Сара Данн

Настоящая любовь

Глава первая

Моим родителям Джо и Каролин и Хетт и Дэвиду

Справедливости ради стоит заметить: что бы ни придумал Том, чтобы красиво уйти, я все равно была бы недовольна. Оказывается, я совершенно не настроена проявлять к нему хоть каплю справедливости, но, как бы то ни было, постараюсь быть точной.

Это был последний уик-энд в сентябре. Мы устраивали вечеринку. Наши гости должны были вот-вот прибыть. У меня закончилась дижонская горчица, без которой я не могла приготовить соус для курицы, поэтому я отправила за нею своего парня Тома — моего «живущего по месту работы» Тома, как его всегда называла моя мать — в бакалейную лавку. «Только не бери острую», — по-моему, именно так я сказала перед тем, как закрыть за ним дверь: одной из гостий была моя лучшая подруга Бонни, она ждала малыша и была на седьмом месяце. От острой пищи Бонни начинала потеть сильнее обычного, и я решила, что последнее, в чем нуждается моя вечеринка, — это огромная беременная женщина, истекающая потом. Впрочем, как оказалось, это была далеко не последняя вещь, которая нужна была моим гостям и мне. Вечеринке не хватало как раз того, что произошло на самом деле: через час после ухода Том позвонил из телефона-автомата и сказал, чтобы я не ждала его, что он не собирается возвращаться, что горчицы он не купил и что, кстати говоря, он любит другую.

А какая славная компания у нас собралась! Меня воспитали так, что перед гостями нельзя вести себя несдержанно, невежливо или хоть капельку по-человечески. Наверное, только этим и можно объяснить то, что я сделала дальше: заглянула в гостиную и спокойно сказала:

— Бонни, можешь зайти в кухню на секундочку?

Переваливаясь, как утка, Бонни вошла в кухню.

— А где Том? — поинтересовалась она.

— Он не придет, — ответила я.

— Почему? — спросила она.

— Не знаю, — сказала я.

— Что значит «не знаю»?

— Он позвонил и сказал, что не вернется домой. Я думаю, он меня бросил.

— Бросил? По телефону? Этого не может быть, — заявила Бонни. — Что именно он сказал?

Я рассказала ей.

— Боже мой, он так и сказал? — переспросила она. — Ты уверена?

Я разрыдалась.

— Ну, это просто отвратительно, — продолжала Бонни. Она крепко обняла меня. — Такого нельзя прощать.

Это и в самом деле было непростительно. На мой взгляд, непростительным оно становилось не только потому, что Том без предупреждения решил разорвать наши отношения, которые длились целых четыре года, не потому, что сообщил мне об этом по телефону, и даже не потому, что сделал это прямо посреди вечеринки, но и еще по одной причине: этот человек повесил трубку раньше, чем я смогла сказать хотя бы слово в ответ! А последнее, как мне казалось, было просто невыносимо. С точки же зрения Бонни, непростительным поступок Тома оказался потому, что так он решил увильнуть от следующего шага: в ближайшем будущем сделать мне предложение. Собственно, она даже высказала эту теорию, пока мы стояли и обнимались. Она думала, что так сможет успокоить меня.

— Мужчины стараются избежать супружества, — сказала мне Бонни. — Они не видят в этом ничего хорошего. — Она погладила меня по голове. — Их женатые друзья выглядят сломленными.

В этот момент, словно услышав ее слова, в кухню вошел Ларри, муж Бонни. За пояс брюк он засунул полосатое кухонное полотенце, а в руках держал две тарелки с курицей для нас. Ларри очень гордился тем, как он управляется с готовкой. Когда Том вовремя не появился с горчицей, Ларри предложил приготовить марсалу и сделал ее, вытащив грибы из салата. Я должна вам рассказать кое-что о Ларри: он изменял Бонни, когда они еще встречались, собственно говоря, он изменяет ей направо и налево, но вот сейчас, оставаясь отцом двоих детей и приготовив курицу, он буквально олицетворял домашнее спокойствие и правопорядок. Может быть, он и был сломлен; но он был сломлен и верен.

— Том не придет, — сообщила ему Бонни. — Он сказал, что любит другую.

— А кого он любит? — поинтересовался Ларри.

Ну конечно, я знала, в кого Том был влюблен. Мне даже не нужно было его спрашивать. Он был без ума от Кейт Пирс. И я знала об этом! Я знала об этом. И Бонни тоже знала — это было видно по выражению ее лица. Мы с Бонни уже некоторое время совещались, размышляя о старой подружке Тома по колледжу, Кейт. Наверное, с того самого момента, когда она пригласила Тома на первый из множества маленьких дружеских ленчей, что случайно совпало по времени с покупкой Бонни головной гарнитуры для телефона, которая оставляла руки свободными. Я упоминаю об этой покупке для телефона только потому, что моя подруга наконец купила ее. Почти все, чего хотела Бонни, — это почаще болтать по телефону.

— Вчера вечером, когда показывали фильм «Найтлайн», Том начал делать приседания, — поведала я Бонни во время одного из ее телефонных звонков. — Как ты думаешь, что это значит?

— Скорее всего, ничего не значит, — ответила Бонни.

— Не думаю, что кто-то мог бы начать делать приседания вот так: ни с того ни с сего, — заметила я.

— Несколько недель назад по ТНТ показывали «Рокки», и на следующий день Ларри поставил в гараже тренажер для поднятия штанги, так что это может ничего не значить.

— Он сказал кого? — спросил у меня Ларри. Он поставил тарелки с курицей на кухонный столик. — Он сказал тебе, кого он любит?

— Он влюбился в Кейт Пирс, — сказала я. Почему-то мне стало нестерпимо больно, когда я произнесла эти слова вслух Села за кухонный стол и быстро поправилась: — По крайней мере, он думает, что любит ее.

— Скорее всего, это просто прихоть, — встряла Бонни.

— А прихоть разрешается? — поинтересовался Ларри.

— Разумеется, нет, — сказала Бонни. — Я просто имею в виду, что у него, может быть, все и пройдет.

— Ты никогда не видела ее, — возразила я. — Она красивая.

— Это ты у нас красивая, — заметила Бонни, потом протянула руку и похлопала меня по плечу, отчего мне стало казаться, что я просто уродина. Никто и никогда не хлопает человека по плечу, говоря ему при этом, что он красив. В этом просто нет необходимости.

В кухню вошла моя подруга Корделия, чтобы посмотреть, что происходит, я посмотрела на нее и снова разрыдалась. Глядя на меня, Корделия тоже расплакалась, я встала из-за стола, и мы так стояли, казалось, целую вечность, обнявшись, на сером линолеуме, как бывает, когда у вас умирает кто-то из родственников. И только спустя довольно много времени я узнала, что в тот момент Корделия и в самом деле подумала, что у меня кто-то умер, и что если бы она знала, что произошло на самом деле, то не стала бы плакать так сильно. Она очень по-философски относится к сердечным вопросам, так по-философски, как только может относиться женщина, которая уже однажды была замужем и не собирается повторять этого снова. Корделия была замужем за Ричардом почти целых два года. У них были, как им казалось, обычные проблемы, поэтому они и испробовали обычное решение: взялись за лечение вместе. Оба приняли атмосферу открытости, которую поощрял их семейный адвокат, и Ричард признался Корделии, что он занимается любительской порнографией. Корделия подумала: ну что же, вероятно, это не идеальная ситуация, но сексуальность человека — штука непростая. Она решила, что, будучи женщиной широких взглядов, может примириться с маленькими грешками своего супруга. Ободренный таким открытием, Ричард решился на то, что можно было бы назвать кардинальным уточнением — как оказалось, он участвовал в любительской порнографии, — а Корделия поняла, что ее взгляды все-таки не настолько широки.

— Ну, он же не мог бросить тебя по телефону, — заявила Корделия, после того как ей все рассказала Бонни. — Вы живете вместе. У вас общее ложе.

— Я тебе этого никогда не говорила, — сказала мне Бонни, — но я всегда ненавидела этот диван.

— Том выбрал его сам, — ответила я. И опять заплакала. — Я совсем не хотела, чтобы он думал, что больше не сможет выбирать диваны только потому, что переехал ко мне.

— Именно этот диван, — заявила Бонни Ларри, — показывает, почему я не позволяю тебе выбирать диваны.

После этого Бонни вернулась в гостиную и отправила остальных гостей по домам. Потом они с Ларри прибрались в кухне, чтобы мне с утра не пришлось перемывать гору грязной посуды. А Корделия уложила меня в постель, пристроив на тумбочке бутылку вина. Я сказала им, что хочу побыть одна, и эта троица наконец убралась.

Вам следует знать, что первой мыслью, промелькнувшей у меня в голове после того, как я поговорила с Томом, было вот что: это, вероятно, просто ошибка. А случилась такая штука: несколько месяцев назад я наткнулась в журнале на фотографию обручального кольца. Оно мне так понравилось (я со стыдом должна признаться в этом), что я вырезала фото и, собственно говоря, подсунула его в портфель Тому, когда тот был в ванной и принимал душ (а это говорю с еще большим стыдом). Я не рассчитывала, что на следующий же день он пойдет и купит мне то кольцо. Просто подумала, что ему может нравиться что-то подобное и он поразмыслит об этом в каком-либо неопределенном будущем.

Когда Ларри спросил у Бонни, какое обручальное кольцо ей нравится, та ответила, что кольцо с одним бриллиантом ей не хочется, а хочется что-нибудь более необычное, и он ответил: «Отлично, давай так и сделаем». Но тут Бонни вдруг представила, что он может выкинуть на самом деле. (Однажды Ларри скрепил скоросшивателем два старых коричневых полотенца и повесил их на окно в своей спальне вместо штор, так они и провисели целых четыре года.) Поэтому она нарисовала на столовой салфетке широкое кольцо, опоясанное бриллиантами, и приписала слова «платиновое», «шестой размер», «большое» и «поскорее». Исполненный чувства долга Ларри отнес салфетку ювелиру, и теперь на пальце у Бонни красуется нечто, напоминающее здоровенную сверкающую гайку.

В конце концов, может быть, я придаю слишком большое значение этой истории с кольцом, но мне вообще свойственно сосредотачиваться на какой-либо одной подробности, не замечая всего остального. И так было всегда. В колледже я брала уроки рисования, и к концу первого двухчасового урока в моем альбоме появилось красочное изображение гигантского пениса модели. Сейчас я думаю, что мне совершенно очевидно не следовало подсовывать фотографию того кольца в портфель Тому. Совершенно очевидно, мне следовало топнуть ногой и прекратить его встречи с Кейт с самого начала. Теперь-то я все это прекрасно понимаю. Мне просто в голову не могло прийти, что Том способен завести интрижку на стороне! А вот это ложь. Мне это приходило в голову постоянно, но, стоило мне заговорить об этом, как Том уверял меня, что я сумасшедшая.

— Я не могу так жить, — заявил он мне однажды. — Если ты мне не доверяешь, то, может быть, нам стоит расстаться прямо сейчас, — вот что сказал он мне.

И был при этом так спокоен и логичен, что я подумала: «Он прав, это у меня поехала крыша, я — параноик, и все это из-за того, что мой отец бросил нас, когда мне было всего пять, у меня Эдипов комплекс, я испытываю иррациональный страх, что и меня тоже бросят, и нужно со всем этим что-то делать». А потом мне приходила в голову вот такая мысль: «Не старайся удержать воробья, разожми ладошку, если он вернется к тебе, он твой, а если не вернется, значит, он никогда не был твоим». И тогда в моей голове все становилось нормально, я приходила в настоящее состояние «дзен», а потом, когда пыталась вспомнить, откуда взялась эта поговорка о воробье, мне на память почему-то приходил «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери, хотя и дураку понятно, что здесь не может быть никакой связи, кроме юношеской чокнутой «просветленности». Вслед за этим начинала думать о любимой вещи Тома — расписанной вручную надписями «Маленький принц» тенниске невообразимой расцветки, которую подарила ему в колледже Кейт. Да-да, та самая Кейт, с которой он теперь встречается за ленчем; а я оказалась там, откуда начинала.

— Слушай, — сказала я как-то Тому во время одного из наших разговоров о Кейт, — я неуютно себя чувствую оттого, что ты постоянно встречаешься за ленчем со своей бывшей подружкой.

— Я способен остаться другом девушки, с которой раньше был близок, — заявил мне Том. — Ты же по-прежнему дружишь с Гилом.

— Во-первых, я больше не дружу с Гилом, — ответила я. — Во-вторых, Гил — голубой, так что даже если бы я и дружила с ним, это было бы совсем другое, поскольку секс со мной его не интересует. Даже когда он занимался со мной сексом, секс со мной ему был неинтересен.

— У Кейт есть приятель, — сказал Том. Я закатила глаза. — Они с Андрэ живут вместе, — продолжал он. Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. — И вообще, я больше не собираюсь продолжать разговор об этом, — закончил он и отправился играть в сквош.

Нельзя сказать, чтобы эти стычки как-то помогли мне. Он продолжал встречаться с нею за ленчем. И даже предложил мне присоединиться к ним! Том дал ей мой рабочий телефон и все прочее.

— Кейт собирается позвонить тебе на следующей неделе. Она хочет пообедать с тобой, — сказал он.

Я провела весь уик-энд, обдумывая свой план. А потом решила, что не стану ей перезванивать. Просто не буду отвечать на звонки, а когда получу ее сообщение, то не стану перезванивать, и она все поймет. Знаете, что случилось на самом деле? Она не позвонила вообще! Уже тогда мне следовало понять, с чем я столкнулась. Хотя это знание ничем бы не помогло. Когда такой женщине, как Кейт Пирс, захочется увести у вас приятеля, не думаю, что вы успеете что-либо сделать.

Я вовсе не имею в виду, что Том был здесь ни при чем. Я его предупреждала.

— Она не просто хочет поддерживать с тобой дружеские отношения, — говорила я. — Это не то, что нужно женщинам. Она не остановится, пока не займется с тобой сексом.

А Том еще хотел пригласить ее к нам на ту вечеринку!

— У нее мало друзей, — заявил он.

И правильно, подумала я. Сначала приглашаете ее на вечеринку, потом она потихоньку втирается в круг друзей, и не успеваете опомниться, как она уже прибрала к рукам вашего партнера. Знаю, как это бывает, думала я. К несчастью, как обстоит дело в нашем случае, я не знала, потому что Кейт не стала утруждать себя предварительными мероприятиями. Она уже прибирала к рукам моего приятеля. Она делала это на протяжении целых пяти месяцев!

— У нас не хватит стульев для Кейт и Андрэ, — сказала я Тому, когда он предложил пригласить на вечеринку свою бывшую подружку.

— Кейт будет одна, — ответил Том. — А я буду сидеть на раскладном стуле.

— А что случилось с Андрэ? — спросила я.

— Он больше не вписывается в обстановку, — отозвался Том.

— Что ты имеешь в виду? Что значит «он больше вписывается в обстановку»? — спросила я.

— Они расстались. Я думал, ты знаешь.

— Откуда бы я могла об этом узнать?

Вероятно, вы задаетесь вопросом, почему, если его роман длился вот уже пять месяцев, Том не съехал от меня раньше. Замечательный вопрос. Мы не были женаты. У нас не было детей. Он мог порвать со мной, выехать и начать встречаться с Кейт, причем его моральный компас при этом указывал бы абсолютно верно. Но Том не совершил ничего из вышеперечисленного в должном порядке, потому что Кейт, как оказалось, не хотела спешить! А он не хотел отпугнуть ее! Словно она была олененком на лесной полянке или каким-нибудь робким зверьком! Самое же удивительное заключалось в том, почему именно Кейт не торопила события. Дело в том, что мать Андрэ была очень, очень больна — собственно говоря, у нее был прогрессирующий рак поджелудочной железы — и Кейт считала, что в такое тяжелое время бросить его будет нечестно. Итак, оставался Том, который ждал, пока мать Андрэ умрет от рака поджелудочной, а также чтобы потом прошло достаточно времени и Кейт могла со спокойной совестью оставить Андрэ, и вот тогда, только тогда, он намеревался покончить со мной. Мне же тридцать два! У меня просто нет впереди столько времени!

Хотя в тот вечер с горчицей я ни о чем этом еще не подозревала. В тот самый первый вечер я совершенно точно знала только одно: Том все лето встречался за ленчем со своей бывшей подружкой и читал книжку японских стихов о смерти, которая называлась «Японские поэмы о смерти». По крайней мере, уже одно это должно было послужить мне предостережением. Счастливый человек не станет читать стихи о смерти, особенно такие стихи, которые были написаны за мгновение до действительной кончины поэта, а таких в этой книге было полно. Подзаголовок книги гласил: «Написано дзен-буддистскими монахами и поэтами хайку[1] на грани смерти». Том читал по нескольку таких стихотворений каждый вечер перед сном, а потом был не в настроении заниматься сексом. Иногда он даже читал мне вслух какое-либо из стихотворений, что даже нравилось мне — мы с Томом никогда не были парочкой, которая читает вслух друг другу. Наоборот, мы были как раз такой парой, которую можно было назвать «почитай мне, когда я закончу» — хотя теперь подозреваю, он поступал так потому, что хотел, чтобы и я была не в настроении заниматься сексом. Эти стихи были невероятно угнетающими.

Подобно гниющему бревну, наполовину ушедшему в землю,

и моя жизнь, что никогда не цвела,

подошла к печальному концу.

Как бы то ни было, я лежала в постели, листая книгу со стихами о смерти, потягивая вино и пытаясь не думать о Томе. И о Томе и Кейт, и о том, чем именно они занимаются вместе. О том, занимаются ли они этим самым прямо сейчас… И тут зазвонил телефон.

Сердце у меня замерло.

Я подождала, пока включится автоответчик. Это оказалась Нина Пибл, одна из моих гостей, остававшихся в гостиной, пока я рыдала в кухне, и она звонила по сотовому телефону.

— Я просто хочу, чтобы ты запомнила одну вещь, Алисон, — сказала Нина автоответчику. — Они всегда возвращаются.

Глава вторая

Последнее, что сказал мне Том в тот вечер, прежде чем повесить трубку, было:

— Не пиши об этом.

Он думал, что меня может одолеть искушение самой купить горчицу, устроить вечеринку, смириться с его телефонным звонком, а потом уместить все это в семьсот слов и опубликовать в своей колонке на следующей неделе. После окончания колледжа я вела фактически одну и ту же колонку. К тому времени, когда мы с Томом расстались, она публиковалась уже в другой газете, которая называлась «Филадельфия таймс». «Филадельфия таймс» хотела бы именоваться «Виллидж Войс»[2], вот только это была Филадельфия, а не Нью-Йорк, так что задача представлялась, мягко говоря, непростой. Мой приятель Эрик вырос здесь, а теперь живет на Манхэттене. Так вот, он утверждает, что Филадельфия — это такой город, в котором местные дикторы считаются знаменитостями. Эрик всегда говорит такие вещи, которые определенным фундаментальным образом оказываются справедливыми, оставаясь тем не менее на удивление угнетающими.

Во всяком случае, что касается просьбы моего бывшего парня не писать об этом, то я не представляла себе, как мне удастся этого избежать. Том Хэтауэй был частым персонажем моей колонки, а потому представлялось невозможным просто взять и выбросить его на помойку. Мне придется рассказать правду, а это связано с несколькими общими проблемами и одной частной. Во-первых, это было не такое расставание, которое могло положительно отразиться на жертве, то есть на мне. Это стало понятно в ту самую секунду, как только я повесила трубку. А потом я подумала вот что: если бы в тот момент моя гостиная не была полна свидетелей, то вполне возможно, что я слегка бы подкорректировала историю — сделала бы поведение Тома не таким отталкивающим — не потому, что хотела защитить его, а потому, что мне хотелось защитить себя. Кроме того, неизбежно возникал вопрос, который всегда задают к таких случаях: чем она (я) занималась с ним (Томом) с самого начала? Собственно говоря, в головоломке не хватало слишком многих деталей, и уж если это было понятно даже мне — человеку, который находился в самом центре этих непонятных событий и не замечал очевидного — то я могла себе представить, как это будет выглядеть для любого постороннего. Но это были проблемы общего плана. А вот особая, частная, проблема заключалась в следующем: Том был адвокатом, и мне пришло в голову, что, если я напишу о случившемся, после того как он просил этого не делать, он может и подать иск против меня. По собственному опыту мне было известно, что существует определенный тип писателей, которые расходуют огромное количество энергии на опасения, что им может быть предъявлен иск, и обычно это — чепуха, не стоящая даже упоминания. Но правда состояла в том, что в данном случае я совершенно не была уверена, что это такая уж чепуха. Полагаю, не помогало делу и то, что я всегда даю своим персонажам их настоящие имена. С этим я ничего не могу поделать. Если я не буду так поступать, мне не удастся добиться правдоподобия. Не очень верится и в то, что можно изменить лишь некоторые подробности. Кстати, в пособиях для начинающих авторов так и написано — «изменяйте характерные черты» (это их собственное выражение), но я никогда не могла заставить себя следовать этому мудрому совету.

Я чувствую, что должна обязательно упомянуть о том, что стала обозревателем в газете до того, как колонка превратилась в клише. До того, как на нашу культуру обрушился удар потрясающей силы. До того, как все это стало скучным, глупым и очевидным. Когда все это произошло, менять профессию мне было уже слишком поздно. Я прочно сидела на крючке. Я полагаю, что если бы мне на глаза попались произведения Дороти Паркер[3], когда я была еще в юном впечатлительном возрасте, то она могла бы стать примером для меня. Я бы мечтала вырасти такой. Но в Аризоне, когда я росла, не было Дороти Паркер; вместо нее у нас была Нора Эфрон[4]. Вот ею я и захотела стать, когда вырасту. И только спустя много лет я узнала — после того как познакомилась с творчеством Дороти Паркер и начала предаваться праздным размышлениям о том, что мне следовало бы попытаться стать похожей на нее — что Нора Эфрон сама хотела походить на Дороти Паркер, что доставило мне некоторое удовольствие.

К несчастью, таким, как я, очень трудно стать такими, как Дороти Паркер, или даже как Нора Эфрон, если на то пошло, потому что я не еврейка. Мало того, я не только не еврейка, я — полная противоположность евреям. Меня воспитали евангелисткой, настоящей возродившейся христианкой, а у этого племени начисто отсутствуют комедийные традиции. Я уже не говорю об интеллектуальных. Впрочем, мы не склонны и ненавидеть самих себя, хотя, Господь свидетель, все остальные в мире только и хотят, чтобы мы поспешили и прониклись этим чувством. И все из-за того — наверное, об этом можно было и не говорить — что люди ненавидят христиан-евангелистов. Они их ненавидят, ненавидят, ненавидят. Они ненавидят христианское право, они ненавидят «Моральное большинство»[5], они ненавидят Джерри Фалуэлла[6], они ненавидят тех, кто протестует против абортов, они ненавидят людей, у которых на задней стенке мини-фургонов красуется маленькая серебристая рыбка, они ненавидят парней в офисах с непривычными стрижками, которые отказываются вкладывать деньги в футбольную лотерею. Разумеется, парень в офисе с непривычной стрижкой может оказаться и мормоном, но по какой-то причине люди не ненавидят мормонов. Большинство относится к мормонам как к безобидным суперхристианам. Единственные, кто не считает мормонов христианами, — это, в сущности, сами мормоны и христиане. Несколько лет назад мне позвонила мать и сказала, что люди, которые поселились по соседству — мормоны.

— У них есть гамак? — спросила я.

— Как ты догадалась? — отреагировала моя мать.

— Мормоны любят гамаки, — ответила я. — Не знаю почему, но любят.

В общем, как бы там ни было, моя мать подружилась со своей соседкой, и следующие три года они провели, обмениваясь рецептами и безуспешно пытаясь обратить друг друга в свою веру. А это возвращает нас к фундаментальной проблеме возродившихся христиан, которая состоит в том, что они не желают новообращения. Они даже не желают задуматься над тем, что их, может быть, и следовало бы обратить в новую веру. Беда заключается в том, что в какой-то момент беседы человек, которого пытаются обратить, непременно задаст вопрос: «А что будет, если я откажусь?» — а тот, кто обращает, напускает на себя глуповатое, искреннее выражение лица и отвечает: «Тогда вы будете целую вечность гореть в аду». Это действует на нервы, даже если каждый думает, что такие «проповедники» — полное дерьмо. И, в общем-то, все остальное не доставляет ни малейшего удовольствия. Даже когда я была подростком, я уже знала, что радости мне это не доставит. Когда я училась в средней школе, всегда находился кто-нибудь из ребят, кто говорил: «Смотри, нам не нужно пить, чтобы получать удовольствие», — но даже тогда я подозревала, а теперь просто уверена — что когда выпиваешь, принимаешь наркотики и занимаешься сексом, то получаешь больше удовольствия, чем удерживаясь от этого. Намного больше.

Вы, вероятно, задаетесь вопросом, как я могла вообще жить без брака со своим приятелем Томом, если я была евангелистской христианкой. Знаете, говоря откровенно, я уже довольно долго не была христианкой — собственно, еще со времен учебы в колледже. Некоторые черты бунтарского духа проявлялись и в пору моей молодости, после того как мне исполнилось двадцать, в виде розовых свитеров и ненормальных причесок. Если бы я уделила размышлениям о своей религиозности достаточно времени, то смылась бы с корабля, фигурально выражаясь, еще до того как поступила в колледж. Потому что быть христианкой-евангелисткой невообразимо скучно. Все вокруг вас только и заняты тем, что пьют, курят и пробуют психоделические грибы, экспериментируют с лесбиянством, берут в рот у толпы незнакомцев во время весеннего помешательства, а вы только делаете вид, что остаетесь единственным оплотом добропорядочности. Самое худшее, что может с вами случиться, — это быть христианкой-евангелисткой в одном из университетов «Лиги плюща»[7] — а именно это и выпало на мою долю, — потому что вы не только пытаетесь выглядеть хорошей, вы пытаетесь еще и выглядеть умной. А все заканчивается тем, что вы стараетесь снова и снова оспорить результаты «Обезьяньего процесса»[8] в общей спальне — только угадайте, чью вы принимаете сторону? Угадайте, кем вы должны выглядеть? Плюс ко всему, вы должны все время сидеть в маленьких кружках, размышляя над идиотскими и даже недопустимыми вопросами. Классический пример такого дурацкого вопроса: может ли Господь создать такой камень, какой не в силах окажется поднять сам? Может ли он создать черную кошку, которая будет белой? Может ли он сделать квадратный круг? Потом вы переходите к более важным вещам. Например, как далеко можно зайти в отношениях с мужчиной и при этом остаться девственницей? Это спорный вопрос, но можете быть уверены: это все чистая правда о девушках-христианках и оральной стимуляции полового члена. (Однако же насчет девушек-христианок и анального секса — неправда, не считая нескольких исключений. А с одной из таких исключительных девушек я имела счастье познакомиться.)

Сейчас мне пришло в голову, что надо бы кое-что уточнить. А именно вот что: евангелистские христиане не останавливаются на полпути. Несмотря на оральную стимуляцию полового члена. Например (это вполне возможно), вас воспитали в католической вере, потом вы выросли, перестали подчиняться правилам, перестали ходить в церковь, и вообще, в вашей жизни нет ничего такого, что хотя бы косвенно указывало на то, что вы — католик, но тем не менее и вы сами, и окружающие считают вас истинным католиком. Но с евангелизмом все обстоит не так просто. Вы или евангелист, или нет. Вы или с ними, или против них. Поэтому, прежде чем мы пойдем дальше, я должна заметить, что сейчас я вышла из игры. Следует к тому же сказать, что именно это и раздражало меня в евангелизме с самого начала.

Я ненавижу говорить об этом в основном из-за своих родителей. Моих бедных родителей. Моих добрых, хороших, искренне верующих родителей.

Я хочу сказать, что ходила к психотерапевту в течение одиннадцати лет. Не сразу решилась упомянуть об этих одиннадцати годах психотерапии, потому что вы, без сомнения, решите: она чокнутая. Вопрос в другом: как человек с нормальными проблемами может дойти до одиннадцати лет лечения? Эту ситуацию может понять только тот, у кого в общем-то тоже все в порядке, но кто также лечился у психотерапевта достаточно долгое время, поэтому мне, наверное, не стоит продолжать. Самое интересное в том, как я вообще смогла позволить себе такое.

После окончания колледжа я чувствовала себя совершенно разбитой и подавленной и начала ходить в государственную клинику, где с меня брали всего тринадцать долларов за сеанс психотерапии. Одиннадцать лет пролетели как один миг. Особого прогресса я не достигла еще и потому, что это была учебная клиника, в которой студенты последних курсов подрабатывали в течение года, прежде чем сбежать в частные клиники. На деле это выглядело так: каждый сентябрь мой нынешний терапевт передавал мою папку с историей болезни новому парню, и нам вместе приходилось начинать все сначала, с моего детства.

Думаю, нет никакой необходимости перечислять всех моих терапевтов. Просто их было слишком много. Последнего звали Уильям, и он страдал от головокружений. Я, например, всегда считала, что головокружение — вымышленная болезнь. Ну, вроде тех недугов, которыми киношники пытаются объяснить, почему главный герой не может пробежать по мосту, чтобы спасти девушку. Уильям же и в самом деле страдал головокружениями. Ему иногда становилось так плохо, что во время наших сеансов он с трудом выползал из кресла и укладывался на пол у моих ног.

— Продолжайте, — говорил он мне при этом. — У меня просто очередной приступ.

— Может быть, мне лучше уйти? — спросила я, когда это случилось в первый раз.

— Почему вы должны уходить? — поинтересовался Уильям, глядя на меня с ковра снизу вверх. — Вы что, неудобно себя чувствуете?

— Да, — ответила я.

— А почему вам неудобно? — вопросил Уильям.

— Потому что мой психиатр лежит на полу, — сказала я.

— То, что я лежу на полу, — это всего лишь разумная реакция на мое головокружение, — возразил мне Уильям. — Почему вы от этого должны испытывать неудобство?

— Я не знаю, — ответила я. — Просто так получается.

— Это не пробуждает у вас никаких сексуальных ощущений? — поинтересовался Уильям.

— Совершенно никаких.

— Мне трудно в это поверить, — откликнулся он.

— Почему это?

— Потому что вас влечет к недоступным мужчинам, мужчинам наподобие Тома, который, даже являясь вашим приятелем, все равно эмоционально для вас недоступен, а я в качестве вашего терапевта недоступен по определению. — И все это не вставая с пола.

— Вы не выглядите недоступным, Уильям.

— Вы хотите сказать, что думаете, будто я испытываю к вам сексуальное влечение?

— Я этого не говорила, — ответила я.

— Ну, зато я говорю, — сказал он. — Не следует ли нам обсудить эту тему?

Конечно, мне следовало прекратить визиты к Уильяму, но я не сделала этого. Вы не должны забывать о том, что я платила каких-то тринадцать долларов за сеанс. А за тринадцать долларов за сеанс я готова была мириться с некоторыми признаками необычного поведения своего терапевта. И еще мне не хотелось поднимать волну в клинике, потому что если бы кто-то действительно дал себе труд просмотреть мою историю болезни, то достаточно быстро понял бы, что с меня нужно брать намного больше. Именно это, к несчастью, и случилось за три недели до той самой вечеринки. Когда я явилась, как обычно, в понедельник утром на очередной сеанс, директриса клиники просунула голову в приемную и попросила меня зайти в ее кабинет. Она усадила меня точно напротив и спокойно уведомила, что Уильям больше не будет работать у них в клинике. Его пришлось поместить в сумасшедший дом в смирительной рубашке и все такое, хотя об этом сообщила мне уже не она, а секретарша Иоланда. Могу себе представить, как это выглядело. Как бы то ни было, оказалось, что я — единственная пациентка Уильяма, которая не жаловалась на него, и именно поэтому я оказалась в кабинете директрисы. Она решила, что у меня действительно большие проблемы. Разумеется, у всех в клинике свои проблемы, просто она решила, что у меня они по-настоящему большие.

Все то, что я уже рассказала, нужно для того, чтобы вы поняли: когда происходили эти события, — те самые, что лежат в основе моего повествования, — и несмотря на то, что я лечилась у психотерапевтов целых одиннадцать лет, хорошего врача у меня не было. Конечно, я должна добавить, что я не вылечилась. Но все же у меня наблюдалась некоторая тяга и даже интерес к своему внутреннему «я», не говоря уже о близком знакомстве с самой собой. И именно поэтому, когда со мной случилось то, что случилось, — это стало для меня таким кошмарным «сюрпризом». Поймите, что я хочу сказать: одиннадцать лет психотерапии! Отец, который бросил меня, когда мне было всего пять! Можно было даже не копать глубоко, чтобы добраться до моего подсознания — вот он, прямо на виду, рок, притворяющийся судьбой. Правда заключается в том, что я могла бы построить график, объясняющий, почему у меня с Томом получилось то, что получилось. Я оказалась просто неспособна осознать, почему в жизни случаются неприятности, прежде, чем научиться избегать их. Не могу понять, как мне этого добиться, хоть убей. На этот вопрос я никогда не могла найти точного ответа ни сама, ни с помощью моих терапевтов. Я даже задала его Дженис Финкль — моему последнему настоящему врачу, той, которая была у меня до Уильяма, — во время нашего последнего сеанса, и она сказала мне:

— Ответа вы и не найдете.

— Не найду? — переспросила я.

— Не найдете, — ответила Дженис.

— Тогда какой смысл продолжать?

— А в чем, по-вашему, есть смысл? — сказала Дженис.

В общем, я так и не поняла, в чем заключается смысл. Еще одна загадка, которую я так и не могла разрешить, состояла вот в чем: религиозное воспитание, которое я получила в детстве, было источником моих психологических проблем или их решением? Кое-что я, естественно, вычислила, но мне это ни капли не помогло.

Глава третья

Поздно вечером, в то самое воскресенье, мне в дверь позвонили. Я провела предыдущие двадцать четыре часа дома, ожидая именно этого момента. И была полностью готова. Мысленно я отрепетировала долгую речь. Речь, которая начиналась с сурового порицания безответственного и просто неслыханного поведения Тома. Потом мысль развивалась в психологическое исследование всех трех сторон, участвующих в конфликте, и, наконец, заканчивалась предположением, что я люблю Тома, а он любит меня. Мы сможем пережить все, что случилось, при двух условиях: он согласится на разговор с семейным адвокатом и пообещает больше никогда не смотреть в сторону Кейт Пирс. Это была очень хорошая речь, и я просто горела нетерпением ее произнести. Потому и подошла ко входной двери и посмотрела в глазок.

— Я должен сообщить вам нечто ужасное, — сказал через дверь мужчина, который вовсе не был Томом. — У вашего приятеля роман с моей подружкой.

Я сняла цепочку и открыла дверь.

— Вы, должно быть, Андрэ, — сказала я.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Я знаю все о Томе и Кейт, — ответила я, — потому и полагаю, что вы — Андрэ.

Множество мелочей, которые привели Андрэ к моему порогу, сразу позволили мне почувствовать себя лучше. Но самым очевидным было то, что он чувствовал себя куда хуже меня. Не говоря уже о том, во что он был одет (зеленый спортивный костюм), или о том, что он довольно давно не брился. Хотя и этого было достаточно. Скорее, то, что Андрэ дал себе труд разыскать меня и постучать в мою дверь, выглядело таким полным безысходного отчаяния поступком, что по сравнению с бывшим дружком Кейт я почувствовала себя образцом благоразумия. Я впустила его, мы уселись за кухонный стол и немедленно принялись за бутылку отличного виски, припасенного Томом.

— Расскажите мне все, что вам известно, — попросил Андрэ. — А потом я расскажу вам все, что знаю.

Знала я не очень много. Собственно говоря, единственное, что мне было достоверно известно, — это то, что Кейт с Томом встречались за ленчем. Андрэ невозмутимо покачал головой, услышав эту новость, поскольку он тоже знал об этих встречах. Андрэ, как оказалось, знал все остальное. Он следил за ними несколько месяцев — пять, если быть точным, то есть ровно столько, сколько продолжался их роман, — а то, чего он не смог узнать сам, шпионя за ними, Кейт высказала ему прямо в лицо четыре дня назад, когда решила порвать с ним. Она хотела, чтобы он выехал из их квартиры, а Андрэ решительно отказался переезжать. Он заявил мне, что надеялся полюбовно обо всем договориться, пока они не сделали какой-нибудь ужасной глупости. А она принялась в ярости пересказывать ему снова и снова все унизительные подробности романа с Томом, рассчитывая, насколько я понимаю, задеть его чувство гордости. Наше с Андрэ знакомство длилось всего пятнадцать минут, но сразу же возникло ощущение, что взывать к его чувству гордости было большой ошибкой.

— А потом, когда она поняла, что я не собираюсь уезжать, она собралась и ушла сама, — закончил Андрэ.

— Куда она пошла? — спросила я.

— Это одна из тех загадок, ответ на которые знаете вы. Я рассчитывал на это, — сказал он.

— Так вот, я не знаю, — произнесла я. — И даже если бы знала, не вижу, чем бы нам это могло помочь.

Андрэ выразительно посмотрел на меня, поражаясь моей наивности. Ему совершенно очевидно было, что необходимо установить местонахождение Кейт и Тома, если он и дальше собирался шпионить за ними.

— Почему вы так хотите, чтобы она вернулась? — спросила я.

Он глубоко вздохнул.

— Она похожа на наркотик.

— Замечательно, — выразила восхищение я.

— Мне ее не хватает, — заявил он.

Мы посидели какое-то время молча, и на лице у Андрэ явственно отобразилось испытываемое им любовное томление. И только я собралась намекнуть, что ему, вероятно, уже пора уходить, как он повернулся ко мне и спросил, каков был Том в постели.

— Я не собираюсь отвечать на ваш вопрос, — сказала я.

— Да ладно вам, — заметил Андрэ. — Мне же нужно знать, с чем придется бороться.

— Не думаю, что дело в том, как ведет себя в постели тот или иной человек.

Андрэ тупо уставился на меня.

— Тогда в чем дело, по-вашему? — вопросил он.

— Я думаю, что у Тома кризис и что ему самому нужно кое в чем разобраться.

— Правда? — спросил Андрэ.

— Да. И я не намерена ему мешать, — заявила я.

— Знаете, вы очень самоуверенная особа, — заметил Андрэ. — Вы кажетесь очень самоуверенной.

— Благодарю вас.

— И еще вы очень милы, — добавил он, задумчиво покачивая головой.

— Благодарю вас.

Несколько мгновений мы сидели молча.

— Моя мать умирает. У нее рак поджелудочной железы, — сказал он так, словно об этом все уже давно знают, а потом перегнулся через стол и взял меня за руку.

Момент наступил достаточно неловкий. Я не могу сказать, почему мы держались за руки — то ли потому, что мать Андрэ умирала от рака поджелудочной железы, то ли потому, что наши любимые оставили нас, то ли потому, что мы оба были пьяны. Но я осторожно высвободила свою руку.

— Извините меня, — произнес Андрэ.

— Ничего, все в порядке, — ответила я.

Освободившейся рукой я поболтала стаканом с виски.

— Думаю, что вы правы, — сказал Андрэ. — Это может быть просто этап жизни.

— Я думаю, что это кризис, — ответила я, — а вовсе не этап.

— А какая разница? — спросил Андрэ.

— Кризис подразумевает последующий рост, — объяснила я. — Вы переживаете кризис и переходите на следующий уровень.

— Тогда что же такое «этап»? Просто охота на какого-нибудь незнакомца?

— Да, я уже сказала, не думаю, что дело именно в этом.

— Знаете, в конце концов, это не имеет никакого значения. Теперь, когда мы оба знаем об этом, их увлечение долго не продлится, — заявил Андрэ.

— Почему вы так думаете?

— Он ей надоест, — ответил он. — А потом она выбьет из него все дерьмо. И вот тогда вы заполучите его обратно.

Я представляла себе возвращение Тома вовсе не так: не с разбитым сердцем, поджатым хвостом и дерьмом, выпитым из него его любовницей-искусительницей. Но сойдет и так. Должно сойти. Я люблю его, подумала я.

— Я люблю ее, — сказал Андрэ. Это прозвучало намного хуже, чем когда я думала то же самое. — Ничего не могу с собой поделать.

— На девяносто пять процентов, — заметила я, — счастье состоит в том, чтобы выбрать себе правильный объект для любви.

— А остальные пять процентов? — спросил Андрэ. О них я не знаю.

В конце концов Андрэ ушел, но только после того как оставил мне свою визитную карточку и записал мой номер телефона. Он взял с меня клятву, что я немедленно уведомлю его, если узнаю что-нибудь новенькое, и пообещал связаться со мной, как только что-нибудь новенькое станет известно ему. Я не представляла себе, как может мне помочь любая новая информация. Ведь и того, что рассказал только что Андрэ, было вполне достаточно, чтобы свихнуться. Вот что я хочу сказать: если мне становится известно, что женщину можно сравнить с наркотиком, то я убеждаюсь в том, что в постели она лучше меня. Нельзя сказать, чтобы в этом плане у нас с Томом были большие проблемы. Просто я называю отличным сексом тот секс, который в обсуждении не нуждается. А секс без обсуждения представляется мне чем-то невозможным. Для меня вообще невозможным представляется все то, что не нуждается в обсуждении. Иногда мне хочется, чтобы я походила на тех людей, которых встречаю на улице. У них, как мне кажется, нет вообще никакого внутреннего мира — хотя вполне возможно, что кое-какой внутренний мир у них все-таки имеется. Я полагаю, это одно из определений внутреннего мира, которое недоступно другим, когда они встречают вас на улице — но вы знаете, о каких людях я говорю. О людях, которые идут по жизни, умудряясь ни о чем не думать.

Я знаю, что когда с вами случается нечто подобное, когда от вас уходит приятель или муж, уходит потому, что у него роман с другой женщиной, от вас ожидают заявления в духе: «Мне обидно не за секс, а за ложь». Но правда состоит в том, что в моем случае все дело было именно в сексе. Я всегда ясно давала это понять. Кроме того, мне казалось бессмысленным возмущаться насчет лжи. Даже после того как Андрэ ушел и я начала складывать недостающие кусочки головоломки, вспоминая всю ту ложь, которой кормил меня Том. Он рассказывал, что задерживается на работе допоздна и играет по шесть часов в сквош в субботу после обеда, что уезжает в командировку на уик-энд — все это было для меня обычным интеллектуальным развлечением, игрой ума, конечно, с налетом мазохизма, но не более того. А вот кошмаром, достававшим меня и способным разбудить посреди ночи, была мысль о том, что Том и Кейт сейчас вместе, что Том и Кейт занимаются сексом. Я все время думала об этом. Я представляла себе, как прихожу пораньше с работы, открываю дверь подъезда, поднимаюсь по лестнице, открываю дверь в нашу квартиру, кладу свою сумочку на столик в прихожей, сбрасываю туфли, вхожу в спальню и застаю их, занимающихся любовью. Я негромко вскрикиваю от удивления, а потом убегаю, вниз по лестнице и через дверь подъезда на улицу, потому что так, наверное, положено поступать в данных обстоятельствах, но еще и потому, что мне хочется узнать, не бросится ли Том вслед за мной. Мне хотелось увидеть, по крайней мере в своих мечтах, достанет ли у Тома порядочности, чтобы вылезти из постели, обмотать вокруг талии полотенце и выскочить следом за мной на улицу с криком: «Господи, Алисон! Это не то, что ты думаешь!» Я так часто мысленно прокручивала этот сценарий, что в конце концов перестала убегать; я просто входила и останавливалась в дверях, глядя на них с холодным презрением, совсем как Гвинет Пэлтроу в фильме «Осторожно, двери закрываются». Сейчас, когда я подумала об этом, мне пришло в голову, что и всю сцену я позаимствовала оттуда же. Но даже при этом я достигла определенного прогресса в своем воображении.

Я сознаю, что, наверное, не сумела избежать опасности придать сексу слишком большое значение, если только это возможно (в чем я втайне сомневаюсь). Да, вероятно, все дело именно в том, что я действительно придаю ему большое значение. Я всегда думала, что если бы обладала большим опытом в этой области, если бы я переспала с большим количеством мужчин, то мне было бы легче. Мне было бы о чем вспомнить. Но в жизни все не так, и ничего такого не было. Мне, пожалуй, не стоит говорить вам, со сколькими мужчинами я спала. Просто ограничусь утверждением, что их число было меньше пяти. Больше одного, но меньше пяти.

И не три или четыре.

* * *

Отчасти проблема заключалась в том, что я лишилась девственности очень поздно, на самом деле поздно — мне тогда уже было двадцать пять. Думаю, вы согласитесь, это крайне необычно — пожалуй, я бы не решилась на этот шаг, если бы меня не уговорил мой тогдашний психотерапевт.

— Когда вы приняли решение сохранять чистоту? — поинтересовалась Целеста, которая врачевала меня тогда, когда я наконец не выдержала и всей ей рассказала.

— Когда мне исполнилось тринадцать. Я была в церковном лагере. Я дала клятву, — ответила я.

— Кому? — поинтересовалась Целеста.

— Что вы имеете в виду?

— Кому вы дали клятву?

— Господу.

— Господу, — повторила Целеста и что-то нацарапала в своем желтом блокноте.

