрами. Она вспомнила, какая сладостная дрожь пробегала по телу, когда она гладила эти волосы, его теплую кожу. Любая здравомыслящая женщина была бы рада, что так удачно избежала неприятностей, но Элиза, видимо, начисто забыла о благоразумии. Ее память и сердце целиком попали под власть чувственных ощущений.

Кроме того, тетя ее умерла, и у нее не было ни одной близкой души, у которой она могла бы найти пристанище. Хотя был еще отец, который бросил ее с матерью вскоре после рождения Элизы. Он опять возник неведомо откуда, пронюхав о небольшом наследстве, доставшемся Элизе после смерти тетушки. Она стояла перед лордом Хартвудом и кусала нижнюю губу в полной растерянности: что делать дальше — она не знала. Наконец она вымолвила:

— Если мне хотелось бы остаться, милорд? Что тогда?

Да, что будет тогда? Эдвард тяжело вздохнул. Ему следовало бы догадаться, что маленькая прорицательница так просто от него не отстанет.

— Вчера, милорд, вы говорили, что вам нужна любовница для поездки в Брайтон. Вы говорили, это нужно для того, чтобы вступить во владение наследством.

— Да, говорил.

— Почему же теперь я не могу сыграть эту роль?

Только не это! Он не собирался повторять ошибку, которая случилась прошлой ночью. Неужели она так слепa и не понимает, что в другой раз он обязательно овладеет ею?

— Уверяю вас, — сухо сказал он, — у меня больше нет никакого желания иметь вас в качестве любовницы.

— Понятно, — грустно ответила она. — Очевидно, виной тому мои веснушки. Вас, наверное, отпугнуло то, что моя кожа почти целиком усыпана веснушками.

Веснушки? При чем здесь веснушки?

— Или это случилось потому, что я не совсем правильно вела себя?

— Ваши веснушки выглядят чрезвычайно привлекательно, — из вежливости солгал Эдвард. — Кроме того, заведомо считается, что девственницы незнакомы с правилами любовной игры.

— Тогда почему же я вам больше не нужна? Вы же сами упоминали, что вам очень нужна в Брайтоне любовница.

Он нахмурился: как скучно устроен мир! Подобно всем женщинам она не может уйти от него, не устроив сцены, без мольбы и слез.

— Я не хочу вас, мисс Фаррел. Взвесив все обстоятельства, я понял, пусть поздно, но все-таки понял, что не вправе делать из вас любовницу.

— Но разве я так много хотела? Вы же сами признались, что я запросила меньше, чем стоит одна сережка вашей последней любовницы.

— Верно, но это лишь подтверждает мою точку зрения. Вы совершенно не подходите для этой роли, в противном случае вы запросили бы гораздо больше.

Лицо Элизы исказилось от боли.

— Мисс Фаррел, неужели вы не понимаете, чем могла закончиться наша вчерашняя встреча? Вы могли забеременеть от меня.

— Но такое происходит далеко не всегда после первого раза, — возразила Элиза. — Мне кажется, это совсем нелегко, особенно если учесть, сколько женщин приходило к тете Селестине за советом, как им забеременеть.

— О, иногда достаточно одного раза, чтобы женщина оказалась в интересном положении.

Увидев выражение неподдельного удивления на ее лице, Эдвард опять поблагодарил своего ангела-хранителя за оказанную им вчера услугу.

— Элиза, — как можно мягче начал он, — вы совсем не похожи на дам из моего окружения. Те дамы, с которыми я привык иметь дело, расчетливы и бессердечны. Я уже совсем свыкся с подобной мыслью, как вдруг вы убедили меня в обратном — что еще сохранились на свете добрые и великодушные женщины, подобные вам. Вы дали мне урок, который я не забуду.

Эдвард лукавил, на самом деле он решил впредь избегать знакомств и встреч с такими девушками, как Элиза. Он извлек надлежащий урок из вчерашнего и теперь не сомневался в том, как будет действовать в подобных случаях. Вчера от гибели ее спас какой-то непонятный его каприз, недаром он славился на весь Лондон своими мимолетными прихотями.

Однако ему было жаль расставаться с ней. Элиза внесла разнообразие в его жизнь, прежде он встречался только с женщинами, которым нужны были деньги, да еще их привлекала его скандальная репутация. Он не мог не признаться самому себе, что данное Элизой описание его характера, особенно подобранные ею теплые слова и выражения очень понравились ему, хотя, разумеется, все это было полной чушью. Но именно поэтому она не могла дольше оставаться с ним.

Хартвуд слегка откашлялся.

— Вчера вы рассказывали о любовной части моего гороскопа. Если я действительно сделаю вас своей любовницей, вы скорее всего влюбитесь в меня. Но в таком случае мне придется сразу отказаться от вас, для того чтобы защитить вас от самой себя. — Эдвард увидел что она… хочет что-то ему возразить, и поэтому торопливо продолжил: — Женское тело, каким бы соблазнительным оно ни было, не способно пробудить во мне любовь. Я не могу любить. Если бы вы полюбили меня, то вместо счастья я принес бы вам одни лишь страдания.

— Но разве, милорд, вы не можете научиться любить?

— Маловероятно. — Он скользнул взглядом по массивному перстню с печаткой. — Мой отец, Черный Невилл, прославился своим распутством. Он почти разорил семью, осыпая богатыми подарками своих любовниц. Мой брат был еще хуже. Он соблазнил одну благородную девицу. А когда она забеременела от него, он бросил ее. Несчастная умерла при родах.

Эдвард резко встал, отпихнув назад кресло.

— В моих жилах течет та же самая кровь. Я сын Черного Невилла и младший брат моего старшего брата. Было бы благоразумнее с вашей стороны, если бы вы прислушались к моим словам. Тогда вы не станете очередной моей жертвой. Поверьте мне, я не создан для любви.

Сердце Элизы захлестнула теплая волна жалости. Лев, не способный любить! Странно, но она уловила с присущей ей чуткостью, что его холодный и жесткий тон совсем не гармонировал с тем, что находилось под внешней оболочкой. Нет, он, должно быть, заблуждается. Но если даже он не обманывает, составленный ею гороскоп явно говорил, что он стоит на пороге больших перемен. Если он способен измениться, то сейчас самое время. Но чтобы совершить подобный переворот, ему была нужна ее помощь.

Эдвард повернулся к ней спиной и поник головой. В его позе чувствовалась странная беззащитность и боль. Элизе захотелось взъерошить эти белокурые волосы, утешить его. Но едва она пошевелилась, какой, словно угадав ее намерение, обернулся и остановил ее таким предостерегающим и холодным взглядом, что дрожь пробежала по спине Элизы.

Разве может она быть его любовницей? Конечно, нет. Он, безусловно, прав.

Вчера она не до конца поняла смысл сказанных им слов, дескать, его кошелек открыт для нее на случай возникновения кое-каких неудобных последствий. Но теперь ее сердце сжалось от мучительной мысли, ведь она может родить незаконного ребенка. Элизе припомнилось, как она судорожно сжалась тогда, как ее тело, напротив, с таким удовольствием отзывалось на его ласки. Да, ее тело охватило желание, но оно не имело ничего общего с любовью. Она не могла не отозваться на зов плоти, и вместе с тем она чувствовала, как ее страх растет по мере увеличения его возбуждения.

Да, ей было страшно. Но ее внутренний голос настойчиво советовал ни за что не покидать его. Лев, не способный любить, явно нуждался в ее помощи. Но как его убедить в этом? Элиза была готова на все, чтобы остаться.

Взяв банкноты, Хартвуд сделал шаг навстречу. На этот раз он надел на себя личину байроновского героя. В его печальных глазах отражалась глубокая наигранная грусть, смешанная с сожалением. Он глубоко вздохнул, казалось, что из его души рвется немой крик. Элиза видела; сейчас напрасно к нему обращаться, все равно он ничего не услышит. Он полностью ушел в себя, в созданный им образ. Сперва он играл Ловеласа! Теперь — корсара Байрона! Его глубокий и шумный вздох, наверное, долетел бы до самых последних рядов театрального зала. Но все— таки, как ему не совестно выбирать такие неблагодарные роли? И еще упиваться ими! Ни Ловелас, ни корсар не научат его любви! Едва подобная мысль мелькнула в голове Элизы, как вдруг ее осенило. Вот выход из положения! Надо воспользоваться его любовью к театру, к актерской игре и добиться, не раздражая и не пробуждая в нем бесполезных страхов, того, чего ей больше всего хотелось, — остаться вместе с ним.

— Послушайте, ведь это не будет идти вразрез с вашими намерениями, если я притворюсь вашей любовницей?

— Что вы имеете в виду?

— Я могла бы поехать вместе с вами в Брайтон и сыграть там роль вашей любовницы, когда мы будем появляться вместе на людях. Но, оставаясь наедине, вам не надо будет обращаться со мной как с любовницей.

Она явно сошла с ума. Иного объяснения не приходило ему в голову. В то же время предложение заинтересовало его своей необычностью. Редко кому удалось удивить его чем-нибудь, судя по всему, мисс Фаррел это удавалось лучше, чем кому бы то ни было.

— И какой же смысл так притворяться?

— Вопрос в том, зачем вам любовница. Если только для того, чтобы удовлетворить ваш любовный пыл, то разумеется, ваше предложение мне не подходит.

— Конечно, не подходит.

— Выбирая меня любовницей, вы вряд ли испытывали ко мне какое-нибудь влечение. Я не из тех женщин, которые возбуждают у мужчин желание.

Вспомнив, какую страсть вызвала она у него прошлой ночью, он мог бы поспорить насчет последнего ее утверждения, но поостерегся. Кроме того, какой бы удивительной ни была его реакция на ее чары, теперь это не имело никакого значения. Возможно, все дело было в бренди.

— Итак, — все тем же ровным медоточивым голосом продолжала Элиза, — поскольку ваше желание обзавестись любовницей никак не связано с плотским влечением, то, вероятно, вы это придумали с другой целью. Видимо, тут проявилась ваша любовь к театру. Львам присуща склонность к театральности. Если вам нужна не столько любовница, сколько актриса в этой роли, то думаю, я сумею справиться с этой задачей.

— Откуда такая самоуверенность? — заинтересовался Эдвард.

— Дело в том, что меня всегда считали хорошей актрисой.

Он мысленно сравнил скромную малозаметную Элизу и Вайолет, образы еще нескольких актрис всплыли в его памяти, и Эдвард с трудом подавил улыбку.

— Как-то слабо верится. Разве у вас были возможности проявить свои артистические способности?

— Вот тут вы немного ошибаетесь. Тетя Селестина обожала театр. Мы с ней провели не один вечер разыгрывая разнообразные сценки из ее любимых пьес. Иногда она приглашала соседей, которые тоже принимали участие в наших любительских представлениях. Наш викарий — он часто ездил в Лондон и посещал лондонские театры — признавался, что леди Тизл в моем исполнении и — лучшая леди Тизл, которую он когда-либо видел.

— Итак, вы намерены сыграть роль моей любовницы с помощью мистера Шеридана и лестных отзывов вашего викария? — спросил Эдвард и усмехнулся, не в силах более сдерживать улыбку.

— Конечно, и с превеликим удовольствием.

Нет, он должен вручить деньги и расстаться. Впрочем, если капризный чертик, сидящий внутри его, не заставит его выкинуть очередной фортель — наподобие той штуки, которую он выкинул вчера, — и согласиться на ее дикое предложение сумасшедшей квакерши? И в самом деле, скорый на руку чертик уже зашевелился внутри. Как Эдварду ни хотелось расстаться с Элизой, к своему удивлению, он уже не мог отпустить ее.

Предложение выглядело нелепо и вместе с тем привлекательно. Какое огромное облегчение: тогда не надо будет притворяться, что он без ума от своей пассии! Кроме того, ее общество никак нельзя было назвать утомительным, напротив, с ней невозможно было соскучиться. Она живая и оригинальная. Эдвард не знал, что она может сказать или сделать в следующую минуту. По правде говоря, он даже испытывал смутное огорчение при мысли, что никогда больше не увидит Элизу, но в то же самое время прекрасно осознавал, что очарование ею не может продлиться слишком долго. Все как обычно! Хотя его несколько увлекло и позабавило то, с какой убежденностью она говорила о том, какой он милый, любезный и способный на взаимную любовь.

Если сейчас он отправит ее прочь, то она еще может возомнить, что у него действительно доброе и любящее сердце. Нет, ни в коем случае нельзя, чтобы у кого-нибудь возникали подобные мысли. Две недели рядом с ним должны развеять все подобные иллюзии, а без них она утратит всякую силу над ним.

Кроме того, если он согласится на столь удивительное предложение, то у него будет любовница и он сможет позлить свою мать. В самом деле, какое имеет значение, спит ли он вместе с любовницей или нет?! Ему ведь надо заставить мать пообедать вместе с такой женщиной. Главное, чтобы все считали ее любовницей, а больше ему ничего и не надо.

А если она не оправдает надежд? Ну что ж, в таком случае он избавится от нее. Во всяком случае, стойло попробовать. Попытка не пытка. А вдруг маленькая прорицательница справится со своей ролью!

Глава 5

— Ну что ж, мне нравится ваше предложение. Давайте попробуем, — сказал лорд Хартвуд. Его золотистые волосы блестели под солнечными лучами, падающими сквозь оконное стекло. — Мне нужна любовница, пусть даже она будет ненастоящей. Но она должна хорошо справиться со своей ролью.

Она остается. Он не против! Внезапный прилив сладкого страха охватил сердце Элизы.

— Правда, я не очень-то уверен, что вы сумеете сыграть роль любовницы.

Элизе сразу стало как-то не по себе.

— Вы действительно умеете играть? Будет ли ваша игра убедительной? Сумеете ли вы притвориться падшей женщиной? Сумеете ли вы без смущения ходить перед людьми, бросающими на вас осуждающие взгляды? Простите меня, но мне не очень верится, что вам по силам такая роль. Между ней и ролью леди Тизл, которую вы якобы с успехом играли в гостиной вашей тетушки, большая разница.

Самолюбие Элизы было уязвлено. Она хорошая актриса, кто бы сомневался. Ничего не зная, он уже смеет судить. Она решительно сделала шаг-другой ему навстречу.

— Испытайте меня. Я покажу вам, на что способна.

Лорд Хартвуд уселся на диван, в мгновение ока перевоплотившись из грозного корсара в директора театра.

— Посмотрим, посмотрим. Представьте, что вы находитесь в гостиной моей матери. Напротив вас — лорд Мамблторп. Это очень консервативный и узколобый джентльмен, Вы должны пококетничать с ним.

Элиза кивнула. Она подошла к другому дивану и, взяв кружевную накидку с диванных подушек, обвязала накидку вокруг талии наподобие платка, чтобы придать пышность своим формам. Надо сознаться, зад у нее стал и вправду ничего. Она застыла на минуту, входя в роль. Затем она тихо рассмеялась и принялась строить глазки и ломаться словно записная кокетка.

Лорд Хартвуд сидел, упершись в нее взглядом. По его лицу трудно было понять, нравится ли ему представление или нет. Вдруг он встал, подошел к Элизе, обнял ее и поцеловал. Поцелуй был долгим и чувственным.

У Элизы закружилась голова, но она сумела взять себя в руки. Она принялась сравнивать свои ощущения с теми, которые переполняли ее прошлой ночью. Какие у него были губы? Какой язык? Сегодня от него пахло кофе, тоже довольно приятный аромат. Но тут силы ей изменили, у нее едва не подкосились ноги. Хотя при мысли, что он откажется от ее услуг, увидев ее слабость, она тут же опомнилась. Представив, как, должно быть, целуется Вайолет, Элиза с холодной расчетливостью прижалась губами к его рту, прильнув всем телом к нему.

Поцелуй, казалось, длился целую вечность. Наконец он выпустил ее. Элиза отступила назад и перевела дыхание.

— Удивительно, как здорово у вас это получается, — признался Хартвуд. На его губах играла недоверчивая ухмылка, но в глазах блестел огонь настоящей страсти. — Никакого сдавленного вздоха, ни полуобморочного вскрика. Вы вели себя как опытная любовница. То, что мне нужно.

В ответ она молча кивнула. На большее у нее не было сил. Сердце билось взволнованно и быстро. Внутри ее полыхало горячее пламя. Да, непросто быть любовницей, особенно тогда, когда тебя переполняют настоящие чувства. Нет, ей ни в коем случае нельзя показывать, что он ей нравится, иначе все пропало. Он не сделает ее своей любовницей. Нет, нет, он ей нисколько не нравится. Это всего лишь театр, притворство, не более того.

Хартвуд был чутким актером. Заметив ее растерянность, он не без лукавства сказал:

— Надо бы попробовать еще разок. Вдруг я ошибаюсь, нужно удостовериться.

Его глаза озорно блеснули. На этот раз он усадил ее в высокое кресло. А сам устроился на ковре перед ней, опираясь руками на ее колени и положив голову прямо ей на грудь.

Чрезмерно вольный или дерзкий — как бы ни назывался его поступок, — но у Элизы от возбуждения все поплыло перед глазами. Однако, к ее удивлению тело помимо ее воли реагировало очень спокойно, даже равнодушно, как будто все это происходило не в первый раз.

— Ах! — с сожалением сказал Хартвуд, поглаживая пальцами лиф закрытого платья, словно желая проникнуть поглубже и дотронуться до ее груди. — Надеюсь, что мне позволят продолжить мой исследования. — Он вздохнул. — А почему бы и не сейчас?

— Нам некуда торопиться, — ответила Элиза, стараясь говорить как можно спокойнее. — Надеюсь, вы уже убедились в том, что роль любовницы мне вполне по плечу.

— Посмотрим, посмотрим. Хотя не стоит прибегать к столь поспешным выводам на основе таких скудных знаний. Если я возьму вас с собой, вам придется быть моей любовницей не пять минут, а целые две недели. Я хочу быть абсолютно уверенным в том, что вы меня не подведете.

Он опять лукаво усмехнулся, продолжая поглаживать ее грудь и внимательно разглядывая ее лицо. Еще минута, и у Элизы не хватило бы больше сил терпеть такую пытку. Она скинула бы его руку, все бы испортив. Но как раз в этот момент Хартвуд встал и отошел от нее.

— Пока достаточно. Не хочется искушать себя, а то вдруг мне изменит мое собственное хладнокровие. Все— таки мне непонятно: откуда вы взяли, что вы нисколько непривлекательны?

Стараясь выглядеть как можно приветливее, Элиза игриво, под стать тому тону, которым он задал свой вопрос, ответила:

— Разве можно быть красивой, имея столько веснушек, сколько у меня? Меня еще в детстве мальчишки дразнили конопатой. Моя тетушка перепробовала кучу средств и снадобий, чтобы мне избавиться от них. Бесполезно. А мои рыжие волосы? Что может быть еще ужаснее?

— Не мальчикам судить о женской привлекательности. И не тетушкам тоже. Только взрослый мужчина способен оценить ее по достоинству. Хотите верьте, хотите нет, но ваши веснушки… мм… очень вам идут. Если бы не нынешнее модное поветрие, многие мужчины, наверное, восторгались бы вашими рыжими волосами. Если бы вы чуть больше внимания уделяли собственной внешности, вы были бы очень красивы. Не следует недооценивать себя.

Элиза вся зарделась от смущения. Никто раньше так откровенно не льстил ей. Впрочем, в их маленьком городишке никто бы не осмелился на подобные комплименты.

— С другой стороны, — продолжал Хартвуд, — вы словно нарочно носите такое ужасное платье. Не платье, а самый настоящий наряд старой девы, махнувшей на себя рукой. Если вы поедете со мной, то придется коренным образом пересмотреть ваш гардероб. Ну кто поверит в то, что вы моя любовница, глядя на этот уродливый серый мешок, какой на вас? Впрочем, из этого положения легко можно выйти. По моему заказу опытная портниха сшила для Вайолет несколько новых летних платьев специально для поездки в Брайтон. Они по-пре— жнему здесь, у меня. Ничего не скажешь, она умела одеваться, как настоящая шлюха. Вкус еще тот. — Он печально покачал головой: — Наверное, это-то больше всего и привлекало меня к ней. Возможно, некоторые наряды подойдут и вам.

Элиза сильно сомневалась в его правоте, вспомнив пышные формы Вайолет, но не стала противоречить. Видимо, он еще колебался: брать или не брать ее с собой.

— Хорошо, я прикажу, чтобы к вам в комнату принесли ее сундук. Посмотрите, примерьте. Может быть, что-нибудь подойдет. — И решительно прибавил: — Встретимся через час. Поглядим, как вы будете смотреться в совершенно других платьях. На кого будете похожи.

Со странными, смешанными чувствами Элиза перебирала платья, которые по приказу лорда Хартвуда принесли к ней в комнату. Она бралась то за одно, то за другое платье, не зная, как ей быть. Все они были сшиты для той женщины, которая была не мнимой, а настоящей любовницей Хартвуда. Все платья были чудесными и такими же красивыми, как и Вайолет. Элизе стало обидно и завидно. Ах, если бы она хоть чуть-чуть походила на красавицу Вайолет! Но тут же она упрекнула себя. Разве ее мать не считалась очень красивой? И к чему привела эта красота? Она погубила ее мать. Да-да, погубила. Какое счастье, что она, Элиза, не унаследовала ее красоты! Вместо этого ей досталось нечто лучшее — благоразумие!

Разглядывая и раскладывая яркие платья, доставаемые из сундука, Элиза гадала, хватит ли у нее хваленого благоразумия, чтобы выбрать такое, которое пришлось бы по вкусу ее любовнику. В искусстве наряжаться ее никак нельзя было назвать сведущей. Тетя Селестина гордилась своим пренебрежительным отношением к излишнему украшательству в нарядах. Это же качество она привила и племяннице. Впрочем, до встречи с Хартвудом Элиза нисколько не чувствовала себя дурно или плохо одетой. Напротив, она считала, что одевается и прилично, и весьма практично. Дело в том, что в тех платьях, которые она носила, не страшно было попасть под дождь, по рассеянности посадить пятно или пролить чашку чаю.

Элиза была даже благодарна тетушке за то, что она избавила ее от ненужных ухищрений по поводу своей внешности. Тратить время и умственные силы на прихорашивание?! В глазах Элизы такое занятие выглядело бессмысленным и бесполезным. Но теперь все изменилось. Шелк и муслин теплого цвета, нежные на ощупь, пробуждали в ней непривычные, но приятные ощущения. После недолгого раздумья она даже переменила прежнюю точку зрения. Наряжаться, судя по всему не совсем пустое занятие, во всяком случае, оно не было лишено приятности. Более того, наряды приводили ее в какое-то восторженное состояние.

Сундук с платьями казался неиссякаемым. Платья разных цветов и фасонов, украшенные рюшечками и фестончиками, тончайший прозрачный щелк, кружевные нижние юбки. Раньше она даже не догадывалась о существовании подобных нарядов. А белье?! Такое бесстыдно открытое! Элиза сперва растерялась, не зная, что это и как его надевать. Но, присмотревшись повнимательнее, она поняла, что это красного цвета панталоны с кружевным разрезом в том самом месте…

Надевать такие панталоны? Нет, ей бы никогда в голову не пришла подобная мысль. Тем не менее деваться было некуда. Она должна надеть все эти тряпки, если, конечно, хочет поехать с ним в Брайтон.

Дрожащими от волнения пальцами она расстегнула пуговицы и крючки на своем сером шерстяном платье и сняла его. Затем пришла очередь нижнего белья. Раздевшись догола, Элиза заколебалась, но, быстро справившись с волнением, начала надевать вульгарные панталоны. Следом за панталонами пошел корсаж, нижняя кружевная юбка. Одеваясь, она неустанно напоминала себе: все это делается для лорда Хартвуда.

В своем выборе наряда она остановилась на полупрозрачном платье из тончайшего маслина. Другая бы женщина, пожалуй, крепко призадумалась бы, прежде чем надела такой соблазнительный, совершенно открытый наряд. Однако Элиза уже ничего не боялась.

Она поискала в сундуке чулки, но, кроме черных и, разумеется, кружевных, в сундуке больше ничего не было. Подвязки тоже были под стать чулкам — кричаще-розового цвета с вышитыми розочками.

Стоя перед зеркалом, она пыталась рассмотреть себя как следует. В полной мере ей не удалось оценить происшедшую в ней перемену, так как раздался стук в дверь и в комнату вошел Хартвуд.

— Ого, куда подевалась тихая и неприметная маленькая прорицательница? — удивленно воскликнул он. — Какая соблазнительная женщина! Неужели она пряталась в этом громадном сундуке? — Дурачась, он заглянул в сундук. — Нет. Я не вижу тут никаких ее следов. A-а, вы, должно быть, мисс Фаррел. Не могу поверить собственным глазам, чтобы такие обольстительные формы скрывались под тем чудовищным мешком, который иначе как квакерским платьем не назовешь.

Элиза вся зарделась от шутливого комплимента. Она не верила своим ушам. Назвать ее обольстительной? Смешно!

Тем временем он обошел вокруг нее, разглядывая ее от головы до пяток.

— Пройдитесь по комнате, — вдруг сказал он.

Она сделала несколько шагов. Гладкая шелковистая ткань ласкала ей кожу — ощущение было новым и очень приятным.

— Постойте, — остановил он ее. — Вы ходите как настоящая квакерша. А должны ходить с демонстративно кокетливым видом, так, как будто внутри вас магнит, который притягивает к себе глаза всех, кто смотрит на вас. Позвольте мне вам показать, как следует двигаться.

Хартвуд вскинул голову вверх, выкатил грудь вперед и, слегка пародируя походку лондонских красавиц, прошелся по комнате. От такого комического зрелища Элиза едва не прыснула со смеху.

— Милорд, вам следует идти на сцену, — сказала она. — Когда вы кого-нибудь представляете, у вас получается очень убедительно.

— Разве не вы сами предложили сыграть двух любовников? — возразил он. — Попробуйте еще раз. Я хочу увидеть, как вы пройдетесь, но уже в роли записной кокетки.

Его слова подзадорили Элизу. Она выпрямилась, расправила плечи и, не стыдясь показывать грудь, прошла взад и вперед перед Хартвудом.

— Уже лучше, — похвалил он. — Но вы еще не магнит, который притягивает мужские взоры к вашему восхитительному заду.

Элиза невольно покраснела. Посмотрев на грудь, она мысленно сравнила ее с действительно восхитительной грудью Вайолет. Вот она-то точно ничуть не стыдилась выставлять напоказ свою пышную грудь, надо было что-то делать, ведь она сама напросилась на роль любовницы.

Элиза одернула корсаж и слегка приподняла руками груди, чтобы они выглядели как можно соблазнительнее. Чувствуя на себе внимательный взгляд Хартвуда, она приняла самый обольстительный вид и еще раз прошлась по комнате.

— Никогда раньше не встречал любовницу, которая так чутко и быстро усваивала бы мои указания, — похвалил Эдвард. — Глядя на вас, можно сказать, что вы тоже не обделены артистическим талантом. Неужели вы тоже родились под знаком Льва?

— Нет. Нет. Я Стрелец, — обрадовавшись его похвале, отвечала Элиза. — Талант мне подарил Юпитер в Пятом Доме.

Хартвуд поморщился:

— Даже в новом обличье вы не забываете ваши астрологические фокусы. Ну что ж, это лишь добавляет пикантности вашему новому образу. — Но тут он опять помрачнел: — Несмотря на то что все это сплошное притворство, ваше отношение должно быть очень серьезным. Если вы поедете со мной в Брайтон, вам придется играть свою роль до тех пор, пока я не скажу: «Достаточно». Мне нельзя рисковать. Я окажусь в затруднительном положении, если моей любовнице, пусть даже играющей ее роль, взбредет в голову расстаться со мной раньше срока. Вы понимаете, к чему я клоню?

Элиза энергично закивала.

— Возможно, я совершаю ошибку, собираясь брать вас с собой. Но вы настолько забавны… и мне все-таки необходима любовница. Хорошо. Теперь слушайте меня внимательно. Пожалуй, я рискну взять вас в Брайтон, но только давайте сразу обо всем договоримся. Во избежание дальнейших недоразумений. Вы меня слушаете?

Элиза молча кивнула.

— Во-первых, — Хартвуд поднял вверх указательный палец, — на людях и везде, где бы вы ни появлялись со мной, вы должны из кожи лезть, изображая из себя мою любовницу. Далее, вы должны быть готовы к любым моим действиям в том случае, если мне вздумается показать всем, кто вы такая.

Для наглядности, как бы желая пояснить свою мысль, Хартвуд погладил ее по груди, животу и слегка потискал за зад.

Элиза покраснела, но тем не менее перенесла его фривольность с напускным безразличием, достойным самой настоящей любовницы.

— Чудесно, — сказал он, отнимая руку. — Думаю, мы договоримся. Дальше. Хочу предупредить. Моя мать наверняка будет вести себя с вами грубо. Ваше появление не вызовет у нее никакой радости. Впрочем, и мое появление тоже ее ничуть не обрадует. Она лишь терпит меня, у нее нет иного выхода. Такова последняя воля моего умершего брата. Но это нисколько не помешает ей срывать свою злость на вас вместо меня. Итак, будьте готовы к резким выпадам в ваш адрес и оскорблениям. Все ее выходки вы должны сносить спокойно и равнодушно. Защищать вас и отвечать на ее грубость буду я, и только я. Ведь я ваш покровитель. Вы выдержите?

И снова Элиза кивнула. Должно быть, это и был тот самый конфликт с матерью, который она заметила в гороскопе. Конфликт, вызванный соединением Луны и Марса в момент рождения Хартвуда. Ей даже стало любопытно увидеть воочию такое противоборство в жизни.

— И наконец, самое важное, — сказал он, пристально глядя ей в глаза. — Вам надо твердо уяснить: вы не должны выходить за пределы роли любовницы мнимой.

Как известно, у меня нет моральных принципов. Несмотря на все мои дурные и порочные наклонности, когда-то я дал себе зарок: не иметь никаких дел с девственницами. И я его твердо соблюдаю. Хотя прошлой ночью я едва его не нарушил, но вовремя опомнился. Вы едете со мной по каким-то своим личным соображениям. Я их не знаю и знать не хочу. Может быть, из-за бедности, а может быть, из-за женского каприза, из-за желания увидеть вблизи человека, прославившегося на весь Лондон сводим распутством. Но какими бы причинами вы ни рукаводствовались, будьте очень осторожны, находясь рядом со мной. — Хартвуд поднял указательный палец вверх, словно предостерегая ее. — Ни в коем случае не вынуждайте меня нарушать данный мною зарок, не вздумайте меня искушать.

Лицо Хартвуда стало жестким и суровым, от былой насмешливости и веселости не осталось и следа.

— Вам все ясно, Элиза? Как только вы попытаетесь обольстить меня, я сразу выгоню вас на улицу, не заплатив ни фартинга. Вы меня слышите? В тот же миг наш весьма необычный договор будет расторгнут.

Элиза опять энергично закивала. К ее радости, он не просил ни о чем таком, что ей было бы неприятно делать. У нее не было никакого желания становиться его настоящей любовницей, независимо от того, какие чувства он пробуждал в ней. Хотя его дразнящие прикосновения вызывали у нее сильные ответные ощущения, Элиза не могла не заметить, что за его поддразниваниями скрывается нечто большее. Видимо, это нечто большее как будто напугало его самого. Он в самом деле вел себя так, словно она могла заставить его совершить необдуманную опрометчивую глупость.

— И в заключение, мисс Фаррел. — Хартвуд никак не мог остановиться. — Раньше, да и сейчас вы делились со мной вашими астрологическими прозрениями по поводу моего характера и даже договорились до такой глупости, как возможная любовь. Вам следует бросить эту сентиментальную чепуху. Между нами не может быть никаких романтических отношений.

Он принял натянутую позу, как будто опасался, что в ответ на его слова Элиза разразится протестующими восклицаниями. Но она молчала. Что было проку спорить с ним? Если гороскоп говорил правду, в чем она почти не сомневалась, значит, независимо от того, что думал он, должно было случиться то, что должно было случиться.

Молчание затянулось. Хартвуд понял, что она не намерена пререкаться. Успокоившись, он сказал:

— Если у вас все получится так, как надо, то по истечении двух недель я щедро награжу вас. Пятьдесят фунтов, которые я дал вам сегодня, ваши. Если успешно справитесь с ролью любовницы, то получите вознаграждение. Но зарубите себе на носу: вы получите от меня деньги, и только деньги. Не обольщайтесь понапрасну: меня нельзя исправить. Вам никогда не сделать из меня влюбленного Ромео. Лучше не выходите за пределы вашей роли, даже если вам взбредет что-либо в голову. Вам все ясно?

Элиза опять кивнула.

— Вот и хорошо. Я составлю контракт, в котором будут оговорены условия нашего делового соглашения.

— А без контракта вы мне не верите?

— Я не верю ни одной женщине, — ледяным тоном ответил Хартвуд. — До сих пор ни одна особа женского пола не дала мне ни малейшего повода усомниться в моей правоте.

Переход от насмешливости к раздражению у Хартвуда произошел очень быстро. Сказывалось влияние воинственного Марса. Ровное спокойное настроение, обусловленное Луной, моментально перешло в угрюмо-враждебное, вызываемое Марсом. Несмотря на огорчение от такой резкой перемены, Элиза была все-таки довольна. Она добилась того, чего хотела. Она остается с ним — это главное, и еще неизвестно, что будет дальше. Как знать, может быть, с ее помощью он сумеет измениться в лучшую сторону. А сейчас ей очень хотелось прояснить кое-что до конца.

— Милорд, не соблаговолите ли вы мне объяснить, ради чего вам все-таки нужна любовница? Вы говорите, это каким-то образом связано с наследством. Но мне непонятно, какая может быть связь между любовницей и завещанием.

Поморщившись, Хартвуд отвернулся, ему явно не хотелось пускаться в объяснения. Не зная, как ему быть, он подошел к столу и взял миниатюрный портрет в серебряной рамке. Поглядев на портрет, он не без колебания протянул его Элизе. На миниатюре был изображен юноша с темными волосами и унылыми синими глазами, не имевшими ничего общего с веселым и живым выражением карих глаз Хартвуда.

— Это Джеймс, мой старший, рано умерший брат. Титул Хартвуда перешел ко мне после его смерти. Подобно мне, Джеймс вел себя как настоящий потомок нашего отца. Мот и беспутный человек — вот кем он был. Характер Джеймса нисколько не отличался от дьявольски скверного характера отца, которого не зря прозвали Черный Невилл. Тяжело заболев и будучи на смертном одре, Джеймс раскаялся во всех своих грехах. А перед смертью он составил очень странное завещание. Согласно его последней воле мне надо навестить мать и пробыть у нее две недели, только после этого я могу вступить в права наследования. Посещение должно состояться в течение двух лет со дня смерти брата. По истечении указанного срока наследство замораживается на длительный срок. По ряду причин я откладывал визит, как только мог. Но вторая годовщина смерти брата уже совсем скоро и оттягивать поездку больше никак нельзя. — Хартвуд задумался, словно столкнулся, с каким-то затруднением, но ненадолго. — Завещание Джеймса выглядит очень странным и путаным. Дополнительно ко всем нелепым условиям я должен приехать к матери вместе с любовницей. В противном случае я лишаюсь наследства, равно как и удовольствия пользоваться всеми привилегиями, которые переходят от Джеймса ко мне. Все ясно? Больше нет никаких вопросов?

Элиза опять молча кивнула, хотя вопросов у нее было хоть отбавляй. Ради чего заставлять брата совершать такой шокирующий поступок: вынуждать мать, знатную леди, якшаться с продажной женщиной? Какое-то чудное раскаяние?! Но тут Элиза мысленно одернула себя: разве она вправе судить лежащего на смертном одре? Кто знает, какие мысли приходят в голову человеку, стоящему на пороге вечности? Возможно, Джеймс решил таким странным образом, пусть уже за могильной чертой, но спасти жизнь какой-то падшей женщины. Однако даже такое замысловатое объяснение не позволяло понять намерение лорда Лайтнинга взять на место куртизанки какой-то синий чулок. Абсурд, да и только!

Но в тот же самый миг ее что-то больно кольнуло в самое сердце. Элиза вдруг поняла: всему причиной завещание. То, что случилось прошлой ночью, это соблюдение условий завещания. К ее стыду, Элиза вынуждена была признаться: напрасно она обольщалась насчет его отношения к ней. Его влекло к ней не чувство, а расчет. Как же она обманулась в своих надеждах! Да, отдаваясь ему, она вела себя безрассудно. Какое счастье, что она отделалась лишь легким испугом! Но теперь, в полной мере уяснив свое положение, Элиза оценила предложение Хартвуда выбросить из головы всякие глупые мысли о любви и решила последовать его совету. Иначе ей грозили серьезные неприятности.

Но поскольку речь зашла о завещании, у Элизы тут же возник еще один вопрос.

— Милорд, если вдруг выплывет наружу то, что я не настоящая ваша любовница, а просто играю роль, вы потеряете право на наследование?

— А вот это уже целиком и полностью зависит от вас. Вы должны вести себя так, чтобы никто ничего не заподозрил, — буркнул Хартвуд. — Если вы вольно или невольно выдадите себя и наша тайна откроется, вы будете сразу уволены.

Заметив, в какое волнение пришла Элиза, Хартвуд поспешил успокоить ее:

— Не беспокойтесь. Не будь я уверен в ваших способностях, я бы ни в коем случае не согласился на подобное безумие. На мой взгляд, вы порядочны, благоразумны, талантливы и, — тут он лукаво улыбнулся, — у вас очень красивый круглый задик. Я сейчас отошлю портнихе платья, пусть она подгонит их под вашу фигуру. Кроме того, я закажу новые шляпки и туфли. Итак, решено, завтра мы едем в Брайтон.

Хартвуд приподнял пальцами ее подбородок и, прежде чем Элиза успела сообразить, поцеловал ее. Поцелуй оказался подчеркнуто долгим и чувственным, хотя вокруг не было ни одного зрителя и никто не смог бы оценить его волнующую прелесть. Видимо, лорд Лайтнинг лишний раз проверял на практике способности Элизы, оттачивал ее искусство, прежде чем разыгрывать на публике свое представление.

Глава 6

Элиза наслаждалась путешествием. Но несмотря на все удобства и комфорт, она, с нетерпением ожидала окончания поездки. В начале пути ее покровитель находился если не в радужном, то по крайней мере в хорошем настроении, но потом настроение Хартвуда заметно ухудшилось. Большую часть путешествия он проделал на козлах рядом с кучером, оставив Элизу внутри кареты наедине со своими мыслями. Во время короткой остановки в придорожной гостинице они вместе сели за стол, чтобы перекусить, но Хартвуд напустил на себя такой важный и озабоченный вид, что Элиза даже испугалась: что же будет тогда, когда они приедут в гости к его матери?!

Незадолго до Брайтона Хартвуд пересел в карету.

— Ну как, еще не передумали? — спросил он. — Пока еще есть время.

В ответ Элиза отрицательно помотала головой.

Хартвуд криво усмехнулся:

— В таком случае вы счастливее меня. Каждый раз, когда я задумываюсь о нашем соглашении, мне становится не по себе. Мурашки так и бегают по спине. А приближающаяся встреча с матушкой лишь усиливает мои колебания и опасения.

— Неужели между вами такие натянутые отношения?

— Скоро вы сами в этом убедитесь.

— И давно между вами установились подобные взаимоотношения?

— С момента моего появления на свет, — отрезал Хартвуд.

Его холодный, даже враждебный тон положил конец дальнейшим расспросам. Вдруг в руках Хартвуда оказался бархатный футляр. Протянув его Элизе, он вежливо сказал:

— Мне было бы приятно, если бы вы надели эту вещицу прямо сейчас. Нет, это не подарок. Позже вы вернете мне ее. Для меня очень важно, чтобы она была на вас, когда вы встретись с моей матушкой.

Хартвуд открыл футляр. Внутри лежало массивное золотое ожерелье с голубыми камнями, каждый из которых был размером с яйцо дрозда. Первая мысль, мелькнувшая в голове Элизы при виде таких больших камней, была о том, что это подделка, камни ненастоящие. Но, оценив игру цвета и света, она призадумалась: если это подделка, то очень высокого качества, Во всяком случае, камни выглядели как настоящие самоцветы.

— Это сапфиры, — тихо сказал Хартвуд. — Когда-то они принадлежали одному индийскому радже.

— Как они прекрасны!

— Возможно. Но они принесли столько горя и страданий нашей семье после того, как стали нашей собственностью, что иногда мне кажется, не лежит ли на них какое-то древнее проклятие.

Элиза поразилась:

— Неужели вы так суеверны?

— Суеверие здесь ни при чем. Это бесспорный факт. Пятнадцать лет тому назад мой отец по просьбе его любовницы, миссис Этуотер, приобрел для нее это сапфировое ожерелье. Что им двигало — каприз ли, безумие или самодурство, — я не знаю, но его выходка почти разорила нашу семью. Чтобы избежать краха, моему брату пришлось срочно искать богатую невесту. Но перед тем как предпринимать решительные действия, ему надо было отделаться от бедной, но благородной девушки, влюбленной в него. Пообещав на ней жениться, он соблазнил ее, и она ждала от него ребенка. Моя мать настояла на том, чтобы я взял на себя грешок брата: будто не он, а я соблазнил девушку, чтобы мой брат без помех мог жениться на богатой невесте. Это привело к разрыву между мной и матерью.

— Неужели ваша мать принудила вас взять на себя вину брата, принять репутацию коварного соблазнителя?

— Вот именно! Если бы отец невесты узнал всю правду, он немедленно разорвал бы помолвку. Однако несчастная обольщенная девушка умерла во время родов. Младенец тоже родился мертвым. Умирая, она назвала мистера Невилла виновником ее страданий и гибели. Моя мать пожелала, чтобы этим мистером Невиллом стал я. Действительно, какая разница, если и меня, и брата зовут мистер Невилл. Главное — честь Джеймса. А мои переживания, похоже, в семье не волновали никого, кроме одного меня.

— Чудовищно! Неужели ваша мать не понимала, как это несправедливо? Ведь вы могли бы с таким же успехом жениться на богатой невесте вместо брата! Разве нет?

— Увы, — вздохнул Хартвуд. — Джеймс — старший брат и наследник отца. Никакая богатая и знатная невеста не согласилась бы на брак с младшим сыном, которому не досталось ничего — ни титула, ни наследства. Но даже если бы она решилась выйти за меня, моя мать была бы против. Ведь Джеймс — ее любимец, ее баловень. Он всегда им был.

— По крайней мере ваша мать оценила вашу жертву? Была ли она хотя бы благодарна вам?

— Женщины вообще не способны на благодарность, — грустно заметил Хартвуд. — Джеймс был ее любимцем. Думаю, она каким-то образом убедила себя, что всему виной я, а не брат. Нет, в ее глазах Джеймс не мог совершить такой бесчестный поступок. Она всегда гордилась своей порядочностью и нравственными принципами. Наверное, она уверила себя, что ее любимый сыночек весь в нее, а не пошел по стопам дурного отца.

Выражение лица у Хартвуда стало жестким и суровым.

— Я тоже не безгрешен. А мои грехи еще потяжелее. Не обольщайтесь насчет меня. Хоть я и не виновен в гибели той несчастной, но в моих жилах течет проклятая кровь Черного Невилла. Я совершил столько дурного, причинил столько зла, что даже превзошел отца и брата, вместе взятых.

Взгляд у него стал злым и колючим.

— Разве я не предупреждал вас? Если вы будете предаваться сентиментальным чувствам и строить в своем воображении какой-то возвышенный образ, не имеющий ничего общего с моим настоящим обликом, то я разорву наш договор.

— Больше не буду, милорд. Обещаю вам.

Лорд Лайтнинг поднял ожерелье и полюбовался игрой камней на солнечном свету, падающем сквозь окно кареты.

— Миссис Этуотер— весьма экстравагантная особа, впрочем, как и все дамы подобного рода. После ухода отца для нее наступили тяжелые времена. Кроме ожерелья, он ничего не оставил ни ей, ни незаконному ребенку, родившемуся от их связи. После его смерти я выкупил у миссис Этуотер ожерелье. Позвольте помочь вам.

Хартвуд наклонился и ловко застегнул на шее Элизы изящный замочек.

Голубые камни тяжело легли на грудь Элизы. Самый большой камень в виде кулона покоился почти в ложбинке между ее грудей, подчеркивая глубину выреза на платье.

— Гм… а вам идет, — вдруг признался Хартвуд. — Огненно-рыжий цвет ваших волос и теплый свет в ваших глазах контрастируют с ледяным холодом сияния сапфиров.

Элиза поежилась. Ей казалось, что сапфиры жгут ей кожу; как знать, может быть, на камнях действительно лежит проклятие.

По-видимому, Хартвуд заметил следы тревоги, невольно отразившейся на ее лице.

— Надеюсь, вы не будете придавать значения глупым суевериям. Проклятие, если оно и было, перешло на меня при покупке. Думаю, для вас ожерелье совершенно безопасно.

Устыдясь собственной трусости, Элиза постаралась принять как можно более уверенный вид.

— Ваша милость, меня тревожит совсем другое. Дело в том, что я почти все время теряю разные украшения. Как бы я ни старалась, но они непонятно как пропадают у меня. Тетя Селестина всегда ругала меня за подобную рассеянность.

Веселые искорки заплясали в глазах лорда Лайтнинга. Казалось, он вот-вот рассмеется.

— О, можете не волноваться! Такое ожерелье никуда не денется. Уверяю вас, за ним неотрывно будут следить десятки глаз, с завистью и восхищением. А после того как моя мать увидит его на вас, оно вернется в надежное место. Ну а до того момента я буду внимательно следить за ним.

На горизонте появились пригороды Брайтона. Движение на дороге стало оживленнее, и экипаж замедлил ход. Элиза с любопытством рассматривала из окна кареты дома и улицы фешенебельного курорта. Стоял разгар лета, и повсюду были видны отдыхающие. Они фланировали по просторным улицам, дышали морским воздухом или гуляли для моциона. Вдалеке возникло здание причудливой формы. Казалось, в нем переплелись всевозможные архитектурные стили и направления — от классического до фантастического. На фоне остальных зданий оно сразу бросалось в глаза, сверху его венчал купол, а по бокам возвышались стройные высокие башенки.

— Павильон регента, — коротко и сухо объяснил Хартвуд, явно не желая вдаваться в подробности.

В воздухе все сильнее и сильнее пахло морем. Иногда откуда-то налетал ветер, заставлявший гулявших дам крепче сжимать свои зонтики. Наконец экипаж свернул на узкую улицу и вскоре остановился.

Опираясь на руку Хартвуда, Элиза выбралась из кареты и прошла к дверям внушительного дома, в котором она должна была провести две недели. Ей было немного боязно. Она шла медленно, все время поглядывая себе под ноги, чтобы не наступить на край длинного просвечивающего платья.

Хотя Элиза не была знакома с последними веяниями моды, тем не менее она чувствовала, что наряд на ней не подходит для знатной леди. Ее рыжие волосы, зачесанные вперед в греческом стиле, выбивались колечками из-под краев большой шляпки, вульгарно украшенной искусственными цветами и фруктами. Элиза терялась в догадках, как встретит их мать Хартвуда.

Ответа на данный вопрос не пришлось ждать долго.

Дом леди Хартвуд если не поражал своими размерами, то, во всяком случае, выделялся изяществом архитектурного стиля. Сильный соленый привкус в воздухе говорил о близости моря. Парадную дверь услужливо распахнул ливрейный лакей. Они вошли в маленькую прихожую, отделанную почерневшими деревянными панелями. Вышколенный лакей безмолвно провел их в гостиную, по величине мало чем отличавшуюся от прихожей, и сказал, что леди Хартвуд должна вот-вот прийти. В гостиной было довольно темно. Единственное окно, хотя и выходило во двор дома, было завешено плотной парчовой гардиной. Хартвуд жестом указал Элизе на кресло. Его изящно изогнутые ножки, позолоченные подлокотники и спинка свидетельствовали о былой роскоши, былой потому, что кожаное сиденье в некоторых местах протерлось, а резьба на деревянных частях почернела и кое-где сгладилась. Скромность окружавшей обстановки скорее всего подействовала бы успокаивающе на Элизу, если бы нe одолевавшая ее, тревожная мысль: как пройдет первая встреча с матерью лорда Хартвуда? Издалека, когда она была в Лондоне, ее роль куртизанки казалась ей не очень трудной, даже скорее забавной. Но здесь, в Брайтоне, все стало представляться в ином свете. Играть падшую особу, ощущая на себе презрительные взгляды порядочных женщин, — от этой мысли в душе Элизы зашевелился неприятный холодок, очень похожий на страх, который она тщетно пыталась подавить. Хотя у нее не было явных причин для беспокойства, в конце концов, это была всего лишь игра, притворство, но Элизе все равно было не по себе.

— Можете пока посидеть. Пройдет не меньше получаса, пока леди Хартвуд не соблаговолит сойти к нам. Зачем ей торопиться? Мы же не виделись с ней почти пятнадцать лет.

— Так долго?

— Я пошел служить в армию. А когда через несколько лет вернулся, дверь ее дома для меня оказалась закрыта, — не без горькой иронии сказал Хартвуд. — Впрочем, у нее были на то свои причины. Я, как мой отец и брат, свернул с добродетельного пути, но в отличие от них не скрывал лицемерно свои дурные поступки. Мать сквозь пальцы смотрела на грехи мужа и старшего сына, ведь они не выставляли их напоказ. Я же ничего не прятал, и она не могла простить мне такого откровенного бесстыдства. Будь ее воля, она бы вовек не виделась со мной, но завещание брата вынуждает ее смириться.