Вера в Господа была одной из тех вещей, от которых Целеста намеревалась меня избавить. В общем-то, это не совсем верно: у нее не было никаких проблем с моей верой в Господа, она просто не хотела, чтобы это мешало чему-нибудь другому в этой жизни. Например, моей свободе выбора или моей сексуальной жизни. Разумеется, в этом и заключается предназначение Господа. Вы отказываетесь от некоторых, наверное, самых интересных удовольствий в жизни, а взамен лишаетесь страха смерти.

— Решение, принятое в тринадцатилетнем возрасте, должно быть, заслуживает того, чтобы его пересмотрели в двадцать пять, — заметила Целеста.

Итак, мы произвели переоценку ценностей. Я бы сказала так: мы вообще произвели полную ревизию. Целеста сравнила наши рассуждения с эмбарго, наложенным на кубинские сигары. В шестидесятые годы это еще имело какой-то смысл, но сейчас? После разрушения Берлинской стены? После того как Макдональдс появился на Красной площади? Положа руку на сердце, скажу — меня не пришлось особенно уговаривать. Я подумывала об этом с тех пор, как Лэнс Бейтмен засунул руку мне в трусики в одиннадцатом классе, но тогда я сдержалась. Долгое время я ждала своей брачной ночи, но потом, когда это стало казаться мне глупым, напрасным и квазибредовым, я все равно ждала, по какой-то уже неведомой мне причине. Наверное, мне нужна была достаточно веская причина, чтобы перестать ждать.

В тот вечер я навестила своего приятеля, Гила-гомосексуалиста, и сказала ему, что наконец готова заняться с ним сексом. Эмбарго на пенис закончилось. Я сказала, что обсуждала это со своим терапевтом и что решение, принятое в тринадцать лет, представляется совсем не таким удачным в двадцать пять. А поскольку он считался моим парнем, то стал логичным кандидатом на дефлорацию. По дороге к нему я даже озаботилась приобрести упаковку из двенадцати презервативов, рассчитывая, что, узнав последние новости, он набросится на меня, разложив меня на полу в кухне, ну, может быть, и не двенадцать раз, но определенно больше трех, что оправдывало такое количество презервативов. Гил, однако, не разложил меня на полу кухни. Он просто восседал там, полируя свои ботинки новой щеткой с мягкой щетиной, и заявил мне, что ему нужно некоторое время на раздумья. Он не до конца был уверен, что правильно понял меня и что ему этого хочется.

Мне бы хотелось сказать, что я порвала с ним в то же самое мгновение, что я отпустила нечто испепеляющее и жестокое и что не пожалела об этом, но это было бы неправдой. У меня была работа, которую мог выполнить только мужчина. В этом смысле я очень практична. Я не принадлежу к тем женщинам, которые готовы выбросить хороший миксер только потому, что у него плохо контачит провод. Сама мысль о том, чтобы начать с нуля, познакомиться с новым человеком, встретиться с ним раз, и два, и три, поведать ему о своем сексуальном статусе, а потом наблюдать, как он медленно пятится из комнаты и мямлит, что не имел в виду ничего серьезного (если взглянуть правде в глаза, непросто это — связаться с двадцатипятилетней девственницей) — была мне невыносима.

Я переспала с Гилом, а потом не только не бросила его, а оставалась с ним в течение еще восьми долгих месяцев, причем меня одолевала одна мысль, совсем даже не о сексе — хотя для его описания, пожалуй, больше всего подходило слово поверхностный или даже небрежный. Нет, мне не давала покоя мысль о том, что раз уж я занималась с ним любовью, то теперь просто обязана выйти за него замуж.

Собственно говоря, в то время, когда мы встречались с Гилом-гомосексуалистом, я не подозревала, что он гей. Я хочу сказать, что какие-то подозрения у меня появились — вы бы только видели, как этот мужчина застилает постель! Но изо всех сил я старалась не обращать на них внимания, главным образом потому, что наконец-то встретила парня, который согласился стать моим приятелем, не принуждая меня к сексу. Вы просто не представляете себе, что это такое. Три раза мы «выходили в свет», после этого отправлялись ночевать к нему, занимались любовью и засыпали, обнявшись. А утром, не успевала я встать с постели, как он принимался ее застилать. Он поправлял подушки, одеяла и валики под головой с таким тщанием и талантом, что наше ложе начинало походить на одну из кроватей в супермаркетах, на которые не разрешают садиться. Да, и к тому же ему не нравилось, если я садилась на постель после того, как он ее застелил. Даже когда мне нужно было надеть туфли. Вечером и ночью он разрешал мне пить только из бумажных стаканчиков, потому что утверждал, что просто не сможет заснуть, если в раковине у него будет лежать грязная посуда. Я же сама могла заснуть с грязной посудой не просто в мойке на кухне, но и прямо в постели. Скажем так, этот момент стал одним из камней преткновения.

Это может случиться и с вами. Когда вы так долго ждали возможности заняться сексом, то начинаете встречаться с такими мужчинами, которым он неинтересен. Может случиться с любой из вас, я имею в виду. А потом, если вы девушка определенного типа, то дело заканчивается тем, что вы выходите за одного из них замуж, и его по-прежнему ничего не интересует, только вот вы вляпались, поскольку теперь он — ваш супруг. Вы поступаете правильно, следуя букве закона, только вот наступает тот самый страшный для души исход. Никто почему-то не упоминает об этом в летних лагерях, которые устраивает церковь. Это, и еще обещание самой себе никогда не заниматься сексом, приводит к тому, что отныне у вас появляется «пунктик», или заскок. Я скажу, какие у меня заскоки: я даже не знаю, в чем состоят мои сексуальные фантазии. При этом я не хочу, чтобы вы подумали, что в мечтах я, скажем, сижу в уголке огромного мягкого кресла, в пальцах у меня сигарета, я курю и наблюдаю за парой, — меня даже нет в комнате! Я могу пребывать в совершенно другом месте! Например, ходить по магазинам! Правда же заключается вот в чем — как бы громко это ни звучало, — наверное, мне повезло, что у меня есть хоть какие-нибудь сексуальные фантазии. Мне кажется, что у большинства людей по-настоящему причудливые сексуальные фантазии уходят корнями в навязчивые идеи подросткового возраста. В те времена моей навязчивой идеей был Иисус, а я пока что еще не тронулась умом окончательно, чтобы предаваться сексуальным фантазиям об Иисусе.

Все это я начала вам рассказывать для того, чтобы вы поняли, насколько я была не уверена в своей сексуальной привлекательности и почему слова Андрэ о том, что Кейт можно назвать наркотиком, заставляли меня сходить с ума от ревности. Но при этом вы должны знать и другое: как бы ни была я расстроена тем, что Том бросил меня ради Кейт, в голову мне пришла мысль — быть может, стоит заняться сексом с кем-нибудь, кто а) не Том и б) не гомосексуалист. И подобная перспектива не выглядела такой уж отвратительной.

Глава четвертая

Проснувшись утром в понедельник, я обнаружила, что смотрю на потолок цвета белой жести и думаю о том, что теперь со мной будет. И я имела в виду то же, что героини Джейн Остин, задавая себе подобный вопрос. Ради всего святого, что со мной будет?

Когда мы наконец-то расстались с моим Гилом-гомосексуалистом — из-за следа, который оставила моя банка диетической «колы» на его столике красного дерева с инкрустацией из вишни — на следующее утро я вышла вон и первым же делом купила дешевый билет на самолет до Праги. Я сняла крохотную квартирку в старом городе и оставалась там целых три месяца. У меня кружилась голова от собственной независимости. Наконец-то я была свободна. Я пила кофе по-турецки, читала толстые книги издательства «Пенгуин» и гуляла, гуляла по мостам, наслаждаясь их спокойной умиротворенностью.

Итак, вот теперь я обрела свободу, но могла думать только о Томе. Я заплакала. А что будет, если он не опомнится?

Что мне тогда делать? С кем я буду встречаться? Что со мной будет?

Мы провели вместе четыре года. Четыре года! Ну, вы наверняка думаете, что это все же лучше развода. Это повторяют мне все подряд. По крайней мере, это не развод. Это лучше развода. И вот что я им отвечаю. Я говорю, что не так уж в этом уверена. По крайней мере, понятие «разведенная женщина» понятно всем. Разведенную женщину отвергло другое человеческое существо. Назначить свидание и начать встречаться с разведенной женщиной — это вроде как надеть чужой свитер, который висел в чьем-то шкафу; у них не получилось, но, может быть…

Я понимаю, что все это ерунда, разумеется. Развод Корделии был, пожалуй, самым жутким процессом, свидетелем которого я стала. Пока я вот так лежала утром, живое воплощение страдания, пересчитывая в уме жестяные выпуклости на потолке в попытке успокоиться, я на самом деле понимала, что эти два события нельзя сравнивать между собой. Тем не менее все было очень плохо, и это происходило именно со мной. Если уж говорить начистоту, одной из причин, почему уход Тома стал для меня шоком, было то, что уже довольно продолжительное время со мной ничего не происходило. Одна из особенностей жизни в Филадельфии как раз и заключается в том, что события вашей жизни сменяют друг друга вполне предсказуемым образом, год за годом. Рождественское шествие, выставка цветов, ярмарка кулинарного и книжного искусства, джазовый фестиваль, бал изящных искусств… Так вы постепенно впадаете в нечто вроде комы. Вы видите одни и те же лица на вечеринках, все так же удивляетесь наступлению свежей и бодрящей осени после сырого и грязного лета, вам на каблуки опять налипают куски гинкго, когда вы совершаете ошибку, решив прогуляться по 23-й улице в сезон созревания плодов гинкго. А спустя некоторое время вы уже перестаете замечать, что с вами ничего не происходит, поскольку ничего не происходит и со всеми остальными. Если с кем-нибудь из живущих в Филадельфии действительно случается нечто из ряда вон выходящее, все заканчивается тем, что он переезжает в Нью-Йорк.

Одно из грандиозных событий, которое произошло с тем, кого я знала, было вот каким: издатель нашей газеты, Сид Хирш, в конце концов сам попал в колонку новостей, после того как его супругу обнаружили мертвой на дне плавательного бассейна. Замечу, что я всегда считала: если кого-то в возрасте старше восьми лет обнаруживают мертвым на дне плавательного бассейна, то это означает, что кто-то другой его туда положил. Поэтому обнаружить, что такое случилось с человеком, которого я знала, обнаружить, что именно супруга моего босса была найдена мертвой на дне плавательного бассейна рядом с их домом в Бакс-каунти… Знаете ли, это было почти пределом того, что я смогла вынести. Я сама плавала в том бассейне! Да мы все там купались! Каждый август Сид с супругой устраивали большую купальную вечеринку для сотрудников газеты. И в этом году одной из главных тем для всевозможных предположений в редакции газеты стала одна — будет ли организована такая вечеринка и в этом году, и если да, достанет ли у кого-нибудь храбрости полезть в бассейн. Во-первых, выяснилось, что Сид вне всяких подозрений. И во-вторых, он навсегда отменил купальные вечеринки. Но, впрочем, оба этих факта ничуть не умерили тех неприятных ощущений, которые возникали у всех нас, стоило только вспомнить о происшедшем. Мне жаль, что жена Сида умерла, мне действительно жаль. Но какая-то часть меня благодарна за это, поскольку теперь я могу со спокойной совестью отказаться от всяких попыток подрыва его репутации на страницах этой книги.

Я села в постели. Вдруг стало понятно, что слезы прекратились. Последнее, что мне было нужно в постели, — это раздумья о Сиде Хирше, поэтому я встала и отправилась в редакцию.

«Филадельфия таймс» была основана в 1971 году. Первоначально газета именовалась «Народный мститель», так что в течение некоторого времени она действительно оставалась Мстителем. Но в какой-то момент, уже в восьмидесятые годы, Сид решил дать ей более подходящее название в надежде привлечь рекламодателей. Со времен «Мстителя» у нас сохранилась парочка писак, и время от времени мы публиковали их обличительные речи по поводу ужасов предстоящей Третьей мировой войны, последствий озоновой дыры в атмосфере и расовой несправедливости, но по большей части мы теперь занимались обзорами и рецензиями. Мы рецензировали книги, мы рецензировали кинофильмы, мы рецензировали альбомы. Мы рецензировали пьесы, мы рецензировали концерты, и мы рецензировали рестораны. Иногда мне приходит в голову, что именно поэтому мой внутренний критический голос звучит так громко — слишком много лет отдано рецензированию, — но правда, увы, состоит и в том, что мой внутренний критический голос очень похож на голос моей матери, так что, вероятно, не стоит во всем винить только мою работу. Как бы то ни было, вместе с рецензиями и критическими обзорами мы публиковали целый букет колонок, освещали местные события, а также печатали явно чрезмерное количество читательских писем. У нас было такое огромное количество рецензий, колонок, перечней и писем, что, по правде говоря, для настоящих новостей почти не оставалось места. Скорее всего, мы вообще не утруждали бы себя работой с новостями, если бы не Уоррен Плоткин. В начале своей карьеры Уоррен получил Национальную премию издателей газет за серию из восьми статей о жизни несовершеннолетних матерей, которую он написал для «Филадельфия дейли ньюс». Спустя неделю выяснилось, что большую часть материала он попросту содрал из дипломной работы какого-то выпускника, которую скачал через интернет. Потом Уоррена уволили из «Дейли ньюс», а после этого Сид Хирш пригласил его на ужин в ресторан «Пальма» и предложил ему работу выпускающим редактором новостей, посулив ему две трети жалованья, которое он получал в «Дейли ньюс». Нам повезло, что мы заполучили его. Нам повезло, что в нашей газете вообще кто-то работал, хотя нельзя сказать, что работа здесь была совсем отвратительной. Собственно говоря, мне очень многое нравилось в моей работе в «Таймс». Речь идет не об оплате труда и не о престиже, которые были просто смехотворными. Но мне там нравилось, потому что это было место, куда можно было привести с собой собаку. Хотя у меня не было собаки, мне просто приятно было сознавать, что если я когда-нибудь решу завести себе пса, то смогу без проблем привести его в офис. И еще мне нравилось то, что я могу писать почти все, что мне нравилось, а потом, спустя неделю, увидеть написанное уже напечатанным практически безо всяких изменений. Это очень соблазнительное положение дел для писателя, и то, что газету бесплатно раздают в кафе, салонах красоты и кафетериях, ни капельки не делало мою работу менее привлекательной. К тому же мне нравилось, что люди, которые работали со мной, были чуточку необычными. Среди них были курильщики травки и отчаянные игроки на бегах, плагиаторы и коммунисты, пребывающие в постоянной депрессии и алкоголики, невротики и старые чудаки. Это означало, что единственная вещь, которая меня всегда раздражала, единственная черта, которую, что бы я ни сделала со своими волосами, мне не удавалось изменить, — моя отвратительная обывательская нормальность. И она выделяла меня среди прочих, по крайней мере здесь, в «Таймс».

Я отправилась на работу пешком. Мне всегда нравились пешие прогулки; в это время меня посещают самые лучшие идеи. Прежде чем войти в контору, я остановилась у корейского рынка напротив, через улицу, купила «Дейли ньюс», «Филадельфия инкуайерер» и стаканчик кофе. Потом перешла улицу и подошла к входной двери. Мне пришлось положить газеты на тротуар, чтобы выудить из сумочки ключи. Уже собираясь отворить дверь, я услышала звон церковного колокола. Решила, что надо посмотреть на часы, которые болтались на запястье той руки, в которой я держала стаканчик с кофе. Все, естественно, закончилось тем, что я пролила кофе на газеты, которые перед тем положила на тротуар. Я быстренько отскочила влево, чтобы избежать еще большего бедствия, что мне вполне удалось. Но из-за такой ерунды, как пролитый кофе, я едва не разрыдалась. Отшвырнула в сторону влажные газеты, поднялась на два пролета и зашагала по длинному, скудно освещенному коридору к туалетной комнате, чтобы привести себя в порядок.

Итак, я направлялась в туалетную комнату, когда обратила внимание на привлекательного парня в голубой рубашке. Он шел по коридору мне навстречу, и у него была поистине замечательная походка. Мне стало интересно, что такой красавчик может делать в редакции. Может, заблудился, подумала я. Он улыбнулся мне. Может быть, он свободен, подумала я, и улыбнулась в ответ. Мы разминулись, а потом, сделав всего три шага, я обернулась и бросила через плечо взгляд на его задницу. (До сих пор не знаю, зачем я это сделала. Я не из тех женщин, которых интересуют мужские задницы. Меня вообще не интересуют задницы, я имею в виду, в физиологическом смысле, — на первое место я ставлю широкие плечи и мускулистую грудь; ну, может быть, еще руки должны быть привлекательными.) Во всяком случае, в то самое мгновение, когда я поворачивала голову, чтобы взглянуть на его задницу, парень в голубой рубашке повернул голову, чтобы посмотреть намою задницу, и все закончилось тем, что глаза наши встретились. Я звонко рассмеялась, он улыбнулся, кивнул головой, и мы оба двинулись каждый в свою сторону, ни на мгновение не сбившись с шага. Я прошла мимо кухни, вошла в туалетную комнату и заперла дверь. Потом сделала все, что могла, чтобы избавиться от пятен кофе, а вот дальше… взобралась на сиденье унитаза и повернулась так, чтобы увидеть свои ягодицы в зеркале над раковиной. Я поняла, что покрой новых трусиков делает задницу обманчиво маленькой (ура!), потом слезла с сиденья, открыла дверь и пошла прочь в надежде узнать, кто он такой.

Я делила кабинет с Маттом, музыкальным редактором, и Оливией, которая вела колонку о сексе. Когда я вошла, Оливия сидела за столом, сортируя огромную кипу писем от своих читателей. Она вытащила письмо, написанное на голубой бумаге, развернула его и принялась с выражением читать вслух.

Дорогая Оливия. После долгих месяцев занятий аштанга-йогой я добился того, что мой позвоночник и шея стали настолько гибкими, что я смог удовлетворить себя орально. Будучи приятно удивлен подобным достижением, не могу не беспокоиться о заболеваниях, передающихся половым путем, и хочу знать, может ли человек сам себя заразить СПИДом?

Оливия взглянула на меня и в ожидании склонила голову.

— В этой стране что-то определенно не так с медицинским просвещением, — сказала я.

— Ты думаешь? — спросила она.

* * *

Обычно Оливия работает так. Филадельфийцы с различными извращениями, и фетишами, и необычными сексуальными привычками присылают в редакцию письма, а в них с мельчайшими подробностями описывают, что именно их возбуждает. Потом они задают вопрос, нормальны они или нет. После чего она уверяет их, что да, они вполне нормальны. Однажды пришло письмо от женщины, в котором она писала, что ей нравится заниматься сексом со своей немецкой овчаркой, и она желала знать, нормально ли это. В общем, Оливия (которая, кстати говоря, была бисексуальна) наконец решила встать на сторону приличия, морали и сдержанности и ответила, что занятия сексом со своей собакой — это совершенно ненормально, потому что — при этом вы могли буквально слышать, как восставала ее необузданная, согласная на все что угодно, готовая трахаться с кем попало на двух ногах натура, потому что даже Оливия поняла, что ее безусловный «двуногий» стандарт выглядит недостаточно привлекательно, чтобы эта дама отказалась от своего нового хобби — потому что собака не могла дать своего согласия. Вот такая газета наша «Таймс». Газета, которая выступает против жестокости и развращенности на том основании, что бедное животное не может сказать «нет».

(В общем, можете сами попробовать быть христианином-евангелистом, пусть даже номинальным, пусть даже все это осталось далеко в прошлом, и поработать в газете совершенно противоположного толка. Тогда вы поймете, каково это — быть евреем, работающим на нацистское Верховное главнокомандование. Я хочу сказать, вам придется скрывать свои взгляды. Причем скрывать их очень хорошо и очень глубоко. К счастью, такие вопросы обычно не возникают в нормальном разговоре. Но что случится, если, предположим, Сид Хирш спросит у меня, чем зарабатывает на жизнь мой папаша? Ну, один из моих отцов является предпринимателем крайне правого толка, всегда совершает крайне правые вещи, например ходит на молитвенные завтраки с Джоном Эшкрофтом[9] и пытается приватизировать государственные тюрьмы в штате Техас. Мой второй отец отправляет обязанности христианина-евангелиста при паралитичке, которая рисует, держа кисточку в зубах, и печатает вдохновенные книги, стуча по клавишам своей палочкой для ходьбы, и поет псалмы во время крестовых походов Билли Грэхема[10]. Поэтому я просто отвечу: «Он у меня зубной врач».)

Матт распахнул дверь. Он остановился на пороге с широкой ухмылкой на лице и свернутым в трубочку журналом подмышкой.

— Я только что потерял двенадцать фунтов. Спросите меня как.

— Боже, Матт. Это мой журнал? — спросила Оливия.

Матт опустил взгляд на экземпляр «Интертейнмент уикли» у себя под мышкой, словно впервые заметил его.

— Может быть.

— Оставь его себе, — сказала Оливия.

— Псих из Туалетной Комнаты застрял внутри, — возвестил Матт. Он с размаху опустился на диван. — Я спас его от еще одного дня, проведенного там.

Псих из Туалетной Комнаты работал в отделе рекламы дальше по коридору. У него была фобия: он брезговал прикоснуться к двери туалетной комнаты, хотя нам троим понадобилось достаточно много времени, чтобы понять, что именно с ним не так. Пока мы не разобрались, он оставался просто Копушей из Туалетной Комнаты.

— Какими бы ужасными ни были мои собственные проблемы, — заявил Матт, — по крайней мере, я способен прикоснуться к двери мужского туалета.

— Да, — уныло заметила Оливия, — этим можно гордиться.

— Спроси о моем свидании, — обратился Матт ко мне.

— Как прошло твое свидание? — спросила я.

— Я пропущу неинтересные моменты, — начал Матт. Он сделал паузу. — Ну вот, мы вернулись в ее квартиру. А у нее оказалось две кошки. Мы раскладываем диван, и тут я слышу грохот в кухне. Она очень не хочет, чтобы я пошел туда посмотреть. Я, разумеется, настоял на своем. Угадайте, что я вижу в кухне?

— Что? — спросила я.

— Еще двух кошек! — ответил он.

— Не понимаю, — призналась я.

— У нее четыре кошки. Но она не хочет быть Девушкой с Четырьмя Кошками, поэтому она запирает двух в кухне, как только к ней приходит какой-нибудь парень. Отчего она становится обыкновенной Девушкой с Двумя Кошками, что само по себе настолько тривиально, что даже не нуждается в упоминании.

— Почему бы ей не запереть в кухне всех четверых и стать Девушкой без Кошек? — поинтересовалась Оливия.

— В этом самое замечательное, — отозвался Матт. — Она не может, запах-то остается.

Оливия кивнула, оценив такой важный момент.

— Ты намерен снова с ней встретиться? — спросила я.

— Разумеется, я намерен снова с нею встретиться. Эта женщина продемонстрировала просто дьявольскую хитрость, и я ее зауважал, — ответил Матт. — Если мне не удастся добиться от нее ничего другого, то хотя бы поучусь у нее.

И тут, как только я собралась поинтересоваться, знает ли кто-нибудь из них хоть что-то о парне в голубой рубашке, в дверях появился Сид Хирш.

— Через пять минут в конференц-зале, — распорядился он.

— В чем дело? — спросила я.

— Большое дело, ребята, — сказал Сид. Он три раза ударил кулаком в дверной косяк. — Большое дело.

Мне немного неловко потому, что втянула Джеффри Грина в эту историю. Если бы могла, то промолчала бы о том, что случилось с ним, но не могу. Я всегда любила Джеффри. Как и все мы. Он был выпускающим редактором газеты, и в течение восемнадцати лет без усилий удерживал за собой этот пост. Джеффри — добрый, интеллигентный, безобидный и добродушно гомосексуальный. И к тому же опрятный до такой степени, что если бы вы мне сказали, что он три раза облизнул выключатель, прежде чем повернуть его, я бы вам сразу поверила. Собственно говоря, именно Джеффри Грин нанял меня, а не Сид. Когда я вернулась из Праги, то послала Джеффри несколько старых заметок, которые когда-то написала для газеты в колледже, и он пригласил меня на собеседование. Где-то посередине нашего разговора мимо кабинета Джеффри прошел Сид и остановился в коридоре напротив открытой двери. Он посмотрел на меня и изрек: «Парень, ты умеешь писать». После чего исчез. Долгое время после этого я любила Сида, этот единственный комплимент (с моей точки зрения) придавал ему изрядное количество доброжелательности и расположения. Даже когда он продолжал вести себя как фигляр, хвастун и полный идиот, еще многие годы я считала, что в глубине души он оставался чутким, забавным и умным. А потом все кончилось. И я начала ненавидеть его, как и все остальные. Какое же облегчение я испытала, от всей души возненавидев его! Это оказалось ничем не замутненное чувство, черно-белое в мире оттенков серого. Как бы то ни было, но все в газете давно уже ждали, когда Сид выкинет что-нибудь откровенно идиотское, что-то намного хуже, чем постоянно недоплачивать нам, унижать нас, отказываться включить кондиционеры до двадцать первого июня или заставлять нас класть по двадцать пять центов в коробку из-под обуви, когда нам хотелось выпить его кофе. И вот он выкинул трюк: взял и уволил Джеффри Грина.

Я узнала об этом на совещании. Как и все остальные. Это стало для меня настоящим шоком. Я хочу сказать, никого не увольняют из «Филадельфия таймс». Это место, в котором вы доживаете свои дни, после того как вас увольняют откуда-нибудь еще. Мы все сидели вокруг стола для конференций, который на самом деле представлял собой два раскладных столика из ДСП, составленных вместе, когда вошел Сид и этак небрежно произнес:

— Джеффри Грин больше не работает в газете.

Понимаете, еще одна вещь, которую я должна сказать вам о Джеффри, заключалась вот в чем: я всегда хотела получить его место. Я хотела его получить четыре с половиной года. Пожалуй, именно это желание, если задуматься, можно было с натяжкой счесть моей настоящей мечтой. Хотя это не совсем правда — у меня была масса возвышенных, недостижимых мечтаний, но желание занять пост Джеффри было единственным, которое можно было осуществить без чрезмерных усилий с моей стороны. Во-первых, я была своей и вполне подходила на эту должность, а в газете вроде нашей «Таймс» это действительно имело значение. Таким был один из остатков славного наследия хиппи: чужаки и охотники до власти считались у нас подозрительными. А все остальные в редакции — свои и чужие — не имели даже минимально необходимой квалификации для такой работы. Все, кто хоть как-то мог претендовать на место Джеффри, ушли давным-давно, когда им стало ясно, что Джеффри не собирается уходить со своего поста в принципе. А я не ушла. Я осталась на четыре с половиной года, ожидая именно такой возможности. И вот она появилась. И я была готова.

— Нам всем будет не хватать Джеффри. Мы все его любим, — продолжал Сид. — Но я осмелюсь высказать такое предположение: одна из причин, по которой мы любим Джеффри, заключается в том, что мы боимся перемен.

Сид уставился прямо на меня, и на какое-то мгновение я испугалась, что он узнал об уходе Тома и пытается что-то сказать мне этим взглядом. Я попыталась ответить ему тем же. Ну что ж, я готова к переменам, подумала я, глядя на него. Ну, давай же. Во мне затеплилась слабая надежда. Может быть, именно так это и должно было случиться, подумала я. Может быть, Том и должен был уйти, чтобы я могла сосредоточиться на своей карьере, а потом вдруг произойдет то, что иногда происходит, когда женщина решает направить свою энергию на работу, а не на личную жизнь. Вот тогда мужчина (то есть Том) внезапно вновь проявит ко мне интерес. Все складывалось просто замечательно.

— Я хотел бы, чтобы вы кое с кем познакомились, — сказал Сид.

Сид открыл дверь в кабинет и поманил кого-то. Это оказался тот самый красавчик в голубой рубашке. Вот так мы поняли, что это он займет место Джеффри. Вся эта лавина информации обрушилась на меня настолько быстро и внезапно, что я даже не успела отреагировать, и это было хорошо, потому что до меня только тогда начало доходить, что я, очевидно, не гожусь в хорошие редакторы. Зато я всегда была на сто процентов уверена, что актриса из меня никудышная.

Глава пятая

Его звали Генри Уик, и он писал для журнала «Роллинг Стоун». Собственно, именно так представил нам его Сид: как Генри Уика, «который писал для "Роллинг Стоун"». Просто отвратительно, как радовался этому Сид — я хочу сказать, Сид радовался тому, что ему удалось нанять печально известного плагиатора, которого уволила его тогдашняя «Дейли ньюс», а от того, что ему удалось подцепить настоящего писателя из «Роллинг Стоун», его вообще чуть не хватила кондрашка. Словом, Сид закатил целую речь о том, что он решил: для нас как предприятия пришло время перейти на следующий уровень, и Генри поможет нам добиться этого. И да, кстати, он совсем забыл упомянуть о том, что Генри писал и для «Джи-Кью» и «Дитэйлз», а также о том, что его очерк был опубликован в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Должна заметить, к чести Генри, что он выглядел изрядно смущенным во время всей этой процедуры. Добавлю, опять же к его чести, что, когда Сид пошел по кругу и начал представлять Генри каждому из нас лично, Генри пожал мою руку, широко улыбнулся и благовоспитанно заметил:

— Очень рад наконец-то познакомиться с вами лицом к лицу.

После они с Сидом заперлись в конференц-зале до конца дня, размышляя, вероятно, как именно им превратить «Филадельфия таймс» в «Роллинг Стоун».

* * *

Чтобы я взбодрилась, в среду Бонни повела меня в кафе «Опера». Мне нужно было взбодриться. Том меня бросил. Моя карьера пошла прахом. Меня застали за разглядыванием задницы моего нового босса. Да, я знаю, знаю, что есть на свете женщины, которые обожают драму, которые сами ежедневно создают маленькие мыльные оперы, чтобы ощутить себя звездами в собственной жизни, но я не принадлежу к их числу. Сейчас мне пришло в голову, что одной из причин, по которой я так легко сошлась с Томом, стало именно то, что он тоже совершенно не склонен к драматизму. Стоило мне начать разыгрывать сцену, как он сразу же уходил в другую комнату.

— Мы с Ларри нашли тут кое-кого и очень хотели бы, чтобы ты начала с ним встречаться, — начала Бонни, после того как мы уселись за столик.

— Том ушел пять дней назад, — заявила я.

— Ну и что?

— А то, что я все еще люблю его, — сказала я.

— Ну и отлично, — заметила Бонни. — Если ты по-прежнему любишь Тома, то тебе будет легче вести себя как нормальная женщина. Ты ничем не рискуешь. Тебя всего лишь приглашают на ужин.

Вероятно, вам следует знать, что за шесть лет до происходящего Бонни дала мне телефонный номер своего двоюродного брата Джейка, который работал консультантом по вопросам управления производством и который как раз тогда случайно оказался проездом в Филадельфии. Он утверждает, что я звонила ему восемь раз. Эта часть ложной информации попала к Бонни посредством сложной коммуникационной системы, состоящей из ее тетки, ее кузин, ее матери и ее сестры Лизы. После этого Бонни и все ее обширное семейство пребывает в убеждении, что стоит на горизонте показаться одинокому мужчине, как я начинаю вести себя подобно пациентке клиники для умалишенных.

— Знаешь, говорят, что нужно при встрече вести себя так, как будто тебе не интересно, — сказала Бонни. — Вот ты и не будешь играть. Тебе же и в самом деле не интересно.

— Если мне не интересно, зачем тогда идти на свидание? — поинтересовалась я.

— Надо же тебе попрактиковаться, — ответила она.

— Подожди, — всполошилась я, — этот парень — мое настоящее свидание или тренировочное?

— Если он тебе понравится, то настоящее, если нет — тренировочное.

— Мы уже решили, что он не может мне понравиться, поскольку я до сих пор люблю Тома. А это означает, что это будет тренировочное свидание. Ну а такое свидание — это самое последнее, что мне сейчас нужно, — заявила я.

— Ты давно уже никуда не выходила. Свидание в тридцать три — это не то же самое, что свидание в двадцать восемь.

— Во-первых, мне тридцать два. Во-вторых, ты вышла замуж, когда тебе было двадцать, так откуда тебе знать, что такое свидание в тридцать три? — ехидно вопросила я. — Это сведения, которые интересуют меня чисто теоретически, поскольку мне все еще тридцать два.

— Когда тебе исполняется тридцать два или тридцать три, собственно, когда для того, чтобы описать твой возраст, используется слово «тридцать», мужчины думают, что тебе хочется иметь ребенка. Они же смотрят новости. И читают газеты. Они знакомы со всевозрастающим количеством монголоидов. Вот поэтому и думают: «Она, конечно, хорошенькая, но, если я начну встречаться с ней сейчас, через шесть месяцев она вцепится в меня когтями». А вот если тебе двадцать восемь, они полагают, что время у них еще есть. Они более расслаблены, ты более расслаблена, и в этом случае есть шанс, что все получится.

— У меня еще есть время, — заявила я.

— Нет, у тебя его нет.

— Нет, есть.

— Алисон, ты истратила свое время на Тома.

Пласидо Доминго начал исполнять песню из «Вестсайдской истории». Может быть, Бонни права, подумала я. Может быть, это не просто очередная любовная неудача. Может быть, именно она разрушит всю мою жизнь, может быть, именно ею будут объясняться все мои будущие неудачи — моя неспособность зачать ребенка, то, что мои родители будут слишком старенькими для того, чтобы увидеть, как моя приемная дочь Пинг закончит колледж, и что я умру одна, никем не любимая. Я задумалась: может, мне стоит слетать в Китай, чтобы удочерить Пинг, или, может, там просто засунут ее в самолет и мы встретимся в аэропорту. Мне никогда особенно не хотелось лететь в Китай.

— Я не говорю, что они правы, — продолжала Бонни. — У тебя масса времени. Венди Вассерштайн родила ребенка, когда ей исполнилось сорок восемь.

— Последнее, что мне нужно, когда мне исполнится сорок восемь, — это родить ребенка от замороженной спермы, и чтобы при этом мать держала меня за руку в палате родильного дома, — проворчала я.

— К тому времени твоей матери будет под восемьдесят, заметила Бонни. — Может, она уже умрет.

— Женщины в моей семье живут очень долго.

* * *

Женщины в моей семье и в самом деле живут очень долго. Моя двоюродная бабушка Элли по-прежнему сама косит свою лужайку, хотя ей уже исполнилось сто семь лет. Моей бабушке — которую все зовут «техасская бабуля», хотя она живет в Айдахо — девяносто четыре, и она по-прежнему ежедневно выезжает на своем «Крайслере ле барон» выпуска 1984 года (хотя в качестве уступки своему возрасту она ограничивается преимущественно правыми поворотами). Кроме того, она все еще работает волонтером в больнице Святого Луки, хотя эта больница уже не является филиалом католической церкви и принадлежит теперь крупной организации по поддержке здравоохранения. Но тем не менее с радостью позволяет бабуле бесплатно управлять справочным столом по утрам каждый вторник в течение трех часов.

Я позвонила своей техасской бабуле через несколько дней после ухода Тома. Рассказала ей о том, что случилось, и в какой-то момент отпустила, как мне показалось, довольно удачную шутку. Я сказала:

— Теперь я — старая дева в семействе.

— Не говори глупостей, — заявила мне техасская бабуля своим добродушным, бабушкиным тоном, — для этого у нас есть Клэр.

Да, правда, моей кузине Клэр уже тридцать восемь, и она до сих пор не замужем. Правда также и то, что Клэр — лесбиянка, хотя ни у кого не хватает смелости сообщить об этом техасской бабуле, которая до сих пребывает в заблуждении, что Клэр и ее сожительница Карен — просто две девушки, которые делают карьеру и которым не повезло с мужчинами. Клэр и Карен живут вместе уже одиннадцать лет. Каждый декабрь они присылают рождественские фотографии, на которых обнимаются с какой-нибудь хромой бродячей собакой у какой-нибудь заправочной станции «Эксон». Обе уже давно достигли полного взаимопонимания и знают, как им невероятно повезло, что они встретили друг друга. Я повесила трубку. Именно такие мысли и заставили меня думать, что Клэр на самом деле нельзя считать старой девой. Нужно понять, что она обрела то, что люди называют долгим счастьем в союзе с другим человеческим существом. А это, в свою очередь, поставило меня перед фактом: старой девой в семье была все-таки я. Мысль эта оказалась настолько угнетающей, что я ни на секунду не задумалась над тем, каким идиотизмом все это отдает. Но в такой ситуации с человеком всегда что-то происходит. Во всяком случае, со мной произошло.

— Я встречусь с ним, — сказала я Бонни, когда нам принесли счет.

— Отлично. Я скажу Ларри, чтобы он дал ему твой номер.

— Как его зовут? — спросила я.

— Боб.

— Боб?

— Не начинай.

— Я не начинаю.

— Ларри говорит, что он очень приятный парень.

— Есть что-нибудь, что я должна знать?

— Например?

— Есть что-нибудь такое, что заставит меня позвонить тебе после свидания и сказать: «Не могу поверить, что ты не предупредила меня об этом заранее»?

— Он начинает понемногу лысеть.

Я молчала.

— Эх, как я мечтаю, чтобы Ларри облысел, — сказала Бонни. — Тогда я смогла бы расслабиться.

— Еще что-нибудь? — поинтересовалась я.

— Нет.

— О'кей.

Мы вышли на улицу. День стоял прекрасный. Бонни обняла меня.

— Сделай одолжение, Алисон. Не упоминай на свидании обо всей этой истории с Томом.

— Я думала, что весь кайф этого свидания как раз и состоит в том, чтобы я вела себя естественно.

— Попозже у тебя будет масса времени вести себя естественно, если все пойдет нормально и ты ему понравишься, — сказала Бонни. — А сейчас ты должна вести себя, как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Ну, ты понимаешь, легко. Весело.

Глава шестая

К пятнице мне начало казаться немного странным, что Том до сих пор не позвонил. Я готовилась к его звонку всю неделю, к этому необходимому звонку, который даст мне возможность высказать все, что не сумела во время первого звонка, потому что была невероятно ошеломлена. Я собиралась сказать ему, что он — зануда и задница, придурок и идиот и что не понимаю, что с самого начала нашла в нем. Я собиралась сказать ему, что они с Кейт Пирс достойны друг друга. Я собиралась предостеречь его, что она снова его бросит, так же, как в первый раз, в колледже, и пусть он лучше не ползет ко мне обратно, потому что я не приму его, ни за что и никогда, пусть меня осыплют золотом, даже если он останется последним мужчиной на Земле. Я снова прокручивала всю речь в голове, сидя за столом в своем офисе в пятницу вечером, как вдруг меня осенило: может быть, Том больше вообще никогда не позвонит мне. Может быть, он думает, что его слова «Я люблю другую» объясняют все. Может быть, он даже не собирается доставить мне удовольствие высказать ему, какой он зануда, задница, придурок и идиот. Это будет вполне в его духе, чтоб ему пусто было.

Внезапно я поняла, что мне надо делать. Я должна позвонить ему сама. Я должна позвонить ему и сказать, что нам нужно поговорить, поговорить наедине, и что я этого, по меньшей мере, заслуживаю. В конце концов, нам нужно было обсудить вопрос нашего сожительства, если уж больше говорить нам было не о чем. Я имею в виду, когда он собирается заплатить свою половину ренты за следующий месяц? Неужели он рассчитывает, что я буду вечно хранить его барахло? В любовном угаре Том может надеяться, что сможет еще некоторое время ходить на работу в старых костюмах своих приятелей, чтобы отложить неприятный разговор со мной. Но ведь мне нужно было думать о будущем, строить планы.

Я взглянула на часы. Пятнадцать минут седьмого. Я поняла, что нужно звонить прямо сейчас: если я не застану его до ухода с работы, то мне придется ждать понедельника, потому что я не знаю, где он спит. Я знала, с кем он спит, но понятия не имела где. Я схватила сумочку и направилась к лестнице в поисках телефона-автомата. Я не могла ждать понедельника. Если мне придется ждать понедельника, я просто лопну от нетерпения.

— Привет, — сказал Генри. Он выходил из дверей.

— Привет, Генри, — отозвалась я.

— Куда-то спешите?

— Никуда.

— Не хотите перекусить?

— С вами? — спросила я.

— Ну да, именно это я и имел в виду.

Я посмотрела на часы. В любом случае, Том уже наверняка ушел с работы. Скорее всего, он спешил домой, чтобы заняться сексом с Кейт. Это как раз то, что вы делаете в самом начале, — спешите домой. Болван.

— Ладно, — ответила я. — Я согласна.

Итак, мы отправились ужинать. Генри и я. И я так погрузилась в мысли о том, что Том так и не позвонил, о том, что Том трахается с Кейт, и о том, что Том лежит с Кейт в постели, лениво подумывая, не позвонить ли мне, что только после второго бокала вина посмотрела через столик на Генри. По-настоящему посмотрела на него. Он рассказывал мне о своей первой квартире в Нью-Йорке. А он и вправду симпатичный, подумала я. Собственно говоря, даже слишком симпатичный. Я всегда думала, что свидание с по-настоящему симпатичным парнем похоже на покупку белого дивана: его, может быть, и приятно заполучить, но вы все время будете беспокоиться о нем. (Том тоже неплохо выглядит, если вам интересно, но и симпатичным его не назовешь — Тома можно счесть эквивалентом, я бы сказала, дивана цвета беж с неброскими узорами.)

Как бы то ни было: Генри. В какой-то момент, я даже не заметила, в какой именно, разговор повернул в другое русло, и мы с Генри больше не были двумя сотрудниками, обсуждающими карьеру и квартиры, а стали обыкновенными мужчиной и женщиной, слегка нетрезвыми, в китайском ресторанчике со свечой посередине стола. Собственно, я знаю, когда это произошло. Генри поднялся, чтобы пройти в мужскую туалетную комнату, а возвращаясь, он якобы случайно протиснулся мимо моего стула, чтобы пройти к своему. И в процессе протискивания наклонился ко мне и сказал:

— От вас хорошо пахнет.

Всего лишь «От вас хорошо пахнет», но мы вдруг начали смеяться с заговорщическим видом, прикасаясь друг к другу, чтобы подчеркнуть смысл своих слов, мимоходом упоминая фильмы, которые нам хотелось бы посмотреть, а потом согласившись, что должны посмотреть их вместе.

— А ваш парень, как его там, ну, тот, в колонке, не будет возражать? — спросил Генри.

— Мы расстались, — ответила я.

— Ага.

— Да. В общем… — промямлила я. — Да.

— Что случилось?

И я рассказала Генри о том, что случилось с Томом, опустив при этом наиболее унизительные подробности, хотя, по правде говоря, без этих самых унизительных подробностей и рассказывать-то было особенно нечего. Я сказала, что нам с Томом хотелось разных вещей, например, но не упомянула, что я хотела Тома, а Том хотел Кейт Пирс. И хотя нельзя сказать, что я солгала, но к тому времени, когда мой рассказ закончился, у Генри сложилось впечатление, что в один прекрасный день мы с Томом сели рядом и решили, что наши отношения, пусть и самые распрекрасные, подошли к концу; что мы пришли к такому решению в исключительно рациональной и здравой атмосфере, не впутывая сюда секс с кем-то третьим или матримониальные угрозы или что-либо в этом духе. Что мы расстались, не испытывая обиды и в лучших чувствах, располагая разве что кое-какими знаниями друг о друге и легкими уколами взаимного сожаления. Хуже того, мне удалось намекнуть, что все это произошло уже довольно давно и что я вновь обрела перспективу и — мне стыдно признаваться в этом, но я и в самом деле так выразилась — дело было закрыто.

— Вы обратили внимание, что китайцы так и не научились подавать хороший десерт? — спросил Генри, когда нам наконец принесли счет.

— Что вы имеете в виду?

— Подумайте о том, насколько больше денег люди оставляли бы в китайских ресторанах, если бы им подавали мало-мальски достойный десерт. Китайцам следует принять что-нибудь такое на вооружение. А потом сделать вид, что это их изобретение, и начать подавать его.

— Тирамису[11], — предложила я.

— Великолепно. Оно даже звучит по-китайски.

— Очень скоро люди станут говорить: «Мне что-то захотелось тирамису. Давай отведаем что-нибудь китайское».

— Знаете что? — спросил Генри.

— Что?

— Мне что-то захотелось тирамису.

Итак, мы заплатили по счету, и отправились в итальянский ресторанчик в нескольких кварталах дальше, и сели у стойки бара, и разделили тирамису, запивая его самбуком[12], и Генри рассказал мне о том, что он вырос во Флориде, а я поведала ему, что росла в Аризоне. К тому же, учитывая количество выпитого, нам стало казаться, что у нас много общего, причем в нашем детстве главную роль играли цитрусовые, дезориентирующее отсутствие смены времен года, стремление увидеть снег, светлячков и художественные музеи, в которых выставлялись бы не только черепки глиняной посуды коренного американского населения. Я могу даже согласиться переспать с ним, подумала я. Так оно обычно и случается. Люди встречаются где-нибудь, напиваются, разговаривают, потом один из них говорит, что от другого хорошо пахнет, после чего они отправляются домой и занимаются сексом. Разумеется, в нашем случае имелось дополнительное осложнение: Генри был все-таки моим боссом, но ведь известно также, что случается и не такое. Может быть, не со мной, но случается. Хотела ли я стать девушкой, которая занималась пока что неопределенным-но-предположительно-ничего-не-значащим сексом со своим боссом? Могла ли я стать ею? Было ли это вообще возможно? Могла ли я оказаться такой девушкой, которая занималась пока что неопределенным-но-предположительно-ни-чего-не-значащим сексом со своим боссом и пожалела об этом на следующее утро, но которая не стала бы возражать, если бы ей представилась возможность заняться таким сексом снова? Вы должны понять, что до нынешнего момента жизни та часть моего сознания, которая посвящена Сексуальным Сожалениям, была населена исключительно мужчинами, с которыми я не переспала. Если бы я сдалась и занялась сексом с Лэнсом Бейтменом, например, когда мне было семнадцать и когда мне отчаянно хотелось этого, я убеждена, что вся моя жизнь пошла бы по-другому. Я говорю это не потому, что испытываю какие-либо иллюзии в отношении сексуальной доблести Лэнса, а потому, что, переспав с ним, я бы достигла, так сказать, переломного момента. Тогда я шла бы по жизни спокойно и переспала бы со всеми теми мужчинами, о которых теперь жалею, или с большинством из них. Но во всяком случае сейчас я была бы чуточку жестче, чуточку уязвимее. Стала бы кем-то вроде шлюхи — но стала бы и мудрее. Я бы стала умудренной шлюхой.