— Но если она вас так не любит, то почему она согласилась принять вас и помочь вступить в права наследника?

— Она, также как и я, заинтересованное лицо. Для того чтобы получить свою долю наследства, ей придется потерпеть мое присутствие. Согласно воле покойного Джеймса, если она не позволит мне погостить в ее доме две недели она лишается права владеть домом в Брайтоне. Кроме этого жилища, у нее больше нет ничего. Мой отец пустил на ветер и на любовниц все состояние. После его смерти она осталась бы без гроша, если бы не завещание Джеймса. Она связана по рукам и ногам условиями завещания. Хотя на самом деле после кончины Джеймса она живет в Брайтоне только благодаря моей поддержке. Мой поверенный оплачивает содержание прислуги, как и всего дома, обеспечивая ей приличные условия существования. Признаюсь не без тайного злорадства: мне приятно сознавать, что только благодаря моей помощи она не живет в нищете.

— Как это благородно с вашей стороны! — воскликнула Элиза. — Учитывая ее враждебное отношение, вы могли бы сыграть с ней злую шутку, заставить ее страдать и мучиться.

— При чем здесь благородство! — презрительно фыркнул Хартвуд. — Послушайте, не надо искать в моем характере ничего добродетельного. Разве я не предупреждал вас?

— Да, ваша милость, предупреждали, — согласилась Элиза, и ее лицо тут же приняло тупое покорное выражение. — Можете мне поверить, впредь всем вашим поступкам я буду давать самые плохие толкования и буду исходить только из самых дурных ваших побуждений.

— Вот и прекрасно! То, что и нужно!

В коридоре раздался равномерный стук чьих-то грузных шагов. Замолчав, они прислушались. Шаги приближались.

— Моя мать, — шепнул Хартвуд. — Оставайтесь на своем месте. Ни в коем случае не вставайте, когда она войдет.

Какая вызывающая грубость! Спорить или возражать было и бессмысленно, и поздно. Дверь скрипнула, и рослый лакей вкатил в гостиную кресло на колесиках, в котором полулежала-полусидела леди Хартвуд. Лорд Лайтнинг подошел к Элизе и намеренно положил руку на ее плечо. Подчеркнуто вульгарный жест, который к тому же не позволял его любовнице из вежливости встать! Элиза представила на своем месте Вайолет: стала бы та переживать из-за подобных пустяков — стоять или сидеть при появлении хозяйки дома? Но Элизу, воспитанную тетушкой в строгих правилах, коробило от такого поведения.

Леди Хартвуд была вся в черном. Украшений на ней с почти не было, если не считать скромного траурного колечка и такого же незатейливого ожерелья, на котором висел миниатюрный медальон с портретом. На первый взгляд трудно было поверить, что она мать лорда Лайтнинга. Но, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить явные черты сходства. Прежде всего их родство изобличали характерный римский нос и одинаково надменный взор. И сын, и мать, казалось, сверлили друг друга холодными, злобно поблескивающими глазами.

Вскинув гордо голову, леди Хартвуд перевела взгляд с сына на его спутницу и сразу уперлась глазами в сапфировое ожерелье. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. После короткой паузы, показавшейся Элизе вечностью, она перевела взгляд обратно на сына. Ровным, нисколько не выдававшим ее чувства голосом леди Хартвуд произнесла:

— С приездом, Эдвард. Надеюсь, поездка не сильно утомила тебя. Обед будет в восемь. Я пригласила несколько гостей, не очень знатных, чтобы за столом не было слишком скучно. Удивительно, на что только не готовы люди, чтобы потом похвастаться, что они обедали среди титулованных особ. Хотя, конечно, никто из приглашенных не очень-то хотел бы, чтобы в городе узнали, что они обедали вместе с тобой.

— Благодарю за столь радушный прием, матушка. Очень мило с твоей стороны. Позволь представить тебе, я это делаю с большим удовольствием, мою близкую подругу, мисс Фаррел. Она любезно согласилась разделять со мной общество в течение ближайших двух недель. Пожалуйста, проследи за тем, чтобы ее комната находилась по соседству с моей.

Бросив на Элизу колючий взгляд, леди Хартвуд опять на миг задержала его на драгоценном ожерелье, затем не без тайного злорадства, но сохраняя выдержку, ответила:

— К сожалению, единственная комната, наиболее подходящая мисс Фаррел, располагается в мансарде, где спит прислуга. Это лучшая для нее комната, все остальные только худшие…

Кисло-насмешливое выражение не покидало лица леди Хартвуд.

— Боюсь, в это время года она не очень удобна, но ничего не поделать.

Глаза Хартвуда злобно сверкнули. Казалось, еще миг, и он наговорит дерзостей, но он сумел сдержаться, так же как и его мать, надев на себя личину равнодушия.

— Надеюсь, матушка, ты позволишь мне занять мою бывшую спальню.

— Разумеется, это же твоя комната, — Хартвуд повернулся к Элизе:

— Вам не надо будет изнывать от жары под крышей. Моя спальня достаточно просторна, в ней хватит места нам обоим. Пожалуйста, чувствуйте себя в ней как в своей собственной. — Затем он снова обратился к матери: — Ах да, чуть не забыл. Я пригласил к нам на обед одну гостью, нашу общую знакомую. Это миссис Этуотер. Я не виделся с ней очень давно, а мне так хочется посмотреть на нее.

— Если хочешь, приглашай хоть всех шлюх Брайтона. Ничего другого мои гости от тебя не ожидают. Ни для кого в Брайтоне не секрет, в каких условиях мне приходится жить, и все благодаря странному завещанию твоего брата.

— Как это приятно слышать, а еще приятнее, матушка, что ты не только помнишь все его условия, но и выполняешь их! Впрочем, у меня полным-полно дел в Лондоне, и я не собираюсь злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Ты ничуть не изменился, каким был, таким и остался, — с хмурым видом ответила леди Хартвуд. — В детстве ты никогда не давал мне покоя, а когда вырос, стал повесой, вульгарным и блестящим. Да, все произошло так, как я и ожидала. Как хорошо, что твой отец скончался и не знает, кто именно стал его наследником! Это единственное, что меня утешает. Он умер, твердо веря, что его титул достанется дорогому Джеймсу, а не тебе.

— Мне очень жаль, матушка, что умер не я, а Джеймс, и представляю, сколько было бы радости, если бы вместо него умер я. Надеюсь, что-что, а в здравомыслии тебе никак не отказать, ты заметила, сколько сил я приложил, чтобы выполнить последнюю волю Джеймса, Только благодаря моим стараниям удалось сохранить дом в Брайтоне. Хотелось бы верить, что ты по достоинству оценишь все сделанное мной.

— Хм… не волнуйся, я уже оценила, причем ровно настолько, нисколько ты этого заслуживаешь, — фыркнула леди Хартвуд. — Я ведь не выставила за дверь твою куртизанку. Как видишь, я тоже умею быть благодарной.

Гордо кивнув в знак прощания, она махнула рукой, и лакей повез ее на коляске из гостиной.

— Как это мало похоже на возвращение блудного сына, — буркнул себе под нос Хартвуд, но Элиза все равно расслышала его слова.

— Что правда, то правда. Ваша матушка в честь вашего приезда скорее предпочла бы заколоть вас самих, а не откормленного тучного тельца. Но вы сами во многом виноваты. Вы умышленно вели себя дерзко и вызывающе. Даже если бы она питала к вам нежные чувства, она не решилась бы их выказывать, видя, как вы намеренно оскорбляете ее.

— Нет у нее ко мне никакой нежности, — горько усмехнулся Хартвуд. — И никогда не было. Ее материнская любовь всегда выражалась либо в затрещине, либо в закрученном ухе. — Он резко обернулся и, глядя с тревогой в глаза Элизе, вдруг почему-то спросил: — Вы не оставите меня? Не бросите и не уедете в Лондон?

Отчаяние прозвучавшее в его голосе, странным образом контрастировало с его позой, полной показной небрежности.

Сперва Элизу охватило желание утешить, успокоить, заверить его в своей преданности, но она тут же погасила сиюминутный порыв, мысленно одернув себя. Ей вовсе не хотелось быть язвительно осмеянной за отзывчивость и чуткость. Он, как обычно, лишь бы посмеялся над ней и над ее сочувствием. Впрочем, она могла ошибаться. Пока Элиза колебалась, не зная, что сказать, он резким движением рванул ворот рубашки, как будто тот душил его. Неподдельная боль и страдание отразились на его лице. Без всякого актерского притворства он едва ли не взмолился:

— Ради Бога, Элиза, отвечайте хоть что-нибудь!

Стараясь говорить, как можно более спокойным и ровным голосом, она сказала:

— Конечно, я не покину вас, сэр. Ведь мы заключили сделку. Что бы ни случилось, я останусь рядом с вами и помогу вам осуществить все, что вы задумали.

Хартвуд уставился на нее, словно в недоумении. Однако выражение его лица постепенно смягчалось. Наконец, глубоко вздохнув, он ответил:

— Думаю, вы действительно останетесь.

— Конечно, останусь. А разве вы ожидали иного ответа?

— Ожидал? — пожал плечами Хартвуд. — Имея дело с женщинами, разве можно чего-либо ожидать?! Женщины вообще непредсказуемы. Кроме того, предсказания — это ваш удел, моя премудрая прорицательница.

На его губах опять заиграла язвительная улыбка, а лицо приняло обычное выражение надменного презрения. И только тогда, когда Хартвуд по знаку дворецкого пошел следом за ним, он вдруг посмотрел на Элизу, и их взгляды встретились. К ее удивлению, в его глазах светилась не насмешка и не мучительная, боль, с которой он совеем недавно то ли вопрошал, то ли умолял ее, а самая настоящая нежность.

— Вы поступили очень хорошо, Элиза, — без какой бы то ни было иронии сказал он. — Хоть я стесняюсь быть искренним, но я очень благодарен вам за поддержку.

— Ваша милость, я тоже очень признательна вам за то, что вы так высоко оценили мою игру. — Элиза присела в кокетливом реверансе. Она ни на миг не забывала о том, что они оба всего лишь актеры, причем у каждого из них своя роль. В ответ Хартвуд комично приподнял брови, изображая шутливое удивление. Не говоря больше ни слова, он вышел следом за дворецким.

Лакей жестом попросил Элизу идти следом за ним. Они поднялись на четвертый этаж, до самой мансарды, и только там до Элизы вдруг дошло, что лорд Хартвуд, по-видимому, впервые не играл, не притворялся, не шутил, а был тем, кем он был на самом деле. Ему действительно была нужна ее помощь, и не только для того, чтобы разыгрывать глупый спектакль.

Помочь ему — от одной этой мысли Элизе вдруг стало страшно и сладко на душе. Слишком сильные чувства он пробуждал в ее сердце, настолько сильные, что у нее кружилась голова. А ведь она поклялась — и это было хуже всего, — что будет к нему совершенно равнодушна. Впрочем, только что умело разыгранная ею сцена в гостиной немного успокоила Элизу, все-таки она могла держать себя в руках. Судя по всему, он нуждался в ее поддержке гораздо больше, чем в наследстве. У нее исчезли последние сомнения: нет, она не совершила ни ошибки, ни глупости, сопровождая его сюда.

Глава 7

Вечером по настоятельной просьбе Хартвуда она должна была предстать перед гостями в платье из шелкового газа цвета изумруда, еще более открытом и вызывающем, чем то, в котором она приехала в дом леди Хартвуд. Широкая, почти прозрачная средняя часть платья, охватывающая живот и бедра, позволяла нескромному взгляду разглядеть гораздо больше того, что дозволялось приличиями. Сквозь многочисленные разрезы, прикрытые по бокам вышивкой, виднелись ее ноги. Какое счастье, что сейчас стояло лето! Вздумай она надеть такой легкий наряд зимой, она неминуемо простудилась бы и, возможно, даже умерла бы от воспаления легких.

Надев злополучное ожерелье, Элиза задумалась: как леди Хартвуд воспримет ее появление в таком виде на званом обеде? Вопреки ее ожиданиям, когда она вошла в обеденный зал, стараясь как можно точнее следовать указаниям ее покровителя, а именно гордо выпячивая все округлости, которыми природа наделила женщин, леди Хартвуд даже бровью не повела. Недовольство хозяйки дома выдавала лишь нарочитая невнимательность к гостье. Не представив Элизу прибывшим гостям, она велела слуге посадить ее в самом конце стола.

Когда за столом собрались все приглашенные, пустые места по обе стороны от Элизы так и остались свободными. Оставленная в одиночестве в самом конце стола, ловя на себе, любопытные взгляды, Элиза чувствовала себя так, как чувствует себя не выучивший урок ученик, посаженный в виде наказания на «место дурака» — перед лицом всего класса. Однако открывшееся перед ней зрелище отвлекло Элизу от мрачных мыслей. Светская сторона жизни была ей совсем не знакома. Живя вместе с тетей в провинции, Элиза лишь изредка посещала увеселительные мероприятия: тетя не очень-то жаловала подобные развлечения.

А уж сидеть на обеде за таким роскошно сервированным столом ей вообще не доводилось. Свисавшая с лепного потолка огромная люстра заливала ярким светом сам стол и все, что на нем было разложено: серебряные приборы, фарфоровую посуду, сверкающие хрустальные бокалы, все на своих местах — аккуратно и симметрично. В центре стола стояло огромное серебряное блюдо с живописной горкой всевозможных фруктов. В серебряных вазах было полным-полно цветов, источавших пленяющий аромат. Наряды гостей по их изысканности не уступали сервировке и говорили если не о роскоши, то, во всяком случае, о богатстве. Высоко приталенные платья дам были украшены лентами и дорогой вышивкой. Безупречно сидящие на кавалерах сюртуки и жилеты пленяли строгостью покроя и яркими расцветками. К удивлению Элизы, платья на девушках отличались крайне глубокими вырезами и почти не уступали по своей открытости ее наряду. Как бы там ни было, но именно ее платье, вернее, его искусное отсутствие на некоторых частях ее тела, привлекало к ней мужское, да и не только мужское, внимание. Хотя мужчины поглядывали на нее почаще: одни смотрели как бы небрежно, но все равно оценивающе, взгляды других были более откровенными и пристальными, они как будто раздевали ее. В таком разглядывании не было ничего приятного. Удивление Элизы росло с каждой минутой. Новая прическа, новое платье — и мужчины уже не могут оторвать от нее, от синего чулка, своих глаз.

Сколько раз тетя Селестина говорила Элизе о том, как ей повезло, что она не унаследовала чарующей красоты ee матери. Той самой красоты, из-за которой ее отец, высокородный дворянин, женился на ней. Неравный брак вызвал взрыв негодования у ее знатного деда. В припадке бешенства он лишил сына наследства, и ее отцу пришлось зарабатывать и себе, и семье на жизнь игрой на деньги. Отсутствие красоты тетушка считала благословением свыше. Непривлекательная, по мнению тетушки, Элиза была надежно ограждена от тех бед и несчастий, которые сопутствовали красоте, по мнению все той же тетушки. Но теперь, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин, Элиза начала сомневаться в тетушкиной непогрешимости: а вдруг она пошла в мать, и унаследовала больше красоты, чем полагала раньше?!

Невольным подтверждением правильности ее догадки служили одобрительные улыбки самого Хартвуда, который на правах покровителя смотрел на нее и дольше, и пристальнее, чем остальные, намеренно задерживая взгляд на ее полуобнаженной груди. Однако вскоре он начал смотреть на нее такими глазами, что Элиза покраснела от смущения и потупилась. Но едва она подняла голову, как ее глаза столкнулись с его карими глазами, блестевшими от возбуждения, Элиза вздрогнула, внутри ее что-то вспыхнуло, и ее охватило ответное возбуждение. Ей стало любопытно: как возникло первое чувство с между ее отцом и матерью? Не было ли оно похожим на те чувства, которые влекли ее к Хартвуду? Не действовали ли гипнотически голубые глаза ее отца на ее мать точно так же, как карие глаза Хартвуда на нее?

Но тут Элиза опомнилась. Пылкие взгляды Хартвуда всего лишь часть любовной игры, которую они согласились вести на глазах у всех. Итак, поспешила напомнить себе Элиза, Хартвуд для нее привлекателен не больше, чем викарий в роли сэра Питера, когда она сама играла роль леди Тизл. Что же касается других мужчин… то понятно, почему они глазеют на нее. Во-первых, они ее принимают за известную лондонскую куртизанку, а во— вторых, все-таки лорд Лайтнинг — большой оригинал, ухитрился посадить мать за один стол вместе со своей любовницей. Скорее всего гости, глядя на нее, недоумевают, зачем такому красивому и богатому джентльмену, как Хартвуд, брать на содержание такую не слишком выигрышную любовницу, как она.

Но даже такие не очень веселые мысли не портили Элизе настроения. Внимание мужчин льстило ей, она даже чувствовала себя опьяневшей, хотя и не выпила ни капли вина. Как хорошо хоть на один вечер почувствовать себя красавицей, чья внешность привлекает и притягивает мужские взоры! Кроме того, лорд Хартвуд флиртовал с ней на виду у всех, и его заигрывания действовали на нее подобно электрическому току. В его магнетическом взгляде под внешним одобрением скрывалось какое-то более глубокое и волнующее чувство. Оно пробуждало в ней в ответ странное чувство, в котором смешались вместе тревога, страх, восхищение и радость. Но что бы Элиза ни чувствовала, она не ошибалась и не забывала, что все было установленными им правилами игры.

Чуть поодаль, но вблизи от нее сидел один благообразный джентльмен. Он повернулся к ней и попытался завязать разговор. Как он сам представился, его звали мистер Снодграсс. Из обрывков чуть долетавших ранее до Элизы разговоров она уже знала, что он местный преуспевающий предприниматель, владелец небольшой фабрики по изготовлению пуговиц.

Рядом с ним сидела его дочь, флегматичная девица примерно одного возраста с Элизой. На ней было модное платье, прическу украшал целый букет из страусовых перьев, а на шее поблескивало дорогое ожерелье, к несчастью, оно совсем не шло к ее унылому и вытянутому лицу.

— Какое у вас чудесное ожерелье! — громко — так обычно говорят люди, привыкшие указывать и распоряжаться — сказал мистер Снодграсс, обращаясь к Элизе. — Я считаю себя, и не без оснований, знатоком по части украшений, ведь мой бизнес отчасти связан с драгоценностями. Как видите, на моей дочери тоже недурное ожерелье. Но должен признаться: драгоценные камни в ее ожерелье не идут ни в какое сравнение с вашими.

Мистер Снодграсс был первым из гостей, кто решился вступить в разговор с Элизой. Она даже слегка растерялась, соображая, что должна была бы ответить на ее месте куртизанка, но ее опередил Хартвуд.

— Ожерелью вашей дочери, мистер Снодграсс, далеко до ожерелья моей любовницы. Я приобрел его у известной фирмы «Рэнделл и Бридж». Эти камни из самой Индии и стоят целое состояние. Рэнделл меня заверил, что подобных камней больше нет на целом свете.

— Позвольте мне усомниться, — отвечал мистер Снодграсс. — Подарок для дочери я купил в ювелирном магазине «Нит». Хотя фирма «Нит» уступает фирме «Рэнделл и Бридж», я все-таки думаю, что стоимость обоих ожерелий вполне сопоставима. Мне оно обошлось в две тысячи фунтов. Ваше, на мой взгляд, дороже, но ненамного.

— Напротив, оно намного дороже, — ответил намеренно небрежным тоном Хартвуд. — Его цена по крайней мере в десять раз больше названной вами суммы. Но что поделаешь, должны же дамы иметь безделушки для собственного удовольствия.

Все словно по команде одновременно повернули головы в сторону Элизы и уставились на ожерелье, стоившее больше двадцати тысяч. Гости так пристально глазели на него, что, обладай их взгляды хоть какими-то вещественными качествами, они неминуемо натерли бы мозоли на нежной шее Элизы. Впрочем, Элиза сама была поражена не меньше остальных. На двадцать тысяч фунтов они с тетей могли бы жить без забот и хлопот всю жизнь до своего последнего дня. Нелепая причуда отца Хартвуда никак не вмещалась в ее голове: потратить целое состояние ради того, чтобы преподнести подарок любовнице?!

Теперь ей стало понятно, почему женщины так легко сходят со стези добродетели на стезю порока. Элизу словно молнией ударило: какая же она наивная дурочка, ведь она запросила с Хартвуда всего сорок пять фунтов! Как же невысоко, оказывается, она ценила свою собственную добродетель! Нет ничего удивительного в том, что он все время улыбался, пока она торговалась с ним. Внезапно ее охватил приступ горячей благодарности: он не извлек выгоды из ее неопытности и не соблазнил ее и не сделал своей любовницей за такую ничтожную сумму денег. Смогла бы она уважать мужчину, который воспользовался бы ее наивностью? Да никогда в жизни!

После того как лорд Хартвуд во всеуслышание объявил цену ожерелья, шум от разговоров за столом заметно усилился, но леди Хартвуд попыталась тут же его притушить.

— У Эдварда всегда была склонность к преувеличениям и экстравагантности, — вызывающе бросила она. — Бедный Джеймс утешал меня, уверяя, что с возрастом это пройдет. Увы, Джеймс ошибался, и все из-за своей доброты. Он никак не хотел замечать недостатков младшего брата.

— О да, бедняга Джеймс был наивным простачком. — Хартвуд поспешил нанести ответный дар. — Мама, неужели вы забыли о том, кто именно познакомил меня с ювелирами «Рэнделл и Бридж»? Именно Джеймс, и никто иной. Они были его, так сказать, поставщиками драгоценностей. Неужели вы не помните те украшения из рубинов, которые он подарил своей жене? Они были из этого ювелирного магазина. Постойте…

Хартвуд намеренно выдержал паузу, словно что-то вспоминая.

— Нет, я ошибся. Рубины он подарил не жене, а своей любовнице.

Лорд Лайтнинг нанес неотразимый удар. Леди Хартвуд всю передернуло от неприкрытого ехидства сына. Элизе стало неловко, и она из деликатности отвела взгляд в сторону. Но, в тот же миг вспомнив о том, что здесь она грубая и невоспитанная любовница, вскинула голову и с наглым и дерзким видом уставилась в лицо леди Хартвуд. Элиза не отводила глаз до тех пор, пока хозяйка дома, поморщившись, не отвернулась в другую сторону.

Если поначалу Элиза смущалась вести себя так бесцеремонно, то теперь, к собственному стыду, не могла не признаться, что такая манера поведения не лишена прелести. Более того, к своему ужасу, она видела, как все правила приличия, умение владеть собой и сдерживать чувства, так старательно прививаемые ей тетушкой с детства, куда-то уходили и уже казались чем-то пустым и лишним. А впереди ее поджидали целых две недели, в течение которых она могла быть легкомысленной, нахальной и вульгарной, совсем не такой, какой она была раньше. Теперь не надо было следить за собой, она вольна и свободна как в своих желаниях, так и в поступках.

Впрочем: совсем терять голову не стоило, и Элиза помнила об этом. Надо было все-таки держать себя в известных пределах: во-первых, чтобы не поддаться обаянию Хартвуда и не увлечься им, а во-вторых, блестящая, полная удовольствий новая жизнь через две недели должна была закончиться. А что потом? Потом она опять должна была стать добропорядочной женщиной и вернуться к прежнему, серенькому существованию.

Для того чтобы отвлечься от грустных мыслей, Элиза с удвоенным рвением принялась за еду. Перед ней лежало рыбное блюдо — нечто невиданное и чудесное. Она аккуратно отрезала ножом для рыбы кусочек и, смакуя, принялась его жевать. Как вдруг ее взгляд столкнулся со взглядом Хартвуда, в котором явственно проглядывалось неодобрение.

Очевидно, она что-то сделала неправильно. Но что? Тетушка Селестина была очень строга к правилам этикета и умению вести себя за столом. Как вдруг Элизу осенило! Она немедленно переложила нож в левую руку, подцепила ножом несколько бобов из соуса и, придерживая их пальцами правой руки, поднесла нож прямо к губам. Миг — и бобы с ножа попали прямо в рот. Но на этом представление не закончилось. Элиза принялась с притворным удовольствием облизывать соус с пальцев.

Лицо Хартвуда расплылось в широкой довольной улыбке. На лицах одних гостей тоже виднелись улыбки, но ироничные, другие же брезгливо морщились. Подобное неумение держать себя за столом без всяких слов говорило о ее низком, плебейском происхождении, оно сразу углубляло пропасть между ними и пусть прекрасной, но явно не принадлежавшей к их кругу женщиной.

Элиза с удвоенным пылом принялась играть роль вульгарной девки: громко чавкала, сопела, вытирала губы ладонью, короче говоря, старалась, как могла. Вместе с тем ее не покидало ощущение, что пара недоверчивых серых глаз матери, так отличающихся от чутких, карих глаз ее сына, все время пытливо следила за ней. Элиза поежилась. В отличие от всех других гостей, которых легко удалось ввести в заблуждение, леди Хартвуд, по-видимому, что-то заподозрила.

Обед близился к концу, как вдруг в двери зала возникла фигура запоздавшей гостьи. Ее появление вызвало волнение и шум среди всех, кто присутствовал на обеде. Хартвуд быстро подошел к вошедшей даме и, поклонившись, провел ее к столу.

— Матушка, — вкрадчиво произнес он, — думаю, вы должны помнить старых друзей, сколько бы времени ни прошло с последней встречи. Вы, конечно, узнаете миссис Этуотер.

Элиза вспомнила: это была любовница отца, та самая, которой он подарил ожерелье, бывшее сейчас на Элизе и некогда приведшее семейство Хартвудов к разорению.

Хартвуд усадил миссис Этуотер на свободное место рядом с Элизой. Леди Хартвуд сидела неподвижно как каменная статуя, ее негодование выдавали блестящие глаза, быстро перебегавшие от лица сына к лицу любовницы ее мужа. Она словно отказывалась верить в чудовищность происходящего.

Разглядывая миссис Этуотер, Элиза никак не могла поверить в то, чтобы женщина с довольно заурядной внешностью могла сыграть такую роковую роль в судьбе лорда Хартвуда и всей его семьи. Миссис Этуотер мало походила на блестящую любовницу, Элизе она больше напоминала одну из деревенских женщин, которая приходила к тетушке, чтобы убраться в ее доме. Но, приглядевшись повнимательнее, Элиза заметила следы былой красоты, погубившей лорда Хартвуда.

Лорд Лайтнинг повернулся к даме, сидевшей рядом с его матерью:

— Леди Гермиона, позвольте представить вам мою добрую приятельницу, миссис Этуотер. Думаю, что миссис Этуотер была знакома с вашим бывшим мужем до того, как вы развелись с ним.

Жидкий смешок леди Гермионы быстро перешел в истеричный.

Дородный мужчина в парике адвоката откашлялся, явно собираясь что-то сказать, чтобы осадить слегка зарвавшегося Хартвуда, но последний не позволил ему это сделать.

— Миссис Этуотер, — почтительно произнес Хартвуд, — позвольте познакомить вас с моей близкой подругой, мисс Элизой Фаррел. Как можете видеть, я, как и мой отец, являюсь верным поклонником и ценителем женской красоты. — Хартвуд повернулся к Элизе: — Некогда миссис Этуотер считалась одной из самых прекрасных женщин в Брайтоне, она обладала тонким вкусом, особенно по части драгоценностей. Одно время поговаривали, что сама любовница регента миссис Фитцгерберт — с ней регент состоял в тайном браке — очень ревновала регента к миссис Этуотер, поскольку тот был весьма неравнодушен к ней. Хотя миссис Фитцгерберт не стоило так волноваться. Миссис Этуотер была на редкость привязана к моему отцу. Такая верность — вещь удивительная для женщин, отличающихся, как известно, ветреностью и непостоянством. — Он опять повернулся к новой гостье: — А как вы находите теперешний Брайтон, миссис Этуотер? Наверное, он сильно изменился, ведь с тех пор немало иолы утекло.

Миссис Этуотер согласно закивала, хотя в ее лице чувствовалось скрытое волнение. Точно такое же напряжение выражало и лицо леди Хартвуд.

— Ваша милость, я сейчас редко куда-нибудь выхожу. Я уже стара, а мир довольно сильно переменился, он уже не тот, какой был во времена моей юности. Впрочем, наша с вами встреча пробуждает в моей памяти былые воспоминания. В те далекие времена в моде было устраивать балы, а также ездить в фаэтонах вместе с кавалерами. Иногда мне кажется, что это было только вчера. — Миссис Этуотер вдруг запнулась, она наконец-то заметила хорошо знакомое ей ожерелье на Элизе. — О Боже, я не надеялась опять увидеть это чудо! Я так любила вашего отца, а это был его подарок. Ожерелье — это все, что у меня осталось после него. Но Чарлзу нужны были деньги для поездки в Америку, а содержание пансиона совсем не выгодное дело, так что мне пришлось расстаться с ожерельем.

Шум за столом опять заметно стих. Все с любопытством следили за представлением, которое устраивал лорд Хартвуд.

— Как жаль, что вы все лишены возможности познакомиться с мистером Чарлзом Этуотером! Внешне он очень похож на моего отца. Я даже поразился их сходству, когда видел его в последний раз. Мне пришлось тогда напомнить самому себе, что Черный Невилл умер давным-давно в Париже в постели какой-то парижской дамы и не мог быть передо мной.

— Да, дети растут очень быстро, — торопливо проговорила миссис Этуотер, которой явно хотелось перевести разговорена другую тему. — Кажется, еще вчера, ваша милость, вы бегали в коротких штанишках. О, я прекрасно помню ваш матросский костюмчик и как вы им гордились. Хотя шейный платок почему-то был порван.

— Да, я тоже хорошо помню тот детский наряд, — улыбнулся Хартвуд. Отец так сильно затянул платок у меня на шее, что я испугался, как бы он не задушил меня, и от страха порвал его. Помню, он вместе со мной однажды зашел к вам в гости. Это было нечто невероятное, ведь отец очень редко гулял со мной. Но мне тогда было года четыре или чуть больше. Удивительно, как вы это запомнили.

— Разве можно забыть ту встречу! По словам вашего отца, вы были не очень послушным мальчиком. Я никак не ожидала увидеть такого милого и прелестного мальчугана и, кроме того, очень вежливого и воспитанного.

Выражение искреннего удивления промелькнуло в глазах Хартвуда.

— Мне в самом деле очень приятно видеть вас, миссис Этуотер, — вдруг искренне и горячо произнес Хартвуд. От его прежней иронии не осталось и следа. Перемена была так очевидна, что этого невозможно было не заметить. — Всегда с теплым чувством вспоминаешь тех, кто был добр к нам в детстве. Вы, миссис Этуотер, конечно были ко мне очень добры.

Хартвуд выпрямился и встал из-за стола, в руке он держал бокал с вином. Жестом он показал лакею наполнить бокалы всех остальных гостей.

— Позвольте произнести тост. — Его голос звонко прозвучал на весь зал. — За женщин, которые любят нас.

— Отличный тост! Верно! — послышались со всех сторон одобрительные возгласы, и над столом поднялось вверх множество руке бокалами.

— И к черту всех других, которые не умеют любить! — Хартвуд тут же осушил бокал до дна и театрально швырнул его на мраморный пол. Бокал разбился на множество осколков. За столом воцарилась мертвая тишина. Руки с поднятыми бокалами замерли, растерявшиеся гости не знали, как им быть дальше. Наконец, со смущенно-виноватым видом, они поставили бокалы опять на стол.

Всех выручила леди Хартвуд. Она подняла руку, давая знать своему слуге, чтобы тот вывез ее из-за стола.

— Желаю всем спокойной ночи, — как ни в чем не бывало сказала она. — Я рада возвращению сына, но слишком неважно себя чувствую и не хочу портить всем настроение. Продолжайте веселиться. Мой сын сегодня в ударе. Думаю, представление, которое он устроил, доставит всем немало удовольствия. В конце концов, к нам в Брайтон не так уж часто приезжает цирк, так что наслаждайтесь.

Глава 8

— Эта шлюха должна уехать, — злобно проворчала леди Хартвуд.

Она лежала на кровати в своей спальне, занавешенной плотными темными гардинами. Сюда она пригласила сына вскоре после того, как разъехались гости. Как заметил Эдвард, она играла роль обиженной и оскорбленной матери, весь ее внешний вид, темные одежды — все, казалось, говорило о ее страданиях.

— Ты притащил ее сюда, чтобы досадить мне. Признаюсь, тебе это удалось. Но в своем желании позлить меня ты зашел слишком далеко. Твое оскорбительное поведение оттолкнуло мистера Снодграсса, теперь вряд ли он выдаст свою дочь за тебя.

— Матушка, ты меня удивляешь. С какой стати ты вдруг стала тревожиться о моем будущем? Ради всего святого, объясни мне, почему я должен жениться на этой бледной дурнушке, обвешанной драгоценностями?

— Перестань кривляться, ведь ты уже не ребенок, — буркнула мать. — Ты должен жениться, причем на богатой. Болезнь Джеймса окончательно расстроила дела нашей семьи. Денег, которые перейдут к тебе по его завещанию, все равно не хватит, чтобы поправить положение. Остается единственный выход — выгодная женитьба. Снодграсс — жалкий выскочка, но он хочет породниться с аристократами, дать своей дочери титул. Он был готов пойти на сделку, несмотря на твою дурную репутацию, но ты все испортил. Какое счастье, что твой умерший брат не знает, в каком бедственном положении мы оказались, и все по твоей вине!

Эдвард начал было что-то возражать, но мать тут же его перебила:

— Какой спектакль ты устроил во время обеда с ожерельем из сапфиров?! Разве можно быть таким вульгарным? — пожаловалась леди Хартвуд, вынула темный платочек, промокнула глаза и громко вздохнула: — Так бездумно потратить двадцать тысяч фунтов, чтобы купить эту старомодную, бесполезную побрякушку и надеть ее на куртизанку, тогда как мне приходится изворачиваться каждый месяц, чтобы заплатить жалованье прислуге.

— Не понимаю, каким образом мои расходы связаны с теми выплатами, которые полагаются тебе как вдове.

— Не понимаешь? — рассердилась леди Хартвуд. — Да ведь адвокаты посылают мне жалкие несколько фунтов в месяц. Эти крючкотворы говорят, что больше нельзя, что это все, что осталось от моего свадебного приданого. Все растрачено, деньги исчезли, мы разорены. Разумеется, ты ничего об этом не знаешь. Последние пятнадцать лет ты шатался по всему миру, гулял, сорил деньгами, не думая совсем о твоей несчастной матери.

— К чему эти напрасные упреки? Я шатался, выражаясь твоим языком, матушка, потому что ты сама, как мне помнится, запретила переступать порог твоего дома.

— А что мне оставалось делать после того, как ты погубил ту несчастную девушку и, кто знает, сколько еще других несчастных? — проворчала мать. — Впрочем, какое это сейчас имеет значение. Дело в том, что твой бедный несчастный брат, Джеймс, — она опять театральным жестом промокнула платком отсутствующие слезы, — так тяжело болел в последние годы своей жизни, что не мог уделять должного внимания управлению состоянием. И вот теперь у нас почти ничего нет.

— Ах вот в чем истинная причина твоей заботы обо мне? Вот почему я должен жениться на богатой наследнице?

— Как будто ты сам не знаешь?

— При нашей встрече ты сказала, что я нисколько не переменился. Позволь мне вернуть комплимент — ты тоже. Сколько прошло времени, а ты по-прежнему убеждена, что все проблемы в нашем семействе можно разрешить с помощью удачного брака.

Лорд Лайтнинг встал лицом к окну и спиной к матери, вглядываясь в кромешную темноту и вслушиваясь в мерный рокот морских волн, накатывающихся на берег.

— Сколько должно пройти времени; дорогая матушка, чтобы ты поняла, что твой драгоценный Джеймс растратил пятьдесят тысяч фунтов из приданого Амелии! Но ты до сих пор не можешь признаться мне в том, как бы это ни было тебе неприятно, что именно Джеймс промотал приданое, а мне пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы спасти нашу репутацию. Именно теперь, когда Джеймс получил по заслугам, но успел прежде разрушить то небольшое благополучие, на которое ты рассчитывала на старости лет, ты опять начинаешь плести интриги и выискивать богатую невесту. Сундуки Невиллов должны быть пополнены за счет очередного брака, и какая-то богатая наследница ради этого должна стать жертвой, а кто-то другой запрыгнуть на брачное ложе.

— О какой жертве ты говоришь? — возразила леди Хартвуд. — Напротив, я гордилась тем, что принесла твоему отцу приданое в обмен на его благородный титул.

— Ага, благодаря безграничной доброте твоего сердца ты решила предоставить подобную возможность дочери пуговичного фабриканта точно так же, как раньше другой наследнице, выдавая ее замуж за Джеймса. — Эдвард фыркнул. — Твоя жизнь — это бесконечная цепь одних благодеяний.

Он немного помедлил, прежде чем продолжить:

— Но упражняться в подобной добродетели на мне тебе все-таки не стоит. Да, мне нравятся многие привилегии и обычаи, которыми пользуются люди нашего круга, но один обычай мне все-таки придется нарушить. Я не собираюсь жениться на куче денег ради того, чтобы поправить положение нашей семьи.

— Еще как женишься, — презрительно фыркнула леди Хартвуд. — У тебя нет иного выхода. Это единственное испытанное средство для благородных и знатных людей. Твой отец и твой дед пошли именно по этому пути. Если кого и следует винить в таком поведении, так это короля Карла Второго. Ради чего он наградил твоего прадеда высоким титулом, забыв присовокупить к нему земли и деньги, необходимые для поддержания должного величия и блеска?

— Да, ты права, — согласился Эдвард. — Наши предки были ленивы и безвольны. Единственным занятием, которое они считали достойным, для того чтобы пополнять свои кошельки, была азартная игра. Они искали счастье на дне стаканчиков для игры в кости. Твой любимчик Джеймс даже превзошел отца в умении выбрасывать деньги за игорным столом. Пятьдесят тысяч фунтов за шесть лет! Но поскольку я очень хорошо знал Джеймса, то смею тебя уверить: он проматывал деньги не только за игорным столом. Женщины привлекали его не меньше. Рубиновое ожерелье, бриллиантовые браслеты — вот куда уходили наши денежки. Убегая от невзрачной жены, которую ты подыскала ему, он бросался в объятия красивых женщин.

— Не смей отзываться таким образом об умершем брате, — огрызнулась мать. — Он стоил десятерых таких, как ты. Не его вина, что Амелия тяжело заболела. Если бы ты был настоящим братом, то удержал бы его от привычки к азартным играм. Когда вы были маленькими, вы были так дружны. Если бы ты захотел, то мог бы остановить его, спасти от гибели.

Приступ знакомой злобы охватил Хартвуда: до каких пор мать будет винить его во всем!

— Никто не смог бы остановить Джеймса, — еле сдерживаясь, ответил он. — Он был избалован с детства. Ни ты, ни отец ничего не запрещали ему. Напротив, ему было все дозволено. Вы оплачивали все его долги и всех его любовниц. Он никогда не бросил бы играть, впрочем, как и пить, можешь не сомневаться. Однако к чему ворошить прошлое. — Хартвуд перевел дух. — В отличие от моего святого братца я не проводил ночи напролет за игрой с бутылкой в руках. И поскольку меня нисколько не волновало мнение света, я не посчитал для себя зазорным заняться торговлей. Вероятно, матушка, для тебя станет сюрпризом то, что я сейчас скажу. Помимо выгодной женитьбы есть и другие способы, чтобы поправить материальное положение. В отличие от отца и брата я никогда не терял ни головы, ни рассудительности за игорным столом. Играя осторожно и без азарта, мне удалось скопить немного денег, их я вложил в торговлю с Индией. Несколько удачных плаваний — и у меня образовался капитал в несколько сотен тысяч фунтов, которые я поместил в надежном лондонском банке.

— Несколько сотен тысяч? — Леди Хартвуд раскрыла рот от изумления. — И как давно ты так разбогател?

— Года три назад.

Признание сына огорошило ее. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, и закрыла, потом снова открыла, но вместо слов у нее вылетали какие-то невнятные звуки. Когда наконец леди Хартвуд пришла в себя, она едва ли не возопила от возмущения:

— У тебя столько денег, и ты даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь своему брату даже тогда, когда он смертельно заболел. Ты не помог: мне оплатить накопившиеся долги. Какой же ты все-таки эгоист!

— Совершенно справедливое замечание, матушка. Я эгоист до мозга костей, как ты только что верно подметила. Я считаю, как бы это ни было для тебя обидным, что я ничего не должен никому из нашей семьи, ни тебе, ни брату. Более того, если бы я не взял на себя его грех, Амелия никогда бы не вышла замуж за Джеймса, и тогда у семьи Хартвудов не было бы лишних пятидесяти тысяч фунтов, которые он промотал бессмысленно и без всякой пользы. Кроме того, ты же сама запретила мне входить в дверь твоего дома. Мне казалось, тебе будет противно пачкать свои аристократические руки грязными деньгами, заработанными мной на торговле. Однако тебе будет все-таки небезынтересно узнать, что те деньги, которые выплачивались тебе последние два-три года как доля вдовы, — это мои деньги. Джеймс промотал почти все из-за своей неуемной страсти залезать в долги и оплачивать их с помощью долговых обязательств. Расплачиваться по его долгам с кредиторами должны были наследники после его смерти.

Эдвард замолк, давая матери возможность уяснить смысл того, что он только что сказал.

— То, что Джеймс сделал или не сделал, быльем поросло. Ты Хартвуд, и это самое главное. Теперь ты должен взять на себя всю ответственность и заботу о благополучии нашей семьи. Ты должен заплатить все долги, которые остались после Джеймса, и как можно быстрее. В противном случае, может быть, через месяц или два, этот дом и все, что нам принадлежит, уйдет к кредиторам.

— Я знаю, — совершенно равнодушным тоном ответил Хартвуд. — Но какой мне смысл оплачивать его долги, если я не собираюсь вступать в права наследования? Именно, это и произойдет, если я поддамся искушению и откланявшись уеду в Лондон до конца двухнедельного срока. Помнишь условия завещания Джеймса? И ради чего мне стараться? Ради того, чтобы расплатиться по его закладным, более того, ради этого еще терпеть твое общество, сносить твои прихоти целых две недели?

Он стоял у изножья кровати матери, но постепенно подходил все ближе к изголовью. Приблизившись, он сказал, не скрывая злорадства:

— Я приехал сюда против своей воли, уступив твоим настойчивым просьбам. Но я до сих пор в замешательстве, так как не знаю, стоит ли мне здесь оставаться или нет. Если я уеду, тебе придется в скором времени подыскивать для себя другое жилье, а также источник дохода, поскольку та тоненькая струйка денег с моим отъездом, конечно, прервется.

Леди Хартвуд побледнела, угроза была нешуточная.

— Я не могу расстаться с этим домом! Я прожила здесь последние пятнадцать лет. Я бедная старая и больная женщина. Я почти не хожу. Как я могу найти для себя нoвое жилье или деньги? У меня нет ни тени надежды.

— Ты могла бы задать точно такой же вопрос своему любимчику Джеймсу, поскольку именно из-за его недосмотра не были сделаны никакие приготовления с целью обеспечить твою старость. Тем не менее, если ты умеришь свою неприязнь ко мне, а также к прелестной даме, которую я счастлив называть своей подругой, в таком случае я постараюсь пробыть здесь две недели и сохранить этот дом для тебя.

— Понятно, наш разговор опять возвращается на круги своя, то есть к твоей шлюхе, — с горечью произнесла леди Хартвуд. — Никак не могу взять в толк, зачем ты так носишься с ней и ради чего выставляешь перед всеми напоказ и мозолишь мне глаза ее присутствием. Что ты за человек, я уже поняла, впрочем, я давно уже догадывалась, кто ты есть на самом деле.

— Ну, матушка, то же самое с полным правом можно сказать и о вас. Итак, если вы хотите, чтобы я остался, вы должны с подобающим уважением и вежливостью относиться к Элизе Фаррел так, как будто она знатная дама. Да, она, по-видимому, продает свое тело за деньги, но ведь у нее не было выбора. Подобная честность с ее стороны вызывает у меня гораздо больше симпатии, чем высокородные леди, которые продаются точно так же, но только ради титула. Конечно, я плачу деньги моей дорогой Элизе за то, чтобы она спала вместе со мной, но ведь и твои благородные леди тоже платят мне своим телом за привилегии. Они поступают точно так же, как и ты, когда на деньги твоего отца был куплен титул моего отца.

— Мне следовало бы удушить тебя! — прорычала леди Хартвуд. — Жаль, что я не могу приказать своим слугам выбросить тебя вместе с любовницей в сточную канаву, там вам самое место. Но я ничего не могу поделать, у меня связаны руки. Хорошо, я на все согласна, Больше я не буду делать никаких попыток найти для тебя достойную жену. Если так тебе нравится, то можешь жениться на твоей очаровательной шлюшке. Вы стоите друг друга.

— Возможно, ты права и мы действительно подходим друг другу, — беззаботно отозвался Эдвард. — Я еще не думал об этом, но сама мысль недурна. По крайней мере впервые благородный лорд из рода Невиллов женился бы на девушке, которая совсем не помышляла о том, чтобы стать высокородной леди, для нее кровать не стала бы местом покаяния за нечестивые помыслы.

Элиза, как воспитанная девушка, ни за что не стала бы подслушивать разговор между сыном и матерью через замочную скважину, хотя в этом не было никакой необходимости. Даже за несколько ярдов от двери в спальне леди Хартвуд были хорошо слышны их громкие и сердитые голоса. Элиза в ночной сорочке из алого атласа направлялась в спальню Хартвуда, но шум голосов Хартвуда и его матери привлек ее внимание. Слегка прислушавшись, она оказалась не в силах пропустить такой интересный разговор. Бесцеремонность и даже жестокость обвинений его матери поразили ее. Теперь она лучше понимала Хартвуда, его боль и переживания, а также не менее беспощадные попытки защитить себя. Нет, он не лгал, когда говорил о суровом характере матери, лгал он в другом, и это чувствовалось, ему не были безразличны ее оскорбления и нападки. Элиза уже привыкла к его иронии, но подслушанный разговор с матерью подсказал ей, каково происхождение этой небрежно-насмешливой манеры вести беседу.

Внезапный шум в коридоре и в зале позади нее заставил ее обернуться. К своему удивлению, Элиза увидела кучу слуг и служанок, которых, видимо, тоже привлекли сюда крики из спальни их хозяйки. Они лишь притворялись, что убирают пыль, чистят ковры или поправляют картины. Свою работу они выполняли настолько тихо и аккуратно, что сразу было видно, с каким напряженным вниманием они ловят каждое слово, долетавшее из-за дверей спальни.

Едва до слуха Элизы донеслось поразившее ее заявление Хартвуда, что он якобы готов жениться на ней, как дверь распахнулась и из спальни вылетел сам Хартвуд, весь пунцовый от злости. Он едва не столкнулся с Элизой. Заметив ее, он вдруг побледнел. Ей показалось, что сейчас он сорвет на ней весь накопившийся гнев. Однако, увидев стоявших неподалеку слуг, он, видимо, сдержался. Испуганные слуги начали потихоньку пятиться назад и понемногу исчезать в темноте коридора. В его глубине задержались только несколько смельчаков.

Лицо Хартвуда выражало целую гамму чувств. Злость, обида, гнев и раздражение на слуг чередовались с поразительной быстротой, из чего можно было заключить, что в его душе царило полное смятение. Его взгляд встретился с взглядом Элизы. Он не отводил от нее глаз, в которых, к ее удивлению, все явственнее проступало чувство искренней детской обиды. Как вдруг обида исчезла и ее место заняло хорошо знакомое Элизе насмешливое холодное выражение.

Она попыталась подобрать вежливые и уместные для данного случая выражения, но внезапно интуитивно угадала, что именно сейчас он больше всего нуждается не в словах, а в безмолвном, врачующем душу утешении. Ничего не говоря, он привлек ее к себе и крепко прижал к груди. Его руки обхватили ее тело так, как змея обвивает свою добычу. От его быстрых и жадных движений ее атласная сорочка задралась кверху. Полуобнаженная Элиза хорошо ощущала исходившие от него жар и напряжение. Его губы прильнули к ее губам. Поцелуй получился горячий и страстный. Элиза удивилась, как она вся поддалась порыву его трепещущих губ.

Если бы она не осознавала, что все, это представление делается ради того, чтобы произвести надлежащее впечатление на оставшихся слуг, она, вероятно, потеряла бы голову и отдалась охватившим ее чувствам. Ей казалось, что он хочет найти укрытие, спрятаться за ее спиной, раствориться в ее нежности и мягкости, выплеснуть обиду и горечь после разговора с матерью. Ей казалось, что ему нужна была поддержка и покой, которые только она, Элиза, могла ему дать.

Его голодный порыв пробудил внутри ее нежность и жалость, ей захотелось утешить его, пригладить его волосы, приласкать. Элиза даже не подозревала, что ее сердце способно на такие глубокие чувства к взрослому мужчине. Она с пылом ответила на его горячие поцелуи. Его страстный язык проник сквозь ее губы и встретился с ее языком. Ею овладело странное, но удивительно прекрасное ощущение, от избытка чувств Элиза застонала. В его объятиях было так хорошо, так сладко. Его руки жадно ласкали ее тело, которое отделяла от его пальцев лишь узкая полоска атласа. Элизе вдруг стало жарко, ей захотелось еще большей близости с ним. Но еще не совсем помутившееся сознание вовремя предупредило о надвигающейся опасности. Она не должна была терять контроль над собой. Элиза отвернулась, чтобы покончить с поцелуями, но он тут же начал целовать ее в шею. Однако она уже приходила в себя.