Похоже, я стараюсь объяснить вам, как получилось, что Генри оказался в моей квартире.

Я думаю, что одной из причин, по которым я занималась сексом со столь немногими мужчинами, является вот какая: мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять: мужчины спрашивают всего лишь один раз. Собственно говоря, они даже не спрашивают. Они пытаются. Мужчины пытаются всего один раз. Вот почему Холли Хантер была так расстроена, когда застряла в доме Альберта Брукса и не смогла заняться любовью с Уильямом Хертом, после того как он подержался за ее левую грудь перед памятником Джефферсону. Она знала, что другого шанса у нее может и не быть. И она была права — другой случай ей так и не представился, потому что вмешался сюжет. Какая-то часть меня сознавала, что если я не рискну отправиться с Генри ко мне домой в первый же вечер, то между нами никогда ничего не случится. Окно возможности захлопнется навсегда. Поэтому, когда Генри проводил меня домой и спросил, не может ли он подняться, чтобы взглянуть на мою квартиру, я сказала «да».

Когда мы поднялись ко мне, я пошла в кухню, чтобы приготовить нам выпить, и услышала, как Генри заглянул во вторую комнату.

— Пиво подойдет? — спросила я из-за двери.

— Отлично, — отозвался Генри.

— Хорошо.

— Вы играете в гольф? — спросил он.

— Нет. А вы?

— Немного.

Генри материализовался в дверях кухни. Он прислонился к косяку, скрестил руки на груди и посмотрел на меня.

— У вас случайно нет брата, который играет в гольф и который, конечно случайно, хранит свои клюшки в вашей прихожей?

— Нет, — ответила я.

— Мне начинает казаться, что мне вовсе не нужно было здесь появляться.

— Почему нет?

— Когда он ушел, неделю назад?

Неужели это было так очевидно?

— Больше, — сказала я.

— Ни один мужчина, который играет в гольф так часто, что хранит свои клюшки в прихожей, не расстанется с ними больше чем на неделю.

— Он ушел не очень давно, но все кончилось гораздо раньше.

— Ага.

— Вы все время говорите «ага».

— Это дает мне время подумать, — сказал Генри.

— И что вы думаете?

— Просто размышляю, когда вы напишете о нем, о нас…

— Я еще не знаю, стану ли вообще писать обо всем этом.

— Думаю, что вот «об этом» вы как раз и напишете.

— Я собираюсь писать о китайских ресторанчиках и тирамису.

— Знаете, мне кажется, что вы не станете писать об этом, пока не убедитесь, что все действительно кончено.

Я ничего не ответила.

— Это означает, что вы еще не уверены, что между вами все закончилось, — сказал Генри. — А это означает, что мне лучше уйти.

— Я не уверена, что уйти — это лучше, — хрипло сказала я. В ту же секунду, как слова слетели с губ, я пожалела о них. Может быть, он искал подходящий предлог, чтобы откланяться, и я только что сделала это невозможным. Может быть, я блокировала ему запасный выход. — Хотя… Если хотите, можете уходить, — сказала я, а потом, охваченная паникой — боясь, что он может подумать, что я хочу, чтобы он ушел, я постаралась исправить положение, — но из-за него не стоит уходить, в общем, вы понимаете, что я хочу сказать.

Ну, ладно, ребята: я говорю вот о чем. Если вы не занимались сексом в возрасте, скажем, между шестнадцатью и двадцатью двумя, мне кажется, вы лишили себя чего-то очень важного. Есть масса чертовски важных вещей, которым я никогда не научусь, например, как перейти от многозначительного взгляда за тирамису в постель, не унижая себя при этом. Иногда мне кажется, что существует целый мир знаков и сигналов, и, может быть, даже тайных рукопожатий, с которым я совершенно не знакома. И это тогда, когда остальная часть человечества только и занята тем, что обменивается взглядами поверх питьевых фонтанчиков и в очередях в кассу в супермаркетах, решая, хотят ли они заняться сексом. И если да, то хотят они просто хорошо провести время или к тому же думают о том, к чему это приведет. А я просто иду себе мимо, ничего не замечая.

К счастью, Генри спас меня. Он поставил свое пиво на кухонный столик, приподнял ладонями мое лицо и поцеловал меня. Здорово, между прочим, поцеловал и сказал:

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Я думаю, вам следует остаться, — сказала я.

— Хорошо.

— Вот так.

— Вот так.

Мы перешли к дивану. Дело сдвинулось с мертвой точки. Когда стало совершенно очевидно, к чему все приведет, я ощутила нечто вроде приближающейся паники. Я сделала единственное, что смогла придумать, а именно: извинилась и заперлась в ванной комнате.

Закрыв дверь, я уселась на край ванны. Мне неловко говорить вам, о чем я в тот момент думала. Ну, ладно, скажу. Я думала: «А что, если я разрыдаюсь после всего?» Потом пришла еще более тревожная мысль: «А что, если я разрыдаюсь во время этого?» И хотя меня можно обвинить в том, что у меня чрезмерно богатое воображение, разрыдаться мне бы не составило ни малейшего труда. Я не просто собиралась заниматься сексом с мужчиной, в которого даже не была влюблена, но и к тому же до сих пор любила другого. В прошлом я никогда не совершала ничего даже отдаленно похожего, и, насколько я себя знала, моя нервная система совершенно определенно могла не вынести этого. Могли перегореть предохранители. Кроме всего прочего, за прошедшие семь дней я столько плакала в этой постели, что у меня мог развиться некий рефлекс по Павлову на простыни. Может, нам стоит заняться этим на полу, подумала я. Да, на полу. На секунду мне стало лучше, а потом я вдруг сообразила, что, вполне вероятно, Генри уже лежит в постели — насколько по-взрослому мы себя иногда ведем? — и, если так, то мне ни за что не заставить его вылезти оттуда и перебраться на пол, не представ умалишенной в его глазах. Все эти мысли заставили меня вспомнить, когда я последний раз занималась сексом на полу, с Томом, естественно, и было это много-много месяцев тому назад в моей старой квартире. Я вспомнила, как открыла глаза в процессе, надо мной оказалась нижняя часть кухонной столешницы (да, это был секс на полу в кухне), и я заметила, что кто-то прилепил к ней кусок зеленой жевательной резинки. А потом я сообразила, что раздумываю над тем, кто бы это мог сделать, вместо того чтобы думать о том, что происходит сейчас, когда, сексуально выражаясь, Том занимается со мной любовью. Сообразила и почувствовала себя совершенно подавленной. На следующий день я рассказала обо всем Бонни, и она уверила меня, что все это ерунда, что она иногда обнаруживает, что мысленно собирает коробки с ленчем для своих детей, занимаясь сексом со своим мужем Ларри, что только привело меня в еще более подавленное расположение духа. Теперь, сидя на краю ванны много месяцев спустя, я поняла: то, что мы занимались сексом на полу в кухне, вероятно, было попыткой Тома вдохнуть немного страсти в наши отношения, а я лежала там, раздумывая о жевательной резинке.

Она похожа на наркотик.

Я встала. Взглянула на свое лицо в зеркале над раковиной. Мне казалось совершенно ясным: что-то должно измениться, но я не знала, к лучшему это или к худшему. Собственно говоря, я ничего не знала кроме того, что собираюсь выйти и заняться сексом с Генри, и, хотя это не обязательно сможет изгнать Тома из моих мыслей, вероятно, это все-таки заставит его отступить подальше, на какое-то время во всяком случае, и меня это вполне устраивало.

Я открыла дверь ванной. Генри уже действительно вошел в спальню, но физически он еще не был в постели, так что пол отпадал, и это оказалось даже к лучшему. Мы некоторое время целовались, потом занялись тем самым, ради чего пришли, а затем Генри уснул. Я же примерно с полчаса еще лежала, мечтательно уставившись в потолок, потом поднялась, сходила в ванную, а когда вернулась, Генри уже проснулся, и мы снова занялись этим, а потом, счастливая, заснула и я.

(Ну, хорошо, хорошо, я знаю, вам нужны подробности. Я знаю, что вы хотите узнать о размерах пениса, об описании оргазмов, и положений, и оральной стимуляции, и всем прочем, но дело здесь вот в чем: моя мать еще жива. И как бы мне ни хотелось поведать вам обо всем, что вы хотели узнать, делать этого я не буду. Если я расскажу это, то просто убью ее. Что касается моих обоих бедных отцов, сомневаюсь, что они легко это воспримут. Тогда мне придется убить и их тоже. А есть еще моя техасская бабуля. А если у меня когда-нибудь будут дети, то, как только они научатся читать, мне как-то придется объясняться и с ними. Тем не менее я отдаю себе отчет в том, что вы прошли со мной уже долгий путь и заслуживаете того, чтобы узнать кое-что. Вы заслуживаете того, чтобы знать: Генри оказался тем мужчиной, которого обычно описывают словами «хорош в постели». Вы также заслуживаете того, чтобы знать, что я впервые поняла, почему это качество в мужчине так ценят женщины. Вы понимаете, к чему я веду. Думаю, что понимаете…)

Глава седьмая

Не знаю, может быть, вы думаете, что я прыгнула в постель к Генри слишком быстро для женщины, которая, как предполагается, до сих пор любит другого. Я имею в виду, что и сама думаю, что прыгнула к нему в постель ужасно быстро, так что вполне могу себе представить, что думаете вы. Мне кажется, я должна вам объяснить: я совершила поступок, совершенно мне несвойственный. Если задуматься, то он настолько не свойствен моей натуре, что, может быть, неким обратным образом открывает истинное мое лицо. Пожалуй, самое трудное наследие религиозного воспитания, подобного тому, какое получила я, состоит в трудности определить, какая часть вашего поведения — это действительно вы, а какая — нет. И вот здесь мои одиннадцать лет психотерапии за тринадцать долларов в час натолкнулись на каменную стену. Стоило мне оказаться нос к носу с моральной дилеммой, как мой тогдашний терапевт неизменно внушал мне: «Доверьтесь себе!» Это звучало как мантра. Доверьтесь себе. Доверьтесь себе. Вот поэтому и сидела на оранжевом пластиковом стуле клиники, пытаясь проникнуть в суть вопроса, действительно пытаясь, но всегда возвращалась к одному и тому же постулату, который мне вбили в голову в церкви: себе доверять нельзя.

Я вовсе не собираюсь обвинять церковь в том, что жизнь моя пошла не так, как мне хотелось бы. Даже понимаю, что у вас может создаться впечатление, словно я только тем и занимаюсь. На самом же деле я тот человек, которому вовсе не хочется этого делать. Мне и так частенько кажется, что остальной мир визжит от восторга, проклиная христиан-евангелистов. Поэтому я не собираюсь присоединяться к общему хору. Я имею в виду, что некоторое помешательство на сексе — это совсем небольшая цена, которую придется заплатить за то, чтобы пройти по жизни с непоколебимым убеждением, что после смерти окажешься в раю. Но проблема воспитания с таким резко полярным, дуалистическим взглядом на мир состоит в том, что если вы решаете сойти с пути истинного и поступать по-своему, то на вашу долю остаются одни синяки и шишки. Если я правильно помню, то уже говорила, что первой мыслью, которая пришла мне в тот день, когда мы устраивали вечеринку, была вот какая: с кольцом, похоже, я сделала большую ошибку. На самом деле это была вторая мысль. А в самое первое мгновение подумала: «Значит, вот как Господь решил покарать меня». Это выглядело так, словно Господь выделил минутку из своего перегруженного графика по спасению жертв наводнения с крыш домов и заживлению ран в сердцах новорожденных младенцев и решил покарать меня, отправив Тома за горчицей, чтобы тот не вернулся. Я отдаю себе отчет в том, что мои слова звучат очень прозаично, почти банально, а ведь я говорю о вещах, которые существуют, если, конечно, существуют вообще, в виде метафизической реальности, но это еще одна наша, евангелистов, странность. Мы очень буквальны и точны. Просто попробуйте в разговоре с евангелистом предположить, что иногда символ — это просто символ, и вы поймете, что я имею в виду.

Гил-гомосексуалист был христианином-евангелистом, когда я встретила его. Теперь, когда он голубой, я уже не уверена, что он им остался. А в то время он был таким рьяным христианином, что мы встретились с ним в подвале церкви, где он обучал детей, чьи права были ущемлены. Наша церковь осуществляла социально-ориентированную программу по оказанию помощи нуждающимся, в соответствии с которой каждый вторник по вечерам туда привозили окрестных детишек, на которых мы должны были оказывать влияние. Мы распевали для них псалмы, пока они швыряли друг в друга чем попало, а потом помогали им делать домашнюю работу. Фокус заключался в том, чтобы заполучить семилетнего несмышленыша, которого можно было поразить подарками типа книжек-раскрасок, стакерами или наборами карандашей, вместо нахального и хамовитого четырнадцатилетнего подростка, который встречал вас фразой: «Ну, и че ты мне приволок?» Зачем и почему мы занимались этим неделя за неделей, я не знаю. Детишкам, я полагаю, нужны были пачки стикеров. Мне нужен был парень. Мне нужен был такой парень, который был бы христианином, но не помешанным христианином. Который был бы симпатичным и интеллигентным, у которого была бы интересная работа и чувство юмора, который мог бы употребить слово «трахаться», если того требовала ситуация. Кто пытался прочесть, но так и не закончил книгу святого Августина «Град Господень». Того, который мог поспорить о политике с моей матерью и поговорить о бизнесе с моим отцом. Которому нравилась бы индийская кухня, у которого были бы приятные друзья, который умел бы хорошо одеваться и который однажды захотел бы жить за границей. Я оглядела церковный подвал, и взгляд мой наткнулся на Гила.

Я только что сообразила, что так и не назвала вам фамилию Гила. А это означает, что большая часть связанной с ним истории осталась для вас неизвестной. Фамилия Гила была Чанг. Гил Чанг, однако, не был азиатом — что заставляет меня начать рассказ о еще неизвестной для вас части моих отношений с Гилом. Гил учился в крошечном баптистском колледже где-то в Алабаме, в котором, помимо прочих анахронизмов, студентам и студенткам не разрешалось целоваться, если они не были обручены. Ну, естественно, все обручались. Все обручались, большая часть потом сочетались браком, а потом целых шестьдесят процентов разводились в течение трех лет после окончания колледжа. Как бы то ни было (по его словам), но не успел Гил воспылать желанием поцеловать милую девочку из класса по изучению Нового Завета, как оказался женат на ней. Ее звали Лили Чанг, она была китаянкой, и Гил решил, что их детям будет легче жить, если у них будет этнически соответствующая фамилия, поэтому взял себе фамилию Лили. Это был чертовски прогрессивный шаг с его стороны, если вы попытаетесь задуматься над этим. Лили оказалась тоже очень прогрессивной, правда, по-своему: через восемь месяцев после того, как они поженились, она оставила его ради учителя танго. Гил сохранил друзей, и мебель, и свадебные подарки, и — очень эксцентричный поступок, объяснения которому я так и не добилась — фамилию Лили.

Это была одна из мыслей, за которую я уцепилась, столкнувшись с доказательствами латентного гомосексуализма Гила: он однажды уже был женат. «Голубые не женятся», — думала я, когда он говорил «противная», откручивая лампочку. Позже, к тому времени, когда заблуждение по поводу женитьбы начало рассеиваться, мы с Гилом перешли к занятиям сексом. «Голубые не занимаются сексом с женщинами», — думала я каждый раз, когда он вставал с постели посреди ночи и принимался разглаживать складочки на простыне. Мне каким-то образом удалось внушить себе, что они биологически неспособны на отношения с женщинами — что у них просто не срабатывает гидравлика. Впрочем, тот факт, что Гил уже был женат, многое объяснял о нем. Собственно, именно поэтому у него была королевских размеров кровать вишневого дерева — родители Лили подарили ее им на свадьбу. Она занимала половину его квартирки. Вторую половину оккупировали плоские серебряные блюда, медные подсвечники и хрустальные вазы, а в стеклянном комоде был любовно расставлен фарфоровый сервиз на четырнадцать персон, да еще на каждом предмете мебели красовались разные безделушки, отполированные и натертые до блеска.

Мне следовало бы лучше разобраться в Гиле. Мне следовало бы разбираться в нем, как вы разбираетесь, скажем, в смятых консервных банках. Но в этом все дело: все знают о банках со вмятинами, но ведь не каждая из них плоха, иначе их не разрешили бы продавать вообще, правильно? Кто-то же покупает эти консервы. Кто-то же приносит их домой, вскрывает, проверяет содержимое, а потом держит пари, безопасно его есть или нет. И должна сказать, что когда вам двадцать пять лет и вы — девственница, и вы отказываетесь встречаться с кем-либо, кто не является христианином — и не просто христианином, а особым христианином — ваш выбор ограничен смятыми консервными банками. Когда мы с Гилом наконец расстались, я снова обвела взглядом церковный подвал, и моим глазам предстало самое что ни на есть настоящие видение. Там сидел Брайан Берримен. Холостяк. Тридцать два года. Адвокат. Кронпринц церковного подвала. Он придерживался правил такой строгой морали, что не верил в свидания; он верил в молитву. Он молил о ниспослании ему жены с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать. Он составил целый список качеств, которыми она должна была обладать, список, в который он постоянно вносил исправления и дополнения, и на который потом молился, а затем снова исправлял и дополнял, и который неофициально распространял среди незамужних женщин в церкви. Список начинался следующей характеристикой: женщина с чистым сердцем. С нежным и спокойным характером. Покорная и смиренная. «Разве не этого вы хотите от мужа?» — услышала я внутренний голос. Ну, не то чтобы голос, но это было и так ясно как день. Я поняла, что если и дальше буду продолжать искать мужа в церковных подвалах, то найду лишь консервную банку с серьезными повреждениями. А Гил, несмотря на все свои недостатки, по крайней мере, освободил меня от девственности. Это означало, что отныне я могла без опаски выйти в открытый мир и встречаться с нормальными мужчинами, которым захочется — и которые будут полагать это само собой разумеющимся — спать со мной.

Что бы вы делали на моем месте, позвольте поинтересоваться? Что бы вы сделали? Невозможно передать, против чего мне пришлось восстать и с чем бороться. Годы ужасных банальностей, которые преподносились мне как откровение. «Никому не нужна бывшая в употреблении одежда, которую перебирают на столе для распродаж. Никому не нужен цветок, сорванный до того, как он успел расцвести». И долгое время мне все это представлялось совершенно очевидным. Разумеется, никому не нужна подержанная одежда. Разумеется, никому не нужен цветок, который уже был сорван. Однако в один прекрасный день меня осенило: но я не цветок и не одежда. Я вообще не предмет. Было так здорово наконец во всем разобраться, так что я считаю это откровение началом моей предположительно пробуждающейся женственности. Том всегда говорил, что я придерживаюсь традиций, когда они помогают мне достичь своей цели, и что чувствую себя раскованной, когда раскованность идет мне на пользу, и хотя он не пытался сделать мне комплимент этими словами, я всегда считала их именно похвалой. Тем не менее я часто задавала себе вопрос: почему же мне не удалось превратиться в настоящую, стопроцентную феминистку? Иногда мне кажется, что, покинув ряды одной разновидности фарисейской ортодоксальности, я не захотела сразу присоединяться к другой, но вполне возможно, что я просто дурочка. О Боже. Но я уже в достаточной степени феминистка, чтобы меня приводили в бешенство некоторые вещи. Я имею в виду, что одно дело — жить в обществе, которое рассматривает женщин как неодушевленные предметы, и совсем другое — когда в церкви молодым девушкам именно такой взгляд вдалбливается в голову. От этого мне очень захотелось, чтобы меня лапали, просто чтобы досадить им. Я так и делала, это было классно, а какое-то время мне казалось, что мне удалось освободиться от своего прошлого. На самом деле, конечно, ни от чего я не освободилась, во всяком случае, далеко не в полной мере. Потому что стоило мне задуматься о том, что произошло между Томом и мной, как часть меня не могла примириться с тем, что настоящий ответ очень прост: Том потерял интерес к резинке, которую уже пожевал. Он получал молоко даром, поэтому ему не было надобности покупать корову, а теперь ему пришла блажь найти себе новую. Какое право я имела удивляться? В конце концов, именно от этого меня предостерегали всю мою сознательную жизнь. Мне совершенно определенно дали понять, в чем будут заключаться плоды сексуальной свободы. Стало ясно, что закончу я свои дни в одиночестве, нелюбимая, не замужем и не имеющая детей, объектом презрения и жалости, лишенная даже утешения в своей вере. И вот, лежа в своей постели на следующее утро после того, как я занималась сексом с Генри, в одиночестве (потому что он ушел), нелюбимая (я думаю, безопаснее считать, что я чувствовала себя нелюбимой), я была вынуждена спросить себя: что же из того, о чем мне говорили, оказалось правдой?

Я вижу, что, пытаясь разобраться в вопросах своей веры, я сосредоточилась почти исключительно на сексе. Вероятно, вы думаете, что духовные традиции святого Павла, Фомы Аквинского и Мартина Лютера этим не ограничиваются. Так оно и есть. Однако я больше не буду надоедать вам своими переживаниями. На самом деле я испытываю сложные чувства ко всему, что произошло со мной. Без сомнения, некоторые из них резко отрицательные, а те, что не являются отрицательными, трудно выразить словами. И, я полагаю, если бы меня воспитали в духе «Христианской науки»[13], я бы сходила с ума совершенно по другому поводу, например, из-за визита к врачу. И непременно случилось бы вот что: в течение долгого времени я не могла бы собраться с духом сходить к врачу, а когда наконец пошла бы, то это стало бы результатом сомнений, любопытства и отчаянной нужды в медицинской помощи, а когда мир не перевернулся бы после моего похода к врачу, меня стали бы одолевать еще большие сомнения, и очень скоро я просто не выходила бы из врачебных кабинетов и перестала быть «научной христианкой». Разумеется, я вижу всю несерьезность и смехотворность своих рассуждений. Однако от них не всегда легко избавиться.

Глава восьмая

Когда я проснулась утром в ту субботу, Генри уже ушел. Какое-то время я еще повалялась в постели, пытаясь разобраться в своих чувствах. Это была одна из тех вещей, которым я научилась за годы своего лечения. Беда в том, что в последнее время стоило мне сесть и приняться в них разбираться, как меня начинало страшно тошнить. Я старалась вспомнить, что говорила по этому поводу Дженис Финкль. Пусть они прокатываются через тебя, подобно волнам. Наблюдай за ними так, как ты смотришь на проплывающие в небе облака.

Я села на постели, решив, что больше не буду изводить себя размышлениями. Это был ничего не значащий секс. Я и не буду придавать ему никакого значения. Поэтому я встала с постели и направилась в ванную, где нашла записку. Она была прислонена к зеркалу над раковиной. Я тут же схватилась за телефон и позвонила Корделии. (В таких случаях в роли моей советчицы выступает Корделия, а не Бонни.)

— Что там написано? — спросила Корделия, когда в своем рассказе я добралась до записки.

— Имей в виду, что он — мой босс, — сказала я. — Так что, я полагаю, это что-то вроде шутки на рабочем месте.

— Что там написано? — повторила она.

— Классная работа.

— Классная работа?

— Да, — ответила я. — Тут написано: «Алисон. Отличная работа. Генри».

— О'кей, я вижу, что он постарался быть смешным, — сказала Корделия. — Остроумно. Это совсем не похоже на оскорбление.

— Мне тоже так кажется.

— Тем не менее…

— Я знаю.

— Но ты не должна беспокоиться.

Но я была обеспокоена.

— Мне кажется, если у тебя был восхитительный секс с кем-то, причем не один, а два раза, ты просто обязан дождаться утра, правильно? — сказала я. — Мне это представляется логичным.

— Вы сделали это два раза? — поинтересовалась она.

— Да.

— Два раза один за другим или два раза с перерывом?

— Два раза с перерывом, — ответила я. — Он заснул в промежутке. Это имеет значение?

— Не совсем, — откликнулась Корделия. — Мне просто нужна вся информация.

— Ну, и что ты думаешь?

— Ну что ж, — сказала Корделия и глубоко вздохнула. — Вполне возможно, что у тебя был восхитительный секс, а он просто… ну, ты понимаешь, занимался сексом.

Какое-то мгновение я помолчала.

— Такое бывает?

— Когда я была с Джонатаном, мне было так хорошо, как никогда в жизни, — сказала Корделия. — Он же просто лежал, мечтая, чтобы я оказалась моделью с показа мод нижнего белья.

— Это он тебе так сказал?

— У нас были очень честные отношения, — сказала Корделия. — Слишком честные. Придурок.

Джонатан был настоящим придурком, и с Корделией он поступил по-свински, а она всегда говорила, что оставалась с ним так долго только из-за секса. Для Корделии секс очень важен. Она занимается им много и часто, и у нее есть несколько интересных теорий по этому поводу. Собственно говоря, я знала, что одной из причин, почему секс с Томом оказался не столь замечательным, как секс с Генри, была как раз одна из теорий Корделии. И заключается она вот в чем. По-настоящему замечательный секс — это как секс в кино. Если вы смотрите, как люди занимаются сексом на экране, и говорите себе: «А-а, такого секса в жизни не бывает. Он бывает только в кино», то это значит, что сами вы не занимаетесь великолепным сексом. Я как-то попыталась разговорить Корделию на эту тему, еще в те времена, когда только начала спать с Гилом-гомосексуалистом. «А как насчет фильма «Роковое влечение»? — помнится, поинтересовалась я у нее. — Помнишь, когда вода течет из крана? А в раковине гора посуды?» В ответ Корделия лишь приподняла бровь так, как только она умеет делать, и, увидев это, я поняла — кое-что это да должно бы значить.

— Ну, хорошо, я замечательно провела время, — сказала я. — Два раза. У меня было два замечательных раза. А сейчас я лежу в постели, глядя в потолок, и знаешь, о чем я думаю?

— И о чем ты думаешь?

— Сколько пройдет времени, прежде чем мы дойдем до такой точки в наших отношениях, что после этого я буду ходить в ванную и наносить увлажнитель.

— Ты больна, — сказала Корделия. — И ты это сама понимаешь.

— Понимаю.

— Этот парень — не тот парень, — заявила Корделия. — Поверь мне.

— Я знаю.

— Потребуется много чего, чтобы этот парень превратился в того парня, — сказала она. — Но, может быть, он станет твоим сальным блином.

— Моим кем? — спросила я.

— Когда ты печешь блины, первый из них впитывает в себя весь лишний жир со сковородки так сильно, что тебе остается только выбросить его, — сказала Корделия. — Генри может впитать в себя всю грязь, что осталась после Тома. Тогда твоя сковородка будет готова к настоящей работе.

— Не думаю, что это очень хорошая метафора, — сказала я, — но мне она нравится.

— Так говорила моя мать, — сообщила Корделия. — Вот только она вышла замуж за свой сальный блин. «Не повторяй моей ошибки», — говорила она мне всякий раз, когда мы ссорились. «Выбрасывай свои сальные блины».

— Ну, и что мне теперь делать? — спросила я.

— Все просто, — отозвалась Корделия. — Наслаждайся своим сальным блином. А потом выбрось его.

Мне не дает покоя вот что: может статься, у вас сложилось впечатление, что я расстроена тем, что произошло между мной и Генри, тогда мне стоит попытаться исправить это впечатление. Я вовсе не расстроена. Мне было понятно, что с объективной точки зрения я должна чувствовать себя оскорбленной — тем, что Генри удрал посреди ночи, его запиской со словами «классная работа», тем, что он не позвонил мне ни в субботу, ни даже в воскресенье — но также я должна признаться в том, что испытывала определенное возбуждение. Я имею в виду, что он совершенно меня не знал, не знал даже моего второго имени! Все было так, как будто я наконец начала вести такую жизнь, о которой пишут только в книгах, словно однажды утром я проснулась и ощутила себя ковбоем на родео, или португальским конкистадором шестнадцатого века, или гейшей. Вот как все было здорово. Прожив большую часть своей жизни под грузом ограничений, ожиданий и предостережений — большинство из которых сводилось к тому, что секс следует использовать только как инструмент для того, чтобы привязать к себе мужчину на всю жизнь, а все остальное считается тактическим поражением женщины с самыми печальными последствиями — я наконец наплевала на все условности и отбросила всякую осторожность. После всех тех долгих лет, когда хотела и не могла решиться на это. Что бы вы теперь ни говорили мне об опасностях сексуальной свободы. Никто и никогда не сказал мне правды. А правда заключается в том, что сексуальная свобода чертовски похожа на свободу настоящую.

В воскресенье после обеда я написала статью о китайских ресторанчиках и тирамису. Я понимаю, что это лишь незначительный шаг вперед. Но, когда вы пытаетесь рассказать подобную историю, трудность как раз и состоит в том, что вам нужно слишком много переходов, отступлений и ремарок. Я привыкла писать статьи, обычно очень короткие, поэтому пространные объяснения даются мне не очень легко. В хорошей статье рассматривается только одна мысль: ее начали читать и быстренько закончили, а потом читатель уже совершает собственный переход — либо начинает другую статью, либо завязывает шнурки, либо выходит из автобуса… Ну, что-то в таком духе. Но я должна продолжать двигаться вперед, и все, что вам нужно знать о финале именно этого уик-энда, — это то, что я дописала свою колонку в воскресенье после обеда, как делаю обычно. А в понедельник утром отправилась пешком в редакцию, тоже как обычно, и на компакт-диске у меня с собой была моя статья о китайских ресторанчиках и тирамису Я выглядела хорошо. В смысле, выглядела лучше обыкновенного, хотя и не понимала насколько, пока не добралась до редакции, где Оливия и Матт мгновенно прокомментировали мой вид. Я полагаю, что выглядела так, как должна выглядеть девушка, которая в пятницу вечером переспала со своим боссом. Но я не хотела, чтобы Оливия догадалась об этом. Поэтому все закончилось тем, что я рассказала им обоим о Томе. У Оливии очень хорошо развит нюх на такие вещи. Она твердо верит в поговорку «нет дыма без огня» применительно к человеческой сексуальности — то есть если вы думаете, что два человека могут спать друг с другом, значит, так оно и есть (и, как следствие, если вы думаете, что мужчина может быть гомосексуалистом, значит, он и в самом деле гей).

— С чего это ты так вырядилась? — поинтересовался Матт.

— Вовсе нет.

— Еще как да. Оливия, — продолжал Матт, — тебе не кажется, что Алисон выглядит исключительно хорошо нынче утром?

Оливия медленно обвела меня взором с головы до пят и кивнула.

— Мы с Томом расстались, — объявила я.

— Что? — спросила Оливия. — Когда это случилось?

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — сказала я. — Вы просто хотели знать, почему я хорошо выгляжу, и теперь вы знаете.

— Потому что ты снова вышла на охоту, — заявил Матт.

— Я ни на кого не охочусь, — возразила я. — Мне было плохо, поэтому я решила, что должна постараться выглядеть как можно лучше. Хотя бы для того, чтобы не испугаться девушки, которую увижу в зеркале.

— Что случилось? — спросила Оливия.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — ответила я.

— Конечно, тебе хочется поговорить об этом, — сказала Оливия. — Расскажи нам, что случилось.

Я посмотрела на них. Было очевидно, что просто так отвертеться мне не удастся.

— Он думает, что мы отдаляемся друг от друга.

— Дерьмо собачье, — высказалась Оливия.

— Почему обязательно дерьмо собачье? — возразил Матт. — Может быть, они действительно отдаляются друг от друга.

— Именно эту дерьмовую причину всегда изобретают мужчины, — сказала Оливия. — Это означает, что ему хочется трахаться с другими, вот что это значит.

— Собственно говоря, я совершенно уверена, что он точно знает, с кем ему хочется трахаться, — сказала я.

— С кем? — спросила Оливия.

— Ее зовут Кейт Пирс, — ответила я. — И он уже трахается с ней.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовалась Оливия.

— Это продолжается с мая месяца, — сказала я.

— Он тебе так и сказал? — спросила Оливия.

— Он только сказал, что любит другую. Остальное я вычислила сама.

Оливия подошла ближе и пристроила свою ягодицу на моем столе.

— Кто она? — пожелала она узнать.

Пришлось рассказать им кое-что о Кейт. Я сказала, что она костлявая и что у нее прилизанные волосы. Я сказала, что она выглядит хрупкой, как маленькая девочка, отчего мне хочется блевать. Я сказала им, что она подарила лазанью Тому на день рождения и что уже тогда мне следовало бы понять, к чему все идет, но я не поняла. (Меня одолевало искушение пропустить лазанью, поскольку это ненужные подробности, как обычно и бывает с подробностями — Кейт Пирс не из тех, кто любит готовить лазанью — но вся соль в том, что Кейт действительно приготовила Тому лазанью, в самом начале, еще до того, как они начали спать друг с другом, и я скажу вам еще кое-что: это был очень ловкий ход.)

— Что ты имеешь в виду — костлявая? — спросил Матт. — Ты хочешь сказать, худая?

— Она имеет в виду, костлявая, — сказала Оливия. — Существует такое понятие, как костлявость.

— Нет. Он прав. Она худая, — сказала я. — Она красивая. Она худая и красивая.

— Она новая, — сказала Оливия.

— В этом вся штука. Она не новая, — сказала я. — Они встречались три года в колледже, а потом она его бросила. — После чего я познакомила Матта и Оливию со своей теорией, которую разрабатывала на протяжении большей части последней недели. Когда Тому было два года, его мать сбежала в Голливуд, чтобы стать кинозвездой, хотя самое большее, чего ей удалось добиться, это маленькой эпизодической роли медицинской сестры в шоу под названием «Дэниэл Денби, доктор медицины». Бабушка Тома, которой пришлось воспитывать его, надевала на него пижаму и каждый четверг по вечерам усаживала перед телевизором, чтобы он мог хоть мельком полюбоваться на свою мамашу. Правду говоря, подобное развлечение частенько приводило только к разочарованию, поскольку роль в сериале была такой маленькой, что ее нередко попросту вырезали. Все это, как мне кажется, объясняло некоторые черты психологического портрета Тома. В нем накопилось немало ярости по отношению к женщинам. У него было ярко выраженное бессознательное стремление вернуть обратно потерянную мать. Моя теория состояла вот в чем: повторное появление Кейт в его жизни после всех этих лет вновь пробудило это желание, и он оказался бессилен противостоять ему.

— Да, — произнесла Оливия, — он вновь участвует в психологической драме своего детства.

Матт повернулся ко мне и сказал:

— А теперь подробнее о бабушке…

Я уронила голову на руки, сложенные на столе.

Оливия начала расхаживать по кабинету.

— Прекрасно. Он хочет женщину, которая его бросила. Он ничего не может поделать с этим. Это внутри его. Его кажущаяся неспособность найти общий язык с бабушкой…

— Ну пожалуйста, — сказала я.

— На этот раз, однако, мамочка тоже хочет его. У них начинается такой невероятно горячий секс, который бывает только тогда, когда он вызван какими-то другими причинами, примитивными, греховными. Том, к несчастью, не понимает, что происходит. Он всего лишь считает, что нашел родственную душу. Ему кажется, что он нашел недостающий кусочек самого себя.

— Меня сейчас стошнит, — выдавила я.

Оливия посмотрела на меня.

— Но ведь я могу и ошибаться, — сказала она.

— Я убью себя, — сказала я.

— Господь свидетель, я ошибалась и раньше, — продолжала Оливия.

— Парни хотят заниматься сексом со своими прежними подружками. Конец истории, — подытожил Матт. После чего он обернулся к Оливии. — Не могу поверить, что тебе платят за то, что ты ведешь колонку советов.

Оливия вышла, чтобы принести стаканчик кофе, и немного спустя Матт подошел ко мне и присел на край моего письменного стола.

— Ты понимаешь, что для тебя так намного лучше, — начал он.

— Что ты имеешь в виду? — сказала я.

— Когда кто-нибудь бросает тебя, всегда лучше, если он оставляет тебя, чтобы уйти к кому-нибудь еще, — сказал Матт.

— Почему? — спросила я.

— Потому что если он уходит от тебя, это означает, что он по-настоящему, на самом деле, терпеть тебя не может.

Я молча смотрела на него.

— Такое пережить легче, — сказал Матт.

— Мне очень тяжело, — призналась я.

— Верь мне, — сказал он.

— Я попытаюсь, — согласилась я.

Глава девятая

Во вторник вечером после работы я встретилась в итальянском ресторанчике с Бобом, незнакомцем, с которым у меня было назначено свидание. Я заметила его сразу, как только вошла. Он оказался лысым парнем, сидевшим у стойки бара. Мы пересели за столик.

— Сколько вам лет? — спросил Боб. — Ничего не имеете против, если я спрошу?

— Тридцать два, — ответила я. — Нет, я ничего не имею против. А сколько вам?

— Сорок шесть, — сказал он.

— Вам сорок шесть лет? — переспросила я.

— Да, — сказал Боб.

— О Господи, — вырвалось у меня.

— Что?

— Ничего, — отозвалась я. — Просто я удивлена, что Бонни не упомянула о нашей разнице в возрасте.

— Я не считаю это большой разницей в возрасте, — возразил Боб.

— Вы не считаете четырнадцать лет разницей в возрасте? — поинтересовалась я.

— Не такой и большой, — сказал он.

— А когда последний раз у вас было свидание с шестидесятилетней? — спросила я.

Боб откинулся на спинку стула и посмотрел на меня сквозь полуприкрытые глаза таким взглядом, который, я уверена, он считал неотразимо соблазнительным.

— Ларри говорил мне, что с вами может быть нелегко.

— Что он сказал?

— Точно не помню. Просто у меня сложилось впечатление, что с вами может быть нелегко, — сказал Боб. — Вас беспокоит мой возраст?

— Ну, можно сказать, да, — ответила я.

— С чего бы это?

— Потому что когда-нибудь, когда мне будет шестьдесят, может быть, мне захочется встретиться с парнем, которому будет всего сорок шесть и который будет врачом. Но я не смогу этого сделать, потому что он будет в это время встречаться с тридцатидвухлетними дамами с более свежими яйцеклетками.

— С физиологической точки зрения тридцатидвухлетние яйцеклетки не такие уж свежие, — заметил Боб. Он произнес это отсутствующим врачебным тоном, который иногда проявляется у докторов. — Представление о том, что тридцать пять — это крайний срок, не больше чем миф. Способность к рождаемости резко снижается после тридцати пяти, но статистически значимые нарушения в хромосомах начинают проявляться значительно раньше.

— Насколько раньше? — спросила я.

— С двадцати восьми, двадцати девяти. Если бы я был женщиной, то родил бы всех своих детей до тридцати. Разумеется, в наши дни это не очень популярная точка зрения, зато она справедлива, выражаясь сухим языком науки.

Наступила долгая пауза.

— О таких вещах на свидании с женщиной нельзя говорить, — наконец сказала я.

— Почему это? — спросил Боб.

— Потому, — сказала я. — Потому что я запрещаю эту тему.

Он рассмеялся.

— Вы запрещаете это.

— Да, — согласилась я. — Будучи человеческим существом, вынужденным делить эту планету с вами, я навсегда запрещаю вам вести подобные беседы с любой женщиной, с которой у вас назначено свидание.

— Я бы не завел с вами этот разговор, будь вы старше. Можете мне поверить. Мне часто приходится иметь дело с тридцатипятилетними дамочками, и я никогда не заговариваю об этом, — сказал Боб. — Я хочу сказать, такая вот одинокая тридцатипятилетняя женщина бросает на меня взгляд и решает, что я — ее шанс заполучить ребенка вопреки всему и резко снизить вероятность развития рака груди.

Может, швырнуть в него чем-нибудь? — подумала я. — Например, одной из этих хрустящих булочек. Просто взять и бросить…

— Недавно я прочел интересную статью, — продолжал он. — В ней говорится, что тем женщинам, которые приближаются к сорокалетнему возрасту и не могут забеременеть, не стоит ни о чем беспокоиться. Технологии развиваются так быстро, что эти дамочки вполне могут подождать еще лет двадцать и обзавестись ребенком в шестьдесят.

Хватит, решила я. Я взяла с тарелки булочку и швырнула в него. Она попала ему в правый висок, потом упала на пол и прокатилась несколько футов, оказавшись под соседним столиком. Боб замолчал на мгновение, а затем вдруг начал смеяться. Собственно, у него это получалось гораздо лучше, чем я могла ожидать. Он все смеялся и смеялся. Можно было подумать, что получить в голову куском хлеба было самой смешной вещью, которая когда-либо случалась с ним.

— Послушайте, это великолепно. Просто великолепно. Большинство девушек не сделали бы этого. Швыряться хлебом во время первого свидания с незнакомцем.

— Для меня это было в первый раз, — сказала я.

— Как бы то ни было, — ответил Боб, — вам не о чем беспокоиться. Когда вам исполнится сорок, вы уже не будете ходить на свидания.

— Откуда вы знаете? — поинтересовалась я.

— Потому что знаю, — ответил Боб. — Я знаю, о чем говорю.

Что-то в этом свидании беспокоило меня, и, слушая, как Боб рассуждает о том, что неправильного в женщинах, которые ходят на свидания и после сорока, я пыталась разобраться, что же именно не дает мне покоя. И наконец поняла. Боб считал себя призом, выигрышем, удачей. Не имело значения, что он был на четырнадцать лет старше меня. Не имело значения, что он был нудным, что у него не было шевелюры, заслуживающей доброго слова, или что кончик носа у него смешно шевелился, когда его верхняя губа касалась нижней. Каким-то образом, тем не менее, Бобу удавалось производить впечатление приза. И я не хочу сказать, будто меня это не касалось — я обнаружила, что тоже думаю о нем как о вознаграждении! Он мне даже не нравился, но я все равно считала его наградой. Это случилось вовсе не из-за того, что он был врачом, как вы подумали. Позвольте заметить, что желание выйти замуж за врача я связываю с особенностями буржуазного мышления. Но от такого мышления я чудесным образом была избавлена — так что дело не в этом. Все было гораздо хуже. Дело в том, что он был стулом. Жизнь — это игра в музыкальные стулья, и каким-то образом и мне, и Бобу стало понятно, что, когда музыка закончится, кто-то будет сидеть на стуле, а мне, быть может, придется стоять.

Остаток вечера эта мысль не покидала меня, я вертела ее в голове и так и эдак, пытаясь рассмотреть под разными углами, и по мере того как это занятие продолжалось, мне постепенно открылась истина. Вот такая: если кто-то из нас и был стулом на этом свидании, так это я. Теперь, когда я больше не думаю об этом, мне приходит в голову, что, наверное, так ведут себя мужчины определенного типа, когда встречаются с женщинами, не обладающими внешностью Кристи Тарлингтон[14]. Не имею понятия, что бывает, если один из двух человек во время первого свидания выглядит так ошеломляюще, как Кристи Тарлингтон — там, без сомнения, действуют другие правила — но если что-нибудь и интересует меня меньше, чем проблемы невероятно красивых женщин, то это проблемы мужчин, которые назначают свидание таким женщинам. Как бы то ни было, остаток вечера с Бобом я провела, буквально наслаждаясь своим ощущением стула. Это время от времени опасно приближалось к грани нормальной самооценки. Но теперь мне понятно, что дело было вовсе не так. Теперь я понимаю, что мне удалось перевернуть все с ног на голову. И это означало только одно: я действительно перевернула все. Тем вечером я чувствовала себя хорошо и солгала бы, сказав, что это не так.

Вообще-то я была так занята своими мыслями, что только ближе к концу десерта до меня дошло: во время этого странного свидания я была совершенно и необычно даже для себя тиха и неразговорчива. Я была настолько сдержанна, что просто не узнавала себя. У меня даже не было того чувства, которое я всегда испытываю на таких вот «свиданиях вслепую» — у меня было всего два подобных свидания в жизни, но я достаточно отчетливо помню то особенное чувство, которое возникало у меня на них обоих, — когда вы пытаетесь понравиться своему партнеру просто ради того, чтобы он остался в твердом убеждении, что вы для него желанны. Черт бы тебя побрал, думала я, глядя через столик на Боба, который разглагольствовал о том, как хорошо он провел время на Мауи, и кончик его носа опускался всякий раз, когда он произносил «б», «м» или «п». Я желанна. Это я — стул!

Боб со своей стороны тоже не замечал моей немногословности. Он заплатил по счету, и мы зашагали вверх по Уолнат-стрит к моей квартире. Когда мы дошли до площади Риттенхаус-сквер, то перешли к фонтану в центре, который был подсвечен огнями и работал. Зрелище было очень красивым.