Он опять устраивал спектакль, теперь ради двух-трех слуг, затерявшихся в глубине коридора. Нет, она не настолько глупа и не станет отвечать на его страсть. Элиза держала в узде свои чувства. Хладнокровно оглядевшись по сторонам, она вдруг заметила, что слуги исчезли, коридор опустел. Но несмотря на отсутствие зрителей, он продолжал сжимать ее в своих объятиях. Хотя голова у нее больше не кружилась, разгоряченное его ласками тело хотело чего-то большего. Если бы только она чуть-чуть ослабила защиту, она легко могла бы забыться в его объятиях. Но тут ее охватил страх. Он нe любил ее, более того, он запретил ей отдаваться ему, если бы ей того захотелось. Но пробужденная внутри ее чувственность почти не слышала голоса разума и ничего не хотела слышать. Ее тело стремилось к его горячему и возбужденному телу. Если бы она вовремя не спохватилась, то еще неизвестно, чем бы все это могло кончиться.

Собравшись с силами, она освободилась из его объятий и отступила на шаг назад.

— Нет! — прошептала она.

Ее сопротивление удивило лорда Лайтнинга. Он тоже отступил от нее, тяжело дыша. А потом он сказал нарочито громко:

— Вы правы. Здесь не самое удобное место для проявления наших чувств, пусть эта встреча закончится в постели.

Но вопреки своим словам он опять обнял ее и прижался к ней.

Дрожь пробежала по ее телу. В памяти тут же всплыли незабываемые подробности той первой ночи и волнующие ощущения от его ласк. Но теперь все изменилось, как и она сама. Если вначале Элизе было страшно, то теперь, независимо оттого, было ли это притворным спектаклем или нет, ей все больше хотелось соединиться с ним. Он крепко прижимал ее к себе, а его дыхание казалось ей взволнованным. Но ее мучили сомнения: было ли это чувство настоящим или притворным? Желал ли он ее точно так же, как она его? Или все это была игра?

Но едва он заговорил, как Элиза сразу поняла, что это очередное представление. Слишком громко звучал его голос. Сразу возникал вопрос: для чьих ушей предназначались его слова? Его речь походила на речь театрального любовника, чей страстный шепот долетал до задних рядов партера. Его чувства были напускными, в этом не было никаких сомнений.

Элиза высвободилась из его рук и нетвердыми шагами направилась к его спальне. Слезы застилали ей глаза. Какой же она была доверчивой глупышкой! Его любовный порыв и театральный шепот предназначались, — для кого вы бы думали? — для леди Хартвуд. Элиза только сейчас заметила, что, уходя из ее спальни, он оставил дверь полуоткрытой.

Глава 9

— Интересно, где вы так научились целоваться? Неужели когда играли роль леди Тизл в паре с викарием вашей церкви? Если это так, то мне придется в корне пересмотреть мои взгляды на строгость и чопорность провинциальных нравов! — воскликнул Хартвуд, повалившись на кровать в своей спальне. Его красивое лицо было невозмутимо спокойным, и, как обычно, легкая усмешка пряталась в уголках его губ.

Элиза промолчала. Обида на него, досада на себя — ну почему она опять поддалась его обаянию и актерским уловкам? — сжимали ее сердце. Да, днем в рабочем кабинете лорда Хартвуда было легче легкого давать обещания, что она никогда не увлечется им, не полюбит его, какие бы вольности ни позволял он себе. Она ведь клялась, что не совершит никаких сентиментальных глупостей. Они ведь заключили соглашение, согласно которому она поможет ему осуществить его замысловатый план, руководствуясь не чувствами, а исключительно благоразумием и практическими соображениями.

Но то, что днем казалось легким и, более того, разумным, ночью при свете свечей выглядело совсем по-другому. Поцелуи, пробудившие ее чувственность, по всей видимости, были с его стороны лишь ловким приемом. Судя по всему, Хартвуд был нисколько не взволнован после недавней любовной сцены, которую он разыграл ловко, искусно, продуманно, словно партию в шахматы. Но Элизе не нравилось чувствовать себя пешкой в его руках.

Внезапно она с горечью поняла, впервые осознав глубоко и ясно, почему приличной женщине никогда не позволяется находиться наедине с мужчиной. Опасность в таких встречах тет-а-тет, без компаньонки, представлял не только мужчина, пусть даже такой красивый, хитрый и коварный, как лорд Лайтнинг, опасность скрывалась именно в женщине. Изменение ее отношения к Хартвуду произошло незаметно, как-то само собой. Элиза не ожидала от себя подобной перемены. Одеяние приличной девушки больше не защищало ее, а без этой защиты она оказалась совершенно безоружной перед теми опасностями, о которых она даже не подозревала, но притягательную силу которых она ощущала все сильнее и сильнее.

— Ты молчишь, Элиза? — ласково и встревоженно спросил Хартвуд. — Неужели я так напугал тебя своей разыгранной страстью? Да, я виноват, — с грустью сознался Хартвуд. — Но пойми и меня, я сам испугался. Думаю, мне следует выбранить тебя. Ведь ты обещала не искушать меня, не подталкивать меня к нарушению собственных же правил но опять не сдержала слова. Но в душе я нисколько не виню тебя. Не стану я также угрожать тебе, расторжением нашего договора. Конечно, ты получишь свои деньги. Хотя мне следует вести себя сдержаннее и осторожнее, а то ненароком попадешь к тебе в сети, поддавшись твоим обольстительным чарам.

— Я дала вам обещание, что не увлекусь вами, — разозлилась Элиза. — И я не собираюсь его нарушать. Я человек слова.

— Как приятно это слышать! — усмехнулся Хартвуд, насмешливо приподняв бровь. — Но для меня такой поворот — полная неожиданность. Невероятно, но мне приходится упрекать даму в том, что именно она покушается на мою добродетель. С каждым часом я все больше убеждаюсь, как все-таки я не ошибся. С тобой действительно очень приятно иметь дело.

— Думаю, что у вашей матери совершенно противоположная точка зрения.

— Ах да, как я мог забыть?! Ты, ведь вместе с остальной прислугой слышала, как моя матушка благословляла наш союз.

— Я слышала все, что она сочла нужным вам сказать.

— И каково твое мнение? Разве тебе не хочется стать леди Хартвуд?

— Брак — это не повод для шуток, — огрызнулась Элиза. — Ваша мать затеяла разговор с целью оскорбить вас, а вы не остались перед ней в долгу, отвечая ей в таком же оскорбительном тоне.

— В порыве гнева я наговорил много лишнего. Но разве довод, который я привел ей, не убедителен? В самом деле, какая разница между женщиной, продающей тело на ночь, и дамой, продающейся за титул?

— Возможно, нет никакой. Но разве это не лишний повод для нас, женщин, не выходить замуж?

— Итак, ты отказываешься стать моей женой?

— Всему есть предел, в том числе и моей готовности вам помогать. Мне бы не хотелось обижать или унижать вашу мать.

Хартвуд с удивлением взглянул на нее:

— Интересно, наступит ли время, когда я перестану удивляться твоим словам и поступкам. Подумать только, я предложил руку и сердце моей любовнице, а она мне отказывает.

— Но ведь я не ваша любовница! — запальчиво крикнула Элиза. — И ваше предложение, мягко говоря, глупая шутка. Лучше приберегите ваши театральные фокусы для вашей матери. Не стоит напрасно распылять ваши оскорбительно-издевательские таланты, здесь нет зрителей.

— А как же ты, моя прекрасная фея? — промурлыкал Хартвуд. — Увы, видимо, мне никогда не удастся произвести на тебя выгодное впечатление.

Его карие глаза засветились теплым, нежным светом, в них сияла такая непосредственность, что Элиза поверила в его искренность, но только на миг. Нет, больше она не собиралась попадать на его удочку. Он опять играл, забавлялся с ней, но сейчас такая игра уязвляла Элизу. Те искренние чувства, которые он пробудил в ее душе, нельзя было обмануть дешевыми наигранными чувствами.

— Вы когда-нибудь прекратите представляться? — рассердившись, спросила она. — Или для вас нет ничего серьезного, все для вас детская забава?

— Для меня все и всегда одна лишь игра, — резко ответил он. — Кажется, в самом начале нашего знакомства я дал ясно это понять, и разве не ты сама объяснила эту черту моего характера? Будучи Львом по гороскопу, я жил и живу, ради любви, точнее, не я сам, а моя сущность Льва.

Пока он говорил, теплый свет в его глазах, потух. Между ними как будто опять опустился незримый занавес, и Хартвуд прятался за этим занавесом. Внезапно до Элизы дошло, как глупо она себя вела, и все потому, что не понимала его. Так обмануться замеченными в его глазах болью и нежностью, его стремлением к ней — ведь она принимала все это за первые робкие ростки любви. Она полагала, что он учится любить. Как же она заблуждалась! Будучи Львом по натуре, Хартвуду незачем было учиться любви: он привык играть с любовью, а также играть в любовь; он походил на избалованного ребенка, который так и не стал взрослым мужчиной. Он забавлялся любовью и раньше, и сейчас, одним словом, всегда.

Однако! Элиза не могла позволить, чтобы он заметил, как его легкомысленная игра в любовь сначала превратила ее в страстную женщину, а затем в дурочку, потерявшую голову от любви.

Голосом, не менее, если не более ироничным и равнодушным, чем у него, она сказала:

— Думаю, я недооценила влияние Урана, новой планеты, открытой недавно сэром Уильямом. Тетя не раз предупреждала меня, что те, кто рожден под знаком Урана, обладают горячим, взрывным темпераментом, поэтому их любовь провоцирует их на порывистые выходки, зачастую очень шокирующие. Нет ничего удивительного в том, что вам дали прозвище лорд Лайтнинг, лорд поражающий, как молния. Поэтому однажды вечером вы заставили мать отобедать вместе не только с вашей любовницей, но и с любовницей вашего отца. Затем вы обозвали мать шлюхой и тут же едва не совокупились со мной на пороге ее спальни. Конечно, вы должны были установить новый рекорд в разыгрывании детских шалостей.

— Мои шалости, как ты называешь их, ранят или оскорбляют только тех, кто этого заслуживает.

— Неужели? А что вы скажете по поводу той шутки, которую вы сыграли со мной?

— Какой такой шутки?

— А разве не вы уверили меня, что вам нужна любовница, потому что таковы условия завещания вашего брата? Но если бы это было правдой, ваша мать заранее знала бы о том, с кем вы приедете в Брайтон. Однако мой приезд, и это очевидно, стал для нее полной неожиданностью. Она была оскорблена, и, судя по всему, вы к этому стремились. Невысокого же мнения вы обо мне, если думаете, что придуманная вами история о любовнице, как требование в завещании вашего брата, до сих пор вызывает у меня доверие.

Хартвуд нахмурился. Замечание Элизы попало точно в цель.

— Ты неправильно меня поняла. Я сказал, что твое присутствие облегчит мое вступление в права наследования. Это истинная правда. Согласно воле брата я должен провести здесь две недели, и ровно столько мать должна терпеть меня, если не хочет расстаться с этим домом. Больше ни у нее, ни у меня нет никаких обязательств друг перед другом. Но согласись: за две недели здесь можно умереть от скуки. А то впечатление, которое ты произвела на мать, меня сильно позабавило. Живя с моей драгоценной матушкой, нельзя же отказывать себе в невинных удовольствиях, а любовница именно одно из них.

— Итак, в качестве оправдания вы прибегаете к казуистике?

— Мне нет никакой необходимости оправдываться перед кем бы то ни было, — возразил Хартвуд. — Ты сама захотела поехать вместе со мной, даже упрашивала меня. Твои услуги будут хорошо оплачены. Мне же хотелось позлить мою лицемерку мать, и лучшего способа, как приехать с любовницей, нельзя было и придумать.

— Тогда почему вы не доверились мне и не рассказали о ваших подлинных намерениях — обзавестись любовницей на две недели? Зачем надо было обманывать меня?

— Мне казалось, скажи я правду, ты не согласилась бы.

— Возможно, не согласилась бы. Но сейчас, узнав, что вы были не совсем честны со мной, я очень расстроена. Ваша мать, по-видимому, убеждена в том, что именно вы, а не Джеймс погубили ту несчастную девушку. Может быть, вы и здесь солгали мне, ваша милость?

Хартвуд весь побледнел от гнева.

— Если бы мужчина назвал меня лжецом, как только что сделали вы, я непременно вызвал бы его на дуэль и убил.

— Какое счастье, что я женщина! В противном случае вы добавили бы к перечню ваших прегрешений убийство, один из самых тяжких грехов. Впрочем, вы уже сознались, что были не совсем честны со мной. С какой стати я должна верить, что ту несчастную погубил Джеймс, а не вы?

Хартвуд едва ли не подскочил на кровати.

— Вам лучше, чем кому бы то ни было, должно быть известно, что я не из тех, кто обольщает и губит неопытных и наивных девушек.

Элиза смутилась. Ведь это было правдой.

— Если ты не веришь мне, в таком случае нам лучше, перестать разыгрывать этот фарс, — спокойно, но с явной угрозой в голосе сказал Хартвуд. — Хорошо, приведу кое-какие факты. Я никогда не встречался с девушкой, которую обольстил Джеймс. Никогда. Мне незачем лгать, в отличие от Джеймса и моего двуличного отца я никогда не скрывал моих прегрешений. То, что я делал, я делал, не боясь ни чужих глаз, ни чужого мнения. Мне плевать, что обо мне будут думать.

Он с такой яростью произнес последние слова, что Элиза в испуге отступила назад.

— Но если вы невиновны, почему не оправдывались, когда вас обвиняли? Почему вы не опровергли возводимую на вас напраслину?

— Тем самым я лишил бы Джеймса последней возможности жениться на богатой наследнице и спасти нашу семью от разорения, от тех долгов, которые остались после отца. Наш крах приближался, и мне совсем не хотелось видеть мою семью разоренной. Возможно, я принял неверное решение, но тогда мне было всего семнадцать лет. Кроме того, как я мог доказать собственную невиновность? Девушка умерла, а правда была известна только мне и Джеймсу. Джеймсу было не привыкать ко лжи, совесть его не мучила, а мать была совсем не заинтересована в том, чтобы правда вылезла наружу. — Хартвуд тяжело вздохнул, — Сколько я себя помню, мать всегда винила во всем меня, а не ее любимчика Джеймса. Еще со школы она порола меня, а не брата за шалости, которые совершал Джеймс.

— Порола?

— Угу, и не один раз. Однажды, когда мне было лет десять, Джеймс где-то достал фейерверки и запустил их в церкви. Ему было тринадцать, вокруг него собралась компания таких же, как и он, дерзких мальчишек, думающих, что им все позволено. Несмотря на это, мать во всем обвиняла меня. Она порола меня до крови. На моей спине до сих пор сохранились рубцы. Если ты думаешь, что я опять лгу, то могу показать отметины.

— Нет, нет, не надо, я верю! — горячо воскликнула Элиза.

— Хотя ты права, когда говоришь, что я все превращаю в игру. Я дразню мать, намекая ей о том, как она обращалась со мной. Но она никогда не признается в своей неправоте. Я нацепил на тебя это проклятое ожерелье, чтобы она вспомнила, кто подлинный виновник разорения нашей семьи. Я заплатил миссис Этуотер, и она пришла на обед, чтобы напомнить, что наша семья разорилась из-за расточительного распутства, но не моего, хоть я и считаюсь распутником.

— A-а, вы тоже хитростью заманили миссис Этуотер на обед?

— Черт побери, Элиза! — Он сердито стукнул кулаком по спинке Кровати. — Да, сознаюсь, что по глупости утратил твое доверие, но моя скрытность вполне объяснима. Скажу честно: обманывать миссис Этуотер мне не было никакой необходимости. Она согласилась на все мои условия, когда я пообещал ей пятьдесят фунтов.

— Тогда почему вы не предложили мне сразу достаточно денег, чтобы купить меня, как вы купили миссис Этуотер? Вам ведь было хорошо известно, как нужны мне деньги, причем гораздо больше, чем ей.

Губы Хартвуда изогнулись в его раздражающей полуулыбке.

— Элиза, ты совсем не похожа на миссис Этуотер, женщину, которую покупали за деньги раз десять, если не больше, точно так же как я не похож на этого спесивого и вульгарного пуговичного фабриканта. Я не очень-то помаю мотивы, которые движут тобой, но одно могу сказать с твердой уверенностью — это не деньги. Иногда мне кажется, что тобой движет тщеславное намерение переделать меня.

— Если бы так и было, — поспешно проговорила Элиза, — то я уже разочаровалась бы в этом намерении. Вас не изменить: какой вы есть, таким и останетесь. Кстати, это первый урок, которому учит астрология. Ее второй урок — это то, что порой трудно судить человеческие поступки, слишком они бывают низкими и не соответствуют особенностям характера.

— Опять камешек в мой огород?

— Да, какие бы чувства вы ни питали к матери, нельзя было так обращаться с миссис Этуотер. Она мне кажется простой, добродушной женщиной. Жестоко было издеваться над ней, особенно на глазах у женщины, которая ненавидит ее сильнее всего. Для чего было тыкать ее носом в незаконное происхождение ее сына, намеренно подчеркивая его сходство с вашим отцом.

— Справедливый упрек, Элиза. Я действительно вел себя с ней нехорошо, Будь у меня совесть, я бы сейчас терзался от ее угрызений. Да, у миссис Этуотер было достаточно причин для возмущения, тем не менее она не рассердилась на меня, а, напротив, выказала мне частичку тепла, участия, нечто сродни родственным чувствам, чего никто не проявлял ко мне за последние пятнадцать лет. Странно, она до сих пор помнит меня маленьким в моем детском матросском костюмчике.

Он говорил задумчиво, с редкой для него искренностью, видимо, миссис Этуотер удалось коснуться чего-то тайного, глубоко спрятанного в его душе. Но это длилось недолго. Вскоре на его губах опять заиграла насмешка, она явственно слышалась и в его голосе.

— Но у меня нет совести, Элиза. Я не устаю повторять об этом, но ты никак не можешь с этим согласиться и все равно не оставишь твоих попыток переделать меня. Элиза, упрекай меня в детских выходках. Если хочешь, обвиняй в моей незрелости Уран или Полярную звезду, но я все равно не откажусь от взбалмошных детских выходок. Я неисправим. Для того чтобы лишний раз убедиться в этом, признаюсь, что перед отъездом из Лондона я купил целый ящик шутих и привез их сюда. Такие большие китайские фейерверки! И я найду им достойное применение в течение предстоящих двух недель.

— По-видимому, они тоже предназначены для того, чтобы напомнить матери, какая у вас прекрасная память? Что вы ничего не забыли из вашего детства?

— Как ты безжалостна! Все время так превратно истолковывать мои слова! А вдруг я привез их исключительно ради забавы. Как ты справедливо заметила: забавы — это единственное, о чем я могу думать. — Хартвуд упал на спину и хмыкнул: — Если меня увлекают такого рода шалости, разве это не говорит в мою пользу? Когда я стою перед матерью, я всегда ощущаю себя восьмилетним мальчиком. Мне так и видится длинный и гибкий прут в ее руках и ее лицо, искаженное гримасой жестокости и наслаждения. Как ты полагаешь, моя маленькая прорицательница, разве не будет намного, намного лучше, если, стоя перед матерью, я буду думать о забавах, пусть даже и злых, хотя в моем распоряжении есть и другие возможности?

Несмотря на свою решимость ни за что не поддаваться чувству жалости к нему, Элизу глубоко тронуло его доверие.

— Но почему вы не рассказали мне об этом раньше?

— И тем самым признаться, что в детстве и юности я был трусом? — Хартвуд стиснул зубы. — Впрочем, этот разговор мне надоел. Ты уже достаточно долго находишься в моей спальне, чтобы поддержать мою репутацию распутника в глазах всех, кто живет здесь. Только взлохмать волосы и помни сорочку ради убедительности, а то вдруг встретишь кого-нибудь из прислуги на лестнице. Увидимся утром, если, конечно, ты не бросишь меня и не уедешь в порыве оскорбленной добродетели, что тебя так ловко обманули с целью заставить стать любовницей.

— Завтра утром я буду здесь обязательно, — твердо сказала Элиза. Послушавшись его совета, она распустила и взлохматила волосы, а затем измяла, как могла, подол сорочки. — Благодарю вас за откровенность. Ваша история печальна, и вам, возможно, было грустно рассказывать ее, но теперь я более чем уверена в том, как вам необходима моя помощь.

Лорд Лайтнинг не без удивления посмотрел на нее:

— Возможно, возможно. Не знаю, насколько она мне действительно необходима, но в одном могу признаться если ты уедешь, мне будет не хватать тебя. Но только не забывай об осторожности. Постарайся не влюбляться в меня. Ведь у тебя доброе и нежное сердце, Элиза. Не забывай, что я лорд Невилл, сын Черного Невилла и брат беспутного Джеймса. Полюбить меня — значит накликать на себя беду, да еще какую.

— Постараюсь не забыть, ваша милость. — Элиза выскользнула из спальни.

— И я тоже, — еле слышно прошептал Эдвард. — Я тоже постараюсь не забыть.

Глава 10

Какого же он свалял дурака, что не сделал ее настоящей любовницей в ту первую ночь! Если бы он не впал в глупую слезливую сентиментальность, она сейчас была бы полностью в его руках. Став его любовницей — и это было важнее всего, — она утратила бы для него привлекательность, его не влекло бы к ней так сильно, как сейчас. Если бы он обладал ею, то, удовлетворив свою жажду, он, пожалуй, уже начал бы тяготиться ее обществом.

Но исправлять что-либо было уже поздно.

Битый час, если не больше, промаялся Эдвард, не в силах уснуть. Он вспомнил, как во время обеда Элиза вся зарделась под его пристальным взглядом, ее выбившийся медно-золотистого цвета локон, ее честные и. чистые глаза. Разве мог он забыть вспышку страсти, охватившую его в коридоре рядом со спальней его матери!

Голос плоти опять прозвучал ясно, призывно, мощно. Распаленному желанием Хартвуду никак не удавалось заснуть.

Ему припомнилась леди Гермиона, та самая, которая недавно развелась со своим мужем-графом. Во время обеда она как бы случайно касалась его рукой, болтала о разных пустяках. Если бы он слушал ее внимательнее, то наверняка узнал бы, где она живет, и при желании мог бы нанести ей визит. Стоило лишь моргнуть леди Гермионе, и он мог бы легко удовлетворить желание. Слишком хорошо он был знаком с подобным типом женщин. Затащить ее к себе в постель не представляло никакого труда.

Но от подобных мыслей Эдварду стало грустно. Он знал наперед, что будет дальше, до мельчайших подробностей. Он знал, что она скажет ему после того, как он покажет ей, какой он искусный любовник. Когда все закончится, он будет опустошен и духовно, и физически. А через несколько дней — в этом Эдвард тоже нисколько не сомневался — все близкие подруги леди Гермионы будут знать все подробности насчет его подвигов в постели. Но это было совсем не то, чего он хотел.

Ему не нужна была очередная Вайолет. Элиза — вот кого он хотел больше всего. Та самая Элиза, которая взяла деньги ради того, чтобы спасти книги и вместо того, чтобы плакаться о своих трудностях, расспрашивала о его собственной жизни. Всего за несколько часов их знакомства она сумела разглядеть в нем то хорошее, чего никто не хотел замечать. Видя в нем добрые качества, она невольно заставляла его быть благороднее и лучше.

Черт бы побрал эту Элизу вместе с ее смешными до глупости надеждами! Впрочем, ему следовало все-таки вести себя с ней более чутко. За два дня знакомства он уже успел показать себя с дурной стороны, и она едва не поругалась с ним. Ну что ж, он предупреждал ее. Если он и обманул ее, то это еще не самое худшее из зол. Можно сказать, что она легко отделалась.

Но Хартвуду было грустно и обидно. Не будучи по природе лжецом, он из-за собственного вранья утратил ее доверие и уважение. А ведь он хвастался перед всеми своей откровенностью и прямотой, не скрывая того, о чем многие мужчины старались не упоминать или вообще предпочитали помалкивать. Он гордился тем, что не был лицемером, и, не стесняясь, выставлял напоказ самые нелицеприятные стороны своего характера, как бы дорого ему это ни обходилось. Но тогда с какой целью он лгал Элизе? Неужели ради того, чтобы она согласилась поехать вместе с ним в Брайтон? О Боже, он вел себя так, как будто в самом деле не мог обойтись без нее?!

Но и это не было самым худшим. Он не без стыда вспоминал минувший вечер. Неужели он был с ней настолько откровенен, что рассказал о перенесенных в детстве наказаниях и обидах? Ради чего он так разоткровенничался? Ему было неловко признаваться перед самим собой: только ради того, чтобы вызвать у нее сочувствие и симпатию, он не мог дольше выносить ее недовольство его поведением во время обеда. Раньше он никому не признавался в том, насколько мать была к нему в детстве жестока и несправедлива. Оправдываться было не в его правилах: Ведь он лорд Лайтнинг, переменчивый и непредсказуемый. Так почему же его волнует то, что о нем думает какая-то серенькая, бедная как церковная мышь девушка?

Хотя он все время и твердил о своей непристойности, но когда Элиза указала ему на его неприличное поведение, ему было почему-то противно вспоминать об этом. Но еще противнее стало у него на душе после того, как она упрекнула его в оскорбительном обращении с миссис Этуотер, которая сейчас, должно быть, сожалеет, что его в детстве не удушили шейным платком от детского матросского костюма.

Пора было кончать с душевными терзаниями из-за подобных пустяков. Надо было собраться с мыслями и попытаться найти выход из того угла, в который он сам себя загнал. Позволять женщине, даже такой чудачке, как Элиза, управлять собой не стоило ни в коем случае. Завтра он даст ей понять, что с ним нельзя фамильярничать и забываться. Придется указать ей, кто она на самом деле, и запретить откровенничать. Пусть лучше держит при себе свои нравственные оценки и суждения. Надо было заканчивать с близостью, так неожиданно и быстро установившейся между ними.

Но что было делать с плотским вожделением, которое Элиза пробудила в нем? Надо было найти как можно быстрее средство для тушения пожара. Леди Гермиона казалась хоть и доступным, но не совсем удачным средством. Эдвард ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть, в его воображении все время возникало нежное теплое тело Элизы… Не выдержав, он решил на будущее, что визит в одно укромное местечко возле Стейн-стрит, куда наведывались такие же утонченные джентльмены, как и он, поможет ему сбросить напряжение.

Элизе тоже не спалось. Не удушающая жара мансарды, не узкая неудобная кровать и матрас в ужасных комках — ей мешало заснуть возбуждение, все еще не улегшееся после расставания с Хартвудом. Дурачить напускным равнодушием она могла только его, но не себя. Она уже не доверяла себе, так как чувствовала, что может в любой момент поддаться и уступить. Несмотря на все его предостережения, она влюбилась в него по уши. Время, проведенное под крышей тетиного дома, плюс отсутствие мужского общества приучили Элизу к мысли, что нет лучшей жизни, чем жизнь старой девы. Она даже уверила себя в том, что мужчины нисколько ее не привлекают, не интересуют и не волнуют. Общество такого распутного, согласно слухам, мужчины, как лорд Лайтнинг, поначалу ничуть ее не пугало. Но после того как она узнала себя совсем с другой стороны, все представлялось теперь иначе. Скорее всего она отдалась бы ему прямо в коридоре, прямо перед спальней леди Хартвуд, не удержись она каким-то чудом на краю пропасти.

Если бы служанку поймали за таким делом, ее неминуемо уволили бы, причем сразу и без всяких рекомендаций. Подобный случай однажды произошел в тетушкином доме. Горничную застали в компрометирующем положении с садовником. Несмотря на все уверения несчастной девушки, что садовник любит ее и они поженятся, все было напрасно. В подобных случаях тетушка была строга и неумолима. Однако Хартвуд ни разу не намекнул, что испытывает к ней какие-то нежные чувства. По всей видимости, его влекло к ней только желание развлечься, не более того. Для него она была всего лишь новой игрушкой, наверное, даже довольно необычной, но ведь не зря по всему Лондону ходили слухи о причудах и странных вкусах лорда Лайтнинга.

Как же она могла позволить себе так увлечься и кем? Тетушка была бы потрясена. Не в силах уснуть, Элиза встала и достала из сумки верный астрологический альманах. Возможно, она все-таки найдет там если не ответ, то хотя бы подсказку, объясняющую как ее новые чувства, так и странности поведения.

Увы, к сожалению, ничего интересного она не нашла, да вряд ли и могла найти. Задолго до того как лорд Хартвуд затащил ее к себе в карету, она рассчитала, что этим летом планета Сатурн займет точно такое же положение, которое она занимала в момент ее рождения. Это не сулило ничего хорошего. Такое случалось раз в двадцать девять лет, и, по мнению астрологов, это способствовало проявлению самых пагубных и мрачных наклонностей Сатурна. Одиночество, бедность, страх и замкнутость — вот какими воспитывающими качествами обладал Сатурн. Хотя не все было так безнадежно. Сатурн дарил также способность стойко переносить все испытания и трудности. Впрочем, тут были свои тонкости. Могло быть и более благоприятное стечение обстоятельств, и тогда возвращение Сатурна предвещало лишь небольшие затруднения.

Альманах выпал из рук Элизы. Ей не нужно было объяснять, насколько опасен или вреден был для нее Сатурн. Все астрологи почему-то любили хвастаться тем, что их гороскопы подвержены более сильному влиянию планет, чем гороскопы их сверстников, как будто планеты по какой-то странной прихоти сильнее влияли на тех, кто увлекался астрологией. Однако все астрологи, друзья тетушки, замирали на своих местах, когда тетя Селестина объясняла, насколько опасен Сатурн для Элизы. Эта планета занимала место в злом и очень неблагоприятном Доме Самоуничтожения, причем она закрывала собой положительное влияние ее Стрельца. Подобное зловещее и гибельное положение, как говорила тетя, наблюдалось и в том году, когда отец Элизы бросил ее и ушел. В гороскопах помимо всего прочего Сатурн означал и Отца.

Элизе было любопытно, насколько опасным и вредным будет для нее возвращение Сатурна. Сумеет ли она без особых потерь все пережить? Происходило нечто такое, чего она не предвидела. Сатурн — суровый учитель, — видимо, не удовлетворился тем, что отец обобрал ее до нитки, так он еще подсунул ей другого человека, еще более ненадежного, чем ее неудачливый отец вместе со всеми его патетическими обещаниями. Сатурн, верный своему зловредному расположению в Доме Самоуничтожения, пробудил в ней любовь к Хартвуду.

Однако Элиза не опустила в отчаянии руки. Она будет сопротивляться столько, сколько у нее хватит сил. Но чтобы выстоять, надо было взглянуть правде в глаза. Она должна была признаться, что увлеклась, не стоило себя обманывать. Значит, она должна поскорее уехать и забыть о лорде Лайтнинге.

Приняв решение, Элиза уложила свои вещи в сумку и опять легла в постель. Надо было отдохнуть, ведь неизвестно, где она окажется завтра. Элизой постепенно овладел необычный сон, в котором сновидения казались сладкими, почти нереальными. Ей снился Хартвуд, который ждал ее: по его глазам было видно, что она для него самая желанная женщина на свете. Он был сама нежность, и от вида его золотистой кожи кружилась голова и замирало сердце. Она лежала в его объятиях. Когда Элиза проснулась, ее лицо было мокрым от слез.

— Сегодня ты мне не понадобишься, — сдержанно и небрежно сказал Хартвуд, когда они встретились утром в столовой. Таким небрежно-повелительным тоном хозяин обычно разговаривает со слугами. Эдвард гордился выбранным им тоном. Он полночи непрерывно думал о ней, но сумел перебороть в себе желание радостно поприветствовать и даже поцеловать ее.

Он сумел взять себя в руки. Она должна знать свое место. Он не намеревался быть слишком суровым и надменным, ему не хотелось обижать ее понапрасну, но их отношения надо было прояснить до конца, какой бы очаровательной она ни казалась ему, как забавно она ни морщила веснушчатый нос, Хартвуд не мог позволить ей держаться с ним на равных. Она его любовница, и только. Пусть помнит об этом, но, что еще интереснее, с горечью подумал Эдвард, он тоже должен был помнить и не забываться, в противном случае он опять мог сорваться, как прошлой ночью. Хартвуд поежился, вспомнив в каком отчаянии он бросился к ней. Он едва не потерял голову, впредь надо быть сдержаннее, чтобы подобные, сцены не повторялись.

И тут он заметил на ней старый и страшный, мышиного цвета наряд. «Зачем она так вырядилась?» — удивился он. Хмыкнув, он повторил:

— Поскольку сегодня ты мне не нужна, можешь вместе с горничной пройтись по магазинам. Только сперва переоденься, это платье ужасно. Вот, — он бросил на стол золотой соверен, — возьми и купи себе то, что тебе понравится.

Он повернулся, намереваясь как можно быстрее выйти из столовой, чтобы не вступать в лишний разговор. Ему не терпелось встретиться со старыми приятелями и расспросить их, где можно было найти очаровательных птичек для развлечений. Морской воздух творил что-то невероятное, возбуждая в нем сильное влечение к женскому полу.

Но не успел он подойти к двери, как она, окликнув, догнала его и протянула ему золотую монету:

— Я не могу принять от вас эти деньги. После вчерашней беседы я много размышляла и пришла к выводу, что нам не стоит продолжать наши отношения. Я хочу просить вас отпустить меня.

Хартвуд в изумлении обернулся. Он не верил собственным ушам. Неужели она собирается его покинуть? Так вот почему на ней это отвратительное платье квакерши. От былой решимости Хартвуда не осталось и следа.

— Итак, все кончено, не так ли? Ты тоже решила оставить меня? Только из-за того, что я немного слукавил? Но ведь это была даже не ложь, Элиза.

Она опустила глаза, не в силах взглянуть ему в лицо. То, что он рассердился, ясно показало, что она правильно поступает, разрывая всякие отношения между ними. Элиза кивнула и пробормотала что-то утвердительное. Ложь, которую она услышала от него, сыграла свою роль, но все равно его вранье не шло ни в какое сравнение с теми неискренними и фальшивыми словами, которые она сейчас говорила ему.

Но разве у нее был иной выход? Продолжать дальше унижаться? Признаться, что, несмотря на все его предупреждения, она влюбилась в него? Видеть презрительную мину на его красивом лице, когда он поймет, какая она глупая? Итак, выбора не было. Но к своему стыду, Элиза вынуждена была признаться самой себе, что она тоже лжет. Смотреть ему в лицо было выше ее сил, поэтому она уставилась в окно, притворившись, что любуется прекрасным солнечным утром.

Хартвуд тоже молчал. Он прошелся взад и вперед по столовой. Размеренный стук его шагов звучал за спиной Элизы. Тишина становилась все более гнетущей.

Больше молчать было нельзя. Элиза обернулась и взглянула на него. Лицо Хартвуда было страшно злым. Его вид ввел Элизу в заблуждение, и она торопливо проговорила:

— Я верну вам деньги, ваша милость. Но прошу вас об одном одолжении. Позвольте оставить у себя хоть два фунта, пока я не найду себе средства к существованию. Долг я верну, можете не сомневаться. В качестве залога могу оставить самое ценное, что у меня есть, «Четверокнижие».

— В этом нет необходимости, — быстро ответил он. — Я верю тебе, Элиза. Хотя не понимаю, почему ты больше не доверяешь мне. Почему так резко изменилось твое мнение обо мне? Не ты ли уверяла меня всего несколько дней тому назад, что я добр и сострадателен? Разве не ты разглядела во мне много хорошего и не обращала внимания на насмешки по этому поводу? Но всего несколько часов, проведенных вместе со мной, несколько пустых опрометчивых слов, в чем я признался перед тобой, и ты уже презираешь меня и думаешь только о том, как побыстрее уехать отсюда. Я считал тебя более решительной. Ну что ж, как хочешь. В конце концов, я такой какой есть.

Хартвуд держался все так же холодно и отчужденно, когда вошел в уборную Вайолет, а та насмехалась над тем, как обрисовала его характер Элиза. Теперь Элиза была еще сильнее, чем раньше, убеждена в собственной правоте. Твердость и суровость в его голосе происходили вовсе не от холодного безразличия.

Она обманывала его, но это была ложь во спасение. Она уже говорила ему, что он ей противен. Надо было твердо следовать ее плану и думать только об отъезде. Несмотря на его холодность, в его глазах, когда она на миг уловила их выражение, проглядывала растерянность ребенка, которого оставляют одного. С запоздалым сожалением она поняла, как сильно он переживает из-за того, что она думает о нем. Она разглядела в нем хорошие качества, когда никто не видел ничего подобного. Как жестоко она поступила, сказав, что переменила о нем свое мнение, которое, как оказалось, было для него таким значимым!

— Нет, нет, вы такой, каким я всегда вас представляла, — ласково отозвалась она. — Замечательный, верный, веселый, который не может обойтись без любви. В том что случилось, виноваты не вы, а я. Ваша ложь не так страшна. Проблема не в этом.

— А в чем же? — настойчиво спросил он с горящими от волнения глазами.

— Я не способна быть вашей любовницей. Эта роль мне не по плечу, — прошептала Элиза. — Я больше не могу притворяться. Это была глупая идея. Вам нужна настоящая любовница, а не такая женщина, как я.

Так вот в чем была вся проблема! Он вздохнул С откровенным облегчением. Оказывается, он напугал ее своей неумеренной горячностью. Ну что ж, ничего удивительного. Он целовал ее в коридоре так, как будто она была настоящей шлюхой. Подобная грубость, конечно, не укладывалась в рамки роли леди Тизл. Элиза все-таки была простодушной провинциальной девушкой.

От таких мыслей у него сразу отлегло от сердца. Нет, она не утратила веры в то хорошее, что было в нем, — хотя не исключено, что она заблуждалась. Впрочем, у Хартвуда опять появилась надежда, что он сумеет убедить ее остаться хотя бы на несколько дней. Если бы он был более чутким, если бы вел себя деликатнее и не торопился бы, то, вероятно, ее можно было бы уговорить, — а зачем? Мысль прозвучала резко и звонко, как хорошая пощечина. Чего он на самом деле добивался от нее?

Зачем он пытается во что бы то ни стало удержать ее? Вчера он достиг своей цели: разозлил мать как следует. Если он расстанется с Элизой, то сегодня же днем весь город будет знать о новом скандале, который лишь укрепит его дурную репутацию, репутацию лорда Лайтнинга. Не было никакой необходимости держать или держаться за такую любовницу. Она вообще не была его любовницей, более того, она была девственницей. Странное дело, почему он должен спать один, сгорая от интимного желания, и подыскивать себе другую женщину, которая могла бы подарить ему плотские радости и избавить от мучений?

Так чего он хотел от нее? Хартвуд не знал ответа на этот вопрос. Он знал только одно: она не должна уехать ни в коем случае. Сама мысль о расставании была для него невыносимой. Он не мог даже думать об этом и гнал от себя подобные мысли. Надо было действовать, и как можно решительнее. Он сделает все, что в его силах, лишь бы она осталась. Впрочем, особых трудностей он не предвидел. Кому как не опытному распутнику знать, как надо играть на тайных струнах женской души и как покрепче привязать ее к себе? Обольщение, это великое искусство, давалось ему без труда, и женщины легко поддавались его лести и обаянию, главное — надо было подобрать правильный ключик. Правда, Элиза была не похожа на других женщин, значит, к ней надо было найти другой подход. В конце концов, он ведь жаждал не ее тела, поэтому нельзя было действовать по шаблону, в этом и заключалась его ошибка. Вместо этого следовало выбрать другую тактику и с помощью своего богатого опыта и целого арсенала уловок попытаться овладеть тем, чем больше всего Элиза привлекала его, — ее неуловимой душой. Хотя бы небольшим кусочком. Она должна остаться, и он опутает ее своими чарами. В этом Хартвуд почти не сомневался. Ну а потом, позже, когда и она ему надоест, он отпустит ее на все четыре стороны. Но не теперь.

— Пойдем, — сказал Эдвард. — Надо найти укромное местечко, где нам никто бы не помешал поговорить наедине. Прежде чем расстаться с тобой, мне надо кое-что сказать.

Хартвуд улыбнулся он надеялся, что его обворожительная улыбка, как всегда, выручит его. Не говоря больше ни слова, он направился к выходу с таким видом, будто ему наплевать, последует она за ним или нет, хотя внутри все замерло от неуверенности. Но когда за спиной послышались ее легкие шаги, у него сразу отлегло от сердца. Все-таки он не утратил своего чарующего влияния на женщин. Элиза поступала именно так, как он и ожидал. Еще ни одна женщина не смогла устоять против его пленительной улыбки. Они зашли в библиотеку, и Хартвуд с довольным видом закрыл плотно дверь. Теперь никто не мог ему помешать.

Хотя его по-прежнему снедало беспокойство, держался он уверенно, как ни в чем не бывало. Подойдя к столу, он взял лежавшую на нем раскрытую книгу. Зная литературные вкусы матери, он почти не сомневался, что это сборник проповедей. Так оно и оказалось. С небрежным видом он принялся листать книгу, лихорадочно обдумывая свой следующий шаг.

Наконец Хартвуд положил книгу на стол и опять одарил Элизу обаятельной улыбкой, как две капли похожей на предыдущую, и вкрадчиво произнес:

— Ты блестяще справилась с ролью. Но вчера я вел себя слишком напористо и нагло. Я был не прав, и то, что ты обиделась, меня нисколько не удивляет. Даже настоящая любовница отвесила бы мне пощечину, вздумай я вот так приставать к ней. Что уж говорить о тебе? Поэтому мне следует попросить за вчерашнее прощения, хотя я его и не заслужил.

Он состроил покорно-печальную гримасу, как только увидел, что самые разнообразные переживания — от недоумения до сожаления, — быстро сменяя друг друга, отразились на лице Элизы. Пока все шло как по маслу. Женщинам всегда нравится, когда перед ними извиняются.

Для того чтобы выиграть время, он принялся задумчиво вертеть табакерку между пальцами.

— Вчера ты упрекнула меня в несерьезности, что я все превращаю в игру и шутку.

— Боюсь, вчера я была слишком строга.

— Нет-нет, во многом ты была совершенно права. Просто я не привык, когда со мной разговаривают так откровенно.

— В этом нет ничего удивительного. Вздумай кто-нибудь говорить с вами начистоту, вы, как сами вчера признались, тут же вызвали бы беднягу на дуэль. Людям вообще не нравится слушать правду, тем более о себе.

— Сдаюсь, Элиза! — Хартвуд шутливо поднял руки вверх. — Давно никто не говорил со мной так смело и откровенно. Моя дерзость и ловкость заставляли людей бояться меня, поэтому они говорили только то, что, как им казалось, мне хотелось слышать. Именно поэтому мне по душе твоя откровенность.

Он польстил ей немного, а услышав похвалу, как знал Хартвуд, она непременно возгордится собственной откровенностью. Как быть ему дальше?

В его памяти быстро замелькали одна за другой сцены его объяснений с другими женщинами. Хартвуд попытался вспомнить, что именно вызывало у них наибольший интерес и сочувствие. Ага, непонятное ему женское стремление исправить его. Странно, женщины почему-то всегда хотели переделать его на свой лад. Несмотря на то что Элиза сильно отличалась от его прежних любовниц, ей тоже была не чужда подобная склонность. Пожалуй, это желание у нее проявлялось даже сильнее, чем у других женщин.

— Ты говоришь, роль любовницы тебе надоела. Не прошло и трех дней, как ты устала от нее, — сказал он грустно, как будто очень хорошо понимал, что творится в ее душе. — Представь, что ты чувствовала бы, если бы тебе пришлось играть эту роль гораздо дольше. А теперь войди в мое положение, я играю роль лорда Лайтнинга без перерыва целых пятнадцать лет. Более того, по-видимому, мне суждено носить эту маску до конца моих дней.

Элиза молчала, но по всему было видно, что его слова не оставили ее равнодушной. Уловка сработала: как рыба ловится на червя, так и сердце женщины улавливается призывом мужчины о помощи, когда он якобы хочет исправиться.

— Только тебе удалось разглядеть под внешней оболочкой мое подлинное «я». Надеюсь, что с твоей помощью мне удастся освободиться от всего наносного и фальшивого.

Она по-прежнему молчала. Но ее ясные зеленые глаза пристально смотрели прямо ему в лицо.

— Ты считаешь, что мне нужна настоящая любовница. Но я готов пожертвовать дюжиной любовниц ради того, что ты даришь мне. Неужели не понимаешь? Ты предложила мне нечто более редкое и ценное, нечто такое, что раньше мне не предлагала ни одна женщина.

— И что же это такое, позвольте спросить, ваша милость?

— «Ваша милость», «ваша милость»! — внезапно разозлился Хартвуд. — Мы уже достаточно долго знакомы, поэтому прошу тебя, зови меня Эдвард. Мне будет приятно, если впредь ты будешь звать меня так, и только так.

— Эдвард, — четко и раздельно произнесла Элиза, словно прислушиваясь к тому, как звучит его имя. Хартвуд тут же ощутил, как возросла близость и доверительность отношений между ними благодаря обращению по имени. Все оказалось легче, чем он предполагал. Наступила очередь следующего шага к их сближению.

— Ты предложила мне свою дружбу. Однако твоя дружба — штука тяжелая и требующая напряжения духовных сил. Как-то непривычно, когда близкий тебе человек режет правду прямо в глаза. Странно, когда друг ругает тебя за твои проступки и ошибки, а также указывает на недостатки. Несмотря на все это, подобная дружба — вещь бесценная. — Тут Хартвуд возвысил свой голос, чтобы его слова произвели надлежащий эффект. — Элиза, пожалуйста, не уходи от меня. По крайней мере сейчас. Ведь я только начал понимать, что такое настоящая дружба.

Хартвуд перестал метаться взад и вперед, подошел к ней и очень осторожно взял за руку. Как странно, после стольких вольностей в обращении с ней он первый раз держал ее руку в своей руке.

В комнате повисла тишина. Ее теплая маленькая ладошка с крепкими пальцами казалась ему удивительно нежной. Держать ее руку в своей было невыразимо приятно, но по легкому трепету, пробежавшему по ее пальцам, Хартвуд догадывался, что его жест не оставил ее равнодушной. Она очень мило покраснела — неужели от смущения? Теперь он не сомневался что она изменит свое намерение. Надо было продолжать говорить, чтобы она не одумалась.

— Вчера ты уже показала, что ты мой настоящий друг, указав, как я был неоправданно груб с миссис Этуотер, и тем самым оказала мне неоценимую услугу. Все привыкли считать меня лордом Лайтнингом, бесцеремонным и самодовольным эгоистом, но ты заглянула глубже… и пробудила во мне то, что я пытался скрыть от всех и даже от самого себя.

Для пущего эффекта Хартвуд сделал паузу. Ну, какая женщина могла устоять против двойной порции умасливания: извинения в сочетании с признанием ее превосходства! Теперь оставалось лишь покрепче привязать ее к себе, а для этого следовало поделиться какой-нибудь тайной. Женщины обожают, когда им доверяют тайны. Благодаря оказанному доверию они чувствуют себя особыми духовными существами. К счастью, у него как раз была наготове такая тайна, которой он мог смело поделиться. Голос Хартвуда упал до шепота.

— Моя холодность к миссис Этуотер вполне объяснима и даже извинительна. Дело в том, что у меня есть подозрения, что та женщина, которая считается моей матерью, мне вовсе не мать.

— Как такое может быть, ваша ми… — Элиза запнулась. — Эдвард. Если бы тебя считали незаконнорожденным, ты не смог бы унаследовать титул.

— Думаю, это произошло вот каким образом: единственный наследник Джеймс был слабым, болезненным ребенком. Считалось, что ему не долго жить на этом свете. Титул значил для отца почти все, и тогда он убедил мать притвориться, что его внебрачный отпрыск — ее собственный сын и законный наследник.

— Но разве это не преступление — подменять одного другим, делать незаконнорожденного законным наследником?

— Разумеется, но если отец и леди Хартвуд договорились, то уже не важно, какие чувства они питали друг к другу. Должно быть, у каждого из них были свои веские основания держать все в тайне.

— Но это всего лишь предположение. Что навело тебя на подобную мысль?

— Будучи ребенком, я слышал, о чем шептались слуги. Они говорили, что после рождения Джеймса мать едва не умерла при родах, врачи настоятельно советовали ей больше не рожать. Слишком слабое здоровье, врачи уверяли, что она может умереть при вторых родах. Но поскольку Джеймс рос очень хилым ребенком, отцу нужен был еще один наследник. Если леди Хартвуд больше не могла подарить ему сына, разве отец не мог найти другую женщину, которая справилась бы с этой задачей? Разве ты не заметила, насколько похожи между собой моя мать и миссис Этуотер? Если бы моя мать объявила о рождении сына, вряд ли кто-нибудь заметил бы подмену.

— И ты полагаешь, что твоя мать согласилась?

— Вне всякого сомнения, бьюсь об заклад. Однако ее гордость была уязвлена сильнее, чем отцовская. Она ведь заплатила за право носить титул очень большое приданое. Ну сама подумай, Элиза! Есть ли какое-нибудь иное вразумительное объяснение ее ненависти ко мне и жестокого обращения со мной? А если я не ее сын, тогда все понятно.

Какое интригующее объяснение! Хартвуд пытался поймать Элизу в свои сети, используя в качестве приманки тайну и играя на доверии. Однако у него действительно были серьезные подозрения. Они мучили Эдварда на протяжении всей его сознательной жизни.

Выражение озабоченности проступило на лице Элизы.

— Если это так, тогда время и день твоего рождения, которые дали мне, скорее всего неточны. Вполне возможно, что ты родился в другом месте, а потом тебя тайком перенесли в спальню леди Хартвуд. — Элиза задумчиво покачала головой: — Нет, вряд ли такое возможно. Гороскоп я составила, опираясь на указанные дату и час твоего рождения. Но они слишком хорошо подходят к твоему характеру. Здесь не может быть ошибки. Гороскоп как нельзя лучше объясняет, где прячутся корни твоих конфликтов с матерью — в твоей склонности к озорству, а также в горячем, легковозбудимом характере, свойственном Урану. Если бы ты родился на несколько часов раньше под знаком Луны, а не Марса, тогда Уран ушел бы с твоего небосклона. Нет-нет, похоже, ты в самом деле родился именно в тот час и день, который считается твоим днем рождения. Видимо, оттого, что твои отношения с матерью складывались мучительно и болезненно ты искал утешения в мысли, что ты рожден незаконно.

Неужели он искал утешения в подобных мыслях? Ее предположение поразило Хартвуда. Он скрывал свою тайну, потому что действительно стыдился: а вдруг он не тот, за кого себя выдает? Хартвуда внезапно поразила одна мысль: если бы ему привели твердые доказательства, что леди Хартвуд не его мать, то он нисколько не сожалел бы об этом. Мысль сама по себе была ужасающей, но никаких других доказательств, опровергающих ее, у Элизы не было.

— А что, если твоя астрология ошибается? Если бы миссис Этуотер была моей матерью, тогда многое стало бы на свои места. Тогда было бы понятно, почему отец никогда не заступался за меня, когда мать срывала на мне свой гнев. Тогда вполне объяснимо как его отношение к миссис Этуотер, так и его желание задобрить ее, в том смысле и тот самый подарок, почти разоривший нашу семью. Если бы я действительно был его сыном и он признал бы меня законным наследником, то можешь предоставить, какой властью над ним обладала бы его любовница.

Вдруг, к своему ужасу, Хартвуд понял: поделившись с Элизой своим самым сокровенным секретом, он тем самым оказался в ее власти. Зная его тайну, она могла угрожать тем, что, раскрыв ее, погубит его. Должно быть, он сошел с ума, открывая ей душу.

Однако Элиза, по всей видимости, не обратила никакого внимания на его оплошность. Она склонила в задумчивости голову набок, словно птица, ему очень нравилась такая ее манера.

— Если бы, я составила гороскопы твоих родителей, возможно, мне удалось бы приблизиться к правде.

— Возможно, но ведь ты намереваешься покинуть меня, — отозвался Хартвуд, с облегчением видя, что Элиза ведет себя так, как будто не замечает его двойной игры: простодушно и явно она не собиралась извлекать выгоды из доверенной ей тайны. Все-таки она оправдывала возлагаемые на нее надежды. Оставалось лишь закрепить успех путем небольшого лицедейства. Хартвуд принял отчасти грустный, отчасти разочарованный, одним словом, байронический вид. Его глаза стали печальными и слегка влажными от притворных слез, в них как будто отражались его страдания.

Это была всего лишь уловка, но с ее помощью Хартвуд надеялся обольстить Элизу, подчинить своей воле. Но едва взгляды их встретились, как сразу все полетело к черту. Его охватило волнение, казалось, что сквозь чистые зеленые глаза Элизы смотрит ее душа, и от этого взгляда ничего нельзя ни спрятать, ни утаить. Корка черствости и себялюбия, покрывавшая его сердце, вдруг треснула, и изнутри забил родник давно забытых, искренних чувств. Сердце его тревожно забилось, и Хартвуд ощутил, как в ответ так же быстро и взволнованно застучало сердце Элизы. Казалось, между ними, как между двух электрических зарядов, проскакивают искры. Еще немного, и выдержка изменила бы ему, но в эту минуту Хартвуд отвернулся и отступил назад. Превосходная мизансцена, он почти не сомневался в том, что Элиза теперь не уйдет от него.

Элиза находилась в не меньшем смущении и неуверенности.

Если бы он укорял, или упрекал ее, или посмеивался, по своему обычаю, она легко все перенесла бы, но выражение непритворного страдания и страха, проступившее в его глазах, перевесило ту неприязнь, которую вызывали его прозрачные попытки манипулировать ею. Да, ее увлекала его неискоренимая тяга к актерству. Наигранными приемами он пытался убедить ее в своей искренности и заставить остаться. Как ни странно, но из-под его актерской маски проглядывало отчаяние: ему действительно было важно, чтобы она осталась. Нет, она не должна поддаваться! Несмотря на его обаятельную и смущенную улыбку, несмотря на его красоту, нельзя было забываться! Ее положение было шатким и опасным. Надо было как можно быстрее подавить вспыхнувшие в ее душе надежды на несбыточное. Нет, она должна быть стойкой и сильной. Надо было отгородиться от него, напустить на себя холодность, собраться с духом и уйти. Он не должен заметить, как ей тяжело расставаться. Иначе он тут жe сыграет на ее слабости.

Увы, с его стороны — одно лишь притворство и одна лишь игра. Да, он ловкий соблазнитель, умело играющий на женских чувствах. Женщины для него, что-то вроде развлечения и забавы. Если она ему зачем-то понадобилась, то скорее всего для того, чтобы удовлетворить мимолетный порыв сладострастия, или, возможно, он увлекся ею просто из любопытства: как долго, она еще будет сопротивляться обольщению?

Если она уступит и останется, если она согласится подбирать после его любовниц крохи его чувств, она кончит так же плохо и печально, как и ее мать.

Что ждет ее впереди, если она согласится на его просьбу? Ничего хорошего! Даже если он не станет ее домогаться, она за время, проведенное в Брайтоне, еще крепче привяжется к нему. Каждая минута, каждое слово и каждый взгляд скрывали в себе не только радость, но и страдание. В конце концов ее сердце будет разбито. Более того, его поцелуи возбудили в ней желание, вызвав его, словно спящего джинна из бутылки. Прежней Элизы, наивной и простодушной, уже не было и в помине. Она не обольщалась и не надеялась больше, что, отдавшись ему, она сумеет пробудить в нем любовь. Как это ни странно, но теперь она явственно ощущала, что он в равной степени и хочет, и не хочет ее. Предчувствие ее не обманывало: когда она в конце концов надоест ему, он бросит ее, в этом не было никаких сомнений. Было непонятно, как жить дальше новой, изменившейся под его влиянием Элизе после того, как они расстанутся.

Может быть он не лгал, когда говорил, что не умеет любить. Возможно, составляя его гороскоп, она видела в нем то, что ей хотелось видеть. Уран в его кульминационной точке на небосклоне был великолепен, подобно сверкнувшей молнии на фоне ночного летнего неба, и так же непостоянен. Обжегшись на отце с его вечными и пустыми обещаниями, она утратила былую доверчивость.

Элиза молчала, не зная, как отказать лорду Лайтнингу. Нужные слова никак не приходили ей в голову. Если бы только она вовремя отворачивалась от его пристальных глаз и не видела тех чувств, которые светились в них! Если бы только он не сжимал ее руку… если бы она сама не хотела остаться…

Будь она поумнее, она бы без лишних слов уехала отсюда.

— Может, останешься хотя бы на один день? — умоляюще сказал Хартвуд. — Это все, о чем я прошу тебя, а потом ты вольна поступать так, как тебе заблагорассудится.

Молчание говорило о ее согласии красноречивее любых слов.

— Эдвард, — наконец вымолвила она, — мне надо немного времени, чтобы прийти в себя.

Надо было взглянуть на его опасный гороскоп и проверить, не говорится ли там что-нибудь о ее отъезде.

Хартвуд выпустил ее руку. Добившись своей цели, он опять стал прежним иронично-насмешливым лордом Лайтнингом.

— Очень благоразумное решение, Элиза. Последние дни мы все время были вместе и немного прискучили друг другу. Теперь же меня ждут кое-какие неотложные дела. Ты можешь почитать что-нибудь в библиотеке или пройтись с одной из служанок по магазинам. Только, ради Бога, — Хартвуд запнулся, — перемени…

Не желая быть неделикатным, он молча указал на старое платье Элизы и слегка пожал плечами, словно удивляясь, к чему такие крайности.

Сделав поклон с гибкостью и грацией настоящего светского льва, он вышел из библиотеки, оставив Элизу наедине с ее мыслями.

Глава 11

После ухода Хартвуда дом словно вымер. Элиза поднялась наверх, в мансарду, но долго усидеть в душной комнате не смогла. Мысли в голове так путались, что даже такое испытанное успокоительное средство, как изучение гороскопа, не приносило облегчения. Тем не менее Элиза битый час таращилась в гороскоп Хартвуда, пытаясь докопаться до правды.

Она искала хотя бы какое-то указание на то, что матерью Эдварда была любовница отца, а не его законная жена. Но несмотря на все усилия, поиски оказались напрасными. В гороскопе Хартвуда не обнаруживалось никаких подтверждений, говорящих в пользу данной гипотезы. Если бы Хартвуд родился не в указанное время, то в его гороскопе не было бы Урана, а без Урана невозможно было представить тот характер, который был у лорда Лайтнинга. Впрочем, кое-какие мелочи, прежде ускользнувшие от ее внимания, косвенно подтверждали его предположение. Квадрат между Солнцем и Луной указывал, что его родители часто и сильно ссорились друг с другом. Была еще одна странность: Уран слишком близко подходил к Луне. Эго наводило на мысль, что в жизни его матери было нечто загадочное и необычное. Но в любом случае, если бы леди Хартвуд не была матерью Эдварда, то тогда гороскоп, который Элиза держала перед собой, никак не мог быть его гороскопом.

Все это смущало и сбивало с толку. Неужели она утратила чутье настоящего астролога вместе с уверенностью, что правильно расшифровала личностные особенности лорда Лайтнинга? Во всяком случае, настоящий Хартвуд, из плоти и крови, уже не так идеально соответствовал начерченным абстрактным и бездушным символам. Когда Элиза пыталась понять, каким образом изменения в дате его рождения могут повлиять на Меркурий, то ей слышался его притягательный шутливый голос, А когда она рассматривала Венеру, в ее воображении возникало красивое лицо Хартвуда. А при мысли о Марсе она чувствовала его горячее дыхание на ее коже, его возбуждение, которое передавалось ей и казалось чем-то сладостно-запретным.

Разозлившись на себя, Элиза надела одно из тех прозрачно-открытых платьев, в котором при такой жаре, к ее удивлению и радости, было приятно и легко. Она спустилась вниз, намереваясь найти служанку и прогуляться по городу, но внезапно начавшийся дождь заставил ее изменить планы.

Сожалея о том, что прогулка сорвалась, она направилась в библиотеку. Там царил полумрак, навевавший вместе с дождем меланхолическое настроение.

Все стены от пола до потолка были заставлены книжными шкафами. Ровные ряды книг на полках, тисненые новые корешки, порядок и тишина — все указывало на то, что сюда редко кто наведывается. Элиза принялась рассматривать названия книг, почти уверенная, что здесь ничего не найдет, кроме легкого чтива, которое, по ее мнению, более всего подходило вкусу светского льва. К ее удивлению, она заметила несколько изданий на древнегреческом языке.

Элиза выбрала комедию Аристофана «Лисистрата» во фламандском издании прошлого века. Ее пальцы с нежностью гладили красный сафьяновый переплет, золотое тиснение букв на обложке. Предвкушая наслаждение, она чуть раздвинула гардины, села поближе к окну и начала читать.

Легкий шутливый язык Аристофана увлекал с первой же страницы. Откровенные обсуждения плотских утех и разных деталей в отношениях между женщинами и мужчинами, то есть то, о чем из ложной стыдливости умалчивали современные авторы, вызывали живой и неподдельный интерес Элизы. Теперь она поняла, что открытость и прямота древних в описании физических подробностей, видимо, послужили причиной не поощрять девочек в английских школах изучать древних классиков.

Сбросив туфли и поджав под себя ноги, Элиза удобно устроилась в кресле. Время летело незаметно, как вдруг ее охватило неприятное ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Оказалось, что ее одиночество нарушила сама хозяйка дома. Леди Хартвуд вошла очень тихо и неслышно, что было весьма удивительно для дамы такой комплекции. Увидев, как она свободно перемещается на собственных ногах, Элиза удивилась еще сильнее: к чему тогда было вчерашнее представление с креслом на колесах? Или у матери была точно такая же любовь к притворству, как у ее сына?

Леди Хартвуд пристально взглянула на книгу в руках гостьи, и Элиза смутилась, покраснела от досады, что ее застали за чтением пусть классической, но все-таки непристойной комедии Аристофана. Но Элиза быстро опомнилась: чего она так испугалась? Если вспомнить вчерашний обед, ее «манеры» и оскорбительные выходки Хартвуда, то леди Хартвуд уже убедилась в том, что Элиза предпочитает разыгрывать в жизни неприличные сиены, а не читать о них в книгах. Опустив книгу на колени, она с наглым видом посмотрела в лицо леди Хартвуд.

— Неужели ты умеешь читать? — фыркнула леди Хартвуд. — Вот уж никогда бы не подумала. Женщины, подобные тебе, редко умеют читать.

— А почему бы и нет? — колко возразила Элиза. Положение любовницы имело некоторые преимущества. Грубость леди Хартвуд заслуживала такого же нелюбезного ответа: как известно, что посеешь, то и пожнешь.

Леди Хартвуд подошла ближе и разглядела греческие буквы на раскрытых страницах книги.

— Нет, ты все-таки врешь. Не пытайся одурачить меня. Если бы ты умела читать, то знала бы, что в руках у тебя книга не на английском, а на древнегреческом языке.

— Действительно, было бы очень странно, если бы Аристофан писал свои комедии на английском.

— Комедии Аристофана? — Брови леди Хартвуд поползли на лоб от удивления. — Откуда тебе известно, кто такой Аристофан? Актрисы, подобные тебе, играющие в низкопробных театрах, наверное, никогда не слышали его имени. Ну-ка дай мне книгу. — И она протянула руку.

Элиза молча отдала ей Аристофана.

Старуха недоверчиво пролистала несколько страниц, затем захлопнула книгу и бросила ее на стол.

— Женщина, подобная тебе и читающая Аристофана, — это что-то неслыханное.

По ее озадаченному виду Элиза понял а, что леди Хартвуд была не очень сильна в греческом, а скорее всего, как и большинство девочек из знатных семей, не умела читать по-гречески.

Леди Хартвуд взглянула на Элизу:

— Странно, очень странно, ты вовсе не похожа на тех женщин, которые, как я полагала, должны нравиться Эдварду. Ему, как и всем мужчинам, больше всего нравятся куклы — розовощекие, грудастые создания, которые глупо хихикают, жеманятся и которых он презирает до глубины души. Может быть, подобные женщины поднадоели моему сыну, и он решил разнообразить круг своих знакомств с целью возбудить аппетит. Скажи, до того, как вы встретились, ты, наверное, была гувернанткой, без места и без рекомендаций?

— Вовсе нет, — изображая возмущение, ответила Элиза и нагло взглянула прямо в лицо излишне любопытной собеседницы.

— Тогда ты, должно быть, провинциальная девушка, привезенная в Лондон каким-нибудь соблазнителем и брошенная им на произвол судьбы. Ты пытаешься изображать шлюху, но у тебя довольно правильное произношение и слишком приличные манеры поведения за столом. Глядя на тебя, нельзя не заметить следы хорошего воспитания, у легкомысленных ночных бабочек его нет и в помине.

Чертов нож для рыбы! Леди Хартвуд все видела, ее так просто не проведешь.

— Поскольку ты мне кажешься, девушкой воспитанной, я, пожалуй, даже могу найти для тебя оправдание. Судя по всему, ты пошла по скользкой дорожке не по собственному желанию и порочным наклонностям, а потому что не было иного выхода. Тяжелое материальное положение или семейное горе, не буду гадать, но я не хочу потворствовать тому, что ты делаешь. Христианское милосердие мне не чуждо. Тебя нельзя строго судить, тем более ты, наверное, до конца не понимаешь положения, в котором очутилась. — Леди Хартвуд испытующе посмотрела на Элизу: — Не стоит обольщаться, Хартвуд никогда не полюбит тебя. Он не способен на такие чувства.

— Он говорил точно то же самое. Он кажется очень гордым.

— Твое легкомыслие просто поражает. Преступления моего сына не повод для шуток. Он очень опасный человек. Красивый, обаятельный и развратный до мозга костей. Ему нисколько не жаль тех женщин, которых он сперва обманывает, а потом бросает.

Слова леди Хартвуд попали в цель. Они взволновали и расстроили Элизу. Холодный страх вполз в ее сердце.

— Твой любовник — убийца. — Леди Хартвуд понесло, и она уже не могла остановиться. — Он погубил одну несчастную девушку. Она умерла от любви, а ему были совершенно безразличны как ее страдания, так и ее гибель. Ее тело еще не остыло, а он отправился на бал. — Леди Хартвуд наклонилась к Элизе и тихим зловещим голосом проговорила: — Ты недавно познакомилась с моим сыном и, конечно, не знаешь о всех его светских похождениях. Будь у тебя хоть капля разума, ты повнимательнее отнеслась бы к моим предостережениям. Обещания Хартвуда не стоят и ломаного гроша. Можешь мне верить или не верить, но я его мать и знаю, что говорю.

Немного успокоившись, Элиза попыталась представить, как бы поступила на ее месте Вайолет, что она ответила бы, услышав такое. Как бы там ни было, но верить каждому слову леди Хартвуд не стоило.

— С какой стати я должна вам верить? Эдвард не раз предостерегал меня, что вам доверять нельзя.

— Он еще не то скажет, что с него взять? Ему известно, что я предупреждаю любую несчастную, попавшую в его сети, о том, какой он человек.

— Не надо меня пугать, — решительно сказала Элиза. — Просто вашему сыну нравится шокировать окружающих и превращать жизнь в игру. Но я не нахожу в его намерениях ничего дурного или порочного. Напротив, мне непонятно, каким образом к нему могла пристать такая репутация. У него доброе сердце, оно поможет ему научиться любить. Нужны только соответствующие условия.

— Ты говоришь так, потому что тебе совершенно безразлична судьба той несчастной, которую Эдвард погубил.

— Неправда! — горячо воскликнула Элиза. — Мне все известно. Ваш сын рассказал мне, как и почему все так произошло.

— У тебя более жестокое сердце, чем я думала. В таком случае не вижу никакого смысла продолжать нашу беседу.

Элиза предполагала, что леди Хартвуд воспользуется ее нежеланием верить ей как поводом для того, чтобы прекратить тяжелый разговор. Но несмотря на это, она не смогла смолчать, услышав чудовищно несправедливые обвинения матери в адрес сына. Злоба леди Хартвуд отравила детство Эдварда, доставила ему столько горя и страданий, что как-то слабо верилось в ее благие намерения. Элизе было неприятно и тягостно в обществе леди Хартвуд, а ведь она провела вместе с ней всего несколько минут. Сколько же пришлось вынести Эдварду за столько лет, прожитых вместе с матерью! Элиза невольно поежилась. Он покорно все сносил, и никто не защищал его. От подобных мыслей сердце Элизы болезненно сжалось. В таком случае она будет первой, кто открыто встанет на его защиту.

— Нет, вы не правы. У меня есть все основания не соглашаться с вами. Вспомните, что ваш сын сделал для семьи. Вспомните принесенную им жертву! Даже странно, почему вы не испытываете к нему никакой благодарности.

— Благодарность? — переспросила леди Хартвуд и оскалилась: — О какой благодарности может идти речь, если он опозорил наше имя, честь нашей семьи? Он погряз в разврате, более того, он выставляет его напоказ перед всеми и ничуть не стыдится.

Но кто заставил Эдварда так вести себя, как не она, его мать?

— После ваших слов я еще больше верю Эдварду, а не вам. Вы питаете к нему ненависть вовсе не за его проступки и грехи, а потому, что он отказывается скрывать их от посторонних глаз за фасадом фальшивой респектабельности.

— Как я погляжу, он уже успел обратить тебя в свою якобинскую веру. Да, мне бы хотелось, чтобы мой сын вел себя как настоящий джентльмен и держал свои неприличные тайны при себе, именно так ведут себя настоящие джентльмены.

— Или настоящие лицемеры.

Леди Хартвуд даже бровью не повела на выпад в свой адрес.

— Повторять чужие слова легко. Ты думаешь, что все знаешь, все понимаешь. Эх-, молодость, молодость! Стоит только красивому мужчине улыбнуться, сделать комплимент девушке, как сразу у нее отшибает напрочь все здравые мысли и чувства. Он очень опасен, мой сын. Он обожает разбивать сердца влюбленных в него женщин, запомни это как следует. — Леди Хартвуд перевела дух, — Или ты уже позволила себе зайти слишком далеко в своей привязанности к нему. Если это так, тогда, так и быть, дам тебе еще один совет. Надеюсь, у тебя хватит ума прислушаться к нему. — Леди Хартвуд указала на дверь палкой: — Я хочу, чтобы ты как можно быстрее покинула мой дом. Прислушайся, а лучше всего немедленно последуй моему совету. — Уже без прежней враждебности в голосе она закончила свою мысль: — Если ты меня послушаешься, то обещаю, что помогу тебе. Я устрою тебя в какой-нибудь приют кающихся Магдалин, где ты сможешь обучиться какому-нибудь полезном уделу и начать новую жизнь. Не обращай внимания на то, что говорит обо мне мой сын; в конце концов, я не такая уж бессердечная.

Как можно быть такой самонадеянной?

— Не стоит меня спасать от покровительства лорда Хартвуда. Это напрасный груд, — высокомерно ответила Элиза. — Мое нынешнее положение меня вполне устраивает.

— Ладно. Но ты еще пожалеешь!

После такой угрозы разговор можно было смело считать законченным, однако леди Хартвуд не торопилась уходить. Она впилась в лицо Элизы своим сверлящим взглядом и долго-долго смотрела, не отводя глаз. Она как будто хотела что-то сказать, но не решалась; невероятно, но затем на ее лице появилось нечто вроде смущения. Наконец леди Хартвуд отвернулась и, постукивая палкой, пошла к двери.

— Вот это да! Не могу поверить собственным ушам, — издал радостно-удивленный возглас Эдвард, входящий в библиотеку. Он только что пришел из города и явно находился в прекрасном расположении духа после прогулки. — Моя мать ошарашила меня известием. Оказывается, ты умеешь читать. Это не только поразило мать, но и оскорбило ее. Она считает это ловким притворством с твоей стороны. Моя любовница читает Аристофана в оригинале, ха-ха!

— Но это правда. Я действительно читала его комедию «Лисистрата». Шокирующая книга. Теперь я понимаю, почему тетя не давала мне ее.

Брови Хартвуда, словно птицы, взлетели вверх.

— Так это правда? Ты на самом деле читала комедию на греческом, а не разыгрывала мать?

— Конечно, читала. Шел дождь. Мне было скучно. В отличие от тебя мне не доставляет радости дурачить других.

— Опять в цель, — пошутил Эдвард. — Прямо в яблочко! Но скажи: как ты выучила древнегреческий?

— Благодаря тете Селестине. Без знания древних языков нельзя стать настоящим астрологом. Многие тексты не переведены на английский, а те, которые переведены, зачастую переведены очень плохо, так как переводчики не всегда точно понимали значение астрологических терминов.

— Моя маленькая прорицательница, похоже, ты никогда не перестанешь удивлять меня! — воскликнул Эдвард с неподдельным изумлением. — Но как мне быть, если слухи о твоей учености поползут по всему городу? Моя любовница — ученый сухарь, синий чулок. Какой позор!

— Ничего страшного. Думаю, город и так уже убедился в том, что твоя любовница — перезрелая красотка, усыпанная веснушками. Ну что из того, ваша милость, если к перечню ее недостатков присоединится еще и прозвище Синий Чулок.

— Сколько раз тебе говорить: не называй меня «ваша милость». Для тебя я Эдвард. Ты же мой друг, Элиза, а мои друзья зовут меня Эдвардом.

— Хорошо, Эдвард. Но как бы я ни обращалась к тебе, я все равно останусь синим чулком.

Хартвуд покачал головой:

— Нет-нет. Ты слишком строга к себе. Только что я встретился с некоторыми приятелями, раньше я виделся с ними в лондонских клубах. Они буквально закидали меня вопросами: где я нашел такую прелесть, как ты? Почему я так долго прятал тебя от посторонних глаз, хотя они уже наслышаны о моей последней любовнице?

— И что же ты им сказал в ответ? — спросила польщенная Элиза.

— Что я слишком ревнив и не люблю выставлять на всеобщее обозрение мое последнее сокровище, не хочу рисковать, а то вдруг тебя похитят?

— Какой же ты хвастунишка, да и лгунишка! — рассмеялась Элиза. — Честное слово, Эдвард, если ты хочешь, чтобы я тебе верила, тебе не стоит так шутить с другими и так искажать правду.

— А почему не может быть правдой то, что я им рассказал, Элиза? У меня есть все основания прятать тебя от посторонних взглядов. Ты не представляешь себе тех людей, которые составляют мое окружение. Без моего покровительства ты погибла бы среди них.

— Неужели ты хочешь убедить меня в том, что их всех просто обуревает желание изнасиловать какую-то старую перезрелую деву? Какой ужас! Какие странные вкусы у твоих приятелей! Неужели таковы нравы светского общества?

— Совсем ты не старая и не перезрелая дева, Элиза, не мели чепухи. Но без моего покровительства тебе угрожает опасность. Раз мужчины считают тебя дамой легкого поведения, то любой из них хочет, чтобы ты попала в его Донжуанский список. Они не будут церемониться, для них главное — затащить тебя в постель.

— Прошу извинить меня. В таком случае я действительно благодарна тебе за покровительство. — Мурашки побежали по спине Элизы от осознания нависшей над ней опасности. Раньше она не представляла, насколько чревато серьезными осложнениями теперешнее положение.

— Можешь рассчитывать на меня и впредь. Каждый, кто посмеет оскорбить тебя, на следующий же день утром обязан будет обменяться со мной выстрелами, а я чертовски меткий стрелок.

— Неужели ты, защищая честь падшей женщины, в самом деле затеешь дуэль? Какая-то нелепость, повод для дуэли явно несуразный.

— Но я ведь лорд Лайтнинг. В каждом моем поступке есть какая-то нелепость. Но все должны зарубить себе на носу, что любовница, достоинство которой я защищаю — это единственная женщина, честь которой, по моему мнению, действительно стоит оберегать.

— К чему такие крайности? Ведь я не твоя настоящая любовница, поэтому нет никакой необходимости драться из-за меня на дуэли. Тем более ради моей добродетели.

Эдвард внезапно стал очень серьезным.

— Я буду защищать тебя от любого, даже наималейшего оскорбления. Надо тебе привыкать к этому.

— Неужели шпильки в мой адрес так сильно затрагивают твое превратное представление о добродетели?

— Не только. Я ведь беспокоюсь о тебе, Элиза. — В его голосе не было заметно ни тени насмешки. — Именно поэтому я не могу позволить ни одной дерзости, ни одной угрозы в твой адрес.

— Ну, в таком случае ты опоздал, — печально вымолвила Элиза. — После того как твоя мать пришла в себя от изумления, вызванного моим умением читать, она принялась угрожать мне. Она заявила: если я немедленно не покину ее дом, то она предпримет самые жесткие меры.

Эдвард улыбнулся:

— Не тревожься понапрасну. Это всего лишь представление. Мать целиком в моей власти. Она не осмелится предпринять ничего против тебя. Это все пустые угрозы. Но нам пора идти, моя маленькая прорицательница. — Он опять заговорил шутливым тоном. — Мне захотелось хоть как-то отблагодарить тебя за то, что ты согласилась остаться. Зная твою слабость к книгам, хочу предложить тебе прогуляться в книжный салон «У Бейкера» на Стейн-стрит. Говорят, там можно достать самые последние новинки.

Элизу тронуло его внимание и деликатность. Его предложение пришлось ей очень по душе.

— Я пойду с тобой, но при одном условии, — кокетливо поддразнивая его, сказала она. — Обещай мне, что не станешь никого вызывать на дуэль, даже если кому— то взбредет в голову поухаживать за твоей веснушчатой любовницей или затеять с ней ученую беседу.

— Обещаю, — усмехнулся Эдвард, беря Элизу под руку, — хотя не могу поручиться, что сумею сохранить хладнокровие, если какому-нибудь вертопраху вздумается оказать знаки внимания тебе, моей медноволосой красавице.

Глава 12

В пасмурный день в книжном салоне «У Бейкера» на Стейн-стрит было многолюднее, чем обычно. Салон «У Бейкера», или библиотека, или клуб — все называли по— разному — был одним из тех мест в Брайтоне, где любили собираться сливки общества. Дамы приходили покрасоваться в модных нарядах, джентльмены — обменяться мыслями, просмотреть свежие газеты или испытать счастье за карточным столом.

При входе Эдвард задержался, чтобы оставить запись в книге посетителей. Здесь расписывались все известные и знатные люди. Это был обычай, который негласно соблюдали представители лондонского высшего света, приезжавшие на воды.

— Очень сомневаюсь, что местный церемониймейстер нанесет мне вежливый визит с поздравлениями по поводу моего приезда, тем не менее надо расписаться, хотя меня и не очень жалуют в светском обществе.

Жалуют его в светском обществе или нет, как бы там ни было, но Элиза не могла не заметить, что их появление вызвало откровенный интерес. Конечно, на них не пялились, однако то и дело, как бы невзначай, окидывали мимолетными взглядами.

За последние дни Элиза так привыкла носить глубоко декольтированные платья, вызывающие у мужчин явный интерес к ней, что почти перестала обращать на это внимание. Однако кое-кто из джентльменов так откровенно рассматривал ее, что Элиза смутилась и растерялась, вспомнив, в каких нарядах она теперь ходит. Она скромно отошла в угол, где были выставлены новые книги, подальше от нескромных взглядов.

Но только она начала рассматривать новинки, как вдруг стоявшая в нескольких шагах молодая девушка в простом, но элегантном платье, украшенном оборками и желтыми лентами, схватила какую-то книгу и едва ли не закричала своей подруге:

— Вы только посмотрите, Аманда! Последняя книга мисс Остен! Где я ее только не искала!

Не думая ни о чем, в каком-то внезапном порыве Элиза воскликнула:

— Неужели мисс Остен написала еще один роман? Вы не представляете, как мне нравятся ее книги!

Увидев, кто к ней обращается, юная леди вздрогнула и отшатнулась. Конечно, ни одна благовоспитанная леди не позволила бы себе вступить в беседу с женщиной, не только не принадлежавшей к светскому обществу, но и занимающейся такой профессией. Окинув Элизу высокомерным взглядом и вздернув подбородок, юная особа удалилась, Элиза заметила, как сразу нахмурилось и помрачнело лицо Эдварда, и с облегчением вздохнула: какое счастье, что ее обидела такая невинная и юная девушка, а не мужчина! Однако Эдварда, видимо, крепко задело столь пренебрежительное отношение к его даме. Вдруг намеренно громко, заглушая гул голосов в зале, он сказал:

— Дорогая, я так и думал, что тебе с твоими утонченными вкусами должны очень нравиться книги мисс Джейн Остен. Они и вправду восхитительны, хотя, как мне кажется, излишне сентиментальны. Впрочем, некоторые обожающие чтение леди из моих знакомых находят их лучшими в этом жанре. Позвольте мне предложить вам новую книгу мисс Остен.

Он кивком пригласил ее подойти к прилавку, за которым восседал ученого вида продавец. Но к сожалению, экземпляр который схватила юная особа, оказался последним.

— Я и не знала, что мисс Остен что-то написала после выхода в свет «Эммы», — сказала Элиза и, повернувшись к клерку, задала вопрос: — А как называется новая книга мисс Джейн Остен?

— «Доводы рассудка», — вежливо ответил клерк. — Ее сюжет связан с сюжетом ее книги «Нортенгерское аббатство». Увы писательница прощается в этих книгах со своими читателями навеки. В предисловии самого последнего издания говорится, что мисс Джейн Остен больше не будет нас радовать своим творчеством, она удалилась в мир иной.

Услышав грустную новость, Элиза расстроилась. Одна из лучших книг мисс Остен, под названием «Гордость и предубеждение» была ее любимой. Хотя другие романы писательницы ей нравились уже меньше, чем первые, в которых так ярко раскрылся писательский талант мисс Остен, Элиза искренне огорчилась, услышав печальную новость. Известие о смерти романистки напомнило ей, как коротка жизнь человеческая и как поэтому бесценна.

— Возможно, ваша милость пожелает приобрести специальное издание, — вкрадчивым голосом произнес клерк. — Кроме обычных, получаемых по заказу книг, у нас есть подарочные экземпляры: прекрасное оформление, отличная бумага. Такая книга украсит любую библиотеку и удовлетворит самые изысканные вкусы.

Покупать подарочный экземпляр было безумно дорогой затеей. Такая прихоть могла влететь в круглую сумму, порядка нескольких гиней. Книга получалась несуразно дорогой, и Элизе совсем не хотелось упрашивать Эдварда, поэтому она откровенно сказала:

— О, в этом нет никакой необходимости. Ничего страшного не произойдет, если я достану ее попозже.

Однако у ее галантного кавалера была совсем иная точка зрения.

— Мне будет очень приятно, если вы позволите купить мне эту книгу для вас, — сказал Хартвуд, обращаясь как бы к Элизе, но на самом деле ко всем, кто присутствовал в салоне «У Бейкера». — Вы единственная из моих дам, кто не донимает меня просьбами купить что-нибудь в подарок. Мне ничего не стоит подарить вам новую книгу писательницы, которая вам так нравится.

Элиза, конечно, больше не возражала. Ей действительно очень хотелось прочитать книгу Джейн Остен, тем более что Эдварда уж точно никак не мог разорить такой презент. Кроме того, в нем не было ничего оскорбительного, и любая дама сочла бы этот подарок столь же приличным, как цветы или конфеты. Элиза понимала также, ради чего Эдвард пытается ей угодить. Он был явно не прочь подогреть интерес к своей персоне у отдыхающей публики, падкой до скандальных происшествий.

— Черт побери, кого я вижу, Хартвуд, это вы?! — вдруг кто-то громко окликнул Эдварда. — Мне сказали, что вас можно здесь найти.

Говорящим оказался румяный здоровяк примерно одного возраста с Эдвардом. Он щеголял в ярком до невозможности жилете зеленого цвета. Энергично проложив себе путь сквозь толпу, он подошел к Эдварду и дружески похлопал его по плечу. От подобной фамильярности Эдвард поморщился.

— Сколько же мы с вами не виделись, Хартвуд? — воскликнул здоровяк. — Я слышал, что вы теперь очень редко появляетесь в свете. Более того, ходят совсем невероятные слухи, что вы больше не играете?

— У меня есть более интересные занятия, чем выбрасывать деньги за игорным столом, — не скрывая неприязни, ответил Эдвард. По его голосу сразу было видно, что он совершенно не разделяет со своим приятелем радости от встречи. Не говоря больше ни слова, Эдвард направился к выходу, следом за ним тихо пошла Элиза. Однако старый приятель, ничуть не замечая недовольства Хартвуда, шел рядом с ним.

— Только не пытайтесь морочить мне голову. Не надо уверять меня, что вы изменились, как ваш брат, когда оказался на смертном одре. Ха-ха, вы по-прежнему горазды на всякие шутки и розыгрыши! Меня не проведете. Я не поддамся па вашу хитрость и ни за что не поверю, что вы переменились. — Приятель по-дружески толкнул Эдварда локтем в бок: — Послушайте, это правда, что о вас говорят? Будто вы заставили вашу мать и других знатных гостей пообедать в одном обществе с вашей любовницей? Фоксуорт передал мне этот анекдот. Но я ему не поверил, даже зная вас и то, на что вы способны.

— Да, Тамуорт, это правда. Мать, гости и моя любовница все вместе сидели за одним столом.

— Нет, вы все-таки дьявол, Хартвуд. Но какова идея: столкнуть лбами леди Хартвуд и великолепную рыжеволосую пассию. Фоксуорт говорит, что у нее умопомрачительные груди. Хотел бы я видеть, какое выражение было на лице вашей матери, когда вы знакомили их. О Боже, что же это напоминает мне… — Румяное лицо Тамуорта расплылось в глупой ухмылке., — Да, Фоксуорт также говорил — это ему якобы сообщил его камердинер, — что вы будто бы набросились на вашу пассию на глазах у всей прислуги, сорвали с нее платье, повалили на пол и сделали свое дело.

— Тамуорт, не кажется ли вам, что вы заходите слишком далеко, повторяя небылицы, которые распространяет обо мне прислуга? Не забывайтесь, мне доводилось вызывать на дуэль из-за меньших оскорбительных намеков.

От страха перед неизбежной дуэлью Элиза вся похолодела. Но к ее удивлению и огромному облегчению, Эдвард резко развернулся и, взяв ее под руку, вышел на улицу.

Так, рука об руку, они прошли больше квартала, прежде чем, повернувшись с улыбкой к ней, он спросил:

— Надеюсь, ты довольна тем, как я вел себя?

— Конечно! Мне так хотелось приобрести новую книгу мисс Остен.

— Не хитри. Я ведь имел в виду вовсе не книгу, а этого негодяя Тамуорта, Я вправил бы ему как следует мозги, если бы ты не просила меня держать себя в руках. Только благодаря тебе ему удалось избежать наказания за выказанное неуважение к тебе. Я ведь дал обещание и поэтому не хотел тебя разочаровывать.

— Неужели ты сдержался из-за меня?

— Да, именно так. — В глубине его глаз блеснуло какое-то сильное нежное чувство, поразившее Элизу, хотя она и не успела разобрать, нравится ли ей это новое выражение или нет. — Я ведь сегодня обещал тебе доставить удовольствие, поэтому решил не омрачать тебе настроение. Я все время держал себя в руках. Сколько раз я слышал от тебя, что Луна и Марс, не говоря уже о Персефоне, Дионисе и Минерве, влияют на мой темперамент!

Его шутливое признание тронуло Элизу. Такие мужчины, как Хартвуд, из-за гордости и притворства не были способны так искренне признаваться в своих чувствах, а он тем не менее смог. Несмотря на насмешливый тон, Элизе казалось, что им двигают более глубокие эмоции. Кто знает, может быть, не только она прячет свои истинные чувства? Нет-нет, и она тут же прогнала прочь опасную мысль.

— В таком случае я тебе очень благодарна не столько за книгу, сколько за проявленную тобой выдержку.

— Ну, не будем слишком преувеличивать мои заслуги. Хотя это и потребовало от меня громадных усилий. У меня прямо чесались руки пристрелить оскорбившего тебя Тамуорта.

Они прошли еще несколько шагов, как вдруг Эдвард остановился и с неподдельной искренностью спросил:

— Ты уверена, что очень огорчилась бы, если бы я, убил его?

— Конечно! Что за странный вопрос?

— Ну что ж, пусть тогда гуляет, хотя будь моя воля…

И снова Элизу тронуло его признание. Хотя она понимала, что ей следует из деликатности как можно скорее переменить тему, тем не менее она не смогла удержаться и не напомнить ему, что причиной этих нелепых слухов и о ней, и о нем стал ее приезд в Брайтон.

— Ты права, — согласился Эдвард. — Я начинаю сожалеть о том, что поддался твоим уговорам и взял тебя с собой.

— Тебе не нравится, когда о тебе злословят.

— Напротив, мне нравится, когда все только и делают, что говорят обо мне. Я, можно сказать, питаюсь слухами, как мясом, просто мне не хочется, чтобы твое имя полоскали на каждом углу.

Волна расслабляющей предательской нежности опять поднялась в ее груди. Как ни пытался Эдвард шутливым тоном замаскировать его неподдельную тревогу о ней, ему это не очень хорошо удавалось. А что, если за его беспокойством все-таки скрывается иное чувство к ней? Элиза тут же напомнила себе, что надо гнать такие мысли, что не стоит обольщаться, и ответила ему в таком же шутливом тоне:

— Эдвард, это всего лишь сплетни. А они меня нисколько не волнуют и не задевают. Ни с кем из этих людей я не знакома и более чем уверена, что я не встречу никого из них после того, как уеду из Брайтона. Кроме того, — легкомысленно добавила Элиза, причем она сама не ожидала от себя подобной несерьезности, — я никак не могу понять, почему мне нравится, когда восхищаются мной как твоей любовницей.

Эдвард удивился настолько, что был не в силах скрыть своего изумления, он как будто пытался понять до конца смысл того, что она сказала. Надо было отвлечь его и отвлечься самой от волнующих мыслей.

— Эдвард, если ты и впрямь хочешь доставить мне удовольствие, то покажи мне море. Скажу тебе по секрету: я раньше никогда не видела моря.

— Ты никогда не была на море?

— Ни разу. Я впервые на морском курорте.

Эдвард обрадовался.

— Тогда я тебе покажу мое любимое с детства место на побережье, где я любил гулять в одиночестве.

Они сели в его карету, следовавшую все это время за ними по пятам, и поехали к прибрежным скалам. Неподалеку от обрыва, нависшего над морем, карета остановилась. Эдвард помог ей выбраться наружу и повел в сторону узкой извилистой тропинки, которая спускалась до самого берега.

Задержавшись на небольшой площадке на вершине скалы, Элиза с восторгом оглядела бескрайнюю зеленовато-бирюзового цвета морскую гладь, простиравшуюся до самого горизонта. Море завораживало просторами, опьяняло красотой и манило обещаниями смутных надежд.

— Не правда ли, красивый вид? — Шутливый голос Эдварда вывел ее из задумчивости.

— О да! Как приятно, когда прочитанное тобой в книгах сбывается в реальности, причем увиденное совпадает с твоими тайными ожиданиями. Все-таки поэты не обманули, описывая волшебную красоту моря.

Эдвард улыбнулся:

— Это правда, красоту моря трудно выразить словами, сколько бы ни писали о море, всегда можно что-то добавить или уточнить. Бедная, охваченная недоверием Элиза!.Интересно, в чем же поэты обманывали тебя? — Он криво усмехнулся. — Уж конечно, не в том, как они воспевают чувственную любовь?

— Нет, неверно, — не думая, отвечала Элиза. — Скорее даже наоборот: Овидий недооценивает силу наслаждений, испытываемых во время…

Элиза запнулась и смутилась, внезапно поняв, что она невольно проговорилась. Ей не хотелось выслушивать еще одну лекцию о том, как опасно влюбляться в него. Однако Эдвард вместо душеспасительной нотации удивленно посмотрел на нее и сказал:

— Итак, ты хорошо знакома не только с Аристофаном, но и с Овидием.

— Конечно, — сухо ответила Элиза, опасаясь, что он опять начнет подшучивать над ней. Странно, но почему мужчинам кажется смешным, когда женщины испытывают удовольствие от тех же занятий, которые приносят радость самим мужчинам?

Однако Эдвард, внимательно глядя ей в глаза, произнес:

— Да, тут нет ничего удивительного, ты так быстро все схватываешь и так хорошо отстаиваешь свое мнение. В сельской глуши твои интересы и увлечения, наверное, вызывали недоумение. Тебя, должно быть, считали чудачкой.

Элиза впилась глазами в лицо Эдварда, в нем не было ни капли смеха, напротив, оно выглядело серьезным, а взгляд — даже ласковым.

— Возможно, я казалась немного странной. Хотя я как-то мало задумывалась об этом. В отличие от тебя я не собиралась поражать или шокировать своим поведением кого бы то ни было. Мне была больше по душе скромная и тихая роль, но, конечно, не в ущерб моим занятиям и увлечениям. То, что до сих пор девушкам не дозволено получать хорошее образование, моя тетушка полагала вторым из всех наихудших унижений, которые испытывают современные женщины.

— А какое было первым?

— Гм… нерасторжимость брака. Тетушка называла институт брака не иначе как современной формой рабства и всегда строго предостерегала меня ни в коем случае не попадать в эту ловушку.

— А что ты сама думаешь по этому поводу? Ты тоже не прочь освободиться от домашнего рабства?

— Поначалу вовсе нет. Думаю, я была такой же глупенькой и влюбчивой, как и все юные девушки. Когда мне было семнадцать, я испытывала привязанность к старшему сыну викария и следовала за ним на расстоянии, после того как заканчивалась воскресная служба в церкви. Но, став старше, я поняла, насколько была права моя тетушка. Приданого у меня не было, внешностью я тоже не могла похвастаться. Если бы я все надежды на будущее возлагала только на брак, то обязательно разочаровалась бы в жизни.

— Неужели никто из твоего окружения не сумел оценить должным образом твоей природной одаренности, обходительности, наконец, доброго юмора?

— Честно говоря, я как-то не искала такого человека. Браки моих знакомых и подруг вряд ли можно было назвать счастливыми, поэтому я все больше соглашалась с тетушкой, что замужество — это западня для женщины.

— Можно было бы поспорить, хотя твои убеждения насчет брака почти зеркальное отображение моих, но только с точки зрения мужчины. Впрочем, не буду поощрять твой радикализм. Я ведь немало постарался над его разрушением. Давай сойдем вниз к воде.

Они начали спускаться по узкой тропинке, расположенной среди скал. На влажных камнях было скользко, и Эдварду все время приходилось поддерживать ее под руку, чтобы она не поскользнулась, ведь на Элизе были легкие матерчатые туфельки, пригодные для бала, но не для прогулки на побережье.

Опять ее маленькая, но крепкая ладонь лежала в его руке, и опять им овладело странное наслаждение от такой близости, от осознания своей физической силы, которой она так доверчиво подчинялась. В ее доверчивости было нечто волнительное и щемящее душу. Прежние его любовницы, слишком жеманные и чувствительные, чуть ли не падавшие в обморок при малейшей тревоге, нисколько не трогали Эдварда и не вызывали у него никакого желания оберегать их, но с Элизой все было иначе. Как более сильный, он добровольно делился своей силой с более слабым, поскольку догадывался, что Элиза никогда не попросила бы его о помощи, как бы тяжело ей ни было. Даже перед реальной угрозой упасть со скалы и разбиться она не подавала виду, как ей страшно.

Тропинка привела их к проходу между скал, уходивших прямо в море и укрывавших от любопытных глаз.

— Может, войдем в воду? — предложила она.

— Давай. Здесь за скалами нас все равно никто не увидит.

Лицо Элизы раскраснелось от удовольствия, словно лицо ребенка, радующегося предстоящей забаве. Она скинула туфли и стянула узорчатые чулки. Вид ее обнаженных ног взволновал Эдварда, он не мог без тайного волнения смотреть на ее тонкие лодыжки и стройные икры. Той ночью, когда он затащил ее в постель, она была почти обнаженной, но страсть, охватившая его сейчас, нельзя было сравнить с тем грубым вожделением, которое он испытывал в постели. На душе у него стало светло и радостно, его теперешнее состояние не имело ничего общего с теми ощущениями, которые он испытывал при общении с женщинами.

Глядя на ее оживленное лицо, он, в свою очередь, быстро скинул башмаки и чулки. Взяв ее за руку, он первым осторожно ступил в воду, чувствуя, как ее ледяной холод остужает вспыхнувший в нем пламень.

Элиза последовала за ним, судорожно уцепившись за его руку. Набежавшая волна ласково обняла ее ноги. Зеленые глаза Элизы, в которых словно отражался цвет моря, сверкали как настоящие изумруды; от холода и возбуждения ее щеки раскраснелись, отчего ее веснушки выглядели еще ярче и очаровательнее.

Не боясь холодной воды, она смело зашла в воду по колено. Зачерпнув ладонью воду, она попробовала ее на вкус и тут же сплюнула. Но в этот миг их обоих настигла большая волна, окатившая их водой до пояса.

— Мне бы надо было тебя предупредить, — виновато сказал Эдвард. — Морские волны неодинаковы по своей высоте. Жаль, теперь твое платье испорчено.

— Чепуха, высохнет. Платье не стоит того удовольствия, которое я получила от знакомства с морем.

Глядя на нее, Эдвард верил, что не платье, каким бы роскошным и вызывающим оно ни было, сделало Элизу красавицей. Только теперь он начал понимать и тоньше, чувствовать ее обаяние и красоту.

Он не мог отвести от нее взгляда. Нет, она не была красива той общепризнанной яркой красотой, которая сразу бросается в глаза, но, как ни странно, она была для него более желанной, чем все светские красавицы. Эдварда охватило острое желание обнять ее, прижать к себе, осыпать поцелуями ее лицо, грудь… «Мало ли чего тебе хочется». Эдвард мысленно осадил себя. Но в самом деле, что такое с ним происходит? Сколько раз в прошлом он заходил намного дальше в своих отношениях с женщинами: но ни до, ни после интимной близости, он не испытывал никакой излишней сентиментальной чувствительности.

Когда они выбрались на берег, Элиза подняла из воды длинную ленту водорослей и обмотала ее вокруг шеи.

— Ожерелье русалки или сирены, — пошутила она. — Как знать, может быть, оно обладает волшебной силой?

Возможно, так оно и было. Элиза словно околдовала его, точно так же как русалки очаровывали простых смертных, которые подглядывали за их играми в воде. Эдвард действительно чувствовал себя если не очарованным, то, во всяком случае, ослепленным любовью. Иначе невозможно было объяснить неведомо откуда возникшее безудержное желание заключить ее в объятия и целовать, ласкать ее до безумия.