— Вы верите в любовь? — спросил у меня Боб, когда мы подошли к фонтану.

— Простите?

— Вы верите в любовь? — повторил Боб.

— Конечно, верю.

— Не спешите. Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать.

— Все верят в любовь, — настаивала я.

— Все думают, что они верят в любовь, — возразил Боб. — Но если бы все верили в нее на самом деле, все было бы совсем по-другому.

Я начала беспокоиться о том, к чему приведет весь этот разговор. Однажды у меня случилось жутко неудачное первое свидание с типом, который, когда я сказала ему, что готова отправиться домой, перегнулся через стол, взял меня за руку и сказал: «Если у нас будут проблемы, мы справимся с ними». Может статься, мое, пусть и заниженное, очарование производило все-таки более убойное действие, чем я ожидала.

— По-моему, мне следует сказать вам, что я, скорее всего, больше не позвоню вам, — заявил Боб, когда мы подошли к парадной двери моего дома.

Н-да, где же ты, мое очарование?

— Я достиг такого этапа в своей жизни, когда мне хотелось бы быть честным с теми женщинами, с которыми я встречаюсь. Это для меня важно.

— Это очень тактично с вашей стороны, — сказала я.

— Спасибо, — отозвался Боб. — Вот почему я и делаю это.

Я открыла парадную дверь и вошла. Потом повернулась и взглянула на него.

— Наверное, я должна сказать вам, что, если бы вы мне позвонили, я выждала бы пару недель, прежде чем перезвонить, причем выбрала бы такое время, когда была бы уверена, что вы на работе. При этом, возможно, я бы сказала что-нибудь уклончивое и неубедительное для вашего автоответчика насчет того, что я жутко занята, что-нибудь о том, что позвоню вам снова, когда у меня появится свободное время. И никогда бы не перезвонила, — сказала я. — Даже если бы у меня было свободное время.

Я мило улыбнулась и захлопнула дверь у него перед носом.

Через десять минут зазвонил мой телефон.

— Как прошло ваше свидание?

Это был Генри.

— Словами не описать, — ответила я.

— Расскажите мне о самом хорошем и самом плохом, что было сегодня вечером.

— Ну, — сказала я, — мне пришлось швырнуть ему в голову булочку, чтобы он заткнулся.

Он засмеялся.

— А как насчет самого хорошего?

— Хорошего не было, — ответила я.

— Да ладно вам. Так не бывает.

Вот это и есть самый хороший момент.

— Семга оказалась неплохой, — сказала я.

— По крайней мере, вам досталась хорошая рыба, — заявил он. — Можно мне заглянуть?

— Сейчас? — Я посмотрела на часы в кухне. Был уже двенадцатый час ночи.

— Я недалеко, — сказал Генри. — Звоню вам из автомата. Сейчас я стою рядом с гигантским контейнером для мусора с амбарным замком на крышке. Так что мусор никуда не убежит.

— Даже не знаю, — промямлила я.

— Давайте попробуем так. Я сделаю вид, что нас разъединили, а потом появлюсь у вас на пороге, и тогда вы можете поступить со мной так, как вам заблагорассудится.

В трубке раздались короткие гудки, а я заплясала от радости.

Я ощутила такую близость с Генри после того, как мы занимались сексом в этот вечер, что в конце концов мы разговорились. Это был один из тех разговоров, когда появляется чувство: больше нет нужды что-то скрывать. Можно расслабиться — вы только что полностью вверили себя другому человеку, вам хочется кружиться по квартире, открывать шкафы, выдвигать ящики, доставать оттуда всякие дурацкие и даже постыдные вещи, раскладывать их на постели и кричать при этом: «Посмотри сюда! И сюда! Но люби меня!»

— Пообещай, что не будешь смеяться, — сказала я.

— Обещаю, — ответил Генри.

— Трое.

Он начал смеяться.

— Прости меня, это всего лишь трое, — сказал Генри. Он склонил голову к плечу и принялся рассматривать меня с каким-то почти научным интересом. — Сколько тебе лет?

— Тридцать два, — ответила я.

— По одному на десять лет, — сказал Генри.

— Я не занималась сексом, когда мне было десять лет.

— Я прекрасно это понимаю.

— А что, для тебя это имеет какое-то значение? — поинтересовалась я.

— Не думаю. Это так мило, — откликнулся он. — У меня вдруг возникло странное желание поцеловать тебя в лобик.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Расскажи мне о них, — попросил он.

— О ком?

— О Большой Тройке.

Я просто смотрела на него.

— Подожди, — сказал Генри. — Это я — номер три?

— Разве я тебе этого не сказала только что?

— Я подумал, что мне достался четвертый номер, — сказал Генри. — Что ты имела в виду троих, не считая меня.

— Ты — номер три.

— О Господи, это, это… трагедия. Самая настоящая. В твоем лице я вижу самый настоящий гуманитарный кризис.

— Мне не стоило рассказывать тебе этого.

— Нет. Ты правильно сделала, что рассказала. У меня просто такое чувство, что мне следовало постараться получше. Дать тебе первоклассное представление.

— Так это было твое не самое первоклассное представление?

— Я не знаю, что это было, — сказал Генри. — Это было чуточку пьяное, прямо-от-телефона-автомата представление. Ты заслуживаешь лучшего.

— В следующий раз, — сказала я.

Генри перекатился на бок и сел.

— Совершенно очевидно, что ты можешь больше никогда не спать со мной. Подобная избирательность заведет тебя в тупик. Тебе следует сесть на телефон в ту минуту, как за мной закроется дверь. Ты можешь в кратчайшие сроки довести их число до приличного уровня.

— А сколько это будет — приличный уровень? — поинтересовалась я. — В наше время, я имею в виду. Для женщины моего возраста.

— Девять, — ответил Генри.

— Девять?

— Такое впечатление, что у каждой женщины, с которой я спал, я всегда оказывался девятым, — сказал Генри.

— Правда?

— Если подумать, я всегда был девятым номером, — сказал он. — Эти шлюхи лгали мне.

Генри встал с постели и направился в ванную.

— Не спрашивай, со сколькими женщинами я переспал, потому что мне придется лгать тебе, — крикнул он из ванной. — Здесь мы беспрецедентно честны друг с другом, и мне хотелось бы сохранить такое отношение как можно дольше.

— Отлично, — сказала я.

— Трое, — я слышала, как Генри разговаривает сам с собой. — Господи Иисусе.

Глава десятая

На следующий день, рано утром, у меня зазвонил телефон.

Это была Бонни.

— Ты наверняка в хорошем настроении, — сказала Бонни.

— Да, — согласилась я.

— Так что все прошло хорошо?

— Это было просто невероятно.

— Милый, — Бонни обратилась к Ларри, — Алисон понравился Боб.

— Нет. На самом деле он полное дерьмо.

— Что?

— Мне не понравился Боб. Или я ему не понравилась, — сказала я. — Все прошло вовсе не хорошо.

— Тогда о чем ты говоришь?

То, что я спала с Генри, не относилось к разряду тех тайн, которые я бы согласилась открыть Бонни. По крайней мере, не сейчас. На то были причины, которые станут совершенно ясны из предстоящего мне разговора. Но я чувствовала себя загнанной в угол. Поэтому рассказала ей все.

— Он просто позвонил тебе в дверь и ты стала заниматься с ним сексом? — спросила Бонни, и на последних трех словах голос ее поднялся на добрую октаву.

— Нет, — ответила я. — Сначала он позвонил мне из телефона-автомата. Как бы то ни было, сначала он просто хотел поговорить со мной. Секс случился сам собой.

— Алисон, ты не можешь позволить своему боссу звонить тебе по телефону-автомату посреди ночи, а потом просто приходить к тебе и заниматься с тобой любовью.

— Все было совсем не так, — возразила я. Но, уже произнося эти слова, я осознала, что все было именно так.

— Это совсем не умно, — сказала она.

— Ну, может быть, мне надоело быть умной.

Бонни ничего не ответила.

— Может быть, это моя беда, — сказала я. — Рассчитывать все на десять ходов вперед.

— Я не говорю, что ты должна рассчитывать свои действия на десять ходов вперед. Но хотя бы на один-два? Просто он должен перестать спать с тобой, по-прежнему оставаясь твоим боссом.

— Может быть, мне совсем не хочется думать. Может быть, хотя бы один раз в жизни я позволю событиям идти своим чередом.

— Алисон, я знаю, ты расстроена из-за Тома. Это нормально. Но все остальное — это не ты. Может быть, тебе стоит побыть одной какое-то время.

— Я и так одна, Бонни.

— Я имею в виду одна — значит одна, и при этом не занимаешься сексом с кем-нибудь еще.

Я слышала, как Ларри сказал Бонни:

— Алисон занималась сексом с Бобом? Молодчина Алисон.

— Скажи ему, что я не занималась сексом с Бобом, — попросила я Бонни.

— Она не занималась сексом с Бобом. Она занималась сексом со своим боссом.

— Все равно, — откликнулся Ларри. — Молодчина Алисон.

— Почему ты не можешь думать так же, как твой муж? — спросила я у Бонни. — Я думаю, со мной случилась славная история.

— Ничего не могу с собой поделать. Я просто беспокоюсь о тебе, — ответила она.

— Что именно тебя беспокоит?

— Меня беспокоит, что этот парень может просто использовать тебя в сексуальном смысле, а когда все закончится, ты будешь страдать еще сильнее, чем сейчас, — сказала Бонни.

— А тебе не приходило в голову, — сказала я, — что это я просто использую его для секса?

— Правда? — спросила Бонни. Она была явно заинтригована.

— Я не уверена, — ответила я. — Но вот что я тебе скажу. Если бы я собралась использовать кого-то в сексуальном смысле, то выбрала бы его.

Позже в тот же день я встретилась за ленчем с Корделией. Она рассказала мне о своем новом приятеле, Нальдо, который работает официантом в заведении «Букбиндерс» и вырос в Висконсине.

— У него очень большой пенис, вот в чем проблема, — пожаловалась она.

— Его пенис настолько большой, что это создает проблемы? — спросила я.

— Он не мешает самому акту, — объяснила она. — Все дело в том, что я с подозрением отношусь к мужчинам с большими пенисами.

— Почему?

— Я думаю, им трудно хранить верность, потому что они хотят продемонстрировать его другим.

Я обдумывала это высказывание несколько минут.

— Это, наверное, похоже на то, как если бы у тебя была по-настоящему большая машина, на которой можно ездить только по специальному шоссе, — произнесла я.

— А мужчины любят, когда другие видят их машины. Одно это объясняет существование такого города, как Лос-Анджелес. Так что для мужчины, имеющего действительно большой пенис, противоестественно иметь только одну женщину. Дважды противоестественно.

— Может быть, нам стоит поискать мужчин с такими крошечными пенисами, чтобы они их стыдились, — предположила я.

— Даже мужчинам с крошечными пенисами не стыдно за них, — заявила Корделия. — Господь свидетель, так должно быть, но им вовсе не стыдно.

Мне нравится Корделия. Мы с нею во многом схожи, но самая большая странность в этой нашей схожести заключается в том, что она получила такое же маниакально-религиозное воспитание, как и я, только ее воспитали мормонкой, а не христианкой. Семья Корделии имеет настолько глубокие мормонские корни, что ее прапрадедушка пожимал руку самому Брайаму Янгу[15]. Собственно говоря, именно так представляется ее бабушка, знакомясь с другими мормонами: «Вы пожимаете руку той, кто пожимала руку тому, кто пожимал руку самому Брайаму Янгу». И хотя вам может показаться, что это отнюдь не делает нас похожими, поразительно, до какой степени обе религии придерживаются схожих взглядов. Это оказалось в достаточной степени огорчительно, когда мы наконец сели и поговорили с Корделией по душам. Помните то немногое, что я рассказала вам о том, что ни одному мужчине не нужен цветок, который был сорван до того, как ему представился шанс расцвести? Смотрите, что происходило в церкви Корделии. Во-первых, каждой девочке-подростку вручали белую розу на длинном стебле. Потом одна из молодых замужних женщин читала им лекцию о чистоте и целомудрии. (Вещи такого рода всегда поручают женщинам. Люди всегда испытывают шок, когда узнают, что рука, выполняющая клиторотомию, тоже принадлежит женщине. Но меня это ничуть не удивляет.) Потом та же самая целомудренная леди обходила класс и грязными руками ломала каждую розу, комкала ее лепестки и спрашивала у каждой девушки, хочет ли она быть на них похожей, хочет ли она закончить тем же и хочет ли она предстать именно такой перед своим мужем в первую брачную ночь. Согласитесь, это вполне объясняет, почему религии Корделии удалось перещеголять даже мою собственную.

Я хотела бы воспользоваться нашим разговором и порассуждать о взаимоотношениях женщины и церкви. Время от времени мне приходится вести беседы: как церковь представляет себе роль женщины. Хотя эта тема не является для меня очень важной, но в случае необходимости я пытаюсь объяснить свою точку зрения. В определенный момент любой, с кем бы я ни разговаривала (и снова: почему-то всегда получается так, что подобные вещи говорят исключительно женщины. Я полагаю, что если бы услышала нечто подобное от мужчины, то дала бы ему в морду), пытается найти оправдание вот чему: они согласны, что в соответствии с религиозными догмами женщинам не разрешается читать проповеди, или принимать причастие, или учить мужчин, или быть старейшинами. Почему они, женщины, не возражают против того, что их главной задачей остается рождение детей и подчинение супругу? Почему никто из них не видит в этом проблемы? «Одна роль ничуть не хуже другой, — всегда говорят такие женщины, — просто роли разные». А вот в ответ я говорю им следующее. Одно хуже другого. Всегда хуже быть последователем, подчиненной личностью, вечным вторым номером. Это не просто роль, отличающаяся от роли лидера, босса, предписанного Господом первого номера — она на самом деле хуже. И, я полагаю, одним из следствий нашей дружбы с Корделией стало то, что я поняла, что в этом конкретном вопросе мормоны и христиане-евангелисты прекрасно нашли общий язык. Языки, которыми они пользовались, были не просто схожими, они были идентичными. Метафоры, которые они применяли, были не просто похожими, они были точно такими же. Невзирая на по-настоящему монументальные теологические отличия. Невзирая на то, что они считают, что мы попадем в ад, а мы считаем, что туда попадут они. Когда речь заходит о том, чтобы подчинить себе своих женщин, обе стороны сразу же находят общий язык.

— Я не уверена, что твоя теория насчет большого пениса верна, — заметила я Корделии. — У Тома пенис вполне приемлемого размера. Ничего особенного, о чем стоило бы писать домой.

— «Дорогие мама и папа, я только что встретила мужчину с пенисом приемлемого размера», — сказала Корделия. — Ты права. Никто не стал бы писать такое письмо.

— Во всяком случае, Кейт видела его пенис еще в колледже, так что я не представляю, как их роман можно объяснить желанием Тома еще раз продемонстрировать его.

— Если только… — при этих словах Корделия оживилась, как обычно бывает, когда она начинает нести чепуху, — если только он не вырос.

Я положила в рот кусочек салата.

— Вот поэтому Тому и понадобилось показать его снова, — продолжила она.

Я бросила на нее многозначительный взгляд.

— Согласна, что это маловероятно, — добавила она.

— Не думаю, что размер пениса увеличивается после того, как человек достиг определенного возраста, — сказала я.

— Какая досада, кстати говоря, — заметила Корделия. Она посмотрела через столик на меня. — Ты хоть отдаешь себе отчет, что никогда не сможешь понять всего происшедшего?

— Ты имеешь в виду Тома?

Она кивнула в знак согласия.

— Но я должна, — сказала я. — Я не могу жить с ощущением непонимания.

— Именно так думала и я, когда развалился мой брак. Но в какой-то момент мне пришлось признать, что я никогда не смогу понять этого, и я не могла винить в этом себя и даже не стала винить его.

— Ну, какое-то время ты все-таки обвиняла его, — напомнила я.

— Я знаю. Но этот парень был поистине сексуальным волшебником. Таких я еще не знала. Было просто несправедливо винить его. Вместо этого я начала обвинять жизнь. Теперь я разрабатываю новый подход.

— Какой именно?

— Принимай жизнь такой, какая она есть. Нет, — поправилась Корделия, — утверждай жизнь. Такой, какая она есть.

Это напомнило мне книги по самопомощи, которые учат вас принимать свое тело таким, какое оно есть. Я никак не могла примириться с этим, поскольку смириться со своим телом означало, что я буду мучиться с ним всю жизнь, а это меня никак не устраивало. Я высказала свои мысли Корделии.

— Вот почему я не могу утверждать жизнь такой, какая она есть, — сказала я. — Если я буду утверждать жизнь такой, какая она есть, то я буду мучиться с нею до конца дней своих.

— Ты и так мучаешься с нею, — возразила она.

— Знаю, — ответила я. — Но я не намерена с этим мириться.

Глава одиннадцатая

У меня есть такая теория, по которой большинство мужчин, которые встречаются с женщинами, обращаются с ними плохо, по крайней мере какое-то время. Если вам попался хороший партнер и человек, то этот период плохого обращения длится недолго и представляет собой определенную преходящую фазу, в течение которой он вырабатывает политику поведения, тактику ваших взаимоотношений и метод расставания, пока наконец не свыкается с мыслью, что лучше снова и снова заниматься сексом с одной и той же женщиной до конца жизни, а потом спокойно умереть. Что же касается плохих партнеров — да, здесь кроется огромная проблема. Если хороший партнер обращается с вами плохо и плохой обращается с вами так же плохо, то какая между ними разница? Моя подруга Энджи через колонку объявлений в газете познакомилась с парнем. После того как они встречались в течение семи месяцев и (как она считала) очень любили друг друга, она обнаружила, что время от времени он проезжает мимо дома своей бывшей подружки и оставляет в ее почтовом ящике этакие миленькие любовные послания. Энджи никогда не узнала бы об этом, если бы не отправилась на показ детской модной одежды со своей кузиной и случайно не услышала, как одна женщина рассказывала о своем бывшем дружке, о его записках, о том, какие они жалостные и умилительные. Еще она сказала, что не понимает, что она вообще находила в нем когда-то. Звали жалостливого и незадачливого ухажера Джулиан, а имя женщины, судя по карточке на ее месте, было Дженнифер через «джи». Энджи подумала: ну разве это не смешно, ведь ее Джулиан тоже когда-то встречался с Дженнифер. Поэтому она отправилась домой и поинтересовалась, как Дженнифер писала свое имя, а когда Джулиан ответил, что через «джи», Энджи пару раз ударила его по ногам. Но — и это самое поразительное — он признался во всем, извинился, прекратил свои дурацкие поездки, и теперь Энджи и Джулиан женаты уже два года и, кажется, на самом деле счастливы. Ну, хорошо, они просто кажутся счастливыми. Они кажутся счастливыми так же, как и большинство моих замужних подруг: женщины выглядят расслабленными, подобно гигантским морским черепахам, которые нашли подходящий пляж, чтобы отложить яйца, сумели преодолеть линию прибоя, и их не унесло обратно в океан, а мужчины — что ж, мужчины выглядят смирившимися с неизбежностью происшедшего.

Через два дня после того, как мы с Генри занимались сексом во второй раз, я вошла в его кабинет и захлопнула за собой дверь.

— Привет, — сказала я.

— Что случилось? — спросил Генри. Он рылся в груде бумаг у себя на письменном столе.

— Я просто подумала, может быть, нам стоит поговорить о наших отношениях, — сказала я.

(Я знаю. Я знаю. Я не могу найти себе оправдания. В сущности, я отчаянно пытаюсь найти уважительную причину, какое-то мало-мальски приемлемое объяснение тому, что я затеяла разговор, о котором вы сейчас узнаете. Правда состоит в том, что я не нахожу такой причины. Это та часть меня, которую я никогда не пойму, которая мне всегда мешает. Мне иногда хочется, чтобы кто-нибудь однажды ночью отвел ее в темный уголок и застрелил.)

— Отношениях? — переспросил Генри, по-прежнему роясь в бумагах. — Каких отношениях?

— Ты знаешь каких, — ответила я. — Этих.

Генри поднял голову от бумаг.

— Что? — спросила я.

— Ничего, просто я не думал, что у нас были какие-то особые отношения, — сказал Генри.

— Ну, и как же ты назовешь их?

— Не знаю. Не думал об этом. Даже не знал, что их нужно как-то назвать.

— Мы спали вместе четыре раза, — напомнила я.

Генри нахмурился.

— Мы спали вместе два раза.

— В общей сложности мы спали вместе четыре раза, в двух разных случаях, — возразила я.

— Я, конечно, не специалист, но если мы говорим о наших отношениях, — он подчеркнул последнее слово, как будто я изобрела его специально для этого разговора, — то думаю, что такое считается как два раза.

— К чему ты ведешь?

— Я веду к тому, что, на мой взгляд, подобный разговор несколько преждевременен.

— Отлично. Спасибо. Я получила ответ на свой вопрос, — сказала я и направилась к двери.

— Какой ответ? — спросил Генри.

— Что это просто траханье. Ну и прекрасно. Я всего лишь хотела знать.

— Я бы не назвал это траханьем, — сказал Генри.

— Тогда как ты это назовешь?

— Черт возьми, дай мне подумать. — Он откинулся на спинку кресла и задумчиво уставился в потолок. — Это развлечение. Это нечто среднее между «простым траханьем» и «отношениями».

— О'кей. — Я почувствовала себя лучше.

— Великолепно. Итак… Мы все выяснили?

— Мне так кажется, — сказала я.

— Вот и славно, — ответил он и вернулся к своим бумагам.

Я развернулась, чтобы уйти. Вот что получается, когда спишь со своим боссом, подумала я. Вот что получается, когда ты позволяешь своему новому боссу звонить тебе из телефона-автомата в одиннадцать часов вечера, чтобы зайти и позаниматься с тобой сексом дважды, или четыре раза в общей сложности, пусть даже и в двух разных случаях. Ты хотела развлечься. Ты хотела чего-то необычного. Ты хотела походить на девчонок из сериала «Секс в большом городе», и Генри отыграл свою роль. Он доставил товар, и с его стороны было несправедливо вести себя подобно умалишенному после такого простого развлечения. Он не подписывался на это. Мужчины не подписываются на это.

— Знаешь, меня… Меня не интересуют развлечения такого рода, — сказала я.

— Вижу, — заметил Генри.

— Не интересуют.

— Ты просишь меня жениться на тебе? — поинтересовался Генри.

— Нет.

— Ты просишь меня, чтобы я попросил тебя выйти за меня замуж?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы мы жили вместе?

— Нет.

— Тогда я не понимаю, в чем проблема, — заявил Генри.

— Нет никакой проблемы, — ответила я.

Воцарилось долгое молчание.

— Алисон, — мягко сказал Генри. — Только из-за того, что я оказался третьим номером, тебе необязательно влюбляться в меня.

— Я не влюбилась в тебя, — сказала я.

— Я знаю это, — откликнулся Генри. — Но ты почувствуешь себя лучше, если будешь напоминать себе об этом как можно чаще.

Неужели это неизбежно, я вас спрашиваю, чтобы такая девушка, как я, думала, что она любит каждого мужчину, с которым ложится в постель? Наверное, меня интересует вот что: вы видели, что все идет к этому? Потому что я не видела. Честно. Мне кажется, я честно думала, что могу заниматься ни к чему не обязывающим сексом с Генри, что он может быть моим сальным блином и что я смогу продолжать жить дальше как ни в чем не бывало, принимая или оставляя его и при этом не оглядываясь назад. Да возможно ли для меня вообще такое? Я не спрашиваю, оптимальный это вариант, желательный или хороший — я просто хочу знать, возможно ли это в принципе. Мне просто интересно. Мне просто интересно, если бы я прыгнула в постель с кем-нибудь, кто, скажем, не говорит по-английски, то стал бы мой эксперимент по занятиям ничего не значащим сексом достаточно ничего не значащим, чтобы я смогла избежать осложнений подобного рода?

(Имейте в виду, я не выступаю здесь от имени всех женщин. У меня никогда не было намерения говорить от имени всех женщин. Но чувствую, что должна заметить, что именно в этом вопросе вполне справедливо пытаться говорить не только от себя. Я знаю, есть такие женщины, которым удается просто заниматься сексом и не примешивать к нему чувства, не думать о том, что они влюбились в мужчину только потому, что он видел, как они обнаженными курсируют между постелью и ванной. Я совершенно точно знаю, что такие женщины существуют. Корделия — одна из них. Корделия занималась сексом с восемнадцатью мужчинами. Эта цифра, должна признать, не выглядит поразительной для женщины тридцати четырех лет, но тем не менее поражает меня. Восемнадцать мужчин. При последнем подсчете! Но я хочу сказать другое: она не влюблялась во всех них. Она влюблялась только в некоторых.)

Если влюбленность при этом неизбежна — имейте в виду, я еще не сделала этого определенного вывода на том основании, что у меня маловато данных (я даже не уверена, какое количество данных мне необходимо, но, думаю, более чем о троих) — то что она означает для участвующих сторон? Когда я сказала, что Генри невиновен в моем безрассудстве — правда ли это на самом деле? На что же он тогда подписывался, занимаясь со мной сексом, если это не отношения и не безрассудство? Мне приходится верить в то, что еще до нашего разговора о Номере Третьем Генри должно было быть совершенно ясно, с чем он столкнулся. Я не могу не задаваться вопросом, о чем, ради всего святого, он думал? О чем он думал? Несколько лет назад мой друг Эрик рассказал мне, что в то лето, когда ему исполнилось тринадцать, он испытывал от восьми до девяти оргазмов в день, большая часть которых происходила, когда он просто прижимался к одному из водометов в бассейне своего соседа. Какая-то часть меня не поверила ему. Другая часть подумала: ну хорошо, должно быть, у него какие-то проблемы; а очень большая часть решила, что больше никогда не будет купаться вместе с Эриком. Я упоминаю об этом, потому что это так и осталось со мной. Посмотрите, что будет с вами? А еще и потому, что, быть может, все так просто. Может, Генри тоже думал именно так — то есть я хочу сказать, может быть, он вообще не думал. Может быть, единственное, что мне следует помнить, когда я пытаюсь найти хоть слабые следы логики и разумного поведения в том, что касается мужчин и секса, это картина «Эрик, совокупляющийся с соседским бассейном».

И еще одно. О процессе сбора данных. Очень может быть, когда я соберу достаточно данных, чтобы прийти к выводу, что неизбежно должна влюбляться в каждого мужчину, с которым сплю, вопрос приобретет чисто умозрительный характер, ведь я больше не буду такой девушкой, как сейчас. Акт экспериментирования сам по себе изменит фундаментальную природу подопытного образца. Так что, может быть, мне стоит просто принять это, принять на веру, что буду влюбляться в каждого мужчину, с которым ложусь в постель, и надеяться, что к тому времени, как пересплю с достаточным количеством мужчин, положение дел изменится, и я сама стану совершенно другим человеком.

Глава двенадцатая

Одно из преимуществ ведущего газетной колонки в таком городе, как Филадельфия, состоит в том, что ему время от времени приходится выполнять некие церемониальные обязанности. В более крупном городе они были бы возложены на кого-нибудь по-настоящему знаменитого. Обычно это означает судейство в каком-нибудь конкурсе, и обычно я говорю «да» в ответ на такое предложение.

Как раз такой случай и выпал на мою долю в тот четверг вечером. Меня призвали оценить пирог. Проводился какой-то кулинарный конкурс, в нем было несколько категорий, и мне достался пирог. В общем-то, ничего плохого в этом не было. Я люблю пироги. И все получилось очень даже неплохо, учитывая, что сразу же после беседы о том, что я не влюблена в Генри, мне пришлось уйти с работы и приступить к оценке четырнадцати различных пирогов, чтобы понять, насколько рассыпчата корочка и вкусна начинка. Это оказался праздник по долгу службы. Потом я отправилась домой переодеться, а потом, часов около восьми, поехала в зал «Ридинг Терминал». Там проводилась вечеринка, на которой должны были объявлять победителей.

Рынок «Ридинг Терминал Маркет» — одна из достопримечательностей Филадельфии, которая нравится всем, и совершенно справедливо. Это фермерский рынок, возведенный внутри старого железнодорожного вокзала. На нем полно амских женщин[16], которые продают мед в кувшинах с крышками в виде маленьких клетчатых зонтиков, и улыбающихся мужчин, предлагающих крем для обуви по цене три доллара за флакон. Есть там ларек, в котором не продается ничего, кроме подержанных поваренных книг, и еще один, торгующий исключительно пончиками в сахарной пудре. И еще один, в котором нельзя купить ничего, кроме сухих крендельков, посыпанных солью. Словом, там можно найти все, и не особенно дорого, а это немаловажно. Мы с Томом обычно ходили туда по утрам каждую субботу на поздний завтрак. В газетном киоске мы покупали «Филадельфия инкуайерер» и «Нью-Йорк таймс» и завтракали в ресторанчике «Даун-хоум дайнер», а потом, на обратном пути, останавливались в лавчонке «Салумерия» и покупали какой-нибудь необыкновенный сыр. Подобные прогулки нужны для того, чтобы поддерживать и сохранять отношения. Вам нужны мелочи, которые напоминают, что лучше быть частью пары, чем одиночкой. Сама мысль о том, чтобы каждую субботу в одиночестве отправляться на «Ридинг Терминал», в одиночестве читать газету, покупать сыр по дороге домой и съедать его опять же в одиночестве, совершенно невыносима. Когда я шла в тот вечер по Маркер-стрит, мне вдруг стало интересно, не водил ли Том в прошлую субботу туда Кейт, и если нет, то сколько пройдет времени, прежде чем он сделает это. Было бы наивно рассчитывать, что он туда не пойдет — субботнее утро на «Ридинг Терминал» слишком прекрасно для этого. А раз уж он оставил меня, я имела все основания полагать, что он попытается вновь использовать одну из лучших вещей из нашего прошлого для своего будущего. Я попробовала представить, что произойдет, если я приду туда в один прекрасный день и застану Тома и Кейт, которые будут обедать в палатке и передавать друг другу страницы «Нью-Йорк таймс», принимаясь за кофе. Я задумалась и о том, хватит ли у меня мужества подойти к ним и отпустить какую-нибудь колкость. Мне пришло в голову, смогу ли я вообще придумать что-нибудь колкое, что не выглядело бы домашней заготовкой. Скорее всего, нет, решила я. Затем я вошла в большие вращающиеся двери «Ридинг Терминал» и перестала думать о Томе. Там, под большой пальмой в кадке, стояла мой лучший враг, Мэри Эллен.

Я отдаю себе отчет в том, что поступаю неправильно, представляя вам своего лучшего врага именно в этом месте моего рассказа. Это противоречит всем принципам драматургии — правда, не могу сказать, что строго придерживаюсь их, рассказывая вам свою историю, но мне приятно думать, что до сего момента я не пренебрегала ни одним из них. Ну ладно. У меня есть лучший враг, и ее зовут Мэри Эллен. Причина, по которой я не упоминала о ней до сей поры, заключается в том, что она из того разряда лучших врагов, о которых вы не вспоминаете очень долгое время. Например, я редко вижу ее. Однако я по-прежнему прочитываю ее колонку каждую неделю, чтобы убедиться, что она все еще высмеивает меня. Я сочла своим долгом ни разу не упомянуть ее в своих статьях. В нашем предполагаемом соперничестве я всегда вела себя так, будто выше этого, и, во всяком случае публично, старалась произвести впечатление, что она доставляет мне не больше беспокойства, чем неприятные мелочи, на которые можно случайно наступить. Именно поэтому мне хочется вообще пропустить эту часть повествования. Мне очень бы этого хотелось, но не могу, потому что не могу выбросить из своего рассказа описание того, что случилось тем вечером.

Я отдаю себе отчет в том, что к настоящему моменту у вас должно было сложиться впечатление, что «Филадельфия таймс» — самая маргинальная газета в Филадельфии, а теперь вы обнаружите, что у нас существует еще более маргинальное издание. Оно называется «Привет, Филли!», и его раздают бесплатно, совсем как нашу газету, но «Таймс» хотя бы раскладывали по металлическим ящикам на углах улиц, как настоящую газету, а «Привет, Филли!» просовывают в дверные ручки в домах, совсем как «Справочник для бережливых»[17]. Это всегда казалось нам колоссальным отличием. Я понимаю: все это звучит слишком мелко и незначительно. Во мне борются противоречивые чувства: с одной стороны, я хочу убедить вас в том, что все это вовсе не было мелким и незначительным, с другой — сдаться и продолжать дальше. Я сдаюсь. Во всяком случае, как обычно бывает с мелкими и незначительными событиями — оказавшись в самом центре, люди склонны воспринимать их достаточно серьезно.

Как только Мэри Эллен получила работу в засовываемой под дверные ручки газете, она немедленно ухитрилась произвести сенсацию, которую всегда хотела произвести я, но никак не могла этого сделать. Ее дебютная статья была посвящена проблемам орального секса в общественных местах, но не она стала источником сенсации. Сенсацией стало письмо, которое газета опубликовала на следующей неделе. Оно пришло от матери Мэри Эллен, и в нем содержалась одна-единственная строчка: «Теперь весь мир знает, что моя дочь делает минет». И, трам-тарарам, вот так просто Мэри Эллен обрела то, в чем нуждается каждый ведущий колонки, а именно: личность. Внезапно она превратилась в человеческое существо, у которого есть мать, которая читает ее колонку каждую неделю, а потом присылает письма, в которых употребляет слово «минет». Это был великолепный ход, в самом деле, и с его помощью удалось скрыть факт, что писатель из Мэри Эллен, мягко говоря, неважный. Вы можете подумать, что я просто злословлю, но это правда. Когда доходит до дела, она становится похожей на одну из тех девиц, которым нравится писать, как же они хороши в постели.

И как раз поэтому Оливия ненавидела ее еще сильнее, чем я. Оливия считала, что уж эта область принадлежит ей по праву, во всяком случае, в Филадельфии. Мне, вероятно, следует потратить еще минуту-другую, чтобы обратить ваше внимание на одно очень четкое различие. Оливия — это писательница, которая отвечает на письма о сексе, а Мэри Эллен пишет колонки о своей жизни, и как-то так получается, что в ее жизни секса как раз ужасно много. Как я уже говорила, в этом вроде бы нет ничего ненормального, но, не забывая о том, к чему все это ведет, вам следует знать, что две регулярно появляющиеся колонки о сексе в единственной альтернативной газете — это по-прежнему большая редкость. Хотя, Господь свидетель, власть предержащие все равно стремятся добиться этого, причем не производя при этом впечатления пошлости, низменности и сводничества. Я полагаю, что они не хотят выглядеть сводниками как раз потому, что это их главное занятие. Мне понадобилось очень много времени, чтобы догадаться: рубрика объявлений на последней странице газеты, в которой я работаю, предназначается для проституток. Не уверена, подумала ли я о том, что именно эти леди продают. Я просто считала раньше, что проституткам не разрешается давать рекламу. В общем, кем бы они ни были, рекламу своих услуг они дают. Собственно говоря, настоящий бум альтернативных газет в Соединенных Штатах пришелся на годы в промежутке между движением хиппи и появлением интернет-порнографии.

Одна из проблем, с которой сталкиваются авторы колонок, пишущие их к определенному сроку, заключается вот в чем: иногда у них просто ничего не получается. Например, когда предстоит написать колонку и ничего не выходит. Все заканчивается тем, что в редакцию приносится нечто непонятное. Оно начинается одним, а заканчивается совершенно другим, но сие никого особенно не беспокоит, главным образом потому, что, открывая на следующее утро газету, автор испытывает огромное облегчение, увидев напечатанные строчки там, где боялся увидеть просто пустое место. Дело сделано! Вы справились! И тот факт, что ваше творение оказалось тривиальным, или потакающим вашим желаниям, или идиотским — ну что ж, вы отдаете себе отчет, что вы слишком заинтересованное лицо, чтобы судить беспристрастно. Следует хоть что-нибудь сказать в защиту такого творчества, творчества с пистолетом у виска. Бывает, что все заканчивается тем, что из-под вашего пера выходят вещи, которые вы при нормальных обстоятельствах ни за что бы не написали, но иногда в результате на свет может появиться жемчужное зерно. В большинстве случаев, увы, этого не происходит. В большинстве случаев получается кое-что другое, а вовсе не жемчужное зерно. И, как я полагаю, мои настоящие проблемы в отношениях с Мэри Эллен заключаются в том, что ее колонки напоминают мне об этом, напоминают о том, что грань между свежим, оживляющим, вносящим новую струю материалом и откровенным бесстыдством до опасного тонка. Я читаю колонки Мэри Эллен и думаю: «Вот глупая девчонка, которая пишет глупые вещи».

И еще. Она и как человек и как личность оставляет желать лучшего. В этом заключается еще одна грань проблемы. Ее нельзя назвать ни милой, ни хорошей. Я отдаю себе отчет в том, что, наверное, уделяю слишком много внимания необходимости быть хорошей и милой. Я понимаю, что существует масса других качеств, которые следует развивать в себе, что из меня и мне подобных, вероятно, следует выбить добродетельность и любезность вместе с тактичностью и что я, скорее всего, зарабатывала бы больше, если была бы чуточку более плохой и злобной, но тем не менее. Мне трудно найти общий язык с любой женщиной, которой наплевать с высокой башни на доброту и тактичность, поэтому мою проблему с Мэри Эллен можно свести к следующему: она меня пугает. Я не понимаю правил, по которым она играет, и втайне убеждена, что она не признает вообще никаких правил.

— Что ты судила? — поинтересовалась у меня Мэри Эллен, когда увидела, что я вошла на рынок.

— Пирог, — ответила я. — Собственно говоря, четырнадцать пирогов. А ты?

— Кексы, — сказала она. — Заодно нас и покормили.

— Матт съел двенадцать сырников, — сообщила я.

Мэри Эллен намотала на указательный палец длинную прядь своих светлых волос.

— Мне жаль, что у вас с Томом так получилось, — сказала она.

Я кивнула головой.

— Кейт себя чувствует просто ужасно из-за этого, — заметила она.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы переварить услышанное.

— Ты ее знаешь?

— Она моя подруга.

— Разумеется, — сказала я. — Разумеется. Как же иначе.

— Она взаправду не верит в такие вещи, — сказала Мэри Эллен. — Еще несколько месяцев назад я говорила ей, что это совсем не клево. Понимаешь, совсем не круто.

Перед глазами у меня все поплыло.

— Она говорит, что Том отзывается о тебе очень тепло, — продолжала Мэри Эллен.

— Да, конечно. Извини, — выдавила я, — мне надо кое-куда отойти.

Словно в тумане, я направилась в дамскую туалетную комнату. Мне потребовалась целая минута, чтобы сложить вместе кусочки головоломки, хотя их и было-то всего три, и они легко образовывали цельную картину. Мэри Эллен знала о том, что Том спит с Кейт Пирс, еще до того, как об этом узнала я. И — что в некотором смысле было намного хуже — она хотела, чтобы я знала, что она знает. Ей было недостаточно, что меня унизили, а я об этом не знала. Она почувствовала, что должна привлечь мое внимание к моему же унижению. Я представила, как она каждую неделю читает мою колонку, мои колонки, в которых я самодовольно и подробно описывала, как стала жить с Томом, как мы покупали диван вместе с Томом, мое всестороннее счастье с Томом, и все это время она знала, что Том трахается с Кейт Пирс за моей спиной. Я почувствовала, что меня тошнит. Мне по-настоящему захотелось умереть. Какая-то часть меня могла смириться с фактом, что Кейт знала — я хочу сказать, что у меня достаточно причин злиться на Кейт, и тот факт, что она знала о своей интрижке с Томом до того, как об этом узнала я, был отнюдь не главный — но Мэри Эллен! Мой лучший враг! Женщина, которая не желала мне ничего, кроме зла! Я была уничтожена. И никак не могла поверить, что это Том поставил меня в такое положение. Я знаю, это звучит нелепо, но некая часть меня могла понять, как и почему случилось так, что Том теперь спит с Кейт Пирс, и даже то, что он несколько месяцев встречался с нею за моей спиной. Но то, что он делал это и отдавал себе отчет в том, что об этом узнает Мэри Эллен, знал, что его поступки вот так унизят меня — это показалось мне почти невозможным. Как такое вообще могло произойти?

Должно быть, он по-настоящему меня ненавидит. Я сидела в туалете, по лицу у меня ручьем текли слезы, когда эта мысль озарила меня. Том должен по-настоящему меня ненавидеть. Это было единственное объяснение, которое приходило мне в голову и имело хоть какой-то смысл. Только так все укладывалось в целостную картину. От этих слов, эхом отдававшихся у меня в голове, от одной этой мысли мне стало так дурно, что я едва могла дышать. «Что же я такого сделала, что он меня возненавидел так сильно? — задумалась я. — И как я могла этого не замечать? Я имею в виду, что часть меня могла понять, что Том мог скрывать неверность, я даже, в некотором роде, способна была представить, что одна ложь наслаивалась на другую, как кирпичная кладка — но как, ради всего святого, ему удавалось скрывать свою ненависть?»

Дверь в туалетную комнату распахнулась, и я услышала голоса. Вошли две женщины, которых я не знала, и принялись обсуждать шеф-повара ресторана «Тритопс», который наверняка повлиял на решение судей. Я постаралась успокоиться. Сейчас было не время и не место. Мне придется поразмыслить над этим попозже, где-нибудь в другом месте, а не в обновленном здании вокзала, кишащем представителями кулинарной и репортерской элиты Филадельфии.

Женщины ушли. Я отперла дверь кабинки и подошла к одной из раковин. Я плеснула в лицо холодной водой и тщательно вытерлась бумажным полотенцем. «Почему именно в ванной я испытываю сильнейшие эмоциональные потрясения?» — спросила я себя. Хороший психоаналитик наверняка сделал бы из этого какие-нибудь выводы, хотя я совсем не уверена, что мне хочется знать, какие именно. Я задумалась над тем, можно ли было считать это сдерживанием чувств или даже вытеснением их в подсознание. Полагаю, что уж лучше испытывать какие-либо чувства в туалетной кабинке, чем не испытывать их вовсе. Я посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной и попыталась думать о Генри, хотя бы ради того, чтобы больше не думать о Томе. Генри, который проявил себя недурным развлечением, Генри, о котором я целых шестьдесят секунд думала, что влюблена в него, хотя и не любила на самом деле, но с которым тем не менее мне бы хотелось вновь оказаться в постели, попозже сегодня же вечером, если это вообще возможно. Вот только теперь я заметила два изъяна в своем отличном плане. Первым была сцена, которую я устроила утром в редакции. Второй заключался в том, что я выглядела, как драная кошка. Я раскрыла сумочку и спокойно начала приводить себя в порядок.

К тому времени, когда я вышла из туалетной комнаты, вечеринка была в самом разгаре. Свет был приглушенным, так что за свой внешний вид я могла не опасаться.

— Господи, Алисон, — вырвалось у Матта, когда он меня увидел. — Что с тобой случилось?

— Что, так плохо?

— Едва заметно, — сразу же исправился он, выхватил два бокала с вином у пробегавшего мимо официанта и всунул мне один в руки. — Вот. Выпей.

— Спасибо.

— Ты ведь больше не расстраиваешься из-за Тома, а?

Я кивнула головой в знак согласия.

— Поговори со мной.

Мы прислонились к большой колонне в центре комнаты. Наблюдая за бурлящим вокруг людским водоворотом, мы разговаривали.

— У меня такое чувство, словно в наших отношениях я присутствовала сразу в двух лицах, — сказала я. — Одна часть меня была в самом центре, активно участвуя во всем, а другая оценивала, наблюдая все со стороны.

— Прямо как Наполеон, который наблюдал за ходом битвы с вершины холма, — заметил Матт.

— Именно, — согласилась я. — И кто-то должен был стать победителем, а другой — побежденным.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы мы поженились, это означало бы, что я победила, — сказала я, — а если бы нет, то выиграл бы Том.

— И что же он выиграл?

— Он отнял у меня лучшие годы моей жизни, а потом сбежал, чтобы начать все сначала с другой, — заявила я.

— Для человека с высокой самооценкой ты поразительно низко оцениваешь себя.

Я пожала плечами.

— Потом я поняла, что мужчина может постоянно начинать все сначала с кем-то еще. Он может сделать это, даже когда ему стукнет восемьдесят. Так что по-настоящему я могу выиграть, только если он умрет. То есть останется со мной надолго, а потом умрет. Тогда я выигрываю.

— Выходи замуж за меня, — предложил Матт.

— Мне кажется, я сошла с ума, — сказал я. — Прикольно, правда?

— Я серьезно, — заявил Матт. — Выходи за меня замуж. Хотя у меня может возникнуть желание по-прежнему встречаться с такими вот девушками.

— Какими девушками? — спросила я.

Матт кивнул на женщину с длинной челкой. Она оглядела Матта с головы до ног, а потом холодно повернулась к нему спиной. Это была безупречная, костлявая-но-сочная спина, но тем не менее она отвернулась.

— Она похожа на статую, которая охраняет японские храмы, — обратился ко мне Матт. — Правая рука поднята и требует остановиться, но левая рука опущена вниз и жеманно призывает меня.

— Так это было целое представление?

— Да. Но сегодня вечером у меня нет на это времени, — ответил Матт. — Сегодня вечером я собираюсь сорвать плод с нижней ветки.

К нам подошла Оливия, держа в руках тарелку, на которой грудой были навалены китайские клецки. Я подмигнула Матту.

— Ветка не обязательно должна наклоняться так низко, — сказал он.