Когда Элиза выжала свою мокрую юбку, ему в голову пришла неожиданная мысль. Она так радовалась никчемному украшению из водорослей, тогда как всего лишь вчера ее оставило совершенно равнодушным настоящее ожерелье из золота и драгоценных: каменьев.

— Ты так можешь заболеть, — упрекнул он ее.

— Вздор. У меня прекрасное настроение. Сейчас выйдет солнце и сразу станет теплее. Кроме того, тетя никогда не баловала меня с детства, так что я совсем не неженка.

— Как я погляжу, тебя мало кто баловал, не так ли? — сказал Эдвард, сгорая от желания заняться именно этим.

От его вопроса Элизе стало неловко. Восторг, вызванный игрой среди волн, увлек ее, а его необычная доброта заставила забыть об осторожности. Нет. Она не должна признаваться в том, как ей порой хочется опереться на чье-либо плечо. Слишком опасно подпускать его так близко.

— Моя мама очень любила меня и всегда баловала. Но она умерла, когда мне было восемь лет.

Элиза запнулась, не зная, что говорить дальше. Прежде всего надо было во что бы то ни стало справиться с волнением, которое вызвал не столько сам вопрос, сколько участие, с каким он был задан. Его вопрос попал в цель. Элизе на миг даже стало страшно: неужели он так хорошо разбирается в том, что происходит в ее душе, в ее переживаниях и слабости?.. В полной растерянности она пробормотала:

— Я часто жалею о том, что не могу поговорить по душам с моей мамой. Мне хотелось бы расспросить ее о многом, особенно о ее жизни.

— Какой же я эгоист! — вдруг вырвалось у Эдварда. — Ты не подавала виду и даже утешала меня.

— О чем ты? Я не понимаю.

— Я постоянно жаловался тебе на мою мать. Но моя мать, какой бы она ни была, жива, а твоей давно уже нет, и ее кончина, конечно, не может не огорчать тебя.

Тактичная и добрая Элиза тут же поспешила его успокоить:

— Вовсе это не эгоизм. У тебя были все основания для того, чтобы поделиться наболевшим. Детские обиды запоминаются на всю жизнь. Да, моя мать умерла, но она любила меня. Я до сих пор помню ее ласки и заботу. Однажды, когда в доме почти нечего было есть, она купила мне на последние деньги куклу. Она научила меня, что значит любить.

— В отличие от твоей моя, конечно, не учила меня любви. Но все равно я вел себя как избалованный, капризный и плаксивый мальчишка.

— Нет-нет, ты злишься на свою мать вовсе не из-за каприза или природной раздражительности. Ее ненависть к тебе не поддается никакому объяснению. Иногда мне кажется, что она действительно не твоя мать. Невозможно представить, чтобы мать могла быть так жестока к своему ребенку.

Эдвард внезапно оживился:

— Неужели ты стала думать иначе? Может, ты нашла в твоих гороскопах какое-то указание, что она не моя мать? Или нечто такое, что наводит на подобную мысль?

Понимая, насколько важно для него ее мнение, Элиза отвечала крайне осторожно:

— Не знаю. Я провела много времени, стараясь как можно лучше во всем разобраться. Но несмотря на все мои усилия, я сумела понять только одно: во всем этом есть что-то странное и загадочное. Но что именно, я пока не могу сказать.

— В таком случае мои подозрения верны. Должно быть, она не моя мать.

Элиза вынуждена была поправить его:

— Гороскоп не может дать точный ответ на такой вопрос. Жаль но не может. Конечно, тебе очень хочется узнать правду. Но если для тебя это так важно, то почему бы тебе не потребовать у миссис Этуотер откровенного ответа? Нет худшей муки, чем терзаться неизвестностью.

— Было бы еще хуже, если бы мои подозрения не подтвердились. Потомку Черного Невилла и родному брату Джеймса и без того нелегко жить. Но если у меня отнимут последнюю надежду, то даже не знаю, смогу ли это пережить.

И опять выражение неподдельного искреннего отчаяния на его лице составило яркий контраст с его намеренно равнодушной позой. Элиза, охваченная сочувствием, намеренно отвернулась, чтобы не выдать своего отношения к нему, побороть желание утешить его. Нет, он не искал ее сострадания. Ее выдержка и спокойствие, только эти качества вызывали его на откровенность. Позволь она себе избыток нежности и сожаления, и тогда нарушилось бы то хрупкое равновесие, установившееся между ними. Нет, лучше по-прежнему притворяться, кривляться и отвлекать его от мрачных мыслей.

Она замялась, ей не хотелось отталкивать его ни притворной холодностью, ни слишком искренне выказанным сочувствием.

— Я понимаю, почему ты не хочешь точно знать: леди Хартвуд — твоя мать или не твоя. Сегодня утром она поразила меня своей откровенной неприязнью к тебе, а также тем, как она путает тебя с твоим братом.

— Каким образом?

— Она назвала тебя бессердечным убийцей, будто ты пошел на бал в тот самый вечер, когда умерла та женщина. Уж кому-кому, а твоей матери было известно, кто виноват в смерти той несчастной. Не могу понять, как мать могла сознательно пойти на ложь — обвинить в таком чудовищном преступлении вместо одного сына другого, невиновного.

Элиза еще не успела договорить до конца, как лицо Эдварда изменилось — оно стало суровым и жестоким. Она чертыхнулась про себя, ругая себя за то, что так глупо и опрометчиво сама завела разговор на такую болезненную тему. Но слово не воробей, вылетело — не поймаешь. Он прищурился и со злобой даже не спросил, а потребовал:

— Что именно она сказала тебе?

— Она предупредила, чтобы я держалась подальше от тебя. Ты очень опасен, сказала она, и что именно ты стал причиной гибели той несчастной обольщенной девушки.

— Понятно. Ну а ты, разумеется, тут же стала на мою защиту, призвав на помощь авторитет Сириуса и Плеяд?

— Нет, в этом не было необходимости.

— Хвала Создателю, — со злобным видом ответил Эдвард. — Твоя попытка защитить меня лишь увеличила бы ее ненависть ко мне.

— Что ты имеешь в виду? — встревоженно спросила Элиза.

— Она говорила совсем о другой женщине, не о той, которую погубил Джеймс, — сказал Эдвард голосом унылым и безжизненным. — Я действительно виноват в том, в чем она меня обвиняет.

— Ты виноват в гибели другой женщины?

— Да, я погубил ее и поехал на бал, куда мне и доставили известие о ее смерти.

— О нет, Эдвард, — чуть слышно выдохнула Элиза. Нет, он, вероятно, имел в виду нечто другое. Но если это правда? От этой мысли Элизе стало страшно. Глубокое сожаление, которое она испытывала к нему буквально минуту назад, сразу исчезло.

— Ты, кажется, разуверилась во мне. — Он говорил все тем же глухим, мертвым голосом. — Но она сказала тебе правду.

Что-то так сильно и больно укололо Элизу в сердце, что она поняла: нет, это никак не могло быть правдой. Если бы это было правдой, то она не испытала бы столь горячего сострадания.

В ответ на ее немой вопрос Эдвард мрачно усмехнулся и сказал:

— Не вздыхай и не гляди на меня так, как будто думаешь, что я обманываю тебя. Сколько раз я говорил тебе: я дьявол а не человек.

Неужели все, что он говорил, было правдой? Неужели она так самообольщалась?

От страха Элизе хотелось закричать «Да, все правда!», но это был страх из ее прежней жизни, той жизни, где не было ни Хартвуда, ни его силы и поддержки. А тут еще вмешалась слабость, вставшая на сторону страха, слабость нашептывала Элизе, что она обманывает себя, то же самое ей не без злорадства говорила леди Хартвуд. Но в этот миг в ее сердце заговорило мужество, оно встало на защиту Эдварда, горячо уверяя Элизу, что все это ложь, что леди Хартвуд ошибается или, хуже того, обманывает.

Цепляясь за последнюю надежду, Элиза крикнула навстречу ветру:

— Эдвард, я слишком хорошо тебя узнала за эти дни и никак не могу поверить в то, что ты негодяй! Конечно, ты не безгрешен. Но ты хороший человек, можешь мне поверить.

Он резко обернулся и взглянул ей прямо в глаза.

— Нет, поверь ты мне. Я, точно как и мой брат, виноват в смерти одной женщины.

— Скорее всего это простая случайность.

— Нет, это не случайность. Та женщина умерла, более того, я хотел, чтобы она погибла. Я совсем не тот человек, которого ты создала в своем воображении. Я злой, жестокий и бессердечный. Ты хочешь заставить меня поверить, что я не таков. Увы, я намного хуже, чем ты думаешь.

Эдвард повернулся и одиноко зашагал вдоль тропинки, не оглядываясь и не предлагая ей руки. Но, подойдя к подножию скалы, он остановился.

— По крайней мере я не погубил тебя. Давай обувайся. — И с этими словами он принялся надевать свои туфли.

— Нет, постой, расскажи мне, что же произошло, — взмолилась Элиза.

— Не хочу. Кроме того, я поклялся никогда не оправдывать свои поступки. Пустое занятие. Тебе надо знать только, что я недостоин твоей веры в меня.

Он с мрачным видом принялся вытряхивать камешек из одной туфли.

— Сегодня утром я тоже вел себя недостойно. Хорошо зная женщин и желая, чтобы ты осталась, я манипулировал твоими чувствами. Ты совершенно права, когда говорила мне, что тебе надо уехать. Слава Богу, ты напомнила мне, о моих слабостях и пороках. Моя мать тоже говорила правду: находиться рядом со мной опасно. Тебе надо как можно скорее уехать отсюда. Я отдам твои деньги, моему камердинеру, можешь забрать их у него в любое удобное для тебя время.

Элиза стояла, и неприятные мурашки бегали у нее по спине — то ли от холодного ветра, то ли от боли и страха за него. Несмотря на его жестокие слова, в них все равно явственно ощущалась забота о ней. От подобного внимания с его стороны сердце Элизы забилось радостно и взволнованно. Разве она могла покинуть его в такую минуту? Раньше она боролась против любви к нему, потому что полагала, что она ему безразлична. Но теперь, когда и по его глазам, и по его словам было видно, что он к ней неравнодушен, как она могла оставить его? Нет, она не обманывалась. Она ясно видела, как он борется с темными силами своей души, желая помочь ей. Но что, если он не ошибается? Как быть, если все, что он говорит о себе, правда?

Ей надо бы бежать. Бежать, пока он сам ее отпускает, пока еще не поздно. Но она не могла. Было очевидно, что она дорога ему. Эта мысль придала ей решимости предпринять еще одну отчаянную попытку помочь ему.

— Ты говорил, что тебе нужна моя дружба. Если ты пошутил, то скорее над самим собой, чем надо мной. Я веду себя как настоящий друг. И никуда не уеду, пока ты не расскажешь мне всю правду о преступлении, в котором ты себя обвиняешь. Я должна решить, насколько справедливо ты сам себя осуждаешь. Если ты доверяешь мне, то почему не расскажешь обо всем, что произошло?

— В таком случае пойди и расспроси мою мать. С какой радостью она опишет тебе все подробности!

— Нет, твоя мать ненавидит тебя. Я хочу все услышать от тебя, и только от тебя. Лучше я подожду, пока ты сам не расскажешь.

— Тогда тебе придется очень долго ждать.

— Как бы там ни было, но я не уеду до тех пор, пока не услышу от тебя эту историю.

Эдвард пожал плечами:

— Боже мой, ну почему все надо обязательно портить! Нам ведь было так хорошо вдвоем. Ради чего разрушать приятные воспоминания? Чтобы расстаться со взаимной неприязнью после того, как ты на самом деле убедишься, что я негодяй?

Не говоря больше ни слова, он взял ее под руку и повел по тропинке наверх.

Глава 13

Доехав до дома, Хартвуд тут же оставил Элизу и прошел в свою комнату. Поднявшись к себе в мансарду, Элиза принялась опять рассматривать его гороскоп.

Неужели все, что он говорил, правда? От былой уверенности в том, что он ошибается, почти ничего не осталось. Неужели Эдвард которого она узнала, способен на преступление? Неужели он может погубить женщину и танцевать на балу, когда труп несчастной жертвы еще не остыл? Белое превращалось в черное, а жизнь — в кошмар. Она пристально вглядывалась в гороскоп. Знакомые знаки и символы плясали у нее перед глазами. Неужели она что-то упустила из виду или неправильно истолковала?

Луна связана с Марсом, Дом Смерти — место любовной связи или место смерти? Элиза поежилась. Неужели, увлекшись красотой и обаянием Эдварда, она видела лишь то, что хотела видеть?

А вот и Сатурн! Раньше она недооценивала его влияние. Сатурн говорил не только о тяжёлом детстве Эдварда, но и о жестокости, бессердечии в любовных отношениях, о его холодности в роли любовника. Более того, Сатурн противостоял созвездию Льва, а его зловещее влияние могло означать именно то, о чем с такой болью и злостью говорил Эдвард, — что он не способен любить.

Но почему только сейчас она обратила на это внимание? Снова и снова просматривая его гороскоп после их знакомства, ей следовало бы ругать себя за недостаток объективности, ведь, чего греха таить, она увлеклась им. Но ведь тогда, когда она впервые читала его в гримерной Вайолет, она совершенно не знала Эдварда. Разве она тогда ошибалась, когда ясно видела, как ему нужна любовь?

Или все это одна видимость? Преисполненная дурных предчувствий, она вдруг услышала внутренний голос, сказавший внятно и четко правду, которую она старательно прятала от себя. Причина, по которой она так внимательно изучала его гороскоп, заключалась в том, что она боялась взглянуть в свой и сравнить оба гороскопа.

Элиза все-таки, достала лист бумаги с истрепанными углами. Как часто они вместе с тетей сидели над ним и обсуждали его детали! И вот теперь она столкнулась с тем, о чем ее столько раз предупреждала тетя. Она накликала на себя беду.

Лорд Лайтнинг не был единственным, кто находился под влиянием своенравного Урана. Уран сочетался с ее Юпитером, планетой, сулившей избыток и крайности.

Он располагался в Доме Любовников, именно в том месте, где больше всего была вероятность излишеств и крайностей. Но все было не совсем уж плохо, если бы не еще одно обстоятельство. Юпитер и Уран соединялись с Солнцем, которое как раз размещалось в Доме Сексуальных Отношений, вставал вопрос: каким образом можно было объективно оценивать человека, который пробуждал в ней все то, чему она так боялась дать волю?

«Мироздание полно тайн. Разумеется, нам известно далеко не все», — часто приговаривала тетушка Селестина.

Но у Элизы не было иного выхода. Ей надо было знать все, и как можно быстрее. Неужели она влюбилась в бессердечного губителя женских сердец? Была ли права ее тетя, считавшая Элизу импульсивной и безудержной натурой и предрекавшая, что Элиза плохо кончит, пожалуй, даже хуже, чем ее мать?

Вероятно, тетя была права.

Судя по всему, лорд Лайтнинг был воплощением того грозного и дурного, о чем ее предостерегала тетя. Неужели она не в силах сопротивляться его влиянию? Неужели это предопределено? Ограниченная такими чертами характера, как скрытность и сдержанность, она внезапно была очарована той свободой, которую он позволял себе.

Неужели из-за этой его мнимой свободы она упустила из виду очевидное? Человек, не связанный никакими обязательствами перед обществом, может легко заходить еще дальше и пренебрегать основополагающими ценностями, в том числе и человеческой жизнью.

Измученная подозрениями Элиза не находила покоя. Однако внутренний голос нашептывал ей, что она не права. Тот мужчина, к которому ее тянуло, был не только лордом Лайтнингом. Теперь он стал для нее Эдвардом, более того, грустным мальчиком, который порой выглядывал из-за его блестящих глаз, словно умоляя ее не бросать его. Нет, Эдвард не по своему желанию презрел законы общества. В его словах и делах скрывалось нечто большее.

Нет, ей надо докопаться до истины, прежде чем она уедет отсюда. Теперь это слишком важно. Если она заблуждается ион действительно виноват, ну что ж, в таком случае она оставит его, что бы там ни говорили звезды. Но только после того, как она убедится. А пока она должна мужественно смотреть опасности в глаза и не позволить ее собственной трусости погубить их обоих.

Элиза бросилась на постель и забылась в тяжелом сне. Ей снилось, что ее качают вверх-вниз морские волны, ярко освещенные холодным светом звезд. Ее сон был тревожен и неглубок. Незадолго перед рассветом она проснулась. Пора было одеваться и идти вниз. Она надела одно из платьев Вайолет, которое теперь не вызывало у нее былого смущения, даже напротив, такой вызывающий наряд укреплял в ней мужество, так ей необходимое.

Спустившись, она обнаружила, что Эдвард куда-то ушел, и, как сказал его камердинер, хозяин вернется очень поздно, только к вечеру. Затем камердинер подал полный кошелек, который лорд Хартвуд поручил передать ей, а затем, если она пожелает уехать в Лондон, он поручил проводить ее до станции дилижансов.

Однако Элиза отказалась от денег, чем вызвала неподдельное удивление у камердинера, не говоря уже об отказе отправиться в Лондон. Бедняга буквально остолбенел на месте с полуоткрытым ртом. Весь день она провела, гуляя в одиночестве вдоль морского берега и пытаясь привести в порядок мысли.

Вернувшись к ужину, она неожиданно натолкнулась в холле дома на джентльмена, очень смахивающего всем своим видом на священника. Он сидел на стуле, постукивая подошвами туфель о пол и явно поджидая кого-то. Увидев входящую Элизу, он поспешно вскочил, но заметив, какой на ней шокирующий наряд, он отпрянул от нее словно от прокаженной. Элиза хотела пройти мимо, не вступая ни в какой разговорено джентльмен, вытянув перед ней руку, обратился к ней:

— Постойте, мне надо поговорить с вами.

Элиза остановилась настороженно. Благообразный джентльмен откашлялся, пошевелил губами, явно готовясь к выступлению, и наконец произнес целую проповедь:

— Женщине, и такой юной, не стоит вступать в предосудительные отношения с теми, кто намного выше по своему положению! Вы злоупотребляете добротой леди Хартвуд! Вы зашли слишком далеко! Но даже сейчас настолько велико христианское смирение леди Хартвуд, что она предоставляет вам возможность вернуться на стезю добродетели. Она упросила меня найти для вас укромное пристанище, где вы могли бы раскаяться в своих грехах, трудиться и уповать на Божье милосердие. Доброта леди Хартвуд просто поразительна, но ее терпение не безгранично. Если вы хотите избежать наказания, заслуженного из-за ваших грехов, я настоятельно советую вам именно теперь принять ее предложение.

— У меня нет ни малейшего желания что-либо менять в моем положении.

— Увы, именно такой ответ я и ожидал услышать, — сказал священник с сокрушенным видом. — Ну что ж, больше не буду докучать вам просьбами, вы не стоите того, чтобы о вас заботились. Вы бесстыдная потаскушка, и леди Хартвуд будет права, если избавится от вас.

В этот момент изнутри дома раздались грузные шаги, направлявшиеся явно в сторону холла. Священник почтительно склонился, как только в проеме двери возник слуга и пригласил его в гостиную, где его уже ждала леди Хартвуд. Элиза поспешно прошла в библиотеку в еще более подавленном настроении, чем утром. Она то и дело напоминала себе об обещании, данном Эдвардом: ей ничто не может угрожать. Однако возмущенный тон священника свидетельствовал об обратном. А от его заключительных слов вообще веяло слабо прикрытой угрозой. Впервые Элиза горько пожалела о том, во что она ввязалась. Как ей хотелось в этот миг оказаться под спокойным и безопасным кровом тетушкиного дома!

Удалившись в свою комнатку в мансарде, она принялась обдумывать свое положение, но мысли ее были грустными. Наконец пора было спускаться вниз. Но едва она сошла с лестницы, как нос к носу столкнулась с леди Хартвуд. Заметив Элизу, та ехидно улыбнулась, словно обрадовавшись чему-то.

— Как я погляжу, твое общество уже прискучило моему сыну. Прислуга поговаривает, что вчера вечером он ушел в игорный клуб, где также много продажных женщин.

От такого откровенного намека лицо Элизы исказилось от боли.

— Ты свое отслужила, — безжалостно продолжала леди Хартвуд. — Больше ты ему не нужна. С твоей помощью он позлил меня и вскоре, поверь мне, отделается от тебя. Несмотря на мое предупреждение, ты влюбилась в него и совершила страшную глупость. Что, впрочем, нисколько не удивительно. Говорят, некоторые дурочки пишут любовные письма заключенным Ньюгейтской тюрьмы, которые осуждены на смертную казнь.

Доведенная до крайности ее оскорбительными выпадами, Элиза не выдержала.

— Если ваш сын действительно совершил убийство, разве его не ожидает заключение в Ньюгейте? Даже знатный дворянин не может гулять на свободе, если он совершил убийство. Я все равно не могу поверить, чтобы ваш сын убил кого-нибудь. Вы просто хотите уверить меня в том, чего он никогда не делал.

— Ты влюблена в него по уши, — с откровенным злорадством сказала леди Хартвуд. — Какая же это глупость с твоей стороны!

— Ничего подобного. Просто я не могу поверить, что он виновен в том, в чем вы его обвиняете.

— Однако он виновен.

— Но тогда должно быть какое-то объяснение. Может, та женщина умерла при родах? Если он, как и его брат, погубил соблазненную им женщину, то это, конечно, ужасно, однако это все-таки не убийство.

— О, как бы тебе хотелось, чтобы все разъяснилось, не так ли? — Леди Хартвуд осклабилась — Но у тебя ничего не выйдет. Я ничего тебе не намерена объяснять. Ты бесстыдная потаскушка и заслуживаешь ту участь, которая ждет тебя.

— Как бы там ни было, но мне надо знать, почему вы так ненавидите вашего сына. — Элиза от волнения едва ли не кричала. — В чем же его вина, если вы никак не хотите простить его?

— А тебе какое дело до этого? Ты ведь все равно будешь любить его, какое бы преступление он ни совершил.

— Я не люблю его, но мне надо знать правду. Я хочу понять ради собственного спокойствия, что он за человек.

— Понять? Скоро ты все поймешь, — загадочно ответила леди Хартвуд. — Почему бы тебе самой не спросить его: хорошо ли ему было прошлой ночью в публичном доме?

— Очень хорошо, матушка. Я с превеликим удовольствием посетил это заведение. Больше у тебя нет вопросов, адресованных мне?

— Нет, больше нет! — отрезала леди Хартвуд и, повернувшись, пошла прочь, намеренно сильно постукивая палкой по полу. Как только стихли ее шаги, Элиза осталась наедине с Эдвардом.

Он стоял у подножия лестницы и смотрел на нее ироничным, слегка высокомерным взглядом, которым, как теперь знала Элиза, он отгораживался от всех людей.

— Почему ты не уехала? Разве мой камердинер не передал тебе оставленные мной деньги? — едва ли не сердито спросил он.

— Я говорила тебе, что не уеду до тех пор, пока ты не расскажешь всю правду о том преступлении, в котором обвиняешь себя.

— Какое это имеет значение? Разве тебе не достаточно просто знать, что я совершил преступление?

— Нет, не достаточно. Мне надо понять. Я не могу уехать, не разобравшись в тех причинах, которые двигали тобой. Возможно, я неправильно истолковала твой гороскоп. Если я ошиблась, то должна понять почему. Не зря говорят, что на ошибках учатся.

— A-а, ты хочешь вытащить из меня мои тайны для того, чтобы стать более мудрым астрологом?

— Или более мудрой женщиной, — тихо возразила Элиза. — Если все то, что ты говорил о себе, правда и если я была так слепа, то нахожусь в явной опасности, об этом как раз не устает повторять мне твоя мать. Я должна научиться видеть правду, какой бы неприятной она ни была.

Хартвуд опустил голову, словно незримая тяжелая ноша придавила ему плечи.

— Даже сейчас ты очень серьезна. Другая женщина на твоем месте оросила бы меня слезами.

— С какой стати мне плакать?

— В самом деле, с какой? — как всегда, полушутливо полусерьезно, отвечал Хартвуд. — Ты призналась моей матери, что не любишь меня. А мне ведь известно, что ты не любишь лгать, во всяком случае, ей по отношению ко мне. Значит, это правда. Правда и то, что я был сегодня ночью в борделе.

— Какое мне дело до того, куда ты ходишь?

— Неужели ты не испытываешь ни малейшей ревности?

Элиза закусила губу, не желая показывать, насколько ее обидел его жестокий ответ. Она изо всех сил стиснула пальцы в кулак и спрятала его в складках платья, чтобы унять охватившую ее горькую обиду.

— Разве можно рассчитывать на твою верность? — наконец выдавила она. — Ты же лорд Лайтнинг, прославленный своим непостоянством. Что ж тут удивительного? Ты бросаешь прежнюю любовницу тем более не настоящую, и падаешь в объятия другой.

Эдвард нежно взял ее за руку.

— Но ты забыла о другом. Лорд Лайтнинг непредсказуем. Твое суждение обо мне поспешно. Да, я действительно был в публичном доме, но вовсе не для того, чтобы утешиться в объятиях какой-нибудь красотки. Я хотел поговорить с Тамуортом, а публичный дом — это единственное место, где точно знаешь, что найдешь его.

У Элизы сразу отлегло от сердца..

— А зачем ты искал Тамуорта?

— Хотел как следует вбить в его тупую башку, что если я однажды пожалел его презренную жизнь, то в другой раз пусть не рассчитывает на поблажку. Впредь пусть не забывается и не говорит о тебе в таком оскорбительном тоне.

— И ты сказал это ему, несмотря на то что я должна была уехать сегодня утром?

— В результате все приобрело еще большее значение. Теперь ты стала общепризнанной моей любовницей. И поэтому после того как мы расстанемся, без моего покровительства ты окажешься в очень опасном положении. — Он запнулся. — Но я надеюсь, что ты не уедешь.

— Нет, во всяком случае, до тех пор, пока не услышу от тебя твою историю.

— Видимо, придется рассказать, иначе ты не отстанешь от меня, — улыбаясь, ответил он. — Тебя нельзя испугать. Тебя нельзя заставить ревновать. Ты можешь стоять передо мной и не моргнув глазом выслушивать разные нелепицы и несуразности, которыми я тебя угощаю. Ты словно сфинкс, ждущий от меня правильного ответа.

Не в силах сказать хотя бы слово, она кивнула.

Судя по насмешливому выражению его лица, можно было подумать, что он, как всегда, посмеивается над ней, если бы не хриплый голос, в котором отчетливо звучало скрытое волнение.

— Пойдем. Полагаю, на морском берегу будет удобнее поговорить, там нам никто не будет мешать. — Он покачал головой. — Когда ты все узнаешь, думаю, тогда ты оставишь меня в покое.

— Как вам будет угодно, ваша милость.

Эдвард поморщился. Ее подчеркнуто вежливый ответ, устанавливающий дистанцию между ними, пришелся ему не по вкусу, но поправлять ее он не стал.

— Честно говоря, даже не знаю, хочется ли мне этого или нет, — признался он. — Но благодаря твоему доверию, нет, твоей вере в меня, я все больше меняюсь, становлюсь другим.

В карете они подъехали к тому же самому месту, где накануне он показывал ей море. Приказав кучеру ждать их возвращения, Эдвард повел Элизу вниз.

Они шли в молчании. Заунывные порывы ветра и мерный шум моря лишь подчеркивали его. Эдвард шел быстрым шагом, так что она едва поспевала за ним.

У самой кромки берега он остановился, собираясь с мыслями, окинул взглядом море, как бы черпая в его безграничном просторе уверенность, и, кашлянув, начал говорить спокойно и взвешенно:

— Мне было семнадцать, когда мать заставила меня взять на себя вину брата в гибели той несчастной женщины, о которой я уже рассказывал. Но я не говорил тебе, что незадолго до этого я неформально обручился с дочерью наших соседей по поместью. Ее звали Эстелла Хар— тингтон. Она была чуть моложе меня. Мы дружили с детства. Она была очень красивой, и я влюбился в нее. Однако ее небогатые родители без особого восторга встретили известие о нашей любви. Я ведь был младшим сыном и поэтому не считался завидным женихом. Однако я сумел уверить Эстеллу, что смогу заработать много денег, добьюсь успеха в жизни, а затем мы поженимся. В знак моей верности я подарил ей кольцо.

Но потом до нее дошли слухи о моем бесчестном поступке. Эстелла разорвала помолвку и отослала мне по почте мое обручальное кольцо. Она стала избегать меня, не желая вступать в какие бы то ни было разговоры. Я пытался встретиться с ней, объясниться, но все мои усилия были тщетными. Раньше она клялась, что любит меня, и вот под влиянием одних лишь слухов ее отношение ко мне резко изменилось. А через несколько недель я узнал о ее помолвке с каким-то виконтом, богатым, но бывшим намного старше ее.

Я был молод, и, как это ни смешно звучит, мое сердце было разбито. Не буду описывать мои страдания после того, как Эстелла бросила меня. Могу лишь сказать, что мужчины переживают измену не менее мучительно, чем женщины. — В подтверждение своих слов он с яростью ударил ногой по куче слежавшегося песка, подняв столб пыли. — Стремясь забыть как можно скорее обо всем, я с головой погрузился в светскую жизнь, полную развлечений и удовольствий. А потом, надо ведь было думать о будущем, купил на патент офицерский чин и отправился воевать во Францию.

Вернувшись через несколько лет в Лондон, я не искал встречи с Эстеллой. Вскоре я разбогател, удачно вложив деньги в несколько торговых предприятий. Как легко можно было предугадать, брак Эстеллы оказался несчастливым. Ее муж быстро охладел к ней. Причем их взаимное охлаждение лишь возросло после того, как стало ясно, что Эстелла не может подарить ему наследника.

Мы с ней встретились совершенно случайно. И вот тут она вдруг призналась, что совершила ошибку, отвергнув меня. От отчаяния или в порыве безумной надежды она сама предложила мне стать моей любовницей.

Эдвард остановился, явно собираясь с духом.

— Я принял ее предложение. Думаю, мое согласие вызовет у тебя скорее законное осуждение, чем сентиментальное желание оправдать мой поступок. Я сделал ее любовницей совсем не потому, что питал к ней какие-то нежные чувства, ничего подобного. И даже напротив: я согласился, потому что все эти годы надеялся, что смогу ей отплатить той же самой монетой, что когда-нибудь заставлю ее страдать точно так же, как некогда она заставила меня, не дав мне возможности все объяснить.

Он запнулся и пристально посмотрел Элизе в лицо, как бы выискивая там следы неприязни, но она постаралась ничем не выдать своих чувств.

Эдвард глубоко вздохнул и опять продолжил:

— Итак, хотя я ничего к ней не чувствовал, кроме презрения, я притворился, что очень рад нашему сближению. Я постарался привязать ее как можно сильнее к себе. Подарки, лесть и преклонение перед ее красотой, чувственные наслаждения, которых она не знала в браке, — я использовал весь арсенал средств, чтобы завоевать ее сердце. А когда я убедился, что она привязалась ко мне всей душой, я сыграл с ней злую и жестокую шутку.

Однажды, когда она ждала меня, чтобы вместе поехать за город на уик-энд, я написал ей письмо, где прямо заявил, что связь с ней мне надоела, что пора этому положить конец. Я сказал ей, что не могу ее любить в ее новой роли модной и дорогой куртизанки, что презираю ее. Мне не хочется повторять всего того, что было в том письме. Я знал, что мои слова обязательно попадут в цель. Момент был выбран удачно, Эстелла была беззащитна, а я — безжалостен и жесток. — Он злорадно ухмыльнулся: — Мне нравится быть жестоким. И я умею им быть. Запомни это покрепче.

Элиза наклонила голову, чтобы он не заметил на ее лице предательского выражения сочувствия. Она не сомневалась: бессердечный человек рассказал бы все иначе, а скорее всего вообще уклонился бы от подробностей.

— Мой расчет был верным. Эстелла, поняв, кого она лишилась, совсем потеряла голову. Однако ее поведение оказалось для меня совершенно неожиданным. Она начала буквально преследовать меня по пятам, умоляя дать ей еще один шанс. Теперь наступила моя очередь избегать встреч с ней. Однако ее настойчивость лишь увеличивалась. Она по ночам стояла под окнами моего дома, умоляя меня сойти к ней. Более того, она прокралась в мой клуб и устроила там мне сцену, снова умоляя о прощении. Ее муж, конечно, не мог вынести такого позора, он выгнал Эстеллу и, как поговаривали злые языки, начал бракоразводный процесс.

К тому времени я не только насладился местью, но даже сожалел о том, что затеял. Куда бы я ни пошел, везде натыкался на Эстеллу. Она вела себя как помешанная. Если ей удавалось поймать меня в общественном месте, она устраивала мне истерические, жуткие сцены, обвиняя во всех грехах. Мне все так осточертело, что я только мечтал о том, как бы отделаться от нее.

Однажды мне принес от нее письмо один из ее слуг, который почти умолял меня тут же прочитать его. Когда же я сказал, что мне некогда читать всякую чепуху, он заявил, что его хозяйка угрожала покончить с собой, если я не отдам слуге ответ на это письмо. Я бросил письмо нераспечатанным в стол и велел слуге убираться, прибавив, что она вольна поступать так, как хочет, да и черт с ней.

Взволнованный Эдвард умолк, явно собираясь с духом.

— На следующий день ее тело выловили из Темзы. Она бросилась в реку с Тауэрского моста, для надежности набив карманы платья камнями. Когда печальное известие дошло до меня, я распечатал письмо, в котором она умоляла меня встретиться с ней на Тауэрском мосту. Кроме того, она писала, что горько сожалеет о том, как жестоко она обошлась со мной в юности. Эстелла просила дать ей шанс объясниться, вымолить у меня прощение, а затем она обещала оставить меня навеки. Она писала, что не может жить с чувством вины, что понимает, как ее жестокость превратила меня в ожесточенного и злого человека. Очевидно, она ожидала, что, прочитав ее письмо, я поспешу спасти ее. Увы, я письма не читал, и от отчаяния она решилась на самоубийство.

Страшный монолог прекратился. Эдвард вопросительно взглянул на Элизу, словно искал у нее поддержки.

— Ты думаешь, что я должно быть, горько сожалело содеянном. Наверное, ты представляешь все это трагическим стечением обстоятельств: не прочитал, не пошел и не успел спасти Эстеллу. Вероятно, ты по своей доброте считаешь, что если я подстрекал ее к самоубийству то не нарочно. Я даже уверен, что ты нисколько не винишь меня в ее смерти, ведь в конце концов, я не отрубил ей голову топором, не поднес яду в бокале с вином. Так вот, ты ошибаешься, — Он ухмыльнулся. — Я едва ли не обрадовался известию о ее гибели. Первой мыслью было то, что больше она не будет преследовать меня. Я даже хвалил себя за то, что не читал ее письма. Смерть Эстеллы ничего, кроме радости и облегчения, у меня не вызвала. Вот тогда я понял, что ничем не отличаюсь от отца и брата, что я их наследник — плоть от плоти. Я именно убил Эстеллу, расчетливо, как будто подал ей бокал с ядом, и нисколько не раскаивался. На сердце у меня было светло и покойно. Моя мать сказала тебе правду, той же ночью я отпраздновал известие о ее смерти, отправившись на бал.

На лице Эдварда возникло мучительное выражение, он хвастался и одновременно как будто искал у Элизы утешения и оправдания его бесчестному поступку.

Однако Элиза молчала. Она интуитивно понимала, что ему в его положении нужно не ее сочувствие, прежде всего ему надо было, оправдаться перед самим собой. Благоразумное молчание было лучшим выходом. Надо было дать ему время прийти в себя, чтобы он мог прислушаться к голосу своего сердца.

Он по-прежнему не отводил взгляда от ее лица. Постепенно непонятное, то ли умоляющее, то ли радующееся, выражение его лица сменялось на угрюмо-мрачное. Смеркалось.

Раскаяние, так долго томившее его душу, наконец нашло выход наружу. Элиза вслушивалась не столько в слова, сколько в крик его измученной души, который вырвался у него так неожиданно и так горячо. Элиза по-прежнему хранила молчание, не порицала и не утешала, и тем самым его чувство вины приглушалось и сглаживалось. После того злополучного письма Эстеллы Эдвард, как чувствовала Элиза, выговорился впервые до конца, нарыв наконец-то прорвался.

— Благодарю тебя, Элиза, — вымолвил он. — Ты гораздо умнее, чем ты думаешь.

И, не говоря больше ни слова, понурившись, он начал прогуливаться вдоль берега, увлекая ее за собой. Когда солнце село, стало темно и прохладно. Эдвард остановился, взял ее руку и нежно сжал ее. Элиза тут же ответила крепким рукопожатием.

Из-за облаков выглянула луна и осветила все вокруг бледно-желтым светом, в котором и море, и скалы казались призрачными и воздушными. И он, и она, словно два призрака, стояли совсем близко друг от друга. Повинуясь непонятному, но непреодолимому порыву, Эдвард прошептал ее имя и нежно приник к губам Элизы.

Дрожь пробежала по ее телу. Не отдавая отчета в том, что делает, она вдруг ласково обвила руками его шею и страстно ответила на поцелуй. Точно так же они целовались напротив спальни леди Хартвуд, но тогда она думала, что он не столько целуется, сколько играет, как бы наглядно показывая, каким должен быть настоящий поцелуй. Но теперь все происходило иначе, настолько искренне и реально, что ни о какой игре не могло быть и речи. Элиза, вопреки всем предостережениям тетушки, откликнулась на любовный призыв. Осторожность, благоразумие, сдержанность — все было отброшено в сторону и забыто. После его исповеди все оставшиеся преграды между ними рухнули. Теперь их разделяло одно лишь дыхание. Эдвард дышал так взволнованно и прерывисто, что стало ясно: не одну только Элизу охватил вспыхнувший всепоглощающий огонь любви.

Но осознание глубины и непритворности их обоюдных чувств пробудило у Элизы ужас. Ничто не разделяло их больше. Покаяние очистило его душу. Эдвард начал выздоравливать. Теперь Элиза была готова на все. Если она ему понадобится, то не будет сопротивляться, она покорится ему точно так же, как ее бедная, слепо любившая мать некогда покорилась ее отцу.

Эдвард первым пришел в себя. Он отстранился от нее и отошел на шаг.

— Мне не следовало этого делать, нo я не смог удержаться.

Элиза промолчала. Слишком глубоко она была взволнована. Она ведь тоже не смогла удержаться. Более того, она по-прежнему хотела стоять, крепко прижавшись к нему, чувствовать жар, исходящий от него, его горячие губы… И вместе с тем ей хотелось бежать., Мысли — путались в голове Элизы…

Да, она влюбилась и всегда будет любить его.

К своему, ужасу и удивлению, она вдруг заплакала. Алмазы крупных слез заблестели на ее щеках. Подавленная страсть нашла себе выход.

— Элиза, я ведь не обидел, тебя? — тихо воскликнул Эдвард.

— Конечно, нет, — отозвалась она. — Дело в том, что я никак не ожидала, что поцелуй может оказаться таким.

— Неужели все твои знания о поцелуях почерпнуты тоже из книг?

Она согласно кивнула.

— Но поцелуи нельзя точно передать словами.

Элиза вытерла тыльной стороной ладони слезы.

— Когда мы целовались, ты чувствовал ли тоже что-то необычное, или я просто разволновалась, как старая дева, никогда раньше не целовавшаяся с мужчиной?

— Я тоже был потрясен. Ничего подобного раньше я никогда не ощущал. Мне хотелось целовать тебя снова и снова.

— Но ты должен сдерживать себя, — отчего-то с грустью сказала Элиза. — Это ведь одно из условий нашего договора.

— Да, ты права. Хотя я порой очень сожалею об этом.

Эдвард быстро зашагал вперед, ему явно что-то не давало покоя. Элизе хотелось броситься за ним следом и обнять его. Но поступи она так, и тогда между ними возникнет связь, которую уже нельзя будет разорвать. Она испугалась, а потом неожиданно спросила себя: если бы его не было рядом, ее чувства к нему были бы теми же самыми? Если бы он ушел от нее, если бы умер… Подобная привязанность страшила и пугала ее. Она не была властна над собой, и это было страшнее всего.

Внезапно с моря подул резкий ветер. Небо заволокло свинцовыми тучами. Стало холодно, мрачно и тревожно. Озноб пробежал по спине Элизы.

— Нам надо возвращаться, — сказал Эдвард. — Сейчас пойдет дождь.

Тяжелая холодная капля упала на щеку Элизы, словно подтверждая его слова. Следом за ней другая, начался дождь.

Когда они пришли к карете, их одежда вся промокла. Кучер, не говоря ни слова, погнал лошадей крупной рысью.

Эдвард крепко прижал к себе замерзшую Элизу, но ее все равно сотрясал озноб. Она была внутри кареты, но, странное дело, капли дождя, казалось, по-прежнему стекали по ее щекам. Одна из капель скатилась на губы, и Элиза поняла, что это были ее слезы.

Глава 14

Домой они приехали очень поздно. Леди Хартвуд уже легла, и прислуга тоже. Уставшая Элиза тоже пошла бы спать, если бы Эдвард не упросил ее побыть остаток вечера вместе с ним в библиотеке. Он сам не знал, почему для него так важно, чтобы она была с ним рядом. Ведь он рассказал ей обо всем, о чем она просила, и его исповедь, он это понимал, благодатным образом подействовала на него.

Не было теперь никакой причины ей оставаться. Как это ни странно, но у него было очень много причин, чтобы уйти к себе в комнату, запереть дверь и не выходить оттуда до тех пор, пока он не узнал бы точно, что Элиза уже уехала в Лондон.

Он слишком хорошо знал себя, поэтому у него не было ни капли сомнений в том, что произойдет, если он так не сделает. Не зря его считали искусным и коварным соблазнителем, по ряду едва заметных признаков он видел, что Элиза готова поддаться, уступить его домогательствам. Подобно опытной гончей, услышавшей призывный звук рожка, он дрожал от нетерпения, чтобы накинуться на почти загнанную добычу. Оставался последний шаг, и она будет его. Но каким бы беспринципным негодяем Эдвард ни был, он внутренним чутьем угадал, что ни в коем случае не следует этого делать. Хотя сам не понимал почему.

Ему было нелегко, очень нелегко. После откровенного разговора на морском берегу Эдварду было стыдно, и он мучительно спрашивал себя: зачем все это и куда его занесло? Однако ее теплые губы, ласковые глаза, утешающие слова несли в себе скрытый ответ на его вопросы. Она не осуждала его, не порицала, а принимала таким, каков он есть, со всеми его недостатками и слабостями! Как она сумела своим молчанием, без пустых лишних слов, показать ему, какой может быть любовь? Та самая любовь, для которой, как она указала, он был рожден.

Эдвард поерзал в кресле, пытаясь усесться поудобнее, но самое главное, чтобы опять почувствовать себя в своей тарелке, опять стать самоуверенным, ироничным и насмешливым. Но к своему удивлению, он не мог. Как ни странно, на сердце у него стало вдруг светло и радостно. Еще не все потеряно, он может полюбить!

Нет, наверное, это все-таки ошибка? Это все выглядело слишком странно и опасно.

Он вскочил с кресла и принялся метаться взад и вперед по библиотеке. Нет, надо все-таки подняться к себе наверх, запереться, строго-настрого распорядиться, чтобы Элизу отправили завтра утром в Лондон, и выйти из своей комнаты только после того, как она уедет, и ни минутой раньше. Нет, он не позволит, чтобы сын Черного Невилла соблазнил эту девушку и бросил.

Но не успел он утвердиться в своем решении, как вошедший камердинер подал на подносе вечернюю почту и пакет с купленной книгой. Одно из писем вдруг заинтересовало Эдварда.

Оно было написано на самой дешевой почтовой бумаге, но на печати красовался вычурный фамильный герб. Несомненно, к лорду Хартвуду обращался образованный и светский человек, но из-за неразборчивого почерка не сразу можно было догадаться, о чем шла речь. Эдварду пришлось прочитать письмо дважды, прежде чем он понял, чего от него хочет неожиданный проситель..

А когда понял, глубоко и несказанно поразился.

Письмо прислал отец Элизы.

После цветистых комплиментов этот владелец печати с фамильным гербом сообщал, что поверенный лорда Хартвуда сообщил ему, кто на самом деле покровитель его дочери.

Эдвард прочитал эти строки с откровенным раздражением. Как мог поверенный по его делам раскрыть его имя, да ещё перед таким человеком, как отец увезенной им девушки?! Должно же быть у юриста какое-то чувство профессионального долга!

И все письмо вызвало откровенное раздражение. Сперва Эдвард думал, что разгневанный отец намеревается как-то разрешить щекотливое дело. Но вместо того чтобы требовать от лорда Хартвуда жениться на его дочери или встретиться с ним на рассвете в укромном месте с пистолетами в руках, отец Элизы преследовал совсем иную цель.

Выражался он чрезвычайно запутанно. Он писал, что, узнав о внезапном увлечении лорда Хартвуда его дочерью, он, как любящий родитель, понял, что для бедной девушки — ах, если бы не злосчастная судьба ее отца, так жестоко обошедшаяся с ним, — такое событие не лишено ряда блестящих возможностей. В отличие от скованного предрассудками общества, относящегося к подобным происшествиям с предубеждениями, которые жизнь философа научила его с презрением отвергать, он более трезво смотрит на то, что случилось. После витиеватых выражений он наконец перешел к сути дела. Отец Элизы убедительно просил его о займе — не может ли лорд Хартвуд одолжить ему несколько сотен фунтов? Долг он, разумеется, вернет, как только черная полоса в его жизни закончится, при этом он выражал уверенность, что его положение улучшится в самом скором будущем. Вслед за этим он поспешно заверял его милость, что, получив деньги, не будет докучать лорду Хартвуду, и вообще желал приятно провести время.

Эдвард сел, немного сбитый с толку. Оказывается, отца нисколько не волновала судьба дочери, он лишь хотел извлечь для себя выгоду из ее падения.

Впрочем, такое было в порядке вещей. Среди бедных слоев общества и опустившихся семей, еле сводивших концы с концами, уже даже вошло в обычай продавать честь своих дочерей.

Однако лежавшее перед ним письмо с фамильным гербом на печати и с завитушками выписанным титулом не оставляло сомнений в его благородном происхождении. Да, отец Элизы происходил из знатного рода: Эдвард, глядя на его печать, вдруг вспомнил этого человека. Пожалуй, в Лондоне не было ни одного клуба или игорного дома, где бы не знали его. Бесы игры и азарта крепко обосновались в его душе. Роберт Фаррел, третий сын маркиза Эвесбери, по прозвищу Пифагор, всю жизнь был одержим навязчивой идеей: разработать систему, с помощью которой сорвать банк.

Эдвард быстро перебрал в памяти все, что он слышал о Роберте Фарреле. Побег с красавицей невестой, скоропалительный брак и лишение наследства. Но прославился Роберт Фаррел своим легендарным, фантастическим невезением за игорным столом. В Лондоне не было никого, даже среди безумно азартных игроков или крепко выпивавших, кто решился бы одолжить Пифагору Фаррелу хотя бы пенни.

Тем не менее Элиза Фаррел была его дочерью и, значит, внучкой маркиза Эвесбери, иначе говоря, она и Хартвуд занимали примерно одинаковое положение на социальной лестнице. Элиза была знатной леди, невинной леди, более того, она обладала лучшими качествами, которые были присущи благородной девушке: скромностью, силой духа, нежностью.

Эдвард озадаченно потер рукой лоб. Как же он был слеп, если до сих пор не замечал признаков ее принадлежности к дворянскому сословию! Пусть у нее было не совсем безукоризненное произношение, но ведь она выросла в провинции, а не в столице. Эдвард мысленно возблагодарил своего ангела-хранителя, который не позволил ему обесчестить благородную девушку и не дал совершить точно такой же низкий поступок, который совершил Джеймс, его брат.

Однако самоудовлетворение мгновенно сменилось другим, значительно менее приятным чувством. Ну и что, если Элиза сохранила свою девственность? Как бы там ни было, но ее репутация погублена. Только он и Элиза знали правду, а все вокруг считали ее его любовницей, никто не поверил бы в то, что она лишь притворялась. В том мире, в котором он жил с Элизой, видимость зачастую была важнее истины.

Тихий голос совести подсказывал ему единственный достойный выход: жениться на Элизе. Но от одной такой мысли у него перехватило дыхание. Жениться? Да ни за что в жизни. Среди своих сверстников он не видел ни у одного счастливой семьи. С какой стороны ни посмотри на брак, это ловушка, смертельно опасная, в этом он был, безусловно, согласен с тетей Элизы. Но в тот же миг он вспомнил, как ему было приятно прижимать Элизу к груди в карете, и под наплывом новых, неожиданных мыслей и чувств он растерялся. Неужели его, лорда Лайтнинга, утомила веселая и беззаботная холостяцкая жизнь? Потрясенный, он остолбенел.

Он хотел жениться на Элизе, причем Эдвард нисколько не лукавил, не хитрил перед собой.

Женитьба, возможно, была западней, но он хотел быть пойманным и поймать ее: заключить в свои объятия и заточить в своей спальне. Осознав, что таится в глубине его души, подгоняемый благородством и проснувшимся желанием быть все время рядом с ней, Эдвард почти сдался. Хотя уголок его сознания, не утративший благоразумия, подсказывал ему, что он не обретет счастья в супружестве точно так же, как человек, приделавший к плечам искусственные крылья, не полетит, бросившись вниз со скалы. Тем не менее, решил он, надо попытаться, даже если он погибнет.