— Что? — спросила Оливия.

— Ничего, — сказала я.

— Мне не хотелось бы пугать тебя, но… — обратилась ко мне Оливия. Она кивнула головой в сторону трибуны, сооруженной у задней стены. Сид Хирш и Мэри Эллен сидели за столом для коктейлей, склонившись друг к другу, и о чем-то оживленно разговаривали.

— Кто из нас должен испугаться? — спросила я у Оливии.

— Этого я не знаю.

Вскоре после этого я наконец-то увидела Генри. Он стоял у импровизированного бара, сооруженного вдоль прилавков рыбного базара, и разговаривал с женщиной, которая откидывала голову назад, когда смеялась. У нее была невероятно длинная шея, я просто не могла оторвать от нее глаз. Собственно, именно этим я и занималась, когда меня увидел Генри: я не сводила глаз с шеи его собеседницы. Я увидела, что он прикоснулся к ее руке, а потом направился ко мне.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — откликнулся Генри.

— У твоей пассии волнующе длинная шея, — сказала я.

— У этой? — спросил Генри. Он через плечо оглянулся на женщину. — Она не моя пассия.

— Знаешь, если она тебе нравится, попытайся не смотреть на ее шею, — заявила я, — стоит тебе раз ее увидеть, как ты уже не сможешь оторвать от нее глаз. В ней есть нечто гипнотическое.

Генри снова взглянул на нее, и она, словно почувствовав его взгляд, опять запрокинула голову.

— Очаровательно, — заметил он.

— Именно, — согласилась я.

— Алисон, — начал Генри.

— Да?

Он улыбнулся уголками губ и ничего не сказал.

— В чем дело? — спросила я.

Он глубоко вздохнул.

— Я не могу больше встречаться с тобой.

Я просто стояла и молчала.

— Я подумал об этом и решил, что не могу, — сказал Генри.

— Вот как, — выдавила я.

— Мне бы хотелось, чтобы между нами не возникло никакой неясности, — сказал он.

Ему бы хотелось, чтобы между нами не возникло никакой неясности.

— Нет проблем, — ответила я и улыбнулась, пытаясь показать, что вполне могу вести себя нормально.

— Хорошо.

Он положил руку мне на правое плечо и легонько сжал его. А потом он вернулся к бару, своей выпивке и девушке с длинной шеей.

В тот вечер я отправилась домой и написала колонку о Романтической Рыночной Стоимости. Я уже много лет собиралась написать статью на эту тему, но все время откладывала ее по двум причинам. Во-первых, это была не моя идея. Я позаимствовала ее где-то и добавила к своему репертуару, немного изменив, и вообще, все это случилось так давно, что я даже не могла вспомнить в точности, где я ее позаимствовала и что именно изменила. Когда подобное случается в жизни, то все проходит нормально, но когда речь заходит о том, чтобы впоследствии напечатать такую статью, я начинаю нервничать. Во-вторых, ее можно счесть оскорбительной. Когда на следующее утро я сдала свою колонку, к моему столу подскочила Оливия и поинтересовалась:

— Что ты хотела этим сказать? Я бы больше нравилась мужчинам, если бы была худее и симпатичнее?

— Разумеется, все не так просто, но ответ — да.

Именно это я и хотела сказать. В этом и заключается Романтическая Рыночная Стоимость: человеческая ценность на романтическом рынке. То самое, что заставляет вас встречаться с кем-то, надеяться, что вы подходите друг другу, что один из вас не сбежит и не найдет себе кого-нибудь получше, поскольку оба вы более или менее одинаковы, то есть у вас почти одинаковая Романтическая Рыночная Стоимость. И объективно рассуждая, у девушки с длинной шеей Романтическая Рыночная Стоимость была явно выше моей, потому что она была красива. Я, честно говоря, давно смирилась с тем, что нравлюсь далеко не каждому, и по большей части не терзаюсь из-за этого (мне достаточно того, что я нравлюсь некоторым), но это снижает мою Романтическую Рыночную Стоимость, и иногда это меня достает по-настоящему.

Статья писалась легко. Я просто-напросто облекла в слова те мысли, которые на протяжении многих лет приводили в ярость моих друзей и подруг. Больше всего их раздражало то (если вы еще не догадались об этом сами), что в основе Романтической Рыночной Стоимости мужчин и женщин лежат разные понятия: женщин ценят за молодость и красоту, а мужчин — за деньги и власть. Это оскорбительно для обоих полов, но — и на это быстро обращают внимание как раз женщины — это оскорбительно в разной степени. Кроме того, следует иметь в виду и лавину жалоб, исходящих от молодых и симпатичных мужчин.

Как бы то ни было, это одна из моих любимых теорий. И я была рада, что наконец смогла изложить ее на бумаге, но позже, когда лежа в постели я перечитывала ее перед сном, меня поразила одна довольно странная вещь. С поразительной ясностью я внезапно поняла, что действительно верю в то, что написала. Я верила в это, вместо того чтобы верить в любовь. Мне захотелось стать похожей на тех людей, которые живут настоящим, сегодняшним днем, кто не строит далеко идущих планов, не стремится подчинить себе ход вещей, но я не была уверена, выдержит ли мой мозг подобное напряжение. О чем, ради всего святого, я буду думать целыми днями? Меня всегда интересовали взаимоотношения между людьми, и мой мозг постоянно занят именно этим. Я вижу счастливую пару, и мне немедленно нужны все подробности. Как они встретились? Как они ладят друг с другом? Кто любит сильнее? Кому принадлежит главенство?

Поэтому я и заговорила на тему власти, главенства. Кому принадлежит главенство? Полагаю, больше всего в концепции Романтической Рыночной Стоимости мне нравилась моя попытка количественно измерить то, что меня привлекало сильнее всего. Мне нравилась ее почти математическая логика, тот простой факт, что в определенных взаимоотношениях спустя некоторое время дисбаланс власти становится настолько явным, что весы приходится уравновешивать заново. Вся правда состоит в том, что власть в этом случае предстает как нечто трудноуловимое и неопределимое. Я скажу вам, кто обладает властью и кому принадлежит главенство. Кто любит меньше, тому и принадлежат власть и главенство. Тому, кто более склонен уйти, принадлежат и главенство и власть. Я скажу вам и кое-что еще. Неверность — это главенство и власть. Не имеет значения, что случилось в ваших взаимоотношениях, — тот, кто трахается на стороне, вновь получает в свое распоряжение главенство и власть.

Все это время я считала, что проблема заключается в том, что Том бросил меня, но теперь я понимаю, что, возможно, она носит более фундаментальный характер. Может быть, любовь не должна иметь ничего общего с властью. Может быть, я навлекла на себя беду как раз тем, что спутала эти два понятия.

Глава тринадцатая

— Чем старше я становлюсь, тем дальше от писсуара начинаю расстегивать брюки, — сообщил мне Сид Хирш, входя в свой кабинет.

Уже наступил вечер пятницы, и я сидела в кабинете Хирша, поджидая его. Меня вызвали. Сид вызвал меня к себе в кабинет, а потом исчез, поскольку ему нравилась процедура торжественного появления в собственном кабинете. Он подошел к своему столу и уселся на него, скрестив по-индийски ноги.

— Йога, — объяснил он мне. Он глубоко вдохнул, вентилируя легкие, а потом посмотрел мне в глаза и сказал: — У нас проблема.

Господи, какое дерьмо, подумала я. Сид знает обо мне и Генри. Откуда он может знать обо мне и Генри? Я даже принялась прокручивать в уме возможность того, что Сид приобщился к той самой теории Оливии. Помните, я рассказывала: если вы думаете, что двое людей спят друг с другом, то так оно и есть (с небольшой поправкой — если вы считаете, что парень голубой, значит, он на самом деле гей).

— В чем дело? — поинтересовалась я.

— Я слышал о том, что случилось у тебя с твоим парнем, — заявил Сид.

— Ага.

— И мне очень жаль, что так вышло.

— Все нормально, — ответила я. — Со мной все будет в порядке.

— Разумеется, с тобой все будет в порядке, — согласился он.

— Так в чем проблема? — снова спросила я.

Сид сложил руки домиком и оперся на них подбородком.

— В твоей колонке рассказывается о некоей славной девочке, которая пытается заставить одного несчастного придурка жениться на ней. У тебя здорово получалось. Мы все ждали, что она его окольцует. Теперь оказывается, что этот малый — полное дерьмо. Отлично. Пиши последнюю колонку. Это конец истории.

Я молча смотрела на него.

— Ты отдаешь мою колонку Мэри Эллен, — сказала я.

— Во-первых, это не твоя колонка. Моя газета, моя колонка, — заявил Сид. — Во-вторых, да, отдаю.

Я должна признаться, что уже задумывалась над тем, чем займусь, когда перестану работать в газете. Честно говоря, я уделяла этим фантазиям достаточно много времени. Эти фантазии имели несколько разновидностей, но у всех была одна общая черта — я получу кучу денег за то, что напишу и опубликую где-нибудь на стороне. Иногда это представлялось мне книгой. Иногда — сценарием. Иногда книга продавалась так хорошо, что киношники умоляли меня написать по ней сценарий. Тот факт, что я в общем-то практически ничего не писала на стороне, не мешал мне предаваться фантазиям, особенно этой. Когда-нибудь я так и сделаю, и моя мечта-фантазия осуществится. Но именно такой сценарий мне никогда не приходил в голову. Мне и в кошмарном сне не снилось, что меня могут уволить.

— Я просто не могу в это поверить, — сказала я.

— В этом нет ничего личного, — поспешил он меня уверить.

— Меня увольняют, Сид. Здесь не обойтись без личностей.

— Дело не в тебе, — заявил он. — Такова тенденция.

— И в чем же именно заключается эта тенденция?

Сид спрыгнул со своего стола и начал описывать круги вокруг него.

— Ты знаешь, — начал он, — горячие девчонки в барах рассуждают о пенисах. Они не стыдятся своей сексуальности. Они — женщины, только послушай, как они вопят об этом.

— Я тоже женщина, — сказала я.

— В твоей колонке говорится о милой девушке. Читатели тебя любят, но они не хотят трахаться с тобой. Разумеется, я выражаюсь иносказательно. Я уверен, что существует много людей, которые хотели бы трахнуть тебя, — заявил он. — Я сам бы хотел тебя трахнуть.

— А не пошел бы ты, Сид, — ответила я.

Он поднял правую руку, словно защищаясь от удара.

— Этой девушке двадцать семь лет, — сказал Сид. — Она бисексуальна. Я совершенно уверен, что ее родители умерли.

— Родители Мэри Эллен не умерли, — заметила я. — Ее мать присылает письма в ее газету.

— Ну, зато она пишет так, словно ее родители уже мертвы, — продолжал Сид. — Если бы она была моей дочерью, я покончил бы с собой.

— А как насчет того, что я начну встречаться с другими людьми? — поинтересовалась я. А потом принялась раздумывать, а не рассказать ли Сиду о Генри — дело было не в самом Генри, разумеется. Дело было именно в том, что я занималась сексом с другим мужчиной четыре раза в двух отдельных случаях, и в том, что мне бы хотелось написать об этом. — Я даже могла бы изъясняться более конкретно.

— Я думал об этом, — признался он. — Это не сработает. Ты не можешь превратить Мэри Тайлер Мур[18] в шлюху и рассчитывать, что людям это понравится.

Я ничего не ответила.

— Не имеет значения, что это звучит трогательно, — сказал он. — Здесь нет ничего, о чем стоило бы переживать.

— Нет, там есть кое-что, о чем стоит переживать, — возразила я. — Люди могут переживать обо мне.

— Мне очень жаль, Алисон. Но у тебя впереди целая жизнь.

— У каждого впереди целая жизнь, Сид. И потому это называют будущим.

Я встала, чтобы уйти.

— Я собираюсь дать тебе совет, — сказал Сид.

— Какой?

Сид почесал свою волосатую грудь, видневшуюся в треугольном вырезе джемпера.

— Переезжай в Питтсбург.

— Питтсбург?

— У них там есть славный еженедельник. Небольшой. Тебе, может статься, придется немного подрабатывать на стороне. Я позвоню издателю насчет тебя. Его зовут Эд, — сказал Сид. На лице у него появилось недоуменное выражение. — Или Тэд? Я проверю.

— А пошел ты, Сид, — сказала я. И ушла.

Я шла по коридору, чувствуя, как меня охватывает паника. Перспектива писать статьи для чужой газеты не вдохновляла, но это все, что у меня было. А теперь я лишилась и этого утешения. Я чувствовала себя совершенно униженной. Дойдя до кабинета Генри, я обнаружила, что смотрю на запертую дверь. Разумеется, ирония судьбы, благодаря которой я впуталась в тайную интрижку с одним боссом, чтобы потом быть уволенной другим из-за того, что меня никто не хочет трахнуть, не осталась мною незамеченной. (А была ли это ирония? Я всегда теряюсь, когда приходится иметь дело с иронией. Даже если это была ирония, то, как мне кажется, дело представало отнюдь не столь ироничным. Особенно принимая во внимание тот факт, что и Генри больше не хотел трахаться со мной. В самом деле, это уже не смешно — это очень и очень грустно.)

И еще не следовало забывать о деньгах. Мне не хочется углубляться именно в эту область, поскольку там я чувствую себя очень неуютно. Дело том, что мой план заработать кучу денег, написав что-либо на стороне, имел один существенный изъян, а именно: я умудрилась обзавестись небольшим долгом по кредитной карточке, уплатить который у меня не было никакой возможности. Я не могла уплатить его, даже когда у меня была работа, приносящая хоть какой-то доход — теперь же, когда я ее лишилась, я не представляла себе, как сумею свести концы с концами. Почему кредитные карточки выдаются таким людям, как я? Почему, почему, почему? В своих логических рассуждениях в тот момент, когда накапливался этот долг, — вероятно, слово логических здесь неуместно — я исходила из того, что существуют же киношники, которые умудряются снимать фильмы, используя в качестве источников финансирования свои собственные кредитные карточки. Вот только я пропустила ту часть, которая касалась съемок фильма. Вместо этого я съездила в Марокко. И купила туфли.

Дойдя до редакторской комнаты, я открыла дверь. За моим столом сидел Матт, читая мою колонку.

— Камилла Паркер-Боулз, — произнес он, не поднимая головы.

— Что? — спросила я.

— Если твоя теория о Романтической Рыночной Стоимости верна, как ты объяснишь, что принц Чарльз встречается с Камиллой Паркер-Боулз?

— Я и в самом деле не знаю, Матт.

Матт поднялся и подошел ко мне. И посмотрел на меня серьезно, почти испытующе.

— Что с тобой стряслось?

— Сид только что уволил меня, — ответила я.

— Это невозможно.

Я кивнула головой.

— Это невозможно.

— Боюсь, так оно и есть.

— О Господи. Это безумие, — сказала Матт. — Если можно уволить тебя, то меня, выходит, с таким же успехом можно расстрелять в коридоре. Он сказал за что?

Я мысленно вернулась к своему разговору с Сидом.

— Очевидно, за то, что я редко и мало пишу о пенисах.

— Что совершенно справедливо. Истинная правда, — заявил Матт. — Хотя я не предполагал, что это может стать причиной увольнения.

— Я тоже.

— Ты можешь подать на него в суд, — предложил Матт.

— В это никто не поверит, — сказала я. — Я сама в это верю с трудом, а ведь это было сказано мне в лицо.

— Давай выйдем отсюда.

Мы спустились вниз и остановились на тротуаре. После краткого совещания мы направились к нему домой. Я рассказала обо всем, что произошло в кабинете Сида, а Матт в нужных местах перебивал меня вопросами и восклицаниями. Отправляясь в путь, я была по-настоящему расстроена, потом я пришла в неописуемую ярость, но к тому времени, когда мы дошли до его дома, я чувствовала себя почти нормально. Матт всегда оказывал на меня такое действие, и мне до сих пор непонятно почему.

— Я собираюсь угостить тебя чем-нибудь вкусненьким, — сообщил мне Матт, когда мы вошли внутрь.

— Я не знала, что ты умеешь готовить.

— Умею. Ну конечно, я умею готовить. Правда, только одно блюдо, зато делаю его лучше всех.

— И что же это за блюдо?

— Яичница по-флорентийски.

— Никогда не ела яичницу по-флорентийски.

— Ты знаешь, как ее готовят?

— Понятия не имею.

— Очень хорошо.

Матт расчистил для меня место за кухонным столиком, я уселась на одну из высоких табуреток и принялась потихоньку клевать фисташки из блюдца. Он открыл бутылку красного вина и налил два больших бокала. Один протянул мне, а второй поднял, чтобы произнести тост.

— Я могу познакомить тебя со своей новой теорией? — спросила я.

— Ну конечно.

— Я думаю, что тост — это своего рода новая молитва, — заявила я. — Это социально приемлемый способ удовлетворения потребности в совместной молитве. Вот почему никто больше не говорит «Ваше здоровье!».

— В этом случае, — сказал Матт, — святая дева Мария, помоги нам, и Святой Боже, помоги нам.

Мы чокнулись и выпили.

Матт начал шинковать большой пучок базилика.

— Знаешь, — сказал он, — это, наверное, самое лучшее, что случилось с тобой.

— Не говори так, — попросила я.

— Почему нет?

— Потому что именно эти слова обычно говорят, когда с тобой случается что-нибудь по-настоящему плохое. Это утверждение не имеет к реальности никакого отношения, — заявила я. — Случается масса плохих вещей, которые являются просто-напросто плохими, а люди так и не могут оправиться от них, их жизнь больше никогда не возвращается в прежнее русло. И еще, сейчас совершенно невозможно сказать, это одно или другое.

— Другое?

— Когда плохое становится хорошим.

— Я думаю, от этого ты оправишься, — сказал Матт.

— Спасибо.

— И я думаю, что ты оправишься и после Тома, — продолжал он.

— Могу оправиться, а могу и нет, — заметила я и отпила большой глоток вина. — Ты не можешь этого понять, потому что тебе не нужно беспокоиться, что станешь слишком старым, чтобы иметь детей.

Матт оторвался от своей шинковки и поднял голову.

— Вообще-то мне бы хотелось обзавестись детишками, прежде чем я стану слишком старым, чтобы приставать к ним.

Я рассмеялась. Ничего не могу с собой поделать.

— Видишь, это хороший знак. Твоя жизнь разваливается на глазах, однако ты находишь в себе силы смеяться над шуточками о приставании. Еще не все потеряно.

— Потеряно многое.

— Но не все.

Я поднялась наверх в ванную. Матт жил в одном из домов с террасами, которые были построены в середине девятнадцатого века, когда жители Филадельфии, должно быть, были очень маленькими. Кухня в подвале, спальня наверху, а посредине — гостиная. Он напоминает мне кукольный домик в состоянии крайнего отчаяния.

Когда я спустилась вниз, мы сели за стол и начали есть. Яичница по-флорентийски в исполнении Матта оказалась неотличима от омлета с помидорами и базиликом.

— Ты не возражаешь, если я напьюсь сегодня вечером? — спросила я.

— С чего бы это мне возражать?

— Я просто предупреждаю любого, кто находится в моем обществе, что я собираюсь напиться, когда действительно намереваюсь напиться. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что это получилось случайно.

— Ты осознанно лишаешься сознания.

— Да, — согласилась я. — Я думаю, это вполне можно классифицировать как алкоголизм, но я не уверена.

— Как-то я встречался с женщиной, которая состояла в Обществе Анонимных Алкоголиков, так вот, она уверяла, что все, что я делаю, свидетельствует о моем алкоголизме.

— А что ты делал?

— А, даже не знаю, — ответил Матт. — Напивался все время.

Я улыбнулась.

— Не доверял жизни. А она мне все время твердила, что я должен верить в жизнь. Верь в жизнь. Вообще-то, если хочешь знать, вся моя жизнь научила меня одному — жизни доверять нельзя.

— А что не так с твоей жизнью?

Матт откинулся на спинку стула и на мгновение прикрыл глаза.

— Ну ладно, — сказал он. — В прошлый уик-энд мне пришлось поехать на похороны своей тетки Митци.

— Мне очень жаль, — сказала я.

— Да нет, все нормально, — откликнулся Матт. — Не для нее, естественно, она же умерла. Но со мной все в порядке.

— Ну, тогда хорошо.

— Как бы то ни было, мой дядя, которому стукнуло семьдесят шесть и который не отличается завидным здоровьем, теперь остался совершенно один. Тетка ухаживала за ним, но в один далеко не прекрасный день — бах — она умирает во сне. И вот мы в синагоге. А мой дядя сидит в кресле-коляске в первом ряду, и в течение всей церемонии слышатся его стенания: «Я просто хочу умереть. Пожалуйста, помогите мне умереть. Я больше не хочу жить, я просто хочу умереть». Угнетающее впечатление. То есть я хочу сказать, что детей у него нет, он по-настоящему болен и жена, с которой он прожил пятьдесят лет, умирает ночью во сне. Она была в кровати, когда это случилось, так что, я полагаю, с чисто технической точки зрения она не упала мертвой, потому что в это время уже лежала…

— Но все равно.

— Все равно. Потом мы все едем на кладбище. Гроб впереди, его должны опустить в могилу, люди говорят вещи, которые уместны в данной ситуации, вот только слова даются им с трудом, потому что ветер дует по-настоящему сильно, а мой дядя просто убивается. «Я хочу умереть, пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне. Я не могу жить дальше. Избавьте меня от страданий». А затем, безо всякого перехода, он обращается к слуге, который толкает его кресло-коляску, и говорит: «Мне холодно. Я хочу вернуться обратно в машину». — Матт отпил большой глоток вина. — Что прекрасно подводит итог моей психологической ситуации. Я хочу умереть, но мне еще и холодно, так что я хочу вернуться обратно в машину.

— Хорошая история.

— Я знаю. Я подумываю о том, чтобы рассказать ее, когда у меня будет очередное свидание, — сказал Матт. — Как у меня получается?

— Смешно. Ты проницателен, — ответила я. — И немного неуравновешен.

Я поднялась и подошла к раковине, чтобы налить себе стакан воды. Через плечо оглянулась на Матта, который сидел за столом. На лице у него было непонятное выражение.

— Что случилось? — спросила я.

— У тебя отличная задница, — сказал Матт.

— Не говори так, — попросила я.

— Почему? Это же комплимент.

— Просто мне не нравится сама мысль о том, что человек, которого я знаю, разглядывает мою задницу, — сказала я. — Хорошую или плохую. Мне это просто не нравится.

— Отлично. Я прерываю выполнение своей программы по разглядыванию задницы Алисон, — сказал он.

Я вернулась на свое место за столом.

— Почему бы тебе вместо этого не заняться разглядыванием задницы Оливии?

— А я так и делаю — разглядываю ее задницу.

Попозже мы поднялись наверх и сели на диван. Матт откупорил вторую бутылку вина. Пока разговаривали, почти прикончили и ее. Я поправила ковер из грубой шерсти, который лежал у нас под ногами.

— Нет ничего хуже еврейских похорон, — сказал Матт, — потому что у нас не бывает жизни после смерти.

— Но что-то же у вас есть, — возразила я.

— Когда я был маленьким, то спросил у своего отца, попаду ли я в рай, когда умру. Нет, ответил он. Евреи не верят в рай. «Хорошо, а во что мы тогда верим?» — спросил я у него. «Ни во что», — ответил он мне.

— Он и вправду так сказал? «Ни во что»?

— «Ни во что», — сказал Матт. — Мне было тогда девять. А это означает, что экзистенциальному кризису, вызванному этими его словами, исполнилось ровно четверть века. Но, сама понимаешь, на похоронах этот вопрос неизбежно встает на повестке дня.

— Ну, и что говорили об этом на похоронах?

Он покачал бокалом, чтобы вино закрутилось водоворотом.

— Очевидно, тетушка Митци останется жить в моей памяти. Что для нее не так уж хорошо, поскольку я трачу очень мало времени на мысли об умерших, — ответил Матт. — Ты ведь католичка, правильно?

— Протестантка, собственно говоря.

— Это одно и то же, — не смутился он. — По крайней мере, у вас есть рай. У вас есть ангелы, и крошечные арфы, и понятие «следуйте за белым светом».

Относительно его последнего замечания можно было бы сказать, что я не думаю, будто нам придется следовать за белым светом. Но это было бы простой софистикой, поэтому я не сказала ни слова.

— Даже если это неправда, — продолжал Матт, — иногда проще думать, что это все-таки может оказаться правдой.

Несколько мгновений мы оба молчали. От выпитого голова у меня начала кружиться.

— Итак, — сказал Матт. На лице у него появилось чрезвычайно серьезное выражение. — Хочешь потрахаться?

Я рассмеялась коротким, удивленным смешком.

— Нет, — ответила я. — Но спасибо за то, что ты спросил.

— Все-таки я джентльмен, — сказал Матт. — Выпей еще вина. Может быть, ты передумаешь.

— Думаю, мне нужно поспать, — ответила я и вспомнила, как Матт рассказывал что-то о девушке с четырьмя кошками. — Я могу лечь с тобой в постель и заснуть, но не переспать.

— Я знал, что ты за девочка, — сказал Матт.

Мы поднялись наверх. Матт одолжил мне тенниску и мужские трусы, похожие на боксерские. Потом я пошла в ванную переодеться, а потом легла в постель. У Матта оказалась на удивление удобная кровать. Она была просто огромной и занимала так много места, что когда вам нужно было встать и лечь, это нельзя было сделать как обычно — сев сбоку, поскольку она стояла почти впритык к стенам. Вылезать или забираться приходилось через изножье кровати. Матт выключил свет и улегся в постель рядом со мной. Он обнял меня, и через несколько минут я почувствовала, что проваливаюсь в сон.

— Когда ты училась в школе, — спросил Матт, — ты случайно не была одной из тех девочек, которые, давая кому-либо карандаш взаймы, всегда говорили: «Пожалуйста, не забудь мне его вернуть»?

— Нет.

— Мне просто стало интересно.

Глава четырнадцатая

Я встретила Тома Хэтауэя на вечеринке, которую устраивала моя подруга Нина Пибл. Нина была моей лучшей подругой, потом какое-то время она вовсе не была мне подругой. Но когда устраивала вечеринку, на которой я встретила Тома, мы снова были подругами. Помню, что в ту ночь я добралась домой и подумала: как хорошо, что мы с Ниной снова подруги. Если бы мы не помирились, то меня не пригласили бы на эту вечеринку, а если бы меня не пригласили, то я не встретила бы мужчину, за которого мне захотелось выйти замуж, и если бы не встретила мужчину, за которого мне захотелось выйти замуж, на этой самой вечеринке, то, вполне вероятно, я бы вообще его никогда не встретила и потратила оставшиеся годы жизни на его поиски.

— Ну, не знаю, — сказала мне Нина на следующий день, когда я позвонила и начала задавать вопросы о Томе.

— А что с ним не так? — спросила я.

— Да нет, все нормально, — ответила Нина.

— В чем дело? Выкладывай, — потребовала я.

— Эта штука с его носом тебя не пугает? — спросила она.

— А что такого с его носом? — спросила я.

— Если ты ничего не заметила, тогда все отлично, — заметила Нина.

— Не заметила чего? — настаивала я.

— Ничего, — огрызнулась Нина. — Я подумаю, что тут можно сделать.

Две недели спустя Том Хэтауэй позвонил мне и пригласил на ужин. Нина все устроила. В самом деле, невозможно представить, как хорошо у нее получаются такие вещи. Она сумела познакомить своего брата Джека с гинекологом, выступавшей в ежедневном шоу «Сегодня» с маленькой лекцией о перименопаузе; шесть месяцев спустя они обручились. В общем, это было очень любезно со стороны Нины, во всяком случае, намного больше того, на что я имела право рассчитывать, учитывая сложную историю наших взаимоотношений.

Я твердо убеждена, что в основе любой успешной женской дружбы лежит вот какая закономерность: кто-то один должен быть девочкой, а другой — мальчиком. Я собиралась подчеркнуть, что такие отношения не имеют ничего общего с лесбиянством, но теперь, когда думаю об этом, мне кажется, что была неправа. В сущности, я ведь говорю о несексуальной версии того же самого согласия, которое мы наблюдаем у лесбиянок, где девочка — это девочка, а мальчик — это мальчик, и обе стороны более-менее счастливы таким положением дел. А вот у меня самое интересное заключается в том, что в одних отношениях я играю роль девочки, а в других — мальчика. С Бонни, например, я всегда девочка — главным образом потому, что она замужем, у нее трое детей и роль девочки ее больше не интересует; и со своей подругой Энджи я тоже девочка — потому что Энджи слишком рассудочна и здравомысляща, чтобы захотеть быть девочкой; а вот с Ниной Пибл я — мальчик. И всегда им была. Для меня было совершенно очевидно, что мне придется быть мальчиком, если мы с Ниной станем друзьями, еще до того как я встретила ее, потому что мне случилось увидеть, что лежит у нее в ящике для белья. В колледже на первом курсе мы с ней должны были жить в одной комнате. К тому времени, как я прибыла вселяться, Нина уже поселилась и умчалась в книжный магазин университетского студенческого городка. А когда я принялась искать место, куда могла бы положить свои вещи, я открыла то, что оказалось ее ящиком для нижнего белья. Моим глазам предстали бесконечные стопки аккуратно сложенных трусиков пастельных цветов, между которыми с любовью были помещены разделители, маленькие шелковые пакетики и крошечные коробочки, в которых один Господь знает что находилось, и я сразу же поняла, что это — женщина, с которой я соперничать не смогу никогда.

Проблема с таким распределением ролей, естественно, заключается в том, что тот, кому досталась роль мальчика, рано или поздно начинает ее ненавидеть. Мне понадобилось восемь лет, чтобы моя ненависть расцвела пышным цветом. И вот какую форму она приняла: я спала в квартире ее бывшего ухажера и почти уже занялась с ним сексом, но внезапно для самой себя позвонила ей и рассказала обо всем. Разумеется, в то время я не отдавала себе отчета в том, что движет мною; мне казалось, что парень нравится мне по-настоящему. Его звали Энди Басс, и он написал уже четыреста пятьдесят страниц своего романа о пилигриме двенадцатого столетия, который совершал паломничество в Сантьяго-де-Компостелла с гребешковой раковиной, привязанной к шее. В его квартире громоздились книги о монастырских орденах, средневековой архитектуре и Черной Смерти. А в ту ночь, когда я спала у него, мне пришлось ложиться в постель в его лыжных перчатках, потому что местное коммунальное предприятие отключило отопление в его квартире. Мы не спали почти всю ночь, не занимаясь сексом и разговаривая о Рильке и Фалько, а на следующее утро в шесть часов он выпрыгнул из постели и помчался на улицу перегнать свою машину к противоположному тротуару, чтобы не получить штрафную квитанцию от уборщиков улицы. По какой-то причине он мне нравился. Как бы то ни было, с моей стороны было большой глупостью завести этот роман, и, когда я рассказала обо всем Нине, та расстроилась, что вполне понятно (хотя справедливости ради следует отметить, что к этому моменту Нина и Энди не встречались уже четыре года, так что можно было считать, что между ними все кончено — и к этому времени Нина Пибл более или менее регулярно встречалась только с банкирами-инвесторами или будущими конгрессменами). В результате она отказывалась разговаривать со мной в течение двух лет. Но потом, столь же внезапно, как началось, все и закончилось. Нина позвонила мне на мой день рождения и заявила, что скучает, что прощает меня и хочет, чтобы мы вновь стали подругами, и что устраивает вечеринку. Она пригласила меня приехать. Я согласилась и пришла… И встретила там Тома.

Мне удалось составить довольно подробное представление о его личности исходя из двух анекдотов, которые он рассказал за столом. Первый касался какой-то правовой деятельности, которой он занимался для трех сирот, с которыми их мать жестоко обращалась и кормила только «чудо-хлебом» и томатным супом. Второй имел отношение к шести неделям путешествия в одиночестве на каяке по рекам Аляски. Ну вот. Это был мужчина, который заботился о сиротах. Это был мужчина, который не боялся медведей. Это был мужчина, который знал, как поймать лосося на леску, привязанную к корме его каяка. Не думаю, что когда-либо окажусь в ситуации, когда мне понадобится мужчина, который знает, как поймать лосося, привязав леску к корме своего каяка, но тем не менее это впечатляло. И потом, никогда не следует зарекаться.

К тому времени, когда Нина Пибл уговорила Тома пригласить меня на ужин, я уже почти сошла с ума, воображая, как мы вдвоем плывем на каяке посреди буйства дикой природы в обществе двух наших биологических детей и очаровательных веснушчатых сироток, которых усыновили; и я была уверена, что это заметно. Мой единственный шанс, как мне представлялось, заключался в том, чтобы делать вид, будто Том мне совсем неинтересен. Я решила, что две крайности поглотят одна другую, и я буду выглядеть почти нормальной. Поэтому, когда Том возник на пороге моей квартиры с приглашением на ужин, я принялась выискивать в нем недостатки с упорством, достойным лучшего применения. Он был так же высок, как я помнила, и его плечи были столь же широкими, но Нина оказалась права, когда упомянула о его носе — он и в самом деле немного искривлялся влево. Нина никогда не пошла бы на свидание с мужчиной, у которого был настолько сильно искривлен нос, но Нина могла позволить себе проявлять разборчивость. А я не могла. Можно утверждать, что я вообще пропустила фазу разборчивости целиком — иначе как можно объяснить мои девятнадцать месяцев романа с Гилом-гомосексуалистом? Правда состоит в том, что Гил был классическим «другом на бумаге», и в период своей разборчивости, когда мне было уже за двадцать, но еще не исполнилось тридцати, я выбрала его из других не лишенных недостатков, зато гетеросексуальных особей. Во всяком случае, нос Тома не позволял отнести его к категории симпатяг, и за это я всегда была ему благодарна. Этот его недостаток был заметен ровно настолько, чтобы предположить, что при родах он перенес какую-то травму.

(Несколько лет спустя я как-то упомянула об этом своему терапевту Дженис Финкль — о том, что Том чувствовал, что наши отношения душат его и что он мог застрять в родовом пути, — и Дженис сказала мне: «Может быть, он ощущал, что задыхается в ваших отношениях потому, что ты душишь его?»)

— Что у вас, черт побери, случилось вчера вечером? — пожелала узнать Нина, когда позвонила мне на следующее утро.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Том думает, что ты его терпеть не можешь, — сказала Нина.

— Я пыталась выглядеть равнодушной, — призналась я.

— Знаешь, тебе это вполне удалось.

— Дерьмо.

— Он сказал, что ты все время смотрела на его нос.

— О Господи.

— Я же тебя предупреждала, что это заметно, — сказала Нина. — А ты мне не поверила.

— Но для меня это не имеет значения.

— Нос располагается в самом центре лица, — сказала Нина.

— Мне кажется, я люблю его.

— Ох, дорогая, — вырвалось у Нины. — Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

Итак, Нина вновь принялась за дело, и Том опять позвонил мне, и мы снова отправились на ужин, после которого, приложив все усилия, чтобы казаться равнодушной, я пригласила его к себе в квартиру и легла с ним в постель. Это было не совсем в моем стиле, но вы уже знаете, куда завел меня мой стиль: у меня был всего один любовник, да и тот — гей, который носил фамилию китаянки, которая бросила его ради аргентинского учителя танцев. Вероятно, пришло время вырабатывать новый подход. Поэтому, когда Том проводил меня до дома, я пригласила его подняться ко мне наверх, и в тот самый момент, когда я отпирала дверь в подъезд своей многоэтажки, он положил мне руки на плечи и повернул лицом к себе. А потом поцеловал меня.

— Знаете, что крысы не будут спариваться друг с другом, если им не нравится вкус партнера? — спросил он.

— Как это? — не поняла я.

— А они вот так определяют, подходят ли друг другу по генетическим показателям, — сказал он. — Если им понравился вкус друг друга, значит, генетически они — подходящая пара.

Затем он поцеловал меня снова.

— Мне нравится ваш вкус, — сказал Том.

— А мне — ваш, — ответила я.

Я отдаю себе отчет в том, что это не очень романтично, но здесь вам придется мне поверить. Вам придется поверить мне, потому что трудно, очень трудно объяснить, отчего люди влюбляются друг в друга. Рассказать о том, почему вы разлюбили человека, — просто. Предательство, неверность, ложь, маленькие подлости — эти вещи легко поддаются объяснению. Но я не могу опустить подробности нашего первого поцелуя и должна вспомнить его слова о том, что крысы пробуют друг друга на вкус. Думаю, это позволит вам познакомиться с натурой Тома, натурой, которую я быстро полюбила и за которую называла его «мистером Колдуном». Вот потому от нескольких месяцев наших отношений у меня осталось ощущение, что, когда мы не занимались сексом, Том только и делал, что объяснял мне что-нибудь. Как удалить из арбуза все косточки. Как работают часы, которые вставляются в картофелину. Почему у наших детей обязательно будут голубые глаза, но необязательно должны быть светлые волосы. Однажды, когда мы отправились на уик-энд в Ланкастер и остановились посреди заросшего люцерной поля, он отвел меня в сторону от дороги и принялся лучом карманного фонарика показывать созвездия. А потом мы вернулись в мотель и занялись любовью в кресле-качалке, которому было никак не меньше девяноста лет и которое владельцы потихоньку убрали из нашей комнаты на следующее утро вместе с восточным ковром, пока мы наслаждались поздним завтраком.

— Знаешь, что самое странное? — спросил у меня Том на следующее утро.

— Что?

— Что я действительно чувствую то, что и ожидал, — сказал Том. — Могу судить по собственному опыту, что очень немногие вещи вызывают именно те ощущения, которые ты ожидаешь испытать.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Правда?

— Правда.

— Хорошо, — ответил он. — Это значит, что ты тоже меня любишь.

И я действительно любила его. Он любил меня, я любила его, и все было хорошо долгое, очень долгое время. Это были отношения. Мы были парой. В День благодарения мы ездили в дом его дедушки с бабушкой, Рождество встречали у моих родителей, а Новый год отмечали вместе с нашими друзьями, Дареном и Венди, а однажды, в самом начале, мы даже вместе украсили тыкву ко Дню всех святых. Когда люди, которых мы знали, женились или выходили замуж, мы дарили подарки от нас обоих. А когда жену Сида нашли мертвой в бассейне, я послала ему букет белых лилий от нас двоих, и дети моей сестры звали нас «тетя Алисон» и «дядя Том». Я была счастлива. Я расслабилась. Но время от времени происходило что-нибудь такое, что напоминало, что все это не более чем иллюзия. Нет, слово «иллюзия» не подходит. Мир был реальным, а то, что окружало меня, — временным. Это была временная ситуация.

Например, Том решил купить новый диван.

— А чем тебе не нравится твой старый? — спросила я.

— Ничем. Просто он мне надоел, — ответил Том.

— Не уверена, что этот тебе подойдет, — заметила я, когда увидела диван в выставочном зале (именно такого рода вещи и можно найти в выставочных залах).

— Что в нем не так? — спросил Том.

— Просто он ни к чему не подходит, — ответила я.

— Он черный, — возразил Том. — А черный подходит ко всему.

— Это черные туфли ко всему подходят, — заметила я. — А черный кожаный диван подходит, ну, я не знаю, например, к мебели от Бака Роджерса.

— Зато мне он нравится, — не согласился Том.

Том купил этот диван. В следующий раз он принес домой кофейный столик со стеклянной крышкой и зубчатыми краями. За ним последовала просто ужасная стойка под телевизор. И все это время я не открывала рта. Я старалась не давить на него. Я отчаянно пыталась оставаться той женщиной, которая так крепко держит свое мнение при себе, что даже не замечает, что ее приятель, с которым она живет вот уже три года, принимает целый ряд решений о покупке для дома дорогостоящих вещей, совершенно не обращая внимания, подходят ли эти самые покупки по стилю к той изысканной мебели, отнюдь не в стиле Бака Роджерса, которую она медленно собирала всю свою взрослую жизнь. Мужчина, который не испытывает никаких проблем с привязанностью и обязательствами, уже привязан к кому-то другому, напоминала я себе. Не спеши. Дай ему простор, в котором он нуждается. А диван всегда можно поставить у него в кабинете.

Тем не менее время от времени внутри у меня что-то срывалось.

— Ты думаешь, что у тебя нет комплексов, но они и у тебя есть, — заявила я как-то Тому, вернувшись после очередного сеанса терапии.

— И какие же у меня комплексы? — поинтересовался Том.

— Не скажу, — ответила я.

— Назови мне хотя бы один, — настаивал Том.

— Ну хорошо, — сдалась я. — Твоя мать.

— При чем тут моя мать?

Я глубоко вздохнула.

— Ты испытываешь невысказанное чувство ярости по отношению к своей матери.

— Ерунда, ничего подобного я не испытываю, — сказал он.

— Нет, испытываешь, — продолжала я.

— Я люблю свою мать, — заявил он.

— Ты просто думаешь, что любишь, — утверждала я.

— И что это должно означать? — поинтересовался Том.

— Это означает, что все думают, что любят своих матерей и матери любят их, пока в один прекрасный день они перестают по-настоящему думать об этом, — сказала я. — Может быть, они их любят, а может быть, и нет, но это как раз тот момент, когда комплексы начинают проявляться.

— Может быть, я не хочу, чтобы мои комплексы начали проявляться.

— Именно это и мешает нашим отношениям перейти на следующий уровень.

— Мне нравится нынешний уровень, — сказал Том. — Я комфортно себя чувствую и на этом.

— Потому что ты злишься на свою мать.

(Ну, хорошо, дамочки, вот что я вам скажу: бойтесь мужчин, которые ненавидят своих матерей. Потому что мужчина, который ненавидит свою мать, закончит тем, что возненавидит вас. К несчастью, очень трудно вырвать у мужчины признание, что он ненавидит свою мать. Если же вы будете настаивать на этом, он просто решит, что это вы ненавидите его мать. Это, в свою очередь, даст ему повод и оправдание возненавидеть вас, хотя на самом деле человек, которого он ненавидит — это его мать. Есть достаточно легкий способ выяснить, ненавидит ли мужчина свою мать. В какой-то момент он начинает отпускать в ее адрес такие замечания таким тоном, который можно счесть безошибочным признаком. Но даже тогда вы все равно задумываетесь: «Неужели он ненавидит свою мать?» Поверьте мне, что так оно и есть.)

В конце концов, какая вам разница? Он либо ненавидит свою мать, либо любит ее слишком сильно. Он или замыкается в себе, так что вы не знаете, с кем имеете дело, или он один из тех красноречивых парней, которые в подробностях поведают вам, с чем именно вы имеете дело, и тогда вам становится страшно до смерти. В конце концов вы оказываетесь в полном дерьме, в котором и барахтаетесь. Мне бы не хотелось, чтобы все сказанное прозвучало настолько цинично, но я ничего не могу с собой поделать. Вы влюбляетесь в человека, потому что вашему подсознанию что-то нравится в его подсознании. Потом проходит совсем немного времени, и вы начинаете понимать, что же именно так понравилось в нем вашему подсознанию. И это есть самый яркий признак того, что именно этот человек был создан, чтобы причинить вам боль как раз тем способом, которого вы больше всего боитесь.

И самое плохое — да-да, есть еще кое-что похуже — вот что: когда вам кажется, что вы во всем разобрались, оказывается, что это вовсе не так. Даже когда вам кажется, что вам совсем все понятно, это не так. Вы просто думаете, что это так. Даже сейчас, вероятно, вы убеждены, что разобрались во всей этой неразберихе. Вероятно, вы думаете: да, я была так похожа на нее, но затем все сделала правильно, каленым железом выжгла всю нерешительность и страхи из своего подсознания, я нашла нужного человека, мы проделываем с ним психологические упражнения и стали просто отражением друг друга, мы втянули свои щупальца, и теперь я счастлива. А я вовсе и не говорю, что вы несчастны. Потому что счастье, оказывается, носит временный характер.

Разумеется, тому, что я все это вам рассказываю, есть причина. Нина Пибл предрекла в ночь той вечеринки, что Том вернется ко мне, но я ей не поверила. Что было естественно, хотя мне отчаянно хотелось этого возвращения. Я прожила достаточно долго, чтобы понять: все они возвращаются к Нине, но совсем необязательно — ко мне.

Но Том — вот уж сюрприз так сюрприз — вернулся.

Глава пятнадцатая

Позже я, разумеется, рассказала Нине Пибл о том, что на пороге моего дома появился Том. А когда я дошла до того, что он держал в руках баночку горчицы, Нина сказала:

— Какой придурок.

Это несколько сбило меня с толку, должна я вам признаться. Нет, я знала, что Нина живо отреагирует на сам факт, что Том обманывал меня и бросил меня ради Кейт Пирс, хотя потом и посоветует пустить его обратно. Но оказалась не готова к тому, что реакция моей подруги на баночку горчицы в руках моего бывшего окажется такой бурной. Собственно говоря, только после того как Нина устроила чуть ли не истерику из-за этой баночки, мне пришло в голову, что на эту историю можно взглянуть и под другим углом. Тогда это не показалось мне остроумным, хотя и достаточно близким к этому, поэтому и решила поделиться с вами. Я даже не обратила внимания на горчицу, пока не заметила выражение лица Тома. Жаль, что его не видели вы, на это стоило посмотреть. Я попыталась описать выражение лица Тома Нине, чтобы смягчить эффект, который произвело на нее упоминание о горчице, но она ничего не пожелала слушать.

— А ты знаешь, как легко напустить на себя грустный и виноватый вид, когда ты совершил нечто ужасное по отношению к человеку, которого любишь? — спросила она. — Это чертовски легко.