Вереницу его мыслей прервал приход Элизы. Она переоделась в сухое, причем, к удивлению Эдварда, выбрала одно из самых провокационных платьев из тончайшего розового шелка. У него даже возник вопрос: а есть ли еще что-нибудь под платьем? Эдвард мог бы поклясться, что там больше ничего не было. Не без волнения он переборол внезапный порыв желания, а затем невольно удивился, для чего она надела, именно такой наряд. Если бы подобное платье было на какой-нибудь другой женщине, ему без всяких слов был бы понятен ее намек. Но, имея дело с Элизой, Эдвард не знал, что и думать.

Поскольку все равно надо было что-то делать, он протянул ей подарок — пакет с книгой мисс Остен. Он только что подумывал о том, чтобы предложить ей руку и сердце, и подаренная книга казалась мелочью и пустяком. Тем не менее Эдварду хотелось, чтобы она обрадовалась его подарку, каким бы незначительным он ни выглядел в его собственных глазах. Ему во что бы то ни стало хотелось сделать ей приятное.

Элиза, как ему показалось, очаровательно улыбнулась в знак благодарности.

— Ты слишком добр, делая мне такой оригинальный подарок, — сказала она и тут же принялась разворачивать коричневую бумагу, в которую была завернута книга.

Эдварду показалось, что она колеблется от непонятной нерешительности. Более того, она прятала от него свои глаза. А это совсем было странно, он уже привык заглядывать в зеленую глубину ее глаз и отыскивать на их дне согревающие душу участие и нежность.

Не спеша вступать в беседу, он взял с бюро нож для разрезания бумаги, рукоять которого была выполнена из золота и оникса.

— Это нож моего отца, и я думаю, что теперь он мой. Прими от меня как подарок.

Она снова поблагодарила его, и опять как-то смущенно. «И зачем она надела на себя такое провокационное платье?» Прежняя мысль не давала ему покоя.

— Мне бы хотелось начать читать книгу мисс Остен прямо сейчас, но, увы, это выглядело бы чрезвычайно бестактно.

— Напротив, твое нетерпение я расцениваю как подтверждение того, что мой подарок пришелся тебе по вкусу. — Эдвард был рад такой отвлеченной теме.

Она смотрела на него настороженно и внимательно. Затем села в большое кожаное кресло и принялась зачтение. Полчаса прошло в молчаний, она читала, Эдвард делал вид, что тоже читает.

А в его голове вертелась одна и та же мысль: как ему приступить к вопросу о женитьбе? И как говорить об этом, не упоминая о бесстыдном письме ее отца? Лучше всего было бы вообще обойти его молчанием. Он не хотел, чтобы она заподозрила вполне очевидную связь между его желанием жениться на ней и письмом ее отца. Он догадывался о том, как отреагирует Элиза на его предложение, если заподозрит хотя бы намек на то, что им движет жалость.

К несчастью, вчера, когда невольно возник разговор о браке, он, не подумав, брякнул, что целиком и полностью разделяет радикальные взгляды ее тетушки. Теперь было трудно говорить о женитьбе, не вызвав подозрения в лицемерии. Он видел, как Элиза тянется к нему. Несмотря на всю свою необычность, она была женщиной и, значит, обладала любящим женским сердцем. Как знать, может, она демонстративно выражала презрение к замужеству, потому что думала, что именно это он хотел от нее услышать.

Но он тут же одернул себя: никогда раньше Элиза не льстила ему, не соглашалась с ним, не говорила того, что ему нравилось. Ее пренебрежение к замужеству было искренним и неподдельным. Если бы он теперь сделал ей предложение, то в ответ услышал бы отказ, а что последовало бы потом, он даже боялся думать. Надо было сохранять самообладание, он не хотел, чтобы Элиза стала очередной его жертвой, вроде Эстеллы. Но перед тем как делать ей предложение, следовало убедиться в ее чувствах.

Эдвард решительно взялся за дело.

— Мисс Остен оправдала твои надежды?

Элиза подняла в недоумении глаза и, склонив чуть набок голову, словно очаровательная птичка, внимательно посмотрела на него.

— В начале говорится о жадных и эгоистичных родственниках, точно так же начинается одна из первых ее книг — «Чувство и чувствительность». Хотя героиня не такая, как прежде.

— И какая же она теперь?

— Теперь она не юная девушка, а повзрослевшая женщина лет двадцати семи. Счастливое время юности для нее уже миновало. Она отвергла обожателя из-за его бедности. Но теперь он вернулся, сколотив состояние, и живет по соседству с ней.

— И он по-прежнему к ней неравнодушен, несмотря на отказ?

— Не знаю. Я еще не слишком много прочитала, но поскольку это любовный роман, то главная героиня в конце должна обрести свое счастье, разумеется, пройдя через ряд испытаний и душевных волнений. Этим-то роман и отличается от настоящей жизни.

Стремясь увести разговор от отвлеченных романтических переживаний героини мисс Остен, Эдвард начал исподволь переходить к интересующей его теме:

— Теперь, когда главное препятствие — материальное неблагополучие — на пути к их обоюдному счастью, устранено, вероятно, ее поклонник сделает повторное предложение.

— Как-то слабо верится. Разве будет состоятельный джентльмен искать руки девушки с увядшей красотой, когда вокруг полным-полно юных восемнадцатилетних красавиц?

У Эдварда было иное мнение на этот счет.

— В двадцать семь лет женщина сохраняет немало привлекательности, не говоря уже о прочих достоинствах. Например, разве можно говорить с восемнадцатилетней так, как я говорю с тобой? Разве можно советоваться с ней, как я советуюсь с тобой?

Ах, если бы он действительно мог спросить у нее совета насчет волнующего его вопроса! Вдруг ему в голову пришла блестящая мысль. Надо притвориться, что кто— то из его друзей спрашивает у него совета: жениться или не жениться.

Эдвард откашлялся и приступил к делу:

— Кстати о советах. На днях я получил письмо от своего старого доброго приятеля, который попал в сложную любовную ситуацию и не знает, как лучше всего из нее выбраться. Я хотел узнать твое мнение, но как-то забывал. Может, посоветуешь что-нибудь.

Лицо Элизы засияло от радости. Подобно всем женщинам она обожала давать советы.

— Расскажи поподробнее, в чем там дело.

Эдвард приставил кончики пальцев одной руки к кончикам пальцев другой, так что поучилось нечто вроде крыши, и начал:

— О моем приятеле нельзя сказать, что он образец всех добродетелей. Его ни в коем случае нельзя упрекнуть в излишне благовидном поведении, скорее наоборот, его можно назвать повесой и негодяем. Порядочная женщина никогда не согласится выйти за него замуж. Но волею судьбы он испортил репутацию девушки из благородной семьи. Единственным достойным выходом для него было бы предложение руки и сердца. Однако мой приятель колеблется, не зная, как ему быть. Он просит у меня совета, видимо, в отчаянии. Более худшего советчика, чем я, он вряд ли мог бы найти.

— А та девушка ждет ребенка? — спросила Элиза.

— Нет-нет. Речь идет скорее о ее репутации. Но поползли слухи. А мой приятель сам немало поспособствовал их распространению. Нет, он не соблазнил девушку, все-таки у него сохранились остатки былого благородства, Будучи человеком чести, он мучается, так как не знает: жениться ему или нет?

— Угу, в таком случае ответ для меня очевиден, — решительно сказала Элиза. — Такой брак будет ужасной ошибкой. Если бы речь шла о ребенке, то он обязан был бы жениться. Очень скверно, когда родившийся ребенок считается незаконнорожденным. Но если она не ждет ребенка, то она будет полной дурой, если решит, что, выйдя замуж за такого человека, она заткнет рты всем сплетникам и особенно сплетницам. Ради чего заставлять себя страдать, жить с негодяем и распутником только из-за того, что люди от безделья любят посплетничать?

Это было совсем не то, чего хотел Эдвард.

Он попытался зайти с другой стороны.

— Но ведь тогда пострадает его честь? Если он не сделает предложения, то до конца жизни будет жить с репутацией человека, погубившего благородную девушку. Не говоря уже об угрызениях его совести.

— Угрызения совести, репутация? — презрительно фыркнула Элиза. — Раз он такой негодяй, если судить по твоим словам, то он, наверное уже погубил достаточно женщин. Одной больше, одной меньше — какое это имеет значение для его репутации?

— Видно, твоя тетя сумела привить тебе очень радикальные убеждения. Но дело в том, что мой друг погубил репутацию не горничной, не служанки, а леди, то есть женщины одного с ним круга. А в свете на такие шалости не принято смотреть сквозь пальцы.

— Ясно, — ответила Элиза, но по ее тону сразу было видно, что ей ничего не ясно. — Но все равно, никак не могу понять, почему женщина, пусть она леди, должна страдать, живя с распутником.

Чем дальше, тем все хуже и хуже. Но Эдвард решил не отступать.

— Не исключено, что леди неравнодушна к моему другу. Но он не до конца уверен в искренности ее чувств, кроме того, он горд. Он не хочет сделать предложение и получить отказ.

— Какой он мерзкий тип! — усмехнулась Элиза. — Хорош, нечего сказать. В такую минуту думать о своей гордости.

Эдвард вздохнул. Несмотря на все его усилия, беседа явно зашла в тупик.

— Думаю, ты слишком строга к моему другу. По крайней мере он пытается сделать что-то хорошее. Я даже отчасти горжусь им. Такого поступка я не ожидал от него.

— Ну и чудесно, — вдруг как-то устало согласилась Элиза. — Возможно, я слишком поторопилась в своих суждениях. Моя тетушка предостерегала меня не делать поспешных выводов. Это может погубить меня. Если бы она была жива, то сказала бы мне, что у других людей может быть иная, отличная от моей точка зрения. Мне не нравится сама мысль выходить замуж за негодяя и быть его собственностью, однако это вовсе не означает, что той леди не придется по нраву его предложение. Возможно, она даже с радостью ухватится за данную возможность.

Эдвард буквально онемел от изумления, и было чему удивляться. Но она как ни в чем не бывало продолжала:

— Скорее всего тебе неизвестна дата рождения твоего друга?

— Нет. Думаю, что астрология здесь ничем не поможет. Вряд ли можно будет узнать точное время рождения моего приятеля, не говоря уже о его возлюбленной.

— Есть один способ составлять гороскопы, не учитывая дату рождения. У тебя есть часы?

Растерявшись, Эдвард вытащил часы и протянул их Элизе.

Она взглянула на циферблат, записала время, а потом сказала:

— Это не совсем обычное предсказание, но с его помощью можно получить интересующий тебя ответ. Тут требуется знать время, когда был задан вопрос, и больше ничего.

Желая извлечь хоть какую-то выгоду из затеянного им разговора, Эдвард согласился, Элиза поднялась наверх и принесла сумку с астрологическими альманахами. Усевшись за стол, она принялась за вычисления.

Пока она что-то считала, он следил за тем, как она работает. Наблюдая, он неожиданно чертыхнулся про себя. Если бы он был чуть повнимательнее, то сразу бы понял, что Элиза никак не могла принадлежать к низшему классу. Слишком хорошо она считала, чертила, владела таким объемом знаний, который невозможно было получить без специального образования. А он, слепой самовлюбленный болван, только сейчас заметил это.

Наконец Элиза подняла голову и сказала, что все готово, но ей надо только задать несколько вопросов.

— Спрашивай о чем угодно. Я весь к твоим услугам.

Элиза глубоко вздохнула и приступила к расспросу.

— Восходящий в это время знак зодиака описывает характер задающего вопросы, в данном случае тебя. Сейчас выше всех созвездие Овна, оно показывает такие качества, как вспыльчивость, энергичность, подверженность вспышкам гнева. Тема обсуждения — женитьба, она помещается в Седьмом Доме. В точке пересечения линии этого Дома с эклиптикой располагаются Весы. На небосклоне возвышается Венера, богиня любви, что подтверждает правомерность заданного вопроса. Все это говорит о том, что гороскоп скорее всего верен.

Она чуть помедлила, прежде чем задать очередной вопрос.

— Посмотрим теперь на Солнце, которое тоже играет важную роль. Оно располагается в Шестом Доме, Доме Обязанностей. Это дополняет общую картину. Луна тоже влияет, поскольку она находится в Первом Доме и неподалеку от Венеры, что тоже соответствует поставленной задаче. Вне всякого сомнения, речь идет о женитьбе.

Она улыбнулась. Ее теплая, нежная улыбка действовала ободряюще.

— Эдвард, я так довольна, что ты попросил меня составить этот гороскоп для тебя. Возможно, ранее я была слегка опрометчива в своих суждениях. Я задавала тебе множество вопросов, но забыла задать один очень важный вопрос. Ты говорил, что леди, возможно, неравнодушна к твоему другу, но ни словом не обмолвился о том, какие чувства он испытывает к ней.

— Даже не знаю, что сказать, — задумчиво протянул Эдвард. — Мой друг не раскрывает передо мной свою душу, что вполне объяснимо. Всем известно мое отношение к любви.

— Тогда вот тебе ответ, ибо ясно, чего хочет твой друг. Гороскоп говорит, что брак будет основан на любви, а не на соображениях о правилах приличия. Но для того чтобы получить окончательный ответ, будет ли заключен брак или нет, надо посмотреть на взаимоотношения между Марсом, главной планетой у того, кто спрашивает, и Венерой, главной планетой в поставленном вопросе. То, как они относятся друг к другу, позволит решить, женятся ли они или… — Но тут Элиза горько вскрикнула: — Боже мой, я ведь все напутала!

Эдвард, которого ее последние разъяснения сильно обнадежили, насторожился.

— Что-то не так?

— Ты задал вопрос, поэтому восходящий знак зодиака описывает твои намерения. Я совершенно упустила из виду, что речь идет не о твоей женитьбе, а о женитьбе твоего друга. Это в корне меняет расположение всех Домов. Какая незадача! Я не очень-то уверена, в каком Доме сейчас следует рассматривать отношения кого-то с другом: то ли в Третьем, то ли в Одиннадцатом. Отсюда неизвестно, какая планета руководит поступками твоего друга. Мне никогда не нравился этот гороскоп. Слишком он сложный.

Она задумалась.

— Ты не поможешь найти выход из этого затруднения? Скажи, твой друг старше или серьезнее тебя?

— Нет, и он такой же легкомысленный, как и я.

— Он любит поговорить?

— Очень.

— В таком случае ему лучше всего подходит Третий Дом, а им управляет Меркурий. Но Меркурий находится под сильным влиянием Марса. Твой друг склонен болтать, не очень задумываясь о том, что говорит?

— Иногда.

— А может, он склонен лгать и обманывать, особенно когда имеет дело с женщинами? Ну конечно, склонен, — сама ответила на свой вопрос Элиза. — Как же иначе, ведь ты же говорил, что он заядлый сердцеед.

Он был рад, что она тут же уткнулась взглядом в бумаги. В противном случае Элиза, конечно, заметила бы, как изменилось выражение лица Эдварда. Он никак не ожидал, что ее домыслы и рассуждения заставят его ощутить очередной прилив восхищения способностями Элизы и окажутся так близки к правде.

Элиза углубилась в какие-то расчеты, призадумалась немного, но через минуту начала говорить:

— Это, в конце концов, как раз то, о чем я подумала. Все так, как я и предполагала. Поскольку спрашивает твой друг, а не ты, то вопрос о его женитьбе решается в Девятом Доме, хозяин которого, Юпитер, находится в Десятом Доме. Это значит, что брак действительно совершается только ради спасения репутации. Отсюда, — она указала пером на бумагу, — естественно напрашивается вывод: Меркурий в дальнейшем будет связан с Юпитером.

Эдвард поморщился:

— Если тебе все ясно, то для меня это полная тарабарщина. Скажи яснее, к чему ты клонишь.

— Да все к тому же. Твоему приятелю не следует жениться. Если он женится, то наживет кучу неприятностей. Но какая же я молодец! Вовремя заметила свою оплошность! Если бы я продолжала составлять гороскоп дальше, считая, что вопрос задан тобой, а не твоим другом, то по ошибке посчитала бы, что тут действительно замешана любовь и что твоему приятелю следует жениться.

Эдвард молчал от растерянности. Он пытался манипулировать Элизой, а в результате получил болезненный щелчок по носу. Он молчал, пока Элиза собирала бумаги и свои альманахи. Наконец до Эдварда дошло — его выдумка с мнимым другом все-таки сослужила ему службу. Он узнал от нее все, что хотел узнать.

Раз она считает, что жениться надо только в том случае, если женщина ждет появления ребенка, значит, надо действовать. Когда Элиза окажется в интересном положении, она будет вынуждена принять его предложение. Отказать она не посмеет.

Итак, все ясно.

Эдвард резко встал и подошел к Элизе.

— Уже очень поздно. Я провожу тебя, помогу все донести.

Взяв еще и подсвечник, он протянул ей руку. Он знал, что делает, и не сомневался в том, что она примет его руку. А все дальнейшее было ему хорошо известно. Не зря говорится: «Коготок увяз — всей птичке пропасть».

Эдвард посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь взглядом напомнить и выразить тот поцелуй на берегу при свете луны. Или там помогло волшебное очарование ночного моря? Ведь тогда она была в его власти. Он ждал, и нетерпение все сильнее овладевало им. Он пытался обосновать растущее страстное желание Доводами рассудка. В конце концов, если гибель грозит ей, то она первая должна насторожиться и не попасть в западню.

Он стоял с протянутой рукой. Элиза колебалась, но наконец коснулась своей маленькой трепещущей ладонью его руки. Он ласково сжал ее, стремясь одним движением передать всю глубину своей нежности.

Элиза твердо оперлась на его руку.

Глава 15

Пока они поднимались наверх, Элиза сама удивлялась собственному спокойствию в последний час. Потому что наверху, в ее комнате, на дне сундука с платьями она спрятала письмо от отца. Как только она вошла к себе после прогулки в дождь, чтобы переодеться в сухую одежду, она сразу увидела его на кровати. Наверное, письмо оставил слуга. Даже еще не читая его, она поняла по печати отца, что ей придется как можно скорее убраться отсюда. Но причину такого срочного отъезда она должна тщательно скрывать от Эдварда.

Ее отец обладал острым нюхом на деньги. Разве он не возник на пороге тетушкиного дома сразу после того, как поверенный огласил ее завещание, согласно которому Элиза становилась единственной наследницей тети? Столько лет от отца не было ни слуху ни духу, но как только в воздухе запахло деньгами, так он сразу оказался на месте. И вот теперь он выследил ее. Отец писал: до него дошли слухи, что она сблизилась с лордом Хартвудом, хотя и без всяких надежд на замужество. Нет, он не осуждал ее, это право он предоставлял другим. Он лишь просил, как обычно, денег для того, чтобы сделать беспроигрышной свою схему выигрыша. По его словам, она была почти готова. Только требовалась небольшая сумма от ее богатого покровителя, чтобы испытать ее на практике и если потребуется, слегка видоизменить и подправить. Впереди, по его уверениям, их поджидало богатство.

Отец был неисправим. Его нельзя было переделать. Но теперь было ясно: она попадет в крайне неприятное положение, как только отец — а в этом у нее не было ни малейших сомнений — сам приедет в Брайтон. Элиза чуть не содрогнулась от ужаса, представив, как ее безденежный папаша заявится к лорду Хартвуду. После такого визита отношение Эдварда к ней, конечно, резко переменится. На смену уважению и вниманию придут презрение и отвращение.

Да, весь вечер она прекрасно держалась, не подавая виду, как у нее беспокойно на сердце. Эдвард ничего не заметил. Даже удивительно, как ловко она поддерживала разговор о книге мисс Остен и даже составила этот глупый гороскоп. Должно быть, она хорошая актриса, во всяком случае, она справлялась с ее ролью не хуже, чем он. Хотя это было совсем не легко, когда перед тобой блестит томный взгляд его теплых карих глаз, в которых отчетливо проглядывает нежность.

Ей было настолько тяжело, что она весь вечер почти не соображала, что делает. Сколько же всякой чепухи она ему наговорила, составляя гороскоп друга! А он так ничего и не заметил. Пожалуй, его самодовольство иногда бывает очень кстати.

Надо было поскорее привести в порядок мысли и чувства. Отец выследил ее. Как бы это ни было грустно, но надо было срочно уезжать отсюда. Возможно, поэтому она надела сегодня одно из самых открытых платьев. Она уже не была прежней Элизой, наивной и простодушной. Теперь она прекрасно понимала, какие чувства вызовет у Эдварда такой откровенный наряд. Пытаясь свыкнуться с мыслью о скором расставании, Элиза вдруг ощутила острое желание воспользоваться последней их ночью так, как ей давно этого хотелось. Она должна насладиться этой ночью в полной мере.

Хватит отгораживаться от жизни. Она должна уступить, тем более к этому все и идет. Более того, он сам подталкивал ее к этому, заигрывая с ней и пробуждая в ней новые чувства. К чему тогда все его шутки, поддразнивания, намеки? Нет, он пробудил в ней не только чувственность, а нечто большее. С каким вниманием он прислушивался к ее советам, ценил ее благоразумие и вместе с тем пытался пробудить в ней живость и непосредственность чувств, проявлять которые она стеснялась! Она у него многому научилась. Разве можно забыть то, как он твердо дал ей понять, насколько она ему необходима и сколько она, в свою очередь, может дать ему, хотя он и старался скрыть свою боль за ширмой из насмешек и шуток. Возможно, тут не обошлось без вмешательства судьбы. Недаром же Эдвард купил для нее книгу мисс Остен, в которой героиня примерно одного возраста с Элизой признается с сожалением, что напрасно отказалась от любви. Нет, она не повторит ошибки литературного персонажа.

Вот почему Элиза, почти не колеблясь, подала ему руку и позволила проводить наверх, в свою спальню. Когда они стояли перед входом и она нащупывала рукой дверную ручку, она едва не молилась, чтобы он не повернулся и не ушел. Какое это имело значение, что он запретил ей даже думать о сближении?! Завтра утром она уедет, прежде чем он оставит ее. Тяжелая дверь скрипнула и пропустила их обоих.

Первой вошла Элиза, следом за ней Эдвард. Он, по-видимому, тоже забыл о своем запрете. Она обрадовалась, когда он плотно закрыл дверь. Тихий стук пробудил в ее сердце неожиданную радость.

Эдвард поставил подсвечник на стол, а рядом положил ее сумку и книгу мисс Остен. Он стоял и вопросительно смотрел на нее, как бы спрашивая, что дальше. Взяв его за руку, она подвела его к кровати и жестом пригласила сесть возле нее.

Глаза Эдварда блестели от возбуждения, но она все равно боялась, как бы он не сорвался с места и не ушел. Но он не уходил, а сидел и все смотрел на нее. И он, и она чувствовали, что приближается тот волнующий момент, когда двое людей влекомые друг к другу, сближаются.

Эдвард как будто прочитал ее мысли, он нагнулся и поцеловал ее в губы.

Его поцелуй не совсем походил на поцелуй возле моря. Хотя рядом не было ни луны, ни ветра, ни моря, тем не менее внутри Элизы проснулось волнующее, странное ощущение. Неведомо где таившееся или очень глубоко спрятанное, оно вдруг дало о себе знать. Вечное, как море или ветер, оно подхватило, понесло Элизу, так что у нее закружилась голова.

Он знал, что делал. Его поцелуй был долгим и медленным. А внутри Элизы все разгорался ответный огонь, и этот огонь становился все жарче, все выше и яростнее. Его руки, губы, дыхание не только не давали ему угаснуть, но, напротив, усиливали его. Жар охватил Элизу, и она застонала, не в силах выносить его возбуждающего действия. Услышав ее мольбу. Эдвард удвоил свои ласки. Будучи искусным любовником, он знал, как надо распалять огонь страсти в женщине, заставляя ее потерять голову и забыть обо всем, в том числе и об осторожности.

Элиза, возбужденная, ничего не сознающая, словно летела с горы навстречу чему-то чудесному и опьяняющему. Она извивалась, стонала, жадно целовала его го в губы, то в подбородок, то в шею. Эдвард тоже осыпал всю ее поцелуями, а его вездесущие, нежные руки ласкали то ее груди, то живот, то трепещущие бедра. Дыхание у них обоих становилось все более прерывистым. Элиза чувствовала себя раскрытой перед ним и, охваченная страстью, хотела только одного — чтобы он как можно быстрее слился с ней. Дрожь сотрясала ее тело, и она сама привлекала его к себе. Однако Эдвард, не забывая о том, что она девственница, не торопился и действовал не спеша. Но его неторопливость лишь сводила ее с ума.

Элиза выгнулась под ним и застонала еще громче. Он медленно, очень медленно вошел в нее, и от подобной неторопливости, а также от страсти, вспыхнувшей еще сильнее, у нее перехватило дыхание. Она обняла его и прижалась к нему изо всех сил.

Эдвард замер, боясь причинить ей боль.

— Не останавливайся, — прохрипела она. — Продолжай, продолжай. Скорее.

Его не надо было упрашивать. Теперь даже при желании он сам не смог бы остановиться. Эдвард то взлетал над ней, то входил в нее, двигаясь все быстрее и с каждым разом погружаясь в какую-то сладостную бездну. Элиза ничуть не страшась, сама стремилась навстречу его движениям. Он же проникал все глубже и глубже, пробуждая в ней страстный огонь и заставляя ее подчиняться старому как мир ритму. А затем произошел взрыв, неудержимый и желанный. Их сердца замерли, почти разрываясь от переполнявшего их блаженства. Все было окончено, и теперь они лежали друг подле друга, потные, усталые, расслабленные, но счастливые.

Эдвард, не лукавя перед собой, в душе знал: больше всего ему хочется жениться на ней. Он даже намеревался сделать предложение прямо сейчас, прямо после сладких минут их полного соединения, но все-таки не решился, что-то его удержало. Он боялся услышать отказ, тем более сейчас, когда его сердце переполняла радость. Зачем было омрачать себе настроение? Торопиться было некуда. Времени у него еще предостаточно, он успеет сделать предложение.

Элиза первая прервала молчание.

— Извини, я нарушила твой запрет. Это моя вина.

— Разве я могу сердиться на тебя, — возразил он. Приступ раскаяния овладел им. Элиза винила себя, а между тем именно он подталкивал ее к этому, используя все свое искусство обольщения. — Напротив, я очень признателен тебе. Ты оказала мне честь.

— Честь? — рассмеялась Элиза. — Ну ты и скажешь! Более неуместного слова трудно подобрать для того, чтобы описать случившееся. Впрочем, можно тебя спросить? Такое происходит всегда, когда занимаешься любовью? Или мне все это показалось, потому что я долго ждала?

От неожиданности Эдвард растерялся. Ей было с ним хорошо или плохо?

— Мне не совсем понятно, что ты имеешь в виду.

— Невозможно описать это словами. Удовольствие? Нет. Наслаждение? Нет, это больше чем наслаждение. Во мне будто вспыхнул прекрасный свет, который преобразил меня всю, всю целиком.

— Ты в самом деле прекрасна, — согласился он.

— А потом, я не умею толком объяснить, ты был везде, я стала тобой, мы слились в одно целое. То, чем мы занимались, было восхитительно. Мне показалось это каким-то священным ритуалом!.. — Элиза запнулась и смутилась. — Прости меня. Наверное, я несу вздор. Ведь у меня нет никакого опыта. Возможно, те, кто привык к этому, ничего особенного не чувствуют. Для них, наверное, это все равно что отобедать в ресторане, примерно такое же удовольствие.

— Нет, я так не думаю, — улыбнулся Эдвард. — Ты слишком высокого мнения о ресторанах. Я обедал во многих ресторанах, но ни один из обедов, я сужу по собственному опыту, не приносил мне столько наслаждения, сколько я испытал сейчас. Это было нечто удивительное, потрясающее.

— Значит, ты испытал то же самое, что и я?

— Конечно.

— Но ведь ты много ездил по миру, знаешь людей и лондонский высший свет, наверное, у тебя было много любовниц, сотни женщин…

— Моя репутация намного хуже, чем можно представить, — горько усмехнулся он и приложил палец к ее губам, как бы призывая к молчанию. — На самом деле я спал примерно с дюжиной женщин, но совсем не с сотней.

— Рада это слышать, — грустно отозвалась Элиза. — Приятно сознавать, что ты разделял или разделяешь меня не с сотней женщин, а всего с дюжиной.

— Элиза, не надо меня ревновать к другим. Ни одна из них не стоит пальца на твоей руке, поверь мне, — искренне признался Эдвард и тут же прикусил язык.

Признаваясь, он одновременно почувствовал знакомый страх. Для того чтобы угадать, что она скажет ему в ответ, не надо было спать с сотней женщин. Во-первых, она скажет ему, что любит его. Затем начнет умолять его, чтобы он тоже признался ей в любви, что он будет ей верен и никогда не оставит ее. Ему придется обещать и изворачиваться, потому что Эдвард знал что ни один мужчина не в силах сдержать столько обещаний, тем более такой, как он, наследник Черного Невилла.

Эдвард чувствовал, что умрет, если больше не будет заниматься любовью с Элизой. Но сказать ей, что он будет любить ее всегда, он тоже не мог — язык не поворачивался. Ему не хотелось лгать. От радости, заполнявшей душу всего несколько мгновений назад, не осталось и следа, ей на смену пришло неприятное, тягостное ожидание. Он весь напрягся, ожидая услышать от Элизы слова мольбы об утешении.

Но она молчала.

Ничего не говоря, она глядела прямо ему в глаза, и во всем ее лице, в ее глазах чувствовалась такая любовь, печаль и вина, что у него защемило сердце. Эдвард недоумевал, не понимая, откуда у нее взялось столько искренности.

Он взял Элизу за руку. Но ее ладонь была вялой и безжизненной. Она словно ускользала от него и даже как будто удалялась.

Эдвард вдруг ощутил, что земля шатается под ним. Элиза провела рукой по телу и, поднося ее к лицу, жалобно воскликнула:

— У меня кровь!

Ему очень хотелось успокоить ее, но он никак не мог подобрать нужных слов. Эдвард встал, вынул платок из кармана брюк и подал его Элизе.

— Вот возьми. Кровь после первого раза — в этом нет ничего страшного, — сказал он, надеясь про себя, что так оно и есть, ведь раньше он никогда не спал с девственницей. — В следующий раз крови уже не будет.

Она отвернулась, и тут у него похолодело на сердце. Его охватила странная уверенность: следующего раза не будет. Между ними как будто возникла стена. От прежней нежности и радости не осталось и следа, им на смену пришли холодность и отчуждение. Элиза взглянула на него:

— Мне хочется спать, в этом нет ничего странного?

Он поспешил ее уверить, что так и должно быть. А сам кое-как оделся, не в силах дольше выносить ее равнодушия. Пожелав спокойной ночи, Эдвард поцеловал ее на прощание. В ответ ему достался полусонный поцелуй. И опять им овладело тягостное предчувствие, смешанное со страхом: она уйдет от него, она, а не он.

Глава 16

Проснувшись утром, Элиза сперва не могла понять: то, что случилось с ней вчера, ей приснилось или действительно происходило наяву? Но как только ее взгляд упал на заскорузлый от крови платок Эдварда, лежавший рядом с ней на постели, так она все вспомнила. Она схватила платок и спрятала его под одеялом. Поступок выглядел смешно и нелепо. Платок можно было спрятать от посторонних глаз, но от самой себя прятаться было некуда.

Нет, она не испытывала ни малейшего сожаления. Было глупо и лицемерно сожалеть о том, что случилось минувшей ночью. Воспоминание об этой ночи она сохранит в сердце как самую великую драгоценность. Элизе вдруг стало страшно. Над ней нависла серьезная опасность. Вкусив радость плотских наслаждений, она растерялась. Прежняя решимость покинула ее, она не могла себе вообразить, как теперь можно оставить Эдварда. Ее чувственная, животная страсть, спавшая так долго внутри ее, проснулась и заявила о себе в полный голос. Эта страсть кричала, нет, вопила, желая лишь одного: бежать как можно быстрее к нему в спальню, и опять отдаться ему.

Но об этом не следовало думать. Пробудившиеся внутри ее голод и жажда любви были намного сильнее, чем можно было предполагать. Только теперь она поняла, как, наверное, было больно и тяжело той женщине, которую бросил Эдвард. С щемящей болью она вдруг ощутила, что должна была пережить ее мать. Если она первая не порвет нить, соединяющую их обоих, то вскоре от ее уверенности в себе и от самообладания не останется и следа. Если она не сможет уйти от него, если сейчас не покинет его, то обязательно стрясется беда.

Беда стрясется не только потому, что сюда может пожаловать ее отец. Элиза решила не лукавить перед собой. Возможность появления отца стала для нее предлогов осуществить желание, о котором она втайне мечтала и которому больше не могла противиться. Она хотела отдаться. Докучливые приставания отца не слишком ее пугали. Элиза знала, что сможет перенести веете неприятности, которые отец мог ей доставить. Настоящая беда, с которой она точно не смогла бы справиться, скрывалась в ее переполненном любовью сердце.

Да, она сама отдалась распутнику, по своей воле. Она сделала это, зная, что он не любил и никогда не полюбит ее. Она пошла на это, зная его бессердечное, даже жесткое отношение к женщинам, которые имели несчастье влюбиться в него, а он без всякой жалости расставался с ними. Она надеялась, что сумеет переделать его. Увы, как же она заблуждалась! Он неисправим. Слишком он упрям. А она влюбилась в него по уши, как некогда ее мать влюбилась в ее отца.

В порыве отчаяния она вынула его гороскоп и в который раз взглянула на него. Там все было по-прежнему. Гороскоп не изменился, как и сам человек, для которого он был составлен. Изменилась только она сама. Элиза сначала расстроилась, а потом рассердилась.

В сердцах она бросила бумагу на пол. Какая же это чушь! Если бы все, что говорилось там, было правдой, если бы Эдвард любил ее, все было бы иначе. Он не играл бы роль лорда Лайтнинга, не прятал бы своих чувств под покровом лицедейства. Только иногда из-под маски иронично-насмешливого лорда Лайтнинга выглядывало настоящее лицо Эдварда Невилла.

Нет, она не смогла заставить его скинуть маску и предстать перед ней таким, каким он был на самом деле: любящим, добрым, верным. Хотя она любила Эдварда Невилла, но отдалась она все-таки лорду Лайтнингу, который увлек, очаровал ее роскошью своей жизни. Более того, он поделился с ней своей свободой, раскованностью, обаянием. Она поддалась, не выдержала искушения, отказалась от роли синего чулка, в которой, по уверениям ее тетушки, скрывалось ее спасение и превратилась в куртизанку.

Но теперь, когда превращение произошло, когда из серенькой невзрачной провинциалки она превратилась в обольстительную куртизанку, назад дороги не было. Она изменилась не только внешне, но и внутренне, она стала пылкой, страстной, необузданной в своих желаниях, она стала женщиной.

Элиза задумалась. Да, если не она, то первым покинет ее он, причем расставание — она почти не сомневалась — должно было произойти в ближайшие дни. Он напомнит ей о нарушенном ею условии и, воспользовавшись им как предлогом, избавится от нее.

Элиза вздохнула. Как ни тяжело, было расставаться, но надо было уходить. Почему она занималась с ним любовью? Да потому, что решила оставить его. Так нечего отгадывать, пора было действовать. Она подошла к сундуку с нарядами. Задумчиво перебрала их, больше они ей не понадобятся. Найдя на самом дне свое старенькое серого цвета платье, она поспешно надела его, затем положила все свои вещи, их оказалось совсем немного, в дорожную сумку. Деньги, пятьдесят фунтов, она взяла с собой, в конце концов, она их честно заработала.

Поколебавшись, она сунула в сумку книгу мисс Остен и нож для разрезания бумаги. Это его подарки, она имела на них полное право. Элиза уселась за стол и принялась писать прощальное письмо.

Но нужные слова никак не лезли в голову, а те, что приходили, как-то неохотно и медленно ложились на бумагу. Наконец письмо было закончено, вежливое, обтекаемое, почти холодное. Элиза оставила его на видном месте, он сразу увидит его. Затем крадучись, чтобы ее ухода не заметила прислуга, она спустилась по служебной лестнице и через черный ход покинула дом.

* * *

На улице шел дождь, и Элиза пожалела, что у нее нет зонтика. Она не знала Брайтона, не знала, где именно располагается почтовая станция, она хотела лишь уйти как можно быстрее и как можно дальше от дома Невиллов. Надо было поскорее найти станцию дилижансов и уехать в Лондон, где легче исчезнуть, чтобы больше не видеть лорда Лайтнинга.

Элиза торопилась, направляясь к центру города, и в то же время не могла отделаться от странного и неприятного ощущения, что за ней кто-то следит. Внезапно сзади послышались чьи-то быстрые шаги, а затем раздался окрик:

— Стой!

И в следующий миг грубая мужская рука схватила ее за плечо.

— Вы особа, проживающая в особняке Невиллов, под именем Элизы Фаррел?

— Да, это я, — испуганно прошептала она.

— Мне приказано задержать вас, — пролаял высокий, в черном одеянии мужчина, от которого сильно пахло табаком и ромом. — Не пытайтесь бежать: мои люди повсюду, они держат дом и улицу под наблюдением.

— В чем же меня обвиняют? — удивилась Элиза.

— Обвинения вам предъявят в магистрате города. А теперь замолчите, а не то я заставлю вас заткнуться. Пойдете со мной сами или предпочитаете, чтобы вас связали?

Не говоря больше ни слова, слуга закона проворно вынул из кармана кусок веревки и с ловкостью, свидетельствовавшей о большом опыте в подобных делах, связал ей руки. Дорожную сумку Элизы он передал подбежавшему помощнику и потащил силой девушку за собой. Вскоре они пришли к мрачному зданию из серого камня. Это и был городской магистрат. Они вошли в маленькую комнату, где, кроме стола и двух стульев, больше ничего не было. Элиза с ужасом заметила, что ножки стульев приколочены гвоздями к полу. Сидевший за столом мужчина в парике указал на стул и велел ждать, после чего оба слуги закона удалились, заперев двери на замок.

Элиза терялась в догадках. Почему ее задержали? За долги отца? А может, за его подложный вексель? Она вспомнила о его письме, возможно, он опустился до шантажа. Вымогательство тоже было преступлением. Минуты ожидания казались часами.

Наконец заскрипел ключ и в комнату для допроса вошел мировой судья в парике вместе с помощником. Приглядевшись, Элиза узнала в судье одного из гостей, который присутствовал на обеде у леди Хартвуд.

— Ваше имя Элиза Фаррел? — начал расспрашивать судья.

— Да.

И тут же помощник заскрипел пером.

— Это имя вам дали при крещении?

— Да.

— В каком приходе была зарегистрирована запись и какая дата вашего рождения?.

— Лондон, приход Сент-Джайлс. Дата рождения — 29 ноября 1788 года.

— Вы живете в доме леди Хартвуд с прошлой субботы?

— Да.

— Вы поддерживаете случайную связь с ее сыном Эдвардом Невиллом, лордом Хартвудом, несмотря на требования хозяйки покинуть ее дом?

— Да, — еле слышно ответила Элиза.

— Правда ли, что вы выдаете себя за предсказательницу, составляете гороскопы и утверждаете, что можете предугадывать по ним будущее?

— Да, я занимаюсь астрологией, но в этом нет никакого преступления.

— Брали ли вы деньги от лорда Хартвуда за то, что доставляли ему сексуальные наслаждения, а также за то, что предсказывали будущее?

— Нет, — закричала Элиза, — не брала! Что за нелепые вопросы! В чем меня обвиняют? Я имею право знать. Нет ничего противозаконного в том, чтобы быть любовницей.

— Сейчас не время обсуждать выдвинутые против вас обвинения. Моя цель — установить факты, но скажу вам, что в Брайтоне предсказания будущего за деньги караются законом.

— Но я ничего такого не делала, что…

— Попридержите язык. Вы должны только отвечать на мои вопросы. Вы унесли из дома какие-нибудь вещи или драгоценности, принадлежащие леди Хартвуд?

— Я не воровка.

— Предъявите доказательства, — проворчал судья помощнику, и тот услужливо подал сумку Элизы. Судья по очереди вынул все вещи, а клерк тут же составил их подробную опись. Последним предметом, вынутым из сумки, был нож для разрезания бумаги. Судья поднес его, поближе к липу и пробурчал под нос: — Нож для бумаге рукоятью из золота и оникса с фамильным гербом Хартвудов. Это уличает вас в том, что вы говорите неправду. Ведь все это находилось в вашей сумке, когда вас задержали после выхода из дома Невиллов. Эти вещественные доказательства будут предъявлены суду, — И тут судья торжественно возвысил голос: — Теперь можно сказать, в чем вас обвиняют. Леди Хартвуд, проживающая по адресу Марин-Пэрад, дом 31, обвиняет вас в противозаконной любовной связи, непристойном поведении, предсказании будущего и воровстве. Ваше дело будет рассмотрено в суде во время ближайшей квартальной сессии в ноябре, а до этого времени вы будете находиться под стражей. Учитывая ваш пол, вы будете содержаться не в общей тюремной камере, а в отдельном помещении при доме констебля и оплачивать ваше содержание.

Так вот почему она здесь! Леди Хартвуд устроила ее арест, отомстила сыну. А ведь Эдвард уверял, что мать целиком и полностью в его власти, он считал, что она будет плясать под его дудку и никогда не осмелится идти против его воли. Однако даже материальная зависимость не заставила леди Хартвуд смириться. Эдвард унизил и оскорбил мать, и она не смогла удержаться от мести.

Внутри у Элизы все похолодело. А на что она рассчитывала, доверяясь человеку, который прославился своей ветреностью и непостоянством? Сперва она лишилась тетиного наследства из-за глупости отца, а теперь пришла очередь платить за безрассудства другого, еще более привлекательного мужчины.

Элизу охватило отчаяние. До осенней сессии было целых шесть недель. В случае откладывания судебного решения дело могли перенести на зимнюю сессию, а это уже целых пять месяцев. У нее нет денег, чтобы оплачивать содержание в тюрьме, значит, ей придется все это время жить впроголодь. Если ее осудят за распутство, то ее ждет высылка в колонии, а какое будет наказание за предсказание будущего — она вообще не знала. Как бы там ни было, если же ее осудят за воровство ножа с гербом Хартвудов, то за кражу вещей стоимостью более одного шиллинга, как было хорошо всем известно, полагалась виселица.

Эдвард говорил, что нож отца перешел к нему по наследству, но ведь это было всего лишь его предположение. Возможно, он заблуждался. Не исключено, что по закону нож принадлежал вдове умершего лорда Хартвуда.

Ах, ну зачем только она встретилась с Эдвардом, зачем составляла его гороскоп! Если бы она вняла голосу благоразумия! Если бы прислушалась к тому, о чем предупреждал ее собственный гороскоп, то избежала бы беды, в которую попала.

Однако сделанного не воротишь и сожалеть о содеянном было уже поздно. Она связала свою судьбу с сумасбродным лордом Лайтнингом и сама стала точно такой же безрассудной, как и он. Более того, несмотря на все его предостережения, она влюбилась в него, и это было хуже всего.

Теперь пришла пора расплачиваться за свои ошибки.

Глава 17

Эдварду спалось легко, безмятежно, и проснулся он в чудесном расположении духа. Позади была прекрасная ночь, а впереди еще более прекрасный день. Дурманящий запах Элизы как будто исходил от его рук и пальцев. Элиза! От ее имени у него сладко замирало сердце. Эдвард чувствовал себя свежим, бодрым, полным сил и желаний, как никогда в жизни.

Позвонив камердинеру, он оделся с его помощью, причем очень тщательно выбрал наряд и непривычно много времени провел перед зеркалом. Ему хотелось произвести на Элизу самое лучшее впечатление. Он надеялся, что для нее это утро тоже было особенным, и ее настроение должно было быть таким же радостным и праздничным! Но тут ему припомнились последние минуты расставания. Какими же они были холодными и отчужденными, они словно скрывали под собой что-то нехорошее. Элиза как будто отдалилась от него. От нее веяло едва ли не ледяным холодом. Мурашки поползли у него по спине. Точно такое же чувство он испытал в юности: сначала горячая влюбленность и пришедшее ей на смену предчувствие надвигающейся беды. Эдвард решительно встряхнул головой. Все это пустые страхи! Незачем создавать воображаемые препятствия на ровном месте! Как бы Элиза ни дорожила своей независимостью, должна же она понимать: после того, что произошло между ними прошлой ночью, у нее только один выход из положения. Если она тревожится, если ей страшно, то он быстро развеет все ее страхи, сделав ей предложение.

В их отношениях не было ничего предосудительного, ничего такого, что могло бы настроить ее против него. Да, он мог ошибаться в ее чувствах к нему. Женские переживания — вещь чрезвычайно сложная и запутанная, ни одному мужчине не под силу разобраться в них. Зато Эдвард разбирался в том, что хочет женское тело. Ему удалось вызвать в теле Элизы настоящую бурю. Никогда раньше ни одна женщина не приходила в такое возбуждение от его ласк. Пора было кончать с неопределенностью в их отношениях. Как только Элиза согласится стать его женой, их связь сразу станет законной, жизнь их обоих войдет в обычную колею, и Эдвард в душе нисколько не возражал против того, чтобы так продолжалось до конца его жизни.

Но когда он постучал в дверь комнаты Элизы, там внутри царила тишина. Эдвард постучал опять, и снова — никакого ответа. Он толкнул дверь и вошел.

Спальня была пуста.

Первой мыслью, которая пришла ему в голову, было то, что она уже спустилась вниз к завтраку. Но, осмотревшись, он понял: она ушла. В комнате не было ни ее сумки, ни ее альманахов, стопкой лежавших на столе. Вместо них на нем белел лист бумаги.

Мурашки пробежали по его спине. Счастливые женщины не выражают своих чувств в письменном виде. Дрожащими руками он взял письмо и прочитал.

В нем говорилось: она разрывает их договор, так как он, по-видимому, разорвет его сам, потому что она нарушила его; она решила избавить его от неприятной сцены расставания и уходит сама, не желая его тревожить; она благодарила его за доброту и ни в чем не винила. У Эдварда сжалось от боли сердце. Как всегда, Элизе было не занимать мужества. Она ни в чем его не упрекала, не жаловалась ни на что, а смело взваливала на свои худенькие плечи все последствия ее смелого шага.

Бедная Элиза! Зачем он заставил ее так бессмысленно страдать? Эдвард ругал себя на чем свет стоит за то, что не сделал ей предложения вчера. Следуя своим личным эгоистическим побуждениям, он не торопился. Он даже не подумал о том, как она переживает из-за того глупого взаимного соглашения. Он не вспомнил о нем даже после этой ночи. Итак, он должен найти ее и все исправить. Ну что из того, что Элиза не говорила, куда она поедет? Он выследит ее, расспросив служащих на станции почтовых дилижансов. Скорее всего она направится или в Лондон, или к себе в провинцию, кажется ее городок называется Бишопе.

Он опять выругал себя за то, что не удосужился запомнить точное название этого захолустного городка, но он найдет его во что бы то ни стало. А потом они обязательно поженятся. У него стало горько на душе, как только он представил, как, должно быть, страдает Элиза, которая едет неизвестно куда и не знает, что ее ждет впереди.

Эдвард сбежал вниз и велел быстрее седлать своего скакуна. Вернувшись наверх, он переоделся в костюм для верховой езды. Покидал в сумку вещи на тот случай, если придется ночевать на каком-нибудь постоялом дворе. Собравшись, он спустился вниз, но на выходе дорогу ему преградила мать.

Он хотел было отстранить ее и пробежать мимо, но вид у леди Хартвуд был настолько злобно-торжествующим, что он остановился.

— Ее больше нет, — не скрывая своего злорадства, сказала она.

— Откуда тебе это известно? — нахмурился Эдвард.

Леди Хартвуд хмыкнула, явно чем-то довольная:

— Да потому что это я велела ее арестовать. Мне надоели твои мальчишеские выходки, Эдвард. Пора было положить им конец. Твою шлюху арестовали за нарушение частных прав, за распутство, непристойное поведение, предсказание будущего и воровство. Если обвинения подтвердятся, ее отправят в Новый Южный Уэльс или повисят, а если нет, то в любом случае она проведет несколько месяцев в тюрьме.

Эдвард едва не набросился на мать с кулаками, но сдержался, понимая, что этим вряд ли он чего-нибудь добьется. Если он хочет спасти Элизу, следовало действовать благоразумно и осторожно.

— Это все еще мой дом, — не скрывая злобной радости, сказала мать. — Но ты, наверное, забыл об этом. Я ведь предупреждала ее, однако она проигнорировала мои слова. Теперь пусть пеняет на себя. После того как ты так грубо посмеялся надо мной, усадив ее за мой стол, унизил меня перед людьми, чьим мнением я дорожу, у меня не оставалось иного выхода. Ее нет, и мне не надо больше терпеть эту шлюху под крышей моего дома.

— Эта шлюха, о которой ты говоришь с таким презрением, вскоре станет моей женой, — смело бросил в ответ Эдвард.

— В таком случае в тебе еще больше распутства и непристойности, чем я думала. Мне все равно. Хочешь — женись. Хороша будет парочка — шлюха и распутник. Не будет ничего удивительного, если ваши дети появятся на свет со следами порока, например, больные сифилисом.

Чудовищность происшедшего ошеломила Эдварда. Он не верил собственным ушам. Сколько злобы, какое самодовольство и торжество! Вряд ли мать осмелилась бы на подобный поступок, если бы ее по-прежнему сдерживали условия завещания Джеймса. Здесь явно было что-то не так. Ясно, ему неизвестно что-то, причем очень важное, о чем уже знала его мать. Она не держалась бы с такой наглостью, если бы не обрела защиту против его угроз. Как только Эдвард осознал это, так сразу вся его прежняя самоуверенность испарилась. Он опять чувствовал себя беспомощным мальчиком, и, что было хуже всего, он не понимал почему.