Разумеется, мы с Ниной часто смотрим на эти вещи по-разному. Одна из причин, по которой мне было так трудно поддерживать с нею дружеские отношения все эти годы, заключается в том, что она всегда говорит одни и те же гадости о каждом мужчине, с которым у меня свидание.

— Ты могла бы найти себе кого-нибудь получше, — вот что она говорит.

Снова и снова я могла бы найти себе кого-нибудь и получше. Еще меня просто бесит, когда Нина высказывается так:

— Ты же не хочешь быть пожилой матерью!

«Ты могла бы найти себе кого-нибудь и получше» и «Ты же не хочешь быть пожилой матерью!» — зачем мне подруга, которая говорит такие вещи? Почему я должна выслушивать подобную околесицу?

(И раз уж мы коснулись этой темы, я намерена сделать следующее официальное заявление для печати: я в самом деле хочу быть пожилой матерью. Я очень хочу быть пожилой матерью. Я нисколечко не завидую тем женщинам, которые рано обзавелись детьми. Не желаю слушать, что ваши трудности не идут ни в какое сравнение с моими, и как я начну толстеть, как у меня сделается обрюзгшим лицо и обвиснут груди, и как я буду уставать намного сильнее по сравнению с вами. Я не желаю слышать, что вы будете еще молоды, когда ваши дети пойдут в колледж, и какой старой буду я, когда туда пойдут мои отпрыски. Это — самая отвратительная разновидность женской конкуренции, и честное слово, меня тошнит от всего этого.)

Ну что ж, отлично. Том на моем пороге. Правильно. Когда я проснулась в то субботнее утро, то обнаружила, что лежу в постели Матта. Было так приятно проснуться, когда рядом с тобой лежит еще кто-то, пусть это всего лишь Матт. Я повалялась так несколько минут, разглядывая его затылок, потом поднялась, оделась и тихонечко вышла вон. По дороге домой я заглянула в булочную «Метрополитен», купила рогалик с луком и стаканчик кофе и, свернув за угол на улицу Деланси, увидела Тома. Он сидел на верхней ступеньке перед дверями, и было в его позе нечто такое, что сразу подсказало мне, что все это значит. Как же, как же, как же, думала я, переходя улицу и направляясь вниз по тротуару к нему. Сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди, я почувствовала, как прилила кровь к кончикам пальцев. От этого стало очень горячо, но мой мозг был способен издать только ничего не значащее: как же, как же… И что у нас тут новенького?

— Мне не хватает тебя, Алисон, — сказал Том.

Я ничего не ответила.

— Я люблю тебя, — продолжал он.

Я просто смотрела на него.

— Я не могу жить без тебя, — говорил он.

— Мне кажется, можешь, — ответила я. И почувствовала прилив гордости оттого, что мне удалось сказать это вот так, спокойно. Поэтому повторила снова: — Очевидно, можешь.

Это один из самых запутанных моментов во всей истории. Запутанным он становится потому, что придется объяснять, почему же я сразу не расколотила один из терракотовых цветочных горшков своей домовладелицы об его голову. Я имею в виду вот что: этот человек бросил меня посреди вечеринки, сказав при этом по телефону, что он любит другую — и вот как гром среди ясного неба, он вернулся назад, сидит на ступеньках моего крыльца с баночкой горчицы в руке. Все было так, словно последние две недели существовали в некоей временной петле, словно он запутался в континууме пространства-времени, и только теперь он смог вернуться, блудный сын, гип-гип-ура, и вернулся вместе с горчицей! Я уже слышу, как вы говорите: бросьте, маленькая мисс Алисон. Не слушайте того, что скажет вам этот человек. Не тратьте на него свое время.

И все-таки вы должны понять: я ждала этого момента и мне самой было интересно, куда все повернет.

— Прости меня, Алисон.

— Я предупреждала тебя о ней, — сказала я.

— Я помню.

— Ты не хотел меня слушать.

— Это была ошибка. Огромная, громадная ошибка.

— Ты все еще любишь ее?

— Алисон.

— Любишь?

— Я люблю тебя, — сказал Том. — Ты нужна мне. Прости меня.

Я скрестила руки на груди.

— Нет, — сказал Том. — Нет, я не люблю ее. Я никогда не любил ее по-настоящему.

Я присела на крыльце на несколько ступенек ниже Тома. Вытащила свежий рогалик из сумочки, развернула и принялась методично счищать с него пластиковым ножом сливочный сыр, пока не остался очень тонкий слой. Но помню, что даже в эти мгновения думала о том, как круто у меня получается: вот я занимаюсь своим рогаликом так, словно в моей жизни не происходит ничего особенного и значительного. Теперь мне кажется так: какая-то часть меня взбунтовалась из-за того, что Том лишил меня возможности настоящего разрыва, сообщив мне о своем уходе по телефону, и я в ответ собиралась лишить его возможности устроить драматическое представление с возвращением, которое он наверняка хотел разыграть. И все-таки я должна признать, что испытывала некоторое удовлетворение. Тогда я совершенно не представляла, что мне делать дальше, но я солгу, если скажу, что не получила определенного удовольствия.

— Я тоже занималась сексом с другим мужчиной, — наконец сказала я. — Пока тебя не было, я имею в виду.

И откусила большой кусок рогалика.

— Так что теперь я довела свой личный счет до трех, — продолжала я.

Я подняла глаза на Тома.

— И не уверена, что остановлюсь на этой цифре.

Том задумчиво покивал головой.

— Алисон?

— У-м-м?

— Я бы хотел снова переехать к тебе.

Я проглотила кусок рогалика.

— Не думаю, что ты сможешь это сделать.

— Пожалуйста, Алисон, — сказал Том. — Пожалуйста.

В течение достаточно продолжительного периода наших отношений я не хотела жить вместе с Томом, а Том не хотел жить вместе со мной, и все было прекрасно. Я не хотела переезжать к Тому, потому что ждала, что он предложит это первым, а Том не хотел переезжать ко мне просто потому, что не хотел переезжать ко мне. Так прошло три с половиной года. Потом я решила снизить планку. Я думала так: «Как только он поживет со мной, он не сможет жить без меня». Не могу утверждать, что знаю, о чем именно думал Том, хотя мы с Бонни и Корделией провели долгие часы в бесплодных рассуждениях об этом. В лучшем случае он считал это своей главной уступкой. Он заявил, что его поступок подобен тому, как если бы евреи согласились отдать палестинцам все государство Израиль целиком. И теперь, когда я задумываюсь над этим, то понимаю, что именно стойкость его сопротивления моему предложению заставила меня воспринимать это как победу, когда он наконец уступил.

Том решил переехать ко мне не потому, что он очень сильно этого хотел, и не потому, что он мог сэкономить на квартирной плате, и даже не потому, что он просто решил сделать меня счастливой. Причина заключалась в следующем: его лучший друг Даррен решил обзавестись ребенком. Даррен и Том вместе учились в Дартмуте, после окончания юридического факультета оба оказались в Филадельфии, так что они были по-настоящему близки. Они походили на неразлучных подружек, правда-правда, они проводили долгие часы за ленчем, хотя теперь мне приходит в голову, что некоторые из этих ленчей были вовсе не с Дарреном, а с Кейт — пусть даже я теперь ненавижу все это, свое незнание и постепенное складывание головоломки — но при всем этом Даррен и Том были очень близки. Даррен встретил свою супругу Венди через две недели после того, как Том встретился со мной. Шесть месяцев спустя Даррен и Венди стали жить вместе, а мы с Томом все еще продолжали встречаться. Потом Даррен и Венди решили завести ребенка. Они начали заниматься сексом на десятый, двенадцатый, четырнадцатый и шестнадцатый дни каждого месяца. Если случалось так, что у нашей четверки был запланирован ужин на один из их сексуальных дней, то нам приходилось есть поздно, поскольку Венди не любила заниматься сексом на полный желудок. Полагаю, если бы мне тогда пришла в голову мысль заняться поисками приближающихся неприятностей, то лучше бы мне было начать именно тогда, но я не ждала никаких неприятностей. Собственно говоря, я помню, что в тот момент подумала о том, что все это хорошо для Тома. Он будет видеть, с какой легкостью Даррен переходит от одного жизненного этапа к другому, он поймет, что может расслабиться и вверить себя течению реки жизни. Казалось, все идет как надо, потому что спустя несколько месяцев усилий Даррена и Венди по зачатию ребенка Том сказал мне, что хочет, чтобы мы попытались жить вместе — именно так он и сказал, я отчетливо это помню, это «попытались» таило в себе скрытую угрозу — и я сказала «да».

Мы с Томом нашли чудную маленькую квартирку в той части улицы Деланси, где еще можно было найти квартиру, и переехали туда. В первый наш вечер Даррен и Венди принесли красное вино и китайскую снедь, и мы вчетвером ели из картонных упаковок, сидя на полу в гостиной и споря о том, где должен стоять диван. Река жизни текла. Через три месяца Даррен рано вернулся с работы и, войдя в ванную комнату, застал Венди сидящей на крышке унитаза с палочкой теста на беременность в руке. Она была голубой. Увидев Даррена, Венди разрыдалась. Вслед за ней заплакал и Даррен. Он посчитал, что они переживают великий момент, но это было не совсем так.

В тот же вечер Даррен позвонил в нашу дверь и сообщил нам последние новости. Венди наконец-то забеременела, но она хочет сделать аборт. Мы с Томом были в шоке. Мы были поражены. Они пытались зачать ребенка восемь месяцев! Восемь месяцев постоянного, предобеденного, ставшего уже привычным секса только для того, чтобы зачать ребенка, и внезапно Венди решает, что хочет сделать аборт. Даррен вошел в нашу квартирку, уселся за наш кухонный столик, и мы втроем начали пить. Он все время твердил о том, что Венди хочет убить ребенка. Без конца повторяя одно и то же, говоря, что это и его ребенок и какое она имеет право, а я сидела рядом, кивая и соглашаясь, принося из холодильника бутылку за бутылкой пиво «Роллинг Рок», но так и не высказала вслух ту единственную мысль, которая постепенно стала мне настолько ясной, что ничего другого сказать было просто невозможно.

— Знаешь, скорее всего, этот ребенок — не Даррена, — сказала я Тому в тот вечер, но позже, когда мы готовились улечься в постель.

— О чем ты говоришь? — поинтересовался Том.

— Венди ездила в командировку в Акапулько, — сказала я.

— Ну и что? — спросил Том.

— Шесть недель назад, — продолжала я. — Я точно помню, потому что это был уик-энд, когда мы отмечали твой день рождения.

— Ну и что?

— Она опоздала на самолет и вынуждена была задержаться. — Я посмотрела на Тома, чтобы узнать, понимает ли он, к чему я клоню; он не понимал. — Помнишь на сколько?

Том отрицательно покачал головой.

— На целых два дня, — сказала я и сделала широкий жест раскрытой ладонью, чтобы показать, насколько очевидным был следующий вывод.

— Венди опоздала на самолет шесть недель назад, это означает вот это, — сказал Том и повторил мой жест.

— Этот ребенок говорил бы по-испански, — сказала я.

— Ты сошла с ума, — заявил он.

— Это даже не «ребенок», — продолжала я, — это был бы «бамбино». — Я стояла перед ним, отчаянно пытаясь вспомнить еще хоть слово из курса испанского, но, прежде чем я успела раскрыть рот, я увидела выражение лица Тома в зеркале в ванной и быстренько заткнулась. Бывают моменты, когда меня надо осадить, и это был как раз один из них.

Хотелось бы сказать, что я оказалась права насчет ребенка, но я так никогда и не узнала всей правды, мне Венди ничего не сказала. Однако я действительно обнаружила кое-что ужасное в их браке, и это меня здорово удивило, ведь я всегда считала, что они счастливы. Разумеется, единственный способ узнать о том, что действительно происходит в чужом браке, — это поговорить и с мужем и с женой, пока они пребывают в процессе расставания. Здесь возникает своеобразное окно — неделя, может быть, две, — когда люди готовы рассказать все вам, да и любому постороннему. Я полагаю, что причина, по которой люди считают секс в браке плохим, состоит в том, что они слышат о нем во всех подробностях только от тех друзей и подруг, чей брак разваливается, и тот секс, который при этом они описывают, неизбежно внушает отвращение.

— Поверь, не должно быть такого — ты прикладываешь массу усилий, чтобы твой партнер просто испытал оргазм, — заявил Даррен Тому через два дня после того, как Венди наконец ушла от него. Он сидел у нас в квартире и напивался. — Это похоже на создание атомной бомбы, — продолжал он. — Я с головой ухожу в работу: пытаюсь соединить желтый проводок с красным, вожусь со спусковым механизмом, одновременно стараюсь вспомнить в точности, что же именно я сделал в прошлый раз, чтобы она взорвалась. А в ответ? Она, конечно, взрывается… Примерно в четырех случаях из десяти.

— Дело дошло до того, что я предпочитала почитать на ночь, — призналась мне Венди за ленчем на той же неделе. — И это необязательно должна была быть хорошая книга.

— Мне даже не нравятся большие сиськи, — сказал Даррен.

— Я все время пытаюсь убедить себя, что секс — это еще не все, — продолжала Венди.

— Я скучаю по ней, — пьяно поведал Даррен. — Я люблю ее.

— Не думаю, что вообще любила его когда-нибудь, — заявила Венди, вонзая вилку в салат.

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит «никогда не любила его»? — возразила я ей. — Ты вышла за него замуж. Ты должна была любить его.

— Теперь, когда задумываюсь об этом, — ответила Венди, — мне кажется, что и до свадьбы я не любила его.

— Может быть, ты просто не любишь его больше, — предположила я. — Может быть, раньше ты любила его, а в какой-то момент разлюбила.

— Нет, — сказала Венди. — Я помню, как в ночь перед нашей свадьбой я лежала и думала: «Я не люблю этого мужчину».

— Ты и вправду так думала? — спросила я.

Венди утвердительно кивнула головой.

— Только тогда было уже слишком поздно. А потом мы поженились. Вот тогда стало поздно по-настоящему. Как-то раз, недавно, в мой кабинет вошла секретарша и сказала, что разводится. Ничего себе! Не успела она выйти замуж, как уже разводится! Пока она стояла передо мной и всхлипывала, пытаясь успокоиться, и просила меня дать еще несколько дней на устройство своих дел, надо мной словно разошлись тучи и все встало на свои места.

В тот вечер, придя домой, я рассказала Тому о ленче с Венди. Он сидел за кухонным столом, листая журнал «Сайенти-фик Америкэн», а я готовила цыпленка под лимонным соусом и вываливала ему на голову свои теории. Может быть, беременность вызвала у Венди воспоминания о том, как мать бросила ее совсем маленькой, заявила я ему, и, вместо того чтобы разобраться в этих чувствах, она решилась на аборт. А потом, вместо того чтобы разобраться и в этом, она решила бросить Даррена.

— Ничего не понимаю, — признался Том. — Ты все еще думаешь, что это был ребенок не от Даррена?

— Я больше ни в чем не уверена, — ответила я. — Думаю, на самом деле не важно, чей это был ребенок. Даже если Даррена, я совершенно уверена, что здесь кроется еще какая-то тайна, прячется кто-то третий…

— Ты всегда думаешь, что есть кто-то еще, — сказал Том.

— Я знаю, — отозвалась я, — но говорю так не поэтому.

— Тогда почему же ты так говоришь?

— Потому что Венди слишком счастлива, чтобы здесь не было кого-то третьего.

— Может быть, это похоже на то, что ты чувствуешь, когда вырвала наконец больной зуб, — сказал Том. — Может быть, поэтому она так счастлива.

Я целую минуту раздумывала над его словами.

— Может быть, это не настоящий роман. Может быть, это просто мысль о ком-нибудь.

— Всегда есть мысли о ком-нибудь еще, — сказал Том.

— Нет, необязательно, — возразила я.

— Есть, и всегда, — настаивал Том.

— У меня нет, — сказала я. — А почему ты так говоришь? У тебя есть мысли о ком-нибудь еще?

Том молча смотрел на меня.

— Нормально, если у тебя такие мысли есть, — сказала я. — Мне просто хочется знать.

— Не кажется ли вам, мисс Алисон Хопкинс, что это несколько фантастично — полагать, будто вы являетесь настолько полным средоточием всех достоинств всех женщин всего мира, что у меня никогда не появятся мысли о ком-нибудь еще? — сказал Том.

Я ничего не ответила.

— В том, что такие мысли появляются, нет никаких проблем, — продолжал Том. — Проблема появляется тогда, когда ты начинаешь воплощать мысли в жизнь.

— Скажи мне одну вещь, — попросила я, намазывая цыпленка соусом. — Мы говорим о Кейт Пирс?

Том демонстративно вздохнул.

— Просто скажи «да» или «нет».

— Алисон.

— Потому что если это мысли о ней, то у нас проблема.

— У нас нет никаких проблем, — ответил Том.

— Вот и хорошо.

Я почти горжусь собой, вспоминая подобные моменты. По крайней мере, мне удалось не выставить себя полной дурой. И потом, удалось не блуждать в потемках. Разумеется, после ухода Тома Ларри, муж Бонни, спросил у меня, были ли у меня какие-нибудь подозрения. Я сказала ему, что ничего не подозревала, но это была ложь: в квартире осталась масса улик. В конце концов я нашла их все, и каждая следующая злила и раздражала меня сильнее предыдущей. Я злилась, что не обнаружила их раньше, до того как Том ушел. Нужно было бы мне как-нибудь поприветствовать его у входной двери с дюжиной счетов по кредитной карточке, уличающих в преступных расходах, и потребовать объяснений. Это было бы ужасно, поймите меня правильно, но, по крайней мере, я ощущала бы себя не полной дурой. Не думаю, что это могло компенсировать чувство, что меня предали, обманули и бросили, но все же было бы лучше, чем ничего.

В этом и состоит самое отвратительное в супружеской неверности: вы чувствуете себя чрезвычайно глупо. Когда мы с Ниной Пибл отправились на ленч, она все время повторяла мне: «Тебе следовало бы знать. Какая-то часть тебя давно уже должна была знать». А я честно могу сказать, что не знала. Я не знала. Дело не в том, что вы предпочитаете ничего не замечать или смотрите в другую сторону, дело в том, что вы просто ничего не видите. Вы погружены в ежедневные отношения, вы разговариваете о работе и жизни, чистите зубы рядом с другим человеком, и вам просто не приходит в голову, что этот самый человек, с которым вы живете каждый день, ведет иную, скрытую жизнь, о которой вам неизвестно ровным счетом ничего. Это кажется невозможным. И от этого можно сойти с ума. Или потерять голову от бешенства. Даже сейчас, зная то, что я знаю, я по-прежнему не могу в это поверить. Иногда мне хочется, чтобы и я обманула кого-нибудь, просто для того, чтобы проникнуться психологией предательства, но я не могу себе такого даже представить. Я совершенно точно не могу представить себе, как буду жить с чувством вины, но главная трудность для меня — сохранить все в тайне. Я не умею хранить тайны.

Шесть лет назад я шла по Саут-стрит, и ко мне подошел маленький человечек в тюрбане. Он сказал, сколько мне будет, когда я умру (девяносто пять), и что я умру во сне от сердечного приступа, и что мне нельзя делать прическу или стричь ногти по вторникам, что, вообще-то говоря, вторник для меня — исключительно несчастливый день, и что на меня вот-вот неожиданно свалится удача. В течение всего этого представления, неразборчиво царапая что-то на маленьких клочках желтой бумаги, комкая их и засовывая мне в ладонь, он изъял у меня восемьдесят долларов частями по двадцать долларов и дал мне крошечное апельсиновое зернышко.

— Вы отпугиваете удачу разговорами, — закончив, сказал он мне. — Не упускайте своего счастья. Не рассказывайте никому о том, что случилось сегодня.

Я чувствовала себя так, словно готова была взорваться. Не рассказывать никому? Обо всем, что я делала в своей жизни, я всегда рассказывала кому-нибудь. Но по какой-то причине в этот раз я не стала ничего и никому рассказывать. В течение целых шести лет я хранила секрет этого плутоватого маленького индийца, и секрет этот жег меня изнутри, жег и жег, но теперь смотрите: я все равно не выдержала и разболтала.

Не говоря уже о том, что трудно сохранить все в тайне, есть еще одна проблема: я не могу представить себе, что обманываю кого-то. Быть может, втайне я рассчитываю, что от этого становлюсь хорошим человеком? Боюсь, так оно и есть. Разве время от времени меня не охватывает восхитительное чувство своего морального превосходства? Можете ставить десять к одному, что так оно и есть. Хотя если взглянуть на это с другой стороны… Может быть, единственная причина, по которой я не стала плохим человеком, заключается в том, что я боюсь им стать. Если вы остаетесь хорошим из страха, если страх удерживает вас от глупостей и неприятностей, это ведь не считается, правда? Вы просто боязливая, робкая и застенчивая личность, которая живет маленькой, безопасной жизнью, а мысль о том, что для такого образа жизни требуется душевное и моральное мужество — это, знаете ли, чушь собачья.

Глава шестнадцатая

Как бы расстроена я ни была из-за романа Тома и Кейт, вам, вероятно, следует знать, что я все время была готова принять его обратно. Я сама никогда в этом не сомневалась. Хотя это звучит довольно странно, учитывая, что я всегда считала себя женщиной, которая не прощает предательства. И неоднократно говорила об этом Тому. Я говорила ему, что на свете есть женщины, готовые простить сексуальную неверность, женщины, которым достаточно швырнуть тарелку в голову изменника, а потом забыть и попытаться начать все сначала, но я-то не принадлежу к их числу. И сама в это верила. Причем верила искренне. Все обстояло так, словно мне удалось выстроить свою личность вокруг собственного представления: вот она — женщина, которая не потерпит ничего подобного. Только реальность оказалась совершенно другой. У меня возникло чувство, что мне необходимо срочно произвести внутреннюю переоценку.

Но это вовсе не означало, что я собираюсь облегчить ему жизнь. Собственно говоря, совсем наоборот. И по окончании мизансцены на ступеньках я отправила Тома на все четыре стороны. Вошла в квартиру, позвонила Корделии и Бонни. Мы встретились за ленчем.

— Я сказала ему, что мне нужно некоторое время, чтобы все обдумать, — начала я рассказ, после того как мы уселись за столик.

— Тебе это в самом деле необходимо, — сказала Корделия.

— И я сказала ему, что занималась сексом с другим после его ухода.

— Ты сказала ему об этом? — переспросила Бонни.

— Да, — ответила я.

— И что он ответил?

— Собственно, ничего, — ответила я. — Просто спросил, может ли вернуться.

— Он сошел с ума, если рассчитывает вернуться, — заявила Бонни.

— Знаю, — согласилась я. — Именно так я ему и сказала.

— Хорошо, — заметила Бонни.

— И тогда он спросил, может ли он что-нибудь сделать, ну хоть что-нибудь, и я ответила: «Знаешь, наверное, ты можешь попытаться завоевать меня снова».

Бонни разгладила желтый свитер на своем огромном животе и одобрительно кивнула.

— Ты этого хочешь? — спросила Корделия.

— Я не знаю, чего хочу, — ответила я.

Корделия пристально взглянула на меня.

— Не думаю, что имеет какое-нибудь значение, чего же мне хочется, — заметила я.

— Естественно, имеет, — возразила Корделия.

— Мне, например, хочется, чтобы ничего этого не случилось, — сказала я.

— Отлично, — согласилась Корделия. — Тогда чего же ты хочешь?

— Не знаю, — отозвалась я. Потом целую минуту думала. — Знаете, на что это похоже? Вот если вы сломали или разбили какую-то вещь, а потом попытались ее склеить. Так вот, как ни склеивай и ни чини, она все равно уже не будет такой, как раньше.

— Все будет еще лучше, чем раньше, — заверила меня Бонни. — Он обманывал тебя.

— Все может быть лучше, чем было раньше на самом деле, — отозвалась я, — но все равно хуже того, что, мне представлялось, у меня уже есть.

И, пожалуй, это и раздражало меня сильнее всего. Я начала понемногу привыкать к мысли о том, что жила в мире грез, что мои ощущения наших с Томом отношений и то, что было между нами на самом деле, — это несравнимые вещи. Но смириться с тем, что подобное возвращение к реальности оказалось таким успешным, я еще никак не могла. Я любила грезить и мечтать. Любила фантазировать. У меня всегда были проблемы с реальностью и при лучших обстоятельствах, а сейчас обстоятельства были далеко не самыми лучшими.

— По крайней мере, ты спала с другим, пока его не было, — заметила Корделия.

— Ты случайно теперь не жалеешь об этом? — спросила Бонни.

— С чего мне жалеть об этом? — поинтересовалась я.

— Потому что если ты снова станешь жить с Томом, то до конца жизни у тебя в голове будет крутиться кино с этим парнем в главной роли.

— Ого, мне понравилось это кино, — сказала я. — Я бы купила билет, чтобы посмотреть его как-нибудь.

Корделия извинилась и сказала, что ей нужно в дамскую комнату. Она уже отошла на несколько шагов, а потом вдруг развернулась и подошла к нам, остановилась рядом со столиком и сверху вниз посмотрела на меня.

— Не путай возвращение Тома с победой над ним, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Я совершила подобную ошибку с Джонатаном, — ответила Корделия. — Он вернулся ко мне, поджав хвост, и у меня появилось такое чувство, словно я выиграла, словно одержала верх над другой женщиной в каком-то соревновании. А на самом деле произошло совсем другое: я заполучила обратно полного осла.

И с этими словами она удалилась.

Бонни протянула руку над своим животом, через стол, и сжала мою ладонь.

— Все будет нормально, — сказала она. — Ты ведь знаешь это, правда?

Я лишь пожала плечами в ответ.

— Пообещай мне одну вещь, — попросила Бонни.

— Какую?

— Пообещай, что не станешь торопиться.

— Ну, разумеется, — сказала я. — Не стану. А как же еще.

В тот вечер пришел Том, чтобы забрать свои клюшки для гольфа — у него рано утром должна была состояться игра. Через восемь минут мы лежали в постели. Я знаю, что прошло ровно восемь минут, благодаря блокам кабельного телевидения, которые синхронизированы. Когда зазвенел дверной звонок, блок кабельного телевидения в гостиной показывал 9:13, а потом, стоя на коленях на пуховом одеяле и стягивая с себя свитер с высоким воротом, я случайно бросила взгляд на блок КТВ, стоящий на комоде, — на нем светились цифры 9:21.

Итак, мы занимались сексом. И я отдавала себе отчет во многих вещах, пока мы с Томом занимались сексом после такого перерыва. Но самое главное, меня беспокоила мысль: все ли мы делаем так, как привыкли раньше? Если нет, то что именно изменилось? Понимаю, что это звучит скверно, но ничего не могу с собой поделать. Я виню в этом Матта, или, если быть более точной, виню в этом историю, которую Матт рассказал по этому поводу.

А история такая. Когда Матт учился на первом курсе колледжа, его подружка Дейзи отправилась на весенние каникулы в Пуэрто-Рико вместе с другими девчонками. В общем, у Матта с Дейзи был один из этих непонятных романов, какие иногда случаются у первокурсников. К концу третьей недели учебы в колледже они достигли почти супружеской близости, а потом просто поддерживали эти отношения, готовя вместе спагетти с соусом и нося джинсы друг друга. Ну вот, Дейзи возвращается после недели, проведенной в Пуэрто-Рико. Они с Маттом забираются в постель. Где-то посредине она переворачивает его на живот и — извините меня, это невозможно описать приличными словами, поэтому я просто ограничусь медицинскими терминами — начинает стимулировать языком его анальное отверстие. И, как потом сказал Матт, где-то в голове у него зазвенел тревожный звоночек. Который тогда он предпочел проигнорировать. Он не стал спрашивать у Дейзи, где она научилась этой новой смелой штучке. Он не стал немедленно прерывать процесс и, поджаривая ее на медленном огне, требовательно выспрашивать, что же на самом деле произошло в Пуэрто-Рико. Он просто лежал. (Вы можете спросить, откуда мне известны такие подробности. Ну, вы же знаете, мужчины могут быть очень невоздержанны на язык, если на них нажать, а нажимать я всегда умела.)

После того как мы закончили, Том произнес несколько слов, которые положено произнести в подобной ситуации. А потом заснул. Я лежала не сомкнув глаз, пялясь в потолок. Новых штучек не было. Как хорошо, подумала я. То есть с этим покончено. Может быть, Кейт Пирс была той самой женщиной, с которой Тому нужно было переспать, чтобы понять, как сильно он меня любит. Похоже, стоило бы остановиться на числе три. Потом мне пришло в голову следующее: интересно, получится ли выйти замуж за мужчину, который меня обманывал? Я задумалась над тем, можно ли будет назвать такой поступок умным. Пожалуй, нет, решила я. Затем задумалась над тем, остановит ли меня то, что такой поступок нельзя будет назвать умным. Пожалуй, нет, решила я.

Многое было сказано о женщинах старше тридцати, которые хотят выйти замуж, и я совершенно не уверена, что смогу добавить что-то новое. Тем не менее считаю себя неплохим экспертом в этой области, хотя бы потому, что тревожное волнение, которое начинает испытывать большинство одиноких женщин на свой, скажем, двадцать девятый день рождения, обрушилось на меня в тринадцатилетнем возрасте. И с той поры оно только нарастало. Боязнь не суметь выйти замуж преследовала меня так давно, что мне иногда кажется, что я не смогу нести ответственности за свое поведение, когда речь заходит о замужестве.

В евангелистской субкультуре к одиноким женщинам относятся с такой огромной долей жалости и пренебрежения, с которой доминирующая культура никогда не сможет сравниться — даже посредством журнала «Тайм» со статьями о возрастающем уровне бесплодия и о том, что на каждого холостого мужчину приходится шесть незамужних женщин, о женоненавистнической чепухе, о сорокалетних старых девах и крушениях самолетов. Потому что если женщина-евангелистка не смогла найти себе супруга, то это рассматривается как непоправимая трагедия. В том, что касается любой другой одинокой женщины, трагедия — по крайней мере, на посторонний взгляд — кажется не такой уж и страшной. Она ослабляется и смягчается тем, что эта другая женщина встречает новых мужчин, ездит в увеселительные поездки, целуется в укромных уголках на вечеринках, просыпается в компании перспективных незнакомцев, ест бутерброды в постели с бывшими приятелями после сексуального совокупления, которое предваряется словами: «Это не такая уж хорошая мысль». Ее жизнь может быть и грустной, и одинокой, и даже иногда ужасной, но, по крайней мере, она интересна. С девушкой-христианкой все обстоит с точностью до наоборот. По сути своей она — исполнительная и покорная служанка патриархата, с чрезмерно большими сковородками для приготовления оладий, которые хранятся в буфете, с букетами сухих цветов, выстроенных на полке над камином, всегда жизнерадостная, всегда оптимистически настроенная, всегда хорошо одетая и изящно причесанная, всегда изысканно изъясняющаяся и всегда благонравная. При всем этом она, несмотря ни на что, надеется все-таки встретить мужчину, который верит в то, во что должно верить, и верит так, как должно верить. Этот мужчина тоже должен быть интеллигентным, добрым, смешным и привлекательным. Остальные двенадцать характеристик я позабыла. Я хочу сказать, что достаточно трудно найти кого-нибудь, с кем вам захочется прожить жизнь. Но если вы вынуждены более или менее сузить поле поиска до шестерки чудаковатых холостяков, которые крутятся вокруг храма по утрам в воскресенье — один из них слишком нарочито смахивает на Иисуса — будущее начинает казаться абсолютно безнадежным. Иногда я думаю, что вовсе не случайно решила впервые заняться сексом, когда мне исполнилось двадцать пять. Наверное, какая-то часть меня решила, что если уж Господь распорядился так, чтобы я осталась уродиной, да еще с причудами, то, по крайней мере, я смогу насладиться сексом.

Я продолжаю считать, что сказала об этом все что могла, что дубинкой выколотила из этого жизнь, но, очевидно, это не так. Теперь стало понятным, что я слишком близко подошла к черте, за которой начинается брюзгливость — черта, которая представляется мне исключительно непривлекательной — но здесь, похоже, я ничего не могу с собой поделать. Ну что ж…

За несколько месяцев до описываемых событий я случайно столкнулась со старой подругой матери, у которой была дочь моего возраста. Вместе с дочерью этой женщины мы ходили в церковь, вместе пели в хоре, вместе ездили в лагерь, и, пусть даже не виделись бог знает сколько лет, я по-прежнему считаю ее своей подругой. И вот ее матушка сказала мне очень небрежно, пока мы ожидали зеленого света светофора на углу: ее дочь надеется, что Иисус не возвратится, пока она не выйдет замуж, потому что она не хочет упустить свой шанс позаниматься сексом. Потом она рассмеялась. У вас, наверное, возникла целая куча вопросов — и первый из них, конечно, такой: почему эта женщина сочла нужным рассказать мне, что ее тридцатидвухлетняя дочь по-прежнему девственница? Я, правда, вспомнила об этом потому, что, взрослея, большую часть времени испытывала абсолютно те же самые чувства. Мне нужно было как можно быстрее выйти замуж. Просто чтобы Иисус не возвратился раньше, до того как я успею позаниматься сексом, а мне не разрешалось заниматься сексом до замужества. Вот поэтому мне нужно было успеть выйти замуж до того, как возвратится Иисус, что, как всем известно, могло случиться в любой момент. Яко тать в ночи. Это прекрасно объясняет некоторые подозрения, которые я питала в отношении секса, а именно: он имеет чрезвычайно большое значение и остается тем, что я не желаю упустить ни в коем случае. И объясняет мою прозаичную убежденность в том, что вскоре на востоке с небес на землю в свете лучей славы сойдет Иисус с мечом в руке и возвестит Армагеддон. (То, что произойдет дальше, варьируется в зависимости от теологии, но есть одна вещь, в которой все единодушны — для секса там не найдется места.)

Просто удивительно, что после такого воспитания я еще способна вести себя более-менее нормально. Когда вы начинаете с того, с чего начала я — в ожидании возвращения Иисуса на землю с известием о конце света, — и заканчиваете там, где я сейчас нахожусь (лежу в постели после секса со своим бывшим приятелем, который последние пять месяцев был занят тем, что трахался с кем попало за моей спиной), то обнаружите, что оказались в сложном положении. Вы заметите, что не можете больше доверять своим инстинктам. Забудьте о том, чтобы доверять им — вам не удастся даже обнаружить их. Вы понятия не будете иметь, где они могут быть. Даже сейчас я не уверена в том, как бы поступила на моем месте женщина со здоровыми инстинктами. Меня всегда восхищали женщины с врожденным знанием, женщины, обладающие земной, женственной мудростью, которая бросает вызов логике, рассудку и рациональному мышлению. Все инстинкты, которые, возможно, и даны были мне при рождении, давным-давно оказались вытравлены. Боюсь, мне осталась в наследство система, в которой все перепутано и сводит с ума.

Глава семнадцатая

На следующее утро я проснулась, вся дрожа. Мне приснился кошмар. Я огляделась и увидела Тома, спящего рядом. То, что он оказался здесь, так потрясло меня, что я почти забыла о кошмаре. Но когда я опустилась на подушку, мой страшный сон немедленно вернулся ко мне.

Когда Том проснулся, я рассказала ему о кошмаре. Затем я начала толковать его — пользуясь принципами Юнга, которые я почерпнула у Дженис Финкль — но Том прервал меня прежде, чем я успела по-настоящему развернуться.

— В этом сне ты присутствуешь в каждом персонаже, — заявил Том.

— Да, какая-то часть меня, — согласилась я.

— Ты — молодой чернокожий, — сказал он. — И старуха, и ребенок, который на самом деле просто огромная голова.

— А еще и лодка, и вода, — согласилась я. — И достигну умственного равновесия, когда смогу принять, что и акула тоже.

Том одарил меня выразительным взглядом.

— В чем дело? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Том.

Он скатился с постели и направился в ванную.

— Так в чем дело? — снова спросила я.

— Может быть, человеку не стоит превращаться в собственное хобби, — крикнул Том из ванной.

— И что это должно значить? — крикнула я ему в ответ.

Том не ответил. Я встала с постели и подошла к ванной. Прислонившись к дверному косяку, я смотрела, как он чистит зубы.

— Я и есть свое собственное хобби, — наконец произнесла я.

Склонив голову к плечу, Том смотрел на меня из зеркала.

— Я не читаю книг по самопомощи, — заметила я.

— Больше не читаешь, — отозвался он. Прополоскал рот. — Ты больше не читаешь книг по самопомощи. Теперь они вот здесь. — Он постучал мне по виску указательным пальцем.

— Тебе не кажется, что еще немного рановато оскорблять меня?

— Я вовсе не собирался оскорблять тебя, — сказал Том. — Это самое обыкновенное наблюдение.

Я вопросительно приподняла брови, но потом решила не выяснять ничего.

— Расскажи мне какой-нибудь свой сон, — попросила я.

— Мы уже проходили это, — ответил Том.

— Совсем-совсем коротенький.

— Я не вижу снов, — сказал он.

— Все видят сны.

— Я не помню своих, — ответил Том, — а даже если бы помнил, это не имело бы никакого значения. Проснувшись, я всегда говорю себе: это был просто сон.

Мне кажется, я еще не успела сказать, что Том — полная противоположность неврастенику. Такие люди приводят меня в восторг, не по причине своего душевного здоровья и не потому, что я стараюсь походить на них. У меня есть другая цель: я хочу, чтобы они стали таким же сумасшедшими, как я. Думаю, такое часто случается. Мне кажется, что когда неврастеник сталкивается со своей противоположностью, то он неизбежно приходит к выводу, что нормальный человек подавляет свои внутренние порывы, после чего принимается их, подавленные, высвобождать. Я пыталась проделать то же самое с Томом. Можете мне поверить, я пыталась. Теперь, когда я задумываюсь над всем происшедшим, мне кажется, что это единственный положительный момент, который можно найти в романе Тома с Кейт Пирс. Эта интрижка выявила его уязвимые места. Все время я считала, что Том просто скользит по жизни: ходит на работу, читает свои ученые журналы, играет в гольф и пытается избежать женитьбы на мне. Но вдруг оказалось, что это не так. Наконец-то обнаружилось нечто новое, в чем предстояло разобраться.

Вполне возможно, что я несправедлива к Тому. Вполне возможно, на самом деле он более глубокая и сложная натура, чем кажется, а я просто не замечала этого, как не замечала и многого другого, что происходило с нами. Одна из проблем была вот такой: я никогда не могла угадать, о чем он думает. Кроме того, я понятия не имела, что он чувствует, но меня больше волнуют мысли, потому что они — основа основ. И если уж быть абсолютно честной с самой собой, то, полагаю, правда состоит в том, что он навсегда останется для меня загадкой. Не то чтобы он постоянно удивлял меня, открывая новые и неожиданные стороны своей натуры; скорее, он похож на чистый лист бумаги. Это звучит хуже, чем я попыталась описать, но пока не могу придумать, как еще это объяснить!

Когда мы с Томом только начали встречаться, я рассказала о нем по телефону своей сестре Мередит. Спустя несколько месяцев она прилетела в наш город по делам, и мы втроем отправились на ужин. Когда Том отлучился в туалетную комнату, я повернулась к Мередит и спросила: «Ну что?» «Он мил», — ответила она. Я кивнула головой, дескать, продолжай. «Он не совсем такой, каким я его себе представляла», — ответила она. Я начала наседать на нее, требуя уточнений, и наконец она заявила: «Он совсем не такой, каким ты его описывала». Знаете, иногда на мою сестрицу находит, но тем не менее она заставила меня задуматься. Совсем не такой, каким я его описывала? Как такое может быть? Я уже несколько лет не задумывалась над этим, но теперь, вспоминая ее слова, я начинаю кое-что понимать.

Есть еще кое-что, о чем я не думала довольно продолжительное время, но теперь, взвесив все, я пришла к выводу, что должна рассказать вам об этом. Это касается Кейт Пирс. Полагаю, вы можете назвать это историей Кейт Пирс в той мере, в какой она имела отношение к нам с Томом. Все началось, как это бывает, с фотографии.

Через несколько недель после нашего первого свидания с Томом мы ужинали у него в квартире. Я рассматривала фотографии в альбоме. У Тома был типично мужской фотоальбом. В нем полностью пропускались огромные периоды жизни, и в конце была масса пустых страниц для будущих событий. Создавалось впечатление, что он и дальше собирается идти по жизни, время от времени вставляя фотографии, которые его друзья присылали ему по почте, а потом, когда дойдет до последней страницы, то умрет.

— Кто она? — спросила я у Тома, когда добралась до этой фотографии.

— Это Кейт.

— Красивая, — сказала я. Она и в самом деле была красавицей. Большие карие глаза, длинные каштановые волосы, а также хрупкое телосложение маленькой девочки, при виде которого мне захотелось блевать.

— Сколько же вы, ребята, были вместе? — поинтересовалась я.

— Три года, — ответил Том.

— Большой срок.

— Это было в колледже.

— Три года в колледже — это очень долго, — сказала я. — Чем она сейчас занимается?

— Не знаю. Я не разговаривал с ней десять лет.

— А почему?

— Все закончилось плохо, — сказал он.

— Насколько плохо?

— У меня нет настроения говорить об этом, — сказал он.

Я продолжала листать страницы альбома. Позже тем же вечером, однако, я вновь вернулась к Кейт, и у нас с Томом состоялся вот такой разговор:

— Получается, твои чувства к ней еще не умерли? — спросила я.

— Я думаю, было бы странно, если бы я не питал к ней никаких чувств, — отозвался Том.

— Ты все еще любишь ее? — спросила я.

— Я даже не знаю, что значит «любить», — ответил он.

Разумеется, мне надо было немедленно поинтересоваться у него: «Что ты имеешь в виду?» Мне по крайней мере следовало попытаться прижать его и выяснить, какой именно части понятия «любовь» он не понимает. Но это произошло в самом начале наших отношений. Прошло, может быть, недели четыре, а в начале отношений о таком не говорят. Я даже не уверена, что об этом говорят в середине. Может быть, такие разговоры и сойдут вам с рук в конце отношений, но если вы похожи на меня, то вы просто сохраните эту информацию где-нибудь в закоулках памяти и постараетесь забыть, что она вообще там есть. И я почти забыла о ней — для меня Кейт Пирс была просто именем, упоминание которого вызывало отсутствующее выражение на лице моего нового приятеля. Выражение, которое я решила толковать как жажду возвращения и тоску о молодости, свободе, девчонках из колледжа, бросающих биты из лакросса на невероятно зеленых лужайках — то есть вообще о прошлом, а не о ней в частности.

Два года спустя. Суббота. Мы с Томом покупаем продукты в маленьком магазинчике на Пайн-стрит. Он загружал свой холодильник; я пошла просто за компанию. Мы подошли к кассовому автомату, и Том сунул карточку в приемное отверстие. А потом набрал код: 5-2-8-3.

— Ты сам выбрал код или тебе его дал банк? — задала я совершенно невинный вопрос. Один из тех вопросов, которые вы задаете, стоя в очереди в кассу.

— Я сам выбрал его, — ответил Том, и на лице его появилось странное выражение. Это было всего лишь выражение, не более того, но в то же мгновение я поняла все. Я поняла.

— О Боже, — вырвалось у меня.

Том взял свои покупки и вышел из продуктового магазина. Я пошла следом.

— Не могу в это поверить, — сказала я.

— Алисон, — сказал он, — не делай из мухи слона.

— Я не делаю из мухи слона, — ответила я.

— Этот код у меня еще с колледжа. И ничего не значит, — сказал он.

— По буквам это получается «Кейт», — продолжала я. — Это значит «Кейт».

— Для меня теперь это всего лишь набор букв.

— Не в этом дело, — сказала я.

— А в чем дело? — спросил Том.

Но я-то знала, в чем дело. Я прекрасно знала, в чем именно. В том, что Том набирал имя Кейт каждый раз, посещая банк. Это означало сильную привязанность, такое качество любви, к которой, как мне казалось прошедшие два года, он был неспособен. А тут вдруг оказалось, что способен, да еще как! Вот только не ко мне. В этом и было дело. Но я не собиралась говорить Тому. Ни в коем случае. Потому что не хотела, чтобы он понял, в чем дело. Том любил меня. Я знала, что он любил меня. Он любил меня, но у него были свои комплексы. У него был свой багаж. В общем-то, у каждого из нас есть пунктики, правильно? У каждого из нас есть свой багаж. И вы должны иметь в виду, что тогда, когда произошел этот маленький обеспокоивший меня эпизод, Кейт Пирс представлялась довольно абстрактной фигурой. Мой мужчина не разговаривал с нею уже более десяти лет. А я уже давно отказалась от намерения стать для кого-то первой, последней и единственной. Мне кажется, любой человек должен отказаться от такого намерения, разве что вы вышли замуж за свою школьную любовь. В мире нет ничего более скучного, чем женщина, вышедшая замуж за своего школьного воздыхателя.

— Не знаю, в чем тут дело, — сказала я Тому. Я начала плакать. — Просто от этого мне становится очень плохо.

Том сменил свой секретный код на дату моего рождения, и наши отношения возобновили свое течение. Вы, наверное, задаете себе вопрос: а действительно ли то, что происходило в колледже между Томом и Кейт, было настоящей любовью? Такая мысль много раз приходила мне в голову. Вот что я имею в виду: даже через десять лет после того, как они расстались, мужчина набирает ее имя в банковском автомате каждый раз, когда ему нужны наличные. Я полагаю, это можно назвать современным аналогом вырезания имени любимой девушки на коре дуба. Мне нравится думать, что я не такой человек, чтобы вставать на пути настоящей любви. Пусть даже будет так, что мои отношения с этим мужчиной закончатся тем, что он по-настоящему влюбится в другую.

Мы с Томом поговорили только один раз после того, как он вернулся, у нас вообще состоялся один-единственный серьезный разговор, и он касался именно ее. Как-то вечером в первую неделю его возвращения я усадила его на диван и сказала: «Ты должен серьезно подумать обо всем. Может быть, позже ты пожалеешь об этом. Может быть, ты любишь ее, может быть, она тебе нужна, может быть, с самого начала ты хотел только ее». И Том ответил мне: «Нет. Дело было не любви, — сказал он. — Если подумать, то дело было даже не в сексе». Тогда в чем же, спросите вы. Он так и не ответил в чем. Я только помню, что он взял мою руку в свои и поцеловал несколько раз. Сказал, что любит меня. Я ответила, что тоже люблю его. Мы сидели молча — слышно было только наше дыхание.

— Мы с этим покончили? — спросил Том.

— Конечно, — ответила я. — Конечно.

Он отпустил мою руку и включил телевизор.

Глава восемнадцатая

В следующую субботу, в выходной день, я отправилась в редакцию, чтобы забрать из стола свои вещи. Я старалась избегать других сотрудников, и на первый взгляд казалось, что мне это удалось. Но я ошибалась. Потому что в комнату вошел Генри. Он вошел и, не говоря ни слова, с размаху опустился на потрепанный диван, который когда-то нашел Матт. Диван валялся на тротуаре в нескольких кварталах от редакции.

— В этом диване водятся блохи, — сказала я.

— У меня тоже, — ответил Генри.

Я сунула руку в верхний ящик стола и вытащила оттуда старую чековую книжку из банка «Меллон-бэнк». Я начала вырывать оттуда странички и швырять их в мусорную корзину.

— Когда? — спросила я.

— Что когда?

— Когда у тебя были блохи?

— Честно говоря, у меня никогда не было блох, — признался Генри. — Я просто пытался завязать разговор.

Он вытянулся на диване.

— В колледже я знал одного парня по имени Джадд, так вот у него в диване жили крабы.

Я не ответила.

— Однажды я нашел клеща у своего дяди, — продолжал он.

Я вырвала последний чек. Потом подняла голову и взглянула на Генри.

— Тебе все это не кажется странным? — спросила я.

— Да нет в общем-то.

— Это должно быть странным, — сказала я. — И тебе это должно казаться странным.

— Я думаю, это ты немножко странная, — с улыбкой заметил Генри.

— Здесь и сейчас я нормальная, Генри, — ответила я. — А я редко бываю нормальной.

Я вытащила нижний ящик стола и опорожнила его в мусорную корзину. Несколько старых вырезок моих статей упали на пол, пришлось нагнуться, чтобы поднять их.

— Ты всегда анализируешь происходящее, находясь в гуще событий? — спросил Генри.

— Мы больше не находимся в гуще хоть каких-то событий, — ответила я. — И да, анализирую.

— Мне жаль, что так получилось у тебя с твоей работой.

— Я не это имею в виду.

— Наш разговор на «Ридинг Терминал».

— Да, — сказала я.

— Понимаю.

— Особенно мне понравилась та часть, где ты положил мне руку на плечо и дружески сжал его, — сказала я.

— Я так сделал?

Я кивнула.

— Еще никто, расставаясь со мной, дружески не пожимал мое плечо.

— Я не расстался с тобой, — заметил Генри. — Я сказал, что, как мне кажется, я не смогу с тобой справиться. По-моему, есть разница.

— Разве?

— Есть, — ответил Генри. — Сейчас это может показаться несущественным, но, строго говоря, между нами не произошло ничего такого, к чему подошло бы слово «расставаться».

— Получается, ты сказал мне это просто для того, чтобы я не провела следующие тридцать лет в ожидании твоего гипотетического появления у меня на пороге? Предвкушая, что ты появишься и снова займешься со мной сексом?

— Вскакивая каждый раз, когда у тебя зазвонит телефон.

— С постоянно и тщательно выбритыми ногами.

— Да, — сказал Генри. Он улыбнулся мне. — Я пытался уберечь тебя от этого.

— Это было очень мило с твоей стороны, — сказала я.

— Спасибо.

— Я забираю обратно все, что сказала.

— Ты ничего не сказала, — ответил Генри.

— Я забираю обратно все, что говорила о тебе мысленно, — сказала я. — В тот период, когда ненавидела тебя.

Я подошла к книжной полке и начала перебирать книги. Спиной я ощущала, что Генри смотрит на меня.

— Когда я училась в шестом классе, то каждую субботу после обеда ходила на каток покататься на роликах, — сказала я. — И однажды заметила, что один очень симпатичный мальчик не сводит с меня глаз. Он проезжал мимо, глядя на меня, потом проезжал снова и снова смотрел, и с каждым разом я волновалась все сильнее и сильнее. И наконец он подъехал прямо ко мне, пристроился рядом и сказал, — я выдержала паузу, как всегда делаю, рассказывая этот анекдот: — «Ты мальчик или девочка?»

Генри рассмеялся.

— Так не бывает.

— Бывает. А потом, когда мама пришла забрать меня, я начала плакать и рассказала ей, что произошло. Знаешь, что она мне ответила?

Он отрицательно покачал головой.

— Она сказала: «Он сказал так потому, что у тебя ролики черные». У нас было совсем немного денег, у меня были ролики, которые перешли ко мне от двоюродного брата. Это были черные ролики.

— У тебя хорошая мама, — заметил Генри.

— Да.

— И это хорошая история.

— Я знаю, — ответила я. — Но я рассказала ее тебе не просто так, а по одной причине. Вот по какой: настоящим я официально заявляю о твоем переводе в эту категорию.

— Какую категорию?

— Мальчика на катке, который проезжал мимо.

Я уложила последние книжки в коробку и сказала Генри, что ухожу. Он поднялся с дивана, взял коробку с моими вещами подмышку и вынес ее в коридор.

— Знаешь, что с тобой случится, Генри? — спросила я.

— Что?

Я оглядела его с головы до ног.

— Все закончится тем, что ты встретишь женщину, которая способна управиться с тобой.

Я сняла со стены старую фотографию Вуди Аллена и погасила свет. Когда мы спустились вниз, я забрала у Генри свою коробку и поблагодарила его за то, что он помог мне ее нести. Мы стояли перед зданием. Вывеска «Филадельфия таймс» лениво хлопала на ветру.

Генри поймал мой взгляд и нарочно не стал отводить глаза. Я никогда не знала, как вести себя в таких случаях — когда на меня смотрят таким многозначительным взглядом — в этот раз было то же самое. На губах у меня начала расцветать улыбка, Генри тоже улыбнулся, а потом я рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать, просто ничего. Я опустила взгляд на тротуар.

— Мне хотелось бы задать тебе последний вопрос, — сказала я.

— Последний? — переспросил Генри.

— В общем, я иду к себе домой, и ты идешь к себе домой, и я больше на тебя не работаю, так что да, это последний вопрос. И мне бы хотелось, чтобы ты был абсолютно честен, пусть даже ты думаешь, что сможешь причинить мне боль.

— Ладно, спрашивай.

Я попыталась придумать, как бы получше облечь это в слова.

— Какой, по-твоему, был у нас секс?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Генри.

— Я имею в виду, хороший, плохой, средненький. Какой это был секс?

Генри поднял глаза к небу, пытаясь, вероятно, прочесть ответ в облаках.

— Выдающийся, — ответил он.

— Я тоже так думаю, — сказала я.

А потом подняла руку, остановила такси и поехала домой.

Я сидела в такси, и рядом со мной на сиденье лежала коробка с моими вещами. Мне было хорошо. Генри оказался приятным развлечением. Подобно восхитительным сластям, которыми вы лакомились в незнакомом месте, куда, как вам хорошо известно, вы никогда больше не вернетесь. Некоторые люди входят в вашу жизнь, и вы не можете их удержать: просто берете от них то, что они могут предложить, и стараетесь дать им что-нибудь взамен. Может быть, это и называется взрослением, подумала я. Не цепляться изо всех сил за вещи. Пусть даже это моя работа. Я почувствовала, что освобождаюсь и от нее. Это было хорошо, потому что работы у меня больше не было. Я найду себе другую. А теперь, когда Том вернулся домой, все начало вставать на свои места. Я выглянула из окна. Самодовольно улыбнулась. «Выдающийся».

Потом перевела взгляд на коробку рядом с собой. Сверху лежал настольный календарь, и странички его дрожали от сквозняка, врывавшегося в окно, открытое со стороны водителя. «Сколько же прошло времени с той злополучной вечеринки?» — задумалась я. Протянула руку и перевернула несколько страничек. Чуть больше трех недель. Я была поражена. Мне казалось, что с тех пор минуло никак не меньше двух лет. Я начала медленно перелистывать страницы, оживляя в памяти события прошедших дней. Перед моим мысленным взором живо предстали порнографические эпизоды с Генри. Я покраснела и прикрыла глаза.

Потом открыла их. Крепко зажмурилась. Схватила календарь и начала судорожно переворачивать страницы обратно. К вечеринке. Еще дальше назад. Наконец я увидела ее, в правом нижнем углу одной из страничек.

Маленькая буква «х».

Я посмотрела на дату на странице с буковкой «х». Потом пересчитала недели на пальцах. Пять пальцев. Целых пять недель!

На меня волной нахлынула тошнота, по коже побежали мурашки, она стала холодной и влажной. Меня охватила паника. Я вцепилась в подлокотник, чтобы успокоиться. Дыши глубже, скомандовала я себе. Это ничего не значит. Это может ничего не означать. Я пыталась успокоиться, затеяв сама с собой внутренний диалог, но где-то в глубине моего сознания звучал другой голос, властный и повелительный. Он без обиняков сообщил мне, что я беременна.

— Эй, леди, — окликнул меня водитель.

Я подняла голову. Такси стояло перед домом. Я знала, что Том наверху, смотрит соревнования по гольфу. Совершенно буднично. Как будто в моем лоне не происходит ничего выдающегося.

— М-м, есть еще вторая остановка. Здесь нет ничего особенного. Я просто хотела проехать мимо, — болтала я и не могла остановиться. — Я думала, что здесь может оказаться моя подруга, но ее нет…

— Как скажете, — произнес водитель, и я дала ему новый адрес.

Я откинулась на спинку сиденья и принялась вновь судорожно перелистывать календарь, пытаясь припомнить то, о чем не вспоминала начиная с восьмого класса, с занятий по здоровью. Например, когда должна произойти овуляция. На двенадцатый день после прекращения последнего менструального цикла? Или считать следует от начала последнего менструального цикла? А может, на шестнадцатый день? Я поняла, что не имею об этом ни малейшего понятия. А после этого сколько дней яйцеклетка сохраняет способность к оплодотворению? Три, может быть? Пять? Меня прошиб пот. Я представила свои внутренности в виде большой выгребной ямы, полной сперматозоидов, которые сумели проникнуть сквозь различные оборонительные сооружения, возведенные против них, сперматозоидов, которые бурлили вокруг целые дни, может даже недели, образуя свою собственную экосистему, пока наконец мое лоно не превратилось в гигантский снежно-белый шар инородного генетического материала, и единственная ничего не подозревающая яйцеклетка плавала в нем, как воздушный шарик на стадионе, заполненном конфетти. Я попыталась вспомнить точную дату, когда я занималась сексом. Я стала загибать уголки разных страниц. Четыре раза в двух отдельных случаях. «Как считать второй раз, после полуночи? Он произошел на следующий день?» — в панике размышляла я. Потому что это очень много страниц с загнутыми уголками. Я сидела в такси, глядя на странички календаря с «собачьими ушками» и постепенно осознавала весь ужас своего положения.

Я не знала, чей это ребенок.

Я не знала, чей это ребенок! Это мог быть ребенок Тома, а мог быть и ребенок Генри! Вероятно, все-таки Генри, но мог быть и Тома! А ведь они даже не похожи друг на друга! У Тома светлые волосы, а у Генри — каштановые. У меня участилось дыхание. Я попыталась вспомнить, что говорил Том о цвете глаз наших детей. Что-то о том, что он знает, какого цвета они должны быть. Боже, у Тома глаза голубые, а у Генри — карие! Я пропала!

Такси свернуло на улицу, где жила Корделия, и остановилось перед ее домом. Я протянула водителю смятую двадцатку через переднее сиденье и, ожидая сдачи, обхватила себя руками и прижала локти к грудям. Они были чувствительными и болезненными. Болезненными!

— Вот, пожалуйста, — сказал водитель. Он протянул мне сдачу.

Я вошла в многоэтажку, где жила Корделия, кивнула Энрике, швейцару, и он в ответ помахал мне рукой. Вошла в лифт и нажала кнопку одиннадцатого этажа.

В лифте я была одна. Стыд окутал меня как непроницаемая мантия. «Когда я успела превратиться в шлюху?» — спросила я себя. Что произошло? Что я сделала неправильно? Как я могла решить, что мое поведение можно назвать приемлемым? Я жила с мужчиной, который не был моим мужем, я спала с парнем, которого знала меньше недели, причем на первом же свидании. Которое вовсе не было свиданием, если уж на то пошло. Этот парень после работы пригласил меня на ужин. По счету мы заплатили пополам. С таким же успехом я могла поместить объявление на последней странице нашей газеты и попросить его оставить деньги на комоде, когда он соберется уходить. Я смотрела, как поочередно загораются номера этажей, и глаза мои наполнялись слезами. Ну что ж, Алисон, сказала я себе, ты пожинаешь то, что посеяла. Ты посеяла распутное поведение, а теперь тебе предстоит пожинать плоды в виде нежеланного ребенка, чье отцовство установить невозможно.

Двери лифта открылись. Я прошла по длинному, скудно освещенному коридору и нажала кнопку звонка Корделии.

— Что случилось? — спросила Корделия, увидев мое лицо.

— Я беременна, — сказала я и расплакалась.

Корделия спокойно кивнула головой и впустила меня внутрь. Я сбросила свое пальто на стул и повалилась ничком на диван.

— Я убью себя, — выдавила я.

— Ты сделала тест? — невыразительным голосом поинтересовалась она.

— Ты же знаешь, как говорит Бонни. Каждый раз, когда она беременна, она это знает, — сказала я. — Так вот, я знаю.

Корделия прошла на крохотную кухоньку и достала бутылку водки «Абсолют» из холодильника. А потом щедрой рукой налила нам обеим выпить.

— Пей, — сказала она.

Я села и отрицательно покачала головой.

— Ребенок, — сказала я.

Корделия выразительно закатила глаза.

— Что?

— Ты помнишь, сколько раз мы с тобой разговаривали на эту тему, Алисон?

— Не один раз.

— Намного больше, чем просто не один раз.

— И я никогда не оказывалась беременной, — сказала я.

— И ты никогда не оказывалась беременной.

— Никогда.

— Ты никогда не была беременна. Ты накручиваешь себя, впадаешь в истерику, но до сих пор ты ни разу не была беременна.

Это было правдой.

Вообще-то, если вдаваться в ненужные подробности относительно внутреннего устройства моего организма, все эти хитрости применительно ко мне никак нельзя назвать точной наукой. Циклы у меня случаются отнюдь не с завидной регулярностью. Наоборот, мой способ протекать создает максимально возможное количество ложных тревог, досадного беспокойства и полномасштабной паники по поводу возможной беременности. Вероятно, вы можете подумать, что нормальная женщина с такой историей, как у меня, будет с определенной долей осторожности делать такие скоропостижные выводы, к которым пришла я на заднем сиденье такси. Вероятно, нормальная женщина так бы и сделала. Но не я. У меня никогда не бывает и тени сомнения. Я всегда уверена на сто процентов. Теперь, когда я рассматриваю ситуацию в целом, мне приходит в голову, что мои мозги функционируют так, чтобы послужить мне возмездием и карой за то, что я занималась сексом. Вообще-то, если на сознательном уровне я приняла достаточно рациональное решение о том, что мне вполне позволительно заниматься сексом с мужчиной, который не является моим супругом, при условии, что обе стороны не связаны брачными узами или какими-либо другими обязательствами по отношению к кому-то еще, то мое подсознание не успевает принять такое поведение. Поэтому оно полностью подчиняется страхам. И как бы старательно ни применяла я всевозможные профилактические меры, от этого паника не уменьшается.

Я связываю это с историей, которая произошла с одной девочкой в моем классе. Она забеременела в средней школе и при этом утверждала — и по сей день утверждает — что «с формальной точки зрения» она не занималась сексом. Так что, многочисленные линии обороны не имеют для моего второго «я» решительно никакого значения.

— Я знаю, что мы уже говорили об этом раньше, — сказала я, — но на этот раз все по-другому.

— Насколько по-другому?

— Потому что я не знаю, кто отец, — ответила я и снова разрыдалась.

Корделия уперла руки в бока.

— А кто кандидаты?

— Что ты имеешь в виду, говоря, кто кандидаты? — Мой голос сорвался в визг. — Ты знаешь кандидатов! Том и Генри!

Воцарилась долгая тишина.

— И они даже не похожи друг на друга! — сказала я.

Корделия склонила голову набок, изучающе глядя на меня.

— У них глаза разного цвета! — продолжала я.

— Так, и что ты теперь планируешь делать?

— Нет у меня никакого плана!

— Зато у меня есть, — заявила Корделия. — Надевай пальто.

— Куда мы идем?

— В аптеку.

Я отчаянно затрясла головой.

— Не могу, — сказала я. — Я не могу согласиться на это.

— Это я не могу согласиться на это, — заявила Корделия. — И я отказываюсь говорить об этом хоть на минуту дольше, чем это абсолютно необходимо.

Мы с Корделией спустились вниз на лифте и прошли за угол, в аптеку. Я выложила девятнадцать долларов за тест, хороший тест, — хотя и не могла позволить себе тратить девятнадцать долларов теперь, когда у меня не было работы. А потом с трудом дотащилась обратно в квартиру Корделии, сжимая в потной руке коричневый пакет.

Не вижу необходимости затягивать эту часть моего повествования. Я в точности выполнила инструкции на коробке, а потом сидела на крышке унитаза и ждала, закрыв глаза, казалось, целую вечность. А когда открыла их, на меня обрушилось облегчение. Нет, наверное, лучшее чувство. Собственно говоря, мне пришло в голову, что единственный плюс во всем этом отчаянии при мысли о возможной беременности — это осознание того, что ты не беременна, когда ты этого не хочешь. На время все ваши обычные проблемы кажутся незначительными и вполне разрешимыми в свете этой новой, невероятно огромной напасти, а потом, после того как вы попросту помочитесь на палочку, огромная проблема исчезает.

— Знаешь, — обратилась ко мне Корделия, — мы с тобой перешли к такому поведению, которое должен оценивать профессиональный психиатр.

Я кивнула.

— Это ненормально, — сказала она.

Я снова кивнула.

— В следующий раз, когда ты решишь, что беременна, вспомни, пожалуйста, о том, что ты еще ни разу не забеременела. Ты много лет занимаешься сексом, но ни разу не забеременела. Ни разу.

Она крепко обняла меня.

— Корделия? — спросила я, уткнувшись носом в ее шею.

— Да?

Я высвободилась из ее объятий и внимательно всмотрелась в ее лицо.

— Как ты думаешь, может быть, дело в том, что я не могу забеременеть?

Она дала мне пинка.

И я поехала домой.

У меня есть две теории о том, как я решилась пустить Тома обратно. Нет, только что мне в голову пришла еще одна — стало быть, теперь их три. Три теории. Первая заключается в том, что когда Том оставил меня ради Кейт Пирс, то нанес удар по моему нарциссизму, и его возвращение только утвердило меня во мнении о своей несравненной натуре, полной неисчислимых достоинств. Дженис Финкль была первой, кто использовал термин «нарциссизм» применительно ко мне. Она просто ненавязчиво и небрежно упомянула его в одной из наших бесед, словно это было совершенно естественно и мы обе давно к этому привыкли. Как будто это был один из тех очевидных фактов, которые записаны в моей истории болезни рядом с именами ближайших родственников, названием городка, в котором я выросла, или моим повторяющимся навязчивым сном о несчастном случае во время катания на лодке. После сеанса я прямиком отправилась к Барнсу и Ноблю, уселась на зеленый пятнистый ковер в отделении психологии и открыла на коленях справочник по психическим заболеваниям. Я быстро перелистала страницы, пока не добралась до раздела «Нарциссистические нарушения личности». И прочла симптомы. Три точно подходили мне, может быть, даже четыре, но для того, чтобы счесть случай клиническим, необходимо было пять. То есть я находилась в группе риска. Когда я встретилась с Дженис на следующей неделе, то буквально принялась поджаривать ее на медленном огне, выпытывая все новые подробности. Теперь в ее глазах я выглядела так, словно нарциссизм стал моей навязчивой идеей. Это было похоже на то, что у змеи развилась болезненная привязанность к собственному хвосту. Как бы это ни выглядело, я не считаю себя законченной самовлюбленной дурой — я способна распознавать чувства других людей и смотреть на вещи не только со своей точки зрения — но у меня все-таки есть наклонности к нарциссизму. А когда Том сказал, что не может жить без меня, самовлюбленная часть моей натуры прямо воспарила в небеса. Разумеется, он не может! Мой бедняжка! Это первая теория.

Вторая теория доставляет мне несколько больше беспокойства. Вероятно, вы вспомнили мои слова: мой отец бросил нас, когда мне было пять, и — как я уже писала, у меня два отца — больше не вернулся. Так что возвращение Тома стало своего рода воспроизведением главной мечты моего детства, и на каком-то глубоком уровне я не смогла противостоять ей.

Третья теория, как оказалось, была единственной, которая тогда пришла мне в голову. Она звучала так: я любила Тома. А любовь заставляет нас совершать глупости и сумасбродства. Разумеется, помешательство тоже заставляет нас совершать безумные поступки, но дело не в этом. Том вернулся. Все было не так, как я надеялась, но это «не так» я переживу. Мне никогда и в голову не приходило, что я смогу стерпеть нечто подобное, но теперь оказалось, что смогу. Поскольку в течение многих лет я приукрашивала действительность, с моей стороны было бы несправедливо ожидать совершенства. Люди совершают ошибки. Жизнь полна несправедливостей. Люди меняются.

Когда я пришла домой, Том лежал на диване с наушниками на голове. Глаза у него были закрыты, он лежал совершенно неподвижно, и на мгновение мне показалось, что он мертв. Разумеется, он был жив; он просто спал. Я постаралась прогнать эту мысль. Я пошла в кухню, достала макароны из шкафа и начала готовить ужин.

Глава девятнадцатая

Фильм «Когда Гарри встретил Салли» оказал медвежью услугу всем одиноким людям, заставив их посмотреть на партнера, к которому их тянуло, другими глазами, и думать при этом: это тот? Это с ним останусь навсегда? И в большинстве случаев это не исполненный надежды, счастливый вопрос, потому как если бы вы хотели остаться с этим человеком, вы бы уже встречались с ним. Вообразите, что кто-то сказал Мэг Райан, когда она ехала из Чикаго в Нью-Йорк, что следующие двенадцать лет своей жизни она проведет в одиночестве, разбавленном дюжиной случайных интрижек, кратковременных и бессмысленных, а потом, когда она уже готова будет утратить последнюю надежду, кого она будет счастлива увидеть поджидающим ее в конце тоннеля? Идиота, который только что выплюнул виноградные косточки на ее окно.

Что возвращает меня к Матту. Матту, моему дорогому другу Матту, который выбрал момент, чтобы сказать, что он меня любит.

Естественно, это стало для меня своеобразным шоком, но не таким и сильным, как вы могли бы вообразить. Я не знала, что Матт питает ко мне какие-то чувства, я, честное слово, даже не подозревала об этом. Но, к сожалению, я страдаю заболеванием, которое заставляет меня полагать, что все мои друзья-мужчины тайно в меня влюблены. Я думаю, некоторые из них отдают себе отчет в этом, другие — нет. Существуют женщины, у которых наблюдается разновидность такого заболевания, — женщины, которые идут по жизни, убежденные, что каждый мужчина, которого они знают, хочет переспать с ними — но это уже не моя проблема. Собственно говоря, мне представляется вполне возможным, что те мои друзья-мужчины, которые меня любят, не горят особым желанием спать со мной. Вот поэтому наши отношения сохраняются так долго. Как бы то ни было, когда это наконец случилось — один из моих друзей объявил о своей любви ко мне, — когда мои подозрения в его чувствах подтвердились, все это не доставило мне ни малейшего удовольствия. Такое мелкое неудобство заслонили собой другие обстоятельства, и это было просто ужасно.

Это произошло в баре «Дубис», где мы выпивали. Ну ладно, согласна: мы были пьяны. «Дубис» относится к разряду тех баров, куда ходят, чтобы напиться, и именно этим мы и занимались. Мы выпили по стаканчику текилы у стойки, а потом пошли развлекаться игрой в дартс. Метание дротиков тоже сопровождалось возлияниями, и благодаря ошибкам при подсчете очков, ну и тому, что по иронии судьбы я выступила значительно лучше, чем предполагали мои скромные способности к состязаниям, Матт все время проигрывал. И пил.

Через какое-то время нас попросили уступить место парочке сменившихся официантов, так что нам пришлось перейти за столик. Матт отправился к бару. Он вернулся с большим кувшином пива «Роллинг Рок» и пачкой «Мальборо».

А потом вытащил сигарету и закурил.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— На что это похоже? — поинтересовался Матт.

— Ты же не куришь, — ответила я.

— Я больше не курю, — заметил Матт. — Я бросил 1 января 1995 года.

Я демонстративно перевела взгляд на сигарету в его руке.

— Это одно из немногих моих достижений в жизни, — сказал он. — А когда недавно я размышлял об этом, то решил вознаградить себя одним месяцем неограниченного курения.

— Ты сошел с ума, — сказала я.

— А потом снова брошу, — сказал Матт. Он глубоко затянулся. — Хотя мне действительно нравятся эти поганые штучки.

— Ну, тогда дай и мне, что ли, — попросила я.

Матт прикурил еще одну сигарету и протянул ее мне.

— Знаешь, — сказал Матт, — иногда я забываю, какой милой ты была раньше, а потом вижу, что ты держишь сигарету, словно двенадцатилетняя девочка, и все возвращается.

— О чем ты говоришь? — спросила я. — Я по-прежнему мила.

— Нет.

— Да.

Он отрицательно покачал головой.

Какое-то мгновение я переваривала услышанное.

— Значит, я больше не хочу быть милой, — наконец проговорила я. — Начиная с определенного возраста быть милой — значит быть глупой.

— Ну, не знаю, — не согласился Матт. — Джулия была милой.

— Джулия?

— Медсестра, — уточнил он.

— Правильно, — сказала я. — Глупая.

У Матта на лице появилось тоскующее выражение.

— Она была так ко мне привязана. Всегда готова сделать что-нибудь приятное. Приносила мне маленькие подарки. Пекла для меня эти замечательные крошечные хлебцы с цукини, — здесь он показал жестом размеры хлебцов, руки его двигались нежно, задумчиво, и я поняла, что он здорово набрался. — Я подумал, что с нею должно быть что-то не в порядке, если она так мила со мной все время. Но настоящая проблема заключалась в том, что я постоянно искал кого-нибудь получше.

— Почему ты ей не позвонишь?

— Она вышла замуж два года назад, — сказал Матт. — Вышла замуж за дантиста. Они живут в Орегоне.

— Может быть, это послужит тебе уроком, — сказала я.

— Уроком от Джулии, — пробормотал Матт. На мгновение он прикрыл глаза, а потом сказал: — В следующий раз, когда я встречу какую-нибудь приятную женщину, которая сможет меня терпеть, я буду держаться за нее.

Он открыл глаза. Потом подмигнул мне.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

— В чем дело?

— Давай поженимся, — сказал Матт. Он поднялся на ноги. Голос его почти не был слышен за грохотом музыкального автомата. — Я серьезно. Выходи за меня замуж, Алисон.

— Матт, сядь.

— Если ты не выйдешь за меня замуж, по крайней мере пойдем ко мне домой, — сказал Матт.

— Хорошо.

— Я не хочу походить на тех парней, которые пытаются затащить женщину в постель, обещая, как все будет здорово. Посмотри на меня и послушай, — сказал он. — Все будет здорово. Я обещаю.

У стойки сидели посетители, и я видела, как они оборачиваются посмотреть на нас.

— Матт, ты ставишь меня в неудобное положение, — негромко произнесла я.

— Что? Ставлю тебя в неудобное положение? Не думаю. Если кому и надо здорово смущаться, так это мне. А мне вот плевать. И знаешь почему? Потому что я люблю тебя.

Я подалась вперед и с силой толкнула его в грудь. Не знаю, что заставило меня это сделать, правда не знаю. Не понимаю, чего намеревалась достичь этим толчком, но, во всяком случае, у меня ничего хорошего не вышло. Потому что Матт осмелел.

— Я люблю вас, Алисон Хопкинс, — сказал Матт, на сей раз действительно громко, и я снова толкнула его.

Один из игроков в дартс обратился к бармену:

— Стивен, подай этому джентльмену еще кувшин пива.

— Спасибо, не надо, — сказала я и помахала рукой бармену — Хватит с нас выпивки на сегодня.

Я взглянула на Матта.

— Пожалуйста, сядь.

Матт опустился на место. Он перегнулся через столик и схватил меня руками за запястья. Я чувствовала, как бьется его пульс.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я посмотрела на него. Волосы прилипли к влажным от пота вискам, но глаза оставались ясными и чистыми. Он не сводил с меня взгляда.

— Я люблю тебя, Алисон, — сказал Матт. — И говорю это не потому, что пьян.

При этих его словах меня охватило чувство, которое мне никогда не удастся описать. Только сейчас я поняла, что он говорит правду. Сердце у меня заныло от жалости.

— Наверное, я говорю это все-таки потому, что я пьян, — продолжал он, — но это не значит, что я говорю неправду. Я полюбил тебя с тех самых пор, как увидел.

Я была поражена. И понятия не имела, как вести себя дальше. За все годы, что я подозревала своих разных друзей в том, что они лелеют нежные чувства ко мне, я и представить себе не могла, что однажды все зайдет так далеко. Теперь, когда настал момент истины, теперь, когда эти сакраментальные слова прозвучали, теперь, когда передо мной сидел мужчина, открыв мне свое сердце, я почувствовала только неизбывную грусть.

— Ох, Матт, — расстроенно произнесла я. — Матт.

Он взглянул мне в лицо. И отпустил мои руки.

— Не говори больше ничего.

Я чувствовала себя ужасно. Положение было просто кошмарным. Я не испытывала к Матту ничего, даже отдаленно похожего на любовь. Ну, вы понимаете. И я знала, что так будет всегда, ничего не изменится. И эта простая правда — полная невозможность и даже неправдоподобность создавшейся ситуации — поразила меня своей несправедливостью. Несправедливостью по отношению к кому? К Матту? Да, очевидно; но не только. Она казалась монументально, прямо космически несправедливой, она казалась несправедливой по отношению к самому последнему человеческому существу, чья нога ступала по этой земле. Разве не должна любовь быть проще? Разве не должно чувство, самое фундаментальное из всех, быть более легким, более предсказуемым, менее непостоянным? Разве может оно быть случайным и жестоким? И если где-то на полпути я начала путать понятия «влюбиться» и «найти подходящего мужчину, который хотел бы мне позволить поработать над взаимоотношениями с ним», ну что же, кто посмеет бросить в меня камень? В чем именно заключалась альтернатива? Вот, например, передо мной сидела альтернатива. И это была очень рискованная альтернатива.

Бармен поставил перед нами очередной кувшин пива и сказал:

— Маззл тов.

Матт наполнил свой стакан. Он осушил его драматически, одним глотком, а потом с силой опустил пустой стакан на столик. Я поднялась, чтобы сходить в туалетную комнату.

— Ты не будешь возражать, если я отлучусь на минуточку?

— Нет, буду, — ответил Матт. — Я бы хотел, чтобы ты помариновалась вместе со мной в этой неловкой ситуации еще немножко.

Я опустилась на свое место. Уставилась на свои руки. Они выглядели старыми. Они выглядели слишком старыми для такого приключения.

— Мне действительно нужно в туалет, Матт, — наконец сказала я. — И я не просто говорю это.

— Отлично. Ступай. Я помаринуюсь в одиночестве, — отозвался Матт. — Ты мочишься, я маринуюсь.

Когда я вернулась, Матт сидел очень спокойно и методично рвал салфетку на длинные тонкие полоски.

— Я тут немного поразмыслил над тем, что произошло, — сказал он.

— И к какому выводу пришел? — спросила я.

— Мой внутренний цензор, который, к слову, никогда толком не справлялся со своими обязанностями, сегодня полностью вышел из строя, — объявил Матт.

— Понимаю.

— Это все выпивка, — сказал он.

— Ну да.

— От курения у меня появляется жажда, — объяснил Матт. — И я забыл поужинать.

Я кивнула.

— Мы можем просто забыть обо всем этом, если хочешь, — предложила я.

— Это было бы неплохо, — сказал он.

— Договорились, — сказала я.

Кто-то поставил на автомате песенку «Любовь причиняет боль».

— Но я подписываюсь под каждым своим словом, — торжественно заявил Матт. — И ты не можешь остановиться на Томе. Он тебя недостоин. Он хуже чем недостоин. Он — бесполезный дырявый член. — Он потушил сигарету. — Совершенно очевидно, мой цензор по-прежнему недееспособен.

Какое-то время мы сидели молча.

— Наверное, нам пора уходить, — предложила я.

— Хорошая мысль.

Матт проводил меня домой. Мы прошли через площадь Фитлер-сквер, мимо каменных черепах и свернули на улицу Деланси. Когда дошли до моего дома, то остановились на тротуаре. Свет внутри не горел.

— Это случится снова, ты знаешь, — сказал Матт.

— О чем ты говоришь?

— Том. Он непременно сделает это снова.

Я принялась рыться в сумочке в поисках ключей.

— Это почти неизменно, почти фундаментально. То, как люди ведут себя по отношению к другим, — сказал Матт.

— Не знаю, — отозвалась я.

— Он снова это сделает: уйдет, а потом придет. А тебе надо решать, хочешь ты этого или нет.

В следующий вторник я отправилась в Нью-Йорк на собеседование в надежде получить работу в журнале. Я поехала туда на поезде, прошла собеседование, и на обратном пути поезд оказался переполнен. На сиденье рядом со мной опустилась женщина примерно моих лет, и мы разговорились. Оказалось, что она училась в христианском колледже Уитона в Иллинойсе вместе с моей сестрой Мередит. Оказалось, что ее отец — пастор той церкви, в которую ходит моя подруга Энджи в Атланте. Короче говоря, оказалось, что она — христианка-евангелистка, и благодаря небольшому совпадению разных подробностей у нее сложилось впечатление, что я — намного более христианка-евангелистка, чем есть на самом деле. Теперь, когда я оказываюсь в подобной ситуации, делаю все от меня зависящее, чтобы воспользоваться прежним опытом, и стараюсь не запутаться в чрезмерном количестве лицемерия и неправильного представления о собственной личности; по меньшей мере, я стараюсь не говорить явной лжи. А это нелегко. На этот раз разговор свелся к тому, что я опять принялась излагать ставшие для меня привычными взгляды на евангелистов. Какие они самодовольные. Какие они ограниченные, поверхностные и приверженные канонам. Отсутствие интеллектуальной строгости и точности, страх перед культурой, искусством и новыми идеями, почти полный отрыв от исторических корней христианства в любом смысле. Неухоженные волосы, плохая одежда, уродливые церкви, пресыщенный монотонными общественными молитвами голос. И самодовольство. Господи Боже мой, какое самодовольство.

— Забудьте все это, — сказала мне та женщина. — Забудьте о христианах.

И она накрыла мою руку своей. На лице ее появилось это болезненно-искреннее выражение, и со своим южным акцентом (мне кажется, это одна из вещей, которые можно сказать только имея южный выговор) она спросила:

— Вы влюблены в Иисуса?

Это застало меня врасплох. Отчасти потому, что никто больше не спрашивал меня об этом. Отчасти потому, что это заставляет меня думать. Правда же заключается в том, что сейчас я ни капельки не влюблена в Иисуса. Хотя это не совсем подходящее слово. Меня преследует образ Иисуса, но я не влюблена в него по-настоящему.

Было бы неправильно полагать, что я окончательно утратила веру. Но то, что лишилась определенной ее части, это точно. Надеюсь, у вас не сложилось впечатления, что это была слишком большая потеря. Мне приходится иметь дело с остатками веры, разбирать их, бежать от них, отгораживаться от них, сетовать на них, но мне все время приходится сталкиваться вот с чем: даже остатки того, чем я обладала когда-то, являют собой мощное оружие. Человек определенного сорта, думаю, сказал бы так: на самом деле я пытаюсь убежать от Господа. Знаете, ведь именно это я и чувствую. Если говорить правду, мое сердце потеряло покой, мне хотелось бы обрести хоть капельку спокойствия. Но начинаю подозревать, что только гордость удерживает меня, но, похоже, я не могу вернуться назад. Пока еще нет, во всяком случае. Пока еще нет.

Глава двадцатая

В течение пары недель не происходило ничего особенного — во всяком случае, со мной. У Бонни родился малыш, то есть с нею случилось нечто определенно важное. Появилась девочка, первая у них, они с Ларри назвали ее Грейс. Корделия и Нальдо расстались. Матт написал мне прочувствованное письмо, и я ответила ему тем же. Наши отношения с Томом стали такими, как были прежде, более или менее.

А потом как-то в пятницу, ближе к вечеру, я наводила порядок в спальне. Рядом с комодом Тома на полу лежал чек от кассового аппарата. Я подняла его и уже собралась было положить сверху на комод, как вдруг взгляд случайно упал на его оборот. Я замерла. Там были написаны инициалы, а за ними шел телефонный номер. Я опустилась в изножье кровати и уставилась на клочок бумаги у меня в руках. Подумайте, кто пишет телефонный номер после инициалов? Я скажу вам кто. Тот, кому есть что скрывать. Тот, кто хочет, чтобы человек, с которым он живет, не знал, кому он звонит. Тот, кто хочет, чтобы человек, с которым он живет, не знал пола того, кому он звонит.

Я посмотрела на часы. Том будет дома меньше чем через час. Мы собирались поехать к Нине Пибл на одну из ее вечеринок. Нина постоянно устраивает вечеринки, но эта была особенной. Там будут Бонни и Ларри, и Корделия, и муж Нины Виктор — словом, все, кто был на той вечеринке, которая закончилась феерическим уходом. Нина проинструктировала каждого, чтобы все вели себя так, словно ничего не случилось, то есть чтобы мы как можно быстрее и как можно легче преодолели возможную неловкость.

А это означало, что мне надо пошевеливаться.

Я прошла в кухню. Поставила кастрюлю с водой на плиту и включила конфорку под ней на полную мощность. Потом вернулась в гостиную, к столу Тома. На нем лежала куча неразобранной почты, как я и надеялась. Я принялась перебирать письма, пока не нашла то, которое мне было нужно. Мои руки выполняли свою работу самостоятельно, словно я уже тысячу раз проделывала что-то подобное, как будто меня учили этому специально и я уже успела просмотреть демонстрационный ролик на эту тему. Держа в руках почту, я вернулась в кухню и уставилась на кастрюлю. Ничего. Ничего не происходило еще достаточно долго. Целую вечность, как мне показалось. Потом на серебристом дне показалось несколько пузырьков. Они медленно, медленно набухали, становясь больше. Наконец вода в кастрюле закипела.

Я наклонилась и выдвинула ящик, которым редко пользовалась и в котором хранились кухонные принадлежности. Принялась искать щипцы. Раздался громкий лязг, но щипцов не было. Единственная вещь, которая хотя бы отдаленно на них походила, это пара деревянных ложек для салата, но зажим был недостаточно сильным, и конверт все время выскальзывал на полочку рядом с плитой. Может быть, это был знак свыше. Может быть, мне следовало остановиться, снять кастрюлю с плиты, положить почту обратно на стол Тома? Это в моем характере — ступив на дорогу, пройти по ней до конца. Я взглянула на часы на микроволновой печи, и тут заметила варежки для микроволновки. Они-то мне и были нужны.

Одной рукой я держала конверт над кастрюлей, а другой попробовала снять печать. Понадобилось какое-то время, прежде чем клей подался. Следовало бы нашей почтовой системе подумать о большей безопасности переписки! На мгновение у меня возникло невыразимое, особое чувство. Оно появляется, когда вы идете по жизни, зная нечто — например, что с помощью орехового масла можно удалить из волос жевательную резинку, или что моча облегчает боль при ожоге от медузы. Это некие отрывочные знания, которые хранятся у вас на задворках памяти, но использовать которые шанс так и не представился. И вдруг вы наконец находите им применение. Единственное, чего вам хочется, — это рассказывать всем и каждому, как хорошо у вас получилось.

Я вскрыла конверт и развернула счет Тома за телефонные переговоры. В нем был зафиксирован каждый номер, а также продолжительность разговора и время звонка. Я тщательно сравнила список вызовов с номером на обратной стороне чека. Этого номера там не было.

Я не сводила глаз со списка номеров, пытаясь разглядеть систему, хоть какой-то намек, вообще что угодно. Мое внимание привлек незнакомый код города. Что это? Я провела пальцем вниз по списку вызовов. Один, два, три, четыре… семь. Сердце у меня учащенно забилось. Семь звонков по этому таинственному номеру. Всегда в начале вечера. Разговаривали всегда около двадцати минут. Вероятно, эти звонки были сделаны, когда Том возвращался домой из офиса.

Я сняла телефонную трубку и набрала номер. Прозвучал гудок. Затем еще один. Я начала нервничать. Три гудка. Потом послышался женский голос:

— Алло?

— Да, — сказала я. Я не успела придумать, что еще сказать. — Алло.

— Алисон? — спросил голос.

Дерьмо.

— С кем я разговариваю? — поинтересовалась я.

— Это Трейси, Алисон. Сестра Тома.

— Трейси. Правильно. Привет, — сказала я. — Том… э-э… Том у тебя?

— Нет. А он должен быть здесь?

— Мне почему-то показалось, что должен.

— Я даже не знала, что он собирается в Бостон, — ответила Трейси.

— Ну да. Должно быть, я что-то напутала.

— Скажи ему, пусть перезвонит, если он приехал сюда, — попросила она.

— Конечно.

— С тобой все в порядке, Алисон?

— Да, все отлично, — ответила я.

— Это хорошо, — сказала она. — Тогда до свидания.

— До свидания.

Разговор закончился. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, и я принялась мерить шагами кухню. Вода на плите еще кипела. Над ней клубился пар, искушая меня. Я пожирала глазами счет Тома за пользование авиапочтой «Америкэн Экспресс». Потрогала пальцем печать на конверте. Может, мне все-таки взглянуть туда одним глазком?

Остановись, Алисон, сказала я себе. Так не пойдет. Какие могут быть отношения без доверия? Ты должна простить его. Ты должна верить ему и доверять ему, иначе ты сойдешь с ума.

Я села за кухонный столик и обхватила голову руками. Это полный абсурд, промелькнуло у меня в голове. Это совершенно неразумно. А потом вдруг пришла очевидная мысль: все дело как раз в том, что это было вполне разумно. Абсолютно и совершенно естественно. До конца своей жизни, стоит мне еще увидеть телефонный номер, записанный на полях ежедневника, скажем, или на обороте визитной карточки, я буду чувствовать себя обязанной провести расследование. Или спросить, по меньшей мере. Задать кажущийся невинным вопрос. Я услышу женское имя и начну размышлять. Голова моя распухла от открывающихся возможностей.

А что мне делать, если это случится снова? Как поступить, какие сделать шаги? Внезапно я поняла, что получала какое-то извращенное удовольствие от того, что у Тома с Кейт было общее прошлое. Мне было приятно сознавать, что она действительно являлась его особенной навязчивой идеей. Определенный тип мужчин страдает определенными же навязчивыми идеями, и иногда лучше просто позволить им изжить себя. Раньше мне трудно было даже представить, что я являюсь сторонницей этой теории, но оказывается, в глубине души я действительно так считала. Я знала, что в конце концов они не смогут остаться вместе. Даже Том знал это. Это он сказал мне открытым текстом. Она не принадлежит к тем женщинам, на которых я мог бы жениться, вот как он сказал. Итак? Я хочу сказать, есть только одна Кейт Пирс, правильно? И как только она сойдет со сцены… правильно?

Я открыла шкафчик под микроволновой печью и вытащила оттуда белые страницы. Я нашла номер, который искала, и набрала его.

— Это Дженис Финкль? — спросила я.

— Да.

— Та самая Дженис Финкль, которая работала в Семейной службе?

— Да. Кто это говорит? Представьтесь, пожалуйста.

— Я была одной из ваших пациенток. Клиентов. Вы были моим лечащим врачом. Меня зовут Алисон Хопкинс.

— Алисон. Ну конечно, — сказала Дженис. — Как у вас дела?

— Все хорошо. Хотя, наверное, не очень, я полагаю. Вот поэтому и звоню.

— Что я могу для вас сделать?