От острой мучительной боли у него все сжалось внутри.

— Ты не можешь быть моей матерью, — прошептал он. — Я бы предпочел, чтобы моей матерью была самая последняя портовая шлюха, чем думать, что своим появлением на свет я обязан тебе.

Эдвард выскочил из дома, хлопнув изо всех сил дверью, и бросился на поиски Элизы.

Вопреки его ожиданиям потребовалось гораздо больше времени, чтобы найти здание городского магистрата и кого следует в нем. Кипя от бешенства, Эдвард влетел в прихожую приемной судьи, где на страже стоял высокий здоровый детина в ливрее.

— Доложите судье, что с ним хочет говорить лорд Хартвуд. У меня срочное дело.

Ливрейный слуга, как будто ничего не понимая, указал Эдварду на скамью и пробурчал:

— Садитесь. — И, немного подумав, добавил: — Милорд.

Эдвард не обратил на его слова никакого внимания.

— Вы что, плохо слышите? Я Хартвуд и требую, чтобы меня немедленно провели к судье. У меня очень важное неотложное дело.

Верзила опять указал на скамью:

— Присядьте, милорд. Его честь примет вас, как только освободится.

Невозмутимый вид слуги как будто говорил, что его нисколько не удивляет титул посетителя, напротив, даже создавалось впечатление, что разговоры с рассерженными лордами для него обычное дело и, похоже, даже входили в его прямые обязанности.

Возможно, это было в порядке вещей, ведь в Брайтоне знатных людей было хоть отбавляй. Наверное, судья таким образом хотел напомнить о той власти, которой его наделило государство. Эта власть была почти осязаемой. От нее нельзя было легко отмахнуться. Леди Хартвуд привела в действие колесики машины правосудия. После того как они завертелись, их не так уж просто можно было остановить. Эдвард опомнился. Тут ни в коем случае не стоило горячиться, иначе он только навредит своему делу. Надо было действовать умно, тонко, даже льстиво, лишь бы только вызволить Элизу из лап закона. Ради нее он был готов на все.

После томительного ожидания, которое показалось Эдварду вечностью, другой слуга вышел из-за двери и назвал его имя. Эдвард встал и прошел следом за лакеем в кабинет судьи. За огромным столом сидел мужчина в судебном парике. Он где-то его видел, но где — никак не мог вспомнить.

— В чем дело, ваша милость? — усталым голосом спросил судья. — Ваша мать сегодня уже два раза осведомлялась о задержанной и о ходе дела. Я два раза посылал к ней курьера с подробными объяснениями. Я надеялся, что мое усердие вызвало у нее удовлетворение. Ей вовсе не надо было посылать вас с вопросами, касающимися данного дела.

— Моя мать — злая мстительная сучка, любящая совать нос в чужие дела, — выпалил Эдвард, начисто забыв о своих благоразумных намерениях. — Я здесь с целью убедить вас, что вы ошибаетесь, действуя по ее наущениям.

И Эдвард прикусил язык. Он опять погорячился, и весьма некстати. Надо было срочно заглаживать неловкость.

— Прошу меня извинить, ваша честь, за несдержанность. Но моя мать испытывает ко мне какую-то болезненную ненависть. Сознаюсь, здесь есть доля моей вины. Однако в ее обвинениях против мисс Фаррел нет ни капли правды. Мисс Фаррел невиновна и страдает только из-за наших с матерью разногласий. Я настоятельно прошу вас сделать все от вас зависящее, чтобы немедленно освободить мисс Фаррел.

Просьба Эдварда явно озадачила судью. Для того чтобы скрыть растерянность, он принялся с деловым видом перебирать бумаги на столе. После затянувшейся паузы судья, откашлявшись, сказал:

— Успокойтесь, милорд. Английский закон надежно защищает всех от ложных и несправедливых обвинений. Если мисс Фаррел невиновна, то суд обязательно ее освободит. Но поверьте, от меня ничего не зависит. Делу дан ход. Есть обвиняющее ее заявление, приняты надлежащие меры, началось судопроизводство. Я никак не могу отойти от требований закона. Поскольку леди Хартвуд не забирает свои обвинения назад, то единственный способ, позволяющий выпустить мисс Фаррел на свободу, — это дождаться решения суда, если только суд отклонит все выдвинутые против мисс Фаррел обвинения. Ближайшая сессия суда будет осенью. А до этого времени я обязан держать мисс Фаррел под стражей.

— Послушайте, но ведь это какая-то страшная нелепость! Выездная сессия суда состоится только через два месяца! Обвинения леди Хартвуд безосновательны, ею движет одна лишь злоба. И только из-за этой злобы должна страдать невинная женщина.

— Невинная? — хмыкнул судья. — Уже собраны доказательства, которые опровергают ваши слова. Более того, Хартвуд… — Судья перешел на доверительно-приятельский тон. — При всем моем к вам уважении… я ведь присутствовал на том званом обеде, куда вы явились с этой Фаррел, которая нисколько не подходила к респектабельному обществу, собравшемуся за столом вашей матери. Моя мать и леди Хартвуд — близкие подруги, они дружат уже двадцать лет. Поэтому у многих нет никаких сомнений в справедливости её жалоб. Более того, должен вас предостеречь: не стоит вот таким образом ходатайствовать за мисс Фаррел. Против нее выдвинуто тяжкое обвинение в распутстве, а вы своей горячностью вызываете подозрения. Должен признаться, ваша милость, столь горячее ваше участие в таком деле лишь усугубляет ее возможную вину.

Так вот почему Эдварду было знакомо его лицо. Он видел судью на званом обеде у матери. Эдвард едва удержался, чтобы прямо не сказать все, что он думает по поводу самого судьи и тех законов, которые тот исполнял, и послать их куда подальше. Но у него все-таки хватило хладнокровия и ума, и он сдержался. Надо было действовать обдуманно, чтобы горячностью еще больше не навредить Элизе.

— Я все очень хорошо понимаю. — Эдвард старался говорить как можно спокойнее и внушительнее. — Итак, во что мне обойдется окончание этого неприятного дела?

Судья нахмурился:

— О залоге не может быть и речи. Обвинения очень серьезные.

— Но я говорю не о залоге. Я заплачу сколько нужно, чтобы замять дело. Вы будете хорошо вознаграждены. В отличие от моей матери, у которой совсем, нет денег, я могу позволить себе быть очень щедрым за оказанную вами любезность.

Судья встал:

— Наша беседа окончена, ваша милость. Сильное волнение, по-видимому, заставило вас забыть об уважении к суду.

Итак, подкуп не прошел. Эдвард выругался про себя. Надо было искать выход из тупика, куда он сам себя загнал. С притворной почтительностью и раскаянием он сказал:

— Ваша честь, я действительно немного забылся. Прошу меня извинить. Я нисколько не хотел оскорбить достоинство суда. Но перед тем как уйти, я хотел бы попросить вас об одолжении: не позволите ли вы мне навестить мисс Фаррел? Мне хотелось бы несколько успокоить ее. Не скажете ли вы, где ее содержат?

Судья кивнул:

— Можете ее увидеть. Это разрешается законом. Вы найдете ее под арестом на Кэмелфорд-стрит, 27. Мисс Фаррел будут там содержать вплоть до квартальной сессии суда.

Судья подал знак, что разговор закончен.

К счастью, мистер Катбертсон, констебль, не так строго смотрел на такое нарушение закона, как подкуп должностного лица. Врученный соверен заставил его сквозь пальцы смотреть на свой долг.

Опустив монету в карман, он повел лорда Хартвуда по темному грязному коридору. Спустившись по крутой лесенке в подвал, они дошли до камеры. Достав ключ, констебль отпер замок и с театральным видом распахнул дверь. Жестом пригласив Эдварда войти, мистер Катбертсон тихо сообщил ему, что вернется примерно через полчаса.

Эдвард с горечью сознавал, что Элиза попала в тюрьму по его вине, исключительно из-за его легкомыслия.

Но когда он увидел ее искаженные страданием глаза, что— то больно кольнуло его прямо в сердце.

— A-а, ты все-таки пришел. — Ее голос звучал глухо, уныло и совсем не походил на прежний. — Теперь ты будешь извиняться, каяться и говорить, как ужасно ты поступил и что впредь подобное никогда не повторится. Потом ты уйдешь, а я останусь здесь, одна.

— Я освобожу тебя, — возразил он.

— Конечно, освободишь, — согласилась Элиза. — Точно так же как мой отец купит мне экипаж с четверкой лошадей, после того как выиграет кучу денег за игорным столом.

— Элиза! — воскликнул Эдвард, задетый ее справедливым упреком. — Я не твой отец. Сознаюсь, ты была права насчет намерений моей матери, а я недооценил ее злобную изворотливость. Но я не оставлю тебя здесь. Я сделаю все возможное и невозможное, лишь бы освободить тебя. А когда все закончится и ты выйдешь отсюда, постараюсь, чтобы ты забыла о своих страданиях. Клянусь.

Но Элиза словно не слышала его.

— Угу, мне следовало быть благоразумнее и не поддаваться на твои обольстительные уверения. Ты честно предупредил меня, но я не придала значения твоим словам. Видимо, у меня народу написано любить человека, который в жизни руководствуется только собственными прихотями и желаниями. Мой отец одержим азартом игры, у тебя же несколько иные развлечения. Разве для тебя не было забавой вовлечь меня в игру с твоей матерью, чтобы как следует позлить ее? Но, не зная меры, ты настолько вывел из себя мать, что она решила отплатить тебе за все унижения. Находить удовольствие в оскорблениях и унижениях других — это жалкая радость слабых. Ты нисколько не думал о том, куда могут завести подобные игры и как могут из-за этого пострадать живые люди.

Ее слова проникали ему в душу и ранили ее. Однако Эдвард не считал себя таким плохим, каким она видела его. Протянув к ней руки, он взмолился:

— Элиза, твои упрёки справедливы. Я очень виноват перед тобой. Я вел себя очень глупо, и за мою глупость расплачиваешься ты. Но я вырву тебя отсюда, Элиза, а когда ты выйдешь, надеюсь, ты простишь меня.

Она слушала, печально склонив голову на грудь.

— Какое тебе дело до того, что я думаю о тебе? Ты предостерегал меня о том, как опасно влюбляться в тебя. Но я ослушалась твоего совета и сама себя наказала. Я жертва собственных желаний, а не твоих.

— Не говори так, Элиза. Мне невыносимо думать, что ты меня ненавидишь после той нашей последней ночи. Я должен был сделать тебе предложение, но все медлил, как трус. Я прочитал написанное тобой письмо. Я понимаю, как я виноват. Прошу тебя, прости меня. — Он упал перед ней на колени прямо на холодные каменные плиты. — Я совсем не так представлял себе этот момент, но откладывать больше нельзя. Элиза, я буду самым счастливым человеком на земле, если ты согласишься стать моей женой.

В ее широко, раскрытых глазах явно проглядывало удивление.

— Выйти за тебя, замуж? И до конца жизни страдать и мучиться, вместо того чтобы кое-как пережить этот несчастный случай и забыть обо всем? Ты, должно быть, не в своем уме.

В ее словах было столько горечи и муки, что Эдвард замер, пораженный силой ее страдания.

— Это всего лишь игра, не правда ли? Ты не можешь не играть. Тебе нравится дразнить мать или изображать нежность, чтобы я влюбилась в тебя. И вот теперь ты считаешь, что можно все уладить, если ты как следует сыграешь новую роль.

Он хотел было возразить, но не смог. С ужасом Эдвард понял, насколько она была права.

— Я тоже потеряла голову, — с горечью призналась Элиза. — Но все-таки я поняла, какая мне грозит опасность. Тебе удалось разбудить меня ото сна, в котором я спала до встречи с тобой. Я притворялась благоразумной, убеждала себя, что могу остаться с тобой и принять твою помощь. Увы, как же я обманывалась! Я полюбила лорда Лайтнинга, поддалась очарованию опытного сердцееда. Не зря тетушка, считая меня порывистой и страстной, наставляла остерегаться моего собственного характера. Увы, все ее предостережения оказались бесполезными. Я пошла в мать. Она вышла замуж за обаятельного джентльмена, привыкшего считаться только с самим собой. Мать наивно полагала, что сумеет переделать его.

Ее слова ранили, кололи и обижали, но Эдвард сдержался. Он понимал, что оправдываться бесполезно и бессмысленно. Ее вспыхнувший гнев был справедлив, и так же справедливы были ее упреки. Но не все еще было потеряно. Разве она не проговорилась, что любит его? Хотя еще вчера он все-таки сомневался, думая о том, как можно полюбить такого непостоянного и порочного человека, как он. Однако в эту минуту Эдвард с внезапной остротой понял, что только любовь Элизы отделяет его от полного нравственного падения.

Глухой печальный голос Элизы вывел его из задумчивости.

— Мой отец служил воплощением самого обаятельного джентльмена, когда мама познакомилась с ним. Она стояла намного ниже его на социальной лестнице. Возможно, они никогда бы не поженились, так полагала моя тетушка, если бы не безрассудство и опрометчивость мамы, увы, я во всем на нее похожа. Она пошла за ним по любви, но когда обнаружилось, что она ждет ребенка, пришлось выходить замуж, чтобы соблюсти приличия в глазах света.

От волнения Элиза запыхалась и перевела дыхание.

— К моменту моего появления на свет она поняла, как же она ошибалась. В ночь моего рождения отца не было дома — он играл. Он отсутствовал целых три дня, а когда вернулся, то сообщил радостную новость: он проиграл все приданое жены. Думаю, что любовь мамы к отцу тут же и окончилась, но деваться ей было некуда. Я хоть вовремя опомнилась. Как я ни любила бы тебя, все-таки я сумела остановиться у последней черты и не приняла твое предложение. Вспоминая несчастную мать, ее ужасную жизнь, мне не хочется повторять ее ошибку.

Эдвард хотел было возразить, что нельзя сравнивать его с ее отцом, он не такой законченный эгоист, как мистер Фаррел. Но все его возражения так и остались невысказанными. Ее слова обидели, уязвили его: увлеченный своими переживаниями, он перестал думать о страданиях Элизы, которые, конечно, превышали его собственные.

Его мучили вопросы. Почему она выбирает жизнь старой девы, несмотря на свою красоту и страстную натуру? Зачем она напускает все время на себя этот холодный вид, который больше всего подходил для классной дамы, а не для любящей женщины? Но, как знать, может, благоразумие Элизы спасло ее на какое-то время и она не сразу увлеклась им. Возможно, ее сдержанность и холодность заставили его применить все свое умение, обаяние, навыки обольщения, чтобы преодолеть ее отчужденность.

Он сумел взломать ее оборону, и с каким успехом!

Эдварду стало страшно: он не верил самому себе. Неужели он так заигрался, что перестал отличать настоящую жизнь от вымышленной? Вчера, когда он соблазнил се, действительно ли он хотел жениться на ней или опять играл? Он вспомнил, как их обоих влекло друг к другу и как легко он убедил себя в необходимости обольстить ее. Он сломал ее сопротивление и соблазнил, но возникает вопрос: не случилось ли это раньше, на морском берегу, еще до получения письма ее отца и возникновения у него желания жениться на ней?

Да, все-таки с его стороны это была игра, правда, в ней его скорее увлекали романтические чувства, чем холодный расчет и презрение к женщинам. Но все равно это была игра и притворство, и он заигрался. Он играл с матерью, чтобы подавить в себе злобу и не позволить, чтобы гнев ослепил глаза. Он привык играть в лорда Лайтнинга, что позволяло ему сохранять хладнокровие, но какой ценой?

Эдвард видел, как Элиза тщетно пыталась прогнать свои страхи, тревоги, возбуждение и новые чувства, которые волновали и его тоже. Цепи, сковавшие его душу, разорвались, и искренние чувства, так долго сдерживаемые, хлынули наружу. Как только он утратил контроль над собой, его тоже охватило волнение, оно переполняло его.

На сердце у него было тревожно. Сердце болело, ныло, в нем занозой сидела злость, и, может быть, злость по привычке взяла бы свое, если бы не Элиза, не ее красота, которая успокаивала его. Он рванулся, как раненое животное, и порвал цепи злобы и гнева, сковывавшие его сердце. Как только гнев ослаб, в нем сразу заговорило другое чувство.

И это была любовь. По лицу Элизы было заметно, что внутри ее борются те же самые страсти, и от жалости и любви у Эдварда сладко сжалось сердце, он любил ее больше, чем самого себя. Ради нее он был готов на любые жертвы, лишь бы избавить ее от мучений, как она сумела избавить его от тяжких нравственных страданий. Более того, она заслуживала лучшего мужчины, чем он. Но он тоже был для нее всем. В любом случае, был ли он для нее плох или хорош, надо было выручать Элизу из тяжелого положения, куда он же и загнал ее.

— Все, что ты говоришь, справедливо, — согласился Эдвард. — Не буду оправдываться, избавлю тебя от лишних слов. Но знай: я не твой отец. Скоро ты выйдешь из заточения. У меня достаточно влияния, и я не успокоюсь до тех пор, пока не освобожу тебя.

Элиза кивнула, но из ее глаз вместе со слезами сочилось отчаяние.

Эдвард прикусил язык и не стал распространяться о том, как он любит ее. В теперешнем положении это выглядело бы смешно и нелепо. Он стоял перед ней и молчал, пусть его сердце, его глаза скажут ей, как он ее любит. Его безмолвная неподдельная нежность оказалась лучше любых слов. Растроганная Элиза зарыдала и задрожала от нестерпимой боли. Он нежно обнял ее и привлек к груди. И опять между ними возник невидимый, но крепко соединяющий их обоих поток невыразимой нежности и близости.

«Неужели это любовь?» — удивился Эдвард. Радость вспыхнула внутри его. Надежда на счастье, ничем не обоснованная, переполняла его.

Наконец Элиза успокоилась. Она ничего не говорила, а лишь прильнула как можно ближе к нему, спрятала голову на сильной груди этого человека, согреваясь его теплотой. Она тоже чувствовала крепкую нить, связывавшую их обоих. Но тут заскрежетал ключ в замке.

Элиза отпрянула в сторону. Эдвард был вынужден покинуть ее.

Глава 18

— Лакомый кусочек. Хорошо было бы попробовать на вкус, — вслух заметил мистер Катбертсон, провожая Эдварда наверх, и от предвкушаемого наслаждения причмокнул губами.

Эдвард едва удержался от желания убить его на месте. Схватив констебля, он угрожающе прошептал:

— Вас ждут пять гиней, если она выйдет отсюда целой и невредимой. Понятно? Чтобы к ней никто даже пальцем не прикоснулся.

— Ладно, ладно, — торопливо проговорил констебль. — Вижу, вам нравится эта леди, ваша милость. В таком случае здесь ее никто не тронет. Это была просто шутка. Я нисколько не хотел обидеть леди.

— Тогда покрепче запомни мои слова, — жестко произнес Эдвард.

Он надеялся, что обещанное щедрое вознаграждение оградит Элизу от посягательств, но на сердце у него было неспокойно. Ему прекрасно было известно, как порой поступают в тюрьмах с женщинами, задержанными за проституцию. Надо было как можно скорее вызволять Элизу. Каждый час, проведенный в заточении, увеличивал риск подвергнуться насилию. Но как ее освободить?

Обращаться к матери, чтобы она забрала назад обвинения, было бесполезно. Совершенно ясно, что у нее имелось какое-то оружие против него, и, пока он не знал какое, следовало соблюдать осторожность. Какова бы ни была подоплека ее поступка, она, конечно, радовалась тому, что взяла над ним верх, и не собиралась уступать. Она переиграла его, надо было искать другой выход.

Он мысленно перебрал всех своих знакомых, но среди них в основном были одни лишь приятели, любящие весело провести время. Хотя среди них были и знатные, и богатые люди, но сейчас ни титул, ни деньги не могли освободить Элизу. Нужен был человек, наделенный властью. Такой властью обладал один лишь регент, только он мог освободить Элизу. Но Эдвард не был вхож в круг людей, приближенных к английскому правителю, поэтому он сильно сомневался в том, что его имя было знакомо регенту, хотя сплетни о похождениях лорда Лайтнинга, наверное, долетали до его слуха.

В этой ситуации только один человек мог ему помочь. Этим человеком была миссис Этуотер. У Эдварда защемило сердце, когда он вспомнил о той роли, которую он поручил миссис Этуотер сыграть в сцене унижения его матери. Опять его безрассудная тяга к лицедейству все испортила. Он уже почти был готов отказаться от этой идеи, как вдруг ему в голову пришла новая мысль. Конечно, миссис Этуотер не пожелает помочь ему, но если ее тронет судьба Элизы, то она пойдет ему навстречу. Он будет просить не за себя, а за женщину, чья судьба была в чем-то схожа с судьбой миссис Этуотер. Кроме того, она ведь была в какой-то мере жертвой ненависти жены ее бывшего любовника, старого лорда Хартвуда.

Стоило попытаться.

Он направился по тихой улочке в ту часть города, где жила миссис Этуотер. Дойдя до ее дома, он решительно постучал. Дверь открылась, и, к несказанной радости Эдварда, на пороге стояла сама хозяйка. Как знать, что она ответила бы, если бы слуга сообщил о приходе лорда Хартвуда, — скорее всего она отказалась бы от встречи под каким-нибудь благовидным предлогом.

Она стояла перед ним в выцветшем, видавшем виды домашнем шелковом халате. Она моргала и щурилась, видимо, еще не окончательно пришла в себя после сна. По ее виду было ясно, что она совсем не рада его приходу и что ей хочется как можно скорее отделаться от непрошеного гостя. Будучи светской и вежливой дамой, она приняла его цилиндр и попросила пройти в маленькую гостиную, на стенах которой висели выцветшие гравюры в богатых рамах с изображением счастливых моментов из прошлого самой миссис Этуотер.

Эдвард быстро объяснил причину своего прихода и попросил ее использовать влияние на регента, чтобы тот освободил Элизу.

Судя по ее искривленному лицу, предложение Эдварда не, понравилось хозяйке.

— Итак, ваша матушка отняла у вас вашу последнюю игрушку, не так ли? Насколько я наслышана о ваших наклонностях, ваша милость, для вас не составит труда найти ей замену.

— Слухи обо мне и моих странностях несколько преувеличены. Элиза для меня вовсе не игрушка, и никто не может ее заменить. Моя мать, видимо, поняла, насколько дорога мне Элиза, и нанесла точный и жестокий удар. А в результате страдает невинная женщина, единственная вина которой в том, что она разглядела во мне не только плохое, которое видели все, но и хорошее.

— Нет ничего удивительного в том, что ваша матушка отомстила вам. Не надо было играть с огнем. Леди Хартвуд не из тех, кто прощает оскорбления. Вы жестко посмеялись над ней. Если бы я знала, что вы приготовили для нее во время того самого обеда, я бы не пришла, сколько бы денег вы мне ни обещали. Честно говоря, ваша милость, мне было ужасно неловко, что я согласилась на участие в вашей злой шутке.

— Ваши упреки более чем справедливы. Элиза открыла мне на многое глаза, в том числе и на мое непозволительное поведение, а также на то, как я недостойно обращался с вами. Увы, сама Элиза не смогла уберечься и стала жертвой моего легкомыслия.

Брови его собеседницы удивленно взлетели вверх. Очевидно, история Элизы тронула ее сердце.

— Вы заплатите мне за то, что я буду ходатайствовать за нее перед регентом?

— Если дело только за этим, то не бойтесь, назовите лишь сумму.

— А если она будет очень высокой?

— Не будем торговаться. Назовите цифру, и дело с концом.

Миссис Этуотер тихо присвистнула.

— Действительно, эта девушка вам дорога. Увы, мне вас жаль, я не могу взять ваши деньги. Слишком давно я покинула ближайшее окружение регента. Я даже не уверена, узнает ли меня регент. — Она пальцем сделала круг около ее лица. — Кроме того, вам, мужчинам, постаревшие женщины вроде меня совсем не интересны. Думаю, регент даже не вспомнит, как меня зовут, где уж тут говорить о просьбе к нему. Для него я просто одно лицо из толпы, не более того.

— Вы даже не хотите попытаться?

— И попасть в унизительное положение? Нет уж, увольте.

Эдвард поник головой:

— Что ж, придется, видимо, искать помощь в другом месте. Прошу меня извинить за то, что побеспокоил вас моей просьбой.

Миссис Этуотер задумчиво взглянула прямо ему в лицо.

— Видимо, Элиза для вас больше чем забава, не так ли?

— Намного больше, вы даже не в силах этого представить. Я просил ее руки.

— Удивительно, как вам пришла в голову такая фантазия! В свете эта новость вызовет массу пересудов. Лорд Лайтнинг женится на своей любовнице.

— Нет больше лорда Лайтнинга. Элиза переделала меня. И мне нисколько не хочется разубеждать ее в обратном.

— Вы по-прежнему не прочь заплатить столько, сколько будет необходимо для того, Чтобы выручить ее из беды? Вы готовы на все, чтобы освободить ее?

— На все. И не смотрите на меня как на бессердечного, равнодушного эгоиста.

— Позвольте мне кое-что обдумать. Кажется, ваша Элиза научила вас смирению. В таком случае я за нее очень сильно беспокоюсь. Скажу вам по секрету, ваша милость, до меня доходили странные и даже страшные слухи, в которых судья выглядит не в лучшем свете.

— Что вы хотите сказать?

Голос миссис Этуотер упал до шепота.

— Только то, что судья проверяет таких девушек лично.

— Лично?

— Да, лично. Поздно ночью. А затем после испытания кое-какие девушки исчезают, хотя говорят, что они бежали.

— Вы имеете в виду, что судья позволяет им убежать из тюрьмы взамен на любовные утехи?

— Все намного хуже. Больше никто их не видел. Поговаривают, что этих несчастных продают в лондонский бордель, знатные и могущественные посетили которого обожают истязать женщин.

Эдвард ощутил внизу живота противную, тягучую боль.

— Если всем об этом известно, то почему ничего не делается, чтобы положить этому конец?

Миссис Этуотер тяжело вздохнула:

— Они ведь падшие женщины и никому не нужны. А лондонские господа с их извращенными вкусами обладают большой властью. Им не понравится, если стражи закона закроют бордель, впрочем, кто же осмелится это сделать.

Сердце Эдварда похолодело от ужаса. Положение Элизы оказалось намного опаснее, чем он представлял. Сможет ли он угрозами запугать судью? Маловероятно. У него нет никаких доказательств, кроме слухов, сообщенных ему постаревшей светской любовницей. Ему стало горько, он действительно заигрался и забыл о суровой правде жизни.

Эдвард вскинул голову:

— Миссис Этуотер, мои прошлые поступки не позволяют мне рассчитывать на вашу доброту. Умоляю вас, посоветуйте, к кому можно обратиться, чтобы вызволить Элизу.

Она задумчиво и пристально взглянула на его встревоженное лицо.

— Да, мне известна одна особа, которая поможет вам освободить Элизу. Хотя гордость может помешать вам обратиться к ней за помощью.

— Назовите скорей ее имя.

— Леди Хартвуд.

Эдвард остолбенел. Леди Хартвуд, его мать, которая ненавидела его. Она всегда его ненавидела. Да и могла ли она быть его матерью? Знакомое чувство обиды и негодования вспыхнуло в его разгоряченной голове, хотя в уголке сознания мелькнула мысль, что ему предлагают сыграть очередную роль. Он привык играть с детства и находить в игре утешение, но мысль, что леди Хартвуд откажет ему, была невыносима.

Карие глаза встретились с голубыми, выцветшими от старости глазами бывшей любовницы.

— Вы правы, — согласился он. — У меня нет иного выбора, как только воззвать к милосердию леди Хартвуд. Но перед тем как обратиться к ней за помощью, мне хотелось бы выяснить одну вещь.

— Какую, ваша милость?

— Она действительно моя мать? Или моя мать все— таки вы?

Рот миссис Этуотер раскрылся от удивления, и она поспешно прикрыла его ладонью.:

— Я ваша мать? Вы шутите?

— Никогда в жизни я не был так серьезен, как сейчас.

— Я ваша мать, скажете же такое. Откуда вам в голову пришла такая нелепая мысль?

— Мне доводилось слышать, что леди Хартвуд с трудом родила Джеймса и что врачи сказали, как ей опасно рожать в другой раз. Но Джеймс рос болезненным ребенком. Вот я и подумал, что мой отец заставил мать признать своим сыном вашего сына, чтобы он мог иметь на всякий случай еще одного наследника.

— Ваш отец никогда бы не согласился на подобное. Он был слишком горд. Да он пришел бы в ужас от одной мысли, что в жилах его законного наследника будет течь совсем не благородная кровь. Он ведь даже не признал моего бедного Чарлза, хотя в жилах Чарлза как раз течет его кровь. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на моего сына. Он так похож на умершего лорда Хартвуда.

Эдвард смутился.

— Вы всегда были так добры ко мне в детстве, вот я и подумал, что вы моя настоящая мать. Я так надеялся.

От слез у него перехватило в горле.

— Ваша милость, я не ваша мать, я вас любила, потому что в детстве вы были очаровательным ребенком. Кроме того, с вашим появлением на свет моя жизнь заметно облегчилась. Но мысль, что я ваша мать, вы должны выбросить из головы. Это неверно. Ваша мать — леди Хартвуд, как бы вам ни была неприятна/ эта мысль. Впрочем, она сама хотела бы ею не быть.

— Но если я ее сын, почему она меня так ненавидела?

— А вы до сих пор не знаете ответа на этот вопрос? — удивилась миссис Этуотер. — Я была уверена, что вам известно, в чем здесь дело.

— Так расскажите мне! — взволнованно воскликнул Эдвард, мучимый любопытством и страхом.

Миссис Этуотер замялась, внутри ее явно шла некая борьба.

— Если вы ничего не знаете, то не мне объяснять вам, — наконец выдавила она. — Я очень многим обязана Черному Невиллу. А он не хотел, чтобы эта история выползла наружу. Даже после его смерти мне не хочется нарушать данную ему клятву: держать все в тайне.

— Ваша верность слову делает вам честь. Но сейчас, как мне кажется, это совершенно неуместно. Мой отец не был вам верен, так же как он не был верен моей матери. С какой стати вам сохранять ему верность, когда он не признал Чарлза своим сыном, который как две капли воды похож на него?

Миссис Этуотер сразу сникла и помрачнела. Эдвард нанес удар в самое уязвимое место.

— Он был гордым человеком, Черный Невилл. Он не отверг Чарлза, хоть он и не признал его своим сыном. Разве не он подарил мне то самое ожерелье? В это ожерелье он вложил все свои деньги, вплоть до последнего пенни. Большего он не мог сделать для нашего сына.

— Я всегда удивлялся, почему он так поступил, вместо того чтобы отдать деньги Джеймсу, его настоящему наследнику. Я всегда думал, что отец заплатил вам за молчание, как бы негласно признавая вашего сына своим наследником. В противном случае совсем непонятно, почему отец обобрал Джеймса, законного наследника, и отдал все деньги Чарлзу.

— Джеймс часто болел. По его виду сразу было заметно, что он не жилец на этом свете. Удивительно, что он прожил так долго, даже успел жениться на той несчастной. Черный Невилл совсем не верил, что Джеймс станет его наследником.

— Но ведь Джеймс не был единственным ребенком в семье, — вкрадчиво заметил Эдвард. — Ведь был еще я — здоровый, крепкий.

— О да, совершенно верно. Но ваш отец хотел, чтобы титул и состояние унаследовал именно его настоящий сын.

«Его настоящий сын»? Эдвард на миг опешил, а потом в его глазах сверкнула искра догадки. Миссис Этуотер по его лицу поняла, что он наконец догадался, к чему она клонила.

— Все-таки я проговорилась и выдала его тайну. А он так волновался, чтобы никто не узнал его тайну.

— Какую именно?

— Что ваша матушка изменила ему с другим мужчиной. Да и как иначе могло быть?

Да, иначе быть не могло.

— Ваша матушка была в тягости от другого мужчины. После родов ваш отец совершенно охладел к ней и целиком увлекся мной одной. Но мне было жаль вас. Никто из родителей не уделял вам никакого внимания, а вы, будучи малышом, нисколько не жаловались на их холодность и даже суровость к вам. Вот поэтому я привязалась к вам.

Тут в голове Эдварда возникла новая мысль.

— Но если я не законный наследник, значит, я не лорд Хартвуд?

— Нет-нет, вы самый настоящий лорд, поскольку отец признал вас своим наследником. Это условие было включено в брачный контракт. Для закона нет значения, от кого был зачат ребенок, главное — что он родился от законной жены. Впрочем, лорд Хартвуд не стал скандалить. Хотя он никак не мог быть вашим отцом, потому что около полугода его не было в Англии. Он жил вместе со мной в Париже. Однако в глазах закона вы его наследник, и никто не может это оспаривать.

— А почему он не стал поднимать шум?

— Из гордости. Из-за чего же еще? Развод всегда связан с позором, тем более выглядеть рогоносцем в глазах света ему не очень-то хотелось. Он согласился признать вас своим сыном, а жене позволил остаться женой в глазах ничего не подозревающего светского общества. Хотя он предупредил леди Хартвуд: еще одна ошибка, и он подает на развод. Кроме того, он твердо дал ей понять, чтобы впредь она не жаловалась, что бы он ни делал. В противном случае он грозил опозорить ее. С того самого времени ваша матушка жила с дамокловым мечом над головой. Думаю, угроза нависшей постоянной опасности так повлияла на ее характер, что с тех пор она стала очень ценить репутацию и благопристойность.

— Именно поэтому она ни разу не возражала отцу и не осуждала его поступков, даже когда он разорил нашу семью?!

— Да. Она знала, чем обязана мужу. Многие другие мужчины выгнали бы ее из дому, когда узнали бы правду.

— Кто же тогда мой отец? — прошептал Эдвард.

— Это как раз самая худшая часть тайны. Если бы ваша матушка завела шашни с каким-нибудь знатным лицом, одного круга с Черным Невиллом, ваш отец не стал бы так кипятиться. Он знал, что тоже немало наследил в других благородных семействах. Но, произведя дознание, он выяснил, что любовником его жены был проезжий актер, выступавший в амплуа любовника, этакого страстного Ромео.

Так вот кто его отец. Актер.

— Я всегда думала, что леди Хартвуд отдалась ему из желания мести и злобы после того, как лорд Хартвуд уехал вместе со мной в Париж. Хотя светским дамам следует остерегаться подобных связей, но, видимо, ваша матушка по-настоящему вознегодовала и совершила такой опрометчивый поступок. Ведь она прекрасно знала, что, ничем хорошим это не может кончиться. Даже такой сильной натуре, как ваша мать, не удалось переделать Черного Невилла. Больше всего он ценил собственные удовольствия и не позволял никому управлять его жизнью. Ваша матушка, видимо, хотела возбудить в нем ревность, как же она заблуждалась! Черный Невилл только возненавидел ее и никогда не простил ей такого оскорбления. Его злоба лишь возрастала, когда он видел, каким хилым рос Джеймс и каким здоровяком были вы. Вот поэтому он подарил мне ожерелье. Оно было куплено на деньги из приданого жены. Черному Невиллу хотелось отомстить жене во что бы то ни стало. Он предчувствовал, что его титул со временем достанется ребенку, в жилах которого не текла его кровь.

Миссис Этуотер говорила что-то еще дальше, но Эдвард уже не слышал ее. Его сердце переполняла буйная радость. Он не сын Черного Невилла. Он не порочный потомок порочного лорда. Над ним нет никакого проклятия. Эдвард не знал, кто его отец. Главным было то, что не Черный Невилл. Внезапно он ощутил, что вся его ненависть к матери, долгая и упорная, вдруг перестала его тревожить. Все оказалось объяснимым. Его ненависть не имела ничего общего с унаследованным характером, скорее она была следствием его жизни, полной ошибок и увлечений, и она могла умереть, уйти в прошлое точно так же, как и его прошлая порочная жизнь.

Он встал и поблагодарил миссис Этуотер. Выйдя в прихожую, он с испугом взглянул на свое отражение в зеркале. Он не знал, кто именно смотрит из зеркала на него. С горечью он сознавал, как далеко увлекло его чувство мести к матери, он смеялся над ней, беззащитной и уязвимой для его нападок. И вот теперь Элиза должна была расплачиваться за его слепую глупость, если только он не найдет способа смягчить сердце матери.

Глава 19

— Ее милость не сказала ни слова о том, когда вернется, — ответил дворецкий на вопрос Эдварда, к нескрываемой досаде последнего. По мнению дворецкого, леди Хартвуд отправилась к врачу, мистеру Аберкромби, у которого она проходила курс гидротерапевтического лечения.

Не было никакого смысла ехать в лечебницу, более того, его приход туда она восприняла бы с откровенным раздражением. Эдвард решил не портить дело излишней торопливостью и дождаться мать в библиотеке. Но к своему удивлению, там он нашел преподобного мистера Хоскинса, который исповедовал его брата на смертном ложе.

Появление Эдварда явно поразило священника. Не скрывая своего удивления, он поинтересовался, почему лорд Хартвуд до сих пор не вернулся в Лондон.

— Вам лучше кого бы то ни было должен быть известен ответ на этот вопрос, — ответил Эдвард. — Вы же присутствовали при составлении последней воли Джеймса. По условиям завещания я должен провести две недели в Брайтоне, чтобы дом остался за матерью.

— Очень странно, — почесывая подбородок, отозвал священник. — Два дня тому назад я сообщил леди Хартвуд, что воля умершего Джеймса вряд ли будет признана в суде.

— Не будет признана? Но почему?

— Мне, как священнику, не следует говорить о духовном состоянии умиравшего Джеймса, тем не менее в конце его жизни, судя по его весьма странным поступкам, я пришел к окончательному выводу. Дело в том, что в момент выражения последней воли баланс здравого ума Джеймса был нарушен.

— И как вы это можете обосновать?

— Очень просто — противоречивостью и непристойностью условий его завещания. Перед лицом вечности в страхе от греховной жизни Джеймс попытался насильно помирить после его смерти оставшихся в живых родственников. Но его замысел выглядел очень несообразным, он попытался примирить добродетельную мать с сыном, чье непристойное поведение стало притчей во языцех. Ваше появление в доме матери, да еще с любовницей, и ваше неприличное поведение на званом обеде стало лишним подтверждением нелепости такого плана.

Священник нервно покусал нижнюю губу, явно подыскивая дальнейшие слова.

— На прошлой неделе я обсудил сложившееся положение с леди Хартвуд, Она посвятила меня, как священника, во все грустные подробности ее жизни, а также раскрыла все условия самого завещания, ставившего ее в столь неприятное и мучительное положение. По просьбе леди Хартвуд я обратился к семейному поверенному. Я сказал, что хочу выступить свидетелем на суде и объявить о помешательстве Джеймса в последние дни и часы его жизни. Вследствие чего поверенный убедил леди Хартвуд, что проблем с оспариванием последней воли умершего сына у нее не возникнет. В таком случае законным будет признано то завещание, которое Джеймс составил еще при его вступлении в брак.

— Ясно. Значит, не было никакой необходимости всем нам ломать комедию в эти дни, — мрачно заметил Эдвард.

— Никакой, — согласился мистер Хоскинс, — Согласно более раннему завещанию, дом в Брайтоне остается вашей матери, а также часть дохода от состояния вашего брата. Все остальное принадлежит вам, ваша милость. Странно, что леди Хартвуд до сих пор ничего не сообщила вам.

Для Эдварда в этом не было ничего странного. В этом как раз и скрывался ответ на вопрос, почему леди Хартвуд так смело выступила против Элизы. Если бы он узнал об изменении завещания, он немедленно уехал бы из Брайтона вместе с Элизой, и тогда его мать лишилась бы возможности отомстить ему. Нет, в этом не было ничего удивительного.

Что теперь оставалось делать Эдварду? Он был бессилен, и его мать прекрасно знала об этом. У него похолодело на сердце.

Наконец леди Хартвуд вернулась домой. Мистер Хоскинс, обсудив с ней какие-то их дела, вскоре удалился, и тогда она пригласила Эдварда в гостиную. Она сидела в своем кресле, гордая, довольная, а он, стоя перед ней, чувствовал себя снова провинившимся маленьким мальчиком. Застарелый страх и унылая тоска опять зашевелились в его душе. Он почти явственно ощущал ее злость и ненависть к себе, более того, он не мог не видеть ее злорадной радости, потому что она сумела взять над ним верх. Он разозлился, но постарался держать себя в руках.

И вдруг он опомнился. Он не был больше маленьким мальчиком, он уже взрослый мужчина. Кроме того, он вовсе не проклятый порочный человек, на чем все время настаивала она. Элиза раскрыла ему глаза. Ненависть к самому себе, которую с таким старанием взращивала в нем мать, больше не отравляла его сердце. Теперь он знал, откуда взялась эта ненависть, и сумел довольно легко подавить в себе желание ответить ей дерзостью или оскорбительной насмешкой.

Она ведь была его матерью. В этом теперь не было никаких сомнений.

Она оступилась в, жизни, совершила глупость из-за отвергнутой любви и потеряла любовь, самое дорогое, что только есть на свете. Эдвард смотрел на нее не сквозь призму все искажающей ненависти, а впервые представил молодую женщину, страстную, умную, полюбившую негодяя, пытавшуюся его исправить и потерпевшую горькую неудачу. Ее застарелая ненависть к младшему сыну не имела ничего общего ни с реальным Эдвардом, ни с его поступками, пусть и не всегда благовидными. В своей ненависти она давала выход своему страху перед жизнью, так жестоко обидевшей ее. И как только он понял это, у него сразу отлегло от сердца. Эдвард был счастлив, он понял, что освободился, он вырвался из-под гнета ее ненависти.

Леди Хартвуд жестом пригласила его сесть, но он, ошеломленный внезапным озарением, медлил, пытаясь совладать с бурной радостью, переполнявшей его сердце! Он смотрел на мать новыми глазами. Наконец он спохватился и присел, чтобы его задержка не вызвала у нее ненужной злости.

— Я только что получила очень странное письмо.

— Какое письмо?

— От особы, именуемой миссис Этуотер.

Эдвард нахмурился. С какой целью миссис Этуотер писала его матери?

— По всей видимости, ее волнует судьба твоей любовницы. Она считает, что ей грозит опасность попасть в бордель. Она выдвигает нелепые обвинения против судьи, достойного во всех отношениях джентльмена, который к тому же вхож в мой дом. Я не верю такой нелепице. Он из благородной семьи, я очень хорошо знакома с его матерью.

Стараясь говорить как можно мягче и убедительнее, Эдвард произнес:

— До меня тоже доходили подобные слухи. Но ведь тебе, как никому другому, должно быть известно — что нравственный облик сына может резко отличаться от облика матери.

Леди Хартвуд кивнула с довольным видом. Она еще раз пробежала по листу бумаги глазами, она тоже играла, причем с явным наслаждением. Больше всего Эдварду хотелось быть самим собой, а не играть одну из своих старых ролей, но у него не было иного выхода. Надо было действовать тонко и умно, рассчитывая каждое слово и жест, чтобы убедить ее помочь ему. Он чувствовал себя игроком, поставившим на карту последние деньги, он не имел права на ошибку, он обязан был выиграть.

— Мне не известно, о чем пишет миссис Этуотер, — вкрадчиво начал он. — Но из ее письма тебе, должно быть, стало известно, что я обращался к ней за помощью, чтобы она, используя свое знакомством регентом, спасла Элизу. Но она отказала мне, она укорила меня за мое отношение к тебе и сказала, что только ты, одна ты можешь спасти Элизу. Прошу тебя об одном: пусть заслуженное наказание падет только на мои плечи, а не на Элизу, единственная вина которой состоит в том, что, полюбив меня, она посчитала, что может меня исправить.

— Женщины часто впадают в подобные заблуждения, — с горькой усмешкой призналась она. — Думаю, что теперь она поумнеет.

— Я тоже так считаю, — отозвался Эдвард. — Кроме того, тебе надо знать, что я делал ей предложение и она отказала мне.

Леди Хартвуд взглянула на него с неподдельным удивлением:

— Она оказалась умнее, чем я думала. Разве может быть счастлива женщина в замужестве за таким развратником, как ты?

— Точно такой довод привела Элиза, отказываясь от моего предложения, — согласился он. — Не знаю, как мне убедить ее изменить ее мнение. В моей жизни я совершил много дурного, о чем сильно сожалею. Но сейчас ради Элизы, чтобы вызволить ее, я готов на все, лишь бы спасти ее любой ценой.

— Язык у тебя хорошо подвешен, — фыркнула мать. — Но это всего лишь пустые слова. А что ты на самом деле готов сделать для ее спасения?

— Все, что захочешь, — пристально глядя ей в лицо, ответил Эдвард.

Леди Хартвуд с довольным видом кивнула:

— Ну что ж, в таком случае давай кое-что обсудим. Вскоре суд одобрит другое, не предсмертное, завещание Джеймса. Но, согласно ему, мне все равно не будет хватать денег для достойного образа жизни.

Глава 20

Через час Эдвард торопливо выбежал из дома матери, сжимая в руках драгоценную бумагу, в которой она отказывалась от всех выдвинутых обвинений. Соглашение досталось ему дорогой ценой, но он нисколько не жалел об этом. Деньги не имели для него никакого значения по сравнению с опасностью, нависшей над Элизой.

Стремглав добежав до здания магистрата, он забарабанил кулаками в дверь. Открывший дверь сторож не отличался словоохотливостью. Он сообщил, что судьи нет и что его можно будет увидеть только завтра. На вопрос, где можно найти судью, сторож лишь пожал плечами.

Эдварду захотелось поделиться радостной новостью с Элизой, и он поспешил к дому констебля. Подойдя, он увидел, что дом погружен в темноту: судя по всему его обитатели уже легли спать, Эдвард принялся стучать. Дверь долго не открывали, наконец заскрипел замок; и на пороге он увидел мистера Катбертсона. Констебля почему-то напугал его приход.

— Ее здесь нет, ваша милость. Вы опоздали. Я ничего не мог сделать. Я ведь всего простой констебль, и не мое дело учить его милость, как надо вести дело.

От страха кровь застыла в жилах Эдварда.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Из полиции пришел нарочный и забрал женщину для допроса.

— Допрос? Ночью?

Констебль стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Так принято, когда задерживают женщину, обвиненную в такого рода преступлений. Судья любит допрашивать этих задержанных ночью, причем лично.

Итак, подозрения миссис Этуотер подтвердились. Эдварду стало страшно, но он не утратил самообладания.

— Куда ее повели? Я только что пришел от здания магистрата. У меня на руках бумага, позволяющая освободить задержанную. Но мне там сказали, что судьи нет!

— Угу, обычно допрос проводят в другом здании, — многозначительно произнес Катбертсон. — Но я не вправе открывать вам эту тайну.

Эдвард вытащил из кармана пригоршню золотых монет и показал их Катбертсону.

— Вот. И не будем больше тратить время попусту. Я знаю, тебя можно купить. Говори, где она. Если не скажешь сам, то я вытряхну ответ из тебя вместе с душой.

Напуганный его яростью, констебль не стал ни торговаться, ни спорить.

— Успокойтесь, ваша милость. Мне всегда приятно помочь благородному джентльмену. Как правило, они собираются в заднем помещении старой городской ратуши. Обычно именно там судья лично проводит допрос женщин и сам проверяет их.

— Как давно увели ее?

— Не более получаса тому назад.

Кажется, еще ничего не было потеряно. Эдвард бросил деньги на землю, повернулся и побежал к старой ратуше.

Уже совсем стемнело, когда он добрался до рыночной площади. Мрачная громада полудеревянной ратуши возвышалась в темноте. Внутри ее не было видно, ни огонька. Эдвард дернул за ручку двери, но она была заперта. Он постучал, но никто ему не отворял.

Неужели констебль ошибался? Неужели Элизу отвели в другое место? Ночные сумерки сгущались, длинный летний день уступал очередь ночи. Вдруг он разглядел внутри одного из окон еле заметный огонек. Он подошел поближе.

Точно. В одном из окон, похоже, мерцала свеча. Там действительно был кто-то. Констебль не солгал.

Эдвард вернулся к двери и опять застучал что есть силы. Несмотря на шум, те, кто собрался в той комнате, явно не хотели отпирать дверь. Впрочем, это было вполне понятно, если учесть то преступление, которое они замыслили.

Если бы ему удалось пробраться внутрь и предъявить подписанную матерью бумагу, то у судьи не было бы повода для отказа. Но если судья перевел сюда Элизу для удовлетворения своих порочных, противозаконных желаний, вряд ли он захочет, чтобы посторонний узнал его страшную тайну.

Эдвард еще раз ударил кулаком в дверь, уже больше не надеясь ни на что. Он подумал, не разбить ли ему окно и влезть туда, но тут же отверг эту мысль. Нарушая закон, он вряд ли поможет Элизе. Если только он застанет собравшихся там людей при компрометирующих обстоятельствах, тогда было бы другое дело, но ради этого не стоило подвергать Элизу подобному унижению.

Он мучительно искал выход. Должен же быть какой— то иной способ, вполне законный, с помощью которого можно было бы спасти ее. «Ты же бывший офицер, придумай, как бывало на войне, какую-нибудь хитрость», — напомнил он себе.

Но какую? Эдвард в отчаянии ломал голову. «Надо успокоиться и сосредоточиться. Она в опасности, она в опасности», — твердил он себе. Эдвард вспомнил Элизу, ее утешительные слова, ее подробный рассказ о его гороскопе. О его горячей вспыльчивой натуре, как у людей, рожденных, как и он, под знаком Урана. Он вспомнил, как, описывая его характер, она называла его взрывным, огненным. И вдруг спасительная догадка, яркая как молния, мелькнула в его просветленном сознании. Это была не его догадка, она явно прилетела со стороны, от нее, от Элизы.

Вот он — выход.

Как все просто! Он развернулся и бросился со всех ног к дому матери. Нельзя было терять ни секунды. Надо было действовать быстро и решительно, если он хотел снасти ее.

Глава 21

— Арестованная должна отвечать на вопросы, задаваемые судом! — звучал хриплый противный и невнятный голос.

Элиза стояла посередине комнаты со связанными руками перед дубовым столом и скамьей на которой сидел какой-то подвыпивший судейский чиновник в парике и что-то пытался писать. Сам судья в парике и длинной черной мантии стоял напротив нее, от него тоже сильно пахло алкоголем. Он требовал отвечать на его вопросы.

Но сами вопросы были совершенно непристойны.

Элиза с немым ужасом смотрела на судью, не в силах понять, как мог человек докатиться до такого состояния. Она со страхом прогоняла мысль, куда вели неприличные расспросы, хотя догадаться об этом было нетрудно.

Все началось в сумерках, когда к ней в камеру спустились двое мужчин, отпускавших разного рода скабрезности. Она почти засыпала, вспоминая Эдварда, его неожиданное предложение о браке, свой отказ, вызванный неуверенностью в его постоянстве, но, как бы там ни было, она думала о нем. Она все сильнее и сильнее любила его и уже почти сожалела о том, что не согласилась стать его невестой. Второй мужчина был крепок и мускулист, он очень походил на хищного похотливого самца. От него исходил тошнотворный запах давно не мытого тела, лука и джина. Он плотоядно улыбался, спрашивал, как она себя чувствует, не устала ли после нелегкого дня, и намекал неприличными вульгарными жестами, что впереди ее ждет ночь, полная непристойных забав.

Дрожь пробежала по спине Элизы от подобной грубости. Однако по-настоящему ей стало страшно, когда этот самец привел ее в заднюю комнату старой ратуши.

Там уже находился судья, Элиза сразу узнала его, и знакомое лицо человека, который присутствовал на званом обеде у леди Хартвуд, поначалу успокоило ее. Наверное, ее в самом деле вызвали для допроса. Но тут к ней подошел помощник судьи в сбившемся набок парике, от него сильно разило алкоголем, и Элизе опять стало страшно.

— Я же говорил тебе, Биллингсуорт, что сегодня тебе повезло. На твою долю выпал лакомый кусочек прямо из рук Хартвуда. Проверять такую особу одно наслаждение. Хартвуд знает толк в подобных делах.

Он окинул Элизу взглядом, как будто раздевал ее. Он весь дрожал от нетерпения.

— Чего ж медлить? Пора приступать к проверке ее физического состояния.

— Держи себя в руках, Стенбери! — грозно прикрикнул на него судья. — Всему свое время. Сперва надо составить протокол, расспросить ее как следует. Нельзя отходить от требований судопроизводства, ты же все-таки помощник судьи, а не нарушитель закона. Потом мы перейдем к более приятной части нашего вечера.

Невозможно было представить, чтобы респектабельные джентльмены могли заниматься подобным. Элиза была наслышана о порочности и развращенности, но до сих пор это были всего лишь знания, почерпнутые из романов, а не реальная жизнь, стоящая прямо перед ее глазами. Грубая, неприкрашенная правда, та самая, которая скрывалась за обещаниями ее отца, оставившего ее без гроша, за уверениями Эдварда в намерении ее спасти и бросившего ее на произвол судьбы. Против этой правды она была бессильна, одинока, забыта всеми. Помощи ждать неоткуда. Сознание ее помутилось.

— С-согласен, в-ваша честь, — пробормотал пьяный помощник. — Давайте перейдем к допросу.

— Элиза Фаррел, вы здесь по обвинению в распутстве. Вы должны добросовестно и откровенно отвечать на все задаваемые вопросы. Если вы будете лгать и увиливать от ответа, вы будете наказаны. — Помощник судьи откашлялся. — Известно, что вы находились в связи с лордом Хартвудом, который прославился своим распутным образом жизни. Это правда?

Элиза молчала.

— Лорд Хартвуд слывет искусным любовником, — усмехаясь, прервал его сам судья. — Правда ли, что женщины его любят за его мужское достоинство? Говорят, что оно просто неимоверной длины.

Элиза молчала, пораженная непристойностью вопроса. Но затем от возмущения воскликнула:

— Лорд Хартвуд — благородный человек, не такой, как вы! А его сексуальные возможности не представляют никакого интереса для суда.

— Заключенная должна отвечать на вопросы, — отрезал судья. — Сколько вам было лет, когда вы впервые вступили в половую связь?

Элиза молчала.

Его помощник от возбуждения ослабил штаны.

— Сколько мужчин вы принимали за ночь? — прохрипел он.

— Сколько мужчин вы обслуживали сразу? — закричал следом за ним судья.

— Вам приходилось одновременно обслуживать двух мужчин? — вторил помощник, глаза которого блестели от охватившего его плотского возбуждения. — Не надо разыгрывать перед нами невинную овечку. Нам известно, кто вы. Нам только надо узнать, на что вы способны. Если вы раньше удовлетворяли столько мужчин, вряд ли вы откажете нам в небольшой любезности. Или вы хотите, чтобы мы вытряхнули из вас правду? В самом деле, это будет весьма интересно. Конечно, нам далеко до Хартвуда, но мы постараемся.

Шокированная Элиза уставилась на него. Перед ней стоял человек, воплощавший в себе разврат и продажность. Не странно ли: весь свет считал развратником Эдварда, который был так добр и ласков с ней, а этих жестоких и грубых людей, скрывавшихся под сенью закона, — добропорядочными джентльменами? Лондонский свет называл его распутником, и тот же самый свет не замечал разврата, прятавшегося под маской лицемерия и фарисейства. Не было ничего удивительного в том, что Эдвард презрительно смотрел на окружавший его мир.

Но тут Элиза опомнилась. В ее положении нельзя было предаваться пустым размышлениям. Надо было что-то придумать, если она хотела спастись. Ее сознание судорожно металось из стороны в сторону. Когда она застыла на месте от страха, в глубине ее сознания всплыло лицо Эдварда — затем его голос, приятный, уверенный, обещавший ей все, что бы она ни пожелала.

Но разве мог он спасти ее?! Ни он и ни кто другой не мог вызволить ее отсюда.

— Бессмысленно продолжать дальше допрос, — недовольно заметил помощник. — Она ведет себя словно упрямая ослица.

— Ну что ж, в таком случае от слов перейдем к делу, — согласился судья. — Приступаем к физическому осмотру.

Судья и его помощник подхватили Элизу и положили на стол. Она яростно сопротивлялась, несмотря на связанные руки.

— Тише, тише, — шептал помощник. — Ладно, сейчас привяжем ее ноги, которыми она лягается, как настоящая ослица.

Схватив Элизу за ногу, они привязали ее к ножке стола, затем повторили точно такую же операцию с другой ногой, потом — с руками.

— Больше она не будет брыкаться, — сказал судья, поглаживая ее по обнаженной ноге. Обессиленная Элиза молчала, она боролась до конца, но теперь, судя по всему, все было кончено.

Вдруг за окном на площади послышались звуки то ли выстрелов, то ли взрывов. Комнату озарили желто-красные отблески от вспыхивавших огней.

— Биллингсуорт, что там происходит?

Все бросились к окну. Один из мужчин распахнул рамы, и в комнату проник ядовитый запах пороха. Он становился все сильнее и сильнее.

— Кто-то ведет огонь по ратуше! Неужели в городе беспорядки?!

Последовавшие взрывы убедили всех в обоснованности данного предположения.

— Да это выстрелы! — закричал судья. — Восстание, на нас напали!

— Ратуша может загореться. — Лицо судьи исказилось от страха. — Полиция держит склад пороха в подвале. Мы можем взлететь на воздух в любой момент. Нужно быстрее уносить ноги отсюда.

Толкаясь, все бросились к выходу. Элиза слышала торопливый стук башмаков по каменной лестнице, затем все стихло. Они убежали. Но это служило слабым утешением: она была привязана. Ей больше ничего не оставалось, как покорно ждать взрыва и гибели.

Сколько еще минут или секунд ей осталось жить? Под ней разверзалась темная страшная бездна, за которой не было ничего, кроме смерти. В отчаянии она принялась молиться, но молитва не шла на язык. Вместо нее в ее воображении возник образ Эдварда, его лицо, ласковые руки. Она была не в силах прогнать наваждение. Ей казалось, что она слышит его голос, что она лежит на его груди, в его объятиях, и ей так мирно и спокойно. Ее окутывает со всех сторон его любовь, его нежность.

На площади раздался взрыв оглушительной силы. Она зажмурила глаза, ожидая другого взрыва, который должен был разрушить здание и погубить ее. Элиза не знала, сколько прошло времени — миг, минута или час, но когда она открыла глаза, то увидела перед собой Эдварда. Он торопливо разрезал веревки. Второпях он порезал ее, и боль от пореза на запястье привела Элизу в чувство, Да, она жива. Более того, перед ней был настоящий живой Эдвард, а не его мысленный образ. Но сознание нависшей по-прежнему над ними опасности охватило Элизу.

— Надо бежать! — закричала она. — Здание может взорваться.

— Нет, не может. Нам ничто не угрожает.

— Но взрывы, выстрелы. Один из снарядов может попасть в подвал, где хранится порох, и тогда здание взлетит на воздух.

— Никто не стреляет по ратуше, — усмехнулся Эдвард. — Поверь мне.

Элиза удивленно уставилась на него:

— Но разве на ратушу не напали? Я ведь явственно слышала звуки выстрелов.

— Никто не стреляет, это всего лишь петарды и фейерверки. Видимо, кто-то решил позабавиться, пошалить с огнем. — Он обнял ее, — Элиза, ты в безопасности. Эти взрывы всего лишь забавы одного мальчика, который обожает фейерверки и римские свечи. Ты хорошо знаешь этого мальчика и не раз упрекала его за пристрастие к розыгрышам и шуткам.

— Так это взрываются твои петарды, которые ты привез из Лондона? Значит, ты сдержал слово и спас меня?

— Конечно. Неужели ты думала, что я могу оставить тебя в руках этих свиней?

— Не могу поверить.

— Придется поверить. Я совершил глупость, по моей вине ты попала сюда. Приходится исправлять свои ошибки.

— Но нам надо побыстрее убираться отсюда. Иначе, вернувшись, они арестуют нас обоих.

— За что? Я всего лишь гулял по площади, когда какие-то безобразники начали шалить и запускать фейерверки. Как свидетель, я чист перед законом.

— Но ведь меня задержали за… — Элиза замялась, ей не хотелось вслух произносить слово, означающее преступление, которое ей вменяли в вину.

— Ты свободна! — воскликнул Эдвард. — Я достал у моей матери бумагу, в которой она отказывается от всех своих обвинений.

Итак, справедливость восторжествовала. Она невинна и свободна.

— Но каким образом тебе это удалось?

— Я принес ей извинения, более того, раскаялся в моем поведении, сделал все, что полагается в таких случаях, и она уступила.

— Ради меня ты пошел на унижение? Ты позволил ей взять над тобой верх?

— Элиза, ты упрекала меня, сравнивая с твоим отцом, пропащим человеком, охваченным безудержной страстью к азартным играм. Да, я тоже играл в мою игру, но все-таки не настолько увлекся ею, чтобы перестать отличать вымысел от подлинной жизни, нестоящее от важного. Ты свободна, и против тебя больше нет никаких обвинений.

Она припала к его груди, рядом с ним было так приятно, так покойно. Никогда в жизни ей не было так хорошо, так счастливо на душе. Элиза Намеренно продлевала минуту бесценного блаженства, она впитывала в себя его тепло, ласку и внимание. Боже, какая же она была глупая, что уклонялась, сопротивлялась, бежала от его любви, когда ее губы, руки, душа — все в ней буквально тянулось к нему!

Но тут смутная мысль зашевелилась в уголке ее сознания. Она ведь тоже играла роль, но теперь, после того как лорд Лайтнинг перестал играть, она тоже должна сбросить маску лицедейства. У нее как будто камень свалился с души. Неведомая радость вспыхнула в ее сердце, и она с трудом удержала ее под покровом напускного безразличия, того самого мнимого равнодушия, за которым она так искусно до сих пор прятала свои чувства.

— Ты не так уж и виноват. В том, что меня арестовали, есть немалая доля и моей вины. В конце концов, это ведь была моя идея играть роль твоей любовницы и поехать вместе с тобой в Брайтон. — Она резко выпрямилась и отстранилась от него. — Не стоит тебе укорять одного себя за все случившееся. Я виновата ничуть не меньше тебя. По натуре я такой же страстный человек, как и ты. Уран управляет нашими страстями. Будь ты чуть любопытнее и спроси ты меня насчет моего гороскопа, тогда… Так и быть, признаюсь: в моем гороскопе Уран совпадает с Юпитером, а это говорит о том, что у меня даже более пылкая и страстная натура, чем у тебя.

Пока она несла эту околесицу, Эдвард с нескрываемой нежностью смотрел ей в лицо в поисках ответа на свой незаданный вопрос. Но когда он понял, в чем она боится признаться ему, он нахмурился, выпрямился и одернул на себе сюртук. Закусив губу, он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Наконец ему, как и Элизе, удалось взять себя в руки.

— Я виноват перед тобой, так как очень несерьезно относился ко всему, что представляло для тебя интерес, — признался Эдвард. — Это относится не только к твоим гороскопам. Но теперь я верю многому из того, что ты говорила. Нами действительно управляет планета сюрпризов. Моя жизнь резко изменилась, после того как ты вошла в нес.

— Прошу прощения, если что-то было не гак, — отозвалась Элиза. — Но теперь, когда близок конец, можешь больше не думать об этом.

Глава 22

Когда они вышли на площадь, то попали в толпу людей, которые бегали, кричали, суетились в полной растерянности, не понимая, в чем причина ночного переполоха. Элиза растерялась, но Эдвард твердо держал ее под руку и решительно продвигался сквозь толпу, не обращая никакого внимания на поднятый шум и крики. Карета стояла недалеко. Когда они сели в нее, Эдвард заботливо укутал Элизу меховой накидкой, и только тогда она поняла, как она продрогла.

Карета тронулась. После минутного молчания он тихо обронил:

— Никогда не прощу себе, что подверг тебя такому испытанию, и все из-за моего легкомыслия.

Его голос звучал сдержанно. Но по всему было видно, как нелегко дается ему напускное равнодушие. Элизе тоже хотелось прильнуть к нему, ощутить тепло его груди, но она, как и он, изо всех сил сдерживала свои чувства. Она не должна поддаваться, иначе она опять потеряет голову.

Она не верила в их счастливое будущее. Да, он спас ее из беды, как и обещал, но скорее всего это был последний крик, точнее, отголосок его любви к ней. События прошлого дня и ночи развеяли окончательно все ее иллюзии и мечты, которым она так долго предавалась.

Сколько времени она его знала? Недели две, нет, меньше. Можно ли было за столь краткий срок убедиться в искренности и глубине его чувств? Их соединила на короткий час взаимная страсть, но смешно было думать, что мгновенно вспыхнувшей страсти могло бы хватить на всю их семейную жизнь. Для взаимного счастья нужна была любовь, та самая любовь, которая не ищет личного интереса, не гордится, не раздражается и никогда не кончается. У нее не было ни малейших сомнений, что на такую любовь Эдвард не способен. Как она могла довериться ему, если со временем его чувства к ней охладеют и изменятся? В какой кошмар тогда должен был бы превратиться их брак!

Элиза горько усмехнулась про себя: сейчас, после того как опасность миновала, она, как это ни удивительно, опять ждала от него предложения руки и сердца. Какая же она наивная! Она отказала, причем в довольно оскорбительной форме, задевающей его гордость. Не исключено, что теперь он испытывал к ней такое же отвращение, как к Эстелле, несмотря на то что ее он спас из беды, куда ее завлекла неосторожность их обоих. Сейчас, когда ей ничто не угрожало, он, по-видимому, втайне желал отделаться от нее, поделикатнее и побыстрее. Все-таки он оставался лордом Лайтнингом, эксцентричным и непредсказуемым. Если бы она нуждалась в утешении и поддержке, она обратилась бы к нему в последнюю очередь.

Эдвард как будто прочитал ее мысли.

— К сожалению, тебе придется побыть в моем обществе еще какое-то время. Иного выхода я не вижу. Здесь у тебя нет никого, кто мог бы оказать тебе поддержку, поэтому все заботы о тебе я беру на себя, но только до нашего возвращения в Лондон. Туда мы отправимся немедленно, я заеду всего лишь на пару минут в дом матери, чтобы собрать нужные вещи. Ну а потом мы заедем в магистрат к судье, чтобы оформить твое освобождение и забрать твои вещи, хотя эта скотина не сможет нам помочь. Судья тяжело ушибся, падая с высокой лестницы ратуши. Честно признаюсь, его падение не было случайным, я приложил к нему руку, а также к падению другого негодяя, его помощника. Надеюсь, происшедшее навсегда отобьет у них охоту заниматься подобными грязными делами. Как только достанем твои книги, так сразу отправимся в путь.

— Погоди. Но если ты покинешь Брайтон прямо сейчас, то лишишься права на наследство.

— Я уже получил свою долю, больше мне не надо.

— А как же дом твоей матери? Ведь она потеряет его, если ты уедешь раньше оговоренного срока?

— Не волнуйся, она его ни в коем случае не потеряет. Священник, который исповедовал умирающего Джеймса официально заявил, что брат был не в здравом уме, составляя завещание на смертном ложе. Мать узнала об этом раньше меня. Вот почему она решилась нанести мне удар исподтишка.

— Но если все так, как ты говоришь, каким образом тебе удалось уговорить ее освободить меня?

— Я сделал то, что должен был сделать. — Эдвард слегка смутился. — Не будем больше говорить об этом. Когда приедем в Лондон, — он вздохнул, — я хочу предложить тебе помощь, если, конечно, ты согласишься принять ее, чтобы ты могла поселиться в любом месте, где захочешь, и жить, не испытывая ни в чем нужды. Я не буду докучать тебе своим обществом. Более того, не стану больше приставать с разными сентиментальными глупостями, которые тебе даже неприятно выслушивать.

Элиза кивнула, но не проронила ни слова. Он был прав. Ей уже не хотелось слышать его повторного предложения, потому что сейчас у нее не было ни сил, ни мужества, ни желания дать согласие. Она сидела закусив губу, чтобы не расплакаться, чувствуя на себе нежный взгляд его карих глаз. У нее невольно возникло ощущение, что его взгляд, обладающий магнетической силой, без всяких слов опять делает ей предложение и молча ждет ответа.

Она поглубже спряталась под меховой накидкой и забилась в угол кареты, как бы давая понять, что разговор закончен. Однако молчание длилось недолго. Он опять нарушил его.

— Элиза, мне не хочется говорить на эту деликатную тему, но честь требует прояснить положение дел. Хочу напомнить тебе о моем обещании относительно непредвиденных осложнений после нашей последней ночи…

— Ты широко, раскроешь кошелек и щедро вознаградишь.

— Нет, заблуждаешься.

От неожиданности Элиза тихо вскрикнула.

Неужели ее отказ пробудил в нем гнев, который она угадывала в нем? Неужели он возненавидел ее точно так же, как некогда возненавидел Эстеллу? Она справилась с волнением и, не подавая виду, равнодушно сказала:

— Я беру на себя всю ответственность за то, что совершила позапрошлой ночью. Я больше не невинная дурочка, которую ты затащил к себе в карету. Я знала, к чему может привести то наше свидание, и не собираюсь быть тебе в тягость.

— Ты не поняла меня, — прервал он ее несколько сбивчивую речь. — Ты никогда не будешь мне в тягость. Я хотел только сказать: если у тебя будет ребенок, ты должна будешь выйти за меня замуж. Я не позволю, чтобы мой ребенок рос с клеймом незаконнорожденного. Да, я знаю, ты боишься повторить судьбу твоей матери, но я докажу тебе, что я не похож на твоего отца. В случае необходимости я все устрою таким образом, что ты нисколько не будешь сожалеть о нашем браке. У меня к тебе нет и не будет никаких претензий. Ты вольна жить так, как тебе хочется. Возможно, ты права: чем скорее ты вернешься к твоей прежней жизни, тем будет лучше для нас обоих.

От его слов у Элизы на душе стало и тепло и горько. В отличие от него она уже знала, что никакого ребенка у них не будет. Сегодня утром у нее, как обычно, начались месячные. Итак, скоро они будут в Лондоне, где и расстанутся навсегда. А у нее останутся яркие воспоминания о нескольких блестящих днях, полных жизни и любви. Кроме того, в ее памяти на всю жизнь останется его лицо, светлые волосы, карие глаза. Она бросила на него исподлобья взгляд, и в колеблющихся ночных тенях его лицо выглядело как загадочная маска, которую лорд Лайтнинг надевал, когда хотел спрятать под ней подлинное лицо Эдварда Невилла.

Ей тоже захотелось хотя бы на минуту надеть подобную маску, чтобы скрыть под ней невыносимую душевную боль, но у нее не было такой маски. Как было несправедливо: чувствовать столько любви и в то же время осознавать, как это нехорошо и опасно! Открыть свою любовь, отдаться ей безрассудно означало бы навсегда связать свою жизнь с его жизнью. Слишком дорогая цена.

— Благодарю вас, ваша милость, — пробормотала Элиза.

Ее тетушка говаривала: «В жизни есть вещи, которых нам лучше не знать». Однако она ни словом не говорила о страданиях, вызванных неопределенностью и неизвестностью.

Вскоре карета подъехала к дому леди Хартвуд. Дом стоял погруженный во мрак и тишину, по его фасаду скользили ночные тени.

— Согрелась? — спросил Эдвард. — Посиди здесь, думаю, ты не испытываешь ни малейшего желания заходить туда. Я быстро, только соберу свои вещи.

— Да, я лучше подожду тебя в карете.

Она подумала, что он поцелует ее, — увы, напрасно. Эдвард выпрыгнул наружу, оставив ее наедине со своей грустью. Она уютно закуталась в меховую накидку, чувствуя, как постепенно уходят прочь вместе с ознобом и ее страхи.

От тепла ее потянуло в сон. Но вздремнуть ей не дали. Едва она удобно прикорнула в углу, как дверь кареты открылась и внутрь заглянул слуга леди Хартвуд.

— Леди Хартвуд просит вас уделить ей несколько минут.

Элиза зябко передернула плечами. Она совсем не хотела видеть ту женщину, из-за злобы которой ее арестовали.

— Леди Хартвуд не потерпит отказа, — встревоженно заметил лакей. — Она требует, чтобы вы поговорили с ней.

Элизе очень хотелось отказать, чтобы осадить зазнавшуюся гордячку, но у нее не было сил ссориться. Тем более ей уже нечего было опасаться, так как леди Хартвуд получила то, что хотела. Ну что ж, почему бы не пойти навстречу пожилой леди, тем более что это уже не имело никакого значения. Завтра она уже будет в Лондоне, вернется к прежней жизни и скорее всего больше никогда не увидится ни с лордом Лайтнингом, ни с его матерью. Пусть даже леди Хартвуд хочет ее обидеть напоследок, рядом с ней Эдвард, он сумеет защитить ее. Собравшись с духом, Элиза вылезла из кареты, и лакей проводил ее в дом.

Леди Хартвуд поджидала ее в гостиной, сидя в своем кресле. При появлении гостьи она опустила руки, в которых была какая-то вышивка, выпрямилась и взглянула на Элизу так, как будто перед ней стояла горничная, уличенная в воровстве.

— Итак, тебе удалось выбраться из незавидного положения целой и невредимой, хотя ты вполне заслуживала наказания. Ты ведь знаешь, кому обязана своим спасением: только мне. Я пригласила тебя для того, чтобы выслушать изъявления признательности. Что же ты молчишь? Неужели тебе не известно, как следует благодарить тех, кто знатнее и добродетельнее тебя?

Элиза вздрогнула и гордо выпрямилась. Она не позволит себя запугать.

— Того, кто спас меня, ваша милость, я уже поблагодарила. Я имею в виду вашего сына, именно он, а не кто иной спас меня.

— Глупышка. Наверное, по своей глупости ты полагаешь, он сделал это, потому что любит тебя.

— Ошибаетесь, я так не думаю. Ваш сын — благородный и честный человек, он поступил так, как должен был поступить.

— Такие слова, как «благородство» и «честь», довольно странно слышать из уст такого создания, как ты, — презрительно бросила леди Хартвуд. — Если мой сын сказал, что спас тебя по любви, то ты будешь простушкой, если поверишь ему. Он эгоист и самовлюбленный нарцисс. Для него это просто очередное увлечение, которое скоро пройдет.

Элиза поежилась. Ей стало грустно и больно. Леди Хартвуд умела ткнуть пальцем в самое больное место.

Она нагнулась к девушке и зловеще прошептала:

— Мой сын не говорил тебе, сколько стоило ему твое освобождение?

— Нет, ничего, — удивилась Элиза.

— Как это благородно с его стороны! — съехидничала леди Хартвуд. — Для него, наверное, это было немалым потрясением. Хотя я думала, что он рассказал тебе, во что ему обошлась его любовь. Иного способа удержать тебя рядом у него больше не было. Он как-то намекал, что ты постепенно утрачиваешь интерес к нему, а для Эдварда нет ничего обиднее, если не он первым бросает женщину, а она его.

Наконец-то до Элизы дошел смысл слов, сказанных матерью Эдварда.

— Лорд Хартвуд заплатил вам, чтобы спасти меня?

— И очень много. С его стороны было весьма неблагоразумно хвастаться передо мной своим богатством.

Леди Хартвуд взяла вышивание и сделала один-два стежка.

— У него не было иного способа смягчить меня. Желание прожить остаток лет со всеми удобствами перевесило мое желание видеть тебя повешенной. Соглашение, которое он подписал, обеспечивает мне безбедное существование до конца моей жизни. Такова цена твоей свободы, ха-ха, юная леди. Но когда ты надоешь ему и он бросит тебя, По крайней мере тогда ты сможешь утешаться мыслью, что ни одна из его любовниц не обходилась ему во столько, во сколько обошлась ты.

Элиза отвернулась от своей мучительницы. Одна мысль, что Эдвард ради ее спасения согласился на такую жертву и ни словом не обмолвился об этом, растрогала ее, а ведь она тоже упрекала его в эгоизме. Поступок Эдварда мог совершить только великодушный человек, а не обидчивый себялюбец, которым его рисовала мать.

Элиза чуть помедлила, собираясь с мыслями. Решительно тряхнув головой, она возразила:

— Напротив, я всегда буду чувствовать себя в неоплатном долгу перед ним. Я сохраню в памяти его великодушный поступок до конца моей жизни. Но вы заблуждаетесь, думая, что он, проявляя такую неслышную щедрость, пытался заставить меня остаться с ним против моего желания. Он ни словом не обмолвился о деньгах и не пытался подчинить меня своей воле. Однако мы с ним расстанемся, как только доберемся до Лондона.

Леди Хартвуд на миг даже зажмурилась от удовольствия.

— Неужели ты поняла, что значит любить такого человека, как Эдвард? Хотя он говорил, что сделал тебе предложение, а ты отказала ему. Это правда?

— Да, правда.

— Наконец-то до тебя дошло, хоть и несколько поздновато, что мой сын не способен любить, да?

Элиза молчала.

— Ну, отвечай же. Я хочу услышать твой ответ. Чуть раньше ты пренебрегла моим советом и несла несусветную чушь, рассказывая о том, какой он на самом деле. Но видимо, ты все-таки поумнела, раз отказалась от его предложения. Ну, согласись со мной, сознайся, что Эдвард— бесчувственный, жестокий человек, не знающий, что такое любовь.

— Нет, никогда я так не думала. У вашего сына страстная, нежная душа. Он любил бы меня, если бы я ему это позволила. Причина кроется не в нем, а во мне. Я люблю его всем сердцем, но я трусиха по натуре. Мне удалось убедить его в том, что он может любить, но когда он внял моим заверениям, у меня не хватило мужества поверить в искренность его чувств.

Леди Хартвуд фыркнула:

— С какой стати тебе верить ему, если он соблазнил тебя, как и многих других? Он точное подобие своего отца. Его отец был опытным сердцеедом. Красавец. Он читал мне стихи. Он волновал чувства, а как было приятно лежать в его объятиях. В такие минуты я забывала обо всем, зато потом пожалела, очень горько пожалела.

Рассердившись, Элиза горячо возразила:

— Он совсем не похож на своего отца, хотя вы сделали все от вас зависящее, чтобы внушить ему мысль, что он такой же распутник, как и его отец. Но несмотря ни на что, ему удалось сохранить в себе источник доброты и нежности, сохранить любовь, как это ни удивительно.

Леди Хартвуд нахмурилась и с грустью обронила:

— Ему ничего не известно о его отце.

— Ты заблуждаешься, матушка, — вдруг раздался голос Эдварда, незаметно вошедшего в гостиную. — Мне многое известно о моем отце, именно о моем настоящем отце.

— Тебе рассказала миссис Этуотер? — испугалась леди Хартвуд.

— Нет, она лишь слегка намекнула, а об остальном я догадался.

— О чем вы говорите? — удивилась Элиза.

— Ты была права, Элиза, когда уверяла меня в том, что леди Хартвуд — моя настоящая мать. Твой гороскоп не солгал. Более того, ты оказалась совершенно права, когда говорила, что мое появление на свет окутывает какая-то тайна. Тайна, которая могла объяснить странное отношение ко мне моей матери.

Леди Хартвуд так и подпрыгнула в кресле.

— Эдвард! Помолчи! Нельзя говорить о подобных вещах перед посторонними.

— Ну, Элизу вряд ли можно считать посторонней. Она столько перенесла, и все из-за этой причины. Кроме того, я благодарен ей за объяснение, которое пробудило во мне дремавшие подозрения. Если бы не ее подсказка, я никогда бы не раскрыл тайну моего рождения.

Он повернулся к Элизе, и она увидела в его карих глазах такую неподдельную радость, которую раньше никогда не замечала в них. Неужели он подслушал ее слова о ее любви к нему и о ее сопротивлении этой любви? Элизе стало не по себе: а вдруг он узнал о ее подлинных чувствах, в которых она не смела признаться ему?

Стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не выдать своего волнения, Элиза спросила:

— Что ты узнал, Эдвард? И почему ты так этому обрадовался?

Он взял ее за руку, и от его ласкового пожатия у нее стало тепло на сердце.

— Даже не знаю, с чего начать, Элиза. Хотя, думаю, ты единственная, кто лучше всего поймет, как это важно для меня. Ты была права, рассказывая мне о том, что тебе удалось узнать из моего гороскопа. Я действительно сын леди Хартвуд. Но таким счастливым меня делает совсем другое, к моему огромному облегчению и радости, я вовсе не сын того человека, которого с детства привык считать моим отцом. Короче, я не сын Черного Невилла.

В комнате повисла тишина, лучше всего показывающая вею важность сделанного признания. Пораженная Элиза настолько растерялась, что потеряла на миг дар речи. Леди Хартвуд поднялась с кресла с блестевшими от злобы глазами и, опираясь на палку, сделала шаг навстречу сыну.

— Эдвард, опомнись. Ты хочешь, чтобы наша тайна попала в чужие руки? Может быть, тебе приятна мысль позлить меня, погубить мою репутацию. Но подумай о последствиях, которые касаются и тебя тоже.

С тяжелым вздохом она опять упала в кресло. По ее помутившимся от страха глазам было видно, что она полностью потеряла самообладание. Эдвард терпеливо ждал, ни единым словом не раздражая мать.

Наконец леди Хартвуд слегка пришла в себя. Еле шевеля губами, она произнесла:

— Должно быть, очень приятно сознавать, что я полностью в твоей власти.

Ее голос дрогнул, и в ее лице мелькнуло выражение растерянности и недоумения.

— Но если ты знал правду, когда приходил просить освободить ее… Ты ведь уже говорил с миссис Этуотер, и она написала мне письмо…

— Да, знал.

— Но если моя тайна стала известна тебе, почему ты не воспользовался этим оружием против меня? Прося освободить Элизу, ты ни словом не обмолвился о, том, что тебе поведала эта вертихвостка, миссис Этуотер. Я ведь думала, что взяла над тобой верх, а ты держал в кармане такой козырь и молчал. В ответ на мои требования ты же мог выдвинуть твои собственные и заставить меня плясать под твою дудку. Как ты мог, зная о моем позоре, не сыграть на этом?! Я не узнаю тебя.

— Мне не хотелось обижать тебя, матушка. За одну совершенную в юности ошибку ты ведь столько выстрадала. Кроме того, я ведь не сын Черного Невилла. Я не унаследовал его жестокости, черствости и бессердечия. Не будучи сыном Черного Невилла, я смог простить. Ты слишком многим пожертвовала для того, чтобы сохранить к себе уважение светского общества. Это единственное, что у тебя осталось после смерти мужа. Отнять это последнее у меня не хватило бы совести.

— Ты говоришь правду? — Глаза леди Хартвуд быстро-быстро заморгали, она изо всех сил старалась удержаться от слез. — Ты не станешь разоблачать мою тайну?

— Конечно, нет. Мы не властны над прошлым, так зачем же попусту позорить имя Хартвудов.

— Хм… я очень тебе благодарна. — Выдержка, похоже, вернулась к леди Хартвуд. — Думаю, тебе приятно думать, что твой настоящий отец был намного лучше Черного Невилла.

— Возможно, хотя я не очень обольщаюсь на этот счет. Как ты не раз справедливо замечала, я в меру циничен и не слишком верю в добродетель. Не знаю, каким человеком был мой отец, зато хорошо понимаю, почему ему удалось соблазнить тебя. Тогда ты была молода, чувства переполняли тебя, а муж пренебрегал тобой. Конечно, ты сильно обижалась. Он вел себя оскорбительно, иначе это нельзя назвать.

Леди Хартвуд замерла, лишь подергивание ее левой руки говорило о том, насколько она глубоко взволнована.

— Он не соблазнял меня. В этом не было необходимости. Я сама, по своей воле пошла на это. У него был такой чарующий голос. У тебя точно такой же, и вообще ты очень похож на него. Ты всегда был на него похож, с первого дня твоего появления на свет. Как только ты взглянул на меня своими карими глазками, как только я увидела твои светлые волосики, я едва не задохнулась от счастья.

К общему удивлению, леди Хартвуд глубоко вздохнула, и по ее щеке покатилась скупая горькая слеза.

— Неужели он не был способен на любовь? — встрепенулась Элиза. — Или вы слишком поздно узнали об этом? Может быть, поэтому вы так настойчиво предупреждали меня?

— Откуда мне было знать, любит он меня иди нет? — не без грусти промолвила леди Хартвуд. — Наша связь была очень коротка. О, он умел говорить! Приятные сладкие речи так и лились с его губ. Разумеется, он уверял меня в своей любви, но любил ли он меня по-настоящему, я не знаю. Хотя он умолял меня бросить Хартвуда и уйти вместе с ним, присоединиться к их труппе бродячих актеров. Он уговаривал меня изо всех сил, говорил, что у меня есть талант, что он обучит меня актерскому ремеслу. Но стать бродячей актрисой? Из леди Хартвуд попасть в актрисы? Любовница актера, которую он мог бросить в каком-нибудь провинциальном городишке? Нет, это был бы слишком безрассудный шаг.

— Итак, скорее вы ушли от него, чем он бросил вас? — не унималась Элиза.

— Конечно. Разве могло быть иначе? Потом на протяжении нескольких месяцев он писал мне письма. Но я все их сжигала не распечатывая. За исключением одного, которое глупая горничная вручила твоему отцу. Черный Невилл передал его своему поверенному, понимая, что благодаря такой улике можно легко добиться развода. Я не читала даже этого письма, хотя думаю, что в нем шла речь о нескромных вещах.

— Думаю, мой настоящий отец любил тебя, матушка, — ласково сказал Эдвард. — Скорее всего он был хорошим, любящим тебя человеком.

— Или прожженным прохвостом, хуже, чем мой муж. Все может быть. Я никогда не узнаю, кем он был на самом деле. Но думаю, я сделала правильный выбор. Вряд ли я была бы счастлива, если бы очертя голову бросилась следом за ним.

— Видимо, поэтому тебе было неприятно видеть все хорошее, что проявлялось во мне. Из этого можно сделать вывод, что не такой уж я плохой человек, каким считал себя раньше.

Леди Хартвуд задумчиво покачала головой:

— Не уверена. Грех порождает грех. Как ты можешь быть хорошим человеком, если твое появление на свет погубило мою жизнь? — Еще одна слеза вытекла из ее потускневших глаз.

Эдвард подошел к матери и нежно обнял ее за плечи.

— Матушка, я благодарен тебе за мое появление на свет, хотя представляю, какую дорогую цену тебе пришлось заплатить. Я рад, что я не сын черствого, эгоистичного человека, не умеющего прощать и упивающегося своей властью над беззащитной жертвой. Сколько страха, сколько же мучений ты перенесла, зная, что муж может в любой момент прогнать тебя!

Мать энергично закивала:

— Все было хуже, чем ты можешь себе представить. Думаю, прояви я к тебе хоть чуть-чуть нежности, он мог бы причинить тебе зло. Я вынуждена была держать себя в руках, и через какое-то время эта привычка стала моей второй натурой.

Леди Хартвуд прикрыла ладонями лицо. Эдвард подошел к горящему камину.

— Возможно, вопреки мнению мистера Хоскинса, Джеймс не был не в своем уме, составляя завещание на смертном одре. Принуждая меня приехать в Брайтон, он тем самым оказал мне огромную услугу, сняв бремя с моих плеч. Я также благодарен и тебе, матушка, за твою откровенность. Я не надеюсь на твою любовь, слишком долго ты ненавидела меня. Но у меня теперь нет причин тебя ненавидеть, и это настоящий подарок. Надеюсь, что Джеймсу там, в могиле, стало легче. Ему удалось избавить всех нас от тяжкого груза, который оставил после себя Черный Невилл.

— Джеймсу было все известно, — вдруг вырвалось у леди Хартвуд. — Однажды он подслушал, как муж осыпал меня оскорблениями, хотя те слова явно не подходили для детских ушей. Думаю, подслушанный им наш разговор пошел ему во вред. Он узнал о своей еще молодой матери такие вещи, которые лучше было бы ему не знать. Возможно, это повлияло на его становление как мужчины.

Леди Хартвуд поерзала немного в кресле, а затем обратилась к Элизе:

— Молодая особа, скажи, во что мне обойдется твое молчание? Сколько это будет мне стоить? Эдвард верит тебе, даже слишком. В отличие от него — все-таки он мой сын, он может понять и простить меня — у тебя нет никаких причин держать мою тайну в секрете.

Элиза почти не слышала того, что говорила ей леди Хартвуд. Ее сердце буквально пело от радости. Ее Эдвард сумел простить мать, найти в себе силы и побороть застарелую ненависть. Он смог проявить любовь к человеку, который долго и жестоко обижал его, осознав это, Элиза обрадовалась даже больше, чем сообщению о том, что он отдал много денег за ее письменный отказ от обвинения. Возможно, здесь все-таки сыграло роль и его неравнодушное отношение к ней самой. Но его мать, которая ничего не сделала, чтобы пробудить в нем любовь к себе, тоже испытала на себе благотворное влияние сыновней любви. Эдвард явно изменился, и еще как изменился!

Однако Элиза заставила себя отвлечься от своей эгоистичной радости и поспешила успокоить старую леди:

— Вам нечего бояться меня, леди Хартвуд. Мне слишком дорог ваш сын, поэтому мне нет никакого смысла распространять слухи, порочащие его мать.

— По-видимому, он тебе действительно дорог, — колко ответила леди Хартвуд. — Хоть он и очаровательный дьявол, но у тебя почти нет шансов выйти за него замуж. Мне бы хотелось, чтобы он женился на благородной девушке. Однако именно такой женщине, как ты, удалось справиться с таким негодником, как он. Бог знает почему, но мне не удалось справиться с Черным Невиллом.

Эдвард рассмеялся:

— Матушка, Элиза — особа очень знатного происхождения. Пожалуй, даже знатнее меня.

— Как так?

— Она ведь дочь Фаррела по прозвищу Пифагор.

Леди Хартвуд удивилась:

— Он сын Эвесбери? Тогда понятно, почему она знает древнегреческий. Однако ее отец совсем спятил. В его башке не осталось ни капли здравого смысла. Нет ничего удивительного в том, что она попала в такое неприличное общество, к которому, между прочим, относишься и ты, Эдвард. Ну что ж, мне приятно сознавать, что в жилах моих внуков будет течь благородная кровь.

— Да, но это случится только в том случае, если Элиза примет мое предложение, — усмехнулся Эдвард. — Она уже раз отказала, и у меня не хватает мужества просить ее об этом в другой раз. Каким бы безумцем ни был ее отец, я не уверен, что она настолько сошла с ума по мне, что согласится на мое предложение.

— Она совершит большую глупость, если откажется, — фыркнула леди Хартвуд. — Но лучше я попридержу мой язык. Что бы я ни говорила, она все время возражает мне наперекор. У девушки есть характер. Надо отдать ей должное: удивительно, она сумела все-таки переделать тебя.

Распрощавшись с леди Хартвуд, Эдвард и Элиза уселись в карету.

— Ну вот, теперь, после того как моя матушка дала нам свое благословение, думаю, что у меня почти не осталось шансов на благополучный исход.

Элиза улыбнулась:

— Довольно неожиданный поворот в создавшемся положении дел, которое и так чрезвычайно запутано. Однако, узнав тебя совсем с другой стороны за последний час или два, я должна сказать, что очень горжусь тобой, Эдвард. Я знаю, как было нелегко тебе простить мать, тем не менее ты простил ее.

— Я не заслуживаю таких похвал.

— Напротив, заслуживаешь. Я знаю, как ты смущаешься, когда тебя хвалят за добрые дела. Кроме того, я ведь обещала тебе никогда не замечать ничего хорошего в тебе, ты ведь сам предупреждал меня об этом. Но ты простил мать, а это было очень нелегко. Ты сделал это из любви, из бескорыстной любви, а это самая высокая любовь, какая только есть на земле. Ты ведь знал, что ничего не получишь взамен, тобой двигала одна лишь доброта.

— Но разве мог я поступить иначе? То, как относился к ней муж, было чудовищно!

— В самом деле, как ты мог поступить? — улыбнулась Элиза. — Если в груди прячется доброе сердце, трудно найти иной выход.

— Хорошо, не будем спорить. Ты заставила меня поверить в то, что у меня доброе сердце. Пусть будет так. — Эдвард усмехнулся. — Мне надо поговорить с тобой откровенно, Элиза. Я много размышлял над твоими упреками в мой адрес и признаюсь, что они вполне заслуженны. Поскольку я хотел бы измениться в лучшую сторону, чтобы заслужить твою любовь, я не могу добиться твоего расположения, не избавившись от всего ложного, фальшивого и лицемерного.

Элиза замерла, в чем же он собирался ей признаться? Самые нелепые, тревожные предположения завертелись у нее в голове, вытесняя недавнюю радость. Она выпрямилась и приняла равнодушный вид, во всяком случае, ей так казалось. С замирающим сердцем она ждала его признания, она опять с болью осознала, как ей не хочется его терять.

Заметив ее тревогу и растерянность, Эдвард поспешил успокоить ее:

— Не бойся. Ни в чем плохом меня нельзя упрекнуть. Я никого не соблазнил и не бросил. Просто я подумал, что мне надо оставить мою привычку все время кого-то изображать. Теперь-то я понимаю, что виной всему мой настоящий отец. Он ведь был актером, и тяга к актерству от него перешла ко мне.

Он принял натянутый вид, притворяясь, что ему все равно, но Элизу нельзя было обмануть. Она видела, что его волнует, и даже очень, ее реакция на его слова. Ласково улыбнувшись, она сказала:

— Мне было приятно узнать, что твой настоящий отец — актер, а не какой-нибудь светский шалопай и распутник. Тем не менее ты совершенно прав. Твоя жизнь останется такой же интересной и увлекательной, даже если ты оставишь привычку все время играть. Возьмем сегодняшний день, когда ты спас меня. Ты узнал столько всего о себе, о прошлом твоей матери, более того, ты сумел помириться с ней. Да ведь это самое настоящее театральное представление со счастливым концом.

— Хорошо бы, если бы у него был действительно хороший конец, — усмехнулся Эдвард. — И под занавес хор девушек спел бы свадебный гимн во время нашего бракосочетания. Затем падает занавес и раздается гром аплодисментов. Но в жизни все намного серьезнее. Я не самый уживчивый человек, и порой со мной нелегко.

— Конечно, Уран правит твоей судьбой, поэтому в ней всегда будет много неопределенности. Но если быть честной, твоя непредсказуемость и увлечение театральной игрой мне нравятся и даже привлекают. Лорд Лайтнинг восхищал меня задолго до того, как я распознала под его маской Эдварда Невилла. Пожалуй, выбрать из них того, кто мне милее, будет непросто.

Эдвард улыбнулся ее шутке. Чуть помедлив, Элиза продолжила более серьезным тоном:

— Мне тоже надо кое в чем признаться. Поскольку теперь я твердо знаю, что тоже нахожусь под влиянием Урана, то влюбиться могу только в того, в ком полнее всего воплощена порывистая энергия этой планеты, а именно в тебя. Я бы не полюбила тебя, если бы ты вел себя иначе. Вот чего так сильно боялась моя тетушка, она боялась, что я повторю ошибки моей неблагоразумной матери, и ее страхи стали моими собственными.

Элиза замерла, увидев, с какой радостью вспыхнули его глаза.

— Ты боялась, что твоя жизнь станет повторением жизни твоей матери? — спросил Эдвард.

— А как же иначе? Разве я могла не бояться?

Элиза увидела, как сразу омрачилось лицо Эдварда.

— Когда твоя мать рассказала о своей тайне и несчастной жизни, я вдруг поняла кое-что очень важное. Она поступила очень благоразумно, оставшись со своим мужем, считая ошибкой, если бы поступила по-другому. Благоразумие погубило ее.

— В таком случае тебе следует воспользоваться ее опытом и не позволить благоразумию погубить нас обоих, — сказал Эдвард, падая вдруг перед Элизой на колени с умоляющим любящим взглядом. — Элиза, послушай меня: ты можешь сделать меня самым счастливым человеком на свете, если захочешь выйти за меня, Я буду преподносить тебе веселые сюрпризы, можешь не сомневаться. Я уже понял, как тебе нравятся разные неожиданности. И я не могу расстаться с тобой.

Элиза притворно вздохнула:

— Я тоже не в силах бросить тебя. Как бы ни была ужасна мысль о браке, думаю, ты не позволишь мне остаться в прежней роли любовницы.

— Конечно, нет, — усмехнулся Эдвард. — Для меня это было бы весьма тяжело и утомительно. Но клянусь, если ты выйдешь за меня, у меня больше не будет ни одной любовницы. Я тебя люблю, Элиза.

Он взял ее руку и поднес к губам.

— Я тоже люблю тебя, Эдвард. Я люблю тебя с того самого момента, когда ты похитил меня. Думаю, от этого никуда мне не деться. Я должна выйти за тебя и смириться с семейной жизнью.

— Ты согласна? Ты в самом деле согласна выйти за меня?

Она кивнула. Эдвард прижал ее к груди.

— Думаю, что нам стоит немедленно направиться в шотландскую деревушку Гретна-Грин, чтобы там заключить брак без соблюдения всех долговременных формальностей. Кажется, Гретна-Грин создана именно для таких случаев. Я готов на все.

— Я знаю, что ты готов на все, Эдвард, и всегда знала об этом. Однако, как мне кажется, Лондон — более подходящее место для нашего бракосочетания. Кроме того, Лондон намного ближе.

— Тогда в Лондон! За особой брачной лицензией! Чтобы ты навсегда стала леди Лайтнинг!

— Леди Лайтнинг! Как это приятно звучит! Мое безрассудство уже вознаграждает меня. Боюсь, что мы оба будем подавать всем очень дурной пример.

— Я же тебя с самого начала предупреждал, что мне нравится служить дурным примером для подражания.

— Против этого не поспоришь, — рассмеялась Элиза, вспомнив его слова в ту первую ночь, проведенную вместе в его лондонском особняке. Но сейчас ей было не до взаимных подшучиваний. Слишком большим и неуемным было ее счастье, оно буквально переполняло ее. Она прильнула к нему, и их губы слились в долгом сладостном поцелуе, от которого кружилась голова. Она не знала, сколько прошло времени, но когда Эдвард ослабил свои объятия, она не сразу пришла в себя.

Элиза перевела дыхание и, лукаво улыбнувшись, сказала:

— Какой дурной пример мы показываем! Если наши дети спросят нас, как мы познакомились, честно ответить на их вопрос будет нелегко.

— Вовсе нет, моя любимая, — усмехнулся Эдвард. — Как раз тут нет ничего сложного. Скажем, что ты составила мой гороскоп и увидела любовь, спрятанную в глубине моего сердца, а я пал жертвой твоей прозорливой мудрости, которую разглядел в созвездии твоих веснушек.

Content

Дженни Браун
Запретная страсть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22