— Я вдруг подумала, что, быть может, вы узнали обо мне что-то такое, что мне следует знать. Ну, вы понимаете, какой-нибудь секрет, тайну…

— Секрет, — повторила она невыразительным голосом, как говорят все врачи.

— Я вот что хочу сказать. Мне известно, что вам не полагается рассказывать о том, как меня нужно лечить, но я подумала, быть может, вы составили обо мне некую теорию, которую предпочли оставить при себе и к которой, по вашим расчетам, я должна была бы прийти самостоятельно. Теперь, когда мы с вами больше не работаем, мне пришло в голову, что сейчас вы могли бы поступиться правилами.

— Почему бы вам не рассказать мне о том, что привело вас сейчас в такое странное состояние, — сказала Дженис.

Я так и поступила. Я поведала ей всю историю. Я рассказала ей о романе Тома и Кейт, о том, что случилось на вечеринке, и как Том вернулся с горчицей две недели спустя. Я рассказала ей о том, что нашла номер телефона на клочке бумаги, что вскрыла конверт с телефонными счетами и что там оказался совершенно другой номер, о том, что я позвонила по нему, а теперь думаю, что мне надо было позвонить по первому номеру, что мне надо было позвонить по нему с самого начала. Я все говорила и говорила, и так завела себя, что закончив, буквально рыдала в телефонную трубку, ожидая слов сочувствия, понимания или сострадания. Знаете, что ответила мне Дженис Финкль? Она сказала:

— Ну и как вам это чувство? Вам понравилось, что вы не властны над происходящим?

Помню, я подумала тогда: «Чтоб ты сдохла!» Будь оно все проклято, ведь не я же обманывала. Это не я вышла купить горчицы и не вернулась. Не я лгала, не я нарушала свои обещания, не я делала втихомолку то, чего не следует делать, я не хитрила и не мошенничала. Я ничего не разрушила — я не сделала ничего. Только покрасила кухню в великолепный желтый цвет и покупала корзины для носков своего мужчины. Если бы я контролировала происходящее, ничего этого не случилось бы!

В моей жизни был такой период, когда я проводила много времени в спорах, можно или нет выбросить из окна обезьяну. Окно, о котором идет речь, находилось на двадцать третьем этаже одного из многоэтажных общежитий в университете Пенсильвании — думаю, можно не упоминать о том, что это было в колледже — в общежитии квартирного типа, в комнате рядом с моей, где жили четверо парней, которые всегда оставляли входную дверь открытой, сунув в нее ботинок. Из этого самого окна выбрасывались разнообразные вещи, самой впечатляющей из которых был телевизор с девятнадцатидюймовым экраном, но об этом никогда не возникало никаких споров, поскольку никогда не возникало и вопроса о том, возможно или нет выбросить из окна телевизор. Они могли сделать это и сделали, а потом перешли к вопросу об обезьяне, который так и остался открытым. Даже сейчас возобновить этот спор проще простого, достаточно собрать вместе трех или четырех индивидуумов. При одном условии: одним из них должен быть Лайл Брэди. В университете Лайл Брэди считался личностью легендарной. Он вырос на молочной ферме в Западном Кентукки, учился на ветеринара и был знаменит фразой, которой начинал знакомство с девчонками: «Ты такая классная и чистая, как высокий стакан молока». Лайл был чрезвычайно уверен, что у обезьян колоссальные сила, рефлексы и воля к жизни. Собственно говоря, Лайл был совершенно уверен в том, что выбросить обезьяну из окна решительно невозможно, и, что еще более важно, никогда не уставал отстаивать свою точку зрения в споре. Он придумал несколько постулатов, с которыми согласились все. Обезьяна, о которой шла речь, должна была быть такого роста, чтобы, протянув руки в стороны, могла вцепиться в оконные рамы, она не должна страдать от каких-либо физических увечий или насилия, а именно: она должна быть зрячей, не связанной, не находящейся под воздействием наркотиков, ну и так далее. Но вы, например, могли несколько раз покружить обезьяну на месте, а потом вытолкнуть ее спиной вперед — это было бы справедливо. Или, скажем, можно было погасить свет. Можно было подождать, пока обезьяна заснет, или разработать какую-либо скоростную катапульту. В общем, вы понимаете, о чем я говорю. Как бы то ни было, мне всегда казалось, что если бы вы «хорошо вели себя» с обезьяной, если бы вы держали ее лицом к себе, ворковали бы с нею, как мать со своим дитятей, одновременно медленно приближаясь к открытому окну, а потом резко вытолкнули бы ее, обезьяна была бы настолько ошеломлена, что не успела бы схватиться за оконную раму и полетела бы вниз. До сего дня я настолько уверена в правильности этой стратегии, что мне иногда не терпится заполучить в свои руки настоящую обезьяну и испробовать на ней этот приемчик. Но не с двадцать третьего этажа, разумеется. Может быть, со второго.

Представьте себя на моем месте хоть на минутку. Одно из самых главных разочарований моей взрослой жизни стало вот каким: быть умной — еще не значит быть любимой. Я всегда и во всем полагалась на свои мозги, я всегда считала, что у меня есть надежная опора в жизни, потому что я была если не самой умной девчонкой в комнате, то, во всяком случае, той, кого непременно избрал бы в собеседницы разумный человек. Вот поэтому я решила, что это поможет мне и в любви. Но правда, истинная правда, которую я только начинаю прозревать, заключается в том, что быть умной и быть счастливой в любви — это две совершенно разные вещи. Полагать, что если вы хороши в одном, то непременно будете хороши и в другом, это примерно как считать, что всемирно известный жонглер окажется способным проводить операции на мозге. Мне только сейчас пришло в голову: я настолько старалась перещеголять Тома в уме и проницательности, что фактически перестала любить его. Я была так занята тем, что старалась превратить его из незнакомца в приятеля, из приятеля — в жениха, из жениха — в мужа, что перестала обращать внимание на чувства. Я думала, что для этого нужны мозги. Я думала, что для этого нужно умение. Я так увлеклась получением тактического преимущества, что перестала просто любить. В каком-то смысле я пыталась неожиданно вытолкнуть его из окна. А вы знаете, что бывает, когда вы так поступаете? Известно ли вам, с чем вы остаетесь в конце концов? Я скажу, кто вам достается.

Мертвая обезьяна.

Наконец я поняла, чего мне хотелось от Тома с самого начала. Я хотела, чтобы он остался. Я хотела, чтобы он остался навсегда.

Глава двадцать первая

Когда после разговора с Дженис Финкль я слезла с телефона, то пошла в ванную и нырнула под душ. Я была зла. Я была зла на Тома за то, что он написал номер телефона после инициалов, была зла на Дженис за ее предположения, что я пытаюсь властвовать над всем. Но сильнее всего зла на себя за то, что позвонила сестре Тома Трейси. Больше всего, впрочем, я была зла на Трейси, потому что знала: та расскажет Тому о моем телефонном звонке. Злилась на себя, поскольку ни за что на свете не смогла бы придумать разумного объяснения своему поступку. Я даже слегка злилась на Нину Пибл за ее решение устроить особенную вечеринку.

И еще я была очень зла на Тома за то, что он опаздывал.

Нина и ее муж Виктор живут примерно в двадцати пяти минутах езды от города, в огромном доме в Роземонте. Когда Том явился домой, то переодел костюм, и мы вдвоем поехали за город в том состоянии, которое, я уверена, Том полагал общительным молчанием. Когда мы подъехали к дому Нины, я сумела взять себя в руки и успокоиться.

Том припарковал машину на подъездной дорожке, и мы подошли к входной двери. На каменных ступенях живописной грудой были свалены тыквы, в огромной каменной чаше покоились высушенные бутыли из них же, раскрашенные в желтый и пурпурный цвета. Ставни на всех окнах блестели свежей глянцевой темно-зеленой краской. Пока я стояла под мягким светом антикварного светильника на крыльце, у меня возникло чувство, что я пытаюсь себя почувствовать Ниной Пибл, а это чувство я могу описать только как легкая неудовлетворенность жизнью. Нельзя сказать, что я хочу жить жизнью Нины; это не так. Скорее, Нина Пибл олицетворяет собой определенную проблему, с которой я сталкиваюсь, будучи женщиной. Один из постулатов, которые так любит изрекать моя мать, звучит так: в наши дни у женщин слишком богатый выбор. У вас, девочки, слишком богатый выбор, говорила она моей сестре Мередит и мне. Не знаю, как вы справитесь при таком выборе, говорила она. И это правда, я и сама чувствую, что у женщин в моем возрасте слишком богатый выбор. Но вот в чем состоит моя проблема: мне не нравится ничей выбор. И когда бы я ни увидела Нину, с ее домом, ее детьми и ее супругом, с ее садом, ее проектами и ее вечеринками, с ее небрежно отставленной карьерой и тщательно ухоженными руками, я вижу женщину, которая сделала свой выбор и которая им довольна. Она не только довольна им, но и убеждена, что если у вас есть хоть капелька мозгов, то вы бы сделали точно такой же.

Дверь распахнулась, и на пороге показался Виктор, держащий в руках «Маргариту»[19]. Совершенно очевидно, сегодня был вечер в мексиканском стиле. Он расцеловал меня в обе щеки, пожал руку Тому и последовал за нами, когда мы направились в кухню.

Вечеринка была уже в самом разгаре. Гости сидели преимущественно в кухне. Тому представили Грейс, новорожденную. Напитки были предложены и приняты.

— Я встретила одного парня, — объявила Корделия.

— Расскажи о нем, — попросил Ларри.

— В общем, он — канадец, — сказала Корделия. — И он так интересно засовывает руки в карманы.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Ларри. Он повернулся к Бонни. — Что она имеет в виду?

Ларри нажал кнопку на блендере, и кухню наполнил грохот кусочков льда, ударяющихся о металлические лопасти.

— Я знаю, что она имеет в виду, — заявила Бонни, после того как Ларри выключил блендер. — Он долговязый, правильно?

— В засаленных джинсах, — сказала Корделия. — И еще у него такой странный загар. Как будто он слишком много катается на лыжах.

— Значит, такие теперь предъявляются требования? — вопросил Ларри. Он начал разливать напиток по бокалам. — Канадец, способный сунуть руки в карманы?

— У меня нет никаких требований, — заявила Корделия. — Я в них не верю.

— Брось, — сказала Нина. — Должно же у тебя быть что-то.

— Ну, тогда объясни мне, что значит слово «требования», — настаивала Корделия.

Нина в задумчивости склонила голову набок.

— Ну, те условия, без которых ты никогда не совершишь сделку.

— Ничего подобного у меня нет, — ответила Корделия.

— Я не верю тебе, Корделия, — заявила Нина. — Точно так же, как не верю людям, которые говорят, что никогда не смотрят телевизор. Это звучит хорошо и даже заманчиво, но никак не может быть правдой.

Корделия и Нина вообще плохо ладят. Хотя это не совсем правда. Нина ладит с Корделией вполне нормально, а вот Корделия придумывает самые разные глупые обиды на Нину, о которых та даже не подозревает. Корделия отзывается о Нине как о самодовольной, снисходительной, хитроумной особе, которая считает, что разбирается во всем. А Нина говорит о Корделии, что той следует удлинить брови. У Корделии широкоскулое лицо, и ее брови заканчиваются как раз над внешними уголками глаз. Нина считает, что ее лицо выглядело бы совсем по-другому, если бы она удлинила их карандашом хотя бы на полдюйма. Нина Пибл относится к тому типу женщин, о которых много думают другие женщины, но она никогда не платит им той же монетой.

— Я не смотрю телевизор, — заявил Виктор.

— Милый, — обратилась Нина к Виктору, — ты смотришь телевизор. Ты смотришь бейсбол.

— Разве это считается? — спросил Виктор.

— Вот что я имею в виду, — продолжала Нина. — Человек может сказать, что не смотрит телевизор, когда на самом деле он его смотрит. Точно так же, как другие говорят, что у них нет никаких требований. На самом деле совершенно очевидно, что хоть какие-то запреты у них есть.

— Думаю, у меня были бы проблемы с наркоманом, — сказала Корделия. — Или уголовником.

Нина взглянула на Корделию.

— Ну, это ты уже проходила, — заметила она. — Я уверена, что ты не спешишь повторить этот опыт.

— Проходила что? — вмешался Том.

— Такое замужество, — ответила Нина.

— Не знаю, — протянула Корделия. — Мне нравится быть замужем. И мне нравится быть одной. Что мне не нравится, так это разводы. Без них я вполне могу обойтись.

Все перенесли тарелки с едой в столовую. Это был вечер, когда мы угощали себя сами. Тако[20], тостады[21], бурритос[22]. Время от времени Ларри поднимался и готовил новые порции «Маргариты». Беседа текла ровно и спокойно.

— Просто не могу поверить, что забыла сказать вам, — заявила Бонни, когда пришло время кормления младенца. Она немного отодвинула свой стул от стола и поудобнее устроила Грейс на руках. — Алан и Лиззи расходятся.

— Не может быть, — сказал Корделия.

— Правда? — спросила я.

— Кто такие Алан и Лиззи? — поинтересовался Виктор.

— Старые друзья Бонни по колледжу, — пояснила ему Нина. — Я встретила Лиззи в бассейне.

— И что случилось?

Бонни пришлось отвлечься и рассказать Виктору кое-что о прошлом. Алан и Лиззи жили вместе восемь лет. Алан не верит в супружество, и он не был уверен, стоит ли им заводить детей. Так дело обстояло все те годы, что Лиззи была с ним знакома.

— В общем, сейчас они проходят курс семейной терапии, — сказала Бонни. — Лиззи отказалась от мысли выйти замуж. Все, чего ей хочется, — это завести ребенка. Каждую неделю Алан сидит перед психотерапевтом и, как заведенный, повторяет одно и то же: «На этот раз ты своего не добьешься». Лиззи плачет, дает обещания, что это будет всего один ребенок, а не два и что она все будет делать сама, ему даже не придется менять пеленки, словно это собака, которую она хочет отвести домой после купания в пруду, а Алан знай себе повторяет: «На этот раз ты своего не добьешься». Это его единственный аргумент.

Нагрудничек, который Бонни надела Грейс на случай отрыжки, соскользнул, и на мгновение глазам присутствующих открылась роскошная грудь Бонни. Ларри пробормотал:

— Ух, красотища.

— Прошу прощения, — извинилась Бонни. Она устроилась поудобнее и продолжала: — И это тянется уже шесть месяцев. Ничего не меняется. Наконец Лиззи решает, что она должна уйти от него. Они ссорятся, она плачет, и вот она стоит на пороге их дома с упакованными чемоданами, и последние слова, которые она ему говорит, вот какие: «Мне тридцать восемь лет, мы не женаты, у меня нет ребенка — ТЫ ВЫИГРАЛ!»

— Вот это да-а, — протянула Корделия.

Я бросила взгляд на Тома. Он был занят сооружением последней миниатюрной тостады.

— И она ушла, — закончила Бонни.

— Куда же она пошла? — спросила я.

— Пока она остановилась у своей сестры.

— Бедная девочка, — сказала Корделия.

— Ну, знаете, а я ей ни капельки не сочувствую, — заявила Нина.

— Как ты можешь не сочувствовать такому? — воскликнул Виктор.

— Я хочу сказать, это очень грустно. Тут я с вами согласна. Но я говорила вам, чем все это кончится, еще пять лет назад.

— Ты и в самом деле говорила мне это пять лет назад, — сказала Бонни. — Просто я тебе тогда не поверила.

— Да, — согласилась Нина. — Я помню. Ты сказала, что она любит его, а он любит ее, и что у них все получится.

— А что в этом плохого? — поинтересовалась Корделия.

— А то, что нельзя вести себя так, словно не признаешь никаких правил, — сказала Нина. Она встала и начала собирать тарелки со стола. — Нельзя же проснуться однажды утром и удивиться тому, что мужчина, с которым ты прожила восемь лет, который отказывается на тебе жениться, который с самого начала все время говорил тебе, что не уверен в том, что хочет обзавестись детьми, внезапно отказался оплодотворить тебя. Я имею в виду, что Лиззи просто дура. Мне неприятно говорить это, но так оно и есть. Ей следовало разобраться со своим парнем еще несколько лет назад.

Нина ушла в кухню, унося с собой тарелки. Виктор поднялся на ноги и распахнул окно. Он держал пачку сигарет на подоконнике, и каждый вечер после ужина курил, выставив руку с сигаретой из окна. Время от времени он подносил сигарету ко рту, делал затяжку и выпускал дым в прохладный ночной воздух.

— Это очень странно, — заметил Ларри. — Я всегда думал, что они любят друг друга.

— Конечно, но одной любви недостаточно, — крикнула из кухни Нина.

— О чем ты говоришь? — спросил Виктор. — Для меня вполне достаточно.

Нина вернулась в столовую и начала доставать кофейные чашечки из серванта.

— И вот за это я тебя люблю, — сказала Нина Виктору. — Ты думаешь, что одной любви достаточно. Но то, что случилось с Аланом и Лиззи, доказывает, что просто любви мало. Чем скорее двое поймут, что это еще и труд, и желание идти на компромиссы, и умение приспосабливаться, и готовность жертвовать, тем лучше! Единственная причина, по которой нужно идти на это, заключается в том, что одиночество выглядит просто ужасно.

— Я не желаю принимать такой взгляд, — заявил Виктор.

— А тебе и не нужно, милый. Все остальное делаю я, так что ты можешь продолжать жить в своем счастливом мире, полагая, что одной любви достаточно. Хотя я знаю, что это не так, — сказала Нина. Она со звоном поставила кофейную чашечку на блюдце. — Любовь переоценивают.

— Пожалуйста, избавь нас от разговоров о сексе, — взмолился Виктор. — Я не желаю сидя за обеденным столом узнать, что моя жена считает, будто и сексу придают чрезмерно большое значение.

Знаете, а ведь Нина Пибл на самом деле считала, что сексу придается незаслуженно большое значение. Собственно говоря, как раз именно эти слова она говорит всякий раз, когда разговор заходит о сексе. Но Нина просто подошла к Виктору со спины, обняла его, скрестив руки на его рубашке от «Брукс Бразерс», и тепло поцеловала его в затылок.

— Этого, — сказала Нина, — ты никогда и ни за что от меня не услышишь.

Она отправилась в кухню, чтобы принести десерт, и общая беседа разбилась. Я посмотрела на Тома, который сидел по другую сторону стола. Попыталась поймать его взгляд, но он упорно смотрел на свою салфетку, сворачивая и разворачивая ее. О чем он думал? Как могло так случиться, что я никогда не знаю, о чем он думает?

Мне пришло в голову, что Нина может быть права. Я задумалась над тем, достаточно ли одной любви и не заключалась ли наша с Томом беда в том, что мы не уделяли должного внимания всему остальному. Приспособление и самопожертвование. Труд и компромиссы. Общение, переговоры и сеансы психотерапевта. Но тут со мной начало происходить нечто странное. Сердце учащенно забилось, я ощутила головокружение, и на мгновение мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок. Это не преувеличение, но я склонна часто лишаться чувств. Это самая женственная моя черта, и хотя по большей части она проявляется во врачебных кабинетах, обмороки достаточно часто случаются со мной и в повседневной жизни и представляют реальную угрозу моему здоровью. Я закрыла глаза и почувствовала, как на меня наваливается чернота. Попыталась сосредоточиться на своем дыхании, на том, чтобы замедлить учащенное сердцебиение, но в голове моей эхом отдавались слова Нины. Любовь переоценивают. Одной любви недостаточно. А потом внезапно сердце забилось с перебоями: может быть, это была не любовь? Может быть, в этом вся проблема. Может быть, все и началось с любви, но когда-то что-то с нею произошло, и она превратилась в нечто другое?

Я хочу настоящей любви. Я открыла глаза и посмотрела на Тома. Он по-прежнему возился со своей салфеткой. И здесь я ее не найду.

Я поняла это с ослепительной ясностью. Не имело значения, что я наконец поняла: в жизни есть вещи и похуже того, что человек, который, как предполагается, должен спать только с вами, спит с кем-то еще. Есть вещи и похуже незнания, есть вещи, которые хуже унижения. Не имело значения, что мне почти тридцать три и что у меня свертываются яйцеклетки. И что в Филадельфии больше не осталось мужчин, и что их вообще нигде не осталось, не считая, быть может, Аляски. А это означало, что мне придется отправиться на Аляску за мужчиной или в Китай — за ребенком, что мне придется проводить много времени в интернете и что ни одно из вышеперечисленных занятий не привело меня в восторг. Ничего из этого не имело значения. Единственное, что имело значение, — это была не любовь. Это была совсем не та настоящая большая любовь. Я поняла, что могу провести остаток своей жизни, цепляясь за Тома. Я могу изо всех сил стараться приковать его к себе. Я могу из кожи вон лезть, убеждая его, что он не сможет жить без меня. Но внезапно я поняла, что есть и другой выход. Я могу просто отпустить его. Одновременно я ощутила, как нечто сдвинулось во мне, что-то такое, что оставалось на своем месте так долго, сколько я себя помнила.

Все это было просто поразительно! Мне показалось, будто я пробуждаюсь от долгого сна. Я понимаю, что это избитая, банальная фраза, но именно это я сейчас ощущала. Я тряхнула головой, а потом снова посмотрела через стол на Тома, и мне показалось, что я увидела его в первый раз. Он откинулся на спинку стула, чтобы разговаривать с Виктором, который по-прежнему восседал на подоконнике. Они говорили об ипотечных ставках. Свет одного из настенных бра падал сзади на Тома, отчего его светлые волосы окружал ореол. Мне всегда нравились волосы Тома. Когда я перебирала в уме черты, которые наши дети, как мне хотелось, должны были бы унаследовать, я всегда смешивала все в кучу, чтобы было интереснее, но одно не менялось никогда: волосы должны были быть его. Нос оставался моим, а волосы были его.

— Я думаю, — произнесла я вслух, ни к кому в отдельности не обращаясь, — что одной любви должно быть достаточно.

— О чем это ты? — не понял Ларри.

— Я думаю, что одной любви должно быть достаточно, — повторила я, на этот раз достаточно громко.

— Давай убежим вместе, Алисон, — обратился ко мне Виктор. Он выдохнул большое облако дыма в гостиную. — Мы с тобой будем романтиками.

— Я никогда не чувствовала себя романтиком, — сказала я. — Но я подумываю о том, чтобы стать им.

Я посмотрела на Тома.

— По-моему, нам пора идти, — сказала я.

Глава двадцать вторая

В эту ночь мы с Томом расстались. Все получилось очень по-взрослому и окончательно. Я чувствовала, что обязана так поступить по отношению к нему. На следующее же утро я ушла и перебралась к Корделии. Я намеревалась сначала найти новую работу, а потом и жилье.

— За твою новую жизнь, — сказала Корделия, чокаясь со мной.

— За мою новую жизнь, — откликнулась я.

Когда на следующий день Корделия вернулась из тренажерного зала, я лежала в ее постели, свернувшись в позе эмбриона.

— Мне показалось, ты говорила, что нормально к этому относишься, — заметила Корделия.

— Я нормально к этому отношусь, — ответила я.

Она присела на кровать рядом со мной.

— В глобальном смысле, — добавила я.

Она кивнула.

— Мне просто нужно разобраться в себе, — сказала я.

К понедельнику тучи рассеялись, и я перетащила телевизор из другой комнаты, поставив его на чемодан в изножье кровати. Мне было удобно лежать, опершись спиной на подушки в изголовье, и бесцельно переключать каналы.

— Не понимаю людей, которые говорят, что по телевизору нечего смотреть, — заявила я Корделии, когда та вернулась с работы.

Корделия пересекла комнату и распахнула окно.

— Моя новая теория, — продолжала я, — заключается вот в чем: люди, которые говорят, что по телевизору нечего смотреть, просто мало смотрят его.

Корделия наклонилась, подняла несколько валявшихся на полу журналов и положила их на ночной столик.

— Здесь скрыта вселенная, — сказала я.

Вот так я на некоторое время удалилась от мира в кровать Корделии. Должна заметить, подруга справлялась с моим присутствием исключительно хорошо. Ее мать еще в начале семидесятых заперлась в затемненной спальне на втором этаже, так что мое поведение не удивило Корделию. Она готовила мне картофельное пюре и омлет. Она покупала мою любимую закуску — крекеры и черничный джем — и даже глазом не моргнула, когда несколько ягод из джема приземлились на ее пуховое одеяло. Не могу припомнить, о чем мы говорили. Зато помню, как однажды вечером, когда Корделия растирала мне ноги лосьоном из перечной мяты, я подумала, что вполне понимаю, почему ее мать предпочитала месяцами не вылезать из постели. Если бы такое вытворяла моя мать, я бы не выдержала.

Я лежала в кровати долгими часами, дни напролет, мысленно перебирая все, что произошло между мною и Томом. Мои мозги просто кипели. Я все время возвращалась к одной и той же мысли. Когда я сидела в такси, перелистывая свой настольный календарь и пытаясь определить, чьего же гипотетического ребенка я ношу, произошло следующее: я постоянно представляла уши Генри. На головке ребенка. Потом с некоторым усилием я прогнала эту мысль. Я была с Томом. С ушами у Тома все было в порядке. Но, лежа в кровати Корделии, я без конца возвращалась к этому моменту, и — вот странность! — от этого мне почему-то становилось лучше. Предполагалось, что до конца дней своих я больше не увижу этих нормальных ушей. Правда же заключалась в том, что я больше не хотела провести всю свою жизнь в компании этих ушей. И что-то в глубине души знало об этом, пусть даже остальным частям моей натуры понадобилось некоторое время, чтобы понять.

— Мне кажется, у меня депрессия, — наконец заявила я Корделии.

— У тебя линька, — мягко сказала она.

— Я хочу умереть, — упорствовала я.

— Ты внутри своего кокона, — увещевала Корделия.

— Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами, — продолжала я.

— Так и бывает в коконе, — сказала она. — Конечности не двигаются.

А потом в одно прекрасное утро я открыла глаза, и передо мной в лучах солнечного света плясали пылинки, и я поняла, что все прошло. Линька, я имею в виду. Я выбралась из постели и приняла душ. Потом надела кроссовки и отправилась на пробежку. Потом позвонила в агентство по найму. Женщина, с которой я встретилась, знала меня по моей колонке и быстро нашла мне непыльную работенку, во всяком случае в мире временного найма. Мне предстояло работать редактором в рекламном агентстве вместо сотрудницы, которая ушла в декретный отпуск («Тройня. В сорок лет, — сообщила дама из агентства по найму, когда позвонила мне. — Гормональные таблетки, что ли?»). Я очень коротко постриглась, что, как выяснилось, было ошибкой, но я также случайно сбросила семь фунтов, так что получилась ничья.

Первая квартира, которую я осмотрела, находилась в нескольких кварталах от жилища Корделии. Она была дешевой и крошечной и, на мой взгляд, прекрасной. В невероятно огромные окна вливался свет послеполуденного солнца, и располагалась она достаточно высоко, чтобы я, подобно Мэри Поппинс, могла обозревать крыши, дымовые трубы и макушки по-настоящему высоких деревьев. В этот день в поисках квартиры компанию мне составила Нина Пибл, и пока я в восторге замирала перед окнами, она сморщила носик при виде плитки цвета авокадо в ванной комнате и двух крошечных платяных шкафов и сказала:

— Ты не можешь жить на виду, Алисон.

В общем, я подумала немного и решила, что смогу. Так что теперь я жила на виду.

У меня начало зарождаться это чувство, великолепное чувство, что перед вами заново открывается мир, когда вы замечаете объявление об уроках итальянского, приклеенное к фонарному столбу. Вы отрываете маленький клочок с номером телефона и прячете его в свой бумажник. Наткнувшись на него неделю спустя и поддавшись минутному порыву, звоните по нему, и все заканчивается тем, что каждую среду вечером вы оказываетесь в обществе шестерых незнакомцев в задней части кафе, а вас натаскивает Алессандро, который носит кожаные штаны и величает вас «принцессой», оставаясь с вами наедине после занятий. Вы знаете, о каком чувстве я говорю. Существование, которое сморщилось до ежедневных и предсказуемых пропорций, внезапно наполняется жизнью. Я купила себе кружевной бюстгальтер и туристические башмаки. В уборной у меня пылился Китс, и я решила, что наконец настало время заняться Прустом. Я сосредоточенно изучала раздел путешествий и экскурсий в воскресной «Таймс» с настойчивостью человека, который верит, что теперь все и везде возможно. Я ходила в оперу, записалась на занятия йогой и научилась готовить шоколадное суфле.

У меня еще не появилось особенное чувство, чувство, что мне кто-то небезразличен. Мне это никогда не удавалось. Я имею в виду вот что: я делаю что-то, когда встречаюсь с кем-либо — хожу по магазинам, готовлю, езжу на экскурсии и читаю книги — но почему-то мне трудно заставить себя заниматься всем этим. Ведь в любой момент моя жизнь может оказаться совершенно другой, не такой, какой была еще минуту назад. В этом и заключается проблема. Это одна из основных проблем в моей жизни. Я уверена, что есть причина тому, что моя жизнь сосредотачивается вокруг определенного человека, — и я уже начала было разрабатывать соответствующую теорию, но потом бросила. И решила просто бороться с этим. Перестать сжиматься. Начать разворачиваться во всю ширь, чего бы это ни стоило.

Спустя несколько месяцев после того как я переехала в свою новую квартиру, произошло неожиданное событие. Я помню, что еще подумала: что же это такое — окончание истории или ее начало? Был вечер воскресного дня, и я рылась на полках в книжном магазине на Честнат-стрит, выискивая путеводитель. Позади себя я услышала голос.

— Алисон?

Я обернулась. Это был Генри.

— Привет, — сказала я.

Он подался вперед и неловко поцеловал меня в щеку.

— Как у тебя дела? — спросил Генри.

— Все нормально, — ответила я. — Как ты?

— Торчу здесь, — сказал он.

— Я слышала, ты ушел из газеты.

— Ушел? Меня выгнали! — возразил Генри. — Я думаю, различие стирается, когда обе стороны осыпают друг друга бранью в длинном коридоре.

— Ты кричал на Сида? — поинтересовалась я.

— Не просто кричал — орал.

— Жаль, что я не решилась на это, — сказала я.

— Мы получили кучу писем о тебе, — сообщил мне Генри. — Люди протестовали против того, что тебя уволили.

Я посмотрела на него.

— Куча — это сколько?

— Ну, хорошо, — сказал Генри. — Шесть. Но зато у тебя есть шесть исключительно преданных, разъяренных поклонников.

— Расскажи мне лучше, — сказала я, — о девице, которая украла мою работу.

— Мэри Эллен? — переспросил Генри. — Что ты хочешь знать?

— Не знаю, — ответила я. — Что-нибудь очень плохое.

— Ну, она не умеет писать, — начал Генри.

— Вот-вот, еще что-нибудь в этом духе.

— И еще она откусывает головы котятам.

— Продолжай, — попросила я.

— В глубине души она — несчастный и неуверенный в себе человек, — сказал Генри. — На самом деле это грустно.

— Знаешь, я ненавижу такие слова.

— Какие слова?

— Да вот те, что ты сказал только что: если кто-то чувствует себя неуверенным и несчастным, то ему можно простить все, — сказала я. — Смотри, я тоже не уверена в себе и несчастна. Все, кого я знаю, не уверены в себе и несчастны в той или иной мере.

— Ты совершенно права, — заявил Генри. — Она просто обыкновенный плохой человек.

— И бесталанный, — добавила я.

— Абсолютно бесталанный.

Генри улыбнулся.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — ответил он.

— Почему ты улыбаешься?

— Не знаю, — сказал Генри. — Я улыбаюсь просто так.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросила я.

— Еще не уверен, — ответил он. — Сделать перерыв. Произвести переоценку.

Он показал мне стопку путеводителей «Одинокая планета», которую держал в руках: Таиланд, Непал, Камбоджа и Тибет.

— Я сказал парню за прилавком, что хочу поехать куда-нибудь в недорогое место, где люди носят оранжевые одеяния, — пояснил Генри. — Очевидно, мне надо было быть поконкретнее.

— Тебе нужны горы и переходы или пляжи и шлюхи? — поинтересовалась я.

Он деланно вздохнул.

— Наверное, переходы.

Я вытащила из его стопки путеводители по Таиланду и Камбодже и вернула их обратно на полку.

— Вот, — сказала я. — Вот то, чего тебе хочется.

— Ты собираешься куда-нибудь?

Я кивнула головой.

— В Италию. На две недели.

— Почему именно в Италию? — спросил Генри.

Я решила сказать ему правду.

— Это награда за то, что я не спала со своим учителем итальянского.

Генри рассмеялся.

— Он был, ну, я не знаю, — объяснила я. — Ползуче сексуален. А я была заинтригована. Но потом я поняла, что сексуальная часть относилась к итальянскому, а он был просто ползучей частью.

Генри поинтересовался, не хочу ли я выпить чашечку кофе. Я сказала «да». Мы заплатили за свои книги, а потом зашли в крошечное кафе на углу. Просто долго сидели и разговаривали.

К тому времени, когда мы собрались уходить, было уже темно. Генри взял меня под руку, когда мы переходили улицу с нарушением правил, и не отпустил ее, когда добрались до противоположной стороны.

Ночь была ясной, полная луна висела низко над горизонтом. Я не знала, куда мы идем, но это не имело значения, потому что вишневые деревья наконец зацвели, в воздухе остывал жар разожженного кем-то костра. Мне просто хотелось смотреть на луну. Мне просто хотелось не стесняясь поднять лицо к луне, подобно тому, как подсолнечник тянется к солнцу.

Интервью с автором романа «Настоящая любовь»

Роман «Настоящая любовь» начинается с одного из самых жестоких сценариев расставания: бойфренд уходит посреди вечеринки с поручением купить горчицу и не возвращается. Вот это да! Тут присутствуют все элементы, способные сделать уход особенно болезненным: удивление, общественное унижение, обман. Роман основан на реальных событиях?

В моей жизни было достаточно унизительных расставаний, но вот этот ход почти весь придуман мною. Я хотела, чтобы все произошло быстро и чтобы приятель, Том, незамедлительно исчез со сцены. Честно говоря, мне хотелось изобразить «непростительный» разрыв. Такой, который заставил бы вас подумать, что между двумя людьми произошел настоящий крах отношений, который должен плохо отразиться на обеих сторонах.

Расскажите нам немного о вашей героине, Алисон Хопкинс.

Она — неврастеник, она смешная и немного не в своем уме. Ее воспитали в духе христианского евангелизма, но в течение одиннадцати лет она проходила психотерапию по сниженной цене, и ей не вполне удается примирить между собой эти две части ее натуры. Она думает, что может управлять течением событий, она считает себя умной и хитрой. И конечно, никаким течением жизни она не управляет.

Какие черты ее натуры списаны с вас, если это вообще так?

Это, в определенном смысле, экстракт моей натуры. Я отношусь к Алисон, как плохая мать относится к своему ребенку: мне просто хочется принять ее целиком. По моему мнению, на 98 процентов она — это я. Но когда мне пришлось придумывать остальные 2 процента, которые были не мною, было достаточно трудно. Она чуточку милее и привлекательнее меня. Она — это выжимка из меня. И люди, которые хорошо со мной знакомы, говорят, что процентов на 70 она похожа на меня.

Алисон отличается от прочих литературных героинь, потому что она не только борется против одиночества. Ей на мозги давит Большая Троица (Отец, Сын и Святой Дух), и она сражается, пытаясь примирить свое христианское консервативное воспитание с реальным миром. Как ее прошлое влияет на ее решения?

В целом совершенно очевидно, что она несколько более помешана на вопросах секса, чем большинство среднестатистических женщин в возрасте тридцати с небольшим. Или, во всяком случае, чуточку более помешанная по сравнению с женщинами тридцати с чем-то лет, представленными сейчас в нашей культуре — например в сериале «Секс в большом городе». В данное время частенько можно услышать, что женщины в возрасте старше, скажем, двадцати двух лет чрезвычайно искушены и даже пресыщены сексом, что не существует какого-либо конфликта или путаницы, тогда как, по моему мнению, для большинства женщин все обстоит далеко не так.

Вы не считаете, что в популярной литературе недостаточно внимания уделяется духовной жизни людей?

Знаете, если бы могла, я бы тоже попыталась не упоминать о ней. Это слишком чувствительная, почти незнакомая область для большинства. Люди там чувствуют себя очень неловко, если только вы не договоритесь соглашаться по тем или иным точно определенным пунктам. Я очень старалась, чтобы в моей книге отсутствовала духовная жизнь, потому что знала, как тяжело это будет для моей семьи и некоторых моих друзей. Мать одной из моих подруг, воспитанных в духе христианства, получила в свое распоряжение сигнальный экземпляр книги и воскликнула:

— Во имя всего святого, что случилось с Сарой Данн? Она же была такой милой девочкой.

Эта книга заставила меня смеяться до слез. Как вам удалось найти столько юмора в религиозных догмах?

Помните, это удалось Вуди Аллену и Филиппу Роту. А Сполдинг Грей проделал то же самое с «Христианской наукой». На самом деле, религиозная среда — это исключительно плодородная почва, поскольку она поддерживает семейные узы и одновременно имеет отношение к по-настоящему фундаментальным, пугающе грандиозным проблемам. Это также, пожалуй, единственный способ в наше время создать комический сексуальный роман, потому что налицо внутренний конфликт. Собственно говоря, в вопросах религии я почти ничего не преувеличила. Я приняла такое решение с самого начала и придерживалась его. Мое воспитание было достаточно традиционным, если вы считаете традиционной ту часть страны, которая расположена между Манхэттеном и Голливудом. Просто эти традиции не нашли полного и глубокого отражения в популярной культуре.

С чем вы можете сравнить опыт по написанию романа?

Это можно сравнить с тяжелой болезнью. Я до сих пор не уверена: происходит это потому, что я плохой писатель, или это действительно тяжело для любого человека. Я начала с того, что просиживала за письменным столом по три часа каждое утро, шесть дней в неделю. Так продолжалось в течение года, и я исписала 200 страниц, прежде чем удалось написать одно честное предложение. После этого я выбросила те самые 200 страниц и начала писать то, что впоследствии стало «Настоящей любовью».

Выходит, это совсем не похоже на все ваши остальные пробы пера — ведущей колонки в газете или автора сценариев комедий положений. Есть ли в этих двух занятиях что-то такое, что помогает при написании романа?

Главное отличие, как я обнаружила, заключается в отсутствии срока сдачи текста. Я никогда не считала, что пишу медленно, но тут вдруг выяснилось, что когда есть срок сдачи, я пишу хорошо, а когда этот срок не установлен, у меня ничего не получается. Но мои ранние опыты научили меня основному принципу творчества: вам не удастся ни на чем сэкономить и что-либо спасти. Вы выворачиваетесь полностью, отдаете всю себя, пусть даже речь идет о колонке в газете, которую потом кто-то подстелет в птичью клетку, или о комедии положений, которая окажется комедией недоразумений. Время от времени случается так, что вы сидите в писательской комнате на студии, вам приходит в голову великолепная история, и вы испытываете искушение не делиться ею ни с кем — даже если она решит проблему эпизода, который снимается на этой неделе. Но если вы отдаете всего себя, вы также почувствуете, что этот колодец быстро восполняется.

Телевидение — это жестокий мир, но вам удалось принять участие в создании трех весьма успешных шоу: «Мэрфи Браун», «Шкаф Вероники» и «Спин-сити». Чему научила вас работа в сфере развлечений?

Большую часть того, чему я научилась, мне пришлось забыть. Но, я бы сказала, примерно 15 процентов оказали мне неоценимую помощь. Давно известно, что написать какую-либо сцену значительно легче, если в ней что-либо происходит, если там есть конфликт, если она двигает рассказ или историю вперед. Я многое узнала о том, как и что вырезать, о самой истории, о том, как и что переписывать. Я медленно знакомлюсь с «книжным» миром, и проблема перехода от телевидения к написанию книг заключается в том, что когда в разговоре всплывает какая-то часть моего резюме — скажем, на званом ужине или вечеринке — то обязательно находится кто-то, кто говорит мне: «А у меня нет телевизора». И позвольте заметить, что никто, у кого нет телевизора в 2004 году особенно не гордится этим фактом. Это похоже на то, как если бы я сказала, что работала шеф-поваром, а мне бы ответили: «О, а я вообще ничего не ем».

Действие романа «Настоящая любовь» протекает в другом, но тем не менее известном вам мире: мире альтернативных газет. Существует ли какой-то кастовый дух, который объединяет студии новостей? Или же это просто общее родство от бедности?

Знаете, честь мундира присутствует и здесь. Это очень здорово, очень смешно и очень весело. Я тогда была совсем молоденькой, только что окончила колледж, и бедность не очень меня беспокоила. Я написала колонку о том, что значит быть бедной, и о том, что я знала, что я бедна, потому что у меня в доме никогда не бывало одновременно туалетной бумаги, бумажных полотенец и фильтров для кофе: я часто использовала бумажные полотенца в качестве фильтров для кофе или вытирала пролитое скомканной туалетной бумагой, и в конце концов все заканчивалось грудой фильтров для кофе на крышке сливного бачка. Так что лучшая часть жизни в альтернативной газете состоит из бесплатного материала: бесплатных книг, бесплатных компакт-дисков, бесплатных билетов, бесплатных фуршетов.

Права на публикацию романа «Настоящая любовь» были проданы в двадцать одну страну. Что вы думаете о том, как ваша книга и ее герои будут переведены на язык других культур?

Понятия не имею. Все это заставляет меня ощущать себя культурным захватчиком в самом худшем смысле этого слова. Почему именно моя книга должна быть переведена на польский? Разве первым, вместо моего, не должен быть опубликован роман, написанный каким-либо польским писателем? Честно говоря, я чувствую себя неловко.

Какой совет вы могли бы дать другим начинающим романистам?

Когда я начала писать эту книгу, меня очень беспокоило, что могу расстроить кого-нибудь из своих друзей или семьи, если «позаимствую» интимную подробность из жизни или использую имя их первенца и назову им настоящего злодея. Меня даже охватывало искушение бросить свою писанину, немедленно позвонить им и спросить разрешения. Вместо этого я решила записывать все, что беспокоит меня, на маленьких клочках бумаги и складывать их в банку из-под кофе, которая стояла на моем столе рядом с компьютером. Я решила так: когда закончу писать книгу, открою банку и начну звонить всем сразу. На самом же деле произошло следующее: я написала то, что хотела написать, я позаимствовала то, что хотела позаимствовать, я не стеснялась в выражениях, и на каком-то отрезке пути из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк я потеряла эту банку из-под кофе. По-моему, это неплохой способ написать роман.

Какие советы вам давали?

Самый лучший совет, который мне дали, звучал так: «Продолжай и дальше в том же духе». Написание романа — это бесконечно тяжелая работа, работа в одиночестве, и очень редко она кажется по-настоящему захватывающей. Так что верьте в себя и продолжайте в том же духе.

Примечания

1

Хайку — вид японских стихотворений. (Здесь и далее прим. перев., если не указано другое)

2

«Виллидж Войс» — очень популярный нью-йоркский ежедневник. (Прим. ред.)

3

Дороти Паркер (1893–1967) — известная американская писательница и критик. (Прим. ред.)

4

Нора Эфрон (р. 1941) — американский кинорежиссер. Поставила известные фильмы «Вам письмо» (1998), «Майкл» (1996). (Прим. ред.)

5

«Моральное большинство» — консервативная общественная организация религиозного направления в США.

6

Преподобный Джерри Фалуэлл — телевизионный евангелистский проповедник, лидер «крайних правых» в США. (Прим. ред.)

7

«Лига плюща» — объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США.

8

«Обезьяний процесс» — судебный процесс в 1925 г. в г. Дейтон над школьным учителем Дж. Скопсом, который был обвинен в нарушении закона штата, запрещавшего преподавать эволюционную теорию Дарвина в муниципальных школах.

9

Джон Эшкрофт — бывший министр юстиции США, генеральный прокурор США. (Прим. ред.)

10

Преподобный Билли Грэхем (р. 1920) — один их наиболее известных и преуспевающих христианских евангелистов, странствующий проповедник. (Прим. ред.)

11

Тирамису — итальянский десерт из нескольких видов сухого печенья и очень мягкого сыра маскарпоне. (Прим. ред.)

12

Самбук — анисовый ликер.

13

«Христианская наука» — протестантская секта, основанная на вере в духовное излечение с помощью Слова Христова от всех физических и духовных грехов и недугов. (Прим. ред.)

14

Кристи Тарлингтон — одна из пятерки ведущих моделей мира. Ее имя стоит рядом с именами Наоми Кэмпбелл и Синди Кроуфорд. (Прим. ред.)

15

Брайам Янг — основатель религии мормонов и города Солт-Лейк-Сити. (Прим. ред.)

16

Амские женщины — члены секты меннонитов, основанной швейцарским меннонитом-радикалом Якобом Амманом.

17

«Справочник для бережливых» — справочное издание для покупателей, содержащее рекламу.

18

Мэри Тайлер Мур — американская актриса и продюсер.

19

«Маргарита» — популярный в США коктейль из текилы и сока лимона или лайма.

20

Тако — мексиканские пирожки из кукурузной лепешки с начинкой из рубленого мяса.

21

Тостады — круглые кукурузные лепешки с начинкой из тертого фарша, помидоров, салатных листьев.

22

Бурритос — кукурузные лепешки тортилья, свернутые пирожком, с начинкой из жареных бобов.

Content

Сара Данн
Настоящая любовь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Интервью с автором романа «Настоящая любовь»

Примечания